Жаклин Арпман

Полная безнаказанность

Посвящается архитектору Пьеру Путмансу, моему внимательному консультанту

Часть I

Охваченные страстью люди поразительно наивны. Совершивший преступление любовник удивляется непониманию окружающих, больше того — он жаждет оправдания. «Что мне оставалось? — спрашивает он. — Я все потерял». Его уговаривают отступить, смириться, он слушает — и не слышит: эти слова могли иметь смысл, но прежде, в другой жизни. Его задерживают, судят, выносят приговор, он ничего не воспринимает. Священник призывает несчастного раскаяться: если не людской, то Божий суд оправдает его, он не чувствует себя виноватым.

Вот почему ему и в голову не приходит, что его когда-нибудь заподозрят, и он продолжает жить спокойной и внешне безупречной жизнью.

* * *

Я возвращался из деловой поездки в Ф***. Ночь была ясной, и развлечения ради я наблюдал за луной, в который уж раз выдумывая какой-нибудь мнемотехнический способ для определения того, в какой фазе — прибывающей или убывающей — она находится, потом подумал, что, судя по всему, на последнем перекрестке повернул не туда, иначе бы уже давно выехал на трассу. В этот самый момент двигатель начал издавать подозрительные звуки. Мои познания в механике стремятся к нулю, и я пытался успокоить себя тем, что машина практически новая, но тут на приборной доске одновременно зажглось несколько лампочек. Я вспомнил, что мобильный телефон разряжен, и на меня напал приступ нервного смеха. Оставалось одно — ехать прямо в надежде добраться до обитаемых мест.

Свет фар слабел, машина скоро встанет. Вот уже несколько сотен метров я следовал вдоль каменной, поросшей колючим кустарником стены, ограждавшей какое-то большое поместье. Я раздумывал, как поступить, но тут машина заглохла и, проехав по инерции еще несколько метров, плавно остановилась.

Я примерно представлял, где оказался: в самом центре «нигде», между «где-то там» и «где-то еще». Ужин в Ф*** затянулся, возлияния оказались слишком обильными, и мне захотелось осмотреть город — естественно, на машине, я не люблю бродить в одиночестве, — чтобы лишний хмель выветрился перед дальней дорогой. Прогулка моя, впрочем, тем и закончилась: заскочив на пять минут в книжную лавку, я наткнулся на томик с завлекательным названием: «Счастье в преступлении». Я давно не перечитывал изумительную повесть Барбе д’Оревильи, купил книгу и решил сразу отправляться в путь. Теперь мне оставалось только сожалеть о содеянном: не торопись я, машина сломалась бы на окраине города, рядом с какой-нибудь мастерской. А сейчас время за полночь, на улице похолодало, печка, ясное дело, не работает. Не мерзнуть же мне здесь до рассвета. Вздохнув, я взял куртку и дорожную сумку, спрятал портфель в багажник, закрыл машину и отправился навстречу судьбе.

Довольно скоро я добрался до кованых ворот и с облегчением увидел, что они открыты. Ручка легко повернулась, створка не скрипнула, и я оказался на широком мощеном дворе. В темноте я смог разглядеть длинное белое строение, к которому с обеих сторон примыкали низкие постройки. Похоже, удача повернулась ко мне лицом: дом выглядел обитаемым, и, возможно, здесь до сих пор придерживаются старинных законов гостеприимства. Я неуверенно шагал по двору, соображая, как лучше представиться, как вдруг слева от меня распахнулась дверь, вырвавшийся оттуда свет меня ослепил, и я машинально заслонил глаза рукой.

— Кто вы такой? Что вы здесь делаете?

Голос был женский, молодой и скорее удивленный, чем испуганный.

— Я заблудившийся в ночи путник, — радостно отвечал я. — Не подскажете, куда я попал.

В ответ зажегся свет, и я увидел молодую женщину в белом халате, как у врачей, надетом поверх майки с джинсами.

— Вы в «Ла Дигьер», — сообщила она таким тоном, будто это название говорило само за себя.

— Я не здешний. Ехал из Ф*** в Б*** через ваши места, но у меня заглохла машина. Я оставил ее метрах в двухстах от ворот, у ограды.

Несколько мгновений она молча изучала меня, потом, закрыв за собой дверь на ключ, подошла ближе.

— Уже почти час ночи, ближайшая автомастерская в двадцати минутах езды, в доме все спят, кроме меня — я готовила операционную на завтрашнее утро. И что мне с вами делать?

Ее манера выражаться показалась мне забавной, тем более что она точно отражала положение дел: я и впрямь полностью зависел от нее.

— А нет ли поблизости гостиницы или, скажем, гостевых комнат?

— Вокруг одни частные владения, гостиница есть в только Л***, вам ближе было бы вернуться в Ф***, но сейчас уже все закрыто, а в это время года и номеров свободных наверняка нет. Думаю, мне придется вас приютить.

Она говорила задумчивым тоном, как женщина думающая, оценивающая ситуацию. Я произнес банально-вежливое «Не хочу вас утруждать…», на что она ответила абсолютно серьезно:

— Вы меня не утрудите. В гостинице «Англия» вы наверняка сможете найти номер, поскольку по такой цене у них всегда остаются свободные, вы заплатите двести евро за ледяной номер — в июне ведь уже не топят! — к тому же пропахший затхлостью. Я возьму с вас сто евро за сухую теплую постель и завтрак в любое удобное для вас время.

Ого! Этой прелестной особе наглости не занимать. Мне стало смешно.

— А как я попаду в эту самую гостиницу «Англия»?

— Никак, если только я вас не отвезу, разумеется, не бесплатно.

Великолепно! Вот они, старинные законы гостеприимства!

— Итак, я буду вашим гостем. Примите мою глубочайшую благодарность.

— Идемте, — скомандовала она.

Мы вошли в просторный, освещенный единственной лампой вестибюль. Я повесил куртку на вешалку и проследовал за моей хозяйкой в огромное помещение, которое принял за второй вестибюль. «Странная планировка», — мелькнуло у меня в голове, пока я шел за хозяйкой к отведенной мне комнате: хорошо освещенная, тускло-белые стены, заурядные кровать и шкаф. Она показала мне дверь в ванную и предупредила, что, прежде чем войти, следует стучать, поскольку ею пользуются все члены семьи.

— Туалет там.

По ее жесту я понял, что речь идет о первом вестибюле дома.

— Это комната моей матери — она сейчас в отъезде, — единственная, где я могу вас сейчас устроить. Шторы, наверное, лучше задернуть: по утрам здесь бывает солнце.

Я сказал, что это не страшно, и она ушла, пожелав мне доброй ночи. Я повнимательнее осмотрел свое временное пристанище: кровать выглядела удобной, в гардеробе висели вещи, стол был загроможден ровными стопками книг и папок, не сдвинув которые, на него ничего нельзя было положить. Сто евро! «Ладно, — сказал я себе, — во всяком случае, я не на улице и не стучу зубами от холода!» Первым делом следовало зарядить телефон, чтобы наговорить сообщение на автоответчик моей конторы. Открыв сумку, я вспомнил, что зарядник оставил в портфеле, который запер в багажнике машины. От души выругался, как сделал бы любой другой на моем месте. Телефона в комнате не оказалось, а разыскивать хозяйку дома, чтобы выяснить, откуда можно позвонить, я счел неловким. Ладно, завтра с утра предупрежу, что задержался. Я лег и, поскольку заснуть без чтения не могу, открыл томик своего любимого Барбе д’Оревильи. С первых же строк я понял, что мне не суждено насладиться компанией Отклера и Савиньи: какой-то наглец для собственных нужд бесстыдно узурпировал название шедевра. Скукотища, как в брюссельской пробке в ненастный день! Я был раздосадован, захлопнул книгу и с недовольным брюзжанием погасил свет.

Спал я крепко и сладко и проснулся, когда теплый солнечный луч пощекотал мне нос. Боже, уже десять! Уже много лет я плохо сплю под утро и даже вообразить не мог, что так долго проваляюсь в постели. Я отложил утренний туалет на потом и торопливо оделся: нужно как можно скорее позвонить в Париж. Я пересек большой вестибюль, не глядя по сторонам, и в следующем заметил открытую дверь.

Как бы я ни был поглощен своими заботами, войдя туда, я позабыл обо всем на свете: во мне проснулся архитектор, который видел перед собой огромное квадратное помещение во всю ширину дома. В тот момент, еще неосознанно, я был потрясен идеальными пропорциями комнаты, придававшими естественную красоту этому отнюдь не парадному месту. Застекленная дверь слева выходила на мощеный двор, другая дверь — справа — вела на лужайку, окаймленную старыми деревьями. В центре залы стоял огромный стол, за который легко можно было бы усадить человек двадцать. Все залито солнцем. Восхищенный, я даже заморгал, не веря своим глазам, и тут за моей спиной раздался приятный голос:

— Похоже, вы хорошо спали, мсье?

Заговорившая со мной женщина стояла у плиты, помешивала что-то в огромной кастрюле и улыбалась.

— Доброе утро. Завтрак на столе.

Невысокая, пухленькая, очевидные за шестьдесят: прошлой ночью меня впустила в дом другая женщина. Я думал только об одном — как бы поскорее добраться до телефона, но постарался соблюсти приличия.

— Доброе утро, мадам.

Я пересилил нетерпение и даже смог произнести несколько дежурных вежливых фраз, которые были выслушаны благосклонно.

— Садитесь. Я сварю вам свежий кофе, этот уже остыл, а я считаю, плохо начинать день подогретым кофе. Прошу вас.

Она кивнула на пиалу и тарелку, стоявшие прямо на столе. «Это же сколько десятилетий надо с любовью натирать дерево воском, чтобы добиться такого глянца?» — подумал я, взглянув на блестящую дубовую столешницу.

— Вы очень любезны, и я полностью разделяю ваше мнение о кофе, но мне непременно нужно позвонить: уже поздно, меня ждут на работе и, наверное, волнуются.

Она показала на маленький столик.

— Вон телефон. Звоните, как раз и кофе поспеет.

Минут за десять я разобрался с работой: отменил встречи, перенес посещение стройки, продиктовал короткий ответ на срочное письмо.

Кофе оказался вкуснейшим, хлеб свежайшим, с хрустящей корочкой, именно таким, как я люблю, и я вдруг понял, что умираю от голода.

Хозяйка кухни села за стол напротив меня и занялась горохом. Я с детства не видел, как лущат горох, теперь его покупают лущеным и свежезамороженным, чтобы сразу бросить в кастрюлю.

— Меня зовут Мадлен, — сказала она. — Я служу хозяйкам «Ла Дигьер». Вообще-то Мадлен Жандрон, но я так редко пользуюсь своей фамилией, что уж и сама с трудом ее вспоминаю.

Я сообразил, что накануне вечером не представился хозяйке. Может быть, таким деликатным образом мне напоминают о хороших манерах?

Я назвался:

— Жан Авиль. Сегодня ночью у меня сломалась машина, и прелестная молодая дама спасла меня от гибели.

— Я знаю. Жерома предупредили. Он приедет, как только узнает, что вы уже встали: ему нужны ключи от вашей машины, Жером — автомеханик.

Я не стал просить, чтобы она звонила ему немедленно: в этой женщине было нечто такое, что заставляло вести себя обходительно.

— Поблагодарите за меня человека, который взял на себя труд предупредить Жерома.

— Вы сделаете это сами, мсье. Жерома предупредила Сара. Сейчас она на вызовах, но вернется к обеду.

Вызовы, белый халат, операционная.

— Она врач?

— Ветеринар. Вчера вечером у нее был срочный вызов, иначе бы она уже десятый сон видела.

Разговаривая с Мадлен, я вдруг вспомнил, что в отчете, который продиктовал секретарше два дня назад, пропущен важный параграф и его не следует отсылать. Я хотел кинуться к телефону, но, глядя на сидевшую перед миской гороха женщину, почувствовал, что прервать завтрак будет ужасно невежливо.

— Значит, мне повезло.

— Как и псу, которого она лечила. Без нее он бы умер. Всем в округе известна ее самоотверженность.

«По сто евро за ночь», — ехидно подумал я, но тут же одернул себя: в конце концов, она впустила меня в дом, не зная, кто я такой, поверила, едва взглянув на мое растерянное лицо.

— Она так искренне хотела мне помочь и была, на мой взгляд, излишне доверчива, даже именем моим не поинтересовалась. В наше время, когда вокруг все только и кричат о том, какой опасной стала жизнь…

— У нас пока тихо.

Я выпил вторую чашку кофе, после чего решил, что имею полное право позвонить механику.

Он долго расспрашивал меня о симптомах, предшествовавших аварии, задумался, выдвинул два-три предположения и наконец сказал, что не уверен в возможности ликвидировать поломку на месте и через двадцать минут приедет с аварийным тягачом. У меня оставалось время, чтобы привести себя в порядок, и я направился в спальню.

Просторное помещение, которое ночью я принял за вестибюль, в действительности оказалось своего рода галереей, в которую выходило несколько комнат. Справа застекленные двери без занавесок смотрели во двор. Стены оклеены поблекшими обоями в стиле «модерн». Местами обои отваливались, и под ними проглядывала почерневшая от влажности штукатурка. Большие прямоугольники не обесцвеченных солнцем обоев свидетельствовали о том, что некогда на стенах висели картины. Никакой мебели, только в углу, прямо на полу — старая пишущая машинка «Ундервуд» — похожая была у моей матери. Я подошел, нажал на несколько клавиш — машинка в рабочем состоянии. В глубине комнаты в стене зияла дыра: там когда-то был камин. Я понял, почему в спальне Сариной матери стояли дешевые, купленные, скорее всего, в «Икее» кровать и шкаф, никак не соответствовавшие стилю и дивным пропорциям галереи. Вся красивая мебель была продана, взамен купили самую дешевую, чтобы было на чем спать и есть. Сара запросила с меня сто евро за комнату не от жадности, а горошек, который чистила Мадлен, наверняка выращен на собственном огороде.

Час спустя механик вынес свой вердикт: сломана важнейшая деталь, повреждены еще две или три, менять нужно все. У Жерома в запасе таких деталей нет, так что придется заказывать их у производителя.

— Это займет несколько дней. Сегодня четверг, раньше следующей недели мы их не получим.

Я был в бешенстве. Какого дьявола я купил иностранную машину, поверив рекламным посулам? Впервые в жизни я соблазнился эстетическими достоинствами вещи, от которой требовалось только одно — выполнять свое функциональное предназначение, причем сделал это с благословения бухгалтера и мадемуазель Ламбер, которая была моим критиком и совестью одновременно! Она тогда заявила, что человеку, который работает больше, чем развлекается, хотя бы орудия его труда должны доставлять удовольствие.

— А машина для вас — Господь свидетель! — именно орудие производства.

Но Жером, по крайней мере, сможет предоставить мне какое-нибудь «транспортное средство», чтобы я смог уехать?

В ответ он только рассмеялся:

— Я всего лишь скромный провинциальный механик, и машин у меня всего две: та, на которой я езжу, и аварийка. Придется ехать в Л***, там вы найдете все, что вам надо.

— Но это час пути.

— Возможно, Сара согласится подбросить вас вечером, после приема.

Я прикинул, что попаду в Л*** слишком поздно, придется ночевать в гостинице, так что до Парижа раньше второй половины дня не доберусь, а там начнутся выходные. Можно, разумеется, вызвать такси, доехать до вокзала и вернуться домой поездом, но тогда придется возвращаться сюда за машиной на следующей неделе, а она будет очень напряженной. Не стану излагать здесь ход своих размышлений, склонившей меня остаться в «Ла Дигьер» как минимум до понедельника.

— Конечно, в том случае, если меня согласятся приютить.

Он был уверен, что согласятся.

Так решился вопрос о моем пребывании в «Ла Дигьер», которое я буду помнить вечно.

После полудня Жером высадил меня у ворот. Я был раздражен, и так бы и продолжал чертыхаться в душе, не срази меня наповал красота дома и двора. Подобные вещи происходят со мной постоянно. Моя мать уверяет, что, если мне сообщат о ее смерти при входе в Базилику в Везле[1], она ни на секунду не поверит, что слезы у меня на глазах вызваны трагической утратой. Матушка пребывает в добром здравии, и я не стану обсуждать уместность подобного утверждения.

Большой квадратный двор был застроен с трех сторон: в глубине — дом, справа и слева — службы.

Здания низкие и асимметричные: семь окон большой залы, двустворчатая дверь, пять окон кухни, все пропорции так соразмерны и изящны, что у меня горло перехватило от волнения. В сочетании форм бывает нечто такое же непостижимое, как музыка, оно поет, оно дышит, а я смотрю и слышу. Сейчас я стоял перед одним из самых прекрасных домов, какие мне доводилось видеть в жизни.

Несколько неброских деталей — фигурный ключ над входной дверью, форма оконных пролетов, каменная кладка — позволяют точно датировать постройку: вторая половина XVIII века, период расцвета провинциальной архитектуры. Справа, судя по высоким дверям со скругленным верхом, располагались конюшни, слева — помещения для слуг.

Повсюду следы упадка и разрушения.

Кусок крыши, с которого, видно, ветром сорвало черепицы, закрыли брезентом, прижав полотнище булыжниками. Рамы нуждались в покраске. Все стекла были целы, но мне показалось, что некоторые вставлены не совсем правильно, не умелыми руками. Булыжный веерный настил двора местами был разбит, кроме того, на нем красовались две уродливые бетонные заплаты, положенные безвестным горе-мастером.

«Да, им понадобится немало ночей по сто евро, чтобы привести все это в божеский вид», — подумал я и невольно принялся прикидывать, во что обойдется достойная реставрация.

Она ветеринар? Сколько может зарабатывать ветеринар? Понятное дело, недостаточно для содержания такого дома.

Я вернулся в комнату и включил телефон. Меня ждало несколько сообщений, в том числе от моей секретарши, которая не стала отправлять неполный отчет и ждала моих указаний. Восхитительная мадемуазель Ламбер! Поговорив с ней несколько минут, я выяснил, что улажено даже то, о чем я еще и подумать не успел.

— Ферьер должен отправиться в Грольствельд.

— Он уже там.

— Нужно позвонить Массару насчет улицы Ланжевель.

— Я ему звонила.

— Вижу, жизнь без меня не остановилась.

— Конечно нет. Я все устроила. Вы очень устали, отдыхайте.

— А как же совещание во вторник?

— Я объявила, что его нужно перенести, и это оказалось очень кстати: Гранжье не мог там быть.

— Звоните при первой надобности. Сейчас я поставлю телефон на подзарядку, это займет часа два-три, а потом он всегда будет при мне.

Оставалось последнее — договориться о «постое» с мадемуазель по имени Сара.

Она была на кухне, сидела за столом перед тарелкой мяса, тушенного с овощами, от которой исходил божественный запах. Сара поздоровалась, назвав меня по имени.

— Вижу, мадам Жандрон исправила мою вчерашнюю ночную неучтивость, — сказал я.

— Мадам Жандрон? А, Мадлен! Бедная моя Мадлен, мы так давно живем одной семьей, что я почти забыла твою фамилию!

— Тут уж я бессильна. Хотите супу, мсье? — спросила она, поставив на стол глубокую тарелку.

События развивались слишком стремительно. Я хотел поблагодарить Сару за то, что она приютила меня ночью под своим кровом, и договориться об условиях на выходные, а оказался за столом с ножом и вилкой в руках. Сижу, намазываю горчицей мягкий, сочный кусок говядины и думаю, что хозяйка дома — очаровательная женщина.

— Жером сказал, что осмотрел вашу машину и результаты не слишком утешительные.

Верно говорят: дурные вести не сидят на месте!

— Боюсь, остался «безлошадным» не на один день, и хочу спросить, могу ли рассчитывать на ваше гостеприимство еще на какое-то время.

— Само собой разумеется. Пока мамы нет, живите в ее комнате.

Она задумалась. Да-а… Видимо, прошлой ночью я сильно перенервничал, иначе даже при тусклом свете сороковаттной лампочки разглядел бы, как естественно она держится, и отметил бы чистый звук ее голоса.

— В наших краях рестораны есть только в М***. Это в пяти километрах отсюда, пешком можно добраться за сорок пять минут.

Я понимал, к чему она клонит, и посмеивался в душе.

— Так что питаться вам придется здесь, конечно, если ходьба — не главное увлечение вашей жизни.

— Жаркое госпожи Жандрон — веский аргумент в пользу столования в «Ла Дигьер».

— Мадлен! Зовите меня Мадлен, иначе я каждый раз буду спрашивать себя, о ком это вы говорите?

— Жаркое Мадлен.

— Ей нет равных в этом деле. Сами убедитесь, когда попробуете рагу. Итак, полный пансион.

Я решил вступить в игру и опередил Сару:

— В гостинице «Англия» это обошлось бы мне в…

— Дополнительных пятьдесят евро в день, но кормят там плохо, несмотря на количество звезд. Сойдемся на сорока — и еда будет вкусной.

До чего же она забавная! Я сказал себе, что мои деньги станут скромным вкладом в ремонт крыши, который и впрямь нужно делать немедленно.

— Замечательно. Я только должен предупредить, что соль мне противопоказана.

— С этим проблем не будет: Мадлен соль не кладет, потому что ест вместе с нами, а она гипертоник.

Я задержусь в «Ла Дигьер» как минимум на пять дней, что встанет мне в семьсот евро. Надо бы поинтересоваться у мадемуазель Ламбер, что еще можно будет включить в накладные расходы. Внезапно в голову закралось ужасное подозрение: что, если Жером, знающий, как трудно живут хозяйки «Ла Дигьер», специально тянет время? Мысль была столь низкой, что я устыдился.

Честности ради стоит сказать, что, как я узнал впоследствии, никто не жульничал.

Договорившись о главном, мы продолжали трапезу, беседуя о погоде: на улице светило солнышко, в ближайшие дни обещали тепло — впервые за нынешнюю хмурую весну. Я терпеть не могу разговоры о погоде, но мастерски справился с этой задачей, важнейшей для жизни в обществе. Признаюсь, очарование Сары помогло мне превозмочь скуку.

Я был несколько раздосадован тем, как лихо она обратила мои затруднения себе на пользу, но красота дома смягчила мое раздражение, а очарование моей молодой эксплуататорши окончательно меня умиротворило. Я бы дал Саре лет тридцать, но во всем ее облике сквозила такая уверенность в себе, какой многие не наживают и к шестидесяти. Она была тоненькой, как тростинка, но крепкой и сильной — я определил это по обнаженным мускулистым рукам. Светло-каштановые волосы она забирала в пучок, державшийся на одной шпильке. Я нахожу такую прическу очень соблазнительной: воображаю, какое удовольствие получают мужчины, вынимая из волос возлюбленной шпильку и любуясь, как они рассыпаются по плечам. Умный человек в моем возрасте не должен рассчитывать на подобное везение, но почему бы не помечтать?

Каждый получил на десерт четыре ягоды, остальную клубнику Мадлен решила приберечь для ужина.

— Вам наверняка понадобится для работы стол, но он занят книгами, если не возражаете, я пойду с вами и помогу его освободить.

Войдя в комнату, я подумал, что сожалеть о гостинице «Англия» мне явно не стоит: кровать уже убрана.

— Ну вот куда прикажете все это девать? — вздохнула Сара. — Мать только что продала секретер и книжный шкаф, и мы еще не успели найти им замену.

Прошлой ночью я не обратил внимания, что стопки книг столь многочисленны.

— Придется сложить все на пол у стены в большой гостиной. Поможете мне?

Так я узнал, что галерею здесь называют большой гостиной.

Когда мы выстроили книги в ряд, оглядев результаты нашей работы, Сара сказала:

— Адели не понравится.

— Адель?

— Это моя дочь. Она ненавидит, когда загромождают гостиную.

Загромождают? Полусотней книг?

— Это ее территория. Она позволяет проходить через нее в другие комнаты, но задерживаться тут можно только по ее приглашению.

— Понятно. Спасибо за предупреждение, — со смехом поблагодарил я.

Проданная мебель подтверждала мои предположения.

В комнате не было телефонной розетки, модем я мог подключить только в кухне и, чтобы избежать неловкости, поспешил заверить Сару, что все оплачу. Она молча кивнула и отправилась по своим делам.

Я начал разбирать вещи: открыл дорожную сумку, повесил на спинку стула запасные брюки и куртку, поставил будильник на ночной столик, чтобы не проспать снова до десяти утра. Покончив с этим, я понял, что делать мне больше нечего, и заскучал. Когда за столом увлеченно беседовали о погоде, мне было предложено осмотреть владения. Я вышел из комнаты через дверь в сад.

Несколько овец с ягнятами щипали траву на лугу. Я спустился к опушке рощицы. У меня более чем скромные познания в ботанике, но их вполне хватило на то, чтобы понять: когда-то здесь был парк, выращивали редкие породы деревьев, но уже не один десяток лет он пребывает в запустении. Между столетними дубами выросли кусты, у подножия темной араукарии зеленел папоротник, заросли дикой ежевики и крапивы мешали проходу. Кто-то взял на себя труд расчистить тропинку к Дигьер, маленькой речушке, зажатой высокими берегами. «Тут должны водиться раки», — подумал я. Когда-то на другой берег можно было перебраться по мосту, ныне — увы! — разрушенному.

Прогулка не заняла и часа, я вернулся домой и, по-прежнему не зная, чем себя занять, отправился на кухню в надежде найти там Мадлен.

Она гладила белье и встретила меня приветливо.

— Хотите чашку чаю?

С одной стороны от Мадлен стояла корзина с чистым бельем, с другой — на плечиках, зацепленных за верх старого буфета, висели выглаженные блузки.

— Главное, не хочу вам мешать.

— Вода вскипела, чай заварен, вы мне поможете, если достанете чашки из шкафа.

Мадлен определенно хотелось поговорить, а поскольку я готов был слушать, наши интересы совпадали. Женщине всегда приятно, если отметить ее достижения по хозяйству, и для начала я обратил внимание на огромное количество белья, которое ей предстояло разобрать.

— Что делать, мне приходится справляться одной, остальные слишком заняты.

Я был удивлен: судя по размерам дома и огромному кухонному столу, в «Ла Дигьер» было много обитателей…

— Мадам Альбертина в Виши, но Саре, Шарлотте, Клеманс и Адель на неделе понадобятся чистые вещи.

Я признался Мадлен, что от обилия имен у меня закружилась голова.

— С Сарой я познакомился вчера вечером, она рассказала мне о своей дочери — ее зовут Адель, но кто такие Альбертина, Клеманс и…

— Шарлотта. Мадам Альбертина — она подчеркнула это слово, дабы я осознал, что нарушил этикет, — хозяйка «Ла Дигьер».

— То есть мадам Альбертина — старшая?

— Мадам ла Дигьер — мать Шарлотты и Сары и бабушка Клеманс и Адель. Шарлотта в городе, она работает на фирме, занимающейся программным обеспечением, девочки в лицее.

Я отметил для себя, что Мадлен не упомянула ни одного мужчины.

— Значит, мы встретимся за ужином?

— Девочки вернутся через час-два и будут голодны. Пожалуй, пора доставать хлеб.

Она поставила утюг на доску, подошла к дальней стене и открыла скрытую панелью дверцу. Я, как всегда, не совладал с любопытством и, присмотревшись, увидел огромный морозильник: на одной из полок лежали замороженные багеты. Так вот почему хлеб за завтраком был таким свежим! Мадлен отправила батон в духовку.

— Как у вас все организовано! — восхитился я.

— А как же! Вы и не представляете, как много экономишь на правильной организации. Ближайший магазин в пятнадцати километрах: глупо, забыв купить соль, тратить бензин на дорогу туда и обратно.

Когда-то у хозяев этого дома было состояние, но теперь от денег ничего не осталось: я знаю, как разговорить человека, особенно если он и сам не против излить душу! Через пять минут Мадлен уже сообщила мне все источники доходов пяти женщин «Ла Дигьер»: Альбертина получала вдовью пенсию и за гроши редактировала тексты для издательства, выпускающего научную литературу (Мадлен так увлеклась рассказом, что даже забыла о церемонном «мадам»); у Шарлотты было неплохое — не более того — жалованье; Сара за скромные гонорары сельского ветврача обслуживала клиентуру, унаследованную от старика Лербье.

— Молодой красивой женщине непросто завоевать доверие фермеров. Она не может ни постареть, ни подурнеть ради их душевного спокойствия! Лербье был посредственным ветеринаром, но и брал недорого. Сара вынуждена повышать цены очень осторожно.

— Крышу на эти деньги не отремонтируешь, — сказал я.

— Вы заметили?

— Само собою: это моя профессия.

— Вы можете им что-нибудь посоветовать? Они едва сводят концы с концами.

— А о том, чтобы уехать, речь, конечно, не идет.

— Уехать?

Она рассмеялась так, словно я брякнул невероятную глупость.

— Покинуть этот дом? Да это все равно, что предложить однорукому лишить себя оставшейся руки!

— Да, понимаю: дом очень красив.

— Этот дом — свет их очей, мсье! Их сердце, их душа! Ради «Ла Дигьер» они бы и себя продали, но кто же их купит — при нынешних-то свободных нравах! Прошли те времена, когда мужчины тратили на женщин целые состояния!

В словах Мадлен было столько страсти, что я ни на мгновение не усомнился: она бы и сама продалась не раздумывая.

— А вы ради них стали бы торговать собой?

Вопрос вырвался сам собой, но я не успел пожалеть о своей нескромности.

— Ну разумеется! Они — моя единственная семья, мои сестры и дочки, я живу с ними с самого детства!

На глазах у Мадлен были слезы.

— Но чем я могу помочь? Готовлю, чищу, мою, шью, глажу… Им неловко, что они так мало мне платят, а я готова работать бесплатно! Господи, если бы у меня были деньги! К несчастью, единственное, чему меня научили, это честна зарабатывать на хлеб насущный… Когда-то у ла Дигьеров были средства, но эти времена прошли. Шарлотта мечтает о собственном деле, но для этого необходим стартовый капитал, а она пока не отложила ни гроша. Чтобы зарабатывать деньги, нужно их иметь, фортуна улыбается богатым и насмехается над наглецами без гроша.

Эта женщина меня удивляла. Я вдруг понял, что меня обманула ее внешность старой служанки — впрочем, не такой уж и старой, чуть больше шестидесяти, моя ровесница, а я не желаю, чтобы меня держали за старика. Просто ее седой пучок и туго завязанный фартук ассоциировались со старомодным образом преданной служанки, пекущейся о своих хозяевах и не видящей дальше собственного носа. Добрая простая нянька, от которой не ждешь рассуждений о либерализации нравов.

— Но можно ведь начать с малого?

— Только не в информатике. Знаете, сколько стоят компьютеры и программное обеспечение? Она все подсчитала, но банки отказывают в заеме, если у тебя ничего нет.

— Дом заложен?

— Нет. На это они не пойдут никогда — из страха, что не сумеют выплатить долг.

— Дому требуется серьезный ремонт.

— Ему больше двухсот лет.

— Что вам известно о его истории?

— Все, мсье, все.

Уговаривать ее мне не пришлось. Я постараюсь связно и последовательно изложить все, что за час успела мне поведать Мадлен.

Дом действительно был построен в XVIII веке, в конце шестидесятых годов. К великому моему сожалению, никто не удосужился сохранить для истории имя архитектора. Дом был построен для Октава Трамбле, потомственного негоцианта. У него было двое сыновей, старшего тоже звали Октав, младшего — Антуан. Октав-младший с семьей жили в «Ла Дигьер», Антуан построил для себя дом в О-Пре. Чтобы различать семьи, их стали называть Трамбле де ла Дигьерами и Трамбле дю О-Пре[2]. В XIX веке семья, жившая в «Ла Дигьер», отказалась от родового имени Трамбле. В 1770–1780-х годах у их родственников появилось искушение сделать предлог в своей фамилии частицей, но случилась Революция, и они остались Трамбле. Сегодня обе ветви по-прежнему считают себя членами одного рода, хотя они всего лишь десятиюродные, а то и двенадцатиюродные кузены.

Так повелось, что сыновей из поколения в поколение в роду называли Октавами и Антуанами. Если рождался третий мальчик, его называли Альбертом в честь Альбертины, супруги первого Октава, Октава-строителя, который и сам был назван в честь своего отца! Октав II остался в «Ла Дигьер», а его брат уехал в Америку, нажил там состояние и после Великой французской революции вернулся с женой и детьми. Старшего его сына звали конечно же Октав. Думаю, если бы я тогда не записывал за Мадлен, то перепутал бы все на свете! Антуан вложил деньги в угледобычу, и братья благополучно существовали, производя на свет Октавов, Антуанов и Альбертин. Если вторым ребенком в семье становился не сын, а дочь, ее называли Антуанеттой.

Обе ветви благополучно пережили XIX век: старшая — в «Ла Дигьер», младшая — в Брюсселе, Шарлеруа и Париже. Катастрофа произошла в 1917-м: «тогдашний» Антуан поучаствовал в «русском займе». Окончательно он не разорился, но образ жизни пришлось существенно изменить. Потом случился крах 1929 года. Антуан сумел избежать бесчестия: он все продал, и они с женой отправились жить к его брату Октаву в «Ла Дигьер».

Братья не жалели сил, чтобы обеспечить своим семьям достойную жизнь, оба нашли работу, но упадок было уже не остановить. За парком следить перестали, разбили огород — вкуснейшие овощи, которое я ел на жаркое в обед, сорвали прямо с грядки, лужайку превратили в пастбище и пустили туда овец. У Антуана родился сын, у Октава в 1947-м — дочь Альбертина, мать Шарлотты и Сары.

— Она вышла замуж за своего кузена, такого дальнего, что можно было не опасаться последствий. Ей не пришлось менять имя: она была ла Дигьер и осталась ла Дигьер. Сыновей Альбертина не родила, так что имя может исчезнуть, конечно, если малышки не последуют примеру своих матерей.

— Последуют примеру?

— Ни та, ни другая замуж не выходили. Шарлотта была помолвлена с молодым Трамбле, который за три дня до свадьбы погиб в авиакатастрофе. А вот Сара так и не захотела сказать, от кого она родила Адель. В наши дни это никого не волнует.

— Адель — это та, что захватила большую гостиную?

— Да.

Внезапно меня осенило.

— Пишущая машинка принадлежит ей?

— Единственная вещь, которую она терпит на своей территории. Знаете, Адель никогда не видела эту комнату обставленной: к моменту ее рождения все уже было продано.

На этом месте наш первый долгий разговор с Мадлен прервался: во дворе раздались голоса — возвратились Адель и Клеманс. Легко себе представить, с каким интересом я их рассматривал: две прелестные юные особы четырнадцати и шестнадцати лет, живые и изящные, они поздоровались со мной так, словно мое присутствие здесь было чем-то само собою разумеющимся, расцеловались с Мадлен, налили себе чаю и принялись рассказывать о случившихся за день событиях. Я был поражен их сходством: светловолосые стройные кузины выглядели сестрами. Адель болтала, не закрывая рта, более сдержанная Клеманс с удовольствием наблюдала, как она смеется и резвится.

Я решил, что мне пора откланяться.

У меня в комнате, — правильнее будет сказать, в комнате мадам Альбертины, — спал на подушке белый кот. Мне хотелось прилечь, но я не из тех, кто станет тревожить кошачий сон. Я потянул к себе стул, но увидел, что на нем расположился другой кот, черный. Несколько секунд мы с удивлением смотрели друг другу в глаза, потом он сладко зевнул, потянулся и спрыгнул на пол, великодушно уступив мне место.

Сидя за столом в спальне Альбертины, я сделал первые записи. Я завзятый писака — термин вышел из употребления, но мой старый Ларусс 1906 года дает ему следующее определение: «тот, кто много пишет, кто любит писать», — я люблю играть с синтаксисом и грамматикой, мне нравится движение пера по бумаге, я получаю чувственное удовольствие, вычерчивая ровные, округлые, перетекающие одна в другую буквы. Компьютером я пользуюсь лишь по необходимости и всегда спрашиваю своих корреспондентов, получили они мое письмо или нет. Нередко мой вопрос ставит их в тупик: «Ваше письмо? Я получил мейл». А ведь письмо остается письмом, даже если оно послано по электронной почте. По-английски mail означает «почта», «корреспонденция», а не «письмо» — для этого есть слово letter. Замусоренность языка некорректными англицизмами меня раздражает. Когда я остаюсь один на один с листом бумаги, никто не мешает мне наслаждаться красотой языка, не хмурит брови при виде глаголов в имперфекте сослагательного наклонения.

Я пытался воспроизвести речь Мадлен, замечательной незасоренностью новомодными словечками и выражениями. Выговор выдавал в ней уроженку здешних мест: голос ее звучал певуче, будто лаская слова. Я целиком погрузился в свое занятие и был немало удивлен, когда в мою дверь постучали и выяснилось, что уже восемь.

Шарлотта была единственной из обитательниц дома, с кем я не успел познакомиться. Она только что вернулась с работы и, когда я вошел, как раз заканчивала рассказ о клиенте, который отнял у нее два часа драгоценного времени, потому что стеснялся признаться, что ничего не смыслит в своем новом программном обеспечении. Тем не менее Шарлотта уже знала, кто я такой, и поздоровалась, назвав меня по имени. Довольно высокая, волосы до плеч, светлее, чем у сестры и девочек, — такие сильно выгорают на солнце, мягкие шелковистые и блестящие, как в рекламах шампуня. Ее наряд — рубашка мужского покроя, прямая юбка и высокие каблуки — чем-то напоминал мужской костюм. Хотя она говорила о том, что ее явно раздосадовало, выглядела при этом совершенно спокойной и оттого еще более красивой. Мне всегда нравились уравновешенные женщины — они подобны мирно спящим водам. Впрочем, случались и разочарования: не всех дам мне удавалось «разбудить»! Но Шарлотта к числу «спящих» явно не относилась, это я очень скоро понял.

Меня посадили в конце стола, справа расположились Сара и ее дочь Адель, слева — Шарлотта с Клеманс и Мадлен. Я заметил два лишних прибора и с трудом удержался, чтобы не спросить, кто еще должен прийти и почему мы их не ждем. Ужинали мы тем же, что подавали в обед, но клубники, судя по размеру миски, каждый мог съесть сколько угодно.

Люди по-разному ведут себя за столом с незнакомым человеком. Я не раз бывал в подобной ситуации и терпеть не могу, когда со мной пытаются говорить ни о чем, задавая бессмысленные вопросы, на которые приходится давать бессодержательные ответы. Обитательницы «Ла Дигьер» повели себя иначе: поздоровавшись со мной так, словно я уже лет десять каждый день ужинал в их доме, они вернулись к прерванному разговору. Я узнал, что Жером, мой миляга-механик, и еще один гость — Антуан задерживаются. Мадлен сочла нужным сообщить, что оба они носят фамилию Трамбле.

— В наших краях мы все друг с другом в стоюродном родстве, — вздохнула Адель.

— Я не делала точного подсчета поколений, — сказала Клеманс, — но, если считать по четыре — пять на одно столетие, получится всего двенадцать — пятнадцать.

— Я и говорю — в стоюродном родстве!

— Трамбле всегда избегали браков между близкими родственниками, значит, они нам родственники ровно в той степени, что и все остальные потомки Адама и Евы, — подтвердила рассудительная Шарлотта.

— Не уверена, — возразила Клеманс. — Рассмотрим проблему с научных позиций: бабушка вышла замуж за ла Дигьера, а мой отец был Трамбле. Они не так строго соблюдали правила экзогамии.

Шарлотта усомнилась в ее доводах:

— Не думаю, что общих генов осталось так уж много.

Сара была другого мнения:

— И все-таки бдительность терять не следует: у всех у нас волосы и глаза светлые, значит, рецессивные гены возобладали. Адель и Клеманс должны будут с большой осторожностью выбирать отцов для своих будущих детей.

Она повернулась ко мне:

— Как ветеринар я придаю большое значение таким вещам.

— Она выберет нам осеменителей как своим коровам! — возмутилась Адель.

Меня ужасно забавляло, как эти прелестные особы обсуждают состояние своего генетического багажа.

— Насколько я могу судить, ваши рецессивные гены в полном порядке.

— Вы правы: ни у кого из членов двух семей не были отмечены изъяны развития. Но нарушения могут проявиться и через десять поколений.

— Глядя на вас, — вмешалась Мадлен, — могу сказать одно: ни одно из поколений достоинствами не обделено.

— Отлично сказано! — воскликнула Адель. — Мадлен, ты единственная здравомыслящая женщина среди всех этих чокнутых.

— Никто пока не доказал, что безумие передается по наследству, — заметила Клеманс.

Разговор продолжился в том же духе. Реплики порхали над столом, как бабочки, между моими хозяйками царило идеальное согласие. Дружная семья, что и говорить, о такой можно только мечтать — вот, правда, мужчин в ней почему-то нет! Принято считать, что раздор в общество вносят мужчины: неужели в семьях происходит то же самое? — размышлял я.

Мадлен резала мясо, когда появился Жером. Последовал всеобщий обмен поцелуями, еще немного — и мне бы тоже перепало.

— Запчасти я вам заказал, — сообщил Жером. — Обещали отправить их самолетом, но придется доплатить. Я взял на себя смелость согласиться, но, если для вас это проблема…

— Все в порядке. У меня страховка от всех рисков, к тому же машина на гарантии. Моя секретарша полагает, что мне даже возместят расходы на проживание у вас.

— Черт побери! — не сдержалась Сара, вызвав приступ всеобщего смеха.

— Мы можем пересмотреть условия, — предложил я.

— Нет-нет! Уговор есть уговор. Это послужит мне уроком: в следующий раз буду предусмотрительнее.

— Между прочим, мама, никто не гарантирует, что он будет, этот самый «следующий раз». Если только…

Она замолчала.

— Адель! Пожалуйста, не продолжай!

— Ну почему… пара-тройка гвоздей на дороге… пролитое масло…

— У тебя криминальный склад ума.

— Ты называешь меня преступным элементом из-за проколотой шины или помятого бампера?

— Кто украл яйцо, украдет и крыльцо.

— Колесо пробил, старичка прибил?

Новый взрыв хохота был прерван появлением Антуана Трамбле и телефонным звонком.

Я услышал дружный хор голосов:

— Это мама.

— Это бабушка.

— Это Альбертина.

Из чего заключил, что это мадам ла Дигьер.

Адель сняла трубку и включила громкую связь.

— Как поживают мои девочки?

Девочки поживали хорошо, просто отлично, ведь судьба послала им нечаянного гостя — очаровательного человека, который занял ее комнату и заплатил за «постой» наличными. Сара взяла трубку, нимало не смущаясь, доложила Альбертине о неожиданном пополнении бюджета и поинтересовалась:

— А как твои успехи?

— Мы с мсье Фонтаненом неразлучны. Мсье Лонжен и Дестай пали духом.

Я вытаращил глаза. Наверное, не мешай им веки, они бы и вовсе выпали из орбит. Через пару минут, в течение которых трубка переходила из рук в руки, я уяснил: госпожа ла Дигьер отправилась в Виши за богатым женихом.

— Лонжен и Дестай — пустой номер, — объявила Шарлотта. — Я пошарила в Интернете: маленькие предприятия, устойчивые, но скромные. Фонтанен — другое дело: он стоит от пятнадцати до двадцати миллионов евро.

Кухня наполнилась радостными возгласами, думаю, госпожа ла Дигьер вынуждена была отодвинуть трубку от уха.

— И ты только теперь нам об этом сообщаешь?

— Мама имеет право узнать обо всем первой.

— Мне в любом случае не подходит ни тот, ни другой: у Лонжена жирная кожа и усы, а Дестай ведет непримиримую борьбу с циррозом.

— Цирроз — вещь хорошая, помогает быстро получить наследство, — прокомментировала Адель.

— Мама, только не говори, что из любви к дочерям ты не смирилась бы с жирной кожей.

— Ну разве что в самом крайнем случае!

Стоит ли говорить, как сильно я был удивлен.

Шарлотта между тем продолжала:

— Луи Фонтанен. Владел множеством предприятий. Все они процветали. По слухам, два года назад продал все и провел блистательную операцию на бирже.

Госпожа ла Дигьер понятия не имела о биржевых подвигах Фонтанена, но знала другое: жена претендента, на которого она сделала ставку, уже лет десять как умерла. Он с головой ушел в работу, чтобы побороть горе. Это очень понравилось дочерям Альбертины — они хотели для матери человека глубоко чувствующего, но не теряющего головы. Он расширил дело, взял на себя массу обязательств и твердым шагом направлялся к полному переутомлению.

— А потом вдруг осознал свой возраст и ужаснулся.

— Так сколько же ему лет? — раздался хор голосов.

— Шестьдесят пять.

— Было два года назад?

— Да. Значит, сейчас — шестьдесят семь.

— А как у него со здоровьем? Зачем он ездит в Виши?

— Воспоминания детства.

В наступившем молчании я уловил оттенок разочарования.

Альбертина уточнила: Фонтанен приезжал в Виши в погоне за воспоминаниями. Когда он был маленьким, его мать ежегодно приезжала на этот курорт, в заботах, как она говорила, о цвете лица. Она заставляла его пить омерзительную тепловатую минеральную воду, беседуя с неким любезным господином (одним и тем же из года в год). Фонтанен пытался отыскать в своей памяти ответ на мучивший его вопрос: не стал ли тот любезный господин причиной развода его родителей.

— Развод? Дурной пример. Мне это не нравится, — объявила Адель.

Решительно, она была самой — не побоюсь этого слова — циничной из них.

— В семьях с деньгами, где кто-то разводился, наверняка цепляются к каждому слову в брачном контракте.

— Ты слишком торопишься, Адель!

— Фонтанен уже три дня тебя кадрит, пора ему решиться и сделать тебе предложение.

— В нашем возрасте не «кадрят», несчастная! Завязывают знакомство, ухаживают.

— В том, что говорит Адель, есть доля истины. Он не должен тянуть слишком долго: денег тебе хватит ровно на шесть дней, — заметила Сара.

Разговор продолжила Шарлотта:

— Если ничего не выйдет, ты сумеешь вернуть одного из отставленных?

— Вы законченные маленькие чудовища. Я с ними — сама любезность и делаю вид, что знать не знаю, по какой причине они больше не сопровождают меня на прогулке.

— Причина стоит миллион евро.

Я не пуританин и не ханжа, но услышанное меня ошеломило. Я с содроганием слушал, как бабушка обсуждает с дочерьми, внучками и служанкой — ибо Мадлен принимала активное участие в разговоре — самого богатого из претендентов, которого собирается завлечь в свои сети. Впрочем, я почти сразу себя одернул: эта женщина не лицемерит, то, о чем другие умалчивают, она делает открыто. Мы с улыбкой смотрим на юных девиц, с пылкой страстью окручивающих пятидесятилетних толстяков, реже — на дам, подтянувших себе все возможные места, которые берут на содержание молодых любовников. Я холостяк идейный, но, будучи, что называется, лакомым куском, нередко становился объектом определенных знаков внимания, от которых — иногда с сожалением — вынужден был защищаться.

«Уж не записался ли ты в лицемеры?» — спросил я себя.

— Ему известно, как тебя привлекают его деньги?

— Он знает, что я вдова и живу на небольшую пенсию.

— Он наверняка задается вопросом, почему ты не вышла замуж второй раз.

— Он открыто меня об этом спросил, хотя сформулировал очень изящно: странно, что такая женщина… — эпитеты опущу — как я, не замужем.

— И что ты ответила?

— Правду. Сказала, что за мной ухаживали, но руку и сердце не предлагали, и что я достаточно старомодна, чтобы находить это оскорбительным.

— Отлично. Более чем недвусмысленное предупреждение!

Вскоре следившая за часами Шарлотта объявила, что разговор начинает влетать в копеечку, и дамы нежно распрощались.

— До завтра.

Мадлен подала Антуану мясо, и, как только он доел, все принялись за клубнику.

— Вы, кажется, архитектор? У этого дома необыкновенной красоты перекрытия.

Я интуитивно предположил:

— Из каштанового дерева?

— Да. Как вы догадались?

— Не знаю. По совершенству форм. Дом чудо как хорош!

Антуан — человек практический, предприниматель, объяснил, что крышу необходимо отремонтировать до зимы.

— Да ведь лето только началось.

— Даже если я не возьму денег за свою работу, ремонт обойдется чудовищно дорого: вам известна цена качественной черепицы?

— Он прав, — вступила в разговор Шарлотта. — Кроме того, мы не хотим, чтобы он не брал денег за свою работу.

— Полная глупость. Заплатите потом.

— Когда потом? Мы уже задержали уплату налога на недвижимость.

— Виши, — изрекла Адель. — Ничего другого нам не остается.

Эта реплика вернула разговор к обсуждению господ Фонтанена, Лонжена и Дестая. Покончив с десертом, Мадлен с девочками убрали со стола и встали к мойке, чтобы вымыть посуду. Вручную — отсутствие машины меня не удивило. Я решил, что пора удалиться.

На этот раз я ненадолго задержался в галерее, которую здесь называли большой гостиной. Удивительно, как мог я сразу не заметить красоты ее пропорций! Очевидно, разнервничался из-за машины, да и обветшало здесь все куда сильнее, чем в комнате, которую отвели мне, и в кухне. Идеальные пропорции помещения напомнили мне об Экуанском[3] замке. Обычно приводят в пример зеркальную галерею Версаля — грандиозную, роскошную, но слишком пышную — олицетворение величия, а не шедевр архитектуры. В Зеркальной галерее подданные приветствуют короля, жить там никто не станет. Неудивительно, что в «Ла Дигьер» галерею называют большой гостиной. Я мысленно убрал со стен обои «либерти», на мой взгляд, совершенно здесь неуместные, покрасил в нужный цвет — подойдут и бледная охра, и светло-серый, — расставил кресла, рояль, возможно, арфу, и оказался в машине времени. Дамы в длинных платьях прогуливались туда-сюда, несколько господ играли в триктрак при свете свечей, другие стояли вокруг бильярдного стола из дорогого дерева. Потом я попытался представить эту галерею в современном убранстве, но у меня ничего не вышло, мы отвыкли от подобных помещений. Устроить здесь и столовую и гостиную значило изуродовать ее. Возможно, Адель права и большую гостиную лучше вообще не трогать.

Укладываясь спать, я воображал себе мощенный булыжником двор: раздался стук копыт, загрохотали колеса карет, суетятся конюшие и слуги — Октав Трамбле де ла Дигьер принимает восхищенных гостей.

Но кто же архитектор? Кто, черт бы его побрал?!

Я решил, что обязательно справлюсь по книгам и отыщу его имя, но, конечно, забыл это сделать. Увы, такое со мной случается…

Я приоткрыл балконную дверь, лег и решил вернуться к купленному накануне фальшивому «Счастью в преступлении». Это оказалось попыткой с негодными средствами: несмотря на проявленную мной добрую волю и вполне приличный стиль автора, в ушах у меня звучал неистовый ритм романов Барбе д’Оревильи. Дальше второй страницы я не продвинулся, вспомнил о книгах, которые помогал перетаскивать, и, преодолев сопротивление собственных артрозных коленей, присел на корточки, чтобы взглянуть на названия. Клянусь честью, литературные вкусы госпожи ла Дигьер были выше всех похвал. Мне показалось, я увидел томик «Орландо», подумал, что редко читаю Вирджинию Вулф, и взял его. О ужас! Это оказалась «Орланда», причем все того же бессовестного автора, у которого явно не хватало вдохновения на собственные названия, раз он все время пользовался чужими! В конце концов мне повезло, я нашел «Дьяволиц» — подлинных! — и наслаждался чтением полчаса (без этого мне трудно заснуть).

Утром меня разбудило не солнце, а кошачье мурлыканье: белый кот обнюхивал мое ухо, черный легонько покусывал за плечо. Я наслаждался общением, надеясь, что моя серая любимица не узнает об этой измене. Всем известно, что некоторые кошки наделены телепатическими способностями.

В кухне пахло свежим хлебом и кофе, приняли меня радушно. Мне кажется, что в своих записях я часто использую глагол «принимать», но, если мужчина живет один, он не может не наслаждаться накрытым к завтраку столом, за которым его ждут пять милых женщин — причем четыре из них молодые и красивые и принимают его как старого друга. Не прошло и сорока восьми часов, а я уже чувствовал себя своим в этом доме. Я человек общительный, но дело было не во мне, а в их невероятной естественности: они просто не считали нужным притворяться или что-либо скрывать.

После завтрака все разъехались по делам: Сара — в своем стареньком грузовичке, который долго чихал, прежде чем завестись, Шарлотта и девочки — в «Клио», ржавой на вид, но, судя по звуку, с уверенно работающим движком. Мадлен убрала с маленького столика телефон, я подключил свой ноутбук, связался с конторой и меньше чем за час разобрался с адресованными мне рабочими вопросами.

— Вопреки вчерашним прогнозам, — сказала Мадлен, — погода сегодня не слишком хорошая. Если хотите, я расскажу, где можно прогуляться, только придется надеть плащ — обещали дождь.

— Но у меня нет плаща.

Гулять мне совсем не хотелось.

— О, я могу одолжить вам дождевик, у нас их полно, любого размера и на любой вкус. — Она издала короткий смешок: — И любой эпохи, мы ведь никогда ничего не выбрасываем. Есть даже подлинный Макферлейн.

Она позвала меня к шкафу в глубине вестибюля, открыла дверцы и продемонстрировала невероятную коллекцию пропахшей нафталином одежды. Я уже готов был поддаться искушению, но Мадлен спасла меня:

— Честно говоря, прогулки по нашим окрестностям увлекательными не назовешь: идешь себе и идешь по дороге вдоль ограды частных владений. Разве что для джоггинга хорошо.

— В моем возрасте бег трусцой противопоказан. Если не возражаете, я, пожалуй, почитаю в своей комнате.

— Сейчас мне нужно заняться хозяйством, но к одиннадцати я вернусь на кухню. Захотите составить мне компанию — милости прошу, мы сможем поболтать, как вчера.

Такая перспектива привлекала меня неизмеримо больше занятий спортом.

Как только я остался один, меня стал искушать демон любопытства: в последнее время он так часто брал надо мной верх, что я даже не пытаюсь сопротивляться. Накануне Сара сложила на полу папки, там оказались бухгалтерские документы. Выписки из банковских счетов и накладные подтверждали мою догадку: ситуация была катастрофической и мои семьсот евро станут каплей в море. Несколько платьев в шкафах, немного белья на полках: необходимая одежда, а не наряды. Деликатность не позволила мне открыть обувные коробки с письмами и фотографиями, далось мне это непросто, так что я заслуживаю восхищения.

В одиннадцать я сидел на кухне и слушал Мадлен. Она чистила овощи и рассказывала.

Мадлен появилась на свет не в «Ла Дигьер», хотя это вполне могло произойти именно там. Ее мать, госпожа Жандрон, работала в поместье и, почувствовав приближение родов, едва успела вернуться к себе — в те времена женщин везли в больницу, только если возникали осложнения. Неделю спустя она приступила к работе, взяв с собой малышку. Мадлен училась ходить, а оба Октава следили за ней умиленными взглядами. Оба неожиданно поняли, что просто обожают детей, а значит, с женитьбой тянуть не стоит. Несмотря на красоту и молодость, они не были завидными женихами: состояния не имели, а содержание «Ла Дигьер» требовало огромных средств. Чтобы не влезать в долги, они распродавали вещи — картины, ценную мебель. Невест молодые люди тем не менее нашли, и в январе 1939 года сыграли две свадьбы. К великому сожалению мужей, молодые супруги не сумели быстро забеременеть. Началась война, мужья ушли на фронт, потом вернулись, и в 1943 году на свет наконец появился новый Октав. Его отец, глава младшей ветви семьи, вступил в Сопротивление и погиб при подрыве моста, оставив сына на попечение кузена.

Именно на его попечение, потому что вдова в «Ла Дигьер» не задержалась: однажды зимним вечером она собрала чемодан, села в поезд, и больше о ней никто никогда не слышал.

В 1947 году жена другого Октава родила ему дочь Альбертину. Здоровье у молодой женщины было хрупкое: она так и не оправилась после родов и вскоре умерла. Тринадцатилетняя Мадлен воспитывала малышку как собственного ребенка. Ее мать, госпожа Жандрон, переехала жить в «Ла Дигьер».

— А ваш отец?

— Он погиб на мосту вместе с Октавом.

Оставшийся в живых Октав хорошо зарабатывал, госпожа Жандрон и маленький Октав получали скудные пособия, которое государство выплачивает вдовам и детям павших героев, но содержание «Ла Дигьер» стоило очень дорого, и за учебу нужно было платить, так что снова пришлось продавать вещи. А потом стряслась новая беда: у Октава-старшего обнаружили рак. Рак поджелудочной железы, который всегда диагностируют слишком поздно. Господин ла Дигьер подвел баланс, понял, что семье грозит катастрофа, и мгновенно нашел решение: госпожа Жандрон должна стать его женой, тогда ей будут платить пенсию, как вдове.

— Так мы с Альбертиной стали сводными сестрами.

Служанка выходит замуж за своего хозяина… Случись это в любой другой семье, сплетен было бы море, но тут никто не усомнился в благородстве намерений. Новобрачная не взяла фамилию мужа и не делила с ним постель. После смерти Октава она передала деньги в распоряжение молодых наследников, оставив себе только причитавшееся ей и Мадлен жалованье.

Молодой Октав нашел хорошую работу в муниципалитете. Его брак с Альбертиной удивил окружающих: они росли как брат с сестрой, никто не думал, что они влюблены друг в друга. Мадлен считала, что их соединила страсть к «Ла Дигьер». От семейных традиций супруги отступили всего один раз: решив, что в роду было предостаточно Октавий и Альбертин, они назвали девочек Сарой и Шарлоттой.

— Времена изменились.

Саре было полгода, когда Октав погиб в автокатастрофе, ужасно банальной и глупой: поздно вечером он возвращался домой, навстречу ехали подвыпившие юнцы, они не справились с управлением, их машину занесло, от удара Октава выбросило на дорогу, и он сломал шею. Пока шло разбирательство и решался вопрос о возмещении ущерба, семье в очередной раз пришлось кое-что продать.

— Постепенно исчезло все — кровати, туалетные столики, ковры, картины и даже ванны и краны начала века.

Проблема с деньгами стояла так остро, что Альбертине некогда было горевать: уверенный в будущем Октав ничего не отложил на черный день и даже жизнь свою не застраховал, а каждый день нужно было покупать еду и каждый месяц — платить за электричество. Мадлен пустила в ход свои скудные сбережения, они привели в порядок поросший бурьяном огород, завели кур, собирали в парке хворост. Альбертина попыталась было найти работу, но от этой идеи быстро пришлось отказаться: никакого диплома у нее не было, она могла бы продавать книги или одежду, но продавщицам платили гроши, а пришлось бы ездить в город, и траты на бензин да на ремонт машины съедали бы всю зарплату. В те ужасные годы на счету был каждый франк.

— Но мы справились, — сказала Мадлен.

— И даже смогли оплатить учебу девочек?

— Вопрос здравого смысла. Им нужно было хорошее образование и востребованные профессии, чтобы зарабатывать на жизнь, а не получать пособие по безработице.

Сара всегда любила животных, так что ей сам бог велел идти в ветеринары:

— Она, конечно, хотела стать врачом, но на медфаке учатся на несколько лет дольше, и девочка, несмотря на наши уговоры, отказалась. А настаивать не позволяло наше положение, — вздохнула Мадлен. — Слава богу, с Клеманс таких проблем не будет. Забавно: в семье адвокатов и деловых людей три девочки из четырех выбрали естественные науки!

Мадлен называла «девочками» и мам, и дочек — так, словно считала их ровесницами…

Шарлотта разделяла современное увлечение информатикой. Компьютеры были повсюду — в школе, муниципальной библиотеке, у друзей, но только — увы! — не у нее дома. Вопреки всем трудностям Шарлотта сумела проявить себя, добилась солидной стипендии и поступила в университет, а не в технический колледж. Она получила два диплома — не скажу, какие именно, — и это позволило ей самой выбирать, где работать.

Какой бы трудной ни была повседневная жизнь, они не чувствовали себя несчастными.

— Мы слишком сильно любили друг друга, чтобы горевать!

К вечеру они совсем выбивались из сил: техники, облегчающей жизнь современной женщины, в доме не было, так что стирали вручную, доили свою единственную корову, чтобы иметь к столу молоко и масло, сами пилили и кололи дрова.

— Денег на уголь у нас не было.

Они вязали свитера и шили себе одежду из купленных на рынке тканей.

— Овечью шерсть мы, правда, не чесали и не пряли! — со смехом добавила Мадлен. — Натуральное было не в моде, никто не купил бы у нас пряжу, но в случае надобности мы готовы были научиться. Ничто нас не пугало. Наоборот. Понимаете, когда человек совершает невозможное, у него есть повод гордиться собой. По воскресеньям мы ходили в церковь — в наших местах это необходимо, если хочешь сохранить свое положение. Альбертина с королевской осанкой восседала на скамье рядом с малышками, люди подходили, чтобы выразить почтение хозяйке «Ла Дигьер», а сами спрашивали себя: интересно, как ей удается платить служанке? Никто не догадывался, что она мне никогда не платила!

Девочки были прекрасно осведомлены об истинном положении дел. Они с детства присутствовали (а научившись считать, и участвовали) при бесконечных сложениях-вычитаниях, производимых взрослыми. Самое главное — питание и отопление. Ну с питанием все понятно, правда, я с удивлением узнал, что опасный грибок, пресловутый домовый гриб, пожирающий дома в Брюсселе, проник и в здешние места, а поскольку он любит сырость и холод, старый бойлер работал круглый год, за исключением нескольких самых жарких дней иными словами, надо было не только кормить девочек, но и защищать дом. У Шарлотты и Сары никогда не было свойственных юности запросов. По счастливой случайности в моде тогда были драные джинсы и дедушкины рубашки, которые продавались по три су за штуку на блошином рынке. В школе им завидовали: еще бы, мать разрешает им носить одежду, которую приходские дамочки считают непристойной! Они ходили, задрав нос, а дома, пересказывая все эти разговоры Альбертине и Мадлен, корчились от смеха. Их не учили бальным танцам, они не брали уроков тенниса и верховой езды, как одноклассницы, но плевать на это хотели: у них был их «Ла Дигьер». Принцессы в лохмотьях и венках из ипомеи, они царствовали над зарослями крапивы, превращали тыквы в «роллс-ройсы», котов в принцев, а бедность — в грезы.

На самом деле, лет через десять, дела слегка наладились. Однажды Альбертина прочла объявление в газете: издателю требовался корректор. Полагаясь на свои превосходные познания в орфографии и грамматике, она написала ему и забыла об этом, а два месяца спустя получила положительный ответ.

— Сначала издатель отверг кандидатуру Альбертины: в своем письме она ни словом не обмолвилась о каком-либо дипломе, а он — дуралей несчастный! — полагал, что французский выучивают в университете.

Работодатель показал Альбертине письма, полученные от других претендентов, она поняла, почему место досталось ей, и весьма порадовалась упадку образования. Издатель специализировался на выпуске школьных учебников и научных сочинений, авторы которых владели родным языком не лучше отвергнутых претендентов. Жалованье, предложенное Альбертине, показалось сказочным двум женщинам, влачившим полунищенское существование. Альбертина вернулась в «Ла Дигьер» с компьютером, дискетами… и в полном ужасе: она не решилась признаться, что впервые в жизни видит этого зверя! К счастью, Шарлотта уже освоила азы компьютерной премудрости и обучила им свою мать, а потом погрузилась в книги, чтобы пополнить знания.

— Две недели спустя Альбертина сдала первую работу и получила первый гонорар. В погребе оставалось несколько бутылок очень старого вина: мы решили отпраздновать победу и открыли одну из них — вино превратилось в уксус! — Мадлен рассмеялась и продолжила: — И тогда мы продали остальные по цене, которую диктовали их пафосные этикетки. Увы тем, кто попробовал их выпить!

Худшее миновало: теперь были деньги на жизнь, еду и не очень дорогую одежду, но не на дом. Если разбивалось стекло, они шли к старьевщикам, покупали, что придется, обрезали, как умели, вставляли и замазывали.

— Некоторые все еще держатся.

Я это заметил.

— По вечерам Альбертина читала девочкам книжки. Когда очередь дошла до «Робинзона Крузо», малышки смеялись: «А знаешь, мамочка, в нашем доме мы живем как Робинзоны!» И своим дочерям они прочли эту книгу одной из первых.

Не успела Мадлен закончить фразу, как в кухню вошла Сара, с растрепанными волосами и пятнами крови на блузке.

— Девочка моя! Что с тобой?

— Устала и зла как черт. У тебя есть что-нибудь чистое? А ведь я предупреждала этого осла Ларсенуа, что придется делать кесарево! Куда там, он все знает лучше меня: Бланшетта всегда телилась без проблем, чего тут выдумывать!

Я скромно отступил в сторону и отвернулся к окну, пока Сара, прекрасно меня разглядевшая, снимала блузку и мыла голову под краном, не прерывая свой рассказ.

— Я ждала неприятностей и приготовила инструменты. Мне пришлось хорошенько надавить на него, чтобы успеть, пока корова не начала телиться, как хотел этот болван!

— И тогда мать погибла бы, — вполне профессионально прокомментировала Мадлен.

— Бланшетта слишком стара, ее нельзя больше осеменять, но Ларсенуа тот еще старый скупердяй. Ладно! В конце концов я всех спасла.

Покончив с мытьем, Сара соорудила на голове тюрбан из махрового полотенца, переоделась и повернулась ко мне.

— Ну вот вы и познакомились с подноготной жизни деревенского ветеринара.

«А также с изумительной формой груди этого ветеринара», — подумал я, но благоразумно промолчал.

— Я умираю от голода, Мадлен. Он хотел, чтобы я осталась на обед, но я отказалась. Скряга мог вычесть стоимость еды из моего гонорара!

— Надеюсь, ты содрала с него достаточно денег.

— Можешь не сомневаться. Он наверняка поинтересуется у Лербье, не слишком ли я задрала цену.

— Собираешься его предупредить?

— Нет. Не хочу, чтобы он подумал, будто бы я ему не доверяю.

Она присела перед большой миской салата-латука с эстрагоном. Пока длился ее рассказ, я накрывал на стол, следуя указаниям Мадлен, после чего сходил за солонкой и наполнил графин водой. Сара с явным одобрением следила за моими действиями.

— Вы, похоже, прекрасно освоились с нашими порядками, — сказала она.

— Я живу один и вполне способен накрыть на стол.

— Вы сами готовите? — спросила Мадлен.

— Конечно. Не блестяще, но вполне терпимо.

Сара быстро покончила с едой. По двору к консультации направлялись две дамы с корзинками.

Это сестры Летелье. Они позвонили сегодня утром: у их кошек расстройство желудка.

— А ведь я предупреждала, чтобы не поили животных цельным молоком! Что же, тем лучше: два расстройства и одно кесарево — день удался.

Я с радостью остался бы с Мадлен, чтобы послушать продолжение ее повествования, но не хотел раздражить ее чрезмерным любопытством. Мы вымыли посуду, и я удалился.

У себя в комнате я продолжил свои записи. Тогда я еще не понимал, почему меня так завораживает история этих женщин. В конце концов, речь шла всего лишь о медленном упадке семьи, дважды за столетие пережившей финансовый крах, и о молодых особах, изо всех сил старавшихся заработать на кусок хлеба. Я удивился, когда Сара попросила сто евро за комнату своей матери, но куда сильнее меня поразил тот факт, что они не постеснялись обсуждать с Альбертиной претендентов на ее руку при совершенно незнакомом человеке. Я вспомнил двусмысленную шутку времен моего детства:

«Она дергала дьявола за хвост. И однажды спросила себя: а почему только дьявола?»

Я спрашивал у матери, в чем соль анекдота. Она отвечала: узнаешь, когда вырастешь. Я смеялся и обещал себе, что при следующей встрече обязательно скажу ей, что уже понял смысл шутки.

Дело не в семье, дело в доме. Дом совершенно потрясающий. Завтра, если позволит освещение, я его пофотографирую.

Я почувствовал усталость. Мадемуазель Ламбер рекомендовала мне хорошо отдохнуть — последуем ее мудрому совету. Я открыл балконную дверь, надеясь, что коты удостоят меня визитом, лег и мгновенно заснул.

Меня разбудил голос, по чистому, с легкой хрипотцой тембру я сразу узнал Сару.

— Ты рассчитала имитационную модель?

Мадемуазель Ламбер с завидным постоянством рассказывала мне о чудесах компьютерного моделирования, позволявшего с точностью просчитывать бюджет.

— Да.

Это сказала Шарлотта, программистка. Последовала небольшая пауза.

— Эй, в чем дело? Неужели все так плохо?

— Не представляю, как мы выберемся на сей раз. Мы уже задержали налог на недвижимость, к зиме нужно во что бы то ни стало починить крышу — новых снежных бурь она не выдержит, что касается твоего грузовика, Жером считает, что ремонт встанет как минимум в тысячу евро, без стоимости его работы. Он говорит, что деньги будут выброшены на ветер, грузовик того не стоит.

— Вряд ли я смогу позволить себе новую машину.

— Нам даже подержанная тачка не по карману!

Они помолчали.

Шарлотта и Сара находились в нескольких метрах от окна, наверное, сидели на скамейке, загорая под бледными лучами проглядывавшего из-за туч зимнего солнца. Они не могли не знать, что в моей комнате все слышно, но их это не волновало.

Или я ошибаюсь? У меня была дорогая машина, секретарша, компаньоны, возможно, они видели во мне богатую партию для своей матери? Я отбросил эту нелепую идею, сказав себе, что они просто забыли обо мне.

— Если операция «Виши» провалится, нам конец, — сказала Шарлотта. — Останется одно — продать лес От-Диг. Ларсенуа мечтает поделить его на участки и продать.

— Это немыслимо. Семья владеет им двести лет, мама умрет, если придется с ним расстаться.

— Я и сама этого не вынесу. Можешь себе представить, что у нас под носом как грибы вырастут домики «под ключ»?

— С лужайками и детскими качелями!

— С садовыми гномами! И сарайчиком для хранения газонокосилки!

Они рассмеялись. Я различил в этом смехе нотку отчаяния.

— Может, мы поступили неразумно, вложив деньги в проект «Виши»?

— Перестань, Шарлотта, на них и полкрыши было не починить.

— Черт побери! Как мы дошли до такого? Работаем все трое, зарабатываем на жизнь!

— Слишком мало. Всегда чуточку не хватает. «Ла Дигьер» пожирает нас живьем. В этом году — крыша, в прошлом — водосточные трубы, два года назад — бойлер, нужно протапливать даже те комнаты, где никто не живет, чтобы не сгнили перекрытия. Счета приходят сумасшедшие.

— Антуан предлагал мне подумать об ипотеке.

— Бред! Из чего мы будем выплачивать проценты? Чем закладывать, лучше уж тогда сразу продать.

— Ты рехнулась?

— Нет. Да. Ты права: нас все считают чокнутыми.

— Так оно и есть! Не будь мы чокнутыми, Шарлотта, жили бы сейчас в Л***, в четырехкомнатной квартире с кухней и ванной, обставленной икейской мебелью, сидели бы на диванах, обтянутых искусственной кожей, и любовались через большое окно панорамой города, попивали бы аперитив — скажем, мартини со льдом, если он еще в моде, в ожидании, пока Мадлен приготовит ужин. Она получала бы приличное жалованье, ты не носила бы одежду секонд-хэнд, я открыла бы ветеринарный кабинет в городе, лечила бы кошечек и собачек — и никаких тебе кесаревых сечений и искусственных осеменений. Вместо этого мы торчим на трухлявой скамье, которая не сегодня-завтра обрушится под нашей тяжестью, и смотрим, как небо на западе меняет цвет, а последние лучи солнца освещают вершину старого дуба, посаженного в честь рождения Октава Трамбле де ла Дигьера, который, если существует жизнь после смерти, встал бы из могилы, чтобы помочь нам, ведь мы были достойными наследницами, мы посвятили его владению свои жизни, как он сам, его сын, сын его сына и как сделают наши дочери, если мы выкарабкаемся!

Сара зарыдала. Я не видел, но кожей чувствовал, что Шарлотта крепко прижала сестру к себе и плачет вместе с ней.

— Мы справимся, сердце мое, мы справимся. Хватит плакать, девочки могут увидеть.

Сара сделала героическое усилие и рассмеялась:

— Сегодня вечером. Когда они лягут. Назначаю тебе свидание в консультации, где я смогу выплакаться всласть.

Я был растроган — и смущен, ведь я настолько не склонен изливать душу, что меня смущают даже чужие излияния. Эти женщины одержимы страстью, которую унаследовали от матери и передадут своим дочерям, они — звенья цепи, которая вот-вот разорвется под напором времени, они защищают свое наследие, как самих себя, как собственную жизнь и судьбу. Мне стало стыдно за скаредность, с какой я подсчитывал свои жалкие евро, и, может быть, немножко завидно: все мое прошлое сводилось к матери, а детей я не завел, потому что мне нечего было им передать.

Они ушли. Я вспомнил вчерашнее веселое застолье, шутки и смех сотрапезников и подумал, что они упражняются в остроумии, как в фехтовании, чтобы быть в форме, когда разгорится битва. Они были стойкими бойцами, слово «капитуляция» отсутствовало в их лексиконе. «Ла Дигьер» был их счастьем, как любовник составляет счастье возлюбленной. Они смеялись, потому что были счастливы жить в этом доме, он баюкал их в объятиях своих оголенных стен, и, проходя по мощеному двору, они слышали эхо шагов предков и чувствовали, как в груди у них бьются сердца многих поколений. Здесь им было комфортно, как в собственном теле, дом был для них второй кожей, единственным сокровищем, которым по-настоящему можно владеть до самой смерти, после которой дом перейдет к их детям, а потом к внукам.

Я вспомнил о своей светлой просторной квартире, которую полностью перестроил и отделал по своему вкусу, довольно строгому, а по мнению моей матушки, так и вообще пуританскому: там нет случайных вещей, обстановка безупречна, царят покой и гармония, но у меня нет наследника, и я не знаю, что станется с моим домом после моей смерти, и это сильно меня удручает. Вопреки моей человеческой природе, которая велит мне прислушиваться к голосу рассудка, путая чувствительность с сентиментальностью, я не пытался прогнать печаль.

Я вышел из комнаты незадолго до ужина. Большая гостиная утопала в полумраке. Я нашел выключатель сбоку от двери и зажег свет: на конце провода висела голая лампочка. Оглядевшись, я понял, почему мне так не понравились обои: на стенах не было никаких украшений, а XVIII век предполагал декоративные панели и лепнину. Все было демонтировано, само собою разумеется, продано, а потом заново оштукатурено и обклеено обоями. Когда это случилось? В семнадцатом году? Или уже после двадцать девятого? Следовало бы просто выкрасить все бледно-серой краской, но, вероятно, желая задекорировать разорение, гостиную оформили на слегка старомодный манер, по вкусу тогдашней хозяйки «Ла Дигьер».

Я был один и снова поддался любопытству. Большая комната, примыкавшая к спальне Альбертины, пустовала, следующую, должно быть, иногда использовали как спальню для гостей: здесь стояли кровать, шкаф и сильно пахло затхлостью. Я понял, почему меня здесь не поселили: чтобы сделать помещение обитаемым, его пришлось бы три дня кряду проветривать, настежь распахнув окна, да промывать пахучими моющими средствами. Здесь, как и в галерее, камин разобрали и заменили маленькой дровяной печкой. Осталось ли в этом доме еще хоть что-нибудь ценное?

Пора было отправляться на кухню.

Семья сидела за столом, и Мадлен подавала еду, не дожидаясь моего появления. Значит, меня считают своим. Я удивился, увидев Жерома и Антуана: похоже, они ужинают здесь каждый вечер — на полупансионе, за двадцать евро? — подумал я, уже без давешней иронии.

Предметом жаркого спора был Сарин грузовичок: Жером подыскал тормоза на стоянке разбитых автомобилей, но клялся, что делает это в последний раз, предупреждал, что они не в лучшем состоянии и что, продолжая в том же духе, Сара рискует разбиться в каком-нибудь повороте.

— Роль сиротки, мамочка, не подходит к моему типу лица, — сообщила Адель.

— Прежде чем врезаться в дерево, не забудь назвать сестре пароли ко всем файлам, — добавила Клеманс.

— Не знаю, как я выбью из Мерсье, Ларсенуа и Патюрье деньги, которые они тебе должны, — пожаловалась Шарлотта.

— А без этих денег мне вас не прокормить, — подвела итог Мадлен.

Теперь я понимал, что эти дурацкие шутки были признаниями в любви.

— Вы ужасные пессимистки. Я никогда не езжу быстро.

— Послушай, — сказал Жером, — за полторы тысячи евро я подберу тебе приличную подержанную тачку.

— И где мне взять эти деньги?

Я вспомнил, сколько стоила моя машина, и залился краской стыда. Стоит ли предложить им денег? Они не возьмут. «А как мы будем возвращать долг?» — со вздохом ответила Сара на предложение Шарлотты взять кредит.

— Когда ты в следующий раз решишь подвезти голосующую на дороге корову, твоя подвеска не выдержит.

— Коровы не ездят автостопом!

— Недавно ты сама подвезла барана до операционной.

— Не могла же я его оперировать в хлеву! Там антисанитарные условия.

Так они пикировались, пока всех не одолел хохот, и я сказал себе, что в подобном отношении к катастрофическим ситуациям и состоит умение жить.

Чуть позже Антуан спросил, хочу ли я осмотреть перекрытия здания. Я с восторгом согласился и неожиданно для себя заговорил о красоте несущих конструкций и о том, какое это наслаждение — любоваться гармоничностью элементов, приводил в пример дом Жака Кёра в Бурже и амбар в Лиссвеге. Я плохой оратор и редко бываю так многословен и велеречив, но они слушали меня чрезвычайно внимательно. Аудиторию не смущали ни корявые фразы, ни повторы, их интересовала суть, а не форма, они задавали вопросы, а если я забывал слово, мне тут же его подсказывали. Естественность этих женщин и меня заставила вести себя естественно — целых десять минут! — за что я буду им вечно благодарен!

После еды каждый вымыл свою тарелку и приборы в большом тазу с мыльной водой. Я понял, что здесь так заведено, а вчера ко мне просто отнеслись как к гостю. Вымытое расставляли на прибитых к стене сушилках, служивших одновременно полками для посуды: решение показалось мне очень изобретательным.

— Думаю, позаимствую вашу идею, когда в следующий раз буду проектировать кухню. Сара, вы скажете, куда перевести гонорар за авторские права?

— Непременно, — со смехом ответила она. — И учтите, я — акула бизнеса.

Потом мыс Антуаном отправились наверх.

Мы поднимались, и я с удовольствием преодолевал широкие проступи ступеней, столь типичные для XVIII века. «Ага! — подумал я. — Кое-что все-таки не продали!» Просторный поперечный коридор на втором этаже когда-то наверняка использовался как холл. Там все еще стояли два старых кресла и колченогий столик. Центральный коридор тянулся через весь дом, я насчитал по шесть дверей с каждой стороны. Последняя выходила на крутую, но широкую лестницу.

Я влюбился с первого взгляда. Лучи заходящего солнца проникали внутрь через не закрытые брезентом слуховые окна, равномерно освещая пространство чердака и отражаясь от обрешеток раскосов. Я увидел здесь все то же совершенство пропорций, которое характеризовало каждый уголок этого дома. Гармония была столь очевидна, что строение казалось нерукотворным, словно оно выросло само по себе.

— Недурно, да? — спросил Антуан.

От волнения у меня перехватило горло.

Антуан вышел на середину чердака.

— Вот здесь обрешетка пострадала во время бури. Толстая ветка упала на крышу — оторвалась под порывом ветра и полетела, как копье. Отремонтировать это будет непросто. Понадобится бургундский каштан, но это не главное. Хуже другое: в Арденнах больше не добывают кровельный сланец, значит, придется ехать за черепицей в Анже и попытаться подобрать нужный размер, цвет и прочность. Более надежный вариант — Португалия. Образцы я получил, они мне не слишком понравились, впрочем, денег все равно нет.

— Дом занесен в реестр исторических памятников? Вы могли бы получать субсидию на его содержание.

— Нет. Нас отвергли. Из-за состояния галереи… Мы ведь продали все панели.

— Чистой воды педантизм. Важен не внутренний декор, а совсем другое!

— Попробуйте убедить в этом членов провинциальной комиссии, уверенных, что позолота — суть архитектуры.

Я знал, что он прав. Работы такого рода не моя специальность, но выложить на ремонт тут придется около пятидесяти тысяч евро, не меньше.

— Можно отложить работы на год и молиться, чтобы не случилось бурь и ураганов. Я все хорошо закрепил, но погода — дама коварная, так что…

Когда мы вернулись в кухню, девочки говорили по телефону с Альбертиной.

— Ты не можешь пойти на концерт с этими женщинами, мама! Ты уронишь свое достоинство! Поговоришь с ними минут десять — постареешь на десять лет.

— Вовсе нет. Вы их не видели: они — моя свита, мои фрейлины. Кстати, могу вам их показать: включите компьютер, я отправлю фотографию.

— Фотографию? Но…

— Во всех дорогих отелях есть специальные кабинки для деловых людей с полным набором компьютерного оборудования. Включайте компьютер, не тяните время.

— Ты прекрасно знаешь, что он в консультации. Хождение туда-сюда займет не меньше четверти часа.

Я позволил себе вмешаться:

— Мой ноутбук при мне и готов к работе. Остается только дать мой адрес госпоже ла Дигьер.

Через несколько минут на экране появился снимок: сначала я заметил только Альбертину. Я предполагал, что она хороша собой, но не думал, что настолько. Смуглое лицо, на котором время почти не оставило следов, обрамляли серебристо-седые волосы, в ушах были серые жемчужные сережки, наверняка фальшивые, но подчеркивавшие красоту светлых, искусно подкрашенных глаз. Рядом с госпожой ла Дигьер две ее спутницы в костюмчиках а-ля Шанель, шарфиках и жемчужных колье, с крашеными отливавшими рыжиной волосами выглядели вульгарными.

Девочки восхищенно вздохнули:

— Ты великолепна!

— Я же вам говорила… А вот господин Фонтанен. Снимала я.

Высокий, худощавый, прекрасно одетый — элегантный костюм, шелковый шейный шарф! — он улыбался открытой, дружеской улыбкой.

— Очень даже койкоприемлемый, — объявила Сара.

— Прошу тебя, выбирай выражения. Нужно говорить бракопригодный.

— Он сделал предложение?

— Пока нет.

— Чего же он ждет?

— Ободрения.

— Ну а ты?

— Я веду себя очень сдержанно. Подчеркиваю, что доходы у меня скромные, а семейные расходы — более чем серьезные.

— Но-но! Твои дочери сами зарабатывают себе на жизнь!

— Да, но дом нас разоряет. И у меня две внучки, за их образование тоже придется платить.

— Ты его напугаешь.

— Очень на это рассчитываю! Страсть должна заглушить голос рассудка.

— Но ему шестьдесят семь лет, бабушка! Разве в шестьдесят семь испытывают страсть? — воскликнула Адель, вызвав всеобщее возмущение.

— Я не знаю, кто, что и когда испытывает, но женщина из рода ла Дигьер пробуждает к себе страсть в любом возрасте! — железным тоном произнесла Мадлен.

— Откуда тебе знать? В этой семье были лишь добропорядочные жены.

— А как быть с безнадежной любовью?

— Это ископаемое чувство.

— Помолчи, Адель! Ну же, мама, объясни, как ты собираешься его подтолкнуть.

— Никак. Вчера я ужинала с господином Лонженом. Фонтанену это очень не понравилось.

— Он сам тебе сказал?

— Почти. Заявил, что готов отпустить усы.

— Замечательно. И что ты ответила?

— Я долго на него смотрела, а потом молча покачала головой. Тогда он попросил меня поужинать с ним сегодня вечером, после концерта.

— Черт побери! Куда ты денешь свою свиту?

— Они рано ложатся. Сейчас он ждет меня внизу, так что надо собираться.

— Что наденешь?

— Еще не решила. Большинство здешних дам надевают к ужину маленькое черное платье и жемчуг. А у меня жемчуга нет.

— И слава Богу! — подала голос Клеманс. — Я против маленьких черных платьев.

— Это слишком банально, — высказалась Адель.

У них были четкие представления об элегантности. Я вспомнил множество ужинов с дамами в маленьких черных платьях, которые мне пришлось вытерпеть за долгую жизнь… и согласился с ними.

— У меня всего одно черное платье — я надевала его на похороны вашего деда. Этот туалет нагоняет на меня тоску. Но самое главное — платье осталось дома!

— Ну и?..

— Хочу надеть белую шелковую блузку Клеманс.

— С моей бледно-серой юбкой и ее пелериной, — предложила Сара.

— Когда вы выйдете из ресторана, на улице может похолодать. Возьми мою шаль, — посоветовала Мадлен.

— Не могу, она голубая.

— Я об этом не подумала, но ты рискуешь замерзнуть.

— Ничего. Стану дрожать, и он накинет мне на плечи свой пиджак.

Девочки в восторге закричали:

— После такого женятся! Непременно женятся! Ты просто обязана изобразить озноб!

Я из последних сил удерживался от смеха, вспоминая, сколько раз спасал подобным образом прелестную даму от вечерней прохлады, и говорил себе, что в этом доме узнал о женщинах больше, чем за пятьдесят половозрелых лет. Каким чудом я избежал женитьбы?

— Все это прекрасно, но ты должна побольше узнать о его семейном положении. Есть ли у него дети? — спросила Шарлотта. Как женщина трезвомыслящая, она никогда не забывала о главном.

— Не знаю. Думаю, что нет, иначе он обязательно упомянул бы их, когда я рассказывала ему о вас.

— А братья или сестры, которые могут претендовать на наследство?

— Как женщина, которую не интересуют деньги, я не могу задавать подобные вопросы.

— Такие разве бывают?

— Я уверена, он сам об этом скажет, когда будет делать предложение.

— Бабуля, неопределенность невыносима! А что, если он не попросит твоей руки?

— Тогда это сделает Лонжен. Он бездетный вдовец и страдает от одиночества.

— А усы?

— Усы можно сбрить, — заметила Шарлотта. — А вот заботу о его убыточном предприятии придется взять на себя. Этот человек лишен амбиций.

— Пока мы будем воскрешать его дело, наша крыша окончательно погибнет.

— Я в любом случае предпочитаю Фонтанена, — объявила Адель.

— Ты можешь как-нибудь форсировать события?

— Исключено. Мне следует наслаждаться ужином и изображать безмятежную женщину, у которой одна печаль — посредственное исполнение только что прослушанного концерта Шумана, и одна забота — как бы ей не подали морского языка в виде филе.

— Боже, неужели мужчин такое возбуждает? — простонала Адель. — Лорен Бэколл и Шарлотта Рэмплинг действуют совсем иначе.

Тут они заговорили все разом, объясняя Адель, что ее ждет жестокое разочарование, если она судит о любви по кино, а потом по очереди пожелали Альбертине успеха.

— Из-за всей этой суматохи я совсем забыл сказать: запчасти для вашей машины благополучно прибыли, — сообщил мне Жером. — Завтра мой механик едет к матери в город, он их заберет. Я все разобрал, в понедельник можно будет начать ремонт.

— Сколько времени это займет?

— Точно сказать не могу. Я не очень хорошо знаю эту модель и не хочу торопиться.

Изумляясь самому себе, я ответил, что время терпит, и внезапно осознал, как хорошо мне живется в «Ла Дигьер».

Я по сей день удивляюсь, как легко позволил уговорить себя остаться. Вообще-то мне свойственно считать себя незаменимым, хотя я всеми силами скрываю это от окружающих, как того требуют правила хорошего тона. Неужто сыграла роль усталость? Я больше года не отдыхал по-настоящему, потому что не верю в целебную силу отпуска. Обычно мне хватает трех-четырех дней ничегонеделания, и пребывание в «Ла Дигьер» придало мне заряд бодрости. Разумеется, мадемуазель Ламбер все устроила: она обожает организовывать мою жизнь и мою работу. Секретарша у меня безупречная, и я не упускаю случая польстить ее самолюбию, но не позволяю выходить за определенные рамки. Честно говоря, в четверг утром, после того как Жером закончил диагностику, я легко мог вызвать машину из проката в Л*** и уже после обеда быть у себя в конторе, но мне это даже в голову не пришло. Что меня приворожило — красота дома, рассказы Мадлен или прелестная грудь Сары? Думаю, все вместе взятое, а еще — дерзости Адель и разговоры с Виши.

Общество разделилось: Шарлотта собиралась в кино с Антуаном, Саре нужно было еще раз осмотреть корову, девочки пошли наверх.

— На занятия вам завтра не идти, и все-таки не засиживайтесь.

— Не беспокойся, у меня в понедельник экзамен, так что я буду повторять математику, — сообщила Клеманс.

— Ты и так все знаешь! — вздохнула Адель. — А мне вот зубрить историю с географией.

— А я закончу наконец глажку, — сказала Мадлен и добавила, повернувшись ко мне: — Если хотите выпить отвара перед сном — лично я предпочитаю вербену, — составьте мне компанию.

Я без зазрения совести соврал, что обожаю вербену, потому что ради разговора с Мадлен готов был выпить и два чайника.

Пока она наливала воду, я, следуя ее указаниям, отыскал в одной из комнат в глубине дома гладильную доску.

— Похоже, вам здесь нравится, — заметила она.

— Дом великолепен, я видел мало равных ему по красоте, ну а о таком теплом приеме я не мог и мечтать.

— В этом прелесть древних родов: здесь не забывают о хороших манерах. Когда-то в доме не переводились гости, все комнаты были заняты круглый год.

— Вплоть до первых ударов судьбы, в девятьсот семнадцатом?

— У вас хорошая память!

— Как я понимаю, Антуан и Жером — гости постоянные?

Мадлен тихонько рассмеялась.

— Это любовь. Жером каждые полгода делает Саре предложение.

— А Антуан — Шарлотте?

— Раз в два года.

— Но они отказывают?

— О, вовсе нет! Обе отвечают, что слишком сильно их любят, чтобы позволить жениться на девице из рода ла Дигьер и разориться.

— А как же госпожа ла Дигьер?

— Тут совсем другое. Речь идет о том, чтобы найти богатого человека и на его деньги спасти дом, а не втягивать в безнадежное дело парня, который зарабатывает на жизнь собственным трудом. Они никогда так не поступят, потому что действительно ими дорожат.

— Но скажите, госпожа Жан… простите, Мадлен, нет ли в этом некой сумасшедшинки?

— Конечно, это полное безумие. Я все вам объясню, но сначала скажу, почему не желаю называться госпожой Жандрон, иначе вы так и будете ошибаться. Я рассказывала вам, при каких обстоятельствах Октав женился на моей матери. Он пошел дальше и предложил удочерить меня. Я отказалась, думая, что на этом все закончится. Но Октав кое-что предпринял, не ставя меня в известность, а через два месяца он умер, и я обо всем забыла. Мама время от времени давала мне подписать то один, то другой документ, не доверять ей у меня оснований не было, и я подписывала не глядя. Больше со мной такой номер не пройдет! Однажды пришли мои новые документы, из которых выяснилось, что теперь я Мадлен ла Дигьер! Боже, до чего же я разозлилась! С женщинами так не поступают! Альбертина знала не больше моего: она попыталась меня успокоить, говорила, что мы и так всегда жили как сестры, и все такое прочее. Но я — не ла Дигьер, я — Жандрон из семьи Жандронов!

Мадлен все еще кипятилась, вспоминая события тех лет.

— Возникли проблемы с наследованием: формально я стала совладелицей поместья. Альбертина очень старалась скрыть свои чувства, но я видела, как она страдает. Впрочем, эту проблему решить оказалось легче всего: мы отправились к нотариусу, и я продала ей свою часть за символический один франк! Я его сохранила — он лежит в футляре, на розовой атласной подушечке. Но имя осталось при мне.

Мадлен замолчала. Я уже понял, что такова ее манера говорить, слушатель должен был выждать несколько мгновений, а потом повторить ее последнее слово с вопросительной интонацией.

— Имя?

— Я никогда не думала, что женщина может изменить фамилию через удочерение, но всегда знала, что это легко сделать выйдя замуж. И я вышла замуж за своего кузена.

В ее устах это прозвучало как хорошая шутка.

— Он был очень милый парень, намного моложе меня и очень меня любил. Ни одна девушка не хотела выходить за него замуж из-за горба и слабого здоровья. Поверьте, мы с Альбертиной очень о нем заботились! Я даже спала с ним — в благодарность за имя, понимаете? — и он был счастлив, что к нему относятся как к настоящему мужчине. Два года мы прожили очень счастливо, а потом он умер от лейкемии… двадцати лет от роду.

Она покачала головой.

— Даже если женщина — ла Дигьер не по крови, мужчине она счастья не приносит. Возможно, Сара и Шарлотта правы, что не выходят замуж? Впрочем, не важно, главное — я снова стала Жандрон, хотя со всеми этими историями уверена могу быть только в своем имени.

— Обещаю больше не ошибаться, Мадлен.

— Странно, не правда ли, что мы с Альбертиной, пусть и по разным причинам, вышли замуж за кузенов, но сохранили фамилии.

Рассказывая, Мадлен разложила доску, заварила отвар и разлила отвратительную на вкус вербену по чашкам. Она передала мне сахарницу, я положил несколько ложек, надеясь перебить вкус, но стало только хуже — отвар превратился в сироп, и я решил признаться, подумав, что простота не всегда хуже воровства:

— Знаете, Мадлен, я солгал. Я не люблю вербену. Мне просто ужасно хотелось с вами поболтать.

Она издала свой веселый, с первого раза покоривший меня смешок:

— Следовало бы наказать вас и заставить выпить все до капли, но у меня доброе сердце. Вино там, налейте себе сами.

Несколько глотков избавили меня от приторного вкуса во рту. Мои безансонские друзья Шанталь и Мишель называют этот процесс «противосахарной терапией».

— И помогите сложить белье. Я их не глажу: абсурдно тратить по полчаса на простыню, чтобы потом лечь и в две минуты смять ее. Когда я объявила, что постельное белье в этом доме больше гладить не будут, мою мать едва не хватил удар, но это случилось после истории с удочерением, и чувство вины не позволило ей оспорить это решение.

Мне впервые в жизни поручили подобное дело, я сконцентрировался, собрал волю в кулак и сделал все так хорошо, что Мадлен не заподозрила во мне новичка.

Идея поездки в Виши возникла как игра, после того как Шарлотта смоделировала на компьютере очередную схему спасения дома. Она все время их составляла, надеясь найти выход. Она сидела, мрачно уставясь на экран.

— Даже если Дюрьё даст мне прибавку, о которой я просила, если Сара станет обдирать клиентов как липку, а твой чертов издатель, мама, перестанет задерживать на полгода выплату жалованья, мы все равно не справимся. До конца лета нужно найти пятнадцать тысяч евро.

Она не сказала ничего нового.

— А продавать нам практически нечего, — вздохнула Альбертина, — остались жалкие крохи.

Кроме самого дома, как следовало из разговора Сары с Шарлоттой, слышанного мной днем.

— Большое поступление. Наследство. Некоторым везет — к ним является с визитом нотариус и сообщает о смерти американского дядюшки, — мечтала Сара.

— Надеяться не на что: у нас есть полное генеалогическое древо семьи с семьсот пятидесятого года.

— Ты должна снова выйти замуж, мама. Знаешь, богатый человек вполне может быть культурным и хорошо воспитанным.

Альбертина весело рассмеялась.

— Очень на это рассчитываю. В моем возрасте становишься придирчивой.

Сара продолжила свою мысль:

— Хрупкого здоровья. Никаких родственников, и ты будешь единственной законной наследницей.

— Дайте мне побыть замужем хоть недолго.

— Ладно, если он оплатит счета, мы будем великодушны. Вотрен всю жизнь в тебя влюблен, но у него нет денег.

— Он никогда не просил меня стать его женой.

— Из робости, — подала голос Шарлотта. — Ты слишком красива для него.

— Красива! Красива! Как женщина пятидесяти пяти лет. Богатые мужчины женятся на молодых.

— И становятся рогоносцами. Умный человек ведет себя иначе.

— Ты хочешь, чтобы он был не только богат, но и умен?

— От этого зависит мир в семье. Вряд ли мы сумеем приспособиться к дураку.

— Тебе бы следовало подумать в первую очередь о матери и сказать: она не сумеет.

— Перестань, Мадлен, тебе известна ее самоотверженность: она сделает все, чтобы нас спасти.

— И где же вы отыщете для меня столь редкостный экземпляр?

— Уж точно не здесь, — ответила Шарлотта.

— На водах! — воскликнула Сара. — Только на водах. Они там лечатся, скучают, им нужно приятное общество. В Виши приезжают те, у кого больная печень, цирроз и сердечная недостаточность, Пломбьер, если не ошибаюсь, показан почечникам, Дакс — тем, кто страдает диспепсией, Бурбуль — золотушным, Амели — туберкулезникам, астматикам и сифилитикам, а если у человека хронический энтерит, ему самое место в Эвиане. Выбирай патологию по своему вкусу.

Последняя фраза вызвала бурный протест окружающих.

Шарлотта закрыла компьютер, который ничем не мог ее порадовать, и они принялись вчетвером развивать курортную тему, где бродят стада разочаровавшихся в любви миллиардеров — о, совсем не золотушных и уж точно не сифилитиков! — жаждущих встретить женщину своей жизни и открыть ей сердце и банковский счет.

— Все знают, что сердце как волшебное слово открывает путь к банковским счетам.

Когда-то Альбертина ездила в Виши с мужем, хотя печенью тот не страдал. Она хорошо помнила его изящную архитектуру, истинная ла Дигьер, она знала в этом толк, прогулки по паркам под прелестными аркадами и гостиницы конца века — девятнадцатого, естественно! — где к ужину выходили в вечерних туалетах, а чопорные слуги замечали малейший промах в одежде гостей. Пожилые господа и дамы вкушали, в одиночестве, каждый за своим столом, вареную, чуть сбрызнутую лимонным соком рыбу и тушеную морковь.

— Конечно, Виши!

Входя в отель, люди сдержанно приветствовали друг друга, изредка останавливались, чтобы обменяться парой фраз. Альбертина вспомнила: однажды они с Октавом видели, как двое отдыхающих украдкой, за спиной официантов, обсуждают погоду и поданную на обед рыбу.

— Флирт!

— Это подтверждает мою правоту! — победно воскликнула Сара.

Но тот отель был пятизвездочным, женщина, которой кровь из носу необходимо достать к концу августа пятнадцать тысяч евро, не может позволить себе такой роскоши.

Шарлотта предложила взять кредит:

— Объясню своему банкиру, что деньги нужны для того, чтобы найти мужа для матери.

— Придется платить за номер, нужны платья и драгоценности: я не подцеплю миллиардера в тряпках из «Труа Сюис».

— Ты никогда там не одеваешься, нам это не по средствам, — проворчала Мадлен.

— Драгоценности могут быть и поддельными, — сказала Сара. — В его возрасте он наверняка будет близорук и ничего не заметит.

Их понесло.

— Огромное состояние и цирроз!

— Ты станешь его последней любовью.

— Мы влюбимся в его наследство.

Мадлен абсолютно точно помнила состоявшийся тогда разговор — в этот самый момент домой как раз вернулись девочки.

— Что за наследство? — спросила Клеманс.

— То, которое мы получим от будущего мужа твоей бабушки, — пояснили ей.

Клеманс нимало не удивилась.

— Отличная идея. Я прочла в одной статье, что регулярная сексуальная активность — лучший естественный регулятор сердечной деятельности для людей пожилого возраста.

Слова «пожилой возраст» вызвало бурю протестов.

— Не смей комментировать сексуальную жизнь моей матери, — пригрозила Сара между двумя взрывами хохота.

— Еще чего! Вы с мамой первые начали.

— Не надо путать: мы говорили о свадьбе — не о сексе.

Адель пришла на помощь кузине:

— Насколько я слышала, между этими понятиями есть некая связь.

— И похоже, эта связь сексуальная? — решила «дожать» ситуацию Клеманс.

— В вашем возрасте не полагается ничего знать о подобных вещах.

— А мы и не знаем, честное слово! Забыли все, чему ты нас учила.

Это началось в восемь вечера как игра, а к десяти превратилось в план. Когда все ушли спать, Альбертина подошла к зеркалу и долго изучала свое отражение. Позже я расскажу, как впервые увидел эту женщину, а пока скажу лишь, что она была очень хороша собой. Время пощадило ее красоту. «Я совсем забыла, что женщина должна быть кокетливой», — сказала себе Альбертина. Ее длинные белокурые волосы не поседели, но приобрели серебристый отлив, затейливых причесок она не делала, просто собирала их в пучок. Альбертина расстегнула заколку, встряхнула головой и скорчила неодобрительную гримаску. Густые пряди тяжелой волной падали на плечи, но что хорошо для молодых, никак не годится для пятидесятипятилетней матроны, подумала Альбертина, раздраженная собственным пофигизмом. Она взяла ножницы и решительно обрезала волосы. Превращение оказалось просто фантастическим.

— Они правы. Я рискну отправиться в Виши.

У компьютера Альбертины — о, не собственного, а того, что предоставил ей для работы издатель, — не было модема. Она отправилась в консультацию, включила машину Сары и вошла в Интернет, где без труда нашла все нужные ссылки на «Кристис» и «Друо».

К полуночи она все рассчитала:

— Хватит на десять дней в пяти звездах.

Вернувшись в свою комнату, Альбертина оглядела секретер и книжный шкаф Серюрье-Бови. Она прекрасно знала, сколь совершенны и ценны эти вещи. Ее двоюродный прадедушка Октав, из младшей ветви семьи, в 1895 году воспылал страстью к стилю «модерн», сослал на чердак все, что датировалось периодом Наполеона III и эпохой Реставрации, и обставил весь дом в соответствии с новым увлечением. Во время первого финансового краха, в 1917 году, Октав привез в «Ла Дигьер» несколько столовых гарнитуров, спален и гостиных, с которыми не знали, что делать. Любимые вещи Октава отправили на чердак, где их никто не видел и, следовательно, не мог полюбить, а в 60-х и вовсе продали, сильно продешевив, от чего бедная Альбертина по сей день впадала в ярость! Повезло только секретеру и книжному шкафу Серюрье-Бови — им нашлось место в комнате Октава-младшего, которую потом заняла Альбертина. Она держала свои учебники за большой застекленной дверцей шкафа и делала письменные задания на выдвижной доске секретера. Альбертина так разволновалась, что не смогла сдержать слез.

— Милые мои красавцы, уж постарайтесь спасти «Ла Дигьер», — прошептала она.

Мадлен задумалась и прервала свой рассказ. Я выждал несколько мгновений и проговорил:

— Спасти «Ла Дигьер»…

— Она сорвалась с цепи, понимаете? Когда женщина обрезает волосы…

Мадлен издала короткий смешок.

— Однажды я поступила так же. Очень давно. Волосы у меня отросли. Но далеко я не уехала… Не добралась даже до Виши. Впрочем, я никогда не обладала такой силой характера, которой наделены женщины из рода ла Дигьеров.

Мне ужасно хотелось узнать побольше об этой самой цепи, но я не посмел задавать нескромные вопросы, о чем сегодня очень сожалею, а тогда ограничился тем, что полюбопытствовал:

— Я уже дважды или трижды слышал в разговорах имя Вотрен.

Мадлен с радостью подхватила тему:

— Он наш ближайший сосед. У него большая ферма, приносящая хороший доход, но этих денег, увы, недостаточно, чтобы поддерживать на плаву такую дорогую собственность, как «Ла Дигьер». Вотрен никогда не был женат — к превеликому сожалению многих окрестных девиц. Он и сегодня мог бы завоевать любую избранницу, но всегда любил только Альбертину.

— Подлинная страсть?

— О да! Вы его обязательно увидите: с виду никогда и не подумаешь, что «Страдания юного Вертера» могут иметь к нему какое-либо отношение, Вотрен — мужчина солидный, твердо стоящий на земле, а не витающий в облаках, при всем при том вот уже сорок лет он преданно любит женщину, которая никогда не подавала ему ни малейшей надежды.

— Он несчастлив?

— Наверное, но он ни с кем не говорит о своих чувствах. Вотрен всегда здесь, если в нем возникает нужда, а в таком поместье, как «Ла Дигьер», без мужских рук не обойтись, какими бы энергичными и сильными ни были его хозяйки.

Мысль о том, что можно всю жизнь любить женщину, которая не отвечает тебе взаимностью, погрузила меня в задумчивость.

На следующее утро Альбертина позвонила к Друо и побеседовала с экспертом. Тот проявил скептицизм.

— Серюрье-Бови? И где на них можно посмотреть?

— У меня дома, мсье. Полагаю, вы храните копии балансовых книг и отчетов?

— О… Само собой разумеется.

— Так найдите в документах за восемьсот девяносто шестой год имя Октава ла Дигьера. Он в то время жил в Париже.

Ее напор и уверенность впечатлили собеседника. Он затих — видимо, углубился в поиски, — а через несколько минут произнес:

— Вы правы. Как же мы это упустили?

— Не огорчайтесь, рассеянность свойственна даже специалистам, — с притворным участием утешила его Альбертина.

После чего назвала свою цену.

— Вы бредите!

— Я, часом, не ошиблась номером? Это галерея Друо?

— Но…

— Приезжайте взглянуть: оба предмета — из числа лучших творений мастера. В разных странах есть люди, гоняющиеся за Серюрье-Бови, так сообщите о находке. Полагаю, вы не меньше меня заинтересованы в высокой стартовой цене.

Спорить он не стал. Легко вообразить эмоции парижанина при виде брезента на крыше, цементных заплаток на мощенном веером дворе и выцветших обоев на стенах большой и совершенно пустой гостиной! Но госпожа ла Дигьер предъявила ему счета, подтвердившие подлинность принадлежавших ей вещей.

— Невероятно! — раз десять повторил агент галереи Друо.

Вот так секретер и книжный шкаф помогли совершить поездку в Виши.

Получив через несколько месяцев чек, Альбертина подумала: «Ставки сделаны, остается сыграть игру — и будь что будет».

Я не заметил, как пролетело время. Мадлен покончила с глажкой.

— Мне редко попадались такие замечательные слушатели, — со смехом сказала она, — но я устала, да и спать давно пора.

— Все дело в том, что вы — изумительная рассказчица.

Я не преувеличивал.

Мадлен не употребила ни одного вульгарного современного словечка или выражения, так что слушать ее было одно удовольствие.

— Хочу заметить, что у всех обитательниц Ла Дигьера дивная речь.

— Вы правы, Альбертина весьма строга в вопросах языка и в том же духе воспитала дочерей. А поскольку мы некоторым образом проходили школьный курс вместе…

— О чем вы, Мадлен?

— Я уже говорила, что мне было тринадцать, когда родилась Альбертина, и я фактически бросила школу, чтобы ее нянчить. В первых классах я проверяла у нее уроки, но потом поняла, что не справляюсь, и решила: будем учиться вместе! Каждый день Альбертина приносила мне свои конспекты, я выполняла все домашние задания, после чего ее отец меня экзаменовал. И очень строго, доложу я вам! О, настоящего диплома у меня, конечно, нет, но я каждый день узнавала что-то новое, отчитывалась Октаву и в результате получила оценку «хорошо». Мы с Альбертиной читали одни и те же книги, так что культурный уровень у нас примерно одинаковый.

Я вспомнил, как мы с Сарой перетаскивали «высланные» из шкафа книги.

— Вы любите Барбе д’Оревильи?

— Меньше чем Вилье де Лиль-Адана, — ответила она, складывая гладильную доску.

В тот вечер я так и не открыл «Дьяволиц», потому что до часу ночи делал записи. Мне хотелось запечатлеть не только все детали рассказа Мадлен, но и по возможности ее манеру говорить. Единственное, чего я передать не могу, это волшебства ее голоса — непринужденного, нежного, певучего. Эта шестидесятивосьмилетняя женщина обладала — и обладает по сей день, ибо она совсем не изменилась, — удивительным обаянием. Не знаю, была ли она хороша собой, но думаю, что была, и кузен Жандрон не остался единственным мужчиной в ее жизни. Она никогда не откровенничала о себе — только о «Дигьере» и его обитательницах, словно это поместье с его хозяйками были ее единственной страстью, но я не почувствовал в ней ни чопорности, ни жесткой непреклонности, свойственных женщинам, которых мужчины оставляют равнодушными.

Укладываясь спать, я думал, что на следующий день проснусь очень поздно, но в семь утра меня разбудили коты, мурлыкавшие у меня над ухом. Я посвятил подобающее время общению с ними, после чего встал и спустился вниз. Была суббота, но в постели никто залеживаться не стал: все были в кухне, где вкусно пахло крепким кофе и свежим хлебом. Меня встретили как давнего друга.

За едой была составлена программа на день: Шарлотта и Мадлен отправятся в город за покупками, Сара нанесет визит нескольким коровам, Адель займется историей с географией:

— Буду зубрить, как каторжная! Мне нужен высший балл!

А Клеманс, раздобывшая тесты за предыдущие годы, собиралась до посинения решать интегралы.

— Вы сильны в математике?

Я с печалью в голосе ответил, что был когда-то, лет сорок назад.

Я как раз обдумывал, чем бы мне заняться, когда появился Вотрен. Не помню, каким представлял себе отвергнутого любовника, — все мы, так или иначе, руководствуемся штампами. Вотрен, как и оба Трамбле, явно был в доме своим человеком: он поцеловал девочек и Мадлен, взял чашку, сам налил себе кофе и подсел к большому столу. Руки у Вотрена были крупные и крепкие, как и подобает работающему на земле человеку, но с длинными и изящными пальцами. «Рембрандт через призму Эль Греко» — сработала моя вечная привычка искать аналогии в искусстве. Седина до сих пор не тронула его головы, тогда как у меня в его возрасте уже не оставалось ни одного темного волоса! Обветренное, изрезанное морщинами лицо поражало тонкостью черт, присущей — еще один штамп! — скорее интеллектуалу, чем фермеру. Этот человек показался мне весьма привлекательным мужчиной, и я сказал себе, что госпожа ла Дигьер, должно быть, и вправду необыкновенная женщина!

Вотрен — само собой разумеется! — знал о моем присутствии в доме.

— Итак, господин Авиль, как вам «Ла Дигьер»?

Я произнес несколько хвалебных фраз, которые Вотрен выслушал с застенчиво-счастливой улыбкой, словно я говорил о его собственном владении.

— Вы уже видели огород? А овчарню?

— Овчарню?

— Боже, о чем только думают эти женщины? Овчарня — ровесница дома, что для наших мест большая редкость, вы непременно должны на нее взглянуть.

Я сообщил, что спускался к реке, но дальше, в заросли, не полез.

— И правильно сделали! Мы больше не ходим туда через сад. Я обещал госпоже ла Дигьер и Мадлен расчистить еще несколько соток земли: если у вас нет других дел, идемте со мной.

В этот момент мне на мобильный позвонила моя дама сердца, и я залился краской стыда, осознав, что совершенно забыл поставить ее в известность об инциденте с машиной, из-за которого застрял в провинции. Я отправился в холл, чтобы выслушать заслуженные упреки и попытаться вымолить прощение, в глубине души понимая: будь эта женщина важна для меня, я бы такой оплошности не допустил.

Поговорив, я вернулся к Вотрену, и мы через двор направились к овчарне.

— Машины заезжают сюда только в случае крайней необходимости. Антуан говорит, что булыжник укладывали прямо на песок, а этот тип подложки недостаточно прочен как для грузовиков, так и для легковых машин.

— Дело даже не в весе машин, главная опасность исходит от тормозов. Следовало бы использовать закаленный песок.

— Поговорите с ним. Не уверен, что ему знакомы такие методики.

— Он кажется мне знающим человеком.

— Так и есть. Но, если я правильно понял, процесс восстановления требует специальных знаний. Один взгляд на бетонные заплатки старого Октава вызывает отчаяние, согласны?

Интересно, найдется здесь хоть один человек, равнодушный к «Ла Дигьер»?!

Мы сели в старенький внедорожник Вотрена, бывший на ходу, судя по всему, благодаря заботам Жерома. Проехав сотню-другую метров, мы оказались перед решеткой ворот, такой старой и настолько прекрасной, что я поразился, каким чудом ее миновала общая участь проданных семейных сокровищ. Вотрен размотал цепь и отодвинул засов.

— Тяжелую работу делаем мы с молодым Трамбле, — объяснил он. — У девочек, да и у Альбертины с Мадлен, энергии хватит на десятерых, но они все-таки не штангисты-тяжеловесы. Если мужчина себя уважает, некоторых вещей он женщинам делать не позволит.

«Например, распиливать на дрова стволы поваленных бурей деревьев, а потом складывать их в поленницу», — подумал я, оглядывая окрестности.

Меня удивила не только площадь огорода, но и желание ее расширить.

— Они выращивают овощи для себя, а излишки продают. Люди сегодня гоняются за экологически чистыми продуктами, так что это дает небольшой дополнительный доход, а вы сами знаете, что у них каждая монетка на счету. — Он негромко рассмеялся. — А овощи «чистые», потому что нет денег на удобрения.

— И как же они выкручиваются?

— Малышки собирают голубиный помет. Лучшее удобрение на свете. А еще готовят компост, используя остатки еды.

Воистину, этими женщинами можно было восхищаться без устали! Я не без досады вспомнил даму своего сердца: изящная, образованная женщина с безупречными манерами впадала в неистовство всякий раз, когда птицы гадили в цветочные ящики на ее балконе.

На южной стороне участка уже срубили несколько молодых деревьев и раскорчевали землю, оставалось все перекопать и выровнять. Этим и собирался заняться Вотрен.

— Идемте смотреть овчарню.

Каменное строение очаровало меня с первого взгляда: односкатная крыша, крепкие перекрытия, идеальные пропорции. В углу были сложены старые земледельческие инструменты, которые могли бы осчастливить хранителя какого-нибудь маленького сельскохозяйственного музея в провинции.

— Ими все еще пользуются, — сообщил Вотрен. — Они куда прочнее современных, хотя им бог знает сколько лет.

Вскоре к нам присоединился Антуан. Господа справедливо рассудили, что копать вместе с ними землю я вряд ли захочу, подсказали мне номер вызова такси, и я отправился в М***. Городок был маленький и совершенно прелестный, центральная улица — чистый XVIII век. Красота стоявшего поодаль аббатства XVI века заставила мое сердце архитектора затрепетать от восторга. Я заметил несколько магазинчиков и решил купить подарки моим любезным хозяйкам, но сделать это оказалось нелегко — там торговали только полезными вещами. Я не знал, что выбрать — тефлоновую кастрюльку, баранью ногу или шерсть в мотках, и в конце концов опустошил цветочную лавку: в саду «Ла Дигьер» совсем не было цветов.

Клеманс и Адель пришли в восторг от моих букетов.

— Впервые в жизни мужчина дарит мне цветы, — сказала Адель. — Вы попросите моей руки?

— Конечно! — Я с удовольствием вступил в игру. — Как только ваша матушка вернется.

— Берегитесь: она может согласиться. Сами знаете, что мы открыли сезон охоты на мужей.

Мадлен и Шарлотты дома не было: они отправились за покупками, но перед этим успели приготовить еду: на столе стояло большое блюдо салата, в духовке — жареные цыплята.

— Себе возьмем, остальное — обратно в плиту: коты начеку.

Коты действительно сидели перед плитой и терпеливо ждали — величественные, невозмутимые. Мне сообщили, что зовут их Октав-старший и Октав-младший.

— В «Ла Дигьер» обязательно должны жить Октавы, а поскольку у нашего дедушки была ленивая Y-хромосома, эта обязанность возложена на котов, — прокомментировала Клеманс.

В этом семействе, где все очень много работали, обедали всегда в час дня, а ужинали в восемь — так велел обычай. Кто приходил вовремя, ел еду горячей, опоздавшие ставили свои тарелки в микроволновку.

— Пожалуй, будет лучше, если вы женитесь на Мадлен, — сказала Адель. — Не подумайте, что вы не в моем вкусе, но такому мужчине, как вы, нужна более зрелая женщина.

— Боюсь, она меня отвергнет: я, конечно, езжу на дорогой машине, но другого состояния у меня нет.

— Тут вы попали в точку. Вас отпустят холостым. Мы выходим замуж только за деньги. Хотя, если вы хорошо зарабатываете… В конце концов, нам каждый год не хватает каких-то жалких двадцати пяти — тридцати не облагаемых налогом тысяч.

Она веселилась от души и была очень забавна.

— Тогда мне следует проконсультироваться с моим бухгалтером, прежде чем брать на себя обязательства.

— Вот-вот!

— С Мадлен будет всего одна закавыка: она не захочет менять фамилию, — вступила в разговор Клеманс.

Адель пожала плечами:

— Подумаешь! Женщины теперь не берут фамилию мужа — это старомодно.

Она ненадолго задумалась.

— Вообще-то у вас есть сильный козырь: она считает, вы получили старомодное воспитание. Когда вы отправляетесь в общественное место с женщиной, кто входит первым?

— Конечно, я.

— Мадлен выиграла сто су: она была уверена, что вы это знаете.

— А кто с ней спорил?

Адель вздохнула.

— В нашей семье пари проигрываю только я. Потому что слишком рискую.

От моей гипотетической женитьбы мы перешли к их планам на будущее. Клеманс собиралась заниматься медициной, и ее интересовало, как можно заработать, учась в университете.

— Что нужно уметь, чтобы работать у архитектора?

Мои объяснения ее разочаровали.

Адель еще не определилась с выбором. Эта юная особа с хорошо подвешенным языком была так уклончива в разговоре на эту тему, что я счел за лучшее не настаивать.

Меня поражало царившее между ними согласие. Единственный ребенок в семье, я не имел опыта общения с братьями или сестрами, но в семьях моих друзей не раз наблюдал склоки из-за большего куска торта или какой-нибудь безделушки. Мадлен мне говорила, что Шарлотта с Сарой не знали классического кризиса отрочества, а Клеманс и Адель никогда не соперничали. Им казалось, восхищаться чужими достоинствами гораздо приятнее, чем завидовать им, они не воевали друг с другом, потому что играли в одной команде. Для себя я назвал это «эффектом правды»: все четыре знали, как мужественно сражаются за «Ла Дигьер» Альбертина и Мадлен, и встали с ними в строй плечом к плечу. Дети часто жалуются: «Да-а, у него есть, а у меня вот нет!», а выведенные из себя молодые матери оправдываются фразами типа «Во-первых, у нас нет на это денег» или «Я не виновата, что коньки стоят дороже видеоигр» (порядок фраз, сами понимаете, может быть произвольным!). В этом доме всегда точно знали цену вещам и ничего не просили: у них было то, что они могли себе позволить, а без остального обходились. Все шесть женщин были союзницами в смертельной схватке, не оставлявшей места банальной мелочности. Глядя на этих веселых и острых на язык девочек, я, зрелый, много повидавший, считающий себя циником человек, испытывал и уважение, и восхищение.

В самом начале знакомства меня поразило их сходство, теперь, пообщавшись с ними без взрослых, я понял, чем одна отличается от другой. Волосы старшей кузины, Клеманс, были такими же легкими и шелковистыми, как у ее матери Шарлотты, она переняла от нее сдержанную манеру поведения и некоторую замкнутость. Клеманс отлично ладила с младшей сестрой, но сомнительные шутки — таковыми, во всяком случае, посчитала бы их дама моего сердца! — были скорее прерогативой Адель. Моя мать с ее чуточку старомодной манерой выражаться — она не собиралась переучиваться — сказала бы, что у Адель проказливая мордашка. У Клеманс было лицо скульптурной лепки, с резкими чертами, пикантная Адель напоминала игривого котенка. Будь я лет на пятьдесят моложе, не знал бы, в которую влюбиться!

Когда мы перешли к десерту, вернулись Мадлен и Шарлотта. Следом появилась Сара, объявившая, что Вотрен, Жером и Антуан покончили с огородом и сейчас придут. Все засуетились, начали разгружать сумки и убирать покупки в шкафы, морозильники — их было два — и холодильник. Мужчины так хорошо знали, где что лежит, как будто жили в этом доме. В некотором смысле, так оно и есть, подумал я. Жером влюблен в Сару, Вотрен — в Альбертину, Антуан добивается благосклонности Шарлотты. Или уже добился? Непринужденность в обращении не всегда синоним близости. Как только порядок был наведен, из духовки достали цыплят, и в глазах котов зажглась надежда.

За столом сидели девять человек, мы ели, разговаривали, смеялись, и я вдруг понял, что ощущаю невыразимое блаженство. Я думал о своей жизни единственного ребенка, воспитанного матерью, веселой и умной женщиной. Мы много разговаривали, нам всегда было интересно друг с другом, но в доме звучали только наши с ней голоса и наш смех. Здесь было шумно, один задавал вопрос, другой отвечал, еду передавали с одного конца стола на другой, кто-то все время вскакивал и что-нибудь приносил… Мне впервые в жизни показалось, что я попал в семью.

И мне это понравилось.

Около трех я вернулся к себе, в комнату госпожи ла Дигьер, и начал просматривать и дополнять сделанные накануне заметки, потом описал сегодняшнее утро и свой разговор с Адель и Клеманс. Ночью я мало спал и решил, что сиеста мне не повредит.

В семь часов я отправился вниз. В галерее, как обычно, раздавался стук «Ундервуда»: Адель печатала, скрючившись и положив слева тетрадь, а справа — стопку бумаги. Она была так поглощена работой, что даже не услышала моих шагов, а я постарался проскользнуть незамеченным.

Вечер был удивительно теплым. В сад вынесли старый стол и несколько стульев, Мадлен и Шарлотта разливали аперитивы, Сара, Жером и Антуан вели оживленный разговор, и мне захотелось к ним присоединиться. Мое появление не вынудило их сменить тему, а говорили они о Вотрене.

Он знал, что Альбертина звонит каждый вечер, и его снедало желание остаться и узнать новости. Но слушать, как та, в которую он влюблен, рассуждает о своих ухажерах? А с другой стороны — как выставить за дверь человека, три субботних утра подряд расширявшего огород? Чувства Вотрена понятны, но он сам во всем виноват. Ну почему, скажите на милость, он ни разу не сделал Альбертине предложения?

А сделай он все-таки это предложение и прими его Альбертина, он бы не смог поддерживать на плаву «Ла Дигьер», хотя ферма его процветала и приносила приличный доход. Так или иначе, они ощущали неловкость и даже чувство вины от того, что они его эксплуатируют. Тем не менее было решено не оставлять Вотрена на ужин: Жерома с Антуаном попросили сослаться на дела, а сами они изобразили безумную, требующую немедленного отдыха усталость. Бедняга Вотрен остался в одиночестве и вернулся домой.

У меня создалось ощущение, что мужчины слегка смущены, как сытые рядом с голодным, и я снова подумал, что если они и не женаты, то пользуются известными милостями. Не официальные любовники, просто старые друзья, с которыми время от времени ложатся в постель, но никаких прав за ними не признают. Но почему — почему, черт побери! — красивые молодые мужчины мирятся со столь двусмысленным положением? Задав себе этот вопрос, я тотчас понял, насколько он нелеп: чтобы ответить на него, достаточно было взглянуть на Сару и Шарлотту, двух наиболее соблазнительных и наименее кокетливых из известных мне женщин. Возможно, по первому пункту я слегка преувеличиваю, но по второму точно нет: они не делали абсолютно ничего, чтобы понравиться окружающим, и это придавало их врожденной красоте некую первозданность, которая, узнай я их лет тридцать назад, заставила бы мою кровь закипеть. Совершив несколько любовных глупостей, я принял мудрое решение забыть о молодых женщинах навсегда, да, видно, так в этом преуспел, что не сразу и заметил потрясающего очарования хозяек «Ла Дигьер». Жером и Антуан были влюблены и вовсе не чувствовали себя несчастными. Возможно, они просто ждали?

Звонок Альбертины прервал разговор о бедняге Вотрене.

— Он объяснился!

— Когда? Как? Рассказывай!

Это важное событие произошло накануне, за ужином. Госпожа ла Дигьер надела белую блузку Сары и пелерину Шарлотты, добавив к ним купленные в галантерее уцененные клипсы цвета слоновой кости, и чувствовала себя невероятно красивой и уверенной в себе — именно такое сочетание сильнее всего разжигает пыл претендента. Фонтанен осыпал Альбертину комплиментами, и она слушала их с милой улыбкой, принимая похвалу как должное. Потом прозвучала долгожданная фраза:

— Думаю, это покажется вам смешным, я уже не в том возрасте, но… по-моему, я влюбился.

— Человек с двадцатью миллионами евро смешным не бывает! — решительно объявила Адель, но ей велели немедленно замолчать.

Альбертина улыбнулась:

— Я ответила, что женщине никогда не кажется смешным…

— Что я говорила! — воскликнула Адель.

— Человек, который ее любит. Это чисто мужской подход. Надеюсь, ваше самолюбие не слишком страдает и вы не захотите, чтобы я немедленно уехала?

Он жарко запротестовал, заявив, что уехать надлежит ему. Тут Адель издала разочарованный стон. В воздухе повисло напряженное ожидание. Альбертина почувствовала, что мяч на ее стороне и реагировать нужно немедленно: Фонтанен действительно растерян и напуган своими чувствами, нельзя допустить, чтобы он сбежал. Она должна успокоить его смятение. Альбертина опустила глаза и произнесла, сыграв душевные сомнения:

— Не знаю, что вам и сказать, мой друг. Если я в тридцать лет сумела противостоять искушениям и не заводила романов, так стоит ли поддаваться в пятьдесят пять?

Вряд ли кто-то другой сумел бы исповедаться в искушениях с большим достоинством. Фонтанен оказался понятливым:

— Я имел в виду не роман, а брак.

Уф! Вожделенное слово наконец прозвучало. В кухне раздались торжествующие возгласы.

— Дайте мне продолжить, или я повешу трубку! — пригрозила Альбертина.

Они поклялись слушать молча.

Поскольку демонстрировать свою заинтересованность нельзя было ни в коем случае, Альбертина мягко заметила, что он фантазирует.

— Люди, подобные вам, женятся на девушках, а не на бабушках!

Фонтанен рассмеялся и сказал, что за неделю их знакомства он впервые слышит из ее уст глупость, что насладиться обществом молодых красоток можно за вполне определенную плату и что время, проведенное с Альбертиной, помогло ему понять, как он устал от одиночества.

— Я наслаждаюсь нашими беседами. Когда мы прогуливаемся, то идем в одном темпе. Наши музыкальные вкусы совпадают. Я предлагаю вам несколько лет покоя и счастья — конечно, если мое общество вам приятно.

Госпожа ла Дигьер не могла сдаться слишком быстро. Она заговорила о своем возрасте и ревматизме, мешающих ей наслаждаться пешими прогулками. Объяснила, что живет на жалкие редакторские заработки и скромную вдовью пенсию — индексация отстает от роста цен! — которую может потерять, если снова выйдет замуж.

— А еще — крышу нашего дома нужно во что бы то ни стало отремонтировать до зимы. Вот и все мое приданое.

Больше всего Фонтанену понравилось упоминание о крыше.

— Вы говорили, что этому дому почти двести пятьдесят лет, мне шестьдесят семь: нам суждено понять друг друга.

Потом Фонтанен заговорил о своих деньгах: у него их слишком много, он не знает, что с ними делать, а из наследников только австралийский кузен, седьмая вода на киселе, которому он раз в год посылает открытку на Рождество.

— Кроме того, он вполне обеспеченный человек. Видите ли, я отношусь к тем людям, которые умеют зарабатывать деньги, но напрочь лишены воображения и потратить их не могут.

Ответом на эти слова стал дружный стон — на сей раз не выдержали все.

— Моя жена взяла на себя эту заботу. Мы изумительно проводили отпуск, она занималась оформлением наших домов, заказывала мне костюмы у портного и говорила, какие драгоценности я должен ей подарить. Меня это более чем устраивало, и я буду счастлив, если другая женщина подхватит эстафету. Знаете, кто посоветовал мне провести две недели в Виши? Мой шофер Жуанне! Я рассказывал ему о своем детстве, поездке моей матушки в Виши, и его посетила эта счастливая мысль! Сам бы я не догадался.

— Следовательно, мы с моей крышей пришлись как нельзя кстати! — рассмеялась Альбертина.

Не следовало притворяться, что деньги ей не нужны.

— Знаете, что самое досадное? Ты не умеешь тратить собственные деньги, а их становится все больше. Деньгами нужно заниматься, так помогите мне, сделайте милость!

Чтобы мужчина умолял женщину потратить его деньги! От восторга слушательницы лишились дара речи.

— Я ответила, что подумаю.

Что тут началось!

— Да ты с ума сошла! — А если он передумает? — Молодые женщины! Молодые женщины!

— У вас куриные мозги. Он знает, что у меня есть семья, но вряд ли подозревает, что я ежедневно отчитываюсь вам о своих успехах в деле его соблазнения. Я сказала, что должна поговорить с вами, выяснить ваше мнение, что столь серьезное решение не принимается без совета с близкими. Он не возражал. Потому-то я и звоню вам сегодня вечером.

Они мгновенно включились в игру, заговорив хором:

— Мы ужасно удивлены.

— Нам и в голову не приходило, что ты можешь снова выйти замуж.

— Но теперь мы думаем, что это здорово.

— Ты так долго приносила себя в жертву ради нас.

— Мы заперли тебя в клетке твоей любви к нам.

— Пора вернуть тебе свободу.

— Но расскажи наконец, как он выглядит.

— Мы ему понравимся?

— А он нам?

— Новый член семьи — это очень непросто.

— Войти в новую семью так непросто.

— Если ты его любишь, то и мы его полюбим.

— Если он тебя любит, может, полюбит и нас?

Я был ошеломлен. Неужели в мире женщин правда настолько переплетена с ложью? Нет, сразу же ответил я себе на собственный глупый вопрос: в мире этих женщин, у которых злой рок отнимал любимых мужчин и которым гордость не позволяла признать поражение. Они были одержимы вековой страстью, отравлявшей их кровь, как смертельный вирус. Они вовсе не лгали, просто пытались замаскировать ловушку, которую этот человек (они никогда в жизни его не видели!) сам себе расставил. Я принимал непривычную честность за цинизм, потому что меня с детства учили благопристойности, иными словами, банальному лицемерию. Мне всегда приходилось защищать только себя, они боролись за свое наследие. Я — человек без прошлого и без потомства — хозяйки «Ла Дигьер» существуют во времени: два столетия за спиной, тысяча лет впереди, и они не хотят покидать узкую тропу, по которой идут. На несколько мгновений мне показалось, что я их понимаю.

За вечерней трапезой они предавались сладким мечтам. Крыша будет починена, «Ла Дигьер» спасен. Вернуть Серюрье-Бови, конечно, не удастся, ведь купившие секретер и шкаф люди ни за что не расстанутся с таким сокровищем, но у антикваров можно отыскать достойную замену, а значит, не придется рыскать в поисках полок подешевле. Адель уже вся изворчалась по поводу сваленных на пол книг, совсем загромоздивших большую гостиную. Ей указали, что она размечталась, и она охотно это признала, но — черт возьми! — почему бы не помечтать? Мысль о том, что господин Фонтанен ищет женщину, которая потратит его деньги, выглядела совершенно безумной: подобная экстравагантность делала его достойным их семьи. Вотрен был забыт.

Следующим вечером Альбертина рассказала, что приняла предложение Фонтанена, а он в ответ достал из кармана изящную коробочку.

— Жуанне советовал мне подготовиться.

Это было кольцо с огромным бриллиантом. Впервые почти за столетие женщине Ла Дигьер дарили драгоценность. Альбертина взяла подарок из его рук с достоинством королевы, принимающей полагающиеся ей почести.

— Мы-то скорее привыкли их продавать, — смеясь, подытожила она.

В понедельник утром Жером приступил к ремонту моей машины. Мадемуазель Ламбер сообщила мне по телефону, что платить я ничего не должен, более того, изготовитель возьмет на себя расходы по моему проживанию в «Ла Дигьер». Я вызвал такси и отправился в гараж, где, не в силах удержаться, минут двадцать крутится около механиков, после чего съездил в М*** и накупил шоколадных конфет, фуа-гра и шампанского для последнего ужина в поместье.

Мадлен приняла мои маленькие подношения как должное, и мы убрали лакомства в холодильник. Сара вела прием, из приемной доносились отчаянное мяуканье, лай и шум голосов, и Мадлен прикрыла выходящую во двор балконную дверь, чтобы мы могли спокойно пообедать.

Говорили мы, естественно, о будущем замужестве Альбертины. Я почти сразу почувствовал, что Мадлен чем-то обеспокоена, и сказал ей об этом.

— Вы правы. Хотя я, наверное, просто дура.

— Этого не может быть, Мадлен.

Колебалась она недолго. Я был тем самым случайным гостем, которому можно рассказать все что угодно, зная, что он уедет и никогда больше не появится в доме.

— Альбертина выходит замуж. Этот господин совершенно очевидно влюбился, но вот что чувствует она? Альбертина вступает в брак из-за денег жениха, ради того, чтобы спасти поместье и обеспечить будущее своих девочек, но ведь ей придется спать с мужем. Я знаю, что ей нравилось заниматься любовью с Октавом, у нас не было секретов друг от друга, но она не могла сказать мне по телефону, раз рядом были девочки, как относится к перспективе лечь в постель с новым избранником.

Четкость, с которой Мадлен объяснила, что именно ее заботит, произвела на меня впечатление.

— Если я правильно понял, после смерти Октава Альбертина не заводила любовников?

— Это было исключено. Мы живем в провинции, где все всегда становится известно, а тридцать лет назад любая ее связь бросила бы тень на «Ла Дигьер». Конечно, сегодня все совсем иначе, изменились взгляды людей, состояние умов. Когда Сара родила Адель, разговоров было много, но, поскольку мать ее во всем поддерживала, страсти быстро улеглись.

— Ну и? Разве не могла она…

— В том-то и дело, что нет. У дочери ребенок неизвестно от кого, и мать, пустившаяся во все тяжкие! Чтобы защищать Сару, Альбертина должна была иметь безупречную репутацию.

«Ты пожертвовала собой ради нас», — сказала одна из ее дочерей.

— И теперь, выходя замуж, она снова делает это не ради себя.

— Вы ухватили самую суть. А когда Альбертина жила ради себя? О да, она очень любила Октава, это бесспорно! Но любила она его, скорее, как друга, а не как любовника. Он чувствовал примерно то же самое. Альбертина и Октав воспитывались вместе, их истинной страстью было поместье, заключая союз, каждый вступал в брак с «Ла Дигьер».

— Но если Альбертина больше всего на свете любит «Ла Дигьер», значит, несмотря ни на что, она выходит замуж ради себя самой?

Мадлен подняла на меня глаза, и я прочел в ее взгляде удивление. На мгновение мне показалось, что Мадлен сейчас попросит меня повторить последнюю фразу, я видел, что она обдумывает мои слова.

— Какая необычная мысль…

Мадлен погрузилась в размышления. Надолго. Я доедал холодного цыпленка, не желая ей мешать. Наконец она проговорила:

— Я никогда не смотрела на вещи под таким углом. И ведь вы абсолютно правы. Мы знакомы с самого рождения, а я никогда этого не понимала. Вы провели у нас три дня и открываете мне глаза на суть проблемы.

— Четыре, — поправил я с улыбкой.

Мадлен покачала головой:

— Это все меняет.

Я сделал над собой невероятное усилие и, проявив чудеса такта, не спросил, что именно это меняет. Мадлен встала, вымыла свою тарелку, я последовал ее примеру, после чего мы съели миску малины, обсуждая всякие пустяки. Финальная часть трапезы стала такой пыткой для моего любопытства, что я сослался на усталость и отказался от предложенного Мадлен кофе, заявив, что, пожалуй, устрою себе сиесту.

Октав-старший и Октав-младший были так милы, что пристроились рядышком и тем самым помогли мне пережить разочарование.

Вечер прошел очень весело. Девочки никогда не пробовали фуа-гра. Зная их финансовые возможности, я не сомневался, что делаю правильный выбор, покупая этот деликатес: от него не осталось ни крошки. Мы выпили шампанского за здоровье господина Фонтанена. Когда позвонила Альбертина, ей прежде всего в красках расписали мою щедрость, и она захотела меня поблагодарить.

Голос у нее красивый, довольно низкий и очень молодой.

— Вам не за что благодарить меня, мадам. Это я — должник ваших дочерей, они спасли потерпевшего крушение путешественника.

Альбертина произнесла еще несколько любезностей и вернулась к серьезному разговору с дочерьми. Она не вернется в «Ла Дигьер» немедленно, а поедет с Фонтаненом в Париж: он хочет показать ей свой дом, чтобы она могла обдумать, нуждается ли он в каких-либо переменах.

— Где ты будешь спать? — спросила Адель.

— Там много гостевых комнат, маленькая ты нахалка.

Во вторник, в десять утра, Жером пригнал во двор мою машину, и я отправился домой.

Часть II

Я был рад вернуться в общество моей кошки Клариссы, которая проявила поистине королевское великодушие и не стала сердиться на меня за долгое отсутствие, но я все-таки рассказал ей о том, что произошло. Довольное мурлыканье убедило меня: она мне поверила.

Покончив с объяснениями, я обошел свое жилище. У меня по-настоящему красивая квартира на верхнем уровне девятиэтажного дома. Я выгородил только ванную комнату и туалет, оставив остальное пространство единым. Все окна выходят на юг, на зеленые кроны парка Дюдан, кровать я поставил у восточной стены, чтобы круглый год смотреть по утрам на восходящее солнце. Мебели у меня немного: стену в глубине занимает стеллаж семиметровой ширины, с книгами соседствуют фотографии и предметы искусства — Барбе д’Оревильи в «плеядовском» издании, Вераннман в лучшие годы, изумительная ню Фредерика Жельфюса и баснословно дорогой серебряный канделябр Ван де Вельде. Живу я один, принимая гостей, заказываю блюда из ресторана, так что кухня у меня совсем маленькая, но очень стильная — натуральное дерево и нержавеющая сталь. Моя замечательная экономка содержит все это в идеальном порядке.

Я подумал, что мне понадобится несколько дней, чтобы войти в привычную колею.

Я позвонил матери, но дома ее, разумеется, не оказалось. Ну еще бы — ей ведь и восьмидесяти пяти нет! Пришлось оставить сообщение на автоответчике. Потом я набрал номер дамы, которая должна была занимать мои мысли в первую очередь, но, вынужден признать, не занимала. Она ответила, и она была оскорблена в своих чувствах.

Я не умею красиво расставаться с женщинами, впрочем, покажите мне человека, который это умеет. К тому же я считаю неделикатным произносить слова прощания по телефону. И как быть, если извинения — сколь бы путано они ни звучали — воспринимаются как аванс, как обещания, которые тебе вовсе не хочется выполнять? Повесив наконец трубку, я понял, что взмок от напряжения, мне не хватало воздуха, к горлу подступала тошнота. Я мысленно поклялся, что эта связь станет последней в моей жизни.

Ну да, ну да… Зарекалася лиса…

Я вернулся на работу и окунулся в реальную жизнь: стройплощадки, клиенты-зануды, клиенты-всезнайки, вечно не успевающие к сроку подрядчики и толковые практиканты — всегда буду благодарить за них Провидение!

Неделя проходила за неделей, я не раз испытывал желание позвонить в «Ла Дигьер». Но в каком качестве? Как бы тепло меня там ни приняли, другом семьи я не был и никто не просил меня сообщать новости о себе. Рассылать новогодние поздравления не в моих правилах. В молодости я не делал этого по забывчивости, а может, по небрежности, а с возрастом подвел под это удобные обоснования вроде того, что это нелепый обычай и вообще полная чушь. Тем не менее я сделал исключение из собственных правил и послал им из Амстердама, где встречал Рождество с одной очаровательной голландкой, открытку, купленную в Риикс-музее и воспроизводящую картину Каналетто с великолепным венецианским видом. Из скромности я не указал своего адреса, ведь при желании они нашли бы его на визитной карточке, которую я им оставил.

Ответа я не получил.

Зима выдалась суровой, особенно февраль с сильными снежными бурями. Я часто думал о дигьерской крыше, спрашивая себя, состоялось ли бракосочетание и сделали ли ремонт.

Прошли выборы. Дело, которое я вел в Ф***, отложили, потом ему снова дали ход. В августе возникла необходимость в моем присутствии. Я отправился туда в пятницу и крайне удачно провел переговоры с членами муниципального совета. Потом был обед со слишком обильными, как это всегда бывает в подобных случаях, возлияниями, но я это предвидел и заранее решил заночевать на месте.

В субботу утром, около половины двенадцатого, я проезжал мимо «Ла Дигьер». По обе стороны от ворот — я сразу отметил, как тщательно их отреставрировали, — и вдоль стены, окружающей парк, было припарковано множество машин. Ржавчина, уродовавшая решетку, исчезла, а при ближайшем рассмотрении можно было заметить, что один из прутьев заменили. На воротах висела большая доска с обращением к посетителям, где их настоятельно просили не въезжать на машинах во двор, а если возникнут затруднения, звонить, и тогда кто-нибудь придет им на помощь. Я мысленно улыбнулся превосходному стилю: никакого «Спасибо за то, что не въезжаете» или чего-то в этом духе, заставляющего меня скрежетать зубами от злости, что, по словам дантиста, противопоказано человеку моего возраста.

Я всегда говорил, что ветхость, если, конечно, она не чрезмерна, не вредит красоте здания. Я тихонько присвистнул: да уж, ничего не скажешь, внимание и забота пошли «Ла Дигьеру» впрок! Свежая краска, новые водостоки, никаких влажных потеков. Крышу починили так искусно, что даже мой взгляд профессионала не определил, где именно положили новую черепицу: Антуану все-таки удалось отыскать старинные образцы, возможно, у ловкого подрядчика, сносившего какой-нибудь дом той же эпохи, а может, у дальновидного оптовика, знающего цену такому товару. Дом и службы сияли свежестью, повсюду заметны были признаки кипучей деятельности. Чтобы не выдать охватившего меня жгучего любопытства, я пересек двор, не замедляя шага, но успел заметить, что конюшни отремонтировали и превратили в рабочие кабинеты. Крыло, где располагалась клиника, тоже полностью обновили.

Я направился к кухне и через приоткрытую балконную дверь увидел неожиданную домашнюю сценку: Мадлен инструктировала двух девушек.

— Мясо в воду опускаете перед самым закипанием, чтобы оно пропиталось ароматом кореньев и трав, и внимательно следите, чтобы не кипело слишком сильно.

Они повиновались ее указаниям со всем пылом неофиток от кулинарии.

Я постучал по стеклу. Мадлен обернулась, на мгновение застыла в недоумении, а потом кинулась ко мне с распростертыми объятиями.

— О, Боже! Вот уж не ждала! Какая приятная неожиданность!

— Я был в Ф***, не устоял перед соблазном, и вот я здесь.

— Надеюсь, с вашей машиной все в порядке, — рассмеялась в ответ Мадлен.

— Она чувствует себя как нельзя лучше. Жером оказался на высоте.

— Входите, да входите же! Все будут счастливы снова вас видеть.

Вышколенные молодые помощницы Мадлен делали вид, что совершенно не интересуются разговором.

— Садитесь. Я извещу госпожу ла Дигьер о вашем приезде.

Госпожа ла Дигьер? Ремонт давал основания думать, что она стала госпожой Фонтанен. Но, возможно, она посчитала, как выражалась Адель, старомодным носить фамилию супруга?

— Я буду счастлив с ней познакомиться.

Она направилась к правой стене, и только тут я заметил, какие изменения произошли в кухне: уродливые древние шкафчики уступили место огромному ларю, на котором стоял телефон. Мадлен набрала номер из двух цифр — значит, в доме установили внутреннюю линию.

— Альбертина, ты никогда не догадаешься, кто сейчас сидит со мной на кухне! Вернулся летний постоялец!

Она выслушала ответ, после чего спросила, свободен ли я.

— Как ветер!

Похоже, она была рада. Еще несколько слов по телефону, и Мадлен сообщила:

— Она будет занята еще около получаса. Идемте, дождемся ее у меня.

Я знал, что у Мадлен есть своя комната на втором этаже, но в прошлый свой визит в «Ла Дигьер» там не был. Следуя за Мадлен, я заметил, что стены и потолки приведены в порядок. Главный и поперечный коридоры выкрасили в светло-голубой цвет, точнее всего соответствующий архитектурному стилю цвет, более светлый тон подчеркивал красоту лепнины. Легкий сквозняк раздувал белые кружевные занавески на четырех окнах. Мы повернули налево.

— Раньше моя комната была на другой стороне, я переехала, потому что здесь просторней.

Действительно, помещение, вытянувшееся вдоль заднего фасада дома, в длину имело метров десять. Я бросил незаметный взгляд на панели и лепнину и убедился, что все осталось на своих местах. Мадлен подтвердила мои выводы:

— Когда-то это была спальня хозяев дома, но Альбертина предпочла остаться внизу — там, где всегда жила. Я обставила все по своему вкусу. Жду приговора архитектора.

Архитектор был очарован. Она выбрала современный дизайн, очень строгий, без малейшего налета китча, от которого меня всегда начинает тошнить: у правой стены стоял длинный стол с ровными стопками книг и бумаг, рядом расположился книжный шкаф, у противоположной стены были расставлены большие кожаные кресла, где спал один из Октавов. Никаких безделушек — только предметы, необходимые для создания уюта в гостиной: в этой комнате не спали.

— Вы превратили ее в гостиную.

— Да, моя спальня напротив, она выходит во двор. Большую гостиную Адель объявила заповедной территорией, но нам требовалось место, где все могли бы собираться и принимать гостей.

— Вышло просто замечательно, — похвалил я, нисколько не покривив душой.

— Садитесь, прошу вас. Самое время выпить.

Она предложила мне обычный набор напитков, но я решил ограничиться соком, памятуя, что придется сесть за руль. Мадлен достала сок из холодильника, похожего на мини-бар в номере дорогой гостиницы.

— Как же здесь все переменилось!

— Но вы почти ничего не успели увидеть!

— Мне показалось, что лечебница занимает теперь вдвое больше места, а в конюшнях оборудовали кабинеты.

— Я забыла, какой зоркий глаз у архитекторов!

— Зоркий и нескромный?

— Вовсе нет! Имеющий глаза да увидит то, что ему показывают, разве не так?

«Так-так, — подумал я. — Значит, есть и то, что не показывают?»

Мадлен разлила сок по стаканам. Октав спрыгнул на пол и подобрался поближе, чтобы обнюхать мои брюки. Запах ему, судя по всему, понравился, и он уселся у меня на коленях. Я знаю, что кошки наделены потрясающей обонятельной памятью, и решил, что Октав меня узнал. Мадлен подтвердила мою догадку:

— Он не с каждым так себя ведет, значит, помнит вас. У вас, наверное, тоже есть кот?

— Кошка. Кларисса.

Мы обменялись мнениями о кошачьей душе, потом Мадлен поинтересовалась моими делами, которые шли вполне прилично, спросила, здорова ли моя матушка — во время своего пребывания в «Ла Дигьер» я упомянул о ней всего раз, — выразила восхищение жизненной силой женщины, которая в свои восемьдесят пять могла дать фору сыну, но даже не упомянула Луи Фонтанена, собиравшегося жениться на госпоже ла Дигьер, и мне пришлось приложить нечеловеческие усилия, чтобы не выдать своего нетерпения и любопытства перед лицом восхитивших меня перемен.

В полдень появилась Альбертина.

Я предполагал, что эта женщина хороша собой, но и вообразить не мог, насколько. Высокая, стройная, с прекрасной осанкой, одетая в серое, уравновешенная, спокойная: теперь мне стала ясна затея с Виши и ее триумфальное завершение. Здравомыслящий мужчина такую женщину ни за что не упустит.

— Вы произвели огромное впечатление на Мадлен и девочек, я рада нашей встрече.

Я произнес несколько приличествующих случаю фраз.

— Что тебе налить? — спросила Мадлен.

— Ничего, с твоего позволения.

Посетитель Альбертины — имя его она называть не стала — «угостился» тремя порциями виски.

— Я и сама слегка опьянела.

Я догадался, что речь идет о довольно известном авторе, чей язык взяла на себя труд исправить Альбертина. Он плевать хотел на свой стиль, совершенно полагаясь в этом на Альбертину, при условии, что она не будет вторгаться в смысл. Свернув разговор о писателе-выпивохе, хозяйка дома спросила, как я нахожу «Ла Дигьер».

— Нахожу, что все изменилось в лучшую сторону. Нет, не так: «Ла Дигьер» остался прежним, но его красота больше не скрыта от людских глаз.

— Мы много работали. Антуан воспользовался вашими советами.

Моими советами? Мне казалось, что я ничего никому не советовал, но Альбертина напомнила, как много я рассуждал о XVIII веке, о бывшем тогда в моде художественном убранстве и о различиях в провинциальной и городской архитектуре. Ничего подобного я не помнил, но не удивился: иногда я бываю невозможно болтлив.

— Когда пойдем обедать, я покажу вам большую гостиную, которую вы называете галереей. Думаю, вам понравятся новшества.

Итак, я зван к обеду?

— Само собой разумеется. Мадлен сказала, что вы свободны до понедельника. Я приглашаю вас погостить в «Ла Дигьер».

Воистину, обитатели этого дома умеют читать мысли.

— Это слишком любезно с вашей стороны, — произнес я дежурную фразу.

Но где же муж, где господин Фонтанен?

Вскоре Мадлен нас покинула — ей нужно было проконтролировать своих юных помощниц. Я остался один на один с госпожой… ла Дигьер? Разговор между двумя практически не знакомыми друг с другом людьми мог оказаться утомительным, но она меня очаровала. Эта женщина, чья жизнь, насколько я знал, была весьма трудной, обладала врожденным умением разговаривать с людьми: не помню, о чем шла речь, но я не заскучал ни на секунду. Незадолго до часа дня мы спустились вниз.

Стены большой гостиной очистили от обоев в цветочек и покрасили в серо-голубой, как в коридорах, цвет. Пол, выложенный темной дубовой доской, своим блеском напомнил мне Грутхус в Брюгге. Белые шторы-паруса трепетали на ветру. Комната вновь обрела былое изящество и идеальные пропорции.

Книги, которые мы с Сарой вытаскивали из шкафа, исчезли, но старый «Ундервуд» по-прежнему стоял на полу.

Я снова рассыпался в комплиментах.

Стол на кухне был уже накрыт, и приборов на нем явно прибавилось. Заметил я и другие перемены: кухонную мебель «Поггенполь» или «Мобальпа» — из дерева и нержавеющей стали у дальней стены. Мне очень нравится такая мебель, но она слишком дорогая и ее мало кто может себе позволить. В центре красовалась плита из стеклокерамики, поверхности рабочих столов слева и справа от плиты были широкими, к ним примыкали две раковины, одна — для готовки, другая — для мытья посуды. «Это идея Мадлен», — сказал я себе. Ни одной уродливой вещи — ни тебе красной терки, ни жуткой пластиковой тарелки морковного цвета, все исключительно элегантно.

— Неплохо, да? — спросила Мадлен.

В этот момент в кухне появилась дружная компания: Сара, Шарлотта, Адель и Клеманс не просто со мной поздоровались, но и расцеловали так, словно я был их самым близким другом и своим человеком в доме. Потом мне представили кучу людей, но я, естественно, не запомнил ни одного имени. Это были коллеги Шарлотты — она открыла собственную фирму, и Сары — ее клиентура утроилась. Не увидел я только Фонтанена, но он мог отправиться в деловую поездку. С обычаем мыть за собой свои тарелки было покончено: теперь их отправляли в посудомоечную машину.

После кофе Мадлен проводила меня в отведенную мне комнату по соседству с ее спальней. В коридоре, рядом с ведущей наверх лестницей, оборудовали ванную комнату.

— Теперь вам не придется делить ее с остальными членами семьи, — со смехом заметила она.

Любопытство взяло надо мной верх:

— А господин Фонтанен?

— Он в январе скончался.

— Успев вступить в брак?

— Само собой разумеется, чтобы это понять, достаточно посмотреть вокруг.

Я вовремя прикусил язык и не сказал, что желание Фонтанена, видимо, исполнилось: он обрел жену, которая нашла применение его деньгам.

Я задал следующий вопрос:

— Но что же случилось? Из ваших рассказов я понял, что Фонтанен отличался крепким здоровьем.

— Вы правы. Он строил самые смелые планы, был полон вдохновения и энтузиазма и вдруг внезапно заболел. Сначала казалось, это обычный грипп, но ему становилось все хуже, его забрали в больницу, где он и умер от сепсиса.

Мадлен говорила спокойным тоном, но мне показалось, что ей не хочется задерживаться на этой теме. Я вспомнил сказанную перед моим отъездом фразу «Это все меняет» и дурацкую сдержанность, заставившую меня тогда промолчать. Я мог бы начать расспросы, но решил, что успеется — меня ведь пригласили погостить, — и принялся разбирать чемодан.

Когда я снова спустился во двор, госпожа ла Дигьер повела меня на экскурсию по своим владениям. Она рассказала, что им удалось восстановить все в первозданном виде благодаря сохранившимся планам.

— Это настоящий французский парк в стиле восемнадцатого века. Некоторые деревья погибли от старости, но на их месте высадили новые, тех же пород. От недавнего урагана парк не пострадал, нас защитили холмы О-Пре.

В парке и впрямь царил идеальный порядок: дикую ежевику, заросли ивы-бредины, крапиву и папоротник выкорчевали, тропинки расчистили, землю засеяли газонной травой. Искусственно состаренные, засаженные мхом и дикими цветами гроты и альпийские горки были прелестны. Мы дошли до перекинутого через Дигьер мостика, выглядел он вполне современно.

— Когда-то, судя по планам, мост здесь действительно был, но время его не пощадило. Псевдостарины мы не хотели, такой дом, как наш, не заслужил столь компрометирующего соседства.

— Его спроектировал Антуан?

— Да.

— Безупречно. Просто потрясающе.

Слегка вогнутый помост покоился на двух бетонных опорах, какие бы то ни было украшения отсутствовали, форма говорила сама за себя — в точности по заветам Ван де Вельде.

Земля на другом берегу все еще находилась под паром. Альбертина сообщила, что эта часть владений называется От-Диг и ее перестали возделывать после 1917 года, когда оба Октава нашли работу, их заработков хватало на жизнь, но платить наемным работникам было не из чего.

— Октавам недоставало времени на то, чтобы обрабатывать землю своими силами, овчинка выделки не стоила.

— Как вы собираетесь ее использовать?

— Пока не знаю. Можно расширить парк, хотя он и так велик… Определенного плана у нас нет.

Она взглянула на меня и улыбнулась.

— Возможно, вы что-нибудь подскажете?

— Не думаю. Я закоренелый горожанин и в деревенской жизни ничего не смыслю.

Мы спускались по тропинке вдоль реки, пока не дошли до огорода. Вотрен и ребята Трамбле потрудились на славу.

— Вы по-прежнему выращиваете овощи?

— Конечно. Сбор урожая — одно из главных удовольствий для Мадлен. Артрит не позволяет ей копаться в земле самой, и мы наняли ей в помощь специального человека. Мадлен строго за ним надзирает.

Я не решился заговорить с Альбертиной о ее браке с Фонтаненом, спасшем «Ла Дигьер». Наша чудесная прогулка подошла к концу, а я так и не удовлетворил своего любопытства. Позже я осознал, что не высказал соболезнований вдове, которая, впрочем, отнюдь не выглядела безутешной, а когда услышал от Мадлен о смерти Фонтанена, не произнес даже банальных: «Мне очень жаль» или «Как это печально». Я тогда не понимал, что заставило меня забыть об элементарных правилах приличия, но теперь думаю, что причиной тому стало нечто в поведении обитательниц «Ла Дигьер». Я не пытаюсь оправдать собственную невоспитанность и, надеюсь, докажу это, описав дальнейшие события.

Мы вернулись в дом к вечеру, и госпожа ла Дигьер покинула меня, сказав, что аперитив подадут в семь, во дворе. Я отправился в свою комнату и обнаружил, что она обставлена в том же стиле, что и гостиная Мадлен. Единственной старинной вещью, появившейся в доме за время моего отсутствия, был огромный ларь. Я умирал от желания обследовать другие комнаты, но у меня создалось ощущение, что в каждой из них живут. Как выяснилось, я не ошибался.

Я позвонил экономке и попросил ее приглядеть за Клариссой. Прелестная голландка уже исчезла из моей жизни, мать путешествовала по Италии, так что она была единственной, кого следовало предупредить о моем отсутствии. Несколько минут я размышлял о своем одиночестве, после чего погрузился в сладкий сон.

Оказывается, по приезде, я не заметил, что во дворе слева от кухни расположился элегантный тикового дерева садовый гарнитур. Молоденькие служанки под руководством Мадлен расставляли графины и стаканы. Всех собравшихся я хорошо помнил по прошлому году: Вотрен, которого я в этот раз еще не видел, беседовал с хозяйкой дома, Жером поддразнивал Адель, а Антуан что-то обсуждал с Сарой и Шарлоттой. Меня встретили радостными восклицаниями, и я сразу почувствовал себя долгожданным гостем. Год назад я случайно попал в «Ла Дигьер», задержался там, потому что так сложились обстоятельства, и не понимал, чем вызвал такую симпатию. Девочки меня расцеловали, мужчины дружески похлопали по плечу, Жером поинтересовался, как моя машина. Я вдруг почувствовал себя человеком, вернувшимся в родной дом из дальних странствий, и это было бесподобно, хоть и странновато.

Как и в прошлый раз, меня самым естественным образом вовлекли в прерванный моим появлением разговор. Вопрос обсуждался животрепещущий — стоит или нет реставрировать брусчатку двора. Антуан сделал все расчеты и составил смету, мне их показали, отнеся мои заверения в недостаточной компетентности на счет излишней скромности. Пока девушки сервировали закуски, я изучил папку с документами и объявил, что, по моему мнению, Антуан все предусмотрел и просчитал. Мой вывод никого не удивил.

— Я только не понял, заложили ли вы в смету стоимость самой брусчатки?

— Брусчатка у нас есть, все камни сложены в подлеске.

Проблема заключалась не в деньгах, сколь бы значительную сумму ни требовалось потратить, и не в неудобстве трех- или четырехмесячного хождения по песку, щебню и грязи, а в Истории. Истории с большой буквы. Бетонные заплатки были материальным свидетельством лишений, столетней борьбы за выживание и среди нынешнего благополучия служили символом выигранной битвы. Первый ущерб покрытию был нанесен между 1905 и 1910 годами, когда во двор стали заезжать машины. Оно могло выдержать колеса карет, но не резкое торможение лихачей-автомобилистов. Поначалу выбитые булыжники просто возвращали на место, не задумываясь, в чем причина неприятностей. Со временем мастера перевелись, денег катастрофически не хватало, и на смену булыжнику пришел бетон. Сегодня требовались новые методы, о которых Антуан уже все знал, и искусные мостильщики, способные подобрать камешек к камешку.

— Разницы никто не заметит, — заявил Антуан, на что Адель немедленно возразила:

— Но мы-то, мы ведь будем знать, что основа, или покрытие, или как там это называется…

Она взглянула на Антуана.

— Настил, — подсказал он.

— Профессионалы обожают извращать истинное значение слов! Так вот — настил не будет а-у-тен-тич-ным.

Она хотела сказать, что замена настила будет равносильна покушению на исконную суть «Ла Дигьер».

— Да ладно тебе! — не согласился Вотрен. — У меня вот стоит протез тазобедренного сустава из сплава хрома с кобальтом, я же остаюсь собой!

— А черепицу для ремонта крыши мы купили в Анже, — подхватил Антуан, — но она от этого не перестала быть крышей «Ла Дигьер».

— И вы сможете парковать машины во дворе. Сами же жалуетесь, что зимой, пока до машины дойдешь, того гляди, или поскользнешься, или простудишься, — поддакнул Жером.

На лицах дам ла Дигьер по-прежнему читалось сомнение. Мадлен сделала слабую попытку поддержать Антуана.

— Со временем бережного отношения будет недостаточно, разрушения продолжатся.

В голосе Мадлен не было убежденности, так что убедить она никого не могла.

Моим мнением тоже поинтересовались. Я со смехом ответил, что как профессионал стою за то, чтобы не дожидаться этих разрушений, но ведь мой голос все равно ничего не решает, ибо мужчин четверо, а женщин — семь и слово все равно за дамами, мы ведь придерживаемся демократических принципов.

— Тем более что «Ла Дигьер» принадлежит им, — добавил я, глядя на Альбертину.

Она улыбнулась.

— Думаю, они будут противиться до последнего.

— Ну да, а потом уступим, — проворчала Адель.

Спор продолжился — чувствовалось, что возникал он с завидной регулярностью. Шарлотта не хотела, чтобы клиенты ее фирмы заезжали во двор на машинах:

— Они превратят его в автостоянку!

Сара поддержала сестру: «Что уж говорить о фургонах для перевозки лошадей!»

— Подумай о своих помощниках, которым приходится собирать навоз, — съязвил Жером.

Было совершенно ясно, что никакого решения они не примут.

Вскоре служанки сообщили Мадлен, что ужин готов, она сделала знак Альбертине, та встала и направилась в кухню под руку с Вотреном. Жером обнял Адель за плечи, а Сару за талию, Шарлотта, Клеманс и Антуан замыкали шествие.

— Заметили наши перемены? — вполголоса спросила Мадлен.

Ну еще бы!

Я галантным жестом предложил Мадлен руку, и она ее приняла.

— Намечаются свадьбы? Я удостоюсь приглашения?

— Вы наверняка были бы в числе гостей, но замуж никто не собирается. От этого обычая женщины из рода ла Дигьер, похоже, отказались навсегда.

Мадлен оглядела стол.

— Вино! Я забыла про вино! — воскликнула она. — Антуан, ты не сходишь в погреб?

Погреба! «Нужно непременно их осмотреть, — сказал я себе. — Они наверняка так же восхитительны, как и все остальное в этом доме».

Новая мебель подчеркнула великолепие кухни. Как и прежде, белые фарфоровые тарелки стояли прямо на деревянной столешнице, но одна деталь — я осознал это, когда сел и развернул белую, тонко вышитую салфетку — изменила все: приборы были старинные, из чистого серебра, с гравировкой. Мне показалось, что вензель составляли буквы «Ф» и, возможно, «А». Госпожа ла Дигьер перехватила мой нескромный взгляд.

— Этот набор принадлежал моему мужу, — объяснила она. — Он непременно хотел привезти его сюда.

— Они очень хороши.

— Как и стаканы.

Альбертина была права. Какой это век? Неужели XVIII? Я не эксперт, но не мог не заметить, что они разрознены. Одна из моих приятельниц, любительница и знаток стекла, рассказывала мне перед картиной «Обед с устрицами» художника де Труа, что обычай выставлять на стол рюмки, бокалы и стаканы из одной серии появился сравнительно недавно, в XIX веке. Это было связано с возрастанием роли буржуазии в обществе, а возможно, и с промышленным ростом (в этом она уверена не была). Помню, мы тогда нашли на полотне всего два одинаковых стакана. Я подумал, что госпоже ла Дигьер наверняка все это известно: стол в ее доме накрывали так, как это делала жена первого Октава Трамбле де ла Дигьера.

Разговор за столом был оживленным, даже сумбурным, но я различал за беззаботными словами отзвуки былых тревог. Человек способен оценить всю силу пережитого ужаса, только оказавшись в безопасности: смех и шутки звучали естественно, но в них чувствовалось еще послевкусие страха за свою судьбу Гордец идет на казнь гордо выпрямившись, с высоко поднятой головой: когда мы познакомились, обитательницы «Ла Дигьер» скрывали напряжение за веселостью, теперь, когда угроза миновала, к ним вернулись легкость и свобода.

Сотрапезники говорили о новом и очень успешном пакете программ Шарлотты; о чудесном молодом коте, которого Сара, чуть не плача, вынуждена была усыпить, потому что он страдал от рака и ужасно мучился; о поступлении Клеманс на медицинский факультет — она уже освоила курс анатомии и с нетерпением ждала возможности попасть в анатомичку, потому что у нее было плохое пространственное видение; о сомнениях Адель, блиставшей в гуманитарных науках, но подумывавшей об отделении наук точных — ради повышения общего уровня культуры («Иначе квантовая физика навсегда останется для меня темным лесом!»), но только не о Луи Фонтанене.

Я не стал пить кофе, опасаясь бессонницы. Адель и Клеманс ушли первыми, за ними последовали Сара и Шарлотта — они собирались в кино с Жеромом и Антуаном. Около десяти Альбертина и Вотрен удалились — не уточнив, куда именно, и мы с Мадлен остались одни.

Служанки наводили порядок на кухне.

— Пойдемте наверх, в маленькую гостиную, — сказала она, — мы сможем еще немного поговорить. Конечно, если вы не хотите лечь?

Какой уж тут сон, когда Мадлен предлагает поговорить?

Под маленькой гостиной она имела в виду ту самую комнату десяти метров в длину, которая так восхитила меня по приезде.

— Здесь нам никто не помешает. Девочки пока не привыкли, что у них теперь есть гостиная, и не заглядывают сюда. Сара и Шарлотта иногда проводят здесь деловые встречи, если хотят произвести впечатление на делового партнера.

— Думаю, осечки не бывает.

— Угадали! По-моему, получилось неплохо, как вам кажется?

— Просто замечательно. Современная мебель — решение очень удачное.

— Да, я не люблю нелепых излишеств. Сам дом достаточно стар, чтобы обойтись без подделок под старину, а подлинники слишком дороги и неудобны.

Мадлен обставила комнату по своему вкусу и на собственные деньги. Я вспомнил, какое ничтожное жалованье она получала — если получала! — и удивился. Я напомнил было себе, что задавать вопросы неучтиво, но эта женщина уже поняла меня:

— Вы, должно быть, спрашиваете себя, как я смогла все это себе позволить?

Я изобразил на лице приличествующее случаю легкое смущение.

— История проста, но удивительна. Я жила в этой семье, как в своей, никогда не вспоминала о деньгах и вообразить не могла, что Альбертина об этом думает. Тридцать пять лет она с невероятной дотошностью вела мои счета, учитывала каждый неоплаченный месяц — а их было много! — и индексацию, отпускные, страховые взносы и даже проценты! Получилась немыслимая сумма. Я стала обладательницей небольшого состояния, во что долго не могла поверить. Согласитесь, человек, много лет выращивавший морковь, чтобы сэкономить несколько су, имеет право растеряться. — Она рассмеялась. — Для проформы я сказала Альбертине, что в некотором смысле ситуация абсурдная: мы хоть и сводные, но сестры, и она не должна мне платить. Но я всю жизнь работала — много, тяжело — и деньги взяла с удовольствием. Потом мы обсудили мой статус и пришли к согласию, что я не должна оставаться служанкой: отныне мы настоящие сестры, живем в одном доме, я занимаю левое крыло и руковожу прислугой. Две девушки, которые убирают и помогают мне на кухне, живут здесь постоянно, на третьей вся тяжелая работа, и она приезжает в будни из М***. Много лет подряд я в свободное время помогала Альбертине в ее редакторской работе, теперь это узаконено, и я получаю свой личный гонорар. У Альбертины безупречная профессиональная репутация, она очень востребована, а я из бедной служанки превратилась во вполне обеспеченную дамочку.

Весьма достойное применение состоянию Фонтанена.

— Я никогда не воспринимал вас как служанку.

— Это потому, что я себя таковой не ощущала.

Мадлен достала стаканы.

— За руль вы не сядете, так что я с чистой совестью могу вас угостить. Что будете пить?

Выбор у нее был богатый.

— Пожалуй, продолжу пить вино.

— Я тоже. Никогда не любила крепкие напитки.

Среди многих необходимых вещей в гостиной находился и небольшой холодильник, предназначенный специально для вина и поддерживавший в нем нужную температуру. Она достала из него бутылку, передала ее мне, и после того как я ее откупорил, мы устроились со всеми удобствами.

— Вы наверняка не перестаете удивляться произошедшим у нас переменам?

— Это еще слабо сказано.

Мадлен долго молча смотрела на меня, и я вдруг почувствовал: что-то меняется. Она отвернулась, уставилась взглядом в пустоту и как будто потемнела лицом.

— Вам известно, откуда взялись деньги.

Это прозвучало как утверждение.

— И вы не понимаете, почему я об этом не говорю.

Меня снедало любопытство, и я решил обойтись без лицемерных ужимок.

Она продолжила, по-прежнему не глядя на меня.

— Юридически все просто: Фонтанен сделал Альбертину своей единственной наследницей. Других родственников у него не было, так что опротестовать завещание никто не мог! Вот так все и произошло. — Она наконец подняла на меня глаза. — Именно так. Как банально, не правда ли? Прошлогодняя эпидемия гриппа оказалась очень тяжелой. Если человеку шестьдесят восемь, осложнения гораздо опасней, чем в молодости. Врачи сделали все, чтобы спасти Фонтанена.

Я сидел совершенно неподвижно, как охотник в засаде, знающий, что малейший шорох может спугнуть дичь. В голове промелькнули и тут же растаяли два вопроса: Какой охотник? Какая дичь?

— Иногда медицина оказывается бессильной.

Я почувствовал, что должен как-то отреагировать, хотя бы кивнуть.

— Его держали в интенсивной терапии, давали кислород, подключили к электрокардиографу, каждые десять минут переливали кровь, короче — ничего не упустили, но с сепсисом справиться не сумели.

Мадлен снова отвернулась. Мне показалось, что в воздухе как перед грозой повисло электричество.

— В отделении умер не только Фонтанен. Врачи пытались спасти еще двух больных — семидесятилетнего мужчину и старую даму. Она умерла первой, следом за ней ушел Фонтанен, а час спустя — тот старик. Невероятно, с каким упорством доктора сражались за жизни этих людей. Но они проиграли битву. — Мадлен тяжело вздохнула. — Во всем этом нет ничего загадочного, не так ли?

Сама ее фраза была загадкой. Я больше не мог притворяться:

— Одно то, как вы об этом говорите, заставляет меня думать, что есть.

— Вся больница работала в режиме «скорой помощи». Грипп косил людей направо и налево, во всех отделениях. О, все было не так трагически, количество смертельных исходов не достигло критического уровня, но наш район пострадал особенно сильно.

— Мадлен, что вы пытаетесь мне сказать?

— Вы уверены, что хотите услышать?

У кого нашлись бы силы ответить «нет»?

— Вы все для этого сделали.

— Это правда.

Она лукаво улыбнулась. И как будто стряхнула с себя груз тяжких воспоминаний, снова став той Мадлен, которую я знал — непревзойденной и неутомимой рассказчицей.

— Учтите, мой рассказ может растянуться на всю ночь, а вы, наверное, хотите спать.

— Не дразните меня.

— Но вы только что отказались от кофе.

— Тогда вы не обещали мне рассказа.

— Сдаюсь.

— Это означает, что теперь вы меня угостите?

— У меня здесь есть все, что нужно, не придется даже спускаться в кухню. Я только попрошу вас набрать воды в ванной, — ответила Мадлен, вручая мне графин.

Когда я вернулся, кофеварка была уже заправлена. Мадлен попросила меня достать чашки, поставила на столик коробку печенья, и мне показалось, что эти привычные действия помогают ей, что называется, разогреться, как это делают артисты и танцоры перед выходом на сцену.

Первые слова Мадлен совсем меня не удивили.

— Вы знакомы с девочками. Вы видели Альбертину. Несмотря на все различия характеров, их объединяет главное: все они — ла Дигьер.

Мадлен выдержала паузу, словно хотела, чтобы я прочувствовал ее слова:

— Они — ла Дигьер. Именно так. Протекающая крыша, сломавшийся котел парового отопления, расшатавшаяся ступенька лестницы заставляли их страдать. Они как будто сами заболевали. Когда у меня разыгрывается артроз, я забываю обо всем на свете и мечтаю об одном — чтобы боль наконец отступила. За это я могла бы прозакладывать душу дьяволу, если бы точно знала, что у меня есть душа, и верила, что дьявол существует и желает заполучить мою жалкую душонку. Боль пожирает меня, я перестаю быть собой и превращаюсь в сгусток боли. Для них отсыревшее пятно на потолке в кухне было подобно разыгравшемуся ишиасу или угрозе инфаркта. И они сделали все, чтобы спасти свою жизнь.

Я спрашивал себя, что же такого они сделали. Мадлен на мгновение взглянула мне прямо в глаза — и время как будто остановилось. Мне стало не по себе.

— Если я вам не расскажу, никто никогда не узнает. Все пропадет безвозвратно. Вы понимаете, мсье, что я не могу этого допустить?

Я — естественно! — ничего не понимал.

— Грандиозное и ужасное деяние останется тайной, о нем будет знать лишь тот, кто его совершил, но он никогда ничего не скажет: получится, что ничего не было. Местное кладбище очень-очень старое: некоторые захоронения восходят к пятнадцатому веку, о тех, кто там лежит, ничего не известно. Ну можно ли принять такое? Люди жили на свете, сражались, горевали, радовались, и ничего от них не осталось. Совсем ничего. Несколько стершихся от времени имен на камне — и полное забвение. Я одинока, детей у меня не было, сестра умерла. Она жила в Канаде, и у нее была дочь, но она вряд ли помнит, что у нее есть тетка. Мы, кстати, никогда не виделись. Не беда, я прожила вполне заурядную жизнь, имела нескольких любовников и не испытывала сильных страстей. Но они! Такие храбрые, страстные и безудержные! Неужели и о них забудут? — Ее била дрожь. — Я все вам расскажу. И мне не важно, поделитесь вы с кем-нибудь тем, что узнаете, или нет. Я заявлю, что вы все придумали. Да и кто поверит россказням безумной старухи? Разве что такой же псих, как она сама. Хозяйки «Ла Дигьер» останутся вне подозрений.

Я желал бы воспроизвести рассказ Мадлен слово в слово, но он длился не один час, и это вряд ли возможно. Тем не менее он до сих пор звучит у меня в ушах, и я сделаю все, что могу.

Как известно, Фонтанен хотел показать Альбертине свой дом.

— Если он вам понравится, мы сможем время от времени туда наезжать.

Они отправились в Париж, и госпожа ла Дигьер осмотрела прелестный, тщательно отделанный покойной госпожой Фонтанен дом. Та была женщиной со вкусом и любила окружать себя красивыми, купленными у антикваров вещами. «Возможно, у тех же, кому я продавала мои», — думала Альбертина, переходя из одной комнаты в другую. Она бы не удивилась, увидев комод, столик или картину, которыми вынуждена была пожертвовать. Она поразилась возникшему в душе горькому чувству, устыдилась и наговорила кучу комплиментов. Душевное равновесие вернулось к ней не сразу, но потом она рассказала Мадлен, что все было слишком красиво, слишком продуманно, слишком старательно подобрано. Она вспоминала лучшие времена «Ла Дигьер»:

— Его дому недостает той разностильности, которую накопил наш дом за столетия своего существования: прадедушкин секретер Серюрье-Бови соседствует с прапрабабушкиными туалетным столиком эпохи Луи-Филиппа и шкафом времен Людовика Шестнадцатого, который привез первый Октав. В конце концов они стали похожи, как супруги, прожившие вместе не один десяток лет. В парижском доме Луи все слишком гармонично, это музей, царство утонченного вкуса. Но разве можно жить в музее? То, что я испытала, осматривая дом, больше всего напоминало жгучую ревность: эта женщина ничего не теряла, она только получала.

Альбертина скрыла от будущего мужа шокировавшие ее саму эмоции и дала понять, как высоко оценила вкус и деловую хватку госпожи Фонтанен, чем доставила ему большое удовольствие. Он водил Альбертину по лучшим ресторанам, представил ее своим друзьям, и она сразу покорила их своей красотой и изысканным изяществом. Фонтанен всем объявлял о будущей свадьбе и читал одобрение во взглядах окружающих.

В последний вечер в Париже он открыл сейф и достал оттуда несколько футляров.

— Это драгоценности моей жены. Я не знаю, как с ними поступить: просто подарить их вам или предложить выбрать, что захотите, а остальные продать. Жуанне советует положиться на ваше решение.

Жуанне был его шофером и тем самым добрым ангелом, который посоветовал Фонтанену поехать в Виши.

— Я никогда не носила драгоценностей, — сказала Альбертина. — Их продали первыми.

Он горестно всплеснул руками.

— Они принадлежат вам. И вашим дочерям, если они захотят.

С его стороны было очень умно упомянуть девочек. Альбертина рассмеялась:

— Я плохо представляю себе Сару, осеменяющую корову в бриллиантовых кольцах, но молодой женщине-программисту очень пойдут бриллиантовые сережки. Посмотрим, что они скажут.

Но когда Фонтанен предложил ей заказать туалеты у лучших кутюрье, она воспротивилась:

— В моем возрасте неприлично чувствовать себя юной содержанкой. Дайте мне время привыкнуть к вашим деньгам.

Она продолжала звонить нам каждый вечер, но тон разговоров изменился: охота на претендента завершилась, Фонтанен официально посватался, и на сомнительные шутки наложили табу.

Между будущими супругами и девочками образовалась едва заметная дистанция, не исчезла она и после смерти Фонтанена: Альбертина никогда никому не позволяла дурно говорить при ней о покойном муже.

В ближайшую после моего отъезда субботу они вернулись в «Ла Дигьер». Чтобы придать событию особую торжественность, было сделано исключение: ворота распахнули настежь, и автомобиль въехал во двор под озабоченным взглядом Антуана, болевшего за судьбу мостовой. Сидевший за рулем Жуанне вел машину очень медленно, осознавая важность момента. И это был действительно великий момент, его ждали как откровения, один век сменял другой, наступало новое тысячелетие, Всеобщая Молва возвестила о начале другой эры, судьба затаила дыхание, о, время, задержи свой бег, тучи рассеялись, и восхищенные архангелы запели хвалу Господу. Соскучившаяся Альбертина открыла дверцу, не дожидаясь, пока машина остановится, вышла, взглянула на свой дом и всхлипнула от счастья. «Я спасла „Ла Дигьер“», — подумала она, чувствуя, как все Октавы улыбаются ей с небес.

Девочки бросились к Альбертине, Адель, опередив остальных, обнялась с бабушкой, потом наступил черед сияющей Клеманс, невозмутимой Шарлотты и Сары, державшей на руках кошку, ее хозяйку она попросила подождать в кабинете. Мадлен стояла чуть в стороне, Альбертина притянула ее к себе, и все семеро образовали целующийся, обнимающийся, радостно перекликающийся кружок. Фонтанен с волнением наблюдал за этой сценой и сказал потом Жуанне (а тот передал Мадлен): «Я женюсь и обретаю семью».

Когда все успокоились, Альбертина начала ритуал представления.

Первой она назвала Мадлен:

— Вот моя сестра.

— Я знаю, что вы были надежной опорой моей дорогой Альбертине, — сказал он, склонившись над рукой Мадлен.

— Мне впервые в жизни поцеловали руку, — сообщила она мне.

Шарлотте Фонтанен сказал:

— Вы специалист по информатике. И самый рассудительный член семьи.

— Значит, вот как мама меня отрекомендовала…

Похвалил профессию Сары:

— Ветеринар. Прекрасное занятие.

Мадлен помнила каждое мгновение того дня.

— Нужно любить коров, — ответила Сара, она так и не спустила кошку с рук.

— Мои внучки: Клеманс…

— Которая будет врачом.

— И Адель.

— А вы еще в нерешительности, не так ли?

— Да, я думаю.

— Но склоняетесь к литературе, как рассказала мне мадам ла Дигьер.

Они оценили это церемонное мадам.

— Да, — ответила Адель. — Что очень досадно: я не вижу себя преподавательницей французского, которая двадцать лет ждет повышения и приличной зарплаты.

— Зато какое благородное призвание.

— Знаю-знаю: самопожертвование, бескорыстное служение! Но я не мать Тереза. И хочу зарабатывать деньги.

Он рассмеялся:

— Ценю вашу откровенность.

— Она просто ужасна! — Альбертина взъерошила волосы девочки. — Застенчивость как таковая отсутствует.

— Застенчивость, бабуля, это роскошь, которая дорого обошлась женщинам твоего поколения. У моих ровесниц средств на нее нет и не будет.

Взрослые снисходительно рассмеялись, и Альбертина повернулась к шоферу.

— Представляю вам Люсьена Жуанне, водителя господина Фонтанена.

Важная роль Жуанне при будущем муже была им известна, и он удостоился дружеского приема.

Потом Альбертина знаком подозвала стоявших в сторонке Жерома и Антуана. Она представила их как дальних кузенов — степень родства даже не вычисляется! — но очень близких и верных друзей. Жуанне открыл багажник и попросил Жерома с Антуаном помочь. Они достали из машины несколько сумок-холодильников и поставили их на кухонный стол, который уже начали накрывать на одиннадцать персон. Пока Фонтанен выражал законный восторг красотой огромной, залитой солнцем комнаты, мужчины вытаскивали из сумок шампанское, фуа-гра и баночки с икрой. Адель восторженно воскликнула:

— Икра! Я никогда не ела икру! А ложки нам понадобятся?

— Все зависит от вашего аппетита, дорогая моя девочка, — ответил Фонтанен, очень довольный ее реакцией.

— Аппетит у меня зверский. — Она скорчила рожицу старшим. — А голод в моем возрасте можно утолять, не думая о целлюлите.

Сара и Шарлотта возмущенно запротестовали.

Сара вернулась в кабинет, — ей нужно было закончить прием, Мадлен и Альбертина открыли баночки и разложили деликатесы по тарелкам, Жером с Антуаном откупорили бутылки, а девочки закончили сервировать стол — и все это с неизменно восхищавшей меня энергией и слаженностью. Фонтанен, судя по всему, тоже был совершенно очарован и смеялся радостно, как ребенок.

— Они прелестны, — сказал он Альбертине, которая ответила: «Знаю».

После еды Фонтанен сразу попросил Антуана показать ему крышу.

— Я буду готов через минуту. — Антуан, как это было заведено в доме, отправился к раковине вымыть свою тарелку.

Фонтанен проводил Антуана взглядом, но не последовал его примеру, оставив свой прибор на столе.

— Придется его обучить, — прокомментировала Адель.

Сначала мужчины обошли дом вокруг, потом поднялись под крышу. Через четверть часа они вернулись, и Фонтанен обратился к Жерому:

— А теперь я хотел бы осмотреть грузовик Сары.

— Почему Жером должен показывать ему мою машину?

Шарлотта нахмурилась.

— Он пускает нам пыль в глаза, — сказала Адель.

Разговаривали они вполголоса, чтобы не услышала Альбертина, но Мадлен не упустила ни слова из этого обмена репликами.

Жуанне принес из машины чемоданы. Одну из комнат на первом этаже проветрили, тщательно убрали, перенесли туда из других помещений стол, стул и кресло, превратив во временную гостевую спальню. Госпожа ла Дигьер проводила туда Фонтанена, ничуть не смущаясь тем обстоятельством, что жених будет жить по-спартански. Фонтанен выдержал экзамен, спросив только, достаточно ли жесткий матрас: у него была больная спина. Он знал, что за неимением лишней кровати его шоферу Жуанне придется ночевать в М***.

— С вашего разрешения, в понедельник мы отправимся в Л*** и кое-что купим, — сказал он Альбертине.

— Покупайте все, что вам необходимо. Дом полупустой, свободного места хватает.

Альбертина оставила его устраиваться и вернулась в свою комнату, где ее ждали девочки. Она начала разбирать чемодан, чтобы вернуть Саре и Шарлотте вещи, которые брала «напрокат». Адель увидела лежавший на дне пакет, не спрашивая разрешения, открыла и продемонстрировала остальным очаровательный пеньюар.

— Ого! — присвистнула Сара. — Это для первой брачной ночи?

— Фи, Сара! — возмутилась Шарлотта.

Альбертина вздохнула:

— С ума сойти, до чего твоя сестра и ее дочь похожи друг на друга. Любопытные, как сороки, и до ужаса бестактные!

— И поскольку, — продолжила неуемная Адель, — сей предмет туалета не был распакован, я делаю вывод, что…

Хор протестующих голосов заставил ее замолчать, и Альбертина прогнала их из своей комнаты. Весело хихикая, они вернулись к Мадлен.

— Мы наказаны.

— По правде говоря, я упустила из виду, что она уже тридцать лет не занималась любовью, — сказала немного растерянная Сара.

Шарлотта вздернула брови:

— Интересно…

— Она ничего не скажет.

Мадлен рассмеялась им в лицо.

— Это умение очень быстро возвращается.

— Но ему, как-никак, шестьдесят семь, — вступила в разговор Клеманс. — У него могут возникнуть трудности.

— Мама, ветеринар может прописать «виагру»? — спросила Адель. Мать и тетка хором ее одернули.

Вечером у Мадлен состоялся серьезный разговор с Альбертиной. Та была слегка раздражена любопытством девочек.

— Я посвятила им всю себя, а теперь хочу, чтобы они признали за мной право на капельку личной жизни.

— Следует признать, что ты их к этому не приучила.

— Замолчи!

Они рассмеялись.

— Ты тоже хочешь знать?

— Нет. Я знаю. Ты этого не делала.

— Почему ты так уверена?

— Это противоречило бы образу, который ты для себя выбрала и который ему нравится.

— Какой образ? — искренне удивилась Альбертина.

— Женщины прямой, абсолютно честной, бескорыстной. «Постившейся» целых тридцать лет, чтобы его соблазнить.

— Но все так и есть!

— И ты этим воспользовалась. Сама знаешь. Ты показала ему себя такой, какая ты есть, но у тебя не было выбора. Обмана не было — ты действительно вела жизнь добропорядочной женщины, правда вынужденно. Но такова ли ты на самом деле?

— Не знаю. Я почти ничего не знаю о себе, Мадлен, моей жизнью всегда управляли обстоятельства.

В этом Альбертина была права. Они молча переглянулись, ощутив мгновенный прилив взаимного сочувствия.

— Думаешь, вы будете счастливы вместе?

— Как буду жить я, не знаю. Но с «Ла Дигьер» точно все будет хорошо.

Мадлен на мгновение замолчала и посмотрела на меня.

— Этим все было сказано, мсье.

Она во второй раз назвала меня мсье, и я очень огорчился.

— Почему вы не обращаетесь ко мне по имени? Я ведь внял вашей просьбе и называю вас Мадлен. Когда вы говорите мне «мсье», я начинаю чувствовать себя посторонним, хотя надеялся, что здесь меня считают другом.

Мадлен добродушно рассмеялась.

— Я просто еще не привыкла к своему новому статусу. Обещаю постараться.

В доказательство она закончила фразу, назвав меня по имени.

Полагаю, вы уже поняли, сколь важную роль играл при Фонтанене Жуанне. Они жили бок о бок пятнадцать лет. Жуанне наняла госпожа Фонтанен — она терпеть не могла водить машину, особенно в Париже с его вечными пробками. Фонтанен время от времени прибегал к услугам шофера жены и открыл для себя, как это удобно: сидишь себе на заднем сиденье, изучаешь бумаги, делаешь нужные звонки по сотовому. Он все чаще ездил с Жуанне, вызывая притворно возмущенные протесты жены. Супруги договорились, составили устраивающее их расписание, и Жуанне стал возить обоих. Он первым узнал о смертельной болезни госпожи Фонтанен, потому что она страшилась реакции мужа на трагическую новость и все оттягивала и оттягивала объяснение с ним. Жуанне переубедил хозяйку, объяснив, как это ужасно для мужчины — узнать, что он пребывал в счастливом неведении, когда все было уже потеряно. Он помогал ей, как мог, был даже сиделкой, а после смерти госпожи Фонтанен стал опорой вдовцу.

Именно Жуанне помог нам понять характер и натуру Фонтанена: этот в высшей степени успешный и деловой человек, весьма рассудительный профессионал, в личной жизни был порывистым, вечно строил планы и не терпел, если их осуществление откладывалось. Он насел на Антуана и, горя желанием немедленно начать ремонт крыши, послал его в Анже и Португалию на поиски черепицы. Узнав о проблемах с грузовичком Сары, Фонтанен поинтересовался у Жерома, что ей хотелось бы получить взамен, и немедленно сделал заказ. Знай об этом Жуанне, он наверняка посоветовал бы хозяину не пережимать, не наседать на людей, подавляя их своими благодеяниями, хотя не факт, что Фонтанен прислушался бы к его мнению. Вот так, едва успев появиться в доме, Фонтанен решил две серьезные проблемы, ошарашив Сару и смутив Альбертину.

— Друг мой, мы пока даже не женаты!

— Но поженимся через две недели, а крыша ждать не может. Погода стоит хорошая, но Антуан сказал мне, что опасается сентябрьских дождей.

Почувствовав, что госпожа ла Дигьер испытывает неловкость, он добавил:

— В любом случае, когда придут счета, мы уже станем супругами!

Фонтанен точно знал, какой именно брачный контракт они подпишут: Альбертина останется единственной владелицей собственного имущества, а его состоянием они будут владеть на паритетной основе, кроме того, в завещании он объявит ее единственной наследницей.

— Так что в конечном итоге вы заплатите за все собственными деньгами.

Она все еще колебалась.

— Адель сказала бы, что вы «заморачиваетесь» ненужными предрассудками, — продолжил он.

— Адель простодушна, как любой, кто ни разу не сталкивался с грубой реальностью. Девочка считает себя циничной, но она просто наивна, — ответила Альбертина. Разговор становился для нее мучительным.

— Помнится, вы обещали, что поможете мне получать удовольствие от денег, которые я, неизвестно для чего, накопил. Я влюбился в ваш дом с первого взгляда: не познакомься мы раньше, я стал бы ухаживать за вами, чтобы заполучить его.

Столь веские доводы сломили остатки сопротивления.

Фонтанен мерил шагами коридор, осматривал пустующие комнаты, заглядывал — якобы случайно — в жилые.

— Всего я насчитал двенадцать комнат, — сообщил он Альбертине.

Она весело рассмеялась:

— Когда все ла Дигьеры собирались здесь, места не хватало, и слуг приходилось селить на чердаке, разгораживая помещение шторами, чтобы создать хотя бы подобие уединенности.

— Н-да… Но неужели никому никогда не приходило в голову устроить здесь роскошную гостиницу? Изысканное пристанище для усталых путешественников?

«Нужно будет рассказать ему историю семьи во всех подробностях, — заметила Альбертина, передавая этот диалог Мадлен. — Он не понимает, что разорение подкрадывается к человеку мелкими шажками, не оставляя времени на грандиозные планы».

— Пришлось бы вкладывать деньги. Много денег. А у нас их не было: чтобы заткнуть очередную дыру, мы каждый раз что-нибудь продавали.

— Ну конечно! Конечно, я все понимаю. — Убежденности в голосе Фонтанена она не услышала. — Хотя всегда можно взять заем. Усадьба стоит очень дорого.

— Чтобы брать в долг, нужно быть уверенным, что сумеешь вернуть.

— Из его слов следовало, что мы не слишком хорошо справлялись с делом, — сказала мне Мадлен, — но с ней, сами понимаете, я этими мыслями делиться не стала!

Сланец, добывавшийся в Португалии, был другого оттенка, чем тот, что добывали в старинных, давно истощившихся французских карьерах, и Антуан опасался, что португальская черепица им не подойдет. Фонтанен решил проблему просто:

— Ищите самую подходящую, а если не найдете, переложим всю крышу.

Счет в этом случае пошел бы на тысячи евро, но Антуан, к великому облегчению Альбертины, сумел-таки подобрать нужный цвет и вернулся ко дню свадьбы.

Сама церемония была очень скромной и длилась не дольше десяти минут, при обмене клятвами и кольцами присутствовали девочки и свидетели: Мадлен со стороны Альбертины, и Жуанне со стороны жениха. Потом все вернулись в «Ла Дигьер».

Праздник получился чудесным. Фонтанен снял для своих друзей гостиницу в М***, все они оказались хорошо воспитанными людьми и сделали вид, что не заметили, в какой упадок пришла усадьба. На празднество съехались все родственники, клиенты Сары, коллеги Шарлотты и даже издатель Альбертины. Он был потрясен, обнаружив, в каком удивительном мире живет столь ценимая им сотрудница. Во дворе и за домом установили длинные столы на козлах, натянув над ними на случай дождя тенты. Поставщик из Л*** привез разнообразнейшие блюда, а для танцев сколотили импровизированную сцену. Гости пили, ели и танцевали до поздней ночи. Так в «Ла Дигьер» не веселились уже лет сто.

Тем вечером Адель впервые спросила у Сары, кто ее отец.

— Почему ты заговорила об этом сейчас?

— Я никогда не была на свадебной церемонии: вы с Шарлоттой обошлись без формальностей, — рассмеялась Адель.

Она наморщила носик, чуточку поколебалась и решительно продолжила допрос:

— Это Жером?

Сара ужасно удивилась:

— Жером? С чего ты взяла?

— С того, как он на меня смотрит, как называет иногда своей «дорогой малышкой», явно не имея в виду ничего такого.

— Очень на это надеюсь. Заигрывать с девочкой, которой нет и пятнадцати, в его-то возрасте!

— Не уклоняйся!

— Это не Жером, — сказала, как отрезала, Сара.

— Но ты знаешь, кто это?

— Конечно! Что ты себе позволяешь!

— Перестань, мама! Можно подумать, ты не слышала всех этих историй о девицах, которые ухитряются на одной вечеринке переспать с кучей парней!

— Я подобными играми никогда не увлекалась, — бросила Сара, не зная, обидеться ей или рассмеяться.

— Почему ты так и не сказала мне, кто он?

Сара пробормотала что-то невнятное, чувствуя себя при этом полной дурой, а, пересказывая разговор Мадлен, нехотя признала, что Адель, пожалуй, права. Мадлен тоже поинтересовалась, почему Сара никогда ничего никому не говорила. «У меня были на то свои причины…» — ответила та, но голос ее в разговоре с дочерью звучал куда увереннее, чем в беседе с… теткой? В конце концов, официально Мадлен действительно приходилась Саре тетей.

— Я читала, что знать имя отца — важно для каждого человека. — Адель и не думала сдаваться.

— В нашей семье отцов не слишком жалуют. Они рано умирают, а нас оставляют расхлебывать неприятности. Так что уж лучше обойтись без них.

— Ну мама! Что за глупости ты говоришь! Ведь у бабушки и Шарлотты просто не было выбора, ты — другое дело: сравнения неуместны.

— Ты права.

Она сделала глубокий вдох, повторила последнюю фразу, но попросила у дочери отсрочку:

— Только не сегодня вечером, если не возражаешь. Я слишком долго молчала, нужно привыкнуть к мысли, что придется наконец признаться.

— Для тебя это так серьезно?

— Естественно. Не только для меня, но и для тебя. Не думай, что я молчала из пустого каприза. Я все тебе объясню.

Они бросились друг другу в объятия.

Когда в семье кто-то вступает в брак, это неизбежно нарушает равновесие и вызывает потрясения, но далеко не всегда такие серьезные, как у Лa Дигьеров. Пока Адель устраивала допрос матери, подвыпивший Жером, насмотревшись, как Сара порхала среди мужчин, доверительно сообщил Фонтанену, а впоследствии тот передал его слова Альбертине:

— Вам очень повезло. Сара отказывает мне уже пятнадцать лет.

Фонтанен мгновенно прикинул:

— Пятнадцать лет? Значит, вы — отец Адель?

— Точно мне об этом ничего не известно. Она всегда отрицала. Но малышка похожа на меня, ведь так?

Жером был кудрявым брюнетом, Адель — блондинкой с прямыми волосами, так что его утверждение казалось более чем спорным.

— Ну… вам, безусловно, виднее.

— У нее глаза моей матери.

— Понятно… Я, к сожалению, не имел чести знать вашу матушку…

Позже Фонтанен спросил у Альбертины:

— Вам известно имя отца девочки?

— Нет. Она всегда хотела сохранить свой секрет.

Фонтанен задумался, но ему хватило такта не продолжать расспросы, и Альбертина это оценила.

— Он умеет не переходить грань, — сообщила она Мадлен.

Рассказывая мне свою невероятную историю, Мадлен дала понять, как сильно она сожалеет, что во всех остальных ситуациях чутье Фонтанену изменяло.

Вотрен, естественно, чувствовал себя самым несчастным человеком на свете. Он бродил от буфета к буфету, ни с кем не разговаривал, ничего не ел, много пил и все сильнее мрачнел. Когда он начал шататься, Мадлен железной хваткой вцепилась ему в плечо и увела в кухню.

— Ты выставляешь себя на посмешище!

— Чем он лучше меня?

Она вздохнула:

— Миллионы и предложение руки и сердца.

— Она никогда не подавала мне надежды.

Мадлен — без особого успеха — попыталась объяснить, что Альбертина не из тех, кто «подает надежду». Вотрен был пьян, унижен и проворчал в ответ, что всегда чувствовал себя недостойным Альбертины. В тот момент в это вполне можно было поверить: выглядел Вотрен неважно. Мадлен относилась к нему очень хорошо и не хотела, чтобы все видели его отчаяние. Она обняла Вотрена за плечи, отвела к себе в комнату, он рухнул на кровать и мгновенно уснул. «Хорошенькое дело! — подумала она, слушая его храп. — А мне-то куда деваться?» — но тут же вспомнила, что Фонтанен проведет ночь у Альбертины и гостевая спальня будет свободна.

— Не знаю, почему, но меня это рассмешило. Наверное, я и сама чуточку опьянела.

Антуан тем временем делал все, чтобы заставить Шарлотту ревновать: среди друзей Фонтанена было несколько молодых женщин, за которыми вполне можно было приударить.

— Я тоже женюсь на деньгах, — сообщил он Шарлотте, но она обезоружила его одной фразой, сказав, что при его сексапильности это будет несложно.

— Ты теперь разбогатеешь, так что не будет причин мне отказывать, — огрызнулся он.

Она весело рассмеялась:

— Итак, ты женишься на мне по расчету, из-за денег?

— Какая разница! Позволь мне сделать тебе ребенка.

— В нашей семье беременность — не повод для замужества.

От зоркого взгляда Адель не ускользнули ни опрокинутое лицо несчастного Вотрена, ни ревность Жерома, ни попытки Антуана за кем-нибудь приударить.

— У них у всех гормоны играют вовсю, — поделилась она с Мадлен. — Свадьбы всегда так действуют на людей?

— Не знаю, — ответила та. — В последний раз я присутствовала на церемонии бракосочетания твоих бабушки и дедушки, и мы были слишком бедны, чтобы праздновать.

— Нотариус, брачный договор, «Согласны ли вы взять в мужья? Поставьте свои подписи…» Мэрия, куча бумажек — ужас, до чего ненатурально, а потом все вдруг расслабляются, начинают неестественно громко хохотать… Один из коллег Шарлотты хотел ущипнуть меня за задницу — в последний момент удержался!

— Нормальная реакция здорового организма, — прокомментировала Клеманс. — Эмоциональный взрыв после общественной церемонии.

— Хочешь сказать — все они думают о том, что сегодня вечером господин Фонтанен «оседлает» бабушку? И это их заводит?

Они уединились на кухне, куда не заглядывали шумные гости.

— Похоже, что так.

Адель задумалась.

— Ты уже занималась любовью? — спросила она Клеманс.

— Думаешь, в нашем семействе, где все всё всегда обо всех знают, такое удалось бы скрыть?

— А ты, Мадлен, когда перестала этим заниматься?

Мадлен откровенничать не захотела:

— А с чего ты взяла, что я, выражаясь вашим языком, завязала?

— Ну, как говорит Клеманс, такое не скроешь. Лично я хочу попробовать. Конечно, не с коллегой Шарлотты. Он слишком старый, а мои ровесники — совсем зеленые. Клеманс, у тебя, случайно, нет на примете какого-нибудь симпатичного парня?

— Чудная мысль! Следующего, кто мне понравится, я приберегу для тебя!

— Главное, — вздохнула Мадлен, — не забудьте о противозачаточных таблетках!

Около часа ночи гости Фонтанена начали разъезжаться, за ними потянулись клиенты Сары — большинству на заре предстояла дойка. Мадлен подала знак, оркестр заиграл Моцарта, и тут все заметили, что новобрачные удалились. Через несколько минут двор опустел.

Мадлен поднялась к себе и нашла Вотрена мирно спящим. Ночь была прохладная, она прикрыла незадачливого влюбленного пледом, вернулась в комнату для гостей, и ее почему-то снова одолел безумный смех.

За завтраком Вотрен не появился. Все решили, что он, чувствуя неловкость за вчерашнее, незаметно ускользнул на рассвете.

В «Ла Дигьер» началась новая жизнь: несколько команд специалистов экстра-класса взялись за крышу, рамы, кустарно вставленные стекла, ободранные обои в коридоре и пустующих комнатах, запущенный сад и разросшийся подлесок. Фонтанен был вездесущ — он с энтузиазмом надзирал, подсказывал, требовал, вел себя то ли как зануда-заказчик, то ли как придирчивый подрядчик. Антуан, само собой разумеется, злился, но умело скрывал свои чувства.

— Понимаете, с самого начала и до самого конца все вели себя по отношению к нему крайне деликатно.

Фонтанен был деловым человеком и счел совершенно естественным распланировать семейный бюджет, для чего обратился к Мадлен, объяснив, что сдержанность Альбертины не позволяет ему обсуждать с ней некоторые вещи. Скорее всего, это неправильно, но он ничего не может с собой поделать. Кроме того, Альбертина так бескорыстна, что он почти стесняется своих денег.

— Сам не знаю почему, но, думаю, с вами мне будет легче.

— Все дело в моем характере: я — женщина практическая, — со смехом отвечала Мадлен.

— Она позволяет мне чинить крышу и приводить в порядок парк — впрочем, слово «позволяет» тут не вполне уместно: я говорю, что хочу это сделать, а она меня благодарит. Но я чувствую — она не пожелает свободно распоряжаться деньгами, которые отныне принадлежат ей на равных со мной основаниях.

Он не постигал природы такого поведения, ведь при предыдущей госпоже Фонтанен все было иначе. Состояние — вот оно, и его нужно тратить, не так ли?

Сегодня, пытаясь восстановить во всех подробностях эту историю, я говорю себе, что Фонтанен был невероятно наивен и просто не знал, как минувшие столетия изменили само понятие «деньги». Он увидел нужду: люди измучены и держатся из последних сил, он доставил необходимое — огромные котлы со свежими овощами и сочным мясом, так пусть же голодные насыщаются. Что может быть проще?

— Нужно так много сделать, чтобы вернуть «Ла Дигьер» былое величие и блеск.

Вернуть блеск? В планы Альбертины входило только спасение родового гнезда. Мадлен сочла за лучшее сменить тему.

— Вы хотели поговорить о семейном бюджете.

— Да-да. Раз мы с Жуанне будем жить здесь, я должен взять на себя часть расходов.

Мадлен облегченно выдохнула: она боялась, что Фонтанен захочет взять на себя все расходы.

Они набросали приблизительную смету месячных трат, куда включили плату за воду, газ и электричество с учетом того обстоятельства, что Фонтанен будет периодически принимать гостей. Итог удовлетворил обоих.

В первый же понедельник после приезда Фонтанен и Жуанне отправились в Л*** выбирать мебель для комнаты шофера. В фургоне, доставившем покупки, мебели оказалось на целых три комнаты: на глазах у изумленной публики из машины выгрузили красивые старинные шкафы, столы, стулья и множество других предметов.

— У Жуанне что, есть клоны? — чуть насмешливо поинтересовалась Адель.

— Это на тот случай, если мне понадобится устроить кого-нибудь из гостей на ночлег. Ваша бабушка не возражает.

Была обставлена гостевая спальня, где Фонтанен ночевал перед свадьбой, и еще две комнаты на первом этаже. Привезенные вещи были так хороши, что на их фоне еще заметнее стало безобразие облупившейся краски и потеков на обоях.

— Я отремонтирую все до зимы, — пообещал Фонтанен.

Девочки очень веселились, расставляя столы и стулья. Они убрали стопки постельного белья в шкафы, надели наволочки на подушки и чехлы на перины, как будто играли в кукольный дом, где все предметы в натуральную величину. Жуанне укрепил карнизы над окнами, повесили шторы, а в качестве завершающего штриха расставили вазы со свадебными букетами. Альбертина уехала в Б*** на встречу с автором. Как только она вернулась, ей устроили показ, проведя по всем комнатам.

— Вы что, ограбили антиквара? — с улыбкой спросила она Фонтанена.

Этот вечер не был омрачен ни одной фальшивой нотой, если не считать того, что повторялось изо дня в день: поев, Фонтанен не только не мыл за собой тарелку, но даже не ставил ее в раковину. Жуанне, мгновенно воспринявший укоренившиеся в семье привычки, делал это за него, вызывая осуждающие взгляды Клеманс и Адель. Они даже вступили по этому поводу в жаркий спор с Мадлен.

— Немыслимо есть с Жуанне за одним столом, а потом обращаться с ним как с прислугой.

— А со мной?

— Что — с тобой?

— Я сижу с вами за столом, и я — служанка.

— Это не одно и то же!

Мадлен позабавило, что девочки, прекрасно знающие, каково истинное положение в доме, начисто отметают любые вытекающие из этого последствия.

А каким было ее положение? Она действительно сводная сестра Альбертины, а если так, то о каком жалованье может идти речь? Зато она должна наравне с другими участвовать в поддержании семьи на плаву. Мадлен объяснила девочкам, что их с Альбертиной родство — юридическая фикция, которая ей, кстати, совершенно не нравилась. Спор на эту тему возбудил девочек, и они продолжили его вечером, в присутствии Фонтанена, которого ошеломил тот факт, что Мадлен фактически никогда не получала жалованья. Ему хватило ума не вмешиваться в разговор, но как только они с Альбертиной остались вдвоем, он заявил, что подобная ситуация просто нестерпима и ее нужно как можно скорее урегулировать. Госпожа ла Дигьер воспротивилась, заявив, что подобным жестом он оскорбит и Мадлен, и ее саму:

— Это касается только нас двоих.

— Любой работающий человек имеет право на оплату своего труда.

— Мы это знаем. И все-таки — это только наше дело.

Фонтанен дал понять, что потрясен.

— Это история двух жизней. Я расскажу вам, но не сейчас. А сейчас вам нужно знать одно: денег, которые зарабатываю я, Шарлотта, Сара, вполне хватало бы и на жизнь, и на жалованье Мадлен, если бы не «Ла Дигьер». Усадьба съедает все, она разоряет нас — я покажу вам счета! Каждый год уплата налога на недвижимость ставит нас на грань катастрофы, а нужно ведь еще и текущий ремонт делать.

— Налог на недвижимость?

Она показала ему бумаги.

— Нужно заплатить немедленно! Вы ведь знаете, что я перевел деньги на ваш счет в банке.

— Вы понимаете, насколько обременительным это может для вас оказаться?

— Нет, моя дорогая Альбертина, я не хочу ничего понимать и запрещаю вам об этом беспокоиться.

Истина была проста и очевидна: она вышла за него из-за его денег и стеснялась их тратить. Мадлен находила подобное противоречие совершенно естественным, а мне понять его не позволяла дурацкая мужская логика.

— Пообещайте заплатить Мадлен сразу, как только уладите дело с налогом.

Она пообещала. Перед тем как заснуть, он не смог удержаться от вопроса:

— А что бы вы делали без меня?

— Продала бы кусок От-Диг, участок на той стороне реки.

— Но это разбило бы вам сердце!

— Да. — Больше Альбертина ничего не сказала.

В банке она едва осмеливалась смотреть в бумаги. Фонтанен положил на счет двести пятьдесят тысяч евро. Альбертина дрожащей рукой заполнила нужные документы, у нее было ощущение, что она совершает бесчестный поступок. Мадлен все понимала и не хотела, чтобы Альбертина мучилась угрызениями совести. «И я сделала сильный ход, — сказала она мне, — спросила ее в лоб, хорошо ли ей с ним в постели».

Альбертина ответила мгновенно и даже не покраснев:

— Я почти забыла, как мне нравится заниматься любовью.

— Так в чем же проблема?

Должен ли я признать себя старым болваном?

Альбертина хотела, чтобы деньги мужа тратились исключительно на «Ла Дигьер», и открыла другой счет, на который и перевела эти двести пятьдесят тысяч евро.

Работы шли полным ходом, но Фонтанен не желал ограничиваться крышей и садом. Он сказал Альбертине, что им понадобятся дополнительные ванные:

— Когда в доме жили шесть состоящих в тесном родстве женщин, это было не важно, но мы с Жуанне чувствуем себя неловко, оставляя бритвы среди баночек с кремами ваших дочерей, а уносить их каждый раз в комнату тоже нелепо.

Ну, раз дело в удобстве супруга…

— На втором этаже есть две комнаты, которые прекрасно подойдут для этой цели; одна над ванной, другая над кухней, так что с трубами проблем не возникнет.

С его доводами трудно было поспорить. Началось изучение проспектов с описаниями сказочной красоты туалетных комнат, где гигантские ванны были изящно врезаны в стену, а дизайн мебели выглядел изысканным до невозможности. Вскоре в доме появились выбранные Антуаном сантехники.

— А что, если нам одновременно модернизировать и нашу собственную ванную?

— Нет. Там все работает, это будет бессмысленная трата денег.

Настаивать он не стал.

Но в тот же вечер, за ужином, задумчиво огляделся вокруг. Газовая плита была совсем старой, дверцы прабабушкиных шкафчиков не закрывались, раковина так облупилась, что выглядела неопрятно, сколько бы ее ни чистили. Терпения у Фонтанена хватило на полчаса, потом он завел разговор о стеклокерамических плитах: бывают на редкость элегантные модели, которые к тому же очень просты в использовании. Мадлен взглянула на изъеденные ржавчиной конфорки.

— Горят они по-прежнему безотказно.

— Думаю, плита моя ровесница, — рассмеялась Шарлотта. — В те времена вещи делали на совесть! А вот компьютер нужно менять каждые четыре года!

— Но ее так трудно чистить! Зато стеклокерамическую плиту… а, Люсьен? — спросил он, повернувшись к Жуанне. Тот не удивился, что его призвали в свидетели.

— Надо признать, одним взмахом тряпки…

Он не закончил фразу, не желая становиться ни на чью сторону в неизбежном столкновении мнений.

— Что скажете, Мадлен?

Та взглянула на Альбертину и промолчала. Адель вздохнула:

— Любой взрослый вам скажет, что, пока плита работает, покупать новую это бесполезная и — хуже того! — ненужная трата.

— А вы что думаете, юная дама?

— О, я! У меня полно предложений по части бессмысленных трат, но меня никто никогда не слушает.

— И что же это за предложения?

Она начала загибать пальцы:

— Телевизор с видео- и DVD-плеером. Собственный ноутбук, чтобы не ждать, когда другие закончат важную работу на компьютере Сары, кроссовки «Найк» — в школе только у меня таких нет, академический словарь в шести томах с дополнительным томом современной лексики…

Адель готова была продолжать, но ее прервали протестующими возгласами, обозвали бесстыжей, заявили, что она эксплуатирует добрые чувства людей. Сара простонала, что из-за дочери у нее будет репутация никчемной матери. Клеманс напомнила, что ей очень нужны учебники по анатомии, но она же вот молчит из скромности, «так зачем сейчас говоришь?» — уела дочь Шарлотта, Жером и Антуан посетовали, что малышки, которых они любили как собственных дочерей, никогда ничего у них не просили, а очарованный Фонтанен то и дело повторял Жуанне, чтобы тот подробно все записывал в блокнот. Мадлен описывала мне царившую на кухне атмосферу шумного веселья, которая год назад мгновенно покорила мое сердце. После того как Фонтанен вошел в семью, такое случилось впервые и стало своего рода инаугурацией. На свое несчастье, Луи Фонтанен неверно определил границы нового царства.

Мадлен припомнила, хотя полной уверенности у нее не было, что тем же вечером они задались вопросом, как им обращаться к новому мужу Альбертины. Шарлотта в разговоре назвала его мсье Фонтанен, ему это ужасно не понравилось, он попросил придумать что-нибудь другое, что вызвало новый спор.

— Родственную связь определить легко, — сказала Клеманс, — вы муж моей бабушки, но как это называется?

— С нашими мамами все ясно, — подхватила Адель, — для них вы отчим. Но кто вы нам? Я никогда не слышала ни о каких «сводных дедушках». Звучит длинновато, но вполне благородно.

— Сводный дедушка? — переспросила Клеманс.

— Милейший дедуля?

— Добрейший дед?

Они увлеклись и все никак не могли остановиться, но Альбертина, которую этот разговор забавлял и одновременно раздражал, положила конец препирательствам:

— Вы будете называть его просто Луи. — И добавила, повернувшись к Фонтанену: — Конечно, если вы согласны!

Фонтанен сам очень этого хотел, но предлагать не решался, не желая нарушать согласия в своей новой семье.

— Как бы не так! — прокомментировала Адель, как только Альбертина и Луи удалились.

— Перестань! Им руководят самые добрые намерения, — не слишком убежденно возразила Сара.

Антуан повторил ее слова со стальными нотками в голосе:

— У него одни только добрые намерения! Он считает «Ла Дигьер» чудом и хочет вернуть дому былое великолепие.

— Так много мы у него не просим.

— Он хочет присвоить дом.

— Он не спрашивал у нас разрешения, когда заново обставлял комнаты.

— И вас все это чертовски позабавило.

— Естественно. Было невероятно видеть, как в нашем доме, откуда вечно все только исчезало, стали появляться новые вещи! Но всему есть предел.

— Он спрашивает и предлагает. Вы согласились на новые ванные, — напомнил Жером.

— Признайте, что одна ванная на шестерых — это не слишком практично, — подхватил Антуан, — а одна на восьмерых — полный маразм.

Сара напомнила Жерому, что Фонтанен, решив взглянуть на грузовичок, обратился не к ней, а к нему.

— Он из того поколения, когда техника считалась сугубо мужским делом.

Разговор перешел на повышенные тона, Жерома с Антуаном обвинили в том, что они защищают Фонтанена из-за работы, которой тот их обеспечил. Раздраженные мужчины заявили, что это полная чушь, и не без ехидцы напомнили, как дамы только что не рыдали от страха за судьбу усадьбы. Положение спасла Мадлен, сообщив, что Альбертина собиралась продать От-Диг: только так можно было получить необходимые пятнадцать тысяч евро. Девочки были потрясены и выглядели удрученными.

— О чем вы только думали? Где собирались взять деньги?

Они не знали.

— Ваше отношение — черная неблагодарность. Без Фонтанена мы бы не только не починили крышу, но и поимели бы свидание с судебными исполнителями.

Они поклялись больше не ворчать.

Пустые обещания.

Было за полночь. Мадлен замолчала.

— Устали?

— Вовсе нет. С тех пор, как у нас появились две молоденькие служанки и приходящая домработница, я больше не устаю, даже спать стала хуже, чем раньше. Конечно, если причина не в том, что я… — Она на мгновение задумалась. — …знаю то, что знаю и чего предпочла бы не знать. Но выбора у меня все равно не было, так ведь? Мой рассказ вас не утомил?

Усталости я не ощущал.

— А меня замучила жажда. Не хотите еще кофе?

Кофе я не хотел. Сердце у меня хорошее, но судьбу искушать незачем.

— Вы правы. Тогда остается выбор между фруктовыми соками и горячительными напитками.

— И то, и другое, — весело ответил я. — Никогда не слышал, чтобы алкоголь утолял жажду.

— Что скажете о капельке джина в стакане апельсинового сока?

Мадлен достала стаканы, попросила меня открыть пакетики с орешками и соленым печеньем и разложить все на тарелочках.

Образовалось два лагеря: один составили четыре строптивые, но пытающиеся не выглядеть неблагодарными девочки. С другим дело обстояло сложнее. Реалисты Жером и Антуан старались понять их позицию, не разделяя ее. Сначала Фонтанен не делал ничего без одобрения Альбертины, но его снедало нетерпение, а в голове каждый день рождались новые идеи. Госпожа ла Дигьер по мере сил старалась его сдерживать.

— Никто ни разу не назвал ее госпожой Фонтанен. И любопытно, что он сам в разговорах с людьми, будь то рабочие или гости, называл Альбертину если не женой, то госпожой ла Дигьер. Он интуитивно чувствовал, что она не может сменить имя. Возможно, Альбертина рассказала ему о своем первом замужестве и о том, как осталась госпожой ла Дигьер? Не знаю.

К несчастью, когда Альбертине удавалось отвлечь Фонтанена от одной затеи, он тут же начинал осуществлять другую. Так, он не отказался от мысли приобрести стеклокерамическую плиту и оставил в кухне кучу проспектов, проследив, чтобы ни в одном не были указаны цены, хотя его наивная уловка никого не могла обмануть. Потом к проспектам добавились красочные каталоги кухонной мебели «Поггенполь» и «Мобальпа», которые с живым интересом изучались за его спиной, но ни одна из обитательниц дома не созналась, что поддается этому искушению.

Мадлен издала короткий сухой смешок.

— А как вы сами могли убедиться там, внизу, искушение было очень велико!

Фонтанена хватило на несколько дней, но потом он не выдержал и сам начал разговор.

— Выбросить мебель прабабушки! Альбертина заболеет от огорчения, Луи! — воскликнула Адель.

Она намеренно назвала его по имени: девочки заметили, что всякий раз, когда они так к нему обращаются, он расплывается в улыбке.

— Вы и впрямь так сильно ими дорожите?

— Я понимаю, что красоты в этих старых разваливающихся шкафах нет. Но они всегда тут стояли.

— Это свидетели истории вашей семьи, — сказал Фонтанен, проявив чуткость, которая была оценена по достоинству.

Нельзя сказать, что Альбертина и Мадлен находились в одном лагере, но ни та, ни другая не произнесли ни одного дурного слова в адрес Фонтанена. А вот девочки позволяли себе брюзжать при Мадлен, но неизменно сдерживались при матери, которая этого не потерпела бы.

У Мадлен складывалось впечатление, что Люсьен Жуанне пытается сдерживать пыл Фонтанена. Новоиспеченный супруг частенько обращался к нему за помощью: «Ведь так, Люсьен?» — спрашивал он в разговоре о плите и кухонном оборудовании, а тот лишь сдержанно улыбался в ответ. Мадлен считала заслугой Жуанне, что словарь и учебники анатомии оказались не новыми, а были куплены у букиниста, поэтому Клеманс легко приняла их.

Оборудование новых ванных комнат продвигалось не слишком быстро — работать нужно было крайне осторожно, чтобы ничего не повредить: кое-где на стенах остались старинные панели. Предполагалось, что рабочие покинут «Ла Дигьер», как только закончат наружные работы, но Фонтанен задержал маляров и занял их ремонтом нежилых комнат, ведь половина дома пустовала. Он заговорил с Альбертиной о каминах, но она сочла себя не вправе решать вопрос в одиночку и вынесла его на общее обсуждение за ужином.

— Я спрашиваю себя… — начала она, представив дело так, будто проблема занимает лично ее.

Все согласились, что об имитации старины и речи быть не может, подлинники стоили слишком дорого, к тому же пришлось бы «прошерстить» всю Европу, чтобы отыскать шестнадцать каминов, соответствующих стилю дома! И все единогласно проголосовали за их ликвидацию.

В тот вечер состоялась последняя открытая дискуссия.

Прибыл новый грузовик. Ремонт крыши был в разгаре.

— Миллионы слетают с неба, как перелетные птицы, — сказала Шарлотта.

— Негодное сравнение. Перелетные птицы пролетают мимо, — ответила Сара.

А потом, в одно злосчастное утро, Фонтанен, держа в руках охапку белья, которое он вместе с Альбертиной нес в прачечную, вдруг остановился посреди большой гостиной и обвел взглядом стены.

— Эта комната с ее совершенными пропорциями должна обрести прежнее назначение. Нужно заново обставить ее самой лучшей, достойной ее красоты мебелью.

Он не заметил, что в гостиной, на корточках перед машинкой, сидела Адель.

— Какое именно назначение? — поинтересовалась она.

Он подпрыгнул от неожиданности, обернулся и улыбнулся ей.

— Гостиной, конечно! Сейчас она превратилась в проходной двор, да что там — в пустой сарай.

Она бросила на него взгляд, покачала головой и вернулась к своим занятиям.

— Чем она занята? — спросил он у Альбертины, когда они оказались в вестибюле.

— О, это секрет! Об этом нельзя говорить. Все должны делать вид, будто не знают, что она проводит там все свободное время, — со смехом ответила она.

— Занятный секрет, предполагающий прилюдную деятельность!

— Вы не правы. Не забывайте, сюда вхожу только я — по дороге в свою комнату, теперь это будет позволено и вам.

Он немного подумал, а потом задал вопрос, которого никто никогда не задавал Адель:

— Но почему именно в большой гостиной?

— Понятия не имею.

Они пришли на кухню.

— А вы не знаете, Мадлен?

— Увы…

Выбор был действительно странным. Адель, как и другие, жила в большой комнате, мебели там было немного, зато света и тепла зимой хватало. У себя Адель делала уроки, которые ей задавали в школе. Свою, с позволения сказать, загадочную деятельность она тоже могла бы осуществлять у себя. Я употребляю выражение «с позволения сказать», потому что на самом деле характер этой деятельности отнюдь не был загадкой. Адель писала. Я сам сразу же об этом подумал, увидев у нее тетрадь и стопку отпечатанных страниц, но почувствовал, что лучше ни о чем не спрашивать и ничего не говорить. В доме были запрещены даже намеки на эту тему. Предполагалось, что Адель, по молодости лет, опасается насмешек, и это всех раздражало: ни одна женщина в этой семье никогда не стала бы потешаться над другой. Тем не менее они соблюдали негласный уговор, не задавали вопросов и ничего не обсуждали, в том числе судьбу большой гостиной, которую «прибрала к рукам» Адель. «Но почему она выбрала именно эту комнату?» — поинтересовался я у Мадлен, но у той соображений на этот счет не было.

— А вы как думаете, господин архитектор?

— Я ведь архитектор, а не психолог.

И все-таки одно предположение я высказал: для многих поколений галерея была средоточием жизни. Она играла роль связующего звена между внутренним и внешним пространством, как залы для приемов в старинных владениях и гостиные в современных домах. Галерея была своего рода границей, где Адель могла обособиться от стаи, не покидая ее.

— Возможно, это своего рода мостик в прошлое?

— Для человека, не являющегося психологом, у вас богатое воображение! — со смехом прокомментировала Мадлен. — Похоже на правду.

— Полагаю, она никогда ничего вам не показывает?

— Конечно нет.

Я помнил — и до сих пор помню — себя шестнадцатилетним подростком и мог понять эту девочку, которой владела пугающая ее саму страсть. В шестнадцать я писал стихи и скрывал это от матери. Поэтического дара мне Бог не дал, и я, по здравому размышлению, бросил марать бумагу. Я надеялся, что Адель талантлива.

Большая гостиная была ее вотчиной, это практически не обсуждалось, да никто другой на нее и не покушался. Фонтанен сообщил Альбертине, что у него станут бывать люди:

— Я думала, что вы отошли от дел?

О да, конечно, но… Он объяснил эти «о да» и «но» не слишком убедительно, и хозяйки «Ла Дигьер» решили, что Фонтанен попросту сменил сферу деятельности: теперь он управлял не заводами, а капиталами, что для них, как и для меня, осталось загадкой.

Фонтанен был не из тех, кто забывает о поставленных целях:

— А потому, даже если эту великолепную кухню заново обставить и переоборудовать, я вряд ли смогу вести здесь переговоры.

Альбертина предложила ему занять комнату на втором этаже — позже она станет гостиной Мадлен. Фонтанен «проинспектировал» помещение и высказал свое мнение: по всему чувствовалось, что галерея нравится ему гораздо больше.

— О большой гостиной и речи быть не может! — прошипела разъяренная Адель, подав сигнал к взрыву всеобщего возмущения.

— Крышу залатали, налоги уплатили — отлично. Но теперь он выходит за рамки, — проворчала Сара, так и не оправившаяся от того, что она называла явлением грузовика.

— Он заново обставил три комнаты по своему вкусу.

— Оборудовал две дополнительные ванные комнаты.

— Заново покрасил стены.

— Даже у букинистов словарь «Литтре» стоит кучу денег!

— Стеклокерамическая плита…

— Кухня фирмы «Поггенполь».

— Он нас покупает!

Их несправедливость потрясла Мадлен:

— Вы бы предпочли, чтобы Альбертина продала От-Диг?

— Его заносит. Еще чуть-чуть — и нам станет неуютно в собственном доме.

— Миллион туда, миллион сюда, скоро я буду чувствовать себя всеобщим посмешищем с моими «гонорарами» за холощение котов!

— Я составлю тебе компанию! — усмехнулась Шарлотта. — Как подумаю, сколько сил положила на то, чтобы выбить из Дюрьё десятипроцентную прибавку…

— Вы непоследовательны. Он спас «Ла Дигьер».

— Но это не значит, что он должен им завладеть.

Мадлен поняла: все дело в уязвленном самолюбии. Они яростно сражались, но их средств на спасение усадьбы не хватило бы, а тут — как черт из табакерки — появился Фонтанен со своими миллионами, которые он тратил не считая, и играючи решил все животрепещущие проблемы.

— У него и в мыслях такого нет. За кого вы принимаете свою мать? Она бы никогда ему не позволила.

Мадлен была безусловно права, но это только усиливало раздражение, и они упорствовали, накручивая себя:

— А как она ему помешает? Все, что он предлагает, разумно: шкафы нашей прабабушки действительно ужасны, а плите давно стукнуло тридцать лет!

— Он так великодушен, что мы вот-вот захлебнемся собственной благодарностью!

— Большая гостиная — чудо, но обои и правда отстают от стен!

— А батареи, которые установили в начале века, проела ржавчина.

— Все это прекрасно, но кроссовок у меня как не было, так и нет!

Мадлен закрыла уши ладонями и возмущенно закричала:

— Вы отвратительны! Слушать вас больше не желаю.

Чувствуя, что зашли слишком далеко, они умолкли.

Ненадолго.

Ненадолго — потому что Фонтанен остановиться не смог. Им овладело лихорадочное возбуждение. Думаю, он влюбился в «Ла Дигьер» — что совершенно не удивительно — и воображал себе усадьбу в ее изначальном блеске. Они с Антуаном осмотрели двор, тот не скрывал, что мечтает вымостить его заново. Фонтанен поинтересовался у Альбертины, очень ли она привязана к обоям «мильфлёр», потому что он может заказать точную их копию. Жуанне, по-видимому более чуткий, чем Фонтанен, замечал настроения в доме, короткие взгляды, которыми то и дело обменивались девочки, и несколько раз — как бы невзначай — заводил с Мадлен разговор о своем патроне, пытаясь объяснить его поведение, для чего рассказывал ей о первой госпоже Фонтанен.

Она происходила из старой и очень обеспеченной буржуазной семьи и находила вполне естественным тратить деньги мужа.

— Тем более что тратились они на их дом.

Фонтанен никогда не ограничивал жену: у нее был врожденный покупательский талант. Когда впоследствии ее приобретения перепродали через Друо и Картье, выручили не один миллион. Госпожа Фонтанен обожала блошиные рынки и однажды вернулась домой с норковой шубой, воспользовавшись рассеянностью продавца. Фонтанен никак не мог понять сдержанности Альбертины: уладив дело с налогами и починив крышу, она бы с радостью обошлась без денег человека, за которого вышла замуж ради этих самых денег.

— Госпожа Фонтанен никогда не работала, но знать цену деньгам ее научили, и она ими не сорила. Она считала своей обязанностью устраивать приемы и светскую жизнь мужа и своим долгом — быть элегантной, по примеру собственной матери. Муж был очень занятым человеком, и она сама ездила к его портному, выбирала ткани и фасоны и отмечала в ежедневнике числа примерок.

— Я слушала все это и про себя посмеивалась, — сказала мне Мадлен. — Не могла вообразить себе Альбертину у портного!

Уравновешенные супруги прекрасно уживались друг с другом. Отсутствие детей их как будто не волновало — во всяком случае. Фонтанен, обсуждавший со своим шофером любые темы, об этом с ним не заговаривал, поэтому Жуанне не знал, не желали они иметь потомство или же не могли. Болезнь, унесшая госпожу Фонтанен, заставляла его склоняться ко второму предположению, хотя, как он признался Мадлен, медицинских знаний у него не было никаких.

— Теперь вам, наверное, понятно, почему мсье удивлен тем, что мадам не слишком активно занимается восстановлением «Ла Дигьер»: его первая жена поступила бы именно так.

Фонтанен объяснил себе поведение Альбертины ее щепетильностью и сам взялся за дело. Ему и в голову не приходило, что кто-то может иметь желания, отличные от его собственных.

Дела Фонтанен вел по телефону и через электронную почту, а все остававшееся время обшаривал лавки местных антикваров: здесь можно было найти совершенно иные, чем в Париже, вещи.

— Стиль «Буль» — полированное дерево и золоченые украшения — был бы неуместен в этом доме, — поделился он своими соображениями с по-прежнему сдержанной Альбертиной. — Я, скорее, вижу здесь мебель из старого темного дуба в этаком слегка грубоватом стиле провинциального девятнадцатого века.

Он открыл для себя Спиллиарта, Брекелера и Меллери и повел Альбертину полюбоваться находками. Она спросила:

— Вы видели, сколько все это стоит?

— Единственное, что имеет значение, это чтобы вещи вам нравились!

— Они не могут мне не понравиться. Но не теперь.

— Когда же?

Она ласково усмехнулась:

— Когда я перестану ужасаться тому, сколько денег вы уже потратили!

— Неужели мне так и не удастся убедить мою очаровательную упрямую жену в том, что это совершенно не важно?

И все-таки Фонтанен не устоял перед огромным ларем, похожим на те, что ставят в глубине ризницы, высоким и глубоким, способным вместить грехи множества обреченных на целомудрие жизней. Он купил его, ничего не сказав госпоже ла Дигьер, и, по совету Жуанне, попросил торговца доставить его несколько позднее.

К середине августа суматоха достигла своего апогея: на крыше что-то приколачивали, в садах что-то вырубали, в ванных комнатах сверлили, а маляры, оказавшиеся итальянцами, не шумели, зато все время пели. Адель и Клеманс укрылись в большой гостиной: только она была расположена так, что шум в нее почти не проникал. Фонтанен, старавшийся подчиниться общему для всех решению проявлять сдержанность, не спросил у Адель, чем она занимается, но не удержался и подошел к Клеманс, с головой ушедшей в учебники по анатомии.

— Но вы ведь поступаете только через год!

— Я забегаю вперед, — объяснила она. — Меня предупредили: изучать анатомию — все равно что зубрить телефонный справочник.

Фонтанен взглянул на картинку, которую она старательно перерисовывала.

— Что это за кость? Если это, конечно, кость.

— Кость. Лопатка.

— Возможно, вам пригодился бы скелет?

— Это облегчило бы жизнь — у меня неважное пространственное видение. Увы! Даже пластмассовые скелеты жуть какие дорогие.

Жуанне не смог помешать Фонтанену послать Клеманс скелет — из пластика — экспресс-почтой, чтобы его доставили именно в день ее рождения. Пакет поставили к остальным подаркам и вскрыли за ужином. Клеманс потрясала черепом, бедренной костью и позвонками, все весело смеялись, никто не почувствовал ни малейшей неловкости.

— Вот уж действительно чудный подарок для семнадцатилетней девушки!

К несчастью, скелетом Фонтанен не ограничился: в пакете лежал футляр с бриллиантовыми сережками, и камни были не самые маленькие. Клеманс открыла коробочку, взглянула на мать, которая лишь пожала плечами, и сказала:

— Большое спасибо.

В тот вечер Адель снова задала матери вопрос об отце. Мадлен все еще хлопотала в кухне, Сара собиралась подняться к себе, но Адель ее остановила:

— Не уходи. Я хочу, чтобы мы поговорили.

— О чем?

— Сама знаешь. О моем отце. Я ведь дала тебе время, разве нет?

Мадлен предложила оставить их вдвоем.

— Это ни к чему, — покачала головой Сара. — В общих чертах история тебе известна — пора узнать детали.

Мадлен действительно хорошо помнила давние события, но ей не терпелось услышать Сарину версию. Она даже чуточку стеснялась своего любопытства.

— Адель, ты уверена, что мое присутствие не помешает?

— А чем ты можешь мне помешать? В конце концов ты — моя тетя, нравится тебе это или нет!

Она перевела взгляд на мать.

— Почему тебе так неприятно говорить о моем отце?

— Сейчас это и впрямь выглядит абсурдно, хотя когда-то в причинах, которыми я руководствовалась, был свой смысл. Сейчас поймешь. Мне было пятнадцать. Я была безумно влюблена. Ему исполнилось семнадцать, и он проводил каникулы у тетушки.

— Она из наших мест? — спросила Адель.

— Естественно. У нас ведь не было средств, и мы никогда никуда не уезжали.

— Кто она была, эта самая тетушка?

— Не наседай! Поверь, это совсем не важно. Жених Шарлотты погиб в авиакатастрофе накануне свадьбы — эту историю ты знаешь наизусть. Мы думали, она никогда не придет в себя от горя. Ужасно пережить такую трагедию во время беременности! Поначалу Шарлотта боялась, что не справится, не сможет заботиться о Клеманс, но потом мы почувствовали, что она все больше думает о будущем ребенке. Я старалась как можно реже бывать дома: была слишком молода, чтобы делить горе сестры. Потом я себя за это корила, хотя сегодня понимаю, почему так себя вела. Клеманс родилась и заполнила собой весь мир Шарлотты, и мне показалось, что я теряю сестру. К тому же я слегка ревновала, и гордиться тут нечем. Иногда я спрашивала себя, так ли уж сильна моя влюбленность… К концу каникул я узнала, что беременна, и решила ничего не говорить своему парню.

— Почему?

Вопрос дочери удивил Сару.

— Решение казалось очевидным. Мне и раздумывать не пришлось.

— Так подумай сейчас. — По тону девочки было ясно, что на сей раз она не отступит.

— Это было так давно…

— Мама!

Она нахмурилась.

— Думаю, я испугалась. Понимаешь, они были богаты, мы… прекрасно ведем нищенскую жизнь в нашем прекрасном доме. Я не могла избавиться от мысли, что они заподозрят, будто я хочу женить на себе молодого наследника. Это меня оскорбляло.

— Понимаю, — ответила Адель, гордая, как все женщины из рода ла Дигьер.

— Он спокойно уехал, полагая, что мы увидимся следующим летом. Шарлотта пришла в себя как раз к началу сентября и вернулась в университет после академического отпуска. Я предпочла сама признаться Альбертине, и она восприняла это просто потрясающе.

— Она вообще потрясающая.

— Да. Альбертина спросила, хочу ли я оставить тебя. Я видела, какой замечательный ребенок Клеманс, ревность, если она когда-то во мне и была, давно прошла, а мысль об аборте казалась невыносимой. Мама предложила предупредить твоего отца, хотя, как и я, слабо верила в успех этой затеи: мальчику всего семнадцать, а в такой семье, как его…

— Какой — такой?

— Буржуазной, солидной. Готовой брать на себя ответственность. Каждое воскресенье все ходят на службу, хотя никто не верит в Бога. Ужасно скучно. Я видела себя замужней женщиной, живущей в доме, где все полы устланы восточными коврами, комнаты заставлены мебелью, а чехлы на низких креслах украшены старомодными оборочками. Я начинала задыхаться при одной только мысли об этом. И мы решили ничего никому не говорить. К тому моменту, когда ты появишься на свет, Клеманс уже начнет ходить, Альбертине не было и сорока, и двое маленьких детей ее не пугали.

— Она вообще ничего не боится. Даже собственной свадьбы.

— Ничего. Кроме финансовых проблем. Я вернулась в школу, и в январе все смогли лицезреть мой живот. Шума, скажу я тебе, это наделало немало! Чтобы замести следы, я завела интрижку с Жеромом — он-то был совсем не прочь оказаться отцом, и с еще одним мальчиком, который потом уехал из наших мест. Моя репутация была безвозвратно испорчена! Тебе исполнилось три месяца, когда мы узнали ужасную новость: твой отец попал в больницу с опухолью мозга, которая убила его за шесть недель. Выйди я замуж, стала бы вдовой, как Шарлотта. Так что, сама видишь, отцы в нашей семье надолго не задерживаются…

— И его родные остались в неведении?

— Да.

— То есть эти люди не знают, что у них есть внучка?

— Не знают.

Адель задумалась.

— Тебе не кажется, что это не очень справедливо по отношению к ним?

— Возможно. Да. Но теперь поздно что-то менять. Не вижу себя в роли мамочки, явившейся представить бабушке с дедушкой их четырнадцатилетнюю внучку.

— Ты что, рассматривала подобную возможность?

— Боже! Креслица с оборочками!

Они дружно рассмеялись. В прежние годы Мадлен часто слышала разговоры об этих креслах — чинных символах чуждого, пугающего мира.

— Значит, ты их видела?

— Нет. Твой отец мне их описал. Он обожал наш пустой дом, говорил, здесь ему легко дышится.

— Так оно и есть. И я не хочу, чтобы мсье Фонтанен его заполнил.

— Не мсье Фонтанен — а Луи!

Сара и Адель снова расхохотались, и Мадлен — против своей воли — присоединилась к ним.

— Смерть моего отца, — слово «отец» Адель произносила с видимым удовольствием, — расстроила тебя?

— Ну конечно! Такой юный, это было просто ужасно, но не шло ни в какое сравнение с глубоким горем Шарлотты. Решив промолчать, я отказалась от твоего отца. Он не был любовью всей моей жизни — так, летний роман, зато у меня осталась ты.

— А если бы он не умер и приехал следующим летом?

— Я бы сохранила свою тайну.

Адель задумалась, а потом заявила:

— Я считаю, это нехорошо. Ведь я его дочь.

— Ты права, — немедленно откликнулась Сара. — Я не оправдываю ту девочку, которой была, и моя мать тоже осудила бы меня. Наверное, в конце концов я бы ему призналась. Мы были совсем детьми, я боялась его семьи, а может быть, не только этого: мне было страшно, что он «не так» тебя примет. Нельзя просто взять и огорошить семнадцатилетнего парня известием о том, что он стал папашей, но я бы обязательно ему рассказала — позже, закончив школу.

— Подобное решение мне нравится больше.

— Это правда? — спросила Мадлен.

— Во всяком случае, так я думаю сегодня. Будь он жив, я бы призналась.

— А что его родители?

— Мать умерла два года назад. Отец все еще жив, он снова поселился в М***.

— Думаю, я его знаю, — сказала Мадлен.

— Знаешь.

— Это мой дедушка.

— Да.

— И ты не хочешь, чтобы он знал.

— Не хочу.

— Почему?

Она долго молчала, потом с упрямым видом покачала головой.

— Ты — ла Дигьер. У нас нет ничего общего с этими людьми.

— Разве что несколько генов в моих хромосомах.

— Разве что.

— А если я всерьез спрошу тебя, кто он?

Сара заколебалась.

— Наверное, я назову тебе его имя. Объективно говоря, ты имеешь на это право.

— Имею. В данном случае, именно я решаю, имеешь ли ты право на твою тайну.

В это мгновение она перестала быть ребенком, сказала мне Мадлен. Думаю, раз в жизни каждый из нас делает окончательный выбор. Вы можете возразить: не задай она свой вопрос сейчас, задала бы потом, у нее вся жизнь впереди, и объективно все были бы правы. Но для них дело обстояло иначе: они вступили в решающее сражение.

— Я — ла Дигьер, — произнесла наконец Адель и прижалась к матери.

Они долго сидели обнявшись.

Я — ла Дигьер. Даже в голосе Мадлен прозвучала гордость за имя, которую люди, подобные мне, ничего не ведающие о своих прадедушках и прабабушках и мало что знающие о том, чем занимались их бабушки и дедушки, способны понять — слава Истории и Литературе! — но не почувствовать. Но ла Дигьеры гордятся не именем — они не дворяне с многовековой родословной, а домом и отчаянной борьбой четырех поколений упрямых безумцев. Мадлен сказала: «Они — ла Дигьеры». Эта формулировка прозвучала даже точнее признания Адель, сказавшей «Я — ла Дигьер».

Я думал о старике, потерявшем сначала сына, потом жену, который, возможно, остался один-одинешенек на свете со своими восточными коврами, низкими креслами и тоской и не знает, что в нескольких километрах от него живет его родная внучка, и чувствовал смятение. Во что превращаются кровные узы, если нам о них не известно? А вдруг какая-нибудь из моих подруг тоже скрыла от меня моего ребенка? Я никогда не принимал решения НЕ жениться: год проходил за годом, одна связь сменялась другой, идея покончить с холостяцкой жизнью в голову не приходила, а потом наступил момент, когда она показалась бы мне абсурдной. Те люди потеряли восемнадцатилетнего сына — ужасная судьба. Правомерно ли было не говорить им о существовании внучки?

Мне хотелось задать этот вопрос Мадлен, но одного взгляда на нее было достаточно, чтобы предугадать ответ: права женщин из семьи ла Дигьер не подлежат обсуждению. Глаза Мадлен были влажны от слез, я кожей почувствовал, как фанатично она к ним привязана. Ничто не могло быть подвергнуто сомнению. Я вспомнил, что она говорила мне о грандиозном и чудовищном деянии: утаивание факта рождения Адель безусловно достойно порицания, но Мадлен явно имела в виду что-то другое! Так говорят только о преступлении.

Внезапно я понял, что знаю, о каком преступлении идет речь, но понятия не имею, как оно было совершено. У меня как будто разум помутился, куда-то подевалось уважение к закону, праву, справедливости и всем десяти заповедям, осталось только жадное любопытство, я был готов на все, лишь бы его удовлетворить.

Мне хотелось взглянуть на часы, но я этого не сделал из страха, что Мадлен прервет свой рассказ. Наши стаканы опустели, она поднялась, чтобы взять джин и сок, но я даже не шелохнулся: мне казалось, что любое, самое незаметное движение может спугнуть ее, заставить передумать, хотя я понимал: это абсурд, она пойдет до конца. Неужели я сам боюсь услышать ужасную тайну?

Мадлен вернулась на место и несколько мгновений думала о чем-то своем.

— Мы так и не знаем, кто он, — сообщила она наконец. — У меня, конечно, есть догадка! Белокурые, как у матери, волосы, светлые глаза — это сужает возможности, а уж умершая два года назад супруга… Альбертина со мной согласна, но мы держим свои мысли при себе. Малышка не дурочка и способна сделать те же выводы, но она уважает волю матери. Возможно, отправляясь в М*** на рынок, она к кому-нибудь приглядывается чуточку внимательнее, чем к остальным? Кто знает? Эта тайна станет одной из тех, которые из века в век хранит человечество. Вы когда-нибудь задумывались об этом, Жан? Людское знание безгранично, наша память — темное царство, куда никто не должен проникать, хранилище воспоминаний об убийствах, адюльтерах, инцестах, кражах, аферах и бог знает о чем еще. Каждая из этих тайн, будь она раскрыта десять, сто, триста лет назад, могла бы обесчестить человека и даже убить его, а сегодня они никого не волнуют. Все действующие лица мертвы, и те, кто предпочел пожертвовать собой, лишь бы никто ничего не узнал, и те, кого скандал мог убить, и те, кто, сам того не зная, страдал из-за неведения. А в безобразном големе, слепленным из чужих секретов, все еще теплится лишенная всякого смысла и никому не нужная жизнь.

Мадлен сделала несколько глотков и продолжила свое повествование.

Основные работы были закончены, и в конце августа наступил момент, когда девочки и Мадлен забрали свои вещи из старой ванной комнаты, чтобы перенести их в новую, совершенно роскошную: две раковины у одной стены, третья — у стены напротив, огромная ванна, душевая кабина и множество шкафчиков для полотенец, халатов и прочих мелочей. Альбертина наблюдала за их действиями. Сара, почувствовав растерянность матери, решила ее успокоить:

— Целая эпоха заканчивается, но все будет хорошо.

— Начинается новая эпоха, — добавила Мадлен.

— Ты теперь замужняя дама, — вступила в разговор Адель. — Странновато, но мы привыкнем. — И после паузы добавила: — Думаю, к роскоши привыкнуть легче, чем к бедности.

Шарлотта взъерошила ей волосы:

— Мысль глубокая, что и говорить.

— В подобном случае только глубокое рассуждение способно заменить жизненный опыт!

Клеманс перебирала лекарства, стоя перед аптечным шкафчиком.

— Я поделю аспирин пополам, но спрей от боли в горле и мазь от ожогов останутся в одном месте.

Она начала изучать упаковки, проверяя, не истек ли срок годности.

— Надо же! Вы только подумайте: это надо было выбросить уже в восемьдесят девятом! Не слишком-то мы внимательны.

— Но и болеем нечасто! — добавила Шарлотта.

Клеманс перешла к другой полочке.

— «Лепонекс». Что еще за лепонекс?

— Не знаю, — ответила Альбертина, бросив взгляд на упаковку. — Это полка Луи.

Клеманс еще раз внимательно посмотрела на флакон и поставила его на место.

Эта маленькая сценка прошла бы незамеченной во всеобщей суете перевешивания банных полотенец, раздела полок и колких замечаний Адель: «Подумаешь! Всего три раковины на пятерых! Уж не жмот ли он?» — если бы так и не вышедшая из задумчивости Клеманс не переспросила Сару:

— Лепонекс. Лепонекс. Тебе что-нибудь говорит это название?

— Нет. Животных им точно не лечат.

— А вот мне оно знакомо. Скорее всего, встречала в какой-нибудь статье.

Клеманс была девочка упорная. И предусмотрительная. Всех восхищало, что она начала изучать анатомию за год до поступления в институт. Она читала и конспектировала все попадавшиеся ей под руку статьи по медицине, а журналами ее снабжал достопочтенный Ферье, врач из М***, очарованный живым интересом столь юного создания к науке. Клеманс пролистала свою подборку и ничего не нашла, зато обратила внимание — в первую очередь потому, что из головы у нее не выходил пузырек лепонекса, — что Фонтанен действительно принимает лекарство раз в день, за ужином. Роль бесцеремонного подростка как всегда взяла на себя Адель.

— Надо же. Вы, оказывается, принимаете какие-то пилюли. Вы что, больны?

— Вовсе нет, — ответил он с досадой в голосе. — Это не более чем превентивная мера.

— И что же она «превентирует»?

— А вы очень любопытная юная особа, не так ли?

— Точно. В нашей семье любопытство считается первостатейным достоинством.

Он рассмеялся.

— А неудовлетворенное любопытство — опасным для жизни?

Девочки изумились: Фонтанен, обычно такой легкий в общении, отделался шуткой. По словам Мадлен, Альбертина не слышала этого обмена репликами, потому что в этот самый момент обсуждала покупку новой газонокосилки с Вотреном, — никто лучше него в этом не разбирался. Позже, вечером, они снова завели разговор о лекарстве с Сарой и Шарлоттой.

— Объясните же наконец, почему вы так на этом зациклились?

— Не знаю, — ответила Клеманс. — Колокольчик в мозгу протренькал. Это меня заинтриговало.

Ты ведь ветеринар, Сара, и наверняка пользуешься Интернетом, так что…

Сара протестовала, говорила, что ужасно устала, призывая в свидетели небеса, но, как всегда, уступила, иначе девочки просто лопнули бы от любопытства. Она сходила за ноутбуком — розетка была только в кухне — и принялась искать информацию. Остальные ждали, ерзая от нетерпения на стульях, ждали — и дождались: лепонекс оказался нейролептиком.

— Так что это такое? — нетерпеливо спросила Шарлотта.

— Антипсихотическое средство, — сообщила Клеманс.

— И прописывают его, как правило, шизофреникам, — добавила Сара.

Адель пожала плечами:

— Он, конечно, ужасно назойлив, но не думаю, что сумасшедший способен управлять миллионами.

— Ты права. А уж заработать эти миллионы псих тем более не может.

Сара продолжила:

— Нашла! Это нам больше подходит. Лепонексом лечат возрастные нарушения дофаминового метаболизма.

— А на простом французском нельзя? — простонала Адель.

— Нейромедиаторы. Нервная проводимость. Двигательные нарушения. Ревматические боли в шее, очень неприятные. Неврология. Скорей всего, этим и страдает Фонтанен. Лепонекс не может предупредить развитие болезни, но при регулярном приеме способен восстановить равновесие. — Сара не отрывала глаз от экрана. — При приеме необходимо контролировать формулу крови, поскольку существует риск аплазической анемии. Перевожу для невежд: организм становится более уязвимым для инфекций. Раз в две недели у пациентов, принимающих лепонекс, берут анализ крови, контролируя уровень лекарства в крови.

— Значит, это опасный препарат, — подытожила Клеманс.

— Только при недостаточном контроле.

— Нельзя превышать дозы.

— Я ищу противопоказания. Не принимать с препаратами, входящими в анти-ВИЧевскую триаду, а именно…

Мадлен внезапно замолчала.

— Пересказывать дальнейший разговор нет никакого смысла. В ход пошли незнакомые мне слова, часть их я попросту забыла.

Я ей не поверил. Она упомянула нейролептики и дофаминовый обмен также просто и буднично, как если бы речь шла о луке-порее или морковке, так что я был уверен, что все термины мгновенно запечатлелись в ее памяти. Я не счел возможным настаивать, Мадлен и так сказала достаточно. Но позже я задал несколько вопросов одному моему другу-врачу, тот удивился, но как ни в чем не бывало объяснил, что все дело в некоем энзиме, превращающем одно вещество в другое в процессе метаболизма. Если его заблокировать, содержание лепонекса в крови достигает токсичного уровня, что приводит к костномозговой аплазии. (Удивительнее всего то, что я запомнил название болезни.)

— Возникает быстрая утомляемость, пациенту грозит неминуемый сепсис. Странноватая сфера интересов для архитектора, — со смехом заключил он, заметив, что я записываю.

Я заявил, что эти сведения понадобились моей приятельнице:

— В ее окружении нет знакомых врачей.

— Как нет, я надеюсь, и родственника, принимающего лепонекс, которому она жаждет наследовать, иначе получится, что я выдал отличный рецепт идеального преступления.

Все четыре хранили молчание, пока Сара выходила из Интернета.

— Я не поверила, — вполголоса произнесла Мадлен.

Обитательницы усадьбы ожидали, когда последние рабочие покинут наконец «Ла Дигьер» и в их дом вернется покой. Крыша была подготовлена к зиме, коридоры блестели свежей краской, в саду и парке царил идеальный порядок, сияющая Альбертина, похоже, наслаждалась своим замужеством, но Фонтанен не остановился. Время от времени он куда-то исчезал на целый день вместе с Жуанне — по делам, как они думали, при этом говоря себе, что для ушедшего на покой человека у него их многовато. Фонтанен предлагал Альбертине составить ему компанию чаще, чем она могла себе позволить, потому что продолжала работать редактором. Он, кстати, ни разу не пытался возразить против этого.

— Но это он просто держит себя в руках, — говорила Адель, — а на самом деле спит и видит, чтобы она сидела дома.

Остальные — не слишком убежденно — обвиняли ее в предвзятости.

Наконец Фонтанен грубейшим образом нарушил правила поведения, принятые в доме. Альбертина предупредила мужа, что ему никогда ни при каких обстоятельствах не следует даже виду подавать, что он заметил Адель, сидящую перед своим старым «Ундервудом». А Фонтанен то ли забыл, то ли не сумел сдержаться: проходя утром через большую гостиную, он направился к девушке и заговорил с ней. Нет, он все-таки не дошел до такой бестактности, чтобы спросить, что она пишет, а просто заметил, что погода на удивление солнечная. Потрясенная Адель смогла лишь что-то промычать в ответ. Фонтанен продолжил распинаться насчет того, как выгодно утренний свет подчеркивает пропорции галереи.

— Изумительная комната! Жаль, что она пустует и никто ею не пользуется.

Адель овладела собой и сообщила, что пользуется ею она. Фонтанен снисходительно усмехнулся и удалился.

— Клянусь вам, снис-хо-ди-те-льно! — кричала Адель, возмущенная вторжением на свою территорию.

Альбертина при этом не присутствовала. Расстроенная Мадлен попросила девочку ничего не рассказывать бабушке. Адель неохотно пообещала, но очень скоро выяснилось, что столь явная оплошность была намеренной.

Фонтанен повез госпожу ла Дигьер к своему антиквару и продемонстрировал купленный им ларь.

Она совершенно искренне признала, что ларь великолепен.

— Но что вы намерены с ним делать?

— Вам не кажется, что он бы прекрасно смотрелся в простенке между окнами большой гостиной?

— Это невозможно, Луи! Адель ужасно рассердится.

Про себя Альбертина подумала, что Адель впадет в бешенство.

Но машину было уже не остановить.

Фонтанен не только вернулся к агитации за «Поггенполь», но и ходил по двору с Антуаном, обследуя покрытие.

— Только не говори нам, что…

Антуан покачал головой.

— Увы… Он узнал, что такова была хрустальная мечта вашего отца, очень горевавшего, что у него никогда не будет на это средств.

— Плевать я хотела на папины мечты, — буркнула Сара.

— Я ему все деликатно объяснил, но он не поверил. Любая дочь хочет воплотить в жизнь мечты своего отца.

— Он сумасшедший?

— Клинически — нет, — ответила Клеманс. — Но чокнутый.

А еще Фонтанен очень осторожно и аккуратно отрезал от стены пятьдесят квадратных сантиметров обоев в мелкий цветочек.

Его как будто снедала лихорадка. Он то и дело огорошивал Альбертину очередным грандиозным планом, а она делала все, чтобы сдержать его порывы.

— Луи, во всем этом нет никакой нужды. Благодаря вам дела в «Ла Дигьер» идут прекрасно, дом в полном порядке, вы превзошли себя. Знаю, вы хотите продолжать, но давайте не будем торопиться.

Она сказала «не будем», хотя про себя подумала «не торопитесь», потому что не хотела, чтобы у него возникло чувство, будто она с ним не согласна, но Фонтанен свято верил, что все дело в скромности Альбертины:

— Не волнуйтесь, милый друг, я знаю, вы хотите этого так же сильно, как я! Убедить вас свободно распоряжаться деньгами мне не удается: жена избаловала меня, я мог совершенно ни о чем не заботиться, но теперь понял, как это забавно и увлекательно — делать все самому.

Да уж, он забавлялся…

И вот однажды утром перед воротами остановился грузовик, из которого вылезли двое грузчиков с накладными в руках. Они вошли в дом и спросили господина Луи Фонтанена. Тот выбежал навстречу с возгласом:

— Это я! Все очень удачно. Как раз вовремя!

— Вы предупредили, что во двор заезжать нельзя.

— Совершенно верно. Брусчатка не выдержит. Но вы, полагаю, все предусмотрели?

Под изумленными взглядами обитательниц дома верзилы выгрузили из машины какой-то огромный, завернутый в одеяла предмет, закрепленный на тележке с колесиками, и под руководством Фонтанена закатили его в большую гостиную. Там его распаковали — это оказался ларь — и установили в простенке между окнами: по габаритам он подошел идеально.

— Это выглядит случайностью, но не будем забывать, что ларь — ровесник дома. Стандартов на мебель тогда, возможно, не существовало, зато были обычаи, привычки и все такое прочее, — пояснил Фонтанен застывшей от изумления аудитории.

— Луи, мы ведь ничего не решили, — сказала Альбертина.

— Я знаю, дорогой друг, что немного поторопил события, но мне пришлось. Антиквар больше не мог держать ларь у себя, он ждет новых поступлений, и ему понадобилось место. Вот почему я прошу вас приютить его… на время.

Несмотря на всю решимость госпожи ла Дигьер не противоречить мужу, так сказать, на людях, она не удержалась и спросила, на какое именно время, но Фонтанен как будто не услышал вопроса. Он щедро заплатил грузчикам и проводил их до грузовика.

Девочки осторожно, как к свирепому зверю, который может и укусить, приблизились к незваному гостю. Шарлотта первой обрела дар речи:

— Мама, скажи, что это неправда! Он не мог так поступить!

Альбертина, чувствуя себя совершенно несчастной, ответила, что это не навсегда.

— Ну конечно! — сквозь зубы процедила Сара.

Оказавшаяся меж двух огней бедняжка Альбертина в ответ лишь попросила дочь не выходить за рамки приличий и ушла к себе.

Ошеломленные, они молчали, Адель опомнилась первой:

— Я же говорила, что он здесь все обставит!

— Думаю, остальное не заставит себя долго ждать, — поддержала разговор Клеманс.

— Несколько столов.

— Круглые столики на витой ножке.

— Сервировочный столик эпохи Людовика Пятнадцатого.

— С полным комплектом подсвечников.

— Франш-контийские часы.

— Низкие широкие кресла! Десятки кресел, — выкрикнула Адель, и они с Сарой дико захохотали.

— Что вас так рассмешило? — спросил вернувшийся Фонтанен и, не дожидаясь ответа, принялся расхаживать вокруг ларя. — Его реставрировал настоящий мастер. Он безупречен. А вот стены на его фоне выглядят просто ужасно. Альбертина считает, что обои «мильфлёр» были неудачным выбором, этот рисунок не подходит к стилю комнаты, но, если вы настаиваете, я сделаю заказ, и нам напечатают точно такие же. А можно покрасить стены в их изначальный цвет. Решать вам.

Пока Фонтанен говорил, Адель забрала свою тяжеленную машинку и, слегка пошатываясь, удалилась из комнаты. Клеманс кинулась помогать, ее примеру последовали Сара с Шарлоттой. Мадлен задержалась на пару минут, потом извинилась и под предлогом приготовления обеда присоединилась к девочкам.

Фонтанен остался любоваться своим сокровищем.

А в кухне бушевала гроза.

«Ты уверена, что он не сумасшедший?» — спрашивала у своей матери Адель, которая, вспомнив прослушанный когда-то курс психиатрии — о, не слишком подробный, я все-таки училась на ветеринара! — предположила, что гипомания у Фонтанена имеется. Шарлотта не знала значения этого термина, но от нее не укрылось, что Фонтанен слушает и слышит только себя. «Он глухой», — заметила Клеманс, ее поддержала кузина, сообщив, что ей уже мерещится стеклокерамическая плита и кухонные шкафчики «Поггенполь». Все сошлись на том, что жить в этом доме станет невозможно.

Мадлен тщетно пыталась убедить их, что они несут чушь.

— Мы хотели богатого и старого, чтобы протянул не слишком долго, — подвела итог Адель. — Если он и дальше будет действовать в таком же темпе, то через месяц вышвырнет нас на улицу.

Это дикое утверждение очень развеселило присутствующих.

Но на следующий день Шарлотта сообщила им совсем не смешную новость.

Утром, когда она беседовала в коридоре с коллегой, директор провел в свой кабинет Фонтанена. Шарлотта остолбенела.

— Что нужно Фонтанену от Дюрьё?

— Фонтанен? Я понятия не имею, кто это.

Он не был на свадьбе у Альбертины.

— И ты ничего не слышал?

Ничего особенного он не слышал, но, по его словам, не было никакого секрета в том, что Дюрьё хочет расширить дело и ищет деньги. Шарлотта сослалась на встречу в городе и при первой же возможности смылась.

— Он ищет деньги и больше часа беседовал с Фонтаненом, — сообщила она Мадлен. — Складываем два и два — получаем четыре.

Мадлен согласилась, что последняя истина неоспорима.

— Но не делай далеко идущих выводов.

— Не будь наивной, Мадлен. Что Фонтанен мог делать у Дюрьё? Он не акционер и не клиент — я проверяла. Зато я там работаю. И это вдохновляет его на подвиги. Он планирует захват «Ла Дигьер». Тебе известно, что он интересовался у Сары, не хочет ли она расширить консультацию?

Захват? Мадлен была потрясена. До сего дня она видела лишь радость недостаточно деликатного человека от возможности потратить деньги, которым, по его собственным словам, до этого не мог найти применения. Фонтанен каждый день изобретал что-нибудь новое. Она не рассказала Шарлотте, что накануне утром Фонтанен обследовал конюшни вместе с незнакомым подрядчиком, а не с Антуаном — кстати, почему не с ним? — после чего показывал тому пустующие помещения рядом с ветеринарным кабинетом. Кроме того, Фонтанен вместе с Жуанне обмерил кухню, причем вид у последнего был раздосадованный. Доставка ларя всех застала врасплох, теперь Мадлен спрашивала себя, не придет ли очередь кухонного гарнитура «Поггенполь». Как только закончился первый этап работ, Фонтанен не знал ни удержу, ни покоя. Двор, конюшни, кабинет, большая гостиная… Он не остановится, есть ведь еще и не занятые комнаты, к которым тоже можно приложить руку. Недавно Альбертина со смехом рассказала Мадлен, как отбивалась от покупки туалетов «от кутюр».

— Можешь представить меня здесь в костюме от Армани?

Если Фонтанен воплотит свои фантазии в жизнь, подобные одеяния будут очень даже к месту.

Мадлен вдруг осознала, что не может поделиться подобными мыслями с Альбертиной и что в последнее время они вообще стали мало разговаривать. Близость исчезла.

— Помните вечерние телефонные звонки Альбертины из Виши? — спросила она. — Мы смеялись, шутили, обсуждали претендентов на ее руку. Альбертина вернулась с мужем, и все изменилось. В семье появился мужчина, а с ним и новые законы: прежние никто не устанавливал, но все им подчинялись. Для нас Альбертина оставалась госпожой ла Дигьер, но мы понимали: теперь она Фонтанен и — что совершенно естественно — должна принимать во внимание интересы мужа. Между нами появилась дистанция — воображаемая, а потому непреодолимая. Альбертина, как и остальные, приняла условия игры. Сами того не заметив, мы ступили на зыбкую почву неизбежных умолчаний и неписаных правил.

Альбертина, вероятно, попыталась осадить Фонтанена, но ей не хватило твердости. Да и что она знала о жизни с мужем, о браке? Октав, первый муж, был ее кузеном, они вместе выросли, были единомышленниками, и Альбертина никогда не имела дела с чужаком. Она как будто впала в ступор: кожей чувствовала опасность, понимала, что Фонтанена заносит, но остановить его не могла.

Этот вечер добавил дров в костер.

Фонтанен вовремя приехал к ужину. Он вообще никогда не опаздывал и не возвращался домой без подарка — букета цветов, шоколадных конфет или бутылки хорошего сухого вина. В тот день он купил ящик экзотических фруктов, которых прежде в «Ла Дигьер» не ели: апельсины и яблоки были намного дешевле киви и манго. Адель, еще недавно пришедшая в бурный восторг от икры, на сей раз проявила сдержанность — она не простила ему ларь. Фонтанен был очень весел, он поцеловал Альбертину, поздоровался с девочками, Антуаном и Жеромом, поинтересовался, чем он может помочь, и уселся, не дождавшись ответа, пока Жуанне с Мадлен водружали на стол кастрюлю с супом.

— У меня для вас большая новость, — провозгласил он.

Шарлотта обменялась взглядом с Мадлен.

— Вы знаете, как я полюбил эти места. Наш брак, дорогая Альбертина, снова сделал меня счастливым, подарив изумительную жену, чудесную семью и потрясающий дом. Я решил придать всему этому материальную основу, создав профессиональные привязки, и вложил деньги в фирму Эдмона Дюрьё. Он организует новый отдел, который, дорогая Шарлотта, — я хотел сам вам об этом сообщить, — возглавите вы.

Все обомлели — все, кроме Шарлотты и Мадлен.

— Вы выкупили у Дюрьё его фирму? — спросила Альбертина.

— Нет. Вовсе нет. Я, скажем так, присоединился к нему.

Адель нахмурилась:

— Значит, вы будете патроном Шарлотты?

— Никоим образом! Она будет единолично управлять своим отделом.

— Но, если она не справится, вы сможете ее выставить?

— Шарлотта? Не справится? Исключено!

Вопросы у Адель закончились. Каждый из сотрапезников налил себе супу в молчании, чего Фонтанен даже не заметил и принялся весело расхваливать кулинарное искусство Мадлен. Все ее блюда превосходны, но больше всего ему нравятся те, которые она изобретает сама, например давешние спагетти с кабачками. Она должна записывать рецепты, а потом собрать и опубликовать книгу. О да, конечно! Ему прекрасно известно, что рынок наводнен подобной литературой… и так далее, и тому подобное. Никто не реагировал на речи Фонтанена, но его это, похоже, совсем не волновало. Весьма вероятно, что он принимал молчание за напряженное внимание — они ведь не перебивали его ни замечаниями, ни шутками!

Как только с едой было покончено, все разошлись: назначенная встреча, неоконченное письмо, консультация, домашние задания… Альбертина удрученно взирала на дезертировавших дочерей и внучек, пока Мадлен убирала со стола. А Фонтанен все не умолкал. Наконец она решилась:

— Луи, вы уверены, что ваше присоединение к делу Дюрьё — хорошая идея?

«Дурацкая постановка вопроса и неудачное начало разговора», — подумала Мадлен, осознавая, как неловко чувствует себя Альбертина, попавшая в клинч между мужем и дочерьми.

— Конечно, хорошая! Разве иначе я принял бы такое решение?

— Но то обстоятельство, что Шарлотта там работает…

Она не закончила фразу.

— Я смогу подтолкнуть ее карьеру — разве это не замечательно?

— Она очень ценит свою независимость. Одна только мысль о том, что член семьи…

Только вот был ли он настоящим членом семьи?

— Альбертина, будем благоразумны. Она многого добилась без моего участия, так что произойти может одно: ее положение укрепится. Дюрьё — великолепное вложение. Но… Ох, как же я не подумал! Надеюсь, вы не думаете, что я сделал неверный выбор? Я часто вкладывал деньги в информатику и хорошо знаю эту область, можете не сомневаться.

Она могла бы продолжить этот разговор, только объяснив ему открытым текстом, что он влез туда, куда влезать не следовало.

— Не беспокойтесь. Ваша забота меня трогает, но, поверьте, для волнений нет никаких оснований!

Возможно, Альбертина и попыталась еще раз или два разубедить Фонтанена, но попытки эти явно провалились, потому что Мадлен о них даже не помнила. Госпожа ла Дигьер решила сменить тему:

— Ваша затея с ларем покоробила девочек.

— Знаю. Меня это чрезвычайно огорчило. И тем не менее я не понимаю, почему они непременно хотят оставить большую гостиную пустой.

— Честно говоря, для меня это тоже загадка, но какая разница? — отвечала она со смешком, надеясь, что прозвучал он вполне дружелюбно. — Они помнят ее только такой, она часть их истории, вопрос о том, чтобы заново ее обставить, никогда даже не вставал.

— Но ведь у Шарлотты должны были сохраниться иные воспоминания, пусть даже очень смутные?

— Похоже, что нет. А если и сохранились, то они ей неприятны. Я, впрочем, не слишком любила эту комнату слишком уж много там было кресел, столов и столиков.

— Загроможденные помещения повергают меня в ужас. Вы видели мой дом.

— Само совершенство, — обреченно вздохнула Альбертина.

— Я уверена, она пересказала мне их разговор, желая доказать, что сделала все, что было в ее силах, — сказала мне Мадлен. — Но я поняла одно: Альбертина ничего не могла изменить.

Обычно чета Фонтаненов первой покидала кухню, на сей раз они остались. Возможно, Альбертина решила еще раз попытаться хоть что-нибудь объяснить мужу, и Мадлен, чтобы не видеть ее поражения, поднялась наверх. Дверь новой ванной комнаты была открыта, кипящие праведным гневом девочки проводили там военный совет. Мадлен на мгновение замешкалась, но они ее заметили и позвали к себе.

— Что они сказали?

«Почти ничего», — подумала Мадлен, сухо, как донесение, пересказывая услышанное.

Это самое «донесение» тщательно проанализировали. Вступление было признано неудачным, а ответ Фонтанена естественным: он принял такое решение, потому что считал его верным. Альбертина сдалась без сопротивления и сама вручила ему свое оружие. И такой опытный делец, как Фонтанен, обязательно пустит его в ход. Он наверняка успел просчитать, на чем они столкнутся в следующий раз, и готов разрешить спор щелчком пальцев. Они хотели проявить беспристрастность и выразили восхищение его искусством переговорщика: он на редкость ловко перевернул ситуацию, сделав вид, что поверил, будто Альбертина беспокоится о нем. Впрочем, они не были уверены, что он притворяется: этот человек, такой ушлый в денежных делах, может быть наивным в том, что касается чувств. Верит ли Фонтанен, что его действительно любят? Отсюда главный вопрос: влюблена ли в него Альбертина? Мнения разделились: да, она очень дорожит мужем, но вряд ли любит его по-настоящему, хотя, с другой стороны, кто знает, что есть любовь? И что можно знать о подлинных чувствах Альбертины? Клеманс положила конец дискуссии, заявив, что философские проблемы подождут, а сейчас им нужно разобраться в создавшейся ситуации. Все согласились и вернулись к истории с ларем. Он подозрительно быстро, но очень ловко признал свою неправоту. Что оставалось делать Альбертине? Ей пришлось поддержать мужа: вопрос «Почему гостиная должна оставаться пустой?» был ловушкой, и она в нее попала.

Из рассказа Мадлен я понял, что девочки ни разу не попытались ответить на этот вопрос. Это была аксиома. Параллельные прямые пересекаются только в бесконечности. Дважды два — четыре, а Солнце вращается вокруг Земли. Существуют устои, и мы их принимаем как данность до тех пор, пока нам не начинает угрожать опасность. Вот только на самом деле это Земля вращается вокруг Солнца.

Альбертина сделала робкую попытку и потерпела сокрушительное поражение. Неудивительно! Действовать нужно было иначе, протестовать энергичнее. В связи с этим возник спор о ее чувствах. Ни дочери, ни внучки не верили, что Альбертина влюблена, но Клеманс, Сара и Шарлотта полагали, что она с превеликим удовольствием снова занимается любовью. Мадлен знала это наверняка. Адель считала и заявила об этом вслух, что ее нынешняя неосведомленность — о, временная, конечно! — не позволяет ей иметь собственного мнения на сей счет. Итак, госпожа ла Дигьер желает сохранить отношения с мужем. Члены семьи очень нежно к ней относятся, следовательно, должны уважать ее волю. Но куда это их заведет?

В этот самый момент уравновешенная Шарлотта подлила в огонь последнюю каплю масла:

— Есть кое-что еще, о чем я вам не рассказала.

Ответом на ее слова стали удивленные взгляды.

— Вам известно, какое великодушие и щедрость он проявил при составлении брачного контракта. И что он сделал маму своей единственной наследницей.

Разумеется, они об этом знали, но что из этого?

— Я проконсультировалась с маминым другом Аленом Беренбоймом, он юрист. Все это замечательно, но есть одно положение, от которого никуда не денешься. Какими бы ни были завещания и брачные контракты, после смерти одного из супругов право пользования имуществом остается за другим.

Они мало что понимали в юридической казуистике, но выражение «право пользования» было им знакомо.

— Если Альбертина умрет первой, «Ла Дигьер» останется нашей собственностью без права пользования, а он сможет делать с усадьбой все, что ему вздумается, — кроме продажи.

Сообщение Шарлотты прозвучало как гром среди ясного неба.

— Все, что ему вздумается?

Шарлотта кивнула. Изумленное молчание прервала Клеманс:

— Ты помнишь, Мадлен, что он насчитал двенадцать комнат и заговаривал о харчевне?

— Точно-точно, — подхватила Адель, — и намекал, что ла Дигьеры не справились с ситуацией.

— Мы тогда пропустили его слова мимо ушей.

— Но этот человек не отказывается ни от одной из своих идей.

— А их у него предостаточно!

Это было как взрыв. Версии возможного развития событий возникали в их разгоряченных умах одна за другой:

— Пятизвездочная гостиница.

— С десятиэтажным вторым корпусом на От-Диг.

— Центр для проведения симпозиумов и семинаров.

— С бассейном и джакузи.

— И полем для игры в гольф.

— Роскошная богадельня для избалованных миллиардеров.

— Он выставит нас за дверь.

— После того, как снимет нам квартиру в городе.

— Две: он не жмот.

— В элитном квартале.

— С кухнями, оборудованными поггенполевской мебелью.

— Он не снимет квартиры, он их нам подарит.

— И купит каждой по машине.

— Отстегнет процент от прибыли, которую станет приносить «Ла Дигьер».

Мадлен попыталась их успокоить: Альбертина молода, хорошо себя чувствует, но они набросились на нее с криками об автомобильных катастрофах. Ты разве не знаешь, сколько человек гибнет каждый год на дорогах? А скрытые формы онкологических заболеваний? Рак печени и поджелудочной железы вообще дают о себе знать за шесть недель до смерти, не говоря уж о тромбоэмболии и инфарктах, которые случаются, что называется, на пустом месте. Да еще теракты — у нас, конечно, ничего подобного не было, но ведь и в Нью-Йорке до 11 сентября тоже не было! — землетрясения, Чернобыль, разрушение плотин и опустошительные наводнения. Они так увлеклись, что заговорили о контроле, захвате власти, праве верховного решения и диктатуре. Мятеж зрел, бойцы Сопротивления вооружались и уходили партизанами, чтобы налаживать радиосвязь, готовить десанты парашютистов. Гнев пьянил головы, слова звенели в воздухе как удары хлыста:

— Он завладеет домом.

— И конторой, где я работаю.

— Бабушки ему мало.

— Не понимаю этого человека. Вознамерился получить все сразу.

— Он дает, и дает много, чтобы прибрать к рукам.

— Заваливает подарками, надеется, мы будем принадлежать ему.

— Он не остановится, обставит заново гостиную.

— Модернизирует твою консультацию.

— И плиту из стеклокерамики нам привезут.

— И компьютер для Адель.

— Самый навороченный, за три тысячи евро.

— Клеманс он подпишет на все научные журналы.

— Мой скелет из пластика далеко не идеален.

— Получишь другой — из человеческих костей.

— Я даже могла бы попросить у него денег, чтобы профинансировать новую, совместную с Шарлем, фирму.

— Сможешь обосноваться в старых конюшнях.

— Скажешь ему, что тебе нужен помощник.

— Двое. Это существенно повысит мой статус.

— Мы станем его «успешными проектами».

— Самым ценным его достоянием.

— Главным украшением его короны.

— Наилучшим помещением капитала.

— Ничто его не остановит, это уже точно.

— Мы могли бы заявить, что он нас достал своей заботой.

— А он ответит: ничего подобного, я думаю только о вашем благе.

— И это поставит маму в совершенно невозможное положение.

— Если она к тому времени будет еще жива.

— Она уже сейчас чувствует себя просто ужасно.

— Потому что зажата между ним и нами — как между Сциллой и Харибдой.

— Прямая дорога к психосоматическим нарушениям.

Мадлен представила себе, как Альбертина лежит без сна рядом с Фонтаненом, а тот без устали строит планы. Она попыталась вразумить девочек, но из этого ничего не вышло: стоило ей вклиниться в разговор, как в ответ звучало зловещее слово «захват». Верность по отношению к Альбертине требовала уважения к ее чувствам, а госпожа л а Дигьер была довольна своим браком. Тут в разговор вмешалась Адель. У нее, сказала она, нет практического опыта в подобных вещах, но ведь Вотрен все еще ждет своей очереди. Это замечание прозвучало столь уместно, что все замолчали.

Появление Фонтанена в жизни Альбертины разрушило ее близость с девочками, и произошло это сразу после незабываемого для всех телефонного обсуждения операции «Виши». Тогда это казалось естественным, утрату они ощутили только теперь. Прежде, когда дочери и внучки хотели на кого-то пожаловаться, они шли к Альбертине, теперь она была последней, с кем они стали бы говорить о своем недовольстве. Злились ли они на нее? Вслух об этом никто никогда не говорил, но потаенная горечь в душах поселилась. Даже друг с другом они отныне не решались быть до конца откровенными. Разговор буксовал, и только в три утра вердикт был наконец вынесен. Прозвучало одно, — смертоносное, как нож гильотины, — слово:

— Лепонекс.

Они разошлись по комнатам — усталость взяла свое, — но спали плохо.

— Лепонекс? — переспросил я Мадлен.

— В сочетании с противопоказанным препаратом.

После той ночи они перестали бурно протестовать против каждого предложения Фонтанена. Сразу стало ясно, что их протесты все-таки сдерживали его порывы: теперь он совсем разошелся. Достал проспекты, разложил их на кухонном столе и начал выяснять у Мадлен и Альбертины, что они обо всем этом думают. Госпожа ла Дигьер бросала растерянные взгляды на дочерей, но те молчали. Была заказана самая большая и навороченная плита из стеклокерамики, но когда появился «кухонных дел мастер» с инструментами и фурнитурой, пришлось притормозить: всю электропроводку как установили в начале XX века, так больше к ней и не прикасались.

— Этот дом уже раз двадцать должен был сгореть!

Здесь даже короткого замыкания ни разу не было!

После того как поменяли счетчики и протянули новые кабели, конюшни и крыло дома, где находился кабинет Сары, подсоединили к общей сети.

Одному Богу ведомо, что происходит у нас в душе в моменты, которые мы воспринимаем как трагические изломы судьбы, хотя это всего лишь небольшой сдвиг, медленное разрушение: истощенный участок земли сползает вниз, пласт за пластом, а человек под идеально подстриженной травой не замечает чудовищ, подтачивающих скалу. Сара веселится, Клеманс упорно занимается, Шарлотте больше не нужно часами рассчитывать безнадежные бюджеты, а из-за двери Адель доносится стук машинки-долгожительницы: она так и не вернула «Ундервуд» в галерею. Возможно, на свете есть преступники, не ведающие угрызений совести, но от нас это скрывают, чтобы напугать и удержать на «прямой» дорожке, и пятнышко крови, ужасающее леди Макбет, не более чем литературное преувеличение, а Раскольников просто страдал тяжелейшим неврозом. Чувство собственной непогрешимости снова и снова вдохновляет террориста, ни один демон не грозит ему казнями египетскими и адской бездной — туда попадут его жертвы. Как принимается решение? Не думаю, что это происходит постепенно и человек прислушивается к доводам протестующего рассудка, скорее уж он осознает проблему как данность, определяет единственно возможное средство и немедленно начинает его применять. Прочь сомнения. Буря как по волшебству улеглась, ветер стих, свет зари заставил расступиться колючие заросли, легкий бриз закружил в воздухе лепестки розы. Все просто — нужно было только хорошенько подумать.

Противопоказанное Фонтанену лекарство купила в Л*** Клеманс — воскресным утром в ярмарочный день. В единственной работавшей аптеке толпился народ, и продавцы, ошалевшие от наплыва клиентов, не слишком внимательно разглядывали рецепты. У них попросту не было времени, чтобы заинтересоваться, с чего это вдруг ветеринар выписывает один из трех препаратов, которые назначают больным синдромом иммунодефицита.

Сара ждала в машине.

— Никаких вопросов?

— Ни одного.

Она выбрала сироп. Ложечку — сюда, ложечку — туда, вот и не чувствуешь, что убиваешь. Преступление растворяется в карамельном креме, тает в шоколадном, правда, чай не так хорош, как обычно, впрочем, нет — вторая чашка была превосходна! — а кисло-сладкий соус скорее сладкий, чем кислый. Кстати, яд — «честное» лекарство, если его принимать в правильных дозах, да и палач каждый день сменяется. В этом доме всегда было так много шума, суеты и хождений вокруг стола во время еды, что никто не замечал смертоносного жеста: тот, кто должен был его совершить, действовал крайне осторожно. Мадлен не стала отказываться, когда подошла ее очередь: для нее отойти в сторону значило бы выдать девочек, а так она поступить не могла.

Если бы Фонтанен регулярно контролировал дозировку лепонекса, его жизнь была бы спасена. Увы! Как стало известно, он всегда небрежно относился к своему здоровью.

Мадлен замолчала.

Я не знал, что сказать, и счел за лучшее не говорить ни слова.

Первый приступ лихорадки случился в середине октября. Эпидемия гриппа началась очень рано, так что доктор не встревожился и прописал вакцинирование, как только спадет температура.

Фонтанену так нравилось наблюдать за рабочими, перестраивавшими кухню, что в постели он не залежался. Старую мебель увезли, и несколько дней готовую еду пришлось заказывать на дом. Альбертина изумлялась спокойствию дочерей, никак не комментировавших происходящее.

Но в начале ноября у Фонтанена случился второй кризис, гораздо более тяжелый. Температура поднялась до 40° и не падала, несмотря на антибиотики. На вторые сутки, к вечеру врач начал проявлять озабоченность, на следующий день у больного появились признаки обезвоживания, и доктор Ферье настоял на госпитализации. «Скорая помощь» увезла Фонтанена в Л***. Альбертина поехала с мужем, а Жуанне повез Мадлен, которая за всю дорогу не промолвила ни слова. Сара была в поездке, Шарлотта — на работе, а девочки — в лицее, поэтому, как только Фонтанена устроили в палате, Мадлен вернулась в «Ла Дигьер», чтобы предупредить их. Все немедленно решили ехать к Альбертине.

Пока Мадлен моталась туда и обратно, Фонтанену стало хуже, и его перевели в палату интенсивной терапии, где разрешили остаться только Альбертине. Ей сообщили о приезде дочерей, и она вышла в коридор.

— Ему очень плохо.

Анализы показали, что у Фонтанена начался сепсис, но врачи не считали положение безнадежным. Пациенту вводили антибиотики широкого спектра действия. Оставалось одно — ждать.

Альбертина была очень бледна и едва удерживалась от слез. Дочери заключили ее в объятия.

— Хорошо, что вы здесь, но к нему не пустят.

Они приехали исключительно ради матери, но говорить об этом, конечно, не стали. Альбертина вернулась к мужу. Было девять вечера, никто еще не ужинал, больничный кафетерий закрылся, и Адель с Шарлоттой отправились в город за сэндвичами. Они поели в приемной, в компании других встревоженных родственников. Там-то им и стало известно, что грипп в этом году особенно опасен для пожилых людей.

Около одиннадцати снова появилась Альбертина.

— Поезжайте домой. Положение не изменилось, он спит. Я останусь на ночь и буду держать вас в курсе.

Жуанне доставил девочек в «Ла Дигьер» и сразу же вернулся, чтобы дежурить рядом с Фонтаненом. Он всю ночь просидел в коридоре на стуле и почти не спал. Утром больному как будто стало лучше, но он не помнил, как его везли в больницу, и ужасно удивился.

— Неужто мне было так плохо?

— У вас была очень высокая температура.

— Где же вы спали?

Альбертина кивнула на кресло.

— Ноги я клала на стул.

— Больше так не делайте, иначе совсем лишитесь сил.

— Мне нужно принять душ.

Медсестра показала ей туалетную комнату для пациентов, предложила кусок жуткого дезинфицирующего мыла.

В полдень температура у Фонтанена поднялась выше 40°. Это спровоцировало сердечный приступ. Врачи засуетились. Когда Мадлен приехала в больницу, Альбертина в одиночестве сидела в коридоре. В глазах у нее стоял ужас. Так продолжалось трое суток: утро дарило призрачную надежду, которая рассеивалась во второй половине дня. Фонтанен раньше врачей понял, что умирает.

— Я чувствую, что тело меня подводит, — сказал он Альбертине, — и очень об этом сожалею, потому что был сказочно счастлив с вами.

Чуть позже он добавил:

— При нашей разнице в возрасте я не сомневался, что умру первым. У вас не будет никаких проблем со вхождением в права наследства.

Фонтанен каждый день спрашивал, как идут работы в доме, но ему не всегда хватало сил выслушивать отчеты Жуанне, и он погружался в дрему. Чувствуя, что силы убывают, он попросил Альбертину сесть так, чтобы он мог ее видеть.

— Как вы красивы… Я хочу умереть, глядя на вас.

Альбертина не могла сдержать слез.

— Прошу вас, улыбайтесь. Поплачете после.

В голосе Фонтанена было столько любви, что Альбертина почувствовала себя просто ужасно.

А Фонтанен, как выяснилось, был более чутким, чем она думала: он всегда знал, что она вышла за него из-за денег.

— Не тревожьтесь, сделка была взаимовыгодная: вы вернули мне способность любить. Все люди смертны, но я рад, что ухожу, обеспечив будущее жены и всех остальных членов семьи.

Фонтанен отошел в мир иной, не отводя глаз от Альбертины, а она до самого конца улыбалась ему.

Похороны состоялись в М*** и очень взволновали местное общество. Все сокрушались о том, что жестокий рок не пощадил госпожу ла Дигьер: эта достойная женщина так долго вдовела, обрела счастье во втором браке, но судьба вновь не пощадила ее. Мадлен повторила этот набор банальностей без тени юмора, в точности передав атмосферу церемонии. Фонтанен хотел, чтобы его кремировали. Городок как раз обзавелся необходимым оборудованием, так что к сочувствию и сожалению примешивалась некоторая доля любопытства: никто не хотел упустить доселе не виданного зрелища. Альбертина держалась очень прямо, веки у нее покраснели от слез и бессонных ночей. Одетые в траур дочери держались рядом, готовые подставить плечо. Когда гроб исчез за страшной черной дверкой, Жуанне разрыдался.

Альбертина по-настоящему горевала. Любовь Фонтанена была такой сильной и глубокой, что он сумел не только тронуть, но и разбудить ее душу.

— Я погрузилась в материнство, как другие уходят в монастырь, — сказала она Мадлен, когда прошло немного времени, — и забыла об одной половине своего существа. Он мне ее возвратил.

Много долгих недель в «Ла Дигьере» никто не смеялся.

Мадлен закончила свой рассказ. Было три часа утра. Я сказал себе, что за стенами дома занимается холодный синий рассвет, а в этой комнате тепло и светло. Меня пробрала дрожь. Впервые в жизни я слышал исповедь убийц.

Я был не в состоянии поверить Мадлен, но не мог и сомневаться в ее словах. Итак, все эти женщины — преступницы? А Альбертина, которая с таким достоинством носит свой траур, — сообщница и даже вдохновительница дочерей и внучек? У меня кружилась голова, я смотрел на Мадлен и спрашивал себя: так кто же чудовище — она или они?

Она поднялась, составила стаканы и тарелки на поднос.

— Завтра я пришлю девушек все это убрать. Вы, должно быть, устали.

Устал? Уж скорее оглоушен, как мышонок из диснеевского мультфильма «Том и Джерри». Впрочем, все в этой жизни когда-то с кем-то уже случалось.

— Идемте спать, — сказала она.

Я повиновался.

Я погрузился в тяжелый сон и проснулся от кошмара с бешено колотящимся сердцем.

Было около восьми. Я спустился в кухню, где меня ждал привычный теплый прием.

Привычный! Ну не забавно ли звучит, ведь я провел в этом доме всего четыре дня и с тех пор прошел целый год!

Жером, Антуан и Вотрен сидели за столом: вид у них был такой, словно они только что встали, натянули мятые майки и штаны и вышли к завтраку. Альбертина облачилась в элегантное домашнее платье, девочки вообще остались в пижамах. Я окунулся в суматошно-веселую атмосферу своего первого визита в поместье. Сара стояла перед плитой, да что я — перед навороченным чудом из стеклокерамики! — и разбивала яйца прямо в огромную сковородку. Судя по всему, это был уже второй заход: Клеманс ходила вокруг стола и раскладывала сотрапезникам омлет. Повседневная посуда по-прежнему висела над мойкой, я взял кружку, сел и налил себе кофе. Кто-то протянул мне масленку, и прерванный моим появлением разговор возобновился.

Дружная компания шумела и веселилась так беспечно, так естественно, что заподозрить в них подлых расчетливых убийц мог бы только сумасшедший. Я взглянул на Мадлен: она с невозмутимым видом попросила Антуана достать из морозилки очередную порцию круассанов.

— Сегодня у всех зверский аппетит!

Неужели ночной разговор привиделся мне во сне? И я переживаю кошмар наяву, а вокруг не люди, а маски, они гримасничают, угрожают мне, хотят напугать? Я не из тех, кому подобные фантазии щекочут нервы, и потому почувствовал себя уязвленным, встряхнулся, учтиво ответил на какой-то вопрос Шарлотты. Но меня не покидало дикое ощущение, что я пребываю в двух мирах одновременно: в одном за столом сидели, смеялись и болтали счастливые люди, другой населяли жестокие преступники, убивающие ударом ножа в спину и наслаждающиеся зрелищем смерти своих жертв. Кофе показался мне слишком сладким, даже приторным. Легкий шум голосов превратился в зловещий скрежет, еще немного, и я бы почувствовал ревматические боли в шее.

Вотрен дождался, когда Альбертина нальет себе кофе, взял ее руку, раскрыл ладонь и приложил к своей щеке. Она в ответ улыбнулась, и я почувствовал, что этот привычный жест выражал ту часть близости, которую дозволено проявлять на людях. Я перевел взгляд на сияющую Сару, которая была невозможно хороша со сколотыми на затылке волосами и обнаженными руками. Она вернулась к столу со сковородкой, положила Жерому два глазка яичницы, обслужила Шарлотту и Антуана — те сидели, тесно прижавшись друг к другу и внимательно слушали монолог Клеманс, и наконец подошла к дочери, которая одной рукой что-то печатала на своем ноутбуке, а в другой держала круассан.

— Крошки! — напомнила Сара.

Адель что-то буркнула, не отрывая глаз от клавиатуры.

«Мне нужно уехать» — сказал я себе. Но я объявил, что свободен весь уик-энд. Что же делать? Придумать предлог труда не составило, и час спустя мне уже звонила мадемуазель Ламбер, чтобы срочно вызвать в город: якобы на одном из строительных объектов произошел несчастный случай. Я был огорчен. Альбертина была огорчена. Ее девочки и внучки выразили сожаление и нежно со мной расцеловались, взяв с меня обещание вернуться. Одна Мадлен не присоединилась к общему хору сожаления. Мужчины — они, естественно, тоже огорчились — дружески со мной обнялись.

* * *

Только теперь я отдаю себе отчет, что пересек двор, не оглядываясь, не бросил последнего восхищенного взгляда на дом и пристройки, не спустился в знаменитые погреба, не сделал ни одного снимка. В дороге я ни разу не остановился, не ехал — гнал. Войдя в подъезд, вызвал лифт и едва не кинулся наверх пешком, что было бы полным безумием для мужчины моего возраста.

Я укрылся в своей квартире — светлой, лишенной таинственности, где со всеми можно говорить вслух, громким голосом. На несколько минут я как будто завис в пустоте, почувствовал себя беспомощным, бесполезным существом, но потом вспомнил, что последнюю ночь провел почти без сна, и прилег на диван. Часов в пять мне стало легче, и я смог приступить к записям.

Не знаю, по какой причине, уже после первого посещения «Ла Дигьер», я ощутил настоятельную потребность описывать все в мельчайших подробностях. Что я предчувствовал, слушая телефонные переговоры с Виши? Боялся что-нибудь забыть или лелеял странную фантазию, мифическую надежду на то, что, доверив все бумаге, избавлюсь от воспоминаний? Если так, я ошибся. Я не в силах забыть их. Они тревожат мои сны — воздушные, улыбающиеся создания с флаконом яда в руке. Они зовут меня вернуться, обещают принять как старинного друга и ничего от меня не скрывать. Я просыпаюсь в холодном поту.

Что делать человеку, узнавшему чужую тайну? Постараться забыть о ней, позволив разъедать душу? Мое любопытство было удовлетворено сверх всякой меры. Ни о чем не проси богов, они могут тебя услышать — не помню, откуда взялась эта фраза, так часто приходящая мне на ум. Я встряхиваюсь, чтобы прогнать ее, говорю себе: «Ты просто смешон», но ничего не помогает, назойливые мысли — не мухи и не улетучиваются от взмаха руки.

Луи Фонтанена кремировали, сожгли. Преступление никогда не будет разоблачено, Мадлен может не бояться ни за себя, ни за своих любимых хозяек. Впрочем, я совершенно уверен, что, когда она решилась все мне рассказать, это волновало ее меньше всего на свете. Не знаю, почему Мадлен так поступила. Она не столь наивна, чтобы верить, будто можно снять с души тяжесть, разделив ее с другим человеком: от этого становится только хуже. Возможно, она просто уступила тому непреодолимому желанию признаться, которое, как говорят, присуще некоторым преступникам, жаждущим отпущения грехов либо наказания. Я не могу дать ей ни того, ни другого. Надеюсь, пройдет немного времени и мои кошмары испарятся.

Но неужто их и впрямь ничто не тревожит? Возможно ли такое — убить и продолжать жить, как ни в чем не бывало, беззаботно и весело? А что, если угрызения совести придумали праведники, завидующие тем, кто потакает своим дурным наклонностям? Ответов на эти вопросы я не знаю. Мне, благодарение Небу, никогда не приходилось думать, что я буду счастлив, только если совершу преступление. В детстве и юности я, как и все, обожал псевдофилософские разговоры, например на тему о кнопке: нажмешь ее — и некто на другом конце света, кого ты знать не знаешь, умрет, а ты разбогатеешь. Ну так что, слабо? Я любил поражать воображение товарищей, утверждая, что не слабо…

Я видел, что сталось с «Ла Дигьер»: они осуществили все, что мечтал сделать Фонтанен, а может, даже больше! Почему они его отстранили? Отстранили? Хорошенький эвфемизм! На меня, должно быть, навели порчу. Но почему, убив человека, они ни на шаг не отступили от его плана? Стоит об этом задуматься, и чей-то тихий голос как будто шепчет мне на ухо: «захват», «завладение». Это был их дом, им была нестерпима сама мысль о том, что чужак может к нему прикоснуться. Говорят, некоторые мужчины скорее заколют кинжалом предмет своей страсти, чем уступят его другому: неужто дамы из «Ла Дигьер» предпочли бы поджечь родовое гнездо, лишь бы Фонтанен не почувствовал себя хозяином?

Не понимаю. Но разве я когда-нибудь что-нибудь понимал в людских страстях?

Будучи человеком непоследовательным, я всякий раз, возвращаясь из Ф***, не могу удержаться и делаю крюк, чтобы взглянуть на «Ла Дигьер». У ограды всегда припарковано множество машин. Я медленно проезжаю мимо открытых ворот: по мощеному двору с двумя бетонными заплатками кто-то проходит неспешным шагом, в мирной тишине утра звучат перекликающиеся голоса, я пугаюсь, что меня заметят, и переключаюсь на вторую скорость.

Мои прелестные преступницы живут в полном счастье и постыдной безнаказанности. Барбе д’Оревильи наверняка оценил бы такой финал. Возможно, я все-таки решусь и прочту томик поддельного «Счастья в преступлении», который купил тем вечером, когда моя машина заглохла в сотне метров от «Ла Дигьер».

Примечания

1

Речь идет о церкви Святой Марии Магдалины, одном из наиболее известных романских храмов (построен в 1120–1150 гг.) в городке Везле в Бургундии. (Здесь и далее прим. пер.).

2

То есть Трамбле из «Ла Дигьер» и Трамбле из О-Пре.

3

Замок XVI века в кантоне Валь-д’Уаз. Музей Возрождения.

Content

Жаклин Арпман
Полная безнаказанность

Часть I

Часть II

Примечания