Редьярд Киплинг

История про тегумайские табу

Самая важная из всех историй про Тегумая Бопсулая и его любимую дочку Таффамай Металлумай — это история про табу Тегумая и всего тегумайского племени.[1]

Слушай, внимай и запоминай, моя радость, ведь мы с тобой знаем толк в табу[2], ты и я.

Таффамай Металлумай (но ты можешь по-прежнему звать её «Таффи») ходила с Тегумаем в лес на охоту. Каждый знает, что на охоте в лесу нужно ходить тихо и бесшумно. Но Таффи всегда ходила очень шумно. Представляешь, она плясала на опавших листьях! Представляешь, она ломала сухие трескучие ветки! И еще она съезжала с крутых откосов, и ещё она копала ямы и канавы; и еще она шлёпала прямо по лужам и болотам — и всё время ужасно шумела! Поэтому все звери, на которых они охотились, — и белки, и бобры, и выдры, и барсуки, и олени (и кролики, конечно, тоже) — все слышали, что идут Таффи и её папа, и разбегались кто куда.

И тогда Таффи говорила:

— Ой, папочка, извини, пожалуйста.

— Что нам толку в твоих извинениях? — отвечал Тегумай. — Белки разбежались, бобры ушли под воду, олени ускакали, а кролики запрятались в норы. Тебя бы надо отшлёпать, о дочь Тегумая, и я отшлёпал бы, но слишком сильно тебя люблю.

И тут он увидел белку, которая болтала и стрекотала, прыгая вверх-вниз по ясеню, и прошептал:

— Тише! Вон скачет наш ужин, Таффи, — только смотри его не спугни.

— Кто? Где? Покажи мне, покажи скорей! — прошептала Таффи в ответ, и она шептала так хрипло и сипло, что посрамила бы даже паровозный гудок; и она, как ребенок иммоциональный, понеслась прямо по папоротникам; а белка, взмахнув хвостом, понеслась по деревьям и донеслась без остановки чуть ли не до середины Суссекса.

Тегумай ужасно разозлился. Он стал думать, как ему лучше наказать Таффи: сварить её живьём, или спустить с неё шкуру, или покрыть её татуировкой с головы до пяток, или обрить ей все волосы, или, может быть, не поцеловать на ночь; и пока он стоял и думал, мимо проходил Большой вождь тегумайского племени, весь разукрашенный орлиными перьями[3].

Большой вождь был ещё и Большой знаток Ритуальной и Прикладной Магии, и они с Таффи немножко дружили.

— Что случилось, о Лучший из Бопсулаев? — спросил Большой вождь. — У тебя сердитый вид.

— Это потому что я сержусь, — сказал Тегумай. И он подробно рассказал Большому вождю, как Таффи шумно ходит по лесу, и как она пугает дичь, и как она падает в болото, потому что глазеет по сторонам, и как она падает с деревьев, потому что не держится обеими руками за ствол, и как она пачкает ноги в зелёной болотной ряске, а потом шлёпает этими ногами по всей Пещере.

Большой вождь так качал головой, что его орлиные перья и ракушки на лбу зашуршали и затрещали, а потом сказал:

— Ладно, ладно! Я поразмыслю об этом позже. Сейчас, о Тегумай, я хочу поговорить с тобой о важном деле.

— Поговори, о Большой вождь! — сказал Тегумай, и оба чинно уселись на землю.

— Подумай и рассуди, о Тегумай, — сказал Большой вождь. — Наше племя слишком беспечно и бесконечно ловит рыбу в реке Вагай. И вот, взгляни: не осталось ни больших карпов, ни маленьких; даже карасей, и тех не осталось! Как ты думаешь, не наложить ли нам на реку Вагай большое племенное табу, чтобы целых полгода в ней никто ничего не ловил?

— Это хорошая мысль, о Большой вождь, — сказал Тегумай. — Но какие будут последствия, если кто-то из наших людей нарушит табу?

— А последствия, о Тегумай, будут такие, — ответил Большой вождь. — Мы вразумим их прутьями, и жгучей крапивой, и комьями грязи; а если это их не проймёт, тогда мы острыми краями устричных раковин нанесём им на спины наш изящный тегумайский орнамент. Пойдём со мной, Тегумай, и мы наложим племенное табу на реку Вагай!

И они пошли к большой штаб-пещере Большого вождя, где хранились все магические Предметы и Принадлежности тегумайского племени; и они вытащили Большой Столб племенного табу, сделанный из большого бревна (сверху на нём был вырезан тегумайский Тотемный Бобёр[4] и другие звери, а под ними — все тегумайские знаки табу).

И они стали созывать тегумайское племя: Большой тегумайский рог завывал и призывал, Малый племенной барабан рокотал и грохотал, а Средняя тегумайская раковина выла, вопила и торопила.

Таффи дали постучать в Малый племенной барабан (ведь они с Большим вождём немножко дружили), и вышел бесподобный шум.

Когда всё племя собралось перед пещерой, Большой вождь проговорил, и прокричал, и пропел:

— Слушай же, о тегумайское племя! Мы слишком много ловили рыбу в реке Вагай и распугали всех карпов. Теперь шесть месяцев в ней ничего нельзя ловить. Мы налагаем табу на всю реку Вагай, со всеми её островами и отмелями, с обеих сторон и посредине! Нельзя подходить к ней с острогой ближе чем на десять взрослых шагов. Река Вагай — табу, табу и ещё раз табу! Табу на этот месяц, и на следующий, и ещё на дважды два месяца. Вся река — одно сплошное табу, о тегумайское племя! А теперь пойдём и поставим Столб Табу, и пусть никто не говорит, что не видел, не слышал и не знал!

Это Столб Табу, который тегумайское племя поставило на реке Вагай. Толстенький зверёк на его верхушке — это Священный Бобёр тегумайского племени. Столб сделали из цельного ствола, а Бобра отдельно вырезали из липы и прибили к Столбу гвоздями, только их на рисунке не видно. Внизу под Бобром четыре птицы: две утки, из них одна высиживает яйцо, потом воробей и ещё какая-то птица, которая я не знаю как называется. Ниже вырезан заяц, под зайцем куница, потом лисица или собака, точно не знаю, а под собакой — две рыбы. На обратной стороне тотемного столба — выдра, барсук, бизон и дикая лошадь. Верёвка, которая не дает столбу упасть, затянута петлёй под рыбами, потому что это рыболовное табу. Если бы Большой вождь решил наложить табу на кроликов, то затянул бы петлю под кроликом, если на уток — под уткой; так же и с остальными зверями и птицами.

Две чёрные фигуры на столбе под верёвкой — это Нехороший человек, который нарушал табу и оттого сделался такой угловатый и тоскливый, и Хороший человек, который никогда не нарушал табу и оттого сделался такой округлый и счастливый. Они нарисованы краской из чернильных орешков и толчёного железа. Снизу на тотемный столб надето шесть медных колец (на рисунке их не видно, потому что места не хватило): это значит, что табу длится шесть месяцев. В лесу и на холмах вокруг Столба никого не видно, потому что это Особое табу и все боятся его случайно нарушить.

И тогда все участники Собрания завопили, и побежали ставить Столб Табу на берегах реки Вагай, и помчались вдоль обоих её берегов (половина племени по одному берегу и половина по другому), и прогнали всех тегумайских мальчишек, которые не пришли на Собрание, потому что ловили раков; а потом все стали славить Большого вождя и Тегумая Бопсулая.

Потом Тегумай пошёл домой, а Таффи осталась с Большим вождём, потому что они немножко дружили. Таффи ещё никогда не видела, как накладывают табу, и всему удивлялась; она спросила у Большого вождя:

— А что значит табу по-взаправде?

— Табу ничего не значит, пока его не нарушишь, о Единственная дочь Тегумая, — сказал Большой вождь. — Но когда его нарушишь, оно означает удары прутьями, комья грязи и тегумайский племенной орнамент, нарисованный на спине острым краем устричной раковины.

И Таффи спросила:

— А можно мне тоже табу — совсем малюсенькое, чтобы я с ним играла?

— Я подарю тебе одно маленькое табу за то, что ты придумала говорящие рисунки, из которых когда-нибудь получится алфавит, — ответил Большой вождь. (Помнишь, как Таффи и Тегумай придумали алфавит? Вот поэтому Таффи и Большой вождь немножко дружили.)

И он снял с себя магическое ожерелье из обломков розового коралла, — а всего ожерелий у него было двадцать два, — и сказал:

— Если ты его на что-то наденешь — на что-то своё и больше ничьё, — то эту вещь никто не сможет тронуть, пока ты не снимешь ожерелье. Это табу будет действовать только в твоей Пещере; но если ты бросишь свои вещи где попало, то оно не будет действовать, пока ты всё не положишь на место.

— Очень большое тебе спасибо, — сказала Таффи. — Но интересно, как оно подействует на моего Папочку?

— Точно не знаю, — сказал Большой вождь. — Может, он просто вскрикнет и упадёт; а может, его начнёт крутить и колотить; или, может быть, он сделает три Извинятельных Шага и произнесет Извинятельные Слова, а потом ты три раза дернешь его за волосы, если захочешь.

— А как оно подействует на Мамочку? — поинтересовалась Таффи.

— На Мамочек племени никакие табу не действуют, — сказал Большой вождь.

— Почему? — спросила Таффи.

— Потому что если наложить табу на Мамочек, то они могут наложить табу на завтрак, обед и вечерний чай, а это будет грустно для всего племени. Поэтому ещё в Самые Давние времена племя решило навсегда отказаться от любых Мамочкиных табу.

— Ну хорошо, — сказала Таффи. — Я вот что ещё хотела спросить: а вдруг у моего Папочки тоже есть табу, и они наложатся на меня — скажем, если я нечаянно их нарушу?

— То есть как? — удивился Большой вождь. — Разве твой папа ещё ни разу не налагал на тебя табу?

— Ни разу, — сказала Таффи. — Он только сердится и говорит: «Чтоб я больше этого не видел!»

— О! Наверное, твой папа думает, что ты ещё маленькая, — сказал Большой вождь. — Но когда он увидит твоё настоящее взрослое табу, то наверняка наложит на тебя какие-нибудь свои взрослые табу.

— Спасибо, что предупредил, — сказала Таффи. — Знаешь, у меня есть свой садик возле Пещеры, и я хочу, чтобы в него входили только через вход; ты сможешь сделать, чтобы если я повешу ожерелье на дикую розу на входе, а кто-то войдёт по-другому, то пусть он не сможет выйти, пока не попросит прощения, ладно?

— О, конечно, конечно, — сказал Большой вождь. — Разумеется, ты можешь наложить табу на свой собственный садик.

— Спасибо, — сказала Таффи. — А теперь я побегу домой и посмотрю, что из этого получится.

Таффи вернулась в Пещеру уже к обеду. Когда она переступила порог, Тешумай Тевиндро, её любимая мамочка, не сказала как обычно: «Ты где была, Таффи?» Она сказала: «О дочь Тегумая, заходи и ешь», — как если бы Таффи была уже взрослой. И всё потому, что мама увидела ожерелье у неё на шее.

Её папочка, что сидел перед очагом в ожидании обеда, повторил те же слова, и Таффи почувствовала себя очень важной персоной.

Она оглядела Пещеру, чтобы проверить, все ли её свои-и-больше-ничьи вещи — её обеденная корзинка, её болотные грязеступы из бересты, её копьё и метательная палка, и её собственная чинительная сумочка из шкурки выдры, с акульими зубами, нитками из оленьих жил и костяными иглами, — все ли они лежат на своих местах. Потом она потихоньку сняла ожерелье и накинула его на ручку деревянного ведёрка, в котором обычно носила воду.

И вдруг мама Тешумай сказала папе Тегумаю:

— O Тегумай! Не принесёшь ли ты свежей родниковой воды к обеду?

— Конечно, принесу! — сказал Тегумай и схватил ведёрко Таффи, на котором висело ожерелье. И тут же он с криком грохнулся на пол, и скорчился, и покатился по пещере, и вскочил, и упал, и снова вскочил, и опять упал.

— Дорогой мой, — сказала Тешумай Тевиндро, — сдаётся мне, ты случайно нарушил чьё-то табу. Тебе не больно?

— Ужасно больно, — сказал Тегумай. Он сделал три Извинятельных Шага, склонил голову набок и воскликнул:

— Я нарушил табу! Я нарушил табу! Я нарушил табу!

— Таффи, детка, — сказала Тешумай Тевиндро, — должно быть, это твоё табу. Иди-ка, дёрни папу три раза за волосы, не то ему придётся восклицать до самого вечера, а ты же знаешь, какой он делается, когда начинает восклицать.

Тегумай наклонился, и Таффи трижды дёрнула его за волосы. Он утёр пот со лба и сказал:

— Ну и сильное же у тебя табу, Таффи, честное слово! Откуда у тебя такое?

— Большой вождь дал. Он сказал, что если его нарушишь, то тебя будет крутить и колотить.

— И он был прав. Кстати, а про табу Знаков он тебе ничего не говорил?

— Нет, — сказала Таффи. — Он только сказал, что когда ты увидишь моё собственное настоящее табу, то, наверное, тоже покажешь мне какие-нибудь свои настоящие табу.

— Совершенно верно, моя дорогая и единственная дочь, — сказал Тегумай. — Я тебе покажу поразительные табу — например, табу Жгучей крапивы, табу Знаков, Чёрно-Белое табу и ещё много других. А сейчас, Таффи, смотри внимательно. Знаешь, что это такое?

И Тегумай нарисовал пальцем в воздухе вертлявую змею.

— Это знак табу, которое запрещает вертеться за столом во время еды. Это важное табу, и если ты его нарушишь, то тебя тоже будет крутить и колотить; а может быть, я покрою тебя татуировкой с головы до пяток.

И Таффи просидела смирно весь обед. Потом Тегумай поднял правую ладонь с плотно сжатыми пальцами.

— Это табу называется «стой-замри». Увидишь его — остановись и замри, что бы ты ни делала. Если шьёшь — замри, не закончив стежок. Если идёшь — замри на месте, хоть бы даже с поднятой ногой. Если лезешь по дереву, замри на ветке. И не двигайся, пока я не сделаю вот так.

И Тегумай поднял правую руку и помахал ею у себя перед носом.

— Это знак «отомри». Как увидишь его, можно снова делать то, что раньше.

— А это что, безожерельевое табу? — спросила Таффи.

— Нет, у него есть ожерелье, красное с чёрным. Но не буду же я продираться к тебе сквозь папоротник с ожерельем в руках всякий раз, как увижу оленя или кролика и захочу, чтоб ты замерла? — сказал Тегумай. — Я думал, ты лучше разбираешься в охоте. А вдруг мне понадобится пустить стрелу прямо у тебя над головой?!

— Да, но как я тогда узнаю, на кого ты охотишься?

— Следи за моей рукой, — сказал Тегумай. — Помнишь, как олень, перед тем как убегать, делает три маленьких прыжка — вот так? — И он три раза описал пальцами дугу, и Таффи кивнула. — Увидишь такой знак — значит, мы встретили оленя. А если я покачаю вверх-вниз указательным пальцем — это кролик.

— Ну да, кролик так и бежит, — сказала Таффи и тоже покачала указательным пальцем.

— Белка — подъём по крутой спирали.

— Ага, как белка карабкается по стволу. Понятно, — сказала Таффи.

— Выдра — долгий, ровный, прямой взмах рукой — вот так.

— Угу, как выдра плавает в пруду, — сказала Таффи.

— А для бобра — словно я кого-то шлёпаю ладонью.

— Как бобр шлёпает хвостом по воде, когда испугается. Понятно.

— Это всё не табу. Это просто Знаки, чтобы ты знала, на кого я охочусь. А вот когда я показываю «стой-замри», ты обязательно должна заметить, потому что это важное табу.

— Я тоже могу наложить табу «стой-замри», — сказала Тешумай Тевиндро, которая сшивала оленьи шкуры. — Например, на тебя — если ты слишком разгуляешься перед сном.

— А если я его нарушу? — спросила Таффи.

— Нарушить табу можно только случайно.

— Ну, допустим, я его случайно нарушила, — сказала Таффи.

— Тогда ты останешься без своего ожерелья. Тебе придётся вернуть его Большому вождю, и тебя будут звать просто «Таффи», а не «дочь Тегумая». Или мы даже поменяем тебе имя на Шалунай Табумзуллай — «Скверная-девочка-которая-не-умеет-соблюдать-табу», — и может быть, даже не будем целовать тебя на ночь и по утрам.

— Хм! — сказала Таффи. — Что-то мне эти табу совсем разонравились.

— Ну, тогда верни ожерелье Большому вождю и скажи, что снова хочешь быть маленькой, о Единственная дочь Тегумая! — сказал её отец.

— Нет, — сказала Таффи. — Лучше ещё что-нибудь расскажи про табу. А можно мне ещё другие свои-и-больше-ничьи табу — только те, Особые, от которых бывают судороги и корчи?

— Нет, — ответил папа. — Ты ещё не доросла до табу, от которых с людьми делаются судороги. Пока тебе хватит и этого розового ожерелья.

— Тогда расскажи мне ещё про табу, — попросила Таффи.

— Я хочу спать, доченька. Сейчас я наложу табу Тишины на любые разговоры со мной — до тех пор, пока солнце не сядет вон за тот холм; а вечером мы пойдём и попробуем поймать пару кроликов. Иди к маме, она тебе расскажет про другие табу. Какое счастье, что теперь ты девочка-у-которой-есть-табу и тебе ничего не нужно повторять дважды!

Таффи тихо разговаривала с мамой, пока солнце не опустилось за тот самый холм. Тогда она разбудила Тегумая, они собрали охотничьи принадлежности — каждый свои — и отправились в лес. Проходя через свой маленький садик перед Пещерой, Таффи сняла ожерелье и повесила на розовый куст. Вокруг её садика вместо ограды лежали белые камни, но Таффи хотела, чтобы все проходили мимо розы, как будто там взаправдашняя калитка; и всё племя об этом знало.

— Кого это ты хочешь поймать? — спросил Тегумай.

— Увидим, когда вернёмся, — ответила Таффи. — Большой вождь обещал, что если кто-то нарушит это табу, то будет здесь сидеть, пока я не выпущу.

Они прошли по лесу, перебрались через реку Вагай по упавшему дереву и полезли на вершину лысого холма, где в папоротниках было полным-полно кроликов.

— Не забывай, что теперь ты девочка-у-которой-есть-табу, — сказал Тегумай, когда Таффи, вместо того чтобы выслеживать кроликов, стала носиться туда-сюда и задавать вопросы; он сделал знак «стой-замри» (мы с тобой знаем это табу — правда, моя радость?), и Таффи замерла, словно превратилась вдруг в каменную глыбу. Она как раз наклонилась завязать шнурок, да так и застыла со шнурком в руке (мы с тобой знаем такое табу, ты и я), и не сводила глаз с папы, как и положено во время табу «стой-замри». Наконец Тегумай, который был уже далеко, обернулся и подал знак «отомри». Таффи бесшумно двинулась вперёд через папоротники, по-прежнему следя за папиной рукой, и тут перед ней выскочил кролик. Таффи уже замахнулась своей палкой-швырялкой, как вдруг увидела, что Тегумай подал знак «стой-замри», и застыла с занесённой палкой и разинутым ртом. Кролик побежал в сторону Тегумая, и тот его поймал. Потом Тегумай подошёл к Таффи, поцеловал её и сказал:

— Вот это, я понимаю, настоящая дочка! Знаешь, Таффи, теперь с тобой охотиться не так уж и плохо.

Они пошли дальше, и очень скоро выскочил ещё один кролик. Тегумай его не заметил, зато заметила Таффи — и поняла, что если Тегумай его не спугнёт, кролик побежит в её сторону; и она подняла руку, сделала кроличий знак (чтобы папа понял, что она не шутит) и наложила табу «стой-замри» на своего папу. Да, моя радость, на своего собственного папу!

Тегумай перелезал через упавшее дерево да так и замер с поднятой ногой; кролик побежал мимо Таффи, и она убила его своей палкой-швырялкой; она так разволновалась, что забыла снять табу «замри», и Тегумай ещё целых две минуты простоял на одной ноге, не смея опустить другую. Потом он подошёл к Таффи, поцеловал её, подбросил в воздух, посадил к себе на плечо и затанцевал от радости.

— Моя дочка — самая лучшая дочка на свете, о Единственная дочь Тегумая! — воскликнул он. — Честное тегумайское слово! — И Таффи было жуть как польстительно и гордительно.

Когда они возвращались домой, уже почти стемнело. Они добыли пять кроликов и двух белок, и ещё водяную крысу-полёвку: Таффи хотела сшить сумочку из её шкурки. (В те времена люди охотились на водяных крыс, потому что им было негде купить сумочку, но для нас водяная крыса такое же табу, как и любое другое живое существо.)

— Наверно, я привёл тебя слишком поздно, — сказал Тегумай, когда они уже почти пришли. — Мама будет сердиться. Беги вперёд, Таффи! Смотри, уже виден огонь в Пещере.

Таффи побежала домой, и в тот же самый миг Тегумай услышал, как затрещали кусты; оттуда выскочил большой тощий серый волк и бесшумно двинулся вслед за Таффи.

Всё тегумайское племя ненавидело волков и убивало их когда только можно, потому что волки боялись взрослых, но никогда не упускали случая напасть на ребёнка. Тегумай ещё никогда не встречал волка так близко от своей Пещеры.

Он поспешил за Таффи, и волк, услышав его, прыгнул назад в кусты. Таффи вертела водяной крысой и что-то напевала себе под нос, радуясь, что папа снял с неё все табу, и поэтому ничего не услышала.

Добежав до лужайки перед Пещерой, Таффи увидела, что среди роз стоит кто-то высокий, но кто — непонятно, потому что уже совсем стемнело.

— Значит, моё ожерелье и вправду кого-то поймало, — подумала она и побежала скорей посмотреть, кто там стоит, но тут раздался папин голос:

— Таффи, замри! «Стой-замри», пока я не подам знак!

И она замерла на месте, с водяной крысой в одной руке и с метательной палкой в другой, и только скосила глаза на папу, чтобы не пропустить знак «отомри».

Это было самое долгое «замри» за весь день. Тегумай отошёл подальше к лесу; в одной руке он держал каменный метательный топор, а другой рукой делал знак «замри».

Тут Таффи заметила, что к ней крадётся в траве что-то серое. Это серое остановилось, немножко отползло и снова стало подкрадываться к ней.

И вдруг мимо её плеча прошуршал, словно куропатка, папин каменный метательный топор, а ещё один топор со свистом вылетел откуда-то из её роз, и раздался вой, и она увидела большого серого волка, который лежал в траве и дёргал лапами, уже совсем мёртвый.

А потом Тегумай схватил её, и поцеловал семь раз подряд, и воскликнул:

— Честнейшее тегумайское и честное бопсулайское слово! Такой дочкой, как ты, можно гордиться и хвалиться! Ты знала, Таффи, кто это был?

— Точно не скажу, — ответила Таффи, — но, наверно, я так и подумала, что это волк. Я знала, что ты не дашь ему меня тронуть.

— Молодчина, — сказал Тегумай, нагнулся к волку и вытащил оба топора.

— Да это же топор Большого вождя! — сказал он, глядя на магический метательный топор с большим нефритовым наконечником.

— Да, это мой, — откликнулся Большой вождь из Таффиных роз, — и я буду крайне признателен, если ты его мне вернёшь. Я пришёл с тобой поговорить, не заметил ожерелье на розовом кусте и нечаянно зашёл в садик Таффи через ограду. Разумеется, пришлось ждать, пока Таффи не выпустит меня.

И Большой вождь, во всех своих перьях и раковинах, склонил голову набок, сделал три Извинятельных Шага и произнёс: «Я нарушил табу! Я нарушил табу! Я нарушил табу!», — а затем торжественно и величаво склонился перед Таффи, так что его длинные орлиные перья почти коснулись земли, и сказал, проговорил и пропел:

— О дочь Тегумая, ты настоящая девочка-у-которой-есть-табу! Я всё видел, и я очень рад. Хотя сперва я не был очень рад, потому что с шести часов вечера стою в твоём садике, на который ты смеха ради наложила табу.

— И вовсе не ради смеха, — ответила Таффи. — Я хотела взаправду увидеть, что моё табу кого-нибудь поймает. Но я не думала, что такое маленькое табу поймает такого большого вождя как ты, о Большой вождь.

— Я ведь тебе говорил, что оно настоящее. Я же сам тебе его дал, — сказал Большой вождь. — Разумеется, оно кого хочешь поймает. Но я на тебя не сержусь. Знаешь, моя дорогая Таффи, я охотно простоял бы в твоем садике не с шести вечера, а с двенадцати утра, лишь бы увидеть, как прекрасно ты выдержала это последнее табу «замри». Когда волк крался к тебе через луг, не многие мужчины племени справились бы с этим табу так, как ты, Таффи, честное слово Вождя!

— Что ты собираешься сделать с волчьей шкурой, о Большой вождь? — спросил Тегумай (ведь по тегумайскому племенному обычаю Большой вождь забирает себе любого зверя, в которого он метнул свой топор).

— Разумеется, отдам Таффи на зимнюю накидку, — сказал Большой вождь, — а из зубов и когтей я ей сделаю магическое ожерелье, её-и-больше-ничьё. А рассказ о Таффи, волке и табу «стой-замри» я вырежу на тегумайской Памятной доске, чтобы все дочери племени его видели, знали, помнили и понимали.

Здесь Большой вождь нарисовал, как Таффи выдержала табу «стой-замри». Рисунок выполнен в стиле Больших вождей тегумайского племени, и в нём таится множество знаков и символов табу. Под Деревом Табу лежит волк. Он весь угловатый, потому что так положено рисовать в стиле Больших вождей. Под волком — волнистая трава, нарисованная в стиле табу, а то, что похоже на каменную стенку, — это земля в стиле табу.

Фигуру Таффи всегда рисуют только по контуру и не раскрашивают. На этом рисунке Таффи справа; она изо всех сил соблюдает табу «стой-замри». Почему у неё в руках не нарисовали водяную крысу, я не знаю; наверное, боялись, что некрасиво получится. Слева нарисовано, как Тегумай бросает в волка свой топорик. Накидка Тегумая украшена орнаментом из Священных Бобров; это значит, что он из тегумайского племени. За спиной у Тегумая лук и колчан с двумя стрелами; это значит, что он охотится. Левой рукой Тегумай делает знак «стой-замри».

В правом верхнем углу нарисован Большой вождь. Он стоит в Таффином садике и бросает в волка свой магический топорик. Это не тот самый Большой вождь, а просто какой-то большой вождь, как их положено рисовать в стиле табу. По квадратной шапке с перьями видно, что это большой вождь, а по Священному Бобру на краю одежды понятно, что это Большой тегумайский Вождь. Лицо большим вождям не рисуют, потому что это неважно.

Двуглавый Бобёр посреди Таффиного садика означает, что на весь этот садик наложено табу, — вот почему главный вождь не может из него выйти. Чёрная дверь в левом верхнем углу — это, наверное, вход в Таффину Пещеру; ступеньки над ней — это горы и холмы в стиле табу, под ними восемь роз в горшках в стиле табу, а под горшками — дёрн и низкая трава в стиле табу. Конечно, эту картинку надо было раскрасить, потому что без цвета половина смысла теряется.

Потом Таффи пришло время спать, и она ушла в свою спальную пещерку, а когда Тегумай и Большой вождь зашли к ней пожелать доброй ночи, они ещё немножко поиграли, и устроили шум и гам, и возили Таффи по пещере на оленьей шкуре (как в наши дни детей возят по полу на каминном коврике), а потом разыгрались и стали бросаться подушками из выдровой шкуры, и поломали множество старых копий и удочек, развешанных по стенам, и учинили такой тарарам, что прибежала Тешумай Тевиндро и воскликнула:

— А ну замрите! Табу «стой-замри» на вас всех! Неужто вы думаете, что ребёнок уснёт при таком шуме?!

И они по-взаправдашнему пожелали Таффи спокойной ночи, и она легла спать.

Хочешь знать, что было потом? Потом Таффи (так же, как и некоторые наши с тобой знакомые) научилась всем табу. Она выучила табу Белой Акулы, которое велит быстро съедать свою еду, а не играть с ней (к этому табу, кстати, прилагается бело-зелёное ожерелье); она выучила табу «рот-на-замок», которое велит молчать, когда к маме в гости приходят первобытные дамы (к этому табу прилагается голубое с белым ожерелье); она выучила табу Глазастой Совы (с чёрно-синим ожерельем), которое не разрешает глазеть на незнакомых; она выучила табу Раскрытой Руки (с абсолютно белым ожерельем, как всем известно), которое запрещает бурчать и ворчать, когда тебя просят что-то одолжить; и она выучила пять других табу.[5]

Но самое главное, чему Таффи научилась и чего никогда не нарушала, даже случайно, — это табу «стой-замри». Вот почему папа, куда бы он ни шёл, повсюду брал её с собой.

Перевод Яна Шапиро

Примечания

1

В трёх сказках («Как было написано первое письмо», «Как был придуман алфавит», «История про тегумайские табу») действие происходит на Британских островах — точнее, почти на самом юге Англии.

Когда Киплинг писал сказки тегумайского племени, он и его семья зимой уезжали в Южную Африку, а летом возвращались в Англию, в графство Суссекс (до которого скакала без остановки белка из сказки про табу), в деревню Роттингдин (куда писал письмо Нельсон Даблдей).

Тегумайское племя жило совсем близко от Суссекса — в примыкающем к нему с севера графстве Суррей. В те годы Киплинг часто ездил, в одиночку и с семьёй, к своему другу Джону Стрэчи, который жил около Гилфорда — столицы Суррея.

Тегумайское племя жило на реке Вагай — это нынешняя речка Вэй, приток Темзы. Вэй протекает через Суррей, на ней стоит город Гилфорд. Мерроу — деревушка к востоку от Гилфорда, а Мерроу-Даун — холмистая местность рядом с Мерроу. Она известна тем, что уже четыреста лет назад на её полях играли в крикет — национальную английскую игру. Бремли и Шемли — тоже небольшие деревеньки, в нескольких километрах к югу от Гилфорда.

Когда-то давным-давно на Британских островах жили пикты и бритты. Из далёкого Средиземноморья к ним добирались на своих кораблях финикийцы — «народ моря», торговавшие со многими прибрежными государствами и племенами. Потом, во времена Юлия Цезаря, Англию захватили римляне и правили ею несколько веков. Ещё позже, в VI веке, в Британии обосновались племена англов, саксов и ютов. А в XI веке Англию завоевали нормандцы — потомки скандинавских викингов-норманнов.

Тегумайцы были первобытным племенем. Они жили раньше, чем англы и саксы, раньше, чем бритты, и даже раньше, чем дравиды (которые появились несколько тысяч лет назад, и не в Британии, а в Индии). Доисторические люди жили в дописьменные и доалфавитные времена, поэтому нам известно лишь то, что узнали о них археологи.

Первобытные люди жили в пещерах, пока не научились строить хижины. Для охоты у них были копья и дубинки, а рыбу они ловили острогой — похожим на вилы копьём с несколькими зубцами. Железа и меди у них ещё не было, зато они умели обрабатывать камень и делали топоры с кремнёвыми наконечниками. Бывали и топоры из полудрагоценного камня нефрита, а вот про акульи зубы нам ничего не известно.

Сначала первобытные люди носили одежду из звериных шкур, которые сшивали оленьими жилами, а потом научились прясть шерсть. Для этого они придумали прялку с веретёнцем (которым в сказке «Кошка, гулявшая сама по себе» играла Кошка, чтобы развеселить Ребёнка) — круглой палочкой, на которую наматывали готовую нитку.

2

Табу и тотемы были у многих народов, а у некоторых остались до сих пор. Табу (запреты) относились и ко всему священному, и ко всему нечистому. Наложить табу могли на вещи, на еду, на какие-то действия и даже на человека.

3

Первобытные люди украшали волосы перьями и раскрашивали лица, в том числе краской из чернильных орешков (это такие наросты на листьях дуба). Они делали бусы и браслеты; на украшения шло почти всё, из чего сделаны бусины волшебного Алфавитного ожерелья: речные жемчужины, перламутровые раковины, золотые самородки (природные кусочки золота), полудрагоценные или поделочные камни — кусочки янтаря, граната, агата и порфира. А вот кусочки мягкого железа, стеклянные и глиняные бусины появились позже, когда люди научились обжигать глину, изготавливать стекло и плавить железо.

4

Тотем — это священное животное (или растение), предок и покровитель племени. Так что если тотем тегумайского племени — бобёр, то тегумайцы — его потомки, а бобры из Бобрового болота — их сородичи.

5

Кое-какие табу из тех, что выучила Таффи, — «воспитательные» табу, придуманные Киплингом. Белая акула — существо очень прожорливое и глотает всё, что попадётся на пути. Поэтому табу Белой Акулы значило, что за столом нужно не баловаться, а есть быстро, как акула. Табу, запрещавшее глазеть на незнакомых людей, называлось табу Глазастой Совы из-за немигающего совиного взгляда.

Content

Редьярд Киплинг
История про тегумайские табу

Примечания