Р. А. Лафферти

Бактрианы и дромадеры, Клем

— Греки и армяне, Клем. Кондоры и сарычи.

— Самоеды и маламуты, Клем. Галенит и молибденит.

Стоп, стоп, стоп! Это что за разговор такой?

Это важнейший разговор. Это фундаментальнейший разговор. Никакой другой разговор не приведет нас к сути.

Клем Кленденнинг был коммивояжер, хороший коммивояжер. В последний свой год распродал товара на тридцать пять тысяч. Работал на фабрику из одного городка на Среднем Западе, фабрика делала некий уникальный продукт, Клем продал его более чем трети всей страны.

Дела у него шли отлично. Потом случился один пустяк, полностью изменивший его жизнь.

У торговцев свои способы проверки и перепроверки. Вот что они делают, когда останавливаются в гостиницах далеких городов: убеждаются, что зарегистрированы. Только кажется, что это глупо. Торговцу звонят из конторы, очень важно, чтоб с ним можно было связаться. Каждый раз, заселяясь в гостиницу, Клем проверял, правильно ли его записали. Через пару часов он звонил откуда-нибудь и спрашивал сам себя. Случалось, ему говорили, что такого не значится. Тогда Клем всегда поднимал большой шум и был уверен, что теперь-то записан верно.

В тот критический день Клем по прибытию в город обнаружил, что зверски голоден и до крайности устал. Оба этих состояния были ему несвойственны. Он пошел в ресторан и целый час ел так ненасытно, что на него пялились. Нажравшись чуть не до инфаркта, вызвал такси в гостиницу, зарегистрировался и сразу же пошел в номер. Бросился на кровать, не мог даже вспомнить потом, в одежде или нет (дело было сразу после обеда), и проспал, как ему показалось, несколько часов.

Проснувшись, однако, заметил, что прошла всего половина часа. Встал с чувством какого-то лишения, какой-то большой потери. В недоумении побродил по номеру, снова оказался во власти иррационального голода. Распаковал кое-какие вещи, надел костюм — к его изумлению, костюм висел совершенно свободно.

И вышел с чувством, будто оставил что-то на кровати, и это было не очень хорошо, но оглядываться побоялся. Нашел аппетитное место и снова сытно пообедал. А потом (в третьем месте, чтоб не глазели) еще раз. Теперь он чувствовал себя лучше, но очень странно, очень странно.

Опасаясь, что подхватил что-то серьезное, он решил проверить пока свое местоположение. И воспользовался своим старым трюком. Нашел телефон, позвонил в гостиницу, позвал себя.

— Подождите, — сказала девушка на телефоне, и, спустя несколько мгновений сказала:

— Минутку, он ответит через минуту.

— Ну, елки зеленые, — проворчал он, — интересно, как меня сейчас записали.

И хотел уже повысить голос, чтобы его записали, наконец, правильно, когда ему ответили.

И вот он, критический момент.

Это был его голос.

Звонивший Клем Деннинг рассмеялся. Потом застыл. Это был не розыгрыш. Это была не фантазия. Не было никаких сомнений: голос его собственный. Клем часто пользовался диктофоном и голос свой знал.

И теперь он слышал его со всеми своими характерными особенностями, и голос становился все громче и громче и орал про открытых идиотов, которые стоят, молчат и не отвечают.

— Да, это я, — безмолвно пробормотал Клем. — Я точно так и ругаюсь.

Есть закон о домогательствах по телефону, сказал голос в трубке. Боже мой, сказал голос в трубке, я только что заметил, что мой номер обыскивали. Звонок-то ваш отслеживается, божился голос в трубке. Клем знал, что это вранье, но и свою манеру врать он опознал. Голос стал совсем грубым и грязным.

Потом он изменился.

— Кто вы? — спросил он пусто. — Я слышу, как испуганно вы дышите. Я знаю этот звук. Аааа! — да это же я! — и голос в трубке тоже задышал испуганно.

— Должно быть всему объяснение, — сказал Клем сам себе. — Я просто пойду к себе в номер, полежу в горячей ванне и постараюсь выспаться.

И заорал в ответ:

— Просто пойду к себе в номер! Я с ума сошел? Я только что звонил к себе в номер. Я уже там. Я не пойду к себе в номер и за один миллион сто пять тысяч долларов.

Он дрожал так, словно плоть его свободно висела на костях. Странно, он никогда раньше не замечал, какой он костистый. Но у него было достаточно смелости, чтобы честно думать о странностях, какими бы пугающими они ни были.

— Нет, ни за какие деньги не вернусь я в номер. Но я сделаю кое-что за другие деньги, и сделаю это чертовски быстро.

Он побежал, и бежал не останавливаясь. Чтоб еще одно самозародившееся тело не привело его снова в ужас. Он бежал прочь, но куда именно бежать сначала, он знал. Не забрав багажа, сел на ночной самолет в родной город.

Утром к самому открытию он пришел в банк. Закрыл все свои счета. Обратил их в кэш. Это заняло несколько часов. Вышел из банка с восьмьюдесятью тремя тысячами. Вором он себя не считал; это его деньги; не должны же они достаться другому ему? Если их было двое, то и счетов должно быть в удвоенном количестве.

Потом быстро восвояси.

Все еще чувствуя себя странно, он взвесился. Несмотря на то, что в последнее время он много жрал, он похудел на сто фунтов. Тут каждый себя странно почувствует. Он поехал в Нью-Йорк, чтобы затеряться в толпе и все обдумать.

А как отнеслась к его отсутствию фирма? В том-то и дело. Не было никакого отсутствия. Нескольких месяцев он следил за тем, что делает второй он. Он видел свои фото в деловой прессе; он трудился все в той же фирме, и по-прежнему был лучшим продавцом. Он постоянно покупал газеты из своего города, и иногда находил в них себя. Он видел фото самого себя с женой Вероникой. Она выглядела прекрасно, так же, пришлось признать, как и он сам. Они все так же были на верхней ступени социальной лестницы.

— Если он это я, интересно, кто же тогда я? — без устали спрашивал себя Клем. На это не было никакого видимого ответа. Даже ухватиться было не за что.

Клем пошел к психоаналитику и все рассказал. Тот сказал, что Клем хочет избавиться или от работы, или от Вероники, или от того и другого. Клем настаивал, что все не так; он любит и работу, и жену, и полностью ими удовлетворен.

— Вы не знаете Веронику, а то бы такого не сказали, — ответил он. — Она — эээ — ну, если вы ее не знаете, то вы ни черта вообще не знаете.

Психоаналитик сказал, что с ним по телефону говорил его Ид.

— Как это мой Ид является лучшим продавцом в городе в пятистах милях отсюда, когда сам я здесь? — пожелал узнать Клем. — У других Иды не такие талантливые.

Психоаналитик сказал, что Клем страдает тмемой или диэретикой некоторой части его психического аппарата с непонятным названием.

— Черт побери, я экстраверт. С экстравертами такого не бывает, — сказал Клем.

В итоге Клем попытался наладить свою опороченную жизнь. Он быстро вернулся к своему обычному весу. Но никогда в жизни больше не говорил по телефону. Он бы в буквальном смысле умер, услыхав свой голос. Ни в одной комнате, где он жил, телефона не было. Он ходил со слуховым аппаратом, которым не пользовался; людям говорил, что по телефону ничего не слышит, и что при всяком, маловероятном, впрочем, звонке ему приходится вешать трубку.

Чтобы следить за своим другим собой, он возобновил одно свое старое знакомство. В некой фирме в Нью-Йорке был человек, которому он регулярно звонил; у этого человека был ясный и открытый ум, который не испугать было чем-то необычным. Клем встретился с этим человеком (к чему скрывать? Его звали Джо Заботски), но не в фирме, а после работы в одном месте, где, как он знал, Джо часто бывал.

Джо выслушал историю Клема и поверил ему — после того, как позвонил (в присутствии Клема) другому Клему, определил, что тот в тысяче миль от него, и заказал дополнительный месячный запас их уникального продукта, который ему не был сейчас нужен.

После этого Клем видался с Джо в среднем раз в месяц, примерно сразу после того, как другой Клем, по его соображениям, совершал свой ежемесячный звонок в Нью-Йорк.

— Он немного меняется, как и ты, — сказал однажды вечером Джо. — Да-да, с ним было то же самое, что и с тобой. Он сильно похудел довольно давно, в тот день, который ты назвал критическим, и быстро снова набрал вес, совсем как ты. Меня мучит вопрос, Клем, кого же из вас я знал. Есть что-то между нами, что он помнит, а ты нет; есть то, что ты помнишь, а он нет; и, черт побери, есть такие вещи, которые помните вы оба, но они касаются только меня и еще одного человека, но не меня и еще двоих. За эти несколько месяцев твое лицо, кажется, слегка округлилось, а его слегка похудело. Ты все еще похож на себя прежнего, но не так похож, как с самого начала.

— Знаю, — сказал Клем. — Я сейчас изучаю психоаналитиков, раз уж они не смогли изучить меня, и узнал один их трюк. Я беру свою старую фотографию, разрезаю посередине, и соединяю каждую половину с ее зеркальным отражением. Получаются два лица, которые чуть-чуть различаются. У каждого две половины чуть-чуть различаются. Предполагается, что эти два лица отображают две стороны личности. Я смотрю на себя и вижу, что все больше становлюсь похожим на одну такую сторону; ну, а он должен становиться все больше похожим на другую. Он говорит, что между ним и Вероникой есть какие-то неровности, так ведь? И никто из них не понимает, в чем дело? Вот и я не понимаю.

Клем жил скромно, но начал больше пить. Он наблюдал, через своего посредника Джо, и всякими другими способами, за другим собой. И ждал. Это была самая необычная его сделка, а обдурить его в сделках могли немногие.

— Он не умнее меня, — крутилось в голове у Клема. — Но, с ума сойти, если он это я, он все же довольно умный. Что бы он сделал, будь он на моем месте? И, я так понимаю, в каком-то смысле он уже на моем месте.

Следуя своей привычке выпивать, размышлять и ждать, Клем бывал в разных небольших заведениях, и вот что однажды случилось в баре у Двуликого. Этим баром заправлял Двуликий Террел, двурушник и джентльмен, в чем-то даже денди. Какой-то человек уселся за слабо освещенный стол рядом с Клемом, и как только Двуликий принес выпивку, он начал говорить.

— Почему у Матфея два осла? — спросил человек.

— Какой такой Матфей? — спросил Клем. — Не понимаю, о чем вы.

— О стихах с первого по девятый, песнь двадцать один, конечно, — сказал человек. — В других Евангелиях только один осел. Когда-нибудь думали об этом?

— Нет, как-то не приходилось, — сказал Клем.

— Ну тогда скажите, почему у Матфея два беса?

— Чего?

— Стихи с двадцать восьмого по тридцать четвертый, песнь восемь. У других евангелистов только один бесноватый.

— Может, сначала был только один чокнутый, а потом он и другого с ума свел, который рядом пил.

— Это возможно. А, вы шутите. Но почему у Матфея двое слепых?

— Стих и песня, где там двое слепых? — спросил Клем.

— С двадцать седьмого по тридцать первый, песнь девять, и еще с двадцать девятого по тридцать четвертый, песнь двадцать. В обоих случаях у остальных только один слепой. Почему Матфей столько всего удваивает? Есть и другие примеры.

— Может, ему очки были нужны, — сказал Клем.

— Нет, — прошептал человек. — Думаю, он был одним из нас.

— О каких «нас» вы говорите? — спросил Клем, но уже начал подозревать, что его случай не уникален. Предположим, такое случается один раз на миллион? Тогда в стране есть несколько сотен таких расколотых людей, и они склонны собираться — в таких местах, как гриль-бар у Двуликого. Чувствовалось, что почти каждый посетитель здесь чего-то лишен или как будто расщеплен.

— И вспомните, — продолжал человек, — что имя — ну, или прозвище — еще одного апостола было «близнец». Но чей он был близнец? Думаю, наша общество зародилось уже тогда.

— Он хочет тебя видеть, — сказал Джо Заботски Клему, когда они встретились спустя несколько месяцев. — Она тоже.

— Когда он начал подозревать, что есть другой я?

— Он понял, что что-то не так, с самого начала. Когда все так, человек не худеет разом на сто фунтов. И уж совсем он понял, что что-то не так, когда все его счета опустели. Это был не подлог, и он это знал. Они не могли бы устроить хороший подлог, потому что торопились, все говорили по-разному и нервничали. А подписи были настоящими, он их признал. Черт, интересный ты парень, Клем!

— Много ли поняла Вероника, и как? И чего она хочет? А он?

— Говорит, начала догадываться с самого начала. «Ведешь себя как недочеловек, Клем», — говорила она ему, то есть, тебе. Хочет видеть больше своего мужа, говорит, другую половинку. А он хочет поменяться с тобой местами, по крайней мере, время от времени, на пробу.

— Не буду! Пускай сварится в этом! — тут Клем назвал Клема так мерзко, что в рассказе мы это опустим.

— Полегче, Клем, — стал успокаивать его Джо. — Ты ведь себя так называешь.

В бар у Двуликого иногда заходил один насмешливый моложавый старик. В тот день они встретились глазами, и моложавый начал говорить.

— Не сознание ли есть то, что отличает человека от животного? — спросил он. — Но ведь сознание — это нечто двойное, то, что видит самое себя; не только знание, но знание о том, что оно знает. Так что человек по самой природе своей сдвоен. Как это обычно работает на практике, я не понимаю. Наше нынешнее состояние уж точно не обычно.

— Что касается моего сознания, то оно не обострилось, когда моя личность раздвоилась, — сказал Клем. — Совсем наоборот. Мое сознание ослабло. Я стал существом своего бессознательного. Слушайте, что-то мне в вас не нравится.

— Животное просто и одиноко, — сказал моложавый. — Ему недостает истинно рефлексирующего сознания. Но человек дуален (хотя я не понимаю полного значения этого слова), и у него есть по крайней мере признаки истинного сознания. Но каков следующий шаг?

— Теперь я понял, — сказал Клем. — Мой отец назвал бы вас Иудушкой.

— Я себя так не называю. Но что следует дальше, за сингулярностью животного и дуальностью человека? Помните поразительную строку из Честертона? «Мы, тринитарии, поняли, что Богу плохо быть одному». Но был ли Его случай таким же, как наши? Испытал ли Он ужасный двойной удар, или тройной удар, когда обнаружил однажды, что Его — Трое? Приспособился ли Он к этому? Смог ли Он?

— Да, ты Иудушка. Ненавижу таких.

— Нет, нет, послушайте, мистер Кленденнинг. При чем тут Иудушка? Я знаю об этом расщеплении не больше вас. Такое бывает один на миллион, но с нами же это случилось. Возможно, такое могло случиться и с Богом, один на миллиард миллиардов, но случилось. Бог, который встречается гораздо реже, чем вы только можете себе представить.

Позвольте объяснить: моя другая личность — очень хороший человек, гораздо лучше, чем когда мы разъединились. Он уже декан, и через пять лет будет епископом. Сомнения и скептицизм, которые были во мне, они все остались, и даже усилились. Я не хочу быть маловером. Я не хочу высмеивать великое. Но все, что меня мучает, все здесь, во мне. Другой я свободен от них.

Думаете, не мог разве Наполеон быть расщеплен на гениального стратега и нервного трусишку? Не мог разве в глуши Кентукки много лет жить расщепленный Линкольн, полностью отдавшийся своим врожденным порочным наслаждениям, выросший в грязи и невежестве? Разве не могло быть второго Августина, который обратился в манихейство и все более и более упражнял свое искусство ложной логики и разврата, который выступал вопреки разуму на потребу толпе? Был ли анти-Христос — человек, бежавший из сада на закате нагишом, оставив одежды? Мы знаем, что оба в момент расщепления не сохранили своего одеяния.

— Черт меня побери, если знаю, Иудушка. Твой грязный тезка, был ли другой он? Был он лучше или еще хуже? Я пошел.

— Она в городе и хочет с тобой встретиться сегодня, — сказал Клему Джо Заботски при их следующей ежемесячной встрече. — Мы все устроили.

— Нет, нет, не Вероника! — испугался Клем. — Я не готов.

— Она готова. Она решительная женщина, и знает, чего хочет.

— Нет, не знает, Джо. Я боюсь. У меня не было женщин после нее.

— Черт побери, Клем, мы говорим о Веронике. Не то чтобы ты уже не был на ней женат.

— Я все-таки боюсь, Джо. Я стал каким-то неестественным. Где мы должны встретиться? А-а, вот ты ж гад! Я вижу, она здесь. Она уже была, когда я пришел. Нет, нет, Вероника, я не он. Это ошибка при опознании.

— Конечно, конечно, это ошибка, Клем Клам, — сказала решительная Вероника, подойдя к их столику. — Пошли. Кажется, мне никто столько в жизни не объяснял, сколько тебе сейчас придется.

— Вероника, я не могу ничего объяснить. Ну совсем ничего.

— Ты очень постараешься, Клем. Мы оба очень постараемся. Спасибо, мистер Заботски, за то, что вошли в наше непростое положение.

Ну, и все прошло хорошо, так хорошо, что даже подозрительно. Вероника была необыкновенной женщиной, Клем по ней скучал. Они побродили по городу. Так бывало-то раз в год, а в нынешних личностях они вообще несколько лет не виделись. И все же Вероника предлагала иногда снова пойти в «местечко, где мы были в том году, а, но это же был не ты, Клем? — это был Клем», и такие разговоры сбивали с толку.

Они роскошно поужинали, и поговорили как близкие люди, хотя и нервничали. Между ними была настоящая любовь, или среди них, или как-нибудь вокруг них. Они и сами не поняли, как все обратилось вдруг в нелепицу.

— Он так тебя и не простил за закрытие счетов, — сказала Вероника.

— Но это же были мои деньги, Вероника. Я заработал их потом головы и языка. Он вообще не имеет к ним отношения.

— Нет, дорогой Клем, ты не прав. Ты одинаково их заработал, когда были одним. Нужно было взять только половину.

Они пришли в гостиницу к Веронике, и сотрудник подозрительно посмотрел на Клема.

— Это не вы только что поднялись, а потом спустились, а теперь снова поднимаетесь? — спросил он.

— Я-то поднимаюсь и опускаюсь, но вы, может, на что другое намекаете? — сказал Клем.

— Ну, не нервничай, дорогой, — сказала Вероника. Они уже были в номере, и теперь Клем нервно озирался по сторонам. Перед зеркалом он подскочил.

— Я все еще твоя жена, — сказала Вероника, — и совсем ничего не изменилось, кроме вообще всего. Не знаю как, но я хочу все собрать обратно. Как ты, наверно, по мне скучал! Ну, иди же! — и она, как ребенка, вытащила его из башмаков. Клем любил ее внезапную силу. Если не можешь завестись в ее руках, то не можешь завестись нигде.

— Убери свои тыквопакши от моей жены, ты, грязный деревенщина! — щелкнул, как хлыст, голос, и Вероника от удивления с глухим стуком выронила Клема.

— Эй, Клем! — сказала она раздраженно, — ты не должен был приходить сюда, пока я с Клемом. Ты все испортил. Ты не можешь ревновать сам себя. Ты один и тот же человек. Давайте все соберемся, поедем домой, и чтоб все было хорошо. И пусть говорят, что хотят.

— Не знаю, что и делать, — сказал Клем. Так не годится. Так совсем не годится. Когда нас трое, ничего хорошего ждать не приходится.

— Так годится, — сказала Вероника с неожиданным металлом в голосе. — Тебе, мальчики, просто придется снова стать вместе. В общем, командовать парадом буду я. Для начала каждый из тебя похудеет на сто фунтов. Даю вам месяц. С сегодняшнего дня ты оба на хлебе и воде. Да нет, о чем это я, никакого хлеба! Ну, и никакой воды; от нее тоже можно потолстеть. В течение месяца ты оба на ничем.

— Нет, — сказали оба Клема. — Мы же умрем.

— Ну, и умирай тогда, — сказала Вероника. — Такие, как сейчас, ты мне не нужен. Похудеешь. Думаю, это будет спусковым крючком. Потом мы все вернемся в Рок-Айленд или какой там у тебя был город, и снимем тот самый номер, где один ты встал в недоумении и оставил другого тебя без сознания на кровати. Восстановим все обстоятельства и посмотрим, сможешь ли ты воссоединиться.

— Вероника, — сказал Клем, — это невозможно с точки зрения физики и биологии.

— И абсурдно с точки зрения топологии.

— Что ж ты об этом не подумал, когда разделялся? Все, что тебе сейчас нужно — это снова срастись. Ну так и сделай! Это ультиматум. И никак иначе. Тебе двоим нужно всего лишь снова стать одним.

— Есть еще один способ, — сказал Клем таким резким голосом, что напугал и Веронику, и Клема.

— Какой? Что за способ? — спросили они.

— Вероника, разделиться можешь ты, — сказал Клем. — Ты можешь разойтись надвое.

— О, нет. Нет!

— Ты поправишься на сто фунтов так скоро, как только можешь.

— Клем, — сказал Клем, — сходи, принеси ей для начала дюжину стейков. И фунтов тридцать костной муки, что там у них есть. Кажется, это сработает.

— Принесу, принесу, — воскликнул Клем, — и еще пару галлонов кровяной колбасы. Хм, интересно, где можно раздобыть столько колбасы в такое время?

— Парни, ты серьезно? Думаешь, сработает? — открыла рот Вероника. — Я попробую все. С чего начать?

— Думай о чем-нибудь разделительном, — прокричал Клем, бросаясь за стейками, костной мукой и кровяной колбасой.

— Ни одной мысли нет, — сказала Вероника. — А, нет, есть! Буду думать. Мы все сделаем! Должно сработать.

— Вообще ты уже далеко продвинулась, Вероника, — сказал Клем. — Ты всегда была лицемеркой. А мама твоя говорила, что ты двуличная.

— Да, знаю я, знаю! Мы все сделаем. У нас все сработает. Мы камня на камне не оставим.

— Тебе нужно стать парой, Вероника, — сказал Клем в один из сеансов. — Думай о парах.

— Крокодилы и аллигаторы, Клем, — сказала она. — Лягушки и жабы. Угри и миноги.

— Лошади и ослы, Вероника, — сказал Клем. — Лось и олень. Кролики и зайцы.

— Грибы и поганки, Вероника, — сказал Клем. — Мхи и лишайники. Бабочка и моль.

— Бактрианы и дромадеры, Клем, — сказала Вероника. — Саламандры и тритоны, стрекозы разнокрылые и равнокрылые.

Словом, они думали о парах целыми тоннами. Они думали обо всем разделительном и расщепительном. Они погружались в глубины психологии и биологии, и к ним приходили самые уважаемые знахари в городе.

Никто в истории рода людского не был упорнее в достижении цели. Что только ни придумывали Вероника, Клем и Клем. Они дали себе месяц. Сделаю или тресну, сказала Вероника.

И они подошли близко, так близко, что результат уже можно было пощупать. Вероника поправилась на сто фунтов гораздо быстрее, чем прошел месяц, а потом поддерживала уровень двойными бренди. Было сделано все, кроме последнего.

Поклонитесь ей, люди! Она была доблестной женщиной! Они оба высказались так о ней, когда все было кончено.

Они будут восхищаться ею все свою жизнь. Она отдала все.

— Сделаю или тресну, — сказала она.

И после того, как они собрали ее останки и похоронили ее, в их жизнях тоже осталась трещина, у Клема больше, чем у Клема, поскольку Клем уже был лишен ее все эти последние несколько лет.

И они воздали ей одну особую почесть.

Они поставили на ее могиле два камня. На одном было написано «Вероника». А на другом — «Вероника».

Content

Р. А. Лафферти
Бактрианы и дромадеры, Клем