Том Вулф

Мужчина в полный рост (A Man in Full)

Том Вулф. МУЖЧИНА В ПОЛНЫЙ РОСТ

TOM WOLFE. A Man in Full

Посвящения

Безмерно благодарный автор посвящает этот роман Полу Макхью — яркому, верному в дружбе и неизменно доброжелательному человеку, который спас положение. Если бы не ты, мой дорогой друг, этой книги не было бы.

Автор выражает огромную благодарность Мэку и Мэри Тейлорам, которые открыли ему глаза на чудеса города Атланты и плантаций штата Джорджия, а также предоставили в его распоряжение свои обширные познания и недюжинную интуицию; он никогда не забудет их гостеприимство.

Нижайший поклон автора:

Дженну Уэннеру, невероятно гениальному человеку, который учил эту книгу ходить, пока та не встала твердо на ноги, точно так же, как и книги «Нужная вещь», «Костры амбиций» и «Внезапная атака на форт Брэгг»;

Кейли Вот за ее умение подмечать детали современной американской жизни и за бесценную, как и всегда, помощь;

Томми Фиппсу, который, прогуливаясь с автором по пляжу, всегда умудрялся придумать новый подход к написанию романа и воодушевить им сочинителя.

Джорджу и Нэн Маквэй, давним друзьям автора, которые придумали развязку романа;

Эдди Хейесу, адвокату, который всегда откладывал свои дела по первой же просьбе автора, а просьбы эти случались нередко. Вы были со мной в самое трудное время, адвокат!

Автор нежно обнимает Шейлу, Александру и Томми, благодаря любви которых его работа обрела смысл.

ПРОЛОГ. Кэп Чарли

Чарли Крокер, сидя на своей любимой верховой лошади из Теннесси, расправил плечи и глубоко вдохнул… Самое оно… то, что доктор прописал… Чарли с наслаждением ощущал, как под рубашкой вздымается и опадает могучая грудь; ему приятна была мысль о том, что и остальные участники охоты восхищаются его мощным торсом. Все-все: не только семеро гостей, но и шестеро черных слуг, и молодая жена, ехавшая позади, рядом с ламанчскими мулами, которые тянули фургон и повозку с собаками. Он еще поиграл мышцами спины — так красуется павлин или индюк. Жене, Серене, было всего двадцать восемь; ему же недавно перевалило за шестьдесят: макушка облысела, только у висков и на затылке остались седые волосы. Однако Чарли пользовался каждым удобным случаем, чтобы напомнить жене, по какому крепкому проводу, нет, даже кабелю, настоящему кабелю, течет животная энергия его молодости.

Тем временем процессия удалилась от Главного Дома на добрую милю, забравшись в самую глубь, казалось бы, бескрайних полей плантации, поросших колосками бородача. Стоял конец февраля, и уже с восьми утра припекало; ночной туман струйками поднимался от земли, окутывая сосновый лес восхитительной зеленоватой дымкой и окрашивая осоку в рыжевато-золотистый цвет. Чарли снова глубоко вдохнул… До чего же терпкий аромат у травы… а смолистый запах сосен… и этот тяжелый, телесный дух лошадей, мулов, собак… Почему-то именно запах животных напомнил Чарли обо всем том, чего он добился к шестидесяти годам. Плантация Терпмтин! Двадцать девять тысяч акров превосходных угодий на юго-западе Джорджии, с полями, лесами, болотами! И все это, до последней пяди земли, до последнего зверя, все пятьдесят девять лошадей, двадцать два мула и сорок собак, все тридцать шесть строений, а также длинная, не меньше мили, посадочная полоса с топливными насосами и ангаром, — все это было его, кэпа Чарли Крокера. И всем этим он мог распоряжаться так, как только ему заблагорассудится. Что он и делал, стреляя сейчас в своих угодьях перепелов.

Воодушевленный такими мыслями, Чарли обратился к напарнику, Инману Армхольстеру, грузному мужчине с кирпично-красным лицом, ехавшему на полкорпуса впереди, на другой верховой лошади из его, Крокера, конюшен:

— А знаешь, Инман…

Но тот со свойственной ему бесцеремонностью перебил спутника, снова пустившись в скучные рассуждения о приближавшихся выборах на пост мэра Атланты:

— Слушай, Чарли, старик, я, конечно, понимаю — у Джордана этого обаяние, манеры, и говорит парень совсем как белый… Но ведь это ж не значит, что он свой в доску…

Чарли все еще смотрел на Инмана, но уже не слышал, о чем тот говорил. До него долетал только глубокий, раскатистый, прокуренный голос этого типичного южанина, десятилетиями не расстававшегося с крепким «Кэмелом». Примечательным типом был этот Инман. Ему шел уже шестой десяток, но волосы, спускавшиеся низко на лоб и плотно прилегавшие к небольшой, круглой голове, ничуть не поседели и оставались густыми. Круглой была не только голова, но и весь Инман. Казалось, он состоит из шаров, нагроможденных друг на друга. Пухлые щеки, закрывая шею, возлежали на двух жировых шарах грудной клетки, которая в свою очередь покоилась на огромном брюхе. Даже руки и ноги, слишком короткие, не были лишены округлости. Жилет на утином пуху, надетый поверх охотничьей куртки цвета хаки, округлял Инмана еще больше. Однако этот пышущий здоровьем толстяк был председателем правления «Армакско Кемикал» и одним из самых влиятельных бизнесменов Атланты. В Терпмтине, подумал Чарли, он станет призовым голубком недели. Чарли очень уж хотелось заполучить «Армакско» в качестве арендатора офисных площадей в ту самую башню, которая стала величайшей его ошибкой, в ту чудовищную махину, которую он в порыве невероятной мании величия назвал «Крокер Групп».

— …И говорю, что Флит не дорос еще — кишка тонка и слишком торопится. Рано ему разыгрывать мэрскую карту, согласен?

Чарли вдруг сообразил, что Инман задал вопрос. Но сути вопроса он не уловил, услышав только имя Андрэ Флита, энергичного политика из черных.

И Чарли начал было:

— Ну-у-у…

Инман, видимо, счел это за возражение, потому что тут же ответил:

— Только не начинай про грязную кампанию и прочие дела. Сам знаю — кое-кто считает его махровым мошенником. Но я вот что тебе скажу — если Флит и мошенник, то мне такие мошенники по нраву.

Подобные разговоры начинали уже действовать Чарли на нервы. Во-первых, в такое замечательное субботнее утро, под самый конец сезона охоты на перепелов, говорить о политике, а особенно о политике в Атланте, — последнее дело. Чарли хотелось думать, что он выезжает пострелять перепелов совсем как прежний знаменитый хозяин плантации, Остин Робердо Уит, герой Гражданской войны, стоявший на стороне южан. А сто лет назад, выезжая на охоту в заросшие осокой поля, никто не думал о кандидатах на пост мэра Атланты, к тому же еще и черных. Но тут Чарли приходилось быть честным с самим собой — все не так просто. Этот Флит… Чарли и сам заключил сделку с Андрэ Флитом, причем совсем недавно. Но не желал лишний раз вспоминать об этом. Ни сейчас, ни потом.

Так что на этот раз первым заговорил он:

— Инман, знаешь, старина, может, я об этом и пожалею… Ну да все равно выложу, загодя.

Слова Чарли озадачили Инмана; он недоуменно поморгал и ответил:

— Ну, хорошо… выкладывай.

— Сейчас, Инман, я буду стрелять только по петушкам. — «Сейчас» у него прозвучало как «щас», точно так же он говорил «что-нить» вместо «что-нибудь». Наезжая в Терпмтин, Чарли напрочь забывал об Атланте, о правильном выговоре горожан. Ему нравилось чувствовать близость к корням, ощущать свою природу, он становился уже не просто застройщиком недвижимости, а… настоящим мужчиной, мужчиной в полный рост.

— Правда, что ль? Одних петушков, говоришь? — не поверил Инман. — Вот этим?

И показал на зачехленное ружье Чарли, двенадцатого калибра, притороченное к седлу. Крупная дробь разлеталась совсем недалеко, а у перепелок отличить самца от самки можно только по небольшому белому пятну на шейке.

— Ну да, — усмехнулся Чарли, — и запомни: я сказал это в самом начале, мы и стрелять-то еще не начали.

— Вона как… А я тебе знаешь что скажу? — ответил Инман. — Спорим, не попадешь? Сотню ставлю!

— Фору дашь?

— Фору? Какую еще тебе фору? Сам начал похваляться! Знаешь, есть такая старая поговорка: «Как борт фургона опускается, так трескотня кончается».

— Ладно-ладно, — согласился Чарли, — сотня по первой же стае, смотря кто промажет. Ну что, квиты?

Он потянулся; оба охотника ударили по рукам. И тут же Чарли пожалел о пари. «Деньги ведь на кону, деньги!» В голове закопошилась тревожная мысль. «„ГранПланнерсБанк“! „Крокер Групп“! Долги! Масса долгов!» Но ведь крупным застройщикам вроде него не привыкать жить с долгами. Это ведь нормальное состояние. Как будто жабры вырастают и начинаешь свободно плавать в этой воде. Чарли еще раз глубоко вдохнул, чтобы погасить прилив панического ужаса, и снова поиграл мышцами спины.

Чарли гордился своей мощной шеей, широкими плечами, заметно выступающими предплечьями, но больше всего гордился спиной. Работники в Терпмтине звали его «кэп Чарли» — в честь одного капитана, Чарли Крокера, ходившего на рыбацкой шхуне по озеру Семинол лет сто назад. Капитан слыл личностью незаурядной, вроде Пекоса Билла, легендарного ковбоя Дикого Запада; у него были светлые курчавые волосы. Если верить местным преданиям, прославили этого силача подвиги, демонстрировавшие невероятную физическую силу. Про капитана даже сочинили песенку, и кое-кто из стариков помнил ее:

Чарли Крокер был мужчина хоть куда.

Спина у него, как у джерсийского быка.

Не любил он окру, не любил овес.

А любил девчонку без волос.

Чарли Крокер! Чарли Крокер! Чарли Крокер!

Чарли так и не удалось выяснить, существовал ли этот капитан на самом деле. Но идея ему понравилась; он частенько думал про себя: «А ведь спина у меня и вправду, как у джерсийского быка!» В молодости Чарли был звездой футбольной сборной Технологического института Джорджии; как-то во время игры он получил травму правого колена. А три года назад развился артрит. Однако Чарли не связывал болезнь с возрастом, считая ее почетным боевым ранением. Привезенная из Теннесси лошадь, на которой он сейчас ехал, нравилась ему еще и своим ровным ходом — когда она шла рысью, не приходилось подпрыгивать вверх-вниз, сгибая колени. Такую тряску он вряд ли бы выдержал.

Впереди, на еще одной лошади из конюшен Чарли, ехал Моузби, егерь и доезжачий. Он подавал собакам команды особым свистом, низким и долгим, идущим из самой гортани. Чарли держал двух первоклассных пойнтеров, Королевского Хлыста и Графского Кнута; один сейчас как раз рыскал по золотистому морю осоки, выискивая перепелиные выводки.

Оба всадника, Чарли и Инман, какое-то время ехали молча, слушая скрип фургонов, постукивание копыт мулов, всхрапы лошадей под остальными всадниками; они ждали сигнала от Моузби. Один фургон служил псарней на колесах — в нем стояли клетки с еще тремя парами пойнтеров, сменявших друг друга в непрерывном поиске. Везли и двух золотистых ретриверов одного помета — Рональда и Роланда. Фургон тянули ламанчские мулы в хомутах, украшенных медными шишками и в шипованной сбруе; правили мулами двое работников Чарли, псари, оба негры, облаченные в прочные желтые спецовки. Рядом с фургоном катила деревянная повозка, снабженная амортизаторами и пневматическими шинами, обитая внутри дорогой рыжевато-коричневой кожей, как в салоне «мерседеса». Еще двое черных работников Чарли в желтых спецовках правили мулами и подавали еду и напитки из холодильной камеры, встроенной в задней части повозки. На кожаных сиденьях расположились гости Чарли, не принимавшие непосредственного участия в охоте: Эллен, жена Инмана, почти ровесница своего мужа — она уже не ездила верхом, — Бетти и Холберт Моррисси, а также Турстон и Синди Стэннарды. Сам Чарли никогда бы не пересел в повозку, однако внимание публики ему льстило. Неподалеку ехали двое конных сопровождающих — негры все в тех же желтых спецовках, — чьей основной задачей было держать под уздцы лошадей стрелков, а также Серены и ее спутницы Элизабет, восемнадцатилетней дочери Эллен и Инмана, если те изволят спешиться.

Чарли вдруг заметил, что Серена и Элизабет, ехавшие бок о бок, отдалились ярдов на шестьдесят. Его охватила смутная досада. На обеих были костюмы цвета хаки — такая же неотъемлемая деталь перепелиной охоты на джорджийской плантации, как и твид у шотландцев, стреляющих по куропаткам; обе сидели в седлах как влитые. Приблизившись друг к другу, девушки увлеченно болтали, то и дело сдерживая готовый вырваться смех. Чарли показалось, что в это утро их четверка — он с Сереной, Инман и Элизабет — как-то особенно сдружилась. Достаточно было бросить один только взгляд на густую, непослушную копну черных волос Серены, на ее огромные, цвета синего вьюнка глаза, которые так выделялись на лице, чтобы заметить, что она еще очень молода. Моложе супруга почти в два раза! И, вне всяких сомнений, вторая жена. Серена явно предпочитала общество юной Элизабет обществу ее матери Эллен, Бетти Моррисси, Синди Стэннард или кого-либо еще из гостей. Эта Элизабет и сама была очень даже аппетитной штучкой: бледная кожа, роскошная грива светло-каштановых волос, большие чувственные губы, грудь, которую девушка умудрялась демонстрировать даже под охотничьей курткой… Чарли отчитал себя за такие мысли о восемнадцатилетней дочери друга, но как тут устоишь: брюки так плотно облегают ее бедра — и спереди, и сзади. Интересно, что думает о Серене Эллен, которой та в дочери годится? Что думает Эллен, которая была так дружна с Мартой?

Чарли глубоко вдохнул, заставив себя выкинуть из головы и Марту, и все остальное.

С повозки раздался низкий голос одного из погонщиков:

— Первый вызывает базу… Первый вызывает базу…

Под сиденьем погонщика размещался радиопередатчик. «Базой» именовалось помещение неподалеку от Главного Дома, где находился смотритель плантации. «Первый»… Чарли надеялся, что Инман, Эллен, чета Моррисси и Стэннарды отметили про себя, что он, Чарли, выслал в это утро целых четыре отряда — первый, второй, третий и четвертый — в каждом из которых имелись стрелки, гости, повозка, фургон с собаками, доезжачий, сопровождающие… Все на огромной плантации Терпмтин было поставлено на широкую ногу. Обычно исходили из такого расчета: чтобы раз в неделю, в течение всего сезона, длившегося со Дня Благодарения[1] и до конца февраля, выезжать на охоту, необходимо иметь угодья акров в пятьсот. Иначе перепелов попросту не хватит, и на следующий год ничего не останется. Чтобы охотиться с одной партией целый день, нужно располагать угодьями в тысячу акров. Ну а у него, Чарли, двадцать девять тысяч! Да если он захочет, может запросто высылать по четыре партии, причем ежедневно в течение всего сезона. Перепел, этот аристократ американской дичи, все равно что куропатка у шотландцев или фазан у англичан. Только лучше, намного лучше! Во время охоты на куропатку и фазана приходится в буквальном смысле слова шарить по кустам, выгоняя птицу на стрелка. С перепелом не то, перепел требует постоянного движения. Должны быть отличные собаки, отличные лошади, отличные стрелки. Перепел — королевская птица. Только перепела «выстреливают» в небо, заставляя сердце охотника отчаянно биться. И подумать только, он, кэп Чарли, здесь! На этой второй по величине плантации во всей Джорджии! Он содержит эти двадцать девять акров полей, лесов и болот, с Главным Домом, с охотничьим домиком для гостей, помещением смотрителя, конюшнями, огромным амбаром, племенным загоном, со Змеиным домом, собачьим питомником, садовым хозблоком, местным магазинчиком, оставшимся еще со времен Гражданской войны, с двадцатью пятью домиками для обслуги — все это (а ведь есть еще и летное поле с ангаром для «Гольфстрима») он содержит круглый год с единственной целью — охотиться на перепелов. И чтобы позволить себе такое, одного только богатства мало. Нет, это ведь Юг. Чтобы владеть подобной плантацией, необходимо быть настоящим мужчиной. Нужно уметь совладать с любым человеком и зверем, выйти из схватки победителем, пуская в ход оружие, хитрость или действуя одними только голыми руками.

Чарли хотелось рассказать обо всем этом Инману, но прямо ведь не скажешь, только выставишь себя на посмешище. Поэтому он решил подойти с другой стороны.

— Инман, — начал Чарли, — а я тебе, случаем, не рассказывал, что мой папаша одно время работал на этой земле?

— Вот как? Когда же?

— Да давненько, я тогда еще мальцом был, лет десяти.

— И чем он занимался?

У Чарли вырвался смешок:

— Да ничем, сдается мне. Он и пробыл-то здесь всего месячишко-другой. Обошел половину плантаций к югу от Олбани, да только нигде долго не задержался.

Инман промолчал; Чарли, вглядываясь в лицо собеседника, так и не понял, что тот думает на сей счет. Может, Инману было неловко слышать о босяцком происхождении семейства Крокеров? Ведь сам он — выходец из «старой» Атланты. Хотя… «старая» Атланта — понятие весьма условное. Она никогда не считалась «старым добрым Югом», не то что Саванна, Чарльстон или Ричмонд, где богатство происходило от земельных угодий. Атланта возникла у железной дороги, ставшей источником ее процветания. Она выросла на пустом месте полтора столетия назад; деньги здесь делались исключительно на перепродажах. За свою историю город успел дважды сменить название. Первоначально поселение называли Терминалом — по конечной станции, проходившей рядом с новой железной дорогой. Потом — Мартасвилем, в честь Марты, жены губернатора. И лишь затем переименовали в Атланту, по названию Западной Атлантической железной дороги, самонадеянно полагая, что ветка, соединяющая город с Саванной на побережье Атлантического океана, придаст Атланте статус порта. И все же Чарли не мог не признать, что Армхольстеры входили в число лучших семейств Атланты, чье богатство росло вместе с самим городом. Армхольстер-отец основал фармацевтическую компанию еще в те стародавние времена, когда отрасль только-только развивалась, а уж сын превратил компанию в промышленный конгломерат «Армакско». Хотел бы Чарли очутиться на месте Инмана… «Армакско» — огромное предприятие, оно объединяет в себе столько разнородных компаний и так прочно стоит на ногах, что ему не страшны никакие экономические спады. Инман, подобно сказочному Рипу Ван Винклю, мог бы проспать хоть двадцать лет, а его «Армакско» работало бы как часы, неизменно давая прибыль. Хотя Инман вовсе не стремился отойти от дел. Наоборот, охотно присутствовал на заседаниях правления, произносил речи на банкетах, ему льстили все эти реверансы в сторону «Инмана Армхольстера, великого филантропа», он с удовольствием совершал приятные путешествия на север Италии, юг Франции и бог знает куда еще на принадлежавшем «Армакско» «Фолкэне-900»; стоило только Инману щелкнуть пальцами, как подчиненные вокруг начинали суетиться, и ему это нравилось. Имея такую мощную корпорацию, Инман мог восседать на своем троне столько, сколько заблагорассудится, пока не дожует последнюю отпущенную господом порцию барашка в мятном желе. В то время как он, Чарли, вынужден работать сразу за нескольких. Что называется, один в поле воин! Приходится уламывать буквально каждого. И все держится на его собственном авторитете! Прежде чем доверить ему, Чарли, огромные кредиты, клиенты должны поверить. И поверить… в него лично! Должны увидеть в нем гения, которому все под силу и у которого не бывает осечек. Это должна быть не просто его компания, а его, снова его и только его! Кажется, он, Чарли, оступился, слишком возомнил о себе… Зачем понадобилось возводить высотку в округе Чероки, венчать ее башней в сорок этажей, да еще и называть собственным именем? Подумать только — «Крокер Групп»! До сих пор никто из застройщиков Атланты не решался обнаружить столько самомнения, неважно, было оно у них или нет. И теперь эта дылда торчит наполовину пустая и лишь напрасно выкачивает деньги.

Тревожная мысль молнией обожгла мозг. Нет, только не здесь… только не в Терпмтине… не в такое превосходное утро, когда самое время охотиться на перепелов. И Чарли снова заговорил об отце:

— Тогда, Инман, мир был совсем другим. Вот как-то в субботу вечерком у охотничьего домика…

И умолк на полуслове. Ехавший впереди доезжачий Моузби остановился, глянул назад и приподнял шапку. Это было условным сигналом. Над осокой прокатился его низкий голос:

— Сто-о-йка!

Все увидели, как в классической стойке пойнтера, вытянув нос и приподняв хвост, замер Кнут — учуял в осоке перепелиный выводок. Позади Моузби встал Хлыст, приняв точно такую же стойку, развернувшись в ту же сторону.

Фургоны остановились, все притихли; Чарли с Инманом спешились. Для Чарли в езде верхом были свои преимущества — запрыгивая на лошадь или спрыгивая, он переносил вес тела на левую ногу и не страдал от боли в правом колене. Едва Крокер коснулся ногой земли, как один из его парней в желтых спецовках, Эрнест, подъехал верхом и взял под уздцы обеих лошадей. Чарли вытащил из кожаного чехла ружье, загнал в оба ствола по патрону, и они с Инманом начали пробираться сквозь осоку. Нога затекла; Чарли прихрамывал, однако боли не замечал. Он чувствовал приток адреналина; сердце гулко стучало. Сколько ни охоться на перепелов, каждый раз все происходит как будто впервые: собаки делают стойку, и стрелок идет на притаившийся выводок. Инстинкт заставляет перепелов прятаться в высокой траве, а затем вдруг «выстреливать» вверх, быстро набирая скорость. Про перепелов так и говорят — «выстреливают». На них охотятся только по двое, больше нельзя. Птахи стремительно разлетаются в разные стороны, сбивая преследователя с толку. Охотники входят в раж и в погоне за целью так вертят стволами, что представляют опасность скорее друг для друга, чем для перепелов. Даже и с двумя стрелками небезопасно. Вот почему Чарли велел помощникам надевать желтые спецовки — не хотел, чтобы какой-нибудь дурень из числа гостей в пылу охотничьего азарта разрядил ружье в его парня.

Инман занял позицию справа от Чарли. Между ними как будто пролегла невидимая черта: Чарли мог стрелять только тех птиц, что оказывались по левую сторону. Стояла такая тишина, что Крокер слышал собственное учащенное дыхание. Он чувствовал на себе взгляды всех присутствовавших: жены, гостей, погонщиков мулов, сопровождающих, егеря… «Да… притащил сюда прямо-таки армию… да еще затеял с Инманом пари… сто долларов поставил… и все это слышали».

Чарли держал ружье почти у самого плеча. Казалось, прошла вечность, хотя на самом деле — секунд двадцать, не больше…

— Хлоп! Хлоп! Хлоп!

Перепела выстреливали из травы, с невероятным шумом разрывая воздух. Звук казался просто оглушительным. Серые комочки разлетались во все стороны. Белое пятно. Чарли крутанул ствол влево. «Держи его, держи его впереди птицы!» Он выстрелил из одного дула. Не зная наверняка, но надеясь попасть. Еще одно белое пятно. Ствол взметнулся прямо вверх. Снова выстрел. Птица в небе запнулась и стала падать.

Чарли стоял, держа ружье и вдыхая острый запах пороха; сердце колотилось. Он повернулся к Инману:

— Ну как?

Инман покачал головой, да так энергично, что щеки затряслись, не поспевая:

— Дерьмо! Прошу прощения, дамы, — его жена Эллен, Бетти и Холберт Моррисси, а также Стэннарды слезли с повозки и теперь направлялись к стрелкам, — первого пропустил: улизнул, паршивец. — Казалось, Инман в ярости сам на себя. — Второго, может, и достал, да поди разбери… Вот черт! Пардон, еще раз пардон, дамы. — Он снова покачал головой.

А Чарли даже не слышал выстрелов Инмана. Тот в свою очередь поинтересовался:

— Ну, а у тебя-то что?

— Насчет второго уверен, — ответил Чарли. — А вот как с первым — не знаю.

— Уложили обоих, кэп Чарли, — отозвался Лонни, один из псарей.

— Надеюсь, петушков? — спросил Инман. — Не то готовь бумажку с Беном Франклином.

Немного погодя ретриверы, Рональд и Роланд, отыскали в кустах обеих застреленных Чарли птиц и поднесли Лонни, который передал их хозяину. В руках перепела выглядели совсем маленькими. Тушки были еще теплыми, даже горячими. Чарли пальцем приподнял птичьи клювы — на горлышках оказались они самые, белые пятна.

Чарли ликовал. «Получилось! Сказано — сделано! Уложил двух петушков. Из стремительно разлетавшейся стаи! Это знак! Все будет хорошо!» Чарли сдержал улыбку, чтобы не показаться хвастливым.

До него доносился гул голосов: погонщики, сопровождающие, гости — все обсуждали, как кэп Чарли дал слово и сдержал его, а ведь он заключил пари на сотню долларов. Инман подошел и накрыл рукой сначала одну птицу, потом другую.

Теперь Чарли позволил себе улыбнуться:

— Что это ты затеял, старина? Думаешь, у нас с Лонни припрятана парочка петушков? Чтобы тебя провести?

— Да ладно, что я, совсем, что ли… — угрюмо буркнул Инман. — Просто не ожидал, что у тебя выйдет.

Чарли от души захохотал:

— Даже не думай сомневаться во мне, Инман! Особенно когда дело касается перепелов! Ну что, представишь меня тому парню, о котором болтал — Бену Франклину?

Инман сунул руки в карманы штанов и сразу как-то стушевался:

— Слушай, такие дела… у меня с собой совсем ничего. Я ж сюда не за покупками шел, черт возьми. Не отовариваться же в этом твоем магазинчике.

— Э-э-э, брат! Ничего нет, говоришь? Прямо как «Машина сломалась» или «Повар заболел»! Совсем ничего? — Чарли обвел взглядом Эллен Армхольстер, чету Моррисси, Стэннардов и просиял. — Слыхали каков, а? Легко ставить на кон «голубые фишки», когда у самого и сотенной не найдется!

Да-а… вот так дела! Чарли оглядел погонщиков, сопровождающих, парней в желтых спецовках, дабы удостовериться, что все слышали, глянул на подъезжавшего Моузби, поискал взглядом Серену…

Но где же Серена? Осмотревшись, он заметил жену. Та ехала все так же в стороне, бок о бок с Элизабет. Они мило болтали, то и дело прыская. Чарли глазам своим не поверил. Две молодые женщины, красавицы с шикарными копнами волос и белой кожей, даже не повернули головы, чтобы узнать, что произошло. Им было абсолютно все равно… их не интересовали эти два… старика… попали те в цель или не попали. Чарли вдруг захлестнула дикая ярость, но он не решился дать ей выход.

Как раз в этот момент Серена и Элизабет развернули лошадей и, все так же смеясь и увлеченно болтая, направились к остальным. Они подъехали, остановив лошадей рядом с Чарли, Инманом, Эллен, четой Моррисси и Стэннардами. Обе — воплощение юности… румянец на бархатистых щечках… горделивая осанка наездниц на выездке… мягкие линии шеи и подбородка… упругая полнота ниже поясницы, там, где у Эллен Армхольстер, Бетти Моррисси, Синди Стэннард все провисало…

Неизменно любезная Бетти Моррисси посмотрела снизу вверх на Серену в седле:

— Знаешь, что только что сделал твой муж? Уложил двух петушков. Инман проиграл ему сто долларов.

— Как мило, Чарли! — восхитилась Серена.

Чарли вгляделся в лицо жены. В голосе не было ни намека на иронию, однако по озорному блеску ярко-голубых глаз под короной черных волос и незаметно брошенному взгляду в сторону Элизабет Чарли догадался, что она потешается над ним. Он почувствовал, что начинает багроветь.

Элизабет, не слезая с лошади, поинтересовалась у стоявшего на земле отца:

— А как твои успехи, папочка?

— Даже не спрашивай, — мрачно ответил Инман.

Дочь поддразнила:

— Да ладно тебе, папочка, выкладывай.

— Уж поверь мне — радоваться тут нечему, — ответил дочери Инман и скривил губы в улыбке, делая вид, что ничуть не страдает из-за неудачных выстрелов.

Тут Элизабет перегнулась через седло; длинные, светло-каштановые волосы закрыли лицо с обеих сторон. Дочь обхватила отца сзади за шею, надула свои полные губки и детским голоском кокетливо протянула:

— Ну и ну-у-у, папочка… Ты что, не убил никого-никого из всей перепелиной семейки?

Элизабет явно подшучивала так над отцом не в первый раз. Она метнула взгляд на Серену; та, давясь от смеха, сжала губы, чтобы не обидеть стариков-охотников.

Лицо Чарли теперь напоминало раскаленную сковороду. «Целой перепелиной семейки?!» Семейки?! Что она хочет сказать? Это что, намек на права животных, что ли? Как бы там ни было, две юные особы пялились на стариков сверху вниз, переглядываясь с видом заговорщиц и едва удерживаясь от смеха… «Да что за… что за… дерзость!» Со времени появления первых плантаций так повелось, что охота на перепелов была своего рода ритуалом, в котором мужские особи демонстрировали свои качества охотников, добытчиков и защитников, а женские особи покорно принимали этот естественный, закономерный, достойный всяческого одобрения ход вещей. Чарли не мог высказать это словами, но он… все чувствовал, еще как чувствовал!

Как раз в этот момент в радиопередатчике с повозки послышался треск помех, и кто-то глубоким голосом что-то сказал. Чарли не разобрал ни слова.

Один из погонщиков прокричал:

— Кэп Чарли, это Дервуд! Говорит, звонил мистер Струк, из Атланты. Просил перезвонить. Как можно быстрее.

У Чарли как будто внутри что оборвалось. Финансовый директор Магнус Струк, совсем еще молодой парень, мог потревожить его субботним утром, да еще во время охоты на перепелов только по одной причине.

— Скажи ему… скажи, что я перезвоню… Когда вернусь в Оружейную.

«Заметил ли кто беспокойство в его голосе?»

— Кэп! Он говорит — это срочно.

Мгновение Чарли колебался.

Передай ему, что я сказал.

Он глянул на белые отметины на горлышках двух мертвых самцов, но уже не мог разглядеть самих птиц. Перед глазами маячил лишь красновато-серый пух на их брюшках.

«„ГранПланнерсБанк“. Лавина долгов. Сход начался», — подумал кэп Чарли.

ГЛАВА 1. Шоколадная Мекка

Какое-то время машины еще ползли по Пидмонт-авеню… мимо Десятой улицы… выше по склону… мимо Пятнадцатой… Но потом остановились, запнулись, замерли, увязли как в трясине, влипли в асфальт без всякой надежды сдвинуться… оба ряда, и правый, и левый… все четыре полосы. Ни туда, ни сюда. По всей Пидмонт-авеню — никакого движения. Нет и не предвидится. Вдруг как летчики из кабин истребителей, в сумерки субботнего вечера начали выскакивать чернокожие парни и девушки. Они так и сыпались: из машин с откидным верхом, из мощных авто, из «джипов», «эксплореров», «универсалов», из спортивных автомобильчиков хищного вида, из пикапов, машин с прицепами-домами, автомобилей с задней дверцей, «ниссанов максима», «хонд аккорд», «БМВ» и даже из простеньких «седанов».

Роджер Белл по прозвищу Белый, — а именно оно, это давнее прозвище, которое приклеилось к нему еще с Морхауса, вдруг всплыло в голове, — Роджер Белый обалдело таращился в лобовое стекло своего «лексуса». Прямо перед ним, на соседней полосе слева, из окна пассажирского сиденья кричаще-красного «шевроле камаро» показалась ножка в голубой джинсовой штанине модного, сильно потертого вида. Ножка девушки — маленькая, карамельного цвета, обутая в сандалию из пары ремешков. Мгновением позже показалась вторая ножка, затем бедра, плоский, открытый живот, узенький топ, плечи и длинные, волнистые черные волосы с изумительным рыжеватым отливом. Вот она, юность! Девушка даже не потрудилась открыть дверцу — перекатилась из окна «камаро», как прыгун в высоту перекатывается через планку.

Едва коснувшись асфальта, девушка принялась танцевать, выбрасывая локти, раскачивая прелестными узкими бедрами, двигая плечами и встряхивая шикарными волосами.

«Двигай булками!»

Рэпперский припев грохотал из «камаро» с такой силой, что даже сквозь поднятые стекла «лексуса» Роджер Белый отчетливо слышал непристойное причмокивание, сопровождавшее каждое слово.

И какая тут, скажите, любовь,

Если она с братками путается вновь?

— гортанным голосом пел, проговаривал речитативом, монотонно бубнил или как там еще это называется, Доктор Рэммер Док-Док, исполнитель в стиле рэп, если его вообще можно назвать исполнителем.

Двигай булками! —

пела группа, больше напоминавшая сброд сексуально озабоченных наркоманов. Только такой человек, как Роджер Белый, мог наивно предположить, будто озабоченных наркоманов хватит на то, чтобы собраться, да еще и спеть хором. Однако Доктора Рэммера Док-Дока он действительно узнал — тот был так популярен, что даже юрисконсульт сорока двух лет, ведущий самый что ни на есть добропорядочный образ жизни, не мог не слышать его. Сам Роджер предпочитал Малера и Стравинского; он бы с удовольствием специализировался в Морхаусе по истории музыки, да только такая специализация вряд ли сгодилась бы чернокожему выпускнику колледжа для поступления на юридический факультет. Все это пронеслось в голове Роджера Белого за долю секунды.

Каждый раз, когда сброд наркоманов тянул свое «бу-у-улка-ми», девушка развязно подмахивала бедрами. Она была великолепна. Джинсы сидели на ней так низко, а узенький топ так высоко, что Роджер запросто мог рассмотреть светло-карамельный живот с проколотым пупком, похожим на любопытный глазик. Девушка была не темнее, чем Роджер; он тут же распознал этот тип — голубая кровь, хоть и одета девица вызывающе. У нее на лбу написано, что она из обеспеченной черной семьи. Родители наверняка типичные представители верхушки чернокожего среднего класса девяностых, живут в Шарлотт или в Роли, а может, в Вашингтоне или даже в Балтиморе. Достаточно посмотреть на золотые браслеты на запястьях — не одна сотня долларов. А эти распрямленные в мягкие волны волосы — прическа «Boute-en-train», что по-французски значит «заводила», в кругленькую сумму обошлась, жена делает такую же. Милашка… виляет своим задиком… небось, учится в Университете Хауарда, или в Чапел-Хилл, или в Вирджинском… состоит в обществе студенток «Тета пси». Уж эти чернокожие парни и девицы из окрестных университетов! Каждый год, во время апрельских каникул они наводняют Атланту, устраивая Фрикник, вечеринку черных. Съезжаются тысячами — как раз теперь их машины стоят на Пидмонт-авеню, в самой северной части Атланты, исконно белых районах, — высыпают на улицы, в парки, в торговые комплексы, оккупируют центр, улицы делового Бакхеда, блокируют даже скоростные трассы, сходя с ума под луной, которая в это время принимает цвет шоколада, шокируют белую Атланту, загоняя ее по домам, где та отсиживается все три дня, глазея на свое будущее. Однако для черных студентов, вытанцовывающих сейчас перед его «лексусом», понаехать в Атланту все равно что для белых ринуться на пляжи Форт-Лаудердейла, Дайтона, Канкуна или где там те проводят теперь свои каникулы. Только черных пляжи не прельщают. Они стремятся… на улицы Атланты. Атланта — их город, «Черный маяк», как назвал его мэр, где семьдесят процентов — черные. Мэр тоже из черных (между прочим, Роджер и Уэсли Доббс Джордан вместе учились в Морхаусе и состояли в одном студенческом обществе, «Омега дзета дзета»), как и двенадцать из девятнадцати членов городского совета, а также начальник полиции, начальник пожарной службы, почти весь аппарат госслужащих — собственно, вся власть. И белая Атланта истерично, взахлеб трубила об этом Фрикнике, который в белых газетах почему-то писали через «к» вместо «с» на конце, забывая, что слово произошло не от придуманного белыми «bitnik», с этим уничижительным суффиксом «nik», а от вполне нейтрального «picnic». Белая Атланта вопила о том, что черная тусовка орет, грубит, дерзит, беспутствует, что студенты надираются дешевым спиртным, забрасывают улицы мусором, мочатся на газоны горожан (белых!), толкутся на улицах, в магазинах, из-за чего продавцы (белые!) терпят убытки в миллионы долларов. Устраивают такой гвалт, что даже мешают робким брачным играм гиппопотамов в зоосаде парка Гранта. Подумать только, брачным играм гиппопотамов!

Иными словами, эти черные вконец обнаглели — бесятся совсем как белые студенты. Вот белая Атланта и кипела от возмущения, выдвигая против чернокожих студентов какие угодно обвинения, кроме главного: «Эти черные повсюду, они хозяйничают в наших, белых районах, а мы не можем их остановить!»

Со стороны водительского сиденья «камаро» выскочил толстый, неповоротливый парень. Позади «камаро» почти вплотную стоял «эклипс» с укороченной хвостовой частью. Парень оперся рукой о крыло багажника «камаро» и — вот она, молодость! — легко перемахнул между машинами, приземлившись прямо перед девушкой. Едва только его ноги коснулись асфальта, как он тоже задвигался в ритме.

«Двигай булками!»

Парень оказался высоким, чуть темнее девушки. Но ненамного — вполне мог бы пройти «тест бумажного пакета», как выражаются здесь, в «Черном маяке»: если кожа не темнее коричневого бумажного пакета из бакалеи, чернокожий парень или девушка вправе рассчитывать на членство в Черном братстве. На парне была бейсболка задом наперед, в ухе — золотая серьга, как у пирата. Оранжевая футболка огромных размеров обвисала, короткие рукава доставали аж до локтей, а ворот болтался у самых ключиц. Футболка доходила до середины бедра, закрывая мешковатые, обрезанные покороче джинсы, с ширинкой едва не у колен. На ногах — громадные черные кроссовки-«Франкенштейны», с хлопающими белыми язычками. Типичный видок парня из черного гетто. Однако Роджер Белый, в костюме из тонкой шерстяной материи в узкую белую полоску, в полосатой, бело-голубой рубашке с жестким, со вставками воротничком, в темно-синем шелковом галстуке, не поверил этим дешевым шмоткам — парень хоть и рослый, но с жирком и, судя по всему, жизнь его явно удалась. Ни стальных мускулов с ремнями-сухожилиями, ни настороженного взгляда пацана из гетто. Зато — «шевроле камаро»; наверняка обошлась папаше тысяч в двадцать. Скорее всего, парню светит наследство в виде старейшего основанного чернокожим банка или страховой компании где-нибудь в Мемфисе или Бирмингеме, а может, в Ричмонде… Роджер Белый глянул на номерные знаки — Кентукки? — значит, в Луисвиле. И вот теперь наш луисвильский «президент в утробе», уже студент, прикатил на три дня в Атланту, чтобы позажигать на Фрикнике, побузить и вообще почувствовать себя настоящим черным, полноправным членом братства.

Роджер Белый посмотрел вперед, назад, влево — всюду резвились беззаботные чернокожие парни и девицы. Они высыпали на мостовую Пидмонт-авеню и танцевали между машинами, перекрикиваясь и швыряясь банками из-под пива, громко ударявшими по асфальту, они виляли в такт музыке своими юными задами прямо напротив белого квартала, Энсли-парка, и сходили с ума под шоколадной луной. В этот субботний вечер самый воздух Атланты задохнулся хип-хоповыми ритмами, гулко разносившимися из стереосистем тысячи машин:

«Двигай булками!»

Роджер глянул на часы: «Вот черт! Пять минут восьмого!» А в половине он должен быть в Бакхеде, на Хэбершем-роуд, где сроду не бывал. Роджер выехал с приличным запасом времени, зная, что на улицах полно черных студентов и пробки чудовищные, однако теперь оказался заперт посреди импровизированной вечеринки на Пидмонт-авеню. Ему стало не по себе. Роджер никому бы не признался, даже жене, что одна лишь мысль об опоздании, в особенности, на важную встречу с белыми, для него невыносима. А встретиться предстояло с Баком Макнаттером, футбольным тренером Технологического, знаменитостью Атланты, человеком, с которым он, Роджер, даже не знаком — тот сам позвонил ему и попросил о встрече, не желая вдаваться в подробности по телефону. Так что не может он, Роджер, опоздать к такому человеку! Не может, и все тут! Пусть с его стороны это и трусость, но такой уж он человек. Как-то раз Роджеру довелось представлять интересы корпорации «Мо Тэк»; на переговорах речь шла о стадионе для «Атлантских Питонов». Он стоял в конференц-зале Пичтри-центра, среди белых адвокатов и управленцев; все ждали Рассела Таббса. Роджер хорошо знал Расса, этого адвоката из черных — Расе представлял интересы городских властей. Один внушительных размеров бизнесмен с багровым лицом, настоящий выходец из джорджийской глубинки, разговаривал с другим бизнесменом под стать себе; ни тот, ни другой и не подозревали, что Роджер стоит у них за спиной и все слышит. И один сказал: «Когда, черт возьми, заявится этот Таббс?» А второй виртуозно, как это умеют в Джорджии, изобразил речь чернокожего: «Ну… это… я не знаю, по правде сказать. Адвокат Таббс, он это… живет в поясе ЦВ». ЦВ… Цветного Времени… В общем-то, избитая шутка — Роджер Белый и сам не раз вспоминал ее в компании с другими чернокожими. Но услышать такое от этих белых поборников прошлого… Он готов был придушить борова на месте. Но не придушил ведь, нет… молча проглотил… Дав себе слово никогда-никогда не опаздывать на встречи. Особенно с белыми. И не опаздывал до сегодняшнего дня, пока не застрял в гуще черных студентов, затеявших посреди дороги танцы, которые бог весть когда закончатся.

Отчаявшись, Роджер Белый глянул на возможный путь к спасению — тротуар. «Лексус» стоял в крайнем правом ряду, совсем рядом — свернуть бы на тротуар, а там добраться до Десятой улицы. Тротуар шел параллельно набережной, огороженной решеткой с простыми каменными опорами; решетка тянулась вдоль взбиравшейся на холм Пидмонт-авеню. Сама набережная походила на скалу с ровной площадкой, на которой вдруг неожиданно возникала возвышенность, — бугор между Пидмонт-авеню и Пидмонтским парком. Прямо над стеной виднелось невысокое здание, напоминавшее Роджеру горнолыжную базу в Северной Каролине. На террасе собралась группа белых, разодетых в пух и прах. Они стояли и смотрели на веселящуюся черную молодежь.

«Двигай булками!»

Роджер вгляделся в лица обладателей смокингов и вечерних платьев — ничего похожего на улыбки. Да ведь это «Пидмонтский ездовой клуб»! Теперь Роджер узнал здание, святую святых белого истэблишмента Атланты. Он легко представил себе, как эти «шишки» давно уже договорились собраться; им и в голову не пришло, что субботний вечер совпадет со студенческим нашествием. Сбывался самый жуткий кошмар белых — оказаться посреди разгульной черной тусовки! С одной стороны прямо перед клубом из машин выпрыгивали чернокожие парни и девчонки, оттягиваясь под Доктора Рэммера Док-Дока. С другой стороны, в Пидмонтском парке, тысячи таких же чернокожих отрывались под еще одного рэппера, Джи Джи Гуд Пистонза. И куда бы белые ни повернулись, всюду бесновались толпы черной молодежи, свободной от страха и условностей.

Отлично! Прямо-таки ирония судьбы: «черная» пробка посреди пробки на Пидмонт-авеню! И это прямо перед «Пидмонтским ездовым клубом»! Ездовым! Клуб основали в 1887-м году, всего через двадцать лет после Гражданской войны; элита Атланты, само собой, белая элита начала собираться по выходным на месте сегодняшнего Пидмонтского парка, похваляясь своими роскошными приобретениями: легкими экипажами, фаэтонами, ландо, колясками с откидным верхом, большими каретами со сделанными на заказ кузовами и упряжью, с умопомрачительно дорогами лошадьми… Тогда-то и было приобретено это здание; его все расширяли, пока оно не вытянулось, став бесформенным. Именно на него и смотрел Роджер. Еще совсем недавно вход в клуб был заказан любому черному, если только он не метрдотель, официант, повар, портье или парковщик. Однако недавно на стене клуба кое-что нацарапали, и в заведении задумались о приеме чернокожих. Даже Роджер получил такое предложение — через одного юриста по имени Бадди Ли Уизерспун, любителя плотских утех. Если, конечно, понял того правильно. Вот насколько «белым» его считают. Даже сами белые! Ну и пусть катятся подальше… черта с два он появится у них, черта с два будет расхаживать среди белых физиономий, на которые теперь смотрит снизу вверх… Да ни за что на свете, пускай хоть на коленях умоляют. Нет, черт возьми! Он выйдет из «лексуса» к этой черной тусовке и, потрясая кулаками в сторону террасы, выкрикнет: «Эй, вы, хотите иметь свой клуб? Прямо здесь, на перекрестке Пидмонт-авеню и Пятнадцатой? Хотите устраивать элитные вечеринки? А этого не хотите?! Смотрите-смотрите! „БМВ“, „гео“, „неоны“, „эклипсы“, „хаммеры“, „камри“, „эльдорадо“ — машины на миллионы долларов, машины, за рулями которых черная американская молодежь, миллиарды вольтов возбужденной энергии, они трясут своими черными задницами прямо в ваши бледные, дрожащие лица! Смотрите на меня, слушайте! Потому что сейчас я…»

Но тут у Роджера кончился запал — он понял, что ничего не скажет и не сделает. Даже из машины не выйдет. Через двадцать пять минут он должен быть в Бакхеде, у тренера Бака Макнаттера. А Бак Макнаттер — белый, да еще какой.

На секунду Роджер Белый возненавидел себя — такое с ним случалось. Может, он и в самом деле белый… белый, а не черный… Его отец, Роджер Мэйкпис Белл, пастор церкви Согласия, назвал сына Роджером Альстромом Беллом Вторым, в честь историка религии Сидни Альстрома, перед чьим умом преклонялся. Отец полагал, что дополнение «Второй» — самое подобающее обозначение для сына, имя и фамилия которого совпадают с именем и фамилией отца. Поэтому когда он, Роджер, был еще мальчишкой и жил с родителями в Вайн-Сити и Угольных Высотах, многочисленная родня, а за ней и остальные стали звать его Роджер Второй, как будто у него было двойное имя, вроде Бадди Ли. В семидесятые Роджер поступил в Морхаус и сокурсники переделали совершенно безобидное Роджер Белл Второй в Роджер Белл Белый, а там и просто в Роджер Белый. Прозвали, как припечатали. Роджер Белый поступил в Морхаус, эту жемчужину четырех черных колледжей Университетского центра Атланты, с весьма незавидным багажом — все его взгляды на политику, а также духовные и культурные ценности, отношение к собственности, манера одеваться и держать себя сложились под влиянием отца, ярого поборника идей Букера Т. Вашингтона[2]. В 1895-м Букер Вашингтон заявил о своих взглядах прямо здесь, в Пидмонтском парке, на Выставке хлопковых штатов, произнеся речь «Компромисс Атланты», в которой сказал, что чернокожие прежде всего должны добиваться экономического благосостояния, а не политического или социального равенства с белыми. Увы, конец семидесятых был тем самым временем — и сильнее всего это ощущалось в Морхаусе, самом элитном черном колледже во всей Америке, кузнице хваленых морхаусцев — когда черный либо поддерживал «Пантер», Конгресс расового равенства, Студенческий координационный совет за ненасилие, Черную освободительную армию[3], этих Рэпа, Стокли, Хьюи, Элдриджа[4], либо, что называется, выпадал из обоймы. Мартина Лютера Кинга черной Атланты застрелили совсем недавно, еще и десяти лет не прошло, так что с градуализмом, гандизмом и прочими «измами» было покончено. И если черный был сторонником Букера Вашингтона, он не просто выпадал из обоймы. С таким же успехом он мог размахивать транспарантом с именами Лестера Мэддокса, Джорджа Уоллеса или Юджина Талмиджа[5]. А впрочем, к черту все это! Букер Вашингтон ведь отнюдь не был дядей Томом! И никогда не раболепствовал перед белыми! Даже не требовал расовой интеграции! Он говорил, что черный никогда не придется по нраву белому, никогда! Белый никогда не обойдется с черным по справедливости, а если и обойдется, то сделает это корысти ради! Белый готов признать черного равным себе, только если этот черный добьется невероятного успеха, сделает умопомрачительную карьеру, станет знаменитостью в своем кругу. Тогда он, белый, будет стремиться всеми правдами и неправдами завязать с ним партнерские отношения! Но в Морхаусе, а тем более в студенческом обществе «Омега дзета дзета» об этом и слышать не хотели! Там ратовали за противостояние белой элите, за вооруженные стычки с копами, которые Черное братство устраивало в шестидесятые. Что-что, Букер Вашингтон? Сокурсники тогда дали ему прозвище Роджер Белый; прошло лет тридцать, а он все никак не отделается от него.

Впрочем, может, они и правы… Роджер глянул через лобовое стекло на «Пидмонтский ездовой клуб». Его так и подмывало выскочить из машины и, потрясая кулаками, заявить о рождении новой эпохи, но он разрывался на две части. С одной стороны, он гордился этой молодежью на дороге, черными братьями и сестрами, которые решительно заявили свои права на улицы Атланты, на абсолютно все улицы, сделав это точно с такой же безудержной страстью, как и белые студенты. Однако в то же время внутренний голос шептал: «Если вы, ребята, разъезжаете на „БМВ“, „камаро“, „гео“, „хаммерах“, — (а впереди, машины через четыре-пять, как раз стоял „хаммер“, один из этих монстров), — неужели вы не можете додуматься до чего-нибудь более достойного, показать настоящий класс?»

Роджер повернулся еще раз глянуть на уличные танцы чернокожей девицы…

«Ничего себе!»

Он глазам своим не поверил: девица отплясывала на крыше авто, причем, совершенно свободно, как будто это был танцпол на крыше какого-нибудь «Спортсмен-клуба» в центре города. К неуклюжему бойфренду девицы прибавилась целая толпа парней, этих питомцев колледжей, jeunesse doree[6] черной Америки, в прикидах шпаны из гетто; они прыгали вокруг девицы как сумасшедшие, скалились и вопили: «Давай сними! Давай сними! Давай сними!»

«Двигай булками!»

А эта красивая, изящная штучка, дочка богатеньких родителей, забавлялась: виляя задом и выпячивая груди, она распаляла толпу. Она трогала молнию на джинсах — вот-вот расстегнет — и похотливо улыбалась.

«Давай сними! Давай сними! Давай сними!»

Вокруг «камаро» бесновались парней тридцать, заведенные, они сходили с ума от нетерпения. Кое-кто совал девице деньги. Она смотрела на них сладострастно и в то же время презрительно, продолжая помахивать бедрами.

У Роджера Белого бешено колотилось сердце: он и боялся возможных последствий этой выходки, и… почувствовал толчок в штанах — нечасто увидишь такое возбуждающее зрелище… Роджер и боялся, что сейчас она… и в то же время хотел…

Вдруг эта Цирцея, эта золотистая дочь преуспевающей четы современных чернокожих, вытянула руку, показывая вверх, и усмехнулась.

Одурманенные парни, оглушенные и изумленные, повернули головы. Теперь все они, не исключая и толстого, неуклюжего наследника луисвильской компании, смотрели вверх, послушные воле Цирцеи. Сверху, с террасы «Пидмонтского ездового клуба», на них пялились белые. Черные парни и девчонки, все, сколько их было на улице, захохотали и заулюлюкали.

«Двигай булками!»

Повернувшись в сторону клуба, они принялись извиваться посреди моря сияющих дорогих машин, виляя бедрами и выбрасывая вперед локти, а на крыше «камаро» отплясывала под рэп чернокожая красотка, повелительница всей этой толпы. Знают ли они, что перед ними «Пидмонтский ездовой клуб», слышали ли вообще о таком? «Да откуда, — решил Роджер Белый. — Просто увидели горстку обескураженных белых в вечерних костюмах». Уличный танец обернулся насмешкой: «Хотите узнать, что такое Фрикник? Так мы покажем! Смотрите, как мы отрываемся! Смотрите, какие мы классные! А вам, развалинам, слабо?»

Я ей вставлю свой здоровый!

Двадцатисантиметровый! —

загрохотала из «Камаро» очередная рэпперская песня.

Эй, подруга, ерунду не морозь!

Резче! Резче! Ляжки врозь!

Выпускай птичку, доставай из кармашка,

Давай, детка, я не промажу!

Шок-шоколадная Мекка! У-у-у!

Шок-шоколадная Мекка! У-у-у!

Шок-шоколадная Мекка! У-у-у!

Шок-шоколадная Мекка! У-у-у!

С каждым «шок» черная красотка на крыше «камаро» поддавала бедрами в одну сторону, с каждым «у-у-у!» — в другую. Тут же все начали повторять за ней, хохоча над белыми, которые стояли на террасе точно громом пораженные.

Шоколадная Мекка! У-у-у!

Шоколадная Мекка! У-у-у!

Шоколадная Мекка! У-у-у!

Вдруг толстый парень, будущий наследник компании, перестал танцевать, развернулся и встал напротив дверцы автомобиля, возле переднего пассажирского сиденья «камаро». Что это он затеял? Видимо, черной красотке тоже стало любопытно — она перестала танцевать и глянула вниз, на парня. Парень стоял так близко к машине, что видна была только его спина — казалось, он возится с ширинкой джинсов. У Роджера Белого мелькнула страшная догадка — неужели он сделает это… прямо посреди Пидмонт-авеню? Парень полез под длинную, широкую футболку, взялся за пояс джинсов и рывком сдернул их вместе с трусами до колен, наклонившись и выставив огромную, жирную голую задницу.

Черная красотка взвизгнула от восторга и захохотала. Парни и девчонки по всей улице завизжали и загоготали.

«Голая жопа!»

«Голая жопа!»

Парень показал задницу самому «Пидмонтскому ездовому клубу»!

Роджер Белый, запертый в своем шикарном «лексусе», облаченный в сшитый на заказ костюм за две тысячи восемьсот долларов, в рубашку за сто двадцать пять и в шелковый галстук, ужаснулся. Ему так и хотелось крикнуть: «Братья! Сестры! Неужели ради этого вы стали jeunesse doree черной Америки? Неужели ради этого сравнялись с белыми в образовании и карьере? Неужели ради этого ваши родители с таким трудом зарабатывали деньги? Неужели ради этого отправили вас в колледжи? Чтобы вы, братья, поступали вот так? Напяливали на себя обноски, хрюкали и визжали, как свиньи, превращали свою прекрасную сестру в уличную девку? А вы, сестры… почему вы позволяете такое? Вы, подлинные цветки африканской Америки… почему разрешаете братьям превращать себя в шаблонных девиц из видеоклипов, скачущих под хип-хоп? Почему миритесь с таким неуважением к женщине? Почему не просите, не требуете для себя любви, восхищения, уважения, которое заслуживаете? Братья и сестры, прислушайтесь к моим…»

И в то же время ниже пояса в нем бурлили совсем другие чувства. Глубоко внутри он испытал… возбуждение. Эти братья и сестры, такие юные, свободные, ничем не скованные и опьяняюще бесстрашные, у порога самого «Пидмонтского ездового клуба»…

«Ох, Господи, Господи, что же это?..» «О, шоколадная Мекка!»

Движение каким-то чудом возобновилось, парни и девицы быстро попрыгали в свои авто, и машины снова поползли по Пидмонт-авеню. Однако это ничуть не испортило веселья — черная красотка успела посмеяться над этими важными индюками в смокингах. Она скользнула на сиденье «камаро» рядом с довольным толстяком, виновником всеобщего хохота, как раз вовремя — когда рассосавшаяся, наконец, пробка положила веселью конец.

У Роджера Белого все еще колотилось сердце — от страха перед возможными последствиями этой выходки и от возбуждения, которое заставило его, примерного семьянина и гражданина, взглянуть на себя совсем другими глазами. Однако он справился с эмоциями и, отделившись от общего потока, свернул на Монингсайд-драйв.

Роджер помчал к Ленокс-роуд, затем в северную часть города, делая большую петлю вокруг Ленокс-сквер, наверняка наводненной черной молодежью. И на приличной скорости въехал на Хэбершем-роуд, что около Уэст-Пэйсес-Ферри; он опаздывал всего на одиннадцать минут.

«Вот это да! Вот так местечко!» Уже смеркалось, но было еще довольно светло, чтобы разглядеть улицу. Воистину Технологический устроил тренеру Макнаттеру королевский прием. Недавно учрежденный «Стингерс-клуб», в котором собрались горячие поклонники футбола из бывших студентов института, присовокупил к обычной ставке футбольного тренера солидную надбавку в восемьсот семьдесят пять тысяч долларов в год и переманил великого Макнаттера из Алабамского университета. В качестве же довеска к надбавке клуб пообещал тренеру дом в Бакхеде, причем совершенно бесплатно. Да не просто в Бакхеде, а на Хэбершем-роуд — в лучшей части района. Лужайки здесь высились как огромные зеленые груди, и на каждой такой «груди» стояло по дому столь внушительных размеров, что иначе как особняками их и не назовешь… Повсюду росли высокие деревья… настоящий девственный лес, а не выращенные саженцы. Густые кусты самшита были так идеально подстрижены, что при одном взгляде на них мерещился долетавший издалека лязг секаторов. Но вот заросли кизила… они были выше всяких похвал. В этом году весна в Джорджии припозднилась, и цветки кизила только-только распустились, красуясь во всем своем великолепии. В сумеречную пору, прямо как сейчас, виднелись четкие бордюры белых цветков, тянувшиеся от одной зеленой «груди» к другой, от одного особняка к другому, от владения к владению — словно некое божество украсило самый воздух этого восхитительного места, отмечая обитателей Бакхеда как избранных помазанников своих. И эти наделенные правом белые цепко держались за все, что только могла предложить им Атланта. В юго-западной части города, в Каскадных высотах и Ниски-лейк. где жил Роджер Белый, а также другие преуспевающие черные — юристы, банкиры, управляющие страховыми компаниями, — тоже имелись большие дома, некоторые даже с колоннами… и широкие газоны, и кусты кизила… Однако все это было не то. В Ниски-лейк не увидишь такие огромные лужайки-«груди», да и кизил вроде как цветет победнее, не то, что эти райские кущи.

Роджер Белый повел «лексус» по подъездной аллее, поднимавшейся к огромной лужайке Макнаттера. Сквозь заросли цветущего кизила дом напоминал особняк наподобие тех, что встречаются во французской провинции; из высоких окон верхнего и нижнего этажей лился мягкий свет. На макушке холма дорога, обсаженная мышиным гиацинтом, лихо заворачивала прямо перед парадным входом. Роджер Белый припарковался неподалеку. Пока он шел к дверям, ему вспоминались всякие истории. Про черных, которых задерживала не только полиция, но и частные патрули района… всего лишь за то, что те осмеливались ступить ногой на эту священную землю, граничившую с неприкосновенной улицей белых — Уэст-Пэйсес-Ферри.

На звонок открыл сам Макнаттер. Роджер Белый никогда раньше не встречался с тренером, но тут же узнал его. Лицо тренера успело примелькаться на телевидении и в прессе. Это был настоящий южанин, белый спортсмен, которому перевалило за сорок, любитель колбасного фарша и темного пива; лицо у него было гладким, и вид он имел довольно упитанный. Широкая шея, вздымавшаяся над воротником желтой рубашки-поло, надетой под голубой пиджак, казалась накрепко припаянной к плечам. Макнаттер представлялся огромным цельным куском мяса, с ног до головы. Копна волос необычного серебристо-блондинистого цвета, уложенных мелкими пружинистыми волнами, открытым текстом говорила о том, что эта красота обошлась почти в сотню долларов, не меньше. Прическа была уложена идеально — волосинка к волосинке. На фоне широкого, гладкого лица и шеи глаза и рот казались невероятно маленькими, однако они прямо-таки засветились радостью при виде юрисконсульта Роджера Белла, этого черного, прибывшего субботним вечером в сорок две минуты восьмого.

— Мистер Белл! Рад вас видеть! — воскликнул тренер. И сунул Роджеру свою огромную руку. — Я — Бак Макнаттер.

Роджер Белый протянул свою руку, и она целиком утонула в ладони тренера, от чьего крепкого пожатия которого он болезненно поморщился.

— Очень, очень благодарен вам, что пожертвовали своим временем и приехали! Особенно, — у Макнаттера это прозвучало как «собенно», — в субботу вечером!

— Ну что вы, что вы… — запротестовал Роджер Белый.

Макнаттер из кожи вон лез, выражая свою признательность, и Роджер даже не стал извиняться за опоздание на двадцать минут.

— Да вы проходите, проходите! — засуетился тренер. И через плечо: — Эй, Вэл, к нам пришли!

Вэл оказалась блондинкой. И моложе тридцати, если Роджер что-либо смыслил в женском возрасте. Все в ней, особенно манера сдвигать при смехе брови к переносице, намекало на шаловливые заигрывания. Она вышла из боковой комнаты, всем своим видом выражая ту же невероятную радость, что и ее муж.

— Вечер добрый! — прямо-таки пропела она.

— Мистер Белл, познакомьтесь, это моя жена, Вэл!

Они с Вэл пожали друг другу руки. Окруженный морем лихорадочных улыбок, Роджер и сам вынужден был улыбаться в ответ. Хотя прекрасно понимал, что все это значит — в Атланте ему частенько приходилось встречать таких, как Макнаттер. Тренер — типичный белый южанин, из Миссисипи. А в Миссисипи дела обстоят даже хуже, чем в Джорджии — там живут самые что ни на есть белые, из самой что ни на есть глубинки. Однако Макнаттер решил для себя, что раз уж приходится иметь дело с ниггером, вернее всего — притвориться цивилизованным и обращаться с тем, как с равным. (Что, конечно же, полностью подтверждает теорию Букера Вашингтона.)

— Мистер Белл, пройдемте в библиотеку, — пригласил Роджера Макнаттер.

Улыбка тут же слетела с его упитанной физиономии. Более того, сама физиономия сделалась какой-то несчастной. Видно, он хотел перейти к тому самому делу, ради которого, собственно, и позвал юрисконсульта Белла в особняк на Хэбершем-роуд.

— Может, выпьете чего-нибудь? — спросила молоденькая миссис Макнаттер. Она произнесла фразу с таким воодушевлением, что на долю секунды улыбка блондинки показалась Роджеру призывной, он даже не сразу сообразил, о чем та спросила.

— Э-э… нет. Нет, спасибо, — наконец нашелся он.

— Уверены? Ну, тогда не буду вам мешать. Библиотека была обита темными панелями — может, красное дерево, а может, орех, и серебряных кубков, призовых наград и стеклянных статуэток на полках стояло гораздо больше, чем книг. Из-за темного дерева, приглушенного света и блеска спортивных трофеев Роджер Белый не сразу заметил, что на мягком кожаном диване кто-то сидит. Длинные ноги широко расставлены, расслабленные руки лежат на сиденье дивана. Темнокожий бритоголовый парень с молочно-белыми белками глаз смотрел тяжелым, угрюмым взглядом. Роджер Белый сразу узнал парня — личность куда более известную, чем Макнаттер. Перед ним была знаменитая на всю Америку футбольная звезда Технологического — защитник Фарик Фэнон, которого в прессе и на телевидении окрестили Бомбардиром. Парень был из местных, гордость Блаффа, самого бедного района Атланты — он вырос в одном из кварталов Инглиш-авеню. Даже при таком неярком свете физическая мощь сидящего развалясь парня бросалась в глаза. На нем была черная рубашка-поло с красными полосками на воротнике, распахнутая у горла и открывавшая крепкую, мускулистую шею. На шее красовалась золотая цепь, такая толстая, что ею вполне можно было бы вытащить забуксовавший в красной глине пикап; запястье охватывали массивные золотые часы «ролекс», отделанные бриллиантами. На плечах, у локтей и колен выступали твердые мускулы и сухожилия настоящего парня из гетто; взгляд — враждебный, настороженный. Слишком длинная рубашка спускалась на непомерно широкие джинсы черного цвета, собиравшиеся гармошкой над черными «Франкенштейнами», такими же, как у того толстяка из «камаро». В мочках ушей, казавшихся слишком маленькими для такого огромного парня, было по крошечному «гвоздику», сиявшему, как бриллиант. Гвоздики вполне могли быть бриллиантами, а могли и обыкновенными стразами, однако Роджер Белый совсем не удивился бы, окажись все же стекляшки у этого парня настоящими.

— Мистер Белл, — произнес Макнаттер. — Познакомьтесь с Фариком Фэноном.

Фарик Бомбардир даже не шевельнулся. Помедлив, он едва заметно кивнул Роджеру и чуть скривил губы, как бы говоря: «Ну, приехал ты. И что с того?»

Макнаттер сердито посмотрел на парня и, стиснув зубы, беззвучно, одними губами приказал: «Встань!» Потом еще раз, дернув подбородком: «Встань!»

Бомбардир, уставившись на тренера, состроил гримасу, как бы говоря: «Заколебал уже со своими хорошими манерами».

Медленно, изображая неимоверно уставшего от жизни человека, Бомбардир поднялся с дивана. Даже согнув ногу и сутулясь, он возвышался над Роджером Белым. Роджер протянул руку; Бомбардир вяло пожал ее, всем своим видом выражая страшную скуку.

— Фарик играет за нашу сборную, — пояснил тренер.

— Да-да, я знаю, — ответил Роджер, улыбаясь и глядя парню прямо в глаза в надежде установить хоть какой-то контакт с этим «трудным случаем». — Уверен, вся Атланта знает. Я, как и все, слежу за вашей игрой.

Фэнон ничего не ответил. Только недоверчиво покосился на Роджера, как бы говоря: «Ну, а мне что с того, что какому-то хмырю в костюмчике есть до меня дело?»

Повисла неловкая тишина, которую нарушил Макнаттер:

— Мистер Белл, я попросил вас приехать потому, что у нашего Фарика неприятности. У меня неприятности. У Технологического неприятности. Это произошло вчера вечером, на вечеринке. Фарика обвиняют… его обвиняют в изнасиловании. Изнасиловании во время свидания, вроде того. Фарик божится, что не совершал ничего такого, но положение у него хуже некуда. А значит, и у меня. И, следовательно, у Технологического.

Бомбардир отвернулся и снова презрительно скривил губы. На этот раз вышла прямо ухмылка.

Во взгляде Макнаттера сверкнуло неодобрение. Довольно уже с него этой невозмутимости крутого пацана из гетто.

— Ладно, Фарик… Скажи мистеру Беллу, кто она!

Бомбардир вяло, едва слышно:

— Да… девчонка какая-то… белая… в Технологическом учится…

— Какая-то белая девчонка! — возмутился Макнаттер. — Имя этой «какой-то белой девчонки»? Как ее зовут?

— Ну… не знаю…

— Черта с два ты не знаешь! — прорычал Макнаттер. Потом повернулся к Роджеру. — Я скажу вам, мистер Белл, кто она такая. Ее зовут Элизабет Армхольстер. Дочка Инмана Армхольстера, вот кто она!

— Шутите?! — вырвалось у Роджера; он слишком поздно сообразил, что это не тот ответ, который должен исходить от юрисконсульта высокой квалификации.

— Нет, не шучу, — ответил Макнаттер, — и Армхольстер возьмет Фарика за это самое… И Технологический возьмет… А там настанет и моя очередь.

Инман Армхольстер. Входит в первую пятерку белой элиты Атланты. Любой мало-мальски стоящий бизнес в городе завязан на нем. Армхольстер — это старинные семейства Атланты, это «Пидмонтский ездовой клуб», это богатство Креза. Армхольстер вполне мог оказаться среди стоявших на той террасе, а если его и не было, то уж приглашение от клуба он точно получил. Инман Армхольстер, Инман Армхольстер…

Роджер Белый посмотрел сначала на Макнаттера, потом на Фарика Фэнона. В голове у него роились самые разные вопросы, но в первую очередь он подумал вот о чем: «Почему Макнаттер, эта белая туша, позвонил ему, Роджеру?» Он ведь не работает с уголовными делами и не специалист по обвинениям в сексуальных домогательствах. Даже с судебными тяжбами не связан. Его сфера — корпоративное право, точнее, контрактное. Инман Армхольстер ведь не денег захочет. Он возжаждет крови.

Роджер Белый снова глянул на молодого спортсмена, отгородившегося щитом дерзкой невозмутимости, напялившего на себя нелепые тряпки из гетто, нацепившего блестящие побрякушки. Футбольная знаменитость. Роджеру Белому еще не доводилось видеть их так близко. Однако сейчас перед ним стоял самый отвратительный экземпляр испорченного чернокожего парня. Пользующийся шумным успехом футболист, наемный игрок, который вообразил, что все ему должны. Либо деньги, либо секс. И столько, сколько он пожелает, тогда, когда пожелает. Сам же он, что бы там ни случилось, всегда выйдет сухим из воды. Вот он, кодекс наемника! Насилуй, грабь, удирай с добычей! Да чтобы ни перед кем не отвечать! И этот молокосос закадрил дочку Инмана Армхольстера. Интересно, подозревает Бомбардир или нет (хотя умом парень явно не блещет), что стал динамитной шашкой, которая вот-вот рванет.

«О, шоколадная Мекка!..»

ГЛАВА 2. Седельные вьюки

Тридцать шесть часов спустя, а именно в понедельник, в семь тридцать утра, солнце уже палило немилосердно, так, как это бывает в Атланте. Даже здесь, на тридцать втором этаже башни «ГранПланнерсБанка», за герметичным, в дюйм толщиной теплостойким стеклом, с массивным кондиционером под потолком, шумно исторгающим холодный воздух, было очевидно, что скоро город погрузится в настоящее пекло. Окна зала для переговоров выходили на восточную сторону, и ослепительное сияние солнца было невыносимо. Оно свободно проникало через зеркальное стекло, на котором не было ни штор, ни жалюзи — ничего. Но не по чистой случайности, нет. Все было тщательно продумано, и сидевшие за столом со стороны «ГранПланнерсБанка» отлично понимали, в чем тут «фокус».

Не только Рэймонд Пипкас, эксперт отдела кредитования, но и все его сослуживцы знали, что рабочий завтрак — самый настоящий розыгрыш, включая и то, что стояло на столе. Пипкас постарался довести до своих сотрудников — лучше поесть загодя. Судя по всему, совету шефа вняли. Никто и не смотрел на так называемый «завтрак». Все откинулись на стульях и рассматривали мишень, добычу, жертву… в общем, объект розыгрыша стоимостью в полмиллиарда долларов. Этим «объектом» был старик, сидевший на противоположном конце стола, на стороне корпорации «Крокер Глобал». Пипкасу было всего сорок шесть, и любой мужчина шестидесяти лет казался ему стариком, даже такой крепко сбитый и физически развитый, как Чарли Крокер.

Очевидно, Крокер и не подозревает, что в нем видят старика. Сидит уверенно, откинувшись на стуле и распахнув пиджак. Глупец, все еще мнит себя одним из повелителей Атланты. Улыбается своим подчиненным — юристам, финансистам, начальникам отделов, стареющим клеркам по связям с банками, так называемым личным помощникам, двум красоткам с юбками до… выше некуда…

Да он же прямо источает животную энергию! И это в шестьдесят лет! Бык, да и только. Шея шире головы и крепкая, как ствол дуба. (У Пипкаса, который родился в век технического прогресса и рос в доме повышенной комфортности среди бетонных коробок близ Сан-Хосе, мелькнула мысль о том, что он никогда не видел дуб, не говоря уж о быке.) Крокер почти облысел, но казалось, волосы у него выпали под мощным напором тестостерона — свидетельства непомерной мужской силы.

«Да вы только посмотрите на него… как улыбается этим длинноногим красоткам! Те стоят, склонившись над ним… чудо как хороши… прямо модели!.. Обе блондинки, с длинными волосами и стройными, затянутыми в блестящие колготки ногами… А вон у той… что повыше… в шелковой блузе с высоким воротником и воздушным, в тон галстуком-бабочкой… у нее такая чудесная, стройная шея… алебастровая кожа… мягкий овал лица… а нижняя губа полная и многообещающая…»

Крокер, подняв голову, посмотрел на модель и, широко улыбаясь, что-то сказал. Пипкас уловил только имя — Анжелика. «Анжелика?!» Он ушам своим не поверил. Только в Атланте можно встретить сногсшибательную блондинку с таким именем — Анжелика.

На Пипкаса нахлынули неприятные воспоминания. Сирья ведь тоже блондинка, и тоже не лишена привлекательности… Маленькая финская потаскушка! Закупщица галантерейных товаров! И как только он позволил этой миниатюрной финской галантерейщице так с ним обойтись! Внутри у Пипкаса как будто что-то оборвалось — он не подумал, а, скорее, почувствовал, что мужчины вроде Чарли Крокера такого бы не допустили…

Как раз в этот момент Крокер уперся взглядом в дальний угол зала для переговоров, и на лице его появилось недоумение.

Коллега Пипкаса, Хэрри Зейл, спец по проработке, приблизил свою огромную голову и незаметно шепнул:

— Слышь, Рэй, глянь — потаскун заметил наш «веник».

И действительно, Крокер смотрел по сторонам и вдруг наткнулся на одиноко торчащую в углу увядающую драцену в керамическом горшке. Несколько длинных, тонких листов растения свисали, как вывалившиеся языки у мертвых. Горшок стоял на ковролине с отметинами ножек стола, стульев, офисного оборудования. Старику пришлось прищуриться, чтобы разглядеть все это. К тому же он ничего не увидел в зеркальном стекле окна. С того места, где он сидел, должна была открываться панорама районов, прилегающих к центру Атланты… небоскреб «Ай-Би-Эм», «Джи-Эл-Джи Гранд», «Променад Один», «Променад Два», «Кэмпенили», «Сазен-Белл-центр», «Колони-сквер» и три здания его, Крокера, постройки: «Феникс-центр», «Мосс-Ко-Тауэр» и «Транс-Экс-Палладиум». Однако Крокер не видел ничего… а все из-за ослепительного света. Его и подчиненных посадили так, чтобы солнце било им прямо в глаза.

Да, весь этот убогий и неприятный интерьер был ловко спланирован. Сам стол для переговоров отличался большими размерами — настоящий авианосец — однако состоял из отдельных секций, неплотно пригнанных друг к другу, да и сама поверхность была не из дерева, а из какого-то серо-бурого пластика. На столе перед каждым стоял дешевый бумажный набор: стаканчик для апельсинового сока, чашка со складными ручками для кофе, вонявшего паленой пробкой, и тарелка. На тарелке лежала огромная, липкая, холодная, похожая на коровью лепешку булочка с сыром и корицей, наводившая ужас на всякого, кто хоть краем уха слышал о холестериновых бляшках в артериальных сосудах. Все это и составляло завтрак.

Вдобавок ко всему на стене, прямо напротив «Крокер Глобал», висели две таблички со знаком «курить запрещено!», категоричные и как будто обращенные именно к ним; такие таблички скорее встретишь на нефтеочистительном заводе, чем в зале для переговоров высотной башни «ГранПланнерсБанка» в Атланте, где собрались человек двадцать мужчин и женщин, специалистов по части финансов.

Подумав, Пипкас решил, что едва ли Крокер или какой другой засранец замечают такое сразу. Первое время у них мелькают лишь смутные догадки, негативные импульсы, которые они чувствуют волосками на руках. И именно центральная нервная система в конце концов сообщает магнату, что в «ГранПланнерс-Банке» он теперь на положении засранца.

Слово «засранец» было термином, который часто употребляли не только в «ГранПланнерсБанке», но и во всей банковской системе. Служащие произносили это слово так же просто, по-деловому, как и «вторая сторона», «заемщик» или «дебитор» — вежливые формы засранца, взявшего кредит и потерявшего платежеспособность. Почему банкиры прибегали к словам из области копрологии? Пипкас понятия не имел, однако именно так оно и было. Еще в семидесятых, в Гарвардском бизнес-колледже он слушал курс «Структурная этика в корпоративной культуре», и преподаватель, профессор Пелфнер, рассказывал о теории Фрейда, связывающей деньги и экскременты… Как же это… Фрейд, Фрейд… Пипкас никак не мог вспомнить… Когда в банке о Крокере говорили как о засранце, именно это и имелось в виду, именно это банковские клерки и чувствовали. Крокер им «подгадил» и попахивало от этого самым настоящим дерьмом. Чертовски паршивая ситуация для банка! Полмиллиарда! Крокер, этот бездумный растратчик, этот несостоятельный должник, весь банк выставил простофилями, молокососами, дураками! И он, Рэймонд Пипкас — один из тех самых простаков, кто подписывал злосчастные займы! По счастью, его начальство — тоже. И все-таки он эксперт отдела кредитования, а банковский сектор сейчас ужимается, и целая армия экспертов кукует по своим «скворечникам» в пригородах Данвуди, Декейтера, Альфаретты, Снеллвилла… экспертов уже не первой молодости и без всякой надежды найти работу… глядящих в окна на баскетбольные сетки сыновей во дворах… На сегодняшний день в «ГранПланнерсБанке» руководствовались лозунгами «напористость» и «критичность ума». Первые семьдесят пять лет банк назывался «Южный плантатор и трастовая компания». Со временем такое название стало слишком неуклюжим и старомодным, напоминая о прежнем Юге. При слове «плантатор» на ум сразу приходили хлопковые плантации и рабство. Поэтому «Плантатор» путем стерилизации и пастеризации превратился в «Планнер». Ну а к названию «ПланнерсБанк» не было никаких претензий — даже самое плохенькое строительство могло сойти за плановый проект для тех, кто живет на пособие. Оба слова — «Планнер» и «Банк» — соединили в «ПланнерсБанк» в духе новомодной тенденции лепить слова друг к дружке, оставляя заглавную букву посреди слова: «НейшнзБанк», «СанТраст», «БеллСаут», «КриоЛайф», «ЦитРткс», «ЭксцеллеНет», «ЗКом», «Микро-Хелп», «ХоумБанк», «ГранКеа»… — прямо сверхпрочный сплав двадцать первого века. А французская приставка «гран» должна была свидетельствовать о космополитичности, интернациональности, глобальности предприятия, придать ему дополнительный блеск. Видимо, в случае с Крокером «ГранПланнерсБанку» не хватило этого стального блеска, этой «критичности ума». И теперь проблемы Крокера стали проблемами Пипкаса, угрожая его положению в банке. Рэю не терпелось увидеть, как Хэрри Зейл примется за этого огромного, упрямого и самовлюбленного засранца, сидящего на другом конце стола.

Он наклонился к Хэрри и шепотом спросил:

— Ты как, готов?

— Ага, — отозвался Хэрри. И подмигнул. — Ну что, долой предохранители с брошюрователя?

У Пипкаса екнуло в груди. Начиналась Схватка Самцов! Хотя вряд ли он мог так подумать. Скорее всего, Пипкас и на этот раз обратился бы к помощи старика Фрейда.

Со стороны «ГранПланнерсБанка» присутствовали человек десять, но вел переговоры Хэрри Зейл. У него были большая круглая голова с макушкой реденьких, черных с проседью волос, зачесанных прямо назад, тяжелая челюсть и выдающийся, напоминавший дыню подбородок. Этот мужчина лет сорока пяти походил на неандертальца — с короткими руками, широкой грудью и крупным телом. Как раз сейчас Хэрри делал какие-то пометки; сразу бросалось в глаза, что он пишет левой рукой — согнувшись в три погибели, выворачивая плечо, руку, кисть. Однако для возложенной на него миссии Хэрри Зейл выглядел в самый раз. Он считался спецом по проработке — таких можно встретить только в морской пехоте, среди так называемых «коммандос» — и был банковским старослужащим на армейский манер, инструктором по строевой подготовке. Недаром свои «совещания» Хэрри называл «учебкой для новобранцев».

Время пришло: Пипкас выпрямился на стуле и громко, чтобы было слышно на другом конце стола, объявил:

— Итак, дамы и господа… — И сделал паузу. Он собирался сказать решительное «пора начинать». Но это прозвучало бы как приказ, а Рэй не был уверен, что сможет приказывать Крокеру, глядя тому прямо в глаза. И он закончил: —…Не пора ли нам начать?

Люди из «Крокер Глобал», прежде стоявшие, сели. Анжелика, эта умопомрачительная красотка, устроилась рядом с Крекером. Вторая красавица заняла место чуть поодаль.

Пипкас не собирался обращаться к Крокеру по имени — никаких «Чарли». Он намеревался обойтись холодным «мистер Крокер», давая понять, что положение изменилось, что Крокер теперь не клиент первостепенной важности, не бесценный партнер и не гигант делового мира Атланты, а всего-навсего засранец. Но когда Пипкас посмотрел на Крокера, на его квадратную челюсть и массивную шею, он тут же вспомнил о том, сколько раз льстиво и подобострастно называл того «Чарли», едва не переходя тонкую грань дозволенного. И, не удержавшись, произнес:

— Чарли, думаю, ты уже знаком с Хэрри. — Пипкас сделал жест в сторону Спеца. — Хэрри возглавляет отдел контроля реструктуризации активов холдингов, — постепенно до засранцев доходил смысл аббревиатуры отдела, — так что я попросил его… — тут Рэй снова замялся, не находя слов, — я попросил его начать… что называется, придать импульс…

Хэрри даже не поднял головы, все что-то писал на желтых листах блокнота, неловко сгибая левую руку. Как будто на данный момент у него, Хэрри, имелись дела поважнее мистера Чарльза Эрла Крокера. Наконец он оторвался от блокнота. Задрав свой внушительный подбородок, Хэрри посмотрел на Крокера поверх носа… все смотрел и смотрел… выдерживая паузу — так отец смотрит на нашкодившего отпрыска, прежде чем поговорить с тем по-мужски.

Наконец прозвучал его высокий, с хрипотцой голос:

— Итак, мистер Крокер, зачем мы все тут собрались? В чем проблема?

Эту часть проработки Пипкас просто обожал — Хэрри начал в грубоватой, раздражающей противную сторону снисходительной манере! Вот почему Хэрри Зейл считался настоящим Спецом! Он работал виртуозно, как истинный мастер своего дела. Сейчас в башне «ГранПланнерсБанка» начнут пинать новобранцев.

Крокер воззрился на Спеца. Потом обернулся и, глядя мимо Анжелики, встретился взглядом с финансовым директором, парнем лет тридцати, в очках с прямоугольной титановой оправой. Директор Магнус Струк отличался суровым видом; его бледное лицо с длинными сумеречными тенями под глазами, впалые щеки и жилистая шея говорили о том, что бегом он себя изнуряет исключительно пользы ради. Крокер, глядя на Струка, изобразил презрительную ухмылку, как будто говоря: «А это еще что за тип такой? Шутки шутить вздумал?»

Хэрри продолжал буравить Крокера взглядом, ни разу не моргнув. Однако Пипкас решил, что Крокеру стоит отдать должное — тот тоже не моргнул. Интересно, сколько времени потребуется Хэрри на этот раз? Все оценивали выступление Спеца по тому, как быстро тот заполучал седельные вьюки противной стороны.

Наконец Крокер не выдержал:

— Так вы ж сами и назначили встречу, дру-уг мой.

Крокер говорил, растягивая слова, на манер южан из Джорджии. В Атланте Крокер жил вот уже сорок лет, но манерами своими — а именно к манерам Пипкас это и относил — принадлежал округу Бейкер. В округе этом Пипкас, конечно, ни разу не был, но считал его гнездом самой что ни на есть дремучей деревенщины, белых батраков, какие встречаются в Джорджии. Именно в округе Бейкер в шестидесятых вспыхнуло первое крупное выступление в защиту гражданских прав. Шериф по имени Гатор Джонсон «Аллигатор» застрелил негра Вэра — тот приставал к чернокожей любовнице белого управляющего плантацией; сама же плантация принадлежала Роберту Вудрафу, президенту «Кока-колы». «Надо же, Джонсон „Аллигатор“!» — удивился про себя Пипкас… А если почитать статьи про Чарли Крокера в местной прессе, проглядеть краткие биографические очерки в «Форбсе» и «Уолл-стрит джорнел», то и дело будешь натыкаться на «сосновые леса», «болота», «охоту», «рыбалку», «лошадей», «змей», «енотов», «кабанов», «сражения пехотинцев», «футбол» и много чего еще, что составляет мир настоящего южанина. И все же в первую очередь — «футбол». Давно, в конце пятидесятых, когда слава сборной Технологического гремела на всю страну, Чарли Крокер был одним из последних, кто играл не только в защите, но и в нападении. Тогда же он снискал себе славу парня «Шестьдесят минут» — как писали на спортивных страницах изданий в Атланте. Старшекурсником он принимал участие в решающей игре с главным противником Технологического, Университетом Джорджии. Шла последняя минута, часы показывали сорок пять секунд до окончания игры. Технологический проигрывал со счетом 20:7. И как раз в это время Крокер пробежал сорок два ярда, перенеся мяч в конечную зону соперника. Счет изменился на 20:14. После ввода мяча в игру противник намеревался пробегать оставшуюся двадцать одну секунду, особо не напрягаясь… защитник попробовал провести передачу атакующему напарнику, но Крокер с позиции полузащитника молниеносным броском вклинился между ними, перехватил мяч, и, сбив защитника, как кеглю, рванул еще на сорок ярдов — мяч снова оказался в зоне соперника. Технологический выиграл со счетом 21:20. До сих пор старшее поколение узнает Крокера — в магазинах или на улице ему кричат: «Парень „Шестьдесят минут“!» Однажды в «Атланте» Пипкас прочитал интервью с Крокером — какого режима тренировок тот придерживается сейчас, пятьдесят лет спустя. Пипкасу запомнился ответ Крокера: «Тренировок, спрашиваете? Да у кого сейчас есть время для тренировок? А вообще-то, когда надо нарубить щепы для растопки камина, я принимаюсь за дерево». Крокер был из тех, кто предпочитал, чтобы его звали не Чарльз, а Чарли — по-простому, по-свойски. На собственной плантации Крокера в округе Бейкер работники обращались к нему «кэп Чарли», а то и просто «кэп». Однако этот кэп Чарли никогда не упускал случая напомнить, что он всего добился сам.

— А раз собрались мы здесь по вашей просьбе, — продолжал Крокер, — думается мне, это вы должны просветить нас.

Крокер произнес это в высшей степени невозмутимо, да еще и усмехнулся… Пипкас начал сомневаться, выбьет ли Хэрри сегодня седельные вьюки вообще.

— Видите ли, — начал Хэрри. — Я хотел пригласить вас на собрание «Анонимных алкоголиков», согласны? Ну да ладно, шутки в сторону, перейдем к делу. Вы правы — инициатором встречи выступила наша сторона. Однако я хочу, чтобы вы сами сказали мне — почему понадобилась эта встреча? В чем дело? Какие-такие проблемы?

Пипкас наблюдал за лицом Крокера. Эту часть представления он тоже обожал — когда засранцы вдруг понимают, что все изменилось и положение их дерьмовей некуда.

Только теперь Крокер смерил Хэрри взглядом, не зная, как себя повести. (Они, засранцы, никогда не знают.) Каждой клеточкой своего мужского начала — а оно у Крокера было еще каким сильным (ого-го!) — он желал немедленно поставить зарвавшегося негодяя на место, раз и навсегда. Но если вместо обсуждения дел они перейдут на личности, ему же от этого станет хуже. Зарвавшийся негодяй вполне способен создать массу неприятностей. Все козыри у «ГранПланнерсБанка» — руководство может связаться с остальными шестью банками и двумя страховыми компаниями, отдав его, Крокера, им на растерзание. Компания задолжала другим кредиторам еще двести восемьдесят пять миллионов (общая сумма составляла восемьсот), из которых сто шестьдесят были взяты под расписку им, Крокером, лично.

— Ну что ж, мы… лично я… — наконец произнес Крокер, — так вот… я говорю, мы здесь для того, — а если вы не в курсе, для чего вы здесь, то мы вам ничем не поможем, — чтобы подумать, каким образом можно реструктурировать все это… мы здесь с достойным, солидным бизнес-планом… в который вы… просто влюбитесь.

Крокер откинулся на спинку стула, весьма довольный собой; то же самое сделали Магнус Струк, финансисты, юристы, начальники отделов, сотрудники по работе с банками, Анжелика и вторая красотка, также весьма довольные своим боссом.

— Что-то я вас не пойму, — возразил Спец. — Вот вы говорите о принятии решений, о поиске выхода из положения… Для начала мы должны выяснить, что это за положение такое. Потому как все глубже и глубже увязаем в густой, вязкой жиже. «Крокер Глобал» погружается в топь. Вы исчезаете у нас из виду, мистер Крокер, прямо как Атлантида. И прежде чем исчезнуть насовсем, уж поведайте, что это за топь такая.

Тут Крокер совершил нечто такое, чего ни один засранец на памяти Пипкаса не делал. Запросто, ничуть не смущаясь и не глядя по сторонам, как будто в зале для переговоров никого не было, Крокер встал. И прямо гора выросла! Крокер снял пиджак — стали видны два бугра грудной клетки. Расстегнул манжеты, закатал рукава — и открылись руки, похожие на пару кусков деревенского окорока. (Пипкас видел такие в рождественских каталогах, которые в Атланте рассылали всем держателям кредитных карт.) Крокер ослабил узел галстука, расстегнул верхние пуговицы рубашки — показалась могучая шея, сливавшаяся воедино с трапециевидными мышцами плеч. Выгнув спину, Крокер потянулся, разминаясь и демонстрируя окружающим рельефную мускулатуру, вздувшуюся под рубашкой. А потом снова сел. Все руководящее звено «Крокер Глобал», Анжелика и остальные тоже встали и сели одновременно со своим начальником.

— Итак, — терявший терпение Крокер сузил глаза и выставил подбородок, — вы что-то сказали о… топи (вышло: «то-о-опи»)?

Сердце у Пипкаса забилось сильней. Схватка Самцов началась!

Хэрри действовал как бульдог — вцепился намертво, не позволяя этому потаскуну нарушить заведенный порядок.

— Вот именно, мистер Крокер, о ней самой. — Хэрри то и дело вставлял это «мистер Крокер», однако Крокер не снисходил до того, чтобы называть Хэрри по имени, если вообще помнил, как того зовут. — Топь… топь… вроде топкой трясины. Сдается мне, мы сплавляемся по этой топкой трясине без единого весла.

Начался раунд словесной пикировки; Спец обрывал увертки, отговорки, оправдания, увиливания Крокера, пока не загнал того в угол и не вырвал нелицеприятное признание. Но и тут Крокер в последний момент извернулся и прикрылся суровым молодым человеком — своим ближайшим помощником Магнусом Струком. Тот был почти полной противоположностью шефу. Крокер — само воплощение дружелюбия, мужского обаяния и бахвальства, южанин старой закалки. Струк принадлежал к молодому поколению, родившемуся в век полупроводниковых технологий, получил степень магистра делового администрирования, соблюдал диету с низким содержанием холестерина и высоким уровнем липидов, а когда говорил, невозможно было определить, откуда он родом — скорее всего, выпускник Вартонского колледжа бизнеса и экономики. Да, подтвердил Струк, «Крокер Глобал» взял у «ГранПланнерсБанка» кредит на общую сумму в пятьсот пятнадцать миллионов; да, «Крокер Глобал» не смог выплатить оговоренный графиком процент в тридцать шесть миллионов и вернуть основную сумму в шестьдесят миллионов.

— Однако ситуация совсем не критическая, — заключил Магнус Струк.

Пипкас бросил взгляд на Хэрри — оба усмехнулись. Ни сами застройщики, ни их свита никогда не скажут «проблема» — для них, засранцев, существует всего лишь «ситуация».

— Базовые активы остаются вполне надежными, — продолжал Струк. — После перенасыщения рынка в восемьдесят девятом и девяностом годах темп абсорбции коммерческих площадей в Атланте стабильно растет и количество помещений, сдающихся внаем, снизилось, оно не составляет даже двадцати процентов, так что «Крокер Групп», первоклассное владение по внешнему периметру города, непременно попадет в число пользующихся спросом. Что до «Крокер Глобал Фудз», то наши производственные фонды составляют основу четырнадцати ключевых рынков сбыта, от округа Контра-Коста в Калифорнии до Монмаут в Нью-Джерси. Так вышло, что все наши отделения одновременно испытали на себе последствия очередного экономического спада. Но не более того. То, о чем мы здесь говорим, касается движения денежных средств. В ближайшем будущем, как только обстановка на рынке стабилизируется, наши отделения, обладающие огромным потенциалом роста, дадут значительные прибыли. Так что «Крокер Глобал Фудз»…

Да… этот Магнус Струк мастер чесать языком, так и сыпет мудреными словечками, прямо модем на высокой скорости. Знай себе вещает об «изыскательском анализе», «зарождающихся ресторанных точках в регионах», «снижении спроса на пищевые товары», «демпинговой марже», «повышении цен на партии сельхозпродукции»…

Хэрри слушал Струка, не перебивая, пока тот не сказал:

— Во всяком случае, в течение двух следующих кварталов ожидается значительное ускорение движения денежных средств. То, что мы имеем, ни в коем случае нельзя назвать стагнацией. Требуется лишь временно заморозить основные выплаты и…

— Тпру-у-у! — осадил его Хэрри, противно подвывая. — Стоп-стоп-стоп! Кто-то произнес слово «заморозить» или мне послышалось? — Хэрри перевел взгляд на Крокера. — Мистер Крокер, скажите, мистер Струк в самом деле упомянул о замораживании основных выплат?

Он уставился на Крокера, выставив подбородок и наклонив голову — как будто собеседники пытались всучить ему что-то, проверяя на доверчивость. — Знаете, что я вам скажу, господа? Кредит — это не подарок. Кредит полагается возвращать.

— Никто и не отказывается платить, — огрызнулся Крокер. — То, о чем мы говорим, очень просто — как дважды два (вышло: «даж да»).

— Просто — это хорошо, — ответил Спец. — Это мне нравится. Я хочу услышать очень простую схему возврата наших денег. Как говорится — чтобы в собранном виде и с батарейками.

Пипкас заметил, как под мышками Крокера стали проступать тоненькие полумесяцы пота.

— Именно об этом мы вам тут и толкуем, — ответил Крокер.

— Пока что я слышал некие прожекты насчет сдачи в аренду офисных площадей. А еще меня просветили по части ситуации на американском рынке пищевых продуктов, — возразил ему Спец. — У нас же дело на полмиллиарда долларов.

— Послушайте, — сказал Крокер, — один из ваших же сотрудников, мистер Джон Сикамор, все время уверял нас, что…

— Мистер Сикамор к делу больше не относится.

— Возможно, однако…

— Мистер Сикамор в деле больше не фигурирует.

— Ну да. Однако же именно он представлял ваш банк… Он клялся и божился…

— Мистер Сикамор, а также его обещания…

— …Прямо-таки упрашивал взять еще один кредит в сто восемьдесят миллионов и обещал…

— Мистер Сикамор, а также его обещания…

— …Что если и возникнет особая ситуация с графиком выплат, он…

— Мистер Сикамор, а также его обещания и фантазии, какими бы они там ни были, не имеют никакого отношения к той отвратительной луже, в которую мы сели. Забудьте о его обещаниях и фантазиях — они все равно что в канализацию утекли.

Крокер гневно воззрился на Спеца, чуть не дымясь от злости. Пипкас про себя невесело усмехнулся. Если у Сикамора имеется хоть капля мозгов, он прямо сейчас, ни на что не отвлекаясь, рассылает свое резюме по разным конторам. Сикамор, этот энергичный, франтоватого вида коротышка, был что называется «торговым агентом», открывшим дверь Чарли Крокеру, а вместе с ним и полумиллиардному долгу. В свое время Сикамор ходил в героях, считался настоящим ловкачом, умудрившимся заполучить «первостатейного клиента», как говорили в «ГранПланнерсБанке». В то время крупные кредиты назывались «продажами», а лихие парни вроде Сикамора трудились в отделе маркетинга. Но сейчас, когда огромный кредит стал невозвратным, карьера Сикамора в «ГранПланнерсБанке» пошла прахом. Сикамор и сам превратился в засранца.

Увидев, что Крокер снова потерял дар речи, Хэрри решил, что настала его очередь показать себя. Он встал и начал неторопливо снимать пиджак. Пипкас знал, что за этим последует. Зрелище никого не оставляло равнодушным.

Снимая пиджак, Спец выпятил широкую грудь, обтянутую подтяжками. Ремни у подтяжек были широкими, черного цвета, и даже с другого конца стола был хорошо заметен узор, вышитый нитками мертвенно-белого цвета: черепа со скрещенными костями.

Пипкас давно уже догадался, что засранцы только делают вид, будто не замечают проклятых подтяжек со зловещими черепами. Хотя потом, случалось, интересовались: был ли это тонко просчитанный ход со стороны Спеца, или черепа с костями оказались у него на подтяжках случайно, без всякого умысла? Крокер повел себя как все — сделал вид, что не заметил подтяжек. Отвернулся и стал рассматривать зал для переговоров… Но смотреть было не на что — все тот же убогий, обшарпанный интерьер, все тот же дешевенький ковролин, та же синтетическая мебель, те же знаки «курить запрещено!», тот же слепящий солнечный свет, засыхающая драцена, мерзкие булочки с корицей и чеддером на бумажных тарелках…

От Пипкаса не укрылось, что тонкие серпики под мышками магната выросли в добрые половинки лун.

Тонко сработано! И тем не менее ни одна деталь не была задумана с той лишь целью, чтобы унизить засранца, наказать его за грехи. К чему все это? Главное — заставить неплательщика вернуть сотни миллионов долларов. Нет, это — «учебка для новобранцев», как выражался Хэрри Зейл. Главной же задачей учебки, как и лагеря для новобранцев морской пехоты на Пэррис-Айленд, штат Южная Каролина — а Хэрри во время вьетнамской войны служил морским пехотинцем, — было создание определенного психологического настроя. Идея заключалась в том, чтобы избавить новобранца от его старых привычек, любви к всевозможным удобствам и привязанности к дому, превратив в нового человека — морского пехотинца армии США. Взять, к примеру, типичного засранца… Это же член правления, он прибывает на проработку с очень дурными привычками, у него полно любимых побрякушек, он будто обвешан регалиями царственной особы, покрыт слоем жирка, а его самомнению мог бы позавидовать сам Людовик XIV. В Японии таких называют словом «тайкун» — «великий правитель»; может, сравнение и избитое, но вполне применимое к типичному члену правления американской корпорации конца двадцатого века. Этого человека окружает свита, послушная малейшему его движению или взгляду. Они избавляют его от повседневных забот, даже самых пустяковых. Типичному засранцу вроде Крокера не с руки выстаивать очередь в аэропорту, проходить через металлоискатель или отвечать на вопросы какого-то клерка за стойкой, если, конечно, это не стойка перед трапом «Конкорда». Типичный засранец передвигается исключительно на частных самолетах, частных лифтах, останавливается в люксах, закатывает лукулловы пиры, проводит выходные на площадках для гольфа, на горнолыжных курортах, на ранчо или устраивает вечеринки с красотками, что называется, «имеет девок на Карибах» — излюбленная фразочка Хэрри. Потаскун вроде Чарли Крокера отправляется по бабам не иначе как на корпоративном самолете и наводняет свой штат милашками вроде тех, что сидят сейчас рядом с ним. И его разглагольствования о своем босяцком происхождении попросту нелепы.

Пипкас вынужден был признать, что «ГранПланнерсБанк» с самого начала избрал неверную стратегию. В погоне за «большими продажами» клерки вроде Сикамора стремились удовлетворить любой каприз «великого правителя». В ресторане «ГранПланнерсКлуба» на пятидесятом этаже банка Крокер не ограничивал себя в выборе блюд, а количества съеденного в «Риц Карлтоне», что в Бакхеде, вполне хватило бы на целый год безбедной жизни голодающей Эфиопии. В свою очередь кэп Чарли, соображавший что к чему, тоже не обделял благодетелей вниманием. Настоящий, или «первостатейный», клерк поддерживал с крупным заемщиком личные контакты. Так что когда Крокер звонил Сикамору и говорил, что есть лишнее приглашение на турнир по гольфу в Огасте, Сикамор мчался туда, оставляя умирающей в Пидмонтской клинике матери номер телефона, по которому та могла позвонить, если вдруг почувствует, что вот-вот покинет эту юдоль смертных грехов. В те благословенные дни Крокера встречали в фойе банка и тут же препровождали на сорок девятый этаж, прямиком к президенту, в приемной которого лежал огромный, размером с теннисный корт, ковер ручного плетения за двести семьдесят тысяч. Крокер садился за стол из красного дерева, отделанный ценными породами древесины; вокруг были стены, обитые панелями из орехового дерева, ковры все той же ручной работы, белый потолок со встроенными светильниками, направленными на картины, загадочные изображения на которых свидетельствовали о запредельной стоимости произведений искусства… Крокер лакомился блюдами от шеф-повара банка, смаковал новоорлеанский кофе из тонкостенного фарфора с логотипом «ГранПланнерсБанка» — стилизованным фениксом с распростертыми крыльями — а за стеклянными, во всю стену окнами, всегда искусно задрапированными от слепящего солнца, лежала Атланта, с новыми небоскребами из стекла, похожая на Изумрудный город из детской сказки. Всем своим видом она как бы говорила: «Это все твое, Чарли».

Было в отношениях засранцев с банком и кое-что еще… о чем Пипкас ни с кем из сослуживцев не говорил, хотя не сомневался, что многие и сами об этом догадываются. Среди тех, кто не имел отношения к банковскому делу, бытовало мнение — а Пипкас прекрасно знал это, знал еще со времен учебы в Гарвардском бизнес-колледже, — что в американском бизнесе заняты мужчины двух типов. Настоящие мужчины, мужчины-самцы, занимаются банковскими инвестициями, хеджевыми фондами, скупкой и продажей ценных бумаг, сделками с недвижимостью и другими видами деятельности, которыми пристало заниматься элитной верхушке банковского бизнеса. Они игроки, дельцы, трейдеры, рисковые парни — словом, они — чарли крокеры мира сего. Однако есть и пассивные особи, занятые в коммерческих банках, где только и забот, что ссужать клиентов деньгами, а потом сидеть и пожинать проценты. В Гарварде наименее популярной после банка была только работа в какой-нибудь скучной, надежной, консервативной и непотопляемой компании вроде «Отис Элевейтер», где требовался лишь управляющий. Чарли крокеры не сомневались — если их и припрут к стенке, они всегда смогут надавить на слабаков вроде Рэймонда Пипкаса. Пользуясь своей сокрушительной способностью подавлять, умением обвести вокруг пальца и повышенным уровнем тестостерона, они всегда смогут развернуть тех в нужном направлении — реструктуризации ли, рефинансирования или же просто долгого ящика.

Но чу! Где-то на мелководье гормонного бассейна «ГранПланнерсБанка» нашлись такие, как Хэрри Зейл, спец по проработке и личный инструктор банка по подготовке морских пехотинцев. Хэрри нужен был для того, чтобы заставить засранцев попрыгать, стрясти с них жирок, поумерить их «я», очистить душу от шелухи самомнения и сделать из них людей новой формации — засранцев, которые на деле начинают возвращать долги.

Хэрри все еще стоял; сделав глубокий вдох, он расправил грудь, и устрашающие черепа с костями стали еще заметнее. Затем Хэрри сел, выставив вперед большой подбородок, и, продолжая глядеть на Чарли Крокера поверх носа, сказал:

— Ну, так что, мистер Крокер, мы ждем. Ждем ваших конкретных предложений. Как я уже говорил, нам нравятся простые схемы — чтобы в собранном виде и с батарейками.

Возможно, все дело было в излишней привязанности Спеца к этой своей незатейливой метафоре — «в собранном виде и с батарейками». С Крокера было довольно уже: он насмотрелся на сохнущую драцену, пережаренный кофе, наслушался лекций и шуточек. Крокер подался вперед, опираясь о стол огромными ручищами; потоки тестостерона так и бурлили в нем. Он выпятил квадратный подбородок и словно бы раздался в плечах; юристы и бухгалтеры, не исключая и Анжелику, подались вперед вместе с боссом.

Крокер зловеще усмехнулся и заговорил низким голосом, сдерживая готовое вырваться наружу негодование:

— А я вот, друг мой, — вышло: «дру-у-уг» — хочу спросить вас кой о чем. Вам хоть раз в жизни доводилось бывать на охоте?

Хэрри молчал. Лицо его расплылось в такой же усмешке, что и у Крокера.

— Хоть раз доводилось встать ни свет ни заря, потрястись в пикапе, слушая, как парни рядом похваляются, будто уложат одних петушков? Трепачи, как же… мастера языками молоть… пока едут в поле, так и чешут… Да только пикап в конце концов останавливается, и тогда пора брать ружье в руки и что-то с ним делать… У нас в округе Бейкер, откуда я родом, так говорят: «Как борт фургона опускается, так трескотня кончается».

Сказав так, Крокер еще пристальней уставился на Хэрри. Хэрри выдержал его взгляд, не сморгнув, все так же усмехаясь.

— А трескотни здесь сегодня хватало, — продолжал Крокер, — уж простите за такую прямоту. Итак, «борт опустился». Мы пришли с реальным бизнес-планом, конкретными предложениями по реструктуризации кредитов и выправлению ситуации. И не намерены выслушивать лекцию об обязательствах по займу… Понимаете? Сдается мне, вы не больно-то представляете, с кем говорите, но…

— Я прекрасно представляю…

— …Вам следует зарубить себе на носу…

— Я прекрасно представляю…

— …Кой-чего, мой…

— Я прекрасно представляю…

— Друг — вышло: «дру-у-уг», — потому как…

— Я прекрасно представляю, мистер Крокер, с кем говорю. — Высокий, скрежещущий голос Хэрри перебивал низкий, внушительный тон Крокера. — Я говорю с человеком, который задолжал нашему банку полмиллиарда долларов. И еще двести восемьдесят шесть миллионов — шести другим банкам и двум страховым компаниям. Вот с кем я говорю. Вы наверняка слышали у нас здесь, в Атланте, поговорку: «Деньги решают, треп отдыхает». Настало время поговорить о деньгах, мистер Крокер. То, что я вам говорю, очевидно. Это «горькая правда», и она не выйдет за пределы зала для переговоров. Хотите сделать ее достоянием всех и каждого? Хотите настоящую проработку? Мы это запросто устроим, нам не впервой! Соберемся в конференц-зале. Девять кредиторов? Значит, человек сто, а то и больше, с наушниками, микрофонами. И каждый сочтет своим долгом высказать вам во всеуслышание, через усилители то, что я скажу сейчас, пока скажу очень тихо, от имени только «ГранПланнерсБанка»… И знаете, что это будет, мистер Крокер?..

Видя, что такая агрессивная тактика произвела на клиента должное впечатление, Спец взял паузу, добиваясь максимального эффекта. А затем тихо, но с угрожающей интонацией произнес:

— Ваш случай — один из самых ярких примеров из рук вон плохого управления корпорацией… одно из самых грубых нарушений фидуциарных обязательств… А я, по роду своей деятельности, каждый день копаюсь в этой сточной канаве. Вы, мистер Крокер, и ваша корпорация заняли у банка пятьсот миллионов долларов и вволю повеселились, что называется, устроили собственный Фрикник. Как будто можно занять пятьсот миллионов и делать с ними все, что хочешь… беситься… отрываться… потому что никто вам не указ… потому что это вечеринка для «Крокер Глобал»… потому что весь город — ваш… Ну так вот, мистер Крокер, у меня для вас новость… Вечеринка закончилась, приятель. Хорош покуролесили. Сечете, что к чему?

У Пипкаса гулко стучало сердце. Он уже не мог определить, подражает ли Хэрри провинциальному говору Крокера, или негритянскому выговору, или и тому, и другому сразу.

— Вечеринке того… конец, браток… наступило утро. И у «Крокер Глобал» самое нешуточное похмелье. За всю историю кредитных растрат на юго-востоке СэШэА.

Теперь Пипкас не отрывал от Крокера глаз. Казалось, тот получил под дых. Он больше не сдерживал бешенство. У него уже не валил пар из ушей. Он все еще глядел в упор на Хэрри, но взгляд его как будто остекленел, стал непроницаемым.

Ай да Спец! Настоящий мастер своего дела!

Дело было не в том, что Спец оказался круче «великого правителя», сильнее в этом поединке самцов и выиграл в честном бою. Нет, все дело было в том тоне, в той манере, какую Спец не побоялся взять, в той маске дерзости, которую он так смело выдал за свое истинное лицо, в огромном подбородке, выставленном вперед, во взгляде поверх носа, в металлическом скрежете голоса; всем своим видом он как бы говорил: «Глядите! Это же очередной засранец и только!» Всего парой кивков Спец сбил с магната спесь, содрал с него защитный панцирь и царственные манеры, и тот остался в чем мать родила, белый и мягкий, грешник, должник, неплательщик, лишенный высокого сана, голый перед беспощадным кредитором.

Пипкас заметил, что половинки лун «великого правителя» поползли дальше по рубашке, вдоль краев мощных грудных мышц.

Хэрри заговорил мягче, доверительно понизив голос:

— Послушайте, мистер Крокер, только не поймите меня превратно. Мы ведь на вашей стороне. Мы ведь тоже не хотим, чтобы дело дошло до свалки с девятью кредиторами. И нам тоже не понравится, если информация просочится в прессу. — Спец сделал паузу, чтобы террористическая угроза насчет прессы заполнила собой помещение. — В данном случае мы выполняем роль агентского банка, что дает нам привилегию защищать интересы прежде всего «ГранПланнерсБанка», не обращая внимания на прочих кредиторов. Однако мы можем работать только с чем-то конкретным. Понимаете? — Он выбросил высоко вверх сжатую в кулак правую руку. — Откуда прийти денежкам? Не появятся же они… р-р-раз!.. — он разжал кулак —…из воздуха! Мистер Струк заверил нас, что базовые активы компании вполне надежны. Что ж, очень хорошо! Пора сделать их ликвидными. Пора возвращать кредиты. Пора что-нибудь продать. Полностью согласен с вами — «борт фургона действительно опустился».

Тут вскочил Струк, очевидно, чтобы дать изрядно потрепанному боссу время отдышаться и собраться с мыслями. Не так-то просто взять и «что-нибудь продать», начал Струк. Такой вариант они уже рассматривали. Во-первых, существует целый комплекс завязанных друг на друге прав собственности. Некоторые структуры, входящие в портфель недвижимости корпорации «Крокер Глобал», владеют самостоятельными структурными подразделениями типа «Крокер Глобал Фудз», каждое из которых является в своем роде отдельной корпорацией и…

— Я в курсе, — перебил его Спец. — У меня есть ваш устав. Кстати, я помещу его в «Орг-минус».

— Орг-минус? — не понял Магнус Струк.

— Ну да. Мы тут устроили конкурс на самый дрянной устав. Я-то думал, никто уже не переплюнет «Чаи Лун Шиппинг» из Гонконга. У тех триста кораблей, и каждый — отдельная, независимая корпорация, а каждая корпорация владеет частью пакета по крайней мере еще пяти других кораблей, да еще каждый корабль имеет свое цветовое обозначение… в общем, устав длиннющий, конца края не видно. Как разложишь — прямо раскуроченная игровая приставка, нашпигованная всякими полупроводниками. Уж на что, казалось бы, «Чаи Лун» явный фаворит, ан нет. Ваш устав — все равно что тарелка со спагетти. Так что давайте, распутайте его — продайте что-нибудь.

— Вот как? Понятно. Не возражаете, если я закончу?

— Возражать-то не возражаю, но почему бы нам для начала не взять проекты поскромнее?

Спец повернулся к сидевшему рядом помощнику и вполголоса попросил:

— Шелдон, дай-ка машины.

Парень резко раскрыл сброшюрованную кольцами папку, вынул лист и передал Хэрри.

Спец глянул в бумагу, посмотрел на Крокера и сказал:

— Вот, скажем, в последнем финансовом отчете вы указали семь автомобилей, записанных как собственность корпорации: три «БМВ», модель семьсот пятьдесят — эль… стоимостью… так, что тут написано?., ага… стоимостью в девяносто три тысячи каждая… две «БМВ», модель пятьсот сорок — а по цене пятьдесят пять тысяч каждая… затем «феррари триста тридцать пять»… это сто двадцать девять тысяч… и «кадиллак севиль»… на заказ… модель «СТС» за семьдесят пять тысяч… Кстати, вы к нам на чем добирались?

Крокер, мрачно уставившись на Спеца, процедил:

— На машине.

— На «БМВ»? Или на «феррари»? А может, на «кадиллаке»? Так на которой?

Крокер смерил Спеца убийственным взглядом, но промолчал. Он начал приходить в себя, из ушей у него снова повалил пар. Крокер глубоко вдохнул и выдохнул — могучая грудь поднялась и опала. Темные полукружья пота, расползавшиеся от подмышек, подбирались к середине груди.

Хэрри сказал:

— Целых семь машин в собственности корпорации… Продайте!

— Ни одна машина не простаивает без дела, — возразил Крокер. — К тому же, если и продать их — между прочим, в ущерб корпорации — что это даст? Пару жалких сотен тысяч?

— Э, не-е-т! — Спец расплылся в широкой улыбке. — Не знаю, как вы, а я к паре сотен тысяч отношусь с огромным почтением. К тому же и с арифметикой у вас туговато. Получится пятьсот девяносто три тысячи. Еще сотню таких «пустячков» — и наскребем на полмиллиарда. Да еще и останется. Видите, до чего просто? Продайте!

Он снова повернулся к помощнику:

— Дай-ка самолеты.

Снова щелкнули кольца папки — Шелдон вынул несколько листов.

— Идем дальше, мистер Крокер… — Хэрри смотрел в бумаги. — У вас ведь есть еще и четыре самолета… два «Бичджет четыреста-А», «Супер Кинг Эр триста пятьдесят» и «Гольфстрим-пять». — Спец снова посмотрел на Крокера и на манер известного комика Филдза протянул: — «Гэ-э-э-пя-я-ять…» Это ведь тридцать восемь миллионов, если не ошибаюсь. А у вас к тому же еще… та-а-к… та-а-к… спутниковая связь… то есть, плюс триста тысяч… По спутниковой связи вы, будучи, так сказать, в небе, можете соединиться с любой точкой мира, правильно?

— Ну да, — ответил Крокер.

— А позвольте поинтересоваться, мистер Крокер, сколько у вашей компании зарубежных партнеров?

— Пока что ни одного, однако…

— Я вижу, у вас и радиолокационная станция установлена… на сто двадцать пять тысяч… Потом, отделка салона… на заказ… мебель от Рональда Вайна… это еще два миллиона восемьсот сорок пять тысяч… Да, тут еще написано, что на борту находится… картина… стоимостью в сто девяносто тысяч. — Спец поднял свой огромный подбородок и уставился на Крокера, глядя поверх носа — в его взгляде читалось презрение. — Это из финансового отчета. Вы указали самолеты в качестве финансового поручительства. Цифры верны?

— Да, все верно.

— Так ведь один только самолет тянет на сорок миллионов! — Хэрри повернулся к помощнику. — Шелдон, а остальные три?

— Пятнадцать миллионов девятьсот тысяч.

— Пятнадцать миллионов девятьсот тысяч, — повторил Хэрри. — Итак, самолеты у нас потянут на пятьдесят восемь миллионов. Где они у вас, самолеты эти, мистер Крокер?

— На ПДК, — ответил Крокер, имея в виду аэропорт для частного воздушного транспорта в округе Де Кальб, к востоку от города. ПДК было сокращением от Пичтри-Де Кальб.

— Вы арендуете там ангар?

— Да.

— И сколько у вас пилотов?

— Двенадцать.

— Двена-а-адцать?.. — Спец в нарочитом удивлении поднял брови, издевательски присвистнув. И усмехнулся: — Мы вас избавим от кучи деньжищ. — И снова хмыкнул, как будто выдал нечто ну очень смешное. Затем лицо его приняло серьезное выражение. Тоном, не терпящим возражений, он бросил: — Продайте!

— Продать мы всегда успеем, — ответил Крокер, — но в таком случае нас ожидает неизбежный крах. Самолеты нужны не для развлечений. У компании семнадцать складов в четырнадцати штатах. Мы…

— Продайте!

— Мы…

— Продайте! Будем действовать, как вьетконговцы. Отступать, сдавая землю пядь за пядью.

Он повернулся к Шелдону и что-то шепнул; Пипкас не расслышал. Помощник щелкнул кольцами папки и передал Спецу три или четыре листа.

Хэрри быстро просмотрел их, не поднимая головы.

— Так-так… эксперимента-а-альная фе-е-ерма, значит… — снова с издевкой протянул он. — Двадцать девять тысяч акров в округе Бейкер, штат Джорджия… Здесь правильно написано? Т-Е-Р-П-М-Т-И-Н?

— Правильно, — подтвердил Крокер.

— Значит, местечко зовется Терпмтин?

— Терпмтин, — повторил Крокер, раздражаясь. — Всегда так называлось. Это ферма… еще с тридцатых годов девятнадцатого века. Первое время там выращивали только хвойные… терпентин добывали. Ну, а рабочие… они произносили «терпмтин». Вообще-то, они и себя называли «нег…», то есть «народом терпмти-на» — людьми, добывающими терпмтин. Тем и занимались, из поколения в поколение: подсекали сосны и собирали терпентин. У нас живут уже потомки тех нег… тех людей… они и работают сейчас на ферме.

Пипкасу стало любопытно — с чего это вдруг Крокер так расчувствовался.

— Здесь, — сказал Хэрри, — записано: экспериментальная ферма. По моим же сведениям, это плантация.

— Ну да, в наших краях, в царстве гнуса, — охотно пояснил Крокер, — все, что больше пятисот акров, называется не иначе, как плантацией.

— Ну да, ну да… Однако я слышал, что Терпмтин именно перепелиная плантация. Вы охотитесь там на перепелов?

— Да весь округ — сплошные перепела. Как же не охотиться… конечно, охотимся. Соблазн-то велик.

— Можно ли сказать, что именно для этого и существует Терпмтин — для охоты на перепелов? Мистер Сикамор не раз бывал там. И у него сложилось именно такое впечатление.

Крокер в очередной раз глубоко вдохнул и выдохнул. Пипкас без труда прочитал его мысли: «Сначала твердят, что Сикамор уже не в счет, а теперь снова вспомнили про него». Однако вслух Крокер ответил:

— Терпмтин вот уже полтора столетия как ферма. И совсем даже не простаивает, куда там! Щас так и подавно. Наш главный полигон… испытания всякие… то… это… — Крокер сбился на привычную для южанина из глубинки манеру разговора. — Да у нас полно опытных делянок, с тыщу, кабы не больше… сорта всякие испытываем… севооборот опять же… обработка почвы… есть опыты с машинами… уж так разровняют акр — одно загляденье…

— А также пятьдесят девять лошадей стоимостью в четыре миллиона семьсот тысяч… если верить вот этому, — прервал его Спец, показывая на переданные Шелдоном листы. — На что вам столько-то? Не плуги же они тягают, а?

— Лошади сами по себе — весьма прибыльное дело, — парировал Крокер, стараясь не вспылить. — Хорошие лошади всегда в цене, это железно. К тому же неплохо идут дела с племенными жеребцами.

— Вот это я понимаю, — сказал Спец, изучая бумагу, — жеребец по кличке Первый Прикуп, три миллиона. — Спец выставил вперед огромный подбородок и уперся взглядом в Крокера.

— Есть такой, — ответил Крокер. Хэрри все повторял:

— Первый Прикуп… Первый Прикуп… А не намек ли это на процедуру получения кредита под строительство недвижимости?

Со стороны «ГранПланнерсБанка» раздались смешки; даже неулыбчивый Струк, правая рука Крокера, хмыкнул.

Крокер выдержал паузу и затем с неожиданной веселостью пояснил:

— Карточный термин. Из покера.

— Я и не сомневаюсь, что карточный, — ответил Спец, — однако не уверен, что игра — покер.

Снова смешки. На обоих концах стола знали — когда застройщик заключает с банком соглашение о ссуде, банк выдает деньги в несколько этапов, и начальный неофициально зовется «первым прикупом». Среди застройщиков Атланты даже бытует такая присказка: «На первый прикуп покупай посудину». Что значит: «Покупай моторную яхту „Гаттерас“ в семьдесят четыре фута длиной, о какой всегда мечтал, покупай виллу на Си-Айленд, какую всегда хотел, покупай дом в Айове, ранчо в Вайоминге… все на первую ссуду — ну, как строительство не даст прибыли». Строго говоря, такая трата была незаконной, мошеннической — в соглашении с банком застройщик брал на себя обязательства вкладывать каждый ссуженный цент в строительство. Но в конце рисковых восьмидесятых, да и в девяностых тоже, банки закрывали на такое глаза; в те времена и в самом деле появилась не одна яхта под названием «Первый прикуп», пришвартованная у берегов Си-Айленда или Хилтон-Хеда, а в глухомани округа Бейкер появился племенной жеребец…

— Пе-е-ервый При-и-икуп, — с издевкой протянул Спец. — Фу-ты, ну-ты! А правда ли, мистер Крокер, что на этих лошадях вы и сами ездите? Когда стреляете перепелов?

— Ну, лучше с них все ж таки слезать… прежде чем стрелять… а то ведь сильно пожалеешь. А так да… конечно… случается выезжать… Да и лошадям это только на пользу…

Спец поглядел на засранца с сомнением.

— Пятьдесят девять лошадей… четыре миллиона семьсот тысяч… — Он опустил голову, изучая бумаги. — Двадцать девять тысяч акров… постройки… оборудование… взлетная полоса для «Гольфстрима»… Все вместе — тридцать два миллиона… А с лошадьми — все тридцать семь… — Спец помолчал, а затем спокойным, но твердым тоном заявил: — Продайте!

— Продать что?

— Плантацию, лошадей, мастерские…

Теперь паузу взял Крокер. Он прищурился, глядя на слепящее солнце, как будто хотел получше рассмотреть Спеца.

— Забудем на минуту о той важной роли, какую ферма играет в развитии корпорации. Поговорим лучше вот о чем. — Казалось, старик решил воззвать к здравому смыслу противной стороны. — Во-первых, не самое удачное время, — как-никак, в экономике спад, — чтобы выставлять на продажу ферму площадью в двадцать девять тысяч акров. Да вы это и сами понимаете. Во-вторых, Терпмтин — не просто ферма. Это… это нечто особенное.

Старик запнулся, голос его вдруг потеплел. Он принялся в красках живописать историю плантации Терпмтин и ее работников. Как сегодняшняя корпорация создает рабочие места для живущих поблизости чернокожих, не имеющих квалификации. Как те ухаживают за растениями, возделывают землю, заботятся об экологическом состоянии восьми тысяч акров болот. Похоже было, что еще чуть-чуть, и Крокер ударится в патетику.

— Кто даст им работу? Никто, кроме «Крокер Глобал», не собирается разбивать опытные делянки, вести агрохимические исследования, разводить лошадей, выращивать арахис, хлопок, заготавливать древесину, да еще и проводить в жизнь экологическую программу…

— …И отстреливать перепелов, — закончил за Крокера Спец.

— Да, и отстреливать перепелов, если уж на то пошло. Это дополнительные рабочие места. Наши доезжачие — из чернокожих, они отлично справляются со своей работой. У нас… у нас есть люди, которые смотрят за собаками, лошадьми… следят за подлеском… управляют фургонами… ну, и так далее. Если «Крокер Глобал» все распродаст, куда людям податься? Только и останется, что сесть на пособие. Это же юго-запад Джорджии, настоящая глубинка — другой работы нет. А люди у нас хорошие, они не привыкли жить на подачки. Для этих людей, настоящих сельских жителей, пособие — все равно что клеймо позорное. Они надеются на «Крокер Глобал» как на крепкую скалу, единственное, что стабильно в их жизни. Так что ни вы, ни я, ни кто другой не вправе смотреть на Терпмтин как на какие-то активы, которые можно превратить в капитал или ликвидировать. Существует измерение, которое не может быть отражено в финансовой отчетности, измерение, заключающее в себе боль и страдания, цену человеческой жизни…

— Эй, постойте-ка. — Хэрри выставил обе руки ладонями вперед и наклонил голову, как бы говоря: «Хватит, хватит». — Я достаточно знаю о боли. И о страданиях. Знаю цену человеческой жизни. — Он поднял голову и посмотрел на Крокера в упор, предельно искренне. — Я был на войне… четыре пальца потерял…

С этими словами он поднял правый кулак над головой, так высоко, как только мог, обратив тыльной стороной к Крокеру культю с четырьмя сильно выдающимися костяшками на месте пальцев. Потом выставил один-единственный средний палец, да так и стоял, с выражением насмешливой печали на лице.

— Продайте! — бросил он Крокеру.

Крокер, прищурившись, глядел на выставленный палец, а лицо его тем временем багровело. И тут Пипкас заметил… седельные вьюки! Сошлись! Огромные полукружья пота на рубашке «великого правителя», тянувшиеся из-под мышек к мощной груди, сошлись, слились, соединились — два темных пятна, сросшихся в области грудины. Смотрелись они ну точь-в-точь как пара седельных вьюков на лошади.

До чего же Пипкас любил этот момент! Хэрри в который раз оказался на высоте! Выбил-таки седельные вьюки… даже из такого крутого парня, такого стреляного воробья, как Крокер!

Все присутствовавшие сотрудники «ГранПланнерсБанка» заулыбались, незаметно толкая друг друга локтями — они тоже заметили. Пипкас был вне себя от восторга. Хэрри выручил-таки отдел, замолил их тяжкие грехи. Он повернулся к Спецу и, прикрываясь ладонью, зашептал:

— Гляди, Хэрри! Седельные вьюки!

Он хотел сказать это тихо, вполголоса, но вышло неожиданно громко. Хотел удержаться от усмешки, но не удержался. И поймал на себе тяжелый взгляд Крокера.

Спец опустил руку; Крокер заговорил. Голос его зазвучал глухо, как будто шел из глубины.

— А теперь послушайте меня… — начал он.

Хэрри Зейл самым вежливым тоном перебил Крокера:

— Секундочку, мистер Крокер, будьте любезны… — И наклонился к Пипкасу, проскрежетав: — Думаю, пора устроить им «кактус». Как думаешь?

Пипкас хихикнул:

— Самое время!

Ну, сейчас такое начнется…

Хэрри выпрямился и посмотрел на Крокера, вопросительно подняв брови.

— А теперь послушайте, вы… — продолжал Крокер низким, глубоким голосом.

— Прошу прощения, мистер Крокер, — прервал его Спец, — но нам надо определиться с кактусом проблемы. И мы бы попросили вас, дамы и господа, выйти на время нашего совещания.

— С чем-чем определиться? — переспросил Крокер.

— С кактусом.

— Кактусом? — не понял Крокер.

— Да, — ответил Спец. — Так что будем очень признательны, если вы некоторое время побудете за пределами зала для переговоров.

— Вы хотите сказать со статусом?! — прорычал Крокер.

— Нет, с кактусом, — с беспечной улыбкой заверил его Спец. — А всех колючек, — тут он со значением подмигнул, — попросим удалиться.

Спец вовсю улыбался, как озорной мальчишка, который дурачится в школьной раздевалке. «Великий правитель» смотрел, не отрываясь; Пипкасу еще не доводилось видеть такого взбешенного лица. Спец же все улыбался, так ни разу и не моргнув. Мысленно Крокер наверняка уже казнил наглеца всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Ничего не сказав, он медленно поднялся, а с ним Магнус Струк и вся свита. Длинноногая красотка Анжелика, вставшая вместе с боссом, теперь смотрела на его рубашку. Похоже, Крокер впервые заметал, до чего взмок. Он угрюмо глянул на свои седельные вьюки, подхватил пиджак и пошел к выходу.

Крокер сделал шаг, другой, и все его огромное тело как будто согнулось и завалилось вправо, он даже не успел выпрямиться. Снова шаг-другой, и все повторилось. Видимо, что-то было не так с правым коленом или бедром. Все в зале для переговоров смотрели на него. Крокер так и шел к двери: делал нормальный шаг, а потом заваливался, снова нормальный шаг и снова заваливался. Будто устроенная Спецом публичная порка каким-то чудовищным образом сказалась на физическом состоянии Крокера.

Вдруг Крокер остановился, медленно развернувшись. Он злобно уставился, но не на Зейла, а на Пипкаса, и громко прошипел:

— Задница!

Пипкас понял, что теперь с обоих концов стола смотрят на него, и только на него, ожидая ответной реакции. Но Пипкаса как оглушило, у него не было слов. И он… боялся. Что можно ответить этому взбешенному быку? Совсем недавно он, Пипкас, ликовал — Спец ловко обработал «великого правителя», и тот превратился в потного, бессвязно лопочущего и хромого засранца! Совсем недавно он, Пипкас, чувствовал себя в безопасности — Спец взял реванш над Крокером и его саблезубыми тиграми! И вот теперь он стоит, как парализованный, и осознание собственного бессилия волной обдает череп, обжигая: «Я не могу принять его вызов! Не могу даже ответить! Не могу, хотя оскорбительное „задница“ бросили мне прямо в лицо, на виду у подчиненных!» И Пипкас стоял, не в силах даже пикнуть — лицо полыхало, а сердце гулко колотилось.

Крокер презрительно покачал головой, повернулся и продолжил отступление, припадая на одну ногу — шаг и крен вправо, шаг и крен вправо, шаг и крен вправо…

Пипкас стоял молча, не шелохнувшись; он боялся встретиться с кем-нибудь взглядом.

ГЛАВА 3. Терпмтин

В полдень Чарли Крокер уже сидел в своем любимом кресле в носовой части «Гольфстрима»; два мощных двигателя производства «БМВ» и «Роллс-Ройс» взревели, и самолет оторвался от полосы.

Внутри у Чарли все прямо клокотало от гнева, да еще и колено ныло. Было жарко, но он не скинул пиджак: не хотел, чтобы Магнус Струк, единственный, кроме него самого, пассажир на борту, пялился на рубашку. «Седельные вьюки!» — громко, на всю комнату прошептал Пипкас; теперь до Чарли дошел смысл оскорбительной остроты. Он все еще чувствовал, как влажно у него под мышками и на ребрах — седельные вьюки никак не исчезали.

Магнус Струк сидел напротив. Их разделяла столешница, — предмет гордости Чарли, — сделанная на заказ из цельного куска ниссы с плантации Терпмтин и прикрепленная к стене стальными нержавеющими кронштейнами. Магу, этому кудеснику от мира финансов, было всего тридцать два — поджарый, худощавая шея, щеки впалые, а скулы выпирают, как у скелета. Каждый божий день парень вскакивал до рассвета и пробегал шесть миль по улицам Перепелиной гряды, микрорайона в округе Данвуди. Прямоугольные титановые оправы очков делали глаза Мага похожими на пару сканеров, считывающих штрих-код. Сейчас эти сканеры были направлены на иллюминатор — похоже, Маг с увлечением следил за отрывом самолета, а может, рассматривал четкие линии крыла, вздернутый конец которого напоминал рулевое перо птицы. Но Чарли видел, что на самом деле молодой финансовый директор смущается в присутствии босса, боясь оскорбить того прямым взглядом. Судя по всему, в «ГранПланнерсБанке» он, Чарли, выглядел хуже некуда.

Крокер все также лицезрел профиль Мага, хотя сканеры того и метнулись на мгновение в его сторону. Чарли решил разрядить обстановку.

— Ну как, Маг, есть идеи? — громко спросил он, стараясь перекричать шум моторов.

Маг посмотрел прямо на босса и открыл рот, но не произнес ни слова. Только приложил руку к уху, показывая, что ничего не слышит, и снова отвернулся.

Чарли тоже отвернулся и, стараясь отвлечься, подумал о том великолепии, что его окружает: о «Гольфстриме» и чудесных приложениях к самолету. В салоне было десять огромных сидений, обитых восхитительной кожей цвета темного загара, расставленных без оглядки на экономию пространства, как кресла в гостиной клуба. На занавесках и ковровом покрытии был выткан логотип «Крокер Глобал» — в виде синего с золотым глобуса; на дверцах дорогих шкафчиков имелся тот же логотип, только рельефный, врезанный так глубоко, что гостей на борту прямо тянуло провести пальцами по его очертаниям. Из любого кресла были видны экраны радиолокационной станции: крошечный белый самолетик перемещался по электронной карте, точно указывая их координаты в любой точке мира.

Но что по-настоящему изумляло гостей, так это столешница. Цельный кусок древесины дюймов в пять толщиной был выстроган из широкой части ниссы с болота Джукер; дерево нависало прямо над водой. Прихотливые изгибы и неровные края сохранились, но тщательно отполированная поверхность напоминала стекло, а узелки тканей складывались в причудливый узор. Столешница была детищем Рональда Вайна, нью-йоркского дизайнера; Серена настояла, чтобы салон отделывал именно он. Однако Чарли до того полюбилась эта столешница, что временами он нисколько не сомневался — изначальная идея, импульс вдохновения исходили все-таки от него. Он так полюбил эту столешницу, что попросил Рональда, которым к тому времени уже восхищался, сделать для охотничьего домика в Терпмтине точно такой же обеденный стол, только больших размеров. Охотничий домик, или Оружейную, Рональд спроектировал и построил в прошлом году; в конечном счете, постройка эта обошлась («Крокер Глобал Фудз») в три миллиона шестьсот тысяч. В салоне «Гольфстрима» Рональд все той же ниссой отделал переборки. Нисса была теплого, светлого оттенка и нисколько не походила на модное красное дерево, придававшее обстановке излишнюю помпезность. На переборке напротив Чарли, той самой, рядом с которой сидел Маг, Рональд повесил витиеватую золотую раму. В раме находилось величайшее произведение искусства всех времен и народов — так, по крайней мере, считал Чарли.

Художник Уайет[7] изобразил лидера техасских повстанцев, Джима Буи, привставшего со смертного одра, готовясь сразиться с напавшими на миссию Аламо мексиканцами. Уайет написал картину в красных, оранжевых, рыжевато-коричневых, черных и белых тонах — совсем как на обложке «Одинокой звезды»[8], детской книги по истории штата Техас. Той единственной книги, вспомнилось Чарли, которая была в доме его родителей. В восемьдесят шестом году он купил картину за сто девяносто тысяч на аукционе Сотбис в Нью-Йорке — то был самый счастливый день в его жизни.

А день сегодняшний оказался самым паршивым, хотя вообще-то он и закончиться-то еще не успел. Какое унижение… Ладно, посмотрим фактам в лицо. Унизительным было все — от начала и до конца. Этот сукин сын Зелл… или Зейл… как там его… этот нахал с большим подбородком унизил Крокера публично, при всех, включая одиннадцать человек подчиненных. Показал ему средний палец! Обозвал колючкой! Сравнил с набравшимся фигляром, поливающим улицы мочой во время разгульного Фрикника черных. А ему, Чарли, приходилось молча проглатывать эти оскорбления!

Когда он, прихрамывая, шел к выходу, в уме один за другим возникали способы изничтожения этого Зелла или Зейла. Спускаясь в лифте, Чарли представлял, как делает отвлекающий выпад в сторону этого сукина сына. Тот вскидывает руки вверх, защищая лицо, а он, Чарли, хватает его поперек медвежьей хваткой и стискивает изо всех сил, напрягая широкую спину — «спина как у джерсийского быка», — пока у сукина сына не захрустят кости и он не взмолится о пощаде…

«Говоришь, простился с четырьмя пальцами на войне? Ах ты, пугало огородное, гомик, пидор! Дошутишься у меня — простишься с самой жизнью…»

Пока Чарли шел через мраморный мавзолей вестибюля к машине, припаркованной в гараже банка, он успел уничтожить сукина сына несколькими способами. И все при помощи одних только рук, не прибегая ни к каким ухищрениям. Уничтожал, пока не иссякла фантазия. Да уж, если бы сукин сын в самом деле попал Чарли сейчас под горячую руку, ему бы точно не поздоровилось.

Как только они со Струком дошли до машины, Чарли передумал ехать в офис; он велел Магу дозвониться до Маргерит, секретарши. Пусть она свяжется с Лудом, Джимми и Гвенетт, даст им команду как можно быстрее подготовить «Гольфстрим», а потом позвонит Дервуду в Терпмтин, чтобы тот распорядился насчет обеда в Оружейной и встретил их на посадочной полосе. Чарли хотел отсидеться в каком-нибудь спокойном месте, чтобы вместе с помощником разработать план дальнейших действий. По крайней мере, именно так он объяснил свое желание Магу. Да и себе тоже. Чарли настоял на том, чтобы вести машину самому, хотя колено болело от одного только нажатия на педаль газа. Но Чарли не хотелось выглядеть слабаком ни перед Магом, ни перед самим собой. И все же, выехав на Бьюфорд-хайвэй, он перевел машину на автоматическое регулирование скорости — боль была невыносимой.

И теперь, слушая натужный рев набиравшего высоту самолета, Чарли сосредоточился на картине, пытаясь обрести силу — он часто поступал так в трудные моменты. Чертовски ныло колено… да, он ничуть не отличается от остальных постаревших футболистов… Поначалу было здорово… слава, поклонники, игры за сборную, вся эта шумиха вокруг их знаменитой речевки «Прям как после аварии»… В пятидесятых — начале шестидесятых было здорово… а теперь и он сам оказался в аварийном состоянии — изъеден артритом… Но Джима Буи это бы не остановило. На картине умирающий Буи лежал на простой железной койке, какие стояли в лазаретах тех времен. Приподнявшись на локте, он выставил перед собой свой знаменитый охотничий нож с длинным лезвием, направляя его на мексиканских солдат, ворвавшихся в комнату с ружьями и штыками. Поворот мощной шеи, вздернутый подбородок, взгляд горящих глаз — всем своим видом повстанец выражал стремление бороться до самого конца; именно это и делало картину шедевром. Никогда не сдавайся, даже если окружен — вот идея картины. Чарли часто представлял, как встречает Уайета и пожимает тому руку. Он упорно смотрел на непокоренного Буи, ожидая, что сейчас и ему самому передастся бесстрашие героя. Но вместо этого почувствовал, как за грудиной, в области сердца, растет какое-то неприятное электрическое поле. Сначала ощущение озадачило его, но потом он понял — это паника.

Самолет взял курс на северо-восток; Луд Харнсбаргер, первый пилот, и Джимми Кайт, второй пилот, начали выполнять не требующий больших усилий широкий разворот на северо-запад, чтобы затем повернуть на юг, в сторону плантации. Стюардесса Гвенетт уже встала со своего кресла, находившегося в задней части салона; Чарли слышал, как хлопнула дверца — холодильника, микроволновой печи или чего-то еще. Гвенетт, видно, поторапливается — до плантации лететь всего ничего, каких-то полчаса.

Вдалеке, над высотками центра и прилегающих к нему кварталов Атланты, над рядом коммерческих зданий в восточной части Бакхеда полыхало солнце. Чарли знал каждую башню. Не по фамилиям архитекторов (эти типы — всего лишь кучка неврастеников, наемных «людей искусства»), а по фамилиям застройщиков. Вот блестит стеклянный цилиндр Джона Портмана — семидесятиэтажная высотка «Уэстин Пичтри Плаза». (Портман молодец — сам себе архитектор.) А вот две башни Тома Казинса, на Пичтри, 191. «Променад Два» Блейна Келли, с маленькими неоновыми пластинами-плавниками на крыше. «Джи-Эл-Джи Гранд» Ларса Гунштельдта. И его, Чарли: сначала «Феникс-центр», потом — «Мосс-Ко-Тауэр», дальше — «Транс-Экс-Палладиум». (Палладиум! Назвать коммерческое здание в честь древнегреческой богини! До чего же наивными были восьмидесятые!) Высилась «Бакхед Плаза» — творение Мака Тейлора и Харви Мэтиса. Вздымался «Тауэр Плейс» Чарли Акермана… Центр Атланты с окрестностями и Бакхед казались островками среди моря зелени. Обозревая город с борта «Гольфстрима», Чарли часто испытывал невыразимую радость. «Это моя работа! Это сделал я, собственными руками! Я — один из тех гигантов, что возвели город! Я — звезда!» В гостиницах, магазинах, на спортивных соревнованиях совсем незнакомые люди подходили к нему и здоровались. Их глаза сияли восхищенным блеском — тот самый Чарли Крокер! Вспоминая, Чарли все меньше верил в реальность случившегося на тридцать втором этаже «ГранПланнерсБанка»… Седельные вьюки! Неслыханное оскорбление!

Он оторвал взгляд от зданий и посмотрел дальше, поверх моря зелени. Атланта не портовый город, она далеко от большой воды и древесные кущи здесь раскинулись повсеместно. Они, эти деревья, были главным природным богатством Атланты. И зеленые уголки привлекали очень многих. В самом городе проживало без малого четыреста тысяч человек, три четверти которых составляли чернокожие; за последнее время население самой Атланты поубавилось. Но вот в пригороды с их очаровательными видами на зеленые рощи и холмы кто только не понаехал. В основном белые, которые прибывали сотнями тысяч, со всей Джорджии, Юга, других штатов, со всего мира, заселяя разбитые на домовладения холмы и низины, узкие долины и поляны, пока население прирастающей за счет пригородов Атланты не перевалило за три с половиной миллиона. А поток приезжих все не иссякал. Какой тогда начался строительный бум! «Гольфстрим» накренился, и Чарли глянул вниз… Он увидел «Спагетти» — развязку, где скоростные трассы 85 и 285 переплетались в сложный узел из четырнадцати гигантских бетонно-асфальтовых въездов-съездов и двенадцати эстакад… Дальше проплыл «Периметр-центр», где трасса Джорджия-400 пересекалась с трассой 285. «Периметр-центр», эти офисные площади в зеленой зоне, построили Мак Тейлор и Харви Мэтис. Тогда их предприятие сочли довольно рискованным — «Периметр-центр» находился на приличном расстоянии от центра Атланты. Однако к настоящему времени комплекс успел обрасти жилыми зданиями, превратившись в город с тем же названием — Периметр-центр. А Тейлор и Мэтис верно уловили дух времени.

«Город на окраине…» Чарли закрыл глаза и подумал, что лучше бы ему никогда не слышать этого проклятого выражения. Он не очень-то увлекался чтением, но как-то раз, еще в 1991-м, один из застройщиков, Лаки Патни, дал почитать ему книгу под названием «Город на окраине», написанную неким Джоэлом Гарро. Чарли как открыл ее, так и не смог оторваться, хотя том был увесистый, в пятьсот страниц. «Ага!» — мысленно воскликнул он. В книге говорилось о том, над чем он и другие застройщики все чаще задумывались в последнее время, — что теперь американские города будут расти не за счет расширения центра и прилегающих к нему территорий, а за счет окраин с их скоплениями коммерческих площадей и пролегающими поблизости скоростными трассами. Деловая часть Бакхеда, еще недавно считавшаяся пригородом, стала первым городом на окраине Атланты. Потом появился Периметр-центр. Дальше Дон Чилдресс на пересечении 75-й и 285-й трасс построил «Галлериа», а Франк Картер — «Камберленд-молл», вокруг которых вырос очередной город. Все окраинные города появлялись к северу от Атланты, врезаясь в бескрайний зеленый океан все глубже и глубже. Уже застраивалась территория вокруг «Спагетти»; еще одно строительство велось на северо-востоке, в округе Гвинетт — будущий Гвинетт-Плейс-молл. Даже самый северный округ Форсайт, сонная глубинка, населенная любителями пожевать табак, превратился в райский уголок, выйдя по темпам развития на общеамериканский уровень. Да и сам Чарли мечтал об очередном городе на окраине в округе Чероки. Городе под названием Крокер.

Посмеет ли он открыть глаза и глянуть вниз? Ему не хотелось, но глаза открылись сами собой. Так и есть — «Гольфстрим» пролетал как раз над «Крокер Групп». Вот она, высотная башня… вон торговый комплекс… синеплекс… широкая асфальтовая парковка (явно пустующая)… — островок, торчащий посреди зеленого океана, нелепый в своей необитаемости. А все его собственные причуды! Что, Чарли, хотел обогнать время? Пройдет всего несколько лет, построят внешнюю кольцевую дорогу и кто-нибудь сделает на всем этом состояние. Но пока… пока ты забрался слишком далеко на север… слишком оторвался от старого города, от Атланты. Пока…

Седельные вьюки! Чарли почувствовал, как рубашка снова прилипла к телу; он хотел отвести взгляд от «Крокер Групп», но не смог и все смотрел и смотрел. Надо же, какую башню отстроил… и эта надпись… «Крокер»… маячит на сорокаэтажной высоте… да еще и купол сверху пристроил. Купол особенно выделялся среди буйной зелени… Под куполом Чарли устроил планетарий и «Космос-клуб». В Атланте полно всяких частных клубов с ресторанами в фешенебельных высотках, но такого еще не было. Под сводчатый потолок Чарли поместил сделанный по последнему слову техники аппарат, показывающий картину звездного неба. Аппарат был разработан Генри Бьюлом-младшим в обсерватории питсбургского Университета Карнеги-Меллон. «Крокер Глобал»… «Крокер Космос»… Он вбухал в затею восемь с половиной миллионов, но никто не горит желанием ехать в округ Чероки, чтобы только посидеть в ресторане, глазея на горстку фальшивых звезд под потолком и поглощая тунца на гриле, поданного с капустой и гарниром из марокканского кускуса… (или что там еще популярно сейчас у яппи из делового центра Атланты?). «Космос-клуб» оказался черной дырой, поглотившей немыслимые вложения… вершиной провальной «Крокер Групп» со всем ее космическим размахом… Прямо под ним, как на ладони…

«Гольфстрим» завершил разворот над городом и поплыл на юг, пролетая уже над лесами и фермерскими хозяйствами Пидмонтского плато; Чарли нисколько не жалел об оставшихся позади пейзажах. Панорама Атланты и пригородов с высоты птичьего полета больше не радовала его. Седельные вьюки! И как они только посмели, как у них хватило дерзости, как…

Магнус Струк больше не смотрел в иллюминатор, он уставился своими титановыми оправами прямо на босса.

Чарли вздохнул и улыбнулся, как бы говоря: «Ты знаешь, о чем я думаю, и я знаю, что ты это знаешь». Вслух же спросил:

— Ну, так как, Маг, есть идеи?

Двигатели у «Гольфстрима» были великолепные — в салоне теперь слышалось лишь едва различимое гудение и Магу не пришлось кричать: когда он старался говорить громче, толку от этого было мало, лишь на лбу появлялась глубокая складка. Магнус принадлежал той новой породе финансовых директоров, что учились в бизнес-колледжах (технофаны — окрестил их про себя Чарли). Однако Маг мог «оперировать цифрами» и не имел равных, когда дело касалось «многофункционального интегрирования» различных подразделений корпорации «Крокер Глобал» — два излюбленных выражения Мага, — и Чарли во всем полагался на него.

— Идеи? Визави кого, Чарли? Или визави чего?

«Визави» — еще одно словечко, которое Маг вставлял то и дело. Непонятно только, зачем.

— Идеи насчет того, как быть с этими деятелями, — пояснил Чарли. — Как с ними разговаривать? Вот Сикамор, тот казался вполне вменяемым. Эти же… — Чарли только руками развел. — А сколько мы потратили на Сикамора… сколько катали его в Терпмтин на этом вот, черт подери, самолете… сколько ему перепало билетов на бейсбол… а уикенд в Огасте… обеды, на которые мы его водили… его и этого Пипкаса… А уж Пипкас, так тот… — Чарли замолчал, так и не договорив.

— Боюсь, Чарли, теперь это уже невозвратные издержки, — заметил Магнус. — В настоящий момент сместилась целая парадигма.

Внутри Чарли все запротестовало. Он был согласен мириться со многими словечками Мага, даже с «невозвратными издержками». Но от «парадигмы» готов был просто на стенку лезть, и он ведь уже говорил Магу. Насколько он, Чарли, понимал, идиотское словцо вообще ничего не значило, однако то и дело «смещалось», о чем бы ни заходила речь. Похоже, с «парадигмой» только это и происходило. Она смещалась и ничего больше. Но у Чарли не было сил в очередной раз дискутировать с Магнусом на тему «вывихнутой технофанской речи». Поэтому он ответил:

— Ну хорошо, парадигма сместилась. И что это значит?

— Если не считать Пипкаса, — ответил Маг, — на совещании присутствовали только те, кто отвечает за проработку клиентов. Пипкас — сотрудник отдела кредитования, Сикамор работал в отделе маркетинга. В отделе маркетинга сотрудников поощряют за умение очаровать и ублажить клиента, такая стратегия дает дополнительные выгоды. Но в отделе проработки все наоборот. Сейчас мы имеем дело с теми, у кого очень узкий фокус направленности.

«Узкий фокус направленности! Тьфу, мерзость какая!» Однако Чарли уловил, к чему клонит Маг.

— И они знают, что об эффективности их работы будут судить по одному-единственному показателю — какую сумму им удалось вернуть. Их ориентация — завладеть инфраструктурой клиента, хочет он того или нет. Когда в Техасе обвалился нефтяной рынок и потянулась череда банкротств, парни из проработки взяли такой узкий фокус, что в их гостиничных номерах прямо посреди ночи начали раздаваться звонки с угрозами физической расправы.

Чарли вымученно улыбнулся:

— И как, помогло? Может, стоит попробовать?

— Вряд ли эта стратегия оправдает себя, — ответил Маг. Он наверняка шутил, но по его кислой физиономии ничего не поймешь — парень всегда так выражается. Чарли вдруг вспылил:

— Ориентация, стратегия… на черта оно мне нужно! Этот сукин сын… он мне палец показал… обозвал колючкой… А ты видал, как Пипкас… видал, как этот… эта тряпка…

Чарли умолк на полуслове. Шестое чувство подсказывало ему, что бессмысленно обсуждать Пипкаса с Магом. Пипкас — не из плохих парней, да и не глупый вроде, но уж больно мягкотелый. Из-за густой соломенной шевелюры выглядит лет на десять моложе своего возраста, но при этом кажется каким-то слабым, инфантильным. Шея, подбородок, щеки, руки — все у него какое-то пухлое. И Чарли взбесило, когда эта изнеженная, безвольная физиономия решила позубоскалить на его счет. Пипкас — слабак, ему недостает мужественности. Однако Маг этого не поймет. Маг — парень молодой, в отличной спортивной форме, однако его не назовешь ни мужественным, ни женоподобным. Маг — финансовый директор и технофан. Каждый день еще затемно он пробегает шесть миль с единственной целью: поддерживать сердечно-сосудистую систему Магнуса Струка в надлежащем виде для выполнения долгосрочного проекта под названием «Вечная жизнь». И ему, Магу, совсем неинтересно докапываться до того, является ли Рэй Пипкас или не является представителем той части мужского населения современной Джорджии, что вызывает одно лишь презрение.

Маг, естественно, пропустил тираду насчет Пипкаса мимо ушей.

— Хорошо то, что у «ГранПланнерсБанка» дерево решений слишком разветвленное. Не думаю, что лишение права выкупа закладной вследствие просрочки — жизнеспособная стратегия с их стороны. Они, так же как и мы, провели расчет ДПН, и если лишат нас права выкупа, то наши операционные убытки превратятся в их операционные убытки. Движение денежной наличности — превыше всего.

Чарли уже уяснил для себя, что ДПН означает «дисконтированный поток наличных», но так и не понял, как именно эта наличность дисконтируется.

— И в конечном итоге, — продолжал Маг, — «ГранПланнерсБанк» сделает все, что угодно, лишь бы не оставаться один на один с «Крокер Групп» и семнадцатью оптовыми складами пищевых продуктов. Им явно не избежать реструктурирования займов. Но и мы не можем саботировать их. Придется подкинуть банку что-нибудь существенное, чтобы получить передышку и заключить наиболее выгодную для нас сделку, а также восстановить репутацию. Которую мы порядком подмочили, не известив банк о создавшейся ситуации вовремя.

Чарли понял, что Маг хочет сказать: «Ведь я предупреждал». Несколько месяцев тот уговаривал босса «нанести упреждающий удар» — известить банк о ситуации с движением денежной наличности. Но Чарли стоял на своем: он что-нибудь да придумает, как-нибудь да выкрутится, ведь раньше ему это всегда удавалось.

Помолчав, Чарли ответил:

— Ну, хорошо, подкинем им что-нибудь существенное… Что именно?

Маг смотрел на него через прямоугольные титановые оправы, сканируя взглядом. Он открыл было рот, но так ничего и не сказал — рот закрылся.

— Не стесняйся, — сказал Чарли, подбадривая того жестом.

— Ну… — начал Маг, — это всего-навсего мысли вслух… хотя вряд ли они вам понравятся… да и мне самому не очень-то по душе… Так вот… я лишь взвешиваю возможные стратегические альтернативы… Как насчет плантации?

Чарли не сразу понял:

— Терпмтин?!

— Исключительно в том смысле, что она не входит в профильные активы, не интегрирована функционально в остальные подразделения корпорации и не является синергетическим производством, по крайней мере, не работает на стратегическую выгоду. И не приведет к балансу с нулевой суммой. А денег стоит больших. — В ужасе от собственной дерзости Маг лопотал на чистой воды технофанской невнятице. Он покусился на священную корову босса и теперь, как мог, пытался обезопасить себя. — Я и сам не хотел бы стать свидетелем того, как уходит Терпмтин, но нам уже выбросили красную тряпку. Вы сами видели. Как думаете, сколько эти типы зарабатывают в год? Могу поспорить, у Зейла не набирается и ста пятидесяти тысяч. А тут вы с вашей плантацией в двадцать девять тысяч акров.

Очевидно, все это должно было приободрить Чарли, спасти его самомнение, но одно только имя Зейла возымело обратный эффект. Крокера захлестнула волна стыда. «Этот Зейл, с его огромной челюстью и презрительным взглядом… он унизил его! в присутствии подчиненных! Наверняка Маг сейчас только об этом и думает».

— Знаешь, Маг, — ответил Чарли, — черта с два я доставлю им такую радость. Есть и другие причины не продавать Терпмтин, но достаточно уже одной этой.

— Чарли, я всего лишь высказываю некие конструктивные идеи — обратная связь, так сказать. Обдумываю стратегические альтернативы, и только. А как насчет самолетов?

— С самолетами я готов расстаться… Но только не с «Гольфстримом».

Маг выдохнул, притянул подбородок к шее.

— Думаю, самолеты отвлекут их на какое-то время. На такую кость они бросятся, хотя без особого энтузиазма. Видели, что их так разъярило? — Маг ткнул указательным пальцем вниз, в пол самолета.

Маг, конечно, прав, и Чарли понимал это. Но сейчас он понял и кое-что еще: зачем понадобился этот совершенно бессмысленный перелет на плантацию? В апреле, в самом начале рабочей недели. Будь он проклят, если эти наглые ублюдки станут диктовать ему, одному из творцов растущей Атланты, может он или не может позволить себе «кадиллак», «Гольфстрим» или Терпмтин. Он, Чарли, распорядился поднять на крыло целый самолет, и все ради того, чтобы два человека слетали в округ Бейкер, поговорили и вернулись обратно. Собственно, в полете не было ни малейшей надобности — так, прихоть, да и только. Ну и что с того? Таким образом он, Чарли, утвердил свою власть, свои права, свое нежелание прогнуться под давлением угрожающих ему нахалов…

Но было и кое-что еще, какая-то неясная мысль, которую он старался загнать подальше, не давая ей оформиться. А заключалась она в том, что он… боялся… боялся сразу вернуться в офис. Вернуться в… тревоге. (Слова «паника» Чарли постарался избежать.) Он не осмелился заявиться к себе в высотку, где «Крокер Глобал» занимала обширные площади на тридцать девятом этаже.

«И надо же было притащить на переговоры целую армию! Одиннадцать человек! Господи! Наверняка весь офис уже в курсе, что кэпа Чарли унизили! Публично выпороли!» Никогда прежде ничего подобного с ним, Чарли Крокером, не случалось. Эти людишки из банка понаделали дыр в его харизматической личности, и теперь он истекал кровью, повсюду оставляя следы. Если сейчас же не взять себя в руки, весь офис пропахнет этой жидкостью с металлическим привкусом. Подчиненные сразу смекнут, что к чему, едва только завидят хромающего босса: шаг и крен вправо, шаг и крен вправо, шаг и крен вправо… Они всё поймут по его лицу. Перед ними вдруг предстанет… старик… беззубый, слепой, увечный вожак прайда. Чарли стремился поддерживать связь с новым поколением. За последние годы вокруг него собралось столько амбициозной молодежи, и Маг был одним из них. Но это новое поколение не станет размениваться на сочувствие. Они тут же примутся строчить резюме, а потом сядут на телефоны. Застройщик недвижимости — не генеральный директор фирмы или банкир. У него либо есть эта аура очарования, твердой веры в себя и непобедимости, либо нет. И сейчас Чарли страдал от огромной течи — уровень его харизмы быстро стремился к нулю. Он никак не мог показаться подчиненным в таком виде, он должен был собраться, должен был перестать прихрамывать на покореженное футболом колено. Завтра утром, в фойе у лифта, он должен выглядеть безупречно, каждым своим движением убеждая, что ничего не случилось, что он все тот же вожак прайда.

Почему он не ответил недоноску, когда тот самым непристойным образом выставил его из зала для переговоров? Почему допустил такое надругательство над собой? Что произошло? Неужели он в самом деле стареет? Ничего подобного. Просто на этот раз он попал в переплет. Да еще в какой! Он лично поручился за кредиты на сумму в сто шестьдесят миллионов! А это чистой воды безумие! Маг предостерегал его. Золотое правило застройщиков: только чужие деньги! никаких кредитов без права оборота! никаких личных гарантий! Но он так добивался финансирования своего будущего города, что перешел все границы… а в «ГранПланнерсБанке» у него не осталось ни одного друга. Сто шестьдесят миллионов! Мил-ли-о-нов! У него могут отобрать все, чем он владеет, — вплоть до дома, до машин. Никогда еще Чарли не уходил так глубоко под воду, не тонул в такой вязкой трясине, в жуткой топи без всякой опоры… Ему вспомнились едкие уколы остряка… Почему он не поставил этого зарвавшегося Зейла… или Зелла… как его там… на место? Пусть даже для этого пришлось бы сломать негодяю челюсть.

А, ладно… плевать… после драки кулаками не машут. Чего там, когда уже навешали… Какой теперь смысл думать: «Эх, надо было его так… надо было его эдак…». Чарли открыл глаза.

— Кэп, желаете чего-нить?

Рядом, улыбаясь, стояла стюардесса Гвенетт. Конечно, откуда ей знать, в каком переплете совсем недавно побывал босс. На девушке были блузка с коротким рукавом, вышитая сине-золотыми глобусами «Крокер Глобал», и темно-синяя юбка. Однако ни строгая корпоративная униформа, ни тщательно уложенная прическа, ни макияж не могли скрыть настоящую сельскую девчонку — молоденькую, с округлыми формами простушку. А именно в простоте Чарли сейчас и нуждался. Он такого дурака свалял, когда стюардессой на «Гольфстриме» была Анжелика…

— Даже не знаю, Гвенетт, — ответил он. Хотя на самом деле отдал бы все на свете за порядочный глоток виски «Джек Дэниелз» со льдом. Но сейчас, днем? Чарли не хотел обнаруживать перед Магом сильное желание хлебнуть чего покрепче. И в то же время, с какой стати он должен себя ограничивать? Поэтому Чарли ответил: — Ну, может, ветчинные лепешки. Которые пекла тетушка Белла. Если остались. И немного «Джека Дэниелза».

Тетушкой Беллой звали кухарку в Терпмтине, типичную негритянку из округа Бейкер, что называется, старой закалки. Чарли вдруг стало не по себе — как он посмотрит в глаза тетушке Белле, когда в один прекрасный день придется сказать ей, что кэпа Чарли больше нет, что кэп Чарли лопнул, сдулся, как проткнутая шина, потерял Терпмтин и ей придется искать другой дом?

— Ага, они у нас в морозилке, — ответила Гвенетт, — но я мигом разогрею.

— А окорок дядюшки Бада есть? — Дядюшка Бад был мужем тетушки Беллы; он только и знал, что слоняться вокруг кухни, да коптить окорока в коптильне. Негр был уже стар, но держался так прямо, с таким достоинством, что Чарли частенько задумывался — уж не потомок ли тот какого-нибудь африканского вождя?

— Да, кэп, у нас всегда чуток припасено, — ответила Гвенетт.

Не только Гвенетт, но и пилоты, Луд и Джимми, обращались к нему «кэп», переняв манеру работников Терпмтина. Чарли подумал, что назовите его «кэпом Чарли», это выглядело бы как-то подобострастно. И в то же время они слишком восхищались своим боссом, слишком тепло относились к нему, чтобы обращаться с холодным, официальным «мистер Крокер». Так что получилось нечто среднее — «кэп». И Чарли такое обращение нравилось.

— Ну, тогда я бы не прочь проглотить парочку лепешек.

— А вы как, — вышло: «ка-а-ак», — мистер Струк?

— Я… Мне только стакан «Квибель».

Вот в этом весь Маг — трудится двадцать четыре часа в сутки над своим проектом «Вечная жизнь». Простая газированная вода в бутылке. Чарли никак не мог понять, что такого в этой газировке, наверняка очередное модное поветрие, просочившееся в Атланту из Нью-Йорка.

Гвенетт ушла в кухонный отсек, и перед глазами Чарли возникла очередная унылая картина… Вот Крокер смотрит прямо на Гвенетт, Луда и Джимми и говорит им, что он, их кэп… что он всего лишился. Что теперь он будет действовать как вьетконговец — идти по земле и сдавать ее пядь за пядью.

Чарли глянул на Мага.

— Не-е-е, Маг, не видать им Терпмтина. И самолета этого тоже не видать.

Вдруг его осенило. Он склонил голову набок и пристально посмотрел на помощника, словно бы собираясь сказать нечто очень важное.

— Придумал! Раз уж нам непременно надо что-нибудь, — вышло: «чё-нить», — продать, заткнуть этих ублюдков, почему бы и нет? Что, если избавиться от складов? Одним махом?

К своему удивлению и неудовольствию, Чарли заметил на лице Мага снисходительную улыбку. А улыбался тот нечасто.

— Да уж, этот бизнес вас никогда не вдохновлял, — поддержал его Маг.

— Не то слово, — ответил Чарли, — прямо в депрессию вгонял. Не выношу эти угрюмые склады. А знаешь, отчего начинается самая тоска? От одного вида этих бедолаг… как их… погрузчиков. Которые в морозильных камерах. Не помню, рассказывал я или нет… Как-то довелось мне быть на складах в Сент-Луисе… возил туда Харви Морхеда… И как раз выходит один парень, а из ноздрей у него по сосульке торчит. Представляешь?! Сосульки из носа! — Чарли покачал головой. — И как это меня вообще угораздило ввязаться в такое дело? Не представляю!

Хотя на самом деле Крокер очень даже представлял как. В 1987-м он купил старое предприятие «Мос энд Галлетт Фудз Сервис», переименовав его в «Крокер Глобал Фудз». Тогда многие крупные застройщики, вроде Джона Харберта в Бирмингеме, расширяли свой бизнес за счет других сфер производства. Харберт, так тот вообще превратился в настоящего магната. Все росло как на дрожжах. «Мос энд Галлетт Фудз Сервис» выставили на рынок по вполне приемлемой цене, к тому же в придачу к сети оптовых поставок продовольствия Чарли получал приличный кусок складской недвижимости плюс возможность украсить своим именем фуры, колесившие по всей стране. Заманчиво… Однако предприятию не хватало лоска. Показывая забитые продуктами оптовые склады, в ответ не услышишь восхищенное: «Ух ты!» А вот если привести кого в вестибюль высотки «Крокер Групп»… Пусть чертова башня стоит полупустая и выкачивает уйму денег, один только внешний глянец поразит кого угодно: скульптура Генри Мура напротив входа… мраморная арка… потолок высотой в пятьдесят футов… тонны мрамора в облицовке пола и стен… бельгийские гобелены… тапер в смокинге, по вечерам играющий классику… Да, на складе Харви Морхед долго не задержится.

— Ничего не поделаешь, Чарли, — сказал Маг, — придется вам их полюбить. Продуктовые поставки — не тот бизнес, от которого сейчас можно с легкостью отказаться.

— В смысле?

— Судите сами… «Крокер Глобал Фудз» является частью корпорации, в которой… Впрочем, давайте я для начала вкратце обрисую ситуацию. Согласны?

— Валяй.

— Так вот… — продолжал Маг. — Если по рыночной стоимости у вас активов на два миллиарда двести миллионов, а долгов на миллиард триста миллионов, собственный капитал вашей компании за вычетом обязательств составляет девятьсот миллионов. То есть вы не бедствуете, правильно? Так было в конце восемьдесят девятого, в девяностом и даже в начале девяносто первого. Согласны? Но если в один прекрасный день вы просыпаетесь и обнаруживаете, что активы упали до миллиарда и ста миллионов, а долги остались прежними, то… парадигма смещается. И собственный капитал оказывается на двести миллионов в минусе, что уже серьезно. Именно таково наше положение на сегодняшний день. Согласны? В сфере сделок с недвижимостью расценки постоянно скачут, то вверх, то вниз. Это подвижная величина, она постоянно колеблется, кружится в танце Терпсихоры. — Маг неуклюже перебрал пальцами в воздухе, обозначая танец. — Но долг неподвижен, как скала, как гора, он непоколебим. И у нас не очередной спад, который не сегодня-завтра сменится подъемом. У нас… особая ситуация.

— Ладно-ладно, — вышло: «лан-лано», — но при чем здесь продуктовые поставки? Деньги ведь утекают и оттуда.

— Верно, — подтвердил Маг. — Однако нельзя от них избавляться. И причин тому две. Во-первых, предприятие до того обременено долгами, что если мы продадим всю сеть поставок сейчас, то не выручим ни гроша. Все разойдется по банкам, а за нами все равно будет числиться сотня миллионов или около того.

— Ну да, ну да… И все же… банки ведь получат кой-какую наличность. Может, они на время перестанут теребить нас, дадут оклематься?

— Может быть, — ответил Маг, — но остается еще причина номер два. Оптовые поставки продовольствия уже не приносят той прибыли, потому что начался спад в ресторанном бизнесе. Но этот спад как раз временный, и скоро все вернется на свои места. Далеко не каждый нуждается в шикарном офисе на верхотуре башни вроде «Крокер Групп», но никто не откажется от прежних объемов потребления в сфере продовольственных товаров.

— Не откажется от прежних объемов потребления в сфере продовольственных товаров?

— Кушать хочется всем. Причем каждый день.

— И все равно…

— Чарли, какова годовая сумма ваших дивидендов с этой корпорации? Семь миллионов?

Чарли угрюмо кивнул. Что правда, то правда. Его собственные ежегодные расходы достигли безумных размеров. Налоги, пятьдесят тысяч в месяц бывшей жене, бесконечные фантазии на тему мебели, одежды, путешествий, прислуги, которые то и дело обуревали Серену… дом на Си-Айленд… еще один на Блэкленд-роуд… конюшня и сорок акров в Бакхеде, где он ездит верхом… Чарли понятия не имел, куда все утекало. Но уж точно не в акции, облигации, векселя, ценные бумаги муниципалитета или в бабушкин чулок. А ведь была еще и плантация, львиная доля расходов по которой оплачивалась за счет «Крокер Глобал Фудз». Проклятье! Об этом он даже не подумал. Без продовольственных складов придется содержать Терпмтин самому. Не может же он брать деньги из «Крокер Групп».

— А вы знаете, Чарли, сколько из этих семи миллионов дает «Крокер Глобал Фудз»? Четыре. Денежная наличность, поступающая от продовольственных складов, больше, чем от «Крокер Групп» и нашей прочей недвижимости, вместе взятых. Сеть продуктовых поставок — тот самый двигатель, что обеспечивает движение денежной наличности всей корпорации.

— Ладно-ладно, — вышло: «лан-лано» — убедил. «Двигатель, что обеспечивает движение денежной наличности? Ну и загнул…»

Нет-нет, Чарли понимал Мага, еще как понимал, хотя тот так и не думал. Он видел в Крокере деревенщину, дремучего, необразованного старикана, которому чудом удалось сколотить крупную компанию, до недавнего времени приносившую бешеные прибыли. И этот недалекий человек — глава такой корпорации. В то время как он, выпускник Вартона, обладатель степени магистра делового управления, гений мира финансов, с «отличным прилежанием по всему перечню предметов» (очередная конСТРУКция Мага), ходит у него в вассалах. Это какая-то ошибка, ирония судьбы, которая в конечном счете будет исправлена. Молодость на его, Мага, стороне. Пока же Маг презирает своего босса — когда больше, когда меньше. И испытывает особого рода наслаждение, своими краткими экскурсами напоминая шефу о его невежестве. Вот о чем думает Маг, если и не всегда, то хотя бы время от времени. С другой стороны, он, пусть и неосознанно, преклоняется перед тем, что есть у старика и чего нет у него самого, — перед способностью очаровывать людей, подчинять их волю, заставлять соглашаться на проекты, которые им самим не нужны, о которых они никогда и не помышляли. Что называется, коммивояжерская жилка — то, чем Маг наверняка пренебрегает. Хотя в душе и преклоняется — когда на кон поставлены сотни миллионов, надо принимать решение и действовать, «делать ход», даже если весь день сидишь над цифрами, которые складываются в невообразимые суммы, даже если дерево решений обрастает невероятным количеством ветвей, сучьев, боковых побегов, листьев, даже если не под силу обнаружить парадигму… Такое по плечу лишь мужчине, способному выпрямиться в полный рост, мужчине-самцу. Так-то!

Чарли посмотрел на Мага, сидевшего по другую сторону столешницы, рядом с картиной Уайета. И подумал: «Мой девиз: „Заряжай, стреляй и снова целься!“ А ты читаешь мне лекции и смеешься надо мной исподтишка, в то время как твой девиз: „Заряжай и целься, целься, целься…“».

Он отвернулся к иллюминатору, прислушиваясь к двигателям, тихий рокот которых успокаивал нервы. А внизу… У Чарли захватило дух, он прижался носом к стеклу, не в силах оторвать глаз. Вот это зрелище! Землю покрывало великолепное розовое облако. Персиковый сад… в самом цвету… такой огромный… роскошный… Самолет сейчас где-то над Томастоном… Интересно, чье это владение?

Снова появилась Гвенетт и поставила на столешницу поднос с бокалом «Джека Дэниелза», двумя ветчинными лепешками и стаканом воды. У девушки пониже пояса юбки слегка выпирал живот, маяча прямо на уровне глаз Чарли. «Сколько же ей лет? — подумал он. — Двадцать четыре… ну, пять…»

Как только Гвенетт ушла, Чарли поинтересовался у Мага:

— Сколько у нас складов? Семнадцать?

— Да, семнадцать.

— И сколько уходит на зарплату работникам?

— На всех складах вместе?

— Ну да, на всех.

— Сходу не скажу, но могу прикинуть.

Маг вынул из бокового кармана пиджака калькулятор — резче обозначилась борозда на лбу — и забарабанил по кнопкам. Чертов калькулятор являл собой воплощение Мага, только в виде напичканной электроникой железяки. Волшебная палочка технофана. Чарли терпеть не мог эту штуковину — она лишний раз напоминала ему о том, до чего он сам далек от поколения выпускников бизнес-колледжей. Как-то раз Крокер любопытства ради попросил у Мага калькулятор. И попробовал ввести «2+2». Но «4» не получил! Не выходило у него «2+2=4»! Оказалось, что надо вводить сначала «+2», потом «+2» — чертова штуковина работала задом наперед. Только выпускник Вартона с дипломом магистра делового управления мог управиться с ней.

Тем временем Маг закончил подсчеты:

— Двести семь миллионов триста семьдесят пять тысяч. Это если округлить. То есть плюс-минус двадцать пять тысяч.

— Ничего себе, это ж огромная сумма, а?

— Что правда, то правда.

— Может, сократить персонал? Процентов на двадцать?

— Но как? Под каким предлогом? Глобальная приостановка производства?

— Во-во, она самая. Сколько мы сэкономим?

— Ну… миллионов сорок. Только не представляю, как такое можно провернуть. Ситуация с наймом персонала идеальная, не к чему придраться, да и профсоюз взбесится.

— Профсоюз я беру на себя. Прагматиков там хватает.

— Вы серьезно? Двадцать процентов?! Не знаю, Чарли, не знаю…

— Ресторанный бизнес в загоне, объем продаж тоже, а сокращений я что-то не припомню.

— Так-то так, но у меня нет никакой информации насчет недогрузки производственных мощностей.

— Что ж, надо покопать. Давай попробуем.

— Не знаю, Чарли, прямо не знаю… Двадцать процентов! Это тысяча двести человек.

До сих пор они оперировали фразами вроде «персонал» или «ситуация с наймом», но слово «человек» неприятно резануло Чарли слух.

— Возможно, ты и прав, — согласился он. — А если пятнадцать? В таком случае мы экономим тридцать миллионов, так? А под сокращение подпадают всего девятьсот человек — меньше тысячи. Не так радикально, но для банка вполне убедительно. И знаешь почему?

— Почему?

— Потому что для банка нет ничего хуже, чем платить зарплату. Отдавать самое святое, деньги, отдавать людям… и все для того, чтобы те потратили их на себя… Банкирам такое просто представляется безнравственным. Так что им сокращение штатов придется по душе.

Маг устало закатил глаза, но промолчал. Он посмотрел в иллюминатор; Чарли тоже глянул вниз. Под брюхом самолета тянулась полоса садов, пологий холм с домом и невероятно длинной, змеистой подъездной дорогой. По обе стороны дороги росли кусты кизила, посаженные так кучно, что в своем буйном цветении напоминали два великолепных белоснежных шлейфа длиной в добрых полмили. Бог мой, какое же тут нужно состояние! И вдруг — бац! — и ты в один момент все потерял! А от неземной красоты чертогов остались одни воспоминания.

Маг смотрел в иллюминатор, не отрываясь; Чарли перевел взгляд на картину и вспомнил мать, отца, развалюху, в которой вырос… Они жили в самой глухомани — из всех населенных пунктов округа Бейкер только один городишко, Ньютон, посчитали нужным отметить на дорожной карте. Беднякам из белых и работать-то было негде, разве что на плантациях да целлюлозном заводе. Отец подрядился на плантацию Ичаувэй, что на реке Флинт; владельцем плантации был Роберт Вудраф, президент «Кока-колы». Потом работал в Терпмтине и еще в двух-трех местах, но нигде долго не задерживался. В конце концов он оказался на целлюлозном заводе, где ему отхватило указательный палец на правой руке. Это была самая дрянная работа во всей Джорджии. Когда маленький Чарли приходил на завод повидать отца, его окружало жуткое зрелище: уроды без пальцев и глаз. Горстка разнорабочих на современном складе, которые получают по двенадцать — четырнадцать долларов в час, перевозят грузы вильчатыми погрузчиками, работают под защитой закона о технике безопасности, гигиене труда и бог знает чего еще… Да «Крокер Глобал Фудз» по сравнению с тем заводом — прямо курорт! Чарли ничего не забыл, как будто все вчера случилось. Перед глазами стоял старый завод, в ушах визжали и выли поперечные и продольные пилы, из-под лезвий били фонтаны опилок, летела щепа, увечные бедняги вкалывали, не разгибая спины, а среди них и отец. У кого не хватало глаза, у кого — пальца или двух. Он так и видел эти культи…

Вот оно что! Вот почему Чарли вдруг вспомнил про отца и целлюлозный завод — увечная рука! Губы сами собой сжались, лицо побагровело при одной только мысли о наглеце с выпирающим подбородком… как тот делает оскорбительный жест, да еще и острит по поводу четырех пальцев, потерянных на войне. Он, Чарли, повидал на своем веку увечных, взять хотя бы отца… К тому же он и сам воевал… В самом начале вьетнамской войны Чарли получил «Пурпурное сердце» и «Бронзовую звезду» со значком «За доблесть»; он готов был спорить на деньги, что этот умник с большим подбородком никогда не служил в армии. Надо будет поручить Магу или Маргерит или кому еще проверить парня. Чарли прямо-таки не терпелось сказать Магу что-нибудь насчет этого сукина сына. Который то ли воевал, то ли не воевал… Но он удержался. Кому интересно слушать военные байки шестидесятилетнего старика.

Оба еще некоторое время сидели молча, размышляя. В это время дверь в кабину пилотов открылась. Вышел командир экипажа, Луд Харнсбаргер, и, широко улыбаясь, сказал Чарли:

— Как вы, кэп? Все в порядке? Начинаем посадку.

— Да, Луд, все нормально.

Чарли симпатичен был этот парень. Луд происходил из округа Кобб, что около Мариетты (Луд произносил: «Майретта»). Это был один из тех крепких, высоких, светловолосых парней, каких много в Джорджии. Такие парни, несмотря на стройную фигуру и физическую силу, кажутся до того толстокожими — настоящие англосаксы, — что и мускулов не разглядеть. На пилоте были белая рубашка с коротким рукавом и темно-синий галстук, на котором ровными рядами был вышит логотип «Крокер Глобал»; лучи солнца, падавшие на открытые руки, искрами вспыхивали на рыжеватых волосках. Чарли нравилось, как солнце блестит на тонком пушке больших рук пилота — прямо нити карамели на сладкой вате. Впрочем, разве об этом кому скажешь? Луд четыре года летал на грузовых самолетах военно-воздушных сил. Конечно, такому больше подошли бы истребители… Но довольно и того, что Луд — хороший парень, из Джорджии, в армии отслужил. Чарли нравилось, как Луд смотрит на него, как говорит. Луд никогда не лебезил, но Чарли всегда чувствовал, что парень уважает его не только как своего начальника, а как… мужчину.

— Я тут только что связался с Дервудом, кэп. «Рэйндж ровер» сломался, так что он встретит вас на «шевроле». Тетушка Белла готовит суп из капусты с колбасой и горячие ветчинные лепешки.

— Отлично, Луд, — ответил Чарли.

Рядом снова появилась Гвенетт.

— Хотите чего, кэп? Пока мы не начали садиться.

— Нет, спасибо.

— А вы как — вышло: «ка-а-ак», — мистер Струк?

Маг только мотнул головой.

Бедра и руки Гвенетт оказались на уровне глаз Чарли, и он снова заметил ее слегка выпирающий из юбки животик. Девушка выглядела полноватой, но кожа у нее была такая приятная — чистая, без единого изъяна. Она напоминала парное молоко, которое сочится прямо из коровьего вымени. Раньше Чарли этого не замечал. Гвенетт в самом деле была не из худеньких… настоящая сельская девчонка… Он с юности помнил этих девчонок с широкими, во все лицо улыбками… жизнелюбивых от природы… крепко сбитых… таких чудесных… в самом соку…

«Стоп!» Чарли усилием воли оборвал себя. Что он, черт возьми, затевает? Ну, поддастся влечению, а потом? Сколько продлится удовольствие? Двадцать четыре часа? Двадцать четыре минуты? А вот хорошей стюардессы он точно лишится…У Гвенетт широкая кость… совсем как у Марты…

Едва ощутимый укол совести… Двадцать девять лет он прожил с Мартой… пока не встретил Серену… Боже! А Серена… ей и тридцати-то еще нет… а какой крутой нрав… палец в рот не клади… Жесткая, что каленая мездра… Каленая мездра… откуда это? Отец то и дело повторял… Он, Чарли, даже не представлял, что это такое — каленая мездра…

Чарли закрыл глаза и подумал об Анжелике в надежде почувствовать толчок в штанах. Была у него своя теория: если пропало сексуальное влечение, пропало все — энергия, отвага, воображение… Чарли все прислушивался к себе… Вместо толчка он ощутил электрический разряд в области солнечного сплетения. А вдруг это все-таки произойдет? Вдруг его обдерут как липку? Вдруг раздавят как букашку? Ему ведь уже шестьдесят… Его запросто могут сровнять с землей!

В отчаянии Чарли снова перевел взгляд на Джима Буи, лежавшего на смертном одре… Смелый человек, что ни говори… они пришли, а он не испугался… не стал раздумывать… Ну да, а минуту спустя уже валялся проткнутый мексиканским штыком в самое сердце. И у него отобрали все, даже охотничий нож, тут уж сомневаться не приходилось.

Сердце в груди неистово колотилось, как будто спешило, боясь опоздать на важную встречу.

Луд положил самолет на крыло — они заходили на посадку. Внизу, насколько видел глаз, высились сосны с длинной хвоей, буйно цветущий кизил… расстилались поля рыжевато-золотистой осоки, только-только начинавшей зеленеть, с вкраплениями изумрудно-зеленого десмодиума, сорго, ржи, овса, гороха, кукурузы… тянулись дубравы с едва распускавшейся листвой, сквозь которую видны были изогнутые, артритные стволы и ветви с гирляндами испанского бородатого мха, свисавшего с веток длинными, призрачными седыми космами… Ближе к горизонту раскинулись поблескивая на солнце островками воды, восемь тысяч акров болот, которые в иное время скрывали кипарисы, группы нисс, непроходимые заросли тростника, падуба, сассапариля и бог знает чего еще… Даже с высоты птичьего полета было заметно, что пришла весна и болота прямо-таки ожили… На ветвях кипарисов и нисс набухли почки… еще немного, и они лопнут… покажутся листья…

Чарли глянул на Мага. Маг тоже смотрел вниз… через титановые оправы… Чарли с трудом представлял себе, что видят эти сканеры… Открытое пространство, полное насекомых, змей и прочих непредсказуемых и опасных тварей… Может, картина за иллюминатором не вызывает у Мага вообще никаких чувств, только кожный зуд… Чарли очень хотелось перегнуться через столешницу и тряхнуть парня за плечо: «Эй, ты только глянь! Двадцать девять тысяч акров возвращаются к жизни! Сок поднимается вверх по стеблям! Вылупляются птенцы! Прорастают семена! Нарождаются детеныши змей, щенки, жеребята! Ты считаешь себя реалистом? Так посмотри — вон она, реальная жизнь! Там! Внизу!»

«Гольфстрим» снова повернул на юг, продолжая снижаться. Чарли разглядел светло-песчаные грунтовые дороги, прорезавшие сосновые рощи… Увидел хозяйственные постройки… тут… там… вон там… посреди плантации… те самые, которые он построил для мулов и лошадей на время перепелиной охоты… Чарли впервые увидел, как смотрятся белые ограды, протянувшиеся на мили и ограждавшие обширную пустошь, где паслись лошади… которых каждый день отправляли на выпас… а некоторых, особо драчливых, держали отдельно… особенно жеребцов, способных забить друг друга копытами или закусать до смерти… Пастбища были все того же изумрудно-зеленого цвета… Ну-ка, ну-ка… а там что? Два жеребенка… не старше двух недель… взбрыкивают тонкими ножками!

Чарли не выдержал.

— Гляди, гляди! — воскликнул он, обращаясь к Магу. — Во-о-он туда. Видишь? Два жеребчика! Готов поспорить, им не больше двух недель! Один из них — от Первого Прикупа! Как пить дать!

В иллюминаторе показался Главный Дом посреди рощи вирджинского и болотного дуба; среди дубов встречалась крупноцветковая магнолия со старыми деревьями до восьмидесяти футов высотой. Через два месяца они целиком покроются белыми цветками; Чарли, бывало, наезжал в Терпмтин в самый разгар лета, чтобы только полюбоваться цветущей магнолией. Сам дом совсем не походил на особняк в классическом стиле Возрождения — с ионическими колоннами и антаблементами — вроде тех, которые до Гражданской войны понастроили у себя на плантациях всякие выскочки. Главный Дом в Терпмтине возвели еще в 1830-х. Это было низкое строение, по всему периметру опоясанное широкой, дающей густую тень верандой, с белой обшивкой, с подъемными, в два подвижных переплета, окнами во всю стену — жилище истинного южанина, еще прежних, довоенных времен. Дом был построен не на возвышенности — в этой части округа Бейкер холмов почти не было, — однако что за зрелище он представлял! Широкая подъездная дорога была посыпана мельчайшими крупинками светлого, почти белого песка; она с добрую милю петляла среди деревьев соснового бора, прежде чем выходила на аллею, обсаженную вирджинским дубом, густая листва которого через месяц превратит дорогу в прохладный и сумеречный зеленый туннель. Потом окаймленная древним самшитом аллея выбегала на открытое пространство и у парадного входа делала большую петлю. Клумбы пестрели ярко-красными пеларгониями, желтыми восковницами, ковром фиолетово-лиловых трителий, оранжевыми кливиями, кремово-желтыми цветками японской айвы и раннецветущей конфедератской розой; роза нравилась Чарли больше всего. Сейчас, в дневное время ее цветки все еще оставались белыми, но к вечеру они окрасятся в темно-розовый. Говорили, что это знак траура по храбрым парням из армии конфедератов, пролившим кровь в сражениях, которые они проиграли.

У Чарли прямо-таки дух захватило, на секунду он перестал дышать…

«Гольфстрим» пролетел над Главным Домом. Луд снизил самолет над самым болотом Джукер, чтобы потом развернуться и скользнуть прямо на посадочную полосу. На такой малой высоте, да еще пока на деревьях не появилась листва, можно было отчетливо разглядеть побеги кипариса и ниссы, которые пробиваются из воды… с огромными, вспухшими прямо над водой узлами… Показался Охотничий домик — большое, с белой обшивкой строение на сваях, вынесенное над водой, с двенадцатью спальнями — Чарли построил его для гостей. Почти два с половиной миллиона… Да, были времена, когда он сорил деньгами направо и налево…

Посадочная полоса представляла собой асфальтированную дорогу, прорезавшую сосновый бор, и тянулась почти с милю, чтобы было где приземлиться такому большому самолету как «Гольфстрим»… Вместе с посадочными огнями, ангаром с площадкой, насосами для подачи горючего и подъездными дорогами штуковина обошлась ему в три миллиона шестьсот тысяч. Вот о чем думал Чарли. А тем временем по обе стороны в иллюминаторах замелькали зеленые пятна сосен — самолет зашел на посадочную полосу и коснулся земли.

Когда самолет остановился на площадке перед ангаром, там уже стоял вместительный «шевроле», пригнанный Дервудом. Рядом с машиной был Руфус Дотсон, из черных, бригадир команды техников, отвечавших за обслуживание взлетно-посадочной полосы и ангара. Чарли встал с кресла и тут же почувствовал, до чего затекло правое колено. Ему совсем не хотелось, чтобы его видели ковыляющим вниз по трапу, пусть даже это были всего-навсего Дервуд и Руфус, но ничего не поделаешь. В колено отдавала такая сильная боль, что пришлось спускаться, держась рукой за поручень. Чарли ступил на землю; Руфус уже поджидал его. Он был невысокого роста, плотного телосложения, лет пятидесяти, а может, шестидесяти — Чарли точно не знал, — темнокожий, с седыми торчавшими волосами. На нем была старомодная, как у игрока в гольф, кепка, прикрывавшая лысую макушку. Руфус почтительно коснулся большим и указательным пальцами маленького козырька:

— Как поживаете, кэп Чарли? Дайте-ка я вам подсоблю.

И протянул свою большую, сильную руку. Руфус был в серой, с длинным рукавом рабочей рубахе — такие теперь никто уже не носит, — и джинсах.

— Да-а… ерунда, Руфус… — отмахнулся Чарли, который скорее бы умер, чем принял чужую помощь, — все этот футбол… чертово колено так и дергает…

Руфус хохотнул, издав горлом утробный звук:

— Зазря вы, кэп Чарли, толкуете мне о ревматизме — сами знаем, не понаслышке.

«Какой, к дьяволу, ревматизм, — хотел было возразить Чарли, — это все травма, полученная в те времена, когда он был футболистом!»

Вокруг стояли высокие сосны, отбрасывая густую, прохладную тень, но на площадке у ангара палило нещадно. Чарли прищурился. В дальнем конце полосы подрагивала пелена марева, от асфальта поднимались волны нагретого воздуха. Чарли тут же почувствовал, до чего ему жарко, до чего он вымотался. От «шевроле» легкой походкой приближался Дервуд.

— Эгей, кэп! — приветствовал его Дервуд. — День добрый, мистер Струк!

Каждый раз, глядя на этого крупного мужчину с низким голосом уроженца округа Бейкер, Чарли видел в нем типичного надсмотрщика прошлых времен, который покрикивает на работников в поле, рубящих сосны на убийственной жаре по двенадцать часов в день. И не только до Гражданской, а еще и добрых пятьдесят лет после. Рубить сосну было не легче, чем вкалывать на целлюлозном заводе, рассказывал дядюшка Бад. Люди доходили до грани отчаяния, и надсмотрщики, ложась спать, клали рядом с собой заряженное ружье. Дервуд вполне подходил на роль такого вот надсмотрщика. Это был самый что ни на есть хладнокровный южанин из глубинки, один из тех здоровяков, которые в среднем возрасте выглядят внушительней, чем в молодости: кожа у них становится что дубленая шкура, а тонко рассчитанная угроза действует безотказно. Ростом Дервуд был с Чарли — чуть выше шести футов. Огромная голова покоилась на мощной шее, а черты лица — опущенные кончики глаз, обвисшие щеки, направленные книзу нос и уголки губ — придавали Дервуду сердитый вид. Мускулистые плечи тоже были покатыми, широкая грудная клетка опускалась, живот свисал над ремнем, но в то же время чувствовалось, что во всем теле кроется заряд чудовищной энергии, которой невозможно противостоять. На Дервуде была рубаха цвета хаки, закатанная на огромных руках, и такого же цвета свободные саржевые брюки, отвороты которых закрывали верх поношенных сапог до середины икр — так в округе Бейкер одевались все, кто выходил в поле, где можно было наткнуться на жалящих в лодыжки гремучих змей. На поясе у Дервуда висела кобура, из которой выглядывала рукоять револьвера сорок пятого калибра. Из револьвера Дервуд стрелял по змеям.

— Эгей, Дервуд! — отозвался Чарли. — Слышь, а тот жеребчик… во-о-он там… брыкается который… случаем, не от Первого Прикупа? — Он спросил об этом скорее для того, чтобы отвлечь внимание окружающих от своей хромоты: шаг и крен вправо, шаг и крен вправо, шаг и крен вправо… и так все двадцать, а то и тридцать футов, до самой машины.

— Стало быть, он и есть, кэп, — ответил Дервуд. — Я вот что подумал. Если вы с мистером Струком не слишком проголодались, можно сначала туда, а потом двинуть к Оружейной. Ну и жеребчик, скажу я вам… крупный уродился… а как лягается, чертяка, я таких еще не видал.

И вот они втроем — Чарли, Дервуд и Магнус Струк — сели в «шевроле»; по дороге машина свернула к конюшням и загону, где резвился, взбрыкивая, крупный жеребенок Первого Прикупа. Едва они вышли из машины, как увидели группу из пятерых-шестерых черных конюхов и двоих невысоких австралийцев, Джонни Гройнера, смотрителя племенных жеребцов, и Мелвина Боннетбокса, его помощника. Все стояли полукругом, прямо на белесой, песчаной дороге, как раз там, где она выныривала из низких пальмовых зарослей и жесткой травы. Они что-то увлеченно разглядывали и даже не заметили, как подъехал «шевроле» со смотрителем и хозяином плантации.

Дервуду такое не больно-то понравилось, особенно в присутствии босса.

— Эй! — крикнул он им. — Загораете?! Вам что, заняться нечем? А ну, кончай кучковаться! — Словечко это, «кучковаться», Дервуд подхватил во Вьетнаме — солдатам запрещалось собираться группами по нескольку человек, чтобы неприятельский огонь не уничтожил всех бойцов одним выстрелом.

К удивлению Дервуда, да и Чарли тоже, Джонни Гройнер, крепыш ростом с эльфа, с коротко подстриженной рыжеватой бородой обернулся и, приложив палец к губам, жестом подозвал их, как будто говоря: «Гляньте, что здесь!»

Дервуд, Маг и Чарли, хромавший больше прежнего, подошли и сразу же увидели, из-за чего здесь собралась такая толпа. На обочине дороги, рядом с зарослями пальм и травы, на самом солнцепеке лежал техасский гремучник, огромный, шести, а то и семи футов в длину… лежал неподвижно… пребывая в спячке…

В этот апрельский день холоднокровная тварь облюбовала себе выжженную солнцем полоску песчаной дороги и впитывала тепло, не замечая все растущей публики. Тварь была чудовищно огромной, даже для этих мест, известных особенно крупными гремучими змеями — можно было запросто разглядеть узор из бурых крапин с черными ободками на светло-коричневом фоне. Конюхи замерли на почтительном расстоянии, стоя позади, у хвоста — никто не осмеливался подойти к голове. У гремучих змей нет век, закрывающих жуткие глаза-прорези, и невозможно было определить, спит змея или нет.

— Глядите, какая, кэп Чарли! И что вы с такой змеюкой сделаете? Может, сбегать за мотыгой? — вызвался один из конюхов, Санни Колквитт, предлагая отрубить змее голову.

Чарли посмотрел на конюха. Потом — на змею, на эту поистине великолепную зверюгу. И вдруг почувствовал, что все остальные, включая Дервуда и Мага, глядят на него, кэпа Чарли.

Поэтому он сказал Санни, махнув в сторону конюшен:

— Сгоняй-ка за джутовкой.

Санни во весь опор помчался за джутовкой — так местные называли мешок из джутовой ткани. Ожидая возвращения конюха, Чарли скинул пиджак и ослабил узел галстука. Ну и пусть станут видны эти седельные вьюки — никто ведь не догадается, откуда они, да и вид вспотевшего человека здесь никого не удивит. Чарли хотел произвести на них впечатление своей широкой грудью, спиной, мощной шеей. Подумаешь, хромота… он все тот же кэп Чарли Крокер, что и прежде.

Немного погодя прибежал Санни и передал боссу джутовку. Чарли перебросил мешок в левую руку и прошел через полукруг глазевших на змею, прямо между Мелвином Боннетбоксом и недавно взятым конюхом из черных, Кермитом Хойером. Шаг и крен вправо, шаг и крен вправо, шаг и крен вправо… Чарли шел медленно и осторожно… Вот он остановился около погремушек на хвосте… этих восьми роговых конусов… все еще сохранявших прежнюю шишку… Крокер начал подкрадываться к голове и тут почувствовал нечто удивительное — боль в колене стала слабеть. Он подкрался поближе и теперь мог разглядеть красивую, сердцевидной формы змеиную голову со зловещей, однако не лишенной красоты черной маской, находившей на глаза. Чарли переступил через змеиное туловище — гигантская дремлющая тварь оказалась между его ног.

Чарли отдавал себе отчет в том, что с его стороны это сущее безрассудство, но знал, что на попятную не пойдет. Разумнее всего было бы сломать ветку, обстругать ее, сделав рогатину, и пригвоздить голову змеи к земле. Но пока он раздобудет эту самую рогатину, тварь проснется и уползет в кусты. А все вокруг будут глазеть на беспомощного, хромого кэпа Чарли. Нет, у него только один путь, самый безрассудный из безрассудных.

Чарли больше не замечал, что творилось вокруг. В голове у него пронзительно звенело — будто струя пара выбивается под давлением. Он уже не отдавал приказаний своему старому, шестидесятилетнему телу, лишь пригнулся, подобрался и…

…Белая вспышка накрыла мозг, рука метнулась и обхватила змеиную голову у основания черепа. И тут же, одним махом Чарли выпрямился, держа вытянутую руку как можно дальше от себя — пресмыкающееся повисло над землей.

«Получилось! Прошло как по маслу! Схватил-таки змеюку! Прямо позади челюстей! Чуть ниже, чуть выше, и тварь впилась бы в руку! Но нет, я все сделал правильно!»

Змея яростно извивалась всем своим непомерно длинным телом. Из огромной, широко распахнутой пасти торчали два толстых, как иглы для подкожных инъекций, клыка, из которых выстреливали струи желтоватого яда. Черный раздвоенный язык стрекал во все стороны, из горла вырывалось шипение. Сплошные мускулы, панцирные волноводы и ребра, которых было не меньше сотни; яд хлестал в разные стороны с такой силой, что Чарли забеспокоился — надолго ли его хватит. В воздухе разлился тяжелый, удушающий, похожий на вонь скунса запах, однако для Чарли он был ароматом почище ладана и мирра. И все-таки змея еще шипела, встряхивая погремушками на хвосте.

Гремящим страхом полон мир!

Это о гремучей змее… написал этот… как же его?.. Гарт… Гарт… еще в старших классах проходили. Одно из тех немногих стихотворений, которые Чарли охотно заучил наизусть.

Заслышав, птица льнет к скале

И, звуком сбита, по земле

Кружит, как на одном крыле.[9]

«…Звуком сбита…» Да кони весом в тонну взвиваются на дыбы, едва только заслышат жуткие кастаньеты гремучей змеи. Как будто память о звуке прочно сидит в любом живом существе, даже в человеке, и действует как спусковой крючок, порождая страх.

Чарли повернулся к остальным и выставил гремящую змею перед ними. Все, даже Дервуд, отшатнулись, как будто безумный кэп Чарли задумал вонзить брызжущие ядом змеиные клыки кому-нибудь из них в горло.

Чарли же тем временем думал о том, сколько еще он сможет продержать эту адскую тварь. Гремучая змея редко весила больше пяти фунтов, но эта была гораздо тяжелее, она дергалась и сжималась в конвульсиях. С другой стороны, и Чарли это понимал, змея не могла хлестать как кнут и оборачиваться вокруг руки, она только раскачивалась из стороны в сторону: потеряв связь с землей, пресмыкающееся перестало ориентироваться в пространстве. Чарли с чувством некого злорадства отметил про себя, что Маг отошел футов на двадцать, не меньше. Тот, Кто Планировал Жить Вечно, мгновенно просчитал наилучшую стратегию поведения: оказаться как можно ближе к «шевроле» и как можно дальше от белой песчаной дороги, над которой металась гигантская, наводящая своим треском ужас гремучая змея, зажатая в тисках окончательно спятившего босса.

Чарли еще немного постоял, демонстрируя всем леденящую душу разверстую пасть, изрыгающую яд. Потом одной рукой рывком раскрыл джутовку и сунул голову гремучей змеи внутрь. Как только змея оказалась в мешке, он тут же разжал пальцы, быстро вынул руку из мешка и резко затянул шнур. Мешок превратился в гнездо слепой ярости, он метался во все стороны, наводил страх доносившимся изнутри треском погремушек; через неплотную ткань то тут, то там просовывались клыки, из которых выстреливал все никак не кончавшийся яд.

— Ну, ладно, будет, парни, — как ни в чем не бывало скомандовал Чарли. — Давайте-ка ее туда.

И направился в сторону Змеиного дома, стоявшего ярдах в пятидесяти от конюшен. Джутовку Чарли держал на вытянутой руке, взявшись за концы шнура. Ему доводилось слышать о том, как змея кусала тех, кто нес мешок слишком близко от себя. Он из последних сил напрягал руку, но просить о помощи даже не думал — только не теперь, когда тварь уже поймана. Боковым зрением Чарли видел, как остальные гуськом тянулись за ним, замыкал шествие Маг. Он услышал, как двое конюхов обменивались восхищенными возгласами: «Ух ты!» — «Вот это да!» Их восклицания казались ему сладчайшей музыкой.

Крокер шагал, чуть прихрамывая, но боли не замечал. Напротив, в ногах чувствовалась легкость, он как будто парил над землей. А ведь у него получилось! И это еще не все!

Змеиный дом был небольшой постройкой, изумительной по красоте как снаружи, так и внутри. По крайней мере, на взгляд Чарли. Снаружи это было восьмиугольное, почти круглой формы строение, возведенное из старинного красного кирпича, раздобытого Рональдом Вайном. Белые деревянные торцы и тяжелая шиферная крыша делали строение похожим на один из тех аккуратных домиков, которые Чарли встречал в Вирджинии, когда ездил в Монтиселло и Колониальный Уильямсбург. На крыше, там, где сходились все восемь секций, вместо флюгера возвышалось бронзовое изображение свернувшейся в кольцо гремучей змеи. Внутренняя отделка Змеиного дома получилась особенно удачной — небольшое по размерам помещение Рональд Вайн придумал отделать материалом, на первый взгляд казавшимся блестящими обоями. Но при более внимательном осмотре полосы оказывались шкурами гремучих змей, расправленными и растянутыми сверху вниз. Между шкурами не оставалось ни единого просвета, и создавалось впечатление широкого поля из жестких чешуйчатых крапин. Нижняя часть восьмигранного помещения была из красивой белой обшивки, по верху которой шел широкий белый борт. По центру борта на каждой из семи стен восьмиугольника — восьмая служила входом — находилось по большому стеклянному аквариуму, а точнее, по террариуму. В каждом террариуме сидели ползучие твари, принесенные с полей и болот Терпмтина: мокасиновые змеи, водяные щитомордники, королевские аспиды… Все они были ядовитыми — укус любой приводил к смертельному исходу.

Многие работники в Терпмтине боялись даже зайти в Змеиный дом. Ими руководил инстинкт самосохранения: змей надо сторониться, а если и увидишь какую, сразу убивай. Кое-кто из парней верил, что змеи служат самому дьяволу. Потому горстка вошедших следом за кэпом Чарли сразу присмирела, как будто вступила под своды методистской церкви.

Чарли понес джутовку к дальней стене, туда, где стоял террариум с шестью огромными гремучими змеями, лишь немногим меньше пойманной. Змеи скользили, обвиваясь друг вокруг друга, — прямо дьявол, явившийся на землю в образе склизкого, копошащегося клубка из колец, ощерившегося клыками и пропитанного ядом, вот-вот готовым выплеснуться наружу. Санни, Дервуд, Кермит, Джонни и Мелвин Боннетбокс, или Бонни, — все отшатнулись. Маг оказался самым проворным, встав чуть ли не у самого выхода.

Чарли перехватил джутовку правой рукой, а затем, без всякой помощи, ни на кого не глядя, приподнял угол металлической ячеистой сетки над стеклянным террариумом и просунул горловину джутовки к краю стекла. И приподнял дно мешка. Змеи на дне террариума смотрели на мешок и оголенную руку Чарли. Из горловины показалась голова гремучей змеи, ее ядовитые клыки были всего в шести дюймах от левой руки Чарли, державшей стеклянную крышку. Огромная змея высовывалась все больше и больше. Внезапно пресмыкающееся метнулось из мешка и шлепнулось на дно террариума, к собратьям, влившись в лоснящийся клубок.

Чарли с необычайной прытью опустил стеклянную крышку, одновременно выдергивая джутовку. Мгновение он просто стоял, уставившись на змей. Самая большая, та, которую он только что изловил голыми руками, находилась в состоянии крайнего возбуждения, ее скрученное в смертоносные кольца тело поблескивало.

Чарли, все так же не отводя взгляда, немного отступил. Краем глаза он видел, что парни, в том числе и Маг, теперь подались вперед, желая разглядеть змею. Сунув руку в карман, Чарли нащупал ключи от машины и, зажав их в кулаке, незаметно вытащил руку. Он еще немного постоял и вдруг бросил ключи — те ударились о стенку террариума. Только что пойманная змея первой злобно метнулась к месту удара, стукнув по стеклу клыками; остальные последовали ее примеру, запоздав на долю секунды. Все, кроме Чарли, отскочили, точно их сдуло ударной волной от взрыва. Даже Дервуд. Даже Санни. А уж Маг, Тот, Кто Планировал Жить Вечно, вообще оказался чуть ли не снаружи.

Чарли обернулся и медленно, одного за другим, оглядел всю компанию. После чего спокойно, как ни в чем не бывало сказал:

— Ну что, парни… а змейка-то ничего.

Выйдя из Змеиного дома, все разбрелись группами и стали оживленно обсуждать происшествие. Все, кроме Мага — он стоял поодаль, сунув руки в карманы. Чарли подошел к помощнику (когда он шел, хромоты совсем не чувствовал). Положив тому руку на плечо, Чарли сказал:

— Ну, Маг, я все обдумал. И вот что решил. Мы пойдем на это — сократим выплаты на пятнадцать процентов.

Маг даже не обернулся к боссу, только кивнул в знак согласия, продолжая смотреть прямо перед собой. За титановыми оправами сканеров его широко распахнутые глаза как будто вбирали в себя весь мир.

Чарли Крокер вновь обрел прежнее равновесие.

ГЛАВА 4. Братья, разбавленные молоком

Офис Уэсли Доббса Джордана, мэра Атланты и давнего приятеля Роджера Белла еще по студенческому братству «Омега дзета дзета» в Морхаусе, находился на втором этаже мэрии, в новом крыле, пристроенном в 1989 году, — в так называемой новой мэрии, выходившей на Тринити-авеню. Войдя, Роджер сразу оказался в фойе-ротонде. И с удовлетворением отметил про себя, что фойе хотя и современное, но не лишено величественности и отделано с большим вкусом. Роджер не признавал современной архитектуры и дизайна — все, что строили после знаменитого британца Эдвина Лютьенса, однако ротонда ему понравилась. Сложенная из серого джорджийского мрамора, высотой с трехэтажный дом, она была увенчана великолепным стеклянным куполом, даже в такой пасмурный день пропускавшим достаточно света. Мраморные ступени ротонды вели на балкон второго этажа; блестевшие медью перила балкона короной опоясывали фойе.

«Надо же, — подумал Роджер, почувствовав укол зависти, — Уэс добился своего — вон каким царством правит!» Ну да что тут завидовать, Уэс всегда выделялся. Что бы ни случилось, никогда не пасовал. Парень был толстяком, этаким упитанным коротышкой, но в Морхаусе считался не просто образцовым, а образцово-показательным студентом — возглавлял общество «Омега дзета дзета» и студенческий комитет. Уэс Джордан был из семьи «голубых кровей», со светлой кожей, имел связи среди старой доброй «черной элиты» Суит Оберна и с самого начала метил в вожаки, потому что… потому что иначе и быть не могло. Роджер и сам происходил из не менее благородного семейства, у него тоже была светлая кожа, среди его родни тоже имелось немало заметных личностей, но у него никогда не было этой непотопляемой уверенности в себе, свойственной Уэсу, или того убийственного цинизма, с помощью которого Джордан расправлялся со своими врагами. Ни один черный не мог наехать на Уэса — тот в два счета ставил глупца на место, вгоняя его же слова ему промеж ребер и запихивая в глотку. Причем все происходило так быстро, что болван и сообразить ничего не успевал. И вот Уэс — мэр Атланты. Он же, Роджер, простой смертный, приближается к трону монаршего правителя Мраморной Ротонды с прошением, как и все остальные. Ладно, подумал Роджер, я-то хотя бы могу обратиться к нему по имени. Не придется стоять со шляпой в руке и мямлить «господин мэр». И не потому, что нет шляпы. Однако Роджер все же позаботился о том, чтобы явиться в самом дорогом костюме: темно-синем приталенном пиджаке из превосходной шерсти в тонкую полоску, накрахмаленной рубашке в бледно-голубую полоску, с белым, со спрятанной пуговицей воротником, в шелковом ультрамариновом галстуке парижской фирмы «Шарве» и начищенных до блеска черных туфлях на аккуратной подошве, с острыми, несколько закругленными носками, идеальных в подъеме и сидящих на ноге как влитые. Из нагрудного кармашка пиджака выглядывал белый шелковый платок с ультрамариновой каймой.

Поднявшись по лестнице и переступив порог мэрского владения, Роджер сразу оказался перед длинной, оформленной в современном стиле стойкой, за которой сидела хорошенькая секретарша-негритянка. Роджер прикинул, что ей около тридцати; негритянка была не очень темной, с тщательно уложенными в прическу распрямленными волосами. Как только он назвал свое имя, секретарша оживилась:

— Мистер Белл! Конечно-конечно! Присаживайтесь. Вас сейчас примут.

Сказала она это даже с преувеличенной живостью и так искренне улыбнулась ему, что Роджер, опасавшийся, что его могут посчитать за рядового просителя, пришедшего на аудиенцию к Его Высочеству, тут же перестал волноваться за свой статус.

В дальнем конце приемной стоял стол, за которым сидел огромный белый полицейский с бесстрастной физиономией. Роджер посмотрел на него в упор, и полицейский едва заметно, из вежливости улыбнулся. «Мда-а… охрана белая… секретарша черная… Белый коп и черная секретарша…» Роджеру стало интересно, всегда ли Уэс действует таким образом — и черное и белое, и то и другое, — ведь просители, приходящие к нему, могли оказаться как белыми, так и черными. Сейчас же кроме него, Роджера, на диване в приемной сидел только мужчина лет пятидесяти, бизнесмен из белых. По крайней мере, Беллу так показалось. Одет он был как типичный белый бизнесмен в Атланте — неприметный, темного цвета мешковатый костюм, купленный в отделе готовой одежды, рубашка в полоску и галстук «Взорвавшаяся пицца» — так Роджер называл про себя галстуки, недавно вошедшие в моду. Как будто прямо на ткани разлетелась на куски пицца с оливками и острой колбаской. Даже черные бизнесмены перешли на такие! А Роджер всегда считал, что черные одеваются с гораздо большим вкусом, гораздо более стильно, чем белые. Ну а туфли… В обуви белые вообще ничего не смыслят: напяливают ботинки с выпирающей подошвой — как тротуар на мостовой.

Роджер Белый сел напротив бизнесмена; когда он опустился в мягкое, обтянутое кожей кресло, кожа с шикарным вздохом опала под ним. От нечего делать Роджер стал разглядывать интерьер. В приемной оказалось много английской мебели, той, которая так нравилась Уэсу, от «Шератон» и «Хепплуайт»; точно такая же стояла у Уэса дома в Каскадных Высотах. Приемная походила на традиционный клуб для солидных джентльменов, вроде «Коммерс-клуба» или «Кэпитал-сити», где Роджеру доводилось бывать на ланчах.

Однако что-то… что-то все же выбивалось из общего стиля… Тут Роджер заметил портьеры по обеим сторонам окна. Огромные портьеры, в складку, сильно задрапированные, сшитые из… йорубского хлопка! Вот оно что! Не узнать яркий, в черно-красно-желтых красках узор невозможно, пусть даже портьеры и были задрапированы. А высоко на стене, над диваном, висели на темном фоне фантастические африканские картины… из камня и слоновой кости… антилопы, львы, гепарды… сказочные существа из йорубских мифов… На соседней стене красовались мастерски выполненные зловещие маски знахарей и два перекрещенных копья с характерными йорубскими кистями, подвязанными под наконечниками.

Роджер сразу узнал их, еще бы! На первом курсе в Морхаусе он попал в группу студентов, которых на весенние каникулы повезли в йорубские земли, — и почему современные студенты не могут придумать что-нибудь дельное вроде этого! — в самое сердце Нигерии — город Лагос. Группу возглавляли доктор Майклз и доктор Померой. Возили студентов с вполне определенной целью — чтобы те познали свои корни. Среди ученых бытовало мнение, что в Америку рабов ввозили в основном из йорубских земель, этой колыбели великой цивилизации, возможно величайшей во всей Африке. Дома вождей в самом деле впечатляли. В некоторых было до пятидесяти комнат, богато украшенных резьбой и всякими предметами культа, вроде тех, что на стенах приемной. Роджер вспомнил — Уэс ведь тоже был в составе той группы. И точно так же, как и он, Роджер, запомнил эту поездку на всю жизнь.

Роджер поднялся с кресла и подошел к стойке.

— Простите, — заговорил он с секретаршей; ее хорошенькое, улыбающееся личико тут же повернулось к нему. — Мне просто любопытно, — Роджер показал на резьбу, висевшую над диваном, — давно они здесь?

— Что-то около двух недель.

— А вон те? — Он махнул в сторону масок и копий.

— Тоже, — ответила секретарша. — Господин мэр сам принес их. Кажется, из дома.

— Шутите?! — вырвалось у Роджера. Но он тут же понял, что сморозил глупость, совсем как на днях у Макнаттера, и поспешно добавил: — Они просто великолепны!

Возвращаясь к креслу, Роджер несколько раз задумчиво повторил про себя: «Да, они великолепны… они великолепны…» И в то же время с удивлением думал: «Из дома? Дома? Чтобы Уэс Джордан — и коллекционировал йорубское искусство?»

Роджер все еще удивлялся — Уэс никогда не проявлял ни малейшего интереса к подобным предметам, ни после той экскурсии, ни даже в конце шестидесятых — начале семидесятых во время всплеска афроцентристских настроений. Роджер все еще ломал голову над услышанным, когда в дверном проеме за стойкой показалась женщина. Она стремительно подошла к нему и улыбнулась открытой, теплой улыбкой:

— Мистер Белл? Я — Глэдис Цезарь. Пойдемте со мной — господин мэр будет очень рад встретиться с вами!

Роджер тут же окинул Глэдис Цезарь оценивающим взглядом. Это была невысокая, полноватая дама средних лет, энергичная и предельно организованная. Кожа не то чтобы светлая, но и не иссиня-черная. Наверняка в своей среде имеет репутацию человека, способного убеждать и добиваться своего. Он проследовал за ней по длинному коридору, с одной стороны которого тянулись застекленные полки с целой батареей самых разных экспонатов: двумя японскими керамическими куклами, облаченными в настоящие, изумительно красивые кимоно замысловатых фасонов, украшенные какими-то лакированными красными дисками; чашей из стекла французской фирмы «Лалик» с обнаженной фигурой в стиле «ар деко», поднимающейся с ободка; осколком, хотя и немаленьким, напоминавшим древний римский барельеф; бронзовой скульптурой нью-йоркского усатого полицейского высотой дюймов в шестнадцать, восседающего на лошади; искусно сработанной моделью корабля девятнадцатого века, помещенной в большую бутыль с узким горлышком… Все эти экспонаты, один другого дороже, тянулись нескончаемыми рядами. Не успел Роджер и рта раскрыть, как Глэдис Цезарь пояснила:

— Подарки от высоких гостей. Японцы, к примеру, никогда не приезжают с пустыми руками. У них это считается дурным тоном.

Они прошли мимо небольших офисных помещений и дошли до двух внушительного вида дверей из красного дерева. Когда они поравнялись с левой, Глэдис остановилась и, вынув ключ, отперла дверь, жестом приглашая Роджера войти и присесть на большой, обтянутый белым твидом диван. Мягко, с самой теплой улыбкой, какую только можно было ожидать, она сказала:

— Располагайтесь. Мэр будет с минуты на минуту.

Роджер осмотрелся. Помещение выглядело как гостиная, современная, но не безликая. В комнате было одно-единственное окно, однако оно отличалось размерами — от пола до потолка — и отодвигалось наподобие раздвижной двери, открывая вход на балкон. Балкон, как и все здание, был из бледно-серого сборного бетона, но модерновые, темного металла перила и балясины придавали ему исключительно стильный вид. Диван стоял совсем рядом с балконом, повернутый спинкой; перед диваном был стеклянный журнальный столик с крышкой не меньше двух дюймов в толщину, заключенной в простую на вид, но искусно сделанную под бронзу раму. На полу лежал ковер с густым ворсом — на белом фоне повторялся темно-коричневый геометрический рисунок. Всмотревшись, Роджер разглядел феникса, мифическую птицу, возрождавшуюся из пепла, — символ Атланты, города, который дважды сгорал дотла и снова отстраивался. На одном конце столика лежала кипа иллюстрированных книг большого формата, а по центру… по центру стояла увеличенных размеров йорубская гадательная чаша, покоившаяся на высоких, в фут высотой, фигурках лошади и всадника, вырезанных из красноватого дерева в стиле древнего африканского государства Ойо. Какое великолепие! Взгляд Роджера уперся в стены, которые из-за своего темного оттенка поначалу показались ему сплошным красным деревом. Только теперь он разглядел, что на самом деле они эбонитовые… с пола до потолка… без всяких вычурностей… Прямо напротив висела целая коллекция йорубских мечей, по всей видимости ритуальных, — каждый был дюймов восемнадцати длиной, затейливо вырезанный из слоновой кости. На эбонитовом фоне вся эта кружевная резьба смотрелась особенно эффектно… Вот это великолепие! Вот это да!

Роджер все еще завороженно глядел на мечи, когда послышался звук открывающейся двери. От боковой стены, вероятно соединявшей гостиную с небольшим кабинетом, по ковру шел невысокий, всего пяти футов семи дюймов, Уэс Джордан, всем своим видом выражавший радость от встречи.

Подняв руки и будто бы раскрывая объятия, он низким голосом воскликнул:

— Белл! Братишка Белл!

Роджеру знакома была эта интонация Уэса, это его ироническое подражание манерам чернокожих братьев. Знакомо было и то, что «братишка, брат» имеет два значения и оба не лишены иронии: брат Белл из студенческого братства «Омега дзета дзета» и брат Белл из духовного братства всех чернокожих Америки.

Подойдя ближе, Уэс, однако, не заключил гостя в объятия, как Роджер ожидал, а вскинул левую руку, выставив ладонью вперед:

— Ну-ка, дай пять!

Роджер из вежливости послушно хлопнул пятерней по ладони мэра, хотя и понимал, что со стороны Уэса это натуральное кривлянье.

Мэр вскинул правую руку, выставив ладонь:

— Ну-ка еще, брат! Выше!

Роджер ударил по высоко поднятой ладони. Мэр опустил левую руку почти до самого колена:

— А теперь, брат, ниже!

Роджер ударил по низко опущенной ладони. После этого, к удивлению Роджера, мэр обнял-таки его. Обхватил и на секунду замер, коснувшись щекой щеки Роджера. А потом совершенно нормально, с неподдельной искренностью в голосе сказал:

— Рад тебя видеть, братишка! Сколько лет, сколько зим!

Внезапно он отступил на шаг и оглядел всего Роджера, от начищенных до блеска изящных туфель до белого воротничка и галстука от «Шарве».

— Так-так-та-а-ак… — Снова низкий, насмешливый голос черного парня из гетто. — Классный прикидон, братан! Ну, колись — как житуха-то?

— Откуда ты, братан, знаешь про «прикидон»? — Роджер невольно заговорил в той же нарочитой манере, что и Уэс.

— Да ладно те, братан, — ответил мэр, — не в курсах, что ли, — перед тобой свой кореш. Мистер «Гроза Атланты». А ты колись давай. Откуда такой чувак в костюмчике из «Ринджер Флизом энд Тик» знаком с «прикидоном»?

— А я те вот чё скажу, братан, на случай, если не в курсах, — продолжал Роджер все в той же манере, что и мэр, — у меня пацан растет, одиннадцать уже. Так что всю эту дрянь с улиц твоей «деревни» он тащит прямиком в дом — всякие словечки из гетто, все, что у этих пацанов клево.

Оба рассмеялись, и Роджер воспользовался моментом, чтобы окинуть взглядом старинного приятеля по студенческому братству. Перед ним был все тот же Уэс Джордан, пусть и слегка округлившийся, с пухлыми щеками, в отличном, но не идеального покроя темно-сером костюме с белой рубашкой и… «Взорвавшейся пиццей»! И этот туда же! Однако в лице Уэса появилась какая-то твердость, даже жесткость, а волосы сильно поредели. «Оно и к лучшему, — рассудил Роджер, — ведь старинный приятель — теперь мэр Атланты». С волосами Уэсу повезло — они всегда были прямее, чем у других, и послушно ложились волнами. Роджер вдруг подумал, что Уэс вполне мог бы сойти и за белого. Мог бы, задайся такой целью, пожелай он переехать в другой город и начать все сначала. Но для чего такому, как Уэс Джордан, становиться белым и начинать сначала? В сорок три он уже мэр города. Города, который входит в пятерку, а то и четверку главных городов Америки.

Нет, Уэсу не требовалось ничего доказывать в мандатной комиссии. Он принадлежал к самой настоящей высшей касте черных. К такой, что выше уж некуда. При первом же взгляде на Уэса Роджер убедился, что тот остался верен себе — блистал убийственной иронией, отточенной еще во времена учебы в колледже. Уэс оказался первым в их группе — по крайней мере, так считал Роджер, — кто стал отпускать шуточки по поводу бытовавшего среди чернокожих интеллектуалов и специалистов высокого класса обычая: приветствовать друг друга на языке черной подворотни. Таким образом, у черной элиты происходило подсознательное вытеснение чувства вины, вины за свою неизмеримо большую успешность в сравнении с чернокожими братьями, истинными обитателями улиц. Высококлассные специалисты и люди умственного труда выражали тем самым солидарность, извечную настороженность и бдительность перед лицом белых, по сути своей не видевших, да и не желавших видеть разницу между успешным предпринимателем и бедняком с улицы.

Однако Уэс всегда считал такое поведение притворством и, подражая манерам чернокожей братии, делал это с такой иронией, что только совсем уж недалекий пропускал ее мимо ушей. Уэс тоже был не без недостатков, однако никогда не терял уверенности и не сомневался насчет своего места в жизни.

Роджер сказал:

— Угадай, о ком я подумал, как только вошел в приемную?

— О ком?

— О профессоре Милфорде Померое.

— А-а-а… — протянул мэр, вспоминая. — Тот самый Пом-Пом Померой…

— А вот угадай почему.

— Попробую, попробую… Уж не потому ли, что разглядел на стенах кое-какие сокровища Ойо и Ово?

— Так и есть, — подтвердил Роджер, — что меня, надо признаться, поразило. Ты — и вдруг йорубское искусство?

— Да уж, постарался… развесил тут кое-что из этих… йорубских корней.

— Твоя секретарша…

— …Мисс Бизли, — все с той же улыбкой уточнил мэр.

— Очень привлекательная молодая особа, — заметил Роджер.

— Да, — согласился с ним мэр.

— Так вот, мисс Бизли рассказала мне, что это ты принес все эти штуковины. Не знал, что ты коллекционируешь йорубские предметы искусства. Уж не обессудьте, господин мэр, но такое коллекционирование совсем не вяжется с образом Уэса Джордана.

— Мисс Бизли сказала, что я коллекционирую йорубские предметы искусства?

— Ну, не совсем так… но что-то вроде того. Что ты принес их из дому — так она, кажется, сказала.

— Тут она права, — подтвердил Уэс, — тут секретарша действительно права. Вот в этом она безусловно права. — Еще одна отличительная черта Уэса: повторять одну и ту же фразу по нескольку раз, пока она не начинает звучать насмешливо или не преисполняется таинственного смысла. — Все это действительно принес я. В смысле, оно появилось здесь по моей инициативе. Вот что я скажу тебе, Роджер. Иногда быть мэром Атланты очень даже приятно. Все эти штуковины я получил в дар или на время, набрав всего лишь с десяток телефонных номеров, а с половиной собеседников так и вообще переговорил мой помощник. Все они из кожи вон лезли, стремясь оказать мне услугу. Я позвонил в Нигерию в лагосский Национальный музей, позвонил в Хаммеровское собрание… Арманда Хаммера, помнишь? Позвонил в Германию, в Линденский музей, который в Штутгарте, в нью-йоркскую Пэйс Гэллери… Кстати, Роджер, брат, это только между нами, идет? Между братом Уэсом и братом Роджером.

— О чем речь, конечно! — заверил его Роджер.

— В смысле, я ведь даже не знаю, почему ты здесь. Со слов Глэдис, беседовавшей с тобой по телефону, я понял, что ты был не больно-то разговорчив. Да, не очень-то разговорчив… — Снова улыбка.

— Сейчас все узнаешь. А пока продолжай, расскажи мне про все это. — Роджер широким жестом обвел гадательную чашу и мечи из слоновой кости.

— Ну так вот… Я им объяснил, чего именно хочу. Пообещал, что штуковины их возьму на время и если выставлю, то обеспечу надлежащие условия хранения. Насчет сроков ничего не говорил, а они и не спрашивали. Ну не то чтобы совсем… интересовались, конечно… однако ни на чем не настаивали.

— Но ты-то сам, Уэс, а? Ты же высмеивал все эти афроцентристские закидоны! То ли в восемьдесят седьмом, то ли в восемьдесят восьмом — помнишь? — была та самая пресс-конференция, в Чикаго кажется, на которой Джесси Джексон выступил со своими «афроамериканскими» заявлениями… все тогда начали вместо «черный» говорить «афроамериканец»? Ты же так потешался над этим Джексоном, что Альберт Хилл чуть животик не надорвал — я уж боялся, с ним плохо станет. А ведь он уважал Джексона, еще как уважал.

— Что ж, — мэр наклонил голову вбок и мудро улыбнулся, — времена меняются. Времена меняются… Да, времена меняются… И общественное мнение тоже.

— Общественное мнение?

— Общественное мнение и мнение группы целевого опроса.

— Группы целевого опроса? Ты прибегаешь к их помощи?

— Ну да. Впрочем, сейчас речь не об этом. Ты давай садись, — он показал Роджеру на белый диван, — выкладывай, с чем пришел. Чем я обязан такой чести?

Роджер присел на диван, а Уэс с другой стороны журнального столика подтянул внушительных размеров кресло и удобно устроился в нем, утонув в мягком сиденье.

Роджер начал:

— Уэс… ты ведь знаешь Фарика Фэнона, футболиста?

— Спрашиваешь! — закатил глаза Уэс. — Знаю, как же не знать. На открытии юношеских Олимпийских игр мы даже, кажется, рядом стояли, на одном помосте. — Уэс скривил губы в сардонической усмешке. — А что?

— Я представляю его интересы, — ответил Роджер.

— Ты? С чего это вдруг?

Роджер глубоко вдохнул и начал свой рассказ. Про Фэнона, про вечеринку, про белую студентку, каким-то образом очутившуюся в комнате у Бомбардира в два часа ночи и теперь заявляющую об изнасиловании.

Когда Роджер произнес: «Ее отец — Инман Армхольстер», мэр выпрямился в кресле. И, подавшись вперед, выпалил:

— Шутишь?!

— Именно это вырвалось и у меня, когда Макнаттер сказал, чья она дочь, — ответил Роджер. — Не самый подходящий для юриста ответ, но именно это у меня и вырвалось: «Шутите?!» Макнаттер не шутил.

— Но почему ты? Разве это твоя компетенция? — Мэр теперь сидел на самом краю кресла, сцепив ладони и положив локти на колени. Казалось, еще чуть-чуть — и он потеряет равновесие.

— Вот и я подумал о том же, — сказал Роджер. — Они наняли еще двух: Джулиана Сэлисбери — отличный адвокат, ведет дела белых, и Дона Пикетта — не менее отличный адвокат по делам черных. Их двое и я.

— Да-а… этих двоих я знаю, — подтвердил мэр.

— А меня они взяли… Слушай, Уэс, ты только что сказал: между братом Роджером и братом Уэсом. Наш уговор еще в силе?

— Разумеется.

— Тогда буду говорить прямо, без обиняков. Они в курсе, что я знаком с тобой. И в курсе, что мы вместе учились: в начальных классах, в старших, да и в воскресную школу тоже вместе ходили, если уж на то пошло. Им известно, что в Морхаусе мы состояли в одном студенческом братстве. И они считают, что ты прислушаешься ко мне, не отмахнешься — я ведь тебе не посторонний. Такие вот дела, больше я пока ничего не знаю.

Уэс вскочил и заходил по гостиной, потирая костяшки левой руки ладонью правой; вид у него при этом был такой, будто его оглушили.

Потом он замер:

— Ну ладно, допустим, расчет их не лишен основания. Но о чем они собираются просить? Инман Армхольстер! Ничего себе! И потом, кто это «они»? Кто музыку заказывает?

— Новая группа футбольных фанатов — «стингеры» из «Стингерс-клуба».

Понятно… А в клубе сплошь белые. И наверняка знают Инмана Армхольстера. Ты хоть представляешь?.. — Мэр не договорил, продолжая ходить взад-вперед. — А впрочем… Так в чем ты должен убедить меня?

— Ну… они… то есть мы… в общем, мы хотели бы…

Мэр, задумчиво глядя в окно на тяжелые, плотные облака и как будто ничего не слыша, перебил Роджера:

— Ты хоть представляешь, во что все это может вылиться? Один из самых знаменитых спортсменов, выходец из южной Атланты, из черной Атланты, и дочь одного из богатейших и влиятельнейших людей северной Атланты, белой Атланты, жителя Бакхеда… — Тут он глянул на Роджера и, чуть заметно улыбнувшись, спросил: — Так что твои наниматели хотят от меня?

— Понимаешь, Уэс, прежде всего мы хотим избежать огласки. Сэлисбери и Пикетт, может, чертовски замечательные адвокаты, но дело заведомо проигрышное. Как только история просочится наружу, пиши пропало. Однако просто замолчать такое невозможно. Необходимо, чтобы кто-то выступил посредником… повел переговоры с Инманом Армхольстером… успокоил эту разъяренную птицу. И они, мои наниматели, — а тут я с ними полностью согласен — считают, что на эту роль не подходит никто, кроме тебя. Тебе люди вроде Армхольстера доверяют.

Уэс стоял не двигаясь, уставившись в большое тонированное окно; лицо его начало расплываться в улыбке. Как будто только что за окном — в округе Полдинг или Даглас — он разглядел нечто забавное. Уэс повернулся к Роджеру; на лице его играла все та же улыбка.

— Роджер, — начал он, — тебе приходилось что-нибудь слышать о «деньгах на разводку голосов»? Иногда это еще называют «деньги на мелкие расходы»?

— Так… в общих чертах… краем уха, — ответил Роджер. — А что?

— А то. И как ты понимаешь смысл этих выражений? В общих чертах.

— Ну, вроде как это деньги, которые тратятся в день выборов. Или за несколько дней, чтобы расшевелить избирателей из бедных кварталов. Пускают агитационные машины с громкоговорителями и платят тем, кто стоит за углом избирательного участка, распространяет листовки… еще выделяют микроавтобусы… чтобы подвозить избирателей до участков… что-то типа этого. А почему ты спрашиваешь?

Уэс усмехнулся; Роджеру усмешка показалась слишком уж высокомерной.

— Когда-то я тоже так думал. Но стоило мне выставить свою кандидатуру на пост мэра, как Арчи Блаунт — помнишь конгрессмена из Пятого округа? — зашел ко мне и сказал: «Уэс, ты первый раз баллотируешься на выборах такого масштаба. За первый месяц предвыборной кампании твои познания в области настоящей политики умножатся на сто процентов. За второй месяц они умножатся уже на двести процентов. А за третий — на четыреста. Но и тогда ты все еще будешь оставаться детсадовцем в ясельной группе». Я, конечно, поблагодарил его за участие, может быть немного свысока, — он мне был симпатичен, но не казался шибко умным. А сам продолжал готовиться, возлагая надежды на одну лишь свою честную репутацию и думая, что все складывается в мою пользу.

На следующее утро меня ждал первый сюрприз. На столе лежала во-о-от такенная стопка писем. К каждому был прикреплен чек, выписанный на имя моего предвыборного штаба. А само письмо было своего рода контрактом между приславшей организацией и мной. Помню, одно пришло от «голубых» правозащитников. Мне и делать-то ничего не надо было — только подписать соглашение, тем самым обещая поддержать однополые браки, уравнять их в юридических правах с обыкновенными парами, ввести уроки полового воспитания для геев в начальной школе, установить уголовное преследование за нетерпимость по отношению к сексменьшинствам… всего и не упомню. А в обмен предлагался чек на двадцать тысяч. Сама постановка дела возмутила меня; я распорядился, чтобы секретарша отправила письмо по обратному адресу. Во-первых, то была абсолютная чепуха, а во-вторых, большинству моих избирателей, наших черных братьев и сестер, наплевать на тяжкое положение гомосексуалистов, белых там или черных. Когда все эти борцы за права геев, среди которых, конечно же, одни белые, начинают сравнивать свою «борьбу» — а у них это всегда «борьба» — с борьбой нашего брата… в смысле, что столько белых обнимаются и целуются с народом, сбрасывающим с себя оковы рабства… уф-ф… от такого прямо пар из ушей валит. Так что я ни на секунду не усомнился в том, что принял единственно верное решение. То есть вернул письмо и чек с вежливой запиской, что мол, спасибо, ребята, но не надо и давайте на этом закончим. Так что ты думаешь? Буквально через несколько дней на первой полосе еженедельника «Файв пойнтер» меня пропечатали как ненавистника сексменьшинств, не желающего отстаивать даже фундаментальные права геев. Ты можешь сказать: «Ну и что с того?» И в самом деле, тираж еженедельника всего тысяч пятнадцать, не больше, и это вообще так называемая альтернативная газета. Но она очень популярна среди гомосексуалистов. Вот и получается — не успел я и рта раскрыть, чтобы высказаться по данному вопросу, как уже потерял голоса геев.

В каждом письме из пачки предлагалась подобная сделка. «Соглашайся на наши условия, и деньги твои». А без денег уже через два месяца начинаешь попросту задыхаться. Они становятся нужны как воздух. Предвыборные кампании прямо-таки пожирают денежные суммы, а через некоторое время тебе уже не оказывают доверия в кредит. И ты начинаешь жалеть о тех чеках, которые так гордо отверг. Начинаешь задумываться: а нельзя ли пересмотреть свои взгляды… потесниться и взять под зонтик кое-кого из этих… не таких уж и ужасных… с их особыми интересами… а также… чеками на двадцать тысяч. Потому что теперь ты уже усвоил первый и основной урок: никто и никогда не выигрывает выборы, выезжая на своих личных заслугах. Для победы необходимы деньги и организация. А под организацией я имею в виду людей, которые знают каждый квартал как свои пять пальцев, особенно в Южной Атланте.

Ну вот, а теперь я дошел и до «денег на разводку голосов». За считанные дни до голосования к тебе подходят люди и заявляют, что могут обеспечить столько-то и столько-то голосов. Какой-нибудь тип в растянутой футболке подваливает и говорит: «У меня — Механиксвиль. Только сразу говори — да или нет. Такса — десять тысяч». Ты колеблешься — голос у парня уж больно агрессивный, да и сам парень нагловатый — а тот долго не ждет: «Не надо? Ну и пошел ты… Я не торгуюсь! Или десять кусков на бочку, или катись ко всем чертям!» И вот какой-то придурок с воспаленными глазами бросает «Пошел на хрен!» тебе в лицо, в лицо будущего мэра Атланты, но ты уже ученый и понимаешь, что взвиваться на дыбы ни к чему. И молча проглатываешь оскорбление. А вдруг этот тип в самом деле может привести на избирательный участок весь Механиксвиль. Вот здесь-то и важна организация. У тебя должны быть люди, которые знают — этот может привести на участок целый квартал, а этот нет, а вот этот может привести половину. Такие люди должны уметь разговаривать с типами вроде того парня на понятном им языке. И не должны бояться замарать руки.

— Замарать руки? — переспросил Роджер.

— Да-да, — подтвердил Уэс. — Когда ты определился с тем, кому платить, ты должен найти человека, который передаст посреднику его двадцать, тридцать, сорок или сколько там тысяч, — не сам же ты будешь этим заниматься. И передаст наличными. Как только деньги отданы — все, ты больше не владеешь ситуацией и, случись что, деньги уже не вернешь. Ты заключаешь устное соглашение с каким-то мутным субъектом, который по-английски только и знает что «да», «нет» и «Пошел ты!».

— А дальше что?

— Предположим, этот тип в самом деле берется выполнить обещанное. Тогда в день выборов с утра пораньше он садится на телефон и обзванивает по списку тех, у кого есть право голосовать. Вот он звонит одному:

«Ну чё ты гонишь, чё ты гонишь… Хорош прохлаждаться. Давай подваливай сюда, выполняй гражданский долг. Да я о том, чтобы проголосовать, сечешь?»

Тот:

«Ну-у-у… слушай, мужик, даже не знаю… А чё мне с того будет?»

Твой новоиспеченный пламенный сторонник:

«Тридцатник».

Тот:

«Маловато чё-то…» Твой человек:

«Тридцатник в этом году — красная цена». «Ладно, хрен с тобой, уговорил… За кого галочку-то ставить?»

«За Уэсли Доббса Джордана». «За кого-кого? Вот черт, ничё не разберу!» «Слышь, приятель, подваливай сюда — я все тебе скажу». «Ла-а-ано, уже иду… Вот черт, связался… Встретимся… А может, еще накинешь, а?..»

— И когда ему платят? — поинтересовался Роджер. — Вообще, как это происходит?

— Платят после того, как проголосует, — ответил мэр. — А вот насчет механизма… Этого я тебе сказать не могу — сам не знаю, да и знать не хочу. Наверняка скажу только одно — платят наличными.

— А сколько получает этот… ну… посредник, или как там его? Сколько перепадает ему?

— Этого я тоже не знаю. Но, исходя из суммы, которую даешь, и количества проголосовавших в квартале, можно предположить, что посредник оставляет себе половину… может, чуть больше. «Не так уж и много за такую жизненно важную услугу», — думает каждый из них.

— Но ведь это противозаконно, да? — спросил Роджер. — Ведь это подкуп избирателей, разве нет?

— Он самый, брат Роджер, он самый… И за редчайшим исключением это единственный способ победить на выборах городского масштаба. Сегодня на одну только оплату голосов избирателей неплохо иметь в запасе полмиллиона. Чем больше дашь, тем вернее победишь. А миллион увеличивает шансы уже на пятьдесят процентов. Хочешь знать, кто обеспечивает миллион Андрэ Флиту?

— Кому?

— Андрэ Флиту.

— Это что, тот парень из «Сплоченного действия»? Который думает выставить свою кандидатуру против тебя?

— Уже выставил. Объезжает черные кварталы, обрабатывает всех, кто готов его слушать. Так и называет их: «черные кварталы». Сущая правда, я не шучу! Небось воображает, что это телевизионный фильм. Хм, черные кварталы… — В голосе Уэса послышались язвительная насмешка. — В своей книжонке этот Флит каких только собак на меня не навешал. Что я — черная аристократия, так называемая «элита Морхауса». Что пригрелся за пазухой у белых из Торговой палаты. Что я, видите ли, приспешник белого истэблишмента — черный только снаружи, а внутри белый. Да не очень-то и черный, так… «разбавленный молоком». Вот, цитирую дословно: «Пора уже Атланте выбрать своего первого черного мэра». Выходит, Мейнард Джексон, Энди Янг, Билл Кэмпбелл и я — все мы «разбавлены молоком». Так и говорит, я ничего не выдумываю. Мне приносят пленки с его выступлениями. Обязательно послушай, Роджер. А знаешь, как он выглядит?

— Видел фотографии в газетах.

— Так вот, он высокий, не ниже шести футов пяти дюймов, всего пять лет назад играл за сборную НБА, со стальной мускулатурой, дамочки по нему с ума сходят. А еще он черный, брат. Чернее не бывает. — Глубокий голос Уэса звучал насмешливо. — Крепкий кофе, ни капли молока. Короче — свой парень, с улицы, из «черных кварталов». Хотел бы я знать, какую такую улицу он считает своей. Его папаша держал ремонтную мастерскую в Уэст-Энде, а мамаша — салон красоты «Косметичка Риты», да и сам парень вырос в Угольных Высотах. Каков, а? Угольные Высоты! Спрашивается, что он вообще знает о жизни «черных кварталов»? Сам-то рос в приличном доме, среди ровно подстриженных лужаек с белками, малиновками, светлячками. Уж этот мне мистер Андрэ Флит!.. Однако народ прислушивается к нему. И он им втолковывает, что с тех пор, как первым черным мэром Атланты стал Мейнард Джексон, политическая власть черных сосредоточилась в руках светлокожей черной элиты, «элиты Морхауса» — излюбленное его выражение, — и мы в сговоре с белым истэблишментом, с «элитой „Пидмонтского ездового клуба“». Что, мол, и те и другие наживаются на простых людях, людях с улицы. Что все мы — и Мейнард Джексон, и Энди Янг, и Билл Кэмпбелл — входим в «элиту Морхауса». Даже Энди, который вырос в Луизиане, а учился в Новом Орлеане. Даже Билл Кэмпбелл из Северной Каролины, выпускник нэшвиллского Университета Вандербилта. Но Флиту до истины нет дела, для него мы все та же пресловутая «элита Морхауса», где бы ни учились на самом деле. В его глазах мы не настоящие черные. Демагогия чистой воды, Роджер, самая что ни на есть подтасовка. Но Флит зарабатывает на ней очки. Еще как зарабатывает! В дорогах его сердцу «черных кварталах» работают и наши группы целевого опроса — Флит в самом деле набирает очки. Если бы выборы случились сегодня, мне бы пришлось туго, очень туго. И прежде всего потому, что у Флита солидная поддержка — миллион в счет «денег на разводку голосов».

— Да-да, ты уже упоминал, — вспомнил Роджер. — От кого же это?

Уэс склонил голову вбок и холодно усмехнулся:

— От Инмана Армхольстера.

Роджера как громом поразило. Он чуть было не выпалил: «Шутишь?!», но осекся. И стал лихорадочно соображать, как это соотносится с Уэсом Джорданом в деле Фарика Фэнона. Так ничего и не придумав, он помотал головой:

— Ни черта не понимаю!

— Мир тесен, особенно если взять Атланту, — сказал мэр. — Стоит присмотреться, и становится ясно, что всем заправляет горстка людей.

— А как это сказывается на тебе в плане… моего клиента?

— Никак, — ответил Уэс. — Одно с другим вообще не связано. — На его лице появилась характерная насмешливая улыбка. — То, что ты мне сегодня подкинул, способно взорвать всю Атланту. А про Флита я рассказал для того, чтобы ты в полной мере оценил возможности мистера Армхольстера.

— Зачем тогда такой персоне поддерживать какого-то там Андрэ Флита?

— Ну, это просто, — ответил Уэс. — Армхольстер считает, что тот выиграет выборы. В этой схватке между черными белые бизнесмены не смотрят ни на идеологию, ни на что другое. Они задаются лишь одним вопросом: могу я делать бизнес с этим человеком или нет? Уверен — Армхольстер Флитом не побрезгует. Что называется, поведет дела, «как принято в Атланте».

— Как принято в Атланте?

— Именно. Как принято в Атланте. Ты когда-нибудь потрошил бейсбольный мячик?

— Да нет…

— Не ахти какая затея, ну да меня, мальчишку лет одиннадцати, в свое время забавляло. И вот когда отдираешь белую шкурку, внутри оказывается мячик из белого же шнура, ну или чего-то в этом роде. Если размотать, на милю хватит. Наконец добираешься до самой сердцевины, до маленького твердого резинового шарика черного цвета. Это и есть Атланта. Крепкое ядро — те двести восемьдесят тысяч черных в южных районах Атланты. Они, а точнее, их голоса держат под контролем сам город. Вокруг них, наподобие того белого шнура, группируются три миллиона белых, живущих в северных районах, — все эти округа Кобб, Де Кальб, Гвинетт, Форсайт, Чероки, Полдинг… Спрашивается, как же миллионы белых уживаются с маленьким ядром черных? А они действуют, «как принято в Атланте». Помнишь, строили аэропорт за миллиард долларов? Еще Мейнард тогда мэром был? Так вот… он собрал деловые круги и сказал: «Послушайте, парни, есть проект на миллиард долларов». Ну, у них, понятное дело, тут же слюнки потекли. А он и прибавляет: «Тридцать процентов — миноритарным подрядчикам». Они рты пораскрыли… но наживка-то уже проглочена. Семьсот миллионов на дороге ведь тоже не валяются — и у них снова потекли слюнки. А с миноритарными подрядчиками в конце концов примирились. Потом Мейнард говорил: «На строительстве этого аэропорта двадцать пять черных сделались миллионерами». Он гордился собой и имел на то все основания. Вот что значит действовать, «как принято в Атланте».

Роджер спросил:

— И какая роль во всем этом отводится моему клиенту?

— Пока не знаю, — ответил Уэс. — Может, и никакая. Я должен кое-что проверить и кое с кем переговорить.

— Только, Уэс, ради бога, выбирай собеседников. Чуть только что просочится, пусть даже в виде слуха, — все наши усилия пойдут коту под хвост. Такая штука, как ты верно заметил, попросту взорвет город.

— Хорошо, я запомню.

— Что мне передать своим коллегам?

— Скажи, что я вполне осознаю взрывоопасность ситуации. Что подумаю, как лучше всего подойти к Армхольстеру. Что я придумаю что-нибудь… и очень скоро. Но ты знаешь, Роджер… Лучше бы тебе и этой твоей «суперкоманде» приготовиться к худшему. Наверняка уже немало тех, кто в курсе дела. Во-первых, Макнаттер и его жена — вот уж кого не назовешь молчальниками, воплощением благоразумия. Потом, люди из Технологического, парни из «Стингерс-клуба», опять же ты и твоя «суперкоманда», ваши семьи…

Роджера неприятно кольнуло это «суперкоманда», но он только сказал:

— Я ни словом не обмолвился с Генриеттой.

— Да… потом она тебе это еще припомнит. Затем — Фарик Фэнон и его дружки. Бомбардир тоже не отличается сдержанностью. Парень вообще порядочный идиот.

— Что ты имеешь в виду?

— Что имею в виду? Этот кретин считает, что делает тебе огромное одолжение, позволяя стоять рядом и рассматривать стекляшки у него в ушах.

Роджер встревожился:

— Полагаю, ты не…

— Да нет, — успокоил его мэр, — это я так, к слову. У нас в мэрии человеку не отказывают в защите на том лишь основании, что он — идиот. Я только хочу, чтобы ты понял — неизвестно, как долго удастся сохранить все в тайне. Есть ведь еще и девчонка… как ее… Элизабет. Элизабет Армхольстер. А у нее — друзья… подружки… Да и Армхольстер этот, жирный боров, — горячая голова, долго все в себе держать не сможет.

— Тем более важно переговорить с ним как можно быстрее.

Уэс, усмехаясь цинично и с укоризной, окинул Роджера взглядом:

— Будь добр, передай своим коллегам: что бы я ни предпринял, это произойдет очень скоро. Скажи им, что тебе, старинному приятелю мэра, удалось заручиться поддержкой Уэсли Доббса Джордана.

Затем он вдруг посерьезнел, лицо его сделалось каменным — Роджер никогда не видел Уэса таким.

— А еще передай: что бы я ни предпринял, я не буду держать в уме ни твоего клиента, ни Армхольстера. Я буду действовать исключительно в интересах Атланты.

Роджер все ждал, что Уэс скривит губы в своей пресловутой усмешке… но так и не дождался.

ГЛАВА 5. Морозильная камера самоубийц

Склад компании «Крокер Глобал Фудз», разместившийся в Сан-Франциско, находится совсем не в той живописной части залива, которая способна вдохновить поэта. Или даже путешествующего писателя, пусть даже тот и совершает вояж в отчаянных поисках новой темы. Склад находился в совсем другой части залива, на востоке, не со стороны Сан-Франциско, а со стороны Окленда, ближе к Эль-Серрито, округ Контра-Коста, прямо в низине у болот.

В те волшебные вечера, когда тихоокеанский туман заползает в город, а постояльцы отелей Ноб-Хилл бесстрашно отправляются на прогулку по невероятно крутым подъемам и спускам Пауэлл-стрит — наслаждаются вечерней прохладой, слушают задорные трели и металлический лязг трамваев, скорбные гудки сухогрузов в тумане, — словом, когда жизнь в этой части залива напоминает красивую оперетку 1910 года, всего в пяти милях к востоку, в округе Контра-Коста, нещадно пропекаемом солнцем по тринадцать-четырнадцать часов в сутки, над крышей склада скорее всего еще колеблется жаркое марево. Несмотря на позднее время — уже и звезды видны, — ртуть в градуснике застревает у отметки в девяносто градусов по Фаренгейту, опускаясь с трех часов дня всего на четырнадцать делений, и стоянка для работников склада — немощеная грунтовая площадка — до того прокаливается, что напоминает потрескавшуюся, запыленную и бесплодную поверхность Марса. Иначе говоря, «Крокер Глобал Фудз» представляет собой часть машинного отделения, водопроводный узел, технический отсек этого райского уголка — приморского побережья Сан-Франциско.

И вот именно в такой вечер, минут без пятнадцати девять, на складскую стоянку въехала «хонда», семейная легковушка, за рулем которой сидел молодой человек по имени Конрад Хенсли. Под фланелевой рубашкой и джинсами у него был полный комплект теплого белья, и потому кондиционер в машине ревел. Машина, поднимая столбы пыли, объехала рядов шесть или семь, пока водитель не нашел место у ячеистого забора с колючей проволокой. Глянув поверх забора в необъятное, усеянное звездами калифорнийское небо, молодой человек разглядел очертания канализационной подстанции, дымовой трубы завода «Болка Рэндеринг», сваленных в штабеля свай для строящейся скоростной автострады; прямо на него — казалось, рукой подать — надвигалось большое брюхо самолета, с ворчанием скользившего по воздушному пути к Оклендскому международному аэропорту. Таков был вид по эту сторону живописного побережья Сан-Франциско.

Парень открыл дверцу легковушки и вылез, отворачиваясь от мощных прожекторов на складской крыше. Упершись руками в поясницу, он сделал несколько наклонов, прямо как борец перед поединком. На первый взгляд парень и в самом деле мог сойти за атлета — высокий, молодой и, несмотря на стройность, крепкий. Рукава рубашки у него были закатаны, и под длинными рукавами футболки бугрились мышцы. Длинные пальцы на руках, еще полгода назад тонкие, теперь так раздались, что обручальное кольцо врезалось в кожу — непонятно, как же он теперь его снимет в случае надобности. У парня были темные глаза, длинные черные ресницы, светлая кожа и тонко очерченные губы; его принимали то за француза, то за испанца, итальянца, португальца, а то и грека, словом, за выходца со Средиземноморья — уж больно красив.

Поэтому он отпустил длинные усы — обычное дело среди молодых людей, стремящихся казаться старше, крепче и… грубее. Рубашка и выцветшие джинсы говорили о принадлежности их владельца к легиону молодых калифорнийских парней, занятых тяжелым физическим трудом, однако одежда была тщательно отутюжена. Судя по всему, в жизни Конрада Хенсли порядок играл не последнюю роль.

Однако в следующую секунду этот образчик четкости и безупречности со средиземноморским налетом смазывался — в нижнем белье и фланелевой рубашке парень обливался потом. На погрузочной платформе стояли двадцать, а то и тридцать фур с огромной надписью «КРОКЕР» по бокам; рев моторов болезненно отдавался у Конрада в голове, громкое шипение пневмотормозов раздражало до безумия. Ничего… надо взять себя в руки…

Он упал обратно в кресло «хонды». В плечи и поясницу болезненно стрельнуло. Нос заложило, и Конрад отхаркнул слизь в открытую дверцу машины. Нервная система протестовала против того, что ожидало ее в самом ближайшем будущем: восемь часов в морозильной камере самоубийц.

Взгляд Конрада затуманился — он смотрел дальше забора, завода и штабелей, дальше залива Сан-Франциско и Калифорнии вообще. Обычно такой взгляд появляется у человека, когда он задумывается о ничтожности собственной жизни-песчинки в необъятном и непостижимом замысле всего сущего. Если, конечно, этот замысел есть.

«Малиш у малиш!»

Понятно, что Сьюки об этом и думать забыла, но вот у Конрада фраза никак не шла из головы. «Малиш у малиш». Перед ужином они с Джил, захватив детей, отправились в круглосуточный магазинчик недалеко от дома. Джил несла Кристи, а он держал за руку Карла. Сьюки сама стояла за кассой; она увидела их и, расплывшись в широкой улыбке, воскликнула: «Малиш у малиш!» Конрад не сразу понял, что она имела в виду: «Малыши у малышей!»

Он даже покраснел — до того смутился. Ну да что возьмешь с камбоджийки, которая едва говорит на чужом языке. К тому же продавщица относится к нему с явной симпатией. Тогда почему его задели слова этой добродушной женщины? Да потому, что она оказалась близка к истине! «Малыши у малышей». Обоим родителям было по двадцать три; Джил так и вообще выглядела на шестнадцать, не больше. Разве это дело — двое детей в таком возрасте, да еще в наше время? Ко всему прочему Джил и сама иногда вела себя не лучше ребенка. Но тут же Конрад подумал, что ни к чему пытаться переделать Джил. И так не на кого опереться — в целом мире у него ни единой души. У других есть родители или там родственники, но у него… Его родители сами просят у сына взаймы! За те полгода, что Конрад работает на складе, и отец и мать — правда, по отдельности, потому как уже семь лет не разговаривают друг с другом, — пытались взять у него денег взаймы. «Взаймы». О жалких четырнадцати долларах в час они рассуждали как о целом состоянии.

Что ж, в какой-то мере это и было состоянием, по крайней мере для него, Конрада. Он сидел в старой дребезжащей «хонде» и в который уже раз занимался совершенно бессмысленным делом — прокручивал в уме свои ошибки. Если бы только Джил не забеременела, когда обоим было всего по восемнадцать! Если бы только он не предложил, да что там, не настоял на свадьбе! Если бы только они не завели второго ребенка! Он мог бы поступить в университет штата Сан-Франциско, а может, потянул бы и на берклийский филиал, а не прозябал бы два года в местном колледже. Имел бы уже настоящую работу… шагал бы вверх по карьерной лестнице… Сейчас же оставалась одна мечта: заиметь собственный домик в Дэнвилле и жить там всем семейством… Сидя в «хонде», Конрад отчетливо представил себе Дэнвилл — приятное, утопающее в зелени местечко с красивыми домиками и магазинчиками, оазис в двух шагах от тех трущоб, где они сейчас снимают квартиру… Сегодня день зарплаты, а это значит, что еще сто пятьдесят долларов прибавятся к уже накопленным четырем тысячам шестистам двадцати двум долларам восьмидесяти пяти центам. Конрад помнил сумму до цента. Еще год, и хватит на первый взнос… а остальное — в рассрочку. Собственный домик в Дэнвилле…

Взгляд Конрада упал на здание склада. В такой вечер темный силуэт склада, оставаясь за границей освещенного пространства, нависал чудовищем… Отец понятия не имел, как сыну достаются четырнадцать долларов в час, ни разу не поинтересовался. У отца за всю жизнь не было ни одной стоящей работы. Перед глазами пузырем замаячило лицо… борода с проседью… волосы, собранные в хвост… одутловатая, землистого цвета кожа… Отец в такой морозилке не продержался бы и десяти минут.

У Конрада ни с того ни с сего появилось нехорошее предчувствие. А вдруг в сегодняшнюю смену что-нибудь произойдет?.. Вдруг несчастный случай, вдруг его покалечит?.. Что тогда? Огромный японец из Сан-Франциско по прозвищу «Сумоист» из-за пустяка потянул спину и теперь не может ходить… На прошлой неделе Джуниору Фраю, одному из оки — так звали жителей Окленда, — заскользившим на льду паллетом раздробило лодыжку… У Конрада снова прихватило поясницу, а в носу скопилось столько слизи, что даже больно стало. Никогда еще он не чувствовал себя таким раскисшим, а ведь смена даже не началась… Не иначе как жди беды… Может, доехать до телефонной будки… позвонить и сказаться больным… отсидеться, будь оно неладно… Погрузчики частенько так делали…

«Ну-ка соберись! Будь мужчиной!»

«…Бум-пт-бум-пт-бум-пт…» — разнеслось над стоянкой.

Конрад глянул в зеркало заднего обзора и увидел пылевой торнадо, несущийся вдоль одного из ближайших к въезду рядов. Прогрохотало совсем рядом… сумасшедший визг электрогитар… вой хриплых голосов, вопящих… что?! Похоже на «Мозг сдох! Мозг сдох! Мозг сдох! Мозг сдох!».

Пылевая воронка в ярко-желтых лучах прожекторов с завываниями промчалась вдоль последнего ряда машин, развив сумасшедшую скорость… ужасные вопли… бум-пт-бум-пт… «Мозг сдох!»… Конрад обернулся; как раз в этот момент машина, резко затормозив и взметнув фонтаны пыли, устремилась прямо на его «хонду», стоявшую с распахнутой дверцей. От испуга Конрад пригнулся, вжимаясь в сиденье. Но в следующую секунду машина уже встала рядом, всего в каких-то дюймах от открытой дверцы. Мотор замер, вопли оборвались; в лучах прожекторов медленно оседало большое облако пыли.

В ушах у Конрада звенело, сердце едва не выскакивало из груди. «Что за идиот…»

Из ярко-красной машины обтекаемой формы и низкой посадки показался субъект с длинной шеей и сильно выпиравшим кадыком; на голову он нацепил бейсболку. Вульгарного вида тип распрямился в дымке оседавшей пыли и оказался одним из напарников Конрада по морозилке.

Взбешенный Конрад выскочил из «хонды» с криком:

— Ну ты, Кенни!..

— А-а-а… Конрад! — Парень широко осклабился. — Гонки на выживание, приятель!

— Гонки на выживание? Да ты с ума сошел, Кенни! Зашибешь ведь кого-нибудь!

Кенни, этого высоченного долговязого парня, тирада Конрада жутко обрадовала:

— Да лано те, Конрад. Эт чё! Так… небольшой заносец на обе оси.

— Вот-вот. Это тебя, Кенни, заносит на обе оси. Ты же ненормальный!

Кенни довольно хмыкнул. Он был одним из тех самых безбашенных оки, которые коптят воздух в американской глубинке. С жилистой, длинной шеей — когда он глотал, кадык прыгал вверх-вниз на фут, не меньше. Диковатыми бледно-голубыми глазами Кенни походил на северную ездовую собаку; жутковатая картина довершалась тощими усиками и двухнедельной растительностью на щеках и подбородке. На парне красовалась футболка с рекламой оклендской радиостанции «КУК»: «Смотри не проКУКуй: кантри-метал на 107.3 FM». Выше талии висел кожаный ремень шести дюймов в ширину, вроде тех, какими опоясывают себя штангисты. Парень был угловатым, кожа да кости, выделялись только руки — огромные, толще, чем у Конрада. На изнаночной стороне задранного козырька бейсболки виднелась нацарапанная фломастером надпись: «СУИЦИД».

— «Мозг сдох!» — Конрад неодобрительно покачал головой, не сумев, однако, удержаться от улыбки — так улыбаются непослушному ребенку, который хоть и проказлив, но все же мил и отлично знает об этом. — Ну и мерзость!

— Слыхал?

— Еще бы! Можно подумать, у меня был выбор. Да останься я дома, в Питсбурге, и то бы услышал.

Кенни снова хмыкнул, но поперхнулся кашлем и захлюпал носом, отхаркивая и сплевывая. Он начал подпрыгивать и нелепо взмахивать руками, подражая модным среди простых парней «металлюгам». И запел или, скорее, заговорил гундосым речитативом:

Хорош пургу тупую гнать!

Я буду щас тебе вставлять

Без всяких там вонючих слов,

Без всяких сраных слов!

Дошло или как?

Или прочистить чердак?

Ща кепку спилю, я сказал,

Кепку спилю, я сказал,

Я сказал! Я сказал! Я те чё, лох?

Мозг сдох! Мозг сдох! Мозг сдох! Мозг сдох!

— «Кепку спилю»? — не понял Конрад. — Это еще что такое?

— А ты чё, не в курсе? Ну, это вроде того, чё в моргах делают. Отпиливают верх черепушки, чтоб до мозгов добраться. Называется «кепку спилить». В тюрягах так болтают. Мол, на кого наскакиваешь, сукин ты сын, ща живо кепку спилю!

— Потрясающе, — фыркнул Конрад и тут же сплюнул мокроту. — Ты хоть понимаешь, Кенни, до чего она поганая… песня эта твоя? Просто тошно делается. А знаешь, что самое отвратительное? Что ты помнишь эту гадость наизусть!

— Да лано те… Это ж «Запеканка с гноем»! Последний хит! Ну-ка, чё покажу…

— Надо же… «Запеканка с гноем»! — все повторял Конрад, качая головой.

Кенни поманил Конрада к своей ярко-красной машине и тут снова закашлялся, зашмыгал носом — глубоко внутри, чуть ли не в самых легких, заклокотало. Машина была спортивной моделью с укороченной хвостовой частью и двумя дверцами; сбоку, оставляя за собой постепенно исчезающий, как на скорости, хвост, тянулась надпись: «RAPIER XSI».

— И как это ты только отхватил такую? — поинтересовался Конрад, снова чихая, кашляя и отхаркиваясь.

— А, неважно… Глянь лучше, какая цаца!

Кенни открыл дверцу, откинул сиденье вперед и жестом пригласил Конрада заглянуть в салон. Конрад сунул голову внутрь. Заднего сиденья не было совсем — вместо него всю длину салона, от переднего сиденья до заднего стекла, занимал кусок фанеры. В фанеру были вмонтированы две огромные стереоколонки.

— Двадцать дюймов, приятель. Барабаны грохочут ого-го! Аж волосы шевелятся и уши хлопают! Вот те крест! Правда, хлопают. И ребра дребезжат. У таких колонок знашь скоко ампер… Дай-ка еще кой-чё покажу.

Кенни повел Конрада к багажнику. Оба одновременно закашлялись, зашмыгали носами, втянули в себя и сплюнули мокроту. На дне багажника громоздились пара больших, направленных на колонки вентиляторов, сеть проводов и прочая аппаратура.

— Видал какие? Эт чтоб колонки охлаждать. Не то враз перегорят. Прикинь?! Пожар начнется, кроме шуток!

Конрад выпрямился и смерил Кенни долгим взглядом.

— И сколько же ты заплатил за это, Кенни? — «Заплатил за это, Кенни» прозвучало тонко и сипло; Конрад откашлялся.

— За вентиляторы-то?

— За все: вентиляторы, колонки… — Конрад жестом показал на машину. — За всю эта штуковину.

— Да лано те, «Эй-Джи-Ти» заплатила. — Кенни с силой втянул носом, сплюнул и потер глаза. «Эй-Джи-Ти» пользовалась известностью в округах Аламида и Контра-Коста — компания предоставляла ссуды. Внезапно глаза Кенни вспыхнули. — А знаешь чё… с такими колонками можно и бумнуть. Я уже пробовал.

— Бумнуть? Это как?

— Не знаешь, чё ли? Проезжаешь мимо тачек на стоянке, да? Врубаешь на полную катушку — у тачек, понятно дело, сигнализация орет, сечешь? — Кенни говорил на манер оки — с вопросительной интонацией. — Я тут прошвырнулся по Дэнвиллу… знаешь, квартальчик есть… ну, где у домов такие большие, старые крыши… из шифера или черепицы — фиг его знает… Вощем, тачек шесть или восемь бумнул…

Конрад в ужасе воззрился на него:

— Надеюсь, ты не «Мозг сдох» врубил?! Дэнвилл такой славный городок.

Кенни, расплывшись в улыбке, кивнул на «хонду» Конрада и прохрипел:

— А чё се такие не поставишь? — Прокашлявшись, прибавил: — Мошь без напряга установить парочку. По двадцать дюймов.

— Ага, отличная идея, Кенни. Только как же я без заднего сиденья? У меня жена и двое детей.

А-а-а… Тада да… тада понятно…

И к чему мне «бумить» в Дэнвилле? Мне Дэнвилл нравится. Я хочу там жить. Собираюсь купить дом.

Конрад шмыгнул носом, глотая слизь, и презрительно махнул в сторону ярко-красной машины:

— Кенни, это же не одна тысяча долларов! И все ради чего? Я вкалываю в этой морозилке с единственной целью — заплатить взнос. Как только перееду в Дэнвилл, только меня здесь и видели. Близко к складу не подойду.

— Ну да, ну да… понятно… Слышь, Конрад, да ты расслабься. Брось всякие заморочки.

— Нет, Кенни, ты не прав, — возразил ему Конрад. — Я должен напрячься. И тебе советую. Ты хоть раз к себе прислушивался? А ко мне? А к кому другому из нашей морозилки? Все же кашляют, чихают, глотают таблетки. У всех течет из носа, и это в Калифорнии, где жара круглый год. А мы, все до единого… Да ты садись, Кенни, садись, послушай хоть раз.

— Да лано те, это ж так… ерунда… всего-навсего насморк. Пустяк.

— Всего-навсего? Ну нет, это гораздо серьезнее, чем ты думаешь.

— Слышь, — сказал Кенни, — платят здесь что надо, по четырнадцать долларов в час. Где еще столько отвалят? Где еще дадут работу? Работы, Конрад, нет. Нет, и все тут! Дерьмо! Так что забей и оторвись. Вруби на полную!

— Нет уж, Кенни. Да ты сам подумай. Вот что, скажи, будет с тобой через пять лет?

— Через пять лет… — Кенни помотал головой. — Говоришь, дом в Дэнвилле? Ну, удачи те, приятель. Надеюсь, так оно и выйдет. Да токо не с этих денег. Ну, может, родичи помогут — подкинут деньжат…

Конрад невесело засмеялся:

— Тоже мне шутник. Это я им подкидываю… А с чего ты взял, что мне не удастся скопить?

— А кому удавалось-то? Я таких не знаю. Хошь не хошь, а рано или поздно все равно напорешься на лысую суку в костюме.

— Какую суку? В каком костюме?

— Ты чё, не слыхал «Смерть в рассрочку»? И про «Кинул ласты» не знаешь?

— Нет, не слышал и не знаю.

— Ну ты, Конрад, даешь! Чё, в натуре не слыхал? Вот это:

Ты протираешь штаны с девяти до шести,

Чтоб в положенный срок по кредиту платить,

Ты идешь на ковер, ты глотаешь дерьмо,

Ты горбатишься, не видя вокруг ничего,

Ты готов жопу рвать для положенной суммы,

Ты ползешь в колее, куда загнали тебя

Эти лысые суки в костюмах.

Ну, давай, покупай себе смерть в рассрочку,

Сдохни ради платежа, доходи до точки,

Получи суперприз — до последнего вздоха и суммы,

Тебя будут иметь эти лысые суки в костюмах!

Конрад вздохнул и внимательно посмотрел на парня:

— Знаешь, Кенни, что с тобой не так? Ты веришь в эту чепуху. Ты принимаешь эту дребедень за чистую монету.

— Да лано те, Конрад!

— Кто, думаешь, сочиняет такое? Те, кто ходит в костюмчиках с галстуками, кто живет в больших домах вроде тех, что в Дэнвилле, вот кто. Они наживаются на таких, как ты, забивают вам мозги всякой дрянью. Они лишают воли, заставляют сказать «Нет!». Послушай моего совета, Кенни. Выкинь из головы «Запеканку с гноем», «Гонки на выживание» и… что там еще?.. «Инцест». Перестань слушать этот… мусор!

— А я говорю — само время те расслабиться.

— А я говорю — пора тебе, Кенни, поднапрячься. — Конрад постучал пальцем по лбу. — Подкрутить вот здесь, а то винтики разболтались.

Конрад развернулся и пошел к «хонде» — взять с переднего сиденья коробку с обедом. Кенни загоготал; его дикие подвывания напомнили Конраду о том, сколько раз их ночные смены начинались именно так. Кенни просвещает его насчет очередной тошнотворной песенки в стиле «кантри-метал» или похваляется очередной мерзопакостной выходкой, а он, Конрад, ужасается и с возмущением отворачивается, в то время как Кенни его реакция забавляет до чертиков. Конрад отлично понимал, что со своим серьезным отношением к жизни и любовью к порядку выглядит в глазах Кенни простаком. Здесь, на складе, Кенни был королем всех этих «гонщиков на выживание», а за «гонщиками» был явный перевес, их было гораздо больше, чем упрямо карабкавшихся вверх. Конрад вспомнил мистера Уайлдротски, преподававшего курс американской истории в колледже округа Маунт-Дьябло, — старомодного господина из шестидесятых, с бакенбардами, зауженными вверху и широкими внизу, в очках с тонкой оправой. Мистер Уайлдротски вечно толковал о «рабочем классе» да «буржуазии», все показывал иллюстрации с черными от грязи шахтерами… Привести бы старика Уайлдротски сюда, на склады, показать, как выглядит «рабочий класс» сегодня, в наше время… показать Кенни и всех этих «гонщиков»…

Морозилка была чем-то вроде склада в складе — огромная камера в конце складского помещения, отгороженная стеной, обитой оцинкованными листами с клепкой. Дверь в морозильную камеру была не меньше амбарной, все из тех же оцинкованных листов, только вся помятая, как старое жестяное ведро; сейчас ее распахнули, отведя по рельсу. В начале смены дверь открывали, и становился виден толстый полог из винила, весь в маслянистых пятнах и ледяных наплывах. Чтобы не выпускать холодный воздух, рабочие входили и выходили через щель посередине полога. Температура в камере поддерживалась ровно ноль градусов по Фаренгейту.

Окон внутри не было — круглые сутки в камере стояли промозглые серые сумерки. На металлических стойках трехэтажными штабелями лежали картонные упаковки с тоннами рыбы и мяса. Под самым потолком виднелись хитросплетения серых, обитых оцинкованным металлом вентиляционных труб, напоминавшие кишки. Между трубами пролегали полоски люминесцентных ламп, испускавшие слабый голубоватый свет. Казалось, что жуткий холод заглушает его — все выглядело каким-то блеклым, бесцветным.

Дожидаясь начала смены, Кенни, Конрад и еще около тридцати погрузчиков стояли прямо у входа в морозильную камеру. Парни облачились в серую униформу — мешковатые, на подкладке робы с меховыми воротниками и перчатки, — которую выдавали на складе. На спинах курток большими желтыми буквами было выведено: «КРОКЕР»; под люминесцентными лампами надпись светилась кислотно-желтым. Под робу каждый погрузчик надевал нижнее белье, рубашку, свитер, стеганый жилет, спортивный костюм и до того раздувался, что своим видом напоминал толстого увальня — эмблему шинной фирмы «Мишлен». Кени натянул на голову капюшон спортивного костюма; из-под капюшона остался торчать поднятый вверх козырек бейсболки с надписью «СУИЦИД». В тени козырька сверкали диковатые глаза парня. Среди погрузчиков было трое черных, еще трое китайцев, японец и мексиканец, но в основном на складе работали оки, парни вроде Кенни, — половина из них переняла его моду, обвесившись «суицидными» причиндалами. Парни называли себя «гонщиками на выживание», а морозилку — морозильной камерой самоубийц; название никак не шло у Конрада из головы.

Глядя на струйки пара из носов и ртов погрузчиков, легко было представить, до чего же холодно в морозильной камере. Если какой погрузчик пробовал по глупости работать без перчаток, он потом сильно жалел об этом. Погрузчики управляли подъемниками — маленькими, но мощными электрокарами, — на которые грузили заставленные картонными коробками паллеты и перевозили их в другую часть склада. Погрузчик стоял на уступке за металлическим корпусом, закрывавшим мотор. Управлять электрокаром было легко. Но стоило дотронуться до рычагов или рукояток голыми руками, как кожа прилипала к металлической поверхности намертво. Нечего было и думать освободиться от морозной хватки.

По одну сторону от входа стоял деревянный стол, за которым сидел бригадир ночной смены Том, уже немолодой — в морозильной камере сорок восемь считалось порядочным возрастом — и огромный в своей клетчатой куртке поверх остальных одежд. На голову Том нахлобучивал темно-синюю кепку спасателя, закрывавшую лоб и уши, — макушка большой круглой головы сразу до смешного уменьшалась. Выдыхая клубы пара, бригадир изучал лежавшие на столе распечатки нарядов. К воротнику куртки у бригадира был прикреплен маленький, цилиндрической формы микрофон.

Парней начал пробирать холод — все дружно зашмыгали, зачихали, закашляли, сплевывая. То один, то другой харкал прямо на пол — Конрада передергивало от отвращения.

Из развешанных по стенам громкоговорителей зазвучал глубокий голос Тома:

— Так, ребята… для начала — парочка сообщений. Есть новость хорошая и есть плохая. Начну с плохой. Поступила жалоба от «Болка Рэндеринг» — кто-то из наших оставляет свои машины на их парковке и устраивает пьяные сборища… Кенни!

— Э-э-э… — возмущенно протянул Кенни. — Я-то тут при чем?

— А при том! Две ночи назад, точнее, утром — солнце уже взошло — приходит их смена, а на парковке валяются парни, нажравшиеся всрачь. Да еще и стерео грохочет: «Жри-сри!» Еще на подъезде слышно было: «Жри-сри! Жри-сри! Жри-сри!» Отлично, ничего не скажешь! Красота, да и только!

— У-у-у… о-о-о… — с шумным одобрением отозвались «гонщики».

— «Жри-сри»? — переспросил Кенни, притворно ужасаясь. — Это, случаем, не из «Инцеста»?

— Как бы там ни было, а звучит отвратительно, — грохотал в акустической системе голос Тома. — В «Болка Рэндеринг» ведь и женщины работают. Поняли, к чему я?

— У-у-у… о-о-о… — уже в полную силу загудели парни. Забота Тома о женщинах из «Болка Рэндеринг» показалась им нелепостью, достойной всяческого осмеяния.

Том неодобрительно покачал головой:

— Ладно, смейтесь-смейтесь… Но если не прекратите устраивать оргии, кое-кому придется испытать что-нить вроде «инцеста» на своей шкуре. Поняли? — И, предупреждая очередной взрыв гиканья и улюлюканья, Том поспешно продолжил: — Так, а теперь хорошая новость. Мы выходим на неплохие обороты, да и месяц кончается — похоже, ночка выдастся легкой. Так что, ребята, как только разделаетесь с нарядами — все свободны. — Том всегда обращался к погрузчикам «ребята», когда взывал к их сознательности.

Снова вопли, только на этот раз полные ликования. Легкие ночи погрузчики любили. Под конец месяца многие заведения с собственными кухнями, рассчитывавшие бюджет на месяц, — гостиницы, кафе-закусочные, дома престарелых, больницы, тюрьмы — урезали заказы. Все это вело к общему спаду в бизнесе, однако выпадали и такие вот «легкие» ночи, когда погрузчики могли работать семь, шесть, а то и пять часов, в зависимости от наряда, а плату получали как положено — за все восемь.

Парни столпились вокруг стола бригадира, разбирая распечатки нарядов, стопкой лежавшие в сетчатой корзине. Огромная, наводящая тоску морозильная камера заполнилась шарканьем резиновых подошв по бетону, визгом электрокаров, мощными ударами сотрясаемых током карданных валов, громыханием колес.

Конрад прикрепил свою распечатку зажимом на планшет перед рукоятками. И только потом посмотрел, что в ней. «Санта-Рита». В носу защипало, и Конрад потер его тыльной стороной руки в перчатке. «Санта-Рита», находившаяся неподалеку от городка Плезантон, была тюрьмой округа Аламида, одной из восьми тюрем, в которые поставлялись продукты со склада. Заказы из «Санта-Риты» приходили регулярно — тюрьме требовалось много дешевого мяса. Конрад пробежал взглядом распечатку: двенадцать коробок говяжьей голени, ряд К, ячейка 12… Каждая коробка — восемьдесят фунтов. При загрузке паллета следовало начинать с самых тяжелых коробок, а наверх класть те, что полегче. Вот, значит, как начинается смена — предстоит тягать полтонны мороженых говяжьих голеней.

Конрад встал на подножку электрокара и надавил на педаль управления рычагами — машина с воем ожила. Конрад поехал вдоль ряда; впереди на лезвиях лежал пустой паллет. Парни вокруг уже старались вовсю, окрыленные предстоящей «легкой» ночью. По всей морозильной камере визжали моторы, скрипели резиновые ботинки, раздавались крики, вопли, проклятия, шлепки тяжелых коробок с замороженными продуктами… Погрузчики забирались в промерзшие ячейки стоек, шарили там, неуклюже заползали внутрь, а потом, покачиваясь, пятились назад, вытаскивая коробки — жирных серых обледенелых долгоносиков, с невероятным усердием копошащихся в ячейках стоек. И он — один из них.

Его пункт назначения — ряд К, ячейка 12 — находился в самой глубине сумрачной морозилки. Конрад заглянул на самый нижний уровень и разочарованно выдохнул, выпустив длинную струю пара. Уровень оказался пуст. Конрад заглянул на уровень выше — тот оказался заполненным на четверть, коробки лежали в конце двух деревянных поддонов, служивших полом ячейки. Конраду было не привыкать — он вскочил на кожух мотора электрокара, подтянулся и на корточках забрался внутрь, в ячейку, высота которой была всего четыре фута. Вперевалку, по-утиному, он пробрался в самый конец, к коробкам; доски поддона вяло, как будто нехотя, прогибались под ним. Опустившись на колени, Конрад обхватил рукой самую дальнюю коробку, уперся грудью в обледенелые глыбы и потащил на себя. Коробка не поддавалась, казалось, она крепко смерзлась с соседними коробками. Конрад попробовал сдвинуть ее рывками… он пыхтел… изо рта вырвались клубы пара… В ячейке темно… вокруг все замерзло… прямо ледяная скала. Конрад расшатывал коробку. Нагрузка на пальцы, ладони, руки, плечи была невероятная. Начали слезиться глаза, защипало веки.

Наконец, выдохнув облако густого, горячего пара, Конрад отодрал коробку и потащил ее на себя. Встав с колен на корточки, Конрад низко присел и попытался схватить восемьдесят фунтов тяжеленного смерзшегося мяса, не напрягая спину. Высота ячейки не позволяла выпрямиться — приходилось подтаскивать коробку к себе и нести на корточках к краю ячейки. Восемьдесят фунтов мерзлого мяса составляли больше половины собственного веса Конрада, и он едва выдерживал неимоверное напряжение. Несмотря на холод, щеки и лоб у него так и горели. У края ячейки Конрад опустил коробку и, крепко придерживая, наклонил. Мгновение он стоял, пошатываясь под тяжестью. Потом присел и опустил коробку на паллет. Когда же выпрямился, в поясницу ударила резкая боль. Он глянул себе под ноги…

Слезящимися глазами Конрад разглядел у себя под носом чуть заметные искорки — на усах поблескивали маленькие кристаллики льда. По лицу тек пот, из носа тоже текло, вот усы и начали обледеневать. Конрад снял перчатку и провел рукой по волосам. В волосах и бровях были маленькие сосульки, а на кончике носа рос настоящий сталактит. Конрад посмотрел на руку и сжал ее в кулак. Потом разжал, растопырив пальцы — они казались непомерно широкими. От постоянных рывков, от поднятия тяжестей пальцы раздались. Рука выглядела внушительно и в то же время нелепо — как будто принадлежала не ему, а человеку намного крупнее.

Конрад какое-то время стоял не двигаясь. Шум в морозильной камере перерос в хорошо знакомое веселое гудение. Со всех сторон доносились звуки работающих электрокаров… грохот падающих на паллеты коробок… крики… вопли…

— Гони, не спи! — ясно слышался высокий, в нос выкрик Кенни через несколько рядов.

— Гони, не спи! — хором откликались другие парни в бейсболках с такой же надписью, как у Кенни.

В ячейке неподалеку показался обледенелый долгоносик в бронированном шлеме… Херби Неудачник… Он прижимал к животу огромную коробку, изо рта у него ритмично вырывались струйки пара. Конрад не слышал Херби, но прекрасно знал, что тот бормочет вполголоса, — парень, возясь с мерзлыми коробками, всегда твердил одно и то же: «Мать твою… мать твою… мать твою…» Вдоль ряда лихо мчался на электрокаре невысокий, но жилистый «гонщик» Энерджайзер; бейсболка все с той же надписью на козырьке съехала ему на глаза, а капюшон тренировочной куртки торчал на макушке бугорком, делая парня похожим на эльфа. Несмотря на небольшой рост, тот отличался удивительной силой. На паллете его электрокара высилась гора коробок.

— Гони, не спи! — выкрикнул откуда-то Кенни, на этот раз фальцетом.

Энерджайзер, опершись о кожух электрокара, откинул голову и таким же фальцетом, только с переливами, пропел:

— Гони, не спи!

И со свистом пронесся мимо.

Вдруг из колонок зазвучал густой бас Тома:

— Уборка! Уборка! Бэшка четыре! Бэшка четыре! Живей!

Значит, где-то что-то пролилось. Бэшка четыре — это ряд Б, ячейка 4. Наверняка электрокар на повороте занесло, и соскользнула коробка. Или кто из погрузчиков уронил что-нибудь с верхней ячейки. А может, и целый электрокар — с погрузчиком, паллетом и прочим — перевернулся, и все рассыпалось по полу. Под словом «уборка» подразумевались двое уборщиков, филиппинцы Ферди и Бёрди. Оба не отличались физической силой, и потому их задачей было убирать с бетонного пола разлитое или рассыпанное. Сегодня они без дела не останутся. Так бывает каждую «легкую» ночь: погрузчики носятся в мерзлом светящемся тумане, не разбирая дороги, — во имя бога морозильной камеры самоубийц, Тестостерона.

Конрад прислушался к сумасшедшим воплям напарников и вдруг поймал себя на том, что и сам становится безвольным, впуская в себя «Нет!». То, что он здесь делает, не имеет ничего общего с электрокарами и ячейками, замороженными продуктами или «гонками на выживание» — он старается ради своей молодой семьи, ради лучшей жизни. Конрад глубоко вздохнул, выпустив длинную струю пара, запрыгнул на кожух электрокара и забрался в верхнюю ячейку. Долгоносик, говорящий себе «Да!», опять вгрызся в скалу из одиннадцати коробок говяжьей голени. А вечер только начинался.

К тому времени как Конрад загрузил на паллет все двенадцать коробок, лицо у него горело, а усы до того заледенели, что ощутимо тянули вниз. Он еще раз быстро проглядел распечатку: двадцать четыре коробки пирожков с мясом… надо же, не заметил… ряд Д, ячейка 21… пятьдесят фунтов каждая. Ну да чего уж теперь… Конрад тронул электрокар и повез двенадцать коробок говяжьей голени.

Впереди по ряду плавно шел электрокар Кенни. Глаза парня поблескивали сумасшедшим огоньком, затемненные козырьком бейсболки и капюшоном тренировочной куртки. Паллет у него был загружен больше чем наполовину. Как только Кенни заметил Конрада, ехавшего навстречу, он расплылся в широченной улыбке и завопил:

— Эгей, Конрад!

Конрад нажал на тормозную педаль — электрокар плавно остановился. Кенни поравнялся с ним.

— Слышь, Конрад, чё это у тя с усами?

— В смысле? — не понял Конрад. У самого Кенни усы подернулись изморозью.

— Ни фига се — прям ледяные! — удивился Кенни. — Ни дать ни взять две сосульки из носа!

Конрад стащил с руки перчатку — в самом деле. Усы крепко смерзлись, от ноздрей до самых кончиков.

— Веришь?! — не унимался Кенни. — Натурально сосульки из носа! Чё ты делал-то?

Конрад жестом показал на коробки с говядиной:

— «Санта-Рита».

— Вона как… Прямо кирпичи тягаешь, точно? — ответил Кенни. И, включив электрокар, дрогнувший от подачи тока, резво покатил вдоль ряда.

Конрад, лучший из долгоносиков, продолжил вгрызаться в стейки, фишбургеры, соус, мороженое, апельсиновый сок, бобы, чеддер, маргарин, острую пиццу, рубленую говядину, бекон, вафли… А гвалт все нарастал, со всех сторон раздавалось: «Гони, не спи!», с грохотом падали коробки, погрузчики носились как угорелые, а из колонок несся зычный голос Тома: «Уборка! Уборка! Ка четыре! Ка четыре! Живо, Ферди! Давай-давай, Бёрди! Оба, оба!» — азарт «легкой» ночи разливался по морозильной камере потоком вырвавшихся из-под контроля гормонов.

Как только Конрад бросил на паллет последнюю, двенадцатую коробку замороженных гречишных вафель для «Санта-Риты», он потер перчаткой нос, разбивая ободки льда внутри ноздрей. На уровне верхних ячеек начал клубиться густой туман, образовавшийся от тепла работающей техники и людских тел. Трубки ламп под потолком, окутанные этим туманом, едва мерцали, давая тусклый, синюшно-туберкулезный свет. На паллете электрокара возвышалась гора коробок, грозивших вот-вот упасть. Конрад направил электрокар к выходу из морозильной камеры. У выхода потянул за рычаг на цепи, и дверь на гидравлическом механизме отъехала. Медленно проехав через щель в виниловом пологе, Конрад оказался на бетонированной погрузочной площадке.

И тут же окунулся в удушливую жару — на улице все еще было под девяносто градусов. Фуры ревели и испускали вздохи; несколько нагруженных машин уже отъезжали. По всей площадке высились груды коробок, баков, канистр, мешков на паллетах. Конрад почувствовал, как волосы, брови и усы начали оттаивать — по лицу потекла вода. Как же он выглядит в глазах грузчиков, водителей-дальнобойщиков и всех тех, кто живет в мире реальном? Жалким, покрытым коркой, толстым долгоносиком, выбравшимся из полярных глубин, мутантом с затуманенными глазами, подслеповато копошащимся в знойной духоте калифорнийской ночи… Конрад невольно выпрямился, пытаясь сохранить собственное достоинство.

Но когда он опускал паллет с невероятным количеством коробок в отсеке 17, ни контролер, ни грузчики, ни даже водитель не обратили на него никакого внимания. Они привыкли к таким созданиям — серым долгоносикам из ледяной морозилки…

Прежде чем вернуться в морозильную камеру, Конрад соскочил с электрокара и потянулся. От долгой, без перерывов работы нижнее белье насквозь пропотело.

Конрад глянул вдаль, поверх длинных белых фур с надписью «КРОКЕР», поверх пышущей жаром погрузочной площадки, поверх парковки, туда, где простирались низины и болота. На небе высыпали мириады звезд, они как будто наливались и пульсировали, излучая свет. Под звездами, ближе к горизонту, Конрад разглядел другие мерцающие огни — Сан-Франциско, Саусалито, Тибурон… прямо через залив… и так далеко. Точно на другом континенте. Интересно, что на том берегу, под таким же великолепным звездным небом, поделывают его сверстники, парни двадцати трех лет? Конрад не мог даже представить; усилием воли он заставил себя выкинуть из головы пустые мечтания, иначе в сердце прокрадется «Нет!». Утопающий в зелени Дэнвилл в округе Контра-Коста, на который он пожелал, нет, посмел замахнуться, ничуть не хуже чудесного калифорнийского побережья.

Конраду стоило больших трудов заманить в сердце «Да!». И получилось это у него далеко не с первого раза.

Не успел Конрад войти в морозильную камеру, как раздался оглушительный грохот. Прямо перед ним погрузчик, возвращавшийся из главного отсека склада, где хранились сухие продукты, управлял буксирным электрокаром, тянувшим три металлические вагонетки, доверху наполненные пачками стирального порошка, банками с томатной пастой, мешками фасоли, огромными упаковками красного пищевого красителя… Вагонетки все тянулись и тянулись. В буксире было сиденье, совсем как у мототележки в гольфе, и на нем восседал пухлый рыжий парень не старше Конрада, одетый в спортивную рубашку с коротким рукавом, рабочие перчатки и ботинки на резиновой подошве. Иногда погрузчикам сухих продуктов доставались распечатки с одним-двумя наименованиями замороженных продуктов; в таком случае они сами отправлялись в морозильную камеру. Специальной униформы у них не было, но они могли взять ее: с морожеными коробками случалось и повозиться.

Этот рыжий толстяк остановился перед огромной дверью морозилки, гадая, как она открывается. Конрад остановил свой электрокар рядом, показал на цепь и потянул рычаг. Дверь отъехала, и Конрад жестом пригласил рыжего проехать в щель полога, как бы говоря: «Только после тебя, приятель».

Рыжий осторожно повел свой буксир с вагонетками, следом за ним поехал Конрад. Гвалт «легкой» ночи не умолкал ни на секунду. Крики, проклятья, шлепки коробок, визг тормозов… и голос Кенни в ледяных клубах тумана:

— Гони, не спи!

— Гони, не спи! — вторили ему «гонщики» из каждого ряда, стойки, из каждого заледенелого, затуманенного угла.

Рыжий парень в замешательстве повертел головой туда-сюда. Увидев стойки, он тут же направил буксир к ним; машина громко выла под напором подаваемого электричества.

Конрад остановил свой электрокар у стола бригадира. Там же, рядом со своим электрокаром, стоял и Кенни — просматривал только что взятую распечатку.

— Вот черти! — вырвалось у него. Заметив Конрада, он протянул тому листок: — «Нэт энд Нейт». — И скривился.

«Нэт энд Нейт» был крупным гастрономическим магазином, одним из старейших в Сан-Франциско; он находился неподалеку от Маркет-стрит. Погрузчики ненавидели заказы из этого магазина — приходилось ворочать тяжеленные коробки готового мяса.

Конрад вытащил из корзинки распечатку себе… медицинский центр «Морден» в Санта-Розе… Проглядел — не так уж и плохо. Встав на уступку электрокара, Конрад отчалил, углубляясь в каньоны посреди ледяных скал.

Скоро он уже таскал на спине коробки, а всего через ячейку работал Кенни, ворча и чертыхаясь вполголоса. Конрад грузил на паллет коробку со свиными ребрышками, когда из-за ледяной скалы показался Кенни в обнимку с упаковкой готовой индюшатины восьмидесяти фунтов весом. Вдруг раздался оглушительный визг и страшный грохот. К ним на полной скорости мчался тот самый рыжий парень из отсека сухих продуктов; буксир тянул три доверху наполненные вагонетки. Парень собирался проехать вдоль ряда; он повернул, но сделал это слишком быстро. Вместо того чтобы выехать на прямую, он лег в крутой вираж. Под влиянием центробежной силы вагонетки накренились, встав на два колеса, и коробки повалились на гладкий бетонный пол. Огромный мешок разорвался, высыпая содержимое. Дробь! Нет, фасоль — так и покатилась во все стороны. Твердые фасолины, гладкие и скользкие, совсем как шарикоподшипники. Из-за угла стремительно вырулил груженый электрокар… показался бронированный шлем… Херби Неудачник… Херби стал поворачивать, пытаясь объехать фасоль, но электрокар наехал на зерна, и его с бешеной силой завертело. И Херби, и электрокар, и груз на паллете — вертелось все. Тяжелые мороженые коробки разлетались во все стороны; несколько коробок полетело прямо на Кенни, который стоял спиной, возясь с мороженым мясом…

— Кенни! — завопил Херби, пытаясь поймать рукоятки управления машиной.

Р-р-раз — и его выбросило из электрокара прямо на пол. Пол окрасился красным. Красным! Кенни повернул голову. Он увидел, что электрокар Херби несется прямо на него, но застыл, не двигаясь, только прижимал к себе коробку. Конрад в прыжке ринулся на Кенни — оба кубарем покатились в сторону. И почувствовали огромной силы удар, от которого перехватило дыхание… Море красного… Они скользили по морю красной фасолевой кашицы… Кенни и Конрад… не разобрать, где чьи ноги и руки… окутанные клубящимся туманом стойки вертелись у них перед глазами… Все происходило как при замедленной съемке, но в конце концов скольжение прекратилось.

Конрад оказался перевернутым на голову и правое плечо и смотрел на свои ноги, задранные кверху — сплошь красные! — лежа поперек Кенни, измазанного… «В моей крови?!» — мелькнуло у Конрада. Он медленно, не веря, что вообще в состоянии двигаться, убрал свои ноги с Кенни. Все вокруг — красное! Да он истекает кровью! Но Конрад никак не мог сообразить, что у него поранено.

Лежащий рядом Кенни скривился от боли, пытаясь перевернуться на спину. Вокруг в ужасном, кроваво-красном месиве валялись коробки, банки, мешки… Все тело Херби Неудачника, этого серого долгоносика, было в красном… Херби попытался сесть, но рука заскользила по зернам фасоли, и он снова шлепнулся в красную жижу. Электрокар Херби разбился вдребезги, врезавшись в машину Кенни. У машины Кенни от удара сорвало кожух мотора, а рукоятки переплелись с рукоятками электрокара Херби. Доски паллетов разлетелись крупными щепами. Обе машины ударились об одну из сторон металлической стойки.

Посреди прохода лежали все три вагонетки рыжего погрузчика; они перевернулись, но буксир устоял, только заехал носом в стойку одного из рядов. Рыжий толстяк все еще оставался на сиденье; он стонал, навалившись всем телом на рычаги.

Один из черных погрузчиков, Тони Чейз, подбежал к Конраду и Кенни. Внезапно ноги у него разъехались — он наступил на фасоль. Парень шлепнулся в красную жижу. Конраду удалось подняться. Стоя на коленях, он чувствовал твердые как мрамор зерна. Роба сочилась красным… кровь!

«Ну-ка, ну-ка… На кровь вроде не похоже, слишком уж яркая…» Тут Конрад увидел их… две упаковки объемом в галлон… красный пищевой краситель… Краситель и зерна фасоли… огромное количество разлитого и рассыпанного…

— Рука… рука… — Это стонал рыжий погрузчик — он оставался в той же позе, нависая над рычагами.

Парень зачем-то снял перчатку и забыл надеть, а потом схватился за рычаг, чтобы вырулить буксир, и рука у него примерзла к металлу.

Кенни сидел, таращась на разбитые электрокары. Было очевидно, что останься он там, где стоял, рядом с электрокаром, с коробкой в руках, его бы попросту размозжило. Конрад своим броском отшвырнул Кенни подальше. Зато сам оказался как раз на пути вертевшегося электрокара Херби. Прыгни он чуть выше, и ноги непременно задело бы слетевшим кожухом. А если чуть ниже — срезало бы вращавшимся как серп паллетом.

Голубые глаза Кенни уже не светились сумасшедшинкой. Вокруг собирались погрузчики. Кенни раскрыл было рот, но так и не смог ничего сказать.

Сверху раздался зычный голос Тома:

— Уборка! Уборка! Вэшка восемь! Вэшка восемь! Топаем-топаем, живей! Верди! Ферди! Оба! Тут целый проход! Вэшка восемь! Вэшка восемь!

Вдруг Кенни, все еще сидевший посреди красного месива, тихо-тихо — Конрад никогда еще не слышал, чтобы тот говорил так тихо — сказал:

— Господи, Конрад… ты мне жизнь спас.

В эту смену уборщики Ферди и Бёрди отработали свою зарплату сполна. Вдоль прохода и по ряду В валялось не меньше тонны всяких продуктов — рассыпанных, пролитых, разбитых в лепешку, — и все это начинало подмерзать, превращаясь в красное ледяное крошево. Лишь чудом никто не пострадал. Скорее всего, спасли погрузчиков робы на подкладке и поддетые под них вещи. Больше всех досталось рыжему толстяку — пытаясь высвободить руку, он оторвал лоскут кожи. Зато у остальных вид был как после бомбежки. Робы, перчатки — все испачкано в красном красителе. У Конрада, да и у Херби перемазаны волосы. У Конрада даже с уса капало — как будто выстрелом ему угодило в ноздрю.

Подошел Том и вывел всех пострадавших из морозильной камеры на погрузочную платформу, чтобы те отдышались, отогрелись и вообще пришли в себя. Вот когда все — и контролеры, и грузчики, и водители — уставились на них выпучив глаза. Примерзшая к робам красная жижа начала оттаивать, и казалось, что робы сочились, истекали кровью, от них то и дело отваливались кровавые сгустки — фасолины. Конрада затрясло в лихорадке, и это несмотря на удушливую жару. Только что он едва не распрощался с жизнью, его едва не покалечило. И его, и Кенни — обоих.

Кенни молчал, что ему было совсем уж несвойственно. Он все держался Конрада. А когда заговаривал, бормотал что-то невнятное, вроде «Мне кажется… мне кажется…». Но так и не договаривал, а смотрел куда-то вдаль, будто видел на милю вперед.

Подошедший Херби долго извинялся — мол, так и так, ребята, но машина стала неуправляемой, ничего нельзя было поделать. Странно было слышать такое от Херби — до сих пор он никого не удостаивал извинениями.

— Да знаю я, знаю… — ответил Кенни. — Слыхал я твои вопли… видал эту хреновину… мчалась прямо на меня. А я с чертовой коробкой! И никак не могу ее бросить, хоть ты тресни! Прямо остолбенел. Если бы не этот чувак… — Кенни мотнул головой, показывая на Конрада и едва заметно улыбаясь. Но улыбка потухла — он снова уставился вдаль.

Подошел Том и сказал, что скоро будет перерыв на еду, так что пусть они побудут здесь. Отозвав Конрада в сторону, бригадир положил руку ему на плечо:

— Ты-то как, парнишка? Да-а-а… показал же ты нам!

Конрад не нашелся что ответить. Вообще-то сам он легко отделался. Вот только все еще не пришел в себя, потому и остался равнодушным к похвале бригадира.

Перерыв объявили в половине первого ночи; все собрались в так называемой столовой — небольшом закутке на территории склада, в отсеке сухих продуктов, отгороженном кусками фанеры. Погрузчики скинули с себя робы, освободились от теплых жилетов, шапок, перчаток, всяких одежек на ватине и уселись на пластиковые стулья за массивными складными столами. В одних джинсах и рубашках они выглядели измотанными и липкими от пота — столько коробок перетаскали, работали на износ. Кенни сидел напротив Конрада, безвольно откинувшись на спинку стула. Конрад раскрыл бумажный пакет и вытащил один из сэндвичей с мясом, приготовленных Джил. Десятка два погрузчиков со своими сумками-холодильниками выстроились в очередь к микроволновкам. Они все посматривали в его, Конрада, сторону. Конрад решил, что видок у них с Кенни еще тот — все перемазаны в красном красителе.

Энерджайзер подошел с дымящейся — только-только из микроволновки — пластиковой тарелкой и присел рядом.

— Ма-а-атерь божья, — произнес он. — Ну и ка-а-ак вы, парни? Руки-ноги це-е-елы? — Казалось, будто Энерджайзер заикается, только не на согласных, а на гласных. Дойдя до «це-е-елы?», этот «гонщик» уже смотрел не на обоих, а уперся взглядом прямо в него, Конрада, и весь светился радостью. Конрад почувствовал, как заливается краской. Впервые в голове мелькнуло: «Они же считают меня героем».

Но при мысли об этом Конрад не испытал никакого подъема. Скорее, наоборот, устыдился. Да, он прыгнул, но это был не хладнокровно просчитанный шаг перед лицом ужасного и неизбежного. Просто он… прыгнул, и все тут. Прыгнул, в то же время испытывая ужас. И ведь ему до сих пор страшно! «Меня же могло убить!» И откуда Конраду было знать, что подобные чувства — вины, подавленности и чего-то еще, совершенно не поддающегося описанию, — испытывали во все времена те, кому довелось совершить геройский поступок.

Но тут, к огромному облегчению Конрада, в столовую вошел помощник менеджера ночной смены, Ник Дердосиан; он прижимал к себе темно-оранжевую папку. В такой папке разносили квитки на зарплату — каждому теперь найдется о чем подумать.

Дердосиан был смуглым парнем лет тридцати пяти. На макушке у него зияла лысина, однако короткие рукава рубашки открывали густую растительность, доходившую до самых пальцев. С легкой руки Кенни погрузчики звали помощника менеджера Ником-галстучником. Менеджеры вместе с коммерческими агентами сидели наверху, в офисах, выходивших окнами на бульвар Восточного залива. Кенни всех их прозвал сворой «галстучников». Многие менеджеры в самом деле носили галстуки, но в последнее время перестали. Стоило только Нику появиться в столовой, как Кенни принимался орать: «Ник-галстучник!», а кто-нибудь из «гонщиков» подхватывал фальцетом: «Ник-галстучНИК!» Их выходки вконец добили Ника, спокойного, даже флегматичного парня, по природе своей неспособного справиться с «гонщиками», — он перестал носить галстуки и перешел на рубашки с открытым воротом. Но стали видны курчавые волосы, покрывавшие грудь Ника сплошным ковром, и Кенни с дружками наградил его новым прозвищем: «Ник-волосатик». На этой неделе Ник снова появился в галстуке, и когда он заговаривал с командой погрузчиков, то растягивал губы в подобострастной улыбке.

Однако сегодня парень вошел вообще без всякой улыбки. Сегодня он выглядел мрачным и неразговорчивым, будто чувствовал, что Кенни выкинет очередной финт и сделает его жизнь еще несчастней.

Но Кенни только кивнул:

— Привет, Ник.

Сегодня он и сам выглядел не веселее.

Дердосиан положил папку на ближайший стол, вытащил стопку конвертов с квитками и начал по алфавиту называть фамилии. Конрад взял свой конверт; даже не заглядывая внутрь, он сложил его пополам, сунул в карман клетчатой рубашки и вернулся к столу.

За соседним столом зашумели Тони Чейз и еще двое чернокожих погрузчиков. Тони со злым лицом показывал этим двоим белую бумажку. Энерджайзер крутанулся к их столу — послушать.

— Ма-а-атерь божья, — сказал он. — То-о-они только что по-о-олучил у-у-уведомлепие. Его у-у-уволили.

Конрад выпрямился — Тони пришел на склад одновременно с ним.

Кенни с Энерджайзером уже вытащили свои конверты и теперь рылись в них, проверяя, нет ли там чего еще кроме зарплатного квитка. Видно, не нашли — не уволили, значит. Все в столовой схватились за конверты. Где-то у себя за спиной Конрад услышал чей-то возглас:

— Ни хрена себе!

Конрад медленно вытащил свой конверт и большим пальцем поддел клейкую ленту, разрывая ее. Внутри, как обычно, оказался розовый чек. А за ним — белый клочок бумажки.

Конрад прочел первые слова: «В связи с вынужденным сокращением штатных единиц на складе ваши услуги…» Он поднял голову. Кенни с Энерджайзером уставились на него. Конрад будто онемел. Только кивнул им, как бы подтверждая: «Так и есть».

— Ну, нет, к черту все это! Не верю! — возмутился Кенни. Потянулся через стол. — Ну-ка, дай глянуть. — И, выхватив у Конрада бумажку, посмотрел в нее.

И тут же взвился, вскочив из-за стола. Пластиковый стул с грохотом упал на бетонный пол. Гневно уставившись в спину уходящего Дердосиана, Кенни крикнул:

— Э! Ник!

Дердосиан остановился уже на пороге. Он тут же закачал головой из стороны в сторону, как бы говоря: «А вот с этим уже не ко мне».

— Ник! Чё, черт возьми, происходит!

Огромными ручищами Кенни оперся о стол, выставив вперед подбородок. Длинная широкая шея взбугрилась мускулами. Он подобрался, как будто вот-вот прыгнет, одним махом покрыв расстояние до порога, где стоял струсивший помощник менеджера. Кенни сверлил того своими широко распахнутыми диковатыми глазами. И вдруг как заорет:

— И какой такой умник все это придумал, а, Ник?

Снаружи, из отсека сухих продуктов, все еще доносились лязг и громыхание, но здесь, в закутке, никто не шелохнулся. Все замерли, точно пригвожденные этим взрывом ярости.

— Кто эта задница, а, Ник? Ты кого увольняешь, Конрада? Конрада?!

Оглушенный криком, Дердосиан пожал плечами, разводя руки и опуская голову, как бы говоря: «Разве ж это я! Ведь не я принимаю такие решения!»

— Ник… он же дом собирался купить! У него… у него жена и двое детишек! Он такой парень… у него есть сердце, Ник, понимаешь! Да вся ваша свора «галстучников» мизинца его не стоит!

Помощник менеджера так высоко поднял плечи и так низко втянул голову, что казалось, он старается вжаться в самого себя.

— А я знаю, Ник, знаю! Ты ведь не «шишка» какая-нибудь, так? Ты ведь не принимаешь решения, верно? До чего же ты жалкий, Ник! Послушай, а не убраться ли те к чертовой матери? Как там зовут того хрена, который владеет этой, чтоб ее, компанией? Какой-то там Крокер? Он чё, тот самый умник? Так пускай тоже убирается ко всем чертям, не то я…

Кенни вдруг осекся; посмотрев на Конрада, он опустил голову. И сжал губы, уже задрожавшие вместе с подбородком. Глаза у него сделались большие, и он медленно закрыл их. Когда же открыл, в глазах стояли слезы — он плакал. Тяжело опираясь о стол, Кенни закрыл ладонью лицо. И опустил голову — костлявое тело задрожало от плеч до самого ремня поверх футболки.

Конраду бросился в глаза казалось бы пустяк: светлые волосы Кенни, мокрые, свисающие тонкими прядями, уже сильно поредели на макушке. Необузданный «гонщик» вдруг показался слабым и усталым.

Кенни поднял голову и стал вытирать слезы — сначала ладонью, потом плечом. И через силу улыбнулся.

— Вот видишь, приятель, я был прав. Они просто-напросто не дадут те скопить денег. Да и ты оказался прав. Ты говорил, что меня лишают воли, заставляют сказать «Нет!». И это тоже правда. Да, в сердце у меня поселилось «Нет!». — Он схватил себя за горло. — Вот оно уже где у меня… достало все это дерьмо… ползешь в колее, куда тебя загнали эти лысые…

ГЛАВА 6. В логове вожделения

А в это время за две тысячи восемьсот миль Чарли Крокер, тот самый умник, который «все это и придумал», по инициативе которого и сократили штат погрузчиков, проснулся от внутреннего толчка. Он вытаращил глаза, но ничего не увидел — было темно, хоть глаз выколи. Воротник пижамы намок от испарины. Сердце, этот огромный кролик, прыгало бешеными скачками. В голове тут же завертелись выданные Магом цифры, а ведь Чарли только проснулся — и пяти секунд не прошло. Мало того, что чуть ли не каждый день названивают из «ГранПланнерсБанка», предъявляя все новые требования, угрожая конфисковать то, наложить арест на это, обременить долговыми обязательствами одно, другое… Еще и Маг стремительной походкой войдет в офис, чтобы сообщить какую-нибудь ужасную новость… о том, что налоговая служба выдумала фиктивные прибыли… фиктивные прибыли… «Банк лишает вас права выкупа закладной вследствие просрочки платежей, вы теряете все до последней рубашки, и в довершение всего на вас обрушивается налоговая служба с вагоном и маленькой тележкой претензий по „фиктивным прибылям“…» И вот он, Чарли, лежит в темноте, и сердце его как-то странно трепыхается в ритме: фик-тив-ные при-бы-ли… фик-тив-ные при-бы-ли… Вдруг неровный прерывистый галоп — щелк! — переключается на привычный ровный шаг…

Очередная смена на фабрике бессонницы — объемы производства нарастают, стремясь к максимуму.

Чарли глянул на часы у кровати. Беспокойные зеленые циферки показывали 3.20. Он повернулся к Серене, чей силуэт едва виднелся в темноте. Она спала на боку, спиной к нему; под одеялом угадывался изгиб ее бедра. Удивительно, что он вообще что-то видит, наверняка это рассеянный свет от часов. Но уж точно не с улицы. Чарли повернул голову к трем высоким окнам, выходившим на холмистые лужайки-«груди» Бакхеда — в сумраке невозможно было разглядеть даже их очертания. Снаружи не просачивалось ни лучика света — по желанию Серены Рональд Вайн завесил окна невероятным количеством занавесок, тюля, портьер или чего там еще.

«Крокер, да ты чокнулся! Позволил ей просадить три с половиной миллиона на одну только обстановку!» А как кстати пришлись бы сейчас эти самые три с половиной миллиона! Да только где уж там! Еще два миллиона семьсот пятьдесят тысяч выложены в счет уплаты за собственность — для Атланты огромные деньги, даже если речь идет о Бакхеде времен заоблачных цен на недвижимость. И так уже угрохал целое состояние на роскошный особняк в Бакхеде, на Вэлли-роуд, отошедший после развода Марте. Теперь вот еще один прикупил, на Блэкленд-роуд, всего в полумиле от первого.

Раздраженный Чарли приподнялся, подперев голову рукой, в слабой надежде, что от его возни Серена проснется… Как бы не так! Ее юные филейные части, эти бараньи отбивные, безмятежно покоились на матрасе. Чарли испытал приступ ностальгии по Марте. Ну, может, и не по ней самой, а по той жизни. Марту он мог запросто растормошить — она бы все поняла, она бы спросила, почему ему не спится.

Первая жена выходит за тебя, не зная, что ее ждет впереди — горе или радость. Вторая жена, особенно если тебе шестьдесят, а она — красотка двадцати восьми лет вроде Серены (к чему лукавить перед самим собой?), выходит за тебя, рассчитывая только на радость.

Чарли вдруг ясно представил чопорную физиономию папочки Марты, доктора Бантинга Старлинга, тогдашнего президента «Клуба содружества» в Ричмонде, штат Вирджиния, где проходило свадебное торжество. Его собственный папаша, мистер Эрл Крокер, еще недавно самый что ни на есть босяк из округа Бейкер, до того напился на банкете, что взобрался на эстраду и ухватил за талию Лестер Лэнин, смазливую певичку. После чего начал выделывать похабные выверты, изображая буги-вуги; перед глазами собравшихся все маячила блестящая шишка культи на месте правого указательного пальца. Господи, отец едва не поставил крест на положении своего сына в обществе. А положение это с самого начала нельзя было назвать завидным, если только не принимать во внимание тот факт, что он, Чарли, играл нападающим за сборную Технологического — тогда команда считалась одной из самых мощных во всей Америке. Хотя, по правде говоря, производила гораздо большее впечатление на Атланту, нежели на Ричмонд. А так он был всего лишь обаятельным парнем из глухой провинции, этого царства гнуса, неплохим агентом по продаже коммерческой недвижимости в «Хедлок и К^0», имевшим успех у девушек. У Марты он его точно имел. Она закончила колледж «Суит Бриар» и училась на первом курсе медицинского факультета в Университете Эмори, Атланта. После недолгих размышлений она отказалась пойти по стопам отца, и все ради того, чтобы стать миссис Крокер. Какое-то время во всей Джорджии не было пары счастливее. В конце концов их счастью пришел конец, но одним Чарли мог гордиться — хотя женился он удачно, карьеристом все же не стал. Его гораздо больше влекла к себе сама Марта, улыбчивая кокетка с белоснежной кожей, а не знатное семейство Старлингов с их полезными знакомствами. Знакомства, однако, все равно пригодились, когда в 1970-х Чарли открыл собственное дело, — благодаря Марте его предприятие приобрело определенный лоск и стиль. Между тем жена родила троих детей: Марту, которую они звали Мэтти, Кэтрин, или Кэдди, и Уоллеса, появившегося на свет, когда матери было уже тридцать семь.

«Уоллес… Уолли…» В то время как Чарли, подперев голову рукой, лежал на кровати рядом с молодой женой и мучился угрызениями совести, Уолли спал в комнате в другом крыле особняка. Сыну исполнилось шестнадцать. Чарли звал его Уолли. Только он один, для остальных парень был Уоллесом. Чарли все ждал, что мальчик окрепнет духом, что в нем проснется интерес к жизни и что для всех остальных он тоже станет Уолли, парнем что надо. Пока же этого не случилось. Уолли уже неделю прожил дома, у матери, — в массачусетской школе-интернате «Триниан» их отпустили по домам для выполнения какого-то там «самостоятельного исследования» — и приехал к отцу на три дня. Чарли опять кольнула совесть — он ведь даже не поинтересовался, что это за «исследование» такое. Чарли был благодарен сыну уже за то, что тот вообще приехал. И все же за два дня Чарли не провел с сыном и получаса, хотя обещал себе, что на этот раз они с Уолли затеют что-нибудь «стоящее». Неприятности с «ГранПланнерсБанком» съедали все время без остатка. К тому же что-то в сыне тревожило Чарли. Уолли всегда смотрел на него каким-то пустым, рассеянным взглядом. Чарли не мог понять, что значит этот взгляд — осуждение, тоску или неловкость. Для последнего у Уолли, конечно, имелись основания. Четыре года назад, когда у него, Чарли, завязались отношения с Сереной и он развелся с Мартой, в семье оставался только двенадцатилетний Уолли, Мэтти и Кэдди уже упорхнули из родительского гнезда. Что парню оставалось думать о Серене, которая была моложе его сестры? Или о сводной сестре, одиннадцатимесячной Кингсли, которая сейчас лежит в детской на третьем этаже, с очередной няней? Филиппинкой то ли пятидесяти, то ли шестидесяти лет по имени Хэйди… Хэйди, надо же! Да и Кингсли то еще имечко… Чарли все спорил с Сереной, но та настояла на своем, намереваясь придать фамилии более современное и деловое звучание — мисс Кингсли Крокер. Серена, Кингсли, Хэйди и Уолли; на третьем этаже жило еще семейство по фамилии У: повариха У Нина, ее сестра Жермен, экономка, и сын Жермен, Ци Линь.

Мать честная, прямо зверинец! И обо всем этом народе надо заботиться, кормить их, поить… Они-то сейчас дрыхнут как убитые. А ему не до сна, ему мерещатся всякие фиктивные прибыли и прочая жуть.

В доме мертвая тишина. Только и слышно что приглушенное гудение центральной системы кондиционирования. За окнами — сырая, удушливая ночь, какие нередко бывают в Джорджии. Что за концерты устраивали цикады летними ночами, когда он был еще маленьким… В ту пору Чарли легко переносил духоту — слушал звон жуков и засыпал… Серена так молода, едва ли она представляет себе жизнь без кондиционеров. Чарли снова уставился на ее бедро. Молодая жена едва слышно вздохнула — вздох донесся как будто из глубин ее сна — и шевельнула рукой, но не проснулась.

Чарли почувствовал, что ему срочно надо по малой нужде. Он осторожно откинул одеяло и медленно сел, свесив ноги. Тихонько встал и крадучись пошел по ковру; ковер был уилтонского плетения — кажется, так это назвал Рональд Вайн — и обошелся в двести двадцать пять долларов за ярд. Чарли шел, шел и вдруг — бац! — ударился большим пальцем о какую-то продолговатую штуковину идиотского деревянного стула бог знает какого там столетия, который Серена поставила у входа в ванную; снова задергало колено. Какого черта он, Чарли, крадется в темноте как какая-то мышь? Он что, не у себя дома? А все ради того, чтобы сберечь драгоценный сон этой леди двадцати восьми лет, вымотавшейся после походов по магазинам и отсидевшей себе задницу за рулем шикарного «ягуара».

И все же «робкая мышь» доковыляла до ванной и бесшумно, так, чтобы не щелкнул замок, закрыла за собой дверь. В ванной Чарли включил свет; его тут же ослепил, буквально уничтожил яркий свет множества ламп и светильников, усиленный зеркалами и мрамором. Чарли почувствовал неимоверную усталость. День только начинался, а все уже пошло насмарку. Он вперился взглядом в отражение большого лысого старика изможденного вида. Отвернул кран над одной из раковин, набрал в ладони холодной воды и сполоснул лицо. При виде воды ему еще сильнее захотелось в туалет; он подошел к унитазу, эдакой низенькой бежевой посудине модного дизайна, и помочился. Уж не означают ли эти полуночные позывы что-нибудь плохое? Вдруг простата? Или какие еще старческие недуги?

Вот что он сделает — немного почитает. Во всяком случае лучше, чем снотворное глотать. Чарли не был таким уж книголюбом; чтение перед сном обычно усыпляло его. В нагрудном кармане висевшего на двери банного халата он заметил краешек бифокальных очков — очередного свидетельства надвигающейся старости. Надев халат, Чарли вышел из ванной через другую дверь в комнату, служившую гардеробной, и включил там свет. Комната была большой, вдоль стен выстроились платяные шкафы и встроенные стенки, висели зеркала и книжные полки, сделанные, как и положено, из шикарного красного дерева, фигурного литья и стекла.

Чарли взял с полки книгу, которую давно уже собирался почитать, — «Бумажный миллионер» какого-то Роджера Шашоа, араба, принявшего британское подданство. Сев в кресло, Чарли нацепил очки, включил небольшую медную лампу, приобретенную за баснословные деньги, — Рональд Вайн раздобыл в самой Небраске! — и раскрыл книгу. Взгляд его упал на строки, написанные на суперобложке:

«В течение всей своей поразительной карьеры Роджер Шашоа преуспевал и разорялся, снова преуспевал и снова разорялся… В конце концов он отошел от дел, и, как оказалось, очень даже вовремя».

Чарли закрыл книгу и уставился на фотографию этого Роджера Шашоа… Отчаянный парень, вон какой самоуверенный вид… Хоть и араб, а ухмылка типичного британца… густая шевелюра седеет, но видно, что ни единого волоска у этого типа не выпало… на вид ему лет сорок шесть или сорок семь… Чарли снова вернулся к тексту на суперобложке:

«…Преуспевал и разорялся, снова преуспевал и разорялся…»

Положив книгу на колени, Чарли невидящим взглядом уставился на шкафы из красного дерева. Он всегда считал себя именно таким. Игроком. Не жадным хапугой, нет. Игроком, азартным человеком, рисковым парнем, которого сам процесс игры привлекает больше, чем перспектива сорвать солидный куш. А если и проиграет — черт с ним, пускай! Он простой джорджийский парень из округа Бейкер, поднялся из грязи, так что перспектива снова оказаться в грязи не больно-то его пугала. Отряхнется и начнет все сначала. Разве не так было после спада на рынке недвижимости в 1970-х?.. Так-то так, да только в те времена ему, тридцатилетнему, действительно нечего было терять, не то что сейчас… Конечно, настоящий возраст — это не то, что записано в бумажке, и все же… все же… сейчас ему шестьдесят… Эта мысль как будто придавила тяжким грузом. Чарли попытался представить себя снова в самом начале пути… без единого цента, но несдавшегося… да, несдавшегося… Представил, как каждый день придется просыпаться и являть миру свою персону без единого цента, делать вид, что не сдался на милость обстоятельств…

Чарли вжался в кресло, да так глубоко, что забеспокоился — а встанет ли потом вообще… Он сдался… В нем проснулась острая жалость к себе…

«Плевать, плевать на все!»

Чарли вскочил из кресла, как будто спасаясь от убийственной неги, вызванной жалостью к себе. Резкое движение отдалось ужасной болью в колене, голова чуть было не закружилась. Чарли поймал в зеркале собственное отражение — стоит, согнувшись, в наброшенном поверх пижамы халате, очки съехали на самый кончик носа… Он сунул очки обратно в карман, оперся ладонями о колени и наклонил голову, чтобы вызвать приток крови. Затем выпрямился и глянул в зеркало, состроив свирепую рожу. Чарли Крокер — зверь! Чарли Крокер — стихия! Послать эти шестьдесят лет куда подальше, со всеми их последствиями.

Хватит рассиживаться, хватит вариться в собственном соку… Пора действовать… Прогулка верхом — вот что ему нужно! Он поедет на Ранчо — так Чарли называл сорок акров земли около Крест-Вэлли-роуд, неподалеку от Национального парка, на берегу реки Чаттахучи. Там было совсем как в округе Чаттахучи, в сельской глубинке, и все же земля была частью Атланты, частью Бакхеда, хотя на первый взгляд и не скажешь. На Ранчо Чарли держал трех лошадей, в том числе и Прыгунка, резвого конька, которого перевез из Терпмтина. Черт возьми, а ведь Прыгунок в самом деле нуждается в ежедневных прогулках… Правда, рановато еще… Смотритель Додсон и его жена Фанни, живущие в небольшом домике около конюшни… их собаки поднимут лай, если услышат, как в такую темень открывают двери конюшни… Ну что ж, в таком случае… в таком случае он приготовит себе завтрак. Настоящий, плотный завтрак, с которого начинают свой день сельские жители… яйцо, овсянка, ветчинные лепешки, копченый окорок… форель… Чарли нравилось, когда отец готовил себе на завтрак эту рыбу. Ему вспомнился резкий, сладковатый аромат запеченной форели. Вот только здесь, в самой фешенебельной части Бакхеда, форель не держат… Ну да все равно приятно будет приготовить завтрак самому… Эта повариха-китаянка совсем даже неплохо готовит, только сегодня ему что-то не хочется, чтобы вокруг с нарочитым усердием хлопотало все семейство У… Он приготовит завтрак сам и съест его не спеша, запивая хорошим новоорлеанским кофе с цикорием, — освежится, подзарядится энергией и отправится на прогулку.

Чарли открыл один из шкафов красного дерева — «спортивный шкаф», как именовал его Рональд Вайн, — взял костюм для верховой езды — высокие черные сапоги, рыжевато-коричневые бриджи, рубашку-поло, твидовый жакет — и оделся. Ох уж эти сапоги… как же тяжко их натягивать… на заказ пошиты… облегают икры, как корсет талию… до чего же болит колено… Потянув сапог на себя, Чарли невольно застонал… Надел наконец… Уй, ну и жмет… Но до чего же хорош! Сапоги просто загляденье — черные, из отличной кожи, так и сияют. Чарли многое готов был простить семейству У за то усердие, с которым они чистили сапоги. Бриджи из эластичной саржи не скрывали изгибы его мощных бедренных мышц, а рубашка-поло выгодно подчеркивала массивные бугры груди и размеры бицепсов. Более чем довольный собой, Чарли продел палец в петельку жакета, закинул его на плечо, поднял подбородок, покрасовался перед зеркалом и вышел в холл. Щелкнул по выключателям, зажигая свет на лестнице, и стал спускаться вниз, на кухню. Яичница-болтунья (хорошенько прожарить), дымящаяся овсянка (положить немного масла), разогретые ветчинные лепешки (тетушка Белла постаралась, доставлены прямо на «Гольфстриме»), тончайшие ломтики окорока (забивал свинью и коптил мясо самолично дядюшка Бад), новоорлеанский кофе с цикорием — Чарли каждой клеточкой тела предвкушал все эти восхитительные ароматы.

Лестничный холл представлял собой настоящее произведение искусства, симфонию плавных изгибов, с балконом, устремлявшимся вверх, и лестницей, сбегавшей вниз; балкон и лестницу соединяли стойки орехового дерева под перилами тончайшего изукрашенного литья. Однако Чарли ничего не замечал, на уме у него было одно — настоящий, плотный завтрак в исполнении заправского повара Чарли Крокера, парня из округа Бейкер, знавшего жизнь как она есть, без всяких прикрас. Он уже спускался по последнему волнообразному пролету лестницы перед мраморным полом фойе, когда раздалось: бам! бам! бам! бам!

«Проклятье! Прямо ад разверзся!» Бам! бам! бам! бам! Удары безжалостно, один за другим, колотили в голову. Бам! бам! бам! бам!

Охранная сигнализация! Он же совсем забыл про нее! Забыл нажать на выключатель! Детекторы движения! На первом этаже, где было полно застекленных дверей, Серена не желала вешать датчики на каждое стеклышко. Она настояла на детекторах, которые включаются при малейшем движении. Вот они-то и засекли!

Бам! бам! бам! бам!

По всей лестнице, по всему дому и даже за его пределами били гонги сигнализации. Грохотали что есть мочи. Такими ударами можно запросто пробить череп.

«Чтоб тебя, Серена!..»

Как и любой другой, совершивший элементарную глупость, Чарли поспешил найти злоумышленника, по вине которого глупость и случилась. Именно Серена настояла на этой совершенно бессмысленной сигнализации! А он, Чарли Крокер, — родом из округа Бейкер, черт возьми! Там мужчины защищают свой дом сами! А не связываются с какой-то идиотской компанией, с горсткой слабоумных, которые и сами-то не лучше грабителей! Ему, Чарли, достаточно собственных рук и ствола, спрятанного в спальне! На кой ему какие-то вооруженные алкаши, работающие за мизер в «Радартроник Секьюрити» — вот ведь, назвали же — «Радартроник Секьюрити»! — которые посреди ночи будут с любопытством шнырять по его собственному дому.

Бам! бам! бам! бам!

Весь этот зверинец — Серену, Хэйди, мисс Кингсли Крокер, Уолли и семейство У — от грохота по стене размажет. А потом они набросятся на него. Отключить сигнализацию, немедленно! Это сейчас важнее всего. Коробка управления — в шкафу в спальне. Чарли ринулся вверх по лестнице, громыхая сапогами: бух! бух! бух! бух! Колено горело, но сейчас он не обращал на боль никакого внимания. Добежав до второго этажа, Чарли услышал щелчок — включился автоматический набор номера компании «Радартроник Секьюрити», чья контора находится где-то на задворках Южной железной дороги. Они наберут номер Крокеров и, если не услышат ответа с условным кодом, вызовут полицию и отправят на место собственных так называемых агентов с ключом от дома.

«Ну, Серена!.. И что за глупость — доверять ключи от собственного дома кучке сыщиков, этим головотяпам, которых и на работу-то взяли со скрипом. Как можно!»

Чарли все бежал, задыхаясь, и наконец остановился перед дверью в спальню. Повернул ручку. «Проклятье! Дверь заперта. Кто додумался запереть ее? Кто-кто… Серена, вот кто!»

Раздались телефонные трели: тр-р-р… тр-р-р… тр-р-р…

Наверняка это из компании. Никто из домашнего зверинца, понятное дело, не отвечает. Чарли бросился к двери в гардеробную. Слава богу, открыта! Он кинулся в ванную и, пробежав через нее, распахнул дверь в спальню.

Бам! бам! бам! бам!

Тр-р-р… тр-р-р… тр-р-р…

В спальне все так же темно, хоть глаз выколи. Чарли пошарил по стене в поисках выключателя. Стена была обита материей на подкладке — как будто ищешь выключатель на матрасе. Наконец он нащупал его, и свет зажегся. Спальня осветилась мягким светом от маленьких настенных светильников с шелковыми абажурами рыжеватых, персиковых и розовых тонов. Резная, в викторианском стиле каминная полка с орнаментальными щитами, ярды ситцевых занавесок и шелкового тюля, ниспадавших волнами, искусно выделанные крышки на радиаторы, просторная кровать с помпезным, обтянутым тканью изголовьем — все разом бросилось в глаза, играя чарующими переходами света и тени. Но Серены нигде не было.

— Серена! Где ты?!

Из-за кровати высунулась голова со спутанными черными волосами. Сначала сверкнула пара необычных, цвета синего вьюнка, глаз. Затем показались плечи, на которых только и было что бретельки, поддерживавшие маленькую, лососевого цвета сорочку, вырез которой был настолько низким, что взгляду Чарли открывалась вся грудь, кроме сосков. Прятавшаяся Серена выпрямилась. Груди у нее молодые, упругие, просто загляденье. Сколько раз они будили в Чарли чувственные желания, но сейчас его охватило желание совсем иного рода — обвинить.

— Серена, да ответь же на звонок! Какой, черт его дери, этот кодовый номер?

Чарли всмотрелся в лицо молодой жены. Глаза широко распахнуты, рот приоткрыт, но вовсе не от испуга. На лице отразилась борьба ужаса и гнева.

Серена прижала руку к груди, как будто успокаивая бьющееся сердце:

— Чарли! Что все это значит?!

— Твои дурацкие детекторы, Серена! Я спускался по лестнице на кухню… Черт, говорю тебе — сними трубку! Это охранная компания. Какой у нас код?

Бам! бам! бам! бам!

Тр-р-р… тр-р-р… тр-р-р…

Тут до Чарли дошло, что телефон стоит на тумбочке с его стороны. Он показал на шкаф, где находилась коробка управления:

— Ладно, сам сниму. А ты отключи эту чертову штуковину!

Серена посмотрела на него; во взгляде теперь ясно читался гнев. Но она ничего не сказала. Пока жена шла к шкафу, Чарли глядел на выпуклости ее ягодиц, едва прикрытые сорочкой.

Бам! бам! бам! бам!

Тр-р-р… тр-р-р… тр-р-р…

Чарли в один прыжок оказался возле тумбочки. И, хватая трубку, раздраженно выпалил:

— Алло!

— Это отдел наблюдения. К нам поступил сигнал.

Мужской голос говорил размеренно, спокойно, чуть ли не нараспев. Чарли такое поведение показалось смехотворным — они что, вздумали успокаивать его?

— Это ложная тревога! Ложная! — в бешенстве выпалил он. — У нас все в порядке!

Мужской голос продолжал:

— Назовите ваше имя… пожалуйста.

На слове «пожалуйста» голос повысился на полтона — Чарли почувствовал, что свирепеет. К тому же он не привык называть другим свое имя. К моменту разговора с Чарли Крокером собеседник обычно уже знал, с кем говорит. Однако он сдержался и ровным голосом ответил:

— Чарли Крокер. — Но слова потонули в отчаянном «бам! бам! бам! бам!».

— Повторите… пожалуйста.

— Я сказал — Чарли Крокер! Вы что, оглохли?

Голос все так же невозмутимо продолжал:

— Ваш кодовый номер… пожалуйста.

— Номер… э-э… два два восемь… э-э… Да что же это такое!

Чарли обернулся к жене, возившейся в шкафу. Там было полно одежды, а коробка висела на стене сбоку — Серене пришлось просунуть голову в шкаф, чтобы нащупать аппарат. Чарли смотрел на ее стройные ноги, оголенные до очаровательной попки. Такое зрелище не раз сводило его с ума. Но сейчас он видел лишь полуголую дуреху.

Бам! бам! бам!

— Серена, какой у нас номер?! Черт, да выруби же эту штуковину! Неужели сложно опустить маленький переключатель?!

Тут Чарли вспомнил, что, когда в последний раз по ошибке включал сигнализацию и залезал в коробку управления, в ней оказалось невероятное количество разноцветных проводков, кнопок, переключателей — прямо электронный гуляш. Но сейчас он не был настроен размышлять здраво.

— Серена!

Сигнализация по-прежнему грохотала, однако Серена вылезла из шкафа. Она молча смерила мужа взглядом сверху вниз, от лысой макушки и злой физиономии до кончиков сапог, потом снова, уже снизу вверх, и только после этого удостоила ответом:

— Он записан с обратной стороны трубки.

Чарли повернул трубку и сказал в нее:

— Алло! Вы слушаете?

Голос:

— Да, я слушаю… вас. — На слове «вас» голос издевательски повысился на полтона.

— Наш номер… два два восемь шесть восемь.

— Спасибо. Вы установили, по какой причине сработала сигнализация?

«Установили, по какой причине?» Такой формальный тон рассмешил Чарли, однако он ответил:

— Да, ложная тревога.

— Вы нуждаетесь в помощи наших агентов?

— Агентов? Ну уж нет, увольте… Не нужны мне ваши агенты.

Голос попрощался с ним, соблюдая все то же спокойствие.

Бам! бам!.. Ужасный грохот вдруг прекратился — Серена отыскала переключатель. Чарли поверился к шкафу; у него все еще гудело в голове. Серена выбралась из-под вороха одежды, поправляя сбившуюся сорочку. Тяжело дыша, она посмотрела на Чарли так, будто готова была испепелить его.

— Позвоню Хэйди, — бросила жена. От частого дыхания ее голос дрожал. Присев на край кровати, Серена сняла телефонную трубку и нажала на кнопку внутренней связи.

Как раз в этот момент в дверь забарабанили:

— Папа! Пап! Ты здесь?

Чарли подошел к двери и приоткрыл ее.

Перед ним стоял сонный, перепуганный, сбитый с толку нескладный Уолли. Поверх широких трусов и футболки он натянул клетчатый халат. Уолли уже вымахал до шести футов; у парня были такие же курчавые светлые волосы, как и у отца, по крайней мере когда тот был молодым, и он обещал стать таким же симпатичным. Но Уолли совсем не был Чарли Крокером, ни в коей мере. Именно об этом Чарли и думал всякий раз, как видел сына.

— Что стряслось? — спросил Уолли.

— Ничего, — успокоил его Чарли. — Просто это Серена… это сигнализация сработала — очередной закидон дурацкой системы.

— Очередной закидон дурацкой системы? — повторила Серена.

Чарли повернулся — жена все еще сидела на краю кровати. Она склонила голову набок, усмехаясь и как бы говоря: «И кого ты пытаешься провести?»

Уолли заглянул в приоткрытую дверь. И увидел жену отца, сидевшую на краю огромной отцовской кровати, — длинные голые ноги одна на другой, спутанные пряди волос ниспадают на обнаженные плечи. Она сидела скрестив руки на груди, но это ничуть не прибавляло ей скромности, с ее-то молодым телом, едва прикрытым коротенькой сорочкой. Уолли вытаращился на нее. Чарли при виде глаз сына сразу вспомнил шляпки гардеробных крючков в окружной церкви. В нем взыграло оскорбленное чувство мужского достоинства — взгляд шестнадцатилетнего сына проник в запретное место, в самое логово страсти, в хозяйскую спальню, задержавшись на краю хозяйской кровати, там, где сидела та, ради которой отец оставил его мать. Чарли посмотрел на Уолли. Потом перевел взгляд на Серену. Ему хотелось крикнуть: «Уолли, не смей заглядывать сюда! Убирайся!» Ему хотелось бросить жене: «Серена, исчезни! Прикройся чем-нибудь!» Но он не мог произнести ни слова.

Будто угадав его мысли, Серена встала и, сказав: «Прошу прощения», подошла к шкафу. Сняв с крючка на двери шелковый халатик в тон сорочке, она скользнула в него, запахнула и затянула поясок. Прошло всего несколько секунд, но шестнадцатилетний Уолли успел вволю насладиться зрелищем ее чувственных впадинок и плавных изгибов, успел увидеть и здесь, и там, и вон там…

А ведь Чарли так и не поговорил с Уолли, у них так и не было того самого важного разговора, который бывает между отцом и сыном. Не того, когда отец рассказывает, как это случается у птичек и зверушек, а откровенного разговора о том, как оно происходит в жизни, между мужчиной и женщиной.

Наконец Уолли отвел взгляд. И спросил у отца:

— Полиция приедет?

— Не-е-е… — ответил Чарли, — никакой полиции. Никаких пугал огородных из охранной компании. Уж лучше оказаться один на один с вором в собственном доме, чем пустить на порог бомжей с пушками.

Теперь Уолли смотрел на отца с недоумением. Он оглядел его с головы до ног, на которых сидели щеголеватые сапоги, — точно так же, как всего несколько минут назад оглядела мужа Серена.

— Пап, что это на тебе?

Так как было совершенно ясно, что на нем, Чарли счел вопрос оскорбительным. Но ему не хотелось ссориться с сыном, которого он и так нечасто видел, поэтому Чарли выдавил из себя подобие улыбки:

— А ты как думаешь?

— Ты собрался ехать верхом? Сейчас?!

— Ну да. Если, конечно, когда-нибудь выберусь отсюда. Поеду на Ранчо. Я привез из Терпмтина Прыгунка. Помнишь? Гнедой жеребец. Большой такой… а скачет как…

Уолли все кивал и в то же время глядел на отца огромными, недоверчивыми глазами — как будто смеялся над сумасшедшим.

Чарли заподозрил неладное:

— Самое время для прогулки верхом. Скоро рассветет… В Атланте рассвет не встречают… Слушай, Уолли, айда со мной, а? Возьмешь Птаху. Ты как-то сидел на ней, помнишь?

На долю секунды Чарли показалось, что Уолли соблазнится его предложением. Поездка могла бы стать тем самым, что он давал себе слово сделать… Отец и сын едут бок о бок по холмистым просторам Ранчо… из-за далеких городских небоскребов восходит солнце… Уолли будет о чем вспомнить. Может, незадача с сигнализацией и к лучшему. Тут Чарли заметил выражение лица сына.

Парень улыбался, кивал, и только глаза его, огромные, круглые и пустые, как пара мишеней в тире, говорили: «Да ни за что на свете!» На грубоватом жаргоне застройщиков такое называлось «хреновой улыбочкой».

Серена подошла к ним. В халатике из тончайшего атласа она выглядела роскошно. Густые черные волосы ниспадали упругими локонами, ложась на изящную белую шею.

— Чарли, — заговорила она, снова взяв спокойный тон, — я не ослышалась? Ты в самом деле собрался прокатиться верхом? А ты… ну так… на всякий случай… не смотрел на часы? — И протянула руку, показывая в сторону часов на прикроватной тумбочке.

Чарли невольно глянул на часы. Проклятье! Три пятьдесят пять. Ему отчаянно захотелось, чтобы какая-нибудь волшебная сила ускорила пульсацию секундной точки, переведя время на шесть минут вперед — тогда бы часы показывали одну минуту пятого.

Все еще с вытянутой рукой, Серена призвала его к ответу:

— Ну, и что ты видишь?

Что за тон, он ей не ребенок!

Чарли пребывал в полнейшем замешательстве. Ну и наглость! Девчонка, сверкает тут голым задом… А еще смеется над ним, выставляет его выжившим из ума стариком! И это перед его собственным сыном! Чарли лихорадочно обдумывал дальнейшую стратегию. Нет, напуститься на жену он не может, не может просто взять и сказать ей, чтобы она заткнулась, — только не перед Уолли. Обернуть все в шутку тоже не может — тогда он будет выглядеть слабаком, ведь Серена явно пытается поставить его на место. Вот что он сделает — расскажет, как собирался приготовить завтрак… настоящий, плотный завтрак… с каким наслаждением собирался съесть его… такой завтрак готовится не меньше часа… а тем временем было бы уже пять часов… самое время для прогулки верхом…

…К чертям все это — так поступил бы только выживший из ума старикан! Еще бы — имея прислугу из трех человек, самому хозяйничать на кухне! Стряпать какую-то деревенскую снедь! И где — в Бакхеде, на одной из самых фешенебельных улиц! Да еще в три пятьдесят пять утра!

Каждый уважающий себя мужчина знает — когда вызов бросает кто-то ниже его рангом, он не обязан ничего объяснять. Он размазывает наглеца, а объясняет уже потом, если еще есть такая необходимость. Но если эти наглецы — собственная полуголая жена и шестнадцатилетний сын от первого брака? Что тогда?

Чарли все соображал, понимая, что уже открыл рот, но еще ничего не сказал…

Громкое перешептывание и смешки в холле. Чарли сразу догадался: семейство У. Как кстати! Чарли поднял вверх указательный палец, будто бы говоря: «Погодите-ка!», и выглянул в холл, прикрыв за собой дверь.

Так и есть — Жермен и Нина, стоят в халатах. Он еще ни разу не заставал этих сорокалетних женщин в таком виде. У обеих густые черные волосы топорщились во все стороны — прямо парочка голубиных гнезд. Из-под халатов выглядывали голые ноги, коротковатые и кривоватые. Из-за Жермен и Нина, перегнувшись через перила лестницы, выглядывал Линь, восьмилетний мальчуган, в футболке и шортиках. Жермен и Нина вовсю улыбались.

— Мистер Крокер! — воскликнула Нина, продолжая улыбаться во весь рот. — Сигнал выключиться!

Глядя на хозяина дома, обе женщины захихикали. Но Чарли уже привык к такой странной реакции — их смешки означали всего лишь смущение. На этот раз, видимо, из-за того, что в такой ранний час они осмелились подойти так близко к хозяйской спальне.

Чарли рассказал им, что случилось, представив все таким образом, что вывод напрашивался сам собой — сигнализация сработала из-за неисправности.

— О-хо-хо, — выдохнула Нина, как будто на нее снизошло откровение; лицо ее тут же посерьезнело.

Линь тем временем совсем повис на перилах, — юнга, обхвативший мачту на ветру, — пристально глядя прямо на хозяина дома.

Чарли успел полюбить этого пацаненка. Еще несколько лет, и тот вырастет в настоящего сорванца. В нем было как раз то, чего недоставало Уолли, что Чарли так хотелось видеть в собственном сыне.

Чарли улыбнулся Линю:

— Наделала тут шуму, а, Линь? Штуковина эта…

— Вот именно! — выпалил Линь, свисая с перил. Говорил он чисто, без всякого акцента.

Жермен и Нина покраснели и захихикали. Они сердито зыркнули на Линя, после чего снова заулыбались, смущенно посмеиваясь.

Чарли расхохотался вместе с ними, давая понять, что не считает Линя дерзким мальчишкой. А потом сказал:

— Ну да ничего, Линь, мы с этой штуковиной разделаемся в два счета. Проку от нее никакого, то и дело трезвонит почем зря.

Чарли и сам не заметил, как перешел на говор, принятый в округе Бейкер, тем самым как бы говоря мальчугану: «Ты — парень что надо. Мы с тобой одного поля ягоды».

Что стряслось со всеми этими богатенькими сынками? С воспитанными юношами, выпускниками частных школ? Идиотские школы взращивали совершенно новую породу современной аристократии — молодые люди к шестнадцати годам уже успевали устать от жизни, превратиться в циников, стать флегматичными и равнодушными. В то же время эта молодежь получала отменное воспитание, а своей исключительной вежливостью способна была довести до белого каления. Парни не занимались спортом, не интересовались ни охотой, ни рыбалкой, не ездили верхом и вообще сторонились животных. Их смущали привилегии перед другими, они предпринимали отчаянные попытки скрыть свое положение в обществе, рядились в бейсболки, безразмерные штаны и прочие тряпки обитателей гетто, их страшила возможная зависть со стороны других, они воспринимали мир, совершенно не умея радоваться жизни, они были какими-то… выхолощенными.

Тут по лестнице, минуя семейство У, спустилась еще одна особа — маленькая худенькая женщина в белой униформе, надетой, как видно, впопыхах. Она пыталась укротить свои черные волосы, падавшие на лицо, но прическа у нее была не лучше, чем у Жермен и Нина. Шла она босиком и в руках несла небольшой сверток. Это была Хэйди, филиппинская няня с маленькой мисс Кингсли Крокер на руках.

Босиком филиппинка шла вовсе не по причине невероятной спешки. Хэйди оказалась самой подходящей няней из всех тех, кого они перепробовали за одиннадцать месяцев, вот только везде и всюду ходила босиком. И эта ее босоногость каждый раз бросалась Чарли в глаза. Как-то в студенческие годы он взял в библиотеке Технологического одну книгу. В этой книге были иллюстрации килтов и прочих атрибутов шотландских кланов. Яркими красками изображались шотландские землевладельцы, наряженные для выступления в оркестре, — у всех были голые ноги с крепкими, мускулистыми икрами, и совсем никакой обуви. Как будто это было чем-то исконным, первобытным, без чего никак нельзя обойтись, пусть даже прошло много времени и одеваться стали иначе. Чарли видел себя таким же, манера ходить босиком пришлась ему по душе. Вот только он никак не мог решить для себя — желательно ли такое в няне или нет.

Хэйди обогнула последний поворот перил, остановилась перед Чарли и бодро осведомилась:

— Все порядок, мистер Крокер?

— Порядок, — подтвердил Чарли, — полный порядок. Так… ложная тревога. Она испугалась?

Жестом он показала на Кингсли, это маленькое бледное существо, свернувшееся у няни на руках и, очевидно, крепко спящее. Она. Чарли терпеть не мог имя Кингсли и старался не произносить его лишний раз.

— Нет-нет, мистер Крокер. Она не просыпаться.

Глаза маленькой девочки были плотно закрыты, голова опущена — она прижималась к животу Хэйди. Жермен и Нина, проявляя вежливость, засуетились вокруг законной наследницы. Затем, повернувшись к хозяину дома, обе снова смущенно захихикали. Поначалу Жермен и Нина смотрели ему прямо в лицо, но затем перевели взгляд на рубашку-поло, облегающие бриджи и начищенные до блеска сапоги. Дойдя до сапог, они снова оглядели его, уже снизу вверх: бриджи, рубашка-поло, лицо. Линь тоже рассматривал Чарли, только взгляд его был прикован к щегольским сапогам. И Хэйди, няня, оглядела его всего, но остановилась именно на сапогах. Все они, исключая младенца, были разбужены сигнализацией, все дружно выскочили в холл и увидели кэпа Чарли, вырядившегося в высокие черные сапоги, как будто он собирался вскочить на лошадь в три пятьдесят пять утра. «Погодите, я вам объясню!» — пронеслось в голове у Крокера, но он одернул себя. Уважающие себя мужчины ничего никому не объясняют.

Вдруг до него донесся тихий, чуть ли не заговорщицкий шепот за дверью спальни. И не просто шепот, а еще и смешки. Уолли! Серена! Он ушам своим не поверил. Они так мило беседуют, прямо друзья закадычные. Что Чарли совсем даже не понравилось. Эти двое едва знакомы, да и какие между ними могут быть отношения, кроме натянутых? При том щекотливом положении, которое каждый из них занимал в семье. С чего это они там развеселились? Какими такими шуточками обмениваются? Не иначе как насмехаются над ним, Чарли, зубоскалят на его счет.

В этот момент дверь открылась — из спальни появился Уолли. Он вечно ходил с опущенной головой, уставившись в пол — из-за сутулости и общей вялости организма, — но сейчас на его губах играла улыбка. Уолли поднял голову, увидел отца, и улыбка испарилась, уступив место прежнему, ничего не выражающему взгляду.

Внутри у Чарли все клокотало. Но что он мог сказать?

Окинув взглядом весь собравшийся зверинец, включая и Уолли, он рявкнул:

— Ну, ладно! А теперь всем спать! Давайте-давайте, расходитесь!

Чарли так грозно рявкнул — прямо нагоняй устроил. Ни с того ни с сего. Ну да ладно… Каждый настоящий мужчина, способный заявить о себе в полный рост, знает, что время от времени полезно сердиться просто так — укрепляет дисциплину. Подчиненные принимаются сами искать в своем поведении ошибки.

Все отправились восвояси. Уолли, опустив голову и ссутулившись, поплелся медленнее всех, волоча тяжкий груз своих шестнадцати лет.

Чарли вошел в спальню… так… уладить кое-что. Войдя, он закрыл за собой дверь. Серена все так же сидела на краю кровати, повернувшись лицом к нему. Она нагнула голову, обхватила обеими руками густую гриву спутанных волос и перекинула ее через плечо. Сделав так, Серена подняла голову и посмотрела мужу прямо в глаза. На лице ее была едва заметная улыбка. Да, у Серены вдруг поднялось настроение… видать, посмеялись над шестидесятилетним стариком.

Чарли, сделав жест в сторону холла, бросил на жену гневный взгляд:

— Ты пропустила настоящую деревенскую сходку.

Слова прозвучали не как безобидная ирония, а со злым сарказмом — кары небесные, высеченные на скрижалях и спущенные владыкой.

— Вот как? — Легкая улыбка Серены сменилась усмешкой.

— Ага, вся честная компания была в сборе. Из-за твоей сигнализации сбежалась вся шайка-лейка. Все семейство У. И Линь тоже. На перилах висел. И филиппинка притащилась — как же без нее. Как всегда, босиком.

Усмешка Серены стала презрительной. Чарли продолжал:

— Если хочешь знать, притащилась с твоей дочерью. С той все в порядке — даже не проснулась. Если тебе интересно, конечно.

— Я знаю. Я уже звонила Хэйди. — Серена даже не защищалась, что лишь сильнее раздражало Чарли.

— Серена, это уже третья ложная тревога за последнее время.

— За последние полгода.

— Неважно. Но ведь это курам на смех. Какая, скажи на милость, от этой сигнализации польза? Полиция регистрирует столько ложных тревог, что они даже не отвечают на звонки. А «Радартроник Секьюрити»? Неужели ты веришь, что эти способны кого-то защитить? Как ты думаешь, кто там у них работает? И что можно сделать за тот мизер, который они платят своим сотрудникам? Нанимают всяких там бродяг да алкашей, доверяют им табельное оружие… И у этого сброда ключи от нашего дома! Что за нелепость! Все, пора распрощаться с сигнализацией.

— Ну и ну… Не знала, что ты так прекрасно разбираешься в сигнализациях и охранных компаниях.

«Что за дерзость!»

— Разбираюсь ровно настолько, — вышло: «роннстолько», — насколько следует. И вообще, у нас, в округе Бейкер, был такой порядок — свой дом защищаешь сам. Если вот этого, — Чарли вытянул руки, — недостаточно, в шкафу спрятано ружье. И если придется застрелить человека — застрелю, будь уверена. Уже приходилось.

— Ну да, конечно. Во Вьетнаме.

Вообще-то ему действительно приходилось убивать… Но неужели жена в самом деле имеет в виду то, что, как ему показалось, прозвучало в ее словах: «Ты уже распространялся о своих подвигах во Вьетнаме»?

— Я говорю о том, что отныне в нашем доме будет заведено так. И не иначе. Вот о чем я говорю! Чтобы больше никаких сигнализаций. Усекла?

Серена завела руки назад, опираясь о матрас, и откинулась, разведя ноги, — воплощенная беззаботность. Под розовым халатиком угадывались полные груди. Полы халатика разошлись, и Чарли увидел ее бедра. На лице Серены еще отчетливей проступила полуулыбка-полуусмешка. Она уставилась ему прямо в глаза:

— А кто будет стрелять в этого человека, если тебя не будет?

— О чем ты? В какого еще человека?

— Ну, ты же сам сказал: «Если придется застрелить человека». Положим, ты уедешь в город или кататься верхом в три утра… Кто тогда будет стрелять в грабителя? Я? Хэйди? Жермен? Нина? Насколько я могу судить, им не посчастливилось родиться в округе Бейкер. И на войне они вроде как не были. Хотя можно поинтересоваться…

— Ну-ка, послушай, черт бы тебя…

— Не смей так говорить со мной!

Вскочив с кровати одним махом, разгневанная Серена направилась к ванной. Она уже не улыбалась. Даже взглядом его не удостоила. Развернулась спиной и пошла из комнаты.

Чарли сделал попытку остановить ее — схватил за руку. Разъяренная Серена вырвалась и напустилась на него, сверкая глазами:

— А теперь ты послушай меня, Чарли. Ты хоть соображаешь, что здесь произошло? Тебе, видно, совсем невдомек!

— Я знаю одно. И вот это самое сейчас сделаю.

— Ой, только не надо пудрить мне мозги своей неандертальской философией. Сделай одолжение — зайди в ванную. — Серена указала на дверь с видом взрослого, велящего ребенку выйти вон. — Полюбуйся на себя в большом зеркале. Хорошенько полюбуйся.

Тут Чарли с удивлением заметил, что Серена хоть и ведет себя дерзко, подбородок у нее совсем даже не дрожит, она ничуть не собирается разрыдаться или впасть в истерику. Ничего подобного! Только не она! Серена была само спокойствие; эта девчонка надменно выговаривала ему, Чарли Крокеру. У Чарли не находилось слов.

— Ты так заботишься о том, чтобы выглядеть крутым, — отчитывала она его, — что даже не думаешь, как это скажется на других.

— На тебе, что ли?

— Хотя бы и на мне. Сам посуди. Меня вдруг будит жуткое громыхание сигнализации. Я поворачиваюсь — тебя, моего мужа, рядом нет. Смотрю на часы — три ночи. Зову тебя — ты не отвечаешь. Заглядываю в ванную — тебя и там нет. У меня сразу мысль — в дом кто-то забрался, и ты валяешься в луже крови. Как раз в этот момент раздается ужасный топот — в жизни такого слышать не приходилось. Как будто по лестнице топочут армейские ботинки. Подбегаю к двери, запираюсь. И вовремя — ручка вертится туда-сюда, в дверь ломятся, вот-вот высадят. Да еще пыхтят и стонут, и не по-человечески, а как… медведь или чудовище какое. Я прячусь за кроватью. Чудовище вламывается через ванную; я молю бога, чтобы оно не заметило меня. Слышу, как оно возит чем-то по стене — выключатель нащупывает. Я уж думала, что все, конец, настал мой черед. И тут раздается злобное рычание: «Серена…»

— Я всего-навсего хотел добраться до коробки управления, чтобы…

— Дай мне договорить…

— …Выключить штуковину, пока она…

— Ты мне дашь договорить?

— …Не подняла на ноги весь дом и…

— Дай же мне договорить! Ну, наконец-то, большое спасибо! Так вот… Загорается свет, и я вижу это «чудовище». В сапогах для верховой езды. В бриджах. В рубашке-поло. На дворе еще ночь, всего три часа, а «оно» собралось прокатиться верхом.

— Три пятьдесят пять, — уточнил Чарли, тут же осознав, до чего жалко прозвучало собственное оправдание.

— Ну, конечно-конечно… пятьдесят пять! Прошу прощения за неточность. Ладно, пусть три пятьдесят пять. И тем не менее… По твоей милости срабатывает сигнализация, а ведь ты прекрасно знаешь — прежде чем спускаться по лестнице, следует отключить ее. И что ты делаешь в первую очередь? Набрасываешься на меня.

— Я и не думал бросаться на тебя!

— Не думал? Посмотрел бы на свою зверскую физиономию. «К чертям собачьим это… Мать твою то… Серена, что ты, на фиг, сделала…» Помнишь? Когда я искала переключатель? Это что, не ругань, а?

— Слушай, сигнализация грохотала, телефон надрывался — прямо преисподняя разверзлась. Я только хотел взять ситуацию под контроль.

— Нет, ты хотел свалить с больной головы на здоровую — вот что ты хотел, Чарли. Что-то я не слышу никаких «Прости, я погорячился». Я знаю, что ты сказал сыну. И мне даже противно думать о том, что ты наплел Жермен, Нина и Хэйди.

Чарли снова взвился:

— Так… ты все сказала?

— Нет, не все, — огрызнулась Серена. — Зашел бы лучше в ванную, полюбовался на себя. Чарли! В глухую ночь ты встаешь и напяливаешь на себя этот… этот… — не находя слов, Серена махнула рукой в его сторону, — свой дурацкий прикид. В такое время и конюшня-то еще закрыта. Хотя Прыгунок всего-навсего лошадь, но он не настолько глуп, чтобы посреди ночи стоять наготове, дожидаясь тебя. — Серена вскинула голову, слегка склонив ее набок, и обожгла мужа взглядом, в котором читалась насмешливая озабоченность. — Чарли, что с тобой творится? Если б я тебя не знала, я бы решила, что ты того… чокнулся на старости лет.

Серена развернулась и исчезла в ванной, закрыв за собой дверь и щелкнув замком.

«Чокнулся! Какова наглость!» Чарли был в бешенстве. Однако он тут же почувствовал, что это не безобидный всплеск эмоций, после которого чувствуешь себя лучше. Конечно, он задаст Серене настоящую взбучку, когда та выйдет из ванной, — чтобы десять раз пожалела о своих словах… Но изнутри навалилась жуткая усталость… в голове зазвенела пустота… Чарли подошел к кровати и присел на край. Закрыл глаза и потер виски. Может, после сытного завтрака ему полегчает… Вытащить сковородку, разморозить лепешки, достать кукурузную крупу… Или это кукурузная крупа заморожена? Кстати, а где сковородка-то? Да и масло, кофе… Чарли понял, что не имеет ни малейшего понятия о том, где что лежит… Ладно, отыщет… Он оперся рукой о кровать и закинул ногу на матрас, прямо как был, в сапоге. Ничего этой белой простыне в мелкий вафельный узор не сделается. Как же оно называется, то место, где были куплены эти простыни? Чарли помнил только одно — обошлись они по пятьсот долларов за штуку… А вообще-то… именно он, Чарли, платит за всю эту ерунду, так что имеет полное право лежать как ему вздумается, пусть даже и в сапогах. Чарли положил на кровать другую ногу и откинулся, утонув головой в подушке. И закрыл глаза. Полежит немного, а потом спустится на кухню, позавтракает и отправится на Ранчо. Плевать, что там считает Серена или кто другой. Чарли слышал, как в ванной бежала вода. И надеялся, что Серена не скоро выключит ее. Звук журчащей воды действовал успокаивающе; к тому же, пока вода бежит, ему не приходится выслушивать неслыханные дерзости…

«Господи, что это за женщина? И как она вообще оказалась здесь?» Чарли с удивлением понял, что подобные мысли сидят у него в голове давно, точнее — два с половиной года. А ведь они расписались всего три года назад. Но сегодня мысли впервые оформились в четкие слова. «Кто она? Что здесь делает?» И вот ведь самое ужасное — не успел он спросить себя, как уже знал ответы. Секс да тщеславие — больше ничего. Второе даже больше, чем первое. Марта постарела — с этого все и началось… Чарли лежал на кровати и представлял плечи и шею Марты. Только их — они проплывали перед ним. Это было первое, что бросилось ему в глаза, когда Марте стукнуло сорок. Да, кажется, именно это. Марта и в юности была девушкой с пышными формами, улыбчивой и милой, но с возрастом ее прямо-таки разнесло. Талия, плечи, спина, даже кожа — все раздобрело. Как-то они должны были идти на большой прием в честь сборной Технологического, устроенный в «Хайят Ридженси». И Марта надела платье с открытыми плечами. Он, Чарли, тогда стоял позади нее и вдруг — мать честная! — заметил, что у жены плечи как у полузащитника из далласских «Ковбоев». Ни дать ни взять полузащитник! Как можно хотеть женщину сорока лет с таким количеством жира на шее, плечах, талии?.. Чарли устыдился подобной мысли. Но что делать — так устроены мужские особи…

Все еще лежа с закрытыми глазами, он невольно вздохнул, испытав едва ощутимый укол совести. На мгновение перед ним зависли мясистые плечи Марты, но в следующий миг видение вытеснила Серена, такая, какой он увидел ее в первый раз. Она стояла перед конференц-залом «ГранПланнерсБанка», собираясь провести что-то вроде «семинара по инвестированию в искусство». Джон Сикамор и Рэй Пипкас уговорили Чарли прийти туда. Эти идиотские «семинары» вели выпускницы нью-йоркского колледжа; Серена стояла перед аудиторией и рассказывала, водя по слайдам указкой со светящимся концом. На Серене было маленькое черное платье, в котором она казалась даже соблазнительней, чем вообще без ничего. В девушке было столько чувственной притягательности, что ткни она указкой в него, он бы тут же вскочил и непременно выкинул какую-нибудь глупость. Лекция была сплошной чепухой — что-то о немецких художниках Кифере, Базелице и о ком-то там еще. О том, как подскочит цена на их мазню через какие-нибудь пять лет, если инвестировать деньги в них сейчас. Но что мазня, вот лекторша… Ради нее Чарли и пошел на все. Тогда он не видел в этом ничего такого. В Атланте застройщик считался человеком немаленьким; некоторые, к примеру Лаки Патни, Дольф Брауер и закадычный дружок Билли Басе, гуляли в открытую, причем с таким размахом, что его, Чарли, интрижка с Сереной на фоне их любовных похождений выглядела вполне безобидно. Серена вернула Чарли ощущение молодости, он чувствовал себя двадцатилетним парнем, когда кровь в жилах так и бурлит. Серена была натурой безрассудной — взять хотя бы тот раз, когда они уехали на выходные на Миртл-Бич — очередной укол совести: как он изощренно лгал Марте, чтобы улизнуть к Серене…

…Они шли по пляжу, забрели за какие-то песчаные дюны, и — он глазам своим не поверил — Серена вдруг метнула на него игривый взгляд и сорвала с себя бикини… снял и он плавки… И это посреди бела дня! Рядом с маяком, в каких-то трехстах ярдах! В любой момент их могли застукать! Он, солидный человек пятидесяти шести лет! Совокупляется на песке! Как собака в парке! Но это было что-то… В пятьдесят пять, ну, шесть мужчина все еще считает себя молодым. Он все еще уверен, что полон сил и что так будет вечно. Он все еще думает, что будет жить вечно. А на самом деле с молодостью его связывает лишь тоненькая ниточка. Не провод, не кабель, а ниточка, которая может в любой момент оборваться. И оборвется — всему свое время. А что тогда?

«Мне отмщение, и Аз воздам, говорит Господь»[10]. И ведь об этом никого не предупреждают! Все эти эксперты, авторы книг и статей, ведущие ток-шоу на телевидении и бог знает кто еще. Когда они рассуждают о браке, они всегда имеют в виду первый брак. Чарли подумал, что наверняка существуют уже тысячи мужчин, преуспевающих деловых людей, которые за последние десять — пятнадцать лет развелись со своими старыми женами, прожив вместе по два, а то и три десятка лет, и женились на молоденьких девчонках, которые им в дочери годятся. И что же говорят по поводу этих лакомых кусочков эксперты? Да ничего! А вдруг мужчина, прошедший через все… через отчуждение… развод… выдержавший этот накал, борьбу, невероятные издержки и… чувство вины… да, вины… что, если посреди бела дня или в глухую ночь он вдруг задумывается: «Кто это, черт возьми, рядом со мной? Почему она здесь? Откуда взялась? Что ей надо? И почему бы ей не убраться восвояси?» Нет, на такие темы эксперты не рассуждают.

Мысль утомила его… ох как утомила… А вода в ванной все журчит и журчит… Чарли лежал на кровати, в блестящих сапогах для верховой езды, с включенным светом, обозревая мир из-под прикрытых век. И прошло совсем немного времени, всего ничего, как он въехал верхом в царство дремы.

ГЛАВА 7. Эй, кто-нибудь!., или Земля «С семи до одиннадцати»

Наступил час, которого Рэймонд Пипкас страшился больше всего. Стоял теплый апрельский вечер, за окном стемнело, а стрелка часов миновала девятку и поползла дальше. Он сидел один в маленькой съемной квартирке — да, съемной! за шестьсот двадцать пять долларов в месяц! под номером ХХХА! — в доме у подножия асфальтированного склона в квартале Нормандия Ли; выше асфальта скалой вздымалась высокая бетонная стена, по верху которой проходила трасса 75.

Вечер выдался слишком уж теплый, даже душный… Но если оставить два окошка крошечной гостиной открытыми, можно оглохнуть от мощного гула восьмиполосного скоростного шоссе, визга переключения передач и гудков огромных фур, а еще громкой, на повышенных тонах перебранки молодых пар, сытых по горло совместной жизнью и возней с орущими детьми, которых они сажают в детские креслица на задние сиденья «тойоты» или «хонды», то пристегивая ремнями безопасности, то отстегивая. Если же закрыть окошки, придется включить кондиционер, который скрежещет при каждом запуске компрессора.

Так что Рэй оставил окошки открытыми. И теперь слушал, как молодая жена орет на мужа — а обычно орали именно жены, — так вот, он слушал, как та орет:

— Нет, ты только посмотри, а! Сколько раз я тебе говорила! Твое отношение к собственному ребенку просто дерьмовое! Воняет, хоть нос зажимай! Фу!

Заголосил ребенок.

«Дерьмовое!» Вот какими словами жена честит мужа в наше время! «Дерьмовое!»

«Нормандия Ли… Ли…» Пипкас посмотрел значение в словаре — травянистый луг. Весь квартал — три параллельных друг другу двухэтажных дома с двадцатью съемными квартирками в каждом. По чьей-то странной прихоти каждая квартира обозначалась римской цифрой и латинской буквой: от IA и IB до ХХХА и ХХХВ. Луг составляли поросшие травой клочки земли вокруг каждого дома. Нормандию символизировали три крыши с невероятно крутыми скатами — как у молочных ферм на севере Франции. То, что Пипкасу досталась квартирка под номером ХХХА — в самой низине оврага, у подножия бетонной опоры, — казалось ему чем-то неприятным, однако вполне закономерным в свете последних зигзагов его судьбы. Формально квартал Нормандия Ли был частью Угольных холмов, а значит, и частью южного Бакхеда — единственное преимущество нового жилища Пипкаса.

Какая тоска! От гудения, тарахтения и отрыжек выхлопных труб, доносившихся с трассы, делалось только хуже. Все, кто с грохотом проносится там, наверху, — а их сотни, тысячи, — куда-то едут, может даже, едут к кому-то, а он, Рэй, сидит в одиночестве. Стрелки часов показывают четверть десятого; он смотрит в окно своей квартирки под номером ХХХА на окно квартирки под номером XIXA дома напротив. Кто там обитает — неизвестно, но он зачем-то привалил матрас к стене и развесил по краю пластиковые плечики с зажимами для юбок…

Надо же, а он, Рэй, считал районом дешевого съемного жилья Снелвиль. И это двухэтажный дом в стиле Колониального Вильямсбурга![11] С четырьмя спальнями! С накрытым черепичной крышей колодцем! С фигурками мальчика и девочки, фонариками у входной двери и баскетбольным кольцом на площадке у гаража! По сравнению с этой дырой, в которой он живет сейчас, дом в Снелвиле просто роскошный калифорнийский отель. Даже несмотря на час езды до Атланты в сумасшедшем потоке машин. По крайней мере, там, в Снелвиле, были люди! Хотя у Бетти крутой нрав и она любит покомандовать, все же с ней можно было поговорить! Обри и Брайану всего девять и одиннадцать, но и они способны были заполнить пустоту вечера!

— Ну что, достукалась? Смотрю на тебя, и прямо блевать тянет! Нет, правда! — На этот раз разорялся муж.

Рэй подошел к окну, что называется, поближе к людям, пусть даже и подглядеть. Муж водрузил на крышу «тойоты» креслице с пристегнутым ребенком, который надрывался вовсю. На муже были белая футболка, растянутая безрукавка, джинсы и бейсболка. Жена тоже в джинсах, в жутко безвкусных кедах и красно-белой клетчатой рубашке, торчавшей сзади из джинсов. Она держала второго орущего ребенка, тоже в креслице, но еще не пристегнутого.

Пипкас ждал продолжения диалога. Люди! Человеческие голоса!

Но несчастная молодая пара, эти двое, которым до чертиков надоели их брак, их дети, их квартал Нормандия Ли, стояли и молча сверлили друг друга ненавидящими взглядами.

Самому Пипкасу семейная жизнь не то чтобы осточертела, он лишился ее не по своей воле — будто кто-то взял и вышвырнул его из теплой кровати. Даже не кто-то, а жена, Бетти. Как только узнала о Сирье, тут же выставила. Взяла и выставила! Все произошло очень просто: «Пошел вон, дрянь такая!» Бостонское воспитание в ней оказалось куда сильнее, чем он, Пипкас, думал. Никаких современных новшеств — дотошного выяснения отношений, походов к семейному психологу — для Бетти Пирс Пипкас из семьи бостонских Пирсов не существовало. Для кого угодно, только не для нее. Бетти — высокая блондинка с соломенными волосами, худощавого, крепкого сложения — прямо теннисистка. Двадцать один год назад, в Кембридже, он познакомился с общительной, улыбчивой девушкой. Получив диплом в Принстоне, она училась тогда в докторантуре по специальности «английский язык»; сам же Пипкас, закончив калифорнийский Беркли, поступил в Гарвардский бизнес-колледж. Они обручились еще до того, как он сдал на степень магистра делового управления, а вскоре и поженились. Рэй немного побаивался Бетти, но гораздо больше его пугало семейство Пирсов, живших в Бруклине и выезжавших летом на отдых в штат Мэн. Бетти настаивала на том, чтобы муж устроился на работу где-нибудь на северо-западе страны, а еще лучше стал бы предпринимателем — на «предпринимателя» она особенно напирала. Хотя ее собственный отец, Джон Кодд Пирс, был типичным бостонским приспособленцем в крупной компании, ходил в жилетке, из кармана которой свисала цепочка часов, и состоял членом в клубе (в гарвардском «Порцеллиан» — не уставала напоминать Бетти). Отец Рэя был без пяти минут гением — занимался термодинамической физикой в научно-исследовательском центре Эймса недалеко от Сан-Хосе, и его, Рэя, баллы по тестам в Беркли и Гарвардском бизнес-колледже достигали почти ста процентов. Уже тогда, в семидесятые, в банковское дело подавались только самые отстающие. Он же был одним из первых. Но назревала женитьба… одно… другое… да еще подвернулось место в «ГранПланнерсБанке», который тогда назывался иначе — «Южный Плантатор и Трастовая компания»… место по тем временам солидное… да и банк был немаленький, хотя и в Атланте… Для начала очень даже неплохо…

Бетти Пирс Пипкас так и не привыкла к Атланте. Она презирала южанок с их, как она выражалась, «жеманными улыбочками в ниточку». Бетти так и не привыкла жить вдали от любимого Бостона, города, в котором Пирсы были Пирсами. Но это вовсе не убивало ее, не прибавляло морщин… Со временем жена превратилась в настоящую амазонку — сильную, голосистую и деспотичную. Будучи истинной уроженкой Бостона, она даже не пыталась закрашивать преждевременную седину, а нерешительность и «младенческую привязанность» мужа к «ГранПланнерсБанку» презирала все больше и больше. Рэй попросту не в состоянии был собраться с духом и оставить ее… или банк.

И все же пламя «сексуальной революции» восьмидесятых лизнуло своими языками и его, Рэймонда Пипкаса. Вот черт! Стоя у окна и прислушиваясь к гулу пролегавшей наверху трассы, разглядывая асфальт перед домом и в душе взывая: «Эй, кто-нибудь!.. Лю-у-уди-и-и!..», Рэй вдруг подумал, что это треклятый Чарли Крокер, сам того не ведая, поспособствовал вспыхнувшей в нем, Рэе, любовной лихорадке. Однако он тут же выкинул подобные мысли из головы — хватит об этом. Да… а вот Снежная Королева с ее гейшами от искусства, Дженни и Эмми… Нет, хватит, черта с два он еще раз вспомнит их… Но Сирья… о ней он забыть не мог… Как бы ему этого ни хотелось…

Два года назад его впервые отправили в командировку в Хельсинки — отслеживать крупный, на четыре миллиарда сто миллионов долларов, заем, предоставленный банком для приобретения финских государственных облигаций. От Хельсинки, этой скучнейшей из европейских столиц, Рэй ничего не ждал, думал, будет даже тоскливей, чем в Бонне. Однако мисс Сирья Тирамаки оказалась воплощением радости и веселья. Он в буквальном смысле столкнулся с ней, нос к носу, в проходе между креслами первого класса рейса «Финнэйр» — Пипкаса сразили ее улыбка, огромные голубые глаза, густые светлые волосы, нежные изгибы шеи, крутые бедра… Пипкас летел первым классом благодаря бонусу, положенному тем, кто на линии Атланта — Хельсинки налетал определенное количество миль. Сирья же летела эконом-классом и зашла на территорию первого класса, в общем-то, незаконно, в поисках свободного туалета. Рэй был очарован искорками в ее глазах и, не желая раскрывать истинную природу своего первоклассного статуса, промолчал про бонус. Сирья оказалась всего-навсего закупщицей галантерейных товаров для сети финских универмагов «Рагар»; несколько раз в году она летала в Америку, чтобы оставаться в курсе новых тенденций на американском рынке. Но девушка произносила английские слова так странно, с таким интересным северным акцентом, что ее выговор показался Рэймонду невероятно экзотичным и эротичным! Вскоре они уже мило проводили время в его номере каждый раз, когда он прилетал в Хельсинки по делам «ГранПланнерсБанка». Никогда еще Рэймонду Пипкасу, эксперту отдела кредитования, не было так хорошо.

И у этого чувственного цветочка Скандинавии сложилось весьма своеобразное представление о том месте, какое он, Пипкас, занимает в международном банковском сообществе. Пипкас летал первым классом, останавливался в лучшем отеле Хельсинки, «Гранд Татар», водил Сирью в самые дорогие рестораны и, будучи экспертом крупного американского банка, встречался с самим министром финансов Финляндии. Сирья произносила «Рэймонд», прижимая язык к нёбу, и это звучало так необычно, так волнующе. Рэй никак не мог набраться смелости и проткнуть радужный пузырь образа сказочно богатого американского банкира. Что же до другого препятствия — «Но Рэймонд, ты ведь женат!» — то богатый банкир дал понять, что к жене у него давно уже не осталось никаких чувств, брак их стремительно разваливается, и стоит лишь слегка подтолкнуть…

Богатый банкир полагал, что эта маленькая финская кошечка воспринимает их отношения так же, как и он сам, а именно — как революцию в поясничных отделах. Теперь-то Рэй понял, что оказался еще наивнее, чем она. Однажды, после очередной сессии интернациональных поцелуев и объятий, посерьезневшая Сирья объявила ему о своей беременности. «Какие проблемы, — успокоил он ее, — в Америке аборты разрешены, это быстро и безопасно, не нужно даже ложиться в клинику». «Нет, Рэймонд, ты не понимаешь, — возразила ему Сирья, — я — католичка и сохраню ребенка. А ты будешь ему отцом». Сейчас, после долгих и мрачных размышлений, он понял, что отреагировал тогда прямо в духе Рэймонда Пипкаса — застыл как камень. Он начал избегать ее, а когда не получалось, лицемерил, раздавая пустые обещания. Сирья названивала в офис, и он каждый раз отговаривался тем, что ему, мол, нужно все хорошенько обдумать. Удачной такую стратегию не назовешь. Так что в один прекрасный день Сирья заявилась к нему на работу, уже с явно выпирающим животом, и объявила, что уволилась из «Рагара» и переезжает в Америку. Чтобы сын — а на ультразвуке ей сказали, что у нее мальчик, — стал американским гражданином, как и отец, который будет целиком и полностью обеспечивать своего ребенка, добровольно или… принудительно. Сирья уже успела нанять адвоката. Потрясенный Рэй опять повел себя в том же духе — ничего не предпринял, только дрожал от страха и умолял дать ему время. Между тем как судебному делу по установлению отцовства уже был дан ход.

Телефонные звонки, заказные письма… Бетти обо всем догадалась. Она заставила мужа рассказать, как все было, а потом вышвырнула из дома. Еще повезло, что подвернулась эта квартирка за шестьсот двадцать пять долларов в месяц — местечко, хотя и с огромной натяжкой, все же считалось Бакхедом. К примеру, кто-нибудь спрашивает: «Где вы живете?» И Рэй отвечает: «А, там… в верхнем Бакхеде». Сирья тоже сменила место жительства — уехала из Финляндии и поселилась где-то поблизости, в Декейтере, округ Де Кальб. Она родила сына в госпитале при Университете Эмори, сделав его гражданином не только Америки, но и Джорджии. И нарекла Пиетари Пяйвяринта Пипкасом — кажется, в честь знаменитого финского писателя. А теперь требует пятнадцать тысяч в месяц на содержание ребенка. Она что, смеется? Какой-то нездоровый у нее юмор. Никак не уяснит себе, что Пипкас получает, если без вычетов, десять тысяч восемьсот тридцать три. Взяла бы калькулятор да посчитала — сто тридцать тысяч разделить на двенадцать.

Он предложил ей триста долларов в месяц. Хотя и этого не мог себе позволить! Надо ведь платить и за свою хибару, и за дом с участком в Снелвиле, да еще давать деньги на Брайана и Обри (зубной врач и всякие разные внеурочные занятия). Потом — Бетти на лечение: у нее хроническая фистула. К тому же приходится оплачивать судебные издержки, которые его заживо съедают — и так уже превысили все допустимые пределы! До чего же все отвратительно! Все! Малыш Пиетари Пяйвяринта Пипкас где-то там… в округе Де Кальб… ест, гукает, снова ест… Ест и растет, ест и растет… требует все больше и больше… И она, финская femme natale[12], будет из кожи вон лезть, она ведь хорошая мать… Этот маленький паршивец, этот Пиетари Пяйвяринта Пипкас, плод нелепой финской аллитерации, малец, народившийся в Джорджии… он, что называется, ее «талон на обед»… Он ест и растет и однажды поднимется с четверенек и пойдет уже на двух ногах…

— Тоже мне умник, дурная твоя голова! Ты посмотри — сейчас твой сын съедет с крыши этого старого драндулета и шмякнется башкой об асфальт! А все потому, что такой кретин, как ты, не в состоянии одновременно грузить в машину вещи и смотреть за собственным дитятей!

«Опять та жена… Кошмарная грубость… А все же человеческий голос!»

Господи, до чего же Рэю хотелось услышать ответ мужа. Любой, какой угодно, лишь бы услышать. Лишь бы звучал человеческий голос. «Эй, кто-нибудь!..»

Отсутствие работы было для Конрада Хенсли несчастьем и отбрасывало тень на все вокруг, да и это «все» тоже не больно-то радовало. Стул, на котором Конрад сидел, стоил девять долларов девяносто пять центов; это был складной алюминиевый стул с клетчатым нейлоновым плетением, которое уже начало обтрепываться по краям. Коврик под ним — из обработанного волокна агавы; когда дети ходили по ковру босиком, на пятках у них отпечатывалась решетка. Журнальный столик — из какой-то фанеры; его ножки крепились на дюбеля, а по центру протянулась трещина — сегодня утром Карл, пятилетний сын Конрада, стукнул по столу большим пластмассовым роботом-динозавром.

Конрада охватил приступ ненависти к самому себе. Он и сам выглядел ничуть не лучше. Футболка износилась, да и мала стала, прямо в обтяжку — раздался за полгода усердных трудов на складе в качестве вьючного животного. По той же причине жали и джинсы ниже бедер, к тому же на одном колене появилась прореха. На ногах — шлепанцы с пластиковой подошвой и резиновыми ремешками… «Нет!» закрадывалось ему в сердце… и это как раз тогда, когда он сел за учебник, взяв его своими огромными ручищами погрузчика (Конрад с любопытством и восхищением оглядел свои руки). На мягкой обложке учебника написано: «Симпа Тэкникс: самоучитель по текстовым редакторам всех типов».

Его очередным проблеском надежды — а сколько их уже умерло — было оклендское бюро «Контемпо Тайм», постоянно помещавшее в «Окленд Трибьюн» и «Уолнат Крик Обзервер» объявления: «Требуется контроллер обработки текста». Под контроллером имелась в виду не машина, а человек, работающий с программой текстового редактора. Бюро требовались временные работники. О собственном компьютере Конрад даже и не мечтал, но в школе с информатикой у него было в порядке. Конрад поглядывал то на убогий стол с трещиной, то на свои рваные джинсы; вещи будто бы насмехались над ним, дразнили: «Неудачник! Безработный! Не отец, а так… сплошное недоразумение!»

Но разве может что-нибудь или кто-нибудь иметь приличный вид в такой дыре? Они жили в двушке — доме на две семьи. Вариант из дешевых — ни Конрад, ни Джил никогда о таком не слышали, пока не въехали сюда год назад. За пределами Восточного залива подобные дома не встречались, но здесь, в Питсбурге, в тридцати милях от Окленда, многие жили в двушках. Их строили лет пятьдесят назад, после Второй мировой, и теперь они сильно обветшали. Частые шеренги одноэтажных домишек с крошечными задними двориками. Каждый дом был разделен пополам — получались две тесные квартирки, похожие как две капли воды. Стоя у себя в кухне, можно услышать, как через стенку, в другой, точно такой же кухне, жарят бекон. И чтобы выбраться из этой конуры, Конрад работал, выкладываясь без остатка. Но распрощаться с двушкой никак не получалось; между тем отложенные четыре тысячи семьсот долларов таяли прямо на глазах. Вдруг из-за стены донеслось:

— Мала шалю!

Вот уже второй день Конрад только это и слышал. Фраза навязчивым припевом засела в голове. «Мала шалю». Конрад никак не мог понять, что же это значит. Судя по голосу, произносившему эту тарабарщину, и по голосам, иногда отвечавшим, за стеной поселились азиаты. Семейство въехало два дня назад, но Конрад пока еще никого не видел. Судя же по звукам, там обитала тьма народу. В двушки кто только не селился: камбоджийцы, лаосцы, тайцы, вьетнамцы, корейцы, индийцы… В крошечную квартирку набивалось по восемь, а то и по десять человек.

— Мала шалю!

На этот раз громкий вопль. И тут же высокий голос девушки:

— Ты не…

Остальное Конрад не разобрал, понял только начало: «Ты не…»

Затем — сильный грохот, как будто упал шкаф или что-то в этом роде. Конрад вскочил. Что они там вытворяют? Снова возня и снова крики. Судя по всему, действие происходило уже в кухне. Конрад перешел туда.

— Мала шалю!

— Ты не…

Жуткий шлепок. Теперь обе воюющие стороны переместились из кухни в гараж, а это, скорее всего, значило, что они уходят из дома. Большинство жильцов заходили в дом и покидали его через гараж, выходивший прямо на улицу. К беспокойству Конрада теперь примешивалось отчаянное любопытство. Он прошел через сетчатую дверь кухни на свою половину маленького гаража.

Дверь в гараж была поднята, открывая ослепительно синее безоблачное небо — совсем не редкость для весенней поры на побережье залива Сан-Франциско. Конрад глянул через дорогу — на него смотрели разверстые зевы таких же гаражей, выставивших на обозрение захламленное нутро. Жильцы парковали машины у домов, а гаражи использовали вместо чердаков, а то и вообще непонятно чего. Прямо напротив был гараж одного оки по имени Каннабис Таттл. Перед гаражом, в самом конце покатой бетонной площадки, лежал кусок гудрона. Конрад догадался, что это сам Каннабис возится под машиной, наполовину загнанной в гараж. В проеме между бампером и стеной гаража Каннабис наверняка занимается тем, что добывает масло, извлекая его из старых бочек, в которых раньше хранились нефтепродукты, — у него можно было поменять масло и смазку со скидкой. Конрад и сам прибегал к услугам парня, однако экономия выходила небольшая. Через три двушки жили сикхи. Человек пять-шесть индийцев сидели в каких-то невероятного вида креслах — гараж им заменял веранду. Мужчины были в тюрбанах и с бородами, в широких у талии и сужавшихся книзу штанах. Сикхи заслуживали всяческой похвалы за порядок — в гараже не было ничего, кроме кресел.

Вот они… идут… женщина средних лет и девочка. Конрад отчетливо слышал каждое их слово. Они бранились по ту сторону гаражной стены.

— Тебя не заботить… — говорила девушка.

— Ирунда, — кричала мать. — Моя заботить, как твоя одеться как шалю!

— Твоя заботить?!

— Я твой мать, и моя заботить, как твоя волос похожий на гнездо!

— Твоя заботить?! Твоя не уважать мой само-оценка!

— Твоя себя не уважать! Твоя смотреть, как шалю! Как бим-бим!

— Бим-бим? — Девушка насмешливо хмыкнула. — Что такое «бим-бим»? Ты даже не понимаешь, что несешь.

— Замолчать! Умный какая, мала шалю!

Обе вышли из гаража и остановились на бетонном въезде, злобно уставившись друг на друга под палящим солнцем. Конрад стоял совсем близко, прячась в тени гаража. Женщина в длинной лаосской юбке, туго обернутой вокруг бедер, была маленькой и коренастой, с приплюснутым лицом — как будто ее ударили по голове. Девушка оказалась гораздо выше. На вид — лет семнадцать-восемнадцать, изящная фигурка, черные волосы зачесаны вверх, напоминая улей. Глаза накрашены фиолетовыми тенями с блеском, в ушах — огромные золотые серьги-кольца. На девушке были черная футболка и короткие, до самых бедер, джинсовые шорты; она семенила на открытых сандалиях с умопомрачительно высокими толстыми каблуками. Конрад глядел на нее во все глаза. И не потому, что в манере девушки одеваться было что-то необычное — так одевалась половина девчонок в школе, где он еще недавно учился. Сами девчонки называли стиль «а ля путана», причем без тени смущения или иронии. Внезапно до Конрада дошло — «мала шалю» значит «маленькая шлюха». Но у этой девушки, накрашенной как на дискотеку, такие необычные раскосые глаза, а ноги такие стройные…

Вдруг девушка повернула голову и посмотрела прямо на Конрада. Мать тоже обернулась. Конрад даже не успел сделать вид, что занимается своими делами, а не стоит и подслушивает. Мать прищурилась и метнула в него убийственный взгляд. Дочь опустила голову, будто бы из скромности, но тут же вскинула глаза. Какие огромные! Какие яркие белки под накладными ресницами, от которых тени на щеках! Она окинула Конрада оценивающим взглядом и призывно улыбнулась, так, как еще не улыбалась ему ни одна девушка. Конрад смутился и отвернулся. Однако не выдержал и глянул украдкой, в то время как мать и дочь удалялись в сторону старого «форда-эскорта», припаркованного на обочине. Конрад понимал, что девушка чувствует его взгляд… она цокала своими высоченными каблуками и виляла бедрами из стороны в сторону… а потом, садясь в машину, намеренно вытянула голую ногу, чтобы Конрад увидел все, до самой впадинки вверху бедра…

Конрад вернулся в дом, но уже не мог сосредоточиться на учебе и мыслях о работе. Он был взволнован, возбужден и ходил как заведенный — из гостиной в кухню и обратно. Зайдя в ванную, Конрад посмотрелся в зеркало над раковиной. Ему захотелось увидеть себя ее глазами, глазами этой «мала шалю»… Он внимательно изучил худощавое лицо, темные глаза, усы… А что, очень даже!.. Ему понравилось, как футболка обтягивает грудь и плечи, подчеркивая развитую мускулатуру… Конрад вытащил футболку из брюк, задрал до ребер и напряг брюшной пресс — совсем как упаковка пива в шесть бутылок. Да он в отличной форме, выражаясь языком бодибилдеров, «слепил себя», тягая тонны замороженных продуктов на складе… Конрад поднял руки и сжал кулаки… мускулы так и вздулись… на какой-то миг он откровенно залюбовался собой.

Мог бы стать спортсменом…

Мог бы уже колледж закончить… в Беркли…

Мог бы столько людей повидать… столько девушек…

Он почувствовал знакомый толчок в штанах. Ему же всего-навсего двадцать три! В нем все еще бурлит кровь… а он такой несовременный… прямо анахронизм какой-то!

Вспомнилось это слово «анахронизм», которое он часто слышал от мистера Уайлдротски. Когда Конрад встретил Джил, он был еще девственником. И у нее тоже не было парня. Джил забеременела, и Конрад женился на ней. Других женщин он не знал. Разве в наше время кто в это поверит? Конраду и самому верилось с трудом. Он испытывал те же чувства, те же желания, что и любой другой парень; если уж на то пошло, как раз эти самые желания и обуревали его в данный момент. Войди «мала шалю» сюда прямо сейчас, одна, взмахивая своими огромными ресницами, он бы не устоял и отдался воле течения. Отдался воле течения? Одна из любимых присказок уже почившего отца, мастера по части эвфемизмов и прочих способов самообмана. У матери тоже неплохо получалось, но до отца ей было далеко. Когда в свое время его отец бросил университет на первом же курсе и подался в Сан-Франциско, он совсем не думал, что обманул родительские надежды — просто «сдвинулся с мертвой точки». Потом он сошелся с будущей матерью Конрада, и они стали жить в какой-то подозрительной коммуне на Хейт-стрит. Но к хиппи себя не относили — терпеть не могли это слово. Они говорили: «Элита». Причем вставляли это словцо куда угодно, к примеру: «Потрахаться? Потрахаться, чувак, да-а… это элитно». Отец за всю свою жизнь так и не задержался ни на одной работе, все перебивался ночным сторожем в ночлежном доме для матросов. И вовсе не потому, что был человеком ни на что не годным. Нет, просто он чурался всего этого «отстоя», боялся «подсесть» на буржуазные ценности. Маленький Конрад, как и все его сверстники, искал и находил в отце качества, достойные восхищения. Среди «элитных» людей тот и в самом деле пользовался большой популярностью. Когда отец травил байки, все вокруг покатывались со смеху; Конрада это очень радовало. Отец слыл человеком веселым, у него были красивые, мужественные, как у сказочного пирата, черты лица; иной раз он вел себя безрассудно. Под кайфом отец мог надерзить людям, облеченным властью: полицейскому, чиновнику из службы соцобеспечения, управляющему в ресторане… Из всего этого Конрад пытался выстроить в воображении образ человека пусть ленивого и неорганизованного, но искателя приключений, флибустьера, наделенного свободным духом, настоящего пирата — с усами, бородой, собранными в хвост волосами, золотой серьгой в ухе и взглядом, выдававшим необузданную натуру, он и впрямь был похож на настоящего пирата, готового сразиться хоть с целым миром. Увы, образ быстро разрушился. Однажды вечером к отцу с матерью явился связной, поставлявший гашиш, — именно «связной», родители никогда не произносили слово «дилер». Они не сошлись в цене, и связной ударил мать по лицу. А отец даже пальцем не пошевелил, чтобы защитить ее. Конрад до сих пор помнил это.

Мама была очень красивой, по натуре сентиментальной, мягкой, однако совершенно безалаберной — то окружала сына лаской и заботой, то забывала об элементарных материнских обязанностях. Конраду запомнилось, как в четвертом классе преподаватель обнаружил у него склонность к музыке и хотел убедить мать поводить сына на уроки фортепьяно. Конрад тогда полчаса просидел с преподавателем в учительской — мать начисто забыла о встрече. Дома все всегда было вверх дном. В раковине высилась гора тарелок; верхние в конце концов соскальзывали и разбивались. Еще Конрад помнил, как у порога целый месяц провалялся использованный бактерицидный пластырь со следами ботинок. В семь лет Конрад впервые спросил у отца с матерью о том, как они поженились. Родители смущенно заулыбались и уклонились от ответа. Скоро Конрад перестал допытываться — даже маленький ребенок чувствует правду. Со временем ему стало ясно, что объяснение всему — «буржуазное клеймо». Только «буржуазно» настроенные «заморочиваются» насчет женитьбы, школы, деловых встреч, чистого дома, соблюдения гигиены и прочего. Конраду и одиннадцати не исполнилось, когда он начал лелеять преступную мысль о том, что «буржуазия» — как раз то самое, к чему стоит стремиться в жизни. Когда Конраду было двенадцать, отец отказался от тяжелых наркотиков и перешел на травку, превратившись в обычного пьянчугу, какие шатаются по злачным местам в Норт-Бич. Иногда он исчезал на несколько дней; мать обвиняла его в изменах. Затем последовали ужасные дни, когда утром Конрад обнаруживал в квартире незнакомого мужчину, который оставался у матери на ночь, одного из тех «элитных» субъектов. Однако худшее было впереди: однажды Конрад, собираясь в школу, увидел, что мать с отцом спят в постели — постелью им служили матрас на полу и одеяло — с совершенно незнакомыми мужчиной и женщиной; все четверо лежали нагие. Конрад на всю жизнь запомнил дряблые соски матери и той, другой женщины. Он почувствовал не просто боль от предательства, а нестерпимый стыд, будто его опозорили. Пока он стоял и смотрел, отец проснулся. Сально ухмыльнувшись, он сказал: «Понимаешь, Конрад… иногда человек просто отдается воле течения». С помощью подобных слов отец пытался окутать таинственной пеленой свою неразборчивость и низменные животные инстинкты, которым не мог противостоять. Отец часто так говаривал: «Отдаться воле течения». С тех пор стоило только Конраду заслышать, как кто-то отпускает шуточки насчет произошедшей в стране «сексуальной революции», как он с отчаянием думал о том, до чего же мало эти якобы «продвинутые» люди понимают в реальной жизни.

В старших классах у Конрада почти не было друзей, он ни к кому не ходил в гости. И к себе не приглашал — ему было стыдно. Что подумают одноклассники, когда увидят хлев, в котором он живет? Что подумают, уловив сладковатый, отдающий гнильцой запашок марихуаны, которым пропитана квартира? Что подумают о его родителях, этой потасканной и безответственной стареющей «элите»? Когда Конраду исполнилось пятнадцать, отец навсегда оставил этот мир. Они с матерью переехали в Беркли, в Северную Калифорнию; мать в то время загорелась идеей борьбы за права женщин, возомнив себя ярой феминисткой. Они поселились в коммуне с пятью лесбиянками, проповедовавшими здоровый образ жизни. По крайней мере, так думал Конрад — что они лесбиянки. Он никогда не забудет, как эти здоровущие мужланки топотали по гостиной в своих грубых сапогах. Закончив школу, Конрад уехал из дома. И поступил в колледж Маунт-Дьябло Коммьюнити неподалеку от округа Контра-Коста, кое-как перебиваясь, подрабатывая то тут, то там. На втором, последнем курсе колледжа, сидя на лекции мистера Уайлдротски, Конрад впервые узнал, что такое «буржуазия» в настоящем, историческом смысле этого слова. Мистер Уайлдротски, ровесник его родителей, высказывался в адрес буржуазии с едким сарказмом, но это ничуть не умалило привлекательность буржуазных ценностей в глазах Конрада. Жить жизнью буржуа значило соблюдать порядок, нормы учтивости и морали, стремиться к образованию, финансовому успеху, комфорту, положению в обществе, гордиться своими отпрысками и, прежде всего, наслаждаться семейным уютом. О такой жизни Конрад мог только мечтать. Даже мистер Уайлдротски оказался не чужд буржуазных ценностей, когда отозвал Конрада в сторонку и настоятельно советовал ему не бросать учебу, а поступать в университет в Беркли, эту жемчужину в короне калифорнийской системы высшего образования, и получить степень бакалавра. Мистер Уайлдротски заметил Конрада на одном из занятий, когда заговорил — теперь, живя в двушке, Конрад вспоминал об этом с иронией — о находившемся поблизости Питсбурге (это название пишется без «h» на конце, в отличие от знаменитого пенсильванского Питсбурга). Оказалось, городок появился незадолго до Гражданской войны стараниями спекулянтов на земельных участках. Те высчитали, что место впадения реки Сакраменто в восточную часть залива будет идеальным для огромного города на Западе; они начертили план и назвали город Нью-Йорк-Уэст. Но прошло десять лет, а Нью-Йорк-Уэст все еще состоял из двух магазинов да десятка домов. И когда неподалеку открыли крупное месторождение угля, городок переименовали в Черный Бриллиант. Но процентное содержание угля в породе оказалось невысоким, и в 1912 году, после того как крупнейшая сталелитейная компания в стране построила у залива сталелитейный завод, городок снова стал Питсбургом, только без буквы «h». Но он так никогда и не стал знаменитым Питсбургом Запада, рассказывал мистер Уайлдротски. И возможно, теперь, в конце двадцатого столетия, пора задуматься над новым названием для городка. Преподаватель поинтересовался, есть ли у кого какие соображения на этот счет. Конрад, с бьющимся от собственного безрассудства сердцем, поднял руку: «Может, земля „С семи до одиннадцати“?» — «С семи до одиннадцати?» — «А почему бы и нет?» — решил про себя Конрад. Он изъездил весь город, от Вайн-Хилл до восточной части и дальше; вся территория представляла собой беспорядочное нагромождение частных домов и недавно выстроенных блоков дешевого жилья. Определить, где кончается один квартал и начинается другой, можно было только по очередному стандартному супермаркету «С семи до одиннадцати», по очередному «Уэндиз», «Костко» или «Хоум Депо». Новыми межевыми вехами стали не офисные высотки, памятники, здания мэрий, библиотек или музеев, а супермаркеты «С семи до одиннадцати». Местные жители, объясняя дорогу, обычно говорили: «Поедете вот по этой дороге… мимо магазина, который „С семи до одиннадцати“… дальше…» Мистеру Уайлдротски идея Конрада ужасно понравилась — один из этих супермаркетов как раз находился недалеко от его собственного дома. Земля «С семи до одиннадцати»! Преподаватель целых две недели посвятил изучению этого нового городского феномена — земли «С семи до одиннадцати». Первый и единственный раз в жизни Конрад наслаждался ощущением собственной значительности.

Стоя в ванной убогой квартирки, глядя на свое отражение, Конрад вспомнил, как мистер Уайлдротски всячески убеждал его подать документы в Беркли. Но к тому времени он уже женился, у него родился сын, на подходе был второй ребенок… и снова, глядя на свое «слепленное» тело с шестью кубиками пресса, он пережил болезненный укол Несбывшегося.

Конрад услышал, как к дому подъехала «хонда» — у машины немного стучал мотор. По каменистой земле дворика зашлепали детские ножки. Конрад прошел в гостиную.

Голос Джил:

— Карл! Ну-ка вернись! Сейчас же! Не смей убегать от меня! Сейчас же вернись и попроси прощения у сестры!

Ножки снова зашлепали; послышался детский плач — ребенок заливался слезами, одновременно хватая воздух ртом.

— Карл! Ну-ка вернись!

Дверь в гостиную с силой распахнулась, и в комнату влетел пятилетний Карл — красивый маленький мальчик, светленький, как мать. Густые прямые волосы падали на лоб, однако лицо у мальчика было красным, перекошенным от ярости, а в глазах стояли слезы.

— Мистер Ка, что такое! — с улыбкой окликнул его Конрад. — Что стряслось?

Улыбка еще больше разозлила мальчика; он начал размахивать кулачками и попал отцу в ногу. Конрад присел перед сыном на корточки, чтобы поймать его кулачки; Карл начал колотить по его рукам.

— Ну что ты, малыш… — успокаивал его Конрад. — Расскажи, что случилось?

— Мама — вот что случилось. Мама меня не любит. А любит только свою кро-о-ошку.

— Да нет же, Карл. Мама любит тебя.

— Ага, любит… Как же! — выпалил мальчик и снова забарабанил кулачками.

Конрад поразился: «Ага… Как же!» Впервые он услышал в словах сынишки сарказм. Это вообще нормально или нет? Неужели пятилетние дети могут быть саркастичными? Может, сын нахватался этого здесь, среди питсбургских двушек? Чего же от него ждать в следующий раз? Похоже, это еще цветочки.

— Карл! Ты меня слышишь?! — Джил стояла в дверях, гневно уставившись на отца и сына.

На двадцать три Джил не выглядела — скорее, на шестнадцать. Ее светлые волосы, разделенные пробором посередине, свободно спускались по спине — такую прическу здесь называли «а ля серфингист». Однако сейчас две длинные пряди, потускневшие от пота, свисали на лицо, закрывая правый глаз. Приятное лицо, похожее на личико ребенка, на лбу прорезали две вертикальные морщинки, спускавшиеся почти до переносицы. Джил покраснела от жары, злости и слишком густо наложенного макияжа.

На ней была мужская рубаха в синюю с белым полоску, расстегнутая снизу на три пуговицы, и джинсы, туго — туже некуда — обтягивавшие бедра и выпиравший животик; Конрад с грустью подумал о том, как ей, матери двоих детей, должно быть, непросто поддерживать образ стройной и беззаботной калифорнийской девушки. Конрад все еще сидел на корточках; подняв голову, он тепло улыбнулся жене.

О чем здорово пожалел. Такой злой он Джил еще не видел.

— Хорошенькое дельце! — напустилась она на мужа. — Значит, решил все в игру обернуть? Ну-ну… в ладушки еще поиграйте! Послушай, Конрад! Не берись не за свое дело! Не бе-рись! Оставь это мне! Здесь за дисциплиной буду следить я! Я буду строгим родителем!

— Джил, послушай…

— Это же не смешно! Карл только что ударил Кристи прямо в живот! Со всей силы!

— Но я же не знал…

— А ты что, оглох? Не слышал, что ли, как я на него кричала?! Неужели не ясно — он не слушается! А ты? Что ты делаешь? Сидишь тут на четвереньках, развлекаешь его!

Конрад не нашелся что ответить, только чувствовал, как лицо заливает краска. Он еще толком даже не разобрался, что к чему, а его уже оскорбили. И за что? Конрад поднялся; Карл тем временем убежал по тесному коридору в спальню.

— Послушай, Джил, — сказал Конрад, — давай для начала успокоимся.

— Успокоимся? Ну, спасибо! То есть мне надо успокоиться? И все? Больше ничего? Так, да? Твой сын… он же на год старше Кристи… в два раза больше и сильнее ее… Он ударил твою дочь в живот… ударил что есть силы… да еще и не слушается… А тебе до этого и дела нет! «Давай успокоимся»! Ничего себе!

Кристи, жертва нападения, вошла и остановилась за спиной матери, глядя во все глаза и внимательно слушая. Она вовсе не казалась зверски избитой; маленькая девочка смотрела серьезно и уверенно: только что она вышла победительницей в соперничестве с братом.

В дверном проеме, позади Кристи, замаячила еще одна фигура. Подошла мать Джил — полная, круглолицая женщина под пятьдесят в цветастой юбке-брюках и белой рубашке поло.

— Здравствуй, Конрад. — Мать Джил изобразила на лице усталую, смиренную улыбку: само Терпение, возвышаясь на постаменте, снисходительно взирает на Горе Горемычное.

— А, здравствуйте… — откликнулся Конрад.

Он никак не мог заставить себя произнести имя тещи. Ее звали Арда Элла Оти, но сама она настаивала на Дэлле, своем детском имени. Конраду легче было бы обращаться к ней «миссис Оти», но это слишком формально. Впрочем, называть ее Дэллой он тоже не мог. Миссис Оти так и не простила его за то, что он — сын каких-то забулдыг, что обрюхатил ее дочь, а потом еще и женился на ней. Она считала Конрада сыном «хиппующей лахудры, зачатым бог весть от кого» — так, слово в слово, передала ему Джил еще в те времена, когда оба были восторженными юнцами, готовыми противостоять хоть всему миру, защищая свою любовь. Джил была дочерью доктора Арнольда Оти, видного гастроэнтеролога. Этот видный гастроэнтеролог бросил миссис Оти, предпочтя ей девицу двадцати четырех лет, работавшую в приемной клиники. В то время семья жила в Роузмонте, престижном городке штата Пенсильвания, неподалеку от Филадельфии; Джил было пятнадцать. Миссис Оти старалась справиться с ситуацией как могла. Начитавшись книжек и женских журналов, насмотревшись ток-шоу, она на какое-то время заразилась идеей о том, что развод — это не поражение, а победа, избавление от рутины, шанс начать новую, прекрасную жизнь. В какой-то момент, потащив за собой Джил, она переехала в Калифорнию и поселилась в восточной части залива, на бурых холмах Уолнат-Крик, в пятнадцати милях к востоку от Окленда. Вот оно, возрождение! Вот она, свобода от ужасного Арнольда Оти! Но в один прекрасный день миссис Оти проснулась и увидела себя со стороны — угасающая женщина сорока с лишним лет, в незнакомом месте, предоставленная самой себе, склонилась над клавиатурой и набивает тексты объявлений для «Харвестера», местной газетенки. С этого момента миссис Оти всем говорила о том, что она — бывшая жена видного гастроэнтеролога доктора Арнольда Оти, практиковавшего в клинике «Филадельфия Мейн Лайн». И когда подошло время, Джил поступила в колледж Маунт-Дьябло Коммьюнити. Где встретила парня, одинокого, застенчивого и симпатичного, как и она сама, который также оставил дом. Звали его Конрад Хенсли. Когда обоим исполнилось по восемнадцать, они поженились. Что повергло бывшую жену доктора Оти в настоящий шок.

У миссис Оти вошло в привычку настраивать дочь против Конрада — та, погостив у матери, возвращалась домой, наслушавшись о всевозможных недостатках мужа. Что невольно отражалось в ее разговорах с ним. Долго еще он собирается вкалывать в морозилке, как простой рабочий? Претензий было много. А теперь, когда Конрад потерял и место простого разнорабочего, жалобам, само собой, не было конца.

Конрад посмотрел на миссис Оти, терпеливо и снисходительно улыбавшуюся ему, и решил улыбнуться в ответ, желая установить мир.

— Ну что, перепихнемся?

«Перепихнемся»?! Выкрик какого-то горластого подростка. Все четверо — Конрад, Джил, мать и Кристи — на долю секунды застыли, но тут же грянул механический, как у робота, смех, и стало ясно, что это из телевизора. Карл, маленький злодей, во время разбирательств с Конрадом, большим злодеем, улизнул в родительскую спальню и включил телевизор.

Джил, всплеснув руками, гневно уставилась на Конрада, как будто упрекала: «Ты даже за этим не в состоянии уследить».

Конрад, не осознав еще, что его только что ткнули носом, поспешил в спальню. Карл валялся на кровати. Лежа на животе и подперев голову руками, он барабанил ногами в кроссовках по покрывалу. И смотрел телевизор. На экране три девицы, одетые пак группа поддержки на спортивных соревнованиях в старших классах, стояли напротив толстого парня, напялившего на себя трико, широкие темные очки и ярко-рыжий, в завитках женский парик. На сосках его голой, жирной груди красовались наклейки из фольги, какими пользуются стриптизерши. Чрезмерно пыхтя и отдуваясь, правой рукой он пытался выжать огромную серебристую гирю.

Одна из девиц спросила:

«Как думаешь, Кимберли, что это за чучело?»

«Понятия не имею, — ответила другая. — Может, пришелец-трансвестит? Если, конечно, такие существуют».

Очередной взрыв механического хохота невидимой аудитории. Конрад подошел к телевизору и выключил его.

— Не-е-ет! — завопил Карл. Он снова разревелся и со всей силы забарабанил ногами по кровати.

— Ну-ка, послушай меня, Карл, — Конрад заговорил строгим голосом, чтобы его услышали обвинители в гостиной. — Ты же прекрасно знаешь — нельзя смотреть глупые сериалы, которые показывают по утрам!

— Кто сказал? — еще сильнее завопил Карл.

— Я сказал.

— Наплевать! — Дерзость прозвучала едва слышно — Карл уткнулся лицом в покрывало. Конрад подумал о том, услышали ли это Джил с матерью. Наверняка услышали. Конрад решил и дальше играть роль строгого отца.

— Карл, что ты сказал?

Тот сквозь слезы, едва слышно:

— Что слышал.

Он огрызался явно не по-настоящему, но что подумают там, в гостиной?

Поэтому Конрад ответил:

— Да уж, слышал… И то, что я слышал, мне не понравилось. Нечего дерзить. — «Дерзить» показалось ему слишком мягким, поэтому Конрад прибавил: — Я этого не потерплю. Ты меня понял?

Карл еще тише, прямо в покрывало ответил:

— Заткнись.

«Заткнись»? Отец просто потерял дар речи.

В комнате появилась Джил, лицо ее пылало праведным гневом. Не обращая никакого внимания на Конрада, она схватила Карла за руку выше локтя, рывком перевернула с живота на спину и, потрясая перед его носом указательным пальцем, закричала:

— Ну все! Хватит! Сначала сестру ударил, потом меня не послушался, теперь — отца… Сейчас ты у меня получишь!

Джил с крика перешла на визг. Конрад про себя взмолился, чтобы ее не услышали соседи. Хотя надеяться на это было бессмысленно.

— Вставай! — завопила Джил. И дернула мальчика за руку.

Он безвольно повис, не желая подчиняться матери. Взбешенная Джил рывками потащила его с кровати, держа за руку. Карл заплакал, закричал и схватился другой рукой за покрывало. Покрывало поползло вместе с ним. Джил дотащила сына почти до самой двери крошечной спальни, но Карл волочил покрывало за собой, вцепившись в него мертвой хваткой терьера. Покрывало защемилось между металлической рамой и пружинным корпусом кровати. Тельце мальчика теперь растягивалось — ни дать ни взять слабое звено в натянутой цепи, которое вот-вот разлетится на кусочки. Конрад вскрикнул:

— Джил!

Он даже не знал, что ужаснее — что Карлу могут причинить боль или что сама сцена отвратительна до безобразия. И все это слышат соседи за стеной! Да разве их «Мала шалю!» сравнится с визгом Джил!

Конрад двинулся к Карлу, желая взять его на руки, но тут мальчик выпустил покрывало и поехал по полу за тянувшей его матерью. Та схватила Карла за обе руки и повернулась к мужу, уставившись на него таким ненавидящим взглядом, что Конраду стало не по себе.

— Джил, Джил… Я уже двадцать три года как Джил! — выпалила она. — Должен же кто-то научить ребенка послушанию!

Карл некоторое время тяжело дышал, отдуваясь, а потом, издав вопль, снова обмяк, пытаясь повалиться на пол. Но этот номер у него не прошел, и он снова принялся извиваться и пинаться ногами.

Джил заверещала:

— Прекрати! Не пойдешь сам — отволоку! А ну, марш в свою комнату!

Держа Карла за руки, Джил затолкала его в соседнюю комнату. И с силой захлопнула дверь прямо у себя за спиной. Что, однако, ничуть не заглушило тираду, которой она тут же разразилась.

Конрад стоял, бессмысленно уставившись на сдернутое с кровати покрывало. Лицо у него пылало.

Из-за двери в соседнюю комнату доносилось:

— Ты меня понял? Ты… меня… понял?

Не зная, что делать, Конрад вернулся в гостиную. Миссис Оти сидела на складном стуле. На коленях у нее была Кристи; миссис Оти обнимала ее, будто бы защищая. По выражению лица Кристи было ясно, что торжество ее окончательно. Из детской все доносились вопли Джил, поучающей сына.

Миссис Оти посмотрела на Конрада с улыбкой, в которой ему всегда виделось снисхождение. Особенно сейчас.

— Джил говорит, ты подал заявление о приеме на работу? Где-то в Окленде?

Вопрос был задан только ради того, чтобы демонстративно перевести разговор на другую тему после его неудачной попытки справиться с ролью строгого родителя — по крайней мере, так показалось Конраду.

— Да, подал, — ответил Конрад.

— Кажется, она говорила что-то про работу в офисе…

— Вроде того. В «Контемпо Тайм». — Конрад принялся рассказывать про бюро, нанимавшее сотрудников.

Внезапно миссис Оти отвела взгляд от его лица и уставилась на руки:

— Надо же! А я раньше и не замечала! Кольцо-то хоть снимается?

Конрад поднес ладонь поближе, якобы рассматривая обручальное кольцо. Хотя и без этого знал, что ответит.

— Никогда не пробовал, — сказал он.

— Конрад, у тебя же огромные руки… а плечи какие… Просто не верится!

Мужское тщеславие таково, что Конрад принял ее слова за комплимент. Он растопырил пальцы на обеих ладонях — руки показались еще больше. Конрад подумал, что, может быть, четырехлетняя дочка тоже восхитится силой своего папы. И стал рассказывать, какой тяжелой была работа в морозильной камере «Крокер Глобал Фудз».

— Понятно, — сказала миссис Оти. — Надеюсь, у тебя есть рубашка с длинным рукавом? Или приличный пиджак?

— С длинным рукавом?

— Ну да. Если пригласят на собеседование, надень рубашку с длинным рукавом. И постарайся не класть руки на стол.

Конрада как кипятком ошпарило. Миссис Оти отнюдь не восхищалась его гордостью — сильными руками. Для нее они были клеймом, обрекавшим на вечный физический труд. По крайней мере, на тот период, когда у него случается хоть какая-то работа и он выбывает на время из армии хронических неудачников.

Онемевший Конрад опустил свои оскорбительного вида конечности. Он посмотрел на миссис Оти, перевел взгляд на дочку… Та все не сводила глаз с его рук — только что она узнала, что они чудовищны. Перед глазами Конрада нарисовалась жуткая картина: три поколения женщин семейства Оти — Дэлла, Джил, Кристи — ополчаются на него в тот самый момент, когда и без них несладко.

— Спасибо за совет. — Конрад едва сдержался, чтобы не высказать теще все, что он о ней думает.

А через коридор, в детской, его жена, успешно справляясь с ролью отца, призывающего пятилетнего сына к послушанию, не считала нужным сдерживаться.

ГЛАВА 8. Такой расклад

«Ну, старина Уэс, — бурчал себе под нос Роджер Белл, — надеюсь, это не какой-нибудь пустяк».

Мрачный Роджер с недовольным видом плюхнулся на белый твидовый диван в гостиной мэра; он уже мысленно прикидывал, как его внезапный уход скажется на отношениях с Гертландом Фуллером. Фуллер, президент одной из крупнейших страховых компаний на Юге — белый президент белой компании — готов был перечислить на счет «Ринджер Флизом энд Тик» миллион четыреста за то, чтобы Роджер Белый подготовил все необходимое для изменения статуса компании, которая находилась в собственности держателей страховых полисов и которую предполагалось сделать акционерной. Сказать, что Фуллер — клиент номер один, значило ничего не сказать. К тому же это — отличная возможность продемонстрировать всем коллегам в «Ринджер Флизом энд Тик», что к нему, Роджеру, идея расовых барьеров не применима. Когда Уэс позвонил и попросил приехать, Роджер как раз беседовал с Фуллером. Так зачем же он сорвался? К чему такая спешка, к чему вся эта невнятица насчет какого-то там «срочного дела», которую он впаривал Фуллеру? Роджер сидел, утопая в мягком диване Уэса Джордана, разглядывал эбонитовые стены гостиной и начинал закипать от злости. На себя — за то, что примчался по первому зову; на Уэса — за то, что тот обладает харизмой и умеет подчинить других.

Правда, томиться в приемной с мисс Бизли и полицейским-верзилой все же не пришлось — Глэдис Цезарь уже ожидала его. Она сразу провела Роджера в гостиную мэра.

— Поди ж ты, — буркнул он себе под нос, размышляя над подобным свидетельством своего статуса «очень важной персоны».

От нечего делать Роджер принялся разглядывать гостиную. На дальней стене висели йорубские церемониальные мечи из слоновой кости; сейчас их стало раза в два больше.

— Прямо йорубский арсенал, — удивился Роджер. — Что же это такое?

Очевидно, он задал вопрос вслух, потому что вдруг услышал:

— А знаешь что?

Из своего рабочего кабинета появился Уэс Джордан — ослепительная улыбка, рубашка без пиджака и «Взорвавшаяся пицца». — А знаешь что?

Роджеру показалось, что Уэс говорит на манер уличных парней. И он начал:

— Мне вот стало интересно: что та…

Но Уэс перебил его на полуслове:

— Роджер, у меня для тебя кое-что есть… Да, кое-что есть… Кое-что есть… — Уэс придвинул стул и опустился на него, подавшись всем телом вперед и положив руки па колени. — Угадай, кто сидел на этом диване? И часа еще не прошло.

— К чему гадать, ты, я вижу, и так скажешь.

Мэр пристально посмотрел на него:

— Инман Армхольстер.

Роджер тоже подался вперед:

— Да ты… — начал было он, но осекся, едва не сказав «шутишь». — Ну и ну! О чем же он говорил?

— Чуть было не вырвалось «шутишь»? — усмехнулся Уэс. — лора тебе, брат, отвыкать от этой вредной привычки, не стоит так реагировать на те маленькие сюрпризы, которые нам преподносит жизнь. Инмана тоже неприятно удивила моя осведомленность.

— И что ты ему сказал?

— Сказал, что у мэрии имеются свои источники информации. И это хорошо, потому что ситуация, учитывая известность Инмана в деловых кругах Атланты и популярность Фарика в спортивном мире, может подействовать на город как атомная бомба. Сказал, что, если нам не удастся разрешить проблему, как подобает серьезным людям, государственным мужам, дело может принять серьезный оборот, вплоть до расовых беспорядков.

— Расовых беспорядков? — переспросил Роджер. — Так прямо и сказал?

Уэс усмехнулся:

— Так и сказал. Для Атланты нет ничего страшнее. Эти угли всегда тлеют — только развороши их. Последние волнения — кстати, зачинщиками были белые — случились в тысяча девятьсот шестом году. Жуткие вещи творились… Но сейчас все может обернуться еще хуже.

— И что Армхольстер?

— Вряд ли до него дошло. Думаю, после «государственных мужей» он уже ничего не воспринимал. Все повторял: «Это какие же такие государственные мужи? Отто Бисмарк? Чжоу Эньлай? Джон Фостер Даллес? Дин Раск?» — Мэр усмехнулся. — Вот уж не ожидал, что он вспомнит Чжоу Эньлая и Джона Даллеса. Армхольстер все твердил: «Черта с два я стану корчить из себя государственного мужа. Мою дочь изнасиловали! И этот подонок заплатит сполна!» Знаешь, Роджер, еще немного — и речь зашла бы о линчевании.

— Он произнес это слово?

— Да нет же, нет. Конечно же, о линчевании он не говорил. Хотя… Если бы в наше время это было возможно, уверен, Армхольстер не стал бы долго раздумывать. Уж больно он разозлился.

— Но послушай, на деле-то он пока еще ничего не предпринимал. Не заявлял в полицию, не обращался к прессе, да и с народом из Технологического вряд ли разговаривал. Так мне кажется. Хотя наверняка я не знаю.

— Роджер, ты когда-нибудь видел Инмана Армхольстера в деле?

— Э-э-э… нет.

— Инман с виду толстяк. Самый что ни на есть. С головы до ног. Могу поспорить, у него даже пятки жирные. Но этот белый толстяк из той породы, что встречается только здесь, в Джорджии. Ты не смотри на его жир, на самом деле он в два счета откусит тебе голову. И жир ему нисколько не мешает. Наоборот, подпитывает. Но Инмана сдерживает одно — он не хочет предавать дело огласке, трепать имя дочери. Вообще-то, в делах об изнасиловании пресса никогда не раскрывает фамилию пострадавшей. Однако тут другое. Ладно еще виновник изнасилования — знаменитый Фарик Фэнон. Но ведь и жертва — дочь не менее известного Инмана Армхольстера. Подобная комбинация — слишком большой соблазн для прессы. Так считает Армхольстер.

— Что же он хотел от тебя?

— Ничего. Он пришел потому, что я пригласил его. Я действовал по совету своего друга, Роджера Белла, хотя сам ни во что не вмешивался. В любом случае Армхольстер, и в прямом, и в переносном смысле, тот еще горлопан. Но он порядком разозлился, а блефовать не привык, только не он. Рано или поздно Армхольстер что-нибудь да предпримет. Так что я предложил ему: «Почему бы не передать дело в студенческий совет, комитет, или как там его? Они ведь занимаются жалобами на сексуальные домогательства. Прояснят ситуацию и примут решение. К тому же удастся избежать ненужной шумихи. Уж лучше они, нежели полиция или суд».

— А он?

— Расхохотался мне в лицо. Говорит: «Горстка студентов? Да эти уступят любому, стоит только надавить — администрации, спортивному комитету, группе активистов или кому еще». Тут он, кстати, может оказаться прав.

— А что должен сделать я?

— Не знаю… держать своего клиента подальше. Насколько это возможно для знаменитого на всю Америку футболиста с бриллиантами в ушах и парочкой фунтов золота на шее. Вы, господин юрисконсульт, должны уметь убеждать. Может, уговорите клиента снять с себя все эти побрякушки?

— Знаешь, мы с Фариком не очень-то…

— А попросить парня хоть немного отрастить волосы, чтобы тот не казался свирепым гладиатором на арене? Хотя это, наверно, будет уже чересчур.

— Мы с Фариком так и не нашли общий язык, — ответил Роджер. — Для него я чужой, из того мира, где носят костюмы с галстуками.

— У меня тоже такое ощущение, — признался Уэс. — Только посмотрю на твой костюм — сразу тянет к зеркалу выяснить, что не так с моим.

— А что, не мешало бы. — Роджер окинул Уэса взглядом. — Во всяком случае, Фарик больше слушает Дона Пикетта.

— Вот пусть Дон и поработает над ним. Но знаешь, я позвал тебя не для того, чтобы советы раздавать. Хочу предостеречь против кое-чего неизбежного.

— Что такое?

— Видишь ли, Роджер, с участием ли прессы или без нее, но слухи расползутся. И так уже в это дело посвящено слишком много народу. И лучше тебе быть заранее готовым к тому, что история… выплывет. Вопрос в том, когда это произойдет. И что за этим последует.

— Ну, Уэс… я даже не знаю. Понятия не имею. А что думаешь ты?

— Точно не скажу, — ответил мэр, — но в целом представление имею.

— И что же?

— А то… Погоди, как бы лучше выразиться… Ладно, скажем так… Есть две Атланты — черная и белая. — Мэр замолчал, как будто собираясь с мыслями. — Те высотки, что в центре, — это деньги белых. При всем при том, что черные составляют семьдесят, даже семьдесят пять процентов всего населения. — Он снова помолчал, затем продолжил: — Наши братья и сестры не слепые. — Мэр опять остановился. Роджер задумался над тем, к чему может привести это «наши братья и сестры» современной политической риторики, — на Уэса что-то не похоже. — Они видят, — вновь заговорил мэр, но тут же замолчал и многозначительно глянул на Роджера. — Знаешь, с трудом подбираю слова.

Роджер усмехнулся:

— Ты-то? С трудом? Да ладно тебе!

— Знаешь, дай-ка я лучше объясню наглядно.

— Наглядно?

— Покатаю тебя, устрою небольшую экскурсию.

— Какую еще экскурсию? — Роджер невольно бросил взгляд на часы.

— Не бойся, это ненадолго.

— Ха, так уж и ненадолго, — усомнился Роджер. — У меня несколько встреч, Уэс. Чтобы приехать сюда, пришлось прервать разговор с важным клиентом. Ты не пойми меня превратно, но…

— Именно так и пойму, — возразил мэр. — Ты пока даже не догадываешься, что Фарик Фэнон — самый важный клиент из всех, какие у тебя были. Роджер, я ведь тебя не просто так катать собираюсь. Я должен сказать тебе нечто особенное, но для этого мне нужна соответствующая обстановка. Идет?

Уэс смотрел очень серьезно, и Роджеру недостало сил отказаться, хотя в необходимость «небольшой экскурсии» он не очень-то верил.

— Что ж… идет, — согласился он. — Только вот позвоню своей секретарше.

— Давай звони, — ответил Уэс. — А я попрошу Глэдис вызвать шофера — пусть подготовит машину. Да ты никак сомневаешься, Роджер? Обещаю — жалеть не придется.

— Да нет, я не…

— О своей фирме не беспокойся. Твои боссы тоже пока еще не поняли, что дело Фэнона имеет для них первостепенную важность.

Итак, Роджер позвонил Роберте Хафферс, мэр — своей помощнице Глэдис Цезарь, и вскоре они уже спускались по небольшой лестнице в подземный гараж. У «бьюика» жемчужного цвета стоял шофер — шоколадный негр лет пятидесяти, настоящий громила с бычьей шеей. Над верхней губой у негра была тонкая ниточка усов. Он ожидал пассажиров, открыв заднюю дверцу машины. Для шофера он выглядел чересчур щеголевато — голубовато-серый двубортный костюм из ткани в крученую нить и темно-синий галстук. Надо же, крученая нить! Тут есть над чем задуматься.

— Роджер, — обратился к нему мэр, — познакомься, это Дэкстер Джонсон. Дэкстер, это мой старинный приятель по студенческому братству — юрисконсульт Роджер Белл.

Они обменялись рукопожатиями; у Дэкстера оказалась такая огромная рука, с такими гигантскими пальцами, что ладонь Роджера попала в стальные тиски между указательным и средним — всю руку он даже не смог обхватить.

Мэр с Роджером сели на заднее сиденье «бьюика», обтянутое кожей бордового цвета; Дэкстер сел за руль. Спина и плечи у него были до того широкими, что водительское кресло казалось для него маловато.

Мэр обратился к шоферу:

— Дэкстер, поедем в Такседо-парк. Только не через Пичтри, а по Пидмонт-авеню.

И Роджеру:

— Хочу показать тебе дом Инмана Армхольстера

Роджер посмотрел на Уэса и, вопросительно выгнув бровь, мотнул головой в сторону шофера.

— Все нормально, — успокоил его мэр, — тут все нормально. К тому же никому не запрещается глянуть на дом Армхольстера. Как-никак наша местная «достопримечательность». Иначе и не назовешь.

И вот уже «бьюик» ехал через черные районы центральной части города, бывшие когда-то средоточием жизни чернокожего высшего общества: магазины для черных, рестораны для черных, ночные клубы для черных, офисы, в которых работали черные… Эджвуд-авеню, Оберн, Эллис-стрит, Хьюстон… прежде всего Оберн. Еще раньше лидер черных, Джон Уэсли Доббс, в честь которого назвали Уэсли Доббса Джордана, дал району название Суит-Оберн, что значит Сладкий Оберн. Роджер подумал про себя, что ничего «сладкого» здесь нет. Обеспеченная прослойка черных давно уже переехала в Уэст-Энд, Каскадные Высоты и другие районы на западе города. Через самый центр Сладкого Оберна проложили широкое, приподнятое над землей шоссе. В Оберне стоял дом, где жили родители Мартина Лютера Кинга и где родился он сам; соседний квартал представлял собой мемориальный памятник — Центр социальных перемен ненасильственным путем. Останки Мартина Лютера Кинга хранились в мраморном саркофаге посреди Центра. Дом и соседний квартал считались одними из самых популярных мест туристического паломничества, но надолго в Суит-Оберне туристы не задерживались и деньгами не сорили.

Шофер повел машину под эстакадой трассы 75 — они проехали старый Дворец съездов Атланты и выехали на Пидмонт-авеню.

Мэр спросил Роджера:

— Какую улицу мы только что пересекли?

— Что-то не заметил, — признался Роджер.

— Понсе-де-Леон.

Название говорило само за себя — любой знал, что улица Понсе-де-Леон в восточной части делит город на территорию черных и белых. В западной части таким разделителем служат пути Норфолкской южной железной дороги. Посреди Понсе-де-Леон можно было запросто прочертить двойную линию — белую с севера и черную с юга — и сделать ее официальным барьером.

— К слову сказать, — заметил Уэс, — две трети Атланты сейчас находятся как раз за нами. — Мэр ткнул большим пальцем за спину. — То есть семьдесят процентов населения. Но никто этого не видит. Тебе случалось листать путеводители по Атланте? Которые «Олимпикс» издает? Попадаются толстенные тома, прямо романы, а не путеводители. Так вот, поначалу я глазам своим не поверил — как будто за пределами Понсе-де-Леон не существует ничего, кроме мэрии, офисов Си-Эн-Эн и мемориального комплекса Мартина Лютера Кинга. Представляешь, карты… обрезаны снизу! Чтобы ни один белый турист не вздумал забрести на южную часть Атланты. Не обозначены даже Ниски-лейк или там Каскадные Высоты…

— Ну, меня это не больно расстраивает, — заметил Роджер.

— Меня тоже, — сказал Уэс, — но ты ведь понимаешь, о чем я? Как отгородить белых туристов от черного населения, когда оно, население это, составляет семьдесят процентов? А так — сделать черных невидимыми! Ну вот, а теперь, как видишь, мы едем по Пидмонт-авеню, вверх по холму. И как думаешь, к чему это я? — Уэс улыбался своей ироничной улыбкой.

— Даже не представляю, — признался Роджер.

— Как раз сейчас мы едем по южному холму Голубого хребта Аппалач. Вот почему весь район Каскадных Высот сплошь холмистый и в названиях часто встречаются слова «вершины» или «холм». Атланта стоит на возвышенности, это самый высокий город из всех крупных городов, выше только Денвер. Остальные находятся на уровне моря, это портовые города. Даже Чикаго. Атланта возвышается на тысячу футов. Это средняя цифра, она обозначена на картах. Однако некоторые в Атланте живут выше остальных; сам знаешь, что имеют в виду, когда говорят «стекает вниз по холму». Мы с тобой живем в лучших районах Южной Атланты, но не будем обольщаться. Все же это подножие, а не вершина.

Когда «бьюик» остановился у светофора на пересечении Пидмонт-авеню и Десятой улицы, Роджер вдруг заметил, что они не доехали всего несколько кварталов до того места, где он застрял в пробке среди развеселой черной молодежи. В тот субботний вечер этот накачанный верзила Фарик Фэнон самым наглым образом вторгся в его жизнь.

Мэр махнул рукой вправо:

— Пидмонтский парк. А знаешь, что за здание в-о-он там… справа… я как раз на него показываю?

Роджер понял, что Уэса, точно мальчишку, прямо-таки распирает от желания просветить невежду. Но это его, Роджера, территория. И он тут же ответил:

— «Пидмонтский ездовой клуб».

Уэс разочарованно:

— А-а, так ты знаешь…

— Я рассказывал тебе о том вечере, когда приехал домой к Макнаттеру? — Роджер в деталях описал события того вечера, особенно оскорбительную выходку черного увальня, наследника луисвильской компании, перед лицом разодетой публики на террасе.

Не услышав от Уэса никаких комментариев, Роджер повернулся посмотреть на того. Уэс сидел с кислой миной на лице — казалось, он ждет не дождется, когда Роджер закончит.

— Знаешь, я тебе вот что скажу, — сказал он Роджеру. — В прошлом году мне пришло приглашение — конечно, по-тихому, без всякой помпы — вступить в «Пидмонтский ездовой клуб».

— Тебе?! Мне тоже пришло!

Теперь уже Уэс воззрился на Роджера. Лицо его приняло еще более кислый вид.

— Не думаю, что это добрый знак, — рассудил Роджер.

— Да уж, поверь мне на слово, — согласился Уэс. — Понимаешь, какая штука… сейчас я тебе все расскажу.

«Бьюик» катил в гору, мимо белой ограды с каменными колоннами, которая вела ко входу в «Пидмонтский ездовой клуб». Из-за крутого подъема самого здания не было видно.

— Видишь ли, в члены клуба я не хочу, — начал Уэс, — и в то же время кое-кто из этого клуба мне нужен.

— Нужен?

— Погоди, сейчас узнаешь. Это имеет отношение к твоему клиенту. Впрочем, как и вся наша поездка. Для начала расскажу тебе кое-что из истории. О расстановке сил на местности, так сказать. Да, о расстановке сил на местности.

Что ж, Уэс хорошо разбирается в топологии своей территории, этого у него не отнять. Роджер раньше не замечал, до чего же крут подъем из центра города вверх по Пидмонт-авеню и дальше к Северной стороне и Бакхеду. На вершине холма, если это, конечно, действительно холм гряды Голубого хребта, Пидмонт-авеню была сплошным бетоном и асфальтом, без единого деревца.

Тем временем они доехали до коммерческого района Бакхеда. Перед ними раскинулась сеть торговых пассажей, отелей, высоток из стекла, выставочных залов и ресторанов — самое сердце торговой Атланты. В центре города и прилегавших к нему районах высились одни офисные здания и башни отелей, магазинов почти не было. В самой верхней части холма Пидмонт-авеню переходила в Пичтри-стрит; «бьюик» свернул налево.

— Пичтри-стрит проходит по самому верху гряды, — пояснил мэр. — Вот почему она такая извилистая.

— А я слышал, ее проложили поверх старой индейской тропы, — сказал Роджер.

— Одно другому не мешает, — согласился мэр. — Не знаю, насколько сметливыми были эти индейцы, но уверен — у них хватило бы ума идти по верху хребта, а не по склону.

У офисной высотки «Бакхед Плаза» они повернули в сторону Уэст-Пэйсес-Ферри. Не успел Роджер и глазом моргнуть, как «бьюик» уже ехал под роскошным пологом зелени. Ветви с густой зеленой листвой, через которую кое-где пробивались лучи солнца, обрамляли дорогу воздушным тоннелем. Вдоль дороги на уровне трех-четырех футов от земли райскими кущами цвел кизил — те самые кусты, что так восхитили Роджера субботним вечером, когда он ехал по фешенебельному Бакхеду и впервые увидел дом Макнаттера.

Надо же, «бьюик» как раз пересекает Хэбершем-роуд!

— Хэбершем-роуд, — вслух произнес Роджер. — Чуть дальше — дом Макнаттера. — Рукой он показал направо. — Именно здесь я и встретился с моим… звездным клиентом.

— Ты ведь все еще не веришь мне, так? — спросил его мэр. И кивком головы показал: — Особняк губернатора.

Машина как раз проезжала мимо — особняк стоял немного в стороне от Уэст-Пэйсес-Ферри. Это было длинное, приземистое строение с множеством колонн, на первый взгляд довольно-таки скромное, напоминающее приземистый особняк Маунт-Вернона, родового имения Джорджа Вашингтона. Как это ни странно, гораздо большее впечатление производила широкая ограда из кирпича и сварочного железа, огибавшая отнюдь не малую территорию. Вскоре машина поравнялась с высокой глухой стеной. Такой высокой и так густо заплетенной растительностью, что разглядеть что-либо по ту сторону не представлялось возможным. День был в самом разгаре, солнце палило нещадно, но благодаря ярко-зеленой листве деревьев над главной улицей Бакхеда с ее великолепными особняками сохранялась мягкая, приятная тень. Стена закончилась, и «бьюик» свернул направо.

— Такседо-роуд, — пояснил Уэс. — А сейчас будет Такседо-парк. Так, ничего особенного… Здесь все похоже.

И снова эти необъятных размеров зеленые холмы-«груди», те самые, которые он видел в тот вечер, когда ехал к Макнаттеру! А на вершине каждого холма… особняки, окруженные кустами кизила с шапками цветов. И деревья… удивительно высокие… с кронами золотисто-зеленой листвы.

— Обрати внимание, Роджер, — сказал Уэс. — Видишь те деревья? Сосны? А еще там клены, дубы, робинии, платаны, буки, каштаны… В нашем же районе, в Южной Атланте, только и увидишь что сосны. Даже в Ниски-лейк, которым ты так гордишься. Деревьям лиственных пород необходима зимовка, хотя бы две-три недели в году. Атланта находится на возвышенности, и в южной части действительно бывает довольно прохладно. Но вот в районе Бакхеда случается и более холодная погода. Потому и лиственных деревьев здесь больше… Катимся под гору, Роджер, прямиком в Ниски-лейк, «стекаем вниз».

Такседо-роуд сначала огибала подножия «грудастых» холмов с особняками, а потом плавно сворачивала в восточном направлении. Особняки с участками земли становились все крупнее, листва на деревьях — все более насыщенного золотисто-зеленого оттенка.

Уэс показал в окно:

— Старая усадьба Кортни Дэнфорта. Не помню, как называется… то ли Виндмер, то ли Вуд Траш… В общем, как-то так. Да-а… что значит быть самым богатым человеком к югу от Делавэра. Дэкстер, останови-ка.

Роджер пригнулся, чтобы получше разглядеть стоявший на холме особняк — невероятных размеров кирпичное строение с четырьмя громадными колоннами перед главным входом. Тут и замысловатая угловая кладка, и крестовые своды, и пилястры… На втором этаже — десять окон, на первом — девять и входная дверь. Трудно даже представить, сколько в таком особняке комнат. На переднем плане, на лужайке разбросаны все те же кусты кизила, радовавшие глаз шапками цветов.

— Знаешь, как обращались к Дэнфорту рабочие на его шоколадной фабрике? — спросил Роджера мэр.

— Как?

— «Босс». «Босс, вы позволите?» И ему нравилось. Нравилось, когда к нему обращались «босс». У Дэнфорта была огромная плантация около Томасвиля — Троно. Если и не самая большая в Джорджии, то уж точно вторая по площади. На плантации трудилось около сотни черных, и все обращались к нему «босс». Дэнфорту это было прямо как бальзам на сердце. Мне рассказывал старый Джон Фогг, адвокат. Кажется, из «Фогг Нэкерс Рэндеринг энд Лин». Он был там. Когда к «боссу» приезжали гости и садились за стол, черные распевали для них спиричуэлы. — Мэр, пародируя, округлил глаза и запел: — «Бли-и-иже к тебе, Госпо-о-одь…» Очень трогательно, в лучших традициях. Уверен, у всех гостей глаза были на мокром месте.

— А у тебя, Уэс, приятный голос! — заметил Роджер.

— А то ты не знал, — усмехнулся мэр. — Не ты один интересуешься музыкой. Только вкусы у нас разные. Малер, Стравинский… да ну их! Спорим, даже Букер Вашингтон не разбирал вопли этих мартовских котов. Ну, ладно… Дэкстер, поехали дальше!

Они проехали еще немного, и мэр попросил шофера:

— Останови у того почтового ящика.

«Бьюик» остановился.

— Вот это я и хотел показать, — сказал мэр. Роджер посмотрел туда, куда он показывал. — Прямо как в джунглях. Но если присмотреться, можно разобрать.

Действительно, вокруг были сплошные деревья, кустарники, цветы… волны цветущего кизила. Но, присмотревшись, Роджер разглядел сквозь великолепную золотисто-зеленую листву холм с роскошной зеленью, на котором возвышался палаццо в стиле итальянского барокко — такие можно увидеть в Венеции или Флоренции. Палаццо был огромным, с розовато-красной лепниной на фасаде. Вверху, над окнами, шел изгиб высокого барочного карниза белого цвета; белая кайма доходила до крыши полуфронтона. На втором этаже под каждым окном можно было рассмотреть четкий рельеф гребня, тоже белого. Вся лепнина палаццо представляла собой пышные, волнообразные изгибы розовато-красного оттенка. С одной стороны палаццо имелся старомодный навес с большим цилиндрическим сводом; с другой — крыло с таким же сводом, в карнизах и с огромными арочными окнами. Через весь фасад тянулся белый поясок каменной кладки, пересекавшийся с поистине шикарным изогнутым карнизом над парадным входом.

Роджер не мог оторваться от удивительного особняка, создававшего ощущение движения. Вполголоса, обращаясь скорее к себе, чем к Уэсу, он выдохнул:

— Филип Шутцэ.

— Кто-кто? — переспросил мэр. — Это и есть дом Инмана Армхольстера.

— Армхольстера?

— Именно. Сзади — еще одно большое крыло, только отсюда не видно. А ты глянь на подъездную дорогу!

Подъездная дорога была вершиной расточительства. Взбираясь на холм, она дважды описывала широкие, не имеющие никакой практической ценности петли. По всей длине ее обрамляли кусты кизила, самшита и клумбы сине-желтых анютиных глазок.

— Согласно данным налоговой службы, — комментировал мэр, — это самый дорогой дом на одну семью. Длина фасада — триста двадцать четыре фута, длиннее, чем футбольное поле. В особняке тридцать две комнаты, библиотека, проекционная, гимнастический зал — куда, на мой взгляд, Армхольстер заглядывает нечасто, — застекленная терраса с балконом, встроенная оранжерея и лужайка для игры в сквош. Да, ванных комнат — девятнадцать. Девятнадцать!

— Откуда ты знаешь? — удивился Роджер.

— От налоговой службы — информация совершенно открытая.

— И сколько человек в семье? В смысле, сколько живет здесь?

— Трое, — мэр едко усмехнулся, — аж целых три человека: сам Армхольстер, его жена и дочь. Тридцать две комнаты. Вот в таком доме росла Элизабет Армхольстер. Кстати, в заднем крыле находятся восемь комнат для прислуги, кухня для прислуги и холл опять же для прислуги — уж не знаю, что под этим имеется в виду. Да, а где-то в задней части — бассейн, два теннисных корта и застекленная пристройка для пересадки растений.

— И еще это дом Филипа Шутцэ, — вставил Роджер. — Готов поспорить.

— Чей?

— Филип Шутцэ вместе с партнером Нилом Рейдом были самыми известными архитекторами жилых зданий в Атланте. Этот палаццо — классический пример работы Шутцэ. Стиль — итальянское или венецианское барокко. Такие палаццо строили для венецианских купцов. Кажется, в шестнадцатом веке. Помнишь «Венецианского купца»? Когда-то они были самыми богатыми людьми в мире. А изумительные произведения искусства в Венеции? Это все купцы… состязались друг с другом… у кого самая роскошная потолочная фреска.

Мэр в недоумении уставился на Роджера:

— Слушай, а ты прямо подсел на это «бледненькое» искусство, а?

Роджер чуть не задохнулся от гнева. «Подсел»? «Бледненькое»? Вот ведь сукин сын!

— Знаешь, Уэс, чтобы по достоинству оценить искусство, совсем не обязательно, как ты выразился, подсаживаться на него! Ради бога, перестань! Живопись и архитектура не бывают «черными» или «белыми» — искусство оно и есть искусство! Ты меня просто удивляешь своими заявлениями! Может, этот твой Андрэ Флит и способен нести всякую чепуху насчет «черного» искусства, но ты… Вот уж не ожидал!

Роджер и не заметил, до чего разошелся. Понял только тогда, когда поймал в зеркале заднего обзора внимательный взгляд шофера — тот будто прикидывал, не требуется ли мэру Атланты защита.

Уэс тут же пошел на попятную:

— Ладно-ладно, Роджер, ладно… Конечно, ты прав. Логика целиком и полностью на твоей стороне, а я, признаюсь, не всегда действую логично. Иногда мне кажется, что так называемое западное искусство не имеет ничего общего не только со мной, но и со всем населением Южной Атланты.

— Ну конечно, теперь ты продвигаешь идею, что являешься неотъемлемой частью Южной Атланты! Мои поздравления! А может, дело в том, что западное искусство не впечатляет твоих избирателей? Ты это имеешь в виду?

Уэс сверкнул глазами, но тут же к нему вернулась прежняя доброжелательность.

— Может, и так, может, и так… Но мне кажется, надо копать глубже. Иногда мои знакомые, из тех, кто живет здесь, в северной части города, — а это люди с деньгами, спонсоры… так вот, иногда они пытаются затащить меня на крупную выставку или открытие сезона симфонической музыки, но все это не то. Все эти дела… я к ним не имею никакого отношения. Таким уж родился, и с этим ничего не поделаешь. Меня искусство совершенно не трогает, ну, разве что только те суммы, которые вложены в него.

— А как же йорубские вещицы? В твоем кабинете их хоть отбавляй.

— Ну, понимаешь, Роджер, по крайней мере… Впрочем, к черту все это! Я не затем привез тебя сюда, чтобы вести споры об эстетике. Ведь мы же с тобой из одного братства, так?

— При чем тут эстетика? — возразил Роджер.

— А, какая разница! Я пытаюсь заключить союз. Вот увидишь — коллеги из «Ринджер Флизом энд Тик» будут гордиться тобой. Дэкстер, поехали к Блэкленд-роуд.

— А что там? — поинтересовался Роджер.

— Сейчас расскажу. Но сначала ты должен это увидеть.

Блэкленд-роуд находилась всего в четверти мили от особняка Армхольстера. Дома на этой улице отличались еще большим великолепием.

— Дэкстер, останови прямо здесь, — попросил мэр.

Перед Роджером возник необычный дом из камня, по крайней мере необычный для Атланты, — он имел вид средневекового английского поместья. Однако наблюдение это Роджер решил оставить при себе. Огромный дверной проем парадного входа венчался резным фронтоном, по всей длине фасада шли большие окна с крестообразными средниками и бесчисленными окошечками. Роджер и об этом предпочел умолчать. Видимо, Уэс ничего не желает слышать ни о резных фронтонах «белозадых», ни о крестообразных средниках «беложопых». Перед особняком стояла низкая каменная стена с парой богато украшенных каменных колонн. Подъездная дорога проходила через широкий, без ворот проем в стене и поворачивала прямо перед домом; эта часть дороги была выложена бельгийским булыжником. Все вместе смотрелось очень по-европейски — впрочем, замечание это не для ушей мэра Атланты. Одно только ставило Роджера в тупик — статуи двух птиц с распростертыми крылами; птицы замерли на колоннах фронтона. Обычно там помещали орлов, соколов или каких других хищников. Эти же выглядели на удивление безобидными птахами, даже какими-то испуганными.

— Не такой большой, как у Армхольстера, — заметил Уэс, — но все равно громадина, а?

— Да уж, — отозвался Роджер.

— А что это за птицы? — спросил Уэс. — Ну ни на что не похожи. Прямо чертовщина какая-то!

И надо ж было Уэсу спросить именно о том, чего он, Роджер, и сам не знает!

— Понятия не имею, — с едва заметным раздражением ответил Роджер.

С переднего сиденья, где сидел шофер, послышалось:

— Хе-хе-хе… Бьюсь об заклад, вы никогда не жили в деревне. Да любой в округе Догерти скажет вам. На нее нельзя охотиться — плантаторская птица. Наша добыча — белки да кролики. Ну да мы своего не упустим… — Дэкстер мотнул головой в сторону каменной стены. — Это ж перепелка! Только раз в десять больше. Ну да, перепелка и есть.

— Молодец, Дэкстер! — похвалил Уэс, явно довольный своим шофером. — Итак, каменный особняк, каменная стена и плантаторские птицы! Превосходно!

— Чей это дом? — спросил Роджер.

— Погоди, всему свое время, — ответил мэр. — Да ты не думай, я не в игры играю. Просто выстраиваю свое, если можно так сказать, повествование. Чтобы оно разворачивалось естественным образом.

— Ладно, — согласился Роджер, — давай выстраивай и разворачивай. — Сказал и почувствовал в собственном голосе нотки раздражения.

— Дэкстер, — обратился к шоферу мэр, — давай к Вайн-сити, Инглиш-авеню. На этот раз через Пичтри.

— Вайн-сити? — переспросил Роджер. Мэр кивнул:

— Покажу тебе твой старый дом.

— Насколько я помню, — сказал Роджер, — мы оба уехали оттуда в одно и то же время, кажется в четвертом или пятом классе.

— Скорее, в шестом, — уточнил Уэс. — Помнишь, утром, перед тем как мы убегали гулять, твоя мама наказывала: «Чтобы к обеду были дома!» А мы носились по всей округе. Помнишь? До самого Блаффа и вниз, к лощине. А потом, уставшие, брели обедать. И ничего, никто за нас не боялся.

— Надо же! — поразился Роджер. — А я и забыл. В самом деле, так оно и было.

— Ну вот, а сегодня, господин юрисконсульт, — сказал Уэс, — сегодня наших с тобой мамочек хватил бы настоящий удар. Впрочем, сам увидишь.

По дороге в центр Роджер впервые заметил, что длинная Пичтри-стрит — сплошной холм, причем с довольно крутым подъемом. Вскоре они уже подъезжали к центру. Справа мелькнул Музей Хай — современное белое здание из разных геометрических фигур, торчавших во все стороны.

— Глянь на этот дурацкий музей, — сказал мэр. — Прямо завод по производству жидкости от клопов.

С переднего сиденья раздался громкий хохот Дэкстера.

Здание музея было спроектировано известным архитектором Ричардом Майером (белым!), но Роджер Белый снова промолчал. Только заметил:

— Я слышал, скоро открытие какой-то грандиозной выставки — сотни картин Уилсона Лапета. Вроде как он спрятал их перед смертью. Ты в курсе?

— Ага. Сотни картин в так называемом «гомоэротическом жанре».

— Пойдешь?

Уэс презрительно усмехнулся:

— Ну уж нет, этот официального благословения мэра Атланты не получит. Меня, само собой, приглашали, и не один раз. Очаровательные леди, возглавляющие музей, — а я говорю о дамах из Бакхеда, дамах при деньгах, — приходили ко мне в мэрию целой делегацией. Убеждали, что это будет одно из ключевых событий в истории города и без присутствия мэра не обойтись.

— Что же ты им сказал?

— Улыбнулся, поблагодарил за приглашение и сказал, что сверюсь со своим расписанием.

— А потом?

— Оказалось, что я занят. — Уэс смотрел прямо перед собой, через переднее стекло, будто бы глядя на скопление небоскребов, цепочкой растянувшихся по линии горизонта. Потом перевел взгляд на Роджера. — А знаешь, занятно получилось… Как раз тот случай, когда мое политическое чутье один в один совпадает с личными ощущениями. — Мэр улыбнулся своей очаровательной улыбкой. — Боюсь, я слишком разоткровенничался насчет своего отношения к «западному искусству».

— Да уж, — со значением произнес Роджер.

— И, кажется, ясно дал тебе понять, что думаю насчет движения «голубых» и так называемой «борьбы за права»?

— Яснее некуда.

— Так вот, открытие выставки Лапета станет, кроме всего прочего, торжественным почитанием этих самых прав. Пришлось бы весь вечер просидеть на самом видном месте с благообразной миной — благословляя эту «борьбу» и этого старого гомика. Стоит мне проторчать в этом «клопогоне» всего три-четыре часа, как я лишусь значительной части своего самого преданного электората.

— Как так? — не понял Роджер.

— Думаю, леди из Бакхеда, да и белые вообще, даже не подозревают, насколько черным до лампочки эти их выставки. А все потому, что и сами не понимают, для чего устраивают шумиху вокруг «западного искусства». Они ведь празднуют достижения в области своей культуры, тем самым как бы говоря: «Мы — сипа! Творческий поиск, талант… все это у нас! Историю творим мы!» Конечно, время от времени белые устраивают и выставку черного художника, но это всего лишь из чувства вины… или ради просвещения… или, к примеру, так: «Видите? Мы выставляем всех. Но заметьте, до чего мало их — тех, кто дотягивает до наших стандартов!» Эти люди — настоящие шовинисты от культуры, но такая мысль просто не приходит им в голову. Нашему народу придется не по нраву, если их черный мэр явится на подобное торжество белых шовинистов от культуры. А у самого черного мэра еще меньше желания идти на выставку, славящую «борьбу за права сексуальных меньшинств».

Между тем вереницы высотных зданий проносились уже по обе стороны Пичтри — улица и в самом деле была просто создана для таких высоток. Да и где еще возводить подобные здания, как не здесь? Казалось, те, кто строил, именно так и думали. Одна башня выше другой… тридцать восемь этажей зиккурата из розового стекла — «Променад Два»… здание повыше, разделенное на две части, — «Променад Один»… затем пятьдесят два этажа башни «ГранПланнерсБанка», небоскреба из стекла, казавшегося вверху шире, чем в основании… «1 Атлантик Центр»… «Феникс-центр»… «Джи-Эл-Джи Гранд»… «Мейфэр»… «Колони-сквер»… высотное здание под номером 1100 по Пичтри-роуд… «Кэмпенили»… «Мосс-Ко-Тауэр»… «Фёрст Юнион Плаза»… и вот они уже в самом центре Атланты, на дне каньона, образуемого башнями по обе стороны Пичтри-роуд… «1 Пичтри Центр»… еще более высокий небоскреб «Армакско Колизей»…

Уэс показал на небоскреб:

— Памятник Инмана Армхольстера самому себе — «Хайят Ридженси»… «Мерчендайз Март»… отель «Уэстин Пичтри Плаза»… Пичтри-роуд, сто девяносто один… Да, настоящий парад… — И пояснил: — Я повез тебя по Пичтри-роуд затем, что на этой улице наши друзья из деловых кругов Атланты воплотили свои мечты двадцатого века. Все эти небоскребы должны свидетельствовать о том, что Атланта не какой-нибудь там региональный центр, а крупнейший город в масштабах всей страны. И надо отдать деловым кругам должное — они преуспели. — Мэр сделал чуть заметное движение рукой в сторону возносившихся в небо башен. — Им это удалось! Атланта любит мегаломанов — кажется, так их называют, — которые в своей одержимости отметают все возражения, однако не переступают грань разумного.

Шофер свернул направо, и мэр сказал Роджеру:

— Обрати внимание на указатель. — На указателе было написано: «Интернациональный бульвар». — Это новое название. Теперь посмотрим на мечты наших воротил в двадцать первом веке. Знаешь, что они задумали? Они хотят превратить Атланту во всемирный — всемирный! — центр… Вроде Рима, Парижа, Лондона, которые были всемирно известными городами в прошлом… Вроде Нью-Йорка, современного города мирового масштаба. Они не говорят об этом вслух, но наверняка думают, что заткнуть Нью-Йорк за пояс — лишь дело времени. Взять хотя бы аэропорт… По сравнению с нашим три нью-йоркских выглядят скромными посадочными полосами в какой-нибудь глубинке. И с такими людьми лучше не спорить! Они добьются своего… у них достанет амбиций, энергии, чтобы воплотить свои замыслы.

Тем временем «бьюик» уже подъезжал к огромному угловатому строению из известняка, возникшему по левую сторону дороги, — «Си-Эн-Эн Центру».

— Глянь-ка, — сказал Роджеру мэр, — самое грандиозное достижение Атланты со времен железной дорога и аэроплана. Прямо мировой центр; война в Персидском заливе помогла воплотить самые смелые планы деловых кругов. Помнишь — мир вдруг увидел на своих экранах Бернарда Шоу и Перера Арнетта, корреспондентов Си-Эн-Эн? Всем тогда стало ясно, что собственная служба Си-Эн-Эн Атланты — единственная международная телевизионная сеть.

Справа постепенно открывался вид на приземистое — всего в четыре-пять этажей, — но занимающее огромную площадь здание.

— Длина этой штуковины — полмили по диагонали, — комментировал Уэс. — И обрати внимание, как ее назвали. Не какой-нибудь там «Дворец конгресса Атланты» — к чему такая скромность? «Всемирный центр конгресса Джорджии» — ни больше ни меньше. Ну а это ты наверняка узнаешь.

Они проезжали через парк, появившийся совсем недавно; по правую сторону был «Всемирный центр конгресса Джорджии», по левую — «Купол Джорджии», крытый футбольный стадион и выставочный зал, возведенный в 1991-м. Парк — тщательно подстриженный газон со скульптурой двух гимнастов в прыжке и двумя вышками вечернего освещения.

— «Интернешнл Плаза», — произнес Уэс. — Сказать, почему сюда поставили именно этих двух гимнастов?

— Почему?

— Вообще-то американцам на гимнастику плевать. За исключением трех дней раз в четыре года, когда по телевизору транслируют Олимпийские игры. Гимнастика ассоциируется с Олимпийскими играми, а Олимпийские игры — с величайшим триумфом Атланты международного масштаба, Олимпийскими играми девяносто шестого. Вот где мегаломания расцвела пышным цветом — несмотря на всевозможные «против», Олимпийские игры провели-таки в Атланте. И то были не простые Олимпийские игры, а столетний юбилей. И наши деловые круги никак не могут допустить, чтобы о таком событии забыли. Ты был в Парке столетия Олимпийских игр?

— Да вроде нет…

— Ну так вот он, прямо перед тобой, — показал Уэс. — Глянь на фонтан. Помнишь символ Олимпийских игр — пять колец?

— Угу— Фонтан выбрасывает струи воды в виде пяти колец. Каждые пять секунд или около того. Да, надо отдать должное этим деловым кругам — что задумали, то и сделали. Запросто превратят городишко в мировой центр, пуп земли. Эти парни знают, как делать деньги, знают, на что их пускать. Ты даже не представляешь, какие немыслимые комбинации выстраивают эти члены правлений из всех компаний нашей Атланты — без чертежа не разберешься! Просто невероятно! Но им недостает одного — того, что находится здесь, в этой машине.

Усмехнувшись, Уэс большим пальцем ткнул себя в грудь:

— Власть черных. Я рассказывал тебе, какой номер отколол недавно Айзек Блейки?

— Это преподобный Блейки? Пастор? Нет, не рассказывал.

— Ну так вот… Целая армия белых застройщиков, подрядчиков, профсоюзных работников обратилась к Блейки с просьбой устроить встречу с «лидерами черных кварталов». Чтобы узнать, нельзя ли как-то договориться с оппозицией, выступающей против строительства скоростной трассы шестьсот, которая должна пройти через Южную Атланту. И вот со стороны белых выступает адвокат… на подаче стоит, так сказать. Вещает о месте Атланты в региональной экономике, о глобализации, о космосе… то… сё… А Блейки возьми и перебей его. «Извини, — говорит, — брат, ничего, если мы дадим финишную отмашку — сразу к главному? Дело ведь в чем: у вас деньги, у нас власть. Так что нам бы деньжат».

— Что, так и сказал? Это же прямое вымогательство взятки! — поразился Роджер.

— Ну почему сразу взятки? — возразил мэр. — В Атланте взятки не приняты, это тебе не Нью-Йорк. У нас скорее так: «Вы строите нам детские сады, дворцы молодежи, поликлиники, парки, бассейны. Мы — своим избирателям: „Посмотрите, что для вас сделали“. Ну а тогда уже можно поговорить и об ответной услуге». Вот как заведено в Атланте.

Едва они миновали «Купол Джорджии» и пересекли «Интернешнл Плаза», как шофер перестроился влево, свернул, проехал по Нортсайд-драйв и… чпок! Весь блеск помпезного пупа земли куда-то исчез, лопнул как мыльный пузырь.

«Бьюик» ехал вдоль Университетского центра, кампусов Морхауса, Спелмана и Кларка — из них по большей части и состоял район Вайн-сити. Старые кирпичные здания, дерновые лужайки, окружающий ландшафт — в свое время все было самым тщательным образом подготовлено к Олимпиаде 1996-го и до сих пор сохраняло приличный вид.

Вскоре они свернули на улицу Сансет; мэр попросил шофера:

— Дэкстер, останови здесь, прямо у Университетской площади, или как ее там.

Шофер затормозил, и мэр показал на небольшой холм, на гребне которого стоял кирпичный особняк с шестью двухэтажными коринфскими колоннами и парой пилястров в том же стиле, придававших фронтону особняка грандиозный вид. По всей длине крыши тянулась белая балюстрада, совсем как в Монтиселло[13].

— Ну как, узнаешь? — спросил мэр.

— Еще бы, — ответил Роджер. — Алонсо Херндон.

Алонсо Херндон родился рабом, но многого добился — основал вторую по величине страховую компанию в Америке. Его «достопримечательность» на гребне холма послужила примером для других представителей чернокожего среднего класса, перебравшихся в район Вайн-сити после пожара 1917-го, когда в огне сгорела большая часть Суит-Оберна.

— Херндона едва ли кто переплюнет, — заметил Уэс. — В Бакхеде есть дома и побольше, но, сдается мне, по красоте все они явно уступают.

— Возможно, — согласился Роджер, не желая понапрасну ломать копья там, где дело касается эстетических вкусов.

«Бьюик» двинулся дальше, вдоль Сансет. Уэс попросил шофера:

— Здесь помедленнее.

И Роджеру:

— Узнаешь?

— А как же… Мартин Лютер Кинг, — ответил Роджер. Здание было кирпичным, довольно большим, но без всяких архитектурных изысков, и походило скорее на загородный дом. Его поддерживали в хорошем состоянии; рядом стояли дома в таком же стиле. На момент убийства Мартин Лютер Кинг жил в этом самом доме; его вдова, Коретта Кинг, до сих пор здесь. Они двинулись дальше.

— Послушай, а Флоппи Баулз не здесь раньше жил? — спросил Роджер. — Случаем, не в том доме?

— Похоже на то, — ответил Уэс.

«Бьюик» катил дальше — мимо проплывали дома, которые казались Роджеру не такими большими, как в детстве, однако выглядели не так уж и плохо… где-то поблизости жил Джулиан Бонд… и Мейнард Джексон… Правда, кое-каких домов уже не было… сразу и не сообразишь, где находишься… Но как только они проехали восемь — десять кварталов к северу, смутное узнавание сменилось изумлением… Три пустые площадки подряд… все заросло сорняками… А это что такое?.. Какие-то лужи… болота… На среднем пустыре, заросшем буйной травой, стояла небольшая лесенка со ступеньками, ведущими в… никуда. Вот и все, что осталось от целого дома, — лестница да несколько разбитых досок фундамента. Рядом с остатками дома среди травы Роджер разглядел лужу со стоячей водой… Чего там только не валялось!.. Всякий хлам: швейная машинка с ножным приводом, проржавевшая аптечка, что-то вроде старого предохранителя, велосипедная рама без колес, холодильник с неизвестно кем и как покореженной стенкой, моток проволочной сетки под штукатурку, автомобильные шины и старое, желчно-зеленого цвета одеяло, прожженное, распоротое, с торчащей синтетической набивкой… На поверхности лужи плавала белая пластиковая бутылка из-под чистящего средства. От одного вида этого гниющего болота Роджеру стало не по себе. Он все возвращался взглядом к той лесенке.

— Дэкстер, притормози-ка, — попросил мэр.

Как только «бьюик» замер, Уэс поинтересовался у Роджера:

— Ну как, узнаешь?

— Узнаю что?

— Да ту лестницу. Лестницу от парадного входа твоего дома!

— Ну надо же… — осенило Роджера. — Вот оно что! То-то этот забавный узор по низу показался мне знакомым.

Место напоминало первозданный хаос — как будто все сделанное руками человека снова возвращалось к изначальному состоянию доисторической жижи.

— Что, дрогнуло ретивое? — спросил Уэс.

— Не то чтобы… Вообще-то я всегда считал родными местами Уэст-Энд. И все же… все же тут было очень даже неплохо.

— Да… — мэр повел рукой, — вот она, Южная Атланта. Семьи вроде наших перебрались на запад, а те, кто заселился в опустевшие дома, не стали их полноправными собственниками, они всего лишь снимали жилье. Со временем прибыль домовладельцев уменьшалась — вот они и побросали все. Теперь недвижимость переходит к городским властям в качестве уплаты за налоговые задолженности. То есть дом все равно что без хозяина.

— Пожалуй, я пройдусь, посмотрю, — сказал Роджер и взялся за ручку дверцы.

— Чего не советую, того не советую, — предостерег мэр.

— Почему? Вокруг ведь никого.

— Это тебе только кажется.

Уэс сказал это так убедительно, что Роджер внял ему. И снова откинулся на спинку сиденья.

— Поехали, — сказал мэр шоферу, — вон до того угла. Когда они доехали до угла, мэр спросил у Роджера:

— Ну а это что за улица?

Роджер глянул на указатель, но прочитать что-либо так и не смог — табличку сплошь покрывали граффити. Как и стоявший рядом знак, запрещающий проезд. Знак можно было распознать только по характерной шестиугольной форме.

— Дэкстер, еще пару кварталов, — сказал мэр шоферу, — и помедленней, не спеши.

Провода провисали, уцелевшие дома проседали — как будто устали от чего. «Бьюик» проезжал мимо хибар, вросших в землю — можно подумать, под давлением собственной тяжести. Некоторые совсем потеряли былой облик, испещренные надписями. Еще несколько пустырей… снова стоячая вода… торчащий из луж хлам… сорняки, плети растений, чащобы кустарника… раскуроченные машины. Вдоль обочины прямо на осях и ободах колес валялся старый золотистый «меркьюри гранд маркиз». Капота не было, внутренности машины разобраны. Дорога разбита, тротуар превратился в булыжную мостовую, да и сама улица походила на свалку.

— Дэкстер, останови у того дома, — попросил мэр.

Дом оказался небольшой каркасной постройкой в два этажа, выделявшейся замысловатыми металлическими решетками на нижних окнах, входной двери и окошке над крышей крыльца. С одной стороны дома стояла не только зловонная лужа, но и высилась громадная, непонятно откуда взявшаяся куча илистой грязи. С другой стороны валялся обуглившийся каркас с наполовину выгоревшей крышей. Сгорели даже оконные рамы — дом смотрел черным фасадом.

— А этот узнаешь? — Уэс показал на дом с зарешеченными окнами. — Развалина, да и только.

— Этот?

— Мой дом.

— Ну дела… ни за что бы не догадался. Правда, Уэс. Гляди, как поджарили. Не дом, а клетка.

— Ясно, кто в нем живет.

— Кто?

— Да старики. Слишком дряхлые, чтобы уехать, да и за развалюху эту ничего не дадут. Вот им и приходится коротать оставшиеся дни в этой клетке, пока не станут жертвами каких-нибудь стервятников.

— Что еще за стервятники? Вокруг ни души.

— Ничего, сейчас найдем, — пообещал Уэс. — Давай, Дэкстер, трогай. Поехали в Блафф.

«Не надо ничего искать, просто скажи мне, и все», — подумал Роджер. Но Дэкстер уже направил «бьюик» вверх по склону. Роджер увидел один из оврагов. Там была настоящая свалка; среди сорной травы валялись ржавые железяки и подожженные матрасы. Выше, на углу, у четырех уцелевших домиков собралась ватага парней. Их было всего пятеро, но Роджеру, у которого при виде сборища екнуло в груди, показалось, что там настоящая банда, которая в разгар школьных занятий собралась здесь явно не с добрыми намерениями. Трое парней были долговязыми подростками, однако выглядели угрожающе, в мешковатых джинсах, с ширинками у самых колен. Широкие штанины сборились внизу огромными лужами, наплывая на черные, страшноватого вида кроссовки с резиновыми «языками» от подошвы до верха. Рукава футболок доставали парням до локтей, а подол болтался ниже бедра. Двое из трех подростков обмотали головы зелеными тряпками, на манер пиратов. Еще двум парнишкам было лет по двенадцать, не больше, но они явно подражали старшим. Парни околачивались на углу, перед сгоревшим домом.

Враждебность, настороженность — вот что было написано на лицах темнокожих парней, когда они глазели на мэрский «бьюик» жемчужного цвета. За углом пробиралась куда-то женщина в футболке, коротких шортах и домашних тапочках. Она выглядела усталой; невозможно было определить, сколько ей лет.

— Дэкстер, притормози здесь, — попросил мэр.

«Нет, Дэкстер, не тормози», — взмолился про себя Роджер. Но водитель остановил машину. До парней оставалось не больше сорока ярдов.

— Видишь, Роджер, тот последний дом? Который сгорел?

— Вижу.

— Там можно достать крэк.

— У дома же треть крыши сгорела. Как они сидят там в дождь?

— Ну, торчкам особые удобства ни к чему, — сказал Уэс. — Обрати внимание на занавески.

Роджер присмотрелся. Занавески были какие-то легкие, буроватого цвета.

— Что это? Полиэтилен?

— Мешки для мусора, — уточнил мэр. — Чтобы любопытные нос не совали. А теперь глянь вон на тот дом, ближайший к нам.

Одноэтажный дом, казалось, разваливался под собственной тяжестью. Крыша переднего крыльца просела с краев к центру.

— В этом доме вырос Фарик Фэнон. Жил тут, пока три года назад не поступил в Технологический. Я хочу, чтобы ты немного проникся атмосферой, Роджер, увидел, что здесь творится.

Уэс обвел рукой раскинувшуюся перед ним панораму городской жизни.

Роджер смотрел, проникаясь атмосферой, и одновременно следил за пятью подростками, продолжавшими злобно таращиться на «бьюик».

— Видишь тех двоих, мелких? — сказал Роджеру мэр. — Это курьеры наркодилеров. Если малолеток арестуют, ничего страшного не произойдет — совсем ведь еще дети. А вон ту прелестницу видишь? Руки на бедра положила? Проститутка и наркоманка, за дозу сделает все, что угодно. Ты только представь, — продолжал Уэс, — парень, — он махнул рукой в сторону дома Фарика Фэнона, — вырос вот здесь, в трех домах от притона, в самых жутких трущобах Атланты. А ведь удержался на плаву, поступил в Технологический. Да еще прославился на всю Америку, стал Фариком Фэноном Бомбардиром. Через полгода будет подписывать контракты на миллионы долларов. И у ног этого самого Фарика Фэнона, парня, выросшего посреди такой свалки, оказался весь мир. Он запросто мог очутиться в притоне наркоманов, но не очутился. Что бы там ни говорили, а Фарик — пример для каждого парня Атланты, ну или каждого черного парня, который родился и вырос в дыре вроде этой. Однако у Фарика возникла маленькая неприятность — его обвинили в изнасиловании мисс Элизабет Армхольстер. Мы с тобой видели дом мисс Армхольстер на холме в Бакхеде. Она выросла в самом шикарном — как ты назвал этот особняк: палаццо? — в самом шикарном палаццо Атланты. Ее отец — президент «Армакско». Девушка вхожа в «Пидмонтский ездовой клуб». Так что оглянись, Роджер! Там — вершины! Тут — дно! Представляешь, какую историю сочинит пресса, как только обо всем разнюхает? Уж будь уверен — сочинит, еще как сочинит. Покажет оба дома. Мимо такого «жареного» материала они не пройдут.

— А тот, другой дом, который в Бакхеде? — спросил Роджер. Уэс улыбнулся:

— Дойдет очередь и до него. Дойдет очередь и до него. — И снова улыбнулся. — Роджер, я придумал, как нам действовать. Рискованно, конечно, — мы ведь пока не знаем, как все произошло. Обвинение в сексуальных домогательствах… такая штука как бомба, может рвануть прямо в руках. Политики предпочитают не ввязываться в эти дела. Но я хочу сделать кое-что для парня. Я не собираюсь говорить о его невиновности — на данный момент я не в курсе. Но могу выступить в защиту его прав. Могу напомнить всем о том долгом пути, который ему пришлось проделать из самого Блаффа, — тут мэр снова обвел рукой окрестности, — чтобы добраться до спортивных вершин и прославиться на всю Америку. Я могу напомнить всем, что мужчины тоже имеют права, даже спортсмены, даже суперспортсмены, даже чернокожие суперспортсмены и даже чернокожие суперспортсмены из Блаффа. Думаю, мне удастся раз и навсегда похоронить все эти перешептывания, которые Флит так усердно распространяет среди избирателей, — в том плане, что я, мол, замалчиваю «проблемы черных». Обычно стоит только женщине заявить об изнасиловании, как подозрение падает на любого мужчину, в первую очередь на черного. Сдается мне, я могу отвести это подозрение, и отвести быстро.

— Будет просто замечательно, если все к этому и сведется, — сказал Роджер. — Я надеюсь, дело действительно удастся замять. Но если информация просочится наружу, нам потребуется твоя помощь, и помощь немалая.

— Видишь ли, Роджер, есть кое-что еще. Так, всего одно условие, но это важно. Я готов пойти ради твоего клиента на риск, но не готов делать это в одиночку. Как только в городе станет известно об этом деле, начнутся такие расовые беспорядки, которых не было с конца шестидесятых. Мне нужен кто-нибудь из белых, известная фигура, кто бы встал и подтвердил вслед за мной: «Фарик — хороший парень, он прошел нелегкий путь, он заслуживает особого отношения… ну и так далее». Я не хочу, чтобы создалось впечатление, будто бы я разделяю город на два лагеря. Буду откровенным до конца — я не могу в открытую выступить против моих друзей. Тех, которые там, наверху. — Мэр закатил глаза, показывая в сторону Бакхеда. Роджер на мгновение задумался:

— Может, Юждин Ричман?

— Не-е-е… — протянул мэр. — Ричман — еврей. И записной либерал. Он всегда за тех, кто в меньшинстве, из принципа. Его влияние на ситуацию будет нулевым. Необходим человек из городской элиты, из тех, кто состоит в «Пидмонтском ездовом клубе».

Роджер покачал головой:

— Идея-то хорошая, но вот кого… — И развел руками — жест беспомощности, понятный во всем мире.

— Есть у меня человечек на примете… — сказал мэр, — вот только придется его уламывать. И без тебя мне не обойтись.

— Кто это? — спросил Роджер.

— Чарли Крокер, — ответил мэр.

Роджер ушам своим не поверил:

— Застройщик?

— Он самый.

— Ну что ж, может, ты знаешь о нем что такое, чего не знаю я, но вообще-то… Крокер — белый до мозга костей.

— Тем лучше, — не сдавался мэр, — надо только склонить его на нашу сторону. Ты в курсе, что он тоже был футбольной звездой Технологического, как и Фарик? Его еще прозвали «Шестьдесят минут» — он играл тогда и в защите, и в нападении. А вдруг окажется… вдруг окажется, что он питает глубокую симпатию к спортсменам… на плечи которых свалилось тяжкое бремя славы? — Мэр растянул губы в ироничной усмешке.

— Ох, Уэс, даже не знаю… Не хочу показаться пессимистом, но… навряд ли.

— И не такое случалось, — убеждал Роджера мэр, — и не такое случалось. Кстати, насчет того дома, который мы видели в Бакхеде… с каменной стеной и статуями перепелов у входа… Это дом Крокера. Совсем рядом с особняком Армхольстера… Неужели не понимаешь? Очень даже подходит. Да, чуть не забыл! Крокер ведь еще и член «Пидмонтского ездового клуба».

Роджер снова покачал головой:

— Что ж, тогда удачи.

— На удачу рассчитывать нечего, — возразил Уэс. — Придется все устраивать самим. И ты мне в этом поможешь.

Сидя на заднем сиденье «бьюика», Роджер повернулся оглядеть окрестности Блаффа. До чего же много осыпающихся, сгоревших хибар с лужами стоячей воды, в которых гниет, ржавеет всякий мусор… Мысленно Роджер сравнивал все это с венецианским палаццо Армхольстера и огромным особняком Крокера. «Крокер… типичный джорджийский мужлан в средневековом поместье. Да, Уэс прав — все это может иметь далеко идущие последствия. Эх, и угораздило же ввязаться в такое! А ведь перемахнул же этот пресловутый расовый барьер, причем так красиво». Роджеру вдруг ужасно захотелось назад, на улицу Пичтри, в компанию «Ринджер Флизом энд Тик», ко всеми уважаемому Гертланду Фуллеру.

— Дэкстер, — обратился к шоферу мэр, — покажи-ка нам с мистером Беллом магическую силу копа.

Роджер вопросительно глянул на Уэса. Тем временем массивный Дэкстер открыл дверцу и, с трудом выбравшись из шоферского кресла, встал рядом с машиной. Пятеро парней сбились в стайку и жгли незваных гостей взглядами, точно лазерами. Дэкстер вытащил переносную рацию и поднес к губам; Роджер слышал, как шофер что-то бубнил густым басом, но не мог разобрать ни слова.

— С кем это он? — спросил Роджер, не сводя глаз с парней. «Господи, к чему ворошить это осиное гнездо», — подумалось ему.

— Да ни с кем, — ответил Уэс. — Рация работает не дальше пятисот ярдов, да и то в пределах мэрии.

— Тогда зачем он бубнит в рацию?

— Магическая сила копа, — объяснил Уэс. — Гляди, что будет дальше.

Пятеро парней с самым невозмутимым видом, на какой только были способны, развернулись и начали отступать. Они шли свободно, вразвалочку — «походкой Франкенштейна».

— Приняли Дэкстера за копа, — пояснил мэр.

Но, дойдя до обгоревшего дома, парни остановились. И по очереди переговорили с тремя такими же, как и они сами, изгоями общества, только постарше — двумя мужчинами и проституткой. Которые, уставившись на Дэкстера и «бьюик», съехали по стенке дома — как будто растаяли.

— Гляди-гляди! — воскликнул Уэс. — Прямо примерные граждане!

— Примерные?!

— Предупреждают торчков о нашем появлении. Видишь, те парни щеголяют в мешковатых штанах, а головы обмотали повязками? Так одеваются заключенные в тюрьмах. Да, в тюрьмах. Там не разрешается носить ремень, так что если штаны велики, их носят приспущенными. Что же до повязок… В тюрьме головных уборов нет, и если хочешь нацепить что на голову — рвешь простыню. Ты только представь себе, Роджер, — пацан пятнадцати-шестнадцати лет по собственной воле рядится в тюремные шмотки. В его жизни тюрьма — понятие совсем не отвлеченное, он не боится попасть туда. Он знает — если упекут за решетку, он окажется среди своих! Ты только представь себе, Роджер, — тюрьма для этих пацанов все равно что продолжение их черного братства (как сказал бы наш великий Андрэ Флит). В этой части Инглиш-авеню парень без привода в полицию — редкость. Вспомни Фэнона. Добрым и покладистым его, конечно, не назовешь, но он вышел отсюда без единого привода. И стал одним из самых знаменитых футболистов Америки. Тут есть над чем задуматься.

К тому времени пятеро парней, этих поклонников тюремной моды, топая в своих «Франкенштейнах» вразвалочку, раскачиваясь, как друиды во время совершения обряда, свернули за угол. Торчки, соблюдая лишь видимость невозмутимого спокойствия, уносили ноги, поспешая за парнями. Из недр дома начался исход наркоманов. Мужчин и женщин, подростков и согбенных стариков. Кое-кто косился на «бьюик», но у большинства глаза были остекленевшими. Все эти морфинщики, кокаинщики, героинщики нетвердой походкой покидали остов наполовину сгоревшей развалюхи. И вереница все тянулась и тянулась! Как же они помещались внутри? По стенкам стояли, что ли? Наконец на крыльце показался последний — субъект мужского пола, большой, высокий, лет сорока, босоногий, в грязной серой футболке и штанах цвета хаки… Совсем на ногах не стоит… все заваливается вправо… распластывается на крыльце… делает усилие, поднимается на четвереньки… ползет вниз по ступеням… по тротуару… встает на ноги… кренится вперед… снова приземляется на все четыре… ползет… исчезает из виду… снова появляется и ползет… тащит свои двести фунтов за угол.

— Кто улепетывает на всех четырех при приближении человека? — спросил Уэс Роджера.

— Не знаю, — ответил Роджер. — Кто?

— Крыса, — сказал Уэс, — или тот, кто опустился до уровня крысы. Фэнон запросто мог оказаться на месте этого типа. Армхольстер — никогда. Чарли Крокер — тоже. Так что делай выводы, Роджер, делай выводы…

ГЛАВА 9. Без шанса на замужество

«ДВИГАЙ БУ-У-УЛКАМИ!»

— Левий, крутить! — Хлопок.

«Двигай бу-у-улками!»

— Правий, крутить! — Хлопок.

«Двигай бу-у-улками!»

Ненавистное «булки», которое, как она только что узнала, оказалось вульгарным синонимом «задницы», ненавистное имя рэппера, Доктора Рэммера Док-Дока, чей речитатив грохотал из стереосистемы, — все это то включалось, то выключалось в голове у Марты Крокер, пытавшейся поспеть за хлопками Мустафы Ганта…

— Правий, крутить! — Хлопок.

…Марта выбрасывала левую ногу вперед, правую — назад и скручивалась вправо…

Турок Мустафа Гант когда-то был чемпионом по борьбе; он всегда ходил бритым наголо. Широкая, шире торчавших ушей шея Мустафы плавно переходила в трапециевидные мышцы плеч, крутые, как склоны его родных турецких Болкар. На Мустафе были плотно облегающие футболка с шортами — костюм олимпийского борца; когда турок хлопал под речитатив, на блестевших от пота плечах, руках и груди вздувалось столько мышц, что даже Марта, в свое время корпевшая над курсом анатомии в Университете Эмори, не могла припомнить название каждой. Мустафа стоял спиной к стеклянной стене, выходившей прямо на оживленную улицу делового Бакхеда, неподалеку от Пидмонт-роуд. Любой прохожий мог бы заглянуть через стекло — в Атланте к групповым занятиям относились без ложной скромности, — если бы стекло не запотевало от жара тридцати упорных женских тел. Мустафа свирепо зыркал на всю группу, как будто каждая в ней была в чем-то виновата, и вина эта не требовала доказательств.

Мустафа продолжал:

— Левий, крутить! — Хлопок.

«Двигай бу-у-улками!» — все вопил Доктор Рэммер Док-Док.

Упражнение называлось «широкий шаг со скручиванием». Прыжки и повороты следовало выполнять энергично и в быстром темпе, поэтому Марта уже задыхалась и хватала воздух ртом, а пот с нее тек в три ручья. Каждой женщине, приходившей на занятия к Мустафе Ганту в «Формулу Америки», полагалось место — начерченный на полу зала прямоугольник размером три на семь футов с номером посередине. У всех молоденьких женщин, окружавших Марту, была одинаковая прическа: длинные волосы с нарочито спутанными прядями — будто ураган прошелся — без всяких резинок и заколок. Такая прическа была неотъемлемой чертой Дерзкой Юности конца двадцатого века, и когда юные женщины выполняли скручивание, они встряхивали своими гривами и обдавали Марту брызгами пота. А уж скручивание им давалось, еще как давалось, очень даже… С их-то широкими плечами, узкими бедрами, длинными, стройными ногами, с развитой мускулатурой рук и спины. Они были похожи на мальчиков, только с грудями и спутанными гривами.

«Двигай бу-у-улками!» — не унимался Доктор Рэммер Док-Док.

А Мустафа все подгонял:

— Правий, крутить! — Хлопок.

Марте же хотелось одного — упасть на прямоугольник и не вставать. И только страх перед унижением заставлял ее двигаться. В свои пятьдесят три Марта была самой старшей из группы, а может, и из всей «Формулы Америки». Девица справа, настоящий «мальчик с грудями», затянутая в тонкое белое трико, нисколько не скрывавшее отменную фигуру, уже поглядывала в сторону Марты, как будто удивляясь ее дурному вкусу — появиться здесь в таком возрасте.

И все же Марта держалась. Любая женщина in tout le monde[14] сегодня понимала — упражнений не избежать. Только энергичные упражнения могут хотя бы немного приблизить фигуру к современному идеалу женственности — мальчику с грудями. И почти все знакомые Марты, кроме разве что безнадежно отсталых особ, записались в группы по фитнесу. Группы пользовались огромной популярностью, ничуть не меньшей, чем мобильные телефоны или плейеры с компакт-дисками. Надо же — мальчики с грудями! А как же роскошные, чувственные формы? Тридцать два года назад, когда Марта выходила замуж за Чарли, чувственная женщина с роскошными формами была идеалом красоты. Чувственность подразумевала округлости и плоть, мягкую женскую плоть. Марта, когда еще училась в пансионе и танцевала котильоны, была именно такой. И уж, во всяком случае, ее внешних данных оказалось вполне достаточно, чтобы свести Чарли Крокера с ума. У нее были соблазнительные плечи, пышные бедра и полные ноги — Чарли восторгался ими, насколько хватало его весьма ограниченного красноречия. И порядочный жирок тоже был — да, такой уж она уродилась! Никогда не угнаться ей за этими девчонками, утянутыми во всех местах, — за той самой формулой, о которой только и разговоров! Ох уж эта «Формула Америки»!

Но ведь именно с такой штучкой и сбежал Чарли, именно таким мальчиком с грудями и была Серена. Мысли об этом все крутились и крутились у Марты в голове, еще со вчерашнего дня, когда она достала из почтового ящика очередной номер журнала «Атланта». Однако Марта решила не вспоминать о той проклятой фотографии…

«Двигай бу-у-улками! Двигай бу-у-улками!»

Хватая воздух ртом, Марта скручивалась то в одну, то в другую сторону и волей-неволей упиралась взглядом в идеальные фигуры первых рядов. Девчонки с маленькими точеными ягодицами, затянутыми в трико, под которым просвечивали тонкие полоски высоких, вынутых трусиков, прыгали и скручивались до предела. Стыд им был неведом. Им хотелось, чтобы прохожие рассматривали их через стекло. Чтобы Мустафа тоже как следует разглядел их. Марта ненавидела всех этих девиц. Всех, за исключением Джойс, занимавшейся в первом ряду, среди самых молодых. Джойс Ньюман стала единственной подругой Марты в «Формуле Америки». Несмотря на низкий рост, Джойс и сама была тем самым мальчиком с грудями. Однако ей было сорок два, и, как и Марта, она развелась с мужем после долгих лет совместной жизни. Джойс постоянно подшучивала над их общей судьбой.

«Двигай бу-у-улками!» — продолжал выкрикивать Доктор Рэммер Док-Док, угрожая насилием безымянной жертве. Однако Мустафа больше не хлопал в такт речитативу и не гаркал: «Левий, крутить! Правий, крутить!» Огромный турок, красуясь, приподнялся на цыпочках, расправил плечи, втянул живот — талия сразу сделалась тонкой, грудь и плечи раздались, проступили косые мышцы живота. Грозно сдвинув брови, турок выбросил левую руку в ту сторону, где над дверью зала висела табличка «Выход». Марта глазам своим не поверила — неужели после зверских пыток с прыжками-поворотами придется пройти еще и через это? Но неумолимый турок гортанным голосом скомандовал:

— Лесица! Лесица! Оп! Оп! Оп!

Все тридцать женщин тут же сорвались с места, ринувшись к выходу. Марта была уверена, что не сможет и шагу ступить, но ее попросту смело табуном затянутых в трико и костюмы. Толпа просачивалась воронкой через металлический дверной проем, выбегая к пожарной лестнице, — бедро к бедру, локоть к локтю. Лестничный колодец недавно покрасили в бежевый (под цвет компьютерного кожуха), он был освещен, но слишком тесен для целого стада из тридцати опьяненных эндорфинами женских особей, несшихся во весь опор.

— Лесица! Лесица! Оп! Оп! Оп!

И они мчались — оп! оп! оп! — вверх по лестнице из пяти пролетов. Те, что помоложе, скакали по ступенькам как горные козочки. Они красивыми прыжками — оп! оп! оп! — устремлялись вверх, только кроссовки поскрипывали. Марта вдруг почувствовала два легких толчка — сначала один, потом второй. Это две девицы из первого ряда стремительно обогнали Марту на узкой лестнице, задев ее заплывшие жиром плечи и бедра. Марта видела перед собой их аккуратные попки, удачно подчеркнутые узенькой полоской трусиков, врезавшихся в ложбинку между ягодицами. Девицы даже не догадывались, что только что толкнули саму Марту Старлинг Крокер. Для них она была всего лишь… женщиной за пятьдесят. Вдруг — ох! — резкий толчок в ребра. Острый локоть… грива разметавшихся рыжих волос… узкие бедра… девица умчалась вперед. Потом с Мартой поравнялась резво прыгавшая по ступенькам Джойс. Улыбнулась ей и, как бы извиняясь, пожала плечами: «Что делать… мы с тобой в одной лодке!»

От всего этого кружилась голова. По лестнице быстро распространился острый запах пота вперемешку с тяжелыми волнами дорогах духов. Марта отчаянно хватала воздух ртом. После третьего пролета она оказалась в самом конце. На четвертом пролете ей уже повстречались скакавшие вниз предводительницы стада — сущие мальчики с грудями. Копуше вроде нее ничего не оставалось, как вжаться в перила и уступить дорогу Юности.

К тому времени как Марта одолела-таки пять пролетов, она вся взмокла от пота. Уже стоя на своем месте, она все еще часто и громко дышала. Ей показалось, что на нее смотрят, и она подняла голову. Две девицы, спереди и справа, косились на нее и переглядывались друг с другом. Обе блестели от пота, но дышали ровно, не задыхаясь, и чувствовали себя превосходно. Да, именно так — превосходно. (Марте опять вспомнилась та оскорбительная фотография из журнала — так и стоит перед глазами! Однако ей удалось избавиться от навязчивой картинки.) У «совершенства» справа сквозь белую ткань трико четко проглядывали соски вздымавшихся и опадавших грудей — «совершенство» ничуть не запыхалось. Девица посмотрела на Марту и голоском капризной южанки, который Марта терпеть не могла, протянула:

— Вам пло-о-охо?

В голосе девицы не было злорадства, наоборот, в нем слышалось участие. Справляясь о самочувствии Марты, она даже мило улыбнулась. Однако у этой милой, сахарной улыбки оказался металлический привкус: «Что за блажь — притащиться сюда такой калоше, как вы, и пугать нас своими предсмертными хрипами?»

Марта кивнула, тем самым показывая, что умирать не собирается. Она готова была сквозь землю провалиться. Будь в ее прямоугольнике сточное отверстие, она бы с радостью просочилась в него. Но отверстия не было. Позвать бы Джойс, чтобы та подтвердила — она, Марта, совсем не старая и у нее есть друзья. Но и это невозможно. Пришлось Марте отвести взгляд. Она стояла, уставившись прямо перед собой и стараясь отдышаться, чтобы не хлопнуться прямо на пол. Что было бы окончательным позором.

А Мустафа уже выкрикивал следующее упражнение, «ласточку», которое он произносил как «ласчка».

Из стереосистемы раздавался голос Доктора Рэммера Док-Дока, певшего (если только издаваемые им звуки можно было назвать пением) очередную песню (если только это можно было назвать песней). «И какая тут, скажите, любовь, — пел, вернее, проговаривал речитативом Доктор Рэммер Док-Док, — если она с братками путается вновь?»

Этот идиот все-таки произнес слово «любовь». Видно, для него оно связано только с неверностью женщины, наверняка той самой, с которой он совокуплялся, над которой пыхтел. Однако для рэппера это прямо-таки сентиментальность. Неуклюжая рифма «любовь — вновь», типичная для неграмотных трубадуров, воспевающих низменный секс, ужасно раздражала Марту. Что она, Марта Крокер, урожденная Марта Старлинг, из Ричмонда, лучшего города во всей Вирджинии, дочь бывшего президента «Клуба содружества», делает здесь, в этом муравейнике? Зачем слушает пустую, непристойную, пошлейшую «музыку негритосов», как выражался отец? Почему позволяет пихать себя, толкать, унижать кучке тщеславных, безмозглых, самовлюбленных девчонок, только и думающих что о собственном теле, покорно подчиняющихся бритоголовому турецкому солдафону Мустафе Ганту? Которому нравится отправлять ее на пожарную лестницу. С ее-то сердцем. Она ведь не молоденькая, у нее уже и менопауза наступила. Так и до инфаркта недалеко.

Почему она добровольно поставила себя в такое нелепое положение?

Чарли.

Чарли — вот ответ.

И тех громоздких психологических хитросплетений, которыми забивает себе голову женщина во время развода, как не бывало. Ей же пятьдесят три! Она была замужем за Чарли Крокером двадцать девять лет, родила ему трех детей, помогла в его головокружительной карьере, которой он горд до неприличия! У нее есть полное право быть той, кем была в пятьдесят три ее собственная мать, — матроной… Да-да, матроной… царственной особой… с высочайшим положением в семье и обществе… И если матрона решит позволить себе такую прихоть, как уютный жирок, ей не о чем беспокоиться, совершенно не о чем. Матери это придавало лишь… степенность.

Какая же чепуха все эти рассуждения о взаимоотношениях, ролевом равновесии, эмоциональном ограничении, которыми она терзала себя во время бессмысленных походов к психоаналитикам. Ты, только ты, Чарли, в ответе за то, что сделал со мной! Ты, Чарли, опустошил мою жизнь, которая была прекрасна! И вот я, женщина пятидесяти трех лет, пытаюсь начать все сначала на этой нелепой фабрике по производству мальчиков с грудями!

Ненависть вызвала приток адреналина — Марта воспрянула духом, в голове прояснилось.

Мустафа Гант тем временем укоризненно качал головой:

— Ай, ай… Кто-то не хотеть быть ласчка? Кто-то не хотеть летать? Ай, ай… я расстроить.

Турок вел себя достаточно дипломатично, не обращаясь ни к кому конкретно. В конце концов, они ведь платят деньги. Он обращался ко всей группе сразу. И все же Марта понимала — упрек в ее адрес. Она подняла голову. Так и есть — турок смотрит на нее. Все остальные, все эти мальчики с грудями, уже присели — низко, на полусогнутых коленях — и вытянутыми в стороны руками взмахивали вверх-вниз, «как ласточки». Марта послушно присела и принялась делать махи руками.

Мустафа все повторял:

— Не сдавай! Махай! Махай! Махай! Махай! Сильно! Еще! Двацать рас! Верх… низ! Верх… низ! Верх… низ!

Марта взмахивала руками. Плечи ныли, бедра горели от долгого пребывания в полусогнутом положении. Но Марта держалась. Почему? Почему такая покорность? Может, такова ее натура, вынуждающая подчиняться воле сильных, властных мужчин? Может, подсознательно она получает удовольствие, когда над ней главенствуют все эти «Алле опы» с лужеными глотками? Может, она страдает неврозом навязчивых состояний?

Да ладно тебе, Марта… Папочка был прав, когда еще тридцать лет назад по секрету признался дочери, что психоанализ — чушь собачья, от начала и до конца… Ничем ты не больна, и нет у тебя никакого невроза. Тебе не дает покоя предательство мужчины по имени Чарли Крокер. Марта стиснула челюсти, сжала ноги и принялась усердно изображать ласточку. Она взмахивала руками и представляла, как на бедрах тают бесчисленные унции жира.

— Верх… низ! Верх… низ! Верх… низ!

Марта как одержимая слепо повиновалась командам огромного турка, самого модного в Атланте творца мальчиков с грудями. «Мне пятьдесят три, — думала про себя Марта, взмахивая руками как крыльями, — и мне нужен мужчина».

После занятий Марта и Джойс частенько заезжали в закусочную на Пидмонт-роуд под названием «Хлебная корзинка». Заведение было достаточно демократичным, чтобы прийти туда вот так, запросто, в спортивном трико с накинутым поверх блейзером, и при этом не мучиться от неловкости. И в то же время достаточно модным для девяностых местечком, с продуктами здорового питания. Стену напротив входа занимал свежеиспеченный хлеб всевозможных форм — круглой, овальной, прямоугольной, — расставленный на полках стоймя, как фарфоровые тарелки в витрине магазина. Перед хлебом была разложена выпечка; над ней вращался огромный шар в позолоченных металлических полосках. Чуть в стороне стояли несколько десятков блестящих черных столиков наподобие тех, что можно встретить в кофейнях. Пол в закусочной выложили плиткой, а потолок сделали из разрисованного стекла, с мягким неоновым освещением. Весь зал был заставлен растениями в подвесных кашпо или кадках; особенно много было горшков со щучьим хвостом — кожистые листья торчали как мечи. Зелень вилась по верху невысоких, чуть ниже человеческого роста, перегородок, разделявших зал на отдельные зоны.

Марта и Джойс всегда садились за небольшой столик у зеркальной перегородки, рядом с разросшимся щучьим хвостом. И всегда обсуждали одно и то же, хотя спроси их кто о теме, на которую не жаль столько слов, они бы смутились. Марта и Джойс принадлежали к тому безымянному женскому клубу, члены которого ежедневно встречаются друг с другом по всей Атланте, всей Америке, чтобы поведать друг другу о своей общей беде — о разводе.

Джойс уставилась в зеркало на свое отражение:

— Ну что за волосы! Нет, ты только посмотри!

Марта посмотрела. После тренировки длинные пряди темно-каштановых волос подруги прилипли к голове.

— Каждый день возвращаюсь домой в таком виде, — жаловалась Джойс, все еще внимательно рассматривая себя. — Моя уборщица и та выглядит лучше.

— Может, надевать шляпку? — предложила Марта.

— Не могу. Какие только фасоны не перепробовала — все равно лицо маленькое. Знаешь, как в шутку называл меня папа? «Центик».

Марта вдруг попыталась представить ее отца — чем тот занимался. Джойс мало рассказывала о себе. У Марты сложилось впечатление, что подруга родилась в самом заурядном семействе где-нибудь в Массилоне, в штате Огайо, ходила в простую школу — те, кто ходил в частную, умудрялись упомянуть об этом в первые же пятнадцать минут разговора, — переехала в Атланту и пленила какого-нибудь башковитого парня из маркетингового отдела по программному обеспечению (мистера Дональда Ньюмана из «Лодестар Системз»). А потом жила себе безбедно на Марн-драйв в Бакхеде, пока муж не развелся с ней.

Джойс продолжала развивать тему — все дело в том, что хотя у нее большие, красивые глаза…

Марта кивнула — у Джойс и в самом деле красивые карие глаза. Которые она подчеркивала подводкой и тушью всякий раз, когда собиралась на утренние тренировки.

…Лицо слишком маленькое, и придать ему объем можно только пушистыми волосами.

Марта посмотрелась в зеркало. Лицо ее, раньше очаровательный ровный овал, теперь разделилось на три части. Щеки походили на пару больших скобок, а между ними провисал подбородок. И кожа, прежде такая гладкая, теперь стала… рыхлой. Едва заметные светлые волоски ниже мочек ушей, когда-то тоненькие и мягкие, как у ребенка — Чарли еще любил поглаживать их, — теперь топорщились жесткой щетиной.

— Везет тебе, — говорила Джойс. — У тебя такие густые волосы.

Марта задумалась. Одним из негласных правил женского клуба было соблюдение равновесия — если с тобой поделились горем, то и ты должна ответить тем же, выразить сестре по несчастью сочувствие, поддержать ее. Марта хотела было возразить, что это совсем не так — теперь приходится прибегать ко всяким ухищрениям, чтобы создать впечатление густых волос. Однако это может повлечь за собой рассуждения о том, как после менопаузы женщина начинает терять волосы, а она, Марта…. в общем, она не хотела говорить с Джойс как… как женщина, у которой уже наступила менопауза… Тогда Марта решила пожаловаться на то, что приходится красить волосы… однако это могло привести к неловкому разоблачению — а вдруг Джойс тоже красит волосы?.. Вдруг взгляд Марты упал на краешек журнала, торчавший из большой сумки Джойс, которую та поставила на соседний стул. Хотя журнал и был свернут в трубку да еще засунут вверх ногами, Марта — вот ведь, догадалась! — тут же узнала обложку. Это был свежий номер «Атланты». Она выучила его наизусть. И то ли из чувства солидарности, то ли из искреннего желания поделиться своей бедой Марта сказала:

— Спасибо за комплимент. Но знаешь, у меня тоже не все гладко.

И кивнула на сумку Джойс:

— Можно твой журнал?

Джойс вытащила журнал и передала Марте. Марта положила его на столик так, чтобы было видно Джойс, и сразу же раскрыла на той самой оскорбительной странице. Она точно помнила, где находится статья.

— Вот, что ты скажешь на это? Тут немного — небольшое вступление здесь и кусочек вот здесь. И еще фотография. Больше ничего.

Джойс склонилась над журналом. Статья называлась «Коляски из сказки», и цветные фотографии во всю страницу демонстрировали самые модные детские коляски, популярные у молодых мам из светского бомонда и звездных кругов. На самой первой фотографии, напротив заголовка, была изображена великолепная Серена Крокер. Одну руку она положила на ручку темно-синей коляски «Британский серебряный крест» с красиво изогнутыми хромированными ручками и большими колесами с тонкими белыми шинами. В коляске было полно подушек, простыней, одеялец, покрывал и накидок от Пьерра Пана — тысячи на четыре долларов, а в глубине всей этой роскоши виднелось розовое личико младенца с завитками светлых волос — недавнего плода стараний самого мистера Чарли Крокера, известного застройщика. Новоиспеченная миссис Крокер, эта Торжествующая Мамочка, позировала в твидовом жакете, кашемировой водолазке кремового цвета в полоску, с воротником-хомутом, которая так шла к роскошной гриве черных, разметанных ураганом волос, и в коротенькой шерстяной юбочке, не скрывавшей узкие бедра и длинные, стройные ноги. Короче, это был мальчик с грудями, non pareil[15]. Фотографию сопровождала подпись: «Когда Чарли и Серена Крокеры с одиннадцатимесячной дочерью Кингсли всей семьей отправляются на прогулку…»

Джойс долго разглядывала фотографию и в конце концов подняла на Марту свои большие глаза. Но что они выражали — недоумение? смущение? Казалось, она просила: «Ты только намекни. А уж я отреагирую так, как ты захочешь».

— Видишь подпись под фотографией? — показала Марта. — «Когда Чарли и Серена Крокеры с дочерью Кингсли одиннадцати месяцев всей семьей отправляются на прогулку…» Представляешь? Всей семьей на прогулку!

Джойс все еще не понимала.

— Когда Чарли Крокер со всей семьей отправляется на прогулку… — повторила Марта, глядя прямо на подругу и язвительно усмехаясь. — У Чарли Крокера уже есть семья, есть две взрослые дочери и сын шестнадцати лет. Но для него их нет, для него они больше не существуют. У Чарли Крокера теперь другая семья. — Марта махнула в сторону журнала. — Надо же — назвать кроху таким именем! Кингсли… и вдруг Крокер! Смех, да и только.

Джойс осторожно возразила:

— А может, ты… сгущаешь краски?

— Едва ли. Что подумают Мэтти, Кэдди и Уоллес, когда увидят это?

— Ну…

— Со мной-то все ясно — я исчезла уже много лет назад. Бывшие этих… выскочек тут же исчезают со сцены.

— Совсем нет! Только не те, у кого есть деньги.

— Нет? А что произошло с первой женой Нельсона Рокфеллера? Или Аристотеля Онассиса? — Марта подумала, что для Джойс это, скорее всего, седая древность, и попыталась вспомнить примеры посвежее: — Где сейчас первая жена Рональда Рейгана? А ведь когда-то она была звездой экрана! Все они — невидимки. Они остались за бортом, у них нет шанса на замужество.

Джойс смотрела на нее и молчала.

— Для меня это стало полной неожиданностью, — продолжала Марта. — И потом… у нас было много друзей. Я не сомневалась, что большинство из них скорее мои друзья. К примеру, родители однокашников Уоллеса. Это я познакомила их с Чарли. Это со мной у них были дружеские отношения, ну или, по крайней мере, мне казалось, что были. Половина даже не знала, как относиться к Чарли со всей его чепухой про округ Бейкер и «царство гнуса». Когда мы с Чарли расстались, друзья встали на мою сторону — выслушивали жуткие подробности развода, давали советы… Целыми днями я только и делала, что говорила, говорила, говорила… С невропатологом, консультантом по семейным отношениям, адвокатами… друзьями, в конце концов… И все твердили мне о том, что я поступила правильно, что я…

Джойс с улыбкой закивала:

— Да-да, знакомая картина. Захватывающе, согласись? Ты в состоянии прострации, но все равно захватывающе. Прямо героиня бесконечной мыльной оперы. А потом принимаешься читать феминистские книжки.

— Как, и ты тоже?

— Конечно, — ответила Джойс. — И знаешь, помогло! Как-то воодушевило. Подбодрило.

— Ну, я пошла еще дальше, — призналась Марта. — Я даже была на собраниях «Женского кулака». Помнишь такое?

— Да ладно! Чтобы Марта Старлинг Крокер и в «Женском кулаке»?! Ни за что не поверю!

— Нет, в самом деле! Собрания проходили в какой-то галерее под названием «Минимальный ущерб», это на Эвклид-авеню, в местечке Литл-Файв-Пойнтс. Мужчин внутрь вообще не пускали. После собрания я чувствовала себя настоящей амазонкой. И как только мне в голову пришло вверить свою судьбу в руки мужчины? Да кому эти мужчины нужны? Настроение в самом деле поднималось.

— А тебе никогда не казалось, что они вроде как… ну… малость съехали с катушек?

— Еще бы, конечно! В этом-то и дело. Кого там только не было: сумасшедшие фанатички, лесбиянки в десантных ботинках… в общем, полный набор. Клянусь тебе, среди них я как будто выросла! Я как будто стала частью мощного движения угнетенных, поднялась со дна, сбросила оковы!

— Да-а… вот бы увидеть такое: Марта Старлинг Крокер… и где! Так ты перестала ходить к ним?

— Видишь ли, — сказала Марта, — в один прекрасный день ты просыпаешься и понимаешь, что мыльная опера кончилась. Почему-то действо больше не увлекает. А все эти друзья, вся эта поддержка — кстати, ты не представляешь, до чего я теперь ненавижу слово «поддержка», — все, кто так охотно говорил с тобой, выслушивал леденящие кровь подробности, внезапно начинают испаряться — их становится все меньше и меньше, они уходят, как волна во время отлива. Остаются только невропатологи, консультанты по семейным отношениям и адвокаты — эти не отлипают до тех пор, пока им платишь. И ты чувствуешь себя китом, выброшенным на берег, — один на один со своей бедой.

— Ну, не совсем, — нахмурившись, возразила Джойс. Марта поняла, что увлеклась. Еще одно негласное правило женского клуба состояло в том, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах не признаваться в своем полном поражении. И Марта поспешила прибавить:

— Может, и не так. Но на ум приходит что-то в этом роде.

— Что же?

— Что? Знаешь, Джойс, давай смотреть на вещи реально. Вот приглашаешь ты на ужин друзей. Среди них вполне могут оказаться Крокеры. Но Крокеры в разводе. Кого же ты пригласишь? Бывшую миссис Крокер, действительно приятную женщину? Или мистера Крокера, владельца «Крокер Глобал», чье имя у всех на слуху?

Джойс даже не пыталась вступить в спор.

— Однажды тебе обязательно придет в голову мысль о том, что ты, как говорится, выпала из контекста.

— Выпала из контекста?

— Ну, хорошо, может, «контекст» и не очень-то удачное слово. Скажем, из «привычной среды». Все, что окружало твою жизнь, исчезло, даже повседневные заботы. Двадцать девять лет я прожила как миссис Крокер. У нас был дом на Вэлли-роуд, пять человек прислуги… для меня одной. Неподалеку от Олбани была плантация, десять человек прислуги по дому и пятьдесят работников в конюшнях, собачьем питомнике, на полях… По правде говоря, к плантации душа у меня никогда не лежала. В Терпмтин любил наезжать Чарли с дружками — там они пили да сквернословили… А потом рядились в старье цвета хаки, стреляли птиц и травили байки о войне. Женщинам полагалось следить за тем, чтобы вовремя подавали еду. Не спорю, некоторым такая жизнь вполне по нраву, хотя я не из их числа. И все же, плантация и работники… именно я управляла всем хозяйством. А оно было немаленькое и отнимало уйму времени. Те самые повседневные заботы, та привычная среда, контекст… называй как хочешь. И когда мы с Чарли расстались…

Но стоило только Марте произнести эти слова — «когда мы с Чарли расстались», — как она поняла, до чего же унизительна правда: «когда Чарли бросил меня ради мальчика с грудями». И ей тут же представилась Серена… такая, какой она увидела ее в первый раз. Это было года четыре назад… в половине восьмого утра… в закусочной, похожей на эту… Чарли уехал в Шарлот и обещал вернуться только вечером. Марта проснулась рано и решила прокатиться до маленькой закусочной на Норт-Хайленд, «Кафе Руфус», той самой, куда они с Чарли любили заглядывать, — там подавали вафли с настоящим кленовым сиропом. И в одной из кабинок, к своему немалому удивлению, увидела Чарли. Он случайно поднял голову и посмотрел прямо на нее. У Чарли вытянулось лицо, и сидевшая напротив девица с гривой черных волос и глазами цвета барвинка обернулась посмотреть, на что это он так уставился…

— …Когда мы с Чарли расстались, у меня не было ни малейшего желания держаться за Терпмтин. Хватало и того, что я слонялась по дому в Бакхеде, одна, с пятью слугами. Этот дом… он… Знаешь, что он такое на самом деле? Аквариум… для выброшенной на берег рыбины. — Марта не смогла повторить слово «кит», потому что и без того уже чувствовала себя толстой до безобразия. — Я совершенно выпала из всего, что прежде составляло мою жизнь. Я — невидимка. Я — лишняя, я не нужна. И вот теперь раскрываю этот журнал, а там… там фотография «семейства Чарли Крокера».

— Можно смотреть на это и так, — заметила Джойс, — однако тем самым ты признаешь свое поражение.

Марта вздохнула — Джойс начала уставать от ее причитаний. Пора остановиться. Но Марта не могла закончить на полуслове. Она ведь не из тех женщин, которых мужчины превращают в служанок. У нее все было иначе! Когда их совместная жизнь только начиналась, Чарли полностью зависел от нее! Она в буквальном смысле вытащила его из болота! Она создала Чарли Крокера! Она многим пожертвовала ради него!

И Марта ответила:

— Когда мы поженились, я еще училась на медицинском в Эмори.

— Да, ты уже говорила, — сказала Джойс. Значит, она повторяется… Что ж…

— Мой отец был врачом, и я хотела пойти по его стопам. Но все бросила, чтобы помочь Чарли встать на ноги. Он ведь был настоящим деревенским парнем, прямо мужлан из джорджийской глубинки. Представляешь, Джойс… он вместо «грейпфрут» говорил «грифрукт».

— Чем он зарабатывал на жизнь?

— Был брокером по операциям с недвижимостью. Именно этим занимаются в Атланте выпускники Технологического, которые только и умеют, что мяч по полю гонять. Становятся брокерами и продают недвижимость. Видела бы ты папашу Чарли на нашей свадьбе.

Марта замолчала. Она не могла признаться подруге в том, что чувствовала тогда… Какой благородной мнила себя! Какой просвещенной! Какой великодушной! И романтичной! Мисс Марта Старлинг наклонилась к самой земле и подобрала необработанный алмаз — Чарли Крокера, возвысив его до своего уровня. И ей плевать было на то, что подумает общество Ричмонда, да и всей Вирджинии. А они были невысокого мнения о Чарли Крокере. Ну и что, что вместо «грейпфрут» он говорит «грифрукт». Она станет тем самым Пигмалионом, который изменит его! И стала! Той самой сказочной принцессой, которая смела с пути самых закоренелых снобов и разглядела красоту в обычном человеке, подарив ему новую жизнь и счастье. Она… чего тут скромничать… она создала Чарли Крокера таким, каким его знает теперь весь мир. И вот спустя тридцать лет у него хватило наглости, да, наглости избавиться от нее, выбросить как ненужную рухлядь. Как будто это ей несказанно повезло, как будто ее взяли прокатиться с ветерком, как будто ее познакомили со всеми прелестями жизни в Бакхеде, а не наоборот!

Вот в чем было дело. Но разве о таком расскажешь? Только выставишь себя тщеславной дурой.

И Марта сказала:

— Я в самом деле помогала Чарли во всем. Когда мы строили первый дом — двенадцатиэтажное офисное здание на Пичтри-роуд, — Чарли подыскал место и сумел заполучить участок под строительство. Но вот на то, чтобы организовать сам процесс, его не хватило. Я и сейчас могу получше Чарли рассказать о том, что нужно для строительства коммерческого здания. Могу даже поделиться всевозможными трюками и уловками, если уж на то пошло. И если Чарли удалось построить башню для «Крокер Групп»… в смысле, то, как Чарли…

Марта снова замолчала, чувствуя, что слишком разошлась. Но как же иначе. Ведь она была не только деловым партнером и незаменимым советчиком Чарли Крокера, человека с репутацией неисправимого индивидуалиста. Была еще и любовь, которую не описать словами. Успех, эйфория, экстаз! Они с Чарли были молоды, красивы, умны! Чарли заключил тогда свою первую сделку — с «Харрис, Бледсо энд Фи», крупными арендаторами, — и проект стал реальностью. Но именно она, Марта, познакомила Чарли с главным партнером юридической фирмы, Хэрри Бледсо, — она училась с Амандой Бледсо, дочерью юриста, в одном колледже. В тот вечер, когда сделка состоялась, они с Чарли приехали в свой маленький домишко в Вирджинском нагорье и открыли бутылку ледяного шампанского, «Дом Периньон» (как-то получилось, что «Дом Периньон» стал излюбленным напитком всех застройщиков). Они сидели в совершенно жуткой комнате — длинной и низкой гостиной времен пятидесятых… Чарли просунул руки под ее льняной жакет, обнял за талию, сбросил жакет с плеч, расстегнул молнию на маленьком платье — даже теперь, сидя в «Хлебной корзинке», Марта помнила каждое его прикосновение, — и они растворились друг в друге, гордость и радость Чарли стала ее гордостью и радостью. То были не просто их честолюбивые помыслы, то была неземная любовь! В тот миг не было пары счастливее их с Чарли.

Но разве кому такое расскажешь? Разве Джойс расскажешь?

И тихо, расстроенным голосом:

— Не хочу больше распространяться об этом. Скажу только, что у нас были особенные отношения.

«Отношения? И зачем она только сказала так?» Марта терпеть не могла это слово. Это и еще «сочувствие».

— Господи, Джойс, мы были так близки! Во всем!

Джойс помолчала, потом спросила:

— А ты не думала снова заняться медициной?

— А как же! Съездила раз в Эмори, поговорила с ними насчет поступления.

— И что они?

— Были очень обходительны. Но теперь на врача учатся по восемь — десять лет, в зависимости от специализации, и студентов моего возраста они не принимают.

— А переехать обратно в Ричмонд? Наверняка у тебя там осталось много друзей?

— Да, друзья есть. Вернее, были. И гораздо больше, чем здесь. Но, откровенно говоря, я не могу объявиться там в качестве брошенной жены Чарли Крокера, никак не могу… В Ричмонде у людей долгая память. Знаешь, что мне скажут? «Со свиньей повелась, свиной грязи и набралась». Вот как они думают. Может статься, они и…

Внезапно Марта схватила Джойс за руку:

— Только не смотри сразу… В нашу сторону идет пара.

Это были женщина лет пятидесяти с гладкими, лимонного оттенка волосами и мужчина около шестидесяти, державший себя с достоинством.

Немного подождав, Джойс глянула на них и повернулась к Марте.

— Кто это?

— Эллен Армхольстер. Ты ведь слышала об Инмане Армхольстере? — Джойс кивнула. — А с ней — Джон Фогг из «Фогг Нэкерс Рэндеринг энд Лин». А теперь гляди, что будет — я посмотрю прямо на нее.

И Марта уставилась на Эллен Армхольстер.

Та приближалась к их столику, оживленно беседуя с адвокатом. Поравнявшись, она прошла мимо, ничем не выдав своего знакомства с Мартой.

— Ну, каково, а?! — криво усмехнулась Марта. — Я — невидима! Она посмотрела прямо сквозь меня! Я все еще занимаю место, но уже не существую!

— Похоже, она просто-напросто увлеклась беседой с этим… как его имя?

— Джон Фогг. Я встречалась с ним, и не раз. Этот вообще не помнит, кто чья жена, даже когда та стоит с мужем, перед которым он вьется мелким бесом. Но Эллен! Нет, в самом деле! Мы же были близкими подругами! По крайней мере, мне всегда так казалось. Как-то ее дочь связалась с одним мутным типом из группы «Передоза»… Так Эллен две недели названивала мне, все всхлипывала и спрашивала, как быть. Она мне про дочь такое рассказывала, что не каждому близкому человеку выложишь. Но ты видела?! Проплыла мимо! А ведь прямо в глаза смотрела!

Джойс не сдавалась:

— Она в самом деле увлеклась беседой с этим мистером Фоггом.

— Джоном Фоггом? Да ладно тебе! Большего зануды во всей Атланте не найти. Уж поверь мне. Так что теперь я — никому не нужная бывшая жена, все равно что привидение.

Джойс положила локти на столик. Распахнув свои огромные накрашенные глаза, она улыбнулась Марте ободряюще:

— Не возражаешь, если я дам тебе совет?

— Ну что ты, конечно.

И Джойс мягко, но со значением сказала:

— Брось это.

— Бросить что?

— Забудь про «мы с Чарли». Я думала, ты уже забыла.

Марта робко:

— Так и есть. В смысле, было. Да вот, что-то нашло, еще там, во время тренировок. И все же, почему я должна отказаться от Чарли? Почему меня не должно возмущать то, как он обошелся со мной?

— Потому что у тебя нет на это «мы с Чарли» времени, — ответила Джойс. — Да и сил тоже. Я и сама прошла через такое. Но совсем не собираюсь вечно сохнуть по мистеру Дональду Ньюману. Вот ты говоришь, что выпала из «контекста». Так создай новый! Тебе это вполне по силам. У тебя есть деньги.

— Как?

— Действуй! Начни новую жизнь! Я, к примеру, устраиваю ужины, организую вечера, занимаюсь тем, этим… А ведь у меня не ахти какие доходы. Ты должна сотворить… поток. И вовлечь в него других. Не можешь же ты сидеть в этом своем… как его… аквариуме… и ненавидеть Чарли.

Джойс улыбнулась Марте — так улыбаются надувшему губы ребенку, пытаясь развеселить его.

— Но ведь…

— Ты говоришь «контекст». Но почему не взять выше?

— Например?

— Например, «судьба». Мысли шире! Почему не устроить себе новую судьбу? У тебя для этого все есть.

— Заманчиво, конечно…

— Брось, Марта! И дай мне журнал. — Джойс схватила журнал и потрясла им перед Мартой, пока не зашуршали страницы. — Все, хватит смотреть на «Коляски из сказки»! Договорились? Больше на Серену Крокер ни одним глазком. Какое нам дело до семейных выходов Крокера! Мы устроим собственный выход! Хватить хандрить. Пора выбираться из дома и завязывать новые знакомства.

Джойс лихорадочно листала последние страницы «Атланты», где печатали объявления о культурных событиях.

— Что ты ищешь? — поинтересовалась Марта.

— Что-нибудь для тебя. — Джойс полистала еще, ближе к началу журнала. — Ага! Вот оно! Читала? Спорим, нет? Уставилась в эти свои «Коляски…».

Джойс, совсем как недавно Марта, развернула перед ней журнал, раскрыв на нужной странице. Слева размашисто, большими, жирными буквами, расчерченными в полоску, как на штанах и рубахах заключенных, было напечатано: «Гений бежит из одиночки». Справа была репродукция картины: молодые мужчины в общей тюремной камере — в полосатых робах, полуодетые, совсем голые… Кое-кто из нагих арестантов растянулся на койке. От картины так и веяло сексуальностью. Тела были выписаны эффектно, но расположены в таких ракурсах, что обнаженные интимные места оставались недоступными для зрительского взгляда.

Марта озадаченно смотрела на Джойс.

— Слышала о художнике Уилсоне Лапете? — спросила у нее Джойс.

— Краем уха. Он ведь родом из Атланты? Гей, кажется?

— Ну да.

— О нем еще написали в воскресной газете. И немало. Вообще-то я не читала, так, глянула мельком.

— Точно, — подтвердила Джойс, — была такая заметка.

Лапет писал свои картины в начале двадцатого века. В некоторой доле таланта ему не отказывали, однако Лапет считался фигурой второстепенной, одним из тех ранних модернистов, кто только наметил путь в новом направлении. Значительных же успехов добились уже следующие поколения художников. Однако в Атланте, где ощущался недостаток в знаменитостях от мира искусства, Лапета всегда считали великим; последние полгода он был постоянной темой для обсуждения в художественных кругах по всей Америке. В холодной комнате кирпичного дома его матери в Эйвондейле недавно обнаружили около девятисот картин, написанных маслом, акварелью и карандашом. Эйвондейл находился в округе Декейтер, рядом с колледжем Агнессы Скотт; Лапет прожил там несколько лет и умер в тридцать пятом от вызванных диабетом осложнений. Многие его картины объединяла тема гомосексуализма; Лапет часто изображал тюремный быт, порой даже чересчур откровенно. Пока что только некоторые критики, среди которых оказался и Хадсон Браун из «Нью-Йорк таймс», успели посмотреть эти вновь обретенные сокровища, но их отзывы полны восхищенных охов и ахов. Теперь же, рассказывала Джойс, выставку готовит Музей Хай. Намечается грандиозное открытие — публике впервые покажут найденный клад. Вот о чем трубила пресса в своих воскресных выпусках. Марту разобрал смех:

— В Музее Хай? Это в Атланте? В Джорджии? Гомосексуалист?!

— Ты еще ничего не знаешь, — убеждала ее Джойс. — В совете директоров такое творилось!.. Но в конце концов им пришлось согласиться. Мы уже принимали у себя Олимпиаду, да и не только это… Атланта претендует на статус города международного масштаба, так что Лапет — заявка на величие в области искусства. И если бы совет запретил выставку, Музей Хай или Музей Уитни выставили бы картины в Нью-Йорке, а мы бы заработали репутацию провинциальной дыры с горсткой религиозных фанатиков. Чего в Атланте очень даже боятся. Так что у них не было выбора.

Марта смотрела на Джойс, как бы вопрошая: «И что из этого следует?»

— Открытие выставки будет самым громким событием… таким, что… даже не знаю, с чем сравнить.

— Ты думаешь?

— Не думаю — знаю. Уж поверь мне. Глянь, что здесь написано. Так что решено — ты идешь на эту выставку.

— Я?

— Да, ты. Закажешь столик и пригласишь кучу народу.

— Неужели?

— Да-да.

— И как же я закажу столик?

— Заплатишь за него. Выкупишь все места.

— А сколько это стоит?

— Двадцать тысяч.

— Ничего себе!

— Марта, — убеждала подругу Джойс, буквально пригвоздив ее взглядом, — ты тут все стонала насчет «контекста». А торжественный ужин обещает быть событием просто невероятным… Весь город соберется. И если ты закажешь столик… Одно я могу гарантировать прямо сейчас. Все эти музеи имеют в своем штате людей, чья обязанность — ублажать спонсоров, дающих деньги на искусство, и вовлекать их в разного рода мероприятия, связанные с музейными делами. Понимаешь, Марта? Ты начнешь встречаться с людьми!

— Но двадцать тысяч!

— Что для тебя двадцать тысяч! Смотри на это как на вложение в свое будущее. Мы выведем тебя в свет.

— А не многовато ли для нового «контекста»?

— Марта, забудь о «контексте». Думай о своей судьбе. Пусть это станет чем-то вроде членского взноса. Не такая уж и высокая цена за новую судьбу.

Марта и Джойс посмотрели друг на друга. Краем глаза Марта видела хорошенькую молоденькую официантку, щебетавшую с клиентами за соседним столиком. В зеркальной перегородке отражалось целое море белых лиц — лиц Южной Атланты! — люди ели, пили, улыбались, болтали среди вьющейся зелени и «щучьих хвостов», довольные тем, что принадлежат этому миру, что сидят сейчас в «Хлебной корзинке». И еще одно лицо смотрело из зеркала ей прямо в глаза — лицо женщины пятидесяти трех лет со щеками-скобками и провисающим подбородком, с шапкой все еще густых, светлых волос…

— Марта, — Джойс вывела подругу из задумчивости. Та посмотрела на нее. — Ты пойдешь на этот ужин! Даже если мне придется тащить тебя силком. Подумай о своей судьбе!

В тот вечер Чарли, надев широкую ночную рубашку и накинув халат, уселся в гардеробной. На коленях у него лежала та самая книга — «Бумажный миллионер». Чарли нацепил на нос очки и начал читать… «Я делал отчаянные попытки подстроиться под систему. Что мне удалось. Потом я разорился, снова преуспел и снова разорился… пока не оставил все это. Виной тому хандра — она просачивается в твой дом незаметно, она угрожает не только тебе, но и всему, что тебя окружает…»

Вот-вот, хандра, она самая… Чарли был в долгах как в шелках; подобные мысли изо дня в день отравляли ему жизнь, отравляли самое его существование. Долги все множились. От «Объединенного поручительства», его крупнейших арендаторов, в башню «Крокер Групп» заявляется делегация в темно-синих костюмах и объявляет ему, Чарли, что пора сбавить арендную плату на тридцать процентов — с тридцати двух долларов за квадратный фут до двадцати одного доллара восьмидесяти центов. Какой-то выскочка тридцати лет, судя по костюмчику адвокатишка, с неслыханной дерзостью выдает: «У вас нет выбора», имея в виду: «Нам-то что — расторгнем договор аренды и съедем. А вот вашему положению не позавидуешь — без нас вы с вашей горе-башней потерпите полный крах».

Чарли попытался сосредоточиться на книге. «Я делал отчаянные попытки подстроиться под систему. Что мне удалось. Потом я разорился, снова преуспел и снова разорился…» Он ведь уже читал это. Вдруг — знакомое ощущение — его охватила паника! Краем глаза Чарли заметил какое-то движение. Вздрогнув, он поднял голову. Оказалось — Серена. Он даже не слышал, как она вошла.

— Господи, Серена, ты прямо крадешься. Не иначе в тебе течет индейская кровь.

Однако Чарли даже не улыбнулся. Комплимент это или пустые слова, лишь бы заполнить паузу, — судить Серене. Чарли и сам не знал, что имел в виду.

— Вот она идет сюда, ах! — продекламировала Серена.

Слышу: платье шуршит вдали;

Если даже я буду остывший прах

В склепной сырости и в пыли,

Мое сердце и там, впотьмах,

Задрожит (пусть века прошли!).

— «Если даже я буду остывший прах»? Хм… — «С чего это вдруг Серена так ластится?» — Откуда это?

— Из Теннисона.

— Теннисон? — Чарли смутно припомнил имя. Кто он — писатель или офицер кавалерийского полка? Если бы его, Чарли, спросили, он бы скорее выбрал второе.

— Из поэмы «Мод»:

Выйди в сад поскорее, Мод!

Уже ночь — летучая мышь —

Ускользнула в свой черный грот;

Поздно спать; неужели ты спишь?[16]

В «Сент-Модз» ее заставляли заучивать целыми кусками. Уверена, мы единственные все еще зубрили Теннисона.

Сам Чарли никогда не стремился щегольнуть цитатой из литературного произведения — его это раздражало; он снова метнул в жену настороженный взгляд. На Серене был коротенький розовый халатик, а под ним, судя по всему, ничего. Чарли стало неспокойно — вдруг она намеревается завлечь его в постель, ведь они уже несколько недель не были вместе.

Он даже испугался. Именно — испугался. Чарли верил, что его успех как застройщика, предпринимателя, дельца, человека творящего, тесно связан с жизненной энергией, сексуальным влечением. И если влечение пропадает, иссякает энергия и во всем остальном. Чарли опасался, что тяжкий груз свалившихся на него неудач сделал его импотентом. Каким-то образом он чувствовал это. И ему ужасно не хотелось проверять свое предположение. Только не сегодня. Только не сейчас.

Серена присела в мягкое кресло рядом с мужем и закинула ногу на ногу, почти целиком оголив свои стройные бедра. Она имела обыкновение медленно, как бы соблазняя, покачивать тапочкой на пальцах ноги; Чарли уже одно это заводило… когда-то. И вот теперь он все ждал привычного толчка. Которого так и не последовало.

А ведь сексуальное влечение стало для него одним из оправданий для разрыва с Мартой и женитьбы на Серене. Он должен был расстаться с первой женой. Это было необходимым условием сохранения его мужской силы. Он начал встречаться с Сереной в пятьдесят пять. И сразу почувствовал себя лет на двадцать моложе. С ней он вытворял такое, что обычно позволяют себе лишь до тридцати. Серена любила секс на грани. Ей нравилось заниматься этим в местах, где их могли застукать. Она и его втянула в свои сумасшедшие затеи. Это было захватывающе! Он себя не помнил. Однажды в Пидмонтском парке, в полнолуние… да, то было чистое безумие. И это он, основатель и действующий глава корпорации «Крокер Глобал»! Он, легендарный парень «Шестьдесят минут»! Он, мистер Чарльз Эрл Крокер с Вэлли-драйв фешенебельного Бакхеда! По ночам в парке хватало всякого сброда, да и на полицейский патруль можно было наткнуться. Однажды они с Сереной проезжали по Бьюфорд-хайвэй мимо сомнительного вида мотеля под вывеской «Ласточки». «Ласточки! Ласточки!» — захохотала Серена, как будто название было ужас каким уморительным. И упросила его тут же остановиться и снять номер. Как только они оказались в номере, Серена вытащила из сумочки маленький колпачок, и они занялись любовью — он, Чарли, никогда не делал этого с колпачком. А вдруг кто-нибудь увидел бы его, Чарли Крокера, известного застройщика, владельца «Крокер Групп»? Как он в компании девчонки двадцати трех лет снимает номер в дешевом мотеле? Но тогда он потерял остатки разума, пойдя на поводу у ее сумасшедшей страсти. Опасность! Страх разоблачения! Да еще этот колпачок!

Серена вернула ему ощущение молодости. В какой-то мере… оглядываясь назад… да, мужчина в пятьдесят пять все еще связан со своей юностью… Но к чему лукавить? Ему уже шестьдесят, и связь эта порвалась; он сидит в кресле, на нем ночная рубашка, живот провисает аж до самой книги на коленях…

Все еще мило улыбаясь, Серена поинтересовалась:

— Что это ты читаешь?

Чарли взял книгу и посмотрел на обложку, как будто ему было все равно, что читать.

— «Бумажный миллионер» называется.

— И о чем?

— Да так… про одного араба… иракца. В Лондоне живет. Зарабатывает кучу деньжищ… все теряет… — Чарли пожал плечами, давая понять, что продолжать дальше не имеет смысла.

— Так это не роман?

— Вроде как нет.

Оба помолчали; Чарли терялся в догадках — чем же он обязан такому вниманию со стороны Серены, решившей разыграть роль заботливой женушки.

Она спросила:

— Ты уже читал утреннюю газету?

— Так… просмотрел.

— Видел статью про Уилсона Лапета?

— Кого-кого?

— Уилсон Лапет. Художник из Атланты. Умер еще в тридцатые годы. Читал? Он довольно-таки знаменит. Да ты не мог не слышать.

Чарли показалось, что он и в самом деле слышал это имя.

— Что-то я не уверен.

Серена вкратце рассказала мужу о художнике, стараясь не заострять внимание на гомосексуальной теме в его творчестве. Наоборот, все напирала на то, какой фурор произвело имя художника в Атланте.

— Музей Хай собирается выставить его работы, — сообщила она. — И знаешь, мне кажется, это будет… самая грандиозная выставка за всю историю Атланты.

— Что, грандиознее, чем «Циклорама»? — спросил Чарли.

И увидел, как Серена внимательно изучает его лицо, пытаясь понять, нет ли здесь какого-нибудь подвоха, насмешки. «Циклорама» была аттракционом для туристов, ее построили еще в 1880-х. Она стояла в Парке Гранта — сооружение, похожее на храм, внутри которого по всей окружности тянулись фрески с изображением битвы за Атланту времен Гражданской войны. Ну да, он действительно подсмеивался над Сереной, хотя и сохранял невозмутимое выражение лица. Жена и не догадывалась, до чего же ему безразличен этот давно отбросивший коньки гомик!

Серена, может, и догадывалась, однако это ее не остановило.

— В общем… ну, ты понимаешь, о чем я. Покажу тебе, что написали в «Нью-Йорк таймс».

Не успел Чарли и возразить, как Серена вскочила и скрылась в спальне. И тут же вернулась со страницей из газеты. Которую положила ему на колени. Заголовок гласил: «Гений и сокровища в чулане».

Серена показала на обведенный рамкой текст с цитатой из «Нью-Йорк таймс», подписанной критиком Хадсоном Брауном:

— Вот, смотри.

Чарли охватила досада. Он устал, и ему не хотелось читать писанину какого-то репортера из «Нью-Йорк таймс». Ну почему, как только в Атланте заходит речь об искусстве, все тут же оглядываются на Нью-Йорк? Однако, дабы удовлетворить прихоть жены, Чарли прочитал цитату.

Досада сменилась раздражением. «Художник-гомосексуалист»… «смелый выпад с фаллосом наперевес»… «зенит гомосексуально-эротического воображения»… «Сегодня мы наконец узнали, кем на самом деле был Уилсон Лапет. Он был гением». Еще чего! Уже одно только слово «гомосексуалист» означало для Чарли неслыханное бесстыдство, особенно теперь, когда правила хорошего тона требуют воспринимать гомосексуальную ориентацию как нечто совершенно нормальное. У Чарли имелся немалый запас слов, обозначавших данное понятие гораздо проще.

Чарли оторвался от газеты и посмотрел на Серену:

— Так, значит, вот он какой, этот мистер Лапет. Сколько же про него тут понаписали!

— Правда, интересно? — улыбнулась Серена, явно обрадованная.

Чарли снова уставился в статью и начал якобы с интересом вслух зачитывать:

— «Сегодня мы наконец узнали, кем на самом деле был Уилсон Лапет — ярким членом группы…»

«Как?!» До Серены наконец дошло, что муж потешается над ней, причем совершенно глупо, по-дурацки. Сжав губы, она метнула в него испепеляющий взгляд.

Ее гнев только раззадорил Чарли. Усмехаясь, он снова уткнулся в газетную вырезку:

— Да вот же! Здесь так и написано! «Сегодня мы наконец узнали, кем на самом деле был Уилсон Лапет — ярким членом группы…»

— Ах как смешно! — передразнила его Серена. — Надеюсь, ты не забавляешься этими своими шуточками в присутствии других. Пусть даже закадычных дружков. Они, может, и посмеются, но вот уважать тебя перестанут. Надеюсь, это ты понимаешь?

— Ну ладно, ладно… — хохотнул Чарли. Он был доволен тем, что поддел Серену. — Ладно, беру свои слова обратно. Мистер Лапет вовсе не был ярким членом группы…

— Это все равно что назвать черного ниггером, — возмущалась Серена. — Не сомневаюсь, что среди твоих друзей есть и такие, которых слово «ниггер» только развеселит. Но что они при этом подумают о тебе?

Ее слова неприятно кольнули Чарли.

— Ты ведь не слышала, чтобы я так говорил, да и никто другой не слышал. Мать с отцом никогда не позволяли себе ничего подобного. А ведь то была Джорджия пятидесятых.

Чарли, конечно, малость покривил душой, но родителей в самом деле нельзя было обвинить в ненависти к черным. Чарли и себя считал великим другом и защитником цветных — на своей плантации он играл роль патрона… Как только у Серены язык повернулся… Вдруг Чарли поймал себя на том, что только что нарушил одно из основных правил: «Никогда ничего не объяснять подчиненным и женщинам, не оправдываться перед ними и не пасовать».

— Вот если бы ты так же поручился и за некоторых своих друзей.

— За кого же?

— За Билли Басса, к примеру. В последний раз в Терпмтине он все ходил по плантации и на каждом шагу приговаривал: «Ниггеры то…» да «Ниггеры сё…», причем рядом были Роты. Уж не знаю, что он там думал. Может, строил из себя эдакого мачо, крутого парня, которому никто не указ. Или хотел пощекотать нервы Ротам, зная, что они евреи, да к тому же из Нью-Йорка. Знаешь, что они подумали на самом деле? Что он неандерталец и… полное ничтожество.

Чарли хотел было встать на защиту Билли, одного из своих старинных друзей, но слишком устал и решил не превращать легкую стычку в настоящую перебранку. Только заметил:

— Ну что с Билли возьмешь. Какой есть.

— В общем-то, да, — философски улыбнулась Серена. По всей видимости, она тоже была настроена миролюбиво. Все так же улыбаясь, она сказала: — Знаешь, Чарли, а я бы пошла на открытие. И вообще… думаю, мы должны там быть.

— Зачем?

— В честь открытия выставки будет ужин, в самом музее. Пойми, Чарли, это событие невероятных масштабов. Нам надо пойти. И заказать столик.

— Что значит «заказать столик»?

— Оплатить столик на десятерых и пригласить восемь человек.

— Вот как. И сколько это стоит?

— Ну… за один столик просят двадцать тысяч.

— Ничего себе!

Серена наклонилась, и Чарли разглядел то, что было под халатиком. Он оказался прав — белья там не оказалось.

— Ну, пожалуйста, Чарли… — с улыбкой упрашивала его Серена. Потом встала и, зайдя за спинку кресла, обхватила плечи мужа. Ее руки скользнули ниже, на грудь, — Серена прислонилась к нему, положив подбородок на макушку. — Мы должны пойти. В самом деле.

— Послушай, Серена, я тебе кое-что проясню… Не то сейчас, — вышло «щас», — время, чтобы просаживать двадцать тысяч на ужин в музее.

Серена еще теснее прильнула к мужу — Чарли затылком почувствовал ее живот — и обвила шею:

— Ты имеешь в виду эту свою… ситуацию с «ГранПланнерс-Банком»?

Чарли вздохнул, бесцельно водя глазами по комнате… Дань тщеславию… Шкафы, шкафы, шкафы… одно зеркало в полный человеческий рост за другим… все в оправах из красного дерева… Зеркало напротив отражало старика в кресле: лысого, помятого, совсем без сил. На макушке покоилось личико юной красотки без единого изъяна, обрамленное длинными черными волосами, ниспадавшими ему на плечи. На губах красотки играла шаловливая улыбка. Еще бы — она молода. Для нее жизнь — долгое, полное приключений восхождение к вершине. Она еще не представляет, что именно увидит там, и уж совсем не думает о тяжком спуске, ожидающем на другой стороне. Лишение права выкупа, дефолт, изъятие за неплатеж, банкротство, фиктивные прибыли — все это затягивает вниз, в мрачную пропасть старческого возраста. Даже если Серена и знает значение этих слов, все равно она их не понимает. Чарли вдруг почувствовал отвращение к юности. Хотя нет… он испугался. Испугался черствости, свойственной ее юному возрасту.

— Серена, я имею в виду движение денежной наличности, — старческим голосом сказал он. — Двадцать тысяч — это двадцать тысяч.

Улыбка красавицы в зеркале даже не дрогнула. Серена посмотрела зеркальному старику прямо в глаза:

— Значит, такой вот сигнал ты подаешь?

— Какой еще «сигнал»?

— Думаешь, если мы не пойдем, никто не заметит? Ты же один из самых щедрых меценатов, а эта выставка — величайшее событие за всю историю музея. И если тебя не будет на открытии, все начнут гадать, с чего бы это.

Чарли увидел в зеркале, как его собственное отражение ссутулилось еще сильнее. А молодая жена с гладким, без морщин, личиком еще нежнее заключила его в свои объятия. А она права… Когда-то, когда музей собирал деньги на строительство нового помещения, он, вернее, корпорация «Крокер Глобал» сделала широкий жест, дав сто тысяч. Да, то был зенит его славы! Но иначе было нельзя. В Атланте, если хочешь преуспеть, приходится щедро отстегивать на благотворительность. На музеи, школы, фонды и многое другое. Именно так. Страшно подумать, но он перечислил своей альма-матер, Технологическому, пять миллионов. Целых пять! Чарли вдруг загорелся идеей. А что, если пойти к ним? Вроде как: «Послушайте, ребята, вам нужны были деньги, и я глазом не моргнул — дал пять миллионов. А теперь мне нужны деньги, и я не прочь получить обратно миллион. У вас же все равно останется четыре». Но тут же снова пал духом. Кто на такое согласится! Еще засмеют. А от притворно сокрушенного тона, каким они откажут, вообще тошно сделается… Нет, выход один — сохранять хорошую мину при плохой игре. А там он что-нибудь да придумает. По счастью, в Атланте нет нужды беспокоиться о том, как бы унизительные подробности твоей проработки не стали на следующий же день достоянием прессы. Если кто о чем и узнавал, то это было лишь на уровне слухов. Серена права. Лучше пойти на выставку… этого сыгравшего в ящик гомосека…

— Ладно, — согласился он, глядя в зеркало на свое изможденное лицо, — ладно, мы пойдем. Но разве обязательно заказывать целый столик? Почему не пойти просто так?

— Ох… по двум причинам, — ответила молодая женщина, баюкавшая его седую голову. — Во-первых, может оказаться так, что все столики будут раскуплены. Запросто. Во-вторых, тебя могут посадить неизвестно с кем. Согласись — приятного мало.

— Нет, ты глянь — обложили со всех сторон.

— Хорошо-хорошо… закажем столик. — Однако, соглашаясь, Чарли все еще ломал голову над тем, как выкрутиться. Музейщики не осмелятся требовать сразу наличные. Значит, столик дадут… Ну а там Музей Хай встанет в общую очередь надоедливых просителей, пытающихся стребовать свои денежки.

Серена наклонила головку, прижимаясь щекой к его щеке, и начала массировать мужу грудь.

— Все, — произнес старик в зеркале, — сдаюсь. Твоя взяла. Будет тебе столик.

Чарли сказал это так резко, что можно было подумать, будто у него вырвали обещание. Но на самом деле он попросту испугался, что нежностями и ласками дело не кончится и Серена попытается завлечь его в постель. А ведь он уже чувствовал горькую правду. И ему совсем не хотелось выставлять свое явное бессилие напоказ.

ГЛАВА 10. Рыжий пес

В офисе Хэрри Зейла на сорок девятом этаже «ГранПланнерсБанка» парни сбросили пиджаки и ослабили тугие узлы галстуков. Сам Хэрри сел за стол и откинулся в крутящемся кожаном кресле, заведя руки за голову и сцепив пальцы. Во всю длину его могучей груди красовались подтяжки с черепами и костями. Все расселись лицом к Хэрри, даже Рэймонд Пипкас, занимавший более высокое служебное положение. Они походили на эскадрилью летчиков-истребителей, собравшихся перед командиром. Пипкас заметил, что, кроме него, никто, собственно, и не сидит. Один устроился на подлокотнике кресла, другой примостился на спинке дивана, третий — на краю подоконника, балансируя как гимнаст… И все — с разведенными ногами, как будто их распирает от избытка тестостерона. Пипкас вдруг подумал, что вся деловая Атланта сидит именно в такой манере, но никто так не уверен в своем мужском превосходстве, как эти крепкие южане. Речь шла о Чарли Крокере и о том, что делать с этим засранцем. Собрались те самые парни, участники уже вошедшей в историю проработки, которым удалось-таки выбить из Крокера седельные вьюки. Они продолжали охоту до полной победы — вскоре Крокер, их жертва, будет плясать под их дудку, ходить на задних лапках и выполнять все команды, вплоть до «Умри!».

Поджарый Джек Шелнат, первейший дружок Хэрри, мнивший себя Клинтом Иствудом, оседлал подлокотник дивана.

— Полчаса как слез с телефона — был разговор с Крокером. — Парень гоготнул. — В следующий раз переключу в режим конференции, чтобы вы тоже слышали. Он мне все уши прожужжал россказнями об этих самолетах. Прямо шагу не может ступить без своего «Гольфстрима».

— Да ладно тебе… Знаем мы, для чего Крокеру на самом деле этот самолет, — сказал Хэрри.

— Ага, — подтвердил Шелнат и поднес к губам кулак на манер микрофона. — «Дамы и господа, мы заходим на посадку. Просим вас привести спинки кресел, выдвижные столики и стюардесс в их первоначальное вертикальное положение».

Все тут же грохнули — уже в который раз за последние десять минут. Ну да, мы мужчины, мы не выносим, когда засранцы принимаются скулить. Даже Пипкас развеселился… пока не услышал про «стюардесс», напомнивших ему о полетах в Финляндию. Ему предстояло давать письменные показания под присягой: Сирья уже подала заявление. Придется раскошелиться на юриста за четыре сотни в час. И приготовиться к унижению по полной программе.

Пипкас отвернулся от Хэрри с его компанией «охотников за вьюками» и посмотрел в окно. Большую часть перегороженного на офисные кабинки этажа, своеобразного Олимпа, занимало руководящее звено банка. Кабинка Хэрри Зейла выходила на южную сторону; сидя за столом, спиной к стеклянной перегородке, он мог обозревать гордость Атланты — цепочку небоскребов на линии горизонта, от «1 Пичтри-центр» до далеких башен-близнецов. Хотя Пипкас по сравнению с Хэрри занимал более высокую ступень на служебной лестнице, его офис находился на шестом этаже, а западное окно выходило на скоростную трассу 85 и железнодорожную сортировочную станцию. Сейчас, когда назрел экономический спад, Хэрри Зейл с его отделом контроля реструктуризации активов холдингов котировался весьма высоко.

Офис Хэрри был просто шикарным, с огромным зеркалом на стене и изящной этажеркой. Полки из толстого стекла со скосами по краям, отражавшими свет, заполняли добытые Спецом трофеи — так называемые скальпы, которые он заполучил после блестяще проведенных проработок. Среди них оказалась искусно сделанная желтая модель навозоразбрасывателя длиной в два фута — трофей, унесенный с проработки «Хартлендских сельскохозяйственных машин и оборудования». Навозоразбрасыватель — еще один неопровержимый довод в пользу банковской копрологии. Было искусственное сердце — результат проработки «Сайбермакс», резиновый отпечаток левой ступни девятнадцатого размера Ю Джин Джонса, баскетбольной звезды, доставшийся от «Оффум Спортс» и так далее и тому подобное… Но особой гордостью Хэрри были золотые наручные часы от «Патек Филиппе» — вообще-то поддельные, — которые красовались в самом центре, на миниатюрной бархатной подставке. Во время проработки «Клокетт, Падет, Скиннхам энд Глоут» старший партнер юридической фирмы Герберт Скиннхам впал в такое отчаяние, что отдал в качестве финансового обеспечения часы стоимостью в сорок тысяч. За деловым завтраком Хэрри поинтересовался у Скиннхама — нет ли у того с собой часов. Да, подтвердил Скиннхам, есть. Хэрри выразил желание взглянуть на них. Скиннхам снял часы и передал их Спецу. Хэрри осторожно взвесил на ладони сверкающий золотом циферблат с блестящим ремешком, улыбнулся, опустил часы в левый карман пиджака и сказал: «Спаси-и-ибо». С тех пор Хэрри Зейл превратился в живую легенду. А главный управляющий банка, Артур Ломпри, хозяин сорок девятого этажа, находясь под впечатлением, не поскупился на шестьдесят пять долларов из собственного кармана и, купив у какого-то сенегальца прямо рядом с торговыми рядами в Центре поддельные «Патек Филиппе», выгравировал на них: «Хэрри от Артура: „Спаси-и-ибо!“».

Дэн Фридман, очередной баловень судьбы из отдела маркетинга, сидел на другом подлокотнике дивана; он не сводил с Хэрри глаз. И прямо-таки просиял, когда тот сказал:

— Но надо отдать Крокеру должное — говорить он мастак. Да, что есть, то есть. Пока он болтает, ловишь себя на том, что еще немного — и ты купишься на ту чушь, которую Крокер выдает за бизнес-план. Он будет заговаривать зубы округом Бейкер, охотничьими собаками, жу-у-уткой жарой, социальным обеспечением, преданным «народом Терпмтина», будет корчить из себя самца с двумя членами… словом — пускать пыль в глаза.

«Охотники за вьюками» снова грохнули.

— Трепаться он умеет, — заметил Шелнат, — но когда доходит до схемы процентных выплат, сразу напрягается — скулы у бедняги так и сводит.

Все заржали.

— Кстати насчет напряга, — подал голос парень из юридического отдела, Тигнер Шэнкс, облокотившийся о спинку небольшого мягкого кресла. — Помните, Крокер начал разглагольствовать о своей дурацкой плантации? Я уж думал — сейчас слезу пустит.

— Да не, ты не понял, — возразил Шелнат. — Просто у него был такой стояк на ту шикарную телку, мисс Анжелику, что аж кожа на черепе натянулась.

Шутка исторгла очередной взрыв хохота из глоток этих победителей. Пипкасу стало интересно — почему они всё сводят к теме секса. Член, стояк, телка, стюардесса в горизонтальном положении… Они же образованные люди, рассуждают о кредитах, строительных объектах, пищевых складах… Но почему-то все сводится к сексу. К сексу или дерьму… Да уж, чья б корова мычала, а его молчала… Из-за какой-то блондиночки, жалкой финской галантерейщицы, принявшей горизонтальное положение, его жизнь летит в тартарары.

— Слышь, Хэрри, — обратился к нему Тигнер, — ты мне вот что скажи. Как это у тебя хватило… ну, в общем, почему ты решил сыграть с Крокером в «кактус»? Помнишь? Ведь ты уже выбил из него седельные вьюки, да еще и показал ему, — Тигнер выставил средний палец, и команда Хэрри снова разразилась хохотом. — Старикан был уже готов… А ты как припечатал его этим «кактусом»! Нет, в самом деле, я смотрел и глазам своим не верил! Ага, чуть не обделался!

Хэрри покачался в кресле, откидываясь еще дальше, и с улыбкой пожал плечами:

— Даже не знаю… Наверно, подумал, что с таким субъектом, уверенным, что весь мир крутится вокруг его неразборчивого члена… в общем, решил расставить все точки над «i». Был такой генерал, Кёртис Ле Мей… Как-то приходит он на собрание комитета сената — выбить для воздушных сил десять тысяч ядерных боеголовок. Один из сенаторов, Эверет Дирксен, спрашивает его: «Кажется, вы сами говорили — шести тысяч вполне хватит, чтобы разнести в щепки весь Советский Союз. Зачем же десять?» Генерал тогда ответил: «Господин сенатор, я хочу видеть, как эти щепки затанцуют».

Команда «охотников за вьюками» задрожала в хохоте, оторвалась от земли и, проживая за десять секунд сотню восходов и закатов, вышла на орбиту — парней закрутило вокруг их неподражаемого командира.

Да уж, классно сработано, ничего не скажешь… Он, Пипкас, тогда вместе со всеми упивался ниспровержением Крокера. Но, в отличие от остальных, успел уже поостыть. Вхож он в могучую команду «охотников за вьюками» или нет — дело не в этом. Триумф в любом случае не его. Триумфатор — Хэрри. Хэрри и отдел по проработке. И пока эскадрилья летчиков-истребителей во главе с командиром Хэрри ликовала и хохмила, сдабривая шутки сальностями, он, Пипкас, все мрачнел и мрачнел… Не то чтобы он завидовал Хэрри, нет. Сейчас парни в цене — они нужны банку, чтобы вернуть многочисленные крупные кредиты. Но это вовсе не значит, что Хэрри обеспечен карьерный рост. На сорок девятом этаже, этаже правления, спецов по проработке рассматривают как исключение, вроде особых игроков в футболе. Да, у Хэрри приличная зарплата и просторный офис, но для Пипкаса важно, что выше Хэрри не продвинется. Ведь сам-то он тоже достиг потолка. Сорок шесть — и уже тупик карьерного лабиринта! В банковской сфере для него никаких перспектив, а идти куда-нибудь еще поздно!

Через стеклянную перегородку офиса Пипкас видел следующую перегородку, а за ней еще и еще — до самого средоточия сорок девятого этажа. И всюду, куда ни кинь взгляд, светились призрачным светом экраны мониторов, точки на которых обозначали движение двух-трех сотен миллиардов долларов, ежедневно проходивших через «ГранПланнерсБанк». Хэрри, Тигнер Шэнкс, Джек Шелнат, Фридман и он, Пипкас, — вся команда плыла по необъятному морю денег. Но зачерпнуть себе лично они могли лишь небольшую горстку. Он, Пипкас, занимает должность эксперта в одном из самых крупных банков страны, а получает всего-навсего сто тридцать тысяч в год. Конечно, Пипкас не отважился бы произнести это «всего-навсего» в Сан-Хосе, в присутствии родителей и их друзей. Но ведь его в самом деле обобрали, обобрали до последнего цента! На отчисления в федеральный бюджет и бюджет штата уходит почти сорок шесть тысяч. На выплату по закладной на дом в Снелвиле отчисляется еще около тридцати четырех тысяч. А ведь он там даже не живет — Бетти взяла и вышвырнула его. Квартирка в «Нормандии Ли» забирает семь тысяч девятьсот двадцать долларов в год, это если с телефоном и прочими коммунальными расходами. Потом — «бьюик» Бетти и «хонда»-пикап, которым пришлось удовольствоваться ему. Это еще пять тысяч четыреста. Получается что-то около девяноста трех тысяч. На все про все остаются жалкие тридцать семь тысяч. А «все» включает в себя питание, бензин, одежду, детей, Брайана и Обри, которые, не успеешь оглянуться, уже вырастают из своих одежек. Еще всякий ремонт, страховка, ортодонт, не говоря уже (и так порядочно набралось!) о походах в ресторан, коротком летнем отпуске или о чем-то там еще, положенном эксперту с окладом в сто тридцать тысяч. Самое обидное в том, что даже и с его деньгами Бетти, не получай она пятидесяти пяти тысяч — процентов по ценным бумагам, доставшимся ей от матери, — пришлось бы затянуть пояс потуже. А ведь Пипкасы и раньше не шиковали. Что же до сорока пяти тысяч судебных издержек, которые ему присудили за все то время, пока он бегал от Сирьи, то с ними он вообще не знал что делать. В довершение всего близился срок оплаты юриста, берущего по четыре сотни в час…

За стеклянными перегородками всего сорок девятого этажа экраны мониторов светились, мерцали, гасли, снова загорались… слева направо быстро ползли ряды цифр… Внезапно взрыв грубого мужского хохота вернул Пипкаса на землю, обратно в офис, в эту штаб-квартиру Хэрри.

Хэрри, Шелнат, Шэнкс и остальные тряслись от смеха над крепкими, солеными шуточками; они хлопали себя по расставленным ляжкам, здоровенным, как у настоящих мужчин. Пипкас задумался — как же его вообще угораздило оказаться среди них? Он ведь умнее, гораздо умнее всей этой компашки. Тогда почему выбрал путь самый скучный, без всяких приключений? В «ГранПланнерсБанке» было одно штатное расписание, но сотрудники делились на два типа: так называемых оперативных клерков и штатных служащих. Оперативники занимались поиском новых клиентов или добывали прибыль банку иным путем. Они работали в отделе маркетинга (предлагая крупные ссуды воротилам масштаба Чарли Крокера), в инвестиционном отделе, в отделе инновационных стратегий или, как, к примеру, Хэрри, в отделе по проработке. Они были теми, к кому Артур Ломпри и прочие обитатели сорок девятого этажа обращались, когда произносили громкое слово «банкиры». Только оперативник считался настоящим банковским служащим. Штатный — нет, штатный имел иной статус. Как раз таким штатным служащим и был Рэймонд Пипкас. Но если не банкир, то кто же? Пипкас занимал позицию арбитра, стороннего наблюдателя. В его задачу входило отслеживать крупные кредитные сделки — те должны были оставаться в пределах разумного.

Разумного? Вот уж что не предполагалось, причем с самого начала. В 1980-е у «разумного» не было никакого шанса, а уж в 1990-е и подавно. Экономика переживала подъем, банковский бизнес рос как на дрожжах, и все будто с ума посходили. Рядовые клерки из отдела маркетинга проталкивали кредиты, так называемые «крупные продажи», во что бы то ни стало, как бог на душу положит. И если наблюдатель засекал скоропалительное решение и дул в свисток, оперативники попросту сметали такого, потешаясь над его нерешительностью и старомодностью. Пипкас, подобно остальным экспертам, подписывал кредиты на десятки миллионов, хотя с первого взгляда было ясно, что они «стопроцентно невозвратны», в том числе и кредиты Крокера. Он даже не пытался противостоять стихийному бедствию… Однако все это, каким бы грустным ни казалось, было лишь полуправдой. Ведь и сам Пипкас забыл о здравом смысле. Он вместе со всеми пребывал в эйфории, ощущая причастность к грандиозному замыслу и имперской прозорливости чарли крокеров мира сего. А ведь Джон Сикамор, этот амбициозный оперативник, приведший в банк Крокера и преуспевший в «крупных продажах», все же вынужден был обращаться за одобрением сделок к нему, Пипкасу. Однако Пипкас целиком и полностью поддержал Крокера, этого обаятельного парня из глубинки, с неиссякаемым запасом жизненных сил, этого смельчака, готового рисковать, убежденного в величии своих замыслов и абсолютной непогрешимости. Пипкас поверил, что напористый Крокер не просто хорошо знает свое дело. Пипкас поверил в то, что Крокер наделен некой волшебной силой, позволяющей совершить невозможное. А он, Пипкас, вроде как его партнер. И вот Крокер и Пипкас стремительно, на всех парусах мчатся по денежному морю, обгоняя ветер!

При мысли об этом угрюмый Пипкас невольно мотнул головой. Да, так и есть. В дни процветания Пипкасу нравилось бывать в обществе Крокера. Он же и познакомил того с Сереной, не напрямую, но все же… В отделе обслуживания состоятельных физических лиц работала Франческа Гайстман, которую за глаза называли Снежной Королевой. Шэнкс как-то сказал про нее: «Она — единственная банкирша в Атланте, которая отхватит мужику яйца, а у него тут же встанет». Снежная Королева разработала новую маркетинговую стратегию под названием «Семинар по инвестициям в искусство». В Нью-Йорке рынок предметов искусства, до того бывший в полном загоне, снова процветал. И вот Франческу Гайстман озарила гениальная идея: заманивать крупных клиентов в банк обещаниями посвятить их в таинства этих самых инвестиций — модный и престижный нью-йоркский бизнес. Деловые круги Атланты любили щегольнуть своей непохожестью на нью-йоркцев с их модными штучками, однако не упускали случая продемонстрировать, что ничем не хуже остальных. Но чем же завлечь клиентуру? Тут Снежная Королева, бывшая жительница Нью-Йорка, решила прибегнуть к искусству обольщения. В качестве инструкторов она наняла недавних выпускниц нью-йоркского колледжа искусств. Колледж выпускал сплошь юных девиц сногсшибательной внешности с правильной речью, которой учат в дорогих пансионах; своей алебастровой кожей и стройными ножками они сводили толстосумов с ума. Толстосумы валили на семинары толпами. И вот девицы ворковали о Брейгеле-старшем и Фишле-младшем… о краткосрочных и долгосрочных периодах, об изменениях ставок… Семинары проводились под вывеской нью-йоркского аукционного дома «Джилрейз». Банк ссужал воспылавших страстью слушателей деньгами и переправлял их в «Джилрейз», где они приобретали произведения искусства и затем продавали их (в обоих случаях банку доставались комиссионные). В Нью-Йорке банк устраивал клиентам туры по высшему разряду, с осмотром предметов искусства, а после прибирал к рукам все их денежные потоки, личные и корпоративные, убеждая перевести счета из других банков в «ГранПланнерсБанк».

Вокруг Снежной Королевы и ее «гейш от искусства» было столько разговоров, что Пипкас и сам решил заглянуть на пару-тройку семинаров. И был сражен наповал, в десятку, как и те мишени в дорогих костюмчиках. Вот так искусство! Он попытался было подрулить к одной милашке — миниатюрной брюнетке Дженни… потом — к тонкой, огненно-рыжей Эми… Пипкас стал завсегдатаем крупных выставок в галереях и музеях Атланты, которые мог себе позволить, и благотворительных ужинов в Музее Хай, которые позволить себе не мог. Он ухитрялся добывать приглашения, предназначавшиеся для владельцев коллекций и музейных попечителей, не брезгуя ничем, лишь бы только окунуться в этот весело журчащий гламурный поток искусства, замешанный на сексе и деньгах. Ни с Дженни, ни с Эми у него так ничего и не вышло. Эти «гейши от искусства» если и захотели бы познакомиться поближе, то уж, конечно, не со штатным сотрудником «ГранПланнерсБанка», получающим жалкие сто тридцать тысяч в год. Ведь прямо перед ними плавала гораздо более крупная рыба — к примеру, тот же Чарли Крокер.

Именно Пипкас убедил Крокера прийти на семинар и вкусить той пикантности, с которой подавались новые инвестиционные возможности. Крокеру семинар показался пустым и скучным. Его интересовало искусство, изображавшее мужчин в деле: картины Ньюэлла Уайета, Говарда Пайла, Фредерика Ремингтона, Уинслоу Хоумера… Но инструктор, мисс Серена Шарп, показалась ему девчонкой что надо. Серена производила впечатление умной и ироничной особы. Ее юное тело с соблазнительными бедрами было самим совершенством, и даже в простеньком черном мини-платье она умудрялась казаться раздетой. Крокер нисколько не увлекся семинарами, зато увлекся Сереной Шарп. Да так, что женился на ней, разведясь с женой после двадцати девяти лет совместной жизни.

Пипкас тогда просто поразился тому, как у магната хватило духу отделаться от жены, с которой тот прожил столько лет. Причем отделаться вот так вот, запросто. Сам Пипкас ни за что бы не решился уйти от Бетти. И все же похотливый зуд 1980-х заразил и его — он встретил Сирью.

— Ну а дальше-то что?

Высокий голос Шэнкса пробился прямо через твердь невеселых мыслей Пипкаса. Видимо, парень обращался к Хэрри, потому что тот ответил:

— Дальше? Тут и гадать нечего — будет прятать свои самолеты.

— Да уж, хрен поспоришь, — согласился Шелнат.

— Простому смертному и невдомек, до чего эти засранцы цепляются за свои цацки, — сказал Хэрри.

— Что правда, то правда, — подтвердил Шелнат, — засранец вроде Крокера и слыхом не слыхивал о каких-то там скидках налетавшим определенные часы, ему не приходится простаивать перед рентгеном, пока идиот-охранник, получающий за свою работенку семь с половиной долларов в час, водит счетчиком Гейгера у него между ног. Помнишь, Хэрри, засранца из «Сайбермакс»? Как бишь его… Дьюбер?

— Точно.

— Так вот, сначала этот дерьмовый жирдяй заявляет, что уже продал свой самолет. А потом выясняется, что он продал его свояченице за чисто символическую цену.

— Жирдяй? — не понял Шэнкс.

— Десять фунтов дерьма в пятифунтовом мешке, — пояснил Шелнат. — Так что теперь каждый раз перед встречей этот хрен распоряжается, чтобы пилот доставил его в ПДК. Там, на аэродроме, его уже поджидает лимузин. По Бьюфорд-хайвэй наш клиент доезжает до центра, а потом пересаживается в такси. Чтобы все видели, как он выбирается из «помойки», за рулем которой сидит какой-нибудь араб.

— Помойки? — переспросил Фридман.

— Да ты знаешь… «Шевроле-каприс». Сейчас все таксисты разъезжают на такой. Налепят на тачку чего ни попадя — помойка, да и только.

— Нет, вы только представьте, — подхватил Хэрри, — до чего дошел, паршивец. Пока летит из Цинциннати на своем самолете, звонит секретарше и справляется у нее о расписании. Дабы знать, каким рейсом он должен был прилететь и каким должен будет улететь. На случай, если кто спросит. Вот ведь говнюк! Его бы энергию да в нужное русло — вся эта долговая бодяга давно бы закончилась. — Хэрри махнул в сторону искусственного сердца, покоившегося на великолепной этажерке. — Засранцу не мешало бы вправить мозги — сделать резекцию левого полушария.

— И мошонки, — вставил Шелнат.

— Ну и… как по-твоему… есть шанс выбить из Крокера денежки? — спросил Фридман.

Пипкас тут же отметил про себя, что Фридман задал вопрос не ему, а Хэрри.

— Принимая во внимание текущую ситуацию на рынке… — начал было тот. — Хотя, если честно… практически никакого. Я бы с удовольствием, с превеликим удовольствием наложил на имущество этого засранца арест без права выкупа. Они позвонили нам два месяца назад и сообщили, что, видите ли, «у них сложилась особая ситуация». Жалкий лепет типичного засранца: «У нас сложилась особая ситуация». Что всегда значит одно и то же: они не в состоянии покрыть проценты, не говоря уж об основных выплатах. «У нас сложилась особая ситуация», — произнес Хэрри с явным отвращением. — Да тут не ситуация, тут самая что ни на есть проблема, бо-о-ольшая проблема. На нас обрушилась гора коммерческой недвижимости, из которой денежки так и утекают. А есть еще семнадцать оптовых складов, к тому же убыточных. Ведь в чем загвоздка? Нельзя взять и навесить на все это замки, чтобы на очередном подъеме рынка распродать. У зданий есть владельцы с договорами аренды. Договорчики, понятное дело, мизерные, да и арендаторов маловато, ну да куда ж их денешь… А если позакрывать склады, бизнесу крышка — как говорится, умрет у нас на руках. Если же эти убыточные предприятия не трогать, получится, что они истекут кровью. Перевести имущество Крокера в свою собственность и распоряжаться им по своему усмотрению… За такую идею не получишь звездочку на погоны от этих вот. — Хэрри ткнул большим пальцем здоровой левой руки за спину, имея в виду сорок девятый этаж с его «генералитетом», возглавляемым Артуром Ломпри. — Есть и кое-что еще. Если мы начнем процедуру лишения Крокера права выкупа закладной, в отчетной документации банка засветятся убытки на сумму в пятьсот миллионов. Пока что эти пятьсот миллионов обозначены как активы. Полумиллиардные убытки многим покажутся… в общем, положение будет не из приятных. — Хэрри замолчал и со значением посмотрел на каждого. — Да-да, полмиллиарда, — повторил он и несколько раз кивнул, как бы говоря: «В общем, сами понимаете».

— И что обиднее всего, — заговорил Шелнат, — что кой-какое имущество Крокера вовсе не безнадежно. Вот если бы он…

— Джек, мать честная! — изумился Шэнкс. — Да ты болтаешь точь-в-точь как сам Крокер!

— А я и не говорил, что он не прав. Сказал только, что он — куча дерьма, которая ни на что не годится, кроме как трахать стюардесс на «Гольфстриме» за наши же денежки.

— Ну конечно, конечно… — усмехнулся Шэнкс. — И как это я только мог так подумать о тебе.

— Да нет же, я что хочу сказать… Вот ведь некоторые из его проектов — «Бакингем-сквер», «Уимберли-молл», «Феникс-центр» — у них же с базовой стоимостью все в порядке. Просто они обременены долгами. Однако последняя штуковина Крокера, это его фиаско, чертова башня «Крокер Групп»… да там один квадратный фут потянет на тысячу долларов! Тут уж ничего не вернешь, это точно. О прибыли или хотя бы полном погашении долга можно забыть. Если бы башня стоила хотя бы половину того, что в нее вбухали, тогда бы еще ничего. А так… сдавай хоть все до единого офисы, хоть тридцать лет подряд, все равно высотка не окупится. И как только эти чертовы кредиты вообще подписали? — И поспешно, чтобы не ставить Пипкаса в неловкое положение: — Джонни Сикамор с самого начала не владел ситуацией.

Шэнкс начал было:

— Ну, как говорил Ленин…

Хэрри перебил его:

— Ленин, Ленин… Ленину что! Ему не приходилось подтирать за такими засранцами, как Чарли Крокер.

Шэнкс, однако, упорствовал:

— Как говорил Ленин…

Фридман не дал ему договорить, обратившись к Хэрри:

— Послушай, а если раскидать это дерьмо, да побыстрее? Ну, утекли наши денежки, ничего не поделаешь. Вокруг сплошные банкротства, рынок скоро затоварится — цены и упадут. Чем дольше будем валандаться с его собственностью, тем меньше выручим за нее.

Шэнкс:

— Как говорил Ленин…

Хэрри снова перебил его:

— Еще раз повторяю — я бы с превеликим удовольствием лишил этого засранца права выкупа закладной. Но тогда наша репутация окажется основательно подмоченной.

Пипкас слушал вполуха. Вернее, он рассматривал погрязшего в полумиллиардном долге засранца с совсем другой точки зрения. Банк может уничтожить Крокера, стереть его в порошок. А может, и нет. Игра еще не сыграна. Но в одном банк не может пойти на попятную — переписать историю отношений с Чарли Крокером заново. Историю отношений с человеком, возникшим ниоткуда и на пустом месте создавшим целую империю. Империя может потерпеть крах и исчезнуть. Ну и что с того? Вон империя Наполеона тоже развалилась. Но во всем мире помнят и уважают именно Наполеона, а не его министра финансов Жозефа-Доминика Луи (Пипкас откопал имя в энциклопедии), который ничем себя не замарал и в 1815-м со спокойной душой отправился на пенсию. Он, Пипкас, учился в Гарвардском бизнес-колледже, Крокер же о Гарварде и мечтать не мог. Но Крокер обладал тем, чего не имел мсье Рэймонд Пипкас или, скорее, никогда не решался спустить с поводка — рыжим псом… Именно такое сравнение пришло в голову Рэю — рыжий пес, которого в нужный момент надо спустить с поводка… Рэй так и видел эту зверюгу… На шее пса болталась цепочка с порванными звеньями… Это был рыжий бультерьер с жутким оскалом… Внутри каждой мужской особи сидел такой рыжий зверь, но только настоящие мужчины, мужчины в полный рост, осмеливались спускать псину с поводка…

И снова Шэнкс:

— Как говорил Троцкий…

Шелнат перебил его:

— Троцкий? А как же Ленин?

— Вам, сборищу безголовых, не интересно, что сказал Ленин.

— Ладно, валяй, — сдался Шелнат. — Ну, что там с Троцким?

— Троцкий говорил: «Чтобы доехать на трамвае куда надо, совсем необязательно верить при этом в трамвайную компанию».

— Троцкий? Надо же, любопытно. Хрен его знает, к чему это он, но мне понравилось. Кстати, Шэнкс, ты что-то переутомился у нас — пора тебе отдохнуть.

Эскадрилья во главе с Хэрри в очередной раз утробно загоготала — настоящий рыжий гогот…

Однако фраза каким-то образом сработала. «Чтобы доехать на трамвае куда надо, совсем необязательно верить при этом в трамвайную компанию». Трамвайная компания… Пипкас чувствовал, как нащупывает нечто чрезвычайно важное… на зернистом фоне начала вырисовываться диаграмма… очертания чего-то… какой-то теории… идеи… стратегии… аферы… Все еще было довольно расплывчато, но Пипкас уже чувствовал, чувствовал спинным мозгом, предвосхищавшим логические размышления там, где дело касалось невероятно захватывающих перспектив. Надо будет действовать тайно… Понадобится доскональное знание банковских операций, союзники со средствами… Потребуются хитрость кошки, сердце вора… Пипкаса охватило странное ощущение… В этот миг откровения он, Рэймонд Пипкас, лучший студент Гарварда, выбравший безопасную стезю банковского служащего, вдруг почувствовал, что у него все есть… даже хитрость… даже… сердце!.. И тут же его сердце застучало, отчаянно забилось в испуге и восторге от забрезживших очертаний плана.

Только бы заставить Крокера отдать «Крокер Групп» банку — подписать контракт, по которому право выкупа закладной передается третьему лицу — кажется, так это называется, — чтобы избежать последующей продажи с аукциона… Только бы убедить руководство банка распродать имущество Крокера втихую, за мизерную часть его реальной стоимости, о чем твердил Фридман… Только бы удалось сколотить синдикат и сбыть ему это имущество… Только бы он, Пипкас, стал одним из тех, кто сколотит этот синдикат… но чтобы ни одна душа из «ГранПланнерсБанка» о том не прознала…

Тогда он уничтожит Крокера! Раздавит тому яйца — выражаясь языком Хэрри… И выйдет сухим из воды, прихватив с собой нешуточную миллионную сумму. Да, именно нешуточную! Ведь с такими деньжищами шутки плохи, так что — молчок!

Неужели выгорит?!

— Эй, Рэй! Да ты, приятель, аж сияешь! Ни дать ни взять елка рождественская!

Это уже Хэрри. И только когда Рэй услышал его резкий, скрипучий голос, он понял, что выдал себя усмешкой. Пипкас тут же спустился с небес на землю. Вся эскадрилья, вся команда «охотников за вьюками» уставилась на него. А за многочисленными слоями стеклянных перегородок по экранам, испускавшим яркий свет, журчали бесконечные ручейки денег.

— Так… вспомнилось кое-что, — ответил Рэй. — Как-то в одном из интервью «Атланте» Крокер заявил: «Тренировок, спрашиваете? Я ведь тутошний, из Джорджии мы, оттуда, где гнуса полно. Случись вам поспрашать кого из наших про „режим тренировок“, они ж ни хрена не допрут. А вообще-то, когда надо нарубить щепы для растопки камина, дерево по мне в самый раз». Этот сукин сын прямо-таки и раздулся от дерьма… А уж как он нас натянул… Говорю вам, надо обчистить его как липку, отнять все, чем он ручался, когда брал кредиты… начиная с самолетов и этой его, на фиг, плантации… тоже мне О'Хара с Тарой… да и дом в Бакхеде… небось, на наши денежки куплен. Если он такой-разэтакий герой, если похваляется своим босяцким прошлым, пусть начнет все сначала. Прямо оттуда, где родился. Пусть начнет — с голой жопой, топором и деревом!

Все притихли и только обалдело таращились на Пипкаса. «На фиг»? «Голая жопа»? «Сукин сын»? Чтобы Пипкас передразнивал могущественного Чарли Крокера? Никто раньше не слышал от него предложений гнаться за засранцем, ощерив пасть, как саблезубый тигр, — вот уж на кого Пипкас точно не был похож. И уж, конечно, никто раньше не видел той зловещей усмешки, что вспыхнула на лице Пипкаса в этот момент. Что, черт побери, творится со стариной Рэем?

Пипкас видел их насквозь. Но был уверен — никто даже не догадывался, что он, Рэймонд Пипкас, уже спустил своего рыжего пса с цепи, чтобы тот впервые вволю порезвился.

Мужчина шестидесяти лет, вроде Чарли Крокера, вспоминает о неумолимом приближении старухи с косой в тот момент, когда врачи, лечившие его на протяжении не одного десятка лет, начинают уходить на пенсию… или уходить из жизни… а бывает, и то и другое одновременно. Ортопед Арчибальд Тернер, пользовавший Чарли с тех самых пор, как тот впервые получил травму в игре против команды из Оберна, два года назад вышел на пенсию, а в прошлом году скончался от сердечного приступа. У Арчи Тернера сложилась клиентура из лучших косточек Бакхеда. И эти превосходные, золотые косточки перешли по наследству к молодым ассистентам врача, Эмори Тудри (рифмуется с «кудри») и Дагласу Рэю. Эммо Тудри и стал теперь личным врачом Крокера.

В этот самый момент Чарли сидел на краю кушетки без брюк и обуви и наблюдал за странными губами врача. Губы шевельнулись:

— Видите ли, Чарли, не я решаю, стоит ли заменять коленную чашечку. Вопрос в том, сколько вы сможете терпеть боль, отказываясь от операции. И ответ известен только одному человеку. — Последовала пауза. — Вам.

Что за панибратство! Чарли терпеть не мог ту снисходительность, которая ему неизбежно слышалась в голосе врача. Этому парню лет сорок — в сыновья годится, — однако с самого первого дня Тудри стал обращаться к своему пациенту по имени. И сам настоял на том, чтобы Чарли звал его Эммо. Не имя, а прозвище какое-то… торговая марка моторного масла… или слабительного. Чарли предпочел бы обращаться к врачу строго и лаконично — доктор Тудри. Но Эммо состоял членом «Пидмонтского ездового клуба», а в клубе было бы не очень-то удобно здороваться с ним и представлять остальным как «доктора Тудри». У Тудри были черные кудрявые волосы, быстро редевшие, и черная курчавая бородка, аккуратным овалом обрамлявшая рот от носа до подбородка и не превышавшая толщину губ. «Этот небольшой овал — совсем как у медведя гризли — оттого, что Тудри надевает хирургическую маску, из-под которой борода не должна торчать», — невольно подумалось Чарли. Хотя его лично это ничуть не интересовало. Что действительно казалось неприятным, так это губы и до смешного мелкие зубы. Губы — ярко-красные и изогнутые, совсем как у женщины. Когда Чарли смотрел на эти женские губы, шевелившиеся в идеально подстриженном овале черных курчавых волос, его прямо с души воротило.

— Ладно, — согласился Чарли. — И надолго я выйду из строя?

— По-разному бывает, — ответили красные губы. — Обычно дней пять — семь в стационаре. Однако случается, что полное выздоровление затягивается месяца на полтора. Послеоперационный период — самый трудный. Необходимо тут же пройти курс лечебной гимнастики, чтобы мышцы, связки и сухожилия не застыли. Без боли никак не обойтись. Сама операция всегда проходит удачно, осложнения если и возникают, то лишь по вине пациента, который не может терпеть боль и не разрабатывает сустав. Впрочем, и такое случается нечасто — это я вам из своего опыта говорю.

«Из своего опыта! Какой же у тебя, черт возьми, опыт? Да ты еще пацан, у тебя молоко на губах не обсохло! Как же, из своего опыта!» Внезапно Чарли осенило: вовсе не отход Арчи Тернера в мир иной заставил его почувствовать себя стариком. А осознание того, что вокруг полно этих ребят, этой молодежи, которая готова, которая просто жаждет работать. Все труднее и труднее оставаться незаменимым в шестьдесят лет.

— Что ж, я подумаю, — решил Чарли.

Он ну никак не мог сказать: «Я подумаю, Эммо». Черта с два он произнесет маслянистое прозвище этого красногубого молокососа!

ГЛАВА 11. «Это… это несправедливо!»

Из-за аварии в тоннеле Кальдекотт на трассе 24 образовалась огромная пробка, и Конрад добрался до центра Окленда всего за каких-то пять минут до собеседования, назначенного на десять утра. Где же припарковаться? Конрад ужасно спешил. Мать с отцом вечно опаздывали, без всякого зазрения совести, «отдаваясь воле течения», Конрад же стремился к пунктуальности с какой-то маниакальной настойчивостью. Ну где, где припарковаться? Ага, вон там! Через дом от здания страховой компании, в котором и находились офисы «Контемпо Тайм», Конрад высмотрел свободное местечко — узенькую полоску асфальта с пожарным гидрантом посередине, ограниченную красной линией. Только его маленькая «хонда» могла туда протиснуться, впритык к бамперу громоздкого «шевроле».

Как только Конрад вошел в здание, ему стало ясно, что назначенное для собеседования «определенное время» — не более чем условность. В просторной приемной стояли ряды стульев наподобие школьных. На стульях сидели человек двадцать-тридцать, из них только двое — среднего возраста. Все эти люди, одетые в костюмы с галстуками, заполняли анкеты и ждали своей очереди. Приемная освещалась рядами мигавших люминесцентных ламп — создавалось впечатление, что вся комната страдает от сильного нервного тика. Конрад взял у секретарши листки анкеты и сел на стул, присоединившись к остальным.

Он все же последовал совету тещи — надел белую рубашку с длинным рукавом, галстук, однобортный пиджак темно-синего цвета, купленный в Уолнат-Крик два года назад, и серые шерстяные брюки. Пиджак оказался тесноват, а верхняя пуговица рубашки не застегивалась, отчего галстук скособочился. Огрубевшие руки Конрада, предмет оскорбительных выпадов миссис Оти, торчали из рукавов. И все же он не жалел, что надел свой единственный приличный костюм.

Конрад заполнил анкету и потом еще долго ждал посреди этих дергающихся в тике стульев, которые наводили уныние. В приемную доносились стрекот и лязганье электрических пишущих машинок; Конрад лениво размышлял: «Почему машинки? Ведь в объявлении говорилось о работе с компьютером».

Вскоре секретарша подозвала Конрада и представила его сотруднице по имени Кэрол. Девушка оказалась не старше его — веселое личико, молочно-белая кожа и пышные рыжеватые волосы, полноватая, но с очаровательной ямочкой на подбородке и еще более очаровательными ямочками на щеках, которые появлялись, когда Кэрол улыбалась. А улыбка прямо-таки не сходила с ее лица.

Кэрол провела Конрада в кабинку со стенами, обклеенными плитами из ДСП — на так называемое автоматизированное рабочее место. В кабинке с трудом поместились два серых стула и стол, на котором покоилась большая пишущая машинка фирмы «Ай-би-эм». Через тонкие стены доносилось «та-та-та» электрических машинок. Пока девушка протискивалась между столом и стулом, ее короткая юбка натянулась, облегая полное бедро. Кэрол оказалась такой… волнующей! Почувствовав возбуждение, Конрад смутился и покраснел. И улыбнулся Кэрол. Она улыбнулась в ответ, и улыбка вышла до того искренней, а во взгляде было столько доброжелательности! Затем девушка принялась изучать листы заполненной анкеты. Немного погодя она спросила:

— Вы когда-нибудь работали в офисе? Тексты приходилось набирать?

— Нет, но нас учили в колледже. Я два семестра ходил на компьютерные курсы.

Девушка снова уткнулась в анкету.

— Ну что ж, главное — компьютерная грамотность. Плюс знание орфографии.

У Конрада мелькнула озорная мысль. А что, если пригласить ее на чашку кофе? Или даже пообедать?! Время к обеду, а с собой у него чуть больше ста долларов. Конечно, не стоит шиковать в центре Окленда… А ну как собеседование затянется? Похоже, все к тому и идет… Ничего такого, просто перекусить… Ведь он заслужил это… после всего… ему это пойдет на пользу… к тому же…

Девушка перешла к тесту. Он состоял из двух частей: проверка навыков работы с компьютером и проверка умения набирать текст. Кэрол вручила Конраду планшетку с вопросами и достала маленький кухонный таймер из белого пластика. Заведя таймер на пятнадцать минут, она поставила его на стол.

— Удачи вам! — сказала девушка, выходя из кабинки. — Вопросы несложные, вот увидите.

Они действительно оказались несложными, к тому же надо было всего-навсего выбрать правильный вариант из предложенных. «Как удалить две строки в абзаце?» «Как скопировать текст?» «Как сохранить набранный текст?»… Конрад ответил на все вопросы задолго до звонка. И набрал сто баллов. Чтобы проверить, как Конрад набирает текст, девушка закрепила на небольшой подставке рядом с машинкой листок с текстом. При этом она склонилась, и Конрад уловил приятный аромат. Он снова испытал прилив возбуждения.

Кэрол, все также наклоняясь, уперлась руками в колени. Ее лицо оказалось совсем рядом с лицом Конрада.

— По моей команде начинайте печатать… вот отсюда.

Она показала на абзац вверху страницы.

— Печатайте, пока я не остановлю вас. Время — пять минут. Хорошо? Задание не бог весть какое. Тридцати слов в минуту будет вполне достаточно. Уверена — вы справитесь.

— В колледже я печатал восемьдесят пять слов в минуту, — похвастал Конрад. — Но давно не практиковался, так что вряд ли выдам рекордную скорость.

— Восемьдесят пять? Вряд ли у меня кто был с такой скоростью.

Конрад услышал игривый смешок. Ему показалось, что он чувствует тепло ее щеки, хотя едва ли это возможно на таком расстоянии. У него снова мелькнула озорная мысль — обхватить лицо девушки и поцеловать.

Вместо этого он повернулся и спросил:

— Можно задать вам вопрос?

Кэрол тоже обернулась. Ее лицо оказалось так близко, что он увидел не два глаза, а три… и много-много ямочек… До чего же она жизнерадостная! А сколько в ней игривости! Эти розовые щечки… она так и пышет здоровьем! Конрад пребывал в совершенном опьянении.

— Конечно!

Лицо у Конрада стало пунцовым. «А что, если… Нет, не сходи с ума!» И вместо этого спросил:

— А почему мы печатаем… почему печатаем на машинке? Разве работа будет не на компьютере?

— Да-да, на компьютере, — подтвердила девушка.

При этом она даже не отклонилась назад и смотрела на него, все так же улыбаясь. Конрад почувствовал в ее дыхании едва слышный аромат мяты. Ему это понравилось. Ему понравилось в Кэрол все.

— Но мы должны проверить вашу скорость печати и аккуратность. На компьютере определить качество работы не так-то легко — можно вернуться назад и стереть опечатку.

Девушка тронула ребристое колесико, и большая машинка с гудением включилась, окутанная облаком восхитительного аромата духов и мяты.

Кэрол встала и в очередной раз повернула короткий, толстый рычажок на таймере.

— У вас пять минут, — сказала она. — Печатайте, сколько успеете и как можно аккуратнее. А я вернусь и остановлю вас. Договорились? Ну как, готовы? Тогда… начали!

Девушка поставила таймер на маленький столик.

— Удачи!

Что за чудесная улыбка! Самая чудесная из всех, какие он только видел! Кэрол вышла.

Конрад сделал глубокий вдох и установил руки в исходную позицию, приготовившись печатать не глядя. Время пошло. Он глянул в первый абзац: «Данное соотношение можно легко вывести посредством сравнения реального (с поправкой на инфляцию) капитала, рост которого вызвал оживление на рынке розничных продаж электротоваров в 1971–1975 и 1983–1987 годах (рис. 4–6). За последний период реальный капитал возрос до 736 миллиардов 100 миллионов долларов по сравнению с…».

Конрад сосредоточил внимание на первых словах… «Данное соотношение можно…» и ударил по клавишам. Колесико с буквами моментально подскочило и выдало жуткое «ра-та-та».

Конрад тут же понял — что-то не так. Посмотрел… Вместо «Данное» у него вышло «Лвннннру». Вместо «Д», «а», «о» и «е» он попал по соседним клавишам «Л», «в», «р» и «у». Ударив по «н», он попал по нужной клавише, но задержал палец и вместо «нн» получилось «нннн». Конрад ужаснулся — как такое могло случиться? Придется начать сначала. Однако чистого листа бумаги не нашлось. Конраду вспомнились слова девушки: им нужно видеть, как он печатает — насколько аккуратно… или неаккуратно.

Конрад прокрутил валик на несколько интервалов вверх и начал сначала. Очередное пулеметное «ра-та-та». Он посмотрел, что вышло… «Данное соотношениу»… «соотношениу» вместо «соотношение». Ударяя по клавише «е», он задел «у». Может, перепечатать? Нет времени. Нажав на клавишу заднего хода, Конрад напечатал поверх «у» букву «е». Однако это мало помогло — получилась «е» с какой-то загогулиной.

И тут он догадался — руки! От тяжелого физического труда пальцы так раздались и огрубели, что постоянно задевали соседние клавиши или же били слишком сильно, повторяя буквы. Руки потеряли свою былую чувствительность! Они превратились в пару мускулистых лапищ! «И это мои, мои руки!» Конрад уставился на свои руки, как будто увидел их впервые.

Таймер громко тикал, неумолимо отсчитывая секунды. Прошла минута, а он выдал всего-навсего с десяток слов, да и те со сплошными опечатками. Конрад осторожно установил руки обратно на клавиатуру — он отчаянно надеялся, что умение вернется к нему. Иначе как быть? Конрад посмотрел в текст: «рынке розничных продаж»… «Ра-та-та-та-та…» и получилось: «пфгке розничгых пподаж»… На лбу выступила испарина… Эти руки, которыми он совсем недавно гордился… они все равно что лапы неразумной скотины, вьючного животного… Даже не верится! А гудение машинки все громче и громче… «Ну, парень, ты же у нас большой! Так давай покажи! Я готова — смотри, вон какое гудение… А ты?» И таймер тикает — тик-тик-тик-тик-тик…

Конрад окунулся в работу, продираясь через текст, печатая поверх, забивая буквой «х» то, что невозможно было поправить — вспыльчивые клавиши выстукивали бешеное «ра-та-та-та». Главное — дойти до конца, главное — напечатать весь текст.

Очень скоро — дзинь! — прозвонил таймер, и на пороге появилась Кэрол. Конрад смотрел на лист бумаги, не отрываясь. Тут не то что сто пятьдесят, и девяносто слов едва ли наберется. Отрывок, напечатанный в один интервал, с забивками, исправлениями, повторами и неправильными отступами выглядел каким-то маленьким черным клочком с отпечатками шин.

— Посмотрим, что у вас получилось, — весело произнесла девушка.

У Конрада не находилось слов, он только покачал головой. Девушка перевела взгляд на лист.

— Что-то случилось?

— Даже не знаю, — ответил Конрад.

Он поднял было руки, но вдруг с ужасом подумал, что девушка заметит, до чего они огромные, и тут же спрятал их на коленях.

— Просто… Столько времени прошло… Я даже не знаю…

Девушка, понизив голос, предложила:

— Может, попробуете еще раз? Вообще-то так не положено, но я дам чистый лист.

— Спасибо, вряд ли у меня получится. Даже не знаю, в чем дело.

— Может, вам потренироваться дома? И прийти еще раз? Если позвоните мне заранее, я попрошу в приемной направить вас ко мне. Такое не разрешается, но я бы все устроила.

Девушка улыбнулась ободряюще.

— Дело в том, что… — начал было Конрад, но умолк на полуслове. — Да, я попробую, — сказал он упавшим голосом, поблагодарил девушку и тут же вышел.

Уже спускаясь в лифте, Конрад поднес руки к лицу. Во что они превратились? Чем дольше Конрад смотрел на руки, тем шире казались ладони. «И это мои руки!» А ведь девушка готова была помочь ему… сделать больше, чем могла… поднести все на блюдечке с голубой каемкой… Перед глазами у него до сих пор стояли ее улыбка, ямочки (а еще — налитые груди и изгиб бедра)… Хуже всего то, что самодовольная миссис Арда Оти оказалась права, тысячу раз права.

Пока Конрад шел по тротуару к машине, он все думал о Джил и ее матери. Был полдень, вовсю сияло солнце, но он ничего этого не замечал. Что они скажут, когда узнают? Что подумают? Или не говорить им? Сказать, что да, мол, был на собеседовании и теперь остается только ждать результата.

Конрад плелся, повесив голову, и чуть не врезался в кучку любопытных, сгрудившихся возле эвакуатора. Машина была высокой посадки, с платформой кислотного желто-зеленого цвета, украшенной размашистой, тонко выведенной надписью, и вся блестела хромированными деталями. Появился загорелый тип в ковбойской шляпе и кожаном жилете — настоящий великан весом не меньше двухсот пятидесяти фунтов. Рубаха без рукавов открывала его огромные, мясистые ручищи. Тип прошел к кабине и поставил ногу на приступку. Просунулся до половины в салон и вылез, держа в руке что-то длинное, какой-то металлический прут. И вернулся обратно.

Конрад вздрогнул — это же как раз рядом с красной линией, у которой он оставил «хонду». Уличные зеваки загораживали обзор. Конрад поспешно присоединился к толпе. И увидел, как великан в ковбойской шляпе, широко ухмыляясь, наклоняется и привязывает буксирную цепь к машине. Которая передними колесами стояла на тротуаре, прямо посреди запретной зоны, рядом с пожарным гидрантом…

До Конрада вдруг дошло — машина-то его! Его маленькая «хонда»! Посреди запретной зоны! Да еще на тротуаре! Невероятно! Но факт — под «дворником» на лобовом стекле торчал листок с выписанным штрафом.

На тротуаре, рядом с «хондой», стояла контролерша и наблюдала за действиями погрузчика Она сразу выделялась своей униформой — темно-синими брюками и светло-голубой рубашкой с коротким рукавом. Эта женщина лет сорока отличалась полнотой — руки так и выпирали из коротких рукавов. Контролерша говорила в переносную рацию. На руках у нее красовались накладные ногти ужасного пунцового цвета.

Конрад подошел к ней. Он остановился совсем рядом, но контролерша даже бровью не повела в его сторону.

— Э-э… простите… — начал Конрад. Ответа не последовало.

Конрад уже громче:

— Простите…

Все так же прижимая рацию к уху, контролерша покосилась на него как бы говоря: «Не мешай».

— Мисс!

Она бросила на парня убийственный взгляд:

— Вы что, не видите — я передаю информацию.

Это ее до ужаса официальное «передаю информацию» встало перед Конрадом стеной; он развернулся к погрузчику. Тот тем временем уже привязал цепь к «хонде»; погрузчик распрямился, и сразу стало видно, какой это верзила. Перед Конрадом выросла гора мяса — поджаренная солнцем, подкопченная туша рабочего. Под выпяченным пузом этой туши, перепоясанной ремнем, с одной стороны висело огромное кольцо со связкой ключей, а с другой — гроздь дешевых брелоков: крошечный гаечный ключ, одноразовая бутановая зажигалка, пара кубиков для игры в кости, пластмассовые фигурки танцующих танго мышат Микки и Мини, миниатюрный дуэльный пистолет и маленький серебристый череп с клыками.

Конрад прыгнул, встав между гидрантом и привязанной «хондой», и кинулся к верзиле.

— Эй, постойте! Это… моя машина! Да что же вы вытворяете?

Едва удостоив его взглядом, верзила ответил:

— Что-что… Навязываю цепь и буксирю из красной зоны.

Погрузчик сказал это таким будничным тоном, что стало ясно — то же самое он говорил уже тысячу раз тысяче таких же возмущенных, сбитых с толку и, помимо всего прочего, беспомощных владельцев машин. С металлическим прутом из эвакуатора верзила направился к дверце водительского сиденья «хонды». Конрад тут же узнал инструмент — «джим-отжим». Его просовывают между резиной и стеклом дверцы запертой машины.

— Э, погодите! Пожалуйста!

Но верзила уже вставил инструмент.

— Вы же расколете стекло! Погодите, у меня есть ключи! Я открою дверцу!

— Ничего я не расколю, — пробормотал верзила все тем же будничным тоном, даже не посмотрев в сторону Конрада. Через секунду он уже отжал замок, распахнул дверцу, полез в салон и что-то сделал с рулем.

— Прошу вас! — умолял Конрад. — Это моя машина! У меня есть ключи! Я сам уберу ее!

Верзила и ухом не повел. Конрад, потерпевший полную неудачу, повернулся к контролерше. Она все так же не обращала на него никакого внимания — писала что-то на бланке. Тем временем кучка любопытных выросла в настоящую толпу. Толпа гудела, предвкушая бесплатную забаву — объявился злополучный владелец машины, обескураженный и в расстроенных чувствах.

На этот раз Конрад крикнул контролерше:

— Эй, мисс!

Она посмотрела на него; Конрад перепрыгнул через буксирную цепь и оказался прямо перед ней.

— Да объясните же, что все это значит! Это моя… понимаете?.. моя машина!

Контролерша посмотрела в бланк и, не глядя на Конрада, махнула в сторону «хонды»:

— Машина — в красной зоне. Да еще и на тротуаре.

Конрад в отчаянии развел руками:

— Но я не парковал ее в красной зоне! Не парковал! Клянусь! Послушайте, мисс, нет, вы послушайте… Машина стояла вон там, по другую сторону линии!

— Как стояла, так и стоит. Когда я звонила диспетчеру, машина была в красной зоне.

Сказала она это простым, будничным тоном, однако из толпы донеслись «Ага-а!» и «Ну да-а!». Контролерша, уже явно работая на публику, прибавила:

— Никогда не видела, чтобы машина сама по себе переехала в красную зону.

— Оба-а-а! — выдал один из зевак.

— Так-так-так! — протянул другой. Они явно ждали, когда начнется свара.

— Послушайте, мисс, — Конрад пытался доказать свою правоту, выдвигая убедительную аргументацию, — говорю вам — не парковался я в красной зоне. Честно! А если бы даже и припарковался, неужели заехал бы передними колесами на тротуар? Где логика?

Женщина хмыкнула:

— Мне платят не за то, чтобы я разбирала — разумно поступают водители или неразумно. Да никаких денег не хватит, чтобы за такое платить.

Ее тирада вызвала гул одобрительных «Во-во!» и «Точно!». Чувствуя такую поддержку, толстушка осмелела. Обычно уличная толпа выступала против тех, кто выписывает штрафы, но эта контролерша завоевала симпатию зевак своим острым язычком. И она пошла дальше:

— Моя работа — следить, чтобы машины не парковали в неположенных местах. А в случае такой парковки вовремя отгонять их. Здесь же налицо все мыслимые и немыслимые нарушения — и тебе красная зона, и гидрант, и колеса на тротуаре… Отсюда и эвакуатор.

— У-у-у! А-а-а! Точно-точно! — завыла толпа. — Вот тебе, парень, и эвакуатор!

Конрад стоял как оглушенный. Вдруг он понял, как все было на самом деле. Протиснувшись в узкую полоску разрешенного для парковки места, Конрад своей «хондой» преградил выезд стоявшему сзади «шевроле». Водитель «шевроле», вернувшись, увидел, что его обложили со всех сторон. Чтобы выехать, он подтолкнул маленькую «хонду» вперед — мощный «шевроле», чистый зверь, протащил машину так, что та заехала передними колесами на тротуар.

— Но это… это несправедливо! — возмутился Конрад. — За мной стояла машина — она-то и подтолкнула «хонду»! А иначе как «хонда» могла оказаться на тротуаре?

Конрад с таким жаром доказывал свою правоту, что контролерша даже отступила на шаг. Вздохнув, она глянула на бланк и покачала головой:

— Не знаю я ничего про другую машину. Да и все равно уже поздно.

— Поздно?! Как это поздно?! — возмутился Конрад. — Ну, пожалуйста! Вот же он я, здесь! И это моя машина! У меня и ключи есть! Я сам могу убрать машину!

В подкрепление неопровержимой логики своих рассуждений Конрад выбросил перед собой руки, всем видом как бы говоря: «Это же ясно как день! Только дурак не уразумеет, что к чему!» Однако в его случае ничто не помогало.

Досадливо поморщившись, контролерша уставилась в бланк:

— Слишком поздно. Я уже выписала штраф. Да и диспетчеру сообщила. А что написано, то написано.

— Ну так и ладно! Дайте мне листок со штрафом. Только позвольте забрать машину. Она мне нужна!

— Говорю вам — слишком поздно. Как только штраф выписан, диспетчер оповещен, а буксирная цепь пристегнута — все. Отгонять так отгонять, тут уж ничего не поделаешь.

— Но это… это несправедливо! — возмутился Конрад.

— У-у-у! А-а-а! Отгонять так отгонять! — зашумела толпа.

Конрад посмотрел на зевак, чьи любопытные лица как бы говорили: «Ну, а теперь что? Что ты предпримешь?» Он перевел взгляд на контролершу, упивавшуюся новой для нее ролью уличной артистки. Глянул на водителя эвакуатора, но тот уже сел в кабину и завел мотор, собираясь затаскивать «хонду» на платформу.

Но это… это несправедливо! Да и мыслимо ли — остаться без машины?!

В этот момент эвакуатор надсадно взревел; раздался ужасный, резкий вой буксировщика. Зеваки вдруг притихли, с интересом ожидая кульминации драматического действа. Власть, облеченная полномочиями! Мощный эвакуатор! Желто-зеленая краска сияла под многочисленными слоями блестящего лака. На дверце кабины красовалась размашистая надпись из серебристых букв с отсвечивающей черной тенью: «Три С: эвакуация и ремонт». Конрад глядел на все это с отвалившейся челюстью. Огромная равнодушная машина показалась ему воплощением высокомерной властности контролерши и водителя.

Маленькая «хонда» медленно поползла вверх по платформе. Вскоре ее, оказавшуюся на закорках у эвакуатора, закрепили и обвязали; потяжелевший эвакуатор не спеша отъехал. Все это время зеваки глядели на Конрада, на это ничтожество, пустое место, стоявшего с ключами в руках и смотревшего, как облеченные властью увозят его машину прямо у него на глазах. «Моя машина!»

С ним не только обошлись несправедливо, его самым наглым образом унизили. И перед кем — перед уличными бездельниками!

Конрад с трудом совладал со своим голосом, спрашивая у контролерши, какой штраф нужно заплатить и как получить машину обратно. Она отвечала ему вполне обычным, даже вежливым тоном, отчего Конраду стало еще хуже. Эта деспотичная натура унизила парня с его возражениями и жалким лепетом о несправедливости, однако одержанная ею победа оказалась настолько полной, что контролерша даже сочла возможным кинуть парню как собаке подачку в виде толики любезности.

Однако все это время Конрад помнил, что его ожидает еще более беспощадная публика. В питсбургской обветшалой «двушке» жена и теща, уже обвинившие его в никчемности из-за жалкого положения, отсутствия работы и ни на что не годных родителей… так вот, они ждали его возвращения. Машина тещи сейчас находилась в ремонтной мастерской; они договорились, что Конрад, когда вернется, отвезет ее в автосервис забрать автомобиль. И мать, и дочь были уверены, что даже такому безнадежному человеку, как он, вполне по силам вернуться из Окленда вовремя…

Конрад с ужасом думал о предстоящем телефонном разговоре.

Но неприятности начались гораздо раньше. Оказалось, что найти телефон в центре Окленда… в общем, телефонной будки нигде не было. Конрад упорно искал… Через три квартала будка обнаружилась. Чтобы позвонить в Питсбург — а это другой город — нужно было бросить четвертак. Но двадцати пяти центов у Конрада не нашлось. В кармане были только пять бумажек по двадцать долларов, бумажка в пять долларов и три по одному. Денег, слава богу, ровно столько, чтобы забрать машину. Контролерша сообщила, что за парковку в красной зоне с него возьмут тридцать долларов, услуги эвакуатора обойдутся еще в семьдесят семь. Сейчас же необходимо было разменять доллар. Но где?

Конрад огляделся… Одни офисные здания… а магазины такие, что просто так деньги не поменяешь… Конрад прошел еще немного… Наконец в холле одного офисного здания он заметил киоск, торговавший конфетами. Смуглый продавец, очевидно азиат, даже не удостоил его ответом. Только с кислой физиономией указал на небрежно нацарапанную табличку у кассового аппарата: «Деньги не размениваем». Продавец вел себя так же оскорбительно, как и тот эвакуаторщик… относясь к нему, Конраду, с равнодушным презрением — один и тот же вопрос он уже тысячу раз выслушал от тысячи других шатающихся по городу приставал.

Самой дешевой в киоске была газета «Окленд трибьюн» — пятьдесят центов. Однако Конрад успел проголодаться и попросил шоколадку с орехом, на обертке которой было написано «высококалорийная». Шоколадка стоила шестьдесят центов, и на сдачу Конрад получил четвертак, монету в десять центов и пятицентовик. Скоро он еще пожалеет, что купил шоколадку, и вовсе не потому, что она тонким лезвием невероятной приторности вонзилась в его желудок, заглушив голод на какие-то несчастные минут десять.

Вернувшись на три квартала назад, Конрад зашел в телефонную будку и заказал разговор с Питсбургом за счет вызываемого абонента. Однако четвертак, который должен был вернуться к нему после соединения, аппарат проглотил. На том конце ответила Джил. Конрад говорил с женой, и она каждый раз переспрашивала его, повторяя медленно и громко, как будто с издевкой. Конрад не сразу догадался — это чтобы мать слышала. Когда же он стал рассказывать, как обнаружил машину на тротуаре и в красной зоне, Джил не поверила:

— Ты поставил машину в красной зоне? В красной зоне?! На тротуаре?!

«Нет! Нет! Нет! — хотелось крикнуть Конраду. — Я не ставил, она уже стояла там!»

— В красной зоне? В крас-ной?! На тро-ту-а-ре?!

Даже контролерша и та не вкладывала в свои слова столько презрения. Джил вдруг поинтересовалась, как прошло собеседование. Конрад замялся и в конце концов пробормотал что-то насчет повторного тестирования.

— Повторное тестирование? Повторное?!

Конрад не стал больше ходить вокруг да около и рассказал, как все было. Джил оборвала его, не дослушав — так обрывают безнадежного неудачника, подробности очередного провала которого уже никого не интересуют.

— Конрад, сейчас же забирай машину и возвращайся. Мы все тебя ждем — мама, я, дети… Ты всех нас ставишь в затруднительное положение. Так что давай — одна нога там, другая здесь.

Повесив трубку, Конрад почувствовал, что его словно бы лихорадит от коварного недуга (название которому — хроническое невезение). Ему пришлось порядочно прогуляться по Бродвею до конторы по уплате штрафов на Франк Огава Плаза, 150 — прежде, чем забрать эвакуированную машину, полагалось заплатить штраф. Контролерша, верзила с ковбойской шляпой, толпа зевак, азиат за прилавком — после всего этого Конрада действительно лихорадило.

В конторе, взимавшей штрафы, был целый ряд окошек, но работало только одно. Конрад оказался в конце длинной, унылой очереди, запертый в четырех стенах серо-бурого цвета, с флуоресцентными лампами под потолком. Только минут через сорок он подошел к окошку, в котором сухопарая женщина с выражением бесконечного терпения на лице сообщила ему, что необходимо доплатить еще тридцать долларов. Конрада как кипятком ошпарило. Нет у него лишних тридцати долларов! Да и за что? А за то — за парковку на тротуаре. И еще тридцать за парковку в красной зоне. А иначе он не получит квитка, на основании которого ему отдадут машину. На стоянке же все равно придется заплатить семьдесят семь долларов. Если, конечно, он успеет до семи. А за эвакуацию что-нибудь полагается? Служащая уставилась в штрафную квитанцию. Машину отбуксировали ровно в одиннадцать. Она глянула на часы. Если успеет до семи, то нет. В противном случае придется заплатить еще пятьдесят долларов в сутки за передержку. Итак, всего с Конрада причиталось сто тридцать семь долларов. У него же с собой было лишь сто семь долларов пятнадцать центов. Но и это еще не все. Оказалось, что стоянка… Конрад думал — это какая-нибудь муниципальная стоянка в центре, неподалеку от самой конторы. Однако выяснилось, что машину отогнали на собственную стоянку буксировочной компании. В городе их было две; его машину отогнала та, что открылась недавно, «Три С: эвакуация и ремонт». И находится она… на Келер-авеню, в Восточном Окленде. О Восточном Окленде Конрад знал только одно — трущобы. У него даже потемнело в глазах. Его машина — посреди самых трущоб… во владениях этого верзилы в ковбойской шляпе.

Конрад заплатил шестьдесят долларов и вышел. С квитком, сорока семью долларами и пятнадцатью центами в кармане, бьющимся сердцем и огромной проблемой. Откуда взять недостающие двадцать девять долларов восемьдесят пять центов? Нет, проблема не одна, их две, три, даже четыре — с каждой секундой ком все нарастал. Единственный выход — снова звонить Джил. При одной мысли об этом Конраду становилось не по себе. Если деньги у Джил есть, как она передаст их? Перешлет? Но как это делается? Конраду никогда еще не приходилось получать деньги телеграфным переводом. В детстве, когда они жили в Сан-Франциско, он часто бывал с отцом и матерью в «Вестерн Юнион» — те клянчили деньги у родителей и друзей, выдумывая небылицы одну другой краше и давя на жалость. Деньги им присылали в виде почтового перевода. У Конрада же положение было до того паршивое, что он и позвонить-то не мог — в кармане лежали пятнадцать центов. Вот купил бы вместо шоколадки газету, остался бы четвертак. Но ему, видите ли, шоколадку приспичило!

Конрад в задумчивости потеребил ус. Потом быстро зашагал, прикидывая, где бы разменять доллар. Два, три, четыре квартала… У Конрада возникло такое ощущение, будто давление подскочило — руки и ноги прямо-таки налились кровью. Ну, наконец-то! В одной из стен оказалась дыра — окошко, где продавали всякую канцелярскую мелочь, солнцезащитные очки, шоколад, газеты… На радостях Конрад даже не стал просить разменять доллар. А сразу купил «Окленд трибьюн» за пятьдесят центов. К его ужасу, продавец, невысокий субъект с темной, оливкового цвета кожей, непроницаемой физиономией и отвисшей губой, дал сдачу одной монетой в пятьдесят центов. Пятьдесят! В автомат такую не сунешь! Конрад сто лет уже не встречал их, и вот на тебе! Ну почему, почему именно сейчас! Только после настойчивых просьб продавец согласился разменять монету на два четвертных.

Газету Конрад выбросил в мусорный бачок на углу. Итак, у него есть две бумажки по двадцать долларов, бумажка в пять долларов, в один, два четвертных, монета в десять центов и в пять. Он снова пошел, углядев на расстоянии телефонную будку. Зайдя, сунул в прорезь монету. В трубке — тишина. Вернуть монету не удалось — Конрад и за рычаг дергал, и стучал по аппарату — все напрасно. Он запаниковал; похолодевшие руки-ноги будто усохли. Конрад зашагал обратно, к тому, первому телефону, по которому говорил с Джил. Сердце у него так и колотилось. Осторожно опустив в прорезь последний четвертак, он заказал разговор. И поведал Джил о своей неудаче, от начала и до конца.

На этот раз Джил надолго замолчала, и это ее молчание было хуже любых слов. Выслушав его, она отошла от телефона. По прошествии некоторого времени, показавшегося Конраду вечностью, жена вернулась. Бесстрастным тоном Джил сообщила ему, что у них с матерью наличными имеется только двадцать три доллара. Таким же бесстрастным тоном она сказала, что придется потратиться сначала на такси до банка, а потом снова на такси, уже до этого дурацкого филиала «Вестерн Юнион», где бы тот ни находился. Все тем же бесстрастным тоном, сдерживая готовый вырваться наружу гнев, Джил поинтересовалась: он хоть отдает себе отчет в том, до чего же… до чего?.. Она так и не нашла нужное слово. Когда Конрад наконец повесил трубку, в горле у него пересохло — он едва мог говорить.

Одно утешало — на этот раз автомат после разговора хотя бы вернул монету. Итак, Конрад стоял в центре Окленда с сорока шестью долларами сорока центами в кармане и ждал, пока жена перешлет тридцать пять долларов и перезвонит. Пришлось бродить возле будки в ожидании звонка. Своим бесстрастным тоном Джил здорово задела его. Эти ее намеки на то, что он, Конрад, превратился в неудачника по жизни. Что потерял работу, не прошел простейшее собеседование и в довершение всего оказался без машины. «Нет!» закрадывалось в его сердце и становилось так тоскливо. Конрад посмотрел в небо — сплошная синева, без единого облачка, но все же солнце светило уже не так ослепительно. Когда Конрад повесил трубку, было тридцать пять минут третьего. Сейчас же — без пяти три, да и солнце передвинулось. День начал неуклонно убывать, и если не успеть на стоянку до семи, придется платить за сутки передержки. А такой суммы у него не найдется. От беспокойства у Конрада засосало под ложечкой.

Джил перезвонила только в половине четвертого. И нудно, со всеми подробностями, принялась описывать, как добиралась на такси, выложив за поездку двадцать два доллара пятьдесят центов. Только потом она назвала адрес филиала «Вестерн Юнион», где Конрада будут ждать тридцать пять долларов: Бродвей, 1400. Ну, слава тебе, господи! Конрад по крайней мере знал, где это. Однако оказалось, что по этому адресу находится… аптека. Не зная, что и думать, Конрад бросился спрашивать прохожих. «Простите, вы…» Первые двое не обратили на него никакого внимания, как будто он был попрошайкой. Но почему? Ведь на нем костюм с галстуком! Может, в его взгляде они что-то такое разглядели? Может, лихорадочное волнение отразилось у него на лице? Следующие трое ответили, что не знают. Конрад глянул на часы — тридцать две минуты четвертого. Наконец пожилая дама в темно-синем спортивном костюме и ослепительно белых кроссовках подсказала ему, куда идти. Филиал находился в шести кварталах, на Франклин-стрит. Конрад поспешил туда, но на Франклин-стрит вместо «Вестерн Юнион» обнаружил… магазин бакалейных товаров. Вернувшись на Бродвей, Конрад начал останавливать прохожих одного за другим; теперь люди смотрели на него так, будто у него не все дома. В конце концов какая-то молодая женщина азиатской внешности — кореянка? японка? — подсказала: филиал находится в здании обменного пункта… идти вон туда. Так что Конрад помчался «вон туда». И действительно, внутри обменного пункта оказалось окошечко «Вестерн Юнион». Похоже, теперь они занимались в основном денежными переводами и чаще всего располагались в аптеках и магазинах, объединенные общей компьютерной сетью. Времени было тридцать пять минут четвертого.

Пока Конрад дошел до филиала, часы показывали уже без пяти четыре. Очередь оказалась небольшой — всего несколько унылых лиц. Обслуживал один-единственный клерк, вежливый азиат за кассовым аппаратом. Все стоявшие в очереди либо получали деньги, либо отправляли или же с нетерпением дожидались переводов.

Когда подошла очередь Конрада, было уже двадцать пять минут пятого. Отсчитав последнюю новенькую банкноту, клерк задал контрольный вопрос, чтобы удостовериться — деньги получает тот, кому они предназначены. Вопрос придумала Джил; из уст клерка с его щебечущим акцентом прозвучало:

— Как са-вут оса Дшил и как ео дол-нась?

И Конрад произнес те самые слова, которые обозначают существо высшей касты, не имеющее ничего общего с ним, Конрадом Хенсли:

— Доктор Арнольд Оти.

Клерк просунул в щель под окошком тридцать пять долларов. И Конрад тут же пожалел, что не попросил Джил переслать больше — доехал бы сейчас до стоянки на такси. Времени было уже половина пятого. У него оставалось еще два с половиной часа, но Конрад понятия не имел, как добраться до места. Потратить он мог только четыре доллара сорок центов. Значит, придется ехать на автобусе. Но на каком? И откуда? А вдруг автобусы туда не ходят? Конрад спросил у клерка. Тот странно так посмотрел на него и усмехнулся:

— Ну што вы! Да я и снать не снаю! Вос-то-ши Ок-лен? Ха-ха-ха… Туда я не есить, нет… ни са што!

Конрад — снова на улицу… Солнце светило уже не так ярко… Казалось, прошла вечность, прежде чем ему удалось найти человека (менеджера из «Мейл Бокс Инк»), который подсказал, как дойти до ближайшей автобусной остановки. Но и только; никто не знал, как доехать до Келер-авеню. Прошло всего девять минут, но часы показывали уже без двадцати пять, и каждая минута была на вес золота. Всего сто сорок минут оставалось до семи! Конраду пришлось прошагать четыре квартала, чтобы добраться до остановки. На часах — без пятнадцати пять. Автобус ждали всего трое; ни один не знал, где находится Келер-авеню, не говоря уж о том, как до нее доехать. Без семи пять подошел автобус. Водитель сказал: да, автобусы до Келер-авеню ходят, но не с этой остановки. Ближайшая — в шести кварталах отсюда, во-о-он в ту сторону. Конрад помчался. До остановки он добежал запыхавшись, с ужасом сознавая, что от его напряженного тела воняет потом и страхом. Без двух минут пять. Через три минуты подошел автобус. Но не тот, так что снова пришлось ждать. Через десять минут, в одиннадцать минут шестого, пришел пятьдесят восьмой. Конрад зашел в автобус и дал водителю доллар. Водитель покачал головой: либо жетон, либо доллар пятьдесят, но без сдачи. «Хорошо… тогда возьмите все пять долларов!» Нет, так не пойдет. Конрад умолял водителя, но тот лишь качал головой. Конрад услышал, как из груди у него вырывается свистящий звук — ему не хватало воздуха. Он вышел из автобуса, не в силах произнести ни слова. Было тринадцать минут шестого.

Пытаясь разменять пять долларов, Конрад зашел сначала в магазин, где продавали сумки, потом — в канцелярские товары, но продавцы смотрели на него с подозрением, настаивая на том, что сдачи у них нет. Потом Конрад догадался — это они из-за его вида: красный, потный, волосы растрепаны и дышит тяжело. Конрад попытался успокоиться. Наконец в магазинчике дамского белья продавщица, тоненькая девушка, выслушав его злоключения, разменяла пять долларов из своего кошелька. К тому времени на часах было уже двадцать четыре минуты шестого.

Конрад рванул обратно к автобусной остановке. Пятьдесят восьмой подошел только через двадцать две минуты. Конрад сел, отдав водителю четыре четвертака. Теперь у него оставалось в общей сложности семьдесят девять долларов девяносто центов. Семьдесят семь — на уплату за машину и два девяносто — на себя. Громыхающий автобус потащился в сторону Восточного Окленда.

Трущобы Восточного Окленда отличались от трущоб за пределами Калифорнии. Они ничуть не походили на нью-йоркские — узкие, убогого вида съемные дома, которые Конрад видел в фильмах. Эти тянулись дом за домом — невысокие, скучные и однообразные хибары, часто из старых деревянных каркасов, с выцветшей краской, проседающие и заброшенные… Мрачный пейзаж то тут, то там расцвечивали яркие символы современной жизни в стиле эконом-класса: оштукатуренное ядовито-горчичное строение с боковой надписью «Наличные по чекам» — черные, высотой в фут буквы с красной обводкой… рекламный щит с огромной кроссовкой в разрезе, показывающем устройство подошвы и пятки… через два здания — ветхое, мшисто-зеленое сооружение с шатким, приземистым крыльцом; на желтой крыше во всю длину — щеголеватая, ярко-голубая надпись: «Центр плазмы „Медуолд“». На крыльце выстроилась очередь из отщепенцев общества с такими мрачными, огрубевшими лицами, что невозможно было разобрать, белые они, черные или какие еще. Эти субъекты походили на харчки, стекавшие по стене. Они стояли, чтобы продать свою кровь. Автобус очень медленно — уже одиннадцать минут седьмого! — продвигался в глубь оклендских трущоб. Кварталы жалких хибар начали редеть. Район был до того запущенным, что на месте некоторых домов валялись кучи сгоревшего мусора и всякого хлама. Наконец — тридцать две минуты! — Конрад разглядел впереди стоянку… За высокой оградой из металлических звеньев с мотками колючей проволоки поверху виднелось море капотов и крыш автомобилей, ослепительно сверкавших в лучах уже закатного солнца. Компания заняла большую часть квартала, вернее, того, что от него осталось. Автобус еще не подошел к остановке, а Конрад уже различал фигуры людей на фоне заходящего солнца — они ходили по воде слепящего металла. Ходили по воде… Разве такое возможно?

Как только Конрад сошел с автобуса, он тут же бросился через улицу к ограде. Солнце било прямо в глаза, и он прищурился. Так и есть — трое-четверо рабочих бродят прямо по капотам машин, перешагивая с одной на другую. И не просто перешагивая, а прыгая — бум, бум, бум, — в то время как капоты прогибаются под их тяжестью. Машины стояли впритык, и легче было пройти по верху, чем протискиваться между ними. Внезапно раздался визгливый, скрежещущий звук, и на фоне нещадно бьющих в глаза лучей, прямо в воздухе, возник силуэт машины, поднятой так высоко, что солнце вспыхнуло у нее под колесами. Конрад моментально узнал звук — подъемник. Рабочие на стоянке перемещали машины с помощью подъемников.

Дальше вдоль ограды, на двух металлических подпорках, стояла ржавеющая вывеска с кое-где отслоившейся краской: «Три С: эвакуация и ремонт». Под вывеской открывался широкий проход на площадку с огромными, запертыми на цепь воротами, на саму стоянку и к двум блокам, похожим на трейлеры, составленные один к другому и подпираемые домкратами. К двери вела грубо сработанная деревянная лестница. Вот она, контора компании! На часах — восемнадцать сорок! Все-таки он успел, хотя и осталось всего двадцать минут.

Внутри блока во всю длину тянулась покрытая пластиком стойка. В очереди стояло человек десять. За стойкой восседал тучный, черный от загара коротышка лет тридцати пяти. Его редеющие черные волосы были зачесаны прямо назад и рассыпались мелкими завитками, закрывая шею. Коротышка был в рубашке с засученными рукавами, выставлявшей на всеобщее обозрение накачанные мышцы — видно, тягал в спортзале железо. Конрад заметил, что парень то и дело усмехался, увлеченно беседуя с кем-то перед стойкой. Этим «кем-то» оказалась девушка — блондинка с удивительно густыми волосами. Конрад поглядел на нее, на смеющегося парня, на объявление, приклеенное к стене: «Принимаем только наличные или денежные переводы по почте, никаких чеков и кредитных карт. Через сутки хранение любой машины оплачивается из расчета 50 долларов в день, никаких исключений не предусмотрено. Эвакуация — 77 долларов в первые полчаса и 77 долларов за каждые последующие полчаса», затем бросил взгляд на большие круглые часы, показывавшие сорок шесть минут седьмого.

— Так, значит, вы из Плезантона, — сказал парень.

— Да, — ответила блондинка.

— А, случаем, не знаете Скарлетт Антонуччи? Она тоже из Плезантона.

— Что-то не припоминаю.

— Одно время я с ней встречался. И частенько наезжал в Плезантон. Приятный городок, мне нравится. И с чего это вас занесло в Окленд? — Парень осклабился в ухмылке.

— Хотела пройтись по магазинам.

— Это в Окленде-то? У вас в Плезантоне и без того шикарные торговые центры. Взять, к примеру, «Стоунридж»… А?

— Ну надо же — заигрывает! А ведь уже сорок семь минут… и всем нужно успеть до семи.

Конрад впервые обратил внимание на стоявших в очереди — поторопит ли кто из них парня? Но все — трое мужчин и две женщины — только беспокойно поглядывали по сторонам да вытягивали шеи… Никто и не думал возражать.

Что ж… а он? Он посмеет? Хватит у него смелости? Из всей очереди он самый молодой, вряд ли его послушают. Да и… получится ли у него? В конце концов Конрад облокотился на стойку и уставился на парня, надеясь, что тот сообразит — все с нетерпением ждут своей очереди. По ту сторону стойки он заметил биту, сунутую за приверченную к стене скобу — такими скобами обычно крепят длинные рукоятки щеток. Дальше виднелось помещение примыкающего блока, в котором Конрад увидел двоих. За металлическим столом сидела пожилая женщина, лет шестидесяти, а то и больше, крашеная блондинка с гладко зачесанными волосами и в очках на цепочке. Женщина смотрела на плотно сложенного мужчину в футболке, туго обтягивавшей мощное тело борца. В одной руке у мужчины была кофейная чашка, другой он размахивал, смеясь и что-то рассказывая. Конрад разглядел темно-синие брюки и висящие у пояса наручники — окружной коп. Скинул форменную рубашку, снял кобуру и чувствует себя как дома…

Конрад выпрямился и оглядел очередь. Может, хотя бы вон тот солидного вида тип в костюме… Но никто даже не пикнул. И тут Конрад услышал собственный голос:

— Сэр… простите…

— Испугавшись собственного безрассудства, он начал заикаться:

Простите, я только хотел… дело в том, что… мне просто необходимо…

И умолк, густо покраснев.

Парень повернулся и уставился на него, сощурив глаза. Одна, две, три секунды… Наконец парень вытянул руку в сторону девушки с пышными волосами и, умудрившись при этом продемонстрировать бицепсы и трицепсы, сказал:

— Видите? Девушка тоже хочет забрать машину, и сейчас как раз ее очередь. Вы что, имеете что-нибудь против?

— Я… Нет…

— Вот и отлично. Тогда ждите своей очереди.

Парень снова повернулся к девушке. Скривив губы и выгнув брови, он покачал головой, как будто говоря: «Ну что за люди!»

Однако с девушкой закончил быстро. Та заплатила наличными и вышла. Парень, обожавший Плезантон, проводил ее взглядом до самого выхода. Девушка шла, и копна светлых волос подпрыгивала в такт ее шагам. Однако обернуться она не обернулась.

Перед Конрадом теперь осталось всего пятеро, даже четверо — двое в коротких брюках были вместе. Часы показывали уже сорок восемь минут седьмого. Сердце у Конрада едва не выскакивало из груди; голодный желудок свело от страха и отчаяния.

Когда пара оказалась у стойки, было уже без четырех семь. Конрад места себе не находил. Всем своим телом, каждой нервной клеточкой он стремился поторопить их. У женщины к поясу была пристегнута сумка. Конрад вперился в нее воспаленными глазами, пытаясь силой взгляда расстегнуть молнию, достать квитанцию и передать ее загорелому парню за стойкой.

В шесть часов пятьдесят восемь минут и пятьдесят секунд Конрад занял место отошедшей пары, оказавшись во главе очереди. Сердце у него гулко билось.

К огромному облегчению Конрада, парень за стойкой, принимая квитанцию, едва глянул на него. Может, он вовсе и не держит зла за то, что Конрад прервал его любезную беседу с блондинкой из Плезантона… Парень молча открыл папку со сшивателем, пролистал заполненные под копирку копии штрафных квитанций и вынул нужную. Затем вышел в соседний блок, что-то сказал пожилой женщине, склонился к столу, черкнул в квитанции и вернулся за стойку, на ходу изучая бумажку.

Подняв наконец голову, он сообщил Конраду:

— С вас сто пятьдесят четыре доллара.

— Сто пятьдесят четыре?! — не поверил Конрад. — За что?! Я же успел до семи! Я ничего не должен за передержку!

— А кто говорит, что за передержку? — невозмутимо ответил парень. — Сто пятьдесят четыре доллара за эвакуацию на стоянку.

— За эвакуацию?! Не может быть!

— Ну да. Дорога заняла час десять. Да вот почитайте, в объявлении все написано.

— Час десять?! Быть такого не может! Это… это несправедливо! У меня всего-то семьдесят семь долларов! Вот смотрите!

Деньги у Конрада были в левом кулаке. Он медленно разжал пальцы и показал скомканные банкноты.

Парень снова глянул в квитанцию, будто бы готовый прислушаться к доводам Конрада и еще раз все проверить. Затем поднял голову:

— Заплатите сто пятьдесят четыре доллара завтра. Тогда и получите машину. Советую прийти до одиннадцати. После придется платить уже двести четыре.

— Но как же так?! Это… это несправедливо!

Парень посмотрел на Конрада; взгляд его при этом выражал абсолютное равнодушие. Он кивнул на объявление:

— Вы задерживаете других. Видите — остальные дожидаются своей очереди.

Конрад обернулся. Двое белых в костюмах с галстуками уставились на него, не отводя взгляды. Да, эти его сторону не примут. Они ждут не дождутся, когда Конрад исчезнет — тогда подойдет их очередь, и они получат свои машины. Конрад снова повернулся к парню за стойкой, но тот смотрел на него все тем же до обидного равнодушным взглядом. Пылая от гнева и перенесенного унижения, Конрад развернулся и выскочил наружу.

На огороженной площадке стоянки он вдруг почувствовал, до чего вспотел. Во рту и горле пересохло, он часто дышал. Его захлестнула волна паники. Что делать? Позвонить Джил, чтобы та выслала еще денег? Но как? Поблизости нет никакой телефонной будки, а он скорее умрет, чем попросит у парня разрешения позвонить по их телефону. Может, вернуться в центр? Вдруг он успеет на метро, а потом автобусом доберется до Питсбурга? Но как? У него же мелочью всего-навсего девяносто центов! Даже на автобус не хватит! В то, что с ним происходило, верилось с трудом, однако дела обстояли именно так. Он застрял в Восточном Окленде, в самых жутких трущобах Восточного побережья, да к тому же еще и на ночь глядя!

Солнце теперь висело так низко над горизонтом, что пылало вовсю, отражаясь в море металла на стоянке. Чтобы хоть что-то увидеть, приходилось сильно щуриться. Отовсюду доносился рев грузовиков, легковых машин и подъемников. Прямо перед собой Конрад увидел ту самую девушку, которая стояла в очереди впереди него. На солнце сквозь волосы у нее проглядывала розовая кожа. Запиравшие стоянку ворота начали открываться. Худой, костлявый рабочий в бейсбольной кепке, натянутой по самые глаза, толкал ворота, налегая на них изнутри. Уши у него были до того оттопырены, что на фоне заходящего солнца светились оранжевым светом. Из ворот выехал «олдсмобиль катласс сьерра» и остановился. За рулем сидел другой рабочий. Он вышел из машины и передал ключи девушке. После чего пошел обратно на стоянку; рабочий с пылающими ушами начал закрывать за ним ворота. Конрад смотрел, как оба удалялись и вскоре превратились в два силуэта на фоне низкого слепящего солнца. Вдруг появился третий силуэт…

Даже щурясь, Конрад тут же узнал его. Всего в тридцати футах, у дальнего конца ворот, возник тот самый великан, водитель эвакуатора, в той же ковбойской шляпе.

Конрад подбежал к воротам и всмотрелся сквозь звенья цепи. Теперь он разглядел его как следует. Тот слезал с мощного, гораздо большего, чем складские, подъемника. Да, сомнений нет — та же жилетка, те же огромные дряблые ручищи, та же связка ключей на поясе, те же побрякушки…

Подъемник стоял на широкой, неровной по краям дороге, рассекавшей море автомобилей — ею пользовались для перемещения машин с места на место. Верзила пошел между рядов. Время от времени он отходил в сторону, протискиваясь между автомобилей и царапая их своим громадным кольцом с ключами. Металлический скрежет слышен был даже сквозь доносившийся со всех сторон шум. Ничего себе, да это же бездумное вредительство! Через девять-десять машин, посреди металлического моря, верзила остановился, пролез в салон, вынул что-то и положил себе в карман. И так, машина за машиной, он что-нибудь да вынимал. Но зачем? А, ну конечно! Он же грабит! Тащит из салонов то, что несчастным владельцам пришлось оставить.

Наконец верзила выбрался обратно на дорогу, к своему подъемнику. В этот момент Конрад, несмотря на слепящий свет, разглядел ее, свою «хонду»! Она была припаркована как-то странно, под неправильным углом, с внешнего края металлического моря. Верзила взгромоздился на подъемник, и механизм с жутким воем ожил. Передвинув рычаг, верзила надавил на рукоятку дроссельной заслонки. Подъемник с грохотом двинулся вперед, на стоявшую боком «хонду». Лезвия подъемника зашли прямо под шасси — носовая часть почти упиралась в дверцу машины. Верзила подергал рычаги управления туда-сюда, и лезвия под «хондой» поднялись — послышался стон гнущихся металлических узлов, который невозможно спутать с чем-либо другим. «Хонда» стала подниматься, отрываясь от площадки все выше и выше, пока Конрад не увидел между днищем машины и капотами стоявших автомобилей ослепительный блеск солнца. Во время подъема дверца маленькой машины со стороны водительского кресла с жалобным скрежетом распахнулась и повисла раненым крылом. Конрад выкрикнул:

— Эй! Что вы творите?

Закрывавший ворота рабочий еще не успел отойти далеко. Он оглянулся, но ничего не сказал и пошел себе дальше.

Конрад попытался распахнуть ворота, но они были заперты на какой-то сложный замок. Тогда он уцепился носками ботинок за ячеистую сетку ограды, чтобы достать повыше; ему удалось просунуть руки через верх ограды. Но до замка он не достал. Тем временем маленькая «хонда» висела на лезвиях подъемника, хлопая повисшей дверцей — символ унизительного поражения.

Оставалось только одно! Конрад перекинул ногу через верх ограды и зацепился носком за ячейку. Перекинул другую и спрыгнул на землю, оказавшись прямо напротив пылающего солнца. Со всех сторон ревели легковые и грузовые моторы, визжали подъемники. На секунду лучи солнца ослепили его, но потом он разглядел свою машину, подъемник и необъятную спину верзилы. До подъемника было ярдов тридцать-сорок. Верзила начал погружать машину обратно в металлическое море. Конрад побежал. Земля была очень твердой, он чувствовал ее подошвами ботинок.

Закрывавший ворота рабочий все еще шел спиной к нему. Конрад промчался мимо, и тот крикнул ему вдогонку:

— Э, парень! Куда? Ну-ка вернись!

Конрад не остановился. Рабочий прокричал:

— Морри! Эй, Морри!

Боковым зрением бегущий Конрад видел размытые от сверкающего солнца силуэты, прыгавшие вверх-вниз. «Хонда» снижалась. Наконец она приземлилась на площадку всеми четырьмя колесами, заскрежетав.

— Остановитесь! Остановитесь же!

Верзила в кабине подъемника обернулся. При виде Конрада, который затормозил, скользя по песку, всего в трех футах, он вдохнул, и широкая грудная клетка раздулась.

— Перестаньте! Это моя машина! Отдайте! Вы же сломаете ее! — Конрад понял, что срывается на визг, но поделать уже ничего не мог. — Это… это несправедливо!

Огромная туша верзилы, не спускавшего с Конрада настороженного взгляда, медленно сползла с сиденья и спрыгнула на землю.

Конрад, показывая на «хонду», затараторил:

— Что вы сделали! Нет, вы только посмотрите! Шасси погнуты! Так же нельзя!

Грудь у верзилы заходила ходуном. Откуда-то из глубин раздался рокочущий голос:

— А я помню тебя…

Верзила шагнул вперед. Конрад прошипел:

— Все, я забираю свою машину!

Он прошипел это с такой яростью, что верзила остановился. Конрад посмотрел на «хонду». Лезвия подъемника лежали на земле, заведенные под шасси машины.

— Слушай, парень, — сказал верзила, — ты… ты… ни хрена ты не заберешь.

Верзила говорил спокойным тоном, однако он задыхался, и лицо его начало багроветь.

Конрад, желая добраться до машины, хотел обойти верзилу, но тот схватил его за локоть:

— Ни хрена ты… — хрип со свистом, — не получишь… — хрип со свистом. — Проваливай!

Конрад вырвался и пошел к «хонде». Верзила снова попытался схватить его за руку, но уцепился за рукав пиджака. И снова Конрад вырвался. Он не сдавался и крикнул верзиле прямо в лицо:

— Прекратите! Это моя машина!

К изумлению Конрада, верзила схватил его за галстук и рванул на себя, притянув так близко, что их лица едва не касались.

— Слышь, парень… — хрип со свистом, — хрен ты отсюда заберешь… — задыхаясь, — так что выбирай… — задыхаясь, — так или эдак…

Конрад попытался отстраниться, но верзила крепко держал его. И тащил галстук вниз, пригибая Конрада к земле. Галстук врезался в шею, давя на горло. Конрад инстинктивно обеими руками сжал запястье верзилы и со всей силы крутанул, пытаясь высвободиться от хватки. Верзила выдохнул: «А-а-ах!» и разжал руку; Конрад отскочил, согнувшись. Побагровевший верзила уставился на него с открытым ртом, обхватив скрученное запястье — он не ожидал такой силы от этого худосочного юнца.

— Я только хочу, — переводя дух, Конрад едва выговаривал слова, — я только хочу… забрать… свою машину.

Верзила ринулся на него. Конрад отскочил в сторону, однако грузная туша врезалась ему в бедро. Все перевернулось вверх тормашками, закрутилось в вихре песка и слепящего света. Мгновение спустя Конрад уже вставал, отряхиваясь от грязи. Верзила с багровым лицом и раскрытым ртом тяжело дышал и стонал: «А-а… а-а… а-а-а…» Он валялся на спине футах в четырех от Конрада и, приподнявшись на локте, глядел на того. Вид у верзилы был такой, точно его постигло глубокое разочарование.

Конрад ринулся к «хонде», торопясь забраться внутрь до того, как верзила очухается. Он прыгнул за руль и захлопнул дверцу; выпрямившись, он полез в карман брюк за ключами. Руки у него дрожали. «Хы… хы… хы…» — дышал он. Достав ключи, Конрад включил зажигание — машина завелась.

Глянув через лобовое стекло, Конрад с ужасом подумал, что верзила вот-вот поднимется и бросится к нему. Но тот так и валялся на спине, опираясь на локоть, и все глядел на него, Конрада, каким-то странным взглядом на багрово-красном лице. «Толстяк! Дышит с трудом! Видно, выбился из сил!»

«Нет, не стоит вот так… с места в карьер… Сначала надо съехать с лезвий подъемника… Потихоньку, потихоньку… осторожно… Одно… другое…» Конрад чувствовал, как колеса переезжают лезвия… одно за другим… «Теперь — полный вперед!» Колеса крутанулись, выбросив фонтаны пыли, и «хонда» помчалась к воротам. С обеих сторон к машине бежали двое… рабочие… но они были слишком далеко… Впереди еще один, встал поперек дороги… машет руками над головой… сигналит, чтобы Конрад остановился… Он надавил на газ… Преграждавший дорогу отскочил…

Впереди — никого, до самых ворот… Конрад увидел блоки… Он глянул в зеркало заднего обзора… ничего не разобрать… сплошные клубы пыли… Ворота… Конрад затормозил — машина пошла юзом, остановившись футах в четырех… Он выскочил… Открыть ворота!.. Сплошная мгла в лучах закатного солнца… ничего не видно… Краем глаза Конрад увидел, как кто-то метнулся между двух машин, стоявших позади блоков, и поспешил в его сторону… Парень за стойкой, тот самый качок… Бежит и размахивает битой… Парень остановился, чуть присел и выставил перед собой биту, как меч…

— Стоять! Ну-ка, стоять! Стоять! — все повторял парень.

— Это моя машина, моя! — заорал на него Конрад… И показал в сторону верзилы и подъемника… — Он чуть не поломал мою машину! Я имею право забрать свою машину!

— Стой, где стоишь, не двигайся!

Конрад оглядел парня… Грудь широкая и бицепсы заметно выдаются, но бита ходит ходуном… Конрад сделал движение в сторону ворот…

— А ну, не приближайся! Стой, черт тебя подери!

Парень махнул битой, угрожая.

Ворота были заперты на пружинный запор, такой одной рукой не отопрешь… А парень, оказавшийся теперь сзади, подошел совсем близко…

— Слышал, что тебе говорят? Без глупостей!

Парень сделал попытку отогнать Конрада подальше, тыча ему битой в ребра.

Конрад развернулся и схватил биту. Парень потащил ее на себя, но Конрад не разжал рук. Внезапно он сделал резкое движение, и бита оказалась у него в руках. Парень отскочил. Окинув Конрада взглядом, он… бросился к «хонде»… Ключи!.. Конрад ринулся следом, пытаясь опередить парня… Они столкнулись… Парень отпрянул… И ударился спиной о распахнутую дверцу… У него подкосились ноги… Парень заорал, призывая на помощь:

— Клифф! Клифф! Клифф!

Конрад стоял над парнем, с трудом переводя дыхание, все еще сжимая биту…

Такую картину и застал прибежавший на зов парня: Конрад с битой в руке стоит над съежившимся от страха, вопящим хозяином конторы. Прибежавшим оказался окружной полицейский; от униформы на нем были лишь брюки и ботинки, вместо рубашки он натянул футболку. Полицейский вытащил пистолет и выставил его перед собой, сжимая обеими руками.

— Стоять! — крикнул он Конраду. — Брось биту! Бросай, говорю тебе!

Конрад стоял, с трудом соображая. Посмотрев вниз, на свою руку, он понял, что сжимает биту. Разжав пальцы, он выпустил ее, и она скатилась на землю. При ударе бита издала неожиданно мелодичный звук. Конраду стало не по себе, когда он понял, к чему все идет.

— А теперь — лежать! На землю! Лицом вниз! Руки по бокам! Живо!

Конрад смотрел в это искаженное яростью лицо, в дуло пистолета, этой невесть откуда взявшейся штуковины, которую полицейский выставил перед собой. «Но зачем, зачем на землю? Я сейчас все объясню!»

— Я…

— На землю! Живо!

Ошеломленный Конрад повиновался. Он опустился на колени, потом — на руки. После чего всем телом лег на землю.

— Руки по бокам! Живо!

Полицейский стоял где-то сзади.

Конрад послушно вытянул руки — ему ничего не оставалось, как прижаться головой к земле. Он повернул голову. Все тело было мокрым от пота. Он чувствовал, как на влажную щеку налип мусор. Сквозь пыль и слепящий свет Конрад разглядел силуэты бегущих к нему. «Только бы он позволил мне все объяснить!»

— Послушайте, я…

— Заткнись! Я сказал — лицом вниз!

Под голову Конрада просунули биту, уперев ее в прижатое к земле ухо — теперь все его лицо целиком касалось земли: нос и подбородок зарылись в грязь, вонючая пыль набилась в ноздри. Конрад услышал скрип подошв по песку — кто-то подошел. Он услышал чье-то прерывистое дыхание.

— Корки, ты как, цел?!

— Вот дерьмо! — простонал качок-коротышка. — Уф… — Слышно было, как ему помогают подняться. — Черт, спина… Этот недоносок ударил меня исподтишка.

Топот… кто-то, запыхавшись, выкрикивает:

— Эй. Корки… Клифф… Мать честная… Кто-нибудь, да помогите же! Морри, бедняга… он на спине… там, у подъемника… Не шевелится! Даже не дышит!

Распластанный лицом вниз, в грязи оклендских трущоб, промокший от пота, Конрад Хенсли, эта ничтожная песчинка, почувствовал, как его голова наливается жаром. Забитые пылью ноздри слиплись, глаза щипало. Он закрыл глаза. И тут же за сомкнутыми веками увидел двоих, смотревших на него. Арда Оти… Ничего другого она от него и не ожидала… Маленький Карл со светлыми кудряшками… Сын смотрел на отца таким же взглядом, каким Конрад столько раз смотрел на своего папашу.

ГЛАВА 12. Племенной загон

Была пятница, вечер; хозяин плантации, Чарли Крокер, восседал во главе накрытого к ужину стола. Стол был из узловатой ниссы, Рональд Вайн придумал его специально для этой залы, самой примечательной из всех зал недавно построенной Оружейной. В огромном камине из джорджийского известняка — проект все того же Вайна — ярко горели дрова, отбрасывая на Чарли и его тринадцать гостей (пятнадцать вместе с Сереной и Уолли) рисунок из отсветов пламени и густых теней. Мерцающие блики отражались на длинных стволах и резных замках целого арсенала ружей, многие из которых принадлежали к классике так называемого золотого века дробовиков. «Диксоны», «Боссы», «Беретты», «Смиты» и прочие бесценные орудия — все они, помещенные в пирамиды из узловатой ниссы и развешенные по ранжиру, занимали всю залу, все четыре стены.

Поверх ружейных пирамид, между двумя рядами тяжелых карнизов из ниссы, были развешены чучела: кабаньи головы с огромными закрученными клыками и свернутые в кольца гремучие змеи с раскрытыми пастями, из которых торчали ядовитые зубы. Чучела перемежались — сначала кабанья голова, потом свернутая змея — создавая, по словам Вайна, «узор из оскаленных морд». Каждое чучело представляло собой шедевр таксидермиста, и все эти твари были трофеями Чарли. Он подстрелил их или поймал собственноручно на полях и болотах Терпмтина. О чем и намеревался оповестить гостей при первом же удобном случае.

Четверо черных служанок в черной униформе с белыми фартуками только что внесли первое блюдо — черепаховый суп. За ними присматривал дворецкий Мэйсон, старый негр с прямой спиной и внимательным взглядом, стоявший у двери в кухню. Черепаховый суп навел Чарли на мысль.

— А ну-ка, дамы и господа, — вышло: «спода», — перекрыл он гул голосов, — хочу, чтоб вы знали…

Голос Чарли прозвучал так громко, что даже сидевшая слева от хозяина Летти Уизерс, эта grande dame[17] Атланты, на секунду перестала кокетничать с Тэдом Нэшфордом, хирургом и главой медицинского факультета Университета Эмори. Даже старина Билли Басе прервал на полуслове скабрезный анекдот, которым собирался шокировать Ленор Нокс, жену бывшего губернатора штата Джорджия.

— Да будет вам известно, — начал Чарли, — что суп этот приготовлен из местных черепах — прямо здесь, в Терпмтине, и пойманы. Дядюшка Бад самолично поймал их, всех до единой. А знаете, как он их ловит? Привязывает веревку к крепкой ветке над водой, а на крючок насаживает цыпленка. Так вот… когда ветка сгибается, это верный знак, что черепаха уже на крючке. У дядюшки Бада всегда самые лучшие черепахи. — Крокер обвел гостей взглядом и просиял от удовольствия.

Чарли никогда бы не выразил словами то, что чувствовал — как Терпмтин волшебным образом переносил гостей назад, в прошлое, в мир мужчин, сохранявших тесную связь с землей. То были старые добрые времена, когда все делились на хозяев и слуг, когда каждый знал свое место. Чарли не было нужды объяснять, кто такой дядюшка Бад. Он произнес имя так, что каждый из гостей понял — хозяин имеет в виду старого, преданного слугу, скорее всего из черных.

Чарли надеялся, что от поймавшего черепах дядюшки Бада мостик как-нибудь перекинется к тому, кто поймал развешанных по стенам кабанов и змей. Но этого не случилось. Тогда Чарли перегнулся через сидевшую справа Франсин, жену Хауэлла Хендрикса, и спросил гостя рядом с ней:

— Ну, как вам черепаховый суп, Юджин?

— Выше всяких похвал, — отозвался тот и улыбнулся в некотором замешательстве.

Чарли просиял, надеясь на продолжение беседы. Но беседы не получилось. Такого «призового голубка», как Юджин (Джин) Ричман, голыми руками не возьмешь — не так-то просто увлечь его прелестями Терпмтина. Во-первых, Джин — еврей, а в Джорджии это означало строго определенный круг общения. К тому же с евреем приходилось вести себя осторожно и предельно тактично. Попробуй поболтать с ним как мужчина с мужчиной, чтобы с солеными шутками и хохотом от души — не выйдет. И все же Джин Ричман был тем самым «призовым голубком», в котором он, Чарли, так нуждался. Вся эта затея с гостями, приглашенными на выходные, была устроена с единственной целью — очаровать мистера Юджина Ричмана, «магната в мире фитнеса», как отзывалась о нем пресса Атланты. Ричман основал «Формулу Америки» — сеть из тысячи фитнес-центров; первый такой центр появился в Атланте, а потом они распространились по всей стране. Ричман подыскивал место для нового головного офиса — первоклассное помещение в триста шестьдесят тысяч квадратных футов. Немного везения плюс очарование Терпмтина — и семь этажей «Крокер Групп», сданные в аренду Ричману, приносят десять миллионов в год. Это произвело бы настоящий переворот в мире финансов и связей с общественностью, впечатлило бы даже команду по проработке из «ГранПланнерсБанка» с их «узким фокусом» и прочим. Почти каждые выходные в Терпмтине бывал свой «призовой голубок»; как-то Чарли именно так и выразился в присутствии еще первой своей жены, Марты. Та сочла выражение крайне неудачным. Поэтому он не решился повторить то же самое при Серене, хотя и сказал ей прямо, для чего пригласил Ричмана и почему собирается уделить тому максимум внимания. Вообще-то Терпмтин не был никакой «экспериментальной фермой», однако плантация давно уже окупила себя «призовыми голубками». Вот только Чарли не знал, как втолковать это недоумкам из «ГранПланнерсБанка».

Чарли продолжал лучезарно улыбаться «голубку». Сам Джин Ричман смотрелся не слишком хорошей рекламой своему предприятию, обещавшему тысячам женщин отличный тонус и скульптурное тело. В свои сорок четыре Ричман уже начал заплывать жирком. Кожа — бледная, какого-то нездорового цвета. Голова, торчавшая из рубашки-поло и блейзера, похожа на пузырь и совсем облысела, только на макушке свисают несколько прядей буровато-рыжеватого цвета, напоминающие пятна от апельсинового сока. Бледные карие глаза придавали ему вид испуганный и утомленный. Ричман вообще казался каким-то вялым. Чарли подумал, что, если уж на то пошло, он сам послужил бы отличной рекламой такой корпорации, даже в свои шестьдесят — открытая на груди рубашка цвета хаки не скрывала могучую шею, широкие плечи и мощную грудную клетку. Теперь даже на громадных плантациях стали одеваться к ужину неформально, исключение составляли разве что несколько семейств в Южной Каролине, из северян, зараженных британской чопорностью.

— Пожалуй, завтра познакомлю вас с дядюшкой Бадом, — сказал Чарли. — Дядюшка Бад — прямо живая история джорджийских плантаций. У нас он уже давненько, с тех самых пор, как я купил землю. Вся родня у него — нег… народ терпмтина, собирали еще сосновую смолу. Понятия не имею, сколько ему лет. Впрочем, он и сам вряд ли помнит. — Чарли покачал головой — такая вот сермяжная правда: — Да-а-а, дядюшка Бад…

— Похоже, примечательный человек, — вежливо, слегка улыбаясь, но без тени осуждения заметил Ричман.

Тем временем гул голосов за обеденным столом совсем стих, и это несмотря на то, что Чарли умудрился заполучить к себе немало говорливых, ярких и модных персон, способных произвести впечатление на Ричмана независимо от его личных предпочтений. На противоположном конце стола, там, где сидела жена Ричмана Марша, Чарли по одну сторону от нее усадил Хауэлла Хендрикса, добродушного толстяка с головой в форме дыни — генерального директора «Серри энд Беллок», крупной рекламной компании на Юге. По другую — Слима Такера, известного на всю страну певца, который одним из первых в эстрадном бизнесе приобрел перепелиную плантацию на юге Джорджии. Оба не оставляли своим вниманием Маршу, симпатичную брюнетку. «Уж слишком симпатичную, — подумал Чарли. — Наверняка вторая жена Ричмана». Однако сейчас все трое молча зачерпывали ложками черепаховый суп. Бывший губернатор, старик Бичем Нокс, сидевший рядом с Сереной, был занят тем же. Даже Опи Маккоркл, судья округа Бейкер, известный краснобай, прекратил беседу с молоденькой подружкой Тэда Нэшфорда, Лидией Как-ее-там. Верный себе, он заявился на ужин в клетчатой рубахе, клетчатом галстуке, красных фетровых подтяжках и… огромном, старом кожаном ремне, который опоясывал его курдюк как подпруга мула. Однако сейчас Опи, совсем недавно извергавший потоки напыщенных, риторических фраз вперемежку с местными деревенскими словечками, молчал. Пришлось Чарли самому поддерживать беседу. Он почувствовал, что такая задача ему вполне по силам. Перед ужином Чарли опрокинул пару стаканчиков разбавленного водой бурбона — «коричневого виски», который пил в противовес той мутноватой бурде, что с легкой руки яппи вошла в моду в Атланте — белому вину, водке и прочему. Хотя на эту тему он прохаживаться не стал, потому что Ричман попросил белого вина. А после «коричневого виски» предложил гостям попробовать маисового ликера приготовления дядюшки Бада. Дамы с подобающим ужасом отвергли его предложение. Однако Чарли, само собой, глотнул стаканчик, хотя после крепкого ликера, что называется, голову сносило. После ликера у него перестало ныть больное колено, и он почувствовал себя… непринужденно.

— Эй, Мэйсон! — прогремел он на всю залу, подзывая дворецкого, все еще стоявшего возле двери на кухню. — У нас что, разве не найдется дровишек поприличнее? Глянь — в камине сплошная щепа да хворост.

Мэйсон, обряженный в старомодный китель из белого хлопка и черный галстук-бабочку, выступил вперед; на лице его появилось выражение озабоченности и легкой обиды.

— Да там ведь и покладены дрова, кэп Чарли. Сам поклал, не далече как вчера.

— Что-то, Мэйсон, не вижу я дров — одна растопка, — возразил Чарли. — Давай-ка принеси настоящие дрова.

Дворецкий постоял в нерешительности, посмотрел в сторону и сокрушенно покачал головой. Это был высокий, широкоплечий старик, с возрастом высохший; волосы у него были с пробором посередине, он зачесывал их назад, укладывая горячими щипцами в аккуратные маленькие волны.

Шепотом, как будто тема была не из тех, что обсуждают в присутствии гостей, дворецкий пробормотал:

— Покласть слишком много дров, кэп Чарли, станет слишком жарко.

И Крокер все понял. Дело было в том, что снаружи припекало, однако Вайн определил для залы камин размером в человеческий рост, и громадина требовала не просто огня, а настоящего пожара. Который в такую погоду можно было вынести, только включив систему кондиционеров на полную мощность. Что Мэйсон и сделал. То и дело сверху задувала струя прохладного воздуха — прямо в зубах ломило. Загрузи Мэйсон камин как положено, никакие кондиционеры не помогли бы. Но черт побери… в таком очаге должно реветь пламя!

Чуть смягчившись, Чарли сказал Мэйсону:

— Ну-ну, ладно… Давай принеси дров потолще.

— Да, сэр… кэп Чарли… вот только… ох, прямо даже не знаю… — Мэйсон сокрушенно покачал головой.

С противоположного конца стола заговорила Серена:

— Чарли, будет тебе…

И посмотрела на Мэйсона.

— Дров и так достаточно.

Мэйсон некоторое время смотрел на нее, потом — на Чарли; лицо его приняло страдальческое выражение. Чарли поймал на себе взгляд Уолли. Тот сидел через три места от Серены, между Дорис Басе и юной Лидией, гражданской женой Тэда Нэшфорда, переводя взгляд то на Серену, то на отца, то на Мэйсона; казалось, он съежился на своем стуле.

Чарли в негодовании воззрился на Серену. И было из-за чего. Во-первых, та оспорила указания, данные мужем дворецкому. Во-вторых, она запросто может раструбить о сути проблемы во всеуслышание, тем самым выставив его тщеславным дураком. И в-третьих, Серена поставила Мэйсона в неловкое положение. Дворецкий не любил, когда молодая хозяйка распоряжалась и вообще вмешивалась в управление плантацией. Мэйсон так и остался предан прежней хозяйке, Марте, хотя прошло уже три года. Чарли чувствовал это, стоило только Мэйсону и Серене оказаться в одной комнате.

Теперь же дворецкий стоял и ждал, чем разрешится разногласие, возникшее между кэпом Чарли и его новой женой, этой темпераментной штучкой. Крокер не решался отправить дворецкого за дровами — он боялся, как бы Серена не ляпнула что-нибудь про кондиционеры. Необходимо было перевести разговор на другую тему.

И вот ни с того ни с сего Чарли широко улыбнулся сначала Мэйсону, потом — Летти Уизерс и спросил:

— Летти, а ты ведь знакома с Мэйсоном, а? Помнишь, я представлял его тебе в прошлый раз?

— Да, конечно, — ответила Летти прокуренным баритоном, каким говорили многие южанки преклонного возраста из-за пристрастия к сигаретам. — Мэйсон, рада видеть вас снова.

— Отлично, миссис Уизерс.

У Мэйсона была привычка говорить при встрече с другими «Отлично» независимо от того, интересовался ли собеседник его самочувствием или нет. На Чарли же произвело впечатление то, что дворецкий запомнил фамилию Летти.

— Так вот, Летти… В жизни Мэйсона с тех пор случилось много чего хорошего.

Слова Чарли поставили дворецкого в тупик.

— Мэйсон, расскажи-ка миссис Уизерс о сыне и дочке.

Мэйсон всем своим видом выражал нерешительность. Видя это, Чарли прибавил:

— Скажи, где теперь твой сын?

— Учится в Технологическом, — ответил Мэйсон.

— Расскажи миссис Уизрес, что он изучает.

— Электротехнику, — ответил дворецкий. Теперь он переводил взгляд то на Чарли, то на Летти Уизерс. Такое выступление на публике смущало Мэйсона. Чарли чувствовал его смущение, однако вознамерился настоять на своем. Он затеял это вовсе не ради Летти Уизерс. Взгляд Чарли перескакивал с Мэйсона на Ричмана и обратно.

— И где он уже? — спросил Чарли. — Где именно?

— Где? — Старый дворецкий не понял, что имеет в виду Чарли. — В Технологическом? — неуверенно ответил он.

— Да нет, я про аспирантуру, — сказал Чарли. — Понимаешь, Летти, парень учится в аспирантуре. Бакалавра уже получил. Еще в прошлом году. Так, Мэйсон?

— Да, сэр.

— А теперь учится в аспирантуре, так? Трудится над крупным проектом. Самым крупным у нас, на Юге. А то и во всей стране, — пояснил Чарли. — Правильно я говорю, Мэйсон?

— Да, сэр.

— Я вот тоже закончил Технологический, — сказал Крокер, — но в аспирантуру меня бы ни за что не взяли! Спорим, Мэйсон, а? У тебя-то на этот счет сомнений нет, верно? — И снова метнул взгляд на Ричмана.

— Нет, сэр. — Лицо дворецкого исказила вымученная улыбка — гримаса неловкости. — То есть да, сэр, думаю, вас бы взяли. Если бы вы захотели.

— Э, нет, Мэйсон, — засмеялся Чарли, — ни в коем разе. Только не эти умники из Теха! Ну-ка, а теперь расскажи миссис Уизерс о дочке. Где сейчас твоя Верна?

— В Атланте.

— И что она там делает? Она ведь медсестрой работает, правда? И где же?

— В травме… Это в Эмори. — Мэйсон отвечал, выгнув плечи вперед и сцепив руки — прямо примерный ученик у доски.

— Отделение травматологии в Эмори, — повторил Чарли. — А ведь это чертовски серьезная работа… что скажешь, Тэд? — И посмотрел на Тэда Нэшфорда, хирурга, сидевшего слева от Летти. Потом перевел взгляд на Ричмана — удостовериться, что тот слушает. И снова на Тэда.

— Что правда, то правда, — подтвердил Нэшфорд, — работа действительно серьезная.

Чарли расплылся в улыбке — он торжествовал.

— Сдается мне, Мэйсон, это просто здорово, а? Ты небось гордишься?

— Да, сэр.

— И не только детьми, так ведь? А и самим собой. — Чарли пристально посмотрел на дворецкого.

Мэйсон понял, на что намекает хозяин.

— Да, сэр. Но я вот думаю… мне так кажется, что… без вас-то, кэп Чарли, я бы ничего не смог… Вы к нам так добры.

— Да ну, чепуха, Мэйсон, — великодушно отозвался Крокер. — Всего и делов-то позвонить человечку-другому. А вот дети у тебя в самом деле молодцы.

Чарли снова глянул на Ричмана. И в то же время заметил, что Уолли, его шестнадцатилетний отпрыск, сжался так, что едва выглядывал из-за стола. Он как будто пытался отстраниться от чего-то отвратительного и все беспокойно поглядывал на Серену. Та же смотрела на него, Чарли, и взгляд ее выражал отнюдь не гордость за покровительство, оказанное мужем преданному черному слуге. Более того, взгляд этот осуждал. Но с какой, черт возьми, стати? Ведь он, Чарли, всего-навсего хочет показать Ричману, какие теплые отношения сложились между хозяевами Терпмтина и работниками, как терпимо относятся первые ко вторым, какие они, хозяева, какие просвещенные, наконец. Что же в этом плохого?

И вдруг за столом раздался громкий хохот. Вне всяких сомнений, это… Билли Басе. Он откинулся на стуле всей своей неуклюжей тушей, запрокинув голову далеко назад. Билли смеялся так, что потом, задыхаясь, хватал воздух ртом. Этот жизнерадостный великан с внушительным брюшком всегда выглядел неряшливо. Обвисшие веки и бородавки придавали ему сходство с гончей; редеющие седые волосы постоянно торчали во все стороны. Глядя на него сейчас, когда Билли вот так откинулся на стуле в своем охотничьем костюме цвета хаки… толстый стареющий мужлан с сельских окраин (а он таким и был), трудно было представить его сорок лет назад, в прекрасной физической форме, старшекурсником Технологического, игравшим за университетскую сборную. Чарли, тогда первокурсник, стоял в защите. И этот самый мужлан теперь как сыр в масле катается. В 1987-м, на пике экономического подъема, он был одним из немногих застройщиков, кто догадался продать свои акции. В детстве Чарли еще не знал Билли, однако тот был почти что их соседом — жил в округе Догерти. Жили они тогда одинаково — та же безродность и беспросветная бедность. Вот уже много лет Билли был компаньоном Чарли по охоте, закадычным дружком, неистощимым на добрый старый босяцкий юмор. Завсегдатай Терпмтина, Билли неизменно присутствовал на всех шикарных вечеринках вроде той, какую Чарли затеял на этот раз. Внимание всего стола было приковано к Билли. Наконец, отдышавшись, он перестал раскачиваться взад-вперед и со слезами на щеках пробасил сидевшей рядом Ленор Нокс:

— Как… как вы сказали?… Бал в честь… больных СПИДом?

Ленор, когда-то первая леди штата Джорджия, в застольных беседах была незаменима, она справлялась с любой ситуацией, однако на этот раз попала в затруднительное положение. Склонив голову вбок, миссис Нокс приготовилась защищаться.

— Я, конечно, слыхал о таких балах, — не унимался Билли, — да только впервые вижу человека, который побывал там! — «Человека» вышло как «чека» — дома Билли говорил на привычном языке джорджийской глубинки, коверкая слова похлеще Чарли. Обычно Басе принимался хохотать еще до того, как заканчивал шутку; волна его смеха подхватывала других, и становилось уже не важно, что он там собирался сказать. — Я, Ленор, родился в старые добрые времена, черт меня дери! Мать честная, да когда я был мальцом, любой, подхвативший венерическую — вышло: «ве-е-ричскую» — болезнь, ходил все одно что с клеймом. — Билли обвел взглядом сидевших за столом мужчин, как бы призывая батарею отозваться залпом громкого хохота. — Если подцепил сифилис или там трипак, это же позорище! — Он поискал взглядом губернатора Нокса — старик не знал, как быть, поскольку предметом насмешки вроде как стала его жена — потом поочередно перевел взгляд на Хауэлла Хендрикса, судью Маккоркла, Ричмана, Чарли, Тэда Нэшфорда и Слима Такера. Чарли с судьей уже смеялись — обычно на таких вечеринках с попойкой они же и подначивали Билли, выдававшего свои фирменные остроты. — Могу припомнить кучу народу с ве-е-ричскими болезнями, а вот чтобы в их честь затевали мероприятия!.. — На Билли нашел очередной приступ веселья. — Да еще балы с танцами! С танцами, понимаешь ли! Что-то не слышал я чего-нибудь вроде: «Ночь трипака с рэпом до утра!» или «Выпьем рюмку коньяка за дорогого сифака!».

— «Хип-хоп в честь герпетиков!» — с натугой выкрикнул судья Маккоркл, держась от хохота за живот.

— «Привет, носитель спирохет!» — внес свой вклад Чарли, согнувшийся в пароксизме смеха.

— «Отдадим должное прыщам и гною на коже!» — выпалил Билли.

— «Рави Шанкар за твердый шанкр!» — снова отличился судья.

— «Поцелуем что есть силы полусгнившего педрилу!» — Билли уже попросту выл. — Теперь… теперь, если у тебя СПИД, ты прямо святой, блин! В твою честь банкеты закатывают! Танцульки устраивают!

— «Восславь и стремись постичь того, кто приобрел ВИЧ!» — пропел судья; выпучив глаза и разинув рот, он воздел руки небу на манер негритянских проповедников. Билли и Чарли от такого чуть не попадали.

— Что-то раньше прокаженных не приглашали на балы в их честь! — прокричал Билли. — Наоборот, привязывали тем на шею колокольчики, чтобы народ слышал и уносил ноги куда подальше! Сдается мне, так надо поступать и со всеми этими «спидоносами».

— Точно, — отозвался Чарли, — да только когда — вышло: «када» — будешь в Нью-Йорке, Сан-Франциско или там еще где, мать честная, ты просто оглохнешь от звона! Если уж в Атланте такое творится!

Билли и судья грохнули с новой силой. Чарли это только порадовало — он уже начал опасаться, что безнадежно отстал от этих шутников. Вот это да… вот так потеха! Настоящий, забористый юмор, как и должно быть в Терпмтине! Отлично провели время — именно для этого Охотничий домик с Оружейной залой и построены. Ну надо же: «Ночь трипака с рэпом до утра!» Или: «Выпьем рюмку коньяка за дорогого сифака!» А это: «Поцелуем что есть силы полусгнившего педрилу!» Ну, старина Билли, ну, сукин сын, и отмочил! Вот она, вечеринка по-нашему, по-простецки!

Чарли обвел взглядом сидевших, дабы насладиться видом гостей, хохочущих над солеными шутками, принятыми в Терпмтине. Однако гости удивили его. На широком лице Хауэлла Хендрикса застыло подобие усмешки, однако глаза не смеялись, настороженно перескакивая с Серены на юную Лидию, гражданскую жену Нэшфорда, с Лидии на Веронику Такер, сидевшую по другую сторону от Ричмана… Жена Билли, Дорис, хохотала от души, однако Серена снова смотрела осуждающе. А сгоравший со стыда Уолли, закатив глаза, совсем сполз со стула. «Гражданская» Лидия уставилась на сидевшего напротив Тэда Нэшфорда с приоткрытым ртом, как будто ждала подсказки: поднять уголки губ в улыбке или опустить в негодовании. Тэд сидел с точно таким же, как и у Хендрикса, выражением на лице — застывшая улыбка и беспокойный взгляд. Поначалу Чарли слышал прокуренный голос смеявшейся Летти, теперь же она откинулась на стуле, всем своим видом выражая тревогу. Слим Такер, стремясь доказать, что он прирожденный плантатор, растянул рот в широкой усмешке, однако лицо его было похоже на маску. Марша Ричман, сидевшая между Слимом и Хауэллом, мрачно глядела через стол на мужа. А уж Ричман…

…Его упитанное лицо и вовсе онемело. Он смотрел на жену, как бы говоря: «Ничего не поделаешь! Раз уж мы здесь, приходится терпеть».

Да что, черт возьми, происходит?! Это же Терпмтин! Оружейная зала! Святая святых мужского братства! Да что на них нашло?!

Вдруг с дальнего конца стола раздался высокий, пронзительный голос:

— Слушай, пап, а может, их всех того… ядерным оружием бомбануть?

Это был Уолли. Чарли опешил. Он даже не понял, о чем тот, но почувствовал в словах сына вызов. Сам голос выдал парня — поначалу с нотками легкомысленного веселья, а в конце — с дрожью. За столом установилась гробовая тишина. Треск разломившегося в камине полена показался грохотом лавины.

— Бомбануть? Кого? — не понял Чарли. Сжавшийся в комок, сын глядел на него как лесной зверек на дороге, ослепленный светом фар.

— Да всех… кто со СПИДом. — Ни намека на шутку; шестнадцатилетний парень и сам испугался собственной дерзости.

— Как это бомбануть? Зачем?

Тот с еще большей дрожью в голосе:

— А тогда те, кто не умрет, будут светиться в темноте, и ты вовремя заметишь их.

Когда парень дошел до «светиться», он едва не рыдал. За столом воцарилась гнетущая тишина — худший враг любого званого ужина.

Раздался натянутый смех судьи Маккоркла, который повернулся к Чарли:

— А сынок-то тебе еще фору даст! Надо же — «бомбануть»! Ха-ха-ха, ха-ха-ха…

Вмешательство судьи разрядило обстановку — все дружно поддержали его смех. Все, кроме Чарли — тот так и сидел с застывшим лицом. Наконец, взяв себя в руки, он метнул взгляд в сторону кухни и гаркнул:

— Мэйсон! Давай-ка гостям еще черепахового супа!

Между переменой блюд, пока негритянки в черной униформе с белыми фартуками уносили суповые тарелки, Серена поднялась со своего места и, пройдя мимо Чарли к выходу, жестом позвала его, шепнув: «Можно тебя на минутку?» — якобы для того, чтобы посоветоваться по хозяйственным делам.

Чарли встал, почувствовав, как застыло колено, и захромал вслед за женой в холл. Из залы еще доносился застольный гул голосов; Серена остановилась, посмотрела Чарли прямо в глаза и спросила:

— Зачем ты поощряешь Билли? Зачем позволяешь ему проделывать свои номера, эти ухарские шуточки?

Чарли, не понимая, в чем дело, зло огрызнулся:

— А что в них такого?

— Подумай хотя бы о Ричмане! — сдавленным голосом зашептала Серена. — Видел бы ты его лицо. Да и его жены тоже.

— Господи, да в чем дело-то?!

— Они ведь евреи, Чарли! Евреи!

— Ну да, я знаю, — возразил Крокер, защищаясь.

— Тогда тебе должно быть известно, что евреи слывут либералами. Для них… ну, ты понимаешь… для них вы все… ты, Билли, судья Маккоркл со своими выходками… с этим неприятием…

— Неприятием? — переспросил Чарли. — Да бог с тобой, Серена! Билли ни слова не сказал о неприятии. Всего-навсего…

— Ради бога, только не надо опять!

— Да я и не говорил ничего такого! Никто не говорил!

— А этого и не требовалось, Чарли. Джин и Марша прекрасно поняли, что именно имел в виду Билли. Впрочем, твой сын тоже все понял. Слышал, что он сказал?

— Да уж, слышал… — Чарли покачал головой. — Ушам своим не верю!

— Бедный мальчик, — пожалела Уолли Серена, — он хотел обернуть все в шутку… Но ты представь, каково ему было.

— Да уж, представил… Хотел бы я знать, к чему он… — Чарли замолчал на полуслове и покачал головой.

— Дело ведь не только в Ричманах и твоем сыне, — продолжала Серена. — Хауэлл тоже не знал, что и думать обо всем этом. А ведь он в рекламном бизнесе. Ты же знаешь, до чего все они чувствительны к…

— Чувствительны к чему, а, Серена?! — Крокер едва удержался, чтобы не повысить голос.

— Чарли, я же не нотации тебе читаю, — зашептала жена. — Просто хочу, чтобы ты понял — если тебе нужен Ричман, не стоит позволять Билли и судье, да и себе тоже… в общем, ты понимаешь, о чем я. Не забывай, что Ричман — еврей и либерал, что он входит в правления половины правозащитных организаций Атланты.

— Ладно, я тебя понял. О, господи, господи! — Чарли покачал головой, но больше ничего не сказал — Серена была права.

Оба вернулись к столу. Колено у Чарли болело сильнее прежнего, он заметно хромал. И куда они все катятся? То, что сказал Билли, было в самом деле смешно! Да и судья такое отмочил! «Отдадим должное прыщам и гною на коже!» И ведь с ходу придумал, а! В зале судебных заседаний, когда Опи Маккоркл произносил свою речь, всегда начинались такой галдеж и улюлюканье. «Отдадим должное прыщам и гною на коже!» Тут Чарли вспомнил о сыне… А его-то какая муха укусила? Все этот идиотский пансион в Новой Англии, куда Марта определила сына, этот злосчастный «Триниан»… Мальчишкам пудрят мозги всякой чепухой про либерализм, политкорректность… А здесь — Терпмтин! Здесь по стенам развешано оружие! Причем столько, сколько, может статься, нигде больше не увидишь! И если мужчина хочет открыто высказать то, что у него на уме, хочет вести себя по-мужски, то здесь для этого самое место. Да и где же еще?

Коронным блюдом в Терпмтине были, разумеется, перепела, которых подавали с соусом, приготовленным тетушкой Беллой по собственному рецепту. К перепелам шли нарезанный тончайшими ломтиками окорок, копченный дядюшкой Бадом, картофельное пюре, окра, листовая капуста, фасоль с луком, отваренная в ветчинном жире и приправленная уксусом. А еще — ветчинные лепешки, испеченные тетушкой Беллой, два вида хлеба: маисовый и мягкий, душистый «Салли Ланн». Все это ставилось на стол одновременно. Городские, к собственному удивлению, с удовольствием съедали тушеные овощи тетушки Беллы — всю эту капусту, фасоль и прочее. Не только взрослые, но и молодежь, в лучшие годы своей жизни предпочитающая картофель фри и салат-латук. Даже Ричман, горожанин до мозга костей, насчет которого Чарли так беспокоился, ел с аппетитом.

По сложившейся традиции, на плантациях Южной Джорджии хозяева обычно не баловались европейскими винами, однако Чарли обнаружил, что густое, слегка пряное немецкое белое вино «Гевюрцтраминер» превосходно сочетается с перепелами и овощным гарниром тетушки Беллы. И он вот уже в который раз осушал свой бокал. Как, впрочем, и Билли Басе. Ощутив прилив кипучей энергии, Чарли перегнулся через Франсин Хендрикс, на которую почти не обращал внимания — ну и плевать! — и позвал:

— Эй, Джин! Как тебе — вышло: «те» — перепелочка, а?

— Великолепно, Чарли! — откликнулся Ричман, причем с таким энтузиазмом, какого не проявлял за весь вечер. — И вот это тоже! — Он показал вилкой на окру, капустные листья и фасоль. — Но перепелка… Перепелка — это что-то!

— А то! — воскликнул Чарли. — Каждая птаха обошлась в четыре тыщи семьсот восемьдесят четыре доллара!

Разговоры вдруг разом стихли, и снова стал слышен только треск дров в камине. Ричман переспросил:

— Четыре тысячи семьсот восемьдесят четыре доллара?

— Точно, — подтвердил Чарли, довольный собой. — Если взять то, во сколько обходится содержание этого местечка, да потом разделить на подстреленных птах, как раз и выходит!

— Невероятно! — поразился Ричман.

Чарли почувствовал, как все вокруг так и застыли. Слишком поздно он сообразил, что причиной тому совсем не цифра, а та… вульгарность, с которой он заявляет об этом. Крокер увидел, как на противоположном конце стола Серена медленно качает головой.

Пришлось ему замолчать. Потрескивали дрова, на лицах беседовавших друг с другом гостей метались блики света и тени, кабаньи головы грозно топорщили клыки, а свернутые кольцами гремучие змеи только что не плевались ядом. Обескураженный, Чарли сидел с тяжелой головой и не желал признаваться самому себе в том, что перебрал.

Очередная неловкость возникла, когда судья Маккоркл, также употребивший слишком много «коричневого виски» и «Гевюрцтраминера», да еще прихвативший пару рюмочек маисового ликера, принялся разглагольствовать прямо поверх голов «гражданской» Лидии, Уолли и Дорис Басе, стремясь донести свою мысль до Бичема Нокса.

— Не, Бичем, не-не-не… — зычным голосом, на манер коренных обитателей округа Бейкер, вещал судья, — с Техом сейчас ведь как? Придется обращаться с заявлением nolo contendere[18]! Точнее, no-li-mus contendere. Неправильный глагол, первое лицо, множественное число. Никакого, к черту, футбола не будет!

— С чего это вы взяли, Опи? — не понял старик-губернатор.

— Так ведь — вышло: «такэть» —…у нас терь новый тренер… с нимбом вокруг башки. Тоже мне, возомнил ся блюстителем успеваемости! Что удумал — не уложится парень хотя бы в два с половиной балла, не выйдет осенью на поле в составе «Бульдогов». Нет, кроме шуток. И запала же ему такая мысля, идеалисту хренову! Бумажки еще не подписаны, а бывшие выпускники уже в ярости. И я с ними! Конечно, образование — дело хорошее, и успеваемость надо держать на уровне… Но если ты футбольный тренер и любишь футбол, ты просто обязан быть тупым как пробка. А успеваемость тебя не колышет! Не колышет, и все тут!

Судья принадлежал к выпускникам Университета Джорджии, там он прошел основной курс и впоследствии специализировался на юридическом. Он был ярым фанатом «Бульдогов» своей альма-матер, одним из многочисленных болельщиков, по всей Джорджии толпами ревущих на стадионе. Судья отличался образованностью, но зачитывался «Соперниками с незапамятных времен» — хронологией битв между командами Университета Джорджии и Технологического, первая встреча которых состоялась еще в 1893 году. Тогда обе команды обвинили друг друга в привлечении посторонних игроков, не являвшихся студентами их учебных заведений. Питомцы Университета, чья команда проиграла со счетом 28:10, начали скандировать: «Врешь! Врешь! Врешь! Но нас не проведешь! Рефери из Теха, на мыло пойдешь!» Книга лежала у судьи на прикроватной тумбочке. Для судьи, одного из старейших выпускников Университета и влиятельнейшего политика с солидной поддержкой среди населения юго-западной части штата, всегда было забронировано несколько мест. Причем независимо от того, где играли «Бульдоги» с «Желтыми футболками» — на стадионе Стэнфорда в Афинах или на стадионе Бобби Додда в Атланте, принадлежавшем Технологическому.

Впервые в голове у Чарли мелькнула здравая мысль: футбол… футбол в Джорджии… Апрельский вечер. Убеленный сединами Опи Маккоркл, известный судья, знаток латыни… Такой же седой Бичем Нокс, бывший губернатор, имеющий немало заслуг перед штатом Джорджия… Вот сидят они в Оружейной, посреди перепелиной плантации в двадцать девять тысяч акров, и говорят… о футболе! Футболом одержимы все, перед этой темой никто не устоит. Она так традиционна для Джорджии, что никто в этом не видит ничего примечательного. Прямо сейчас в разных уголках штата, в самых неожиданных местах кто-нибудь да говорит о футболе. О «Бульдогах», «Соколах» или какой еще местной команде, по правилам Игры нареченной именем свирепой твари: «Диких кошках», «Питбулях», «Ягуарах», «Медянках»… Он, Чарли, этот парень «Шестьдесят минут», был одним из великих героев, своими подвигами разжигавших эту самую одержимость. Но все же как такое происходит? Как такие мудрые старики становятся одержимыми? Как, черт возьми? У Чарли, накачавшегося маисовым ликером и «Гевюрцтраминером», заболела голова.

Сидевший напротив Билли Басе опрокинул очередной бокал «Гевюртцтраминера» и выкрикнул:

— На твоем месте, судья, я бы не стал покамест распускать нюни. У ребят из Теха и своих забот полон рот!

— Бьюсь об заклад, все это цветочки по сравнению с нашим тренером Матиасом Спонджем, этим херувимом! Жалкий червяк!

— Э, нет, судья… — ответил Билли.

— Что значит «нет»? — взревел судья.

Оба перекрикивались до того громко, что остальные замолчали.

— Знаешь нашего Фарика Фэнона?

— Да уж, — подтвердил судья, — слышал: «Фарик Фэнон круче всех!» А что такое?

Билли разинул было рот, но так ничего и не сказал. Помолчав, он пробормотал:

— Ну, скажем… в общем… парень вроде как не управляется со своей пушкой — стреляет как бог на душу положит.

Последовал взрыв хохота; Билли хотел было продолжить, но снова замолчал — так и остался сидеть с открытым ртом.

— В смысле? — спросил судья.

— Чего не скажу, того не скажу. И так уже наговорил порядочно.

— Да ладно, Билли, не ломайся, — принялся уговаривать судья, — раз уж начал говорить, так договаривай, не томи.

— В самом деле, чего это ты заскромничал, — поддержала судью Летти.

— Нет уж, — стоял на своем Билли, — не стоило мне рот раскрывать. Да и об чем речь-то… так… слухи одни…

— Что-то не верится, — возразил Нэшфорд. — Слабая отговорка!

На то же самое напирали и остальные, больше всех — Летти Уизерс, все повторявшая: «Скромность мальчикам не к лицу, Билли!»

Билли едва заметно, одним уголком губ, смущенно улыбнулся и устремил мечтательный взгляд к потолку. Очевидно, в его большой голове происходила нешуточная схватка: с одной стороны, его удерживала необходимость хранить тайну, с другой, так и подмывало выболтать секрет, став центром внимания.

К всеобщему удивлению, верх взяла необходимость сохранить тайну.

— Нет, нет, нет… Не могу, — сказал он, опустив глаза и качая головой. — Обещая держать язык за зубами. Да и нет в этом ничего… так… болтают всякое…

Летти, Опи, Тэд Нэшфорд… все поддразнивали его, а жена Дорис сверлила неодобрительным взглядом.

На десерт подали пирог трех видов: с орехами пекан, с лимонными меренгами и яблочный. И три вида мороженого: ванильное, персиковое и мятное. Все было сделано в Терпмтине; мороженое сбила вручную тетушка Белла с помощницами, прямо на заднем дворе, у входа в кухню, о чем Чарли не преминул сообщить гостям. После десерта зазвучал… дружный хор, воздававший хвалу великолепному ужину. К которому присоединились даже Джин и Марша Ричманы.

Чарли обратился к дворецкому:

— Мэйсон, позови-ка тетушку Беллу на минуту.

Пришла тетушка Белла — полная, темнокожая, с седыми волосами, которые она зачесывала назад, собирая в тугой пучок. Языки пламени из камина отражались на ее лице и голых руках, которые уже блестели от кухонного жара. Негритянка вытирала руки о большой передник, вроде тех, что носят рабочие. Видно, кухарка уже привыкла к этим вызовам, потому что, глядя на Чарли и гостей, тут же заулыбалась.

— Тетушка Белла, у тебя небось уже в ушах звенит, — пошутил Чарли. — Уж так стряпню твою нахваливают, так нахваливают!

И в самом деле, восторженные отзывы исходили не только от завсегдатаев, вроде Билли Басса с женой и судьи, но и от Франсин Хендрикс, Ленор Нокс, «гражданской» Лидии, да и — удовлетворенно отметил про себя Чарли — Джина Ричмана тоже, хотя его тихий голос потонул во всеобщем веселом гвалте.

Марша Ричман с улыбкой повернулась к тетушке Белле и, глядя прямо на нее, тоненьким, жеманным голоском южанки из высшего общества сказала:

— Как вам только удается такое? По правде говоря, я не очень люблю все эти овощи — окру, капусту, фасоль, — но ваши у меня прямо во рту растаяли! Поделитесь секретом.

Негритянка широко улыбнулась и, откинув голову, вся затряслась в глубоком, грудном смехе:

— Милости просим в царство… жира!

Вокруг так и грохнули. «Милости просим в царство… жира!» Это что-то! Ну, тетушка Белла… ну, отколола номер! Даже Чарли не слыхал от нее такого! Все чуть ли не в конвульсиях бились! Все, да не все. Чарли заметил, что Марша Ричман хотя и улыбается, но как-то натянуто. У нее был такой вид, будто ее только что смертельно ранили — в самое сердце.

После ужина Чарли повел гостей на выложенную камнем террасу в задней части Оружейной. Он заранее наказал Мэйсону позаботиться о том, чтобы лампы на террасе были потушены — не хотел, чтобы электричество умалило красоту ночного пейзажа, призванного впечатлить гостей. Встав рядом с Ричманами, он собирался в полной мере насладиться их восхищением.

И те его не подвели.

— А-а-ах! — восхищенно выдохнула Марша.

Огонь!

В отдалении, посреди опустившихся на плантацию вечерних сумерек, полыхала громадная дуга пламени. Силуэты высоких сосен на заднем плане казались гигантской решеткой. В воздухе висел резковатый запах паленой травы и горящих сосен.

Довольный Чарли шумно вдохнул и выдохнул:

— Да-а-а… Такое нигде больше не увидишь…

И в самом деле, резковатый аромат заставлял его сердце биться чаще, пробуждая в душе чувства, которые он не в силах был выразить словами.

— Ух ты, вот это да! А что это, Чарли? — спросил Джин Ричман.

Крокер обрадовался — наконец того проняло. Впервые за весь вечер Ричман очнулся от летаргического сна.

— Поля подожгли, — пояснил он.

— Да? А для чего?

— Если весной не поджигать, зарастут всякой травой да диким виноградом. Получится совсем как у Кролика Питера в зарослях ежевики.

— Что-то не припоминаю такой сказки, — признался Ричман.

— Ну, одним словом, зарастут так, что об охоте можно будет забыть. Сквозь такие заросли и собака не продерется.

Чарли любовался произведенным эффектом — Ричман глядел на огонь с отвисшей челюстью.

— Но как вам… как вам удается…

— …Держать пламя под контролем?

— Да.

— Так там мои ребята… человек — вышло: «чек» — двадцать… они и следят за огнем. — У Чарли мелькнула мысль о том, что не стоило бы называть чернокожих работников «мои ребята», раз уж Ричманы — евреи и такие либералы. Но мысль мелькнула и тут же исчезла. — Почему и поджигаем поля ввечеру — роса выпадает, да и ветра нет. — Чарли вздохнул. — Обожаю этот запах. Правда-правда. Не придумали еще такие духи, которые хотя бы на йоту приблизились к этому аромату.

Ричман, все еще не отрывая глаз от полыхавшей вдали дуги, произнес:

— А вот интересно, как… — но прозвучало это у него как-то уж слишком равнодушно, в той самой отстраненной манере, в какой он обычно спрашивал, — …как в таком случае ведут себя представители дикой природы?

Чарли весело хмыкнул:

— Как? Бегут. Или летят. Их даже видно. Я столько раз бывал в подожженных полях… И кого там только ни увидишь… несутся впереди пламени… Я вот что скажу — змеи, а особенно гремучие, такое вытворяют! Вот говорят, они быстро ползают. Ну да не могут змеи уйти от огня — не та скорость. И что бы вы думали — они в землю зарываются! Представляете?! А как только огонь проходит, выползают и ну оттуда. Я ничего не сочиняю — сам видел! Конечно, надо быть осторожным — они не в самом благодушном настроении, земля-то еще горячая. И вот представьте: змей тьма тьмущая! Прямо как перед концом света! Зрелище не для слабонервных, скажу я вам. Так что звери знают, как вести себя при пожаре, ведь в лесах случаются пожары. Только черепахам приходится туговато — на следующий день везде валяются обгоревшие панцири.

Ричман повернулся к Чарли. В темноте невозможно было разглядеть выражение его лица, однако Крокер чертыхнулся про себя: «Вот черт! Ну кто меня за язык тянул! Нечего было распространяться насчет обгоревших панцирей. Разве не ясно — любой, кто называет зверье „представителями дикой природы“, ужаснется мертвым черепахам». Вслух же Чарли сказал:

— Не стоит горевать о черепахах. Уж они-то выживут. Они здесь с незапамятных времен.

— И что, в самом деле выгорает вся плантация? — поинтересовался Ричман.

— Ну да.

— В таком случае… куда же бегут все эти животные? И перепела?

— А-а-а, это… Ну, перед тем как поджечь угодья, мы везде оставляем «островки» — бульдозерами срезаем землю вокруг зеленых участков. А там — и деревья, и трава, и десмодиум, и кукуруза… в общем, все, чем кормятся перепела. Ну, и остальное зверье тоже. А уж к осени трава снова вымахивает, только без подлеска — тогда можно и охотиться.

— А сосны? Они разве не выгорают?

— Нет, если только мои реб… работники на плантации знают свое дело. У здоровой, высоченной сосны кора, понятное дело, обгорает, но само дерево остается. Кустарник — да… кустарник может выгореть. Ну да супротив природы мы не идем. В лесах ведь пожар — дело обычное.

Все умолкли, завороженные величественной картиной гигантского огня. Если долго смотреть на него, языки пламени складываются в какие-то причудливые образы. Ночь выдалась темная, небо затянуло облаками, и казалось, огонь плывет где-то за силуэтами сосен, которые, в свою очередь, то приближаются, то отходят, снова приближаются и снова отходят. Стало слышно, как впереди перекликаются работники: слов было не разобрать, только голоса.

В глазах Чарли то, что он сейчас показывал своим гостям, было одним из самых великолепных зрелищ, самых величественных симфоний на земле. Чарли довольно отметил, что в опустившейся темноте Ричман обхватил Маршу за талию, притянув к себе. Может, на того наконец подействовало очарование Терпмтина.

Постепенно все вернулись в Оружейную; Чарли предложил гостям чего-нибудь выпить. Однако Ричманы отказались, сославшись на усталость. Ноксы и доктор Тэд Нэшфорд со своей «гражданской» Лидией тоже решили лечь спать. Потом ушел Уолли, молча, не сказав ни слова. За ним — Слим и Вероника Такеры. Серена отправилась в Главный Дом, где для Ричманов была приготовлена комната — проверить, не нужно ли им чего. Оставались только Опи Маккоркл, Билли и Дорис.

Чарли решил воспользоваться моментом и поманил Билли в небольшую комнату в стороне от галереи главного входа. Прикрыв за собой дверь, он спросил:

— Билли, что, черт возьми, ты от нас утаил? Что это там насчет Фарика Фэнона?

Билли, поглощавший очередной стаканчик разбавленного водой бурбона, как-то странно ухмыльнулся, но ничего не сказал.

— Билли, да ты что! Это же я, Чарли!

Адвокат отпил и сказал:

— Зря я вообще рот раскрыл. Обещал ведь ему, что не буду болтать.

— Кому? Фарику Фэнону?

— Не-е-е… Инману.

— Инману Армхольстеру?! А он-то здесь при чем?

Билли снова замолчал. Он глянул на Чарли, но каким-то отсутствующим взглядом. Потом сказал:

— Ладно… Все равно Инман будет говорить с тобой. Как пить дать будет. Но пока — молчок. Только между нами. И никому, даже Серене. Обещаешь?

— Понятное дело.

— Так вот… Инман утверждает, что Фэнон изнасиловал его дочь.

— Что?!

— Именно.

— Элизабет?! Шутишь!

— Да какие тут шутки.

— Мать честная! Как же это он… они ведь были у меня… недели две тому назад! Инман, Эллен, Элизабет… Мы еще перепелов стреляли! Помнишь? Ты ведь тоже тогда был. Как же это случилось, а?

— Ну… Инман говорит, Элизабет была в комнате Фэнона… они там вечеринку затеяли… в честь Фрикника… в пятницу…

— В комнате Фэнона? В честь Фрикника? Какого черта ей понадобилось у Фэнона?

— Вроде как там были еще две девицы, из белых… и одна видела, что произошло… но теперь из страха все отрицает…

— Ну, дела… — Чарли отвел глаза, качая головой; потом снова посмотрел на Билли. — Знаешь, не верю я в это! А Фэнон? Вообще, что он за парень?

— Э, приятель, и не спрашивай, — ответил Билли. — Жаль, тебя не было на том собрании у «Стингерсов», когда Макнаттер знакомил парня со всеми. Чтобы Макнаттер еще раз пошел на это! Кошмар, да и только. Слыхал такое выражение: «встать в позу»? Так вот парень — чистые двести двадцать пять фунтов этой самой позы. Вышел с брюликами в ушах, на шее — вот такенная золотая цепь… Ноль внимания, кило презрения. Небось стоял и думал: «Собрались старые белые пердуны… из бывших». Макнаттер протягивает парню микрофон, а тот бормочет что-то нечленораздельное — ни дать ни взять, Пятую поправку к Конституции принимает. Смотрит на всех так, будто мы шваль какая, дерьмо у него под ногами. Представляешь себе спортивную знаменитость, с которой носятся как с писаной торбой? Ну, так это наш Фарик и есть.

— А Элизабет как? — спросил Чарли.

— Кто ж знает, — ответил Билли. — Видал ее еще в прошлом году — выходила из клуба. Видок цветущий, ничего не скажешь. Да они все там так выглядят.

— Да, аппетитная штучка, — заметил Чарли. — В прошлый раз, когда была здесь с отцом и матерью, не преминула продемонстрировать всем и каждому свою фигурку.

— И все же, Чарли… изнасилование есть изнасилование. Какая бы фигурка у девушки ни была…

— Да я и не имел в виду ничего такого! Так… к слову вырвалось. А что Инман?

— Инман думает. Ну да ты знаешь его — горячая голова! Уж не сомневайся — что-нибудь, — вышло: «чё-нить», — да предпримет. Пока же он в затруднении — ему ужас как не хочется, чтобы в связи с этой историей склоняли имя его девочки. К тому же дочери такого известного человека, как он. Вот только как тут избежать огласки? Да и Элизабет, говорят, слышать ничего не хочет о том, чтобы заявлять в полицию, беседовать с людьми из Теха или что еще. Инман решил обратиться в попечительский совет.

— Теха?

— Они с Холландом Джаспером, который там председатель, старинные приятели.

— Да-да, знаю такого…

— А в совете, понимаешь, многое поменялось… Слыхал, что удумали?

— Что?

— Решили разработать специальную программу по футболу. Якобы за последние десять лет Технологический сильно поотстал. А когда в футболе не ладится, нигде не ладится. Денег из бюджета выделяется меньше, взносы бывших выпускников тоже уменьшаются, да и баллы абитуриентов не на высоте. Словом, все не слава богу.

— Баллы абитуриентов, говоришь?

— Так Инман говорил.

— А ему-то какое дело до этих самых баллов?

— Ему — никакого. Но, видать, их с Холландом беседа пошла не так. Инман-то был уверен, что, как только расскажет Холланду о том, что случилось с его дочерью, тот бросит все и тут же протрубит сбор своей кавалерии. А Холланд начал юлить — мол, надо все взвесить, у студенческого совета есть свои методы решения таких проблем, то да се… Ну, Инман не выдержал и как заорет на него: «Какая такая проблема, идиот! Я не о проблеме говорю, а об изнасиловании! Изнасиловании!»

— Хотел бы я посмотреть на это.

— Ты ведь, Чарли, в курсе. Приоритет совета — футбольная программа. Они же и Макнаттера переманили из Алабамы, посулив тому восемьсот семьдесят пять тысяч в год и огромный дом в Бакхеде, и Фарика Фэнона, известного на всю страну игрока, заполучили… В любом журнале, в любой благотворительной буклетке, на любом флаере… везде красуется картинка с Фариком. Который уворачивается от соперников и прорывается вперед. Так что Инман вдруг оказался лицом к лицу с суровой реальностью.

— И как он, злится?

— Инман? Не то слово! Рвет и мечет. Хоть вяжи. Ох, что-то он затевает, нутром чую. Похоже, как раз сейчас подбивает людей из Теха против Джаспера. Потому и пришел ко мне, потому и рассказал. Попомни мое слово — и с тобой свяжется, обязательно. Только ты уж не подкачай, сделай вид, будто в первый раз слышишь. А то я ему клялся и божился — ни одна живая душа ничего не узнает.

— Да будет тебе, Билли! Ты что, меня не знаешь?

— Знаю, но все равно… поклянись на Библии.

— Хорошо, — согласился Чарли. — Клянусь.

Разгорался ясный весенний день. После завтрака Чарли, захватив Серену и Уолли, повел гостей к небольшому, но аккуратному строению неподалеку от конюшен — загону. Загон был сложен из старого кирпича и покрыт шифером.

Внутри царили сумерки, и глаза не сразу привыкали к неяркому свету, который пробивался сквозь небольшие оконца под самым карнизом. Вдруг, как будто по чьей-то подсказке, через одно такое оконце ворвался солнечный луч с мельтешащими пылинками и выхватил круг земляного пола. Стала видна узкая деревянная загородка с низкими стенами, в которой стояла большая светло-гнедая кобыла. В помещении витал теплый, густой, отдававший щелочью запах лошади; он проникал глубоко в нос и дальше, до самой глотки.

Двое работников, оба негры, застегивали пряжки ремней, тянувшихся от шеи кобылы до ее задних ног. Невысокий, но коренастый светлокожий мужчина стоял рядом с ними, отдавая распоряжения. В нем было не больше пяти футов роста, а коротко подстриженная борода рыжевато-красноватого оттенка красиво поблескивала в лучах солнца. Это был австралиец Джонни Гройнер, руководивший случкой.

Гости отошли в сторону, в тень. Билли Басе и Опи Маккоркл, покачиваясь на каблуках, болтали со Слимом Такером и Хауэллом Хендриксом. Летти Уизерс завладела вниманием Франсин Хендрикс, Тэда Нэшфорда, Вероники Такер и Ленор Нокс. Джин и Марша Ричманы стояли рядом с Сереной, Уолли, «гражданской» Лидией и Бичемом Ноксом. Время от времени каждый из гостей бросал взгляд на кобылу. А Ричманы еще и переглядывались между собой. Выглядели они усталыми и какими-то встревоженными. Или ему, Чарли, только кажется? Ричман повернулся, обращаясь с вопросом:

— Чарли, а как называется это строение?

— Племенной загон.

— То есть это загон для…

— …Для племенного разведения.

— В смысле…

— Здесь кобыла и жеребец встречаются, — пояснил Чарли. — То самое место, где все и происходит.

— А что, необходимо специальное помещение?

— Угу, — кивнул Чарли. — Сейчас сами увидите.

В следующий момент он почувствовал, как Серена увлекает его в сторону, подальше в тень.

— Чарли, ты уверен? Ты в самом деле хочешь показать им? — спросила она. — Ричманы, похоже, не горят желанием увидеть это.

— Только не говори мне, что они евреи и либералы, — возразил жене Чарли, — это к делу не относится. То, что здесь сейчас произойдет, — жизнь. Такая, какая она есть.

— Чарли, они ведь… они не сельские жители. Ричманы к такому не привыкли, они слишком чувствительны.

— Да ладно тебе… им будет интересно. Вспомни себя. Тебе ведь было интересно, хотя ты тоже не из сельских.

— Ну, видишь ли… — Серена покачала головой, хмурясь.

— Так чего же ты от меня хочешь? Чтобы я вывел их со словами: «Ну вот, собственно, и все»?

Поскольку сезон охоты на перепелов закончился, а гостей надо было чем-то развлечь, Чарли решил показать им случку породистых лошадей. Ему даже в голову не пришло, что Ричману такое может не понравиться. Ведь Ричман увидит одного из знаменитейших жеребцов всей страны в той самой роли, о которой многие знают лишь понаслышке. К тому же… это единственное запланированное на сегодняшний день развлечение. Поэтому, не сказав Серене ни слова, он вернулся к гостям.

Тем временем еще один невысокий австралиец, Мэлвин Боннетбокс, или просто Бонни, как все его звали, подошел к Джонни Гройнеру, стоявшему рядом с кобылой. Бонни был направляющим — так именовалась его редкая профессия. Оба, и Джонни, и Бонни, смотрелись как парочка эльфов средних лет, особенно на фоне чернокожих работников; время от времени австралийцы давали тем указания. Работники, закончив накладывать ремни на задние ноги кобылы, набросили на шею лошади кожаное покрывало. Пристегнув его под шеей и на холке, они коротко подвязали хвост.

— А ремни для чего? — поинтересовался Ричман.

— Чтобы не лягалась, — пояснил Чарли. — Один удар в мошонку, и жеребец в три миллиона долларов ничего не стоит.

Крокер остался доволен — вся группа с интересом слушала его. Он глубоко вдохнул и расправил плечи. В голове после бессонной ночи начало проясняться. Чарли стал плохо спать после той самой проработки в «ГранПланнерсБанке», а после вчерашней вечеринки сон так и не пришел. Да еще Серена все читала ему нотации по поводу того, что ужин прошел ужасно и что с Ричманами так нельзя… что все эти неуместные шуточки Билли Басса и судьи Маккоркла… а Ричманы, евреи и либералы, слушали и ужасались… и Уолли еще мягко выразился… страшно представить, о чем подумали Ричманы…

На Чарли были костюм цвета хаки и низкие резиновые сапоги. Справа на бедре у него висел револьвер сорок пятого калибра — огромная такая штуковина. Ричманы все посматривали на револьвер, да и Уолли тоже, хотя видел оружие не в первый раз. Вот и хорошо… пусть себе посматривают… Впервые за весь день Крокер почувствовал себя в своей тарелке, настоящим кэпом Чарли, Боссом, Хозяином Терпмтина.

Он крикнул:

— Эй, Джонни, когда, — вышло: «када», — начинаете?

— Да вот прямо сейчас, кэп, — откликнулся коротышка с искрами в рыжей бороде.

— Ну, тогда ведите его.

Джонни Гройнер жестом подозвал одного из черных работников; тот вышел. Вскоре он вернулся, ведя в поводу светло-гнедую лошадь, жеребца — это было видно по заметно набухшему пенису под брюхом. Жеребец фыркал, переступал ногами, крутил головой и нервно забирал вбок; конюх, стараясь удержать животное, притянул голову жеребца вниз. Конь, несмотря на усилия человека, выпрямил голову и громко заржал. Однако конюх снова потянул за узду. Гости притихли, глядя во все глаза. К тому времени, как жеребец оказался в столбе солнечного света, было уже видно, что он не отличается ни молодостью, ни крупными размерами — конь оказался чуть меньше кобылы. Конюх подвел жеребца к задней стене загона. Еще один работник поднял деревянную перекладину у входа, двое других держали кобылу за недоуздок. Сильно возбужденный, жеребец с фырканьем зашел в загон и подошел вплотную к заду кобылы. Та задергалась, завертела головой, ее коротко подвязанный хвост мотнулся в сторону. Пенис у жеребца стал похож на огромный черный шланг. Вдруг животное вытянуло длинную шею и погрузило нос в вульву кобылы. Та попыталась лягнуть жеребца задними ногами, но они были спутаны. Тогда кобыла дернулась вперед, но впереди стояла стена, а двое работников по бокам придерживали за недоуздок. Жеребец все крутил головой, его морда погружалась все глубже…

Чарли заметил, что большинство гостей, хотя и смутились, смотрят не отрываясь, как загипнотизированные. Раздался низкий голос Летти:

— Боже правый! А я-то думала, у нас тут пуританские нравы… Знаешь, Чарли, прямо как оральный секс.

Но никто не засмеялся, никто не произнес и слова. Потому что все пребывали в… шоке.

Внезапно из зада кобылы забила струя желтоватой жидкости. Жеребец отпрянул. С его нижней челюсти, шеи и груди текло. Это была моча, она все текла и текла. Жеребец замотал головой и тихонько заржал; он снова потянулся к кобыле, с полностью эрегированным пенисом, но двое черных конюхов схватили его за недоуздок и потащили из загона. Жеребец всхрапывал, ржал, пританцовывал; его пенис мотался, шлепая по брюху. Конюхи все тащили коня назад. Как только жеребец оказался за пределами загона, его рывками повели к выходу. Жеребец пытался вырваться; пенис при этом снова зашлепал по брюху.

— Что это? — спросил Хендрикс. — Почему его уводят?

Гости придвинулись ближе, желая услышать ответ.

— Он не производитель, — пояснил Чарли, — он так… для затравки.

— Для затравки?

— Угу. Его задача — возбудить кобылу.

— И она мочится ему в морду? — спросил Хендрикс.

— Угу. Всегда.

— И это все, что жеребец получает?

— Ну, в общем, да.

— Невероятно, — поразился Хендрикс. — Напоминает любовь в старших классах.

Тэд Нэшфорд с «гражданской» Лидией, Слим и Вероника Такеры, Франсин Хендрикс, Летти и Ленор Нокс засмеялись. Даже Джин и Марша улыбнулись. Чарли почувствовал свое превосходство над всем этим сборищем горожан. Те вечно отпускают шуточки по поводу того, что происходит в племенном загоне. А ведь на самом деле ничего, ну абсолютно ничего смешного нет.

Кобыла стояла со слегка разведенными голенями. Под ее закрученным хвостом виднелась удивительно огромная, мягкая и влажная щель, окруженная темно-бурой плотью. Щель сокращалась, то раскрываясь, то закрываясь. Это была вульва; у возбужденной кобылы она сокращалась сама по себе.

— Бог мой! — воскликнула Летти. — А это что такое?

— Кобыла «подмигивает», — пояснил Чарли.

— В самом деле? — Летти недоверчиво хохотнула своим прокуренным контральто.

— Ну да, — ответил Крокер без тени иронии в голосе, давая гостье понять, что нисколько ее не разыгрывает.

Тем временем один из конюхов обтирал сокращавшуюся щель, то и дело погружая губку в ведро у ног. В ведре был разведен специальный раствор. Чарли объяснил, что это для здорового зачатия. Половые органы кобылы должны быть обеззаражены — мало ли какая грязь на морде жеребца. Летти и остальные наблюдали с нескрываемым интересом.

Джонни Гройнер подошел к Чарли:

— Кэп, пора бы уж… Самое время для Сая.

Ричман, смотревший на Гройнера, перевел взгляд на Чарли.

— Сай — это племенной жеребец, — пояснил Крокер. — Официальная кличка — Первый Прикуп. Промеж собой мы зовем его Сай.

— Первый Прикуп… — задумчиво повторил Ричман. — Что-то знакомое…

— Одно время выставлял его на бегах, — сказал Чарли. — Шесть лет назад Сай выиграл конкурс среди лошадей своей породы. — И уже Гройнеру: — Ладно, Джонни, схожу за ним.

Чарли вышел из загона; ему показалось, что сказанное произвело должное впечатление на Ричмана. Да и на всех остальных тоже.

Как только Крокер оказался снаружи, он тут же почувствовал, до чего припекает. Солнце светило так ярко, что некоторое время глаза привыкали к свету. Сильно заболело колено; Чарли подумал, уж не от волнения ли.

Прямо позади загона стоял черный жеребец. Это был огромный конь, настоящее чудовище. Конюх Клинт удерживал жеребца, схватив его за повод покороче. Жеребец переступил ногами и попытался выгнуть шею, его шкура заиграла на солнце переливами. Темное лицо Клинта уже блестело от пота — нелегко было довести лошадь от конюшни до загона. Конь начал всхрапывать и взметывать голову. Клинт, крупный парень, лет на двадцать пять моложе Чарли, едва удерживал его. Мощный конь уже не раз совершал путешествие из конюшни к племенному загону и прекрасно понимал, что его ожидает.

— Тпру-у-у!.. Да он на взводе, кэп Чарли!

— Он всегда такой, Клинт. А сколько раз его так вот водили… Я-то думал, он поспокойней станет, ан нет!

— Да уж, кэп… А все же знаете… сегодня он — ну очень на взводе. Вы бы поосторожней с ним… когда он в загоне-то окажется…

Чарли оглядел жеребца:

— Ну, давай теперь я, Клинт…

Стоило только Крокеру взяться за повод, как он понял — со зверем придется потягаться. Жеребец начал выпрямлять шею, и Чарли пришлось дернуть за повод, чтобы не дать коню поднять голову.

— Хэйо-о! Сай! Хэй… хэй… Будет тебе!

Последние слова прозвучали глухо и жестко — Чарли решил не только коня приструнить, но и произвести впечатление на Клинта. Он перехватил повод поближе к морде жеребца. Чистокровные рысаки легко возбудимы, и если чуть ослабить хватку, могут укусить. Эх, надо было распорядиться, чтобы его взнуздали… Тогда бы в пасти жеребца оказался мундштук и с ним было бы легче совладать. Ну да чего уж теперь… Так он, кэп Чарли, еще, чего доброго, потеряет лицо.

Не успел Крокер довести жеребца до входа, как тот, издав звук, похожий на стон, начал с силой втягивать ноздрями воздух и затанцевал, перебирая ногами вбок. Чарли едва удержал коня — аж мышцы на плече вздулись. Он вдруг с ужасом подумал о том, что случилось бы, догадайся животное об истинной силе человека, имей оно собственную волю. Тогда бы никто не встал у коня на пути. А вдруг он, кэп Чарли, не удержит Сая?! Вдруг это случится сейчас, на глазах у гостей?! Вдруг… Да что это с ним? Раньше он о таком не задумывался.

— Сай! Хэйо-о! Хэй-о!

Крокер ввел коня внутрь; жеребец-производитель втянул ноздрями крепкий, все перекрывающий запах течной кобылы и устроил настоящее шоу: всхрапывал, играл мощными мышцами плеч, сгибал шею дугой и снова распрямлял ее, тянул голову вперед и отводил назад, мелко перебирал задними ногами и тихо ржал. В его ржании слышались гнев, мука, отчаяние и предвкушение. Будь у жеребца связки помощнее, он бы зазвучал как десять труб. Жеребец скалился, закатывал глаза, снова ржал… Этот огромный конь как будто обезумел. Чарли со стиснутыми зубами делал вид, что полностью владеет ситуацией, хотя на самом деле удерживал жеребца из последних сил. Войдя с улицы, он не сразу привык к полумраку: столб яркого света… кобыла в загоне… конюхи… Наконец боковым зрением он различил Летти, Уолли, Серену, Ричманов, остальных гостей — все столпились и смотрели на них глазами размером с блюдце. Опуская жеребцу голову, Чарли почувствовал, как огромное животное дрожит от… вожделения! Глянув на свои руки, Чарли увидел, что они дрожат от напряжения. Заметно ли это гостям? Осталось двадцать футов… до столба света… где кобыла… кобыла и — слава тебе, господи! — Джонни Гройнер с людьми… Чарли продвигался, борясь за каждый дюйм. От слепящего света и тяжелого запаха влажной плоти у него кружилась голова.

— Ну, Джонни, — задыхаясь, выговорил Чарли, — он… он… такой… заведенный… — Крокер никак не мог отдышаться, — …ишь, стервец похотливый!

— А другим я его, кэп Чарли, и не видал, — ответил невысокий Гройнер. Повернувшись к двум черным помощникам, он распорядился: — Ну, парни, начали!

Один взялся за повод, другой схватил недоуздок. Чарли очень хотелось, чтобы Ричман, Уолли и все остальные заметили — он один справлялся со всхрапывающим жеребцом, которого впору сдержать только двоим. Крокер подошел к гостям. Он вдруг заметил, что все еще дышит натужно, а ведь прошел каких-то сорок-пятьдесят ярдов. Чарли глубоко вдохнул, расправив грудь. А все-таки у него получилось! Довел-таки зверюгу, и старым дурнем себя не выставил. Чарли казалось, будто частица мощи жеребца передалась ему.

Теперь оба животных, кобыла и жеребец, стояли в столбе света, а рядом с ними были Джонни, его закадычный друг Бонни и шестеро конюхов. Не только низкорослые австралийцы, но и высокие чернокожие конюхи выглядели песчинками на фоне двух огромных животных. У всхрапывающего и поигрывающего мышцами жеребца быстро набухал пенис. Он казался непомерно большим, темным и таящим в себе угрозу кожаным кнутом, свисающим между ног. Жеребец трубил, ржал, всхрапывал, демонстрируя свою силу.

Джонни встал по центру, жестикулируя, как дирижер симфонического оркестра — сначала в сторону жеребца, потом — кобылы.

— Так, Алонсо, заводи ее!

Трое конюхов в загоне начали вытеснять кобылу из закута. Вульва у кобылы продолжала сокращаться; путы на ногах замедляли шаг. Когда она вышла, конюхи развернули ее к жеребцу задом; кобыла беспокойно дергалась, трясла головой, шевелила подвязанным хвостом. Жеребец бесновался: раздувал ноздри, вращал безумными глазами, его огромное черное тело содрогалось в волнах вожделения. Конюхи едва удерживали животное. С гостей слетело показное равнодушие; даже Бичем Нокс и Вероника Такер, между которыми не было ничего общего, встали рядом — странники, загнанные бурей на необитаемый остров. Вожделение! Животная страсть! И жеребец, и кобыла каждый весили под тонну, раз в десять больше здоровяка Билли Басса и раз в пятнадцать больше любой женщины из этой кучки толстосумов, сбившихся гуртом на земляном полу племенного загона.

Кобыла начала показывать свой норов. Она не хуже жеребца понимала, что им предстоит. Конюхов, вцепившихся в ее недоуздок, мотало из стороны в сторону.

Джонни Гройнер с горящей на солнце бородой стоял между двумя животными, подняв руки вверх. Он показал на кобылу:

— Алонсо! Набрось на нее шлейку!

Алонсо, самый высокий из конюхов, наложил на верхнюю губу кобылы кожаный ремень и крепко затянул. Боль отвлечет лошадь, она будет меньше беспокоиться о том, что происходит сзади.

— Уилсон! Подними ей ногу! Да поднимай же!

Другой конюх нагнулся, ухватился за бабку передней ноги и оторвал копыто от земли, чтобы кобыла не скакнула вперед. Теперь Джонни Гройнер показал на жеребца:

— Так, парни… Сажайте его! Сажайте!

Вокруг громадного черного жеребца собралась целая команда. Двое, вцепившись в повод и недоуздок, держали голову Сая. Еще двое конюхов находились рядом с его задними ногами, по одному возле каждой. Бонни, стоявший сбоку, слегка пригнулся и вытянул руки вперед, наизготовку. Жеребца повели к кобыле; он заржал, всхрапывая и приседая. До кобылы оставалось уже немного, когда Джонни Гройнер выбросил правую руку с раскрытой ладонью вверх и закричал:

— Тпру-у! Тпру-у! Монтроуз, Льюис! Подложите под нее сено!

Двое бросились к бункерам вдоль стены и вернулись с охапками сена, которое стали подкладывать под брюхо кобылы. Ричман повернулся к Чарли и тихо спросил:

— Зачем это они?

— Жеребец слишком возбудился. Кобыла может не выдержать его веса и упасть.

Закончив с сеном, помощники снова встали по местам. Джонни Гройнер глянул на команду, обступившую кобылу, и вытянул руку ладонью вверх:

— Она готова?

Алонсо кивнул.

Гройнер глянул в сторону жеребца и, вытянув другую руку ладонью вверх, спросил Бонни:

— Он готов?

Бонни кивнул.

Невысокий Гройнер вскинул руки и тут же резко опустил их, как будто взмахнул крыльями. И отдал команду:

— Пошли! Сажайте его! Сажайте! Сажайте!

Обступившие жеребца конюхи изо всех сил сдерживали его, подводя к щели пульсирующей вульвы, которая теперь подмигивала часто-часто. Гройнер — Алонсо:

— Живей! Живей! Смотрите, чтобы она не пошатнулась.

Потом — Бонни и остальным, державшим жеребца:

— Ну, парни, пошли! Пошли! Пошли!

Кобыла расставила задние ноги, ее вульва широко раскрылась, животное почти присело. Ноги у кобылы подкосились, она перестала бороться, полностью раскрывшись. В этот момент Гройнер с ярко сверкавшей на солнце рыжей бородой, с раскинутыми руками-крыльями резко хлопнул ладонями — раздался громкий шлепок. Жеребца отпустили. Конюх, державший переднюю ногу кобылы, опустил ее. Жеребец попятился и присел. Его голова с дикими глазами, раздувшимися ноздрями и оскаленными зубами, его мощная шея, передние ноги, широкая грудь — все поднялось; огромный жеребец, казалось, встал на цыпочки, вознесшись над целым миром. Невысокий Бонни нырнул прямо под брюхо жеребца. Удар — жеребец обрушился на спину кобылы и выдвинул огромный пенис в сторону ее разверстой вульвы. Земля закачалась под ногами Чарли и его гостей, пробрав их до самого нутра! Планеты сошли с орбит! Вожделение! Животная страсть! Просто безумная! Все сметающая на своем пути!

Сила удара была так велика, что кобылу потянуло вперед. Она напряглась, пытаясь удержаться. Ее брюхо вдавило в охапки сена, заскользившие вместе с животным. На мгновение показалось, что Бонни раздавило между кобылой и жеребцом или жеребец размозжил его копытами, обрушиваясь на кобылу. Джонни Гройнер подбежал и, встав сзади кобылы, позвал:

— Бонни! Бонни!

Показался Бонни. Обеими руками он обхватил огромный пенис жеребца, в неистовой горячке искавший вагину. Для Бонни пришло время действовать. Он, как направляющий, должен был навести пенис в канал кобыльей вагины. Толчок сильных задних ног — и туша весом в две тысячи фунтов протащила обоих, и жеребца, и человека, по земляному полу; Бонни пришлось несколько раз переступить, удерживая равновесие, а голова его исчезла между пахами обоих животных.

Гройнер продолжал выкрикивать:

— Ниже, Бонни! Ниже! Ниже и… вверх! Вверх!

Бонни напрягся, в последний раз проверяя, чтобы пенис был направлен под нужным углом, и мощным толчком ввел его в вагину.

— Толкай! — закричал ему Гройнер. — Да толкай же! Вот так! Вот так! Давай! Медленно! Вот так!

Трое конюхов что было силы уперлись в землю и заскользили, толкая кобылу — трое маленьких буксиров, примостившихся под самым брюхом, у самого жезла страсти жеребца, и содействующих громоподобному, невероятной важности акту совокупления.

Жеребец уже ничем не напоминал того великолепного чистокровного коня, царственного правителя всего животного мира, который совсем недавно приседал на задние ноги и трубил. Его передние ноги, благодаря которым он всего несколько лет назад изящной рысью летел по беговой дорожке и пришел первым, теперь неуклюже свисали с обеих сторон кобыльей спины — нелепые, бесполезные, рудиментарные конечности. Огромной шеей и выпученными глазами жеребец теперь напоминал какое-то безумное существо, он снова и снова кусал кобылу за шею. Однако его зубы погружались в кожаную попону. Если бы не попона, жеребец в порыве страсти изжевал бы шею до мяса. Мощный круп коня, этой поэмы в движении, обеспечивший ему славные победы на беговой дорожке… теперь этот великолепный двигатель сбавил обороты до одиночных, спастических, конвульсивных толчков, слепо повинуясь животной страсти. Вся мускулатура, буграми вздымавшаяся под разгоряченной черной шкурой, освещенной столбом света, да и сама шкура, каждая унция громадной, весом в тонну туши, стоившей три миллиона долларов, — все это в конечном счете свелось к удовлетворению животной страсти. В то время как проводник страсти, австралийский эльф, голыми руками наводил охваченный любовной горячкой пенис в раскрытую вагину, целая армия лилипутов суетилась вокруг туши, подталкивая ее, а низенький рыжебородый дирижер размахивал руками. Обоих, человека и животное, протащило двадцать… тридцать… сорок футов по земляному полу загона в мощном проникающем импульсе страсти.

Скольжение вдруг остановилось, исступленные толчки прекратились; жеребец вздохнул и хрипло застонал — нечто среднее между всхрапом и жалобным ржаньем. Скорее все-таки последнее, если вспомнить те замысловатые увертюры, которые совсем недавно заполняли все пространство. Жеребец соскользнул с кобылы. Его передние ноги, съезжая, показались еще более нелепыми. Конь весь выдохся, он был полностью опустошен. Несмотря на свои огромные размеры, он вдруг лишился сил. Один из конюхов взял его за недоуздок, но даже это было лишним. Животное никуда не рвалось, не стремилось убежать. Пенис коня, мгновение назад всесильный жезл, все еще оставался набухшим, однако теперь это было нечто черного цвета, уродливое и искривленное, склизкое, источавшее семя и кобылью смазку. Пенис скорее напоминал мокрую дубинку, комковатый и узловатый сук. Вдруг на глазах у изумленной публики конец пениса начал раздуваться. Он все набухал и набухал, пока не приобрел форму гриба, огромного, ядовитого, черного гриба с длинной, хрящеватой, черной ножкой. Гриб на огромной ножке устало свисал. Огромное животное, стоявшее на всех четырех ногах, с опущенной головой, выглядело неживым. Своей походкой оно напоминало дряхлого мула. Конюх уводил жеребца, и тот даже не оглянулся на кобылу. Ни разу. Ни кивка, ни поворота головы, ни вздоха или сентиментального всхлипа, обращенного к существу, которое всего несколько мгновений назад владело каждой клеточкой его тела.

— Но он хотя бы позвонит ей завтра утром?

Грудной баритон Летти Уизерс. Все посмотрели на нее, потом переглянулись — Джин, Марша, Тэд Нэшфорд, Ленор Нокс… все-все. Увиденное настолько ошеломило гостей, что одной шутки Летти было недостаточно, чтобы вывести их из ступора.

Дорис Басе тоже попыталась разрядить напряжение:

— Смотрите, смотрите, сейчас закурит.

Слим Такер сказал:

— Это что, так называемое изнасилование во время свидания?

Хауэлл Хендрикс:

— Не говори «гоп», пока не перепрыгнул.

Вероника Такер:

— Мужик, он такой… ему много не надо.

Франсин Хендрикс:

— Да, все вы, мужчины, одинаковы.

Билли Басе:

— Чарли — может быть. Только не я.

Гости пытались шутить, но никто не смеялся — все пережили потрясение. Только что они стали свидетелями чего-то неожиданного, стихийного, сметающего все на своем пути… Всех их мучил один и тот же вопрос: «Что, что это было?»

Чарли догадывался об их чувствах, потому что и сам испытывал то же самое. Каждый раз, когда бывал в племенном загоне. Когда он вел жеребца, неодолимая потребность животного в воспроизводстве отозвалась и в нем самом. Она пробрала его до костей, дошла до самого солнечного сплетения. И Крокер, конечно же, знает ответ на вопрос. Еще бы не знать! Вот только он не в силах выразить ощущения словами.

Чарли шагнул, встав перед гостями, и заговорил, не отрывая взгляда от Ричмана. Джин и Марша как будто застыли, они стояли с поднятыми плечами и втянутыми головами, точно стремились укрыться в своих панцирях.

— Вот так, — подытожил Чарли. Он с удивлением заметил, что часто дышит, а рубашка под мышками пропиталась потом. — Другие могут болтать о чем угодно. О правах секс-меньшинств, — вышло: «сеек-смешинств», — или о чем другом. — Он остановился, переводя дух. — Могут болтать до посинения. — Господи, до чего же трудно дышать. — Могут молиться на права этих сеек-смешинств, как если бы это были скрижали самого Моисея. Могут закрыть глаза на все и предаваться мечтам о чем угодно. Но суть — вот в этом. — Он показал туда, где только что стояли жеребец и кобыла, и судорожно вдохнул. — В конце концов все сводится к мужчине и женщине. Так-то.

Чарли всмотрелся Ричману в лицо, ожидая реакции. Однако разглядел лишь застывшую гримасу боли. Но почему? Что значит этот странный взгляд? Неужели Серена права? Неужели увиденное шокировало Ричмана, неужели оскорбило его чувства? Неужели он настолько чувствителен? Настолько либерал? Настолько еврей?

Тут пружинистым шагом подошел Гройнер. Он улыбался; его рыжая борода прямо-таки излучала приподнятое настроение.

— Ну, кэп Чарли, — сказал он, — прошло как по маслу! — Он, как и Крокер, едва переводил дух и здорово вспотел. — Одно слово — славно получилось!

— Уж это точно, Джонни! — согласился Чарли. — Вы, ребята, потрудились на славу. — Но в мозгу у него все вертелось: «Джин Ричман… Джин Ричман… Джин Ричман…» И тут Крокера осенило. Либерал, значит… Ладно, сейчас он представит ему Джонни, дирижера этого действа. Представит как равного. Вот это будет либерально, вот это будет по-еврейски.

— Джонни, — обратился он к Гройнеру. — Знакомься… Жид Ричман.

«Что я сказал?!!» Волна жара накрыла Чарли с головы до ног.

— То есть Джин Ричман! Ну вот, совсем из ума выжил… — Чарли беспомощно развел руками. — Ну конечно же, Джин! Джин Ричман! — Крокер оглянулся — все слышали, все до единого. — Господи, видать, очередной приступ болезни Альцгеймера — заговариваться начал! — «Господи? Зачем, ну зачем я сказал „Господи“?!»

Бледное лицо Ричмана поначалу сделалось пунцовым, однако тут же расплылось в мягкой, смущенной улыбке. Он повернулся к Джонни Гройнеру и протянул тому руку:

— Рад познакомиться, Джонни. То, что вы нам показали, просто невероятно!

«Что, что я ляпнул?!!»

Ричман снова повернулся к хозяину и все с той же мягкой улыбкой легонько похлопал его по руке, как бы говоря: «Ничего, все в порядке».

Чарли открыл было рот, но не сразу нашелся, что сказать. Наконец выдавил из себя хриплое:

— Похоже, Джин, у меня уже совсем шарики за ролики заходят…

Ричман все так же улыбался, но глаза его теперь холодно блестели. Глубоко из горла у него вырвался нечленораздельный звук… похожий на смешок… или на выдох после удара в солнечное сплетение.

Чарли не осмелился встретиться взглядом с Маршей Ричман, Сереной, Уолли… вообще с кем бы то ни было. А в мозгу молнией мелькнуло:

«Профукал. Профукал семь этажей „Крокер Групп“. И десять миллионов годовых».

ГЛАВА 13. Арест

В этот солнечный воскресный день «Гольфстрим» возвращался в Атланту, но за все время полета душок той досадной оговорки так и не выветрился из салона. Чарли восседал на своем королевском троне за шикарным столом; напротив сидела Ленор Нокс, а через проход — старый губернатор Нокс и Летти Уизерс. Джин-не-Жид Ричман с женой Маршей, Хауэлл, Франсин Хендрикс, Тэд Нэшфорд, «гражданская» Лидия, Серена и Уолли расположились в задней части салона, а Билли и Дорис полетели на собственном самолете. Слим и Вероника Такеры, а также судья Маккоркл остались в округе Бейкер. Они-то остались, а вот душок — нет, он все еще витал в салоне. И пока Чарли и Джин-не-Жид будут находиться рядом, от него не избавиться.

Чарли все никак не верилось, что он ляпнул такое. Не верилось, и все тут. Может, потом, когда пройдет время, все сочтут это безобидной оговоркой…

«Как же, размечтался!»

— А что Бичем-младший имеет сказать по поводу современного Чикаго? — обратился Чарли к Ленор Нокс. Однако на какие бы серьезные темы он ни пытался заговорить, воздух в салоне свежее не становился. Чарли мучился мыслью о том, что все присутствующие вспоминают эту его оговорку, только о ней и думают.

Он проинструктировал Гвинетт, и та поминутно предлагала гостям напитки и закуски. А из кабины пилотов, дабы уделить внимание пассажирам, выходил Луд Харнсбаргер; золотистый пушок на его крепких руках поблескивал в лучах солнца. Но ничто не могло обеззаразить распространившуюся по салону вонь: «Джонни, знакомься… Жид Ричман».

«Гольфстрим» коснулся посадочной полосы ПДК; Чарли все обдумывал, как бы ему достойно расстаться с Джином Ричманом. И даже не глянул на раскаленную от солнечного жара полосу. «А если… а если сойти с трапа первым и тепло, как гостеприимный хозяин, попрощаться с гостями? Особенно с Джином и Маршей. Как будто ничего не произошло».

Самолет замер. Стоило Чарли встать с кресла, как колено снова задергало. Спустили трап. Крокер, прежде чем перенести вес тела на больную ногу, поглядел перед собой и потому не заметил группы из десяти человек, выходящих из зала прибытия и быстро пересекающих заасфальтированную площадку. Спустившись по трапу и щурясь на солнце, Чарли изобразил на лице крайнее дружелюбие; Ленор Нокс, Летти Уизерс, Тэд Нэшфорд и «гражданская» Лидия уже шли следом. И тут раздался резкий голос:

— Мистер Чарлз Эрл Крокер?

Чарли обернулся.

И увидел низенького, лысеющего крепыша лет сорока с бульдожьей челюстью. На нем были серый костюм и галстук расцветки «вырви глаз»; в волосатых руках он держал пачку бумаг. Из-за слепящего солнца Чарли не сразу разглядел остальных.

— Мистер Крокер, — продолжал Бульдог, — меня зовут Мартин Торген, я юрист, представляю интересы «ГранПланнерсБанка». У меня с собой предписание, — тут он махнул в сторону Чарли пачкой бумаг, — суда округа Декальб… Я уполномочен произвести арест и изъятие самолета номер семьсот сорок один Эф-эс, модель «Гольфстрим-пять». Данное движимое имущество является залоговым и может быть отчуждено в качестве частичной уплаты невозвращенных кредитов, выданных вышеупомянутым банком корпорации «Крокер Глобал».

Чарли уставился на Бульдога, из пасти которого так и сыпались юридические формулировки. Попривыкнув к солнцу, Крокер разглядел и остальных. За спиной Бульдога стоял молодой высокий парень атлетического сложения, во взгляде которого читалась готовность немедленно вступить в схватку — как будто в серый костюм юриста обрядили борца. За этими двумя в сером стояли трое — в шляпах лесников, синих рубашках и серых брюках с черной полоской, — патрульные из полицейского управления округа Декальб. Все трое отличались высоким ростом; двое — типичные сельские парни, коренастые любители надраться в субботу вечером и пошвырять камнями в проходящий мимо шоссейного перекрестка поезд. За полицейскими стояли несколько молодчиков в темно-синих ветровках; Чарли не сразу разобрал надпись на куртке. Дальше — еще двое в костюмах; этих Чарли узнал сразу — Рэй Пипкас и… как его… не то Зелл, не то Зейл… тот самый, с квадратным подбородком и скрежещущим голосом.

«Вот сволочи! Дождались, когда у меня в самолете будет полным-полно гостей, и решили провернуть свое дельце!» Летти, Ленор, Тэд Нэшфорд и «гражданская» Лидия слышали все до последнего слова и не могли не понять, что происходит.

Чарли смерил юриста Торгена холодным взглядом:

— Дайте-ка ознакомиться с этим вашим предписанием. Юрист протянул лист бумаги; Чарли даже не глянул в него — взял и разорвал. Сначала на две части, потом на четыре, на восемь… И швырнул под ноги Бульдогу. Несколько наэлектризованных клочков прилипли к брюкам.

— Ваши утверждения голословны, — заявил Чарли. — И поискал глазами Пипкаса. — Рэй, твоя работа? Ты все это придумал? Или твой напарничек?

— Ничего подобного, — возразил Пипкас. — Мы давно уже вели с вами переговоры по поводу самолета. Но вы так и не выставили его на продажу. Мы даже брокера вам подыскали. А вы? Все кормили его «завтраками».

Чарли не ожидал от Пипкаса такой твердости. Что это приключилось с тихоней Рэем?

Тем временем заговорил юрист:

— Что бы вы ни сделали с письменным предписанием, мистер Крокер, сути дела это не изменит. Решение уже вынесено, и корпорация «Крокер Глобал» больше не является собственником данного транспортного средства. Теперь оно поступает в распоряжение «ГранПланнерсБанка». И эти джентльмены, — тут он показал на троих полицейских, — и я… все мы присутствуем здесь с единственной целью — огласить решение суда.

Чарли шагнул к Бульдогу и, нависая над ним, низким, угрожающим тоном произнес:

— Хрена вы получите, поняли? А теперь убирайте своих прихвостней с дороги — я занят, у меня гости. — Чарли перевел взгляд на Пипкаса. — Будь любезен, собери-ка всех своих клоунов и вали отсюда. Ты что, Рэй, не видишь — у меня гости? Либо мы сейчас договоримся по-хорошему, либо это будут уже наши с тобой личные счеты. Понимаешь, о чем я?

— Говорите что хотите, Чарли, — ответил Пипкас, — но факт останется фактом. «Гольфстрим» теперь принадлежит нам.

Чарли ушам своим не верил. Пипкас вдруг осмелел и даже огрызается! Припадая на больную ногу, Чарли шагнул к гостям. Летти и Ленор уже сошли с трапа, Тэд Нэшфорд и «гражданская» Лидия тоже спускались, за ними шли Хауэлл Хендрикс с женой. По их лицам было ясно, что они все слышали.

Чарли изобразил лучезарную улыбку. И самым беззаботным тоном сказал:

— Вы пока идите… подождите в зале ожидания. Я быстро. — Крокер с трудом верил в реальность того, что с ним происходило. Он лихорадочно соображал, пытаясь придумать какой-нибудь выход.

«Так… надо попросту игнорировать этих ублюдков. Дождаться, пока сойдут все гости, а там уже разобраться с наглецами». Чарли заулыбался Бичему Ноксу и Марше Ричман, спускавшимся по трапу, а затем — Хауэллу и Франсин Хендриксам, Тэду Нэшфорду, Летти Уизерс и Ленор Нокс, которые задержались из любопытства. Нелегко было стоять вот так, улыбаясь всем и каждому, и делать вид, будто за спиной нет этой вражеской армии из десяти человек, среди которых к тому же и трое полицейских.

Положение Чарли только ухудшилось, когда юрист громко объявил:

— Как только ваши гости и экипаж сойдут, мистер Крокер, транспортное средство будет арестовано и изъято.

По трапу спускался Уолли, за ним — Джин Ричман и Серена.

— Пап, что случилось? — спросил Уолли.

— Ничего, — успокоил его Чарли, — ровным счетом ничего.

Однако Уолли, судя по всему, не очень-то поверил. Юрист поинтересовался:

— Сколько еще человек осталось на борту?

— Не ваше дело, — бросил Чарли.

— И все-таки мое. Теперь этот самолет принадлежит «ГранПланнерсБанку».

«Проклятье, — выругался про себя Крокер. — Нужен адвокат. А от моего одна головная боль — все требует гонорар в триста пятьдесят четыре тысячи. Что же делать? А возьму-ка я и… оспорю их правомочность».

— Это не входит в юрисдикцию окружного суда, — вслух произнес Чарли. — И данная собственность подпадает под торговое соглашение между штатами.

— Данная ЛДС, — преувеличенно скучающим тоном ответил Мартин Торген, — обременена залоговыми обязательствами и подлежит, лишению права выкупа in situ[19]. То есть в округе Декальб.

— Что еще, черт возьми, за ЛДС?

— ЛДС — личная движимая собственность. А «Гольфстрим-пять» является таковой вне всяких сомнений.

— Вне всяких сомнений? — передразнил Чарли. — И как же это вы собираетесь его сдвинуть?

— Обычным способом — поднимем в воздух. — Торген показал на троих парней в куртках. — С нами механик и двое дипломированных пилотов, имеющих лицензию на управление любой моделью «Гольфстрима», да и вообще многими реактивными самолетами.

Троица скользнула по Чарли равнодушными взглядами. Чарли посмотрел на всех по очереди и поинтересовался:

— И как оно? Нравится участвовать в подобных гнусностях? Самый молодой из пилотов, долговязый парень с большой головой и слишком маленьким ртом, лениво ответил:

— По мне, так лучше на «Конкорде» полетать. Или на «Эф-шестнадцать». Да пока никто не предлагал.

Небрежно-дерзкий тон юнца порядком разозлил Чарли:

— Значит, продаемся, да? Хорош, ничего не скажешь! Юнец пожал плечами:

— Люблю летать. Мне не впервой, уже бывал здесь, на ПДК… по таким же делам. «Гольфстрим-пять» — машина хорошая.

Крокер заметил, что Серена и Ричман спустились и теперь стоят рядом. Чарли уже не ломал себе голову над тем, как бы попрощаться с Ричманом. Теперь у него была другая забота — скрыть позорное банкротство.

Серена спросила:

— Чарли, что случилось?

— Ничего, — буркнул Чарли. — Так… маленькое недоразумение.

Ричман стоял позади Серены. На его губах играла легкая улыбка, он казался еще более сонным, чем обычно.

По трапу начал спускаться Луд Харнсбаргер, держа в руке темно-синюю сумку с вещами; за ним Чарли разглядел Джимми Кайта и Гвинетт.

Чарли поднял руку, останавливая их:

— Задержись-ка, Луд! Вы мне можете понадобиться.

И Серене:

— Дорогая, проводи Джина — «только не Жида! не Жида!» — и остальных в зал ожидания. Машины уже должны быть на месте. Распорядись, кто куда сядет. Да и сами поезжайте домой. Я тут малость задержусь. Съезжу кой-куда.

Чарли повернулся к трапу; в колене что-то щелкнуло, и его пронзила адская боль. Когда же Крокер поднял голову, впереди, преграждая путь, уже стояли трое полицейских; Чарли и не подозревал, что эти бугаи могут быть такими прыткими.

Тот, что посередине, с выпиравшим из-под широкого кожаного ремня пузом, сказал:

— Мистер Крокер, вы не можете подняться на борт. Самолет арестован, и у нас имеется, — вышло: «имеецца», — судебное предписание.

— Как же, имеецца… А на основании какого такого предписания вы примчались сюда в воскресенье, а? Когда у меня гости!

— Мистер Крокер, мы лишь выполняем приказ.

— Ага, просто делаете свою работу. Так, да?

Его здорово унизили, и с каждой минутой он закипал все больше и больше. Постыдный фарс разыгрывался прямо на глазах жены, сына, подчиненных, Ричмана, других гостей… а ведь среди них есть важные люди, к ним прислушивается вся Атланта: словоохотливые Хауэлл Хендрикс и Летти Уизерс. Как же обойти этих окороков, этих макак, нарядившихся полицейскими? Как отстоять свой «Гольфстрим» и улизнуть у них из-под носа? Если бы только он мог раскидать эти туши — а ведь лет тридцать назад запросто мог, — то прорвался бы к трапу, а там приказал бы Луду и Джимми взлетать. У легавых бы челюсти так и отвисли. И плевал бы он на этих макак. Но сейчас, когда ему уже шестьдесят, он далеко не так уверен в своих силах. Каждый шаг отдается дикой болью в колене, а этих троих так просто с места не сдвинешь. Тот, что с пузом… ему небось лет тридцать пять… прямо Дервуд в молодости. Такой ждать не станет — возьмет и изваляет в пыли. Еще и дубинкой по уху заедет. Да так, что взвоешь от боли и, чего доброго, оглохнешь на всю оставшуюся жизнь.

Чарли прекрасно помнил правило лидера: «Никогда не ввязывайся в схватку в присутствии своих людей. Особенно если не уверен, что выйдешь из нее победителем». А из этой схватки победителем он точно не выйдет, по крайней мере если дело дойдет до потасовки. Чарли со вздохом огляделся. В дверном проеме ангара, в его полутемных недрах, виднелся силуэт механика Лансфорда, Ланни; он работал на ПДК, но вот уже шесть лет обслуживал самолеты Крокера. При виде механика у Чарли родилась идея. Настроение у него мгновенно поднялось.

Глядя на здоровенного полицейского, он расплылся в широкой улыбке:

— Что ж, офицер, понятно… Кстати, могу я узнать, как вас зовут?

Полицейский замялся, не зная, называть свое имя или нет. Но искренняя улыбка Чарли успокоила его.

— Ханникат. Офицер полиции Хай Ханникат. — По крайней мере так показалось Чарли: Хай. Он не сразу догадался — парень из местных и зовут его Гай. В округе Бейкер все вместо Гай говорили Хай. Точно так же у них вместо «наступить на гвоздь» выходило «наступить на хвост», а «пахнет гарью» слышалось как «пахнет харей».

— Что ж, офицер Ханникат, я вижу, с вами шутки плохи. Однако должен предупредить — лучше вам не трогать этот самолет.

— Это претензии не ко мне, — ответил полицейский. — Я лишь выполняю приказ.

— В таком случае, — Чарли снова улыбнулся, — прошу передать мое предупреждение по адресу.

С этими словами он жестом предложил Луду и Джимми спуститься:

— Давайте, ребята, сходите. И ты, Гвинетт. Пошли выпьем по пиву.

Чарли направился в сторону зала ожидания, однако, поравнявшись с Пипкасом и Зейлом, остановился. Пипкас съежился, как будто прячась в панцирь, однако Зейл бесстрашно уставился на Крокера.

— Кстати, — весело заметил тот, глядя на Зейла, — вы в курсе, что двигатель по правому борту является залоговым обеспечением, права на которое принадлежат компании «Мэг Траст»? Когда «ГранПланнерсБанк» отказал нам в дальнейших кредитах, мы обратились к ним. Так что подумайте хорошенько — стоит ли взлетать, увозя на борту чужое залоговое обеспечение. Я бы на вашем месте не стал рисковать.

— Ничего, мы будем иметь в виду, — громко проскрежетал Зейл. — Уведомим кого надо.

Смелый на язык юнец-пилот шагнул вперед и заговорил. Но не с Чарли, а с Лудом Харнсбаргером:

— Прошу прощения, нам нужно с вами переговорить.

Только теперь Чарли увидел, что написано на спине ветровки пилота. Светящейся желтой краской на материале было крупно выведено: «ИЗЪЯТИЕ ЗА НЕПЛАТЕЖИ». А чуть ниже, мелким шрифтом, каким обычно пишут имена игроков на футболках: «ГранПланнерсБанк». Так вот, значит, что видно сейчас гостям через стеклянные окна зала ожидания.

Луд посмотрел на Крокера, как бы спрашивая, говорить ли ему с этим нанятым пилотом. Чарли зычным голосом бросил:

— Само собой, пожалуйста.

Луд, Джимми и Гвинетт к тому времени уже спустились по трапу и стояли на покрытой гудроном полосе. Чарли, сильно прихрамывая, подошел к ним и вполголоса сказал Луду и остальным:

— Расскажите ему обо всем, о чем спросит. И вообще, поговорите с ним подольше. Чем дольше, тем лучше.

А сам отправился в зал ожидания. Серена и Ричман шли впереди, на некотором расстоянии. Они ушли не сразу, а еще немного постояли, желая понять, что происходит.

Серена спросила у мужа:

— И что ты собираешься делать?

— Да ничего.

— А они?

Чарли ухмыльнулся:

— Тоже ничего. Так, выпустят пар и успокоятся.

«Картина!» — вдруг мелькнуло у него в голове. Просто так, взяло и мелькнуло.

— И еще, — бросил Чарли вдогонку Пипкасу и Зейлу. — Там, на борту, у меня личные вещи.

Зейл с притворным равнодушием:

— Не беспокойтесь. Все личные вещи вам вернут.

— Одну такую вещицу я хочу получить прямо сейчас, — вышло: «щас», — заявил Крокер. — Картину Уайета, которая на переборке, в передней части салона.

— Не-е, это мы не можем, — ответил Зейл. Он выпятил бойцовскую грудь; под лацканами распахнутого пиджака мелькнули черепа со скрещенными костями. — Картина заявлена как залоговое обеспечение стоимостью в сто девяносто тысяч долларов. И записана на «Крокер Глобал».

Чарли охватили ярость и… тоска. Эта картину он очень ценил, она была ему дороже Терпмтина, поскольку символизировала победы кэпа Чарли Крокера. Однако не стоит выдавать свои чувства. Он должен заполучить ее, сегодня вечером или завтра. Но сначала надо усыпить бдительность этого наглеца, этой обезьяны с тыквой вместо головы.

Чарли заставил себя улыбнуться:

— Ладно, дело ваше… Только предупреждаю: если что случится с самолетом или имуществом на борту, а в особенности с картиной — считайте, что вляпались вы по самые уши.

— Да понял уже, понял. — Зейл еще больше выпятил грудь.

Чарли захотелось убить его на месте. И придушить Пипкаса. Который теперь как воды в рот набрал. Стоял, втянув голову в плечи, как будто вот-вот провалится сквозь землю. Однако Чарли понимал — если он кого хоть пальцем тронет, ему же будет хуже. Троица легавых… больное колено… жадные до сплетен гости, с любопытством взирающие на то, как кэп Чарли Крокер катается по земле… и это в его-то возрасте… в шестьдесят лет… О чем он совсем не хотел вспоминать, так это о возрасте. Поэтому в мыслях вернулся к легавым, больному колену и гостям. Последним Чарли решил преподнести все как очередную свою проделку, как продолжение веселого времяпрепровождения на плантации.

Остальные — Бичем и Ленор Ноксы, Хауэлл и Франсин Хендриксы, Летти Уизерс, Тэд Нэшфорд с «гражданской» Лидией, Марша Ричман и Уолли — уже зашли в зал ожидания — помещение с огромными, от пола до потолка, тонированными окнами, выходившими прямо на летное поле, с диванами, расставленными в форме подковы. На которые, однако, никто из гостей, даже старик Нокс, так и не присел — все столпились у окон, дабы ничего не пропустить. И когда Чарли вошел в зал, гости с любопытством посмотрели на него — им не терпелось насладиться его унижением.

Но Чарли вовсю улыбался.

— Серена, дорогая, — громко позвал он, — подумай, кто в какой машине поедет. И распорядись принести гостям коку или чего еще. Я сейчас, — вышло: «щас», — приду.

С этими словами Чарли, страдая от боли в колене, и не только в нем, поспешил к двери с надписью: «Служебный вход», которая вела в ангар. В сумерках ангара он начал высматривать силуэт механика Ланни, его покатые плечи. И высмотрел — механик стоял в двадцати футах от широко разверстой пасти ангара. Увидев хромавшего к нему Чарли, механик вздрогнул и смутился.

— Кэп, мне очень жаль, что все так вышло. Может, я могу чем помочь?

Чарли улыбнулся:

— А что, Ланни, может быть. Очень даже может быть. Ты мне вот что скажи: как надежнее всего не допустить взлета «Гольфстрима»?

— Не допустить взлета? В смысле, механическим путем?

— Во-во, механическим.

— Эка вы… Надежнее всего сунуть в заборник двигателя гаечный ключ.

— И что выйдет?

— Двигатель включат — лопасти винта и пообломаются. В каждом двигателе — по пять комплектов лопастей. Так что весь двигатель станет ни к черту.

— Ха, так, значит, всего-навсего гаечный ключ?

— Ну да, такое случалось. Сам видал.

— Ланни, сколько ты уже возишься с моими самолетами?

— Да, почитай, лет шесть. А то и все семь.

— И как тебе со мной работается?

— Да лучшего и желать нельзя, кэп!

— Ланни, хочу тебя кое о чем попросить. Это очень важно. Только ты сделаешь все так, что комар носа не подточит. Опусти гаечный ключ в заборник по правому борту. Сделай это для меня, ладно?

Механик напрягся, что тут же отразилось у него на лице. В нем происходила борьба — с одной стороны, он был предан Чарли, с другой — боялся потерять работу и пойти под суд.

— Ланни, я не прошу тебя об одолжении, — уговаривал механика Чарли. — Я заплачу. И не поскуплюсь. Четыре тысячи наличными, Ланни. Нет, пять тысяч. Пять тысяч за пять секунд работы. Просто опусти ключ в заборник, и все дела.

Ланни водил головой из стороны в сторону как электрический вентилятор, разгоняющий летнюю духоту, потирал костяшки пальцев, сначала на одной руке, потом — на другой.

— Ну… даже не знаю, кэп… поломать такую машину… Двигатель-то небось полмиллиона стоит…

— Плевать, Ланни, это моя машина. И я хочу ее поломать.

Механик только быстрее замотал головой и все потирал костяшки.

— Ну… даже не знаю, кэп… Ведь мне придется-то… Не, я не могу…

Чарли сделал вид, что сердится:

— Не могу, не могу… Да я приказываю тебе, Ланни! Это мой приказ!

А механик тем временем все мялся; не зная, куда девать руки, он лепил ими воображаемые снежки.

— Да, кэп, я знаю, — снежок, — я понимаю, — снежок, — все это так, — снежок, — но ведь меня с работы попрут, — снежок, — и тогда все, придется класть зубы на полку, — снежок.

Чарли отеческим тоном:

— Ну хорошо, Ланни, хорошо… Я понимаю. Тогда скажи, где взять ключ и комбинезон. Это ты можешь?

Ланни, как ребенок, избежавший наказания, радостно выпалил:

— Конечно! Возьмите мой ключ!

И вытащил откуда-то из кармана гаечный ключ.

— А комбинезонов у нас полно. Вон там, за дверью, на крючках.

— Ланни, только ты запомни — мы с тобой ни о чем не говорили. Будешь молчать — никто тебя ни в чем не заподозрит. Понял?

— Понял, кэп.

Чарли зашел в темный ангар и за дверью, на крючке, как и говорил Ланни, нашел не меньше дюжины комбинезонов.

Наконец выбрав себе тот, что побольше, вмещавший все его двести тридцать пять фунтов, Чарли натянул комбинезон прямо поверх одежды. В кармане другого комбинезона Крокер нащупал бандану. У него родилась идея. Чарли вытащил бандану, на ней оказались белые, серые и черные пятна — как на камуфляже. «Интересно, для чего это? Карабкаться по каменистому склону с тающим снегом? А, не важно». Чарли повязал бандану, закрыв лысую макушку, и затянул концы сзади — так, наверное, делали в свое время пираты. Опустив ключ в один из широких карманов комбинезона, он пошел сквозь густые сумерки ангара к выходу, на заасфальтированную площадку.

«Гольфстрим» стоял так, что левый борт, с трапом и дверью багажного отсека, смотрел в сторону зала ожидания. Правый борт просматривался только со стороны ангара, и сейчас там никого не было. Точнее, никого, кроме Чарли.

Заглянув под брюхо «Гольфстрима», Чарли увидел ноги — группа у левого борта обсуждала самолет. До Чарли то и дело доносился высокий, дребезжащий голос Зейла. «Похоже, там развернулась целая дискуссия. Молодец, Луд!»

Крокер неспешной походкой подошел к двигателю с правого борта. Ключ он пока не высовывал. Под крыльями висели два мощных двигателя. Чарли наклонился и заглянул под крыло, делая вид, будто осматривает самолет. Он подошел к самому двигателю. Приказав себе успокоиться и не оглядываться по сторонам, Чарли вытащил из кармана ключ и сунул в жерло заборника. Затем снова наклонился, делая вид, что тщательно осматривает нижнюю сторону крыла до фюзеляжа. После чего спокойно вернулся в ангар. В спасительном сумраке он сбросил комбинезон и стащил бандану, убрав все туда, откуда взял. Ланни нигде не было видно — механик как будто испарился. Чарли поспешил обратно в зал ожидания, воспользовавшись все той же дверью для персонала.

Серена тем временем усадила-таки Хендриксов вместе с Ноксами в один из «БМВ». Однако остальные, включая Джина Ричмана и его жену, казалось, не торопились с отъездом, желая увидеть, чем кончится небольшая драма, разыгравшаяся на взлетной полосе. Когда Чарли вошел, все посмотрели на него. Гостям было интересно, как Крокер поведет себя в ситуации, принявшей такой постыдный для него оборот.

Тэд Нэшфорд, показав в сторону самолета, заметил:

— Этот народец… они поднимаются на борт «Гольфстрима», Чарли.

И в самом деле — Зейл с Пипкасом шагали вверх по трапу.

— Ну а где же — вжжж — пилоты? — поинтересовался Крокер. И расплылся в широкой улыбке.

Вышло это у него так натурально, что Нэшфорд даже оторопел:

— Оба на борту, они и еще этот, ну этот…

— Механик, — подсказал Чарли; казалось, ситуация здорово забавляет его. — Что ж, я их предупреждал. Но они и слушать ничего не хотели.

— Почему?

— Почему не хотели или почему предупреждал?

— Почему предупреждал?

— Видишь ли, Тэд, «Гольфстрим-пять» — машина с характером. Самолет отличный, слов нет, только прежде его надо как следует изучить. Так, чтоб знать с закрытыми глазами. Едва ли им вообще удастся вырулить на взлетную.

И вот все они, Тэд с «гражданской» Лидией, Джин с Маршей, Летти Уизерс, Уолли, Серена и сам Чарли, смотрели, как трап сложился и исчез в фюзеляже самолета. С такого расстояния видно было Зейла, восседавшего на кресле Чарли, за огромным столом, лицом к картине, и Пипкаса напротив. Оба вовсю улыбались. Очевидно, Зейл сказал что-то очень смешное, потому что Пипкас вдруг сложился пополам от хохота.

— А они там веселятся! — вырвалось у «гражданской» Лидии.

В другой раз Чарли свернул бы эту тощую «гражданскую» шейку. Но сейчас у него вырвался лишь короткий смешок:

— Не забывайте — я ведь их предупреждал. Говорил, — вышло: «грил», — же им — не стоит.

Заработали двигатели. Вдруг из правого вылетел клуб дыма — его видно было из зала ожидания, — а потом раздался звук, похожий на автоматную очередь, быструю, дробную, оглушительно громкую: та-та-та-та… Слышно было даже через толстое, в полдюйма, стекло зала.

Двигатели заглохли; с правого борта самолета поднялась струйка черного дыма. На лицах Зейла и Пипкаса в иллюминаторах появился испуг — как будто эти двое надеялись удрать, прихватив кругленькую сумму, в тридцать восемь миллионов. Очень скоро трап снова развернулся; из самолета показался топающий вниз Зейл, а сразу за ним — Пипкас. Спустившись, они встали, беспомощно глядя на самолет. Затем подошли двое пилотов в куртках с надписью «ИЗЪЯТИЕ ЗА НЕПЛАТЕЖИ. ГранПланнерсБанк»; оба рявкали на шедшего за ними механика — тот, защищаясь от их нападок, в недоумении разводил руками. Потом вся группа — Зейл, Пипкас, пилоты и механик — пошла в обход носа самолета к левому борту.

Чарли усмехнулся:

— А ведь предупреждал… Ну да что тут поделаешь… Не вязать же их, не кричать: «А ну, ни с места!»

Безмерно довольный, Чарли жестом пригласил свою свиту за собой и двинулся в сторону двери, выходившей на парковочную стоянку:

— Машины уже ждут.

Тэд Нэшфорд, шедший сразу за ним, спросил:

— И что же там такое могло произойти?

— Да кто ж его знает, — ответил Чарли. — Хотя… пилот мог слишком разогнать двигатели, не дав им разогреться… ну и что-то случилось с лопастями в компрессорах. Может, и так. Но вообще-то я мало что смыслю в самолетах.

Когда же они вышли на стоянку, к шоферам «Крокер Глобал», уже дожидавшимся их с двумя «БМВ», Чарли хохотал так, будто не было ничего забавнее поломки «Гольфстрима».

ГЛАВА 14. Дурацкая насмешка Бога

Так, значит, мистер Пипкас, вы утверждаете, что пригласили Сирью на ужин в отель «Гранд Татар» исключительно из внезапно возникшего интереса к финской живописи?

На тот момент я ничего не знал о финской живописи, — ответил Пипкас; ему до смерти хотелось вытереть лоб, — но в «ГранПланнерсБанке» действовала программа по искусству, и я решил прозондировать почву на предмет сотрудничества. Мне показалось, девушка хорошо знакома с финской живописью.

— Никто и не оспаривает тот факт, что вы «зондировали почву на предмет сотрудничества». Вопрос, мистер Пипкас, лишь в том, на предмет какого «сотрудничества» — именно это нас и интересует.

Господи, что за пошлость! Пошлость и цинизм!

Не зная, что сказать, Пипкас рассматривал ухмыляющуюся физиономию Мортона Тенненбаума, эсквайра — тот сидел прямо через стол. И как только Сирье удалось заручиться поддержкой самого гнусного адвокатишки во всем округе Декальб? С офисом посреди торгового центра… между киоском подарков и магазином спорттоваров, в котором одни кроссовки и аляповатые тренировочные костюмы. Полголовы у адвоката совсем облысело, зато затылок покрывала жесткая, черная с проседью растительность, похожая на гребень набегающей волны. Судя по всему, физиономии адвоката было свойственно только два выражения: негодования или презрения. И сейчас это было явно презрение.

Рядом с адвокатом сидела и сама финская femme natale; Пипкас изо всех сил старался не смотреть на нее. Эта женщина напротив уже не вызывала у него и тени того безумного вожделения, которое толкнуло его пригласить новую знакомую в «Гранд Татар» и отчаянно заигрывать с ней, касаясь под столиком ноги девушки. Удивительно пышные светлые волосы, однажды закрутившие Пипкаса в тайфуне желания, теперь вызывали лишь праздное любопытство — и что это Сирья с ними делает, что они так завиваются? Огромные голубые глаза, однажды притянувшие его своей глубиной, в которой он искал северную любовь, теперь показались ему выпученными — может, у нее щитовидка не в порядке? А уж груди… эти чудовищных размеров кувшины… Даже сейчас, давая показания под присягой и стараясь произвести впечатление простой, невинной девушки из далекой, находящейся у самого полярного круга Финляндии, девушки, соблазненной богатым американским банкиром и брошенной с ребенком, Сирья не смогла удержаться от того, чтобы не выставить напоказ свои буфера — расстегнула белую атласную блузку так, что они едва не вываливались… Да как он только мог зарываться лицом в эти… подушки? Они же смешны — Создатель будто бы притомился к концу дня и наделил тяжелой, роскошной грудью какую-то костлявую пигалицу. Пошлость… удивительная пошлость… Сидевший рядом адвокат Пипкаса Александер (или просто Сэнди) Диккенс своим присутствием не придавал действу солидности. И это несмотря на то, что являлся сотрудником старейшей юридической конторы «Трипп, Снейер энд Биллингс» с офисом в центре города. А ведь брал адвокат, между прочим, по четыреста долларов в час. Пипкас слишком поздно догадался, что иски об установлении отцовства не входят в число приоритетных дел конторы и ему прислали рядового, ничем не примечательного сотрудника. Адвокату было лет сорок, он отличался тучностью, багровым цветом лица и рыжими взъерошенными волосами. Сгорбившийся Диккенс сидел, подпирая рукой щеку, до того пухлую, что рука прямо утопала, и дышал с присвистом. Во главе стола торжественно восседал мужчина средних лет с лицом апоплектика и тщательно зачесанными назад седеющими волосами. Это был так называемый судебный протоколист, который вел протокол показаний, печатая их на стенотипе. Его красное лицо хранило постное выражение, однако одно уже то, что протоколист услышит все до последнего слова и запишет… Пошлость… ужасная, невероятная пошлость… Сам офис лишь усиливал общее впечатление — коробка без окон в каком-то закуте, обитая бурым материалом под дерево. Обивка заканчивалась в полудюйме от пола, и в комнату доносилось хныканье мастера Пиетари Пяйвяринта Пипкаса, которого истица оставила на чье-то попечение, отправляясь бороться за имущество Рэймонда Пипкаса.

А гребень Мортона Тенненбаума все пенился.

— Итак, вы, представитель «ГранПланнерсБанка», одного из крупнейших банков на Юге, пригласили к себе в отель финскую девушку двадцати семи лет, продавщицу галантерейных товаров, в качестве консультанта по финской живописи? Вы это утверждаете?

— Нет, — возразил Пипкас, — я хотел сказать, что…

— Он утверждал не это, — вступился Сэнди Диккенс. Однако таким скучающим тоном… да еще невнятно, так и не удосужившись убрать руку от щеки…

— Впрочем, не важно, — сказал Тенненбаум, — я отзываю свой вопрос. Верно ли, мистер Пипкас, что вы попросили мисс Сирью принести с собой слайды ее собственных работ?

— Да.

— Вы считали, что «ГранПланнерсБанк» может заинтересоваться Сирьей Тирамаки? Художницей, о которой вы даже не слышали? Которая рисует дома, для себя? Вы всерьез считали, что «ГранПланнерсБанк» мог отобрать работы этой девушки для своей программы по искусству?

— Нет…

— Или же вы просто хотели, чтобы она пришла?

— Протестую, — невнятно пробормотал Диккенс, все так же подпирая щеку.

— Нет необходимости, — глянув на Пипкаса, Тенненбаум презрительно усмехнулся. — Ответ очевиден. Так, ладно… Значит, ужин в отеле… Вы что-нибудь пили?

— Да.

— И что же?

— Мы пили… напиток назывался «Винная пальма».

Мелкие черты финского личика Сирьи исказились — она быстро-быстро написала что-то на листке бумаги и передала Тенненбауму. Сирья и Пипкас дошли до той хорошо известной адвокатам по семейным делам стадии, на которой обе стороны уже не разговаривают друг с другом, а общаются через посредников, передавая записку за запиской, бесконечные записки о лживости и изворотливости тех, кого когда-то любили. Пенистый Гребень прочитал записку и спросил:

— Вы оба пили «Винную пальму»?

— Да, — ответил Пипкас. Однако тут же засомневался, так ли было на самом деле.

Тенненбаум иронически выгнул бровь:

— Вот как? Почему же именно этот коктейль?

Пипкас ответил не сразу — он понял, к чему все идет. Судебный протоколист занес руки над стенотипом и замер, готовый записать ответ со всеми нелицеприятными подробностями. Пипкас этого не хотел, но Диккенс предупреждал, что подобных вопросов не избежать. Пипкас все же глянул на адвоката, едва заметно, в надежде, что тот проснется и произнесет свое: «Протестую».

— Адвокат вам вряд ли поможет, — заметил Тенненбаум. — Он же не ответит за вас.

Наконец Пипкас сказал:

— Мисс Тирамаки предложила его.

Тенненбаум, любитель дешевых трюков, настаивал на том, чтобы его клиентку называли Сирья. Но Пипкас решил, что черта с два он назовет ее по имени.

Мисс Тирамаки застрочила еще быстрее.

— Верно ли, мистер Пипкас, что вы поинтересовались у Сирьи об этой «Винной пальме»? Верно ли, что она в ответ на ваш вопрос всего-навсего пересказала бытовавшее среди финских крестьян поверье?

— Нет, насколько я помню…

— Что ж, послушаем, что помните вы. И как же было, по-вашему?

Побежденный Пипкас бесстрастным голосом ответил:

— В коктейле вместо вишневого ликера был желток оплодотворенного яйца, который якобы… усиливает потенцию.

— Якобы усиливает потенцию. А почему эта идея так приглянулась вам в тот момент?

— Дело не в том, приглянулась она мне или не приглянулась, — ответил Пипкас. — Просто захотелось попробовать эту… новинку. И ничего больше.

Тенненбаум с кислой миной:

— Так, значит, новинку? И только?

Пипкаса будто публично выпороли. А ведь это всего лишь дача показаний, даже не судебное слушание! Какая разница, кто первый начал, он или она. Омерзительное чувство — как будто копаются в твоем грязном белье. Иск об установлении отцовства! В сорок шесть лет барахтаться посреди зловонной лужи обвинений в сексуальных домогательствах! Между тем часы все тикают, и худший из адвокатов «Трипп, Снейер энд Биллингс» пиявкой высасывает из него по четыреста долларов в час.

А Пенистый Гребень не отступал. Он прошелся по всему ужину в «Гранд Татар», заставляя Пипкаса вспомнить каждую минуту. Вот он, Пипкас, утверждает, что именно девушка первой коснулась его ноги под столом. Верно ли это? Ведь он говорит под присягой. И что именно мисс Тирамаки пожаловалась на шум в ресторане и попросила перейти в какое-нибудь другое место, где они могли бы побеседовать о финской живописи и посмотреть слайды? Что именно она предложила подняться в номер? Пипкас почти не защищался. Он совсем пал духом и приготовился к неизбежному нокауту.

— Понятно, — сказал Тенненбаум. — Так, значит, вы подвели Сирью к огромной кровати и занялись с ней любовью. Это верно?

— Я не подводил ее к… — начал было Пипкас, но тут же запнулся. — Да, — ответил он, окончательно сдаваясь, всем своим видом выражая бесконечную покорность. «Занялись любовью». До чего дурацкая, неряшливо состряпанная фраза! Какая такая любовь?! Его тогда обуяло слепое, подростковое желание разрядиться, а она с готовностью подставила богатому американскому банкиру то, что имела… Вот и все дела… Просто до безобразия…

Пенистый Гребень продолжал допрос:

— Вы пользовались презервативом?

«Пользовался ли я презервативом?» Ошеломленный, бесконечно униженный уже одним только этим вопросом, Пипкас повернулся к Диккенсу в поисках защиты. «Прикройте меня! Помогите мне! Нельзя же заходить так далеко!» Однако адвокат все так же подпирал щеку. Покачав своей багровой физиономией, он закатил глаза, как бы говоря: «Я же предупреждал — подобных вопросов не избежать».

— Да, — обреченно ответил Пипкас.

— А откуда вы его взяли, мистер Пипкас?

— Кого?

— Презерватив.

— Презерватив? Я… я не помню.

Хотя на самом деле Пипкас, конечно же, помнил. Помнил, как нервничал все то время, что провел у аптечного киоска отеля, покупая презервативы перед приходом Сирьи. И как делал вид, что зашел с улицы, чтобы коротко стриженная блондинка за прилавком отеля не признала в нем постояльца. Он помнил каждую секунду из тех, что, заливаясь краской, простоял у аптеки.

— Значит, не помните? Что ж, не будем торопиться и… все-таки вспомним. Вы возите презервативы с собой? Так… на всякий случай? А может, в «Гранд Татар» их оставляют на прикроватной тумбочке? Ну, так что же? Постарайтесь вспомнить.

Пипкас потерял дар речи. Он лихорадочно соображал, вспоминая заранее обговоренную с адвокатом тактику… Когда Пипкас дошел до презерватива, адвокат даже не поинтересовался, откуда он. А его взгляд предложил кое-что… лазейку… Нет, прямо Диккенс ничего не говорил… только намекнул, что если представить все так, будто Сирья пришла в отель со своим запасом презервативов — а современные молодые женщины поступают так сплошь и рядом, — то дело примет гораздо более благоприятный для ответчика оборот… Пипкас все соображал, соображал… но так и не решился на такое. Хотя сам толком не понимал почему. Ведь Сирья такое выделывала в постели, что могла дать фору любой проститутке! Что с того, если он покажет, будто презерватив принесла она? С точки зрения логики ничего такого в этом не было. И все же Пипкас так и не воспользовался лазейкой.

Прозвучало его обреченное:

— Не помню.

Сирья так и застрочила; адвокат, однако, не стал читать записку. Только сделал знак рукой, успокаивая ее и как бы говоря: «Все в порядке».

— Что ж, мистер Пипкас, оставим этот вопрос. Итак, презерватив… возник. Как — мы не знаем. Материализовался. И вот, значит, картина такова: презерватив и двое на огромной кровати номера люкс…

Пошлость! Пошлость и цинизм! Они все тянулись и тянулись… Пока Тенненбаум не закончил и не настал черед Диккенса допрашивать Сирью. Диккенс ожил, выпрямился и продемонстрировал, что может быть не менее гнусным, чем обвиняющая сторона. И если у Тенненбаума имелось два выражения: негодования и презрения, то у Диккенса — только одно: отвращение. Он сузил отечные веки и уставился на истицу сквозь щелочки глаз, ядовито насмехаясь над избирательностью ее памяти. Отягощенный складками жира, адвокат дышал с присвистом. Потом вздохнул, выражая тем самым свое отвращение. И спросил у истицы, приходилось ли ей раньше принимать приглашение на ужин от первого встречного.

— Нет, — Сирья моргнула выпученными глазами, — я не принимала никогда. Почему об этом меня спрашиваете?

Уж это ее звонкое скандинавское щебетание… Она говорила по-английски правильно, но все же как-то не так… Поначалу ее акцент и чудная манера строить предложения казались Пипкасу такими экзотическими, такими соблазнительными… Как только он слышал в телефонной трубке ее голос, так сразу представлял себе… белые ночи! Северное сияние! Страстные объятия в арктических снегах!.. Все это Пипкас помнил, но уже не понимал, откуда взялись такие фантазии… Да в ее голосе нет ничего соблазнительного! Наоборот — какая-то отрывистая птичья трескотня… Ужасно раздражает! Только представить — всю жизнь слушать этот голос, разрывающий английский язык на куцые фразы, терзающий его самым немилосердным образом… и так час за часом… день за днем… год за годом…

Теперь уже Диккенс заставлял Сирью вспоминать все до единой подробности ужина в «Гранд Татар». Это ведь она предложила мистеру Пипкасу встретиться в отеле? Она вызвалась познакомить его с финской живописью? Она первая начала заигрывать с мистером Пипкасом, касаясь его ноги под столом, так? Было такое? Она предложила подняться в номер мистера Пипкаса? И разве не ясно, что из этого следует?

«Нет, нет и нет!»

— За ужином я говорила очень много о финской живописи, да, но Рэймонд только спрашивал о том, где я живу, есть ли у меня парень и все такое личное.

Сплошное щебетание. Она даже не глянула на него, ни разу. Затем Диккенс подвел разговор к тому треклятому номеру. И начал задавать вопросы о… презервативе.

— Итак, мисс Тирамаки, у кого из вас оказался презерватив?

Она вздрогнула:

— У кого?

И с жаром:

— У Рэймонда!

Пипкаса раздражало, что Сирья упорно зовет его по имени. При данных обстоятельствах самым уместным было бы «мистер Пипкас», разве нет?

— Презерватив оказался, конечно, не у меня!

— Мисс Тирамаки, нам важно установить факты. В этом суть дачи показаний. Я, конечно, понимаю, что на обсуждение выставлена личная жизнь, однако вы, судя по предъявленному иску, считаете это вполне возможным. Вы понимаете, что я имею в виду? А теперь скажите мне… Этот презерватив… кто надел его на мистера Пипкаса?

— Кто?! — Сирья залилась краской, ее выпученные глаза едва не выскакивали из орбит.

Пипкас съежился. Ему захотелось исчезнуть, испариться, скрыться в четвертом измерении. Как только у Диккенса язык повернулся? Зачем он, Пипкас, вообще рассказывал ему? Как можно было откровенничать о том, что Сирья в тот вечер выступала в роли похотливой соблазнительницы? Как можно было говорить адвокату о том, что девушка сама вызвалась надеть презерватив, что ее действия сопровождались такими поглаживаниями, пощипываниями и поцелуями — да, поцелуями! — что он, Пипкас, готов был кончить…

Как раз в этот момент из-за фанерной двери раздалось несколько сдавленных всхлипов — заплакал младенец. Пипкас глянул на Сирью. Та выпрямилась. Всхлипы внезапно прекратились, но было ясно, что затишье временное — младенец лишь собирался с силами, хватая ртом побольше воздуха, чтобы затем разразиться оглушительным ревом. Все застыли в напряжении. Даже Тенненбаум и Диккенс уставились на дверь. Хватит младенцу воздуха или нет?

Сирья, с разинутым ртом и выпученными глазами, вскочила с кресла:

— Павви! Павви! — заголосила она. И ринулась к двери. — Павви!

Пока она добежала до двери, младенец успел набрать в легкие воздух и завопил — кризис миновал. Но Сирью это, конечно же, не остановило. Она, нисколько не колеблясь, выскочила за дверь, откуда отчетливо доносились ее причитания:

— Павви! Павви! Павви! — Затем что-то по-фински, похожее на: «Аа доти доти доти аада хийя доти».

Теперь это была совсем не та развязная девица, ловко натянувшая презерватив на член. Теперь это была Мадонна с младенцем.

Что верно, то верно — кризис миновал. Однако в этот момент Пипкасу стало ясно — его песенка спета. Выпавшим ему шансом он не воспользовался. А похотливый сатир против Мадонны… Сатиру такого состязания не выиграть, ни в каком суде. Даже в случае победы он все равно окажется в проигрыше. Если бы эта жалкая драма, от которой так и несет дешевым распутством, была разыграна на открытых слушаниях в суде… Если бы об этих подробностях узнали дети… жена… кто-нибудь еще… От одной только мысли об этом Пипкасу захотелось умереть.

Дверь распахнулась, и офис адвоката Мортона Тенненбаума заполнил жуткий рев. Каждый раз, когда мастер Пиетари Пяйвяринта Пипкас умолкал, чтобы вдохнуть, становилось слышно, как мать воркует над ним.

— Павви… Павви… Павви… — успокаивала малыша Сирья.

Павви… Пусть хоть так… Во всяком случае лучше, чем «Ах ты, мой Пипка!» или «Ах ты, мой Пипочка!». Мать ворковала над младенцем по-фински, но мальчишка обещал вырасти в настоящего джорджийского пацана, Павви Пипкаса из округа Декальб, с луженой глоткой, и если будет угодно судьбе-злодейке, то и с настоящим выговором парня из американской глубинки. И вот этот парень заявит всему миру: «Я существую! Я — настоящий! Я — не идиотская выходка придурка средних лет! Я хочу есть, причем каждый день! Я расту, и только попробуйте остановить меня! Я занимаю место под солнцем, я громко заявляю о себе! И вы еще услышите мое имя!»

Как же такое могло случиться? В столице Финляндии, посреди белых ночей и северного сияния, с легкой руки «ГранПланнерсБанка»? После суда у него, Пипкаса, не останется ни цента. Еще повезет, если место в банке не потеряет. Господи, какую жалкую ложь он плел, отпрашиваясь утром с работы!

Мысль о замаячившей впереди бедности заставила его глянуть на часы — без десяти одиннадцать. Значит, прошел уже почти час. Четыреста долларов адвокату Диккенсу, а часы все тикают и тикают… в то время как Мадонна воркует над своим финским младенцем с задатками джорджийского парня… А ведь еще обсудили только первое свидание в отеле…

Пора начать новую жизнь. Нужны деньги, много денег. Тут Пипкас вспомнил о Крокере, и у него мелькнул первый за все утро проблеск надежды. Все-таки вчера он нашел в себе мужество явиться в ПДК и выступить против Крокера, что называется, «арестовать его личную движимую собственность», выражаясь языком юриста Торгена. К тому же прямо на глазах у его гостей! Да каких — Джина Ричмана, Бичема Нокса, Летти Уизерс! Конечно, пришлось нелегко, но Пипкас выстоял, не сбежал, не поддался на уговоры тоненького голоска внутри. И ведь все получилось. Правда, при попытке взлететь один двигатель каким-то непостижимым образом «взорвался». Ну да все равно самолет и столь дорогая сердцу Крокера картина теперь у «ГранПланнерсБанка». Наконец-то этот потаскун прислушается к ним. Ну а если получилось с самолетом, получится и с плантацией. А к тому времени, когда они предложат Крокеру избежать полного разорения и унижения, подписав кое-какие бумаги, крепкий орешек станет… совсем как шелковый.

Должен стать… должен… Из-за двери доносились требовательные вопли мастера Пиетари Пяйвяринта Пипкаса, мастера Павви Пипкаса, мастера П. П. Пипкаса, мастера Пиетари П. Пипкаса или мастера Пита Пипкаса — как ни крути, все равно тебя будут звать иначе… Не так уж много на свете Пипкасов… Господи, до чего вся эта история нелепа. Воистину, секс — дурацкая насмешка Бога!

А в это время Чарли Крокер сидел за столом на тридцать девятом этаже своей башни «Крокер Групп», этого «дохлого слона», и совещался с Магом. Тот, как всегда, походил на современный цифровой аппарат — того и гляди замигает светодиодами.

Чарли надеялся, что выражение его собственного лица все же не выдает состояния его души. Жалкого как никогда. Прошлой ночью бессонница совсем одолела Крокера — он ни на минуту не сомкнул глаз. Чарли все твердил себе, что и думать больше не будет о том, как у него отобрали самолет и картину… как его унизили в присутствии Летти Уизерс, Тэда Нэшфорда, Хауэлла Хендрикса, собственного сына, наконец… как он взял и назвал Джина Ричмана жидом… как вся Атланта уже в курсе… и что теперь его песенка спета… Однако ничего не выходило. Мысли так и лезли в голову, он никак не мог отделаться от них.

Чарли отвернулся от Мага и через огромное тонированное окно офиса посмотрел на башни центра и ближайших районов, видневшиеся вдалеке. Башни казались крошечными моделями и все же хорошо просматривались. В это время года Юг был не самым приятным местом для жизни. К полудню солнце жгло как каленым железом, даже мощные кондиционеры едва справлялись с таким пеклом. А одним из плюсов башни «Крокер Групп» было как раз ее расположение — посреди лесного массива округа Чероки и в то же время недалеко от центра Атланты. Под офисы управленцев высшего звена Чарли отдал южную часть башни — пусть видят, за что платят такие деньги. Такое местоположение позволяет им, что называется, оставаться в игре. Из окон открывался вид на центр города и примыкающие к нему районы. Что ж, удачи… им и ему. Ему, который уже выбыл из игры… который теперь жарится на верхотуре башни с таким громким именем… который сидит за огромным, как у диктатора, столом, поставив ноги на ковер, сделанный на заказ, с вытканными вензелями — начальными буквами названия компании… Да, мания величия, расцветшая пышным цветом!

«Гольфстрим» — только начало. Скоро ли «ГранПланнерсБанк» доберется до самой башни? И до Терпмтина?.. Со вчерашнего дня Чарли никак не мог дозвониться до своего адвоката, старого Джона Фогга из «Фогг, Нэкерс, Рэндеринг энд Лин». Может, тот стат. слишком стар…

— Чарли, вы, кажется, сменили диапазон частот? — осведомился Маг. И тут же хохотнул, давая понять, что это всего-навсего безобидная шутка.

— Диапазон частот? — Крокер в недоумении уставился на Мага; тот снова хохотнул.

— Так, образное выражение. Просто у вас, Чарли, был такой вид, будто вы где-то совсем далеко, за тысячу миль.

— Вот как? — отозвался Крокер. — Может, так оно и было. Я вот все думаю о Фогге. Тоже небось сейчас за тысячу миль. И ведь дело даже не в том, что я хочу узнать, как это они проворонили «Гольфстрим», нет… Дело в том, что я вообще никого не могу застать. Обычно по выходным я звоню Фоггу домой. И если оставляю сообщение, мне потом обязательно перезванивают — сам ли Фогг, Джастин Нэкерс или кто еще. На этот раз — тишина. Сегодня уже понедельник, почти девять утра, а они все отмалчиваются. Хотя благодаря нам зарабатывают десятки тысяч долларов.

— До некоторой степени, Чарли, — сказал Маг, — до некоторой степени. Возможно, у них другое мнение на этот счет. Как я уже говорил вам, они — наши крупнейшие кредиторы. Когда я в последний раз говорил с ними, в трубке раздавалось сплошное рычание.

— Но ты же не хочешь сказать, будто по этой причине адвокаты медлят с нашими делами? Или… Так, значит, они все же скрываются?

— Ну, не сказать, чтобы специально, — ответил Маг. — Хотя, с другой стороны, у них нет стимула к работе.

— Что ж, Маргерит уже дозванивается до Фогга. И если в течение часа он не откликнется, я сам прокачусь к ним и разнесу их вшивую контору бейсбольной битой. Они должны что-то предпринять. И как можно быстрее, пока самолет и картину не увезли с ПДК.

Чарли и Маг все еще обсуждали арест собственности, когда с небольшого столика, стоявшего рядом с огромным столом, раздались приглушенные трели телефона. Похоже, звонила Маргерит.

— Кэп, — обратилась она к боссу, — на линии Джон Фогг.

— Откуда он звонит? — Чарли посмотрел на Мага, одними губами произнеся имя звонящего.

— Не знаю, — ответила Маргерит. — Соединить?

— Да-да, соедини.

— Доброе утро, Чарли! — Крокер услышал в трубке: «доб-ру-у-уто, Ча-а-али» — мягкий, тягучий говор южанина. — Уже в офисе? Так рано?

— Я бы не сказал, что рано, Джон. Вот уже семнадцать, нет, восемнадцать часов как я пытаюсь дозвониться до тебя. Вообще до кого бы то ни было в вашей конторе. — Чарли говорил резко. — У нас тут возникла критическая ситуация, нужна помощь и как можно скорее. А я, черт возьми, никак не застану вас.

— Мне очень жаль. — Чарли не сразу уловил, что голос собеседника стал менее любезным, из него исчезли мягкие нотки южного выговора. — Так в чем же проблема?

Чарли принялся описывать сцену на аэродроме: судебные бумаги, полицейские, нанятые пилоты и испорченный двигатель. Последнее он подал как единственный благоприятный момент за весь воскресный день. И закончил словами:

— Джон, ты же уверял меня, что они ни за что не наложат арест на имущество. И что же? Они арестовывают самолет, вещь немаленькую. Да еще и ценную картину в придачу. Я-то думал, у вас все под контролем.

— Похоже, они, что называется, «скакнули» поверх наших голов, — высказал свое мнение Фогг. — Иногда возникают лазейки вроде этой. Правда, я еще не сталкивался с настолько коварными типами, у которых хватило бы смелости на такое.

— Да вся юриспруденция — сплошное коварство, Джон, — заметил Чарли. — За то мы и платим вам — чтобы всегда быть на шаг впереди коварных законников.

«Платим вам». Неудачная фраза, что и говорить.

— Прости, Чарли, если на твой взгляд мы недостаточно усердны, — в голосе Фогга зазвучал металл. — Но раз уж речь зашла об отношениях между нашими компаниями, придется мне кое о чем упомянуть, хоть я и не хотел бы говорить об этом прямо. Дело в том, что мне не раз приходилось просить своих людей связаться с твоими, однако согласия так до сих пор и не достигнуто. Наши компании давно уже сотрудничают, и до недавнего времени «Крокер Групп» строго соблюдала сроки выплат по договорам. Собственно, поэтому мы и продолжали работать с вами. Однако задолженность по платежам возросла до трехсот пятидесяти четырех тысяч. Я уже исчерпал все возможные аргументы, способные убедить нашу «Фогг, Нэкерс, Рэндеринг энд Лин» продолжать заниматься вашими делами. Остается только один выход — ускорить процедуру расчетов. Крокер изумленно:

— Так ты имеешь в виду…

— Чарли, я посмотрю, что можно сделать в связи с арестом самолета и картины. И выскажу свое мнение. Однако дальнейшее сотрудничество остается под вопросом.

Они с Фоггом попрощались, и Чарли положил трубку. Он был ошеломлен.

— Что сказал Фогг? — спросил Маг.

— Сказал, что посмотрит судебное предписание, а там… — Крокер подумал, что этого достаточно, он не хотел выкладывать все. Не хотел, чтобы началась паника, чтобы все валом повалили с тонущего корабля, и Маг — первым. Но не годится держать Мага в неведении. В финансовых вопросах он, Чарли, полностью зависит от него… — …а дальше Фогг отказывается представлять наши интересы. До тех пор, пока мы не отвалим изрядную сумму в счет «задолженностей по платежам». Так и сказал: «задолженности по платежам». Не понимаю, с чего это Фогг вдруг заважничал. Его папаша работал простым клерком в магазине на Хьюстон-стрит, торговал себе канцтоварами и всякими картинками. Ходил в сером халате, как простой рабочий. Едва сводил концы с концами. «Задолженности по платежам»… Ну да ладно… А может, наскребем сотни две тысяч?

— Каким образом? — отозвался Маг. — У нас нет такой свободной суммы. Каждые десять центов прибыли уже заранее посчитаны и распределены.

— Тогда начнем считать и распределять их в пользу «Фогг, Нэкерс, Рэндеринг энд Лин», — решил Чарли. — Без юристов нам не обойтись. По крайней мере сейчас. Фогг утверждает, что мы задолжали им триста пятьдесят четыре тысячи.

— Так и есть, — подтвердил Маг. — Именно столько. Но каким образом мы перераспределим наши средства, чтобы выкроить такую сумму? По всему диапазону частот у нас сплошные помехи.

В этот момент дверь в кабинет открылась и вбежала Маргерит. Стройная женщина лет пятидесяти, бледное лицо, крашеные каштановые волосы, подстриженные «под пажа». На ней были твидовый жакет и узорчатая юбка яркой расцветки. Без Маргерит Чарли был как без рук и потому платил ей девяносто тысяч в год. Маргерит никогда не была замужем; все, до последнего пенни, она тратила на наряды, прическу и «мерседес». Когда Маргерит бывала чем-то взволнована, она плотно сжимала губы, из-за чего правильные черты ее лица искажались. Вот и сейчас, сжав губы, она прошла прямо к Чарли.

— Кэп, прибыл первый посетитель.

— Посетитель? Какой еще посетитель? — Чарли глянул на часы.

— Тот толстяк, который называет себя Полковником Сдобкинсом. Сэл… как его настоящее имя?

— Гиглиотти? — подсказал Чарли.

— Точно! Никак не могу запомнить.

— А он-то зачем притащился?

— Говорит, хочет получить свои семнадцать тысяч. Которые мы задолжали ему с ноября.

Чарли, вопросительно выгнув бровь, глянул на Мага, как бы спрашивая: «В чем дело?» Тот кивнул:

— Он обслуживал «Карамбу», вечеринку, которую мы устраивали первого ноября прошлого года. Мы должны ему семнадцать тысяч. «Полковник Сдобкинс Инкорпорейтид».

Маргерит прибавила:

— Чарли, может, вы не помните… но он уже объявлялся здесь. В прошлый четверг.

— Но сегодня ему не было назначено?

— Нет, пришел сам по себе. Сказал, что по телефону так ни о чем и не договорился. В пятницу тоже приходил, но вы к тому времени уже уехали в Терпмтин. Так что он здесь, в комнате для посетителей… Видели бы вы его!

— А что такое?

— Сейчас он пришел не в обычном костюме, а как… вырядился Полковником Сдобкинсом. На нем белые туфли, белые брюки, белый… Как он зовется? Китель? Такие бывают на шеф-поварах в кулинарных журналах… а еще ток-бланш. И он очень-очень толстый!

— Ток-бланш? Это еще что?

— Ну, вы знаете… колпак такой… вроде белой трубы… а наверху как бы клуб дыма… К тому же этот самый Полковник — настоящий толстяк! Еще только утро, а он уже весь пропотел!

— И что ты ему сказала?

— Что у вас весь день расписан.

— А он?

— Сказал, что подождет.

— Ну и пусть ждет. Ему быстро надоест.

— Скорее бы… а то у него такая неприятная внешность. Он ужасно толстый… а как потеет… да еще в этой своей форменной одежке…

Дальше можно было не продолжать — Чарли хорошо представлял себе толстяка. Он сам настоял на том, чтобы «Полковник Сдобкинс» обслуживал «Карамбу» — вечеринку с так называемыми солидными закусками, — устроенную для всех, занятых в сфере недвижимости, включая и компании, перспективные в плане сотрудничества. Мероприятие должно было пробудить интерес к башне «Крокер Групп» и комплексу окружавших ее зданий. Самой солидной закуской из арсенала особых блюд «Полковника Сдобкинса» были ледяные лебеди, у которых вместо перьев торчали очищенные шейки омаров. Целые ряды шеек были вморожены в лед. Пришлось здорово потратиться, однако у дельцов по части недвижимости ни одна стоящая вечеринка не обходилась без ледяных лебедей, да и без самого «Полковника Сдобкинса» тоже. Присутствие этого округлого, пышнотелого и, так уж вышло, потного человека в форменной одежде шеф-повара и — как Маргерит назвала это? ток-блонш? — служило для всех и каждого знаком того, что мероприятие устроено по самому высокому разряду, на который только можно рассчитывать в Атланте.

Теперь этот толстяк — а в нем наверняка фунтов триста — расселся в комнате для посетителей, все в той же форменной одежде, потный и злой. И присутствие его знаменует собой начало конца. Кто знает, что он там наговорит другим посетителям.

Надо бы вышвырнуть этого типа, да кто же на такое пойдет? В толстяке сплошной жир, но весу в нем тонна, не меньше. Да и не только в этом дело. Он ведь абсолютно прав в своих притязаниях — «Крокер Глобал» нагрела его, не платит честно заработанные деньги.

Чарли перевел взгляд на Мага:

— А у нас не найдется семнадцати тысяч для этого толстяка? Он ведь хороший парень, ни в чем не виноват.

Маг:

— Вот-вот, об этом я и говорю — в одном месте латаем, в другом прорывает. «Полковник Сдобкинс» у нас занесен в список ПФ.

— ПФ?

— То есть «простофили» — «просто-фили». В смысле, безобидные кредиторы. Тут можно не беспокоиться. Однако если «Полковник Сдобкинс» станет уж слишком докучать, придется удалить его из списка. — И, обращаясь уже к Маргерит: — Вы только дайте знать.

Чарли вдруг осенило:

— А на месте ли у нас Сью Эллен?

Сью Эллен была секретаршей в приемной.

— Да, — ответила Маргерит.

— Тогда пусть толстяк отправляется к ней. А у тебя, Маргерит, и без него работы хватает. Так кто у меня сегодня первый посетитель?

— Джерри Лавджой со своей командой, из «Вектор Ком». Записаны на девять.

Лавджой и его команда в самом деле приехали к девяти. И он, и трое его сопровождающих производили впечатление людей полноватых. У них почти не было заметно подбородков, плавно перетекавших в торчавшие из воротников шеи, и, как это бывает с мужчинами, которым слегка за сорок, они отличались той упитанностью, которая свидетельствует не столько о жире, сколько о молодости и хорошем питании. Чарли распорядился, чтобы Маргерит накрыла круглый столик в небольшом зале для переговоров, из окон которого видна панорама города. А также попросил заварить новоорлеанский кофе с цикорием и подогреть ветчинных лепешек тетушки Беллы. Нужно сделать все возможное, чтобы угодить Лавджою, его компаньонам, да и всей компании «Вектор Ком». Этот гигант, производящий навигационное оборудование для самолетов, подыскивает себе новое помещение для головного офиса. То есть солидную площадь — от четырех до восьми этажей башни «Крокер Групп».

Поначалу Лавджой с коллегами отказались от кофе и лепешек, но, как и рассчитывал Чарли, не устояли перед дразнящими ароматами. Многие мужчины едят за завтраком слишком мало. А эти раскормленные кабанчики оказались попросту не в состоянии противиться изумительным запахам ветчинных лепешек.

Лавджой бросил в рот лепешку и, даже не прожевав до конца, похвалил:

— Отличная ветчина, Чарли! Кстати, о вкусной еде… Угадайте, кого я встретил тут у вас?

«Че-е-ерт!» — про себя чертыхнулся Крокер, однако как ни в чем не бывало поинтересовался:

— Кого же?

А сам уже лихорадочно соображал, как выйти из положения.

— «Полковника Сдобкинса», шеф-повара. — Лавджой переглянулся с одним из своих людей.

Чарли его взгляд не очень-то пришелся но душе. Он демонстративно, на глазах у всех, сверился с часами:

— Что-то Полковник рановато. Я с ним договаривался на попозже.

— А он уже здесь. Здоровенный такой… в своей форменной одежке… ну, вы знаете… еще колпак такой…

— Ага, фирменный знак, — отозвался Чарли.

— Я с ним знаком, — сказал Лавджой, — так… немного. Мы его приглашали пару раз устроителем. Так вот я и спрашиваю его: «А вы зачем пожаловали в „Крокер Групп“, приятель?» А он и отвечает: «За семнадцатью тысячами долларов». — Лавджой широко улыбнулся.

Ну, шмат жира! Чарли ужасно захотелось спуститься в комнату для посетителей и задушить толстяка, но он заставил себя сосредоточиться на деле, происходившем здесь и сейчас. Крокер откинулся в кресле и ослепительно улыбнулся:

— Мать честная! Надеюсь, он не собирается содрать с нас столько за презентацию! Мы устраиваем презентацию. — И сдавленно хохотнул. — Этот Сэл, скажу я вам, тот еще фрукт!

— И не говорите, — подтвердил Лавджой, — что есть, то есть.

Чарли глубоко вдохнул и расправил грудь — сама уверенность, энергичность и обаяние.

— Джерри, может, еще лепешку? — радушно предложил он. Лавджой, сидевший с набитым ртом, кивнул и что-то промычал.

— Эта ветчина — из моей собственной коптильни. Нет ничего вкуснее ветчины домашнего копчения.

Лавджой, все еще с набитым ртом и раздутыми щеками, снова издал одобрительный звук и закатал глаза, изображая неземное наслаждение.

Чарли сказал:

— Хочу показать вам кое-какие помещения… это всего тремя этажами ниже. Вид из окон точно такой же.

И широким жестом обвел грандиозную панораму Атланты, которая на расстоянии виделась уменьшенной копией волшебной страны Оз.

Вдруг ему страшно захотелось зевнуть — пришлось изо всей силы сжать челюсти, чтобы удержаться. Однако от усилия губы растянулись, и оставалось лишь надеяться, что эти откормленные кабанчики из «Вектор Ком» ничего не заметили.

Виной всему была не только бессонница. Каждый день Чарли мотало из стороны в сторону: то он, покрываясь испариной, лжет кредиторам, скрывается от них, юлит, даже заискивает (и это он, кэп Чарли Крокер!), то резко жмет на тормоза, мобилизуя всю нервную систему, и цепляет на себя совершенно другую маску, становясь воплощением успеха, щедрости и обаяния, убеждая посетителя потратить миллионы долларов — снять площадь в башне высотой в сорок этажей, в башне, которой вообще-то здесь, в округе Чероки, совсем не место.

Чарли поднялся; слегка закружилась голова, и заболело колено. Он на несколько секунд замер, ожидая, пока пройдет головокружение.

— Давайте по дороге полюбуемся живописными пейзажами, — изобразив лучезарную улыбку, сказал он Лавджою и его упитанным спутникам. — Спустимся по лестнице. Всего три этажа, к тому же вы посмотрите, как устроена противопожарная система. Признаюсь, это предмет моей гордости, то, как… как устроена здесь система видеонаблюдения. Последнее слово техники, понимаешь ли.

Но дело было не только в этом. Пожарная лестница, в отличие от лифтов, позволяла проскочить незаметно мимо трехсотфунтового, набитого жиром Полковника Сдобкинса. Если этот клоун вздумает распространяться насчет «семнадцати тысяч долларов», о которых так загадочно упомянул, придется в который уже раз распрощаться с перспективой получать с умасленных ветчинными лепешками кабанчиков по десять миллионов в год.

ГЛАВА 15. Резиновая камера

Восточно-западное шоссе, оно же — скоростная трасса 580 — проходит через калифорнийский округ Аламида, отделяя городок Плезантон от исправительной колонии «Санта-Рита», протянувшейся по пыльной земле на две мили к северу. Трасса стала настоящим барьером — многие даже не вспоминают о Санта-Рите — так местные называют исправительную колонию — за исключением тех моментов, когда видят очередного чернокожего парня, который идет через городок с чистым пакетом для мусора, набитым вещами, и спрашивает у прохожих дорогу до автобуса и метро в Окленд. Почему освободившимся выдают прозрачные пакеты для мусора, через которые хорошо просматривается все их жалкое барахло, почему не подвозят до автобусной станции, а заставляют тащиться через весь Плезантон, — местные жители этого решительно не понимали. Однако мало кому приходило в голову жаловаться — спасибо и на том, что тюремная администрация снабжает этих отморозков деньгами на билет и те не оседают в городке.

Трасса проходит как раз по той самой территории, которая еще совсем недавно, в 1960-е, была великолепной испанской плантацией, известной как ранчо «Санта-Рита». В южной части плантации раскинулись самые плодородные земли, какие только можно представить — там выращивали виноград, сливы, абрикосы, авокадо. Северная часть, та самая, где теперь была тюрьма, простиралась до самых холмов и служила пастбищем для коров и лошадей. Во время Второй мировой здесь располагалась Кэмп-Парке — тренировочная база, с которой американские солдаты отправлялись в места боевых действий на тихоокеанском побережье. Казармами служили несколько дощатых строений, вплотную примыкавших одно к другому.

Спустя полвека, уже в наши дни, автомобилисты, мчавшиеся по трассе 580 воскресным майским днем, в ясную погоду видели все то же скопление больших серо-бурых бараков. Любой мог догадаться, что это старые военные казармы. Но едва ли кому приходило в голову, что казармы теперь превратились в тюрьму округа Аламида.

В Санта-Рите это воскресенье было обычным днем посещений. Комнату для свиданий разделяла стена с рядом окошек; по одну сторону сидели заключенные, по другую — посетители. Окна были двухслойными, из толстого стекла, проложенного листом прозрачного пластика — такие ничем не пробить, разве что кувалдой. Железные стулья, на которых сидели заключенные, привинчивали к полу, чтобы никто не попытался разбить стулом стекло, напасть на охранника или другого заключенного. Все арестанты носили одинаковые из грубого хлопка желтые рубашки, вроде пижамных, с коротким рукавом и клиновидным вырезом, с надписью: «Тюрьма округа Аламида». Желтый цвет рубашек означал уголовную статью. Ходили заключенные в резиновых шлепанцах, которые удерживались на ноге одной резинкой, перехватывавшей ногу поперек. В таких шлепанцах можно ходить, но никак не бегать, и уж тем более ими невозможно бить в живот, пах, колени или лодыжки.

Через бетонные стены и толстое стекло не проникало ни единого звука. Заключенные и посетители общались по телефону. Так они и сидели — всего в нескольких дюймах друг от друга, — прижимая трубки к ушам. Они видели друг друга и даже, несмотря на плохую связь, делавшую речь невыразительной, слышали, однако прикоснуться к собеседнику не могли. Как в склепе с окошечком, через которое виден кусочек мира живых. По крайней мере так казалось Конраду. Подавшись вперед и едва не задевая носом стекло, он замер в ожидании Джил. Конрад боялся, что если упустит сейчас хоть миг свидания, то до следующего воскресенья ему не дожить.

Огромная раздвижная деревянная дверь, наподобие амбарной, была широко распахнута — через нее виднелся прямоугольник дневного света. Конрад видел щепки на иссушенной палящим солнцем земле. Он с жадностью впитывал увиденное, пусть даже это был всего-навсего мусор на серой каменистой земле тюремного двора — за десять дней в Санта-Рите Конрад впервые увидел кусочек внешнего мира.

Справа сидел молодой мексиканец, может, даже моложе самого Конрада, здоровенный, но рыхлый парень; он говорил с матерью. Мать Конрад не видел и не слышал, но слышал, как парень бормочет вперемежку со всхлипами: «Мама… мама… мама…» Он глянул на мексиканца — тот рыдал, содрогаясь. По щекам катились крупные слезы, капли висли на жиденьких завитках вместо усов, которые арестант пытался отрастить. Конрад невольно потрогал свои усы — он вдруг усомнился, что они способны придать ему вид взрослого, крутого парня.

На соседа слева Конрад посмотреть не решился. Он знал, кто там сидит — каждый в блоке знал этого парня. Он резко выделялся среди остальных, когда всех выводили на площадку блока или в общую комнату — единственное, за отсутствием огороженной территории в тюремном дворе, место встречи заключенных. Вообще-то его имя было Отто, однако все звали его Ротто — совсем как субъекта из одного телешоу. Ротто — светлокожий, лет тридцати, с огромными ручищами, грудной клеткой и плечами, накачанными за долгие сроки отсидки. К тому же у парня прямо-таки зверский вид. С левой стороны его лицо прочертили три уродливых, зарубцевавшихся шрама. Переносица неестественно широкая — наверняка не раз ломали. Макушка — почти лысая, но волосы с боков собраны в тощий, сальный крысиный хвост. Три четверти заключенных в Санта-Рите — черные. В блоке, куда попал Конрад, Ротто заправлял кучкой белых бандитов, называвших себя Арийцами. Ни один новичок ни за что не пожелал бы встретиться взглядом с Ротто, особенно Конрад — молодой, симпатичный белый парень, или «карась» — уничижительное тюремное прозвище, относительно которого Конрада сразу же просветили. И как ни старайся загнать этот страх поглубже, как ни пытайся забыть его, подавить, он днем и ночью сверлит мозг каждого белого новичка в Санта-Рите: гомосексуальное изнасилование. Конрад не видел, кто пришел к Ротто, но, судя по всему, это была его девушка, потому что тот постоянно повторял: «Да ладно тебе, крошка, не динамь… Цыпочка… ты моя цыпочка!»

Бубнящий Ротто и всхлипывающий мексиканец не смолкали ни на минуту, пробивая стену, которой Конрад окружил себя на время драгоценного свидания. Он хотел отгородиться от всего. Всей душой он стремился к тому, что увидит в проеме распахнутой двери: к солнечному свету и… Джил, которая вот-вот войдет. Раз его подвели к окошку, значит, Джил где-то рядом.

«Душа!» Для Конрада, молодого человека двадцати трех лет, это было всего лишь словом. Он никогда не слышал, чтобы отец с матерью хоть раз заговорили о душе. В их жизни было много всяких увлечений — то религия, то восточные диеты… Как-то раз они полторы недели называли себя буддистами. Без конца сыпали словами «карма», «крийя», «дхарма», «десять привязанностей», «пять препятствий», «четыре чего-то там еще»… Постоянно распевали: «Ом-м-м-м… ом-м-м-м… ом-м-м-м… ом-м-м-м…» Но в какой-то момент родителям это надоело, и они забыли о буддизме, как до этого забывали о других своих увлечениях. А для Конрада религия с той поры стала означать самообман и слабость взрослых. Теперь же он вдруг задумался о душе, о своей душе. Впервые попробовал. Однако слово это для него оказалось пустым! Конрад не знал, какой смысл вложить в него! Он потерял все до последнего цента, потерял свободу, доброе имя, уважение других, к которому так стремился, у него больше не было мечты. О чем теперь мечтать? И все же что-то оставалось, что-то, что заставляло его цепляться за жизнь, беспокоиться за Джил, Карла и Кристи. Может статься, это и есть душа. Но чем бы это ни было, оно содержалось не в теле и не в мыслях. Оно не могло существовать без… других людей. Без тех единственных, с кем его разлучили — без жены и детей. К другим заключенным дети приходили, однако Конрад не допускал и мысли о том, чтобы Карл и Кристи, какими бы маленькими и несмышлеными они ни были, увидели папу в тюрьме. Приходилось надеяться только на Джил. И Конрад смотрел на огромную дверь не отрываясь, как будто, кроме прямоугольника света в дверном проеме, у него больше ничего в жизни не осталось.

И вот она вошла. Поначалу, когда Джил только переступила порог, Конрад увидел лишь темный силуэт на светлом фоне, но затем, пока она шла пятнадцать-двадцать футов до его окошка, лампы высветили ее целиком. В искусственном освещении все принимало унылый, мертвенно-бледный вид, однако Конрад увидел… великолепную Джил! Матовая кожа! Длинные светлые волосы! Полные губы! Блузка с цветочным узором! Узкая талия! Джинсы, туго обтягивающие стройные бедра! Конрад жадно вбирал каждую мелочь, как будто впервые лицезрел эту богиню, приближавшуюся к нему.

Жена села напротив, и сердце Конрада радостно забилось. Все, что было у него внутри, выплеснулось в улыбке ей навстречу. Конрад протянул руку к стеклу, давая понять, до чего ему хочется заключить ее в свои объятия. Джил улыбнулась в ответ, и… у Конрада екнуло сердце. Потом он еще подумает над этой ее улыбкой, в которой отразились усталость и смирение, совсем как у матери.

Конрад взял телефонную трубку, она взяла свою. Тут он понял, что не знает, о чем говорить. Да и как рассказать Джил обо всем, что с ним происходит? Получится как с тем беднягой, который рыдает по соседству. Поэтому Конрад спросил:

— Ты как… добралась нормально?

— Добралась-то нормально… — Глаза Джил сверкнули было гневом, но она тут же улыбнулась. Конрад узнал эту улыбку: само Терпение на постаменте снисходительно взирает на Горе.

— Что, были какие-то неприятности здесь?

Джил хотела что-то сказать, но так и осталась с открытым ртом. Передумав, она ответила:

— Да нет, не то чтобы… — И вздохнула. Потом снова улыбнулась улыбкой бесконечного терпения. — Ну, так как ты, Конрад?

— Ничего. — Вышло как-то хрипло, он даже сам удивился. Такое ощущение, будто горло сжалось. — Вот только сплю плохо. А так ничего. — Конрад замолчал. Ничего?! Но он вдруг решил не выкладывать Джил все, как есть. Об отчаянном положении, о жуткой безнадежности, о своих страхах.

Джил пытливо всматривалась в его лицо, даже слишком пытливо, как показалось Конраду. Дрожащим, чужим голосом она повторила:

— Не высыпаешься, значит…

Конрад лишь покивал.

Джил хотела было улыбнуться, но нижняя губа задрожала, и из глаз брызнули слезы. Она оглянулась по сторонам и, прикрывая трубку ладонью, приблизилась к стеклу.

— Конрад, — тихо, почти шепотом, спросила она, — что такое «хубаюха»?

— Что такое «хубаюха»? — переспросил Конрад. Вопрос застал его врасплох — вот уж чего он никак не ждал. — «Хубаюха»?

— Да.

— Почему ты спрашиваешь? Где ты это услышала?

Джил приложила палец к губам, показывая, чтобы он говорил тише, и прошептала:

— Что такое «хубаюха»?

Жена говорила так тихо, что он едва разбирал слова.

— Что, что это значит, Конрад?

Он внимательно посмотрел на нее. У Джил был испуганный вид. Наконец Конрад ответил:

— В общем, это… «юха» означает «шлюха», а «хубаюха»… Ты когда-нибудь видела пластинку жвачки «Хуба Буба»?

Джил помотала головой.

— Наверняка ведь видела, просто внимания не обращала. Маленькие такие пластинки… Так вот, они точь-в-точь как порция крэка. В смысле, наркотика.

Джил кивнула. Озадаченный Конрад всматривался ей в лицо. «Подумать только, свидание всего раз в неделю, какие-то полчаса, и о чем они говорят! О какой-то „хубаюхе“!» Но все же продолжил:

— «Хубаюха» — проститутка, которая околачивается возле наркопритонов, она и сама наркоманка. Продает себя в обмен на пластинку крэка или затяжку. По крайней мере, мне так объясняли. — Конрад махнул рукой, показывая за спину, в сторону тюремных камер. — А ты-то где такое услышала?

Джил подняла плечи, как бы загораживаясь от любопытных ушей. Она наклонила голову так низко, что ей пришлось поднять глаза, чтобы посмотреть Конраду в лицо. Он увидел полуприкрытые веками зрачки.

— Я стояла в очереди, ждала, пока пропустят к тебе, — дрожащим голосом зашептала Джил. — Там… я такого насмотрелась. Все эти… — Жена запнулась и закрыла глаза — казалось, она вот-вот снова расплачется. — Все эти… женщины…

Джил стояла в очереди в тюремном дворе, ожидая, когда разрешат свидание. Впереди нее стояла женщина с девочкой четырех-пяти лет, которая то и дело убегала, с любопытством исследуя двор. Женщина все кричала ей, чтобы малышка вернулась. Наконец, когда терпение матери лопнуло, она сходила за девочкой и притащила ее назад, в очередь, дергая за руку и угрожая поколотить. А потом схватила за плечи и стала трясти. Да с такой силой, что женщина, стоявшая позади Джил, вмешалась. Та набросилась на обидчицу: «Не лезь не в свое дело, хубаюха старая!» Так и поносила ее, обзывая, пока вторая не начала отвечать ей тем же: «Да на кого ты тявкаешь, потаскуха драная!» Обыкновенная перебранка обернулась настоящим безумием: «Хубаюха!» — «Потаскуха драная!» — «Хубаюха!» — «Потаскуха драная!» Оказавшаяся посередине, Джил испугалась и стояла ни жива ни мертва. Ей хотелось убежать, но тогда она пропустила бы очередь. Наконец первая женщина начала одерживать верх. Ее яростные вопли заполнили весь двор: «Хубаюха! Хубаюха! Хубаюха! Хубаюха!» Обе готовы были уже подраться, но тут вышел охранник и приказал им успокоиться. Сцена ужаснула Джил до глубины души, она до сих пор дрожала. Молча, одними глазами и едва заметным поворотом головы, Джил дала понять Конраду, что женщина, которая все выкрикивала «хубаюха!», теперь сидит справа от нее. Та самая, понял Конрад, которая пришла к Ротто.

— Конрад, кто они, эти женщины?! — Лицо Джил исказилось в болезненной гримасе.

Конрад смотрел на жену, ничего не понимая — на какие темы они говорят! А ведь время бежит! Наконец он ответил:

— Ну, не знаю. Обычные женщины, как все здесь. Хорошо еще, что не мужчины, уж поверь мне. — Конрад тут же подумал о том, что тем самым он как будто напрашивается на сочувствие. Но почему он так боится сочувствия жены? Лучше об этом не думать. И он попросил: — Расскажи о детях. Как они там?

— Дети? — Джил в изумлении посмотрела на мужа.

— Как они?

Долгое молчание.

— В порядке.

Конрад смотрел на жену, отчаянно надеясь услышать, что дети спрашивают об отце, скучают без него, ждут, когда он вернется. И в то же самое время он хотел быть уверенным, что их ничто не тревожит, что они счастливы и поверили в ту историю, которую им рассказали — что папа надолго уехал в командировку.

— Мог бы и позвонить, — упрекнула Конрада Джил.

— Понимаешь, Джил… тут, конечно, есть два телефона… Но я к ним и близко подойти не могу. — Конрад начал было рассказывать ей об общей комнате, группировке черных и Арийцах, о том, как те контролируют телефоны, но передумал, испугавшись, что Ротто услышит. Поднеся трубку как можно ближе, он сказал: — Понимаешь, кое-кому из белых можно пользоваться телефонами, но я пока что… — он чуть было не сказал «карась», но вовремя спохватился, — …я здесь пока новичок и к телефону меня не подпускают.

— Что ж, Конрад, — ответила ему Джил, — я расскажу тебе, как дети. Мы собираемся переехать к матери. Знаешь, там просто замечательно! У нее такой просторный дом! Будет отлично… — Она запнулась, опустив глаза. И подавила готовый вырваться тяжкий вздох. Когда она снова посмотрела на Конрада, в ее глазах стояли слезы. — Конрад, у меня нет денег! Как я, по-твоему, должна поступить? Ютиться в двушке? Со всей этой швалью по соседству? Жить на пособие? Или запихнуть детей в детскую группу? Где стрептококк, лишай, вши? А самой найти грошовую работу? Как мне, по-твоему, быть?!

Конрад не знал, что ответить. По щекам Джил катились слезы, но вдруг она тревожно глянула в сторону. Как раз в этот момент Конрад услышал низкий голос, все громче и громче:

— Так… так… О-о-о… так… да! Да, детка! Еще… еще… Да… да… О-о-о… детка…

Это был Ротто. Конрад отважился глянуть в его сторону. Здоровущий парень одной рукой прижимал к уху трубку, а другую положил на пах и, сидя на стуле, двигал тазом.

— Конрад! — позвала Джил. — Что она делает, эта женщина? — Она переводила взгляд с Конрада на подружку Ротто и обратно.

— Не знаю, — ответил Конрад, хотя очень даже знал.

— Она раздвинула ноги! — шептала Джил, опустив голову и прислоняясь к окошку так, что едва не касалась стекла носом. — Она… она трогает себя! И стонет!

Конрад покачал головой, делая вид, что ужасается. Теперь у него не осталось никаких сомнений. Он уже не раз слышал о таком. Это называлось «вертеть подманкой». Подружки заключенных приходили на свидание в мини-юбках и без трусиков. Потом задирали юбки и разводили ноги, имитируя любовный экстаз.

Джил покачала головой, закрываясь ладонью. Когда она убрала ладонь, Конрад увидел ее мокрое от слез, перекошенное лицо. Она едва слышно прошептала:

— Я этого больше не вынесу.

— Пожалуйста, не плачь. Прости меня.

Изумленно:

— Конрад, что ты вообще здесь забыл?

Тот поначалу даже не понял:

— Забыл?

Обвиняюще:

— Тебе же предлагали условное освобождение на поруки!

— Я… мы ведь уже сто раз говорили на эту тему. — Все это время до Конрада доносилось пыхтение Ротто: «Ух… ах… ух… ах… сладкая моя… крошка… давай… давай… давай…» — Как же я мог согласиться? Я ведь ни в чем не виноват! Они хотели, чтобы я признал свою вину!

— Да! — Глаза Джил блестели страхом и гневом. — Да! Вину в легком проступке!

— В легком проступке?! Меня обвинили в том, что я угрожал людям физической расправой! — возразил Конрад. — А я ни на кого не нападал! Это они напали на меня! Я только защищался. Защищал себя и свое имущество.

— Но ведь ты перепрыгнул через ограждение, Конрад! Это чужая территория! Да вдобавок еще ты… — Джил опустила взгляд, качая головой и сознавая, что бесполезно начинать все сначала. Потом снова посмотрела на мужа; по ее лицу опять текли слезы. — Ну, ладно, Конрад, допустим, ты ни в чем не виноват… Но чего ты добился, настаивая на своей невиновности? Зачем нужен этот суд? Тебе же предлагали условное освобождение! Тебе готовы были пойти навстречу! А ты? Я тебя не понимаю!

Между тем со стороны Ротто доносилось: «Да, крошка… да, крошка… да, крошка… да, крошка…»

Джил то и дело беспокойно поглядывала в сторону. Не выдержав ее слез, Конрад смягчился:

— Ты права — я ничего не выиграл. Я был уверен, что присяжные в любом случае оправдают меня — я же ни в чем не виноват. Я и сейчас уверен в своей невиновности. Но меня осудили, и я проиграл. Я потерял многое. Но кое-что у меня осталось. Я сохранил честь, я не продал душу.

Джил скептически:

— Душу?! Ну конечно, похлопаем ей! Мы за нее очень рады! А твоя душа, случайно, не задумывалась над тем, что будет с женой, детьми?

— Джил, да я об этом только и думал! Но когда наступит время, я посмотрю Карлу и Кристи в глаза и скажу им: «Я — невиновен. Меня осудили несправедливо. Я не примирился с ложью, и пришлось сесть в тюрьму. Но я пошел туда с чистой совестью и вышел таким же».

Джил невесело рассмеялась. Потом снова покачала головой и заплакала.

Ротто продолжал:

— Не останавливайся, крошка… давай… давай… давай… давай…

— Пожалуйста, ну не плачь, — умолял Конрад в телефонную трубку.

Именно умолял — только вконец очерствевшее мужское сердце устоит перед слезами женщины.

— Ты что, считаешь, что детям так лучше? — Джил говорила слабым, дрожащим голосом. — А их души? Думаешь, так им лучше? Неужели ты хочешь, чтобы они знали про тебя? Про то, что ты сидишь в тюрьме? Что обвинен в уголовном преступлении? Ради бога, Конрад! Неужели ты думаешь, что сделал им большое одолжение?

Ротто сначала пыхтел: «Ух… ух… ух…» — а потом протяжно застонал: «А-а-а… у-у-у… а-а-а…»

Конрад отвел взгляд и опустил голову. У него будто почву из-под ног выбили. Вдруг все — и логические рассуждения, и принципы, и душа — все показалось пустым. Даже мысли о душе превратились в банальный самообман. Его душа, если таковая вообще существует, теряла последнюю ниточку, связывавшую его со всем, что было хорошего и разумного в его жизни. Конрад поднял голову и посмотрел на Джил. Она тихо всхлипывала, все еще прижимая трубку к уху.

Боковым зрением Конрад заметил огромного Ротто, встававшего со стула. Господи, наконец-то уходит. Конрад с облегчением выдохнул. И тут почувствовал, как его хлопнули по плечу. Он поднял голову. Ротто смотрел на него сверху вниз и улыбался. Сидевшему Конраду он показался просто огромным.

— Привет, Конрад, — сказал Ротто. — Как делишки, приятель?

В мозгу у Конрада вспыхнула тревожная мысль; он почувствовал, как горячая волна стремительно растекается по всему телу, накрывая его с головы до ног. Он ничего не ответил. Отвернулся и попытался сосредоточиться на лице Джил. «Привет, Конрад. Как делишки, приятель?» Этот громила… он… знает его имя! Как? Зачем? Хотя ясно зачем! Десяти дней в Санта-Рите хватило, чтобы уяснить: ни один молоденький новичок ни за что не пожелал бы привлечь внимание такого, как Ротто!

Конрад смотрел на Джил, не отрываясь. Она плакала, что-то говорила, но он не понимал ни слова.

— Ну хотя бы спроси его, Конрад! — Джил о чем-то просила. Но о чем? Спросить кого? Что-то там про адвоката… про Майнита… Конрад совершенно потерял нить разговора. «Привет, Конрад. Как делишки, приятель?» Конрада лихорадило, сердце вот-вот выскочит из груди. О чем это говорит Джил? О Майните? Об адвокате Майните? Адвокат Майнит в два счета проглотил его жалкие сбережения, эти две тысячи девятьсот, скушал и глазом не моргнул. И теперь адвокату Майниту никакой Конрад Хенсли не нужен.

— Так ты спросишь? — добивалась ответа Джил.

— Спрошу, — сказал Конрад.

— Ведь не спросишь. Просто так говоришь, лишь бы меня успокоить.

Так оно и было. Он говорил так, лишь бы успокоить жену. Конрада до того ошеломили слова громилы Ротто, что он не в состоянии был думать о чем-либо другом. Наконец Конрад придумал, о чем спросить:

— У тебя получилось отправить книгу?

Джил так посмотрела на него, словно хотела сказать: «Какая еще книга? Какое она имеет отношение к нашему разговору?»

— «Стоики в игре», — напомнил Конрад. — Получилось переслать? — Это был очередной шпионский триллер англичанина Люциуса Тумса, автора, который ему особенно нравился.

Джил вздохнула:

— Да, я ее переслала. Вернее, не я, а книжный магазин, еще неделю назад. Между прочим, в тридцать долларов обошлось, плюс доставка.

Тюремные правила запрещали передавать заключенным книги иначе, чем через книжные магазины или издательства, которые в таком случае сами упаковывали и отправляли бандероль.

Конрад заметил ее раздражение, но продолжал:

— Мы сидим в камерах часами, а потом нас ведут в комнату, что-то вроде комнаты отдыха, где мы тоже сидим. С ума можно сойти. Есть местная библиотека — книги развозят на тележке, — но там сплошной мусор. — Он говорил, но нервы его были на пределе. «Привет, Конрад. Как делишки, приятель?»

— Я отправила книгу, отправила. И все-таки, Конрад… Ты должен что-нибудь предпринять, должен. Поговори! Поговори с мистером Майнитом!

Конрад открыл было рот, но так ничего и не произнес, а только сделал глубокий вдох и кивнул.

— Только не надо кивать мне, — упрекнула его Джил. — Конрад, я тебя не понимаю. Я не понимаю, что с нами вообще происходит. Я тут говорила с мамой… Она считает, что мне вообще не стоит тебя ждать. Но я буду ждать, Конрад, буду! И все же… неужто нет ни малейшей надежды?

«Ждать? О чем это она?» — не понял Конрад. И вдруг до него дошло. В Калифорнии уголовное преступление является достаточным основанием для развода без всяких разбирательств. Ему стало тошно.

Конрад попробовал улыбнуться:

— По правде говоря, я даже не знаю. Не знаю, есть ли какая надежда или нет. Я принял решение. Может, то было и неправильное решение. Но я его принял и оказался здесь. Поверь мне, я в самом деле не знаю, чего теперь можно ожидать. Я люблю тебя, Джил, люблю Карла, Кристи, и я поступил так, как мне подсказала совесть. Хочется верить, что какой-то смысл в этом все же есть.

На глаза Джил набежали слезы, а губы и подбородок задрожали — она опять заплакала.

— Джил, я вовсе не ищу сочувствия. Я сказал то, что думаю; больше мне пока нечего сказать. — Конрад поднял было руку, но тут же беспомощно уронил ее.

Джил все еще беззвучно всхлипывала, когда в трубке раздался голос охранника, объявившего, что время свидания истекло. А Конраду казалось, что прошло минуты две от силы. И все это время они говорили… о чем! о хубаюхе!

Поднеся трубку как можно ближе, Конрад сказал:

— Передай Карлу и Кристи, что говорила со мной, хорошо?

Джил кивнула.

— Скажи им, что я очень-очень люблю их. И скучаю по ним.

Джил снова кивнула. Конрад молча смотрел на жену. Но взгляд его выражал скорее не тоску, а беспомощность.

— Увидимся через неделю. — И сам почувствовал, что сказал это неуверенно, как будто спрашивая.

Джил молча кивнула. Конрад:

— Я люблю тебя, Джил, дорогая!

Джил нежно прошептала в трубку:

— Я тоже люблю тебя!

Повесив трубку, она все сидела и смотрела на мужа, плотно сжав губы.

Что они означают, эти плотно, как будто в отчаянии, сжатые губы? Что ему обо всем этом думать? Конрад послал Джил воздушный поцелуй и, все еще не выпуская телефонную трубку, сделал вид, что обнимает ее. Она послала ему ответный поцелуй, однако губы ее так и остались плотно сжатыми. Джил повернулась, собираясь уходить, и у Конрада возникло ужасное предчувствие, что он не увидит ее в следующее воскресенье, вообще никогда больше не увидит. Что ждет его в будущем, кроме общей комнаты? Где мир съеживался до самых примитивных инстинктов, где не оставалось места рассуждениям о справедливости, а уж тем более о душе. «Привет, Конрад. Как делишки, приятель?»

Бараки Санта-Риты напоминали сараи с большими, мрачными, из темного дерева пролетами в два этажа. Камеры оказались совсем не такими, какими их представлял себе Конрад. Это были какие-то стойла, или даже клетушки свинарника. Как и на многих свинофермах, они были обмазаны бетоном грязно-бурого цвета и оштукатурены. В каждой камере площадью пять на девять футов едва помещались двухъярусная металлическая койка, привинченная к полу, и металлический сваренный санузел из раковины и унитаза. Окон не было, а дверью служил толстый деревянный брус вроде крышки корабельного люка, с прорезью, куда просовывали еду. Вместо потолка каждая камера была накрыта тяжелой проволочной сеткой. Заключенные сидели в своих камерах как ящерицы в клетках или террариумах, которые продаются в зоомагазинах. Если задрать голову вверх и посмотреть на сетку, можно увидеть нижнюю сторону деревянных мостков. По ним расхаживали охранники, время от времени поглядывая на тех, что сидели внизу. Еще выше были маленькие, наподобие чердачных, окошки, пропускавшие воздух и свет. Несколько древних потолочных вентиляторов на ременном приводе вертелись со скрипом и скрежетом, однако от духоты не спасали. Душно было всегда, даже ночью.

Сейчас скрежет вентиляторов прорезал мягко льющееся соло джазового саксофониста Гровера Вашингтона, звуки которого распространялись через систему громкоговорящей связи, настроенную на оклендскую радиостанцию, передававшую классическую музыку и джаз. Конрад не понимал, зачем она — успокоить заключенных или подействовать им на нервы. Все охранники были из местных, из полицейского управления округа Ливермор Вэлли, в основном оки, но встречались и латиносы. Заключенные же были практически все черные из О-тауна, или Шишка-сити, как называли город сами оклендцы. Музыку О-тауна охранники терпеть не могли. Так что, если они включили джаз, чтобы позлить местных парней, им это удалось.

— Б-ля, выруби это мяуканье!

— Блядский прогноз погоды!

— Бля, скоко можно полоскать мозги!

— Ща зависнем, как те компы в двухтысячном, бля, году!

Конрад уже устал от этого блядского слова «блядь». За десять дней оно прочно засело у него в голове. Оно неслось отовсюду, из каждой камеры — из той, этой, вон той — изо всех. Его нельзя было не услышать, потому что вместо потолков в камерах были сетки. В Санта-Рите было слышно все. Это «блядь» и «блядский» капало на мозги всем и каждому, просачивалось внутрь и вылетало изо рта любого, будь то белый, латинос, желтый или даже охранник. Последние легко переходили на жаргон О-тауна. Можно было запросто услышать, как один оки, вышагивая по мосткам, перекрикивался с другим оки: «Э, Арментраут! Ну чё там еще? Чё за блядство на этот раз?»

Конрад сидел на бетонном полу камеры. Прислонившись спиной к стене, подтянув ноги и обхватив колени, он опустил голову с закрытыми глазами — пусть вся эта идиотская какофония лезет в голову, лишь бы ни о чем не думать… Бу-бу-бу-бу-бубба-бу-у-у-у-у-у-у-у-у… — тянулись мягкие, сочные, густые ноты саксофониста… Кр-р-кр-р-кр-р-кр-р-кр-р-р-р… — скрежетали древние вентиляторы… «Блядь-блядь-блядь…» — блядский хор со всех сторон… Т-р-р-ш-ш-ш т-р-р-ш-ш-ш… — шум спускаемой в унитазе воды… Бульк-бульк-бульк-бульк… — булькающий звук в самом конце, когда вода всасывается в трубу… И снова это «блядь-блядь-блядь» — со всех сторон…

Конрад сидел с закрытыми глазами — так было легче. Так он не видел тесную, грязную клеть, эту коробку для ящерицы, в которую его загнали, не видел двух сокамерников и ни о чем не думал… Если начнешь думать, додумаешься до того, что Джил окажется права… что все эти рассуждения о принципах не что иное, как поза… что он поломал жизнь себе и своим близким, упрямо потакая собственному «я»… в мире, где принципы ничего не значат… что нисхождение в эту дыру, в этот ад на земле, совершено во имя исключительно тщеславия и дурости… Да нет же! Он совершил это во имя детей! Конрад с гордостью расскажет им… когда они вырастут и смогут понять, зачем он принес такую жертву. Сидя с закрытыми глазами, Конрад силился представить черты Карла и Кристи, до последней черточки, и… не мог! Перед ним маячили лишь крохотные, размытые и бледные, как привидения, образы. Даже Джил, которую он видел совсем недавно, блекла и исчезала. Он терял их, всех троих, даже в памяти. Если Джил не придет… через неделю, через две, через три… если разведется с ним… Сердце гулко стучало. Конрад изнывал от духоты и тревоги. В подмышках собралась липкая влага. В животе урчало и как будто покалывало сотней маленьких ножей. Конрад ощущал вонь собственного тела, ставшую теперь частью миазмов Санта-Риты, от которых никуда не деться — миазмов человеческих существ! Эти миазмы заключали в себе поражение, разочарование, агрессию, сексуальное помешательство и, прежде всего, ужас. «Привет, Конрад. Как делишки, приятель?» Санта-Рита вечно была переполнена, и его запихнули в камеру третьим. В то время как там едва помещались двое. Его сокамерниками оказались оки по прозвищу «Шибздик» и гаваец «Пять-Ноль»[20]. Оба были в тюрьме далеко не новичками, и, похоже, им хотелось, чтобы он, Конрад, испарился. Для них он был никчемным карасем, не соображавшим, что к чему, да к тому же виноватым в тесноте. Оки, которого звали Шибздик, занимал нижнюю койку, гаваец Пять-Ноль — верхнюю, а Конрад спал на матраце на полу. Матрац сокамерникам тоже пришелся не по нраву. Ночью он занимал все пространство между койками и дверью, даже не помещался — Конраду приходилось подворачивать его и спать, согнув ноги. Днем матрац приходилось сворачивать и убирать под нижнюю койку — ни Шибздик, ни Пять-Ноль не желали, чтобы матрац мозолил им глаза. Равно как и Конрад. Потому он и сидел на полу. Сидя с закрытыми глазами, Конрад надеялся, что распиравшие желудок газы не вынудят его встать и совершить нечто отвратительное под носом у этих двоих, раздраженных уже одним только его присутствием.

— Бля, Пять-Ноль! Какого хуя ты мне ща сделал!

От неожиданно громкого вопля Конрад открыл глаза. Шибздик и Пять-Ноль сидели, скрестив ноги, на нижней койке. Шибздик стянул с себя желтую тюремную рубаху; Пять-Ноль заостренной гитарной струной накалывал ему татуировку — АК-47[21] длиной в три дюйма — прямо на грудь, чуть пониже впадины под ключицами.

— Бля… дерет по-блядски! — выпалил Шибздик.

— Буммас, парии, — оправдывался Пять-Ноль. — я тока хотел сделай затвор, типтак, вот и дерет, да.

— Ну так, блин, не делай «типтак»!

— Буммас, парин, лады, тока ты смодал када-нить автомат, какой там затвор, знаш малёк? — Он начертил в воздухе короткую дугу.

«Типтак?» Конрад наконец догадался, что на гавайском диалекте «смодать» значило «смотреть» или «видать», «малёк» — «немного», а «типтак» — «типа так».

Невысокий Шибздик был жилистым, с сеткой вен на руках. Весу в нем было фунтов сто сорок, не больше. Он напомнил Конраду Энерджайзера со склада. Вот только Шибздик, когда нервничал, насупливал брови, и выходило, будто он постоянно злится. На одном плече у него была татуировка с девизом: «Жить, чтобы гнать, гнать, чтобы жить». Под ней — изображение небольшого, но прорисованного до мелочей мотоцикла с крыльями, за которым сидит призрак. На другом плече — татуировка черепа в фуражке нацистского офицера. Все это были тюремные татуировки, сделанные довольно-таки искусно, однако в черном цвете и смазанные рубцами коллоидной ткани в тех местах, куда попадала грязь. В государственных исправительных учреждениях к татуировкам относились терпимо, однако в Санта-Рите они находились под запретом. Шибздик и Пять-Ноль придумали, как избежать наказания — садились на нижнюю койку, туда, где их не могли увидеть охранники, патрулировавшие наверху.

Про себя Конрад решил, что Шибздику где-то под сорок. А Пять-Ноль, по всей видимости, лет на десять моложе. Гаваец был крепкого телосложения, скорее рыхлый, чем мускулистый, с гладкой, цвета мастики, кожей, копной иссиня-черных волос и широким, плоским носом. Над полными губами тянулась узенькая ниточка усов, но широкие челюсти и хорошо развитый подбородок компенсировали недостающее, делая лицо волевым и даже привлекательным. Конрад наблюдал, как Пять-Ноль шариковой ручкой чертит силуэт автомата Калашникова на клочке бумаги. Наколка татуировки оказалась удивительно сложной работой. Сначала Пять-Ноль побрызгал раздобытым у интенданта дезодорантом Шибздику на грудь, нанося слой, похожий на восковую пленку, затем прижал к груди бумажку с рисунком. Когда бумажка была снята, на коже отпечатался рисунок. Пять-Ноль принялся трудиться над ним — держа струну наподобие ланцета, он накалывал контуры. Пять-Ноль работал с таким усердием, что казалось, будто брови у него завернулись вокруг переносицы. Конрад с любопытством наблюдал за ним.

Пять-Ноль вдруг замер. Не меняя положения рук, зависших над грудью Шибздика, он обернулся и сердито глянул на Конрада, как бы говоря: «Чего вылупился?» И проворчал:

— Я те чё? Я те деньги должен или как?

Шибздик тоже обернулся, насупив брови и зло прищурившись. Уже отворачиваясь, он пробормотал вполголоса:

— Вот ведь, а? И чё, спрашивается, вылупился?!

Конрад пожал плечами и отвел взгляд, снова закрыв глаза. Несмотря на весь тюремный арсенал этих двоих, который они демонстрировали ему, он их не боялся. Конрад уже успел узнать, что Шибздик — мелкий преступник-рецидивист, и в тюрьмах бывает чаще, чем на свободе, а сейчас ждет суда по обвинению в сбыте наркотика, крэнка, разновидности метедрина. Шибздик похвалялся принадлежностью к Арийцам; может, так оно и было, поскольку он входил в число тех нескольких белых, которые, несмотря на контроль черных, могли пользоваться телефонами. Но хотя Шибздик и строил из себя крутого парня, видно было, что нервишки у него шалят: он то и дело подергивался, лицо перекашивалось от тика, долгое угрюмое молчание сменялось припадками гнева. Пять-Ноль попал в тюрьму по обвинению в махинациях с кредитными картами, и, судя по всему, не в первый раз. Гаваец обладал врожденным инстинктом самосохранения и, как многие сметливые азиаты, попавшие за решетку, примкнул к группировке латиносов, именовавшей себя «Нуэстра Фамилиа».

О кодексе тюремного поведения, нравах и языке заключенных Конрад узнавал из нескончаемой болтовни Шибздика и Пять-Ноль. Вынужденные часами сидеть взаперти, они иногда брали книги с тележки, приезжавшей в блок каждые две недели. Шибздик читал роман под названием «Беркут», о последних днях Третьего рейха, о бегстве Гитлера и его пленении Сталиным; Шибздик искренне верил, что роман основан на исторических фактах. Пять-Ноль читал «Доктора Сноу» — о сутенерах и об «их сучках» — некоего Дональда Гойнза. Он то и дело захлопывал книгу, приговаривая: «Вау, буммас! Чо за дерьмо!» После чего брал блокнот с шариковой ручкой, раздобытые у интенданта, и принимался рисовать мужчин и женщин с непомерно вздувшимися мышцами — супергероев из комиксов. Фигуры выходили гротескными, однако огромный гаваец рисовал их, соблюдая анатомические пропорции. Он изображал богов и богинь, зачастую в момент какого-нибудь устрашающего действия — рисунки получались довольно сложными, с перспективой. Шибздик упрашивал гавайца нарисовать порнографическую картинку; иногда Пять-Ноль уступал его просьбам, и тогда Шибздик довольно хихикал. А теперь гаваец накалывал Шибздику АК-47. И пока шла работа, эти двое продолжали вести устную хронику тюремных дней.

Пять-Ноль называл себя «мокай», что, как понял Конрад, на диалекте означало бродягу, перебивавшегося случайным заработком. Пять-Ноль погорел не у себя на Гавайях, а здесь, на материке, и загремел в Санта-Риту.

В то время как Конрад сидел на полу с закрытыми глазами, Пять-Ноль и Шибздик обсуждали бодибилдинг, которым занимались некоторые заключенные, и возникавшие из-за этого проблемы. В блоке была всего одна душевая — Пять-Ноль произносил ее как «мыльненая», — ряд кабинок у стены общей комнаты, отделенных от остальной ее части бетонной перегородкой по пояс высотой, с узким проходом посередине. В Санта-Рите не было тренажеров для занятий бодибилдингом, и «накачанное жулье» приспособилось заниматься в проходе — вставали между стен и, опираясь руками о бетон по обеим сторонам, поднимались и опускались, качая мышцы плеч, груди и трицепсы. Черных в блоке было раза в три больше, чем белых; их главарь по кличке Громила, носивший на голове прическу из рядов косичек с вплетенными желтыми шнурками, эдакую тюремную корону, отличался еще большими размерами, чем Ротто. Когда черные, или, как их еще называли, «пополос», качались, никто не мог зайти в душевую помыться. На что и жаловался Пять-Ноль.

— Тока сунься, — говорил он, — и все, ты в усрачке.

В «усрачке» не было словечком гавайца, так во всей Санта-Рите говорили о тех, кому «не поздоровилось». Конраду стало интересно, как на это отреагирует Шибздик; он чуть приоткрыл глаза, но так, чтобы сокамерники не заметили его взгляда.

— Дерьмо! — выругался Шибздик. — Пусть тока какой хрен не пустит меня в эту душевую, хрен ее дери. Я покажу, кто в усрачке.

— Ну да, ну да. У тебя типа лакасы, — то есть яйца, — большие, бра? Знаш такова аббала, Гнуса? Эт аббал хотел тараканить, — то есть пробраться, — в мыльненую за пополос, бумма! Громила со своими ему морду набил! Измакаронили аббала! — Пять-Ноль продемонстрировал на себе, до чего накачаны мышцы у «Громилы со своими».

— Да пошли они со своими отжиманиями и прочей хренью! — На лице Шибздика отразилось бесконечное отвращение. — Хошь знать, чё бы я сделал с ихними хреновыми мышцами, с этими шариками? Не, в натуре?

— Чё?

— А железяку попрочней взял бы. Ломик. Я б такое устроил этим амбалам во всей, на хрен, тюряге. — Шибздик сжал кулак и вдруг сделал резкий выпад, будто бы вонзая нож в солнечное сплетение врага.

Как раз в этот момент раздался лязг — охранник отодвигал заслонку, закрывавшую прорезь в двери.

— Хенсли!

Конрад поднял голову.

— Тебе передача.

Конрад поднялся и шагнул к двери. В прорезь он разглядел охранника — бледного, рыхлого оки с огромными ручищами, выпиравшими из коротких рукавов серой форменной рубашки. Тот разорвал заклеенный конверт и достал из него книгу. Конрад успел разглядеть на обложке только одно слово «Стоики» — охранник снял суперобложку и вместе с конвертом сунул под мышку. Не говоря ни слова, он схватил книгу за лицевую обложку и начал энергично трясти. Страницы громко зашуршали, а задняя обложка с силой захлопала.

Конрад ужаснулся — так ведь и переплет недолго порвать!

Охранник вдруг перестал трясти книгу и посмотрел в дверную прорезь на Конрада.

— Книгу ты получишь, а вот это — нет. — И кивнул на твердую обложку.

После чего, схватив другой рукой страницы, согнулся и с громким кряхтеньем рванул сначала лицевую обложку, потом корешок и заднюю обложку. Когда охранник выпрямился, лицо у него было красным, а сам он тяжело дышал. Охранник поднял повыше то, что осталось от книги: жалкие обрывки, разлетавшиеся в руках, с каплями застывшего клея, торчавшими отовсюду.

— Ну вот, это тебе можно. — Охранник сунул ворох кое-как державшихся страниц в прорезь; Конрад взял их. — В следующий раз скажи, чтобы присылали в мягкой обложке. В мягкой, понял? — сказал охранник и ушел.

Конрад постоял, сжимая в руках сильно потрепанную книгу. Он не сразу пришел в себя. Только что его оскорбили, унизили каким-то изощренным образом. Что за беспричинное, бессмысленное проявление силы! «Моя книга!»

Все еще прижимая к груди ворох листов, Конрад повернулся и посмотрел на сокамерников со слабой надеждой на сочувствие, хотя тех явно возмущал уже один только факт его существования. Оба сидели на нижней койке и смотрели на Конрада.

— Во бля! — сказал Шибздик, обращаясь явно не к Конраду, а глядя на гавайца. — Мне бы эту, бля, обложку… Так вот, чувак, к слову о железяке… Да и не обязательно железяка, просто какая-никакая крепкая, длинная штуковина… Это я узнал на собственном опыте, в первый же день как попал в тюрьму. Я был… — Шибздик умолк. Его взгляд затуманился, как будто он смотрел вдаль, а не на грязно-бурую стену в двух футах. Потом он глянул на Конрада. Конрад отвел взгляд и отступил назад, к стенке, где, сев на пол, уткнулся в ошметки книги. Он начал листать ее, придерживая разлетавшиеся страницы. Первая оказалась пустой. На следующей было написано одно только название: «Стоики»… Странно… Не «Стоики в игре», а просто «Стоики»… Между тем Шибздик, глядя на гавайца, продолжал:

— Я был тогда еще пацаном семнадцати лет, хотя смотрелся на все двадцать. Во мне фунтов сто было, а меня швырнули к трем накачанным хренам.

Шибздик тем же самым жестом, что и Пять-Ноль, показал, какие у них были бицепсы.

— Трешка пополос?

— Не, белые долбоебы. Не успел я сообразить, что к чему, как двое качков хреновых подмяли меня, а третий… третий хотел трахнуть.

Шибздик снова надолго умолк.

— Да, погано… А ведь он трахнул меня, Пять-Ноль, в самом деле. Те двое, они пригвоздили мне руки-ноги к полу, я ни черта не мог двинуться. Семнадцать мне тогда было. А потом вся троица завалилась дрыхнуть, прям как после сытного обеда. Ну так вот… У одного долбоеба была книжка… вот прямо как у этого нашего… в твердой обложке, и спереди обложка висела на соплях. Пока долбоебы те храпели, я, значит, втихаря оторвал ее и начал сгинать картон, вот так. — Шибздик показал, как он гнул картон то в одну сторону, то в другую. — Сгинал-сгинал, покуда не вышел такой вот кусок. — Он показал руками размеры клина. — Потом начал сгинать картонку вдоль, покуда не получился двойной кусок. — Шибздик снова показал на пальцах длинный и узкий треугольник наподобие ножа. — Взял его с толстого конца, — он сжал пальцы в кулак, как будто в руке был нож, — наклонился над здоровенным долбоебом, который поимел меня, и… да простит меня Господь, Пять-Ноль… всадил картонку прямо в его правый глаз!

При этом Шибздик с такой яростью рубанул воображаемым ножом, что Пять-Ноль, сидевший на койке, отшатнулся. Шибздик издал жуткий вопль, который услышали в каждой камере.

— Буммас! А потом чево, бра?

Шибздик подался вперед; его руки и обнаженный торс как будто окаменели. Он вспомнил случившееся много лет назад, и глаза у него сверкнули.

— Долбоеб тот вскочил с воплями и схватился за глаз. А между пальцев — кровь. Он тогда еще посмотрел на меня оставшимся глазом; я был рад, что он увидел, кто с ним так расправился. Потому что это было последнее, что тот долбоеб вообще увидел — к слову сказать, орал он как резаный, потому что — веришь, Пять-Ноль? — я всадил картонку в его левый глаз!

Шибздик рубанул воздух рукой. Пять-Ноль снова отшатнулся, а вокруг завопили:

— Кто там трындит про выколотые моргала?

— Где этот шэзэ с картонкой?

— Э, слышь! Охренел, что ли? Заткнись, не то картонка окажется в твоей жопе, мистер Жопздик!

Подобные выкрики «за проволоку» только раззадорили Шибздика; он подался к гавайцу, похожий на дикого зверя, который вот-вот прыгнет.

— Понимаешь, Пять-Ноль, всего-навсего книжная обложка… Но что я из нее сварганил! Никакой тебе железяки, ничего такого! А уж как я отделал того долбоеба! Небось этому шаркающему кроту с яичницей заместо глаз жизня-то не сахар… Если еще коптит небо… Так ему, долбоебу, и надо! Пусть хоть какой долбоеб в этой ебаной тюряге попробует натянуть меня еще раз!

Вокруг загалдели по новой:

— Э, супермен! Поцелуй мою сладкую задницу!

— Кто этот шэзэ? С картонкой заместо мозгов!

— По этому шэзэ Резиновая камера плачет, ага!

— Ха-а-а ха-ха!.. Га-а-а га-га!..

При одной только мысли об изнасиловании Шибздик сделался бесноватым. Насмешки и издевательства черных взвинтили его до предела. Это было понятно с первого взгляда. Шибздик вскочил с койки и задрал голову вверх, к сетке, разинув рот и часто дыша. Ясно было, что он собирается что-то сказать, да так, чтобы все услышали. Что он и сделал:

— Пусть только кучка накачанных ниггеров попробует не пустить меня в душевую!

Сказанное возымело действие.

— Ну-ка! Кто там сказал «ниггер»?

— Что еще за блядь тявкает?

— Бля, этот шэзэ только что произнес «ниггер»!

— Э, начальник! Лучше упеки этого хрена в Чоквиль, иначе он мертвяк!

Из всех камер неслись вопли, сливаясь в настоящий гвалт. Конрад уже не притворялся, что читает книгу. Встревожившись, он выпрямился. В Санта-Рите «ниггер» было самым оскорбительным словом, какое только мог сказать белый.

— Где этот шэзэ, чтоб его? В какой, бля, камере?

На тюремном жаргоне шэзэ означало сумасшедший. Многие, попадавшие в Санта-Риту, поначалу получали направление в городское учреждение тюремного типа в Вакавиле, чтобы пройти психиатрическое освидетельствование. Психически ненормальным присваивали категорию «ШЗ», а гомосексуалистам — категорию «ГМ». Сами же заключенные называли Вакавиль либо Чоквилем, либо Пидарвилем. Так что Шибздик, вполне возможно, был кандидатом в Чоквиль.

Конрад напрягся. Сидя на полу, он бросил взгляд на гавайца. Тот передвинулся подальше от Шибздика, на край койки, а гитарную струну отложил. И глянул на Конрада; впервые во взгляде гавайца появилось нечто помимо того равнодушия, с которым бывалые сидельцы взирали на карасей. Но что же увидел Конрад? Он увидел возможность дружеских отношений между двумя несчастными, запертыми в одну клетку. Оба сейчас думали об одном и том же: этот взвинченный оки с половиной АК-47 на груди только что съехал с катушек.

Шибздик, конечно же, сразу взвился. Он запрокинул голову к сетке и заорал:

— Да на кого вы пасти разинули, кучка ебаных амбалов! — Потом запрыгал по камере как обезьяна, почесывая ребра и вопя: — Амбалы! Амбалы! Амбалы!

Вокруг стоял оглушительный рев.

— Слышьте! А ну, кончай базар! — гаркнул один из охранников, ходивших наверху.

Из какой-то камеры донесся голос, перекрывший все остальные:

— Скажи этому шэзэ, этому, бля, расисту, чтоб сам кончал базар, не то кепку ему спилим!

— Кепку спилим те, бля!

— Кепку спилим!

— Кепку спилим!

— Кепку спилим!

«Кенни! Вот и аукнулось!» В ту ночную смену, когда Конрад получил уведомление об увольнении, Кенни прикатил на новенькой, красного цвета, тачке с грохочущей музыкой; из динамиков неслось что-то вроде кантри-метал, «Мозг сдох» и группа под названием «Запеканка с гноем» орала: «Ща кепку спилю, я сказал… Кепку спилю, я сказал… Кепку спилю, я сказал…» Кенни, изображая из себя крутого парня в теме, просветил тогда отсталого Конрада, объяснив, что в тюрьме все так говорят. Вот ведь как вышло! Но Кенни ничего не знал! Он даже не догадывался, каково это — быть запертым в клетке, как какая-то ящерица. Да еще когда все вокруг готовы в самом деле «спилить друг другу кепки»!

Шибздик встал с койки и посмотрел на сетку; со стиснутыми зубами, с руками, вытянутыми по швам, он был похож на ковбоя из вестерна, который вот-вот выстрелит. Шибздик стоял по пояс голый. Его худощавое тело представляло собой сплошные хрящи, узлы и вены. Брови так и ходили туда-сюда — он был взбешен. Призрак-мотоциклист и нацистский череп на плечах приняли устрашающе реальный вид. Наколотый АК-47 имел такой же безумный вид, как и сам Шибздик. Половина автомата все еще вырисовывалась бледно-черным контуром рисунка, другая половина, уже наколотая, горела. По лицу Шибздика бежал пот, взмокшее тело блестело. Он истошно заорал:

— Заткнитесь, мать вашу! Заткнитесь!

— Тихай, бра! — сказал ему Пять-Ноль. — Глана дело — спакойна! — Однако тот его не слышал.

— Заткнитесь, бля! — снова завопил Шибздик. — Не то ща из вас рисовую кашу сделаю, кучка недоделанных Анкл Бенов!

Вопли со всех сторон только усилились. Кто-то выкрикнул:

— Мертвяк, бля!

Все тут же подхватили, скандируя:

— Мертвяк! Мертвяк! Мертвяк!

Шлеп!

Что-то шлепнулось на пол рядом с Конрадом. И разлилось густой и липкой жижей желтоватого цвета. Сразу завоняло мочой и чем-то приторным. Конрад вскочил, пока жижа не растеклась. Сверху, с сетки, свисало нечто зловеще-вязкое — оно постепенно тянулось под собственной тяжестью. Артобстрел! Из соседней камеры! Писука! Одна из придумок заключенных Санта-Риты, скорых на изощренные пакости. Заключенный мочился в пластиковый тюбик из-под шампуня, добавлял в тюбик сироп, припасенный с завтрака, встряхивал все это и завинчивал крышкой. Потом забирался на верхнюю койку и выдавливал отвратительную смесь через ячейки сетки в соседнюю камеру.

Шибздик уставился на жижу, растекшуюся по полу, затем скакнул мимо Конрада. Оказавшись у двери, он с силой ударил по ней пяткой, как какой-то каратист. Именно так заключенные выражали свое недовольство. Шибздик с минуту глядел на дверь и вдруг как забарабанит по ней: бум! бум! бум! бум! бум! бум!

— Э, Симмс! Ну чё там у тя? — крикнул сверху один из охранников. — Какого черта ты там делаешь?

Шибздик даже не поднял голову, он все гипнотизировал дверь:

— Мне надо амфетамин!

Охранник переспросил:

— Чё надо?

— Черт, дай мне амфетамин!

— Слушай, Симмс, да ты в усрачке!

Вокруг засвистели, загоготали. Лицо Шибздика перекосилось от гнева.

— Я сказал, мне надо амфетамин!

Кто-то выкрикнул:

— На кой те амфетамин, мертвяк! Пососи у меня!

Раздался дикий хохот.

Охранник позвал:

— Э, Симмс, слышь? Глянь-ка!

Шибздик задрал голову, а вместе с ним — Конрад и Пять-Ноль, к тому времени вставший с койки. Они увидели охранника, который склонился над перилами и смотрел на них.

— Остынь, Симмс, — сказал охранник. Затем свесил руку через перила, сжал кулак, оттопырив большой палец, и подвигал им туда-сюда, как бы говоря: «Иди подрочи».

Шибздик в ярости взметнул руку, показывая охраннику средний палец. Развернувшись к двери, он с еще большей силой забарабанил: бум! бум! бум! бум! бум! бум! бум! бум! бум!

Охранник крикнул:

— А ну, угомонись, Симмс, на хрен! Я приказываю!

Шибздик заорал:

— Да пошел ты!

И продолжал колотить пяткой по двери. Еще один голос сверху, более низкий:

— Черт тебя побери, Симмс! Прекрати! Хочешь, чтоб к те заглянул Майкл Джексон?

— Ха-а-а ха-ха!.. Га-а-а га-га!.. — дружно заржали наверху.

— Да пошли вы все! — выкрикнул им Шибздик.

— Тихай, Шибздик! — сказал ему Пять-Ноль. — Тихай, бра! Глана дело — спакойна! Майкла Джексона приволочут — тада все!

Но Шибздика было уже не остановить. Охваченный яростью, он бесновался, а улюлюканье со всех сторон лишь распаляло его.

Конрад и Пять-Ноль прижались к противоположной стене камеры, где были раковина и туалет. Вскоре послышалось клацанье дверных задвижек. Только охранники, находившиеся снаружи, могли открывать или закрывать их. Когда заключенного предстояло вывести силой, задвижки всегда закрывали, чтобы другие заключенные ничего не видели. Клацанье становилось все слышнее, а вместе с ним и приглушенные голоса. Шибздик перестал барабанить в дверь. Он уставился на нее, но плечи и локти у него подрагивали. В прорези задвижки показалась пара глаз, и оки низким голосом сказал:

— Вот что, Шибздик. Сейчас я открою дверь, и ты спокойно, без глупостей, выйдешь.

— Да пошел ты! И нечего называть меня Шибздик, я тебе не приятель.

— Ладно, Шибздик там или мистер Симмс… Сейчас я открою дверь, и ты выйдешь тихо-мирно. А нет — станешь у меня мистером Усрачка.

— Да пошел ты!

— Слушай, Шибздик, мне чё, пригласить Майкла Джексона?

Шибздик в ответ метнулся к двери и харкнул в прорезь.

— Черт! Петух позорный! — выругался низкий голос.

Клац — закрылась задвижка. Теперь низкий голос доносился в камеру уже через сетку:

— Ну чё, Шибздик? Мы легких путей не искали, а?

Опустилась тишина. Шибздик, Пять-Ноль и Конрад не сводили глаз с двери. В Санта-Рите двери открывались внутрь камеры, и ручек у них не было, чтобы заключенные не попытались воспрепятствовать охранникам. Во всех камерах стало неестественно тихо. Заключенные не знали, как себя вести. Обычно они вставали на сторону того, кто затевал перепалку с охранниками, особенно когда последние применяли грубую физическую силу. Но Шибздик был шэзэ, который к тому же произнес слово «ниггер». Сверху скрежетали вентиляторы, и доносилось «бу-у-у-бу-бу-бу» саксофониста. Конрад смотрел на черную дверь, не отрываясь.

Дверь резко распахнулась, и в проеме возникла целая команда охранников в серых форменных рубашках с коротким рукавом и в темно-синих брюках. Главный, тот, что стоял впереди, загораживался прозрачным пластиковым щитом и держал биту. Это был оки по имени Арментраут, из всех охранников, дежуривших в блоке, он производил самое сильное впечатление. Короткие рукава его рубашки, явно чересчур укороченные, открывали бугры мышц, которые бывают только у качков, тягающих железки. Арментраут оказался обладателем того самого низкого голоса; он сказал:

— Кончай это дело, Шибздик, давай на выход. Не дури. Будешь вести себя смирно — никто тебя не тронет.

Шибздик, стоявший чуть пригнувшись, отступил назад и вроде бы расслабился. Он как ни в чем не бывало прислонился к стене у койки, скрестив руки на груди. Стоя на одной ноге, другой он опирался о стену.

— Вот и отлично, Шибздик, — похвалил его охранник. — Продолжай в том же духе.

Еще больше согнувшись, Шибздик глянул на охранника исподлобья. Но без явного подозрения — так окидывают взглядом бездомного пса, который трусит себе по своим делам. Несколько секунд противники стояли друг против друга и ничего не предпринимали. За Арментраутом, державшим щит и биту, стоял другой охранник, худощавый и мускулистый оки с резиновой перчаткой на правой руке. Перчатка, натянутая по локоть, была из толстой резины, огромной и уродливой. Конрад вдруг понял: это и есть тот самый «Майкл Джексон», прозванный так из-за одной перчатки — фирменного знака певца. Остальные охранники толпились у входа — камера была слишком тесной.

Арментраут шагнул вперед, закрываясь щитом…

…И вдруг — Конраду показалось, что такая молниеносность не свойственна человеческому существу — Шибздик резко оттолкнулся от стены и ударил пяткой, совсем как по двери. Удар пришелся по краю щита — Арментраута крутануло, и он потерял равновесие. Шибздик прыгнул на него — тот не смог воспользоваться ни щитом, ни битой — и заехал правой рукой по лицу, а левой — по уху. Ошеломленный Арментраут покачнулся, поскользнулся на растекшейся по полу жиже и упал. Из носа у него потекла кровь. Шибздик оседлал Арментраута. Тогда мускулистый охранник метнулся вперед и обхватил левую руку Шибздика своей огромной перчаткой. Шибздик как будто одеревенел; в воздухе запахло горелым мясом. Мышцы на руке и плече Шибздика начали сжиматься в конвульсиях, потом забилось все тело. Глаза закатились, во рту задергался похожий на огромную рыбину язык. Шибздик выглядел как эпилептик во время припадка. Он растянулся на полу и, лежа на спине, дергался в конвульсиях. Голова Шибздика колотилась о металлическую ножку койки. Половина АК-47 сделалась еще рельефнее и полыхала огнем.

Огромный Арментраут с трудом поднялся, все еще сжимая в руках щит и биту. Из распухавшего носа у него текла кровь — как будто кто ткнул под нос широкой кисточкой и провел дорожку до самого подбородка. Кровью были заляпаны расстегнутая рубашка, грудь и волосы.

— Ах ты, тварь! — Арментраут замахнулся битой, собираясь стукнуть Шибздика по голове.

Двое охранников протиснулись в дверь и схватили Арментраута за руку:

— Да оставь его, Арми! Этот хрен еле теплый!

Мускулистый охранник разжал руку в перчатке. Конрад увидел, что из нее торчат два металлических зубца. Хитроумное приспособление каким-то образом удерживало в себе электрический заряд невероятной мощности. Тело Шибздика все еще дергалось, он пытался вдохнуть. От запаха горелой плоти тошнило.

Охранники завели Шибздику руки за спину, стянув запястья пластиковым шнуром, связали лодыжки. И просунули под запястьями и лодыжками палку, чтобы Шибздик, придя в себя, никого не ударил. К тому времени, как они подняли его и понесли, он совсем стих. Его тело будто уменьшилось в размерах. Он обмяк; трудно было представить, что всего несколько минут назад этот пигмей бросался на дверь в дикой, животной ярости.

Последним из камеры вышел Арментраут; к носу он прижимал платок. Платок пропитывался кровью, и правая рука, которой он вытер нос и губы, тоже была в крови. Конрад и гаваец смотрели на кровь как завороженные. Арментраут, видимо, заметил их взгляды, потому что остановился и уставился на них, вынуждая отвести глаза.

Отняв платок, он заговорил; низкий голос из кроваво-красного отверстия сочился угрозой:

— За уборку дерьма у нас не платят. Счастливо оставаться.

И хлопнул дверью, заперев ее.

Конрад посмотрел на гавайца. Тот, выгнув брови, широко раскрыл рот и скривился в полуусмешке, чуть покачивая головой и как бы говоря: «Ну и ну! Вот дела! Кто бы мог подумать!» Конрад воспрянул духом. Может, этот огромный гаваец перестанет игнорировать его. Может, даже удостоит беседой. Желая установить контакт, а вовсе не из любопытства, Конрад поинтересовался:

— Куда они его? — И мотнул головой в сторону двери, через которую вынесли Шибздика.

— Ну, терь, — ответил Пять-Ноль, — Арментраут со своими будет бить ему морду, наскоко я знаю. А потом — Резиновая камера.

— А что это?

— Резиновые стенки, резиновый пол, типтак, для шизиков крезанутых. Ни те одеяла, ни те толчка, ни те раковины — ничё, типтак. Хреново, бра.

Конрад ощутил, как по нервам прокатила какая-то странная волна, а в черепе засвистело, как будто пар под давлением вырывается наружу. Безумие тюрьмы, из которой никуда не деться. Только что на его глазах произошло нечто ужасное. Совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, маленький, измученный человек потерял рассудок и превратился в загнанного зверя. Его усмирили, превратив в отвратительный, дергающийся в конвульсиях кусок живого мяса, горящий в безумной агонии, охватившей его нейроны. И утащили это съежившееся тело в психушку под названием «Резиновая камера». И все же… все же это было еще не самое худшее… Мозг сопротивлялся, не желая докапываться до ужасной правды, однако противостоять ей было невозможно — Конрад уже знал причину охватившего его ужаса. Живая плоть! И ее терзают! Он столкнулся лицом к лицу с омерзительным ужасом. Шибздик Симмс! До какого жалкого состояния дошел этот маленький оки; а началось все с изнасилования в окружной тюрьме, когда Шибздику было всего семнадцать, чуть меньше, чем сейчас ему, Конраду. «Такое случается!» Через час предстоит выход в общую комнату, где собираются сумасшедшие всех мастей и где каждый сам за себя. «Мертвяк! Мертвяк! Мертвяк!» «Привет, Конрад. Как делишки, приятель?»

ГЛАВА 16. «Мы с то-бой!..»

Вечером, в начале восьмого, Чарли с Сереной проехали на своем «феррари» вверх по подъездной дороге и остановились под навесом «Пидмонтского ездового клуба». Чарли все бормотал проклятия в адрес жены и тех, кто затеял этот никчемный, дурацкий прием под названием «Бал мотыльков». На кой ему напяливать смокинг и тащиться на ужин с типами вроде Тилтона Ландина, Фредди Бёрдвелла с его супружницей, Как-бишь-ее, и с этим сопляком, Перкинсом Ноксом, племяшом старика Нокса, а еще со Слимом, будь он неладен, Такером и с его дражайшей Поди-упомни-ее, этой парочкой, которую Серена считает удачным приобретением. За такое-то удовольствие да еще и платить! Чарли дошел уже до той степени депрессии, когда любой выход в свет страшит — а ну как дерьмовое состояние изрядно потрепанной личности перестанет быть тайной для окружающих?

В довершение всего у Чарли так разболелось колено, что он с трудом нажимал на тормоза — каждый раз ногу пронзала адская боль. У него даже мелькнула мысль усадить за руль Серену, но Крокер тут же представил, как машина останавливается под навесом, он выбирается с пассажирского сиденья и ковыляет прямо к парадному входу, на виду у всех членов клуба. Которые про себя думают: «Вот ведь старикан… молодая жена его возит… А и в самом деле, сколько ему?» Если же выйти со стороны водительского сиденья, то старикана с больным коленом заметят разве что парковщики, а на них плевать.

Плевать, да не совсем. Так уж самец устроен, что стыдится обнаружить свою слабость перед другим самцом, на какой бы иерархической ступени тот ни стоял. Чарли намеревался открыть дверцу со стороны водительского сиденья, поставить левую ногу на тротуар, а затем, оттолкнувшись руками и опираясь на здоровую левую ногу, оторваться от сиденья и выпрямиться, подтянув правую ногу за счет собственного веса. Однако оттолкнуться руками у него не получилось, и он плюхнулся обратно на сиденье.

— Кэп Чарли…

«Чтоб тебе провалиться с твоей помощью!»

— Кэп Чарли…

«Да не стой ты над душой!»

На этот раз у Чарли получилось — он встал левой ногой на тротуар и, уцепившись за дверцу машины обеими руками, подтянулся. «Прямо вечность прошла… да и правая рука ходуном ходит…» Однако теперь Крокер стоял на тротуаре и готов был хромать до парадного входа.

— Кэп Чарли, — снова обратился к нему Джиллет, дежурный на стоянке, — позвольте я помогу.

Двое парковщиков, черных парней, равнодушно наблюдали за сценой и наверняка думали: «Эти старые хрычи, эти толстосумы на своих „феррари“…»

— Спасибо, Джиллет, не стоит. Мой тебе совет — не увлекайся футболом. А то будешь потом маяться, совсем как я. Попомни мое слово! — Чарли важно было дать Джиллету понять, что в больном колене повинны не преклонные годы и не банальный застарелый артрит, а футбол, превращавший болячку в доблестную рану, полученную на поле брани.

— И в мыслях не было, кэп Чарли. — Джиллет хмыкнул и заулыбался, качая головой, как будто Крокер выдал самую удачную шутку, какую ему только доводилось слышать у парадного входа клуба.

Крокеру сразу полегчало. «Кэп Чарли…» Он даже не представлял, откуда служащие клуба узнали, что в Терпмтине к нему обращаются «кэп Чарли». Однако ведь узнали. Да он и в самом деле кэп Чарли. Но тут Крокер снова помрачнел. А что, если… что, если о нем, кэпе Чарли Крокере, уже знают… все?.. «Банк арестовал его самолет!» Разве станет кто после этого обращаться к нему «кэп Чарли»?

Крокер захромал, обходя машину спереди — на фоне задних фар стало бы заметно его немощное тело, — и подошел к Серене, терпеливо дожидавшейся у входа.

Портье Гейтс — Чарли никак не мог взять в толк, фамилия это или имя, — приветствовал его:

— Добрый вечер, кэп Чарли! Добрый вечер, миссис Крокер!

— Добрый, Гейтс!

«Спасибо, что не вызвался перевести меня через порог. И не удумал чего другого, привлекающего внимание к моему идиотскому колену».

— Чарли, — Серена взяла мужа под руку, и они вошли в клуб, — что-то ты хромаешь сильнее обычного.

Чарли раздраженно:

— Все нормально.

«Ну, спасибо, не могла, что ли, промолчать?! Нет, обязательно надо напомнить о больном колене! Которое, между прочим, болит из-за футбольной травмы, а вовсе не из-за артрита. К твоему, черт возьми, сведению!»

— Может, тебе еще раз сходить к Эммо Тудри?

— Да не нужен мне никакой Эммо Тудри! Знаю, что он скажет: придется заменить коленную чашечку. А я не желаю ходить с пластмассовой коленкой!

— Ну что ж, дело хозяйское.

«Спасибо, огромное спасибо! А еще спасибо за этот идиотский вечер, на который затащила меня! Как же, жду не дождусь поболтать с этой „молодежью“! Вот ведь втемяшила себе в башку! Видите ли, мне полезно общаться с „юным поколением“, быть в курсе модных тенденций! Зря стараешься, дорогуша, вспомни, сколько мне было, когда ты выходила за меня. К тому же Фредди Бёрдвелл и этот Тилтон Ландин… Мать честная, да они же еще дети! Им же и сорока нет! Я знаю их родителей, черт возьми! И гораздо лучше, чем их самих. Сыновья Айка Бёрдвелла и Тилти Ландина… помню я этих парней — еще в коротких штанишках бегали да в песочнице возились. У них же вечно будет вырываться „мистер Крокер“ — ну какой я им „Чарли“?»

Архитектура и планировка «Пидмонтского ездового клуба» — сплошные сюрпризы и неожиданности. Здание похоже на раковину моллюска-наутилуса, камеры которой открываются постепенно, одна за другой — даже подъезжая к вершине холма, где стоит клуб, невозможно окинуть его одним взглядом. Ни крыльцо с навесом, ни парадный вход импозантностью не отличаются. Крыльцо, сложенное из грубого камня, совсем не придает сооружению величественный вид — скорее оно делает его похожим на сельскую постройку. За парадным входом открывается холл солидных размеров, но далеко не элегантных пропорций. Однако на этом сюрпризы не заканчиваются. Первоначально здание, сложенное в 1887 году из неотесанных камней, было фермой. Оно трижды горело. Клуб перестраивали, расширяли, особенно усердствуя в лучшие времена, и он ступенями расползся по склону. Самых шикарных интерьеров, таких как фойе и бальный зал, коснулась рука самого Филипа Шутцэ, наиболее почитаемого архитектора из местных. Члены клуба гордятся столь древними корнями здания и самого заведения — 1887 год в Атланте уже седая старина.

В фойе, посреди моловшей языками толчеи черных смокингов, белых сорочек и вечерних платьев, Чарли разглядел Летти Уизерс, Теда Нэшфорда и «гражданскую» Лидию (а она-то в клубе за каким чертом? неужто Тед каждый раз платит гостевой взнос?), Бичема Нокса с Ленор (если хоть кто из них — он или она — брякнет об «аресте» «Гольфстрима», он тут же засветит болтуну по физиономии… а может, поспешит убраться в какое-нибудь укромное место). Лицо у Чарли уже в буквальном смысле пылало от стыда, а ведь никто еще ничего не сказал, даже не видел его.

В клубе было не протолкнуться. Фойе заполнилось оживленными возгласами, выкриками, смехом — как будто нет большего развлечения, чем собраться всем вместе под сводами этих высоченных потолков с замысловатой лепниной маэстро Шутцэ. Если бы не восемь человек гостей, да Серена в придачу, Чарли развернулся бы и ушел. Почему все так стремятся первым делом попасть в этот клуб? Ведь давно уже поговаривали о том, что слава «Пидмонтского ездового клуба» как средоточия самых влиятельных людей города отгремела… что никто уже не думает, будто аристократ — это тот, чьи родители лично знакомы с портье из клуба… что среди членов этого заведения одни никчемные старики… И тем не менее, нравилось это Чарли или нет, на самом деле никто так не думал. Можно было владеть самым шикарным особняком во всем Бакхеде, выезжать на лето в самую роскошную резиденцию на Си-Айленд, летать на собственном самолете и иметь не одно ранчо в Вайоминге… в общем, обладать любой «игрушкой», какую только можно пожелать, но отсутствие членства в «Пидмонтском ездовом клубе» висело бы тяжким грузом, портя безупречную репутацию. Клуб, в котором некие счастливчики действительно состояли членами, считался престижным, и попасть в него было не так-то просто.

Чарли в минуты откровенности с самим собой отлично понимал, что, если бы не Марта, ему бы никогда не войти в клуб. Марта родилась в Ричмонде, а для Атланты все, что имело отношение к Ричмонду (как к Нью-Йорку в плане искусства), считалось «подлинным». Чарли все твердил себе, что на черта ему сдался этот «Пидмонтский ездовой клуб», но попробуй исключи Крокера из его членов — это безмерно уязвит натуру истинного уроженца округа Бейкер. Уже один тот факт, что этот клуб… что вот он…. здесь… имел такое огромное значение.

Однако нельзя не признать, что «Пидмонтский ездовой клуб» — единственное место, где наверняка услышишь говор настоящих южан. Где-где, а здесь уж точно. Чарли вдруг вспомнил того типа, Зейла, его лицо и манеру говорить — небось из Нью-Джерси или откуда еще — и тут же здорово пожалел, что вообще подумал о нем.

Тем временем они с Сереной уже стояли в самом центре фойе, этого великолепного творения Шутцэ. Подошла Летти Уизерс, резко выкрикнув своим прокуренным голосом «Привет!»; у нее хватило ума промолчать о «Гольфстриме». Серена отошла поговорить с Лидией, достаточно юной, чтобы надеть коротенькое черное платье из шелка и шифона, приглашавшее задержать взгляд на прелестях фигурки этой «гражданской». «Га-га-га, ха-ха-ха, га-га, ха-ха» — невозможно было не заметить Артура Ломпри, президента «ГранПланнерсБанка», высокого, с вытянутой, как у собаки, шеей. Чарли подумал, уж не станет ли старый ублюдок отравлять ему жизнь из-за проблем с кредитами, но потом решил, что Ломпри не посмеет, только не здесь, не в фойе клуба, когда все собрались на «Бал мотыльков». Тот в самом деле не посмел. Они с Ломпри перекинулись фразой-другой, кулдыкая, как индюки, и вдруг Чарли заметил, как в дальнем конце фойе Серена что-то шепчет на ухо… Элизабет Армхольстер! На Элизабет — модное черное платьице: на тоненьких бретельках-спагетти и с глубоким вырезом. Что бы там Серена ни шептала, Элизабет вовсю улыбалась. Обе как будто о чем секретничали, совсем как тогда, на охоте в Терпмтине. Элизабет Армхольстер все такая же сногсшибательная… Чарли решил, что девушка совсем не похожа на пострадавшую от насильника. Если Элизабет здесь, то где же… тут Чарли увидел и его самого — приземистого, круглого Инмана Армхольстера. Инман был увлечен беседой с Уэстморлэндом (Уэсти) Войлзом, бывшим председателем правления Технологического. Чарли все смотрел на валики жира, собравшиеся над жестким воротничком парадного облачения Инмана. Ему совсем не хотелось говорить с Инманом. Может, притвориться, что он ничего не знает об Элизабет, как оно, собственно, и должно быть? Может, так и сделать? Зная, каково приходится Инману? Пока Чарли глядел на валики жира и все размышлял, как поступить, тот вдруг обернулся. Чарли отвел взгляд, надеясь, что Инман его не заметил. Потом медленно перевел взгляд обратно, желая убедиться, что тот уже не смотрит, и… попался! Инман смотрел ему прямо в глаза. Тугой воротничок смокинга врезался Армхольстеру в шею, придавая кирпично-красному лицу еще более густой апоплексический оттенок. Круглая голова с зачесанными назад асфальтово-черными волосами… Инман поймал… накрыл его… теперь уже не отвернешься. Пригвоздив Чарли взглядом, Инман поднял руку и угрюмо, даже не пытаясь изобразить улыбку, поманил к себе толстым пальцем. Чарли, лавируя между группами собравшихся, подошел к Инману; Уэсти Войлза к тому времени уже не было.

— Здорово, Инман! — Чарли через силу улыбнулся. Инман не ответил на улыбку, вообще не произнес ни слова.

Только зыркнул сердито и низким голосом заядлого курильщика пробасил:

— Знаешь уже?

— О чем? — спросил Чарли, чувствуя себя последним дураком.

— Об Элизабет? — густо пробасил разгневанный толстяк.

Чарли хотел было что-то сказать, да так и остался с открытым ртом. Наконец пробормотал:

— Знаю, Инман. Знаю.

— Кто сказал?

— А с чего ты решил, что я знаю?

— У тебя на лице написано. Признайся — ведь не хотел подходить ко мне, а?

— Вот черт! — выругался Чарли. — Ну да, знаю, хотя и не должен. Просто не представлял, что тебе сказать.

— Ладно, проехали, — оборвал его Инман, — теперь ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь. В таком случае расскажу тебе кое-что еще. — Армхольстер обвел взглядом толпу в фойе. К тому времени все разбились на группки и стояли, беседуя друг с другом. В отдалении Инман заметил Хауэлла Хендрикса с его гладкими, лоснящимися щеками, которые снизу красиво подпирал жесткий воротничок рубашки с черной бабочкой. Улыбавшийся Хауэлл демонстрировал зубастый, прямо как у щуки, рот. — Слушай, Чарли, пройдем-ка в бальную залу. Там пока никого.

Чарли поискал взглядом Серену. Вон она, направляется с Элизабет в Бамбуковую залу. Обычно, если только не намечались такие грандиозные приемы, как «Бал мотыльков», званые ужины устраивали именно в Бамбуковой зале, пристроенной в 1938 году, после очередного пожара. С какой это стати Серена и Элизабет таятся от всех?

Инман и Чарли выбрались наконец из фойе, по пути то и дело пожимая руки и улыбаясь. Чарли это ужасно угнетало. Приходилось постоянно встречаться взглядом с теми, кто смотрел на него и наверняка думал… а может, даже говорил: «Вот ведь сукин сын, а! Пыжился тут, строил из себя и — пшик! — сдулся, всплыл кверху брюхом! Оттяпали у него „Гольфстрим“! Теперь-то уж ему крышка! Вон, одна тень осталась, да и та жалкая! Надо же, а еще притащился сюда!»

В конце концов Инман и Чарли попали в бальную залу; там никого не было, кроме нескольких официантов из черных, которые заканчивали сервировку стола. Проектируя бальную залу, Филип Шутцэ превзошел сам себя. Зала получилась громадной, со сводчатым потолком. По бокам во всю длину высились величественные колонны, соединенные вверху арками, украшенные карнизами и лепными венками. Столы, сверкавшие серебром и стеклом столовых приборов, установили перед колоннадами и за ними — по обе стороны; центральную же часть выложенной паркетом залы оставили свободной для танцев.

Инман жестом пригласил Чарли к столику в углу; они сели. О чем Крокер тут же пожалел — его сразу начал одолевать сон. Бессонная ночь давала о себе знать и раньше, но пока Чарли стоял на ногах, ему еще удавалось справляться с сонливостью.

Инман заметил:

— Что-то сегодня ты хромаешь сильнее обычного.

— Да уж, — отозвался Чарли, — в такие моменты я даже жалею, что играл за сборную Теха. — И хотя Инман был в курсе его спортивной травмы, Чарли подумал, что и пусть, черт с ним, сказал и сказал.

Инман мечтательно уставился вдаль.

— Да… сборная Теха… — Потом перевел взгляд на Чарли и низким, прокуренным голосом прибавил: — Я тут все думал поговорить с тобой, ведь ты играл за сборную. В свое время слыл даже большей знаменитостью, чем этот черный сукин сын.

Инман, ты только скажи. А уж я сделаю все, что в моих силах.

— Спасибо, Чарли. — У Инмана вдруг дрогнул голос, как будто еще немного, и он расплачется. — Твоя поддержка для меня много значит. — Инман вздохнул и оглядел залу, дабы убедиться, что ни один официант их не слышит. — Понимаешь, Чарли, я ума не приложу, как мне быть. Ты ведь знаешь, что случилось… Так вот, может присоветуешь что? Это произошло в пятницу вечером, студенты как раз съехались на Фрикник. Помнишь тот день?

— Ну да.

— Представляешь, Чарли, Элизабет прямо в истерике билась. Пережить такое… для девочки это самый жуткий кошмар, какой только можно вообразить.

— Так что все-таки случилось? А то Би… А то подробности мне не известны.

— Все эта чушь собачья, которую студентам втемяшивают в университетах… насчет «многонациональности», «равенства», «сосуществования разных культур»… Ладно, не буду заводиться. Ты ведь и сам понимаешь, так? Что вся эта болтовня — сплошное дерьмо! Ну да бог с ним. В общем, недалеко от кампуса есть одна кафешка, «Авария» называется. Очень популярная среди студентов — там бывают все эти спортсмены экстра-класса, то бишь черные спортсмены. И вот около одиннадцати Элизабет с двумя подругами, тоже белыми, сидят там… заказали себе пиццу… и вдруг заходит сукин сын Фэнон со свитой… с тремя-четырьмя прихлебателями… ну, ты представляешь… Так вот, эта… мразь… слывет знаменитостью Теха. Любой пацан скорее узнает его, чем американского президента. В общем, садятся они прямо напротив той самой кабинки, где сидят Элизабет с подругами. Элизабет видит, что они заигрывают с ними. И она, и ее подруги думают, что это вполне безобидный флирт. Вот до чего доводит всякая болтовня на тему «многонациональности», «равенства», «сосуществования разных культур». Теперь-то времена изменились, но еще совсем недавно как было? Если три белые девушки из приличных семейств сидят в кафе, а ватага ниггеров усаживается напротив и начинает оказывать им знаки внимания, то, какими бы безобидными эти знаки ни были, девушки попросту не обращают внимания. А если приставания продолжаются, встают и уходят. Да, именно ниггеры, ты не ослышался. Вообще-то я нечасто употребляю это слово, да и против черных ничего не имею. Я всю жизнь живу с ними бок о бок, среди них встречается немало тех, которых язык не повернется назвать ниггерами, да вот хотя бы Андре Флит или, скажем, Уэсли Доббс Джордан. Они — люди порядочные, хорошего воспитания. Так что слово это я употребляю нечасто. Однако среди черных попадаются такие, кого иначе как ниггерами и не назовешь, ниггеры — они и есть ниггеры. Вот только современные белые студенты этого не видят. А если и видят, то не вполне понимают, что к чему. — Инман, сокрушаясь, покачал головой, да так энергично, что пухлые щеки не поспевали за его движениями. — И вот им промывают мозги… промывают преподаватели, администрация… все эти чертовы деятели искусств, выступающие по телевидению… втолковывают, что не ответить таким, как Фэнон, значит оскорбить их. И вот, когда этот Фэнон приглашает девушек к себе на вечеринку, они соглашаются — до того им промыли мозги всякой либеральной чушью. Ты только представь! Пятница, одиннадцать вечера, Фрикник… и они соглашаются! Вот до чего девчонкам заморочили головы!

— Как ты говоришь? Он пригласил их к себе на вечеринку? — переспросил Чарли.

— Вот именно. Оказывается, кроме комнаты в кампусе, у этого подонка есть еще шикарная квартира всего в пяти шагах от кафешки. Уж не знаю, кто за нее платит… А хотел бы узнать! Уж я бы тогда этого сукина сына… он бы у меня тогда…

Внезапно Инман умолк. К соседнему столу приближался черный официант с серебряными приборами. Инман глянул на Чарли и улыбнулся. Но улыбка вышла какая-то кривая, похожая скорее на гримасу.

Как только официант отошел, Армхольстер продолжил:

— И вот Элизабет с подружками поднимаются к этому ублюдку, ожидая, что у него дома шумная вечеринка; они убеждены, что обходятся с чернокожим как с равным. Все ради этого «равенства», «сосуществования разных культур» и прочей чуши собачьей… В то время как внутренний голос должен был подсказать ей: «Беги, беги отсюда! От этого парня одни неприятности — у него на лбу написано». Ну, так вот, они поднимаются в квартиру, а там никакой вечеринки нет. Вообще никого. Фэнон этот говорит: «Зато теперь у нас на самом деле вечеринка. Правда?» Девочки — сама наивность, ничего не заподозрили. Да и с чего бы? Их же сбили с толку всякой ерундой вроде «многонациональности», «равенства», «сосуществования разных культур». Они даже немного выпили с этими парнями. Тем временем сукин сын Фэнон уделяет Элизабет повышенное внимание. И ей это, ясное дело, льстит. Во-первых, он — известный футболист, звезда. Во-вторых, она — просвещенная девушка, она за равенство! И уверена, что поступает правильно! И вот когда тот говорит что-то про другую комнату, девчонка думает — парень хочет показать ей свою квартиру. В следующий момент она оказывается в спальне сукина сына. И он набрасывается на нее. Как раз в это время ее подруги, собираясь домой, заходят в комнату в поисках Элизабет.

— Так, значит, у тебя двое свидетелей!

— Я тоже так думал. Но не тут-то было. Эти девочки чего-то боятся. Уж и не знаю чего. Обе клянутся, что никто им не угрожал. Но если тебе угрожают и ты напуган до смерти, то, само собой, будешь все отрицать. Так что я прямо не знаю, как быть.

— А что Элизабет? — спросил Чарли.

— И не спрашивай! — застонал Инман. — Поначалу она никак не могла успокоиться, все боялась из дому выйти. Взяла даже с меня обещание, что я никому ничего не расскажу. И уж тем более не стану связываться с полицией и заявлять в университет. При одной только мысли о том, что ее имя будет стоять рядом с именем этого… животного… да еще в связи с сексуальным домогательством… ее охватывает омерзение. Слава богу, она все же оправилась настолько, чтобы выезжать, улыбаться, говорить с другими… Спасибо хоть на этом.

— И что ты предпринимаешь сейчас?

— Пытаюсь выстроить кое-какую цепочку… к тому времени, когда Элизабет соберется с духом, чтобы все же заявить в полицию. Я обещал ей, что в любом случае ее имя не появится в прессе. Как тебе такой план, а?

— Что до меня, то вполне, — одобрил Чарли.

— Хочу подготовиться, — сказал Инман. — Нанял тут двух детективов, они раньше на полицию работали… еще когда начальником управления был черный… или женщина… или черная женщина… в общем, что-то вроде того. Пусть парни копнут этого сукина сына, разнюхают все про его финансовое положение, про квартирку эту его, ну и вообще. Понимаешь, Чарли, против Теха я лично ничего не имею. Но вот ниггера оттуда вышибу. Чего бы мне это ни стоило.

— Чарли! Чарли! — Серена вошла в бальную залу и тут же увидела их с Инманом. — Чарли, вот ты где! А я прямо с ног сбилась, все искала тебя.

Инман встал, выражая даме почтение. Чарли пришлось последовать его примеру, хотя чертово колено пылало. Прежде чем Серена подошла к ним, Чарли повернулся к другу:

— Инман, представляю, каково тебе.

Он протянул Армхольстеру руку и посмотрел прямо в глаза:

— Можешь положиться на меня. Во всем. Я все сделаю, о чем ни попросишь. Только дай знать.

Они пожали друг другу руки с таким видом, будто поклялись на крови.

Подошла Серена. На мгновение Чарли увидел ее такой, какой она предстала перед ним впервые, на семинаре в «ГранПланнерсБанке»: простое черное платье с вырезом спереди и тоненькими бретельками на плечах… матовая кожа… роскошная грива черных волос, чуть схваченных заколкой… голубые глаза, такие яркие, что дух захватывало… игривые губы в таинственной полуулыбке…

— А, Инман! — воскликнула она. — Мы с твоей Элизабет отлично провели время! Как с ней здорово — она такая милая, такая веселая!

— Да, это точно, — согласился Инман. — Папочка тоже неравнодушен к своей дочурке. — И глянул на Чарли. Мужчины слегка кивнули друг другу, подумав об одном и том же: «Ох, если бы Серена только знала… Если бы только знала…»

— Ну что ж, Чарли, — сказала Серена, — пора — наши гости уже собрались.

— Да, пора, — тяжко вздохнув, согласился Чарли и заковылял обратно в фойе.

Роджер Белый — а сегодня давнее прозвище то и дело вспоминалось ему, прямо жгло мозг — сидел в своем «лексусе», погрузившись в раздумья. Может, ему и удастся пробраться в церковь без приключений — она всего через несколько домов, — но вот «лексусу» не поздоровится — плохие парни его так изуродуют, что… Роджер и представить боялся, что может сотворить с машиной местная шантрапа. Перед глазами встало раздолбанное вдребезги, в мелкое ледяное крошево стекло… дыра на месте руля… выдернутая панель управления… зияющие пустоты вместо пневмоподушек…

Именно по просьбе Уэса Джордана Роджер отправился сюда и теперь с раздражением думал: получается, он работает не на своего клиента, Фарика Фэнона, а на мэра. Андре «Шокко» Флит, представляя свою политическую программу, или как это там у них называется, выбрал местом выступления церковь Укрывающих Дланей Господних, пастором в которой был преподобный Айзек Блейки. Уэс Джордан забеспокоился, узнав, что преподобный Блейки, предоставляя свою церковь в распоряжение Флита, тем самым одобряет того. Политическую ситуацию в южной части Атланты в большой степени определяли священники — совсем как партийные лидеры. И преподобный Айк Блейки пользовался наибольшим авторитетом — к нему прислушивались многие избиратели. Уэс попросил Роджера Белого записать выступление Флита на диктофон, спрятанный в свернутой газете — газета сейчас лежала рядом, на переднем сиденье. Уэс говорил: «Выступление его публичное, так что сделать запись не только можно, но и нужно». И Роджер не видел в затее ничего такого. Но теперь, сидя в своем шикарном «лексусе», в шикарной одежке, Роджер засомневался: а действительно ли в таких действиях нет ничего предосудительного? Да и безопасно ли это? Собираясь предпринять эту вылазку, Роджер решил, что лучше одеться поскромнее, дабы не привлекать к себе внимания. И остановился на замшевых туфлях, рубашке, вязаном галстуке, саржевых брюках и твидовом пиджаке. Да уж, как же, поскромнее. Как бы не так. С луны он свалился, что ли? Сумерки сгущались; Роджер сидел в машине и глядел на лужи с торчащими из воды кусками бетона, пластмассовыми канистрами, пластиковыми бутылками из-под солодового напитка, обозревал ветхие, скособоченные домишки, редких прохожих, вероятнее всего направлявшихся на проповедь — пожилых, не местную шантрапу, — для которых и парадная-то одежда означала просто рубашку с воротником. А уж повседневная… Но если он не пойдет на собрание, не возьмет с собой диктофон, ему грозит… нет, не гневная отповедь, а презрительная усмешка Уэса. При одной мысли об этой усмешке Роджеру становилось не по себе. И вот, тяжко вздохнув, он взял свернутую газету с крошечным записывающим устройством внутри и выбрался из «лексуса», высматривая хулиганов. Потом нажал на кнопку — дверцы автомобиля, издав звук, похожий на дробь барабанчиков, тут же заперлись.

Церковь Укрывающих Дланей Господних оказалась совсем крошечной, прямо как та церквушка, в которую они с Генриеттой ходили у себя, на юго-западе Атланты. Роджер почувствовал за собой вину. Они с Генриеттой были прихожанами церкви Согласия в престижных Каскадных Высотах — церкви с цветными витражами, с устремленными ввысь трубами мощного органа, с кафедрой по левую сторону, не загораживавшей всевозможные дарохранительницы… Отец Роджера, Роджер I, доживи он до тех времен, когда в Каскадных Высотах возвели церковь Согласия, пробурчал бы свое: «Не дело это!» и покачал головой. Преподобный Роджер I узрел бы самую суть — стремление к роскоши. Средоточием церкви всегда было Слово, и это Слово пастор несет прихожанам, стоя в самом центре помоста. Как здесь, в церкви преподобного Блейки. За кафедрой, от края и до края помоста, шел полумесяц ложи хористов. За ложами по центру виднелся единственный во всей церкви витраж. Он не был таким вычурным и абстрактным, как в церкви Согласия, скорее казался примитивным, но выразительный Иисус, взиравший прямо на прихожанина, раскинув укрывающие длани, как бы говорил: «Приидите ко Мне…» Вдоль боковых стен разместилось нечто гораздо более впечатляющее, чем цветные витражи — акварельные рисунки детей из воскресной школы, изображающие сценки из Библии. Внизу, справа от помоста, стоял внушительного вида электрический орган «Курланд» — блестящая штуковина в стиле хай-тэк. Роджер знал, сколько стоит такой орган — двадцать пять тысяч. Хоровые ложи, орган… не очень-то похоже на захудалую церквушку в негритянских трущобах.

Постепенно по скамьям рассаживались прихожане. Это были добродушные люди, многие знали друг друга. «Большинство — среднего возраста, как раз самая активная часть избирателей», — подумалось Роджеру. Вдруг грянули мощные, вибрирующие звуки органа, сопровождаемые степенным басом и переливчатым сопрано — зазвучали начальные аккорды старого спиричуэла: «Ева, ответь, ведь ты же придешь в этот сад опять?» Роджер Белый завертел головой — вверх, вправо, влево, — даже вытянул шею, пытаясь разглядеть органиста поверх моря голов. Органистом оказалась хрупкая чернокожая женщина в темно-вишневой мантии; с каждым ударом по мажорному аккорду она сильнее сжимала губы.

С обеих сторон помоста появился хор в таких же темно-вишневых мантиях; хористы сомкнули ряд на самой середине — синхронно, только что не чеканя шаг. Органистка ударила по клавишам, выдав очередные аккорды в том же ключе, и хористы принялись раскачиваться в едином ритме. Роджер даже не заметил, как откуда-то возник хормейстер и встал перед полумесяцем лож — низенький темнокожий человечек, седой, с большой плешью на темени, напоминающей монашескую тонзуру. Он взмахнул руками — темно-вишневая мантия распахнулась на манер крыльев — и обвел ими хор. Потом резко опустил руки, и хор ожил, зазвучав единым аккордом:

Ева, ответь, ведь ты же придешь в этот сад опять?

Ты не оставишь старому грешнику времени тосковать?

Ты же захочешь Господу перед уходом хвалу воздать?

Ева, ответь, ведь ты же придешь в этот сад опять?[22]

Роджер подумал, что такая музыка никого не оставит равнодушным, даже его, Роджера Белого, поклонника Стравинского. Она вибрировала в костях, в солнечном сплетении, заставляя думать, что его народ в самом деле обладает душой и враждебному миру извне эту душу не отнять. Она заставляла Роджера забыть о том, что он — Роджер Белый.

Хормейстер медленно поднял руки ладонями вверх, выводя хор на опасно высокую ноту — опасную скорее для обычного хормейстера, — затем повернул ладони вниз и так же медленно вывел хор на низкий регистр. А потом подал жест стоявшей рядом певице. Хрупкая темнокожая женщина вступила:

Ева, ответь, ведь ты же придешь в этот сад опять?

У нее оказалось невероятно чистое, красивое сопрано, длиннейшие ноты она выводила без малейшей дрожи в голосе. Такой голос бывает только до тридцати; его почти совершенное звучание заставило Роджера прослезиться.

Не успел чудесный голос смолкнуть, как Роджера посетила гораздо более приземленная мысль: «При чем здесь политические эскапады Андре Флита?» И он тут же вспомнил, что так до сих пор и не включил спрятанный в газете диктофон. Трепеща и оглядываясь по сторонам, Роджер нащупал маленькую кнопку — шпионская миссия в пользу Уэса Джордана началась.

Время тянулось ужасно долго; наконец хормейстер с тонзурой подвел хористов к торжественному завершению — долгой фа-диез. Опустилась тишина. Через пять-шесть секунд она показалась нестерпимой — Роджер все ждал, что же будет дальше.

Из узкого прохода между двумя ложами хористов показался плотный, с сияющим лицом, чернокожий лет пятидесяти, в темно-коричневом костюме, белой рубашке и цветастом галстуке. Он был таким внушительным, прямо бочка, но, как ни странно, его крепкое телосложение отлично сочеталось с улыбкой, которой он одаривал всех и каждого. Крепыш подошел к кафедре почти на цыпочках, будто бы пританцовывая на удивительно маленьких ножках, что сообщало его виду еще большую веселость.

Среди прихожан послышались радостные возгласы: «Айк!.. Айк!.. Скажи свое слово, преподобный Айк!.. Пусть прозвучит слово!… Преподобный, „Изреки“!.. Скажи свое слово!..»

Роджер понятия не имел, что это еще за преподобный «Изреки». Когда Айзек Блейки подошел к кафедре и одарил паству теплой, лучистой улыбкой, выкрики постепенно стихли.

Крепыш произнес:

— Святой дух, — вышло одним словом с ударением на первом слоге: «Святыйдух», — Святыйдух снизошел сегодня на наш хор, хвала Всевышнему! — Хлопки… выкрики: «Скажи свое слово, преподобный Блейки!»; «Точно!»; «Правильно говоришь!». — И Святыйдух снизошел на брата Лестера Манди, хвала Всевышнему! — Крепыш повернулся и широким жестом указал на хормейстера, сидевшего посередине в первом ряду хоров. Потом повернулся в сторону органа и таким же широким жестом показал на органистку. — И на сестру Салли Бланкеншип! Она превратила этот орган в настоящий оркестр, да! И оркестр сыграл божественную музыку, хвала Всевышнему!

Выкрики: «Хвала Всевышнему!»; «Точно!»; «Говори свое слово, преподобный!»; «Сестра Салли, утешила своих!».

Преподобный Айзек Блейки вдруг чуть посерьезнел и как-то даже слишком мягко для человека такой солидной комплекции произнес:

— Один наш добрый брат только что крикнул: «Сестра Салли, утешила своих!..» Так вот, я хочу сказать вам… именно это я и имею в виду…

Выкрики: «Сестра Салли!»; «Хвала Всевышнему!»; «Говори, говори!».

— …Когда мы собираемся здесь, мы — среди своих, да!.. Хвала Всевышнему!.. Мы среди своих, и никакое зло извне не коснется нас… потому что прямо здесь, прямо сейчас мы клянемся друг перед другом… клянемся и говорим… Хвала Всевышнему!..

Выкрики: «Хвала Всевышнему!»; «Говори свое слово, преподобный Айзек!».

— …Мы среди своих… мы в укрывающих дланях Плотника нашего… Плотника, ходившего по воде!

Роджеру Белому даже показалось, что витражное изображение с укрывающими дланями будто бы чуть выступило вперед — так убежденно взывал преподобный к Христу-покровителю.

— Однако неизбежно наступает то время, — продолжал свою проповедь Айзек Блейки, — когда мы должны оглянуться, выйти за пределы этих стен и подумать о будущем своих детей, своих братьев и сестер по всей Атланте. Ибо сказано: «Обрати взор свой по сторонам и узришь себя в глазах многих народа своего».

Выкрики: «Народа своего!»; «Хвала Ему!»; «Хвала Всевышнему!».

— Братья и сестры, сегодня мы послушаем одного нашего хорошего брата, который видит Атланту совсем другой. Бывает, город называют Шоколадной Меккой… да, Шоколадной Меккой… и нам приятно сознавать, что наши братья и сестры составляют большую часть в городской администрации, да что там, даже в мэрии. Да, нам это приятно. Однако мы нет-нет да и задаемся вопросом: «А они действительно наши братья и сестры?»; «В самом деле мы видим себя, когда смотрим в глаза их?». Вот вы просыпаетесь утром, выходите из дома, здороваетесь с соседом… Можете вы представить, как кто-нибудь из этих самых управленцев, уполномоченных по делам таким-то и таким-то, появляется на вашей улице? Можете представить, как он подходит к вам, смотрит прямо в глаза и говорит: «Я здесь, чтобы помочь. Я хочу знать о ваших нуждах и заботах»? Или же эти уполномоченные слишком заняты делами… на другой стороне города?

Смех… гиканье… взрывы хохота…

«Говори свое слово, преподобный!»; «Истинная правда твоя!».

Роджер застыл. Ему показалось, что от него прямо-таки исходят радиоактивные волны, что тошнотворно-голубоватая дымка выдает его — воплощение Вестсайда, Каскадных Высот, Гринбриар-молла, Ниски-лейк — с головой.

— Как я уже говорил, — продолжал преподобный Блейки, — сегодня мы послушаем нашего доброго брата. Он — один из нас, он вырос в Саммерхилле, но сумел подняться. Он с отличием закончил Университет в Северной Каролине, он — известный баскетболист, игравший в НБА… да, в НБА за «Филадельфию семьдесят шесть», за «Нью-йоркских Никербокеров». Да-да, он был баскетбольной звездой Нью-Йорка, города, полного соблазнов… доступных, как на блюдечке с голубой каемкой… да, с голубой каемкой… Однако этот молодой человек не забыл свой дом, своих родных, ни на секунду не забыл, что он с Юга Атланты… с восточной части этого Юга, если вы понимаете, о чем я… он не забыл о верности своей жене Эстеле, своим детям, которых уже трое. Я вижу… вижу его… он подходит к каждому в нашем квартале, где, да будет известно Господу, полно проблем… подходит и говорит: «Я здесь, чтобы помочь. Я хочу знать о ваших нуждах и заботах. Да, о ваших… прямо здесь… в юго-восточной части Атланты. Ведь я родом отсюда, я вырос среди вас». — Преподобный Блейки остановился и посмотрел поверх голов сидящих. Опираясь на кафедру, он с улыбкой подался вперед и мягким, задушевным голосом спросил: — Как вы думаете, о ком я говорю?

Зазвучали радостные возгласы: «Андре Шокко!.. Андре Шокко!.. Брат Андре!.. Брат Флит!..»

Айзек Блейки разразился громоподобным:

— Верно! Правильно, братья и сестры! Брат Андре Флит среди нас… и не только сегодня… не только!

Роджер Белый ожидал, что Флит появится со стороны одного из двух крыльев на помосте, оттуда, откуда появился хор и откуда выходил Айзек Блейки. Но преподобный сделал жест в сторону самых задних рядов, и все, в том числе и Роджер Белый, обернулись. Там, в проходе, у самого последнего ряда скамей, стоял Андре «Шокко» Флит. Исходя из стандартов, принятых в НБА, назвать его высоким можно было с большой натяжкой. Он играл в качестве распасовщика за «Филадельфию» и «Нью-йоркских Никербокеров». Играл хорошо, да и забрасывал не то чтобы отлично, но неплохо. Возможно, самым большим его плюсом были быстрые, энергичные действия при защите. И хотя среди баскетболистов он смотрелся бы самым маленьким, всего шесть футов четыре дюйма, за пределами НБА Флит выглядел гигантом — стоял в проходе, возвышаясь над всеми прихожанами. На нем были темно-синий пиджак и голубая водолазка, воротник которой охватывал мощную, колонноподобную шею. Парень был ладно скроен — невероятно широкие плечи и узкая талия. И он был черным. На этот счет не оставалось никаких сомнений. Лицо симпатичное, похож на известного черного актера Сидни Пуатье. Когда Флит улыбался, он демонстрировал безупречно белые зубы, так и сиявшие на фоне густо-шоколадной кожи. Однако помимо внешней привлекательности в парне было и кое-что еще.

Только Роджер обернулся, как сестра Салли Бланкеншип ударила своими удивительными руками по клавишам органа, и звуки энергичной «Арии тореадора» из оперы Бизе «Кармен» зазвучали под сводами церкви, придавая победной поступи Андре «Шокко» Флита еще большую убедительность. Тот пробирался через толпу прихожан, заходя то в один ряд, то в другой — пожать тянувшиеся к нему руки. Флит был не из тех политиков, которые отсиживаются в какой-нибудь зале для важных персон и предпочитают не мешаться с толпой, а сразу проходить на сцену. Ничего подобного — Флит двигался среди простых людей, от самого дальнего ряда, его можно было разглядеть вблизи, прикоснуться к нему, услышать. Флит для каждого находил пару-тройку слов, хотя вряд ли кто мог их расслышать. Вскоре триумфальный гимн органа уже сопровождали выкрики прихожан. Сначала: «Андре!.. Андре!.. Флит!.. Шокко!.. Мы с то-бой! Шокко!.. Мы с то-бой!.. Флит!.. Мы с то-бой!..» Затем то тут, то там: «Мы с то-бой!.. Мы с то-бой!.. Мы с то-бой!..» Отовсюду скандировали: «Мы с то-бой!..» — скандировали в унисон, нараспев, сотнями глоток: «Мы с то-бой! Мы с то-бой! Мы с то-бой!»

«Что за „постовой“? — недоумевал Роджер. Но потом догадался: — Это же „Мы с тобой!“». Прихожане скандировали: «Мы с то-бой!» — тем самым говоря Флиту: «Мы следуем за тобой, мы прикроем тебя с тыла».

Роджер слушал и ушам своим не верил — скандировали все громче и громче, сопровождая пробиравшегося между рядов Флита.

«МЫ С ТО-БОЙ! МЫ С ТО-БОЙ! МЫ С ТО-БОЙ!»

Роджер чертыхнулся про себя. И зачем только он сел у самого прохода? Как быть, когда Флит дойдет до него? Вокруг тянулись изо всех сил, дабы прикоснуться к известному спортсмену во плоти и крови. Но ведь он, Роджер, не только поддерживает Уэса Джордана, он еще и шпионит в его пользу. Что же делать? Впрочем, ясно что — не дергаться. Сложить руки на коленях и смотреть перед собой.

Флит теперь был уже у соседнего ряда; все как один бешено скандировали: «МЫ С ТО-БОЙ!» Роджер намеревался смотреть прямо перед собой, что бы там ни… впрочем, он ведь и так уже выделяется! Одежда выдает его с головой, излучает радиоактивную дымку, видную всем и каждому! И если он не встанет и не засвидетельствует свое почтение этому спортивного вида спасителю, не коснется края его одежд или руки, все обернутся… заметят свернутую газету… решат проверить… и заклеймят… заклеймят позором… как шпиона… как тайного агента!

Однако складывалось такое впечатление, будто у него две нервные системы и одна действует помимо его собственной воли — Роджер вдруг почувствовал, как приподнимается со скамьи, растягивает губы в улыбке и протягивает руку великану Флиту. Тот, улыбаясь одними глазами, сверкая жемчужно-белыми зубами, трясет руку и тянется дальше, поверх его головы, к другим рукам. Выпрямляясь же, шепчет в самое ухо Роджера:

— А вот за твидовый пиджачок, братишка, я бы тебе навалял!

И с еще более ослепительной улыбкой выпрямляется и идет дальше по проходу.

Роджер не на шутку встревожился. Что Флит имел в виду под этим своим: «А вот за твидовый пиджачок, братишка, я бы тебе навалял!»? Может, пошутил? Во всяком случае, ясно одно — он, Роджер, смотрится как… как представитель морхаусской элиты. Причем среди сотен таких, кто с радостью надает ему пинков.

Прежде чем подняться к кафедре, Флит остановился рядом у органа и чмокнул все еще игравшую «Арию тореадора» сестру Салли Бланкеншип в щеку. Жест вызвал у прихожан бурю оваций и одобрительных возгласов. Затем Флит, вместо того чтобы подняться по ступеням, вспрыгнул прямо на помост. Преодолев высоту не меньше трех с половиной футов. На скамьях ахнули в изумлении: неужели кто способен на такой прыжок?! (Великий Флит — запросто!)

Флит подошел к преподобному Блейки, стоявшему у кафедры, и выбросил растопыренную пятерню высоко вверх. Преподобный ответил ему тем же. Они ударили с такой силой, что, казалось, хлопок услышали на другом конце света. Прихожане повскакали с мест, загикали и зааплодировали еще громче. Роджеру невольно вспомнился тот же самый жест Уэса Джордана. И Флит, и Айзек Блейки проделали этот трюк как будто в шутку. Еще бы — нечасто преподобного отца церкви приветствуют таким вот образом. Да, определенная доля юмора в этом жесте была. Юмора — да, но не иронии. Роджер подумал, что в этом-то и разница, причем существенная.

Блейки указал на кафедру, как бы говоря: «Она в полном твоем распоряжении». Флит чуть склонил голову, отдав правой рукой салют, одновременно выражавший благодарность и уважение. Блейки сел позади кафедры, как раз за Флитом — в кожаное, с высокой спинкой, кресло; Роджер и не заметил, как его внесли. Флит встал у кафедры и одарил публику своей лучезарной улыбкой, при виде которой все снова начали скандировать: «МЫ С ТО-БОЙ! МЫ С ТО-БОЙ! МЫ С ТО-БОЙ!»

Как только крики стихли, Флит подался вперед, будто бы желая стать ближе каждому прихожанину.

— Спасибо, братья и сестры, — послышался его густой баритон, — спасибо, и да благословит вас Господь. Братья и сестры, вы, наддумать, распрекрасно знаете, что на долю каждого нечасто приходится знакомство с великим человеком. Но нам-то с вами подвезло, еще как подвезло.

Флит остановился и обвел прихожан взглядом — ни дать ни взять опытный оратор. Роджеру стало интересно — действительно ли тот говорит так коряво или просто играет на публику?

Выдержав многозначительную паузу, Флит продолжил:

— Вы и я… мы знаем… ПРЕПОДОБНОГО АЙЗЕКА БЛЕЙКИ!

Бешеные овации и выкрики:

— Скажи свое слово, брат!..

Флит продолжил:

— Такой человек… таких недюжинных способностей, как преподобный Блейки… да перед ним все дороги открыты! Но такой человек… перед которым мы преклоняемся… такой человек, как Айк… Он остается со своим народом! С нами! С БРАТЬЯМИ И СЕСТРАМИ! НА ЮЖНОЙ СТОРОНЕ! ОН НЕ КАКОЙ-ТО ТАМ ПРИСПОСОБЛЕНЕЦ, НЕТ!

По крайней мере так услышал Роджер: «Он не какой-то там приспособленец, нет!» Однако он не был уверен, что услышал правильно, потому что слова Флита потонули в реве прихожан. Тем временем преподобный Блейки принял приличествующий моменту скромный вид. Он благодарно улыбнулся Флиту той самой улыбкой, когда кончики губ чуть опускаются вниз, говоря о смешанном чувстве — счастья и чего-то гораздо более глубокого.

Флит говорил:

— Я счастлив уже тем, что стою рядом с этим человеком, в этой церкви, которой он отдал всего себя.

Он произнес это тихо, низким голосом, как будто давая понять, что рукоплесканий больше не надо.

— Вот совсем недавно преподобный Блейки сказал то, что только он может сказать.

Флит обернулся к преподобному с улыбкой, после чего вновь обратился к прихожанам:

— Он сказал: «Здесь, в этой прекрасной церкви, мы среди своих… мы в укрывающих дланях Господних… именно… в укрывающих дланях Плотника нашего». Но затем преподобный Блейки сказал: «Наступает время, когда мы должны оглянуться, выйти за пределы этих стен и подумать о будущем своих детей, своих братьев и сестер по всей Атланте». Преподобный, как всегда, выразился блестяще. И я лишь хочу добавить маленькое «примечание»… Преподобный сказал, что наши братья, да и сестры — которых меньше, меньше, чем хотелось бы, — …они повсюду: в мэрии, в городском совете… Но когда мне приходится бывать в мэрии, в совете, у меня возникает такое ощущение, что мои собеседники… они вроде как «братья, разбавленные молоком»… Ну, вы-то понимаете, об чем я…

Изумленные возгласы… смешки… гогот… — публика почувствовала, что оратор вот-вот переступит тонкую черту.

— Такое ощущение, что они слушают, но не слышат… Или вообще слышат только самих себя… да-да, себя… Так вот, они не слышат… Имеются у нас такие разбавленные молоком братья, которые привыкли вертеть всем… устраивать все по-своему… Ничего другого, кроме собственной выгоды, знать не знают. Преподобный Блейки верно толкует… прямо в десятку — они привыкли все делать на «западный манер». А на западе у нас Морхаус. Вы только поймите меня правильно. К Морхаусу я отношусь с полным почтением, хотя и не учился там. Точно так же я отношусь и к другим колледжам: Спелман, Кларк, Моррис Браун — все это достойные учебные заведения, старейшие вузы, от появления которых наш народ только выиграл. Но вы наверняка слышали такое выражение — «морхаусец». Только опять же поймите меня правильно. Конечно, если наш брат или сестра стремится поступить в Морхаус или в Спелман, или куда еще — я только «за». Чего следует опасаться, так это мысли о том, что да, я теперь часть… элиты… следует избегать образа жизни… элиты… следует одергивать себя и не управлять городом так, будто ты часть элиты… с ее позой… с позой «папочки, который знает, как лучше»… заключая сделки так и сяк… исходя из собственной выгоды… В общем, скажу вам вот что: не мешает этим братьям как следует узнать собственный народ!

— Говори как есть, Шокко!..

— И сдается мне, — Флит подался к публике; взгляд его горел, — сдается мне, Атланте давно уже пора выбрать своего первого… ЧЕРНОГО МЭРА!

Секундное замешательство и… взрыв: со всех сторон посыпались смешки, хохот… «Говори свое слово, Шокко!..» Бешеные хлопки и утробное «Га-га-га-га-га!..».

— Вы только вспомните: сколько раз наши представители шли на компромисс с деловыми кругами, сколько раз ставили их интересы в первую голову, сколько раз соблазнялись их деньгами в предвыборных кампаниях, даже разделяли беспокойство за гиппопотамов парка Гранта, страдающих от ежегодного Фрикника… А кто побеспокоится о молодых афроамериканцах, которые раньше каждую весну приезжали в Атланту, пока наши представители не начали перегораживать дороги, превращая целые районы в мертвые зоны. А все почему? Потому что, видите ли, юные братья и сестры… у них, видите ли, хватило наглости позволить себе то, что свободно делают белые студенты, — уехать на весенние каникулы и почувствовать себя молодыми… свободными… что называется, оторваться. Так к чему это закручивание гаек в отношении Фрикника? А к тому, что наши юные братья и сестры действуют деловым кругам на нервы, а вы прекрасно знаете, кто туда входит, знаете, что они не живут в южной части Атланты, они сюда ни ногой… разве что на бейсбол к стадиону «Тернер Филд». Который на самом деле следовало бы назвать в честь величайшего бейсболиста, нашего Хэнка Аарона.

Волны эмоций среди прихожан все нарастали и нарастали, достигая пика и разбиваясь: «Ага, точно!..»; «Твоя правда!..»; «Хэнк Аарон!..»; «Говори свое слово, брат Шокко!..».

— Да-да, они вам с три короба наплетут насчет того, что с деловыми кругами надо быть весьма осмотрительными. Конечно, они ведь не хотят «стрессов на нервной почве»… на Северной стороне. Говорю вам — пора… пора установить в Атланте демократию… пора услышать голоса семидесяти пяти процентов… пора призвать наших представителей к ответу… по всей строгости… да, по всей строгости…

«Да-а-а!..»; «Ага-а-а!..»; «Дело говоришь, Шокко!..»; «Сказал свое слово, сказал!..». «МЫ С ТО-БОЙ! МЫ С ТО-БОЙ! МЫ С ТО-БОЙ!» — принялась скандировать толпа.

Роджер, глядя прямо перед собой, метнул взгляд сначала в одну, затем в другую сторону. Он боялся, как бы кто из сидящих рядом не посмотрел на него. Да, на него. Если и существовал такой кандидат в «братья, разбавленные молоком», так это был он, Роджер, в галстучке с зажимом и пиджачке. Но все вокруг были так поглощены речью статного Шокко Флита, что и не думали тратить время на такого заурядного грешника, как Роджер Белый. Роджеру не терпелось побыстрее убраться из церкви, унести свою «разбавленную молоком» шкуру с диктофоном в придачу. Но приходилось ждать удобного момента, ведь бегство посреди выступления Флита наверняка привлечет всеобщее внимание.

Флит знал, о чем говорить с кафедры. Иногда он брал тон Проповедника. Иногда — Соседа, заглянувшего на огонек. Или Доброго Малого, ведущего задушевные беседы с женщинами. Временами — Приятеля, напарника по рыбалке, надежного по жизни парня. Но чаще — Звезды НБА, говорящей о жизни как о баскетбольной игре:

— Однажды наша «Филадельфия» сыграла вничью, и нам назначили повторную. Играли мы с самими «Бостонскими кельтами». А в то время у «кельтов» был Ларри Бёрд. — «Из белых», — отметил про себя Роджер Белый. — Мы отставали — три игры против одной, — а это была пятая. Разница получалась в двадцать одно очко, шел финал. Представляете — двадцать одно очко! И вот наш тренер, Бастер Грант… — «Негр», — снова подумал Роджер, — …собирает всю команду прямо перед скамьей. Ну, вы сами знаете, что в таких случаях говорят тренеры. Когда посреди игры собирают всю команду. Так вот, Бастер Грант был все равно что преподобный Блейки — каждое слово на вес золота. Он не просто решил приободрить нас. А, что называется, сразу взял быка за рога. «Вот что, парни, — говорит он, — сейчас финал, а у нас отставание в двадцать одно очко. Только знаете что? Ерунда все это. Сейчас вы выйдете на поле и сыграете. И сыграете не как побитые собаки. Сыграете так, как будто у вас все еще только начинается. Нечего осторожничать — метать бомбочки с последнего ряда. Покажите настоящий класс. Бросает только тот, кто полностью открыт, и правило касается всех и каждого». Мы поняли, к чему он клонит. У нас был форвард, может, вы даже помните его — Канонир Вайкофф. — «Из белых», — снова отметил Роджер. — Так вот, бросал он отлично, но при этом никогда не видел, что творится вокруг — открыт он сам или нет и какую защиту выставил противник. Потому-то мы и прозвали его Канониром — палил как из пушки, напролом. А вообще-то он Эрик. Бастер Грант ни слова не сказал ему, только задержал свой взгляд на парне чуть дольше, чем на других. «Сейчас вы пойдете и сыграете как команда. Команда, поняли?! Обходите противника при защите, врезайтесь в его ряды при нападении. Покажите настоящую игру!» Наверняка некоторые из вас помнят, что было дальше. Мы вышли на площадку и обыграли «кельтов» в финале со счетом тридцать пять — тринадцать, а в общей игре вышло восемьдесят четыре — восемьдесят три. В нашей команде бросал не один, а семеро, но на долю каждого пришлось очков шесть, не больше. Сам Канонир набрал всего четыре очка, да и то два из них оказались штрафными. Но в той игре он приобрел нечто гораздо более ценное — опыт. Он понял, что можно не только посылать мяч в кольцо, но и передавать его. Так что он стал играть на сто процентов лучше. Мы все с того раза стали играть намного лучше. И не потому, что Бастер Грант дал нам хороший совет, а потому, что его, в общем-то простые, слова дошли до нас… запали нам в душу… Понимаете? В душу.

Так вот, жизнь — тот же самый баскетбол. Может, поэтому у игры столько поклонников — приходят семьями. Потому как уроки — вот они, как на ладони. И еще потому, что это командная игра. Случается — а в моей практике такое происходило, — что игрок набирает до сорока четырех, а то и сорока пяти очков, а команда все равно проигрывает. Так же и в нашей Атланте. Можно пойти в политику и стать в ней игроком номер один, но если ты вроде канонира… понимаете?.. канонира, у которого одна цель — покрыть себя неувядаемой славой, то никогда ничего не сделаешь для города. Если же ты соберешь команду, если в твоей команде все почувствуют себя братьями и сестрами, будут действовать слаженно, перед вами откроются все двери. А есть ли у нас сейчас такой Бастер Грант? Чьи слова запали бы в самую душу? Есть, братья и сестры, есть. И таких много. Однако один из них сейчас находится прямо перед вами. — Флит обернулся и сделал жест рукой. — И зовут его преподобный Айзек Блейки!

Бешеные хлопки, возгласы: «Да, один из них!..»; «Что ни бросок — то в кольцо!..»; «Так их, брат, так их!».

Флит в очередной раз подался вперед, становясь ближе прихожанам:

— Вот почему я решил баллотироваться в мэры. Я хочу собрать команду… такую, которая нужна нашим людям. Как сказал преподобный Блейки, Атланту называют Черной Меккой. Ну а до тех пор, пока Атланта будет находиться в руках «братьев, разбавленных молоком»… которые только и знают, что ублажать «ванильный народец»… понимаете?.. «ванильный народец»…

Хохот: «У-у-у… ха-а-ха-ха-ха…»; «Во сказал, Шокко!..»; «Ту-ту-ту-ту-у-у!..».

— …Команды нам не видать. Пока что у нас одни канониры… а ведь мы можем сделать все лучше, гораздо лучше. — Флит выпрямился, голос его зазвучал громче. — И мы сделаем лучше! Братья и сестры, давайте же поклянемся друг другу, что мы объединимся! Плевать нам на эли-и-иту… какого бы цвета она ни была! Будем одной командой! Да вы сами гляньте. Уже финал, а мы проигрываем. Ну да ничего, наши души… они запылают огнем, еще как запылают… вот увидите…

«Точно!..»; «Сказал свое слово, Шокко!..»; «Гори, неопалимая купина!..»; «Хвала Господу!».

— …И никто не скажет нам: «Ребята, игра закончена!» Никто не остановит нас, потому что мы вместе! Ничто не остановит! Мы выиграем эту игру! Да, выиграем!

Флит выбросил руки вверх и стал до смешного похож на Плотника, изображенного на витраже позади. Прихожане принялись рукоплескать что есть силы, повскакав с мест. Через разрозненные вопли и крики послышалось, как скандируют: «МЫ С ТО-БОЙ! МЫ С ТО-БОЙ! МЫ С ТО-БОЙ! МЫ С ТО-БОЙ!»

Роджер Белый по малодушию своему тоже вскочил с места. И глянул назад, в самый конец прохода. «Ну а сейчас-то можно уйти?» Прихожане начали выходить в проход, но дальше не шли. Они всячески выказывали одобрение этому огромному, ладно скроенному, молодому парню за кафедрой. Роджер Белый так и застыл на месте, даже кровь с лица схлынула.

Наконец аплодисменты стихли, и преподобный Блейки, который к тому времени уже стоял рядом с Флитом, шагнул к кафедре.

— Братья и сестры, — обратился он к прихожанам, — братья и сестры… Я тут попросил брата Флита сделать еще кое-что. Видит Бог, он не хотел. Он считает, что здесь не место. Но раз уж речь зашла о единстве, я хочу показать ему это самое единство. — С этими словами преподобный наклонился и вытащил из-за кафедры четыре обычных металлических ведерка, составленных одно в другое. — Я хочу, чтобы брат Флит раздал их вам, а мы с двумя леди из хора поможем ему. Наполните ведерки кто чем сможет, чтобы поддержать кампанию брата Флита Спонсоров из числа крупных корпораций у него не ожидается — он ведь ничего не обещал этим… на севере Атланты. Если не наберете ведерко — не беда, никто вас не осудит, потому как брат Флит и сам пришел сюда вовсе не для сбора средств. Это все я, я заставил его!

Флит улыбнулся и, качая головой, потупился. Сама скромность, стыдливо ожидающая приваливших нежданно-негаданно щедрот.

«Вот черт! — выругался про себя Роджер. — Не могу же я уйти, пока не закончится этот идиотский сбор средств! Иначе все решат, что я не желаю вносить свою лепту в общее дело».

Вскоре до него уже отчетливо доносился звон монет, ударявшихся о днища ведерок.

«Черт! — снова ругнулся Роджер. — Сюда идет Флит!»

«Сколько же дать, сколько? Сколько дать, чтобы сорваться с крючка?» Роджер медленно вытащил из кармана брюк сложенные пополам и скрепленные золотистой скрепкой банкноты. Стараясь не привлекать ничьего внимания, он проверил наличность. «Невероятно! Две бумажки по сто долларов, одна по пятьдесят и еще один доллар. Может, доллар? Нет, долларом не обойтись, уж это точно». Огромный Флит вдруг оказался совсем рядом, ожидая, когда с дальнего конца ряда вернется ведерко. Когда оно дошло до Роджера Белого, у того снова как будто включилась вторая нервная система — рука сама вытянула банкноту в пятьдесят долларов и опустила в ведерко.

«Шокко» Флит наклонился, будто бы взять ведерко, улыбнулся Роджеру своей ослепительной улыбкой и тихо шепнул:

— Спасибо, брат. Если есть немного времени, я бы хотел перекинуться парой слов. Буду ждать за помостом.

Роджеру Белому ничего не оставалось, как кивнуть в знак согласия. Но едва только прихожане потянулись к выходу, он тут же пошел на попятную — в буквальном смысле слова бежал, спасая свою шкуру и газету с диктофоном.

На улице уже стемнело.

«Машина!»

К своему огромному изумлению, Роджер обнаружил «лексус» целым и невредимым. А плохих парней так нигде и не заметил.

ГЛАВА 17. Эпиктет приходит в тюрягу

Когда Шибздика увели, Пять-Ноль тут же приступил к переустройству «хаты». Хатой заключенные, особенно бывалые, называли свою камеру. То ли это была ирония, тоска по домашнему очагу, то ли просто тюремная тупость, Конрад не знал. Хотя, учитывая вид и обстановку этой вонючей коробки для ящериц, назвать ее неким подобием дома можно было, только окончательно отупев.

Пять-Ноль занял нижнюю койку Шибздика, а Конрад — верхнюю, прямо под проволочной сеткой. Пришел охранник, убрал матрас, на котором раньше спал Конрад, и унес два полиэтиленовых пакета с вещами Шибздика. Пять-Ноль вытряхнул на нижнюю койку содержимое собственного мешка и провел инвентаризацию. Перед Конрадом предстали: пластмассовая кружка; кусачки для ногтей; пакетик лапши быстрого приготовления; банка газировки «Доктор Пеппер»; несколько книг — «Доктор Сноу» Дональда Гойнза, потрепанная «Белая лошадь» некоего Аху Джангхуо и маленький альбом с набросками художника по имени Эрик Джиль; стопка конвертов с почтовыми штемпелями; фотография улыбающейся гавайской девушки в кафе у окна, за которым виднеются пальмы; зубная щетка; два тюбика зубной пасты; чистая бумага и конверты; три одноразовые ручки «Bic»; записная книжка от Армии Спасения; шампунь «Органик» для нормальных волос; пластиковый стаканчик из-под мороженого, набитый растворимым кофе, и еще один такой же стаканчик с тщательно закрашенным черной пастой донышком, которое Пять-Ноль зачем-то вдавил внутрь и обтянул сверху прозрачной оберткой от сандвича. Теперь у Конрада появилось спальное место, где можно было вытянуть ноги. Но еще больше его удивила другая перемена в хате — Пять-Ноль стал разговаривать с ним. Без конца.

О двух главных свойствах гавайца Конрад узнал очень быстро. Во-первых, говорить для Пять-Ноль было все равно что дышать — он отчаянно нуждался в собеседнике, в любом собеседнике. «Интересно, — подумал Конрад, — сколько бы этот парень протянул в одиночке? Полдня, не больше». Во-вторых, Пять-Ноль в совершенстве владел искусством, которое мистер Уайлдротски называл «политической гибкостью». Если потребуется, гаваец готов был каждый день, каждую минуту стирать устаревшие надписи с доски Истории и заключать союз с любым, кто был ему выгоден на сегодняшней линии фронта. Едва вынесли бесчувственное тело бедного Шибздика, как Пять-Ноль повернулся к Конраду и начал болтать с ним, будто они дружили с «малай лет», как гаваец выражался на своем ломаном языке, будто никто целые две недели не смотрел на новичка как на паразита, сосущего воздух из камеры.

Теперь Пять-Ноль вдруг принялся вываливать ему на голову всё, что «карась» должен знать о жизни в тюрьме. Что бы ни подтолкнуло сокамерника к этой лекции, Конрад был ему благодарен. «Привет, Конрад. Как делишки, приятель?» До смерти хотелось спросить Пять-Ноль, что делать теперь, после пробного шара Ротто в комнате для свиданий, но шестое чувство удерживало Конрада. Еще неизвестно, насколько можно доверять гавайцу; кроме того, Пять-Ноль и сам каким-то образом был связан с латиноамериканской группировкой «Нуэстра Фамилиа». А «Нуэстра Фамилиа» для молодого белого карася почти так же страшна, как шайка Ротто.

Скоро должна была подъехать тележка с обедом, и в блоке было довольно тихо, хотя охранник пустил по радио что-то еще более несносное для братков-оки, чем саксофон Гровера Вашингтона. Хор белых пел под энергичный аккомпанемент тромбонов и кларнетов какую-то очень старую песню — похоже, «Чаттанугу чу-чу». Но сегодня заключенные лишь коротко бросали в сторону проволочного потолка: «Блядь, какого хрена там распевают? Серые недоделанные хренососы, сюда бы их, бля, вниз». Однако по этому поводу арестанты возмущались довольно вяло. Гораздо больше их волновал табачный кризис. Недавно все заполнили специальные бланки, где перечислили нужные им вещи и продукты, и сегодня охранник развозил по камерам прибывшие заказы. После раздачи заключенные обнаружили, что их лишили табака «Бьюглер» для самокруток. Один за другим, словно кто-то вел пальцем по клавишам, они кричали в проволочный потолок: «Блядь! Чё, „Бьюглера“ нету?» Охранники отвечали сверху:

— Похоже, да, вы в усрачке.

Один добавил:

— Чё пасти-то раззявили? Скоро ваще курить запретят — тада точно будете в усрачке.

— Тада, шериф, дуй за берушами! — крикнул какой-то оки. — Как начнем, бля, в двери колошматить — мало не покажется!

Конрад на верхней койке вздохнул, прислонился к стене и потянулся за новой книгой. Но она оказалась сплошным разочарованием — во всяком случае не «Стоиками в игре» замечательного Люциуса Тумса. Книга называлась просто «Стоики». На титульной странице значилось: «„Стоики. Эпиктет, Марк Аврелий, Мусоний, Руф, Зенон. Фрагменты“. Составитель и автор предисловия — А. Грисуолд Бимис, специалист в области классической филологии, профессор Йельского университета». Конрад глазам своим не верил! Магазин выслал не ту книгу! Неужели даже в таких мелочах судьба отвернулась от него?! Словно подтверждая это, охранник еще и лишил покупку товарного вида — а ведь книгу можно было обменять! — и бросил на колени заключенному лишь оборванную стопку жалких рассыпающихся страниц. Однако книга есть книга, другой все равно нет. Поэтому Конрад открыл предисловие профессора Бимиса… Кр-р-кр-р-кр-р-кр-р-кр-р-р-р… — скрежетали вентиляторы над головами охранников. Тр-р-ш-ш-ш тр-р-ш-ш-ш… бульк-бульк-бульк-бульк… — журчали унитазы. «Блядь-блядь-блядь…» — доносилось из камер поверх проволочного потолка. Чтение шло туго — книга была о греках и римлянах, об «истоках философии, о пытливых умах, исследовавших тайны жизни и мироздания». Эпиктет, Марк Аврелий, Мусоний, Руф, Зенон оказались философами, которые жили почти две тысячи лет назад, в эпоху Римской империи. Конрад уже клевал носом, покачиваясь на волнах книжных строчек, когда одна деталь — всего несколько слов — зацепила его. Профессор упомянул, что в молодости этот Эпиктет сидел в тюрьме. Его пытали, даже искалечили, но он все-таки стал одним из величайших римских философов. Конрад начал всерьез продираться сквозь нудный, неторопливый слог. Об Эпиктете мало что было известно, не указывались даже точные даты рождения и смерти, но профессор писал, что родители будущего философа, греки, еще мальчиком продали сына в рабство телохранителю императора Нерона. Эпиктет начал жить, лишенный всего — семьи, имущества, свободы.

Конрад уже не мог читать по порядку. Он перелистнул несколько страниц, чтобы прочесть слова самого Эпиктета. «Книга I, глава 1: О том, что зависит от нас и что не зависит от нас[23]»… и взгляд скользнул на абзац пониже: «а заключенному… — заключенному! — на земле, в земном теле, в своем кругу и обществе, что говорит Зевс? Зевс говорит: „Если бы было возможно, я сделал бы и бренное тело твое и бренное имущество свободным и неподвластным препятствиям. Но в действительности, да не будет тебе неведомо, оно не есть твое, оно — брение, искусно замешенное. Я дал тебе некоторую часть нашу, искру божественного огня — способность влечься и не влечься, стремиться и избегать. Если ты будешь заботиться о ней и полагать в ней всего себя, то никогда не будешь испытывать помех, никогда не будешь стенать, не будешь жаловаться, не будешь льстить никому“».

А потом Эпиктет сказал: «Я должен умереть. Так разве вместе с тем и стенать? Быть в заключении — в заключении, сказал он! — но разве вместе с тем и скорбеть? Быть изгнанным. Так разве кто-нибудь мешает мне вместе с тем смеяться, не поникать духом, благоденствовать? „Я закую тебя“. — „Человек, что ты говоришь? Меня? Ты закуешь мою ногу, а мою свободу воли и Зевс не может одолеть“. — „Я брошу тебя в тюрьму“. — „Ты бросишь туда только бренное тело“. — „Я обезглавлю тебя“. — „Разве я говорил тебе, что моя голова неотрубаема?“» И еще Эпиктет сказал: «Людей показывают обстоятельства. Стало быть, когда тебе выпадет какое-то обстоятельство, помни, что это бог, как учитель борьбы, столкнул тебя с грубым юнцом. — Для чего? — можешь ты спросить. — Для того чтобы ты стал победителем на Олимпийских играх. А без пота не стать».

— Э! Конрад! — это был Пять-Ноль с нижней койки. — Еще ко-што, бра! Слыаш? Караси, они думают, если…

И Пять-Ноль начал очередной урок «для тех, кто впервые в тюрьме». Конраду не хотелось сейчас слушать. Его вдруг непреодолимо потянуло к этому Эпиктету, о котором он никогда не слышал, чье имя и выговорить-то толком не мог. Однако рисковать только что обретенным расположением своего хатника (как заключенные называют соседей по камере) он тоже не хотел и решил все-таки прислушаться к его словам.

— Караси, — рассуждал Пять-Ноль, — они думать, если сидеть тихо, не гонобобиться, если делай вид, что просто пописай вышел, то ты невидимый. Это байда, бра! Невидимых не бывает. Или ты играешь, или ссышь, яс-ссно? А эти аббалы, — он протянул руку с нижней койки, чтобы Конрад ее заметил, и описал круг, словно охватывая весь блок со всеми камерами, — если подумают, что ты ссышь, ты и огребешь. Тогда они схарзают тебя.

Конраду не хотелось разговаривать. Хотелось вернуться к Эпиктету. Но слово «схарзают» кольнуло его. Страшное слово. «Привет, Конрад. Как делишки, приятель?» Конрад уже знал — на языке Пять-Ноль «схарзать» значит сожрать — слопать, схрумкать, проглотить, уничтожить…

— Но как показать, что ты… играешь? — спросил он Пять-Ноль. — Что надо делать?

— Делать — не надо, бра. Языком работай. Биток с аббалами не делай, — «не дерись с этими амбалами». — Языком работай.

Конрад задумался над советом гавайца, но так и не понял, что же тот имел в виду.

Кларнеты, тромбоны и белые исполнители тянули теперь, словно подпрыгивая на ходу, еще одну старую песню с неровным ритмом, что-то о «танцорах в лунном свете». Вокруг раздавалось уже привычное «кр-р-кр-р-кр-р-кр-р-кр-р-р-р… тр-р-ш-ш-ш-тр-р-ш-ш-ш… бульк-бульк-бульк бульк… блядь-блядь-блядь…», и вот послышалось громыханье металлических тележек с едой, начинавших свой путь вдоль камер. «Э! Трас-тии! Трас-тии!» Заключенные, получившие за примерное поведение статус трасти — в Санта-Рите это слово произносили как «трас-тии», — раскладывали еду по бумажным тарелкам и вместе с пластмассовыми вилками совали их в окошки. Тому, кто любит оладьи на завтрак и жареную курицу на ужин, голод в Санта-Рите не грозит. Обед — неизменный сандвич с куском мяса, испещренного кровеносными сосудами и сухожилиями — был несъедобен, как и омлет из яичного порошка (почему-то с привкусом чернослива); но на оладьях и жареной курице вполне можно было протянуть. «Э! Трас-тии!» Дребезжание тележки раздавалось все ближе.

Пять-Ноль подошел к двери со стаканчиком из-под мороженого, тем самым, обернутым пленкой от сандвича, просунул его в щель окошка, как-то странно повернул голову и прищурился. Потом позвал Конрада.

— Э, гля!

Конрад подошел к двери и встал на место Пять-Ноль. Стаканчик с вдавленным черным дном и натянутой прозрачной пленкой стал зеркалом, настоящим зеркалом заднего обзора. Конрад видел в нем коридор, ряд дверей и открытых окошек. Видел высокую раздаточную тележку с алюминиевыми лотками — она стояла уже за две камеры от них. Видел стопку бумажных тарелок, куриную ногу на верхней… «Крокер Глобал»! Восемьдесят фунтов! «Крокер Глобал» давно снабжал Санта-Риту. Последний наряд, который Конрад выполнил в ночь увольнения, был как раз из Санта-Риты. Коробки с морожеными куриными ногами весили восемьдесят фунтов каждая. Конрад закрыл глаза и на миг снова вернулся в морозильную камеру самоубийц, где сражался но ночам с грязно-желтыми ледяными глыбами. Может быть, его куриную ногу грузил Кенни, Херби или Энерджайзер… А он, Конрад, теперь на другом конце цепочки, в этой жуткой дыре. Тележку толкал нескладный костлявый китаец в круглых очках. На вид ему было лет двадцать семь — двадцать восемь. Серьезный, как молодой ученый-мандарин.

Конрад втащил стаканчик обратно, Пять-Ноль покачал у него перед носом указательным пальцем:

— Секрет! Смари, Конрад. Как работай языком. — И подмигнул.

Через минуту послышался стук в дверь, и в окошке показались круглые очки китайца-трасти.

— Э! Ужин! — тонким голосом объявил он.

Пять-Ноль подошел к окошку и, выдвинув челюсть, уперся в трасти тяжелым взглядом. Китаец передал ему бумажную тарелку с куриной ногой. Пять-Ноль повернулся вместе с ней к Конраду, опять подмигнул и откусил от ноги огромный кусок. Почти половину. Потом повернулся обратно к трасти, пихнул ему в окошко тарелку с надкушенной ногой и сказал, заталкивая мясо за щеки:

— Э, парин, чё за отстой? Смари! Какой-то аб-бал смолотить половина доббаной курица. Давай ще одну, парин!

Он сверлил костлявого китайца таким убийственным взглядом, что, если бы взгляд в самом деле обладал разрушительной силой, трасти тут же упал бы замертво. Но китаец тарелку не взял.

— Что? — переспросил он, подняв глаза на Пять-Ноль.

— Смодай! — смотри, проверяй, — доббаная курица, на хрен, бра! Какой-то аб-бал схарзал половину эдой мудагуги! Давай ще одну!

— Кончай, парень, — устало отозвался трасти. — Ты же сам отгрыз полноги.

Конрад заметил в глазах Пять-Ноль секундное замешательство. Трасти заговорил более низким голосом, совсем не так, как полагалось костлявому слабаку-китайцу. Заговорил как черный. Пять-Ноль свирепо прищурился, сжал челюсти и перешел к угрозам:

— А-ааа! Чееево? Биток, да? — Лицо у него было такое яростное, что и без знания гавайского сленга можно было понять: «Драться хочешь?»

— Слушай, парень, — сказал тощий китаец в очках. — Ты здесь сидишь, я здесь сижу… сечешь?… Я не хочу никого трогать… никого оскорблять… Я тока мотаю срок… Понимаш, что я говорю? Я не хочу никакого гемора, не пытаюсь тебя наколоть… Ну и что ты пасть раззявил? Я катаю тут эту долбаную тележку не затем, чтобы устраивать гемор, наезжать на кого-то, кого-то накалывать, разбираться, гонобобиться, заниматься всякой бандой… сечешь?

Конрад был поражен не меньше гавайца. Из глотки костлявого очкарика лился голос братка с восточной окраины Окленда, уверенного, снисходительного, своего среди своих, прекрасно знающего, как осадить обидчика и перейти к делу.

— Так что, парень, можешь схавать половину этого блока, половину Санта-Риты, половину округа Аламида, половину чертова Восточного залива, если хочешь, только нечего морочить мне голову насчет половины этой ноги. Я ниче не могу поделать с другой половиной, разве что получить по кумполу от начальника. Он мне сразу сказал: «Дашь себя наколоть — получишь добавку. От меня». Понятно? Так что давай-ка по-хорошему, парень, бери свою тарелку, эти чертовы полноги, и вали с богом, салям алейхем, ты сам по себе, я сам по себе, и все тип-топ.

Пять-Ноль с полуотвисшей челюстью потянул от окошка свою тарелку — молча, только изумленно глядя на этого костлявого трасти в пыльных очках и мешковатой желтой робе. Гаваец сразу как-то сник и медленно отошел от двери, машинально держа тарелку перед собой и пялясь невидящим взглядом на свою койку — как в трансе. Конрад взял у трасти другую тарелку. Пять-Ноль сидел на койке, уставившись в стену. Раздалось позвякивание — трасти покатил тележку к следующей камере.

Конрад не знал, стоит ли сейчас заговаривать с Пять-Ноль. Человека только что унизили, а он после своих поучений сам же и спасовал. Но Пять-Ноль избавил Конрада от замешательства.

— Не лыбяся, э! — рявкнул гаваец, но злость его тут же сменилась досадой. — Облом, парин, да? Слышал эдого хымыря? О-о, у эдого аб-бала тут есть свои! Эдод хымырь давно водит дружбу с пополос. Без байды, парин. Может, с «Черными бойцами», может, с «Уродами». С этими аб-балами биток нечего и думать! — Он сокрушенно покачал головой.

У Конрада в голове вертелось: «Сказать или не сказать? Ведь это очевидно». Можно было тактично промолчать и кивнуть, сделав вид, что он оценил проницательность гавайца. Однако что-то подсказывало Конраду — это хороший повод завязать разговор, сойтись с хатником поближе. И он рискнул:

— Но ведь этот трасти не такой мощный парень, как ты, Пять-Ноль. Это всего лишь тощий китаец в толстых очках.

В ответ сердито:

— И шшто?

— Может, он просто следует твоему совету?

— Эт какому же?

— Помнишь, что ты мне до этого говорил? «Работай языком, в „биток“ не ввязывайся». Вот трасти и работает языком. Этот амбал умеет поговорить, а?

Пять-Ноль на своей койке зло прищурил глаза. Потом лицо его разгладилось, и он задумчиво уставился в стену. Через минуту гаваец с улыбкой посмотрел на Конрада и кивнул.

— Точняк, бра, — сказал он, — точняк. — И грустно рассмеялся. — Эдод хымырь хорошо работает языком. Эдод хымырь — у эдого хымыря язык подлиннее моего! У эдого китаёзы он прямо на батарейках, полный вперед! — Пять-Ноль расхохотался. — Все, Конрад, больше не слушай меня! Слушай эдого китайского хымыря!

Дважды в день, утром и вечером, охранники выводили заключенных из камер в «общую комнату», где те проводили по четыре часа «общего времени». В принципе, никого не принуждали, можно было остаться в камере. Но тогда будешь просто сидеть один — ходить из «общей комнаты» в камеру и обратно не разрешалось. Конрад так боялся попасться на глаза Ротто, что сперва решил отсидеться. С другой стороны… целый день торчать в этой клетке для ящериц, глядя сквозь проволочный потолок на мостки охранников и слушая скрип вентиляторов, — перспектива довольно мрачная… к тому же рано или поздно выйти всё равно придется — надо же принимать душ… и потом, Конрад не хотел, чтобы хатник считал его чудаком или, еще хуже, трусом… кроме того, тело просило движения, пусть даже короткой прогулки в унылую «общую комнату»… и что-то внутри — его никчемная обманутая душа? — говорило, что страху нельзя поддаваться. Поэтому Конрад вышел в коридор вместе с Пять-Ноль и всеми остальными.

Общая комната — большая бетонная коробка с двумя рядами металлических столов посередине. Столы и стулья, как и прочие предметы обстановки, привинчены к полу. Вдоль одной из стен несколько кранов с душами, отгороженных от общей комнаты бетонной перегородкой по пояс высотой, возле стены напротив за такой же перегородкой несколько унитазов и раковин. У третьей стены два телефона с оплатой разговоров за счет вызываемого абонента. Рядом телевизор на высокой металлической подставке. Переключать программы можно было, лишь взобравшись на один из столов, и то при высоком росте. Над головой не имелось ни проволочного потолка, ни мостков с охранниками, только видеокамера в углу — она передавала изображение на монитор охраны. Видеокамера располагалась так, что за душевой перегородкой без всякого ведома охранников могло происходить… что угодно.

Эта мысль сразу обожгла Конрада ужасом. Надо было держаться от Ротто и его группы как можно дальше, но не приближаясь при этом к Громиле и его прихлебателям. Громила сразу бросался в глаза, стоило хотя бы мельком взглянуть в сторону телефонов и телевизора. Желтые ленточки у него на голове сливались в неровный ореол. Окруженный свитой, он сидел за столом, откуда было удобнее всего смотреть телевизор.

Передавали концерт на гигантской арене — пела какая-то чернокожая Лорелея Уошберн. Скорее вопила, чем пела. Между высоким и низким регистром она всегда выбирала высокий и громко кричала, чтобы взять ноту. «Разрывается сердце мое-о-о-о-О-О-О!» Вопли эхом отскакивали от бетонных стен «общей комнаты». Но Громилу и компанию интересовала не Лорелея Уошберн, одетая в платье хотя и обтягивающее, но длинное и всего с одним разрезом. Нет, их внимание было приковано к подпевающим Лорелее смуглым девицам в плиссированных мини-юбках, едва прикрывающих ягодицы. Когда девушки покачивали бедрами или кружились — а они то и дело раскачивались и кружились, — плиссированные юбочки взмывали вверх, как раскрытые веера, демонстрируя зрителям блестящие трусики-бикини. Трусики соперничали с размерами самого откровенного белья, и вид этих практически голых задниц не на шутку завел шайку Громилы.

— Вот это дело, киска!

— Не говори, бра! Эт те не педики, опущенные и прочая фигня!

— Да, эт дело! Эт жизнь, парень!

— Я готов, сладенькая! Солнце, у меня уже стоит!

— Ну и задница у этой телки!

— Тряхни булками!

— Двигай булками!

Конрад похолодел. «Опущенные». В этих возгласах ему слышались намеки, которые не имели никакого отношения к трем соблазнительным танцовщицам на экране. Амбалы, устанавливающие свои порядки в общей комнате Санта-Риты, предпочитали женщин, но на время отсидки гомосексуалисты были для них вполне приемлемой заменой. А в тюрьме, кроме педиков и трансвеститов, которых везде хватает, есть еще и «опущенные» — молодые, хорошо сложенные караси, каким был когда-то Шибздик, которого к гомосексуальным актам принудили силой…

Теперь Конрад видел общую комнату с пугающей ясностью. Грязное, серое помещение, полное дикарей в желтых тюремных пижамах, которые разбились на стаи по самому примитивному признаку и поделили территорию. Самой престижной считалась та часть комнаты, где стояли телевизор и телефоны, — там хозяйничали черные. Большинство чернокожих заключенных брили головы или очень коротко стриглись, но некоторые отращивали волосы и носили банданы. Все банданы были зеленые, потому что сделать их можно было только из куска простыни. Порча государственного имущества приводила охранников в ярость, но традиция не умирала. Самый мрачный негр, который сидел сейчас рядом с Громилой — высокий угрюмый парень с запавшими щеками и дегенеративной сутулостью, известный как рэп-мастер Эм-Си Нью-Йорк, тоже носил бандану. Надвинутую так низко, что она почти закрывала глаза. Рэп-мастер был похож на чернокожего пирата. Еще несколько колоритных типов из шайки Громилы носили прилегающие к голове косички-дорожки и дреды. Сбившись вместе, как сейчас, черные казались невероятно мощной командой, и в общей комнате им действительно никто не мог противостоять. Шансов подойти к телефону или переключить телепрограмму без разрешения Громилы практически не было — ни у белых, ни у латиноамериканцев.

Латиноамериканцы в основном слонялись возле бетонного ограждения, за которым стояли унитазы и раковины. Большинство составляли мексиканцы. Они коротко стриглись и носили самодельные цепочки с крестами, сплетенными из пластиковой упаковки посылок. Половину «общего времени» они боксировали с воображаемой грушей. Отрабатывали удары слева, справа, разные хуки и комбинации. Смуглые кулаки неистово месили воздух. Зачем — Конрад не понимал. Стоило бросить взгляд в другую сторону, где у входа в душ толпились черные — качали мышцы, опираясь руками на невысокую стену-загородку, копили заправлявшую в «общей комнате» грубую силу, — чтобы понять тщетность этих упражнений. Латиноамериканцы давали друг другу «счастливые» прозвища вроде Флако (Тощий), Гордо (Толстяк), Уэддо (Белобрысый), Осо (Медведь-Гризли) и, как ни странно, Крутто. Крутто — главарь «Нуэстра Фамилиа». Плотный, низенький, с вечно сонными глазами, слегка за тридцать — ничего внушительного в нем не было, но тем не менее все уступали ему дорогу, даже Громила и компания. Белые заключенные, собиравшиеся на приличном расстоянии от телефонов, давали друг другу унизительные прозвища — Ротто, Шибздик, Босяк, Гнус, Аморал — и огрызались, как Шибздик, если их так называл кто-нибудь, кроме «братанов». Ядро белых, члены группировки «Арийцы», были сплошь покрыты татуировками, а волосы собирали в хвост или просто зачесывали спутанные патлы назад — как верзила Морри, водитель эвакуатора (его огромная туша снова встала у Конрада перед глазами). Азиатов в общей комнате было всего четверо — Пять-Ноль и трое молодых оклендских китайцев-наркодилеров. Все они старались держаться поближе к латиноамериканцам.

Стаи! Вожаки! Примитивный, звериный передел территорий!

Конрад сидел в одиночестве за одним из металлических столов. Он взял с собой блокнот, ручку и книгу о стоиках. Хотел написать письмо Джил, да и Карлу с Кристи. Но тут же понял, что в первую очередь — детям. Конрад очень боялся, что они забудут его. Стал рисовать картинку: слон, над головой воздушный шарик с надписью «Привет, Карл! Привет, Кристи!». Художником он был неважным и толком не знал, где у слона рот и какие у него задние ноги… но все-таки картинка хоть как-то напомнит малышам об отце. А Джил… Конрад вдруг понял, что не знает, о чем написать ей. Рассказать обо всем, излить душу? Что-то подсказывало ему: этот шаг был бы тактической ошибкой. Тактической… До чего нелепо и грустно — применять тактику к собственной жене!

Он то и дело отрывался от письма и украдкой смотрел туда, где развлекались Ротто и прочие белые отморозки. Сердце неистово колотилось о ребра. Случись что, никто не вступится, и Конрад даже не представлял, где искать союзников. Только что обретенный в хате друг, Пять-Ноль, в общей комнате не то что не разговаривал с ним, даже не смотрел в его сторону. Ясное дело, не хотел, чтобы его видели с каким-то карасем. Конрад не удивлялся. Это же Пять-Ноль. Обычно он проводил «общее время» со своими приятелями-латиносами, но сейчас оживленно болтал с двумя коренастыми оки. Очевидно, рассказывал о Шибздике. Сделал выпад ногой, отступил на шаг, поднял руки, показывая, как Шибздик внезапно бросился на Арментраута. Слов не было слышно, но Пять-Ноль явно строил из себя верного соратника Шибздика, сражавшегося с ним плечом к плечу до конца — увы, не победного.

С минуту Конрад рассматривал оклендцев. Белые, но к ним тоже не подступишься. Все «Арийцы» — те же Шибздики, только повыше и покрепче. Кроме цвета кожи, у него с ними нет ничего общего. Остальные белые были и вовсе беспомощны, никакой защиты от них ждать не приходилось. Вот толстый коротышка лет сорока пяти, с редеющими темными волосами, к которому обращались не иначе как «старик» или «чувак». «Эй, чувак!», «Эй, старик!». Но это, видимо, относилось ко всем заключенным старше сорока. Все они, кроме отморозков со зловещей репутацией, лишались не только имен, но и прозвищ. Те просто вычеркивались. Оставались в прошлом. А они становились чуваками или стариками. Этот Старик расхаживал по общей комнате, прикрыв выпуклые глаза и волоча ступни — такая походка называлась в тюрьме синекванкой. Синекван — нейролептик вроде торазина, который давали «шизикам». Вид у Старика был самый жалкий, он шаркал и волочил ноги, но умом повредился не сильно. Всё «общее время» он шатался по комнате, ни разу не останавливаясь, ничего перед собой не видя, но никогда не направлялся в сторону латиноамериканцев и тем более черных. Не такой он был шизик, чтобы выходить за границы отведенной белым территории.

Был еще Покахонтас. Тоже карась, только что поступил, очень высокий и худой, практически истощенный, светлокожий, как альбинос, и не старше Конрада. Его бритую голову делил надвое рыжий гребень-«ирокез», в ушах было по четыре дырки, в которых до прибытия в Санта-Риту наверняка красовались серьги. Брови он тоже сбрил. У него были женские походка, движения, жесты. Кличка «Покахонтас» прилипла к нему моментально. Правда, так звали принцессу поватанов, а не ирокезов, но подобные тонкости в Санта-Рите никого не волновали. Покахонтас сидел за одним из столов, согнув спину улиточьей раковиной, и смотрел прямо перед собой пустыми светло-зелеными глазами. Вид донельзя несчастный. Конрад не только сочувствовал Покахонтасу, он считал, что должен чем-то помочь ему — только чем? К этому беспомощному ощущению примешивалась и вина: Конрад знал, что вовсе не хочет стать приятелем Покахонтаса… и таким же педиком.

На экране голосила Лорелея Уошберн, вопли так и отскакивали от стен «общей комнаты» — «…к твоим равнодушным нога-а-а-А-А-А-А-А-М!» — а три танцовщицы за ее спиной продолжали вертеться, покачивать бедрами и трясти полуголыми ягодицами… Громила и вся чернокожая кодла возносили телебогиням похабные моления, очумелые гимны.

— О-о-о-о-ё-ё-ё-ё, детка, как долго я проторчал в Санта-Рите!

— Вот это пистон!

— Всем пистонам пистон, братишка!

— Хватит нам петушиных задниц!

— Раздвинь булки, детка!

— Встань-ка раком — суну со смаком!

— Хватит педиков долбать, телку я хочу в кровать!

К громадному облегчению Конрада, за все «общее время» Ротто ни шагу не сделал в его сторону, казалось, даже не замечал его. К половине десятого письмо и неуклюжий рисунок были закончены, и Конрад успел еще прочитать три главы из «фрагментов» Эпиктета.

Слова этого человека, тоже сидевшего в тюрьме две тысячи лет назад, донеслись сквозь века с ошеломляющей ясностью. Оказалось, что у философа не было сочинений, только диалоги, разговоры с учениками, которые записал один из них, по имени Арриан. Разговорная форма делала все рассуждения Эпиктета простыми и понятными. В книге Конрад нашел портрет искалеченного старика с редкими прядями седых волос и густой бородой — в предисловии сообщалось, что все римские философы носили бороды, — бородатый старик в тоге сидит на стуле в пустой комнате, а у ног его расположились молодые люди, тоже в тогах. (Сейчас к ним присоединился еще один, с усиками, в желтой тюремной пижаме и шлепанцах, — он тихо, благоговейно присел на пол позади всех…)

В книге I, главе 2, философ и его ученики обсуждают, что должен делать человек, перед которым стоит выбор: либо пойти на унижение, либо понести суровое наказание, вплоть до смертной казни.

Эпиктет говорит: «Для существа, обладающего разумом, невыносимо лишь неразумное, разумное же он всегда перенесет. Смотри, как лакедемоняне претерпевают бичевание[24], убежденные в том, что это разумно и необходимо для приучения к выносливости. Удары по сути своей не могут быть невыносимыми».

Один из учеников (конечно, молодой, примерно как Конрад, только в тоге) спрашивает: «Что это значит?»

Эпиктет поясняет свои слова рассказом о том, как Нерон приказал римскому историку Флору играть в непристойном спектакле. Нерон обожал заставлять известных и благородных римлян наряжаться в костюмы, выходить на сцену и играть унизительные роли в так называемых трагедиях собственного сочинения. Отказ мог повлечь за собой смертную казнь. Потрясенный Флор идет к своему другу Агриппину, философу-стоику.

«Что мне делать? — раздумывает Флор. — Если я откажусь, мне отрубят голову. Если сыграю в спектакле, это будет позор на весь Рим».

«Нерон меня тоже вызвал», — говорит Агриппин.

«Что же мы будем делать?»

«Ты пойдешь и сыграешь в трагедии».

«А ты?»

«А я не пойду».

«Почему же я буду играть, а ты нет?» — спрашивает Флор.

«Потому что я об этом и не думаю», — отвечает стоик.

Потом Эпиктет рассказывает ученикам об атлете-олимпионике, которому пригрозили смертью, если тот не позволит кастрировать себя, чтобы стать евнухом — живым украшением сераля Нерона. Его брат, философ, пришел к нему и сказал: «Ну, брат, как ты намерен поступить? Отсечем эту часть, и будем еще и в гимнасий ходить?» Атлет отказался, и его казнили.

И тогда кто-то спросил: «Как он умер? Как атлет или как философ?» — «Как мужчина, — сказал Эпиктет, — но как мужчина, состязавшийся на Олимпийских играх и провозглашенный победителем в них, как мужчина, который в таких местах проводил свою жизнь, а не просто в гимнасиях умащался. А другой бы даже голову дал себе отрубить, если бы мог жить без головы. Вот что значит „к лицу“. Так это сильно в тех, кто привык считаться с этим. Иные думают о том, как бы им быть подобными остальным людям, точно так же, как нить в тунике не хочет иметь ничего исключительного по сравнению с остальными нитями. А я хочу быть пурпурной полосой, той небольшой и блистательной частью, благодаря которой и все остальное представляется великолепным и прекрасным».

Последний пример — из его собственной жизни. Император Домициан, правивший после Нерона, приказал всем римским философам уйти в изгнание. Но если те побреют бороды в знак того, что они больше не философы, а обычные люди, преклоняющиеся перед императором, то могут оставаться в Риме и жить спокойно. Эпиктет отказался.

«Тогда мы голову тебе снесем».

«Да будет так, — сказал он. — Обезглавьте меня, если так для вас лучше. Разве я утверждал когда-нибудь, что бессмертен? Вы исполните свое дело, я — свое. Ваше дело — убивать, мое — умирать без страха, ваше — изгонять, мое — безропотно удаляться».

И его отправили в изгнание.

Кто-то спрашивает: «Как же каждому из нас осознать, что к лицу ему?» — «А как бык, — отвечает Эпиктет, — при нападении льва один осознает свою подготовленность и бросается вперед на защиту всего стада? Не ясно ли, что сразу вместе с подготовленностью появляется и осознание ее? Стало быть, и всякий из нас, у кого будет такая подготовленность, непременно будет осознавать ее. А сразу вдруг быком не становятся, как и благородным человеком, нет, нужно пройти суровую закалку, подготовиться и не браться необдуманно за ничуть не подобающее».

Конрад перевел взгляд со страницы на металлический стол. Он ни на минуту не забывал об этих желтых пижамах, которые вертелись со всех сторон, сбившись в стаи, поделив территорию. Толстый коротышка, Старик, по-прежнему расхаживал своей шаркающей синекванкой, опустив голову и прикрыв глаза, неподалеку от Ротто и его татуированных оклендцев — они стояли плотной кучкой, глядя себе под ноги с каким-то брезгливым выражением на лицах. Покахонтас сидел безучастный ко всему, уронив голову с нелепым «ирокезом» на руки — длинные, костлявые, паучьи. Мексиканцы неутомимо молотили призрачных врагов, мелькали хуки, удары по корпусу, прямые справа и слева. Пять-Ноль рассказывал светловолосому Уэддо что-то смешное. Один из кодлы Громилы, низкорослый негр с очень темной кожей, качал мышцы в проходе душевой, двое других ждали своей очереди. Сам Громила со свитой по-прежнему восседал перед телевизором. Желтые ленточки так и светились над его вспаханной африканскими косичками головой. Сейчас компания смотрела сериал под названием «Уличные братья», что-то о банде черных в Лос-Анджелесе — стрельба вперемежку со слезливыми рассказами о «нашем квартале» и диалогами, которые показались Конраду совершенно неправдоподобными, поскольку никто на экране не говорил через каждое слово «долбаный» или «блядь».

«Это закон нашего квартала, парень, — сказал один из персонажей на экране: походка Франкенштейна, громадные черные кроссовки, широкие мятые джинсы со свисающей до колен ширинкой, черная кожаная куртка со множеством самых невероятных молний, бандана, въевшаяся в лицо свирепость, — никакие фараоны тебе не помогут, здесь закон квартала, понял?»

Громила кивнул, и свита кивнула вместе с ним. Все были само внимание. Вот это реально! Это пистон так пистон, без всякой ботвы.

Что делал бы Эпиктет с этим сбродом? Что он мог бы с ними сделать? Как использовать его уроки через две тысячи лет, в этой мрачной бетонной коробке, в этом хлеву, где скоты хрюкают «блядь-блядь-блядь» и делают из молодых людей гомиков и педиков? И все-таки… разве они страшнее Нерона с его преторианской гвардией? Ведь Эпиктет сейчас говорил с Конрадом! Через полмира, через два тысячелетия! Ответ где-то здесь, на этих страницах! То немногое, что Конрад узнал о философии в Маунт-Дьябло, касалось людей свободных, обремененных лишь проблемой выбора среди множества жизненных возможностей. Только Эпиктет начал со слов о том, что жизнь — тяжелое, грубое, неблагодарное, ограниченное, безнадежное дело, и что справедливость и несправедливость здесь просто ни при чем. Из всех известных Конраду философов только Эпиктет был лишен всего, продан в рабство, заключен в тюрьму, подвергался пыткам, столкнулся с угрозой смертной казни. И только Эпиктет смотрел своим мучителям в глаза и говорил: «Делайте то, что должны сделать вы, а я сделаю то, что должен сделать я — то есть жить и умереть как человек». И он победил.

А главное — только Эпиктет понимал его! Только он понимал, почему Конрад Хенсли отказался признать свою вину! Только он понимал, почему Конрад отказался принизить себя на ступеньку-другую, опуститься хоть на чуть-чуть, принять каплю позора, признаться в небольшом нарушении, всего лишь в проступке, чтобы избежать тюрьмы. «Каждый из нас осознает, что ему к лицу». Адвокат Конрада, даже его собственная жена хотели, чтобы он пошел на компромисс и лжесвидетельствовал. Нет, Конрад знал себя, знал себе цену. Он не просто нить в тунике, неотличимая от остальных, он пурпурная полоса, та небольшая и блистательная часть, благодаря которой и все остальное представляется великолепным и прекрасным.

Когда охранник объявил, что «общее время» кончено, Конрад взял письмо, книгу, блокнот, ручку и пошел в камеру уже без прежней тяжести, высоко держа голову.

Свет выключали в десять, без предупреждения. Висевшие под мостками охранников лампочки и радио выключались одновременно. Правда, над мостками тоже был свет, хотя и приглушенный, и блок не погружался во тьму. Пять-Ноль лег на нижнюю койку, Конрад вытянулся на верхней, прямо под проволочным потолком. Как всегда, было очень жарко. Слышались шаги охранников по мосткам. Наверно, им еще жарче, ведь они под самой крышей. «Кр-р-кр-р-кр-р-кр-р-кр-р-р-р… — по-прежнему скрипели вентиляторы. — Тр-р-ш-ш-ш тр-р-ш-ш-ш… — по-прежнему журчали унитазы. — Бульк-бульк-бульк-бульк…»

Мысли Конрада продолжали скакать и метаться в полутьме… Джил выходит из комнаты для свиданий… Карл и Кристи — увидит ли он их когда-нибудь?.. Ротто, Нерон общей комнаты, неизбежное столкновение… неизбежное ли?.. Эпиктет, его единственная надежда… Конрад пожалел, что нет света, что он не может нырнуть обратно в растерзанные страницы этой книги, которая сейчас с ним, на койке, здесь, у стены… Теперь он ясно представлял себе бороду Эпиктета, его высохшее, старое тело, его тогу… Что сказал бы Эпиктет о Джил, о Карле и Кристи? И мысли снова побежали по кругу. Конрад никак не мог заснуть.

Впрочем, в блоке сейчас ни для кого не было сна. Каждый вечер, как только выключался свет, в темноте начинался… психотерапевтический сеанс, джем-сейшн, разборка? Общая молитва, исповедь, семейный скандал? Крик в пустоту, плач о том, чего никогда не было и никогда не будет, жалобы на судьбу? Конрад не знал, как назвать то, что происходило после отбоя, но каждый вечер в темноте это начиналось снова и снова — голоса взмывали над проволокой.

Кто-то застонал:

— Табле-етку…. табле-етку… табле-ееетку…

Тем, кто был в «лекарственном списке», таблетки ежедневно выдавала медсестра Труди по прозвищу Трутня — иногда ее звали так прямо в глаза.

— Табле-етку…. табле-етку… табле-е-е-етку… — стоны становились все протяжнее.

— Заткнись, шизик долбаный! — раздалось откуда-то.

— Табле-е-е-етку…. табле-е-е-етку… табле-е-е-етку…

Еще откуда-то:

— Бля, срочный вызов, Трутня!

И со всего блока полетело, заметалось над проволокой:

— Трутня, бля, где ты шатаешься?

— Пили быстрей сюда, дай этому долбаному синекван!

— Шевели булками, бля!

Другой голос:

— На хрен таблетки! Самокрутку бы! Сволочи, бля, где «Бьюглер»?

— Вы знаете Хэнка Аарона? — голос, умолявший о таблетках. — Первого черного раба, который стал бейсболистом и купил приличную одежку, даже костюм?

— Раздолбай! Блядь, я всю ночь буду слушать это дерьмо?! У этого долбоеба опять крыша поехала! Где шляется Трутня?

— Голос из телевизора! — закричал сумасшедший. — Он сказал мне, что я умру, если выйду отсюда! Я не хочу умирать!!! — пронзительный визг.

— Если ты не заткнешься, блядь, точно копыта откинешь, я те обещаю!

— Самокрутку! Дайте «Бьюглера», хрен вас всех подери! Эй! Шериф! Где «Бьюглер», задница?!

Низкий голос, явно чернокожего, передразнивающий охранников-оклендцев:

— Новая проц-седура. Выньте прав-ввую ногу из окош-шшка, чтобы я вас вид-ддел. Получ-ччите свой «Бьюглер».

— Мне нужен свет!

— Щас тебе засветят!

— Э! Братаны!

У Конрада замерло сердце. Голос был такой низкий и сильный, что, казалось, мог принадлежать только Громиле, хотя Конрад ни разу не слышал, как тот говорит.

— Только что пришло с воли. Помните того серого долбоеба, который сжег крест в Хейварде? — На оклендском уличном жаргоне «серый» значит «белый». — Этот долбоеб сидит в блоке Бэ! — По телевидению недавно сообщили о происшествии — кто-то сжег крест на газоне перед домом чернокожего семейства. Блок Бэ — изолятор, где заключенных круглосуточно держали в одиночных камерах.

— Мать его так, он в усрачке, блядь этакая!

— В усрачке! В усрачке! В усрачке! В усрачке! — отскочило от бетонных стен.

— Не надейтесь, дятлы везде есть. В Дэ-пятнадцать сидит один хрен из бывших полицейских!

Хриплый голос:

— Что там за блядь заикается о бывших полицейских? Ты что, блядь, говоришь, у тебя есть бумага? Попридержи метелку, хрен собачий!

— Я тебе говорю…

— Долбоеб паршивый, так и норовишь пиджачок накинуть! — «Пиджачком» называлась папка, где тюремное начальство хранило отчеты своих информаторов. — Так и норовишь оголить чужую задницу! Да ты сам секра, поганец! — Сокращение от «секретного работника». — Ты сам стучишь!

— Ага, конечно…

— Да пошел ты со своим «ага, конечно»! Будешь пиджачки накидывать — кепку спилим!

Хриплый одержал верх, и на его обидчика обрушился хор проклятий со всего блока:

— Эта блядь пудрит нам мозги!

— …Воду мутит!

— Да он сам дятел!

— Табле-етку… табле-етку… табле-е-е-етку…

— Эй! Вы все! Пригоните кто-нибудь самокрутку! — «Пригнать» значило переслать что-то друг другу, передавая из камеры в камеру сквозь отверстия в проволоке.

— Эй! Ты где, Пупырышек?

— У линии Ка, приятель, у Ка.

— Позвони моей, скажи, чтобы отнесла матери те шесть штук вместе с бумагами, пусть притаранят поручителю! У матери еще сорок пять стольников. Передай, что я задницу ей надеру, если не отнесет!

— Так она сказала, приятель, никаких шести штук у нее нет!

— Что-оо? Передай этой сучке, пусть делает, что говорят!

— Ладно, приятель.

— Спасибо, малыш. Черт, у меня и все двести штук есть! Какого хрена я буду торчать в тюрьме?!

— У-у-у-у-у-у-у-у-е-е-е-е-е-е-е-е-е!

— Обалде-е-е-е-е-е-е-е-е-еть!

— Эй, охранник! У меня в камере паук! Блядь, я в это дерьмо не играю! Сделай что-нибудь! Позови дезинсектора!

Сверху голос охранника-оклендца:

— Чё ж вам не спится-то, а? Вы с этим пауком оба в усрачке.

— Эй, жиртрест! Почитай мне маляву от своей африканской сучки из Восточного крыла! Не дрочится, бля, без музыки.

— Темно же, бля. Чем я, по-твоему, должен читать?

Мастурбация в Санта-Рите была таким распространенным явлением, что после отбоя к скрипу вентиляторов присоединялся непрерывный скрип металлических сеток на койках. Сейчас Конрад и слышал его. Вместе с лязгом пружин раздавались постанывания, сплошные «о-о-о-х-х-х-х-ху» и «а-а-у-у-у-ух-х-х», удовлетворенные вскрики — «А, ччеррт!», «Классный пистон!». К душному запаху множества человеческих тел, мочи, испражнений и табачного дыма примешивался сладковатый запашок спермы. Гейзеры спермы! Галлоны! Брызг! Брызг! Брызг! Брызг! Шибздик и Пять-Ноль иногда занимались этим одновременно, Пять-Ноль у себя на верхней койке, а Шибздик внизу, совсем рядом с матрасом, на котором лежал, поджав ноги, Конрад. В этой коробочке для ящериц, среди ужаса и безысходности, он даже представить себе не мог, как можно настолько отключить защитные механизмы нервной системы, чтоб хотя бы пофантазировать о чувственных удовольствиях. Но таких, как он, практически не было. Все кругом лежали на койках и усердно трудились. Донельзя заведенные, целиком захваченные процессом. Тестостерон! Мощная, животная энергия! Стадо молодых самцов! Порой Конраду казалось, что, если они начнут мастурбировать в унисон, Санта-Рита взлетит на воздух и рассыплется в пыль.

Потом началась тука-тука-тука-тука-тука-тука. Это была дробь множества маленьких самодельных бонгов. Каждую ночь заключенные — не только черные, белые тоже — начинали стучать пластмассовыми ложечками в дно стаканчиков из-под мороженого. Своеобразная овация местной звезде, мрачной страхолюдине с банданой, рэп-мастеру Эм-Си Нью-Йорк, — так его приглашали начать свой номер. При свете дня в общей комнате у него был вид человека потерянного, утратившего всякую надежду на лучшее. Но по ночам, в темноте, он казался громадным, как вся Санта-Рита. Его голос легко заполнял собой старый барак.

Перкуссия постепенно охватила все камеры, и торжественный голос в темноте протянул:

— А теперь… прямо из театра «Аполло»… города Нью-Йорк… — Это был Пупырышек, конферансье и бэк-вокалист рэп-мастера. — Рэп-мастер Эм-Си…Нью-Йо-о-о-рк!

Над проволокой прокатились смешки, но тут же стихли. Сперва была слышна только пульсация электрических басов, которую заключенный по прозвищу Динамик имитировал а капелла, где-то глубоко в горле; чернокожие оклендцы с нетерпением ждали первой строки. Вот она. Мощный баритон рэп-мастера начал:

Эй, дрянь, у тебя что, дыра — копилка, —

у тебя что, жопа — драгметалл?

— Уу-м-м-м-м-м-х-х-х-х-х-х-х, — раздался общий вздох одобрения.

Ты, сука, попробуй только пикнуть,

Твой базар меня уже достал.

Аккомпаниаторы начали отбивать ритм ладонями по койкам и ложечками по стаканчикам.

Ты сосешь за косяк, вот твоя цена —

Ты сечешь мой базар, слушай пацана!

Сейчас браток тебе вставит!

У братка чешется член.

Хорош базлать, ноги раздвигай,

И…

Давай, сука, давай!

Когда он дошел до «Давай, сука, давай!», припев уже гремел над проволокой, его выкрикивал весь блок, — это был гвоздь программы рэп-мастера. Старые бетонные стены вздрогнули и откликнулись эхом, повторяя гимн единственному здешнему богу — грубой силе:

ДАВАЙ, СУКА, ДАВАЙ!

ДАВАЙ, СУКА, ДАВАЙ!

ДАВАЙ, СУКА, ДАВАЙ!

ДАВАЙ, СУКА, ДАВАЙ!

Когда общий вопль прокатился над верхней койкой Конрада, его бросило в пот, ладони похолодели. «Давай, сука, давай!» он слушал каждую ночь, но сейчас просто кожей почувствовал истинный смысл этой фразы. В Санта-Рите «Давай, сука, давай!» — крик абсолютной власти. «Всё, чем ты обладаешь — твое тело, задница, деньги, честь, самоуважение, доброе имя, — теперь мое: либо отдай сам, либо всё это у тебя вырвут». Когда придет час Конрада Хенсли?

Стук по стаканчикам и койкам продолжался, но голоса смолкли — оклендские братки ждали второй строфы. Вторая строфа каждый день была новая. Под басовый аккомпанемент, раздававшийся из горла Динамика, рэп-мастер продолжил:

Малец бидяга ходит со шмарым видом,

У него в джинсах пушка закипает в пот,

А в доме заики крекера, гниды,

Подманка течет соком и ждет.

Пошлый хохот. Братаны на лету схватывали уличный сленг. «Бидяга» — тот, кто ходит по домам и занимается любовью с «подманками», чужими женами и подругами, пока хозяина нет дома. «Заиками» называли оклендских охранников, «крекерами» — белых из глубинки.

У заики короткий — там,

Этому заике я больше не дам.

Иди, бидяга, твоя пушка близко,

Хватит мне крекерских серых огрызков!

Крики, улюлюканье, восторженные завывания — парни были вне себя от восторга. Героями этой баллады для оклендских братишек были те самые охранники, которые ходили сейчас по мосткам над их головами, и песня унижала их самым грязным образом — пока они тут, им наставляют рога в собственных домах.

Серая шлюха сосет, только подставляй!

Ну…

На этот раз хор даже не стал ждать рэп-мастера. Издевательски хохоча, братишки грянули припев. Душный воздух над камерами взорвался оглушительным:

ДАВАЙ, СУКА, ДАВАЙ!

ДАВАЙ, СУКА, ДАВАЙ!

ДАВАЙ, СУКА, ДАВАЙ!

ДАВАЙ, СУКА, ДАВАЙ!

Большинство уличных слов охранники не понимали. Но прозвище «заика» было им хорошо знакомо, а «крекером» в Окленде называли любого белого, поэтому охранники догадывались, что вторая строфа сегодняшней композиции рэп-мастера Эм-Си Нью-Йорк посвящена им. Как только гвалт немного стих, кто-то прокричал с мостков:

— Эй! Кончайте горланить вашу трущобную похабщину!

Хохот, крики, свистки, потом голос самого рэп-мастера:

— В чем проблема, приятель? Мы просто отдыхаем.

— Ты просто щиплешь себя за свою поганую задницу и вопишь, вот что ты делаешь! — выругался охранник.

Хохот и свист стали еще громче. Все так разошлись, что даже не отреагировали на ругательство. Рэп-мастер поставил на место этих тупых заик — да как ловко!

Конрад лежал на койке, подперев щеку ладонью. Наверху, сквозь проволочный потолок, рядом с силуэтом на мостках, вскоре стал различим уголок окна. Конрад смотрел, смотрел, смотрел туда, надеясь хоть на малейший привет из внешнего мира — звезду, самолет, кусочек луны… но ничего не было. Его миром теперь стала эта коробка для ящериц в бетонном блоке, бурлящем злобой и тестостероном. Здесь всё сводилось к закону грубой силы, выражавшейся в постоянных сексуальных домогательствах.

Он лег на спину, закрыл глаза и стал слушать гвалт этих возбужденных животных. Рано или поздно придет и его час. В этом Конрад не сомневался. И какое лицо он покажет во время столкновения? Как он поступит? Каким образом бык, когда лев нападает на стадо, осознает свою силу и бросается на противника? Ясно, что каждый обладающий силой непременно будет осознавать ее. А быком сразу не становятся, как и благородным человеком, нет, нужно пройти суровую закалку, подготовиться… Конрад стал вспоминать свою жизнь. Да, он отказался признать свою вину. Что еще? Он снова пал духом. Что бы он там ни сделал раньше, чем это сейчас могло помочь? Он молодой белый мужчина, хорошо сложенный, совершенно одинокий, запертый с этими отморозками в блоке Санта-Риты. Лежа в темноте, Конрад пощупал сначала одну руку, потом другую. Да, у него остались мощные мускулы, сильные ладони, единственное приобретение после шести месяцев работы вьючным животным в «Крокер Глобал», морозильной камере самоубийц. Но что эти бедные руки могли против Ротто и его бандитов? Конрад чуть ли не вдвое меньше любого из них…

«Я дал тебе частицу своей божественной сущности, — сказал Зевс, — искру нашего огня». Крепко закрыв глаза, Конрад попытался отгородиться от всего вокруг, отключить все органы чувств, чтобы ощутить искру Зевса и открыться его божественной энергии. Откуда она придет и как он ее почувствует, Конрад не знал. Он знал только, что настало время призвать эту энергию, отдаться ей целиком. Зевс… Зевс… как распознать его божественную силу, когда она коснется тебя? Конрад не верил в бога, ни разу не обращался к нему и сейчас даже не понял, что совершает молитву.

ГЛАВА 18. «Ага!»

Уже стемнело, и на холме, где сходятся улицы Пичтри и Шестнадцатая, прямо напротив Первой Пресвитерианской церкви, сиял ярко освещенными окнами Музей Хай, краса и гордость Атланты. Контраст музея и церкви бросался в глаза. Церковь построена в 1919 году — величественная темная громада в неоготическом стиле. Музей, спроектированный в начале восьмидесятых, — белое современное здание в манере Корбюзье, парад геометрических форм, всевозможных кубов, цилиндров и кубоцилиндров, протянувшийся примерно в половину футбольного поля и опоясанный легким ограждением из металлических прутьев. Сегодня здесь собралась le tout Atlanta[25], ведь предстоит открытие пусть и скандальной, но эпохальной выставки Уилсона Лапета.

В центральном холле музея будто шторм бушевал — настоящий тайфун, казалось, даже воздух едва выдерживал такое напряжение. У Марты Крокер голова шла кругом. Сколько смокингов и роскошных платьев! Сколько улыбающихся белых лиц! Сколько ярчайших зубов! Сколько хихиканья! Сколько белых пандусов и перил! Сколько восклицаний, сколько эйфории — все счастливы оказаться здесь, куда этим майским вечером стремился каждый, кто имел в Атланте хоть какой-то общественный вес! (О, новая судьба!)

Марта обернулась к своему кавалеру, которого Джойс нашла для подружки на этот вечер — приятному пятидесятилетнему мужчине по имени Герберт Лонглиф. Он улыбнулся и что-то сказал, но реплика тут же потонула в оглушительном водовороте смокингов и вечерних платьев. Гленн Брэнуэйст, с которым встречалась Джойс, красивый, хотя и мрачный холостяк сорока двух лет, вздохнул и закатил глаза: «Поговоришь тут, как же». Личико Джойс упрямо сияло вечерним макияжем и светской улыбкой. Она обернулась к Марте и возвела к потолку тщательно накрашенные карие глаза, словно восклицая: «Это нечто, правда?»

Центральный холл музея — огромный круглый зал высотой почти в пятьдесят футов, ярко-белый, как и всё здание. Изогнутую стену опоясывали вдоль больших окон два узких белых балкончика с тонкими металлическими ограждениями вместо перил. Прожектора и лампы, эти рукотворные солнца, заливали галактику холла ярким светом. На балконе были укреплены две картины Уилсона Лапета, те самые, которые Марта видела в журнале «Атланта». Обе огромные, в несколько раз больше обычного человеческого роста. Одна изображала группу скованных цепью заключенных в полосатых робах, — посередине два симпатичных юноши тянутся друг к другу, на их нежных лицах застыло романтическое томление. Другая картина — подготовка ко сну в большой тюремной камере, гладкие молодые тела… полуодетые, практически обнаженные, совершенно голые… Полотно пульсировало едва сдерживаемым вожделением… Молодые люди на нем вот-вот ринутся в омут разнузданной оргии… И этот бред гомосексуалиста стал тем самым знаменем, под которым собралась сегодня здесь le tout Atlanta…

Марта посмотрела кругом, ожидая увидеть сотни изумленных взглядов, обращенных к огромным полотнам на балконе… но ничего подобного. Люди в центральном холле музея ничем не отличались от посетителей любого городского праздника. Они были заняты только друг другом. Такие восклицания, улыбки, болтовня могли предшествовать и благотворительному балу в пользу больных диабетом, и банкету выпускников Технологического. Видимо, сейчас уже все, даже здесь, в Атланте, просто приняли к сведению, что искусство должно быть шокирующим, аморальным и — как это? — конфронтационным. Видимо, бросив взгляд на две огромные картины, горожане решили: если следующие выверты либидо мистера Лапета не скандальнее висящих на балконе «шедевров», то Атланта, пожалуй, это переживет.

Ликующая разодетая толпа плотно обступила Герберта, Джойс, Гленна и Марту, но молодой официант в смокинге и салатном галстуке-бабочке все-таки сумел как-то протиснуться к ним, и они взяли с его подноса по бокалу шампанского. Салатный галстук-бабочка — эмблема поставщика провизии, «Полковника Сдобкинса», и Марте на секунду вспомнились все праздники и презентации, которые «Крокер Глобал» заказывала этому невероятному толстяку, — как там его настоящее имя? Но она здесь не ради воспоминаний о Чарли. Совсем наоборот. (Новая судьба!) Марта пригубила шампанское. А ничего! Она улыбнулась Джойс, Герберту и Гленну. Улыбки, улыбки, еще глоток шампанского, и еще.

Толпа колыхалась из стороны в сторону, вздымалась, ревела. Марта и не заметила, как рядом, почти на расстоянии вытянутой руки, оказался очень высокий мужчина — он беседовал с кем-то невидимым за его спиной. Кроме спины, ничего не было видно, но Марта без труда узнала ее обладателя. Он так сутулился, что шея выдавалась вперед и нос вытягивался, как у пойнтера. Это мог быть только Артур Ломпри, президент «ГранПланнерсБанка». Раза три, не меньше, Марта сидела с ним за одним столом, когда Чарли добывал средства для «Крокер Групп». Банкир имел привычку вскидывать голову и улыбаться с прищуром — как-то покровительственно, словно посвящал вас в тайны высшего порядка, которые вы всё равно не в состоянии постичь. Но ведь они с Ломпри знакомы, и в душе у Марты что-то шевельнулось — захотелось показать, что она здесь не чужая. В конце концов, это же ее возвращение… в свет. Она выкупила столик за двадцать тысяч и пригласила девять гостей. Купила платье за три с половиной тысячи — черная тафта с нашитыми красными точечками, открытые плечи, подол едва достает до колен (Марта гордилась своими широкими плечами и изящными икрами). Натерла плечи детским маслом для блеска. Заплатила четыре тысячи двести за колье — золотую цепочку с мелкими рубинами, двести двадцать пять долларов за окраску волос («ананасный блонд») и укладку в салоне «Филипп Брадной», сто пятьдесят за макияж в «ЛаКросс», восемьсот пятьдесят за черные лакированные туфли на высоком каблуке (крокодиловая кожа) плюс уже и не вспомнить сколько за занятия у Мустафы Ганта в надежде приблизиться к современному идеалу — мальчику с грудями.

Кроме того, Марта только что выпила бокал шампанского. И она крикнула в сторону высокой сутулой фигуры:

— Артур!

Ломпри обернулся, увидел ее и широко заулыбался — хоть зубы пересчитывай. Но в глазах было смятение, глаза пусто смотрели на нее, как две белые ледышки. «Тревога! SOS! — мелькало в них. — Вот попал! Где-то я ее видел, но вот где? Кто она?»

— Приве-е-ет! — крикнул он. — Как жизнь?! — С лица не сходила резиновая улыбка, а глаза лихорадочно бегали, ища подсказку. Скользнули по прическе Марты, по тронутым оттеночной пенкой прядям, по накрашенному лицу, колье, платью, сверкающим плечам и прочим фрагментам ее так тщательно тренированного тела.

— Как дети?! — отчаявшись, выкрикнул он.

«Как дети?» Даже нарочно Ломпри не мог бы обидеть ее сильнее. Он просканировал лучшее, что Марта могла явить миру, на что она потратила почти девять тысяч долларов плюс бессчетные часы издевательств над сердцем и сосудами по команде турецкого солдафона! — и мозг банкира, этот биологически активный компьютер, в миллисекунду выдал результат: почтенная мамаша. И конечно: «Как дети?»

Марте хотелось кричать, но обида и разочарование будто оглушили ее, и она могла только промямлить:

— Х-хорошо.

— Вот и отлично! — воскликнул Артур Ломпри, который скорее всего даже не расслышал ее. — Просто отлично!

В подтверждение он все кивал и смотрел сквозь Марту — явно искал способ отделаться от нее, пока правила приличия не потребуют представить ее кружку своих знакомых. «Кто эта брошенная матрона без шанса на замужество? Кто держал под руку эту бывшую жену? Кем была эта тень, у которой нет ни личности, ни имени без стоящего рядом мужа?» Марта не стала дожидаться продолжения. Она кивнула и развернулась к Джойс, Гленну и Герберту Лонглифу.

Пипкас наконец отыскал в этом ревущем море еще одного молоденького официанта с салатным галстуком-бабочкой и подносом шампанского в руках. Светловолосый паренек казался старшеклассником, готовым вот-вот окунуться в круговорот своей первой вечеринки с пьянством и развратом. Впрочем, это только мимолетное впечатление, мелькнувшая в голове мысль. Главное — добраться до паренька и заполучить очередной бокал.

Все улыбались и кричали, чтобы расслышать друг друга. Гам висел в воздухе тяжелой пеленой. В этой части холла гости столпились очень плотно — Пипкасу приходилось ужом извиваться, чтобы пройти. Путь к шампанскому лежал между мужчиной и женщиной, которые стояли спиной друг к другу. Женщина была в черном платье, с огромным бантом чуть ниже талии. Мужчина — настоящий боров, задница такая, что полы смокинга расходились надвое. Пипкас глубоко вздохнул. Надо успокоиться. Пробираясь к пареньку, он поворачивался то туда, то сюда, стараясь проскользнуть половчее. Но вскоре застрял. Толстяк и женщина с бантом сердито обернулись к нему.

— Простите! — воскликнул он. — Ради бога простите!

По лицу Пипкаса пробежала вежливая смущенная улыбка, но он все-таки протиснулся между ними решительным, пусть и некрасивым рывком. К счастью, молоденький официант в салатном галстуке за это время так и не сдвинулся с места. Пипкас взял бокал шампанского. Беглый взгляд вокруг: со всех сторон бока и спины гостей, но ни одного знакомого. Беглый взгляд вверх: балкон, гладкие белые тела молодых заключенных Уилсона Лапета, tres gay[26], царят над финансами Атланты… Как странно… Пипкас сделал глоток. Шампанское было замечательное. Он разрывался между желанием растянуть процесс — чтобы хоть что-то делать, пусть даже просто пить из бокала, лишь бы не чувствовать себя пустым местом в этом высшем обществе — и тягой… опрокинуть еще шампанского. Животная потребность победила социальные установки. Пипкас выпил искрящийся напиток четырьмя большими глотками, поставил бокал на поднос и взял еще один. Паренек-официант бросил на прыткого гостя испуганно-укоризненный взгляд. Пипкас ответил виноватой улыбкой. В желудке разлилось блаженное тепло и стало подниматься вверх, туманя голову, словно клуб дыма. Пипкас отчаянно нуждался в разговоре с кем-нибудь, в ответной улыбке. Но кого он здесь знал, кроме Марши? Ее даже не было видно в этой толпе. Они с Маршей познакомились четыре года назад, когда та была еще Маршей Бернштейн и открывала на улице Понсе-де-Леон галерею современного искусства под названием «Альма» (в честь Альмы Малер[27], на которую она считала себя похожей). Картинную галерею в Атланте надежным бизнесом не назовешь, и предприятие Марши сразу же затрещало по швам. Пипкас, желая продемонстрировать милой красавице свое влияние в здешнем банковском мире, устроил ей в «ГранПланнерсБанке» ссуду — сто тысяч долларов. Что неминуемо принесло бы ему статус засранца, если бы Марша, став владелицей галереи «Альма», не познакомилась с Юджином Ричманом и не вышла за него замуж. А уж после этого возврат какой-то стотысячной ссуды стал сущим пустяком. Марша оказалась не из тех, кто забывает друзей — она пригласила Пипкаса за свой столик на открытие выставки Уилсона Лапета.

В поисках Марши Пипкас встал на цыпочки… вытянул шею… нет, Марши не видно… зато совсем недалеко, почти за его спиной, показалась фигура высокого, но как-то неловко ссутулившегося мужчины — точно! — Артура Ломпри, повелителя сорок девятого этажа «ГранПланнерсБанка»! Ломпри улыбался почтенной ухоженной женщине со светлыми волосами и широкими открытыми плечами, блестящими, как от масла. Ее Пипкас тоже где-то видел, только вот кто она? Женщина резко отвернулась от Ломпри, и банкир остался стоять с глупой вежливой улыбкой.

Как все одурманенные сладкими парами шампанского, Пипкас особо не задумывался над своими действиями. Он просто был счастлив, что нашел наконец кого-то знакомого. Вся его робость исчезла — теперь он протискивался сквозь толпу даже без виноватого выражения на лице.

— Артур!

Ломпри обернулся, посмотрел на него, прищурился, вскинул голову и только потом вежливо улыбнулся. Одними губами, глаза так и остались прежними.

— Так-так-так… Пипкас, — сказал он.

Замедленная реакция и резиновая улыбка уже не предвещали ничего хорошего, но это «Пипкас» окончательно разбило все надежды. В банке Ломпри всегда называл его Рэй. Но здесь, на головокружительной социальной высоте, на открытии выставки в Музее Хай, где место за столиком стоило две тысячи, Ломпри инстинктивно назвал его по фамилии, словно разговаривал с мелким клерком. Пипкас почувствовал укол раньше, чем осознал его. Но осознал достаточно быстро. Ломпри, который наверняка мнит себя львом здешнего финансового мира, выкупил целый столик (на средства банка, конечно) и пригласил за него соответствующих его высокому полету гостей. Неожиданное и неуместное появление подчиненного — обычного банковского служащего, обычного винтика, обычного контролера займов, обычного Пипкаса — смазывало блеск этого социального триумфа. И сейчас Ломпри смотрел на своего сотрудника лишь с вежливой улыбкой, словно говоря: «Ладно, вы каким-то образом сюда пролезли — ну и что?» Он явно не собирался приглашать Пипкаса в компанию гостей, которые оживленно болтали рядом с ним.

Внезапно смутившись и лихорадочно соображая, что бы сказать, Пипкас крикнул сквозь общий галдеж:

— Я никак не вспомню, Артур! Мы продавали фьючерсы Лапета?

И тут же пожалел о своей шпильке. Это был намек на проект, задуманный самим Ломпри в конце восьмидесятых, в ту сумасшедшую пору, когда цены на произведения искусства росли как грибы после дождя. Увлекшись семинарами по инвестициям в искусство, банк начал продавать то, что, в сущности, было фьючерсами некоторых модных художников. Проект с треском провалился. Он мог быть новаторским, космополитическим, каким угодно, но в Атланте запускать этот экспериментальный аппарат было бесполезно — не полетит.

— Не думаю, — скупо шевельнулись губы Ломпри. Но глаза говорили: «Бог миловал, хоть в это не вляпались».

Пауза тянулась, тянулась, тянулась, и в конце концов Пипкасу осталось только ретироваться.

— Ладно, Артур, — махнул он, — мягкой посадки! — Развернулся и нырнул обратно в бушующее людское море.

«Мягкой посадки»? Как это сорвалось с языка? Как можно было допустить такую фамильярность? Но после выпитого шампанского беспокойство вскоре сменилось негодованием. «Кривошеий сухарь! Светская вошь! Надутый сноб! Угрюмый горбун — смотрите-ка, высоко взлетел, как же! Даже не представил меня своим собеседникам!»

Прямо перед ним, всего в каких-то шести футах, лавировал между смокингами и пышными платьями еще один официант с полным подносом шампанского. Теперь Пипкас не испытал не то что укоров совести, даже легкого смущения. Продираясь к подносу, он чуть не сбил с ног двух женщин и схватил самую полную хрустальную посудину. Пей до дна!

Облокотившись о белые перила балкона, Чарли Крокер смотрел вниз, на бурлящий холл. До него доносились только бессвязный гомон и восклицания. Болваны! Словно стадо индюшек.

Он перегнулся подальше и посмотрел на банкетные столики. Белые скатерти, сверкающий хрусталь, начищенное серебро, большие букеты красно-оранжевых маков с черными серединками. Две тысячи долларов за место, а он заплатил двадцать тысяч, и… эх, вернуться бы домой, в Бакхед, прямо сейчас…

Никогда еще Чарли не была так ненавистна перспектива оказаться среди людей, среди друзей, обожателей и конкурентов, вращаться в свете. Казалось, над его мощным телом и лысой головой вспыхивает аура: «БАНКРОТ! БАНКРОТ! МОТ! МОТ! МОТ!»

Ему так хотелось скрыться куда-нибудь от толпы гостей, что он сам предложил Серене, Билли Бассу и его жене Дорис подняться на балкон и посмотреть оставшуюся часть выставки. И повел их в дальние закоулки второго этажа, в лабиринты выставочных стендов.

Еще не успев ничего увидеть, Чарли сразу почувствовал перемену атмосферы. На втором этаже тоже были гости в смокингах и вечерних платьях, но шум и голоса доносились теперь только снизу, из холла. Здесь, наверху, царила странная тишина. Перед Чарли вырос большой белый стенд. Рядом стояли несколько посетителей, погруженных, по крайней мере внешне, в глубочайшие размышления. Чарли подошел ближе. Картина на стенде была только одна, но большая, примерно пять футов на шесть. Снова группа заключенных… Передний план — дно глубокой шахты. По бокам и на среднем плане мужчины в полосатых робах орудуют кирками и лопатами. На заднем плане, за краем шахты, видны два коренастых охранника в серых форменных рубахах с короткими рукавами, в тропических шлемах, с автоматами в руках. Над ними небо, их фигуры залиты палящим солнцем. Прямо перед зрителем, на дне шахты, выполненном в прохладных полутонах, двое молодых белых мужчин, оба заключенные. Один, раздетый ниже пояса, сидит, прислонившись спиной к красной глиняной стене; между раздвинутыми ногами виден набухший, но не стоящий пенис. Рядом нагнулся второй заключенный, он спускает с ягодиц полосатые брюки. На табличке значилось: «Композиция в красной глине. 1923».

Чарли… остолбенел, онемел, он ничего не понимал. Отвел глаза… и взгляд уперся в другой стенд. Еще одна огромная картина… тюремный двор, дюжина молодых белых заключенных ходят по кругу. На каждом полосатая рубаха и больше ничего… они идут круг за кругом, как в цирке, сплошная круговерть пенисов и голых ягодиц… Чарли снова отвел глаза… он просто не верил им. Везде, по всем уголкам выставочного зала, были белые стенды, безмолвные группки посетителей и картины — тюремные робы, голые тела и бесконечный парад пенисов.

Как любой человек, на глазах у которого попираются элементарные представления о нравственности, Чарли оглянулся на тех, кто стоял рядом, ища поддержки своему справедливому негодованию. Он посмотрел на Серену. Она не ответила ему взглядом — внимательно изучала полотно, словно нашла в этой «красной глине» какой-то глубокий смысл. Чарли перевел взгляд на Билли и Дорис, которые молча смотрели друг на друга. Вероятно, они тоже были поражены. И не только они. Однако в зале по-прежнему стояла тишина, как в церкви. За Билли и Дорис Чарли заметил внушительную фигуру Абнера Локхарта и другую, тощую, как щепка — его жены Кэти. Абнер ведь не только пайщик одной из старейших юридических фирм в Атланте, «Ринджер Флизом энд Тик», он служит дьяконом в баптистской церкви Скинии Завета. А сейчас Локхарт, подперев рукой подбородок, рассматривал картину с тем же благоговением, что и Серена. Баптистский дьякон! Правда, церковь Скинии — городская, тронутая новомодными веяниями, не то что старая добрая деревенская церковь Омовения Ног, но, ради всего святого, — какая разница? Баптистский дьякон, а смотрит на этих… этих… тюремных пидоров… словно на мадонн с нимбами…

Всё это выглядело еще более абсурдно на фоне музейного зала. Здесь обычно размещалась экспозиция декоративного искусства, то есть в основном мебель. Старинная мебель всегда была козырем музея Атланты. Создание интерьеров десятилетиями оставалось истинной страстью матрон из городской верхушки, и музей был завален мебелью девятнадцатого века, огромными шкафами и всем прочим. Чего тут только не было: великолепные кровати, серванты, буфеты, гардеробы, шкафчики, какие-то величественные громадины, чудеса резьбы и тончайшей инкрустации — при одном взгляде на них все изумленно умолкали на пороге зала. Небольшие экспонаты перед выставкой Лапета унесли. Но крупные, настоящие мебельные исполины, оказались либо слишком велики, либо слишком дороги, чтобы их двигать… знаменитая гертеровская кровать[28], например, рядом с которой и стоял теперь Чарли. Замечательное произведение искусства из крашенной под черное дерево вишни, инкрустированной палисандром, латунью и японской деревянной мозаикой — истинный памятник викторианской эпохе с ее основательностью, торжественностью и незыблемыми приличиями… И гертеровская кровать теперь оказалась в центре этой… этой… оргии педиков…

Вдруг шевельнулось сомнение. Может, это он, Чарли, отстал от жизни? Не заметил какой-то тектонический сдвиг в общественной морали? Или все, даже Абнер Локхарт, попросту трусят, боятся показаться недостаточно продвинутыми для космополитов новой Атланты, одного из будущих мировых центров?

Как бы то ни было, Чарли впервые за весь вечер ощутил какое-то воодушевление. Провалиться ему на месте, если он будет стоять тут и притворно восхищаться, как все остальные. Задев Абнера Локхарта, Чарли пробрался поближе к стенду и наклонился к табличке с надписью «Композиция в красной глине. 1923». Делая вид, что читает, он в полный голос произнес:

— Два пидораса на дне шахты. Одна тысяча девятьсот двадцать третий год.

Билли Басе расхохотался, но Дорис явно не знала, куда деваться от неловкости, а Серена негодующе прошипела:

— Не будь идиотом!

Чарли почувствовал на себе взгляды посетителей. Только Локхарты сделали вид, что ничего не слышали. Через некоторое время все снова погрузились в созерцание шедевров Уилсона Лапета. К великому Чарли Крокеру отнеслись как к мальчишке, нашалившему в церкви.

За столами гости, пьяные от шампанского и счастья «быть в самом центре событий», так гоготали, галдели и перекрикивались, что их гомон звучным эхом отскакивал от стен и высокого потолка, падая обратно им на головы. Столик Марты был в самой гуще этой россыпи круглых белых островков в центральном холле. Посередине каждого столика стояло кашпо с полностью раскрывшимися маками — на фоне строгой белизны портика они казались еще ярче.

По настоянию Джойс Марта села между двумя самыми представительными и завидными холостяками в их компании — поиск таких мужчин стал специальностью Джойс, ее миссией на данном жизненном этапе. Слева от Марты сидел Оскар фон Эйрик, уроженец Германии, говоривший, однако, почти без акцента, вице-президент «Про Кора», организации медицинского страхования со штаб-квартирой в Атланте. Справа — Сонни Продж, владелец рекламного агентства «Прожектор». Обоим под пятьдесят, оба слегка отяжелевшие, но симпатичные, оба компанейские, любители поговорить. Оскар фон Эйрик, придвинувшись почти вплотную к хозяйке столика, пустился в подробные рассуждения о мерах безопасности, которые в последнее время принимают крупные управленцы. Марта с приклеенной улыбкой на лице лихорадочно соображала, как поддержать разговор. И вдруг ее осенило — вот он, долгожданный шанс завязать общение, просто находка! Настоящий самородок! Питер Прайс, архитектор «Крокер Групп», как-то рассказал ей про Джимми Гуда, молодого миллиардера Силиконовой долины, который велел сделать потайную комнату в своем огромном доме в Лос-Алтосе — никто не должен был знать о ней, ни жена, ни дети. Если ночью в дом «ворвутся бандиты» — Джимми Гуд на этом зациклен, — он проскользнет в потайную комнату, и никто, даже его собственная плоть и кровь, даже под дулом пистолета, не раскроет убежища. Когда губы Оскара фон Эйрика перестали двигаться, Марта попыталась было внести в беседу свой вклад, свой самородок, правда, сделать это как можно короче — благодаря двадцатидевятилетнему браку с Чарли она стала ветераном таких банкетов и знала, что женщина может задавать вопросы, предлагать новые темы, вставлять замечания, даже острить, но она не должна пускаться в рассказы, рассуждения, вообще не должна говорить долго.

Однако не успела Марта произнести: «Знаете, в доме у Джимми Гуда…» — как Оскар фон Эйрик перебил ее:

— У Джимми Гуда! Боже мой! — И немедленно начал подробно описывать, как он гостил у Джимми Гуда в том самом доме, как Джимми (Оскар называл его по имени, словно они всю жизнь были закадычными друзьями) в свои тридцать три увлекается скейтбордингом, как он поставил на одном из газонов огромный желоб для катания…

Марту не слишком расстроило, что Оскар перехватил ее блестящую находку, хуже было другое — когда Сонни Продж повернулся послушать, Оскар фон Эйрик стал смотреть мимо нее, обращаясь все время только к ее соседу. Мало того, когда Сонни Проджа отвлекла Джойс, Оскар фон Эйрик умолк. Оборвал фразу на полуслове и застыл с открытым ртом, не сводя глаз с Сонни Проджа. Словно кто-то нажал на кнопку «пауза» — Оскар ждал, пока Сонни Продж закончит с Джойс. А на Марту даже не взглянул.

В конце концов, зачем попусту тратить такую удачную байку на никчемную, брошенную матрону, даже если она хозяйка столика?

А неподалеку Пипкас, окруженный этим бушующим светским морем, как мог старался поддержать беседу со своей соседкой, Корделией Пустомилз, вдовой сенатора Джорджии Ульрика (Уби) Пустомилза. Не то чтобы с ней было трудно разговаривать — Корделия охотно болтала на любую предложенную тему. Но она была слишком стара, слишком многое осталось у нее в прошлом, а Пипкас хорошо заправился шампанским и жаждал приобщиться ко всем радостям светской жизни за этим столиком, где царили Юджин и Марша Ричманы, магнат фитнес-центров и его блистательная супруга. Марша сидела слишком далеко от Пипкаса, он не мог поговорить с ней. А вот Юджин Ричман был совсем рядом, по другую сторону от Корделии Пустомилз, и Пипкас изо всех сил прислушивался к его разговору с Джулиусом Лихтом, преуспевающим адвокатом по прозвищу Мистер Коллективный Иск. Они обменивались репликами, перегибаясь через какую-то блондинку, плоскогрудую, но хорошенькую, а та поворачивала завитую голову то к одному, то к другому соседу, как вентилятор. Вскоре Пипкас весь обратился в слух — речь зашла о Чарли Крокере.

С трудом перекрикивая общий гомон, Юджин Ричман угощал Джулиуса Лихта рассказом о выходных, которые он недавно провел на плантации Крокера, о всякой всячине, которой он там насмотрелся и наслушался — какой у старины Чарли взгляд на мир… на расовые проблемы… на права геев…

Лихт, элегантный седой мужчина — не лицо, а сплошные острые углы, — покачал головой:

— Это такой ретроград, просто динозавр. Кстати, он где-то здесь. — Лихт вытянул шею. — Только что его видел. Крокер выкупил столик. Хотел бы я подойти поближе и послушать, что он скажет об этом мероприятии.

— О каком мероприятии?

— О выставке Лапета.

— Да уж, я тоже не прочь послушать! — Ричман рассмеялся своим мягким смехом.

У Пипкаса, который давно уже пропускал мимо ушей журчание пожилой миссис Пустомилз (что-то о садоводстве), по спине побежали мурашки. Крокер здесь! Пипкас поспешно обвел взглядом рой гостей. С этим бугаем без полицейских лучше не сталкиваться! И в то же время — отличный повод… «Сейчас! — мелькнуло у Пипкаса. — Сейчас самый подходящий момент!»

Нельзя же одновременно слушать советы старушки об аэрации камелий и вмешиваться в разговор Ричмана и Лихта о Крокере. Они вот-вот сменят тему, и будет поздно. Надо действовать сейчас! Поэтому Пипкас без всяких предисловий и извинений перевел взгляд с пожилой миссис Пустомилз на Джулиуса Лихта, включил улыбку мощностью в триста ватт и крикнул:

— Вы сказали, Чарли Крокер выкупил здесь столик?

Краем глаза он заметил возмущенную гримасу миссис Пустомилз — конечно, обрывать один разговор ради другого, поинтереснее, бессовестная грубость, — но у него нет времени соблюдать приличия! Пипкас так сильно наклонился в сторону Лихта и Ричмана, что почти лег на плечо своей соседки.

— Да, верно, — сказал Джулиус Лихт немного растерянно, поскольку понятия не имел, кто этот улыбающийся сосед по столику.

— Вот ведь свинство, а! — крикнул Пипкас. — Выкупить столик на наши деньги!

— На ваши деньги? — поднял бровь Юджин Ричман.

— На наши — «ГранПланнерсБанка». — Пипкас многозначительно повел глазами — не буду, мол, вдаваться в детали. Но вслух добавил: — Слышали о «Крокер Групп»?

Ричман и Лихт кивнули. Оба наклонились к Пипкасу, предвкушая сплетни. Пипкас снова повел глазами.

— А что с «Крокер Групп»? — спросил Юджин Ричман.

— С высоткой — ничего. Высотка замечательная. А вот ситуация там… — Он еще раз многозначительно повел глазами.

— В каком смысле? — поинтересовался Ричман.

— Одно скажу, если через полгода у Крокера все еще останется Терпмтин, это будет чудо. — И Пипкас многозначительно ухмыльнулся.

— Вы это серьезно? — спросил Юджин.

Пипкас сжал губы и покачал головой. Теперь все трое — Ричман, Лихт и Пипкас — так близко придвинулись друг к другу, что пожилой миссис Пустомилз и симпатичной блондинке пришлось буквально вжаться в спинки стульев.

Пипкас был в восторге от самого себя. Говорить так уверенно, полностью владея информацией, мог только человек ранга Артура Ломпри. Новый Рэй Пипкас. Он чувствовал, что поднялся на один социальный уровень с самыми важными особами, которые сидят сейчас за ужином в этом огромном зале.

— Кстати, о Крокере, — заметил Джулиус Лихт. — Знаете, кто эта женщина?

— Какая? — спросил Пипкас.

Чтобы не показывать прямо, Лихт приложил руку к груди и вытянул палец в сторону женщины за соседним столиком. Пипкас обернулся. Это оказалась та самая почтенная дама с блестящими плечами, которую он заметил в начале вечера рядом с Ломпри. Она обреченно откинулась на спинку стула, а ее соседи с обеих сторон оживленно болтали, наклонившись друг к другу.

— Кто это? — поинтересовался Пипкас. — Я ее давно заметил. Где-то видел, только никак не вспомню.

— Первая жена Крокера, — пояснил Джулиус Лихт. — Сто лет уже нигде не показывалась. Честно сказать, я о ней совсем забыл. Приятная женщина.

Пипкас посмотрел на даму и попробовал составить о ней хоть какое-то мнение. Первая жена Крокера… Смотрит куда-то вдаль, мысли явно блуждают где-то за пределами музейных стен…

И Вдруг Пипкаса будто током ударило, каждый нерв вспыхнул: «АГА!»

— Как ее зовут? — спросил он Джулиуса Лихта.

— Марта.

— Марта, — повторил Пипкас, кивая. — Да, теперь припоминаю. Действительно симпатичная женщина. Марта Крокер, Марта Крокер…

Казалось, он погрузился в приятные воспоминания… хотя на самом деле просто старался вбить это имя себе в голову.

«Марта Крокер, Марта Крокер, Марта Крокер, Юджин Ричман и Джулиус Лихт… Марта, Юджин и Джулиус… Либо это чудовищная ошибка, либо я обрел наконец ядро своего будущего успеха, тот самый центр тяжести…»

Глядя, как волнуется, бурлит и клокочет центральный холл музея, Пипкас украдкой улыбнулся.

У Чарли не было ни малейшего желания демонстрировать широкую натуру Крокера этим «гостям» за столиком. Он опекал только Билли и Дорис. Остальных пригласила Серена, и Чарли даже знать не хотел, почему она позвала их. У него было одно желание — чтобы вечер поскорее закончился. Только бы поскорее укрыться от взглядов этих людей, убраться из этого дурацкого круглого зала. Серена сидела напротив него. В Атланте хозяйки обычно сажают мужей рядом с женами, но Серена предпочитала нью-йоркскую (то есть международную) манеру. Она так наслаждалась происходящим, что домой ее, наверно, придется силком тащить. То и дело лился ее смех, вспыхивали ярко-синие глаза.

Между тем соседка справа, остроносая сорокалетняя зануда по имени Майра Как-там-ее, приставала к Чарли то с одним, то с другим идиотским вопросом, стараясь завязать разговор. Сейчас она пищала ему в ухо:

— Скажите, мистер Крокер, когда вы стали интересоваться искусством? Как вы к этому пришли?

Чарли порядком разозлила такая наглость.

— С чего вы взяли, что я интересуюсь искусством?

Зануда растерянно показала на столик, на балкон, на музейные стены… Нет, ну надо же! Чарли почувствовал себя так, будто саму его мужскую сущность подвергли сомнению.

— Никаким искусством я сроду не интересовался, а этим музеем и этой выставкой — и подавно! Но если вы хотите делать бизнес в Атланте, приходится еще и не тем заниматься. — Он пожал плечами, словно добавив: «Ясно, как дважды два».

Соседка, похоже, дар речи потеряла, что Чарли вполне устроило.

— Посмотрите на Полковника Сдобкинса! — сказал Джулиус Лихт Юджину Ричману и Пипкасу. — Ни разу не видел, чтобы этот бочонок с салом так носился!

— О, Сдобкинс — шустрый тип, — сказал Ричман Лихту. — Весь банкетный бизнес в городе к рукам прибрал. — Он повернулся к Пипкасу: — Как по-вашему, сколько он имеет чистыми за ужин вроде этого?

Пипкас понятия не имел сколько, но он был счастлив! Теплая струя прошла по нервам, как от вина. Ричман обратился к нему, а не к своему приятелю Лихту! Ричман отнесся к нему как к равному, как к человеку своего уровня в гигантской социальной пирамиде! Как к посвященному, к тому, кто способен предсказать трагическую судьбу динозавров вроде Крокера! А ведь одно лишь присутствие этого динозавра на музейном вечере — зеленый свет для общения с такими набобами, как Ричман и Лихт! Пипкас чувствовал себя Золушкой, попавшей на бал — пусть хоть на час, но он вырвался из убогой «Нормандии Ли», забыл о своем скромном месте в иерархии «ГранПланнерсБанка»…

— Так, надо прикинуть… — сказал он Юджину Ричману. В голове было совершенно пусто, найм поставщика провизии лежал так далеко за пределами его мира, что Пипкас даже представить не мог масштабы этих цифр.

К счастью, вмешался Лихт:

— Я его приглашал как-то, так что примерно знаю. С музея он берет где-то сотню на человека. Сколько будет сто на четыреста? Сорок тысяч? Так. Себестоимость — половина, а то и меньше. Он хорошо платит поварам и всем остальным на кухне, но официанты у него — студенты, актеры, художники и так далее. На них особо не тратятся. Значит, чистыми у него выходит тысяч двадцать-двадцать пять. Неплохо.

Пипкас с достоинством кивнул, прямо как Ричман. «Мы с Джином и Джулиусом»… неплохо! Вскоре у Рэя — он попросил их называть его Рэем — уже были адреса и телефоны обоих собеседников. Джин и Джулиус, в свою очередь, заручились его обещанием «быть на связи» насчет «одного весьма любопытного дела».

Время шло, принесли десерт — большие куски пирога с лимоном и меренгами — и еще шампанского. Рэй посмотрел на свет сквозь свой бокал и, одурманенный Фортуной, улыбнулся Джину и Джулиусу.

Корделия Пустомилз и блондиночка к тому времени были еще глубже втиснуты в спинки стульев — как и Марта Крокер за соседним столиком.

Лампы убавили свет, а над подиумом в дальнем конце холла зажглось что-то вроде театральных прожекторов. Начиналась официальная часть вечера. Чарли был этому рад. Ему не хотелось, чтобы его видели, и тем более не хотелось поддерживать разговор с двумя соседками. Он даже не знал, как зовут ту, что слева, довольно молодую женщину с прической под названием «шлем-пальма». Она сыпала не только именами, но и названиями разных местечек, попутно объясняя, как туда лучше проехать. Раза три уже успела сообщить Чарли, что у ее мужа в Вайоминге ранчо и добраться туда из Атланты можно только на собственном самолете, но с тем же успехом соседка могла поведать об этом еще пятьдесят раз. Чарли ушел в себя.

В том же состоянии он пребывал, когда председатель правления музея Ингебо Блэнчард (для друзей Инки), вдова Бейкера Блэнчарда, энергичная полная женщина, вышла на подиум, произнесла подобающую случаю речь и представила нового директора музея, Джонатана Майрера. Чарли мог бы пропустить и его появление, если бы не примечательная внешность нового персонажа. Чуть за сорок, очень высок и узок в плечах, всё тело скособочилось в сторону, как у больного сколиозом. Длинная шея, маленькая голова с пышной шапкой мелких темных кудрей, торчавших по бокам, как рога.

— Как вам известно, — зачастило это пугало, — наш музей основан Кэролайн Хай, в ее собственном доме, который был расположен на том самом месте, где мы сейчас находимся. Но далеко не все знают о том, что она была знакома с Уилсоном Лапетом. В каталоге сегодняшней выставки вы найдете фотографию Лапета и нескольких давно забытых художников из Атланты, сидящих у нее на газоне с корзинами для пикника. Знала ли Кэролайн тайну Лапета, нам неизвестно. Тайна, конечно, не в том, что он был геем. В ее… в его время о таких вещах нередко догадывались и относились к ним с пониманием, хотя открыто никогда не обсуждали. Нет, тайна Уилсона Лапета в том, что его сексуальная ориентация стала локомотивом, движущей силой, первоисточником, если хотите, его таланта, который художник вынужден был скрывать. И не потому, что ему не хватало смелости. Просто он был реалистом. Смелости не хватало обществу — обществу, которое всеми средствами подавляет и ограничивает тех, кто, подобно Уолту Уитмену, еще одному гению-гомосексуалисту, дерзает «испускать свой варварский визг над крышами мира»[29]. Как символично…

Чарли огляделся — неужели все остальные спокойно это слушают? Даже Билли и Дорис вежливо, хотя и без особого интереса, смотрели на подиум.

— …Что Лапет сделал тюрьму лейтмотивом тех замечательных произведений искусства, которыми мы сегодня восхищаемся. Уже в наши дни Мишель Фуко убедительно показал, что тюрьма — «карцерная система», как он называл ее, место лишения свободы и насилия, — это всего лишь крайняя форма выражения…

«Кто? — подумал Чарли. — Мишель Фуфу?» Серена полностью развернулась на своем стуле и впитывала каждое слово нового директора, будто амброзию.

— …Крайняя форма выражения основ жизнеустройства, которые давят на каждого из нас. Насилие над человеком начинается почти сразу после рождения, но мы предпочитаем называть его «образованием», «религией», «государственной властью», «обычаями», «традициями», «приличиями» и «западной цивилизацией». В результате…

«Он в самом деле говорит всё это, или я сошел с ума? — изумлялся Чарли. — Почему никто его не освистает? Не возмутится?»

— …Происходит неминуемое заключение личности в рамки «нормы», «стандарта», и этот процесс…

«Как он издевается над словами „норма“, „стандарт“! Сколько презрения!»

— …Такой постепенный и всеобъемлющий, что нужен гений масштаба Фуко или Лапета, чтобы вывести нас…

«Опять Фуфу».

— …Из этого гипноза, из нашего пожизненного заключения, Лапет избрал путь преступников — тех, кто хочет переступить общепринятые рамки, — тех, кто отказывается принять «норму» — путь преступников в тюрьме. Ведь общество влияет на людей и в тюремных стенах. Заключение в тюрьму, как заметил Фуко, в наше просвещенное время называется «исправлением». Преступников надо исправлять — то есть возвращать их в рамки «нормы», — хотя нередко оказывается так, что это они исправляют нас, учат нас независимости и…

Чарли снова огляделся. Его столик, следующий, еще один — на лицах ни тени возмущения, словно директор говорит обычную, вполне соответствующую обстановке речь, как на любом городском мероприятии.

— …Полноте самореализации. Сейчас мы празднуем открытие бесценного сокровища, представленного на этой выставке, но нам есть что оплакивать — не только утрату произведений Лапета для его современников, но и утрату тех уилсонов лапетов, о которых мы уже никогда не узнаем. Наше общество должно найти в себе смелость приветствовать — не терпеть, а приветствовать — гениальность, какие бы необычные, неприятные, дерзкие, грубые и шокирующие формы она ни принимала. Ведь лицо истинной гениальности чаще всего именно таково. Сегодня вы пришли на эту выставку, проявили щедрость в отношении нашего музея — и тем самым доказали, что у вас такая смелость есть. Вы тоже дерзаете мечтать о грядущем, если так можно выразиться, «побеге». Необходимо стремиться к тому, чтобы любой из нас — в любом смысле — стал свободен. Это будет истинным наследием нашего времени, еще более важным, чем наш вклад в стабильность, благосостояние, будущее. И за это я приветствую вас!

Обычная порция вежливых аплодисментов. Как этот директор мог так долго вещать и ни разу не упомянуть, что именно изображено на картинах?! Чарли попробовал свистнуть, но никто даже не заметил, кроме соседки со «шлемом-пальмой» — та бросила на Чарли такой взгляд, словно у него не все дома.

Лампы уже погасли, Инки Блэнчард произнесла заключительные слова, гости начали вставать из-за столиков с маковыми букетами, но Марту все не оставляло изумление. Вбухать двадцать тысяч долларов в этот вечер — и ради чего? Рядом внезапно вырос Герберт Лонглиф, как ни в чем не бывало улыбаясь и болтая. Однако не прошло и минуты, как он уже повернулся к Гленну Брэнуэйсту. Джойс тоже сияла, явно в восторге от того, что оказалась в самой гуще такого значительного мероприятия. То и дело раздавался ее писклявый смех — «ай-ай-ай-ай-ай-ай-ай-ай», — когда до нее долетала шутка Оскара фон Эйрика или Сонни Проджа, увлеченных беседой друг с другом.

Гости устремились к главному входу, слишком узкому для такой толпы. Группки смокингов и вечерних платьев стекались воронкой, перемешиваясь между собой. Калейдоскоп пестрых пятен, круговорот…

И вдруг прямо перед собой Марта увидела — Чарли. Чарли и Серена — так близко, что встречи не избежать.

Они были ошарашены не меньше нее. Могучая грудь Чарли заходила под рубашкой, лицо на секунду приняло такое же беспомощное выражение, что и в то роковое утро, когда Марта застала его с Сереной. Серена застыла как вкопанная, приоткрыв губы и распахнув глаза, у нее словно перехватило дыхание.

Марта уже знала, что будет дальше. Будто слышала, как бегут в голове у Чарли нервные импульсы. Сколько раз она видела эти изменения у него на лице… Чарли расплылся в широкой улыбке. Потом загорелись глаза. Марта не могла точно предсказать его слова, но не сомневалась: ее ждет настоящий любительский спектакль.

— Кого я вижу?! — воскликнул он самым сердечным тоном. — Здор-ррово, Марта! Как поживаешь, подру-уга? Знать не знал, что ты здесь!

Хуже всего было это «Как поживаешь, подруга?». «Как поживаешь» он произнес фамильярно, по-простецки, смягчая звуки: «Кэк пошиваш?» — чистейшая Южная Джорджия. А «подру-уга» было просто издевательством. Парализованная такой наглостью, Марта только молча смотрела на него. Тогда Чарли повернулся к Герберту Лонглифу, одарил его улыбкой добродушного медведя вместе с энергичным кивком — так он обычно очаровывал тех, кого впервые видит, — и протянул руку. Понимая, что выбора у нее нет, Марта сказала дребезжащим голосом:

— Чарли, это Герберт Лонглиф.

— Герберт? — Чарли окинул ее спутника взглядом, полным скупого мужского восхищения. Марта так часто видела эти трюки за двадцать девять лет их брачного стажа, что сейчас ей было почти противно еще раз наблюдать их действие. — Чарли Крокер, Герберт! Очень приятно с вами познакомиться. Это моя жена, Серена.

Чарли положил руку на талию Серены — Серены в ее черном мини-платье с глубоким вырезом, столь модным в этом году у молодых, да, молодых и красивых женщин, — и развернул ее к Герберту Лонглифу. Марта мгновенно подалась назад. У нее не было никакого желания улыбаться и говорить что-то этому распрекрасному мальчику с грудями, которого завел себе бывший муж.

Как нарочно, Герберт Лонглиф, номинальный эскорт Марты, тут же попал под власть обаяния Чарли. Заулыбался, забормотал комплименты. Не успела она оглянуться, как Гленн, Оскар фон Эйрик и Сонни Продж тоже потянулись поближе к великому человеку. Минута — и вся компания как под гипнозом! Знаменитый атлантский магнат и его распрекрасный мальчик с грудями! Никаких «привет-пока», это не для мистера Герберта Лонглифа, нет-нет. У них с Чарли завязался оживленный разговор, Серена слушала их и приветливо смеялась, а Гленн, Оскар и Сонни Продж вторили ей. С каждой минутой их улыбки становились всё более подобострастными и заискивающими. «Великий Чарли Крокер снизошел до разговора с нами! Какое счастье!» За весь вечер они не уделали Марте и толики того внимания, каким окружили Чарли. Джойс оставалась на ее стороне, хотя кто знает? Может, в глубине души она тоже хотела пообщаться с великим человеком, погреться в лучах его мужского обаяния, как и все остальные.

— Так вот он какой, Чарли, — сказала Джойс.

Марта не ответила. Она невольно отступила еще дальше, пока поток стремящейся к двери городской элиты не отодвинул ее от кучки новых обожателей бывшего мужа. Гости, стоившие ей восемнадцать тысяч долларов, начисто забыли о ее существовании — все, кроме Джойс. Марта боялась разговаривать с подругой. Боялась, что расплачется.

— Марта! Марта!

Она обернулась. Ее звал приятный мужчина лет сорока с гладким, почти нетронутым морщинами лицом и густыми светлыми волосами. Он слегка согнулся, словно от кого-то прятался. Кажется, немного навеселе. Марта не узнала его, но про себя отметила, что в этом рыбном месте он редкий экземпляр — помнит, как ее зовут.

— Я — Рэй Пипкас, Марта! Из «ГранПланнерсБанка»!

Имя ей ничего не сказало, но в памяти начали всплывать долгие часы, проведенные в обществе сотрудников «ГранПланнерсБанка», когда Чарли убалтывал их насчет громадных займов.

Светловолосый, все еще осторожно согнувшись, подошел к ней и пожал руку.

— Я вас давно заметил, но никак не мог подойти — такая толпа! — Он продолжал широко улыбаться, но глаза бегали. — Забавно, я как раз вчера думал, как бы мне с вами связаться!

— Со мной?

— Да! Мне нужно кое о чем с вами посоветоваться! Можно вам позвонить?

Он улыбался и улыбался, будто его заклинило, а глаза все бегали из стороны в сторону. Пьян, это точно.

С другой стороны, на сегодняшнем празднике ее триумфального возвращения в свет и обретения новой судьбы этот человек — единственный, кто за весь вечер проявил к ней хоть какой-то интерес.

— Э-э-э, конечно, мистер…

— Пипкас! — воскликнул он. — Рэй! Просто Рэй!

Вытащив из нагрудного кармана ручку, он принялся лихорадочно искать бумагу. Не найдя ничего подходящего, потянул из рукава смокинга белую манжету рубашки и занес над ней ручку.

— Записываю!

— Только не на рубашке! Не отстирается же.

— Да-да! Лучше здесь! Вот здесь! — Теперь он поднес ручку к ладони и разулыбался еще шире. Пьян, точно пьян. Но Марта продиктовала ему номер, и он записал его на ладони.

— Ну, так-то не потеряю! — У него в глазах вспыхнули веселые искорки. — А вот на рубашке — кто знает!

Так и не разогнувшись, мистер Рэй Пипкас попрощался и отбыл. Марта тут же забыла о нем. Она мрачно смотрела в сторону Герберта Лонглифа и прочих, гадая, сколько еще будет длиться сеанс поклонения великому Чарли Крокеру.

— Кто это? — спросила Джойс.

— Честно говоря, понятия не имею. Кто-то из «ГранПланнерсБанка». Видимо, мы познакомились, когда Чарли брал там кредиты.

И Марта продолжила свои горькие наблюдения за лучащимся мужским обаянием мистером Крокером и его новыми обожателями. Очередные скальпы в коллекции Чарли.

Вот тебе и новая судьба.

ГЛАВА 19. Испытание

Следующие два дня, понедельник и вторник, прошли так спокойно, что Конраду начало казаться, будто жизнь входит в колею — неприглядную, но все-таки сносную. Душная камера, болтовня Пять-Ноль, нецензурный трёп из соседних камер сменялись тревожными часами в общей комнате, когда Конрад, украдкой следя за Ротто и его свитой, изо всех сил делал вид, что окружающее его совершенно не интересует. Можно было писать Джил, Карлу и Кристи, можно было читать наставления Эпиктета, посланника Зевса. С разодранным томиком Конрад теперь не расставался.

До среды ничего подозрительного не происходило. В вечернее «общее время» Ротто вышел из угла, занятого белыми, и пошел к Громиле. Он забрался в самую глубь территории черных, где главарь, окруженный своими приспешниками, увлеченно смотрел на экран. Даже слепой теперь заметил бы неладное — в «общей комнате» смолкло всё, кроме телевизора, который показывал фильм «Планета Ретро»: мелькали картины будущего, уродливого мира-хаоса — более-менее сносно там работали только взрывные установки, автоматы и бронетранспортеры. Гробовая тишина в бетонной коробке нарушалась лишь приглушенными звуками стрельбы и взрывов, урчанием двигателей и скрежетом гусениц.

Ротто был не такой гигант, как Громила, но глубокие шрамы и сломанный нос делали его одной из самых устрашающих фигур «общей комнаты».

— Эй, Громила, — сказал Ротто. — Моим людям нужен телефон.

— Ага! — Темнокожий главарь не изменил своей небрежной позы и не оторвался от «Планеты Ретро», давая понять, что вылазка Ротто нисколько его не волнует. — Ага, дело ясное. Но тока, бра, ты сам глянь. — Он махнул рукой в сторону телефонов. Двое черных разговаривали по ним, еще шестеро ждали своей очереди. — Видишь, народу до фига. Подваливай лучше завтра.

— Слышь, моим людям нужно звякнуть — кому хозяйке, кому адвокату. Как насчет уважения, а? Мы-то вас уважаем.

— Дело хорошее, бра, — кивнул Громила, — дело хорошее. Завтра — пожалуйста, без проблем. А сегодня ну никак. — Он с деланым сожалением покачал головой.

Какое-то время диалог продолжался в том же духе. Громила со своей группой обладал достаточным численным превосходством, упрямством и силой, чтобы никого не подпускать к телефонам. Но с «Арийцами», как Пять-Ноль объяснил Конраду, надо было держать ухо востро. Эти отморозки запросто могли пырнуть чем-нибудь, ударить, навалиться на Громилу или любого из его шайки, о последствиях они не думали. Повидав в деле самого неказистого из них, Шибздика, Конрад в этом не сомневался.

Наконец Ротто отправился в свой угол, не добившись ничего, кроме обещаний насчет «завтра», которые в сущности ничего не значили — на следующий день прежние договоренности всегда забывались. Ротто вернулся мрачнее тучи. Ни на кого не смотрел, избегал даже Гнуса и Аморала. К нему проявили грубое неуважение, и все это понимали. Но, как бы там ни было, обитатели блока D облегченно вздохнули, в общей комнате снова установился обычный гул, а по телевизору началась реклама. Мелькнула стройная блондинка, и лицо ее вдруг заняло весь экран. «Супер-ро-ооооовный», — губы сложились в идеальное «О», между зубами показался ярко-розовый язычок.

— Киска, лучше кое-что на мне подравняй. — Рэп-мастер Эм-Си Нью-Йорк оглянулся на главаря, ожидая одобрения.

Когда их развели по камерам, Пять-Ноль сказал Конраду:

— Буммай, бра! Громила опустил Ротто по максусу, мало не покажешь! Этот аб-бал отыграса на ком-нить! — Гаваец скорчил гримасу и закатил глаза.

На следующий день «общее время» проходило спокойно.

Конрад уселся на прежнее место и погрузился в наставления Эпиктета. Не так уж и сложно было отключиться от всего, сидя за металлическом столом и читая «Стоиков». Эпиктет говорил чрезвычайно простые вещи, повторял их снова и снова, только по-разному. Все люди — дети Зевса, давшего каждому искру своего божественного огня. Если ты получил эту искру, никто уже не в силах ее отобрать, даже сам Зевс. В этой искре — дар рассуждения, способность желать и отвергать, стремиться и избегать. Но к чему стремиться, чего избегать? «Стремиться к доброму, — говорит Эпиктет, — и избегать дурного». Бессмысленно проводить свои дни, сокрушаясь о том, что не зависит от нас — о деньгах, имуществе, славе, власти. Так же бессмысленно пытаться избежать того, что от нас не зависит, — тирании Нерона, тюремного заключения, опасности извне (Конрад кивнул, читая эти строки). Особенно Эпиктет презирал тех, кто «живет в страхе, только жалуется и трепещет, как бы не случилось чего». «Зевс! — воскликнул он однажды. — Пошли мне любое испытание, какое пожелаешь! Ведь у меня есть силы и подготовленность, дарованные тобой, и я могу обратить себе во славу все, что бы ни случилось!» Он говорил своим ученикам: «Как думаете, что вышло бы из Геракла, если бы не встретились ему лев, гидра, лань, вепрь, всякие несправедливые и звероподобные люди, от которых он избавил и очистил Землю? И что бы он делал, если бы ничего такого не существовало? Не ясно ли, что спал бы, закутавшись, продремал бы всю жизнь в неге и покое? Он никогда не стал бы Гераклом! Ну а если бы даже и стал, что толку было бы в нем? Какая польза была бы от мощных его рук, от его силы, стойкости и благородства, если бы подобные обстоятельства и предметы не встряхнули его и не закалили упражнениями?»

Монотонный гул «общей комнаты» снова смолк… Конрад оторвал взгляд от страницы. Сердце бешено заколотилось. Ротто! Ротто покинул территорию «Арийцев» и сейчас направлялся к металлическим столам — эту походку Франкенштейна он, видимо, перенял у своих собратьев-оки. Улыбку, которая перекашивала угрюмую физиономию, делали особенно отвратительной сломанный нос и шрамы. Выпуклые бицепсы так и бросались в глаза. Куцый сальный хвост под лысеющим затылком мерно подрагивая — Ротто шагал в сторону Конрада. Конрад теперь смотрел прямо на него, даже не притворяясь равнодушным. Его будто парализовало.

Однако Ротто смотрел не на Конрада. Он прошел мимо, к Покахонтасу, который, как всегда, распластался на столе. «Общая комната» замерла, только сорокалетний Старик все шаркал, правда, теперь как можно дальше от Ротто, у противоположной границы территории белых. Ротто сел рядом с Покахонтасом. Тот приподнял мертвенно-бледное лицо — ровно настолько, чтобы увидеть подошедшего, — да так и застыл. Как загипнотизированный удавом кролик (о способности змей гипнотизировать жертву Конрад узнал из мультфильма «Книга джунглей»). Ротто одарил беднягу приветливой улыбкой людоеда, наклонился и что-то сказал — Конрад не разобрал слов. Губы у Покахонтаса то складывались в вежливую улыбку, то шевелились в глухом бормотании. Но глаза оставались прежними. В них стоял отчаянный, пронзительный страх. Голову Покахонтас не поднял, только повернул набок, так и разговаривал, глядя снизу вверх. Рыжий «ирокез» колыхался в такт его тяжелому дыханию. Ротто рассмеялся, словно услышал что-то очень забавное, и снова что-то сказал. Жуткая беседа, казалось, длится целую вечность, хотя на самом деле они говорили минуты три-четыре. Потом Ротто дружески похлопал Покахонтаса по плечу, снова осклабился в улыбке и отбыл к свите, щеголяя своей франкенштейновской походкой.

Конрад был потрясен. («А если бы на его месте был я?») О том, что означает подобный разговор, можно было только строить догадки, одну ужаснее другой. Чем и были заняты остальные обитатели этой бетонной коробки. Кто украдкой, кто прямо, они в последний раз рассматривали Покахонтаса, который на секунду выпрямился, обреченно вздохнул и опять уронил на стол безбровое лицо и руки. Потом никто уже не смотрел на него, словно опасаясь даже через взгляд подцепить какую-то ужасную заразу.

Конрад решил вернуться к чтению. Сначала он был до того встревожен, что слова только мельтешили перед глазами, сливаясь в какой-то сплошной гуляш. Прошло пятнадцать минут, полчаса, час… в «общей комнате» восстановилось привычное шаткое равновесие… Конрад наконец успокоился. И все-таки он не мог отогнать от себя мысль о бедном Покахонтасе. Что можно сделать для этого одинокого, странного, беспомощного человека, если случится самое худшее? Что сделал бы Эпиктет? Где-то тут было об этом… кажется, в книге III. Конрад зашелестел страницами… книга III, книга III… вот. Глава двадцать четвертая, «О том, что не следует испытывать привязанность к тому, что не зависит от нас». «Несоответствие другого природе пусть не будет злом для тебя. Ты ведь рожден не для того, чтобы разделять с кем-то униженность и несчастье, ты рожден для того, чтобы разделять счастье. А если кто-то несчастен, помни, что он несчастен по своей вине. Ведь Зевс создал всех людей на то, чтобы они были счастливыми, на то, чтобы они были стойкими»

И один из учеников спрашивает: «Как же тогда я буду любить своих близких?» — «Как благородный, как счастливый, — отвечает Эпиктет. — Ведь разум никогда не велит ни быть низким, ни быть сломленным, ни зависеть от другого, ни жаловаться когда бы то ни было на бога или на человека. Люби, если будешь соблюдать все это. Если же из-за любви к своим близким (что бы ты ни называл этой любовью) тебе придется быть рабом и несчастным, то нецелесообразно быть любящим своих близких. Мы находим множество оправданий для слабых духом: одни для ребенка, другие — для матери или братьев. Однако ни из-за кого не должны мы быть несчастными, но должны быть счастливыми благодаря всем, главным же образом благодаря Зевсу, который создал нас для этого».

Конрад оторвался от книги и посмотрел на Покахонтаса, кажется полностью покорившегося ужасной судьбе — до чего беспомощно распростерся он на холодном столе! Как ему плохо, как жесток Эпиктет! Может, это обратная сторона стойкости, с которой древний философ учит встречать беду? Конрад не знал, сможет ли он стать таким черствым… он продолжал разглядывать Покахонтаса… Что же этот человек сделал с собой, со своим лицом, с волосами! Всё в нем кричит: «Смотрите на меня! Я хочу вас шокировать!» Дырчатый пунктир в ушах вторил этому крику — видимо, Покахонтас носил целый набор серег. Из-за сбритых бровей бесцветные глаза на обморочно-бледном лице казались полубезумными, словно у призрака. Женская семенящая походка с прижатыми к бокам локтями… «Если кто-то несчастен, помни, что он несчастен по своей вине… Мы находим множество оправданий для слабых духом…»

Суровые фразы мелькали в уме одна за другой, и Конрад пытался применить поучения Эпиктета к разыгравшейся перед ним драме… Да, применить-то можно, и все-таки — каковы обязательства стоиков, людей, крепких духом, по отношению к окружающим?

Конрад вдруг вспомнил, что не знает даже настоящего имени Покахонтаса.

В камере, пока они ждали тележку с ужином, Пять-Ноль только и знал, что судачить о заигрываниях Ротто с Покахонтасом. Сидя на краю койки, гаваец тряс головой:

— Эдод бшой хаый махух, — «этот длинный белый педик», — зассал по максусу. Моккай-мертвяк, — «он хуже чем мертв».

Конрад прислонился к стене напротив и скрестил руки на груди.

— Но что он мог сделать, Пять-Ноль?

— Ш-што г'годно! Шш-то г'годно… Ты помш, што я говорил? Или ты играешь или ссышь. Невидимым нез-зия быть. Никада! Эди хымыри только подумай, шо ты ссышь, тут же огребешь. Буммай, тут же схарзают! Эдод Покахонтас — эдод махух — вау, буммай! Мог ще схлестнуть с Ротто, дать по морде.

— Шутишь? — усмехнулся Конрад. — Он же хиляк. Как лапша. Ротто бы тут же его прикончил.

— Да-а? Лучше эдод махух получить по морде, чем што Ротто будет сделать ему. Точняк, бра. — Пять-Ноль опять затряс головой. — Громила опустил Ротто, теперь Ротто над'доказай, что он таххой же здоровый, сильный аб-бал. И по максусу. Покахонтас огребет, мало не покажешь.

После ужина, в вечернее «общее время», Конрад был взвинчен. Как всегда, он устроился за столом с растерзанной книгой, но не спускал глаз с Покахонтаса… и Ротто. Покахонтас больше не сидел на своем месте. Теперь он все время был на ногах — слонялся по краю территории белых, стараясь держаться подальше от Ротто и при этом не залезать во владения черных или «Нуэстра Фамилиа». Вид у него был жуткий. Нескладное, долговязое тело, спина, изогнутая вопросительным знаком, голова с жестким темно-рыжим «ирокезом» на вытянутой длинной шее. Мертвенно-белые безволосые руки торчали из рукавов желтой робы — кости, едва прикрытые плотью. Казалось, у Покахонтаса не было ни единого мускула. Конрада грызло желание что-нибудь для него сделать, что-нибудь сказать, ободрить (только как?)… хоть что-нибудь… Остальные шарахались от несчастного, как от чумы. Пять-Ноль стоял у стены на территории «Нуэстра Фамилиа», болтая с Флако, одним из своих приятелей-мексиканцев. Оба посмотрели на Покахонтаса, и Пять-Ноль снова принялся качать головой, теперь уже с сардонической улыбкой. Даже шизик Старик не желал иметь дела с этим ходячим несчастьем. Если ноги приносили его близко к кружившему на одном месте Покахонтасу, Старик разворачивался и тут же шаркал в другую сторону.

А Конрад… Разве не сказал Эпиктет: «Не следует сокрушаться о том, что не зависит от нас»? Разве он не учил: «Ты рожден не для того, чтобы разделять с кем-то унижение и несчастье» и «Если кто-то несчастен, помни, что он несчастен по своей вине»? Разве он не сказал, что мы напрасно находим множество оправданий для слабых духом? Что мы никому не должны позволять делать нас несчастными? Да, все это его наставления, а Эпиктет для Конрада сейчас единственный компас… и Конрад останется в стороне. А что, если он неправильно понял древнего мудреца? Использовал его слова, чтобы уклониться от своего прямого долга, оправдаться в собственных глазах? Но ведь Эпиктет сказал, что если любовь к близким делает тебя рабом и несчастным, то не следует любить близких! Да, это его слова… Конрад снова и снова перебирал все доводы…

Громила качался в проходе перед душем. Желтый верх робы он снял, и его шея, грудь, плечи, вздувающиеся мускулы рук казались гигантскими, гипертрофированными. Вокруг околачивались пять-шесть парней из его свиты, наперебой стараясь угодить. Даже Ротто со своей шайкой не обращал внимания на Покахонтаса, да и на самого Конрада — по крайней мере тот ничего такого не замечал.

Время шло, сперва медленно, потом все быстрее и быстрее. Конрад постепенно успокоился и взялся за новое письмо Джил, Карлу и Кристи, а потом стал читать книгу II Эпиктета. Вскоре пришла пора возвращаться в камеру, ложиться на койку, снова слушать крики в пустоту и оклендские баллады рэп-мастера Эм-Си Нью-Йорк.

Вечером следующего дня «общее время» шло как обычно. Когда Конрад в последний раз отрывался от книги, обводя взглядом комнату, Покахонтас уныло бродил по краю территории белых, а Ротто с шайкой расположился в центре своих владений. Телевизор переключили на спортивный канал, где шли соревнования по бобслею. Поверх свиста и скрежета летящих саней звучал ровный, хорошо поставленный голос комментатора. После криков и взрывов, визга Лорелеи Уошберн, голливудских имитаций уличных разборок, постоянно лившихся на голову с телевизионной подставки, в бобслее было даже что-то умиротворяющее. Конрад снова нырнул в книгу III…

«Думаешь ли ты о том, что суть всех зол, неблагородства и малодушия в человеке — не смерть, а страх смерти? Так вот, против него упражняйся, сюда пусть будут направлены все рассуждения, упражнения на деле, чтения на занятиях, и ты узнаешь, что только так люди становятся свободными».

Конрад вдруг вскинул голову, сам не понимая почему. И только тогда заметил, что привычный шум «общей комнаты» опять стих. Бросил взгляд туда, где обычно стоял Ротто со товарищи — пусто, никого… Конрад стал высматривать Покахонтаса. Но бледное, тощее привидение уже не маячило у стены… И на соседнем столе оно не было распластано. Там, где раньше сидел Покахонтас, устроились теперь большая часть «Нуэстра Фамилиа» и Пять-Ноль, погруженный в разговор с Флако. Гаваец стрельнул взглядом в сторону душа. Флако тоже туда поглядывал. Конрад последовал их примеру. К его удивлению, пять или шесть парней Ротто, включая Гнуса и Аморала, выстроились у входа в помывочную, как часовые — нельзя было не только войти туда, но и заглянуть. Наверно, успели как-то договориться с Громилой и его шайкой. Самого Ротто не было видно. Сани со скрипом и свистом пролетали по желобу… Невозмутимый низкий голос продолжал комментировать… Слышались всплески аплодисментов… Шизик старался шаркать как можно дальше от душа…

Что бы ни делали с Покахонтасом, это совершалось сейчас, в душе за бетонной перегородкой. Какой-то внутренний импульс подталкивал Конрада встать и направиться туда, но он этого не сделал. Он даже не шевельнулся. Просто сидел и смотрел. Воздух, казалось, потрескивал от напряжения.

После нескольких минут, которые длились для Конрада целую вечность, строй белых у входа в душ слегка расступился. Двое отошли на шаг, из-за их спин показался долговязый сутулый парень дегенеративного вида по прозвищу Скелет. За ним — грузный бородатый оки Пузырь. Он поддергивал на ходу желтые штаны робы. И, как по команде, шайка Ротто сделала шаг от входа в душ и пошла к своему месту в общей комнате — гуськом, по стенке. Конрад сразу понял почему — чтобы не попасть в поле зрения видеокамеры. Вся «Нуэстра Фамилиа», включая Пять-Ноль, демонстративно не смотрела в их сторону. Шаркающий Старик постарался отойти подальше. Громила и его свита наблюдали за этим маршем с явным любопытством. Конрад не отводил взгляд. Он ничего не мог с собой поделать. Мысль о том, что сейчас произошло, лишила его самообладания. И он увидел то, что, в общем-то, ожидал увидеть. Из-за бетонной перегородки показалась наполовину лысая голова с тонким сальным хвостом. Потом отморозка стало видно в полный рост — Ротто вышел и осмотрелся. Выше пояса на нем ничего не было, мощный торс лоснился от пота. Ротто слегка нагнулся и, как показалось Конраду, демонстративно поправил желтые штаны. Заложил большие пальцы за резинку и преспокойно пошел к своим. Демонстрируя свою знаменитую походку Франкенштейна, раскачиваясь на негнущихся ногах и двигая плечами, Ротто обводил торжествующим взглядом всю «общую комнату», словно проверяя, все ли в курсе. Конрад хотел отвести глаза, но тот же внутренний импульс удержал его. На секунду их взгляды встретились — Ротто шел вдоль стены, Конрад сидел за столом над страницами Эпиктета. Ротто чуть шевельнул губами, но Конрад так и не понял, что означало выражение его лица. Потом отморозок перевел взгляд на что-то другое, продолжая свое триумфальное шествие к территории белых.

«Общая комната» безмолвствовала, лопотал только телевизор. Там, видимо, шла реклама — Конрад слышал неестественно громкий детский смех, переливы саксофона…

Тем временем из-за бетонной перегородки показалась еще одна фигура. Рыжий «ирокез» на безжизненно-белой бритой голове — первое, что заметил Конрад. Покахонтас, шатаясь, ковылял к выходу из душа. Когда он добрел до края перегородки, стало видно, как он судорожно натягивает желтые штаны поверх впалого, тоже неестественно белого живота. На лице, теперь еще более бледном и жутком, застыло странное выражение. Безволосые брови сошлись к переносице, рот приоткрылся, словно Покахонтас пытался вспомнить что-то очень важное. Потом он закрыл глаза, уронил голову на грудь, подбородок задергался. Беззвучно всхлипывая, Покахонтас шагнул в комнату. Открыл глаза, огляделся. Обитатели комнаты старались избежать его взгляда. «Арийцы», «Нуэстра Фамилиа», Пять-Ноль, даже Громила со своей командой и шизик Старик, сделавший очередной зигзаг и зашаркавший прочь от несчастного, — все, кроме Конрада, отводили глаза. Покахонтас выпрямился и упер ладони в бока, словно пытаясь собраться и вести себя с достоинством. И тут же — прямо на месте — рухнул. Упал в обморок, лишился чувств, растянулся на бетонном полу. Ротто, Гнус, Пять-Ноль, Флако, Уэддо, Крутто — все были в десяти шагах от него, но никто даже пальцем не шевельнул. Сани снова со свистом понеслись по желобу, в далекой холодной стране, бог знает где, раздались всплески аплодисментов. Конрад поднялся с привинченного к полу стула — он больше не мог сопротивляться своим внутренним толчкам, даже с помощью Эпиктета. Голова гудела, и он уже не слышал телевизора, вообще ничего не слышал. «Арийцы» и «Нуэстра Фамилиа» настороженно смотрели на Конрада, когда тот шел по границам их территорий. Пять-Ноль так таращился на него, делал такие глаза, что Конрад без труда читал его мысли: «Ну всё, у хатника моего крыша поехала». Дойдя до Покахонтаса, Конрад сперва подумал, что парень мертв. Покахонтас лежал ничком, неестественно вывернув шею — казалось, он смотрел куда-то в потолок, хотя глаза совсем остекленели, а рот широко открылся, словно оттуда только что вырвался последний вздох. Какой-то грибок, отвратительная плесень на коже! Нет, это всего лишь рыжеватая щетина, она пробивалась не только на лице, но и на голове, там, где волосы были сбриты.

Конрад опустился на колени и попробовал заговорить с ним. Он даже не знал настоящего имени несчастного! Не Покахонтасом же его звать…

— Ты меня слышишь? — Конрад тронул худое плечо.

Ответа не было. Конрад потрогал его шею, пульс бился. От Покахонтаса сильно воняло. Боясь заходить за бетонную перегородку, он, наверно, не мылся с тех пор, как прибыл в Санта-Риту. Ноги переплелись, словно он упал на бегу. Сзади, на смятых желтых штанах, расплывалось кровавое пятно. Конрад опять положил руку ему на плечо.

— Не вставай, слышишь? Сейчас позовем на помощь!

Все еще стоя на коленях, он умоляюще посмотрел на остальных заключенных… желтые фигурки, застывшие по углам… Конрад встретился взглядом с Пять-Ноль.

— Позовите охранников! У него кровотечение!

Брови у Пять-Ноль так и взмыли вверх, словно Конрад предлагал ему слетать на Луну. Конрад завертел головой, обшаривая взглядом бетонную коробку — видеокамера! Она висела под потолком в том углу, где были владения Громилы. Конрад встал и вышел на середину комнаты, в самый центр обзора. Глядя прямо в объектив, он замахал руками и крикнул:

— Э! Охрана! — И тут же осознал, что впервые произнес это «Э!». Санта-Рита брала свое. — Здесь нужна помощь! Человеку плохо! — Конрад показывал в сторону Покахонтаса, не отводя глаз от объектива. — У него кровотечение! Э! Охрана! Человеку плохо!

Тут же появились два охранника, Арментраут и второй, худощавый, который урезонивал Шибздика перчаткой Майкла Джексона.

— Черт, ну что тут такое? — Арментраут наклонился над Покахонтасом.

Конрад ответил не сразу. Он прекрасно понимал, что вся «общая комната» ловит каждое его слово.

— Не знаю, — наконец ответил он. — Стоял вот тут, и вдруг… ну, упал в обморок.

«Я и так далеко зашел, — сказал он себе, — почему же не рассказать им правду?» Но не рассказал.

Рядом с Покахонтасом присела медсестра Труди. Эта Трутня, постоянная мишень для насмешек, оказалась довольно симпатичной полной женщиной лет сорока. Конрад, никогда не видевший ее вблизи, удивился. Даже бесполая униформа — белая блуза, брюки и белые ботинки на плоской подошве — не могла скрыть ее женственности, такой мягкой, молочно-белой, и ее золотисто-рыжих волос, собранных на затылке в аккуратный пучок. Медсестра наклонилась к самому лицу Покахонтаса и ласково заговорила с ним. Несчастный посмотрел на нее, что-то пробормотал. Арментраут перешагнул через Покахонтаса, встав прямо над ним, подхватил под мышки и поднял. Нескладная фигура в сильных руках Арментраута повисла над полом, как пластмассовая кукла. Рыжий гребень «ирокеза» свесился в сторону, голова со щетиной-грибком тянула вниз шею — тонкий бледный стебель, готовый сломаться под ее весом. Ноги беспомощно пытались нащупать пол, пока охранники выносили Покахонтаса из «общей комнаты», закинув его руки себе на плечи. Кровавое пятно еще больше расползалось по брючине. Прежде чем выйти, медсестра обернулась и посмотрела на Конрада. Это была не просто улыбка. Это был такой теплый, ласковый взгляд… Конрад больше не мог называть ее Трутней. Ему хотелось обнять эту женщину. Обнять, прижаться щекой к ее щеке. Ни одна женщина не смотрела на него так после… после… сейчас Конрад даже думать об этом не мог… он и за сам не понимал, почему хочет обнять эту женщину.

Конрад остался стоять там, где упал Покахонтас, совсем один, понимая, что стал центром внимания всей «общей комнаты» — вот уж чего ему меньше всего хотелось. Было слышно только бормотание телевизора на территории черных. Спортивный комментатор оставил свой бесстрастный тон:

«Эл Уэстерфилд! Капитан команды США по бобслею — наших чемпионов! — победителей чемпионата в австрийском Фогельсбайне! Эл, мои поздравления!»

«Спасибо, Сэм», — выдохнул запыхавшийся капитан.

«Эл, ваша победа имеет огромное значение — первый чемпионский титул для американской команды бобслеистов за — сколько уже? — почти двадцать лет. Хотя она висела на волоске!»

«Да, мы чуть не упустили ее, Сэм!» — все еще запыхавшись, но с явным восторгом.

«Если честно, я думал, на третьем повороте она от вас ускользнет».

«Я тоже так думал, Сэм. — Глубокий вздох. — Сам виноват — немного перестарался, и мы чуть не вылетели за бровку. Но вовремя сбалансировал сани, откинулся, и нас будто толкнуло под зад — наверно, мы даже наверстали какую-то долю секунды».

«Похоже, Эл, толчок под зад был неслабый — самый мощный толчок под зад за всю историю чемпионата! Эл Уэстерфилд, капитан американских бобслеистов-чемпионов!»

На обратном пути к столу Конрад почувствовал — кожей почувствовал, это было именно ощущение, а не мысль, — что никто на него не смотрит. И «Арийцы», и «Нуэстра Фамилиа» отошли подальше от его маршрута, не рискуя связываться с парией. Черные глаза на скуластом лице Пять-Ноль лишь мельком стрельнули в его сторону. Он поднял брови и слегка пожал плечами — «Ну что тебе сказать?» — и тут же отвернулся к Флако, словно по какому-то важному делу.

Сидя на привинченном к полу стуле, Конрад даже не притворялся, что читает. Он просто сидел и смотрел… в никуда… разглядывал трещины на бетонной перегородке душевой. Сердце тяжело билось. Подмышки взмокли. В груди было тесно от злобы, страха и вины. Карась, не прибившийся ни к какой стае в этой бетонной коробке, молодой, хорошо сложенный, беспомощный и беззащитный, у всех на виду — а теперь еще и всеми отвергнутый и презираемый. Он не только пришел на помощь неприкасаемому, пропащему, опущенному уроду-гомосеку, он едва не стал «дятлом»-осведомителем. Ротто со своими приспешниками только успел выйти из душа, а он уже стоял посреди комнаты и вопил: «Э! Охрана!» — звал крекеров на еще не остывшее место преступления… Да! Но кто из этих людишек, кто из клана черных, белых или латиносов с их крестами, татуировками, буграми мускулов решился бы на элементарное сочувствие к несчастному отщепенцу вроде Покахонтаса? Никто! Ни один из них! Разве это по-человечески — отворачиваться и молчать, когда какой-нибудь отморозок захочет надругаться над человеком? Ну, а сам-то он? Где был раньше? Пришел на помощь, ничего не скажешь — когда было уже поздно! Почему он так и не подошел к Покахонтасу, не предложил дружбу, защиту? Почему лишь смотрел, как тот болтается в этой бетонной коробке совсем один, без единого слова поддержки? «Почему… или, — подумал Конрад, — я слишком строг к себе?» Был ли у этого несчастного вообще хоть какой-то шанс? Покахонтас сам изуродовал себя. Сбрил волосы и брови, поставил «ирокез», наделал дырок в ушных мочках — добровольно превратился в жалкое существо, неспособное защитить себя ничем, кроме извращенного: «Смотрите на меня! Я урод и доволен этим!» Конрад снова услышал слова Эпиктета: «Ты рожден не для того, чтобы разделять с кем-то унижение и несчастье… если кто-то несчастен, помни, что он несчастен по своей вине… не следует сокрушаться о том, что не зависит от нас».

Конрад до того разошелся, что внезапно все, клокотавшее в нем — страх, вина, злоба, — обернулось против Эпиктета. Что подсказывал ему этот великий учитель? Всего лишь молчать, закрыть глаза, как все остальные, как мексиканцы, как Пять-Ноль, как шаркающий сумасшедший Старик, как Громила, если на то пошло — просто бездействовать? Значит, только что обретенный бог, Зевс, — не настоящий бог? А Эпиктет — лживый проповедник? «Если это так, — думал Конрад, — у меня больше ничего не осталось, не на что больше надеяться, не на что опереться, нет даже этой крошечной искры божественного огня, которая еще сегодня утром давала мне единственный проблеск надежды среди кромешной тьмы…» И тут же — волна горького раскаяния. Что он делает?! При первом же испытании, посланном Зевсом, он сдается! Предает свою веру! А ведь это для него писал Эпиктет: «Взгляни на способности, которые у тебя есть, и, разглядев их, скажи: „Зевс! Пошли мне любое испытание, какое пожелаешь! Ведь у меня есть силы, дарованные тобой, и я могу обратить себе во славу все, что бы ни случилось!“» «Но нет, — стыдил он потом, — вы сидите, трепеща в страхе, как бы не случилось того-то, горюя, сокрушаясь и стеная, когда случается то-то. И вы еще вините богов! Действительно, какое может быть иное следствие из такого неблагородства, как не нечестивость?» Нечестивость. Пришло первое испытание — и он уже отрицает могущество Зевса. Конраду стало стыдно. Он отрицал не только Зевса, но и собственную душу. «Что такое ты, рабское существо, — спрашивал Эпиктет, — если не душа, таскающая труп и кружку кровишки?» Что такое это его тело, о котором он так волновался и заботился, если не труп и кружка кровишки? Единственная живая частица в нем — душа, и душа эта не что иное, как искра Зевса.

Все так же сидя на стуле, Конрад положил руки на книгу и закрыл глаза. Он понимал, что все, вся «общая комната», смотрят на него. Ну и что? Он не подчиняется их кодексу грубой силы и псевдомужественности. Конрад закрыл глаза и одним махом выкинул этих полуживотных из своих мыслей и чувств вместе с пустой болтовней, руганью и тупыми телепередачами. Он постарался освободить разум, открыть свое сердце, поры кожи, все клеточки и сосуды, всё, всё, до мозга костей… Он освободил тело, этот труп с кружкой кровишки, от всех ощущений. Он стал сосудом, жаждущим лишь одного — наполниться божественной энергией…

Конрад до того погрузился в транс, что даже не знал, сколько длилось это состояние, но внезапно что-то — он и сам не понял что — заставало его открыть глаза. Тут же вернулись жужжание голосов, обычные звуки и картины общей комнаты. Боковым зрением Конрад увидел — к нему идет Ротто. Хотелось отвести глаза, но что-то опять заставило его посмотреть прямо в лицо отморозку. «Зевс! Пошли мне любое испытание, какое пожелаешь!» Высокий, накачанный Ротто. Бугры мощных грудных мускулов, выступающих под желтой робой. Стянутые в хвост волосы, до того сальные, что отражают верхний свет. Главарь. Конрад поискал глазами Пять-Ноль — нет, он не ждал от него помощи, просто гаваец был его единственным товарищем здесь, единственным хоть сколько-нибудь близким существом, у которых мы привыкли искать ободрения и поддержки. Вот он, Пять-Ноль, его плоское желтоватое лицо, блестящие черные волосы — топчется футах в тридцати от Конрада со своими приятелями-латиносами, ждет очередной потехи, как и все остальные в этой бетонной коробке.

Отморозок уже стоял рядом, глядя на Конрада сверху вниз. Брови чуть приподняты, на губах легкая непроницаемая усмешка. Конрад почему-то заметил, казалось бы, самую незначительную деталь — масляные желтоватые белки глаз Ротто.

— Э, пацан. Я присяду, не возражаешь? — Низкий голос, бесцеремонная, делано дружелюбная интонация.

Конрад не знал, как быть. За ними наблюдала вся общая комната. Нельзя было просто молча слушать и соглашаться, как Покахонтас. Но что предпринять, что? Ротто уже сидел на соседнем стуле, опершись щекой о ладонь, и смотрел Конраду прямо в глаза, точно так же, как раньше Покахонтасу.

— Ну, как жизнь, Конрад? — Тот же низкий голос, вкрадчивый тон.

Конрад лихорадочно соображал, как себя вести. Эпиктет! Что философ говорил об этом? Испытание началось — что его учитель ждет от него?

— Значит, это твоя первая ходка, Конрад? — Сочувствующий, почти медовый голос. — Охо-хо-хо-хо-о-о-о… помню это дело… помню… — Ротто покачал головой, поморщился, словно само воспоминание причиняло ему боль. Придвинулся еще ближе, теперь его лицо, глаза с желтоватыми белками, отвратительная вкрадчивая улыбка были совсем рядом. — Кто-нить из этих долбаных залупался?

Конрад молча смотрел на него, отчаянно ища выход. «Разговаривает со мной как с Покахонтасом! А я тоже хорош — пялюсь на него, как Покахонтас, как кролик на удава! Действуй! Сделай что-нибудь! Сейчас же! Но что? „Работай языком“, — советовал Пять-Ноль…»

— Вот что, пацан, — Ротто понизил голос, — хошь позвонить? Позвонить домой? Прям сегодня? Я с этими долбаными всё утряс, — он мотнул головой в сторону группы черных, — они дают телефоны мне и моим пацанам.

«Так же, как с Покахонтасом!»

— Без ботвы, пацан. Прям сичас. И трепись сколько хошь. Я тебе вот что скажу — есть одна вещь, которую здесь точняк надо сделать. Надо всем этим долбаным показать, что ты не один тут болтаешься, что на твоей стороне кто-то есть. Чтоб ни одна зараза на тебя не наехала, даже не думала залу…

И вдруг, еще сам не сознавая, что хочет сделать, Конрад вскочил и бросил на Ротто яростный взгляд. Тот удивился, отпрянул, даже привстал на стуле. Вкрадчивая улыбка пропала.

— Э, бра, слушь сюда, — воскликнул Конрад внезапно севшим голосом. — Ты здесь сидишь, я здесь сижу… сечешь?.. Я не хочу никого трогать, никого опускать… никакого гемора… — Он и сам удивлялся: что случилось с его речью? Этот выговор… — Я хочу только отбыть свой срок, спокойно, сам по себе. Я не собираюсь ни с кем залупаться, никого накалывать, ни с кем лаяться, заниматься всякой байдой. Я спокойно сижу, читаю книгу, пишу письмо жене и детям. Сечешь, о чем я? Так что не с чего никому залупаться со мной, наезжать на меня и все такое.

На лице Ротто полнейшее замешательство. Отморозок был совершенно сбит с толку. Это ободрило Конрада, но одновременно в сознании всплыло: «Лисица!» Эпиктет говорил, что в рождении нашем смешаны две сущности — тело, роднящее нас с животными, и разум, роднящий нас с богами. Склоняясь к родству несчастному и мертвому, люди принижают себя и становятся одни — подобными волкам, бесчестными, коварными, вредными, другие — подобными львам, дикими, хищными, свирепыми, а большинство из нас — лисицами и прочими несчастными тварями. И Конрад сейчас был лисицей, трусливой, лукавой и низкой, несчастной тварью. Но уже поздно что-то менять. Он говорил как китаец-трасти, владевший сленгом восточной окраины Окленда лучше любого черного братка:

— Я не прошу тебя о каких-то одолжениях… сечешь? И ваш чертов телефон мне не нужен. И ваш чертов телевизор. Все, что мне нужно, у меня уже есть. Понимаш? Так что, бра, забирай хоть всю эту чертову коробку, всю эту чертову тюрягу, весь чертов округ Аламида, весь чертов Восточный залив, и отлич-чно… отлич-чно… Я прошу только оставить меня в покое, дать мне спокойно убить это чертово время… сечешь? Так что давай-ка без байды, бра, я сам по себе, ты сам по себе, иди с богом, привет-пока, приятно познакомиться, все чики-поки.

Недоумение на лице Ротто сменилось вопросительной гримасой. Между бровей залегла складка, вид у него стал очень сердитый. Но неожиданно он расхохотался, фыркая и сотрясаясь всем телом. Потом смех резко смолк, но улыбка осталась.

— Заба-авно. — Протяжный баритон. — Даже не хило… ха-ха… Даже очень мило. — Фыркающие смешки. — Забавный ты паренек, Конрад.

С этими словами он слегка ущипнул Конрада за щеку. Накатила волна смертельного ужаса и горячей ярости. «Мы не в силах избавиться от страха, избавиться от забот. И еще сетуем: „О Зевс, как мне избавиться от забот?“ Для чего же у тебя руки, рабское ты существо? Разве Зевс не дал их тебе? Разве не дал он тебе величие разума, разве не дал тебе мужественность? Ведь у тебя есть эти сильные руки, чтобы ты…» Руки! Мысль как будто обожгла Конрада. Он схватил пальцы Ротто, рванул от своей щеки. И почувствовал, что кулак отморозка поместился в ладонь целиком. Несмотря на массивные плечи, накачанные бицепсы и широкую грудь, руки у Ротто оказались небольшие. Ладони Конрада благодаря морозилке самоубийц — и Зевсу! — были больше и крепче. «Ведь у тебя есть эти сильные руки!» Конрад накрыл правую ладонь левой и сдавил пальцы Ротто как в тисках. Он чувствовал прилив неудержимой силы. Как Геркулес — тот, кто очищал землю от несправедливых и звероподобных людей! Ротто сморщился и задрожал. Свободной рукой он потянулся к горлу Конрада, но боль пересилила. Еще немного, и затрещат кости. Он попробовал разогнуть пальцы Конрада. Куда там! Конрад превратился в машину, стремящуюся лишь к одному — сомкнуть тиски. Мускулы груди, спины, живота напряглись до предела, помогая рукам. Конрад представлял пальцы Ротто, пястные кости, желал изо всех сил, чтобы они сломались, мысленно напирал на них, напирал, напирал…

Громкий щелчок.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у! — Стон, почти вой.

Ротто зажмурился, лицо перекосилось. Он не отпускал руку Конрада, но тот вывернул ему запястье. Отморозку осталось только изогнуться, чтобы хоть немного облегчить боль.

— А-а-а-а-а-у-у-у-у! А-а-а-а-а-у-у-у-у! А-а-а-а-а-у-у-у-у! А-а-а-а-а-у-у-у-у! — Стоны стали прерывистыми.

Ротто уже не мог свободно дышать. А для Конрада всё — жизнь, разум, сознание — слилось в одной цели: очистить землю от несправедливого, звероподобного человека! Эти слова, слова Зевса, пульсировали перед глазами. Сквозь них он видел собственные руки, вздувшиеся от напряжения мускулы. Чувствовал, как сустав отморозка под его пальцами вот-вот сломается. Конрад выворачивал руку Ротто назад, против сгиба локтя. Ротто вдруг перестал держаться на ногах. Упал на одно колено. Запрокинул голову. Глаза крепко зажмурены. Отчаянная уродливая гримаса. Щёлк.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — Жуткий вопль во весь голос, такой вырывается, когда всякая защита уже сломлена.

Ротто рухнул. Сначала набок, потом на спину. Конрад почти лежал на нем, вцепившись, как терьер. Он нащупал запястье Ротто. И вывернул его — назад, назад, назад, назад…

Щёлк.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — опять пронзительный крик, долгий всхлипывающий вздох.

Тяжело и прерывисто дыша, Ротто искоса смотрел на Конрада, но как будто не видел. Жидкий хвост волос распластался по полу. Сальный, грязный. На лице — злобное бессилие проигравшего.

Только сейчас Конрад заметил, какой гвалт стоит вокруг них.

— Дай ему, Ротто! Вмажь ему! Лох недоделанный! Давай! Давай!

Вокруг собралась вся «общая комната» — ватага Громилы, латиносы, китайцы-нарки, «Арийцы», вся честная компания. Краем глаза Конрад заметил молчаливый призрак рэп-мастера Эм-Си Нью-Йорк в зеленой бандане… Самого Громилу, его косички-дорожки… Пять-Ноль с круглыми от изумления глазами… Им было мало! Они хотели крови! Еще! Новых ударов! Выбитых зубов! Раздробленных костей!

Команда Ротто явно ждала, что сейчас их чемпион, их предводитель поднимется с пола и преподаст этому мелкому карасю самый страшный урок на всю жизнь. Они даже не вмешивались — какая помощь может быть нужна Ротто против такой мелюзги? Не понимали, что тот уже готов, спекся, можно выносить.

Конрад выпрямился, перешагнул через живот Ротто и сел. Разжал хватку. Медленно, беспрерывно стоная, Ротто поднял накачанную левую руку. На миг Конраду показалось, что он пытается схватить его за горло. Но рука тут же упала на правую, словно защищая ее. Конрад совсем отпустил отморозка. Он смотрел на парней Ротто, ожидая худшего. Те стояли как оглушенные. Они тоже смотрели, не отрываясь, но не на Конрада. На правую руку Ротто. Запястье было скручено петлей, пальцы больше не выпрямлялись. Рука опухала на глазах. Лицо Ротто корежила гримаса мучительной боли. Все замолчали. Открылась невероятная правда: один из властителей «общей комнаты», могучий главарь «Арийцев», только что потерпел поражение… от карася вдвое ниже его ростом.

По кольцу заключенных пробежал говорок. Несколько голов повернулись к двери. Кто-то положил руку на плечо Конраду. Он обернулся: Пять-Ноль.

— Э, брата! Вставай! Бросай эт дело! — Он показал на дверь. — Охрана!

К изумлению Конрада — он и думать не мог, что гаваец осмелится помочь ему на глазах парней Ротто, — Пять-Ноль подхватил его под мышки, поднял и втащил в кучку латиносов. Желтые робы разошлись по своим углам, как в начале «общего времени».

— Эй, вы! Придурки чокнутые! — орал Арментраут. — Опять кучковаться вздумали?!

Часто дыша, еще не опомнившись от случившегося, Конрад стоял с Пять-Ноль в группе латиносов. Арментраут и четыре охранника с дубинками озирались по сторонам. В центре территории белых на бетонном полу лежала одинокая фигура в желтой робе, стоная и перекатываясь со спины на бок. Пострадавший заключенный, причем серьезно пострадавший, охранников не удивил. Но когда они поняли, кто это, то глазам своим не поверили — Ротто, лидер белых!

Арментраут бросил подозрительный взгляд на Громилу, который повернулся в другую сторону с делано тупым безразличием на угрюмой физиономии. Арментраут посмотрел на парней Ротто. Из их угла доносилось глухое угрожающее бормотание. Они свирепо поглядывали на Конрада, но ни один охранник этого не заметил — им и в голову не пришло, что парень мог так уделать Ротто. Потом Арментраут посмотрел вниз, на самого пострадавшего.

— Черт, что происходит сегодня в этой сраной дыре?

— А-а-а-а… а-а-а-а… а-а-а-а… — Отморозок хватал воздух ртом и стонал. Глаза закрыты, лицо перекошено.

— Встать можешь?

— А-а-а-а… а-а-а-а… а-а-а-а…

— Ч-черт. — Арментраут оглянулся на своих людей. — Риз, лучше позвать Любимчика Джерри.

Любимчик Джерри — тюремный врач с отсохшей левой рукой и ногой, как у больного мускульной дистрофией мальчика из телепрограммы Джерри Льюиса.

— Значит, так! — скомандовал Арментраут. — «Общее время» кончилось! Строиться и обратно в камеры! Хотите выеживаться, выеживайтесь через стенки! — Арментраут посмотрел на Гнуса. — Вы стройтесь первыми, потом вы, — он посмотрел на Крутто, — а потом вы, — это было обращено к Громиле и рэп-мастеру Эм-Си Нью-Йорк. — Кто еще раз затеет свалку, отправится в Резиновую камеру!

В камере Пять-Ноль не унимался до самого отбоя. Гаваец так усердствовал, словно во время драки стоял рядом с Конрадом и болел за него.

— Э, брата! Ну ты дал эдому хымырю, а? Ну дал! — шепотом восхищался он. — Вся комната, бра, вся эда коробка, все смода-ли, как эдод бшой моккай, — «все видели, как этот здоровый бугай», — сел рядом с карасем, с тобой, бра, и начай строить глаз, так-так, начай говорить: «Давай, малый, хошь это, хошь то… Так-так!» И все хымыри, все думать, ты зассышь, а Ротто, он к тебе хотел как к махух, — «Ротто начал обращаться с тобой как с педиком», — но нет, не выйди, бра! Никаких вежливый хаый парин! Ты работать языком, ты работать мозги — так-так, ты сделайл этого аб-бала!

Пять-Ноль дрожал от радости за своего хатника — прямо фанат, чей кумир только что завоевал чемпионский титул, — но говорил только шепотом, хоть и восторженным. Гаваец был реалистом, он никогда не забывал о завтрашнем дне. В бетонном блоке Санта-Риты слова легко носились над проволокой из камеры в камеру, и Пять-Ноль вовсе не собирался всем и каждому сообщать, что болеет за карася, опустившего Ротто.

— О-оо, брата! — Гаваец затряс головой и отвел глаза. Шепот его стал еще тише. — Эдод биток по максусу, Конрад. Эдод бшой моккай — так-так, он гылаварь…

— Ничего, — сказал Конрад. — Все же видели. Он сам начал. За щеку меня схватил. Я же должен был сделать хоть что-нибудь.

— Эдо смодали, да, — «да, это они видели». — Но потом ты вырубить этого аб-бала. — Гаваец опустил голову и, посмотрев Конраду в глаза, мягко прибавил: — Тебя будут убить.

Конрад молча смотрел на него. Пять-Ноль кивнул.

— Моккай-чай-мертвяк, Конрад.

Конрад улыбнулся. Почему, он понятия не имел. «Тебя будут убить». Казалось, это не имеет к нему никакого отношения.

— Пять-Ноль, мне даже не верится, что это на самом деле. Кажется, сейчас проснусь и буду совсем в другом месте.

— Я знай, бра, я знай. Я давно хотей малюсь тайм-аут. Типа крикнуть: «Э! Охрана! Тайм-аут!» Выдергай все из розетки и не думай ни чём, отдыхай, типтак. Эдо место стал бы полне ничо, — «здесь было бы неплохо», — если б давать тайм-аут время от время.

Когда выключили свет, Конрад забрался наверх и вытянулся на спине. Жара была удушающая, сердце возбужденно частило, и он понимал — заснуть не удастся. Но ведь нужно отдохнуть перед… Конрад даже не представлял, что могло произойти завтра в «общей комнате». Он смотрел сквозь проволоку наверх, слушал скрежет вентиляторов и скрип мостков под шагами охранников. Вскоре над проволокой понеслись обычные ночные вопли. Шизик, которому мерещился Хэнк Аарон в костюме, начал требовать лекарства:

— Табле-етку…. табле-етку… табле-е-е-е-тку-у-у…

— О, черт! — Голос откуда-то слева. — Опять начинается. Дайте этому шаркуну его долбаные таблетки!

— Где эта Трутня?!

— Э! Трутня!

— Срочный вызов, Трутня! Реанимацию! Пациент Хенсли!

Голос с оклендским акцентом, кривляющийся, высокий. Конрад почувствовал жжение в голове. Началось.

— Не, пилюль этой бляди не надо! — Другой голос. — Этой бляди надо искупаться под душем, вот что, бля, ему надо прописать. Что-то воняет от него! Воняет, будто уже сдох! Ты позоришь нас, долбоеб!

— Мне же сказали! — закричал шизик. — Сказали, что я умру, если выйду из хаты!

— Хенсли! Хенсли! — Голос с оклендским акцентом. — Ты тоже? Тоже?

— Э, бра, — прошептал Пять-Ноль с нижней койки. — Слышаш?

— Да, слышу, Пять-Ноль.

— Хенсли! Высунь задницу, а то тебя не видно! Будешь в усрачке!

Пять-Ноль спрыгнул с койки и стоял теперь, показывая пальцем вверх, в темноту, куда-то на мостки.

— Может, они тебя отправить в Резиновый камера, Конрад! Или в Блок Бэ?

— Ты о чем, Пять-Ноль?

— Притворяй, что ты свихнулся, бра! Как Шибздик. Кричи всякий чушь, долби дверь, ори как ненорамальный, типтак. Прийти охрана, забирай тебя отсюда.

— Даже думать об этом не хочу, — сказал Конрад. — Я… — И осекся. Он собирался сказать: «Я останусь верен себе. Почему я стал драться с Ротто? Потому что не позволил себя оскорбить. За стенами этой грязной дыры, этого свинарника, никто никогда не узнает, что я жил как мужчина, дрался как мужчина, что я отказался продавать себя за какую бы то ни было цену. Но в этой бетонной коробке, в этом угрюмом жестоком мирке, единственном, который мне остался, — будут знать, и Зевс будет знать, и я, сын Зевса, буду знать это».

— Они будут тебя убить, бра! Моккай-чай-мертвяк!

— Ты хочешь сказать — убьют это бренное тело? Пусть делают то, что считают нужным, а я поступлю по-своему. Разве я утверждал когда-нибудь, что бессмертен?

Несколько секунд Пять-Ноль изумленно молчал. Потом вздохнул.

— Илли у тебя башие лакасы, — «или у тебя яйца большие», — илли ты съехать с катушка, как Шибздик. «Эдо бренное тело», да? Ты у меня не сходить с ума, Конрад. Второй хатник съехай с катушки — буммай, чувак!

Началась тука-тука-тука-тука-тука-тука, ночная перкуссия на маленьких самодельных бонго, стаканчиках из-под мороженого. Раздались ритмичные постукивания по койкам, и голос Пупырышка объявил:

— А теперь… прямо из театра «Аполло»… города Нью-Йорк… рэп-мастер Эм-Си…Нью-Йо-о-орк!

Может быть, это только игра воображения, но Конраду показалось, что восторженные крики на этот раз звучали угрожающе, что по всему блоку прокатилось злобное улюлюканье, пока Динамик издавал горлом басы. Рэп-мастер Эм-Си Нью-Йорк — перед глазами у Конрада тут же встало мрачное видение в пиратской бандане — начал как всегда:

Эй, дрянь, у тебя что, дыра — копилка,

у тебя что, жопа — драгметалл?

На этот раз вопли над проволокой грохнули сразу, и в них слышалась настоящая жажда крови, а припев — «Давай, сука, давай!» — выстрелил мощно, но почти тут же сменился нетерпеливым скулежем, словно заключенные уже знали, что скажет сейчас рэп-мастер, и не могли дождаться его слов.

Немного басов Динамика, и рэп-мастер Эм-Си Нью-Йорк продолжал:

Если кто-то вздумал залупаться,

Он узнает, как у нас тут вонять!

Пусть он сходит помыться, братцы,

Ему будет полезно малость пососать!

Мелкий педик должен знать свое место!

Переделаем его из Конрада в Кейтси!

Слышь, вонючка, булки раздвигай

И…

Братки даже не стали ждать рэп-мастера — хором грянули припев. Спертый воздух над бетонными стенами взорвался оглушительным:

ДАВАЙ, СУКА, ДАВАЙ!

ДАВАЙ, СУКА, ДАВАЙ!

ДАВАЙ, СУКА, ДАВАЙ!

ДАВАЙ, СУКА, ДАВАЙ!

Конрад лежал на койке, сердце бешено колотилось. Он закрыл глаза и попытался представить Карла, Кристи и Джил — все что осталось у него за пределами этой мрачной вселенной, где люди низводят себя до уровня животных. Карл, Кристи… Конрад больше не мог вызвать в памяти их черты… не мог даже мысленно увидеть их лица… лишь два маленьких расплывчатых образа с венчиками светлых волос. Джил… перед глазами больше не было красавицы Джил, которую он полюбил когда-то. Конрад не видел ее лица. Он видел только хмурые брови, их злой излом. Представил тело Джил и хотел было почувствовать, физически ощутить свою любовь к ней… но ничего не получалось. И все равно, думал он, слушая, как колотится сердце, как скрежещут вентиляторы и носится над проволокой похабное улюлюканье, все равно ведь он передал Карлу и Кристи искру Зевса. Конрад еще раз попробовал представить себе Карла и не смог. На глазах выступили слезы. Когда-нибудь сын станет мужчиной, но прежде кто-то должен рассказать ему, что это значит.

Конрад перевернулся на живот и свесил голову с койки:

— Пять-Ноль!

— А, бра?

— Обещай мне одну вещь.

— Какуй, бра?

— Что бы завтра ни произошло, напиши об этом и отправь моей жене.

— Напишить?

— Да, напиши обо всем. Обещаешь? Начиная с сегодняшнего дня, с того, как Ротто подошел ко мне, и так далее. Пять-Ноль, я хочу, чтобы сын знал. Пусть знает — я не трясся здесь, причитая и жалуясь. Это важно, Пять-Ноль. Обещаешь?

— Да, брата, обещаю. Только помний, глана дела — спакойна. Только не сходить у меня с ума, Конрад. Ты мне это обещай.

— Не волнуйся, я не схожу с ума. Голова у меня сейчас ясная, как никогда.

Конрад снова перевернулся на спину. Сердце отчаянно стучало, но он вдруг почувствовал, как напряжение постепенно отпускает тело и мускулы расслабляются. Даже сердце застучало ровнее. Глубоко и ритмично дыша, он постарался представить саму свою… сущность… как она раскрывается, раскрывается, раскрывается… всеми порами, всеми мышечными волокнами, нервными окончаниями, камерами сердца и легких, точкой в солнечном сплетении… Энергия шла толчками от сердца к нежной коже под ногтями, на мочках ушей, у корней волос, и вдруг Конрад увидел под веками яркий свет.

— Зевс! Пошли мне любое испытание, какое пожелаешь! — Он не хотел произносить это вслух, но с губ все-таки сорвался хриплый шепот.

Снизу Пять-Ноль прошептал в ответ:

— Э, братка, ты у меня с ума не сходить. Ты же мне обещать!

ГЛАВА 20. Армия Мэй

«Кр-р-кр-р-кр-р-кр-р-кр-р-р-р…» — надрывались под крышей вентиляторы, но напрасно. В блоке по-прежнему царили жара и духота, хотя времени уже было — сколько? — час ночи, два? Конрад смотрел в потолок сквозь проволочную решетку. В тусклом свете верхних лампочек по стенам двигались огромные силуэты охранников, отчего все вокруг приобретало какой-то бредовый оттенок. «Тр-р-ш-ш-ш тр-р-ш-ш-ш… — кто-то спустил воду в унитазе, — бульк-бульк-бульк-бульк…»

— Сколько можно?.. — простонали с другой стороны.

Человек пять или шесть храпели так громко, с такой усталой обреченностью, что можно было собственным телом ощутить их изнеможение. Оно перекатывалось из камеры в камеру вместе с разноголосыми всхрапами.

Но этим еще повезло… по крайней мере им удалось заснуть. Команде Ротто — тоже. Да и сам Ротто, где бы он ни был сейчас, наверняка дрых. Они копили силы для завтрашней схватки. Они не пялились в душную темноту с неистово бьющимся сердцем, измотанным беспрестанной тревогой, тре-во-гой, тре-во-гой, тре-во-гой…

Конраду было так жарко, что липкий пот тек с подмышек по бокам, по рукам, скапливался под подбородком. Пришлось снять рубаху и остаться в одних штанах, как Пять-Ноль на нижней койке, как практически все остальные в бетонном блоке, хотя Конрад не хотел оказаться раздетым в момент возможного нападения. Не могут же отморозки ворваться в камеру посреди ночи? Или могут? Эти твари изобретательны — делают зеркала из одноразовых стаканчиков, кинжалы из книжных обложек… находчивость извращенных умов не знает границ.

Никогда еще Конрад не чувствовал такой опустошающей усталости. Как он хотел погрузиться в спасительное забвение сна! Он уже начинал уплывать туда, уже тонул, тонул, тонул, и вдруг словно какой-то часовой в самом центре мозга выталкивал его обратно в сознание. Пот скапливался в бровях, усах, щетине на подбородке, раздражал кожу. Конрад рассеянно прошелся пальцами по усам, отжимая влагу… совсем как на складе «Крокер Глобал»… усы там замерзали, посверкивали инеем… ноль градусов по Фаренгейлу… Конрад закрыл глаза… представал себя в морозильной камере с серыми цинковыми стенами… верхняя ячейка, Л-17, он пытается стащить с нее огромную картонную коробку мороженой свинины, из ноздрей вырывается пар… Том смотрит на Кенни и говорит: «Есть новость хорошая и есть плохая…» А? Что? Он опять вздрогнул. Сердце так и бухало, он весь покрылся испариной. Но в бетонной коробке блока было по-прежнему спокойно.

Конрад стал думать о детях… о Джил… она будет с ним, она не исчезнет, она придет в воскресенье… Он закрыл глаза. Двушка, тесная, убогая гостиная… нет, он в гараже… дверь открыта… стройная юная фигурка на пороге… но это не Джил. Это «мала шалю»… начес на голове, яркие тени на веках — как грабитель в маске… черная майка так низко спускается, что сбоку видны маленькие грудки… Девушка улыбается, идет к нему… Грудки касаются его голой кожи…

Томп! Томп! Томп! Томп! Томп!

Конрад отреагировал мгновенно — тут же перевернулся на живот и посмотрел на пол. Кто-то стучал снизу, словно ручкой метлы или швабры! Какой-то толстой палкой!

Томп! Томп! Томп! Томп! Томп!

Но ведь под полом ничего нет, никакого подвала, бетонная плита лежит прямо на земле. Парни Ротто! Подкоп! Сейчас ворвутся!

Томп! Томп! Томп! Томп! Томп!

Двухэтажная койка начала раскачиваться и вихляться. Из-под пола долбили все сильнее, все громче. Верхние лампочки вдруг погасли. Конрад увидел лунный луч в потолочных окнах — луч качался. Смолк скрежет вентиляторов, и в то же мгновение раздались оглушительный треск и лязг, словно чья-то гигантская рука срывала со стен мостки охранников, сминала металлические койки, отдирала трубы от унитазов. Посыпались крики:

— Блядь, что за блядская хрень!

— Пупырышек, бля, ты где?

— Э! Охрана! Я в это дерьмо не играю!

— Э! Арментраут, бля! Дай свет!

— Вы что, бля, не слышите?!

— Mira! Terremoto![30]

— Блядь!

— Блядь!

Койка ходила ходуном и жалобно скрипела. Чтобы не упасть, Конрад держался за лестницу. Внизу что-то упало. Конрад высунул голову. Пять-Ноль свалился на пол.

— Э, Конрад! Что за фиг-гня?

— Не знаю! — Койка под ним затряслась еще сильнее, заходила зигзагами. — Наверно, землетрясение!

— Буммай, бра! — Пять-Ноль попытался встать на ноги, но его тут же швырнуло обратно на пол.

Боясь упасть с верхней койки, Конрад еще крепче схватился за лестницу, скользнул вниз и тут же растянулся на полу. Удержаться на ногах было невозможно, он едва не ударился головой об унитаз. Сам бетонный пол качался. Конрад и Пять-Ноль стояли на четвереньках. На потной спине гавайца отражался лунный луч. Конрад посмотрел вверх. Проволочная сетка на потолке провисла и тоже качалась.

— Э! Охрана! — крикнул Пять-Ноль. — Откырывайте дыверь!

Такие крики неслись со всех сторон. Запертые в камерах, как крысы в клетках, заключенные отчаянно рвались наружу.

Над всем этим скрежетом, тряской, падениями, криками, стонами, руганью раздался жуткий треск. Свет, лившийся из окна, что-то заслонило. Это были мостки, которые оторвались от одной из стен. Мелькнула вспышка света, что-то полетело по кривой — охранник с фонариком.

— Э! Фрай! Ты где?

Конрад все-таки поднялся на ноги, одной рукой уцепился за лестницу на койке, а вторую протянул гавайцу.

— Вставай! Держись за меня! Мостки падают! Прячемся!

Пять-Ноль уцепился за него, и оба забрались на нижнюю койку. Металлические опоры качались. Судя по звуку, стена трескалась где-то в углу. Камеру наполнил сильный специфический запах сладковатой гнили. Р-рраз! — и бетонная Санта-Рита начала разваливаться на части. Скопившиеяся за полвека пыль и грязь завертелись в воздухе, заскрипели на зубах, хлынули в легкие мечущихся крыс, которые тщетно хватали ртом воздух.

И вдруг — такой мощный удар, что обоих швырнуло о стену, Пять-Ноль упал на Конрада. Нижняя койка подпрыгнула и выбросила их головой вперед. Оглушительный рев и грохот. Стены двигались, сталкивались, рушились. Треск дерева, лязг металла, звон бьющегося стекла, стук падающих обломков, смятая койка за спиной. Пол под ногами вздыбился, и Конрад полетел вниз головой — куда? В непроглядную тьму. «Засыпало! Задыхаюсь!» Ноги где-то выше плеч. Его втиснуло, как пробку, — только куда? Ничего не видно! Левая рука оказалась свободна. Конрад потянулся в темноту. Он изо всех сил пытался нащупать твердую поверхность. Никак! Сзади навалилось что-то тяжелое. Конрад пощупал — чье-то тело!

— Пять-Ноль! — Конрад тут же закашлялся. Пыль, крошево стен! Взвесь в воздухе душила его.

— Конрад… брата… — Сзади раздался слабый голос, и Конрад почувствовал, как его схватили за ногу. — Брата… брата… брата… — Тонкий отчаянный писк.

Ужас гавайца, его судорожная хватка вызвали у Конрада новый прилив клаустрофобии. «Засыпало, погребло в полной темноте! В могиле!» Он хватал воздух ртом, но чем чаще дышал, тем больше пыли попадало в легкие. «Задыхаюсь! Умираю!» Нет, все-таки воздух откуда-то поступал. Отовсюду неслись крики, стоны, мольбы о помощи. Конрад потянулся вниз. Пустое пространство. Может, яма? И Конрад, сам того не сознавая, произнес молитву — слова Эпиктета: «Веди ж меня, о Зевс, и ты, Судьба моя!»

— Брата… брата… брата… — жалобно тянул Пять-Ноль, вцепившись ему в ногу.

— Молчи, береги дыхание! — Этот инстинктивный порыв — защитить слабого — придал Конраду сил.

И он двинулся в яму, дыру, пустое пространство — вперед, что бы там ни оказалось. Земля перестала трястись. Со всех сторон слышалось: «Э! Помогите!.. Блядь, ну помогите же… А-аааа! Бля-аадь! А-аааа!» Голос шизика блеял:

— Табле-етку…. табле-етку… табле-е-е-етку…

— Не бросай меня, брата!

— Да не брошу, не брошу. Отпусти ногу, ползи за мной.

Пять-Ноль послушно отпустил его. Конрад пополз дальше в дыру. Гаваец карабкался за ним. Ползти приходилось на животе, было трудно дышать. Угольно-черная тьма. Конрад пытался поднять голову, но сверху давило что-то огромное, тяжелое, с острыми зазубринами. Задыхаясь, он полз вперед. Свет! Виден свет! Впереди показались слабые проблески. Конрад прополз еще немного. Свет проникал сверху, сквозь груду искореженного металла и бетона над их головами. Оказывается, они пробирались по трещине — не шире их плеч и не больше фута высотой.

Пять-Ноль снова отчаянно схватился за Конрада.

— Помогай, брата… помогай… я правда… правда… помогай…

— Отпусти! Ползи лучше!

Но гаваец только сильнее стиснул его ногу, хныча, как ребенок.

Как ребенок… Конрад протянул руку назад и нащупал лицо Пять-Ноль где-то между своих коленей. Он погладил гавайца по щеке, словно тот и правда был малышом, и сказал ласково:

— Пять-Ноль… я с тобой, а ты со мной, мы вместе, и сейчас выберемся отсюда. Слышишь? Выберемся, Пять-Ноль, я все время буду с тобой. Держись, я тебя не брошу. А сейчас ползи, отпусти меня и ползи, толкайся ногами посильнее. Я не брошу тебя. — Конрад продолжал гладить его по лицу в такт словам.

Всхлипы, кашель, причитания… но судорожная хватка наконец ослабла.

— Хорошо, Пять-Ноль, молодец, теперь пошли.

Вытянуть руку из-за спины и протянуть вперед было гораздо труднее. Плечо по-прежнему упиралось в зазубренную плиту, грозящую придавить их. Конрад полз на животе. Нечего было и думать подняться на четвереньки — трещина слишком узкая. В темноте виднелись только проблески какого-то мертвенно-бледного света. Пять-Ноль полз сзади, шумно дыша.

Земля под руками вдруг стала влажной. Грязь, вонь… откуда-то льется вода… теперь они ползли по мокрой глине. Источник призрачного света был уже близко, и наконец Конрад увидел неровную дыру — пол отошел от стены и поднялся под углом. Сквозь дыру была видна сетчатая основа под штукатурку. А над головой нависла чудовищная масса бетона, земли, искореженного металла. Конрад протискивался вперед.

Дорогу преградила проволочная сетка. Конрад рванул ее что есть силы. Сетка отогнулась. Он заглянул в разлом и увидел какую-то комнату. Бледный голубоватый свет лился на стену с рядом окошек. Она сильно накренилась, почти на сорок пять градусов. Верх стены отошел от потолка, который и сам был расколот посередине и теперь едва держался, угрожая вот-вот упасть. В стене пучки проводов, телефонных кабелей… Да это же комната для свиданий! Сквозь одно из окошек в стене Конрад разговаривал с Джил в прошлое воскресенье. Бледный голубоватый свет — луна, она светит в дверной проем, а за ним грязный двор, где родственники ждали своей очереди. Снаружи был слышен грохот мотора без глушителя. Вопли, крики, мольбы о помощи. Можно ли протиснуться в эту дыру? Есть ли в ней хоть шесть дюймов? Конрад уперся локтями в стороны и просунул голову. Стал ввинчиваться дальше, плечи тоже прошли. С каждым вдохом бока вжимались в бетонные края дыры. Проволочная сетка впилась в спину. Точно, это комната для свиданий. Лунный свет лился на привинченные к полу высокие стулья, стоявшие теперь под углом. Беспомощно болтались сорванные с рычагов телефонные трубки.

Конрад уперся босыми ногами и рванулся изо всех сил. Острая боль — но локти проскочили, и теперь можно было целиком выбраться из трещины. Стоя на четвереньках, Конрад пытался отдышаться. Пол стал наклонным. По всему телу размазана грязь… живот, лицо, ноздри, ресницы — все в грязи. Грязь комками падала с носа, со лба… Спина саднила. Конрад потянулся рукой… кровь… кровь, напряженные мускулы… Он лихорадочно огляделся. Вокруг стояли голубые лунные сумерки. Комната выглядела так, словно огромные руки оторвали ее от земли, согнули, вывернули и бросили обратно. Ни одна стена, ни одна плоскость не лежала теперь под прежним углом. Пол накренился, в стыке со стеной образовалась дыра, куда Конрад только что протиснулся. Тяжелая амбарная дверь была сорвана с петель и лежала снаружи, расколотая надвое. Стена с окошками для переговоров была оторвана не только от потолка, но и от наружной стены, образуя клиновидный пролом…

«Пролом! Выход наружу! Бежать, спасаться!» — вспыхнуло в каждой клеточке мозга. Каждый нерв от макушки до пяток передавал теперь жуткую новость, понятную только пережившим землетрясение. Единственная опора, незыблемая основа жизни — твердая земля под ногами — только иллюзия! Обман чувств! Terra firma[31] — просто злая шутка! Она движется! Трясется! Извивается! Брыкается! Сбивает с ног! Норовит поглотить! Похоронить заживо! Все это повторится, повторится с минуты на минуту!

Бежать!

И в ту же секунду неожиданное открытие: это Зевс!

— Конрад! Брата… не бросай меня…

Конрад обернулся. Сквозь дыру между стеной и полом на него смотрели умоляющие глаза Пять-Ноль. Плотный гаваец не мог протиснуться в узкий лаз — и… «Если я останусь ему помогать…»

— Пять-Ноль! — Конрад боролся с жестоким приступом клаустрофобии. «О Зевс!» — Я… я не бросаю тебя. Я просто хочу…. Хочу принести что-нибудь… принести, чтобы…

— Брата…

Конрад оглядел груды обломков. Вон там, на другом конце комнаты, лежал кусок металлической трубы. Чтобы достать его, надо было забраться вверх по наклонному полу. Но пол же шатается! Вся эта комната, стены, потолок — все может рухнуть в любую секунду! Бежать! Конрад опять начал задыхаться, словно по-прежнему был под землей. Он сопротивлялся своему страху, боролся с ним, боролся… Наконец все-таки пошел за трубой и, осторожно согнувшись, достал ее.

— Пять-Ноль, сдай назад — я вставлю сюда эту штуку! Надо расширить проход!

— Не, брата…

Узкие глаза из черной дыры смотрели с горьким отчаянием, но гаваец все-таки подался назад. Конрад вставил трубу в отверстие, решив использовать ее как рычаг. Саму стену он, конечно, не сдвинул, но бетон по краям осыпался и дыра стала шире.

— Так, Пять-Ноль, теперь попробуем! Просовывай голову!

Сначала ответа не было… потом показалось испуганное лицо. Пять-Ноль был весь в грязи. Кожа, волосы, усы — сплошные разводы и комки грязи. Глаза как два обезумевших зверька, застрявших в глине. Хватая воздух ртом, гаваец просунул голову в дыру.

— Отлично, теперь дальше!

Хрипя и отдуваясь, Пять-Ноль попытался протиснуть плечи. И застрял, как и Конрад до него.

— Брата… брата… — задыхаясь, он вцепился в Конрада умоляющим взглядом.

— Работай ногами, Пять-Ноль! Толкайся! Упирайся и толкайся! Я тоже так делал! Сейчас получится!

Несколько отчаянных рывков, и Пять-Ноль смог вытащить руки.

— Толкайся! Еще! Еще!

Проволочная сетка впилась ему в спину, но Пять-Ноль наконец выбрался и тут же упал, задыхаясь, на покатый бетонный пол. На спине остались глубокие царапины, потеки крови…

Где-то рядом громко тарахтел мотор со сломанным глушителем. Крики и зов на помощь не умолкали. Земля опять задрожала, раздался грохот. Тонны стен, лестничных пролетов, конструкций обрушились за их спинами — прямо в трещину, по которой они только что ползли. Стена покосилась еще сильнее. Потолок с жутким скрежетом накренился. Лаза, откуда только что выбрался Пять-Ноль, больше не было.

— Вставай, Пять-Ноль! Пошли! Пошли отсюда!

В этот миг Конрад понял ясно, как никогда — это дело рук Зевса.

Гаваец перевернулся набок. В лунном свете его голый торс блестел от пота, крови и грязи. Он открыл рот, но так ничего и не сказал, только тяжело дышал и смотрел снизу вверх на Конрада. Конрад взял его за руку и помог сперва сеть, потом встать.

— Держись за мое плечо!

Пять-Ноль так и сделал, и Конрад потащил его по наклонному полу. Поддерживая, помог гавайцу пробраться сквозь клиновидный пролом. Кровь со спины Пять-Ноль текла ему на руку. Оба были в грязи, почти голые, в одних штанах, измазанных жидкой глиной. Пять-Ноль совсем обессилел.

Они выбрались на тюремный двор. Конрад шатался под тяжестью Пять-Ноль, и в конце концов гаваец рухнул на землю. «Нет! Она опять зашатается!» — подумал Конрад, но вслух не сказал. Пять-Ноль как-то неловко осел — полусидя, полулежа — и тяжело задышал.

На юге, над Плезантоном, светила почти полная луна. Небо будто взорвалось звездами. Звезды! Конрад не видел неба с тех пор, как попал в Санта-Риту. Зевсовы звезды! Это стало вдруг ясно, как никогда.

Мотор тарахтел еще громче. Футах в тридцати на утоптанной земле двора стояло небольшое здание, то ли ангар, то ли сарай. Из окон лился слабый свет. Тарахтел аварийный генератор. Рядом с ангаром зажглись два ярких луча и заметались по двору — охранники с фонарями. Издалека, видимо из Плезантона, слышались вой полицейских сирен и сигналы пожарных. Конрад посмотрел туда, откуда они только что вышли. Все западное крыло лежало в развалинах, расколотое надвое. Одна половина крыши со стеклянным окном осыпалась, другая сильно накренилась. В лунном свете Конрад увидел невысокий длинный холм, выросший у разрушенного здания. Низенький, но отчетливый, три-четыре фута в высоту. Холм пробился прямо под зданием, под блоком D, и протянулся с севера на юг. Конрад посмотрел в другую сторону. Огромная долина Ливермор вдруг показалась ему такой привольной и мирной. Конрад повернулся к пятьсот восьмидесятому шоссе. Скоростная трасса будто исчезла — ни одного фонаря. Видимо, электричество отключилось по всей округе. На тюремном дворе появились новые огни — фонари полицейских — и запрыгали туда-сюда. Охранники громко перекрикивались.

— Я направда… направда плохо… брата… — сказал Пять-Ноль, не поднимая головы.

— Ничего, погоди немного.

Один из фонариков, раскачиваясь из стороны в сторону, направился к ним. Луч ударил прямо в лицо. Такой яркий, что Конрад прикрыл ладонью глаза. Даже силуэт охранника разглядеть было невозможно.

— Откуда? Из какого блока? — Оклендский говор, говор деревенского парня из-под Ливермора.

— Оттуда! — Конрад показал на разрушенное здание. — Блок Дэ.

— Так… быстро за мной, — сказал голос. — Всем приказано собраться в ремонтном ангаре.

Пять-Ноль даже не шевельнулся. В ярком свете фонарика казалось, что еле сидящий на земле полуголый гаваец, с ног до головы измазанный грязью и кровью, сейчас умрет. Голова его бессильно свесилась на грудь, чуть-чуть приподнимаясь в такт тяжелому дыханию.

— Вставай, — велел охранник с фонариком, правда, не очень строго.

— Ему нужен врач, — пояснил Конрад.

— Ясное дело, мы…

— Э, Леон! — закричали от ангара. — Где ты там?

— Тут! — отозвался охранник с фонариком. — У меня двое заключенных!

— Бросай их на хрен! Быстро сюда! Беги в восточное крыло!

Луч фонарика еще раз обшарил Пять-Ноль и уперся прямо в лицо Конраду.

— Ждите меня здесь, понятно? Я сейчас вернусь. И чтоб, бля, ни шагу. Сунетесь за ограду — стреляют без предупреждения, найду где-нибудь, кроме ангара — будете в усрачке!

И потрусил к восточному крылу. Пять-Ноль медленно поднял голову, поддерживая подбородок рукой, и посмотрел на Конрада.

— Конрад… брата… — Он все еще тяжело дышал. — Валий на хырен… валий…

— Что?

— Беги, брата! Тикай! Эди хымыри собирай заключеннай в аг-гар, типтак, кучей — в темнота… Ротто-аббалы, они будут тебя убить, бра! Моккай-чай-мертвяк!

Конрад слушал, как тарахтит генератор. Вопли, крики… Параболы света — лучи фонариков — метались по двору. Он сел на корточки рядом с гавайцем.

— Да, я свалю, Пять-Ноль, но не потому, что боюсь Ротто или этих… — Он досадливо махнул рукой. — Ты знаешь, кто это сделал? — И запнулся. Так и остался сидеть на корточках с полуоткрытым ртом. Хатнику бесполезно говорить о Зевсе. Пять-Ноль верит только в сиюминутные материальные причины-следствия.

— Хошь сказать, эдод хымырь, о котором ты раньше говорил?

— Да.

— Гарантайшь? — «Гарантируешь?» — Тада скажи эдому хымырю, пусть принесет хамб'багер с горчисой и пиво. Я больше ходить не могу. Направда.

«Эдод хымырь», — улыбнулся Конрад, и вдруг его обожгло — книга! Слова Эпиктета! Его компас, соль его жизни — пропала! Он оглянулся на развалины западного крыла, прикидывая, нельзя ли как-нибудь туда вернуться, — но путь отрезан… А ведь «Стоики» гораздо больше, чем книга! Это… живая ткань его души… послание Зевса! Безутешный Конрад уставился в темноту долины Ливермор.

— Куку, бра? — У гавайца это означало «Что случилось?».

— Моя книга пропала, Пять-Ноль.

— Кынига об эдом хымыре?

Мрачно:

— Да.

— Я смодал, — «я видел», — ты эду кынигу читать по максусу. Должен заучить наизуйсь!

Конрад уныло покачал головой:

— Пять-Ноль, конечно, я хочу свалить. Но куда мне идти? Что делать? Посмотри на меня. Я босиком, почти голый. И весь в грязи.

— Конрад, поработай голова! — терпеливо, словно умственно отсталому, сказал гаваец.

— Поработать головой?

— А как ты хотей бежать, бра — в обоне и клапах из Санта-Риты? — «В тюремной робе и резиновых шлепанцах из Санта-Риты?» — Байда, бра! Эдо единст-ная ночь на всю жиз-зь, когда можно бежай по улиса в чем мама родила, грязный, типтак, и никто не думат, что ты самашеший. Не, не! Окиленцы, те ска-жуй: «Беднай хаый парин! Жыертва землетрясен! Мы ему будем помогать». Гарантаю, бра. Гарантаю-балбараю. Сам поработай голова. Валий, бра. Автостоп, типтак. Окиленцы, те тебе помогать.

— Но ведь охрана будет стрелять, если подойдешь к ограде!

— Байда! У них нет так много охрана. Они тебя пугай, бра. Свистяют, типтак. Валий.

Сидя на корточках, Конрад заглянул гавайцу в лицо.

— А ты?

Пять-Ноль слабо улыбнулся.

— Я с ними договорить. Я всегда с ними договорить.

Конрад встал и протянул руку своему хатнику.

— Пожелай мне удачи.

Пять-Ноль взял его руку обеими ладонями и, глядя Конраду в глаза, крепко сжал. На плоском перемазанном лице играли лунные блики. Взгляд затуманился, и гаваец моргнул.

— Ты мой брата, Конрад. Ты мне жизнь спас. А теперь — валий! Бежи! На хырен эдих долбаных аббалов, эду сраный дыру!

Конрад выпрямился и посмотрел в темноту. Генератор продолжал грохотать, лучи фонариков метались по двору, темные фигурки суетились у ангара, бежали к автостоянке; с юга, из Плезантона, слышался вой сирен… И все-таки над долиной Ливермор стояла глубокая тишина. Землетрясение разом погасило россыпь огней, освещавших ночные улицы и дороги. Вернуло былое величие луне, звездам, земле под ногами. Пошатнулось само основание мира… и его дрожь все еще отдавалась в костях переживших толчок людей. Новый холм вырос прямо под Санта-Ритой, у которой больше не было западного крыла. Конрада опять накрыла волна страха и безысходности. «Этой ночью порвалась последняя связь с прошлым, — подумал он. — Такова воля Зевса, все мы в его руках». Конрад в последний раз улыбнулся Пять-Ноль, помахал ему и побежал вдоль нового холма прочь от развалин.

Что делать? Может, поймать машину? Кроме этой смутной мысли у него не было никаких планов. Добраться до пятьсот восьмидесятого шоссе, до Плезантона… а дальше куда? А, не важно. Он не бежит из тюрьмы… он просто избегает дурного… отсидится до тех пор… он сам не знал до каких. Бежать было больно — Конрад давно не бегал босиком. И вообще давно не бегал. Легкие уже начинали гореть, саднили царапины на спине. Но страх и адреналин в крови побеждали всё.

Шоссе было уже недалеко. Впереди виднелось в лунном свете что-то вроде больших грязных зефирин, разметанных ветром. Что бы это могло быть? Конрад наконец догадался: поднимая новый холм, землетрясение разрушило забор с колючей проволокой наверху. «Зефирины» оказались вывернутыми из земли бетонными блоками, на которых крепились металлические прутья забора. За забором была высокая насыпь — по ней шло пятьсот восьмидесятое шоссе. Но оно больше не было ровной дорогой. На насыпи появился большой зубец. Вместе с новым холмом землетрясение подняло на восемь-десять футов целый участок скоростной трассы, разломив его надвое. Конрад видел мигающие огни прочно застрявших машин. Потом показалась полицейская мигалка, завыла сирена. Да, сегодня на пятьсот восьмидесятом идеальные условия для автостопа.

Конрад нырнул за разрушенный забор и побежал на запад, прочь от Санта-Риты. «Беглый заключенный», — мелькнуло у него в голове. Все-таки это не про него. Он лишь упражняет способность избегать, данную ему Зевсом. Ротто и «Арийцы» точно убили бы его, по крайней мере сделали бы для этого все возможное. Зевс разрушил Санта-Риту и даже забор вокруг, чтобы освободить его. В этом Конрад уже ничуть не сомневался. «Веди ж меня, о Зевс!»

И он бежал, перепрыгивая через ямы, пни, камни, водосточные трубы, бутылки, корни, кусты, через все, что попадалось ему под ноги в лунном свете. Впереди — за милю? за полмили? — он увидел свет множества автомобильных фар. Машины двигались беспорядочно, в разных направлениях. Когда он подобрался ближе, стал слышен шум двигателей. Вместе с ним доносились крики и сердитые команды в мегафон. Сперва Конрад хотел обойти это место. Потом вспомнил слова Пять-Ноль: «Сегодня единственная ночь в твоей жизни, когда можно бегать по улицам раздетым, измазанным в грязи, и никто не примет тебя за сумасшедшего».

Он подошел к огороженной площадке с автомобилями, наверно автостоянке. Почти у всех машин горели фары, лучи метались в темноте вместе с громкими командами и руганью. Все что-то кричали. Сплошной гвалт и неразбериха. Длинные тени в лучах фар… опасно покосившиеся бараки — вот-вот рухнут… Бараки! Тюрьма! Такая же тюрьма, как Санта-Рита! Но секунду спустя Конрад понял, что ошибся. Не может быть. Без забора, без стен… или он не все разглядел в темноте? В лучах фар то и дело мелькали молодые люди в трусах и майках — все были не старше его самого, и все носились между машинами… Оказывается, на автостоянке стояли ряды джипов защитного цвета с пятнами, как на маскхалатах.

Кто-то бежал в его сторону… мужчина лет тридцати пяти — коротко стриженные, светлые волосы, длинное лицо, большой нос, настоящий клюв, — военный, на ходу застегивает форменный комбинезон. Конрад спрятался за один из джипов. Носатый забрался в соседний. Заурчал двигатель. Фары осветили старые бараки, завалившиеся набок. Двое парней пытались залезть в окно. На одном были майка и трусы, на другом только трусы, оба босиком. Носатый выпрыгнул из джипа, оставив мотор и фары включенными, и побежал к ним. В свете фар по асфальту металась его длинная, карикатурная тень.

— Идиоты! Вы соображаете, что делаете?! — заорал он.

— Там наша форма, сэр! — объяснил парень без майки.

— Какая форма! — орал носатый. — Эта рухлядь вот-вот завалится! И без вас пострадавших полно! Форму можете взять в Дэ-двадцать три! В Дэ, поняли? Не перепутайте!

— Есть, сэр! — И парни исчезли в темноте.

Крики со всех сторон… урчание двигателей, шуршание колес, лучи фар носятся то туда, то сюда… Вдруг один из них выхватил Конрада, который присел за джипом. Он выпрямился. И застыл как вкопанный. Военный, возвращавшийся к своей машине, заметил его и рявкнул:

— Что случилось, курсант? Чем вы заняты?

Конрад лихорадочно соображал.

— Я… я упал, сэр! Упал в канаву!

— Упал в канаву?! — язвительно переспросил носатый. — Господи боже, может, вы еще и ушиблись?

— Нет, сэр!

— Так выбирайтесь наконец и займитесь делом! Найдите форму! Где ваш барак?

Конрад совсем растерялся.

— Вон там, сэр! — Он показал в сторону, куда только что убежали парни.

— Так отправляйтесь туда! И приведите себя в порядок!

Конрад выбежал с автостоянки. У выхода стоял небольшой деревянный указатель: «Резервный центр армии США». Потом стрелка с буквами и цифрами, видимо обозначавшими здания. Вскоре Конрад оказался в длинном ряду старых деревянных бараков. Многие сильно покосились — им тоже досталось от землетрясения. Всюду слышалась ругань и царила неразбериха. Мимо то и дело пробегали молодые люди, некоторые в форме, но многие в одном белье. Кто-то выкрикивал инструкции в мегафон, но он так громко фонил, что разобрать их было невозможно. Два барака освещались генераторами, ориентироваться помогали и фары проезжавших джипов. Яркие лучи и длинные нелепые тени скользили по лагерю, по бегущим в разные стороны резервистам, по рушащимся зданиям.

Луч упал на какой-то длинный деревянный сарай… Д-23! Конрад бросился туда. Внутри все было вверх дном. Молодые люди хватали из больших коробок форму. Конрад ни у кого не вызвал подозрений — половина резервистов были босиком, в одних трусах и майках. Носков и ботинок найти не удалось, но он выбежал из сарая в полном обмундировании, даже в кепке.

Снаружи вопили уже несколько мегафонов. Впереди показалась еще одна автостоянка. Двое резервистов сели в джипы и тронулись, яркие лучи запрыгали по разрушенным баракам. Еще два джипа, развернутые к центру лагеря, стояли с зажженными фарами, видимо, чтобы создать хоть какое-то освещение. Конрад подошел ближе — водителей не было. Машины сейчас использовались лишь в качестве прожекторов. Заглянул внутрь — нет ключей! Вообще ничего, кроме регулятора уровня руля! Ну конечно! Это же армейский джип, в армии некогда искать ключи, которые можно потерять, где-нибудь забыть…

В этот джип Конрад не стал садиться. Машина освещала лагерь, и ее пропажу тут же заметили бы. Он прошел еще два ряда джипов и выбрал стоявший в самом конце. Повернул ручку зажигания — точно, этого было достаточно, двигатель заработал. Конрад осторожно вырулил на дорожку, включил фары и поехал вдоль стоянки. Куда теперь? Мозг лихорадочно перебирал варианты. В Питсбург? Вернуться домой, в двушку? Слишком опасно. Там его будут искать в первую очередь. К матери Джил? Она его тут же выдаст, и глазом не моргнет. Адвокат Майнит? Конрад понятия не имел, где он живет, и потом, адвокат тоже сообщит куда надо. Вдруг сзади ударил свет фар и другой джип, обогнав Конрада, вылетел на дорогу. «Подрезает! Это за мной!» Но джип не стал блокировать его, а с ревом помчался вдоль машин, выбрасывая из-под колес такие гейзеры грязи и пыли, что фары Конрада освещали теперь только желтое клубящееся облако. «Вот ненормальный…»

И тут Конрад вспомнил про Кенни.

…Стоянка для служащих у склада «Крокер Глобал Фудз»… ритмичные басы… шлейф пыли за машиной… яростный визг электрогитар, хриплый хор подростков: «Мозг сдох! Мозг сдох! Мозг сдох! Мозг сдох!» Фонтан грязи из-под колес в воспаленном свете фонарей… Дурацкая спятившая шарманка, в которую Кенни превратил свой автомобиль, с ревом въезжает на место рядом с его машиной… «А-а-а, Конрад!»

Кенни! По воскресеньям склад работает с девяти вечера. И сейчас Кенни как раз там! Всего в тридцати милях отсюда! Кенни что-нибудь придумает! Кенни свяжется с Джил! Кенни… Кенни… По правде говоря, Конрад толком не представлял, что может сделать Кенни. А вдруг он уже не работает в «Крокер Глобал»? Вдруг график поменялся? Или, когда началось землетрясение, смену распустили? Нет, распускать не станут. У них есть аварийные генераторы, ведь склад полон замороженных продуктов. Том небось гоняет всех, как собак. А может быть… Появлялись все новые и новые опасения. Однако другого пути не было… не было другого человека, к которому он, Конрад Хенсли, беглец из Санта-Риты, мог бы обратиться посреди ночи.

Серо-желтое облако впереди начало рассеиваться — обогнавший Конрада джип выехал на асфальтовую дорогу за автостоянкой. Выжимая максимальную скорость, он рвался на юг, видимо, к скоростной трассе. Конрад ехал за ним.

Военная часть осталась в стороне. Из окна джипа она казалась дискотекой в сумасшедшем доме — лучи, огромные тени, крики. Все в шоке, все до одного! Земля взбрыкнула и показала людям, как они беспомощны, беззащитны! Ничего нет незыблемого, ничего!

У залива разрушений было гораздо меньше, правда, электричество отключилось и здесь. Остов склада высился едва различимой в темноте глыбой, безжизненной, всеми покинутой. «Закрылись! Отправили смену домой!»

Но на автостоянке для служащих фары осветили ряды машин, правда, их было меньше, чем обычно. Подъехав ближе, Конрад заметил свет в торце огромного склада. Там морозильная камера с аварийными генераторами. Свет лился через дверной проем на погрузочную площадку. Чуть подальше виднелись призрачно-белые очертания длинных фур, слышались вздохи пневмотормозов.

Конрад медленно ехал по стоянке, рассматривая машины ряд за рядом. Вот последний ряд, свет фар уперся в забор с колючей проволокой, под ней машины, машины, машины, машины…

Здесь. Слава богу!

Конрад затормозил, направив лучи фар на низенький автомобильчик Кенни, это стерео на колесах. Потом осторожно припарковался рядом, выключил двигатель, фары и откинулся на сиденье. Его охватила чудовищная усталость. Мозг отказывался работать. По всему телу выступил пот. Сердце колотилось так неистово, что, приоткрыв рот, Конрад услышал его удары: тч-тч-тч-тч… Вздулись вены на руках, израненные босые ноги опухли…

Он закрыл глаза и попытался все обдумать. Как увидеться с Кенни? Нельзя же просто зайти на склад. Все тут же узнают — Том, Энерджайзер, Херби, вся смена. Значит, надо ждать здесь, ждать, пока Кенни выйдет к машине. А если он будет на складе до утра? Если Том из-за землетрясения объявит сверхурочную? Тогда Кенни не выйдет до утренней смены… Сколько можно просидеть здесь, в армейском джипе, одетым в форму?

Как хочется пить… надо достать воды… только как? Пить хочется… жажда хуже всего… надо подумать… Конрад лег на сиденье, попробовал вытянуться… собраться с мыслями… колени торчат, кто-нибудь может увидеть… он повернулся набок и поджал нога… надвинул кепку на глаза… Так. Кенни, морозилка, надо достать воды. Как ему связаться с Джил, рассказать ей, что произошло? Как получить известия о ней, о детях? Перед глазами мельтешили какие-то странные картинки. Вот Кенни в морозильной камере, Том дает ему распечатку наряда… изо рта вырываются клубы пара… Том выговаривает за пьянство на стоянке «Болка Рэндеринг»… Кенни вопит «Гони, не спи!», а Энерджайзер и остальные вторят ему фальцетом… Херби о чем-то размышляет… Лысый Ник с галстуком на шее… и вокруг ледяные глыбы, ячейки с коробками, лед, лед, лед…

«Жри-сри! Жри-сри! Жри-сри! Жри-сри!» — прямо под его койкой — отморозки ворвались в камеру и орут: «Жри-сри! Жри-сри! Жри-сри! Жри-сри!»

Быстро перевернувшись на живот, чтобы спрыгнуть на пол, Конрад ударился о руль. И начал приходить в себя.

«Жри-сри! Жри-сри! Жри-сри! Жри-сри!» — грохотало за дверью джипа. Он приподнялся на локте, пытаясь понять, что это все значит.

«Жри-сри! Жри-сри! Жри-сри! Жри-сри!» Соседняя машина заурчала, готовая тронуться с места.

Кенни!

Конрад выглянул в окно. В темноте мелькнул угловатый силуэт… Неизменная бейсболка, острый кадык… Кенни сгорбился на водительском сиденье, за его спиной грохотали двадцатидюймовые колонки, сотрясая воздух ненавистными Тому воплями: «Жри-сри! Жри-сри! Жри-сри! Жри-сри!»

— Кенни! — закричал Конрад.

«Жри-сри! Жри-сри! Жри-сри! Жри-сри!»

Кенни не слышал его — он уже нажимал на педаль, готовый уехать.

Конрад схватился за дверь джипа. Машина Кенни дала задний ход.

— Кенни! Кенни! Стой!

Очередной гимн «гонщиков» пульсировал в воздухе. Конрад вылез из джипа и кричал во весь голос, но Кенни смотрел назад, туда, куда ехала машина. Через секунду он рванет что есть мочи, подняв настоящий тайфун пыли, Кенни обожает так делать… Ничего не остается…

Конрад бросился к ярко-красному автомобильчику Кенни и прыгнул на него. Растянулся на капоте. Взвизгнули тормоза, и Конрад въехал лицом в ветровое стекло, уткнулся в него, глядя прямо на Кенни.

— Спятил, что ли? — Кенни приоткрыл дверцу. — Конрад, ты? Ты что, в армии? Посреди всего этого бардака? Свалился мне на капот? Блин, я просто не верю!

«Жри-сри! Жри-сри! Жри-сри! Жри-сри!»

Для Кенни все это было увлекательным приключением «гонщика». Он велел Конраду ехать за ним в Нортаун; близ Ричмонда, где они бросили джип (там его стопроцентно угонят, заверил Кенни, и историю смены хозяев уже никто не сможет проследить), Конрад пересел в красное стерео на колесах и закрыл глаза.

Кенни начал объяснять, почему везет его в Окленд, но Конрад слишком устал. Нервная система отказывалась выполнять логические операции. Веки отяжелели. Словно огромный пресс опустился на мозг, увлекая его вниз-вниз-вниз-вниз-вниз-вниз… «Передай Джил…» — но даже об этом он уже не мог думать.

Вскоре огни и голоса вокруг насторожили чуткого часового — страх, и Конрад открыл глаза. Было еще темно. Кенни ехал по ярко освещенной улице среди других машин. Голоса… широкий проспект… четырехполосное движение… мощные фонари… Множество людей, в основном темнокожих — идут по тротуарам, собираются в скверах, угощают друг друга чем-то домашним, обсуждают последнюю городскую новость, землетрясение.

— Где мы?

— В О-тауне, — хихикнул Кенни. — Шишка-сити, Фингал-авеню, Окленд, Калифорния.

— Куда мы едем?

Кенни рассмеялся, не объясняя причины своего веселья.

— В круглосуточный мини-маркет. Познакомишься с Мэй и ее армией.

Автомобильчик Кенни свернул на дорожку, ведущую к бензозаправочной станции. Лампочки под крышей небольшого домика освещали две бензиновые колонки. За ними крыльцо с вывеской: «Мини-март Мэй. 24 часа».

В эту ночь после катастрофы торговля шла бойко. Только какая-нибудь машина отъезжала, как на ее место тут же вставала другая. Затаив дыхание, Конрад смотрел, как Кенни паркует свое стерео на колесах рядом с патрульной машиной.

— А-а-а, — подмигнул Кенни, — это тебе не Дэнвилл, это Фингал-авеню. Полицейских хватает. Главное, не бзди. Можешь мне поверить, ни один полицейский на Фингал-авеню не станет посреди ночи искать белого, сбежавшего из Санта-Риты.

Внутри магазинчик оказался старым и невзрачным. Лампы дневного света горели так ярко, что свет резал глаза. Повсюду полки с товарами, стеклянные дверцы холодильников, всевозможная газировка, пиво, молоко, прочие напитки и мороженое. Еще не открытые картонные коробки громоздились у стен, а пустые валялись на полу. Среди них бродило человек двадцать покупателей — неприкаянных душ, наводнивших О-таун после землетрясения. Их рассеянное топтание записывали на пленку несколько видеокамер, направленных на дверь, на проходы между полками и на прилавок с кассовым аппаратом.

Откуда-то из-за кассы раздался сердитый женский голос:

— Ай-х тый, пидарас, вот тый ктоу! Смотреть на парний! Как диевкай! — Презрительный смех. — Тебей наплевай, что у меняй всей стащить! Ай-х тый, пидарас!

— Что за байда, Мэй, когда я пришел, все так и было!

— Когдай тый пришей, здесь былой эти бычьи хрены на эк-раней, да? И тый на них пялитьсяй? Убирайсяй! Тый уволен.

— Ты чиво, Мэй? Что я такого сделал?

— Тый дал у меняй все стащить! А сам — сам смотрей порнай!

Мэй, хозяйка круглосуточного «мини-марта», была в черных джинсах и черной безрукавке. Вьетнамка не старше тридцати, круглое азиатское лицо, гладкая кожа и пухлые, красиво изогнутые губы. Такую соблазнительную внешность даже ругань не портила.

Ругательства и насмешки сыпались на тощего китайца лет двадцати пяти, одетого в футболку и штаны защитного цвета, такие же, как у Конрада, с чем-то вроде складного ножа в чехле и маленьким фонариком на поясе. Испуганный парень пытался жестами что-то объяснить Мэй и бормотал извинения. Кенни обернулся к Конраду и подмигнул.

Мэй продолжала распекать парня, и постепенно суть его проступка прояснилась. Китаец, которого звали Хун, должен был смотреть за магазином в отсутствие Мэй, когда она спала или работала у себя в кабинете. И вот хозяйка обнаружила, что, стоило ей отлучиться, как Хун отвинчивал петли замка в деревянном шкафчике с оборудованием для видеонаблюдения и уже не следил за покупателями, а смотрел порнографические кассеты. Во время землетрясения Мэй спала наверху, а сейчас спустилась и застала порнофильм на экранах противоворовской системы. Все кассеты из ассортимента мини-маркета предназначались натуралам, но Мэй была убеждена или делала вид, что убеждена: Хун — гей, и его интересуют только «парний с боль-шимий елдами».

— Тый идти домой и трахайсяй с пидорамий! — кричала она на несчастного китайца.

У другого конца прилавка, явно наслаждаясь таким зрелищем, стояли шестеро парней. Один — высокий китаец, одетый, как и Хун, в штаны защитного цвета. Двое других — сикхи в бледно-голубых чалмах, с расчесанными усами и бородами, оба крупные, мускулистые. Еще трое — очень темнокожие, стройные, с тонкими чертами лица.

Пока Мэй и Хун выясняли отношения, Кенни придвинулся к Конраду поближе и прошептал:

— Армия Мэй. Видишь китайца, Хуна? — Хун как раз заявлял, что с ориентацией у него все в порядке, хоть сейчас может доказать. — Вон еще его друг, — Кенни показал глазами на высокого китайца в компании у прилавка. — Оба из Чи Ком.

— Откуда-откуда?

— Из китайских коммунистов, боевиков. Родились в Камбодже, родной язык кхмерский, но подготовку проходили в Китае, воевали за Китай, а потом передумали и иммигрировали сюда как камбоджийцы. Видишь кастет у него на поясе? Самолетная сталь. Настоящее оружие, сечешь? Такой штукой можно убить. — Кенни явно восхищали орудия убийства и те, кто ими владеет. «Если б он только знал», — подумал Конрад. — А видишь того сикха, справа, высокого? Его зовут Торин, Торин Синг. Он был боевиком в Индии, сапером, он мне рассказывал — воевал против правительства. А вон тот, черный, слева, его зовут Ахилл. Командос из Эфиопии, прыгал с парашютом. А потом выяснилось, что его старик водил дружбу с Хайле Селассие, тамошним бывшим императором, и Ахилл ушел в подполье, ну и приехал сюда. Вон те двое — из Эритреи. Знаешь, где это?

Конрад помотал головой.

— На севере Эфиопии. Учились в колледже, примкнули к какому-то революционному движению — взрывали грузовики и прочую фигню, а потом приехали сюда. Работают по ночам в магазинах, как Хун, или в «Пайонир Чикен», как Торин. А то «бомбят» по городу, как Ахилл. В этом «Пайонир Чикен» просто так не продержишься, по ночам могут справиться только крутые парни, боевики там или кто. В тех кварталах еще хуже, чем здесь. Так что ребята вечно тусуются у Мэй. Это ее армия. Пока все спят, здесь настоящая армия! Саперы, разведчики, бывшие командос, подпольщики, террористы, камикадзе — все из Азии, Африки, бог знает откуда еще. Никому не известно, как они сюда попали, что здесь делают — может быть, только Мэй в курсе. Им достают фальшивые удостоверения личности, права, медицинские страховки, кредитки, виды на жительство, снабжают сотовыми, авиабилетами, находят работу — все что угодно. Правда, они ни хрена не зарабатывают в этих ночных. Сколько имеет пацан вроде Хуна? Долларов пять в час. И потом, это ж опасно. В таких местах работать по ночам — лучший способ самоубийства. Но все-таки работа как-никак, Мэй не даст пропасть. Это же ее армия.

Глаза у Кенни горели восторгом и завистью — романтика, ночной легион отважных воинов, готовых на смерть, приехавших неведомо откуда, сплоченных своей беспощадной войной — как наивно он, сделавший своим девизом все эти «Мозг сдох!», «Жри-сри!» и «Гони, не спи!», восхищался «суровым братством»! Конрада его пиетет только огорчал, горькая обманчивость таких идеалов была ему очевидна. У него эти молодые люди вызывали совершенно другие чувства. Волна острой жалости подступила к горлу, сдавила сердце. Конрад видел семерых бедолаг, оторванных от родины, от всего близкого, домашнего, теплого, потерявших корни, основу жизни, переброшенных через полмира в бетонные джунгли оклендских улиц. Семеро молодых людей, таких же пропащих, как и он сам.

Мэй сердито отвернулась от Хуна, покачивая головой. И увидела Кенни. Она тут же расплылась в улыбке — все очарование ее круглого азиатского лица вспыхнуло ему навстречу.

— Кен-ни! Я за тебяй волновалайсь!

— Привет, Мэй! Кончай быстрей с Хуном, давай сюда!

Все так же улыбаясь, Мэй вышла из-за прилавка. Они крепко обнялись. Очередь покупателей у кассы недовольно наблюдала за ними.

— Что тут случилайсь, Кен-ни? — Мэй заглянула ему в лицо. — Я за тебяй волновалайсь.

Не успел он ответить, как она обернулась к прилавку и сердито махнула рукой Хуну.

— Иди обратнай. Не видийшь? Покупателий ждут!

Хун мрачно поплелся к кассе.

— Так что случилайсь?

Кенни увел ее в заднюю комнату. Конрад стоял у стены — он ужасно устал, голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота. А еще ему было страшно, ведь всем своим видом он выдавал себя. В три часа ночи посреди магазина стоял беглый заключенный, растрепанный, грязный, босиком, с распухшими, исцарапанными ногами. Остальные посетители «мини-марта», которых разбудило землетрясение, выглядели не намного лучше, но Конрада это не успокаивало.

Мэй и Кенни уже шли обратно. Мэй беззаботно покачивала бедрами.

— Значит, так, — сказал Кенни. — Мы тут с Мэй посоветовались. И решили вот что. Сегодня ты ночуешь у Мэй. Ладно? Все будет в лучшем виде. Мэй за тобой присмотрит. Когда проснешься, я уже приду, принесу тебе кое-что. Понял? — Кенни посмотрел в лицо Конраду, на его камуфляж, на босые ноги. Ноги он изучал особенно внимательно. — Знаешь что?

Конрад ответил вопросительным взглядом.

— Ну и видок у тебя. Какой размер ты носишь?

Он выспросил про размеры обуви, джинсов, футболки, белья. Потом обернулся к Мэй:

— У тебя есть тут бритвы, мыло, расчески, вся такая фигня? — Кенни показал на полки, среди которых бродили ночные скитальцы.

Мэй кивнула. Кенни посмотрел на Конрада.

— Тебе нужно побриться, старичок, как следует побриться. Чтоб больше никаких ус-сссоввв! Расплатишься ими за ночлег.

— Да, — сказал Конрад, — кажется, это… имеет смысл… Слушай, надо еще кое-что сделать. Я хочу связаться с женой, сообщить ей обо всем. Отсюда можно позвонить?

— Я сам только что пытался позвонить в Антиох, — сказал Кенни. — Безмазняк полный. Ни одна линия не работает, плюс накрылась телефонная станция в Конкорде. И потом, я бы на твоем месте постремался. Все телефонные разговоры записывают.

— Правда?

— Сто пудов!

То ли это плод воспаленной фантазии Кенни, увлеченного боевиками, оружием, подпольной работой и слежкой, то ли действительно лучше поостеречься, Конрад не знал. Он закрыл глаза и вздохнул. Голова опять закружилась.

— Тый пойдем со мной, — сказала Мэй и засмеялась. — Тый теперь в армий Мэй.

Дверь возле кассы вела в маленький кабинет. За ним туалет и выход на винтовую лестницу. Мэй проводила Конрада наверх. Зажегся свет. Еще несколько шагов, и они оказались в тесной чердачной комнате под скатами крыши — импровизированной спальне. Из-за крутых скатов стоять можно было только в центре, совсем рядом друг с другом. Конрад почувствовал запах жасминовых духов. Мэй показала на две крошечные кабинки. Одна каким-то образом была приспособлена под душ, другая — под туалет.

— Так, друг мой, — сказала Мэй. — Тый принимай душ.

— Спасибо! — Конрад опять глубоко вздохнул. — Может, я лучше на минутку прилягу?

Мэй засмеялась.

— Нет, на минутку тый не приляжейшь. Тый настощий чучелой, приятль. Тый в армий Мэй, — она показала на матрас с простынями, — а этой постель Мэй. Тый принимай душ, чувствуй себяй лучше. Потом приляжейшь. — Для пущей убедительности вьетнамка кивнула раза два и выскользнула на лестницу.

Конрад снял камуфляжную форму, глядя, как прыгает по стене его огромная тень. Конечно, настоящее чучело. Разводы засохшей грязи на груди, животе, ногах, прилипшие брюки. Когда он стал снимать их, грязь отваливалась кусками. Форма была до того испачкана, что после душа Конрад забрался под простыню голым. Выключил лампу на полу и перевернулся на спину. Простыни пахли жасмином. Мысли почти сразу покинули его, и остались только темнота, жужжание вентилятора и легкий цветочный запах.

Когда Конрад проснулся, на часах было около одиннадцати. Надев клетчатую рубашку, легкие брюки и громоздкие ботинки — все это каким-то образом появилось у кровати, — он сбрил усы и пошел вниз искать Мэй. В большие окна «мини-марта» било яркое солнце.

Мэй стояла за кассой и, как обычно, распекала Хуна. Увидев Конрада, она повела его обратно в офис, попутно браня китайца за нерасторопность, с которой тот встал на ее место. В офисе она внимательно изучила лицо Конрада.

— Тый сейчас лучшей. Ужей без усов! — Это обстоятельство казалось ей чрезвычайно забавным.

Потом Мэй взяла телефон и заказала еду. Едва она положила трубку, как вошел Кенни. Конрад впервые видел его таким одержимым. Голубые глаза лихорадочно блестели, улыбка демонстрировала все тридцать два зуба. В руках у него была большая матерчатая сумка, явно тяжелая — мускулы так и играли. Он еще шире улыбнулся Конраду, потрогал светлую щеточку собственных усов и сказал:

— Знаешь что? Ты себе сделал большой подарок. Эти отстойные усы мне никогда не нравились. Они же у тебя висели — не, правда!

— Гораздай лучше, — подтвердила Мэй.

— Мэй фишку рубит. — Кенни плюхнул у ног Конрада свою набитую сумку. — Вот вся одежда, которая тебе понадобится, по крайней мере все, что пришло мне в голову. — Он вынул газету и протянул Конраду. — Взгляни. Ты на первой странице!

— Я?! — Конрад не на шутку испугался.

Сверху «Окленд трибьюн» тянулся заголовок: «Подземные толчки сотрясают Восточный залив». Конрад пробежался по заголовкам помельче: «Масштабные разрушения… шесть с половиной баллов по шкале Рихтера… Хейвардский разлом…» Прямо под анонсом большая цветная фотография — снимали, видимо, на рассвете, — руины западного крыла Санта-Риты, вспучившийся под ней невысокий длинный холм. Подпись: «Пострадала тюрьма». Потом жирным шрифтом шел текст: «В результате землетрясения рядом с Плезантоном образовался холм, разрушив целый блок с камерами заключенных в тюрьме округа Аламида. Здание тюрьмы получило значительные повреждения. Спасатели ищут под обломками оставшихся в живых заключенных и охранников».

— Билет готов? — спросил Кенни у Мэй.

Она достала из ящика конверт и протянула ему. Кенни вынул билет, посмотрел и передал Конраду.

— Лови. Сегодня в десять летишь из Портленда в Атланту.

— Из Портленда? В Атланту?

— В Портленде тише, чем в Окленде или Сан-Франциско, а в Атланте у Мэй свои люди, так что тебя устроят.

Мэй протянула Конраду другой конверт, объяснив, что там листок с именем того вьетнамца, Лум Лока, который встретит его в аэропорту Атланты и отвезет на квартиру.

— Как мы узнаем друг друга? — спросил Конрад.

— Тебей не нужнай узнавать егоу, — сказала Мэй. — Он сам тебяй узнает. В залей выдачий багажай. — Она выдвинула нижний ящик и достала несколько светло-зеленых кепок с желтой надписью: «Хай-гро. Мы питаем растения». — Лум Лок будет искайть эту шапкуй. Даст тебе картуй социального страхованияй, правай водить, свидетельствой о рождений, все что хо-чейшь.

— За семьсот пятьдесят наличными, — сказал Кенни.

— Я…

— Не волнуйся, деньги есть. — Кенни привстал и вытащил из заднего кармана сложенный вдвое конверт. — Вот, пересчитай.

Пораженный Конрад пересчитал. Пять сотенных, двенадцать купюр по пятьдесят долларов и двадцать по двадцать: всего полторы тысячи. Он растерянно улыбнулся.

— Отлично, — сказал Кенни. — Хоть что-то тебя обрадовало. Вернешь, когда купишь собственный домик в Дэнвилле, новый «феррари» и клюшки для гольфа.

Мэй пошла обратно за кассу.

— Слушай, ты столько всего сделал, что у меня язык не поворачивается еще о чем-то просить. Но… ты не позвонишь моей жене? Может, из автомата, а? Просто скажи, что я жив-здоров, что я выбрался из Санта-Риты и свяжусь с ней, как только смогу. Никаких подробностей, можно даже не говорить ей, кто ты.

Кенни нашел на столе бумагу, записал телефон Конрада в Питсбурге и дал ему свой собственный, в Антиохе.

Через полчаса Мэй и Кенни представили Конрада огромному мускулистому сикху, воину армии Мэй, которого Конрад видел вечером накануне — Торин Синг собирался в ежедневный грузовой рейс из Окленда в Портленд. Все вместе они дошли до огромной фуры, оставленной на обочине «Фингал-авеню». Водители-сикхи в Калифорнии не редкость, но Торин Синг восседал за баранкой в своей голубой чалме и с расчесанной бородой особенно величаво, как бубновый король, — настоящий вождь племени.

Конрад улыбнулся Кенни.

— Кенни… я даже не знаю, с чего начать…

— И не начинай, — оборвал его Кенни. — Я все равно ничего не догоняю, старик! Лучше пришли открытку, когда доберешься. Есть, блин, у них в этой Атланте открытки?

Сикх включил зажигание, Конрад забрался в кабину. Рокот двигателя большого грузовика был ему неприятен еще со времен работы на складе. Конрад выглянул в окно и помахал. От него удалялись две стоявшие рядом с бензоколонкой фигурки: одна — сплошные острые углы, неловко пригнанные друг к другу, а вторая — сама Мать-Земля в черных джинсах.

ГЛАВА 21. «Вот это Бакхед!»

Мэр вышел из маленького кабинета в комнату для приемов, и Роджер Белый сразу заметил в нем какую-то перемену, хотя не понял пока, в чем она состоит. Джордан был одет, как обычно, в безликий серый костюм. Правда, галстук на этот раз не «Взорвавшаяся пицца», а темно-красный, с бледным рисунком, но дело было не в галстуке. Тогда в чем?

— Брат Роджер! — Уэс Джордан добавил к уличному приветствию такое же пародийное рукопожатие и показал Роджеру на кожаный диван. Себе же подвинул кресло и сел напротив. На кофейном столике между ними лежала свежая «Атланта джорнэл конститьюшн» с большой цветной фотографией и статьей о землетрясении в Калифорнии.

— Брат Уэс, — улыбнулся Роджер Белый, — знаешь, ты как-то по-другому сегодня выглядишь. Только никак не пойму, что в тебе изменилось.

— Да, я теперь стал стройный и несгибаемый — то ли похудел, то ли портной постарался.

— Так ты за этим ходишь к портному?

— Нет, конечно, шучу, — сказал мэр. — Политики и юристы не должны шить костюмы на заказ.

— Вот я, например, юрисконсульт, но портной у меня есть, — насторожился Роджер Белый.

— Заметно. Эти приталенные пиджаки, острые лацканы… Кто тебе шьет?

— Некий Гас Кэрол. У него мастерская на Эллис.

— Ну, это хотя бы к югу от Понсе-де-Леон. И потом, ты же не выступаешь в суде? Если начнешь, советую купить такой же стандартный чехол.

— Какая разница? — недоумевал Роджер Белый.

— В тебе всегда будут видеть слишком образованного, слишком умного, а харизма начинается с «быть как все».

— На себе испытал?

— Нет, кто-то говорил. Не помню, кто. В Морхаусе, на семинаре по социологии.

— Все равно, — сказал Роджер Белый, — в тебе что-то изменилось. Просто я еще не понял, что.

Мэр пожал плечами и показал на газету:

— Читал? Может, видел по телевизору?

— Да нет, как-то не обращал внимания. — Роджер Белый рассматривал газетную фотографию. На ней была отчетливо видна длинная полоса холма, поднявшегося из-под земли и расколовшего надвое большое здание из дерева и бетона. «Побег естественного происхождения: землетрясение в Калифорнии силой 6,2 балла по шкале Рихтера воздвигло новый холм, который разрушил тюрьму округа Аламида в окрестностях Окленда. Погибли охранник и восемь заключенных. Еще двадцать заключенных пропали без вести, возможно, бежали».

— Отдел по связям с общественностью получил больше двадцати запросов о вероятности землетрясения в Атланте, — сказал Уэс Джордан с хорошо знакомой Роджеру ироничной улыбкой.

— И что вы ответили?

— По имеющимся источникам, в истории региона ни разу не было землетрясений. Ближайший геологический разлом проходит где-то в Теннесси. Тем не менее, мы обещали бдить. Так и вертелось на языке: «Через нас проходит другой разлом — расовый». Но я воздержался.

— Под названием Ф.Ф.?

— Что под названием Ф.Ф.?

— Расовый разлом.

— Да, — вздохнул мэр, — что правда, то правда.

— И ему я обязан твоим приглашением?

— Есть много причин, по которым я ценю твое общество, Роджер, но в данном случае это так, друг мой, это так.

— По крайней мере, в прессу ничего не просочилось?

— Смотря что считать прессой. — Мэр протянул Роджеру лист бумаги. — Взгляни.

Сверху тянулась витиеватая надпись в восточном стиле: «Охота на дракона». Дальше — строчка с координатами веб-сайта. Потом, видимо, девиз: «Открой двери в сознание!» Остальная часть страницы представляла собой сводку новостей. «Фарик Фэнон… Фрикник… обвиняется в изнасиловании…» Элизабет Армхольстер по имени не называлась, но автор так подробно указал общественное положение и бизнес ее отца — вплоть до уставного капитала не обозначенного напрямую «Армакско», — что это было равносильно фотографии особняка на Такседо-роуд со стрелочкой над ним.

— Господи, — ахнул Роджер. — Откуда это взялось?

— Знаешь моего пресс-секретаря, Глорию Локсли? Она мне это принесла сегодня утром. Скачала из Интернета. Потом позвонила кое-кому. Роджер, это читают в сети по всей Атланте!

— Что это за ерунда такая — «Охота на дракона»?

— Что-то вроде… сетевых колонок светской жизни. Там еще пишут в основном об арестах за мелкие дозы героина и распространение наркотиков на улице. Как мне объяснили, «Охота на дракона» — новый способ приема героина, без шприца.

— То есть они просто безответственные трепачи, — сказал Роджер.

— Беспринципные — да, но совсем необязательно безответственные. Глория проверила у Элайи Йела в полиции несколько их статей об арестах за наркотики — все факты подтвердились точка в точку. Конечно, они не такие важные птицы, как «Джорнэл конститьюшн». Тем не менее их информация о Фэ-ноне и Армхольстер вполне достоверна, сам видишь.

Роджер смотрел на мэра, широко открыв глаза, словно спрашивая: «И что все это значит?»

— Это вдвойне, втройне давит на «ответственные» СМИ, требуя освещения истории. Там тоже понимают — во всем городе на экранах будет то, что ты сейчас читаешь. Любая газета мечтает опубликовать такой материал, но у них нет достоверного источника. Никто не берется подтвердить слух. Армхольстер не обращался в полицию, потому что дочь умоляла его не подавать заявление — она слишком травмирована произошедшим, даже из дому не выходит (по крайней мере, так он мне сказал), — и сам Армхольстер в ужасе от мысли, что имя его дочери может появиться в прессе. В то же время он старается заручиться негласной поддержкой для возмездия, которое хочет обрушить на твоего клиента.

— Возмездие какого рода?

— Не знаю, но Армхольстер знаком со множеством влиятельных людей. Твоему клиенту грозит порядочная встряска. — Мэр опять улыбнулся. — Я сам не понаслышке знаком со множеством влиятельных людей.

Роджер Белый промолчал. Глядя на Уэса Джордана, он ждал, что тот скажет дальше, и гадал, что же в мэре показалось ему сегодня таким… необычным. В комнате для приемов появилось несколько новых йорубских статуэток.

— Но это не самое главное, — продолжал мэр. — Самое главное — наш человек в этом деле.

— Наш человек?

— Наш человек, Чарли Крокер.

— Ну да-а-а, — нарочито важно протянул Роджер. — И что?

— Да, он тот, кто нам нужен. Вне всяких сомнений. Парень «Шестьдесят минут». На улице все оборачиваются ему вслед — «Гляди, тот самый парень „Шестьдесят минут“!» Он-то хорошо знает, каково быть известным спортсменом, с какими нападками приходится сталкиваться. Знает, что такое человеческая зависть и обида. Знает, какого ничтожного повода иногда достаточно, чтобы обвинить звезду, знает, чем может обернуться любая мелочь. И сейчас самое время обратиться к нему — ситуация может взорваться в любой момент.

Роджер чувствовал, что в рассуждениях Уэса не хватает какого-то звена, но ограничился обычным:

— Угу.

— Да, это наш человек, — продолжал Уэс, — но, с другой стороны, есть серьезная проблема. Человек этот практически банкрот. Да. Со дня на день Чарли Крокер потеряет все. Уже конфискован корпоративный самолет, «Гольфстрим», большой, как пассажирский авиалайнер. Если Крокер полетит вверх тормашками, как очередной атлантский застройщик, страдающий манией величия до потери всякого чувства меры, его выступление в защиту Фарика Фэнона не будет иметь должного эффекта.

— А кто конфисковал корпоративный самолет?

— «ГранПланнерсБанк».

— Откуда ты знаешь?

— О, я в курсе новостей «ГранПланнерсБанка». Мы — то есть город Атланта — имеем там множество счетов, муниципальных и районных. Для банка это громадные средства. Речь идет о миллионах долларов в год, которые они пускают на кредиты благодаря нашим счетам. Громадные, просто громадные средства. Можешь мне поверить, для нас они расстараются, в лепешку разобьются. И это вопрос не только денег. Помнишь, в прошлый раз мы говорили о том, как принято вести дела в Атланте?

— Угу.

— Так вот, у крупных фирм вроде «ГранПланнерсБанка» есть одна особенность… Интересное дело, чем фирма крупнее, тем охотнее она… э-ээ… делает нам большие одолжения просто ради… ради того, чтобы все было гладко, спокойно, взаимо-образно, чтобы с черной администрацией все было на мази. Что-то вроде уплаты дани. Помнишь старика Помероя, какой исторический смысл он вкладывал в это выражение — «уплата дани»?

— Угу.

— «Это один из способов обеспечить себе занятость в городе, слишком занятом, чтобы ненавидеть», — процитировал Уэс Джордан со своей излюбленной ироничной улыбкой.

— Может, я тугодум, Уэс, но я ничего не понимаю.

— Роджер, сейчас я говорю с тобой как с братом. Да?

— Да.

— Я хочу поручить тебе деликатную миссию, — сказал Уэс Джордан. Роджер ждал, что он чуть заметно скривит губы или моргнет, давая понять — «деликатная миссия» лишь очередная искра его фирменной иронии. Однако вид у Уэса был самый серьезный, перед Роджером сидел настоящий мэр. — И о ней не должны знать ни твой клиент, ни твои коллеги, мистер Сэлисбери и мистер Пикетт. Даешь слово?

— Брат Уэс, ты знаешь, как я к тебе отношусь. Но разве можно дать слово, не зная, о чем идет речь?

— Что, даже такой мелочи не можешь для меня сделать, а? Ладно, тогда я полагаюсь на твою гражданскую ответственность.

Роджер внимательно смотрел ему в лицо. Ни усмешки, ни подмигивания, ни приподнятых бровей.

— Этот случай, — продолжал мэр, — может оказаться столь же губительным для города, как убийство Мартина Лютера Кинга или избиение Родни Кинга[32] — поскольку затрагивает самые худшие опасения белого человека. Понимаешь, о чем я?

— Да, — сказал Роджер Белый, — вполне.

— Хорошо, и я утверждаю, да, утверждаю, что Чарли Крокер, или кто-нибудь вроде Чарли Крокера, мог бы стать важнейшей фигурой в этом деле, предотвратить катастрофу, спасти город от раскола на два лагеря.

— По линии расового разлома, — добавил Роджер Белый.

— Именно, по линии расового разлома. Отлично сказано. По линии расового разлома. И если Крокер ради этого согласится подставиться — а для него, шестидесятилетнего старикана, владельца плантации, это действительно значит серьезно подставиться… ты ведь знаешь, что он держит плантацию, двадцать девять тысяч акров в округе Бейкер?

— Нет.

— Исключительно для охоты на перепелов. И порядки там те же, что до Гражданской войны. Представляешь, слуги-афроамериканцы поют для гостей за обедом спиричуэлы!

— Ты… преувеличиваешь, — Роджер чуть было не сказал «шутишь».

— Нисколько, нисколько. Он называет плантацию Терпмтин, Т-е-р-п-м-т-и-н. Изначально основной доход там получали не с хлопка, а с терпентина, сосновой смолы. Собирать смолу с деревьев — самая тяжелая работа, гораздо хуже сбора хлопка. Крокеру нравится называть местных жителей «терпмтинские ниггеры».

— Да ладно тебе! И ты думаешь, он будет защищать Фарика Фэнона от Инмана Армхольстера?

— У меня есть основания так думать. Если Крокер это сделает, город станет его благодарным должником, и благодарность может выразиться в избавлении от некоторых серьезных неприятностей, которые сейчас испытывает наш плантатор.

— А именно?

— А именно — угроза банкротства. Я думаю, «ГранПланнерсБанк» сочтет благополучие города одним из своих долгосрочных интересов и реструктурирует займы Крокера каким-нибудь подходящим образом, чтобы, выступая в защиту твоего клиента, он не выглядел одним из самых злостных неплательщиков в истории Атланты.

Роджер Белый так и эдак взвешивал слова мэра. Он не знал, верить своим ушам или нет.

— Ладно, Уэс, предположим, все это имеет смысл — в чем я лично не уверен, — но при чем тут я?

— Кто-то должен изложить Крокеру суть предложения. Сам я не могу этого сделать, меня неправильно поймут. А если предложение будет исходить от твоего клиента — от юриста, представляющего клиента, — это вполне приемлемо. Ты же не просишь его свидетельствовать в суде. Ты просишь его только выступить на арене общественного мнения. Закон оставим в стороне. Речь идет только о связях с общественностью.

— Но с чем Крокер может выступить, Уэс? Какую, по-твоему, точку зрения он должен иметь? Или выражать?

— Что Фарик — замечательный молодой человек. Что перспективные спортсмены вроде него всегда были мишенью для всевозможной клеветы и махинаций. Что лично он, Крокер, не верит, что Фарик мог совершить то, в чем его обвиняют. И тэ дэ и тэ пэ.

— Как же он будет это делать? На митинге, на демонстрации протеста?

— Нет-нет-нет. Какие демонстрации-митинги, если речь идет о сексуальном домогательстве? Я имею в виду пресс-конференцию, такую пресс-конференцию, официальная цель которой — разрядить обстановку, призвать всех к спокойствию и сдержанности. В свете этого я напомню, что у человека есть права, и права есть даже у высоких чернокожих мужчин, в том числе и у чернокожих звезд спорта — у них ровно столько же прав, сколько у белых женщин небольшого роста. Все это, как ты понимаешь, надо подать под соусом заботы о поддержании общественного порядка. Потом встанет Крокер и выскажется еще более решительно. Заявит, что Фарик Фэнон — замечательный молодой человек…

— Минутку, Уэс. На каком основании Крокер будет называть Фарика замечательным молодым человеком? Интересно, он хоть раз видел этого Фарика? Разве что на стадионе.

Мэр улыбнулся.

— Роджер, он должен встретиться с Фариком, познакомиться с ним. Сам знаешь, познакомиться с Фариком — значит влюбиться в него с первого взгляда.

Роджер прыснул.

— Уэс, ради бога! Ни ты, ни я этого сукина сына на дух не переносим!

— Наверно, ты удивишься, Роджер, — сказал Уэс со знакомыми озорными искорками в глазах, — да, ты удивишься. Мне кажется, мистер Крокер обнаружит в Фарике нечто такое, чего мы с тобой до сих пор не замечали.

— И где они должны встретиться?

— Это я оставляю на ваше усмотрение, господин юрисконсульт. Важно одно — чтобы Крокер познакомился с Фариком и вышел с этой встречи готовым говорить ему комплименты, причем официально. Не менее важно объяснить Крокеру, что ты, как представитель Фарика и его сторонников, проследишь, чтобы городские банки реструктурировали кредиты на самых выгодных условиях, дабы не повредить репутации спасителя города в один из решающих моментов истории Атланты. Если он спросит: «Почему я?», — скажи: «Потому что вы единственный в городе крупный бизнесмен, сделавший такую же спортивную карьеру, как Фарик. Вы — тот самый парень „Шестьдесят минут“».

Теперь уже Роджер вернул мэру его ироничную улыбку.

— И Крокер, конечно, моментально всему поверит и согласится, стоит какому-то черному юристу, которого он впервые видит, объявить, что все неприятности кончились?

— Я думал об этом, — ответил мэр. — И, по-моему, стоит сделать вот что. Предложи ему доказать это на деле, провести своего рода испытания в полевых условиях. Скажи: «Познакомьтесь с Фариком, а потом решайте, хотите вы помочь городу выступлением на пресс-конференции или нет. Если вы согласитесь, „ГранПланнерсБанк“ тут же оставит вас в покое». Думаю, мистер Крокер примет тебя за эдакого черного прорицателя, которому эксперимента ради вполне стоит поверить.

— Ты уверен, что сможешь договориться о реструктуризации?

— Если не смогу, значит, наши испытания в полевых условиях провалятся. Но этого я не боюсь. — Уэс Джордан откинулся в кресле и удовлетворенно вздохнул, словно уже выиграл грандиозное сражение. На губах у него блуждала так много лет знакомая Роджеру ироническая улыбка. — Ты увидишь, Роджер, каким образом действует политика в этом городе. Конечно, приятно думать, что благие намерения и принципы торжествуют благодаря своей очевидной полезности и самоценности. Но это редкое явление… редкое явление… И я уверен, что все чарли крокеры Атланты, какими бы ограниченными они ни были, прекрасно это понимают.

Роджер широко открыл глаза, подскочил на диване и заулыбался во весь рот.

— Я понял!

— Что ты понял?

— Понял, что в тебе изменилось!

— Правда? Ты поделишься со мной своим открытием?

Роджер Белый хлопнул себя по коленке и рассмеялся.

— Ты стал темнее, брат Уэс, темнее! Как это получилось? Что ты такое сделал?

Мэр изумленно ощупал лицо.

— Темнее? Вот так история. Правда, я вчера гораздо дольше обычного играл в гольф.

— В гольф?

— Я в последнее время много играю в гольф, брат Роджер.

— Ты? Не свисти, брат Уэс!

— Ну да, понимаю, ты не веришь. Я всегда смеялся над гольфом. А теперь понял, что должен больше времени проводить на воздухе, вдыхать запах стриженых газонов, разрыхленных лунок… Лэнни тоже играла.

— Лэнни? Твоя жена Лэнни? Нет, ты точно шутишь!

— Я не шучу, — сказал Уэс Джордан. — Каждый может изменить свои привычки, разве нет? Солнце старой доброй Джорджии творит чудеса.

— Хитрый старый лис! — рассмеялся Роджер Белый. — Это… крем-автозагар! Для предвыборной кампании! Решил стать… чернее!

Уэс Джордан подмигнул и захихикал.

— Это совершенно естественно, мы, любители гольфа, хорошо загораем! Кроме того, в жизни все взаимосвязано. Я всегда был чернее тебя, Роджер Белый.

Пипкас всем говорил, что живет в Бакхеде, но это… «Вот это Бакхед! Вот это я понимаю!» «Форд эскорт» свернул с Уэст-Пэйсес-Ферри-роуд на Вэлли-роуд, — Марта Крокер сказала, ее дом стоит где-то за четверть мили от поворота. Пипкас смотрел во все глаза. Просторные газоны, тщательно подстриженные, политые, облагороженные ландшафтными дизайнерами, которые со вкусом расположили на них всевозможные цветы и кусты — каждый листик словно вручную протирали! — эти просторные холмистые газоны поднимались по обеим сторонам Вэлли-роуд и вели к внушительным кирпичным особнякам с крышами из лучшего шифера или к изящным, но столь же внушительным виллам с итальянской лепниной. Даже в жаркий майский день, когда уже к девяти утра солнце превращало асфальт Угольных холмов в одну сплошную конфорку, здесь, в настоящем Бакхеде, все дышало свежестью и прохладой — высокие деревья, остатки девственного леса, накрывали квартал огромным зеленым балдахином.

Исполненный благоговения Пипкас сбавил скорость и стал высматривать номер дома Марты Крокер. Номера значились в основном на почтовых ящиках. В таких фешенебельных кварталах указывать номер на самом доме было бессмысленно, его бы никто не разглядел — слишком далеко от дороги. Сама улица, Вэлли-роуд, вилась прихотливым серпантином между холмами и замками на холмах. «Форд» Пипкаса прошел плавный поворот, и…

…Вдруг прямо посреди дороги — женщины! — шесть-восемь женщин… идут прямо посреди улицы… не спеша… болтают, смеются… чернокожие, латиноамериканки разного возраста, правда, очень молодых нет… некоторые в платьях, некоторые в брюках, блузках и мягких туфлях… прямо посреди Вэлли-роуд… Через секунду Пипкас догадался — это горничные, прислуга из замков! Приехали на автобусе, на сороковом, который ходит по Уэст-Пэйсес-Ферри-роуд, сошли у поворота на Вэлли-роуд и идут к особнякам, каждая к месту своей работы. Тротуаров в этой части Бакхеда нет — кто кроме прислуги будет ходить здесь пешком? — и женщины шли по дороге. Только почему по самой середине?

Пипкас подался к левой обочине и медленно объехал горничных. Одна или две из них скользнули взглядом по его машине. И тут на почтовом ящике у подъездной дорожки он увидел номер дома Марты Крокер. Дорожка вела на вершину огромного зеленого холма… Пипкас глазам своим не поверил. Там стоял колоссальных размеров особняк с портиком, белыми колоннами у входа и огромными окнами — футов десять в высоту. У Пипкаса перехватило дыхание. Он вдруг до смерти перепугался.

«Господи, — подумал он. — Не могу же я подъехать к этому дворцу на своем старом „форде“».

Пипкас пропустил поворот к дому, развернулся, описав широкую дугу — для маневров маленького «форда эскорта» на Вэлли-роуд такой простор! — и поехал назад. Теперь он объезжал стайку горничных справа. На этот раз четыре-пять женщин повернули головы, явно недоумевая, что это он делает. Обогнув их, Пипкас опять развернулся и встал у обочины футах в пятидесяти от дорожки к дому Марты Крокер. Теперь уже все горничные обернулись к Пипкасу и настороженно его рассматривали. Кто этот тип, который гонял вокруг них, а теперь еще и выбрался из машины, явно чтобы идти следом?!

Он подойдет к ее дому пешком, без всякого «эскорта», решил Пипкас. Довольно скоро ему стало ясно, почему горничные предпочитали середину улицы. Обочины были скошены, чтобы стекала дождевая вода, и идти там было неудобно. Теперь по Вэлли-роуд двигался батальон горничных… с Рэймондом Пипкасом из «ГранПланнерсБанка» в арьергарде.

Дорожка к дому Марты Крокер тоже вилась прихотливо и изящно, в лучшем стиле настоящего Бакхеда. По обеим сторонам она была обсажена аккуратными кустиками полосатой хосты. Вот, значит, с чем пришлось расстаться Крокеру, когда он бросил Марту, подумал Пипкас. От долгого подъема он немного запыхался. Пот уже смазал подмышки. Это навело Пипкаса на мысль о невзрачности собственной одежды. Старый темно-серый костюм в тонкую полоску, который после последней чистки слегка… залоснился… петля у верхней пуговицы обтрепалась, надо бы обметать… полосатая рубашка уже не новая, особенно это заметно на вороте, у галстука… и сам галстук вдруг показался Пипкасу возмутительно кричащим, нельзя прийти в приличный дом с такой безвкусицей на шее…

Осталось подняться по трем ступеням портика, пройти между дорическими колоннами — и вот входная дверь, высокая, массивная, темно-зеленая, с выпуклыми филенками, со стеклянными вставками-окошками по бокам. Пипкас нажал кнопку звонка, но не услышал его, до того толстые были стены и дверь.

Открыла чернокожая горничная средних лет в белой униформе.

— Рэй Пипкас, — представился он. — Я хотел бы видеть Марту Крокер.

— Она ждет вас, — сказала горничная. — Проходите.

Пипкас вошел в широченный — по его скромным представлениям — холл с мраморным полом — черные ромбы на белом фоне. На другом конце холла изящной дугой поднималась массивная мраморная лестница. Ее изгиб красиво выделялся в потоке света из огромного арочного окна.

Откуда-то из боковых комнат вышла Марта Крокер. На ней были темно-синяя блузка с длинными рукавами и золотистая габардиновая юбка. Фигуру Пипкас нашел несколько тяжеловатой, но ноги были очень недурны — и юбка щедро их демонстрировала. С другой стороны, возраст этой женщины тоже был ему хорошо известен: пятьдесят три года.

— Доброе утро, мистер Пипкас.

— Доброе утро, Марта, и пожалуйста — просто Рэй! После рукопожатия Марта Крокер сказала:

— Извините, что назначила встречу так рано. Хотите кофе?

— Нет, спасибо… хотя на самом деле кофе был бы очень кстати!

Марта Крокер отправила горничную за кофе и провела Пипкаса в комнату вроде кабинета или библиотеки. Комната была небольшая, но каждый квадратный дюйм в ней был дороже, чем все имущество Пипкаса в квартирке на Угольных холмах. Роскошный восточный ковер… антикварный секретер, за которым хозяйка явно что-то писала до его прихода… стены обиты тканью… книжные полки… легкие стулья со светлыми пухлыми сиденьями… и, как венец всему, очаровательный эркер, отделенный от комнаты деревянной аркой с богатой резьбой. Такой же викторианский багет обрамлял рамы трех больших окон эркера. Внутри стояли круглый стол розового дерева и два таких же стула, всё в стиле эпохи Регентства.

— Сядем у окна, — сказала Марта Крокер. — Здесь приятно пить кофе.

Воистину, так оно и было. Эркер выходил в ухоженный садик с пышно цветущими пионами, гвоздичником и дельфиниумом — по-видимому, клумбы разбили специально, чтобы из окон был хороший вид. У одной из клумб стоял на коленях старый негр-садовник с тяпкой в руках. Ноги у него были в обмотках (Пипкас видел эту деталь одежды только на фотографиях времен Первой мировой). Садик был огорожен полукругом самшитовых кустов высотой около метра, сросшихся между собой и безукоризненно подстриженных, — плотная темно-зеленая стена. За самшитом простирался большой газон, где-то залитый солнцем, где-то покрытый тенью огромных старых деревьев. Газон был так же искусно украшен кустарником и цветочными клумбами.

— Какая тут красота, Марта, — сказал Пипкас, даже не поворачивая к хозяйке голову. Что-то подсказывало ему, что «Марту» надо вставлять в разговор как можно чаще.

— Самое лучшее время года для садов, — ответила хозяйка, — но я тут совершенно ни при чем. Это всё Франклин. — Она кивнула в сторону старого садовника.

«Мистер Рэй Пипкас из „ГранПланнерсБанка“ так непринужденно и доверительно роняет эти „Марта“… так мило». Пока мистер Пипкас рассматривал вид из окна, Марта рассматривала его. «Симпатичен, даже красив, правда, не мужественной красотой — лицо без морщин, почти мальчишеское, может быть, даже чересчур мальчишеское; сколько, кстати, ему лет? Никакой лысины, шапка светлых волос, но с седыми прядями… ярко-голубые глаза, но веки уже набрякли… наметился второй подбородок…» Все это позволяло предположить, что возраст мистера Пипкаса был ближе к пятидесяти, чем к сорока. «Одежда, мягко говоря, не лучшая… ужасный пестрый галстук, совершенно не идет ни к рубашке, ни к костюму… островок светлой щетины на скуле — видно, спешил, когда брился…» Возможно, всё это говорило об отсутствии жены, которая проследила бы за его внешним видом. «Сильным человеком его тоже не назовешь, это очевидно… в тот вечер в музее и вовсе был пьян…» Зато человек он приятный и искренне расположен к ней, даже вспомнил тогда ее имя… он и сегодня утром искренне расположен к ней, за чем бы ни пришел. Всё это пронеслось по нейронам у нее в голове за долю секунды, гораздо быстрее, чем если бы Марта говорила вслух. Она порадовалась, что надела именно эти вещи — темная блузка скрадывала полноту плеч и рук… узкая габардиновая юбка подчеркивала ноги, ее главный козырь… светло-коричневые «лодочки» с черными вставками более-менее шли и к юбке, и к блузке… каблуки не очень высокие, как раз такие, чтобы подчеркнуть безупречную форму икр… и макияж, почти такой же тщательный, как на вечер в музее Хай, хотя с тушью она, конечно, не так усердствовала… и широкое золотое колье на шее, скрывающее морщины…

— Вы долго добирались? — спросила Марта мистера Рэя Пипкаса, подразумевая: «Где вы живете, есть ли у вас жена?»

— Совсем не долго, — ответил Пипкас. — Я тоже живу в Бакхеде, но есть один Бакхед… — он кивнул в сторону идиллической картины за окном, — и есть совсем другой. У меня квартира на Угольных холмах. Пока не развелся, был дом в Снелвиле, — сам не зная почему, Пипкас хотел сообщить Марте Крокер о своем разводе. — По правде сказать, добраться сюда с Угольных холмов в это время гораздо проще, чем в «ГранПланнерсБанк» на улице Пичтри.

— Извините, что заставила вас ехать так рано. Просто сегодня такой день… — то есть «день, когда в половине одиннадцатого у меня занятие в „Формуле Америки“ с Мустафой Гантом».

— Вовсе даже не рано! — запротестовал Пипкас. — Для меня это самое подходящее время.

«Правда, есть хочу, как собака», — добавил он про себя. Секунду Пипкас колебался — может, спросить, не будет ли горничная так добра, чтобы приготовить ему каких-нибудь оладий или вафель? — но только секунду. Вслух он сказал:

— Надеюсь, я не показался вам чересчур таинственным, умолчав о цели своего визита? Боюсь, предмет разговора заставит меня выйти за определенные рамки. — Он смущенно улыбнулся. — Если в какой-то момент вам захочется, чтобы я перестал касаться некоторых тем, только скажите, я тут же умолкну.

— Вот теперь вы действительно нагнали таинственности, — сказала Марта.

Пипкас так же смущенно пожал плечами.

— Помните, тогда в музее я сказал вам, что как раз о вас думал? По крайней мере, мне кажется, что я именно так говорил. И это правда. Единственное, в чем я не вполне уверен, — насколько приемлемо с моей стороны обсуждать с вами такие вещи — ведь речь идет о внутренних делах банка, — но мне кажется, это и ваши дела тоже.

— Какие дела? — Марта терпеливо улыбнулась.

— Не знаю, известно ли вам, — сказал Пипкас с самым серьезным видом, — в какой переплет попал Чарли Крокер, ваш… бывший муж.

— Нет, неизвестно.

— Банк вряд ли одобрил бы мое желание сообщить вам об этом, но… Чарли Крокер практически банкрот.

— Банкрот?

— Да, — кивнул Пипкас, — вопрос только в том, насколько жестко будет действовать «ГранПланнерсБанк». Крокер должен нам почти полмиллиарда долларов и еще двести восемьдесят пять миллионов другим банкам и страховым компаниям. Причем выплату ста шестидесяти миллионов он гарантировал лично, собственным имуществом. Даже выплата процентов безнадежно просрочена, не говоря уж об основных платежах.

— А как же принцип «Только кредиты без права оборота»? Это же одно из главных правил Чарли с самых истоков карьеры: застройщик никогда не должен брать кредиты, за возврат которых отвечает своим имуществом. Никаких личных гарантий, только средства корпорации.

— Чарли хотел во что бы то ни стало построить «Крокер Групп» и теперь расплачивается за это. Только в иллюминацию на крыше, в это астрономическое шоу, на которое никто даже смотреть не хочет, он вбухал восемь миллионов — наших денег. Почему, собственно, я сообщаю вам об этом? Потому, что мы начали урегулирование просроченной задолженности по его кредитам — знаете, что это такое?

— Помню, в семидесятых Чарли проходил процедуру урегулирования.

— Что ж, теперь это всем урегулированиям урегулирование, можете мне поверить. Это значит, что мы прочесываем все его финансы очень частым гребнем. Во время этой проверки я просмотрел условия его бракоразводного соглашения с вами. Узнал, какую сумму он ежемесячно вам выплачивает, и могу предположить, что это существенная часть вашего дохода. Простите, если я заблуждаюсь или лезу не в свое дело.

Последовало глухое:

— Нет…

— По моим данным, от корпорации «Крокер Глобал» Чарли получает около семи миллионов долларов в год — этих денег у него больше не будет. Мы уже конфисковали «Гольфстрим», потом, скорее всего, настанет очередь Терпмтина. Кредиторы ни за что не позволят ему получать по семь миллионов с этой несчастной корпорации.

— Господи боже, — сказала Марта. Новость явно поразила ее. — Если Чарли потеряет Терпмтин, он умрет на месте.

— По правде сказать, я не очень-то беспокоюсь о Чарли с его плантацией. Меня больше волнует то, как это скажется на вас. По-моему, вы имеете право как минимум знать об этом, хотя я уже упоминал: неизвестно, как начальство расценит мои действия. Меня беспокоит — и вам, наверное, это тоже будет интересно, — что Чарли еще очень повезет, если он получит от «Крокер Глобал» хотя бы триста тысяч в год, не говоря уже о шестистах тысячах, которые должен выплачивать вам ежегодно по бракоразводному соглашению. Если же он будет воротить нос и отказываться от сотрудничества, как делал до сих пор, останется ни с чем. Все его имущество, вплоть до запонок — правда, не помню, носит ли он запонки, — все его имущество пойдет на уплату долга. И я решил: кто-то должен хотя бы в общих чертах объяснить вам, что происходит.

Марта Крокер не ответила. Пипкас внимательно смотрел на нее. Она явно была красавицей, когда Крокер на ней женился. Да и сейчас очень приятная женщина. Хотя морщины на лице уже начали сползать вниз, к скулам, почти сливаясь с морщинами на шее. Но какое вокруг этой шеи колье! Неужели настоящее золото? А почему нет? Ведь огромный холм, сад, садовник в обмотках — всё настоящее.

В этот момент вошла чернокожая горничная, Кармен, неся серебряный поднос, на котором стояли кофейник с затейливым узором и ручкой из слоновой кости (Пипкас и не слышал о столовом серебре Георга Иенсена), две чайные пары (большие чашки из тонкостенного фарфора и блюдца с изящными ручками), серебряная сахарница и кувшинчик для сливок (Пипкас кожей чувствовал, каких деньжищ должна стоить эта сахарница, — и действительно, цена ей была полторы тысячи долларов)… а главное, серебряная ваза-гондола! Она была накрыта вышитым платком, из-под которого струился восхитительный аромат горячего хлеба — или, может быть, какого-то печенья? — тут же проникший сквозь ноздри Пипкаса в алчущие глубины желудка и придавший этому органу невероятное воодушевление. Пипкаса так и подмывало потянуться за серебряной гондолой, сорвать вышитый платок и… но он сдерживался. Горничная налила им кофе. Еще один потрясающий аромат!

— Спасибо, Кармен! — сказала Марта Крокер, приправив свои слова сердечной улыбкой. Пипкас уже успел заметить, что южанки всегда стремятся показать гостям, как они внимательны к своим «помощникам по хозяйству». Марта Крокер сняла с гондолы платок, и вот они — большие щедрые ломти похожего на бисквит хлеба, которого Пипкас никогда раньше не пробовал.

— Пожалуйста, возьмите «Салли Ланн», Рэй.

«Она сказала „Рэй“!» Вслух:

— «Салли Ланн»?

— Особый рецепт из Вирджинии, — пояснила Марта. — Никто не печет этот хлеб лучше Кармен, — специально для Кармен, которая выходила из комнаты с подносом в руках. — Не берусь даже перечислить ингредиенты. Особенно вкусно со сливовым джемом. — Хозяйка подвинула к Пипкасу горшочек.

Пипкаса не надо было приглашать дважды. Он взял толстый ломоть еще теплого хлеба, намазал маслом и джемом, в котором попадались кусочки сливовой кожуры, и откусил большой кусок. Это было… восхитительно! Неописуемо! Небо услышало мольбу сорокашестилетнего холостяка!

— Кофе тоже замечательный! — воскликнул мистер Рэй Пипкас.

— Рада, что вам понравилось. Привезли из Луизианы. Особый сорт. Туда добавляют цикорий.

— Цикорий… м-м-м… просто потрясающе!

Ароматный кофе; теплый сдобный хлеб; сладкий, как амброзия, джем; полупрозрачный фарфор; очевидная дороговизна столового серебра (украшенного, как он теперь рассмотрел, маленькими, искусно выполненными гроздьями серебряного винограда); затейливые салфетки, явно связанные вручную; узорные рамы окон; вид на садик, разбитый специально для тех, кто сидит в этом эркере; старый садовник в обмотках, старающийся сделать живую рукотворную картинку еще прекраснее, — вся эта роскошь прокатилась по нервной системе Пипкаса сильнейшим внутренним впечатлением, играющим на шестом чувстве человека, на чувстве благополучия.

— Во всяком случае, — продолжал он, — я счел, что кто-нибудь должен поставить вас в известность о происходящем, поскольку в каше, которую заварил Чарли, вы увязнете не меньше нас.

«Кроме того, — добавил Пипкас про себя, — этот прохвост дает вам еще не меньше десяти миллионов наличными и ценными бумагами — почему бы вам не рискнуть парочкой миллионов и не присоединиться к синдикату?» Но пока он не собирался озвучивать это предложение.

— Понимаете, для меня это все так неожиданно, — сказала Марта. — Тогда в музее я наткнулась на Чарли. И по нему не было видно ни малейших признаков несчастья. Все тот же старина Чарли.

— Могу только сказать, что он хороший актер. По-прежнему живет под девизом «Как можно больше!». Вы знаете, что он выкупил в музее целый столик? За двадцать тысяч — наших двадцать тысяч? «ГранПланнерсБанк» этого так не оставит, можете мне поверить. Типичный поступок Чарли — он отказывается признавать всю серьезность своего положения. Даже после ареста «Гольфстрима» он так ничего и не понял.

— После ареста?

— Это технический термин для конфискации собственности. Самолет забрали при нем, сразу после посадки. Он стоял рядом и орал что-то о какой-то картине Уайета.

— Боже мой, вы имеете в виду «Джима Буи на смертном одре»?

— Да-да.

— Чарли больше всего на свете любит Терпмтин и эту картину.

— И тем не менее он ничего не понял! Пришел на открытие выставки как ни в чем не бывало. А ведь на самом деле… изменилась вся его жизнь.

Марта мучительно покраснела. Чарли в центральном холле музея… Чарли, похваляющийся своим мальчиком с грудями, мгновенно пленяющий ее собственных гостей, на которых она потратила двадцать тысяч… Вслух Марта сказала Пипкасу:

— У Чарли уже были трудные времена — в семидесятых. Тогда он возвращал кредиторам двадцать центов с каждого доллара — они и тому были рады — и все-таки как-то выпутался. Теперь, наверно, считает себя неуязвимым.

В ушах у нее до сих пор звучало: «Кэк пошиваш, подру-уга?»

— Если он действительно так считает, — заметил Пипкас, — его ждет большое потрясение. Мы ему предложили очень выгодную сделку, но Крокер этого, кажется, не понял. — Пипкас сделал паузу и посмотрел хозяйке прямо в глаза. — То, что я вам сейчас скажу, должно остаться строго entre nous[33]. Договорились? Если Артур Ломпри, — у Марты тут же встала перед глазами ненавистная сутулая фигура, — узнает, что я был тут и такое вам говорил, не знаю, что за этим последует, но мне точно не поздоровится. Однако если я уж так далеко зашел, думаю, вам можно сказать. Мы предложили Чарли оставить ему дом на Блэкленд-роуд, Терпмтин и его обожаемую картину Уайета, если он передаст нам права на «Феникс-центр», «Мосс Ко Тауэр», «Транс Экс Палладиум» и «Крокер Групп».

— Передаст права?

— Это называется «передача прав на имущество вместо лишения права выкупа». В результате он просто передает нам собственность. Это позволит ему избежать унизительного судебного процесса и газетной шумихи, а главное, сохранить дом, плантацию и картину.

— И что он вам ответил? Надеюсь, вы понимаете, что Чарли такой же фанатик своего «Крокер Групп», как Терпмтина и «Джима Буи на смертном одре»?

— Он просто повернулся к нам спиной. Полное безрассудство — даже угроза отобрать Терпмтин не подействовала. Да, Чарли ждет большой сюрприз.

Но Марта все еще думала о «Крокер Групп». Само название башни вызывало у нее прилив горьких чувств, потому что именно работая над проектом «Крокер Групп», Чарли познакомился с Сереной. Марте не надо было даже думать об этом, чтобы снова ощутить боль и унижение. Достаточно было услышать два слова, и глубокий жгучий стыд, который еще хуже боли и унижения, накрывал ее кипящей волной.

— Почему он так носится с «Крокер Групп» — потому что дал башне свое имя?

— Отчасти да, — сказала Марта, — но в основном потому, что считает себя очень умным, очень проницательным, способным делать большие дела. Никто не считает Чарли умным и проницательным, к нему относятся скорее как к явлению природы, но в этом деле он очень искусно сплел кое-какие нити. Восхищаться тут особо нечем, на мой взгляд, но сделано действительно умно.

— Да? И что же это?

— Помните расовые протесты в округе Чероки — демонстрацию и прочее? Пару дней об этом крутили репортажи.

— Э-э-э… да.

— Все это дело рук Чарли, — устало улыбнулась Марта Крокер.

— В каком смысле?

— Он все это устроил!

— То есть как? Чарли Крокер устроил демонстрацию против провинциального расизма? Верится с трудом…

— Я знаю. И это одна из причин успеха его задумки. Понимаете, в свое время Чарли предположил, что следующий скачок роста Атланты будет за чертой города, в северных деревенских округах вроде Гвинетт, Форсайт, Бартоу, Чероки. И вот он едет в округ Чероки, — сплошные сады и пастбища, — собираясь купить за бесценок акров пятьдесят, но обнаруживает, что там об этом догадались раньше него и земля стоит бешеных денег — это уже настоящий инвестиционный ресурс.

— Инвестиционный ресурс?

— Да, еще один из терминов Чарли. Инвестиционный ресурс — участок земли, который слишком хорош для фермы или лесопосадок, но и строить там еще рано. Инвесторы покупают его за бесценок, как собирался сделать Чарли, и просто сидят на этой земле, ждут, когда можно будет дорого продать ее под застройку. Чарли постигло разочарование. Весь округ Чероки, по крайней мере вся южная часть, уже превратился в инвестиционный ресурс. И вот он колесит по сельским дорогам и встречает старого друга, ну или старого знакомого, такого замшелого провинциала — Дарвела Скраггса. Они учились в одной школе. Ну, останавливаются, вылезают из машин, устраивают небольшой междусобойчик у дороги. Чарли знал, что в семнадцать-восемна-дцать лет Дарвел Скрагтс вступил в Ку-клукс-клан. Расспрашивает его об этом, и, конечно, оказывается, что Дарвел Скрагтс организовал в округе Чероки ячейку Ку-клукс-клана, каверну или клаверну — не знаю, как это у них называется. На самом деле довольно жалкую, Рэй…

«Рэй!»

— …То есть членов там было не больше дюжины, и почти все подростки, такие же, каким был сам Дарвел Скраггс, когда вступил туда. Тем не менее, это Ку-клукс-клан, и у Чарли возникла идея. Он записывает адрес и телефон Скраггса, выжидает три-четыре недели, потом звонит и сообщает, что знает из достоверных источников о готовящемся марше группы черных под названием «Сплоченное действие» — они хотят пройти по Кантону (это центр округа Чероки) с протестом против расизма и сегрегации в этом отсталом аграрном округе, где большинство населения белые.

— А откуда Чарли это узнал?

— Он не знал! Теперь ему надо было кого-то найти! Если уж заварил кашу, надо добавить, так сказать, ингредиентов.

— Минутку, — возразил Пипкас. — То есть вы хотите сказать… знаете, трудно поверить… но продолжайте. — Он уже положил локти на стол и подался вперед, целиком поглощенный разговором.

— Это чистая правда, — сказала Марта, — даю вам слово. Потом ему попадается на глаза сообщение, что Андрэ Флит проводит какой-то митинг «Сплоченного действия».

— Андрэ Флит? Тот, что собрался баллотироваться в мэры?

— Думаю, да. Видимо, он самый. Чарли идет на митинг. Он единственный белый там и бросается в глаза, как… как я не знаю кто… мощный пятидесятилетний белый в костюме и галстуке. Когда митинг заканчивается, Андрэ Флит подходит к Чарли и говорит: «Брат, если есть минутка, я хотел бы с тобой перекинуться парой слов».

Уже почти лежащий на столе Пипкас воскликнул:

— Вы там были? Сами видели?

— Нет. Но Чарли рассказывал эту историю сотни раз.

— И что дальше?

— Не знаю точно, что было дальше, но вскоре Андрэ Флит уже вел марш по бедному старому Кантону. И Дарвел Скраггс сделал свое дело. Вывел на улицу всю эту клаверну, всех десять-двенадцать человек. — Марта покачала головой. — Его прыщавые мальчишки, правда, были без остроконечных колпаков и прочей бутафории, но расистские оскорбления сыпались градом, и съемочные группы наперебой их снимали — несколько дней все внимание в стране было приковано к округу Чероки, этому возмутительному оплоту расизма, нетерпимости, и тэ дэ и тэ пэ. Помните, Фрэнк Фарр снял тогда репортаж на центральной улице Кантона. Изображал из себя этакого героя — как же, делает передачу в диком, отсталом захолустье. А речь шла всего лишь о старом Дарвеле Скраггсе и дюжине ребятишек. Однако цена на землю в округе Чероки резко упала. Инвесторы поняли, что быстрой прибыли им не видать, и Чарли купил участок в сто сорок акров меньше чем за двести тысяч. До марша за него легко можно было получить четыре миллиона.

— Так Чарли заплатил Флиту за марш по Кантону?

— Не знаю, — сказала Марта, — он ни разу не говорил об этом. Одно известно точно — именно он направил Флита в округ Чероки. Может быть, Флит искал подходящее место для демонстрации. Так или иначе, они договорились. Просто я не знаю всех подробностей.

— Невероятно, — улыбнулся изумленный Пипкас. Он еще не знал, как использовать эту историю, но ценность ее была очевидна. — Кто-нибудь кроме вас слышал об этом?

— О его встрече с Флитом знают многие, Чарли при мне рассказывал о ней. А вот о его разговоре с Дарвелом Скраггсом вряд ли кому известно.

По лицу Пипкаса расплылась довольная лукавая улыбка. Марта не очень понимала, почему. Да Пипкас и сам не очень понимал. Но ему было очевидно — история, которую он сейчас узнал, это… динамит.

— Выпейте еще кофе, Рэй, возьмите «Салли Ланн».

— С удовольствием! — Пипкас потянулся к серебряной гондоле за очередным куском вкуснейшего хлеба.

Пока он намазывал его маслом и джемом, Марта Крокер налила гостю кофе. Вгрызаясь в ломоть и чувствуя на языке кисло-сладкий вкус сливы, он снова посмотрел в окно. Узорные багеты на окнах напоминали рамки, а вид был похож на картину… Милле… нет, Тиссо… может, Милле&Тиссо?… или какого-нибудь прерафаэлита… Старый Франклин на переднем плане… темные башмаки, обмотки, коричневые штаны, серая рубаха, выцветшая серо-зеленая куртка, казалось, сливались с землей, которую он так прилежно возделывал… потом шли яркие пятна голубых, розовых и белых цветов, стена темно-зеленой самшитовой ограды… и за всем этим простирался холмистый газон с сочной, почти салатной зеленью, с лучами солнца, бьющими сквозь высокие деревья…

Да, такое нельзя не полюбить.

ГЛАВА 22. Шамбоджа

«Пополо-лоло-пополо-схарзают-брата-моккай-чай-мертвяк-не гонобобиться-биток не делай», — лопотал Пять-Ноль, придавленный бетонной плитой, и земля взбрыкнула, и Конрад полетел с верхней койки, вниз, вниз, в темноту — «А-ааааа!» — и проснулся.

Он не сразу понял, где находился. Явно не в Санта-Рите, потому что лежал на полу, застланном ковром — очень грязным, правда, но все же ковром. Сверху на него со всех сторон смотрели узкоглазые лица. Кто-то сказал:

— Лум Лок мынг ве ня пао пок, Конрад.

Приподнявшись на локте, он протер глаза. Раздалось писклявое хихиканье. Женщины. Крошечная гостиная была забита вьетнамцами — человек пятнадцать, не меньше. Вчера вечером такой толпы не было… вчера вечером… Он припомнил вчерашний вечер, и сознание начало проясняться.

Конрад лежал на полу дешевой квартиры в городке Шамбли возле Атланты. Все произошло именно так, как обещала Мэй. В аэропорту, в зале выдачи багажа, его встретил вьетнамец Лум Лок, узнавший Конрада по кепке с надписью «Хай-гро». Они сели в старенький пикап, и вертлявый Лум Лок болтал на ломаном английском всю дорогу до Шамбли, пока пикап не остановился возле облупившегося двухэтажного дома с табличкой «Улица Медоу-Ларк». Лум Лок, улыбаясь, показал на табличку:

— Лучшей б они написай Западный Сайгон! Тый знаешь, как называюй Шамбли? Шамбоджа! — вьетнамец затрясся от смеха. — Тый приехайл в Шамбоджа! А это — Западный Сайгон!

Лум Лок прошел вместе с Конрадом за угол, открыл стеклянную дверь, служившую одновременно окном, отодвинул клеенчатую занавеску — и Конрад оказался в комнате, битком набитой вьетнамцами в возрасте от пяти до восьмидесяти лет. На полу, прислонившись к стене, сидела древняя морщинистая старуха. Пахло жареной рыбой. Трое мужчин средних лет сидели на корточках и ели палочками с пластиковых тарелок какое-то рисовое блюдо. Двое мужчин и женщина спали на матрасах, постеленных прямо на пол. Другая женщина спала на ковре, и еще одна — на единственной в комнате кровати, кушетке из клеенчатых подушек в металлическом каркасе с большими ржавыми подлокотниками по обеим сторонам. Между спящими сладким, тревожным или беспробудным сном скакали дети, играя во что-то вроде салочек. Вдруг все — дети, старуха, мужчины — посмотрели на Конрада. В битком набитой комнате стоял тяжелый, спертый дух.

Напустивший на себя грозный вид Лум Лок что-то рявкнул — Конрад разобрал только свое имя. Вьетнамец повернулся к нему:

— Утром придуй с удостоверениейм. — И вышел в стеклянную дверь.

Конрад осторожно пробрался мимо спящих и сидящих на корточках обитателей квартиры, чтобы исследовать оставшуюся ее часть. Все глаза в комнате следили за ним. Никто не ронял ни звука. У Конрада сложилось впечатление, что эти люди — такие же новички на улице Медоу-Ларк, как он сам, да еще и ни слова не знают по-английски. Кроме гостиной, в квартире были только кухонька, где тушилась какая-то рыба со специями, тесная ванная и крохотная спальня — примерно двенадцать футов на девять, не больше, — куда набились еще восемь или девять вьетнамцев. Здесь запах пота и человеческих тел был еще сильнее. Конрад вернулся в гостиную, пробрался к единственному незанятому пятачку на полу и лег, прижав дорожную сумку к животу. Вьетнамцы по-прежнему таращились на него — Конрад понятия не имел, кто они такие. Он думал, что проведет ночь без сна, но уже через минуту сознание заскользило по крутому склону слепого, глубокого, всеобъемлющего забытья.

А теперь пришло утро, и комната была полна света — он лился сквозь стеклянную дверь с отодвинутой клеенчатой занавеской. Народу набилось еще больше, чем вчера. Конрад встал на ноги. Все тело затекло, голова как-то странно гудела… почти кружилась. Кругом одни вьетнамцы — стоят, лежат, сидят на корточках. Рядом храпела старуха — ей, по крайней мере, достался матрас. И опять все смотрели на Конрада, ну, почти все. Человек шесть мужчин были заняты громким спором. «Фао ко ня тонг!» — твердил один из них.

Конрад улыбался каждому, с кем встречался взглядом, давая понять, что он хоть и чужак в этой странной квартире, но все-таки дружелюбный. Очень хотелось в туалет. По-прежнему улыбаясь, Конрад пробрался к ванной. Туда уже стояли четыре вьетнамца.

Он дождался своей очереди. В ванной все было вверх дном. На сиденье унитаза — следы ботинок. Конрад даже представить не мог, как и почему они могли туда попасть. Выходя из ванной, он услышал свое имя. Голос Лум Лока. Улыбаясь, Конрад протиснулся поближе к двери. Лум Лок что-то кричал по-вьетнамски. Шестеро мужчин тут же замолчали. Лум Лок явно ругал их. Тут он заметил Конрада и так же сердито крикнул:

— Тый иди сюда!

Конрад прошел среди плотно стоящих вьетнамцев, которых стало еще больше, и вышел на улицу вслед за Лум Локом. На улице он настороженно смотрел по сторонам, ища… он и сам не знал, что. «Я — беглый заключенный», — сказал он себе, и мысль эта показалась до того странной, что он повторил: «Я — беглый заключенный». Судя по солнцу, было раннее утро.

— Сколько времени?

Лум Лок показал ему часы: без двадцати семь.

— Рано вы, — сказал Конрад.

— Надо со всеми разобратьсяй, — сказал Лум Лок. — Надо разобратьсяй с тобой.

Между домами на улице Медоу-Ларк были широкие полосы только что скошенной травы. Шесть-семь черноволосых детишек уже играли на маленькой площадке с качелями, горкой и лестницей. Две вьетнамки, обе в черных брюках и блузках, присматривали за ними. Лум Лок показал дорогу — за угол, чтобы с улицы не было видно.

— Так, Конрад! — Лум Лок достал из рюкзачка пачку конвертов, вроде тех, куда кладут поздравительные открытки. На каждом надпись фломастером — по-вьетнамски. Лум Лок порылся в них и вытянул конверт с надписью «Конрад». Там оказались целых три документа. Карта социального страхования на имя Корнелиуса Алонзо Де Кейзи. Водительские права штата Джорджия с фотографией Конрада и надписью «Корнелиус Алонзо Де Кейзи». И свидетельство о рождении в штате Мичиган, на гербовой бумаге, с настоящей печатью: Корнелиус Алонзо Де Кейзи, родился 2 декабря 1977 года, родители — Маргарет Стюарт Де Кейзи и Деметрио Джованни де Бари Де Кейзи.

— Не может быть! — вырвалось у Конрада. — Как вы это сделали?

— Тебей не нужнай знать, — рассмеялся Лум Лок. — Свидетельство о рождений — настоящее. — Он охватил пальцами место с печатью, демонстрируя Конраду свое восхищение. — Теперь тый Корнелиус Алонзо Де Кейзи! — Это казалось вьетнамцу уморительной шуткой. Отсмеявшись, он сообщил: — Корнелиус Алонзо Де Кейзи умер в восемьдесят втором. Извини, свидетельства о смерти тебей не выдадуйт! — Это рассмешило вьетнамца еще больше, и с минуту он хохотал. Потом посерьезнел. — Теперь ищий работу. Здесь все времяй сидеть нельзя. — Он кивнул в сторону квартиры.

— Как я найду работу?

— Американец? Молодой, как тый? Э, без проблем. Те людий, — он опять кивнул в сторону квартиры, — работаюй на птицефабрикай.

— На птицефабрике?

— Очень, очень большой птицефабрикай в Нолтон. Они всегдай получаюй работу на птицефабрикай.

— Какую работу?

— Работаюй на конвейерей. Они всегдай получаюй работу на конвейерей.

— А что они делают на конвейере?

Помогая себе жестами, Лум Лок рассказал: одни целый день рубят курам головы, другие ощипывают тушки, третьи потрошат их, четвертые разделывают…

— Работа тяжелай и грязный — но у меняй правило. Я тебе помогать — ты находийшь работу. Те людий, я им велел сидеть внутри, пока не принесу удостоверенияй и они не получай работу. Нельзяй просто так слонятьсяй в Шамбодже! — Слово «Шамбоджа» опять рассмешило его. — А тый американец, есть удостоверений, ты можешь выходий. Но тый должен найтий работу. У Лум Лока правило.

— А где можно поесть? — спросил Конрад.

— У тебяй есть деньги?

— Есть… немного.

— О-оо! Тогда идий по Бьюфорд-Хайвей. До Доравилл. Идий пешком. — И Лум Лок объяснил, что нужно выйти на соседнюю улицу, перейти по подземному переходу «Марту» — пригородную железную дорогу — и подняться по Нью-Пичтри-роуд к Бьюфорд-Хайвей, где, по-видимому, был какой-то торговый центр. — «Марта», — повторил Лум Лок. — Эта сторона — Америка, эта — Шамбоджа. — И снова расхохотался.

Конрад пошел пешком к Бьюфорд-Хайвей со своей неизменной сумкой, время от времени нащупывая в кармане джинсов оставшиеся семьсот долларов. Соседняя с Медоу-Ларк улица была широкой, но тенистой от множества деревьев, и вид у нее был сонный, как у любой загородной улицы ранним утром. Вскоре Конрад дошел до сгрудившихся на холме одинаковых домов. Деревянный указатель гласил: «Орешниковые высоты. Двухквартирные дома». Трое черноволосых — то ли мексиканцев, то ли латиноамериканцев — стояли на балконе второго этажа, облокотившись на перила. Все трое уставились на Конрада; он постарался побыстрее миновать их, глядя прямо перед собой. У поворота стоял магазинчик с вывеской «Шмель Вжик», на которой были нарисованы два улыбающихся шмеля. Перед ним, рядом с двумя ободранными бензоколонками, переминались с ноги на ногу шестеро мексиканцев — если это были мексиканцы. Сунув руки в карманы джинсов, они внимательно смотрели на дорогу. Вот притормозил грузовик с пожилым белым водителем за рулем; после коротких переговоров два мексиканца вскарабкались в кабину, и теперь на дорогу смотрели уже четверо, так же сунув руки в карманы. Они окинули проходящего мимо Конрада подозрительными взглядами. Наверно, он был уже недалеко от центра города — Шамбли? Доравилла? — магазины и офисы попадались все чаще. Ресторан «У Лизы» с раскрашенными фанерными цветами… странное заведение под вывеской «Игровая школа, 24 часа»… комиссионные лавочки с названиями вроде «Привет еще раз!», «Всякая всячина», «Старье берем»… а вот и небольшие здания мэрии и полицейского участка. Это Шамбли. Из участка вышли полицейские, двое коренастых белых мужчин, и направились к автомобилю… Конраду показалось, что на нем горят волосы… он — беглый заключенный! Впервые в жизни каждый полицейский, где бы Конрад того ни встретил, угрожал его свободе! Ведь он беглец! Краем глаза Конрад видел, как полицейские обшаривают глазами его фигуру… «Зевс! Дай мне твердости и спокойствия! Дай мне волю… избежать!» Он продолжал идти, не ускоряя шага, не глядя по сторонам, с прямой спиной… вот завелся мотор… машина поехала в другую сторону. А если бы его остановили? Он ведь даже не подумал над тем, что в таком случае отвечать. Как, например, его зовут? Не говорить же: «Корнелиус Алонзо Де Кейзи». Слишком странное нагромождение имен. Пусть, например, будет… ну, Конни Де Кейзи. Конни Де Кейзи — вполне похоже на правду. Ищу работу, работу грузчика… Показать им руки, ладони… они бы поверили… Конрад провел руками по лицу. Надо побриться… и переодеться в чистое… Впереди показался подземный переход, но это была не железная дорога, а скоростное шоссе. Пройдя по нему, Конрад увидел высокую насыпь «Марты» — массивная стена странно выглядела на фоне маленького городка. Конрад прошел по второму подземному переходу, и… перед ним предстал другой мир! Точно как говорил Лум Лок! «Автосервис Мина», «Мир запчастей Киен Нгаи», «Турагентство Минь Нгок», «Холодильные камеры Ле Фана»… теперь Конрад шел по Нью-Пичтри-роуд к торговому центру Бьюфорд-Хайвей. «Ювелирный Хоанг Нюнг»… «Булочная „Гонконг“»… «Пункт обмена валюты Тюйен Тиена», «Куриный мир Куок Хыонга», «Страховое агентство Фо Хоа», «Аптека Кима», «Музыкальный магазин Пу Киен Нгаи» с вьетнамскими видео, компакт-дисками, аудиокассетами… На вывесках некоторых заведений и вовсе не было английского. Только незнакомый шрифт, который Конрад впервые видел. Тайский? Камбоджийский? Лаосский? Корейский? Вьетнамский? Большой указатель на металлической стойке: «Азиатская площадь». Мимо проезжали машины с черноволосыми узкоглазыми водителями-азиатами. В десяти футах от Конрада в тротуар ткнулся старый «понтиак», явно не раз ремонтированный и перекрашенный в лиловый цвет. Оттуда вышли три молодых азиата с длинными, зачесанным назад волосами, одетые в черное: черные спортивные куртки, черные футболки, широкие черные штаны с резинками у лодыжек, черные кроссовки с белыми вставками-язычками. Парни пружинистой походкой направились в ресторан «Фо Ка Дао».

У Конрада совсем подвело живот. На углу торгового центра он увидел закусочную с вывеской по-английски: «Мистер Сайгон. Лапшичная», ниже было написано по-вьетнамски. Конрад сел за столик у окна. Окинул взглядом посетителей — все черноволосые и узкоглазые. Меню было вьетнамское, но справа мелким шрифтом давался перевод на английский. Конрад заказал «суп Чань Ван с морепродуктами — пять разных вкусов», хоть он и стоил почти шесть долларов — сумма немалая для беглеца с семью сотнями в кармане, на которые еще бог знает сколько времени предстоит жить. Конрад не удержался. Должен же человек есть. Ожидая заказ, он рассматривал Бьюфорд-Хайвей. Если бы не вывески с иероглифами, не указатели на металлических шестах, это место мало чем отличалось бы от обычного дешевого торгового центра, какие встречаются на окраинах любого американского города… шесть рядов низеньких бетонных павильончиков с потрескавшимися бетонными дорожками, над ними яркая реклама на растяжках, щитах и прочих приспособлениях, которые должны были привлечь взгляд едущих по шоссе со скоростью шестьдесят миль в час под палящим солнцем Джорджии. Через дорогу — китайский ресторан «Пун Ми», «Авторемонтный двор» и целый строй ломбардов: автомобильный, ювелирный, снова автомобильный… Павильон «Проверка выхлопной системы» — можно проверить выхлопы своего автомобиля на соответствие нормам штата Джорджия…

В ушах у Конрада прозвучали слова Лум Лока: «Тый ищи работу. У Лум Лока правило». На тротуаре рядом с лапшичной стоял желтый металлический ящик примерно по пояс высотой — автомат для продажи газеты «Атланта джорнэл конститьюшн». А в ней — объявления… Конрад хотел выйти, купить газету и просмотреть колонку «Требуются». Нет, лучше сначала заплатить, а то официант подумает, что он хочет надуть их. Конрад заплатил по счету, потом купил газету за шестьдесят центов, вернулся, заказал зеленый чай… еще семьдесят пять центов… и принялся искать колонку «Требуются». Только развернул газету, как его накрыла волна страха: землетрясение! Санта-Рита! Побег заключенных! Может быть, даже его фотография! Конрад лихорадочно просматривал первую страницу. Вот! Страница одиннадцать! Небольшая статья под заголовком «Сильнейшее землетрясение за последние двадцать лет». Он жадно принялся читать. «Много лет дремавший Хейвардский разлом… Губернатор обратился к президенту с просьбой объявить округи Аламида и Ливермор зоной бедствия…» Санта-Рита! — вот она! — «Пострадали три квартала в центре Плезантона, полевой лагерь армейского резерва, а Санта-Рита, окружная тюрьма Аламиды, разрушена… восемь человек погибло, двадцать заключенных пропали без вести…» И тем не менее, имена не указывались, общий розыск не объявлялся… но кто знает? Это же только атлантская газета… Если бы он мог кому-нибудь позвонить! Джил… опасно… А может, Кенни? Или Мэй? Конрад был подавлен. Как вообще ловят беглых заключенных? В наш век компьютеров и Интернета… Сидя за столиком лапшичной мистера Сайгона в джорджийском городке Шамбли (или Шамбоджа), молодой беглец ощущал внутри такую холодную пустоту, которую не мог заполнить никакой «суп Чань Ван». Конрад поднял руки к небу и попросил Зевса коснуться его, войти в солнечное сплетение.

Даже в Санта-Рите не было такого одиночества. В Санта-Рите, по крайней мере, кто-то жил рядом с ним, пусть и не по своей воле… Пять-Ноль… Шибздик… те, кого он видел каждый день, с кем общался каждый день, хорошо ли, плохо ли… А теперь кто рядом? Только Лум Лок, который наверняка и думать о нем забыл, занятый очередной партией нелегальных мигрантов по семьсот пятьдесят долларов за голову… Почему так сильна тяга к человеческому обществу, пусть даже, за неимением лучшего, к обществу самого низкого пошиба?

Как только Пипкас вошел в кабинет, Юджин Ричман поднялся ему навстречу из-за огромного трапециевидного стола. Сияя широкой улыбкой, он подошел к Пипкасу по ковру с оранжево-голубыми трапециями и воскликнул, протягивая руку:

— Рэй! Рад вас видеть!

Рэй! Что за громадное облегчение испытал Рэймонд Пипкас от этого обычного приветствия! О, оно многого стоило! Это «Рэй» означало, что в глазах Ричмана он остался серьезным авторитетом из «ГранПланнерсБанка» — и равным по социальному статусу — как и в музее Хай, под шум дорогущего и престижнейшего мероприятия — открытия выставки Лапета. Слава богу! Часы пробили полночь, но Пипкас не превратился обратно в банковского служащего среднего звена!

Ричман показал ему на легкий стул с трапециевидной спинкой, сам тоже сел на стул напротив, спиной к оранжевым закатным лучам. Пипкас обратил внимание на стены — две из них шли неровными волнами. И не просто сверху вниз, а наклоняясь к центру, словно вот-вот рухнут. Внизу, в нескольких дюймах от пола, они выравнивались. Как достигается такой эффект, Пипкас, конечно, не знал. Но о стиле слышал. Называется деконструктивизм. Даже одежда Ричмана не соответствовала стандартному гардеробу управленцев высшего звена. На нем были бирюзовая рубашка, белый кашемировый свитер с удлиненными рукавами и белые фланелевые брюки.

— Ну, Джин, как поживает Марша? — Пипкас откинулся на экстравагантном стуле.

— О, великолепно! Кстати, нас очень позабавило ваше письмо, особенно пассажи о бакхедских вдовушках в совете Хай и о том, что такое Уилсон Лапет.

— А-аа! — Пипкас довольно улыбнулся. — Честное слово, я много бы дал, чтобы услышать, как они там обсуждали, проводить «эту ужасную выставку» или нет!

— Да, — сказал Ричман. — Старушка Атланта начала понемногу раскачиваться, но она делает робкие шаги по terra incognita[34] мировой культуры только от страха, что в Нью-Йорке ее сочтут провинциалкой. Не дай бог кто-то там назовет наш бомонд южной деревенщиной — при одной этой мысли все падают в обморок.

Какое-то время разговор продолжался в том же духе — Джин и Рэй рассуждали на тему «Как здесь, в провинции, все провинциально».

Пипкас вдруг заметил за трапециевидным столом Ричмана огромный квадрат толстого пластика в ореховой раме — рельефная карта Соединенных Штатов с оранжево-голубыми колышками, обозначающими фитнес-центры «Формулы Америки» по всей стране…

— Только что заметил, — кивнул Пипкас в сторону карты. — Должно быть, их сотни!

— Тысяча сто двенадцать, — сказал Ричман. — Каждый год открываем по сто двадцать пять новых.

— Поразительно, — покачал головой гость. — Кажется, такой бизнес может развиваться безгранично!

— Хотелось бы. Однако всегда существует угроза изменения вкусов.

— Изменения вкусов?

Несколько минут Пипкас слушал, как Ричман с тонким цинизмом прохаживается насчет нынешнего всеобщего помешательства на физических упражнениях — видимо, самого главы «Формулы Америки» и его управленцев оно не коснулось.

— Слава богу, сейчас около двадцати процентов взрослых американцев регулярно занимаются спортом — или, по крайней мере, делают вид, что занимаются.

Пипкас счел это подходящим предлогом.

— А вот у нашего друга Чарли Крокера имеется свой самобытный взгляд на физические упражнения, — заметил он.

— Вот как?

— Да-да, — кивнул Пипкас. — Недавно журнал «Атланта» делал репортаж о Крокере, и журналист поинтересовался режимом его тренировок. А он ответил, — Пипкас решил снова сымитировать речь Крокера, поскольку в «ГранПланнерсБанке» это прошло на ура, — он ответил: «Да у кого щас есть время для трениро-овок? А вообще-то, когда надо нарубить щепы для растопки камина, я принимаюсь за дерево».

— Да, похоже на него, — рассмеялся Ричман. — Крокер не сомневается — уж он-то живет естественной жизнью, в гармонии с природой!

— Я слышал, вы говорили Джулиусу — (нашему общему приятелю Джулиусу!), — что провели выходные на плантации Крокера. Как вы умудрились туда попасть?

— Э-э-э… Я едва знал хозяина, и тем не менее он меня пригласил. Догадываюсь, почему. Скорее всего, Крокер прослышал, что мы расширяемся. А у него трудности с поиском арендаторов для «Крокер Групп».

— Да уж, скажу я вам, трудностей у него предостаточно. — Пипкас всезнающе ухмыльнулся.

— Во всяком случае, я не жалею, что поехал, — продолжал Ричман. — Есть определенный тип южан… об этом много говорят, но о людях нельзя судить объективно, если не видел их вблизи, так сказать, в естественной среде обитания. Крокер — классический образчик южного менталитета. Он даже не догадывается, что на дворе новый век. Считает себя милостивым покровителем афроамериканцев, которые работают у него на плантации. Представляете, вызвал своего дворецкого и заставил беднягу расписывать перед всем обеденным столом, как старый масса облагодетельствовал его и его детей. Крокер даже… — Ричман тряхнул головой. — Нет, это надо было видеть! Такая трогательная забота! А что он выдавал о правах секс-меньшинств! «Сеек-смешинств», как он это произносит. И его приятель не отстает, некий Басе.

— Билли Басе, — уточнил Пипкас. — Тоже застройщик, и тоже занял кучу денег в «ГранПланнерсБанке», но вовремя выплатил.

— А Крокер?

— Крокер из тех должников — кстати, мы никогда не называем дебитора «должником», пока он вовремя выплачивает кредит, — Крокер их тех должников, кто настолько эгоистичен, что даже очевидное не желает признавать. Стоит на краю пропасти — а ему хоть бы хны! Мы в любой момент можем его обанкротить, запросто, — Пипкас щелкнул пальцами, — но по ряду причин это будет не в нашу пользу. Самое крупное его фиаско — «Крокер Групп». Сто семьдесят пять миллионов — наших миллионов! — потратил на эту дылду! И кредит ему не выплатить, даже если сдаст все помещения по самой высокой рыночной цене. Что попросту нереально.

Джин Ричман открыл рот, будто искал подходящие слова.

— Не понимаю, — наконец сказал он, — как вы могли дать Крокеру такой громадный кредит? Ведь у банка наверняка есть система проверок, какие-то оценки проекта, оценки расходов на строительство, внутренний контроль, причем достаточно жесткий… Или я ошибаюсь?

— Нет-нет, так и есть, — подтвердил Пипкас, — но банк тоже стал жертвой бума, в нашем случае строительного. И это одна из причин, по которым нам невыгодно просто взять и обанкротить такого должника. Мы же сами выставим себя идиотами — любой банк постарается скрыть подобные факты от акционеров и общественности.

— И что вы собираетесь делать? — спросил Ричман.

— А-аа! — Пипкас поднял указательный палец и покачал головой, словно говоря: «Теперь мы подошли к самой сути». — Мой план — и руководство готово с ним согласиться — заставить Крокера передать нам права на четыре своих здания, включая «Крокер Групп». Сделка называется «передача прав на имущество вместо лишения права выкупа». Если мы начнем процедуру банкротства, тут же поднимется шумиха, ведь придется проводить открытый аукцион. А если он сам передаст нам здания, мы сможем уладить все дела тихо-мирно и по возможности быстро — управление большими объемами коммерческой собственности не по нашей части. — Пипкас сделал паузу, испытующе глядя в пухлое круглое лицо Ричмана. — Заявляю со всей ответственностью — «ГранПланнерсБанк» отдаст «Крокер Групп» за пятьдесят миллионов. — Еще более внимательный взгляд на Ричмана. — Я говорю это не как член правления банка. Мои коллеги вряд ли будут счастливы узнать, что я сообщил вам, по какой смешной цене они готовы спустить здание. Я говорю с вами как частное лицо, хотя готов помочь любому бизнесмену или синдикату, который заинтересуется сделкой. Фактически я оказываю «ГранПланнерсБанку» хорошую услугу.

Теперь Джин Ричман тоже смотрел на Пипкаса испытующим взглядом, время от времени приглаживая остатки волос.

— Я могу обеспечить покупку, — продолжал Пипкас, — если найдется покупатель, скажем, синдикат, который в состоянии внести двадцать процентов оплаты единовременно и будет регулярно выплачивать остальное. Итак, речь идет о десяти миллионах за здание, которое через два-три года достигнет своей реальной цены — примерно сто двадцать миллионов. Скажем, в синдикате будет четыре инвестора, каждый вложит по два с половиной миллиона. Через два-три года они продадут здание за сто двадцать миллионов. За это время, даже если помещения будут сдаваться так же плохо, как сейчас, то есть всего на сорок процентов, вырученного хватит на содержание башни да еще и на выплату долга, поскольку он составит всего сорок миллионов вместо ста семидесяти пяти. Через два-три года здание продается за сто двадцать миллионов, и каждый инвестор получает по двадцать семь миллионов, а долгосрочная прибыль составит двадцать четыре с половиной миллиона. Неплохо, а?

— Минутку, — сказал Ричман, — если инвесторов четверо, каждый должен получить по тридцать миллионов при продаже здания за сто двадцать, так? Или я что-то прослушал?

— Дело в том, что при продаже, — Пипкас постарался сохранить непроницаемое выражение лица, — брокерские комиссионные составят шесть процентов.

— Брокерские комиссионные?

— Да. Фирме, которая введет синдикат во владение и организует сделку. — Пипкас смотрел прямо в глаза Ричману, стараясь не моргнуть.

Джин Ричман ответил ему таким же взглядом.

— И эта фирма будет… — вопрос повис в воздухе.

— «Артур Уайндхэм и сын», — ответил Пипкас. — Штаб-квартира на Багамах.

Оба замолчали — кажется, на целую вечность. По взгляду Ричмана Пипкас понял, что тот видит схему насквозь.

— Новая фирма? — спросил Ричман.

— Нет, старая, насколько, конечно, старо само юридическое обеспечение строительства в Карибском регионе. Основана сорок восемь лет назад. Очень солидная, с хорошей репутацией.

Джин Ричман продолжал смотреть в лицо Пипкасу… смотреть, не моргая… Потом отвел глаза и улыбнулся своей обычной сдержанной улыбкой.

— Никогда не участвовал в подобных сделках, Рэй, но это весьма интересно… — Он опять посмотрел на Пипкаса все с той же улыбкой, и Пипкас наконец тоже улыбнулся.

Странное ощущение пронзило его насквозь, прошло через все поры, аж ладони вспотели — боязливый холодок вперемешку с головокружительным восторгом.

Что ж, он, Пипкас, сделал это. Отпустил рыжего пса порезвиться — карабин щелкнул, больше никакого поводка.

Роджер вместе с белым адвокатом Фарика Фэнона, Джулианом Сэлисбери, и черным адвокатом, Доном Пикеттом, стоял в служебной комнатке библиотеки «Ринджер Флизом энд Тик» и смотрел на разношерстное стадо, набившееся в читальный зал. Там гудела самая бесцеремонная и растрепанная компания из всех когда-либо собиравшихся на сороковом этаже Пичтри-Олимпус. Имя ей было… Пресса. Уэс Джордан оказался прав. История с Фариком Фэноном — имя девушки не называлось — в мгновение ока достигла газет, которые с беззубым рвением пытались сообщить хотя бы о самом слухе, распространившемся с веб-сайта. Одно издание все-таки дало осторожную передовицу под названием «Охота за Интернетом».

Для Роджера это была первая пресс-конференция, и он нервничал. Джулиан Сэлисбери, наоборот, улыбался, бормоча что-то себе под нос, и потирал руки, всем своим видом говоря: «Ну, я до них доберусь!» Дон Пикетт, ровесник Роджера, элегантный худощавый мужчина в безупречно сидящем двубортном костюме, лениво облокотился о книжную полку и с любопытством наблюдал за ужимками Джулиана. Очень темнокожий Дон напоминал Роджеру братьев Николас, знаменитых в тридцатых годах акробатов-чечеточников. В этом сильном и гибком теле, казалось, вовсе не было нервов.

— Ну, Родж, — широко улыбаясь, Джулиан показал на запястье с часами, — похоже, подошло время задать сывиньям пойла. — Он кивнул на Прессу, которая еще рассаживалась и наводила камеры на Мерседес Принс, офис-менеджера «Ринджер Флизом энд Тик».

Вот вам сразу два пункта из тех, что раздражали Роджера в Джулиане. Во-первых, Джулиан всегда обращался к нему «Родж». Никто никогда не называл Роджера Роджем, но Джулиан стал звать его так с первой же встречи. Кроме того, за все время их знакомства у него с языка не сходили «сывиньи» и прочие обитатели хлева. Три года назад Джулиан прославился на всю округу успешной защитой некоего Скитера Ломена, обвиняемого в убийстве. Его знаменитая речь начиналась так: «Окружной прокурор признает, что дело мистера Ломена базируется лишь на косвенных уликах. А дело, которое стоит лишь на косвенных уликах, — это как сывинья. Чек — „человек“ — иногда даже не знает, что сывиньи покрыты щетиной, потому что к сывинье плотно прилегает каждый волосок, каждый волосок! Значит, если на животном хоть один волосок топорщится — никакая это не сывинья. То же самое с окружным прокурором и его косвенными уликами. Если хоть одна из этих косвенных улик против Скитера Ломена топорщится и не прилегает к другим — Скитер Ломен невиновен». С тех пор он начал сыпать хлево-корытными сравнениями и пахучими, как свиное пойло, словечками. Ростом Джулиан не вышел, поэтому взбивал светлые волосы в трехдюймовое волнистое безе, а ботинки носил на толстенной подошве. С недавних пор он пристрастился к эдвардианским костюмам — пиджаки в четыре пуговицы, рубашки с высокими и твердыми, словно целлулоидными, воротничками. Джулиан явно хотел быть Личностью и в присутствии Прессы аж дрожал от энтузиазма.

Чего нельзя было сказать о Роджере. Он тоже дрожал, но скорее от нервов. Даже безукоризненная экипировка — синий шерстяной костюм, только что с иголочки Гаса Кэрола, рубашка с высоким воротничком, идеальный узел голубого крепдешинового галстука — не придавала ему уверенности. Он должен был открыть пресс-конференцию. Все трое согласились, что лучше провести ее в «Ринджер Флизом». Здесь и спокойно, и интерьер солидный, а главное, никаких ассоциаций с уголовными делами. Так что Роджер был за хозяина. Когда он спрашивал Зэнди Скотта, одного из директоров фирмы, можно ли провести в библиотеке пресс-конференцию, Зэнди размышлял минут пять (т. е. не больше тридцати секунд), прежде чем согласиться. Оптимизма это Роджеру не прибавило.

Джулиан, видимо, заметил неуверенность Роджера и, подойдя к нему поближе, сказал самым дружеским тоном:

— Да, и не забывайте — говорить надо не спеша, спокойно и твердо. Громкая торопливая речь производит впечатление неуверенности. Что бы вам ни сказали, не повышайте голоса, не поддавайтесь на ругань. И не спорьте — а если все же придется, отвечайте кратко. Чем больше препирательств с журналистами, тем слабее вы будете выглядеть. И главное, помните: мы вовсе не защищаем Фарика, ему никто никаких обвинений не предъявлял. В хорошем хлеву мух от сывиньи отгонять не надо.

Роджер кивнул, но взгляд его был прикован к растущим рядам Прессы. Мерседес Принс провожала на последнее свободное место пятую — или уже шестую? — съемочную группу. Девяносто процентов этой коллекции непрезентабельных человеческих типов составляли белые. Возраст варьировался от двадцати пяти до пятидесяти. Старшим были по вкусу — если это можно назвать вкусом — бороды из клочков недельной щетины, ползучими сорняками покрывавшей скулы почти до самых кадыков. При одном взгляде на них лицо начинало чесаться. Просторные рубашки-поло — все пуговицы расстегнуты, короткие рукава свисают до локтей. Галстука не было ни одного. Пиджаков оказалось два, один из них на сутулой спине низенького толстяка, судя по блокноту в руках, газетного репортера. Рубашка его потеряла всякий вид — он неправильно застегнул пуговицы, и правый конец воротника задрался выше левого. Черных в этом разношерстном стаде было четверо, и двоих из них Роджер более-менее знал. Вот Мелани Уоллес, единственная из всей гомонливой стаи, кто оделся прилично. Она тоже живет на Ниски-лейк, но Роджер с ней почти не общался. Мелани Уоллес, симпатичная мулатка, делала телерепортажи для одиннадцатого канала. Свободно лежащие волосы были уложены аккуратными волнами — дорогая прическа. Брюки цвета молочного шоколада, шелковая блузка в тон. Второй черный, которого Роджер знал, — крупный мужчина в синем полосатом костюме, надетом на синюю футболку. Вот так, запросто — футболка с костюмом. Роджер не раз видел его фотографии в местных «чернокожих» газетах. Этот тип был ярким представителем бесчисленной армии профессиональных борцов с несправедливостью, Роджер Белый считал их жалобщиками на все и вся. Один вид черного журналиста тут же напомнил ему о собственном проклятом прозвище. Мужчина в костюме был Седрик Стифелл, редактор еженедельника «Тревоги Атланты».

И вот этот Седрик Стифелл бесцеремонно развалился на стуле в библиотеке «Ринджер Флизом энд Тик». Все два этажа «Ринджер Флизом» в Пичтри-Олимпус обшиты красным деревом. В коридорах всегда сумерки, и прочесть что-нибудь можно только стоя прямо под светильником. Но библиотека была просто piece de resistance[35] фирменного стиля «Ринджер Флизом». Настоящее царство красного дерева. Не только обшивка на стенах, но и всевозможные детали, украшения, полки с книгами, тяжелые столы, стулья, даже выключатели — всё было из красного дерева. И в противоположном конце читального зала тоже стоял стул красного дерева, на который Роджеру Белому вот-вот предстояло сесть, а перед ним — букет уже включенных микрофонов на массивном столе красного дерева. Шесть больших телекамер вопьются в него, как лазеры. Роджера мучил страх. Речь еще вчера была выучена наизусть, но что, если он станет позорной жертвой собственных расшатанных нервов? Больше всего он боялся показаться белым клиентам, вроде Гертланда Фуллера, очередным черным карьеристом, бегущим впереди паровоза борцов за равноправие, при том, что для седриков стифеллов Атланты он так и останется… Роджером Белым. Ну и, само собой, «Ринджер Флизом энд Тик»! Роджер сообщил Зэнди Скотту о своем новом клиенте Фарике Фэноне немедленно, как только его пригласили, но он никогда не посвящал Зэнди в детали и тем более не говорил о сложности этого взрывоопасного дела. Зэнди наверняка не обрадовался, когда Роджер Белый представил ему Джулиана Сэлисбери, это кое-как одетое недоразумение, и проворного гладкого Дона Пикетта, тоже явно не соответствующего уровню «Ринджер Флизом энд Тик». Господи Иисусе, что же он скажет об этом сброде под названием Пресса?!

Стоило Роджеру вспомнить начальство, как оно появилось на горизонте — Зэнди шел в служебную комнатку откуда-то из задних рядов читального зала. Высокий светлокожий мужчина, ростом примерно шесть футов четыре дюйма, слегка за пятьдесят, рыжие волосы уже начали понемногу сдаваться приливу седины. Гладкие щеки и внушительная полнота, как на портретах Копли[36], — классический символ благосостояния и высокого положения. У Зэнди случались вспышки бешеного гнева. Сейчас он разгонит к черту всю пресс-конференцию, подумал Роджер, и вышвырнет всех вон, весь этот сброд, недостойный ни Ринджера, ни Флизома, ни Тика!

Вместо этого Зэнди Скотт тихо-мирно дошел до служебной комнатки и улыбнулся:

— Привет, Джулиан! Привет, Дон! Роджер, Мерседес говорит, телефон не умолкает ни на минуту! Журналисты все идут и идут! Надеюсь, ребята, вы готовы? — Дружелюбная улыбка. Даже заискивающая! Зэнди в восторге от того, что творится в библиотеке! Именно из его уважаемой фирмы в Атланту устремятся сигналы микрофонов и телекамер! После десятилетий подготовки контрактов, планирования судебных выступлений, разработки завещаний чопорный мавзолей «Ринджер Флизом энд Тик» вольется наконец в бурлящий поток внешнего мира!

— Джулиан и Дон знают свое дело, Зэнди, — сказал Роджер. — Разве что я подкачаю. Я ведь этим никогда не занимался. Может, вы сядете вперед — будете суфлировать, если что?

— Ну что вы, все пройдет замечательно, — заверил его Зэнди.

— Вот и я, Зэнди, то же самое говорю, — расплылся в улыбке Джулиан. — Родж сильно смахивает на того парня, который заявляет: «Вы знаете, я просто старый окружной адвокат… так что покрепче держитесь за кармашек с часами!» — Джулиан в очередной раз приподнял рукав на запястье и показал свои часы. Пять минут одиннадцатого. — Кстати о хронометрах. По-моему, как я уже говорил, подошло время задать сывиньям пойла.

Еще один выброс адреналина, и Роджер вошел в читальный зал, за ним Джулиан и Дон. Свет софитов привел его в ужас. Он словно бы окунулся в совершенно новую атмосферу, к которой не были приспособлены ни легкие, ни глаза. Отовсюду смотрели красные огоньки. Эти красные огоньки означали, что камеры включены и уже снимают его. Роджеру они казались глазами, неотступно следившими за ним, пока он шел к столу и садился на стул, массивный стул красного дерева, на котором всё тело и руки сгибались подковой. Джулиан сел справа, Дон слева.

Роджер посмотрел вниз, на стол, потом выше, на толпу репортеров, прицелы камер, и остро почувствовал каждый микрофон, направленный ему в лицо. Они торчали со всех сторон, словно вокруг Роджера было какое-то магическое поле. Он едва различал сидящих перед ним людей. То ли из-за яркого освещения, то ли еще почему, но всё было как в тумане. Речь Роджер помнил, но сомневался, что сможет вымолвить хоть слово. «Телекамеры! — пронеслось у него в голове. — Эти красноглазые машины выставят меня на обозрение тысяч, миллионов людей! Теперь я не просто сижу в этой комнате! Я распространяюсь по воздуху, во все стороны разом! Как я могу хоть что-то сказать?» И в этот миг Роджер вспомнил об Уэсе Джордане. Рано утром он позвонил ему, хотел сообщить о пресс-конференции. Но Уэс уже откуда-то все знал. Уэс сейчас смотрит на него. Неужели он предстанет перед Уэсом Джорданом перепуганным придурком?! И, как многие начинающие ораторы, Роджер Белл взял себя в руки и загнал свой страх глубоко внутрь, не желая выглядеть мямлей.

Он еще раз обвел взглядом красные глаза телекамер, небритые лица и заставил себя сказать:

— Леди и джентльмены, я Роджер Белл, — как странно было слышать свой голос, произносящий собственное имя перед этими людьми! — партнер фирмы «Ринджер Флизом энд Тик», в офисе которой мы сейчас находимся. — Не ляпнул ли он лишнего? Не слишком ли хвастливо это прозвучало? Беспокойные мысли роились под черепом, даже когда Роджер заговорил дальше: — Справа от меня, — нерешительное движение руки, — адвокат Джулиан Сэлисбери, а слева, — более уверенный жест, — адвокат Дональд Пикетт. Мы представляем интересы мистера Фарика Фэнона. И хотели бы заявить, что…

— Он здесь? — бесцеремонно перебил низкий голос. Тот самый репортер в перекошенной рубашке. Роджер замер, пораженный и злой. Репортер сбил его с толку.

— Кто?

— Фарик Фэнон.

«Говорить спокойно и твердо, не спеша» — вспомнился совет Джулиана Сэлисбери. На секунду Роджер застыл с открытым ртом, глядя на репортера с недельной сивой щетиной, но все-таки сказал — спокойно, твердо, без спешки:

— Принимая во внимание ложную и абсолютно безответственную природу слуха, из-за которого мы сегодня здесь собрались, в присутствии мистера Фэнона нет ни малейшей необходимости. — Криков и воплей не последовало, и Роджер почувствовал себя гораздо увереннее. — Сейчас, как я уже сказал, мы сделаем заявление, а потом вы можете задавать вопросы. — Роджер обвел взглядом неопрятную толпу, красные глаза телекамер, циничную ухмылку Седрика Стифелла, непроницаемое лицо Мелани Уоллес, и сердце его отчаянно заколотилось. — Как вам известно, сегодня утром в одном из уважаемых печатных органов вышла статья, касающаяся Фарика Фэнона. Основанием для статьи послужило сообщение, распространяемое уже неделю веб-сайтом, — «веб-сайт» в устах Роджера прозвучало как «порножурнал», — в Интернете. Электронные СМИ сейчас не имеют органов управления, и этот случай наглядно демонстрирует их безответственность. То, что достойная городская газета может взять информацию с веб-сайта в Интернете, — «веб-сайт в Интернете» он произнес как «бордель в массажном салоне», — за основу своей статьи, вызывает самое серьезное недоумение. Суть дела в том, что никакой сути нет, как нет, собственно, и никакого дела. Против Фарика Фэнона не было выдвинуто обвинений в какой бы то ни было форме — ни в суде, ни в полицейском участке, ни в общественных организациях Технологического. Мистер Фэнон отрицает свою причастность к действиям, упомянутым в этой истории, — «в этой выдумке», судя по интонации Роджера, — и никто не сделал ответственных заявлений, утверждающих обратное. Я и мои коллеги пришли сюда, чтобы заручиться поддержкой прессы в своем желании уберечь репутацию этого талантливого молодого человека от совершенно безосновательных и безответственных нападок.

С этими словами Роджер откинулся на спинку массивного стула и удовлетворенно вздохнул, давая понять, что заявление сделано.

— Значит, вы утверждаете, — начал репортер в криво застегнутой рубашке, — что «одного из крупнейших бизнесменов Атланты», который выдвинул против Фэнона такое обвинение, просто не существует?

Вопрос застал Роджера врасплох, поскольку на самом деле он прекрасно знал о существовании такого лица. Пауза становилась все длинней.

— Это все равно, что спросить, — вмешался Джулиан Сэлисбери, — существует ли сывинья, танцующая менуэт. Может, и существует — как известно, сывиньи умнее охотничьих собак. Но, я бы сказал, это спорный вопрос! Ведь никаких обвинений не было! — Добравшись до «спорного вопроса», Сэлисбери уже хохотал, и Пресса тоже — то ли оценили шутку, то ли их забавляло, что коротышка запускал своих «сывиней» в любой разговор, к месту и не к месту.

— И Фарик Фэнон отрицает эти обвинения? — спросила Мелани Уоллес.

— Никаких обвинений нет, — сказал Роджер. — Их никто не выдвигал.

— Хорошо, значит, Фэнон утверждает, что события… э-ээ… факты, упомянутые сегодня в печати, не имели места?

— Совершенно верно, — вот так, не спеша, спокойно и твердо. Роджеру нравилось наблюдать, как Пресса жеманно танцует вокруг предмета статьи. Никто до сих пор не произнес слова «изнасилование».

— Если ничего не было, — снова подал голос репортер в криво застегнутой рубашке, — тогда что вы вообще здесь делаете, Джулиан, и вы тоже, Дон? Ведь вы оба адвокаты по уголовным делам.

— Мы здесь… на всякий случай, Брайс, — сказал Дон Пикет своим низким приятным голосом. — Пока нам тут действительно нечего делать, и мы хотели бы, чтобы так оставалось и дальше.

— Как, по-вашему, возникают подобные слухи? — Явно голос чернокожего. — Кто и зачем их распускает? — Это был Седрик Стифелл из еженедельника «Тревоги Атланты».

— Понятия не имею, — сказал Роджер Белый. Здравый смысл подсказывал ему на этом остановиться. Но Седрик Стифелл был «черной» прессой, а он, Роджер, был Роджером Белым, и, вопреки всякой логике, ему было важно именно здесь, в белейшем из белых «Ринджер Флизом энд Тик», понравиться этому человеку — да, этому нелепо одетому журналисту. С другой стороны, он, Роджер Белл II, хотел дать понять, что он кроме всего прочего еще и образованный юрист. Поэтому адвокат продолжал: — Вы знаете, Ницше как-то сказал, что обида, зависть и ненависть — самые малоизученные из основных человеческих свойств. Он считал, что существует определенный тип людей, которые не могут улучшить своего места в мире, и они всю свою энергию тратят на то, чтобы стащить вниз других. Ницше называл их «тарантулами». Мне кажется, в Атланте есть определенный тип людей, которые завидуют таким, как Фарик Фэнон, сумевшим подняться из низов Инглиш-авеню и стать звездой спорта.

Как только «Инглиш-авеню» слетело с губ, Роджеру тут же захотелось взять свои слова обратно, вырвать их из воздуха, из эфира, из электрических проводов всех этих микрофонов у него перед носом. Теперь, пусть и косвенно, он затронул расовую проблему. Ни один район Атланты так явно не ассоциировался с чернокожими, как Инглиш-авеню.

— Кого вы имеете в виду? — Белый мужчина лет тридцати пяти, рубашка расстегнута почти до пояса, выставляя напоказ футболку с карикатурным клоуном и подписью: «Красти». Отросшие волосы журналиста свисали на уши — в точности, как у клоуна.

— Никого, — поспешно оправдывался Роджер, — я не имею в виду какого-то конкретного человека. Это всего лишь абстрактные размышления, которые, возможно, не стоило высказывать. Вряд ли факт проживания Фарика Фэнона на Инглиш-авеню имеет отношение к… э-ээ… к чему-либо. — Голос его стал очень взволнованным, почти испуганным, и Роджер это понимал. Что ж, потеря спокойствия еще не конец света. Зато он взял свои опрометчивые слова обратно… ну, хотя бы попытался… И надо же было ему демонстрировать свои глубокие познания в философии! Болван, зарвавшийся хвастун! Роджер… Белый!

Вопросы продолжались, но отвечали теперь в основном Джулиан и Дон. Встревоженный Роджер сидел между ними, следя за дискуссией внешней и внутренней, своей собственной… Ницше, «тарантулы»… Зачем он это сказал? Вдруг кто-то напечатает, покажет по телевидению? Да нет, кому надо цитировать разглагольствования юрисконсульта Белла о Фридрихе Ницше… А если кому-то надо? Чем это может обернуться? Да еще Инглиш-авеню! Господи, ну зачем, зачем он приплел сюда Инглиш-авеню?! Зачем брякнул про «низы Инглиш-авеню»?! Кто мешал ограничиться «звездой спорта»?! Как же, надо было угодить Седрику Стифеллу и читателям «Тревог Атланты»! Показать, что он, Роджер Белл, не такой уж и Белый, да? К счастью, никто из разношерстной толпы не вспоминал ни «тарантулов», ни Инглиш-авеню… Спрашивали о том о сем, тщетно пытаясь выудить что-нибудь существенное об этой щекотливой ситуации… В тарантулах и Инглиш-авеню ничего существенного не было… Однако Роджер не мог не заметить, что Джулиан и Дон — сколько бы «сывиней» ни запускал в разговор первый и как бы ни улыбался второй — строго держались намеченной линии: никаких обвинений нет, так что и говорить не о чем. Не важно, сколько раз придется это повторить — четко, медленно, спокойно.

— Мистер Белл, — раздался вдруг женский голос, — вы говорили о «тарантулах». Предположим, некий «тарантул», глава крупной корпорации с центральным офисом в Атланте, выдвигает против Фарика Фэнона открытое обвинение — к примеру, по телевидению. Как вы думаете, будет ли ваш клиент испытывать серьезные затруднения из-за того, что он выходец с Инглиш-авеню, что он чернокожий?

Секунду Роджер рассматривал ее. Белая женщина с короткими взбитыми волосами, в черной кофточке из джерси, черных брюках и грубом черном пиджаке. Говорила она резко и агрессивно, как выстреливала. «Тарантулы! Инглиш-авеню! Чернокожий!» Журналистка точно подметила его промахи.

— Забудьте, пожалуйста, о моих «тарантулах». — Роджер хотел расплыться в обезоруживающей улыбке, как Дон Пикетт, но улыбка вышла натянутой, только выдавая его волнение. — Я совсем не хотел сыпать пауков в наш разговор. — Ни одного смешка. Все видели, как он нервничает. — Отвечая на вопрос, я пустился в абстрактные рассуждения, рассуждения совершенно беспочвенные, за что хочу извиниться, — но, в конце концов, именно беспочвенные рассуждения послужили поводом к нашей пресс-конференции. — Он все говорил правильно, но дрожь в голосе сводила его усилия на нет.

К концу пресс-конференции Роджер так ссутулился, что только усилием воли заставлял себя смотреть на пеструю, кое-как одетую стаю журналистов.

Когда репортеры пошли к выходу, а съемочные группы принялись складывать оборудование, Джулиан сказал Роджеру:

— Ну что? Видите, совсем неплохо. Вы молодец.

Однако в этой фразе не было ни малейшей радостной нотки, ничего похожего на похвалу боксеру-дебютанту, хорошо показавшему себя в первом бою. Джулиан говорил механически, и в его словах звучало: «Вот видите? Все могло быть ужасно, но оказалось не так уж плохо».

— Да, хочу сказать вам буквально пару слов, — добавил Джулиан. — Не увлекайтесь сравнениями типа «тарантулов». Армхольстер и так достаточно зол, не надо раздражать его еще сильнее. Даже восьмисотфунтовая сывинья куда симпатичнее паука. Инглиш-авеню тоже лучше не упоминать. Мы хотим представить Фарика как замечательного молодого человека и студента Технологического. Но не волнуйтесь, вы все сделали отлично.

Роджер стоял ни жив ни мертв и нервно мял руки.

При словах «Нассау», «Багамы» воображение рисовало Пипкасу столичный тропический город, более масштабную версию шикарных курортов вроде Пайнхёрст-Инн в Северной Каролине или Гринбриер в Западной Вирджинии. Плюс океан, пальмы, тропическая растительность, колонны фонтанов, тенистые веранды, полосатые навесы… аккуратные чернокожие полисмены в пробковых шлемах и белой униформе — рубашка с коротким рукавом, широкие шорты, белые гольфы и белые туфли, такой стильный контраст с их темной кожей — стоят на белых тумбах посреди перекрестков и строго регулируют дорожное движение.

На самом деле ничего аккуратного и строгого в Нассау не было, по крайней мере, на взгляд Пипкаса, и город вовсе не выглядел масштабной версией курорта, по крайней мере, американского. Это был захудалый колониальный центр, где ветхие домики и много раз перекрашенные особнячки словно держались друг за друга, чтобы не упасть. Центр города оказался не больше «Нормандии Ли», где жил Пипкас, а уж дом 23 по Джордж-стрит, юридический адрес «Колониал Риал Пропертиз», — и вовсе курам на смех. Пройдя несколько шагов по узким ступенькам, начинавшимся почти сразу за парадным входом, Пипкас не удержался от улыбки. Над ступеньками более-менее ровными рядами поднимались сорок две латунные таблички с названиями американских и европейских банков и корпораций, включая, как удовлетворенно отметил Пипкас, «Фёст Голд Гэранти», один из крупнейших нью-йоркских банков. Ярче всего блестела самая новая, сорок вторая табличка: «Колониал Риал Пропертиз», общество с ограниченной ответственностью. Вот и все, что было в его распоряжении.

Дальше подниматься незачем, поскольку никакого офиса «Колониал Риал Пропертиз» там не было. Как, впрочем, и офиса «Фёст Голд Гэранти». И у крупного «Фёст Голд», и у маленького «Колониал Риал Пропертиз» адрес был чисто номинальный, необходимый для так называемых внешнеэкономических финансовых операций. Банк, например, мог открывать на Багамах заграничные долларовые счета своих клиентов. Кто-то просто укрывал деньги в багамских банках — тайна вклада строго охранялась местным финансовым законодательством. Нассау не зря называли «маленькой Швейцарией». Еще со времен Гражданской войны, когда дельцы вроде Ретта Батлера из «Унесенных ветром» сделали Багамы базой для безопасного ведения бизнеса с Конфедерацией в обход блокады, многие американцы использовали острова для того, чтобы обойти американские законы. Во времена «сухого закона» здесь арендовали склады торговцы спиртным. В наши дни то же самое делают наркодилеры. Нассау совсем недалеко от материка, от Штатов — всего полчаса самолетом из Майами, час из Атланты. Пипкас не сравнивал себя ни с Реттом Батлером, ни со знаменитым чикагским гангстером Фрэнком Нитти, ни… больше он не мог вспомнить ни одного подпольного воротилу. И тем не менее, вот оно, выбитое на латуни: «Колониал Риал Пропертиз», общество с ограниченной ответственностью.

Довольный Пипкас медленно спустился по узкой лестнице, еще раз окидывая взглядом сорок латунных собратьев своего детища, и вышел на улицу. Часы показывали около десяти, оставалось убить только полчаса. На Багамах начинался сезон жары, но улицы еще были запружены машинами — в основном маленькими японскими, — орущими, как бензопилы, мотоциклами, старыми колясками с цокающими лошадьми и полисменами без всяких пробковых шлемов. То и дело слышались их свистки. Где-то надрывался разносчик: «До-ооктор Моллюск! Покупа-аайте доктора Моллюска!» Туристы с круизных лайнеров высыпали на тротуары, ныряли в магазинчики и выныривали оттуда обвешанные всевозможными сувенирами из ракушек, дерева и стекла, в обязательных соломенных шляпах. Секунду Пипкас смотрел на это суетливое безделье свысока, но тут же мысленно поблагодарил его участников. Маскировка ему не помешает, он и сам пошел на некоторые неудобства и затраты, чтобы изобразить из себя туриста. При других обстоятельствах он ни за что не напялил бы такое — соломенную шляпу со свисающими полями, черные солнечные очки, широкую голубую футболку навыпуск с двумя большими карманами и парой нелепых декоративных пуговиц, клетчатые стариковские штаны — почему старики так пламенно любят клетчатую одежду? — и замшевые дырчатые мокасины неопределенного цвета. Одежда обошлась долларов в двести, счет за трое суток в «Карнивал Кристал Пэлес энд Казино» составит где-то около шестисот, авиабилеты на рейс Атланта — Нассау — двести шестьдесят шесть (могло быть и больше, если бы не субботняя скидка). Словом, затраты неумолимо приближались к тысяче, которую Пипкас никак не мог позволить себе потратить за одни выходные — ни на Багамах, ни где-либо еще. Но затраты были оправданы. Это инвестиции, инвестиции, инвестиции, твердил себе Пипкас. Если в один прекрасный день кому-нибудь придет в голову поинтересоваться его поездкой, она будет выглядеть как самый обычный уикенд одинокого немолодого холостяка, американской рабочей пчелки под названием «менеджер среднего звена», оторванного от семьи, лишенного уютных выходных в снелвильском домике с баскетбольным кольцом на площадке у гаража. Он всего лишь турист, любопытный турист, снующий туда-сюда в рое других путешественников, да, только турист и больше ничего.

И, как любой турист, Пипкас пошел по улице Мальборо, потом по улицам Фредерик и Ширли до Публичной библиотеки. Он уже слышал об этой достопримечательности, но библиотека оказалась совсем не похожа на то, что он себе представлял. Как и всё в Нассау, она была маленькой и непрезентабельной, с кое-где облупившейся краской. Библиотека состояла из круглой комнаты диаметром самое большее футов двадцать и шести-семи небольших помещений вокруг нее. В каждом из этих помещений вдоль двух противоположных стен стояли полки с книгами, а в третьей стене имелось окно. Посреди круглой комнаты стояло круглое ограждение, за которым сидела скучающая темнокожая библиотекарша. Со своего места она могла видеть каждое из помещений с книгами, хотя происходящее там ее явно не интересовало. Здание двухсотлетней давности изначально служило городской тюрьмой. Книжные комнаты были камерами с решетками на окнах и решетками вместо дверей, а посередине сидел не библиотекарь, а надзиратель, наблюдавший за каждой камерой. Пипкасу пришло в голову — наверно, только ему одному во всем Нассау, — что двести лет назад, на пороге нового века, круглая тюрьма была последним достижением пенитенциарной системы. Ноги вдруг приросли к полу этой странной библиотеки, сердце ухнуло куда-то вниз. Достижения пенитенциарной системы… что ж, он может познакомиться и еще с кое-какими ее достижениями, уже на пороге нового тысячелетия, если эта его внешнеэкономическая авантюра провалится… «Но, черт возьми, Пипкас, неужели ты собираешься оставаться винтиком, безответным клерком, рабочей лошадью до тех пор, пока будет уже поздно что-либо менять? Ты собираешься держать своего рыжего пса на цепи, пока „ГранПланнерсБанк“ не вручит тебе феникса из стубеновского стекла — пока не „получишь птицу“, как говорят коллеги, поскольку банк давно уже не раскошеливался на что-нибудь ценное вроде золотых часов в качестве предпенсионного подарка таким муравьям, как ты, — ты собираешься ждать, пока Ломпри или какой-нибудь другой горбун из руководства сунет тебе птицу и сделает ручкой? Но ведь это добровольное заключение будет гораздо хуже любой тюрьмы, разве нет?»

Пипкас постепенно пришел в себя, глубоко вздохнул и покинул библиотеку, чтобы отправиться на встречу со старым знакомым, своим гарвардским однокурсником Харви Уиндхэмом, — офис его риэлтерского агентства «Артур Уиндхэм и сын» был всего в двух кварталах. «…И сын» было символом жизненного фиаско Харви, так же как «банковский служащий» — Пипкаса. Как всякий студент Гарвардской бизнес-школы, как и сам Пипкас, Харви с благословения отца тешил себя мечтами о крупном успешном бизнесе, о создании корпорации или уж на худой конец о значительном состоянии, заработанном на банковских операциях. Но характер у Харви был такой же, как и у самого Пипкаса, — пассивный и, по меркам конца двадцатого века, безнадежно мягкий. Возможно, это и стало неосознанной причиной их дружбы. Каждый месяц оба откладывали из своих скромных средств сколько могли и спускали всё на ужин в Дерджин-парк — этот ужин был для них тогда настоящим лукулловым пиром. Отец Харви, Артур Уиндхэм, вел на Багамах успешный бизнес с недвижимостью, особенно развернувшийся в шестидесятых, когда множество внезапно разбогатевших американцев начали открывать для себя сказочные Багамские острова с их чистым (чрезвычайно) и голубым (без всякого преувеличения) морем. В первой половине шестидесятых Артур Уиндхэм добавил к названию своей фирмы «и сын», в основном, чтобы порадовать своего мальчика, которому было тогда лет шесть-семь и в котором он души не чаял, но одновременно и чтобы придать имиджу фирмы лоск солидности и традиций, несмотря на ее относительную молодость. Он слишком любил Харви, чтобы давить на него, уговаривать остаться на Багамах и продолжать дело. Однако Харви довольно скоро на собственном горьком опыте убедился, что не принадлежит к породе упорных выходцев из маленьких океанских колоний, людей со стильным британским акцентом, способных перевернуть деловой мир Соединенных Штатов, Через восемь лет его вместе с гарвардской степенью прибило обратно к родимым берегам, и Харви стал «и сын», о чем Артур Уиндхэм не смел даже мечтать. И — надо отдать ему должное — этот «сын», с его хорошими манерами и скромным обаянием, оказался искусным продавцом островной недвижимости, сбывая ее падким на основательность американцам, британцам и немцам. Старик со спокойной душой передал ему компанию «Артур Уиндхэм и сын» за пять лет до своей смерти.

После окончания бизнес-школы Пипкас и Харви Уиндхэм не виделись, но продолжали обмениваться рождественскими открытками, раз семь или восемь созванивались. Звонил обычно Пипкас, если узнавал, что «ГранПланнерсБанк» продает или хочет оценить какое-нибудь здание на Багамах. Когда представлялась возможность, он старался повернуть дело в пользу контрактов с «Артур Уиндхэм и сын».

Офис оказался на углу двух оживленных улочек, недалеко от респектабельных отелей, «Джакаранда» и «Ист-Хилл», — старый, но довольно симпатичный трехэтажный особнячок, розовый с белой лепной отделкой и белой черепичной крышей. На втором этаже, в первой комнате, несколько женщин сидели за компьютерами или у телефонов, а вдоль стены выстроился целый ряд аккуратных столов, за которыми работали хорошо одетые клерки, видимо, брокеры и агенты. Бог знает сколько сотрудников находилось еще на третьем этаже. Впечатляющий штат для фирмы по продаже недвижимости. Пухлая секретарша с сильным и, по мнению Пипкаса, нарочитым британским акцентом провела его в кабинет Харви Уиндхэма.

Кабинет не поражал размерами, но декор и обстановка сразу обращали на себя внимание. Цвета спелого баклажана обивка стен уравновешивалась четырьмя великолепными трехстворчатыми окнами под старину, от пола до потолка. По бокам их обрамляли большие ставни-жалюзи, сверху — резные белые украшения в викторианском стиле, в форме улиток, снизу — широкая белая резная кайма. За окнами виднелись старые покатые крыши Нассау, верхушки пальм и бесконечное синее небо. Харви поднялся навстречу Пипкасу. Он здорово изменился. Когда-то густые каштановые волосы уже не были ни такими густыми, ни такими каштановыми. Несколько редких полос на макушке едва-едва соединяли два еще державшихся островка. На Харви была белая рубашка-гуаявера, стильная, однако плохо скрывавшая его выпирающий живот и раздавшиеся бока. Но самая разительная перемена, которую Пипкас заметил в улыбавшемся ему однокашнике, — глаза Харви. Это были хоть и живые, подвижные, но уже усталые глаза человека, который много лет прожил в колониальном раю мошенников и контрабандистов, всякого успел повидать и уже ничему не удивлялся.

— Ну, Харви, — сказал Пипкас, когда Уиндхэм-младший показал ему на кресло в стиле короля Георга, — не знаю, как тебе это удалось, но ты нисколько не изменился!

— О боже, — Харви сложил руки на животе, выпирающем из-под гуаяверы, — есть один писатель, о котором я узнал только в Гарварде, Вашингтон Ирвинг. Знаешь, что он говорил по этому поводу? «У человека есть три возраста: юность, зрелость и „ты нисколько не изменился“».

— Ну что ж, — рассмеялся Пипкас, — тогда, наверно, это относится к твоему внутреннему «я».

— К сожалению, мое внутреннее «я» тоже любит покушать. Три раза в день. И ром оно тоже обожает. Нет, Рэй, это ты нисколько не изменился.

— Ну… если только в духе Вашингтона Ирвинга, — сказал Пипкас, хотя на самом деле чувствовал, что по отношению к нему это сущая правда. — Плохо другое — моя карьера тоже нисколько не изменилась. — В компании старого приятеля он мог не стесняться.

Они вспомнили бизнес-школу, обменялись слухами о достижениях А., провале Б. и о В., который в последние несколько лет совсем исчез с горизонта. В двух словах рассказали о женах.

Наконец Харви не выдержал и вернул разговор в обыденное русло.

— Слушай, старик, я просто умираю от любопытства. По телефону ты нагнал такой таинственности…

— Никаких особых секретов, — улыбнулся Пипкас. — Просто я хотел быть… — он поднял глаза, словно подбирая нужное слово, — осмотрительным, да. Дело в том, что… я основал фирму, Харви, здесь, на Багамах. Называется «Колониал Риал Пропертиз».

— Ого! — воскликнул Харви. — Конкуренция!

— Какое там, — отмахнулся Пипкас, — куда мне с тобой конкурировать, Харви, даже если бы я вконец обнаглел. Нет, речь идет не о конкуренции, а о кооперации. О небольшом синергизме, как говаривали в бизнес-школе.

Уиндхэм-младший откинулся в кресле и посмотрел на Пипкаса с тем же выражением, с которым встретил его, — улыбка, оттененная усталым любопытством в глазах. Ленивый жест рукой:

— И что за синергизм?

Пипкас старался вести себя так же непринужденно, как Харви, но понимал, что расслабленное спокойствие сейчас плохо ему удается.

— Entre nous, фирму я основал ради одной-единственной сделки с недвижимостью. Если не ошибаюсь, а я думаю, что не ошибаюсь, «ГранПланнерсБанк» в самом скором времени обзаведется отличным зданием в пригороде Атланты, большим многофункциональным комплексом — получит права на него вместо лишения права выкупа. Пока все понятно?

Харви кивнул.

— И практически сразу банк будет готов спустить здание приблизительно миллионов за пятьдесят, просто чтобы сбыть его с рук побыстрее, потише, с минимальным конфузом. Мы выдали абсолютно безумные кредиты одному застройщику — такой идиотизм случается, когда руководство поддается строительному буму, начинает говорить о маркетинге кредитов, называет выдачу крупных займов «высокими продажами» и все такое.

— Сколько же вы ему дали?

— Сто семьдесят пять миллионов.

Харви присвистнул.

— Вот именно, — вздохнул Пипкас, — и никто из руководства не жаждет показывать этот труп акционерам. Так что, я думаю, они спустят его приблизительно за миллионов пятьдесят, погребут в отчетности и постараются забыть. А мне известен некий синдикат в Атланте, состоящий из людей с безупречным финансовым положением, которые с удовольствием пошли бы на такую покупку. При этом нужно, чтобы их ввел во владение зданием профессиональный брокер, который работает с недвижимостью. Я был бы счастлив сделать это сам, но, во-первых, я сотрудник банка, и, во-вторых, я не брокер и не работаю с недвижимостью. Понимаешь, к чему я клоню?

— Нет, — сказал Харви с усталой улыбкой и морщинками удивления в уголках глаз, — но я весь внимание.

— У брокера три задачи. Во-первых, он должен будет оформить первую сделку — покупку здания за пятьдесят миллионов. При этом он получит комиссию в шесть процентов. Это три миллиона. Во-вторых, через два-три года синдикат захочет здание продать. К тому времени, я уверен, оно достигнет своей настоящей рыночной стоимости — не меньше ста двадцати миллионов. Комиссия брокера за эту сделку будет семь миллионов двести тысяч, а всего за два-три года он заработает десять миллионов двести тысяч. И третье, та же самая фирма выступит в качестве брокера по сделкам аренды. Сейчас в аренду сданы меньше половины помещений, так что, я думаю, за аренду выйдет еще триста тысяч комиссионных. Всего получается десять с половиной миллионов комиссионных. Ты следишь?

Харви кивнул, блеснув глазами.

— И вот… я хотел бы, чтобы ты был в этих сделках брокером, Харви, совместно со скромным, молчаливым… можно даже сказать, незаметным партнером — «Колониал Риал Пропертиз», обществом с ограниченной ответственностью в Нассау, Багамы.

Харви снова откинулся в кресле, переплетя пальцы поверх обширного живота, и внимательно посмотрел на Пипкаса.

— В первой сделке, когда банк продаст здание синдикату, тебе нужно будет только пару раз поговорить по телефону и приехать в Атланту для оформления документов. К ужину успеешь домой. В этой сделке я предлагаю агентству «Артур Уиндхэм и сын» треть комиссионных, а «Колониал Риал Пропертиз» — две трети. Вернешься к ужину с чеком на три миллиона. По контракту, который мы составим здесь, в Нассау, два миллиона ты переведешь на счет «Колониал Риал Пропертиз». Но я не такой жадный, Харви. Когда будем перепродавать синдикат — там будет не меньше ста двадцати миллионов, — всю комиссию за перепродажу и всю комиссию за аренду делим ровно пополам, пятьдесят на пятьдесят.

Уиндхэм-младший снова подался вперед, глядя куда-то в потолок, и испустил такой долгой и мощный выдох, что стал похож на картинного Зефира. Потом посмотрел на Пипкаса.

— Значит, в итоге «Колониал Риал Пропертиз» получит пять миллионов семьсот пятьдесят тысяч, а «Артур Уиндхэм и сын» — четыре миллиона семьсот пятьдесят тысяч?

— Харви, ты всегда шустро считал в уме. И ты точен, как часы в мэрии. Что ты обо всем этом думаешь?

— Просто какая-то манна небесная, — сказал Уиндхэм-младший. — Только почему такой синдикат хочет, чтобы его представляло агентство недвижимости на Багамах?

— Потому что им вообще не видать комплекса по такой бросовой цене, если агент «Колониал Риал Пропертиз», который останется безымянным, не проторит им дорогу. Никакой сделки вообще не будет, если ты к ней не присоединишься. Ко мне на этот счет претензий никаких — они выручат в шесть-семь раз больше нас с тобой.

— Ты не возражаешь, если я спрошу, где это здание и как оно называется?

Пипкас достал конверт из коричневой бумаги и вынул подробную цветную брошюру «Крокер Глобал» для будущих арендаторов помещений «Крокер Групп». Он показал Харви на первую страницу. Там была одна из тех качественных фотографий, на которых можно рассмотреть самые мелкие детали, начинаешь даже мигать от непривычной резкости. Толстая, глянцевая, вкусно пахнущая бумага, хоть намазывай маслом и ешь.

Теперь они оба, Харви и Рэй, после стольких лет снова ставшие боевыми друзьями, сидели голова к голове и рассматривали крокеровский Собор Мамоны, продававшийся за бесценок. Каждый перебирал в уме цифры и строил свои собственные воздушные замки.

ГЛАВА 23. Сделка

Каждое утро, когда Роджер открывал глаза и перед ним вставал Мир Роджера Белла, эти первые секунды нового дня были… ослепительны. Футах в десяти от изножья кровати стеклянные двери балкона, за ними озеро Ниски-лейк, а вдали, на другом берегу, величественные сосны. Да, ни одного лиственного дерева — хоть бы Уэс никогда не рассказывал ему об этом! — но сосны великолепны. Найдется ли во всей Атланте другой такой божественный пейзаж? Вряд ли. Посмотрите, до чего прелестный дом! До чего прелестная жена! Генриетта лежала рядом, все еще в полусне, уткнувшись в подушку. Как замечательно он устроил свою жизнь — разве это не совершен…

Роджер резко сел в постели, мгновенно позабыв обо всем, кроме собственной тревоги, как огнем охватившей голову.

— Что случилось, солнышко? — спросила Генриетта. Толчок упругого матраса разбудил ее.

— Ничего. Так, дурной сон приснился.

Увы, это был не сон — мозг снова пожирала вчерашняя паника. На пресс-конференции у него вырвались два несчастных слова: «тарантулы», «Инглиш-авеню», и он немедленно взял их обратно. Но СМИ гиенами набросились на его оплошность, и он, Роджер Белл II, предстал на телеэкранах изрыгающим эти мерзкие проклятья. Их сочли намеками на сговор неких расистов, задумавших уничтожить Фарика Фэнона! В новостях, которые они с Генриеттой смотрели вечером, пресс-конференция была центральным сюжетом. Потом посыпались звонки друзей, — оказывается, он со своими намеками стал главной новостью еще как минимум на двух телеканалах. Конечно, друзья были сама деликатность и ничего такого не говорили, но Роджер понимал, что они на самом деле думают — «то ли старина Роджер стал активистом, то ли параноиком, то ли и тем и другим…». Он! Роджер Белый! — который столько лет скрупулезно подгонял все детали своей речи и костюма к роли респектабельного партнера безукоризненно белой фирмы «Ринджер Флизом энд Тик»!

Стеклянные двери столовой открывали еще более роскошные пейзажи, и с места Роджера, хозяина этого идеального дома, обзор был самый лучший. Он машинально мешал ложечкой мюсли — с малиной, бананом и обезжиренным молоком. Взгляд был прикован к идиллическим картинам Ниски-лейк, но и посторонний человек понял бы, что Роджер не видит никаких красот.

— Роджер, — сказала Генриетта, — что случилось?

Даже не поворачивая головы:

— Ничего.

— Нервничаешь из-за пресс-конференции, да?

— Наверно… Никак не могу понять, почему я все это сказал. — Он не собирался рассказывать никому, даже Генриетте, что выпустил этих ницшеанских «тарантулов», желая угодить Седрику Стифеллу из «чернокожего» еженедельника.

— Ро-оджер, — ласково позвала Генриетта. Он посмотрел на жену. — Пресс-конференция кончилась, солнышко. Это вчерашний день. А мы живем сегодня. И потом, ничего такого страшного ты не сказал.

«Глупо плакать по убежавшему молоку, — услышал в ее словах Роджер, — хотя убежало его у тебя больше некуда».

Дело в том, что пресс-конференция не кончилась. Проклятая оплошность не прошла незамеченной. Прямо перед ним лежала свежая газета, где на первой странице, пусть и внизу, чернел заголовок: «Юрист заявляет: за Фариком охотятся „тарантулы“».

«Юрист» — это он! Это он, Роджер Белл, подбросил в суп пауков!

Не успев еще выехать с подъездной дороги на шоссе, Роджер уже порядком нервничал. Сзади вдруг раздались гудки, кто-то начал его обгонять. Роджер ударил по тормозам. Слева подплыл свинцово-серый «БМВ», большой, четырехдверный. Стекло в окошке поползло вниз, высунулся водитель с улыбкой от уха до уха.

— Привет, сосед! Видел вас вчера по телевизору!

Это темнокожее морщинистое лицо со сверкающими зубами и полоской аккуратно подстриженных усов над верхней губой Роджер видел не впервые. К нему подъехал Гай Томпсон, владелец одной из самых успешных «черных» радиостанций на Юге. Роджер знал, что Томпсон живет на Ниски-лейк, что он ездит на великолепном сером «БМВ», знал, что его ладную фигуру хорошо облегают костюмы вроде этого шерстяного, и не удивился внушительным размерам руки, далеко высунувшейся из рукава с белоснежной манжетой и золотой запонкой. Но они с Томпсоном не были знакомы — Роджер и подумать не мог, что сосед знает его по имени…

Томпсон посерьезнел.

— То, что вы сказали, давно должно было прозвучать в этом городе! Так держать! — Широкая улыбка сверкнула вновь, Томпсон показал Роджеру большой палец — жест одобрения, поддержки… и умчался на своем стальном «БМВ».

«Что же я такого сказал?» — мысленно поинтересовался Роджер. Сам он не видел в своих словах ничего заслуживающего одобрения. Однако встреча с уважаемым мистером Томпсоном, который, оказывается, знал и поддерживал его, оставила у Роджера теплое чувство.

Добравшись до бизнес-комплекса, он свернул, как обычно, в подземную стоянку. У знака «СТОП» всегда слонялось несколько служащих в униформе, готовых отогнать машину. Сегодня к Роджеру подошел молодой чернокожий парень по имени Бо — Роджер слышал, что его окликали так другие парковщики. Бо парковал машину Роджера примерно раз в две-три недели, и общение их никогда не выходило за рамки обычного «здравствуйте-спасибо».

На этот раз парень встретил Роджера как-то странно — заулыбался, удивленно разинув рот.

— Вы… вы… — Он поднял указательный палец. — Вы Роджер Белл, да?

— Д-да, — нерешительно кивнул Роджер, гадая, к чему бы это.

— То-о-о-чно! — воскликнул Бо. — Я вчера видел вас по телевизору! — И протянул руку.

Роджер пожал ее, парень обхватил его кулак и большой палец. Какое-то особое дружеское рукопожатие, незнакомое юрисконсульту Беллу.

— Это большая честь, — сказал Бо. И вдруг подмигнул. — Здорово вы им высказали, мистер Белл!

— Спасибо, — сказал Роджер.

Парень скользнул на водительское сиденье, чтобы отогнать машину в недра стоянки, и вдруг высунулся опять.

— Мистер Белл!

Роджер обернулся.

— Мы с тобой! — сказал юный Бо. Убрал голову и поехал дальше.

«Мы с тобой!»

Сначала Роджер, конечно, подумал об Андрэ Флите. Но при чем тут Андрэ Флит? Это — ему, Роджеру, который сумел высказать что-то очень важное. Роджер даже подумать боялся — каким-то образом он приобрел сторонников… у него появились свои собственные сторонники…

Фойе Пичтри-Олимпус — помпезный мраморный зал: мраморные колонны, бортики, S-образные изгибы, выпуклые формы, рамки, всевозможные элементы классической архитектуры. Всё это сверкало и слепило глаза из-за множества светильников, направленных на гладкий мрамор. В стене напротив главного входа — большая арочная ниша с абстрактной скульптурой Генри Мура. Содержимое ниши казалось Роджеру чем-то вроде гигантского расползающегося пончика. Крупные бизнесмены Атланты, практически все белые, считали работы Генри Мура «настоящим классом» в скульптуре. Только посмотрите на эту штуку… дурацкий, бессмысленный кусок металла. Да, в чем-то Уэс Джордан был прав. Всё ради «класса». Три потертых бельгийских гобелена на другой стене. Тапер за огромным концертным роялем — высокий темнокожий мужчина лет тридцати в смокинге (время — половина девятого утра). Сейчас он играл «Болеро» Равеля. Начальство желало классики, но не слишком… утомительной, особенно в утренней запарке. Темпераментные аккорды, страстные трели старика Мориса лились на мраморный пол, эхом отскакивали от стен и метались, метались, метались по фойе. Каждый будний день Роджер проходил в двадцати шагах от рояля с чернокожим тапером уже… сколько?., несколько месяцев, и ни разу они даже не обменялись взглядами… но сегодня в том, как тапер плескал страстные волны «Болеро» на эти кла-аассные мраморные стены, было что-то иронически-вычурное, наигранное, и Роджер повернул голову к человеку за роялем… Тот ответил ему таким выразительным взглядом, что Роджер не мог отвести глаз. Тапер подмигнул и слегка улыбнулся. Утопая левой рукой в жарких тропиках фантазии старика Мориса, правую он оторвал от клавиатуры и сложил пальцы в форме буквы V, приветственным жестом.

И он тоже! Тапер в фойе! Что всё это значит?

Поднимаясь на лифте, Роджер приуныл. В обитых красным деревом коридорах «Ринджер Флизом энд Тик» эта поддержка — братская поддержка — ничего не значит, более того… В «Ринджер Флизом» все эти улыбки и комплименты, которые так греют тебя, милый Роджер, вызовут только неодобрение. Ты допустил профессиональный промах, вставив «тарантулов» и Инглиш-авеню туда, где им вовсе не место. Разыграв ни с того ни с сего расовую карту, ты показал истинный цвет своей кожи.

Роджер шел по мрачным темно-красным коридорам почти на цыпочках. Первый, на кого он наткнулся, был Боб Партридж, сорокалетний крепыш, один из тех светлых блондинов, чьи темные брови кажутся крашеными. Боб Партридж стоял на второй ступеньке руководства «Ринджер Флизом», после Зэнди Скотта и других директоров. Роджер встретил его настороженным взглядом, но Партридж расплылся в улыбке и воскликнул:

— А, Роджер! Как поживает наша доморощенная знаменитость?

Важна была скорее его улыбка, чем слова, и, увидев ее, Роджер успокоился. Боб Партридж не стал бы просто так приветствовать с распростертыми объятиями Роджера Белла II, во всяком случае, после вчерашних событий. Эта улыбка значила, что Зэнди и все остальные тоже довольны. Почему — Роджер совершенно не понимал. Однако… довольны. Верилось с трудом. Несмотря ни на что, Мир Роджера Белла остался цел и невредим.

Как большинство страдающих длительной и тяжелой бессонницей, хуже всего Чарли чувствовал себя утром. Всё утро, чем бы он ни занимался, голова казалась полой ореховой скорлупой. Внутри была лишь тяжелая сосущая пустота, которая жадно требовала сна и в то же время не оставляла сомнений — он, этот крепкий большой организм по имени Чарльз Эрл Крокер, утратил способность засыпать. События дня, разговоры, совещания, завтрак и обед, проблемы, праведный и неправедный гнев постепенно заполняли пустоту… до определенной степени… и энергия возвращалась к Чарли — процентов десять от нормального его состояния. Но сейчас, утром, сидя за своим столом на тридцать восьмом этаже «Крокер Групп», он чувствовал только пустоту и безразличие ореховой скорлупы.

Маргерит он велел соединять его только с теми, кто действительно требует неотложного внимания. Так можно было без помех продолжать свое утреннее занятие — отвернувшись от хваленого заоконного вида на пол-Атланты (на престижную северную половину и вожделенные для застройщиков тенистые пригороды у самого подножия «Крокер Глобал»), клевать носом, ронять подбородок на грудь, упираться грудью в живот, пытаться сомкнуть глаза. Движения век раздражали оптический нерв, и полудремотные галлюцинации могли сойти хотя бы за пародию на сон… Вот во что превратился великий Крокер… теперь это всего лишь несчастный упрямец, притворяющийся прежним всемогущим правителем…

Чарли думал об Инмане, до которого наконец дозвонился. Инман очень страдал. Он не мог просто так спустить чернокожему животному — Фэнона он называл не иначе, как «животное» — того, что оно сделало с Элизабет. Но сама Элизабет до сих пор была так перепугана, что взяла с отца слово не подавать никаких официальных бумаг, если из-за них ей придется еще раз встретиться с Фэноном или поведать миру о своем чудовищном унижении… Да уж, Инман считает свое несчастье величайшим в мире и ни на миг не задумывается, какая это роскошь — беспокоиться лишь о чести своего ребенка… а он, Чарли, вот-вот потеряет все.

Движения век начали рисовать перед его поникшим взором фиолетово-черную пропасть, и тут телефон на столе негромко тренькнул. Его вызывала Маргерит. Чарли снял трубку.

— Да-а?

— Чарли, только что позвонил какой-то юрист из «Ринджер Флизом», сказал, что он партнер фирмы, его зовут Роджер Белл. Он хочет срочно видеть вас по очень важному вопросу.

— Я же вам сказал — отправляйте всех кредиторов к Магу.

— От этого Белла ничего толком не добьешься — сообщил, что дело касается его клиента, и все. Хочет говорить только с вами.

— Роджер Белл… Как будто знакомое имя. Где я мог его слышать?

— Не знаю, — сказала Маргерит. — По-моему, фамилия довольно распространенная.

— Дайте мне Мага. Может, он в курсе. Маргерит соединила.

— Роджер Белл… — протянул Маг. — Ну, не знаю. Кажется, юрисконсульт по имени Роджер Белл представляет интересы того футболиста, Фарика Фэнона, последние два дня в новостях только об этом и говорят — какое-то там изнасилование. Я практически уверен, что юрисконсульта зовут Роджер Белл.

— Он из «Ринджер Флизом энд Тик»?

— Не знаю. А это существенно?

— Утром мне позвонил какой-то юрист по имени Роджер Белл из «Ринджер Флизом энд Тик».

— Вообще-то не похоже на «Ринджер Флизом»… — протянул Маг. — Но ведь мы живем в век аномалий.

«Интересно, что бы это значило?» — подумал Чарли. Вслух он сказал:

— Ладно, сделай мне одолжение, выясни, что это за Роджер Белл из «Ринджер Флизом энд Тик» — он хочет срочно поговорить со мной по какому-то важному делу. Если это просто дешевая кредиторская уловка, я вышвырну сукина сына в окно.

— Окна в фасаде не предусмотрены, — сообщил Маг, — только стеклянные стены.

И снова Чарли остался в недоумении — то ли это свойственная всем питомцам бизнес-школ привычка всё воспринимать буквально, то ли просто тщедушный юмор сухаря-Мага.

Минут через десять Маг перезвонил.

— Да, это тот самый юрисконсульт. Он представляет интересы Фарика Фэнона. И кстати, просто для справки — он черный.

— И партнер «Ринджер Флизом»?

— Определенно.

— Так, — сказал Чарли, — тогда понятно… — Хотя если бы его спросили, что именно ему теперь понятно, он вряд ли смог бы объяснить.

Положив трубку, Чарли крутанулся в кресле к северу, в противоположную от города сторону. Еще один солнечный майский день! Возмутительно. Возмутительно, что бог, природа или кто там еще сделал этот день таким ярким и солнечным. Как в юности, полной энергии и оптимизма, когда жизнь казалась Чарли высоким холмом, куда он будет взбираться лет до пятидесяти трех-четырех, взбираться весело, с бесконечным приливом сил, уверенный, что на вершине его ждет великолепие того блистательного будущего, к которому всегда стремится человек. В юности Крокера мучило бы любопытство — что от него нужно Роджеру Беллу, черному партнеру «Ринджер Флизом энд Тик»? А сейчас любопытства не было, ни малейшего, потому что теперь Чарли знал: золотое сияние на вершине жизненного холма — лишь сумерки у края пропасти.

Нет, он решил принять этого черного юриста только из сочувствия Инману. Ведь Чарли обещал помогать ему — может быть, в разговоре выяснится что-нибудь полезное. Нисколько не заинтригованный городскими скандалами, он снял трубку и мрачно велел Маргерит назначить мистеру Беллу на сегодня.

После разговора с Уэсом о Крокере Роджер собрал на магната досье, и папка получилась увесистая, добрых два дюйма толщиной. Информационный отдел «Ринджер Флизом» выудил все статьи из баз данных — материалов было много, но они углублялись в прошлое только до 1976 года. Роджеру удалось найти и более ранние публикации, тоже чрезвычайно интересные, о поре футбольной славы Крокера, парня «Шестьдесят минут» из сборной Технологического. Разглядывая фотографии в «Конститьюшн», «Джорнэл», «Тайм», «Ньюсуик», «Лайф», Роджер видел, что тогда, в конце пятидесятых — начале шестидесятых, Чарли Крокер казался гигантом. Рост шесть футов два дюйма, вес двести пятьдесят фунтов. «Он прорывался за линию, словно сошедший с рельсов поезд», — писал «Джорнэл» в духе характерных для спортивной хроники тех дней полудетских восторгов. Великий «Шестьдесят минут»… ну да, как же… Чернокожему трудно было перебирать эти хвалебные заметки сорокалетней давности без возмущения или как минимум горечи. Великий Чарли Крокер был замечательным спортсменом среди белых… что вряд ли делало ему такую уж честь. Против любой, самой средней черной команды того времени — Грэмблингского университета, например, или Морганского, — «Желтые футболки» Технологического со своим парнем «Шестьдесят минут» и шестидесяти секунд не продержались бы. Да, чтобы понять, как много черных жизней, черных талантов было обречено на безвестность и прозябание даже спустя столетие после Гражданской войны, достаточно было сделать то, чем сейчас занимался Роджер, — пролистать подшивку старых спортивных репортажей о дутой славе серых мыльных пузырей вроде Чарли Крокера. Однако это было еще не самое худшее. Самое худшее содержалось в большой статье журнала «Атланта», где описывалась поездка на плантацию Крокера, Терпмтин, в округе Бейкер, дремучей сельской глубинке. Там был Главный Дом, как во времена рабства. Имелся надсмотрщик, как во времена рабства. Был хозяин, как во времена рабства. Наемники Крокера обращались к нему «кэп Чарли». Журналист, конечно, не такой деревенщина, чтобы говорить о цвете их кожи, но и без того ясно — все они черные. Нет, при одном взгляде на пухлое досье Крокера у Роджера закипала кровь.

А теперь, когда пришло время встретиться с этим человеком, к негодованию Роджера примешивался… некий дискомфорт (он упорно избегал слова «страх»). На фотографиях Крокер напоминал ему тренера Бака Макнаттера… та же груда мускулов под толстой жировой прослойкой, мощный торс, маленькие злые глазки… такими, наверно, были плантаторы в старину.

Дискомфорт еще более усилился, когда Роджер вышел из лифта на тридцать восьмом этаже башни «Крокер Групп» и увидел огромные стеклянные двери с огромными медными ручками, гранитную (или мраморную?) доску с надписью «КРОКЕР ГЛОБАЛ» и эмблемой корпорации — глобус, весь мир, оплетенный громадными буквами «К» и «Г». Когда стеклянные двери (должно быть, в целый дюйм толщиной) закрылись за ним, Роджер почувствовал, что так далеко забрался в лагерь богатых и могущественных белых, как еще никогда в жизни не заходил. Интересно, даст ли Крокер волю своему гневу, когда Роджер предложит ему замолвить словечко за Фарика Фэнона?

Роджер был рад, что оделся сегодня именно так, — броня хорошего вкуса и дорогой одежды нужна ему сейчас как никогда. На нем были синий шерстяной однобортный костюм, рубашка в бледно-голубую полоску, с белым воротничком и манжетами, приглушенно-синих тонов галстук с мелкими голубыми крапинками и круглоносые ботинки. Из нагрудного кармана выглядывал шелковый платок. Во всей Атланте, черной и белой, к северу и к югу от Понсе-де-Леон, ни один портной не сшил еще такой пуленепробиваемой брони, как эта.

Белая девушка в приемной окинула его взглядом от галстука до круглоносых ботинок. Когда Роджер представился, она улыбнулась и предложила ему присесть — кто-то должен был вот-вот выйти. Едва адвокат сел в кожаное кресло, размышляя, искренне ли девушка ему улыбалась или это насмешка, прикрытая офисным этикетом, как откуда-то вышла женщина постарше и пригласила его пройти. Небольшой коридор без окон вел в огромную комнату. Свет лился, казалось, со всех сторон. За огромным столом, в огромном кожаном вращающемся кресле — как пародия на директорский кабинет — сидела та самая бейкерская туша, Чарли Крокер. Вздохнув мощной грудью, Крокер встал и пошел, вернее, похромал навстречу Роджеру. Он был намного старше, чем на фотографиях, и куда менее бодр. Улыбнулся Роджеру, но улыбка вышла усталая, и под глазами темнели круги. Несмотря на это, Крокер излучал физическую силу. На нем были белая рубашка и темно-красный галстук, пиджак висел на спинке кресла. Мускулистая шея, плечи и грудь казались единой литой массой, даже неестественно крупной, словно под рубашкой был бронежилет. Ладони тоже массивные, и Роджер напрягся, опасаясь такой же энергичной костоломки, как рукопожатие Макнаттера. Его рука исчезла в мощной белой ладони Крокера, но тот стиснул ее не сильнее обычного.

Они прошли в нишу на другом конце комнаты, и Крокер показал на пару низких, но удобных кожаных кресел. Окна были во всю стену, от пола до потолка. За окнами лежал волнистый ковер деревьев, так плотно теснившихся друг к другу, что земли под ними словно и вовсе не было, не говоря уже о домах и дорогах. Бескрайний простор буйной зелени.

— Потрясающий вид! — сказал Роджер.

Крокер и сам глянул в окно, потом повернулся к Роджеру:

— Да-а… я тоже так думаю. Только с видами ведь как — пройдет пара недель, и они тебя уже не потрясают. — Роджер не нашелся, что ответить, и Крокер продолжал: — Хотел бы я написать историю видов из окон, если б умел писать книги. Взять вот строительство в Атланте — были времена, причем не так давно, когда на виды из окон никто и внимания не обращал. Пейзажи стоили дешево, как воздух, куда дешевле грязи. Потом, годах, кажется, этак в шестидесятых, народ это дело оценил, и у всех появился еще один способ потягаться друг с другом.

«Говорит, как старый философ, мудрый, но усталый от жизни, — подумал Роджер, — обезоруживающая черта». Крокер вздохнул.

— Значит, вы с Зэнди Беллом партнеры? То есть со Скоттом! — Он покачал головой. — О господи, что это я. Скотт, конечно, Скотт, Скотт!

Роджер опять насторожился. Крокер просто перепутал их с Зэнди фамилии, или это фрейдистская оговорка, мол, вы с Зэнди БЕЛЫМ партнеры, он белый, а ты нет?

— Ладно, еще раз — значит, вы с Зэнди Скоттом партнеры?

— В принципе да, — улыбнулся Роджер, давая понять, что оговорка его не смутила. — Хотя некоторые партнеры куда более равны, чем другие. Я не знаю, знакомы вы с Зэнди или нет… Я не сообщал ему, что собираюсь встретиться с вами. — Пусть Крокеру будет известно, что кое о чем Зэнди Скотт не знает и знать не должен. Роджеру стало интересно; что сейчас на уме у его собеседника.

Крокер же в тот момент отметил про себя, что этот черный, — чью фамилию он, как идиот, пришпилил к его белому начальнику, — говорит без всякого акцента, совсем как белый. В последнее время такое все чаще встречается, вспомнить, к примеру, хоть слушания Верховного суда с судьей Кларенсом Томасом, которые показывали недавно по телевизору. Черные там выступали один за другим, профессиональные юристы, и если закрыть глаза, так и не отличишь, черный перед тобой или белый.

— Что ж, — сказал Крокер, — чем могу быть полезен? Улыбка вышла такая измученная, словно Роджер беседовал с полководцем, только что проигравшим долгую и тяжелую войну.

— Мистер Крокер, — начал он, с каждым словом все отчётливее понимая, что подготовленная им речь звучит слишком сухо и официально, — я представляю молодого спортсмена из команды Технологического института Джорджии, футболиста по имени Фарик Фэнон.

— Да-да, — сказал Крокер, — я читал об этом в газете. — Взгляд был спокойный, чуть недоверчивый. И вдруг Крокер зевнул, прикрыв рот ладонью. Роджер на миг остолбенел, не подозревая, что это результат бессонницы, а не скуки.

— Уверяю вас, всё, что я до сих пор делал для своего клиента, было направлено на предотвращение такого рода публикаций, но, к несчастью, эту битву я уже проиграл. — Даже для его собственных ушей фраза звучала протокольно. — Поэтому теперь моя цель — помешать инциденту перерасти в беспорядки на расовой почве.

Слушая, Чарли прикидывал, к чему клонит его собеседник. Наверняка этот чопорный, какой-то деревянный негр сейчас попросит его о посредничестве между Фэноном и Инманом. Ну что ж, разве что послушать ради интереса, как он будет излагать эту просьбу.

А адвокат Белл сидел в кожаном кресле, словно аршин проглотил. Мял руки… нервничал… явно прикидывал, как половчее представить дело. В потоке света, льющегося сквозь стеклянную стену, Белл вовсе не был таким уж черным… просто смуглым, даже еще бледнее…

— Как вам известно, — сказал Роджер, — Фарик — игрок национального масштаба, может быть, самый знаменитый игрок Технологического института Джорджии после… Чарли Крокера.

Выдав эту заранее отрепетированную фразу, Роджер сделал паузу и улыбнулся. К его ужасу, Крокер опять зевнул, прикрыв рот ладонью. Роджеру ничего не оставалось, как гнуть свое дальше:

— И я уверен, что вы хорошо понимаете, — наверное, лучше любого из нас, — какое серьезное давление обрушивается на молодого человека, когда он достигает известности такого уровня. Разного рода давление — социальное, общественное, личное, наконец. В определенный момент юноша оказывается во власти сил, о которых раньше никогда не думал, даже не подозревал об их существовании.

Роджер снова сделал паузу, надеясь хотя бы на кивок в знак согласия с этим принципиальным утверждением. Однако его белый собеседник только сжимал челюсти, изо всех сил стараясь прогнать зевоту. И Роджер спросил прямо:

— Вы согласны? В общих чертах — это правда?

— Ну-у-у, наверно, да-а-а. — Иронично-вопросительный жест. — И?..

«Он что, издевается?» — подумал Роджер. Вслух же, несколько суетливо:

— Дело вот в чем. Мы хотели бы, чтобы вы встретились с Фариком, познакомились с ним, пообщались и решили, согласны вы с нами или нет — мог ли такой молодой человек, как он, совершить то, что ему приписывают все эти слухи и анонимные сообщения.

Крокер вздохнул, откинулся на спинку кресла и расплылся в улыбке, теперь уже явно насмешливой… и полностью сбивающей с толку…

— Кто это «мы»?

— Э-э, Фарик, организаторы спортивной программы Технологического, множество молодых людей, которые восхищаются Фариком и подражают ему. Инцидент может вылиться в очень неприятную ситуацию, даже если — как это обычно бывает — выяснится, что обвинение не имеет под собой никаких оснований. А в нашем случае это именно так, — пустился Роджер в рассуждения на свой страх и риск.

Улыбка Крокера съехала в сторону. Неприкрытый сарказм.

— Значит, говорите, «мы» хотели бы, чтобы я пообщался с Фариком Фэноном?..

Роджер почувствовал, как застучало сердце. Наступал самый деликатный во всем деле момент, нужно умело его преподнести…

— Мы понимаем, что… э-э-э… для вас это дополнительная нагрузка. Для любого человека это нагрузка, но для вас в особенности, поскольку мы понимаем, что вы… что вас беспокоят сейчас гораздо более насущные проблемы, чем судьба Фарика Фэнона. Нам кажется, у нас есть возможность, так сказать, развязать вам руки, чтобы вы могли… э-э-э… посвятить некоторое время делу, в котором, как мы полагаем, вы сыграли бы очень важную роль. — Роджер опять умолк, отчаянно надеясь, что Крокер хотя бы из любопытства сделает несколько шагов ему навстречу, в таинственный туман…

Крокер склонил набок голову:

— Что за «насущные проблемы»?

— Могу я говорить прямо?

— Конечно. Я слушаю.

— Нам хорошо известно, в каком затруднительном положении вы находитесь в связи с кредитами «ГранПланнерсБанка». Мы знаем о конфискации вашего самолета и других жестких мерах, которые банк угрожает применить к вам…

Крокер по-прежнему сидел, склонив голову набок, с ироничной улыбкой на усталом лице.

— Дело в том, насколько я могу объяснить… дело в том, что Фарик, как городская знаменитость со множеством поклонников, если хотите, и ряд организаторов спортивной программы Технологического имеют достаточно друзей, чтобы… чтобы… убедить «ГранПланнерсБанк» в том, что… — Черт, как там дальше? Он же сто раз прокручивал это в голове! — Что это в их интересах, поскольку они сами — часть города… в их долгосрочных и, возможно, даже краткосрочных интересах… поскольку подобный инцидент может расколоть единый организм Атланты, спровоцировать расовый конфликт. В их же собственных интересах избавить вас — и себя — от ваших финансовых затруднений… э-э-э… избавить навсегда, чтобы вы посвятили свои время и силы той роли, которую способны сыграть в этом кризисе… Ведь ситуация в любой момент может привести к расовым беспорядкам в масштабах целого города. — Роджер чувствовал, как под полосатой рубашкой, под синей шерстью костюма с модными высокими проймами взмокли подмышки.

— В каком смысле — избавить меня от финансовых затруднений? — спросил Крокер. Голову он по-прежнему держал набок, но ироничная улыбка пропала. Кажется, один крохотный шажок в туман наконец сделан.

— В смысле полной реструктуризации займов, — сказал Роджер. — И отдел по работе с просроченной задолженностью оставит вас в покое.

— И всё это за сеанс общения с Фариком Фэноном?

— Плюс за выражение вашей симпатии и поддержки Фарику — симпатии и поддержки человека, который сам был таким же, играл за тот же институт, испытал на себе такое же давление, был так же беззащитен перед сплетнями, — конечно, в том случае, если вы искренне захотите это сделать после знакомства с Фариком. Я понимаю, это существенное условие.

— И как я буду выражать мою симпатию и поддержку?

— На пресс-конференции.

— На пресс-конференции?..

— Да.

— И все мои неприятности тут же испарятся?

— Ну, конечно, это не так просто, — признал Роджер, — здесь большое значение имеет заинтересованность многих влиятельных лиц города в общественном порядке и цивилизованной жизни, их желание мирным путем разрешить инцидент, который может перерасти в очень неприятную ситуацию для них, для Атланты, для всех горожан… но если вкратце ответить на ваш вопрос — да.

— И что же мне, — Крокер подался вперед, — поверить вам на слово?

— Я понимаю ваши сомнения, — сказал Роджер, думая: «Да, теперь-то он точно окунулся в туман!» — И поэтому предлагаю очень простой тест. Вы знакомитесь с Фариком и решаете, будете ли выступать на пресс-конференции. Если да, сообщаете о своем решении нам, и «ГранПланнерсБанк» немедленно прекращает свои требования. Если впоследствии вы успешно выступите в защиту Фарика, претензии исчезнут навсегда — банк проведет реструктуризацию займов на самых выгодных для вас условиях. Если вы не согласитесь… — Роджер выдвинул подбородок и сделал каменное лицо, как бы говоря: «Тогда на вас снова спустят собак».

Крокер оттопырил языком щеку и молча смотрел на Роджера — кажется, целую вечность.

— Если слух меня не обманывает, — сказал он наконец, — это самое поразительное предложение из всех, что мне приходилось слышать.

— Да, — подтвердил Роджер, — ситуация неординарная, и она действительно может стать для города критической, особенно если фамилия девушки станет достоянием общественности, хотя слухи и так вовсю ходят. Вы знаете, кто она?

Секунду Крокер колебался.

— Да, знаю.

— Многие из тех, кто стоит на защите города, считают этот случай таким же взрывоопасным, как процесс Родни Кинга или даже убийство Мартина Лютера Кинга, когда Атланту расколола расовая ненависть. Мы не раз заявляли, что всё это осталось в прошлом. И если еще раз позволить вспыхнуть конфликту, последствия, в том числе экономические, окажутся… им просто не будет конца. Поэтому наши сторонники готовы пойти на многое, чтобы предотвратить такое развитие событий.

— Ладно, — сказал Крокер уже без всякой усмешки. — Допустим, это так. Но как вы… «мы», они — кого вы тут имеете в виду — как вы собираетесь выжать такие поблажки из «ГранПланнерсБанка»?

— Я не вправе вам объяснять. Именно поэтому мы и предлагаем тест. Сами увидите, голословно или нет мое обещание.

Крокер скрестил руки на груди и снова скривился в насмешливой улыбке, словно говоря: «Что-то тут нечисто, но раз уж мы взялись играть в ваше „верю — не верю“, давайте доиграем до конца». Вслух прозвучало:

— Ладно, допустим, вы отзовете собак, я увижусь с Фариком и пойду направо и налево рассказывать, какой он расхороший. А где гарантия, что «ГранПланнерсБанк» тут же не развернется на сто восемьдесят градусов и не примется снова меня долбать?

— Тогда вы откажетесь от своих слов в адрес Фарика.

— Это как же? «Видите ли, господа, однажды ко мне зашел один весьма симпатичный юрист, — Крокер показал на Роджера, — представляющий Фарика Фэнона, и заявил, что он решит все мои проблемы, если я скажу пару ласковых слов о его клиенте?» Так, что ли?

— Хотя бы так. Как бы там ни было, любое ваше высказывание в этом роде доставит нам серьезные неприятности. Но и у нас будут гарантии. Если вы откажетесь от поддержки, которую высказали Фарику, банк возобновит свои преследования. Послушайте, мистер Крокер, как бы тщательно ни составлялся контракт, всегда есть риск, что одна из сторон не выполнит свои обязательства. Это первое, чему нас учили на юридическом. Все соглашения основаны на принципе, что в конечном итоге любые негативные ассоциации с вашим именем крайне невыгодны.

«Негативные ассоциации, — подумал Чарли. — Даже этот черный говорит на картонном наречии Мага». Однако зерно сомнения уже запало в ум, и жернова заработали. Неужели его собеседник действительно может… если хоть на минуту допустить, что это не блеф… У кого есть такие рычаги воздействия на «ГранПланнерсБанк»? Явно не у мистера Белла. Даже не у «Ринджер Флизом энд Тик», которая всего лишь престижная лакейская контора для повседневных нужд корпоративной Атланты. Крокер глубоко презирал юристов — людей, зарабатывающих на жизнь болтовней в пользу правых и виноватых без разбору, лишь бы платили. И все-таки, если это не художественный свист, кого мистер Белл имел в виду? Разве что сам Технологический. Влияние института, когда его всерьез пускали в ход, было в Атланте практически безграничным. Только почему они поставили заправлять делом довольно молодого черного юриста? Вроде он тут совсем ни к чему… или Чарли чего-то не понимает в современной расовой политике? Неужели Фэнон так важен для них, что Инмана с дочкой готовы послать куда подальше? Видимо, прав был Билли Басе: Фэнон — главный козырь для всей институтской кампании по привлечению спонсоров: «деньги решают, треп отдыхает». «Деньги решают, треп отдыхает». Чарли горько усмехнулся, поняв, что подцепил эту поговорку от того типа с дынеобразным подбородком, Зейла, во время проработки в «ГранПланнерсБанке». А что, если и правда поддержать Фэнона? Но как он будет после этого смотреть Инману в глаза? Дважды Чарли предлагал ему свою помощь — сам предлагал — один раз на вечере в клубе, второй вчера утром. Нет, он не может повернуться к Инману спиной. И всё же… только представить себе это чудо, которое само падает ему в руки… скинуть всю неподъемную массу долгов!

Словно читая его мысли, черный мистер Белл заговорил снова:

— Важность этого вопроса трудно переоценить, мистер Крокер, — вся тонкость тут в том, что от него зависит гораздо больше, нежели репутация одного человека, моего клиента. Выразив ему свою поддержку, вы окажете обществу большую услугу, даже если в действительности Фарик не понравится вам, даже если вы не проникнетесь к нему личной симпатией… хотя я надеюсь, этого не произойдет. Когда на стороне Фарика выступит тот, кто сам был в таком положении, конфликт будет исчерпан и не сможет перерасти в открытую распрю черных и белых. Речь идет не просто об официальном свидетельстве в чью-то пользу. Речь идет о… психологической атмосфере целого города.

— А почему именно я?

— Мистер Крокер, не буду ходить вокруг да около. Вы сейчас уникальная фигура. Вы — Фарик Фэнон сорок лет назад, звезда спорта, знаменитый нападающий сборной Технологического, даже еще более знаменитый, чем Фарик, поскольку блестяще играли и в защите, и в нападении. Вы парень «Шестьдесят минут» и прочее, и прочее.

Даже из уст черного, из уст продажного адвоката, Чарли было приятно слышать такое — как теплый бриз, дующий в уши.

— Кроме того, вы полноправный член влиятельных белых кругов Атланты. Член «Пидмонтского ездового клуба» и всех прочих подобных объединений. Вы не просто выскочка-либерал. Вы подходите на эту роль, как никто.

Сам того не желая, Чарли вдруг почувствовал, что поддается, что ему действительно хочется верить лести этого скользкого мистера Белла. Чувство долга, чувство чести, твердость перед лицом искушения (не считая сексуального, конечно, тут человек не может себя контролировать), храбрость, не покидавшая его даже в самых жутких сражениях во Вьетнаме, — всё это предписывало Крокеру поступить должным образом, но… Ведь ничего страшного не произойдет, если он — просто из любопытства, ради чистого эксперимента — посмотрит, действительно ли этот черный юрист, одетый как английский дипломат, способен одним щелчком пальцев осадить «ГранПланнерсБанк»? Ничего не случится, если Чарли проверит, возможен такой фокус или нет. Это ведь ни к чему его не обяжет. Если Крокер сам не захочет, его даже смотреть на Бомбардира Фэнона больше не заставят…

И вот, не успев еще толком ничего решить, Чарли услышал собственный голос:

— Ну что ж, если хотите знать мое мнение… Ни вы, ни Фарик Фэнон, ни его возможные сторонники из бывших футбольных звезд, ни весь Технологический со всеми его друзьями — даже все вместе взятые это дело не утрясут. Но… может быть, я дам вам шанс доказать обратное. — Он улыбнулся широченной лукавой улыбкой, давая понять, что это только игра, пусть и заинтересовавшая его. — Я познакомлюсь с мистером Фэноном и тогда скажу вам, что думаю. Устраивает?

— Устраивает, мистер Крокер. Надеюсь, вы отнесетесь к Фарику непредвзято и он вам понравится. Манеры у Фэнона не ахти, образованием он тоже не блещет, подвержен всякого рода соблазнам, как все мы, но мальчик в целом неплохой. Ни разу не нарушал закон, не получал никаких взысканий в Технологическом — учитывая истоки его биографии, это немало.

Мысленно Роджер ужаснулся: «Мама дорогая! Теперь мы должны срочно впихнуть в Фарика что-то вроде… краткого курса хороших манер! Надо будет подобрать нормальную одежду из каталога Ральфа Лорена! Вынуть брильянты у него из ушей! Стереть с губ ухмылку! Отучить сидеть, расставив ноги! Выправить эту расслабленную позу братка, вшивающегося перед круглосуточным супермаркетом! И выражение глаз… ведь из них так и смотрят насилие! грабежи! драки! Хотя что-то мне подсказывает — косметических мероприятий будет достаточно… Что-то мне подсказывает… скорее всего, парень „Шестьдесят минут“ уже проглотил наживку…»

— Черт возьми, я готов к любому отнестись непредвзято, если на то пошло, — сказал Крокер. — Я и сам рос не во дворце. — И опять широко улыбнулся — мол, для него это только игра, не больше.

Атланта — это вам не мегаполис вроде Нью-Йорка, Бостона, Сиэтла или, если хотите, Парижа, Лондона или Мюнхена, где модные рестораны рассыпаны не только по всему центру, но и по окраинам жилых кварталов. Нет, в Атланте весь центр, все так называемые деловые районы даже в будние дни накрепко закрываются уже к шести часам пополудни, а о выходных вообще говорить нечего — стеклянные башни парят над пустыми улицами, как привидения. Вечером по центру ходят только туристы, жестоко разочарованные в своем желании прогуляться вдоль шикарных ресторанов и бутиков большого города. Туристы да еще грабители. Места, где лучше не появляться, имея в кармане или на себе что-нибудь стоимостью больше двух центов, городская полиция называет «мертвыми зонами», и центр — одна из них.

Нет, модные рестораны и бутики Атланты открывались в «городах на окраине» — так неподражаемый Джоэл Гарро окрестил торговые комплексы, ряды магазинов и кафе, вырастающие вдали от центра города с его старыми, набившими оскомину проблемами. И Пипкас решил пригласить Марту Крокер на Уэст-Пэйсес-Ферри-Молл, в ресторан под названием «У Мордекая», который в последнее время вовсю рекламировали.

Это смелое решение поставило перед Пипкасом сразу две проблемы. Для начала надо было взять напрокат автомобиль. Сперва он подумывал о том, чтобы встретиться с Мартой у ресторана. Тогда она ни за что не догадалась бы, какая из множества машин на стоянке принадлежит ему. Марте вовсе не обязательно знать, что ее новый знакомый ездит на пятилетнем «форде эскорте» с довольно заметной вмятиной спереди, которую не на что вправить, поскольку страховой полис и так уже превысил лимит на целых пятьсот долларов. Но предложить ей добраться до ресторана самостоятельно означало начисто лишить мероприятие того эффекта, на который рассчитывал Пипкас. И он принялся обзванивать фирмы по прокату авто — «Хериц», «Авис», «Баджет», «Аламо», одну за другой. По самой мало-мальски божеской цене ему предлагали такие же невзрачные коробчонки, как и его «форд эскорт», пусть и поновее. Среди полногабаритных седанов, аренда которых выливалась уже в порядочную сумму, выбор тоже был невелик: скромный «форд таурус» или «шевроле люмина». Так что Пипкасу пришлось раскошелиться на седан класса «люкс» — аренда машины, которую он вел сегодня, черная «вольво-960» с бежевыми сиденьями из телячьей кожи, стоила, страшно выговорить, девяносто два доллара в день. Потом ресторан. «Мордекай» открылся недавно, после капитального ремонта, и светские «бабочки», le tout Atlanta, начали активно «опылять» его, выражаясь языком Джека Шелната, единственного для Пипкаса источника информации в таких вопросах. Так что там придется оставить не меньше восьмидесяти долларов за ужин на двоих. Это уже сто семьдесят два доллара как минимум. Кто-нибудь вроде Шелната, конечно, сказал бы: «Ха, сто семьдесят два доллара! Подумаешь!», но Пипкаса эта сумма лишала еще одной зацепки на скале, где он и так висел в отчаянной позе. У него было двадцать две кредитных карты «VISA», и девятнадцать из них он уже исчерпал. Оставалось лишь надеяться, что по почте придут новые заявки на получение кредитных карт (он получал их самое меньшее по две в месяц) и долговая петля станет немного пошире. Правда, ежемесячный процент по кредитам — только процент! — набежал уже больше, чем он мог осилить. С одним банком Пипкас расплачивался кредитом другого, гоняя чеки между «ГранПланнерсБанком», «Южным банком», «Чартер Банком» и «Банко Ихо Чико», чтобы хоть частично покрыть задолженность по кредитным счетам. Одна из карт была выпущена неким банком «Джошуа Три Федерал» где-то в Аризоне. Странно, но с этими дикарями из индейских пустынь Пипкасу было куда проще иметь дело, чем с многими делавэрскими банками, чьи карты у него тоже имелись.

Так что этот выход в свет, — каким бы заурядным он ни показался Джеку Шелнату и его соседям к северу от Угольных холмов, в настоящем Бакхеде, — был для Пипкаса отчаянным фортелем, прыжком в неизвестность, на который его мог толкнуть только выпущенный на свободу рыжий пес.

Одетый в единственную новую рубашку, новый галстук и самый приличный костюм (главное не поворачиваться к Марте спиной, где были лоснящиеся пятна) Пипкас подъехал к дому на Вэлли-роуд в своей однодневной собственности, «вольво-960». Провожая Марту к машине, он заметил какую-то перемену во внешности своей спутницы. Выглядела она прекрасно, чего, наверно, нелегко было добиться, учитывая груз пятидесяти трех лет, жирок на плечах и спине… На Уэст-Пэйсес-Ферри-Молл, когда они вышли из машины, Пипкас постарался повнимательнее разглядеть свою спутницу… В затее с модным рестораном было что-то чертовски унылое и банальное. Вокруг почти темно — все магазины закрыты. Неровный асфальт стоянки освещали только несколько уличных фонарей. И все-таки в этих искусственных сумерках американского торгового пассажа Марта Крокер была… почти хороша. Белая юбка, довольно короткая для женщины ее возраста, но ноги хоть куда, этого у нее не отнимешь. Если смотреть только на ноги, можно подумать, что дамочка моложе лет на двадцать — двадцать пять… И в ресторане, когда они сели за столик — неплохой столик, не на виду и не в углу, — Марта действительно выглядела не так, как в прошлый раз… гораздо стройнее… синяя шелковая блузка с белыми разводами, похожими на языки пламени… колье из слоновой кости в золотой оправе… золотые серьги… аккуратно уложенные светлые волосы…

Пипкас вдруг понял, что уже с минуту просто сидит и рассматривает ее. Сглаживая неловкость, он улыбнулся:

— Что вы думаете об этой истории с Фэноном?

Из пятидесяти четырех столиков «Мордекая» — ресторан был полон — по крайней мере, за сорока пятью сидели белые горожане, которые как раз обсуждали, или только что обсудили, или вот-вот собирались обсудить Фарика Фэнона и то, что он сделал (или не сделал) с неким цветком белой городской элиты. Господи, до чего шумно! Теперь во всех ресторанах шумно, но в «Мордекае» шум стоял словно на плоту посреди бурной порожистой реки вроде Колумбии (где Пипкас никогда не был и рассчитывал никогда не оказаться). Чтобы расслышать Марту, ему приходилось тянуться через стол.

— Даже не знаю, — пожала плечами она, — но честно сказать, любопытно, кто же таков «бизнес-лидер и общественный деятель», чья дочь замешана в этой истории.

— А мне вот что любопытно, — Пипкас старался перекричать бурлящий поток человеческих голосов, — любопытно, почему все эти черные спортсмены так помешаны на белых девушках.

Марта Крокер лишь подняла брови и пожата плечами. Пипкас решил, что лучше свернуть с этой скользкой дорожки… Разговоры о черных в высшем обществе Атланты — дело деликатное, особенно если учесть некоторые… тенденции… И хотя все (le tout Atlanta) отнеслись к происшествию с негодованием, в разговорах о нем следовало держаться очень узкой, формальной, непредвзятой, прямо-таки социологической линии, иначе это сочтут… нарушением этикета. Дурными манерами. Плохим воспитанием. Но разве можно не обсуждать такую историю?! И как легко в погоне за подробностями сбиться с «хорошего тона»!

Пипкас огляделся. Сколько оживленных белых лиц! Шум горной реки эмоций сейчас уже приближался к грохоту водопада. Интерьер «Мордекая» был необычайно торжественным, мрачным, строгим, холодным и в то же время претенциозным, как дворцы дожей в Венеции, где всё будто намокло лет пятьсот назад в серо-зеленой воде каналов и вывешено на просушку… неспешную, век за веком…

Марта тоже была не прочь обсудить историю с Фэноном, но реплика Рэя (для нее он был уже «Рэем») — реплика Рэя вдруг напомнила ей субботние вечера в Терпмтине, когда Чарли, Билли Басе и судья Маккоркл вместе с прочими бейкерскими дружками пропускали по нескольку стаканчиков чуть разбавленного виски и затевали дискуссии о расовых проблемах. Сдвинув головы, они увлеченно сорили взрывоопасными словечками, наивно полагая, что их не слышит черная прислуга, которая то и дело сновала из кухни к столу и так предупредительно исполняла все их прихоти.

Заметив, что Рэй рассматривает зал, Марта тоже огляделась. Недалеко от входа она увидела хозяина «Мордекая», Джека Каши, в темном двубортном костюме с кричащим галстуком — Джек Каши нависал над столиком с шестерыми гостями, изливая на них свой знаменитый шарм. А ведь она прошла совсем рядом с ним, когда входила в зал. И Джек Каши отвел глаза. Он помнил Марту в лицо, но совсем забыл, кто она такая, и резко отвернулся, будто его окликнули. Марта отказывалась в это верить! Раз двадцать она ужинала здесь с Чарли, и Каши всегда увивался вокруг: «Мистер Крокер! Миссис Крокер!» — а теперь даже не помнит ее имя! Интересно, кого же этот лис обхаживает сейчас? Высокого плотного мужчину с аккуратно причесанными светлыми волосами… Неужели?.. Да, это именно он!

— Рэй! — воскликнула Марта. — Ни за что не догадаетесь, кто сейчас здесь ужинает!

— Кто?

— Только сразу не оборачивайтесь — прямо за вами, через четыре столика, у самого входа, шестеро посетителей — там Бак Макнаттер, с женой!

Рэй медленно обернулся.

— Который из них?

— Самый крупный, с модной прической.

Рассмотрев Макнаттера, Рэй повернулся обратно.

— Черт возьми! Хотел бы я послушать их разговор. Вы с ним знакомы?

— С ним — нет, но с его женой мы как-то раз общались.

— А которая из них его жена?

— Молоденькая, с красивыми волосами.

Рэй еще раз обернулся, рассматривая теперь уже супругу.

— Понимаю, что у вас на уме, — усмехнулся он. — Думаете, если послать им бутылку шампанского, нам скажут, как зовут девушку, замешанную в этой истории с Фэноном?

Подошел невероятно сурового вида официант или, может быть, метрдотель и спросил, не хотят ли они чего-нибудь выпить. Марта заказала «Кир рояль» — Пипкас впервые слышал это название. «Звучит недешево», — подумал он. Себе Пипкас попросил бокал красного вина, рассудив, что оно должно быть здесь самым необременительным для кошелька напитком после минеральной воды. «Мордекай» из тех ресторанов, где на столике, когда садишься, уже стоит узорная серебряная тарелочка. Когда официант приносит напитки, ее убирают. Смысла процедуры Пипкас не понимал, но, на его взгляд, она тоже отдавала дороговизной.

Суровый метрдотель — явно метрдотель! — вернулся с двумя меню тоже очень респектабельного вида, в твердых кожаных папках. Гнетущая атмосфера высоких цен совсем задавила Пипкаса. Он с ужасом опустил глаза на список горячих блюд… двадцать долларов и выше. Нечего тешиться иллюзиями. В таком заведении ужин на двоих наверняка влетит во все сто долларов, не меньше.

Марта заказала копченого лосося на итальянском хлебе чабатта (Пипкас скривился: восемь пятьдесят) и красного окуня на капустных листьях с картофельным пюре (Пипкас опять скривился: двадцать шесть пятьдесят), — неудивительно, что у нее спина в складку! Он попросил самую дешевую закуску, которую отыскал в меню, тортеллини в мясном бульоне (за пять пятьдесят), а в качестве основного блюда взял ризотто со щупальцами осьминога (восемнадцать пятьдесят). Однако было ясно как день, что это чертово ризотто с осьминогом не затолкать в горло без бутылки холодного вина, снимающего стресс. И Пипкас вдруг услышал собственный голос, заказывающий «Рашерз Куэрри Калифорния Шардонне» за тридцать шесть долларов, — вся экономия полетела к черту. Шустрый мозг Пипкаса, набравшего в математическом тесте семьсот восемьдесят баллов из восьмисот, мигом выдал итог — они заказали еды и вина на девяносто пять долларов, плюс «Кир рояль» и красное вино, что уж наверняка зашкаливает за сотню, а ведь будут еще десерт, кофе, чаевые… но… но… да пошло оно! Слава богу, в кармане новенькая кредитная карта из какого-то колорадского банка под названием «Фёрст Бутт».

Пипкас опрокинул пару бокалов «Рашерз Куэрри Калифорния Шардонне», Марта выпила один, да так быстро, что перед кавалером замаячила необходимость заказать вторую бутылку. В этот момент он решил бросить подсчеты и смириться с действительностью — пусть «Фёрст Бутт» подавится своим счетом. Они обсудили историю с Фэноном, что в свою очередь привело их к разговору о всеобщем помешательстве на спорте. Марта рассказала Пипкасу про некоего судью из округа Бейкер, сущего варвара, который за последние пятьдесят лет не пропустил ни одной игры между сборными Технологического и Университета Джорджии. Пипкас спросил, часто ли Чарли вспоминает о своих футбольных успехах. Да нет, сказала Марта, вспоминают обычно другие. Незнакомые люди, пожилые в основном, до сих пор узнают его на улице, кричат: «Шестьдесят минут!» И Чарли это нравится. Пипкасу приходилось придвигаться к Марте всё ближе и ближе, чтобы расслышать ее сквозь общий гомон, и в конце концов их лица оказались совсем рядом.

— Кстати, о Чарли, — начал Пипкас. Он счел момент удачным для перехода к главному пункту своего тайного плана, разработанного на этот ответственный и дорогостоящий вечер. — У меня есть новости насчет «Крокер Групп».

— Да? — Марта явно не жаждала разговоров о бывшем муже.

— Чарли готов передать нам «Крокер Групп» и другие здания, если мы оставим ему Терпмтин и картину.

— Чем же он будет зарабатывать? Вы знаете, сколько нужно на содержание Терпмтина?

— Даже не представляю.

— Примерно два миллиона в год.

— Но ведь по документам это экспериментальная ферма.

— Не сомневаюсь, — улыбнулась Марта, — однако на моей памяти там проводили только один эксперимент: слабо ли Чарли за весь день перепелиной охоты настрелять только самцов.

— А как отличить самца от самки?

— Это непросто. У самцов на шее белое пятнышко. — Марта провела пальцем по шее.

— Наверняка все расходы по плантации шли на получение налоговых льгот для «Крокер Глобал».

— Возможно.

В голове у Пипкаса снова вспыхнуло: «АГА!» Теперь, если надо, он пригрозит Крокеру налоговой службой. Там будут в восторге от новости, что Чарли Крокер выдавал миллионы — миллионы! — своих личных трат за расходы «экспериментальной фермы».

— Ну да ладно, — продолжал он, — а вот с «Крокер Групп» затевается интересный проект. Правда, я не должен никому говорить, но считаю, что у вас есть законное право об этом знать. По-моему, пахнет продажей «Крокер Групп» — сейчас формируется синдикат, который хочет обратиться к банку с таким предложением.

— Синдикат?

— Ну да, группа инвесторов. Во главе стоят… только это действительно конфиденциальная информация. — Пипкас вопросительно посмотрел на Марту.

— Да, я понимаю.

— Сделку собираются провернуть Юджин Ричман и Джулиус Лихт.

«Оба евреи», — подумала Марта и сама удивилась, почему это пришло ей в голову. Она собралась было озвучить свое наблюдение, но спохватилась и передумала. Вместо этого сказала:

— Я хожу в один из фитнес-центров Ричмана, «Формула Америки» на Ист-Пэйсес-Ферри-роуд.

— Вы знаете Джина Ричмана?

— Нет, по-моему, мы с ним не знакомы. — Она хотела добавить: «Кажется, он еврей?», но опять спохватилась. Мысль возникала практически бессознательно, точно так же, как Юджин Ричман, услышав незнакомое имя «Марта Крокер», отметил бы про себя: «Не еврейка». В Атланте это неистребимо.

— Он встретился с Чарли, — сообщил Пипкас, — недели две назад. Кстати, Джин — еврей.

— Да? Не знала. — Словно это ни разу не приходило ей в голову.

— Чарли пригласил его на выходные в Терпмтин.

— И там Ричман узнал, что «Крокер Групп» продается? От самого Чарли?

— Не знаю, — сказал Пипкас, — вряд ли. По-моему, Чарли пока не вполне осознал тот факт, что ему предстоит потерять большую часть своей собственности. Тем не менее, Джин Ричман сколачивает синдикат — повторяю, я действительно не должен никого посвящать в это дело, но мне кажется, оно затрагивает ваши интересы. — И Пипкас представил Марте схему сделки, умолчав лишь о шести с половиной миллионах, причитающихся ему. — Я ничего не знаю о вашей финансовой ситуации, кроме обязательств Чарли по бракоразводному соглашению, но, возможно, вы захотите принять участие в этом синдикате.

— Принять участие в синдикате?

— По-моему, вам следует задуматься о том, что с вами будет, если Чарли останется без гроша.

Марта не ответила. Только смотрела на Пипкаса. Распираемый мимолетной популярностью ресторан бурлил все сильнее, и гвалт внезапно врезался ей в уши. Сказать по правде, Марта даже не представляла своей жизни без ежемесячного чека на пятьдесят тысяч. Чек был самым ничтожным из всех беспокойств, которые причинял ей Чарли. Разве какой-то чек может что-то значить по сравнению с предательством бывшего мужа, с тем, что он избавился от нее! Да, ни больше ни меньше — избавился от нее! — как от старой ненужной вещи!

— Попробуйте посмотреть на дело с другой стороны, — продолжал Рэй. — Чарли ожидает банкротство, потому что он напрочь потерял голову из-за своего обожаемого проекта, из-за памятника самому себе под названием «Крокер Групп». Ни одному застройщику за всю историю Атланты еще не приходило в голову назвать здание в честь самого себя!

Марта собралась было объяснить Рэю, почему Чарли так жаждал самовозвеличивания. Тогда у Крокера только что качался роман с Сереной, и он хотел доказать ей, что, несмотря на возраст, полон юношеской самоуверенности и силы. Но Марте было противно рассказывать Рэю о своем унижении. И она проронила только:

— Я знаю… если Чарли от чего-то теряет голову, он теряет ее целиком, без остатка…

— И я считаю, что — хотя, может быть, это вас совсем не заинтересует, — я считаю, что, если уж Чарли создал такую ситуацию, при которой не может выполнить свои обязательства перед вами, у вас есть полное право получить свою долю денег с того, на что они ушли. То есть с «Крокер Групп».

Реакция Марты не имела никакого отношения к финансовым выкладкам Рэя. Теперь он… больше нравился ей как мужчина. Рэй не Чарли, конечно, но, оказывается, у него есть такая же деловая хватка, страсть к удачным сделкам, в которую просвещенный двадцатый век трансформировал мужскую страсть к поединку. Пока Рэй говорил, Марта изучала его лицо. Он действительно очень симпатичный, и деловая хватка выгодно оттеняет мягкость и добросердечность, которые сразу угадываются в мужчине с такой внешностью. Правда, одежда слегка поношена и выбрана без особого вкуса, но такое сейчас время — практически все мужчины одеваются ужасно. Чарли тоже вкусом не блещет, но при таких внушительных размерах и физической мощи одежда — дело десятое.

Пипкас с тревогой наблюдал, как Марта Крокер изучает его лицо. То ли она просто в замешательстве, то ли боится подвоха. А может быть, думает: «Если я скоро останусь без денег Чарли, так с чего мне швыряться накоплениями ради какой-то аферы с недвижимостью?»

— Послушайте, — добавил Пипкас, — стопроцентную гарантию я не дам, но это реальный шанс втрое, а то и больше, окупить инвестиции за два-три года, причем налог будет как на долгосрочную капитальную прибыль. Ричман и Лихт готовы вложить по два с половиной миллиона каждый, а они далеко не аферисты. Наоборот, оба очень осторожны. Ричман даже не хочет открыто размещать акции «Формулы Америки» — представляете, сколько бы они стоили на рынке? Ух! — выдохнул он от избытка чувств.

— Ну, о двух с половиной миллионах я даже думать не могу, — сказала Марта Крокер.

— Никто от вас этого и не ждет, — подхватил Пипкас. — Оплата в рассрочку, половину суммы вносят Ричман и Лихт, и сейчас они ищут инвесторов, которые внесут остальное. Думаю, им не важно, сколько именно вы вложите. А я… — он опустил глаза, словно борясь с эмоциями, — я не хочу лезть не в свое дело, но, по-моему, это своего рода возмездие… Будет только справедливо, если Чарли лишится «Крокер Групп» (поверьте, никуда он не денется), а вы станете одним из собственников здания. — Пипкас снова поднял глаза — сама Чистосердечность.

Для Марты же сделка, схема, вложения, доли, риски были предметами весьма отвлеченными, об этом она поразмыслит позже. А сейчас на уме у нее было только одно: рядом появился мужчина, видимо, всерьез озабоченный ее судьбой.

— Я не знаю, — сказала она. — Мне надо подумать. Надо решить, сколько я могу инвестировать в такого рода… дело.

Пипкаса удивила мечтательная интонация, с которой Марта произнесла последнюю фразу. С чего бы это? Ну, по крайней мере, она не отказалась! Она рассматривает его предложение как вполне реальный вариант! Положим, Марта внесет миллион… Внутричерепной компьютер мгновенно выдал результат: в таком случае она получит семь миллионов, не считая комиссионных, он — шесть с половиной… «Если сложить всё вместе, плюс еще девять миллионов Марты, получится двадцать два миллиона. Распределить их по надежным вкладам, под шесть процентов — миллион триста тысяч годового дохода. И дом в лучшей части Бакхеда, уже оплаченный и упакованный от ступенек до крыши… Черт, какой жизнью можно зажить в Атланте… да где угодно… Пипкас! О чем ты думаешь! Ей же пятьдесят три года! А как насчет Приапа? У него ведь тоже есть право голоса?»

У их столика остановилась пара. Пипкас поднял взгляд. И мужчина, и женщина вовсю улыбались Марте. Просто парад белых зубов. Женщине около пятидесяти — шлем ананасово-желтых волос, заостренные черты лица, довольно стройная для ее возраста фигура, приятная ухоженная внешность взамен былой красоты. Дорогой сливочно-бежевый костюм, сотни киловатт блеска драгоценностей. Мужчина чуть постарше — крупное прямоугольное лицо, квадратная челюсть, красивые седые волосы (лежат волосок к волоску, будто только что из парикмахерской «Август кантри клуб»), синий кашемировый блейзер и полосатый галстук будто слились с мясистыми боками и животом, а зубов-то, зубов сколько…

— Марта! — воскликнула женщина, стараясь перекричать шум ресторанной стремнины.

— Адель! — заулыбалась Марта Крокер. — Джок!

— Я так и знала, это ты! Я еще раньше тебя заметила! Сто лет не виделись! — И Адель стрельнула взглядом в сторону Пипкаса.

— Познакомьтесь, — сказала Марта Крокер. — Рэй Пипкас! Рэй, это Адель Джилкрайст! И Джок Джилкрайст!

Пипкас вскочил, несмотря на протесты Адель Джилкрайст. Расплылся в широкой улыбке и затряс руки новым знакомым.

Квадратный Джок Джилкрайст молодецки стиснул его ладонь. Тем временем Адель кричала Марте Крокер:

— Ты уже была тут?

— После ремонта — нет! А ты?

— Один раз! Здесь такой гвалт! Зато кухня хорошая! Рэй, пожалуйста, сядьте! Я не хотела вас беспоко…

— О, нисколько, нисколько! — мотал головой Пипкас.

— Джок, надо все-таки дать людям спокойно поужинать! Так приятно тебя видеть, Марта! Обязательно позвони! Рэй, приятно было познакомиться! Всего хорошего!

Пара направилась к выходу, а Марта Крокер тихонько рассмеялась. Пипкас улыбнулся:

— Что-то смешное?

— Да нет, ничего. Просто вспомнила, как мы с Адель виделись в прошлый раз. Не особенно интересно, и долго рассказывать.

— Джок Джилкрайст… это случаем не владелец «Кэрри Джилкрайст»?

— Да, тот самый Джок.

Пипкас про себя присвистнул. «Кэрри Джилкрайст» — одна из крупнейших инвестиционных фирм на Юге. Марта опять захихикала. Пипкас решил, что она сама скажет ему о причине такого веселья, если захочет, и ограничился лишь вопросительным взглядом.

Марту так и подмывало рассказать. Недели две назад они с Адель оказались на одном занятии Мустафы Ганта в «Формуле Америки», и Адель ее просто игнорировала. В упор не замечала. Нет, «игнорировать» — значит действовать сознательно, а это не было умышленным нелицеприятным жестом. Адель не то что не замечала, она в буквальном смысле не видела Марту, словно без великого Чарли Крокера та распалась на молекулы и перестала существовать. А сейчас, сидя в «лучшем ресторане недели» с симпатичным мужчиной, Марта Крокер вдруг опять материализовалась в глазах общества, если можно так сказать, вновь возникла из небытия… Теперь она стала интересна штучкам вроде Адель Джилкрайст, которая, конечно, умирала от любопытства — кто же сидит за столиком с давно пропавшей из виду и пропахшей несчастьем Мартой Крокер? Как Марте хотелось рассказать это Рэю! Однако если она планирует продолжить знакомство с мистером Рэймондом Пипкасом, — а Марта решила, что, конечно, она этого хочет, — будет куда мудрее не распахивать перед ним глубин своего унижения.

— Дело в том, — сказала она, хихикая, — что Адель такая двуличная! Впрочем, не стоит рассказывать, это просто мелко.

Двуличность Адель Джилкрайст Пипкаса нисколько не волновала. Марта на «ты» с такими людьми, как Джок Джилкрайст! Марта не только владелица особняка на Вэлли-роуд, она вхожа в высшее городское общество! В наше время, в этот fin de siecle[37] двадцатого столетия, положение и связи — всё, они приобретаются с огромным трудом. Вот к чему стоит стремиться… а плотские удовольствия можно получить где угодно.

ГЛАВА 24. Герои футбольного поля

Хэбершем-роуд… Хэбершем-роуд… Можно камнем докинуть до старого дома на Вэлли-роуд, где живет Марта, но это лишь так, обрывок случайной мысли. Куда больше Чарли беспокоило то, что за четверть мили отсюда на Такседо-роуд стоял дом Инмана… Опять укол совести, один из многих с тех пор, как он согласился приехать к Макнаттеру и познакомиться с Фариком Фэноном. Чарли медленно катил по Хэбершем, отнюдь не спеша на свое рандеву и довольный лишь тем, что к половине девятого почти совсем стемнело. Не хватало еще трястись из-за каждой любопытной рожи в окнах этих дворцов на вылизанных холмах престижного Бакхеда: «Смотрите-ка, Крокер к Макнаттеру пожаловал! Интересно, с чего бы это?»

Обычно подобная паранойя была несвойственна Крокеру. Вот что делает с человеком предательство — он перестает быть собой. «Нет! — твердил Чарли мысленно. — Я никого не предаю, просто знакомлюсь с этим выскочкой! Никаких обещаний я не давал. Может, даже удастся выяснить что-нибудь полезное для Инмана». И все-таки в глубине души Чарли чувствовал горькую правду — он… готов был поддаться.

Крокер включил дальний свет, чтобы разглядеть номера домов на почтовых ящиках рядом с вечнозелеными, вечноподстриженными газонами… так, это здесь… Кизил, магнолии, японские клены, каштаны росли вокруг дома так густо, что с дороги его и не видно. Но когда «кадиллак» взобрался на холм, свернул на подъездную дорогу и подъехал поближе — Крокер с трудом поверил своим глазам. Старый дом Лэнгорна Эппса! Лэнг Эппс, который унаследовал огромное, самое старое во всей Атланте состояние в акциях Южной железной дорога, президент «Пидмонтского ездового клуба», бессменный учредитель благотворительных автопробегов! Нет, ошибиться было невозможно — это его старый дом в стиле французского замка, с башенками и створчатыми окнами… а теперь там живет футбольный тренер Технологического! Конечно, Чарли любил американский футбол, но… Мать честная, как быстро меняется мир!

Новая волна отвращения к себе… Он сам, Чарли Крокер, тоже слишком быстро меняется. Инман… но ведь он еще ничем не предал Инмана! Будущее контролировать нельзя, можно контролировать лишь свои поступки…

Лучше не думать об этом, выбросить пока из головы. Вокруг асфальтированной площадки у крыльца широкой каймой цвел мышиный гиацинт. Чарли поставил «кадиллак» рядом с серебристым «лексусом». Шестьдесят пять тысяч стоит машинка. Интересно, чья? Макнаттера? Черного юриста? Фарика Фэнона? Судя по теперешним идиотским нравам, скорее всего, Фэнона.

Чарли с трудом выбрался из «кадиллака», морщась от боли в правом колене, которое изнемогало под его внушительным весом, и похромал к двери, размышляя, насколько в этой боли виновата психология. Наверняка, столь мучительно стреляет в колено измученный совестью мозг. Дверь почти сразу открылась на звонок, и Чарли предстала удивительная картина — молодая женщина с копной светлых волос, таких же густых и непослушных, как у Серены, в экстравагантной темно-красной блузке.

— Мистер Крокер! — Она чуть опустила голову, лукаво глядя на него и многообещающе улыбаясь. Черт ее знает, что означала эта улыбка. — Проходите! Я Вэл Макнаттер! — Блондинка протянула руку и показала куда-то в боковой коридор. — Ребята там. Но сначала я хотела кое-что вам сказать. — Она замолчала, взглядом приглашая гостя спросить, что же именно.

— Что же именно?

— Позавчера я обедала в вашем «Космос-клубе» — и это было просто очаровательно! Я могла бы там просидеть целый день!

— Рад слышать, — улыбнулся в ответ Крокер. — Боюсь только, немногие разделяют ваше мнение.

Блондинка так посмотрела на Чарли, словно сами его слова невероятно возбуждали. Если бы не хроническая бессонница и угрызения совести, он почувствовал бы знакомый толчок в штанах.

— Принести вам что-нибудь выпить? — спросила она.

У Чарли действительно пересохло в горле — нервы шалят, подумал он. В таком подавленном состоянии алкоголь сперва помогал, но через час-другой становилось только хуже. Однако Крокер решил, что подкрепиться необходимо. Кратковременный выигрыш — или долгосрочный проигрыш? К черту долгосрочные перспективы, подумал он. Еще неизвестно, сколько удастся протянуть. А подкрепление нужно сейчас.

— Да, — кивнул он с самым небрежным видом, — я не отказался бы от большой порции виски с содовой, если не возражаете, — «есс не зражаете».

— Нисколько. Проходите, я принесу вам бокал. — Девушка провела его по коридору и заглянула в одну из дверей:

— Бак? Мистер Крокер пришел.

Дверной проем тут же закрыла знакомая мощная фигура тренера Макнаттера — знакомая не столько по личной встрече (это была именно личная встреча — как-то раз они обменялись рукопожатиями и парой комплиментов на вечере выпускников Технологического), сколько по газетным фотографиям и телерепортажам, где эта глыба мускулов с модной стрижкой частенько мелькала. Вспыхнула широченная улыбка:

— Привет, Чарли! — Будто то шапочное знакомство автоматически делало их закадычными друзьями, сто лет не видевшими друг друга. Тренер выбросил крупную ладонь и сдавил руку Крокера, точно прессом. Дудки, не на того напал. Чарли в ответ тоже изо всех сил стиснул его руку. Идеальное равновесие композиции — два гиганта, скривившихся от боли. Макнаттер первым разжал руку.

— Рад тебя видеть, Чарли! Проходи к ребятам!

Комната была обита таким темным деревом, что стены, казалось, поглощали весь свет. Чарли не сразу разглядел двух других мужчин. Один, который стоял и дружелюбно улыбался, был юрисконсульт Роджер Белл, по-прежнему одетый как посол на официальном приеме. Второй, куда моложе и куда темнее, — бритоголовый парень, развалившийся на кожаной кушетке. Макнаттер грозно зыркнул на парня. Тот медленно, как под грузом прожитых лет, поднялся и уставился в пространство между Чарли и Макнаттером, словно то единственное, что привлекало его в этом скучном мире, было очень далеко от макнаттерского замка и подстриженных газонов Бакхеда.

— Чарли, — продолжал тренер, — кажется, вы с Роджером Беллом уже знакомы?

Крокер и Белл дружелюбно улыбнулись и пожали друг другу руки.

— А это Фарик Фэнон. Фарик, это Чарли Крокер.

Протягивая руку, Чарли окинул взглядом молодую знаменитость, к чьей спортивной славе приплелась теперь и дурная. Уши… Говорят, у Бомбардира в каждом ухе по брильянту, а на шее золотая цепь вроде собачьей. Однако никаких драгоценностей на Фэноне не было. Он оказался чуть выше Чарли и шире в плечах, подчеркнутых темно-синим костюмом с лацканами почти до нижней пуговицы. Чарли этот костюм показался каким-то театральным — такие надевают на своих подзащитных адвокаты перед судебным процессом. Воротничок белой рубашки трещал на мощной шее, явно не знакомой с подобными деталями туалета, на груди лежат галстук с голубыми и серыми дорожками. Знаменитость смотрела на Чарли хмурым настороженным взглядом, типичным для его поколения черных, белых и прочих — взглядом пойманного с поличным молодого уголовника. Опускаешь подбородок на грудь, поворачиваешь голову слегка в сторону и хмуро смотришь на взрослого, будто тебя поймали за каким-то преступлением. И представляешься только по имени, без фамилии, как наркодилер. Важный скучающий Фарик протянул Чарли вялую руку.

— Привет, Фарик, — сказал Чарли. — Рад тя видеть. Как дела?

Даже вежливой улыбки от Бомбардира добиться не удалось. Кивнул, сплющив губы. Не хватало только надписи на груди: «Больно нада».

— Садись, Чарли! — с натужной бодростью воскликнул Макнаттер, показывая на стул у края кушетки. Роджер Белл сел на стул с другой стороны, а сам Макнаттер — напротив своего молодого бойца. Тренер сиял, как новенькая монетка. — Я как раз начал рассказывать Фарику, что тебя называют парнем «Шестьдесят минут». Это ведь откуда пошло? Ты играл без передышки, и в нападении, и в защи…

— Че, правда? — перебил Фарик. — Вас типа называют парнем «Шестьдесят минут»? — Он расплылся в улыбке, что Роджер счел добрым знаком — похоже, мальчик решил постараться.

— Ну-у-у, вы же знаете, как газеты раздувают такие вещи, — потупился Крокер, прямо эталон скромности.

— Гы-ы-ы, — вырвалось у Фарика, улыбка съехала набок. — Значит, в той песне поется, это, про вас.

— В какой песне? — спросил Чарли.

— «Парень „Шестьдесят минут“», — сказал Фарик и затянул вполголоса: — «Ху-у-ха-ху-хам-хей, шестьдесят минут…»

— И о чем же там поется? — поинтересовался Макнаттер, улыбаясь теперь уже тревожно.

— Об одном перце, от которого телка тащится в постели шестьдесят минут без остановки. «Ху-у-ха-ху-хам-хей, шестьдесят минут…» — Широкая сальная ухмылка. — Вас типа за это прозвали?

Долгая пауза.

Макнаттер повернулся к Чарли и продолжил:

— Как же ты умудрялся играть целых шестьдесят минут кряду в Первой лиге — ну, все равно что в теперешней Первой лиге?

— Да я не один был такой, — объяснял Чарли Макнаттеру. — Тогда было что-то вроде перехода от старых правил, когда вылетевший игрок не мог вернуться до следующей четверти, к новым правилам, когда игроки строго делятся на нападающих и защитников. — Он посмотрел на Фарика с победной улыбкой Чарли Крокера. Их взгляды пересеклись, но звезда спорта тут же снова с отсутствующим видом уставилась в пространство. Никаких улыбок, даже пошлых. Крокер снова повернулся к Макнаттеру. — От этого всегда немного ехала крыша, хотелось долбать по головам все шестьдесят минут, надо и не надо. Одно время в Национальной футбольной лиге, даже в Американской футбольной лиге — помнишь АФЛ? — были парни, которые делали то же самое. Последним, кажется, был Чак Беднарик. Играл за «Орлов Филадельфии».

Макнаттер улыбался, делая вид, что ему очень интересно. Но глаза выдавали панику. Он повернулся к Фарику:

— Ты хотел бы попробовать поиграть одновременно в защите и в нападении? В защите ты был линейным, да? — Это уже Крокеру.

— «Хум-ха-хей», — тянул Фарик насмешливо, но тихо.

Чарли кивнул.

— Так как, хотел бы? Могу устроить! — не отставал тренер, будто в жизни так не забавлялся.

Фарик снова опустил подбородок на грудь и уставился в пол. Шумно выдохнул носом, остановил взгляд где-то между тренером и юрисконсультом Беллом.

— Не знаю. Я, это, подумаю.

На секунду Макнаттер лишился дара речи. Потом начал вертеть массивное кольцо на левой руке — память то ли о выпуске, то ли о завоеванном Кубке США.

— Я тут недавно рассказывал Фарику и Роджеру, — оправился он наконец, — о том знаменитом матче с «Бульдогами», когда ты играл в защите и увел мяч у них из-под носа, только вот подробностей не помню.

— Ну, это просто везение, — улыбнулся Чарли. — Счет был в пользу «Бульдогов», до конца оставалось сорок секунд, и мяч был у них, на двадцать пятом ярде. Так что «Бульдогам» требовалось только потянуть время с выходом в середину, и игра была бы за ними.

— И все-таки вы их обставили?

— Эт точно!

— Потому что ты прорвался в тачдаун через сорок восемь ярдов? — Макнаттер то и дело поглядывал на Фарика, надеясь, что двадцатилетняя знаменитость продемонстрирует, по крайней мере, видимость интереса к разговору. Фарик демонстрировал только царственное равнодушие.

— «Ху-у-ха-ху-хам-хей, шестьдесят минут…»

— Отчаянный взгляд Макнаттера перешел на Чарли.

Как же это произошло?

— Ну-у, у них был такой разыгрывающий, Руфус Смайли. Хитрый парень, даже слишком хитрый. — Чарли тоже посмотрел на Фэнона — может быть, хоть эта история привлечет его внимание? Бомбардир сидел с таким видом, словно давно вышел в астрал. — В первом дауне он дал пас здоровенному принимающему, Руди Брайеру, и тот добежал до середины. Во втором дауне — то же самое. Двадцать секунд уже ушло, осталось только двадцать. Я подумал — надо что-то сделать… это наш единственный шанс. И пошел на блиц, прямо между центровым и блокировщиком — надеялся увести мяч. Вот тут-то Смайли и перемудрил. В третьем дауне, чтобы потянуть время, он сделал фальш-пас их боковому защитнику, который бежал между ним и Руди Брайером. — Крокер опять глянул на Фэнона. Полное отсутствие всякого присутствия. Тогда он перевел взгляд на Белла. Юрист хотя бы делал вид, что слушает. И Чарли стал рассказывать ему, время от времени кося глазом в сторону молодого таланта: — Значит, я рванул между центровым и блокировщиком, надеясь перехватить мяч у Смайли или Брайера, — и успел, самому не верится! — Он старался описывать всё как можно красочнее и живее, упрямо надеясь вернуть Фэнона в орбиту разговора. — Смайли в этот момент еще держал мяч после фальш-паса боковому и собирался передать его Брайеру. Я бросился не к Смайли, а за мячом — кажется, быть такого не может, но я взял мяч как раз так, словно его передали мне. Это была самая настоящая передача — только ошибочная! — Чарли по-прежнему смотрел на Белла, тот улыбался и увлеченно кивал. Фарик сидел с таким видом, словно ждал очереди у телефонной будки. — Через долю секунды подлетел Брайер, чтобы взять пас, и — бац! — я впечатался прямо в него. Брайер был здоровый бугай, но я точно поймал момент: все кинулись за мячом в другую сторону, а он не удержался на ногах и упал на спину. На пути к их зачетной зоне никого не было, я рванул, мы получили дополнительное очко и выиграли четырнадцать — тринадцать. Вы не представляете! Если б Смайли не тормознул с этим фальш-броском, мы бы проиграли!

Чарли с довольной улыбкой оглядел свою аудиторию. Роджер Белл удивленно качал головой, будто говоря: «Вот это да! Потрясающе!» Тренер Макнаттер улыбался и кивал, но не Чарли, а Фарику, словно надеясь, что его большая голова передаст бритой башке воспитанника некий психокинетический импульс и Фарик тоже улыбнется и кивнет. А Фарик… что ж, по крайней мере, теперь он смотрел на Чарли. Правда, без улыбок и кивков, да и вообще без всякого интереса к этому эпизоду спортивных баталий родного Теха. Взгляд его выражал нечто среднее между недоверием и скепсисом, но и то хорошо — по крайней мере, удалось обратить на себя его внимание. Довольный Чарли обратился к нему:

— Фарик, я слышал, ты в прошлом году прорвался на семьдесят, — «семьсят», — ярдов в игре против «Медянок» и раскидал шестерых защитников?

Фэнон пару раз кивнул, поджав губы, словно говоря: «Ну да, было такое, и что?» Потом еще ниже съехал на кушетке, вытянув длинные расставленные ноги, и сказал Чарли:

— Их там в «Медянках», это, не учат как следует блокировать. — И пожал плечами, повернувшись к Макнаттеру за поддержкой. Тот энергично закивал. Слава богу, его доморощенная звезда разродилась хоть парой слов в адрес парня «Шестьдесят минут». Фарик опять перевел взгляд на Чарли.

— Слышьте, а против кого вы играли? — теперь уже с вызовом.

— Когда?

— Ну, в той игре, с перехватом у разыгрывающего.

— Против Джорджии, — сказал Чарли, — Университета Джорджии.

— Не, а кто там был? — не отставал Фарик.

— В смысле?

— На поле. Кто за них играл?

— Кто за них играл? — Краем глаза Чарли видел Белла и Макнаттера. Лица у обоих вытянулись от беспокойства.

— Угу. Кто?

— Э-э-э, черт… кое-кого я помню… Смайли, Руди Брайер… на том крыле был такой Гудикунц, кажется…

— И, это, какие они все были? — спросил Фарик.

— В смысле?

— Ну, сколько там было афроамериканцев?

Роджер обмяк на стуле и закрыл глаза. С этим сократовским диалогом всё ясно. Ну почему, почему он, Роджер Белый, так сглупил! Зачем рассказал Фарику, что все достижения игроков Юго-восточной лиги того времени немногого стоят, потому что черные спортсмены не допускались к соревнованиям из-за расовой дискриминации? Зачем растолковывал мальчику, что все записи в книгах того времени необходимо снабдить сносками-звездочками и примечаниями: «Черным спортсменам (или афроамериканцам — Фарик уже успел подцепить новомодный термин) доступ в спортивные школы Юго-восточной лиги закрыт». Зачем объяснял Фарику, что такие, как Чарли Крокер, в современных сборных скорее всего были бы посредственностью? Нет, Роджер знал, зачем, хорошо знал… Он изо всех сил старался завоевать доверие Фарика, чтобы тот видел в нем своего, черного, чтобы эгоцентричный молодой талант с брильянтами в ушах перестал считать его очередным офисным дармоедом… Но ведь Роджеру и не снилось, что у мальчика хватит глупости использовать его слова против Крокера! Он сто раз объяснял Фарику — Крокер на его стороне, он тоже когда-то был спортивной звездой, хоть и ни разу не соревновался с черными, и он понимает, как люди завистливы, как они бывают несправедливы к молодым успешным спортсменам вроде Фарика. Роджер сделал все, что мог, разве что сценарий разговора ему не написал! Разжевал тщательнее некуда — Крокер пожилой человек, в чем-то старомодный, шишка в белых кругах, но именно этим он им и полезен! А от него, Фарика, требуется только вести себя вежливо и быть хотя бы немного внимательным к старику! Даже восторгаться необязательно! Просто нормально себя вести! И нате — мальчик швыряет гостю в лицо все, что должно оставаться за кадром, а сам «кадр» шлет куда подальше, хотя это его единственный шанс выбраться чистым из той грязи, в которую он вляпался.

«Сколько там было афроамериканцев?» Вопрос застал Чарли врасплох. Секунду он без всякого выражения смотрел на Фэнона. Потом повернулся к Макнаттеру, который выпучил глаза и скривил рот, словно говоря: «Я не виноват! Не могу же я всё предусмотреть!» Юрисконсульт Белл закрыл глаза и откинулся на спинку стула. «Черт! Я попал!» — читалось у него на лице. И Чарли сказал как мог ровно и спокойно:

— Ни одного.

— Значит, на всех турнирных таблицах надо поставить типа звездочки и внизу написать эти… примечания про афроамериканских спортсменов, что они, это, не допускались.

«О господи, — подумал Роджер, — даже про звездочки не забыл! Всё вывалил Крокеру в лицо, все звездочки и примечания!» Замешательство Чарли постепенно сменялось гневом.

— Слушай, друг мой, вот что я тебе скажу, — («дру-уг мой, во шо я те скжу»). — Я тогда был таким же парнем, как ты. Не я делал историю Юга, не я заправлял Технологическим или Университетом Джорджии. Я играл против пацанов, которых ставили на другую сторону площадки. Но знаешь что? Точно так же я играл бы против любого козла, который попал бы в команду противников. Я был двадцатилетним пацаном, и мне было плевать. Я уделал бы любую задницу, которую поставили бы против меня. А потом я поехал воевать во Вьетнам.

Роджер вжался в спинку стула и приготовился к ответному выступлению своего непредсказуемого клиента, которого только что обозвали, пусть и косвенно, козлом и задницей. Однако застывший Фарик только смотрел на Крокера, приоткрыв рот. Будто ему в лицо ударил мощный порыв ветра. Теперь Роджер испугался, что Крокер встанет и «уделает» Фарика. И юрисконсульт поспешил вставить:

Да, я тоже ему об этом рассказывал!

— О чем? — спросил разозленный Крокер.

— О том, сколько у вас военных наград, — пояснил Роджер Белый.

— При чем тут награды, на кой те они? — Чем сильнее Крокер раздражался, тем больше его речь превращалась в говор бейкерского паренька. Он бросил укоризненный взгляд на Фарика. — Ты када-нить был на войне? Был на глине окня?

— Чего? «На глине окна»? — переспросил Фарик. «На линии огня», — догадался Роджер.

— На линии огня, — торопливо объяснил он Фарику. — В бою, на передовой.

— Не, — сказала знаменитость хмуро, но хотя бы без раздражения. — Я не был на войне, а если б типа велели поехать, послал бы всех, как Мухаммед Али[38]. Он сказал, люди там это, воюют во имя дьявола.

— Да-а уж, — кипятился Крокер, — твой Мухаммед Али на передовой первым бы полные портки набуздырил!

Роджер снова закрыл глаза. Комментировать это своему клиенту он не собирался. Ситуация все равно катилась под откос.

— Спра-тивная борьба и футбол, если на то пошло, эт те простецкие брюки по сра-нению с мясорубкой на глине окна.

Роджер не сразу понял, что «простецкие брюки» значит «просто детские бирюльки». Мысленно он взмолился, чтобы Фарик никогда не догадался об этом, и зажмурился еще крепче.

— Мистер Крокер? Ваш виски с содовой!

Услышав женский голос, Роджер открыл глаза. В комнату вплыла Вэл Макнаттер. На губах у нее играла лукавая улыбка, будто тут сидит теплая мужская компания, сплошь приятели Бака, и у всех слюнки текут от этой Венеры во плоти. Высокий бокал виски с содовой она держала, словно дар богини.

Один из противников, Крокер, был мгновенно нейтрализован — как шнур из розетки выдернули. Второй, Фарик, будто лишился дара речи и только смотрел на Венеру во все глаза.

— Спасибо, — сказал Крокер неожиданно слабым голосом, принимая бокал, — спаси-ииб бшое.

Вэл Макнаттер крутнулась на своих высоких каблучках — и туда и сюда, и нашим и вашим, и кудрями и буферами, и булками и втулками.

— А еще кому-нибудь… что-нибудь принести, а?

— Не-ет, — почти проблеял Роджер, — нет, спасибо.

— Не, не надо, Вэл, — сказал Макнаттер тоном раздразненного самца.

Фарик, впитывающий это зрелище так жадно, словно ему предстояло путешествие по безлюдной пустыне, лишь мотнул головой.

Богиня на секунду застыла, потом пошла к двери, но на полпути обернулась к ним с той же провоцирующей улыбкой и лукаво протянула:

— Если вы передумаете, джентльмены… только скажите. «Только свистните, и я к вашим услугам», — добавил про себя

Роджер, хотя и не мог не признать, что вихляния мадам Макнаттер существенно разрядили обстановку. А ее супруг, как только она вышла, начал вдруг примирительно:

— Согласись, Чарли, есть вещи, которые не меняются. Что хошь ставлю — и ты с этим сталкивался, и я, когда учился в Старом Миссисипском, а теперь вот Фарик столкнулся. Я насчет всяких смазливых штучек, которые бегают за парнями из футбольных команд. Говорят, мол, это вчерашний день, — «грят, мол, эт черашний день». — «Мясистый краснолицый Макнаттер всегда был таким же деревенщиной, как Крокер, но теперь явно специально настраивался на одну с ним волну», — подумал Роджер. — Не, щас всё в том же духе, просто один в один. Вот скажи чесна, Чарли, разе не так?

Уставившийся в угол Чарли вздохнул, отхлебнул виски с содовой и нехотя процедил:

— Навроде того…

Он всё еще злился, но благоразумие подсказывало: «Да, парень — просто наглый непуганый щенок, каких свет не видывал, однако такой сделки тебе, Чарли, больше не предложат, и Макнаттер сейчас делает всё, чтобы она не сорвалась». Крокер перевел взгляд на тренера и кивнул пару раз — дескать, да, мол, согласен.

— Одна тока разница, — продолжал ободренный Макнаттер, — девки щас больно бесстыжие стали. Понимаешь, да? Стоит куда-нить поехать играть, и я должен своих перцев, — он кивнул в сторону Фарика, — просто держать под замком, потому что эти милочки-подстилочки заявляются прямо в отель или в спортлагерь, всюду пролезут. Ни стыда ни совести. Да, Фарик?

Фэнон тоже пару раз нехотя кивнул, совсем как Чарли. Наверно, тоже не хотел, чтобы сделка сорвалась.

— Да в придачу, — усердствовал Макнаттер, изо всех сил стараясь не упустить момент, — эти цыпы так много о себе понимают, что человеку вроде нас с тобой такое и в голову бы не пришло. Чуть что — бегом в суд. Представляешь? Я не только о несовершеннолетних — хотя поди угадай, совершеннолетняя она или нет, — я в основном о «сексуальных домогательствах», «принуждении к половым контактам», «изнасилованиях на свидании». В наше время такие вещи… да мы и слов-то таких не знали! Или это изнасилование, или нет. И всё, никаких те разбирательств, не то что сейчас… Правда, Чарли?

Чарли кивнул. Сдержанно, но все-таки более энергично, чем в прошлый раз, и по нервам опять прокатилась жгучая волна вины. Да, надо смотреть в лицо горькой правде… он не хотел, чтобы сделка сорвалась.

— Вот представь, у тебя парень лет двадцати, кровь в нем так и бурлит, он играет в футбол, и колледж проводит мероприятие для поднятия спортивного духа — весь стадион забит студентками, которые вертят всем чем можно, скандируют и орут ему, какой он крутой, — что, по-твоему, будет думать мальчик в таком возрасте? Это же сплошные сексуальные ловушки, просто минное поле, Чарли!

Чарли вдруг подумал о Серене… и о Марте. Вот и у Макнаттера есть своя Серена. Лакомая блондиночка, которая только что вертелась перед ними, явно не слишком давно шла с Баком по жизни. Видимо, это всеобщее помешательство… эпидемия… может, и мальчика не стоит слишком строго судить только потому, что… Инман… Элизабет Армхольстер… Неизвестно еще, как себя вела сама Элизабет… Макнаттер говорит, ребята в возрасте Фарика живут сейчас в совершенно другом мире…

— Кр-р-р-р-а-а-а-а-а-а-к! — Фэнон откинулся на кушетке. Он массировал свои большие руки, громко щелкая суставами. Ноги по-прежнему врозь. Чарли вдруг заметил его часы с тяжелым золотым браслетом, золотые кольца на пальцах. Пальцы такие длинные и толстые, что суставы щелкали, будто сломанные позвонки. Да и сам чернокожий футболист до того высокий и крупный, что слово «мальчик» по отношению к нему звучало странно.

Макнаттер наклонился вперед и настойчиво смотрел на Чарли. Шея у тренера шире головы, а лицо мясистое — глаза, как две маленькие круглые дырочки.

— Фарик — потрясающий игрок, Чарли, лучший из всех, кого я тренировал, но в этих делах с фанатками он — сущий младенец. — Тренер бросил взгляд на жемчужину своей сборной. — Я всё говорю как есть, Фарик. — «Жемчужина» опустил голову и ответил наставнику угрюмым взглядом исподлобья. — Сам посуди, Чарли, разве у него был достойный пример — ну, в отношениях с девушками и так далее? Фарик, расскажи Чарли об отце.

Глухой, еле слышный голос:

— Я его не знаю.

— Даже не знать собственного отца! — сокрушенно воскликнул Макнаттер.

Опять хриплый шепот:

— Мать раз показала мне его, но мы это, никогда не разговаривали.

— Фарик, расскажи Чарли, где ты вырос, — продолжал Макнаттер. — На Инглиш-авеню, да? В Блаффе?

— Угу, — буркнул Фарик, не поднимая головы. Будто рассматривал что-то сквозь пол.

— Ты ведь у матери один такой? Один из всей семьи, из всей округи, кому удалось чего-то добиться? Правда, Фарик?

Взгляд пойманного с поличным уголовника:

— Угу…

Внезапно парень поднял голову и воскликнул с горящими глазами:

— А теперь они заморозили контракт!

— Я уверен, что подобные вещи в последнюю оче… — Роджер попытался прервать эту компрометирующую жалобу.

— «Айронмен», «Марс» и, это, «Мисима», — возмущенно продолжал Фэнон, не обращая на юрисконсульта никакого внимания, — три месяца друг у друга цену перебивали, а как только девка стала катить на меня баллон, все тут же испарились!

Роджер снова закрыл глаза. Да, до профессионала Фарику далеко, хотя статус любителя в Первой межуниверситетской лиге давно превратился в шутку. Ему нельзя было не только подзадоривать производителей спортивной обуви вроде «Айронмен», «Марс» и «Мисима» в борьбе за контракт на его поддержку — по правилам он даже не должен был знать о таких вещах. Хуже того, выставляя на первый план финансовые последствия скандала, Фарик отправлял коту под хвост образ несчастного мальчика, сумевшего выбраться из негритянского гетто.

— Что за дела, блин, — продолжал Фарик, — стоит какой-то шлюхе покатить на тебя баллон, как всякие дармоеды в костюмчиках начнут языком молоть, и все, копец, никто уже знать тебя не хочет. — Он горестно покачал головой, словно на свете не было большего вероломства.

— Но ведь на самом деле тебя беспокоит совсем не это, да, Фарик? — спросил Роджер.

— Не-а, — с горькой усмешкой, — это меня ваше не колышет. Только бабки по нулям, а так типа фигня.

— На тебя каждый день вешается куча девушек, — продолжал Макнаттер, — черные, белые, азиатки, испанки, какие хошь, да, Фарик?

Молодой талант задумчиво сдвинул брови и наконец изрек:

— Не, азиаток в наших фэнах еще не было.

— Но остальные ходят табунами, правда?

— Зачем еще трем белым точилкам тусоваться на Фрикнике, — опять загорелся Фарик, — если они не хотят склеить кого-нибудь и потрахаться? Ту телку я раньше даже не видел! И она стала отмазываться, только когда…

— Мы собрались не ради обсуждения подробностей, Фарик, — вмешался Роджер. — Мы собрались, чтобы обменяться опытом в самых общих чертах. Мистер Крокер как никто способен понять твое… э-э-э… твое положение. — Он отчаянно искал слова, любые слова, лишь бы удержать Фарика от очередного ляпа, который впоследствии может быть использован Крокером против него. Тем более что сделка с парнем «Шестьдесят минут», на которую возлагалось столько надежд, летела прямиком в канализацию.

Фарик бросил на юрисконсульта недовольный взгляд.

— Не, в общем, она не имеет никакого права гнать насчет изнасилования.

— Чарли, — сказал Бак Макнаттер, — тут ведь что важно — Фарику не предъявляли никаких обвинений. У него вообще никогда не было неприятностей с законом, а для парня из Блаффа это кое-что значит. Фарик, расскажи мистеру Крокеру о мальчиках, с которыми ты играл.

— Че рассказать? — искренне удивился Фарик.

— Расскажи, что сейчас с ними стало.

— А, — питомец Макнаттера будто вспомнил строчку из заданного стихотворения. — Одни, это, в тюрьме, другие умерли, ну, все почти, — он излагал это не Чарли, а Макнаттеру, явно ожидая одобрения.

— Я уверен, мистер Крокер очень хорошо тебя понимает, — кивнул ему тренер и повернулся к Чарли: — Я читал, вы тоже не в пансионе росли.

«Хорошо его понимаю… вот ведь чушь!» — Чарли оскорбился, но сказал:

— Хорошо понимаю? Дайте-ка вспомнить… да, был случай… Я действительно знал с пеленок одного парня, Бобби Ли Кайта, которого арестовали за нарушение тишины после обычной субботней драки возле магазинчика Маккрори в Ньютоне. — Он с интересом посмотрел на Макнаттера — уловил ли тот иронию? В голове тут же вспыхнуло: «Ты еще иронизируешь? Почему прямо не скажешь этим зарвавшимся идиотам всё, что о них думаешь? Неужели ты такой слабак? Дрейфишь, что сделка сорвется?»

Фэнон вдруг повернулся к нему — он не смотрел Чарли в глаза с тех пор, как тот вошел в комнату, и сказал:

— Он говорит, — кивок в сторону юрисконсульта Белла (и Роджер вспомнил, что Фарик еще ни разу не назвал его по имени), — у вас есть типа своя плантация.

— Да. — Чарли насторожился.

— Я показывал Фарику статью о вас в журнале «Атланта», — добавил Роджер.

— Я, это, слышал про плантации, — сказал Фарик Фэнон, — но еще ни разу не видел.

Чарли не нашелся, что ответить, и промолчал.

— Он говорит, у вас там приемы по выходным, типа вы приглашаете кучу народу.

Чарли пожал плечами.

— Знаете что? — сказал Фэнон. — Я хочу посмотреть плантацию. Поехали с вами на выходные?

Чарли уставился на него. Фарик сидел, откинувшись на кушетку и протянув руки вдоль спинки. Пальцы почти доставали до краев. Предложение молодой звезды застало Чарли врасплох — казалось, не было никакого повода. Пауза длилась все дольше и дольше… «Еще минут десять с этим щенком, — подумал Чарли, — и мне придется надавать ему по шее». Но вслух сказал:

— Сейчас тебе там вряд ли понравится, дру-уг мой. В Терпмтине в эту пору жара, ничего хорошего.

— Точно! — Фэнон ударил кулаком в ладонь. — Точно, он так и сказал — Терпмтин! Он сказал, типа вы туда ездите охотиться на перепелов! А из чего вы в них стреляете?

— Из чего стреляем? — Секунду Чарли изучал его лицо — смеется, что ли? — Из ружей.

— Из ружей… — На лице у Фарика появилась странная мечтательная улыбка. — Круто было бы попробовать.

— Охота на перепелов уже закрыта. Ее разрешают только со Дня Благодарения до конца февраля. А теперь там стрелять некого, кроме комаров, слепней да навозных мух.

— Мне, в общем, по барабану, поехали! — Вместо Чарли Фэнон смотрел на Макнаттера, словно поездка зависела исключительно от него. Парень опять мотнул головой в сторону юрисконсульта Белла. — Он говорит, там это, всё как сто пятьдесят лет назад, еще до Гражданской войны, когда были рабы и плантаторы. Хочу посмотреть.

«Господи боже, — подумал Роджер, заливаясь краской стыда, — у него интеллект орангутанга! Какие проницательность и такт…»

«Мать честная, — подумал Чарли, — этого мне не хватало! Только представить, этакий черный чурбан рядом с гостями… Фарик Фэнон Бомбардир сидит за столом в Оружейной, а тетушка Белла, дядюшка Бад и Мэйсон ходят вокруг Его Нахальчества. Его Нахальчество развалился на стуле, расставил ноги и массирует пальцы, оглушительно щелкая суставами, а прислуга убирает со стола и поет „Ближе быть к Тебе“… Его Нахальчество объезжает Терпмтин, останавливаясь время от времени полюбоваться на то или другое…» И все — Билли Басе, судья Маккоркл, Инман — узнают — а ведь они узнают! — что он, Чарли, принимал в Терпмтине обидчика Элизабет Армхольстер как почетного гостя… Нет! Такую бездну стыда даже вообразить невозможно! Чарли посмотрел на Макнаттера, на юриста Белла — может, хоть они что-нибудь скажут! Как-то выручат его! Но оба сидели как ни в чем не бывало, словно так и должно быть — Фарик Фэнон требует, чтобы его пригласили в Терпмтин.

— К сожалению, это невозможно, — услышал наконец Чарли собственный голос. — Там всё закрыто до следующего сезона. Дом нельзя отпереть даже ради визита английского короля. — И тут же вспомнил, что никакого английского короля не существует! — Слишком много людей пришлось бы задействовать. Не знаю даже, где их искать в такое неурочное время.

«Ты слабак! — твердил он себе все это время. — Ты прогибаешься под него! Можно подумать, будь сейчас сезон, ты действительно пригласил бы щенка в Терпмтин!» Чарли заметил, как Макнаттер и Белл обменялись взглядами. Неужели они тоже так думают? Великий Крокер неумолимо погружался в ледяное озеро стыда. Он хлопнул себя по коленям, давая понять, что пора закругляться. Встал, слегка качнулся и поморщился — одна кость в колене проехалась по другой.

— Ну, мне пора, — сказал он.

— Так че он говорит? — спросил Макнаттера Фарик Фэнон. — Я как, еду на плантацию или нет?

Макнаттер молча встал. Юрист Белл тоже. Наконец Фарик последовал их примеру.

— Поди сюда на минутку, — вполголоса сказал Фэнону Белл и вывел парня в коридор. Чарли пошел было к двери, но Макнаттер удержал его.

— Слушай, Чарли, — он поднял указательный палец и подошел ближе, — есть кое-что еще. Нельзя допустить, чтобы это дело стало просто очередным иском о сексуальных домогательствах, когда миниатюрная белая девушка из хорошей семьи говорит одно, а здоровенный черный спортсмен из городских трущоб — другое. Нам надо показать, что есть целое… целое общество в защиту этого молодого человека, и оно готово поддерживать его наперекор устоявшимся расовым и классовым предрассудкам, и тэ дэ и тэ пэ.

— То есть ты думаешь, что он этого не делал? — заключил Чарли.

— Свечку никто не держал, но версия Фарика мне кажется вполне правдоподобной — судя по тому, что я знаю о современной молодежи.

— И какая у него версия?

— Между нами? — поднял брови Макнаттер.

— Да, конечно.

— Между нами — Фарик говорит, что познакомился на вечеринке с девушкой, она пошла к нему домой, он недолго думая повел ее в спальню, туда-сюда-обратно, обоим приятно, и всё, ничего криминального не было.

— И ты веришь? — спросил Чарли.

— Я уже говорил, что ничего не утверждаю наверняка, но одно могу точно сказать: это не шутки, девчонки на наших парней вешаются круглосуточно, трясут перед ними своими булками — не стесняйтесь, мол. Афроамериканский паренек, если чувствует себя звездой, не очень-то разбирает, что перед ним за девушка, а Фарик действительно звезда, каких мало.

Чарли уставился на Макнаттера. Его поразило слово «афроамериканский». Черт, что случилось с Макнаттером? Всегда был старым добрым парнем с Миссисипи, а теперь вот стал соблюдать новомодный… этикет… или что там еще?

— Дело вот в чем, Чарли, — продолжал Макнаттер, — твоя роль в защите Фарика очень важна для нас.

— Моя роль?

— Слушай, тебя не просят убеждать кого-то, что Фарик ни в чем не виноват, ведь ты этого не знаешь. Как и я. Тебя даже не просят говорить о Фарике что-то хорошее. Я понимаю, он не самый приятный в общении юноша. Хотя это просто потому, что никто не учил его вежливости. Никто не объяснял ему самых элементарных правил. Тебя просят сказать только то, что ты действительно знаешь. Ты знаешь, что значит быть звездой сборной Технологического в таком городе, как наш, где все помешаны на спорте. Ты знаешь, как люди завидуют знаменитым спортсменам, недолюбливают их, пытаются использовать в своих целях, строят козни, — говори что хочешь, это на твое усмотрение.

Чарли глядел на тренера, изумленно приоткрыв рот.

— Попробуй взглянуть с другой стороны, — продолжал Макнаттер. — Ты будешь выступать не в интересах Фарика, даже не в интересах Технологического, хотя и Технологическому ты тоже окажешь этим большую услугу — всем и каждому в институте, начиная с Уолли Суиндела. Ты будешь выступать в интересах целого города. Ты скажешь: «Эй! Охолоните! Давайте не будем спешить с самосудом! Не будем устраивать расовые беспорядки!» И знаешь что? Весь город тебе зааплодирует. Все будут восхищаться твоей отвагой, включая «Джорнэл конститьюшн». Можешь не сомневаться, они поддержат тебя на все сто процентов. Само твое присутствие там, на пресс-конференции, — если ты скажешь: «Спокойно, давайте смотреть на факты, не надо скоропалительных выводов, будем судить беспристрастно», — само твое присутствие пресса назовет отважным поступком.

— Отлично, — сказал Чарли. — А что, других белых смельчаков не нашлось?

— Честный вопрос, Чарли, — признал Макнаттер, — и я постараюсь честно на него ответить. Насколько я знаю, есть еще Джин Ричман. Знаешь, тот, у которого фитнес-центры, «Формула Америки»?

— Знаю, — сказал Чарли. «Еврей и либерал» — эта характеристика несостоявшегося арендатора «Крокер Групп» накрепко отпечаталась у него в уме.

— Но он не лучший вариант — не хватает веса в обществе.

— А ты сам?

— Я?

— Да. Ты будешь выступать за Фарика?

— Ну-у, мы над этим думали, выступать мне или нет. Дело в том, что я — заинтересованная сторона.

— Угу, — неопределенно кивнул Чарли.

— Так как, ты согласен?

Чарли стоял в кабинете Лэнгорна Эппса и рассматривал большую, с модной стрижкой, голову тренера. Значит, он, Чарли Крокер, будет единственным белым, который выступит в защиту этого чурбана! А Инман… Нет, это невозможно! Как потом смотреть людям в глаза? Кто из гостей, которых Чарли недавно развлекал в Терпмтине, захочет после этого еще раз приехать к нему? А с другой стороны, откажись он… Если только представить, что у него больше нет Терпмтина, ничего нет, даже дома на Блэкленд-роуд — всё пропало! исчезло! — результат будет тот же. Никто не придет к нему! Всё, что представлял собой великий кэп Чарли, сдулось, обесценилось, смешалось с грязью… и дальше будет только хуже.

ГЛАВА 25. Дарвел Скраггс в телевизоре

В тот вечер Чарли, как обычно, приехал домой и поднялся в библиотеку, где Жермен оставляла почту. Аккуратная стопочка лежала на столе рядом с его креслом — старым ореховым креслом, обитым вишневой кожей, самым удобным во всем доме. Чарли, как всегда, снял пиджак, ослабил галстук, включил лампу, откинулся в кресле и удовлетворенно вздохнул, рассеянно глядя на стопку конвертов, которая была не толще и не тоньше обычного. В век телефонов, факсов и компьютеров почта редко требовала серьезного внимания. Просьбы о пожертвованиях, приглашения, счета, магазинные каталоги, вот собственно и всё. По дороге домой Чарли предвкушал этот беспечный тайм-аут. Хоть на какое-то время забыть о «ГранПланнерсБанке», Фарике Фэноне, Инмане Армхольстере, подлости, предательстве, крахе…

И тут он заметил бандероль, которую Жермен положила слева от стопки писем. Чарли лениво потянулся за ней и снова откинулся на уютную спинку. Почтовой наклейки не было, видимо, принес курьер. Такие коричневые конверты обычно служили упаковкой для книг, и судя по форме, внутри был стандартный томик. В левом верхнем углу красовалась надпись с бесчисленными завитушками: «Продукция „Стоун Маунтин“» и адрес в Декейтере. В нижнем левом углу круглая золотая наклейка, дюйма три в диаметре, с еще более затейливыми буквами: «„Крокер Групп“. Взгляд в будущее». И опять буковками поменьше: «Продукция „Стоун Маунтин“».

Чарли выпрямился в кресле. Что за ерунда? «Крокер Групп»? «Взгляд в будущее»? Он нащупал кончик наклейки, открыл конверт и вынул… видеокассету. На ней была этикетка с такой же надписью, правда, поменьше: «„Крокер Групп“: взгляд в будущее. Продукция „Стоун Маунтин“». Замелькали догадки. Рекламщики решили сделать сюрприз? Неужели разработали кассету без его ведома? Или он так отупел от бессонницы, что забыл?

Крокер нехотя поднялся с кресла, дохромал до телевизора — огромного монстра, притаившегося на старомодной вишневой тумбочке-подставке размером с добрый шкаф, — и сунул кассету в видеомагнитофон. Монстр тут же ожил, и Чарли поковылял обратно к креслу, прихватив из ящика пульт. Сначала на экране появилось предупреждение ФБР о незаконном использовании видеоматериала (ни разу не видел рекламной кассеты с предупреждением ФБР, подумал Чарли), потом белыми буквами на черном фоне: «„Крокер Групп“: взгляд в будущее. Продукция „Стоун Маунтин“», и грохнула музыка, одна музыка, без картинки. Музыку Чарли узнал. «БУМ-бум-БУМ-бум» — из того фильма, как его? Кажется, что-то там 2001, точно, «Космическая одиссея 2001». «БУМ-бум-БУМ-бум-ТА-та-а-а» — но не слишком ли это… кричаще… для рекламы недвижимости? Пошло изображение. Камера скользила над бескрайним морем зелени. Сплошные верхушки деревьев, буйный лес до самого горизонта, и вот вдалеке показалась башня с верхушкой-куполом — здание «Крокер Групп». Музыка-2001 продолжалась, камера медленно подплывала к башне, и голос, густой важный баритон, произнес: «Из девственных лесов и зарослей округа Чероки, штат Джорджия, из этой земли, где раньше были лишь огороды, выгоны да сельские магазинчики с эмблемой кока-колы на каждой вывеске, поднимается… — камера уже совсем приблизилась к башне, — поднимается взгляд в будущее одного замечательного человека… взгляд в будущее мегаполиса под названием Атланта… а может, и мегаполиса под названием Америка». Кричащая музыка стала теперь просто торжественным громом. Камера взмыла выше и поплыла над сгрудившимися вокруг магазинчиками, гостиницей, прочими зданиями, задержавшись зачем-то над огромной черной доской автостоянки, практически пустой. Висит, висит, висит над пустым асфальтом… Чарли захотелось сказать пару слов той бездари, которая снимала этот дурацкий ролик.

А голос тем временем продолжал: «И этот человек… Чарльз Эрл Крокер». Фотография Чарли во весь экран. Эрл? Он ни разу не назывался «Эрлом» и ведь ясно сказал отделу продвижения — никогда не использовать «Эрла» в рекламных материалах… Стоит только глаза отвести, тут же что-нибудь напортачат. «А его детище — „Крокер Групп“! — неслось из телевизора. — БУМ-бум-БУМ-бум-БУМ-бум-БУМ-бум…» Теперь камера любовно скользила вдоль самого здания, медленно снижаясь, этаж за этажом… они просматривались насквозь. Глядя в стеклянную стену с одной стороны, можно было беспрепятственно видеть другую, городской пейзаж сквозь нее… потому что в комнатах не было людей — арендаторов помещения. Еще один этаж, и еще, и еще… «Прозрачные офисы» — всплыло вдруг непрошено у Чарли в голове; так газеты успели окрестить новые деловые комплексы, стоявшие без арендаторов. Густой баритон сказал: «А его будущее? Полная свобода от обязательств арендодателя и вообще от аренды, если на то пошло». Что это, черт возьми, значит?!

Все вдруг исчезло — ни «Крокер Групп», ни деревьев, ни музыки. На экране был теперь человек в сером костюме, сидящий за длинным столом для совещаний в практически голой комнате. Он улыбнулся и сказал, глядя прямо в камеру: «Доброе утро, мистер Крокер, а может быть, добрый день. Или вечер».

Он! Этот наглый тип с дынеобразным подбородком! Зелл, Зейл, как там его? Черт возьми, да что это такое?! Чарли потянулся за пультом, собравшись погасить картинку на экране, но она как-то мучительно гипнотизировала его.

«Пришлось избрать такой нетрадиционный способ общения, поскольку все традиционные — то есть бесчисленные телефонные звонки, письма, факсы, электронная почта, курьерская доставка — успеха не имели. Однако мы уверены, что этот документальный рассказ о создании „Крокер Групп“ вы удостоите ответом».

Чарли узнал и комнату, где сидел мерзавец. Тот самый стол для совещаний, за которым шла проработка. Можно было различить даже его плохо пригнанные друг к другу секции. На заднем плане виднелась та же засыхающая драцена с болезненножелтыми листьями, а на стене одна из табличек «Курить запрещено!».

«Наша история начинается семь лет назад, — продолжал Зейл своим скрежещущим голосом, — когда Чарли Крокер искал в южной части округа Чероки подходящий земельный участок для большого загородного многофункционального комплекса. К его удивлению, перекупщики уже поняли, что у округа большое будущее, скупили почти все земли в этом районе и не собирались расставаться с ними до застройки и повышения цен. А цены и так были немалые. Участок, который Чарли Крокер облюбовал для „Крокер Групп“, стоил приблизительно четыре миллиона».

Голос Зейла, царапающий слух, как наждак, его самоуверенно вздернутый подбородок и хлесткие фразы живо напомнили Чарли, как этот стервец унижал его. Но выключить телевизор было невозможно. Чарли завороженно смотрел на экран. Какую гадость приготовила ему сейчас эта Немезида в мужском обличье?

«Немезида» продолжала: «В один прекрасный день Чарли Крокер не спеша катил по одной из деревенских дорог Чероки в надежде высмотреть участок, еще не прибранный к рукам перекупщиками, и вдруг на обочине показалась знакомая фигура — Дарвел Скраггс».

Возникла фотография Дарвела Скраггса, крупным планом, правда, очень давняя. Кажется, из школьного альбома! Действительно Дарвел, ошибки быть не могло — тощее длинное лицо с запавшими щеками, парой торчащих ушей и непомерно большим носом. Школьные альбомы тогда делали вручную. Все в классе обменивались фотографиями, писали друг другу смешные подписи к ним и вклеивали в альбомы для вырезок. Один из таких альбомов оставался в школе.

«Чарли Крокер и Дарвел Скраггс тридцать пять лет назад учились в одном классе. И вот Крокер остановил машину, чтобы поздороваться со старым другом, перекинуться парой слов. Дарвел Скраггс запомнился ему, в основном, тем, что в старших классах вступил в Ку-клукс-клан и не только не скрывал этого, но даже хвастался. Теперь Дарвел жил в округе Чероки, где основал новую клаверну Ку-клукс-клана. „Ага!“ — подумал Чарли Крокер».

Голос-напильник продолжал рассказывать незаурядную, но неприглядную историю покупки участка под «Крокер Групп». На экране появился Андрэ Флит, ведущий своих черных манифестантов с плакатами по Кантону, окружному центру Чероки. Потом Дарвел Скраггс с кучкой оборванных подростков — хоть и без балахонов и колпаков, но орут во всю глотку, изрытая отборную расистскую брань. Телекамеры, съемочные группы со всей страны, бодрый репортаж Фрэнка Фарра с центральной улицы Кантона, этакий кулак перед носом замшелого расизма… «Так была замарана репутация прелестного зеленого Чероки». И крупный план передаточного акта, удостоверяющего, что Чарли Крокер смог теперь приобрести вожделенный участок в опороченном им округе всего за двести тысяч, двадцатую часть цены, которую просили за эту землю до встречи Андрэ Флита с Дарвелом Скрагтсом.

Лицо Зейла снова заняло весь экран, глаза так и буравили Чарли.

«Насколько мы можем судить, мистер Крокер, в ваших действиях нет ничего противозаконного. Вы всего лишь манипулировали общественным мнением. Обычное дело в нашей свободной стране. Поздравляю вас. Жители округа Чероки наверняка поразятся вашей изобретательности».

Зейл широко улыбнулся, камера подалась назад, он расстегнул пиджак и поправил ремень. Стали видны подтяжки. Белые черепа на черных упругих полосках ткани. «БУМ-бум-БУМ-бум-БУМ!» — Энергичный финал, и ухмыляющееся лицо поганца растаяло.

Чарли словно лошадь в живот лягнула. Уронив подбородок на грудь, он обмяк в кресле и закрыл глаза. Откуда они знают?! Кто, кто мог им сказать? Да, кому-то известно, что одно время он был «в хороших отношениях» с Андрэ Флитом. Но о знакомстве с Дарвелом Скраггсом никто и подозревать не мог. Бесполезно будет убеждать, что это всего лишь коммерческий прием… За его головой начнется охота… не только голову, шкуру заживо сдерут. Один шаг по территории Чероки будет стоить ему жизни… как и посещение «Пидмонтского ездового клуба». Достаточно пустить по рукам такую кассету — и Чарли конец. Как, как они узнали?! Поздно спрашивать. Узнали же — беспощадный факт!

По-прежнему сидя мешком, как мертвец, Чарли с трудом поднял веки, и взгляд его поплыл по комнате. Библиотека великого человека… проект знаменитого Рональда Вайна… резное дерево, обивка двести пятьдесят долларов ярд… вытканный на заказ ковер из… черт его знает, как называется этот нью-йоркский магазин… Чарли стал именно тем, кем мечтал стать в юности — владельцем бакхедского особняка, крупнейшим застройщиком мегаполиса Атланта, создателем названной в его честь стеклянной башни, влиятельным человеком, чьи шаги сотрясали коридоры и кабинеты сильных мира сего… Но до чего всё это обманчиво! Мыльный пузырь почета и роскоши вызовет лишь больше злорадства, когда твои эгоцентризм и изъяны характера приведут тебя к краху. Да уж, злорадства он теперь хлебнет предостаточно! Как будут хихикать, потирать руки, причмокивать губами у него за спиной! Вот и все, что останется от великого Крокера. До чего он жалок сейчас, сидя на своем темно-красном кожаном троне… если только «трон» этот до сих пор можно считать своим… Почему бы разом не положить всему конец? Выпасть из жизни, исчезнуть, навсегда уйти в лес? Ну да, разбежался… с таким коленом хорошо если ярдов сто проковыляешь… Но почему бы…

«Господи, забери меня! Забери сегодня же ночью! Лечь спать и не проснуться… все будет кончено… Черт, не проснуться? Это каким же образом, интересно? У меня ведь бессонница, я и забыл, когда в последний раз спал! Как Господь заберет меня? Может, устроит сердечный приступ?» На сердечный приступ Чарли вполне вероятный кандидат. Набрал лишний вес, диета и упражнения ему всегда были отвратительны, и потом, у него такой тип… черт, тип чего?.. такой тип конституции. Однако если просто лечь в кровать и ждать, пока Господь позовет тебя через реку Иордан, ожидание может затянуться. А если сердечный приступ спровоцировать? Если побежать, рвануть в спринт, как на тренировках в Технологическом, сердце не выдержит… но не выдержит и колено. Ну да… только представить… Вот он бежит как сумасшедший, чтобы покончить с собой… но самоубийство приходится прервать — колено болит! Это напоминало историю, которую Чарли где-то читал: человек решил распрощаться с жизнью — уплыть далеко в море, плыть и плыть, пока силы не оставят его и он не утонет. Самоубийца бросился в воду и поплыл, но в пятнадцати ярдах от берега угодил в стаю медуз, не выдержал их крапивного жжения и повернул обратно. Что ж, море тоже вариант… И тут Чарли впервые понял, как умер Роберт Максвелл, миллионер, чье тело нашли рядом с собственной яхтой. Причину смерти никто не мог объяснить, но Чарли теперь… знал, как это случилось. Максвеллу грозили банкротство, унижение и, по всей видимости, тюрьма. Однажды ночью он перебрался через борт яхты и повис, держась за край. Висел сколько мог, цеплялся изо всех сил. Висел, пока его огромная масса, почти триста фунтов, не начала рвать мускулы плеч и спины. Тогда Максвелл сорвался, набрал в легкие океанской воды и утонул. Из-за разорванных мускулов казалось, что он соскользнул с яхты случайно и отчаянно боролся за жизнь. Так он лишил поганцев удовольствия от мысли, что Роберт Максвелл добровольно расстался с жизнью. Но у него, Чарли, яхты нет. Может, ружье? С ружьем он умеет обращаться, из него можно выстрелить с близкого расстояния… Фонтейн Перри! Фонтейн Перри был владельцем большой плантации под Томасвилем. Однажды он охотился на индейку. Подбил одну, в крыло попал, птица бросилась в низкий кустарник и стала водить его там за собой — на такое только индейки способны. Фонтейн бежал за индейкой по склону холма, споткнулся, ружье зацепилось за ветку, вырвалось из рук и развернулось так, что Фонтейн упал прямо на дуло и оно выстрелило ему в живот. С крупной дробью в кишках недолго протянешь, и подстроить такое легко… Но, господи, как Фонтейн мучился! Три дня метался в агонии! А вдруг каким-то «чудом» ты не умрешь — живи потом калекой с мешком дерьма на животе вдобавок к прежним своим проблемам… Ведь ни один шакал не отстанет, все равно будут кружить вокруг тебя… Нет, должен быть какой-то способ… чтобы так, как Максвелл… «О чем я думаю?!»

Почему просто не пальнуть себе в рот, и дело с концом? Тогда он опять возвращается к тому, с чего начал. Негодяи будут глумиться… и кому выпадет сюрприз наткнуться на его тело с взорвавшейся, как дыня, головой, на брызги мозгов по обоям?

Значит, остается только одно. Трудно будет потом смотреть в глаза Инману — да и кому бы то ни было, — но ничего, переживут, забудут. Он, Чарли, назовет это «спасением города в критический момент». Может быть, сначала позвонить Инману, объяснить ему всё, и он поймет?.. Ага, расскажи еще кому-нибудь! Нет, это единственная надежда, и, возможно, в долгосрочной перспективе его поступок действительно принесет Атланте пользу… Хватит себя обманывать! Чарли повернулся к столику с телефоном, взял справочник в переплете из темно-красной кожи, который Рональд заказал где-то в Нью-Йорке, в «Энтониз» или еще где… «Ринджер Флизом энд Тик»… «Ринджер Флизом энд Тик»… вот. Ну что ж, приступай… Господи, Чарли и сам не знал, на что больше надеется — на то, что этот черный сукин сын в английском костюме еще сидит на рабочем месте, или наоборот… Чарли снял трубку и набрал номер.

Конрад Хенсли в этот момент тоже решил позвонить. Добравшись до торгового центра Бьюфорд-Хайвей на Азиатской площади, он зашел в «Камбоджийский банк» и обменял десять долларов из оставшейся у него наличности на столбики монет по двадцать пять центов. Который теперь час в Калифорнии? Где-то половина четвертого. Время подходящее. Конрад зашел в телефонную будку рядом с «Музыкальным магазином Кьен Нгаи», набрал номер и стал бросать монетки по команде оператора. Третий гудок, четвертый, пятый. Черт! Неужели проснулся и куда-то ушел? Шестой гудок — и тут трубку сняли.

— Ал-ло, — даже «алло» этот махровый оклендец произносит с запинкой, разделяя слоги, мелькнуло у Конрада в голове, но он сказал только:

— Кенни?

— Да.

— Это Конрад.

Пауза.

— Черт бы меня побрал! Гони, не спи! Где ты?.. Не, не говори, и знать не хочу! На прошлой неделе сюда подвалила пара галстучников, все допытывались про тебя.

— Каких галстучников?

— ФБР.

Горячая волна тревоги прокатилась по нервам, ударила в солнечное сплетение.

— Точно ФБР? — спросил Конрад внезапно осипшим голосом.

— Сами сказали. Да кто будет косить под них?

— Куда они пришли?

— Сюда. Ко мне домой.

— И что им было надо?

— Спрашивали, не знаю ли я, где ты сейчас. Так что ни в коем случае не говори.

— Почему они решили, что ты как-то связан со мной?

— Не знаю. Может, кто-нить со склада навел. Или из твоих знакомых.

— И что ты им сказал?

— Только правду. Сказал, мы не виделись с той ночной смены, когда тебя уволили. Говорю, знать не знал, что он попал в тюрьму, пока не посмотрел по ящику репортаж о землетрясении.

Это «только правду» насторожило Конрада.

— Думаешь, твой телефон прослушивают?

— Вряд ли. Будут они, на фиг, париться из-за такой мелочи — хотя ты единственный, кого в Санта-Рите еще недосчитались. Но всё может быть. Так что следи за метлой, не болтай.

— Кенни, я меньше всего хочу тебя подставлять.

— Забей. Гони, не спи, братишка! Рано или поздно эти лысые суки в костюмах меня тоже поимеют.

— И все-таки я не хочу, чтобы это случилось из-за меня.

— Забей, братишка. Нельзя же всю свою гребаную жизнь перед ними расстилаться.

— А по телевизору часто говорили о… — Конрад хотел сказать «обо мне», но передумал, — обо всем этом?

Кенни расхохотался.

— Да, приятель, дней шесть или семь ты был знаменитостью, можешь мне поверить! Да-а-а, старичок! Ни за что б не подумал, что ты такое исчадие ада. Оказывается, ты попал в Санта-Риту за «физическое насилие при отягчающих обстоятельствах» — избил служащего на ремонтной стоянке и довел его до инфаркта, от которого бедняга чуть не умер. И снимок показали — это ты-то, наш нудный старичок, единственный во всей Морозилке Самоубийц такой правильный, что ворочал восьмидесятифунтовые ледяные глыбы и при этом еще умудрялся думать о жене и детях. Я ржал как обкуренный.

— Они сказали, что я совершил побег или что?

— Ща, дай вспомнить… Сначала охрана недосчиталась двадцати или тридцати заключенных. Просочились за ограду, проволоку и всякую другую фигню. Санта-Риту будто… корова языком слизала. Почти сразу переловили всех, кроме, кажется, девяти, и тогда стали показывать фотографии. Тут я тебя и увидел по ящику. Ты был единственный белый в этом слайд-шоу. Был еще китаец в больших очках. Остальные все из Восточного Окленда. Трех из них поймали потом в Плезантоне. Как три оклендских братка могли двое суток кантоваться в Плезантоне, я понятия не имею, однако им это удалось. Потом в Мартинесе поймали китайца, а еще четверых братков — в Окленде. Остался только ты. Парень, ты стал звездой! Я чуть не…

Монотонный механический голос попросил доплатить. Конрад кинул несколько монет.

— Слушай, я чуть не лопнул от хохота! Если б меня спросили, кто из Морозилки мог бы попасть в беглые заключенные, про тебя я подумал бы в последнюю очередь! Старик, мы в Морозилке три недели подряд только о тебе и говорили!

— А что ребята думают обо всем этом?

— Ты крут, Конрад, мы гордимся тобой! Ты всем утер нос, ты, один из наших! Мы все время болели за тебя! И сейчас болеем!

— О господи… Скажи нашей подруге в Окленде, что она потрясающий человек. Все получилось в точности так, как она сказала. Ее люди замечательные, честные ребята. И передай тому парню, что меня с ней познакомил, — он тоже замечательный. Без тех… средств, которыми он меня снабдил, я просто пропал бы.

— Ты сейчас в том месте, о котором она говорила?

— Да. Скоро перееду, хотя проблем никаких. Как только найду работу, сразу расплачусь с этим парнем.

— Да не парься ты, Конрад. Он не потеряет из-за этих денег сон и аппетит, это уж точно. Гони, не спи!

— Кенни… тебе удалось поговорить с Джил?

— Да. Я ей позвонил, как только ты… как только я смог. Рассказал ей — ну, все, что ей нужно знать.

— Она поняла, кто ты?

— Вроде да. Вроде она сказала, что ты ей когда-то говорил обо мне.

— Что она еще сказала? Как она отнеслась к…

— Вообще она мало что говорила. Так удивилась, что, по-моему, не знала, что сказать. Помню, спросила: «Он вернется домой?»

— И что ты ответил?

— Ответил, что, наверно, не сразу.

— А о детях она что-нибудь говорила?

— Не-а, да мы ведь разговаривали-то минуту всего.

— Слушай, Кенни… вот что еще. Если можешь, позвони ей потом — просто скажи, что со мной все в порядке и я обязательно вернусь домой, когда дела немного поправятся. Скажи, что я целыми днями думаю о ней, о Карле и Кристи. Хотя знаешь что, Кенни? Я не могу вспомнить даже лица своих детей. В памяти будто солнце зашло, серые сумерки, вижу только две расплывчатые фигурки…. Нет, не слушай, лучше и не начинать… Да, еще хотел сказать тебе. В Санта-Рите я не раз думал о ребятах — о тебе, о Томе, об Энерджайзере, о Херби, о Нике Галстучнике. Помнишь, как мы собирали заказы для Санта-Риты?

— Угу, — сказал Кенни. — Никто не жалел, когда эта зараза развалилась после землетрясения. Я их стандартный набор всегда терпеть не мог.

— А помнишь восьмидесятифунтовые коробки с морожеными куриными ногами?

— Угу

— Так вот, в Санта-Рите мы только и жили, что на одних оладьях и этих куриных ногах. Каждый раз, когда трасти совал в дверное окошко тарелку с жареной курицей, я вспоминал, как садился на корточки у нижнего короба, ряд Б, ячейка девять, и тащил одну из восьмидесятифунтовых ледяных глыб.

— Знаешь, Конрад, может, это бред, но я тебе завидую. Не, кроме шуток. По крайней мере, ты живешь настоящей жизнью. Я вот кричу о всяких гонках, но на самом деле только таскаю на горбу дурацкие коробки. А ты живешь по полной, чем бы это ни оборачивалось. Клево же, блин!

— Кенни, это действительно бред. Уверяю тебя, в Санта-Рите нет никакой настоящей жизни.

— Но, по крайней мере, ты…

— По крайней мере — ничего клевого там нет, Кенни. Санта-Рита — сумасшедший дом с убийцами и бандитами, где человек живет, как дикое животное, которое вместе с другими животными загнали в одну бетонную коробку. Половина из них — сумасшедшие в буквальном смысле слова. Сидят в камерах и вопят: «Табле-етку… табле-етку… табле-е-е-е-тку…» До того докатились, что не могут без таблеток дотянуть до отбоя, а потом всю ночь кричат и стонут. И потом, ничего клевого тебе сейчас не нужно. Хватит уже. Тебе нужен нормальный жизненный план. Нужно посмотреть вперед хотя бы лет на пять, прикинуть основные цели, дорогу к их…

— Эй! — перебил его Кенни. — Узнаю нашего правильного Конрада! Опять ищет для меня верную дорогу! А я-то боялся, что у тебя крыша поедет от всего этого дерьма, — не, держится пока! Тот же старичок Конрад!

Всю обратную дорогу до улицы Медоу-Ларк с лица Конрада не сходила улыбка.

— Глэдис?

Только выговорив это в трубку, Роджер вспомнил, что еще ни разу не называл ее по имени. Но он был слишком взволнован, чтобы думать о тонкостях этикета. Рука, державшая трубку, так дрожала, что билась в ухо мелкими толчками. Нервы шалят, но на этот раз от приятных переживаний.

— Слушаю, — сказала Глэдис Цезарь.

— Это Роджер Белл. Я хотел бы поговорить с господином мэром. Думаю, он не захочет пропустить такой звонок.

— Да-да, мистер Белл, здравствуйте. Минутку, я посмотрю, свободен ли он.

Секунд через двадцать:

— Брат Роджер?

— Брат Уэс! Дело пошло. Мне только что позвонил наш приятель, парень «Шестьдесят минут». Он согласен.

— Отлично, брат Роджер! Просто потрясающе. Ты могучий боец! В каком он настроении?

— В ужасном, если честно. Голос у него был… прямо убитый, хуже некуда, — произнес Роджер трагическим басом. — Однако на способность торговаться это не повлияло. Он сказал, сделка вступит в силу, только когда мы докажем, что действительно можем повлиять на «ГранПланнерсБанк».

— Ну, сегодня уже поздно. Утром я им позвоню. Ты уверен, что он все сделает как надо?

— Определенно, Уэс. Пресс-конференция и все такое.

— Класс-класс-класс. Больше тебе скажу, Роджер, — ты оказал городу грандиозную услугу.

— Спасибо.

Роджер положил трубку и бросил взгляд на южную часть города со своего высокого кресла в «Ринджер Флизом энд Тик» на улице Пичтри. Сам того не замечая, он сделал глубокий вдох и расправил грудь. Могучий боец, только что выигравший схватку.

ГЛАВА 26. Рука об руку

Как Хэрри мог спокойно это слушать? Или у них такая манера подкалывать друг друга? Может, Джек Шелнат сейчас снова заглянет в дверь и скажет: «Шутка, Рэй!» Пипкас бросил взгляд на стеклянную стену кабинета, выходящую в коридор. Хэрри же продолжал лениво потягиваться в кресле, сцепив на затылке пальцы и выставив локти в разные стороны — черепа и кости на подтяжках так и ходили вверх-вниз. Пипкас ни за что не смог бы сейчас принять подобную позу, даже если бы кресло у него было с такой же мягкой, сливочно-бежевой, будто съедобной кожаной спинкой, как у Хэрри. До актерских способностей Зейла ему далеко.

— То есть как — «пока оставьте Крокера в покое»? — Пипкас стоял у стола коллеги из отдела проработки, недоуменно подняв руки и всем своим видом словно говоря: «Минутку… дайте опомниться! Да что ж это происходит?» Вслух он спросил: — Он как-то объяснил свое распоряжение?

Безмятежно развалясь в кресле, Хэрри ответил своим скрежещущим голосом:

— Ты же знаешь Плайерса, да? Это курьер, и только. Объяснения не по его части.

В штатном расписании банка Морган Плайерс значился как вице-президент, но фактически был адъютантом Артура Ломпри — спускал в отделы распоряжения высшего руководства.

— Он сказал, это решение на макроуровне.

— Решение на макроуровне? И что это значит?

— Тебе Артур никогда не говорил? Это значит, что такое решение никак не связано с информацией по делу. Оно — часть более крупной стратегии.

— Хотел бы я знать, — Пипкас покачал головой, — что за крупную стратегию он имеет в виду. Видимо, теперь мы должны предоставить нашим драгоценным засранцам побольше времени, чтобы они успели как следует спрятаться?

Хэрри улыбнулся.

— Рэй, ты слишком напрягаешься из-за дела Крокера, тебе не кажется? Может, хочешь перевестись в отдел проработки? Нам тут нужны ребята вроде вас с Шелнатом, которые каждого засранца готовы съесть с потрохами, как предателя родины!

— Не каждого, Хэрри. Но Крокер тратил наши деньги направо и налево, врал, мошенничал, ставил нам палки в колеса, потешался как мог… он нас ни во что не ставит… воображает себя слишком большой шишкой, чтобы играть по правилам.

— Вряд ли он воображает себя такой уж шишкой после конфискации самолета.

— Что Артур хочет сказать? «Пока оставьте Крокера в покое»? «Пока» — это насколько?

— Плайерс не уточнил. Между нами — я сомневаюсь, что Артур вообще посвящает его в такие подробности.

Пораженный Пипкас так и застыл. Не может быть, чтобы Ломпри отдал такое распоряжение, не может быть, чтобы Крокер сорвался с крючка, чем бы это «пока» ни объяснялось. И уж тем более не может быть, чтобы Хэрри так хладнокровно принял отмену атаки — это Хэрри-то, которому мало разнести противника в щепки, а надо еще, чтобы щепки танцевали. Пипкас уже смотрел на два шага вперед. Если «пока» Ломпри продлится достаточно долго, в кампании за добровольную передачу «Крокер Групп» будет упущен нужный момент. Крокер может снова обрести свою наглую самоуверенность… Кроме того, сколько он, Пипкас, сможет «пока» держать в неведении Джина Ричмана и других членов синдиката?

Хэрри по-прежнему сидел, откинувшись назад и закинув руки за голову. Теперь он начал поглядывать на Пипкаса уже с явным недоумением.

— Мне кажется, нужно поговорить с Артуром. Дело слишком важное, чтобы ни с того ни с сего выпустить Крокера из рук.

— Удачи, — Хэрри саркастически поднял брови. — Хотя мой опыт подсказывает — если Плайерс приходит с «решением на макроуровне», значит, Артур не горит желанием что-то объяснять.

Когда Артур Ломпри соизволил наконец принять Пипкаса, был уже почти вечер. Кабинет президента банка располагался в углу здания, откуда была видна северная часть города до самого Бакхеда, восточная — до самого Декейтера, и южная — до самого центра; при желании можно было взглянуть и на скучную панораму районов победнее. В огромном кабинете Ломпри имелось три площадки для приема посетителей: кожаная кушетка, стол со стульями и гигантское рабочее место хозяина. Дизайнеры, должно быть, немало потрудились над этим роскошным офисом, пустив в ход всевозможные разновидности кожи и дерева, ковровые покрытия с разными рисунками, огромные мрачные панно, похожие на старинные гобелены. Ломпри сидел за своим столом — шея вытянута вперед, как у гончей. Когда Пипкас вошел, он оторвался от бумаг, но не встал.

— Заходите, Рэй, — сказал Ломпри довольно приветливо. Но пока Пипкас шел к нему по огромному ковру со странным узором (что-то вроде лент, на которых крепят медали), прищуренные глаза главного человека в банке вернулись к бумагам на столе. Зачем тратить ценное время на ожидание, пока какой-то Рэймонд Пипкас пересечет двадцать-тридцать футов покрытого ковром пола? В этот момент, если не раньше, Пипкасу стало ясно, что его попытка выманить у «ГранПланнерсБанка» крокерскую собственность обречена.

Ломпри снова оторвался от бумаг и показал Пипкасу на кресло:

— Садитесь.

Президент еще больше подался вперед, положил оба локтя на стол и, похлопывая по ладони золотой авторучкой, с улыбкой посмотрел на Пипкаса. Трудно было понять смысл этой улыбки. То ли насмешка над замешательством мелкой сошки, то ли удивление — как этот муравей решился так настойчиво добиваться аудиенции у главного человека в банке? В любом случае, ничего дружеского она не выражала.

— Так что у вас на уме, Рэй? — Ломпри опять улыбнулся, и теперь Пипкас понял. Улыбка была просто презрительная.

— Чарли Крокер у меня на уме, Артур, — это прозвучало так твердо и уверенно, так непохоже на Пипкаса, что Ломпри тут же перестал улыбаться. — Хэрри сказал мне, что вы распорядились отложить все мероприятия, которые мы планировали относительно Крокера.

— Совершенно верно, — кивнул Ломпри. Пипкас ждал более развернутого ответа, но получил лишь очередную улыбку. Теперь уже с запятыми раздражения в уголках рта.

— Э-э-э, Артур, могу я спросить, почему? Ведь мы загнали этого засранца в угол. Он практически готов передать нам здания. Но если сейчас дать ему передышку, Крокер опять упрется рогом. Тянуть здесь крайне невыгодно.

Опять улыбка, терпеливая, сдержанно-раздраженная.

— Странно, что Хэрри вам не объяснил. Рэй, это решение на макроуровне. Оно обусловлено гораздо более значительными и масштабными факторами, чем наши краткосрочные задачи по проработке Крокера.

Пауза, сосущий вакуум… и ничего, кроме той же улыбки.

Осмелиться ли на новый вопрос главному человеку? Сколько презрения и недовольства в его улыбающемся лице! Но ставка была так велика, что Пипкас решился:

— Артур, вы не против, если я спрошу — какими именно факторами?

— Против, — отрезал Ломпри, еще ниже опуская голову и уничтожающе глядя на Пипкаса. — Думаю, для вас не новость, что время от времени я сталкиваюсь с проблемами гораздо большего масштаба, чем ваши с Хэрри планы по проработке.

— Понимаю-понимаю! — поспешно отступал Пипкас. — Конечно, я знаю, да… Просто здесь речь идет о такой сумме… проработка достигла той стадии… — Он отчаянно кивал, глядя в глаза главному человеку, ища в них хоть искорку дружеских чувств, и не находил. — Да-да, я вполне понимаю… вполне понимаю… просто хотел удостовериться, все ли параметры… — Что должно было произойти с параметрами, он уже не соображал. Пипкас покинул кабинет Ломпри в крайнем изумлении.

Программа симфонического оркестра Атланты при Художественном музее включала на этот раз концерт для фортепиано с оркестром № 1 Чайковского, симфонию № 6 Бетховена («Пасторальную»), «Весну священную» Стравинского и рэгтайм «Кленовый лист» Скотта Джоплина — но необычайное оживление в фойе было вызвано отнюдь не этими шедеврами. Гул человеческого улья стал почти ревом. Какими взглядами обменивались посетители! Какие улыбки вспыхивали в толпе! Как ослепительно сверкали зубы! И со всех сторон, на гребне каждой звуковой волны до Марты и Пипкаса доносились одни и те же имена: Армхольстер… Инман… Элизабет… Фэнон… Фарик… Фарик Бомбардир…

По дороге из Бакхеда до музея во взятой напрокат «вольво-960» Марта и Пипкас говорили о том же самом. Для Пипкаса, хотя он и представлял себе положение Инмана Армхольстера в городской элите, эта история была всего лишь очередной смачной сплетней. Марта же приняла новость куда ближе к сердцу. Эллен! Именно об Эллен были сейчас все ее мысли. Только представить, каково той сейчас! То, что после развода Марты с Чарли Эллен относилась к ней самой как к пустому месту, было уже не важно. Бедная Эллен!

Марта не любила обсуждать чужие несчастья и все-таки не могла переключиться на другую тему, особенно здесь, в фойе, среди всего этого ажиотажа.

— Марта!

Перед ней вдруг выросла женщина лет сорока с энергичной улыбкой и волосами цвета «ананасный блонд», уложенными в «шлем-патьму». Мария — произносится на южный манер: «Ма-рай-йя», — Мария Бантинг. Стрельнув взглядом в Пипкаса, что не укрылось от Марты, она обняла старую знакомую и прикоснулась щекой к ее щеке в светском поцелуе.

— Познакомься, Мария, это Рэй Пипкас. Рэй, это Мария Бантинг.

— Привет, Рэй! — Приятельница Марты широко улыбнулась и протянула руку.

— Очень рад познакомиться. — Пипкас протянул руку в ответ. Он хотел было добавить: «…Мария», — но передумал.

Женщина опять повернулась к Марте.

— Ты слышала эту ужасную новость насчет Элизабет Армхольстер? — Взгляд ей снова скользнул по Пипкасу и вернулся к Марте.

— Конечно. Я сидела в «Паоло», а какой-то женщине позвонили на сотовый и стали об этом рассказывать. Как обухом по голове. У меня только одна мысль — бедная Эллен!

«Паоло» — бакхедский салон-парикмахерская.

— Ты хочешь сказать — бедная Элизабет! — воскликнула Мария Бантинг.

— В общем-то да, хотя… — начала Марта, но Мария уже перевела взгляд на Пипкаса.

— А я ничего не знал, пока Марта не рассказала мне по дороге сюда, — сказал он. — В новостях что-нибудь сообщали?

— Я слышала только… мы с Эдом, с моим мужем, слышали сообщение по радио, когда ехали в музей, но имени девушки не называли. Сказали, что этот сайт в Интернете — как его там?

— «Охота на дракона», — подсказал Пипкас.

— Да, вроде того. Я помню, что-то про дракона. Неважно, главное, интернетчики нарушили правила — раскрыли имя девушки и сказали, что ее отец один из самых видных бизнесменов в Атланте. А вот радио вежливо воздержалось. — Под блеском глаз снова вспыхнула улыбка, но уголки губ тут же опустились.

Все трое бегло оглядели фойе. Марта заметила у стены чернокожую пару. Правда, оба были довольно светлые, а костюм мужчины позволял заподозрить в нем англичанина.

— По-моему, это просто отвратительно, — сказала Марта, — где бы ни распространялись такие новости, в Интернете или где-то еще. Таким людям должно быть стыдно.

— Ну, телевидение и газеты, по крайней мере, не называют имени, — сказала Мария Бантинг.

— Им и незачем называть. — Марта кивнула в сторону бурлящей толпы: — Ты посмотри. Все, включая нас, только об этом и говорят. Все, с кем общаются Инман и Эллен, уже знают. Невероятно. Кто-то даже не поленился позвонить подруге на сотовый — только ради того, чтобы сообщить новость.

Пипкас и Мария Бантинг кивнули. Пипкасу в глубине души было совершенно все равно. Но в глазах у Марии светился живейший интерес.

К тому времени, как огни в фойе несколько раз притушили и снова зажгли, намекая публике, что пора отправляться по местам, еще три гранд-дамы — Летти Уизерс, Ленор Нокс и Бетти Моррисси — подошли к Марте поздороваться, поохать и понегодовать насчет ужасной новости об Армхольстерах. Сама Марта была твердо уверена — высшее общество перестало смотреть сквозь нее отнюдь не из-за скандала с Армхольстерами, а из-за того, что рядом появился этот приятный моложавый мужчина с соломенной шевелюрой, мистер Рэй Пипкас. Наконец-то она перестала быть пустым местом!

На Пипкаса же произвело впечатление другое. Все эти фамилии, фамилии богатых и влиятельных людей — Бантинг, Уизерс, Нокс, Моррисси — он слышал раньше лишь издалека, они звучали на огромном, космическом расстоянии от мистера Рэя Пипкаса из квартиры ХХХА в «Нормандии Ли». А с Мартой Крокер он вдруг стал без пяти минут хорошим знакомым сильных мира сего, да, хорошим знакомым, называющим их по имени. Знай Ломпри об этом, он бы по-другому запел. Тоже мне, решения на макроуровне.

Все были погружены в Шестую симфонию Бетховена — как старательно и серьезно трудились над своими виолончелями, гобоями, английскими рожками, флейтами и прочим музыканты на сцене! Порой они сдерживали на секунду свои усилия, звуки замирали где-то внизу и тут же снова взмывали фонтаном, обрушиваясь на публику пригоршнями брызг. Басы отдавались у Пипкаса в животе, и под фонтаном звуков мысли уносились невесть куда. Голова начинала ныть. Как в церкви. Мать таскала его в воскресную школу и на лютеранские богослужения, пока мальчику не исполнилось десять лет и они не переехали из Сент-Пола, штат Миннесота, в Сан-Хосе, в Калифорнию. Вера почему-то переезда не пережила, а может быть, просто на новом месте не оказалось лютеранской церкви. Как бы то ни было, Пипкас помнил, что у него тогда болела голова. И мысли блуждали тяжело и бесцельно, прямо как сейчас. В воскресной школе им излагали катехизис, а он вспоминал, как в четыре года хотел доказать соседским мальчику и девочке, что по льду можно запросто ходить — сделал три шага по блестящей поверхности пруда и погрузился в ледяную воду. Не окажись рядом друзей, он утонул бы или замерз насмерть. Нет, Рэй был умным мальчиком, самым умным во всех классах, где учился, хотя в четыре года и не знал ничего об относительной плотности льда. Он всегда был самым способным, самым многообещающим. Так как же он оказался в таком болоте? В долгах как в шелках, да еще в самых глупых долгах — по кредитным картам. Вечно без денег, на открытие выставки в музее Хай или на симфонический концерт ему вход заказан, если только какая-нибудь благодетельница не даст билет. Едва может найти приличный костюм, чистую рубашку и нормальный галстук для выходов на люди. Карьера катится под гору. Высшая каста человечества, принимающая решения на макроуровне, презирает его. Самое смелое в жизни предприятие разваливается — «пока» — из-за главного человека в банке, макродеятеля, горбуна с вытянутой, как у гончей, шеей… Почему, интересно, почти все «бизнес-лидеры» такие высокие, как Ломпри, например? В нем ведь даже с его сколиозом шесть футов пять дюймов! Может, это и есть один из основных критериев успеха, пропущенный многочисленными тестами, и именно его отсутствие и погубило Рэймонда Пипкаса? Как ему теперь выбраться из этой дыры, как спастись? Здесь, в темноте, вовсе не так уж плохо… Виолончели, гобои, фаготы и скрипки визжали, стонали и скрипели, отдаваясь в животе, и вдруг посыпатись трели флейты, ей вторили трубы, кларнеты, снова скрипка и фортепиано — всё это лилось на голову, как внезапный дождь среди солнечного дня на Багамах… но под уютным покровом темноты. В темноте женщина рядом с ним уже не была грузной пятидесятитрехлетней матроной. Это была симпатичная женщина с билетами куда угодно.

Мысли Марты крутились вокруг сцены. Интересно, кто эти люди, с таким благоговением играющие на своих инструментах? Вон та скрипачка, третья справа, на вид примерно ее ровесница, симпатичная, хотя немного расплывшаяся, и волосы не уложены… Какая у нее жизнь? Грустная, решила Марта. В детстве скрипачка считалась будущим виртуозом — стройная, уверенная в себе, задорная девочка с большим талантом, свободная и смелая душа, наделенная роковым инстинктом влюбляться не так и не в тех… а теперь ей пятьдесят, и она просто одна из ряда скрипачей на концертной сцене в Атланте. Но, по крайней мере, у нее есть талант! Даже самый пустой и одинокий дом она может наполнить музыкой! А может быть, Марта не угадала? Ей захотелось вдруг, чтобы вместо музыки в этом темном, серьезном и чуть печальном зале каждый оркестрант встал бы и рассказал о своей жизни… великолепные обещания юности, беспомощные компромиссы зрелого возраста, и наконец… В самом конце ряда скрипачей сидел помятый старик — волосы торчат клоками, серые складки кожи свисают с края скрипки, зажатой под подбородком. Наверняка одинокий, решила Марта. Они с женой жили только друг другом, но она умерла. И каждый взмах смычка стал воплем скорби. Старик кое-как перебивается уроками игры на скрипке, но к чему эта так называемая музыка? Смычок старого скрипача продолжал рыдать. У Марты выступили слезы. Две или даже три тысячи людей в концертном зале… а какое громадное одиночество… и кто кроме нее пожалел несчастного? Наверняка никто. Для окружающих одиночество — это клеймо, провал, признак неудавшейся жизни. Нарушение этикета, вечный источник неловкости. Вот во что превратилась жизнь самой Марты, когда Чарли ушел от нее, — в одну сплошную неловкость. Мария Бантинг, Летти Уизерс, Ленор Нокс, Бетти Моррисси — все они понятия не имели, кто такой Рэй Пипкас. Тем не менее, благодаря ему Марта перестала быть для них пустым местом. Скрипачи на минуту затихли. Женщина с растрепанными волосами и старик опустили инструменты. Оба смотрели куда-то вниз, наверно, следили за партитурой — или думали о своем? Что у них останется, когда музыка смолкнет? Что ждет их дома, кто ждет? Насколько Марта помнила, Бетховену тоже приходилось несладко.

А пригоршни брызг все сыпались и сыпались, постепенно превращаясь в настоящий ливень. Бетховен разошелся не на шутку, и конца этой буре не было видно. Пипкас попробовал представить себя композитором: вот он сидит за столом над бумагой с нотным станом и пытается сочинить мелодию… нет, подобное выше его сил. Ведь и большинству композиторов сочинительство давалось нелегко, даже великим, — Пипкас где-то об этом читал. Но, по крайней мере, от них что-то осталось, их детям было на что оглянуться… Если его, Пипкаса, переедет завтра какой-нибудь «линкольн», что о нем напишут? И кто, кстати, если уж на то пошло? Близкие обычно помещают платный некролог в «Джорнэл конститьюшн» — но кто именно будет это делать? Бетти? Сирья? Мастер П. П. Пипкас? Законные сыновья? Почему-то так вышло, что после разрыва с Бетти он почти не видел сыновей. Интересно, играли они еще хоть раз у того баскетбольного кольца на дорожке? Ему, Рэймонду Пипкасу, сорок шесть лет, но он даже ничтожного следа на земле не оставил… а кто-нибудь вроде Эдварда Бантинга даст лишних пять миллионов на местную больницу, и в его честь назовут целый корпус. Как же, ведь он великий филантроп — кто будет вспоминать, что свои деньги этот Бантинг заработал брокерскими аферами с препаратом от насекомых-вредителей? Здесь, на Юге, любят говорить о семье, но если копнуть поглубже — ясно, что за этим не стоит ничего, кроме денег. Можно до хрипоты рассуждать о семье, но если ты живешь в съемной квартирке на Угольных холмах, а не в особняке на Уэст-Пэйсес-Ферри, в другой части Бакхеда, — кого эта семья интересует? Что проку в длинной цепи человеческих жизней, если она ведет прямиком по покатому склону в канаву у трассы 75?

Ну-у-у… э-э-э… по крайней мере, эта женщина следит за собой, ходит в тренажерный зал, разве нет? Сколько раз упоминала о «Формуле Америки», о занятиях, которые ведет какой-то турок, Мустафа Как-его-там. Так может, она… что там говорил Микки Мэнтл? Прежде всего в женщинах важны красивые икры. Если икры в хорошей форме, то велика вероятность, что и бедра в хорошей форме; если же бедра в хорошей форме, то какой может быть живот и все остальное? А икры у Марты красивые… О хос-ссподи, ей же пятьдесят три! Расслабься, Пипкас… Это вполне может быть союз, основанный на честной взаимной договоренности. Она же не дура. В ее возрасте о детях речи не идет. Марта даст определенную свободу тебе, ты ей — если, конечно, ей будет, на что эту свободу употребить. Но что скажут люди? Женщина старше его на семь лет! Да… а сейчас-то что говорят? Хэрри Зейл открыто смеется над его стараниями по делу Крокера, а Артур рявкает так, будто он, Пипкас, не вправе совать нос в дела, которые решаются на сорок девятом этаже. Хотел бы он посмотреть, какие у них тогда будут рожи! Сейчас-то они обходятся с Пипкасом как с обычной рабочей пчелкой… Что ж, так или иначе, это надо менять!

Смычки над скрипками двигались вверх и вниз, как… ножки кузнечиков. Почему в голову вдруг пришло такое сравнение, Марта понятия не имела. Она следила, успевает ли старик скрипач на том конце за первой скрипкой… кажется, он играет сам по себе… Рэй моложе ее. Марта не знала, насколько, но в его внешности до сих пор оставалось что-то детское. Что-то слишком мягкое, пассивное. Мужчину такого типа любая властная женщина — что бы ни было источником ее властности, сильный характер или просто посредственность — легко подавит. Жена выставила его из дому! Сказала ему — убирайся, и он убрался! Не то чтобы Марта считала себя властной… Трудно быть властной, прожив двадцать девять лет с Чарли Крокером. Но что касается Рэя, тут женщине просто необходимо быть властной. Он симпатичный и отзывчивый, но ему не хватает твердости. Такой мужчина требует правильного обращения. Зато он внимателен, тебе с ним приятно и удобно. Чарли нередко коробил Марту, особенно когда начинал предаваться своим бурным развлечениям. Рэй никогда бы не сделал ничего неприятного. Хотя разве ей что-то предлагают? Они проводят вместе пятый вечер, и Рэй ни разу не пытался стать ей ближе, чем сейчас… Боковым зрением Марта различала в темноте лишь неясный силуэт. Вполне возможно, что он мечтает только о золотой звезде от «ГранПланнерсБанка» за создание своего драгоценного синдиката.

Бетховен теперь просто неистовствовал, отдаваясь у Пипкаса в животе всеми гобоями, виолончелями, ударными оркестра и одновременно вздымая под потолок очередной фонтан звуков. Все это вызывало легкий туман в голове, какое-то пьянящее и, пожалуй, даже любовное чувство. К чему оно может привести? Ни малейших предположений. Дорого ли обойдется? Вряд ли. Сильно ли она разозлится в случае чего? Не очень-то. Скорее воспримет как комплимент. Ведь он молодой мужчина. Насколько сам Пипкас мог судить, за последние двадцать лет его внешность не изменилась. Разве что пару фунтов набрал. У него даже второго подбородка нет. К пятидесяти-шестидесяти что-то случается с людьми — подбородки у них теряют форму, сливаются с шеей, щеки тоже свисают. Нет, пожалуй, если Марта сочтет это комплиментом, получится хуже всего. А что лучше всего? Никакого ясного представления на этот счет у Пипкаса не было, поскольку он не очень понимал, как далеко хотел зайти. Надо действовать по обстоятельствам. Бум-бум-бум, дрызг-дрызг-дрызг, наседал Бетховен, и опять дрызг-дрызг-дрызг. Пипкаса одолевала уютная сонливость. Краем глаза он рассматривал Марту. От ламп на сцене в зале стоял мягкий полумрак, отчего ее силуэт казался чуть размытым, будто подтаявшее мороженое. Но это всего лишь игра оттенков, искажение, вызванное светотенью. У нее красивые икры. Красивые икры, красивые икры. Руки на коленях, вот в чем сложность. Если потянуться за ее ладонью и попасть пальцами чуть дальше, может показаться, что он лезет ей между ног, и тогда вся затея превратится в отвратительный фарс. Пипкас медленно повернул голову и посмотрел на Марту уже не боковым зрением. Тусклая полоса света упала ей на руку, выхватила из темноты золотые часики и браслеты. Нет, вы только посмотрите… на одном запястье у нее, наверно, больше денег, чем вся сумма чистого дохода, которую он держал в руках за последние несколько лет. Золотой блеск дал Пипкасу какую-то видимую цель. Так — решиться ли? — а почему нет? — вперед! Он смотрел на Марту ровно ту секунду, которая была нужна для безошибочного движения. Смотреть на нее, когда их руки соприкоснутся, он не хотел. Почему? У Пипкаса не было ответа на этот вопрос… наверно, он просто не знал, что хотел бы выразить этим взглядом. Пальцы нащупали рельефный металл браслетов и витых цепочек на запястье Марты, потом накрыли ладонь. Марта могла убрать руку — но не сделала этого. И не стала недоуменно оборачиваться. Ее ладонь подалась, когда Пипкас переплетал свои пальцы с ее пальцами.

Ого! Здраствуйте-пожалуйста. Что он задумал, интересно? В голове у Марты кипело, но не от эмоций, а от стратегических выкладок. «Мне уже давно не шестнадцать. Если я не возражаю против такого невинного прикосновения, это намек на нечто гораздо большее, хотя я и не вполне уверена, на что именно. Однако если я отниму руку, даже самым шутливым жестом, то этим откажусь от всего, что мне может дать общество Рэя. А если вдруг зажжется свет и все увидят меня за руку с мистером Рэймондом Пипкасом из „ГранПланнерсБанка“, я со стыда сгорю. Почему? Не могу точно объяснить. Рука у него приятная, большая и теплая. Может, слегка пожать ее?» Не стоит, решила Марта, — она просто не знала, что означало бы это пожатие. Может, посмотреть на него? Но как посмотреть? Тепло? Благодарно? Нежно? Или иронически подняв брови, словно говоря: «Это только игра, да, Рэй?» По правде говоря, она сама толком не знала, что хотела бы сказать взглядом или пожатием. Не поворачивая головы, Марта скосила глаза как можно дальше. И увидела боковым зрением, что Рэй тоже не смотрит на нее. Так они и сидели рука об руку в темноте концертного зала Художественного музея. А одинокие скрипачи пилили смычками воздух, как кузнечики.

Когда концерт кончился и они с Генриеттой застряли в людском потоке посреди фойе, Роджер Белый сказал жене с широкой снисходительной улыбкой:

— Забавно. Ты догадываешься, почему Скотта Джоплина сунули в конец?

Разговоры о классической музыке, даже с Генриеттой, всегда напоминали ему об этом ужасном прозвище — Роджер Белый.

— Почему? — спросила жена.

— Потому что это вкусная шоколадная конфетка. — Роджер осекся. Хоть бы Генриетта не прицепилась к двусмысленному слову «шоколадная». — Это десерт, сладкое, лакомый кусочек — поощрительный приз для наших ценителей, — он слегка кивнул на толпу вокруг, — за то, что высидели Стравинского.

Роджер еще шире улыбнулся жене, будто высказал потрясающе остроумное замечание и теперь очень доволен собой. На концерте они были единственными черными, по крайней мере, других Роджер не видел, и он не хотел, чтобы остальные посетители — белые — подумали, что они с Генриеттой чувствуют себя хоть в какой-то мере неловко, приниженно, беспокойно.

— Вкусная шоколадная конфетка, да?

— Я не в том смысле, — оправдывался Роджер Белый, снова ослепительно улыбаясь. — Его задвинули в конец не потому, что он чер… афроамериканец. — Генриетта стала такой продвинутой, что ему приходилось следить за своей речью в ее присутствии. — Просто «Кленовый лист» популярен, это быстрый, веселый, жизнерадостный рэг. Надо же как-то поощрить тех, кто высидел «Весну священную». Посмотрела бы ты на вытянутые лица слушателей, если бы в конце им досталась только хорошая порция Стравинского! — Улыбка Роджера стала ярче еще на сто ватт.

— Ну, я не знаю…

— Стравинский для Атланты новый композитор, авангард, последний писк!

— Ну, не знаю…

— В Атланте это все равно что первое исполнение «Le Sacre du Printemps»[39]. Только освистать никто не посмел бы, вот и вся разница. Интересно, что бы они делали, если бы это был Шёнберг? Удавились бы с тоски, наверно, или уволили кого-нибудь.

— Скорее всего, было бы так же, как сейчас, — сказала Генриетта и придвинулась к муже поближе, чтобы не повышать голоса. — Музыка их интересует в последнюю очередь. Все думают только о Фарике и дочке Армхольстера.

— С чего ты взяла?

— Слышу. Когда мы пришли сюда, вокруг только об этом и говорили, да и сейчас только об этом и говорят.

Роджер огляделся… Черт возьми… Несомненно, жена права… А ведь его фотографии трижды печатали в газетах, и кадры пресс-конференции показали все доступные в городе телеканалы. Люди… узнавали его! Он старался стоять как можно прямее и невозмутимее. В тридцати-сорока футах от Роджера белая женщина с пышно взбитыми волосами смотрела прямо на него. Она улыбнулась. Роджер не знал, улыбаться ли в ответ. Не оборачиваясь, женщина потянула за рукав своего спутника, что-то сказала ему, и он тоже посмотрел на Роджера. Роджер отвел взгляд — ему стало неловко смотреть на них, не зная, как отвечать на их взгляды и стоит ли вообще отвечать. Он вздохнул. Ясно, это вирус звездной болезни, но он не поддастся. Он построил свою карьеру по совершенно другому принципу. Роджер захотел поделиться с Генриеттой своим наблюдением. «Смотри, вон те белые, что шепчутся, — как ты думаешь, может, они… узнали меня?» — Он уже открыл рот. Нет, только кретин будет так прямо спрашивать. Можно представить себе, какое ржанье раздастся в ответ!

Пока они медленно двигались вместе с толпой белых к воронке выхода, Роджер бросал взгляды по сторонам… и теперь был уверен, что на него смотрят. Его узнают. Это было совершенно новое ощущение. Он не мог больше держать его в себе. Роджер захихикал.

— Что это тебя так развеселило? — поинтересовалась Генриетта.

Роджер посмотрел на нее и вдруг стал еще счастливее — из-за ее красоты. Он обнял жену за плечи. Как тепло улыбалась ему Фортуна! Не просто красивая — великолепная жена! Огромные карие глаза на фоне светлой кожи, мягкие волны французской прически — и вдобавок ко всем этим подаркам судьбы еще и внезапная известность!

Он наклонился к Генриетте и прошептал ей на ухо:

— Не оглядывайся сразу по сторонам, но я боюсь, что множество людей здесь узнают защитника Фарика Фэнона!

Генриетта отстранилась и посмотрела на мужа с таким недоумением, какого он давно не видел на ее лице.

— Прости? — сказала она. — Я не уловила. Что-что они делают с защитником Фарика Фэнона?

Неуверенное:

— Узнают…

— Ты это серьезно?

— Ну, я только…

— Я не сомневаюсь, что они на тебя смотрят, Роджер, но ты случайно не хочешь узнать истинную причину?

— Ну…

— Это потому, что ты — афроамериканец.

Роджер Белый был поражен.

— Мы для них диковинка, редкое зрелище. В Атланте афроамериканцы не посещают симфонические концерты. Эти люди делают все, чтобы афроамериканцы ходили сюда и избавили их от чувства вины — только что билеты не раздают прямо на автобусных остановках в Блаффе, — и все-таки афроамериканцы сюда не ходят. Оглянись, сам увидишь. Они смотрят на нас, как на… на инопланетян — это самое мягкое слово, которое я могу подобрать.

— Я не… — Роджер не стал договаривать. Он совсем пал духом. Видимо, Генриетта это почувствовала — она взяла мужа под руку, прижалась к нему плечом и сказала:

— Прости. Я не хотела тебя огорчать. Просто ты держишься молодцом, и я не хочу, чтобы ты обманывался на этот счет. Я так горжусь тобой.

Роджер не ответил. Впервые ему стало ясно, как Генриетте отвратительны их культпоходы в Художественный музей. Он показался себе бесчувственным чурбаном — столько раз таскать жену на эти «мероприятия» белых…

Только в одном она ошиблась. Его действительно узнают, черт возьми!

ГЛАВА 27. Ширма

Чарли почему-то представлял себе операционную в виде большого белого амфитеатра, где все ослепительно блестит, — внизу овальная площадка, белые стены футов шесть-семь высотой, а над ними театральные кресла с высокими спинками, в которых сидят доктора в белых халатах и наблюдают за ходом важной операции, или «процедуры», как выражался Эммо Тудри. На самом деле операционная оказалась похожа на тот небольшой закуток, который есть в каждом офисе, — небольшое помещение с ксероксами, машинами для резки бумаг и прочей офисной техникой. Чарли это напомнило ту комнату в «ГранПланнерсБанке», где проходила первая проработка, но никаких неприятных чувств воспоминание не вызвало. Весь этот кошмар сейчас был словно… отгорожен от него… стеной, плотиной… неважно.

Чарли вообще почти ничего не видел. Он лежал на каком-то узком, жестком столе, а над грудью у него поставили ширму в ярд высотой, чтобы не было видно манипуляций с коленом. Ниже пояса он ничего не чувствовал. Сделали эпидуральную анестезию. Чарли понятия не имел, что значит «эпидуральная», но не все ли равно… Вокруг множество трубок, какие-то торчат из него, какие-то в него вонзаются… Рот и нос накрывает кислородная маска.

Ж-ж-ж-и-и-и-и-и-и-и, — раздался тонкий жалобный визг, будто включили дисковые пилы на целлюлозном заводе, где работал отец, и позвоночник затрясся от вибрации. Эммо — скорее всего, Эммо — обрабатывал концы его бедренной и большой берцовой костей, там, где они соприкасались в колене. Надо было избавиться от «остеоартрозной массы», как Эммо с видимым удовольствием называл эту дрянь, но Чарли уже не раздражали интонации молодого врача. Потом в кости должны были вставить новые наконечники из кобальт-хром-титана… или титан-хром-кобальта?.. какая разница… сделают новый сустав, проложат… как там его… полимером с высоким молекулярным содержанием… или весом… сейчас уже не вспомнить, ну и ладно. Какой-то пластмассой, заменяющей хрящи и прослойку между костями… Ж-ж-ж-и-и-и-и-и-и-и… Там, внизу, что-то пилили в ноге, но Чарли было даже приятно, когда от вибрации мелко сотрясался позвоночник.

Он слышал голоса врачей за ширмой. Эммо то и дело громко спрашивай: «Как он?», и сестра отвечала откуда-то сзади: «Все замечательно».

Потом из-за ширмы вышел сам Эммо. На голове у него был какой-то металлический каркас, обтянутый бледно-зеленой пленкой с прозрачным окошком. Сквозь него просматривалась лицо хирурга.

— Чарли, все идет хорошо, — странный шлем слегка приглушал голос. — Как мы себя чувствуем?

Чарли терпеть не мог покровительственного медицинского «мы», но сейчас разве до того? Эммо был похож на космонавта.

— Эм-мо, — Чарли понимал, что речь у него замедлена, — вы похожи… на…

— На космонавта?

Обидно было вот так узнать, что его замечание уже сто раз высказано, но секунду спустя это уже не задевало Чарли.

— Да-а, — сказал он.

Эммо повернулся к нему спиной, и Чарли увидел спускающиеся с плеч врача резиновые трубки, ребристые, как меха аккордеона.

— У нас специальная подача воздуха, как у настоящих космонавтов. Воздух очищенный. Таким образом исключается риск занесения в рану возбудителей инфекции. Так как мы себя чувствуем?

— Хорошо! — сказал Чарли. — Гораздо лучше, чем сегодня утром. — Он заглянул в лицо хирургонавта под шлемом, ожидая похвалы за бодрость и стойкость во время такой серьезной операции.

— Сейчас мы будем ставить на место новые части вашего организма, новый сустав, — сообщил Эммо из-под маски. — Вы услышите удары молотка, но не волнуйтесь, ничего страшного. Все пройдет абсолютно безболезненно.

И опять исчез за ширмой.

Чарли отметил тот факт, что он действительно чувствовал себя… хорошо. Он лежал распластанный на столе, повсюду торчали трубки — на сгибе локтя, у кончика пальца, в позвоночнике, в уретре, у лица с кислородной маской… нижней половины тела будто вовсе не существовало… но он чувствовал себя хорошо. Как хотелось продлить это состояние и дальше… да что там дальше, как можно дольше, до бесконечности! Ширма над грудью — именно то, что ему было нужно от этой операции. Он был скрыт от мира, мир был скрыт от него, и время остановилось. Как удивился Эммо, когда Чарли позвонил ему и сказал, что хочет оперироваться… прямо сейчас! Немедленно! Как можно скорее! Операция отрежет его от этого мира на… хотя бы на несколько недель… Не будет никаких дел, никаких обязательств, никаких дилемм… он просто не сможет чем-то заниматься… и никто ничего не потребует… не будет никакого Инмана… никакого Зейла… Операция — вполне уважительная причина для отступления с поля боя. «Я тут ни при чем! От меня ничего не зависит!» А если «возбудители инфекции» все-таки попадут в рану, если воспалится костный мозг, — что может случиться при самом худшем раскладе? Господь смилуется и заберет его…

Раздались удары молотка, и Чарли почувствовал их. Глухие безболезненные толчки отдавались в позвоночнике, даже в затылке. Били металлом по металлу, по чему-то более крупному, чем шляпка гвоздя. Эммо вставлял металлические наконечники в живые кости, бедренную и большую берцовую. Похоже на стройку… эти «жжж-иииии» электрических пил, «бинг-бинг-бинг-бинг» молотка… как на стройплощадке, а уж он, Чарли Крокер, кое-что знает о стройплощадках. Он сделал свое правое колено стройплощадкой, заключил на него контракт… но продолжить сравнение оказалось не под силу. Голова разболелась, и потом, какой толк от всех этих умствований?

В послеоперационной палате Серена и Уолли смотрели на него сверху вниз… вот она, спокойная новая жизнь в горизонтальном положении. Чарли лежал на узкой каталке с поручнями по бокам. Правое колено возвышалось под простынями высоким холмом. Ниже пояса он до сих пор ничего не чувствовал.

— Ты все время был в сознании, пап? Не спал? — спросил Уолли.

— Да-аа, — сказал Чарли. — Я ничего… не чувствовал, но слышал… как пилят… стук молотка… настоящая стройплощадка. — Он улыбнулся. Хотел показать себя парнем что надо. — Очень интересно.

— Ты знаешь, сколько длилась операция? — спросила Серена.

— Не-е-е, я, кажется… перестал следить за временем.

— Чуть больше трех часов, — сказала Серена. — Эммо говорит, все прошло очень хорошо.

Серена легонько гладила мужа по руке, той самой, куда была воткнута игла капельницы. Чарли до сих пор чувствовал себя виноватым, когда Серена оказывала ему какие-то знаки внимания при Уолли, но решил, что сейчас такая малость не в счет. Из-под короны пышных черных волос ее синие глаза смотрели с такой нежностью, какой он давно в них не видел.

— Ты волновался, пап?

Уолли действительно это интересно, или он просто поддерживает разговор? Чарли вдруг понял — он не знает своего сына настолько, чтобы чувствовать такие вещи, и никогда уже не узнает. Ну так что ж… Мы делаем лишь то, что в наших силах, сколь бы ничтожным это ни было.

— Не, — сказал Чарли, — вообще-то я неплохо себя чувствовал… устал только немного… Пришлось рано встать… есть нельзя было… да и пить… но я был в норме… — Он вдруг показался самому себе сильным, добрым, великодушным — парнем что надо. — Знаешь, что я тебе скажу… медсестры здесь потрясающие… об этом всякое рассказывают… но мне жаловаться не приходилось… В этой больнице медсестры заходили каждые пять минут… смотрели, не нужно ли мне чего-нибудь. Когда пришло время отправляться в операционную, я так расслабился, будто гулял… в парке…

Вскоре появился Эммо Тудри. Он все еще был в своей светло-зеленой униформе, но без шлема. Чарли подумал, что хирурги, наверно, любят ходить по больнице в этом комбинезоне, чтобы все видели — они только что из операционной, с медицинской передовой. Хотя это была только мимолетная мысль. Какая разница, в чем пришел Эммо Тудри.

Эммо склонился над каталкой и с отеческой улыбкой сказал:

— Ну что, Чарли? Теперь вы биоробот.

— Я слышал, как вы меня пилили за ширмой и стучали молотком. Будто на стройплощадке. — Он вспомнил, что уже говорил это Серене и Уолли, но кому какое дело?

— Надо же было удостовериться, что все детали встали на место, — ответил Эммо с той же отеческой улыбкой.

— Я ваш молоток хребтом чувствовал, — сказал Чарли. — Толчки отдавались по хребту до самой головы.

— Это нормально. Все шло строго по плану. Единственное, некротической ткани оказалось немного больше, чем я ожидал, но с вами все будет в порядке. Скоро через скакалку начнете прыгать.

Чарли снова захотелось показать себя парнем что надо, не каким-то там хлюпиком, а идеальным пациентом, внимательным ко всем вокруг.

— Эм-мо, — все еще медленно сказал он. — У меня к вам есть… одна просьба.

— Какая, Чарли?

— Пожалуйста… поблагодарите от моего имени медсестер.

— Медсестер?

— Да-а-а… Они заходили ко мне… каждые пять минут… до того, как меня отправили в операционную. И они так меня успокоили… к тому времени… что я будто собрался… на прогулку в парк… Они просто замечательные. Пожалуйста, передайте им это от меня.

Эммо улыбнулся. Потом поджал губы, опустил глаза и закивал, будто соглашаясь с теплыми чувствами, которые только что выразил его идеальный пациент.

— Я непременно передам. Они и правда замечательные, и я передам, что вы так о них отзывались. Но должен сказать, что демерол не менее замечательный…

Уолли засмеялся. Чарли сперва не понял, почему. Он перевел взгляд на Серену — та еле сдерживала улыбку. Шутка Эммо дошла наконец сквозь демероловую дымку до его пациента. Уолли хихикал, Серена изо всех сил старалась сдержаться, а Эммо улыбался мудрой, всезнающей улыбкой.

Почему он, Чарли, должен терпеть насмешки Эммо Тудри? Но, с другой стороны… какая разница.

К северу от железной дороги Шамбли до сих пор похож на обычный провинциальный городок, каким он был до нашествия азиатов. По старой части города Конрад и шагал этим солнечным июньским утром. От постоянной тревоги и недосыпа в голове стоял туман. Конрад думал, что вряд ли вынесет еще одну ночь на улице Медоу-Ларк — в жаре и духоте, среди десятка, двух десятков вьетнамцев — бог знает, сколько их там. Лежишь на полу скрюченный, прижав к животу сумку со всем своим имуществом, чтобы не лишиться его, слушаешь бесконечное тарабарское «сяу-унг-нгонг-ляу», просыпаешься по четыре, пять, шесть раз за ночь.

Еда вскоре тоже стала проблемой. От тех полутора тысяч, что дал ему Кенни, осталось двести семьдесят два доллара. Если и дальше питаться в закусочных на Бьюфорд-Хайвей, не успеешь оглянуться, как последние деньги растают. Конрад вдруг без всякой причины вспомнил о джипе, который позаимствовал с армейской стоянки (слова «украл» он избегал даже в мыслях), и его захлестнуло острое чувство вины. Может, кто-то и простил бы — Зевс, например, — что он взял посреди ночи армейскую машину, но в маленьком городке вроде Шамбли такое «заимствование», «присваивание», «взятие на время» никто не счел бы простительным.

Укол совести при этом случайном воспоминании заставил Конрада задуматься, как он может выглядеть сейчас в глазах жителей Шамбли. Коротко стриженный смуглый молодой человек с тонкими чертами лица, чисто выбритый (сегодня удалось пробраться в ванную), в синих джинсах, рубашке-поло, темно-синей ветровке и тяжелых ботинках, до сих пор сверкающих новизной… в руках обычная сумка… ничто не должно привлекать внимание, удовлетворенно заключил Конрад… если не считать того факта, что кроме него в этот час на улице не было ни души!

И тут же, словно его опасение материализовалось, Конрад услышал, как сзади к нему подъезжает машина. Двигатель ворчал все ближе и ближе. Оглянуться Конрад не осмеливался. Боковым зрением он видел, что машина уже совсем рядом. Что естественнее — не обращать на нее внимания или повернуться? Ясно ведь, ты не мог ее не заметить. Решай!

Конрад повернул голову. Ну конечно, патрульная машина — табличка на лобовом стекле, надпись на дверце: «Полиция Шамбли». Полицейский за рулем — коренастый, в больших очках, как у летчика, — улыбался Конраду… только улыбался и вел машину рядом с ним, параллельно его шагу. Конрад уже лихорадочно искал ответ на неизбежный вопрос — почему полицейский так себя ведет? Тем временем надо было принимать еще одно решение: что лучше — смотреть на него и остановиться, смотреть на него и продолжать идти или отвести глаза и идти? Решай!

Конрад кивнул полицейскому с нейтральной и, как он очень надеялся, невозмутимой улыбкой, потом отвернулся и продолжал идти. Машина по-прежнему ехала рядом с тротуаром параллельно его шагу. Что теперь? Не обращать внимания или?.. О Зевс! Решай!

— Куда вы направляетесь? — «Кда вы направлятес-сь?»

Конрад повернулся к нему и остановился. Полицейский смотрел с улыбкой. Только не сглатывать судорожно, не моргать. В памяти что-то мелькнуло… скорей!

— Я ищу магазин, где продают старые вещи. Называется «Всякая всячина».

Воротничок рубашки туго охватывал короткую шею полицейского. Он продолжал улыбаться и смотреть на Конрада. Конрад тщательно следил за выражением собственных глаз, за готовым дернуться горлом. Именно сейчас этот человек решает, проверить его или отпустить. Наконец:

— Тот, что на соседней улице? — «На сысеней ульце?» — Вон поворот направо, два квартала в ту сторону. — Он показал направление. Улыбка погасла. — Щслива! — И… подмигнул, нажимая на газ. Подмигнул, словно говоря: «Ох, не верю я тебе, парень, но так и быть, иди».

Сердце у Конрада ухало где-то в горле. Лучше на всякий случай действительно зайти в эту «Всякую всячину», вывеску которой он мельком заметил еще в первый день после приезда.

Магазин помещался в ветхом деревянном доме на углу. Из фасада вынули часть досок, чтобы сделать витрину. Ассортимент оказался получше, чем на блошином рынке, но ничего особенного. Явной гордостью хозяев был висящий в витрине старый велосипед модели «Дж. С. Хиггинс», чуть-чуть тронутый ржавчиной.

За дверью, в комнате с деревянными стенами, которые не красили уже лет тридцать, мужчина и женщина. Оба пожилые, чудовищно толстые. Старик сидел за столом в дальнем углу и читал какой-то проспект. Заметив Конрада, он поднял голову — в щелях на месте отсутствующих зубов показался язык. Старые брюки из синей саржи, засаленные на коленях и по бокам, явно с трудом застегнуты под выпирающим животом. На старухе за прилавком широкое платье без рукавов, видимо, сшитое собственноручно. Оно ничуть не скрывало бугристые телеса, жировые складки, отвисшие комки сала на руках. Белая с синюшным оттенком кожа, редкие седые пряди волос, пятна лихорадочного румянца. Вокруг — на полках, в коробках у стен — лежал товар. Тусклое серебро, в основном ложки и ножи, мятые рождественские открытки в викторианском стиле, разномастные чашки с ручками в виде изгибающихся нимф, неровные пачки «Нэше-нал джиегрэфик»… чернильницы с поцарапанными серебряными подставками… пара женских резиновых галош с бахромчатыми краями… побитый молью лисий воротник — лиса держит во рту кончик собственного хвоста… одним словом, хлам. Конрад мало что знал об антикварных магазинах — говорят, в грудах такой рухляди можно найти что-нибудь ценное, — но мысль эта его не воодушевила. В комнате стоял сильный, чуть кисловатый запах, чем-то напоминавший Конраду… только вот он никак мог вспомнить, что. Захватанные серо-зеленые обои порвались на углах, открывая настоящие археологические слои своих разноцветных предшественников.

Пожилая женщина смерила Конрада взглядом и сказала, чуть вызывающе наклонив голову:

— Помочь, молодой человек? — И снова задвигала челюстями.

— Меня интересует велосипед в витрине.

— «Дж. С. Хиггинс»? Хар-рошая вещь.

— И сколько стоит?

— Сотню долларов. Шины накачаны. Хошь прям сичас садись и поезжай.

Она перекатывала во рту какой-то комок. Потянулась за лампу с подставкой, украшенной четырьмя ионическими колоннами, достала бумажный стаканчик с эмблемой «Макдональдса» и сплюнула туда. Жевала табак.

— Это для меня дорого, — покачал головой Конрад. — Ездить на чем-то надо, но… — Он не стал заканчивать фразу и еще раз покачал головой.

— Сколько ты можешь дать за него, сынок? — спросила женщина.

Старик в своем углу харкнул. Конрад бросил взгляд в его сторону — у старика в руках тоже был бумажный стаканчик. Он убрал его за большую черно-белую фотографию бейсболиста по имени Сесил Трейвис, взял другой и поднес ко рту. По комнате поплыл сладковатый запах виски, бурбона или хлебной водки.

Пары спиртного примешивались к еще более отвратительному запаху — так пахла бедность. Когда глаза привыкли к полумраку комнаты, Конрад заметил пузатую печь, полускрытую огромной тушей старика. Изогнутая труба шла в стену. Вот в чем причина острого кислого запаха — топят углем.

— Я точно не знаю, — ответил Конрад старухе. Сам еще не понимая, почему, он почувствовал к ней доверие. — Мне нужно на чем-то ездить, но еще я ищу, где бы остановиться.

Старуха обменялась взглядом со стариком и спросила:

— Где ж ты хошь остановиться?

— Комнату какую-нибудь ищу. Недорогую.

— А сичас где живешь?

— У друзей, там, на шоссе. Но у них места не хватает.

— В Шамбодже? — фыркнул старик.

— Не знаю, — Конрад не хотел развивать эту тему. — Вроде они говорили — Шамбли.

— Хм, — удивился старик, — обычно узкоглазые так не говорят.

— В этом доме уж четвертое поколение наших живет, — сказала женщина. — Мангерсов то есть, нашей семьи. Прадед наш — мой и Брата, — она кивнула на старика, — воевал в Гражданскую. Правда, особо бравым молодцом никогда не был. В пехоте воевал, начал с рядового, дрался при Чикамоге, при Атланте, при Джонсборо. При Джонсборо его и ранили. Майором уж тогда был. В боях-то звания давали быстро. А мама наша училась в колледже Агнес Скотт[40], два года целых.

Конрад не нашелся, что ответить на эти откровения.

— Надо же, — сказал он, будто приятно удивленный.

— Хошь ты лопни, не понимаю, как это в город вдруг узкоглазые понабежали, — заключила старуха.

— Понимаешь, понимаешь, Сестра, — сказал Брат. — Это все птицефабрика в Нолтоне. Ни один белый ни в жисть там вкалывать не стал бы, да и ни один черный, по нонешним-то временам. Так они и понавезли узкоглазых, только были не дураки селить их в Нолтоне, вот и пихнули к нам в Шамбли да в Доравиль.

— Э-э-э, по правде сказать, у меня еще одно затруднение, — вставил Конрад. — Я ищу работу. На птицефабрику меня возьмут?

— Не-не-не, — махнул рукой Брат, все время массирующий языком десны на месте выпавших зубов. — От одной вони тут же грохнешься без памяти.

— От какой вони?

— Тыщи куриц смердят — их там тыщи, можешь мне поверить — тыщи куриц со вспоротыми брюхами.

— Ты в церковь ходишь, сынок? — спросила Сестра. Конрад растерялся. Сам вопрос говорил о том, что лучше ответить утвердительно. И он рискнул.

— Я хожу в церковь Зевса.

— В церковь Зевса? — удивилась Сестра. — Мы тут о такой не слыхали.

— Это случаем не церковь «Перекресток Сиона»? — спросил Брат.

— Нет, Зевса, — сказал Конрад. — Она появилась во времена Нерона, римского императора.

— И где ж ты тут такую найдешь? — спросила Сестра.

— Это всегда трудно, — согласился Конрад. — Их вообще-то немного.

— А мы с Сестрой методисты, — сказал Брат. — Мама с папой состояли в ОБЕ, а мы вот методисты.

— В ОБЕ?

— В Объединенном Братстве Евангелистов, — пояснил Брат, — но мы с Сестрой перешли к методистам. Мне в методистской церкви только одно не по душе — гимны. Писал их по большей части Джон Уэсли[41], а он не мастак это делать, если взять мое мнение. Вот у англиканской церкви гимны так гимны, это я понимаю. — И он запел:

Господь Саваоф,

С нами пребудь,

Наставь нас на путь,

Наставь нас на путь,

На-ааа пу-уууть…

У старика неожиданно оказался приятный тенор, покрывший в этих нескольких строчках две октавы.

— А в вашей церкви Зевса хорошие гимны?

— Да не особенно, — сказал Конрад.

— Ну вот, я ж говорил. По части гимнов англиканская церковь всех за пояс заткнет. — И опять запел:

Господня сила как гранит,

Стеной нас защищает.

Он при потопе нас хранит,

Болезни исцеляет.

— Вот еще что мне интересно, — продолжал старик, — кто в англиканскую церковь ходит, тот англиканин. Кто в методистскую — тот методист. А те, кто ходит в церковь Зевса, как называются? Зевсисты?

— Нет, стоики, — пояснил Конрад.

— Стоики, значит?

— Да. Обычно считают, что стоики — это те, кто может вынести долгие страдания и не жаловаться. На самом деле это целая религия.

— На христиан не похоже, — заметил Брат.

— Это дохристианская религия, — сказал Конрад. — Стоики оказали влияние на раннее христианство.

— Ну что ж, — Брат пригляделся к Конраду, — а какой работой ты раньше кормился?

— Фуры грузил, работал на складе, на стройке — но никакой особой профессии у меня нет. Мне любой заработок подойдет.

— На грузчика ты вроде не тянешь, — усомнился Брат. — Ну-ка, руки покажи.

Конрад вытянул вперед руки с растопыренными пальцами.

— Извини, беру свои слова обратно. Сестра, ты посмотри на… тебя как зовут, парень?

— Конни, — сказал Конрад, — Конни Де Кейзи.

— Ну, слава те, Господи! — воскликнула Сестра. — Молодой человек не только имя называет, но и фамилию — редкость по нонешним временам! А то у парней да девок нынче точно и нет фамилий. Будто наркотиками промышляют, ей-богу. Ладно, это в сторону — а старики твои где?

Конрад опять растерялся.

— Оба уже умерли.

— А приехал откуда? — продолжала Сестра.

— Да я много где жил. В последнее время — в Мейконе.

— И где ты жил в Мейконе?

Хорошо, что он запомнил адрес на фальшивых водительских правах.

— Двадцать седьмой квартал, Сайприс.

— Не, такого не знаю, — сказал Брат.

— Так ты, значит, комнату ищешь? — спросила Сестра.

— Да.

Сестра посмотрела на Брата и, видимо с его одобрения, сказала:

— Так у нас есть свободная, иногда сдаем. На третьем этаже.

— Сколько она стоит?

— Семьдесят пять долларов.

— В неделю?!

— Нет, в месяц. И хорошо бы деньги вперед.

Сестра повела Конрада по плохо освещенной лестнице — на каждой ступеньке у стены помещалась стопка «Атлантик Мансли» бог знает какой давности. На втором этаже Конрад заметал две убогие комнатки, до того заваленные пыльными книгами, журналами и прочим старьем, что линолеум виднелся только в узких проходах от дверей до кроватей. Третья дверь вела в маленькую ванную со старой треснувшей раковиной.

Подъем на третий этаж давался Сестре нелегко. Она пыхтела и перебиралась со ступеньки на ступеньку, поворачиваясь боком то в одну сторону, то в другую.

— Лестницы в этом доме… меня когда-нибудь прикончат… как пить дать…

Третий этаж оказался под самой крышей. Несколько кладовок со слуховыми окнами до того забиты… вещами, что войти туда можно было с большим трудом. Свет в маленьком коридорчике давала прикрученная к потолку лампочка под самодельным абажуром из пергаментной бумаги. Сестра подвела Конрада к порогу комнатки. Через узкое слуховое окно без всяких штор в комнату лился яркий свет. Здесь пол был не так плотно заставлен коллекцией «Всякой всячины», которую неустанно собирали Брат и Сестра, — хлам просто сваливали где попало. Под скатом крыши стояла узкая кровать, более узкой Конрад в жизни не видел, обычная односпальная была куда шире, — облупившийся металлический каркас и вышитое вручную, но пыльное и сильно линялое покрывало. По краям его придерживали подставки для ламп, занимавшие половину кровати.

— Кое-что надо бы сложить в сторонку, чтоб не мешалось, — сказала, пыхтя, Сестра, — но кровать тут добрая, прочная, а такого стеганого покрывала никто и за сто лет не сделает. Уф, жарко как. — Одной рукой она смахнула вот-вот готовую сорваться с носа каплю пота, другой вытерла лоб.

Комнатка была душная, с обеих сторон придавленная скатами крыши. Однако что-то подсказывало Конраду, что безработный и вдобавок измученный бессонными ночами беглый заключенный вряд ли найдет в ближайшее время что-то лучше, тем более за семьдесят пять долларов в месяц. Кроме того — хотя он вряд ли мог выразить словами эту острую тоску — здесь рядом будут… живые души… будет с кем поговорить! Пусть даже это всего лишь пара пыльных старых крыс, копающихся в разном хламе. Да, они старые, нудные, болтливые, неповоротливые, у них свои причуды, они жуют табак и сплевывают в бумажные стаканчики, но у них добрые сердца Конрад успел уже пожить там, где все молоды и брызжут энергией, а сердца сплошь гнилые. Это место называлось Санта-Рита.

Рассчитавшись с Сестрой за первый месяц, Конрад принялся «складывать в сторонку» барахло. Только и надо было, что перенести его под противоположный скат крыши, но на это ушло часа три. Потом он снял ботинки, лег на пыльное покрывало, закрыл глаза, прислушался к стуку собственного сердца и поздравил себя с удачей. Отдельная кровать! На целых тридцать дней! О Зевс!

Отдельная кровать, и в кармане джинсов еще сто девяносто семь долларов.

День второй. Демерола больше не дают. Кончились погружения в бездумную наркотическую невесомость, в царство «Всё равно». Чарли стал сплошным огромным коленом, горящим адской болью суставом с приложениями: голенью и бедром правой ноги, туловищем, левой ногой, руками, шеей, измученным мозгом и мочевым пузырем, из-за которого приходилось терпеть унижение — под него подкладывали судно.

Чтобы хоть как-то спасти свой статус, отнюдь не украшаемый положением пациента после операции — этого пассивного человеческого материала, на котором высшие существа оттачивают свое врачебное искусство, — Чарли носил, не снимая, роскошный халат из тайского шелка, ярко-синий с белым рисунком. Чистый благородный цвет королевской одежды должен был внушить всем и каждому почтительный страх перед магнатом атлантской недвижимости. Однако регифобией, если таковая вообще встречается, здешние эскулапы не страдали. Эммо Тудри продолжал относиться к Чарли, пациенту на двадцать лет старше себя, словно снисходительный папаша, которого лучше слушаться по-хорошему, пока он не рассердился. Чего стоит одно только предписание Эммо подчиняться инструктору по лечебной гимнастике, женщине с ястребиным профилем, от которой все шутки и комплименты Чарли отскакивали, словно от стены. Она заставляла его делать множество мучительных упражнений с коленом, даже вставать с постели и ковылять до двери палаты с жалкой алюминиевой тростью в качестве единственной поддержки. При каждом шаге эта трость звякала по полу и скрипела. Возвращаясь к кровати, Чарли шумно дышал, как собака, только что язык не высовывал.

Он чувствовал себя обманутым. Эммо Тудри рассказывал об операции, словно о плотницкой работе. Модели костей и хрящей у него на столе казались просто механической конструкцией. Отпилим вот этот кусочек пластмассовой детальки, вставим вон тот блестящий титановый наконечничек, подложим такую специальную прокладочку вот тут и вот тут — а на самом деле этот сукин сын пилил и строгал живое тело! Вгрызался пилой в его бедренную кость, берцовую кость, — с кровью, клетками, нервами, молекулами, ДНК… насчет ДНК Чарли сомневался, но нервы там были, это точно. Разрез на схеме выглядел как плотная красная трубка, зажатая с двух концов наложенным крест-накрест пластырем. Но эта красная трубка — его плоть и кровь, и кожа вокруг зашитой раны, казалось, вот-вот лопнет.

Чарли старался сосредоточиться на прооперированном колене, на горящем шве, на боли — уж боль-то явно должна была отвлечь его от всех остальных неприятностей. К ноге прикрепили маленький аппаратик под названием НПД — «непрерывное пассивное движение», который автоматически, хочешь не хочешь, сгибает колено. Боль адская. Зачем терпеть такие страдания, если ты только и мечтаешь о том, чтоб Господь поскорее прибрал тебя? Где-то там, снаружи, может быть, в эту самую секунду черный адвокат Фарика Фэнона, одетый как английский дипломат, планирует пресс-конференцию, на которой он, Чарли, должен будет надеть слащавую маску расовой гармонии и разглагольствовать о нелегкой жизни нахала Бомбардира — подло предавая Инмана Армхольстера. А если он откажется от сделки, дынеобразный Зелл (или Зейл?) из «ГранПланнерсБанка» отберет у него всю недвижимость, начиная с Терпмтина.

На ноге заработал чертов НПД, колено согнулось, боль обожгла каждый нерв — Чарли сморщился и застонал. Но вскоре все опять вернулось… Инман, Зелл-Зейл, юрисконсульт Белл снова всплыли в памяти, требуя внимания.

С четырех часов дня до полуночи и с полуночи до восьми у Чарли были личные медсестры, но с восьми утра до четырех он обходился без них. Днем было так много суетящихся вокруг врачей, ассистентов, санитаров, посетителей и уборщиков, без конца намывающих пол, что личная медсестра уже ни к чему. Да и вечером-ночью не больно-то она и нужна. Но личная медсестра — как роскошный синий халат. Еще одно свидетельство того, что ты не просто старый пердун, прикованный к больничной койке. Чарли даже набок повернуться не мог, боясь потревожить колено. Чтобы сменить позу, надо было нажатием кнопки поднять изголовье кровати или взяться за поручни, висящие над грудью, подтянуться и переместить свою тушу на пару дюймов. Последняя процедура вскоре стала ритуалом приветствия посетителей, своеобразной заменой вежливому вставанию им навстречу. Правда, посетителей он не жаждал. Чем меньше напоминаний о внешнем мире, тем лучше, хотя он еще не дошел до таких прямых формулировок. В палату допускались только Серена, Уолли, Маг и Маргерит.

Днем пришел Маг. Вид у него был такой же бледный, как всегда, — запавшие щеки, свободно висящий на шее воротник рубашки, — но титановые прямоугольники очков чуть не задевала широкая, совершенно не свойственная этому живому компьютеру улыбка.

Чарли взялся за поручни над кроватью, сдвинулся на полдюйма выше, морщась от боли, и сказал: «Привет, Маг» совершенно бесцветным голосом — в своем теперешнем состоянии он даже представить не мог, как можно кому-то или чему-то радоваться.

Маг придвинул к кровати больничный стул с клеенчатой обивкой и уселся, все еще пряча в уголках рта отголосок улыбки.

— Ну, Чарли, как идут дела? Поправляетесь?

— Медленно. Это на словах у них всё легко и просто.

— Я слышал, такая операция требует высокого болевого порога.

— Да, порога и… как там… ангельского терпения.

— Ну, я вас немножко порадую, Чарли. Вернее, у меня есть новости и хорошие, да, и плохие. С какой хотите начать?

— Пусть лучше сперва будет сюрприз.

— Ладно, обеспечим. Не знаю, почему, — я им запросов не посылал, — но «ГранПланнерсБанк» приостановил свою поэтапную агрессию. Они отозвали собак! Целую неделю от банка не было слышно ни звука, — сиял Маг.

Чарли понимал — сейчас надо изобразить радостное удивление, чтобы хоть немного подыграть ликующему финдиректору, — но был не в силах притворяться. Его душила совесть. Собак отозвали потому, что он согласился предать Инмана Армхольстера.

— Хорошо, — хмуро сказал Крокер, и это прозвучало как «слишком поздно» или «слишком мало». Улыбка Мага погасла.

— А вот плохая новость — плохая не для нас конкретно. Скорее она подпадает под категорию плохих новостей в целом. Вы знаете об этом случае с Фариком Фэноном, обвинением в изнасиловании и так далее?

Чарли кивнул.

— Так вот, вы ни за что не догадались бы, кто эта девушка. — Титановые сканеры светились тысячью ватт.

— Кто? — спросил Чарли без всякого выражения.

— Элизабет Армхольстер. Дочь Инмана Армхольстера. — Уже две тысячи ватт.

Чарли покачал головой и сжал губы. Маг, конечно, счел это выражением сочувствия и жалости.

— Откуда ты знаешь? — спросил Крокер.

— Прочитал на одном Интернет-сайте. Вообще ситуация странная — фамилию девушки больше нигде не называют. Ни в «Джорнэл конститьюшн», ни по телевидению, но весь город только об этом и говорит, и весь Интернет тоже. Известно немало случаев, когда имя жертвы изнасилования тщательно скрывают, но я никогда не слышал, чтобы изнасилованию подвергалась дочь такого известного человека.

Чарли отвел взгляд и снова покачал головой. Сплошные угрызения совести, один приступ за другим.

— Самочувствие у вас не очень-то, да? — спросил Маг.

— Есть немного. — На самом деле он был глубоко подавлен. Тем не менее, Чарли еще раз взялся за ручки над головой и приподнялся на несколько дюймов. Хотел показать Магу, что сила в нем еще осталась. Продемонстрировать свой синий королевский халат. Правда, зачем? Ни малейшего смысла. — Не стоит особо рассчитывать на эту передышку с банком. Кто знает, что у них на уме. Скорее всего, это ничего не значит.

Невероятно. Неужели он действительно хочет предать Инмана Армхольстера ради освобождения от долгов?

На столике зазвонил телефон. Маг тут же вскочил.

— Подойти?

— Да, пожалуйста, — слабым голосом. — Спроси, кто это.

Маг взял трубку, послушал несколько секунд, прикрыл ее рукой и сказал:

— Это Маргерит.

Чарли тяжело вздохнул, кивнул, закрыл глаза и протянул руку, всем своим видом говоря: «Я ужасно устал, для меня это непосильная нагрузка, но так и быть…»

— Чарли, я очень не хотела вас беспокоить, — послышался голос Маргерит, — как вы себя чувствуете?

— Так себе. Не очень.

— Слушайте, мне жутко неудобно, но опять звонил тот юрисконсульт из «Ринджер Флизом», вы его знаете — Роджер Белл, — говорит, у него срочное дело, не требующее отлагательств. Что-то насчет встречи, которая у вас была назначена или должна быть назначена на следующую неделю.

Сердце болезненно зачастило.

— И что вы ему ответили?

— То же, что и всем. Что вас нет на месте и с вами нельзя связаться, но время от времени вы проверяете состояние дел. Тогда Белл спросил, где вы сейчас находитесь. Он готов был звонить куда угодно. Очень настойчиво допытывался.

— И что вы сказали?

— Что вы никому не сообщаете о своем местонахождении.

— А он?

— Просил напомнить вам, что это дело чрезвычайной важности. Как мне действовать дальше?

— Никак. Вы сделали правильно. Так всем дальше и говорите.

Попрощавшись с Маргерит, Чарли опять вздохнул и закрыл глаза. Рука с трубкой повисла в воздухе, как бы веля Магу вернуть ее на место, что тот и сделал.

Чарли лежал с закрытыми глазами. Стоит ли их открывать? Если не открывать, то Маг подумает, что он мучается от боли или еще от каких-нибудь неприятных ощущений. Но сейчас Чарли хотелось одного… исчезнуть. Конечно, он может растянуть свое лечение еще на неделю и уклониться от пресс-конференции — но разве это выход? Разве… они, кто бы эти «они» ни были, будут удерживать готовый вцепиться ему в глотку «ГранПланнерсБанк», не получив ничего взамен? Разве он и вправду так ослабел и отупел, что решил… просто спрятаться?

И Чарли открыл глаза. Маг стоял у кровати, вопросительно глядя на него.

— Извини, Маг. Наверно, это обезболивающие. Порой от них просто вырубаешься. Лежишь, как вареный. — Крокер снова подтянулся повыше. Хотел показать Магу, что все еще владеет собой. Но тут же ушел головой в подушку и невольно застонал. На лбу выступил пот. Чарли заставил себя улыбнуться, однако улыбка вышла страдальческая. — Кажется, колено раздулось больше баскетбольного мяча.

— Всё, Чарли, возвращайтесь в инертный режим. Я только хотел рассказать вам о банке и об Армхольстере.

— Спасибо, Маг. Держи меня в курсе. — Он еще раз попробовал улыбнуться. — И вообще заходи.

ГЛАВА 28. Искра Зевса

В чердачной комнатке старого Шамбли Конрад просыпался вовремя без всякого будильника — одно из слуховых окон выходило прямо на восток, и штор не было. Даже в облачный день к половине шестого утра комнатку заливало светом. А в такое ясное утро, как сегодня, пыльный воздух пронизывал золотой солнечный луч, высвечивая то одну, то другую груду старых разноцветных журналов, книг, посуды и мебели на полу.

Конрад откинул покрывало, сел на кровати, зевнул, вдохнув полной грудью печальный кислый запах угольного дыма, керосинки и фонаря «Молния», накрепко въевшийся во всё вокруг, расстроился и уныло пошлепал вдоль солнечного луча. Луч упирался в потрескавшийся книжный шкаф с тремя полками, где были старые книги, большей частью без суперобложек, а сверху аккуратно лежала униформа службы «Картер: помощь на дому» — белая рубашка-поло с зеленой эмблемой фирмы на левом кармане и белые парусиновые брюки с узкими зелеными полосками по швам. Одежных шкафов на третьем этаже не водилось, а свободное место трудно было найти по всему дому. Конрад вернулся к кровати и еще раз зевнул. Сегодня ему предстояла работа по уже четвертому наряду «Картера». День пройдет в доме пожилой пары по фамилии Гарднер, они живут на окраине Атланты, в Кочантауне. Сотрудница «Картера» сообщила Конраду, что у мужчины был удар и у него парализована левая сторона, а у его жены больное сердце и она может продержаться на ногах от силы полчаса, после чего ей требуется отдых. Поэтому даже такие повседневные заботы, как сходить в магазин, например, или передвинуть кресло, супругам не под силу.

Конраду платили всего семь долларов в час («Картер» брал с клиентов двенадцать), но на эти деньги вполне можно было прожить.

Один из коротких рукавов рубашки криво свисал с книжного шкафа. Это, конечно, ерунда, но Конрад очень любил порядок. Он протянул руку к рубашке — и застыл в изумлении. Прямо за белым рукавом, на верхней полке, поверх других книг лежал темно-синий томик с золотыми буквами на выцветшем корешке: «Стоики».

Рука мелко задрожала. Этого не может быть… неужели?..

Полка оказалась так забита, что вытащить что-нибудь оттуда было нелегко. Пришлось одной рукой упереться в край шкафа, а другой потянуть «Стоиков» на себя. Конрад старался изо всех сил и наконец достал книгу. Теперь дрожали обе руки. Он зажмурился, боясь, что судьба решила сыграть с ним еще одну чудовищную шутку — вдруг это окажется роман «Стоики в игре», который он когда-то заказал Джил, или какое-нибудь другое произведение… Обложку его первых «Стоиков» унес охранник, и Конрад не знал, как она выглядела. Он открыл титульный лист, и — вот оно! Тем же самым шрифтом, знакомым, как собственное лицо в зеркале, было написано: «Стоики. Эпиктет, Марк Аврелий, Мусоний, Руф, Зенон. Фрагменты». Чуть не крича от радости, Конрад зашуршал страницами… Эпиктет! Именно там, где он и должен быть! Конрад открыл наугад рассуждения Эпиктета и прочел: «Ученик спросил: „Как возможно, чтобы ничего не имеющий, нагой, без дома, без очага, в пыли, без раба, без города проводил жизнь в благоденствии?“ Эпиктет ответил: „Вот Зевс послал вам того, кто покажет на деле, что это возможно. Посмотрите на меня, я без дома, без города, без имущества, без раба. Я сплю на голой земле. Нет жены, детей или каких-нибудь там хором, а только земля, небо и один потертый плащишко. Но чего мне недостает? Разве я не живу без печалей, разве я не живу без страхов, разве я не свободный? Когда я жаловался на Бога или на человека, когда винил кого-нибудь? Видел ли кто-нибудь из вас меня мрачным? А как я встречаюсь с теми, перед кем вы страшитесь и преклоняетесь? Разве не как с рабскими существами? Кто, увидя меня, не думает, что видит своего царя и хозяина?“»

Конрад сжал книгу в руках и почувствовал, будто электрический ток бежит по ним, разливаясь по всему телу. «Вот Зевс послал вам того, кто покажет на деле, что это возможно». Он засмеялся, но тут же оборвал смех, чтобы не пугать своих новых квартирных хозяев, копошащихся где-то внизу. Книга! Слова Эпиктета! Солнечный луч нашел ее здесь, на чердаке «Всякой всячины»!

Какое еще знамение нужно, чтобы понять: все эти события — землетрясение в Санта-Рите, армия Мэй, Лум Лок, путешествие через полстраны в городок Шамбли, о котором он раньше и не слышал, — все случилось по воле Зевса? Для чего? Чтобы послать людям того, кто покажет на деле — это возможно… Что возможно? Служить Зевсу! Говорить от лица Зевса! Он пережил боль и потери — но что это было? Зевсовы испытания! Зевс закалял его для будущих дел!

Спускаясь в кухню, Конрад уже был одет в униформу «Картера», включая кроссовки из кожзаменителя. Книгу он взял с собой. У печки стоял необъятный Брат в длинной ночной рубашке и халате — он вытаскивал сковороду с печеными яблоками.

— Доброе утро, Брат!

Не слышит. Яблоки шкворчат.

— Доброе утро, Брат!!!

— О, Конни! Я тебя и не заметил.

— Брат, я на работу, но сперва хотел показать вам одну книгу. Нашел у себя в комнате. Я хотел бы купить ее.

Брат отставил сковороду, взял книгу и прочел название на корешке.

— Это что-то для ваших зевсистов, да, Конни?

Конрад смущенно улыбнулся.

— Брат, это гораздо больше.

— Ладно, я тебе вот что скажу. Мы с тобой лучше заключим сделку. Приберись после работы в подвале, и книга твоя. По рукам?

Зная, что творилось на верхних этажах, Конрад боялся даже представить себе, в каком состоянии был подвал. С другой стороны, чего не сделаешь ради Книги.

Чарли не знал, который час, он потерял счет времени. Лежа на спине с полузакрытыми глазами, он видел в полоске света между веками странные картины… обычные невинные вещи представлялись ему в самых неожиданных сочетаниях… офис береговой охраны на Си-Айленд, пустой резервуар для охлаждения воды, молодой человек поднимает огромную бутыль, подкрашенная вода… но Чарли понимал, что не спит. Колено казалось гигантским шаром, пульсирующим болью, которая с каждым часом только нарастала. И вдруг — что это? — межресничные видения спугнула какая-то тень? — нет, еще звук… кто-то стоит у постели… Чарли открыл глаза.

Чернокожий мужчина, лицо цвета кофе с молоком, костюм кого хочешь сразит… рубашка в тонкую полоску, высокий воротничок охвачен лиловым галстуком… двубортный пиджак… негр слегка наклонился, физиономия повисла над Чарли, как октябрьская луна… «Кто это, черт возьми?! Что здесь делает этот черный — стоит и пялится на меня прямо в постели?» Тут до Чарли дошло. Да это же адвокат Фарика Фэнона, Роджер Белл.

— Мистер Крокер? — сказала нависавшая над ним голова. — Как у нас дела?

«Как у нас дела?» Всё в этом вопросе бесило Чарли — тон, которым обращаются к безнадежным, пожизненным инвалидам, идиотизм самого вопроса — какой смысл спрашивать человека на больничной койке о его делах? — но больше всего уверенность этого франта, что он имеет к нему, Крокеру, какое-то отношение. А самой несносной была мысль, что это правда. Он сам виноват в этом, он действительно связан со стоящим здесь черным узами предательства. И тем не менее — как мистер Белл посмел ворваться в больничную палату? Куда смотрит сестра? Вечно ее нет, когда надо! Нет, минуточку… ведь сестра придет только в четыре.

— Как вы узнали, что я в больнице? — вопрос должен был прозвучать угрожающе, но вышло так, будто его поймали с поличным. Чарли взялся за ручки и подтянулся, чтобы черный юрист видел — он крепкий мужчина. Будь с ним все нормально… будь он самим собой… если бы… если бы… уж он бы как следует отбрил этого Белла!

Роджер Белл улыбнулся.

— Не от ваших сотрудников. Они стойко держались, даже не намекнули, где вы можете быть. К счастью, один ваш знакомый случайно встретился кое с кем из нашей фирмы и упомянул, что вам сделали операцию.

— Какой еще знакомый? — прохрипел Чарли. Так бы и придушил этого «знакомого», если бы не усталость… не упадок сил…

— Не знаю, — ответил адвокат, — мне не сказали.

Он видел, что Крокер отнюдь не в радужном настроении. Однако у Уэса Джордана настроение было не лучше, когда он узнал о внезапном исчезновении парня «Шестьдесят минут». К счастью, некий хирург Эмори Тудри проговорился при Зэнди Скотте, что отпилил недавно одно знаменитое колено, а Зэнди сообщил эту новость клиенту по имени Хауэлл Хендрикс, когда Роджер был в комнате. Таким образом хотя бы сузился круг поиска. Сам Крокер уже не был всемогущим магнатом, первым из удачливых деревенских парней. Он до того ослабел, что Роджер мог бы и пораспекать его за внезапное исчезновение, за то, что лег в больницу, не сказав ни слова. Но Белл — это не Дон Пикетт. Роджер по натуре не агрессивен, да и вряд ли наступательная стратегия привела бы к нужному результату. И он сказал:

— Вы нас очень встревожили, мистер Крокер. Исчезли… ни с того ни с сего. Мы организуем пресс-конференцию. Ждать больше нельзя. К нам присоединился мэр, но ваше участие также необходимо. Не знаю, что именно скажет мэр в своем выступлении, но я уверен, что он призовет горожан к миру и спокойствию, чтобы этот инцидент не вышел из-под контроля. Появление такой заметной фигуры, как вы, члена деловой элиты города… ваше выступление… мнение человека, который сам был когда-то спортивной звездой команды Технологического, — это существенно меняет дело.

Что промелькнуло в глазах Крокера? Страх? Гнев? Боль?

Чарли был в ужасе от такого поворота судьбы. Сукин сын нашел его! Даже за прооперированным коленом нельзя спрятаться… но попытаться можно.

— Боюсь, толку от меня сейчас немного. — Он показал на больное колено и бросил на черного юриста злобный беспомощный взгляд.

— Вы не сможете посетить пресс-конференцию на следующей неделе?

Угрюмое:

— Не представляю, каким образом.

У Роджера появилось странное, даже приятное ощущение — он вызывал страх у такого большого, влиятельного, физически крепкого белого!

— Что ж, в таком случае и я не представляю, как мы сможем обезопасить вас от претензий «ГранПланнерсБанка». Впрочем, есть другое предложение. Если вы не сможете лично прийти на пресс-конференцию, мы запишем вашу речь в защиту Фарика на видеокамеру. Если надо, можно сделать это прямо здесь. Как вам такой вариант? Прямо здесь, у вашей постели. Может быть, это произведет даже более драматичный эффект. Согласны?

— Посмотрим, как пойдут дела, — промямлил Крокер.

— Мистер Крокер, как бы они ни шли, им придется идти в нужном направлении. Вы понимаете? На пресс-конференции собирается выступить мэр, мы сказали ему, что вы тоже там будете. Вдвоем вы сделаете для города очень важное дело — надеюсь, вы понимаете, насколько важное. Как бы ни сложились обстоятельства, вам придется выступить на пресс-конференции, очно или заочно.

Беспомощно лежа на спине, Крокер смотрел на Роджера снизу вверх и моргал. Роджер хотел улыбнуться, но удержался. Он и так разговаривал с этой городской шишкой, финансовым воротилой, членом «Пидмонтского ездового клуба», как с непослушным ребенком.

«Мать честная, — думал Чарли, — этот сукин сын еще угрожает мне, дергает за поводок! Но ведь я в любую секунду могу оборвать его! Стоит только сказать: „Сделка расторгнута“. Всего два слова. Я спасу свою честь — и потеряю всё. Зачем себя обманывать? Это же Атланта, где твоя „честь“ — это твое имущество. Кто будет общаться с человеком, который спас свою честь, но лишился особняка на Блэкленд-роуд? Никто. — Мозг лихорадочно искал выход, и вот сверкнула искра надежды. — Он только что сказал, этот сукин сын… сказал, что я — что мы с мэром — должны спасти город… от чего? Видимо, от расовых беспорядков. И любому, кто будет возражать, я так и отвечу. Это было сделано ради спасения Атланты. Скорее всего, такое проглотят… должны проглотить… А Инману я тоже буду вешать лапшу о спасении Атланты? — Чарли опять пал духом. — Как же я посмотрю Инману в глаза? Инману, который считает Фарика… животным, он так и сказал: „Животное, которое изнасиловало мою дочь“! С другой стороны…»

Чарли прекрасно понимал, каким жалким и беспомощным выглядит сейчас перед этим черным, у которого хватило нахальства чего-то требовать от него, лежащего на больничной койке. С другой стороны, мистер Белл обладает магической способностью укрощать «ГранПланнерсБанк», готовый раздавить Чарли…

— Я устал, — послышался его собственный голос. Умоляющий голос. — Мне надо поспать.

— Хорошо, мистер Крокер, — сказал Роджер Белл. — Главное, вовремя проснитесь. Вы понимаете?

Крокер слабо кивнул.

— Что ж, подумайте хорошенько. Иначе никто не будет удерживать «ГранПланнерсБанк» от принятия справедливых мер. Пусть делают, что хотят.

Еще один послушный кивок.

— Мне не хотелось бы, чтобы вы потеряли память так же внезапно, как легли в больницу. Вы меня поняли?

Опять кивок — и в глазах униженная просьба о пощаде.

Кочантаун поразил Конрада — целый кукольный городок с кукольными домиками. То, что он увидел у Гарднеров, только усилило впечатление. Четверть века назад здесь жили рабочие старой текстильной фабрики. Одноэтажные домики на маленьких типовых участках выстроились вдоль самых узких улиц во всей Атланте. Почти во всех домиках, как и у Гарднеров, было по четыре комнаты. Веранды тоже имелись почти у каждого, и нередко домики украшал пряничный орнамент, модный в 1890-х годах. Откуда взялось название Кочантаун, никто точно не знал. Говорили, что в начале двадцатого века вдоль железнодорожных путей рыскали шайки белых молодчиков из южной Атланты и выясняли отношения на кулаках с местными, которых называли «кочанами». Так или иначе, теперь это Кочантаун, кукольный городок с кукольными домиками, а домик Гарднеров — самый кукольный среди них.

Гарднерам было под восемьдесят. Раз в неделю к ним приходил врач из «Картера», а помощник по хозяйству требовался дважды в неделю на полдня. На нем лежали все повседневные домашние дела, которые не могла осилить пожилая пара.

Дверь Конраду открыла миссис Гарднер. Стройная женщина с прямой осанкой, молочно-белые волосы собраны в пучок. Шифоновое летнее платье с розовыми розами, так расположенными на ткани, что рисунок на первый взгляд казался абстрактным. Приятные духи с легким ароматом. Внешность хозяйки поразила Конрада, хотя он не сразу понял, чем. В наши дни пожилая (а впрочем, любая) женщина с прямой спиной и неокрашенными волосами в заколотом шпильками пучке, с утра одетая в нарядное платье и пахнущая духами, — уже диковина для двадцатитрехлетнего американца. Единственным изъяном безупречного облика миссис Гарднер были отекшие лодыжки.

— Вы, наверно, мистер Де Кейзи. — Она протянула руку. — Я Луиза Гуарднер.

Сперва Конрад решил, что у хозяйки дефект речи. На самом деле, как он вскоре догадался, это была лишь некоторая манерность. Если слово начиналось с «ка» или «га», миссис Гарднер перед согласным вставляла «у». Вскоре она уже рассказывала ему о садике, где растут ее любимые «куанны», и о ненужном «гуараже» для машины, которую они давно продали. Голос у нее был мягкий и сочный — именно такой Конрад ожидал услышать на Юге, в Атланте, — и ему хотелось поаплодировать ей за каждое необычное слово, за каждую изюминку ее речи.

Пойдемте, мистер Де Кейзи, я познакомлю вас с мистером Гуарднером.

— Спасибо. Пожалуйста, зовите меня просто Конни.

Планировка в доме была странная. Словно кто-то, недолго думая, расчертил прямоугольник посередине продольной и поперечной линиями на четыре одинаковые комнаты. Попасть с крыльца в какое-то помещение, кроме первого, можно было только пройдя через еще одно. Однако Конрад не сразу это заметил — все внимание его привлекли стены.

Почти каждый квадратный дюйм стен в этом доме был занят… куклами и фарфоровыми статуэтками. Их были сотни, может быть, даже тысячи. На деревянных полках — старые куклы, новые, куклы-космонавты, африканские куклы, филиппинские, полинезийские. Каждое окно, каждый дверной проем обрамляли полочки с куклами, подобранными по размеру и цвету одежды, — куклы-дети и куклы-старички, куклы известных людей — Марка Твена, Чингисхана, Альберта Эйнштейна. Полки повыше населяли фарфоровые статуэтки. В каждой комнате под потолком тянулись белые полки с белыми фигурками, так плотно составленными, что на первый взгляд все это казалось белым бордюром, украшенным затейливым орнаментом. Самые красочные или самые необычные образцы фарфорового искусства стояли на нижних полках, рядом с куклами. Экспозиция каждой полки была тщательно продумана. Расстановка по размеру и цвету, расположение полок — все было сделано с большим вкусом. Каждая крохотная деталь на своем месте. Несмотря на огромное количество экспонатов, зрителя поражали цельность и гармония этой коллекции, собираемой хозяевами всю жизнь. Конрад ничего не знал о ценах на куклы и статуэтки, но немалая стоимость их была очевидна с первого взгляда. Несмотря на чудовищно неуклюжую планировку, интерьер домика казался изящным и роскошным.

Мистер Гарднер был в спальне, одной из двух задних комнат — вторая оказалась кухней. Он сидел в мягком кресле у старомодной кровати под балдахином — деревянным каркасом, накрытым покрывалом с розовыми, желтыми, лиловыми полосками.

— Льюис, — сказала миссис Гарднер, — это мистер Де Кейзи. Мистер Де Кейзи из «Куартера».

— Пожалуйста, зовите меня Конни, — улыбнулся Конрад.

— Очень рад. — Мистер Гарднер слабо шевельнул рукой, словно говоря: «Не будем тратить время на рукопожатия». — Значит, вы из «Картера»…

Речь у него оказалась вполне внятной, хотя и замедленной — правый угол рта почти не двигался. Наверняка в молодости мистер Гарднер был привлекательным мужчиной. Высоким и стройным, но сейчас стройность эту скорее можно было назвать болезненной худобой. Банный халат, накинутый поверх рубашки и черных фланелевых брюк. Пара кожаных тапочек, старых и потрескавшихся. У кровати столик с пузырьками лекарств, коробочкой влажных салфеток и стаканом воды, из которого торчала соломинка. Воду в стакане давно не меняли — там, где она высохла, на стекле остались следы.

Конраду очень хотелось убрать пузырьки, протереть стол, вылить несвежую воду, снять с мистера Гарднера халат и вытащить старика погулять на солнце. Но он сказал:

— Мистер Гарднер, миссис Гарднер, я пришел помочь вам всем, чем смогу. С чего лучше начать?

— Было бы очень хорошо сходить за покупками. — Этот мягкий, ласковый южный акцент, казалось, превращал все в изысканнейшую просьбу. — Только я еще не успела составить список.

— Тогда составляйте, — сказал Конрад, — а я пока мог бы пропылесосить дом.

— Правда?

— Конечно.

Грязь, пыль, волосяные катышки на полу и коврах неприятно контрастировали с порядком в коллекции кукол и со вкусом выбранной мебелью. Видимо, миссис Гарднер тяжело перетаскивать старый пылесос из комнаты в комнату. А муж, который на вид постарше ее, ничем не может помочь по хозяйству, рассудил Конрад.

Как выяснилось, оба они до пенсии были преподавателями в Университете Эмори. Мистер Гарднер вел у студентов английский язык и литературу, специализировался на поэтах и эссеистах первой половины девятнадцатого века. Миссис Гарднер преподавала компаративистику, знала французский, испанский, португальский, итальянский и немецкий. Ее главная тема — европейская литература 1870–1914 годов, то есть, как она объяснила Конраду, с начала франко-прусской войны и до начала Первой мировой. Детей у них не было. Семь лет назад, на пике своих доходов, супруги купили большой дом в Инман-парке — нимало не задумываясь о том, как будут выплачивать ипотечный заем, когда выйдут на пенсию. «Как-нибудь заработаем», «что-нибудь придумаем», «найдем, чем расплатиться». Два года назад, припертые к стенке, они продали дом в Инман-парке и купили этот скворечник в Кочантауне, надеясь, что им хватит на жизнь скромной пенсии и денег от продажи дома. Каждый грош, оставшийся после повседневных расходов, шел на новых кукол и статуэтки. Гарднеры были мечтателями, детьми, но детьми культурными и добросердечными, которых невольно хотелось защитить.

— Ничего, если я прямо сейчас начну пылесосить? — спросил Конрад, вкатывая пылесос в спальню.

— Да-да, начинайте, — медленно произнес левым углом рта мистер Гарднер. Он даже не повернул голову. Сидел, тяжело опираясь на спинку кресла, и уныло смотрел прямо перед собой.

У Конрада почему-то больно сжалось сердце. Надо было как-то расшевелить этого грустного старого джентльмена, развлечь… Конрад порылся в памяти… ничего… о, вот отрывок, кусочек четверостишия!

— Извините, мистер Гарднер. Знаете, у меня в голове промелькнуло несколько строк, начало стихотворения, но я никак не могу вспомнить, что там было дальше. И автора тоже забыл. Нам в школе читали.

Конрад полагал, что такой интеллектуальный вопрос заинтересует старика, но мистер Гарднер продолжал равнодушно смотреть прямо перед собой, и рот у него был перекошен на левую сторону. Однако отступать поздно, и Конрад попытался:

Начинается так:

Я ни с кем не боролся — никто не стоил вражды.

Любил я искусство — но больше любил я природу.

А дальше не помню.

Конрад повернулся к мистеру Гарднеру. Старик по-прежнему смотрел в пространство.

Я ни с кем не боролся — никто не стоил вражды.

Любил я искусство — но больше любил я природу.

Ладони я грел у огня, что давала мне жизнь,

Теперь он слабеет, и я готовлюсь к уходу.[42]

Уолтер Сэвидж Лэндор, тысяча восемьсот пятьдесят третий год. Он написал это в семьдесят восемь лет.

Конрад ужаснулся. Надо же было вспомнить стихотворение о последних проблесках жизни! Теперь он не знал, что сказать…

Зато знал мистер Гарднер.

— Лэндор хороший поэт, но великим его не назовешь. Он слишком положительный, правильный, вежливый, он слишком удовлетворен тем, что у него уже есть, чтобы стремиться к чему-то большему. Сколько вам лет?

— Двадцать три, — сказал Конрад, забыв, что по новому свидетельству о рождении и правам ему двадцать четыре года.

— Двадцать три. — Старик так и не повернул голову. — Самый возраст интересоваться литературой. У вас столько времени… столько всего… должно просто из карманов вываливаться. Не думайте, что литература такое уж несметное богатство. Цивилизации жили без всякой литературы, и ничего. Это потом появился целый класс бездельников, которые читают и пишут, — теперь у нас есть литература. Когда я смотрел на множество поднятых рук в аудитории, мне всегда хотелось сказать студентам то, что я сейчас говорю вам. Но какой толк изображать из себя борца с предрассудками после того, как ты сорок лет зарабатывал на жизнь, сам принимая их всерьез. Или, по крайней мере, как должное.

— Я с вами не согласен, мистер Гарднер, — заявил Конрад. — Если у кого и есть несметное богатство, так это у вас. Вы так много знаете о литературе.

— Ха. Как вы можете судить о моих познаниях?

Уже лучше — теперь мистер Гарднер хотя бы смотрел на Конрада.

— Я прочел две строчки из стихотворения, а вы не только назвали автора, вы вспомнили четверостишие целиком и сказали, когда оно было написано и сколько лет было тогда поэту. Хотел бы я так много знать.

— Не такая уж это высокая цель, друг мой. И потом, стихотворение очень известное.

— Вот видите, мистер Гарднер, а я так даже толком не знаю, что известное, а что нет…

— Литература — это что-то вроде десерта. — Голос у старика вдруг сорвался, угол рта задрожал, скатилась слеза. — В жизни есть и многое другое, о чем вы знаете еще меньше. Жизнью правят жестокость и страх.

Теперь он плакал уже в открытую. Лицо его перекосилось. Конрада мучила совесть. Неужели этим мрачным стихотворением он довел старика до слез? Он подошел ближе к креслу.

— Простите меня, мистер Гарднер. Я не хотел говорить ничего… такого.

Старик поднял на него глаза и покачал головой, словно давая понять, что Конрад не виноват, а потом зарыдал в голос, задыхаясь и всхлипывая. Миссис Гарднер, составлявшая на кухне список покупок, просунула голову в дверь. Конрад беспомощно развел руками — «Не знаю, в чем дело». Миссис Гарднер понимающе кивнула и стала успокаивать мужа.

Минут десять спустя Конрад читал на кухне список покупок.

— Даже не знаю, что могло так расстроить мистера Гарднера. Мы обсуждали одно стихотворение…

— С ним это часто бывает, — сказала миссис Гарднер. — Это из-за удара. Эмоции, которые мы обычно контролируем, у него прорываются на поверхность.

— И вдруг он стал говорить что-то о жестокости и страхе, о том, что они правят жизнью.

Миссис Гарднер сначала ничего не ответила, потом посмотрела в сторону спальни.

— Я думаю… наверно, муж говорил о жизни вообще, о мире. Он как-то пояснил свои слова?

— Нет.

— Ну, я думаю, это общие рассуждения. Льюис иногда становится очень пессимистичен, — в ее голосе уже не звучала сладкая южная напевность.

Конрад ходил за покупками минут сорок. В домик Гарднеров он вернулся с двумя огромными полиэтиленовыми пакетами, полными разных разностей. Дверь открыла миссис Гарднер. У нее был очень взволнованный вид.

— Конни… э-ээ… поставь, пожалуйста, сумки прямо здесь и сходи в магазин еще раз… принеси мне… губки и жидкость для посудомоечной машины…

— Я принес жидкость, миссис Гарднер.

— То есть мешочки для пылесоса. Принеси мешочки, ладно?

Секунду Конрад удивленно смотрел на хозяйку. Потом из спальни послышался громкий мужской голос. Сначала Конрад подумал, что это мистер Гарднер выплескивает эмоции. Но нет, не похоже. Мистер Гарднер не может говорить так громко и нагло.

Конрад поставил пакеты с покупками и пошел через гостиную в спальню.

— Конни, не надо! — громко прошептала миссис Гарднер.

Послышался удар о деревянный пол и звон разбитого стекла. Конрад сразу понял, что это бьются фарфоровые статуэтки, упавшие с полок под самым потолком.

— Хватит с меня ваших извинений! — рявкнул грубый голос.

Мистер Гарднер что-то сказал в ответ, но разобрать его слова было невозможно — он плакал. Конрад вошел в спальню. Мистер Гарднер сидел в своем кресле, задыхаясь и рыдая левой стороной лица. Правая застыла, как каменная. Пол у ног старика был усыпан белыми фарфоровыми осколками, их было множество — острых, как ножи, как иголки. На кровати, развязно задрав ногу, расположился плотный коренастый тип с красным лицом — теперь он вызывающе смотрел на Конрада. Черная бородка, усы, отросшие черные волосы зачесаны назад и свисают сальными прядями. На вид лет сорок пять. Широкая грудь, но и брюхо размером с хороший арбуз — ремень на джинсах под ним и не видно.

Очевидно, гордясь своими бицепсами, чернявый носил тугую белую футболку, короткие рукава которой открывали грубую татуировку — свернувшаяся змея с буквами «РУ» под ней. Тюремная наколка, с первого взгляда определил Конрад, — сплошные коллоидные шрамы. «РУ» означает «рожденный убивать». На коленях у наглеца лежала палка вроде тех, которые можно увидеть на аукционах по продаже скота, толстая, без всякой обработки, такой коров загоняют в загоны. Конрад поднял глаза к потолку. На белой полке не хватало целого батальона фарфоровых фигурок — они превратились в груду блестящих осколков на полу. Нетрудно было догадаться, как это произошло.

Чернявый уже угрожающе посмотрел на Конрада, смерил его взглядом и спросил у миссис Гарднер, подошедшей к двери:

— Кто это?

— Конни из фирмы «Картер: помощь на дому», — сказала она дрожащим голосом. — Он нам помогает по хозяйству.

Наглец опять повернулся к Конраду и снова окинул его взглядом с ног до головы.

— Помогает, значит, по хозяйству… — словно взвешивая эти слова, проверяя их. — Ладно, вот что, Конни, мы тут типа заняты. Давай-ка вали помогать куда-нить еще.

— Да, Конни, — нервно добавила миссис Гарднер, — я забыла попросить тебя принести еще кое-что… фильтры для пылесоса… жидкость… то есть губки. Сходи, если не трудно, еще раз…

Конрад сделал глубокий вдох, попросив у Зевса дать ему силу и стойкость, хотя ему никогда не пришло бы в голову назвать эту просьбу молитвой. Он скрестил руки на груди, чтобы продемонстрировать их наглецу. Повернулся к Гарднерам и сказал:

— Я слышал звон. Почему упали статуэтки?

В глазах пожилой пары отразилось ужасное предчувствие.

Сидящий на кровати тип взялся за свою пастушью палку и похлопал узким ее концом по ладони. Ухмыльнулся и протянул, кривляясь:

— Ты разве не слышал, Конни, дорогой, сейчас мы немножко заняты! Делай, что тебе сказала леди. Иди за фильтрами для пылесоса и губками. Будь хорошим мальчиком. — Он показал подбородком на дверь и презрительно посмотрел на Конрада сверху вниз.

Никакого плана у Конрада не было, но в ушах зазвучал голос Пять-Ноль: «Работай языком!»

— «РУ», значит, вот как? — спросил Конрад. — Значит, ходка не первая? Поздравляю.

Чернявый сильнее хлопнул палкой по ладони.

— Слушай, парень…

— Этот твой мазила на зоне или слепой, или под кайфом был. Не догоняешь?

— Ладно, приятель…

— Ты че залупаешься с нормальными людьми? Больше наехать не на кого, да? Не западло выеживаться перед стариками? Под крутого косишь?

Наглец выставил палку в его сторону.

— Слушай, я не знаю, что…

Конрад протянул руку к палке. Взялся за другой конец и рванул на себя с такой силой, что противник не удержал ее. Теперь уже Конрад стоял с палкой в руках, словно самурай перед схваткой.

— Ну что, довыеживался? Все, хорош, игра окончена. Или те кепку спилить? Врубаешься или как? Кепку спилить!

Чернявый выпрямился на кровати и спустил одну ногу на пол, но не решался занять позицию для драки.

В этот момент Конрад понял, что одолел его. Искра Зевса как будто осветила всю комнату.

— Ты знаешь, что значит «А»? — спросил Конрад. Он сам не понимал, какая ярость была у него на лице — зубы оскалены, весь кипит. — Знаешь?

Подонок ничего не сказал, но в глазах читалось, как на бумаге, — он прекрасно знает, что «А» значит «Арийцы».

— Наш девиз — «Всё для одного и все за одного», — продолжал Конрад. — Врубаешься? Если еще хоть раз сунешься в этот дом, мы тебе яйца отхватим и затолкаем в глотку. Мой главарь с прошлой ходки живет в двух кварталах отсюда. Он тебе в секунду кепку спилит, как пить дать. Бля, он протащится с этого! А ща вали отсюда, быра! Вали, пока я добрый еще.

Чернявый медленно, ошарашенно слез с кровати и сделал несколько шагов. Конрад держал палку перед собой, но уже не кипел от ярости. Теперь он был спокоен и уверен в себе. Чернявый неуверенно зашагал к двери, Конрад за ним. При каждом шаге жидкие прядки сальных волос трусливо подпрыгивали на сгорбленной спине. Теперь он дышал тяжело, с присвистом, как астматик. Когда этот тип выходил, Конрад прошипел ему вслед:

— Мы уроем тебя, говноед! Спилим твою сраную кепку, так и знай!

Чернявый не ответил.

Когда Конрад вернулся в спальню, старики посмотрели на него с недоверчивым изумлением, явно гадая, что за птица к ним залетела.

— Извините меня, — сказал Конрад. — Это единственный способ общаться с такими людьми. С подонками. Нормального человеческого языка они не понимают.

— Но откуда вы… — слова застряли у миссис Гарднер в горле.

— Откуда я знаю этот идиотский жаргон? — переспросил Конрад. — Из кино, из фильмов про тюрьму. Я сразу понял, что этот парень только на словах смелый. Для грабителя он староват.

— Как только вы уйдете, он вернется, — сказал мистер Гарднер. «Он вернется» прозвучало как жалобный стон.

— Не вернется. Он думает, что я член банды.

— Какой банды? — удивилась миссис Гарднер.

— Банды «Арийцев», — ответил Конрад. — Если бы мне сказали, что за мной охотятся «Арийцы», я бы тоже испугался до полусмерти.

— Значит, этому конец? Правда? — Миссис Гарднер закрыла лицо ладонями и рассмеялась.

Потом она рассказала, как подонок в первый раз зашел к ним — уговаривал купить домашнюю сигнализацию. Они ответили, что им такая не нужна, но он пришел еще раз, якобы как организатор патруля безопасности. Старики поверили, сделали взнос, и он стал приходить все чаще и чаще. Вскоре стало ясно, что это чистое вымогательство. Этот тип преследовал Луизу Гарднер, когда та ходила за покупками. Проникал в дом сквозь закрытую дверь, неизвестно каким образом. Гарднеры были в ужасе. Подонок отбирал у них сто долларов в неделю. Сегодня он заявил, что повышает дань до ста пятидесяти. Миссис Гарднер сказала, что не может столько платить, тогда он схватил свою палку и разбил фигурки…

— Как же вы решились прогнать его? — спросила хозяйка. — Тут нужна такая храбрость! — Она опустила голову, потерла глаза и опять посмотрела на него. По лицу ее покатились слезы. — Как вы решились на… на такой поступок?

— В это трудно поверить, — сказал Конрад, — но большинство грабителей сильны только на словах. Ввязываться в драку для них последнее дело. Жертвами чаще всего становятся те, кто не может драться. Как только им попадается человек, способный дать отпор, они тут же отступают, особенно такие, как этот, ему ведь уже за сорок.

— Но что вы будете делать, если попадется грабитель, который готов драться? — поинтересовалась миссис Гарднер. — Что делать тогда?

— Если наткнешься на такого — будь готов землю есть, — сказал Конрад, но в ушах у него звучал голос гавайца: «Языком работай, брата, языком!»

Настроение было замечательное. Он поработал языком, и это помогло! Это — и еще искра Зевса.

ГЛАВА 29. Эпиктет в Бакхеде

Дом у Брата и Сестры такой старый, что ванная только одна, на втором этаже. Когда зазвонил телефон, Конрад стоял над раковиной с намыленным подбородком. Звонок едва можно было расслышать, так как телефон в доме тоже один и стоял он в крохотной комнатушке внизу — «в офисе», — практически погребенный под грудами «Всякой всячины». Чтобы позвать Конрада к телефону, Брату или Сестре приходилось выходить на лестницу и громко кричать.

На этот раз кричала Сестра, которая забавно выпевала его имя, повышая тон на втором слоге: «Кон-НИ-И-И!»

Конрад вытер с подбородка пену и помчался вниз. Звонили из «Картера», это точно. Никому другому он номер не давал.

«Офис» Брата и Сестры представлял собой каморку без окон. Телефонный аппарат черный, единственный черный телефон в жизни Конрада, дитя семидесятых. На проводе, конечно, был работодатель — немолодая китаянка (или американка китайского происхождения) Люси Нг, то есть «Энг», как правильно произносится ее фамилия. В офисе «Картера» Конрад был только однажды, когда его нанимали или, вернее, вносили в список «помощников» для оплаты согласно отработанному времени. Судя по реестрам и количеству часов в них, «Картер» был одной из крупнейших городских компаний, занимающихся помощью на дому, но весь офисный персонал состоял только из Люси Нг, ее мужа Виктора, двух бухгалтерш и трех секретарш (все китаянки). Они отвечали на непрерывные телефонные звонки и вносили информацию в реестры наемных работников — дипломированных терапевтов, медсестер и «крепких спин» вроде Конрада.

Виктор Нг выбрал для фирмы такое название, полагая, что оно вызовет ассоциации с бывшим Президентом Джимми Картером — нечто сугубо американское, джорджийское, напоминающее старые добрые времена. Их офис был в двух шагах, на Спринг-стрит.

Люси Нг, самым жизнерадостным тоном:

— Конни! Как твои дела?

— Хорошо, миссис Нг. — Конрад не помнил, чтобы работодатели были когда-нибудь так рады его слышать.

— Не знаю, что ты такое делаешь с людьми, но они тебя любят!

— Правда?

— Правда! Мистер и миссис Гарднер говорят, что ты оказал им очень большую услугу! Твоя работа всем нравится, но миссис Гарднер просто рассыпалась в благодарностях!

— Они очень хорошие люди, миссис Нг…

— Люси!

— Люси. Спасибо. Рад был помочь им.

— Они сказали, что ты проявил большую храбрость, Конни, но ничего не объяснили.

— Они пожилые люди, миссис… Люси, и то, что молодому здоровому парню не трудно, для них целая проблема.

— Ладно, Конни, у нас для тебя очень важный наряд. Ты меня слышишь?

— Да.

— Требуется помощник медсестры для мужчины, который сегодня приезжает домой из больницы, — ему шестьдесят лет, это очень важный человек, очень влиятельный… ты слышишь меня?

— Да. Кто он?

— Крупный бизнесмен, работает с недвижимостью, хорошо известен. Только что после операции — замена коленного сустава, очень сильные боли. Он живет в Бакхеде, в огромном доме. Его зовут Чарли Крокер.

Конрад отметил про себя имя: «Крокер». Но ведь этот бизнесмен работает с недвижимостью, а не в оптовой торговле продуктами. Так что Конрад не придал этому никакого значения.

— Для нас он очень важный клиент, — сказала Люси Нг. — Говорят, голос большого человека далеко слышен. Если у него останется хорошее впечатление, это пойдет нам на пользу.

— Все понял, — ответил Конрад. — Я постараюсь.

Люси (теперь просто Люси) объяснила, где именно на Блэкленд-роуд находится дом Чарли Крокера. Можно сесть на поезд до станции Ленокс-сквер, а оттуда на автобусе до Уэст-Пэйсес-Ферри-роуд или на другом автобусе до Нортсайд-драйв.

— От Ленокс-сквер можно дойти пешком? — спросил Конрад.

— Можно, но это далеко, а сегодня жарко — я не хочу, чтобы ты пришел к Крокерам весь потный. Обещаешь, что поедешь на автобусе?

— Хорошо.

Чарли стал мрачным, раздражительным и, с точки зрения врачей, медсестер и прочего персонала, чудовищно неблагодарным пациентом. Сначала это относили на счет НПД и МРЧ. МРЧ, монитор респираторной частоты, крепился под грудью. Когда дыхание пациента замедлялось, что чаще всего происходило во сне, включался звонок. Благодаря успокоительным Чарли начинал иногда проваливаться в сон — впервые за несколько месяцев! — и…

Дзы-ы-ы-ы-ы-ы-ынь!

Включался будильник. Да, мало кто из пациентов был так недоволен уходом и так неприветлив с «архангелами милосердия» (с врачами, особенно с Эммо Тудри) и «ангелами» (медсестрами и инструкторами по лечебной гимнастике), как этот отвратительный тип, Чарли Крокер. Медики объясняли его поведение расхожей больничной сентенцией: именно большие начальники, воротилы крупного бизнеса, бывают самыми трудными, капризными и мнительными пациентами. Глубокой депрессии Чарли никто не заметил. Ему твердили: если не будете разрабатывать колено сверх того минимума, что делает НПД, в крови образуются сгустки, которые могут добраться до легких и даже до сердца. «Отлично, — решил для себя Чарли, — пусть будут сгустки. Может, с ними я хоть немного задержусь здесь, подальше от всяких Роджеров Беллов и „ГранПланнерсБанков“».

Однако сегодня утром Крокер — все его двести тридцать пять фунтов — сидел, угрюмо сгорбившись, в кресле-каталке, которое две санитарки с натугой вкатывали по мосткам в нанятый фургон больничных перевозок «Безопасный путь». Рядом стояли Серена и Маг, напоминавшие Чарли распорядителей похоронных церемоний. Надежды на сгустки, инфекции, воспаление, кровотечение, дефекты сгиба, а также прочие патологии не оправдались, и он возвращался домой.

Строго говоря, ни в кресле-каталке, ни в больничном фургоне необходимости не было. Эммо Тудри возражал против такой выписки, инструкторы и медсестры тоже, и уж больше всех против были две санитарки, толкавшие кресло по мосткам. Все настаивали, чтобы Крокер упражнял колено — вышел бы из больницы с алюминиевой тростью, дал суставу небольшую нагрузку. Нагрузка — кратчайший путь к выздоровлению после операции по замене колена. Предписание это лишало Чарли тайной надежды лечь на дно, прикрыться вынужденной неподвижностью, спрятаться за больным коленом, выпасть из жизни… пока жизнь не переменится к лучшему.

— Мистер Крокер, — сказала одна из провожавших его медсестер, двадцатитрехлетняя штучка по имени Стейси, — пожалуйста, запомните, что я вам скажу. Единственный способ поправиться — упражнять колено! Прошу вас, делайте упражнения регулярно. Если не будете заниматься, сустав затвердеет и потом вы уже никогда не сможете разработать его.

Чарли прикинул, будет ли окончательно затвердевший сустав подходящим поводом подольше не возвращаться к делам и вообще не показываться на люди… но тут же понял, что нет, не будет.

— О'кей, — ответил он. Скорее простонал, чем ответил, даже не глядя на медсестру. А ведь не так давно, в прошлой жизни, он смотрел бы на нее во все глаза. Но в депрессии мужчины не возбуждаются.

— Чарли, — сказала Серена, — я отведу машину домой. Постараюсь добраться туда раньше тебя, но Жермен и Нина в любом случае дома.

Ничего такого жена не сказала, но Чарли не понравился тон. В нем звучало недовольство и скрытое раздражение, с которым обращаются к безнадежному инвалиду, посягающему на твое личное время.

Еще один то ли вздох, то ли стон:

— О'кей.

Санитарки уже втолкнули кресло в фургон. Снаружи послышался голос Мага:

— Пока, Серена. Мне пора в офис. Скажи Чарли, чтобы позвонил мне, если возникнет необходимость.

Ну конечно, все это Магу надо было сказать Серене, а не ему. Будто финансовый директор уже сбросил Крокера со счетов из-за какой-нибудь болезни Паркинсона, хореи Хантингтона, гранулематоза Вегенера… или чего еще похуже… наслушался в этой больнице… Сопровождающий закреплял кресло и в пятый раз спрашивал Чарли, словно дряхлого старика, все ли в порядке.

Двор у дома на Блэкленд-роуд демонстрировал все великолепие буйной летней растительности Бакхеда (к северу от Уэст-Пэйсес-Ферри). Ветки дубов, платанов, кленов, берез и сосен сплетались в живой балдахин, под которым стоял зеленовато-золотистый полумрак. Магнолии и самшит никогда еще не были такими пышными. Ровные бордюры агератума, армерий, бегоний и анемонов яркими цветовыми волнами обрамляли подстриженную траву на лужайке-«груди».

Теоретически Чарли отдавал должное этой роскошной флоре, но сейчас она не доставляла ему ни малейшего удовольствия. Скорее наоборот. Его газону, его деревьям, его кустам, цветам и траве не следовало устраивать такое шоу, когда хозяин в депрессии. В депрессии человек предпочитает свинцовые тучи, плотный туман, холода, ливни с градом.

После недюжинных усилий, кряхтенья и пыхтенья водитель и сопровождающий из «Безопасного пути» подкатили кресло-каталку с его тяжеленным содержимым по двум невысоким пандусам к главному крыльцу. Дверь открыли Жермен и Нина с широченными улыбками (насквозь фальшивыми, подумал Чарли) и множеством умильных «мистер Крокер!».

— Постель быть готова в библиотеке, как вы велели, — сказала Жермен.

«Безопасные путейцы» собрались было уходить, но один из них, водитель, сутулый белый мужчина с рано поседевшей шевелюрой и криво подстриженными усами, обошел кресло и заметил Чарли:

— Тут советов и без меня довольно…

«Но ты от них не удержишься», — подумал Чарли.

— …Да и не доктор я….

«Но это тебя не остановит».

— …Только мне кажется, на первом этаже лучше не располагаться, мистер Крокер. Я в свое время столько лечебной гимнастикой занимался и знаю как мало кто — ходьба вверх-вниз по ступенькам, — он показал на огромную парадную лестницу, — это сейчас лучшее упражнение. Я столько пациентов перевидел…

— Спасибо, — оборвал его Чарли. Он бессильно ссутулился в своем кресле, вытянув шею вперед, и наградил Мистера Почти Доктора самым сердитым взглядом, на какой только был способен.

— Я хотел как лучше, — забеспокоился водитель.

— Спасибо, — сказал Чарли без тени улыбки, и асиметричные усы советчика скрылись за массивной парадной дверью.

— Черт бы всё это побрал, он и сам знает — водитель прав. Но какое это имеет значение? Для чего ему поправляться? Зачем выполнять кучу упражнений с утра до вечера, зачем мучиться от боли, делая вид, что стремишься к какому-то будущему, — прекрасно зная, что никакого будущего нет?

Погруженный в депрессию человек открывает, что все мелкие повседневные дела требуют веры в Завтра и каждое из них — просто злая шутка, потому что никакого Завтра, разумеется, больше не существует.

Пока Жермен катила кресло к библиотеке, Чарли вдруг понял, какое огромное состояние — не только деньги, но и время, и труд — вложено в первый этаж этого дома. С ума сойти! Он оглядывался вокруг. Жермен что-то говорила над ухом, и Нина хлопотала, как могла хлопотать только она одна, но Чарли не обращал на обеих никакого внимания. Ему было ужасно жалко себя… этого полуразвалившегося старика, которого катят на кресле к его кровати. Жалкий старик, обводящий бессмысленным взглядом свои земные богатства… Вот напольные часы из африканского падука, «прадедушкины часы» восемнадцатого века, которые ни один прадедушка — ни его, ни Серены — в глаза не видел… А денег на них угрохано больше, чем любой из этих прадедушек заработал за всю жизнь, пока с утра до вечера горбатился на стройке всяких дурацких домов или месил трясину в болотах округа Бейкер… Эти — как их там? Фотилы? Фотеилы, кресла с обивкой, — ткань из… как называется та нью-йоркская лавочка? Лампы из магазина в Небраске, шкафы… Бомбей-комоды, так, кажется, говорит Серена… Все эти названия всплывали в голове у старика, которого везли по ковровой дорожке, еще одной эксклюзивной покупке, доставленной в Джорджию Рональдом Вайном. Серена впала в настоящий экстаз, впервые получив неограниченный бюджет для покупки этих… вещей… эксклюзива… обстановки… До чего эта роскошь бессмысленна! Как пусто и мелко пристрастие к вещам! Однажды — и довольно скоро! — нас уже не будет, и в наших вещах будут рыться другие люди… как черви… Что такое, в конце концов, антиквариат, если не такие же вещи, через которые уже прошли до тебя другие черви? И весь их роскошный дом… в их непревзойденном Бакхеде… что это, если не жилье, которое он снимает до тех пор, пока на его место не заступят другие арендаторы, так же стремящиеся в престижный район? Всего лишь временно арендованное жилье! Ну да, мы воображаем, что купили эти вещи, что владеем ими. Какой чудовищный самообман! Стоимость дома плюс упущенная выгода от двух-трех миллионов, вбуханных в так называемую обстановку, — вот арендная плата. Ты здесь лишь на короткий срок. Ты занимаешь это место до тех пор, пока твоя смертная оболочка не истреплется. Твои дети не будут жить в этом великолепном доме. Хватит себя дурачить! Они будут жить с отвратительными типами, своими ровесниками, в каком-нибудь сарае чикагского Старого города, или сан-францисского Норт-Бич, или Нижнего Манхэттена, или Корал-Гейблз… Они ни слезинки не прольют из-за этого старого особняка с… обстановкой… разве что заграбастают деньги, которые дадут им новые личинки, копающиеся здесь… Надо рассказать обо всем этом Уолли, рассказать, как устроена жизнь… Надо… но Чарли с ужасом чувствовал, что пропасть между ним и сыном уже слишком велика. Давно прошло то время, когда он мог обнять Уолли за плечи и поговорить с ним «по-мужски». А всё эта школа-интернат, этот «Триниан», куда Марта его запихнула! Бедных детей там пичкают политкорректностью, делают из них каких-то слюнтяев… Родной сын! Боже, когда они в последний раз ездили в Терпмтин, Уолли был… не лучше Джина Ричмана. Смотрел на отца, будто тот… варвар какой-то… Некому подать детям пример. Только и знают, что воротить нос…

— Мистер Крокер, вы сейчас будете ложиться? — голос Жермен.

Она дотолкала его кресло до кровати в библиотеке. Кровать здесь действительно смотрелась ужасно. Во-первых, библиотека довольно мрачная (раньше Чарли этого не замечал) — сплошное темное дерево да еще и старомодная кровать с крашеной металлической рамой… Господи… напоминает «Джима Буи на смертном одре», вот-вот ворвутся мексиканцы с кинжалами… И это еще не все. Кое-что он просто забыл предусмотреть. На первом этаже был только один туалет, бесполезная дорогущая комнатка, которую Рональд отделал мрамором, эмалью и латунью. Внутри она ослепительна — но без душа и ванны, негде даже поставить пузырьки и коробочки с лекарствами, которыми снабдил его Эммо, не говоря уже о чем-то еще. Потом, совершенно негде повесить одежду, халат, например, или что-нибудь другое… Хотя что кроме халата может ему понадобиться? Ничего. Он инвалид, инвалид на долгий срок. У него же будет помощник, какой-то помощник медсестры, который должен делать всю эту ерунду, непосильную для старой развалины. Вот пусть этот помощник халатом и занимается.

Пока лучше посидеть в кожаном кресле. Чарли вовсе не хотелось, чтобы Жермен или Нина видели, как он стаскивает одежду и влезает в пижаму. Они помогли ему выбраться из кресла на колесиках, Чарли перекочевал в кожаное, откинулся на спинку и упер отсутствующий взгляд в книжные полки. По правде говоря, колено сейчас почти не болело. Но оно заболит, обязательно заболит! Ведь это ширма, отгородившая его от мира.

Так он размышлял, когда в дом вошла Серена. Чарли слышал, как жена сказала что-то Жермен или Нина, хотя слов не разобрал, потом по мраморному полу зацокали каблучки. Вот она встала в дверях библиотеки, уперев руки в бока. Чарли опустил голову, как заранее чувствующий себя виноватым ребенок.

— Чарли! Господи боже мой! Ты что, не понимаешь, что творишь? Ты ни шагу не сделал с тех пор, как приехал! Я только что разговаривала с Нина. Она сказала, что ты перебрался из больничного кресла прямо в это кожаное. Ты помнишь, что тебе говорил Эммо? Помнишь, что говорили инструкторы по гимнастике?

Чарли думал совсем о другом. Глядя сейчас на Серену, он мог думать только о том, как она… ослепительно молода. В холле за ее спиной было больше света, чем в библиотеке, и Чарли видел только ее изящный силуэт… фигуру самой Юности… ореол пышных черных волос… длинную шею… прямые плечи, тонкую талию… легкое шелковое платье с подолом на добрых шесть дюймов выше колен — на такое могла решиться только очень молодая женщина с безупречными ногами… а ноги у нее и правда безупречные, вплоть до мелочей… даже атлетические конусы мышц над коленями… стильный изгиб узких бедер… изящные голени… твердые бугорки лодыжек… Грудь Чарли не видел, потому что свет падал Серене в спину, но и без того прекрасно знал, что грудь тоже безупречна… Умом знал, но не ощущал этого ни на миг — ее красота не вызывала в нем никаких эмоций. Ясно как день: он импотент, давно уже импотент. Крокер принял меры, чтобы никогда не проверять это на практике, но не сомневался, что это так… дряхлая никчемная туша, вот во что он превратился… Уже разваливается, а еще не удосужился умереть… хотя бы из приличия. «Я — старый гниющий кусок мяса, а она — сама Юность! И ни за что не станет возиться со мной. Уж это точно!»

— Чарли, ау! Ты меня слышишь? — Прекрасный силуэт скрестил руки под безупречной грудью.

— Да. Я просто… ну… просто немного устал… с дороги. — Виноватый мальчишка еще ниже опустил голову. Чарли больше не вспоминал о своем непреложном правиле: настоящий мужчина никогда не оправдывается перед подчиненными и женщинами. Сейчас он был ребенком, играющим на своей болезни.

— Устал? — съязвил силуэт. — От чего же? Ты за все утро и пальцем не шевельнул! Чарли, тебе надо начинать ходить! Нельзя так над собой издеваться!

Он промолчал. Шторм пронесется быстро. Серена все равно устанет от инвалида, как бы он себя ни вел. Это вопрос времени, даже не часов, а минут. Скоро жена решит, что ей совершенно необходимо отправиться за покупками, сгибает он свое несчастное колено или нет.

Зазвонил звонок, и Серена тут же пошла в прихожую. Ну вот, что он говорил? Даже не стала ждать Жермен или Нина. Сама пошла открывать. Любой предлог хорош, чтобы отделаться от инвалида.

Чарли слышал, как она разговаривает с кем-то, но не разобрал ничего, кроме: «Проходите».

Конрад был поражен. Он никогда не видел такой великолепной женщины — если она и старше его, то ненамного. На ней было яблочно-зеленое платье с цветочным рисунком, такое тонкое, полупрозрачное и короткое, что оно казалось дымкой, лишь слегка прикрывающей гибкое молодое тело. На губах у нее возникла игривая улыбка. Что бы это значило?

Конраду стало очень неловко. Он почувствовал себя всего лишь ничтожным смертным, стоящим в униформе «Картера» — белой рубашке-поло с зеленой эмблемой, белых брюках и кроссовках из искусственной кожи — перед этим роскошным домом, перед этой невероятной красавицей.

— Здравствуйте, я Кон… — запнулся. Чуть не сказал «Конрад». — Я Конни Де Кейзи, из фирмы «Картер: помощь на долгу».

— Да-да, — сказала красавица, — проходите. — И уже в холле добавила: — Я Серена Крокер.

Дочь или сноха их пожилого клиента, решил Конрад. Кивнув в ответ, он тут же отвел глаза, боясь, что такой прямой взгляд примут за желание рассмотреть хозяйку, что ему и правда очень хотелось сделать. Холл, в котором они стояли, тоже поражал воображение.

Красавица жестом пригласила Конрада следовать за собой. Пока они шли из холла по коридору, она сказала:

— Мой муж временно расположился здесь.

«Мой муж»? То есть эта ослепительная молодая женщина — жена шестидесятилетнего Крокера?

Перед самой дверью Серена Крокер жестом остановила Конрада.

— Главное, что требуется моему мужу, — приглушенно заговорила она, — это постоянный присмотр и помощь, если он захочет пройтись, принять душ или еще что-нибудь. Он бывает не в духе. Сейчас настроение у него не самое лучшее. Совсем не хочет двигаться, даже в лечебных целях. Но он человек упрямый и своевольный. Через минуту может встать и пойти вверх по лестнице. Лестница и душ меня больше всего беспокоят. Падать Чарли нельзя ни в коем случае. Сейчас ему трудно будет туда добраться. Я говорила, что не надо стелить постель в библиотеке. Здесь, на первом этаже, нет ни душа, ни ванной. Но он такой упрямый. Думаю, к вечеру он все же решит перебраться на второй этаж.

— Понимаю, — кивнул Конрад. Он различал все оттенки ее духов.

— И еще, — прошептала хозяйка. — Если Чарли будет скандалить или делать какие-нибудь глупости, прикрикните. Это единственное, что он понимает. Уговаривать и убеждать бесполезно.

— Я постараюсь. — Конрад не решался смотреть ей в глаза. Смотрел куда-то между носом и ртом.

Серена Крокер кивнула, приглашая его войти за собой. Ну и комната… куда ни бросишь взгляд — строгие темные панели, книжные полки, красное дерево, кожаные корешки книг, которые, видимо, подбирали в тон мебели и закупали большими партиями. Огромный, выше пояса, глобус в опоре из темного дерева, инкрустированной узором из древесины посветлей. Конрад заметил кровать, неуклюже стоящую посреди комнаты. И только потом — крупного старика. Он сидел, откинувшись на спинку большого кожаного кресла. Старик даже не посмотрел на Конрада, пока красавица не подошла к креслу и не сказала:

— Чарли, это… э-ээ… молодой человек из «Картера» — помнишь, мы вызывали? Он пришел помогать тебе.

Она вопросительно посмотрела на Конрада. Тот не сразу понял, что красавица не запомнила его имени.

— Я Конни Де Кейзи, мистер Крокер, — представился он. — Пожалуйста, зовите меня просто Конни.

Никакой реакции. Пожилой клиент смотрел куда-то в пол между собственных колен, видимо, занятый мыслями о чем-то очень далеком и неприятном. Конрад подумал, что Крокер, наверно, страдает каким-нибудь старческим расстройством. Однако клиент медленно поднял голову и сказал:

— Хорошо, Конни, я хочу лечь в постель. Может быть, ты мне поможешь?

— Конечно.

— Чарли, пожалуйста, — попросила его молодая жена, — не надо из одной кровати прямиком отправляться в другую. Нужно разрабатывать колено. Ты же знаешь.

— Я и еще кое-что знаю. Я устал, — вышло тягучее «уста-аал».

— Боюсь, Конни, муж решил показать характер. Успехов вам. — Она попыталась обратить всё в шутку, но это никак не удавалось.

— Кто здесь перенес операцию, хотел бы я знать? — Чарли Крокер тоже пытался изобразить шутливый тон, но его раздражение было очевидно.

Серена Крокер вышла, и они остались вдвоем.

— Помоги мне встать с кресла, сынок, — сказал старик Конраду. — Колено болит, как черт знает что.

— Которое колено?

— Правое.

— Хорошо, — ответил Конрад, вставая слева от кресла, — сейчас я положу руку вот так, а вы держитесь вот здесь, и на счет три встаем.

Старик взялся за плечо Конрада.

— Раз, два… три.

Старик поднялся, морщась от боли в негнущемся колене. Конрад поддерживал его, пока тот не обрел равновесие.

Теперь обхватите меня за шею. Так вес будет меньше давить на правую ногу. Вот так, идем к кровати.

Кровать была в трех шагах. Тяжело опираясь на Конрада и хромая, старик заметил:

— Я и не думал, что ты выдержишь.

— Что выдержу, сэр?

— Меня. Что ты меня поднимешь. Во мне двести тридцать пять фунтов. Сила в руках большая должна быть.

— Я же вам только наполовину помог, мистер Крокер. Остальное вы сами, не забывайте.

Пыхтя и постанывая, мистер Крокер с помощью Конрада забрался наконец в кровать. Тяжело вздохнул и откинулся на подушки, уставив вверх подбородок.

— Сэр, — сказал Конрад, — принести вам газету или еще что-нибудь?

Протяжное:

— Не-е-е-е-ет…

Старик закрыл глаза. Конрад и не догадывался, как мало человека в депрессии интересуют газеты.

— Хорошо. Если вам что-нибудь понадобится, я здесь.

Молчание.

Конрад сел на стул у двери, куда падал свет из холла, и открыл «Стоиков».

«Эпиктет спросил:

„Так бренное тело вы имеете свободным или рабским?“

„Не знаем“, — сказал один из учеников.

„Разве вы не знаете, что оно — раб лихорадки, подагры, офтальмии, дизентерии, тирана, огня, железа, всего того, что сильнее его?“

„Да, это так“.

„Так как же может быть свободным что-либо, принадлежащее телу? А как может быть великим или замечательным мертвое по природе, земля, брение? Что же, значит, ничего вы не имеете свободным?“

„Наверно, ничего“.

„Да кто может принудить вас согласиться с тем, что представляется ложным?“

„Никто“.

„А кто может принудить не согласиться с тем, что представляется истинным?“

„Никто“.

„Так, значит, вы видите, что есть в вас что-то свободное по природе и неподвластное помехам. Несчастные, вот над этим тщательно и работайте, вот об этом и заботьтесь, здесь и ищите благо“».

Конрад бросил взгляд на пожилого мистера Крокера. Вот бы прочесть ему эти строки! Тело! Раб всего на свете, включая хирургов с их скальпелями! Как может мертвое по природе — земля, брение — быть великим и замечательным? Однако Конрад удержался. Что мудрость Эпиктета может значить для старого упрямого бизнесмена, всю жизнь проработавшего с недвижимостью?

Чарли приоткрыл глаза ровно настолько, чтобы определить, кто сейчас есть в библиотеке. Серены не было. Хорошо. Нина и Жермен не было. Тоже хорошо. Только парень из службы помощи на дому по-прежнему здесь. Прекрасно. Парень его не знает и не будет упрекать в том, что он «не похож на себя». Сейчас помощник сидел у двери, в потоке льющегося из холла света, и читал книгу.

Какие у этого мальчика руки! Мощнейшие — и руки, и ладони. Поднял меня с кресла одним махом… До чего замечательный возраст — лет двадцать, двадцать один? — можно накачать бычьи мускулы… как у джерсийского быка… Но мальчик не похож на культуриста. Сдается мне, эти мускулы накачаны тяжелой работой… Что это у него на пальце, где обычно носят обручальное кольцо? Вроде вмятинка? Что-то впивается в палец. Кольцо? Обручальное? Да мне-то какая разница? Никакой. Он же не задает мне лишних вопросов.

Несмотря на подавленное состояние, Крокера разобрало любопытство. Что заставило парня взяться за такую работу? Чарли медленно повернул голову, открыл глаза и спросил:

— Э-э-э… что ты читаешь?

— Сэр? — Парень вздрогнул и закрыл книгу.

— Что ты… читаешь? — Какой усталый голос.

— Эта книга называется «Стоики», мистер Крокер.

— Понятно… и о чем она?

— Здесь всё, что написали философы-стоики, и то, что записали за ними их ученики.

— Хм-м-м-м. Интересно?

— Мне — да, мистер Крокер.

— И что там интересного?

— Дело в том, что большинство философов, то есть, насколько я знаю, мистер Крокер, а знаю я не так уж много… вы действительно хотите об этом поговорить?

— Да-а-а. Расскажи, что там интересного. — Чарли удалось немного привстать и упереться затылком в спинку кровати, чтобы не разговаривать совсем уж из подушек.

— Большинство философов исходят из того, что человек свободен, что перед ним множество возможностей и он может строить свою жизнь, как хочет.

Парень явно стеснялся, и Чарли его подбодрил:

— Угу, и что дальше?

— Стоики считают совсем наоборот. Они говорят, что на самом деле выбор у человека небольшой. Что чаще всего он оказывается заперт в некой трудной ситуации, какой угодно — ты можешь зависеть от кого-то, быть чьим-то рабом, можешь заболеть или даже попасть в тюрьму. Они считают, что, по всей вероятности, человек не свободен.

— Кто эти стоики? — спросил Чарли. — Греки?

— Римляне. Хотя один из них, Эпиктет, был грек, который жил в Риме.

— И когда они жили?

— Во времена императора Нерона. Первый век нашей эры.

У Чарли в голове застряло «заперт в некой трудной ситуации».

— Значит, ты хочешь быть стоиком?

— Я только читаю об этом, — сказал парень. — Хорошо бы сейчас, в наши дни, был какой-нибудь человек, к которому можно прийти и учиться, как ученики приходили к Эпиктету. Знаете, сейчас все думают, что стоики — это люди, которые могут сжать зубы и перетерпеть боль и страдание. На самом деле это совсем не то. На самом деле они спокойно и уверенно встречают всё, что им швыряют в лицо люди или обстоятельства. Если вы скажете стоику: «Ну-ка, делай что я тебе говорю, или тебе не жить», он ответит, глядя вам прямо в глаза: «Исполняй свое дело, я же исполню свое. Разве я утверждал когда-нибудь, что бессмертен?»

— И ты хочешь быть таким? — поинтересовался Чарли.

— Я — да.

Кажется, парень считал, что и так наговорил слишком много.

— Хорошо, — заметил Чарли, — предположим, человек оказался перед дилеммой. Если он выберет одно, то приобретет нечто ценное, но и потеряет при этом что-то, может быть, даже более ценное. И наоборот. Если он выберет другой вариант, возникает та же проблема. Приобретет одну ценную вещь и потеряет другую, тоже, может быть, не менее ценную. Что твои стоики говорят по этому поводу?

— Такому человеку стоики… Вы уверены, что вам это интересно? Если честно, я кое-что знаю о стоицизме. Как раз читаю об этом. Я не слишком углубляюсь?

— Нет-нет-нет, — сказал Чарли, — продолжай. Можешь мне поверить, черт возьми, твои стоики гораздо интереснее лекций о замене коленного сустава, о том, что должен делать хороший пациент с утра до вечера и как важно не прерывать упражнения. Вот где без конца советуют сжать зубы и перетерпеть! Легко им советовать! Так что там стоики говорят о дилеммах?

На лице парня отразилось смущение. Он колебался — говорить или нет?

— У стоиков нет никаких дилемм. Дилемм для них просто не существует.

— Как это — не существует?

— Я попробую привести пример, мистер Крокер. Вы действительно хотите все это слушать?

— Да, говори. Мне интересно.

— Был один знаменитый стоик по имени Агриппин, если я правильно выговариваю его имя. Ни разу не слышал, как оно произносится. Так вот, однажды — это случилось в Риме, когда императором был Нерон, где-то в шестидесятом году нашей эры… Нерон любил унижать знатных римлян — приказывал им наряжаться в костюмы и изображать шутов и дураков в пьесах, которые сам сочинял… И однажды известный римский историк Флор пришел к Агриппину, дрожа и потея от страха, и сказал: «Случилось ужасное. Мне велели выступать в зрелищах Нерона. Если я послушаюсь, это будет огромным унижением перед всеми, кого я уважаю. Если не послушаюсь, меня казнят». Агриппин ответил: «Мне прислали такой же приказ». — «О боги, — воскликнул историк, — и тебе тоже! Что же нам делать?» — «Иди и играй», — сказал Агриппин. «А ты?» — «А я не буду». — «Почему же я пойду играть, а ты нет?» — спросил Флор. «Потому что я об этом и не думаю».

— Господи, — сказал Чарли, — это же… — Но решил не продолжать.

— Могу привести еще пример, из жизни самого Эпиктета.

— Давай.

— Только если я заболтался и вас утомляю, — улыбнулся парень, — вы честно скажите.

— Нет, мне интересно.

— В самом деле?

— Да. Ну, рассказывай.

— После Нерона одним из императоров был Домициан, и он считал, что от философов нет никакого проку, одна смута. И он издал ультиматум. Все римские философы должны были либо сбрить бороды — длинные бороды у философов были эмблемами, как теперь говорят, — и они должны были либо сбрить их в знак того, что отказываются быть философами, либо отправиться в изгнание или на казнь. К Эпиктету пришла делегация от императора, чтобы сообщить ему об этом приказе, и он даже не просил времени подумать. Он сразу сказал: «Я не буду брить бороду». — «Тогда тебя казнят». Эпиктет рассмеялся: «То есть мое тело, этот бренный сосуд с кружкой кровишки? Приступайте. В любом случае, оно было дано мне только на время».

— Ясно, — сказал Чарли, — и что стало с этими стоиками, с Этикетом и Агриппусом?

— Эпиктетом и Агриппином.

— Ну да, с этими крутыми, которые послали власти куда подальше. Что с ними сделали?

— Это удивительно, — ответил помощник медсестры, — по крайней мере, на мой взгляд. Оба открыто сопротивлялись властям, шли напролом, без всяких компромиссов, однако их не казнили. Обоих отправили в изгнание, что по тем временам было одним из самых страшных приговоров, но никто — конечно, это только мое предположение, — никто не взялся собственноручно лишить жизни таких сильных духом людей.

Минуту Чарли лежал молча, примеряя все сказанное к своей собственной ситуации. Предположим, он пошлет всех, кто пытается давить на него — банк, адвоката Фарика Фэнона, — далеко и надолго. Каков будет результат? Единственный реалистичный вариант, который он видел… полное разорение и проигрыш… опозоренный кэп Чарли, чьи распоряжения никто не слушает… И все-таки интереса к стоикам он не утратил.

— Слушай, Конни, скажи мне вот что…

В библиотеке вдруг появилась Серена. Она беспокойно простучала каблучками мимо сидящего у двери парня и прошла прямо к постели мужа.

— Чарли, с тобой все нормально?

— Да вроде.

— Чарли, тут этот юрист все названивает. Говорит, он какой-то адвокат и обязательно должен с тобой встретиться. Его зовут…

— Роджер Белл, — устало выдохнул Чарли.

— Точно. Что ему сказать?

— Ничего не говори. Пусть Жермен берет трубку.

— Ладно, — сказала Серена озадаченно, — но он просил передать, что должен получить от тебя ответ как можно скорее. Двадцать раз повторил. Что за ответ ему нужен, Чарли? Насчет чего?

— Он адвокат, — пояснил Крокер. — Хочет, чтобы я выступил с показаниями на процессе.

— На каком процессе?

— Неважно.

Чарли все ниже и ниже сползал по подушке.

ГЛАВА 30. Бык и Лев

Пипкас откинулся на спинку стула, разворачивая первую часть свежей «Джорнэл конститьюшн», — суетливый шорох-шелест, — чтобы дочитать последние новости по делу Фарика Фэнона и Элизабет Армхольстер, которая по-прежнему оставалась в печати просто «пострадавшей девушкой». Сгибая газетный лист, он бросил взгляд в окно. Невероятно! У ближайшей клумбы стоял на коленях Франклин со своей тяпкой! Откуда он взялся? Минуту назад никакого Франклина не было! Пипкас не видел и не слышал, как пришел садовник, хотя окно настежь и клумба совсем рядом. Окно открыла Марта — в такое чудное прохладное утро не нужен никакой кондиционер. Франклин словно вырос из-под земли новой ландшафтной кочкой — серо-коричневая куртка, серо-коричневые, как сама земля, лицо и руки, — пока Марта с Пипкасом были заняты газетой.

Марта оторвалась от второй части «Джорнэл конститьюшн» под названием «Горизонты Атланты» (газетный эвфемизм для «пригородов» вроде бедного старого Снелвиля, от которого час добираться до центра, грустно подумал Пипкас) и спросила:

— Боже, что это за «Пушка нашего Бомбардира»? Тут у нас анонс!

— Вот статья. — Пипкас протянул ей первую часть газеты. — Взгляни, это интересно. Политика опять поднимает голову.

— Нет-нет-нет, я сейчас не буду об этом читать. Просто интересно, случайная это двусмысленность или намеренная?

— Не думаю, чтобы «Джорнэл конститьюшн» позволяла себе двусмысленности, по крайней мере, с эротическим подтекстом. Эротическим, а не этнотическим, — улыбнулся Пипкас.

— А разве есть такое слово — «этнотический»?

— Ну, не надо придираться к словам. Похоже, в городе начали — не знаю, кто, но начали, — собирать средства в фонд защиты Фарика Фэнона, и пара черных из муниципалитета заявляют, что вся эта история, — ты не поверишь, — просто расистский заговор, чтобы опорочить «талантливого афроамериканского спортсмена». Поддержка муниципалитета и есть «Пушка нашего Бомбардира». Теперь это сплошная политика. Мэр сказал, что будет пресс-конференция, на которой он сделает заявление.

Глядя на Марту через элегантный круглый столик розового дерева, уставленный ажурными соломенными подставочками и целой флотилией серебряных и хрустальных вещиц, включая серебряную гондолу с откинутым тонким платком — уже пустую, поскольку он подмел все «Салли Ланн» вместе с омлетом, овсяными хлопьями, домашними колбасками и новоорлеанским кофе, — Пипкас болтал о политике, но думал совсем о другом.

«Кажется, сегодня она выглядит получше? Интересно, можно как-то убрать этот… жир на шее, на плечах, на спине? Есть ли какие-то способы? Скорее всего, нет. Как мы будем смотреться вместе? Мне всего сорок шесть, ей пятьдесят три. Каково будет появляться на людях с такой женой? Ноги у нее действительно великолепные, но, может, есть какая-то диета, упражнения, чтобы избавиться от полноты сверху? А что будет, когда ей стукнет шестьдесят, а мне только пятьдесят три? Что тогда? С другой стороны… ты посмотри вокруг, Пипкас! Ведь это Бакхед! Настоящий, чистокровный Бакхед! Посмотри на этот дом! На двор! На старого верного Франклина! А на стол посмотри! Столько серебра, что запросто хватило бы на дом с четырьмя спальнями в Снелвиле, бедном старом Снелвиле! Господи… Если Сирья выиграет этот чертов процесс — а она его выиграет, как пить дать, — придется бог знает сколько отстегивать на содержание ребенка, и я буду нищий, как мышь! Пиетари Пяйвяринта Пипкас — „Павви! Павви! Павви!“ — малютка Павви будет расти и есть, есть, есть, а деньги будут выдавливать из меня, как из тюбика с зубной пастой… еще восемнадцать лет! Да к тому времени я стану жалким стариком, только и мечтающим, что о хрустальном фениксе „ГранПланнерсБанка“! О хосс-поди, разве это жизнь!»

Он опять посмотрел на Марту, словно собираясь добавить что-то насчет истории с Фэноном, но на самом деле просто рассматривал ее и думал: «Вообще-то она симпатичная. И морщин не так много. Волосы хорошие, густые… крашеные? Кто ее знает… Тщательный макияж, даже за завтраком… простое платье, со вкусом выбранное, — ярко-синее, белые вертикальные полоски, короткое, демонстрирует ноги… Но шея… полная шея… массивная золотая цепь… Тоже без всяких изысков, но золота в ней до черта… Сирья… сокрушившая его, словно ангел мщения…» Ночью думал о Сирье… Иначе ничего не получилось бы, зачем себя обманывать… Сирья, какой она была в ту самую первую ночь в «Гранд Татар». Чулки у нее на ногах, это были именно чулки, а не колготки… Коричневые чулки из чистого нейлона со старомодными подвязками, желтенькие и зелененькие бантики… И больше ничего! Ни-че-го! Она встала посреди номера в одних чулках, а потом поставила ногу на стул, раскрыв перед ним промежность. Подушечки губ там покраснели — покраснели! — от желания. Она лизнула палец и погладила эти набухшие подушечки, бугорок между ними, истекавший тягучей смазкой, а лицо ее… но лицо Пипкас нарочно не вспоминал, мысленно заменяя его белым пятном, — в этой визуальной «скорой помощи» Сирья фигурировала безголовой, ведь ее лицо было воплощением подлости и предательства. Однако Пипкасу нужны были раскрытые бедра Сирьи, нужно было снова и снова вызывать их в воображении, иначе ничего не получилось бы с Мартой, у которой такая прослойка жира на плечах… Неужели ему придется теперь представлять себе безголовую Сирью Тирамаки, мать Пиетари Пяйвяринты Пипкаса… каждый раз??? Хватит, нечего на этом зацикливаться…

Когда они проснулись, то обоим было неловко. Что можно сказать женщине в ее возрасте? Или мужчине в его возрасте, если уж на то пошло… Одежда у него помялась, особенно рубашка, ни бритвы, ни зубной щетки Пипкас с собой не взял. Что ж, придется «ГранПланнерсБанку» потерпеть его небритым хоть раз за те годы, что он там вкалывает… пошли они все… Выручила газета. Теперь можно было что-нибудь обсудить, что угодно кроме того, о чем оба думали. Пипкас вызвался сходить за «Джорнэл конститьюшн» к почтовому ящику у склона зеленого холма-«груди», но Марта решила пройтись сама… хотя в этой части Бакхеда соседи не могут так детально наблюдать личную жизнь друг друга… Тем не менее, Марта в своем стильном полосатом платье и бельгийских домашних туфлях спустилась к дороге и принесла «Джорнэл конститьюшн».

— А что обо всем этом говорит противник Джордана, как его? Андрэ Флит?

Пипкас сперва не понял, о чем речь. Разговор насчет мэра, членов муниципалитета и истории с Фэноном начисто вылетел из головы. Наконец он вспомнил.

— Его выступлений тут, по-моему, нет. — Он еще раз проглядел статью.

С улицы вдруг послышались голоса — хихиканье и низкий, почти басом звучащий смех — откуда-то с Вэлли-роуд, у склона холма. Опять хихиканье, и веселый контральто протянул: «Ну и кто поверит, ты прикинь, а, подру-уга?» Смешки и хмыканье.

Пипкас вопросительно посмотрел на Марту.

— Это горничные, — сказала она. — Сошли с автобуса на Уэст-Пэйсес-Ферри и шагают посреди улицы, как труппа бродячих артисток.

Пипкас пожал плечами:

— Ты думаешь, это… как ее? Кармен?

— Наверно. — Марта бросила взгляд на часы. — «Подруга» — это в ее духе. Я постоянно слышу, когда она болтает по телефону: «Не грузи, подруга», «Сексу не прикажешь, подруга?»

— Может, мне лучше… уйти куда-нибудь? Ничего, что она увидит меня вот так, за завтраком?

Марта улыбнулась:

— Не думаю, что ты ее смутишь, если ты это хотел сказать.

— Нет, я не это…

— Кармен — девушка воспитанная и вежливая. Правда, я слышала только обрывки ее разговоров, но что-то мне подсказывает, что у нее богатый жизненный опыт. — Снова улыбка.

На самом деле Марта думала: «Кармен — ладно, но что скажут люди, если я буду везде появляться с мистером Рэймондом Пипкасом? До чего же несуразная фамилия, прямо как Пиквик или Тампак… правда, к этому быстро привыкнут. Прямо спрашивать я не буду, но вряд ли он занимает в „ГранПланнерсБанке“ такой уж важный пост… хотя для кого-то мистер Пипкас оказался достаточно важен, чтобы пригласить его на открытие выставки Лапета, — я-то хорошо знаю, сколько там стоило место за столиком. Ладно… скорее всего, насчет Рэя можно не волноваться. Вряд ли он будет очень требователен. Это не Чарли, вокруг которого все должно вертеться и кипеть…»

Чарли… меж висков словно сгустилось облако… Пройти через все это прошлой ночью можно было, только вспомнив свое первое свидание с Чарли. Тогда Марта с Нэнси Кинг Эмблер (которую все звали Нэнси Кинг, на южный манер) снимали квартиру на Окдейл-роуд, рядом с Университетом Эмори. У них был уговор: если одна приглашает к себе парня, вторая уходит в спальню. Но квартира была из тех, где через стенку слышен каждый шорох, а Нэнси Кинг прекрасно знала, что это первое свидание подруги с известным спортсменом, бывшей футбольной звездой. Марта считала, что на первом свидании даже целоваться неприлично, но с Чарли события развивались так стремительно — она едва успела понять, что происходит. Где уж там было думать об акустике… по квартире разносились вздохи и стоны, а когда наступил решающий момент — уже на ковре, — Марта начала было: «Нет, Чарли, нет…» Ей казалось, что она говорит шепотом и Нэнси Кинг, конечно, ее не слышит. И тут Чарли практически изнасиловал ее! Как такое могло случиться?! Марта Старлинг из Ричмонда на первом же свидании позволяет парню всё! Слава богу, Нэнси Кинг из Таллахасси и в Ричмонде никого не знает! Марта Старлинг — шлюха! Она была уверена, что Чарли видеть ее больше не захочет. Однако он позвонил уже на следующее утро, в восемь. И как бы содеянное ни противоречило ее высоким моральным устоям, как бы стыд ни жег Марте щеки, тело каждой клеточкой запомнило самое сильное в жизни наслаждение. Во времена ее молодости даже намеки на то, что мужчина тебя физически возбуждает, были строжайшим табу, и Марта никому не сказала ни слова. Тем более Нэнси Кинг. Вечером после свидания подруги обменялись лишь самыми общими фразами. Только на следующее утро, когда Марта уходила в университет, Нэнси воскликнула: «Слушай, ты же так и не сказала, как тебе знаменитый парень „Шестьдесят минут!“» Поднятые брови и широко раскрытые глаза соседки Марта сочла иронией. «Очень приятный молодой человек», — ответила она тоном, не допускающим дальнейших обсуждений. Не настолько хорошо она знала Нэнси, но если бы даже и знала — разве можно описать, какие ощущения сотрясали ее гладкое налитое тело тем вечером? Это было тридцать три года назад. И вот теперь Марте пришлось вызывать в памяти то давнее свидание, чтобы достойно выдержать ночь с Рэем. Чарли предал ее самым вопиющим образом, но именно Чарли она вспоминала вчера в постели. Марта представляла его большое мускулистое тело, в котором не было тогда ни унции жира. А вот лицо ей пришлось мысленно затемнить. Невыносимо было вспоминать лицо, за которым он прятал свою измену. Вот только… долго ли безлицый Чарли Крокер тридцатилетней давности будет ее выручать?

Послышались шаги — кто-то шел через холл. Чернокожая женщина, Кармен, появилась в дверях библиотеки. На ней были черные джинсы с большими заклепками, желтая майка с глубоким вырезом и черная нейлоновая ветровка с серебристыми вставками спереди и на рукавах.

— Доброе утро, мизз Крокер.

— Доброе, Кармен, доброе, — откликнулась Марта с видимым удовольствием. — Кармен, вы помните мистера Пипкаса, правда?

Словно присутствие мистера Пипкаса за завтраком в такой час — самое обычное дело на свете.

— Конечно, — ответила Кармен.

— Рад снова видеть вас, — сказал Пипкас и тут же забеспокоился, не ляпнул ли он что-нибудь не то. Неловкость мучила его куда больше, чем Марту, которую происходящее как будто вообще ничуть не смущало.

Пипкас еще раз пробежал по ней взглядом. «Да что это со мной? Она ведь совсем как Бетти. Только на четыре года старше. Еще одна крупная полная женщина старше меня, у которой нервы крепче моих. Неужели она будет такой же властной, как Бетти? Неужели я похож на героя той книжки, как его там… не помню — какой-то там Иван, который получил вторую жизнь и в результате только повторил первую?»

Роджер свернул с Уэст-Пэйсес-Ферри направо и повел «лексус» по Блэкленд-роуд, с завистью глядя на каждый бакхедский дуб, клен, сосну, платан, каждое лиственное дерево над этими благословенными газонами. Ли-и-иственные… ишь, выпендриваются стоят…

Крокер уже вышел из больницы, но так и не реагировал на звонки — ни домой, ни в офис. Два письма, отправленные курьерской почтой, тоже остались без ответа. Уэс Джордан начинал давить на Роджера, и Роджер приехал в Бакхед, чтобы в свою очередь надавить на Крокера.

Вот это да… дом словно из старого кинофильма… каменные стены, каменный двор, каменные перепелки, любимая дичь этого охотника, меж которых можно уместить целую квартиру… Роджер подкатил прямо к главному входу. Чего стесняться? Подчеркнуто громко хлопнув дверцей «лексуса», он поднялся по двум небольшим пандусам к крыльцу. Свет падал так, что только у порога Роджер понял — сама дверь, массивный брус украшенного резьбой дерева, открыта (наверно, ради свежего утреннего воздуха), и единственное препятствие между ним и его «дичью» — тонкая стеклянная дверь. Если она заперта, замок можно легко свернуть. Роджер знал, как устроены замки в этих дурацких стеклянных дверях, даже бакхедских. Внутри ничего не видно. Мутное стекло в двери — как театральная ширма, видно только то, что находится в луче света. Однако глаза вскоре привыкли к полутьме холла, и…

Господи, да это же Крокер! Крокер собственной персоной! Уже на ногах, одет в ночную рубашку и синий халат, насколько мог разобрать Роджер. Клак-клак… клак-клак… клак-клак… опирается на алюминиевые подпорки, с каждым шагом звякающие по полу. Крокер стоял к Роджеру спиной. Похоже, он собрался подняться по огромной, величаво изогнутой лестнице, тоже будто из кинофильма. Рядом с ним был кто-то из обслуги, в белой униформе. Роджер позвал:

— Мистер Крокер!

Крокер замер, но даже не оглянулся. Парень в белой униформе бросил взгляд через плечо, словно прикидывая, кто может оказаться за дверью. Наклонился к Крокеру, что-то ему сказал. Крокер ответил таким низким и громким шепотом, что Роджер за дверью слышал каждое слово:

— Скажи, что у меня лечебная гимнастика.

Парень повернулся к Роджеру и повторил:

— У мистера Крокера сейчас лечебная гимнастика.

Роджер рассвирепел. Схватился за ручку стеклянной двери, готовый свернуть замок, — и понял, что она тоже не заперта. Роджер повернул ручку и — вперед! — зашагал по огромному мраморному холлу. Это напоминало его первый визит в бакхедский дом, рандеву с Фариком Фэноном у Бака Манаттера.

— Мистер Крокер! — воскликнул он резко и настойчиво. — Мистер Крокер!

Теперь между ним и упрямым стариканом встал молодой человек в белой униформе. Всем своим видом — руки сложены на груди, ноги широко расставлены — он говорил: «Не пущу». Что-то во взгляде парня охладило пыл Роджера, да и мускулы у того были очень внушительные. Роджер не стал подходить ближе. А Крокер тем временем медленно разворачивался на своих алюминиевых подпорках. В отличие от парня, он был настроен вовсе не так решительно — Роджер увидел лицо человека, изрядно потрепанного болезнью и Судьбой.

— Я сейчас не могу с вами разговаривать. — Как это было не похоже на прежнего Крокера. — Я только что перенес операцию, — даже гласную проглотил: «оп-рацию». Он не утверждал, он оправдывался. И это придало Роджеру небывалую уверенность.

— Я не хотел… врываться сюда, — сказал он, словно желая превратить все в шутку, но фраза прозвучала как: «Захотел и ворвался». — Мне нужен ваш ответ. Я звонил вам, передал множество сообщений, отправлял факсы в офис, послал курьерской почтой два письма, — вы не оставили мне другого способа связаться с вами. Мистер Крокер, это не игра. Вы придете на пресс-конференцию, дадите нам записать ваше выступление на видеокамеру или вовсе откажетесь принимать в ней участие? Если откажетесь, многие обстоятельства… кардинально изменятся… надеюсь, вы понимаете, какие.

— Ну-у-у… — Казалось, Крокер сдувался прямо на глазах у Роджера.

— Это не рядовая пресс-конференция, — продолжал юрисконсульт. — Будет выступать мэр, и мероприятие скорее похоже на публичное обращение к горожанам или на заявление по поводу расовой проблемы в Атланте. Я обещал мэру, что вы будете выступать. Если вы подведете меня — и его, — ничего хорошего не ждите. Заявляю вам это со всей ответственностью.

Выговорив последнюю фразу, Роджер задрал подбородок и бросил на Крокера презрительный взгляд, как на слабака, который виляет, не хочет браться за работу, хотя и сам хорошо понимает ее неизбежность.

— О'кей, — сказал старикан, так низко свесив голову, что подбородок касался груди. Он был похож на загнанное животное. Роджер никогда не видел такого бессилия. Крокер поднял глаза, но лишь на секунду, чтобы проскрипеть: — Я приду.

— Рад это слышать. Считайте, что вы приняли на себя определенные обязательства. Мэр не будет играть в ваши игры. Речь идет о крайне серьезных делах.

Чуть громче шепота:

— Да.

— Хорошо. Вы приняли на себя обязательства, и наше прежнее… соглашение… остается в силе.

Роджер слышал собственный голос, словно был одновременно и зрителем, и оратором на трибуне. Говорил ли он хоть раз за всю жизнь таким нравоучительным, оскорбительным, снисходительным, менторским тоном с человеком масштаба Крокера? Вряд ли… нет, ничего подобного. Но это было замечательно! Крокер, парень «Шестьдесят минут», грандиозный застройщик, чертивший горизонты Атланты, владелец «Крокер Групп»!

— До свиданья, мистер Крокер, — даже эти два слова Роджер умудрился произнести тоном, не допускающим никаких возражений.

В ответ Крокер выдохнул измученное «до свиданья» и повернулся, чтобы ковылять дальше. Выходя из роскошного особняка к машине, Роджер слышал только: клак-клак… клак-клак… клак-клак… клак-клак…

Конраду было очень неудобно за мистера Крокера. Какой-то разодетый черный унизил его, по-хозяйски ворвавшись в дом. Вот так — взял и ворвался. Конраду было неловко спрашивать, в чем дело, хотя его разбирало любопытство. Наконец он решился завести разговор — как знать, может, старик сам расскажет.

— Кто это был, мистер Крокер?

— А, юрист один. Работает в большой центральной конторе.

Конрад молчал, ожидая продолжения, но слышалось только: «Клак-клак… клак-клак… клак-клак…» Мало-помалу старик подошел к лестнице.

— Хос-ссподи, — проворчал он себе под нос, — болит, зараза… — И повернулся к Конраду: — Как лучше туда забраться, а? — Он кивнул на ступеньки. — Кошмар, а не лестница. Смотри, с одной стороны ступеньки шире, чем с другой.

— Ну и пусть, мистер Крокер. Просто ставьте ваши трости на ступеньку выше, потом переносите левую ногу и подтягивайтесь. Я буду страховать вас сзади, но ничего страшного не случится.

— Во мне двести тридцать пять фунтов. Что ты будешь делать, если я свалюсь?

— Вы же не с дерева будете падать, мистер Крокер. Когда человек падает под углом, тут не так важны его рост и вес, как правильная позиция при страховке, ну, то есть, это я так думаю.

Разговорами-уговорами Конрад все-таки убедил старика подняться по лестнице. Сил у мистера Крокера было много — бык, а не человек, — и координация в порядке. Однако он почему-то упорно не хотел пускать все это в ход.

Мистер Крокер решил перебраться из библиотеки в спальню для гостей. Более роскошной комнаты Конрад в жизни не видел. Главным предметом обстановки здесь была большая кровать с шелковыми занавесками на четырех шестах и железным каркасом наверху, тоже задрапированным шелком — что-то вроде балдахина. На кровати лежала дюжина подушек, самое меньшее дюжина — от больших пузатых до крошечных детских, украшенных кружевами и лентами, — и множество других вещиц, названий которых Конрад даже не знал. Покрывало белое, с богатой отделкой. Тончайший рисунок на ковре напоминал кружево — цветы, завитки, листья и стебли на нем были в тон обрамлявшему кровать шелку. Еще в комнате стояли два пухлых кресла, накрытые полосатыми покрывалами, а на окнах громоздилась такая толща занавесей, что Конрад даже не стал рассматривать, сколько их там.

После подъема по лестнице Крокер тяжело дышал. Лицо покраснело, на лбу выступил пот.

— Мне надо туда, — он кивнул в сторону ванной. — Хочу принять душ.

Конрад доковылял с ним — клак-клак… клак-клак… клак-клак… — до двери в ванную.

— Мне зайти, помочь вам?

— Нет, я пока справлюсь.

Мистер Крокер скрылся в ванной, принялся там вздыхать и клацать по полу тростями — Конрад все слышал, несмотря на толстую дверь. Он не отходил от нее, на случай, если старику понадобится помощь. В холле вдруг мелькнул чей-то силуэт. Конрад повернул голову и увидел миссис Крокер, Серену Крокер, в одной шелковой комбинации. Легкая ткань едва прикрывала грудь, сквозь нее просвечивали темные круги сосков. Подол попал меж бедер, и под венериным холмом красавицы лежал треугольник нежно-розовой тени. Густые черные волосы свободно лились на плечи.

Она тут же нырнула назад, за дверь, и высунула голову в щелку:

— Простите! Я не знала, что вы здесь!

Изумительные синие глаза. Конрад сглотнул.

— Мистер Крокер… — он кивнул на дверь в ванную.

Серена Крокер задержала на Конраде взгляд чуть дольше, чем нужно, убрала голову и скрылась. Всплыло несколько шальных мыслей, но Конрад не дал им ходу. Из ванной послышался голос мистера Крокера:

— Конни, иди дай мне руку!

Конрад открыл дверь — старик, опираясь на трость, пытался дотянуться до крана в ванной и включить воду.

— Давайте я помогу вам раздеться.

— Да-да, помоги.

Конрад снял с него халат, сначала один рукав, потом — другой, и поддержал, когда Крокер стаскивал через голову ночную рубашку. Старик сбросил шлепанцы и с помощью Конрада доковылял до ванной. Грудь, руки, плечи, спина — особенно спина — у Крокера были большие, но производили впечатление не силы, а старости и усталости. Тело дряблое, обвисшее, сероватое, и ничто уже не могло вернуть ему прежней упругости. Живот мистер Крокер не отрастил, но кожа под грудью тоже была дряблая, обвисшая, и пупок скрывался где-то под двухдюймовой складкой этой утомленной старческой плоти. «Никогда не позволю себе распуститься до такого состояния», — мысленно поклялся Конрад. Откуда ему было знать, что тридцать семь лет назад старик, которому он помогал сейчас залезть в ванную, давал себе точно такую же клятву.

С охами, вздохами, морщась и корчась, мистер Крокер принял наконец душ, согласился опереться на Конрада и разрешил вытереть себя. Потом ему понадобилась чистая ночная рубашка, и Конрад пошел в «гардеробную», как выразился старик. Конрад никогда не видел такого количества шкафов в одной комнате! «Гардеробная» была размером с хорошую гостиную, шкафы стояли вдоль стен рядами. Еще тут имелись изящный столик, стулья и лампа. В воздухе висел шлейф духов молодой миссис Крокер. Жизнь хозяев этого дома возбуждала такое любопытство, что Конрад чуть не забыл, зачем сюда пришел, но все же отыскал наконец шкаф и ящик, о котором говорил мистер Крокер — для этого пришлось открыть пару кленовых дверц, — принес в ванную ночную рубашку, помог старику влезть в нее и добраться до постели. Подушки и подушечки с нее он убирал, казалось, минут десять.

— Может быть, вы хотите отдохнуть в одиночестве, мистер Крокер?

Крокер глубоко вздохнул, не глядя на парня:

— Нет.

Через полминуты, уже повернув голову к Конраду:

— Ты принес сегодня ту книжку?

— Вы имеете в виду «Стоиков»?

— Да. Принес?

— Да, сэр, она внизу, в библиотеке.

— Ну что, сходи за ней, что ли.

— Хорошо, сэр. — Парень пошел вниз.

Когда он вышел, Чарли подтянулся повыше, подложил под спину и голову пару подушек. Ему не хотелось выглядеть перед юношей таким уж инвалидом. Сейчас, по крайней мере, он уже почти сидел.

Парень вернулся с книгой. Чарли показал ему на кресло:

— Садись. Нет, подожди. Закрой там дверь.

Парень закрыл. Вернулся к кровати, сел в полосатое кресло. Чарли с любопытством смотрел на него, будто впервые встретил. Как странно видеть его здесь — стройного, гибкого, мускулистого парня, который ныряет в эту плюшевую розово-зеленую подставку для изнеженного человеческого тела.

— Стоики… — Чарли поднял взгляд на балдахин. Шелка-то, шелка накручено! Шелковые складки и кресло, где сидел Конни, еще раз напомнили ему, сколько модной дребедени напихали дизайнеры в этот дом.

Потом взгляд опять наткнулся на парня, и Чарли сказал:

— Расскажи мне о себе, Конни. Ты сам откуда?

Конрад знал, что рано или поздно услышит такой вопрос, и был готов к нему — по крайней мере, так ему казалось.

Ну, рассказывать особенно нечего, мистер Крокер. Мне двадцать три. Вырос в Мэдисоне, штат Висконсин. — Из разговоров родителей о Висконсине Конрад помнил достаточно, чтобы как-то поддержать разговор. — Мама с папой оба учились в Висконсинском университете, у отца была нормальная работа, но когда мне исполнилось шестнадцать, дела пошли плохо, пришлось бросить школу и пойти зарабатывать.

— В каком смысле «дела пошли плохо»?

— Отец запил, мистер Крокер. Просто ушел от нас. И мы больше ничего о нем не слышали.

— Надо же, — покачал головой старик. — А что у него была за работа?

— Диспетчер в фирме по производству вторичной бумажной продукции. Маленькая такая фирма.

— Что это за вторичная продукция?

— Помню, они выпускали такие упаковки для яиц, специальные коробки из серого картона. — Конрад надеялся, что вторичная продукция и упаковки для яиц охладят интерес мистера Крокера к биографии отца.

— Кем же ты работал в шестнадцать лет?

— Упаковщиком, разносчиком продуктов в супермаркете.

— А мать не могла найти работу?

— Нет, сэр. То есть найти-то она могла, но не могла там долго продержаться. Мама никогда не была ответственной и аккуратной. Считала себя человеком искусства, а постоянную работу — обывательской рутиной. Или болотом. Это одно из ее выражений — «обывательское болото». Мама была из хиппи, из настоящих хиппи. В Мэдисоне жили хиппи.

— А сейчас она где?

— Умерла три года назад от какой-то редкой болезни, туберкулеза мозга.

— Вот оно как… — вздохнул Чарли. — И с тех пор ты совсем один, сам о себе заботишься?

— По правде говоря, мистер Крокер, я и раньше сам о себе заботился.

— А чем бы ты сам хотел заниматься, будь у тебя выбор?

— Закончить колледж. Мне удалось в конце концов сдать школьные тесты, я два года проучился в муниципальном колледже. Сейчас коплю деньга, чтобы закончить четырехлетний курс, получить степень.

— И много ты на этой работе накопил?

— Не много, мистер Крокер. Но прожить можно, график удобный, есть время подыскивать место получше.

— Черт возьми… попробую кое-что сделать. — Чарли вдруг загорелся идеей помочь парню.

И тут же разочарованно вздохнул. Куда там. После сокращения персонала «Крокер Глобал Фудз» распорядиться о найме «симпатичного парня» было бы не самым умным управленческим решением.

— Хотя не-е-е, похоже, мест у нас сейчас нет, да и все равно это работа паршивая. — Крокер виновато отвел глаза, будто уже подвел парня. И тут же опять внимательно посмотрел на него. — Слушай, Конни. А где это ты работал, что отрастил такие бицепсы, — он показал на руки парня, — и такие лопаты вместо рук?

Этого вопроса Конрад не ожидал. В голове завертелись варианты. Лучшее, что можно сказать, — работал на складе, но это так далеко от того, что он сейчас делает…

— Я полгода работал на оптовом складе, в отделе краски, мистер Крокер. Целыми днями таскал банки с краской, со шпаклевкой, смесью для штукатурки — каждая от десяти до восьмидесяти фунтов. Весь день качаешь бицепсы по максусу. Так говорил один парень, с которым я работал, — «по максусу».

— Угу, — кивнул Чарли. Повисла пауза. — Я могу назвать и похуже.

— Что похуже, мистер Крокер?

— Складскую работу, — сказал Чарли, — складскую работу похуже, чем на складе с красками. У меня самого есть сеть складов, только продуктовых, оптовая торговля продуктами питания. Ты, может, видел наши фирменные фуры. Везде ездят. Белые такие, а сбоку синяя с золотом надпись «Крокер Глобал Фудз».

Чарли не понял — что такое? Парень вытаращился на него. Смотрел и смотрел, будто вдруг отключился. Чарли повторил, теперь уже вопросительно:

— Видел когда-нибудь наши фуры? «Крокер Глобал Фудз»?

— Да… — сказал наконец парень, — видел.

— Ну, их трудно не увидеть. По всей стране ездят. Так вот, поскольку это торговля продовольствием, у нас полно продуктов, которые надо замораживать, в основном мясо. И в каждом складе есть морозильная камера размером с этот дом. Ну, может, не совсем как дом, но большая. У нас там специальный персонал, называется «погрузчики». Работают сменами по восемь часов при нуле градусов по Фаренгейту, стаскивают коробки с полок, с «уровней», как они их называют, — ледышки по шестьдесят, семьдесят, восемьдесят фунтов… — Чарли опять отвел взгляд и покачал головой. — Что самое поганое — выходят они из этой душегубки ледяной с сосульками на носах. Я не шучу! Из носа висят сосульки! Господи, — тяжкий вздох. Чарли отвел глаза и опять посмотрел на парня. — Давно бы продал к черту этот проклятый бизнес, да занял под него куда больше, чем он стоит со всеми потрохами. Так что если сейчас продать… Значит, ты работал на складе с краской? И где ж это?

Парень молчал.

— В Милуоки, мистер Крокер, — ответил он наконец.

— А как ты здесь оказался?

— Читал, что в Атланте полно работы, и действительно полно, но без образования платят мало.

— И когда ты стал интересоваться стоиками?

— Недавно. Я нашел эту книгу в комиссионном магазине в Шамбли. — Конрад показал старику синий томик.

— Стоики… — протянул мистер Крокер. — Как там звали этого философа? Этикетус?

— Э-пик-тет.

— А, да. Так, значит… и что там Эпиктет говорит насчет банкротства? Или философы о таких приземленных вещах не размышляют?

— Эпиктет размышляет о разных вещах, мистер Крокер. В одном месте он пишет: «Ты трепещешь в страхе, что останешься без необходимого, и не спишь по ночам. Ты страшишься голода, как тебе кажется. На самом деле ты не голода страшишься, но боишься, что у тебя не будет повара, не будет тех, кто закупает лакомые яства, кто заботится о твоей одежде и обуви, кто готовит тебе постель и убирает твой дом. Другими словами, ты боишься того, что не сможешь больше жить жизнью инвалида».

— Там что, и правда так написано? — спросил Чарли. — И про бессонницу, и про инвалида?

— Да, сэр.

— Вот как… Что он еще говорит?

— Он говорит: «Куда приведет тебя страх перед утратой земного имущества? К смерти. Когда Одиссей потерпел кораблекрушение и был выброшен на берег, разве унизила его нужда, разве сломила? Он смотрел на свои трудности как лев, в горах обитающий, — полагаясь на свою силу и мощь. Не на деньги, не на власть, не на положение в обществе, но на собственную силу и мощь. Человека делают свободным не внешние обстоятельства, а то, что внутри него». Вот как говорит Эпиктет, мистер Крокер.

Больное колено не давало Чарли развернуться в постели, но он изогнулся, насколько мог, чтобы посмотреть в лицо парню, этому парню, изрекающему истины стоицизма среди валиков и валов эксклюзивной роскоши, в пухлом кресле, сделанном на заказ точно по эскизу Серены.

— К чему он клонит, этот твой Эпиктет?

— Он… я не самый большой специалист, мистер Крокер, но, насколько я понял, Эпиктет считает, что единственное, чем человек может обладать, это его характер и его «искусство жизни», как это называет Эпиктет. Каждому человеку Зевс дал искру своей божественной сущности — никто не в силах отнять ее, даже сам Зевс, — и из этой искры происходит характер. Все остальное временно и в долгосрочной перспективе ничтожно, включая тело. Знаете, как он называет имущество? «Именьице, утваришка». А человеческое тело знаете, как называет? «Глиняный сосуд с кружкой кровишки». Если человек поймет это, то никогда не будет стонать, не будет жаловаться, не будет никого винить в своих несчастьях, не будет никому льстить. Вот что говорит Эпиктет, как я его понимаю, мистер Крокер.

— Он говорит о лести? — спросил Чарли. Ложь, которую он согласился произнести о Фарике Фэноне, тоже, по большому счету, лесть.

— Да, сэр, — ответил парень. — Вот что он говорит: «Льстец унижает себя и обманывает того, к кому ласкается. И собаки играют и ласкаются друг с другом, но брось между ними кусок мяса — увидишь, что останется от их дружбы».

Чарли попытался примерить этот «кусок мяса» к своим отношениям с Фариком Фэноном, но никакой аналогии не подобрал. Тогда он спросил парня:

— Конни, ты мне вот что скажи. Что Эпиктет думает о том, кто публично восхваляет некую знаменитость, да, и при этом он действительно уважает… э-э-э… его способности, профессиональные навыки — но не очень высокого мнения о нем как о человеке? Стоит ли произносить такую речь, если ты связан с этим человеком по важному делу и от этого многое зависит?

— А тот, кого он восхваляет, в душе ему не нравится?

Чарли глубоко вздохнул, шумно выдохнул и удрученно сказал:

— Да. Он этого сукина сына на дух не переносит.

— И этот человек говорит речь, восхваляющую знаменитость, чтобы что-то получить для себя?

Секунду старик колебался.

— Да. Ты угадал.

— Не так уж много я угадал, — улыбнулся парень. — Эпиктет говорит, что продавать себя — значит низводить себя до уровня животных, несчастных тварей, таких, как волк или лисица. Он почему-то считает, что лисицы находятся на самом низшем уровне развития.

— Он так и говорит — «продавать себя»?

— Да, так и говорит. Подождите… — Конрад полистал книгу. — Вот, Книга первая, глава вторая. «Обдумай, за сколько ты продаешь свою свободу воли, человек. Во всяком случае, не продавай ее дешево».

— Откуда же тебе знать, дешево ты ее продаешь или нет?

— За сколько бы ни продавал, все равно это слишком дешево, — сказал Конрад, — по крайней мере, я именно так понял его слова, мистер Крокер, — настоящий стоик никогда не пойдет на компромисс. Продажи и компромиссы не в его характере.

— Прекрасно, — заключил Чарли, — но откуда тебе знать, что в твоем характере, а что нет? Допустим, у человека кризис, он должен принять решение. Откуда ему знать, на что он способен?

— Эпиктет это объясняет примерно так: «А откуда бык при появлении льва, когда надо защищать все стадо, знает о своей силе и способностях? Он знает о них, потому что не сразу стал сильным, на это ушло много времени. Как и бык, человек не сразу вдруг становится героем. Нужно пройти суровую закалку, подготовиться и не браться необдуманно за сложные дела», — вот что он говорит.

«Как бык!»

Мать честная, подумал Чарли, из всех животных этому философу надо было выбрать именно быка! В голове тут же запрыгала рикошетом старая песенка, и он уже не мог от нее избавиться:

Чарли Крокер — мужчина хоть куда.

Спина у него, как у джерсийского быка.

Не любит он окру, не любит овес.

А любит девчонку без волос.

Чарли Крокер! Чарли Крокер! Чарли Крокер!

«Как у джерсийского быка!» Этот парень, Конни, будто читал его мысли, будто заранее знал, чем пронять Чарли Крокера, который всегда сравнивал себя с джерсийским быком!

— Это все очень чинно и благородно — на словах, пока твой философ рассуждает о душе, но какое отношение это имеет к настоящей жизни? Давай на секунду представим реальную ситуацию. Ситуацию, когда ты теряешь всё… вообще всё! Понимаешь, о чем я? Ты теряешь всё — дом, в котором живешь, машины, доход — всё! И оказываешься на улице. Ты не знаешь, когда и как придется еще раз поесть. И к чему тебе тогда твои высокие идеалы?

— Ученики часто задавали этот вопрос Эпиктету, и знаете, что он отвечал?

— Что?

— Вы когда-нибудь видели старого нищего? — Парень так и сверлил его глазами.

— Ты меня спрашиваешь?

— Да.

— Конечно, видел, — сказал Чарли, — оборванцев я навидался.

— И что? Они ведь как-то живут? Они находят себе пропитание — триста шестьдесят пять дней в году. Даже они не голодают. Почему же вы думаете, что они могут найти себе пищу, а вы не в состоянии?

— Хорошенькое утешение! Да я скорей помру, чем пойду с протянутой рукой!

Парень улыбнулся, глаза так и вспыхнули.

— Именно об этом и говорил Эпиктет, мистер Крокер. Он говорил: «На самом деле вы боитесь не голода, вы боитесь унижения». Стоики считают — для того, чтобы быть великим человеком, высокое положение вовсе не обязательно. Один из философов-стоиков, Клеант, зарабатывал на жизнь тем, что носил воду. Он был простым рабочим, мистер Крокер. Но никто и не думал проявлять неуважение к нему и его занятию. А почему? Потому что он излучал силу искры Зевса.

Чарли закрыл глаза и попробовал представить такую картину. Он оказался на улице. На какой улице? На Блэкленд-роуд? Там ему достанутся только выхлопы проезжающих «БМВ» да летящие из-под шин камешки. Тогда где? На Пичтри? На Пичтри и пешком-то никто не ходит — кто же будет останавливать свой «мерседес» или «инфинити», чтобы дать Чарли Крокеру монетку? Может, поставить консервную баночку на стоянке у Ленокс-сквер? Но там наверняка есть охрана, которая вышвыривает бродяг еще до того, как они устроятся на тротуаре со своей банкой и плакатиком: «Помогите, пожалуйста. Не хватает 28 долларов на билет домой, в Мобил. С расспросами, советами и нотациями не обращаться». Такой плакатик Чарли видел… где он его видел? На Ленокс-сквер? В центре рядом со зданием «Си-Эн-Эн»? Чарли открыл глаза, посмотрел на этого Конни и покачал головой:

— Я попробовал представить, но не получается.

— Даже если такое произойдет, — сказал парень, — это будет далеко не так ужасно, как кажется, мистер Крокер. Эпиктет сказал бы, что когда вы — я говорю «вы» просто ради примера, мистер Крокер, — Эпиктет сказал бы, что когда вы поддаетесь своим животным порывам и считаете себя лишь жалкой плотью, наделенной звериными инстинктами, вы делаете это в ущерб своему божественному и блаженному родству, той искре, которую дал вам Зевс.

Раздался стук в дверь, и она тут же открылась. Вошла Серена, на лице гнев и страх. Сейчас она была в летнем платье барвинкового цвета и весьма целомудренного фасона, хотя вырез не скрывал грудь. Густые черные волосы волнами падали на спину, а глаза, подчеркнутые цветом платья, казались необыкновенно яркими.

— Чарли! — Она решительно зашагала к кровати. — Кто этот… этот Белл? Он…

— Серена, — перебил Чарли, — ты помнишь Конни, да? — Сейчас было особенно важно, чтобы жена обратила внимание на присутствие парня.

Серена мельком глянула на молодого человека, который уже поднялся.

— Да… конечно. — И опять повернулась к Чарли. — Этот мистер Белл звонит и звонит, без конца повторяет, что ему необходимо, чтобы ты «еще раз подтвердил свое решение». «Подтвердил решение», «подтвердил решение», — талдычит как заведенный, и ему безразлично, кто берет трубку — Жермен, Нина, кто угодно. Что прикажешь с ним делать, а? Что все это значит?

Чарли было стыдно, что Серена устраивает сцену при Конни. Он хотел поставить жену на место, но такая усталость вдруг навалилась… такая слабость… Утонуть бы в матрасе, скрыться в мягком убежище кровати с тысячедолларовым балдахином, вниз, вниз, вниз… туда… Да, он живет жизнью инвалида, Эпиктет правильно сказал. Как звали того парня? Клеант? Он таскал воду ради заработка, словно мул, и при этом был великим человеком, и все об этом знали.

— Ну? — Серена уже уперла руки в бока. Глаза у нее так и пылали. — Что прикажешь с ним делать?

Чарли подтянулся повыше, чтобы хотя бы полусидеть, — не такой уж он инвалид.

— Ты права, — сказал он Серене, — до сих пор я был лисицей, но это не в моем характере. На душе у меня погано, и колено болит, как черт знает что, но я буду… буду быком… да, быком. Я сам с этим разберусь.

Презрительное шипение:

— Что за чепуху ты несешь, Чарли? Какая-то лисица, бык…

Стало ясно, что на быка он явно не тянет. Голос был чуть громче робкого кваканья, и как он ни собирал в кулак силу воли, ее не хватало даже на то, чтобы изобразить из себя быка. Крокер посмотрел на Серену, посмотрел прямо в эти гневные барвинковые глаза.

— Я опустился до… — лисиц и волков он решил в этот раз не упоминать, — до определенного уровня, но это временно. Я со всем этим разберусь.

По-прежнему упирая руки в бока, Серена посмотрела на Чарли, словно он совсем выживший из ума старик, покачала головой, развернулась и решительно вышла.

Нет, Чарли не бык, выросший с сознанием собственной силы. У него нет больше мощной спины, и единственная надежда снова обрести ее была в этой книге, которую держал в руках стоящий у кровати парень, молодой парень с тонкими чертами лица и большими сильными руками, какие могли бы принадлежать человеку вдвое крупнее него. Конни сам напоминал того философа, Клеанта, — простого рабочего, который на всех, кто с ним сталкивался, производил впечатление «льва, в горах обитающего», уверенного в своей силе и мощи. Как Одиссей на берегу после кораблекрушения, где бы ни был этот чертов берег и кем бы ни был этот чертов Одиссей. Память откликалась на имя смутным толчком узнавания, но и только.

Как это унизительно: этот тон, которым Серена разговаривала с ним при Конни… Чарли никогда не позволял женщинам так с собой разговаривать. Почему же сейчас позволил? Потому что источником его уверенности и силы всегда были деньги, репутация, успех в житейских делах. А единственный источник истинной силы — его собственная воля, власть над собой, способность свободно принимать решения, божественная искра разума, позволяющая определить, что в его силах и что выше их.

Что ж, Серена не богата — и не без его стараний — они заключили брачный контракт и прочее, домашним деспотом ее тоже нельзя было назвать, но вести себя как стерва она вполне способна — вот вам, пожалуйста, это небольшое представление перед посторонним.

Чарли было тоскливо даже думать об упражнениях, но он сказал Конни:

— Слушай, я хотел бы встать и пройтись. Дай мне руку. И принеси халат.

Спустить прооперированную ногу с кровати и встать стоило убийственных мук, но через некоторое время Чарли уже ковылял по просторному холлу, одетый в свой ярко-синий халат и опирающийся на алюминиевые трости. В холле лежал толстый ковер, но трости все равно клацали: клак-клак… клак-клак… клак-клак… клак-клак… Конни шагал рядом.

Клак-клак… клак-клак…

— Конни, — позвал старик.

— Да, сэр.

— Конни, сделай мне одолжение.

— Все, что смогу, мистер Крокер.

— Завтра ведь ты опять придешь, да?

— Да, сэр.

— Слушай, мне бы хотелось… я бы тебя попросил, чтобы ты оставил мне эту книгу на вечер, я ее сам посмотрю. А завтра верну.

Конрад не знал, что сказать. Как объяснить старику, что книга… живая, потому что в ней искра Зевса? В ней основные истины, с которыми он смог дать отпор самым страшным отморозкам в тюрьме, вынести разлуку с семьей, конфликт с законом, одолеть наглого вымогателя — ухмыляющееся лицо подонка в доме Гарднеров до сих пор стояло перед глазами. В этот миг все сошлось. Конрад увидел события как единое целое. Книга явилась, будто бы случайно, в Санта-Рите, познакомила его с Зевсом, с Эпиктетом, с истиной, она дала ему силу драться и одолеть самого отвратительного тюремного хищника. Потом Зевс разрушил тюрьму, расколол целое бетонное здание, как грецкий орех, чтобы Конрад мог бежать. Зевс дал ему свободный армейский джип, привел к Кенни, к Мэй, к «подпольным авиалиниям» и переправил в Атланту. Почему же именно в Атланту? Потому что в захламленной чердачной комнатке городка, о котором Конрад сроду не слышал, на полке стоял еще один экземпляр Книги. Зачем ему был дарован этот экземпляр? Чтобы он продолжал свое дело, продолжал служить Зевсу и славить его. А сейчас появился шанс — горячая волна обожгла корни волос — появился шанс обратить человека с большими деньгами, известностью, возможностями. С того дня, когда Конрада уволили из «Крокер Глобал Фудз», и до этого самого момента, когда он стоял перед самим Чарли Крокером, качающимся на алюминиевых тростях, — ну конечно! — это же целая схема, куда Зевс вплел его жизнь. Не для того, чтобы наказать Крокера, одним щелчком пальцев оставившего без работы сотни людей, но чтобы поставить крупного бизнесмена и его возможности на службу Зевсу.

Для Чарли это выглядело так: парень минут пять стоял перед ним, не говоря ни слова. И смотрел рассеянно, будто в облаках витал. Что, черт возьми, такого в этой книге?

— Хорошо, мистер Крокер, — сказал он наконец, — я оставлю книгу у вас, когда пойду домой. Только, пожалуйста, присматривайте за ней. Понимаете, книга… живая.

Вот как. Живая. Чарли понятия не имел, что значит вся эта чертовщина, но какой-то смысл в ней точно есть…

ГЛАВА 31. Роджер Черный

Роджеру вдруг вспомнилось, что тогда, в первый раз, когда он пришел к Уэсу поговорить о Фарике Фэноне и Элизабет Армхольстер, Уэс в какой-то момент вскочил и забегал по белому йорубскому ковру с коричневыми фениксами — вид у мэра тогда был ошарашенный, но в глазах вспыхивали огоньки, как в мерцающих галогеновых лампах. А теперь по ковру расхаживал он. Да, он, Роджер Ни-Капельки-Не-Белый.

На диване ему не сиделось. Он энергично маршировал взад-вперед по ворсистым хохлатым птицам, мифическим фениксам, — в крови бурлил адреналин. Глаза, казалось, горели все ярче и ярче от осознания новой миссии. Ни-Капельки-Не-Белый!

Уэс же оставался в кресле и свой восторг перед новым Роджером — если, конечно, мэр таковой испытывал — умело скрывал.

— И тогда я просто открыл стеклянную дверь и вошел! Подошел прямо к нему! Он стоял в холле на таких ортопедических подпорках, рядом белый паренек из персонала, — я был от Крокера не дальше, чем сейчас от тебя. И сказал ему: «Это не игра, друг мой. Вы собираетесь прийти на пресс-конференцию? Или записать свое выступление на пленку? Может, вы решили отказаться? Если так, друг мой, то многие, очень многие обстоятельства кардинально изменятся. Начиная с „ГранПланнерсБанка“».

— Ты действительно называл его «друг мой»? — поинтересовался Уэс.

— Ну, может быть, и не каждый раз, но именно так.

— Хорошо, — сказал мэр, — продолжай.

— Сначала Крокер молчал, и тогда я спросил: «Вы понимаете? Вы — меня — понимаете?» Наконец этот великий спортсмен-бизнесмен пропищал: «Да…» Я не преувеличиваю, еле пискнул! Знаменитый парень «Шестьдесят минут»! Интересно… как запели бы прочие наши так называемые бизнес-лидеры, если бы их всерьез прижать? Крокеру я сказал: «Вы взяли на себя определенные обязательства, и я обещал мэру, что вы будете выступать. Эта пресс-конференция станет решающим моментом для целого города. И если вы подведете меня, — сказал я, — подведете меня и мэра — не ждите ничего хорошего. Вам понятно?» И он мяукнул, как больной котенок: «Поня-атно…» Вот как запел! «Поня-атно…» Ты бы видел, Уэс!

Не успев еще закрыть рот, Роджер понял, что уж больно щедро сдобрил свой рассказ специями. Но решил: некоторое… преувеличение в данном случае оправдано, ведь оно помогало воссоздать эмоции, напряжение, драматизм, которые действительно присутствовали в той сцене.

— Господи боже, — сказал Уэс, — неужели этот сукин сын в такой паршивой форме? Он и на пресс-конференции будет размазня размазней?

«Ого, я перестарался», — подумал Роджер. И бросился уверять мэра:

— Нисколько, Уэс, нисколько. Просто этот Крокер, если хочешь знать мое мнение, типичный любитель блефовать. А когда его блеф раскрывают, тут он и сдувается.

— Значит, ты уверен, что на пресс-конференции Крокер будет выглядеть молодцом? — спросил мэр.

— Абсолютно, — кивнул Роджер. — Он же понимает — если не будет, то все отберут, — Белл щелкнул пальцами, — плантацию, особняк в Бакхеде… кстати, хотел бы я, чтобы ты заглянул в крокерский особняк. Этот… холл… или даже фойе… прямо не знаю, как назвать, по площади больше, чем целый дом для средней семьи. Ты бы видел. Особняк стоит миллиона три-четыре, не меньше, по нынешним ценам. Крокер тебе любую песенку споет, только бы не лишиться такой роскоши. «Крокер Групп», здания в средней части города, оптовые склады — все пойдет с молотка, если он не выступит на пресс-конференции.

— Хорошо, — сказал Уэс, — но просто для профилактики продолжай его теребить, напоминай время от времени — мне действительно очень нужен там этот сукин сын.

— Не беспокойся, Уэс. Крокеру будут напоминать ежедневно. Если надо, я опять заявлюсь прямо к нему домой.

Мэр посмотрел на Роджера, который все еще расхаживал по ковру, и широко улыбнулся. Белл остановился.

— Что такого смешного?

— Как тебя политика зацепила, а? Нравится, правда?

— Политика?

— То, что ты сейчас делаешь, Роджер, именно так и называется — реальная политика в действии. Только не пойми меня превратно. Я безмерно благодарен тебе за помощь. Безмерно благодарен, да. Просто мне приятно видеть, что ты получаешь от политики такое же удовольствие, что и я. Ничто другое в мире не может дать таких ощущений.

Роджер внимательнейшим образом искал в репликах Уэса иронию.

— Я все равно не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Знаешь, что больше всего привлекает в политике? Почему ее так трудно бросить, если вошел во вкус?

— Ну, не знаю… Власть, слава, деньги…

Уэс рассмеялся.

— Уж точно не деньги. Тот, кто идет в политику ради денег, просто идиот. Я знаю, некоторые именно так и поступают, но это невероятная глупость. Сам я каждый год только терплю убытки — моей зарплаты не хватает на все, что от меня ждут. И не власть, если под властью ты понимаешь возможность что-то сделать — изменить к лучшему жизнь в городе, снизить преступность, привести в божеский вид южную часть Атланты и все такое. И не слава. К известности очень быстро привыкаешь. Привыкаешь видеть себя по телевизору, читать о себе в газетах, привыкаешь даже к специальной рубрике ночных новостей о себе (называется «В гуще событий») и к статьям в общенациональных журналах, в «Нью-Йорк таймс»… К этому начинаешь относиться как к естественным жизненным обстоятельствам, к атрибутам своей роли. Смотришь, как на что-то само собой разумеющееся… как на небо, солнце, облака, ночь, луну, звезды, пробку на четырехсотом шоссе. Нет, что по-настоящему цепляет, засасывает, подсаживает на политическую иглу, это… когда перед тобой прыгают.

— Прыгают?

— Именно. Когда перед тобой прыгают. Иногда в буквальном смысле. Стоит мне войти в комнату, по крайней мере, в Атланте, и все, кто сидел, так и подпрыгивают со стульев, хотя это так называемые бизнес-лидеры — наш обычный эвфемизм для влиятельных белых. Когда мне нужно сесть, кто-нибудь тут же прыгает за стулом для меня. Персонал в магазинах — я не так часто хожу по магазинам — мигом бросает все дела и беспокоится только о том, чтобы как можно полнее удовлетворить мои желания. Белые тут ничем не отличаются от афроамериканцев.

— Ты теперь все время говоришь «афроамериканцы»?

— Да-да, — сказал мэр. — Когда я еду в аэропорт и опаздываю на рейс, весь аэропорт замирает — лишь бы я без помех улетел. Когда я появляюсь в общественном месте, неважно, возле мэрии ли, в аэропорту, где угодно, люди — белые! — стараются подпрыгнуть поближе, бормочут разную приятную ерунду, просят автограф. Вот что, Роджер, подсаживает на политику — когда перед тобой прыгают. Ты уже вкусил этого немного. Или слишком много. Крокер всю жизнь был крупным воротилой в Атланте, и он запрыгал перед тобой еще тогда, когда ты впервые пришел к нему в офис. Ты проявил себя замечательным политиком, сделал кое-что очень ценное и для меня, и для своего клиента. Другими словами — вот потеха-то, а? Вот потеха!

Роджер нахмурился. Еще одна характерная черта Уэса — подобраться к самому чувствительному месту, когда ты никакого тычка не ждешь. И, как обычно, Белл еще больше обиделся на Уэса за то, что тот опять оказался прав. В том, что касалось мотивов человеческих поступков, Уэс всегда был на два шага впереди, а у Роджера сейчас не было настроения его за это прощать.

— Не знаю, можно ли назвать это потехой, — вышло резче, чем он хотел.

— Ну, в любом случае, вы отлично поработали, господин юрисконсульт. Выступление Крокера на пресс-конференции будет значить для города и для вашего клиента куда больше, чем вы можете себе представить. Я еще не успел вам сказать, но сегодня ночью у нас случились беспорядки.

— Беспорядки?

— Да-да. Кучка обычных уличных братков с Инглиш-авеню стала гнать всякую пургу насчет того, как богатая белая телка катит баллон на их кумира, Фарика Фэнона. Страсти закипели, и братки отправились к центру конгресса Джорджии, вопя и колошматя стекла. Тут они сделали ошибку. Увидели группу белых рабочих, которые вкалывали на стройке в ночную смену, и собрались немного попрактиковаться в выпендреже и мордобое. Ошибка в том, что они не на тех полезли. Эти белые рабочие были арматурщики. Таких парней обычно рисуют в строительной рекламе — каски, пятидневная щетина, пивное брюшко и майки, из которых выпирают бицепсы. Для них подраться — что пивка хлебнуть. И то и другое легко и приятно. Через пять минут никаких беспорядков уже не было. Беспорядки пришли в беспорядок, слава тебе, Господи. Я позвонил Элайе Йелу — начальнику полиции — и велел ему закрыть тему наглухо, чтобы пресса даже намеков никаких не учуяла. Однако это показатель напряженности ситуации. Мы почти достигли точки кипения. Студенты в Морхаусе, да и в Спелмане тоже, произносят одну речь за другой. Так называемая морхаусская элита горит небывалой солидарностью в вопросе такого масштаба — если только этот вопрос еще не вышел за рамки всех известных масштабов. Люди убеждены, что против Фэнона ведется несправедливая, грязная кампания.

— Ты тоже так думаешь?

— Если понимать под «грязной кампанией» то, что выдумано заранее и на пустом месте, то нет. А если белая девушка использовала слово на букву «и» в качестве экстренного оправдания, когда подружки застали ее со здоровенным афроамериканцем, это я нахожу правдоподобным. Такое в истории с Фэноном вполне могло произойти.

— Извини, — сказал Роджео. — но мне смешно слушать, как ты говоришь «афроамериканец» после всех шуток над Джесси Джексоном.

Мэр пустил в ход свою фирменную ироничную улыбку.

— Я уже говорил тебе — времена меняются, все меняется. Когда Джесси победил на выборах, зубоскалить стало уже глупо. Результат говорит сам за себя. Слушай, сядь, а? Ты мне действуешь на нервы. — Мэр показал Роджеру на диван.

Роджер Ни-Капельки-Не-Белый сел, но сам не заметил, как опять вскочил на ноги и забегал по ковру с фениксами, рассматривая затейливые контуры йорубских мечей из слоновой кости на фоне эбонитовых стен и заверяя Уэса, что разделается с Крокером, что не успокоится, пока не заставит этого когда-то страшного зверя прыгать через обруч.

Чарли всегда считал выражение «царство гнуса» одной из жемчужин смачного бейкерского юмора. Но сейчас он не видел в нем ничего смешного. Пока он ковылял на своих алюминиевых подпорках из «кадиллака» в Главный Дом, кровососы пикировали ему в глаза целыми эскадрильями. Почему именно в глаза? Наверно, им не хватало влаги. Хотели высосать влагу у него из глаз. Руки были заняты тростями, и Чарли не мог отогнать кровопийц. Жужжание уже отдавалось в ушах монотонным гулом. Летом в Терпмтине лучше не показываться. Летом вся южная Джорджия бессильно склоняет голову перед своими властителями — насекомыми.

— Уй! — Это Серена, которая шла следом. — Чарли! Меня пчела ужалила!

— Это не пчела, — сказал Чарли, не оборачиваясь, — это слепень.

Наверно, черный слепень, подумал он. Мерзкие твари. Большей частью черные, с мелкими пятнышками, тошнотворного нездорового вида, и крылья у них сложены сзади, как у истребителя или бомбардировщика-невидимки. Никогда не промахиваются, сволочи. Хотя это мог быть и желтый слепень… или овод. Все жалят будь здоров, но Серене об этом лучше не знать. Чарли обернулся и велел:

— Хэйди! Прикрой чем-нибудь лицо ребенку. — Он почти никогда не называл девочку по имени.

— Вы не волновайтесь, мистер Крокер, — сказала няня. — Я ее прижимаю… ф-ф-ф… ф-ф-ф… близко к собой… ф-ф-ф… ф-ф-ф… и у меня шифон есть.

Опять Серена:

— Чарли! Черт! Еще одна! Как может слепень… ф-ф-ф… ф-ф-ф… как слепень… а-а-а! Чарли, опять!

Этот звук, это «ф-ф-ф… ф-ф-ф» Чарли узнал еще в младенчестве, куда раньше, чем первое слово. С таким звуком человек — безнадежно неповоротливое создание — пытается отогнать от глаз тучи насекомых раскаленным бейкерским летом.

— Ум-м-м, — это Конни, который нес сумки и замыкал шествие, что-то пробормотал себе под нос. Слепни, конечно, атаковали и его, но Конни ведь стоик.

Черт! Еще одно жало вонзилось сзади в шею, а до главного входа оставалось еще футов тридцать, не меньше.

— Чарли! — позвала Серена. — Что это за… ф-ф-ф… ф-ф-ф… белые штучки такие? Ужасная гадость!

Он их тоже заметил — еще одни пятнистые мухи, правда, пятна уже не черные, а белые.

— Это нужничные мухи, — сказал он, — они не кусаются.

— Нужничные?

— Да. Слетаются вокруг… ф-ф-ф… ф-ф-ф… нужников.

— Что такое «нужник»?

— Уборная.

— Какая… ф-ф-ф… ф-ф-ф… какая гадость! Фу-у-у-у! Я еще на какую-то дрянь наступила!

С тропы, по которой путники упорно шагали сквозь царство насекомых, им в нос ударил отвратительный запах.

— Это многоножки ползут. От них всегда так пахнет. Старайся на них не наступать.

— Мистер Крокер, — подала голос Хэйди, — что это с деревьем?

Чарли обернулся — одной рукой няня держала младенца, другой показывала на большой клен. Ветки словно гноились от какой-то страшной заразы.

— Это коконопряды, — пояснил Крокер.

Все дерево облепили. Не успеешь мимо пройти, как ни одного листика не останется.

— А звук такой, слышишь, — спросила Серена, — это они… ф-ф-ф… ф-ф-ф… так едят?

— Ага, — сказал Чарли.

И правда: слышалось что-то вроде «хрум-хрум-хрум». На самом деле коконопряды не ели, а испражнялись — так выделялся и падал на землю помет десятков тысяч гусениц. Но это явно лишняя информация, когда до входа остается еще не меньше пятнадцати футов. И вообще ни к чему вспоминать об этом сейчас, в июне, в округе Бейкер, в тени вирджинских дубов и магнолий, где комары, огромные комары, чистокровные представители семейства Culicidae[43], кишели даже среди бела дня. До болота Джукер рукой подать — биллионы кровососов размножаются в вонючей жиже и летят по всей округе в поисках жертв. Лучше даже не смотреть на живописное бревно вон там, под деревом. Попробуй только присесть на него, мечтая дать передышку своим старым косточкам и измученному солнцем телу, или прилечь вон там, на мягкий ковер прошлогодних сосновых иголок! Сверху тут же спикируют комары, желтые и черные слепни, мошки и прочие кровососы, а снизу твои лодыжки, шею и беспечную задницу облепят клещи, слова не успеешь сказать. Июнь в Джорджии — месяц клещей. У них этот месяц — День Благодарения, Рождество и Четвертое июля, вместе взятые. Для этой мелкой сволочи нет лучшего блюда, чем твоя задница, устроившаяся на дубовом бревне. Один укус клеща — и тебе обеспечена припухлая шишечка, которая будет еще неделю гореть и зудеть.

Господи, до чего жарко! В листве деревьев стрекотали цикады. Здоровенные, как жуки, некоторые дюйма полтора размером, к тому же противные и страшно надоедливые. В округе Бейкер, когда июньское солнце поднимается в зенит, когда цикады прячутся в деревьях и заводят этот оглушительный треск, — тут-то ты, уже перестав ощущать вибрации собственных барабанных перепонок, и начинаешь «видеть обезьяну», как говорят крестьяне на полевых работах. Именно это сейчас происходило с Чарли. За ним охотилась стая черных слепней и еще три вида двукрылых, жара стояла адская, и он «видел обезьяну».

Чарли оглянулся через плечо — следом шел Конни с сумками в руках. Конни сегодня вел машину, а он, Чарли, сидел сзади с Сереной. По правде говоря, Конни чуть не свел его с ума. Парень не превышал положенную скорость больше чем на пять миль в час, ну, может, на десять. Господи, да от одной такой дорога сюда ему было тошно. Дервуд со своими ребятами тут же, конечно, начнут судачить. Кэп Чарли всегда прибывал в Терпмтин только на самолете, не обязательно на «Гольфстриме», иногда и на «Бичджет», но только на самолете. Чем бы отговориться? Больное колено не дает подниматься по трапу? А, ну их к черту. Он не обязан никому ничего объяснять… но до чего же тянуло это сделать!

Главный Дом стоял в роще вирджинских дубов, магнолий и кизила. Магнолии цвели буйно, пышно, как никогда. Они не только цветами берут, хороши и листья — длинные, толстые, темно-зеленые листья, каждый блестит, словно вручную натерт мастикой и как следует отполирован. Тяжелые ветки склонялись к земле, а верхушки торчали, как у рождественских елок, и когда дюжина магнолий встает перед тобой по обеим сторонам Главного Дома, дух так и захватывает, даже если видишь эту картину уже далеко не в первый раз. Веранда вокруг дома приподнята над землей фута на четыре, и конфедератские розы под ней цветут такой буйной и пышной массой, что кажется, будто дом стоит на огромном цветочном облаке. В комнатах, скорее всего, затхлый нежилой дух и пахнет плесенью — дом стоял запертый несколько недель, а таких жарких и влажных мест, как округ Бейкер в июне, еще поискать. Слава богу, что лет десять — или уже одиннадцать? — назад он поставил кондиционеры. Сто десять тысяч за новейшую систему были тогда пустяком, обычными повседневными расходами. Сейчас он и ста десяти тысяч не наскребет на все про все… Господи, если бы не эта ужасная усталость. Чарли опять перестал спать. Он смертельно устал еще до того, как поднялся утром с кровати. Он вообще не хотел вставать. Ни на минуту. Встал только потому, что Серена в противном случае оторвала бы мужу голову — и еще потому, что не хотел выглядеть слабаком перед Конни. И вот… клак-клак… клак-клак… клак-клак… клак-клак… он ковылял к крыльцу. Перед ступеньками у него вырвался огромный тяжелый вздох.

— Дать вам руку, мистер Крокер? — спросил Конни.

— Не-ее, — мотнул головой Чарли. — Я просс-то… — Какая чудовищная усталость. — Просс-то… даже не знаю…

— Чарли, ты «просс-то» ноешь целыми днями, — сказала Серена, — вот что ты «просс-то» делаешь. Если бы ты так же упорно занимался упражнениями, давно бросил бы эти подпорки.

Жена уже стояла рядом. Сейчас на ней были белые льняные брюки, суженные книзу, с узкими манжетами чуть выше лодыжек, и белая шелковая блузка в мелкую желтую полоску. Серена сердито отгоняла мух от своих больших синих глаз. Могла бы вовсе ничего не говорить. И без слов ясно — это бегство в Терпмтин ей поперек горла. Летом она меньше всего хотела бы здесь оказаться.

Чарли начал подниматься по ступенькам. Клак-клак… клак-клак…

— Почему от них такой звук, Чарли? — недовольно спросила Серена, мельтеша ладонью перед лицом. Не меньше девяноста взмахов в минуту.

— От кого? — спросил он.

С откровенной злостью:

— Костыли твои клацают!

— Ну-уу, это просс-то…

— Это не «просс-то», Чарли. Это неисправность какая-то!

— Ничего не…

— Они что, разболтались? Когда ты начал на них ходить, они тоже так скрипели и клацали?

— Не знаю, по-моему…

— Ладно, давай наконец войдем в дом, пока всех нас не закусали до смерти. — Она еще быстрее замахала ладонью перед глазами, лицо сложилось в характерную гримасу «Серена в бессильном гневе».

И Чарли пошел вверх по ступенькам. Клак-клак… клак-клак… клак-клак… клак-клак… Каждое постукивание тростей теперь раздавалось в ушах ружейным выстрелом. Он смертельно устал, колено горело адской болью, мозг был как черная туча в центре торнадо, он «видел обезьяну», а жене, видите ли, не нравилось, как стучат и скрипят его костыли. Его костыли! Будь у Чарли прежняя сила и уверенность, он мгновенно пресек бы такие разговоры. Но сил не было, и замечание Серены насчет костылей стало очередным мусором, втянутым в черную тучу торнадо у него под черепом.

Главный Дом всегда отличался тонким, почти дамским изяществом. Китайская желтизна стен, витиеватая лепнина в каком-то «стиле Адама»[44], как говорил Рональд Вайн. Всё это, по-видимому, сохранилось еще со времен постройки — настолько яркие детали ушедшей эпохи, что даже дорогой нью-йоркский дизайнер не посмел покуситься на них. В конце концов, Ушедшая Эпоха кое-что значила для каждого покупателя перепелиной плантации в Джорджии. Поэтому Главный Дом по-прежнему мог похвастаться такими деталями интерьера, как раздвижные двери с тонким рисунком на стекле и эркеры Переднего и Заднего залов — каждый с четырьмя выпуклыми окнами в изогнутых резных рамах. Интерьер Главного Дома был территорией женщины, жены хозяина, где она могла проявить свой вкус и стремление к красоте. Все остальное на плантации было отдано Мужчине-Охотнику.

Даже зная, что хозяин лишь мельком отметит его усердие, Дервуд распорядился собрать для кэпа Чарли весь штат обслуги. Должны были подойти тетушка Белла с двумя помощницами, Мэйсон с несколькими парнями — поднести вещи, сбегать за чем-нибудь и все такое, и, конечно, сам Дервуд тоже будет рядом, да и Конни. Так что кэп Чарли отнюдь не предоставлен сам себе.

С помощью Конни Крокер прошел в «кабинет» и удобно устроился в кресле. Кабинет был оплотом мужского общества в Терпмтине, пока Чарли не построил Оружейную. По сравнению с ней интерьер кабинета выглядел бледно. Ни кабаньих голов на стенах, ни свернутых кольцами змеиных чучел, ни коллекции оружия. Лишь дорогая обивка из сердцевины цельных сосен и несколько картин школы Одюбона[45], изображавших перепелов. Сейчас кабинет подействовал на Чарли умиротворяюще. Козырек веранды укрывал комнату от солнца. Это успокаивало. Теплый цвет обивки и перепела на картинах — то, что надо. Оскаленные пасти и ненавидящие глаза вызывали бы сейчас куда менее приятные воспоминания. Чарли взял в руки Книгу. Конни с его благословения отправился в обществе Дервуда смотреть плантацию — хотя бы основные постройки, собачий питомник и лошадей.

Чарли наугад открыл Книгу и прочел абзац: «Подобно тому, как любой навык совершенствуется при упражнении, так же и любая дурная привычка закрепляется повторением. Попробуй, пролежи десять дней в постели, а потом встань и попытайся пройтись подальше, и тогда увидишь, как слабеют твои ноги». Боже, Эпиктет будто подглядывал за ним! Чарли уже десять дней старается как можно больше лежать в постели, и правда — ноги напрочь ослабли!

Взгляд остановился на картине, изображавшей перепелиный выводок, который прятался в высокой траве. Художнику удалось придать птахам испуганный, напряженный вид — того и гляди, выстрелят из спутанных зарослей и рванут в разные стороны. Вот на кого похож сейчас он сам, Чарли Крокер, — испуганная, затаившаяся, припавшая к земле жертва, так измученная постоянным напряжением, что готова кинуться куда глаза глядят.

Хорошо, а что если он пойдет на пресс-конференцию и скажет о Фарике Фэноне всю правду? Заявит, что Фэнон — типичная «звезда спорта», невоспитанный, наглый, самодовольный парень, считающий, что он выше общепринятых понятий о хорошем и плохом? Как только эти слова слетят с губ, Чарли тут же лишится всего имущества — и вдобавок получит клеймо расиста.

Он все еще таращился на перепелиный выводок, когда в дверях появилась Серена. Она шла к Чарли с какой-то непонятной улыбкой. Хорошее настроение? Сарказм? Он терялся в догадках.

— Ну, — Серена села в кресло рядом с мужем, — как тебе возвращение в Терпмтин?

Чарли никак не мог понять, к чему она клонит.

— Здесь хорошо отдыхается, — ответил он наконец.

— От чего отдыхается? — подняла брови Серена. Он промолчал. — Не возражаешь, если я задам тебе один вопрос?

— Валяй.

— Что вообще творится в последнее время, что у тебя за дела с мистером Беллом?

— Э-э-э…

— Только не начинай опять про показания на каком-то процессе. Полнейшая ерунда! Этот человек смеет — смеет! — врываться к нам в дом без всякого приглашения и требовать от тебя ответа на… да не важно, не в этом суть. Тот Чарли Крокер, за которого я когда-то вышла замуж, взял бы его за шиворот и вышвырнул вон. Мне противно смотреть, как ты… юлишь перед ним!

Секунду Чарли внимательно смотрел на жену.

— Да, ты права, это гораздо серьезнее, чем… чем… я тебе представил. На самом деле, это прямо напасть…

Он долго не мог доверить Серене, собственной жене — которая вышла за него, собираясь жить лишь в радости, а не в радости и в горе, — то, во что сейчас хотел ее посвятить. Чарли вздохнул и решил все-таки рассказать. Ведь Серена его жена и имеет право знать о таком.

Чарли рассказывал по порядку, шаг за шагом. Как Роджер Белл предложил ему свободу от «ГранПланнерсБанка» и банкротства в обмен на льстивое публичное выступление в пользу Фарика Фэнона, нынешнего Чарли Крокера институтской сборной… Как юрисконсульт продемонстрировал способность своих сторонников держать банк на коротком поводке… Чарли рассказал про встречу с Фариком Фэноном, как тот пренебрежительно фыркал и норовил оскорбить его при каждом удобном случае… Как он, Чарли, боролся со своей совестью, решая эту дилемму… Неужели он предаст Инмана, тем более после того, как сам же обещал другу всяческую помощь? С другой стороны, разве можно упускать такую сказочную возможность спасти свое дело от неминуемого краха? И потом, охлаждая горячие головы, он окажет услугу всей Атланте. «Джорнэл конститьюшн» наверняка скажет ему спасибо… но Инман будет в ярости, и все, кто знает Инмана и симпатизирует ему, — а это куча народа, — почувствуют, что запахло жареным… Мог ли Фэнон изнасиловать Элизабет Армхольстер? А то нет! Он, Чарли, был в этом совершенно уверен. Он рассказал Серене, как мучительно колебался, как отчаянно боролся со своей совестью, как позвонил наконец юрисконсульту Беллу, который и сам оказался порядочным наглецом, позвонил и согласился на сделку… и как с тех пор юрисконсульт Белл обращается с ним самым унизительным образом… как он, Чарли Крокер, всегда гордившийся своей способностью принимать решения в сложных ситуациях и разрешать любые дилеммы, на этот раз зашел в тупик… Если он выступит в пользу Фэнона, то сохранит свое имущество и будет свободен от преследований банка, но потеряет всех друзей — весь круг «Пидмонтского ездового клуба», да и не только. Если он откажется выступать, то лишится всего имущества, вплоть до дома, где они с Сереной живут, вплоть до их личных машин, — и опять же они потеряют всех друзей, потому что друзья эти не будут общаться с теми, кто не в состоянии выложить триста долларов за ужин в «Мордекае». Эта дилемма оказалась самой неразрешимой из всех, с какими он до сих пор сталкивался.

Все то время, пока муж рассказывал, Серена сидела, подперев рукой щеку, и внимательно смотрела на него. Даже не моргала. Под конец рассказа на лице ее появилась улыбка. Правда, мягкая, не саркастическая.

Когда Чарли закончил, жена его удивила. Вместо того чтобы разозлиться, высмеять его или упрекнуть, она отняла ладонь от щеки, улыбнулась — ласково улыбнулась — и нежно сказала:

— Чарли, почему же ты мне раньше не рассказал? Ужасно держать такое в себе.

— Ну…

— Просто ужасно. И наверняка ты считал, что никто не может помочь тебе в такой ситуации, поэтому не стоит никого в нее посвящать.

— Да, твоя правда. Только вспомню, как обещал Инману сделать всё, что в моих силах, лишь бы проучить этого подонка… обещал, руку пожал ему, чуть ли не на крови поклялся… но с другой стороны, мне шестьдесят, силы на исходе…

— Чарли…

— …Банк уже отобрал самолеты, три самых дорогих автомобиля, и ты догадываешься, что…

— Чарли…

— …Будет следующим пунктом…

— Чарли!

— А?

— Я тебе кое-что расскажу, — завладев наконец вниманием мужа, Серена снова заговорила ласковым, доверительным тоном, — может быть, это облегчит твое положение.

Секунд пять Чарли недоуменно смотрел на жену, но все же спросил:

— И что это?

— Элизабет взяла с меня обещание, что я никому не скажу, даже тебе.

— Элизабет?!

— Элизабет Армхольстер. Я ей обещала, но сейчас это не важно, Чарли, ты должен все знать.

Чарли смотрел на Серену во все глаза.

— Помнишь тот вечер в клубе, когда вы с Инманом ушли в бальную залу поговорить?

— Да, — губы его горько сжались, — помню. Тогда я и поклялся Инману помогать в этом деле. — Чарли сокрушенно покачал головой.

— Так вот, подожди считать себя связанным некой священной клятвой, — ты знаешь, что тогда в ездовом клубе у нас с Элизабет тоже был разговор?

— Помню, вы с ней уходили в Бамбуковую залу.

— Именно. Знаешь, что я от нее услышала?

— Что?

— Насчет того происшествия? В пятницу, во время Фрикника? Они с Фэноном шланговались.

— Что они делали?

— Шланговались. — Серена смотрела на Чарли взглядом человека, открывающего страшную тайну.

— Не понимаю.

— Ты не знаешь, что значит «шланговались»? Есть такой способ развлечься у теперешних молодых людей. Ты что, действительно никогда не слышал?

— Нет.

— Никаких «свиданий» теперь больше нет. Молодые люди гуляют группами — группы девушек, группы парней, и все ищут вечеринку. Чтобы ее найти, идут в такие места, где тусуется молодежь, например в «Аварию».

— Что это за «Авария»?

— Кафешка рядом с кампусом Теха. Так вот, пять девушек, и среди них Элизабет, втиснулись в кабинку. Поздний вечер, начало двенадцатого, а они все еще не у дел. Вдруг в кабинку напротив вваливаются четыре черных студента, и одного из них вся кафешка тут же узнает — это Фарик Фэнон. Довольно скоро Фэнон с приятелями начинают подруливать к девушкам, но все пристойно — никаких грубостей или пошлостей.

— Подруливать?

— Ну, флиртовать, кадрить. У них это называется «подруливать». Элизабет сказала, что девушки — она сама и ее однокурсницы — не хотели выглядеть такими отстойными ботанками, тем более что вся кафешка пялилась на них, а Фэнон — звезда Технологического и тэ дэ и тэ пэ. Потом Фэнон сказал, что у него дома якобы идет клевая вечеринка и это в двух шагах от кафешки. Естественно, сейчас нам кажется, что такой поворот должен был девушек насторожить. Если у парня в квартире вечеринка, с чего ему сидеть в кафешке? Но Элизабет и две другие девицы все-таки решили пойти к нему.

— А еще две? — спросил Чарли. — Их ведь было пятеро.

— Те сказали: «Нетушки!» и отправились по домам. Пойми, Чарли, Элизабет не такая уж невинная роза. Любого возьмет на слабо. Она в какой-то степени похожа на Инмана или на Эллен, которая, по-моему, сущее наказание. Как бы там ни было, три девушки пришли на квартиру к Фэнону, и, конечно, там никого не оказалось. «Ты же сказал, у тебя вечеринка?» — спросила Элизабет, на что Фэнон ответил: «Ну да, теперь тут настоящая вечеринка, разве нет?» Парни и девушки наконец нашли себе вечеринку, и теперь можно было начинать шланговаться друг с другом.

— Черт, да что это значит-то?

— Об этом я и рассказываю. Вечеринка идет, все пьют, развлекаются как могут, каждый парень выбирает себе девушку — или девушка выбирает себе парня, — не забывай, Чарли, инициативу может проявить и девушка, сейчас это дело обычное, — и в какой-то момент один из них кивает в сторону спальни, ну или любой свободной комнаты, и тут же, на волне этого настроения, они идут туда шланговаться.

— Но что…

— Я же тебе говорю, — терпеливо продолжала Серена тихим, доверительным тоном, — это всегда некое сексуальное действие, но оно может включать только поцелуи в сочетании с разными поглаживаниями и прочим, — знаешь, как два шланга переплетаются, оттуда и пошло название, — а может дойти до логического конца, и тогда это называется «шланговаться по полной». Этот сленг существовал и когда я была студенткой, но Элизабет употребила слово, которое я раньше не слышала в таком значении. Ведь она на десять лет младше. Теперь у них в ходу слово «обработка».

— Обработать?

Не «обработать», а «обработка». Раньше парни хвастались, что «обработали» ту или иную девушку, то есть добились от нее полноценного секса. Но «обработка» — сугубо девичий термин. Например, девушка говорит: «В пятницу я устроила Джеку обработку», то есть сумела добиться от него полноценного секса, как будто это грандиозное достижение. Ну, так или иначе, Элизабет с Фэноном пошли к нему в спальню шланговаться.

— Черт бы их всех побрал! — воскликнул Чарли. — Он ее позвал или она его?

Элизабет говорит, что он ее, — но, Чарли, это еще не значит, что именно так все и было.

— Смотри ты… И что потом?

— Элизабет говорит, что ничего такого у нее на уме не было, никакого секса, хотела просто слегка пошланговаться. Но оба выпили, и дело становилось куда серьезнее, чем она предполагала. Между тем ее подругам в компании приятелей Фэнона было не очень-то весело. Девушки собрались домой, но не хотели бросать Элизабет одну. В это время, как говорит Элизабет, трусиков на ней уже не было, Фэнон пытался навалиться на нее, она сопротивлялась, останавливала его, говорила, что по полной не хочет. Но Фэнон, — как утверждает Элизабет, — Фэнон применил силу, повалил ее на спину и сделал все, что хотел. Тут дверь открывается, за ней стоят две подруги, и Элизабет кричит: «Помогите! Уберите его!»

Мать ты моя! Парень успел… войти?

— Не знаю, — сказала Серена, — у меня не хватило духу задать такой вопрос Элизабет. Но я не очень-то верю в ее версию. По-моему, Элизабет просто напилась и решила, что «устроит обработку» знаменитому Фэнону. Как иначе девушка может позволить парню снять с себя трусики?

— То есть ты думаешь…

— Если хочешь знать мое мнение, я думаю, именно Элизабет кивнула в сторону спальни, предлагая Фэнону пошланговаться, и получила то, что хотела.

— Ты хочешь сказать…

— Именно. По-моему, единственная причина всей этой шумихи с «изнасилованием» в том, что подружки Элизабет слишком неожиданно вошли в комнату. Ей надо было срочно отмазаться, вот она и закричала: «Помогите!», «Уберите его!» или что там еще. Сам посуди, она даже не стала ничего рассказывать Инману и Эллен, родители ведь не от нее об этом узнали.

— Что, даже не стала рассказывать родителям?

— Вот именно. Мать одной из девушек, Тани Баер, позвонила Эллен и взвинтила их с Инманом донельзя. Оказывается, Таня Баер рассказала все матери. Элизабет приперли к стенке ее же собственной выдумкой, но она не хотела, чтобы родители жаловались — ни в полицию, ни в университет — никуда. Почему? Говорит, что якобы слишком травмирована, чтобы с кем-то говорить об этом. Но я думаю, она просто понимает — состряпанная на ходу отговорка может обернуться гигантской ложью. Элизабет боится, что в полиции, в суде или где-то еще придется излагать детали и обман может раскрыться. И поэтому просит своих родителей и всех остальных только об одном: «Давайте забудем об этом. Пожалуйста, давайте забудем». Только плохо она знает своего отца, если на это надеется. Инман в ярости, он пытается собрать себе армию, но никаких обвинений выдвинуть не может, потому что дочь «слишком травмирована». «Травмирована», понимаете ли. На «Балу мотыльков» она вовсе не казалась травмированной.

— Я думал, вы с Элизабет подруги.

— Да, подруги. Она вообще симпатичная девушка. И у нас хорошие отношения. Она секретничает со мной. Но разве поэтому я должна считать ее ангелом? Ничего подобного. Ты не понимаешь женщин, Чарли, совсем не понимаешь. Самое изощренное мужское коварство не может сравниться с женским. Элизабет изначально старалась прикрыть это дело как только могла, но не призналась ни Инману, ни Эллен, что она вовсе не такая уж мисс Невинность. А теперь всё это окончательно вышло из-под контроля. Имя Фэнона не сходит с экранов телевизоров и страниц газет. Элизабет по имени не называют, ее называют «дочерью одного из крупнейших бизнесменов Атланты», но весь Интернет пестрит сплетнями благодаря сайту «Охота на дракона», и любой прохожий с ходу скажет, что изнасилованную девушку зовут Элизабет Армхольстер.

Ярко-синие глаза так и сверлили Чарли.

— Ну, хорошо, — сказал он наконец, — допустим, это правда. Каким образом это влияет на мое положение?

— Это влияет скорее на положение Фэнона. Ведь именно он сейчас может потерять все в результате сфабрикованных обвинений.

— И мне следует…

— Тебе следует дать ему хоть какую-то передышку, Чарли! Вовсе не обязательно нападать на Элизабет. Ее можно вообще не упоминать, даже как дочь крупного бизнесмена или кого там еще. Можно просто напомнить всем о недопустимости огульных обвинений Фэнона, о том, что у спортивных звезд много завистников, — ты ведь действительно знаешь об этом не понаслышке.

Крокер отвернулся к стене, посмотрел на панели красноватой сосновой обивки и тяжело вздохнул.

— Чарли! — воскликнула Серена, стараясь снова обратить на себя его взгляд. — Дело не в том, чтобы угодить Фэнону и его сторонникам. Дело в том, чтобы остаться на стороне истины и беспристрастности! Говорю тебе, я знаю Элизабет, она вполне способна шланговаться с любым парнем, который так же известен, как Фарик Фэнон, — неважно, белым или черным, — и «устроить ему обработку». Конечно, об этом не надо говорить на пресс-конференции, но ты вполне можешь хотя бы чуть-чуть защитить Фэнона. Это будет только справедливо.

Чарли откинулся в кресле и тяжело задышал через рот. Дилемма теперь терзала мозг яростнее, чем когда бы то ни было. Он хотел поверить всему, что сейчас сказала Серена. Хотел остаться на стороне истины и обанкротившейся империи Чарли Крокера одновременно. Хотел поверить, что Серена искренне жаждет правды и справедливости и лишь как случайного приложения к ним — сохранения имущества мистера и миссис Крокер.

Словно чувствуя, что почти добилась своего, Серена придвинулась поближе и сказала:

— Сейчас это самая популярная тема для сплетен. А представь, через полгода-год кто вспомнит все эти подробности? Кто вспомнит, что Чарли Крокер высказал на пресс-конфренции несколько прописных истин о звездах спорта, о том, что им завидуют и пытаются их опорочить? Да никто.

Но Чарли знал кое-кого, кто не забудет. Перед глазами так и стояло это темно-красное толстощекое лицо, низкий лоб, гладко зачесанные назад волосы, черные, словно полоса мокрого асфальта. В ушах раздавался прокуренный, клокочущий от злобы голос. Маленькие ненавидящие глаза смотрели прямо в душу.

— Я понимаю — у них, конечно, своя выгода, — продолжала Серена, — но этот Роджер Белл совершенно прав — ты действительно кое-что сделаешь для Атланты, сделаешь очень много, если просто встанешь и скажешь: «Давайте на минутку успокоимся. Давайте подумаем. Давайте не будем спешить с осуждением». Ведь на самом деле ты именно это и скажешь: «Давайте не будем спешить с осуждением». Учитывая то, что я знаю об Элизабет — и не только я, а, кстати, довольно много народу, она девушка общительная, — кто-то должен выступить с таким заявлением, кто-нибудь твоего уровня. Не может же мэр делать все в одиночку. А вдвоем вы бросите мощный призыв поверх расовых барьеров. И впоследствии город будет благодарить тебя. Многие на твоем месте пошли бы по пути наименьшего сопротивления и промолчали, что бы им ни было известно об Элизабет. Для такого выступления нужна определенная смелость. Ты не примешь чью-то сторону в этом споре, ты просто немного разровняешь игровое поле.

Да, подумал Чарли, черные меня поблагодарят, как и все джины ричманы Атланты… а вот «Пидмонтский ездовой клуб»… Перед глазами встали крыльцо с навесом, парадный вход и портье Гейтс, помогающий выбраться из «Мерседеса» высокому белому мужчине… может быть, Артуру Ломпри… Ломпри вдруг представился Чарли как живой — непропорционально высокий рост, согнутая, как у гончей, шея… Ломпри должен был знать, что тут пахнет влиятельным покровительством, ведь на него оказал давление… кто? Кто-то же велел Ломпри отозвать собак от Чарли с его холдингом. Но что Ломпри скажет в клубе? Что он может сказать? Много ли ему известно?

Крокер ощутил внезапный прилив сил. Он позвонит Инману, нет, встретится с ним. Расскажет обо всех опасностях, всех подводных камнях этого дела. Ведь и Элизабет, возможно, рискует. Расскажет, что он, Чарли, собирается выступить на пресс-конференции вместе с мэром, чтобы разрядить ситуацию, не допустить взрыва, провести справедливое расследование. Его поступок послужит во благо Элизабет, Эллен и самого Инмана точно так же, как и во благо всех остальных. Расовый барьер… интересы крупного бизнеса в городе с такой спецификой… действовать, «как принято в Атланте»…

Одна только беда — прокручивая в голове свою будущую речь, Чарли попробовал представить Инмана… вот здесь вот, рядом… Инмана, который спокойно и рассудительно выслушивает его доводы, принимает их к сведению и в конце концов соглашается… Но картинка не складывалась, как бы Чарли ни старался. Добравшись до слов «разрядить ситуацию и не допустить взрыва», Крокер тут же узнает кое-что о взрывах и разрядах, это уж точно.

И торнадо у него под черепом все клубился, клубился, клубился…

— Чарли, — ласково спросила Серена, — неужели это так ужасно — сказать правду?

Даже с Дервудом в роли гида (а тот был не очень-то разговорчив в силу особенностей биографии) Конрад сразу почувствовал, на какую широкую ногу поставлена жизнь в Терпмтине. Конюшня, размерами больше любого здания во всем калифорнийском Питсбурге, вмещала пятьдесят девять лошадей. Что человек может делать с такой прорвой коняг? А еще Змеиный дом и племенной загон, целый загон только для случки лошадей. Собачий питомник на сорок псов. И везде сновали работники; если речь заходила о Чарли Крокере, все они неизменно называли его «кэп Чарли».

Вернувшись в Главный Дом, Конрад помог старику подняться в спальню — судя по обстановке, еще одну гостевую комнату. Мистер Крокер передвигался на своих алюминиевых подпорках уже гораздо лучше, настолько хорошо, что Конрад предложил ему перейти на трость, но тот не согласился. Ему велели ходить на подпорках… клак-клак… клак-клак… клак-клак…

Мистер Крокер устроился с помощью Конрада в кресле у кровати. Он тяжело дышал, на лбу выступила испарина. Старик смотрел на Конрада, словно непослушный ученик на учителя.

— Кажется, сегодня я слишком много ходил, — сказал он.

— Не забывайте, о чем мы с вами говорили, мистер Крокер. Чем больше вы лежите в постели, тем больше вы слабеете.

— Налей мне воды, если не трудно, — пробурчал старик.

Одним глотком он осушил почти полстакана, допил и откинулся в кресле. Потом открыл глаза и опять посмотрел на Конрада.

— Однако кое-что нужно мне еще больше воды. Я о Книге.

— Хорошо. Где она? — Конрад огляделся и нашел «Стоиков» на комоде. Старик так глубоко погрузился в кресло, что почти лежал в нем. — Что вы хотели узнать, мистер Крокер?

— Вот что. Допустим, тебя просят высказать публично то, что не совсем правда, но все же ближе к правде, чем если сказать наоборот. — Он с сомнением посмотрел на Конрада. — Понятно или не очень?

— Не очень, — ответил Конрад, — но продолжайте.

— Однако если ты это скажешь, то потеряешь многих друзей. Может быть, даже всех. А если не скажешь, то потеряешь все деньги — и друзей все равно потеряешь, потому что их дружба неотделима от твоего положения в обществе, которого без денег тебе тоже не видать.

— Вот что Эпиктет говорит об этом… «Никто не может преуспеть, ведя себя двойственно».

— Где это у него? — Старик сел прямее.

— Я точно не помню, мистер Крокер. Кажется, в Книге Четвертой. Он говорит, что нельзя одновременно быть стоиком и человеком, приятным своим прежним друзьям. Они любят тебя во многом потому, что ты разделяешь их дурные привычки. А если ты начинаешь упражняться в самоконтроле и самоуважении, они качают головой и говорят: «Что-то он не в себе».

Старик несколько раз кивнул, с жаром соглашаясь.

— Так и есть, — негромко пробормотал он, — так и есть.

— Мистер Крокер, могу я спросить?

— Валяй.

— Вы уже дважды упоминали о публичном выступлении в чью-то пользу. Не могли бы вы чуть-чуть прояснить ситуацию? Я немного запутался, мистер Крокер. Вы говорите о некой позиции, которая не является правдой, но все же ближе к правде, чем позиция противоположная. Может быть, приведете пример?

С минуту старик сидел, опустив голову на грудь, потом внимательно посмотрел на Конрада.

— Хорошо, я тебе расскажу, что происходит. Ты можешь мне не поверить, но я готов перед Богом поклясться, что это правда. Кстати — или некстати — все должно остаться между нами. Да, Конни?

— Да, сэр. Даю вам слово.

— Я тебя толком и не знаю… и все-таки верю. Может быть, потому, что ты не знаком с моими друзьями. Как бы то ни было, я тебе доверяю. Помнишь, когда мы в первый раз говорили об Эпиктете и стоиках, я тебя спрашивал о дилеммах?

Конрад кивнул.

— А ты рассказал мне историю об Агриппине и… как звали того, историка?

— Флор.

— Да. Так вот, сейчас я тебе расскажу о дилемме. Моей собственной. Наверно, ты удивишься. Я расскажу тебе все, без утайки.

Парень поднял голову и посмотрел на Чарли таким пристальным и долгим взглядом, что старику пришлось щелкнуть пальцами у него под носом, как бы говоря: «Очнись!»

— Что ж, мистер Крокер, в таком случае я тоже расскажу вам все без утайки — может быть, вы удивитесь еще сильнее. Я знаю о вас не больше, чем вы обо мне, но тоже вам доверяю. Если это доверие не оправдается, меня ждут большие неприятности.

И они начали разговор, и оба говорили все как есть, без утайки и прикрас. За окнами уже стемнело, но разговор все продолжался. Мэйсон дважды заглядывал в комнату, сообщал, что ужин готов, потом то же самое делала Серена, но разговор продолжался.

На часах было четверть десятого, когда Чарли сказал:

— Конни — кстати, я буду по-прежнему звать тебя Конни. «Конрад» тебе не идет. Разве кто-то по имени Конрад мог бы работать в этих чертовых морозилках? Так что извини. Конни, я принял решение. Я иду на пресс-конференцию. Это мое испытание.

— Рад за вас, — сказал Конрад. — Помните Агриппина, стоика, который отказался играть в пьесе Нерона?

— Да.

— Я ведь так и не рассказал, что с ним произошло дальше. После того как он отказался, к дому его пришли друзья и сказали: «Тебя судят в сенате». — «Да? — ответил Агриппин. — Что ж, это их дело. Однако уже пять часов, время делать упражнения. Пойдем поупражняемся и обольемся холодной водой». Что они и сделали. А когда вернулись в дом, там их ждали еще несколько человек, которые сказали Агриппину: «Вынесли вердикт!» — «Какой же?» — спросил он. «Виновен!» — «Приговор — казнь или изгнание?» — «Изгнание», — ответили ему. «А имущество что?» — «Изъято». — «Спасибо, — сказал Агриппин этим людям и повернулся к друзьям: — Скоро время ужинать. Поужинаю, значит, в Ариции». Что он и сделал. Чарли! Вот это был человек!

ГЛАВА 32. Всевышний Менеджер

Камера отъехала назад, назад, назад — интересно, как они это делают, подумал Пипкас, — и на экране большого телевизора в библиотеке Марты появился общий план ротонды, нового здания мэрии… сплошной серый мрамор… мраморные стены… мраморный балкон с блестящими перилами… чаша большого стеклянного купола… мраморный пол… мраморный фонтан посередине… слева окошко, где оплачивают счета… Пипкас не раз бежал к этому чертовому окошку с зажатым в руке бумажником, спеша, чтобы не отключили электричество. Дальше жирным полумесяцем, почти полукругом, располагались телекамеры — штук двадцать-тридцать — и стояли ряды стульев, занятых журналистами. За журналистами было несколько ступенек, ведущих к площадке, с которой две большие мраморные лестницы поднимались на второй этаж. Ступеньки, словно ярусы стадиона, были облеплены людьми. Площадка напоминала сцену или помост — на ней стояло что-то вроде кафедры из светлой древесины и два высоких удобных стула по обеим сторонам от нее. Отсюда, видимо, мэр и будет держать речь. Пипкас посмотрел на часы.

— Уже пять минут двенадцатого, — сказал он Марте. И тут же повернулся к Уоллесу: — Ты когда-нибудь видел пресс-конференцию?

— Нет, — хмуро ответил тот.

Перебираясь к Марте, Пипкас никак не ожидал, что сейчас, в июне, мальчик приедет из пансиона домой. Ужасно неловко получилось. Пипкас вечно не знал, что сказать Уоллесу, а тот, похоже, и вовсе не желал разговаривать с ним. На секунду вспомнились собственные сыновья, которых Пипкас теперь почти не видел. Но он тут же вернулся к Марте, юному Уоллесу и Вэлли-роуд, в настоящий Бакхед. Одна только Марта не испытывала никакой неловкости.

— Ой, они вовремя никогда не начинают, — сказала она, не отрывая глаз от экрана. Но думала при этом совсем о другом. Для просмотра телепередач Рэй облюбовал то же самое кресло, которое так любил Чарли. Это оказалось единственным сходством, найденным Мартой в двух своих мужчинах.

Ротонды на экране уже не было, вместо нее появились двое телеведущих в студии, за большим столом авангардной формы. Из-за левого уха мужчины по имени Роланд Бэррис неуклюже торчал завиток полупрозрачной проволочки. Кроме плохого слуха, у него был еще один недостаток — волосы. Они сильно поредели на висках, и небольшая прядка надо лбом напоминала остров, отделенный от материка полосой почти гладкой кожи. Прядку тщательно уложили, зачесали назад и полили лаком — остров почти слился с материком хотя бы на время эфира.

«Урод несчастный, — подумал Пипкас с приятно щекочущим Schadenfreude[46], — никогда тебе с таким полулысым черепом не сесть за стол ведущего вечерних новостей». Однако он решил не озвучивать свое наблюдение, боясь вызвать ассоциации с собственной незавидной карьерой.

«Бедняга, — подумала Марта о Роланде Бэррисе, — должен постоянно красить волосы, каждый волосок! У мужчин это всегда смотрится ужасно — слишком искусственно, сразу бросается в глаза». Она тоже решила не делиться с Рэем своими мыслями. Говорить с мужчинами об окраске волос отнюдь не в интересах «ананасной блондинки».

Ведущая на экране, Линн Хинкл, выглядела на добрых пятнадцать лет моложе Роланда Бэрриса. «Основные твои профессиональные достоинства, — подумала Марта, — симпатичное личико и густые светлые волосы, явно натуральные. Как быстро все это увянет, дорогуша, оглянуться не успеешь».

— …Ждут мэра Джордана, — говорил Роланд Бэррис, — ни одну его пресс-конференцию не ждали еще с таким нетерпением. Но и сама ситуация достаточно необычна, как ты думаешь, Линн?

— Я с тобой полностью согласна, Роланд, — машинально улыбалась блондиночка. — Ни один сотрудник мэрии не помнит, чтобы мэр Атланты когда-нибудь давал пресс-конференцию в связи с обвинением в сексуальном насилии. Тем более даже официально не предъявленным, Роланд.

— Интересное наблюдение, Линн. — На Линн Роланд не смотрел, он уставился в камеру, как загипнотизированный. — Наши источники в мэрии сообщили, что мэр Джордан обеспокоен небольшими беспорядками, возникшими недавно в бывшем районе проживания Фарика Фэнона, на Инглиш-авеню. В этом районе, как и в других районах Южной Атланты, Фарика Фэнона считают своим, одним из простых горожан, поднявшихся до уровня общенациональной известности в области спорта, и сейчас его сторонники полагают, что против их кумира ведется грязная, несправедливая кампания. Очень многие горожане с ними согласны, Линн.

— Действительно, этот случай вышел за рамки просто частного инцидента, — Линн тоже не смотрела на Роланда, — теперь он уже явно приобрел расовый подтекст, и главное, что следует отметить… — Она оборвала фразу и чуть вздернула голову, словно перенеслась на секунду куда-то очень-очень далеко от студии. — Кажется, Уэсли Джордан уже прибыл, и сейчас мы присоединяемся к Джо Мунди, нашему корреспонденту в мэрии.

Появился Джо Мунди, опирающийся на латунные перила балкона.

— Ты права, Линн, мэр Джордан…

Джо Мунди был моложе Роланда Бэрриса, но судьба «осчастливила» его парой сильно оттопыренных ушей. «Лопух ты! — подумал Пипкас, погладив собственную густую шевелюру. — Ты и в студию-то никогда не попадешь! Будут вечно гонять тебя „в поле“, пока не сделаешь операцию на ушах».

Теперь показывали мэра Уэсли Джордана, который шел по лестнице к площадке со стульями. Камера снимала его сбоку и чуть сзади.

— …И проходит к подиуму, — сказал за кадром голос Дн Мунди.

Камера замерла и вдруг обернулась обратно к лестнице. На экране возникла спина крупного, практически лысого пожилого мужчины, который с трудом спускался по лестнице, опираясь на плечо худощавого парня в синей рубашке-поло и брюках защитного цвета.

В эфире повисла неловкая пауза. Старик на экране продолжал тяжело хромать вниз по лестнице. Джо Мунди, очевидно, не знавший имени гостя, помалкивал, будто воды в рот набрал.

— Мам, смотри! — крикнул Уоллес. — Это же папа!

Роджер занял место в первом ряду, прямо напротив Крокера, который ждал на своем массивном стуле, пока Уэс его представит. На протяжении всего выступления Уэса Роджер собирался смотреть на Крокера многозначительным, тяжелым, неумолимо напоминающим о банкротстве взглядом, чтобы тот не вздумал провалить свою роль в этом утреннем спектакле. Через два стула от него, тоже в первом ряду, сидела жена Крокера, Серена. «Вдвое моложе старикана, если не больше, — подумал Роджер. — Та еще штучка, наверняка палец в рот не клади. Пришла в короткой юбке, и ноги складывает так, что у тебя в глазах темнеет…» Практически все остальные места на стульях и ступеньках были отданы Прессе, все тому же разношерстному сброду. Сейчас в их рядах стоял жуткий гам. Кто-то строил догадки о том, каким образом крупный городской застройщик Чарли Крокер мог без всякого объявления, да еще так отчаянно хромая, оказаться на подиуме рядом с мэром, собравшимся произнести проповедь о недопустимости расовых волнений в Атланте. Другие вообще впервые видели пожилого гиганта с пареньком в качестве живого костыля и наперебой спрашивали у соседей, кто это и что он здесь делает.

Поднимаясь на подиум, Крокер тяжело опирался на плечо паренька и морщился при каждом шаге. Осторожно опустился на стул. Старик тяжело дышал, лицо покраснело, больная нога вытянулась, как бревно. Паренек спустился с подиума и встал сбоку, вместе с телеоператорами.

Уэс подошел к кафедре с микрофонами. Стоя там в своем обычном сером костюме, белой рубашке и темно-красном галстуке, он вроде бы не представлял собой ничего особенного. Ростом Уэс почти вдвое меньше Крокера. Если в этом толстом коротконогом теле и таились какие-то мускулы, разглядеть их было мудрено. Но стоило Уэсу посмотреть на вас своим острым взглядом, — прямо Кольридж[47], подумал Роджер, — и все, вы оказывались в его власти. Глаза мэра излучали одновременно силу и иронию. Сейчас он утюжил этим взглядом растрепанное стадо Прессы, и оно постепенно умолкало. Когда стало тихо, Уэс еще раз прошелся глазами по рядам журналистов, губы чуть дрогнули в слабом подобии фирменной ироничной улыбки, но он тут же стал серьезен, даже строг, и сказал:

— Я хочу поблагодарить представителей прессы за то, что они пришли сюда, за то, что их так много, потому что мне нужна поддержка всех средств массовой информации, — Атланте нужна ваша поддержка, — в той непростой ситуации, огонь которой тлеет в городе вот уже две недели. Я имею в виду, — уверен, все вы хорошо это знаете, — я имею в виду слухи, да, слухи о том, что Фарику Фэнону, знаменитому на всю страну игроку футбольной сборной Технологического института, приписывают, да, приписывают сексуальное насилие. Я хотел бы с самого начала подчеркнуть, что речь идет лишь о слухах… да, именно о слухах… Вплоть до этой минуты никто не обращался с официальным обвинением ни в полицию, ни в какие-либо другие правоохранительные органы, ни в администрацию Технологического института или студенческий комитет. Мы имеем дело только со слухами, да, только со слухами… тем не менее, эти слухи распространяются всеми средствами массовой информации, включая Интернет. К чему это может привести? Я думаю, вы все хорошо понимаете. Если какой-то ложный слух о вас однажды попал в прессу, можно пожать плечами и списать все на сплетни. Но если информация появляется в СМИ дважды, она считается признанным фактом. Такова специфика нашего времени. Именно это происходит сейчас с Фариком Фэноном, хотя здесь речь идет не о двух публикациях, а о тысячах. Стремление защитить женщину, которая могла подвергнуться насилию, естественно для любого общества. Однако позвольте напомнить, что и у мужчин есть права. Такие молодые люди, как Фарик Фэнон, не должны подвергаться необоснованным обвинениям, которые уже вторую неделю распространяют СМИ. Обвинение в изнасиловании — серьезное пятно на репутации человека, его нелегко смыть. Конечно, я не могу доподлинно знать, что именно произошло или не произошло в тот пресловутый вечер, — если у этих слухов вообще есть хоть какая-то реальная подоплека, — но я доподлинно знаю Фарика Фэнона и хочу, чтобы вы на минутку задумались об этом молодом человеке, прежде чем поддаваться искушению еще раз посмаковать… различные предположения на его счет. Фарик вырос на Инглиш-авеню в такое время, — давайте уж будем называть вещи своими именами, — в такое время, когда Инглиш-авеню была одним из самых отсталых, самых неблагополучных районов Атланты. Сейчас ситуация там меняется к лучшему, и Инглиш-авеню постепенно становится обычной оживленной улицей, какой была раньше. Но когда Фарик рос, район переживал сложные времена, такие сложные, что если мальчик, подросток за несколько лет ни разу не попадал в полицию, родители этим гордились. Это было большое достижение… да, большое достижение… Это стало первым достижением Фарика. В четырнадцать лет он уже был сильным, хорошо развитым молодым человеком, рост шесть футов, вес сто девяносто фунтов, но он направил свою силу и энергию в русло честной борьбы на спортивной арене. И я знаю, кому он обязан этим честным и конструктивным выбором — своей матери, Тельме Фэнон. Она противостояла любому негативному влиянию, любой мерзости, с которой мальчик мог столкнуться в гетто, и она победила. Все, кто знает Фарика, прежде всего отмечают в нем не его рост и силу, не спортивный талант, не упорство, а рассудительность… да, рассудительность… ценный дар, который он мог получить только от такой матери, как Тельма Фэнон.

«Хватит, Уэс, хватит! — воскликнул мысленно Роджер. — Тормози! Так можно перегнуть палку!»

— Карьера Фарика Фэнона, — продолжал мэр, — результат материнской любви и сыновнего бесстрашия перед лицом любого неравенства. Подумайте об этом, прежде чем вносить свой вклад в репутацию Фарика. Девушка, чье имя сейчас произносится шепотом, — мэр поднес ладонь к губам, словно что-то кому-то сообщал по секрету, — заслуживает такого же бережного отношения. Самый серьезный аспект сложившейся ситуации — давайте посмотрим правде в глаза и назовем его прямо: расовый. В городе есть люди, которые немедленно стали интерпретировать этот слух, истинная причина которого никому не известна, с помощью самых отвратительных, давно отживших расовых предрассудков. Способен ли Фарик Фэнон на поступок, который ему готовы приписать эти мракобесы? Только не тот Фарик Фэнон, которого я знаю… не тот Фарик Фэнон, которого я знаю… не тот Фарик Фэнон, которого я знаю… — повторяя эту фразу, Уэс далеко нагнулся вперед и медленно обвел взглядом аудиторию. Казалось, он беседует с людьми не с кафедры, а за уютным журнальным столиком, и сейчас скажет наконец простую евангельскую правду о том, что же произошло. — Никому и ничему, тем более грязной сплетне, нельзя позволить расколоть наш город расовой ненавистью. Не для того мы прошли вместе очень долгий и сложный путь, чтобы так опускаться. Атланта — город слишком занятый, чтобы ненавидеть. Так принято у нас в Атланте. Мы не верим грязным сплетням и слухам… слухам, несущим раздор и зло. Мы не позволим им разрушить взаимное уважение, которое так много дало Атланте. Мы не позволим им… уничтожить наши надежды, наши мечты, блистательные успехи нашей молодежи, таких юношей, как Фарик Фэнон.

Мэр обернулся к Крокеру и снова заговорил в микрофон:

— А теперь я счастлив сообщить вам, что не одинок в своих взглядах. Один из выдающихся бизнесменов Атланты, — (то есть «богатый белый», подумал Роджер), — Чарльз Крокер, присоединился сегодня к нам. Трудно сказать, чем более знаменит Чарли Крокер — своими ли успехами в работе с недвижимостью и созданием корпорации «Крокер Глобал» или своими подвигами в футбольной сборной Технологического. Во время учебы Чарли Крокер был такой же знаменитостью, какой теперь стал Фарик, самой яркой звездой «Желтых футболок». Его называли парнем «Шестьдесят минут», потому что он играл весь матч без передышки — и в нападении, и в защите. Да, многое в спорте с тех пор изменилось, но кое-что осталось прежним. Давление, которое зачастую оказывают на успешных молодых спортсменов, попытки использовать их в неблаговидных целях, зависть, обиды и претензии — все это Чарли Крокер знает не понаслышке. Кроме того, Чарли знает не понаслышке и Фарика Фэнона, он даже специально встречался с ним на прошлой неделе. Я думаю, Чарли даст нам возможность взглянуть на ситуацию с его собственной, уникальной позиции. Итак, один из лучших строителей современной Атланты, один из ее знаменитейших спортсменов, сильнейший игрок старшего поколения, знакомый с сильнейшим игроком младшего поколения, чье имя сегодня пытаются опорочить, — итак, Чарли Крокер!

Раздались вежливые жиденькие аплодисменты, своего рода дань искусному дифирамбу, которым мэр представил следующего оратора, но и они почти сразу умолкли. Все внимание аудитории было приковано к попыткам Крокера подняться со стула. Больное колено никак не хотело сгибаться. Парень, помогавший старику, двинулся было на подиум, но Крокер легким взмахом ладони остановил его. Старик изо всех сил оперся о подлокотники, оторвал от сиденья свое массивное тело, неуклюже перенес его вес на здоровую ногу и поковылял к кафедре. Все это заняло целую вечность. Роджер боялся, что Крокер грохнется. Но старик все-таки добрался до кафедры, крепко взялся за нее и стоял теперь уже достаточно твердо. Стоял, глядя куда-то вниз, — пауза тянулась, тянулась… Крокер поднял голову, обвел взглядом разношерстную толпу журналистов, всевозможных общественных деятелей, юристов, чиновников, политиков… улыбнулся — слишком грустно, подумал Роджер, — и сказал:

— Благодарю вас, господин мэр. Вы очень любезны… даже слишком. Разве это знаменитый спортсмен, пусть и бывший, — тот, кто сейчас едва доковылял сюда? Это просто развалина. Когда долго живешь, тело начинает разваливаться, и то же самое происходит с твоими убеждениями и ценностями.

Роджер не понимал, к чему клонит Крокер, но голос у старика был твердый — он предпринял вполне понятный в таком случае выпад в сторону самоуничижения.

— Как сказал мэр Джордан, я и правда недавно встретился с мистером Фариком Фэноном, — Крокер произносил «Фейрик Фенон» вместо «Фарик Фэнон».

Это «мистер», нарочитое почтение, ни под каким соусом не подходящее его клиенту, насторожило Роджера.

— Но прежде чем рассказывать об этой встрече, сдается мне, надо рассказать историю моего знакомства с Фейриком — любопытная история, знаете ли. Вот мэр Джордан только что, — «ток шо», — назвал меня одним из «лучших строителей города» или кем-то вроде того. Похоже, так называют всех застройщиков, ежели хотят похвалить их, но я теперь, — «терь», — даже хорошим застройщиком себя не считаю. Был вот один великий спец по недвижимости, в Чикаго жил, Сэм Зелл его звали, так он однажды сказал: «Недвижимость — хороший бизнес для начала и хороший бизнес для конца». То есть у большинства из нас не хватает мозгов вовремя остановиться, выложить выигрыш на стол и больше не ставить. Застройщику вечно хочется сделать еще один офисный центр, еще один торговый комплекс, еще один офисный центр с торговым комплексом и жилыми секциями — вроде того, что я выстроил в округе Чероки. И назвал своим именем. Ни один застройщик в Атланте до сих пор на такое не замахивался, чтоб называть здание в честь себя самого. Однако увидите, придет время, еще кто-нибудь из застройщиков так же высоко взлетит, и дело кончится еще одним банкротом с простреленной башкой.

Роджер перевел взгляд на Уэса, который сидел с невозмутимым лицом по другую сторону кафедры. Уэс встретился с ним глазами и слегка поднял брови. «Что он такое говорит?!» — думали оба.

— Что он такое говорит?! — воскликнул Пипкас, оборачиваясь к Марте. И Уоллес удивленно смотрел на мать, видимо, мысленно задавая тот же вопрос. Но Марта не отрываясь смотрела на экран… здесь, в прохладном зеленом Бакхеде.

— Не знаю, — сказала она рассеянно, видимо, толком не понимая вопроса. На самом деле Марта боялась за Чарли, хотя ни Рэю, ни кому-либо еще не смогла бы объяснить почему.

— Сейчас, — сказал Крокер с кафедры посреди ротонды, — мне до банкротства осталось вот столько, — он показал на пальцах расстояние в полдюйма. — Я к чему это все говорю? В один прекрасный день, недели две назад, ко мне пришел юрист, представляющий интересы мистера Фейрика Фенона, и сделал презанятное предложение.

У Роджера бешено заколотилось сердце. Он послал Уэсу на подиум отчаянный взгляд, умоляющий… хоть о какой-то помощи. А Уэс смотрел на него! Лицо мэра было спокойно, но, встретившись с ним глазами, Уэс начал обшаривать взглядом ряды собравшихся. Он явно искал какого-нибудь добровольца, смельчака, волшебника, способного сейчас подойти к кафедре и как-нибудь ловко убрать оттуда эту хромую тушу. Роджер тоже посмотрел вокруг. И наткнулся на Дона Пикетта и Джулиана Сэлисбери, которые сидели на ступеньках. Лица у обоих были такие же изумленные и растерянные, как и у него самого.

— Этот юрист сказал мне, — продолжал Крокер, — что может сотворить чудо. Он сказал, что может заставить мои долги по кредитам растаять в воздухе — практиццки за одну ночь. А взамен я должен оказать ему услугу, одну прос-сто пустяковую услугу. Всего-то и навсего познакомицца с Фейриком и после этого знакомства засвидетельствовать — да не в суде под присягой, а здесь, на этой пресс-конференции, — что он расчудесный молодой человек, которого хотят облить грязью завистники, расисты и прочие негодяи, только и мечтающие насолить знаменитому молодому спортсмену. Что ж, совесть меня мучила… дней пять, наверно. А потом я подумал: «Черт, ну и что такого? Я ж не на Библии буду клясться! Это ж просто безобидная лесть на пресс-конференции. Кто обратит внимание на такую ерунду?» И я пошел знакомиться с Фейриком Феноном. Мы с ним встретились у его тренера, Бака Макнаттера. Да-аа, — Чарли глупо хихикнул, — хар-рош я тогда был, скажу я вам… Я был полностью готов к услугам, говорил комплименты мистеру Фенону уже по собственному почину. В одном следует отдать ему должное. Этот молодой человек совершенно не утруждал себя лестью в мой адрес, хотя от меня в его судьбе как раз кое-что зависело. Я мог прийти на пресс-конференцию и создать нужное впечатление о нем, чтобы «бизнес-лидеры» — в Атланте все без конца говорят о «бизнес-лидерах» — чтобы «бизнес-лидеры» приняли его сторону или, по крайней мере, не ополчились против него. Однако готовность мистера Фенона уважить бывшего парня «Шестьдесят минут», — Крокер на секунду умолк, и по лицу его пробежала улыбка, словно он вспомнил какой-то забавный эпизод, но решил о нем не рассказывать, — приближалась к нулю, а может, и уходила в минус. Мне кажется, я ощутил даже больше, чем легкое презрение к себе. Я благодарен за это Фейрику — он обращался так с человеком, готовым на достойный презрения поступок. Мистер Фейрик Фенон — типичная звезда спорта. Я хорошо знаю, что это за люди, потому что и сам был когда-то таким. По крайней мере, газеты об этом пишут. В какой-то момент тебе начинает казаться, что все вокруг просто обязаны угождать тебе, что дышать одним воздухом с тобой уже большое везение. Идешь мимо компании на улице и не сомневаешься, что они говорят о тебе. Считаешь, что ты выше общепринятых правил, потому что весь мир пал к твоим ногам и ты можешь делать с ним что хочешь. Деньги? Сорок лет назад в футболе не крутились такие огромные деньги, как сейчас, хотя и тогда платили больше за внешнюю крутизну, чем за дело. Секс? Тут все практиццки так же. Секса сколько хочешь, по первой просьбе. Только руку протяни. Совершил ли мистер Фенон то, о чем все сейчас говорят? Понятия не имею. Способен ли он на такой поступок? Он парень заносчивый, самовлюбленный, наглый, он убежден, что все ему должны, — но нельзя же делать выводы только на этом основании. Кроме того, насколько я знаю, сексуальные нормы у современной молодежи куда менее строгие, чем в те времена, когда я сам был студентом.

Чарли вздохнул и обвел взглядом ротонду… журналистов на стульях прямо перед ним… телекамеры, расположившиеся толстым полумесяцем за их спинами… серый мраморный фонтан в середине зала, тонны серого мрамора стен… людей, сидящих, поджав ноги, на ступеньках по обеим сторонам подиума… А в первом ряду стульев — Серена. Она откинулась на спинку и смотрела на мужа с таким же ужасом и осуждением, как в Терпмтине, когда он с Билли Басом и остальными прохаживался насчет балов в пользу больных СПИДом и венерическими болезнями — «Выпьем рюмку коньяка за дорогого сифака!» Через два стула от нее Роджер Белл силился испепелить его взглядом… но Чарли никогда еще не чувствовал себя таким неуязвимым для всякой критики. Таким свободным от всяких ограничений. Он снова чувствовал себя здоровым и бодрым, словно мог запросто пробежаться по этим ступенькам.

Конрад видел — Чарли вот-вот доставит послание. Он смотрел на старика, и в груди его разливался восторг. Вот для чего надо было пройти испытания, достойные Геракла, проехать через всю Америку! Восторг! Но дело еще не сделано. Мэр лихорадочно шарил глазами по рядам. Наверняка искал кого-нибудь, кто бы хитростью увел Чарли. Конрад чуть согнул колени и принял более удобную для броска позу. Если кто-нибудь попытается сдвинуть Чарли с места хоть на дюйм, он вмешается, пусть даже это приведет его в руки полиции.

— Так вот, значит, я согласился на эту сделку, — продолжал Чарли, — и они тут же выполнили свою часть договора. Малейшие претензии со стороны банка, которому я должен сотни миллионов долларов — сотни миллионов! — тут же прекратились, в тот самый день, когда мне это обещали. Как они это сделали, я не знаю, но сделали, это факт. Я уже говорил, это похоже на чудо. От меня требовалось только…

В Бакхеде, на Вэлли-роуд, в библиотеке дома Марты Крокер, Рэймонд Пипкас молниеносно, — для него это было молниеносно, — вскочил с кресла и еще внимательнее впился глазами в экран, протянув к нему руки таким жестом, будто собрался кого-то душить.

— Я так и знат! — воскликнул он. — Я сразу понял, тут что-то нечисто! Никто просто так не забывает про возврат таких кредитов!

Марта посмотрела на него, но ничего не сказала. Только бы Рэй не стал обсуждать это прямо при Уоллесе! Все-таки Рэй слишком несдержан. В этом смысле на него не очень-то можно рассчитывать.

— Тоже мне, — горько покачал головой Пипкас, — тоже мне — решения на макроуровне. А еще Артур Ломпри! Просто горбатый макрослабак, вот и всё, если хотите мое мнение!

…Сказать на пресс-конференции то, что им было надо, — продолжал Крокер. — Но я не стану этого делать, не могу. Одна из немногих свобод, которая не может быть отнята у человека, — это свобода соглашаться с истиной и отрицать ложь. Ничего из того, что мне могут дать, не стоит отказа от этой свободы. И сейчас я совершенно спокоен. Что такое спокойствие, как вы думаете? Спокойствие — это согласие человеческого разума с природой… согласие человеческого разума с природой… Большую часть своей жизни я был застройщиком, и могу сказать вам, что застройщик живет с совершенно противоположным спокойствию ощущением, то есть в вечном беспокойстве. Ты постоянно чем-то обеспокоен. Построил свое первое здание, и тут же хочешь построить следующее, побольше, и дом тебе тоже уже нужен побольше, и непременно в лучшей части города, иначе и жизнь не мила. Как только все это у тебя будет, ты захочешь иметь плантацию, десятки тысяч акров земли исключительно для перепелиной охоты, потому что несколько знакомых застройщиков уже завели себе такие плантации. Когда и плантация у тебя появится, ты захочешь виллу на Си-Айленд, яхту «Гаттерас», участок на окраине Бакхеда рядом с Чаттахучи, где можно ездить верхом по вечерам, плюс ранчо в Вайоминге, Колорадо или Монтане, ведь у всех по-настоящему успешных бизнесменов Атланты и Нью-Йорка есть свои ранчо! И, конечно же, личный самолет, большой персональный лайнер, «Гольфстрим» — у кого же нынче есть время, терпение и скромность, чтобы летать коммерческими рейсами даже на плантацию, не говоря уже о ранчо? Как вы думаете, за чем человек гонится в этих бесконечных поисках? За спокойствием. Ты думаешь, что как только тебе удастся приобрести достаточно земных богатств, признания, общественного веса, ты станешь свободен, тебе не о чем будет волноваться, а вместо этого все больше и больше попадаешь в рабство чужого мнения о себе. «У тебя есть прекрасное серебро и золотые кубки, — сказал философ, — но разум у тебя глиняный». В это утро я богаче самого богатого из вас, потому что отдаю все, что имею, всю корпорацию «Крокер Глобал», все мои дома, мою плантацию, моих лошадей и машину, если она кому-то понадобится, — все это я отдаю кредиторам. Пусть тешатся этими игрушками как хотят. Ребята, я кладу ключи на стол. Забирайте. Это все ваше. Я с удовольствием отдаю эти цацки любому, кто заявит на них претензии. И не буду оспаривать отчуждение, ссылаясь на главу одиннадцатую[48] или любую другую из кодекса о банкротстве.

Пипкас снова вскочил с кресла, на этот раз просто в экстазе. Он что есть мочи потрясал кулаками над головой, не в силах оторваться от экрана.

— Есть! Есть! Есть! — выдыхал он. Это был почти крик. На секунду он повернулся к Марте: — Он отдает их! Все здания! «Крокер Групп»! Вместо лишения права выкупа! Невероятно — синдикат жив!

Марта пыталась разделить его ликование, но не могла. Происходящее на экране вызывало в ней только невыразимую грусть.

— Не знаю, что за человек каждый из вас в отдельности, — говорил Крокер, — но полагаю, что большинство нас тут, в Атланте, просто сходит с ума из-за вещей. Задумайтесь об этом на минуту.

Роджер невольно подумал о своем великолепном доме на Ниски-лейк, о «лексусе», который он так боялся оставить у церкви, о костюме, который был сейчас на нем — великолепный однобортный костюм в серо-синюю клетку, Гас Кэрол только за шитье взял три с половиной тысячи.

— Я старше большинства из вас и убедился на опыте, что единственная неотъемлемая собственность человека — это его характер и, так сказать, образ жизни. Всевышний Менеджер дал каждому из нас частицу Своей божественной сущности, и никто не может отнять ее у человека, даже Сам Менеджер. Именно из этой искры и растет наш характер. Всё остальное временно и ничтожно, включая тело. Что такое человеческое тело? Глиняный сосуд с кружкой кровишки. И ведь оно даже не принадлежит тебе! Однажды придется с ним расстаться! На что будет тебе тогда твоя собственность? Ее растащат стервятники, не одни, так другие. Стал ли хоть кто-то великим в глазах потомков благодаря собственности, которую всю жизнь неустанно приобретал? Я не знаю ни одного такого человека. Так почему бы не уделить побольше внимания единственной ценности, которой мы действительно владеем, — искре Всевышнего Менеджера в своей душе?

Роджер посмотрел на мэра, мэр посмотрел на Роджера. Уэс чуть скривил губы, словно говоря: «Вот ведь подлец! Мало ему было надуть нас! Теперь еще и проповеди читать взялся!»

В разношерстных рядах Прессы началось глухое брожение. Роджер обернулся. Журналисты перешептывались, тянули головы друг к другу. Может, они и раньше знали о предательстве, которое Крокер совершил, устроив это представление, назвав Фарика Фэнона заносчивым, самовлюбленным и наглым… а может, и не знали. Но в любом случае было ясно — старикан ударился в религию. Всевышний Менеджер… Всевышний, ну конечно!

— Но вы скажете: «Крокер, спустись с небес на землю». Без собственности, без денег что я буду есть? Где буду жить? Что ж, вспомните, вы когда-нибудь видели старого нищего? Конечно, видели. Мы все достаточно на них насмотрелись. Как же они дожили до такого возраста? И ведь они что-то едят все триста шестьдесят пять дней в году и живут где-то. Вы скажете: «Лучше умереть, чем сесть у дорога и попрошайничать с бумажным стаканчиком». Понимаете ли вы, о чем вы на самом деле беспокоитесь? Не о том, что вам есть и где жить, а о том, как спасти свой престиж, о том, что подумают о вас в Бакхеде или где еще, вот о чем вы беспокоитесь…

Голос изменил Чарли. Старик чувствовал — что-то не так. Он не только не увлек своих слушателей словами Эпиктета и Зевса, он стремительно терял аудиторию. Люди обращали на него все меньше внимания, они перешептывались, кривили губы и посмеивались. Чарли бросил взгляд в сторону. Конни сидел на корточках с тревожным лицом, словно готовясь в любую секунду броситься к нему. Серена в первом ряду будто окаменела. Испуганно вжалась в спинку стула. Казалось, она с радостью просочилась бы в любую трещину на сером мраморе, окажись в нем хоть одна трещина. Черный юрист, Роджер Белл, продолжал сверлить его ненавидящим взглядом. Запинаясь, Чарли все же попытался закончить:

— Что же мы из себя представляем? В нашем рождении смешаны две сущности: тело, которое мы делим с животными, включая самых низших из них, пауков и змей, и разум, происходящий от данной нам искры Менеджера. И какую же…

Чарли вдруг почувствовал легкое, но настойчивое давление на левый локоть. Он обернулся — рядом стоял мэр Уэсли Доббс Джордан. Мэр отталкивал его! Чарли удивился и чуть-чуть подался назад. А мэру только этого и надо было. Он потянулся через край кафедры и просунул голову между Чарли и микрофоном.

— Спасибо, мистер Крокер. Большое спасибо, мистер Крокер, большое спасибо, — даже не глядя на Чарли.

В аудитории раздались смешки и саркастические аплодисменты.

Ошеломленный, Чарли начал спускаться с кафедры. Он не чувствовал боли в колене. Он чувствовал только презрение толпы и презрение мэра. Конни уже стоял рядом.

— Обопритесь на мое плечо, Чарли. Осторожнее, впереди ступеньки.

Теперь на них наскакивали со всех сторон, наперебой выкрикивая вопросы.

— Вы сказали, что Фарик Фэнон самовлюбленный, наглый и все в таком духе. Тогда почему?..

— Вы сказали, кто-то оказал давление на ваших кредиторов в обмен на ваше выступление здесь. Как вы считаете, почему?..

— Что вы думаете?..

— Вы действительно отказываетесь?..

— Мистер Крокер, вы хотите сказать, что Фарик?..

— Эй, Чарли, это Сэм Фрай, девятый канал! Пару слов!

— Чарли! Я здесь! Только один вопрос!

Пресса… пока неспособная задавать вопросы о Всевышнем Менеджере и Послании. Теперь Чарли слышал голос мэра, усиленный микрофоном:

— Еще раз большое спасибо, мистер Крокер. Правда, я не могу сказать, что слышал голос Всевышнего Менеджера. Значит, это была одна из тех тварей, о которых вы только что говорили. Паук или змея… паук или змея… паук или змея только что предприняли эту змеиную атаку на Фарика Фэнона? Что это за тварь, которая приходит сюда в одном обличье и вдруг внезапно начинает жалить этого оболганного молодого человека в обличье совсем другом? Так почему же…

Вокруг Чарли началась такая свалка журналистов, что он уже не слышал даже микрофон. Корреспонденты, или кто они там, толкали друг друга и кричали все разом.

— …Произошло на самом деле?

— …Не смог справиться?

— …Какие-то сомнения, что Фэнон…

— …Чем вы тогда объясните…

— …Тот, кто подготовил…

А Конни говорил ему прямо в ухо:

— Чарли, не волнуйтесь, вы доставили Послание! Но не могут же они сразу его понять!

Услышав это, Чарли понял, что речь его провалилась. Но он не расстроился, ведь там, на кафедре, искра в нем действительно была. Да, он хотел сказать им, но не смог, пока не смог, однако его день придет. Он уже знал это. И высоко держал голову. Чарли смотрел сквозь толпу, сквозь зыбкую суету журналистов, сквозь серый мрамор ротонды и видел куда более отдаленные горизонты, чем эти люди со своими важными сиюминутными вопросами могли себе представить.

Они медленно шли сквозь толпу, Чарли опирался на плечо Конрада, и того переполняла жалость. Они смеялись над Крокером, дразнили его! И все-таки он это сделал. Теперь дело только во времени, вскоре тысячи, миллионы людей узнают все и поймут. Эпиктет тоже когда-то говорил так же, как Чарли сегодня. «У меня ведь еще нет смелой уверенности во всем том, чему я научился и с чем согласился. Я еще страшусь своей слабости. Право же, дайте мне стать смело уверенным, и тогда вы увидите взгляд и облик, какими они должны быть, тогда я покажу вам статую уже законченную, отшлифованную до блеска. Вот таким я покажу вам себя — честным, совестливым, благородным, невозмутимым». В Чарли была искра, когда он стоял на кафедре, была! Еще пару недель, может быть, месяц Конрад пробудет с ним, и его миссия будет кончена. Ведь он лишь курьер Зевса. После этого он вернется в Калифорнию, в Питсбург, в Уолнат-Крик или в любое другое место, где сейчас Джил и дети. Конрад больше не испытывал ни малейшего страха. Он сам сдастся властям. Как там было в первой же главе Книги? «Я брошу тебя в тюрьму», — сказали философу. Эпиктет ответил: «Человек, что ты говоришь? Меня? Мое бренное тело — да, а мою свободу воли и сам Зевс не может одолеть».

Чего же тогда бояться? Эпиктет и Агриппин сталкивались с гораздо более серьезным злом. Нет, Конрад не будет стонать и жаловаться. Он пойдет туда с улыбкой, в хорошем расположении духа и совершенно спокойно.

Роджер был оглушен и подавлен, но все же вскочил на ноги, раздираемый злостью и виной — виной перед Уэсом за то, что не доставил ему, как обещал, покорного и сломленного Чарли Крокера, и злостью на самого упрямого старикана. Змея, змея! Уэс это точно подметил. Крокер действительно атаковал Фарика! Роджер был в такой ярости, что двинулся к этой двухсоттридцатифунтовой рептилии. Надо так отчихвостить упрямца, чтоб всю жизнь помнил! Но Роджер не смог пробиться к нему. Свалка журналистов вокруг Чарли была в самом разгаре.

— Мистер юрисконсульт! — сочный, приветливый голос.

Роджер обернулся. Это был конгрессмен из Пятого округа, пухлый, очень темнокожий молодой человек по имени Джибли Берм. Рождер знал его только по фотографиям, лично они никогда не общались.

— Хорошо работаешь, брат! Да, теперь эти шавки напустятся на Фарика! Наизнанку вывернутся! Да уж. Так держать! Ты молодчина!

— Спасибо, мистер конгрессмен, — сказал Роджер, донельзя удивленный. — Я стараюсь.

— Мы с тобой, юрисконсульт! — Джибли Берм улыбнулся самой теплой, сердечной улыбкой.

«Мы с тобой! Хорошо работаешь, брат!» От конгрессмена Джибли Берма… из глубин самого мрачного уныния! «Мы с тобой!»

Не было более сладкой музыки для ушей Роджера Белла — ни у Малера, ни у Стравинского, ни у Баха, ни у Гайдна, ни даже у Моцарта.

«Мы с тобой! — сказал Джиб Берм. — Мы с тобой!»

Впервые в жизни Роджер задумался о том, чтобы выставить свою кандидатуру на выборах.

Вокруг него толкалось около тысячи человек, но Чарли был безмятежен. Колено больше не болело. Он по-прежнему держал руку на плече Конни, но уже не как больной, а как товарищ. Несмотря на гам журналистов, эхом отдававшийся от стен и удвоенный, утроенный акустикой ротонды, Чарли чувствовал себя совершенно спокойным. Да, именно это он теперь обрел — спокойствие. Именно спокойствие было даровано ему — согласие разума с природой. Оратор из него пока неважный, но со временем все придет, ведь Эпиктет сказал: сразу вдруг человек не становится благородным, как бык не становится сразу сильным и могучим, нужно пройти суровую закалку, и все придет. Чарли ощущал в себе безмятежное спокойствие и… свет. Ступни едва касались мрамора. Сейчас он мог бы пробежать сто ярдов так же легко и быстро, как сорок лет назад. Разве это не удивительно?! За час он скинул весь ветхий багаж своей жизни. Теперь он уже не просто глиняный сосуд… он — сосуд божества.

Пипкас так и не сел обратно в кресло, он смотрел на экран, нервно покачиваясь с пятки на носок. Синдикат жив!

— Марта, у него крыша поехала! Спятил, не выдержал стресса! Ты такое когда-нибудь видела?

— Нет, — тихо ответила Марта. Слезы наворачивались ей на глаза, и она изо всех сил старалась загнать их обратно.

— Мам, да что папа такое говорит? — спросил Уоллес. — Что на него нашло, мам? Бред какой-то.

— Искра Менеджера… частица божественной сущности… — Пипкас пожимал плечами. — Ты что-нибудь понимаешь, Марта?.. Марта, что с тобой? — Он бросился к ее креслу. Она молчала. — Это из-за Чарли, да? У тебя, конечно, остались к нему чувства…

— Нет, это не то. — Марта поднесла к глазам тонкий кружевной платочек. — Просто я помню, каким он был. Трудно смотреть, как деградирует сильный и умный человек, который… который… — Она не закончила, боясь разрыдаться.

Эпилог. Публичный человек

— Я ненадолго, Уэс, — сказал Роджер. — Знаю, у тебя в приемной уйма народу, но я не мог не зайти — хотелось пожать тебе руку. Просто класс! Поздравляю. Я так рад, словно сам это сделал.

— Да ведь так оно и есть, — ответил мэр. Они стояли посреди комнаты с эбонитовыми стенами. Уэс показал Роджеру на знакомый белый диван: — Давай садись, поговорим.

— У тебя точно есть время?

— Ну конечно. — Уэс еще раз сделал жест в сторону дивана. — Я все утро о тебе думал.

— Обо мне? — поднял брови Роджер. — Как я удостоился такой чести?

Уэс только улыбнулся, правда, без всякой иронии. Несмотря на приблизивший мэра к народу крем-автозагар, лицо Уэса было пепельного оттенка. Под глазами темнели большие круги. Видимо, он неделю уже толком не спал, может, и две недели, а в эту ночь точно глаз не сомкнул — окончательный результат голосования пришел только в четыре утра. Уэс обошел Андрэ Флита с разницей в какой-то ничтожный процент.

Секунду Уэс задумчиво смотрел в большое окно за спинкой дивана. Стоял унылый ноябрьский день с тяжелыми серыми облаками, туманом и такой жуткой влажностью, что невозможно было понять — то ли там тепло и сыро, то ли промозгло и холодно. Уэс подвинул кресло к столику напротив, сел и опять заулыбался.

— Надеюсь, Глэдис или мисс Бизли предложили тебе что-нибудь выпить? Сегодня у нас есть даже шампанское. Вряд ли ты еще когда-нибудь увидишь здесь шампанское, если только сам не выиграешь следующие выборы.

Роджер весело хмыкнул, словно эта мысль казалась ему сущей нелепицей. Он и в самом деле считал такое маловероятным.

— Они очень заботливо меня угощали. Но, боюсь, я не в состоянии пить шампанское в одиннадцать утра.

Мэр поднял руку с воображаемым бокалом:

— Приветствую тебя, как трезвенник трезвенника. Ты решил исход этой борьбы, братишка.

— Я? Каким образом?

— Ты приволок на ту пресс-конференцию самого закоренелого ретрограда во всей Атланте — Чарли Крокера. Это стало переломным моментом в предвыборной кампании.

— Ты шутишь, да? Мы с тобой много раз говорили на эту тему, но при одной мысли о той пресс-конференции меня до сих пор в дрожь бросает. Я-то считал себя таким молодцом! Я был уверен, что выбил из Крокера все, что нам нужно. А он так надул нас! Подумать только: представил Фарика нахалом из черного гетто, наглым придурком, у которого все мозги между ног, который только и делает, что портит нежные белые цветки «Пидмонтского ездового клуба»! Если честно, я был уверен, что с треском провалил твои выборы…

— Наоборот, — сказал Уэс. — Теперь нам известно, — из результатов последнего опроса общественного мнения, — что каждый избиратель, по крайней мере, афроамериканский избиратель…

— Как к тебе прилипло это словечко «афроамериканский»! — перебил Роджер. — Выборы ведь уже кончились!

— Да, братишка, оно прилипло ко мне… точно, прилипло… именно прилипло. Даже приросло.

— Извини, — сказал Роджер, — я не хотел тебя перебивать.

— Ничего. Так вот, теперь мы знаем, что практически каждый афроамериканский избиратель расценил выступление Крокера как предательство по отношению к Фарику. Всем было очевидно, что по плану он должен был говорить нечто прямо противоположное, но в нужный момент подло, как змея, напал на Фэнона. Назвал его заносчивым, самовлюбленным, наглым, ограниченным нахалом, который делает что хочет, ни с кем не считаясь. Выступление Крокера принесло мне больше симпатий афроамериканской аудитории, чем все наши потуги за всю предвыборную кампанию. Оно выглядело как диверсия «влиятельных бизнесменов», то есть богатых белых, по отношению ко мне. А я, Роджер, как правило, не могу похвастаться тем, что горожане испытывают ко мне особые симпатии. Нет, в целом люди относятся ко мне хорошо, но, по-моему, я кажусь им немного… чересчур самоуверенным, что ли.

— Надо же, — удивился Роджер, — интересно, с чего это? Кстати, не помню, говорил я тебе или нет, но этот пассаж насчет змеи — помнишь, Крокер бормотал что-то о Всевышнем Менеджере, пауках и змеях, а ты отодвинул его от микрофона и сказал, что никакого Всевышнего Менеджера не слышал, значит, его устами говорил паук или змея… помнишь?

— Еще бы.

— Слушай, Уэс, это было потрясающе. Лучший экспромт, который я когда-либо слышал! Только вот объясни мне один момент. Ты ведь привлекал Крокера к защите Фарика, потому что не хотел отталкивать своих белых сторонников, становясь на его сторону против дочери Армхольстера. Как поворот с Крокером отразился на голосах белых избирателей?

— Часть голосов я потерял. Тут никаких сомнений. Однако кое-что смягчило удар. Во-первых, это дало мне мощную поддержку афроамериканцев, их дополнительные голоса. Во-вторых, Крокер нес такую чушь — про какого-то Всевышнего Менеджера, про две сущности, про то, что лучше быть умиротворенным нищим у дороги, чем суетливым плутократом в Бакхеде… в общем, полную галиматью. Да еще заявил, что отказывается от всей своей собственности. Крокер произвел впечатление сумасшедшего, и большинство белых избирателей решили вообще не воспринимать его слова всерьез, в том числе и брань в адрес Фарика. Пресс-конференцию смотрели десятки тысяч людей, ведь темы-то были затронуты самые горячие — секс и расизм.

— Кстати, а что все-таки сталось с Крокером? Что-то с тех пор я ничего о нем не слышал.

— Да ну? — Уэс расплылся в широкой улыбке. — Так прислушайся, брат Роджер, приложи ухо к земле. Крокер нынче громко топает. Все сделал так, как сказал на пресс-конференции. «Ладно, ребята, говорит, — Уэс развернул руки ладонями вверх, словно показывая, что они пусты, — забирайте. Это все ваше. Делите теперь, как хотите». Он отказался от корпорации стоимостью в сотни миллионов долларов! Конечно, долги его составляют не менее чудовищную сумму, даже еще на пару сотен миллионов больше, и все-таки это просто невероятно! А сам Крокер подался в проповедники.

— Неужели?

— Да-да, и, судя по всему, очень успешные.

— По… поподробней, пожалуйста! Ради бога, что же он проповедует?

— Ради бога — ничего. Разглагольствует о Менеджере… да, о Всевышнем Менеджере и о Зевсе. Видимо, это одно и то же. Есть еще Эпит… что ли… в общем, кто-то на «Э», я точно не помню. И Посланник Конни, который скоро должен откуда-то вернуться на землю.

— Значит, и Зевса приплел?!

— Ага. Зевса и Всевышнего Менеджера — а себя Крокер называет стоиком.

— И где же он все это проповедует?

— Начал с округа Бейкер, — сказал Уэс, — а теперь кочует по Флориде и Южной Алабаме. Говорят, его проповеди — просто динамит, особенно для белых, которые ходят на всякие собрания. Так языком мелет, что носки летят с ног, а купюры из бумажника. Отказ от всего имущества ради служения Всевышнему Менеджеру — а имущество у Крокера было немаленькое — принес ему огромную популярность. Сейчас он подписывает синдицированный[49] контракт с телеканалом «Фокс».

— С каналом «Фокс»?!

— Именно. Будет вести передачу «Час стоиков».

— Мамочка дорогая… — Роджер даже рот приоткрыл. — Всевышний Менеджер… Зевс… центральный канал… «Час стоиков»… Кажется, это я схожу с ума, Уэс.

Мэр рассмеялся.

— Роджер, я тебе вот что скажу. Большинство белых свысока смотрят на нашу манеру молиться. Для них это слишком эмоционально, демонстративно и все такое. Наши хоры раскачиваются, когда поют, хлопают в ладоши до посинения. Проповедники наши не просто говорят — ораторствуют. Паства у нас не сидит молча, не бормочет что-то себе под нос, все кричат: «Правильно!», «Аллилуйя!», «Давай, брат!», «Аминь!» Однако я на это вот что скажу. По крайней мере, мы без заскоков. Никто из наших никогда не будет молиться какому-то Менеджеру или Зевсу и называть себя стоиком, а все только потому, что какой-нибудь громко мычащий старый буйвол придет в город с палаткой на горбу. В общем…

— А что…

— Извини, перебью, — продолжал мэр, — просто хотел показать тебе небольшую заметку о Крокере, Зевсе, Всевышнем Менеджере и иже с ними. — Уэс вышел в кабинет, вернулся с газетной вырезкой и протянул ее Роджеру. — Взгляни на заголовок.

Заголовок гласил: «Освободи меня, Зевс».

— Это из оклендской газеты, летом напечатали. Тут об одном молодом человеке по фамилии Хенсли, белом пареньке. Он сбежал из тюрьмы в Калифорнии во время того землетрясения, помнишь, а в июле сам сдался полиции. Ему должны были дать новый срок, но когда судья предоставил Хенсли слово, парень сказал: «Делайте свое дело, судья, а я буду делать свое». Судья удивился: «Вас что, совсем не волнует приговор?» — «Я совершенно спокоен», — ответил тот. Именно так и сказал — совершенно спокоен. «Я нахожусь в полном согласии с природой». А потом добавил, — Уэс ткнул пальцем в нужное место статьи, — «Тело мое — лишь глиняный сосуд с кружкой крови, да и тот дан мне взаймы. Но Зевс даровал каждому из нас также и частицу своей божественной сущности, свободу соглашаться с истиной и отрицать ложь. Никто не может отнять у нас эту свободу, даже в тюрьме». — «Зевс, значит? — хмыкнул судья. — Побег — серьезное нарушение, но пусть у вас будет шанс. Даю вам два года условно и отпускаю под надзор Зевса». Роджер, ты ни за что не догадаешься, кто этот белый паренек.

— Хм, Зевс… Наверно, какой-нибудь духовный сын Крокера. Элайя Иел, начальник полиции, прислал мне вырезку на прошлой неделе. Весной им пришел запрос из штата Калифорния — просили объявить в розыск этого самого паренька, который сбежал из тюрьмы и предположительно находился где-то в районе Атланты. ФБР начало записывать телефонные разговоры. Хенсли посадили впервые за разбойное нападение при отягчающих обстоятельствах. Когда наша полиция наконец напала на его след, он давно уже уехал из Атланты. Здесь он работал в фирме «Картер: помощь на дому», кем-то вроде сиделки и помощника по хозяйству для больных. Одним из его клиентов был — ты прочно сидишь на стуле? — Крокер собственной персоной. Не знаю, помнишь ты или нет, — он помогал Крокеру подняться на подиум во время пресс-конференции.

— Помню! Я его видел и в доме Крокера! У него еще руки с такими мускулами, — Роджер обвел ладонью воображаемые бугры.

— Да-да, — сказал Уэс. — Заключенные в тюрьмах только и делают, что качают мышцы и штампуют номерные таблички для автомобилей. Но ты понял, что произошло? Крокер обратил этого несчастного придурка в свою религию, а парень пошел да и вывалил всю его чепуху про Зевса на голову калифорнийскому судье — и сработало! Просто невероятно! Я уже говорил: может, наши братья и выглядят в церквах смешно, но, по крайней мере, не ударяются в странности. Хорош заголовок, да? «Освободи меня, Зевс»! Даже не знаю, как такое в голову-то может прийти… Ладно, извини, Роджер, я тебя перебил.

— А, да… черт, что же я хотел спросить? Вспомнил! Что сталось с женой Крокера? Помнишь эту фифу?

Мэр кивнул.

— Что, она тоже отправилась в палаточное турне с Крокером?

— Насколько я знаю, нет, — сказал Уэс. — Вряд ли молодая миссис Крокер отличается особой духовностью. Скорее всего, она полагает, что все наслаждения этой бренной жизни вместе с жизнью и заканчиваются, так что глупо их лишаться.

— Кажется, у них есть ребенок? — спросил Роджер.

— Девочка. По имени Кингсли Крокер. — Уэс скорчил гримасу, словно говоря: «Вот так имечко, а?»

— Наверно, она осталась с матерью?

— Чего не знаю, того не знаю. Когда такие молоденькие вампирши выходят за богатых стариков, они частенько стараются побыстрее заиметь ребенка — своего рода страховой полис. Что происходит с этим ребенком, если страховать становится нечего, даже думать не хочу.

— А что стало с корпорацией?

— Кредиторы… помнишь, он сказал: «Я кладу ключи на стол, это все ваше, делите, как хотите», — ну, что-то вроде того? Так вот, сперва «ГранПланнерсБанк» и остальные были в восторге. Крокер не собирался чинить им препятствий на основе одиннадцатой главы кодекса о банкротстве, что могло затянуть процедуру на годы. Теперь все имущество корпорации и лично Крокера принадлежит им — и они занялись претензиями и исками друг к другу, что может затянуться на десятилетия. Кстати, был один любопытный эпизод во время разборок с крокерской собственностью. Ты юрист, Роджер, и наверняка слышал о передаче прав на имущество вместо лишения права выкупа?

Роджер кивнул.

— Так вот, юридически Крокер добровольно передал права на все свое имущество, включая и ту его часть, которая погубила корпорацию — «Крокер Групп». Помнишь «Крокер Групп»?

Роджер опять кивнул.

— Если права на имущество передаются добровольно, а не принудительно, аукцион по закону можно не проводить. Но после пресс-конференции финансовые затруднения Крокера приобрели такую известность, что «Крокер Групп» заинтересовалось множество аферистов и спекулянтов, которые надеялись заполучить его по дешевке. Они стали перебивать друг у друга цену, и фактически «ГранПланнерсБанк» все равно проводил аукцион. В результате он получил за здание сто тридцать миллионов. «Крокер Групп» купила какая-то финансовая группа из Далласа. Конечно, Крокеру банк дал на строительство гораздо больше, но хоть шерсти клок они урвали. Посреди всей этой возни с продажей выяснилось, что один из сотрудников их отдела кредитования, некий Пипкас, втихаря сколотил синдикат для покупки «Крокер Групп» за пятьдесят миллионов и пытался подбить руководство отдать здание своим покупателям. Конечно, его турнули, но интересно не это. Интересно другое — месяц назад этот Пипкас женился на первой жене Крокера! Роджер, я не шучу! И теперь живет припеваючи в бакхедском особняке, построенном на деньги Крокера, с женщиной, которой тот отвалил по бракоразводному соглашению кругленькую сумму. Правда, какая-то особа из Декейтера предъявила ему иск об установлении отцовства, но бывшую миссис Крокер это, видимо, не беспокоит. — Уэс покачал головой и улыбнулся своей излюбленной ироничной улыбкой. — Жизнь — потрясающая штука, если не раскисать. Роджер рассмеялся.

— Уэс, я все-таки не понимаю, каким образом пресс-конференция с Крокером решила исход предвыборной кампании, — или это была гипербола?

Уэс снова пустил в ход свою ироничную улыбку, но потом отвернулся к большому окну, к тяжелым облакам за ним. И простоял так довольно долго. Наконец посмотрел на Роджера:

— Помнишь, когда ты пришел сюда в первый раз, я просил, чтобы все сказанное осталось между нами, братом Роджером и братом Уэсом? С тех пор, кстати, я ни разу об этом не пожалел. Помнишь?

— Конечно, помню.

— Давай поговорим так еще раз — только брат Роджер и брат Уэс, ладно?

— Идет.

— Отлично. Помнишь, как я сказал тебе, что, баллотируясь на выборах городского масштаба, в первый месяц предвыборной кампании умножаешь свои познания в политике на сто процентов, во второй — на двести процентов и так далее?

— Помню, помню.

— Может быть, это несколько самонадеянно, но я вычислил, что даже просто приняв участие в моей предвыборной кампании, ты узнал о политике процентов на двадцать пять больше, чем раньше. Цифра верна?

— Нет, — сказал Роджер, — я уверен, на самом деле она должна быть гораздо выше.

— Что ж, братишка Роджер, сейчас я сообщу тебе еще кое-что для поднятия твоего политического IQ. В первый раз, когда ты пришел ко мне, ты сказал: Инман Армхольстер очень зол, он собирает команду — рассказывает людям из Технологического, что Фарик Фэнон изнасиловал его дочь. Правильно?

— Правильно.

— А я ответил, что именно Армхольстер обеспечивает Андрэ Флита деньгами на разводку голосов. Так?

— Так.

— Я сразу понял, что информация очень важная, но сперва не знал, как лучше ею воспользоваться. Новость о том, что Армхольстер жаждет крови Фарика, распространялась довольно быстро, но никто не отваживался опубликовать статью об изнасиловании или сделать телесюжет — ведь официальное обвинение не предъявлено да еще замешаны такие известные люди. Потом откуда-то вылезли два этих типа со своей «Охотой на дракона».

— Кстати, кто они?

— Пара сетевых крыс, насколько я знаю, — пожал плечами мэр. — Похожи на две разваренные макаронины с длинными патлами на головах. От одного взгляда сразу начинается чесотка по всему телу. Но они действительно выпускают интернет-колонку светской жизни. В Атланте это дело не налажено. Вот в Нью-Йорке, там каждый чих сколько-нибудь известного человека тут же попадает в колонки светской жизни, этих колонок видимо-невидимо. А в Атланте их догадались сделать только два долговязых компьютерных маньяка.

— Такое впечатление, что ты с ними встречался.

— Конечно, — сказал Уэс. — После такого успеха они стали появляться в мэрии как «репорте-ееры» — ждали заслуженной награды за свои подвиги.

— Надо же!

— Что ж, Роджер, они действительно взбудоражили весь город — дней десять кипели страсти. Когда они написали об этом случае, а вслед за ними потянулись и газеты, я понял, что надо делать.

— И что же? — спросил Роджер.

— Созвать общегородскую пресс-конференцию. Я действительно опасался, что эта история может вылиться во что-то уродливое и грязное, — именно так я и сказал Армхольстеру, когда пригласил его к себе. Однако пресс-конференция, если уж говорить откровенно, была чем-то вроде перестраховки. Южная Атланта восхищается Фариком, но нельзя сказать, что там его горячо любят. Нет, все целиком на его стороне, все гордятся, что один из них достиг таких высот, тамошние школьники подражают ему. Но Фарика не назовешь добрым, сердечным, душевным, он не поддерживает связи с местами своего детства, ничего не делает для своего района и, в конце концов, начисто лишен обаяния. По данным опросов, афроамериканцы Атланты считают, что Фарика обвинили несправедливо, но широкомасштабного недовольства с возможными угрожающими последствиями зафиксировано не было. Все беспорядки — одна пятиминутная драка, о которой я тебе рассказывал. Но у меня имелись свои причины для созыва той пресс-конференции. Это была моя единственная возможность говорить от имени твоего клиента.

— Что ты имеешь в виду, Уэс?

— Ни один политик не может принимать ту или иную сторону в деле об изнасиловании, ведь в любую минуту могут всплыть новые факты и треснуть тебя по лбу. Но если речь идет не о чьей-то вине, а о честности, справедливости, гражданских правах — тогда можно высказаться, и я постарался защитить Фарика Фэнона, насколько это в данном контексте было возможно. А когда Крокер попер на Фарика, получилась прямо живая иллюстрация к моим словам! «Бизнес-лидеры» показали себя вероломными и несправедливыми! И я остался единственным публичным защитником Бомбардира! Я стал «рупором черных»! А где все это время был Флит? А Флит отсиживался в зрительном зале, молчал в тряпочку. Он по этому поводу практически не высказывался. Что он мог сказать? Флиту не с руки было защищать Элизабет Армхольстер, как я защищал Фарика, это стоило бы ему слишком многих голосов в Южной Атланте, на которую он так рассчитывал. Но именно этого хотел от него Армхольстер! Как минимум — атаки на Фарика! Однако Флит будто воды в рот набрал. И Армхольстер впал в такое бешенство, что перестал давать ему деньги на разводку голосов! Флит остался с носом! В полном пролете! — Уэса разобрал такой смех, какого Роджер еще никогда от него не слышал. — Вчера Флит носился по улицам, высунув язык! Ему стало не на что покупать голоса! Совсем не на что! — Опять хохот, хохот до слез. — Роджер, когда ты привел Крокера на пресс-конференцию — ты выиграл выборы!

Роджер даже не улыбнулся.

— Да, Уэс, для тебя это все было очень хорошо, а каково Фарику? Его имя столько времени трепали как хотели, вываляли в грязи…

— В грязи? — резко перебил Уэс. — Брат Роджер, ты не знаешь, что такое грязь! Когда влиятельный папаша какой-нибудь девушки заявляет на каждом углу, что ты изнасиловал его дочь, это еще не грязь. Грязь — это когда тебя арестуют, снимут отпечатки пальцев, сунут в камеру, выпустят под залог, потом приволокут в суд, предъявят обвинение, и вот ты сидишь на скамье подсудимых, со своим внушительным ростом, весом, бритой башкой, бычьей шеей, и пытаешься выглядеть невинной жертвой навета, а хрупкая белая девушка со слезами на глазах рассказывает, как ты надругался над ней! Вот что такое… вот что такое грязь!

— Но…

— Вот это называется «вывалять в грязи», — язвительно сказал Уэс. — Однако ничего подобного не случилось, не так ли?

— Но…

— Никаких «но», брат Роджер! Ведь официальных обвинений не было, правда? И знаешь, почему? Потому что Армхольстеры прекрасно понимали, через какой ад им придется пройти, если они начнут процесс.

— Ты это точно знаешь?

— Ну… точно знать невозможно, но разве есть другие объяснения? Армхольстер — трепач, да, но не только трепач. Рано или поздно он еще как-нибудь отомстит Фарику. Бог знает, как именно. Надеюсь только, что это произойдет за пределами Атланты, не на моих глазах. Видимо, Армхольстер не хочет делать этого официально, с газетной шумихой и всем прочим. По крайней мере, я так думаю. Мои действия были благом и для Фарика, и для нашего города.

— Хорошо, пусть для Фарика это было благом, хотя тут я с тобой не согласен, — сказал Роджер, — но для города-то почему?

— Потому что я нужен Атланте, — заявил Уэс без тени иронии. — Ты представляешь себе, какая это была бы катастрофа, стань мэром Флит? Это отбросило бы Атланту на два поколения назад. Все его познания об управленческих стратегиях — сейчас, на пороге нового века! — сводятся к «видеть цель, верить в себя и не замечать препятствий».

Роджер невольно улыбнулся.

— Что ж, пусть будет по-твоему: Фарик вышел из этой истории свободным и незапятнанным. Хотя знаешь, я не думаю, что он хоть раз терял из-за нее сон или аппетит, даже когда положение его было действительно хуже некуда. Фарик убежден, что живет на Олимпе, среди бессмертных богов.

— Вроде Зевса, — кивнул Уэс. — А как его успехи на футбольном поприще?

Еще одна невольная улыбка.

— Даже лучше, чем в прошлом сезоне. Чуть не схлопотал дисквалификацию, но сейчас опять на коне. Говорят, ему собираются вручить приз Хисмана[50].

— Вот видишь? — сказал Уэс. — А у тебя как? Как обстоят твои дела? Как там «Ринджер Флизом энд Тик»?

Теперь на лице Роджера появилась улыбка-капитуляция: «Сдаюсь, ты победил».

— Вообще-то нечего доставлять тебе такое удовольствие, но признаюсь — в конце лета, после этого дела с Фариком, я получил очень приятные дивиденды.

— Дивиденды?

— Ну, премию.

— Тебе сказали, за что?

— Нет, но догадаться было нетрудно. Дело Фэнона выставило их в нужном свете. Старые юридические фирмы в Атланте обычно держат в штате парочку афроамериканских юристов, приличия ради. Лучше, конечно, чем совсем ничего, но все понимают — это только хорошая мина. А вот поучаствовать, да еще так успешно, в громком деле афроамериканца — вот это да, это уже серьезно. Теперь никто больше не посмеет назвать их контору отсталой, старомодной, высокомерной. Больше всего они боятся прослыть старомодными. Белые юристы в «Ринджер Флизом» все как один плевать хотели на афроамериканцев. Но нынче в Атланте даже расисты не желают выглядеть старомодными, а расистское поведение старомодно само по себе. Один из директоров фирмы, Зэнди Скотт, приобрел за счет дела Фэнона невероятную популярность. Он и сейчас, наверно, при каждом удобном случае старается ввернуть что-нибудь про Фэнона, будто сам был одним из организаторов защиты. Ну, да мне все равно.

— Подожди немного, — сказал мэр, — скоро это будет уже не только хороший имидж. В Атланте полно афроамериканских корпораций, афроамериканских собственников и руководителей. «Ринджер Флизом» вскоре оценит масштабы их бизнеса, и все благодаря тебе, брат Роджер.

Сам того не желая, Роджер довольно заулыбался.

— Ну… не могу сказать, что ты ошибаешься. Мы сегодня получили письмо из Суит Оберна — знаешь сеть кафе Кларенса Харрингтона?

— Ага, вот видишь?

— Я вижу, что Букер Вашингтон был кругом прав, — ответил Роджер, — вот что я вижу. «Ринджер Флизом энд Тик» — самая старая, солидная, неповоротливая юридическая контора белых в Атланте, и она просто счастлива иметь дело с успешными афроамериканскими предпринимателями вроде Кларенса Харрингтона.

— Значит, для тебя все это тоже оказалось хорошо и полезно, — заключил мэр. — Признайся?

— Пожалуй, да. — Роджер немного помолчал, словно хотел добавить что-то еще, но передумал. И все же решился: — Мы с тобой по-прежнему брат Уэс и брат Роджер, да?

— Да.

— И это относится не только к тому, что брат Роджер говорит брату Уэсу, но и ко всему остальному, да?

— Можешь не сомневаться, брат Роджер.

— Хорошо, тогда я тебе скажу кое-что, о чем не рассказывал даже Генриетте. Я очень волновался, когда приступал к делу Фарика. Он сразу отнесся ко мне очень неприязненно. Для него я, конечно, был Роджером Белым с ног до головы. Кроме того, существовали опасения, что мое участие в деле Фарика отпугнет белую клиентуру «Ринджер Флизом», — а я годы потратил на то, чтобы хорошо выглядеть в глазах «бизнес-лидеров». Однако этот случай принес довольно забавные плоды. Все началось сразу после пресс-конференции, которую мы организовали в библиотеке «Ринджер Флизом». Люди на улицах — наши, афроамериканцы, — стали узнавать меня, ведь пресс-конференцию показали по телевидению. Они улыбались мне, говорили: «Молодец, брат!» и «Мы с тобой!» Представляешь — «Мы с тобой!» Джибли Берм — ты знаешь Джибли Берма?

— Конечно.

— Так вот, уже после твоей пресс-конференции Джибли Берм подошел ко мне — надо сказать, я ни разу его в глаза не видел, знал только по газетным фотографиям, — и вот он подошел и сказал: «Хорошо работаешь, брат! Мы с тобой!» Мы с тобой! Уэс, ты знаешь… мне было так приятно! Передать не могу, до чего приятно!

— Ну еще бы, — ласково сказал мэр. — Ты впервые попал на политическую арену. Это сильнее любого наркотика.

— Может быть, и так, но больше всего я радовался тому, что перестал быть афроамериканцем, который слишком высоко взлетел и оторвался от своего народа. Наконец-то я был среди своих.

— Добро пожаловать в клуб, — так же ласково сказал мэр. — Это тоже политика.

Роджер поймал себя на том, что улыбается во весь рот — глупой, мечтательной улыбкой.

— Брат Уэс, должен признаться, я даже тешился на досуге мыслью о том, чтобы самому поучаствовать в выборах… ну, как-нибудь потом. Только вот пока не решил, в каких. — Он постарался произнести это самым непринужденным, шутливым тоном.

— Ага! Думаешь, я не заметил, как ты тоже начал говорить «афроамериканцы»! Что ж… ты будешь иметь успех, — ответил мэр вполне серьезно. — Теперь, благодаря делу Фэнона, у тебя есть имя. Ты человек семейный, живешь в Южной Атланте. Про Ниски-лейк всегда можно умолчать. И потом, не так уж много народу знает, что на Ниски-лейк — сплошные особняки.

— Ну, не такие уж там особняки…

— Неважно, это дело десятое, — махнул рукой Уэс. — Есть еще кое-что. С самого начала у тебя будет поддержка бывшего мэра Атланты.

— Кого это?

— Меня. Как известно, мэр Атланты не может занимать свой пост больше двух сроков подряд.

Уэс говорил об этом как о чем-то таком возможном, таком реальном, что Роджер снова невольно заулыбался во весь рот.

— Звучит неплохо, а, Роджер?

Волна мучительного смущения. Как можно так открыто демонстрировать свои чувства? Роджер резко встал и протянул руку мэру Уэсли Доббсу Джордану.

— Брат Уэс, я не хотел так долго донимать тебя своими мечтаниями. Поздравляю с победой! Я так горжусь тобой, одно наше знакомство для меня уже большая удача. Я не шучу. Ты замечательный морхаусец и замечательный мэр, а в будущем пойдешь еще дальше.

Уэс встал, и они пожали друг другу руки.

— Спасибо, только вот насчет будущего я не уверен. Черному мэру Атланты особо податься некуда. Когда заводишь речь о должности губернатора или сенатора, все опасения белых прослыть старомодными куда-то испаряются. Энди выяснил это на собственном опыте.

— А как насчет Конгресса? — спросил Роджер.

— Это шаг вниз, — сказал Уэс. — Мэр Атланты — куда более серьезная должность, чем представитель какого-нибудь Пятого округа.

— Чем бы ты ни занимался, брат Уэс, ты великий человек. — Боясь показаться слащавым, Роджер весело улыбнулся и добавил: — Самый великий человек, у которого я мог отнять столько времени после победы на выборах.

— Ерунда, брат Роджер. Ты, главное, вот что не забудь. Тебе надо начинать выходить в свет и пожимать людям руки. Благотворительные обеды, обеды по случаю выхода на пенсию, получения премии или награды, сбор средств, собрания жителей районов, церковных приходов. Надо знакомиться с пасторами, такими, как Айк Блейки.

Роджер чувствовал себя глупо. Нечего было так много болтать.

— Я просто думал вслух, брат Уэс.

— Все мы так начинаем, брат Роджер, — сказал мэр, — думаем вслух и надеемся, что нужные люди услышат нас.

Брат Роджер и брат Уэс обнялись, и Роджер повернулся было к выходу, но взгляд его зацепился за йорубские церемониальные мечи на эбонитовой стене.

— Должен признать, Уэс, — Роджер кивнул в их сторону, — мечи просто великолепны. Что с ними будет дальше?

— Придется вернуть, хотя очень жать. Когда я задумал повесить их сюда, это был всего лишь ловкий предвыборный маневр. Но теперь я тоже ими восхищаюсь. Корни, брат Роджер, это корни.

Роджер вышел в приемную, где к тому времени уже началось что-то вроде вечеринки с коктейлями. Человек двадцать, почти все с бокалами шампанского, стояли группками и громко переговаривались.

— Эй, Родж!

Это был Джулиан Сэлисбери, единственный белый в приемной, кроме дежурного полицейского. Рядом с Джулианом стоял Дон Пикетт, и Роджер подошел пожать им руки и выслушать последние новости о кампании в поддержку Фэнона. Роджер уже собрался уходить, когда его окликнул низкий голос:

— Мистер Белл!

Элайя Йел, начальник полиции. Роджеру и во сне не могло присниться, что Элайя Йел знает его в лицо. Но он знал! Роджер и ему пожал руку, обменялся впечатлениями об итогах выборов… сейчас он чувствовал себя публичным человеком.

Наконец Роджер совсем уже добрался до двери приемной, но еще один голос, на этот раз женский, пропел за спиной:

— Мистер Бе-елл!

Роджер обернулся — и увидел мисс Бизли с бокалами шампанского. Действительно очень симпатичная, просто красавица, — сейчас на лице ее играл румянец от радости, шампанского и присутствия стольких мужчин, которые, конечно, восхищались ею не меньше Роджера.

— Нельзя же уходить, не попрощавшись! — улыбнулась она.

— Я и не думал, — сказал Роджер, — спасибо вам за все.

— Не забывайте дорогу к нам!

— Не волнуйтесь, мисс Бизли, — кивнул публичный человек Роджер Белл, — я скоро вернусь!

Примечания

1

Четвертый четверг ноября. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Букер Талавер Вашингтон (1856–1915) — идеолог негритянской буржуазии.

3

Радикально настроенные организации афроамериканцев, боровшихся за свои права.

4

Активисты движения «Черные пантеры».

5

Политические деятели — поборники расовой сегрегации.

6

Золотая молодежь (фр.).

7

Ньюэлл Конверс Уайет — живописец, известен как иллюстратор детских книг.

8

Штат одинокой звезды — общепринятое прозвище штата Техас, на флаге которого изображена единственная звезда, символизирующая дух независимости.

9

Перевод М. Фаликман.

10

Новый Завет, Послание к Римлянам, 12:19.

11

Отреставрированный город XVIII в. в штате Вирджиния — музей под открытым небом.

12

Здесь: истинная женщина (фр.).

13

Поместье Томаса Джефферсона (штат Виргиния).

14

В целом свете (фр.).

15

Бесподобный (фр.).

16

Перевод Г. Кружкова.

17

Знатная дама (фр.).

18

Не желаю оспаривать (лат.).

19

На своем месте (лат.).

20

Прозвище гавайца связано с его родиной, Гавайями, 50-м по счету штатом США.

21

Автомат системы Калашникова.

22

Перевод М. Фаликман.

23

Здесь и далее выдержки из бесед Арриана приводятся по изданию: Беседы Эпиктета / Пер. и примеч. Г. А. Тарояна. М.: Ладомир, 1998.

24

Ежегодное бичевание мальчиков-спартиатов перед алтарем Артемиды Ортии предписывалось законами Ликурга для воспитания физической выносливости (Беседы Эпиктета. М, 1998).

25

Вся Атланта, весь городской «бомонд» (фр.).

26

Ярко выраженные гомосексуалисты (фр.)

27

Альма Малер Гропиус Верфель (1879–1964) — «вдова четырех искусств» — ее мужьями были композитор Густав Малер, поэт и прозаик Франц Верфель и архитектор Вальтер Гропиус, а любовником — художник Оскар Кокошка. Сама также писала музыку.

28

Братья Христиан (1840–1883) и Густав (1830–1898) Гертеры — ведущие производители мебели в Нью-Йорке 1870—80 гг., первыми отказались от традиционных шаблонов; их изделия не уступали современным им европейским образцам. Широко использовали инкрустацию и восточные мотивы.

29

Уолт Уитмен, «Песня о себе», перевод К.Чуковского.

30

Берегитесь! Землетрясение! (Исп.)

31

Твердая земля (лат.).

32

Речь идет о беспорядках 1992 г. в Лос-Анджелесе после того, как четверо полицейских, избивших чернокожего водителя Родни Кинга, были оправданы судом белых присяжных. В результате погромов и разбойных нападений 55 человек было убито, 2000 ранено, материальный ущерб оценен в миллиард долларов.

33

Между нами (фр.).

34

Неизвестная земля (лат.).

35

Здесь — вершина, жемчужина (фр.)

36

Джон Копли (1738–1815) — американский живописец. Известен своими реалистическими портретами и историческими композициями.

37

Букв, конец века (фр.); в перен. значении употребляется для характеристики эпохи декадентства, упадка культуры и нравственности.

38

Мухаммед Али (настоящее имя Кассиус Клей) — американский боксер. В 1967 г., уже будучи чемпионом мира и обладателем золотой олимпийской медали, отказался воевать во Вьетнаме, заявив, что эта война не соответствует постулатам мусульманской религии.

39

Весна священная (фр.).

40

Частный женский колледж с искусствоведческими специальностями в Декейтере, пригороде Атланты.

41

Англиканский священник, один из основателей методистской церкви.

42

Перевод Д. Карасева.

43

Комары настоящие (лат.).

44

Английский неоклассический архитектурный стиль; отличается изящным декором, особенно в интерьере. Назван по имени создателей стиля, братьев Адамов, наиболее известным из которых был Роберт Адам (1728–1792).

45

Джон Одюборн (1785–1851) — американский художник анималист, орнитолог издатель.

46

Злорадство (нем.).

47

Самюэль Кольридж (1772–1834) — английский поэт. критик и философ.

48

Гибкие нормы, содержащиеся в этой главе, позволяют должнику провести финансовую реорганизацию и осуществить план выплаты долгов кредиторам с учётом просрочки платежей.

49

То есть с правом продавать программу сразу нескольким телеканалам.

50

Ежегодный приз, вручаемый лучшему футболисту университетских сборных. Победителя выбирают спортивные комментаторы.

Content

Том Вулф Мужчина в полный рост (A Man in Full)

Том Вулф. МУЖЧИНА В ПОЛНЫЙ РОСТ TOM WOLFE. A Man in Full

Посвящения

ПРОЛОГ. Кэп Чарли

ГЛАВА 1. Шоколадная Мекка

ГЛАВА 2. Седельные вьюки

ГЛАВА 3. Терпмтин

ГЛАВА 4. Братья, разбавленные молоком

ГЛАВА 5. Морозильная камера самоубийц

ГЛАВА 6. В логове вожделения

ГЛАВА 7. Эй, кто-нибудь!., или Земля «С семи до одиннадцати»

ГЛАВА 8. Такой расклад

ГЛАВА 9. Без шанса на замужество

ГЛАВА 10. Рыжий пес

ГЛАВА 11. «Это… это несправедливо!»

ГЛАВА 12. Племенной загон

ГЛАВА 13. Арест

ГЛАВА 14. Дурацкая насмешка Бога

ГЛАВА 15. Резиновая камера

ГЛАВА 16. «Мы с то-бой!..»

ГЛАВА 17. Эпиктет приходит в тюрягу

ГЛАВА 18. «Ага!»

ГЛАВА 19. Испытание

ГЛАВА 20. Армия Мэй

ГЛАВА 21. «Вот это Бакхед!»

ГЛАВА 22. Шамбоджа

ГЛАВА 23. Сделка

ГЛАВА 24. Герои футбольного поля

ГЛАВА 25. Дарвел Скраггс в телевизоре

ГЛАВА 26. Рука об руку

ГЛАВА 27. Ширма

ГЛАВА 28. Искра Зевса

ГЛАВА 29. Эпиктет в Бакхеде

ГЛАВА 30. Бык и Лев

ГЛАВА 31. Роджер Черный

ГЛАВА 32. Всевышний Менеджер

Эпилог. Публичный человек

Примечания