Джой Филдинг

Не делись со мной секретами

Глава 1

Когда она приехала на работу, он уже ждал ее. Или так показалось Джесс, которая сразу заметила его. Он стоял как вкопанный на углу Калифорния-авеню и 25-й улицы. Выходя из гаража, где она запарковала машину, Джесс заметила, что он наблюдает за ней, и торопливо перешла улицу к Административному зданию. Взгляд его черных глаз был холоднее позднего октябрьского ветра, трепавшего его светлые волосы. Руки без перчаток были крепко сжаты в кулаки, которые он прижимал к карманам основательно изношенной коричневой кожанки. Знала ли она его?

Когда Джесс подошла ближе, он слегка качнулся. Она различила на его лице жуткую кривую ухмылку, которая затронула лишь половину его жирных губ, как будто он знал что-то такое, чего не знала она. Это была улыбка без теплоты, улыбка человека, который в детстве любил отрывать крылья у бабочек, подумала она с содроганием, игнорируя его едва заметный кивок, когда глаза их встретились. Она осознала, что эта улыбка таит в себе тайну, быстро отвернулась и, ощутив внезапный испуг, побежала вверх по входной лестнице.

Джесс почувствовала, что мужчина двинулся вслед за ней. Не оборачиваясь, она поняла, что он поднимается следом, всем существом своим ощутив преднамеренность его шагов. Поднявшись на площадку, Джесс толкнула плечом тяжелую вращающуюся дверь; незнакомец остановился на верхней ступеньке, и отражение его лица появлялось вновь и вновь с каждым поворотом двери. Коварная улыбка не покидала его губ.

Я — Смерть, — шептала улыбка. — Я пришла за тобой.

Джесс тяжело вздохнула и, услышав за спиной шарканье ног по мраморному полу, поняла, что привлекла внимание одного из сотрудников отдела безопасности. Она повернулась, глядя на охранника по имени Тони, который осторожно приблизился к ней, держа руку у кобуры с пистолетом.

— Что-нибудь не так? — спросил он.

— Надеюсь, что все в порядке, — ответила Джесс. — Там мужчина, который… — «Который что? — мысленно спросила она себя, глубоко заглядывая в уставшие голубые глаза Тони. — Который хочет войти сюда с улицы? У кого такая бросающая в дрожь ухмылка? Разве в округе Кук так ухмыляться нельзя?..»

Охранник взглянул мимо нее на дверь. Джесс перевела свой взгляд следом. За дверью никого не было.

— Похоже, мне мерещатся приведения, — извиняющимся тоном произнесла Джесс, гадая, действительно ли ей все показалось, был или не был на самом деле этот молодой человек, который исчез.

— Ну что же, сейчас такое время, — отозвался Тони, проверяя удостоверение Джесс, хотя он знал ее в лицо. Охранник сделал ей знак пройти возле металлического детектива — движение, которое он повторял каждое утро вот уже в течение четырех лет.

Джесс нравился установившийся распорядок. Каждый день она поднималась без четверти семь, принимала душ, надевала одежду, тщательно приготовленную накануне вечером, быстро съедала кусок торта фирмы «Пепперидж» прямо из холодильника и уже через час сидела за своим письменным столом перед раскрытым настольным календарем, в котором были расписаны дела предстоящего дня. Здесь же лежали подготовленные досье. Если она выступала обвинителем по какому-то делу, то могла обсудить некоторые детали со своими помощниками, разработать стратегию, сформулировать вопросы, определить ответы. Хороший адвокат никогда не задаст вопрос, на который не знает ответа. Если она готовилась к предстоящему судебному процессу, то надо было собрать информацию, проверить некоторые нити, взять показания свидетелей, переговорить с полицейскими, побывать на заседаниях, согласовать расписание действий. Все в соответствии с программой. Джесс Костэр не любила сталкиваться с неожиданностями ни в зале суда, ни за его стенами.

После того как она мысленно представляла весь предстоящий рабочий день, Джесс наливала себе черный кофе, брала сладкий жареный пирожок и раскрывала утреннюю газету, начиная просматривать ее с похоронных объявлений. Она всегда изучала список умерших. «Ашкрофт Полина, умерла неожиданно дома на 67-м году жизни; Баретт Рональд, скончался после длительной болезни в возрасте 79 лет; Блэк Мэтью, любимый муж и отец, возраст не приводится, пожертвования можно направлять в Американский фонд сердечных заболеваний». Джесс не помнила, когда она превратила просмотр похоронных объявлений в элемент своей утренней рутины. И не знала, почему она это сделала. Такая привычка была необычной для человека, которому едва исполнилось тридцать лет, даже для государственного обвинителя, работающего у прокурора штата в Чикаго, в округе Кук. «Нашли кого-нибудь, кого знаете?» — спросил ее однажды коллега по работе. Джесс покачала головой: нет. Ни разу она не встретила никого из знакомых.

Может быть, она искала свою мать, как однажды предположил ее бывший муж? Или ожидала, что встретит там когда-нибудь свою собственную фамилию?

Незнакомец с растрепанными светлыми волосами и зловещей ухмылкой грубо вторгся в ее сознание. Я — Смерть, подзадоривал он, и его голос отскакивал от голых стен кабинета. Я пришла за тобой.

Джесс положила утреннюю газету и окинула взглядом комнату. У невыразительных белых стен стояли три поцарапанных письменных стола орехового дерева. Здесь не было картин в рамках, пейзажей или портретов, ничего, кроме старого плаката «Прощай, пташка», почему-то приклеенного к стене возле ее стола кусочками желтоватой клейкой ленты. Книги по юриспруденции стояли на металлических полках. Все выглядело так, что это можно было в любую минуту собрать и вынести. Что часто и происходило. Помощников государственных обвинителей отдельных штатов часто заменяли. Не было смысла устраиваться надолго.

Джесс сидела в одной комнате с Нейлом Стрейхорном и Барбарой Коэн, государственными обвинителями второго и третьего класса, которые придут на работу через полчаса. Как государственный обвинитель первого класса, Джесс принимала все основные решения о том, как вести дела в их секции. В округе Кук насчитывалось 750 государственных обвинителей, только в одном этом здании их было более 200, по 18 в каждом крыле, по 3 в каждой комнате во главе с начальником крыла. К половине девятого лабиринт кабинетов, расположенных на одиннадцатом и двенадцатом этажах Административного здания, становился таким же шумным, как спортивные площадки, или так часто казалось Джесс, которая наслаждалась этими несколькими минутами спокойствия и тишины, перед тем как на работу придут все остальные.

Сегодня было иначе. Молодой человек взвинтил ей нервы, сбил с привычного ритма. Что же в нем знакомого, гадала Джесс. Честно сказать, она как следует не рассмотрела его лицо, ничего особенного не увидела, кроме жуткой ухмылки, никогда не могла бы дать его описание для полицейского фоторобота, никогда не смогла бы опознать его среди других мужчин. Он даже ничего ей не сказал. Тогда почему она все время думает о нем?

Джесс снова вернулась к просмотру похоронных объявлений: «Бедерман Марвин, 74 года, умер спокойно во сне после длительной болезни; Эвардс Сара, ушла из жизни на 91-м году…»

— Вы сегодня рано. — Мужской голос донесся до ее стола из открытой двери.

— Я всегда прихожу рано, — ответила Джесс, даже не оглянувшись. В этом и не было необходимости. Сильного запаха одеколона «Арамис» было еще недостаточно, чтобы узнать Грега Оливера, но развязной нахальности его голоса для этого вполне хватило. Избитый стереотип поведения, который обеспечивал Грегу Оливеру победные шансы в зале суда и больший успех в дамских спальнях. Именно поэтому Джесс всегда заботилась о том, чтобы ее разговоры с сорокалетним обвинителем из соседнего кабинета носили строго профессиональный характер. Развод с одним из адвокатов многому научил ее.

— Грег, я что-нибудь могу для вас сделать?

Грег Оливер быстрыми шагами подошел к ее письменному столу.

— Скажите мне, что вы читаете? — Он наклонился, чтобы заглянуть через ее плечо. — Эти похоронки? Господи, на что только не пойдут люди, чтобы их фамилию напечатали в газетах.

Джесс невольно хихикнула.

— Грег, я действительно занята.

— Вижу.

— Нет, правда, — подтвердила свои слова Джесс, мгновенно отметив про себя его, по общему мнению, симпатичную физиономию, которая запоминалась из-за глаз, похожих на жидкий шоколад. — В половине десятого мне надо быть в суде.

Он взглянул на свои ручные часы «Ролекс». Золотые. До нее дошли слухи, что недавно он женился из-за денег.

— У вас уйма времени.

— Мне нужно время, чтобы привести в порядок мысли.

— Спорю, что ваши мысли давно в порядке, — произнес он, выпрямляясь. Но тут же, прислонившись к ее письменному столу, стал откровенно разглядывать свое отражение в стекле окна позади Джесс, поглаживая рукой стопку аккуратно уложенных бумаг. — Уверен, что у вас в голове такой же порядок, как и на письменном столе. — Он засмеялся, как-то скривив одну сторону рта, что моментально напомнило Джесс о незнакомце со зловещей ухмылкой.

— Посмотрите на себя, — продолжал Грег, неправильно оценив ее реакцию. — Вы тут же напряглись потому, что я случайно сдвинул с места ваши бумажки. — Он демонстративно стал приводить их в порядок. Потом смахнул воображаемые пылинки с шероховатой поверхности письменного стола. — Вам не нравится, когда кто-нибудь притрагивается к вашим вещам, правда? — Он водил пальцами по дереву стола, делая сначала маленькие, потом все более крупные круги. Это оказывало почти гипнотическое действие. Заклинатель змей, подумала Джесс, в то же время решая, был ли он заклинателем змей или змеей.

Она улыбнулась, удивившись ходу своих мыслей в это утро, встала, намеренно направилась к полкам, хотя в действительности цели в ее голове никакой не было.

— Думаю, что вам лучше уйти и дать мне возможность поработать. Сегодня утром мне предстоит выступить с заключительным заявлением по делу Эрики Барановски и…

— Эрики Барановски? — В глазах у него отразился ход его мыслей. — Ах да. Девушка, которая говорит, что ее изнасиловали…

— Женщина, которую действительно изнасиловали, — поправила Джесс.

Его громкий смех заполнил все пространство.

— Господи Иисусе, Джесс! Но ведь она была без штанов! Неужели вы думаете, что какие-то присяжные заседатели этой страны осудят парня за изнасилование женщины, с которой он познакомился в баре и которая не надела даже трусиков? — Грег Оливер посмотрел на потолок, потом опять на Джесс, приглаживая на голове волосы. — Не знаю, но, по-моему, то, что она ходит в бар, где вербуют бабешек без штанов, означает, что она заранее на все согласна.

— А то, что он приставил ей к горлу нож, по-вашему, ничего не значит? — Джесс покачала головой больше от чувства грусти, чем отвращения. Грег Оливер отличался точностью в своих оценках. Если ей не удается убедить своих коллег — государственных обвинителей в виновности подсудимого, то разве может она надеяться убедить в этом присяжных заседателей?

— Не вижу под этой короткой юбкой полоски от трусиков, — продолжал Грег Оливер. — Скажите мне коллега, а вы носите трусики?

Джесс провела руками по своим бедрам, обтянутым серой шерстяной юбкой, доходившей только до колен.

— Кончайте, Грег, — просто бросила она.

Озорство, прозвучавшее в голосе Грега Оливера, отразилось в его глазах.

— Что надо сделать, чтобы проникнуть в эти штанишки?

— Сожалею, Грег, — сказала она ровным голосом, — но боюсь, что в этих штанишках места хватает только для одной задницы.

Жидкий шоколад в глазах Грега Оливера затвердел, превратившись в коричневые льдинки, которые тут же опять растаяли под звуки смеха, вновь заполнившего комнату.

— Вот это именно мне и нравится в вас, Джесс. Вы чертовски игрива. Вы можете отбрить кого угодно. — Он подошел к двери. — Могу вам сказать одно: если это дело вообще можно выиграть, то вы его выиграете.

— Спасибо, — кинула Джесс в закрывшуюся дверь. Она подошла к окну и рассеянно взглянула на улицу одиннадцатью этажами ниже. В глаза бросались крикливые рекламные щиты. «Абогадо» — было написано на одном, что по-испански означало «адвокат», и дальше стояла фамилия. На каждом отдельном щите значилось по одной фамилии и на всех: «Обращаться круглосуточно».

Других высотных зданий в этом районе не было. Административное здание со своими четырнадцатью этажами торчало как нарывающий палец на ладони окружавшего района. Расположенное рядом здание суда имело всего семь этажей. За этими двумя зданиями находилась тюрьма графства Кук, где до суда содержались убийцы или другие предполагаемые преступники, которые либо не могли внести залог, либо содержались без права выпуска под залог. Джесс часто думала об этом районе, как о мрачном злом месте для мрачных людей.

Я — Смерть, казалось ей, что она слышит шепот улиц. Я пришла за тобой.

Она тряхнула головой, взглянув на небо, но даже небо было грязно-серого оттенка, что предвещало снегопад. Снег в октябре, подумала Джесс и не смогла вспомнить, когда в последний раз был снегопад накануне Дня всех Святых. Несмотря на прогноз погоды, Джесс не надела сапоги. Они протекали, и к тому же на носках остались некрасивые кольца от соли, похожие на возрастные кольца на срезанном дереве. Может быть, попозже она заскочит в магазин и купит себе новые сапоги.

Зазвонил телефон. Только начало девятого, а уже звонит телефон. Она подняла трубку до второго звонка.

— Джесс Костэр, — коротко отозвалась она.

— Джесс Костэр, это — Морин Пеплер, — произнес веселый женский голос. — Я не мешаю?

— Ну что ты! — сказала Джесс своей старшей сестре, мысленно представив себе складки на улыбающемся лице и теплые карие глаза. — Рада, что ты позвонила.

Морин всегда ассоциировалась у Джесс с изящными набросками балерин Эдгара Дега, с такими мягкими и расплывчатыми контурами. Даже ее голос звучал мягко. Посторонние часто замечали сходство сестер. Но хотя эти женщины были похожи друг на друга чертами лица, обе высокие и стройные, в силуэте Джесс ничего неопределенного не было. Ее каштановые волосы до плеч были темнее, чем у Морин, у нее была тонкая, мелкокостная, менее округлая и более плоская фигура. Как будто художник дважды сделал набросок, потом один выполнил акварелью в пастельных тонах, а другой масляными красками.

— Чем занимаешься? — спросила Джесс. — Как поживают Тайлер и двойняшки?

— Близнецы чувствуют себя великолепно. Тайлер все еще не испытывает восторга. Он все спрашивает, когда мы их отправим обратно. Ты не спросила о Барри.

Джесс почувствовала, как напряглись скулы. Муж Морин Барри успешно работал бухгалтером, и тщеславная наклейка на его машине последней модели «Ягуар» гласила: «ЗАРАБОТАЛ САМ». Разве нужно знать о нем что-нибудь еще?

— Как он? — все-таки спросила она.

— У него все отлично. Дела идут потрясающе, несмотря на состояние экономики. Или, может быть, благодаря такому состоянию. Как бы там ни было, он вполне счастлив. Мы хотим, чтобы ты приехала к нам завтра вечером пообедать, и, пожалуйста, не говори, что у тебя уже назначено свидание.

Джесс чуть не рассмеялась. Когда у нее было свидание последний раз? Когда последний раз она с кем-нибудь общалась по делу, не имеющему отношения к юриспруденции? Почему она думает, что только доктора заняты делом двадцать четыре часа в сутки?

— Нет у меня никакого свидания, — ответила Джесс.

— Хорошо. Значит, ты придешь. В последнее время я так редко тебя вижу. Думаю, что я чаще видела тебя, когда работала.

— Тогда почему тебе не пойти опять на работу?

— Ни за что в жизни. До завтра. — В трубке послышался крик ребенка. Джесс представила себе, как Морин бежит на этот звук, воркует над кроватками своих полугодовалых близнецов, меняя им пеленки, делает для них, что надо, и в то же время не оставляет без внимания своего трехлетнего сына. Это совсем не похоже на казенные комнаты Гарвардской школы бизнеса, где она получила диплом магистра управления экономики. Джесс пожала плечами. Мы все делаем свой выбор, подумала она. Ее сестра явно сделала свой.

Она снова села за письменный стол, стараясь сосредоточиться на делах наступившего утра, молясь про себя о том, чтобы Грег Оливер оказался неправ. Она знала, что почти невозможно добиться осуждения виновного по этому делу. Она и ее партнер должны будут проявить особую убедительность.

Управление прокурора штата выделяло на судебные дела по два человека. Ее напарник, обвинитель второго класса, Нейл Стрейхорн должен был первым выступить с заключительным заявлением, напомнить присяжным заседателям основные неприятные факты этого дела. За этим последует заключительное слово адвоката защиты, а уж потом Джесс займется опровержением сказанного, ей представится широкая возможность творчески подойти к вопросу морального осуждения. «В Соединенных Штатах каждый день насилуется 1871 женщина, — начала она репетировать свое выступление в спокойной обстановке кабинета. — Это означает 1,3 взрослой женщины каждую минуту, и достигает ужасающей цифры в 683 000 изнасилований каждый год». Она сделала глубокий вдох, перемешивая слова в уме, как листочки салата в овощном блюде. Она все еще жонглировала ими про себя, когда через двадцать минут вошла Барбара Коэн.

— Как дела? — Со своими пятью футами и одиннадцатью дюймами роста, ярко-рыжими волосами, которые пышными волнами сбегали каскадом на ее спину, Барбара Коэн напоминала морковку. Она была почти на голову выше Джесс, а ее длинные, худые ноги создавали впечатление, что она стоит на ходулях. Какое бы ни было у Джесс скверное настроение, одного взгляда на эту молодую женщину, государственного обвинителя третьего класса, было достаточно, чтобы вызвать у нее улыбку.

— Да вот, торчу здесь. — Джесс взглянула на часы. В отличие от Грега Оливера на ее руке были простые часы марки «Таймекс» на дешевом черном кожаном ремешке. — Послушайте, мне бы хотелось, чтобы вы занялись делом Альвареза о наркотиках, когда дойдет до суда.

На лице Барбары Коэн отразились смешанные чувства возбуждения и опасения.

— Я думала, что вы хотите заняться им сами.

— Не могу. Увязла. К тому же вы, друзья, можете и сами справиться с этим. Если понадобится моя помощь, я рядом.

Барбара Коэн безуспешно попыталась сохранить на лице улыбку, на смену которой пришло более серьезное выражение профессиональной гордости.

— Хотите, я принесу вам кофе? — спросила она.

— Если я выпью еще хоть сколько-нибудь кофе, то мне придется каждые пять минут извиняться в суде и выходить, чтобы сделать пи-пи. Вы думаете, это прибавит присяжным уважения ко мне?

— Я бы на это не рассчитывала.

— Как же она могла оказаться без трусиков, — пробормотала Джесс. — По крайней мере она должна была бы подумать о возможных пятнах.

— Вы практичная женщина, — заявила Барбара и засмеялась, готовя тележку с досье к утреннему вызову судьи.

Спустя несколько минут пришел Нейл Стрейхорн, заявив, что он опасается, что простудился, и тут же сел за свой письменный стол. Джесс заметила, что его губы шевелятся: он беззвучно произносил слова своего заключительного заявления. Во всех кабинетах в управлении прокурора округа Кук началось движение — так цветок раскрывается навстречу солнцу.

Джесс отмечала про себя приход каждого сотрудника, слышала шум отодвигаемых стульев, передачу сообщений по факсам, звонки телефонов. Бессознательно она фиксировала прибытие каждой из четырех секретарш, которые обслуживали восемнадцать юристов крыла, могла различить тяжелые шаги Тома Олински, инспектора судебного процесса, когда он направлялся в свой кабинет в конце длинного коридора.

«В Соединенных Штатах каждый день насилуется 1871 женщина», — опять мысленно произнесла она фразу, пытаясь снова сосредоточиться на выступлении.

Одна из секретарш, негритянка с фигурой груши, которой можно было дать от двадцати до сорока лет, заглянула в дверь кабинета, ее длинные, красные сережки покачивались, доставая чуть ли не до плеч.

— Пришла Конни Девуоно, — сообщила она и тут же отошла в сторону, как будто ждала, что Джесс чем-нибудь запустит ей в голову.

— Что вы имеете в виду — пришла?

— Я хочу сказать, что она находится у двери, видимо, прошла мимо приемной. Говорит, что хочет поговорить с вами.

Джесс взглянула на записи в своем календаре.

— Наша встреча намечена на четыре часа. Вы сказали ей о том, что через несколько минут мне надо быть в зале суда?

— Сказала. Но она настаивает на встрече с вами прямо сейчас. Очень расстроена.

— Ничего нет удивительного, — заметила Джесс, вспомнив о вдове среднего возраста, которую жестоко избил и изнасиловал мужчина, а потом пригрозил, что убьет ее, если она покажет на него в суде. Суд должен состояться через десять дней.

— Салли, проводите ее, пожалуйста, в зал заседаний. Я сейчас тоже приду туда.

— Не хотите, чтобы я переговорила с ней? — вызвалась Барбара Коэн.

— Нет. Я сделаю это сама.

— Думаете, что это связано с неприятностями? — спросил Нейл Стрейхорн, когда Джесс выходила в коридор.

— А с чем же еще?

Зал заседаний представлял собой небольшую комнату без окон. Почти всю площадь занимал старый стол орехового дерева и восемь коричневых стульев с низкими спинками. Стены были того же монотонного белого цвета, что и остальные комнаты, на полу лежал потертый бежевый ковер.

Конни Девуоно стояла при входе, у самой двери. Казалось, она усохла с того времени, когда Джесс видела ее в последний раз, и черное пальто висело на ней мешком. Цвет лица настолько бледный, что отдавал зеленым оттенком, темные мешки под глазами — печальное свидетельство того, что она, возможно, не спала уже неделю. Только черные глаза излучали злую энергию, оставаясь следом былой красоты этой женщины, Конни Девуоно.

— Извиняюсь, что побеспокоила вас, — произнесла она.

— Просто дело в том, что у нас мало времени, — шепотом заметила Джесс, словно опасаясь, что, если начнет говорить громче, женщина может рассыпаться. — Примерно через полчаса мне надо быть на суде. — Джесс выдвинула один из небольших стульев, предлагая Конни присесть. Женщину не потребовалось упрашивать. Она плюхнулась, как сжимаются меха опущенного аккордеона. — Как вы себя чувствуете? Не хотите ли чашечку кофе? Стакан воды? Дайте мне ваше пальто.

Конни Девуоно трясущейся рукой отклонила каждое предложение. Джесс обратила внимание, что ногти ее были обкусаны до мяса, заусеницы кровоточили.

— Я не могу давать показания, — произнесла Конни, отвернувшись в сторону, тихим, еле слышным голосом. Несмотря на это, смысл их был такой, как будто их прокричали.

— Что?! — воскликнула Джесс, хотя расслышала каждое слово.

— Я сказала, что не могу давать показания.

Джесс опустилась на другой стул и подалась в сторону Конни Девуоно, так что их коленки соприкоснулись. Она взяла руки женщины в свои. Они были холодные как лед.

— Конни, — медленно начала она, пытаясь согреть ее руки, — это дело целиком держится на вас. Если вы не станете давать показания, то мужчина, который напал на вас, будет освобожден.

— Знаю. Сожалею об этом.

— Вы сожалеете об этом?

— Я не могу пойти на это. Не могу. — Она заплакала.

Джесс быстро вынула из кармана своего серого жакета бумажную салфетку и предложила Конни. Та не обратила на нее никакого внимания, только всхлипывания стали громче. Джесс подумала о сестре, об ее умении без особого труда успокаивать плачущих детей. Джесс не обладала такими талантами. Она могла лишь беспомощно сидеть и наблюдать.

— Знаю, что подвожу вас, — продолжала Конни Девуоно, ее плечи вздрагивали. — Знаю, что я подвожу всех…

— Не волнуйтесь за нас, — ответила Джесс. — Побеспокойтесь о себе. Думайте о том, как поступил с вами этот негодяй.

Взгляд сердитых глаз женщины глубоко вонзился в Джесс.

— Неужели вы думаете, что я смогу когда-нибудь забыть об этом?

— Тогда вы должны позаботиться о том, чтобы он не смог еще раз поступить так же.

— Я не могу давать показания. Просто не могу. Не могу!

— Ладно, ладно, успокойтесь. Все в порядке. Постарайтесь не плакать. — Джесс откинулась на спинку стула и попыталась мысленно проникнуть в сознание Конни. Видимо, что-то случилось с тех пор, как она разговаривала с ней в последний раз. Во время каждой из предыдущих встреч Конни, хотя и была напугана, твердо стояла на том, чтобы давать показания. Дочь итальянских иммигрантов, она выросла в семье, которая горячо верила в американскую систему правосудия. Такая вера произвела на Джесс большое впечатление. Хотя она проработала в управлении прокурора штата уже четыре года, Конни верила в эту систему сильнее Джесс.

— Что-нибудь случилось? — спросила Джесс, заметив, что Конни успокаивается.

— Мне надо подумать о сыне, — с чувством заявила Конни. — Ему всего восемь лет. Его отец два года назад умер от рака. Если со мной что-то случится, он останется один.

— Ничего с вами не может случиться.

— Моя мать слишком стара, чтобы ухаживать за ним. Очень плохо говорит по-английски. Что будет со Стефаном, если я погибну? Кто о нем позаботится? Не вы же?

Джесс понимала, что вопрос звучит чисто риторически, но все же попыталась ответить на него.

— Боюсь, что я не очень ловко умею обращаться с мужчинами, — произнесла она тихо, надеясь вызвать у собеседницы улыбку, наблюдая, как Конни Девуоно борется с готовностью уступить ей. — Но, Конни, с вами ничего не произойдет, после того как Рика Фергюсона упрячут за решетку.

Даже само упоминание имени этого человека вызвало заметную дрожь у Конни.

— Потеря отца уже явилась тяжелым ударом для Стефана в таком юном возрасте. Что может быть хуже, если погибнет еще и мать?

Джесс почувствовала, что слезы подступают к глазам. Она кивнула. Ничего не может быть хуже.

— Конни, — начала она опять, удивляясь дрожи своего голоса. — Поверьте, я понимаю, о чем вы говорите. Понимаю ваши переживания. Но почему вы думаете, что если не станете давать показания, то окажетесь в безопасности? Рик Фергюсон уже один раз вломился к вам в квартиру и изнасиловал вас. Он так сильно избил вас, что вы в течение месяца едва могли открыть глаза. Он не знал, что вашего сына не было дома. Плевать он хотел на это. Почему вы думаете, что он не попытается повторить то же самое? Особенно если узнает, что такое ему может сойти с рук, так как вы слишком запуганы, чтобы одернуть его. Откуда вы знаете, что в другой раз он не тронет и вашего сына?

— Он не сделает этого, если я не стану давать показания.

— Вы этого не знаете.

— Я знаю только, что долго не проживу, если стану показывать против него.

— Он грозил вам этим уже сколько месяцев назад, но это вас не останавливало. — На некоторое время воцарилось молчание. — Что случилось, Конни? Что вас пугает? Связался ли он с вами каким-то образом? Потому что если он это сделал, то мы сможем аннулировать выпуск его на свободу под залог…

— Вы ничего не сможете сделать.

— Мы можем сделать многое.

Конни Девуоно покопалась в своей большой черной кожаной сумке и вытащила оттуда небольшую белую коробочку.

— Что это?

Конни Девуоно молча протянула коробочку Джесс.

Джесс открыла коробочку, осторожно разбирая бумажные прокладки, и пальцами нащупала небольшой твердый предмет.

— Эта коробочка лежала перед моей дверью, когда я сегодня утром открыла ее, — сообщила Конни, наблюдая, как Джесс снимает последнюю бумажную обертку.

Джесс почувствовала тошноту. Трупик черепахи, который лежал в коробочке и который вынула Джесс, был обезглавлен и лишен задних ног.

— Черепашка принадлежала Стефану, — сообщила Конни глухим голосом. — Мы вернулись домой несколько дней назад. Черепашки не оказалось в ее коробочке. Мы не могли понять, как она оттуда выбралась. Повсюду искали ее.

Джесс мгновенно ощутила ужас, охвативший Конни. Три месяца назад Рик Фергюсон ворвался в ее квартиру, изнасиловал ее, исколотил и пригрозил убить. А теперь он показал ей, как легко может исполнить свои угрозы. Он опять проник в ее квартиру без всякого труда, как будто ему дали ключ. Он изуродовал и убил любимую черепаху ребенка. И никто этого не увидел. Никто не задержал его.

Джесс завернула в разорванные клочки бумаги дохлую черепашку и опять положила ее в картонную коробочку.

— Не думаю, конечно, что это что-то даст, но все-таки хочу показать судебно-медицинскому эксперту. — Она подошла к двери и быстро сделала знак Салли. — Отнесите это судебно-медицинскому эксперту, пожалуйста.

Салли приняла из рук Джесс коробочку с такой осторожностью, как будто речь шла о ядовитой змее.

Конни резко поднялась.

— Вы знаете так же хорошо, как и я, что вы никогда не докажете, что это сделал Рик Фергюсон. Это ему сойдет с рук. Ему все сойдет с рук.

— Только если вы сами позволите. — Джесс повернулась к Конни.

— Что же мне делать?

— Ясное дело, — отозвалась Джесс, сознавая, что у нее осталось несколько минут, чтобы переубедить Конни. — Вы можете отказаться давать показания и тем самым гарантировать немедленное освобождение Рика Фергюсона, полное снятие с него обвинений в том, что он с вами сделал, и в том, что он все еще продолжает вам делать. — Она выдержала паузу, давая ей возможность осмыслить сказанное. — Или вы можете обратиться в суд и позаботиться о том, чтобы этот подонок получил по заслугам, чтобы его засадили за решетку, откуда он не сможет причинить вам зла, ни кому-либо другому в течение долгого времени. — Она подождала, наблюдая, как моргает Конни, находясь в состоянии нерешительности. — Будем откровенны, Конни. Если вы не станете давать показания, вы никому не поможете и в первую очередь себе самой. Вы лишь позволите ему поступать так и дальше.

Слова повисали между ними, как белье, которое забыли снять с веревок. Джесс затаила дыхание, чувствуя, что Конни находится на грани принятия решения, опасаясь, что, сказав еще что-то, сможет нарушить зыбкое равновесие в нежелательном направлении. С ее языка уже готовы были сорваться другие слова. Она могла бы сказать, что существует легкий путь сделать это, а есть и тяжелый. Легкий путь заключается в том, чтобы вы согласились давать показания, как было условлено. Тяжелый путь состоит в том, что я заставлю вас выступить свидетельницей. Я попрошу судью выписать ордер на ваш арест, вас принудительно приведут в суд и заставят давать показания. А если вы все же откажетесь сделать это, то судья может осудить и осудит вас за неуважение к суду и посадит в тюрьму. Не получится ли трагично — в тюрьме окажетесь вы, а не мужчина, который надругался над вами?

Джесс ждала, твердо решив произнести эти слова в случае необходимости, молясь мысленно о том, чтобы это не оказалось необходимым.

— Решайтесь же, Конни, — подбодрила ее Джесс, делая последнее усилие. — Раньше вы умели выстоять. Вы не сдались после смерти мужа, поступили в вечернюю школу, нашли себе работу, чтобы хватило средств на воспитание сына. Вы же боец, Конни. Вы всегда умели драться. Давайте сдачи, Конни. Вы всегда умели драться. Не позволяйте Рику Фергюсону лишать вас этого качества. Давайте сдачи, Конни. Сопротивляйтесь.

Конни ничего не произнесла, но спина у нее несколько напряглась, плечи слегка приподнялись. Наконец она кивнула. Джесс взяла руки Конни в свои.

— Вы будете давать показания?

— Помоги мне, Господи, — шепотом выговорила Конни.

— Мы заручимся всей возможной помощью. — Джесс взглянула на свои часы, живо поднялась. — Пойдемте, я провожу вас на улицу.

Нейл и Барбара уже отправились в суд, и Джесс повела Конни по коридору управления прокурора штата мимо дверей кабинетов, мимо выставки обрезанных галстуков, развешанных вдоль стены, которые символизировали первые успешные выступления обвинителей перед присяжными заседателями. В преддверии праздника Дня всех Святых стены коридора были украшены большими оранжевыми тыквами из бумаги и ведьмами, летевшими на метле, что напоминало, по мнению Джесс, детский сад. Они услышали пожелание «удачи!» Грега Оливера, прошли мимо приемной к площадке лифтов за стеклянными дверьми. Из большого окна за шестым лифтом открывался вид на всю западную и северо-западную часть города. В ясный день можно было легко различить аэропорт О'Хара. Даже до далекого графства Дюпейдж, казалось, подать рукой.

Женщины молчали, спускаясь в лифте на первый этаж, понимая, что все важное уже сказано. Они вышли из лифта, завернули за угол, демонстративно пройдя мимо офиса службы «жертва-свидетель» с большим панно фотографий под заголовком «МЫ ПОМНИМ С ЛЮБОВЬЮ» и направились в застекленный переход, соединявший Административное здание с помещением суда в следующем доме.

— Где вы припарковались? — спросила Джесс, собираясь проводить Конни на улицу через такую же строгую охрану, как в аэропорте.

— Я приехала на автобусе, — начала объяснять Конни, но тут же смолкла, поднеся руку ко рту. — О Господи!

— Что? Что такое? — Джесс последовала глазами за испуганным взглядом женщины.

На другом конце коридора, прислонившись к холодной стеклянной стене, стоял мужчина, его худощавая крепкая фигура выражала угрозу, грубоватые черты лица наполовину скрывала густая прядь длинных растрепанных светлых волос, достающих до воротника его коричневой кожаной куртки. Он медленно повернулся им навстречу, Джесс заметила, что его губы скривились в такую же вызывающую мурашки ухмылку, которую она видела утром перед работой.

Я — Смерть, говорила ухмылка.

Джесс содрогнулась, но попыталась сделать вид, что ее обдал порыв холодного воздуха, ворвавшегося в прихожую через вращающиеся двери.

Она поняла: это Рик Фергюсон.

— Советую вам взять такси, — сказала Джесс, выводя Конни из дверей на проспект Калифорния. Одна из машин как раз высаживала пассажира. Сунув ей в руку десять долларов, она сказала: — Я займусь Риком Фергюсоном.

Конни ничего не ответила. Как будто она истощила всю свою энергию в кабинете Джесс и у нее больше не осталось сил для продолжения разговора. Крепко зажав в руке десятидолларовую бумажку, она позволила Джесс посадить себя в такси и даже не оглянулась, когда машина отъехала. Джесс постояла некоторое время на тротуаре, пытаясь успокоить сильное сердцебиение, затем вернулась в здание через вращающуюся дверь.

Он не сдвинулся с места.

Она направилась к нему вдоль длинного коридора, постукивая каблуками туфель по твердому гранитному полу, наблюдая, как с каждым шагом все отчетливее становились черты лица Рика Фергюсона. Исходившая от него общая расплывчатая угроза — белый мужчина, за двадцать, пять футов десять дюймов роста, 170 фунтов веса, блондин, карие глаза — становилась более конкретной, индивидуальной: слегка сутулые плечи, неухоженные волосы, собранные в виде конского хвоста, глаза, как у кобры, с припухшими веками, нос, который был несколько раз сломан и неправильно сросся, и не сходившая с лица наглая ухмылка.

— Предупреждаю, держитесь подальше от моей клиентки, — заявила Джесс, подойдя к нему и не давая возможности прервать себя. — Если вы еще раз окажетесь от нее на расстоянии пятидесяти ярдов, даже случайно, если попытаетесь заговорить с ней или вступить в контакт другим образом, если оставите еще какие-то мелкие и мерзкие пакости у ее дверей, то ваше освобождение на поруки будет аннулировано и ваша задница окажется за решеткой. Понятно ли это вам?

— Знаете ли, — произнес он, старательно подбирая слова, как будто разговор шел совершенно о другом, — не очень умно обсуждать мои отрицательные качества.

Джесс чуть не рассмеялась.

— И что же вы хотите этим сказать?

Рик Фергюсон перенес тяжесть своего туловища с одной ноги на другую, пожал плечами, придав себе скучающий вид. Он посмотрел вокруг, почесал кончик носа.

— Просто люди, которые раздражают меня, обычно… пропадают.

Джесс невольно отступила на шаг. Холодная дрожь, как дрель, пробуравила ее грудь, достав до печенок. Ей пришлось перебороть неожиданный порыв все бросить. Когда она заговорила, то голос ее звучал глухо, без должного резонанса.

— Вы угрожаете мне?

Рик Фергюсон оттолкнулся от стены. Его ухмылка обозначилась яснее. Я — Смерть, говорила она. Я пришла за тобой.

И он ушел, не оглянувшись на нее.

Глава 2

— В Соединенных Штатах каждый день насилуется 1871 женщина, — начала свое выступление Джесс, обратив взгляд на семерых мужчин и семерых женщин, которые сидели в двух рядах, отведенных для двенадцати присяжных заседателей и двух запасных заседателей в зале суда номер 706 Суда штата, расположенного на проспекте Калифорния, 2600. — Значит, каждую минуту насилуется 1,3 взрослой женщины, что составляет ужасающую цифру 683 000 изнасилований каждый год. — Она сделала небольшую паузу, чтобы смысл сказанного со всей ясностью дошел до сознания присутствующих. — На одних нападают на улицах, других насилуют в собственных домах. На некоторых накидываются пресловутые незнакомцы в темных переулках, но чаще это делают знакомые женщинам люди: разъяренные бывшие любовники, так называемые друзья, которым доверяли, случайные знакомые. Возможно, как в случае с Эрикой Барановски, — кивком головы она указала на пострадавшую, — которая познакомилась со своим насильником в баре. Женщины, как и мужчины, которые охотятся за ними, включают все разновидности, относятся ко всем религиозным конфессиям и культурным слоям общества, люди всех возрастов и цвета кожи. Единственное, что их объединяет, — это секс. Если подумать, то в этом заключается большая ирония, потому что изнасилование — это не секс. Изнасилование — это преступление, связанное с насилием. Тут речь идет не о страсти или даже похоти. Здесь дело в силе. Тут речь идет о господстве и унижении. О контроле. О причинении боли. Это акт насилия, проявление ненависти, ничего не имеющий общего с сексом. Секс тут используется в качестве предлога и орудия.

Джесс окинула взглядом огромное старое помещение суда, высокие потолки и большие окна по обеим сторонам зала, темные панели стен, фрамуги из черного мрамора. С правой стороны от судьи над дверью во внутреннее помещение висела надпись:

«НЕ ПОДЛЕЖИТ ОСПАРИВАНИЮ — ПОСЕТИТЕЛИ НЕ ДОПУСКАЮТСЯ В КОМНАТЫ СУДА И КАМЕРЫ ДЛЯ ЗАКЛЮЧЕННЫХ».

Слева от него висела другая надпись:

«ТИХО! НЕ КУРИТЬ, НЕ ЕСТЬ, НЕ ПРИВОДИТЬ ДЕТЕЙ, НЕ РАЗГОВАРИВАТЬ».

Сектор зала для посетителей состоял из восьми рядов исписанных цветными буквами и исцарапанных скамей, которые располагались на черно-белых плитах пола. Просто как в фильмах, подумала Джесс, довольная, что ее направили к судье Харрису в этот зал, где она проработала уже полтора года, а не в более новые судебные залы меньшего размера на нижних этажах.

— Защита хотела бы убедить вас в обратном, — продолжала Джесс, намеренно встретившись взглядом с каждым из присяжных заседателей, перед тем как сфокусировать внимание на подсудимом. Обвиняемый, Дуглас Филлипс, белый, рядовой человек, вполне респектабельно выглядевший в темно-синем костюме и пестром галстуке, слегка надул губы, перед тем как посмотреть на коричневый ковер, лежавший на полу. — Защита пытается убедить вас в том, что случившееся между Дугласом Филлипсом и Эрикой Барановски было сексуальным актом по согласию. Вам сказали, что вечером 13 мая 1992 года Дуглас Филлипс познакомился с Эрикой Барановски в баре для одиночек, который называется «Ред Рустер», и купил ей несколько бокалов вина. Защита пригласила ряд свидетелей, которые показали, что видели их вместе, что они пили и смеялись, и которые поклялись, что Эрика Барановски покинула бар вместе с Дугласом Филлипсом по своей доброй воле и по своему согласию. Это признала и сама Эрика Барановски, когда давала показания.

Но защита старается также уверить вас в том, что после того, как они ушли из бара, между ними произошел акт мимолетной страсти, свойственный для двух соглашающихся на это взрослых людей. Дуглас Филлипс объясняет появление синяков на ногах и руках жертвы как нескладное последствие полового акта в маленькой европейской машине. Он отмахивается от последовавшей истерики жертвы, чему были свидетелями несколько человек на парковочной площадке и что зафиксировал позже доктор Роберт Айвс в больнице Грант как неистовство впавшей в истерику женщины, возмущенной тем, что ее употребили и отбросили, вот его дословное сравнение: «как использованную салфетку „клинекс“».

Теперь Джесс посвятила все свое внимание Эрике Барановски, которая сидела рядом с Нейлом Стрейхорном за столом обвинителя прямо напротив огороженной ложи присяжных заседателей. Бледная женщина, совсем светлая блондинка двадцати семи лет, сидела не шелохнувшись на своем стуле с высокой спинкой, обтянутой коричневой кожей. Только шевелилась ее нижняя губа, которая дрожала в течение всего судебного разбирательства, отчего ее показания иногда просто невозможно было разобрать. И все-таки в этой женщине было недостаточно мягкости. Ее светлые волосы слишком отдавали в желтизну, глаза были чересчур маленькие, блузка слишком голубая, слишком дешевая. Не было ничего, что вызывало бы жалость, ничего, и, Джесс знала это, что пробуждало бы сострадание в сердцах присяжных.

— Ему оказалось труднее объяснить происхождение царапин на ее шее и горле, — продолжала Джесс. — Он говорит, что не хотел причинять пострадавшей боли. Речь идет о маленьком ножичке размером едва в четыре дюйма. И он вынул этот ножичек, когда она стала кусаться. Он вам сказал, что, похоже, это даже возбудило ее. Он решил, что это ей нравится. А как он мог узнать, что ей это не нравилось? Как он мог установить, что она не хотела того, чего хотел он? Откуда он мог узнать, чего она хочет? В конце концов разве она пришла в «Ред Рустер» не для того, чтобы подцепить себе мужчину? Разве она не согласилась с тем, чтобы он угостил ее выпивкой? Разве она не смеялась над его шуточками и разве не позволяла целовать себя? И не забывайте, дамы и господа, что она была без трусиков!

Джесс глубоко вздохнула и снова обратила свой взгляд на присяжных заседателей, которые ловили теперь каждое ее слово.

— Защита придала большое значение тому факту, что в тот вечер Эрика Барановски отправилась в «Ред Рустер» без нижнего белья. Они бы хотели внушить мысль о том, что это было неприкрытое приглашение к действию. Любая женщина, которая отправляется в бар для знакомства и не надевает трусов, несомненно, напрашивается на то, что получает. Согласие до самого факта. Защита утверждает, что Эрика Барановски предвидела действие, и именно это она и получила. Может быть, отправляться в такой бар как «Ред Рустер» и оставлять свои трусики дома для Эрики Барановски означало поступать не лучшим образом. Но ни на одну минуту не забывайте о том, что Дуглас Филлипс перепутал сигналы. Не дайте обмануть себя, согласившись с тем, что этот человек, который зарабатывает на ремонте сложных компьютеров и для которого не составляет труда расшифровать сложную терминологию программного обеспечения, не мог отличить простое «да» от «нет». Какую часть «нет» так трудно понять зрелому мужчине? «Нет» всегда остается «нет». А Эрика Барановски громко и ясно сказала «нет», дамы и господа. Она не только произнесла слово «нет», она выкрикнула его. Ее вопли раздавались так часто и громко, что Дугласу Филлипсу пришлось приставить к ее горлу нож, чтобы она замолчала.

Теперь Джесс адресовала свои замечания присяжному заседателю во втором ряду, женщине лет шестидесяти, с золотисто-каштановыми волосами и резкими, хотя и удивительно изящными чертами лица. В лице женщины было что-то такое, что заинтриговало ее. Она заметила ее еще в начале судебного процесса и иногда обращалась во время своего выступления исключительно к ней. Может быть, это объяснялось умным взглядом ее мягких серых глаз. Может быть, это объяснялось тем, как она откидывала голову, когда пыталась осознать трудный момент. А может быть, просто тот факт, что она была лучше одета, чем большинство других присяжных заседателей, некоторые из которых сидели в синих джинсах и мешковатых свитерах. Или Джесс казалось, что эта женщина понимает ее, и с помощью ее она может убедить других.

— Я не претендую на то, чтобы быть знатоком мужчин, — заявила Джесс и услышала, как ее внутренний голос рассмеялся над ней, — но я никак не могу согласиться с тем, что мужчина, который приставил нож к шейной вене женщины, действительно верит в то, что она согласна на половой акт. — Джесс сделала паузу, тщательно подбирая очередные слова: — Я считаю, что даже в наше якобы просвещенное время двойной подход широко распространен в графстве Кук. Настолько широко, что защита пытается убедить вас в том, что отсутствие штанишек на Эрике Барановски в тот вечер почему-то имеет более зловещий смысл, чем тот факт, что Дуглас Филлипс держал нож у ее горла.

Глаза Джесс медленно прошлись по двойному ряду присяжных заседателей, на каждом из которых была видна приклеивающаяся табличка, где было написано: «ПРИСЯЖНЫЙ ЗАСЕДАТЕЛЬ».

— Дуглас Филлипс утверждает, будто думал, что Эрика Барановски согласна на секс, — продолжила она. — Не пора ли нам прекратить рассматривать изнасилование с точки зрения насильника? Не пора ли нам прекратить соглашаться с тем, что думают мужчины, и начать прислушиваться к тому, что говорят женщины? Согласие — это не односторонняя концепция, дамы и господа. Оно о двух концах, предполагает согласие обеих сторон. То, что произошло между Эрикой Барановски и Дугласом Филлипсом вечером 13 мая, определенно не является сексом по согласию.

— Эрика Барановски могла ошибиться в суждении и быть в этом виновной, — просто подытожила свое выступление Джесс. — Дуглас Филлипс виновен в изнасиловании.

Она возвратилась на свое место, нежно похлопала по удивительно теплым рукам Эрики Барановски, Молодая женщина поблагодарила ее слабой улыбкой.

— Отлично сработано, — прошептал Нейл Стрейхорн. Таких оценок она не услышала со стороны стола защиты, за которым сидели и смотрели прямо перед собой Дуглас Филлипс и его адвокат Розмари Мишо.

Розмари Мишо была на пять лет старше Джесс, но выглядела более солидной. Ее темно-каштановые волосы были собраны в тугой пучок, она напоминала девственницу, хотя эта великовозрастная «девственница» успела три раза побывать замужем и, по слухам, состояла в любовной связи с большим начальником в полицейском департаменте. И все же в области права, как и в самой жизни, важно было не то, что есть на самом деле, а то, как это выглядит. Согласно рекламным утверждениям, основа всему — создаваемый образ. И Розмари Мишо была похожа на такую женщину, которая никогда бы не стала защищать мужчину, если бы искренне верила, что он виновен в таком низком поступке, как изнасилование, или, как называли теперь это в данном штате, в криминальном сексуальном нападении при отягчающих обстоятельствах. В своем скромном голубом костюме и с ненакрашенным лицом Розмари Мишо выглядела так, что ее глубоко оскорбила бы сама мысль о защите такого человека. Наняв ее, Дуглас Филлипс поступил очень ловко.

Труднее было понять мотивы Розмари Мишо, почему она согласилась взять Дугласа Филлипса своим клиентом, хотя Джесс хорошо понимала, что в задачу адвоката не входило определение вины или невиновности. На этом и была построена система присяжных заседателей. Как часто она слышала споры, и сама в них вступала, что если бы адвокаты начали выступать в качестве судей и присяжных заседателей, то вся система правосудия развалилась бы. В конце концов существует презумпция невиновности. Каждый имеет право на самую лучшую защиту.

Судья Эрл Харрис откашлялся, давая знак, что собирается высказать наставления присяжным заседателям. Судья Харрис был красивым мужчиной около семидесяти лет. Смуглая кожа лица обрамлена ореолом коротко подстриженных вьющихся седых волос. Лицо его выражало неподдельную доброту, черные глаза смотрели мягко, что подчеркивало его глубокую приверженность справедливости.

— Дамы и господа присяжные заседатели, — начал он свое обращение, сумев как-то даже эти привычные слова произнести свежо. — Хочу поблагодарить вас за внимание и уважение, которые вы проявили в зале суда за последние несколько дней. Подобные дела никогда не бывают легкими: захлестывают эмоции. Но как присяжные заседатели вы обязаны подавить их в своей комнате совещаний и сосредоточиться на фактах.

Сама Джесс больше сконцентрировала свое внимание не на словах произносимого напутствия, а на том, как они воспринимались, вглядываясь в лица присяжных заседателей. Все они внимательно слушали, подавшись вперед на своих вращающихся креслах, обитых коричневой кожей.

К какому представлению об истине склонятся они скорее всего? — гадала она, сознавая, насколько трудно предугадать настроение присяжных заседателей, а их приговор почти невозможно предсказать. Когда четыре года назад она поступила на работу в управление прокурора штата, она поразилась, как часто ошибалась в своих предположениях.

Присяжный заседатель-женщина с умными глазами кашлянула, прикрыв рот ладошкой. Джесс знала, что в судебных делах об изнасиловании было гораздо труднее склонить на свою сторону присяжных заседателей-женщин, чем их коллег-мужчин. Если те могли убедить себя в том, что происшедшее было в какой-то степени виной пострадавшей, то они верили, что такого с ними никогда не произойдет. В конце концов они не будут настолько беспечными, чтобы идти на прогулку после наступления темноты, согласиться сесть в машину со случайным знакомым, подцепить какого-то мужчину в баре или не надевать трусиков. Нет, они были не такие недотепы. Они слишком хорошо знали об опасностях. Их никогда не изнасилуют. Они просто не поставят себя в такое уязвимое положение.

Женщина-заседатель почувствовала на себе пристальный взгляд Джесс и неловко пошевелилась на своем месте. Она распрямила плечи, слегка выпрямилась и, приподнявшись над креслом, снова удобно расположилась в нем, не отрывая глаз от судьи. В профиль женщина смотрелась более солидно, нос был очерчен резче, лицо казалось более рельефным. В ней было что-то знакомое, чего раньше Джесс не заметила. То, как она изредка дотрагивалась пальцем до своих губ. То, как изгибалась ее шея, когда произносились некоторые ключевые фразы. Линия ее лба, тонкость ее бровей. Она кого-то напомнила Джесс. Джесс сообразила это, громко втянув в себя воздух, пытаясь отогнать от себя мысли, которые лезли ей в голову, пытаясь выбросить из сознания картину, которая быстро приобретала очертания. Нет, она не сделает этого, думала Джесс, окидывая взглядом зал суда, неприятное покалывание появилось в ее руках и ногах. Она поборола в себе появившееся желание бежать.

Успокойся, мысленно бранила она себя, чувствуя, как перехватывает дыхание, как увлажняются ладони, как взмокли ее подмышки. Почему бы это? — гадала она, противясь нарастающему паническому чувству, стараясь вернуть себе нормальное состояние. Почему это происходит именно теперь?

Она насильно опять перевела взгляд на присяжного заседателя. Как будто почувствовав новый интерес со стороны Джесс и решив не поддаваться запугиванию, женщина повернулась и прямо посмотрела ей в глаза.

Их взгляды встретились. Джесс задержала свой взгляд на несколько мгновений, затем с облегчением закрыла глаза. О чем она думала? Джесс чувствовала, как мышцы ее спины расслабляются. Что могло пробудить в ней такую ассоциацию? Женщина не была похожа ни на кого из ее теперешних знакомых и ни на кого из ее прежних знакомых. И не имела ничего общего с другой женщиной, что на мгновение почудилась ей, думала Джесс, ощущая себя по-дурацки и немного стыдясь за себя.

Нет ничего даже отдаленно похожего на ее мать.

Джесс склонила голову так низко, что ее подбородок почти исчез в розовом воротничке хлопчатобумажной блузки. Прошло восемь лет с тех пор, как пропала ее мать. Восемь лет с тех пор, как мать вышла из дома, направляясь на прием к врачу, да так и не вернулась. Восемь лет, как полиция прекратила ее поиски и объявила, что, возможно, она стала жертвой злого умысла.

В течение первых нескольких дней, месяцев и даже лет после исчезновения матери Джесс казалось, что она видит ее лицо в толпе. Такое чувство возникало постоянно. Когда она делала покупки в продовольственном магазине, ей казалось, что мать везет переполненную тележку по соседнему проходу между полок. На игре в бейсбол до нее доносились отчетливые возгласы матери, приветствовавшей команду «Кабс» с другой стороны стадиона «Ригли». Ей казалось, что ее мать — это женщина, читающая газету на задней площадке автобуса, женщина на переднем сиденье такси, которую она увидела на днях, женщина, которая догоняла свою собаку на набережной.

С годами такие видения стали повторяться реже. Несмотря на это, еще долгое время Джесс грезились кошмары, она впадала в панику где попало, приходила в такое жуткое состояние, что у нее немело все тело и силы покидали ее. Такое состояние начиналось со слабого покалывания в руках и ногах, что потом переходило в настоящий паралич одновременно с приступами тошноты. Такое состояние проходило — иногда через несколько минут, другой раз через несколько часов, — она сидела бессильная, опустошенная, ошеломленная, вся в поту.

Постепенно, мучительно, как человек, перенесший инсульт, привыкает снова ходить, Джесс восстановила свою уравновешенность, уверенность в своих силах, самоуважение. Она перестала ждать, что мать войдет в парадную дверь, перестала вздрагивать всякий раз, когда звонил телефон, думая, что в трубке раздастся ее голос. Кошмары прекратились, как и панические ощущения. Джесс дала себе слово, что не позволит себе снова стать такой уязвимой, такой бессильной.

А теперь ее руки и ноги ощутили знакомое покалывание.

Почему теперь? Почему сегодня?

Она знала почему.

Из-за Рика Фергюсона.

Джесс мысленно представила, как он проходил через дверь; его злобная ухмылка нависала над ней, как петля вокруг шеи. «Не очень умно обсуждать мои отрицательные качества, — вспомнились ей его слова, голос напряженный, руки по бокам сжимаются в кулаки. — Люди, которые досаждают мне, обычно… пропадают».

Пропадают…

Как ее мать.

Джесс попыталась вернуться к действительности, сосредоточить все свое внимание на том, что говорил судья Эрл Харрис. Но Рик Фергюсон продолжал маячить прямо перед столом государственного обвинителя. Взгляд его карих глаз подзадоривал ее что-то предпринять.

Что такое связывало ее с кареглазыми мужчинами, недоумевала Джесс, и в ее голове возникла цепочка кареглазых образов: Рик Фергюсон, Грег Оливер, отец, даже бывший муж.

Образ бывшего мужа тут же отодвинул в сторону всех остальных. Это типично для Дона, думала она, доминировать, подавлять, даже когда его нет рядом. Старше ее на одиннадцать лет, Дон стал ее наставником, ее возлюбленным, ее защитником и другом. С ним ты не повзрослеешь, предостерегала ее мать, когда Джесс впервые объявила о своем намерении выйти замуж за этого нахала, который стал ее инструктором на первом году обучения. Осмотрись, уговаривала она ее. Что за спешка? Но как и всякая непослушная дочь, Джесс от возражений матери становилась лишь еще более непреклонной, пока противодействие матери не стало самым крепким связующим звеном между Джесс и Доном. Они поженились вскоре после того, как мать пропала.

Дон немедленно начал хозяйничать. За четыре года совместной жизни именно Дон выбирал места для развлечений, решал, какую снимать квартиру, какую покупать мебель, с кем им встречаться, чем заниматься и даже что готовить на обед и во что одеваться.

Возможно, в этом была виновата она сама. Возможно, она этого хотела, нуждалась в этом, даже просила об этом в период после исчезновения матери: получить возможность не принимать каких-либо важных решений, чтобы о ней заботились, смотрели за ней, угождали ей. Возможность исчезнуть, раствориться в ком-то.

Вначале Джесс не возражала против того, что Дон руководил ее жизнью. Разве он не знал, что для нее лучше? Разве не дороги ему были ее подлинные интересы? Разве он не был всегда рядом, чтобы вытереть ее слезы, нянчиться с ней во время приступов паники? Как бы она жила без него?

Но постепенно, со временем Джесс начала бороться, чтобы утвердить себя, не уклонялась от ссор, надевала одежду такого цвета, который, как она знала ему не нравился, наедалась чего попало перед посещением его любимого ресторана, отказывалась встречаться с его друзьями, подала заявление о приеме на работу в управление прокурора штата, вместо того чтобы пойти в фирму Дона и наконец ушла от него.

Теперь она жила на верхнем этаже трехэтажного кирпичного дома в старой части города, а не в шикарной квартире с застекленным балконом в высотном здании в центре города. Она теперь заказывает просто пиццу из ближайшей пекарни, а не получает все из ресторана жилого дома, и ее ближайшим другом, если не считать сестры, является ярко-желтый кенар по имени Фред. И если она теперь и не была беззаботной, как при матери до ее исчезновения, то по крайней мере перестала быть инвалидом, в кого она превратилась во время совместной жизни с Доном.

— Вы являетесь гарантами правосудия, — сказал в заключение судья Харрис. — И только от вашей справедливости и беспристрастности, умения устоять перед чувствами симпатии к жертве или подсудимому и способности решать дело строго на основании фактов зависит, превратится ли это мрачное, угрюмое, тоскливое здание в подлинный сияющий храм правосудия.

Джесс уже не раз слушала судью Харриса, когда он произносил в прошлом эти слова, и всякий раз они ее трогали. Она наблюдала, какое впечатление эти слова произведут на присяжных заседателей. Они пошли в комнату совещаний с видом людей, которых ведет сияющая звезда.

Эрика Барановски ничего не произнесла, пока пустел зал суда. Только когда вышли обвиняемый и его адвокат, она поднялась и кивнула Джесс. Нейл Стрейхорн объяснил, что когда присяжные вернутся с приговором, ей сообщат об этом. А вынесение приговора может занять несколько дней, так что она должна быть наготове.

— Я тут же свяжусь с вами, как только что-нибудь узнаю, — произнесла Джесс вместо напутствия и взглядом проводила молодую женщину, которая живо зашагала по коридору к лифтам. Бессознательно она отметила про себя пышные бедра Эрики Барановски. «Не вижу полоски от трусиков», — всплыли в памяти слова Грега Оливера. Она резко встряхнула головой, как будто пыталась выбросить из головы все неприятные ассоциации.

— У вас хорошо получилось, — похвалила Джесс обвинителя второго класса. — Вы говорили ясно, по существу. Вы изложили для присяжных заседателей все факты, которые им нужны для принятия решения в совещательной комнате. А теперь идите и полечите свою простуду горячей куриной лапшой, — продолжала она, не давая Нейлу возможности ответить. — А я пойду дохну свежим октябрьским воздухом.

Джесс предпочла спуститься по лестнице, не ждать лифта, хотя находилась на седьмом этаже. Ей хотелось поразмяться. Может быть, она совершит длительную прогулку, но ей были нужны зимние сапоги. Может быть, она даже купит себе по дороге новые туфли. Может быть, она просто купит горячую сосиску с булочкой у уличного продавца, а потом вернется наверх в свой кабинет и будет дожидаться приговора, начнет работать над следующим делом, раздумывала она, шагая по гранитному полу фойе.

Холодный воздух, как пощечина, ударил ее по лицу. Она втянула голову в плечи, закрывая уши, и заторопилась вниз по ступенькам на улицу, бросив исподтишка быстрый взгляд на оживленный перекресток, чтобы удостовериться, что Рика Фергюсона поблизости не видно.

— Одну горячую сосиску с булочкой и приправой, — с облегчением крикнула она продавцу, наблюдая, как он положил огромную свиную сосиску в разрезанную булочку, усыпанную зернами сезама, и смазал разрез кетчупом, горчицей, добавив мелко порезанных овощей. — Отлично, спасибо. — Она сунула ему в руку мелочь и откусила большой кусок.

— Сколько раз я говорил тебе, что такая еда опасна? — раздался откуда-то справа веселый мужской голос. Джесс повернулась. — Это — чистые жиры. Они просто смертельны.

Джесс смотрела на своего бывшего мужа так, будто не могла окончательно решить, действительно ли он стоит перед ней или является плодом ее воображения. Такое удивительное появление, раздумывала она, все вокруг него как-то затуманилось, превратив улицу в мутное пятно. Хотя он был среднего роста, все в нем казалось большого размера: руки, грудь, глаза с такими ресницами, что завидовали женщины, с которыми он встречался. «Что он тут делает?» — думала она. Раньше Джесс не сталкивалась с ним вот так, хотя они ходили по одним и тем же дорожкам. Уже много месяцев она не обмолвилась с ним ни словом. А теперь не успела подумать о нем, как он оказался тут как тут.

— Знаешь, я не могу смотреть, как ты ешь это дерьмо, — произнес он, выхватив из ее рук «хотдогс» и бросив сосиску в ближайший ящик для мусора.

— Что ты делаешь?

— Перестань, разреши, я куплю тебе что-нибудь получше.

— Не могу поверить, что ты это сделал! — Джесс знаком попросила продавца дать ей еще один «хотдогс». — Попробуй только притронуться, останешься без руки, — предупредила она, шутя лишь наполовину.

— Ты как-нибудь проснешься толстой, — предостерег он ее, затем улыбнулся своей заразительной улыбкой, на которую нельзя было не ответить тем же.

Джесс запихнула половину нового бутерброда в рот, подумав, что этот был не такой вкусный, как первый.

— Итак, как наши дела? — спросила она. — Я что-то слышала о твоей новой приятельнице. — Джесс сразу ощутила неловкость и стряхнула воображаемые крошки со своего жакета.

— Кто сказал что-то о новой приятельнице?

Они медленно пошли по направлению к 26-й улице, подстроившись под прогулочный ритм шагов друг друга, как будто эта экспромтная прогулка была тщательно отрепетирована заранее. Возле них толкалась равнодушная толпа полицейских, сводников и продавцов наркотиков.

— Слухи расходятся, коллега, — ответила она, удивившись тому, что ей было действительно любопытно узнать подробности его новой любовной истории, возможно, она даже несколько ревновала. Она никак не могла подумать, что он сойдется с кем-нибудь еще. В конце концов Дон был ее палочкой-выручалочкой, человеком, который, как она думала, будет всегда принадлежать ей. — Как ее зовут? Какая она из себя?

— Это Триш, — ответил он, не скрывая. — Очень умная, очень миловидная, очень светловолосая и с очень злым смехом.

Чересчур много «очень».

Дон засмеялся.

— Она юрист?

— Ну уж нет. — Он помолчал. — А ты? С кем-нибудь встречаешься?

— Только с Фредом, — ответила она, проглатывая остатки бутерброда с сосиской и сминая оберточную бумажку в ладони.

— Ты и этот проклятый кенар! — Они дошли до перекрестка, подождали, пока светофор переключится на зеленый. — Я должен кое в чем тебе признаться, — заметил он, беря ее за локоть и переводя через улицу.

— Ты женишься? — Джесс удивила поспешность слетевшего с ее уст вопроса, который она не собиралась задавать.

— Нет, — ответил он непринужденно, но голос выдал его: в нем прозвучали серьезные отголоски, как опасное течение под обманчиво спокойной поверхностью океана. — Это связано с Риком Фергюсоном.

Джесс остановилась, как вкопанная, посреди дороги; скомканная оберточная бумажка от бутерброда выпала из ее ладони. Она явно ослышалась.

— Что?

— Успокойся, Джесс, — попросил Дон и потянул ее за руку. — Нас могут задавить.

Она остановилась опять, как только они перешли через улицу.

— Что тебе известно о Рике Фергюсоне?

— Он мой клиент.

— Что?

— Джесс, я сегодня с тобой встретился не случайно, — мягко произнес Дон. — Я позвонил тебе на работу. Мне сказали, что ты находишься в суде.

— С каких пор ты представляешь Рика Фергюсона?

— С прошлой недели.

— Я этому не верю. Почему?

— Почему? Потому что он меня нанял. Что за странный вопрос?

— Рик Фергюсон — скотина. Не могу поверить, что ты мог согласиться представлять его.

— Джесс, — терпеливо сказал Дон, — я адвокат защиты. Это моя профессия.

Джесс кивнула. Хотя верно было, что ее бывший муж создал доходное дельце на защите низов общества, она не могла понять, как такой отзывчивый и мыслящий человек мог защищать права тех, которые и в мыслях не допускали доброты, как человек такого яркого интеллекта мог использовать этот интеллект для защиты злобных и ожесточенных.

Хотя она и знала, что Дон всегда восторгался людьми, живущими на обочине общества, такое тяготение усилилось у него за годы после их развода. Все чаще он брался за, казалось бы, безнадежные дела, от которых открещивались другие адвокаты. И чаще выигрывал, как она убедилась; она надеялась сразиться в суде со своим бывшим мужем. Она уже наблюдала его в двух случаях четыре года назад. Он выиграл оба дела.

— Джесс, приходило ли тебе когда-нибудь в голову, что этот мужчина может быть невиновен?

— Этот мужчина, как ты называешь его обобщающим словом, был совершенно определенно уличен женщиной, на которую он напал.

— И она не может ошибиться?

— Он вломился в ее квартиру и избил до потери сознания. Потом заставил ее раздеться, не торопясь, так что у нее было достаточно времени, чтобы рассмотреть его лицо перед тем, как он изнасиловал ее.

— У Рика Фергюсона железное алиби на время нападения на нее, — напомнил ей Дон.

Джесс усмехнулась.

— Знаю… Он ездил к мамочке.

— Эта женщина заложила свой дом, чтобы внести деньги за его освобождение под залог. Я уже не говорю о том, что тысячи мужчин в этом городе отвечают описанию Рика Фергюсона. Почему ты так уверена, что это именно Рик Фергюсон?

— Уверена.

— Просто вот так?

Джесс рассказала ему, что Рик Фергюсон рано утром поджидал ее, когда в этот день она приехала на работу, и о последующей стычке с ним в вестибюле здания суда.

— Ты хочешь сказать, что он угрожал тебе?

Джесс видела, что Дон старается остаться беспристрастным, сделать вид, что она лишь одна из работниц управления прокурора штата, а не человек, о котором он явно еще сильно беспокоился.

— Я говорю о том, что не понимаю, зачем ты размениваешь свой драгоценный талант на такие явные отбросы общества, — пояснила она ему вкрадчиво. — Разве не ты говорил мне, что труд адвоката в конечном счете отражает его индивидуальность.

Он улыбнулся.

— Приятно узнать, что ты меня слушала.

Она потянулась к нему и слегка поцеловала его в щеку.

— Мне пора возвращаться на работу.

— Я так понимаю, что ты не собираешься снимать обвинения. — Его заявление вылилось в форму вопроса.

— Ни за что.

Он грустно улыбнулся, взял ее за руку и проводил до Административного здания, пожимая ее тонкие хрупкие пальчики в своей крупной ладони, потом отпустил ее руку.

«Смотри на меня, пока я вхожу в здание, чтобы ничего не случилось», — просила она его мысленно, быстро поднимаясь по бетонным ступенькам.

Но когда она достигла площадки и обернулась, его не было — он уже ушел.

Глава 3

Кошмар всегда начинался одинаково: Джесс сидит в стерильно чистой приемной кабинета доктора, читает старый журнал, а где-то рядом звонит телефон.

— Это ваша мать, — сообщает ей доктор, вынимая телефонный аппарат из своей большой черной докторской сумки и подавая его ей.

— Мама, ты где? — спрашивает Джесс. — Доктор ждет тебя.

— Встретимся в здании Джона Хэнкока через пятнадцать минут. Я все объясню при встрече.

Вдруг Джесс стоит на площадке перед лифтами, она без конца нажимает на кнопку, но лифт не приходит. Она находит лестницу, сбегает вниз с седьмого этажа, но обнаруживает, что дверь на улицу заперта на замок. Она толкает ее, тянет, умоляет, кричит. Дверь не поддается.

В следующее мгновение она оказывается перед Художественным институтом на проспекте Мичиган; отраженные от тротуара солнечные лучи слепят ей глаза.

— Заходите, — кричит ей с верхней ступеньки массивного здания женщина с золотисто-каштановыми волосами и серыми глазами. — Экскурсия сейчас начнется, вы заставляете всех ждать.

— Я действительно не могу оставаться здесь, — объясняет она толпе — все лица слились в пятно из карих глаз и красных губ. Группа задержалась на несколько минут перед шедевром Сора «Воскресный полдень на Гран Жатте».

— Давай играть в соединение точек, — крикнул Дон, когда Джесс оторвалась от группы, выскочила на улицу как раз вовремя, чтобы запрыгнуть на площадку отходившего автобуса. Но автобус пошел не в ту сторону, и она оказалась на станции Юнион. Она помахала, остановила такси, но водитель неправильно понял адрес и привез ее на Рузвельт-роуд.

Он уже поджидал ее, когда она вышла из такси, — черная фигура без лица, застывшая у дороги. Джесс тут же бросилась обратно к машине, но такси уже исчезло. Фигура в черном медленно двинулась в ее сторону.

Смерть, поняла Джесс, кинувшись на середину дороги.

— Помогите! — закричала она.

Тень Смерти легко скользила за ее спиной, когда она взбегала по ступенькам родительского дома. Рывком раскрыла наружную дверь из сетки, захлопнула ее за собой, отчаянно пытаясь задвинуть засов. Когда рука Смерти уже протянулась к двери, лицо осветилось…

Рик Фергюсон!

— Нет! — вскрикнула Джесс, дернувшись на кровати; сердце ее колотилось в груди, простыни намокли от пота.

Неудивительно, что он показался ей таким знакомым, рассуждала она, подтянув колени к подбородку и всхлипывая; легкие болезненно ощущали каждый вдох, как будто кто-то затеял игру в мяч на ее груди. Плод ее самого мрачного воображения, он в буквальном смысле материализовался из ее грез и вошел в жизнь. Кошмары, которые раньше мучили ее, вернулись, и смутная фигура обрела конкретное имя — Рик Фергюсон.

Джесс сбросила с себя влажные простыни и с трудом поднялась на ноги, чувствуя, как они подкашиваются. Она рухнула на пол, ловя ртом воздух, опасаясь, что ее вырвет.

— О Господи! — пробормотала она, потом, обращаясь к чувству паники как к одушевленному предмету: — Пожалуйста, прекрати. Уходи прочь!

Она потянулась к белой китайской лампе на ночном столике, стоявшем возле кровати, и щелкнула выключателем. Комната осветилась — мягкий персиковый цвет с оттенками серого и голубого, двуспальная кровать, индийский хлопчатобумажный ковер, белое кресло-качалка, на котором висела ее одежда на следующий день, комод, небольшое зеркало, плакатная репродукция картины Ники де Сент-Фаль, еще одна Анри Матисса. Она попыталась привести себя в нормальное состояние, сосредоточив внимание на строении дощечек паркета из светлого дуба, на швах бледно-персиковых занавесок, на белом одеяле, на размерах высокого потолка. Один из приятных моментов проживания в старых кирпичных домах, напомнила она себе, заключался в высоких потолках. Такого не встретишь в современных высотных домах из стекла.

Это не помогло. Ее сердце продолжало лихорадочно стучать, а в горле образовался комок. Она снова попыталась подняться на ноги, стояла, покачиваясь, неуклюже двинулась, чуть не падая, к крохотной ванной, которую хозяин со смехом назвал еще одной комнатой, когда она въехала сюда сразу после развода. Она открыла кран и обмыла холодной водой лицо и плечи. Вода затекла под ее розовую комбинацию, смочив ее грудь и живот.

Джесс присела на край ванны и стала смотреть на унитаз. Ничего не было более противного, чем рвота. Она с ужасом думала о рвоте с того самого дня в детстве, когда объелась сладостей и мороженого на дне рождения Алисой Николь. Каждый вечер она спрашивала потом перед сном мать: «Я буду хорошо себя чувствовать?» — И каждый вечер мать ей терпеливо отвечала: «Да, ты будешь чувствовать себя хорошо». — «Ты обещаешь?» — настаивала девочка. «Обещаю», — следовал немедленный ответ.

Какая ирония, что именно мать, а не ребенок, подвергалась опасности.

И вот теперь вернулись кошмары, которые преследовали ее после исчезновения матери, так же как спертое дыхание, дрожь в руках, парализующий непонятный ужас, который пронизывал все фибры ее существа. Это несправедливо, думала Джесс, склонившись над чашей унитаза, скрежеща зубами при мысли о том, что может последовать, прижав руку к груди, которую вновь и вновь прорезала боль, как будто ее касалось тупое лезвие длинного ножа.

Она может позвонить Дону, думала она. Он всегда знает, что надо делать. Сколько раз по ночам он прижимал ее, трясущуюся, к себе, нежно поглаживая руками ее влажные волосы, отодвигая их со лба, заключив ее в объятия своих больших рук, успокаивая ее, как это делала мать, говоря, что все в порядке. Да, она может позвонить Дону. Он ей поможет. Он точно знает, что ей надо делать.

Джесс с трудом вернулась в спальню, примостилась кое-как на краешке кровати, потянулась к трубке телефона, но передумала. Она знала, что ей надо только позвонить Дону, и он тут же ринется к ней, бросит все дела и всех людей, помчится к ней, будет рядом с ней столько, сколько ей нужно. Она знала, что Дон все еще любит ее, не перестал любить. Она знала все это и именно поэтому понимала, что не может позвонить ему.

Теперь он связан с кем-то еще. Триш, повторила она, обдумывая про себя это имя. Возможно, сокращенное от Патриции. Триш со злым смехом. С очень злым смехом, сказал он, и она припомнила гордый огонек в его глазах. Неужели возможность того, что она может потерять Дона, уступить его другой женщине, оказалась достаточной, чтобы ускорить приступ ее беспокойства?

Приступ прошел, вдруг сообразила она. Ее сердце больше не стучало учащенно, дыхание стало нормальным, испарина, прошла. Она откинулась навзничь на подушку, наслаждаясь возвратившимся ощущением здоровья. К своему удивлению, она ощутила чувство голода.

Джесс зашагала по темному проходу на кухню, направляясь прямо к холодильнику. Открыла его, отпрянув от вспышки яркого света. Вынула коробку замороженной пиццы, разорвала целлофановый пакет вокруг одного из кусков и сунула застывший диск в микроволновую духовку, которая находилась на краю стойки. Нажала нужные кнопки и стала прислушиваться к слабому жужжанию микроволн, навалившихся на замороженную добычу. Она позаботилась о том, чтобы не стоять вплотную к духовке.

Дон предупредил ее, что нельзя стоять рядом с духовкой, когда она включена. Несомненно, эти аппараты совершенно безопасны, убеждала она себя. Но все равно, зачем рисковать? — последовала немедленная отповедь самовнушению. Возможно, он был прав, решила она, начав принимать меры предосторожности без напоминаний. Разве узнаешь, какие вредные лучи могут быть вокруг нас, поджидают случая наброситься на более крупную дичь.

Джесс наблюдала, как таймер отсчитывал секунды, потом вызывающе приблизилась к духовке.

— Попробуйте, достаньте меня! — дерзко крикнула она и засмеялась, почувствовав, как закружилась голова. Неужели она в самом деле стояла в своей крохотной кухне в три часа утра и бросала дерзкий вызов своей микроволновой духовке?

Таймер дзинькнул пять раз, сообщая, что пицца готова. Джесс осторожно взяла горячий пирог и понесла в большую комнату, служившую гостиной и столовой одновременно. Ей нравилась ее квартира, она приглянулась ей с первого взгляда, когда поднявшись пешком по лестнице на третий этаж, Джесс переступила порог. Квартира изобиловала любопытными углами. Углубленное окно с фонарем на западной стороне выходило на улицу Орчард, всего в полутора кварталах от того места, где она жила в детстве. Она была совсем непохожа на шикарную квартиру с тремя спальнями на Лейк-Шор-Драйв, в которой она жила с Доном.

Больше всего ей не хватало общения, кого-то, с кем можно поговорить, с кем можно побыть, к кому прижаться в конце дня, с кем приятно было делиться серьезными мыслями, мелкими успехами, суетными заботами. Было уютно чувствовать себя частью семейной пары, быть частью безопасного сочетания Джесс-и-Донн.

Джесс включила стереосистему, размещенную у стены напротив старой бархатной тахты, которую она купила в комиссионном магазине на проспекте Эрмитаж, и слушала наполнившую всю комнату невыразимо прекрасную музыку концерта для скрипки и фортепиано Сезара Франка. А рядом с ней ее кенар, клетка которого закрыта на ночь, начал петь. Джесс поуютнее устроилась на мягких складках бархатной тахты, внимая милым звукам в темноте и кушая пиццу.

* * *

— Дамы и господа присяжные заседатели, приняли ли вы решение? — спросил судья, и Джесс почувствовала прилив сил. Прошли почти сутки с тех пор, как она произнесла свою заключительную речь. Присяжные прозаседали почти восемь часов, прежде чем убедились, что сразу консенсуса достичь не удалось.

Они возобновили свое обсуждение сегодня в восемь утра. И удивительно, что уже через час они приняли решение.

Старший группы присяжных сказал: «Да, мы вынесли решение», и судья велел подсудимому встать. Джесс слушала, затаив дыхание, торжественные слова старшего заседателя:

— Мы, присяжные заседатели, находим подсудимого Дугласа Филлипса… невиновным.

Невиновен!

Джесс ощутила булавочный укол в боку, почувствовала, что ей начинает не хватать воздуха.

Невиновен!

— Господи, они не поверили мне, — прошептала рядом с ней Эрика Барановски.

Невиновен!

Дуглас Филлипс обнял своего адвоката. Розмари Мишо взглянула на Джесс с победоносной улыбкой.

Невиновен!

— Проклятье! — воскликнул Нейл Стрейхорн. — Честно говоря, я надеялся на успех.

Невиновен!

— Что же это за правосудие? — спросила Эрика Барановски, ее голос зазвучал громче от чувства негодования. — Человек признался, что держал нож у моего горла, Господи помилуй, а присяжные объявляют его невиновным?

Джесс могла только кивнуть. Она слишком долго была частицей системы правосудия, чтобы питать какие-то иллюзии о так называемой справедливости. Концепция вины относительна, как вопрос о привидениях и тенях. Так же, как и представление о красоте, все зависит от восприятия конкретного человека. Так же, как истину, это понятие можно толковать по-разному.

— Что же мне делать? — спросила Эрика Барановски. — Я потеряла работу, ухажера, уважение к себе. Что же мне теперь делать? — Она не стала дожидаться ответа и покинула зал суда, прежде чем Джесс могла придумать подходящий ответ.

Что она могла сказать? Не волнуйтесь, завтра наступит другой день? Утро вечера мудренее? Самое темное время суток наступает перед рассветом? Или все возвращается на круги своя? Судьба накажет его? Что суждено — того не миновать? Конечно, всегда бывают неудачи, в другой раз повезет, судьба поможет тем, кто позаботится о себе. А для дополнительного утешения — время лучший лекарь, вы поступили правильно, некоторое время вы будете болезненно воспринимать это, но жизнь не стоит на месте.

Вот суть всего, подумала она. Вековая мудрость, выраженная в нескольких словах: жизнь не стоит на месте.

Джесс собрала бумаги, глядя, как защитник пожимала руку каждому присяжному заседателю в отдельности. Присяжные старательно избегали ее взгляда, выходя через несколько минут из зала, женщина-присяжный заседатель с умным лицом и мягкими серыми глазами оказалась единственной, которая попрощалась с Джесс. Джесс кивнула ей в ответ, задаваясь вопросом, какую роль она сыграла в окончательном решении присяжных. Была ли она все время убеждена в невиновности Дугласа Филлипса, или именно из-за нее так затянулось обсуждение, потому что она категорически выступала за приговор о виновности и уступила только потому, что ее упрямство может сорвать единодушное принятие решения присяжными заседателями? Или она сидела там и нетерпеливо постукивала носком туфли в ожидании того момента, пока другие образумятся и согласятся с ней?

Невиновен!

— Вы хотите поговорить об этом? — спросил Нейл.

Джесс покачала головой, не зная, рассержена ли она больше или огорчена. Позже времени будет хоть отбавляй для анализа и обсуждения, можно ли было что-то сделать иначе. В данный момент никто ничего сделать не мог. Дело было закончено. Она не могла изменить факты. И такой факт, о котором ясно сказал Грег Оливер день назад, что ни одна группа присяжных заседателей во всей стране не осудит мужчину за изнасилование, если на женщине не было трусов.

Джесс знала, что ей не хочется возвращаться на работу. Помимо неприятной необходимости признать выдающуюся сообразительность Грега Оливера, ей нужно как-то примириться с решением присяжных заседателей, перед тем как заняться другими делами. Нужно было время, чтобы побороть раздражение и разочарование. Примириться с поражением. Нужно было время, чтобы психологически подготовиться к следующему делу.

В конечном счете в этом заключалась самая большая правда американской системы правосудия: жизнь каждого человека является еще одним персональным делом.

Джесс оказалась на проспекте Калифорния, не помня, как она вышла из здания суда. На нее было непохоже, чтобы она точно не знала, что делает, подумала она, чувствуя, как ее пробирает холод даже через двойной твидовый жакет. Сотрудники метеоцентра все еще предсказывали возможность снегопада. Предсказывать возможность, мысленно повторяла она, находя интересной такую концепцию. Она потуже запахнула свой жакет и прибавила шагу.

— Я все равно что голая, — произнесла она вслух, зная, что никто не обратит внимания. Просто еще один срыв системы правосудия, подумала Джесс, и под влиянием мимолетного импульса села на шестидесятый автобус, который шел в центр Чикаго.

«Что я делаю?» — пробормотала она про себя, садясь недалеко от шофера. На нее было непохоже поступать, повинуясь импульсу. Порывы — это удел тех, кто не контролирует свои действия, размышляла она, закрыв глаза. Ровный рокот мотора отдавался в ней вибрацией.

Джесс не знала, как долго ехал автобус, перед тем как открыла глаза. Как не знала и то, когда впервые поняла, что женщина-присяжный заседатель с золотисто-каштановыми волосами и мягкими серыми глазами сидела в задней части автобуса. И совсем не была уверена, когда именно она решила последовать за этой женщиной. Конечно, это совсем не было связано с сознательным расчетом. И все же именно это она делала полчаса спустя, выйдя из автобуса чуть позже женщины, следуя за ней на проспект Мичиган, следя за ней с расстояния, может быть, двадцати шагов. С какой стати она так поступает?

Пройдя несколько кварталов по проспекту Мичиган, женщина остановилась у витрины ювелирного магазина. То же самое сделала Джесс, смотря невидящими глазами на драгоценные камни и золотые браслеты, видя свое подергивающееся чудаковатое отражение в стекле, как будто это отражение пыталось разглядеть, кто она такая. Она никогда не заходила в ювелирный магазин. Простенькое золотое обручальное кольцо было единственной драгоценностью, которую она когда-либо носила. Дон перестал покупать ей дорогие безделушки во время их совместной жизни, когда обнаружил, что они задвигаются в задний ящик комода. Она объяснила ему, что это не ее стиль. Она всегда ощущала себя маленькой девочкой, которая играет в одевание маминых вещей.

«Ее мать», — подумала она, когда женщина-присяжный заседатель двинулась дальше. Как могла она вообразить, даже на секунду, что эта женщина была чем-то похожа на ее мать? Эта женщина была примерно пяти футов и пяти дюймов роста и весила около 140 фунтов. А ее мать была почти на четыре дюйма выше и на десять фунтов тяжелее. Не говоря уже о различиях в цвете глаз и волос или в количестве употребляемой ими косметики, размышляла Джесс, убежденная, что ее мать никогда бы не стала мазать губы такой розовой губной помадой или применять такие яркие румяна. В отличие от ее матери эта женщина выглядела кокетливо и неуверенно, ее обильная косметика маскировала следы, оставленные на ней временем. Нет, между этими двумя женщинами не было ничего общего.

Женщина-присяжный заседатель остановилась у витрины другого магазина, и Джесс пришлось разглядывать уродливый набор кожаных сумок и коробок. Зайдет ли женщина в магазин? Сделает ли себе небольшое удовольствие? Как награду за хорошо выполненную работу? А почему бы и нет, подумала Джесс, осторожно поворачивая голову в сторону, когда женщина отворила дверь и вошла внутрь магазина.

Надо ли ей войти, думала Джесс, решив, что ей бы пригодился новый атташе-кейс: старый очень износился. Его ей купил Дон, когда она закончила юридический колледж, и, в отличие от своих ювелирных покупок, тут он не мог пожаловаться, что его подарком редко пользовались. Когда-то блестящая черная кожа теперь поцарапалась и запачкалась, швы протерлись, молния застревала на какой-то бахроме внутри. Может быть, пришло время выбросить старый и купить новый. Раз и навсегда порвать связи с прошлым.

Женщина вышла из магазина, держа в руке лишь коричневую сумочку, с которой вошла туда. Она подняла воротник темно-зеленого пальто, укрыв подбородок, и засунула в карманы руки в перчатках. Джесс, которая шла немного поодаль, поступила так же.

Они перешли мост через реку Чикаго, с одной стороны которой высилось здание «Рингли», с другой — башня газеты «Трибюн». Центр Чикаго отличался богатством архитектурных ансамблей, хвастливыми небоскребами вроде «Майс ван дер Ро», «Гельмут Ян» и «Брюс Грэм». Джесс частенько подумывала о том, чтобы совершить прогулку на экскурсионном катере вдоль озера Мичиган и по реке Чикаго. Но все как-то не получалось.

Женщина прошла немного, потом резко остановилась и обернулась.

— Почему вы меня преследуете? — сердито спросила она, нервно постукивая пальцами по рукаву своего пальто подобно тому, как спрашивает школьная учительница посыльного мальчика.

Джесс почувствовала себя маленькой девочкой, которая, к своему ужасу, должна отчитаться за свою проделку.

— Извините, — пробормотала она, опять соображая, что же она такое делает. — Я не собиралась…

— Я заметила вас в автобусе, но не придала этому значения, — заявила явно возбужденная женщина. — Потом увидела вас у ювелирного магазина, но подумала: что же, всякий имеет право заглядывать в ту же витрину. Я сочла, что это просто совпадение. Но когда вы оказались рядом и возле магазина кожизделий, я поняла, что вы следите за мной. Почему? Что вам нужно?

— Мне ничего не нужно. Честно. И я не следила за вами.

Женщина недоверчиво и вызывающе прищурилась, глядя на Джесс.

— Я… я не знаю, почему я пошла за вами, — призналась Джесс после некоторой паузы. Она не могла припомнить случая, когда чувствовала себя так глупо.

— Знаете, это произошло не из-за вас, — прервала молчание женщина, несколько расслабившись. — Может быть, вы это хотели узнать? Это было не из-за того, что вы сделали или сказали.

— Прошу прощения?

— Мы сочли, что вы — замечательный человек, — продолжила она. — Присяжные заседатели… мы нашли прекрасным то, что вы сказали, что отсутствие здравого смысла не является оправданием для отсутствия элементарной порядочности. Вот так мы это восприняли. Мы долго спорили об этом. Очень бурно.

— Но вы не согласились с этим, — возразила Джесс, удивленная тем, как сильно ей хотелось понять, почему присяжные заседатели приняли такое решение.

Женщина посмотрела в сторону.

— Это решение далось нам нелегко. Мы поступили так, как нам казалось справедливым. Мы знали, что мистер Филлипс поступил неправильно, но в конечном счете сочли, что сажать человека в тюрьму на много лет, лишать его работы и средств к существованию… за ошибку в суждении, как вы сказали…

— Я не говорила о неправильном суждении обвиняемого! — Джесс услышала нотки ужаса в своем голосе: почему они поняли так превратно?

— Да, мы знали об этом, — быстро пояснила женщина. — Мы просто подумали, что такое соображение распространяется на обе стороны.

Великолепно, подумала Джесс, вдохнув холодного воздуха и затрудняясь оценить иронию ситуации, а тем более выразить охватившее ее чувства.

— Нам понравились ваши костюмчики, — продолжала женщина, как будто стараясь подбодрить ее.

— Мои костюмчики?

— Да. Особенно серенький. Одна из женщин заметила, что хочет спросить вас, где вы его купили.

— Вы смотрели, как я одета?

— Внешний вид очень важен, — ответила женщина. — Именно это я постоянно твержу своим дочерям. Первое впечатление, и все такое. — Она протянула руку и похлопала Джесс по руке. — Вы производите очень хорошее впечатление, дорогая.

Джесс не знала, сделать ли ей реверанс или взвыть. Она почувствовала, как громко забилось сердце под твидовым жакетом.

— Как бы там ни было, — продолжала утешать ее женщина, — вы отлично поработали.

Разве может человек с такими умными глазами оказаться таким глупым, спросила себя Джесс, у которой просто перехватило дыхание.

— Мне, правда, пора идти, — заметила женщина, которая явно почувствовала неловкость от молчания Джесс. Она уже сделала несколько шагов, но остановилась. — С вами все в порядке? Вы выглядите довольно бледной.

Джесс хотела что-то сказать, но лишь кивнула, заставив свои губы сложиться в подобие, как она надеялась, улыбки. Женщина ответила улыбкой и быстро зашагала вдоль улицы, несколько раз бросив через плечо быстрый взгляд в сторону, где все еще стояла Джесс. Видимо, она хочет убедиться, что я не преследую, думала Джесс, опять стараясь понять, что за странное состояние овладело ей. Зачем она шла по пятам этой женщины? Что она делала в настоящий момент?

Джесс сообразила, что у нее опять начинается проклятый приступ паники.

— О Господи! — простонала она, борясь с беспокойством, которое наполняло голову всякой чепухой и делало ноги свинцовыми. — Это смехотворно! Что я собираюсь делать?

Джесс почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Она гневно смахнула их. «Не верю, чтобы я могла заплакать прямо посреди этого проклятого проспекта Мичиган, — бранила она себя. — Не верю, чтобы я могла разговаривать сама с собой прямо на этом треклятом проспекте Мичиган!» В отличие от продавцов наркотиков и ненормальных на проспекте Калифорния, состоятельные покупатели на проспекте Мичиган вполне могли обратить на нее внимание, хотя делать тоже ничего не стали бы.

Она с трудом подошла к ближайшей автобусной остановке, прислонилась к стенке навеса. Джесс не поддастся этому, сердито думала она. Она не позволит, чтобы ее изводили эти дурацкие приступы.

«Думай о приятном, — посоветовала она себе. — Думай о массаже, об отдыхе на Гавайях. Думай о своих крошечных племянницах». Она представила себе, как к ее холодным щекам прильнули их нежные головки, и тут вспомнила, что ее ждут на обед в доме сестры в шесть часов.

Но как она может поехать на обед к сестре? Что, если приступ беспокойства еще не прошел? Что, если у нее случится еще один на глазах у всех? Разве она может заставить нервничать своих самых близких и любимых?

Морин непременно спросит, зачем существует семья.

Джесс почувствовала, как к горлу поднялся комок. Господи, неужели ее вытошнит? Прямо посреди проклятого проспекта Мичиган? Она сосчитала до десяти, потом до двадцати, быстро сделала глотательное движение, раз, два, три раза, наконец чувство тошноты прошло. «Дыши глубоко», — бывало, говорил ей Дон. Она так и делала, заполняла легкие воздухом, стараясь не согнуться от боли.

Никто не заметил ее страданий. Пешеходы продолжали идти мимо, один даже спросил у нее, который час. В общем-то не так уж все и отличается от проспекта Калифорния, подумала она, когда возле нее остановился автобус и раскрыл двери. Вышли несколько человек и прошли мимо, как будто ее и не было. Водитель подождал несколько секунд, чтобы она вошла в автобус, и пожал плечами, когда она этого не сделала. Двери захлопнулись, и автобус отъехал. Джесс ощутила ток горячих выхлопных газов от автобуса на своем лице. Газ залезал в глаза и ноздри. Ей показалось это удивительно успокаивающим.

Вскоре ее дыхание пришло в норму. Она почувствовала, как загорелись щеки, состояние паралича проходило. «Теперь ты в порядке, — сказала Джесс себе, переступив с ноги на ногу и сходя с тротуара на мостовую, будто опускаясь в очень горячую ванную. — Теперь все в порядке. Все прошло».

Неожиданно вынырнула машина.

Все случилось так быстро, так неожиданно, что в момент приступа, у Джесс возникло странное ощущение, что это происходит с кем-то другим. Сама же она находилась вне своего тела, наблюдая за происшествием вместе с дюжиной зевак, которые быстро столпились вокруг. Джесс почувствовала рядом с собой порыв ветра, увидела, как ее тело вращается, словно волчок, отметила мысленно белый «крайслер», который исчез за поворотом. Только тогда ее мысли возвратились к своему телу, опустившемуся на колени на край мостовой. Только тут она ощутила жгучую боль в коленях и ладонях. Только тут она услышала голоса:

— Как вы?

— Бог мой, я думал вам наверняка каюк!

— Он чуть не наехал на вас! Промахнулся всего на пару дюймов!

— Все в порядке, — сказал кто-то, и Джесс узнала свой собственный голос. — Думаю, я проявила неосторожность. — Она тут же спросила себя, почему принимает на себя вину за то, в чем она явно не виновата. Ее чуть не сбил маньяк в белом «крайслере», который не только не остановился, но даже прибавил газу. Она ободрала руки и поцарапала ноги, когда упала на мостовую. Твидовый костюм залепила грязь. Ее колготки на коленках превратились в клочья. И она чувствовала себя виновной за случившееся. — Я, должно быть, размечталась, — произнесла она извиняющимся тоном поднимаясь на нетвердые ноги. Но теперь все нормально. Теперь все будет в порядке.

— Все будет в порядке, — повторила она и захромала к противоположному углу улицы. Там она остановила такси и села в машину. — Все будет в порядке…

Глава 4

Джесс въехала на своем красном «мустанге» на парковочную площадку большого белого деревянного дома сестры, расположенного на Шератон-роуд в Эванстоне, ровно без трех минут шесть. «Все будет в порядке», — повторила она еще раз про себя, выключая мотор и собирая пакеты с покупками, вином и подарками, которые лежали на заднем сиденье. «Будь спокойна, хладнокровна, не позволяй Барри втягивать себя в глупые споры, — продолжала она, вылезая из машины и направляясь по бетонной дорожке к большой стеклянной двери. — Все будет в порядке». Дверь раскрылась, прежде чем она успела нажать кнопку звонка.

— Джесс! — гаркнул Барри, его голос покатился по обсаженной деревьями улице, как порыв ветра. Под ногами у нее шуршали засохшие листья. — Как всегда, точно вовремя.

— Как поживаешь, Барри? — Джесс шагнула в прихожую, отделанную кремовыми панелями под мрамор.

— Лучше всех! — выпалил он. Барри всегда отвечал «лучше всех». — А как ты?

— У меня все в порядке. — Она глубоко вздохнула, протянула ему бутылку вина. — Это из Чили. Продавец винного магазина сказал, что оно хорошего качества.

Барри явно скептически начал рассматривать этикетку.

— Ну что же, спасибо, впрочем, я надеюсь, что ты не будешь возражать, если мы сохраним эту бутылку до следующего раза. Я уже охлаждаю дорогое французское вино. Разреши помочь тебе снять пальто.

— Не беспокойся, Барри. Думаю, я сумею сама справиться с этим делом.

— Ну тогда хотя бы разреши мне повесить его.

Джесс решила не играть с Барри в «тяни-толкай» из-за пальто.

— Морин наверху?

— Она укладывает близнецов. — Он повесил ее пальто в шкаф и повел в гостиную розовато-светлых тонов, красиво контрастирующую с черным роялем, который занимал значительную часть комнаты, хотя никто на нем не играл, и, черным мраморным камином, в котором уже полыхало пламя.

— Я поднимусь и поздороваюсь. Малышам я кое-что купила. — Джесс кивком показала на фирменный пакет детского магазина «Маршалл Филд», который держала в руке.

— Скоро они опять проснутся. Тогда ты им и отдашь подарки.

— Джесс, это ты? — послышалось со второго этажа.

— Я поднимаюсь, — отозвалась Джесс, двинувшись к центру гостиной.

— Не смей этого делать, — предупредила ее Морин. — Я их только что угомонила. Оставайся внизу и разговаривай с Барри. Я спущусь через пару минут.

— Она спустится через пару минут, — повторил, как попугай, Барри. — Что ты на это скажешь? Как думаешь, сможешь ты потратить пару минут на разговор со своим свояком?

Джесс улыбнулась и села в одно из белых кресел напротив Барри, который примостился на краешке тахты розового цвета. Он всегда был готов к наставлениям. «Видно, собирается начать свои придирки», — подумала Джесс, соображая, почему она не могла найти общего языка с Барри. Что такое было в этом мужчине? Почему он всегда раздражал ее? — удивлялась она. Его прозрачные голубые глаза следили за каждым ее жестом. Он не был ни уродом, ни глупцом и не безнадежно противным. Почему она воспринимала его только в отрицательном свете? Несомненно, в этом мужчине были и какие-то положительные качества. Она пыталась наладить с ним хорошие отношения. Когда он женился на ее сестре шесть лет назад, Джесс считала, что ей понравится любой человек, который осчастливит ее сестру. Но она ошиблась.

Может быть, ей не нравился трусливый способ скрывать появившуюся лысину, когда он начал зачесывать свои поредевшие волосы с одной стороны головы на другую. Или тот факт, что его ногти были ухожены лучше, чем ее собственные, или его хвастовство, что он чистит зубы после каждого приема пищи. А может быть, это шло от его привычки надевать рубашку и галстук, даже когда он облачался в домашнюю шерстяную кофту, как сегодня.

Скорее всего дело было в плохо скрываемом шовинизме его высказываний, решила она, его снисходительный, наплевательский тон. Он никогда не признавался, что неправ. Или, возможно, тот факт, что он женился на способной молодой выпускнице Гарвардской школы бизнеса и превратил ее в существо, которое интересовалось только уборкой своего дома и рождением детей и у которого не оставалось времени, чтобы вернуться к своей профессии. Что бы подумала об этом мама?

— Ты хорошо выглядишь, — сказал Барри. — Очень симпатичный свитер. Тебе почаще надо надевать голубое.

— Свитер зеленого цвета.

— Зеленого? Нет, он голубой.

Неужели они действительно спорят о цвете ее свитера?

— Можем ли мы сойтись на бирюзовом? — спросила она.

Барри скептически покачал головой.

— Он голубой, — упрямо повторил он, глядя на пламя. Барри всегда умело растапливал камин.

Джесс глубоко вздохнула.

— Итак, Барри, как идут дела?

Он отмахнулся от этого вопроса.

— На самом деле тебя не интересуют мои дела.

— Ты так считаешь?

— А разве это не так?

— Барри, я задала тебе простой вопрос. Если усложнять дело, тогда…

— Дела идут отлично. Великолепно. Лучше не может быть.

— Очень хорошо.

— Не очень хорошо, — засмеялся он, — а потрясающе. Лучше и быть не может.

— Лучше и быть не может, — повторила Джесс, глядя на лестницу. Что же задерживает ее сестру?

— И действительно, — добавил Барри, — сегодня мне выдался захватывающий день.

— Что же в нем было захватывающего? — спросила Джесс.

— Я переманил очень важного клиента у своего бывшего партнера, — с удовольствием хихикнул Барри. — Этот сукин сын и не подозревал, что так случится.

— Я думала, что вы дружили.

— Он тоже так думал, — его хихиканье переросло в смех. — Этот малый считает, что может меня надуть и это ему сойдет. — Он постучал кончиком пальца по голове. — Я не забываю таких вещей. Заставляю поплатиться.

— Ты заставляешь поплатиться, — повторила Джесс.

— Но незаконного я ничего не делаю, — подмигнул он ей. — Кстати, сегодня после обеда я узнал кое-что о новом индивидуальном пенсионном счете. Думаю, что тебе надо познакомиться с этим. Если хочешь, могу прислать тебе эту информацию.

— Конечно, — сказала Джесс. — Это было бы великолепно.

— Думаю, стоит сказать об этом и вашему отцу.

Они оба взглянули на часы. Почему задерживался отец? Он же знает, как она беспокоится, когда он опаздывает.

— Как прошел сегодняшний день у тебя? — спросил Барри, делая вид, что интересуется ее делами.

— Он мог бы быть и лучше, — ответила Джесс с горькой иронией, воспользовавшись словами Барри, и не удивилась, когда он этого не заметил. «Я проиграла дело, которое отчаянно старалась выиграть, меня охватил приступ беспокойства прямо на проспекте Мичиган и чуть не сбила машина водителя, который не остановился, но зато женщине понравился мой костюм, поэтому день нельзя считать полностью пропавшим», — молча размышляла она.

— Не знаю, как тебе это не надоест, — произнес между тем Барри.

— Что не надоест?

— День за днем возиться с этими подонками, — сжато пояснил он.

— Я — человек, который сажает этих подонков за решетку, — сказала она.

— Когда ты выигрываешь процесс.

— Когда я его выигрываю, — с грустью повторила она.

— Должен признаться, Джесс, — произнес он, вскакивая со своего места, — не думал, что ты так долго проторчишь на этой работе. Что хочешь выпить? — Он связал два последних предложения, как будто одно естественно вытекало из другого.

— Что ты имеешь в виду?

— Я спрашиваю, хочешь ли ты вина или чего-нибудь покрепче?

— Почему ты считаешь, что я торчу не на своей работе? — спросила Джесс, искренне удивившись его замечанию.

Он покачал головой.

— Не знаю. Мне казалось, что за это время ты подберешь себе что-нибудь более доходное. Понимаешь, с твоими данными ты могла бы пойти далеко.

— Я пошла. Далеко.

Джесс заметила замешательство в глазах Барри. Ясно, что выбор ею профессии был выше его понимания.

— Итак, что тебе дать выпить? — снова спросил он.

— Кока вполне меня устроит.

Наступило некоторое молчание.

— Мы перестали покупать безалкогольные напитки, — сообщил он. — Решили, что если у нас в доме не будет всяких там лимонадов, то у Тайлера не будет появляться искушения. Кстати, эти напитки пьешь только ты.

Теперь наступила очередь Джесс почувствовать смущение.

С лестницы донесся топот: кто-то спускался со второго этажа в прихожую. И тут Джесс увидела целую копну темных волос, огромные голубые глаза и маленькие ручонки, которые, приветствуя ее, быстро махали в воздухе. В следующее мгновение по светло-розовому ковру пробежал трехлетний племянник Джесс и бросился к ней на руки.

— Ты купила мне подарок? — спросил он вместо приветствия.

— Разве иначе бывает? — Джесс полезла в пакет магазина «Маршалл Филд», стараясь не замечать, что на племяннике была надета рубашка с галстуком, как на его папе.

— Минуточку, — быстро сказал Барри строгим голосом. — Мы не получаем подарков, пока как следует не поздороваемся. «Здравствуйте, тетушка Джесс», — подсказал он.

Тайлер ничего не ответил. Не обращая внимания на отца мальчика, Джесс вынула из пакета игрушечный самолет и положила в протянутые ручки племянника.

— Ох ты! — Тайлер спрыгнул с ее колена на пол, внимательно изучая со всех сторон самолет.

— Что надо сказать? — Барри опять придал своему голосу строгость. — Нам надо сказать: «Спасибо, тетушка Джесс».

— Ничего, Барри, — обратилась к нему Джесс. — Он может поблагодарить меня позже.

Барри взглянул так, будто воротник рубашки под его шелковым галстуком сел сразу на два размера.

— Мне не нравятся твои попытки подорвать мой авторитет, — сказал он.

— Мои попытки что сделать? — спросила Джесс. Она явно что-то недопоняла.

— Ты слышала меня. И не смотри на меня такими невинными глазами. Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

Счастливый Тайлер пробежал между отцом и теткой, послав свой новый самолет в пике над самым полом, не замечая напряженности ситуации.

Ни Барри, ни Джесс не сдвинулись с места. Оба стояли, как вкопанные — Барри у тахты, Джесс возле кресла, — как будто ждали, что что-то произойдет, кто-то вмешается.

— Не звонят ли в дверь, или мне показалось? — спросила Джесс, довольная тем, что на лице Барри появилось нечто похожее на улыбку. Если и возникнет спор, а между Барри и ею он всегда возникает, когда они собираются вместе, то это будет не по ее вине. Она дала себе в этом слово во время тех тридцати минут, которые потратила на поездку от своего дома до респектабельного пригородного района.

— Очень хорошо, — произнесла Морин, неожиданно появляясь в дверях. — Похоже, вы ладите.

Барри тут же подскочил к жене, поцеловав ее в щеку.

— Нас трудно поссорить, — заверил он ее.

Морин обворожительно улыбнулась, посмотрев на мужа и сестру. Несмотря на то что она, наверное, сильно устала, Морин вся сияла в своей белой кофточке и черных шерстяных брюках. Ее фигура почти полностью восстановилась, отметила про себя Джесс, гадая, не уговорил ли Барри свою жену возобновить регулярную физзарядку. Как будто уборки в большом доме и ухода за тремя малолетними детьми было ей недостаточно.

— Ты выглядишь великолепно, — сказала Джесс совершенно искренне.

— А ты выглядишь уставшей, — заметила Морин, обняв сестру. — Высыпаешься ли ты?

Джесс пожала плечами, вспомнив свой недавний кошмар.

— Посмотри, что мне дала тетушка Джесс, — выкрикнул Тайлер, сидя на полу и размахивая своим новым самолетом.

— Какая прелесть! Я надеюсь, ты сказал «спасибо».

— Твоя сестра считает необязательным говорить это, — заявил Барри, подходя к стойке домашнего бара и наливая себе шотландского виски с содовой. — Кому что налить?

— Только не мне, — сказала Морин. — Какой красивый свитер, Джесс! Тебе надо почаще надевать голубое. Этот цвет тебе очень идет.

— Свитер зеленый, — поправил Барри, поднимая глаза на свояченицу. — Разве не это ты сказала, Джесс?

— Ну нет, он определенно голубой, — безапелляционно заявила Морин. — Нет вопроса.

— Близнецы заснули? — спросила Джесс.

— Пока что да, но спят они недолго.

— Я кое-что купила им.

— О Джесс, тебе не надо покупать им что-то всякий раз, когда ты к нам приходишь.

— Нет, надо. На что же тогда тетушки?

— Хорошо, спасибо. — Морин взяла из рук Джесс пакет магазина «Маршалл Филд» и заглянула внутрь.

— Это просто детские нагруднички. Мне они показались симпатичными.

— Прелестные! — Морин вытащила небольшие матерчатые ворсистые нагруднички, на которых были нарисованы ярко-красные яблоки и ягоды. — О, взгляни вот на эти! Какие милые, правда, Барри?

Джесс не слышала, что ответил Барри. «Неужели это действительно ее сестра? — задавала она себе вопрос. — Неужели у них одна мать? Неужели женщина, которая закончила с отличием один из лучших колледжей страны, может быть очарована двумя пятидолларовыми фартучками из магазина „Маршалл Филд“? Неужели она действительно может показывать их мужу, ища его одобрения?»

— Так что же произошло сегодня в суде? — спросила Морин, как будто чувствуя, что Джесс не по себе. — Приговор вынесен?

— Неправильный приговор.

— Вы все ожидали этого, правда? — Морин взяла Джесс за руки и повела ее к тахте, не выпуская ее руки из своих, даже когда они обе сели.

— Но я надеялась!

— Борьба, наверное, была жестокая.

— Твоя сестра тоже не отличается мягкостью, — заметил Барри, отпивая коктейль, а потом, не отрывая губ от бокала, почти осушил его. — Разве это не так, Джесс?

— Ты что-то видишь в этом плохое? — в голосе Джесс прозвучало подзадоривание.

— Ничего плохого, пока это ограничивается залом суда.

Не клюй на наживку, предостерегала она себя. Не дай ему задеть себя.

— Понятно, — все же протянула она. — Хорошо быть сильным, когда дерешься за кого-то, а не за себя.

— Кто говорит о том, что тебе надо постоянно драться?

— Не думаю, что Джесс крепкая женщина, — высказала предположение Морин, в тоне ее голоса слышался вопрос.

— Скажи мне, Джесс, — спросил Барри, — почему так получается, что как только женщина получает некоторую власть, она теряет чувство юмора?

— А почему мужчина, когда ему не удается быть забавным, ставит под вопрос чувство юмора женщины? — отпарировала Джесс вопросом.

— Существует большая разница между тем, чтобы быть сильным и быть жестоким, — продолжал Барри, возвращаясь к своей первоначальной мысли и подчеркивая ее кивком головы, как будто это была истина, очевидная для всех. — Мужчина может позволить себе иметь оба этих качества, женщина — нет.

— Джесс, — мягко вмешалась Морин, — ты же знаешь, что Барри просто дразнит тебя.

Джесс вскочила на ноги.

— Ничего себе «дразнит»! Подонок!

Тайлер навострил уши, посмотрев на тетку.

— Пожалуйста, следи за тем, что говоришь, — предостерег Барри.

Его упрек уколол Джесс сильнее, чем если бы она получила пощечину. Она отчаянно надеялась, что не расплачется.

— Значит, мы теперь не выражаемся, правда? — сказала она, чтобы сдержать подступавшие слезы. — Мы не пьем коку и не выражаемся.

Барри посмотрел на жену, поднял руки вверх, как бы сдаваясь.

— Джесс, пожалуйста… — умоляющим голосом произнесла Морин, потянув сестру за руку, стараясь опять усадить ее на тахту.

— Я просто хочу проверить, все ли правила твоего мужа я усвоила. — Джесс злобно смотрела на свояка, который стал теперь спокойным и благоразумным. Он опять вывел ее из состояния равновесия. Джесс злилась на Барри, одновременно стыдясь своего поведения. — Не знаю, как тебе это удается, — пробормотала она подавленно. — Тут нужна особая сноровка.

— Чем ты теперь недовольна? — спросил Барри, в его глазах отразилось подлинное замешательство.

— Недовольна? — вырвалось у Джесс. Она теряла остатки самоконтроля. — Недовольна?

— Тайлер, — обратилась Морин к сыну, потом встала и попыталась мягко вывести сына из комнаты, — почему бы тебе не пойти с новой игрушкой наверх и не поиграть там?

— Я хочу здесь, — запротестовал мальчик.

— Тайлер, отправляйся в свою комнату и играй там, пока мы тебя не позовем к обеду, — приказал отец.

Мальчик тут же послушался.

— Голос хозяина, — прокомментировала Джесс, когда мальчик бегом припустил по лестнице.

— Джесс, пожалуйста, — попросила Морин.

— Я не начинала этого. — Джесс услышала в своем голосе нотки обиженного ребенка, злясь и смущаясь, что они тоже это слышали.

— Неважно, кто начал, — говорила Морин, как бы обращаясь к детям, не глядя ни на сестру, ни на мужа. — Важно прекратить, пока дело не зашло слишком далеко.

— Считай, что все прекращено, — голос Барри заполнил всю комнату.

Джесс промолчала.

— Джесс?

Джесс кивнула, ее голова шла кругом от возмущения и вины. Вина за возмущение, возмущение из-за вины.

— Итак, какой следующий вопрос на повестке обвинителя? — В словах Морин звучала показная веселость, как будто она навещала умирающего в больнице. Ее обычно мягкий голос звучал теперь гораздо пронзительнее. Она опять села на тахту и погладила место возле себя, испытывая возбуждение, граничащее с отчаянием. Ни Джесс, ни Барри не сдвинулись с места.

— Несколько обвинений в распространении наркотиков, которые надеемся передать в суд, — ответила Джесс. — И у меня начинается через неделю еще один процесс по делу об изнасиловании. Да, в понедельник у меня также совещание с адвокатом, который представляет мужчину, застрелившего ушедшую от него жену из самострела. — Джесс потерла переносицу, недовольная слишком официальным звучанием своего голоса.

— Боже мой, из самострела! — содрогнулась Морин. — Какая дикость!

— Ты, наверное, читала об этом в газетах несколько месяцев назад. Об этом писалось на первых страницах.

— Ну, понятно, почему я пропустила это, — предположила Морин. — Теперь я в газетах ничего не читаю, кроме рецептов.

Джесс безуспешно старалась скрыть ужас на своем лице.

— Газеты нагоняют на меня тоску. — Морин наполовину объясняла, наполовину извинялась. — Да и времени на них нет. — Ее голос понизился до шепота.

— Так, что вкусненького ты приготовила сегодня для нас? — Барри сел на тахту рядом с женой и взял ее руки в свои.

Морин сделала глубокий вдох, оторвав глаза от Джесс и смотря прямо перед собой, как будто она что-то читала на воображаемой школьной доске.

— Для начала будет что-то вроде черепашьего супа, потом жареный цыпленок, осыпанный зернами сезама, сочный батат и тушеные овощи, потом зеленый салат с орехами и сыром «горгонзола» и, наконец, мусс из груш с малиновым соусом.

— Звучит фантастически. — Барри еще раз пожал руки жены. — Звучит так, как будто ты это готовила целую неделю.

— Звучит, как будто я с этим возилась больше, чем на самом деле, — скромно отозвалась Морин.

— Не знаю, как это тебе удается, — сказала Джесс, несколько споткнувшись на слове «как», потому что на самом деле она хотела спросить «почему».

— На деле я нахожу это занятие успокаивающим.

— Ты должна попробовать заняться этим, Джесс, — посоветовал Барри.

— Ты должен умять все это, Барри, — предложила, со своей стороны, Джесс.

Опять оба оказались на ногах.

— Ну все! — воскликнул он. — С меня достаточно!

— Ты хватил через край, — заявила Джесс. — В течение долгого времени и все за счет моей сестры.

— Джесс, ты неправа.

— Я неправа, Морин? — Джесс начала расхаживать по комнате. — Что с тобой стряслось? Когда-то ты была ослепительная умная женщина, которая знала содержание газет от корки до корки. А теперь ты видишь в них только рецепты! Господи, ты же могла стать вице-президентом компании! Теперь твой путь только до кухни! Этот мужчина по горло завалил тебя грязной посудой и грязными пеленками, и ты пытаешься убедить меня в том, что тебе это нравится?

— Ей совсем не надо убеждать тебя в чем бы то ни было, — сердито произнес Барри.

— Думаю, что моя сестра вполне способна высказаться самостоятельно. Или здесь появилось еще одно новое правило?

— Которому ты завидуешь.

— Завидую?

— Да, завидуешь. У твоей сестры есть муж и семья, и она счастлива. А что у тебя? Холодильник, набитый замороженной пиццей, и эта чертова канарейка!

— Теперь тебе осталось сказать, что по настоящему-то мне требуется лишь одно — хороший любовник.

— Джесс! — Морин испуганно посмотрела в сторону лестницы, ее глаза наполнились слезами.

— По-настоящему тебя надо было бы отшлепать, — сказал Барри, подходя к роялю возле широкого окна и ударив суставами по клавишам. Раздался неприятный смешанный звук звонких и глухих тонов, который прокатился по всему дому, как пламя, охватившее сухой кустарник. Наверху заплакали близнецы, сначала один, потом другой.

Морин склонила голову на грудь, плача, уткнулась в белый воротник своей блузки. Потом, не глядя ни на Джесс, ни на Барри, вышла из гостиной.

— Черт подери! — прошептала Джесс, ее глаза тоже увлажнились.

— Когда-нибудь ты зайдешь слишком далеко, — спокойно произнес Барри.

— Знаю, — отозвалась Джесс голосом, полным сарказма. — Ты не забываешь обид. Ждешь возможности расквитаться. — В следующее мгновение она уже поднималась по лестнице вслед за сестрой. — Морин, пожалуйста, подожди. Я хочу поговорить с тобой.

— Тебе нечего мне сказать, — отозвалась Морин, отворяя дверь детской комнаты, оклеенной светло-сиреневыми обоями. В нос Джесс бросился сильный запах талька, подобный крепкому наркотику. Она несколько отпрянула, и у нее опять закружилась голова, перед глазами пошли круги. Она прислонилась к притолоке двери, наблюдая, как Морин хлопотала над своими маленькими дочками.

Детские кроватки стояли под прямым углом у противоположной стены. Над ними на ниточках висели крошечные жирафы и плюшевые медвежата. Посреди комнаты стояли большая плетеная качалка и мягкое кресло, обитое материей в бело-розовую полоску, а также столик для пеленания и высокая стопка бумажных пеленок в красочной обертке. Морин склонилась над кроватками и ворковала над своими малышами, разговаривая с Джесс через плечо слегка нараспев, что смягчало остроту ее слов.

— Я не понимаю тебя, Джесс. Честно, не понимаю. Ты же знаешь, что Барри и наполовину не принимает всерьез то, что говорит. Ему просто нравится подтрунивать над тобой. Почему ты всегда попадаешься ему на крючок?

Джесс покачала головой. С кончика ее языка готовы были сорваться миллионы объяснений, но она проглотила упрек, позволив себе лишь извиниться:

— Мне очень жаль. Прости. Я не должна была так терять контроль над собой.

— Не знаю, как это получается всегда, когда вы сходитесь с Барри вместе. Только раз от разу все хуже.

— Как бы я ни старалась, он всегда находит возможность зацепить меня.

— Ты сама себя дергаешь.

— Может быть. — Джесс стояла, прислонившись к двери, и слушала, как затихают младенцы при звуке материнского голоса. Может быть, ей рассказать о том, что ей угрожал Рик Фергюсон, и о кошмаре и приступах беспокойства, которые явились следствием этой угрозы? Может быть, Морин обнимет ее и приласкает, скажет ей, что все будет в порядке? Как она нуждалась в этом объятии, как она жаждала, чтобы ее приласкали!

— У меня выдался действительно скверный день.

— У нас у всех бывают свои скверные дни. Но это не дает тебе права вести себя придирчиво и нелюбезно.

— Я же извинилась.

Морин вынула из кроватки одного из близнецов.

— Вот, Кэрри, иди наплюй на свою противную тетушку Джессику. — Она передала младенца в руки Джесс.

Джесс прижала ребенка к своей груди, ощущая губами мягкость головки младенца, вдыхая сладковатый запах, исходящий от него. Если бы только она могла все вернуть, начать все сначала, она бы многое сделала по-другому.

— Иди к своей мамочке, Кло. — Морин взяла на руки второго ребенка. — Необязательно из-за всего устраивать стычки, — сказала она Джесс, нежно баюкая младенца.

— В юридическом колледже нас учили не этому.

Морин улыбнулась, и Джесс поняла, что получила полное прощение. Морин никогда не сердилась долго. Она с детства отличалась своей незлобивостью, всегда стараясь все уладить, в отличие от Джесс, которая могла точить зуб на кого-нибудь много дней — черта, которая просто сводила с ума их мать.

— Думала ли ты… — начала фразу Джесс, потом заколебалась, не зная, стоит ли продолжать. Раньше в разговорах с Морин она не затрагивала эту тему.

— Думала ли я о чем?

Джесс начала баюкать ребенка, покачивая его на руках.

— Казалось ли тебе когда-нибудь, что ты видишь… маму? — медленно спросила она.

На лице Морин отразилось потрясение.

— Что?

— Казалось ли тебе когда-нибудь, что ты видишь… маму? — повторила Джесс, стараясь говорить спокойным голосом, стараясь не смотреть в испуганные глаза Морин. — Знаешь, в толпе. Или на другой стороне улицы. — Ее голос прервался. Неужели она говорит так же нелепо, как и чувствует себя?

— Наша мама умерла, — твердо произнесла Морин.

— Я просто имела в виду…

— Зачем ты мучаешь так себя?

— Я ничего плохого себе не делаю.

— Посмотри на меня, Джесс, — попросила Морин, и Джесс неохотно повернулась в сторону сестры. Две женщины, каждая из которых держала на руках младенца, всматривались в карие глаза друг друга, находясь на разных концах комнаты. — Наша мама умерла, — повторила Морин, в то время как Джесс чувствовала, как немеет ее тело.

Они услышали звонок в дверь.

— Это отец, — сказала Джесс, горя желанием вырваться из-под пытливого взгляда сестры.

Но Морин не отрывала от нее глаз.

— Джесс, думаю, что тебе надо встретиться со Стефани Банэк.

Джесс слышала, как открылась парадная дверь, слышала, как в прихожей отец обменялся любезностями с Барри.

— Стефани Банэк? Зачем мне с ней встречаться? Она — твоя приятельница.

— Она еще и врач.

— Мне не нужен врач.

— Думаю, что он тебе нужен. Послушай, я напишу на бумажке для тебя ее телефон. Хочу, чтобы ты ей позвонила.

Джесс хотела возразить, но передумала, когда услышала шаги отца, поднимавшегося по лестнице.

— Вот, посмотрите-ка на них! — зашумел отец прямо с порога. — Все мои замечательные девочки собрались в одной комнате. — Он подошел к Джесс, заключил ее в объятия, поцеловал в щеку. — Как ты, куколка?

— Нормально, папа, — ответила Джесс, впервые за весь день почувствовав, что, может быть, так оно и есть.

— А как моя другая куколка? — спросил он Морин, теперь обнимая ее. — А как мои маленькие куколки? — продолжал он спрашивать, стягивая всех в одну кучу. Он взял Кло из рук матери, покрыв лицо ребенка поцелуями. — О мои сладкие! Вы мои ягодки! — приговаривал он. — Как я люблю вас! Да, очень люблю. — Он замолчал, улыбаясь своим собственным двум девочкам. — То же самое я сказал вчера вечером девочке постарше, — сообщил он им, потом отступил на шаг и стал ждать, как они к этому отнесутся.

— Что ты такое сказал? — спросила Морин.

Джесс промолчала. Морин опередила ее своим вопросом.

Глава 5

Первый час после ухода из дома сестры Джесс потратила на то, что колесила в своей машине по улицам Эванстона, стараясь не думать о том, что говорил отец за обедом. Но, понятно, ни о чем другом она не могла думать.

— То же самое я сказал вчера вечером девочке постарше, — объявил он спокойным, довольным и уверенным голосом. Как будто влюбиться было обычным делом, как будто он объявлял о таких вещах чуть ли не каждый день.

— Расскажи нам все о ней, — попросила его Морин за обеденным столом, наливая подобие черепашьего супа, а Джесс пыталась стереть из памяти видение искалеченной черепашки. — Мы хотим узнать о ней абсолютно все. Как ее зовут? Как она выглядит? Где ты с ней познакомился? Когда ты ее покажешь нам?

Нет, подумала Джесс, не говори нам больше ничего.

— Ее зовут Шерри Хасек, — гордо объявил отец. — Она такая миленькая. Невысокая, худощавая, темные, почти черные волосы. Думаю, она красится…

Джесс удалось отправить в рот ложку супа, от которого онемел кончик языка, она обожгла небо. Ее мать была высокая, пышногрудая, красивые каштановые волосы подернулись сединой. Она всегда ненавидела крашеные в черный цвет волосы, говорила, что они кажутся ей фальшивыми. Отец с этим соглашался. Неужели он мог забыть, недоумевала она, преодолевая желание напомнить ему об этом, чувствуя, как суп горячим комом опускается в желудок. Картина безголовой черепашки стояла у нее перед глазами.

— Мы встретились полгода назад на занятиях по живописи, — продолжал он.

— Не говорите только, что она натурщица, — засмеялся Барри, склонившись над своей тарелкой супа.

— Нет, она такая же учащаяся, как и я. Всегда любила живопись, но не находила времени для этого занятия. Как я.

— Она вдова? — спросила Морин. — Что такое, Джесс? Тебе не нравится суп?

Нет, она не была вдовой. Разведена. Уже почти пятнадцать лет. Пятидесяти восьми лет, мать трех взрослых сыновей. Работала в антикварном магазине. Ей нравились яркие цвета. Она носила длинные развевающиеся юбки и сандалии фирмы «Биркенсток». Она первая предложила выпить по чашечке кофе после занятий. Видно, она разбиралась в стоящих вещах. Арт Костэр определенно был стоящим человеком.

Джесс повернула за угол и опять оказалась на Шератон-роуд, с одной стороны которой расположились величественные дома, а с другой — озеро Мичиган. Сколько времени она колесила по темным улицам Эванстона? Должно быть, долго. Уже начал накрапывать дождь. Ей пришлось включить на машине «дворники». Один из них заклинило, он прополз по стеклу с огромным усилием. Все-таки дождь, а не снег, подумала она, не зная, что лучше. С озера накатывал туман.

Октябрь — самый неверный месяц, время привидений и теней.

Люди всегда радуются великолепным цветам осени, красным, оранжевым и желтым, которые изменяют летние зеленые тона, а потом вообще приходят им на смену. Джесс никогда этого не понимала. Для нее перемена в окраске означала только одно: листья умирали. И сейчас деревья почти полностью обнажились. Те листья, которые еще держались, выцвели, сморщились, потеряв свою прелесть. Жалкие остатки когда-то цветущей природы, как люди, покинутые в старых домах, они могли ждать теперь только одного посетителя — смерти. Как одинокие люди, которым недостает любви.

Конечно, ее отец заслуживал того, чтобы обрести любовь, думала Джесс, поворачивая направо и въезжая на улицу, которую не узнала. Она поискала глазами табличку с названием, но не нашла и на следующем перекрестке повернула налево. Опять нет таблички с названием улицы. Что случилось с людьми, которые живут в пригороде? Разве они не хотят, чтобы другие знали, где находятся?

Она всегда жила в центре города, всегда в радиусе одних и тех же трех кварталов, за исключением того периода, когда она была замужем за Доном. В детстве, когда ее отец работал оптовым покупателем для сети магазинов женской одежды, они жили в двухэтажной квартире на улице Хауи. Когда ей исполнилось десять лет, они переехали, отец к тому времени стал удачливым управляющим своего собственного магазина. Они переехали в отдельный дом на улице Берлинг, всего в квартале от прежней квартиры. Ничего особенного, ничего новаторского или сколько-нибудь примечательного в архитектуре. Конечно, не особняк Майеса ван дер Ро или Фрэнка Ллойда Райта. Просто уютный дом. Такой дом, в который приятно войти. Они полюбили его, собирались остаться в нем навсегда. А потом однажды в августе после обеда мать пошла на прием к доктору и не вернулась.

После этого пути всех разошлись: Морин вернулась в Гарвард, Джесс в юридический колледж и вышла замуж за Дона, отец все чаще стал ездить в Европу за новыми товарами. Полюбившийся когда-то дом опустел. В конце концов отец собрался с духом и продал его. Он не мог продолжать жить в этом доме один.

А теперь в жизни все изменилось, рассуждала Джесс, поворачивая на очередном перекрестке и снова оказываясь на Шератон-роуд. Удивляет другое: почему он ждал восемь долгих лет. Женщины всегда находили его привлекательным. Конечно, он ничем особенным не выделялся, и от волос на голове у него почти ничего не осталось, но в его карих глазах все еще горел огонек, и смех готов был слететь с его уст.

Но ему не приходилось смеяться очень часто.

В течение многих дней и даже месяцев после исчезновения Лауры Костэр Арт Костэр оставался главным и единственным подозреваемым в деле об исчезновении. Несмотря на то, что в тот момент в городе его не было, что он находился в деловой поездке, когда она пропала, полиция отказалась исключить его возможное участие в этом деле. В конце концов он мог кого-нибудь нанять для этого, говорили они, расследуя семейную жизнь ее родителей, опрашивая соседей и друзей, копаясь в его торговых и финансовых делах.

Ладили ли они друг с другом? Ссорились ли? Если да, то как часто? По поводу денег? Часто ли он отсутствовал? Были ли у него другие женщины? Конечно, рассуждали в полиции, Арт Костэр что-то им говорил. Не часто, но, возможно, больше, чем отдавал себе в этом отчет. Он не говорил о чем-то важном. Не говорил о деньгах. Не рассказывал об эпизодических деловых поездках. И, конечно же, помалкивал относительно других женщин. Потому что других женщин не было, объяснил он полиции. Он настоял на проверке с помощью детектора лжи. Успешно прошел ее. Полиция восприняла это с удивлением. В конце концов у нее не осталось иного выхода, как поверить ему.

У самой Джесс сомнений никогда не было. Ее отец был невиновен. Все очень просто. Что бы ни случилось с матерью, отец не имел к этому отношения.

Прошли годы, пока Арт Костэр вошел в прежний ритм будничной жизни. Он отошел от старых друзей, потом совсем порвал с ними. Он редко общался с кем-либо, не назначал свиданий. Он переехал в квартиру на набережной, часами смотрел на озеро Мичиган, думая только о Джесс, Доне и Морин. Каждый относился к другому заботливо и предусмотрительно. Не унывай, я не оставлю тебя. Надо взять себя в руки. Для нас нет никого дороже, кроме нас самих.

Возможно, сочетание замужества Морин и развода Джесс вернули Арта Костэра к нормальному ритму жизни. Известие о разводе Джесс с Доном так же расстроило его, как в свое время расстроила их помолвка. Не то чтобы Дон не нравился ему. Он нравился. Очень нравился. Ему просто хотелось, чтобы Джесс подождала еще немного. Она была ведь такой юной. Она только начинала заниматься в юридическом колледже. Дон был старше ее на одиннадцать лет, уже твердо стоял на ногах. А Джесс нужно было время, чтобы встать на ноги, он говорил ей об этом, вторя настроениям матери, как это ему всегда было свойственно.

И все же, как он позже признавался, он был благодарен судьбе — ей есть куда приклониться после исчезновения матери. Это облегчило его собственное бремя. А Дон хорошо заботился о младшей дочери Арта Костэра. Арт искренне сожалел, что они расстались. Он сожалел, но не осуждал. Как всегда. Он оказался рядом с Джесс, когда понадобился ей, возобновил свою отеческую роль покровителя, сопровождал ее на обеды, в театр, оперу. Заботился о том, чтобы она не стала отшельником в собственной квартире, чтобы не пыталась похоронить себя в работе, что она намеревалась сделать. Смотрел, чтобы она правильно питалась. Вел проигрышную борьбу.

А когда Морин родила первого внука, ему показалось, что все встало на свои места. Возможно, время сыграло свою роль, думала Джесс, продолжая вести машину на север, подальше от города, от своих проблем. И дело не в том, что время — великий лекарь, как говорят все. И в итоге вам не остается ничего другого, как шагать вместе со временем. А теперь ее отец влюбился.

Вдруг с правой стороны от нее появился студенческий городок университета Нортвестерн. Джесс проехала мимо обсерватории с гигантским телескопом, направленным в космос, первые жилые дома, здание драматического театра, художественный центр, разбухшие от дождя теннисные корты. Она проехала мимо пляжа с маяком, искоса посмотрев поверх плохо работающего «дворника» на здание маяка, который когда-то предупреждал моряков об опасных скалах, потом повернула налево, на Центральную улицу, проехала несколько кварталов до Ридж-роуд, медленно поднимаясь к верхней точке крутого склона, мимо остановки Эл, которая, по словам Барри, служила для переброски преступности в пригороды, мимо больницы, муниципальных площадок для игры в гольф, пересекла мост через реку Чикаго, проехала мимо стадиона «Дайк», где регбисты университета Нортвестерн постоянно проигрывали приезжавшим командам, миновала кошерную точку продажи «хотдогс», известную как последний ларек закусок и сладостей, пока не показались кинотеатры Эванстона, а весь этот путь протянулся не больше мили.

Улица была запружена запаркованными машинами. Джесс пришлось объехать целый квартал, прежде чем она нашла место для стоянки. Пиццерия дальше по улице была полупуста, в кафе-мороженом вообще никого не было. Не совсем подходящий вечер для мороженого, подумала она, вспомнив экзотический вкус мусса из груш в малиновом соусе у Морин.

Нет, она не будет думать о Морин, решила Джесс, выскакивая из машины и торопливо направляясь к кинотеатру. Она не знала, какие идут фильмы. Ей было все равно. Что бы там ни показывали, все равно лучше, чем возвращаться домой и предаваться унылым размышлениям о сегодняшнем вечере в одиночестве. Жизнь сестры, так же как и отца, она не отделяла от своей. Но она не станет лезть в их жизнь, так же как не хотела, чтобы вмешивались в ее собственную.

— На какой фильм? — спросила молодая девушка в полосатой розово-белой кофточке и странной формы красной бабочке, когда Джесс просунула деньги в окошечко кассы.

Джесс попыталась разобраться в перечне фильмов, названия которых были напечатаны белыми буквами на черном фоне за спиной кассирши, но буквы расплылись, потом смешались, до того как названия дошли до ее сознания.

— Все равно, — ответила она девушке. — Дайте на то, что быстрее начнется.

— Они уже все начались. — Девушке удалось придать себе скучающий и в то же время смущенный вид.

— Ну, тогда выберите что-нибудь сами. У меня неприятности… — Она замолчала, не закончив мысль.

Кассирша пожала плечами, взяла деньги, нажала на какие-то клавиши своего кассового аппарата, и в желоб выскочил билет для Джесс.

— «Гончие ада», левый зал, — сообщила она. — Сеанс начался десять минут назад.

При входе никого не оказалось, чтобы проверить у Джесс билет, никого, кто бы подсказал, в какой зал ей надо идти, никого, кого бы интересовало, что она делает.

Она отворила дверь в первый зал и сразу окунулась в полную темноту. Видно, действие на экране происходило темной ночью. Она ничего не видела.

Джесс немного подождала, пока ее глаза освоятся, удивилась, что еле различала зрительный зал даже после того, как экран ярко засветился. Она медленно пошла по проходу, всматриваясь в ряды зрителей, ища место.

Сначала ей показалось, что свободных мест нет. Ясное дело, подумала Джесс, она продала мне билет на кинофильм, на который все билеты уже проданы. Но тут она увидела единственное место в середине четвертого ряда. Конечно, ведь сегодня вечер пятницы, напомнила она себе. Вечер свиданий. Все приходят парами, подумала она, неся свое одиночество, как яркий неоновый знак, протискивая свои ноги среди сопротивляющихся ног зрителей, чтобы добраться до свободного места.

— Садитесь! — кто-то прошипел сзади приказным тоном. — Черт побери, долго вы будете маячить, леди?

— Простите, — прошептала Джесс, переступая через колени, которые отказывались отклониться в сторону.

Но вот она села на свое место, боясь снять пальто, чтобы не доставлять дополнительных неудобств. Зашумевшие как осенние листья голоса вокруг нее смолкли.

На экране от разъяренной толпы убегал молодой человек, глаза которого излучали страх. Искаженные злобой лица отдельных людей в толпе, махающие в воздухе сжатые кулаки, площадная брань в его адрес, хохот, когда он оступился и упал, травля его рычащими бульдогами. Мгновение спустя собаки впились клыками в беспомощного молодого человека, который пытался подняться на ноги, и опять повалили его на землю, вопли несчастного. Джесс наблюдала, как огромные клыки полоснули по шейной вене юноши, хлынувшая кровь залила экран. Зрители пришли в восторг.

Что за зрелище она видела?

Она закрыла глаза, а когда открыла их опять, то увидела этого же молодого человека в кровати с прекрасной женщиной, локоны светлых волос которой дразняще свисали на соски ее голой груди. Либо экскурс в прошлое, либо быстрое выздоровление, подумала Джесс, наблюдая их поцелуи.

А где же диалог, удивлялась она. За все ее время пребывания в зрительном зале на экране никто не сказал ни слова. Там целовались, убивали, убегали, занимались любовью. Но никто ничего не говорил.

Может быть, так и лучше, решила она. Только подумать, насколько им всем было бы лучше, если бы никто не произносил ни слова. Несомненно, это значительно облегчило бы ее работу помощника прокурора штата. Она бы просто отстреливала преступников, вместо того чтобы убеждать сварливых присяжных заседателей. Что же касается семейных проблем, то хорошо проведенный удар левой по челюсти быстро бы приструнил надоедливого свояка. Отец никогда бы не сделал своего тревожащего сообщения.

Ее отец влюбился, опять подумала она, увидев, как его образ выпрыгнул на сцену, больших размеров, чем в реальной жизни, заняв место молодого человека, принимая на себя ведущую роль. Теперь уже отец обнимал голую женщину, страстно целовал ее в губы, расчесывал пальцами ее шелковистые светлые волосы. Джесс попыталась отвернуться, но не смогла, сидела, уставившись на экран, бессильная пленница собственного воображения. Она видела, как отец взял в свою большую ладонь лицо женщины, наблюдая вместе с Джесс, как ее светлые волосы становятся каштановыми, подернутыми сединой. Вокруг глаз и рта молодой женщины появились складки мудрости. Цвет ее глаз из светло-голубого перешел в темно-синий, а потом темно-зеленый. Женщина повернулась и посмотрела с экрана на Джесс.

Это же мать, сообразила Джесс, когда женщина улыбнулась. Ее замечательная мать.

Джесс подалась вперед на своем сиденье, обхватив крепко себя руками.

А потом другая женщина, меньше ростом, более худая, с волосами, как черная вакса для обуви, в развевающейся шелковой юбке и сандалиях фирмы «Биркенсток», пританцовывая, вошла в кадр, оказалась в объятиях отца, отец совершенно не замечает произошедшей перемены в ведущих артистках, мать беспомощно цепляется за край экрана, ее образ тускнеет и исчезает.

Пропал совсем.

У Джесс перехватывает дыхание, голова падает на колени, она хватается за желудок, как будто в нее выстрелили.

— Что еще там? — кто-то произнес недовольным голосом.

Джесс попыталась выпрямиться и откинуться на спинку сиденья, чувствуя, как перехватывает ее грудь. Она пошевелила плечами, выгнула спину, думая, нет ли какого незаметного способа расстегнуть бюстгальтер. Решила, что нет. Она почувствовала жар, прилив крови, головокружение.

Ну ясно, что у нее кружилась голова. Конечно, у нее был жар. Она же ведь сидела в пальто. Господи! Кинозал переполнен. Как селедок в бочке. Нечего удивляться, что она задыхается. Просто чудо, что она еще не упала в обморок. Джесс подалась вперед, потянула за рукава, стягивая с себя пальто, как будто оно загорелось.

— Ради Христа! — пожаловался кто-то рядом. — Не можете ли вы посидеть спокойно?

— Простите, — прошептала Джесс. Ей все еще было жарко, она все еще была взвинчена, кружилась голова. То, что она сняла пальто, ничего не дало. Она начала стягивать с себя свитер. Голубой, зеленый, сиреневый — какого бы цвета он ни был, в нем было слишком жарко. Она просто задыхалась, ей не хватало воздуха. Почему ей так трудно дышать? Джесс нервно обернулась, ища знак «выход», мотая головой то в левую, то в правую сторону, бегая глазами по всем направлениям. От черепашьего супа меня поташнивает, подумала она, стягивая через голову свитер с высоким воротником, воображая, что она находится в море, окруженная обезглавленными черепахами.

Неужели она заболевает? О, только не это! Только бы ее не вырвало! Она опять взглянула на экран. Юноша лежал на земле, мертвый, его лицо так изгрызли собаки, что оно стало неузнаваемым. Почти нечеловеческим. Удовлетворенная толпа бросила его валяться на безлюдном участке автострады.

Неужели ее мать ждала такая же судьба? Обезображенная и брошенная на каком-либо безлюдном участке дороги?

Или же она сидела где-нибудь в таком же кинотеатре, как этот, и смотрела такую же абсурдную стряпню, гадая, вернется ли она когда-нибудь домой, если дочери простят ее за то, что она бросила их?

— Мне это не нужно, Джесс! — воскликнула она утром того дня, когда пропала. — Мне не нужно от тебя этого!

Джесс чувствовала, как к горлу подкатил комок. Она услышала запах черепашьего супа, смешанный с запахами жареной курятины и сыра «горгонзола». О, только бы не вырвало, молилась она, сжимая челюсти и скрежеща зубами.

Дыши глубоко, говорила она себе, вспоминая советы Дона. Дыши глубоко и подольше. От диафрагмы. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох.

Не помогало. Ничто не помогало. Она почувствовала, как на лбу появилась испарина, как по щекам начали стекать капельки пота. Ей нехорошо. Ее стошнит во время сеанса, прямо в переполненном зале. О нет, она не может допустить этого! Ей надо выйти, надо вырваться отсюда!

Она вскочила.

— О нет! Сядьте, леди!

— Что тут творится, черт подери?!

Джесс схватила пальто, протиснулась по ряду в проход, наступая на ноги, опираясь о плечи людей, сидевших на переднем ряду, чуть не споткнулась о чей-то мокрый зонтик.

— Простите, — шептала она.

— Ш-ш!

— Не возвращайтесь!

— Простите, — повторила она, ни к кому конкретно не обращаясь, припустила в фойе, хватая ртом свежий воздух. Кассирша подозрительно посмотрела на нее из своей застекленной будки, но ничего не сказала. Джесс побежала по улице к своей машине. Все еще шел дождь, теперь сильнее, чем прежде.

Она стала копаться в сумке в поисках ключей, потом тыкать ключом, пытаясь попасть в замок дверцы. Пока села за руль, успела промокнуть насквозь, намокшие волосы закрыли глаза, свитер прилип к телу, как холодный пот. Она глотала холодный вечерний воздух, смакуя его во рту, как хорошее вино. Откинувшись, она полулежала до тех пор, пока постепенно дыхание ее не вернулось к норме.

Паническое чувство ослабело, потом прошло.

Джесс выпрямилась на сиденье, быстро включила зажигание. «Дворники» тут же задвигались по лобовому стеклу. Во всяком случае один из них двигался нормально. Другой дергался до одного и того же места, потом тащился по стеклу, как мел по школьной доске. Ей обязательно надо будет починить его. Видимость через такое стекло была скверная.

Она выехала с парковочной площадки на проезжую часть улицы, в сторону Центральной в южном направлении. Щелчком включила радио, слушая, как отражается в машине громкое завывание Мариа Кэри, рикошетом отскакивая от окон и дверей. Что-то о чувствах и эмоциях. Джесс рассеянно думала о том, можно ли ощущать что-либо еще.

Она не видела белую машину до того самого момента, пока та не вынырнула прямо перед ней. Инстинктивно Джесс резко выдернула свою машину на обочину дороги — колеса заскользили по мокрой мостовой, машину занесло, и она остановилась, когда нога Джесс отчаянно надавила на тормоз.

— Господи Иисусе! — вырвалось у нее громче, чем вокальные пируэты Мариа Кэри. — Идиот! Мы могли погибнуть оба!

Но белой машины и след простыл. Никто ее не слышал. Уже во второй раз в течение одного дня она избежала гибели от белой машины, в первом случае марки «крайслер», а на этот раз… Она не была уверена. Полагала, что это тоже могла быть машина «крайслер», пытаясь припомнить основные очертания. Но она слишком быстро промчалась мимо, шел дождь и было темно. К тому же не работает один из «дворников». Да и какая ей разница? Возможно, она сама виновата. Она отвлеклась. Не сосредоточилась на том, что делает и куда едет. Слишком была занята другими мыслями. Слишком была поглощена желанием освободиться от охватившего ее беспокойства. По поводу сестры. Отца. Приступов тревоги.

Может быть, ей надо позвонить приятельнице Морин Стефани Банэк. Джесс покопалась в карманах своих черных брюк в поисках клочка бумаги, на котором сестра написала адрес и номер телефона врача.

Джесс помнила Стефани Банэк как усидчивую, серьезную женщину, у которой плечи немного сутулились и у которой был непропорционально широкий для ее узкого лица нос. Стефани училась с ее сестрой в средней школе, и они до сих пор поддерживают связь. Джесс не видела ее уже очень давно, забыла, что она врач, и решила с ней не встречаться. Врач ей не нужен. Она нуждается в том, чтобы хорошенько выспаться.

Центральная улица перешла в Шератон-роуд, затем Лейк-Шор-Драйв. Джесс начала отходить, почувствовала себя лучше при приближении к парку Линкольн, вошла почти в норму, когда повернула направо, на Норт-авеню. Почти дома, подумала она, заметив, что дождь начал переходить в снег.

Ее квартира находилась на третьем этаже трехэтажного кирпичного здания на улице Орчард, возле Эрмитажа. Старый, заселенный людьми среднего достатка район, в котором располагались красивые старые здания, многие из которых стояли вплотную, значительная их часть подверглась серьезной перестройке за последнее десятилетие. Дома представляли собой эклектическую группу: одни крупные, другие небольшие, некоторые кирпичные, иные обшитые досками и покрашенные — мешанина форм и стилей. Рядом с жилищами на одну семью — дома со сдаваемыми в аренду квартирами и комнатами. Не у многих строений были садики с парадной стороны, еще в более редких случаях имелись гаражи. Большинство жителей тоже представляли собой сборную солянку. Они парковали свои машины на улице, прикрепив к лобовым стеклам на видных местах разрешения на парковку.

Фасад дома из красного кирпича, в котором жила Джесс, летом был очищен песочной струей, деревянные ставни недавно покрашены тонким слоем блестящей черной краски. Всякий раз Джесс было приятно смотреть на этот старый дом, сознавать, как ей повезло в том, что она могла снять квартиру на верхнем этаже. Если бы там еще был лифт, подумала она сейчас, хотя обычно ей и не приходило в голову это. Но сегодня она устала, три этажа пешком для ее ног показались утомительными, как будто она два часа занималась спортивным бегом.

После развода она забросила занятия спортом. Вместе с Доном они регулярно пробегала расстояние от Норт-авеню до пляжей на улице Оак, когда они вместе жили на Лейк-Шор-Драйв. Но спортивным бегом она занималась по настоянию Дона и перестала это делать, как только уехала от него, так же как не стала соблюдать трехразовый режим сбалансированного питания и восьмичасового сна в сутки. Похоже, что она отказалась от всего, что ей было полезно. Включая самого Дона, думала она теперь, полагая, что сегодняшний вечер не был одним из тех, когда было приятно возвратиться в пустую квартиру.

Джесс запарковала своего старого «мустанга» за новой машиной «лексус» цвета серого металла, которая принадлежала женщине с противоположной стороны улицы, перебежала улицу под моросящим дождем — или это сыпал снег? — к входной двери. Она открыла ключом дверь и вошла в небольшое фойе, включила верхний свет и опять закрыла входную дверь на ключ. С правой стороны от нее находилась дверь в квартиру первого этажа. Прямо перед ней три марша лестницы, покрытой красной ковровой дорожкой. Скользя рукой по невидимым перилам вдоль белой стены, она начала подниматься, прислушиваясь к музыке, доносившейся из квартиры второго этажа, когда она проходила мимо.

Джесс редко видела других жильцов. Оба были городскими профессиональными работниками, как и они сама: дважды разведенный архитектор из городской плановой комиссии и работник, анализирующий такое явление, как гомосексуализм. Что бы это значило? Системный анализ — это такое понятие, которое до нее просто не доходит. Сколько бы подробно ей ни объясняли это.

Человек, занимавшийся системным анализом гомосексуализма, любил джазовую музыку, и жалобные завывания саксофона сопровождали ее до самой двери. Свет в фойе, который отключался автоматически через определенное время, погас, когда она поднесла ключ к замку своей двери. Когда Джесс вошла в квартиру, то заунывные звуки саксофона сменились более веселым пением канарейки.

— Привет, Фред! — крикнула она, закрывая дверь и направляясь прямо к клетке птицы, прильнула губами к тоненьким проволочкам. Все равно что навестить друга в тюрьме, подумала она. За спиной наигрывало радио, которое она не выключила, так же как и свет, уходя из дома. Звучала старая мелодия Тома Джонса «Почему, почему, почему, Дилайла?..» Она начала подпевать, проходя на кухню.

— Извини, что уже так поздно, Фредди. Но, поверь мне, тебе везет, что ты сидишь дома. — Джесс быстро открыла холодильник и вынула коробку с ванильным тортом фирмы «Пепперидж», отрезала большой кусок, остальное положила опять в холодильник и, не успев захлопнуть дверцу, уже съела половину отрезанного куска торта.

— Мой свояк был сегодня в отличной форме, — произнесла Джесс, возвращаясь в гостиную, — и опять зацепил меня. Отец влюбился, а меня почему-то это не радует. Похоже, что скоро повалит настоящий снег, а я, кажется, воспринимаю это как личное оскорбление. Думаю, сдают нервы. — Она доела остатки торта. — Фред, думаешь, твоя хозяйка сходит с ума? — Кенар летал взад и вперед, садясь на свои жердочки, и не обращал на нее внимания.

— Это совершенно точно, — утвердительно произнесла Джесс, подходя к большому окну и выглядывая на улицу Орчард из-за старинной кружевной занавески.

Прямо напротив ее дома на другой стороне улицы был запаркован белый «крайслер». Стоял ли он там, когда она подъехала?

— Перестань дурить, — заглушила она голосом громкий стук сердца. Кенар испустил новую заливистую трель. — В этом городе не меньше миллиона белых «крайслеров». — То, что в течение одного дня одна такая машина чуть не сбила ее, а другая чуть не врезалась в ее машину, а третий такой автомобиль стоял теперь напротив ее квартиры, не означает, что в этом нет простого совпадения.

Джесс опять приблизилась к окну, выглянула на улицу, не отодвигая занавески. Белый «крайслер» оставался на месте, за рулем неподвижно сидел мужчина. Тени, отбрасываемые уличными фонарями, падали на его лицо. Он смотрел прямо перед собой, не озираясь по сторонам. Темнота, ненастная погода и расстояние до машины — все вместе создали как бы маскировочную сетку на его лице.

— Неужели Рик Фергюсон? — громко спросила она.

Звук его имени, сорвавшийся с губ, заставил Джесс торопливо удалиться из гостиной, проскочить через коридор и скрыться в спальне. Она раскрыла дверь чулана, села на корточки и стала рыться в казалось бы бесчисленном количестве туфель, многие из которых еще не вынимались из магазинных коробок.

— Куда, черт возьми, я засунула его? — спросила она себя, поднялась с пола и потянулась к верхней полке, куда она тоже складывала обувь, любимые старые модели, которые вышли из моды, но она ими слишком дорожила, чтобы выкинуть. — Куда я спрятала этот проклятый пистолет?

Одним широким жестом она скинула коробки с верхней полки, загородив голову другой рукой, будто начался обвал.

— Куда он запропастился? — воскликнула она, ища небольшой блестящий черный предмет, завернутый в белую оберточную бумагу.

Она наткнулась на пару модельных черных туфель на высоком каблуке, думая, с какой стати она купила эти туфли на каблуках в четыре дюйма. Она надела их всего один раз.

В конце концов она нашла тупорылый револьвер в коробке за большими матерчатыми цветами на бальных туфлях серебристого цвета, патроны были засунуты в носки туфель. Трясущимися руками Джесс зарядила шестью патронами барабан револьвера «Смит и Вессон» 38 калибра. Дон настоял, чтобы она взяла его, когда уезжала от него.

— Считай это моим подарком при разводе, — сказал он ей, не потерпев возражений.

Револьвер пролежал в коробке для туфель четыре года. «Не испортился ли он? — подумала Джесс. — Относится ли к пистолетам правило о том, что товар тем лучше, чем чаще им пользуются?» Взяв револьвер, она вернулась в гостиную, надавила коротким стволом на выключатель, погрузив комнату в темноту. Кенар тут же прекратил пение.

Джесс приблизилась к окну, держа револьвер сбоку. «Только не выстрели себе в ногу», — предостерегла она себя, чувствуя себя так же странно, как и когда перепугалась, отодвигая трясущейся рукой кружевные занавески.

Машины на улице не было. Белый «крайслер» исчез. Вообще никаких белых машин. Ничего белого, кроме снега, который постепенно покрывал траву и мостовую. Спокойная улица жилых домов. А была ли вообще белая машина?

— Твоя хозяйка явно спятила, — сказала Джесс своей канарейке, уходя из темной комнаты. Она накинула на клетку птицы темно-зеленую материю, выключила радио и понесла револьвер в спальню, забросанную обувью. «Почему бы мне не коллекционировать почтовые марки?» — подумала она, окидывая взглядом кавардак. Марки явно требуют меньше места, от них меньше сора, не так подвержены капризам моды. Ясно, что никто бы не стал ставить в упрек Имельде Маркос то, что она собрала три тысячи пар почтовых марок.

Она становится легкомысленной, решила Джесс, опускаясь на пол и начиная уборку. Она не сможет заснуть, если пол в спальне будет выглядеть, как район национального бедствия. Если она заснет вообще.

— Что за вечер! — воскликнула Джесс, глядя на револьвер в своей руке. Смогла бы она действительно им воспользоваться? Джесс пожала плечами, благодарная, что ей не пришлось проверять это, и положила пистолет в коробку с туфлями за матерчатые цветы, украшающие ее старые бальные туфельки-лодочки. Пистолеты и розы, подумала она и тут же вытащила револьвер обратно.

Может быть, стоит спрятать его в более доступном месте? Даже если ей и не придется прибегать к его помощи. Просто чтобы спокойнее себя чувствовать.

Выдвинув верхний ящик ночного столика, Джесс засунула оружие в дальний угол, за старый альбом с фотографиями.

— Только на один день, — произнесла она вслух, представив себе, как пытается убежать от своры кровожадных бульдогов.

Только на один день.

Глава 6

Джесс пришла первой из всей группы приглашенных в «Скузи», который расположен на улице Гурон в Ривер-Вест. В отличие от небольших полутемных баров вдоль улицы Калифорния, где обычно проводили время Джесс и ее коллеги — государственные обвинители, «Скузи» был огромным складом, который переоборудовали под ресторан и бар, с высоким потолком и окнами в стиле «старого Чикаго», заставленными полками с бутылками вина. В центре зала была гигантская декоративная люстра. В глубине большая глиняная ваза с яркими искусственными цветами — своего рода граница, от которой начинался переполненный посетителями бар. Ресторан был уставлен хорошо отлакированными деревянными столами. С каждой стороны зала на небольшом возвышении располагались кабины тоже со столиками. Джесс прикинула, что большой зал мог легко вместить более трехсот человек. Из невидимых динамиков неслась громкая итальянская музыка. Этот ресторан со всех точек зрения был прекрасным местом, где можно было отметить сорок первую годовщину со дня рождения Лео Паметера.

Джесс не видела Лео Паметера уже целый год, с тех пор как он ушел из управления прокурора штата и занялся частной практикой. Она была уверена, что единственное, почему ее тоже пригласили на день рождения, было то, что приглашены были все с одиннадцатого и двенадцатого этажей. Но ей было еще меньше понятно, почему она приняла это приглашение.

Ей это зачем-то понадобилось, полагала она, с пониманием улыбаясь метрдотелю, когда тот сообщил ей, что пока из приглашенных никого нет, и спросил ее, не желает ли она подождать в баре. В баре уже собралось много народу, хотя еще не было и шести часов. Джесс взглянула на часы просто так, скорее по привычке, а не затем, чтобы узнать, который час, и опять принялась раздумывать, зачем она пришла сюда.

Она здесь, объясняла она себе, потому, что Лео Паметер всегда ей нравился, хотя они так и не сблизились, и ей было жаль, что он ушел. В отличие от многих других государственных обвинителей, включая Грега Оливера, Лео Паметер отличался почтительностью и мягким обращением, производил успокаивающее впечатление на окружающих, возможно, потому, что он не позволял своему честолюбию подавлять хорошие манеры. Он нравился всем, что, в частности, и объясняет, почему сегодня придут все. Джесс было интересно, сколько бы пришло народу, если бы отмечался ее день рождения.

Она взяла пригоршню подсоленных крендельков и хрустящих печеньиц из сыра в форме рыбок и отправила все это в рот, наблюдая, как несколько рыбок упали из руки на ее коричневый свитер.

— Разрешите мне подобрать их, — шутливо произнес мужчина, сидевший на соседнем высоком крутящемся стуле.

Джесс тут же вскинула руки к груди.

— Спасибо, сама справлюсь.

У молодого человека была бычья шея, коротко подстриженные светлые волосы и широкая выпуклая грудь, на которой была натянута зеленая шелковая рубашка. Он был похож на игрока в регби.

— Вы играете в регби? — спросила Джесс, не придавая вопросу особого значения, одновременно снимая рыбку со своего свитера.

— Можно, я вас угощу, если подтвержу вашу догадку? — спросил он.

Джесс улыбнулась. Он показался ей симпатичным.

— Я жду кое-кого, — сказала она, отвернувшись. В ее жизни пока что не было места для симпатичных мужчин.

Что со мной происходит, спрашивала она себя, подцепив еще одну пригоршню хрустящих рыбок. Все уверяют ее, что она очень миловидная, изящная, умная, талантливая женщина. Здоровая и ни к кому не привязанная.

У нее месяцами не было свиданий. Она почти не занималась сексом. Помимо работы у нее, можно сказать, не было личной жизни. И вот рядом с ней находится симпатичный молодой человек, может быть, немного крупноватый, с ее точки зрения, но все равно приятной наружности. И он спрашивает, может ли угостить ее, а она отвечает «нет».

Она опять повернулась к возможному игроку в регби, но он уже увлеченно разговаривал с женщиной, сидевшей по другую сторону от него. Быстро действует, подумала Джесс, кашлянув в ладонь, чтобы никто не заметил, что она покраснела. О чем она думала? Неужели она могла серьезно подумать о том, чтобы разрешить какому-то незнакомцу в баре подцепить ее, только лишь потому, что он был вроде бы симпатичный, а она вроде бы скучала?

— Вроде бы глупо.

— Простите? — обратился к ней бармен, хотя ее восклицание не было похоже не вопрос. — Вы попросили что-то выпить?

Джесс посмотрела в угрюмые голубые глаза бармена.

— Я бы выпила бокал белого вина, — она опять взяла горсточку хрустящих рыбок и отправила их в рот.

— Господи, вы только посмотрите на дерьмо, которое она ест, — прозвучал за ее спиной голос.

Джесс резко повернулась, уронив несколько рыбок на свою коричневую юбку, и спрыгнула с высокого крутящегося стула.

— Дон, не верю, что это ты! — Он быстро обнял ее, от чего ей стало тепло и уютно. Она почувствовала сожаление, когда через несколько секунд он отпустил ее из своих объятий.

— И опять это не случайное совпадение, хотя, похоже, ты так подумала, — объяснил он. — Мы с Лео вместе учились. Помнишь?

— Я забыла об этом, — призналась Джесс. Она предполагала, что Дон сегодня может придти. Может, отчасти именно этим объясняется ее приход сюда? Был ли это тот, кого она имела в виду, когда сказала возможному регбисту, что ждет кавалера?

— Я знал, что ты придешь сюда первая. Подумал, что нам стоит придти пораньше, чтобы составить тебе компанию.

Нам? Это слово ударило Джесс, как обухом по голове.

— Джесс, познакомься с Триш Макмиллан, — продолжал между тем Дон. Он подвел миловидную женщину, коротко стриженную блондинку, которая широко улыбалась. — Триш, это Джесс.

— Привет, Джесс, — сказала женщина. — Приятно познакомиться с вами. Я много о вас слышала.

Джесс пробормотала что-то бессодержательное, видя только глубокие ямочки на щеках женщины и ее руку на талии Дона.

— Что ты пьешь? — спросил Дон.

Джесс протянула руку к стойке.

— Белое вино. — Она сделала большой глоток, но не почувствовала никакого вкуса.

Триш Макмиллан рассмеялась, Дон весь сиял. Джесс чувствовала себя смущенной. Она же не сказала ничего смешного. Она придирчиво осмотрела свой свитер. Чтобы определить, не висит ли какая-нибудь оставшаяся рыбка у нее на груди. Все было чисто. Может быть, Триш Макмиллан относилась к числу тех беспричинно счастливых людей, которым не надо никакого повода, чтобы громко рассмеяться. Дон оказался прав. Ее смех действительно был злой, как будто она знала что-то такое, что никому другому не было известно. Как будто она знала что-то, чего не знала Джесс. Джесс сделала еще один большой глоток.

— Два бокала вашего фирменного вина, — попросил Дон бармена. — Плачу я, — настоял Дон, когда Джесс начала искать в сумочке кошелек. — Ты здесь одна?

Джесс пожала плечами. Такой вопрос не требовал ответа. Почему же он его задал?

— Я не видела Лео с тех пор, как он ушел из управления, — произнесла Джесс, чувствуя, что ей надо что-то сказать.

— У него отлично идут дела, — сказал Дон. — Он пошел к «Ремингтону и Фаскину», как ты знаешь. — «Ремингтон, Фаскин, Картет и Блюм» была небольшая, но очень престижная юридическая фирма в Чикаго. — Похоже, что ему там очень нравится.

— А чем занимаетесь вы? — спросила Джесс Триш Макмиллан, пытаясь не смотреть на ее руку, которая все еще обвивала талию Дона.

— Преподаю.

Джесс кивнула. Ничего впечатляющего в таком занятии.

— Ну, не рядовая учительница, — с гордостью приукрасил ее занятие Дон. — Триш преподает в детской больнице Мемориал. В палате для умственно отсталых детей, учит их грамматике.

— Непонятно, — сказала Джесс, — чему именно.

— Всему, — ответила Триш, перекрывая своим смехом быстро нараставший шум в ресторане.

«Конечно, — подумала Джесс, — всему».

— Я преподаю таким детям с первого по двенадцатый класс. Они не могут посещать обычную школу, их реакцию определяю по датчикам, присоединенным к голове. А также обучаю детей после операций на мозге, тех, кто застревает в больнице надолго.

— Все это наводит на грустные мысли.

— Вполне может быть. Но я стараюсь не поддаваться такому настроению. — Она опять засмеялась. Глаза засверкали. Ямочки на щеках дрогнули. Джесс с трудом сдерживалась, чтобы не возненавидеть ее. Настоящая мать Тереза с короткими светлыми волосами и злым смехом.

Джесс сделала еще глоток из своего бокала и с удивлением обнаружила, что бокал опустел, сделала знак бармену повторить, настояла на том, чтобы расплатиться самой.

— Насколько я понимаю, у тебя сегодня была довольно жаркая дискуссия, — заметил Дон.

— Откуда ты это узнал?

— Земля слухами полнится.

— У Хала Бристола хватило нахальства пытаться уговорить меня согласиться с версией о непреднамеренном убийстве за две недели до суда. — Джесс услышала в своем голосе сердитые нотки. Она так резко повернулась в сторону Триш, что та подпрыгнула. — Один мерзавец убивает ушедшую от него жену из самострела, а его адвокат пытается убедить меня в том, что произошел несчастный случай!

Триш Макмиллан промолчала. Зрачки ее черных глаз увеличились.

— Бристол утверждает, что это был несчастный случай? — даже в голосе Дона звучит удивление.

— Он заявляет, что его клиент не собирался убивать ее, хотел просто немного попугать. А почему бы и нет? Я хочу сказать, что она спровоцировала беднягу свыше всякой меры. Верно? Что ему оставалось делать, как не купить лук и стрелы и пристрелить ее на людном перекрестке?

— Ты знаешь, возможно, Бристол пытался договориться с тобой о каком-то взаимоприемлемом варианте.

— Такого варианта не существует.

Дон грустно улыбнулся.

— Для тебя такие вещи не существуют. — Он привлек Триш Макмиллан поближе к себе.

Джесс допила второй бокал вина.

— Рада, то ты пришел, — объявила она как можно более деловым тоном. — Хочу тебя о чем-то спросить.

— Валяй, выпаливай.

Джесс представила себя за старинными кружевными занавесками у окна своей квартиры, смотрящей на улицу Орчард, с пистолетом в руке. Она бы предпочла, чтобы Дон использовал другие слова.

— В какой машине ездит Рик Фергюсон?

Дон приложил согнутую ладошку к уху.

— Виноват, не слышу.

Джесс спросила громче:

— Рик Фергюсон ездит в белом «крайслере»?

Дон попытался скрыть свое явное удивление.

— Почему ты спрашиваешь?

— Но он ездит в такой машине?

— Думаю, да, — ответил Дон. — Почему ты спрашиваешь, хотел бы я знать.

Джесс почувствовала, как пустой бокал в ее руке начал вздрагивать. Она поднесла его к губам, зажав зубами, чтобы остановить дрожь.

Вдруг раздался взрыв голосов, посыпались поздравления и приветствия, послышалось похлопывание по спинам, начались рукопожатия, и в следующее мгновение Джесс оказалась на одной из приподнятых платформ сбоку зала, с очередным бокалом в руке, вокруг нее началось настоящее веселье.

— Я слышал, что вы выдали старине Бристолу по первое число, — прокричал Грег Оливер, перекрывая шум в зале.

Джесс ничего не ответила, разыскивая в толпе Дона, слыша, как злой смех Триш звучит издевательски с другого конца платформы.

— Думаю, что земля полнится слухами, — ответила она словами ранее произнесенной фразы Дона, увидев бывшего мужа, который представлял свою новую даму собравшимся.

— Итак, что же дальше? Согласитесь ли вы с приговором об убийстве второй степени? Сэкономите деньги налогоплательщиков на долгих заседаниях присяжных.

— Видно, вы не думаете, что я добьюсь обвинительного приговора? — заявила Джесс, чувствуя, как ею овладевает чувство отчаяния. Неужели он всегда будет говорить ей то, чего ей не хочется слышать?

— Может быть, вы и добьетесь приговора об убийстве второй степени. Но об убийстве первой степени? Никогда!

Джесс с омерзением покачала головой.

— Человек хладнокровно убил свою жену.

— Он был вне себя, полоумный. Его жена с кем-то спуталась. Она неделями насмехалась над его импотенцией. Это было слишком. Они ужасно поскандалили. Она заявила, что уходит от него, что он больше не увидит своих детей, что она отберет у него все имущество. Он просто огрызнулся.

— Этот мужчина — наглый хам, который не примирился с тем, что его жена набралась храбрости и бросила его, — возразила Джесс. — Только не пытайтесь убедить меня, что это преступление совершено в припадке душевного волнения. Это было простое, чистой воды убийство.

— Не такое чистое, — заявил Грег Оливер. — Все что хотите, но только не чистое. — Он сделал паузу, возможно, ожидая, что что-нибудь скажет Джесс, но, видя, что она не собирается этого делать, продолжал: — Она высмеивала его половое бессилие, запомните это. Многие мужчины-присяжные заседатели отнесутся к его поведению с пониманием и симпатией.

— Ладно, давайте говорить напрямик. — Джесс допила свой бокал и схватила еще один с подноса проходившего мимо официанта. — Значит, вы считаете нормальными, когда мужчина убивает свою жену за то, что она оскорбительно отзывается о его драгоценных мужских способностях?

— Да, думаю, что Бристолу удастся убедить в этом присяжных заседателей.

Джесс с отвращением тряхнула головой.

— Что же получается, открыт сезон охоты на женщин?

— Я просто вас предупреждаю. Я ведь оказался прав в отношении дела Барановски, помните?

Джесс обвела взглядом зал, надеясь, что увидит кого-нибудь, кому она может помахать, к кому она может подойти. К любому. Но таких людей не было. Было похоже, что все либо разобрались на парочки, либо вели приятную беседу. Никто даже не бросил взгляд в ее сторону.

Она поняла, что виновата в этом сама. Она нелегко сходится с людьми. Так было всегда. Она слишком серьезна, слишком напряжена. Она пугает людей, отталкивает их. Ей приходится прикладывать много усилий, чтобы завязать дружбу, и еще больше, чтобы сохранить ее. Она вся выкладывается на работе.

— Сегодня вы просто очаровательны, — проговорил Грег Оливер, приближаясь к ней вплотную и касаясь губами ее волос.

Джесс повернулась, нечаянно махнув волосами по щеке Грега Оливера.

— Где ваша жена, Грег? — спросила она достаточно громко, так, что услышали все стоявшие вокруг. Потом повернулась и отошла, хотя не знала, куда направляется.

Следующие пятнадцать минут она потратила на серьезный разговор с одним из официантов. Она не понимала большую часть того, что он говорил — зал начал слегка покачиваться в ее глазах, но ей удалось сохранять на своем лице видимость интереса и в определенные моменты любезно поддакивать.

— Не увлекайся напитками, — шепнул ей Дон, подойдя сзади.

Джесс потянулась назад и прислонила голову к его груди.

— Где мать Тереза?

— Кто?

— Тереза, — упрямо повторила Джесс.

— Ты имеешь в виду Триш?

— Ах, Триш, прости. Да.

— Она пошла в туалет, Джесс. Почему ты спросила о машине Рика Фергюсона?

Джесс объяснила ему. Рассказала о том, что чуть не погибла на проспекте Мичиган, о том, что еле избежала столкновения в Эванстоне, о белой машине, припаркованной напротив ее квартиры. На лице Дона отразились чувства интереса, беспокойства, потом гнева, по очереди сменяя друг друга. Он прореагировал со свойственной ему прямотой:

— Записала ли ты номерной знак этой машины?

Джесс с ужасом сообразила, что даже не подумала об этом.

— Все произошло так быстро. — До ее ушей даже донеслась плаксивая извиняющаяся нотка в ее голосе.

— В Чикаго уйма белых «крайслеров», — сказал ей Дон, и она кивнула. — Но я проверю, переговорю со своим клиентом. Не думаю, что он может поступить так глупо незадолго до суда.

— Надеюсь, что ты прав.

Джесс услышала смех Триш, увидела, как ее рука змеей обвилась вокруг пояса Дона, заявляя на него свои права. Она отвернулась, чтобы не видеть этого, зал поплыл перед ее глазами. Через толпу целенаправленно пробивалась молодая женщина в сторону приподнятой платформы. В руках она несла портативный магнитофон. С ней что-то было не то. Она казалась не на своем месте, не в своей тарелке, чрезмерная косметика на лице придавала ей какую-то отчаянность, как будто она пыталась скрыть, кто она такая. Ее ноги виляли на туфлях со слишком высокими каблуками. Старый широкий плащ плохо сидел на ней. И что-то еще, подумала Джесс, наблюдая, как молодая женщина приближалась к виновнику торжества. Она казалась испуганной.

— Лео Паметер? — спросила девушка голосом потерявшегося ребенка.

Лео Паметер настороженно кивнул.

Молодая женщина, лицо которой окружала густая копна взлохмаченных черных волос, нажала кнопку на своем магнитофоне, и зал сразу огласила громкая ритмичная музыка, которая обычно сопровождает стриптизы.

— Поздравляем с днем рождения, Лео Паметер! — выкрикнула молодая женщина, скинула с себя плащ и повернулась на платформе, оставшись в одном бюстгальтере без бретелек и в поясе-трусиках с резинками и чулках.

Мужчины издали громкие возгласы, женщины смущенно посмеивались при виде того, что молодая женщина выделывает своей грудью небывалой величины перед всеми присутствующими, прежде чем сосредоточиться исключительно на несчастном виновнике торжества.

— Господи Иисусе! — простонала Джесс, пряча глаза за бокалом вина.

— Таких настоящих не бывает, — воскликнула где-то за ее спиной Триш.

Джесс взглянула на происходящее лишь после того, как смолкла музыка. Молодая женщина стояла совершенно обнаженная, если не считать узенькой повязки между ног, и смотрела на Лео Паметера, который тактично изображал замешательство. Она потянулась к нему и запечатлела на его лбу горячий поцелуй, оставивший розовый след.

— От Грега Оливера, — сказала она Лео, потом быстро подобрала свои вещички, набросила плащ и убежала под жиденькие аплодисменты.

— До чего додумались, — пробормотала Джесс, когда к ней опять подошел Грег Оливер.

— Вам бы тоже стоило пошевелить мозгами, Джесс. — Глаза Грега Оливера с вызовом смотрели на нее. — Вам надо научиться развлекаться, не сдерживайте себя, отпустите несколько шуточек.

Джесс опрокинула остатки спиртного, глубоко вздохнула, стараясь, чтобы глаза ее не косили.

— Вы слышали о чудо-ребенке, который родился в больнице Мемориал? — спросила она, видя, как взоры всех окружавших устремились на нее.

— Чудо-ребенок? — повторил Грег, недоумевая, какое это имеет отношение к нему.

— Да, — громко произнесла Джесс. — У него имеются и мозги, и член.

В следующее мгновение зал поплыл перед ее глазами, и Джесс оказалась на полу.

* * *

— Дон, правда, не надо, — говорила Джесс. — Я возьму такси.

— Не валяй дурака. Я не пущу тебя домой одну.

— А как же матушка Тереза?

— Триш, — Дон сделал на этом имени ударение, — будет ждать меня дома.

— Прости. Я не собиралась портить тебе вечер.

— Ты и не портишь. И никогда этого не делала, не думай об этом. Пойдем в машину.

Джесс заползла на переднее сиденье «мерседеса», услышала, как за ней захлопнулась дверь. Она откинулась на мягкую черную кожаную спинку, закрыла глаза, слыша, как Дон сел за руль, завел мотор, отъехал от кромки тротуара.

— Правда, извини меня, — сказала она опять и замолчала. Он был прав: ей не в чем извиняться.

Не успели они отъехать, как машина тут же остановилась. Она слышала, как открылась, затем закрылась дверца. «Что такое?» — подумала она и открыла глаза.

Они находились уже возле кирпичного здания. Дон обошел машину, подошел к ее дверце, открыл и помог Джесс выйти.

— Очень быстро доехали, — услышала она свой голос, думая о том, сколько прошло времени.

— Ты способна идти? — спросил Дон.

Джесс ответила утвердительно, хотя и не была в этом уверена.

Она оперлась на Дона, почувствовала, как его рука обвилась вокруг ее талии, позволила проводить себя от машины до входной двери большого дома.

— Дальше я дойду сама, — сказала она, наблюдая, как он ищет в ее сумочке ключи.

— Уверена, что дойдешь? Ты не возражаешь, если я постою здесь и посмотрю за тобой?

— Ты можешь оказать мне любезность? — спросила она, когда они вошли в фойе и пошли к лестнице.

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

— Я хочу, чтобы ты отнес меня в квартиру.

Дон засмеялся, положил ее левую руку на свое правое плечо и поднял ее на руки.

— Джесс, Джесс, что мне делать с тобой?

— Держу пари, что то же самое ты говоришь всем девушкам, — пробормотала она, когда он начал медленно поднимать ее по лестнице.

— Только тем девушкам, которых зовут Джесс.

Как ее угораздило так напиться, думала Джесс, дотрагиваясь до перил. Обычно она почти не пила, редко когда выпивала бокал вина. Что с ней случилось? И почему она в последнее время так часто задает себе этот вопрос?

— Знаешь, — сказала Джесс, вспомнив презрительную ухмылку на лице Грега Оливера, когда он предложил ей гульнуть, — дело не в том, что мне не нравятся мужчины. Проблемы у меня возникают только с адвокатами.

— Ты о чем-то хочешь рассказать мне? — спросил Дон.

— И тебе, и бухгалтерам, — сказала Джесс, вспомнив про свояка.

Остальную часть пути они молчали. Когда добрались до третьего этажа, Джесс показалось, что она покорила гору Эверест. Ее ноги были точно из ваты, коленки плохо сгибались. Дон придерживал ее, отпирая дверь ключом. Где-то зазвонил телефон.

— Это твой телефон звонит? — спросил Дон, отворяя дверь. Звук телефонного звонка стал громче.

— Не поднимай трубку, — велела Джесс своему бывшему мужу, закрывая глаза от света, когда он опустил ее на тахту.

— Почему? — Он посмотрел в сторону кухни, где находился телефонный аппарат. — Может быть, что-нибудь важное.

— Ничего важного нет.

— Ты знаешь, кто звонит?

— Отец, — ответила Джесс. — Он хочет доставить мне удовольствие: познакомить меня со своей новой приятельницей. — «За один вечер с меня достаточно новых знакомых», — подумала она, но вслух этого не сказала.

— У твоего отца появилась женщина? Молодая?

— Ну, девушкой ее не назовешь. — Джесс поджала под себя ноги на тахте, подтянула колени к подбородку. — Я ужасная дрянь, — простонала она в бархатную подушку. — Почему я не могу порадоваться за него? — Телефон продолжал названивать, потом, будто сжалившись, замолчал. Она открыла глаза. А где Дон?

— Алло, — донесся до нее голос из кухни; ей даже показалось, что кто-то еще вошел в квартиру. — Простите, — говорил Дон. — Ничего не могу понять. Не могли бы вы говорить помедленнее?

— Я же просила тебя не отвечать, — сказала Джесс. С трудом прихромав на кухню, протянула руку к трубке.

Дон передал ей телефонную трубку, с беспокойством нахмурил лоб.

— Это — женщина, но я не могу разобрать, что она говорит. У нее очень сильный акцент.

Джесс почувствовала, что трезвеет. «Мне не хочется становиться трезвой», — подумала она, прикладывая трубку к уху.

Женщина тут же затарахтела опять, не дав ей поздороваться.

— Простите. Что? Кто это? — Джесс почувствовала, как в желудке что-то оборвалось. — Миссис Гамбала? Вы — миссис Гамбала?

— Кто такая миссис Гамбала?

— Мать Конни Девуоно, — шепнула ему Джесс, прикрыв трубку рукой. — Миссис Гамбала, вам надо успокоиться. Не понимаю вас… Что? Что вы имеете в виду — она не вернулась домой?

Джесс с окаменевшим лицом продолжала слушать, держа у уха трубку. Когда положила ее, то вся затряслась. Она посмотрела на Дона, увидела его прищуренные, вопрошающие глаза.

— Конни не заехала за своим сыном к матери после работы. — От каждого слова веяло ужасом. — Она пропала.

Глава 7

— Какой же я была дурой!

— Джесс.

— Такой дурой и такой эгоисткой!

— Эгоисткой? Джесс, скажи, ради Бога, о чем ты говоришь?

— Я предположила, что он говорил обо мне.

— Кто? О ком ты говоришь?

— О Рике Фергюсоне!

— О Рике Фергюсоне? Джесс, объясни. — Дон пригладил волосы, выражение его лица выражало любопытство и раздражение. — Какое к этому имеет отношение Рик Фергюсон?

— Перестань, Дон! — Джесс даже и не пыталась скрыть нетерпение от своего бывшего мужа. — Ты так же прекрасно знаешь, как и я, что Конни Девуоно пропала по вине Рика Фергюсона. Даже не пытайся разуверить меня в этом. Не играй со мной в прятки. Хотя бы сейчас. Мы не в суде.

Джесс вернулась из кухни в гостиную и беспокойно стала ходить взад и вперед перед клеткой с птицей. Канарейка перепрыгивала с одной жердочки на другую, как бы имитируя движения своей хозяйки.

Дон подошел к ней, поднял руки, пытаясь остановить ее.

— Джесс, успокойся на секунду… — Обеими руками он взял ее за плечи. — Перестань ходить хотя бы на секунду. — Под воздействием его рук ей пришлось остановиться. Дон пристально смотрел ей в глаза до тех пор, пока она вынуждена была ответить ему взглядом. — А теперь расскажи мне правдиво, что же случилось?

— Рик Фергюсон… — начала она.

Но он тут же перебил ее:

— Не то, что ты думаешь, а то, что ты знаешь.

Джесс глубоко вздохнула, пожала плечами, освободившись от его рук.

— Конни Девуоно позвонила своей матери примерно в половине пятого и сказала, что она уходит с работы и через двадцать минут заедет к ней, чтобы забрать сына, попросила одеть его. Ее сын каждый понедельник играет в хоккей и всегда торопится, чтобы не опоздать.

— За ее сыном присматривает бабушка?

Джесс кивнула.

— Он отправляется к бабушке после занятий и ждет там, пока Конни не зайдет за ним после окончания работы. Всегда предварительно звонит. Позвонила она и сегодня. Но так и не пришла.

Глаза Дона говорили Джесс, что он ждет дальнейшего рассказа.

— Вот и все, — сказала Джесс, которой показалось, что Дон усмехнулся, хотя на самом деле он не проронил ни звука.

— Хорошо. Значит, мы знаем только то, — подчеркнул он, — что Конни Девуоно не забрала своего сына после работы…

— После того, как она позвонила и сказала, что выезжает за ним, — напомнила ему Джесс.

— И мы не знаем, видел ли кто-нибудь ее, когда она уходила с работы, и в каком она была настроении, или сказала ли она кому-нибудь, что хочет зайти куда-то, или…

— Мы ничего не знаем, и полиция не начнет официального расследования, пока не истекут сутки. Ты это знаешь.

— Мы не знаем, была ли она в подавленном настроении или в состоянии беспокойства, — продолжал Дон.

— Конечно, она и подавлена, и беспокоится. Ее изнасиловали, избили. Человек, который это сделал, убедил судью в том, что он образцовый гражданин с глубокими корнями в данном селении, единственная опора своей престарелой матери и в прочей ерунде, поэтому его выпустили под залог. Конни Девуоно должна была давать показания в суде на следующей неделе. И твой клиент пригрозил убить ее, если она это сделает. Ты чертовски прав — она подавлена и беспокоится! Больше того, она напугана до смерти! — Джесс услышала резкие повышенные тона своего голоса. Ее кенар запел.

— Достаточно запугана, чтобы сняться с места? — Дон подчеркнул важность своего вопроса, еще больше нахмурив брови.

Джесс хотела было ответить, но передумала, проглотив свои слова до того, как они сорвутся с языка. Она припомнила, как выглядела Конни Девуоно, войдя к ней в кабинет на прошлой неделе, как она была напугана, как настойчиво отказывалась давать показания. Джесс убедила ее передумать. Уговорила ее поступить вопреки своим собственным суждениям, бросить вызов своему мучителю в зале заседаний.

Джесс по крайней мере должна была признать возможность того, что Конни могла опять изменить свое решение и не давать показаний из-за слишком большого риска. Она легко могла почувствовать неловкость перед Джесс за такое двурушничество, слишком опасаться того, что Джесс может снова уговорить ее изменить свое мнение, слишком глубоко чувствовать свою вину за трусость.

— Она бы не бросила своего сына, — спокойно сказала Джесс; слова уже слетели с ее губ, когда она сообразила, что начала говорить.

— Возможно, ей просто нужно время, чтобы во всем разобраться.

— Она не бросит своего сына.

— Возможно, она в какой-нибудь гостинице. Через день или два, когда успокоится, немного отдохнет, решит, что будет делать, она позвонит.

— Ты не слышишь моих слов. — Джесс подошла к окну, посмотрела на улицу. На траве и на тротуарах лежали пятна снега, как белые салфеточки.

Дон подошел к ней сзади, своими сильными руками помассажировал ей шею. Неожиданно он перестал это делать, положив руки ей на плечи. Джесс почувствовала, что он обдумывает то, что хочет ей сказать.

— Джесс, — начал он медленно, размеренным тоном, — не все, кто вовремя не возвращается, пропадают навсегда.

Ни он, ни она не пошевелились. Позади в своей клетке прыгала канарейка в такт мелодии старой песенки «Биттлс». Джесс пыталась что-то сказать, но не смогла ничего выговорить из-за стеснения в груди. Наконец, она все-таки выдавила из себя фразу.

— Речь не идет о моей матери, — произнесла она тщательно подобранные слова.

Опять наступило молчание.

— Разве?

Джесс отпрянула от него, подошла к тахте и бессильно упала на мягкие подушки, закрыв лицо руками. Только правая нога выдавала ее волнение, беспокойно подергиваясь. Она взглянула на него только тогда, когда услышала, как рядом прогнулись под ним пружины. Дон взял ее руки.

— Виновата во всем я, — начала Джесс.

— Джесс…

— Нет, пожалуйста, не убеждай меня в обратном. Это действительно моя вина. Я это знаю. Согласна с этим. Именно я убедила ее давать показания, когда она решила этого не делать. Я оказывала на нее давление, заверяла, то все будет в порядке. «Кто позаботится о моем сыне?» — спросила она меня, а я лишь глупо пошутила, хотя она говорила серьезно. Она знала, что Рик Фергюсон приведет в исполнение свою угрозу.

— Джесс…

— Она знала, что он убьет ее, если она не откажется от своих обвинений.

— Джесс, ты действительно делаешь слишком поспешные выводы. Женщина отсутствует всего шесть часов. Ради Бога, нам же ведь неизвестно, что ее нет в живых.

— Я так возгордилась собой. Своей способностью переиначить вещи, уговорить бедную запуганную женщину давать показания, что она будет в безопасности, если даст такие показания. Да, меня обуяло сильное чувство гордости. Для меня ведь это — крупное дело. Еще один потенциальный выигрыш для моего послужного списка.

— Джесс, ты сделала то, что сделал бы на твоем месте любой другой человек.

— Я сделала то, что сделал бы любой обвинитель! Если бы у меня было хоть на йоту подлинного сострадания к этой женщине, то я бы посоветовала ей отказаться от обвинений и скрыться. Господи! — Джесс вскочила, хотя идти ей было некуда. — Я разговаривала с этой скотиной! Я стояла в фойе Административного здания и предупреждала его, чтобы он держался подальше от Конни. И этот мерзавец сказал мне — сказал мне там же на месте, хотя я была слишком занята собой, чтобы его хорошенько услышать, — сказал мне, что люди, которые ему досаждают, обычно пропадают. И я предположила, что угрожает он мне! Кому же еще он мог угрожать? Разве не весь мир вращается вокруг Джесс Костэр? — Она засмеялась резким громким смехом, который повис в воздухе. — Но говорил-то он не обо мне. А о Конни. И вот она пропала. Исчезла. Случилось как раз то, что должно было случиться.

— Джесс…

— Поэтому ты не смеешь сидеть здесь и говорить мне о том, что ваш клиент не имеет отношения к этому исчезновению. Ты не смеешь убеждать меня в том, что Конни могла бросить своего сына хотя бы на день или на два, потому что я-то знаю, что она этого не сделает. Мы оба знаем, что Рик Фергюсон несет ответственность за все, что произошло с Конни Девуоно. И мы оба знаем, если не верить в чудеса, что она погибла.

— Джесс…

— Разве нам это неизвестно, Дон? Разве мы оба не знаем, что ее нет в живых? Знаем. Мы оба знаем это. И нам надо найти ее, Дон! — Невольные слезы оставили след на щеках Джесс. Тыльной стороной руки она пыталась стереть их, но они полились еще быстрее.

Дон поспешно встал и подошел к ней, но она отпрянула. Она не хотела, чтобы ее утешали.

— Нам надо найти ее тело, Дон, — продолжала Джесс, ее начало трясти. — Потому что если мы этого не сделаем, этот ребенок всю оставшуюся жизнь будет искать ее в толпе, думая, что он увидел ее, думая, что́ он сделал такого страшного, что заставило ее не возвращаться домой. И даже когда он вырастет и когда разумом вынужден будет признать, что в живых ее нет, он все равно не будет верить этому. В глубине души он всегда будет в этом сомневаться. Он никогда не узнает всю истину. Он никогда не сможет освободиться от этих мыслей, он всегда будет горевать о ней, горевать о самом себе. — Она замолчала, позволила Дону заключить себя в объятия, прижать к груди. — Надо решить эту загадку, Дон. Надо ее решить!

Они несколько минут простояли в такой позе. Были так близки друг к другу, что, казалось, дыхание исходило из одного организма. Наконец тишину нарушил Дон.

— Я тоже скучаю по ней, — спокойно произнес он, и Джесс поняла, что он имел в виду ее мать.

— Я думаю, что со временем боль утихнет, — сказала Джесс, позволив Дону отвести себя к тахте. Она сидела рядом с ним, он обнимал ее, покачивая.

— Все это просто отходит все дальше в прошлое, — заметил он.

Она грустно улыбнулась.

— Я так устала.

— Положи голову мне на плечо, — предложил он, и она сделала это, признательная за то, что ей указывали, что надо делать.

— А теперь закрой глаза и попытайся вздремнуть.

— Я не смогу заснуть. — Она сделала слабую попытку подняться. — Мне действительно надо съездить к миссис Гамбала.

— Миссис Гамбала сама позвонит тебе, когда что-нибудь узнает о Конни. — Он прижал ее голову к своему плечу. — Т-сс, усни.

— А как же твоя подружка?

— Триш взрослая. Она поймет.

— Да, она очень понятливая. — До Джесс донеслась пустота ее голоса, она чувствовала, что ее сознание тупеет, глаза смыкаются. Она с усилием открыла отяжелевшие веки. — Возможно, потому, что она работает в больнице.

— Ш-ш.

— Похоже, она неплохой человек.

— Она славная.

— Но мне она не нравится, — сказала Джесс, закрывая глаза.

— Знаю, что не нравится.

— Сама я не очень хороший человек.

— И никогда не была хорошим человеком, — продолжил он ее мысль, и Джесс почувствовала, что он улыбнулся.

Она могла ответить тоже улыбкой, но мышцы лица не повиновались ей. Они находились в покое.

* * *

В следующее мгновение она заснула, и зазвонил телефон.

Она открыла глаза и увидела себя в стерильно чистом кабинете врача.

— Звонят вам, — сказал доктор, вынимая из сумки черный телефонный аппарат. — Это ваша мать.

Джесс взяла трубку.

— Мама, ты где находишься?

— Произошел несчастный случай, — ответила ей мать. — Я нахожусь в больнице.

— В больнице?

— В отделении мозговых заболеваний. Меня подключили ко всем этим аппаратам.

— Я сейчас же приеду.

— Поторопись. Долго я не смогу ждать.

Джесс оказалась вдруг перед нортвестернской больницей Мемориал, дорогу ей преградили шеренги разгневанных пикетчиков.

— Против чего вы протестуете? — спросила Джесс медсестер, в частности молодую женщину с короткими светлыми волосами и глубокими ямочками на щеках, которые очень сильно выделялись на лице.

— Против двуличия, — ответила просто женщина.

— Не понимаю, — пробормотала Джесс, перенесясь в следующую секунду в оживленную комнату для медсестер. Полдюжины молодых женщин в накрахмаленных белых шапочках, в поясах для чулок стояли возле стойки, увлеченно разговаривая. На Джесс никто даже не взглянул.

— Я пришла сюда к матери, — крикнула Джесс.

— Вы разминулись с ней, — ответила одна из медсестер, хотя губы ее не шевелились.

— Куда она отправилась? — Джесс повернулась и схватила за рукав проходившего мимо санитара.

Перед ней возникло лицо Грега Оливера.

— Ваша мать ушла, — ответил он ей. — Она пропала.

В следующее мгновение Джесс уже была на улице, где был родительский дом. На углу стоял длинный белый лимузин, мотор работал на холостых оборотах. Джесс наблюдала, как открылась дверца машины, и из нее на тротуар вышел мужчина. Было темно, и Джесс не могла толком разглядеть его лицо. Но она чувствовала, что он медленно приближается к ней большими шагами, чувствовала, что он поднимается по парадной лестнице за ней, протягивает к ней руку. Тогда она открыла дверь и захлопнула ее за собой. Он сильно надавил лицом на сетчатую дверь, его отвратительная ухмылка проступала через ячейки решетки.

Она издала вопль, ее крики пронзили границу между сном и явью, разбудив ее с резкостью будильника. Она вскочила на ноги, как сумасшедшая, размахивая в темноте руками. Где она находилась?

Дон тут же подскочил к ней.

— Джесс, все в порядке, все в порядке! Тебе приснился дурной сон.

Она все вспомнила: вечеринка, вино, Триш, миссис Гамбала, Дон.

— Ты все еще здесь, — с благодарностью произнесла она, опять падая в его объятия, вытирая с лица слезы, перемешанные с испариной, пытаясь успокоить отчаянно колотившееся сердце.

— Глубоко дыши, — посоветовал он. Его голос звучал неровно, сонно: — Хорошо, деточка. Вдох. Теперь выдох. Полнее. Правильно. Получается.

— Мне приснился старый сон, — прошептала она. — Помнишь? Сон, в котором меня поджидает смерть.

— Ты же знаешь, что я не позволю никому причинить тебе зло, — успокоил он ее более твердым голосом. — Обещаю, что все будет в порядке.

Совсем как мать, думала она, уютно чувствуя себя в его руках.

Примерно полчаса ее голова покоилась у него на плече, потом он проводил ее в спальню.

— Думаю, время ложиться спать. Ничего, если я оставлю тебя одну?

Джесс слабо улыбнулась, когда Дон уложил ее, одетую, под одеяло ее двуспальной кровати. С одной стороны, ей хотелось, чтобы он остался, а с другой — чтобы ушел, такие же противоречивые желания раздирали ее, и когда они жили вместе. Будет ли она когда-нибудь знать с полной определенностью, чего же она хочет? Повзрослеет ли она наконец?

Но разве это возможно без матери?

— Со мной будет все в порядке, — заверила она его, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб. — Дон?..

Он замер.

— Ты славный человек, — сказала она ему.

Он засмеялся.

— Как ты думаешь, ты вспомнишь об этом через несколько дней?

Она слишком устала, чтобы спрашивать его, что он имеет в виду.

* * *

— Ты — ублюдок! — кричала она всего через двое суток. — Кусок дерьма!

— Джесс, успокойся! — Дон, пятясь, обходил овальный деревянный стол, пытаясь оставаться от своей бывшей жены на расстоянии вытянутой руки.

— Не думала, что ты выкинешь такой трюк!

— Можешь ты хотя бы не кричать?

— Дерьмо! Подхалим! Ты… дерьмо собачье!

— Понял вас, коллега. А теперь, не считаешь ли ты, что тебе надо успокоиться и мирно обсудить этот вопрос, как и положено двум разумным адвокатам?

Джесс сложила на груди руки и смотрела на цементный пол красного цвета. Она находились в маленькой, без окон, комнате полицейского участка, который обслуживал самый центр Чикаго. Сверху светили утопленные в потолок светильники большого напряжения. У одной стены протянулась лавка. Стол с твердым пластиковым покрытием привернут к полу на другой стороне, рядом несколько неудобных стульев. В следующей комнате, меньшей по размеру, настоящем каменном мешке, сидел Рик Фергюсон, угрюмый и молчаливый. Он не произнес ни слова с тех пор, как полицейские ранним утром привели его сюда для допроса. Когда Джесс стала задавать ему вопросы, он сначала зевал, потом закрыл глаза. Он не открыл их даже тогда, когда наручниками его приковали к стенке. Он изображал полную индифферентность, потом возмущение, когда его спросили, что он сделал с Конни Девуоно. Он проявил интерес к тому, что происходит, только тогда, когда появился его адвокат, Дон Шоу. Шоу был явно раздражен тем, что он воспринял как умышленное нарушение прав своего клиента, и даже пригрозил выломать дверь, если ему не разрешат с ним побеседовать.

— Ты не имеешь права здесь находиться, — заявила ему Джесс ровным твердым голосом. — Я могу сообщить об этом в Комитет по юридической этике.

— Если уж кто-то и обратится с жалобой в Комитет по юридической этике, — огрызнулся он, — то это буду я.

— Ты? — Джесс от изумления раскрыла рот.

— Именно ты нарушила каноны этики, — добавил он.

— Что?

— Джесс, ты нарушила каноны этики, — повторил Дон. — Ты не имела права арестовывать моего клиента. И уж, конечно, ты не имела права допрашивать его в отсутствии его адвоката.

Джесс пыталась не повышать голоса.

— Твой клиент не арестован.

— Понимаю. Он сидит под замком в наручниках, прикованный к стене потому, что ему так нравится. Ты это хочешь мне сказать?

— Я ничего не обязана говорить тебе. Здесь я действую в соответствии с законом.

— А как относительно прав Рика Фергюсона? Или, может быть, ты решила, что поскольку он тебе не нравится, то и прав у него никаких нет?

Джесс сжала, потом разжала свой кулачок, ухватившись за спинку стула, чтобы чувствовать себя увереннее, подождала, пока в голове прояснится, пока она соберется с мыслями. Джесс смотрела на своего бывшего мужа с еле скрываемым бешенством. Он продолжал поучать ее, невзирая на выражение ее глаз.

— Ты заставила полицию задержать моего клиента. Не предупредила его о его правах. Не позволила ему пригласить своего адвоката. И непохоже, что ты не знаешь, что у него есть адвокат. Адвокат, который уже предупредил тебя, что ему нечего сообщить тебе, что в силу своих законных прав он будет хранить молчание. Ты уже знаешь, что мы решили действовать именно так. Это записано в протоколе. Но это не помешало вам поставить его в затруднительное положение в отношении его работы, доставить его сюда, приковать его наручниками к стене… Джесс, ради Христа, неужели все это было нужно?

— Я думала обо всем этом. Но твой клиент — опасный человек. Он совершенно несговорчив.

— Сговорчивость не входит в его обязанности. Но в мои обязанности входит то, чтобы к нему относились справедливо.

— Разве он справедливо обошелся с Конни Девуоно?

— Вопрос не в этом, Джесс, — напомнил он ей.

— А разве ты справедливо относишься ко мне?

Наступило недолгое молчание.

— Ты использовал меня, Дон. — Джесс услышала в своем голосе недоверие вместе с уязвленной гордостью. — Как ты можешь поступать так со мной?

— Как я могу поступать в каком отношении? Что же такого я тебе сделал, по твоему мнению? — Лицо выражало искреннее недоумение.

Джесс покачала головой. Неужели между ними действительно идет такой разговор?

— Ты был у меня в тот вечер, когда пропала Конни Девуоно, — начала она. — Ты знал, что я подозреваю Рика Фергюсона, что мы собираемся задержать его…

— Я знал, что ты его подозреваешь. Но мне совсем не приходило в голову, что ты собираешься задерживать его, — возразил Дон.

— Что же еще должна была я делать?

— Самое элементарное, как я думаю, ты могла бы подождать еще несколько дней. Джесс, прошло меньше двух суток с тех пор, как пропала эта женщина.

— Ты знаешь не хуже меня, что она уже не вернется, — сказала Джесс.

— Я этого не знаю.

— О, пожалуйста! Не отзывайся оскорбительно о моих умственных способностях.

— Но и ты не оскорбляй меня, — парировал Дон. — Что же, ты думала, я стану делать, Джесс? Дам тебе полную свободу действий, потому что ты была когда-то моей женой? Я и так делаю все возможное, чтобы относиться к тебе как к рядовому обвинителю. Неужели ты думаешь, что я должен дать волю своим чувствам и забыть об ответственности по отношению к клиенту? Неужели ты думаешь, что я способен на это?

Джесс ничего не ответила. Джесс посмотрела на стену, которая разделяла две небольшие комнаты. Она увидела самодовольную улыбку на лице Рика Фергюсона, когда выходила из комнаты, чтобы поговорить с Доном. Она отдавала себе отчет в том, что происходит. Что ему нравилось ее состояние.

— А теперь либо предъяви обвинение моему клиенту, либо освободи его.

— Освободить его? Ну, уж этого-то я не стану делать.

— Значит, ты его арестовываешь? На каком основании? Какие имеются для этого доказательства? Ты знаешь, что нет абсолютно никакой связи между Риком Фергюсоном и исчезновением Конни Девуоно.

Джесс приложила ладони к губам, с напряжением дыша через пальцы. Он прав, и она знала это. У нее не было веских доказательств, оправдывающих его задержание.

— Ради Бога, Дон, я не хочу арестовывать его, хочу просто поговорить с ним.

— Но мой клиент не хочет с тобой разговаривать.

— Он может пожелать, если его адвокат перестанет вмешиваться.

— Ты же знаешь, что я не поступлю так, Джесс. — Теперь наступила очередь Дона глубоко вздохнуть. — С моей точки зрения, ты нарушила пятую и шестую поправки, которые гарантируют обвиненному право на юридическую консультацию и на молчание в соответствии с пятой поправкой. Я имею полное право находиться здесь.

Джесс просто не верила тому, что слышит.

— Что ты пытаешься доказать? Ты же не хуже меня знаешь о недавнем постановлении Верховного Суда. Предупреждение Миранды, право на присутствие адвоката. Это распространяется только на те случаи, когда производится первый арест. И не распространяется на последующие правонарушения.

— Может быть, распространяются, а может быть, и нет. Может быть, нам следует позволить Комитету по юридической этике определить правомерность твоих действий и позволить судебному органу определить, какие права все еще сохраняются за моим клиентом. Если у него таковые имеются. Пускай суд решает, действует ли все еще Конституция в округе Кук.

— Прекрасная речь, коллега, — сказала Джесс, на которую это высказывание все-таки произвело сильное впечатление.

— В любом случае, Джесс, — продолжал Дон, голос которого смягчился, — у тебя должны быть реальные основания для ареста моего клиента. А у тебя таковых просто нет. — Он помолчал. — А теперь, свободен ли мой клиент или нет?

Джесс посмотрела на стену, которая разделяла две комнаты для допросов. Даже через закрытую на ключ дверь она ощущала силу презрения Рика Фергюсона.

— Откуда ты узнал, что мы задержали его? — Она надеялась, что в ее голосе не очень явно прозвучало ее поражение.

— Ко мне в контору позвонила его мать. Вероятно, она звонила Рику на работу, и его бригадир объяснил ей, что случилось.

Джесс покачала головой. Не всегда ли прибегают к таким оправданиям? В первый раз, возможно, эта женщина и звонила сыну на работу. Возможно, она сделала это и сегодня.

— Что, у нее кончилось спиртное?

— Я хочу поговорить со своим клиентом, Джесс, — сказал Дон, пропустив мимо ушей ее сарказм. — Согласна ли ты позволить мне поговорить с ним или нет?

— Если я позволю тебе поговорить с ним, то скажи ему, чтобы он помалкивал, — посоветовала Джесс.

— А если ты не отпустишь его, то тебе придется разбираться с адвокатами.

— То получится то, что называется «уловка двадцать два»?

— Нет, это называется «следовать букве закона».

— Не тебе учить меня, что такое закон, — с горечью произнесла Джесс, понимая, что спорить дальше бесполезно. Она вышла в коридор и постучала в соседнюю дверь. Она открылась почти мгновенно. Это сделал полицейский в форме. Джесс и Дон быстро вошли внутрь. У дальней стены стоял сыщик в гражданской одежде с выражением покорности на лице, как будто он предвидел исход их разговора с самого начала, держа во рту неприкуренную сигарету. Рик Фергюсон, в черных джинсах и коричневой кожаной куртке, сидел на небольшом деревянном стуле, его руки были прикованы наручниками к стене.

— Снимите это с него сейчас же, — приказал нетерпеливо Дон.

— Я не сказал им ни слова, — сообщил ему Рик, уставившись на Джесс.

Джесс дала знак сыщику, который, в свою очередь, кивнул полицейскому в форме. В следующее мгновение руки Фергюсона оказались на свободе.

Рик Фергюсон не стал потирать кисти, не вскочил на ноги, как это сделали бы большинство арестованных. Вместо этого он медленно, почти спокойно поднялся, потянулся, как будто он никуда не торопился. Потянулся подобно проснувшейся кошке, как будто он и не собирался отсюда уходить.

— Я ей сказал, что мне ей нечего сообщить, — повторил он, продолжая пристально смотреть на Джесс. — Но она мне не поверила.

— Пошли, Рик, — сказал Дон, подходя к нему.

— Почему-то вы мне не верите, Джесс, а? — Рик Фергюсон протянул букву «с» в конце ее имени, изобразив свистящий звук.

— Довольно, Рик! — в голосе Дона появилась явная резкость.

— Чуть не помешали мне отпраздновать День всех Святых, — сказал он, растянул губы в знакомую, злую ухмылку, неприлично просунув язык между зубами. — Откупайтесь, либо пляшите, — произнес он привычную фразу гостей на этом празднике.

Не произнося ни слова, Дон резко подтолкнул своего клиента к двери. Джесс услышала эхо хохота Рика Фергюсона, хотя он уже покинул комнату.

Глава 8

— Хочу, чтобы он был обвинен в убийстве, — заявила Джесс своему инспектору по судебному процессу.

Том Олински вглядывался в нее из-за своего письменного стола. Его круглое лицо украшали непропорционально маленькие очки в металлической оправе. Это был огромный мужичище, ростом шесть футов и шесть дюймов и весом не меньше двухсот пятидесяти фунтов. Казалось, что он мог смести все, что встречалось ему на пути. Старомодные очки, бывшие в ходу в шестидесятых годах, хотя решительно не шли ему, делали его внешность более мягкой и более доступной.

Джесс ерзала в большом кожаном кресле, стоявшем с другой стороны чересчур большого письменного стола Тома Олински. Как и сам этот человек, вся мебель в его маленьком кабинете была слишком велика для этого помещения. Когда бы Джесс ни заходила в этот кабинет, у нее возникало такое ощущение, будто она — Алиса, откусившая торт не с той стороны. Она казалась себе маленькой, незначительной, несоответствующей. И она всегда пыталась компенсировать неловкость тем, что говорила громче, быстрее и больше, чем было необходимо.

— Джесс…

— Знаю, что вы сказали мне раньше, — упрямо говорила она. — Что без трупа…

— Без трупа нас поднимут на смех и выставят из зала суда. — Том Олински обошел вокруг письменного стола, надвигаясь на нее глыбой, угрожавшей выдавить Джесс из комнаты. — Джесс, знаю, что вы считаете, что этот малый совершил убийство, и, возможно, вы правы. Но у нас же нет никаких доказательств.

— Мы знаем, что он изнасиловал и измолотил ее.

— Но в суде это не было доказано.

— Потому что он убил ее, до того как она смогла дать показания.

— Докажите это.

Джесс откинула голову и уставилась в потолок. Разве она уже не говорила обо всем этом? Рик Фергюсон угрожал Конни, предупредил, что она не доживет до того момента, когда смогла бы показывать на него.

— Об этом мы знаем только с ее слов.

— А как насчет того, что он сказал мне? — спросила слишком громко и слишком отчаянно Джесс.

— Не очень убедительно.

— Не очень убедительно? Что вы имеете в виду под «не очень убедительно»?

— Просто — не очень убедительно, — повторил Том Олински, не пытаясь как-то разъяснить свои слова. — Нам бы не удалось даже пройти стадию предварительного слушания. И вы, Джесс, это знаете так же хорошо, как знаю я.

— А как насчет большого жюри?

— Даже большое жюри потребует каких-то доказательств убийства этой женщины!

— Существует много случаев, когда людей обвиняли в убийстве, хотя трупы так и не были найдены, — настаивала на своем Джесс.

Том Олински помолчал, опершись на письменный стол. Джесс почувствовала, как напряженно отреагировало дерево.

— Джесс, неужели мне надо напомнить вам, что у этого человека имеется алиби, покрывающее время исчезновения Конни Девуоно?

— Знаю… Его мать-святоша! — усмехнулась Джесс. — Он не забывает подбрасывать ей спиртное. А она снабжает его алиби.

Том Олински опять вернулся на свою сторону письменного стола и медленно опустился в кожаное кресло огромных размеров. Он ничего не возразил на это, что пугало ее больше, чем слова.

— Неужели мы просто спустим ему такое? — воскликнула Джесс. — Неужели вы на это намекаете? — Она взмахнула руками, встала, отвернувшись, чтобы он не заметил, что ее глаза наполнились слезами.

— Джесс, в чем дело? — спросил Том Олински. Но она уже направилась к двери.

Джесс остановилась, вытерла глаза, перед тем как повернуться.

— О чем вы спрашиваете?

— Вы принимаете это дело ближе к сердцу, чем следовало бы. Не поймите меня неправильно, — продолжал он. — Как обвинителя, вас выделяет одна характерная черта — проявление сочувствия к большинству жертв. Это позволяет вам видеть ситуацию в ином свете, чем всем остальным, дает дополнительные аргументы, позволяет вам бороться более упорно. Но я чувствую, что тут присутствует что-то еще. Верно? Не расскажите ли вы мне, в чем тут дело?

Джесс пожала плечами, отчаянно стараясь не допустить образа матери.

— Может быть, я ненавижу, когда концы не сходятся с концами. — Она безуспешно попыталась улыбнуться. — Или, может быть, мне нравится настоящая борьба.

— Но даже вам для борьбы нужен противник, — сказал ей Том Олински. — А в данном случае у нас такого нет. Хороший адвокат защиты — а ваш бывший муж очень хороший адвокат защиты — сделает из нас окрошку, Джесс. Нам нужен труп.

Джесс вспомнила лицо Конни Девуоно, ее горящие глаза, когда они сидели друг против друга в небольшой комнате для бесед.

«Кто позаботится о моем сыне? — спросила она. — Уж не вы ли?» — Джесс попыталась представить эту женщину бездыханной у края пустынной дороги. Этот образ появился в ее воображении легче, чем она предполагала. От нахлынувших чувств она чуть не задохнулась. Джесс так сильно сжала челюсти, что у нее заныли зубы.

Она ничего не сказала, только склонила голову в знак признания справедливости сказанных им слов и вышла из кабинета инспектора, контролирующего ее очередное судебное разбирательство. Украшения по случаю Дня всех Святых в коридорах уже сняли и заменили их видами странников в предвкушении праздника Дня Благодарения. Джесс заглянула в свой кабинет только затем, чтобы взять плащ и попрощаться с сослуживцами, на лицах которых отразилось удивление: она уходила слишком рано, хотя был уже шестой час.

И дело не в том, что ей хотелось уйти поскорее домой. Не в том, что ей нечем было заняться. И не в том, что у нее не было иного выбора, сказала она себе. Она дала себе слово. По истечении десяти дней после того, как она сказала себе: «Я просто не могу, я сыта этим по горло», она наконец сдалась на уговоры сестры и решила пойти на прием к Шерри Хосек, новой женщине в жизни отца. Обед в семь часов вечера. Бистро «110». Да. Приду. Обещаю.

Свояк и знакомая отца — все в один вечер, убить двух зайцев.

— Другого мне и не надо, — громко простонала Джесс, когда оказалась одна в лифте. — Ничего лучшего не придумаешь, чтобы поставить точку в конце прекрасного дня.

Лифт остановился на следующем этаже, вошла женщина, услышав окончание произнесенной вслух фразы. Джесс поспешно сделала вид, что зевает.

— День показался длинным? — спросила женщина, и Джесс чуть не рассмеялась.

События дня промелькнули в ее голове, как на видике при быстром прогоне. Она вспомнила, как стояла перед судьей Эрлом Харрисом, ее бывший муж рядом, который потребовал мгновенного судебного разбирательства обвинения своего клиента в нападении на Конни Девуоно.

— Затягивание судебного разбирательства, — заявил он, — равнозначно отказу в справедливом судебном рассмотрении.

Она увидела издевательскую ухмылку Рика Фергюсона, услышала свой неуверенный ответ:

— Ваша честь, мы вынуждены просить о переносе судебного разбирательства из-за отсутствия нашего свидетеля на сегодняшнем заседании.

— На какой день? — спросил Харрис.

— Ваша честь, дайте нам тридцать дней.

— Получится слишком близко к Рождеству, — напомнил ей судья.

— Верно, Ваша честь. И все же.

— Откладывается на тридцать дней.

— Искренне надеюсь, что за эти тридцать дней старая дама объявится. — Рик Фергюсон даже и не пытался скрыть насмешку в голосе. — Мне бы не хотелось зря околачиваться тут в течение долгого времени.

Джесс прислонилась к стенке лифта, фыркнув и делая вид, что кашляет.

— Как вы чувствуете себя? — спросила стоявшая рядом женщина.

— Превосходно, — ответила Джесс, вспомнив о своем утреннем огорчении, когда она пригнала машину в ремонтную мастерскую. «Как это так, мою машину нельзя отремонтировать к вечеру? Просто неполадка с одним „дворником“. Господи, чего тут!» Значит, ей придется ехать домой на автобусе, в тесноте, неудобно, сидячих мест, конечно, не будет. И ей придется бежать, высунув язык, чтобы поспеть к семи часам в ресторан.

Она могла бы взять такси, подумала Джесс, зная, что поблизости такси нет. Таксишники избегали подъезжать к перекрестку 26-й улицы и проспекта Калифорния, особенно после наступления темноты. Конечно, она могла вызвать такси с работы, но это было бы избрать легкий путь. Или она могла бы позвонить Дону. Нет, она ни за что не станет делать этого. Она разозлилась на него, даже возмутилась. Почему же? Потому что он притворялся объективным, хотел показаться, что он прекрасный адвокат? Да, поняла она, из-за всего вместе.

Значит, сама она была не такая уж хорошая, подумала Джесс, когда лифт остановился на четвертом этаже, и в него вошла группа высоких чернокожих в разноцветных шерстяных шляпах. Все это бесило ее, она ощущала себя на грани срыва.

— Ах, мать твою! — выразился один из длинных чернокожих, когда двери лифта закрылись на первом этаже.

Абсолютно то же, что чувствую и я, подумала Джесс, засовывая сумочку под плащ и торопливо направляясь к вращающейся двери.

На улице было ужасно холодно. Эти бесстыдные предсказатели погоды в Чикаго предвещали необычайно холодный ноябрь и, как ни странно, оказались правы. На декабрь они предрекали горы снега. А Джесс все еще не купила себе зимних сапог.

Она подошла к автобусной остановке на углу, рассмотрев то, что до этого момента было скрыто темнотой: квадратных теток, которые накрутили на себя неизвестно что, чтобы согреться; полоумных, боровшихся с сатанинскими силами и бесцельно бродившими рядом с остановкой с бутылками в руках, детишек, которые были так затравлены, что не имели ни сил, ни желания противиться нападению бродяг и неудачников. Кого тут только не было, и их количество росло год от года. Разрастаются, как раковые клетки, подумала она, радуясь тому, что подошел автобус.

Она проехала на автобусе до пересечения проспекта Калифорния с 8-й улицей, на метро до улицы Стейт, там сделала пересадку на линию Эл, и все это спокойно и без суеты. Если бы ее увидел в этот момент Дон! — подумала Джесс и чуть не рассмеялась. Его бы хватил удар. «Ты с ума сошла? — закричал бы он. — Разве ты не знаешь, как опасно ездить по линии Эл, особенно вечером? Что ты хочешь этим доказать?»

Хочу просто доехать до дома, мысленно ответила она, не поддаваясь чувству страха перед тем, кого не было рядом с ней.

Платформа остановки линии Эл была переполнена шумной людской толпой, сильно замусорена. Сзади на нее налетел какой-то юнец и помчался дальше, не потрудившись даже извиниться. Пожилая женщина, проходившая мимо, наступила ей на ногу и посмотрела на нее так злобно, будто это Джесс должна была попросить у нее прощения. Черные, коричневые, белые лица. Холодные лица, подумала Джесс, мысленно рисуя всех голубыми красками зимы. Телодвижения в ночи. Каждый немного побаивается другого. Как будто наблюдает за ростом раковых клеток, опять подумала она и неожиданно увидела лицо матери в переднем окне приближавшегося вагона.

Поезд остановился, и Джесс почувствовала, как ее несут к дверям. Она почти не касалась ногами платформы. В следующее мгновение ее втолкнули в вагон и бросили на потрескавшееся виниловое сиденье, втиснули между огромным негром с правой стороны и пожилой мексиканкой с большой сумкой — с левой. Напротив уселся филиппинец, держа на коленях непоседливого белого ребенка. Раздался свисток. Вагон дернулся, поезд поехал. Зимние плащи, пальто, как занавес, все закрыли перед глазами Джесс. От дыхания большого скопления народа нагрелся воздух.

Джесс закрыла глаза, мысленно возвратилась в свое раннее детство, вспомнила, как она стояла с мамой на платформе линии Эл. «Это просто поезд, родная, — сказала ей мать, заключив в свои объятия, когда прямо на них загромыхали вагоны подходящего состава. — Тебе нечего бояться».

Где находилась я, когда ты сама была напугана, спрашивала себя Джесс. Где была я, когда ты нуждалась во мне?

«От тебя мне этого не нужно, Джесс!». Она вспомнила, как плакала мать, слезы катились по ее прекрасному лицу.

Состав заскрежетал и остановился на следующей станции. Джесс не раскрывала глаз, слышала, как открылись двери, почувствовала смену пассажиров, дополнительную массу людей, проходивших возле ее колен. Прозвучал свисток. Поезд тронулся, когда закрылись двери, и постепенно начал набирать скорость. Джесс продолжала сидеть с закрытыми глазами, когда состав проносился по центру города.

Она вспоминала утро того дня, когда пропала ее мать.

Стоял очень жаркий даже для августа день. Уже к десяти утра температура поднялась до девяноста градусов по Фаренгейту. Джесс спустилась на кухню в шортах и старой водолазке с изображением головы Джерри Гарсия. Отец, как всегда, был в отъезде, по торговым делам, Морин сидела в библиотеке, готовясь осенью вернуться в Гарвардский университет. Мама стояла на кухне у телефона, одетая в белый полотняный костюм; она была аккуратно подкрашена, волосы тщательно зачесаны назад. Было видно, что она готовилась уйти из дома.

— Куда ты собралась? — спросила Джесс.

В голосе матери она услышала досаду.

— Никуда, — ответила она.

— С каких это пор ты стала так одеваться, чтобы никуда не уходить?

Слова звучали в ее памяти под ритм поезда. С каких это пор ты стала так одеваться, чтобы никуда не уходить? С каких это пор ты стала так одеваться, чтобы никуда не уходить? С каких это пор ты стала так одеваться, чтобы никуда не уходить?

Вагон дернуло, потом мотнуло. Джесс почувствовала, что кто-то свалился на ее колени. Она раскрыла глаза и увидела старую негритянку, которая пыталась подняться и восстановить равновесие.

— Простите, — сказала женщина.

— Не беспокойтесь, — ответила Джесс, подхватила ее под руку и попыталась помочь, думая даже уступить ей свое место.

И тут она увидела его!

— Господи!

— Я не ударила вас? — участливо спросила пожилая женщина. — Я очень извиняюсь. Вагон дернулся так неожиданно, что я потеряла равновесие. Я не наступила вам на ногу?

— Все в порядке, — прошептала Джесс, с трудом произнося слова, глядя мимо женщины на ухмыляющегося молодого человека, стоявшего в нескольких шагах от них, вытянув руки по швам, намеренно ни за что не держась. Его поза выражала вызывающее пренебрежение.

На нее пристально смотрел Рик Фергюсон. Потом его скрыла покачнувшаяся стена тел.

Может быть, она его совсем и не видела, подумала Джесс, вглядываясь в переполненный вагон, пытаясь снова отыскать его в толпе, вспоминая о происшествии с белым «крайслером» перед своим кирпичным домом. Может быть, она ничего не видела. Может быть, воображение сыграло над ней злую шутку. Или все-таки видела?

Нет, все-таки видела, сказала себе Джесс, устав представлять все в ином свете, чем было на самом деле. Она поднялась. Ее место немедленно занял кто-то другой. Она протиснулась к противоположной стороне вагона.

Он стоял, прислонившись к двери, в тех же черных джинсах и том же коричневом кожаном пиджаке. В том же он был одет и утром в суде, длинные, немытые светлые волосы собраны на затылке конским хвостом, мутные карие глаза отражали все его прошлое: неблагополучную семью, грубого отца, алкоголичку-мать, изматывающую нищету, частые столкновения с правоохранительными органами, разные тяжелые работы на фабрике, частые увольнения, цепочка неудачных знакомств с женщинами, гнев, горечь, презрение. И постоянная ухмылка — кривая, натянутая, жуткая.

— Простите, — тихо сказала Джесс болезненного вида джентльмену, оказавшемуся перед ней. Мужчина немедленно посторонился. Улыбка Рика Фергюсона стала еще шире, когда Джесс целиком оказалась в поле его зрения.

— Так-так, — произнес он. — Кого я вижу?

— Вы следите за мной? — спросила Джесс так громко, что ее услышали все пассажиры переполненного вагона.

Он засмеялся.

— Я? Слежу за вами? Зачем мне это нужно?

— Вот вы и объясните мне.

— Ничего не собираюсь говорить вам, — заявил он, глядя поверх ее головы на окно. — Это — совет моего адвоката.

Перед очередной остановкой поезд стал сбавлять скорость.

— Что вы делаете в этом вагоне? — повторила она свой вопрос.

Он почесал кончик носа.

— Еду, — изрек он ленивым голосом, как будто говорить что-то было для него слишком большим усилием.

— Куда? — спросила она.

Он ничего не ответил.

— На какой остановке вы выходите?

Он улыбнулся.

— Еще не решил.

— Я хочу знать, куда вы едете?

— Может быть, домой.

— Ваша мать живет на Абердине. Это в другом направлении.

— Что если я еду не к своей матери?

— Тогда вы нарушаете порядок выпуска на поруки под залог. Я могу добиться вашего ареста.

— Условия моего освобождения под залог гласят, что я должен жить у матери, пока нахожусь под следствием. Но там ничего не говорится, на каких поездах линии Эл я могу или не могу ездить, — напомнил он ей.

— Что вы сделали с Конни Девуоно? — спросила Джесс, надеясь что он как-нибудь проговорится.

Рик Фергюсон посмотрел на потолок, как будто он и впрямь хотел ответить.

— Возражение! — неожиданно издевательски выкрикнул он. — Не думаю, чтобы мой адвокат одобрил бы такой вопрос.

Вагон остановился, накренившись, Джесс подвинулась, чтобы стать поустойчивее, протянула руки, чтобы за что-то уцепиться, но рядом ничего не было, и, потеряв равновесие, она повалилась вперед, стукнувшись о грудь Рика Фергюсона. Он схватил ее за руки так крепко, что Джесс чуть не вскрикнула от боли.

— Отпустите меня! Немедленно отпустите!

Рик Фергюсон отпустил ее и поднял руки.

— Послушайте, я лишь хотел вам помочь.

— Мне не нужна ваша помощь!

— Вы могли свалиться на пол, — сказал он, поправляя свою куртку и пожимая плечами. — А нам бы не хотелось, чтобы с вами что-нибудь случилось. Во всяком случае не сейчас, когда все начинает принимать интересный оборот.

— Что это значит?

Он засмеялся.

— Ну, как знать? — воскликнул он, глядя мимо нее в окно. — Это — моя остановка. — Он стал проталкиваться к двери. — Мы еще увидимся, — бросил он, выскальзывая из дверей вагона, в тот самый момент, когда они уже закрывались.

Отъезжая от станции, Джесс видела, как Рик Фергюсон прощально машет ей с платформы.

* * *

Она сидела на кровати, голая, не в силах пошевелиться, ее одежда была аккуратно сложена рядом. Она не знала, долго ли находилась в таком положении, сколько времени прошло с тех пор, как она вышла из душа, сколько прошло минут с тех пор, как онемели ноги, а дыхание стало реже и напряженнее.

— Это просто нелепо, — произнесла вслух Джесс. — Ты не можешь себе этого позволить. Тебя ждут. Ты можешь опоздать. Ты не смеешь позволить себе этого!

Но она ничего не могла поделать.

Она не могла пошевелиться.

— Давай же, Джесс! — продолжала она. — Не валяй дурака! Пора собираться. Пора одеваться. — Она посмотрела на черное шелковое платье, которое лежало рядом. — Давай же! Ты же знаешь, во что хочешь одеться. Тебе осталось только надеть это на себя.

Но она не могла этого сделать. Ее руки не поднимались с колен.

Паническое чувство страха опять накатило на нее, когда, выходя из душа, Джесс почувствовала покалывание в боку. Сначала она попыталась освободиться от этого ощущения, потирая бок полотенцем, но покалывание быстро распространилось на желудок и грудь, потом на руки и ноги. Голова пошла кругом, ноги онемели. Она вынуждена была сесть. Вскоре дыхание стало учащенным, голова разболелась так, что трудно было думать.

На столике рядом с кроватью зазвонил телефон.

Джесс смотрела на аппарат, не в силах протянуть руку к трубке.

— Пожалуйста, кто-нибудь, помогите!

Телефон издал один звонок, два, три… замолк после десятого. Джесс закрыла глаза, покачнулась, почувствовала, как к горлу подступает комок.

— Пожалуйста, помогите! — опять крикнула она. — Пожалуйста, помогите!

Она посмотрела в зеркало, висевшее напротив кровати. На нее смотрело изображение перепуганного ребенка. «Мамочка, помоги! — захныкала маленькая девочка. — Обещай мне, что со мной ничего не случится!»

— О Господи! — простонала Джесс, согнувшись в три погибели, и коснулась лбом колен. — Что со мной происходит? Что со мной случилось?

Опять зазвонил телефон. Один… два… три звонка.

— Я должна ответить, — произнесла она. — Должна ответить!

Джесс с трудом выпрямилась на кровати, услышав, как в ее теле что-то дрогнуло: она приходила в себя. Четыре звонка… пять.

— Я должна ответить.

Усилием воли она заставила руку потянуться к аппарату, глядя на нее так, как будто она вовсе не принадлежала ей, сняла трубку и поднесла к уху.

— Алло, это Джесс? Джесс, это ты? — торопливо спрашивал голос, не ожидая ответного «алло».

— Морин? — выдавила из себя Джесс свистящим шепотом.

— Джесс, где ты пропадаешь? Что ты делаешь дома? Ты же должна быть здесь, с нами! — В голосе Морин прозвучало отчаяние.

— Который час?

— Уже почти восемь. Мы ждем тебя с семи часов. Просто умираем с голода, я уж не говорю, что смертельно беспокоимся. Я тебе без конца названиваю. Что у тебя там стряслось? Ты же ведь никогда не опаздываешь! — Она палила, как из пулемета, все слова слились в один непрерывный звук.

— Я только что добралась до дома, — солгала Джесс, все еще не чувствуя ног.

— Ну что же, немедленно приезжай сюда к нам!

— Не могу, — отозвалась Джесс.

— Что такое?

— Поверь мне, Морин, просто не могу. Я плохо себя чувствую.

— Джесс, ты же обещала!

— Это верно, но…

— Никаких «но»!

— Не могу, просто не могу.

— Джесс…

— Передай, пожалуйста, отцу, что мне очень жаль, что так получилось. Я познакомлюсь с его дамой в другой раз.

— Джесс, не делай этого!

— Честно, Морин. Мне кажется, что со мной что-то стряслось.

Джесс услышала в трубку, как сестра заплакала.

— Пожалуйста, не плачь, Морин. Это не нарочно. Я приготовила одежду и все такое. Но никак не получается.

Наступила пауза.

— Поступай, как хочешь, — сказала сестра. Раздались короткие гудки.

— Дерьмо! — воскликнула Джесс, швырнув трубку на аппарат, вялость как рукой сняло. Она вскочила на ноги. Пропасть, что же такое происходит? Что она делает с собой? Со своими родственниками?

Разве ей самой нравится, когда люди опаздывают? Разве она не взяла себе за правило всегда приходить вовремя? Восемь часов, Господи! Она просидела на своей кровати полтора часа. Просидела голая, одежда разложена рядом, не смогла надеть ее, не могла пошевелиться.

Полтора часа. Девяносто минут. Самый тяжелый приступ за все время. И, конечно, самый продолжительный. Что будет, если эти приступы начнут случаться в зале суда, парализуют ее во время важного перекрестного допроса? Что она станет делать?

Она не может так рисковать. Не может допустить этого. Она должна что-то сделать. Немедленно что-то предпринять.

Джесс вошла в чулан, достала черные брюки и поискала в карманах, нащупала клочок бумаги, на котором сестра нацарапала номер телефона своей подруги Стефани Банэк.

— Стефани Банэк, — вслух прочитала Джесс, раздумывая, поможет ли ей чем этот врач. — Позвони и узнай.

Джесс нажала на нужные цифры, вспомнив вдруг о том, что было уже поздно.

— Передашь, что надо, автоответчику. — Джесс все еще не решила, что же ей передать, когда на другом конце провода ответили после первого же звонка.

Вместо «алло» голос произнес:

— Стефани Банэк.

Джесс почувствовала замешательство.

— Простите, это автоответчик?

Стефани Банэк рассмеялась.

— Нет, боюсь, что человек из плоти и крови. Чем могу быть вам полезна?

— Звонит Джесс Костэр, — пояснила Джесс. — Сестра Морин.

Наступила небольшая пауза. Затем последовали вопросы.

— У Морин все хорошо, если это вас интересует. У меня другое дело. — И быстро выпалила, опасаясь, что если остановится, то вообще больше ничего не скажет: — Я думала, не уделите ли вы мне немного времени… как-нибудь.

— Своим временем я распоряжаюсь сама, — заявила врач-психотерапевт. — Подойдет ли вам завтрашний полдень?

Джесс начала колебаться, замялась. Она не предполагала, что прием будет назначен немедленно.

— Решайтесь, Джесс. Я не потрачу свой обеденный перерыв просто ради кого-то.

Джесс кивнула в трубку.

— Двенадцать часов, — согласилась она. — Буду у вас.

Глава 9

Лечебный кабинет Стефани Банэк находился на проспекте Мичиган, в самой гуще торгового центра города.

— Видно, дела у нее идут блестяще, — шепнула Джесс в воротник, ожидая лифт, чтобы подняться на четырнадцатый этаж. Она уже много лет не видела Стефани Банэк, не имела ни малейшего желания встречаться с ней, никогда не понимала, почему сестра поддерживает дружбу с этой женщиной. Но в Морин было много такого, чего Джесс не понимала. Особенно в последние дни. Но это уже из другой оперы. Это не имело отношения к тому, почему она пришла сюда.

Почему она оказалась здесь?

Джесс осмотрела черно-белое мраморное фойе с зеркалами в рамках, пытаясь найти подходящий ответ. Но она сразу решила, что такого ответа просто не существует. У нее не было особых оснований приходить сюда. Она теряла свое драгоценное время и энергию на что-то ненужное. Она посмотрела на свои часы, увидела, что было уже без пяти минут двенадцать, что у нее все еще было время позвонить по внутреннему телефону, отменить эту встречу, не создавая неловкого положения для подруги своей сестры. Эта женщина сказала, что примет Джесс в свой обеденный перерыв. И ей не придется приносить такую жертву. Она ей не только не доставит неудобств, но даже сделает ей одолжение.

Джесс искала глазами телефонный аппарат на зеркальной стене, когда открылась дверь лифта. Пустой лифт стоял и ждал. Ну так что, казалось, говорил он, что вы собираетесь делать? Телефонов тут нет, а я долго ждать не стану. Назвался груздем — полезай в кузов, лифт издал нетерпеливое жужжание. Что вы собираетесь делать?

— Думаю, я поеду наверх, — ответила Джесс, довольная, что в фойе никого не было, кто бы мог услышать ее слова. — Я начала разговаривать с лифтами и спрашиваю себя, что я здесь делаю?

Она вошла в лифт, двери за ней закрылись. Три стороны лифта были закрыты такими же зеркалами, как и в фойе, и Джесс обратила внимание, что как бы она ни поворачивала голову, было почти невозможно не видеть своего отражения. Неужели это специально задумали психотерапевты, которые занимали большую часть здания? Заставляли ли они подспудно своих упирающихся пациентов смотреть на себя?

— Дай мне шанс, — сказала Джесс вслух, не позволяя своему изображению напугать себя, не глядя на встревоженные глаза и поправляя волосы за ушами.

Двери лифта раскрылись на четырнадцатом этаже. Джесс стояла, прижавшись к задней стенке, ощущая спиной вибрацию лифта, как будто он потихоньку подталкивал ее к выходу. Сначала ты не хотела входить, а теперь не желаешь выходить, казалось, говорил лифт. Джесс вытолкнула себя в коридор, чуть ли не прикусив язык, чтобы он не попрощался с лифтом.

— Теперь ты пересекла границу, отделяющую относительного неврастеника от круглой растяпы, — сказала она, ступая по мягкому голубому с серым ковру в направлении нужной двери в конце коридора. На темной дубовой двери золотыми буквами было выведено СТЕФАНИ БАНЭК и впечатляющее перечисление различных степеней и званий.

Слишком впечатляюще, подумала Джесс, вспомнив девочку-подростка, которая часто, казалось, приклеивалась к боку сестры; она была не в силах представить ее себе женщиной с таким количеством сокращений: Б.Н., М.Н., Д.Н. — бакалавр наук, магистр наук, доктор наук. Видно, женщина страдает недостатком самоуважения, подумала Джесс. Все эти важные степени и звания для того, чтобы подкрепить ее уверенность в себе, хотя, может быть, ей нужно было просто повыше задирать нос.

Джесс потянулась уже рукой к ручке двери, когда та отворилась, и на пороге показалась молодая женщина со светлыми волосами, собранными в конский хвост, и густыми фиолетовыми тенями вокруг глаз. Она улыбнулась хитроватой улыбкой, направленной сразу во все стороны.

— Вы — Джесс Костэр? — спросила она.

Джесс сделала шаг назад, думая про себя, кто же это такая. Ничего не сказала, а просто кивнула.

— Я — секретарша доктора Банэк. Доктор Банэк ждет вас. Можете прямо заходить к ней.

Она придержала дверь, позволяя Джесс войти, и Джесс смело шагнула в кабинет, слегка затаив дыхание. Ей надо лишь подождать несколько секунд, пока уйдет секретарша, и тогда уйти самой. На улице она найдет где-нибудь телефон-автомат, позвонит Стефани Банэк, Б.Н., М.Н., Д.Н., и скажет ей, что никакой необходимости в консультации и не было. Ей совсем не нужно, чтобы кто-нибудь сказал ей, что она спятила. Она может и сама сообразить это. Нет нужды зря тратить время Стефани Банэк. Нет нужды оставаться без обеда.

Приемная выглядела довольно привлекательно, отметила про себя Джесс, прислушиваясь к звукам открывающихся и закрывающихся дверей в коридоре. Стены и ковер были мягко-серого цвета, два удобных стула у стены приятного светло-зеленого оттенка с серыми полосками. Стоял также кофейный столик из стекла с последними информационными и модными журналами. Стол секретарши был цвета светлого дуба, ближе к краю стола расположился компьютер. На стенах висели несколько плакатов работы Калдера и Миро, а также зеркало возле небольшого стенного шкафа. В одном углу — большое комнатное растение. В общем и целом, теплая, приветливая обстановка. Даже бодрящая. Поначалу вы производите очень хорошее впечатление, дорогая, всплыл в ее памяти признательный голос женщины-присяжного заседателя по делу об изнасиловании Эрики Барановски.

Мне надо уйти отсюда, — сказала себе Джесс.

— Джесс, это вы? — раздался голос из внутреннего офиса, четкий, дружественный, уверенный.

Джесс ничего не ответила, но не отводила взгляда от полуоткрытой двери.

— Джесс?

Джесс слышала движение, почувствовала присутствие Стефани Банэк в дверях еще даже до ее появления.

— Джесс? — вкрадчиво произнесла Стефани Банэк, заставив Джесс взглянуть себе в глаза.

— Бог, мой, да вы очаровательны! — воскликнула Джесс; слова вылетели у нее еще до того, как она успела подумать об их смысле.

Стефани Банэк рассмеялась сочным голосом психически здорового человека, подумала Джесс, пожимая протянутую ей руку.

— Кажется, вы не видели меня с тех пор, как я сделала пластическую операцию носа?

— Вы все-таки сделали это? — спросила Джесс, рассчитывая на искренность.

— И волосы сделала более светлыми. Ну вот, разрешите мне взять ваше пальто.

Джесс позволила Стефани Банэк помочь снять пальто и повесить его в стенной шкаф. Вдруг она почувствовала себя голой, хотя была одета в толстый шерстяной свитер и черную шерстяную юбку.

Доктор взмахом, руки указала на внутренний офис.

— Пойдемте туда.

Мягкие серые и зеленые тона приемной повторялись и во внутреннем офисе, так же как и плакаты, и комнатные цветы. У стены большой дубовый письменный стол, на котором стояли многочисленные вставленные в рамки фотографии трех мальчиков, у стола вращающееся кресло. Свет из окна создавал какое-то неестественное освещение, падая на висящие на противоположной стене свидетельства и дипломы в рамках. Но центральное место в комнате занимало большое кожаное кресло с откидной спинкой серого цвета, стоявшее посредине.

— Я вас давно не видела, — сказала Стефани, Банэк. — Как дела?

— Прекрасно.

— По-прежнему работаете в Управлении прокурора штата?

— Да.

— Вам там нравится?

— Очень.

— Вы не даете показаний в суде, Джесс, вам необязательно отвечать односложно. — Стефани Банэк похлопала по высокой спинке серого кожаного кресла, когда шла к своему письменному столу, села за него, тут же повернулась на кресле в сторону Джесс. — Почему бы вам не сесть?

Джесс упрямо не садилась. Она заметила горделивый поворот плеч Стефани Банэк, ее непринужденную изящную фигуру, теплоту и открытость улыбки. Ясно, что Джесс пришла не в то учреждение. А если даже она была и в нужном месте, то не с тем психотерапевтом. Джесс ожидала увидеть перед собой мрачную, а не одетую в элегантный брючный костюм от Армани и стильные туфли «мод фризон», женщину. Эта женщина, должно быть, другая Стефани Банэк. Не исключалась также возможность того, что существуют два психотерапевта по имени Стефани Банэк и обе работают в центральной части Чикаго. Может быть, обе они являются хорошими подругами ее сестры. А может быть, эта женщина — самозванка, которая убила настоящую Стефани Банэк и теперь выдает себя за нее. Может быть, Джесс надо опрометью удирать отсюда, пока еще не поздно. Или просто обратиться в ближайшую психиатрическую лечебницу. Ей несомненно можно было поставить диагноз, она явно свихнулась. Откуда к ней приходят эти ненормальные идеи?

— Возможно, я допустила ошибку, — услышала она свой голос, как будто он принадлежал совсем не ей.

— Что вы сказали?

— Ошиблась, придя сюда.

— Почему вы так говорите?

Джесс покачала головой, ничего не сказала.

— Джесс, раз уж вы здесь, садитесь. Если не хотите, то можете вообще ничего не говорить мне.

Джесс кивнула, но не пошевелилась.

— Когда вы позвонили мне вчера вечером, — попробовала начать разговор психотерапевт, — показалось, что вы не в себе.

— Я чересчур близко приняла все к сердцу.

— Что именно?

Джесс пожала плечами.

— Вы никогда не производили на меня впечатление человека чересчур эмоционального.

— Может быть, это никогда не проявлялось, или я не была такой.

— Возможно, вы и сейчас не такая.

Джесс сделала несколько нерешительных шагов, потрогала мягкую кожу кресла с высокой откидывающейся спинкой.

— Разговаривали ли вы с Морин?

— Обычно я беседую с ней не реже раза в неделю.

Джесс слегка запнулась.

— Думаю, что я, собственно, и хотела спросить вас об этом: разговаривали ли вы с ней?

Психотерапевт навострила ушки. Джесс сразу вспомнила о ласковой собачке коккер-спаниеле.

— Не уверена, что понимаю ваш вопрос.

— Разговаривали ли обо мне, — добавила Джесс. — Рассказывала ли она вам что-нибудь обо мне?

— Несколько недель назад она упомянула, что вы можете позвонить, — просто ответила Стефани Банэк. — Что у вас бывают проблемы.

— Говорила ли она, в чем заключаются эти проблемы?

— Не думаю, что она знает об этом.

Джесс обошла кресло с откидывающейся спинкой, медленно опустилась в него, надавила на спинку, чувствуя, как кресло поглотило ее, как мяч закрывает согнутая чашечкой ладонь. Кресло пришло в движение, одновременно с откинувшейся спинкой выдвинулся и приподнялся порожек для ног. Джесс положила ноги на эту своеобразную удобную табуреточку, чтобы дать отдых уставшим ногам.

— Отличное кресло.

Стефани Банэк кивнула.

— Так, скажите мне, что вы думаете теперь о моей сестре? — спросила Джесс, решив, что раз уж она села, то может вести себя более приветливо, кое о чем поговорить. Веди себя паинькой, как бывало говорила мама.

— Думаю, она замечательный человек. Материнство очень красит ее.

— Вы находите?

— А вы нет?

— Думаю, что это в какой-то степени означает разменивать себя. — Джесс посмотрела в окно. — И дело не в том, что я недооцениваю такое занятие, как воспитание детей, — пояснила она. — Но человек со способностями и умом Морин мог бы как-то полезнее распоряжаться своей жизнью, чем менять пеленки детям и смотреть в рот мужу.

Стефани Банэк подалась вперед.

— Вы думаете, что Морин потакает каждому капризу Барри?

— А вы не думаете?

Стефани улыбнулась.

— Нет, именно так я и думала.

— Я хочу сказать, разве это дело, после стольких лет усилий моих родителей дать ей образование — а вы знаете, во сколько обходится Гарвардский университет, даже если ты получаешь частичную стипендию, — все это летит к черту.

— Вы думаете, ваш отец разочарован?

— Не знаю. — Джесс посмотрела в пол. — Может быть, и нет. Он в восторге от внуков. К тому же, даже если он и не доволен, он никогда в этом не признается.

— А что вы скажете об отношении матери?

Джесс почувствовала, как напряглась спина.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, вы дали понять, что ваши родители не порадовались бы недавно принятому Морин решению…

— Я сказала другое: не думаю, что они стали бы учить ее все эти годы лишь для того, чтобы она сидела дома и рожала детей.

— Как, вы считаете, отнеслась бы к этому ваша мама?

Джесс склонила голову на бок, уперлась подбородком в плечо.

— Думаю, она бы пришла в ярость.

— Почему вы так считаете?

Джесс почувствовала, как ее нога нервно подергивается на выдвижной табуреточке.

— Перестаньте, Стефани, вы же постоянно у нас бывали. Вы знаете, как она хотела, чтобы ее дочери получили хорошее образование, умело распорядились своей жизнью, прочно встали на ноги.

— Насколько я помню, это была женщина, опережавшая свое время.

— Значит, вы должны знать, как бы она отнеслась к поведению Морин.

— А именно, как бы она отнеслась?

Джесс поискала подходящее определение.

— Она бы почувствовала гнев, была бы сбита с толку, обманута в своих надеждах.

— Вы действительно так считаете?

— Я говорю, как к этому отнеслась бы мама.

— Вы считаете, что ваша мать не хотела, чтобы Морин обзавелась семьей?

— Этого я не говорила.

— А что же вы сказали?

Джесс посмотрела в потолок, перевела взгляд на окно, потом на звания и степени, висевшие в рамках на стене, и наконец остановила его на женщине, сидевшей напротив.

— Слушайте, вы должны помнить, как расстроилась мама, когда я сообщила ей, что собираюсь выйти замуж за Дона.

— Обстоятельства были совершенно иные, Джесс.

— Чем же? В чем тут разница?

— Ну, во-первых, вы были очень молоды. Дон был намного старше вас. Он уже работал адвокатом. А вы заканчивали первый курс юридического колледжа. Не думаю, что ваша мать возражала против замужества как такового, скорее против такой поспешности.

Джесс начала поглаживать свои покрытые лаком ногти. Она молчала.

— А Морин закончила образование, — продолжала Стефани. — Она уже стала самостоятельным человеком, когда встретила Барри и вышла за него замуж. Не думаю, что ваша мать имела бы что-нибудь против того, чтобы отвлечься на время от дел и создать собственную семью.

— Я не говорю, что мама не захотела бы, чтобы Морин вышла замуж и завела детей, — заявила Джесс, подогреваемая чувством гнева. — С какой стати? Мама любила детей. Ей нравилось быть замужем. Она старалась быть прекрасной женой и матерью, о чем мужчина только может мечтать. Но…

— Но что?

— Но она хотела для своих дочерей большего, — ответила Джесс. — Разве в этом есть что-нибудь плохое? Что в этом ужасного?

— Это зависит от того, чего хочет сама дочь.

Джесс зажала верхнюю губу пальцами правой руки и подождала, пока несколько успокоится сильное сердцебиение, потом продолжила разговор:

— Послушайте, я пришла сюда не для того, чтобы обсуждать Морин или свою мать.

— А зачем же вы пришли?

— Честно говоря, не знаю.

Наступило непродолжительное молчание. Впервые Джесс заметила часы на письменном столе Стефани. Она наблюдала, как минутная стрелка дернулась и опять остановилась. Зря пропала еще одна минута. Время бежит, подумала она, а у нее столько незаконченных дел. На час тридцать у нее назначена встреча с медицинским экспертом, на три часа — беседа со свидетелем убийства из самострела, в четыре — разговор с несколькими полицейскими. Она могла бы использовать это время, чтобы подготовиться. Зачем она попусту тратит здесь свое драгоценное время?

— Что вы делали вчера вечером, когда позвонили мне? — спрашивала между тем Стефани Банэк.

— Что значит, что я делала?

Стефани Банэк смутилась.

— Конечно, этот вопрос слишком прямой, Джесс. Что вы делали до того, как позвонили мне вчера?

— Ничего.

— Ничего. Ни с того ни с сего вы сказали себе: «Ой-ой-ой, я же несколько лет не видела Стефани Банэк. Думаю, надо ей звякнуть».

— Что-то в этом роде.

Опять молчание.

— Джесс я не смогу вам помочь, если вы не дадите мне шанс.

Джесс хотелось выговориться, но она не могла этого сделать.

— Джесс, зачем вы попросили у сестры номер моего телефона?

— И не думала просить.

— Значит, она сама предложила вам позвонить мне?

Джесс пожала плечами.

— Почему бы это?

— Вам придется спросить ее.

— Послушайте, может быть, дело в том, что я являюсь подругой вашей сестры. Но вам следует знать, что все, сказанное мне, остается строго между нами. А, может быть, вы предпочитаете, чтобы я рекомендовала вам кого-нибудь другого…

— Нет, — быстро отозвалась Джесс. — Дело не в вас, а во мне.

— Расскажите мне о себе, — любезно попросила Стефани Банэк.

— У меня случаются приступы беспокойства.

— Что вы имеете в виду под приступами беспокойства?

— Чувство тревоги, паники.

— Что же происходит, когда вас охватывают такие чувства?

Джесс уставилась себе на колени, заметила, что часть лака с ногтей соскочила, и кусочки его лежат на черной юбке, как блестки.

— Задыхаюсь. Тело немеет. Ноги не идут, слабеют, их начинает покалывать. Грудь сдавливает. Наступает паралич. Я в буквальном смысле не могу пошевелиться. Появляется тошнота, меня вот-вот может стошнить.

— Давно ли у вас появились такие приступы?

— Они возобновились неделю назад.

— Возобновились?

— Да.

Стефани Банэк положила ногу на ногу.

— Вы сказали, что они возобновились несколько недель назад.

— Разве?

— Да.

— Кажется, именно это называют «фрейдовской оговоркой». — Джесс нервно рассмеялась. Неужели подсознательно она готова раскрыть все свои секреты?

— Значит, эти приступы не являются чем-то новым? — Но эта фраза больше походила на утверждение, чем на вопрос.

— Не совсем. — Джесс помолчала, потом продолжала: — Такие приступы мучили меня после исчезновения матери. Почти каждый день в течение по крайней мере года, потом реже в течение нескольких лет.

— Потом они прекратились?

— У меня не было никаких приступов по меньшей мере четыре года.

— А теперь они возобновились?

Джесс кивнула.

— Они стали накатываться на меня все чаще. Длиться дольше. Становиться тяжелее, болезненнее.

— И все это пришло к вам опять, как бы говорите, несколько недель назад?

— Да.

— Как вы думаете, что вызвало приход этой новой волны?

— Не могу сказать с уверенностью.

— Есть ли какая-нибудь закономерность в появлении приступов?

— Что вы имеете в виду под закономерностью?

Стефани Банэк сделала паузу, потерла пальцами свой точеный нос.

— Случаются ли эти приступы в какое-то определенное время дня или ночи? Не испытываете ли вы их на работе? Когда вы находитесь в одиночестве? В каком-то определенном месте? В присутствии каких-то конкретных людей?

Мысленно Джесс по очереди обдумала все эти вопросы. Приступы действительно случались с ней в любое время дня и ночи. Бывали они на работе, в квартире, когда она находилась дома одна, когда шла по оживленной улице, смотрела кино, выходила из ванной после душа.

— Никакой закономерности нет, — ответила она упавшим голосом.

— Был ли у вас приступ вчера вечером, перед тем, как вы позвонили?

Джесс кивнула.

— Что вы делали?

Джесс рассказала ей, что собиралась идти на встречу с родственниками.

— Я все разложила, все подготовила.

— Вы собирались на встречу с новой дамой в жизни вашего отца?

— Да, — призналась Джесс.

— Представляю себе, как вы волновались.

— Ну, это отнюдь не самое приятное, что мне хотелось бы испытать, что, думаю, выставляет меня в дурном свете.

— Почему вы так говорите?

— Потому что я должна была бы желать счастья своему отцу.

— А вы этого не желаете?

— Наоборот. — Джесс почувствовала, как слезы подступают к глазам. Она пожала плечами, чтобы сдержать их. — Вот этого-то я и не понимаю. Я действительно хочу, чтобы он был счастлив. То, что приносит ему счастье, приносит счастье и мне.

— Почему?

— Что «почему»?

— Почему, то, что приносит счастье другому человеку, приносит и вам счастье? Вы предъявляете к себе слишком большие требования, Джесс. Чересчур большие.

— Похоже, что у Морин в аналогичной ситуации не возникает никаких проблем.

— Морин — другой человек.

Джесс мысленно быстро просеяла все, что она сказала до этого момента.

— Но причина не может заключаться в моем отце. Приступы начались еще до того, как я узнала, что он с кем-то сошелся.

— Когда точно они начались?

Джесс вспомнила ночь, когда она проснулась вся дрожа, в холодном поту.

— Я спала в своей кровати. Мне приснился кошмар, от которого я проснулась.

— Вы не помните, в чем заключался этот кошмар?

— Что-то, связанное с матерью, — ответила Джесс. — Я пыталась отыскать ее, но не смогла.

— Думали ли вы о своей матери, перед тем, как лечь спать?

— Не помню, — солгала Джесс. Весь тот день она только и думала, что о матери. Кошмар накатился на нее раньше в тот же день, в зале суда, во время рассмотрения дела об изнасиловании Эрики Барановски. Тогда ей показалось, что она увидела мать, глядя на лицо женщины-присяжного заседателя.

Ей больше не хотелось говорить о матери.

— Послушайте, мне кажется, я понимаю, почему это происходит, — объявила Джесс. — Мне кажется, это связано с мужчиной, против которого я выступаю обвинителем. — Ей показалось, что она увидела отражение лица Рика Фергюсона в стекле рамки со степенями Стефани Банэк. — Он позволил себе некоторые угрозы…

— Какого типа угрозы?

«Люди, которые меня беспокоят, обычно пропадают…»

Пропадают.

Как ее мать.

«Мне этого не надо, Джесс. Мне не надо этого от тебя!»

Ей не хотелось думать о своей матери.

— Послушайте, честно говоря, я не думаю, что так уж важно выяснять, почему так часто случаются эти приступы. Важнее знать, что сделать, чтобы снять их.

— Я могу посоветовать вам простые упражнения, чтобы расслабиться для начала, некоторые приемы, которые снимут остроту таких приступов, — сказала Стефани Банэк. — Но думаю, чтобы по-настоящему избавиться от них, надо устранить подспудные проблемы, которые вызывают эти приступы.

— Вы говорите о долгосрочном психотерапевтическом лечении?

— Да, я говорю о некотором лечении.

— Мне не нужно никакого психотерапевтического лечения. Мне просто нужно упрятать этого малого за решетку.

— Почему же это не так просто?

— Потому что вас научили так мыслить. Такая у вас работа. — Джесс взглянула на часы, хотя знала, который час. — И коли уж мы заговорили о работе, то скажу, что мне надо возвращаться на свою. — Оттолкнувшись, она поднялась с удобного откидного кресла и быстро подошла к двери в приемную, как будто участвовала в беззвучной пожарной тренировке.

— Джесс, подождите…

Не останавливаясь, Джесс прошла в приемную, взяла из стенного шкафа свое пальто, накинула его на плечи, направляясь к двери в коридор.

— Приятно было с вами еще раз встретиться, Стефани. Будьте здоровы. — Она вышла в коридор и целеустремленной походкой направилась к лифтам.

— Я всегда на месте, Джесс, — крикнула ей вслед Стефани Банэк. — Вам достаточно лишь позвонить.

«Не надейтесь», — хотела ответить ей Джесс, но промолчала. Ей и не надо было произносить это. Ее молчание говорило само за себя.

Глава 10

— Не могу ли я вам помочь?

— Спасибо, я просто смотрю, что у вас есть.

Что это ей взбрело в голову, рассуждала про себя Джесс, рассматривая зеленые замшевые сапожки без каблуков фирмы «Бруно Магли». Что ее толкнуло зайти в этот магазин? Ей только и не хватало, что купить еще пару сапог.

Она посмотрела на часы: почти половина первого. Через час у нее назначена встреча с главным медицинским экспертом. Управление медицинской экспертизы находилось на улице Гаррисон, добираться не меньше двадцати минут на машине, а она еще не получила свою машину из починки. Сегодня с самого утра оттуда позвонили и сказали, что нашли еще одну небольшую неполадку, которую надо обязательно исправить. Придется взять такси.

— Если вы мне объясните, какого фасона туфли вы ищете… — продавщица проявила настойчивую любезность.

— В общем-то я пока что и сама не знаю, — ответила Джесс продавщице, приземистой женщине среднего возраста, в слезшем набок парике. Та поклонилась с преувеличенной любезностью и быстро направилась к женщине, которая в этот момент входила в парадную дверь.

Джесс скользнула взглядом по длинному столу, заставленному большим набором простых будничных туфель из кожи и замши самого разнообразного цвета. Она взяла в руки легкие желтые мокасины, повертела их. Обувь, конечно, не снимает житейские проблемы, подумала она, поглаживая мягкую замшу. Но, может быть, такая психотерапия ей подойдет больше. К тому же они дешевле, чем в других местах, решила она, разглядывая ценник, приклеенный к подошве. Девяносто девять долларов по сравнению…

По сравнению с чем?

Со Стефани Банэк они даже не заикнулись об оплате, она даже не подумала спросить о ее почасовых ставках, ушла от нее, даже не поинтересовавшись, должна ли она ей что-нибудь. Эта женщина не только не пообедала, но и не получила оплату за труд. Двойное оскорбление.

Джесс положила мокасины на стол, качая от стыда головой. Она скверно обошлась с подругой своей сестры. Ей следует извиниться. Может быть, послать этой женщине цветов и небольшую благодарственную записочку. И что там написать? Благодарю за обмен воспоминаниями? Спасибо, хотя и не за что? Спасибо, хотя мне не жарко и не холодно.

«Думаю, чтобы по-настоящему избавиться от них, — мысленно услышала она голос Стефани Банэк, — надо устранить подспудные проблемы».

Но подспудных проблем не существует, мысленно спорила с собеседницей Джесс, подходя к другому столу, заставленному выходной обувью, и проводя пальцами по носочкам ряда черных патентованных туфель на высоких каблуках.

Существовала только одна проблема, и Джесс точно знала, в чем она заключается.

Рик Фергюсон.

Он был не первым острожником, который угрожал ей. Сама ее работа включала как составную часть такие понятия, как ненависть, оскорбления, запугивания. В течение последних двух лет она получала на Рождество открытки от мужчины, которого она обвинила и которого посадила в тюрьму на десять лет. Он грозился рассчитаться с ней, как только выйдет на волю. Рождественские открытки, несмотря на свою внешнюю безобидность, довольно-таки грубо напоминали, что он не забыл свои угрозы.

В действительности такие угрозы редко приводились в исполнение. Их произносили. Они доходили до адресатов. А в конечном счете о них забывали. Обе стороны.

Рик Фергюсон был не такой.

Человек из ее странных ужасных снов, думала она, припомнив кошмарное видение, когда она, как помешанная, пыталась отыскать мать, а столкнулась со Смертью. Рику Фергюсону удалось каким-то образом затронуть самые сокровенные стороны ее существа, случайно пробудить давно дремавшее чувство вины и беспокойство.

Что касается беспокойства, то это верно, признала Джесс, беря блестящую черную туфлю и сжимая рукой носок так сильно, что кожа начала трескаться. Но не вина. Из-за чего ей, собственно, чувствовать себя виноватой?

— Не будь дурочкой, — пробормотала она и опять вспомнила слова Стефани Банэк. Не существует подспудных проблем. Она начала стучать острым концом каблука по ладони.

— Эй, поосторожнее! — раздался чей-то голос у нее за спиной. Протянутая рука остановила ее. — Это же туфля, а не молоток.

Джесс уставилась сначала на свою поцарапанную ладонь, затем на помятую туфлю в другой руке, потом подняла глаза на мужчину со светло-каштановыми волосами и встревоженными глазами. Он слегка притронулся к ее руке. Табличка, приколотая к темно-синему спортивному пиджаку, сообщала, что это Адам Стон. Белокожий мужчина двадцати-двадцати пяти лет, шести футов ростом, примерно 180 фунтов весом, мысленно подытожила Джесс, как бы черпая эти данные из полицейского доклада.

— Простите, — произнесла она. — Я, конечно, заплачу за них.

— Я не беспокоюсь о туфлях, — возразил он, мягко беря из ее руки туфлю и ставя ее опять на стол.

Джесс наблюдала, как туфля закачалась, а потом свалилась на бок, как будто ее кто-то подстрелил.

— Но я испортила ее.

— Вы не сделали ничего такого, чего нельзя было бы исправить хорошей гуталиновой чисткой и посадкой на колодку. А как ваша рука?

Джесс чувствовала в ладони сильную пульсацию, увидела круглую розовую ссадину в центре ладони, размером с монету.

— Ничего, пройдет.

— Похоже на то, что вы могли повредить кровеносный сосуд.

— Не беспокойтесь, заживет, — уверяла она, понимая, что он искренне беспокоился за нее. Отвечает ли этот магазин за увечья покупателей?

— Хотите воды?

Джесс покачала головой.

— А конфетку? — Он вынул из кармана мятную конфету, в красно-белой обертке.

Джесс улыбнулась.

— Спасибо, не надо.

— А если пошутить?

— Неужели я выгляжу так ужасно? — она почувствовала, что он не хочет оставлять ее одну в таком состоянии.

— Вы выглядите, как человек, которого может приободрить веселая шутка.

Она кивнула.

— Вы правы. Валяйте.

— Детскую или немножко сальную?

Джесс рассмеялась.

— Что за вопрос? Как выйдет.

— Значит, слегка сальную. — Он сделал паузу. — Мужчина с женщиной лежат в кровати и занимаются этим делом и вдруг слышат, что кто-то поднимается по лестнице. «Господи, да это же мой муж!» — восклицает женщина. Любовник тут же выпрыгивает в окно, под которым растет кустарник. И вот парень оказывается на улице в этом несчастном кустарнике, он совершенно голый и не знает, что ему делать, и, естественно, начинается дождь. Вдруг показывается группа людей в спортивной одежде, занимающаяся спортивным бегом. Парень решает воспользоваться случаем и прыгает в середину бегущих. Через несколько секунд бегун рядом с ним бросает на него взгляд и спрашивает: «Простите, вы не возражаете, если я вам задам вопрос?» А парень отвечает: «Задавайте». Бегун тогда спрашивает: «Вы всегда занимаетесь бегом голым?» — «Всегда», — отвечает ему парень. А — бегун опять спрашивает: «И всегда натягиваете презерватив во время пробежек?» Парень не растерялся: «Только когда идет дождь».

Джесс невольно громко рассмеялась.

— Так-то лучше. А теперь хотите, я продам вам пару туфель?

Джесс еще сильнее закатилась смехом.

— На этот раз я говорил серьезно. Смешная часть закончилась.

— Простите. Вы так же хорошо продаете обувь, как рассказываете анекдоты.

— Можете проверить.

Джесс снова взглянула на часы. У нее все еще оставалось немного времени. Конечно, лишняя пара обуви не повредит. Возможно, она должник этого магазина, так как испортила блестящую черную туфлю. К тому же она с немалым удивлением обнаружила, что ей совсем не хочется уходить. Уже давно мужчина не заставлял ее так громко смеяться. Ей понравился звук собственного смеха, понравилось охватившее ее чувство.

— Кстати, мне пригодились бы зимние сапожки, — сказала она, вспомнив о своем желании и почувствовав облегчение от того, что у нее была уважительная причина задержаться в магазине.

— Проходите, пожалуйста, сюда. — Адам Стон пригласил ее к прилавку с выставленной кожаной и виниловой обувью. — Садитесь.

Джесс опустилась на маленький стульчик рыжеватого цвета, на этот раз более внимательно осмотрев магазин. Он был очень современный, сплошное стекло и хромированные планки. Обувь стояла повсюду — на стеклянных столиках, на зеркальных полках, возле стен на коричневом с золотом ковре — и все это отражалось в высоком зеркальном потолке. Она припомнила, что уже не раз делала здесь покупки, хотя и не видела ни разу Адама Стона.

— Вы недавно здесь работаете?

— С нынешнего лета.

— Вам нравится работать здесь?

— Обувь — это моя жизнь, — ответил он с лукавой улыбкой. — Итак, какие показать вам сапожки?

— Не знаю пока, какого фасона. Мне бы не хотелось тратить кучу денег на кожаную обувь, которая быстро развалится от снега и соли.

— Тогда не покупайте кожаные.

— Но мне нравятся стильные вещи. И приятно, когда ноги в тепле.

— Эта дама любит стиль и тепло. Думаю, что у меня есть для вас как раз то, что вы ищете.

— Правда?

— Я никогда не обманываю покупателей.

— Возможно.

Он улыбнулся.

— Вижу, что в душе вы немножко циник. Тогда разрешите, попробуем вот эти. — Он потянулся к новой коробке с лоснящимися блестящими черными сапожками. — Эти из винила, на мягкой подкладке из ворса, водонепроницаемые зимние сапожки, которые не требуют абсолютно никакого ухода. Они стильные, теплые, с гарантией — такие выдержат даже самую скверную чикагскую зиму. — Он протянул сапог Джесс.

— Но они и очень дорогие, — воскликнула Джесс, удивленная ценой на наклейке — двести долларов. — За такую цену можно купить сапожки из настоящей кожи.

— Но вы же не хотите из настоящей кожи. Их надо чистить гуталином или спреем, за ними надо ухаживать. Настоящая кожа протекает, на ней остаются пятна, возникает многое другое, чего вам хотелось бы избежать. А эти сапоги, — сказал он, постукивая по блестящему голенищу, — вы носите и ни о чем не думаете. Им нет износа.

— Вы действительно такой же хороший продавец, как и рассказчик анекдотов, — заметила Джесс.

— Вы хотите сказать, что не против примерить их?

— Размер восемь с половиной.

— Сию минуту.

Джесс наблюдала, как Адам Стон скрылся за дверью в задней части магазина. Ей понравилась его легкая уверенная походка, стройность, прямые плечи. Уверенность без высокомерия, подумала она, скользя взглядом по зеркальным стенам.

Неужели нельзя спрятаться от своего собственного отражения? Неужели людям нравится целыми днями смотреть на себя каждую минуту? Джесс перехватила обиженный взгляд продавщицы средних лет с плохо подогнанным париком, отраженный в стекле. Джесс закрыла глаза. Знаю, подумала она, отвечая на молчаливый упрек продавщицы. Я поддаюсь на уговоры, меня легко к чему-то склонить. Привлекательное лицо и хорошая шутка — и я сдалась.

— Вы даже не поверите, — сказал ей, вернувшись, Адам Стон, принеся с собой две широкие коробки с обувью. — Но размера восемь с половиной не оказалось, у нас имеются восьмой и девятый размеры.

Она примерила оба размера. Как и следовало ожидать, восьмой оказался слишком тесным, а девятый слишком свободным.

— Вы уверены, что у вас нет размера восемь с половиной?

— Я все обыскал.

Джесс пожала плечами, взглянула на часы, поднялась. Она не могла себе позволить еще хоть сколько-нибудь времени задерживаться.

— Я могу позвонить в один из наших других магазинов, — предложил Адам Стон.

— Хорошо, — согласилась Джесс. «Что это она делает?»

Он подошел к конторке в передней части магазина, поднял трубку черного телефона, нажал на кнопки и начал что-то говорить в трубку, покачал головой, потом сделал еще два звонка.

— Можете ли поверить? — воскликнул он, возвратившись к ней. — Я позвонил в три магазина. Ни в одном нет размера восемь с половиной. Но… — продолжал он, акцентируя слова поднятым пальцем, — один из магазинов ждет доставки по их заказу, и мне позвонят, как только обувь поступит. Хотите, чтобы я позвонил вам?

— Простите? — Он что, просил ее убираться?

— Когда сапоги этого размера поступят, хотите ли вы, чтобы я вам позвонил?

— Ах, это. Да, конечно. Сделайте милость. Было бы замечательно. — Джесс поняла, что она произнесла все эти слова, чтобы скрыть свое смущение. О чем она думала? Почему она решила, что он может попросить ее уйти? Потому что он предложил ей конфетку и заодно рассказал хохму о презервативах? Потому что все это ей чем-то понравилось? Или просто потому, что по ее мнению, он оказался привлекательным и приятным мужчиной?

Не будь идиоткой, Джесс, ругала она себя, идя вслед за ним к конторке у входа в магазин. Господи, этот мужчина всего-навсего продавец обуви. Вряд ли его можно отнести к удачному улову.

Не будь такой зазнайкой, предупреждал ее другой внутренний голос. Хорошо уже то, что он не адвокат.

— Ваше имя? — спросил он, взяв блокнот и карандаш.

— Джесс Костэр.

— Номер телефона, по которому вас можно застать днем?

Джесс назвала номер своего рабочего телефона. Он записал цифры, которые она ему сказала.

— Меня зовут Адам Стон. Товар вам обязательно поставят в течение недели.

— Отлично. Надеюсь, до этого не навалит снега.

— Не посмеет.

Джесс улыбнулась и подождала, не скажет ли он что-нибудь, но он этого не сделал. Более того, он посмотрел мимо нее на женщину, которая любовалась темно-красными туфлями-лодочками фирмы «Чарльза Жордана».

— Еще раз спасибо, — сказала она, выходя из магазина, но он уже направился к другой женщине и в ответ Джесс получила лишь небрежный жест.

* * *

— Просто не верится, что я могла поступить так, — бормотала Джесс, садясь на заднее сиденье такси желтого цвета. Могла ли она напрашиваться еще более откровенно? Почему ей просто не повесить на шею большую вывеску со словами: СКУЧАЮ И ОЧЕНЬ ПЕРЕЖИВАЮ ИЗ-ЗА ЭТОГО?

Такси было пропитано сигаретным дымом, хотя на видном месте спинки переднего сиденья была надпись с благодарностью пассажирам за то, что они не курят. Она назвала водителю адрес Управления медицинской экспертизы на улице Гаррисон и откинулась на поцарапанном и порванном виниловом сиденьи. «Возможно, в конце сезона мои новые сапожки будут выглядеть так же», — подумала Джесс, проводя рукой по шершавой поверхности сиденья.

Что на нее нашло? Уже второй раз за последний месяц она почти позволила красивому незнакомцу увлечь себя. Неужели она не вынесла никакого урока из дела Эрики Барановски? На этот раз мужчина даже не любезничал с ней. Он предложил ей воды, конфетку и забавный анекдот в надежде получить свои комиссионные от продажи обуви. Он пытался забраться в ее кошелек, а не в штанишки, когда рассказал ей байку о голом бегуне. И она позволила ему сделать это без всякого сопротивления, согласившись купить самые дорогие из когда-либо сделанных сапог из искусственной кожи.

— Даже не из настоящей кожи, — отчитывала она себя, ковыряя пальцем в дырке, образовавшейся в дешевой обивке сиденья и похожей на большую открытую рану.

— Простите, — обратился к ней водитель. — Вы что-то сказали?

— Нет, ничего, просто так, — произнесла Джесс извиняющимся тоном. Клубок ее мыслей разматывался дальше. Опять разговариваю сама с собой. И это у меня в последние дни случается так часто, что вызывает тревогу.

Двести долларов за виниловые сапоги. Ну разве это не глупо?

Конечно, глупо, думала она. Это не вызывает сомнений, ясно, как день.

— Хороший сегодня день, — произнесла Джесс, стараясь прийти в себя.

— Простите?

— Я говорю, что приятно, опять выглянуло солнце.

Водитель ничего не сказал, просто пожал плечами. Оставшуюся часть пути до Управления медицинской экспертизы Джесс проехала в тишине, которая нарушалась лишь указаниями и треском в динамике обратной радиосвязи.

Управление медицинской экспертизы располагалось в неказистом трехэтажном здании в квартале, изобиловавшим такими же домами. Джесс расплатилась с водителем такси, вылезла из машины и живо зашагала к парадному входу, плотно укутавшись в пальто, чтобы не замерзнуть на холодной улице.

Андерсон Майкл, 35 лет, внезапно умер в результате автомобильной аварии, — процитировала Джесс по памяти прочитанную утром в газете похоронку, когда проходила через парадное фойе, направляясь к застекленной приемной. — Клеммонс Ирэн, умерла спокойно во сне на 102 году жизни, о ней тепло вспоминают соседи, жители Уисперинг Пайнс Лодж. Лоусон Дэвид, 33 года. Ушел в другой мир. По нему скорбят мать, отец, сестры и его собака. Приветствовали бы неограниченное количество цветов вместо привычных пожертвований.

Почему так получается, что одни люди едва переживают расцвет молодости, а другие держатся до второго столетия? Где же справедливость? — спрашивала себя Джесс. Какие тут могут быть вопросы, если она уже давно поставила крест на справедливости.

— Я хочу увидеть Хилари Вау, — сообщила она жующей жвачку молодой женщине в окошечко приемной.

Женщина, чьи распущенные каштановые волосы выглядели так, будто они нуждались в том, чтобы их вымыть, прикусила жвачку и набрала соответствующий добавочный номер.

— Она говорит, что вы пришли рано, — тут же известила секретарша Джесс, и в ее голосе прозвучал оттенок выговора. — Она выйдет к вам через несколько минут. Может быть, вы присядете…

— Спасибо. — Джесс не стала слушать окончание фразы, отошла от небольшой приемной к выцветшему коричневому дивану из вельвета, который стоял возле стены бежевого цвета, но не села на него. В этом здании ей ни на что не хотелось садиться. Более того, она и стояла-то здесь через силу. Джесс обняла себя руками, потерла бока в тщетном стремлении согреться.

Матеус Хосе, скоропостижно скончался на 54-м году жизни, оставил мать Альму, жену Розу и двоих детей, Паоло и Жино, — продолжала вспоминать Джесс похоронные объявления. — Нильсен Томас, гражданский служащий на пенсии, умер от сердечного приступа на 77-м году жизни. После г-на Нильсена остались жена Линда, сыновья Питер и Генри, невестки Рита и Сьюзан, внуки Лиза, Карен, Джонатан, Стефан и Джефри. Посетители приглашаются в течение всей недели в ритуальный центр Дж. Хэмфри.

Это не похоже на этих несчастных, которые обрели упокоение в Бут Хиллс, подумала Джесс, невольно воскрешая в воображении картину той же части морга, в которой находились ряды тяжелых выдвижных ящиков из металла, куда складывали невостребованные тела людей, личность которых не удалось установить. Единственными, кто посещал это место, были люди, подобные ей, люди, которые приходили туда в силу специфики своей работы или для выполнения необходимого обряда.

Дои Джон, черный мужчина, подозреваемый наркоделец, умер от огнестрельной раны в голову на 22-м году жизни; Дои Джейн, белая, удушена на 18-м году жизни и брошена бездыханной на берегу реки Чикаго; Дои Джон, белый мужчина, возможно, сутенер, умер от трех ножевых ран в грудь, возраст — 19 лет; Дои Джейн, черная женщина, наркоманка со стажем, на 28-м году жизни избита до смерти после изнасилования; Дои Джон…

— Джесс?

При звуке своего имени Джесс вздрогнула.

— Извиняюсь, — говорила между тем Хилари Вау, подходя к ней, — я не хотела вас испугать.

Джесс пожала протянутую руку Хилари Вау. Джесс не переставала удивляться постоянной подтянутости и свежести внешнего вида главного медицинского эксперта округа Кук, хотя она долгие часы проводила за неприятной работой. Хилари Вау должно было быть около пятидесяти, но по свежести кожи ей можно дать лишь половину этого возраста. Такое впечатление дополнял белоснежный рабочий халат. Ее черные волосы до плеч были заплетены в толстую косу с ленточками, а светло-карие глаза закрывали большие очки.

— Спасибо, что вы приняли меня, — поблагодарила Джесс, идя следом за Хилари через дверь, которая вела из фойе во внутреннюю часть здания, к кабинетам.

— Для меня это всегда удовольствие. Чем могу быть вам полезна?

Длинный коридор выглядел стерильно чистым, с белыми стенами и с легким запахом освежающей аэрозоли, хотя Джесс подозревала, что любые запахи, которые она слышала, были лишь проявлением ее обостренного воображения. Морг располагался в цокольном этаже.

— Садитесь, — пригласила Хилари, входя в небольшой белый закуток, который служил ей кабинетом, и указывая на стул, стоявший по другую сторону письменного стола.

— Если вы не возражаете, я постою. — Джесс оглядела крошечное помещение — кабинет главного медицинского эксперта округа Кук. Из мебели в нем находились лишь старый металлический письменный стол и два стула, по одному с каждой стороны, темно-вишневая обивка сидений протерлась по краям. У стен стояли канцелярские шкафы с досье, рядом на полу лежали высокие стопки бумаг. Высокое комнатное растение расцвело, несмотря на то, что было втиснуто в угол и почти закрыто от света книгами. Окон здесь не было, солнце заменяли лампы дневного света.

— Видимо, вы очень любите зелень, — заметила Джесс.

— О, это растение искусственное, — отозвалась со смехом Хилари. — Из шелка. Меньше хлопот. Очень приятно выглядит. Оживляет всю эту мертвечину.

Джесс откашлялась.

— Я разыскиваю женщину сорока-пятидесяти лет, американку итальянского происхождения, ростом примерно пять футов шесть дюймов, весом сто тридцать пять фунтов, может быть, поменьше. Да, впрочем, вот. — Джесс вынула из сумочки фотографию. — Это ее снимок. — Джесс протянула старую фотографию Конни Девуоно, стоящую в гордой позе, рядом с сыном Стефаном, которому в то время было шесть лет. — Снимок был сделан несколько лет назад. С тех пор она немного похудела. Прическа чуть покороче.

Главный медицинский эксперт взяла фотографию, несколько секунд рассматривала ее.

— Очень миловидная женщина. Кто такая?

— Ее зовут Конни Девуоно. Уже две недели о ней нет никаких сведений.

— Не об этой ли женщине вы спрашивали меня на прошлой неделе? — спросила Хилари Вау.

Джесс смиренно кивнула.

— Извините, что я надоедаю. Просто мне не дает покоя ее мальчик…

— Очень похож на свою маму, — заметила Хилари, возвратив фотографию Джесс, которая аккуратно положила ее опять в сумочку.

— Да. И это тяжело сказывается на нем… поскольку он не знает, что же с ней случилось. — Джесс проглотила комочек, подступивший к горлу.

— Уверена, что это так. И мне хотелось бы помочь.

— Пока что не появилось никаких тел, похожих по описаниям на Конни Девуоно?

— В настоящее время в Бут Хиллс у нас находятся три трупа женщин, личности которых не установлена. Две из них еще подростки, вероятно, удрали из дома. Одна умерла от чрезмерной дозы наркотиков, другую изнасиловали и удавили.

— А третий труп?

— Его привезли сегодня утром. Мы пока что не провели анализов. Но степень разложения показывает, что она умерла всего несколько дней назад.

— Могло быть и так, — вырвалось у Джесс, хотя она считала это маловероятным. Рик Фергюсон вряд ли такой изощренный преступник, чтобы похитить Конни, продержать ее две недели, а потом убить. — Какого примерно возраста эта женщина? То есть была, — поправилась Джесс, когда слово «разложение» рикошетом отозвалось в ее сознании.

— В данный момент трудно сказать. Ее исколотили до неузнаваемости.

Джесс почувствовала, что в желудке все перевернулось. Ей пришлось напрячься, чтобы не потерять присутствия духа.

— Но вы не думаете, что это Конни Девуоно?

— У женщины на столе в цокольном этаже были светлые волосы, ростом она была примерно пяти футов и девяти дюймов. Я считаю, что это не соответствует данным женщины, которую вы ищете. Вы уверены, что вам не хочется присесть?

— Нет. В общем-то мне уже надо уходить, — сказала Джесс, делая несколько неуверенных шагов к двери кабинета. — Пожалуйста, не поднимайтесь, — попросила Джесс, не зная точно, почувствовала ли она облегчение или разочарование от того, что неопознанная женщина была не Конни Девуоно. — Вы мне позвоните, если что-нибудь… — Она замолчала, не в силах закончить предложение.

— Я позвоню вам, если поступит кто-нибудь, хотя бы отдаленно напоминающий Конни Девуоно.

Джесс вышла в коридор, заколебалась, затем вернулась в кабинет Хилари Вау.

— Я хочу взять снимки зубов Конни, пришлю их сюда, к вам, — сказала она, думая о женщине с цокольного этажа, исколоченной до неузнаваемости. — С тем чтобы они были у вас под рукой в случае… — Она замолчала, кашлянула и продолжала: — Это может ускорить дело.

— Это будет очень кстати, — согласилась Хилари Вау. — Если предположить, что мы найдем ее труп.

«Если предположить, что мы найдем ее труп». Эти слова сопровождали Джесс по коридору в фойе. «Если предположить, что мы найдем ее труп». Она толкнула дверь на улицу и сбежала вниз по лестнице. Джесс откинула голову и полной грудью вдохнула свежий воздух, чувствуя, как лучи зимнего солнца согревают ее лицо.

«Если предположить, что мы найдем ее труп», — думала она.

Глава 11

— Четыреста одиннадцать долларов? — взвизгнула Джесс. — Вы с ума сошли!

Молодой негр, стоявший за высокой белой конторкой, сохранял спокойное лицо. Очевидно, он привык к таким вспышкам.

— Счет подробно расписан. Взгляните еще раз…

— Я уже посмотрела. И все равно мне непонятно, что могло потянуть на четыреста с лишним долларов! — Джесс сообразила, что ее голос переходит на пронзительный визг, что другие сотрудники авторемонтной мастерской, куда она отдала свою машину в ремонт почти три недели назад, уставились на ее.

— С ней было много работы, — напомнил ей молодой человек.

— Неисправен был только один «дворник»!

— На самом деле оба «дворника», — заявил мужчина, чье имя, согласно табличке на груди, было Роберт. — Вспомните, мы вам звонили и сказали, что надо менять оба «дворника», так же, как и каталитический нейтрализатор выхлопных газов и прерыватель, — терпеливо объяснял Роберт. — Ваша машина давно не проходила техническое обслуживание.

— В этом не было необходимости.

— Ну, знаете, вам просто повезло. Проблема со старыми машинами заключается в том, что они требуют обременительного и дорогого ухода…

— Вы продержали ее три недели.

— Мы были вынуждены заказать запчасти, а они поступили не сразу.

— А это что такое? — отчаянно спросила Джесс, указывая на целый список услуг в конце квитанции.

— Подготовка к зиме, техобслуживание, замена клапанов. С учетом всего этого вы отделались сравнительно дешево.

— Вот именно! — взорвалась Джесс. — Я хочу говорить с управляющим.

Джесс беспомощно переводила взгляд с одного работника на другого. Клиенты повели себя по-разному: мужчина средних лет, стоявший у соседней конторки, быстро отвернулся; молодая женщина прыснула со смеху; пожилая женщина, стоявшая рядом с мужем, подняла кулак на уровень груди в знак скрытного приветствия.

— Он пока не пришел, — ответил Роберт. Джесс посмотрела на большие часы на стене: 7.55 утра.

В обычный день она бы была у себя на работе за столом десять минут назад. Она бы сейчас просматривала календарь, вносила бы в него пометки, решала бы, что еще надо сделать в порядке подготовки к очередному дню в суде. А теперь, вместо того, чтобы репетировать свое выступление по наиболее дерзкому убийству, может быть, важнейшему делу своей карьеры, она спорила с кем-то по имени Роберт относительно своей машины.

— Послушайте, у меня нет времени для всего этого. А что, если я просто откажусь платить?

— Тогда вы не сможете взять свою машину, — ответил Роберт.

Джесс, раздумывая, смотрела на маленькие черно-белые квадратики мозаичного пола.

— Вы, конечно, понимаете, что я к вам обращаться после этого не стану.

Роберт подавил невольную улыбку.

— Могу я заплатить чеком?

— Только наличными или кредитной карточкой.

— Понятно. — Джесс вынула из кошелька и подала ему кредитную карточку, думая о том, что удивительно не то, что в Чикаго каждый год происходит так много убийств, а то, что это число могло бы быть значительно больше.

* * *

— Дамы и господа присяжные заседатели, — начала Джесс, кратко останавливаясь взглядом на каждой из восьми женщин и на каждом из шести мужчин, которые входили в число присяжных заседателей и их дублеров, избранных для дела, которое пресса окрестила «Судебный процесс об убийстве из самострела», — второго июня текущего года обвиняемый Терри Вейлс убил свою жену, пронзив ей сердце стрелой со стальным наконечником из лука прямо на перекрестке проспекта Гранд и улицы Стейт. Никто это не оспаривает. Это — простой и очевидный факт.

Защита попытается убедить вас в том, что в этом деле ничего простого нет, что здесь мало что очевидно, заимствуя некоторые умные выражения у Грега Оливера. Но факты остаются фактами, дамы и господа. А факт заключается в том, что Нина Вейлс, привлекательная и умная женщина тридцати восьми лет, была безжалостно убита самым жестоким и чудовищным образом своим зверем-мужем, от которого она недавно, собравшись с духом, ушла.

Джесс немного отошла от огороженного отделения в зале для присяжных заседателей, привлекая их внимание к обвиняемому Терри Вейлсу, внешне безобидному, даже робкому на вид мужчине сорока лет. Он был худощавого сложения, с бледным цвета кожи, с редеющими светлыми выгоревшими волосами. Но все глаза, естественно, обратились на его адвоката, Хала Бристола, темноволосого тучного мужчину около шестидесяти лет. Рядом с адвокатом Терри Вейлс выглядел кротким и недоумевающим, на лице было написано замешательство, как будто ему не верилось, что это о нем говорили такие слова, что именно он оказался в таком отчаянном положении.

Может быть, он и действительно не верит, думала Джесс, видя, как Терри Вейлс нервно крутит в руках Библию. Преступники, как и подростки, уверены в своей непогрешимости. Независимо от тяжести преступления, независимо от очевидности мотивов такого преступления, независимо от того, какие они оставили после себя следы, они никогда не верят, что их поймают. Они всегда считают, что им это сойдет с рук. И иногда сходит. Иногда им достаточно лишь взять хорошего адвоката и уже бывший в употреблении экземпляр Библии. Неужели присяжные попадутся на такой дешевый театральный трюк, цинично рассуждала Джесс.

— Не позволяйте обмануть себя мастерски разыгранной сценой благочестивой невинности и сожаления, дамы и господа, — предостерегала Джесс, тут же отходя от ранее подготовленной речи, наблюдая, как Хал Бристол покачивает головой. — Не позволяйте ввести себя в заблуждение тем, что если человек прижимает к груди Библию, то он знает, что в ней написано. Или даже придает этому значение. Где у Терри Вейлса находилась Библия, когда он регулярно дубасил свою жену в течение одиннадцати лет совместной жизни? Думал ли он о Библии, когда грозил убить ее, если она попытается уйти от него? Где была Библия, когда он покупал лук накануне ее убийства? Где была Библия, за которую теперь цепляется Терри Вейлс, когда из этого лука он стрелял в жену, вышедшую из такси для встречи со своим адвокатом? Тогда о Библии он и не помышлял, дамы и господа, тогда она ему была не нужна. А теперь понадобилась. Именно потому, что на него смотрите вы.

Тут она вернулась к заранее подготовленному тексту.

— Защита попытается доказать вам, что хладнокровное и преднамеренное убийство Нины Вейлс было-де преступлением, совершенным в состоянии аффекта. Они, конечно, признают, что Терри Вейлс действительно купил лук со стрелами. Да, дескать, он убил свою жену. Но разве вы не понимаете, что на самом деле он не хотел причинять ей вреда? Он хотел только попугать ее. Он любил ее, а она его бросила. Он пытался вразумить ее, ублажить, умолял ее, просил и даже угрожал. Он мучился, был в смятении. Он был вне себя от горя при мысли, что потеряет жену.

Они также попытаются убедить вас в том, что Нина Вейлс тоже не безгрешна в своей смерти. Она изменяла мужу, будут они утверждать, хотя в доказательство приводят лишь слова человека, который убил ее.

Они будут утверждать, что Нина Вейлс издевалась над своим мужем как над импотентом, постоянно подзадоривала и злила его утверждениями, что он не может удовлетворить ее ненасытную похоть.

Наконец, защита заявит вам, что Нина Вейлс не только собиралась уйти от мужа, но и угрожала забрать у него все его имущество, лишить его детей, настроить их против него, лишить его всего, даже чувства уважения к себе.

— Прошу вас, — просо обратилась Джесс к присяжным заседателям, обводя глазами сидевших на двух огороженных рядах, — подумайте, что при таких обстоятельствах остается делать? Какой выход оставался у Терри Вейсла, кроме как убить ее?

Джесс сделала паузу, чтобы смысл ее слов дошел до сознания присяжных, полуобернулась, охватив весь зал одним взглядом. Она увидела судью Харриса, невозмутимое лицо которого отражало неизменный интерес во время судебного разбирательства, увидела стол обвинителя, за которым, согнувшись и подавшись вперед, сидел Нейл Стрейхорн, одобрительно кивая иногда головой. Она увидела публику, заполнившую ряды для гостей, что-то записывающих в блокноты журналистов, художников с телестанций, которые наспех делали наброски.

Она увидела Рика Фергюсона.

Он сидел во втором ряду задней части зала суда, в третьем кресле от центрального прохода, его длинные волосы свисали на уши, взгляд устремлен вперед, на лице неизменная зловещая ухмылка.

Что он делает здесь? Что он хочет доказать? Думает, что может застращать ее? Что он может изводить ее, когда пожелает? Что его нельзя обуздать, остановить?

Не отвлекайся, предупредила себя Джесс. Сосредоточь внимание на главном — на своем выступлении перед присяжными заседателями. Не позволяй одному убийце помешать привлечь к ответственности другого убийцу. В настоящий момент занимайся Терри Вейлсом, а Риком Фергюсоном займешься потом.

Джесс опять повернулась к присяжным, увидела, что они с нетерпением ждут, что она скажет дальше.

— Посмотрите внимательно на обвиняемого, дамы и господа, — продолжала Джесс опять отходя от подготовленного текста. — Он не похож на хладнокровного убийцу, правда? Скорее он похож на безобидного человека. Мягкий, даже, может быть, смиренный. Возможно, вы думаете, что слишком тощий, кожа да кости, чтобы постоянно избивать свою жену. Но еще раз хочу предостеречь вас, дамы и господа, не давайте обмануть себя внешним видом этого человека.

Факт заключается в том, — а обвинение будет постоянно обращать внимание на факты, — что Терри Вейлс обладает разрядом мастера по карате. Факт заключается в том, что в нашем распоряжении документы из больницы, подтверждающие, что в течение многих лет муж избивал Нину Вейлс до синяков и крови и даже ломал ей кости. Факт заключается в том, что Терри Вейлс физически истязал жену.

— Разрешите мне, дамы и господа, задать вам такой вопрос, — продолжала Джесс, намеренно не отрывая взгляд от присяжных заседателей. — Разве разумно надеяться, что мы поверим в то, что Терри Вейлс застрелил свою жену в состоянии аффекта, если он не видел ее в течение нескольких дней? Разве благоразумно ожидать, что мы поверим в то, что речь не шла об умышленном убийстве, даже если Терри Вейлс купил самострел за день до трагедии? Что не было заранее продуманного плана? Что он не ждал смерти жены, когда пронзил ее грудь стрелой со стальным наконечником?

— Потому что ответы на эти вопросы показывают, является ли совершенный акт убийством первой степени, — объяснила Джесс, чувствуя, как взгляд Рика Фергюсона буравит ей затылок. Она нарочно говорила медленно, желая удостовериться, что присяжные услышат и поймут каждое ее слово, по памяти воспроизводила соответствующую статью кодекса. — Если убийство совершено хладнокровно, расчетливо и умышленно в соответствии с заранее составленным планом или замыслом с целью лишения человека жизни незаконными средствами, и поведение обвиняемого дало разумные основания ожидать, что в результате этого последует смерть человека. Это и есть определение убийства первой степени.

Защите хотелось бы, чтобы вы поверили в то, что Терри Вейлс, доведенный до крайности своей женой и все-таки безумно боявшийся ее потерять, пытался просто ее попугать, когда нацелил стрелу ей в сердце. Защите хотелось бы, чтобы вы поверили в то, что на самом деле он целился ей в ногу. Они стараются уверить вас, что Терри Вейлс, уже сломавшийся человек, «огрызнулся», не выдержав новых издевательств, он просто хотел встряхнуть ее слегка, когда выстрелил из лука на шумном перекрестке, что в данном деле Терри Вейлс является такой же жертвой, как и его жена.

Не позволяйте провести себя, дамы и господа. В данном случае жертва — Нина Вейлс. Она погибла. А Терри Вейлс живет и здравствует.

Джесс оттолкнулась от ограды, отделявшей зал от присяжных, и заставила себя взглянуть на присутствующих в зале. Рик Фергюсон ухмыльнулся в предпоследнем ряду.

— Обвинение докажет, — уверенно заявила Джесс, обратившись опять к присяжным, — что Терри Вейлс постоянно избивал свою жену. Мы докажем, что он неоднократно грозил убить ее, если она только попытается уйти от него. Мы докажем, что как только Нина Вейлс осуществила свое намерение и, забрав детей, убежала из дома, Терри Вейлс приобрел лук в местном спортивном магазине. Мы докажем, что он пустил в ход это оружие и убил ее, пронзив ей сердце стрелой, как будто речь шла о лесном олене. Ему не было дела до ее страданий. Здесь речь не шла о сострадании, дамы и господа. И это не было преступлением, совершенным в состоянии аффекта. Это было убийство, простое и очевидное. Убийство без какого-либо сомнения. Убийство первой степени. Спасибо.

Джесс грустно улыбнулась восьмерым женщинам и шестерым мужчинам. Трое были чернокожие, двое испанского происхождения, один азиат, остальные белые. В основном люди среднего возраста. Только двоим за двадцать. Одной женщине, возможно, уже за шестьдесят. Все выглядели торжественно, готовыми выполнить свой долг.

— Мистер Бристол, — произнес судья в то время, когда Джесс возвращалась к столу обвинителя.

Хал Бристол начал говорить еще до того, как поднялся на ноги, его голос зычно зазвучал в зале суда, сразу сумев привлечь к себе внимание всех присяжных.

— Дамы и господа, присяжные заседатели, Терри Вейлс — человек без образования. Он продавец, как и некоторые из вас. Он продает хозтовары. Он мастер этого дела и хорошо зарабатывает на жизнь. Он отнюдь не богатый. Но у него есть гордость.

Как и вам, ему пришлось затянуть ремень в наше тревожное время. Не так много людей делают теперь покупки. Особенно это касается дорогостоящих товаров, например, оборудования для кухонь. Сегодня не так много новых домов. Не так много людей ищет кухонные плиты и микроволновые духовки. Комиссионный процент с доходов мизерный. Мы живем в неспокойное время. Надеяться особенно не на что.

Джесс села в свое кресло. Значит, вот какой подход избрала защита. Убийца — такой же человек, как и все мы. Мы можем понять этого убийцу, потому что он является отражением всех нас. Убийца — обычный человек.

— Терри Вейлс считал, что может положиться на свою жену. Он женился на ней одиннадцать лет назад, полагая, что оба они будут продолжать работать в течение нескольких лет, прежде чем заведут детей. Но у Нины Вейлс были другие соображения. Она захотела завести детей сразу после замужества. Не захотелось ждать. Раньше она говорила, что будет продолжать работать. Что у нее, конечно, нет желания бросать свою работу. Но вскоре после того, как появился их первый ребенок, Нина Вейлс ушла с работы. Она захотела посвятить себя исключительно материнству. Мог ли мой клиент спорить с этим, принимая во внимание, что она тут же забеременеет снова?

Но Нина Вейлс была не из тех, кто довольствуется немногим. Сколько бы она ни имела, как бы хорошо ни обеспечивал ее муж, ей все равно было мало. Нина Вейлс всегда хотела большего. Поэтому со временем начались ссоры. Иногда дело доходило даже до драки. Терри Вейлс, конечно, не снимает с себя частичной вины за них. Но даже в самых лучших семьях могут возникать скандалы — и они возникают. Особенно когда приходиться туго.

Я не думаю, что надо винить жертву. — Хал Бристол произносил слова нараспев, и Джесс должна была отдать ему должное. — Мы знаем, что для танго нужны два танцора. Мой клиент не задира. Его надо основательно вывести из себя, чтобы он позволил себе рукоприкладство. А Нина Вейлс как раз знала, на какие больные мозоли надо наступать.

Джесс посмотрела в конец зала суда, и к горлу подступил комок. Уж не этим ли занимался тут Рик Фергюсон? Старается наступить ей на больную мозоль?

Рик Фергюсон смотрел прямо перед собой, зачарованный выступлением адвоката защиты. Иногда он даже кивал в знак согласия. Один убийца из рядовых людей понимал другого. Черт бы его побрал, думала Джесс, почему он оказался здесь?

— Нина Вейлс была мастерицей наступать на больные мозоли, — продолжал Хал Бристол. — Она, конечно, костерила своего мужа за то, что он не обеспечивал ее большим комфортом. У нас имеются свидетели, которые готовы подтвердить, какие позорные сцены устраивала ему на людях Нина Вейлс, много раз выставляла его в дурном свете. Это и есть факты, о которых говорила вам обвинитель. А не только слово обвиняемого. У нас есть также свидетели, которые покажут под присягой, что Нина Вейлс грозилась, и опять же многократно, забрать детей и скрыться, оставить его ни с чем.

Терри Вейлс — гордый человек, дамы и господа, хотя она и низвела его до такого состояния, когда ему гордиться стало нечем. Ничего не осталось святого. Даже их половая жизнь превратилась в объект общественных толков и издевательств. Нина Вейлс глумилась над способностями мужа в кровати и при каждом удобном случае подтрунивала над тем, что он не может удовлетворить ее. Она даже заявила ему, что нашла себе любовника. И даже если это было и не так, Терри Вейлс поверил ей.

Потом она ушла, не позволив мужу даже поговорить с детьми. Она известила его, что наняла адвоката, что отберет у него все имущество, которое он наживал всю жизнь. Терри Вейлс обезумел. Был уничтожен. Он не мог больше разумно или трезво рассуждать. Он находился в состоянии отчаяния. А отчаянные люди, доведенные до крайности, нередко идут на безрассудные поступки.

И вот он купил лук. Лук, дамы и господа, не пистолет, хотя у него есть почетные дипломы за стрельбу на соревнованиях. Хотя пистолет для человека, который собирался убить жену, был бы более подходящим оружием, более удобным в пользовании, гораздо труднее доказуемым, более надежным средством для убийства жертвы.

И все же нет, Терри Вейлс купил лук. Предмет, который скорее может наделать много шуму, нежели причинить серьезный вред.

Именно этого он и хотел добиться.

Терри Вейлс хотел припугнуть свою жену. Он не намеревался убивать ее.

Если бы вы собирались кого-то убить, дамы и господа — присяжные заседатели, разве вы стали бы выбирать такое старомодное и бросающееся в глаза оружие, как лук? Разве стали бы совершать это убийство ясным днем, на оживленном перекрестке, на глазах, по крайней мере, дюжины свидетелей, могущих вас опознать? Разве вы сели бы после этого на тротуар, зарыдали и стали ждать полиции? Разве все это похоже на действия благоразумного человека, на человека, который, как утверждает обвинение, бессердечно и умышленно готовил хладнокровное убийство своей жены?

Хал Бристол пересек зал суда к столу обвинителя.

— Защита и обвинение согласны в одном, — заявил он, глядя прямо на Джесс. — Мой клиент несет ответственность за смерть своей жены. — Он сделал паузу, затем нарочито медленно двинулся в сторону присяжных. — Но мы заявляем, что Терри Вейлс совершенно не собирался убивать свою жену, что его единственное намерение заключалось в том, чтобы напугать, привести ее в себя, вернуть ее домой. Как бы ни были ошибочны, как бы ни были неразумны такие намерения, они не могут представлять собой хладнокровное, спланированное и умышленное убийство.

Мне бы хотелось, чтобы в ходе судебного разбирательства вы попытались мысленно встать на место Терри Вейлса. У всех у нас бывают срывы, дамы и господа. Терри Вейлс сорвался. — Хал Бристол перед заключительными словами сделал драматическую паузу. — Разве не могут довести и вас до срыва?

Джесс представила себе, что она стоит у кружевных занавесок цвета слоновой кости в своей гостиной, с пистолетом в руке, и смотрит через окно на улицу. Неужели она действительно могла бы выстрелить? Все мы доходим до точки, дамы и господа, думала она, посмотрев на задние ряды зала суда. Она увидела, как Рик Фергюсон сунул кусок жевательной резинки в рот и принялся жевать.

— Готово ли обвинение продолжить? — спросил судья Харрис.

— Обвинение просит десятиминутный перерыв, — объявил судья Харрис, удовлетворяя просьбу Джесс.

— Что такое, Джесс? — спросил Нейл Стрейхорн, которого такой поворот, видимо, застал врасплох.

Но Джесс уже торопилась к задним рядам зала суда. Если она думала, что Рик Фергюсон вскочит со своего места, то она ошиблась. Он даже не повернулся в ее сторону, и ей пришлось обратиться к нему через головы двух других людей, сидевших возле самого прохода.

— Есть приличная и резкая форма сделать это, — начала она.

Он по-прежнему не смотрел в ее сторону.

— Приличная форма заключается в том, что вы поднимитесь и сами покинете этот зал, — продолжала она, не заметив в нем никакой реакции.

— А резкая форма? — спросил он, продолжая смотреть на пустое кресло судьи.

— Я приглашу судебного пристава и велю ему вышвырнуть вас вон.

Рик Фергюсон поднялся, протиснулся мимо двух мужчин, сидевших между ним и проходом, туда, где стояла Джесс.

— Я просто захотел услышать, что ждало бы меня, если бы эта старая дама не пропала, — сказал он, нахально посмотрев ей в глаза. — Скажите, обвинитель, вы так же хороши в постели, как и в суде?

— Пристав! — громко крикнула Джесс.

— Эй, вы забыли о приличной форме. — Рик Фергюсон повернулся и вышел из зала суда.

Десять минут спустя, когда судья объявил об окончании перерыва, Джесс продолжала трястись.

* * *

Вооруженный заместитель шерифа проводил ее до гаража, находившегося на другой стороне улицы от Административного здания. Было почти семь часов вечера.

После окончания суда она провела два часа с Нейлом и Барбарой, обсуждая события истекшего дня и разрабатывая стратегию на завтра, а также пытаясь связаться со своим бывшим мужем, но в его конторе отвечали, что после обеда его не было на месте и они не уверены, что он вернется. Но когда она уже хотела опустить трубку, любезный голос спросил ее:

— Джесс, это вы? Давно ничего уже не слышал о вас. Почему бы вам не позвонить ему вечером домой? У вас ведь есть его телефон?

— Я на третьем этаже, — сообщила Джесс заместителю шерифа. Хорошо вооруженные люди шерифа всегда сопровождали обвинителей после наступления темноты.

— Наконец вы получили свою машину из ремонта, — сказал молодой человек, из-под козырька фуражки которого выбивались светлые волосы, руку он держал на кобуре, провожая Джесс через наружную парковочную площадку к многоэтажному гаражу. Джесс поведала ему печальную историю злоключений со своим красным «мустангом», пока они ждали лифта.

— Помыли ее, и то хорошо, — сказала Джесс, когда двери грузового лифта открылись и они вошли внутрь.

— Думаю, что во всем всегда бывает что-то хорошее, — философски изрек заместитель шерифа, и Джесс кивнула, хотя и не была уверена, что целиком с этим согласна.

— Господи, что за вонь? — воскликнула она, когда они вышли из лифта на третьем этаже, где находился ее гараж. — Несет, как из уличного туалета.

Джесс сделала гримасу, когда неприятный запах наполнил ноздри, и у нее появилось желание зажать покрепче свой нос. Она махнула в ту сторону, где была припаркована ее машина, не желая открывать рта, чтобы какая-нибудь дрянь, летавшая в воздухе, не попала на язык.

— Господи, тут еще хуже!

Они завернули за угол.

— Бог ты мой! — воскликнул страж порядка, автоматически выхватывая из кобуры пистолет и озираясь по сторонам.

— Но здесь же никого нет, — произнесла Джесс удивительно спокойным голосом, глядя на свою машину. — Дежурный по этажу давно ушел.

— Не говорите, что это ваша машина, — произнес охранник, хотя Джесс была уверена, что он уже догадался. — Господи Иисусе, какой же спятивший ублюдок мог такое сделать?

Джесс смотрела во все глаза на своего «мустанга», который только утром был тщательно вымыт и выглядел, как новый. Теперь его окна были замазаны человеческими испражнениями, новые «дворники» погнуты и сломаны. Джесс почувствовала резь в глазах, зажала нос и рот и отвернулась.

Сопровождавший ее охранник уже разговаривал по радиотелефону, вызывая подмогу. Джесс вернулась к лифту и опустилась на бетонный пол рядом с закрытыми дверями.

— Дерьмо! — вырвалось у нее, и она подумала, что на этот раз ругательство очень подходит. Джесс не смогла сдержать взрыв беспомощного смеха. Она могла либо смеяться, либо плакать.

Джесс решила оставить слезы на потом.

Глава 12

— Уолтер! Уолтер, ну что же это такое, вы опять оставили входную дверь открытой! — Джесс стучала в дверь квартиры на втором этаже трехэтажного кирпичного дома, соображая, будет ли слышан ее голос среди звуков трубы Майлса Дэвиса.

— Попридержите своих коней, иду, — донесся мужской голос из глубины помещения. Тут же дверь распахнулась, и на пороге появился круглолицый специалист по системному анализу, живший в квартире под ней, одетый в зеленый шелковый банный халат. В руке он держал стакан красного вина. Уолтер окинул ее с головы до ног быстрым взглядом.

— Джесс, вы прелестны и истеричны. Не зайдете ли ко мне на рюмочку вина?

— Прошу вас не забывать закрывать за собой дверь, — сказала ему Джесс, совершенно не расположенная любезничать и распивать красное вино.

— Ах, неужели я опять забыл закрыть ее на запор? — беззаботно спросил Уолтер Фрейзер. — Я заносил продукты в пакетах, несколько раз бегал в машину. Проще было не запирать.

— Проще, но гораздо опаснее для всех остальных.

— Скверный выдался день, да? — спросил Уолтер.

— Не забывайте запирать дверь, — опять повторила Джесс, поднимаясь, по последнему лестничному пролету к своей квартире.

Не успела она войти, как зазвонил телефон. Что еще? Она заторопилась на кухню, чтобы снять трубку и наткнулась на клетку с птицей, услышала испуганный писк канарейки.

— Прости, Фред, — сказала она, возбужденно хватаясь за трубку. — Алло! — Ее голос готов был перейти в крик.

— Вот те на! Кому-то невесело?

— Дон, это ты?

— У меня в конторе сказали, что ты пыталась дозвониться до меня. Что-нибудь не так?

— Ничего такого, что нельзя было бы вылечить. Надо лишь посадить твоего клиента на электрический стул.

— Из твоих слов я заключаю, что ты имеешь в виду Рика Фергюсона, — произнес Дон более натянутым голосом.

— Правильное заключение. А как тебе понравится следующее обстоятельство? Твой клиент появляется сегодня в зале суда, когда рассматривалось дело, в котором я принимаю участие, а через несколько часов моя машина, за ремонт которой я только что отвалила четыреста одиннадцать долларов, покрывается дерьмом. Какое заключение ты сделаешь из этого?

— Подожди-ка минутку. Ты говоришь, что твоя машина была покрыта в буквальном смысле?..

— Испражнениями, вероятно, людскими. Во всяком случае так считают в полиции. Они взяли образцы для анализов и пытаются снять на машине отпечатки пальцев. И дело не в том, что это даст важные результаты. Уверена, что негодяй умеет пользоваться резиновыми перчатками.

— Господи Иисусе, — пробормотал Дон.

— Просто предупреди своего клиента: если он еще хоть раз сунется в зал суда, когда в процессе участвую и я, то я прикажу арестовать его. По любому поводу.

— Я уже предупредил его, чтобы он держался подальше от тебя.

— Просто не подпускай его к моему залу суда.

— Ты его там больше не увидишь.

По тону голоса бывшего мужа, хотя он говорил спокойно, Джесс чувствовала его смущение. Она знала, что он старается сохранять дистанцию между профессиональными обязанностями и личной жизнью, и что она делала выполнение такой задачи почти невозможным.

— Послушай, — сказал он после длинной паузы, — уже почти девять вечера. Зная тебя, уверен, что ты еще не ела.

— Я не голодна.

— Тебе надо покушать. Могу добраться до тебя за двадцать минут. Пойдем куда-нибудь, съедим по куску жареного мяса…

— Дон, я только что два часа провозилась с машиной, которая похожа на бутерброд с дерьмом. Это мне отбило всякий аппетит. — Она поняла, что он улыбнулся. — Прости, в другой раз.

— Когда захочешь. Постарайся выспаться.

— Спасибо. Постараюсь.

— Да, Джесс…

— Слушаю.

— В штате Иллинойс больше не казнят преступников на электрическом стуле. Кажется, делают смертельный укол.

Она рассмеялась.

— Спасибо, что напомнил.

Оба положили трубки, не попрощавшись.

Почти тут же Джесс почувствовала урчание в желудке.

— Великолепное, великолепное совпадение. — Джесс посмотрела на телефонный аппарат, но решила не перезванивать Дону. Она слишком устала, слишком огорчилась, слишком ей все надоело, чтобы куда-то идти. Она только испортит настроение Дону. Кроме того, зачем ей жареное мясо, если в холодильнике лежат прекрасные куски пиццы.

Она взяла аккуратно завернутые в целлофановую бумагу куски и сунула их в микроволновую духовку, потом вынула банку коки из холодильника, оторвала металлический язычок и сделал большой глоток прямо из банки. Так лучше сохраняется газирование, подумала она, отпивая еще один глоток, думая о свояке и его новом правиле не покупать прохладительных напитков. «Думаю, что ты завидуешь, — заявил Барри. — Потому что у твоей сестры есть и муж, и семья, и она счастлива. А что имеется у тебя? Холодильник, набитый замороженной пиццей и этот проклятый кенар».

Был ли он прав? Действительно ли она завидовала счастью сестры? Неужели она может быть мелкотравчатой?

Впервые за многие годы Морин не пригласила ее на обед по случаю Дня Благодарения. Она сказала что-то о том, что для разнообразия они устраивают обед вместе с родителями Барри, но, возможно, она была сыта по горло поведением Джесс. Они все были сыты по горло ее поведением. Даже отец перестал предлагать подходящее время для встречи со своей возлюбленной. Он понимал, насколько занята была она в эти дни, говорил он ей, ссылаясь на огласку, которую получило ее последнее дело. Он-де подождет, пока закончится этот ее судебный процесс.

Как она поступала со своим отцом? Неужели она ревниво относилась и к его счастью? Неужели ей хочется, чтобы все, кто ей дорог, жили бы так же изолировано и одиноко, как она? Неужели она может считать, что увлечение отца другой женщиной является предательством по отношению к матери даже теперь, после стольких лет?

Джесс закрыла лицо руками. Нет, это не так, наконец решила она. Скорее дело было в том, что, позволив себе полюбить другую женщину, отец, возможно, и символически, но вместе с тем вполне реально подписал акт о смерти ее матери.

Джесс подняла голову, посмотрела на потолок, по ее щекам текли слезы. Неужели она все еще ждала, что мать вернется и опять займет свое место в их жизни? Неужели она ждала этого, надеялась на это, страстно этого желала? Даже теперь, по прошествии восьми лет? Неужели она думала, что мать появится на пороге, заключит любимую дочку в объятия, покроет ее лицо поцелуями, скажет ей, что она все прощает, что дочь не несет ответственности за ее исчезновение, что ее признали невиновной?

Неужели она все еще ждала прощения? Разве она не могла в своей жизни обойтись без этого?

Микроволновая духовка задзинькала, сообщая о том, что обед готов. Джесс тут же возвратилась к действительности, вынула из духовки два пышущих жаром куска пиццы и положила их на тарелку с голубыми цветочками. Тарелку с пиццей и банку с кокой она отнесла в гостиную, села на тахту и тут заметила, что из радиоприемника льется музыка шестидесятых годов. «Понедельник, понедельник», — в унисон пели мамы и папы, а Джесс пожимала плечами. Понедельник, понедельник, вполне нормальный день! А каким оказался он у нее?

— А как этот день прошел для тебя, Фредди? — спросила она своего кенара, дуя на кусок пиццы, чтобы остудить его. — Надеюсь, лучше, чем у меня. — Она откусила большой кусок, сняв почти целиком верхнюю начинку из сыра.

Зазвонил телефон.

Джесс языком отодвинула непрожеванный кусок в левую сторону рта.

— Алло.

— Это — Джесс Костэр?

Мужской голос показался отдаленно знакомым.

— Кто говорит? — спросила Джесс, вся насторожившись.

— Адам Стон.

— Адам Стон?

— Из магазина «Шу-Инн». Вы заказывали сапожки — их доставили сегодня к вечеру. Я звонил к вам на работу, но мне сказали, что вы находитесь в суде. Вы не сказали мне, что вы адвокат.

Джесс почувствовала, как забилось ее сердце, пицца приклеилась к одной стороне рта.

— Мне ничего не передавали.

— Я и не просил передать что-либо.

Молчание.

— Итак, мои сапожки прибыли, — выговорила Джесс после паузы, показавшейся ей вечностью.

— Вы можете забрать их в любое время.

— Замечательно. Спасибо, что вы мне сообщили об этом.

— О, я мог бы их завезти.

— Что?

— Вам не надо будет лишний раз ездить в центр города. Вы можете выписать чек, конечно, на наш магазин «Шу-Инн».

— А когда?

— Я мог бы заехать прямо сейчас, если это вам удобно.

— Сейчас? Что? Когда? Сейчас? — Джесс услышала свой голос, повторивший эти вопросы. С каких это пор она стала такой увлекательной собеседницей?

— На завтра предсказывают снег.

— Правда?

— Знаете, я еще не обедал. А вы? Я бы не прочь поделить с вами одну пиццу.

Джесс тут же выплюнула на тарелку непрожеванный кусок.

— Звучит заманчиво.

— Очень хорошо. Может быть, вы мне скажите, где живете?

— Может быть, нам встретиться где-нибудь? — предложила, со своей стороны, Джесс.

— Называйте место.

Джесс назвала небольшой итальянский ресторан на проспекте Эрмитаж в нескольких шагах от своего дома.

— Через пятнадцать минут?

— Буду вас там ждать.

* * *

— Вы пришли раньше, — сказал он, усаживаясь в красное виниловое кресло кабинки в глубине небольшого семейного ресторанчика. На нем были синие джинсы, серая водолазка и черная летная куртка.

— Я всегда прихожу раньше других. Дурная привычка, — отозвалась она, изучающе глядя на него и думая, что он выглядит даже приятнее, чем в первый раз. Думал ли он то же самое и о ней? Теперь ей хотелось, чтобы она переоделась во что-нибудь попривлекательнее, чем простые черные брюки и свитер. Все, что она сделала, это сполоснула лицо холодной водой, почистила зубы, немножко подкрасила губы помадой и помчалась на встречу.

— Здравствуйте, синьорина, — приветствовала Джесс хозяйка ресторана, черноволосая женщина среднего возраста, и положила перед ними два запятнанных бумажных меню. — Приятно вас вновь увидеть.

— Взаимно, — ответила Джесс, улыбаясь. — Карла готовит самые лучшие пиццы в мире.

— Во всяком случае в районе Де Пол, — уточнила Карла. — Хотите по стаканчику кьянти, пока вы знакомитесь с меню?

— С удовольствием, — ответил Адам, окидывая беглым взглядом список блюд.

— Я уже знаю, что возьму, — нетерпеливо произнесла Джесс. — Принесите мне специальную пиццу. Это мое любимое кушанье изо всех, что существуют на свете.

— В таком случае, делайте общий большой пирог, — быстро подхватил Адам. — Мы разрежем его пополам. — Карла взяла со стола меню и отправилась на кухню. — Кстати, ваши сапожки у меня в машине. Напомните мне, чтобы бы я их вам передал.

— А вы не забудьте напомнить мне, чтобы я вам выписала чек.

— Бог мой, вот это настойчивость, — рассмеялся он. — Похоже, вы здесь частый гость.

— Я живу совсем рядом, на этой же улице. И сама не большая мастерица готовить, — добавила Джесс.

— Догадываюсь, что у вас не так много времени на приготовление пищи.

— Это верно, но если бы и было, я бы все равно не стала готовить.

Его взгляд выразил удивление.

— Вопрос принципа?

— У адвокатов бывают принципы, — ответила она и улыбнулась.

— Нисколько в этом не сомневался.

— Моя мама постоянно что-то стряпала, — пояснила Джесс. — Но ненавидела это занятие и не научила этому нас. Может быть, она считала, что если мы с сестрой не научимся стряпать, то нам и не придется этим заниматься.

— Любопытная теория.

— Но на практике она не подтвердилась.

Он выглядел озадаченным.

— В последнее время моя сестра превратилась в заботливую хозяйку-хлопотунью.

— А вы не одобряете это?

— Мне бы не хотелось говорить о своей сестре.

Карла вернулась с графинчиком кьянти и двумя стаканчиками для вина.

— В сегодняшних газетах я читала об убийце из лука, — сказала Карла, наливая в стаканчики темно-красное вино. — Там упоминается ваше имя и многое другое. Очень впечатляет.

Джесс улыбнулась.

— Впечатляюще будет, если мы выиграем этот процесс.

Карла отмахнулась, как будто не сомневалась в исходе.

— Никаких сомнений. Выиграете вы. Наверное. — Она вытерла руки о зеленый фартук, который обтягивал ее круглый живот, и скрылась в передней части ресторана. Всего в небольшом зале было пять кабин, где довольно тесно были расставлены с десяток столиков, половина из которых в данный момент оказалась занята. Стены были расписаны яркими видами Италии. В разных местах с потолка спускались гроздья винограда из пластика.

— Значит, я обедаю сегодня со знаменитостью, — заявил Адам, поднимая свой стаканчик вина и чокаясь с Джесс.

— Боюсь, что просто с обвинителем, который чересчур много работает и которому недоплачивают. — Они чокнулись стаканчиками. — Здоровья и богатства, как говорит мой свояк.

— За вашу неминуемую победу!

— За это я выпью. — Они выпили. — А как у вас дела? Давно ли вы занимаетесь продажей обуви?

— В магазине «Шу-Инн» с лета. Еще год в других местах.

— А еще раньше?

— Временные работы. То тут, то там. Странствующий продавец. Вы можете представить себе?

— У меня отец работал раньше торговцем.

— Да?

— Одно время ему принадлежал собственный магазин, даже два. Теперь он отошел от дел.

— И сводит вашу мать с ума?

Джесс сделала большой глоток из стаканчика с вином.

— Моя мама умерла.

Джесс видела, как Адам раскрыл рот.

— О, простите. Получилось довольно бестактно. Когда она умерла?

— Восемь лет назад, Простите… вы не против, если мы поговорим о чем-нибудь другом?

— О чем вы хотите?

— Расскажите о себе. Вы из Чикаго?

— Из Спрингфилда.

— Никогда не была в Спрингфилде.

— Славный город.

— Почему вы оттуда уехали?

— Пришло время сменить место. — Он пожал плечами. — А вы? Родились и росли здесь?

Она кивнула.

— Нет желания поехать куда-нибудь еще?

— Я большая домоседка.

— Юридическое образование получили здесь?

— В Нортвестерне.

— И закончили третьим лучшим студентом курса? — попытался он угадать.

— Я была четвертой.

Он улыбнулся, глядя на свой стаканчик с вином.

— И поэтому вы отказались от всех предложений доходной частной практики в пользу государственного обвинителя с чрезмерной нагрузкой и недостаточной оплатой в Управлении прокурора штата.

— Мне не хотелось идти в судебный отдел какой-нибудь большой фирмы, где единственные судебные дела, с которыми бы я столкнулась, заключались бы в том, чтобы перекладывать юридические бумажки на столе. Помимо этого, прокурор штата был одним из преподававших мне профессоров права. Он мне задал только один вопрос: смогу ли я требовать смертных приговоров.

— Вы, несомненно, дали ему правильный ответ.

Джесс засмеялась.

— В Управление прокурора штата не хотят брать либералов.

— Ну и как идут там дела?

— Честно?

— Если вы сами настаиваете на честном ответе.

— Мне там ужасно нравится, — смеясь, ответила Джесс. — Во всяком случае теперь. В начале было довольно скучно. Потом меня подключили к судебным делам по нарушениям дорожных правил. Это не очень захватывает. Но думаю, что каждый должен пройти несколько стадий. Там я проработала около года, потом перешла в первый муниципальный отдел, который занимается мелкими преступлениями, начиная от ущерба собственности до оскорблений и угроз физического нападения при отягчающих обстоятельствах. Все эти дела разбираются самим судьей, без присяжных заседателей. Дела, которые кажутся важными только для самих пострадавших и больше ни для кого. Это, наверное, звучит довольно бессердечно?

— Полагаю, что надо основательно ожесточится, чтобы работать в Управлении прокурора штата.

Картина обезглавленной черепашки возникла перед мысленным взором Джесс.

— В первом муниципальном отделе я проработала еще год, — сообщила Джесс скороговоркой. — Потом перешла к рассмотрению уголовных дел. Там работа значительно интереснее.

— Чем это объясняется?

— Она связана с подлинными расследованиями, с выездами на место, беседами с жертвами и свидетелями. Вся работа проводится в тесном контакте с полицией. Видите ли, большинство людей даже не представляют себе, что полицейские почти никого не могут обвинить. Обвинения могут предъявить только работники прокуратуры штата. Полицейские лишь проводят расследование, но только помощники прокурора штата решают, поддержать ли обвинение и направить дело в судебную систему.

— Ваше первое ощущение подлинной власти…

Джесс сделала еще один большой глоток вина.

— Мой свояк утверждает, что когда женщина получает немного власти, то она теряет чувство юмора.

— Но вы же рассмеялись над моим анекдотом. При следующей встрече со свояком скажите ему, — спокойно посоветовал Адам, — что он — мешок с дерьмом.

Джесс вспомнила сначала своего свояка, потом перепачканный автомобиль.

— Думаю, что мы можем поговорить о чем-нибудь другом.

— Значит, еще год вы занимались разбором уголовных дел… — Адам тут же уловил ее настроение.

— Семь месяцев.

— Затем перешли в отдел судебных процессов?

Она с удивлением взглянула на него.

— Как вы узнали?

— А что еще может быть? — спросил он просто.

— За каждым залом суда закреплены три помощника прокурора штата, которые работают примерно в течение года с каким-то одним конкретным судьей. Старший из этих помощников называется государственным обвинителем первого класса. Сейчас я работаю как раз в этой должности. — Джесс замолчала, допила вино. — Почему мы заговорили обо всем этом?

— Думаю, потому что я спросил, как идут дела в Управлении прокурора штата.

— Прекрасно, вы не можете сказать, что я вам не ответила. — Джесс посмотрела на свои колени. — Простите, что я пустилась в эти подробности. Для вас это, наверное, звучит скучно.

— Напротив. — Он снова налил вина в ее стаканчик. — Расскажите еще что-нибудь.

Джесс поднесла стаканчик ко рту, довольная, что может занять свои руки, вдыхала терпкий аромат вина, пытаясь поглубже заглянуть в теплые карие глаза Адама. Она задавала себе вопрос, действительно ли его интересовали подробности ее работы, или он только делал вид. Ее интересовало, зачем он, собственно, пришел сюда. И не меньше ее интересовало, зачем она пришла сюда.

— Так вот, — неуверенно протянула она, перед тем как продолжить. — Я несу ответственность за все, что происходит в зале суда. Выступаю обвинителем в наиболее важных делах. Решаю, какие дела можно поручить моим подчиненным, обвинителям второго и третьего класса. Я своего рода учитель, или, если хотите, наставник. И я утрясаю дела, если они что-нибудь напутают. Если в моем зале суда что-то пойдет не так, то ответственность за это несу я.

— А сколько в среднем за год у вас проходит дел?

— Примерно двенадцать-двадцать дел. Это с участием присяжных заседателей. Большинство дел решается самими судьями или путем переговоров между сторонами. — Она опять засмеялась. — В это время года у нас обычно возникает лихорадочная активность. Между судьями начинаются гонки, кто из них рассмотрит больше дел до Рождества.

Подали пиццу, горячую, прямо из печки, четыре сорта сыров расплавились и кое-где стекли на алюминиевую жаровню, наверху аппетитно запеклись самые разнообразные овощи и кусочки сосисок.

— Выглядит сказочно, — заметил Адам, отрезая по куску и улыбаясь, видя, как Джесс взяла свой кусок и тут же откусила от него.

— Вы похожи на ребенка, — засмеялся Адам.

— Простите, мне надо было бы вас предупредить. Когда я ем, я настоящий троглодит: не чувствую никакого стыда.

— На вас приятно смотреть.

— Не могу понять, как люди могут есть пиццу с помощью вилки и ножа, — продолжала она, потом смолкла, убирая длинную нитку расплавленного сыра, которая свисала от ее рта до тарелки. — А теперь вы скажете мне, что обычно пользуетесь ножом и вилкой, верно?

— Не посмею сделать этого. — Адам взял своими большими руками кусок пиццы и поднес его ко рту.

— Вкусно, правда?

— Отлично, — согласился он, не отрывая от нее глаз. — Итак, расскажите мне побольше о Джесс Костэр, помощнике прокурора штата.

— Думаю, что я уже рассказала больше, чем следовало бы. Разве в книгах не советуют женщинам, чтобы они позволяли говорить главным образом мужчинам? Знаете ли, чтобы определить, чем они интересуются. Или хотя бы проявить видимость интереса. — Она сделала паузу, кусок пиццы застыл в ее руке на полпути ко рту. — Может быть, это как раз то, что вы сами проделываете в отношении меня?

— Вы не считаете, что можете вызывать интерес у других?

— То, что право целиком захватывает меня, еще не значит, что и другие относятся к нему так же.

— Что же в праве так вас пленяет?

Джесс положила кусок пиццы на тарелку, серьезно подумала над этим вопросом, тщательно подбирая слова.

— Думаю, что это очень сложный вопрос. Я хочу сказать, что большинство людей предпочитают рассматривать систему уголовного правосудия как борьбу между правдой и кривдой, между добром и злом, как истину в последней инстанции. Но все это совершенно не так. Здесь не только белое и черное. Здесь масса серых оттенков. Обе стороны искажают правду, пытаются использовать ее для своей выгоды. Хороший адвокат всегда «заштопорит» дурной акт, с тем чтобы результат не оказывался таким скверным.

— Адвокаты как специалисты по штопору?

Джесс кивнула.

— Горькая правда заключается в том, что истина почти не имеет отношения к правовому судопроизводству. — Она пожала плечами. — Иногда адвокаты легко теряют из виду основные моральные и этические соображения.

— В чем состоит разница между ними?

— Мораль — это внутреннее состояние, — просто объяснила Джесс. — Этику определяет профессиональный кодекс ответственности. Не слишком ли это звучит безнадежно напыщенно, как мне сдается?

— Это звучит очаровательно.

— Очаровательно? То, что я говорю, звучит очаровательно? — Джесс засмеялась.

— Это вас удивляет?

— «Очаровательно» — это такое слово, которое редко используется применительно ко мне, — ответила она чистосердечно.

— Какие же слова вы слышите?

— Ну… въедливая, серьезная, въедливая, преданная своему делу, въедливая. Часто слышу слово «въедливая».

— Что, вероятно, и доказывает, что вы хороший обвинитель.

— Кто вам сказал это?

— Спросите ту, которая заняла четвертое место при окончании колледжа.

Джесс застенчиво улыбнулась.

— Не думаю, что одно как-то связано с другим. Я хочу сказать, что можно зазубрить прецеденты и процедуру, можно вдоль и поперек проштудировать книги по юриспруденции, но все равно не обойтись без ощущения того, что такое закон. Думаю, что это чем-то смахивает на любовь. — Она посмотрела в сторону. — Это — область призраков и теней.

— Интересная аналогия, — откомментировал Адам. — Насколько я понимаю, вы разведены.

Джесс потянулась к стаканчику с вином, поднесла его ко рту, потом опять поставила на стол, не отпив ни глотка.

— Интересное предположение.

— И два любознательных человека, — заметил Адам, опять чокнувшись своим стаканчиком о ее стаканчик. — Долго ли вы были замужем?

— Четыре года.

— Давно ли развелись?

— Четыре года.

— Забавная симметрия.

— А вы?

— Женился шесть лет назад, вот уже три года как развелся.

— Есть ли дети?

Он допил вино в своем стаканчике, вылил в него остатки вина из графина и покачал головой.

— Вы уверены в этом? — спросила Джесс и засмеялась. — Пауза была слишком многозначительной.

— Детей нет, — сказал он, — а у вас?

— Тоже нет.

— Были слишком заняты делами?

— Думаю, что тогда сама еще не совсем повзрослела.

— Сомневаюсь, — заметил он. — Вы похожи на человека с умудренной душой.

Джесс нервно рассмеялась, чтобы скрыть неожиданно охватившее ее чувство неловкости.

— Думаю, что мне надо почаще высыпаться.

— Вам ничего не нужно. Вы великолепны, — произнес он, сосредоточив вдруг все свое внимание на пицце.

То же самое сделала и Джесс. Оба молчали в течение нескольких минут.

— Я не хотел смущать вас, — сказал он, все еще не отрывая взгляд от тарелки.

— Вы меня не смутили, — возразила Джесс, пытаясь понять, что же она испытывает.

— Так, скажите, связан ли как-то ваш развод с тем, что вы работаете обвинителем? — спросил Адам, меняя тему разговора.

— Простите?

— Ну, обвинитель в суде, как я подозреваю, походит на скакуна во время рысистых испытаний. Вы получили безупречную выучку. Вы слышите колокольчик и пускаетесь в карьер. У вас большое честолюбие, которое вам необходимо, потому что вы всегда на виду. И для вас нет хуже, чем проиграть. Когда вы втянулись в судебный процесс, то вы уже не можете отключиться. Думаю, вам это сделать очень трудно. Ведь на все время разбирательства вы всю себя отдаете судебному процессу. Я ошибаюсь?

Джесс покачала головой.

— Вы не ошибаетесь.

— А чем занимался ваш муж? — Адам отрезал для обоих еще по куску пиццы.

Джесс улыбнулась.

— Он адвокат.

— Все понятно.

Джесс засмеялась.

— А ваша бывшая жена?

— Она декоратор интерьеров. Последнее, что я о ней слышал, — она снова вышла замуж. — Адам глубоко вздохнул, поднял руки вверх, как бы показывая, что исчерпал эту тему. — Да и вообще, достаточно о прошлом. Пора двинуться вперед.

— Мы с этим разделались очень быстро.

— Больше не о чем рассказывать.

— Похоже вы не любите много говорить о себе, правда?

— Так же, как и вы.

Джесс не верила своим ушам.

— Как так? Я, не умолкая, рассказываю о себе с тех пор, как мы пришли сюда.

— Вы говорили о судебных и юридических делах. Когда же речь заходила о личных аспектах, то вы замыкались так же крепко, как если бы были свидетелем противной стороны в суде.

— Давайте договоримся, — предложила Джесс, удивленная, что так откровенничает. — Я не буду делиться с вами своими секретами, если вы не расскажете мне о своих.

Адам улыбнулся, но его карие глаза были непроницаемы.

— Не делитесь со мной секретами — я не стану вам лгать.

Наступила продолжительная пауза.

— Звучит неплохо, — прервала молчание Джесс.

— Я тоже так думаю.

Они снова принялись за пиццу.

— Почему вы мне сегодня позвонили? — спросила Джесс, отодвигая в сторону пустую тарелку.

— Мне захотелось вас увидеть, — ответил он. — Почему вы согласились?

— Думаю, мне тоже захотелось вас увидеть.

Они улыбнулись, глядя друг на друга через стол.

— Итак, что же честолюбивый юрист вроде вас делает с рядовым продавцом обуви вроде меня? — Он сделал знак принести счет.

— У меня такое чувство, что вы не так-то просты.

— Это потому, что вы обвинитель. Вы всегда ищете что-то такое, чего нет в природе.

Джесс засмеялась.

— Я тоже слышала, что завтра пойдет снег. И мне пригодятся новые зимние сапожки.

— То, что вам надо, лежит на заднем сиденье моей машины. Разрешите подвезти вас до дома?

Джесс заколебалась, соображая, чего ей следует опасаться?

Карла принесла счет.

— Как вам у нас? Понравилась ли вам пицца? — обратилась она к Адаму.

— Несомненно, лучшая пицца во всем округе Де Пол.

Джесс смотрела, как Адам вынул из кошелька двадцатидолларовую банкноту, и подумала о том, чтобы заплатить за себя сама, но быстро изменила решение. В другой раз, пожалуй, если такой случай, конечно, представится, решила Джесс.

* * *

Джесс спала крепко, без всяких сновидений, глубоким сном, который не приходил к ней уже несколько недель. И вдруг она проснулась, вскинула руки вверх, как будто проваливалась в какую-то пропасть. Вокруг звенели колокольчики, завыла сирена тревоги.

Она сообразила, что звонит телефон, потянулась к аппарату и осторожно поднесла к уху телефонную трубку. Светящиеся цифры часов на столике показывали три часа ночи. Она знала, что хорошие новости не приходят в такое время. Только смерть и отчаяние могут будить людей в середине ночи.

— Алло, — произнесла она настороженным и ровным голосом, как будто ждала этого телефонного звонка.

Она думала, что ей звонят из полиции или, возможно, от судебно-медицинского эксперта. Но в трубке было молчание.

— Алло? — повторила она. — Алло? Алло?

Никакого ответа. Не слышно даже обычного в таких случаях тяжелого дыхания. Она положила трубку, упав головой на подушку. «Просто идиотский, досадный звонок», — подумала она, отказываясь предполагать другие варианты.

— Скорее засыпай опять, — пробормотала она. Но сон покинул ее, она лежала с открытыми глазами, наблюдая, как за окном спальни плавно сыплет снег, лежала до тех пор, пока не пришло время вставать.

Глава 13

— Итак, если говорить в общем и целом, то как прошел сегодняшний день? — Джесс посмотрела из-за своего письменного стола на Нейла Стрейхорна и Барбару Коэн. Они оба болели, находясь на различных стадиях простуды и гриппа. Простуда Нейла продолжалась так долго, что он уже привык к беспрестанному выдергиванию бумажных салфеток «клинекс» из коробочки, чтобы вытирать свой длинный нос с горбинкой. Покрасневшие глаза Барбары походили на сырые яйца, которые готовы были вытечь на щеки. Джесс повернулась на своем вращающемся кресле к окну и стала всматриваться в смесь снега и дождя, струи которых по диагонали рассекали потемневшее небо.

— Я думал, что день прошел достаточно хорошо, — ответил Нейл, гундося своим забитым носом. — Мы показали некоторые важные моменты.

— Какие, например? — Джесс кивнула в сторону Барбары Коэн.

— Элли Лупино показала, что она слышала, как Терри Вейлс грозил жене убить ее, если она только попытается уйти от него. — Барбара откашлялась, чтобы прочистить горло и продолжить свои рассуждения. — Она поклялась, что Нина Вейлс ни с кем не сожительствовала.

— Она поклялась в этом, сказав, что, насколько она знает, у Нины Вейлс не было никакой любовной связи, — уточнила Джесс.

— В течение более десяти лет Элли была лучшей подругой Нины. Нина от нее ничего не скрывала, — заметил, со своей стороны, Нейл. — Ясно, что присяжные придадут большое значение этому обстоятельству.

— Элли Лупино признала также, что слышала, как Нина Вейлс публично третировала своего мужа по поводу его импотенции, причем многократно. Грозила, что отберет у него все имущество, — напомнила им Джесс.

— Ну и что? — спросила Барбара, опять зайдясь в кашле.

— А то, что это льет воду на мельницу защиты. Если они смогут убедить присяжных заседателей в том, что Нина Вейлс провоцировала своего мужа, и он впадал в слепое бешенство…

— …то она сама виновата в своем убийстве! — чихнула с негодованием Барбара.

— Значит, в лучшем случае мы можем ожидать лишь приговора об убийстве второй степени.

— Ну и что, если даже Нина Вейлс издевалась над мужем за то, что он был слабак в кровати? Ну и что, если она угрожала бросить его? Он-то ведь избивал ее кулаками. А ее единственным оружием были слова. — Барбара Коэн прижала руку к груди, настойчиво стараясь подавить очередной приступ кашля, создавая впечатление, что она задыхается.

— Налицо — мотивы, налицо — умышленная злоба, хладнокровная расчетливая преднамеренность, — размеренно произнес Нейл, акцентируя свои слова тем, что громко высморкался.

— Ведь вопрос сводится к провокации, — повторила Джесс на фоне растущего шума от бронхиальных расстройств. — Недавно в Мичигане слушалось дело, когда присяжные заседатели признали мужа виновным только в непредумышленном убийстве. Он убил ушедшую от него жену прямо в зале суда. Присяжные сочли, что распад семьи спровоцировал его на убийство. В другом случае, в Нью-Йорке, американец китайского происхождения получил условный срок, условный, за то, что он до смерти забил свою жену молотком. Жена изменяла ему, и судья постановил, что в свете национальных традиций мужа супружеская неверность представляла собой провокацию. — Джесс глубоко вздохнула, стараясь не затягивать в себя микробы, которыми была переполнена атмосфера комнаты. — Единственный вопрос, который будут задавать себе присяжные заседатели, — это смогут ли они при аналогичных обстоятельствах пойти на такой же шаг.

— Итак, каков же смысл того, что вы говорите? — спросила Барбара, одинокая слеза скатилась по ее щеке.

— Я говорю о том, что все зависит от показаний самого Терри Вейлса, — ответила Джесс. — Я говорю о том, что нам следует разузнать обо всем, о чем будет говорить Терри Вейлс присяжным заседателям, узнать об этом заранее, чтобы быть готовыми не только задать ему вопросы, но и разнести его в клочья. Я говорю о том, что это дело будет выиграть нелегко. Я говорю о том, что вам следует поскорее убираться отсюда и лечь в постель.

Нейл чихнул три раза подряд.

— Будьте здоровы, — пожелала ему Джесс.

— Не обязательно желать здоровья, когда кто-то простудился, — заметила Барбара. — Это постоянно говорила моя мама, — застенчиво добавила она, направляясь к двери.

— Я подумал, что судья Харрис был сегодня несколько резковат, — произнес Нейл, когда она вышла.

— Возможно, переел праздничной индюшки, — предположила Джесс, закрывая за ним дверь кабинета. Она плюхнулась в ближайшее кресло, почувствовав как начало саднить горло. — О нет! — воскликнула она. — Ты не можешь сейчас заболеть. У тебя нет времени для болезни. Этого не должно случиться, хотя в горле и запершило, — сказала она себе. Джесс возвратилась на свое место за письменным столом и стала просматривать заметки, которые она набросала в суде после обеда, с надеждой поглядывая на телефон.

Ну и что, что прошла неделя, а Адам не позвонил? Неужели она действительно ждала его звонка? Их встреча в тот вечер закончилась на вполне деловой нотке: он передал ей сапожки, она вручила ему чек. Он высадил ее перед кирпичным зданием, не попытавшись даже чмокнуть в щечку. Она не пригласила его к себе — он не напрашивался. Они просто попрощались. Он не спросил: «Могу ли я вас снова увидеть?», не сказал: «Я вам позвоню». Поэтому чего же она могла ждать?

Неужели она действительно думала, что он позвонит, предложит провести вместе День Благодарения? Два совершенно незнакомых человека будут вместе кушать индюшку с соусом из клюквы? Помощник прокурора штата в округе Кук и продавец обуви из Спрингфилда! Что ее больше беспокоило? То, что он был продавец обуви, или то, что он не позвонил?

Кончилось тем, что она попала на обед в День Благодарения к жильцу этажом ниже, который занимается системным анализом, и его восьмерым друзьям. Она делала вид, что не прислушивается к телефонным звонкам в своей квартире, выпив несколько бокалов вина, она с увлечением стала слушать музыку и присоединилась ко всем остальным в пожеланиях счастья, в выражении радости, что они собрались вместе, что они живы, в то время как многие из их друзей погибли.

Она много выпила, и Уолтеру пришлось проводить ее наверх, в ее квартиру. По крайней мере, думала она теперь, ей не надо было возвращаться домой на машине.

Джесс положила голову на руки, вспоминая свою машину, обезображенную до неузнаваемости. Подарок родителей по случаю поступления в университет Норт-вестерн, эта машина послужила ей и в юридическом колледже, и во время семейной жизни, и после развода в течение четырех лет работы в Управлении прокурора штата. Машина не выдержала лишь последнего хамства. Не смогла воспротивиться Рику Фергюсону.

Джесс сразу не заметила, что покрышки были порезаны, порвана обивка сидений, вырвана с мясом тормозная педаль. Прошло несколько дней, прежде чем она узнала о подлинных размерах ущерба. Не было смысла все это ремонтировать. Слишком трудно и слишком дорого даже с учетом страховой компенсации. Она уже и так выложила четыреста с лишним долларов.

Полиция не нашла никаких отпечатков пальцев, ничего такого, что связывало бы Рика Фергюсона с повреждениями ее машины. Ну, он пришел в тот день в ее зал суда. Что из этого? В гараже его никто не видел. Никто не видел его возле ее машины. Никто вообще не видел его нигде. Люди пропадали. Собственность уничтожалась. А Рик Фергюсон продолжал ухмыляться.

Джесс сняла трубку и позвонила судебно-медицинскому эксперту.

— Очень хорошо, что вы еще на месте, — произнесла она, услышав голос Хилари Вау.

— Как раз собираюсь уходить, — сообщила ей женщина. Джесс поняла, что на самом деле она хотела сказать, что уже поздно, что она хотела бы поскорее закончить телефонный разговор.

— Я так понимаю, что не поступило никого, кто напоминал бы Конни Девуоно, — начала Джесс, как будто Конни Девуоно все еще могла оставаться в живых, как будто ей как-то удалось забрести в кабинет главного медицинского эксперта по собственной инициативе.

— Никого.

— Вы получили снимки зубов, которые я вам направила?

— Получила. Они у меня наготове, сразу можно пустить в дело.

— Они могут ускорить дело…

— Да, конечно. Джесс, мне действительно пора уходить, я что-то начинаю мерзнуть, Боюсь, как бы не разболеться.

— Добро пожаловать в наш клуб хворых, — сострила Джесс и пожелала Хилари Вау выздоровления. Она положила трубку и тут же сняла ее снова, ей захотелось услышать какой-нибудь дружеский голос. Последний раз она разговаривала с сестрой еще до Дня Благодарения. Морин тоже не звонила, и это было непохоже на нее. Обычно она всегда находила время справиться о Джесс, как бы занята ни была. Джесс надеялась, что у нее все в порядке, что ее не сразил грипп, который, похоже, превратился в городе в настоящую эпидемию.

— Алло, — по голосу Морин чувствовалось, что она улыбается. Джесс сразу же успокоилась.

— Как ты поживаешь? — спросила Джесс.

— У меня все в порядке, — ответила Морин более постным голосом, в котором уже не было и намека на улыбку. — У Тайлера насморк, все остальные здоровы. Как у тебя дела?

— Нормально. Как прошел обед на День Благодарения?

— Здорово, мать Барри великолепно готовит. Но в действительности тебя ведь это не очень интересует. — Наступило неловкое молчание. — Ты, как обычно, очень занята?

— Ну, это очень шумное дело, и я пытаюсь…

— Шумное дело?

— О нем много пишут и говорят. Не сомневаюсь, что ты читала о нем. — Джесс замолкла, вспомнив, что Морин теперь не читала даже первые страницы газет.

— Правда, я слежу за этим делом. Тебе просто повезло, что ты его ведешь.

— Повезло только в том случае, если я его выиграю.

Опять пауза.

— Уже некоторое время я ничего не слышала о тебе, — произнесла Джесс и тут же сообразила, что всегда именно сестра заботилась о том, чтобы между ними не прерывалась связь.

— Я подумала, что тебе так больше нравится.

— Как это нравится? Почему ты так говоришь?

— Да не знаю. Может быть, потому, что ты всегда ужасно занята. Во всяком случае настолько занята, что не нашла времени встретиться с приятельницей отца. Слишком занята, чтобы пообедать с нами в бистро «Один-десять». Слишком занята, чтобы пойти на прием к Стефани Банэк.

— Я ходила к ней на прием.

— Формально да, не спорю. Послушай, Джесс, в общем-то мне неинтересно продолжать эту тему. Я понимаю, что это значит. Но не пытайся говорить мне о том, что ты занята настолько, что у тебя не остается времени на родных. Я же не дурочка, чтобы не понимать, что ты сторонишься нашей семьи. В конце концов это твое дело. Думаю, что мне придется примириться с этим.

— Морин, дело совсем не в том, что я не хочу быть с вами.

— А в том, что ты не хочешь общаться с моим мужем.

— Мы просто не находим общего языка. Так бывает. Это еще не конец света.

— А отец? Долго ли еще ты будешь избегать его?

— Я его не избегаю.

— Ну конечно! Ты лишь сторонишься женщины, которую он полюбил.

— Не находишь ли ты, что слишком все драматизируешь?

— Думаю, что отец собирается жениться на этой женщине, Джесс.

Опять молчание.

— Он сказал об этом?

— Ему не надо этого говорить.

— Ну, об этой женщине я буду беспокоиться потом. Всему свое время.

— Зачем тебе вообще о ней беспокоиться? — требовательно спросила Морин. — Почему ты не можешь просто пожелать ему счастья? Почему ты не можешь просто оказать ему любезность — встретиться с ней?

Джесс смотрела, как за окном все явственнее наступает ночь. Еще не было и шести часов, а уже стало очень темно.

— Пожалуй, я закончу на этом разговор, позволю тебе заняться приготовлением ужина.

— Конечно. Это у меня получается лучше всего.

— Морин…

— Пока, Джесс. Не пропадай.

Связь разъединилась еще до того, как Джесс успела попрощаться.

— Здорово. Просто замечательно. — Джесс положила трубку на аппарат, подумала, не позвонить ли отцу, но решила этого не делать. Она достаточно наслушалась неприятного.

Почему она так поступала со своими близкими? Почему она просто не могла примириться с тем фактом, что ее свояк был ослом, сестра примерной матроной, а отец влюбился? Когда это она стала такой нетерпимой? Неужели все должны жить, подчиняясь ее капризам? А разве сама она удачно распорядилась своей жизнью?

Дверь в кабинет открылась. На пороге появился Грег Оливер. Острый и сладковатый запах одеколона «Арамис» долетел до ее письменного стола.

Только этого ей не хватало, подумала Джесс с таким глубоким вздохом, который, казалось, достал до самых кончиков ее ног.

— Почему я не удивляюсь, что застал вас здесь, — заявил он скорее утвердительно, чем вопросительно.

— Может быть, потому, что вы слышали, как я разговаривала по телефону?

— Это вы издавали такие жалобные звуки?

Джесс выдохнула весь воздух, который накопился в легких.

— Вы не ошиблись.

— Похоже, что вам не помешала бы рюмочка.

— Мне надо хорошенько отоспаться.

— Это тоже можно устроить. — Он подмигнул ей.

Джесс вытаращила на него глаза, поднялась со стула.

— Как продвигается дело О'Мэлли?

— Дело в шляпе. К концу недели закончим. А дело знаменитого мстителя из самострела?

— Надеюсь, уже в пятницу им займутся присяжные заседатели.

— Слышал, что предполагается сделка.

— Убийство второй степени, десять лет тюрьмы? Возможность досрочного освобождения через четыре года? Ничего себе сделка!

— Неужели вы думаете, что присяжные заседатели вынесут иное решение?

— Я могу на это надеяться, — ответила ему Джесс.

Хитроватая усмешка Оливера Грега превратилась в настоящую улыбку.

— Полноте! Хотите, подвезу вас до дома?

— Спасибо, не надо.

— Не будьте глупой, Джесс. Ваша машина кончилась, ее нет. И сейчас вы не найдете такси. Если же вы вызовите такси по телефону, то прождете его не меньше часа. А я предлагаю вам прокатиться в любое место по вашему выбору: Вегас, Майами-Бич, Грейсленд.

Джесс заколебалась. Она знала, что он прав: такси просто не дождешься, если его вызвать в такой час. А после своей последней поездки в метро она отказалась от линии Эл. Она могла бы позвонить Дону, хотя и не разговаривала с ним с тех пор, как отказалась отпраздновать День Благодарения вместе с ним и «матерью Терезой». Нет, она не станет звонить Дону. Это было бы неправильно. Он ее бывший муж, а не шофер.

— Ладно, — согласилась она. — Но прямиком домой.

— Как скажете. Я готов отвезти даму в любое место, куда она пожелает.

* * *

Черный «порше» Грега Оливера остановился возле кирпичного дома Джесс. Он выключил мотор. Резко оборвалась громкая рок-н-ролльная музыка, которая сопровождала их всю дорогу и, к счастью, исключала возможность вести разговор.

— Вот, значит, где вы живете.

— Вот здесь. — Джесс протянула руку к ручке двери, желая поскорее отделаться от запаха его одеколона. — Спасибо, Грег. Я очень вам благодарна за любезность.

— Разве вы не собираетесь пригласить меня к себе?

— Нет, — коротко ответила Джесс.

— Будет вам, Джесс! Вы не захотели, чтобы я угостил вас рюмочкой. Чтобы исправиться вы могли бы хоть чем-нибудь угостить меня, чем-нибудь перед долгой поездкой домой.

— Грег, я устала. У меня першит в горле. А кроме того, у меня свидание, — добавила она, ощутив на языке ложь, как горькую пилюлю.

— Сейчас всего половина седьмого. Примите пару таблеток аспирина. А что касается свиданий, то у вас их не было уже полсотни лет. Я иду с вами. — В следующее мгновение он уже выскочил из машины.

Джесс откинула голову на черную кожаную спинку сиденья. А чего же она ждала? Она открыла дверцу машины, приподняла обе ноги и одновременно поставила их на край тротуара, потом, оттолкнувшись, встала, выйдя из машины.

— Вы хорошо проделали эту операцию, — похвалил Грег. — Многие женщины толком не знают, как вылезти из такой низкой машины. Они высовывают сначала одну ногу, потом другую, — засмеялся он. — Конечно, с тротуара забавнее наблюдать второй вариант.

— Грег, — сказала Джесс, быстро шагая перед ним к входной двери. — Я вас не приглашаю.

— Вы не можете говорить это серьезно, — настаивал он. — Перестаньте, Джесс. Все, что мне надо, — это рюмочка. Чего вы боитесь? Что вы думаете, я стану делать?

Джесс остановилась у входной двери и стала копаться в сумочке, ища ключ. Почему она не подумала найти его раньше и держать наготове?

— Вы думаете, я буду приставать к вам? Правда?

— А разве не будете?

— Фу ты, Джесс! Я женатый и счастливый человек. Жена мне только что подарила «порше». Зачем же мне приставать к женщине, которой я явно не по душе?

— Потому что она просто рядом? — ответила вопросом Джесс, нащупав ключ и открывая им входную дверь.

— Вы забавная, — произнес он, раскрывая пошире дверь и входя в фойе. — Вот почему я не обращаю внимания на всю чепуху, которую вы несете. Послушайте, Джесс, мы же коллеги по работе, и хочу надеяться, что мы станем друзьями. Разве это плохо? — Неожиданно он нагнулся, подобрал несколько писем, которые валялись на полу под прорезью для почты, небрежно посмотрел на конверты. — Ваши письма, — он положил конверты в ее протянутую руку.

— Одну рюмку, — предупредила его Джесс, чувствуя себя слишком уставшей, чтобы продолжать препираться.

Он последовал за ней вверх по лестнице на третий этаж вроде собачонки, бегущей у ног хозяйки.

— Уверен, что вы живете на верхнем этаже.

Она открыла двери квартиры. Грег Оливер так торопился, что чуть ли не раньше хозяйки влетел в квартиру.

— Вы не выключаете радиоприемник, когда уходите? — спросил он. Его карие глаза быстро оценили убранство квартиры, а взгляд выразил пренебрежение.

— Из-за птички. — Джесс швырнула сумку и конверты на тахту, молча решая, снимать ли ей пальто и сапоги. Хотя она была у себя в квартире, она не хотела делать ничего такого, что могло бы задержать Грега Оливера.

Он осторожно подошел к клетке с канарейкой, посмотрел через проволочную сетку.

— Самец или самка?

— Самец.

— Как вы это узнали? Вы посмотрели птичке под крылья?

Джесс прошла на кухню, нащупала банки с пивом у стенки холодильника, вынула и открыла одну банку, вернулась с ней в гостиную. Грег Оливер уже по-домашнему расположился на тахте, плащ бросил на обеденный стол, ослабил галстук, сбросил башмаки.

— Не рассиживайтесь, пожалуйста, — предупредила Джесс, подавая ему пиво.

— Не вредничайте, — возразил он, поглаживая тахту. — Идите сюда и садитесь рядышком.

Джесс повесила свое пальто в стенной шкаф, сапоги снимать не стала, предвидя сложившуюся ситуацию. Она позволила мужчине, которого едва выносила, который явно лез к ней, подвезти себя домой. И этот мужчина уже сидит на тахте в ее гостиной, потягивая пиво, которое она сама поднесла ему. Ничего себе, ловкая женщина, подумала она про себя и фыркнула. Как ее угораздило оказаться в таком положении?

— Послушайте, Грег, — произнесла Джесс, подходя к тахте. — Я буду говорить с вами прямо. Я не хочу закатывать сцену. Не хочу делать невозможной нашу работу в одном и том же учреждении. Не хочу портить жизнь ни вам, ни себе… она и так нелегкая.

— Есть ли сермяжная истина в этих словах? — спросил он, отпивая большой глоток пива прямо из банки.

Джесс поняла, что забыла дать ему стакан.

— Истина заключается в том, что ваше присутствие здесь ставит меня в очень неловкое положение.

— Вы почувствуете себя гораздо удобнее, если присядете. — Он опять похлопал по тахте возле себя. Джесс наблюдала, как подпрыгивают и передвигаются конверты.

— Я не собираюсь ложиться с вами в постель, — сказала Джесс, решив, что лучше говорить все напрямик.

— Кто же говорил о том, чтобы ложиться со мной в постель? — Грег постарался изобразить на лице и удивление, и обиду.

— Это чтобы между нами все было ясно.

— Все и так абсолютно ясно, — отозвался он, хотя глаза его говорили о другом.

Джесс присела на край тахты.

— Очень хорошо, потому что я действительно не в настроении испытать на себе такую мерзость, как изнасилование при свидании. Я знаю, что система засасывает, и если бы я не испытывала слишком большой стыд, чтобы сообщить об этом, то, возможно, вам бы это сошло с рук. Поэтому предупреждаю, что у меня заряженный пистолет в ночном столике возле кровати, и если вы протяните ко мне свои руки, то я снесу вам вашу пошлую башку. — Она сладко улыбнулась, наблюдая, как у Грега Оливера чуть ли не до колен отвалилась челюсть. — Хочу просто, чтобы заранее все было ясно.

Потрясенный Грег Оливер несколько секунд хранил молчание.

— Это — шутка, правда?

— Я не шучу. Хотите взглянуть на пистолет?

— Господи Иисусе, Джесс, не удивительно, что у вас уже полстолетия не было свидания.

— Допивайте пиво и отравляйтесь домой, Грег. Вас ждет жена. — Она встала и подошла к двери.

— На кой же черт вы пригласили меня сюда? — В его голосе послышались звуки праведного негодования.

Джесс только пожала плечами. Она и сама удивляется, зачем?

— Я устарела для таких дел, — пробормотала она.

— Вы настоящая ледышка, вот кто вы такая, — бросил ей Грег, беря плащ. — Ледышка, и воображала, и то, что ребята в школьном дворе называли «настоящая дразнила».

— Это я-то дразнила? — Джесс не скрывала возмущения в голосе.

— При подходящем случае, — отозвался он, нетерпеливо засовывая ноги в свои легкие туфли фирмы «Гуччи». Он ткнул банку с остатками пива ей в грудь. Джесс схватила банку, из которой выплеснулась холодная жидкость прямо ей на белую блузку.

— Спасибо за гостеприимство, — пробурчал он уже около двери, с шумом захлопнув ее за собой.

— Это получилось пикантно, — сказала Джесс, наблюдая, как кенар порхает с жердочки на жердочку. — Очень пикантно. — Она потерла лоб, вспоминая, когда точно она начала терять контроль над своей жизнью. Она, которая тщательно вешала каждый предмет своей одежды в чулан в соответствии с цветом, которая аккуратно укладывала свои только что выстиранные штанишки под те, которые она еще не надевала, которая все брала на карандаш, начиная от важных встреч и кончая тем, когда ей надо мыть волосы, а потом внимательно вычеркивала из списка каждую запись, когда дело было сделано. Когда она потеряла контроль над своей жизнью?

Она опять подошла к тахте, покопалась в конвертах. Острый запах одеколона Грега все еще исходил от того места на тахте, где он сидел. Джесс поднесла письма к окну, приоткрыла немного окно, чтобы впустить свежего воздуха. Старинные кружевные занавески слегка надулись от напора ночного воздуха.

В конвертах находились главным образом счета. Больше чем обычно просьб о пожертвованиях, что можно было ожидать в такое время года. Извещение об индивидуальных счетах выхода на пенсию. Джесс бегло просматривала каждую бумагу и отбросила все в сторону, оставив в руках и сосредоточив внимание на одном запачканном белом конверте. Без обратного адреса. Ее фамилия нацарапана вкривь и вкось, как будто детской рукой. Возможно, рождественская открытка от ее племянника, посланная заранее. От Тайлера. Без марки. Несомненно, доставка с посыльным. Она вскрыла конверт, вынула из него один бесцветный листок бумаги, повертела в руках, потом осторожно поднесла его к носу.

Пахнуло застоявшимся запахом мочи и одеколона Грега.

Джесс быстро запихнула бумажку в конверт и выпустила его из рук, наблюдая, как ветерок подхватил его, закружил и понес по полу, как умелый партнер по танцу. Она заметила, что из конверта посыпались какие-то черные соринки, напоминающие мелких червячков, становясь почти невидимыми на паркетном полу.

Она медленно наклонилась, смела то, что было похоже на короткие, черные, вьющиеся нити, себе на ладонь. Волосы, сообразила она с нарастающим чувством омерзения. Волосы от полового органа. Она тут же смела эти волосы обратно в конверт.

Волосы от полового органа и моча.

Очаровательно.

В дверь постучали.

— Просто потрясающе! — прошептала она, поднимаясь на ноги и закрывая окно. Волосы от члена, моча и сам Грег Оливер. Что нужно еще девушке?

— Отправляйтесь домой, Грег! — резко крикнула она.

— А если меня зовут Адам, мне тоже убираться?

Джесс бросила оскорбительное письмо на стол, думая, не ослышалась ли она.

— Адам?

— Вижу, что вы надели свои новые сапожки, — сказал он, войдя, когда она открыла ему дверь. — Вы меня ждали?

— Как вам удалось войти в дом? — спросила Джесс, сердясь на себя и смущаясь от того, что обрадовалась его приходу.

— Наружная дверь была открыта.

— Открыта?

Он пожал плечами.

— Возможно, Грег не закрыл ее как следует, когда уходил. — Он прислонился к дверному косяку. — Надевайте свое пальто.

— Мое пальто?

— Ну да, я подумал, что, может быть, мы что-нибудь пожуем и сходим в кино.

— А если я очень устала?

— Тогда скажите мне: «Адам, отправляйтесь домой».

Джесс пристально смотрела на Адама Стона — пряди его каштановых волос нависли над лбом, убийственная самоуверенная поза, лицо непроницаемо, как при опознании преступника в строю других людей в полицейском участке.

— Я надеваю пальто, — сказала она.

Глава 14

Они пошли смотреть фильм «Касабланка» несмотря на то, что видели его уже несколько раз по телевизору. По настоянию Джесс они сели в заднем ряду возле прохода. По дороге в кинотеатр они ничего не говорили, молчали во время просмотра фильма и перекинулись всего несколькими словами, когда после сеанса шли в ресторан. Ни разу не притронулись друг к другу.

Ресторан, расположенный на проспекте Северный Линкольн, оказался маленьким полутемным шумным заведением, которое специализировалось на ростбифах. Они сели за крохотный столик на двоих в глубине зала и только после того, как сделали заказ официанту, у которого в носу болталась золотая сережка, попытались заговорить.

— Я где-то читала, — сказала Джесс, — что когда начали снимать фильм «Касабланка», то сценарий еще не был готов, и актеры толком не знали, какую роль они исполняют и что должны делать. Бедняжка Ингрид Бергман, видно, без конца спрашивала режиссера, в кого же она должна влюбиться.

Адам засмеялся.

— В это трудно поверить.

Воцарилось молчание. Взгляд Адама заскользил по темно-вишневым стенам. Джесс взяла теплую булочку из хлебной корзиночки на столе, разломила пополам и стала есть.

— У вас отличный аппетит, — заметил он, продолжая рассматривать зал.

— Я всегда отличалась прожорством.

— Ваша мама учила вас доедать все, что лежит на тарелке?

— В этом не было нужды. — Она быстро проглотила одну половину булочки и принялась за вторую.

— У вас, наверное, отличный обмен веществ?

— Я заметила, что частая истерика не позволяет толстеть, — поведала ему Джесс, отправляя в рот очередной кусок, одновременно думая, почему им как-то неловко вдвоем. Им было легче общаться, когда они едва знали друг друга. Вместо того, чтобы чувствовать себя непринужденно, каждая новая встреча приводила к еще большей напряженности, как будто они впадали в эмоциональное оцепенение. Возможно, вызванное ими самими.

— Мне не нравится слово «истерика», — произнес он после продолжительной паузы.

— Что в нем вам может не нравиться?

— Оно несет в себе некий негативный подтекст, — объяснил он. — Я предпочитаю выражение «высокая энергия».

— Вы думаете, что это одно и то же?

— Две части одного уравнения.

Джесс задумалась.

— Не знаю. Но я знаю одно: с детских лет разные люди предлагают мне расслабиться.

— Что только укрепило негативный образ, который вы оставили о себе как об истерическом человеке. — Наконец он посмотрел ей прямо в глаза. Джесс даже вздрогнула от напряженности его взгляда. — Когда люди советуют вам расслабиться, то это означает, что именно они страдают от вашей высокой энергии, а не вы. Но делают так, что виновной чувствуете себя вы. Ловко, правда?

— Еще одна из ваших интересных теорий.

— Разве вы не помните, что я интересный малый? — Он взял хлебную палочку и откусил от нее кончик.

— Чем вы, собственно, занимаетесь, продавая обувь?

Он рассмеялся.

— Разве вас задевает то, что я продаю обувь?

— Почему это меня должно задевать?

— Дело в том, что мне нравится продавать обувь, — сказал он, отодвигая стул и вытягивая под столом ноги на их полную длину. — Каждый день я прихожу на работу в десять часов утра, ухожу домой в шесть вечера. За исключением четвергов. По четвергам я являюсь в магазин в час дня и ухожу в девять вечера. И отключаюсь, дома магазинные дела меня не занимают. Не надо готовиться к очередному трудовому дню. Никаких забот, никакой ответственности. Прихожу на работу и продаю обувь. Потом иду домой. Пришел, увидел, победил, или как там говорится?

— Но, должно быть, на вас действует удручающе, когда кто-нибудь займет у вас массу времени, а купит всего одну пару обуви или, того хуже, вообще ничего не купит.

— Это меня не волнует.

— Вы получаете комиссионные?

— Да, оплата включает зарплату и комиссионные.

— Значит, комиссионные сказываются на уровне вашей жизни.

Он пожал плечами, сел поровнее на стуле.

— Я — хороший продавец.

Ногам Джесс было тепло в новых зимних сапожках.

— Что ж, я могу подтвердить это. — Его улыбка порадовала ее. — А как относительно интеллектуальной стороны?

Казалось, вопрос поставил его в тупик.

— Что вы имеете в виду?

— Вы, несомненно, очень умный человек, мистер Стон. А в интеллектуальном плане вы получаете немного, когда целыми днями занимаетесь таким делом.

— Напротив, я встречаю самых разнообразных людей, людей ярких и интересных. На данном этапе своей жизни я получаю от них весь необходимый мне интеллектуальный заряд.

— В чем же, собственно, состоит смысл вашей жизни?

Он пожал плечами.

— Я еще не подобрал к этому ключ.

— Где вы учились в школе?

— В Спрингфилде.

— А в колледже?

— Откуда вы взяли, что я учился в колледже?

— Сама так решила.

Он натянуто улыбнулся.

— В университете Лойолы.

— Вы закончили университет Лойолы, а теперь продаете обувь?

— Разве это считается преступлением в округе Кук?

Джесс почувствовала, что покраснела.

— Простите. Я, наверное, зарываюсь. Это звучит довольно высокомерно.

— Вы говорите, как государственный обвинитель.

— Вы находите?

— Расскажите мне об убийце из самострела, — попросил он, неожиданно изменив тему разговора.

— Что?

— Всю минувшую неделю я следил по газетам за вашими успехами.

— И что вы обо всем этом думаете?

— Думаю, что вы выиграете дело.

Она расхохоталась веселым легким смехом, испытывая странную признательность за выражение такого доверия.

— Будете ли вы требовать высшей меры наказания?

— Если мне представится такая возможность, — ответила она просто.

— А каким образом казнят людей в этом штате в настоящее время?

Подошел официант с двумя бокалами бургундского красного вина.

— Смертельный укол. — Джесс быстро поднесла к губам бокал.

— Я бы рекомендовал дать вину постоять несколько минут, — посоветовал официант.

Джесс послушно поставила бокал на стол. Она невольно подметила иронию в сочетании своих слов с одновременным желанием выпить вино.

— Стало быть, смертельный укол, так ведь? Одноразовые шприцы для больше не нужных людей. Думаю, в этом есть определенная справедливость.

— Я бы не стала ронять слезы из-за таких, как Терри Вейлс, — сказала Джесс.

— Вы совсем не сочувствуете уголовникам из низшего класса?

— Совершенно.

— Попробую отгадать: ваши родители — традиционные республиканцы.

— Вы — противник смертной казни? — спросила Джесс, хотя была не уверена, что у нее достанет сил, чтобы вступить в длительную дискуссию о преимуществах и недостатках высшей меры наказания.

Наступило молчание.

— Думаю, что некоторые люди заслуживают смерти, — наконец произнес он.

— Вы сказали это так, как будто имеете в виду кого-то конкретно.

Он засмеялся, хотя и невесело.

— Нет, никого не имею в виду.

— На самом деле мой отец зарегистрирован как демократ, — сообщила Джесс после очередной длинной паузы.

Адам поднял свой бокал к носу, вздохнул аромат вина, но пить не стал.

— Понятно. Вы сказали, что ваша мама умерла.

— Тут недалеко находится парк, — продолжала Джесс, обращаясь как бы к себе. — Парк Оз. Мама обычно катала меня там в детской коляске, когда я была грудным ребенком.

— Как умерла ваша мама? — спросил он.

— От рака, — выпалила Джесс и глотнула из бокала с вином.

Адам посмотрел на нее с удивлением, потом с тревогой.

— Вы говорите неправду. Почему?

Рука Джесс, державшая бокал, затряслась, несколько капель вина, похожие на капли крови, упали на толстую белую скатерть.

— Откуда вы взяли, что я говорю неправду?

— Это написано на вашем лице. Если бы вас подключили к детектору лжи, то стрелка бы моталась по всей странице.

— Никогда не следует соглашаться проверять себя на детекторе лжи, — сказала Джесс, ставя бокал на стол, обхватив его обеими руками, чтобы унять дрожь, признательная ему за то, что он несколько отвлекся.

— Не следует соглашаться?

— Их показания слишком ненадежные. Виноватый может проскочить через такую проверку, а невиновный завалиться на ней. Если вы не виновны, но не сумели пройти через эту проверку, то считается, что вы виновны. Если вы не виновны и успешно прошли через такую проверку, то все равно с вас подозрения не снимаются. Поэтому вы ничего не выигрываете, но все можете проиграть, соглашаясь на такую проверку, то есть в тех случаях, когда вы невиновны.

— А если я виновен? — спросил он.

— Тогда вы можете рискнуть. — Джесс вытерла салфеткой губы, хотя они и так были сухими. — Конечно, в Управлении прокурора штата придают большое значение этим проверкам, поэтому считайте, что я вам ничего не говорила на эту тему.

— Ничего не говорили о чем? — поинтересовался Адам, а Джесс лишь улыбнулась. — Почему вы не хотите сказать мне, что случилось с вашей мамой?

Улыбка тут же слетела с ее лица.

— Я думала, у нас с вами уговор.

— Уговор?

— Разве вы не помните? Не рассказывать секретов и не лгать.

— Разве есть что-то таинственное в том, как умерла ваша мама?

— Это длинная история. Мне бы не хотелось вдаваться в ее подробности.

— Тогда оставим эту тему.

Официант принес заказанные блюда.

— Осторожнее, тарелки очень горячие, — предупредил он.

— Выглядит отлично, — произнесла Джесс, глядя на в меру зажаренный кусок говяжьей вырезки, лежащий в собственном соку темного цвета.

— Положить вам сливочное масло в запеченную картофелину?

— И масло, и сметану, — сказала ему Джесс, — и побольше.

— Мне тоже, — поддержал ее Адам, наблюдая, как Джесс полоснула ножом кусок жареной говядины, — мне нравится женщины с хорошим аппетитом, — заметил он со смехом.

Несколько минут они были поглощены едой и молчали.

— Что за человек была ваша жена? — спросила Джесс, отковыривая часть запеченной картофелины.

— Постоянно сидела на диете.

— Слишком полная?

— Мне так не казалось. — Он отрезал порядочный кусок мяса и отправил его в рот. — Конечно, с тем, что я думал, не очень-то считалась.

— Похоже, что вы с ней не на дружеской ноге.

— Это и явилось одной из причин нашего развода.

— А я со своим бывшем мужем в дружеских отношениях.

Адам скептически посмотрел на нее.

— Если хотите знать, мы действительно хорошие друзья.

— Это тот знаменитый Грег? Которому вы сказали: «Отправляйтесь домой, Грег?»

Джесс засмеялась.

— Нет, не он. Грег Оливер — коллега по работе в ведомстве прокурора. Он подвез меня до дома.

— А вы сами не водите машину?

— Моя машина попала в небольшую аварию.

В глазах Адама сверкнула искра беспокойства.

— Но в тот момент в машине меня не было.

Его взгляд выразил облегчение.

— О, это замечательно! Что за авария?

Джесс покачала головой.

— Я бы предпочла не говорить об этом.

— У нас быстро иссякают все темы для разговора, — отметил он.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ну, вы не желаете говорить о своей машине или о своей матери, о сестре или свояке, и я не помню, отец тоже исключается из тем для разговора?

— Понятно, что вы имеете в виду.

— Значит, так. Тема о бывшем муже вроде бы не закрыта. Может быть, нам и не отходить от этой темы. Как его зовут?

— Дон. Дон Шоу.

— И он адвокат и вы с ним хорошие друзья.

— Да, мы друзья.

— Зачем же тогда разводиться?

— Это трудно объяснить.

— И вы бы предпочли не говорить об этом?

— А почему развелись вы? — задала Джесс встречный вопрос.

— Объяснить тоже очень сложно.

— Как ее зовут?

— Сьюзен.

— И она опять вышла замуж, работает декоратором и живет в Спрингфилде.

— Мы начинаем уже повторяться. — Он помолчал. — Верно? Мы не углубились дальше поверхности, правда?

— Вы имеете что-нибудь против поверхностного взгляда? Я решила, что вам нравится продавать обувь из-за любви к внешнему виду.

— Пусть будет так. Скажите мне, Джесс Костэр, какой ваш счастливый номер?

Джесс рассмеялась, положила в рот еще кусочек жареной говядины, тщательно начала его жевать.

— Я спрашиваю серьезно, — продолжал Адам, — если мы хотим скользить по поверхности, то мне бы хотелось, чтобы она была размечена. Назовите счастливый номер.

— Не думаю, что у меня первый номер.

— Выберите любой от одного до десяти.

— Хорошо… Четыре, — импульсивно произнесла она.

— Почему четыре?

Джесс рассмеялась, почувствовала себя маленькой девочкой.

— Думаю, потому, что это любимая цифра моего племянника. А она ему нравится потому, что это любимая цифра Большой Птицы — героя телевизионной передачи «Улица Сисейм».

— О Большой Птице я знаю.

— Неужели продавец обуви смотрит передачу «Улица Сисейм»?

— Торговцы — непредсказуемые люди. Ваш любимый цвет?

— Если честно, то я никогда много об этом не думала.

— Подумайте об этом сейчас.

Джесс опустила вилку на тарелку, оглядела полутемный зал, ища каких-то намеков на ответ.

— Не уверена. Может быть, серый.

— Серый? — Он казался ошеломленным.

— Что, серый не подходит?

— Джесс, серый ни для кого не является любимым цветом!

— Ах вот что? Ну что же, а у меня серый. А у вас?

— Красный.

— Меня это не удивляет.

— Почему же? Почему это вас не удивляет?

— Ну, красный — это сильный цвет. Веский. Динамичный. Основательный.

— И вы думаете, что все это характеризует меня как личность?

— А разве нет?

— Вы думаете, что серый характеризует вас?

— Этот вопрос становится более сложным, чем вопрос о моем разводе, — заметила Джесс, и оба рассмеялись.

— Есть ли у вас любимая песня?

— У меня такой нет. Честно.

— Ничего такого, при звуках чего вам хочется увеличить громкость?

— Ну, мне нравится ария из оперы «Турандот». Знаете, которую исполняет тенор в саду, когда он остается там один…

— Боюсь, в оперном искусстве я большой невежда.

— Вам знакома передача «Улица Сисейм», но вы не знаете оперы, — задумчиво произнесла вслух Джесс.

— А что еще вам нравится?

— Мне нравится моя работа, — ответила она, отмечая, как умело он уходит от разговора о себе. — И мне нравится читать, когда есть свободное время.

— А что вы любите читать?

— Романы.

— Какие романы?

— Преимущественно детективные романы. Агату Кристи, Эда Макбейна, писателей в этом роде.

— Что еще вам нравится делать?

— Распутывать запутанные картинки-загадки. И мне нравится долго гулять по набережной озера. И покупать обувь.

— За что я вам навеки признателен, — признался он с веселым блеском в глазах. — И вам нравится кино.

— И мне нравится кино.

— И вы любите садиться возле прохода.

— Точно.

— Почему?

— Почему? — повторила Джесс, пытаясь скрыть неожиданно охватившую ее неловкость. — Почему люди любят места возле прохода? Потому что на них свободно, наверное.

— Стрелка опять соскочила со страницы, — заметил Адам.

— Что?

— Детектор лжи. Вы не прошли проверку.

— Зачем же мне лгать в отношении места возле прохода?

— Вы не солгали относительно того, что вам нравятся места возле прохода. Но вы сказали неправду о том, почему они вам нравятся. И я не знаю, почему вы это сделали. Вы сами объясните мне это.

— Какая глупость!

— Вопрос о местах возле прохода тоже попадает под запрещенные темы.

— Тут и говорить-то не о чем.

— Скажите мне, почему вы настаивали на том, чтобы сесть возле прохода.

— Я не настаивала.

Он надул губы, как мальчишка.

— Нет, настаивали.

— Нет, не настаивала.

Они оба рассмеялись, но некоторая напряженность все равно сохранилась.

— Не думаю, чтобы мне понравилось, если бы меня называли лгунишкой, — проронила Джесс, трогая салфетку на коленях, которая в результате полетела на пол.

— Я совсем не собирался оскорблять вас.

— В конечном счете честное слово адвоката — это единственная ценность, которой он обладает, — Джесс нагнулась, чтобы поднять упавшую салфетку.

— Но, Джесс, сейчас вы не в суде, — резонно заметил Адам. — Вас не судят. Простите, если я переступил черту приличий.

— Если я вам скажу правду, — вдруг, к удивлению обоих, заявила Джесс, — то вы подумаете, что я совсем спятила.

— Я и так уже считаю, что вы абсолютно чокнутая, — подхватил Адам. — Я хочу сказать… Да что там, Джесс, любой человек, любимый цвет которого серый…

— Я боялась, что мне станет дурно, — объяснила Джесс.

— Дурно? Например, начнет тошнить?

— Знаю, что это звучит глупо.

— Что, вас подташнивало?

— Нет, я чувствовала себя прекрасно.

— Но вы опасались, что вас вырвет, если вы не сядете возле прохода?

— Не спрашивайте меня почему.

— Случалось ли, что вас рвало, когда вы сидели не возле прохода? — задал он вполне логичный вопрос.

— Нет, — ответила она.

— Тогда почему вы решили, что с вами это может произойти?

Он ждал ее ответа, но она молчала.

— Не действую ли я вам на нервы?

— Совершенно не действуете, — солгала она, но тут же поправилась: — Ну, честно говоря, вы немного действуете мне на нервы, но вы не имеете никакого отношения к моим опасениям.

— Не понимаю.

— Я тоже. Может быть, мы поговорим о чем-нибудь другом. — Она виновато опустила голову, закрывалась еще одна тема для разговора. — Думаю, сейчас за едой не самое подходящее время обсуждать это.

— Разрешите мне спросить, правильно ли я все это понимаю, — продолжал он, не обращая внимания на ее просьбу. — Вам нравится место возле прохода, потому что вы думаете, что если, скажем, вы сядете в середине ряда, то вас может вытошнить, хотя раньше этого в кинотеатрах никогда не случалось. Правильно?

— Правильно.

— Давно ли у вас появился такой невроз страха?

— Почему вы решили, что у меня невроз страха?

— А как вы можете назвать это?

— Дайте определение невроза страха, — потребовала Джесс.

— Безрассудный страх, — сымпровизировал он. — Страх, для которого в действительности нет оснований.

Джесс слушала, впитывала его слова, как губка влагу.

— У меня невроз страха.

— Какими другими неврозами вы страдаете — боязнь больших пространств, замкнутых помещений, страх запутаться в паутине неприятностей?..

Она покачала головой.

— Ничего похожего.

— Другие люди боятся высоты или змей. Вы же боитесь, что вас вырвет в кинотеатре, если вы не сядете возле прохода.

— Знаю, что это нелепо.

— Почему нелепо? Отнюдь нет.

— Разве?

— Просто многое мне неизвестно.

— Вы все еще думаете, что я что-то от вас утаиваю? — спросила Джесс, почувствовав, как голос ее дрогнул.

— Чего вы боитесь на самом деле, Джесс?

Джесс отодвинула от себя тарелку, борясь с порывом бежать из ресторана, окончательно потеряв аппетит. Она заставила себя остаться на месте.

— У меня случаются приступы паники, — сказала она спокойно после долгой паузы. — Несколько лет назад я часто страдала от таких приступов. Но постепенно они прошли. А некоторое время назад начались опять.

— Для этого есть какая-нибудь причина?

— Это может вызываться целым рядом вещей, — ответила Джесс, раздумывая, не отклонит ли эта полуправда в сторону стрелку воображаемого детектора, с орбитой действия которого она связана. — У меня начинается в этих случаях сильное сердцебиение, не хватает воздуха, я не могу пошевелиться. Начинает мутить в желудке. Я пытаюсь бороться с этим…

— Почему?

— Что почему? Что вы имеете в виду?

— Почему вы боретесь с этим? Что это вам дает?

Джесс должна была признаться, что не дает ничего.

— Что же я должна в таком случае делать?

— А почему просто не примириться с приступом?

— Примириться с приступом? Я не понимаю.

— Очень просто. Вместо того чтобы зря расходовать свою энергию на противодействие чувству беспокойства, почему просто не погрузиться в него? Как говорится, поплыть по течению. Представим, например, что вы находитесь в кинотеатре, — продолжал он, — и вы чувствуете, что приближается один из этих приступов. Вместо того чтобы сдерживать дыхание, считать до десяти или срываться со своего места, или бросать любое другое занятие, не противодействуйте чувству паники, пусть оно овладеет вами. Что наихудшего можно ждать в этом случае?

— Я заболею.

— Ну и что? Вы будете больны.

— Что?

— Вас, например, вытошнит. Ну и что?

— Я не терплю этого.

— Вы опасаетесь не этого.

— Вы так думаете?

— Да.

Джесс нетерпеливо посмотрела по сторонам.

— Вы правы. Я действительно опасаюсь не того, что не выполню работу соответствующего дня, если это со мной случится. Я боюсь, что как следует не высплюсь, что меня свалит простуда, которой я хочу избежать, и я провалюсь на следующий день в суде. Мне страшно, что я проиграю дело, и хладнокровный убийца отделается легким испугом, получив меньше пяти лет тюремного заключения. Пожалуй, мне действительно пора отправляться домой. — Чтобы подчеркнуть свои слова, она взглянула на часы и приподнялась. Ее салфетка опять полетела на пол.

— Думаю, что вы боитесь смерти, — сказал Адам.

Джесс остолбенела.

— Что?

— Думаю, что вы боитесь смерти, — повторил он, глядя, как она опять медленно опускается на свое место. — К этому в конечном итоге приводят все неврозы. К страху смерти. — Он помолчал. — А в вашем случае этот страх, возможно, оправдан.

— Что вы хотите этим сказать? — Сколько раз уже за этот вечер она задавала себе подобный вопрос?

— Ну, могу себе представить, что вы получаете обычную долю угроз со стороны людей, которых вы засадили. Возможно, вам присылают письма, исполненные ненависти, вам говорят похабные вещи по телефону, обычный набор хамства. Вы каждый день имеете дело со смертью. С жестокостью, убийствами и с бесчеловечным отношением к людям.

— Чаще с бесчеловечным отношением мужчин к женщинам, — уточнила Джесс, задавая себе вопрос о том, откуда ему известно обо всем этом «стандартном наборе хамства».

— Вполне естественно, что вас охватывает чувство страха.

Джесс нагнулась и подобрала салфетку, затем аккуратно набросила ее на тарелку, как будто накрыла простыней труп.

Она наблюдала, как коричневый сок просачивается через белый материал.

— Возможно, вы правы. Возможно, все сводится именно к этому.

— Значит, я действую вам на нервы, не так ли? — улыбнулся Адам.

— Немного, — не отрицала она. — А если честно, то здорово действуете.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что вы думаете об этом, — призналась она откровенно.

Теперь он улыбался осторожно и осмотрительно.

— Разве так не интереснее?

На это Джесс не ответила.

— Мне, правда, пора домой, — опять повторила она. — Мне надо многое сделать, чтобы подготовиться к завтрашнему дню. Возможно, сегодня мне вообще не стоило выходить в город. — Зачем она затеяла это нытье?

— Я отвезу вас домой, — предложил он. Но Джесс не слышала ничего другого, кроме его предыдущих слов: «Думаю, что вы боитесь смерти».

Глава 15

На очередную субботу Джесс записалась на курсы самообороны.

Истекшая неделя оказалась странной. Во вторник суд завершил расследование по делу Терри Вейлса. Целая вереница свидетелей — полицейских, медицинских работников, психологов, очевидцев, друзей и родных погибшей — выступила с показаниями. Они доказали, не оставив ни малейших сомнений, что Терри Вейлс убил свою жену. Оставался лишь один вопрос — главный вопрос, стоявший с самого начала процесса, — убийство какой степени? Удастся ли Терри Вейлсу убедить присяжных заседателей в том, что произошла трагическая ошибка?

Несомненно, вначале ситуация складывалась в его пользу. Он повел себя довольно успешно. Терри Вейлс начал давать показания в среду утром в порядке самозащиты. На точные вопросы адвокатов он отвечал медленно и обдуманно. Да, у него вспыльчивый характер. Да, у него с женой подчас дело доходило до драк. Да, однажды он сломал ей нос и подбил глаз. Да, он грозился убить ее, если она посмеет от него уйти.

Но нет, этого он не планировал. Нет, он не собирался убивать ее. Нет, он не бесчувственный, хладнокровный убийца.

Свою жену он любил, уверял он, не сводя своих тускло-голубых глаз с присяжных. Даже когда она поносила его перед друзьями. Даже когда она бросилась на него через всю комнату, стремясь выцарапать ему глаза, вынудив его защищаться. Даже когда она грозила лишить его всего имущества. Даже когда пугала тем, что настроит против него детей.

Он хотел только попугать ее, когда выстрелил в нее из лука на многолюдном перекрестке. Он и не помышлял, что его выстрел окажется смертельным. Если бы он действительно собирался убить ее, он бы воспользовался пистолетом. У него их несколько, он отличный стрелок, а стрелу он не пускал из лука с детских лет, когда был в лагере.

Терри Вейлс закончил свои показания в слезах, хриплым голосом, лицо его побледнело и покрылось пятнами. Его адвокат был вынужден помочь ему сесть на свое место.

Джесс и ее двоим сотрудникам пришлось просидеть до полуночи, просматривая показания каждого свидетеля, до тонкостей вникая в суть сообщений полиции, искать все, что они могли упустить, все, что могло бы помочь Джесс на следующее утро в ее перекрестном допросе Терри Вейлса. После того как Нейл и Барбара ушли домой, чихая и сопя от простуды, Джесс осталась в кабинете одна. Она возвратилась в свою квартиру лишь в шесть утра следующего дня, только для того, чтобы принять душ и переодеться, и тут же опять отправилась на работу.

Придя в четверг в зал суда, она узнала, что судья Харрис перенес слушание дела до следующего понедельника. Похоже, что обвиняемый почувствовал себя плохо, и защита попросила отложить рассмотрение дела на несколько дней. Судья Харрис кашлянул в знак согласия, и был объявлен перерыв в заседаниях суда. Джесс большую часть этого дня провела в разговорах с полицейскими сыщиками, побуждая их использовать эту задержку, чтобы попытаться отыскать дополнительные улики, которые пригодились бы обвинению.

В пятницу она получила свою традиционную рождественскую открытку из федеральной тюрьмы. «НАИЛУЧШИХ ПОЖЕЛАНИЙ К ПРАЗДНИКУ», — гласила надпись яркими позолоченными буквами, украшенными изображениями праздничных веточек. «Думая о вас» — было приписано внизу открытки, как от близкого друга, и простая подпись — Джек.

Джек убил свою любовницу в пьяной ссоре из-за ключей от своей машины. Джесс засадила его за решетку на двенадцать лет.

Джек поклялся, что он навестит ее, когда выйдет на свободу, лично отблагодарит за ее щедрость.

Думая о вас. Думая о вас.

Остальную часть дня в пятницу Джесс потратила на поиски курсов по самообороне. Они находились на проспекте Клибурн, недалеко от того места, где она жила, рядом со станцией метро. Занятия по два часа в субботу после обеда в течение трех недель, объяснил по телефону вежливый азиатский голос. Сто восемьдесят долларов за весь курс. Называется это что-то вроде Вен-ду. Она приедет, сказала Джесс женщине, вспоминая слова Адама. Неужели она боялась именно смерти, спрашивала себя Джесс, невольно вызывая в памяти образ матери, которая успокаивала ее, говорила, что все будет в порядке.

Думая о вас. Думая о вас.

И вот наступила суббота, ясный, солнечный, холодный день.

Занятия проводились в старом двухэтажном здании, на котором висел щит с надписью «ВЕН-ДУ», написанной огромными буквами величиной чуть ли не с сам дом.

— Пазалста, отдавать мне васа пальто, пазалста, надевать эта и ходить зал, — проинструктировала Джесс молодая, азиатского типа женщина в приемной. Джесс сдала пальто, надела поверх своей одежды короткую темно-синюю хлопчатобумажную робу с поясом. Джесс была в свободном сером свитере и брюках, ей посоветовали так одеться по телефону. Надо же, серого цвета, подумала она, подавляя улыбку, ее любимый цвет.

— Вы рано, — улыбнулась молодая женщина, ее высоко собранные черные волосы — конский хвост покачивались в такт движениям ее плеч. — Здесь пока никого.

Джесс улыбнулась и сделала полупоклон, толком не зная существующих здесь порядков. Молодая женщина показала ей жестом на занавес с правой стороны, и Джесс, опять поклонившись, вошла внутрь другого помещения.

Она оказалась в продолговатой комнате, длина которой была в два раза больше ширины, совершенно пустой, если не считать груды подстилочных матов темно-зеленого цвета, сложенных в углу комнаты на хорошо отскобленном деревянном полу. Она увидела свое отражение в зеркалах, висевших на левой стороне комнаты, что создавало впечатление простора, на самом деле не существовавшего. Как смешно она выглядит, подумала Джесс, гибридная смесь американской спортивной одежды и восточной робы. Она пожала плечами, отбросила назад волосы и закрепила их широким эластичным колечком.

Что она тут делает? Чему, собственно, она собралась тут выучиться? Неужели она действительно думает, что сможет защитить себя от… От чего? От стихии? От неизбежного?

Она услышала шарканье ног за своей спиной, увидела, как из-за пестрых зеленых занавесок вышла заметно прихрамывающая женщина.

— Хай, — приветливо произнесла женщина, которая, возможно, была такого же возраста, что и Джесс. — Я — Василики. Называйте меня Вас, так проще.

— Джесс Костэр, — отрекомендовалась Джесс, подходя к женщине, чтобы пожать ей руку. — Василики — очень любопытное имя.

— Греческое, — пояснила женщина, осмотрев себя в зеркале, висевшем на стене. Она была высокая, ширококостная. Черные волосы обрамляли лицо оливкового цвета и были подрезаны на уровне квадратной челюсти. Несмотря на свою хромоту, она выглядела очень привлекательно. — Год назад на меня напала шайка тринадцатилетних подростков. Представьте только — тринадцатилетних! — По ее тону можно было заключить, что она просто не верит этому. — Они хотели отнять у меня кошелек. Я сказала им, что в нем ничего нет. И вот, они взяли кошелек, увидели, что там лежит всего десять долларов, потому что я никогда не ношу с собой много наличных денег, и начали избивать меня. Свалили на землю и так били пинками и колотили, что разбили мне коленную чашечку. Мне повезло, что я вообще могу ходить. Я решила, что как только закончу лечение, поступлю на курсы самообороны. И если что-то подобное повторится, то я дам достойный отпор. — Она горько засмеялась. — Конечно, это чем-то похоже на закрытие двери конюшни, когда лошадь уже убежала. — Она завязала еще один узел на своем поясе.

Джесс покачала головой. Детская преступность в Чикаго достигла масштабов эпидемии. Строилось целое новое здание, чтобы содержать этих разнузданных молодых преступников. Если такое здание вообще может помочь делу.

— А что вы можете сказать о себе? Что вас привело сюда? — спросила Вас.

«Страх неведомого, страх неизвестного», — мысленно ответила себе Джесс.

— Сама не знаю, — произнесла она вслух. — Я подумала, что, может быть, стоит поучиться тому, как можно защитить себя.

— Что же, вы молодец. Должна вам сказать, что нынче нелегко быть женщиной.

Джесс кивнула, пожалев, что не на что присесть.

Занавески опять раздвинулись, и в комнату вошли две чернокожие женщины, неторопливо окинув взглядом помещение.

— Я — Василики. Называйте меня Вас, — заявила Вас, кивая вновь пришедшим. — А это — Джесс.

— Марилен, — отозвалась женщина постарше, с более светлой кожей. — А это моя дочь Айша.

На взгляд Джесс, Айше было лет семнадцать, а ее матери около сорока. Очень миловидные женщины! Под правым глазом матери отчетливо багровел след синяка.

— Думаю, что вы правильно поступили, что вместе пришли на эти курсы, — заговорила Вас, в то время, когда занавески опять разошлись, и в комнату вошла еще одна женщина среднего возраста, полноватая, с проседью, нервно оправляя свою синюю робу.

— Василики; зовите меня Вас, — уже представлялась ей Вас. — А это — Джесс, Марилен и Айша.

— Катарина Сантос, — назвала себя женщина неуверенным голосом.

— Ну вот, у нас получается небольшая Организация Объединенных Наций, — сострила Вас.

— И собрались мы, чтобы поучиться древнему восточному искусству вен-ду, — добавила Джесс.

— Ах, ничего древнего в нем нет, — уточнила Вас. — Вен-ду открыли всего лет двадцать назад — где вы думаете? — в Торонто, в Канаде. Сделала это семейная парочка. Невероятно, да?

— Мы будем изучать систему боевой защиты, разработанную в Канаде? — недоверчиво спросила Джесс.

— Вероятно, она совмещает в себе физические приемы, почерпнутые из карате и айкидо, — продолжала пояснять Вас. — Кто-нибудь знает, что такое айкидо? — спросила она.

Никто этого не знал.

— Основной смысл вен-ду — знать, избегать и действовать, — не умолкала Вас, потом застенчиво засмеялась. — Я выучила это наизусть из брошюры.

— Я лично целиком за действие, — проговорила Айша.

Катарина прильнула к зеркальной стене.

Занавески раздвинулись еще раз, и к малочисленной группе женщин присоединился молодой человек с гладкой прической. Его стройная фигура дышала здоровьем. Он был невысокого роста, но мышцы рук можно было различить даже под рукавами синей робы. Гладкое мальчишеское лицо, небольшой шрам, возможно, след перенесенной в детстве ветрянки, на переносице возле правой брови.

— Добрый день, — произнес он грудным голосом. — Меня зовут Доминик. Я ваш инструктор.

— Любопытно, — шепнула Вас, — он не похож на мастера по вен-ду.

— Многие ли из вас могут отбить нападение хулигана? — спросил он, уперев руки в бока и выставив вперед подбородок.

Женщины молча попятились назад.

Доминик медленно приблизился к Марилен и ее дочери Айше.

— Вот, например, вы, мамаша? Как думаете, сумеете вы разбить нападающему нос, если он набросится на вашу дочь?

— Ему повезет, если я не оторву ему голову, — убежденно произнесла Марилен.

— Так вот, искусство вен-ду, — начал объяснять он, — основывается на понимании того, что вы сами представляете такую же ценность, как и жизнь любимого вами ребенка. Ценность, — для большей убедительности своих слов он сделал паузу, — но не уязвимость. Во всяком случае вы станете не такими уязвимыми, как прежде. Вы можете быть слабее своего потенциального налетчика, — продолжал он, отступив от Марилен и обращаясь к каждой женщине по очереди, — но вы не такие уж слабые, а хулиганы не такие уж сильные. Важно не представлять себе своих обидчиков в виде огромных неодолимых громил, напротив, их надо рассматривать как совокупность уязвимых мест. И запомните, — подчеркнул он, глядя на Джесс, — во многих случаях гнев гораздо результативнее, чем мольба. Поэтому не бойтесь рассвирепеть.

Джесс почувствовала дрожь в коленках, потом признательность, когда он отвел от нее свой взгляд, обратив его на другую женщину. Джесс посмотрела на лица собравшихся в комнате женщин, на мини-ООН, как метко охарактеризовала их Вас, которые отражали изменения, происшедшие в городе за последние двадцать лет. Чикаго очень изменился по сравнению с ее детством, думала она, тут же погружаясь в розовые воспоминания о прошлом, а потом опять возвращаясь в настоящее от зычного голоса Доминика.

— Вы должны научиться полагаться на свое предчувствие опасности, — говорил он. — Даже если вы не ясно отдаете себе отчет в том, чего вы боитесь, если не понимаете, что заставляет вас нервничать, если вы стесняетесь поставить в неловкое положение мужчину, который может представлять или не представлять для вас угрозу, лучшее, что вы можете сделать, — это как можно скорее отойти от создавшейся ситуации. Возражать и противостоять может стоить вам очень дорого. Полагайтесь на свои инстинкты и как можно быстрее сматывайтесь.

— Если это возможно, — добавила Джесс совсем неслышно.

— Для женщин лучшее средство — убежать, — просто закончил свои наставления Доминик. — О'кей, а теперь постройтесь.

Нервно переглядываясь, женщины, шаркая ногами, осторожно выстроились в прямую шеренгу.

— Руки на стену, так-то вашу мать! — шепнула Вас на ухо Джесс и хихикнула, как ребенок.

— Встаньте друг от друга подальше. Вот так. Отодвиньтесь еще немного. Через несколько минут нам придется здесь основательно повертеться. Отведите руки назад. Расслабьтесь. Вот так. Помашите руками. Чувствуйте себя легко и свободно.

Джесс помахала руками из стороны в сторону и сверху вниз. Она отвела плечи назад, потом сделала ими движение вперед, покачала головой из стороны в сторону, услышав, как что-то хрустнуло.

— Не забывайте о дыхании, — скомандовал Доминик, и Джесс с облегчением выдохнула весь скопившийся в груди воздух. — Ладно, стоять смирно. Теперь слушайте меня внимательно. Первая линия защиты называется кийя.

— Вы сказали киви? — спросила Вас, и Джесс прикусила язык, чтобы не рассмеяться.

— Кийя — это потрясающий вопль, грудное рычание. Хох! — завопил он и все женщины вздрогнули. — Хох! — завопил он опять. — Хох!

Ха, ха, ха, подумала Джесс.

— Смысл возгласа кийя, — объяснил он, — заключается в том, чтобы стереть представление, которое составил о вас насильник, как о спокойном и уязвимом человеке. Это свидетельствует также, что вы не замираете от страха. Хох! — гаркнул он опять, и женщины тревожно вздрогнули. — В этом возгласе содержится также элемент неожиданности. Неожиданность может превратиться в очень мощное орудие. — Он улыбнулся. — А теперь попробуйте это сами.

Никто даже не пошевелился. Через несколько секунд Айша, а потом Вас засмеялись. Джесс не знала, плакать ей или смеяться. Разве может она полагаться на свои инстинкты, удивлялась она, если она даже толком не знала, каковы были ее инстинкты.

— Давайте покажем, как мы можем выкрикнуть это, — подстрекающе командовал Доминик. — Хох!

Опять непродолжительное молчание, потом слабый, пробный возглас Марилен:

— Хох!

— Не дохлый «хох», а душераздирающий «Хох!». Тут у вас не место и не время для приличий. Вы должны отпугнуть налетчика, а не привлечь его. А теперь попробуйте еще разок, давайте послушаем вас. Хох!

— Хох! — негромко произнесла Джесс, чувствуя себя неловко. В комнате повторились такие же неуверенные возгласы.

— Полноте же! — уговаривал их Доминик, сжав для убедительности кулаки. — Сейчас вы женщины, а не дамы. Давайте послушаем, как вы сердитесь. Давайте послушаем, как вы умеете шуметь. А я-то знаю, на что вы способны. Я рос вместе с четырьмя сестрами. И не говорите мне, что не умеете вопить. — Он подошел к Марилен. — Вообразите, мамаша: на вашу дочь накинулся мужик.

— Хох! — пронзительно вскрикнула Марилен.

— Вот это больше похоже на вопль.

— Хох! — повторила Марилен. — Хох! Хох! — Она улыбнулась. — Эй, мне начинает нравиться так вопить.

— Придает уверенности в себе, правда? — спросил Доминик, и Марилен кивнула. — А как остальные? Давайте посмотрим, как вы заставите насторожиться возможного бандита.

— Хох! — раздались все еще довольно слабые голоса, потом они окрепли, стали громче. — Хох! Хох!

Джесс хотела присоединиться к этим выкрикам, но, даже когда она открывала рот, звука не раздавалось. Что такое с ней? С каких это пор она стесняется громко заявить о себе? Когда это она стала такой нерешительной?

Постарайся разозлиться, уговаривала она себя. Подумай о своей машине, о Терри Вейлсе. Вспомни Эрику Барановски. Представь себе Грега Оливера. Или своего свояка. Подумай о Конни Девуоно. Вообрази себе, что ты видишь Рика Фергюсона.

Вспомни о матери.

— Хох! — взвизгнула Джесс в притихшей комнате. — Хох!

— Великолепно, — пришел в восторг Доминик и даже захлопал. — Я знал, что вы способны на это.

— Здорово получилось, — Вас пожала руку Джесс.

— Так вот, если кийя не отпугнет потенциального налетчика, то вы должны научиться пользоваться любой вещью, которая может оказаться в пределах вашей досягаемости, включая руки, ноги, локти, плечи, ногти. Ногти очень хорошее оружие, поэтому те, кто их обкусывает, должны немедленно прекратить делать это. В качестве объектов для нападения служат глаза, уши и нос. — Доминик разжал кулак и растопырил пальцы. — Ткните в глаза бандита пальцами, как орлиными когтями, — говорил он, показывая, как это надо делать. — Царапайте нос… Колотите по нему кулаками. — Доминик продолжал иллюстрировать свои советы соответствующими жестами. Женщины наблюдали за ним с огромным вниманием, приближающимся к благоговейному трепету. — Попозже я научу вас, как это делается, — пообещал он. — Поверьте мне, это не очень трудно. Важно иметь в виду, что по силам вы не можете тягаться с налетчиком, потому что силы, конечно, неравные. Поэтому вам важно научиться использовать силу грабителя против него же самого.

— Не понимаю! — вырвалось у Джесс, которая удивилась, что заговорила.

— Хорошо. Не стесняйтесь задавать вопросы. Говорите громко и отчетливо о том, что вы не понимаете. Говорите громко и отчетливо даже в тех случаях, когда вам все ясно. — Он улыбнулся. — И не забывайте о дыхании.

Джесс с облегчением сделала большой выдох.

— Правильно, ослабьте диафрагму. Не забывайте про свое дыхание, иначе из вас быстро выйдет весь пар. Если из вас кто-то курит, бросайте. Лучше глубоко дышите. Потому что когда вы курите, вы, собственно, этим и занимаетесь. Надо делать глубокие вдохи и выдохи. Надо научиться делать это без сигарет. Так что вам непонятно? — спросил он, неожиданно вернувшись к ее вопросу.

— Вы сказали, что мы должны использовать силу грабителя против него самого. Мне непонятно, что вы этим хотите сказать.

— Хорошо, разрешите мне объяснить вам. — Он сделал непродолжительную паузу, в раздумье сдвинул брови. — Представьте себе округлость, — начал он свое объяснение, начертив в воздухе круг указательным пальцем. — Если кто-то тянет вас в свою сторону, то вместо того, чтобы сопротивляться и тянуть в другую сторону, — что обычно делают люди в подобных ситуациях, — используйте силу налетчика, чтобы сблизиться с ним, а потом бейте, когда это произойдет.

Он схватил Джесс за руку. Инстинктивно она отпрянула.

— Нет, — заметил он. — Неверное движение.

— Но вы говорили, чтобы мы полагались на свои инстинкты.

— Полагайтесь на свои инстинкты, когда они предупреждают вас об опасности. Запомните, что распознавание опасности и моментальное бегство из опасного места всегда стоят на первом месте. Но когда вы уже оказались втянутыми в опасную ситуацию, тогда совсем другое дело. Ваши инстинкты могут подвести вас. Вам придется поучить свои инстинкты. А теперь подойдите ко мне, я покажу вам, что имею в виду.

Джесс неохотно вышла вперед.

— Сейчас я потяну вас к себе, а вы сопротивляйтесь, как вы поступили до этого. — Доминик неожиданно сделал выпад, схватил Джесс за кисть руки и потянул к себе.

Под влиянием хлынувшего адреналина Джесс потянула в другую сторону, упираясь и стараясь не скользнуть ногами по деревянному полу. Она не из слабаков, решила Джесс про себя, чувствуя натяжение в руке, ощущая боль, распространившуюся до локтя. Она еще сильнее потянула в другую стороны, у нее перехватило дыхание.

И вдруг она оказалась на полу, над ней склонился Доминик.

— Что случилось? — спросила она, задыхаясь и недоумевая, почему она мгновенно оказалась на спине, хотя только что обеими ногами стояла на полу.

Доминик помог ей подняться.

— А теперь давайте попробуем поступить иначе. Не сопротивляйтесь мне. Совсем не противодействуйте. Позвольте мне притянуть вас к себе, а потом используйте инерцию движения, чтобы оттолкнуть меня.

Джесс опять заняла устойчивую позицию. Доминик снова схватил ее за кисть руки. Но на этот раз, вместо того чтобы сопротивляться и бороться, она позволила подтянуть себя к нему. А когда почувствовала, что они сблизились вплотную, она неожиданно толкнула его изо всей силы, он потерял равновесие и полетел на пол.

— Так и надо, Джесс! — приветствовала ее Вас.

— Молодчина, девочка, у вас это получилось, — приговаривала Марилен.

— Ужас, как здорово! — согласилась Айша.

Катарина скромно вздохнула.

Доминик медленно поднялся на ноги.

— Думаю, теперь вы понимаете, — сказал он, стряхивая с себя пыль.

Джесс улыбнулась.

— Хох! — крикнула она.

* * *

«Хох, Хох, Хох!», — повторяла мысленно Джесс, выходя из метро на остановке «Магнифисент Майл». Она чувствовала себя увереннее, чем все последние недели, может быть, даже месяцы. Более властной. Хорошо себя чувствовала. «Хох!» Она поплотнее закуталась в свое пальто, шагая в направлении проспекта Мичиган.

Кто сказал, что ей надо ждать, пока позвонит Адам? В конце концов мы живем в девяностые годы. Женщины сейчас не сидят в ожидании, когда им позвонят мужчины. Они поднимают трубку и сами набирают нужный номер. К тому же сейчас суббота, и у нее нет планов на вечер. Возможно, Адам обрадуется, если она проявит инициативу.

— Хох! — крикнула она громче, чем хотела, и привлекла к себе внимание прохожих.

Она прибавила шагу. Правильно делаешь, барышня, мысленно похвалила сама себя Джесс, твои инстинкты предупреждают тебя об опасности. Лети отсюда опрометью.

— Хох! — произнесла она, чуть ли не напевая, и, подойдя к витрине магазина «Шу-Инн», заглянула внутрь.

— Скажите, работает сегодня Адам? — спросила она продавщицу в неумело прилаженном парике, которая тут же поспешила ей навстречу, как только она переступила порог.

Продавщица прищурилась так, что глаза ее практически закрылись. Неужели она ее запомнила?

— Он обслуживает клиентку. — Подбородком она указала на заднюю часть магазина.

Адам стоял возле молодой женщины, держа в руках кучу обуви, ее лицо просто сияло от удовольствия. Джесс спокойно подошла к ним, стараясь не мешать ему с продажей.

— Итак, вам не нравятся все эти туфли. Можно ли мне предложить вам вместо этого стакан воды? — произнес Адам.

Молодая женщина рассмеялась, длинные светлые волосы лежали аккуратной прядью вдоль тщательно накрашенных щек. Она отрицательно покачала головой.

— Хотите конфетку?

Джесс смотрела, как Адам сунул руку в карман и достал оттуда конфетку, завернутую в красно-черную бумажку, видела, как женщина колебалась, прежде чем отказаться.

— Как насчет шутки? Вы похожи на женщину, которым нравятся хохмы.

Джесс почувствовала, как по щекам покатились слезы, не захотела, чтобы он увидел ее. В общем-то посмешищем была она.

— Вы нашли его? — спросила продавщица в плохо прилаженном парике, когда Джесс направилась к выходной двери.

— Я переговорю с ним позже. Спасибо, — ответила Джесс, удивляясь, за что она, собственно, благодарит продавщицу. Женщины постоянно всех благодарят, чтобы выглядеть любезными. — Простите, — извинилась она, пропуская входившую в магазин женщину, которая тоже извинилась. И чего мы все извиняемся?

Проклятье, подумала она, чувствуя растерянность и смущение. Черт дернул ее придти сюда. Почему она решила, что если хорошо почувствовала себя и захотела поделиться этим с кем-нибудь, то Адам будет готов разделить с ней подобное чувство? Ну и что от того, что она почувствовала себя энергичной? Что от того, что она научилась из кулака делать растопыренную орлиную лапу? Кому дело до того, что она сумеет оцарапать чей-то нос? Почему его должна заинтересовать кийя? Его интерес заключался в продаже обуви, в получении комиссионных. Почему она решила, что отличается от сотен других женщин, чьи ноги он одаривал ласками каждую неделю? И почему она так расстроилась?

— Хох! — произнесла она, стоя одна возле магазина. Но она не вложила души в этот возглас, и он тускло прозвучал над тротуаром, который топчут за день тысячи ног.

— Привет, незнакомка! — бодро прозвучал голос Дона по телефону. — С твоей стороны, это приятный сюрприз. Я начинал думать, что ты все еще сердишься на меня.

— С какой стати мне на тебя сердиться? — Джесс прикрыла дверцу в кабинке телефона-автомата.

— Ты и объяснишь мне. Я знаю только одно: ты и двух слов не сказала мне с тех пор, как у нас произошла небольшая размолвка в полицейском участке.

— Неправда, я разговаривала с тобой.

— Хорошо. Может быть, пару слов ты и произнесла, но оба раза «нет». Когда я пригласил тебя на День Благодарения, и второй раз, когда пригласил тебя пообедать вместе.

— Поэтому я тебе и звоню сейчас, — подхватила эту тему Джесс, получив такой удобный повод. — Я нахожусь в центре города и не помню, когда в последний раз ела что-нибудь жареное. Поэтому подумала, что, может быть, ты не занят… — Ее голос смолк, наступило молчание. — Но ты занят, — быстро добавила она.

— Господи, Джесс, — произнес Дон извиняющимся тоном, — в любое другое время. Ты ведь знаешь, что я просто ловлю такие случаи, но…

— Но сейчас субботний вечер, и «матушка Тереза» ждет.

Опять молчание.

— Вообще-то Триш на этот уик-энд уехала из города, — возразил Дон. — Поэтому я согласился отобедать у Джона Макмастера. Ты помнишь Джона?

— Конечно. — Джон Макмастер был одним из партнеров Дона.

— Кланяйся ему от меня.

— Я бы пригласил тебя…

— Туда я не пойду.

— Я знаю что ты не пошла бы туда.

Джесс рассмеялась, ей стало как-то не по себе. Зачем она ему звонит? Неужели она и в самом деле надеялась, что ее бывший муж сидит у телефона и ждет ее звонка, когда она почувствует себя одинокой или подавленной и будет нуждаться в небольшой дружеской поддержке?

— У меня блестящая идея, — произнес он.

— В чем же заключается эта твоя блестящая идея? — Джесс чувствовала, что задыхается, что в ее легкие совсем не поступает воздух. Он потянула за ручку складывающуюся вдвое дверцу, но дверца не открылась.

— Может быть, я заеду к тебе завтра утром с пирожками и деревенским творогом, а ты приготовишь кофе и расскажешь мне о том, кто умер.

Джесс старалась открыть дверь телефонной будки, ее пальцы начали неметь. Становилось трудно дышать. Если она сейчас же не вылезет из этой чертовой будки, то упадет в обморок, возможно, задохнется. Ей надо выйти на свежий воздух.

— Джесс? Джесс, ты слушаешь? Я пошутил. Разве ты не читаешь больше в газетах похоронные объявления?

— Дон, мне действительно пора уже идти. — Джесс начала колотить кулаком по двери.

— Десять часов утра устроит?

— Вполне.

— Тогда до завтрашнего утра.

Джесс выпустила из руки трубку, которая повисла на шнуре, раскачиваясь из стороны в сторону, как мертвец, которого вздернули на веревку судом Линча. Она продолжала между тем дергать и толкать дверцу телефонной будки, отчаянно стараясь вырваться оттуда.

— Проклятье, выпустите меня отсюда! — взвизгнула она.

Дверь неожиданно отворилась. По другую сторону двери на улице стояла пожилая седовласая дама не больше пяти футов роста, взявшись руками с надувшимися венами за край двери.

— Иногда их заедает, — сказала она со снисходительной улыбкой и засеменила дальше по улице.

Джесс выскочила из кабинки, лицо ее покрылось испариной, несмотря на прохладную погоду, близкую к нулевой отметке.

— Как это со мной могло случиться? — прошептала она, глядя на свои окоченевшие руки. — Я забыла все, что сегодня выучила. Как же я смогу защитить себя от кого бы то ни было, если не могу даже вылезти из этой дурацкой телефонной будки?

Ее руки отошли лишь через несколько минут, и она смогла помахать рукой, чтобы остановить такси.

Глава 16

Ужин состоял из макарон с сыром, двух кусков замороженного ванильного торта с клубничной глазурью фирмы «Пепперидж» и большой бутылки кока-колы.

— Ничего нет лучше, чем хорошенько покушать, — пробормотала Джесс, проходя с грязными тарелками мимо канарейки по пути на кухню. Она слишком устала, чтобы очистить и сунуть их в посудомойку, поэтому просто положила тарелки в раковину.

Она зашаркала назад в гостиную; уставшие ноги совсем не приподнимали шлепанцы над полом, что напомнило Джесс о пожилой женщине, которая помогла ей выбраться из телефонной будки.

— Она, наверное, даст более умелый отпор бандиту, чем я, — сказала Джесс, не уверенная, нужно ли ей продолжать ходить на курсы самозащиты в оставшиеся две недели. — Может быть, и стоит. Я же заплатила за них, — сдалась она, выключила стереофоническую аппаратуру и на ночь набросила на клетку с канарейкой покрывало. Джесс выключила свет и зашаркала в ванную комнату, стягивая с себя по дороге хлопчатобумажный свитер, бросила его в корзину для грязного белья поверх спортивных брюк, хотя не представляла себе, когда сможет заняться их стиркой. В последнее время она покупала только такие вещи, на этикетках которых было написано «ТОЛЬКО СУХАЯ ЧИСТКА». Это, может быть, обходится дороже, но отнимает меньше времени.

Она надела на себя через голову длинную фланелевую ночную сорочку с рисунком в розовато-белый цветочек, затем вынула и тщательно сложила одежду на следующий день: синие джинсы, красный свитер с высоким воротом, толстые красные носки и нижнее белье. Все было наготове, чтобы сразу одеться.

Шлепанцы стояли на полу рядом со стулом, ожидая когда она сунет в них ноги.

— Все в порядке, — сказала она себе, шаркая в ванную вымыть лицо и почистить зубы. Она торопилась в постель.

«Сейчас только девять часов», — подумала Джесс с удивлением, когда тушила лампу возле кровати, и скользнула между простынями.

— Я, пожалуй, успею подготовиться и сделать выводы по делу Терри Вейлса в понедельник, — решила Джесс, засыпая.

Это был долгий и изнурительный день. Сегодня вечером ее раздосадовали двое мужчин. Ей пришлось немало потрудиться, прежде чем она отделалась от них. Этого оказалась достаточно, чтобы силы окончательно покинули ее.

— Спокойной ночи, Луна, — прошептала она, вспоминая детскую книжку под тем же названием, которую она подарила своему племяннику, и прислушиваясь к слабому шуму, доносящемуся из квартиры снизу. «Должно быть, у Уолтера новая компания», — подумала Джесс, погружаясь в сон.

* * *

Во сне она стояла перед судом в одной только ночной сорочке в розовато-белый цветочек и пушистых розовых шлепанцах.

— Нам нравятся ваши пижамы, — сказала одна из женщин-присяжных заседателей, протянув руку из-за загородки для присяжных, чтобы погладить мягкий рукав ночной сорочки Джесс. Но ее рука с растопыренными пальцами оказалась орлиной лапой, которая располосовала материал с такой же легкостью, как ножницы разрезают бумагу, оцарапав до крови руку.

— Разреши, я займусь этим, — предложил Дон, перепрыгивая через стол защиты и беря ее кровоточащую руку.

Джесс позволила ему притянуть себя, почувствовала, как сблизились их тела, потом неожиданно всем своим весом толкнула его, сбила с ног, и он упал на пол.

Судья Харрис, выражая свое неудовольствие, постучал деревянным молотком, призывая к порядку в зале суда. Потом голосом Адама Стона спросил:

— Джесс, вы здесь? Джесс? Джесс?

Джесс села в кровати, еще не совсем проснувшись, но радуясь тому, что она находится в своей спальне, а не в здании суда. «Надо верить самой себе», — подумала она, цепляясь за обрывки рассеявшегося сна, в котором оттолкнула человека, хотевшего помочь ей.

— Джесс, — опять раздался голос из ее сна, — Джесс, вы дома?

Деревянный молоток продолжал стучать. Только теперь это был уже не молоток. Кто-то стучал в дверь ее квартиры, сообразила Джесс, окончательно проснувшись, и протянула руку к ночному столику. Она выдвинула ящик, нащупала и вынула оттуда пистолет, встревожившись уже одним тем, что у нее в руках оказалось оружие.

— Кто там? — спросила она, надев шлепанцы и направляясь к двери, крепче сжимая в руке пистолет. Пол, казалось вибрировал под ней от громкой музыки в нижней квартире.

— Это Адам, — ответил голос из-за двери.

— Что вы здесь делаете? — спросила Джесс, не открывая двери.

— Мне захотелось повидать вас.

— Вы когда-нибудь слышали о существовании телефонов?

— Телефонами я сыт по горло, — ответил он и засмеялся. — Мне захотелось увидеть вас. Невольный порыв.

— Как вы проникли в дом?

— Входная дверь оказалась открытой. Этажом ниже устроили шумную вечеринку. Послушайте, мне совершенно не нравится кричать вот так через дверь. Вы собираетесь впустить меня?

— Уже поздно.

— Джесс, если у вас кто-то есть…

Она открыла дверь.

— Никого, кроме меня, здесь нет. — Джесс махнула пистолетом, показывая, что можно войти.

— Господи Иисусе, неужели настоящий?!

Джесс кивнула, подумав о том, что Адам выглядит превосходно, а смешно выглядит она сама в своей фланелевой ночной сорочке в розовато-белый цветочек, в пушистых розовых шлепанцах и с револьвером «Смит и Вессон» в руках.

— Мои меры предосторожности против поздних визитеров, — заметила она ему.

— Разве это поздно, Джесс? Всего половина одиннадцатого.

— Неужели только половина одиннадцатого?

— Знаете, вам следует сделать глазок в двери. Или навесить цепочку. — Он нервно смотрел на пистолет. — Не думаете ли, что теперь это можно убрать? — Он снял пиджак, бросил его на край тахты, как будто, раз уж он пришел, то намерен остаться здесь, и теперь стоял перед ней в помятом белом свитере и черных отутюженных джинсах. И только тут она заметила, что в руках он держал бутылку красного вина.

— Давайте поступим так, — предложил он. — Вы спрячете свой пистолет, а я открою бутылку с вином.

Джесс кивнула, не зная, можно ли было поступить иначе. Она двинулась, будто бы управляемая автопилотом, к себе в спальню, положила пистолет в ящик ночного столика и вынула из шкафа розовый стеганый банный халат. Когда она вернулась в гостиную, Адам уже откупорил бутылку и налил вина в два бокала.

— «Шато-дю-Пап», — сказал он, подавая ей бокал и увлекая ее к тахте. — За что выпьем? — спросил он.

Когда они сели, их колени соприкоснулись, но Джесс тут же отстранилась, подтянув ноги под себя.

Джесс вспомнила любимый тост свояка.

— Здоровья и благополучия, — произнесла она.

— А что, если нам выпить за хорошее времяпрепровождение?

— За это с удовольствием.

Они чокнулись, вдохнули аромат вина, потом поднесли бокалы к губам, но пока что даже не пригубили.

— Приятно видеть вас, — сказал Адам.

Джесс смотрела на его губы, чувствуя легкий запах алкоголя, исходящий от него, и соображая, где он побывал перед тем, как пришел к ней. Ходил куда-нибудь с клиенткой, с которой она видела его сегодня во второй половине дня? Не закончилось ли их свидание очень рано, и он остался ни с чем, кроме свободного времени и бутылки вина? От каждой новой мысли Джесс раздражалась все больше. Теперь она окончательно проснулась, ей не слишком нравилась его непосредственность, а самонадеянность сердила все сильнее. Почему это он стучится к ней в дверь в одиннадцатом часу в субботний вечер и пугает ее до полусмерти? Неужели он думает, что может игнорировать ее всю неделю и потом без предупреждения приходить в любое время, когда ему заблагорассудится? Не предполагает ли он, что она охотно впустит его, выпьет с ним вина и потом с признательностью возьмет его с собой в постель? Пусть будет рад, что она не пристрелила его!

— Зачем вы пришли? — Неожиданный вопрос Джесс удивил их обоих.

Адам сделал большой глоток вина, несколько секунд смаковал его, потом проглотил.

— Почему, вы думаете, я пришел сюда?

— Откуда мне знать? Потому я и спросила.

Он выпил еще глоток вина, на этот раз залпом, как будто это была рюмка виски.

— Мне захотелось увидеть вас, — ответил он, хотя глаза его смотрели мимо нее.

— Когда вы решились на это?

Адам пошевелился на тахте, сделал еще один большой глоток, опять наполнил бокал доверху, не торопился с ответом.

— Не понимаю.

— Когда вы решили, что хотите увидеть меня? — уточнила Джесс, немного теряя терпение. — В два часа дня? В четыре? В семь? Десять?

— Джесс, что такое? Допрос?

— Почему вы вначале не позвонили мне?

— Я уже объяснил вам: невольный порыв души.

— И вы просто импульсивный человек?

— Иногда. Думаю, что это так.

— Вы женаты?

— Что?

— Женаты ли вы? — повторила Джесс, впервые совершенно ясно представляя себе ситуацию, думая, как это она не понимала этого прежде. — Очень простой вопрос, требующий простого ответа — «да» или «нет».

— Почему вы решили, что я женат?

— Отвечайте, женаты ли вы — да или нет?

— Свидетель, пожалуйста, ответьте на вопрос, — саркастически произнес Адам.

— Так женаты ли вы? — опять спросила Джесс.

— Нет, — громко произнес Адам. — Конечно, я не женат.

— Вы разведенный?

— Да, разведенный.

— Вы были женаты на Сьюзен?

— Да, на Сьюзен.

— Из Спрингфилда?

— Какое мне дело, где она живет? Хоть на Марсе. — Он залпом выпил остатки вина в своем бокале.

— Тогда почему вы не позвонили? Почему в поздний час вы оказались на моем пороге?

— Джесс, ради Бога, сейчас же всего половина одиннадцатого!

— Свои комиссионные вы уже получили, — продолжала она, все еще испытывая острую боль от обиды, нанесенной ей увиденной сегодня после обеда сценой в обувном магазине, и ее щеки запылали от стыда. Сказала ли продавщица Адаму о том, что она приходила? — Зачем вы пришли сюда?

— Уж не думаете ли вы, что я хочу продать вам еще одну пару сапожек?

— Я не знаю, что вы мне хотите продать.

Он налил себе еще вина, выпил бокал в два глотка, вылил из бутылки остатки вина в свой бокал.

— Джесс, я не женат. Честно.

Наступила продолжительная пауза. Джесс смотрела себе на колени, ее злоба испарилась, она почувствовала большее облегчение, чем готова была себе в этом признаться.

— Между нами только что произошла первая ссора? — спросил он.

— Я вас недостаточно хорошо знаю, чтобы ссориться, — отозвалась Джесс.

— Вы знаете меня в той мере, в которой это необходимо.

Он допил свое вино и теперь тупо смотрел на дно бокала, как будто только что сообразил, что он почти осушил один всю бутылку за каких-нибудь десять минут.

— Необходимо для меня или для вас?

— Я просто не умею планировать слишком далеко вперед.

Джесс засмеялась.

— Что тут смешного? — спросил он.

— Сама я все планирую заранее.

— А что дает вам это всеобщее планирование? — Он облокотился на тахту, скинул ботинки, поднял с пола ноги и запросто протянул их, положив на колени Джесс.

— Думаю, это создает у меня иллюзию упорядоченности во всем, — ответила Джесс, чувствуя на себе вес его ног. Ее тело напряглось, потом расслабилось, ощущая приятное прикосновение. Она уже давно не была рядом с мужчиной, давно не позволяла себе удовольствия мужских ласк. Может быть, он все-таки был прав в своих предположениях? Согласна ли она впустить его, выпить с ним принесенного вина, потом с признательностью взять его к себе в постель?

— И эта иллюзия порядка многое значит для вас? — поинтересовался он.

— Для меня это все.

Адам положил голову на подушку, устроился так, что почти улегся на тахте.

— Наверное, я слишком много выпил.

— Думаю, что вы в этом правы. — Наступила продолжительная пауза. — Адам, зачем вы пришли?

— Не знаю, — ответил он, закрыв глаза, с трудом, неохотно произнося слова. — Думаю, мне надо было прийти.

Не говори этого, мысленно предупредила себя Джесс.

— Может быть вам пора уходить, — сказала она вслух, борясь против желания притронуться к нему, обнять его. — Я, пожалуй, вызову вам такси. Сейчас вы не можете сами вести машину.

— Мне надо лишь вздремнуть минут десять.

— Адам, я намереваюсь вызвать для вас такси. — Джесс попыталась освободиться от его ног, но они показались ей неподъемными. — Может быть, вы немного сдвинете свои ноги…

Он послушался, подтянул к груди коленки, как это делает грудной ребенок, повернулся на бок. Она ничего этим не добилась, он просто стал еще более тяжелым.

— Прекрасно, — сказала Джесс, пощекотала ему пятки, пытаясь заставить его встать и уехать. Но на ее щекотку он совсем не прореагировал. — Адам, я не могу сидеть так всю ночь, — сказала она чуть не плача. — Это ужасно глупо! — воскликнула она. — Я не могу стать заключенной в своей собственной квартире. Я не стану всю ночь сидеть на тахте с отключившимся пьяницей, развалившимся у меня на коленях. Мне пора спать, пора отправляться в постель. Хох! — крикнула она, но Адам не пошевелился.

Джесс с новой решимостью стала поднимать ноги Адама и через некоторое время сумела все-таки приподнять их достаточно для того, чтобы самой выскользнуть из-под них. Ноги Адама шлепнулись на тахту, издав негромкий хлопок.

Несколько минут Джесс стояла над ним, смотрела, как он спит.

— Адам, вы не можете оставаться здесь, — прошептала она, потом сказала громче: — Адам, я вызову вам такси!

И что им скажу? Что у меня на тахте отключился мужчина, чтобы они прислали кого-нибудь, чтобы вынести его из квартиры, спустить по лестнице с третьего этажа, а потом отвезти домой? Но у меня нет ни малейшего представления о том, где он живет! Ах да, конечно, из-за размера оплаты придется поспорить.

Смотри на вещи прямо, Джесс, сказала она себе, Адам Стон никуда не уедет. По крайней мере сегодня.

Она рассматривала его лицо. Мирная маска сна скрыла все следы треволнений. Какие там скрывались секреты, вопрошала она, отводя от его глаз упавшую прядь волос, ее пальцы вздрогнули от прикосновения к нему. Сколько небылиц он наговорил ей?

Джесс едва слышно на цыпочках отошла от тахты, задаваясь вопросом, правильно ли она поступает, что оставляет его у себя. Не проснется ли она среди ночи и не увидит ли его над собой с пистолетом в руке? А вдруг он какой-нибудь психопат, который охотится на одиноких адвокатов — государственных обвинителей?

Она слишком устала, чтобы волноваться из-за этого.

Полагайтесь на свои инстинкты, вспомнила Джесс слова инструктора по вен-ду, когда снова заползла под одеяло в своей кровати. Доверьтесь своим инстинктам.

Но на всякий случай, если ее подведут инстинкты, она вынула из ящика ночного столика пистолет и старательно засунула его под матрац, перед тем как погрузилась в сон.

* * *

Когда она проснулась на следующее утро, то увидела, как он смотрит на нее с порога спальни.

— Вы всегда так аккуратно раскладываете свою одежду? — спросил он. — Даже по воскресеньям?

— Вы давно уже стоите здесь? — спросила она, не потрудившись ответить на его вопросы, села в кровати, подобрав вокруг себя одеяло.

— Не очень. Вероятно, всего несколько минут.

Джесс посмотрела на часы.

— Половина десятого! — ахнула она.

— Мне не следовало бы так много пить, — произнес он, виновато улыбаясь.

— Даже не верится, что я могла проспать до половины десятого!

— Видно, вы очень измотались.

— У меня столько дел!

— Все по порядку, — сказал он. — Завтрак готов.

— Вы приготовили завтрак?

Он оперся о дверной косяк.

— Это далось мне нелегко. Вы не преувеличивали, когда сказали, что ничего не готовите. Мне пришлось сбегать в магазин, купить яиц и овощей…

— Как же вы вошли обратно?

— Я взял на время ваш ключ, — просто сказал он.

— Вы залезли в мой кошелек?

— Я положил его обратно. — Он подошел к кровати, протянул руку. — Пойдемте же, я пыхтел над горячей плитой все утро.

Джесс отбросила одеяло и встала с кровати, не обращая внимания на протянутую руку, не зная, как отнестись к тому, что он залез в ее кошелек.

— Дайте мне только сполоснуть лицо и почистить зубы.

— Потом. — Он схватил ее за руку и потянул через коридор к обеденному столу. Стол был накрыт, апельсиновый сок разлит по стаканам.

— Я смотрю, что вы все нашли. — Значит, он осмотрел все кухонные полки тоже.

— У вас не так много тарелок, — засмеялся он. — Вы странная женщина, Джесс Костэр. Интересная, но странная.

— Могу то же самое сказать о вас.

Он загадочно улыбнулся.

— На самом деле я не так уж интересен.

Теперь пришла ее очередь рассмеяться. Джесс моментально расслабилась. Если он и был психопат, который собирался убить ее, то все равно, пока что она могла насладиться едой, которую он приготовил. Полагайся на свои инстинкты.

— Что у нас сегодня в меню? — спросила она, и ее желудок заурчал от одной мысли о неумело приготовленном завтраке.

— Лучший западный омлет во всей местности Де Пол, — ответил он, кладя ей на тарелку кусок омлета красивой формы, другой такой же кусок на свою тарелку, приправляя каждое блюдо петрушкой.

— Вы принесли даже петрушку! Это действительно впечатляет!

— Это входило в общий замысел. Не давайте этому остыть, — предупредил он, наливая ей чашку кофе. — Сливки? Сахар?

— Черный.

— Пейте.

— Все выглядит просто великолепно. Даже не верится, что это сделали вы сами.

— Это самое меньшее, что я был обязан сделать после своего вчерашнего поведения.

— Но вы вчера ничего плохого не сделали.

— Вот именно. Наконец-то я провел ночь с прекрасной женщиной и что же сделал? Напился до отупения и отключился, заснув на тахте.

Джесс застенчиво пригладила рукой свои спутавшиеся волосы.

— Нет, не надо этого делать, — попросил он ее и опустил ее руку опять на стол. — Вы смотритесь так очень мило.

Джесс отняла свою руку и воткнула вилку в омлет.

— Итак, как вы оцениваете? — Он подождал, пока она прожует первый кусочек.

— Невероятно! — с воодушевлением произнесла Джесс. — Действительно, лучший омлет во всей местности Де Пол.

Несколько минут они ели молча.

— Я снял покрывало с клетки с птичкой, — сказал Адам. — И принес вашу утреннюю газету, положил ее на тахту.

Джесс посмотрела на клетку, потом на тахту.

— Спасибо. — Помолчала. — Сделали ли вы еще что-нибудь, о чем мне следует знать?

Он потянулся через стол красного дерева и поцеловал ее.

— Пока нет.

Джесс не отодвинулась, когда он опять потянулся, чтобы поцеловать ее. Ее губы трепетали, сердце громко стучало. Она чувствовала себя подростком. Краснела, как невеста. Чувствовала себя настоящей идиоткой.

Неужели она действительно такая дурочка? Неужели достаточно стакана апельсинового сока, чашки кофе и западного омлета, чтобы завладеть ее сердцем и пробраться в ее постель?

А теперь он уже целовал ее в губы, ее щеки, шею, опять в губы. Обвил ее руками, прижал к себе. Сколько уже прошло времени, думала она, с тех пор, как мужчина целовал ее таким образом? С тех пор, как она сама так целовала мужчину?

— Мне не надо этого делать, — сказала она. Его поцелуи становились все более жаркими, она отвечала ему тем же. — Мне надо очень много успеть, чтобы приготовиться к завтрашнему дню.

— Вы все это успеете сделать, — успокаивал он ее, зарываясь губами в ее волосы.

— Большинство судебных процессов по делам об убийствах продолжаются от недели до десяти дней, — прошептала она, пытаясь приглушить охватившую ее страсть, — но обвиняемый заболел…

Адам закрыл ее губы своими, положил руки на ее грудь.

Она пыталась протестовать, но единственный звук, который вырвался у нее, больше походил на возглас удовольствия.

— Убийства относятся к наиболее легким делам в суде, — упрямо продолжала она говорить, чтобы отвлечь себя, соображая, что́ более странно: то, что она делает, или то, что говорит. — За исключением тех случаев, когда речь идет о смертном приговоре, как в этом случае…

Опять он заставил замолчать ее своим поцелуем. На этот раз она ничего не сказала, поддавшись невыразимо приятному ощущению его губ, слившихся с ее губами, его рук, ласкавших ее тело.

Неожиданно зажужжал зуммер входной двери в подъезде. Один раз, потом другой.

— Что это? — спросил Адам между двумя поцелуями.

— Внутренняя радиосвязь дома, — ответила Джесс, думая, кто бы это мог быть. — Кто-то стоит у парадного.

— Постоит и уйдет.

Но зуммер прожужжал опять, три раза в быстрой последовательности. Кто это такой, гадала Джесс, именно теперь, в такое время. В десять утра в воскресенье утром.

— Господи! — воскликнула Джесс, высвобождаясь из объятий Адама. — Это же мой бывший муж! Я совсем забыла о нем. Он сказал, что заглянет ко мне сегодня утром…

— Он-таки сдержал слово, — заметил Адам, в то время как зуммер опять загудел.

Джесс быстро подошла к микрофону внутренней связи и, нажав кнопку, спросила:

— Это ты, Дон?

— Твои пирожки прибыли. — Его голос заполнил помещение.

— Это любопытно, — воскликнул Адам, взял свою кружку с кофе и плюхнулся на тахту в гостиной, явно получая удовольствие от возникшей ситуации.

— О Господи! — прошептала Джесс, слыша шаги Дона по лестнице и открывая дверь до того, как он постучит. — Привет, Дон.

На нем была тяжелая зимняя куртка и темно-зеленые вельветовые брюки, в руках два пакета с пирожками.

— Ужасный холод на улице, — заметил он. — Почему так долго не открывала? Только не говори, что ты еще спала! — Он сделал два шага в комнату и замер на месте, увидев на тахте Адама. — Простите, — произнес он, на его лице отразилось смущение. Он протянул Адаму руку. — Я — Дон Шоу, старый друг.

— Адам Стон, — представился со своей стороны Адам, пожав руку Дону. — Новый друг.

Воцарилось молчание. Казалось, никто даже не дышит.

— Хочешь кофе? — предложила Джесс.

Дон посмотрел на обеденный стол.

— Похоже, вы уже покушали.

— Джесс забыла предупредить меня, что вы заглянете, — объяснил, улыбаясь, Адам. — С удовольствием собью еще один омлет.

— Спасибо, как-нибудь в другой раз.

— Давай свое пальто, — протянула руки Джесс.

Дон передал ей пакеты с пирожками.

— Нет. Думаю, побегу дальше. Я заглянул лишь для того, чтобы передать это тебе. — Он направился к двери. — Может быть, тебе стоит положить их в холодильник.

Зазвонил телефон.

— Шумное место, — прокомментировал Адам.

— Дон, пожалуйста, подожди минутку, — попросила Джесс.

Дон остановился возле двери, а Джесс пошла на кухню, чтобы ответить на телефонный звонок. Когда она через минуту вернулась из кухни, то была бледна и вся дрожала, по щекам текли слезы.

— Звонили из конторы судебно-медицинского эксперта, — тихо произнесла она. — Обнаружен труп Конни Девуоно.

— Что? Где? Когда? — вопросы слетали с губ Дона, как пули из пистолета.

— В Скоки Лагунс. Рыбаки последнего лова наткнулись на нее вчера поздно вечером и вызвали полицию. Тело отвезли на улицу Гаррисон в машине скорой помощи.

— Они уверены, что это она?

— Снимки зубов не подводят. — Джесс сдержала готовый вырваться у нее возглас. — Ее удавили куском гибкой проволоки, которая была так сильно затянута, что чуть не отсекла голову. Видно, тело хорошо сохранилось из-за холодов.

— Мне очень жаль, Джесс, — произнес Дон и обнял ее.

Джесс тихо заплакала у него на плече.

— Мне надо поехать к матери Конни. Надо сказать ей об этом.

— Это может сделать и полиция.

— Нет, — быстро возразила Джесс, заметив, что Адам на цыпочках направляется к двери. — Это должна сделать я. Господи Иисусе, Дон, что же мне ей сказать? Что же мне сказать ее мальчику?

— Джесс, ты сумеешь найти правильные слова.

Джесс промолчала, когда Адам открыл дверь и на прощанье послал ей воздушный поцелуй. Дверь за ним мягко прикрылась.

— Где живет мать Конни? — спросил Дон. Даже если он и заметил уход Адама, он ничего по этому поводу не сказал.

— На улице Миллер. У меня где-то записан точный адрес. — Джесс вытерла слезы.

— Иди прими душ и оденься. Я тебя отвезу туда.

— Нет, Дон. Ты не обязан это делать.

— Джесс, ты осталась без машины. И я не могу позволить тебе заниматься этим одной. А теперь не спорь со мной по этому поводу.

Джесс протянула руку и погладила по щеке своего бывшего мужа.

— Спасибо, — поблагодарила она его.

Глава 17

— Ты готова? — спросил он.

— Нет еще.

Джесс все еще плакала. Не могла остановиться. Даже под душем слезы не переставали течь. Она продолжала плакать, надевая джинсы и красный свитер, плакала, садясь на переднее сиденье «мерседеса» Дона, плакала, когда они подъехали к скромному домику на две семьи в районе «Маленькой Италии», где жила миссис Гамбала.

— Тебе надо успокоиться, прекратить плакать, — мягко уговаривал ее Дон. — Иначе она догадается обо всем еще до того, как ты раскроешь рот.

— Она в любом случае узнает об этом, — возразила Джесс. — Предчувствия не обманывают ее.

Входная дверь отворилась еще до того, как Джесс поднялась на верхнюю ступеньку крылечка из красного кирпича. В дверях стояла миссис Гамбала, маленькая женщина, с ног до головы одетая во все черное, из-за ее пышного бедра осторожно выглядывал внук.

— Вы нашли ее, — произнесла миссис Гамбала, признавая эту горькую истину, хотя и покачивала головой из стороны в сторону, не в силах примириться с этим.

— Да, — подтвердила ее догадку Джесс прерывистым голосом. Она не могла говорить дальше.

Стефан мельком взглянул на Джесс, потом на свою бабку и опрометью бросился по узкой лестнице наверх, в свою комнату; за ним раздался протестующий звук захлопнувшейся двери.

Они вошли в дом, и Джесс подробно все рассказала миссис Гамбала, пообещала передать ей все, что выявит расследование, заверила ее, что преступника быстро схватят и предадут суду. Она пристально смотрела на Дона, как будто хотела сказать: «Только посмей возразить мне!»

— Собираешься ли ты получить ордер на арест Рика Фергюсона? — спросил Дон, когда они возвращались в машину.

Джесс ничего не хотела сильнее этого, но знала, что, пока не станут известны подробности о том, как умерла Конни Девуоно, будет умнее попридержать язык о своих планах. Ей надо было точно знать, существовала ли какая-либо физическая связь между смертью Конни Девуоно и Риком Фергюсоном.

— Собираешься ли ты позвонить ему?

— Какой же смысл мне ему звонить, если ты не намерена арестовывать его? — спросил он с преувеличенным простодушием. — К тому же сегодня воскресенье. А по воскресеньям я не работаю.

— Спасибо, — сказала Джесс и опять заплакала.

— Как ты чувствуешь себя? — поинтересовался он.

— Плохо, — ответила она и прижала верхней губой нижнюю, чтобы они не вздрагивали.

Дон потянулся и взял ее руки в свои.

— О чем ты думаешь?

— Я думаю о том, почему миссис Гамбала закрыла всю свою мебель чехлами, — ответила Джесс, делая глубокий выдох.

Дон рассмеялся, явно удивившись ответу.

— Да, теперь такое редко встретишь, — согласился он.

— Однажды Конни рассказала мне об этом. Она сказала, что Стефан не любил ждать ее у бабушки, потому что вся мебель в ее доме покрыта пленкой и нет ни одного удобного местечка, чтобы присесть. — Джесс всхлипнула. — А теперь именно здесь он будет расти. В доме с чехлами из пленки.

— Но этот дом полон любви, Джесс, — напомнил ей Дон. — Его бабушка обожает его. Она хорошо о нем позаботится.

— Конни говорила, что ее мать слишком старая, чтобы ухаживать за ним. Что она плохо говорит по-английски.

— Ну и что, он научит ее английскому, а она его итальянскому, Джесс, — произнес Дон, еще раз пожав ее руки. — Ты же не можешь беспокоиться обо всем на свете. Не можешь принимать на себя боль других людей. Ты должна выбирать, брать не все подряд, иначе сойдешь с ума.

— Я всегда считала, что лучше знать правду, — откровенно призналась Джесс после долгой паузы. — Я всегда думала, что лучше знать истину, какой бы горькой она ни оказалась, чтобы была определенность. Но теперь я не уверена. До сегодняшнего дня по крайне мере оставалась какая-то надежда. Даже если она иллюзорная, и то это лучше, чем лишиться всякой надежды.

— Ты говоришь о своей матери, — спокойно произнес Дон.

— Все эти годы я думала, что, если бы только узнала каким-нибудь образом, что с ней случилось, я бы смогла как-то устроить свою жизнь…

— Ты уже устроила свою жизнь.

— Нет. Ничего подобного. Не устроила. — Она посмотрела из окна машины и только теперь заметила, что они катили на восток по дороге И-94.

— Джесс, ну о чем ты говоришь? Посмотри, как многого ты добилась!

— Чего я добилась, я знаю. Но я имею в виду не это, — сказала она.

— Тогда объясни мне, что же ты имеешь в виду, — мягко попросил он.

— Я хочу сказать, что восемь лет назад я застряла. И, независимо от того, что я сделала, чего я добилась, в эмоциональном плане я застряла на том дне, когда пропала моя мама.

— И ты думаешь, что если бы ты знала, что с ней случилось, что если бы кто-нибудь подошел и сказал бы тебе, что случилось, как ты сама сегодня это сделала, донеся страшное известие до сына Конни, то ты чувствовала бы себя лучше?

— Не знаю. Но по крайне мере я бы покончила со всеми этими мыслями раз и навсегда. Я бы смогла горевать. Смогла бы строить свою дальнейшую жизнь.

— Значит, ты ответила на свой собственный вопрос, — резюмировал он.

— Похоже, что так. — Она отерла слезы со своих глаз, почесала пальцами нос, стала смотреть в боковое стекло машины. — Куда мы едем?

— На Юньон Пирс.

— Юньон Пирс? — Джесс тут же припомнила небольшое селение на берегу озера примерно в семидесяти милях от Чикаго, где у Дона был небольшой домик для поездок на уик-энды. — Дон, я не могу ехать туда. Мне надо готовиться к завтрашнему судебному заседанию.

— Ты уже давно не была там, — напомнил он ей. — Я кое-что там изменил, реализовал некоторые твои предложения. Перестань, обещаю доставить тебя обратно к пяти часам утра. Ты же знаешь, что раньше не сможешь успокоиться и здраво мыслить.

— Этого я не знаю.

— Джесс, дай себе передышку, мы оба знаем, что ты готова к завтрашнему дню не меньше, чем кто-либо другой.

Они продолжали поездку молча. Джесс смотрела на открывающиеся виды, наблюдала, как за несколькими каплями начинавшегося дождя постепенно повалил снег. Здания кончились, пошли открытые поля. Они съехали с автострады на указатель Юньон Пирс и двинулись в восточном направлении к озеру Мичиган. Большой деревянный щит над сводчатыми сварными воротами из металла объявил: «РАНЧО ЭЛЬСИНОР ДУД». Через полмили возле дороги стояла другая вывеска: «ТРОПЫ ДЛЯ ЕЗДЫ НА ЛОШАДЯХ И ОБУЧЕНИЕ. ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЕДЕНИЯ ПОЛУЧИТЕ НА МЕСТЕ». Следующий знак через полмили вниз по дороге оповещал, что время года было неподходящим для игры в гольф. Джесс вспомнила, как отец подшучивал над матерью, обещая научить ее играть в гольф, когда выйдет в отставку. «РУЖЕЙНЫЙ КЛУБ ЮНЬОН ПИРСА», — объявляла еще одна деревянная вывеска, встретившаяся им по дороге на восток.

Снег пошел сильнее. Джесс выпрямилась на сиденье, ее охватила тревога.

— Что такое? — спросил Дон.

— С каких это пор здесь появился ружейный клуб? — спросила Джесс.

— Всегда здесь был, — напомнил ей Дон. — Почему ты спрашиваешь об этом? Тебе бы хотелось как-то поразвеяться? Почти уверен, что тебе следовало бы записаться в этот клуб, — продолжал он, заметив, что она не реагирует на его слова.

— Есть ли здесь отделение для стрелков из лука?

— Что?

— Отделение для стрелков из лука, — повторила Джесс, толком не зная еще направления своих мыслей.

— Не думаю. Почему вдруг интерес к отделению стрельбы из лука? — Неожиданно он воскликнул: — А, убийство из самострела?

— Терри Вейлс показал под присягой, что он не брал в руки лук и стрелы с детских лет, когда он находился в лагере на каникулах. Что, если я докажу, что это не так?

— Тогда, думаю, ты определенно добьешься приговора об убийстве первой степени.

— Могу я позвонить по твоему телефону?

— Весь смысл поездки заключается в том, чтобы ты отвлеклась, отдохнула.

— Я отдыхаю именно так. Пожалуйста.

Дон подал Джесс трубку радиотелефона, которым был оборудован автомобиль. Она быстренько набрала домашний номер Нейла Стрейхорна.

— Нейл, я хочу, чтобы вы собрали информацию о всех клубах для стрелков из лука в радиусе двухчасовой езды на машине от Чикаго, — велела она ему без всяких вводных слов.

— Это Джесс? — раздался голос Нейла из динамика, смонтированного в салоне машины.

— Я хочу знать, является ли Терри Вейлс членом какого-либо из этих клубов, если он подходил к ним на расстояние полета стрелы за последние тридцать лет. Возможно, тут будет полезен сыщик Мэнсфилд. Не думаю, чтобы таких клубов было много. Передайте ему, что нам нужна эта информация завтра утром. Позже я позвоню вам. — Она прервала связь до того, как он мог возразить или задать вопросы.

— Ты требовательная подгоняла, — заметил Дон, поворачивая машину налево, на дорогу Смит.

— У меня был хороший учитель, — напомнила она ему, ухватившись за ручку дверцы, когда машина стала подпрыгивать на немощеной ухабистой однополосной дороге.

Вдоль уединенной дороги протянулись летние домики. Хотя домики вдоль обрыва за последнее десятилетие выросли в цене примерно в четыре раза, их владельцы, видимо, считали, что выравнивать ухабы на дороге не так уж важно. Джесс крепко вцепилась в ручку дверцы, когда машина запрыгала к сосновому коттеджу Дона; смотреть в лобовое стекло становилось почти невозможно от тряски.

— Все выглядит ужасно уныло, — заметила Джесс, глядя, как их со всех сторон окружили снежные завихрения.

— Я разожгу камин, открою бутылочку вина, сразу станет веселее.

Снег повалил по-настоящему.

— Я догоню тебя у дверей, — сказал Дон. Джесс выскочила из машины и побежала к дому.

* * *

— Я уже забыла, как здесь замечательно. — Джесс стояла у большого окна, занимавшего всю заднюю стену коттеджа, и смотрела на падающий снег, который укрывал теперь небольшой садик; она сама его тут посадила много лет назад. Обрыв начинался тут же рядом; на крутом склоне были вырублены ступеньки, которые спускались к самому озеру. По границе участка Дона выросли большие елки, отделяя его с каждой стороны от соседей, гарантируя уединение. В большом кирпичном камине полыхал огонь. Дон сел на белый пушистый ковер, лежавший между камином и одним из двух диванов, и на скатерти перед собой разложил провизию, подготовленную для пикника.

— Мы скучаем о тебе, — тихо сказал Дон. — Садик и я. Ты помнишь, когда ты посадила эти кустики?

— Конечно, помню. Сразу после того, как мы поженились. Мы спорили, какие кусты быстрее вырастут, какие будут красивее.

— Мы не спорили.

— Хорошо. Мы обсуждали это.

— И потом мы уступили друг другу.

— Мы сделали по-твоему, — возразила Джесс и засмеялась. — Это ты хорошо придумал — приехать сюда. Спасибо за эту мысль. — Она прошла по белому пушистому ковру, опустилась на него, опершись о коричневый с бледными полосками диван.

— Мы здесь провели немало приятных минут. — В его голосе прозвучала грусть о минувшем.

— Это верно, — согласилась она. — Больше всего мне нравилось здесь в мае, когда начинали набухать почки, пробуждалась природа, и я знала, что впереди меня ждет целое лето. А как только подходил июнь, я начинала уже волноваться о том, что лето скоро пройдет, а там уже и зима не за горами.

— А мне больше нравилась зима, потому что я знал, что как бы ни становилось холодно на улице, я могу прийти в этот домик, развести огонь в камине, покушать, согреться, испытать минуты счастья. Разве что-нибудь еще нужно, если ты согрет и счастлив?

— Кажется так просто.

— И не стоит усложнять вещи.

— Часто ли ты привозишь сюда Триш? — спросила она.

— Не часто.

— Почему же?

— Не знаю.

— Ты любишь ее? — спросила Джесс.

— Не уверен, — отозвался Дон. — А ты?

— Мне она определенно не нравится.

Дон улыбнулся.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Сегодня утром ты здорово удивила меня.

— Но на самом деле было не так, как могло показаться, — быстро пояснила Джесс.

— А как могло показаться?

— Думаю, могло показаться, что мы провели ночь вместе.

— А разве нет?

— Ну, с формальной точки зрения можно считать, что провели. Адам вчера перебрал слегка и отключился, заснул на моей тахте.

— Очаровательно.

— Он действительно очень славный человек.

— Не сомневаюсь, иначе ты им не заинтересовалась бы.

— Я не уверена в этом. В том, что заинтересовалась. — Джесс подумала, не слишком ли много она отрицает.

— Давно ты познакомилась с ним?

— Недавно. Может быть, с месяц, — ответила она. И подумала что, может быть, и меньше.

— Но очевидно, он чувствует себя достаточно непринужденно, чтобы отключиться на твоей тахте. И тебя, видимо, не коробит от этого.

— А что же мне было делать?

— На этот вопрос я не смогу ответить.

— Не смогла ни на что решиться и я, — призналась Джесс.

— Чем он занимается?

Джесс почувствовала нотку напряженности в голосе Дона, хотя он и старался говорить непринужденно. И это тронуло ее.

— Торговый работник.

— Торговый работник? — Он не старался скрыть своего удивления. — Что же он продает?

— Обувь. — Джесс откашлялась. — Не заносись, Дон, — быстро добавила она. — Ничего нет плохого в том, чтобы продавать обувь. Ты же знаешь, что отец тоже начинал торговым работником.

— Адам Стон не так молод для человека, начинающего свой трудовой путь, — заметил Дон.

— Ему нравится его работа.

— Так нравится, что он напивается до отупения и отключается?

— Я не уверена, что одно имеет какое-то отношение к другому.

— Тогда почему же это случилось, с твоей точки зрения?

— Возражение. Вопрос наводит на мысль о выводе.

— Возражение не принимается. Свидетель должен ответить на этот вопрос.

— Я не полюбила его, — заявила Джесс.

— Свидетель может сесть на свое место, — сказал Дон, и Джесс наклонила голову в знак признательности.

— Итак, как обстоят дела нынче в престижной юридической фирме «Роджерс, Дональдсон, Бейкер и Шоу»? — спросила она, вспомнив, как он помахал ей на прощанье с порога квартиры в то утро.

— Все в полном порядке.

— Не слышу особого энтузиазма.

— Обстановка изменилась.

— Правда? В каком смысле?

— Ну, когда я впервые поднялся на палубу этой фирмы, там было всего десять человек, — объяснил он. — А теперь больше двухсот. Очень большая разница хотя бы в этом.

— Но ты же хотел, чтобы фирма росла, становилась крупнейшей и лучшей, — напомнила она ему.

— Лучшей — да. Но не обязательно крупнейшей.

— Стало быть, «больше» не обязательно означает «лучше»?

— Совершенно правильно. Разве Мастерс и Джонсон[1] ничему не научили тебя?

Она засмеялась.

— Известно ли тебе, что они разошлись?

— Мастерc и Джонсон?

— Потрясающе, правда? — Джесс удивлялась тому, как это они вышли в разговоре на тему секса, смотрела в окно на густо валивший снег. — Но если не считать размеров, чем еще ты недоволен в своей фирме?

— Все стало гораздо более стяжательским, чем было раньше, что, я думаю, вполне естественно в наше время, — продолжал Дон. — Никто ни о чем особенно не беспокоится, лишь бы обтяпать свои делишки. Думаю, что за последние годы характер фирмы изменился. Не к лучшему.

Джесс улыбнулась. Говорил он о том, что фирма больше не отражала характер его собственной сильной личности, так, как это было в начале его работы в ней, когда он был одним из десяти, а не из двухсот.

— А как можно повлиять на все это?

Дон склонил голову, как он делал обычно, когда что-нибудь серьезно обдумывал.

— Не думаю, что тут можно как-то повлиять. Фирма слишком велика. Ее уже нельзя изменить на данной стадии. Единственное, что можно сделать, это уйти оттуда.

— И ты готов так поступить?

— Я подумываю об этом.

— А что будешь делать?

— Начну все сначала, — сказал он с приливом душевной теплоты от этой мысли. — Возьму с собой нескольких наиболее умелых ребят, найму еще кое-кого. Открою небольшую фирму в микрорайоне, где живут родственники и знакомые. Ты знаешь такие места из кирпичных зданий, стены которых украшены вьющимися растениями. Пару секретарш, пару совмещенных ванных с туалетом, небольшую кухоньку в глубине. Как, хочешь присоединиться?

— Что?

— Может быть, я высказал заманчивую идею. Как она тебе нравится, Джесс? Как, с твоей точки зрения, звучит такое сочетание, как Шоу и Костэр?

Джесс рассмеялась, но только потому, что не знала, как еще отреагировать на это.

— Подумай об этом, — сказал Дон и подошел к окну. — Похоже, что нам сегодня не выбраться отсюда после обеда.

— Что? — Джесс вскочила и подошла к нему.

— Снегопад не унимается. Похоже, что пурга разыграется еще сильнее. Ветер усиливается. Я бы не хотел, чтобы в дороге нас захватила метель.

— Но мне же надо вернуться домой!

— Я отвезу тебя домой. Но не сегодня после обеда. Может быть, нам придется подождать до ужина. — Он прошел в другую, большую половину соснового коттеджа, служившую кухней, и открыл морозильник. — Я заморозил тут пару отбивных. Мы их сейчас поджарим, откроем еще бутылочку вина, позвоним в дорожную патрульную службу, узнаем, какая обстановка на дорогах. Джесс, не волнуйся, — сказал он ей. — В самом худшем случае, если мы не сможем выбраться сегодня отсюда, я обещаю, что доставлю тебя в город к началу заседания суда. Даже если мне придется везти тебя на лыжах. Идет? Можешь ты успокоиться?

— Только частично, — ответила она.

— Вот это молодчина, моя девочка, — воскликнул Дон.

* * *

Остальную часть дня Джесс провела за телефонными разговорами. Медицинский эксперт пока что не мог сообщить ничего нового. Вскрытие Конни Девуоно еще не закончили, а выводы исследований станут известны не раньше, чем через несколько дней.

Нейл Стрейхорн связался с Барбарой Коэн и сыщиком Мэнсфилдом. Им удалось выявить названия двух клубов для стрелков из лука в окрестностях Чикаго и еще четырех таких клубов в радиусе ста миль от города. Полиция уже занялась тем, чтобы провести соответствующие расспросы. К счастью, все клубы в воскресенье оказались открытыми, правда, два из них закрылись несколько раньше из-за снегопада и туда не удалось дозвониться. Согласно указаниям, сведения будут переданы завтра утром в полицию. Нейл позвонит ей, как только поступят какие-нибудь данные.

Джесс мысленно восстановила в памяти вопросы, которые она задаст Терри Вейлсу. Дон был прав, признала она, наблюдая, как он возился с приготовлением ужина на кухне. Она как никогда хорошо была готова к судебному процессу. Ей не нужны были заранее исписанные бумажки. Она знала на память вопросы и возможные ответы, которые могут последовать. Единственное, что от нее теперь требовалось, — это вовремя попасть на заседание суда.

— По радио только что сообщили, что снегопад закончится в полночь, — сказал Дон, вручая ей бокал красного вина, прежде чем она начала протестовать. — Предлагаю заночевать здесь, хорошенько выспаться, а в шесть утра отчалить. В городе мы будем не позже половины восьмого, и у тебя останется достаточно времени, чтобы подготовиться к рассмотрению дела.

— Дон, это невозможно!

— Джесс, вряд ли у нас есть выбор.

— Но что будет, если снегопад не прекратится к полуночи? Что случится, если утром мы не сможем выехать?

— Тогда Нейл попросит о переносе заседания, — просто ответил Дон. — Джесс, ты не виновата, что выдалась такая погода.

— А если мы уедем прямо сейчас?

— Тогда, возможно, мы проведем ночь в сугробе. Но я готов рискнуть, если ты этого хочешь.

Джесс смотрела в окно на разыгравшуюся пургу. Она должна была признать, что ехать куда бы то ни было в такую погоду было настоящим безумием.

— Скоро ли мы будем ужинать? — спросила она.

* * *

— Звонил сыщик Мэнсфилд, — сказала Джесс, отодвинув от себя по белому пушистому ковру телефонный аппарат, рассеяно наблюдая, как пляшет огонь в камине, языки которого напоминали гремучих змей, готовых в любой момент ужалить. — Ни в одном из клубов любителей лука и стрел, с которыми они связались, они не напали на след Терри Вейлса.

— Показывали ли они его фотографию?

Джесс кивнула.

— Никто такого не видел.

— Но остаются еще два места, не так ли?

— Два. Но до утра мы не сможем с ними связаться.

— Тогда единственное, что нам остается, это хорошенько выспаться. — Дон сидел рядом с Джесс на полу. Он взял телефонный провод, накрутил его на палец, подтянул к себе аппарат и опять поставил его на маленький столик между двумя диванами.

Джесс наблюдала за движением его рук, зачарованная медленными, круговыми движениями. Когда она заговорила, то произносила слова медленно, как будто она находилась в глубоком трансе.

— Говорила ли я тебе о том, что, по словам следователя по делам об убийстве, горло Конни было так сильно затянуто проволокой, что чуть не отвалилась голова?

— Джесс, попытайся не думать сейчас об этом, — сказал Дон, заключая ее в объятия. — Перестань, у тебя хороший ужин, прекрасное вино, и сейчас не время…

— Это моя вина, — сказала она ему, представляя себе, как проволока перерезала горло Конни.

— Твоя вина? Джесс, о чем ты говоришь?

— Если бы я не уговорила Конни, что ей надо давать показания, то она осталась бы жива.

— Джесс, это нелепо! Откуда ты это знаешь? Ты не можешь винить себя.

— Наверное, это было ужасно, — продолжала Джесс, вся содрогнувшись и оказавшись в еще более крепких объятиях Дона, — чувствовать, как проволока режет твое горло и к тебе пришла смерть.

— Господи, Джесс!

Глаза Джесс наполнились слезами, и они потекли по щекам. Дон тут же начал стирать слезы, сначала пальцами, потом губами.

— Все в порядке, детка, — тихо приговаривал он. — Все будет в порядке. Вот посмотришь, все будет в полном порядке.

Его губы были нежными, успокаивающими, скользя по щекам к краешкам ее рта, своими губами он нежно накрыл ее губы.

Джесс зажмурилась, вспомнив, как Адам потянулся над обеденным столом и поцеловал ее, почувствовала, что она отвечает на поцелуй Дона и, сознавая, что поступает неправильно, была уже не способна остановиться.

Как давно этого не было, думала она, мысленно представляя себе, что она обнимает Адама, хотя под ее красным свитером были руки Дона, которые расстегивали молнию на ее джинсах. Ей представлялось, что ее ласкает Адам, хотя рядом находился Дон, что нежные губы и пальцы Адама вызвали у нее разрядку еще даже до того, как Дон совокупился с ней.

— Люблю тебя, Джесс, — донесся до нее голос Адама, но когда она раскрыла глаза, она увидела Дона.

Глава 18

Сон начался с того же, с чего начинался всегда. В приемной доктора. Доктор подает ей телефонную трубку, говорит, что звонит ее мать.

— Я снимаюсь в главной роли в кинофильме, — говорит ей мать. — Хочу, чтобы ты приехала и посмотрела мою игру. Билеты для тебя будут оставлены в кассе.

— Я приеду, — обещает Джесс. Через несколько секунд она оказывается в кинотеатре и спрашивает билеты у жующей жевательную резинку кассирши.

— Вам никто билетов не оставлял, — говорит ей девушка. — Билетов не осталось, все проданы.

— Вы ищите билетик? — спрашивает ее миссис Гамбала и подает ей один билет. — Сама я не могу пойти в кино. Моя дочь проглотила черепашку и умерла, поэтому у меня оказался лишний билет.

В зрительном зале свет уже погасили, начинался сеанс. Джесс нашла незанятое место возле прохода, стала ждать.

— Я обнаружила опухоль в груди, — говорила мать с экрана. Но чья-то спина почти закрыла от Джесс изображение на экране. Как отчаянно она ни старалась увидеть картинку, как ни пыталась заглянуть за эту спину, ничего не получалось.

— Я сама виновата, — прошептала она судье Харрису, который сидел рядом с ней. — Если бы я пошла к доктору в тот день вместе с ней, как я обещала, она бы не пропала.

В следующее мгновение она уже оказалась на улице, готовая подняться по ступенькам резного дома, когда на углу улицы остановилась белая машина, из нее вышел мужчина и направился прямо к ней, его лицо оставалось в тени, руки вытянуты в стороны. Она взбежала по лестнице, чувствуя, что он следует за ней по пятам, стала лихорадочно нащупывать пальцами замок. Но замок оказался сломанным. Она изо всех сил потянула за сетчатую дверь, почувствовала, что пальцы соскальзывают с дверной ручки, знала, что смерть находится совсем рядом.

Джесс вздрогнула и села на пол, обливаясь холодным потом, прерывисто и с трудом дыша.

Она не сразу сообразила, где находится.

— О Господи! — простонала она, увидев рядом с собой на белом пушистом ковре Дона, который мирно спал; в камине за предохранительной сеткой догорали угольки, жалкие остатки жаркого пламени. — О Господи! — снова прошептала она, скидывая с себя одеяло, которым он, видимо, прикрыл ее. Она собрала свою одежду, валявшуюся рядом. Как она могла позволить случиться тому, что произошло между ней и Доном?

«Люблю тебя», — все еще звучали в ее ушах его слова.

Я тоже тебя люблю, хотелось ей теперь сказать ему, но она не могла этого сделать, потому что она его не любила, не любила так, как он любит ее. Она использовала его, использовала его чувства к себе, его глубокую привязанность к ней, использовала его любовь, которую он питал к ней и которая не проходила. Ради чего? Ради того, чтобы она на несколько минут почувствовала себя лучше? Не так одиноко? Не так испуганно? Затем, чтобы опять причинить ему боль? Снова разочаровать его? Точно так же, как она разочаровывает и причиняет боль всем другим людям, которые любят ее.

Дрожащими руками она натянула на себя штанишки и бюстгальтер. Ее начало трясти, она дышала все еще с большим трудом, как будто ее обвил гигантский удав и теперь постепенно душит в своих кольцах. Джесс, шатаясь, поднялась на ноги, натянула через голову свитер, отчаянно стараясь согреться.

Упав на диван, стоявший позади нее, она подтянула коленки к груди и обхватила свои ноги, все ее тело постепенно начало неметь.

— Нет! — негромко вскрикнула она, не желая будить Дона, эгоистично думая о том, чтобы он проснулся сам, обнял бы ее, отогнал от нее кошмары.

Глубоко дыши, говорила она себе, а невидимый удав усиливал свою гибельную хватку, распространив свои кольца от кончика пальцев до шеи, совершенно прерывая ей доступ воздуха. Она мысленно увидела холодные глаза змеи, увидела ее раскрытую вожделенную пасть, почувствовала, как окончательно сдавливается ее грудная клетка.

— Нет, — задыхаясь, вымолвила она, стараясь побороть подступившую тошноту, борясь с воображаемым мучителем. — Нет!

Вдруг она увидела лицо Адама, услышала его голос. «Не сопротивляйтесь, — говорит он ей. — В следующий раз, когда у вас начнется такой приступ, не боритесь с ним. Отдайтесь полностью во власть этого приступа».

Что он хотел этим сказать?

— Что, собственно, может произойти плохого? — спросил он тогда.

— Меня вырвет, — ответила она ему.

— Ну и что такого, что вырвет?

«Я этого боюсь», — подумала она теперь.

Думаю, что вы боитесь смерти, — припомнила она его слова.

«Помогите мне. Пожалуйста, помогите мне»!

Отдайтесь течению приступа, — говорил он. — Не боритесь с ним, покоритесь ему.

Тот же совет, сообразила Джесс, который давал инструктор по самообороне.

Когда на вас кто-то нападает, не сопротивляйтесь, сближайтесь с ним вплотную.

Наносите удар, когда сблизитесь.

— Поддайтесь течению приступа, — повторяла она вновь и вновь. — Поддайтесь течению приступа. Не сопротивляйтесь. Поддайтесь течению приступа.

Что может произойти плохого?

Ну и что такого, если и вырвет?

Ну и умрете.

Она чуть не рассмеялась.

Джесс перестала сопротивляться. Позволила паническому чувству охватить все свое существо. Она зажмурилась от головокружения, появившегося у нее, от которого она могла повалиться на пол. Ее затошнило, она почувствовала состояние бреда, не сомневалась, что в любой момент может потерять сознание.

Но она не потеряла сознание.

Она не умерла.

Ее даже не вытошнило. Она поняла это с возрастающим удивлением, чувствуя, как сдавленность в груди проходит, как гигантская воображаемая змея постепенно теряет к ней интерес и уползает прочь. Через несколько минут онемение прошло, дыхание стало ровным. Все опять в порядке. Она не умерла. С ней вообще ничего не произошло.

Она не стала бороться с чувством паники, отдалась нахлынувшему беспокойству, и ничего вредного с ней не произошло. Ее не вырвало, не парализовало. Она не погибла.

Она победила.

Джесс несколько минут просидела на полосатом диване без всякого движения, наслаждаясь своей победой.

— Все прошло, — шептала она, сразу почувствовав радость и уверенность в себе. Ей захотелось разбудить Дона, поделиться с ним новостью.

Но она понимала, что делиться новостью ей хочется не с Доном.

Оттолкнувшись от дивана, Джесс встала, поискала под одеялом носки. Нашла их, надела, потом быстренько натянула джинсы. Подошла к окну, стала смотреть в темноту за обрывом.

— Джесс? — спросил спросонья Дон.

— Снегопад прекратился, — сообщила она ему.

— Ты уже оделась. — Он облокотился на локоть и потянулся над ковром за своими часами.

— Я замерзла.

— Я мог бы согреть тебя.

— Знаю, — отозвалась она, явно грустная нотка вкралась в ее голос. — Дон…

— Можешь ничего не говорить, Джесс. — Он надел часы на кисть руки и защелкнул замок цепочки. — Знаю, что ты не испытываешь ко мне тех же чувств, что я питаю к тебе. — Он попытался улыбнуться, и это ему почти удалось. — Если хочешь, то можно сделать вид, что вчера вечером между нами ничего не было.

— Абсолютно не собиралась причинить тебе боль.

— Ты ее и не причинила. Честно. Джесс, я уже большой парень. Я смогу правильно отнестись к тому, что произошло вчера, если ты способна сделать это. — Он помолчал. Посмотрел на часы. — Всего четыре часа утра. — Почему бы тебе не попытаться поспать еще несколько часов?

— Я не смогу заснуть.

Он кивнул.

— Хочешь я приготовлю тебе чашку кофе?

— А ты не хочешь, чтобы я сварила тебе черный кофе у себя в квартире?

— Ты хотела бы выехать прямо сейчас?

— Ты не очень будешь возражать?

— Это для тебя важно?

Она встала на колени на ковре возле своего бывшего мужа и нежно погладила его по щеке, ощутив кончиками пальцев отросшую за ночь щетину.

— Я действительно люблю тебя, — сказала она.

— Знаю, — отозвался он, беря ее руку в свою. — Я просто ждал, когда ты разберешься в своих чувствах.

* * *

В город они вернулись только в семь часов утра. Возвращение домой на машине проходило медленно, в опасных дорожных условиях. Пару раз они скользили по прикрытому снегом льду и чуть не влетели в кювет. Но Дон не растерялся. Он просто покрепче сжал в руках руль и решительно продолжал ехать вперед. Джесс часто казалось, что они скорее дошли бы до Чикаго пешком.

Она бросилась к телефону сразу же, как только вошла в свою квартиру.

— Есть что-либо новое? — спросила она Нейла, не поздоровавшись.

— Джесс, сейчас семь часов утра, — напомнил он ей. — Клубы открываются только в десять.

Джесс положила трубку на аппарат и смотрела, как Дон убирает остатки завтрака, который вчера приготовил ей Адам. Неужели это было только вчера, думала Джесс. Ей казалось, что это было очень давно. — Ты можешь не делать этого, — сказала Джесс, забирая из рук Дона тарелку, которую он мыл, и ставя ее на кухонную стойку.

— Нет, я это должен сделать. Здесь не осталось ни одной чистой тарелки. — Он взял тарелку со стойки и продолжал мыть ее под краном.

— Кофе уже готов, — сказала Джесс, поболтав кофейник. — Могу бросить пару кусков съестного в микроволновую духовку.

Дон взял кофейник из рук Джесс и вылил темно-коричневую жидкость в раковину.

— Опять ты и твоя микроволновка, — сказал он. — А теперь брысь отсюда. Я сам приготовлю кофе, а ты примешь в это время душ.

Джесс прошла в гостиную.

— Алло, Фред, — сказала она, уткнувшись носом в клетку. — Как ты поживаешь, приятель? Извиняюсь, что вчера не приехала домой и не накрыла тебя. Ты скучал без меня?

Птичка прыгала с жердочки на жердочку, не обращая внимания на ее заботы.

— Почему бы тебе не завести собаку или кошку? — крикнул Дон из кухни. — Этой пташке все равно, дома ты или нет.

— Мне нравится Фред. С ним меньше хлопот, — ответила она, думая о черных виниловых сапожках, которые она купила у Адама. Явно стоящее приобретение, подумала она теперь, увидев их у входной двери. Снег на них таял и стекал капельками воды на деревянный пол. Никаких колец от соли. Никаких пятен. Удовольствие гарантируем либо вернем ваши деньги.

Она подумала об Адаме, соображая, что он может сейчас делать, куда он отправился, когда ушел из ее квартиры. Как он отнесся к событиям того суматошного утра. Что бы он сказал, если бы узнал о том, что было у нее вчера.

Идя в спальню, Джесс тряхнула головой, пытаясь отделаться от неприятных мыслей. Она начала день с того, что чуть не отдалась одному мужчине, а закончила тем, что переспала с другим. Один был почти незнакомцем, мужчиной, о котором она в сущности ничего не знала. Другой — ее бывший муж, известный ей вдоль и поперек. Он и сейчас здесь, всегда находился рядом, когда она в нем нуждалась. Другой мог заглянуть к ней, когда ему вздумается.

Может быть, именно это показалось ей таким привлекательным в Адаме Стоне, размышляла она. Тот факт, что она точно не знала, когда она увидит его опять, если увидит вообще?

Спальня была в таком же виде, в котором она ее оставила, кровать не убрана. Джесс ненавидела неубранные кровати, так же как она не любила незавершенные дела. Она быстренько стала застилать кровать, взбивать подушки, подтягивать и затыкать уголки. Потом пошла в ванную и пустила душ, стянула с себя свитер и джинсы, аккуратно положила их в стенной шкаф, выбрала серый костюм и розовую блузку для своего сегодняшнего посещения зала суда, аккуратно повесила их на спинку белого плетеного стула.

Она вынула из ящика пару колготок темного цвета, а также чистые розовые кружевные трусики и бюстгальтер, аккуратно положив их поверх костюма, и уже хотела снять с себя нижнее белье, когда заметила дырку в середине штанишек. «Интересно, как это могло случиться?» — задала она себе вопрос, рассматривая неровный разрыв между швами в паху ее трусиков. Она бросила их в корзинку для мусора, вынула другую пару из верхнего ящика, бегло осмотрела, взгляд остановился на ровном разрыве трусиков опять в паху. «Бог мой, что здесь происходит?!» С нарастающим паническим чувством Джесс осмотрела все свое нижнее белье и обнаружила, что все ее трусики были порваны в одном и том же месте и одним и тем же образом. «Бог мой! О, Господи!»

— Джесс? — крикнул Дон из комнаты. — Что ты там такое бормочешь?

— Дон! — закричала она, не в силах что-либо объяснить. — Дон! Дон!

Он мгновенно прибежал к ней.

— Что такое? Что случилось?

Она молча протянула ему свое порванное нижнее белье.

— Не понимаю.

— Они порваны! Они порваны! — Трясущимися пальцами она растянула нежный материал трусиков.

В его взгляде отразилось такое же смущение, какое испытывала и сама Джесс.

— Твои трусики порваны?..

— Порваны все мои трусики, — наконец к ней вернулся голос. — Абсолютно все без исключения. Посмотри, похоже, что их проткнули ножом.

— Джесс, не сходи с ума. Вероятно, они порвались в стиральной машине.

— Я стираю их вручную, — бросила Джесс, потеряв терпение. — Ко мне проник Рик Фергюсон, Дон. Это сделал Рик Фергюсон. Он побывал здесь, копался в моих вещах.

Теперь Дон тоже потерял терпение.

— Джесс, я могу понять, что ты расстроена, но не кажется ли тебе, что ты делаешь слишком поспешные выводы и предположения?

— Кто же другой мог это сделать, Дон? Разве может тут быть кто-то другой? Несомненно, это Рик Фергюсон. Кто еще может пробраться ко мне в квартиру с такой легкостью, как будто располагает ключом? — Неожиданно она замолчала.

— Что ты говоришь? — спросила он.

Адам брал из ее сумочки ключ, подумала она. Взял временно, когда ходил в продовольственный магазин, а она в это время спала. Не сделал ли он себе дубликат? Не он ли воспользовался им, чтобы опять войти в квартиру, когда она уехала?

— Это не может быть кто-либо другой, только Рик Фергюсон, — продолжила Джесс, сразу же отбросив в сторону неприятные мысли. — Он проникал в квартиру Конни без всяких затруднений. А теперь он побывал и в моей.

— Нам неизвестно, кто вламывался в квартиру Конни, — напомнил он ей.

— Почему ты продолжаешь защищать его? — спросила Джесс.

— Я его не защищаю. Я просто хочу, чтобы ты была благоразумна.

— Он же ведь работал в слесарной мастерской!

— Временная работа летом, когда был подростком, и только.

— Это объясняет, как ему удается проникать в квартиры, не оставляя следов взлома.

— Ничего это не объясняет, Джесс, — настаивал на своем Дон. — Каждый может забраться в эту квартиру без особого труда.

— Что это ты говоришь такое?

Он подвел ее к входной двери.

— Посмотри на этот замок. Его все равно что нет. Я могу его открыть своей кредитной карточкой. Почему у тебя нет задвижки со стопором, ради Христа? Или цепочки?

Не спрашивал ли ее Адам почти о том же самом? «Почему у вас нет глазка? Или цепочки?» — спросил он ее, когда она открыла ему дверь и стояла перед ним с пистолетом в руке.

«Мой пистолет!» — вспомнила Джесс и бросилась в спальню, чуть не сбив с ног Дона. Кто бы не забрался в ее квартиру и порвал нижнее белье, он, наверное, украл и пистолет.

— Джесс, объясни ты, ради всех святых, что с тобой происходит? — бросил ей вслед Дон.

Чертов пистолет, думала она, сбрасывая с кровати покрывало и простыни, которые она только что аккуратно застелила. Неужели он унес ее пистолет?

Но пистолет лежал там, где она его положила. Она вынула его из-под матраца с глубоким вздохом облегчения.

— Господи Иисусе, Джесс! Он заряжен?

Она кивнула.

— Ты спишь и держишь под матрацем заряженный пистолет? Ты хочешь сама себя застрелить? Что, если ты повернешься во сне как-нибудь не так, и эта штука выпалит? Ты что, спятила?

— Пожалуйста, не кричи на меня, Дон. Это бесполезно.

— Какого лешего ты спишь с заряженным пистолетом под матрацем?

— Обычно он лежит у меня в ящичке. — Она показала кивком головы на ночной столик.

— Почему?

— Как почему? Начнем с того, что ты ведь сам мне дал эту проклятую штуковину. Ты же сам настаивал, чтобы я держала ее у себя.

— А ты утверждала, что никогда не воспользуешься ею. Убери эту дьявольскую штуку, пока ты кого-нибудь не пристрелила.

Джесс осторожно положила пистолет в верхний ящик ночного столика.

— Мне угрожали, — напомнила она ему, задвигая ящик. — Мою машину загадили и покорежили. Я получаю странные письма по почте…

— Письма? Какого рода письма?

— Ну, во всяком случае одно письмо, — уточнила она. — Пропитанное мочой, с кусочками волос от полового органа.

— Господи, Джесс! Когда это случилось? Обращалась ли ты в полицию?

— Конечно, я позвонила туда. Но они ничего не могут сделать. Нет возможности определить, кто послал это письмо. Так же как нет возможности определить, кто порезал мои трусики, или кто побывал в моей квартире. Так же как они не могут доказать, кто вломился в квартиру Конни, или кто искалечил и умертвил черепашку ее сына.

— Джесс, нам неизвестно, существует ли какая-нибудь связь между проникновениями в квартиру Конни и в твою квартиру. Нам даже неизвестно, было ли такое проникновение в эту квартиру, — заметил он.

— Что означают твои слова? — гнев переполнял Джесс, мешая ей говорить.

— Кто все-таки такой этот Адам Стон, Джесс?

— Что? — Неужели он смог прочитать ее мысли, догадаться о самых сокровенных вещах? «Не делись со мной секретами — я не стану тебе лгать», — подумала она.

— Адам Стон, — повторил Дон. — Мужчина, который отключился на твоей тахте в субботу вечером. Мужчина, который готовил тебе завтрак в воскресенье утром. Мужчина, который без труда мог покопаться во всех твоих вещах, пока ты спала, может быть, даже слегка позабавиться с помощью твоего кухонного ножа.

— Смехотворное предположение, — запротестовала Джесс, стараясь не думать о том, что он залез в ее сумочку, взял на время ключ от квартиры.

— Он в данном случае неизвестная величина, Джесс. Кто такой этот человек?

— Я уже объяснила. Парень, с которым я познакомилась, продавец.

— Продавец обуви. Да, мне это известно. Кто вас познакомил?

— Никто, — призналась Джесс. — Я познакомилась с ним в обувном магазине.

— Ты встретилась с ним в магазине? Ты хочешь сказать, что подцепила его, когда пошла покупать себе обувь?

— Нормальная вещь, Дон. Я ничего не сделала плохого.

— Плохого тут, может быть, ничего и нет. Но это явно глупо.

— Я не маленький ребенок, Дон.

— Тогда не веди себя, как несмышленыш.

— Спасибо. Только этого мне и не хватало сегодня с утра. Лекции своего бывшего мужа о свиданиях.

— Я отнюдь не собираюсь читать тебе нотации, будь я проклят! Я пытаюсь защитить тебя!

— В твои обязанности это не входит! — напомнила она ему. — В твои обязанности входит защита таких людей, как Рик Фергюсон. Ты не забыл об этом?

Дон плюхнулся на кровать.

— Это пустой разговор.

— Согласна. — Джесс тоже присела на кровать рядом с ним; на полу валялось несколько пар дамских трусиков. — Здесь что-то очень жарко, — произнесла она, хотя все еще оставалась в нижнем белье. — Господи Иисусе, душ!

Она ринулась в ванную, откуда вырывался пар, дотянулась до крана с горячей водой и завернула его. Она вернулась в спальню, вся вспотев, с волос на глаза стекала вода, плечи бессильно опустились.

— Как же я могу появиться в суде в таком состоянии? — спросила она, чуть не плача.

— Еще нет и половины восьмого, — мягко подсказал ей Дон. — Поэтому у тебя еще масса времени. Но все надо делать по порядку. Во-первых, нам следует позвонить в полицию.

— Дон, сейчас у меня нет времени связываться с полицией.

— О случившемся ты можешь сообщить им по телефону. Если они сочтут это нужным, приедут позже и попробуют снять отпечатки пальцев.

— Ничего это не даст.

— Я тоже сомневаюсь, что они что-нибудь найдут здесь. Но в любом случае ты должна сообщить об этом, тебе это известно. Это должно быть зафиксировано. Включая твои подозрения относительно Рика Фергюсона.

— С которыми сам ты несогласен.

— С которыми я согласен.

— Что ты говоришь?

— Конечно, я разделяю твои подозрения. Я не круглый идиот, даже когда речь идет о тебе. Но подозрения — это одно, а предположения — другое. — Он акцентировал свои слова кивком головы. — Второе, что я рекомендую тебе сделать, — это принять душ и одеться. Забудь пока о нижнем белье. Я позвоню своей секретарше и попрошу ее забросить тебе что-нибудь до того, как ты отправишься в суд.

— Не надо этого делать.

— Как только ты оденешься, я хочу, чтобы ты собрала чемодан. Ты переедешь в мою квартиру и поживешь там, пока не прояснится эта загадочная ситуация.

— Дон, я не могу переехать в твою квартиру.

— Почему бы и нет?

— Потому что мой дом здесь. Потому что все мои вещи находятся здесь. Из-за Фреда. Потому что… я просто не могу пойти на это.

— Забери свои вещи. Забери Фреда. Захвати с собой все, что хочешь и кого хочешь. У меня отдельные спальни, — продолжал уговаривать он. — Я и близко не подойду к тебе, Джесс. Я беспокоюсь лишь о твоей безопасности.

— Я знаю это. И за это люблю тебя. Но я просто не могу! — решительно отказалась она.

— Тогда самое элементарное, что надо сделать, — это заменить замок, — предложил он ей, видимо, поняв, что продолжая с ней спорить, ничего не добьется. — Хочу, чтобы были смонтированы задвижка и цепочка.

— Очень хорошо.

— Я договорюсь об этом сегодня же с утра.

— Дон, тебе совсем не надо всем этим заниматься. Я сама обо всем позабочусь.

— Правда? Когда же? Когда ты будешь находиться в зале суда? Может быть, когда будешь вести перекрестный допрос Терри Вейлса?

— Позже. Когда вернусь домой.

— Нельзя позже. Надо сегодня утром. Я попрошу секретаршу приехать сюда и побыть здесь, пока работает слесарь.

— Ты говоришь о той же секретарше, которая должна подвезти мне нижнее белье?

— Сейчас в нашей конторе относительное затишье.

— Похоже на то.

— И, наконец, — продолжал он, — советую подумать о том, чтобы нанять телохранителя.

— Кого нанять? Для кого?

— Для Деда Мороза. Для кого, как ты думаешь, Джесс? Для тебя самой.

— Мне не нужен телохранитель.

— Кто-то только что проник в твою квартиру, порезал твое нижнее белье, возможно, тот же самый человек, который раскурочил твою машину и посылает тебе по почте пропитанные мочой письма. А ты считаешь, что тебе не нужна защита?

— Нельзя охранять меня неопределенный период времени по двадцать четыре часа в сутки. Во что превратится моя жизнь?

— Ладно, тогда я нанимаю сыщика, чтобы вести слежку за Риком Фергюсоном.

— Что? Минуточку. Я что-то не совсем понимаю тебя. Ты способен на это? Морально это оправдано — нанять сыщика, который бы следил за твоим собственным клиентом?

— Я было уже нанял такого после того, как искорежили твою машину. Мне надо было бы это сделать, черт побери, может быть, тогда этого не случилось бы. Во всяком случае, если он невиновен, то беспокоиться ему не о чем.

— Я тоже так считаю.

— Джесс, я люблю тебя. Я не могу рисковать и допустить, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

— Но не дорого ли это обойдется, нанять сыщика? — спросила она, уводя разговор от личных вопросов.

— Считай, что это мой рождественский подарок тебе. Примешь ли ты его от меня? — спросил он. Джесс подивилась, как это он ловко поворачивает, что она вроде бы делает ему одолжение, принимая от него это щедрое предложение.

— Спасибо, — поблагодарила она.

— Я скажу тебе одно, — торжественно произнес он. — Если тебе действительно досаждает Рик Фергюсон, то независимо от того, является ли он моим клиентом или нет, я собственноручно пристрелю ублюдка.

Глава 19

— Назовите, пожалуйста, свое полное имя для присяжных заседателей.

— Терренс Мэтью Вейлс.

Джесс встала со своего места за столом обвинителя и подошла к месту дачи свидетельских показаний; все взгляды обратились на обвиняемого. Терри Вейлс смотрел, не опуская глаз, даже с уважением. Руки он сложил на коленях, корпусом немного подался вперед, как будто не хотел пропустить ни слова из того, что она скажет. В своем темно-сером костюме, который удивительно гармонировал с ее собственным костюмом, он создавал такое впечатление, как будто был человеком, который всю жизнь старался поступать правильно, и он удивлен не меньше остальных, что все так получилось.

— Вы живете в Чикаго на улице Кинзи, дом двадцать четыре двадцать семь?

— Да.

— И вы прожили там шесть лет?

— Совершенно правильно.

— А прежде вы жили на Вернон-Парк-Плейс, шестнадцать?

Он кивнул.

— Боюсь, что для стенограммы суда требуется определенный ответ — «да» или «нет», мистер Вейлс.

— Да, — быстро ответил он.

— Почему вы переехали? — спросила Джесс.

Терри Вейлс пожал плечами.

— Почему все переезжают?

Джесс улыбнулась и продолжала спокойным голосом:

— Меня не интересует, мистер Вейлс, почему переезжают другие. Меня интересует, почему вы переехали.

— Нам потребовался более просторный дом.

— Вам понадобилось более просторное помещение? Большее число спален?

Терри Вейлс покашлял, прикрыв ладонью рот.

— Когда мы въехали в дом на Вернон-Парк-Плейс, у нас был один ребенок. А когда переехали на Кинзи, уже два.

— Да, вы уже показали, что ваша жена торопилась нарожать детей. Скажите мне, мистер Вейлс, сколько было спален в доме на Вернон-Парк-Плейс?

— Три.

— А в доме на улице Кинзи?

— Три, — спокойно ответил он.

— Простите, вы сказали, три?

— Да.

— А, значит, такое же число спален. Тогда, я полагаю, просто сам дом был больших размеров.

— Да.

— Он был больше на три квадратных фута, — произнесла Джесс сухим тоном.

— Что?

— Дом на улице Кинзи был больше дома на Вернон-Парк-Плейс всего на три квадратных фута. Примерно вот на столько. — Джесс отмерила шагами три квадратных фута перед присяжными заседателями.

— Возражение, Ваша честь! — крикнул Хал Бристол со своего места за столом защиты. — Какое это имеет отношение к делу?

— Я подхожу к этому, Ваша честь.

— Не тяните, — распорядился судья Харрис.

— Не правда ли, мистер Вейлс, что причина вашего переезда с Вернон-Парк-Плейс заключалась в неоднократных жалобах соседей в полицию на ваше поведение? — быстро спросила Джесс.

— Нет, это неправда.

— Не правда ли то, что соседи неоднократно жаловались на вас в полицию, потому что боялись за безопасность вашей жены?

— У нас был всего один сосед, который звонил в полицию всякий раз, когда я слишком громко включал стереомузыку.

— Что совпадало с каждым избиением вашей жены, — заявила Джесс, глядя на присяжных заседателей.

— Возражение! — Хал Бристол вскочил на ноги.

— Принимается.

— Вечером 3 августа 1984 года в ваш дом на Вернон-Парк-Плейс была вызвана полиция. — Джесс начала зачитывать свои записи, хотя она знала эти даты наизусть. — Так же, как вечером 7 сентября 1984 года, а также вечером 22 ноября 1984 года и 4 января 1985 года. Это верно?

— Я не помню точных дат.

— Все это зафиксировано в досье, мистер Вейлс. Вы не оспариваете эти данные?

Он покачал головой, потом посмотрел на судебного стенографа и произнес:

— Нет.

— Каждый раз во время этих вызовов полиции ваша жена демонстрировала явные следы избиения. Один раз ее даже госпитализировали.

— Я уже говорил, что наши ссоры часто переходили все дозволенные рамки, что я не могу похвастаться ролью, которую я играл в них.

— Ссоры выходили за рамки? — вопросительно повторила Джесс. — Превращались в кулачный бой? В избиение кулаками?

— Возражение!

— Принимается.

Джесс подошла к столу обвинения и взяла другой полицейский доклад.

— В этом докладе говорится, что вечером 4 января 1985 года, в тот вечер, когда ваша жена была госпитализирована, тело Нины Вейлс на сорок процентов было покрыто синяками и ссадинами, имелось внутреннее кровоизлияние, разбит нос, сломаны два ребра, под обоими глазами красовались синяки. С другой стороны, вы получили несколько царапин на лице и кровоподтек на коленке. Это совсем не похоже на равную драку, мистер Вейлс.

— Возражение, Ваша честь! Где же тут вопрос?

— Правда ли, что ваша жена недавно родила второго ребенка?

— Правда.

— Девочку?

— Да, Ребекку.

— Сколько ей было времени 4 января 1985 года?

Терри Вейлс заколебался.

— Конечно, вы помните день рождения своей дочери, мистер Вейлс? — понукающе заметила Джесс.

— Она родилась второго декабря.

— 2 декабря 1984 года? Всего за четыре недели до драки, после которой ваша жена попала в больницу?

— Правильно.

— Так, это значит, что все ваши другие нападения…

— Возражение!

— Все другие инциденты, — поправилась Джесс, — 3 августа 1984 года, 7 сентября 1984 года, 22 ноября 1984 года произошли, когда ваша жена была в положении. Правильно это?

Терри Вейлс склонил голову на грудь.

— Да, — прошептал он. — Но все это носило не такой односторонний характер, как вы стараетесь представить.

— О, я не забываю об этом, мистер Вейлс. Разве из нас может кто-нибудь забыть ссадину на вашей коленке?

Хал Бристол опять вскочил на ноги.

— Возражение, Ваша честь!

— Беру свои слова обратно, — тут же отреагировала Джесс, беря из протянутой руки Нейла Стрейхорна еще один полицейский доклад, затем опять возвращаясь к месту для свидетеля. — Теперь давайте перенесемся на несколько лет вперед, к вечеру 25 февраля 1988 года. Вы опять уложили свою жену в больницу, правда?

— Моя жена куда-то ушла и бросила детей дома одних. Когда она вернулась, то мне стало понятно, что она напилась. Во мне просто что-то надломилось.

— Нет, мистер Вейлс, — тут же поправила его Джесс, — надломилось что-то не в вас, а у вашей жены. А более конкретно, кисть правой руки.

— Она бросила детей одних. Один Господь знает, что с ними могло бы случиться.

— Имеются ли свидетели того, что она оставила детей одних, мистер Вейлс? — спросила Джесс.

— Когда я вернулся домой, то застал их одних.

— Был ли кто-нибудь с вами?

— Никого.

— Поэтому у нас только ваше показание, что ваша жена ушла и оставила детей без присмотра?

— Да.

— Ну что же, почему бы нам и не поверить вам, — заявила Джесс, готовясь услышать возражение. Она знала, что возражение последует.

— Миссис Костэр, — предупредил судья Харрис, — не могли бы вы оставить сарказм и продолжить допрос.

— Простите, Ваша честь, — извинилась Джесс, разглаживая юбку и вдруг вспомнив о нижнем белье, которое привезла ей секретарша Дона до начала судебного заседания. В голове всплыли события сегодняшнего утра и вчерашнего дня. Находка тела Конни, проникновение в ее квартиру, порча ее нижнего белья — все вертелось в ее сознании, подогревало ее гнев, подталкивало ее на произнесение этих слов: — А что вы можете сказать о вечерах 17 октября 1990 года, 14 марта 1991 года, 10 ноября 1991 года, 12 января 1992 года?

— Возражение, Ваша честь! — выкрикнул Хал Бристол. — Свидетель уже признал свою роль в этих домашних ссорах.

— Возражение отклоняется. Свидетель должен ответить на этот вопрос.

— В каждом из этих случаев к вам в дом вызывалась полиция, мистер Вейлс, — напомнила ему Джесс. — Вы об этом помните?

— Конкретные даты я не помню.

— И в двух из этих случаев ваша жена оказалась в больнице.

— Кажется, мы оба оказались в больнице.

— Да, вижу, что вечером 10 ноября 1991 года вы обратились в больницу Сейнт Люк по поводу разбитого носа, где вам оказали медицинскую помощь и отпустили. Ваша жена, напротив, оставалась в больнице до утра следующего дня. Похоже, она нуждалась в том, чтобы хорошенько выспаться.

— Миссис Костэр… — начал было снова предупреждать судья Харрис.

— Простите, Ваша честь. Так вот, мистер Вейлс, вы сказали перед присяжными заседателями, что вас провоцировали на большинство этих драк.

— Совершенно правильно.

— А спровоцировать вас совсем нетрудно, верно, мистер Вейлс?

— Возражение!

— Я иначе сформулирую этот вопрос, Ваша честь. Можно ли считать, что у вас вспыльчивый характер, мистер Вейлс?

— Последние несколько лет в розничном бизнесе появились трудности. Это сказалось и на мне. Подчас мне трудно было сдержать себя.

— Похоже, что не иногда, а очень часто. Даже и до того, как наступили эти трудные в экономическом отношении времена. Я имею в виду, что 1984 и 1985 были довольно хорошими годами с точки зрения бизнеса, разве не так?

— Да, в отношении бизнеса хорошие.

— Я вижу, что тогда у вас были очень хорошие комиссионные заработки, мистер Вейлс, — заявила Джесс, опять заменяя один документ другим.

— Я работал, не покладая рук.

— Не сомневаюсь в этом. И получали хорошее вознаграждение. Несмотря на это, полицейские протоколы показывают, что вы избивали свою жену. Поэтому, скорее всего, ваша вспыльчивость на самом деле не имеет никакого отношения к тому, хорошо ли шли у вас дела на работе. Согласны ли вы с этим?

Терри Вейлс несколько секунд молчал, перед тем как ответить:

— Независимо от того, сколько бы я ни зарабатывал, этого было недостаточно для Нины. Она постоянно скулила, что ей не хватает денег, даже до начала спада. А эти последние годы превратились в сущий ад.

— Ваши доходы резко сократились?

— Да.

— И ваша жена возмущалась, что вы меньше приносили денег?

— Страшно возмущалась.

— Понятно. Как именно снижение ваших доходов затронуло ведение вашего домашнего хозяйства, мистер Вейлс?

— Думаю, что так же, как и у всех остальных, — ответил Вейлс, осторожно подбирая слова и взглянув на своего адвоката. — Мы вынуждены были экономить на развлечениях, питании, одежде. На таких вещах.

— На вещах, которые затрагивали вашу жену, — заметила Джесс.

— Это сказывалось на всех нас.

— Как это сказывалось на вас, мистер Вейлс?

— Не понимаю.

— Возражение! Обвиняемый уже ответил на этот вопрос.

— Ближе к существу дела, миссис Костэр, — посоветовал судья Харрис.

— Вы были единственным кормильцем своей семьи, не так ли? Я хочу сказать, что в своих прежних показаниях вы сделали особый акцент на том, что именно жена настояла, чтобы бросить работу.

— Она захотела оставаться дома и заниматься детьми. Я с уважением отнесся к ее решению.

— Значит, единственные деньги, которые попадали в руки Нины Вейлс, были те, что вы ей давали?

— Насколько мне известно.

— Сколько денег вы давали ей еженедельно, мистер Вейлс?

— Столько, сколько ей было нужно.

— Примерно сколько же?

— Точно не помню. Достаточно на продукты и другие житейские нужды.

— Пятьдесят долларов? Сто? Двести?

— Ближе к сотне.

— Сто долларов в неделю на продукты и другие житейские нужды семьи из четырех человек. Ваша жена, должно быть, была очень экономной хозяйкой.

— У нас не было другого выбора. Лишние деньги у нас не водились.

— Вы состоите членом в клубе игры в гольф «Идеи Рок», верно, мистер Вейлс?

Небольшая пауза.

— Да.

— Сколько составляют годовые взносы?

— Точно не знаю.

— Хотите, я скажу вам?

— Думаю, что они несколько выше тысячи долларов, — быстро ответил он.

— Более точно: одна тысяча сто пятьдесят долларов. Вы вышли из клуба?

— Нет.

— А из ружейного клуба «Элмвуд»? Вы ведь состоите и в этом клубе, правда?

— Да.

— Каковы годовые взносы там?

— Примерно пятьсот долларов.

— Вы не вышли из него?

— Нет. Но я заплатил кучу денег, чтобы вступить в эти клубы. Поэтому, если бы я вышел из них, я бы потерял свои вступительные суммы.

— Но вы бы экономили в год тысячу пятьсот долларов.

— Послушайте, понимаю, что это выглядит эгоистично, но я вкалывал, как проклятый. Мне нужна была какая-то отдушина…

— Входите ли вы еще в какой-нибудь клуб, мистер Вейлс? — спросила Джесс и затаила дыхание. Она все еще не получила от полиции сообщения в связи с ее последним запросом.

— Нет, — немедленно последовал ответ.

— Вы не состоите членом никакого другого спортивного клуба?

Джесс ждала, что во взгляде Терри Вейлса появится нерешительность, но не заметила ничего подобного.

— Нет, — отчеканил он.

Джесс кивнула, обводя взглядом задние ряды суда. Куда запропастилась Барбара Коэн? Ясно, что к этому времени она уже получила какие-то сведения от полиции.

— Давайте вернемся назад, к вечеру 20 января 1992 года, — предложила Джесс, — когда полицию в последний раз вызвали в ваш дом, чтобы разобраться в семейной ссоре. — Она подождала несколько секунд, чтобы позволить присяжным заседателям освоиться с переменой темы допроса. — Вы показали, что в этот вечер ваша жена впервые сказала вам, что у нее есть любовник.

— Совершенно правильно.

— Как именно это произошло?

— Не понимаю.

— Когда она вам сообщила об этом? За обедом? Когда вы смотрели телевизор? Когда вы находились в кровати?

— Когда мы легли в кровать.

— Пожалуйста, продолжайте, мистер Вейлс.

— Мы как раз побывали в интимной близости. Я протянул руки, чтобы обнять ее. — Его голос дрогнул. — Я просто хотел прижаться к ней. Я… я знаю, что не всегда был образцовым мужем, но любил ее, действительно любил, и мне хотелось, чтобы между нами все было хорошо. — Глаза его наполнились слезами. — Как бы там ни было, я потянулся к ней, а она отпрянула и начала смеяться. Она сказала, что я не знаю, что такое любовь, что я не знаю, что такое интимная близость. Что я не умею удовлетворить женщину. Что я просто посмешище. Что у меня нет даже представления о том, что значит сексуально обслужить женщину, удовлетворить ее. А потом она добавила, что в общем-то это не имеет значения, потому что она познакомилась с кем-то, кто знает, как удовлетворить ее. Что у нее есть любовник, с которым она уже встречается много месяцев. Что он — настоящий мужчина, который умеет удовлетворить женщину. Что, может быть, она как-нибудь позволит мне посмотреть, как это делается, чтобы я мог чему-нибудь поучиться. — Его голос опять дрогнул. — Вот тогда-то я и сорвался.

— И вы избили ее.

— И я ударил ее, — уточнил Терри Вейлс. — А она стала колотить меня, царапаться, поносить меня, что я слабак и ничтожество.

— Поэтому вы ударили ее еще, а потом еще и еще, — сказала Джесс.

— Не могу похвастаться своим поведением.

— Об этом вы уже говорили. Скажите мне, мистер Вейлс, как зовут любовника вашей жены?

— Не знаю. Она не сказала.

— Чем он зарабатывает на жизнь?

— Не знаю.

— Не знаете ли вы, сколько ему лет, какого он роста? Женат он или нет?

— Не знаю.

— Были ли у вас подозрения, кто это может быть? Может быть, приятель?

— Не знаю, кто такой ее любовник. Это не такая вещь, о которой бы она мне сказала.

— И, несмотря на это, она все-таки призналась вам, что у нее есть любовник. Любопытно, что она поделилась таким секретом с мужем-скандалистом, не странно ли это?

— Возражение, Ваша честь!

— Принимается.

— Слышал еще кто-нибудь признания вашей жены о том, что у нее имеется любовник?

— Понятно, нет. Мы же находились в кровати.

— Говорила ли она о нем когда-нибудь в присутствии других людей?

— Нет, только когда мы остались наедине.

— И поскольку знакомые и друзья вашей жены уже показали, что она никогда не делилась с ними такого рода новостями, — продолжала Джесс, — то получается опять, что мы должны полагаться лишь на ваши слова.

Терри Вейлс промолчал.

— Итак, ваша жена сообщила, что у нее имеется любовник. Вы измолотили ее до крови, а соседи вызвали полицию, — суммировала Джесс, почувствовала, что Хал Бристол опять готов вылезти с возражением, и перефразировала свой вопрос: — Ваша жена все-таки оказалась в больнице в тот вечер, не так ли?

— Да.

— Когда после этого случая ваша жена сказала, что она уходит от вас?

— Она всегда грозилась бросить меня, отобрать у меня ребятишек, лишить меня всего имущества.

— Когда вы поняли, что она действительно намерена поступить так? — спросила Джесс.

Терри Вейлс глубоко вздохнул.

— В конце мая.

— Вы сказали, что ваша жена сообщила вам, что она консультировалась с адвокатом и уходит от вас.

— Совершенно правильно.

— Вы показали, что просили и умоляли ее так не делать.

— Правильно.

— Почему?

— Не понимаю.

— Вы рассказали нам, что ваша жена сообщила вам о существовании у нее любовника, что она часто ставила под сомнение ваши мужские качества, говорила вам, что вы никуда не годитесь в кровати, скверный муж, никудышный кормилец, что она вашу жизнь превратила в сущий ад. Зачем же вам просить и умолять ее не уходить от вас?

Терри Вейлс потряс головой.

— Не знаю. Думаю, что несмотря на все, что происходило между нами, я продолжал верить в святость супружеских уз.

— Пока вас не разлучит смерть, — с горечью промолвила Джесс. — В этом состоит общая идея?

— Возражение, Ваша честь!

Судья Харрис нетерпеливо отмахнулся от его слов.

— Я совершенно не собирался убивать свою жену. — Терри Вейлс обратился прямо к присяжным заседателям.

— Ну конечно. Вы просто хотели привлечь к себе ее внимание, — сказала Джесс, заметив, как дверь зала суда открылась и в зал вошла Барбара Коэн. Даже с расстояния в тридцать футов Джесс увидела блеск в глазах своей подчиненной. — Ваша честь, разрешите мне на минутку прерваться.

Судья кивнул, и Джесс подошла к столу обвинения.

— Ну что? — спросила она, беря из рук Барбары сообщение и быстро просматривая странички.

— Думаю, как раз то, что нам нужно, — ответила Барбара Коэн, даже не пытаясь скрыть своей улыбки.

Джесс пришлось прикусить нижнюю губу, чтобы громко не рассмеяться. Она резко повернулась, но удержалась от слишком порывистых движений. Иди медленно, говорила она себе, направляясь к месту свидетеля. А потом наноси решающий удар.

— Итак, вы просто обезумели, пали духом, были в отчаянии, это правильно? — спросила она обвиняемого.

— Да, — подтвердил он.

— И вы решили сделать что-то такое, что встряхнет вашу жену, заставит ее облагоразумиться?

— Да.

— Поэтому вы пошли и купили себе лук?

— Да.

— Оружие, из которого вы не стреляли с детских лет, когда были в лагере, правильно?

— Да.

— Что это был за лагерь?

— Простите?

— Как назывался этот лагерь, в котором вы находились, когда впервые научились стрелять из лука?

Терри Вейлс посмотрел на своего адвоката и Хал Бристол посоветовал ему еле заметным кивком ответить на этот вопрос.

— Помнится, это был лагерь «Нью Мун».

— Сколько лет вы посещали лагерь «Нью Мун»? — спросила Джесс.

— Кажется, три.

— И там вас научили стрелять из лука?

— Это был один из видов спортивной деятельности.

— И вы завоевали несколько наград, не так ли?

— Все это события тридцатилетней давности.

— Но вы все же получили несколько наград?

Терри Вейлс засмеялся.

— Там награждали всех ребятишек.

— Ваша честь, прикажите, пожалуйста, свидетелю отвечать на вопросы, — обратилась к судье Джесс.

— Достаточно простого «да» или «нет», мистер Вейлс, — рекомендовал судья Харрис обвиняемому.

Терри Вейлс опустил голову.

— Да.

— Спасибо, — улыбнулась Джесс. — И, значит, до тех пор пока вы не прострелили сердце своей жене 2 июня этого года, вы за все эти тридцать лет не брали в руки лук и стрелы?

— Лет двадцать пять или тридцать, — уточнил Терри Вейлс.

Джесс заглянула в папку, которую держала в руках.

— Мистер Вейлс, приходилось ли вам слышать о «Лучниках графства Аврора»?

— Простите, о чем? — спросил Терри Вейлс, на щеках которого выступил легкий румянец.

— «Лучники графства Аврора», — повторила Джесс. — Это — клуб для любителей стрельбы из лука, расположенный в сорока пяти милях к северо-западу от Чикаго. Знаете вы о таком?

— Нет.

— Согласно рекламной брошюре, которую я держу в руках, это — некоммерческая организация, образованная в 1962 году с целью создания условий для занятия спортом по стрельбе из лука. «Независимо от круга ваших интересов в этом виде спорта, — начала цитировать Джесс фразы из брошюры, — будь то охота, состязания в стрельбе по мишеням, стрельба ради удовольствия из луков в рост человека, с выпукло-вогнутым древком, из самострела или смешанных видов этого оружия, клуб „Лучники графства Аврора“ предлагает идеальные возможности для практических занятий на протяжении всего года».

Хал Бристол тут же оказался на ногах и торопливо шел к скамье судьи.

— Возражение, Ваша честь! Мой клиент уже заявил, что он не знает о таком клубе.

— Любопытно, — сразу же вмешалась Джесс, — поскольку регистрационные бумаги клуба показывают, что Терри Вейлс состоит его членом на протяжении восьми последних лет. — Джесс продемонстрировала полученную по факсу копию его членского билета. — Мы хотим зарегистрировать это как вещественное доказательство штата под литером «Ф», Ваша честь.

Джесс передала бумаги судье Харрису, который просмотрел их, перед тем как вручить их в нетерпеливые руки Хала Бристола. Хал Бристол бегло взглянул на документы, сердито кивнул и возвратился на свое место, гневно глядя на своего клиента и не скрывая этого.

— Вы вспомнили теперь про этот клуб, мистер Вейлс? — спросила многозначительно Джесс.

— Я вступил в этот клуб восемь лет назад, но практически туда не ездил, — объяснил Терри Вейлс. — Честно говоря, я совершенно забыл о нем.

— Ах вот как, мистер Вейлс, но в клубе о вас не забыли. — Джесс усиленно старалась скрыть злорадство в своем голосе. — Мы получили подписанное письменное показание под присягой от мистера Глена Хэллэма, который заведует оборудованием в клубе «Лучники графства Аврора». Сегодня утором полицейские показали ему вашу фотографию, он вас очень хорошо помнит. Сказал, что вы несколько лет регулярно посещали клуб, хотя, к его удивлению, он не видел вас с весны. Любопытно, почему бы это? — задумчиво произнесла Джесс, передавая это показание в качестве вещественного доказательства штата под литерой «Джи». — Он сказал, что вы отличный стрелок, мистер Вейлс.

Со скамьи присяжных заседателей раздался вздох. Хал Бристол смотрел на свои руки, лежавшие на коленях. Терри Вейлс промолчал.

В самую цель, подумала Джесс.

Глава 20

— Насколько я понимаю, вы сегодня очень удачно провели дело в суде, — приветствовал Джесс Грег Оливер, когда в конце рабочего дня она проходила мимо его кабинета.

— Просто великолепно, — воскликнул Нейл Стрейхорн, который вместе с Барбарой Коэн шел вслед за ней. — Она расставила капкан, потом отошла назад, позволила обвиняемому попасть в него и захлопнула дверцу.

— Дело еще не закончено, — напомнила ему Джесс, не желая радоваться преждевременно. — Не все еще свидетели прошли через перекрестный допрос, еще не произнесены заключительные соображения, нельзя также сбрасывать со счетов непредсказуемость присяжных заседателей. Никогда не стоит радоваться заранее.

— Мне больше всего понравился момент, — продолжал начатый разговор Нейл Стрейхорн, они тем временем сели за свои столы, — когда его спросили, слышал ли он когда-нибудь о «Лучниках графства Аврора».

— И он не шелохнулся, — подхватила Барбара Коэн, — но было заметно, как его щеки слегка провалились.

Джесс громко, от души рассмеялась. Ей этот момент тоже понравился больше всего.

— Так-так, молодая недотрога начинает оттаивать. — Грег Оливер привалился к косяку двери, взявшись руками за обе его стороны.

— Мы что-нибудь можем сделать для вас, Грег? — Джесс почувствовала, что ее хорошее настроение может испариться.

Грег двинулся легким шагом к столу Джесс, потряхивая сжатой в горсть ладонью, как будто он собирался бросать кости.

— У меня для вас подарок.

— Для меня подарок? — повторила она.

— То, что вам нужно. Очень нужно. — В голосе Грега Оливера звучала загадочность.

— По размеру больше, чем рождественский? — спросил Нейл Стрейхорн.

— Мне бы понадобился рождественский подарок, — заявила Барбара Коэн.

Джесс молча смотрела в глаза Грега Оливера и ждала. Она ничего не сказала.

— Не догадываетесь? — спросил Грег.

— Не хватает терпения, — сказала ему Джесс, собирая свои вещи. — Послушайте, Грег, мне бы хотелось еще кое-что сделать до ухода домой. У меня сегодня выдался очень долгий день.

— Подвезти? — Губы Грега скривились в волнообразную линию, похожую на маленькую тоненькую змейку.

— Я уже предложил Джесс отвезти ее домой, — быстро выпалил Нейл Стрейхорн, а Джесс благодарно улыбнулась.

— Но в моих руках то, что вам нужно, — навязчиво повторил Грег Оливер, раскрыл ладонь и на стол перед Джесс упали ключи. — Ключи от квартиры, мадам.

Джесс взяла новый набор ключей, от которых исходил въевшийся запах одеколона Грега. Его запах прилипал даже к блестящему металлу… — Как они у вас оказались?

— Сегодня после обеда их принесла какая-то женщина. Довольно-таки приятная на вид, если не считать, что ее бедра охватывают два временны́х пояса.

— Ну, вы и артист! — воскликнула Барбара Коэн.

— Э, я просто чувствительный мужчина девяностых годов. — Он небрежно пошел к дверям, жестом попрощавшись с ними, и скрылся из вида в коридоре.

— Где мой самострел? — спросила Барбара Коэн.

— Такие вещи никогда не оказываются под рукой, когда они нужны. — Джесс просмотрела список свидетелей, которые будут давать показания на следующий день, кое-что записала, потом почувствовала, как ее глаза смыкаются от усталости. — В каком положении дело Альвареза?

— Представление документов суду состоится на будущей неделе, — сказала Барбара. — Я практически закончила снятие показаний, и что-то непохоже, чтобы Мак-Колиф был настроен договориться.

— Мак-Колифу очень нравится слушать звуки своего собственного голоса в переполненном зале суда. Будьте начеку. Он попытается запугать вас, используя массу громких слов, которые никто не понимает, — предупредила их Джесс. — Как думаете, вы сумеете с ним справиться?

— Я уже подготовил словарь нужных слов, — сообщил ей Нейл и улыбнулся.

Джесс хотелось ответить ему улыбкой, но она слишком устала и смогла только слегка подмигнуть.

— С меня хватит. Ну и денек выдался у меня, скажу я вам!

Барбара взглянула на свои часы.

— Как вы себя чувствуете?

— Совершенно выдохлась.

— Только, пожалуйста, не заболейте, когда вы нам так нужны! — взмолилась Барбара. — Мы выходим на финишную прямую.

— Для болезни у меня нет времени, — отозвалась Джесс.

— Поехали со мной, вы же слышали, как я сказал Оливеру, что отвезу вас домой, — предложил свои услуги Нейл.

— Не глупите, Нейл, это же вам совсем не по пути.

— Вы хотите, чтобы я превратился в лгуна?

— Когда вы передумаете и все-таки купите новую машину? — спросила Барбара.

Джесс мысленно представила себе когда-то шикарный красный «мустанг», который потом искорежили и разбили, измазали дерьмом.

— Когда засажу за решетку Рика Фергюсона, — ответила она.

Когда она добралась до дверей квартиры, то услышала, что звонит ее телефон.

— Минуточку, — крикнула она и начала безуспешно открывать замок двери новым ключом. — Проклятье, да поворачивайся же ты! Поворачивайся, ради Христа!

Телефон продолжал названивать, а ключ не открывал замок. Не передал ли ей Грег Оливер не тот набор ключей, с досадой подумала Джесс, спрашивая себя, была ли эта ошибка преднамеренной или случайной. Или, возможно, ошиблась секретарша Дона. Может быть, она перепутала ключи Джесс со своими собственными. Не исключено, что виноват слесарь. А может быть, ключи с изъяном. А может быть, я вообще не смогу войти в квартиру. Может быть, я состарюсь и умру прямо здесь на пороге своего дома, который так никогда и не переступлю.

Ключ повернулся в замке. Дверь открылась. Телефонные звонки прекратились.

— По крайней мере ты вошла к себе в дом, — сказала Джесс, приветственно пошевелила пальчиками в сторону канарейки. Этот ее жест вызвал в памяти неприятное воспоминание о Греге Оливере. Она поставила на пол свой атташе-кейс, стянула сапоги и просмотрела почту. Все конверты она сунула в карман, когда поднималась по лестнице. Ничего важного, подумала Джесс с облегчением, бросив и письма и пальто на тахту.

— Ну вот, Фред, и денек мне выдался сегодня! Женщина, которую я почти не знаю, купила мне новые трусики, я получила новые ключи и посмотри вон туда, на совершенно новые запоры. — Она вернулась к двери, несколько раз повернула запор замка в разные стороны, пока ключ не разработался и не стал поворачиваться легко, испробовала задвижку со стопором, как будто это была новая сверкающая игрушка. — И я удивительно хорошо выступила сегодня в суде, — продолжала она. — А теперь я расскажу тебе, как сработало мое великолепное предчувствие.

Она замолчала.

— Это слишком жалостливо, — произнесла она вслух. — Я разговариваю с несчастным кенаром. — Она прошла на кухню, посмотрела на телефон. — Звони, проклятый!

Телефон упрямо молчал. Это глупо, подумала Джесс, нетерпеливо сняв трубку с аппарата. Телефон работает в обе стороны. Кто сказал, что она должна ждать, пока ей кто-нибудь позвонит?

Но кому же она собирается позвонить? У нее почти нет друзей, кроме сослуживцев по работе. По тому, что снизу не доносилось джазового грохота, можно было заключить, что Уолтера Фрейзера дома не было. Она не знала, куда звонить Адаму. Она побаивалась звонить отцу. Сестра разговаривала с ней неохотно.

Она могла позвонить Дону, подумала Джесс, должна ему позвонить, поделиться с ним новостями дня, поблагодарить за вчерашнюю поездку в Юньон Пирс. Если бы не эта поездка, то она не увидела бы вывески ружейного клуба «Юньон Пирс», никогда бы не подумала о том, чтобы обследовать клубы лучников в пригородах Чикаго. Ей бы никогда не представился случай так замечательно блеснуть в суде, как сегодня. Не говоря уже о том, что она должна поблагодарить его за все остальное, что он для нее сделал, — за новое нижнее белье, за новые замки и ключи.

Но она почувствовала, что именно поэтому ей и не хотелось звонить ему. Как испорченный ребенок, который получил слишком много и боится переборщить, она решила не говорить больше спасибо, не высказывать без конца свою признательность. Она не смогла поделиться с Доном новостями о своем сегодняшнем триумфе в суде, не отнеся этот успех хотя бы частично на его счет. Она была не готова пойти на это.

— С годами ты становишься большой эгоисткой, — вслух побранила она себя и подумала, что, возможно, теперь она стала ничуть не большей эгоисткой, чем была прежде. — Каких свидетелей прошлого могли бы мы выудить, чтобы они дали против тебя показания? — задала она вопрос, и перед ее мысленным взором немедленно возникло заплаканное лицо ее матери. Она не смогла помешать его появлению.

— К чертям собачьим всю эту ерунду! — пробормотала Джесс, быстро набирая номер своей сестры в Эванстоне, ожидая, пока раздадутся шесть гудков. — Возможно, я ее отрываю от детей, — ворчливо произнесла она, не зная, ждать ли ей дальше или повесить трубку. Но тут в трубке раздался незнакомый голос.

Этот голос был чем-то средним между храпом и вздохом, непонятно — мужской или женский.

— Алло? — болезненно прозвучал этот голос.

— Кто это? — спросила Джесс. — Морин, это ты?

— Это Барри, — прошептал голос.

— Барри! Что случилось?

— Ужасная простуда, — произнес Барри, с явным трудом выдавливая из себя слова. — Ларингит.

— Бог мой! Как ты себя чувствуешь? Судя по голосу, ужасно.

— Хуже, чем ты думаешь. Доктор прописал мне антибиотики. Морин пошла в аптеку, за лекарствами.

— Отлично. Теперь ей надо ухаживать за четырьмя детьми вместо трех, — бухнула Джесс, не подумав.

Наступило неловкое молчание.

— Прости, — поторопилась извиниться Джесс. Разве она не хотела сделать примирительный жест, позвонив сюда? — Это как-то невольно сорвалось с языка.

— Ты просто не можешь сдержать себя, правда? — хрипло спросил Барри.

— Я же извинилась.

Опять пауза, более продолжительная. Потом донесся голос чуть ли не из потустороннего мира. Он говорил медленно, обдуманно.

— Ты получила мое письмо?

Джесс замерла. Перед мысленным взором возник пропитанный мочой клочок вонючей бумаги.

— Какое письмо? — спросила Джесс и услышала, как где-то в отдалении заплакал ребенок.

— Проклятье, они просыпаются! — воскликнул Барри, его голос прозвучал почти нормально. — Джесс, мне надо идти к детям. Нам придется поговорить об этом в другой раз. Я передам Морин о твоем звонке. Всегда приятно побеседовать с тобой.

Уши заполнила давящая тишина. Джесс быстро повесила трубку, но не сдвинулась с места. Нет, это невозможно! Неужели можно даже допустить такую мысль? Неужели ее свояк, муж ее сестры, Господи помилуй, отец ее племянника и двух племянниц-близнецов, уважаемый бухгалтер, неужели он действительно может оказаться человеком, который прислал это омерзительное письмо, которое она получила по почте?

Конечно, она ему не нравилась. С самой свадьбы сестры они норовили вцепиться друг другу в горло. Ей не нравился его подход к жизни, ему — ее поведение. Он думал, что она испорченная женщина, лишенная юмора, намеренно задирает его. Она находила его ограниченным, властным и злопамятным. Она обвинила его в том, что он лишил независимости ее сестру. Он ставил ей в вину то, что она подрывала его отцовский авторитет. Джесс, как-нибудь ты зайдешь слишком далеко, сказал он ей в тот вечер за ужином. Была ли в этом угроза или просто признание существующего положения дел?

Она вспомнила, как Барри злорадствовал по поводу того, что увел клиента у своего бывшего партнера и предполагаемого друга. «Я ничего не забываю, — хвастался он. — Я не успокаиваюсь, пока не расквитаюсь».

Не характерно ли для Барри сквитаться с людьми в форме пропитанных мочой писем? Не послал ли он обрезки волосков со своего срамного места для того, чтобы намекнуть на какое-то извращение? Неужели она отвратила его до такой омерзительной степени?

Скольких мужчин она сумела оттолкнуть от себя в молодости?

Джесс потерла переносицу. Кандидатов в такой список было множество. Даже если исключить всех мужчин, которых она отправила в тюрьму, оставалось бессчетное число других мужчин, которых она преследовала, адвокатов защиты, которых она оскорбила, коллег по работе, к которым она цеплялась, потенциальных воздыхателей, которых она отшивала. Даже ее родичи не были ограждены от ее своеобразного обаяния. Любой человек из сотни мужчин мог послать ей такое письмо. Она нажила себе столько врагов, что могла загрузить почту работой на многие недели.

Зажужжал зуммер. Джесс машинально схватила трубку телефона, но когда услышала гудок, поняла, что звонил не телефон, а кто-то стоящий у парадных дверей в подъезд. Она подошла к микрофону внутренней радиосвязи возле двери своей квартиры, выходившей в коридор, думая, кто бы это мог быть, неуверенная в том, хочет ли она об этом узнать.

— Кто там? — спросила она.

— Адам, — послышался односложный ответ. Она нажала кнопку, открывающую парадную дверь. Через несколько секунд он уже был у двери в ее квартиру.

— Я пытался позвонить, — были его первые слова при виде ее. — Сначала никто не ответил, а потом номер оказался занятым. Собираетесь ли вы пригласить меня войти?

Она вспомнила слова Дона: «Он здесь неизвестная величина, Джесс. Кто все-таки этот человек?»

— Вы, наверное, находились где-то неподалеку. — Джесс продолжала стоять в дверях, закрывая вход. — По телефону я разговаривала не так долго.

— За углом дома.

— Доставляли кому-то обувь?

— Поджидал вас. Собираетесь ли вы пригласить меня войти? — опять спросил он.

Он здесь неизвестная величина, Джесс.

Мысленно она вернулась к тому моменту, когда в первый раз увидела Адама Стона. Вандализм в отношении ее машины, пропитанное мочой письмо, порванное нижнее белье — все это случилось уже после той встречи. Адам Стон знал, где она работает. Он знал, где она живет. Он даже проспал ночь на ее тахте.

Ладно, молчаливо согласилась со своими мыслями Джесс, у него была возможность сделать все это. Джесс устремила внимательный взгляд в его спокойные карие глаза. Но что бы могло побудить его терроризировать ее?

Мысленно она перелистала досье своей памяти. Могло ли так быть, что она когда-то обвиняла его? Посадила его в тюрьму? Может быть, он приходился братом кому-то, кого она засадила за решетку. Или другом. Может быть, он чей-то наемный убийца.

А может быть, это воскресший из мертвых Аль Капоне, усмехнулась она. Может быть, остаток жизни она проведет за тем, что будет выяснять мотивы каждого мужчины, который проявил к ней хоть малейший интерес. Господи, он же не собирается убивать меня, подумала она, отходя в сторону и пропуская Адама в квартиру. Он хочет затащить меня в постель.

— Мне было любопытно, что вчера произошло, — сказал он, снимая куртку и бросая ее поверх ее пальто, как будто их одежда состояла в любовной связи.

Джесс рассказала ему, что ей пришлось сообщить о смерти Конни Девуоно ее матери и сыну, а также об успешном проведении сегодняшнего судебного заседания. Она опустила то, что случилось между этими двумя событиями, что она провела ночь со своим бывшем мужем.

— Знаете, он все еще любит вас, — заметил Адам, крутя настройку стереоприемника до тех пор, пока сумел найти станцию, передающую музыку «кантри». Гарт Брукс весело напевал о том, как в припадке ревности отец убил мать.

— Кто? — спросила Джесс, хотя прекрасно знала, кого он имеет в виду.

— Мужчина с пирожками, — ответил Адам, беспокойно ходя по комнате, и поднял кулек с пирожками, который так и лежал на обеденном столе. — Вы забыли положить их в холодильник.

— О черт, они теперь, как булыжники.

Адам положил кулек обратно на стол, медленно подошел к ней.

— Как вы себя чувствуете?

— Я? Думаю, несколько устала.

— А как вы относитесь к своему бывшему мужу? — задал он уточняющий вопрос.

— Я уже сказала, что мы с ним друзья. — Джесс ужасно хотелось сесть, но она не решалась.

— Думаю, что между вами существует что-то большее.

— Вы ошибаетесь, если так думаете.

— Вчера вечером я звонил вам, Джесс, — продолжал он, подойдя к ней совсем вплотную. — Звонил чуть ли не всю ночь. Было уже, думаю, три часа утра, когда я бросил звонить и лег спать.

— Я не знала, что обязана отвечать вам.

Адам замолчал, отступил на два шага, воздев руки к небу.

— Вы правы. Мне не пристало задавать вам такие вопросы.

— Почему же вы их задаете?

— Точно не знаю. — Он выглядел таким же озадаченным, как чувствовала себя она. — Думаю, что мне хотелось бы знать, на что я могу надеяться. Если вы все еще привязаны к своему бывшему мужу, скажите об этом и меня здесь не будет.

— Я к нему не привязана, — поторопилась ответить Джесс.

— К этому мужчине с пирожками?

— Он знает о моем к нему отношении.

— Но надеется, что вы передумаете.

— Он увлекся кем-то другим.

— Пока вы не передумали.

— Этого не случится.

Несколько минут они пристально и молча смотрели друг на друга.

Он здесь неизвестная величина, Джесс.

В следующее мгновение они оказались в объятиях друг друга, их губы слились, руками он гладил ее волосы.

Кто все-таки этот человек?

Руками он скользнул к ее бедрам, стал целовать ей шею.

Все-таки кто такой этот Адам Стон, Джесс? — опять вспомнились ей слова Дона, как будто ее муж находился где-то внутри ее. Как она могла себе позволить то, что случилось вчера ночью? Неужели она способна на то, чтобы одну ночь с ней спал один мужчина, а на следующую другой? Но разве сейчас не девяностые годы? Не время СПИДа? Разве понятие неразборчивости в связях не устарело, не превратилось в отжившую реликвию более невинных нравов?

Она чуть не рассмеялась при мысли о таком соотношении понятий «неразборчивость» и «невинность». Конечно, она юрист, размышляла она. Она все может вывернуть шиворот-навыворот.

— Я не могу, — быстро сказала она, высвобождаясь из его объятий.

— Не можете что? — Его голос прозвучал почти так же хрипло, как голос Барри.

— Я пока что не готова к этому, — сказала она, отворачиваясь, как будто ища в комнате порицающие глаза. — Я даже не знаю, где вы живете.

— Вы хотите знать, где я живу? В Шеффильде, — выпалил он. — Однокомнатная квартира. В пяти минутах ходьбы от Рингли-Филд.

Неожиданно оба рассмеялись, раздались громкие раскаты хохота. Джесс почувствовала, как лопнуло и рассеялось напряжение последних нескольких дней. Она радостно смеялась, облегчая душу, чувствуя прилив чудотворной свежести. Она закатилась так громко, что у нее закололо в животе и слезы брызнули из глаз. Адам тут же осушил ее слезы своими поцелуями.

— Нет, — повторила она опять, выскальзывая из его рук. — Я, правда, не могу. Мне нужно время, чтобы подумать.

— Сколько же вам нужно времени?

— Я обдумаю это за ужином, — услышала она свой ответ.

Он уже стоял у двери.

— Куда бы вы хотели пойти?

И опять они хохотали, на этот раз так заливисто, что Джесс согнулась.

— А что, если я что-нибудь соображу здесь?

— Я не знал, что вы готовите.

— Идите за мной, — скомандовала она, продолжая смеяться, пока шла с кульком пирожков на кухню. — Вам один или два? — спросила она, открывая дверцу микроволновой духовки.

Он показал два пальца.

— А я открою бутылку с вином.

— Не думаю, что у меня есть вино, — робко заметила она.

— Нет вина?

Она раскрыла холодильник.

— И мороженого тоже нет.

— Нет вина? — опять изумился он.

— Мы нальем по стакану воды.

— Хлеб и вода, — задумчиво произнес он. — Где вы учились кулинарному искусству? В федеральной тюрьме?

Она перестала смеяться.

— Вы когда-нибудь сидели в тюрьме? — спросила она.

Он вздрогнул, вопрос ему показался забавным.

— О чем это вы спрашиваете?

— Просто стараюсь поддержать разговор.

— Вы себе так представляете вести дружеский разговор?

— Но вы мне не ответили.

— Не думаю, что вы спрашиваете серьезно.

— Конечно, нет, — поторопилась подтвердить она, положила четыре пирожка на поднос и задвинула его в духовку.

— Я никогда не бывал в тюрьме, Джесс. — Адам серьезно посмотрел на нее.

Она пожала плечами, как будто это не имело абсолютно никакого значения.

— Даже не навещали кого-либо из приятелей? — Стремление показаться естественной прозвучало чересчур нарочито даже для ее собственных ушей.

— Вы думаете, я якшаюсь с осужденными преступниками? Джесс, как я попал сюда?

— Об этом вы сами мне расскажете, — ответила Джесс, а Адам лишь улыбнулся на ее слова.

* * *

— Значит, вы были единственным ребенком, — произнесла Джесс, когда они сидели на полу перед тахтой и заканчивали свой ужин.

— Очень избалованным единственным ребенком, — детализировал он.

— Моя сестра обычно говорит: дети не яблоки, они не портятся.

— Что еще говорит ваша сестра?

— Ребенка нельзя испортить тем, что вы его чересчур сильно любите.

— Похоже, она очень хорошая мать.

— Думаю, что она такая и есть.

— Но в вашем тоне прозвучала нотка удивления.

— Просто я не ждала от нее такого, вот и все.

— А чего же вы ждали от нее?

— Не знаю. Возможно, блестящей карьеры.

— Может быть, она решила оставить это для вас.

— Может быть, — согласилась Джесс, удивляясь тому, что разговор всегда возвращался к ней самой. — Хотели ли вы со своей женой иметь детей?

— Хотели, — ответил он. — Но как-то не получилось.

Джесс поняла по тому, как сник его голос, что он не хотел бы развивать дальше эту тему. Она прожевала последний кусочек своего пирожка, поднесла стакан с водой ко рту.

— Как выглядела ваша мать? — неожиданно спросил он.

— Что? — Рука Джесс задрожала, вода из стакана расплескалась на пол. Она с трудом поднялась на ноги. — О Господи!

Он схватил ее за руку и нежно потянул опять вниз.

— Успокойтесь, Джесс. Это ведь только вода. — Салфеткой он вытер пролившуюся воду. — Что-нибудь не так?

— Все нормально.

— Тогда почему вы дрожите?

— Я не дрожу.

— Что такое сделала вам ваша мама?

— Что вы имеете в виду, что она мне сделала? — сердито спросила Джесс. — Ничего она мне не сделала. О чем это вы говорите?

— Почему вы не хотите говорить о ней?

— А зачем мне о ней говорить?

— Это показывает, что вы не хотите о ней говорить, — произнес он ровным тоном. — Потому что вы боитесь этого.

— Еще один мой невроз страха? — спросила Джесс с горькой иронией.

— Вам это виднее.

— Кто-нибудь говорил вам, что из вас вышел бы хороший адвокат?

— Джесс, что случилось с вашей мамой?

Она закрыла глаза, мысленно увидела свою мать, которая стояла рядом с ней на кухне их дома, по ее щекам текли слезы. Мне это не нужно, Джесс, говорила она. Мне не нужно этого от тебя. Джесс тут же открыла глаза.

— Она пропала, — наконец сказала она.

— Пропала?

— Она обнаружила небольшую опухоль у себя в груди и порядочно испугалась. Она позвонила врачу, и тот сказал, что примет ее в этот же вечер. Но она так и не пришла на прием к нему. И с тех пор никто ее больше не видел.

— Тогда не исключается, что она все еще жива?

— Нет, это невозможно, — отрезала Джесс. — Это невозможно.

Он потянулся к ней, но она отстранилась.

— Она бы не бросила нас просто потому, что испугалась, — продолжала Джесс, как будто заглядывая глубоко внутрь себя. — Я хочу сказать, что, даже если она и испугалась, а это было именно так, это все равно не значит, что она все бросила и ушла от нас. Она не принадлежала к тем женщинам, которые могут запросто бросить мужа и дочерей, струсить перед жестокой реальностью. Независимо от того, как она была напугана. Независимо от того, насколько она рассердилась.

— Рассердилась?

— Я не имела в виду — рассердилась.

— Но именно это вы сказали.

— Я не собиралась говорить этого.

— Из-за чего она рассердилась, Джесс?

— Она не сердилась.

— Она рассердилась на вас, не правда ли?

Джесс посмотрела в окно. Залитое слезами лицо матери пристально смотрело на нее из-за старинных кружевных занавесок. Мне это не нужно, Джесс. Мне не нужно этого от тебя.

— Я спустилась на первый этаж и увидела, что она уже одета и готова выйти, — начала рассказывать Джесс. — Я спросила ее, куда она собралась, и сначала она не хотела мне говорить об этом. Но потом выяснилось, что она обнаружила опухоль в груди и вечером пойдет на прием к доктору. — Джесс попыталась засмеяться, но смех застрял у нее в горле, как кусочек пирожка, который она не могла ни проглотить, ни выплюнуть. — Это было похоже на мою маму: уже с утра быть готовой, если даже ей надо было уходить только вечером.

— Как те люди, которые накануне вечером отбирают одежду, которую они наденут завтра.

Джесс пропустила мимо ушей намек.

— Она спросила меня, не пойду ли я вместе с ней к доктору. Я ответила; «Конечно». Но потом мы повздорили. Обычные препирательства матери с дочерьми. Она считала меня очень своенравной. Я думала, что она излишне заботлива. Я сказала ей, чтобы она не вмешивалась в мою жизнь. А она на это ответила, что я могу не беспокоиться и не провожать ее к доктору. В сердцах я бросила: «Пусть будет по-твоему» и, хлопнув дверью, ушла из дома. Когда я возвратилась, ее уже не было.

— И вы вините себя в том, что произошло? — Это была скорее констатация факта, чем вопрос.

Джесс порывисто встала, чересчур большими шагами подошла к птичьей клетке.

— Привет, Фред, как дела?

— У Фреда дела идут отлично, — произнес Адам, подойдя к ней сзади. — Чего я не могу сказать о его хозяйке. Все, что вы мне рассказали, вы почитаете за вину, которую носили в себе все эти годы?

— Э, как в отношении нашего договора? — спросила Джесс, смахивая слезы, избегая его взгляда и сосредоточив все свое внимание на маленькой желтой пташке. — Не надо секретов, не надо лжи, помните? — Прильнув к клетке, она издала негромкие воркующие звуки.

— Выпускаете ли вы когда эту птичку из клетки? — спросил Адам.

— Канареек не полагается выпускать из клетки, — громко сказала Джесс, надеясь унять дрожь тела звуком своего голоса. — Это вам не прирученные попугаи. Канарейки — дикие птички. Их не рекомендуется выпускать из клетки.

— Поэтому вы можете не беспокоиться, что ваш кенар улетит, — мягко произнес Адам.

На этот раз намек был слишком очевиден, чтобы пропустить его мимо ушей. Рассердившись, Джесс резко повернулась к нему.

— Это — домашняя птичка, а не метафора.

— Джесс…

— Скажите, когда вы забросили психотерапию и занялись продажей обуви?

Они стояли, глядя друг на друга. Джесс всю трясло, Адам оставался совершенно спокойным.

— Вы хотите, чтобы я ушел? — спросил он.

«Нет» — подумала она.

— Да, — проговорила вслух.

Он медленно направился к двери.

— Адам, — позвала она, и он остановился, взявшись уже за дверную ручку. — Думаю, будет правильно, если вы перестанете приходить ко мне.

На какое-то мгновение ей показалось, что он может вернуться, обнять ее, рассказать ей все о себе. Но он этого не сделал. Он ушел. Джесс осталась одна в комнате, полной привидений и теней.

Глава 21

К концу недели поступил доклад медицинского эксперта по поводу Конни Девуоно, а присяжные заседатели по делу Терри Вейлса удалились на совещание.

Конни Девуоно изнасиловали, потом избили и удавили куском проволоки, которая перерезала яремную вену на шее и почти отсекла ее голову от туловища. Работники судебной медицины установили, что проволока, использованная для убийства, идентична проволоке, найденной на фабричном складе, где работал Рик Фергюсон. Только что был выдан ордер на арест Рика Фергюсона.

— Как вы думаете, сколько времени прозаседают присяжные? — спросила Барбара Коэн. На столе Джесс зазвонил телефон.

— Вы знаете не хуже меня, — ответила ей Джесс, протягивая руку к телефонной трубке. — Они могут прозаседать и несколько часов, и несколько дней.

Барбара Коэн взглянула на свои часы.

— Прошли уже целые сутки.

Джесс пожала плечами. Она не менее своей помощницы горела желанием узнать результаты, но не хотела в этом признаться. Она поднесла трубку к уху.

— Джесс Костэр.

— Он исчез, — сообщил Дон вместо приветствия.

Джесс почувствовала холодок в желудке. Ей не надо было спрашивать, о ком говорит Дон.

— Когда?

— Вероятно, где-то в середине ночи. Только что позвонил мой человек. Он всю ночь вел наблюдение за домом и когда увидел, что Фергюсон не вышел сегодня утром, как он обычно выходит на работу, у него возникли подозрения. Он подождал еще немного и наконец решил узнать, в чем дело. Он увидел мать Фергюсона, которая либо спала, либо валялась пьяная в кровати. Самого же Фергюсона нигде не было. Мой человек позвонил на склад и, как и следовало ожидать, Фергюсон на работу не пришел. Похоже, что он почувствовал за собой слежку, смекнул, что полиция вот-вот его арестует и вылез через одно из боковых окон, пока на улице было темно.

— Ирония заключается в том, — призналась Джесс, — что полиция действительно собиралась его арестовать. Ордер на это выдан сегодня утром.

Тон голоса Дона мгновенно стал деловым. Это уже был не заботливый бывший муж, а в первую очередь профессионал, защищающий интересы своего клиента.

— Что вы узнали? — спросил он.

— Проволока, которой удавили Конни Девуоно, того же сорта, что и проволока, обнаруженная на складе, где работает Рик Фергюсон.

— А что еще?

— Более значительное?

— Да, более значительное.

— Достаточно и того, что есть.

— Отпечатки пальцев?

— Нет, — признала Джесс.

— Просто какой-то кусок проволоки?

— Достаточно прочной, чтобы умертвить Конни Девуоно, — возразила ему Джесс. — И достаточно прочной, чтобы вынесли приговор твоему клиенту.

Наступила непродолжительная пауза.

— Ладно, Джесс. Сейчас не хочу влезать во все это. Мы сможем поговорить о деле против моего клиента сразу, как только полиция доставит его. А пока что я попросил своего человека не выпускать из вида тебя.

— Что? Дон, я же сказала тебе, что нянька мне не нужна.

— Я хочу этого, — настаивал Дон. — Позволь мне сделать это, Джесс. Хотя бы на день-два. Ты не умрешь от этого.

— А от руки Рика Фергюсона могу?

В трубке был слышен громкий вздох.

— Ты даже не заметишь, что за тобой наблюдают.

— Рик Фергюсон узнает.

— Сделай это для меня, хорошо?

— Есть какие-нибудь соображения о том, где мог скрыться твой клиент?

— Никаких.

— Мне пора идти, — сказала Джесс, заранее обдумывая, что она сообщит полиции.

— Насколько я понимаю, присяжные все еще совещаются по делу об убийстве из самострела?

— Уже больше суток.

— По слухам, ты сделала первоклассное заключительное заявление.

— Присяжные отличаются невосприимчивостью к первоклассным заявлениям, — заметила Джесс, нетерпеливо стараясь закончить телефонный разговор. — Я позвоню тебе позже.

Она повесила трубку, не попрощавшись.

— Только что звонил сыщик Мэнсфилд, — сообщил ей Нейл. — Видимо, Рик Фергюсон удрал. Они объявят всеобщий розыск для его ареста.

Телефон на столе Джесс опять зазвонил.

— Похоже, что сегодня будет тот еще денек, — заметила Барбара. — Хотите, я сниму трубку?

Джесс покачала головой, сама ответила на звонок:

— Джесс Костэр.

— Джесс, это Морин. Не вовремя?

Джесс почувствовала, как опустились ее плечи.

— Ну, ты выбрала не лучшую минуту. — Она представила разочарование на лице сестры. Такое настроение распространялось вокруг нее, как невидимый отравляющий газ. — Но несколько минут я могу уделить тебе.

— Барри сказал мне сегодня утром, что ты звонила в понедельник. Прости, — извинилась Морин.

— Почему ты должна извиняться за промахи Барри?

Наступило молчание.

— Сожалею, — быстро произнесла Джесс.

— Он всю неделю сильно болел. Был сам не свой от всех этих таблеток. Доктор боялся, что он схватил воспаление, но что бы это ни было, антибиотиками удалось отделаться от страшного ларингита. Сегодня он уже вышел на работу.

— Рада, что он чувствует себя лучше. — Джесс тут же представила себе пропитанную мочой бумажку и кусочки волос со срамного места, которые она получила в письме, гадая, неужели это мог послать Барри.

— Во всяком случае, когда он уходил из дома сегодня утром, он вспомнил про твой телефонный звонок. Я чуть не убила его.

— В твоем доме в эти дни совершаются сплошные убийства, — рассеянно заметила Джесс.

— Что?

— Итак, как ты поживаешь?

— Я? У меня нет времени болеть, — ответила Морин в тон младшей сестре. — В общем я знаю, что ты ужасно занята, но мне не хотелось бы создавать впечатление, что я не отвечаю на твои телефонные звонки. Я действительно очень рада, что ты позвонила… — Появилась опасность, что ее голос перейдет в плач.

— Как отец? — спросила Джесс, вдруг осознав, что она не разговаривала с отцом уже несколько недель, ощущая знакомое состояние вины и гнева. Вины за то, что она с ним не разговаривала, гнева из-за вины.

— Он по-настоящему счастлив, Джесс.

— Рада за него.

— Шерри очень ему подходит. Она веселит его и создает хорошее настроение. Они приходят ко мне на обед в пятницу вечером на этой неделе. Мы собираемся поставить рождественскую елку, украсить дом и все такое. — Морин сделала паузу. — Хочешь присоединиться к нам?

Джесс закрыла глаза. Сколько еще будет она обижать самых дорогих и близких ей людей?

— Конечно, — ответила она.

— Уверена?

— Звучит заманчиво.

— Заманчиво? — повторила Морин, как будто нуждалась в том, чтобы услышать подтверждение услышанного в своем собственном голосе. — Да, — согласилась она, — это заманчиво и будет здорово. Нам недостает тебя. Тайлер без конца играет с игрушечным самолетом, который ты ему подарила. И ты не поверишь, как подросли близнецы.

Джесс засмеялась.

— Правда, Морин? Прошло ведь не так много времени.

— Почти два месяца, — напомнила ей Морин, застав этим Джесс врасплох. Неужели с тех пор, как она в последний раз видела родственников, прошло два месяца?

— Мне надо идти, — сказала Джесс.

— Да, конечно. Дел у тебя, наверное, по горло. Я слышала по радио, что присяжные по делу об убийстве из самострела вчера удалились на совещание. Что-нибудь слышно об их решении?

— Пока нет.

— Удачи!

— Спасибо.

— До встречи, — простилась Морин.

— Пока, — отозвалась Джесс.

— Что-нибудь не так? — спросила Барбара, когда Джесс положила трубку на аппарат.

Джесс покачала головой, сделала вид, что изучает подшивку, лежавшую на ее столе. Почти два месяца! — думала она. Два месяца с тех пор, как она последний раз была у своей сестры. Два месяца с тех пор, как она обнимала своего племянника и нянчила грудных племянниц. Два месяца, как не видела своего отца.

Как она позволила случиться такому? Разве они не единственное, что у нее остается в жизни? Что происходит с ней? Неужели она так поглощена, так занята собой, что не замечает, как мимо проходит жизнь близких ей людей? Неужели она так привыкла заниматься отбросами общества, что не способна уже понимать, как надо обходиться с приличными людьми, любящими ее, чей недостаток заключался только в том, что они хотели прожить жизнь по своему разумению? Разве не того же самого хотела и она — не только хотела, но и требовала — для себя самой?

Разве не из-за этого она поссорилась с матерью в тот день, когда та пропала?

Джесс вздернула голову, почувствовала, как что-то хрустнуло в плечах. Почему она не прекратит мучиться мыслями о матери? Почему она продолжает оставаться пленницей того, что произошло восемь лет назад? Почему все в конечном счете должно возвращаться ко дню исчезновения ее матери?

«Проклятый Адам Стон», — думала она; покалывание в плечах стало распространяться на мышцы спины. Он виноват в ее нынешнем недомогании. Он заставил ее раскрыться, рассказать о своей матери. Он выпустил наружу всю муку и грусть, чувство вины, которые она так долго старалась подавить в себе.

Но она знала, что в этом нет вины Адама. Он не мог себе представить, в какое эмоциональное минное поле он вторгается, когда задавал свои простые вопросы, какие нервы он затрагивал. Он не может залепить пластырем раковую опухоль, думала она, и ждать, что тем самым вылечит эту болезнь. Снимите пластырь после многих лет халатного отношения, и вы найдете неизлечимую злокачественную болезнь.

Неудивительно, что он не захотел остаться и ушел от нее с такой поспешностью. «Вы хотите, чтобы я ушел?» — спросил он ее, а она ответила: «Может быть, будет лучше, если вы больше не будете приходить ко мне». Вот так обстоят дела, думала она теперь, вспоминая также, что однажды она сказала ему, что ее единственное достоинство заключается в ее добром слове адвоката.

Он был в такой же степени хорош, как ее слово.

— Черт бы тебя побрал, Адам Стон! — прошептала она.

— Вы что-то сказали? — спросила Барбара, подняв голову от бумаг.

Джесс покачала головой, ее охватило какое-то беспокойство, дыхание участилось. Она начала терять точку опоры. Она почувствовала головокружение, состояние бреда, как будто вот-вот свалится со стула. О нет, подумала она, вся напрягаясь. Окружающие предметы расплывались перед ее глазами в облаке беспокойства. Не сопротивляйся, быстро сказала она себе. Поддайся этому состоянию. Плыви по течению. Что может случиться в худшем варианте? Ну, упадешь ты со стула. Ну, шлепнешься на задницу. Ну, тебя стошнит. Что из этого?

Джесс не торопясь выпустила воздух из своих легких и поплыла в самую гущу людских испарений. Но почти мгновенно туман вокруг нее начал рассеиваться. Головокружение ослабло и дыхание стало нормальным, мышцы плеч расслабились, напряжение прошло. До слуха донеслись знакомые звуки: гудение машины факса, постукивание клавишей компьютера, звонки телефонов.

Джесс видела, как Нейл Стрейхорн подошел к ее столу и снял трубку с ее аппарата. Давно ли начал звонить ее телефон?

— У телефона Нейл Стрейхорн, — отчетливо произнес он, не сводя глаз с Джесс. — Они выходят? Сейчас?

Джесс глубоко вздохнула, быстро поднялась. Ей ничего не надо было спрашивать. Присяжные возвращались в зал суда.

* * *

— Дамы и господа присяжные заседатели, вынесли ли вы приговор?

Джесс почувствовала прилив адреналина во всем своем теле, несмотря на то что затаила дыхание. Она любила и ненавидела этот момент. Любила его за драматизм, за тревожную неопределенность, за то, что от победы или поражения ее отделяло всего одно слово. Ненавидела по тем же причинам. Ненавидела, потому что ей был ненавистен проигрыш. Ненавидела, потому что весь смысл ее деятельности заключался в том, чтобы выиграть или проиграть. Правда одного адвоката против другого, правосудию отводится роль незадачливого наблюдателя. Нет такой вещи, как абсолютная истина.

Старшина присяжных откашлялся, перед тем как говорить, заглянул в бумагу, которую держал в руке, как будто забыл, какое решение вынесли присяжные заседатели, как будто хотел гарантировать абсолютную достоверность своих слов.

— Мы, присяжные заседатели, — начал он и снова откашлялся, — считаем обвиняемого Терри Вейлса виновным в убийстве первой степени.

Зал суда сразу как будто взорвался. Репортеры кинулись вон из зала. Послышалось щелканье захлопывающихся атташе-кейсов. Друзья и родственники погибшей обнимали друг друга со слезами на глазах и чувством отрешенности. Судья Харрис поблагодарил и отпустил присяжных заседателей. Джесс обняла своих сотрудников, принимала их поздравления, заметила покорность во взгляде Хела Бристола, презрительную усмешку на губах обвиняемого, когда его уводили из зала.

За стенами зала заседаний на нее набросилась толпа репортеров, стараясь поднести микрофоны к самому ее рту, размахивая перед ее лицом блокнотами.

— Удивил ли вас приговор? Надеялись ли вы выиграть процесс? Как вы себя чувствуете? — кидали они вопросы, в то время как щелкали пусковые кнопки кинокамер и взрывались фотовспышки.

— Мы глубоко верим в юридическую систему нашей страны, — изрекла Джесс для журналистов, направляясь к лифтовой площадке. — Мы ни на секунду не сомневались в исходе.

— Будете ли вы требовать смертной казни? — спросил кто-то.

— Еще бы! — отозвалась Джесс, нажимая кнопку вызова лифта и услышав слова Хала Бристола о намерении обжаловать это решение.

— Приятно ли выигрывать дело? — крикнула из толпы какая-то женщина.

Джесс знала, что должна напомнить репортерам о том, что здесь важен не выигрыш, а истина, что виновный человек получил приговор за гнусное преступление, что восторжествовало правосудие.

— Чувствуешь себя великолепно, — ответила она.

* * *

— Скажите, это вашу фотографию опубликовали в сегодняшней утренней газете? — Василики смотрела, как Джесс собирала и завязывала волосы в виде конского хвоста перед удлиненным зеркалом в зале занятий по вен-ду.

— Мою, — скромно подтвердила Джесс, у которой в голове все еще стучало от слишком много выпитого пива в ресторане «Жан» накануне вечером. Обычно после работы она редко посещала этот ресторан, в отличие от многих адвокатов и государственных обвинителей, для которых это заведение стало вторым домом. Но все говорили ей, что такое событие стоит отметить, и действительно Джесс в этом почувствовала долгожданное дружеское похлопывание по плечу.

Она позвонила отцу сразу же, как только вернулась в свой кабинет, но его не оказалось дома. Позвонила сестре, но та занималась детьми и лишь очень немногословно поздравила ее.

Она позвонила Дону, рассказала ему о своем успехе, услышала его невнятные извинения, что он не может отпраздновать это событие с ней сегодня вечером. Он что-то говорил о том, что с кем-то уже договорился. «С кем-то договорился» означало Триш, подумала Джесс, но промолчала, задаваясь вопросом, что же ей, собственно, нужно от этого человека.

Потом она сделала такое, чего никогда раньше не делала, никогда не позволяла себе. Она пошла в уборную, заперлась в одной из кабинок, закрыла глаза и зарыдала от радости.

— Я выиграла, — произнесла она тихим голосом, позволив призраку своей матери заключить себя в объятия.

Празднование в ресторане продолжалось чуть ли не до утра. Инспектор судебных процессов Том Олински отвез ее домой, проводил до самой двери квартиры и проследил, чтобы все было в порядке. Джесс так и не заметила человека, которого нанял Дон, чтобы присматривать за ней, но она знала, что он где-то рядом, и внутренне была признательна ему за это.

Она крепко заснула, не услышала даже звонка будильника и чуть не опоздала на урок по самозащите, приехав буквально за несколько секунд до того, как появились все остальные, не успев даже причесаться.

И вот она здесь, на пустой желудок, голова трещит, и она должна будет вопить и выполнять такие приемы, как «лапа орла», царапающие выпады и удары кулаками.

— Применяйте ваши костистые суставы! — услышала она перед входом в зал.

— Вы не сказали нам, что являетесь важной персоной в прокуратуре, — пожурила Василики Джесс, в то время как другие женщины окружили их.

— В прокуратуре штата, — автоматически уточнила Джесс.

— Неважно где, но вы — знаменитость!

Джесс улыбнулась, чувствуя неловкость от этого своего нового статуса. Остальные женщины смотрели на нее, не скрывая любопытства.

— Я читала, что вы будете требовать смертной казни, — вставила Марилен. — Думаете, вы добьетесь этого?

— Я стучу по дереву.

— Я не согласна со смертной казнью, — высказала свое мнение Айша.

— Она еще молодая, — шепнула ее мать.

Занавески раздвинулись, и в зал вошел Доминик.

— Добрый день. Все готовы брыкаться?

Женщины отреагировали различными восклицаниями и поднятыми кулаками.

— Прекрасно. Теперь разойдитесь подальше друг от друга. Побольше простора. Хорошо. Так, в чем состоит первая линия защиты?

— Кийя, — выкрикнула Василики.

— Правильно, кийя. А что такое кийя? — Доминик пристально смотрел прямо на Джесс.

— Это возглас, — начала она объяснять.

— Это не возглас. Это отчаянный вопль, — поправил он. — Рычание.

— Рычание, — повторила Джесс.

— Женщины голосят довольно часто. Чего не скажешь об их рычании, — поучал он. — Итак, что такое кийя!

— Рычание, — ответила Джесс, слово грохотало в ее сознании.

— Хорошо, Джесс, давайте послушаем ваше рычание, — скомандовал Доминик.

— Одна я? — спросила Джесс.

— Этих женщин, возможно, не будет рядом с вами, когда кто-нибудь попытается схватить вас на улице, — сказал он ей.

— Возможно, вам не составляет труда рычать в здании суда? — озорно бросила ей Василики.

— Давайте же, — скомандовал Доминик. — Я нападаю на вас. Я опасный человек, и я хочу прихватить вас.

— Хох! — завопила Джесс.

— Громче!

— Хох!

— Вы можете взвизгнуть и погромче.

— Хох! — проревела Джесс.

— Это уже лучше. Теперь я еще подумаю, нападать ли на вас. А как получится у вас? — Доминик обратил свое внимание на Катарину.

Джесс улыбнулась, распрямила плечи, слушая, как стараются реветь женщины.

— Хорошо, теперь прошу продемонстрировать прием для глаз — «лапа орла», — предложил им Доминик, опять начав с Джесс. — Правильно. Только почетче проводите маневр, — посоветовал он ей, кладя свои пальцы поверх ее, придавая им форму орлиной лапы. — А теперь тыкайте ими в глаза.

— Не могу.

— Если вы не сможете это сделать, то я искромсаю вас в куски, — предупредил он. — Давайте, постарайтесь выцарапать мне глаза.

Джесс сделала выпад, нацелившись на глаза тренера, увидев с облегчением, что он уклонился.

— Неплохо, но не беспокойтесь за меня. Попробуйте еще раз.

Она это сделала.

— Получилось. Следующая, — продолжил он, опять обходя всю шеренгу.

Они отрабатывали приемы «орлиной лапы», царапающие выпады и удары кулаками до тех пор, пока не добились автоматизма.

— Не стесняйтесь содрать кожу с носа нападающего, чем глубже вонзитесь, тем лучше.

— В таком случае, — сострила Василики, — не стоит ли нам целиться ниже пояса?

Женщины расхохотались.

— Эй, почему так получается, что женщины такие бестолковые? — поддразнивала Василики, уперев руки в свои широкие бедра.

— Почему же? — спросила Джесс, заранее улыбаясь.

— Потому что весь толк хранится у мужчин в членах!

Женщины громко расхохотались.

— У меня есть еще одна хохма, — быстро продолжала Василики. — Почему мужчины никогда не могут определить, когда у женщин бывает оргазм?

— Почему? — хором спросили все.

— Потому что этих мужчин не бывает на месте события!

Женщины грохнули со смеху.

— Довольно, — вмешался тренер. — Этого достаточно. Сдаюсь. Вы меня уморили, дамы. Со мной все кончено. Вы уже можете не молотить кулаками. Они вам не понадобятся.

— Что это за кожица на конце члена? — шепнула Василики на ухо Джесс, в то время как женщины перестраивались в прямую шеренгу.

Джесс пожала плечами.

— Мужчина! — крикнула Василики.

— Ладно, ладно, — успокаивающе произнес Доминик. — Давайте с пользой применим вашу воинственность и агрессивность, согласны? — Он сделал паузу, чтобы убедиться, что все его внимательно слушают. — Теперь я научу вас некоторым другим приемам, которые предназначены для того, чтобы отражать нападение. Скажем, вы возвращаетесь домой, и какой-то хулиган нападает на вас из-за спины. Или какой-то бандит выскакивает из кустов и хватает вас. Что надо сделать в первую очередь?

— Кийя! — ответила Марилен.

— Хох! — одновременно с ней крикнула ее дочь.

— Хорошо, — похвалил их Доминик. — Начинайте визжать! Делайте все, что способно привлечь внимание. Не обязательно произносить «Хох!», но надо орать во всю глотку. Теперь, что делать, если он пытается закрыть рукой ваш рот или приставляет нож к вашему горлу? Тут вы ведь не завопите. Что же надо делать?

— Упасть в обморок, — сказала Катарина.

— Нет, в обморок вы не упадете, — заверил ее Доминик. — Вы станете… что?

— Приближаться к нему, — предположила Джесс. — Не сопротивляться, использовать силу нападающего против него.

— Хорошо. Ладно, давайте испробуем несколько движений. — Жестом он показал на Джесс. — Я сейчас схвачу вас и хочу, чтобы вы сделали вид, что сближаетесь со мной. — Он сделал рывок и схватил Джесс за руку, привлекая ее к себе в замедленном темпе. — Правильно, сближайтесь со мной. О'кей, теперь вы рядом. Используйте мой вес против меня, толкайте меня. Толкайте. Хорошо. — Он выпустил руку Джесс. — Как только вы нарушили равновесие подонка, не забудьте использовать любые подручные средства, включая свои ноги. Брыкайтесь, кусайтесь, царапайтесь, ставьте подножку. Мы кое-что отработали из того, что вы можете сделать руками. Теперь я покажу вам кое-что из того, что можно сделать ногами.

Джесс внимательно наблюдала за несколькими приемами, выполненными Домиником.

— А как насчет того, чтобы отбросить их? Можем мы сбить их с ног? — спросила Василики.

Они тренировались на отбрасывание, как использовать плечи для нападения, перекинуть груз туловища. В конце второго часа женщины тяжело дышали и ожесточенно дрались.

— Хорошо, давайте все это продемонстрируем на практике, — приказал им Доминик. — Разберитесь по двое. Вас, вы будете в паре с Марилен. Айша, идите к Катарине. Вы, — он показал на Джесс, — идите ко мне.

Джесс сделала несколько осторожных шагов к Доминику. Вдруг он кинулся и схватил ее, потянул к себе.

— Хох! — громко вскрикнула она, звук ее голоса заполнил весь зал, интуитивно она дернулась назад. Проклятье подумала Джесс, сколько же раз ей надо говорить одно и то же? Сближайся. Не сопротивляйся. Сближайся.

Она позволила потянуть себя, приблизилась к нему вплотную, потом толкнула его изо всех сил, подставила ему подножку, пнула его плечом снизу вверх, и они оба повалились на пол.

У нее получилось, подумала она ликующе. Она сблизилась с нападающим, использовала его превосходящую силу против него же самого, сбила его с ног, доказала, что она не такая уж уязвимая. Она гордо подняла голову и рассмеялась.

Неожиданно Джесс почувствовала постукивание по своему лбу, повернулась и увидела улыбающегося Доминика, указательный и средний пальцы его правой руки были приставлены к ее виску, как дуло пистолета. Его большой палец опустился вниз, потом вверх, как бы спуская воображаемый курок.

— Паф! — спокойно произнес он. — Вы убиты.

Глава 22

— Проклятый сукин сын! — продолжала ругаться Джесс, шагая по улице Уиллоу. Господи, какого черта она тут делает, транжирит свое время, тратит свои субботние вечера, стараясь научиться, как защищать себя. Делает вид, что она неуязвимая, прости, Господи! А истина заключается в том, что она не может тягаться с кем бы то ни было, кто действительно решил причинить ей вред. Выкрикнутый вовремя возглас «Хох!» бессилен против самострела. Орлиные когти в глаза не сравнятся с пулей в лоб.

Вот она развеселилась, почувствовала себя непобедимой, могущественной, а всего-то понадобилась пара пальцев, чтобы ее иллюзии развеять в жалкие клочья. Не существует такой вещи, как хозяйка положения. Она такая же уязвимая, как и любой другой человек.

Доминик пообещал, что на следующей неделе он покажет им, как противостоять вооруженному ножом или пистолетом налетчику. Великолепно, думала теперь Джесс, переходя через дорогу. Впереди ждет что-то интересное.

Она увидела его сразу, как только повернула на улицу Орчад.

Он спускался с лестницы парадного подъезда ее дома, подняв от холода воротник своей кожаной куртки. Она остановилась, не зная, продолжать ли идти вперед или же развернуться и поскорее удалиться в другую сторону. В списке приоритетов на первом месте при обнаружении опасности стояла необходимость убегать, так ее учили. Для большинства женщин это выражалось именно в том, что они так и поступали.

Но она не побежала. Она просто стояла на тротуаре и ждала, пока он повернется и увидит ее, стояла, когда он подходил к ней, стояла, когда он дотронулся до нее и заключил в свои объятия.

— Нам надо поговорить, — сказал Адам.

* * *

— Я вырос в Спрингфилде, — говорил он, наклонившись над небольшим столиком в итальянском ресторанчике, где они провели вместе свой первый вечер. Было рано, и в ресторанчике почти никого не было. Карла топталась поблизости, но не подходила к ним, как будто понимала, что им надо кое-что обсудить, прежде чем они смогут помыслить о еде. — Кажется, что я уже сказал вам, что я единственный ребенок в семье, — продолжал Адам. — Моя семья довольно обеспеченная. Отец мой — психиатр, — подчеркнул он и тихо засмеялся. — Поэтому вы были недалеки от истины, когда спросили, не поменял ли я психиатрию на торговлю обувью. Думаю, что кое-что переходит по наследству с генами.

Моя мать — художественный консультант. У нее процветающее небольшое дело, которым она занимается, оставаясь дома. Им принадлежит очень большой дом, обставленный дорогостоящей антикварной мебелью и, следует добавить, украшенный современными произведениями живописи. Я вырос в роскоши, в уверенности, что буду пользоваться всем лучшим, что предлагает нам жизнь. Я считал, что имею право на это.

Он замолчал. Джесс наблюдала, как он потирал руки, лежавшие на столике.

— Все мне давалось очень легко: школа, отметки, девочки. Я так или иначе получал все, чего хотел. И в течение длительного времени я хотел заполучить девушку по имени Сьюзен Каннингэм. Красивая и пользовавшаяся успехом у мальчиков, такая же избалованная, как и я. Фамилия ее отца, Х. Р. Каннингэм, вам должна о чем-то говорить, если вы хоть что-нибудь знаете о строительном бизнесе.

Джесс покачала головой, сосредоточив свое внимание на губах говорившего Адама.

— Как бы там ни было, я хотел заполучить ее, и мне это удалось: я женился. Само собой понятно, поскольку мы уже развелись, что наш брак оказался не из счастливых. У нас ничего не было общего, если не считать обоюдного желания любоваться на себя в зеркало. Ну что можно еще сказать? Мы с ней были поглощены своими собственными личными делами, и оба думали, что любой наш шаг заслуживал аплодисментов. Когда мы не получали этого, то начинали дуться, скандалить и вообще омрачать друг другу жизнь. Наш единственный правильный поступок — это Бет.

Джесс перевела взгляд с губ Адама на его глаза, но он тут же отвел свой взгляд в сторону.

— Бет?

— Так зовут нашу дочь.

— У вас есть дочка? Вы сказали…

— Помню, что я сказал. Сказал неправду.

— Продолжайте, — мягко сказала Джесс, сдерживая дыхание.

— Бет родилась через несколько лет после нашей свадьбы, на редкость очаровательное создание. Она была похожа на китайскую куколку, на одну из тех фарфоровых статуэток, которые так прекрасны и хрупки, что просто страшно притрагиваться к ним. Вот, — дрожащими пальцами он порылся в кошельке и извлек из него небольшую цветную фотографию белокурой улыбающейся девочки в белой рубашечке и ярко-красном комбинезончике.

— Славненькая, — согласилась Джесс, пытаясь своей рукой унять дрожь его руки.

— Она умерла, — печально произнес Адам, кладя фотографию обратно в бумажник и засовывая его в задний карман джинсов.

— Что? О Господи! Как? Когда?

Адам посмотрел на Джесс невидящим взглядом. Когда он опять заговорил, его голос звучал напряженно, казался долетавшим откуда-то издалека.

— Ей исполнилось шесть лет. Моя супружеская жизнь фактически прекратилась. Сьюзен уверяла, что я женился не на ней, а на своей работе. А я утверждал, что женат на ней. Мы оба твердили, что недостаточно уделяли времени и внимания дочери. И оба были правы.

Так вот, мой отец заметил, что у нас что-то не так, и посоветовал обратиться за помощью к специалистам по семье. Мы на какое-то время воспользовались этим советом, но поняли, что сердце у нас к этому не лежит. Ее родители отнеслись к нашим неладам иначе. Вместо лечения они предпочли купить нам билеты для увеселительной поездки на пароходе на Багамские острова. Они думали, что если мы проведем несколько недель одни, может быть, нам удастся преодолеть разногласия, притереться друг к другу. Они предложили позаботиться о Бет, оставить ее у себя. Мы согласились, какого дьявола, почему бы и нет?

Бет не хотела отпускать нас. Дети чувствуют, когда что-то не так, и, полагаю, она боялась, что если мы уедем, то один из нас может не вернуться, не знаю. — Несколько минут он смотрел на дверь, ничего не говоря. — В общем, она начала капризничать и раздражаться, жаловаться на боли в животе. А в то утро, когда мы уезжали, она сказала, что у нее заболела шея. Мы не обратили на это особого внимания. В те дни она постоянно жаловалась то на одно, то на другое. Мы просто решили, что таким образом она старается удержать нас дома. Мы измерили ей температуру, она у нее была нормальная, и родители Сьюзен заверили нас, что они хорошо будут за ней смотреть, будут возить ее к доктору при первых же признаках недомогания. Поэтому мы отправились в морское путешествие.

В первую же ночь без нас ее немного лихорадило. Родители Сьюзен вызвали врача, который рекомендовал дать Бет пару детских таблеток тилентола, а утром, если ей не станет лучше, привезти к нему в клинику. Но уже в середине ночи ее температура подскочила до ста пяти градусов по Фаренгейту и она начала бредить. Мой тесть завернул ее в одеяла и повез в больницу. Но было уже поздно. Она умерла до наступления утра.

— Менингит, — сказал Адам, отвечая на вопрос во взгляде Джесс.

— Господи, как ужасно!

— Они позвонили нам на корабль, и мы тут же вернулись домой. Но, конечно, для нас дома уже не было. Исчезла единственная связь, которая удерживала нас друг с другом. Мы пробовали лечиться у психотерапевтов, но из этого ничего не вышло: мы были слишком разгневаны друг на друга. Честно говоря, мы и не хотели, чтобы у нас что-то наладилось. Мы хотели лишь обвинять друг друга. Хотели свалить на кого-то свою вину.

Я подумывал о том, чтобы подать на доктора в суд. Даже хотел подать в суд на родственников. Но вместо этого подал на развод. А потом все бросил и уехал оттуда. Оставил работу, ушел из родного дома, бросил все. Когда теряешь ребенка, то ничего не жалко. Поэтому я снялся с насиженного места. Приехал в большой город, нанялся продавцом мужских галстуков в компании «Карсон, Пири, Скотт». Потом перешел в магазин дамской обуви, вот и вся история.

Он перевел взгляд с Джесс на дверь, потом на стол и опять на Джесс.

— Мне встречалось много женщин, но я ни с кем не связывал себя. Просто флиртовал, забавлялся. Продал массу обуви. Но меня нельзя было затянуть в новые серьезные отношения. Нет. Кому нужна такая головная боль?

И вот вы вошли в магазин и колотили каблуком туфли по своей ладони с таким остервенением, что были недалеки от того, чтобы сломать каблук или поранить себе руку. Я посмотрел на вас, заглянул вам в глаза и сказал себе: вот человек, который перенес такую же трагедию, как и ты сам.

Джесс почувствовала, как на ее глаза навертываются слезы, и тут же отвернулась.

— Я не собирался звонить вам, — продолжал он, и звук его голоса опять заставил ее посмотреть на него. — Я совершенно не хотел вникать в проблемы еще кого-то, хотя, кто знает, может быть, интуитивно я стремился как раз к этому. Отец мой, вероятно, выскажется именно в этом духе. Может быть, просто пришло время, не знаю. Но когда привезли эти дурацкие сапоги, я понял, что должен вновь повидать вас. Поэтому я позвонил и попросил вас выйти, хотя убеждал сам себя в том, что это будет одноразовое свидание. Конечно, у меня не было намерения звонить вам снова.

Но меня тянуло к дверям вашего дома.

Я думал о вас всю минувшую неделю, и, хотя вы мне запретили приходить к вам снова, я не смог не увидеть вас и не продал ни одной пары этой проклятой обуви…

Джесс почувствовала, что она смеется сквозь слезы.

— А ваши родители? — спросила она.

— Я их не видел с тех пор, как уехал из Спрингфилда.

— Вероятно, вы это глубоко переживаете.

Он удивленно взглянул на Джесс.

— Большинство других людей сказали бы, что это явилось тяжелым испытанием для родителей. Но вы правы, я тоже это глубоко переживаю, — признался он.

— Тогда почему вы так поступили?

— Думаю, я просто не знал, как держать себя с ними, — ответил он. — Они стараются отнестись ко мне с пониманием, дать мне нужные время и свободу действия. Но вы правы, думаю, что дальше так вести себя не стоит. Просто к чему-то привыкаешь. Иногда появляются опасные привычки.

— В Спрингфилде вы обувь не продавали, правда? — Она заранее знала ответ, но все равно спросила.

Он отрицательно покачал головой.

— А чем вы там занимались?

— Вы же не хотели знать об этом.

— У меня ужасное предчувствие, что я уже знаю о ваших прежних занятиях, — сказала она. — Вы адвокат, верно?

Он виновато кивнул.

— Собирался сказать вам, но думал, что поскольку не собираюсь вам больше звонить, то какой смысл говорить об этом?

— А я все время распространялась о законах, о праве, о том, как функционирует правовая система…

— Мне это нравилось. Как будто посещал курсы переподготовки. Это показало мне, насколько бедна моя правовая практика. Ваш энтузиазм заразителен. И вы прекрасный просветитель.

— Я чувствую себя круглой идиоткой.

— За этим столом идиот только один — это я, — поправил он ее.

— В какой области юриспруденции вы работали? — она засмеялась еще до того, как услышала от него ответ.

— Уголовной. — Его ответ ее не удивил.

— Понятно.

Джесс потерла лоб, думая о том, что ей надо было бы убежать от него, пока еще была такая возможность.

— Поверьте, я не собирался обманывать вас, — повторил он. — Просто я не думал, что дело зайдет так далеко.

— Насколько далеко оно зашло? — спросила Джесс.

— Для меня достаточно далеко, чтобы не желать потерять вас. Достаточно далеко, чтобы рассказать вам правду о себе. Достаточно далеко, чтобы понять, что я полюбил вас, — тихо ответил он.

— Расскажите мне о своей дочери, — попросила Джесс, беря его руки в свои.

— О чем я могу рассказать? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Расскажите мне что-нибудь приятное из того, что вы запомнили.

Наступила продолжительная пауза. Карла подошла к ним, но, взглянув в глаза Джесс, снова отошла.

— Я помню случай, когда ей было четыре года. Она была очень возбуждена, потому что назавтра у нее был день рождения, — начал вспоминать Адам. — Сьюзен купила ей новое нарядное платьице, и Бет горела желанием надеть его. Она пригласила целую ватагу ребятишек к себе на торжество, а мы договорились с фокусником и подготовили все заранее, как это делается в подобных случаях. Сплю я очень крепко, но вот я слышу мягкое постукивание по своей руке, — открываю глаза и вижу — у кровати стоит и смотрит на меня Бет. Я и говорю: «Что, моя любимая?» а она, очень волнуясь, отвечает мне: «Сегодня мой день рождения». Я ей говорю: «Да, конечно, но сейчас иди в кроватку, моя милая. Еще рано, всего три часа утра». А она говорит мне: «О, я думала, уже пора вставать. Я уже умылась и оделась». И действительно, она сама нарядилась в праздничное платьице, надела башмачки и носочки с кружевами, она полностью подготовилась к торжеству в три часа утра. А я подумал о том, как замечательно, когда что-то радостное тебя так сильно волнует. И я встал, проводил ее в ее комнату, она опять надела свою пижаму, я уложил ее в кровать, укрыл одеялом, и она тут же уснула.

— Мне понравился этот рассказ, — сказала ему Джесс.

Адам улыбнулся, в уголках глаз блеснула слеза.

— Однажды в детском саду, ей было тогда не больше трех лет, она передала мне, что такой же, как она, малыш в группе обижал ее, и это ей не нравилось. Тогда я спросил ее, какими же словами он обзывал ее, а она ответила своим мелодичным невинным голоском: «Пиписька и какашка».

Джесс от души расхохоталась.

— Кажется, и я так же отреагировал на ее слова, — заметил Адам, тоже рассмеявшись. — Понятно, что мое поведение несколько подбодрило ее. Она посмотрела на меня своими огромными карими глазами и попросила: «Папа, пойдем со мной сегодня в детский сад. Прикажи ему так больше не называть меня».

— И вы это сделали?

— Я сказал ей, что уверен, что она сама сумеет справиться с этим маленьким нахалом. И похоже, ей это удалось, потому что мы от нее больше не слышали об этом.

— По рассказам вы похожи на хорошего отца.

— Мне бы хотелось так думать.

— Удачно ли складывалась ваша адвокатская работа? — спросила Джесс после небольшой паузы.

— Считался лучшим адвокатом Спрингфилда.

— Думали вы когда-нибудь вернуться к прежним делам?

— В Спрингфилд я не вернусь никогда.

— А к юридической деятельности?

Он помолчал, дал знак Карле, которая, поколебавшись, осторожно подошла к ним.

— Принесите нам, пожалуйста, фирменную пиццу и два бокала кьянти.

Карла кивнула в знак согласия и, не проронив ни слова, ушла выполнять заказ.

— Вы не ответили на мой вопрос, — напомнила ему Джесс.

— Собираюсь ли я возвращаться к деятельности в области юриспруденции? — повторил он вопрос, тщательно взвешивая его смысл. — Да, я об этом подумываю.

— Решитесь ли вы на это?

— Не знаю. Возможно. Мои колени начинают уставать от продажи обуви. Возможно, если появится подходящее предложение, я пойду на это. Кто знает?

Карла принесла им вино. Джесс тут же подняла свой бокал, чокнулась с Адамом.

— За сладостные воспоминания, — предложила она.

— За сладостные воспоминания, — повторил он.

* * *

Как только они вошли в ее квартиру, она почувствовала, что что-то не так.

Джесс остановилась, как вкопанная, возле двери, ожидая, прислушиваясь.

— В чем дело? — спросил Адам.

— Вы что-нибудь слышите? — спросила она.

— Слышу, что работает ваш радиоприемник, если вы имеете в виду это. Вы никогда не выключаете его из-за птички?

— Но не так громко.

Адам ничего не сказал. Джесс повернула ключ в замке, потихоньку открыла дверь.

— Господи, здесь адский холод! — воскликнула Джесс, увидев, как ее старинные цветные занавески полощутся на ветру.

— Вы оставили окна открытыми?

— Нет, — ответила Джесс, подходя торопливо к окну и закрывая его. Занавески оборвались и упали, накрыв ее словно плащом. Звуки музыки, несшиеся из радиоприемника, нарастали. Опера, подумала она, сбрасывая с себя занавески, похожие на гигантскую паутину, торопясь к стереоприемнику, чтобы сделать звук потише. «Кармен». Ария тореадора.

— Может быть, следует вызвать полицию, — предложил Адам.

Она повернулась к нему на каблуках. Если не считать открытого окна и громкости стереоприемника, то в комнате все оставалось без изменений.

— Похоже, что ничего не пропало, — она направилась в спальню.

— Не ходите туда, Джесс, — предупредил ее Адам.

Джесс остановилась, обернулась к нему.

— Почему это?

— Потому что вы не знаете, что или кто может поджидать вас, — напомнил он ей. — Господи Иисусе, Джесс, уж кто-кто, а вы-то должны хорошо знать это. Что надо делать, как учит полиция, если в вашей квартире совершено ограбление со взломом? Они советуют не входить в нее, — продолжал он, не дожидаясь от нее ответа. — Почему они вам это советуют?

— Потому что взломщик может все еще находиться в квартире, — спокойно ответила Джесс.

— Давайте уйдем отсюда и вызовем полицию, — опять предложил он.

Джесс сделала к нему два шага, потом замерла на месте.

— Бог мой!

Адам посмотрел по сторонам, потом опять на нее.

— Что такое? В чем дело?

— Фред! — воскликнула она дрожащим голосом, показывая на клетку.

На какое-то время Адам растерялся, толком не соображая, в чем дело.

— Его нет, — закричала Джесс, подбегая к клетке, заглядывая через сетку, проверила, нет ли птички внутри клетки под подстилкой из бумаги. Но она убедилась, что птичка исчезла.

— Кто-то открыл клетку и выпустил ее, — заплакала она. — Она, наверное, вылетела в окно.

Даже когда она произносила эти слова, Джесс понимала невозможность того, что канарейка могла беспрепятственно пролететь через колышущиеся занавески, если бы чья-то твердая рука не раздвинула их, чтобы открыть проход, тем самым наверняка обрекая птичку на смерть в морозном ночном воздухе. По щекам Джесс потекли слезы.

— Неужели кто-то мог это сделать? Неужели кто-то может обидеть бедную маленькую птичку? — Со стоном Джесс упала в объятия Адама. Перед ее глазами всплыла неприятная картина обезображенной домашней черепашки, принадлежавшей ребенку.

Они позвонили в полицию из квартиры Уолтера Фрейзера, подождали там, пока двое полицейских осматривали ее квартиру.

— Они никого не найдут, — уверенно произнесла Джесс, в то время как Уолтер наливал ей стакан чая и просил выпить его. — Он давно удрал.

— Вы говорите так, как будто знаете взломщика, — прокомментировал ее слова Адам.

— Знаю, — кивнула она и кратенько рассказала о Рике Фергюсоне. — Уолтер, вы не слышали, поднимался ли кто-нибудь по лестнице? — спросила Джесс. — Не видели ли кого-нибудь подозрительного?

— Видел только вашего приятеля, — ответил Уолтер, мигнув в сторону Адама, опуская свое полное туловище в глубокое кресло, обтянутое зеленым бархатом.

Джесс взглянула на Адама.

— Он толкался тут на улице, — продолжал Уолтер. — Думаю, что дожидался вас.

— А что вы можете сказать о музыке? — быстро спросил Адам. — Вы не заметили, когда увеличили громкость?

— Ну, большую часть дня меня дома не было, — сказал им Уолтер, его взгляд перебегал с предмета на предмет, как бы отслеживая события этого дня. — А когда я вернулся домой, то музыка уже грохотала во всю. Мне это показалось странным, но я подумал, что мне не пристало жаловаться. К тому же передавали воскресную мелодичную музыку, которую было довольно приятно слушать.

— Вы не слышали, чтобы кто-нибудь ходил у вас над головой? — спросила Джесс.

— Даже если я и слышал, то принимал это за ваши шаги. — Он дружески потрепал ее по руке. — Пейте свой чай.

Полицейские задали такие же вопросы, получили такие же ответы. В квартире Джесс они никого не обнаружили. В других комнатах вроде бы тоже ничего не тронули.

— Вы уверены, что сами не оставили окно открытым? — спросила одна из полицейских, молодая женщина с короткими рыжими волосами и прыщеватым лицом. Она держала наготове ручку и блокнот, готовая тут же записать ответ Джесс.

— Абсолютно уверена.

— А относительно приемника и клетки с птицей, не могло ли случиться?..

— Исключается! — раздраженно бросила Джесс.

— Мы можем кого-либо послать, чтобы поискать отпечатки пальцев, — предложил более старый полицейский по имени Фрэнк Метула.

— Не беспокойтесь, Фрэнк, — сказала ему Джесс, думая, что он здорово поседел с тех пор, как она видела его в последний раз. — Он не оставил никаких отпечатков пальцев. — Джесс рассказала им о своих подозрениях и о том, что выдан ордер на арест Рика Фергюсона.

— Не хотите ли вы установить полицейское наблюдение этой ночью за вашим домом? — спросил Фрэнк.

— Я уже и так нахожусь под наблюдением, — пояснила им Джесс. — Мой бывший муж нанял сыщика для этой цели.

— Он ведет наблюдение за домом? — спросил Адам.

— К сожалению, нет. Он ведет наблюдение за мной, ходит за мной. Поэтому он ничего не видел, что здесь происходило.

— Примерно через каждые полчаса мы будем здесь проезжать, — сказал Фрэнк Метула.

— Он сюда больше не заявится, — высказала предположение Джесс. — Во всяком случае сегодня.

— Я останусь с ней, — произнес Адам голосом, не допускавшим возражений.

— Относительно этого пистолета, что лежит в ночном столике возле вашей кровати, — заметила женщина-полицейский. — Полагаю, что у вас имеется на него разрешение?

Джесс ничего не ответила. Молодая женщина-полицейский последовала за своим старшим партнером к входной двери.

* * *

Она лежала на своей кровати в объятиях Адама.

Несколько раз она засыпала, погружаясь и снова выходя из странных, беспокойных сновидений, где все было больших размеров, чем в реальной жизни, и все было не тем, чем казалось. Сновидения исчезали сразу же, как только она раскрывала глаза. Всякий раз, когда она шевелилась, она чувствовала, как ее еще плотнее сжимают руки Адама.

После отъезда полиции она вместе с Адамом вернулась в свою квартиру, спотыкаясь, прошла в спальню и повалилась, не раздеваясь на кровать. Не было нащупывания пуговиц, попыток добиться романтической близости. Они просто лежали, обняв друг друга. Джесс иногда закрывала глаза, а раскрывая их, видела, что Адам смотрит на ее.

— Что? — спросила она, садясь на кровати, протирая сонные глаза, откидывая обеими руками волосы со своего лица.

— Я думал, как вы прекрасны, — произнес он, и Джесс чуть не рассмеялась.

— На мне нет никакого макияжа, — возразила Джесс, — я весь день не снимала тренировочный костюм и почти весь вечер проплакала. Разве можно после этого говорить о моей красоте?

— А разве это не так? — воскликнул он в свою очередь, нежно поглаживая ее по спине.

Джесс выгнула спину, плотнее прижавшись к его рукам.

— У меня в ушах продолжает звучать марш этих дурацких тореадоров, — сказала она, намекая на музыку, доносившуюся из радиоприемника, когда они впервые вошли в квартиру. — Как ни странно, но мне никогда не нравилась опера «Кармен».

— Вот как?

— Еще одна спесивая женщина, которая не отвечает на желания мужчины, и ее убивают. Я часто сталкиваюсь с этим в процессе своей работы.

Опытные пальцы Адама массировали ей спину.

— Попытайтесь сейчас больше об этом не думать. Просто расслабьтесь. Попытайтесь уснуть.

— Если хотите знать, я проголодалась, — произнесла Джесс, к своему собственному удивлению. — Не могу просто поверить, что что бы ни происходило, я испытываю голод.

— Хотите, чтобы я приготовил вам один из моих фирменных омлетов?

— Слишком много хлопот. А что, если бросить несколько кусочков замороженной пиццы в микроволновую духовку?

— Звучит прекрасно.

Она поднялась, оттолкнувшись от кровати, и зашаркала на кухню, мысленно услышав, как мать советует ей поднимать повыше ноги во время ходьбы. Адам последовал за ней на кухню, когда она открыла дверцу холодильника и вынула оттуда пакет с замороженной пиццей.

— Мне достаточно одного кусочка, — предупредил он ее.

Джесс положила три небольшие куска пиццы на тарелку, почувствовала, как руки Адама обнимают ее за талию. Она нежно оперлась на его грудь, уверенная, что он не позволит ей упасть. Она почувствовала, как он целует ее волосы, шею, край щеки. Медленно, неохотно она высвободилась из его объятий, понесла тарелку с пиццей в микроволновую духовку, открыла дверцу.

Тут же она почувствовала, как гигантская волна отвращения захлестнула все ее существо, вызвала тошноту, угрожая перевернуть все ее внутренности. От изумления она раскрыла рот, невольно поднесла ко рту руку, с ужасом глядя на открывшуюся ей картину.

Маленькая канарейка мертвым комочком лежала на боку, тонкие ножки взметнулись вверх, желтые перышки обуглились и почернели, глазки остекленели.

— О Бог мой! — зарыдала Джесс, согнувшись пополам, от подступившей тошноты закружилась голова, затряслись ноги.

— Что такое? — спросил Адам, кинувшись к ней и подхватывая ее, прежде чем она упадет.

Джесс открыла рот, но ничего не смогла вымолвить. В следующее мгновение ее вырвало прямо на пол.

Глава 23

Она проснулась от запаха свежесваренного кофе.

Адам сидел в ногах ее кровати, протягивая ей полную кружку черного кофе.

— Я не был уверен, что вы захотите что-то съесть, — произнес он, извиняюще пожимая плечами, — поэтому из еды ничего не приготовил.

Джесс приняла из его рук кружку, сделала большой глоток, пополоскала кофе во рту, пытаясь отделаться от неприятного ощущения, которое все еще оставалось. Она смутно припоминала, что Адам умыл ее, снял с нее грязную одежду, надел ночную рубашку, настоял на том, чтобы она легла, уложил ее в кровать.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Как будто меня сбили поездом, — сказала Джесс. — Как будто кто-то вышиб из меня все внутренности.

— Кто-то поступил именно так, — напомнил он ей.

— О Господи! — простонала Джесс. — Мой бедный Фред. — Рыдание застряло в ее горле, она смотрела на свои руки, которые начали дрожать. Адам взял их в свои, чтобы успокоить ее, кружку с кофе он поставил на ночной столик рядом с ней. — Ну и ночка выдалась, — заметила Джесс, горько улыбаясь. — Я хочу сказать, было ли у вас что-нибудь похожее на минувшую ночь? Вы приглашаете женщину на ужин и тут же попадаете на допрос к полицейским и вынимаете поджаренную канарейку из микроволновой духовки. — Джесс прикусила губу, чтобы остановить опять подступившие слезы. — Я уж не говорю о том, что ваша избранница всего вас облевала.

— На самом деле в меня вы не попали, — тихо сказал он.

— Правда? Вы, наверное, оказались единственным, в кого я не попала.

— Возможно.

— О Господи, только подумать, что вам пришлось убирать все это…

— Все это давно сделано.

Джесс смотрела на него с глубоким чувством благодарности, которое было явно написано на ее лице.

— А Фред? — прошептала она.

— Я позаботился о нем, — ответил просто Адам.

Несколько секунд Джесс молчала, ее всхлипывания были единственными звуками, раздававшимися в квартире.

— Со мной не соскучишься, — наконец заговорила она, смахивая слезы тыльной стороной руки. — Не оставляйте меня одну.

— Это я и намерен делать, — сказал Адам, наклонившись и нежно поцеловал Джесс в губы.

Джесс застенчиво отстранилась, закрыв рот руками.

— Пойду приму душ и почищу зубы.

Он отошел от нее.

— Посмотрю, что могу придумать к завтраку. Думаете, вы сможете что-нибудь поесть?

— Мне стыдно в этом признаться, но да.

— Вот видите, — улыбнулся он, — не все так страшно, как казалось, правда?

— Что?

— Рвота. То, чего вы больше всего боялись. У вас это случилось — и, я бы сказал, получилось грандиозно, — и ничего, вы от этого не умерли.

— Все равно, мне это противно.

— Но вы пережили это.

— Временно.

— Идите же принимайте свой душ. Вы почувствуете себя значительно лучше. — Он поцеловал кончик ее носа и вышел из комнаты.

Джесс некоторое время сидела на кровати, смотрела в окно, представляла себе, как холодный воздух давит на раму наподобие ребенка, заглядывающего с холодной улицы в теплую комнату. Похоже, что наступал отличный день, подумала она, ясный и солнечный, лишь слабый ветерок шевелил верхними веточками деревьев. Она раздумывала, какие скрываются ужасы за холодным светом зимнего солнца. Подходя к окну спальни, она как будто слышала его слова: «Если будешь смотреть на меня слишком долго, то ослепнешь. Если приблизишься ко мне, то превратишься в кучку пепла».

— Хох! — рявкнула она. Но солнце не сдвинулось, не испугалось.

Прежде она не могла себе и представить, насколько тихой стала ее квартира без мелодичных трелей канарейки. Пение пташки всегда наполняло квартиру, думала она, направляясь в ванную комнату. Она включила душ, сбросила с себя одежду. Такой нежный звук, размышляла она, слыша, как Адам возится на кухне; она закрыла дверь, залезла в ванную, задернула занавеску. Такой успокаивающий, такой постоянный, такой жизнеутверждающий.

А теперь все смолкло.

— Будь ты проклят, Рик Фергюсон! — прошептала она.

Он все ближе подступал к ней, старательно аранжируя каждое свое движение, чтобы добиться максимального воздействия, отдавала себе отчет Джесс, становясь прямо под горячие струи душа. Что именно он сделал с Конни Девуоно? Не составлявшие усилий, никем не замеченные проникновения в квартиру, нарастающая кампания террора, садистские убийства невинных домашних животных, запугивание до полусмерти несчастной женщины, перед тем как прикончить ее. Значит, он до сих пор отрывал крылышки у бабочек, думала Джесс, припоминая ухмылку, от которой она содрогнулась в первый же раз, когда ее увидела. Эта ухмылка говорила обо всем.

— Хох! — крикнула Джесс, быстро повернувшись, изобразив пальцами согнутые когти и пронизывая струйки душа. Ее пятка поскользнулась на дне ванны, она потеряла равновесие и стала валиться вперед, выбросив перед собой руки. Левая рука резко шмякнулась о плитки стены, правая ухватилась за прозрачную пластиковую занавеску, дернула ее. Раздался треск ткани, оторвавшейся от крючков, но она каким-то чудом устояла и восстановила равновесие.

— Проклятье! — вырвалось из ее груди, она запрокинула голову, мокрые волосы метнулись ей на спину. Она сделала несколько глубоких вдохов, наполнив легкие горячим воздухом.

Потом взяла мыло и стала резкими движениями намыливать тело и волосы. У нее не хватило терпения достать шампунь. Вполне сойдет и мыло, думала она, чувствуя, как увеличивается количество пены в ее волосах, и это вдруг ей напомнило сцену с душем из фильма Альфреда Хичкока «Психопат».

Мысленно она наблюдала, как незадачливая Жаннет Лей начинает свое невинное омовение, видела, как скрипнула и медленно открылась дверь ванной комнаты, как приблизилась странная неясная фигура, как в воздухе сверкнул нож мясника через отдернутую занавеску и как нож вновь и вновь вонзается в тело неистово кричащей женщины.

— Господи Иисусе! — громко воскликнула Джесс, нетерпеливо смывая мыльную пену с головы. — Неужели ты пытаешься помочь Рику Фергюсону в его грязном деле? Что с тобой происходит?

И тут она услышала, как открывается дверь ванной комнаты, и увидела, как в нее входит Рик Фергюсон.

Джесс затаила дыхание, попыталась закричать, издать хоть какой-нибудь звук. Она сделала дикую попытку произнести возглас «Хох!», но никакого звука не проронила. Рик Фергюсон стоял в дверях и несколько секунд наблюдал за ней, в то время как Джесс дотянулась до крана и выключила душ. Вода перестала течь. И вдруг он направился к ней, вытянул руки, потянулся к занавеске. Где же Адам, соображала Джесс, нервно нащупывая хоть какое-нибудь оружие защиты, схватив кусок мыла, намереваясь запустить его в голову Рика Фергюсона. Как он попал сюда? Что он сделал с Адамом?

Руки взялись за занавеску, отдернули ее. Джесс сделала выпад, громко крикнула: «Хох!», запустила мыло в голову нападающего. Он увернулся, стукнувшись о раковину, поднял руки, чтобы закрыть лицо.

— Господи, помилуй, Джесс! — услышала она его возглас. — Ты спятила? Хочешь убить меня?

Джесс уставилась на мужчину, который стоял перед ней.

— Дон? — спросила она коротко.

— Джесс, с вами все в порядке? — крикнул Адам, вбегая в ванную.

— Не знаю, — честно ответила она ему. — Что ты здесь делаешь, Дон? Ты напугал меня до смерти.

— Я испугал тебя? — вопросительно воскликнул Дон. — Господи, да у меня самого чуть не лопнуло сердце.

— Я же сказал вам, подождите, пока она помоется в душе, — произнес Адам, не очень умело скрывая появившуюся на лице улыбку.

— Что ты здесь делаешь? — повторила свой вопрос Джесс.

Дон перевел взгляд с Джесс на Адама, потом опять на Джесс.

— Нельзя ли переговорить с тобой наедине в течение нескольких минут?

Джесс отодвинула со лба прядь намокших волос, вдруг сообразив, что она стоит совершенно голая на глазах двоих мужчин, своего бывшего мужа и возможного любовника.

— Не мог бы кто-нибудь из вас подать мне полотенце? — попросила она таким голосом, как будто эта сцена была вполне нормальной.

Адам немедленно набросил на нее большое банное полотенце персикового цвета, помог ей вылезти из ванны на коврик, лежавший на полу. Джесс оказалась зажатой между мужчинами, не зная, как вести себя в подобной ситуации, соображая, уж не снится ли ей еще один нелепый сон. Маленькая ванная комната, в которой едва помещался и один человек, казалось, готова была лопнуть от такого количества людей.

— Адам, все в порядке, — заверила его Джесс.

Адам посмотрел на Дона, потом дал волю улыбке, которая играла в уголках его рта.

— Нам стоит прекратить такие вот встречи, — бросил он Дону, уходя из ванной комнаты.

— Дон, что происходит? — спросила она.

— Может быть, ты расскажешь мне об этом?

— Ты же ворвался ко мне в ванную, — напомнила она ему.

— Я не врывался. Я несколько раз позвал тебя. Мне показалось, что ты что-то ответила. Я предположил, что ты разрешила войти. Я так и поступил. А в следующее мгновение в меня полетел кусок мыла.

— Я думала, что в ванную ворвался Рик Фергюсон.

— Рик Фергюсон?

— В эти дни у меня сильно разыгралось воображение, — объяснила она ему. — Ты не возражаешь, если мы пройдем в спальню. Я чувствую себя в смешном положении, поскольку мне приходится разговаривать с тобой, завернувшись в полотенце.

— Джесс, ты не забыла, что мы были женаты?

— Ты мне все еще не ответил на вопрос, что ты тут делаешь?

Джесс прошла мимо него в свою спальню, набросила на себя домашний халат, а полотенцем стала вытирать волосы.

— Я беспокоился за тебя, — ответил он. — Мужик, которого я нанял, сообщил мне, что здесь происходит что-то непонятное с участием полиции.

— Это было вчера вечером.

— Я вернулся домой только сегодня утром, — скромно признался он.

Джесс взглянула на него с напускным укором. На самом деле она почувствовала огромное облегчение.

— Я тут же приехал сюда. Твой ухажер, — он чуть не поперхнулся на этом слове, — впустил меня. Сказал, что ты принимаешь душ, но…

— …но ты захотел убедиться в этом лично. Ну что же, своего ты, конечно, достиг.

— Что случилось вчера вечером?

Джесс рассказала ему о том, как она возвратилась домой, встретила на улице Адама; войдя в квартиру, обнаружила, что открыто окно, а птичка пропала. Как она проснулась ночью, почувствовала голод, решила что-нибудь перекусить, открыла дверцу микроволновой духовки и там нашла обуглившуюся канарейку.

— О Господи, Джесс! Я очень тебе сочувствую.

Джесс смахнула выступившие слезинки, поражаясь их неистощимости.

— Это была такая милая маленькая птичка. Она любила сидеть в своей клетке и целыми днями распевать. Каким же надо быть ублюдком?!

— На свете много таких уродов, — произнес с грустью Дон.

— В особенности один конкретный.

— Я что-то должен сообщить тебе, — заявил Дон. — Что-то, что тебя успокоит. Если это возможно.

— Что же именно?

— Рик Фергюсон сам сегодня в восемь утра явился в полицию и сдался.

— Что?! — Джесс тут же кинулась в свой чулан и начала рыться в одежде.

— Он утверждает, что не подозревал о том, что его разыскивает полиция. Он проводил время с женщиной, с которой познакомился…

— Вот именно. Он просто не запомнил ее имени.

— Не думаю, что он даже спрашивал ее об этом.

Джесс быстро надела на себя нижнее белье, потом джинсы и толстый голубой свитер.

— Давно ли ты узнал об этом?

Джесс отметила грусть, отразившуюся в глазах Дона.

— На моем автоответчике были записаны два послания, когда я сегодня утром вернулся домой, — сказал он спокойно. — Одно послание касалось тебя и того, что тут происходило вчера вечером. Второе от Рика Фергюсона, в котором он сообщал, что находится дома, что он поговорил со своей матерью, узнал от нее, что его разыскивает полиция, и что он отправляется в полицейское отделение, чтобы сдаться. Сейчас я еду туда. Думаю, что смогу убедить его, что в его же интересах сотрудничать с прокуратурой штата.

— Прекрасно. Я еду с тобой. — Джесс собрала свои сырые волосы в пучок в виде конского хвоста.

— А как же шеф-повар?

Джесс уставилась на стену спальни, отделявшую ее от кухни.

— Завтрак подождет моего возвращения.

— Ты собираешься оставить этого человека одного в своей квартире? — В голосе Дона прозвучало недоверие. — Джесс, нужно ли мне напоминать тебе, что в последний раз, когда он находился здесь, ты проснулась и обнаружила, что все твои трусики порезаны в клочья.

— Дон, не смеши меня!

— Джесс, это простое совпадение, что вчера вечером он оказался здесь? — нетерпеливо продолжал спрашивать Дон. — Не приходила ли тебе в голову мысль о том, что в твою квартиру мог проникнуть Адам? Что Адам мог погубить твою канарейку? И ты встретила его, когда он уходил с места преступления, прости меня, Господи!

— Я не застала его и не встретила его случайно, — запротестовала Джесс глухим голосом. — Он поджидал меня, наверх не поднимался.

— Кто сказал это?

— Он сам, — запнулась Джесс.

— И ты во всем ему веришь? Ты даже не допускаешь такой возможности, что он может лгать?

— Не делись со мной секретами — я не буду тебе лгать, — спокойно произнесла Джесс, не отдавая себе отчета в том, что она говорит вслух.

Что?

Джесс опять вернулась к реальности.

— Это бессмыслица, Дон. Зачем Адаму делать подобные вещи? Какие у него могли быть для этого мотивы?

— Не имею понятия! Но я знаю только одно: с тех пор как ты встретила этого парня, с тобой происходит много странного. Странного и опасного.

— Но у Адама нет причин причинять мне боль.

На смену беспокойству во взгляде Дона появилась грусть.

— Уж не влюбилась ли ты в него, Джесс? — спросил он.

Джесс глубоко вздохнула.

— Не знаю.

— Господи, Джесс. Он же продавец обуви! Что ты будешь делать с этим малым?

— Он не продавец обуви, — спокойно возразила Джесс.

— Что такое?

— Ну, в каком-то смысле он продавец, — исправилась Джесс. — Но это не имеет значения.

— Что ты хочешь этим сказать, Джесс?

— Он адвокат.

— Что?

— Он адвокат.

— Адвокат… — повторил Дон.

— У него что-то случилось. Он разочаровался, бросил это занятие…

— И нашел утешение в продаже обуви, ты в это серьезно стараешься заставить меня поверить?

— Это длинная история.

— И очень надуманная. Джесс, ты втрескалась в этого парня и теперь не сможешь отличить муху от слона.

— Все это очень сложно.

— Сложным бывает только вранье, — заявил ей Дон. — Правда обычно очень проста.

Джесс перевела взгляд с пола на потолок. Потом на окно, смотрела по сторонам, но только не на своего бывшего мужа, отказываясь допустить возможность того, что это может быть правда.

— Ты знаешь, что я хочу тебе только добра, не так ли? — воскликнул Дон.

Джесс кивнула, на ее глаза снова навернулись слезы. Она сердито смахнула их.

— Это, собственно, все, что я хотел сказать, — спокойно добавил он.

Джесс кивнула.

— Нам надо ехать в отделение, — сказала она. — У меня есть несколько вопросов, которые я хотела бы задать твоему клиенту.

* * *

Рик Фергюсон опустился на тот же стул в той же комнате для допросов, занял такую же позу, как и когда Джесс допрашивала его в последний раз. Два сыщика в гражданской одежде сидели в стороне. На какое-то мгновение Джесс показалось, что она не покидала этой комнаты.

Он был одет в ту же коричневую кожаную куртку, в те же черные джинсы и в те же остроносые башмаки. Его поза выражала привычное высокомерие. Как только Джесс вошла в комнату, он весь напрягся, следя за ее движениями своими змеиными глазками из-под нахмуренных бровей. Он неторопливо пошевелился всем туловищем, как бы готовясь к прыжку. Потом тут же расслабился, широко расставил ноги, как будто нарочно обнажил вздутие в своем паху.

— Мне нравятся ваши волосы, — произнес он с подчеркнутой медлительностью, лениво почесывая ногу. — Влажные волосы идут вам. Мне надо это запомнить.

— Заткнись, Рик! — приказал Дон, вошедший в комнату вслед за Джесс. — И сядьте на стуле поровнее.

Рик Фергюсон придал своему туловищу позу, отдаленно напоминающую сидячее положение, хотя его ноги так и оставались широко расставленными. Его длинные волосы были небрежно разбросаны по плечам. Он заткнул свои патлы за уши. Джесс заметила в его левом ухе сережку.

— Это новая вещица? — спросила она, показывая на маленькую золотую петельку.

— Вы очень наблюдательны, Джесс, — отметил Рик Фергюсон. — Да, новая. У меня также новая татуировка. Весы правосудия. — Он засмеялся. — На заднице. Подождите, и я вам покажу.

— Прекратите хамить, Рик! — коротко скомандовал Дон.

Рик Фергюсон взглянул на адвоката с удивлением.

— Эй, из-за чего вы так извиваетесь? Вы не забыли, что вы мой адвокат?

— Не буду таковым, если вы продолжите в таком же духе.

— Послушайте, старина, что здесь происходит? — Его глаза быстро стрельнули с Дона на Джесс. — У вас что-то не клеится с миловидным адвокатом-обвинителем?

— Вы сказали, что ответите на несколько вопросов миссис Костэр, — произнес Дон довольно резким тоном. — Я подскажу вам, если окажется что-то такое, на что, по моему мнению, не следует отвечать.

— Да что там, моя жизнь — открытая книга. Выпаливайте, адвокат.

— Это вы убили Конни Девуоно? — тут же задала вопрос Джесс.

— Нет.

— Где вы находились в тот день, когда она пропала?

— А какой это был день?

Она назвала ему точную дату и примерное время.

Рик Фергюсон пожал плечами.

— Думаю, что в то послеобеденное время я находился дома с матерью. Она неважно себя чувствовала.

— Где вы работаете?

— Вы знаете где.

— Отвечайте на вопрос.

— Спрашивайте полюбезнее.

Джесс взглянула на своего бывшего мужа.

— Отвечайте на вопрос, Рик. Вы согласились сотрудничать.

— Ей не обязательно вести себя грубо. — Рик Фергюсон почесал джинсы в своему паху.

— Вы работаете на складе фабрики магнитной проволоки, верно?

— Вы попали в саму точку.

— Опишите, пожалуйста, в чем заключается ваша работа, мистер Фергюсон.

— Мистер Фергюсон? — повторил он, сев более ровно. — Думаю, что мне понравилось, как вы это сказали.

— Скажите, что вы там делаете, Рик, — посоветовал Дон.

— Она знает, чем я занимаюсь. Пусть сама скажет мне.

— Вы работаете на грузоподъемнике, который перевозит мотки проволоки со склада на пристань. Это правильно?

— Совершенно правильно.

— А до этого вы работали штамповщиком на машине, которая прокатывает проволоку.

— Опять правильно. Очевидно, вы хорошо подготовились, Джесс. Я даже не предполагал, что вызываю такой интерес.

— Как вы расцениваете тот факт, что проволока, которую вы каждый день отвозите на пристань, та же самая проволока, которая была использована для убийства Конни Девуоно?

— Не отвечайте на этот вопрос, — быстро вмешался Дон.

Рик Фергюсон промолчал.

— Где вы находились последние несколько дней?

— Нигде особенно.

— Не могли бы вы ответить более конкретно?

— Вряд ли.

— Почему вы тайком ушли из дома посреди ночи?

— Я никогда не ухожу из дома тайком.

— За вашим домом велось наблюдение. Вас видели, когда вы вошли в дом вечером девятого декабря. Но не видели, когда вы из него уходили. На следующее утро вы не вышли на работу.

— Я взял несколько дней отпуска по болезни. У меня есть на это право. И, послушайте, если вы не заметили, как я вышел из своего парадного, это не моя вина, а ваша.

— Вы не удрали?

— Если бы я удрал, то зачем мне было возвращаться? Зачем мне было бы добровольно сдаваться?

— Расскажите мне об этом.

— Нечего и рассказывать. Я никуда не убегал. Как только я прознал, что ваши ребята разыскивают меня, я тут же поторопился явиться к ним. У меня не было причин скрываться. У вас на меня нет никаких материалов.

— Наоборот, мистер Фергюсон, — возразила ему Джесс. — У меня имеются материалы о мотивах, о возможностях, об орудии убийства.

Рик Фергюсон пожал плечами.

— Ничего у вас нет, — повторил он.

— Вы так и не ответили на вопросы о том, где вы находились последние несколько дней.

— Напротив, я на них ответил. Вы просто хотели услышать что-то другое.

— А что вы скажете о вчерашнем дне?

— Что именно вы хотите знать о нем?

— Где вы находились вчера? Ясно, что вы в состоянии вспомнить о таком недавнем прошлом.

— Могу вспомнить. Но не вижу, какое вам до этого дело. — Он посмотрел на своего адвоката. — Какое отношение к моему аресту имеет то, где я был вчера?

— Отвечайте на вопрос, — велел ему Дон, и Джесс поблагодарила его почти незаметным кивком головы.

— Проводил время с одной девушкой.

— Как ее зовут?

— Мелани, — ответил он.

— А фамилия?

— Я не спрашивал у нее фамилию.

— Где она живет?

— Не имею ни малейшего представления. Мы сняли номер в мотеле.

— В каком мотеле?

— В том, что был поближе.

Джесс посмотрела с темно-красного цементного пола на звуконепроницаемые плитки потолка с чувством раздражения.

— Говоря другими словами, вы не можете доказать, где вчера находились.

— А зачем мне это доказывать? — Опять Рик Фергюсон повернулся к Дону. В его скосившемся взгляде отразился вопрос. — Какое отношение убийство женщины Девуоно имеет к тому, где я находился вчера?

— Вчера где-то между двумя часами дня и семью часами вечера кто-то проник со взломом в квартиру миссис Костэр, — объяснил ему Дон.

— Ха, очень скверно, — отозвался Рик Фергюсон с насмешкой в голосе. — Что-нибудь пропало?

Джесс вспомнила открытое окно, пустую клетку для птицы, которая не приветствовала ее по возвращении домой.

— Расскажите мне об этом, — сказала она ровным спокойным голосом.

— Что, вы думаете, это был я? — Рик Фергюсон изобразил на своем лице упрек.

— Это были вы? — спросила Джесс.

— Я уже ответил вам. Я был с девушкой по имени Мелани.

— У нас имеются свидетели, которые могут показать, что вы были на месте преступления, — соврала Джесс, гадая, станет ли возражать Дон. Но он этого не сделал.

— Значит, ваши свидетели ошиблись, — спокойно произнес Рик. — Зачем мне проникать со взломом в вашу квартиру? Это было бы глупо.

— Никто и не говорит, что вы умный человек, — заметила на это Джесс.

Рик Фергюсон схватился за грудь.

— Вот те на! Вы-таки знаете, как уколоть человека, Джесс. — Он подмигнул. — Может быть, я когда-нибудь смогу отплатить за это.

— Рик, — вмешался Дон, прежде чем Джесс смогла ответить. — Приходилось ли вам встречать человека по имени Адам Стон?

Джесс быстро посмотрела в сторону своего бывшего мужа.

— Повторите еще раз это имя, — попросил Рик Фергюсон.

Внимание Джесс опять обратилось на Рика Фергюсона. Она стала ждать, что он ответит.

— Адам Стон, — между тем повторил Дон.

— Это что, один из предполагаемых свидетелей? — спросил Рик Фергюсон, потом покачал головой. — Боюсь, что это имя ничего мне не говорит. — Он улыбнулся. — К тому же вы знаете, что у меня плохая память на имена.

— Это ничего нам не дает, — нетерпеливо произнесла Джесс. — Вы утверждаете, что ничего не знаете об убийстве Конни Девуоно? Именно это вы хотите нам сказать?

— Именно это я и говорю вам.

— Вы просто нас разыгрываете, — сердито произнесла Джесс.

— Я говорю вам лишь правду.

— В таком случае, — сказала ему Джесс, — считайте, что вы находитесь под арестом по делу об убийстве Конни Девуоно. — Она повернулась и быстро вышла из комнаты.

Дон бросился ей вдогонку.

— Джесс, подожди минутку, ради Христа! Подумай о том, что ты делаешь? — Следователи, сидевшие поодаль, незаметно отвернулись.

— Тут не о чем и думать!

— У тебя нет оснований, Джесс.

— Перестань мне говорить о том, что у меня нет оснований. У меня имеются материалы о мотивах, о возможностях совершения преступления и об орудии убийства. Что еще мне нужно?

— Какие-нибудь отпечатки пальцев на орудии убийства оказались бы очень кстати. Какие-нибудь явные доказательства связи моего клиента с Конни Девуоно, а я знаю, что таковых у тебя нет. Несколько свидетелей, видевших моего клиента вместе с жертвой примерно в то время, когда она пропала. А этого у тебя тоже нет. Какого-нибудь связующего звена между мертвым телом и Риком Фергюсоном. Джесс, у тебя нет чего-то, что связывало бы эти два элемента.

— Я свяжу их.

— Желаю удачи.

— Встретимся в суде.

Глава 24

Джесс спорила со своим инспектором о правильности проведения судебных процессов до того самого момента, когда на следующий день, в пятницу, должны были начаться предварительные заслушивания Рика Фергюсона.

— Я продолжаю считать ошибкой, что мы не подняли этот вопрос перед большим жюри, — говорила Джесс Тому Олински, идя рядом с ним по украшенным к праздникам коридорам, почти не обращая внимания на то, что висело на стенах перед Рождеством.

— А я вам объяснял, что у нас недостаточно материала, чтобы поднимать этот вопрос перед большим жюри.

Для грузного человека Том Олински шел очень быстро, думала Джесс, которая была вынуждена делать очень широкие шаги, чтобы поспевать за ним.

— Ваш бывший муж уже нанес нам удар своим предложением «на пороге».

— Черт бы его побрал! — выругалась Джесс, все еще не отделавшись от неприятного ощущения в связи с предложением Дона ограничить подачу свидетельских показаний прокуратурой штата.

— Джесс, он просто делает свое дело.

— А я стараюсь выполнять свои обязанности.

Они еле прошли через приемную, которую почти целиком заполнила огромная украшенная гирляндами и игрушками рождественская елка, и вышли во внешний зал, который вел к лифтам.

— Большое жюри автоматически проштамповало бы обвинительное заключение, — продолжала развивать свою мысль Джесс. — А к настоящему времени было бы уже назначено судебное разбирательство.

Мне не пришлось бы также сразу столкнуться в суде со своим прежним мужем, сказала она себе, поскольку защита не участвует в заседаниях большого жюри и не допускается на перекрестный допрос свидетелей. Государственный обвинитель просто излагает суть вопроса перед двадцатью тремя членами большого жюри и передает дело обвиняемого в суд.

Когда дело вызывало сомнения, а все, кроме Джесс, вроде бы соглашались, что в данном случае полной определенности не было, прокуратура обычно выбирала путь предварительного заслушивания. В этом случае основная тяжесть падала на судью, а не на прокуратуру штата — выносить решение о том, достаточно ли имеется доказательств, чтобы предать арестованного суду. Джесс хорошо сознавала, что вынесение дела из стен системы прокуратуры носило большой политический смысл. Прокуратура штата остерегалась давать ход делу, если оставалась хоть малейшая возможность его проиграть. Предварительные слушания позволяли прокуратуре не рисковать, избежать ошибки, заставляя самого судью принимать решение о том, имеется ли достаточно веского материала, чтобы предать человека суду. Вся процедура может занять не более двадцати минут.

Джесс припомнила давнее наблюдение Дона: уголовная система правосудия напоминает игру. Во время предварительного заслушивания прокуратура штата излагает свои доказательства в возможно более общей форме, стараясь представить как можно меньше собранных фактов, лишь столько, сколько нужно, чтобы добиться решения о подсудности дела. Тем временем защита пытается собрать как можно больше сведений о подготовленном прокуратурой деле.

Если дело заканчивается успешно для прокуратуры, то через три недели после предварительного заслушивания последует привлечение к суду, вследствие чего обвиняемый предстанет перед главным судьей Уголовного управления суда округа Кук, чтобы заслушать предъявленные ему обвинения. Согласно неписаным правилам игры, адвокат защиты обычно не настаивал на этой процедуре, и обвиняемый сам заявлял о своей виновности или невиновности.

Обвиняемый всегда заявлял о своей невиновности, мысленно констатировала Джесс, входя вслед за Томом Олински в лифт, подавляя желание улыбнуться при виде того, как трое уже находившихся там пассажиров делали огромное усилие, чтобы потесниться и уступить ему место. Затем главный судья наугад, через компьютер, назначает судью для рассмотрения этого дела. Определяется дата судебного разбирательства, и это дело присоединяется примерно к трем сотням других рассматриваемых в тот или иной момент уголовных дел. Дела об убийствах обычно занимали от нескольких месяцев до года для проведения следствия и потом передавались в суд, и вот на этой-то стадии игра приобретала особенно интересный характер.

Прокуратура штата больше не скромничает с предъявлением улик. Тут она обязана представить в максимально полной степени свое дело против обвиняемого. Это делается с помощью целой серии «открытий». Все улики, которые могут пригодиться при защите, все полицейские рапорты, заявления экспертов, фотографии, фамилии и адреса свидетелей, предыдущие судимости и так далее — все должно быть передано защите. Защита, в свою очередь, обязана раскрыть свой собственный список свидетелей наряду с любыми медицинскими и научными заключениями, которые она намеревается представить в качестве свидетельских доказательств, а также сообщить о своем основном направлении защиты, будь то алиби, признание, самозащита или болезнь.

Если обвиняемому отказывается в освобождении под залог, прокуратуре штата отводится 120 дней, чтобы передать его дело в суд, если того пожелает сам подзащитный. Обычно так всегда и бывает. Если же обвиняемый выпускается на свободу под залог, то прокуратура штата располагает 160 днями для привлечения его к суду; этого может потребовать и сам обвиняемый. Но это никогда не делается.

Даже если подзащитный захотел бы немедленно предстать перед судом, адвокату все равно потребуется время для того, чтобы изучить вещественные доказательства прокуратуры штата. И все же часть этой карточной игры, с точки зрения защиты, заключается в том, чтобы настаивать на проведении самого суда. Это выбивает из колеи прокуратуру штата, иногда заставляет прокурора соглашаться на судебное рассмотрение без достаточной подготовки. В конце концов отложенное правосудие означает отказ в правосудии.

Если по истечении 160 дней обвинение все еще не готово, то защита может прибегнуть к приему быстрого снятия дела с судебного рассмотрения и выкинуть его из суда. Это — худшее, что может случиться с помощником прокурора штата, и это было известно Джесс. Она думала об этом, выходя из лифта перед Томом Олински на первом этаже, но он быстро обогнал ее, когда они двинулись по коридору, соединяющему Административное здание со зданием суда.

Но все, о чем она думала, относится к более поздней стадии, напомнила себе Джесс, стуча каблучками по гранитному полу. Сначала ей надо пройти через предварительное заслушивание. Предварительные заслушивания проводились в одном из небольших, более современных залов суда на втором этаже.

— Давайте поднимемся по лестнице, — предложил Том Олински, проходя мимо высоких коричневых дорических колонн, мимо площадки с десятью лифтами к лестнице. Для человека таких размеров он удивительно проворен, размышляла Джесс, полагая, что выбьется из сил, пока доберется до зала суда.

Поднимаясь по лестнице, Джесс уловила запахи пищи, доносившиеся из множества закусочных и кафетериев первого этажа. Она подумала, не распивают ли кофе Дон и Рик Фергюсон в комнате, которая резервируется за обвиняемыми и их адвокатами. Эту комнату в прокуратуре штата не очень лестно называли «гостиной сборищ и небылиц».

Она не видела Дона всю неделю, даже не разговаривала с ним, с тех пор как он внес свое предложение об ограничениях по формуле «на пороге». Она понимала, и Адам тоже говорил ей об этом, что ее бывший муж лишь выполнял свою работу, но она все равно возмутилась его поведением. Неужели ему обязательно надо было слыть чересчур хорошим работником?

Адама она тоже не видела всю неделю, хотя каждый вечер разговаривала с ним по телефону. Он поехал в Спрингфилд навестить своих родителей в первый раз почти за три года. В Чикаго он вернется в воскресенье. А пока что он звонил ей каждый вечер в десять часов, чтобы пожелать приятного сна. И сказать ей, что он любит ее.

Джесс пока что не говорила с ним о своих чувствах. Она не совсем разобралась, каковы они. Конечно, он был для нее привлекательным. Конечно, он ей ужасно нравился. Конечно, она понимала, какие на его долю выпали испытания. Но любила ли она его? Она этого не знала. Она побаивалась окончательного ответа на этот вопрос.

Не сопротивляйся, мысленно услышала она отдаленный шепот. Плыви по течению, не сопротивляйся.

Может быть, после окончания предварительных слушаний. Может быть, после того, как ей удастся привлечь Рика Фергюсона к суду, она сумеет отбросить терзающие душу сомнения в отношении Адама, которые вселил в ее сознание Дон, сконцентрируется на том, чтобы отношения между ними получили естественное развитие.

Доверься своим инстинктам, пели голоса. Доверься своим инстинктам.

— Прошу вас, — произнес Том Олински, открывая дверь и пропуская Джесс вперед. Неподходящее время для проявления галантности, подумала Джесс, осматривая круглый зал суда без окон.

Залы суда на втором, третьем и четвертом этажах напоминали Джесс небольшие космические корабли. Когда закрывались входные двери, то вы оказывались в просторном застекленном пространстве преимущественно серого цвета, где зрители находились в полукруглой части зала, отделенной от самого заседания стеклянной перегородкой. Скамья судьи располагалась прямо против входных дверей, скамьи присяжных заседателей слева или справа от судьи в зависимости от зала. В этом зале суда скамьи присяжных заседателей, которые будут пустовать во время предварительных слушаний, находились слева от судьи и справа от Джесс.

После четырех часов дня эти суды рассматривали только дела о наркотиках. Таких дел было невпроворот.

Различные чиновники активно готовились к слушаниям на своих местах, когда Джесс и ее инспектор по вопросам наблюдения за судебными процессами подошли к столу обвинителя, за которым уже расположился Нейл Стрейхорн. Джесс поставила свой атташе-кейс на пол и осмотрела зал, чтобы узнать, пришли ли ее свидетели.

— Пока никого нет, — сообщил ей Нейл.

— Проверили ли вы через полицию, что они получили уведомления о слушании? — спросил Том Олински, усаживаясь рядом с Нейлом.

— Да, без четверти восемь сегодня утром, — ответила Джесс, недоумевая, с чего это он задает ей такие элементарные вопросы. Само собой разумеется, что она проверила у полицейских оповещение, чтобы удостовериться, что свидетели придут. Она позвонила также в криминальную лабораторию, чтобы там еще раз проверили анализы вещественных доказательств этого дела, и переговорила с Хилари Вау о вопросах, которые она будет задавать ей во время свидетельских показаний. Мать Конни, миссис Гамбала, тоже будет давать свидетельские показания наряду с одной из коллег Конни по работе, ее близкой подругой. Они подтвердят утверждение прокуратуры о том, что Конни смертельно боялась Рика Фергюсона, потому что он грозил прибить ее, если она будет давать показания против него, что он напал на нее, и тем самым прокуратура получит мотивировку ее убийства.

— Том, вам необязательно присутствовать здесь, — обратилась Джесс к инспектору. — Мы с Нейлом вполне справимся.

— Я хочу понаблюдать, как будет проходить это слушание, — отозвался он, облокотившись на спинку стула, и под тяжестью его тела передние ножки стула приподнялись.

Джесс улыбнулась от чувства признательности за проявление солидарности. Она за неделю натерпелась от него. Он не скрывал своего беспокойства, так как считал, что обвинение носит слишком косвенный характер, но в конце концов согласился с ее горячими доводами.

— У меня такое чувство, что вон та женщина разыскивает вас, — высказал предположение Том, когда дверь зала суда открылась, и в зал заглянула пожилая женщина, одетая во все черное.

— Миссис Гамбала, — тепло произнесла Джесс, подойдя к женщине и взяв в свои обе ее руки. — Спасибо, что пришли.

— Мы сумеем изолировать это чудовище? — В утверждении миссис Гамбала прозвучал вопрос.

— Мы сумеем его изолировать, — заверила ее Джесс. — Вы помните моего коллегу Нейла Стрейхорна. А это — Том Олински, инспектор, наблюдает за моим ведением судебных дел. Том, это — мать Конни, миссис Гамбала.

— Здравствуйте, миссис Гамбала, — приветствовал он старую женщину, медленно поднимаясь на ноги. — Надеюсь, что здесь вас долго не задержат.

— Постарайтесь, чтобы восторжествовала справедливость, — сказала в свою очередь миссис Гамбала.

— Вам надо будет подождать за перегородкой, пока вас не вызовут в качестве свидетеля, — объяснила Джесс, провожая ее до двери. — Вы можете здесь посидеть. — Джесс указала на скамьи вдоль стены, но пожилая женщина не стала садиться. — Вы понимаете, о чем я хочу вас спросить как свидетеля? Вас не смущают вопросы, которые я хочу вам задать?

Миссис Гамбала кивнула.

— Я буду говорить правду. Этот человек внушал Конни ужас. Он грозился убить ее.

— Хорошо. И не беспокойтесь. Если вы не поймете вопроса или не поймете, что происходит, или что-нибудь, что будет спрашивать вас адвокат защиты, скажите об этом. Не торопитесь с ответами.

— Мы изолируем это чудовище, — опять произнесла миссис Гамбала, прошла к окну в конце коридора и стала смотреть на холодную серую улицу.

Вскоре пришли и другие свидетели. Джесс кратко переговорила с полицейскими и судебными экспертами, поблагодарила приятельницу Конни и других ее коллег за то, что они так быстро отозвались. Она указала им на скамьи для свидетелей и сказала, что их скоро вызовут. Потом возвратилась в зал суда.

Отделение зала для зрителей было заполнено до отказа, в большинстве своем адвокатами и их клиентами, которые ждали своей очереди предстать перед судьей. Дон и Рик Фергюсон еще не появлялись. Неужели Дон решил выкинуть в последний момент какой-нибудь трюк?

Чиновник суда громко откашлялся, перед тем как объявить судебное заседание открытым, представил присутствующим судью Каролину Мак-Магон. Это была женщина около сорока, кругленькая мордашка которой не соответствовала ее костлявой фигуре. У нее были коротко остриженные темные волосы и бледное лицо, которое сразу же багровело, когда она теряла терпение, что случалось довольно часто.

Дон вошел в дверь зала суда с показным драматизмом как раз в тот момент, когда чиновник произносил имя Рика Фергюсона.

— Здесь, Ваша честь, — громко отозвался Дон, ведя своего клиента к столу защиты.

— Готова ли защита? — спросила Каролина Мак-Магон, в голосе которой прозвучала нотка иронии. На запоздавшего адвоката она смотрела поверх очков.

— Да, Ваша честь.

— А прокуратура штата?

— Прокуратура штата готова, Ваша честь, — поспешно отозвалась Джесс.

— Пока что я откладываю вынесение суждения по вашему предложению, мистер Шоу, — тут же объявила Каролина Мак-Магон, — до тех пор, пока я не заслушаю позицию. Миссис Костэр, вы можете начинать.

— Благодарю вас, Ваша честь, — Джесс подошла к незанятому месту для свидетелей. — Прокуратура штата приглашает детектива Джорджа Фаркарсона.

Сыщик Джордж Фаркарсон, высокий, светлолицый, лысеющий мужчина, вошел в наружные двери зала суда, прошагал через переполненное отделение для зрителей, через стеклянные двери, надвое разделившие зал суда, к свидетельскому месту. Он дал соответствующую клятву и сел, громко и отчетливо назвал свое имя и должность. Было очевидно, что этот человек чувствует себя здесь уверенно.

— Занимались ли вы расследованием смерти Конни Девуоно пятого декабря, после полудня? — начала допрос Джесс.

— Занимался.

— Не могли бы вы рассказать нам об этом?

— Я со своим напарником поехал в Скоки Лагунз в ответ на телефонный звонок от мистера Генри Салливана, который занимался подледным ловом рыбы и наткнулся на труп миссис Девуоно. Как только мы увидели это тело, мы сразу же поняли, что произошло убийство.

— Что говорило об этом?

— Кусок проволоки все еще был затянут на ее шее, — ответил детектив Фаркарсон.

— И что же вы сделали после того, как обнаружили тело, мистер Фаркарсон?

— Мы отрезали от посторонних этот район и связались по телефону с Управлением медицинской экспертизы. Потом труп положили в машину «скорой помощи» и отвезли на улицу Гаррисон.

— Благодарю вас, детектив.

Дон живо поднялся со своего места.

— Обнаружили ли вы, детектив Фаркарсон, какие-либо другие улики на месте находки, помимо проволоки вокруг шеи миссис Девуоно?

— Нет.

— Какие-либо отпечатки пальцев? Окурки от сигарет? Предметы одежды?

— Нет, сэр.

— Спасибо. — Дон возвратился на свое место.

— Вы свободны, детектив Фаркарсон, — распорядилась судья Мак-Магон.

— Прокуратура штата приглашает доктора Хилари Вау.

Хилари Вау была одета в светло-голубой брючный костюм, на шее нитка жемчуга, волосы заплетены в привычную для нее косу на французский манер.

— Доктор Вау, — обратилась к ней Джесс, пока Хилари Вау усаживалась в кресле для свидетелей, — каковы результаты вскрытия тела Конни Девуоно?

— Мы установили, что Конни Девуоно умерла от удушья, ее удавили куском магнитной проволоки. Эта проволока перерезала также ее шейную артерию, но это случилось, когда уже наступила смерть.

— Были ли видны следы побоев на теле Конни Девуоно?

— Да. Кисть левой руки была сломана, так же как и несколько ребер, челюсть тоже была свернута.

— Были ли свидетельства сексуального насилия?

— Да, на теле не было одежды и влагалище повреждено.

— Когда примерно погибла миссис Девуоно на момент обнаружения ее трупа, доктор?

— Прошло около шести недель. Мы установили ее личность с помощью снимков зубов.

— Благодарю вас.

— Была ли найдена какая-нибудь сперма в ее влагалище? — спросил Дон, быстро вскочив на ноги.

— Таких следов мы не обнаружили.

— Какие-нибудь следы укусов?

— Только со стороны животных.

— Какие-либо следы крови, не принадлежащие Конни Девуоно?

— Никаких.

— Следы слюны?

— Во время осмотра никаких следов не обнаружено. Миссис Конни Девуоно погибла примерно шесть недель назад, и ее тело находилось с состоянии сильного разложения.

— И все же благодаря большому морозу тело не слишком разложилось. Это верно?

— Да.

— И все же вы не обнаружили следы крови, отпечатки зубов, если не считать оставленных животными, ничего действительно существенного. Конечно, ничего такого, что помогло бы установить личность человека, совершившего это преступление.

— Ничего, — признала доктор.

— Благодарю вас, доктор.

— Прокуратура штата вызывает доктора Руди Ванга, — объявила Джесс сразу же после того, как Хилари Вау освободила свидетельское кресло.

Доктор Ванг, специалист по вопросам судебной медицины, приземистый, седоволосый человек, несмотря на азиатскую фамилию был польского происхождения. Одет в коричневый костюм в полоску. Его лицо постоянно выражало беспокойство, как будто он забыл надеть очки.

— Доктор Ванг, имели ли вы возможность изучить проволоку, которую использовали, чтобы удавить Конни Девуоно? — спросила Джесс, подходя к свидетельскому месту.

— Да, я это сделал.

— Не могли бы вы дать ее описание?

— Это магнитная проволока из серой стали, кусок в восемнадцать дюймов длиной и примерно в четверть дюйма толщиной. Очень прочная, очень крепкая.

— Вы обследовали также кусок проволоки с фабрики магнитной проволоки, где работает обвиняемый, не так ли?

— Совершенно правильно. Это одна и та же проволока.

— Спасибо, доктор Ванг.

Дон подскочил к креслу свидетеля еще до того, как Джесс успела вернуться к своему столу.

— Доктор Ванг, были ли отпечатки пальцев на проволоке, которую нашли на шее Конни Девуоно?

— Нет.

— Частичные отпечатки? Что-нибудь?

— Нет. Ничего.

— Как вы считаете, насколько распространена такого типа проволока?

Руди Ванг пожал плечами.

— Думаю, довольно широко.

— Можно ли купить ее в любом хозяйственном магазине?

— Да, думаю, что можно это сделать.

— Благодарю вас.

— Вы свободны, — отпустила его судья.

Дон, возвращаясь на свое место, бросил взгляд на Джесс и ухмыльнулся.

— Мне противно, когда адвокаты защиты выглядят такими счастливыми, — шепнул Джесс Том Олински.

— Прокуратура штата вызывает миссис Росарию Гамбала, — громко произнесла Джесс, сжимая кулаки от охватившей ее злости.

Миссис Гамбала, в черном свитере с длинными рукавами и длинной черной юбке, легким шагом двинулась к свидетельскому месту, покачиваясь из стороны в сторону, как будто вот-вот могла свалиться.

Чтобы почувствовать себя крепче, она ухватилась за барьерчик перед свидетельским креслом, повторяя клятву. Ее черные глаза нервно обежали зал, она вздрогнула, когда увидела обвиняемого. Приглушенный возглас слетел с ее губ.

— Как вы себя чувствуете, миссис Гамбала? — спросила Джесс. — Не дать ли вам воды?

— Все в порядке, — ответила женщина удивительно звонким голосом.

— Скажите, кем вы приходитесь погибшей? — спросила Джесс.

— Я ее мать, — ответила старая женщина, говоря о своей дочери в настоящем времени.

— Когда вы в первый раз сообщили об исчезновении своей дочери, миссис Гамбала?

— 29 октября 1992 года, когда после работы она не пришла за Стефаном.

— Стефан — это ее сын?

— Да, мой внук. Он приходит ко мне домой после занятий и ждет, пока Конни закончит работу. Она всегда звонит перед выходом с работы.

— И после обеда 29 октября ваша дочь позвонила и сказала, что идет к вам, но так и не пришла, верно?

— Я позвонила в полицию. Там мне сказали, что надо ждать двадцать четыре часа. Я позвонила вам. Вас не оказалось дома.

— Почему вы позвонили мне, миссис Гамбала?

— Потому что вы были ее адвокатом. Считалось, что вы ей помогаете. Вы знали, что ее жизнь находится в опасности. Вы знали об угрозах этого человека. — Пальцем она обвиняюще показала на подзащитного Рика Фергюсона.

— Протест! — крикнул Дон. — Слова, основанные на слухах!

— Сейчас проводится предварительное слушание, — напомнила ему Джесс. — Цитирование слухов допускается.

— Я склонна позволить это, — постановила судья. — Продолжайте, миссис Костэр.

Джесс опять сосредоточила свое внимание на Росарии Гамбала.

— Рик Фергюсон угрожал лишить вашу дочь жизни?

— Да, она ужасно его боялась. Он говорил, что убьет ее.

— Возражение! — опять крикнул Дон. — Ваша честь, можем ли мы подойти к вашей скамье?

Оба адвоката прямо направились к судье.

— Ваша честь, я полагаю, что сейчас самое время вынести решение по моему предложению ограничить представление свидетельских показаний по данному делу против моего клиента, потому что они основываются на слухах и носят очень предвзятый характер, — начал объяснять Дон, беря инициативу в свои руки.

— Что вполне допустимо во время предварительных слушаний, — повторила Джесс.

— Ваша честь, нет прямого доказательства того, что мой клиент вообще угрожал Конни Девуоно.

— Прокуратура штата пригласит еще двух свидетелей помимо миссис Гамбала, которые подтвердят, что Конни была до смерти запугана подзащитным, что он грозился убить ее, если она не откажется от своего намерения давать показания против него в суде.

— Ваша честь, такие показания со слухов не только наносят вред, но и неуместны.

— Неуместны? — повторила Джесс, услышав, как ее голос эхом отозвался от окружающего стекла. — Это связано с мотивацией, Ваша честь. Конни Девуоно обвинила Рика Фергюсона в том, что он ее изнасиловал и избил…

— Что так и не было доказано в суде, — напомнил ей Дон.

— Потому что Конни Девуоно не дожила до суда. Ее убили до того, как она смогла выступить со своими показаниями.

— Ваша честь, — спросил Дон, — мой клиент неизменно утверждает, что он не виновен в нападении на миссис Девуоно. У него даже имеется стопроцентное алиби относительно времени предполагаемого нападения.

— Я приглашу нескольких полицейских, которые дадут показания, что Конни Девуоно определенно опознала Рика Фергюсона как человека, который избил и изнасиловал ее, — заявила Джесс.

— Досужие слухи, Ваша честь! — категорически заявил Дон. — И поскольку Конни Девуоно сообщила в полицию только через три дня о том, что Рик Фергюсон напал на нее, ее заявление нельзя классифицировать как «высказывание в возбужденном состоянии» и поэтому оно не является исключением из правила о доказательствах, основанных на слухах. Единственный человек, Ваша честь, который мог бы опознать моего клиента как насильника, который мог бы дать показания о том, что он угрожал ее жизни, мертв. Поскольку не было доказано, что мой клиент имел какое бы то ни было отношение к нападению на миссис Девуоно, я вынужден просить вас запретить представление таких в высшей степени подстрекательских и предвзятых показаний против моего клиента.

— Ваша честь, — быстро парировала Джесс, — прокуратура штата утверждает, что такие свидетельские показания, хотя они и относятся к основанным на слухах, несомненно имеют доказательный характер. Они касаются основы дела прокуратуры штата против мистера Фергюсона.

— Но остается фактом, что прокуратура штата никак не может связать моего клиента с погибшей женщиной, если не считать целой серии бездоказательных косвенных утверждений.

— Судья Мак-Магон, — заявила Джесс, заметив, что на щеках судьи выступили широкие полоски румянца, — прокуратура штата намеревается пригласить в качестве свидетелей ближайшую подругу Конни и одну ее коллегу по работе. Обе женщины дадут показания о том, что Конни Девуоно смертельно боялась Рика Фергюсона, что она говорила им о том, что он грозился убить ее, если она начнет давать против него показания…

— Ваша честь, мы начинаем переливать из пустого в порожнее. — От раздражения Дон взмахнул руками.

— Что там происходит? — крикнула миссис Гамбала со свидетельского места. — Я не понимаю.

Каролина Мак-Магон с сочувствием посмотрела на престарелую женщину, которая подалась в ее сторону, сидя на кресле свидетеля.

— Вы можете быть свободны, миссис Гамбала, — мягко сказала она ей, румянец на ее щеках усилился.

— Я не понимаю, — повторила миссис Гамбала.

— Все в порядке, — успокоила ее Джесс, помогая ей спуститься с площадки для свидетелей. — Вы все сделали очень хорошо, миссис Гамбала.

— Вы не собираетесь задавать мне другие вопросы?

— Пока что нет.

— И этот мужчина не собирается спрашивать меня? — дрожащим пальцем она показала на Дона.

— Нет, — спокойно ответила Джесс, заметив на лице Тома Олински выражение поражения, пока Нейл Стрейхорн провожал миссис Гамбала из зала.

— Теперь я готова вынести решение по вашему предложению, мистер Шоу, — заявила судья.

Дон и Джесс подошли ближе к столу судьи.

— Я склоняюсь встать на сторону защиты по этому вопросу, миссис Костэр, — начала она.

— Но, Ваша честь…

— Отрицательное воздействие таких показаний явно перевешивает возможные достоинства, и я не позволю, чтобы прокуратура штата представляла такие свидетельские показания на суде.

— Но без таких свидетельских показаний, Ваша честь, наши руки связаны. Прокуратура штата не сможет доказать мотивацию. Просто-напросто распадается все дело.

— Я склонна согласиться, — заявила судья. — Готовы ли вы согласиться с предложением о снятии обвинения?

Джесс перевела взгляд с судьи на Дона. К его чести надо было сказать, что он воздержался от явного злорадства.

— Слово за тобой, — сказал он ей.

В следующую минуту все обвинения против Рика Фергюсона были сняты.

* * *

— Как ты мог так поступить? — сердито спросила Джесс своего бывшего мужа. Она ходила возле него взад и вперед в наполовину опустевшем теперь коридоре у зала суда. Том Олински возвратился в свой кабинет. Нейл в дальнем конце длинного коридора пытался объяснить миссис Гамбала и другим двум свидетелям, что же все-таки произошло, почему с Рика Фергюсона снимаются обвинения в убийстве. — Как ты можешь позволить этому убийце свободно разгуливать по улицам?

— У тебя не было оформленного дела, Джесс.

— Ты знаешь, что именно он убил ее. Ты же знаешь, что он виновен!

— С каких пор это имеет значение в суде, который руководствуется законами? — строго спросил Дон, но тут же смягчился. — Послушай, Джесс, я знаю, как тебе хочется, чтобы Рика Фергюсона признали виновным. Знаю, каким ты горишь желанием засадить его за решетку. Честно говоря, я бы тоже был не против, чтобы он оказался там, по крайней мере до тех пор, пока мы не выясним, кто тебя терроризирует. Но я отнюдь не убежден, что Рик Фергюсон нам опасен, и я не могу отказаться от своих профессиональных обязательств перед своим клиентом из-за того, что я полюбил тебя. — Он замолчал, выискивая взглядом следы понимания на ее лице. Джесс упрямо не соглашалась. — Послушай, давай заключим перемирие, предложил он. — Разреши мне пригласить тебя на ужин.

— Не нахожу это удачной идеей при сложившихся обстоятельствах.

— Перестань, Джесс, — уговаривал он ее. — Ты же не можешь принимать все это на свой счет.

— Именно так я все это и воспринимаю. Сожалею, если это тебя разочаровывает.

— Ты не можешь разочаровать меня.

Джесс почувствовала, что ее гнев начинает ослабевать. Какой смысл приходить в ярость, когда человек, которым она действительно возмущалась, была она сама?

— Сегодня я не могу, Дон. Вечер у меня уже занят, — сказала она.

— С Адамом?

— С сестрой, — ответила она. — И со своим свояком. А также с отцом и его новой дамой. Подходящее окончание для такого денька. Скоро я дам о себе знать. — Она живо повернулась и оказалась лицом к лицу с Риком Фергюсоном. — Господи Иисусе!

— Ошибаетесь, — отозвался он. — Всего-навсего я. — И улыбнулся. — Я надеялся, что мы куда-нибудь пойдем и отпразднуем это, — обратился он к Дону через голову Джесс.

— Боюсь, что не смогу, — холодно сказал Дон.

— Ах, очень жаль, — воскликнул Рик, хотя его ухмылка говорила об обратном. — А вы, Джесс? Мы бы действительно хорошо провели время.

— Все свое время вы будете проводить как можно дальше от нее. Ныне и присно, — разгорячился Дон. — Понятно?

Рик Фергюсон подался назад, положив руку на сердце, как будто он получил смертельную рану.

— Вы крутой мужчина, мистер Шоу, — сказал он, тут же выпрямляясь, — но, черт подери, если вы этого хотите, то это вы и получите. В данный момент меня просто распирает от хороших чувств и мне хотелось поделиться ими кое с кем из окружающих.

— Отправляйтесь домой, Рик, — посоветовал Дон. Он бесцеремонно схватил Рика за локоть и потянул его к лифтам, один из которых остановился, когда они подошли к площадке. Но как раз в тот момент, когда они собирались войти в лифт, Рик Фергюсон вырвался из руки адвоката и бросился назад к Джесс.

При его приближении Джесс затаила дыхание, решив не двигаться с места. Конечно, сейчас он ничего не сделает такого, чтобы причинить ей боль. Сейчас, когда они находятся в здании суда, когда к ним быстро приближается его адвокат.

— Хотите знать, до чего хорошо я себя чувствую? — спросил он, глядя прямо в глаза Джесс, таким тихим голосом, что она едва расслышала его. — Чувствую себя прямо как кошка, которая скушала канарейку.

Какое-то мгновение Джесс не могла ничего выговорить, едва могла дышать.

— Ублюдок! — прошептала она.

— Еще бы! — отозвался на ее выпад Рик. — И не беспокойтесь, — успел добавить он до того, как к ним подошел Дон. — Вы не увидите даже моей тени возле себя.

Глава 25

В Эванстон Джесс приехала во взятой напрокат машине, и на парковочной площадке возле дома сестры уже была без пяти шесть вечера. Голубой «бьюик» отца уже стоял возле дома.

— Прекрасно, — прошептала она, жалея, что у нее не осталось времени выпить хотя бы одну рюмку до того, как она встретится с дамой отца. — А теперь оставайся спокойной. Улыбайся. Кажись счастливой.

Она повторяла про себя эти слова до тех пор, пока они потеряли всякий первоначальный смысл и приобрели новый: будь любезной. Обходительной. Не скандаль.

— Не скандаль, — опять произнесла она, дергая головой вверх и вниз так, что появилась опасность, что голова оторвется, пытаясь собрать в себе достаточно храбрости, чтобы выйти из машины. — Будь любезной. — Входная дверь открылась, и на пороге появился Барри, широкими взмахами руки приглашая ее входить в дом. Неужели ее свояк мог действительно послать ей такое письмо?

Не будь посмешищем, сказала она сама себе, позаботясь о том, чтобы слова не прозвучали вслух. Барри не посылал тебе этого письма. Это сделал Рик Фергюсон.

Теперь ты действительно смехотворна, возразил другой внутренний голос. Рик Фергюсон ничего такого не делал. Разве ты забыла что он невиновен. Просто отсутствуют явные доказательства того, что он связан с какими бы то ни было безобразиями. Ты не доказала его вины. Поэтому он невиновен.

Невиновный и находящийся на воле, поджидающий тебя, думала она, открывая дверцу машины и выходя из нее. Потом с силой захлопнула дверцу, не желая быть запуганной. Завтра она пойдет на последнее занятие по самозащите, узнает, как разоружить возможного насильника. Она сомневается, что Рик Фергюсон что-нибудь выкинет до этого момента. Даже ему понятно, что это слишком бы сильно бросилось в глаза. Если с ней что-либо случится, то подозрения прежде всего падут на него.

Ну и что, подумала Джесс, сообразив, что забыла прихватить с собой бутылку вина и подарки для детей. Рик Фергюсон оставался явным и единственным подозреваемым в убийстве Конни Девуоно. Это тоже представлялось совершенно очевидным. И все же прокуратура штата не смогла представить достаточно веских доказательств, чтобы привлечь его к суду. Несомненно, он смог бы так же ловко покончить и с ней, хотя теперь, когда обвинения против него сняты, у него не было причин преследовать ее.

За исключением того, что это доставило бы ему удовольствие, понимала Джесс, зная, что Рик Фергюсон всячески старался изводить ее. Он подождет удобного случая, поиграет с ней еще немного, как кошка с мышкой, а потом придушит. Без свидетелей. Без улик. Безо всего, что связывало бы его со злодейством. Возможно, в один прекрасный день она просто исчезнет, и ее никогда больше не увидят и не услышат.

Как мать, так и дочь, думала она, находя странное утешение в иронии своего положения, как будто судьба завершила на ней целый цикл.

На пороге за свояком показался отец, и впервые Джесс порадовалась тому, что в его жизни появилась новая женщина. Это поможет ему, когда случится неизбежное.

— Бог ты мой, Джесс! — крикнул Барри. — Неужели можно так долго копаться? Поворачивайся поживее. На улице ужасно холодно.

Как бы подтверждая его слова, со стороны озера налетел порыв холодного ветра, раскачивая голые ветви деревьев. Джесс заметила голубые лампочки, просвечивавшие через вечнозеленые листья венка, укрепленного на фасаде дома, и подумала, что они, наверное, посинели от холода. Это выглядело скорбно и печально. В середине двери висел зеленый бумажный венок, украшенный ярко-красным бантом.

— Это сделал Тайлер в детском саду, — гордо пояснил Барри, когда Джесс подходила к плохо очищенным от снега ступенькам с таким ощущением, как будто к ее коленям были подвязаны гири. — Где ты достала машину?

— Взяла напрокат после обеда, — ответила Джесс, входя в дом и позволяя отцу заключить себя в объятия. — Привет, папочка.

— Здравствуй, солнышко. Дай-ка я посмотрю на тебя. — Он отодвинул ее от себя на расстояние рук, но не отпуская совсем, потом опять прижал к своей груди. — Ты выглядишь превосходно.

— Какую ты взяла машину? — спросил Барри.

— «Тойоту». — Джесс говорила о маленькой красной машине, которую она только что взяла напрокат. Она испытывала странное чувство признательности, что можно было говорить о чем-то земном.

— Не стоило бы ездить на японских машинах, — пожурил он, помогая ей снять пальто и вешая его в стенной шкаф. Джесс мельком увидела шубку из черной норки, которая, как она знала, не принадлежала сестре, и мгновенно подумала, подходит ли норка к сандалиям от «Биркенстока». — Американская автомобильная промышленность нуждается в максимальной поддержке.

— Об этом свидетельствует твой «ягуар», — отозвалась Джесс, бросив свою дамскую сумочку на пол.

— Следующая моя машина будет американской, — заверил ее Барри. — Я подумываю приобрести «кадиллак».

— «Кадиллак» — отличная машина, — вставил Арт Костэр, взглядом умоляя Джесс не продолжать дальше эту тему.

Джесс кивнула.

— Сожалею, что в последнее время была так занята, отец, — извинилась она, оттягивая свой вход в основную часть дома.

— Понимаю, радость моя, — сказал ей отец, и Джесс увидела по состраданию в его мягких карих глазах, что он не кривил душой.

— Мне так жаль, что я причинила тебе боль, — прошептала она. — Ты знаешь, что я изо всех сил стараюсь не допустить этого.

— Я это знаю. И все это не имеет значения. Ты не сделала ничего плохого, а теперь ты с нами.

— Извиняюсь, что забыла принести с собой что-нибудь, — опять попросила прощения Джесс, когда в прихожую вошла Морин, держа на руках одну из близняшек, к ее ногам, как репейник, прилип Тайлер. Весь клан Пеплеров, отметила про себя Джесс, были наряжены в праздничные красные и зеленые одежды. Морин и грудной ребенок были облачены в платья из красного бархата. На Тайлере и отце были зеленые брюки, подобранные к ним красные шерстяные кофты без воротничков и широкие темно-зеленые шейные платки. Они выглядели так, как будто только что сошли с праздничной открытки. Джесс явно выделялась своим черно-белым свитером и черными брюками.

— Я так рада, что ты смогла приехать, — воскликнула Морин, и слезы навернулись на ее глаза. — Боялась, что в последний момент ты позвонишь и… — Она резко оборвала фразу. — Пойдем в гостиную.

Арт Костэр взял за талию свою младшую дочь и повел ее в гостиную. Первое, что бросилось в глаза Джесс, — огромная шотландская рождественская сосна, которую установили перед роялем и которую еще предстояло нарядить. Следующее, что она увидела, — фигуру Мадонны на розовой софе рядом с сосной, держащей на руках грудного ребенка в платьице из красного бархата.

— Шерри, — произнес отец, подводя Джесс к дивану без спинки, — это моя младшая дочь Джесс. Джесс, это — Шерри Хасек.

— Здравствуйте, Джесс, — произнесла женщина, передавая ребенка деду, вставая и протягивая руку его дочери.

Она была очень худенькой, такой, какой описал ее отец, и даже ниже ростом, чем предполагала Джесс. Ее черные волосы выглядели удивительно естественными, были зачесаны назад и закреплены на затылке заколкой, покрытой алмазами. На ней была простая белая блузка из шелка, темно-серые брюки и черные закрытые кожаные туфли. Никаких следов «Биркенстока». Она мягко пожала Джесс руку. Рука ее оказалась холодной как лед, хотя в камине вовсю пылал огонь.

«Она так же нервничает, как и я», — подумала Джесс, стараясь удержаться от проявления чрезмерных эмоций, когда пожимала руку этой женщины.

— Сожалею, что так долго не могла встретиться с вами, — с большой искренностью в голосе произнесла Джесс.

— Бывают всякие обстоятельства, — отозвалась Шерри Хасек.

— Что вам дать выпить? — спросил Барри. — Вина? Пива? Кока-колы? — многозначительно произнес он последнее название.

— Можно мне коки? — тут же спросил Тайлер.

— Ты получишь молоко, — ответила ему Морин.

— Я бы выпила вина, — сказала Джесс, беря ребенка из рук сестры, думая о том, что сестра была права: близнецы действительно подросли за последние два месяца. — Приветик, милая. Как поживаешь?

Ребенок уставился на нее, как будто видел перед собой пришельца из космоса, глазки косили и сближались, когда малышка пыталась разглядеть нос Джесс.

— Они действительно прелесть, правда? — гордо произнес Барри, наливая Джесс бокал белого вина и протягивая ей. — Давай-ка я возьму Кло, — сказал он, обменивая бокал вина на ребенка.

— Мне всегда хотелось родить близнецов, — мечтательно произнесла Шерри Хасек. — Девочек. Вместо этого у меня появились три мальчика, по отдельности.

— Подруги мне рассказывали, что мальчики доставляют в детстве больше беспокойства, — сказала Морин, садясь и держа ребенка на руках, причем сынишка прильнул к ее коленям, — но девочки становятся хуже, когда подрастают.

— Что вы на это скажете, Арт? — спросил Барри. — Какими были ваши девочки?

Арт Костэр рассмеялся.

— Мои девочки всегда были превосходными, — любезно отозвался он о них, а Джесс попыталась не вспоминать заплаканное лицо матери.

— Мне не нужно этого, Джесс. Мне не нужно этого от тебя!

— Думаю, и мы были далеки от совершенства, — возразила Джесс, быстро поднося бокал ко рту. — За здоровье всех. — Она сделала большой глоток, потом еще один.

— Здоровья и богатства! — предложил в качестве тоста Барри.

Джесс попыталась сконцентрировать свое внимание на овальном лице Шерри Хасек. У нее были черные, широко расставленные глаза, но все остальное было удивительно скомкано, как будто для всего остального на лице не хватало места. Когда она оживлялась, то казалось, что ее рот начинает двигаться по всему лицу. Разговаривая, она пускала в ход руки, использовала свои длинные пальцы с накрашенными ноготками для того, чтобы подчеркнуть смысл своих слов, создавая впечатление женщины с живым, хотя и несколько беспорядочным умом.

Совсем непохожа на мою мать, думала Джесс, вспоминая широкое лицо своей матери, ее зеленовато-голубые глаза, нежную кожу, пропорциональный относительно рта нос, высокие выступающие скулы. Ее лицо рождало иллюзию покоя, вселяло в окружающих чувство безопасности и надежности. Было что-то настолько успокаивающее в тонкой уравновешенности ее черт, что создавалось впечатление, что излучаемая ею безмятежность отражала ее глубокий внутренний покой.

Ее мать всегда была такой, поняла теперь Джесс, такой внутренне удовлетворенной, что ей не стоило труда создавать уютную атмосферу для всех окружающих. Она редко выходила из себя, почти никогда не повышала голос. И все же всегда было ясно, как она относится к тому или другому. Она не отличалась застенчивостью, у нее не хватало терпения предаваться сомнениям и строить разные догадки. Она говорила, что думала, и ждала, что ей будут отвечать тем же. Ко всем она относилась с уважением, думала теперь Джесс, вспоминая заплаканное лицо матери, даже если некоторые из окружавших ее и не заслуживали такого уважения.

— Джесс, спустись на грешную землю, — услышала она слова Барри. — Очнись от своих мечтаний.

Джесс почувствовала, как бокал с вином заскользил у нее между пальцев, и крепко сжала его, чтобы он не упал на пол. Хрупкое стекло треснуло, пальцы раздавили бокал, ладонь стала клейкой и влажной. Она видела, как ее кровь, смешиваясь с белым вином, образует нежно-розовый цвет, до ушей вдруг донеслись возгласы ужаса и тревоги, которыми наполнилась комната.

— Мама! — закричал Тайлер.

— О Господи, Джесс, твоя рука!

— Черт, как ты умудрилась? — Барри торопливо подсунул салфетку под ее руку, чтобы кровь не закапала на ковер.

Одна девочка заплакала.

— Ничего страшного, — услышала Джесс свой собственный голос, хотя, по правде говоря, толком не понимала, что же произошло, и поэтому не могла решить определенно, в порядке ли она или нет.

— Ну и хватка у тебя! — сказал отец, мягко раскрывая зажатую ладонь дочери, чтобы посмотреть, как она себя поранила, осторожно вынул два небольших стеклянных треугольника из ее ладони, мягко отер кровь своим полотняным носовым платком.

— Когтистая «лапа орла», — выпалила Джесс.

— Что такое? — спросил Барри, осторожно вытирая ковер салфеткой, смоченной содовой водой.

— Я занимаюсь на курсах самозащиты, — пробормотала Джесс, не отдавая себе ясного отчета, действительно ли она ведет этот разговор.

— И там вас учат, как защищаться от бокала белого вина? — спросил Барри.

— Я принесу антисептическую мазь, — сказала Морин, ловко укладывая близнецов в детские колясочки, стоявшие у двери. Близнецы, довольные, завертелись, Морин вышла из комнаты, а Тайлер, продолжая плакать, побрел за ней, цепляясь за подол.

— Я очень сожалею об этом, — произнесла Джесс.

— Почему? — спросила Шерри. — Разве вы сделали это нарочно?

Джесс неуверенно улыбнулась.

— Ужасно больно.

— Еще бы! — Шерри внимательно осмотрела небольшие порезы среди природных линий на ладони Джесс. — У вас четкая и длинная линия жизни, — заметила она между прочим.

— Черт бы тебя побрал, о чем ты думала в этот момент? — спросил Барри, когда его жена возвратилась в гостиную.

— Я думала, что в этом доме запрещено выражаться, — напомнила ему Джесс.

— Ну вот, разреши мне помазать твою руку. — Не ожидая ответа, Морин натерла ладонь Джесс приятной и снимающей боль мазью.

— А вот и бинт.

— На что он мне?

— Подними руку над головой, — посоветовал Барри.

— Не беспокойся, Барри, порезы очень неглубокие.

— Может быть, вызвать врача? — предложила Морин: — Просто для перестраховки.

При упоминании слова врач Тайлер захныкал.

— Тайлер, успокойся, — приласкала его Морин, обняла и прижала к себе. — Этот врач не для тебя. — Она повернулась к Джесс. — Он боится врачей, потому что, когда он заболел последний раз, знаешь, когда была эпидемия гриппа, врач засунул ему в рот ложечку, чтобы осмотреть горло, и Тайлера стошнило. Он ненавидит, когда его рвет.

Джесс рассмеялась, а Тайлер заплакал еще громче.

— Прости меня, дорогой, — сказала она, наклоняясь к племяннику, но продолжая держать руку над головой и позволяя Шерри забинтовать пораненную ладонь. — Я засмеялась не над тобой. Я тоже ужасно не люблю, когда меня рвет.

— А кому это может понравиться? — воскликнул Барри и потянулся к телефону на столике рядом с собой. — Так что, Джесс? Нужна ли медицинская помощь?

— Не для меня. — Она позволила отцу подвести себя к софе и усадить между собой и своей новой знакомой. — Как ты знаешь, я не из нытиков. — Но даже если Барри и помнил подробности их последней стычки, то он не подал и виду.

— Удалось ли найти виновников вандализма над твоей машиной? — спросила Морин.

Джесс покачала головой, испытывая жуть от кажущегося присутствия Рика Фергюсона в комнате, наподобие призраков в ночь под Рождество. Она отогнала эти мысли звуком своего голоса.

— Насколько я понимаю, вы — настоящая художница, — сказала она женщине, сидевшей рядом.

Шерри засмеялась. Ее смех был чарующим, похожим на звон колокольчиков при порыве теплого ветерка. Мысленно Джесс услышала в отдалении более резкий смех своей матери.

— Я просто забавляюсь этим, хотя всегда очень сильно любила искусство, — объяснила Шерри, взглядом ища одобрения отца Джесс. Чего никогда бы не сделала моя мама, подумала Джесс.

— Вы говорите об искусстве в смысле живописи или обо мне? — игриво спросил отец.[2]

Шерри снова рассмеялась.

— Думаю, и о том, и о другом.

— Вы предпочитаете масляные краски или пастель? — для Джесс это было безразлично, но она хотела уйти от разговора на тему о любви.

— Мне больше нравится пастель, а ваш отец предпочитает масло.

Джесс поморщилась. Ее мать никогда бы не стала говорить за отца. И неужели эта женщина действительно считает нужным сообщать ей о том, что предпочитает ее отец?

— Шерри проявляет чрезмерную скромность, — включился в разговор отец, говоря теперь за Шерри. Неужели все влюбленные поступают таким же образом, подумала Джесс. — Она — довольно талантливая художница.

— Ну-у, — с некоторой нерешительностью протянула Шерри, — мне неплохо удаются статические сценки, натюрморты.

— Ее груши ужасны, — заявил Арт Костэр и подмигнул.

— Арт! — засмеялась Шерри и потянулась через Джесс, делая вид, что хочет шлепнуть Арта Костэра по руке. Джесс немного стало не по себе. — Вашему отцу удается обнаженная натура.

— Фигуристость, — добавил Барри.

— Я уговариваю ее согласиться позировать мне, — сказал Арт, улыбаясь Шерри так, как будто между ними не сидела Джесс. — Но она сказала, что бережет себя для Джеффри Кунса.

Опять в воздухе прозвучали мелодичные колокольчики. Предполагалось, что Джесс знает, кто такой Джеффри Кунс, но Джесс этого не знала, хотя тоже засмеялась, будто его имя ей о чем-то говорило.

Джесс воображала, как бы отнеслась ее мать к этой приятной семейной сценке: Морин стояла возле Барри, который положил руку на ее плечо, а она обвила руками сынишку; Джесс приютилась на софе между отцом и женщиной, которую он хотел рисовать в голом виде; близнецы возятся в колясочках, не сводя больших круглых глаз со своей мамочки. И правильно делаете, думала Джесс, наблюдая, как они ударяют ножками в башмачках по дну колясочек. Всегда смотрите на свою маму, мысленно предупредила она их. Смотрите за ней, чтобы она не пропала.

— Джесс, спустись на грешную землю, — услышала она опять. — Ты где витаешь? Вернись к нам.

— Простите, — быстро проговорила Джесс, заметив в глазах Барри искорку досады, как будто ее рассеянность объяснялась неумением свояка принимать гостей.

— Вы что-нибудь сказали?

— Шерри спросила тебя, любишь ли ты рисовать.

— Ах, простите. Я не услышала.

— Это было видно, — заметил Барри, и Джесс заметила беспокойство, появившееся во взгляде Морин.

— Я спросила просто так, — тут же пояснила Шерри, — чтобы поддержать разговор.

— В общем-то я не знаю, нравится мне рисовать или нет, — призналась Джесс. — Я не возвращалась к этому занятию с самого детства.

— А помнишь, как ты добралась до цветных карандашей и разрисовала все стены гостиной, — напомнила Морин, — и мама ужасно рассердилась, потому что стены только что покрасили.

— Я этого не помню.

— А я этого никогда не забуду, — продолжала Морин. — Мама никогда больше так громко не кричала.

— Она вообще не кричала.

— В тот день она ужасно раскричалась. Ее было слышно за целый квартал.

— Она никогда не кричала, — упрямо повторила Джесс.

— Кажется, ты сказала, что не запомнила этот случай, — напомнил ей Барри.

— Я помню немало случаев, когда она повышала голос, — заметила Морин.

Джесс пожала плечами, пытаясь скрыть растущее раздражение.

— Но не на меня.

— Всегда на тебя.

Джесс встала, подошла к рождественской сосне; в сильно порезанной руке пульсировала кровь.

— Когда мы будем украшать это дерево?

— Мы собирались сразу после ужина, — ответил Барри.

— Ты никогда не уступала, — продолжала Морин, как будто не произошло никакой заминки. — Ты всегда старалась настоять на своем. — Она засмеялась. — Я помню, как мама говорила, что ей нравиться быть с тобой, потому что приятно находиться с человеком, который все знает.

Все рассмеялись. Джесс начинало не нравиться звучание колокольчиков на ветру.

— Все мои мальчики были такими же, — продолжила эту тему Шерри. — Каждый думал, что он все знает. А когда им исполнилось по семнадцать лет, они относились ко мне, как к самой глупой женщине на земле. А когда доросли до двадцати одного года, то поражались, какой я стала умной и умелой.

Все опять рассмеялись.

— В общем нам пришлось пережить несколько очень тяжелых лет, — разоткровенничалась Шерри. — Особенно после того, как от нас ушел их отец. Да и когда он жил с нами, мы видели его редко. Но когда он ушел, мои мальчики просто распоясались. Они грубили и перечили мне, и что бы я ни делала, что бы ни говорила, я всегда была неправа. У нас всегда стоял дым коромыслом. Я, бывало, поступлю иначе — и тут же оказываюсь в центре ссоры, но никак не могу понять, как я там очутилась. Они говорили, что я очень строгая, очень старомодная, очень наивная. Какой бы я им ни казалась, я не укладывалась, с их точки зрения, в нормальные рамки. Мы постоянно готовы были вцепиться друг другу в глотку. И потом как-то неожиданно все они повзрослели, и я обнаружила, что сохранилась как личность. Они разъехались по колледжам, потом стали жить самостоятельно. Я приобрела собаку. Она любит без всяких условий. Сидит около двери и ждет, если я ухожу. А когда я возвращаюсь, она радуется, считает, что я самое прекрасное создание на свете. Она стала для меня ребенком, о котором я мечтала всю жизнь.

Арт Костэр засмеялся от восторга.

— Может быть, нам приобрести собачку? — спросил Барри и подмигнул жене.

— Думаю, что каждая мать переживает такой период, когда задумывается над тем, зачем ей все это нужно, — высказала предположение Морин.

И опять Джесс мысленно увидела лицо матери. Мне это не нужно, Джесс. Мне не нужно этого от тебя!

— Я хочу сказать, видит Бог, что я просто обожаю своих детей, — продолжала Морин. — Но бывают минуты…

— Когда тебе хочется оказаться на старой работе? — спросила Джесс, заметив, как напряглись плечи Барри.

— Когда мне хочется, чтобы было немного потише, — закончила свою мысль Морин.

— Может быть, нам следует завести собаку, — сказал Барри.

— О, великолепно! — воскликнула Джесс. — Что-нибудь еще, о ком будет заботиться Морин.

— Джесс… — предостерегающе произнесла Морин.

— Собака Шерри необычайно забавная, — быстро включился в разговор Арт Костэр. — Настоящий игрушечный пудель. С прекрасной рыжеватой шерстью, совершенно необычная окраска для пуделей. Когда Шерри первый раз сказала мне, что у нее пудель, я подумал: «О нет, я не могу связываться с женщиной, которая любит такую собаку». Я хочу сказать, что почти все заводят пуделей.

— И потом он увидел Кейси, — вставила Шерри.

— И потом я увидел Кейси.

— Любовь с первого взгляда.

— Ну, скорее любовь после первой прогулки, — уточнил Арт Костэр. — Однажды после обеда я пошел с несчастным песиком на прогулку и меня поразило, что абсолютно все прохожие подходили, чтобы погладить и потрепать это чертово создание. Я никогда не видел так много улыбок на лицах такого количества людей за один вечер. Шерри утверждает, что если у собак и есть какая-то сообразительность, то пудели среди таких собак.

Джесс с трудом верила своим ушам. Неужели ее отец действительно может с такой живостью рассуждать о домашних пуделях?

— Джесс всегда очень любила животных, — говорил между тем ее отец.

— Правда? Есть ли у вас какие-нибудь домашние животные? — спросила Шерри.

— Нет, — кратко ответила Джесс.

— А куда девался Фред? — спросила Морин.

— Подох. На прошлой неделе.

— Фред подох? — повторила Морин. — Очень жаль. Что, птичке нездоровилось?

— Разве можно определить, больна или здорова канарейка? — усмехнулся Барри.

— Не разговаривай о ней таким тоном, — резко заметила Джесс.

— Прошу прощения. — В его голосе было больше удивления, чем гнева.

— Каким тоном? — спросила Морин.

— Мальчики в этом году приезжают на Рождество? — неожиданно спросил Арт Костэр. Казалось, что некоторое время никто не понимал, о чем он говорит.

— Да, — ответила Шерри несколько более громким и взволнованным голосом и тем самым привлекла к себе внимание. — Во всяком случае таково было их желание. Но, конечно, невозможно узнать, что они решат в последний момент.

— Где находятся теперь ваши сыновья? — спросила Джесс, позволив опять втянуть себя в беседу. Улыбайся, не разжимая зубов, говорила она себе. Будь любезной, приветливой. Не ссорься.

— Уоррен — преподаватель физкультуры в средней школе в городе Рокфорд. Колин учится в колледже кинематографии в Нью-Йорке, хочет стать режиссером. А Майкл живет в Вартоне. Он мой антрепренер.

— Все трое умные молодые люди, — гордо заявил отец Джесс.

— У Морин диплом Гарвардского университета, — задиристо произнесла Джесс, ее решимость не ссориться улетучилась.

— Папа, ты уже встречался с ними? — спросила Морин, как будто Джесс ничего не сказала.

— Пока что нет, — ответил отец.

— Я надеялась, что смогу уговорить всех вас приехать ко мне на Рождество в этом году, — высказала предположение Шерри. — В этом случае я могла бы познакомить вас с ними.

— Отличная идея, — тут же отозвалась Морин.

— На нас можете рассчитывать, — с подчеркнутой уверенностью произнес Барри. — А ты, Джесс?

— Идея хорошая, — согласилась Джесс, стараясь быть искренней. Улыбайся, думала она. Будь любезной. Не задирайся. Не кипятись. — Что же касается обеда…

— Обед устроим в любое время, когда ты сможешь прийти, — сказала Морин.

Джесс долгим взглядом посмотрела на женщину, которая приготовилась занять место ее матери.

— Это не так уж и важно, можно обойтись и без обеда, — ответила она.

Глава 26

— Это жаркое очень вкусное, — говорила Шерри Хасек, мягко отирая розовой салфеткой рот с обеих сторон. — Теперь я редко ем мясо. Начала забывать вкус различных мясных блюд.

— Я пытался и Морин немного отвадить от мяса, — сказал Барри, — но она говорит, что росла у матери на молоке и традиционных чикагских ростбифах, поэтому что же остается делать?

— Наслаждаться ими, — ответил Арт Костэр.

— Думаю, что пока ты не переходишь норму, все хорошо и полезно, — заметила Шерри. — Во всем нужна умеренность, так ведь говорят?

— Много чего говорят, — продолжала Морин. — Всего не запомнишь. Одни говорят, что надо избегать плохо прожаренного мяса, другие, наоборот, утверждают, что оно очень полезно для организма. Нас предупреждают об опасности алкоголя, а потом вдруг заявляют, что стакан красного вина в день предотвращает сердечные приступы. В данный момент предлагают побольше потреблять клетчатки и поменьше жиров. А в будущем году, возможно, все будет наоборот.

— За умеренность! — предложил тост отец и поднял бокал с красным вином.

— За здоровье и благополучие! — отозвался Барри.

— На днях я читал одну статью в приемной у доктора, — начал рассказывать Арт Костэр. — Мне в руки попался старый журнал, журналист спрашивал знаменитость, которую интервьюировал, забыл, кто она такая. Он попросил ее назвать ее любимый напиток и привести три причины, почему он ей нравится.

— Любимый напиток, — задумчиво произнес Барри. — Скорее всего это красное вино. Оно очень вкусное, прекрасно пахнет и пьянит.

— А мне нравится апельсиновый сок, — высказала свое предпочтение Морин. — Он полезен для здоровья, бодрит и освежает.

— А для тебя, Джесс?

— Что?

— Твоя очередь называть напиток.

— Ты сказал, что ходил к доктору? — Джесс спросила отца.

— Разве ты не слушала наш разговор? — удивился Барри.

Джесс не обратила на свояка никакого внимания.

— Папа что-нибудь не так? Ты плохо себя чувствуешь?

— Я в полном порядке, — ответил отец. — Обычный ежегодный осмотр.

— Куда ты собираешься? — спросила Джесс свою мать.

— Никуда, — ответила она.

— С каких это пор ты одеваешься к выходу, а сама никуда не идешь?

— Итак, какой же твой ответ? — спросил упрекающе Барри.

— Мой ответ на что?

Барри покачал головой.

— Джесс, скажи честно, почему ты соглашаешься приходить к нам на ужин, если не собираешься принимать участие в наших разговорах?

— Барри, пожалуйста! — взмолилась Морин.

— Какой твой любимый напиток? — повторил Арт Костэр. — Назови три причины.

— И это называется разговором? — спросила Джесс.

— Своего рода игра, — шутливо заметила Шерри.

— Не знаю, — наконец произнесла Джесс. — Думаю, черный кофе. — Она увидела, что все ждут пояснений. — Почему? Потому что он окончательно пробуждает меня по утрам, он немного горчит и очень хорош до последней капли. — Она пожала плечами, надеясь, что не подкачала со своими ответами.

— А что ты скажешь, папа? — спросила Морин.

— Пиво, — ответил он, — простой и естественный напиток, от которого хорошо себя чувствуешь.

— Ну и что значат все эти ответы? — поинтересовалась Морин.

— А то, — произнес Арт Костэр с некоторой напыщенностью, — напиток свидетельствует о сексуальных наклонностях. В моем случае секс — простое и естественное занятие, в результате чего я чувствую себя хорошо.

Каждый постарался вспомнить свои три причины любимого напитка, и когда все сообразили, как можно истолковать их ответы, то раздался хохот.

— Так, значит, для тебя секс вкусное, пьянящее занятие с прекрасным запахом, — напомнила Морин мужу его ответы. — Думаю, что ты мне просто льстишь.

— Мне просто повезло, — отозвался он и взглянул на Джесс. — Слегка горчит, да?

Джесс ничего не ответила. Оставайся любезной, думала она. Пытайся улыбаться. Будь приветливой. Не ссорься.

— А тебе нравятся пузырьки, — сказал Арт, плотнее прижимаясь к Шерри Хасек.

Джесс раздумывала, что бы назвала ее мать. Возможно, белое вино, потому что оно прозрачно, предсказуемо и эффективно. А может быть, лимонад, потому что он сладкий, приятный и попахивает тоской по прошлому. А, возможно даже, молоко — по тем же причинам, по которым отцу нравится пиво.

— Вернись на землю, Джесс, — опять стал окликать ее Барри. — Не улетай куда-то в своих мечтаниях.

— Когда ты произнес это в первый раз, у тебя прозвучало забавно, — сказала Джесс более резко, чем намеревалась. — А теперь звучит надоедливо.

— Под стать твоему поведению. Я просто пытаюсь понять или ты очень чем-то озабочена, или ведешь себя намеренно грубо.

— Барри! — предупреждающе воскликнула Морин.

— С какой же это стати я стала бы вести себя грубо? — строго спросила Джесс.

— Об этом ты знаешь лучше. Я отнюдь не претендую на понимание того, что ты из себя представляешь.

— Действительно?

— Джесс… — произнес ее отец.

— Я бы сказала, что мы неплохо понимаем друг друга, Барри, — сказала Джесс, окончательно потеряв терпение. — Мы смертельно ненавидим друг друга. Это очевидно, не так ли?

Барри был потрясен, как будто ему только что влепили пощечину.

— Джесс, я не испытываю к тебе чувства ненависти.

— Ах вот как? А что ты можешь сказать о небольшом письмеце, которое прислал мне? Ты это сделал в знак своей привязанности?

— Письмо? — спросила Морин. — Какое письмо?

Джесс прикусила язык, стараясь не выболтать что-либо еще. Но было слишком поздно. Слова уже автоматически слетали с ее губ.

— Твой муж прислал мне пропитанный мочой образчик своего уважения вместе с кусочками своих волос со срамного места.

— Что?! О чем ты говоришь?! — со всех сторон посыпались возбужденные вопросы.

— Ты что, окончательно спятила?! — взвизгнул Барри. — Что несешь, черт подери?!

Действительно, что она говорила, вдруг подумала Джесс, увидев, что поднявшаяся суматоха напугала близнецов и они разревелись. Неужели она действительно верит, что Барри мог послать ей такое письмо?

— Ты утверждаешь, что не посылал этого письма?

— Я утверждаю, что не имею ни малейшего представления о том, что ты говоришь, черт подери!

— Ты опять сквернословишь, — заметила Джесс.

В ответ Барри пробормотал что-то неразборчивое.

— В прошлом месяце я получила по почте анонимное письмо, — объяснила Джесс. — В конверте находились обрезки волос со срамного места и листок, пропитанный мочой. Когда же я разговаривала с тобой по телефону несколькими днями позже, ты спросил меня, получила ли я твое письмо. Этого-то ты не отрицаешь?

— Конечно, я отрицаю, что посылал тебе такое письмо! Единственное, что я послал тебе по почте, — это краткую информацию об индивидуальных счетах выхода на пенсию.

Джесс смутно припомнила, что вскрыла конверт, увидела какую-то бумажку о сбережениях для выхода на пенсию и не раздумывая выкинула это письмо в мусорную корзинку. Господи, неужели по телефону в тот день он говорил об этом?

— Ты это мне прислал?

— Господи, я же бухгалтер, — сказал он ей. — Что же другое я могу послать тебе?

Джесс почувствовала, как вокруг нее завертелась комната. Что же с ней происходило? Как она могла обвинить собственного свояка в таком извращенном поступке? Даже если бы она верила в это, зачем ей было говорить об этом вслух? В его собственном доме? За его обеденным столом? Перед лицом всей семьи?

Ее сестра высказала такие же настроения.

— Просто не верится, что ты можешь позволить себе сказать такое! — она заплакала, прижимая к себе сына. — Не могу поверить, что ты даже можешь подумать о таком!

— Очень сожалею, — беспомощно произнесла Джесс. Тайлер захныкал при виде слез матери, близнецы вовсю ревели в своих колясках.

— Дети, давайте успокоимся, — обратился Арт Костэр к своим взрослым дочерям.

— Это просто из-за того, что мы с Барри здорово поцапались, — попыталась объяснить Джесс. — Я чувствовала, как он взбеленился, как жаждал отплатить мне, и тут я получаю по почте это письмо, а вскоре после этого разговариваю с Барри, и он спрашивает меня, получила ли я письмо…

— Поэтому ты решила, что написал его он! Что у него такая извращенная натура! Что я вышла замуж за отвратительного человека!

— Ты, Морин, не имеешь к этому никакого отношения, тебя это не касается.

— Разве? — запальчиво спросила Морин. — Когда ты набрасываешься на моего мужа, ты нападаешь и на меня.

— Не будь глупой, — возразила Джесс.

Близнецы раскричались еще громче. Тайлер вырвался из рук матери и побежал наверх, на второй этаж.

— Ты не оставляешь его в покое со дня нашей свадьбы, — завопила Морин, размахивая руками.

— Это неправда! — запротестовала Джесс. — Я хорошо к нему относилась, пока он не превратил тебя в домашнюю клушу.

— Домашнюю клушу! — поперхнулась Морин.

— Как ты могла позволить ему сделать это? — строго спросила Джесс, решив, что раз уж она затронула эту тему, то может высказаться до конца. — Как ты могла все забросить и позволить ему превратить себя в кумушку?

— Я, пожалуй, отнесу близнецов наверх, — предложила Шерри, умело подхватила девочек из их колясок и понесла наверх.

— Дети, давайте прекратим это, пока мы не наговорили таких вещей, о которых позже можем пожалеть, — уговаривал Арт Костэр, как бы признавая, что и так уже было слишком много сказано.

— От чего же именно, по-твоему, я отказалась? — спросила Морин. — От своей работы? Я всегда могу устроиться в другое место. От своего образования? Но образование всегда остается при мне. Неужели до твоего упрямого сознания никак не может дойти простая мысль, что я делаю именно то, что мне хочется? Что я сама принимаю свои решения, а не Барри, что я сама хочу находиться с детьми дома, пока они не подрастут. Я с уважением отношусь к твоим решениям. Неужели ты не можешь уважать мои? Что плохого в том, что я делаю?

— Что в этом плохого? — переспросила Джесс. — Неужели ты не понимаешь, что вся твоя жизнь является отрицанием того, чему нас учила мать?

— Что? — Морин выглядела так, как будто ее ударило молнией.

— Ради Бога, Джесс! — вмешался отец. — О чем таком ты говоришь?

— Наша мать воспитывала нас как независимых женщин, живущих своей собственной жизнью, — начала аргументировать свою точку зрения Джесс. — Она и мысли не допускала о том, что Морин, выйдя замуж, не смогла бы развиваться дальше.

Глаза Морин засверкали от ярости.

— Как ты смеешь критиковать меня. Как ты смеешь претендовать на то, что что-то знаешь о моем замужестве! Как ты можешь втягивать в это дело нашу мать! Именно ты, а не я, — продолжала она, — постоянно скандалила с мамой по каждому поводу. Именно ты, а не я, настаивала на том, чтобы выйти замуж, когда ты еще училась в колледже, хотя мама умоляла тебя подождать, не торопиться. Именно ты все время ссорилась с ней, доводила ее до слез, отравляла ей жизнь.

«Подожди, пока закончишь колледж», — повторяла она. «Дон — неплохой человек, но с ним ты перестанешь расти. Подожди окончания колледжа», — умоляла она тебя. Но ты не хотела слушать. Ты уже тогда все знала лучше остальных, совершенно так же, как и сейчас. Поэтому перестань оправдывать свою собственную вину, поучая всех, как надо жить!

— Что ты хочешь этим сказать — «свою собственную вину?» — спросила Джесс, чуть не задыхаясь от гнева.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Я говорю о скандале, который ты учинила маме в тот день, когда она пропала! — кинула ей Морин. — Я говорю о том, как я позвонила в то утро из библиотеки. Это было, кажется, как раз после того, как ты, раскипятившись, выскочила из дома, и мама плакала. Я спросила ее, что случилось, и она попыталась ничего мне не говорить, но наконец призналась, что вы опять здорово поссорились из-за того же самого. Я спросила ее, хочет ли она, чтобы я приехала домой, она сказала, что не надо, что у нее все нормально, да и вообще она собралась уходить по делам. Это был мой последний разговор с ней. — Все черты лица Морин, казалось, вот-вот растают, ее глаза, нос и рот вдруг как-то изменились, скривились, и она залилась горькими слезами.

Джесс слышала вокруг возбужденные голоса, оглянулась и увидела не столовую своей сестры, а столовую в доме матери на улице Берлинг. Увидела не заплаканное лицо сестры, а лицо своей матери.

— Ты оделась, чтобы пойти куда-то, — заметила Джесс, входя на кухню и увидев на матери свежевыстиранное белое полотняное платье. — Куда ты идешь?

— Никуда.

— С каких это пор ты так одеваешься, чтобы никуда не ходить?

— Мне просто захотелось надеть что-нибудь понаряднее, — ответила мать и спокойно добавила: — И я иду на прием к доктору после обеда. Что собираешься делать ты?

— На прием к доктору по поводу чего?

— Ничего особенного.

— Перестань, мама. Ты знаешь, что я тут же чувствую, если ты говоришь мне неправду.

— Это одна из причин, по которой ты станешь знаменитым юристом.

— Законы не имеют никакой связи с правдой, — сказала ей Джесс.

— Звучит так, как будто это говорит Дон.

Джесс почувствовала напряжение в плечах.

— Ты опять собираешься начинать все сначала?

— Я не собираюсь ничего начинать, Джесс. Я просто высказала замечание.

— Не уверена, что мне понравилось это твое замечание.

Лаура Костэр пожала плечами, ничего не сказала.

— Итак, к какому же доктору ты идешь на прием?

— Пожалуй, я ничего не стану говорить, пока не узнаю определенно, есть ли у меня основания о чем-то беспокоиться.

— Ты уже беспокоишься. Это видно по твоему лицу. О чем именно?

— Я обнаружила небольшую опухоль.

— Опухоль? — выдохнула Джесс.

— Не хочу, чтобы ты волновалась. Возможно, в этом нет ничего плохого. Большинство опухолей безвредны.

— Где находится эта опухоль?

— В левой груди.

— О Господи!

— Не волнуйся.

— Когда ты ее обнаружила?

— Сегодня утром, когда принимала душ. Я позвонила доктору, он уверен, что это пустяки. Он просто хочет, чтобы я подъехала к нему и он бы осмотрел меня.

— Что, если это серьезно?

— Тогда мы перейдем этот мост, когда подойдем к нему.

— Ты боишься?

Мать не отвечала несколько секунд.

— Скажи правду, мама.

— Да, я боюсь.

— Хочешь, чтобы я поехала к доктору вместе с тобой?

— Да, — тут же согласилась мать. — Хочу.

Но потом разговор как-то отклонился от этой темы, вспоминала теперь Джесс. Ее мать возилась у стойки на кухне, готовила кофе, предложила Джесс пирожки с брусникой, которые она купила в соседней булочной.

— Прием назначен на четыре часа, — сказала мать. — Не помешает ли это твоим планам?

— Нет, — ответила ей Джесс. — Я позвоню Дону, что нам надо отложить то, что мы задумали сделать.

— Это было бы прекрасно, — подхватила мать, и Джесс тут же поняла, что она имела в виду не только планы на послеобеденное время.

— Мама, почему ты настроена против Дона? — спросила Джесс.

— Абсолютно ничего не имею против него.

— Почему же ты так решительно возражаешь против того, чтобы я вышла за него замуж?

— Я не говорю, что тебе не надо связывать свою жизнь с этим мужчиной, Джесс, — возразила мать. — Я нахожу Дока привлекательным мужчиной. Он заботливый человек и явно обожает тебя.

— Тогда в чем же дело? — спросила Джесс.

— А дело в том, что он на одиннадцать лет старше тебя. Он уже испытал все, что ты только хочешь попробовать.

— Одиннадцать лет — не такая уж большая разница в возрасте, — не согласилась с матерью Джесс.

— Одиннадцать лет? В течение этих лет он мог подумать, какая ему нужна жена.

— Ему нужна я.

— А что нужно тебе?

— А мне нужен он!

— А твоя карьера?

— Моя карьера уже обеспечена. Дон ужасно хочет, чтобы я стала преуспевающим адвокатом, и он может мне в этом помочь. Он отличный учитель.

— Джесс, тебе нужен партнер, а не учитель. С ним ты перестанешь расти и развиваться.

— Как ты можешь говорить такое?

— Милая моя девочка, я же не говорю, чтобы ты не выходила за него, — опять повторила мать.

— Как же не говоришь? Именно это ты и говоришь!

— Единственное, чего я прошу, — это чтобы ты несколько лет подождала. Ты только что поступила в юридический колледж. Подожди, пока не получишь диплом об окончании и не станешь юристом. Подожди, пока не определишь, что ты представляешь собой и кем ты хочешь быть.

— Я знаю, что я собой представляю. Знаю, что хочу. Хочу выйти за Дона. И выйду за него, нравится ли тебе это или нет.

Мать глубоко вздохнула, налила себе только что сварившийся кофе.

— Хочешь чашечку?

— Ничего не хочу от тебя, — заупрямилась Джесс.

— Ладно, давай не будем больше об этом.

— Не хочу оставлять эту тему. Ты считаешь, что можешь затронуть все это, потом сказать: «Давай прекратим разговор об этом», потому что тебе его не хочется продолжать?

— Мне не стоило бы ничего говорить тебе.

— Совершенно правильно, не стоило.

— Иногда это не приходит мне в голову.

— Очень ловко, мама. Ловкая отговорка.

— Я сожалею, дорогая. Мне не надо было начинать весь этот разговор. Похоже, что сегодня у меня пошаливают нервы, и, возможно, я расстроилась больше, чем стоило бы. — Глаза матери наполнились слезами.

— Пожалуйста, не плачь, — взмолилась Джесс, возведя глаза к потолку. — Почему ты всегда заставляешь меня чувствовать себя ужасно виноватой?

— Нарочно я этого не делаю.

— Тебе надо перестать опекать меня.

— Вот этого-то я совсем не хочу делать, Джесс, — опекать тебя, — сказала мать, слезы градом покатились по ее щекам. — Я хочу, чтобы ты жила своим собственным умом.

— Тогда не вмешивайся! Пожалуйста, — добавила Джесс, стремясь смягчить резкость своих слов, сознавая, что слова уже сорвались с губ.

Мать покачала головой, с ее лица упали еще несколько капель слез.

— Мне не нужно это, Джесс, — сказала она. — Мне не нужно этого от тебя!

А что же было потом, думала теперь Джесс, чувствуя себя раскрутившейся заводной игрушкой, которая может остановиться только когда кончится завод. Последовали другие бездумные слова. Резкие возражения. В обеих женщинах заговорила гордость.

— Тебе незачем провожать меня к доктору. Сама найду туда дорогу.

— Поступай, как знаешь.

Она пулей вылетела из дома.

Она видела свою мать в последний раз.

Джесс вскочила на ноги, бросилась в прихожую, наткнувшись на детские коляски, чуть не опрокинула их, задержалась на мгновение, чтобы их поправить.

— Прости, Джесс! — кричала ей вдогонку Морин. — Пожалуйста, не уходи! Я не хотела тебе говорить все это!

— Почему же нет? — спросила Джесс, быстро остановившись, обернулась к сестре, но увидела лицо своей матери. — Ты сказала правду. Все, что ты сказала, — сущая правда!

— Ты не виновата, — продолжала Морин. — Что бы ни случилось с нашей мамой, ты в этом не виновата.

Джесс недоверчиво покачала головой.

— Как ты можешь утверждать это? — вопросительно произнесла она. — Если бы я проводила маму к доктору, то она и сейчас была бы с нами.

— Ее, видно, кто-то выслеживал, — заявил отец, входя в прихожую вместе с Барри. — Видимо, ее кто-то подкарауливал и хотел причинить ей зло. Ты не хуже меня знаешь, что почти невозможно помешать человеку, который охотится за тобой.

Джесс тут же подумала о Рике Фергюсоне.

Зазвонил телефон.

— Я подойду, — сказал Барри и пошел в гостиную. Остальные не тронулись с места.

— Почему бы нам не вернуться в столовую и не сесть за стол? — предложила Морин.

— Мне действительно надо уйти, — сказала ей Джесс.

— Мы никогда не говорили о том, что произошло, — продолжала Морин. — То есть мы обсуждали сами факты, касались деталей. Но никогда не затрагивали своего отношения к случившемуся. Думаю, у нас есть многое, о чем поговорить. А что думаешь ты?

— Мне бы хотелось этого, — голос Джесс напоминал голос ребенка. — Но не знаю, смогу ли я. Во всяком случае не сегодня. Я так устала, хочу добраться до своей кровати и лечь.

В прихожую вошел Барри.

— Спрашивают тебя, Джесс.

— Меня? Но никто не знает, что я нахожусь здесь.

— Твой бывший муж знает.

— Дон? — Джесс смутно припомнила, что она сказала ему о том, что идет к сестре на торжественный ужин.

— Говорит, что речь идет о чем-то очень важном.

— Мы будем в столовой, — сказала Морин, чтобы позволить Джесс поговорить по телефону без посторонних. Джесс направилась к аппарату в каком-то экзальтированном состоянии.

— Что-нибудь случилось? — спросила она вместо приветствия. — Не признался ли Рик Фергюсон?

— Рик Фергюсон находится на пути в Лос-Анджелес. Я купил ему билет и сам посадил его в самолет сегодня в семь часов вечера. Меня беспокоит не Рик Фергюсон.

— Что именно тебя беспокоит? — спросила Джесс.

— Встречаешься ли ты сегодня с Адамом?

— С Адамом? Нет, он куда-то уехал.

— Ты уверена в этом?

— Что ты хочешь этим сказать, уверена ли я?

— Я хочу, чтобы сегодня ты оставалась в доме своей сестры.

— Что? Почему? О чем ты говоришь?

— Джесс, моя контора провела кое-какую проверку этого малого. Звонили в Ассоциацию юристов. Там и слыхом не слыхивали об адвокате по имени Адам Стон.

— Что?

— Ты слышала, что я сказал, Джесс. Там и не слышали об этом парне. И если он наврал тебе о том, кто он такой и чем занимается, то он вполне мог обмануть тебя и в отношении того, что уехал из города. Поэтому сделай мне любезность, оставайся хотя бы на эту ночь у сестры.

— Я не могу поступить так, — прошептала Джесс, подумав обо всем, что произошло здесь сегодня, обо всем, что было сказано.

— Господи, почему же не можешь?

— Просто не могу. Пожалуйста, Дон, не требуй у меня объяснений.

— Тогда я еду к тебе.

— Не надо! Пожалуйста. Я взрослый человек. Сумею сама позаботиться о себе.

— Ты можешь начать заботиться о себе, когда мы будем уверены, что все в порядке.

— Но и так все в порядке. — Джесс почувствовала, что все у нее немеет, с головы до ног, как будто ей ввели чрезмерную дозу новокаина. — Адам не причинит мне зла, — пробормотала она, отведя от себя трубку.

— Ты что-то сказала?

— Я сказала, не беспокойся, — ответила ему Джесс. — Я позвоню тебе завтра утром.

— Джесс…

— Я поговорю с тобой завтра утром. — Джесс положила трубку.

Несколько секунд она стояла возле телефонного аппарата и пыталась разобраться в том, что ей сказал Дон. Нет данных об адвокате по имени Адам Стон? Никто в штате Иллинойс не зарегистрирован под этой фамилией в качестве юриста? Но зачем бы ему обманывать ее? И разве это превращает в ложь все остальное, что он ей говорил? Но в ее жизни много непонятного, на нее сваливаются совершенно неожиданные вещи.

Джесс невидящим взором уставилась на рождественское дерево, которое терпеливо дожидалось, чтобы его нарядили к празднику, слышала голоса, доносившиеся из столовой. «Думаю, у нас есть многое, о чем поговорить», — сказала сестра. И была права. Было много такого, о чем надо переговорить, много такого, в чем надо было разобраться. Вместе или в одиночку. Может быть, в понедельник утром она позвонит Стефани Банэк и узнает, не захочет ли она снова с ней встретиться. Ей пора прекратить выступать в качестве своего судьи и присяжных заседателей, думала она, потихоньку выходя из дома. Пора уже освободиться от удушающего чувства вины, которое не отпускало ее последние восемь лет, служило ей чем-то вроде второй шкуры.

Джесс захватила с собой только сумочку, не стала возвращаться за пальто, которое осталось в стенном шкафу в передней, тихо выскользнула из парадной двери и оказалась в холодной ночной тьме. Уже в следующее мгновение она сидела за рулем взятой напрокат машины и катила на юг по Шератон-роуд, по щекам ее текли слезы, из приемника гремела музыка. Ей хотелось лишь добраться до своей постели, закрыться с головой одеялом и до утра провалиться в бездну сна.

Глава 27

Она все еще плакала, когда подъехала к дому.

«Перестань плакать!» — распекала себя Джесс, выключила мотор, прервала женоненавистнические завывания по радио Мика Джаггера. «Будь послушной!» — приказала она мысленно себе, когда торопливо бежала по холоду к своему трехэтажному кирпичному дому. «О чем ты все еще плачешь?» — спрашивала она себя, вставляя ключ в замок двери, открыла парадное, потом аккуратно закрыла его опять. Только потому, что ты вела себя сегодня как настоящая идиотка, потому что ты назвала свою сестру клушей, а свояка извращенцем, потому что ты произвела неприятное впечатление на женщину своего отца, потому что ты улизнула из дома, как ночной вор, потому что Адам Стон не тот, кем он себя называет, потому что Рик Фергюсон уезжает в Калифорнию, вместо того чтобы сесть на электрический стул… «Нет, — напомнила она себе, перепрыгивая сразу через две ступеньки. — В Иллинойсе людей больше не поджаривают на электрическом стуле. Их усыпляют. Как собак», — мысленно добавила она, и, припомнив последнюю строчку из произведения Кафки «Испытание», заплакала еще сильнее.

На последних ступеньках лестницы ее не сопровождали ни звуки труб, ни саксофона. Из-под двери Уолта Фрейзера не пробивался свет. Возможно, уехал куда-то на уик-энд, подумала она, считая, что, может быть, ей следует позвонить Дону, когда она войдет в квартиру, и предложить ему провести несколько дней в Юньон Пирс. Забыть об Адаме Стоне. Или о том, кто бы он там ни был.

Она открыла дверь в свою квартиру, переступила через порог, позволив тишине и тьме обнять себя, как делают это старые друзья, радушно приветствуя опоздавших. Теперь у нее отпала необходимость оставлять включенными на весь день радиоприемник и свет. Не раздаются уже больше чистые, мелодичные звуки приветствия ее пташки. Она закрыла замок двери на два оборота. Через кружева старинных занавесок просачивался свет с улицы, отбрасывая зловещий отсвет на пустую птичью клетку. У нее не хватило духу убрать ее, засунуть подальше в чулан, не захотелось выбросить ее на улицу или отдать в Армию Спасения. Бедный Фред, думала она, опять залившись горючими слезами.

— Несчастная я! — прошептала она, бросила сумочку на пол и неуклюже побрела в спальню.

Он подошел к ней сзади.

Она его не увидела, даже не услышала, пока ее горло не охватила проволока и ее не бросили в беспамятство. Ее руки автоматически метнулась к шее, она отчаянно старалась подсунуть пальцы под проволоку. Проволока врезалась в ее забинтованную руку и она ощутила на пальцах клейкость свежепролитой крови. У нее перехватило дыхание. Проволока перекрыла доступ кислорода, врезаясь в горло. Ее ноги подкосились, она почувствовала, как ее поднимают в воздух. Она изо всех сил старалась не упасть, вырваться из рук насильника.

И тут, несмотря на паническое чувство, она вспомнила: не сопротивляйся, плыви по течению. Воспользуйся инерцией движения. Если кто-то тянет тебя, вместо того чтобы сопротивляться и тянуть в другую сторону, используй силу нападающего, сближайся с ним и наноси удар, когда окажешься рядом.

Она прекратила борьбу. Перестала сопротивляться, хотя это противоречило всем ее инстинктам. Она полностью расслабилась, почувствовала, как ее спина коснулась груди насильника, который притягивал ее к себе. Ее шея превратилась в живую рану, в гигантский пульс боли. На какое-то страшное мгновение она подумала, что было уже слишком поздно, что она вот-вот потеряет сознание. Такая мысль показалась ей удивительно соблазнительной и ей даже какое-то время хотелось погрузиться во мрак небытия. Зачем бороться против неизбежного? Ее ждет мрак и пучина. Почему не окунуться сразу во все это? Почему не уйти туда навсегда?

Но тут же невольно она с новой силой возобновила борьбу, схватку с надвигавшейся тьмой, используя вес нападавшего против него же самого, сбивая напавшего с ног тяжестью своего тела. Она упала вместе с ним, выбросив в сторону руки, ударившись рукой о птичью клетку, которая с грохотом полетела на пол. Потеряв равновесие, нападавшей вскрикнул. Она тут же стала пинать его по ногам, царапать его руки, бить локтями по его ребрам.

Она почувствовала, что проволока вокруг ее горла несколько ослабла, и смогла вырваться. Джесс с трудом поднялась на ноги, ловя ртом воздух, словно в огне, отчаянно стараясь отдышаться, еле сохраняя вертикальное положение от этих чрезмерных усилий. Она чувствовала, что рубец от проволоки все еще вреза́лся ей в горло, глубоко впившись в кожу, как будто там еще оставалась проволока, хотя на самом ее уже не было. У нее было такое ощущение, что она болтается в петле висельника, и в любую минуту ее шея может с хрустом переломиться.

Вдруг она услышала его стоны, повернулась, увидела с удивлением мужскую фигуру, распростертую на полу, мельком обратила внимание на черные остроносые ковбойские сапоги, джинсы, темную водолазку, коричневые кожаные перчатки гонщиков на больших руках, длинные светлые грязные волосы, закрывшие почти все его лицо, кроме кривой ухмылки на губах.

Я — Смерть, — даже теперь говорила ухмылка. — Я пришла за тобой.

Рик Фергюсон.

Джесс негромко вскрикнула. Неужели она действительно подумала, что он спокойно сидит в самолете, улетающем в Калифорнию, и тем самым уходит из ее жизни? Не является ли нынешняя ночь заранее предрешенным завершением истории, которая началась их стычкой несколько месяцев назад?

Миллионы образов пронеслись в ее голове, когда Джесс смотрела, как он пытается подняться на ноги. Она думала и о когтях орла, и о карябающих движениях, и о беспрерывных ударах кулаками, и о других приемах. Потом вспомнила: в первую очередь надо попытаться удрать. Забыть о героических поступках и театральных жестах. Чаще всего большинству женщин помогает бегство.

Но Рик Фергюсон уже поднялся на ноги, ковылял к ней, отрезав ей путь к двери. Пронзительно кричи, командовал ее внутренний голос, вопи, черт бы тебя побрал! Реви!

— Хох! — рявкнула она и увидела, как он вздрогнул от испуга. — Хох! — на этот раз еще громче рявкнула она, подумала о пистолете, который лежит в ящике ночного столика возле кровати, соображая, успеет ли она добраться до него, ища глазами любой предмет в комнате, который можно было бы использовать в качестве оружия.

Кажется, ее крики вдохнули в него новый прилив энергии. Зловещая ухмылка Рика Фергюсона перешла в грубый хохот.

— Мне нравится хорошая схватка, — заявил он.

— Не подходите ко мне! — предупредила Джесс.

— Конни совсем не сопротивлялась. Она просто смякла, и ей пришел конец. Никакого удовольствия. Не то, что вы, — подзадоривал он ее. — Прикончить вас для меня будет сущим удовольствием.

— А мне вас! — выпалила Джесс, схватила с пола пустую клетку и запустила ее в голову Рика Фергюсона. Она не промахнулась, видя, как из его разбитой головы потекла на щеку кровь. Она повернулась и бросилась из комнаты, лихорадочно думая, что делать дальше.

Куда она бежит? Что будет делать, когда куда-то прибежит? Ей никогда не казалось, что спальня находится так далеко. Она пронеслась по коридору, слыша за собой шаги. Ей надо добраться до пистолета! Ей надо достать пистолет, прежде чем он схватит ее опять! И воспользоваться этим оружием.

Она бросилась к маленькому столику возле кровати, выдернула верхний ящик, лихорадочно нащупывая пальцами пистолет. Но его там не было.

— Проклятье, где же он? — воскликнула она, вытряхивая содержимое ящика на пол. «Под матрацем!» — подумала Джесс, опускаясь на колени, и начала шарить под матрацем, хотя хорошо помнила, что Дон не велел ей держать там пистолет. И все же, что, если она его не послушалась? Что, если она не вынула его оттуда?

Но и там его не оказалось. Проклятье, там его не было!

— Ищите вот это? — Рик Фергюсон стоял в дверях, покачивая пистолет на кончике своего одетого в перчатку пальца.

Джесс медленно поднялась на ноги, ее коленки больно ударились друг о друга, когда она увидела, что он целится прямо ей в голову. Сердце громко стучало, глаза расширились от ужаса, по щекам катились слезы. Если бы только она могла собраться с мыслями! Если бы только ее мысли не разбегались в разные стороны, без всякой цели не сталкивались бы в ее голове, как будто они искали и не находили выхода! Если бы только ее ноги перестали трястись…

— Очень любезно с вашей стороны пригласить меня в свою спальню, — произнес он, медленно приближаясь к ней. — Понятно, что я уже знаю, где вы держите свои трусики.

— Убирайтесь отсюда ко всем чертям! — завопила Джесс, вспомнив о своих порванных трусиках, увидев, что ее белую кофточку испачкала кровь, сочившаяся из шеи.

Он рассмеялся.

— Вы действительно забавная штучка, не правда ли? Да, должен признаться, что меня восхищает ваша выдержка. Приказывать вооруженному мужчине убираться ко всем чертям! Думаю, что теперь вам пора сказать о том, что для меня это не пройдет даром.

— Вы поплатитесь за это.

— Ни в коем разе. Не забывайте, что у меня отличный адвокат.

Джесс взглянула на окно. Занавески раздвинуты. Свет с улицы вливался в комнату, наполняя ее тенями и привидениями. Может быть, кто-то мог видеть, что тут происходит в данный момент. Может быть, если ей удастся заговорить зубы Рику Фергюсону, отвлечь его достаточно долго, чтобы подойти к окну… А что потом? Прыгнуть? Издать вопль? Пуля тут же прервет любой вопль. Она чуть не рассмеялась — завтра она могла бы узнать, как разоружать возможного насильника. Завтра. У нее не было ни малейших шансов дожить до завтра.

Ее лоб покрылся испариной, капли пота попадали в глаза, перемешавшись со слезами. Свет от уличных фонарей расплылся, расползался полосками в разных направлениях, ослепил ее подобно солнечным лучам. Ей показалось, что где-то снаружи она слышит голоса, но какие-то искаженные голоса, подобно звукам на проигрывателе, когда включена замедленная скорость. Все звучит очень медленно. Подобно медленно прокручиваемому фильму, в котором демонстрируется сцена о ком-то другом. Вот что, наверное, чувствовала Конни, подумала Джесс. Вот что значит почувствовать приход смерти.

— Я думала, что Дон отправил вас самолетом в Калифорнию, — услышала Джесс свой голос, как будто она была действующим лицом, а слова вместо нее произносил кто-то другой.

— Да, великодушно с его стороны, не правда ли? Но я решил, что Калифорния подождет еще несколько дней. Я знал, как вы жаждете увидеть меня. Снимайте свой свитер.

Он произнес это очень спокойно, смысл его слов как-то не сразу дошел до нее.

— Что?

— Снимите свой свитер, — повторил он. — И брюки тоже, раз уж вы все равно раздеваетесь. Начинается самое интересное.

Джесс мотнула головой, почувствовав, как из горла выскочило слово, но не слетело с уст, оно прозвучало еле слышно.

— Нет.

— Нет? Вы сказали нет? — заржал он. — Неправильный ответ, Джесс.

Она почувствовала себя так, как будто уже стояла голая под его взглядом. Джесс содрогнулась от ощущения холода. Она представляла себе, как его руки сжимают ее тело, зубы кусают ее грудь. Она знала, что он станет истязать ее, мучить, перед тем как убить.

— Не ждите от меня этого! — услышала она свои слова.

— Тогда я пристрелю вас, — он пожал плечами, как будто другой логической альтернативы у него не было.

Сердце Джесс стучало так громко, что грозило выскочить из груди. Как в «Чужестранце», подумала она, поразившись тому, что на ум ей приходят такие тривиальные вещи. Она как будто пылала в огне, потом опять дрожала от холода. Как он может сохранять такое спокойствие?

— Вы пристрелите меня в любом случае.

— Ну нет. Честно говоря, я собирался придушить вас руками. Но если будет надо, то пристрелю. — Он заулыбался еще шире, осматривая ее фигуру взглядом, похожим на выводок мелких змей. — Сначала я выстрелю вам в плечо. Или, может быть, в колено. А может быть, в мягкую часть ноги возле вашего паха. Да, мне это чем-то нравится. Чтобы вы стали немного посговорчивей.

Джесс почувствовала, как пуля пронзила ее плоть возле бедра, хотя знала, что он еще не стрелял. Она чуть не падала, так дрожали у нее ноги. В желудке стало крутить, появилась угроза ее дальнейшего унижения. Если бы мне только удалось сделать так, чтобы он продолжал говорить, думала она. Разве не так это делается в фильмах? Там они разговаривают, и кто-то обязательно появляется в самый последний момент и спасает человека. Она выдавила из себя:

— Вы выстрелите, и это насторожит соседей.

Это замечание не произвело на него никакого впечатления.

— Вы так думаете? Вроде бы дома никого не было, когда я пришел сюда. А теперь снимайте с себя одежду, мне это начинает надоедать, а когда мне все надоедает, то я веду себя в постели несколько грубовато.

О Господи, подумала Джесс. О, Господи, Господи, Господи!

— Как вам удалось проникнуть в квартиру? — спросила она, соображая, откуда же доносился ее голос. Голос был словно отсоединен от Джесс и теперь свободно плавал по комнате.

— Не изобрели еще таких замков, которые помешали бы мне войти в помещение. — Он опять загоготал, явно наслаждаясь собой. — Думаю, что то же могу сказать и о женщинах. — Он взвел курок. — Так, у вас тридцать секунд, чтобы сбросить с себя всю одежду и лечь на кровать.

Джесс ничего не ответила. Во рту у нее все пересохло.

Где-то сзади нее громко затикал будильник, отсчитывая секунды подобно часовому механизму у готовой взорваться бомбы. Вот как может закончиться вся жизнь, думала она, не в силах проглотить подступившей к горлу комок, не в силах вдохнуть, ужас сковал все ее существо.

Что же ее ждет, думала она. Яркая вспышка света, длинный туннель, чувство покоя и умиротворения, как нередко рассказывали те, которые утверждали, что они умирали и снова воскресали? Или же просто тьма? Она просто перестанет существовать? Когда все кончится, останется ли она совсем одна или же дорогие ей люди встретят ее там? Она думала о своей матери. Увидит ли она ее наконец, узнает ли, что уготовила ей судьба? Не то же самое произошло и с ней? Бог мой, думала Джесс, грудь ее теснило, как будто она готова была расколоться надвое. Испытала ли ее мать такой же ужас и боль перед смертью? Пережила ли ее мать то же самое?

И как подействует все это на отца и сестру?

Когда она не будет подавать о себе вестей, когда они не смогут дозвониться до нее. Барри, вероятно, будет уверять их, что она просто не хочет связываться с ними, что она просто куда-то уехала на несколько дней, что она слишком самолюбива, чтобы понимать, какую она им причиняет боль, что, может быть, подсознательно она наказывает их таким образом. Пройдет немало дней, прежде чем они серьезно отнесутся к ее исчезновению, прежде чем вызовут полицию для осмотра квартиры. В квартире останутся явные следы борьбы. Пятна крови на ее кофточке будут проанализированы, установят, что это ее кровь. Не останется следов изнасилования. Не будет обличающих отпечатков пальцев. Дон обратит подозрение на Адама. Пока во всем разберутся, Рик Фергюсон окажется далеко.

— Не заставляй меня повторяться, — говорил между тем Рик Фергюсон.

Джесс глубоко вздохнула и стала через голову стягивать с себя свитер, нежные волосики на ее руках, казалось, сопротивлялись, вставали дыбом. Ее кожа затрепетала, как будто вместе со свитером она сдирала с себя ее куски, как будто с нее заживо сдирали кожу. Свитер упал на пол.

— Очень мило, — похвалил он. — Мне всегда нравились черные кружева. А теперь скидывай все остальное.

Джесс наблюдала за происходившим как бы с огромного расстояния. На память ей пришли рассказы тех, кто уверял, что пережил смерть. Разве не говорили они постоянно о том, что оставляли свои тела и поднимались вверх, наблюдая за происходящим с высоты? Может быть, именно это и происходит с ней сейчас? Может быть, ей не удалось убежать из гостиной? Может быть, проволока все же перерезала ей горло, убила ее? Может быть, она уже умерла?

Но, может быть, у нее еще сохраняется возможность спастись, подумала она, чувствуя, как новый прилив энергии разметал ее домыслы, убедив ее в том, что она еще жива, что она еще что-то может предпринять. Используйте все, что есть под рукой, мысленно услышала она слова инструктора Доминика в тот момент, когда продела пальцы под эластичный ремень своих шерстяных брюк. Что же именно, соображала она, напрягая до боли голову. Ее бюстгальтер? Может ли она удавить мужчину кружевным лифчиком? А что, если попробовать задушить его кашемировым платком?

Можно ли что сделать туфлями, думала она, снимая неторопливо руки с пояса. Рик Фергюсон нетерпеливо подергал пистолетом.

— Мне надо сначала снять туфли, — произнесла она, заикаясь. — Я не смогу снять штаны, если сначала не разуюсь.

— Эй, — расслабился он, — чем больше ты с себя всего снимешь, тем лучше. Но только поторапливайся.

Она нагнулась, мучительно раздумывая, что же она может сделать, неторопливо сняла левую туфлю, небрежно отбросила ее в сторону, думая, что она просто не в своем уме, что у нее нет ни малейшего шанса, что он наверняка пристрелит ее; потом стала разувать правую ногу, зная, что у нее остаются считанные секунды. Джесс сняла черную туфлю на низком каблуке, сделала обманное движение, как будто собираясь отбросить туфлю в сторону, но вместо этого покрепче ухватилась за нее и изо всех сил метнула в пистолет, который убийца держал в руке.

Она бездарно промахнулась.

— О Господи! — простонала она. — Боже мой милостивый!

Но этот ее неожиданный поступок застал врасплох Рика Фергюсона, он в испуге отскочил назад. Что же, черт подери, делать ей теперь? Может ли она проскочить мимо него к входной двери? Останется ли она в живых, если выпрыгнет с третьего этажа через окно? Хватит ли у нее сил разоружить его?

Но было уже поздно. Он уже оправился. Он уже нацелил пистолет ей в сердце.

— Думаю, что, убивая вас, получу гораздо большее удовольствие, чем я получил, поджаривая вашу паршивую канарейку, — заметил он, описывая в воздухе невидимую линию пистолетом, опуская дуло на уровень ее груди, мимо ребер и живота и задержал его нацеленным в пах.

Время истекло, выбора не было. Он собирается выстрелить в нее. Покалечить ее, чтобы изнасиловать и поглумиться над ней своими извращенными сексуальными приемами. О Боже, думала Джесс, вспоминая о своей погибшей птичке, желая упасть в обморок, зная, что он приведет ее в сознание, чтобы садистски смаковать каждую секунду ее агонии. И тут, не раздумывая, не отдавая даже себе отчет в том, что делает, Джесс прыгнула через кровать к окну, издавая душераздирающие крики во всю мощь своих легких.

Прогремел выстрел, пуля пролетела рядом с ней, и она поняла, что погибла. Звук выстрела оказался очень громким, подумала она, гораздо громче, чем она могла себе представить, как будто возле ушей раздался раскат грома. Комната зловеще осветилась, как будто в нее ударила молния, придав новую тональность всем краскам. Мягкий персиковый цвет стал ярко-оранжевым, серый и голубой засверкали. Она почувствовала легкость во всем теле, как будто парила в воздухе. Она гадала, могла ли попасть в нее пуля и сколько пройдет времени, пока она упадет на пол.

Он сорвет с ее почти безжизненного тела остатки одежды, чтобы войти в нее, придавит ее своим весом, вызывая у нее тошноту своей вонью. Она живо себе представляла, как его пальцы терзают ее, языком он слизывает ее кровь. Его лицо будет последним, что она увидит, вид его ухмылки она унесет с собой в могилу.

И вдруг она обернулась и увидела устремившегося к ней Рика Фергюсона — руки вытянуты, лицо побелело от ярости, ухмылка слетела с губ. Потом он стал падать, как бы споткнувшись, возле нее, и Джесс поняла, что она осталась цела и невредима, что пуля в нее не попала, что на пол свалился Рик Фергюсон, растянулся возле ее ног, с которых она так и не сняла брюки, что именно Рик Фергюсон превратился в мертвеца.

Вокруг нее закружилась тьма, как водоворот в открытом океане, грозя затянуть ее в глубины, когда она увидела огромную дырку на его спине. Оттуда струей била кровь, как нефть из скважины, пропитав его темную водолазку, стекала на ковер. Джесс почувствовала головокружение, ее состояние было близко к обморочному. Она ухватилась за туалетный столик, чтобы не упасть.

И тут она увидела в дверях его, с пистолетом в руке.

— Дон! — выдохнула она.

— Я сказал тебе, что если этот ублюдок попытается причинить тебе боль, то я сам убью его, — спокойно произнес он. Пистолет выскользнул из его руки и упал на пол.

Джесс бросилась в его объятия. Он крепко прижал ее к груди. Она положила голову ему на плечо, вдыхая запах уличной свежести, прижимаясь к теплу его тела. С ним она чувствовала себя так хорошо, так безопасно!

— Теперь тебе ничто не угрожает, — сказал он, как будто прочитав ее мысли, покрывая поцелуями ее щеку. — Ты в безопасности. Я рядом. Я не оставлю тебя одну.

— Он поджидал меня в самой квартире, — через несколько минут начала рассказывать Джесс, пытаясь разобраться в том, что произошло. — У него была проволока. Такого же типа, которой он удавил Конни. Он пытался удавить и меня. Но мне удалось вырваться. Я бросилась за своим пистолетом, но не нашла его. Пистолетом завладел он. Видимо, он обшарил квартиру до того, как я вернулась. Сказал, что не изобрели еще такого замка, который остановил бы его.

— Теперь все в порядке, — утешал ее Дон, — все в порядке. Теперь тебе нечего бояться. Теперь он не причинит никому зла.

— Я так перепугалась! Думала, он убьет меня.

— Он — мертв, Джесс.

— На ум мне все время приходила мама.

— Не начинай, милая.

— А также, как это скажется на отце и сестре.

— Все кончено. Ты жива и здорова.

— Слава Господу, что ты оказался здесь.

— Я не мог оставить тебя одну.

— Он не попал на самолет, — заметила она и рассмеялась легкомысленно и беззаботно. — Думаю, что это понятно само собой.

— Рад, что добрался сюда вовремя. — Дон еще крепче прижал ее к себе.

— С трудом верится в это. Ты — Прекрасный Принц из волшебной сказки, — произнесла Джесс, веря тому, что говорит. Как только она могла обидеть его таким образом? Как она могла бросить его? Разве она может продолжать жить без него? — Прямо как в фильмах, — нервно засмеялась она, вспомнив о различных кинокартинах, в которых чудовищный убийца, которого ошибочно сочли мертвым, поднимается и наносит очередной удар. Она опять посмотрела на распростертое на полу тело. — Ты уверен, что он мертв?

— Он — мертвец, Джесс, — снисходительно улыбнулся Дон. — Могу выстрелить в него еще раз, если тебе этого хочется.

Джесс смеялась, удивляясь звукам своего голоса. На ее шею зверски набросили проволоку, чуть не изнасиловали, почти убили, а она смеялась. Возможно, в этом проявилась нервная реакция, способ преодолеть ощущение того, что только произошло. Она взглянула на фигуру Рика Фергюсона и поняла, как легко он мог бы справиться с ней. Если бы у Рика Фергюсона оказалось еще несколько минут. Если бы Дон не появился в этот момент, как герой немого фильма, прискакавший верхом на коне в последние секунды, чтобы спасти несчастную героиню.

Становилось просто жутко от того, как хорошо знал ее Дон, думала Джесс, плотнее прижимаясь к его груди, как он всегда узнавал, когда был нужен ей, даже если она и не соглашалась с ним. По телефону она ему сказала, что у нее все в порядке, что она поговорит с ним завтра, что сегодня ей ничего не грозит. И все равно он пришел. Он все равно ворвался в квартиру и взял события под контроль. Спас ее от отвратительной смерти. Защитил ее от ее же собственной упрямой глупости.

Неужели это ее действительно удивляет? Не поступал ли он так же на протяжении всей их семейной жизни? Игнорируя ее желания и поступая так, как он считал лучше? Она сердилась, раздражалась на него, боролась за право совершать свои собственные ошибки, требовала, чтобы ее постоянно не поправляли. Он пытался понять ее, делал вид, что прислушивается к ее просьбам, но конце концов делал все по-своему. И чаще всего оказывался прав. Как и сегодня.

Как бы снова просматривая телевизионную программу, Джесс мысленно видела, как она открывает парадную дверь в подъезд, закрывает ее за собой на ключ, бежит по лестнице через две ступеньки наверх, входит в свою квартиру, закрывает дверь на замок, делает несколько шагов и вдруг ощущает резкую боль от проволоки, накинутой на шею. Затем вступает в борьбу с насильником, вырывается из его лап, смотрит на дверь, соображая, сможет ли она добраться до нее и открыть, прежде чем Рик Фергюсон опять настигнет ее.

Мысленно она сконцентрировала свое внимание на закрытой двери в квартиру, как будто она рассматривала блестящую деталь в калейдоскопе. Что-то здесь не так, шептал ей внутренний голос, резко вернув ее к настоящему моменту. Она же помнила, что закрыла на замок дверь в свою квартиру, повернула запорный рычаг два раза, с содроганием осознала она. Парадная дверь тоже была закрыта. Как же тогда Дон оказался в квартире?

— Как ты проник сюда? — услышала она свой вопрошающий голос.

— Что?

Джесс немного высвободилась из его объятий.

— Я закрыла дверь, когда вошла в квартиру.

— Ну, когда я пришел, то дверь была открыта, — сказал он.

— Нет, она была закрыта, — настойчиво повторила она. — Когда вошла, я заперла ее.

— И все же когда я пришел, она была открыта.

— Ты имеешь в виду парадную дверь? А дверь в мою квартиру? — продолжала она спрашивать. — Я закрыла замок и два раза повернула ключ.

— Джесс, что такое?

— Простой вопрос. — Она отступила от него на несколько шагов, остановилась, когда коснулась ног распростертого тела Рика Фергюсона. — Как ты проник в мою квартиру?

Наступило непродолжительное молчание.

— Я использовал свои ключи, — произнес он со спокойной решимостью.

— Свои ключи? Что ты этим хочешь сказать? Какие ключи?

Он сделал глотательное движение, посмотрел вниз.

— Я заказал себе дубликаты, когда менял тебе замки.

Джесс недоверчиво покачала головой.

— Ты заказал себе запасные ключи? Но почему?

— Почему? Потому что я беспокоился за тебя. Потому что я боялся, что произойдет что-нибудь подобное. Потому что ты нуждаешься в том, чтобы я присматривал за тобой. Все очень просто.

Джесс посмотрела вниз, увидела у своих ног мертвого Рика Фергюсона, свой пистолет на его разжатой ладони. Господи, но ведь Дон спас ей жизнь! Почему она вдруг так на него разгневалась? Какая ей разница, что он заказал себе запасной набор ключей от ее квартиры? Если бы он этого не сделал, то она уже превратилась бы в труп. Неужели она действительно способна сердиться на него за то, что он спас ей жизнь?

Она почувствовала раздражающее щекотание в горле, попыталась отнести это на счет последствий от ранений шеи, что ей почти удалось сделать, но потом почувствовала, что щекотание постепенно распространяется на грудь, подобно огромному пауку. Это сковывающее чувство стало быстро распространяться и усиливаться, охватило ее руки и ноги, отравляя все ее существо, которое совершенно онемело. Неужели у нее начинался приступ беспокойства, размышляла она с недоверием. Теперь, когда все позади? Когда она спасена? Когда у нее не было причин паниковать?

И тут ей вспомнились слова Адама. Плыви по течению, — говорил он. — Не сопротивляйся. Поддайся течению.

Адам, думала она, Адам, которому не доверял Дон, и пытался настроить ее против него. Адам, о котором Дон наводил справки, который оказался не тем, кем представлял себя. Какое Адам имел ко всему этому отношение?

— Не понимаю, — произнесла она вслух, пристально глядя на Дона, соображая, есть ли еще что-нибудь, о чем он ей не говорил.

— Джесс, ни о чем больше не беспокойся. Главное, что ты жива и здорова. Рик Фергюсон мертв. Он больше не сможет причинить тебе зла.

— Но тебя же беспокоил не Рик Фергюсон, — продолжала возражать Джесс, припоминая его телефонный звонок к сестре, упрямо пытаясь разобраться во всем, что произошло. — Ты уверял, что опасность представляет Адам. Ты сказал, что навел о нем справки. Сказал, что в Ассоциации юристов штата никогда о нем не слышали.

— Джесс, какое это имеет ко всему отношение?

— Но Адам никогда не представлял для меня угрозы. Угроза исходила только от Рика Фергюсона. Поэтому зачем было Адаму говорить неправду? — Опять стеклышки в калейдоскопе сместились, на поверхность вышли другие картинки. — Если только неправду говорил не он. Если только именно ты лгал мне, — произнесла она, с трудом веря тому, что слышали ее уши. Неужели она действительно говорит такие вещи? — Ты ведь не звонил в Ассоциацию юристов штата, верно? А если бы ты позвонил, то узнал бы, что Адам Стон именно тот человек, за которого он выдает себя. Не так ли?

Наступило тягостное молчание.

— Джесс, он тебе не пара, — наконец заявил Дон. Что происходило? О чем говорит Дон?

— Разве не я сама должна решать это?

— Не ты, если это касается нас, нашего будущего, — излагал он свои мысли. — А у нас может быть общее будущее, если ты только прекратишь скандалить со мной. Ты нуждаешься в том, чтобы я заботился о тебе, Джесс. Ты всегда в этом нуждалась. Сегодня мы стали свидетелями нового подтверждения этому.

Джесс перевела взгляд со своего бывшего мужа на распростертое на полу тело, потом опять посмотрела на Дона. Калейдоскоп мыслей крутился и переворачивался в ее голове, пока блестящие разноцветные кусочки не стали больше различаться и перемешиваться, а сам калейдоскоп не разлетелся на части, разбросав в разные стороны элементы ее реальной жизни.

— Почему ты пришел сюда именно сегодня? — спросила она. — Я хочу сказать, что ты же ведь знал, что Адама нет в городе, и ты считал, что Рик Фергюсон летит на самолете в Калифорнию, поэтому что же привело тебя сюда? Почему ты решил запастись пистолетом? Когда тебе стало известно, что я в опасности… если только не ты сам все это подстроил? — говорила она, размышляя вслух, ее собственные слова болезненно отдавались в ее сознании, напоминая режущую боль от проволочной удавки. — Именно ты все подстроил, не так ли? Ты инсценировал всю эту сцену!

— Джесс…

— Ты подготовил его, научил его, что говорить, какие нажимать кнопки. С самого начала.

— Я использовал его для того, чтобы соединить нас опять, — просто объяснил Дон. — Что в этом плохого?

— Господи, но он же чуть не убил меня!

— Я бы никогда не позволил ему этого сделать.

Джесс недоверчиво встряхнула головой.

— Ты дирижировал всем этим. То, как он поджидал меня, когда я приехала в то первое утро на работу, как он преследовал меня по лестнице, как будто появлялся из моих кошмаров, о которых ты прекрасно знал, черт бы тебя подрал! Он не случайно использовал слова пропадать и исчезать. Ты рассказал ему о том, что произошло с моей мамой, не так ли? Ты точно мог предсказать, какое это окажет на меня воздействие, какое породит беспокойство.

— Я люблю тебя, Джесс, — обратился к ней Дон. — Единственное, чего я добивался в жизни, — это чтобы мы были вместе.

— Расскажи мне об этом, — предложила Джесс.

— Рассказать тебе о чем?

— Обо всем.

— Джесс, какое имеют значение подробности? Главное, что нам суждено быть вместе.

— Ты делал все это для того, чтобы мы были вместе?

— Все, что я делал с того дня, когда мы встретились, было направлено к этой цели.

— Расскажи мне об этом, — повторила она.

Он сделал несколько глубоких вдохов, медленно выпуская воздух из легких.

— Что именно ты хотела бы знать?

— В чем конкретно заключались твои отношения с Риком Фергюсоном?

— Ты знаешь о моих отношениях с ним. Он был моим клиентом, а я был его адвокатом.

— Ты знал, что он убил Конни Девуоно?

— Я не спрашивал его об этом.

— Но ты знал.

— Подозревал.

— И ты предложил его оправдать, если он за это окажет тебе услугу.

— Конни была жива, когда я согласился вести его дело. В то время я не мог себе представить, что он собирается убить ее.

— Но ты знал, что он со взломом проник в ее квартиру, знал, что он изнасиловал ее, что он измолотил ее, знал, что он изводил ее.

— Я знал, какие ему предъявляются обвинения.

— Дон, не уклоняйся от ответа.

— Я знал, что, возможно, он виновен.

— И ты предложил ему сделку?

— Я высказал предположение, что мы сможем помочь друг другу.

— Ты рассказал ему все обо мне, проинструктировал его, что надо говорить и делать, — голос Джесс звучал монотонно. Вопросы она задавала безучастно, как будто на них получены ответы.

— Что-то вроде этого.

— Но почему? Почему именно сейчас?

Дон покачал головой.

— Об этом я начал задумываться очень давно. О том, как найти возможность доказать тебе, что ты сильно во мне нуждаешься. И вдруг появился он, появилась возможность сделать это. И эта мысль в каком-то роде приобрела в моей голове окончательную форму. К тому же меня привлекло совпадение цифр, знаешь ли, четыре года совместной жизни, четыре года врозь. Я понял, что не могу позволить себе ждать дальше. А тут на сцену вышел Адам Стон, и я сообразил, что вообще больше не могу ждать.

— Что именно ты велел сделать Рику Фергюсону?

— По существу, то, что ему больше всего удавалось. Я предоставил ему свободу рук, лишь бы только он не трогал тебя.

— Не трогал меня? Да он меня чуть не убил!

— Я был всегда поблизости от тебя, Джесс. Ты никогда не была в настоящей опасности.

Джесс потерла горло, почувствовала, что кровь еще не засохла.

— Ты велел ему проникнуть со взломом в мою квартиру и порезать мое нижнее белье! Ты велел ему выпачкать и искорежить машину!

— Я велел ему лишь напугать тебя. Детали я оставил на его усмотрение.

— Он убил Фреда!

— Подумаешь, какую-то канарейку. Я куплю тебе сотню новых, если тебе этого хочется.

Джесс почувствовала, как щекотанье паучьих лапок распространяется от ее рук и ног к голове. Неужели она действительно ведет такой разговор? Неужели они действительно могут говорить подобные вещи друг другу? Неужели она действительно слышит все это?

— А сегодня? — спросила она. — Что он должен был сделать сегодня?

— Я сказал ему, что, учитывая твое пресловутое упорство, ты ни за что не успокоишься, пока не добьешься его осуждения за убийство Конни. Я знал, что он не сможет воспротивиться искушению заявиться к тебе, но я хотел удостовериться, что хозяином положения в отношении и места, и времени являюсь я. Поэтому я просто посоветовал ему закончить все свои дела как можно скорее.

— Ты отправил его убить меня?

— Я послал его сюда на верную смерть, — возразил Дон и засмеялся. — Дьявол, я дал ему ключ. — Он засмеялся опять. — Я использовал его, Джесс, чтобы добиться того, чего мы оба хотим.

— Чего же мы оба хотим?

— Быть честными, Джесс. Разве ты не стремилась добиться смертного приговора? Прокуратура штата не смогла бы обеспечить это. Я сделал это за всех. Ради тебя. Ради нас, — добавил он, прекратив смеяться.

— Значит, ты подстроил все это?

— Этот человек был настоящей скотиной. Подонком. Твои слова, помнишь? Он убил Конни Девуоно. Твердо решил прикончить и тебя.

— Но ты позвонил мне, когда я была у сестры, уговаривал провести ночь у нее. Умолял меня не ездить домой.

Дон опять рассмеялся.

— Зная, что ты поступишь как раз наоборот. Зная, что гордыня погонит тебя домой еще быстрее. Бог запрещает тебе слушаться советов мужа.

— Бывшего мужа, — тут же поправила его Джесс.

— Да, — признал он. — Бывшего мужа. Человека, который любит тебя, который всегда тебя любил, и который не прекращал любить тебя.

Джесс обхватила голову руками, стараясь побороть неожиданное головокружение. Все это нереально, думала она. На самом деле ничего этого не происходит. Но, Господи, ведь это же Дон! Человек, который постоянно находился подле нее, был для нее учителем, возлюбленным, мужем, другом. Человек, который нянчился с ней, когда погибла ее мать и когда на нее обрушились изматывающие приступы беспокойства. А теперь он рассказывает ей о том, что умышленно подстроил возобновление таких приступов. Он говорит ей, что науськивал Рика Фергюсона, который уже давно терроризирует ее. Он сообщает ей, что пришел теперь сюда, чтобы совершить убийство. И все это во имя любви! Бог мой, на что же еще был он способен?

Мысленным взором Джесс окинула восемь последних лет. Приступы беспокойства начались сразу после исчезновения матери, продолжались в течение всего периода семейной жизни с Доном, стали повторяться реже только после их развода. Неужели в этом заключается для нее какой-то смысл?

С ним ты перестанешь расти и развиваться, опять вспомнились слова матери.

«Моя замечательная мама», — подумала Джесс.

Она медленно приблизилась к телу Рика Фергюсона. Она склонилась над ним, услышала, как хрустнули ее коленки и подумала, уж не рассыпается ли она вся на части. Ее взгляд быстро скользнул по зияющей ране в середине спины, и она прикрыла рукой нос, стараясь избежать сладковатый запах смерти, исходивший от трупа.

— Джесс, я люблю тебя, — опять повторил Дон. — Никто на свете не мог бы любить тебя так, как я люблю тебя все эти годы. Я никому не позволю встать между нами.

Мысли Джесс пришли в порядок, последние частички калейдоскопа легли на свое место, все для нее стало удивительно ясным. Она вдруг поняла, на что именно был способен Дон.

Джесс повернулась, оставаясь сидеть на корточках, и стала пристально смотреть на своего бывшего мужа. Его карие глаза выражали только любовь к ней.

— С самого начала это был ты, — проговорила она чужим голосом, который, казалось, вселился в нее и теперь высказывал мысли, которых она у себя не замечала. — Это ты убил мою мать. — Как только слова эти были произнесены, Джесс тут же поверила в их абсолютную истину. Она медленно поднялась. — Расскажи мне об этом, — вымолвила она, как и до этого, чужим, хриплым, еле слышным голосом.

— Ты этого не поймешь, — ответил он.

— Постарайся, чтобы я поняла. — Она придала голосу более мягкие нотки. — Пожалуйста, Дон. Я знаю, что ты любишь меня, очень хочу понять это.

— Она пыталась разлучить нас, — начал Дон, как будто другого объяснения и не требовалось. — И ей бы это удалось. Ты об этом не знала, но мне это было известно. Она часто говорила, что я старше тебя. Что у меня гораздо больше опыта. Ты была так к ней привязана, что для меня стало ясно: в конце концов ты поддашься, она убедит тебя подождать до окончания колледжа. А я знал, что оттягивание означает возможность потерять тебя. На такой риск я пойти не мог.

— Потому что ты так сильно любил меня, — сказала Джесс.

— Потому что я любил тебя больше всего на свете, — уточнил он. — Я не собирался убивать ее, Джесс. Ты можешь мне не поверить, но в действительности мне нравилась эта женщина. Я надеялся, что ее отношение ко мне изменится.

Но этого не произошло, и постепенно я пришел к заключению, что этого не произойдет никогда.

— Поэтому ты решил убить ее.

— Я понял, что другого выхода у меня просто нет, — продолжил он свои объяснения, — но ждал подходящего момента, подходящего случая. — Он пожал плечами, как будто все, что произошло, случилось помимо его воли. — В каком-то смысле поступил так же, как с Риком Фергюсоном, мне кажется. — Он опять пожал плечами и впечатление невинности рассеялось. — И вот как-то утром ты позвонила мне и сказала о ссоре между вами, о том, как ты в сердцах вылетела из дома, сказала матери, чтобы она сама разыскивала своего доктора. В твоем голосе я уловил чувство вины, понял, что ты уже раскаивалась, что поссорилась с матерью, что если опухоль в груди окажется злокачественной, то ты отложишь свадьбу. Я понял, что если не приму быстрых мер, то будет слишком поздно. Тогда я поехал на машине к вашему дому, сказал твоей матери, что ты мне позвонила и рассказала о случившемся, а также о том, что ты очень сожалеешь о возникшей ссоре и что этого больше никогда не повторится. Еще я сказал ей о том, что ты уступаешь и уговорила меня отложить свадьбу до окончания колледжа.

Воспоминания вызвали на его лице улыбку.

— Она почувствовала большое облегчение. Она выглядела так, будто с ее плеч свалилась гора. Она поблагодарила меня и даже поцеловала. Сказала, что лично против меня она никогда ничего не имела, но, знаете ли…

— И ты предложил подвезти ее к доктору.

— Я настоял на том, чтобы подвезти ее к доктору, — продолжал Дон вдаваться в подробности. — Я сказал, какой выдался прекрасный день, и почему бы нам вначале не прокатиться. Эта идея ей понравилась.

Он еще больше расплылся в улыбке.

— Мы поехали в Юньон Пирс.

— Что?

— Я все продумал в деталях. Когда мы оказались в машине, то остальное было уже легким делом. Я ей сказал, что хочу посоветоваться по поводу некоторой перестройки и улучшения коттеджа. Она была рада помочь в этом, думаю, это предложение ей даже польстило. Мы обошли дом, она сказала, что он будет выглядеть великолепно. Затем мы пошли обратно, остановились на краю обрыва, любуясь видом.

— О Господи!

— Она даже и ахнуть не успела, Джесс. Один четкий выстрел в затылок, и все было кончено.

Джесс качнуло, она чуть не упала. Переступая с ноги на ногу, чтобы сохранить равновесие, она сумела устоять.

— Ты убил ее, — прошептала она.

— Смерть уже занесла над ней свою косу, Джесс. По всей видимости, в течение ближайших пяти лет она бы умерла от рака. Подумай только, от каких страданий я избавил ее, предотвратив долгую агонию для нее и для всех окружавших ее людей.

Вместо этого, она умерла в великолепный солнечный день, глядя вдаль с высокой скалы, впервые за много месяцев перестав беспокоиться за свою дочь. Знаю, Джесс, тебе это трудно понять, но она была счастлива в тот миг. Понимаешь? Она умерла счастливой.

Джесс раскрыла рот, чтобы что-то сказать, но прошло несколько секунд, пока послышались первые звуки ее речи. — А что же ты сделал… потом?

— Устроил надлежащие похороны, — ответил он. — Там же, среди скал. Несколько недель назад ты смотрела на ее могилу.

Джесс вспомнила, как она стояла возле заднего окна коттеджа Дона и сквозь снежные вихри смотрела на скалы.

— Я подумывал о том, чтобы уже рассказать тебе всю правду, — продолжал он. — Чтобы наконец закончить душевные терзания, сказать, что тебе не в чем больше винить себя, что твоя ссора с матерью не имеет никакого отношения к ее смерти, что ее смерть была предрешена с того момента, когда она стала вмешиваться в наши планы. Но я понял, что время для этого еще не настало.

Джесс вспомнила объятья Дона в ту ночь, прикосновение его губ к своим губам в момент, когда они занимались любовью перед камином, лживый уют, созданный им. Неужели в глубинах подсознания она всегда подозревала это? Несомненно, приступы беспокойства, мучившие ее в течение стольких лет, должны были насторожить ее.

— А что ты скажешь о моем отце? Он тоже был против нашей свадьбы.

— Твой отец — ласковый котик. Я знал, что если удастся устранить твою мать, то проблем с отцом не будет.

— А пистолет? — спросила Джесс. — Что ты сделал с пистолетом?

Дон опять улыбнулся, изобразил ухмылку, более устрашающую, чем когда-либо был способен изобразить Рик Фергюсон. — Я подарил его тебе после того, как ты ушла от меня.

Джесс прижала руку к животу. Она уставилась на небольшой револьвер, лежавший на откинувшейся руке Рика Фергюсона, пистолет, который Дон настойчиво предложил ей взять с собой после разговора о защите, тот самый пистолет, который оборвал жизнь ее матери.

— Мне нравится ирония ситуации, — говорил между тем Дон, как будто комментировал какой-то пункт закона, а не признавался в убийстве ее матери. Когда его одержимость перешла границы безумия? Почему она не могла так долго понять этого?

Боже милостивый, она спала с убийцей своей матери. Кто из них был сумасшедшим — он или она? У нее кружилась голова. Ей казалось, что она вот-вот упадет в обморок.

— Теперь ты понимаешь, как сильно я люблю тебя, — произнес он, — что единственное, к чему я стремился, — это заботиться о тебе.

Джесс покачивала головой из стороны в сторону, взгляд ее затуманился. Собирается ли он убить ее?

— И что теперь? — спросила она.

— А теперь мы вызовем полицию и сообщим, что случилось. Что Рик подстерегал тебя в твоей квартире, что он пытался убить тебя, что я подоспел как раз вовремя и был вынужден застрелить его, чтобы спасти тебя.

Глаза Джесс закатились, голова склонилась к правому плечу.

— И на этом все закончится, — продолжал Дон успокаивающим тоном. — Ты вернешься ко мне, в дом, где тебе и надлежит быть. Где тебе и следовало оставаться. И мы опять будем вместе — так распорядилась судьба.

Подобно гигантской волне все существо Джесс охватило чувство тошноты. Оно захлестнуло ее, сбило с ног так, что она упала на колени. Волна понесла ее в море, грозя утопить. Она инстинктивно протянула руку, чтобы за что-то уцепиться, чтобы спастись, чтобы ее не унесло в море, не окунуло в его глубины. Ее рука вроде бы коснулась ветки, ухватилась за нее, крепко ее сжала. Пистолет, сообразила она, сжав рукоятку пальцами, используя его, чтобы возвратить себе чувство безопасности, распрямляя плечи в борьбе со смертельным течением. Быстрым движением Джесс вскинула пистолет, нацелила его прямо в сердце своего бывшего мужа и спустила курок.

Дон с удивлением смотрел ей в глаза, когда пуля пробила его грудь. Потом он согнулся и рухнул на пол.

Джесс медленно поднялась на ноги, подошла к нему.

— Точно в цель, в самое «яблочко», — спокойно проговорила она.

Джесс не знала, как долго она простояла, всматриваясь в своего бывшего мужа, нацелив пистолет в его голову, готовая опять выстрелить, если он хотя бы шелохнется. Она не знала, когда до ее сознания дошли другие звуки: шум уличного движения за окном, смех на улице, звонок телефона.

Она взглянула на часы: десять часов вечера. Звонит, наверное, Адам, чтобы узнать, как у нее идут дела, спросить, как прошел день, пожелать ей доброй ночи и приятного сна.

Она чуть не рассмеялась. Сегодня она не сомкнет глаз. В этом Джесс была абсолютно уверена. Ей надо будет связаться с родственниками. Рассказать им о Рике Фергюсоне, о Доне, рассказать им всю правду о том, что произошло сегодня вечером, правду о том, что случилось восемь лет назад. Ничего не забыть. Поверят ли они этому?

Поверила ли она сама всему этому?

Джесс подошла к телефонному аппарату и сняла трубку.

— Адам, — спросила она.

— Люблю тебя, — ответил он.

— Когда ты приедешь домой? — Ее голос звучал мягко и ровно, к удивлению, в нем отсутствовали нотки волнения. — Думаю мне понадобится хороший адвокат.

Примечания

1

Мастерс Уильям и Джонсон Вирджиния — американские ученые, родоначальники системного подхода в сексологии, широко известны как авторы множества книг о сексуальных отношениях. (прим ред. FB2)

2

Арт (Art) — «искусство».

Content

Джой Филдинг
Не делись со мной секретами

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Примечания