Лоран Графф

Один из нас

Всем Жанам посвящается

УТРЕННИЙ КОФЕ У СТОЙКИ БАРА

Проснулся как обычно. В пять часов одиннадцать минут — накануне вечером, сидя на кровати в семейных трусах в цветочек, поставил будильник. Показалось, что в пять слишком рано — вечером смотрел фильм, как он там назывался? И не вспомнить, закончился в одиннадцать — уж полночь близится! — пора выкурить последнюю сигарету в кухне у окна — как говорится, не телевидением единым живы! — почистить зубы, стараясь не смотреться в зеркало, со всей очевидностью являющее взору последствия ночных бдений, сходить по-маленькому, опорожняя на ночь мочевой пузырь, — нет-нет, дружок, сегодня вечером любви не будет, — женщина, на которой ты женился, глубоко закуталась в одеяло в ожидании последнего поцелуя, как печати на визу в страну сна; пять одиннадцать, потому что пять десять — слишком ровно, слишком точно, слишком категорично.

Принял душ. Разделся, не глядя в зеркало, в котором читался немой укор: спортом не занимаешься, а ведь легкая пробежка воскресным утром — это не так уж и сложно! — и не сходя с ванного коврика, чтобы не застудить ноги. Черная плесень, как заразная болезнь, разрастается на силиконовом уплотнителе вокруг ванны; надо бы переделать в субботу во второй половине дня, после похода в супермаркет. И вот ты на карачках стоишь в ванне, пуская газы — на обед ел фасоль, банка бобовых входит в список обычных покупок, это быстро и сытно, — вооружившись треклятым «пистолетом» (еще одно долбаное изобретение), все кости хрустят, пока, согнувшись в три погибели, меняешь уплотнитель, и, когда отпускаешь поршень, уже болят пальцы — из пистолета все еще течет. Делаешь небольшую паузу, смотришь на проделанную работу: ерунда какая-то.

Помылся — нет-нет, дружок, сейчас не время. Стараешься не набрызгать, чтобы не пришлось вытирать воду, выслушивая гневные нравоучения женщины, на которой женился — «Я только и делаю, что убираю дом! В конце концов, я тебе не прислуга». Как ни старался, все равно набрызгал; наскоро вытираешь — в любом случае, это не поможет; коврик вешаешь сушиться на край ванны. Почистил зубы, освежил дыхание, избавился от всех запашков, словно исповедался, одним выдохом сняв с себя все грехи. Стараешься тщательно закрутить колпачок на тюбике зубной пасты — по той же причине, по которой только что вытирал пол. Прополоскав рот водой из крана, наконец взглянул на себя в зеркало. Желтые зубы, двойной подбородок, круги под глазами, дряблые щеки, тебе за тридцать, а скоро сорок, пятьдесят. Если еще и заглядываешься на женщин — своя уже слилась с обстановкой, — то они тебя больше не замечают. Твой вид вызывает лишь одно чувство: те, кто моложе, боятся с возрастом стать похожими на тебя.

Закрыл дверь на ключ, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить женщину, на которой женился, и детей, которых она тебе родила. Папа идет на работу. В зависимости от времени года еще темно или уже светает. Тепло или холодно, оделся подобающе (накануне перед фильмом прослушал прогноз погоды). Если зима, очистил ветровое стекло пластиковым скребком, полученным в подарок на станции техобслуживания за пять бонусных очков. Пальцы стынут, иней разлетается в разные стороны, но на стекле все равно остается тонкая пленка, как прозрачная ткань, и от нее никак не удается избавиться, ну и дрянь же этот скребок. Включил печку на полную мощность — зима как-никак. На отпотевающем ветровом стекле постепенно вырисовываются круглые ягодицы, по которым словно розги прохаживаются дворники, и ты, словно озабоченный старикашка, подглядываешь за ними, низко пригнувшись к рулю. Постепенно маленькие ягодицы разрастаются и превращаются в огромную толстую задницу, размером во все ветровое стекло; теперь видно лучше. В шесть утра машин мало, но все они куда-то спешат. На пустынных улицах они разгоняют сумерки дальним светом, как снегоуборочные машины, расчищающие проезжую часть. Ведь знаешь же, уже несколько недель твердишь себе, что надо этим заняться, что в одной из фар перегорела лампочка. Впрочем, уже и саму машину пора менять. Приближается тот возраст, когда проблемы возникают одна за другой и только накапливаются. Ты мечтаешь о большой «немке», которая прослужит лет двадцать.

Припарковался под липами, проклятыми деревьями, с которых вечно сыплется какая-то дрянь, пачкающая капот и стекла. Выбора нет, остальные парковки платные. Да, кстати, подошел к банкомату снять немного денег. Шесть франков на кофе: утром и вечером пять дней в неделю — итого шестьдесят.

Поднялся по улице до вокзала, до киосков, закрытых рольставнями, словно обанкротившихся на ночь и отданных на милость любителям граффити.

Название заведения говорит о дыме первых утренних сигарет, о бледных лицах жителей пригорода, о вечно опаздывающих поездах — кафе «Привокзальное» — единственное открытое в такое время. Сюда заходишь почти как к себе домой, с порога бросая «Добрый день», которое повисает в воздухе, утопая в дыму. Ты произносишь это не для того, чтобы продемонстрировать свою вежливость, — скорее чтобы скрыть свое уныние. Привычным маршрутом направляешься к стойке, пристанищу жалких людишек, подпирающих прилавок своими телесами. Твое место ждет тебя. Все те же лица напоминают, как тесен твой мирок. Никто не разговаривает, словно и так все понятно без слов. Назвать тебя и твоих соседей одной компанией язык не повернется, здесь каждый — тот боец, чьей потери не заметит отряд. У барной стойки царит особая атмосфера постоянного осадного положения, диктатура обыденности.

Делать заказ нет надобности. Всем кофе — это основа меню. Черный, «лесной орех» или без кофеина. Хозяин все знает наизусть. Его зовут Эдди, он играет в регби. Не глядя в твою сторону, он вслепую через стойку протягивает тебе руку, словно нащупывая в темноте выключатель, чтобы сжать твою ладонь в тисках рукопожатия. Никакой свет не зажигается.

Кофе подан, стоит перед тобой, дымится, вдыхаешь его аромат — тошнотворный. От него аж выворачивает. И вдруг возникает желание сказать Эдди: «Сегодня кофе не надо. Виски!»

БУТЫЛКА МИНЕРАЛКИ НА РАБОТЕ

Ее приносишь в сумке. Пол-литровая бутылка — полуторалитровая не входит. А если и входит, то торчит из сумки. И ты выглядишь словно девчонка на диете. Хотя ты вовсе не похож на девчонку на диете. Ну и что, что ты выпиваешь по пол-литра минералки в день, тебя все равно уже разнесло. Ты раздаешься все больше и больше. Сбросить вес не удается. Сначала появляется брюшко, выпирающее над ремнем. Ничего страшного, успокаиваешь себя, это поправимо, в любой момент, стоит только захотеть, можно вернуть себе плоский живот. Но захотеть этого никак не получается. Потом у подбородка появляется двойник, второй подбородок. Вот это уже серьезней. Мрачно разглядываешь себя в зеркале: анфас, профиль, задираешь голову, растягивая кожу. Опускаешь глаза, пытаешься отвлечься. В любом случае, ты уже женат.

Придя в контору, ставишь бутылку на стол, словно объявляя об открытии торгов. Но торги начнутся не сразу. Не примешься же ты за работу, едва переступив порог кабинета! Нет, прежде нужно немного поболтать с коллегами. Никаких серьезных тем, так можно далеко зайти, всякие пустяки, кто во что одет, кто как выглядит, дружеские шутки. Жизнь представляется легкой, и все делают вид, что счастливы. Затем направляешься к автомату с кофе. Движешься в его сторону не спеша, не афишируя свои намерения, чтобы не прослыть лодырем. Медленно, но верно. Не прерывая болтовни. Вот ты и на месте. И раз уж оказался здесь, наливаешь себе кофе, как бы между прочим, как бы не придавая этому значения. И ни на секунду не умолкаешь. На самом деле кофе вроде и не хотел. Но налил. И стаканчик в руке — как железное алиби. Выпить кофе — не преступление, это что-то вроде рабочего инструмента, ну, в крайнем случае, стимулятора. «А этот где?» — «Пьет кофе». — «А! Тогда зайду попозже». Не мешкая делаешь первый глоток, всем своим видом показывая, что не собираешься тут прохлаждаться, работа ждет. Обжигаешься. Ясное дело — стаканчик-то дымится, дуешь на кофе. Главное, чтобы разговор не прекращался, поэтому подкидываешь новую тему. Спорт. О спорте можно говорить бесконечно, там всегда что-то происходит. И дело это серьезное. Кофе остыл. Пьешь его порывистыми мелкими глотками — в случае необходимости готов допить махом — не теряя из виду нить беседы и кивая головой. Допив кофе, удостоверяешься, что стаканчик пуст, а значит, его немедленно надо выбросить — стоять у автомата с уже пустым стаканчиком в руке равносильно признанию. И постепенно, не спеша, все разбредаются по своим кабинетам, обрывая разговор многоточием, «до скорого»…

Полощешь рот водой, потому что в действительности не сильно любишь кофе, от него во рту горечь, а в желудке тяжесть. Итак, открыл бутылку минералки. Воду ты тоже пьешь маленькими глоточками, как из крышечки, держишь во рту, как льдинку, и глотаешь, как таблетку, слегка откидывая голову назад, подобно теннисисту. Нужно экономить — пол-литра на весь день. Только вот пьешь-то часто, после каждого сета, тянешься к бутылке, крепко хватаешь ее, одним движением откручиваешь крышку и делаешь небольшой глоток. Который позволяет тебе предаться размышлениям или мечтам, откинувшись в кресле, с бутылкой в одной руке и крышкой в другой. Блуждающий взгляд, тень пробегает по лицу. Черт. Все достало. Работа — дрянь. На несколько секунд возникает желание послать все к чертям, разгромить кабинет и хлопнуть дверью. Но у тебя жена, дети и дом в кредит. Ты ставишь бутылку на место.

Ее никогда не хватает на весь день. Вернувшись с обеда, приканчиваешь ее залпом: вот и все, и хватит об этом.

ДВЕСТИ ПЯТЬДЕСЯТ ВИНА В СТОЛОВОЙ

Пятнадцать минут первого. Пятнадцать минут, как перестал работать. Болтаешь о пустяках, сидя на краешке стола, поглядываешь на часы, держа в руках бумаги, чтобы любому было очевидно, что тебя как раз оторвали от дел. В суть разговора особо не вникаешь, машинально киваешь, удивленно вскидываешь брови. Посматриваешь по сторонам. Время замерло. Вдруг удивляешься: «О, уже половина первого! Пообедаем вместе?» На самом деле, сейчас двадцать пять минут и ты каждый день обедаешь за одним и тем же столом с одними и теми же людьми. Берешь пиджак, общий сбор в коридоре.

Столовая недалеко, все идут пешком, чтобы нагулять аппетит. По дороге разговор становится непринужденным, приятельским, и ты расщедриваешься на улыбку. Ты с приятелями — в столовую никогда не ходят по одному, к одиночкам относятся настороженно. Свежий воздух раскрепощает, переходишь к более откровенным темам, как в школе на переменке. У Франсуазы фигурка ничего, а Кристин не робкого десятка; говорят, у Даниэля с Элен… а ты с женой, когда в последний раз? — этот вопрос остается без ответа, к чему врать, когда каждый и сам знает правду, плюс-минус несколько дней.

Выбрать поднос. Обязательно продемонстрировать свою щепетильность. Тот, что сверху, мокрый. Тебе это не по нраву. Нужно сразу показать свою разборчивость. По-хорошему, чувствовать себя спокойно можно только с одноразовым столовым набором: поднос плюс приборы, и все в целлофане. Боязнь микробов, инородных тел. Берешь другой, из середины стопки. Пусть и с пятном от яичного желтка, сойдет, к тому же сзади торопят. Теперь приборы, разложенные в лотке из нержавейки по родам: вилки с кривыми зубцами, тупые ножи, гнутые чайные ложки. Сначала вытаскиваешь несколько наугад, потом проводишь тщательный отбор, откладывая плохо промытые, слишком изуродованные, предпочитая тем, что сверху, те, которые лежат снизу. Наконец ты вооружен. Синим фломастером на белой доске написаны блюда дня. «Говядина по-бургундски» или «курица с картошкой фри». Никаких церемоний и витиеватых фраз под приторным соусом, столовая она и есть столовая. Размышляешь над меню, выбирая по степени риска: коровье бешенство или курица, вскормленная гормонами — прикидываешь, что лучше. В любом случае будет невкусно. А если и вкусно, то все равно не избавиться от привкуса черных рук повара-сенегальца или от запаха пота того индийца, которого ты краем глаза заметил, проходя мимо кухни, — нет-нет, ты не расист, но все же лучше когда к пище прикасаются белыми руками, и хорошо бы в перчатках. Есть и другой вариант — взять две закуски.

«Яйцо под майонезом» и «курица с картошкой фри». У официанта в руках черпак, он ждет, за спиной поторапливают, прослыть чересчур привередливым не хочется, да и потом картошка — по крайней мере, знаешь, чего ждать, к тому же выглядит не слишком жирной. Сам бы взял другую ножку, ту, что сбоку, — она кажется тебе более подобающей, если так можно сказать, — но все же говоришь «спасибо». Разглядываешь тарелку на подносе: курица под ворохом палочек картошки фри, наваленных словно для игры в бирюльки, но есть все-таки охота. Медленно и покорно, друг за другом и поднос к подносу, очередь продвигается вперед. Хлеб лежит в огромной корзине, нарезанный косыми кусками, рядом щипцы для него. Потом напитки. Ты во Франции, обычай требует за обедом выпить вина, это необходимость, который ты подчиняешься безропотно, как настоящий патриот.

На выбор — бутылочка двести пятьдесят миллилитров или кувшинчик. Берешь герметично закрытую бутылку. Вино из Эро, одиннадцать с половиной градусов, на этикетке гроздь винограда. С закручивающейся крышкой. Бывают такие же литровые, но это уж совсем для нищих. Вино способно унизить. Оно снимает все наносное, сбивает спесь, обнажает, оно как эликсир правды. Как кровь, оно бежит по венам, причиняя тебе боль. Душа тянется к нему. Гримаса при первом глотке возвещает о превращении. Начинает проявляться вся наша подлая натура. И со стороны это выглядит, прямо скажем, не слишком привлекательно: в столовой перед подносом с тарелками, сидит мужик, и, не отрываясь от еды, криво улыбается идиотским шуткам соседей, а самого того и гляди стошнит.

ВЕЧЕРНИЙ КОФЕ

Рабочий день окончен. Не то чтобы у тебя было обостренное чувство долга, но все же возникает ощущение, будто что-то сделал. Что именно, толком не скажешь, но сумма мелких действий, выполненных одно за другим, порождает легкое ощущение усталости. Уработался, хотя вроде и не работал.

Наконец ты один. На самом деле утомляет вся эта комедия под названием «общественная жизнь». Справляться со своей ролью, выполнять свои обязанности, знать свои слова и свое место. Играть хорошо, не фальшивить, не позволять себе вольностей. Прикидываться. Обходить острые углы, не обращать внимания, молчать. В общем, когда покидаешь сцену, хочется покоя и отдыха. Стоишь в сторонке, ждешь автобуса, одолевает мизантропия, выдают глаза. Входишь в салон, стоишь, вцепившись в поручень, как воин с алебардой в руках на страже своей крепости. Или, усевшись, напряженно смотришь в окно. Возводишь вокруг себя стену, отгораживаясь от всех, замыкаешься в себе. Сжигаешь все мосты и отвергаешь все соломинки. Каждый посторонний — захватчик.

В ожидании электрички заходишь в кафе, садишься за столик. По вечерам ты выбираешь какое-нибудь малюсенькое заведение, где и хозяева, и посетители арабы, чтобы тебе никто не докучал. Ты здесь единственный белый, и тебя уважают за храбрость. Завсегдатаи переговариваются по-арабски и милостиво не обращают внимания на зашедшего чужака. Играют в домино, стучат костяшками. На стене висят старая афиша, сообщающая о гастролях певца-бербера, и что-то вроде мусульманской колбасы. Заведение размером с кухню. Хозяин приносит тебе кофе не спрашивая. Он знает. Сгребает со стола мелочь, которую ты уже приготовил.

Ты здесь проездом, человек из ниоткуда, и, боже правый, как же это прекрасно! Из кассетника за стойкой бара льется музыка в стиле «рай», она уносит далеко от земли, так, что пол уходит из-под ног. Забываешь о своей национальности, выбираешь неизведанное. Ты на островке чужой жизни, соприкасаешься с инородной культурой. Это тихая гавань, где каждый вечер ты бросаешь свой якорь. И жизнь снаружи кажется древним затонувшим материком.

Растягиваешь минуты удовольствия. Помешиваешь кофе против часовой стрелки. В этот водоворот постепенно затягивает твою руку, твое тело и в конце концов твой разум. Ты забываешься, погружаешься в себя. За кофе бремя времени не давит.

Но нужно садиться в электричку и ехать домой. Снова погрузиться в поток обыденности. И так уже слишком задержался на берегу. Встаешь неохотно, как ученик, которого вызывают к доске. Чтобы написать рассказ о своей жизни: дневник среднестатистического французского клерка с женой и двумя детьми.

Переступив порог кафе, с трудом сохраняешь равновесие. Ноги подкашиваются, голова кружится, морская болезнь.

АПЕРИТИВ ПЕРЕД УЖИНОМ

Вернувшись домой, разуваешься у порога. Женщина, на которой женился, готовит в кухне ужин. Дети, которых она родила, в своей комнате. Убираешь ботинки в шкаф для обуви. Снимаешь куртку и вешаешь на плечики. Каждой вещи — свое место.

Нельзя сказать, что не рад вернуться домой. На какое-то время даже возникает ощущение, граничащее с эйфорией, ждешь, что, как в кино, дети выскочат из своей комнаты с криком «Папа!» и радостная супруга, снимая на ходу фартук, подойдет и одарит долгожданного мужа нежным и душистым поцелуем. Тогда все было бы иначе. В порыве безумного оптимизма с надеждой бросаешь «Привет», словно командуешь «Мотор!», так хочется в это верить. Но здесь вам не кино, а самая что ни на есть настоящая жизнь, в самом гротескном своем проявлении, та самая жизнь, которой ты когда-то так клялся избежать, да и до сих пор от нее открещиваешься: нет-нет, только не ты, кто угодно, те, другие, но никак не ты. Вернувшийся муж зашел на кухню поцеловать жену, которая почти машинально позволяет чмокнуть себя в уголок губ, через несколько лет, как это ни ужасно, ты уже будешь целовать ее только в щеку. Папа зашел в детскую поздороваться с детьми, целует их, словно извиняется, едва удостаивается ответа — вот и все нежности. Обманутый в своих ожиданиях, не желая довольствоваться простым подаянием, отец пытается выйти из ситуации победителем. «И чем вы тут занимаетесь?» Но тут же обреченно понимает, что ответ его не интересует. «Что ж, ладно, тогда я пойду». Идет и усаживается в кресло в гостиной. На свое место.

Не думал, что жизнь примет такой оборот. Не хотел верить в неизбежность, хотя бесчисленные доказательства тому всегда были перед глазами. Воображал, что удастся стать исключением из правил. Впрочем, все начиналось хорошо. Конечно, идиллическую картину омрачали некоторые огрехи, незначительные, как тебе казалось, детали, однако стоило лишь правильно все организовать, и, что бы там ни происходило, никакие сомнения в собственных убеждениях не закрадывались. До поры до времени. Но постепенно эти детали приобретали все большее значение, а огрехи начали больно ранить. И теперь, сидя в своем кресле, ты смотришь на свою жизнь как на огромную помойку, насквозь пропитанную раздражением и отвращением.

Включил телек. Семь часов. Час идиотских развлекательных передач, ведущие которых идеально подходят для этой роли. Какое-то время удавалось не поддаваться соблазну, не опускаться до того, чтобы смотреть эти телевизионные игры, но однажды ты капитулировал. В гостиной стоит гарнитур — удобный кожаный диван и пара кресел. Рядом с твоим креслом — низкий столик из дымчатого стекла, на который ты водрузил бутылку мартини и свои скрещенные ноги. И совсем не чувствуешь себя болваном, нет-нет, отнюдь, хотя именно так ты обычно величал аудиторию вышеупомянутых телеигр. В любом случае тебя никто не видит. Камера не работает. Имеешь полное право спокойно выпить немного мартини! Расслабляешься. Развалился в кресле. Тебе хорошо. Ты не задаешь себе вопросов. Стараешься не задумываться о себе, отгородиться от всего и вся. Телевидение прекрасно справляется с этой задачей. Оно отвлекает, развлекает, привлекает внимание.

И все же украдкой беспокойно оглядываешься по сторонам. Словно пытаешься понять, куда ты попал или что же все-таки в комнате не так. Ощущение, будто за тобой подсматривают. Маленькие монстры издевательски хихикают, и прячутся, как только ты хочешь их прогнать. Думал, вокруг спокойно, ты один и никому ничего не должен. Но что-то досаждает, будто кто-то подтрунивает над тобой. Черт побери! Имеешь же ты право спокойно выпить аперитив после рабочего дня! Чего тут стыдиться! И вот тогда-то, стоило только устроиться поудобнее и уже по-новому взглянуть на мир, ты вдруг понимаешь, что передача, которую смотришь, чушь несусветная. Как прилежный зритель, ты доверчиво смотрел, не придавая значения. А сейчас это стало фактом очевидным и невыносимым. И тут ведущий обращается к тебе — да-да, к вам, месье! Сидящему в кресле с бокалом мартини в руке. Ко мне? Да, к вам! Вот вы и попались! Камера направлена на тебя. Зрители вскакивают и кричат, тыча пальцами в экран: «Смотрите, вот он, болван!»

ФИРМЕННЫЙ КОКТЕЙЛЬ И ДИЖЕСТИВ ОТ РЕСТОРАНА

Субботний вечер, половина седьмого, позади прекрасный осенний день (работы в саду и по хозяйству): а не сходить ли нам в ресторан?

Ты ведь не какой-то там мерзкий тип, третирующий семью, и ни деспот-домосед, для которого любимые тапки превыше всего. Ты любишь удивлять, менять заведенный порядок, устраивать мини-революции. Когда вечер, казалось бы, не предвещает ничего необычного — семейная трапеза за колченогим столом в гостиной под аккомпанемент еженедельного эстрадного концерта со специально приглашенной звездой да немножко секса ближе к полуночи, — взмах волшебной палочки, и оп! — ты меняешь программу: кино, ресторан или дискотека! Будем веселиться! Ты преображаешь мир, ты маг и волшебник, обращающий в праздник серые будни, расцвечивающий субботние вечера, ты безумный стрелочник, задающий новое направление повседневности! Но и перебарщивать тоже не стоит, лучше это делать не слишком часто, иначе пропадет очарование, да и в бюджете появятся дырки. Скажем, один или два раза в месяц. Предпочтительнее в начале месяца.

Выбираешь китайский ресторан. Сюрпризы хороши, но в меру. Условная экзотика и адаптированная кухня. Разумные цены. Никакого риска. Позволяет отвлечься от повседневности, не заводя слишком далеко в неизвестность со всеми ее потенциальными опасностями и неожиданностями. То ли дело китайский ресторан: всегда знаешь, чего ждать, и пусть это не такое уж выдающееся мероприятие, но все же вполне приличный выход в свет. К тому же в окружении азиатов чувствуешь себя раскованно, свободно, осознаешь свое превосходство. И если где-нибудь в Африке Брюс Ли все еще внушает ужас, то здесь он давно уже считается мелким безобидным негодником, в сравнении с нашими Ван Дамами и прочими Рембо. У китайцев хороший сервис, они уважительны и почтительны, у них чувствуешь свою значимость. Пользуясь случаем, блистаешь своим знанием французского, любезно поправляя официанта: «лягушАчьи лапки с бАзиликом». Дети могут шуметь, выходить из-за стола — ты все им позволяешь, не стесняясь, тем более что ресторан почти пуст. Так что прийти сюда поужинать — это уже в некотором смысле значит проявить милосердие. Вот почему они так рады угодить, заключаешь ты.

«Добрий вечер, дами-господа». Это не напрягает, наоборот, вошел и сразу расслабился. Внутреннее убранство типичное для заведений такого рода: фонтанчики и драконы, на стенах завитки и резьба, с потолка свисают декоративные кисти и бумажные фонарики, здесь принимают кредитные карты и талоны на питание. Юная парочка в углу изящно и эротично орудует палочками над тарелками с жареным рисом. Молодые влюбленные главные ценители всей этой киташины, которая позволяет им, как истинным пекинцам, предаваться скромным чувственным играм. Официант указывает на круглый семейный стол, всегда один и тот же — будто остальные заколдованы — под гигантской рельефной фреской, изображающей стремительный поток реки изобилия, через которую, словно надбровная дуга, перекинут арочный мостик. Садимся на стулья, обтянутые целлофаном на случай наводнения. Нет-нет, ты не издеваешься, просто шутишь! И все-таки упаковку могли бы снять! Сегодня вечером ты в отличной форме. Женщина, на которой женился, призывает к порядку и соблюдению приличий — рядом дети. Ты просто пошутил, не так ли, детки? Смотрите не описайтесь!

Официант приносит меню, и ты, как положено, сразу заказываешь пресловутый фирменный коктейль, поясняя детям, что все китайцы — это одна фирма. Изучаешь меню, как программу телепередач: знаешь содержание наизусть и тем не менее на всякий случай просматриваешь. Всегда выбираешь одни и те же соусы и гарниры, меняешь лишь главных героев: сегодня возьмешь говядину. В прошлый раз брал курицу. Женщина, на которой ты женился, как обычно, отдает предпочтение свинине с имбирем — что бы там ни говорили, ты готов поклясться, что имбирь никак не способствует пробуждению чувственности. В карте вин останавливаешься на первой строчке: традиционная бутылка провансальского розового. Просто чтобы немного выпить, придать вечеру пьянящий оттенок, отметить выход в свет, а вкус в общем-то не так уж и важен. Розовое — вино неяркое, легкое, бесхарактерное, ни к чему не обязывает. Официант даже не предлагает его попробовать.

Призываешь поднять бокалы за… коктейль. «За нас» прозвучало бы фальшиво, натянуто. Вовремя спохватился. Не придумав ничего лучшего, чокаешься просто так, и проехали. У фирменного коктейля вкус полного краха, развалин безрадостной жизни, приторной и тусклой, потребляемой с удручающей умеренностью. Мечтал о шампанском с пузырьками, но оно давно выдохлось и превратилось в безвкусное пойло. Ты поднимаешь свой бокал так, словно собираешься водрузить флаг на мусорной куче. И неспешно смакуешь собственное поражение.

Наелся, напился, в животе приятная тяжесть образовалась, спасибо, господин Вонг-Ю. Желая в свою очередь отблагодарить и нас, господин Вонг-Ю преподносит дижестив. Последний штрих к твоей мусорной куче — очень любезно. Рисовая водка подается в малюсеньких чашечках: дамам — с мужчиной во всеоружии, а господам — с пухленькой, как из импортного журнала, китаянкой. «Можно посмотреть, папа?» Разрешаешь взглянуть одним глазком: «Та же самая, что и в прошлый раз!» Под слоем алкоголя на донышке виднеется голая китаянка, которая исчезает, когда осушаешь стопку до дна — такой вот оптический эффект. Ты никогда не изменял жене — не потому, что хранишь ей верность, а потому что ленив и боишься трудностей, но, косясь украдкой на донышко рюмки, думаешь, что иной раз неплохо было бы отведать что-нибудь новое. Вслед за китаянкой в хрустальном шаре представляешь себе высокую блондинку, затем ослепительно-рыжую, затем красотку негритянку с пухлыми губами, из которых так и пил бы саму жизнь, пока не утолил бы жажду. Но женщина, на которой женился, рядом и не дает забыть об этом, возвращая тебя с небес на землю; ты разом сглатываешь все свои фантазии.

Перепил, намешал. Подташнивает. Болит голова.

РАСТВОРИМЫЙ АСПИРИН

Тупая, ноющая, утробная боль заполонила голову, словно в нее засадили некий злобный эмбрион, плод искусного оплодотворения. У тебя и в самом деле все признаки беременности налицо: раздражительность, тошнота, головокружение. Ощупываешь голову и чувствуешь, как в ней шевелится вынашиваемое зло.

Стоит только шелохнуться, как в голове стреляет; морщишься, застигнутый ударной волной. Стараешься не делать резких движений, словно сапер, в руках которого пакет со взрывчаткой. Голова как чугунное ядро, венчающее позвоночный столб. Малейший жест — каторжный труд. Отбываешь наказание.

В твоем распоряжении единственное средство — аспирин. Шипучая таблетка — один грамм, с витаминами — то что надо. Достаешь из шкафа один из разнородных стаканов на все случаи жизни: наскоро глотнуть воды, хлебнуть сока из холодильника, куда заглядываешь от безделья, запить таблетку в перерывах между едой. На кухне под краном наливаешь его ровно наполовину, ни больше, ни меньше. Ставишь рядом с раковиной и идешь искать упаковку аспирина в домашней аптечке среди средств от обычных недомоганий: суспензии от изжоги, успокоительное для женщины, на которой женился. Потом возвращаешься к своему стакану с упаковкой. Открываешь ее и кладешь две таблетки на ладонь, как две шашечки, — три сразу, пожалуй, чересчур, лучше чуть позже выпить еще парочку. Бросаешь их в воду, и она начинает бурлить, таблетки превращаются в порошок, крошки липнут к стенкам. Медленно растворяясь, аспирин шипит и пузырится, словно некая морская живность; он шкворчит, как жир на сковородке, оставляя беловатые брызги на отполированной деревянной поверхности — ничего интересного, но наблюдаешь за этим с нежностью, как за языками пламени в камине. Ничего не скажешь, жизнь у тебя увлекательная. Ждешь, когда таблетки полностью растворятся. В конце концов берешь стакан — на столешнице остается след, отпечаток, словно в пыльном загородном доме, — и взбалтываешь жидкость, размешивая последние остатки. Пьешь залпом стоя. Морщишься.

Споласкиваешь стакан под краном и ставишь в раковину. Делаешь несколько шагов: странно, но как будто стало лучше. Чтобы вернуть вкус к жизни, нет ничего полезней, чем хорошая встряска.

ОСВЕЖИТЬСЯ ПОСЛЕ СЕКСА

В среднем француз занимается сексом три раза в неделю. Задаешься вопросом: неужели даже на среднестатистического француза не тянешь? Успокаиваешь себя: просто данные опросов всегда преувеличены.

Вспоминаешь первый год после свадьбы и диву даешься: столько желания, животной страсти, нетерпения, сегодня такое и представить-то сложно. Неужели это были мы?

Естественная потребность, которую нужно удовлетворить, протокольная процедура, дань уважения памяти и прошлому, реабилитация любви, последний бой ради спасения чести — вот что происходит с нами сегодня.

Начинаешь неуверенно — сколько раз тебя уже одергивали: «Мужчины только об этом и думают», поэтому принимаешь меры предосторожности. Просто поцелуй, чуть нежнее, чем обычно, просто рука пускается на ощупь по эрогенным зонам, но сразу все точки над «i» не расставляешь, так чтобы ласка могла быть истолкована как простое выражение нежности, не более того. Реакция благоприятная. И даже взаимная. Начинается обмен легкими прикосновениями, которые заходят все дальше и дальше, недвусмысленно давая понять: сейчас займемся любовью. Дальнейшее развитие событий определено, поэтому приостанавливаешь ласки и снимаешь с себя одежду. Раздеваемся, чтобы облегчить процесс обладания друг другом. Остается лишь нагота, призыв плоти, обнаженного тела, грудей, живота, ягодиц. Начинаешь все заново также нежно — любовная конструкция еще хрупка. Отправляешься по привычному маршруту, у тебя свой личный эротический метод: губы, шея, мочка уха — это всегда срабатывает, — от плеча по ложбинке к груди — осторожно! — припадая то к одной, то к другой; бережно спускаешься от сосков к животу, стоп! Похоже, сегодня туда доступа нет — какие-то гигиенические осложнения? Чтобы не нарушить твои планы, женщина, с которой занимаешься любовью, заступает на смену, подхватывает инициативу и продолжает процесс, действуя примерно в таком же, как и ты, ключе. Лично у тебя никакой особой проблемы с гигиеной нет. Предварительный этап пройден, переходишь непосредственно к акту. В твоем запасе несколько поз, как это рекомендуют специалисты. Варьируешь три-четыре, нет-нет, без всяких там изысков, все искренне. Кстати, по поводу искренности, какой-то бред мешает тебе насладиться счастьем, ты не полностью отдаешься тому, что делаешь, в голове против твоей воли мелькают нелепые картинки, пытаешься собраться, сосредоточиться, но это сильнее тебя — перед глазами задница булочницы. Кончаешь уже в объятиях какого-то гибрида: а-а-а!

Несколько толчков, и ты неподвижно замираешь на останках своего утоленного желания. От него остались только смутные воспоминания, как от прошлогоднего отпуска. Все закончилось, прошло.

Требования гигиены выводят из оцепенения. Женщина, с которой ты занимался любовью, выбирается из постели и спешит в ванную, сжав ягодицы. Садишься на край кровати, видишь себя в зеркале платяного шкафа: складки жира, обвисший и обмякший член, настоящее животное.

Еще не конец, а уже хочется пить. В яйцах пусто и во рту сухо, натянув трусы в цветочек, идешь в кухню, достаешь из холодильника бутылку и отхлебываешь из горла. Взгляд падает на сумку для хлеба: булочница — и снова готов к бою.

АПЕРИТИВ В ЧЕСТЬ ОТПУСКА

В этот день уходишь пораньше. Впрочем, стоит признать, что после обеда особо и не работал. Готовился. Навел порядок в делах и в голове; ты уже почти в отпуске, на низком старте. И работа воспринимается совсем по-другому, вполне терпимо; в конце концов, к ней уже привык. Нравится кабинет, коллеги, ритуалы. До встречи через месяц!

В этом году едешь в Бретань. Снял домик в тихой деревеньке Морбиан в пяти километрах от моря. Перед коллегами пел соловьем о спокойном отпуске в кругу семьи, прогулках по песчаным равнинам и живительным пляжам, о покое — сами-то они отправятся на Лазурный берег или в Грецию. Тебе почти удалось убедить самого себя: к чему ехать так далеко, в Грецию или даже на Мартинику — черт, есть же счастливчики! — когда тут рядом, всего в пяти часах езды на машине, вместе с остановкой, чтобы сходить в туалет, есть место, где можно славно провести отпуск? Зачем?

Покидаешь кабинет с ощущением легкости, свободы, но на сердце необъяснимая грусть, непонятное беспокойство, словно поездка ставит под вопрос само твое существование и правдивость всей истории, однако беспокойство быстро рассеивается: ведь ты — это только ты и никто иной. Вечером в ожидании электрички решаешь отказаться от кофе. Нет, не сегодня.

В вагон заходишь без выражения злобы на лице, на людей смотришь доброжелательно, и шумный ребенок и даже суетливая бабуля умиляют, хотя еще вчера ты желал им страшной смерти. Так и светишься изнутри, завтра ты будешь уже далеко.

Решил выехать на заре, чтобы не попасть в пробки, — думаешь ты, уверенный в собственной проницательности. Чемоданы и ракетки для бадминтона готовы, осталось только утром загрузить все в машину. Перед отъездом все-таки сменил перегоревшую лампочку фары, заодно проверил давление в шинах. Поездка — дело серьезное, тут нельзя полагаться на авось. Прошло то время, когда очертя голову пускался в приключения, когда лишь лямки рюкзака давили на плечи — по правде говоря, все было не совсем так, но это уже стало неотъемлемой частью мифологии молодости. По расчетам, должны приехать между десятью и одиннадцатью часами.

«Добрый вечер, семейство!» Неважно, что «семейство» не удосужилось ответить, не хочется портить удовольствие из-за какой-то, так сказать, мелочи, есть куда более важные вещи: с сегодняшнего вечера ты в отпуске, объявляется всеобщая амнистия! Все забываешь, полностью пересматриваешь историю! И сам начинаешь в нее верить! Снимаешь туфли у порога. Женщина, на которой женился, знает, как вести хозяйство, она заканчивает на кухне последние приготовления в дорогу: продукты первой необходимости, чтобы не пришлось покупать их на месте. Из-за всей этой возни, сборов она нервничает и раздражается, не обращая на это внимания, легонько целуешь ее. По приказу матери дети с недовольным видом приводят в порядок свою комнату перед отъездом. Но ничто не испортит твоей радости, сегодня несмотря ни на что ты считаешь своим долгом быть счастливым. Один день в году, первый день отпуска, в конце-то концов!

В гостиной наливаешь себе бокал. Чтобы отпраздновать это в одиночестве.

КОФЕ ИЗ АВТОМАТА В ПРИДОРОЖНОЙ ЗОНЕ ОТДЫХА

Праздник закончился. И понеслось. По полной программе.

Должно быть, выехал недостаточно рано. А может, просто всем пришла в голову одна и та же мысль, и все были уверены в собственной проницательности. Да еще эти «мерседесы» немцев и голландцев — наверное, в их странах вообще не на чем глазу остановиться, — оккупировали весь левый ряд. Двести километров за три часа — отпуск начинается великолепно! Наверное, день неудачный, это в романах все красиво, в жизни-то не очень. А некоторые счастливчики сейчас расслабляются под греческим солнышком. Детей утомил унылый пейзаж. В следующей зоне отдыха остановимся. Надо сходить по-маленькому.

Паркуешь машину на стоянке за кафетерием. Здесь, как на финише марафона, конкуренты-автомобилисты кажутся ближе и милей: настоящее спортивное братство. Разминаешь ноги на лужайке, потягиваешься, шумно выдыхаешь, как штангист. И в качестве вознаграждения за труды закуриваешь, блаженно затягиваясь, смотришь вдаль, представляешь себе море в конце пути, но скопище машин вокруг — это очередь к пляжу. До моря еще надо доехать.

Автомат с напитками стоит как раз на выходе из туалета. Дамы налево, мужчины направо. Периодически раздающийся шум сливных бачков и сушилки для рук означает, что вошел новый посетитель. За двумя дверьми — с одной стороны мужской, а с другой (что куда интересней) дамский, вот есть где разгуляться воображению: юбка поднята, трусики спущены, колени согнуты, здесь, совсем рядом, всего через две двери, подумать только! А они выходят оттуда как ни в чем не бывало, невозмутимые и непогрешимые! Господам же порой необходимо убедиться, что они все сделали правильно, проверив чисто по-мужски, застегнута ли ширинка и все ли на месте. Внимательно читаешь перечень предлагаемых напитков: с сахаром, без сахара, горячие, холодные. Готовишь монетки и жмешь на «кофе с сахаром».

Пьешь кофе неподалеку. О вкусе говорить не приходится, кофе он напоминает едва уловимо, к тому же отдает мылом. Бродишь вокруг телефона, отхлебывая из стаканчика в такт шагам, исследуешь местность, пол, стены, потолок. Соучастие в абсурде вкупе с западным безразличием напрягает, но именно эта скованность сообщников задает тон нашим отношениям с соседями. Все мы одинаковы, одним миром мазаны. Напрасно мы защищаемся, твердим, что не похожи на окружающих, все мы испытываем вину и стыд и находимся в руках одного судьи — иронии судьбы. Осознание этого немного утешает, чувствуешь облегчение: да, сознаюсь, я человек.

ГЛОТОК МОРСКОЙ ВОДЫ

Экспедиция отправляется! Зонтик — женщина, на которой женился, обгорает на солнце — полотенца, пляжный мяч, полдник для детей, солнцезащитный крем — все на месте, полный арсенал! И, конечно, ты сам, куда без тебя, в своих колониальных шортах и солнцезащитных очках, в руке, как лыжная палка, стержень зонтика, сам зонт на плече. Человеку свойственно ошибаться, но тут ошибки быть не может. Как весело, как бодро ты вышагиваешь с древком наперевес: тащишь загорать свою плоть.

Отдыхающие, словно коммандос, пробираются к пляжу сквозь дюны, ощетинившиеся камышом, в роли мишени выступает бретонский дот. Следуя справедливому и универсальному принципу оккупации земель, втыкаешь свой флаг на свободном участке песчаного пляжа, поближе к голым бюстам. В данном случае метрах в пятидесяти расположились две девицы, на которых ты сразу обратил внимание, рассмотрев их сквозь солнцезащитные очки, к счастью, женщина, на которой женился, их не заметила — ну зачем так далеко? Когда она догадается, будет уже поздно, зонтик раскрыт — она прощает тебе эту маленькую неверность и не сердится: раз уж ему, бедняжке, это доставит удовольствие. Раскладываешь полотенца и снимаешь одежду, втягиваешь живот, словно тебе пистолетом ткнули под ребро. Под предлогом присмотра за детьми — потом, играя в волейбол, постараешься, как бы ненароком, отправить мяч в сторону дамочек: «Простите», — ложишься так, чтобы ловить идущие от них запахи, опираясь на локти и спрятавшись за темными очками, ведешь наблюдение и держишь нос по ветру. Сосредоточившись на наблюдении за детьми, не замечаешь, что мужчина справа, якобы увлеченный разгадыванием кроссворда, безнаказанно разглядывает женщину, на которой ты женился; да-да, все мужчины таковы! В пляжном отдыхе есть что-то от большой свингерской групповухи.

Из-за легкой эрекции купальные плавки топорщатся. «Папа, ты идешь купаться?» — «Не сейчас, позже». Пытаешься отвлечься, смотришь по сторонам. Дети кидаются песком и бегают взапуски с воинственными кличами; двое влюбленных слились в объятьях и о чем-то тихонько шепчутся; какое-то семейство, поругиваясь, делит мороженое; парочка глухонемых пенсионеров сидит под зонтиком. После всего увиденного пропадет даже слабый намек на желание.

Внимание, папа идет! Мимоходом оцениваешь свою форму — а ты еще ничего. В порядке. Идешь навстречу волнам, как можно естественней, стараясь не выглядеть чересчур мужественным или слабым, приближаешься уверенным шагом, не впадая в крайности, черт! Забыл снять часы, придется возвращаться. Знаешь, что вода холодная, но все равно это застает врасплох, и ты невольно слегка по-женски поеживаешься, жеманная дрожь все портит. А дети уже в воде: «Ну же, папа, давай!» Сполоснул затылок, как рекомендуют спасатели, плечи и нырнул. Кто станет спорить с тем, что море — синоним бесконечности, необъятности, изменчивости, далеких и недостижимых рубежей? Тебе доставляет невыразимое удовольствие плыть в открытое море, ускользать. Велев детям держаться у берега: папа совершает заплыв, — удаляешься по прямой размеренным брассом, оставляя сушу позади. Шум пляжа стихает, и ты оказываешься наедине с океаном. Ты покинул корабль, теперь ты плот без руля и ветрил, потерпевший крушение по собственному желанию, бутылка в море. Отправляешь свое послание. Погружаешься, одно движение объектива, и ты превращаешься в едва заметную точку на линии горизонта, мелкую песчинку, комичную космическую пылинку, дрейфующую между невыразимо ничтожной собственной жизнью и невыразимо великой Жизнью вообще. От наблюдений медицинского, анатомического характера, от личного восприятия переходишь к всеобъемлющему, планетарному видению вещей. По большому счету, в конце концов, еще раз все хорошенько взвесив, с разных точек зрения, вместе и по отдельности, понимаешь одно: как ничтожен человек. Песчинка в океане.

Когда уже выходил на берег, неожиданно накрыло большой волной, мини-цунами, пощечина океана, чтобы привести в чувство: получай, хлебни, тебе полезно. Выходишь из воды пошатываясь, кашляя, член опал и сморщился в мокрых плавках, глаза красные — «Ты плакал, папа?»

С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ПАПА!

Все собрались. Родители, братья и сестры со своим потомством пришли отпраздновать «размен очередного десятка», помочь тебе пересечь «рубеж». Ну и каково это — стареть, братец?

Согласно статистике, полжизни позади. Наша жизнь — уравнение без неизвестного, между нулем и восьмьюдесятью годами прочерчена, распределена, распланирована. Рождение, детство, отрочество, брак, воспроизведение, старость, смерть. Существование — наука точная. Остальные понятия берутся из литературы, что делает человека, надо заметить, животным по сути литературным. Так всегда в день рождения — из-за торжественности момента — испытываешь потребность пофилософствовать, высказать несколько всеобъемлющих, значительных идей.

По приглашению хозяйки дома — кушать подано! — все переходят к столу и к пожеланиям: ты здесь, чтобы пожрать, и это единственное, что тебя интересует. Вот она настоящая пытка для детей — присутствовать на бесконечной семейной трапезе, слушать скучные рассуждения и туманные речи, да еще новые анекдоты для взрослых. Порой, уткнувшись в свою тарелку, чувствуешь себя ребенком, и так хочется убежать отсюда играть где-нибудь в другом месте. Объедаешься орехами, берешь очередной аперитив. Твое присутствие почти условность. Как и твое участие в разговоре. Высказываешь свое мнение по очередному текущему вопросу, пару раз поддакиваешь для проформы — просто чтобы не выглядеть неотесанным грубияном. Но на деле ты уже отгородился, слегка отстранился, стоишь с камерой и снимаешь разыгрывающийся спектакль, чередуя безжалостные крупные планы с общими видами — ужасная картина. Вот источник всех наших бед — это смертоносное око, неизменно направленное на тебя и твое окружение, эта отстраненность, которая не позволяет тебе довериться судьбе и просто жить, театральная мизансцена жизни, циничный, всеобъемлющий и неотступный взгляд. Реальность полностью растворяется, превращаясь в чудовищный фарс.

«Что?» Женщина, играющая супругу, обращается к мужу: «Ты не мог бы убрать бутылки из-под аперитива?»

Вот оно! Ты так и думал! Уж и не знаешь, какими извилистыми путями — две минуты назад говорили об учебе детей — все-таки вышли на политику. Ох! Вот уж тема так тема. Всякий раз во время семейной трапезы, достойной носить столь гордое звание, это обязательная часть программы. Из вежливости слушаешь, молча улыбаешься и даже киваешь головой, а самого душит смех. Всегда одна и та же песня, и слева, и справа, — и неважно, за кого ты, мысли, высказанные как с одной, так и с другой стороны, абсолютно банальны, лишь бы поговорить. А жар, а страсть, с которой все это говорится, серьезный тон, будто речь идет о жизни и смерти. Видели бы, слышали бы они себя со стороны… Жаль, что на самом деле нет камеры.

Ужин идет своим чередом, и настает время десерта. Праздничный торт. Свечи в форме цифр — ни в одной упаковке не найдется столько свечей, сколько тебе стукнуло лет. К торту подают игристое вино с горьковатым вкусом праздника. Тебе выпадает честь открыть бутылку, стреляет пробка: шампанское! Вымучиваешь улыбку под фотовспышки на память для будущих поколений. Подарки вручены (камера!): вот уж действительно не стоило, если бы вы только знали. Хотя бы дети счастливы за тебя: «С днем рождения, папа! Ты плачешь или смеешься?»

Три приложения, или Романические зарисовки

АХИЛЛ, РОЗА И СТАКАН ВОДЫ

«Меня зовут Роза. А вас?»

Обычно людей зовут Пьер, Поль или Жан, но в данном случае в ответ Розе звучит — Ахилл. Другой бы еще десять раз подумал, называть свое имя или нет, может, лучше сохранить инкогнито или вообще соврать, ведь такое вряд ли можно простить родителям. Короче, неважно, так уж получилось, тебя зовут Ахилл, и все тут.

«Не смейтесь, имена не выбирают».

Поздно: Роза уже смеется от души, показывая белые зубки и морща носик; ее лицо сияет; она чуть моложе тебя; она красивая; ты влюблен.

Этим утром проснулся не как обычно. Будильник не прозвенел. Ночью отключали электричество.

Пришлось поторопиться. На душ и бритье времени не осталось. Тем хуже, видок у тебя, будто всю ночь гулял. Оделся и побежал. Десять минут до электрички.

Летел сломя голову, мчался как угорелый, так, что чуть легкие не выплюнул, выложился полностью, но тщетно. Поезд ушел без тебя.

Стоишь один на пустом перроне, следующая электричка через полчаса. Сначала опоздание раздосадовало тебя, а потом ты подумал, что, в конце концов, никакой трагедии тут нет, когда приедешь, тогда приедешь, а если кому-то не понравится, то не пошел бы он куда подальше. Все эти годы ты проявлял достаточно усердия. И незачем так расстраиваться из-за пустяка. Ведь верно?

Убедив себя в своей невиновности, почувствовал облегчение, необыкновенную свободу и беззаботность. Всего-то на работу решил опоздать, а как будто гора с плеч свалилась, и стало так легко. Стоило лишь разок промахнуться, и понеслось, — как если уже под хмельком, одним стаканом не обойтись. Отныне перед тобой открываются самые широкие возможности, пространство для маневра почти безграничное. События развиваются не по плану.

Направился в сторону «Привокзального кафе» не спеша — вся жизнь впереди. Толкнул дверь и вошел.

Она сидела за столиком, перед ней стояли чашка кофе со сливками и стакан воды. С первого взгляда она не показалась тебе такой уж красавицей: курносая, короткие волосы, круглое лицо, фигуру скрывало широкое зеленое пальто. Она подняла голову и посмотрела на тебя. Сам не знаешь, что на тебя нашло — будто кто-то поманил? — и если обычно по утрам ты пьешь кофе у стойки, то сегодня развернулся на девяносто градусов и расположился за соседним столиком. Объяснение, если оно кому-то нужно, заключалось в том, что поезд ушел и надо было как-то убить полчаса. За стойкой Эдди мыл посуду в ожидании очередного наплыва клиентов, которые не заставят себя долго ждать. Завидев тебя, он машинально включил кофеварку.

Она сидела рядом — на расстоянии вытянутой руки — молча, словно чего-то ждала, глядя прямо перед собой, как и ты. Ее присутствие было для тебя неразрешимой геометрической задачкой — в математике и прочей арифметике ты никогда не был силен: как, не изменяя исходных данных, заставить два неизвестных соединиться, когда у каждого из них собственный путь, наверняка похожий — ты украдкой разглядел на ее руке обручальное кольцо, — и ничто не способствует сближению, если, конечно, не брать в расчет безумное желание, не учитываемое ни одной теоремой? Как преодолеть эти силовые линии и нарушить закон, что их разделяет? Случайно опрокинул стакан воды. Хотел снять куртку — от всего этого бросило в жар — и пойдите-поймите, как все произошло: запутался в рукавах, неловкое движение, задел соседний столик, и Розин стакан с водой упал.

Ты рассыпался в извинениях: не промокла ли она? Она повторила, что ничего страшного, следов не останется, и не стоит беспокоиться из-за такой мелочи. Ты вызвался ее угостить, чтобы загладить свою вину, она сказала, что это очень мило с твоей стороны, но ее кофе со сливками не пострадал. Завязался разговор, и в твоей голове мысли понеслись по наклонной плоскости, все покатилось под откос, и назад уже пути нет.

Впервые твое клоунское имя сослужило добрую службу: оно ее рассмешило, и, похоже, все идет как надо.

«Вы ждете поезд?»

Как и ты, она тоже опоздала на электричку. В один голос вы удивляетесь совпадению, видите в этом особый знак, обмениваетесь откровенными взглядами, блаженно улыбаетесь. В обществе Розы ты впадаешь в состояние, близкое к эйфории, ее мягкая и элегантная близость словно приглашение. Она — родственная душа, рядом с ней ты возрождаешься, обретаешь новую семью, она — нежданная соучастница, которая толкает тебя на преступление, даря радость и искупление грехов. Все в ней тебя трогает, умиляет и попадает прямо в цель, думаешь о том, что утром не принял душ, ладно, посмотрим по обстоятельствам, а то, что они будут, уже совершенно очевидно. Как ни в чем не бывало, болтаешь о том, о сем, но как бы невинно все ни выглядело, это часть скрытой игры. В каждом слове слышится нечто большее, и сладостное обещание подтверждается смущенным взглядом или улыбкой. Тут не ошибешься, за невинной вывеской — мужчина и женщина беседуют за кофе в ожидании электрички — на деле разыгрывается тонкая партия, которую способны расстроить лишь угрызения совести. Что до тебя, то все уже решено — идти до конца, плевать на последствия, если таковые возникнут. Забываешь обо всем: о женщине, на которой женился, о детях, о работе, ты — новый, свободный человек.

«А вы?» Задаешь встречный вопрос, пытаешься посмотреть на проблему с другой стороны, выяснить, свободна ли Роза — хотя, собственно, ее жизнь вовсе не загадка — и удостоверяешься, что она хочет того же, что и ты. Она старательно избегает всего, что могло бы вызвать сомнение в ее душе и нарушить ход событий, она увиливает от ответа, видно, ее брак на ладан дышит. В добрый час! Теперь надо только не форсировать события — пустить все на самотек и наслаждаться.

«Идем?» Она с ужасом и непониманием уставилась на тебя. «На электричку», — торопливо поясняешь ты. Она улыбается в ответ, убедившись в твоих добрых чувствах и деликатности. В вагоне при посторонних особо не разговоришься, беседа переходит на общие темы. Присутствие окружающих принуждает к сдержанности. Да и сами вы, словно заговорщики, храните молчание, которое со стороны можно принять за паузу в разговоре двух приличных людей. Парадоксально, но это притворство укрепляет вас в решении пойти еще дальше и еще больше сближает. Игра во влюбленность не прекращается, она перешла на невидимый уровень, скрылась в подполье, она вне поля зрения. Это испытание подталкивает к поискам спокойного местечка для продолжения знакомства и настойчиво напоминает о том, чем закончится ваша связь.

Наступает критический момент, и нервы на пределе: либо разойтись, и каждый пойдет своей дорогой, погружаясь в рутину, растворяясь в потоке суетливых и спешащих прохожих, либо принять бесповоротное решение, идти до конца, отдаться чувствам вопреки всему и вся. Еще не поздно отказаться, оправдания всегда найдутся, никто ничего определенного не обещал, но это лицемерие, и ты будешь жалеть, что не сделал этого, особенно по ночам. Поворачиваешься к Розе, давая понять, что решение принимать ей, что касается тебя, то ты уже давно сделал свой выбор. Чувствуешь, что она колеблется, сомневается, готова слиться с толпой, протягиваешь ей руку, она вдет с тобой.

Шагаете, как два подростка, держась за руки, радуясь простому прикосновению. Соблюдаете дистанцию — все вышло случайно, как-то само собой. Дыхание сбивчивое. Потом мало-помалу, шаг за шагом напряжение спадает, липкие от волнения руки разжимают хватку, пальцы переплелись и осмелели, предвещая ласки, — теперь наконец ты можешь измерить все уготованное вам счастье.

Заново открываешь любовь: аморальное чувство, несправедливое, пристрастное, сметающее все на своем пути. Слепое желание, ничему и никому не подвластное, во имя которого ты способен убить жену, детей и сбежать. Неопровержимый мотив и железное алиби.

Ищешь какой-нибудь идиллический уголок — улица слишком груба для переполняющих тебя новых чувств, — чтобы подарить свой первый поцелуй, торжественный и крепкий, после долгих лет ожидания, как печать на визу в новый мир. Ноги сами ведут в городской парк. Вот место, которое вам подойдет — оно навевает воспоминания молодости. Идеально. Идем же. Открываете калитку и входите, как Адам и Ева в Эдемский сад. На скамейке дрыхнет клошар, какой-то похотливый мужик подкарауливает девочек, заплаканная женщина поправляет макияж, чтобы на работе никто ничего не заметил. Выбираешь скамейку, где поменьше граффити, под каштаном, словно отмеченным словами «Ахилл любит Розу». Садишься. Обнимаешь возлюбленную за плечи и даришь ей нежный взгляд, прицеливаешься поточнее, губы немного потрескались, слегка наклоняешь голову вправо, она легонько склоняет голову влево; медленно приближаешься к ней, расстояние уменьшается, сначала едва касаешься, смачиваешь пересохшие губы: целуешь.

Боже, как хорошо! Уже и забыл, как важен поцелуй. Черт возьми, какое счастье! Это того стоит. Тебя колотит. Не можешь остановиться. Невозможно оторваться от ее губ, как будто вы вдвоем жуете одну жвачку. Весь горишь. Руки хотят ласкать. Пальцы ищут уязвимые места. Спокойней! Возможно, сейчас и время, но не место. «Роза!» — «Да!»

Единственный достойный выход — гостиница. Гостиница того нового типа, где все двери открываются при помощи набора цифр, нет никакого персонала, где все привинчено к стенам и даже пепельница на ночном столике прикручена болтом. Зато недорого. Берешь Розу за руку, и вы, насколько возможно, неспешно направляетесь туда.

Правда, всегда есть вероятность непредвиденного поворота событий, ведь сегодняшний день отмечен неожиданностями и переменами.

Шел вполне бодрым шагом, беспокойно высматривая светящиеся вывески, уверенный в своем решении, как вдруг: транспаранты, лозунги, демонстранты перекрыли улицу, и вот уже ты со всеми своими планами растворяешься в толпе митингующих за «достойные жилищные условия» и в защиту «бездомных» или наоборот — кому что важней. Возглавляет шествие маленький священник в очках «Армани» и с золотой печаткой в 18 карат. Около сотни человек — священник, мужчины, женщины с детьми — движутся твердым шагом, решительно настроенные заявить о себе и добиться выполнения своих требований, а именно «Жилье для всех! Всех, всех, всех! Наше право — крыша над головой! Кры-ша, кры-ша!». Сопровождает колонну грузовичок, за рулем сидит предводитель, который и выкрикивает все эти лозунги, задает тон и поддерживает напряжение с талантом прирожденного массовика-затейника. Застыв на месте, держа Розу за руку, обалдев от нелепости и несуразности ситуации — сколько эмоций, неожиданностей и новизны в один день! — ты теряешься и стоишь как вкопанный, тебя захлестывает этой бушующей волной, и ты не в силах противиться напору маленького священника, который локтем отодвигает вас во второй ряд, чтобы вы не попадали в объективы фотографов. Вы оказываетесь рядом с семьей из Заира, предварительно отобранной за показательно убогий вид — максимум трое детей, по возможности не слишком сопливых, — которую служи гель культа держит на заднем плане на случай интервью. Вам дают понять, что вы выглядите не слишком жалко и вообще неподобающе, чтобы идти впереди, и вы отступаете еще на пару рядов назад. Поглощенные толпой манифестантов, не имея ни возможности отступить, ни желания бороться, растерянно и недоверчиво вы идете вместе со всеми. Поворачиваешься к Розе, она в таком же состоянии, что и ты, и вы начинаете хохотать. «Крыша, четыре стены, достойное жилье!»

Вокруг вас кричат, скандируют, потрясают кулаками. Иногда движение застопоривается, и вы топчетесь на месте, пытаясь понять, что происходит: какой-нибудь упрямый автомобилист, которому силы правопорядка рекомендуют не высовываться, если он не хочет нарваться на эту дикую орду. Обычно это действует, и вы продолжаете двигаться дальше. На одном из перекрестков заводилы что-то бурно обсуждают, похоже, у них возникли разногласия относительно того, куда двигаться дальше; потом маленький священник сверкающим перстнем указывает направление: «Все на улицу Саблон!» На улице Саблон находится здание на реконструкции, жильцов которого по сути вынудили освободить арендуемые помещения, чтобы отдать их под офисы; священник неплохо соображает. Что ж, пошли: послушно, одурело и блаженно ты плывешь по течению (мог ли ты утром, опаздывая на работу, представить, какой у тебя выдастся денек…).

Вот и улица Саблон. Служитель культа встает перед дверью здания, загораживая собой вход, и толкает речь, в которой говорит вперемешку о бедности, выселениях, неприемлемой политике, о Боге (ну надо же!), высшей справедливости и распределении матрасов. Под крики «браво» подъезжает грузовик, подвозя вышеупомянутые матрасы, раздача которых занимает не более пары минут — крепкие руки расхватывают их, как баранов, — затем начинается штурм здания, под героическим предводительством теперь уже Великого Священника. Все следуют за ним, и вы в том числе. Великий Священник энергично раздает пустые квартиры: каждому по комнате плюс кухня, а кто недоволен, скатертью дорога. Подручные раздают новым жильцам матрасы, чтобы те как можно быстрее расселились по комнатам, теперь это ваш дом, а все благодаря кому? Второй этаж уже забит, переходим на третий. Затерянные в толпе, в толкотне и неразберихе, вы всем своим видом излучаете нежную любовь, и вас, словно молодоженов, благословленных священником, вталкивают в пустую спальню для новобрачных, где белые стены и матрас на полу. «Здесь светло», — сдается Роза и закрывает дверь.

Больше ни звука. В окно врывается солнце, освещая комнату и раздвигая пространство. Роза снимает пальто и бросает его на пол. Делаешь то же самое со своей курткой. Каждый обходит матрас вокруг, словно проверяя, нет ли змей. Роза садится первой, поджав ноги. По правде говоря, она немного полновата, но это нисколько не лишает ее грациозности: будь она худее, была бы она столь же красивой? Ты садишься рядом, правда, не столь грациозно. Вы могли бы вот так и сидеть, не раздеваясь, смотреть друг на друга, обмениваясь нежными ласками, касаться друг друга кончиками пальцев. Но терпения не хватает. Раздеваешься, будто собираясь принять ванну, складываешь одежду, и вот ты голый. Дотрагиваешься до Розы, словно проверяешь температуру воды — идеальная, — и твоя ладонь скользит по глади ее мягкой и нежной кожи. Твоя рука спускается вниз по ее спине, отчего по ее телу бегут мурашки. Падаете вместе, земля содрогается. Лежите на боку, лицом к лицу, руками создаете оттиск вашего союза, эмблему любви. Своими сосками Роза рисует на твоей груди несколько замысловатых знаков, которые невозможно воспроизвести, ваши губы скрепляются печатью. Переворачиваешь ее на спину, вызывая новый толчок земной коры. Ваши губы пьют из всех источников, впитывая каждую капельку. Проходишься по извилистым тропинкам ее тела, задерживаясь на препятствиях. На ее животе ты загораешь, закрыв глаза, как на взморье. В качестве развлечения играешь завитками на ее лобке, а она гладит твои волосы. Твои пальцы погружаются в ее лоно, вызывающее неудержимое желание войти в эти врата, и ты склоняешься к ее возбуждающим, чарующим изгибам. Задерживаешься между ее ног, раздвигая их все шире. Она сжимает тебя коленями, и ты замираешь, она сдается, ослабляет хватку и тут же заключает тебя в объятия. Перекатываешься на бок: полюса меняются местами, вы меняетесь ролями. Она оказывается сверху, и ее силуэт возвышается над тобой. Обхватив рукой твой пенис, она приподнимается, а потом медленно опускается на него. Содрогается, смущаясь от удовольствия, и устраивается поудобнее. Ты протягиваешь руки к движущейся мишени ее шикарных грудей с идеально очерченными сосками, свидетельствующими о точном попадании в цель, и касаешься их пальцами. Опершись на тебя, она движется взад-вперед, проверяя архитектуру вашего соития на прочность толчками, и это землетрясение удается ей лучше, чем самой природе. Меняетесь местами, ты снова сверху, на тебя летят обломки — это мир разлетается на куски, и вы в эпицентре большого любовного взрыва.

Дело сделано. Изменил женщине, на которой женился. Не такое уж и мудреное дело, не такая трагедия, как тебе представлялось. Чувство вины не душит, наоборот, даже дышится легче. Чашу свободы осушил до дна.

Теперь надо ликвидировать последствия. Ты уже не так влюблен, как был только что, и вовсе не готов подвергать опасности жизнь, на обустройство которой ушли долгие годы и которой, как ты только что заметил, ты все-таки дорожишь, как старым теплым свитером, что бы ты там не говорил. В целом ты любишь свою жену этакой практичной, привычной, основательной любовью. Но и Розу тоже любишь, как дополнение. И представляешь себе, как заживешь теперь двойной жизнью, полной любви: с одной стороны, женщина, на которой женился, дети, которых она родила, стабильность, надежность, с другой — Роза, твоя любовница, отдушина, фантазия, тайна. Вдвоем они обеспечивают равновесие и удовлетворенность. Чего еще желать? Видишь в этом решение жизненных проблем, небольшое дополнение, которое подсластит пилюлю, добавит немного остроты, чтобы вернуть вкус к существованию, это ложь во имя правды.

Второй раз занялся любовью с Розой, возможно, с меньшим энтузиазмом, чтобы закрепить, упрочить свершившийся факт, чтобы после потопа перейти к восстановительным работам. И уже потом заговорил о будущем, сначала полунамеками — чтобы не разрушить очарование момента! — затем, прагматизм обязывает, пустился в обычные технические детали: когда, где и как? Определил условия и рамки отношений, меры предосторожности, которые стоит предпринять, и обязанности, которые стоит соблюдать. Условились на одно свидание в неделю, два — в случае крайней необходимости, добавила Роза.

Настал час расставания. Неизбежные, разрывающие сердце разлука и печаль — «Роза, мой цветочек, заноза в моей ноге!» — «Ахилл, моя слабость, моя пяточка!» — едва ты остался один, обернулись эйфорией, в которой ты отныне будешь пребывать. Ты счастлив, Ахилл! В конечном счете, нужно совсем немного: Роза и стакан воды.

В этот вечер возвращаясь домой, весь так и светишься, паришь: «Привет, семейство!»

АМБРУАЗ, АНОНИМНЫЙ АЛКОГОЛИК

«Будьте добры, представьтесь».

— Меня зовут Амбруаз, — вот уж точно не повезло, — мне сорок лет, я женат — то есть сейчас разведен, — у меня двое детей, я офисный служащий — то есть был офисным служащим.

— Мы вас слушаем, Амбруаз.

— В то утро я проснулся не как обычно. Ночью сбился будильник. Во всем квартале отключали свет из-за сильного урагана. Я сделал все возможное, чтобы быть на работе вовремя, но опоздал на электричку.

— Бывает.

— До следующего поезда было еще полчаса. Чтобы скоротать время, я зашел в «Привокзальное кафе», где обычно по утрам пью кофе. Помню, у стойки с кружкой пива сидел странный парень, никогда раньше его не видел, он бросил на меня косой взгляд и, ухмыльнувшись, отвернулся к своей кружке. В зале была еще парочка, они вытирали воду, наверное, опрокинули стакан. Увидев меня, Эдди, хозяин, собрался варить кофе. Но как-то само собой получилось, машинально, может, оттого, что опоздал на электричку, произошел какой-то сбой, и я вдруг сказал: «Нет, сегодня не надо кофе! Виски!»

Годами втайне мечтаешь сказать эти слова, позволить себе каприз, поддаться соблазну, так же как хочется порой набраться смелости и сказать гадость шефу. Врезать правду-матку. Выскочило само собой. Вроде бы ничего страшного, но слово не воробей… Эдди ошеломленно таращится на тебя, как бы удостоверяясь, тот ли самый клиент, который каждый день в одно и то же время пьет кофе, сейчас сказал ему это. «Со льдом или без?»

Со льдом. Льдинки тихонько потрескивают, когда наливают виски. Ты вертишь стакан в руках, и прозрачные кубики плавятся в стеклянном горниле. Делаешь первый глоток, большой, медленный и решительный, словно выпиваешь смертельное снадобье — Доктор Джекилл, поглощающий свою микстуру и превращающийся в Мистера Хайда. Убиваешь частичку себя, сгорая в алкогольном пламени, обрекаешь себя на смертную казнь. Разжигаешь жертвенный костер своей души, топливом для которого становится твоя жизнь.

«Еще, Эдди!» Второй стакан — для пущей убедительности. Втягиваешься в процесс. Ты пойдешь до конца. Клиентов становится больше, потрепанные своей беспокойной жизнью, они смотрят на тебя с отвращением и укоризной. Чашки кофе выстраиваются на стойке, как немой укор: ну что еще можно пить в такой час. Сидишь за стойкой бара, словно на скамье подсудимых, ты клерк, которого выгнали из офиса, недостойный отец и позорящий жену муж, этим утром объявленный вне закона. Обвиняемый у стойки бара! Встаньте и займите ваше место!

«Я не шелохнулся. Раздался сигнал, предупреждающий о прибытии электрички, и все вышли, снялись с мест, словно стая птиц, оставив меня наедине с третьей порцией виски».

Ты будто почувствовал, как ускоряется вращение Земли, увлекающее тебя за собой в кружение по орбите. Из-за центробежной силы шум посуды превращается в гул, а свет за стойкой — в мелькание огоньков. Мир перестает казаться таким жестоким, ослабляет хватку. По той же причине возникает ощущение, что все расплывается, удаляется, тело расстается с душой, ты в разводе с самим собой. У тебя еще есть право на встречи, на моменты ясности, порой к тебе возвращается сознание. После четвертой порции уже ничего не происходит. Реальность отступает, идет на попятную. Бредешь по шлейфу, который тает под ногами. Связь с миром утеряна окончательно и бесповоротно.

«Из вредности я все-таки сел на электричку. Вместо бутылки минералки, которую обычно беру с собой на работу, положил в сумку бутылку виски. Эдди решил отдать мне ее, чтобы не лишать меня удовольствия, а заодно и избавиться от меня. Я растянулся на скамейке, как хулиган, под негодующими взглядами пассажиров».

Никакого злого умысла в твоем поведении нет, и если окружающим оно кажется вызывающим, то ты на них не в обиде. Тебя интересует разве что явное неодобрение в их взглядах, каждый из которых как удар розгами. Ты сам виноват в своем падении, и тебе одному за все расплачиваться. Жил, безнаказанно погрязнув в трусости и сделках с совестью, за что ты достоин самого сильного унижения, и никто за тебя этого не сделает, наоборот, все поздравляют. Ты не пытаешься вернуть себе невинность или, раскаиваясь, вымолить хоть какое-то прощение, ты просто хочешь показать свое истинное лицо без утайки и кривляния.

«Я продолжал отхлебывать из горла то мелкими, то жадными глотками, как садист, чередующий пытки».

Мучаешь себя, чтобы признаться, выложить все начистоту, выплеснуть наконец все, что скопилось на душе. Потаенные обиды и озлобленность. Пытка не столь уж и сурова: по заслугам тебе еще не воздалось. Все эти годы лжи нельзя зачеркнуть одним взмахом руки, за них нужно заплатить. И долг можно искупить, лишь пройдя через лишения и полное самоуничтожение.

Ты допустил весьма распространенную ошибку. Согласен, нужно играть по правилам, если не хочешь, чтобы тебя исключили из игры. Неважно, что правила тебе не по душе, — они установлены родом человеческим, так уж вышло, и спорить с ними бесполезно, нужно прогнуться и терпеливо сносить боль в спине. Упрямо спорить и не принимать правила — заблуждение, подстраиваться под них и жить во лжи — ошибка. Ты полагал, что сможешь разобраться с этой дилеммой и вести двойное существование: одно — официальное, второе — подпольное. Но ты переоценил собственные силы.

«Я разошелся не на шутку, потерял всякий стыд. Присмотритесь, и вы увидите, кто прячется за скромным и примерным конторским служащим, который едет на работу! Я лгал вам, обманывал все эти годы. Сегодня перед вами грязное, отвратительное животное, которое скрывалось во мне. Я плюю желчью и горечью. Отвергайте меня, бейте! Ведь я самозванец, мошенник. Я притворялся одним из вас — и порою сам верил в собственное надувательство, — мы пили вместе, но я сплевывал у вас за спиной. Я обманул вас и, что еще хуже, надул сам себя. Мое место в сточной канаве, именно там».

«Кое-как я добрался до офиса».

Приступаешь к полному самоуничтожению. Все должны знать, все, кого ты вводил в заблуждение своим лживым существованием, кто тебя уважает и ценит. Откройте глаза! Маски сорваны, симпатичный коллега по работе превратился в жуткого циника, который ругается и хлещет виски. Ни у кого не должно остаться приятных воспоминаний о лживой близости с тобой. Сомнение недопустимо. И уж тем более никакой путаницы. Да, это точно ты, здесь, перед всеми, обнаженный, вывернутый наизнанку и вовсе не терзаемый какой-либо гротескной печалью или приступом некоей болезни, это именно ты, такой мерзкий, какой и есть на самом деле.

«Я обошел все кабинеты с бутылкой виски в руках, орал как резаный, приказывал смотреть мне в глаза: смотрите на меня! Жестокая необходимость заставляла меня унижаться, такова была расплата за мою двуличность. Я потопил себя, растоптал на глазах у всех: судно пошло ко дну Меня проводили к выходу, а чтобы удостовериться, что меня правильно поняли, я им еще такого наговорил до кучи. Меня выкинули, как оборванца. Я оказался на улице.

— Вы не хотите сделать паузу, Амбруаз? Можно продолжить позже.

— Нет, я хочу дойти до конца».

Продолжаешь начатое дело. Вся твоя гнусность должна наконец реализоваться. Сведя счеты со своей так называемой «профессиональной жизнью», приступаешь к «сексуальной», перед тем как заняться «семейной». Ведь жизней-то у тебя несколько — эфемерных, чужих, статистических, одна иллюзорней другой, формирующих вместе нечто тошнотворное под названием жизнь «вообще». Ты сорокалетний женатый мужчина, отец двоих детей, офисный служащий — вот сколько ярлыков можно к тебе приклеить, но все они кажутся тебе чужими. Когда задумываешься, возникает ощущение, что речь идет о ком-то другом. Разве возможно, чтобы твоя жизнь сводилась лишь к этому? Это было бы слишком жестоко. Нет ли другого определения, более точного, более достойного, более приемлемого? Эта убогость твоего существования, такая очевидная, грубая, почти нарочитая, не может быть ничем иным, кроме как иллюзией, за которой обязательно скрывается что-то иное. Или же, в самом деле, человек, наделенный столькими возможностями, несмотря на все приписываемые ему качества, вовсе не заслуживает такого внимания.

«Я пошел к шлюхам. Я был пьян в доску. Едва держался на ногах. Прохожие от меня шарахались. С моим размахом мне было тесно на узком тротуаре, и я то и дело оказывался на проезжей части. Мой путь походил на слалом с многочисленными невидимыми препятствиями. Я сражался сам с собой, меня штормило и болтало в разные стороны. Несколько раз мне пришлось прислоняться к стене или садиться на ступеньки, чтобы не рухнуть. Я продолжал пить, принимая удар за ударом, чтобы доказать противнику, что я еще не спекся. И снова бросался в бой, все больше пьянея, но не теряя отваги. Я шел на врага, склонив голову, под градом ударов, которые не могли меня сломить. Я уничтожал себя.

И вдруг я заметил, что в руке у меня лишь горлышко разбитой бутылки. Прохожие шарахались, принимая меня за буйнопомешанного. Я зашел в первый попавшийся бар и заказал еще одну бутылку.

Завидев меня, шлюхи отворачивались. Меня грубо отталкивали, посылали к черту. Ничего против шлюх я не имею, наоборот, они приносят большую пользу, демонстрируя нам суть человеческих отношений. Но даже они меня не хотели. В конце концов, я набрел на одну негритянку, должен признаться, даже в моем состоянии она показалась мне не слишком аппетитной, — в общем, как раз то, что нужно, — и она согласилась пойти со мной. Я взбирался за ней, цепляясь за перила, по крутой лестнице, которая вела в ее комнатушку, не спуская глаз с ее покачивающейся задницы в леопардовой юбке. Я в первый раз пришел в шлюхе, с тех пор как женился. Не то чтобы все это время у меня не возникало такого желания, просто меня сдерживала дурацкая щепетильность. Вместо этого я регулярно занимался мастурбацией, компенсируя недостаток практики в рамках моего матримониального союза — все мужчины дрочат. Они смотрят в темноте на потолок. Им не удается уснуть. Женщина, на которой женился, храпит под боком. Радиобудильник на ночном столике отсчитывает минуту за минутой. Вот уже полчаса как начался ночной эротический фильм, заставка прошла. Две женщины занимаются любовью, целуются, лижут друг друга. Мужчина возбуждается в своих трусах в цветочек. Рука скользит под одеяло и торопливо массирует член, задница сжимается. Женщина, на которой женился, всхрапывает рядом. Ее волосы рассыпались по подушке. Мужчины смотрят в темноте на потолок. Полночь, мужчины дрочат. Ничего постыдного в этом признании нет, утаивать сей факт — вот что печально. Секс — это всего лишь естественная потребность организма, которую приукрашивают в эротических пособиях. Он может быть красивым, что правда, то правда. Но доля лжи тоже весьма велика. А шлюхи нужны для того, чтобы все расставить по своим местам.

Ее звали Лора, так она сказала. Комната Лоры соответствовала ее положению в иерархии этого ремесла: у основания пожарной лестницы, ведущей на крышу. Жарища у нее стояла такая, что ничего другого не оставалось, кроме как немедленно раздеться. Облупившаяся краска на стенах и запах плесени. Назначение комнаты не вызывало сомнений: кровать, биде, мусорное ведро. Любовь в самом примитивном понимании. Как раз то, что я искал. Никаких тебе уловок, жеманства и притворства. Просто секс.

Лора спросила, чего я хочу, объявив расценки по каждому виду услуг, как мне показалось, заниженные. Не ради моих красивых глаз, но скорее из-за ее собственных „прелестей“, которые привлекали не так уж много народа. Я выбрал классическую формулу, без излишеств, то есть на двести франков. Пока она раздевалась, я слегка ощупал ее своими неловкими руками. К счастью, ее черная кожа меня возбуждала, а так зрелище было не слишком стимулирующим, положа руку на сердце. Я даже было проникся к ней нежностью и, вероятно, в тот момент мог бы даже влюбиться, если бы любовь входила в мои планы. В общем, я уважал это чувство, но никогда в него особенно не верил. Да и, наверное, я был слишком пьян, потому только и соблазнился, на трезвую-то голову я бы и гроша ломаного за это не дал.

Носки я не снял. Она меня слегка потеребила, что заняло больше времени, чем обычно, потому что меня сильно тошнило. В конечном итоге за эти деньги она со мной просто выбилась из сил. На ее затылке я разглядел шрам, как от удара мачете. Извините, что вдаюсь в подробности, но мне кажется, они важны. Иногда лучше понимаешь мир, глядя на него через лупу, ибо нужда проникает в малейшие щели. Она натянула мне презерватив, как ей рекомендовали социальные работницы, выдавая бесплатный образец в подарок и представляя с ужасом — хотя как знать, — сколько километров членов всех размеров ей придется пропустить через себя. Она приняла рабочую позу, легла на спину, подушка под голову, чтобы следить за тем, как я там справляюсь. Я засунул пальцы в ее щель, словно проверяя товар, и она любезно мне помогла, любезно, потому что в таком состоянии сам бы я с трудом отыскал дорогу, к тому же я начал ослабевать, и если я хотел ей вставить, мешкать не стоило — уж простите за бедность речи.

Я принялся ерзать на ней. Если исключить само трение человеческой плоти, добрая часть удовольствия происходит от мысли о том, что трахаешься, как собака, и, Боже правый, если честно, как же это хорошо. Я раз за разом входил в нее, уставившись на ее груди, похожие на желеобразную массу, вздрагивавшую под равномерными толчками. В иной раз, я, наверное, назвал бы их „дынями“ — хотя при всем моем уважении они едва ли напоминали фрукты, даже перезрелые и раздавленные — в лучшем случае баклажаны, по крайней мере своим цветом. С каждым разом я входил в нее все глубже, с остервенением погружаясь в собственную низость. Должно быть, Лора заметила это и сказала: „Полегче!“, как юному девственнику. Вот тогда я и заметил на полке плетку. Я увидел в ней орудие для умерщвления своей плоти. Я остановился и попросил ее стегать меня, пока я буду ее обхаживать. „Сто франков сверху“.

Она хлестала меня по моей же просьбе — по лицу, рукам, спине, все сильней и сильней, до тех пор, пока я не кончил. Она отодвинулась и взглянула на меня: в ее глазах читалась жалость. Но сам я не желал оплакивать собственную участь. Я оделся, отдал ей дополнительные сто франков за особое обращение, глотнул виски и ушел».

Тут дело вовсе не в измене, в кои-то веки ты поступил честно. И отныне ты хочешь так поступать всегда. Конечно, ты по-прежнему любишь женщину, на которой женился, но компромисс, к которому принуждает тебя эта любовь, слишком тяжел. Слишком уж много скрытой ненависти примешивается к этой любви. Это становится невыносимым. Хватит приспосабливаться, выкручиваться и ловчить. Ты снимаешь маску.

«Была глубокая ночь, когда я вернулся домой. Я совершенно не помнил, что делал с того момента, как вышел от шлюхи. Помнил только, что на меня напали какие-то бродяги и отобрали бутылку. Наверное, меня стошнило, потому что куртка была мокрая и ужасно воняла, если только я не натянул куртку одного из тех бродяг. Впрочем, меня так или иначе вырвало, как только я переступил порог.

Жена легла, но не спала. В столовой меня ждала тарелка. Обеспокоенная жена вышла посмотреть, что происходит. Терпеть не могу, когда она беспокоится, не выношу ее панической боязни всего необычного, словно она страшится безумия, не выношу ее болезненной чистоплотности. Малейшее отклонение от заведенного порядка вызывает в ней крайнюю тревогу. „Это я, дорогая!“ Она сразу поняла, что случилось, однако даже не догадывалась, разве что интуитивно, о причинах происходящего. „Что с тобой? Ты пил“. Да, я пил, и отныне ей следует к этому привыкать. Она хотела помочь мне, как больному. „О нет, только не это!“ — „Тихо, детей разбудишь“. Пусть просыпаются, пусть полюбуются на папочку, какой он есть на самом деле! Жена пошла за тазиком — о этот пресловутый тазик! — потому что я блевал без остановки, забрызгивая мебель и ковер. „Сегодня, дорогая, да будет тебе известно, я трахнул шлюху!“ Она была готова ко всему, лишь бы я успокоился, потом разберемся. „Иногда очень даже полезно вставить пистон! Ну же, иди сюда, давай мы и с тобой побарахтаемся“. Она мягко отстранилась в ужасе и недоумении. Как же оградить дом от охватившего его безумия? Чем же она заслужила такое? Разве не положила она все на алтарь семейного счастья? Разве мы жили не в мире и согласии? Она знала, что у мужчин порой случаются „кризисы“, в которых она ничего не понимала и не хотела понимать, — гормоны, может быть. Но почему это происходит с ней и мужчиной, за которого она вышла замуж?

Я успокоился. Усталый и опустошенный, я уснул в кресле, в котором обычно сидел, возвращаясь вечером с работы. Проспал до полудня. Едва очнулся, как у изголовья появилась жена: „Тебе лучше?“ Я не ответил. Встал в ужасном похмелье, взял куртку и вышел».

Сегодня ты человек без возраста, у тебя больше нет жены, твои дети тебя забудут, шеф тебя заменил. Живешь один в крохотной клетушке. На скромные средства, которые пока еще остались, время от времени снимаешь себе шлюху. Пьешь с утра до вечера. Алкоголь — твое спасение, твой иммунитет. Живешь в мире, и только войне с самим собой нет конца.

— Вот так. Больше мне нечего добавить.

— Очень хорошо, Амбруаз. Похлопаем Амбруазу!

АРСЕН, ИЛИ ЖАЖДА НЕИЗВЕДАННОГО

«При нем были документы?

— Ничегошеньки. Так и нашли: лежал на скамейке, ни бумажника, ни вещей, вообще ничего. Известно только, что звали его Арсен.

— Редкое имя.

— У него на запястье браслет с гравировкой.

— Не пойму, как можно до такого дойти?»

Скамью не сразу и заметишь. Сначала идет дорога, по которой субтитрами мелькают машины. За дорогой канава и заброшенное поле, где среди крапивы и сорняков желтеют остатки рапса, словно обертки от лимонных леденцов, выхватываемые ветром из окон проезжающих машин. Параллельно идет другая дорога, проложенная гусеницами тракторов, которые обрабатывают следующее поле, засеянное ячменем, первые ростки которого уже взошли, сплошным ковром покрыв земляные комья. Вот там-то, на краю проселка, и воткнута в землю эта голая бетонная скамья, словно с неба свалившаяся по прихоти какого-то художника, установившего ее здесь для вида или просто в точке падения. Привал на обочине для сбившегося с пути любителя пеших прогулок, пристанище для заблудившегося путника, лавка для поэта, ищущего вдохновения, веха гипотетического мира. Тот, кто проделал немыслимый путь, чтобы, повалившись, рухнуть на эту скамью — ведь иначе на нее и не сядешь, — имеет вид как минимум потерпевшего кораблекрушение или же просветленного, в любом случае интригует. Как любое аномальное явление, он наверняка удивит и озадачит тех, кто несколько дней спустя обнаружит здесь его бездыханное тело. Тот, кто ныне лежит на скамье с застывшей улыбкой на губах, зовется, то есть звался, — упокой Господь его душу — Арсеном, имя выгравировано на браслете, имена не выбирают, к ним привыкают; слегка разочарованные полицейские опустили руки.

Тем утром, когда все началось, Арсен проснулся не как обычно. Из-за случившейся ночью аварии в электросети настройки будильника сбились. В результате Арсен опоздал на электричку.

На заре зарождающегося дня он оказался один на площади перед вокзалом. Он огляделся вокруг, посмотрел на город, потом на небо над крышами — огромное окно в бесконечность, на дорогу, расстилающуюся под ногами и манящую за собой.

Словно какая-то машина цепляет и затягивает тебя своими шестеренками. Ты вдруг словно заводишься, что-то толкает тебя вперед, какая-то необоримая сила, и неожиданно без всяких видимых на то причин в тебе просыпается и приходит в движение какой-то древний механизм. Словно там, у линии горизонта, возникает некая цель, пока еще неопределенная, мерцающая, она властно разворачивает тебя, повелевая пойти и посмотреть. Словно необъяснимая потребность манит и влечет тебя за собой. Словно пустота охватывает и засасывает тебя. Туда, где ты еще не бывал, и этот пробел надо заполнить.

Он вдруг решительно устремился в путь — как будто вознамерился дойти до работы пешком! — со своим портфелем конторского служащего в руке. Он прошел, не останавливаясь, мимо «Привокзального кафе». И направился дальше, вглядываясь прямо перед собой куда-то вдаль. Казалось, единственное, что имело для него значение, — это таинственная цель и путь к ней. Одним махом он забыл о работе, о женщине, на которой женился, о детях, о доме. Он уходил.

Ничего не было, твоя жизнь — лишь мираж в пустыне, которую ты собираешься пересечь. Связь с реальным миром оборвалась, как нить, натянутая слишком сильно. Твое восприятие полностью изменилось, стало более отстраненным, острым и глубоким. Мерой твоих амбиций стали шаги в бесконечность.

Он пересек город по прямой. Он шел в темпе перематывающейся кинопленки, в ускоренном режиме просматривая свою жизнь. Им двигало твердое и упорное намерение измотать, опустошить себя. Он избавлялся от этого существования, поверхностного, затягивающего, от всего, что накопилось в нем. Задавленный жизнью, он занялся наведением в ней порядка.

Он выбрался из города, вырвавшись из его щупалец. И продолжал в том же темпе, идя вдоль бордюра по левой обочине шоссе, как тому учат скаутов, навстречу автомобилям, которые проносились мимо, пытаясь заставить его отступить. Но он держался, вытирал глаза тыльной стороной ладони и шел вперед. Он шагал по национальной трассе, где чужака не встретишь, только местные, правда, в основном на чужеземных автомобилях, которые, завидев его, дипломатично перемигивались фарами — «дурак!». Его верной спутницей была обочина дороги, с которой он поддерживал самые тесные отношения, едва не падая в ее объятья, когда мимо лихо проносился тяжелый грузовик. На его пути возникали шутливые указатели, которые на полном серьезе хотели ограничить его скорость или запретить обгон. Его легко можно было принять за человека, у которого сломалась машина и который идет за помощью, — из любопытства бросаешь взгляд в зеркало заднего вида, посмотреть на бедолагу: вот ведь не повезло, а ты в тепле и уюте сидишь за рулем своей машины, ты в ней уверен, она не подведет, с тобой ничего подобного случиться не может.

На перекрестке он вдруг повернул налево, словно невидимая стрелка указала ему новое направление. Он сменил курс и продолжил свой путь к горизонту, стремясь к некоей заветной цели, к тому, что утолило бы его жажду. Дорога шла в гору, обещая вывести к морю. Он забрался на самый верх мачты: земля, ничего кроме земли, куда ни кинь взор. Он окинул взглядом открывшиеся ему бескрайние просторы, по которым гулял ветер, на мгновение зажмурился, словно необъятность мира причиняла ему боль, и снова без оглядки двинулся в путь.

В одной руке он нес портфель, другой помахивал в такт своим шагам, он явно не собирался тормозить машину — она остановилась сама, поравнявшись с ним, — есть такие люди, которые думают, что в них всегда кто-то нуждается. «Куда вы идете?» — без обиняков спросил водитель, открытой дверцей решительно преградив Арсену дорогу. Загнанный почти в канаву, он попытался сформулировать подходящий ответ: «К морю. Я иду посмотреть на море». — «Залезайте! Так меньше топать придется». Слишком устав, чтобы сопротивляться, к тому же пребывая в полубредовом состоянии, Арсен повиновался.

Водителя звали Морис. Он возвращался из командировки, ездил по делам, он был коммивояжер или вроде того. Он уже отмахал полтысячи километров, очумел от радио, и ему хотелось с кем-нибудь поговорить. «А вы? Где работаете?» Арсен молча смотрел на дорогу, покорно, как пленник, которого перевозят в другое место. Он показал на портфель, который крепко сжимал в руках: «Я офисный служащий». Морис тотчас захотел узнать о соседе побольше, но не стал настаивать, видя, что попутчик не расположен к беседе. Тогда, чтобы заполнить тишину, он стал говорить о себе, рассказывая свою жизнь со всеми ее банальностями. Арсен чихать хотел на его россказни, уставившись в ветровое стекло, как в экран компьютера, который перешел в режим ожидания, неустанно предлагая ему одну и ту же заставку.

«Где вас высадить?» Морис подошел к завершению рассказа о собственной персоне и как раз доехал до дома, где ему предстояло писать новые главы своей жизни. Арсен немного помолчал, а потом с самым простодушным видом сказал: «Высадите меня здесь». Два человека расстались, так по-настоящему и не встретившись, они просто какое-то время ехали вместе, провели отрезок жизни рядом.

Он продолжил свое нелепое странствие. И чем дальше он шел, тем меньше в его действиях оставалось смысла. Столь разумный, столь предсказуемый в обычное время, сейчас он походил на сумасшедшего. Что же за безумие охватывает тебя порой?

Здравый смысл тебя покинул. Тот самый здравый смысл, который правит миром, заставляет тебя действовать машинально, отождествляет с большинством; навязанный синтаксис, лишающий тебя уникальности. Теперь ты вне общества, на обочине истории, перед тобой чистый лист и дорога без разметки, это и есть царство свободы и поэзии.

Он проходил деревни, там его принимали за чужака: он им и был. Здесь люди говорят «чужак», а подразумевают «тронутый», поэтому, когда он покидал деревню, вслед ему летели обвинения в самых страшных напастях. На него смотрели как на марафонца, только вот он не бежал. Хотя нет, именно что бежал, несся навстречу собственной гибели — нет сомнений, что он кончит в дурдоме или тюрьме, если не умрет еще раньше, «ну разве не печальное зрелище». На него оборачиваешься, когда он заходит в кафе, чтобы заказать пива у стойки, никто не знает, чего от него можно ожидать. На него поглядываешь украдкой, когда он стоит спиной или смотрит непонятно куда — он похож на наркомана. К нему относишься с подозрением. И громко смеешься, не сомневаясь в поддержке окружающих, когда он спрашивает, далеко ли еще до моря. Вслед ему бросаешь взгляды, тяжелые как камни. А стоит ему уйти, принимаешь снисходительный и грустный вид — так, для очистки совести, это совсем не трудно.

Он шел и шел, все дальше и дальше, неся свой портфель — столь же неотъемлемый атрибут, как трость и котелок для Чарли Чаплина, — словно каторжник, тянущий свою лямку. Но с наступлением вечера его одолела усталость, и он забылся. Он находился между двумя деревнями — сколько километров он уже прошел? — и никак не мог решить, повернуть ли обратно или продолжить путь. Почувствовал, что не сможет выбрать. Тем хуже, он будет спать под открытым небом. Он огляделся. Со всех сторон простирались пустынные поля, бескрайние, как море, где волнами вздымалась распаханная тракторами и отравленная удобрениями земля. Единственный буй, торчавший на бесконечной глади, издалека напоминал человека. Он перепрыгнул канаву и направился туда — как он и думал, это было пугало.

Посреди поля, напоминавшего гигантскую свежевырытую могилу, он уселся на землю, прислонившись к кресту, на котором болталась тряпичная кукла в ночной рубахе, лоскутья которой падали ему на плечи. Пугало нависало над ним: руки-палки, голова, словно изуродованная ожогами, — обтянутый тряпкой пук соломы с намалеванным лицом, растекшимся, как тушь для ресниц, на котором уже и не разобрать, где нос, а где рот, в чепце а-ля Безумные годы[1], придававшем пугалу сходство с жалкой танцовщицей, пляшущей на рассвете чарльстон. Для Арсена ночь только начиналась.

Вопреки всякому ожиданию, он неплохо выспался, устроившись на своем неудобном ложе из земли и булыжников. Свернувшись калачиком, он мирно храпел в изножье охраняющего его чучела, призванного отпугивать птиц, когда отпугиваемые воробьи уже вовсю зондировали почву в поисках зерна, — уж чем-чем, а танцовщицей чарльстона их не напугать. Арсена птицы и вовсе не боялись, принимая его за ветку или какое иное препятствие на своем пути.

Только когда над его головой пролетал самолет Каир — Париж, прибытие которого ожидалось в восемь тридцать утра, Арсен открыл глаза — лайнер, опаздывавший на двадцать минут, оставлял за собой в небе тонкую полосу белой краски, немедленно таявшую в тропосфере, насыщенной растворителями. Взору его предстал червяк, который, высвобождаясь из земли, словно отплясывал перед ним танец живота, поигрывая брюшными мышцами и будто бы улыбаясь, чтобы скрыть усилия. Он замер, поглощенный этой сценой из жизни микромира, разворачивающейся между земляными комьями, он проникал в миниатюрный мир насекомых, превращаясь в одного из его обитателей. Он был мокрицей, взбиравшейся на гору, боровшейся с травинкой, огибавшей бездну, и, выбившись из сил, остановился отдохнуть на выступе. Оттуда он любовался горизонтом, поле казалось ему бесконечным, а дорога вдали — как минимум краем света. Один взмах ресниц, и мокрица обрела человеческий рост.

Он поднялся, весь перемазанный землей, как игрок регби после прохода в ноги. Поприветствовал своего соседа-пугало и ушел.

Предпочитая шагать по бороздам, выворачивая лодыжки, он шел по полям, избегая дороги, переходя с одного на другое, как по клеткам шахматной доски, пешка в собственной безумной игре. Размахивая руками и высоко поднимая ноги, он воссоединял наделы. Как землевладелец, он шел по своей планете.

Он добрался до окраин города. И двинулся дальше по его улицам. Люди оборачивались — ну и странный же тип, у него явно не все дома, — смотрели вслед — вот ведь как бывает! Вскоре он достиг заброшенной части города, отданной во власть разграбления и разрухи.

Целый квартал, покинутый жителями, — скромные домишки и красивые особняки, мастерские и сады — на всем лежали следы упадка и запустения. Должно быть, когда-то здесь жили люди самого разного достатка в мире и согласии, этакий маленький поселок в пригороде. По крайней мере, именно такую картину с удовольствием рисовало его воображение теперь, когда все исчезло и не осталось никого, кто мог бы ему возразить. Руины вообще обычно пробуждают сострадание и ностальгию, словно невзгоды обладают даром приукрашивать прошлое. Не задерживаясь, он пошел дальше, придерживаясь своего пути.

И вот тогда трое бродяг, казалось, не особо проворных, однако так ли это — проверять не стоило, появились из-за угла и преградили ему дорогу. Судорожно размахивая руками, словно отбиваясь от пчел, они показали на портфель: «Что у тебя там, мужик?» Послушно — его уже мало что волновало, к тому же и портфель-то он все еще нес с собой лишь потому, что просто не сообразил избавиться от него раньше, — он протянул его бродягам, чтобы те сами посмотрели его содержимое: документы, несколько личных вещей. Они небрежно распотрошили сумку, высыпав содержимое на землю, но ничего интересного там не нашли. «Гони кошель!» — потребовали они, раз уж он не оказался инкассатором или коммивояжером ювелирной компании. Он вытащил кошелек и отдал его на растерзание, чтобы не раздражать вымогателей. Они взяли деньги — всего-то триста франков, обшарили все отделения, прикарманили кредитку, остальное выбросили. Арсен вел себя очень тихо, но для порядка они все-таки ему всыпали: удар в бок, апперкот по печени и хук в челюсть. А потом скрылись за тем же углом, из-за которого и появились.

Он лежал на земле, тихонько постанывая и облизывая разбитую губу, воздев глаза к небу, которому, в общем-то, не было до него никакого дела. Очухавшись, он поднялся, слегка поморщившись, будто просто споткнулся. Он не удосужился собрать свои пожитки и уже без документов, с пустыми руками снова пустился в путь, вернувшись к своей нелегкой задаче.

Позже и дальше — вне времени и пространства — он проходил через лес. Он устал, тело ныло, он замедлил ход, вдохнул аромат леса, поднял глаза к густым кронам деревьев, остановился, сел, поджав ноги, и сосредоточился.

Для начала он позаботился о своем пристанище. Избавился от острых сучков, отодвинул в сторону побеги ежевики, оградив себя от ее коварного вторжения. Несколько известных ему растений — нарцисс, ландыш, плющ, — представляя собой окружающую его экосистему, предлагали себя в качестве удобной зеленой подушки. Ближайший пень наводил на размышления, привлекая внимание своим трухлявым видом. На расстоянии вытянутой руки лежала горстка камешков, похожая на вытряхнутые из пепельницы окурки, словно приглашая сыграть в бабки или просто хоть чем-то занять руки. Чуть поодаль группа шведских сосен демонстрировала свои юбки под дружное одобрение возбужденных папоротников. Заканчивая обзор, он отметил наверху нагромождение сухих ветвей, напоминавшее индейское погребальное ложе, где племя птиц-ирокезов свило себе гнезда-вигвамы.

Сидя в позе лотоса с прямой, как у всадника, спиной, опираясь на крепкий постамент из сплетенных ног, он был похож на статую. Так он провел свою вторую ночь под звездами, поблескивавшими сквозь неплотную завесу ветвей у него над головой. На этот раз спалось хуже, чем накануне, несколько раз он просыпался из-за таинственных улюлюканий, кудахтаний и всевозможных потрескиваний. Он вскакивал и вглядывался в темноту, пытаясь выискать ночного буяна, будто одним своим взглядом хотел свернуть тому шею. Ничего не добившись, снова засыпал.

Тем не менее он проснулся на рассвете, чувствуя себя вполне отдохнувшим. День обещал быть дождливым: небо набухшее, серое, ищет солнце, чтобы скрасить свои будни, ливни гарантированы. Первые капли упали на него не сразу. Они скапливались на листьях и набухали, прежде чем пролиться ему на голову. Он словно попал под водосточную трубу — вода лилась нескончаемым потоком, в котором попадались льдинки града, которые его одежда поглощала, как мятные леденцы. Он быстро промок до нитки, с него текло, пряди волос лезли в глаза, обильно орошая их водой. Несмотря ни на что он не шевелился, стоически, невозмутимо, безразлично застыв на месте. Он сидел под дождем и градом, который сыпался мелкой колючей крупой, испытывая его на выносливость и непоколебимость.

Сколько времени провел он в лесном заточении, неизменно пребывая в одной и той же позе? Несколько дней, вероятно. В любом случае, время для него уже не имело значения.

В этом году первое мая выпадает на понедельник. Поскольку выходные предстоят длинные, ты на машине отправляешься за город, чтобы найти тихое местечко, где можно будет насладиться свежим воздухом, позволив детям и собаке порезвиться вволю. После бесплодного блуждания по проселочной дороге, ведущей к помойке, ты наконец останавливаешься на краю леса и выходишь из машины, вдыхая полной грудью: «Дышите, дети!» По такому случаю все надели походную обувь. Закрываешь машину и даешь команду выдвигаться, освобождая пса, который чуть не задохнулся, натягивая свой поводок, вслед за ним бросаются дети. «Не уходите далеко!» — «Ну, дай ты им подышать, расслабься! Нарви лучше ландышей». Срываешь нескольких стебельков, чтобы подбодрить женщину, на которой женился, и сразу переходишь к другому активному развлечению, состоящему в том, чтобы ударом ноги валить попадающиеся сухие деревья. Даешь выход своей энергии, тебе это необходимо. Раздаешь налево и направо смачные пинки, с остервенением круша бедные шатающиеся тростиночки, рахитичные жертвы естественного отбора, напоминающие прыгунов в высоту с хрупкими от недостатка кальция костями. Пока играешь в лесоруба-каратиста, женщина, на которой женился, собирает букетик цветов, чтобы потом украсить ими салон, а дети сражаются на палках.

А где собака? «Дада!» — ну да! Собака-то и подавно имя себе не выбирает, хозяева возьмут да и наградят ее дурацкой клоунской кличкой, от которой не убежать, ибо она выгравирована на ошейнике: что за собачья жизнь! «Дада, вернись сейчас же!» Повышаешь голос, нервничаешь, берешь в руки палку в предвкушении выволочки, которую устроишь этому проклятому псу. Ты вообще не хотел эту собаку, ты их не любишь: они везде гадят и постоянно роют ямы в цветнике, но дети очень просили. «Этот балбес даже голоса не подаст, куда он запропастился!»

Внезапно рядом с Арсеном появился лохматый беспородный пес, шелудивый и упрямый, который стал крутиться вокруг него, тычась мордой, словно пытаясь сдвинуть его с места, чтобы посмотреть, что же он там прячет, а вдруг кость. Назойливая собака вывела его из оцепенения, он презрительно смерил ее взглядом и бесцеремонно оттолкнул. «Эй, вы, поаккуратнее!» — ты спешишь защитить свою собаку, не то чтобы вдруг воспылал к ней любовью, а просто нечего трогать чужое. Продираясь сквозь заросли, ты увидел за ветками чей-то силуэт и подошел поближе с палкой в руке. И обнаружил сидящего на земле странного типа в цивильной одежде, правда, очень грязного и весьма подозрительного. «К ноге, Дада. Оставь месье в покое!» Ты держишься на расстоянии, настороженно, с любопытством изучаешь безумца — вспоминаешь передачу по телику о сектах, члены которых подвергают себя такого рода практикам. Женщина, на которой женился, тянет тебя за рукав: «Пойдем отсюда.» — «Папа, что делает этот месье?» Подходишь ближе, сжимая палку в руках: «Все нормально, месье? Вам не нужна помощь?»

Покой Арсена окончательно нарушен, он поднимается, потягивается, разминая затекшее тело, и спокойно отвечает незваным гостям: «Нет, все хорошо, спасибо».

Он вышел из леса, жмурясь от яркого света. Сощурившись, взглянул на небо, потом на дорогу, расстилающуюся у его ног.

Он возобновил свое странствие с того же места, где его прервал. Пребывание в лесу полностью отрешило его от окружающего мира вместе со всеми его условностями. В полном покое и неподвижности он достиг некой очищенной, почти бесплотной формы бытия, освобожденной от какого бы то ни было догматизма, состояния, пограничного смерти.

Когда его силы были на исходе, он рухнул на скамейку. Эта скамейка, воткнутая в землю среди полей, воспринимаемая всеми как ошибка, предназначалась ему. Он занял свое место, счастливый, с улыбкой, застывшей на губах — cheese.

«Ну что, вы закончили фотографировать? Давайте, везите его в морг; будем устанавливать его личность».

В тот вечер инспектор Намиек вернется домой, терзаемый очередной загадкой человеческого бытия — дельце не простое! «Добрый вечер, семейство!»

ПЕЙ ДО ДНА, ПЕЙ ДО ДНА

Проснулся как обычно. В пять часов одиннадцать минут — накануне вечером, сидя на кровати в семейных трусах в цветочек, поставил будильник. Показалось, что в пять слишком рано — вечером смотрел фильм, как он там назывался? И не вспомнить, закончился в одиннадцать — уж полночь близится! — пора выкурить последнюю сигарету в кухне у окна — как говорится, не телевидением единым живы! — почистить зубы, стараясь не смотреться в зеркало, со всей очевидностью являющее взору последствия ночных бдений, сходить по-маленькому, опорожняя на ночь мочевой пузырь, — нет-нет, дружок, сегодня вечером любви не будет, — женщина, на которой ты женился, глубоко закуталась в одеяло в ожидании последнего поцелуя, как печати на визу в страну сна; пять одиннадцать, потому что…

Потому что тебя зовут не Ахилл, не Амбруаз и не Арсен. Тебя зовут Жан.

Вояж, вояж

Святой человек не выходит и знает, не смотрит и называет, не делает и совершает.

Лао-Цзы, «Тао-Те-кинг»

1

Я уеду. Не знаю куда, но придет время, и я отправлюсь в путь, наверняка в какую-нибудь далекую страну. Осталось только определиться, куда именно, на какой континент, в какую точку земного шара. А вообще я решил и торжественно об этом заявляю — более того, я в этом глубоко убежден — я уеду.

По итогам какого-то опроса выяснилось, что Кан самый скучный город во Франции. Если я правильно понял, исследование проводилось с целью классификации городов от самого интересного до самого унылого в зависимости от доступности разных видов досуга и количества мест отдыха. Я живу в Кане. В двухкомнатной квартире на третьем этаже пятиэтажного дома под номером 2 по улице Фалез, чуть-чуть не доходя до кинотеатра, где крутят порно. Вокзал недалеко. Хотя я уверен, что никогда там не был. Ни разу не встречал никого на перроне. Сам я мало куда езжу, передвигаюсь всегда на машине. По субботам в полдень езжу за покупками в супермаркет. На прошлой неделе купил чемодан.

Я долго выбирал, сомневался. Исходил весь отдел вдоль и поперек, рассматривая всякие дорожные сумки и чемоданы. По правде говоря, делал это не впервые.

Я уже и раньше изучал этот вопрос, в самом первом приближении, не вдаваясь в детали, просто подумал, что мне нужен будет чемодан. В дорогу.

Я не торопился. Не хотелось совершить ошибку, а потом жалеть о сделанном выборе. Мой багаж должен соответствовать типу поездки, которую я намерен предпринять, но на этот счет никакой определенности у меня пока не было. По правде говоря, в данный момент я больше думал об отъезде как таковом, нежели о самом путешествии. Как бы то ни было, для начала я решил, что багаж мой должен быть удобным, не очень обременительным, прочным. Затем я попытался сравнить сумки и чемоданы, не строя дилемму, а просто оценивая преимущества и недостатки тех и других. И пришел к выводу, что сумки определенно придают расслабленный, моложавый, непринужденный вид, они более универсальны. Несешь себе за ручки, или через плечо, или вообще за спиной. Можно сесть на нее, как на пуфик, в ожидании автобуса, например; можно использовать как подушку, подложив под голову, чтобы вздремнуть, растянувшись на земле, если автобус опаздывает. Вещи в сумки кладут двумя стопками прямо на дно, которое в зависимости от модели может быть твердым или мягким, но в любом случае одежда мнется и теряет вид. Боковые карманы — ценная штука: в них удобно поместить книгу, бутылку воды или энергетический батончик. Одного удара ножа достаточно, чтобы выпотрошить все содержимое сумки.

Чемодан смотрится построже. Традиционный аксессуар путешественника, отличительный признак человека, собравшегося в дорогу. Взять чемодан в руку — все равно что оседлать рычащий мотоцикл: то же волнительное ощущение. К тому же сейчас у всех моделей есть колесики.

Я остановил свой выбор на прочном чемодане из полипропилена с пропиткой. Меня соблазнило его сходство со скорлупой, панцирем. В отличие от сумки на нем можно совершенно спокойно сидеть, сохраняя прямую осанку. И вообще, твердый чемодан внушает уважение, и носильщики в дорогих отелях выказывают больший почет подобному багажу. Я конечно не собираюсь останавливаться в таких гостиницах, но все же.

Что касается цвета, то черному я предпочел красный. Сходил в обувной отдел, посмотрел на себя в зеркало. Черный показался мрачным, слишком строгим, а красный — изысканным и легким, как будто он меньше весил. Выбор чемодана так меня увлек, что я забыл купить себе продукты на неделю. Поставил свою единственную покупку на ленточный конвейер, и кассирша проверила, не спрятал ли я чего-нибудь внутри. Потом велела мне обратиться за гарантией на ресепшен — два года на запасные части и ремонт. Я не счел нужным там показываться: по всей вероятности, через два года я еще никуда не уеду.

У меня почти нет мебели и домашней утвари. Мне всегда казалось, что я здесь временно, я был уверен, что однажды что-то произойдет. Квартиру я снимаю. Раньше она принадлежала пожилому польскому еврею, бывшему депортированному. На самом деле он здесь и не жил, уехал отсюда еще лет двадцать назад. Он умер в гостиничном номере, где-то на Балеарских островах. Его дети решили не продавать квартиру и сдать ее в аренду. Обе комнаты были полностью отремонтированы: голые белые стены. Воля ваша, сказал мне доверительно один из его сыновей во время осмотра, как хотите, так и обставляйте, красьте в любой цвет по вашему вкусу. «И так все замечательно, — ответил я. — Все белое».

Вот уже четыре года, как я здесь живу. А ощущение, будто только что въехал. Сплю в спальне на матрасе, брошенном на пол. Из мебели — пластиковый платяной шкаф с раздвижными дверцами, стол, два стула и несколько обычных электробытовых приборов. Этого достаточно. К чему заводить больше, если я все равно собираюсь уехать.

Стены я оставил в том же виде, в каком они были при заселении, нетронутыми и чистыми, ни единой фотографии, картинки или безделушки — ничего не повесил. Я отказываюсь выбирать какой-либо образ, пусть даже временный, какой-либо предмет, чтобы украсить стены. А еще мне не нравится делать дырки.

С появлением чемодана сразу все изменилось, в доме добавилось цвета, возникло ощущение отъезда. Он стоит в спальне у стены, и это доставляет мне удовольствие, ободряет. Это еще не билет на самолет, но уже близко. Я любуюсь им, лежа в постели, и представляю, как отправлюсь с ним в путешествие: давай, Патрик, ты на правильном пути! Чувствую прилив радости, почти возбуждение. Так проходит вторая половина дня. В шесть часов я неспешно начинаю собираться, мыслями все еще где-то далеко, уже почти в пути.

Тем вечером, в прошлую субботу, у меня было на редкость игривое настроение. Мои призывы: «Делайте ваши ставки, дамы и господа! Ставок больше нет!» — звучали радостно, оптимистично и даже как-то слегка шаловливо. Я работаю крупье в казино городка Люксюр-Мэр. Маленькое курортное казино, куда ходят пенсионеры да по выходным парочки отдыхающих. Работаю я здесь — шутка ли! — вот уже семь лет. Время летит.

2

Я записался на прием к врачу, чтобы проконсультироваться. Я редко к нему хожу: особых проблем со здоровьем у меня нет. Прошлой зимой переболел ангиной.

Г-н Христофилос по происхождению грек. Мужчина коренастый, мощный, с густой растительностью и удивительно высоким голосом. «Здравствуйте, доктор». — «Входите, прошу вас».

Даже когда это знаешь, все равно каждый раз изумляешься и с трудом веришь, что мужчина, приветствующий тебя крепким рукопожатием, и тот, что фальцетом пригласил тебя в кабинет, один и тот же человек. Порой у людей обнаруживаются неожиданные особенности, которые никак не вяжутся с их внешним видом. У меня, например, очень красивые губы, правильной формы, чувственные, сочные, действительно красивые губы. Но я не умею улыбаться. Глядя на меня, никто не может себе представить, что у меня настолько жуткая улыбка: болезненный, тошнотворный оскал, который до неузнаваемости уродует нижнюю часть моего лица, уподобляя меня Фрэнсису Бэкону. Но я нашел способ с этим бороться — улыбаюсь только про себя.

«Присаживайтесь. Что вас ко мне привело?»

— Значит, так: я собираюсь отправиться в путешествие за границу и хотел бы узнать, какие меры предосторожности стоит предпринять: прививки, средства для профилактики…

— Куда вы едете?

— Я еще точно не знаю. Не определился с выбором.

— Это важно. К примеру, в Африке стоит опасаться желтой лихорадки. А еще холеры, хотя эффективность вакцины всего 50 процентов. Для поездки в Азию рекомендуются другие профилактические меры. Существуют также разные редкие заболевания, встречающиеся только в определенных регионах, например спинномозговой менингит в Амазонии.

— Вот как? А пока я не решил, нельзя ли подобрать что-нибудь универсальное, на все случаи?

В конце концов мы разработали программу полной вакцинации, осуществление которой растягивалось на несколько месяцев и позволяло предохраниться от всех болезней на пяти континентах. По крайней мере, так я буду готов к отъезду вне зависимости от выбранного направления. Начну с брюшного тифа, первая прививка через три недели.

3

Вечером позвонил Паскаль. Он живет этажом выше, на четвертом.

«Патрик, что делаешь?

— Ну…

— Приходи, поживем!»

Паскаль работает поваром в заводской столовой. Жена от него ушла два года назад. Сначала мы только здоровались, встречаясь на лестнице, как все более-менее вежливые соседи. Но однажды вечером он появился на пороге моей квартиры и пригласил к себе пропустить по стаканчику, а заодно предложил перейти на «ты». Друзей у меня немного, настоящих вообще ни одного; просто с некоторыми я общаюсь чаще, чем с остальными. Я согласился, потому что отказать было неловко, да и причин для отказа в принципе не было.

«Жить» у Паскаля значит «пить». А в одиночку жить он не любит. Он зовет друзей, коллег по работе пожить у него в гостиной. С бокалом в руке он кричит: «Черт возьми, я живу! Мы живем, приятель!» Разговор обычно получается весьма ограниченным, без особых вариаций — несколько грубых восклицаний экзистенциального характера, пауза, громкая отрыжка.

Со временем привыкаешь. В конце концов и сам увлекаешься этой игрой, игрой в жизнь. «Я живу, черт возьми!» После жития у Паскаля я возвращаюсь к себе, уставший. Жизнь — изнурительная штука!

В тот вечер Паскаль мне признался — когда мы уже немало прожили за текилой, — что он поддерживает эпистолярные отношения с соседкой по лестничной клетке. А выглядит это так: они подсовывают друг другу записки под дверь с пожеланиями хорошего дня — и вам того же — осторожно, сегодня прохладно — спасибо. Он мечтает пригласить ее к себе. У нее есть ребенок, он думает, что она разведена. Я соглашаюсь: я тоже так думаю. Он задумчиво произносит: «Нелегко ей, наверное, приходится». Я понимающе киваю: «А кому сейчас легко?» В заключение он встряхивается и рыгает: «Блин! Хорошо живем!»

4

Купил книгу в дорогу. Не знал, что брать, по правде говоря, в литературе я не силен. Просматривая полки, наткнулся на заголовок, который привлек мое внимание: «Завтра накануне», автор Жан-Мари Лаклавтин. Роман о доисторической эпохе. Господи, да какая разница, это или что другое. Должна же быть хоть какая-то книжка под рукой, чтобы открыть ее в поезде или у бассейна в гостинице, чтобы хоть чем-то занять руки, убивая время с достойным и невозмутимым видом, с каким обычно листаешь журнал в какой-нибудь приемной. Читаешь рассеянно, скользишь глазами по тексту, не в силах сосредоточиться, потому что тебя укачивает и тошнит. В памяти остаются лишь случайные обрывки фраз, словно крики утопающего. В дороге книга постепенно утрачивает свой внешний вид: ее уголки мнутся, она выгорает на солнце, мокнет под дождем, заменяет мне то подлокотник, то мухобойку. О чем там она? Толком и не скажешь, история какого-то… Честно говоря, нет, не помню.

Книга — первая вещь, взятая мною в дорогу, — занимает свое место в чемодане, который начинает заполняться!

5

Пообедал во «Дворце Бангкока»: салат из папайи с перцем, говядина под соусом паненг. Саранья Раттанасрисакюльшай была в черной юбке и розовой блузке, волосы собраны в хвост.

Я редко готовлю сам. В основном питаюсь готовыми блюдами, которые нужно только разогреть на водяной бане. Ем одноразовыми приборами из пластиковых тарелок на подносе — выглядит как еда в самолете. Хлеба не ем: мне не нравятся крошки. Раз в неделю хожу в ресторан. Обычно бываю во «Дворце Бангкока», где меня всегда ждут столик у окна и фирменный коктейль в подарок.

Саранья Раттанасрисакюльшай, по мужу Леблон, — жена жандарма на пенсии, на тридцать лет старше ее. Работа в ресторане помогает ей содержать ее семью из Шианг-Мая, что на севере Таиланда. Она рассказывает мне о своей стране, «стране улыбок», уговаривает поехать туда в отпуск: «Там хорошо. Там ты счастлив». Широко улыбаясь про себя, я отвечаю ей, что однажды обязательно там побываю, я все уже спланировал — можем ли мы увидеться сегодня вечером?

Раздвинув ей ноги, я внимательно изучаю ее половые органы и все, что вокруг: бедра, пах, лобок, промежность, анус. Она бреет лобок, оставляя маленький прямоугольничек размером с билетик на метро чуть выше больших половых губ. В этом месте волосы аккуратно подстрижены ножницами и напоминают образец офисного ковролина, жесткого и шершавого. Сбритые волосики постепенно отрастают, всего на миллиметр, не больше. Крохотные черные занозы, глубоко вонзившиеся в кожу, скопились вокруг вагины, словно выбрали ее местом встречи. Я провожу пальцем вдоль линии паха, с легким нажимом, как касаются кромки хрустального бокала, чтобы он зазвучал. Кожа проминается, образуя волнующую впадину. Она словно алтарь, к которому должно припасть лбом, словно кропильница или впалая щека. Анус напряженный, упругий, вжался, образовав пучок тонких морщинок в форме конуса размером с полнаперстка. Кончиком языка смачиваю отверстие, оно конвульсивно сокращается, потом аккуратно засовываю туда наполовину свой указательный палец и на секунду замираю — палец словно отрезало, чувствую едва уловимые сокращения вокруг своей фаланги, как будто ее задница сосет мой палец. Я вынимаю палец и подношу его к носу, прищурив глаза, тщательно и сосредоточенно обнюхиваю, глубоко вдыхая. Меж тем вторая рука, предоставленная сама себе, пробирается все выше и выше от бедра к промежности. Изящные большие губы под выступающим холмом Венеры — своего рода лобковой скулой — мягко приоткрываются в улыбке, по-азиатски вежливой и лучезарной. В атмосфере доминирующего розового цвета я продолжаю свое исследование: малые губы выделяются коричневым тоном с сероватым оттенком, будто они аккуратно подведены более темным карандашом для век. Я принимаюсь за клитор, деликатно раскрываю складки — иди сюда, малыш — и вознаграждаю его легким поглаживанием по головке. Ее перепончатое, блестящее, вагинальное отверстие оставляет меня в растерянности, мысли разбегаются, никаких сравнений в голову не приходит, с досады я ввожу в него один палец, за ним — второй. Машинально ощупываю внутри, ориентируюсь теперь уже вслепую в некоем теоретическом мире, представление о котором опирается на рисунки из школьных учебников и классические трактаты по сексологии, типа «Женское наслаждение» доктора Торджмана. Я шарю в женском генитальном аппарате в районе Точки G, тянусь своими слишком короткими пальцами к матке, яичникам, фаллопиевым трубам, названным так по имени Габриеле Фаллопия. Покончив с этим, несколько секунд не могу отвести взгляд от ее промежности, представшей во всей своей красе — поблескивающей и с фиолетовым отливом, губы чуть надулись, словно в кокетливой гримасе. Привстаю с колен, ноги слегка затекли, член твердый и напряженный, как лыжник на выходе с трамплина. Саранья Раттанасрисакюльшай улыбается — в таких случаях она всегда радуется и улыбается — и обхватывает меня руками. Она расслаблена, воплощая собой чудесную и мудрую философию удовольствия.

6

Я слег с высокой температурой. Организм плохо отнесся к вакцине от брюшного тифа. Реакция последовала незамедлительно: через час после первой прививки у меня начались головокружения и жар. Г-н Христофилос дал мне больничный на неделю. Надеюсь, продолжение программы вакцинации не будет иметь столь печальных последствий.

Пользуясь случаем, в перерывах между приступами жара я изучаю с помощью атласа и нескольких путеводителей возможные направления моего маршрута. Атлас мой немного устарел — я купил его на толкучке в прошлом году, — в нем еще значатся Советский Союз и даже бельгийское Конго, но он все-таки дает представление о расстояниях и протяженности мира. А если смотреть на мир из своей постели, то он кажется особенно огромным и неприступным. Обозначим приблизительно Кан, улица Фалез, дом 2 на одном из полушарий и с этой точки постараемся оценить расстилающиеся перед нами необъятные просторы планеты. Наша ничтожность удручает. Однако мало-помалу словно срабатывает защитная реакция организма на неохватность окружающего мира, ты начинаешь осознавать все символическое значение этой ничтожности и героическую красоту человеческого одиночества. Микроскопическая точка на картографическом планшете, скромная и безвестная, становится завоевателем. Ничто не мешает нашему тайному продвижению по воображаемому географическому пространству, как в настольной игре, где каждый континент обозначен своим цветом, который слегка окрашивает наши пальцы, когда мы высаживаемся на нем: оранжевый — Африка, светло-зеленый — Европа, красный — Азия, фиолетовый — Северная Америка, темно-зеленый — Южная Америка, желтый — Австралия и Океания. Там, растворившись в голубизне океанов, миниатюрные архипелаги отдают дикой жизнью; там каждый сантиметр — неделя пути. Настолько одна страна, пусть даже всем известная, манит своими удивительными и неповторимыми пейзажами, предвещающими необычайные приключения, настолько другая, крохотная, как анклав, отталкивает: туда ты никогда не поедешь. В масштабе карты мир — это детская забава.

Я подолгу рассматриваю атлас, переходя от разворота с полушариями к подробным картам континентов, словно зумом приближая к себе земную реальность, чтобы в конце концов ознакомиться с деталями, обратившись к туристическим путеводителям, имеющимся в моем распоряжении. На все про все полдюжины книжек, международная подборка описаний стран от Венесуэлы до Сенегала, от Мадагаскара до Индонезии. Они посвежее, чем мой атлас, но их данные тоже требуют обновления, особенно по части полезных практических советов. С этим разберемся в свое время. Я отмечаю в путеводителе по Мадагаскару всегда полезные советы: запастись ножом, чистить фрукты. При нынешнем положении дел я воздерживаюсь от окончательного выбора в пользу того или иного направления или маршрута; делаю лишь некоторые пометки: интересно, уточнить, возможно, стоит заехать.

7

«Человек действия — тот, для кого не писаны правила», — Лоуренс Аравийский.

Я не человек действия, это уж точно. Но я считаю себя своего рода авантюристом, в том смысле, что я все время живу в режиме ожидания, всегда готов сорваться, всего-то имущества — матрас на полу да пластиковая посуда. Подобный образ жизни меня стимулирует, укрепляя мою веру в то, что все еще возможно: ведь ничто меня не держит. В фильме «Схватка» Роберт де Ниро не раз говорит о том, что гангстер должен уметь смыться за тридцать секунд. В конце фильма он не сдерживает своего слова, и Аль Пачино, играющий полицейского, его убивает. Вероятно, я мог бы стать неплохим гангстером.

Порой я воображаю, что граблю казино. На кассе Эженио, сейф в кабинете месье Мартинеса на втором этаже. Я приступаю к делу в три часа ночи, когда заведение закрывается. Последние клиенты ушли. Я, как всегда, убираю игровые столы. Иду в раздевалку переодеться и достаю из своего ящика оружие. Эженио относит выручку за вечер месье Мартинесу в его кабинет. Двадцать минут четвертого. Я поднимаюсь по внутренней лестнице на второй этаж, где находится не только кабинет, но и апартаменты месье Мартинеса. Сталкиваюсь с Эженио, когда тот спускается, объясняю ему, что должен на пару минут зайти к директору. Стучу в дверь кабинета, представляюсь: «Это Патрик! Могу я с вами поговорить?» Месье Мартинес, ни о чем не подозревая, открывает мне дверь — я верный и преданный работник, — и вот тогда я вынимаю свое оружие и требую содержимое сейфа.

В моих мечтах все проходит как по маслу. Продолжение немного неясное — я испаряюсь, растворяюсь в природе. Быстро оказываюсь на другом конце света, у антиподов, где все по-другому, лежу, развалившись, в тени пальмы, предоставив себя рукам опытной массажистки. Бывают у меня такие вот радикально-экстремальные настроения, случаются временами. Но я быстро возвращаюсь к реальности, более разумной и надежной. В этой реальности я ежемесячно вношу пятьсот евро на накопительный счет под ставку 5 %.

8

Саранья Раттанасрисакюльшай с мужем решили завести ребенка. Я порадовался за них — «Уверен, у вас родится прекрасный малыш!» — и кончил в рот моей молодой любовнице. Надо не забыть купить презервативы.

Несколько лет назад я чуть было не женился. Еще бы немного и… Взял свои слова обратно в момент подачи официального объявления о предстоящем бракосочетании — я не тот человек, который способен отколоть такой номер в мэрии, в самый торжественный момент, когда нужно произнести «да». Она была очень разочарована. Ее звали Патрисия, она работала ночной санитаркой в УКЦ Кана[2]. Наши графики работы почти совпадали, это было удобно. Потом я узнал, что спустя какое-то время она все-таки вышла замуж. Когда очень хочешь выйти замуж, своего добьешься. Жалею ли я? Нет. Не могу сказать, что я несчастлив. Я ни к кому не испытываю ни любви, ни ненависти. Я свободен от всевозможных привязанностей и обязательств. Я взял за правило, учитывая непостоянство и ненадежность мира людей, скорее воздерживаться от отношений, чем ввязываться в то, о чем потом могу пожалеть. На зыбучем песке ничего не построишь. Сказать, что счастлив, я тоже не могу, просто живу в согласии с собой. Грех жаловаться. А тем, кого удивляет, а порой и возмущает такой образ жизни, я отвечаю, что мне и так хорошо, к тому же я все равно собираюсь уехать.

8

Столкнулся с Паскалем на лестнице: неважно выглядит. Спросил, как у него дела. Он ответил, что вчера немножко перебрал с жизнью, до сих пор все как в тумане. «А как с соседкой?» — «Потихоньку. Идет своим чередом». Посмотрел, как он, вцепившись в перила, карабкается по ступенькам на свой четвертый этаж. «Бедолага!» Вырвалось как-то само собой. Он повернулся ко мне, сбитый с толку — чего? Я неопределенно отмахнулся — привет!

В кафе узнал о смерти Омара Шарифа. Мне он нравился. Я всегда внимательно следил за его прогнозами и комментариями в «Тьерсэ Магазин»[3]. Он был элегантен в суждениях.

Я никогда не выигрывал по-крупному, в лучшем случае случайно угадывал тройку лидеров вразброс. Время от времени я хожу играть на ипподром. Не тешу себя иллюзиями, но на время забега, когда лошади пускаются в галоп, жизнь принимает волнующий оборот. На финишной прямой трибуны ревут, сжимаются кулаки, щелкают языки, подгоняя — давай, давай! После того, как опускается барьер, лихорадка спадает, и в общем гомоне тонут разочарование одних и радость других, и так до следующего заезда. Однажды я услышал, как один игрок на ипподроме с билетом в руках говорил жене: «Этого хватит, чтобы заплатить хозяину за квартиру!» Ставки делают все: на лошадь на скачках, на цифру в рулетке, на прекрасное далеко, на встречу с судьбой, на лучшие времена. Завтра к нам придет счастье, оно наступит, надо только подождать, все впереди. Но ничего не происходит.

10

Сегодня утром, когда я шел к врачу на прививку от желтой лихорадки, мне на глаза попалась лавка с огнестрельным и холодным оружием. Я остановился посмотреть ножи, выставленные в витрине. Там были самые разные: от маленького швейцарского перочинного со штопором до ножа-пилы австралийских пампасов. Я вошел внутрь.

— Чем могу помочь, месье? Вас интересует что-то конкретное?

Продавец напоминал банковского служащего: в рубашке с галстуком, аккуратная стрижка, лосьон после бритья, — но в его глазах было что-то настораживающее, откровенно жестокое, превращающее его в настоящего торговца оружием.

— Да нет. Проходил вот мимо, увидел ножи у вас в витрине. Я собираюсь в путешествие. Нож всегда пригодится.

— Конечно. В какое именно путешествие вы собираетесь? Вы едете дикарем или по турпутевке?

— Ни то, ни другое, что-то среднее. Просто чтобы почистить фрукт, если представится случай, отрезать мяса или кусок веревки.

— У нас широкий выбор так называемых ножей для выживания, которые выручат в любой ситуации. Пойдемте со мной, прошу вас. С тех пор как появился Рембо, данным моделям нет числа. Некоторые из них, честно говоря, детские игрушки, но попадаются и серьезные вещи. Хороший нож должен быть достаточно длинным, хорошо сбалансированным, лезвие должно крепиться к рукоятке одним стержнем, вот как у этого, посмотрите. Мы отдаем предпочтение лезвиям, где с одной стороны резак, а с другой острые, как у пилы, зубья. Советую вам эту модель, лучше не найдете. Подержите в руке!

— Большой!

— Рукоятка полая и открывается, внутрь можно положить разные полезные мелочи: пилюли, крючки, английские булавки, грифели…

— Да, это оправдывает такой вес! Впечатляет!

— С его помощью можно легко разделать быка.

— Знаете, мне просто фрукты чистить и так, пустяки всякие.

— С таким инструментом вы будете готовы к любому повороту событий. Для него всегда найдется местечко в багаже. Футляр я даю вам в подарок.

Я попросил у него пакет, чтобы унести покупку. И пошел к врачу со своим ножом для выживания. На улице я чувствовал себя вооруженным, попробуй кто тронь. Г-н Христофилос уколол меня в левое плечо. Мерзавец, мне было больно!

11

Усевшись на матрасе, чищу яблоко новым ножом. Очистки получаются толстыми, а яблоко угловатым. Затем я мою нож под краном и убираю в футляр. Кладу в чемодан вместе с книгой Жана-Мари Лаклавтина. Прикидываю, сколько все это весит, и иду к зеркалу в ванную оценить свою готовность к отъезду:

— Меня зовут Патрик. У меня красивые губы. Мне 37 лет. Рост — 178 сантиметров, вес — 75 килограммов.

— Паспорт!

— Вот он! Действителен до июля 2012 года.

— Книжка о вакцинации международного образца!

— Не хватает только спинномозгового менингита.

— Нож!

— В чемодане. Хотите посмотреть?

В казино мне строила глазки одна клиентка лет шестидесяти, остановившаяся в «Сен-Жорж». Она передала мне под столом записку с номером своих апартаментов, а потом походкой старой пантеры ускользнула, в своем причудливом наряде, со стаканом виски в руке. Такие клиентки встречаются часто, и все они скроены на один манер: карикатурный образ пресыщенной богачки, уставшей от жизни и своих возможностей. От безделья они наводняют казино на нормандском берегу, поправляя здоровье дебошем.

После смены я мельком взглянул на бумажку, которую она мне передала: гостиница «Сен-Жорж», номер 221. С тех пор как Саранья Раттанасрисакюльшай забеременела, мы перестали встречаться — она считает, что так лучше для ребенка. Гостиница в двух шагах от казино, заскочить туда ничего не стоит.

Я поднялся на лифте и постучал к ней в дверь. Должно быть, она дремала: глаза полузакрыты, сонно покачивая головой, она стояла, завернувшись во что-то вроде стеганого кимоно, украшенного восточными арабесками. «А? Это вы? Закройте за собой дверь». По телевизору показывали бои сумо. Она снова легла и отвернулась. «Как тебя зовут?» — «Меня зовут Патрик.» — «Выпьешь чего-нибудь?» Я пошел к мини-бару, чтобы налить себе. Она не сняла макияж, тушь размазалась под глазами. Вырез кимоно слегка обнажал ее тощую грудь, усыпанную пигментными пятнышками. Под ним угадывалась сухая и угловатая, но неизменно элегантная, несмотря на увядание, фигура. Она была исключительно соблазнительна. Она холодно взглянула на меня, смерила взглядом с головы до пят, оценивая, насколько я молод. Не знаю, что на меня нашло: «Это стоит триста евро».

Я занимался с ней любовью аккуратно, осторожно, и она сладко уснула. Я забрал деньги, которые она положила на ночной столик, и ушел. Если бы не эти деньги и сделка, наверное, я вел бы себя презрительно и жестоко.

12

Месье Мартинес,

Имею честь сообщить вам о своем увольнении, которое произойдет…

Позвольте выразить, месье, мое глубочайшее к вам уважение.

Аккуратно свернув, я положил письмо в конверт, в тот же вечер отнес его в казино и положил в свой ящик. Придет время, я достану его и впишу недостающее. А пока я знаю, что оно там, в моем шкафчике, на верхней полке. Однажды вечером наступит такой момент, когда мне останется только вручить письмо г-ну Мартинесу в его кабинете. Каким счастьем для меня будет сказать: «Я ухожу».

Я снова думаю о своей «клиентке». К тремстам евро я так и не притронулся, они по-прежнему лежат в бумажнике. Я не гордый: ничего особенно стоящего в своей жизни я не совершал. Толку от меня не так много, участие мое в делах мира весьма скромное. Я плачу членские взносы и налоги, вот, в общем-то, и все. Героев нынче век недолог, и сфера их деятельности весьма ограничена. Им приходится противостоять многоликому и вездесущему образу современного антигероя — бесстрастному обывателю. В наше время героизм пал жертвой окружающей вульгарности, ничтожность и величие равны в правах на славу и почести. Себя бы не потерять, чем уж тут гордиться!

Никак не могу решить, как мне использовать эти деньги. Я мог бы положить их на счет, предназначенный для поездки. Мог бы вернуть в конверте, оставив у администратора гостиницы «Сен-Жорж» для постоялицы 221-го номера. Мог бы подарить. В конце концов, с моральной точки зрения мои сомнения меня утешают: не такой уж я пропащий.

13

Паскаль зовет сегодня вечером к себе, пожить. Он купил цифровой фотоаппарат и предлагает его обновить, а заодно и обмыть покупку, мы могли бы славно повеселиться, давай, пойдем, поживем! У меня нет сил. «Ну ладно, тогда я один буду фотографировать!»

Я отдал триста евро трансвеститу, поджидающему клиентов у вокзала. «Держи, купишь себе чулки».

14

Сходил в туристическое агентство «Астролябия». Мне нужен был новый стимул. В последнее время я немного выпустил цель из виду. Отвлекался на разные события.

Видел свою «клиентку». Вернувшись из поездки по Лазурному берегу, она снова прошлась по всем нормандским казино. На этот раз я не взял денег.

«По-прежнему триста евро?» Я склонился над кроватью и одним движением сорвал пояс с кимоно: «Нет, сегодня бесплатно». Я открыл полы туники и обследовал ее увядающую, угасающую плоть, той печальной красоты и величественной фации на закате дней, словно на нее наложено проклятье, от которого нет исцеления. В целом любое дополнительное отличие только усиливает непохожесть мужчины и женщины, делая ее более яркой, будь то возраст, этническое происхождение, социальная принадлежность или даже полнота тела. Желание от этого только возрастает. Я всегда думал, что марсианки должны быть чертовски привлекательными.

Спросил, владеет ли она каким-нибудь иностранным языком. Польским, она бегло говорит по-польски: ее молодость прошла в Кракове. Сначала она засомневалась, но потом поняла, что я не шучу. Думаю, почувствовала, что теперь деньги ее не спасут. Теперь я был ее клиентом. И собирался этим воспользоваться. «Заткнись! На польском! Теперь ты будешь говорить со мной по-польски! Понятно?» Я приступил к полному клиническому обследованию, уделив особое внимание строению ее бледных, слегка обвисших, шероховатых половых органов. Я люблю копаться в деталях, растворяться в созерцании одного фрагмента, уменьшать мир до размеров отдельного сегмента, поддающегося анализу. Она не сопротивлялась и залепетала на языке ляхов. Она смотрела в потолок. Я не взял ее. Я кончил на ее дряблые груди и шею.

Я боялся, что она напишет заявление по поводу моих извращений. Но она, должно быть, уехала из города, униженная, уверяя себя, что никогда больше не попадется на эту удочку. Несколько дней я волновался. Ждал, что явится полиция, начнет задавать вопросы. Но все обошлось.

В туристическом агентстве я объяснил, что собираюсь вскоре отправиться в путешествие, но пока еще не определился с направлением. «Просто друзья делают мне подарок: туристическую путевку». Порывшись в кипах брошюр, разложенных по всему офису, служащая выдала мне целую стопку каталогов. «Если бы существовали билеты с открытым направлением, как существуют с открытой датой вылета, это было бы весьма удобно». «Отличная мысль!» — учтиво заметила она.

Я вернулся к себе с мешком каталогов. Разложил их понемногу по всей квартире: на кухонном столе, в туалете, рядом с кроватью, чтобы всегда были под рукой. Все эти каталоги с фотографиями — девушки в бикини, кокосовые пальмы, рисовые поля, пагоды — просто бальзам на душу.

Учтите, если уж я уеду, то не просто в отпуск! Навсегда!

15

«Я не знаю, как ты живешь. Ты ни разу не приглашал меня к себе. Можно взглянуть?»

Я никогда не говорил Паскалю о своих планах. По правде говоря, серьезных разговоров у нас никогда и не было: мы общались отрывисто, все больше какими-то междометиями. Впрочем, у Паскаля вообще есть некоторые проблемы с речью: он глотает слова, говорит слишком быстро, брызгает слюной на собеседника и от нервного тика весь трясется, словно танцор хип-хопа. В таких условиях трудно вступить в приличную дискуссию или хотя бы обменяться более или менее связными предложениями. Кроме того, совершенно очевидно, что с ним не стоит откровенничать и доверять ему своих секретов: как говорится, только время зря терять. От общения с Паскалем не надо ждать чего-либо особенного, разве что странного ощущения вакуума, соприкосновения с пустотой. Его общества достаточно, чтобы вызвать головокружение или разверзнуть бездну небытия у вас под ногами. Возможно, именно отсутствие у Паскаля каких-либо достоинств делает его, в конечном счете, существом дружественным и безобидным. «Входи!

Но на пять минут, не больше: мне нужно бежать на работу».

«Ты собираешься в путешествие?» Паскаль замечает разложенные по квартире каталоги. «Чемодан собрал? Спишь на полу?» Не стоило его впускать, я уже жалею. «Скажи, пожалуйста, у тебя так чисто!» Я иду за ним по коридору: вижу его сутулые плечи, плоскую задницу и массивную фигуру. «А телек-то какой маленький!» Когда ко мне заходит Саранья Раттанасрисакюльшай, она являет собой воплощение деликатности и скромности, незаметно проскальзывая из ванной в спальню, окутанная тонким ароматом, так что мне тяжело сносить грубое вторжение Паскаля. Он поворачивается и обдает меня своим зловонным дыханием: «Я никогда не спрашивал: у тебя нет жены, подружки?» — «Паскаль, тебе лучше вернуться к себе. Мне нужно идти на работу».

После его ухода я пропылесосил всю квартиру.

16

Посмотрел по телевизору репортаж о Таиланде. Документальный фильм о райских каникулах западных пенсионеров в стране улыбок: именно такую концепцию там и развивают, предлагая всевозможные услуги, внимательный обслуживающий персонал и роскошные апартаменты, специально продуманные для иностранцев, что бегут из своих стран от скучной и обидной пенсии. В шикарных владениях, где виллы утопают в безупречных садах, царит атмосфера покоя, комфорта, роскоши, беззаботности и удовольствий, причем по доступной цене, вне всякой конкуренции. Один из счастливых постояльцев — француз, бывший служащий национального общества железных дорог — набросал сравнительную картину своей жизни на пенсии во Франции и в Таиланде: небо и земля! На родине он чах в униженном положении ненужного, списанного человека, а здесь он вернулся к жизни, его холили и лелеяли, исполняли все его прихоти. В заключение он сказал, нежась в шезлонге на солнышке и подставляя руки восхитительной маленькой тайке, делавшей ему маникюр, что ни за что на свете отсюда не уедет — вы только посмотрите, это же рай!

Потом в репортаже стали рассказывать о совершенно новом феномене: жители западных стран приезжают на операцию или просто поправить здоровье в таиландские больницы, потому что о них здесь лучше заботятся, им предоставляются условия проживания, о каких можно только мечтать, и медицинское обслуживание на том же уровне. При этом все расходы покрывает медицинская страховка. Я выключил телевизор, будучи как никогда уверен в том, что я на верном пути.

Со временем я заметил, что мне не хватает Сараньи Раттанасрисакюльшай. Она не была очень яркой личностью — скорее наоборот, воплощала смирение, безропотность, простоту и именно этим подкупала. Она не пробуждает бурных эмоций, а вызывает тихую привязанность без боли и тревог. Вместе нам всегда было хорошо. Между нами было что-то вроде игривой дружбы, мы предавались лукавому распутству. Мне очень по душе ее темперамент. Но этим наши отношения не ограничивались. Помимо наслаждения мы украдкой, без лишних слов, дарили друг другу поддержку и нежность, частички любви. Как браконьеры, мы ловили мгновения счастья в свои сети.

Она должна родить в следующем месяце. Не забыть купить подарок ребенку.

17

Вообще-то я не ношу шорты, никогда. Но недавно купил себе бермуды: песочного цвета, из прочной ткани, с двумя карманами на «липучках» по бокам и одним на пуговице сзади, 40-го размера. Примерил в кабинке, а потом еще раз дома: они мне очень идут.

А еще я не курю. Но легко могу представить себя курящим на террасе кафе в Бока Чике, Маргарите или Таматаве. В бермудах. Это будет совсем другой человек. Мое существование до того момента было лишь долгим периодом созревания. Отъезд ознаменует разрыв кокона и возвестит о пришествии совершенно нового Патрика. Я буду соблазнительно улыбаться девушкам, и они будут отвечать мне тем же. Свинцовая оболочка, сжимающая скулы, спадет, и радостью просияет мое лицо. Я буду танцевать на дискотеках, непринужденно прогуливаться по улице; я безоглядно отдамся счастью. Уеду и сбегу от этого мрачного типа, завладевшего моей жизнью. Уеду, чтобы стать тем другим, незнакомцем, чужестранцем, которого обуревает жажда жизни. Уеду, и меня уже будет не остановить.

В результате я весь день проходил в бермудах. Никуда не пошел, решил остаться дома. Шорты очень легкие и удобные. Для комплекта я надел еще и бежевую футболку. Чувствовал себя прекрасно, разгуливая по квартире бодрым шагом от кухни к спальне. Со своим ножом для выживания, прикрепленным к поясу, я немного походил на Индиану Джонса — этакого доморощенного Индиану Джонса. Снова тренировался улыбаться перед зеркалом: Hello, baby! You want a drink? Пока получается не очень.

18

Саранья Раттанасрисакюльшай родила мальчика Симона. На этой неделе она снова вышла на работу в ресторан, надела синюю юбку и белую блузку — к ней вернулась ее прежняя хрупкая фигурка. После смены я подарил ей резинового жирафа для Симона, чтобы он чесал десны. Некоторое время мое внимание было приковано к ее рубцу от рассечения промежности при родах.

Иногда мне кажется, что время идет медленно. Нет, веры я не теряю. Но мой проект, каким бы проработанным он ни был, не может постоянно поддерживать меня в тонусе. Те жертвы, которых он требует, начинают угнетать меня, а их обоснование куда-то улетучивается в заботах. Как человеку, сидящему на диете, измученному ограничениями и борьбой с соблазнами, порой мне трудно бывает противостоять прелестям жизни: жена, дети, семья, дом, отпуск на берегу моря, друзья. В этом есть, я уверен, счастье и достойное содержание жизни. Иногда я готов сдаться. Но тогда в жизни больше не будет другого выхода, я буду обречен. Наверное, мне станет гораздо легче, ведь я избавлюсь от уймы вопросов и стану частью мира, где все определено. По логике вещей, ждать мне останется только одного — спокойно умереть в конце. Но я никак не могу решиться на такой шаг. Предпочитаю оставить все как есть — думать, что вся жизнь еще впереди, и продолжать надеяться.

В бермудах сплю. А еще я купил себе льняной костюм, для особых случаев, выгляжу в нем как настоящий джентльмен. Встал у окна, опершись о подоконник — небольшая прогулка по мосту полезна для пищеварения, сигара и коньяк, храм Луксора на горизонте и плавное течение Нила перед началом мертвого сезона.

19

Начинается новый год. Вот уже шесть лет, как в моей спальне стоит чемодан. Заботливо сложенный льняной костюм покоится в нем рядом с книжкой Жана-Мари Лаклавтина, которая по-прежнему ждет прочтения, и ножом для выживания в футляре.

По мере того как мой отъезд приближается, приобретая более конкретные очертания, я все чаще замечаю в своем поведении пренебрежительность и язвительность. Я всегда очень ответственно относился к работе, а теперь имею тенденцию воспринимать происходящее легкомысленно, позволяю себе вольности, в то время как мое ремесло требует сдержанности и дисциплины. Я опаздываю, забываю застегивать пуговицы на пиджаке, фамильярничаю с клиентами, ослабляю узел галстука, не бреюсь. Г-н Мартинес пригласил меня к себе, чтобы призвать к порядку и потребовать объяснений. Не объясняя причин моей расслабленности, я обещал исправиться. Тогда добродушным и покровительственным тоном г-н Мартинес сказал мне: «Знаете, Патрик, вы мне нравитесь. Если у вас какие-то сложности, личные проблемы, давайте поговорим о них. Может быть, я смогу вам помочь». Я бросил взгляд на сейф позади стола: «Нет, спасибо господин Мартинес, все будет хорошо».

Я еще не готов уехать. Даже если каждый новый день — это выигранный день, приближающий меня к отъезду, я не должен забывать о благоразумии и терпении.

Выигранный день… Порой меня охватывает паника, мне страшно: а вдруг это потерянный день.

20

Сегодня мне сделали последнюю прививку. «Ну вот, пять лет можете быть спокойны», — с энтузиазмом заявил г-н Христофилос, пожимая мне руку. У меня лишь чуть-чуть онемело плечо после укола: поднаторев в профилактике, я уже ничего не боюсь.

У меня появилась привычка покупать по субботам, когда я ходил за продуктами на неделю, в отделе «товары со всего мира» бутылку «Хинано», светлого пива с Таити. Прекрасная таитянка в парео с красными цветами, скромно присевшая на корточки, украшает этикетку, гарантируя новый экзотический вкус. Я возвращаюсь домой и иду на кухню смаковать пиво, закинув скрещенные ноги на стол, подставив грудь солнцу, устремив взгляд вдаль — теплый бриз обдувает лицо.

Паскаль стареет на глазах. Как только приходит домой, сразу принимается жадно и торопливо жить. Я пропускаю с ним стаканчик-другой время от времени, впрочем, все реже и реже, а потом оставляю наедине с его деградацией. Как-то я ни с того ни с сего спросил его: «Ты никогда не думал о самоубийстве? Ты никогда не помышлял о том, чтобы перестать жить?»

Он не сразу сообразил, а потом печально засмеялся, поднимая свой бокал.

Все напрасно! А ведь если задуматься, это так просто. И встречаются люди — например, Эженио из казино, — которые способны ценить эту простоту, наслаждаться жизнью, принимая все, что она дает, как подарок, без колебаний, не пятясь и ничего не чураясь. «С Новым годом, Патрик! А главное, доброго здоровья!» Здоровье — непременное условие счастья, источник жизни, само ее воплощение. Нечего и говорить, что Эженио принимает меня за больного, за «оригинала», изобретателя, работающего над каким-то диковинным аппаратом. «Ну что? Когда вылетаем?»

Эженио — в своем стиле — по-прежнему женат, уже в третий раз! Подобное легковерие и настойчивость меня просто изумляют! Я восхищен. Как можно так быстро снова вступать в отношения, всякий раз питая надежду, что теперь это на всю жизнь? Всего два года назад с неизменной помпезностью и энтузиазмом он женился уже в третий раз. Меня пригласили; я присутствовал на свадебном приеме, поднял бокал вина, поздравил молодоженов, пожелал им долгих лет счастья, того самого очевидного счастья, которое мне недоступно. «Патрик! Ты все еще здесь? А как же отъезд?» — «Еще не все готово!»

21

В возрасте семидесяти девяти лет умер Дик Риверз. Сердечный приступ оборвал его жизнь прямо на сцене во время концерта. Когда приехала неотложка, его нога еще подрагивала — Твист в Сен-Тропе!

Моего отца положили в больницу. Брат говорит, что он оттуда уже не выйдет. Ехать к нему у меня особого желания нет. У него парализована правая половина тела, он может говорить, но рот перекосило, так что слов не разобрать. С тех пор как умерла мама, он живет отшельником — больше от досады, чем от тоски, — полностью отказывается от общения и прогоняет моего брата, когда тот приходит его навестить. Я же под Новый год отправляю ему открытки с добрыми пожеланиями, раз в год звоню, где-нибудь в июне, вот, в общем-то, и все. Нам нечего сказать друг другу. Маму похоронили в ее родной деревне в Бретани. Я ни разу не был на ее могиле: не вижу смысла ехать туда, чтобы постоять у памятника, на мой взгляд, это скука смертная, да и какой толк? Отца похоронят там же, все уже оговорено.

А какой будет моя смерть? Я умру где-то на другом конце земли, без лишнего шума и церемоний, при всеобщем безразличии, которое выпадает на долю путешествующего чужеземца, все имущество которого, уместившееся в чемодане, не сильно церемонясь, разделят меж собой местные полицейские: одному достанется мой льняной костюм, второму — нож, кому-нибудь нужна книга Жана-Мари Лаклавтина? Никому? В помойку ее! На свалку отправятся и мои останки, посольство проведет расследование, но ни одна семья не заявит о своих правах на них — тогда сожжем его в ближайшем крематории! Похороним в общей могиле!

Мне все равно, как со мной обойдутся: я умру счастливым на другом конце земли, как моряк погибает в море, актер на сцене, водитель за рулем своего автомобиля.

22

Отец умер в больнице. Долго ждать не пришлось! Похороны через два дня. Поеду туда на машине. Г-н Мартинес принес мне свои соболезнования: «Все будет нормально, Патрик? Вы выдержите этот удар?» Я уверил его, что меня не будет всего один день. «Вы знаете, мы с ним давно не виделись. Новости мне передавал брат».

Ив спросил меня, не желаю ли я отдать последние почести отцу во время панихиды. Я не знаю, как себя вести у гроба, не представляю, что говорить и думать, рассматривая застывшие черты его лица, важные и торжественные: скривившийся рот, крупный нос, большие уши, шелковая подушка под головой. Его нарядят, как на свадьбу, в костюм и галстук, которые найдут в платяном шкафу. После смерти он не станет добрей, чем был при жизни. Я ответил брату, что присоединюсь к ним на кладбище. Копаясь в документах в родительском доме, он наткнулся, видимо, на дневник отца — тебе это интересно? Он привезет его мне.

Среда

Пасмурно, холодный ветер.

11 плотвичек, 3 уклейки.

Медсестра пришла в 16.10.

Спать в 23 часа.

Четверг

Небо ясное, температура 9 градусов.

7 плотвичек, 2 уклейки и небольшой окунь.

Моника с 15 до 17 часов, уборка +глажка.

Спать в 23.30.

Пятница

Сухо и холодно, температура — 0 градусов.

6 плотвичек, 1 пескарь.

Покупки в «Леклер»: 30 евро.

Медсестра пришла в 17 часов.

Спать в 23 часа.

И так восемь лет! Примерно с тех пор, как умерла мама, и до сегодняшнего времени. Не представляю, что он делал со всей этой рыбой: съедал ее, выбрасывал в унитаз или раздавал местным кошкам. Личный дневник моего отца — лишь перечисление цифр, ставших мерилом его безжалостно уходящих дней. Ни одного признания, ни единого комментария не прерывает длинную бухгалтерскую литанию. Однако не найти более захватывающей исповеди, более ужасающего свидетельства безысходности нашего существования — печально лишь то, что в безвыходном положении оказался именно мой отец! Признаюсь, при чтении его скрупулезных записок у меня наворачивались слезы.

Я объявил брату, что отказываюсь от своей части наследства — по сути дела, от своей части дома. У него жена и дети, ему это нужнее, чем мне. Мне ничего не надо. После похорон мы расстались, не пожав друг другу руки, нас разделяла бездна, мешавшая нам соединиться: «Береги себя. До скорого!»

23

Ходил на вокзал с чемоданом. Оделся так, словно собирался на самолет, ни слишком шикарно, ни слишком небрежно, легко изменяемое демисезонное облачение на все случаи жизни. Было два часа ночи. Часто по выходным я никак не могу уснуть. Сказывается привычка ложиться в четыре утра. Г-н Христофилос утверждает, что продолжительность жизни людей, работающих по ночам, в среднем на десять лет меньше. Самые распространенные заболевания — гипертония, язва желудка, депрессия.

А вот и еще один ночной служащий, тот самый привокзальный трансвестит, которому я вручил триста евро: «Куда это ты, дорогуша, собрался посреди ночи, да с таким красивым чемоданом?» Вокруг непривычно тихо и безлюдно. Вокзал закрыт. Несколько матерых полуночников бродят вдоль стен в свете ночных фонарей: «Ты что-то ищешь? Может, у меня есть то, что тебе нужно?» Я не стал задерживаться и пошел домой. «Ты уже не едешь, дорогуша?» Я просто хотел сходить на разведку, попробовать. Идиотизм какой-то.

Я лег недовольный. Потом взял себя в руки, пообещав: «Однажды вы увидите, я уеду по-настоящему! Можете насмехаться! А я уеду, и с концами: адьос, трансвеститы! Прощай, компания! Хорошо вам повеселиться!»

24

Позвонил Паскаль, хочет, чтобы я к нему зашел. Я отказался, сказал, что занят. Тогда он спустился и стал стучать в дверь. Он был в стельку пьян и двух слов связать не мог. Я отправил его домой. Несколько минут спустя он звонит и орет в трубку. Я дал ему выговориться. Перед тем как повесить трубку, он бросает мне: «Сам ты несчастный!»

Может, это и так. Но большая разница между мною и Паскалем заключается в будущем, которого у Паскаля нет.

Я редко бываю на море, хотя оно совсем близко. Съездил в Этрета, это в семидесяти километрах от моего дома. Прогулялся по галечному пляжу. Подсвеченные прибрежные утесы с юга и севера окружали бухту, словно огромные подставки для книг. Я несколько раз прошелся вдоль кромки прибоя. Пальто стесняло движения. Дул сильный ветер. Я слышал шум волн, разбивающихся о берег в темноте. Вернулся под утро, как будто с работы.

25

Сорок пять лет! А все еще свеж как огурчик! Хотя я никогда не занимался спортом и не следил за своей фигурой. Похоже, время надо мной не властно. Надо признать, что, собственно, нет и никаких факторов, которые бы ускорили мое старение: ни жены, ни подрастающих детей, ни привязанностей — ничего, что высасывало бы из меня энергию. Что бы там ни говорил г-н Христофилос, работа меня не сильно напрягает, и я прекрасно приспособился к смещенному расписанию. Еще лет десять назад я разработал целую методику, как уклоняться и экономить силы, что делает меня неуязвимым для всяческих напастей. Я сумел оградить себя от житейских невзгод, сберечь себя и, глядя в зеркало, воочию в этом убеждаюсь — картинка убедительная! Больше тридцати мне не дашь!

Однако все-таки, наверное, мне стоит задуматься, как продлить молодость, если я не хочу, чтобы она увяла и протухла, как яйцо. Потому что однажды я намерен ей воспользоваться. Каким бы видом спорта заняться? Не очень утомительным, индивидуальным и желательно в помещении.

«Декатлон»[4], всегда в форме! Я брожу по магазину, как студент на ярмарке труда, — что бы такое выбрать? Велосипедный спорт, конный, бодибилдинг, петанк, пинг-понг, бег… Останавливаюсь в отделе товаров для плавания. Бассейн, не такая уж плохая мысль! Плаваю я не очень — умею брассом, — но я хорошо чувствую себя в воде. Подхожу ближе, рассматриваю купальные принадлежности. Выбор простой: плавки или шорты. Первые — более привычны, без особых выкрутасов, обычно темных тонов: черного, темно-синего, серого цвета; однотонные или с каким-нибудь невыразительным рисунком, с высокой или заниженной талией, со шнурком или без. Плавательные шорты — для молодых, более «спортивные», облегающие, скроенные по образцу широких шортов с карманами, они, естественно, «более стильные», сшиты по последней моде, иногда с небольшим карманчиком сзади, часто лучше отделаны и потому дороже, чем просто плавки. Я останавливаю выбор на плавках фирмы «Арена» синего цвета с голубоватыми разводами сбоку. Перехожу к очкам для плавания. На первый взгляд, они все одинаковые, но, присмотревшись повнимательней, понимаешь, что они обладают разной степенью непроницаемости и что существуют очки, которые не запотевают. Я стараюсь особо не копаться, поэтому выбираю очки высшего качества с надписью «Арена», сочетающиеся с моими трусами. Любопытства ради просматриваю остальные аксессуары: зажимы для носа, доски для плавания, ласты, шапочки, спасательные круги. Раздумываю, стоит ли купить затычки для ушей — я не раз болел отитом, это мое слабое место. В конечном счете, отказываюсь, наверное, не стоит, для начала хватит.

Опробовал очки дома. Ванны нет, поэтому я набрал воды в раковину на кухне и окунул туда голову: не пропускают. Потом померил плавки: превосходно. Осталось только записаться в бассейн. Давай, Патрик! Плыви! Будь всегда в форме!

26

Оказывается, чтение дневника моего отца обладает одним полезным свойством: десяток страниц перед сном, и я засыпаю как младенец, о чем раньше можно было только мечтать. Все эти цифры, как своеобразная считалка, оказывают успокоительное действие; рисуя стабильный мир, где в реках не переводится рыба, медсестры приходят в условленный час, и если температура все-таки меняется, не выходя, однако, за пределы шкалы термометра, то только для того, чтобы было о чем говорить, — именно так все и должно быть.

Г-н Мартинес сделал мне официальное предупреждение. После второго — выставит за дверь.

Слишком рано. Сейчас я не могу себе позволить потерять работу. Уехать теперь, в лучшем случае, означает с трудом сводить концы с концами и вернуться через пять лет. Поскольку, само собою разумеется, о том, чтобы работать, в какой бы стране я ни оказался, не может быть и речи. Я уезжаю, чтобы стать свободным, объять мир, осуществить мечты и шагнуть за горизонт. Ничто не должно останавливать меня и нарушать мой настрой — там, в дальних краях, меня ждет совсем другая жизнь.

За небольшой промежуток времени я трижды не вышел на работу. В последний раз по моей вине казино не смогло открыть стол с рулеткой. Не будь у меня такого стажа и опыта, я вмиг потерял бы работу. Одно точно — г-н Мартинес стал ко мне относиться хуже. Я непременно должен взять себя в руки и держаться.

Кому, как не мне, знать, что не стоит рассчитывать на удачу. Сколько я их перевидал: они решительно садятся за стол, бросаются в рукопашную с судьбой, вверяют будущее случайной цифре, строят грандиозные планы по мере того, как на сукне скапливаются жетоны. Толку никакого. Они уходят раздосадованные, расстроенные, иронично улыбаясь уголками губ, — нет провидения на свете! А уж справедливости и подавно. Но так, скорее всего, даже лучше.

27

К моему большому удовольствию, бассейн оказывает благотворное влияние. Спорт требует определенной дисциплины, регулярности, что, похоже, сказывается в целом на моем поведении. Я становлюсь более пунктуальным, требовательным к себе. К тому же мало-помалу, от раза к разу я постепенно начинаю работать на результат, добиваться эффективности. Это состояние духа распространилось и на сферу работы, ко мне быстро вернулась былая серьезность, свойственная мне изначально. Я скользил по наклонной, но благодаря бассейну вновь встал на правильный путь.

Я хожу в бассейн два раза в неделю — по средам и пятницам. Купил абонемент, дающий право на десять посещений по льготному тарифу. Бассейн разделен на несколько дорожек, что очень удобно для тренировок. Тех, кто пришел просто расслабиться, просят оставаться на выделенной для них половине бассейна. Остальные делят между собой дорожки из расчета по три-четыре человека на одну, плыть нужно по правой стороне, у самых быстрых приоритет. Все проходит под неусыпным контролем сидящего за столиком тренера по плаванию.

Из раздевалки я иду в душ мимо тренера: под рукой у него спортивный журнал, на столе стаканчик с остывшим кофе заменяет песочные часы. Приветствую его кивком головы, в ответ он криво улыбается. Я захожу в воду по лестнице в углу бассейна, надеваю свои водонепроницаемые очки, проверяю, плотно ли они прилегают, постукивая по стеклам, и направляюсь к своей дорожке. Привыкаешь быстро, в целом спорт состоит из небольших ритуалов, маний, привычек и поз, предшествующих непосредственно самому действию. Я заметил одного парня: он приносит с собой программу в пластиковой папке, состоящую из двух пунктов — я подсмотрел, «200 метров кролем, 200 метров брассом, поочередно 8 раз», — так вот он сверяется с ней после каждых пятидесяти метров. Кстати сказать, от него еще сильно пахнет, это заметно, когда плаваешь с ним по одной дорожке. Я предпочитаю использовать соседнюю, где тренируется высокая брюнетка в черном купальнике, напоминающая танцовщицу танго. Надменная, пахнущая мускусом, она вытягивается в воде, демонстрируя напористый брасс. Я пристраиваюсь за ней следом и наслаждаюсь ее ароматом. Удивительно, как запахи распространяются в воде.

Я провожу в бассейне примерно час, проплываю шестьдесят бассейнов — полторы тысячи метров. По правде говоря, я собой вполне доволен. За несколько недель я продвинулся далеко вперед. Кроме того, я сбросил четыре килограмма, подтянул живот. Поскольку посещение бассейна вошло у меня в привычку, то надеюсь, что и в будущем смогу служить образцом неувядающей молодости.

28

Бродя по старому кварталу в центре города, я случайно наткнулся на магазин под названием «В тропиках». В витрине на лучах картонного солнца небрежно висели летние шляпы, болтались на плечиках цветные рубашки, на песке стояли шлепки, а на однорукого манекена нацепили черные очки и роскошное цветастое парео. Я не устоял. Стряхнул снег с ботинок, потоптавшись у порога, — за ночь выпало несколько сантиметров — и вошел.

Посетителей здесь встречает тихая музыка в стиле зук[5]. Хозяин, родом из Кана, влюблен в Антильские острова. Он побывал там лет пятнадцать назад и с тех пор только ими и бредит: ест антильское, пьет антильское, одевается по-антильски и спит с уроженкой Антильских островов. «На этой фотографии моя жена в Фор-де-Франс. Не знаю, женаты ли вы, в любом случае советую вам антийку. Она сделает вас счастливым». Стены магазинчика увешаны фотографиями и открытками оттуда. «Представляю, как часто вы туда ездите». Он немного смущен: все не так просто. «Знаете, здесь люди плевать хотели на Антильские острова. Не станете же вы носить вьетнамки в такую погоду. Дела идут не ахти. Летом лучше. По правде сказать, я там уже пять лет не был». Но он не теряет надежды поехать в путешествие в этом году.

Я намекнул о своих планах хозяину магазина. «У меня здесь есть все, что нужно!» Он схватил меня за руку, но был при этом очень мил. Я купил цветную рубашку в желтых тонах, соломенную шляпу, чтобы потягивать в ней ром под солнцем, пару вьетнамок — они могут пригодиться и для бассейна, в раздевалке я заметил, что некоторые их носят. Когда я подошел к кассе, хозяин предложил мне солнцезащитный крем с маслом моной. «Нет, спасибо, это я куплю позже». Он знаком подозвал меня: «Девушки там обожают это. Таких горячих нигде больше не найдешь. Держи, с этим можно развлекаться и ничего не бояться. С запахом ванили, с накопителем, в коробке двадцать штук, высший класс!» Я вышел с пакетом, презервативы не взял. На улице снова пошел снег.

29

Под дверью нашел записку Паскаля: «Я купил компьютер. Не хочешь зайти посмотреть?»

Саранья Раттанасрисакюльшай уволилась из ресторана и даже не предупредила меня. Я так и опешил. Спросил у хозяйки «Бангкокского дворца», может, она работает теперь где-нибудь в другом месте. Та ничего не знает: «Она уехать с ребенком! Она не здесь!» Она еще сильней, чем я думал. Ее не просто ничего не держит, она даже не обременяет себя бесполезными разговорами. Я за нее не беспокоюсь: куда бы она ни направилась, она найдет себе место, приспособится и выкарабкается. Ее жизнь полна других ожиданий и лишена сумасшедших запросов: она много не требует и умеет довольствоваться малым. Попутного ветра тебе, принцесса! Если по счастливой случайности наши пути снова пересекутся, мне все-таки будет что тебе сказать.

30

Паскаль не поскупился: он взял «самый крутой» компьютер. Со всеми наворотами, и все в кредит. Толком он в этом не разбирается, но это его ничуть не смущает. То ли от усердия, то ли от нетерпения он так увлеченно мечется от одного окна к другому, что на это любо-дорого смотреть. Больше всего его заинтересовал Интернет.

«При помощи этой программы ты можешь обмениваться файлами со всеми, кто подключен. Смотри, сейчас 4 365 762 человека сидит у своих мониторов по всему миру. Что ты хочешь скачать? Музыку, фильмы? Клубничку? Что ты любишь? Давай: анал, а-н-а-л. А теперь: поиск. Поехали! Перед тобой список всех доступных сайтов. Наугад: ebony anal, fist anal. Что тебя еще интересует? Teen anal, double anal. Через три минуты все будет готово. Хочешь посмотреть фотки Клер Шазаль? У нее красивая грудь! Курникову, теннисистку? А может, тебе больше нравится Эммануэль Беар?»

У него компьютер включен круглые сутки. Возвращаясь с работы, он проверяет, что закачалось в его отсутствие, сидит до поздней ночи. Под рукой, на системном блоке стоит рулон бумажных полотенец. И хотя вид у него усталый, теперь он выглядит лучше. Пока он бродит по Интернету, он не пьет. После нескольких часов, проведенных перед монитором, он и так как пьяный: шея затекла, в голове мелькают бесчисленные картинки, глаза покраснели; ложится спать, и под дрожащими веками десятками роятся расширенные анусы, big mamas, asian schoolgirls, nude celebrities и virgin teens.

Мы посмотрели фотографии, видео. Паскаль начал теребить ширинку: «Черт, у меня встал!» Я оставил его одного. Уже подключены почти пять миллионов пользователей.

31

Я выиграл на скачках почти полторы тысячи евро. Угадал первую четверку. Перевел деньги с чека городского тотализатора на свой сберегательный счет, в итоге баланс составил более восьмидесяти тысяч евро. Этого, прямо скажем, пока недостаточно — чтобы чувствовать себя спокойно, нужно в три раза больше, — но уже кое-что.

Городская библиотека пригласила Жана-Мари Лаклавтина на ежегодный книжный салон. Встречи и обсуждение произведений этого писателя. Любопытства ради я посетил одну из дискуссий с участием автора, которую вел журналист, странствующий литературный критик, как он сам представился. В тот вечер я не работал, а вход был свободный. Мне хотелось увидеть автора книги, которая ждала своего часа в моем чемодане.

Все начиналось в семь вечера. Я пришел пораньше, в кафе у стойки взял кружку пива. Я слабо разбираюсь в литературе, в молодости читал немного; книги уважаю, это красиво, но я ничего не знаю о тех, кто их пишет. Думаю, они такие же, как все, и, должно быть, умирают со скуки. Библиотека открылась, и я вошел вслед за группой тетушек, эдаких читательниц-книгоглотательниц. Встреча проходила в конференц-зале. Я уселся в первых рядах. Все вокруг продолжали стоять, делясь последними сплетнями. Некоторые держали в руках книгу. Я подумал, что мне, наверное, тоже надо было взять своего Лаклавтина. Практически вся публика состояла из кумушек, все как на подбор любительницы почитать и посплетничать. Я заметил, что все они были далеко не красавицы, непоправимо обделенные природой или же сознательно махнувшие на себя рукой. Несколько мужских особей, низкорослых и плюгавеньких, демонстрирующих высокий уровень общей культуры и слегка ироничных, услужливо держались подле дам. Появился писатель, все взоры обратились на него. Все сели.

Весьма заурядный мужчина невысокого роста, невзрачный, с усами на провансальский манер, волосы зачесаны набок, одет в синие джинсы и белую рубашку. Наверняка одарен по части нежных прелюдий, знает толк в ласках, особенно что касается игр языком. Выглядит благодушным и пресыщенным: очевидно, все это его достало. Рядом с ним весьма неприятный журналист, неопрятный, неряшливый, скользкий, от него явно дурно пахнет, в уголках губ у него скапливается слюна, а в ушах видна сера. Плохой любовник, похотливый мародер — быстро засыпает после соития и храпит. Дискуссия может начинаться.

Мероприятие продолжалось полтора часа. Затем участники обменялись благодарностями, публика встала и начала расходиться под гулкий аккомпанемент всеобщего удовлетворения. Однако небольшая группа читательниц и персонал библиотеки с восхищенными взглядами и счастливыми улыбками окружили Лаклавтина у спуска с эстрады: «У вас настоящий талант, какое мастерское вступление, это великолепно! А какой язык!» Похоже, вечер не закончился. Я не ушел, спрятался в углу и с любопытством наблюдал за развитием событий.

Я услышал, когда они предложили пойти поужинать в ресторан, где уже зарезервирован столик. Делили места в машинах: «Вы поедете со мной, Жан-Мари?». Я незаметно проскользнул вперед и стал на парковке. Труппа наконец вышла из библиотеки, погасили свет, и все стали рассаживаться по машинам. Читательница-водитель пригласила Лаклавтина в свою «Пежо», взволнованная возможностью оказаться с писателем наедине. «Вы двое, сильно не задерживайтесь! Встретимся в ресторане!» — с завистью крикнула ей толстуха. — О, Лаклавтин! Возьми меня! Оближи мою киску, Лаклавтин!

На расходы никто не обращает внимания — не каждый день встречаешься с писателем, — все едут ужинать в «Ля Буррид». Я оставил их наслаждаться своим счастьем, а сам пошел прогуляться. Хотелось бы знать, чем все закончится — подцепит он кого-нибудь или нет? — подойду чуть позже к ресторану посмотреть. В конце концов, литература — это не так уж и плохо. Тебя приглашают, вкусно кормят, ты резвишься с читательницами… Вот они уже встали из-за стола навеселе, налегке, на подъеме. Лаклавтин в окружении фанаток из последних сил натягивает улыбку. Время возвращаться в гостиницу. Он бы не отказался от легкого минета на сон грядущий прямо так, не снимая пальто, но барахтаться с читательницей всю ночь, когда силы на исходе, — перебор. Они вежливо прощаются, обсуждая возможность следующей встречи, кто знает, может на другом книжном салоне, посвященном Лаклавтину? Для разнообразия писатель садится в «Рено», мне кажется, за рулем та самая толстуха. Любопытно, она его все-таки переманила или нет? Ей выпало право отвезти писателя в гостиницу, питая нескромную сумасшедшую надежду проводить его до самого номера и там, апогей безумия, подталкиваемая неукротимым желанием, она займется любовью с Жаном-Мари Лаклавтином!

В конце концов в свой номер он поднялся один, даже на минутку не задержавшись с толстухой. Я тоже пошел спать. Теперь я знаю, какой он, Жан-Мари Лаклавтин. Я подозревал, что писатели в наши дни не имеют ничего общего с героями: достаточно прискорбно видеть это своими глазами.

32

Список вещей в моем чемодане:

Льняной костюм.

Соломенная шляпа.

Рубашка в цветочек.

Вьетнамки.

Нож для выживания.

Дорожная книга.

Солнцезащитные очки.

Стопки вещей начинают расти, занимая все больше места. Я частенько открываю чемодан, чтобы посмотреть на его содержимое. По-моему, просто красота.

Моя цель — чтобы все поместилось в один чемодан.

33

Я приступил к сортировке вещей, навел порядок. Насколько это возможно, я стараюсь не копить хлам, обходиться минимумом. И все-таки набралось два мешка мусора, в основном бумага.

То немногое, что у меня есть, отдам в какую-нибудь благотворительную организацию. Приедет грузовик и увезет мою мебель, немногочисленные кухонные принадлежности, стиральную машину, пылесос. Квартира будет как новенькая, чистые нетронутые стены, как при заселении, идеальный пол, сверкающая кухня. Все удивятся, как это я прожил столько лет, и не осталось ни единого следа: ни царапинки, ни полоски. Когда мне будут возвращать залог, непременно назовут меня образцовым жильцом: «Жаль, что вы уезжаете!» А я буду уже далеко.

В бассейне я познакомился с преподавательницей французского по имени Флавия. Из-за депрессии она уже долгое время не работает. Перед тем как пойти в раздевалку, я на несколько минут задерживаюсь у края бассейна, сажусь на бортик, болтаю ногами в воде. Я выполнил свою норму — шестьдесят бассейнов — и теперь отдыхаю, наблюдая за остальными пловцами. Мне интересен их стиль, я высказываю замечания. Флавия удивительно плавает брассом: ее движения так порывисты, что кажется, будто она паникует, поначалу даже страшно становится, но если присмотреться, то просто у нее такой стиль. Она носит закрытый купальный костюм по колено.

Она славная девушка, не особо интересная, заметно, что пережившая какое-то несчастье (инцест, изнасилование и т. п.). Психоаналитики и антидепрессанты совсем лишили ее сна, и она ходит на занятия, где обучают, как нужно засыпать. Мне бы следовало бежать сломя голову, но что-то в ней вызывало во мне любопытство, она меня безумно веселила. А еще я видел в ней легкую добычу, чтобы избавиться от собственной неудовлетворенности и одновременно помочь ей освободиться от боли. Войти к ней в доверие не составило труда.

Ее растительность впечатляет, отсюда и закрытый купальник. Черные волоски, словно вереница муравьев, тянутся от самого пупка чуть ли не до колен. Нужно широко раздвинуть большие половые губы и пробраться сквозь мех, чтобы добраться до влагалища. Клитор темный и набухший, мало чувствительный. Вагинальное отверстие имеет необычную форму, слегка изогнутую книзу. Миндалевидный анальный проход окружен толстыми складками, промежность продолговатая — все вместе смотрится гармонично. Она оценила мое терпение и такт, приняв их за знак уважения; предупредила меня о своих страхах, но все-таки позволила войти в нее, хотя все это время лежала, зажмурив глаза. Потом она ушла в ванную, чтобы намазаться кремом от раздражения кожи.

Она звонит каждый день. Я делаю вид, что занят, что нет времени поговорить. Однако она не отчаивается, по-прежнему питая надежду увидеться — во имя нашей так называемой «любовной связи». Еще немного подожду и положу этому конец. Время от времени мне необходимо подвергать испытанию свою способность ни к кому не привязываться, подчеркнуто выражать свое безразличие. Мое равнодушие выглядит гораздо убедительней, когда оно непоколебимо противостоит любви ко мне, вот как сейчас. Нельзя сказать, что меня не трогают проявления чувств, я понимаю и принимаю их. Но я отвергаю всевозможные последствия, причиняющие боль. Да и потом вся ее шерсть — как леса Амазонии. Сначала интересно, в новинку, непривычно, но все-таки это убивает любовь!

В бассейне регулярно появляется какой-нибудь темнокожий, обычно высокий и крепкий парень, который не умеет плавать, но хочет научиться. Он долго сидит на бортике и внимательно наблюдает за остальными. Потом делает отчаянную попытку, бросается в воду, яростно колотит по ней руками и ногами и на последнем издыхании хватается за бортик. Тренер по плаванию выпрямляется на стуле и вытягивает шею: «Что этот идиот там вытворяет?»

34

Весна! Паскаль познакомился с малагасийкой посредством международного сайта знакомств в Интернете. Они общаются по электронной почте. Он показал мне ее фото: в топике и мини-юбке у разрисованной стены, на которой изображен лемур на ветке. Я поздравил Паскаля: «А она ничего». «У нее такой здоровый и приветливый вид, как считаешь? Улыбается. 56 кило на 165 сантиметров. Хорошая грудь! Занимается баскетболом». Он весь светится. Хочет пригласить ее на лето, она согласна. Если дело пойдет хорошо и они поладят, то она останется. Там она не может найти работу. Придется оформить ей документы. Он уже узнавал: лучший выход — женитьба. Я подбодрил его: «Нет причин, чтобы дело не заладилось! Жениться тебе, дружище, в августе!»

35

Г-н Мартинес отходит от дел. «Друзья мои, нужно уметь все делать вовремя!» Он собрал служащих казино в ресторане на прощальный банкет, чтобы представить своего преемника. Нам подали прекрасный ужин, всего было вволю, потом г-н Мартинес произнес речь и поднял бокал шампанского в честь персонала казино. Потом он предоставил слово новому директору, г-ну Лопесу, который, странное дело, был очень на него похож, только моложе: весьма элегантный, аккуратные усики, волосы зачесаны назад, нос с горбинкой. Он постарался заверить всех, что казино в прекрасном состоянии и нет причин что-либо менять: «В наших общих интересах вместе продолжать дело, начатое г-ном Мартинесом, если вы, конечно, не против». Мы похлопали, и все потихоньку закончилось. Верный самому себе, приветливый, само добродушие, Эженио полюбопытствовал: «Ну и как Патрик! Уже скоро? Доводишь до ума?»

Я достал из ящичка свое заявление об увольнении и уничтожил. Написал новое, точно такое же, на имя г-на Лопеса.

36

Умер принц Чарльз. Мне всегда казалось, что этот человек не на своем месте. У него был несчастный и мечтательный вид. Создавалось впечатление, что он подыхает со скуки.

Я положил нож для выживания под стопку одежды в платяной шкаф. Брать его с собой просто смешно. Похоже, со временем я склоняюсь к более спокойному и размеренному путешествию, которое в моих замыслах скорее похоже на легкий дрейф по сонному течению, чем на бешеную гонку. Мой отъезд не будет ни громким, ни демонстративным, однажды утром я уеду с чемоданом в руке, спокойно, буднично. «А-а, Патрик! Ты уезжаешь?» — «Да, я уезжаю».

Паскаль и Леонида решили завести ребенка. Я поздравил их: «У вас будет красивый ребенок, я уверен». Паскаль подсчитал, что когда его сыну или дочери исполнится двадцать, ему самому уже стукнет семьдесят. «Это еще ничего», — подытожил он.

Они неплохо смотрятся вместе. Вначале им было немного трудно ужиться. А потом они притерлись. К счастью, Леонида — девушка простая, с крепкой практической хваткой. Приехав во Францию, она не строила иллюзий относительно того, что ее здесь ожидает: она искала лишь покой и безопасность. Похоже, все это она обрела рядом с Паскалем. И, судя по его виду, он тоже доволен: «Неплохо все же, когда в доме есть женщина!»

Он предложил и мне подыскать спутницу. «Смотри, все очень просто, вот анкета с критериями поиска: возраст, рост, образование, каким видом спорта занимается…» Я уступил ради потехи. На экране высветился список из тридцати девушек, соответствующих моим требованиям. «Да у тебя огромный выбор! Смотри, вот эта очень симпатичная». Я ушел, мне расхотелось играть.

Собираться в дорогу стало моей привычкой, жизнью. Собираться в дорогу, толком не зная, куда ехать, и не трогаясь с места. Быть всегда готовым к отправлению, словно ты здесь проездом. Мы пассажиры времени на борту жизни; уехать — значит немного умереть. Я только и делаю, что умираю.

37

Г-н Лопес лично провел собеседование с каждым служащим казино. Честное слово, он приятный малый. Он объявил, что это счастье, когда можно рассчитывать на верных сотрудников, таких, как я. «Вы знаете, Патрик, — вы позволите мне называть вас Патрик? — это важный, даже основополагающий фактор, когда ты окружен людьми, которым можешь доверять, которые обладают опытом и ответственно подходят к работе! Г-н Мартинес говорил мне, что у вас были трудности некоторое время назад. Сейчас все утряслось? В добрый час! Надеюсь, мы поладим и доработаем вместе до пенсии! Эх! Незаметно она приближается! Для вас, я имею в виду. А у меня еще есть немного времени на раздумья».

В бассейне я открыл для себя технику задержки дыхания. Молодой загорелый парень с длинными обесцвеченными волосами тренировался в прошлую пятницу, усевшись на дно бассейна в позе лотоса с блаженной улыбкой на губах. На первый взгляд вроде ничего сложного. Потом он медленно поднялся на поверхность, словно проснулся, двигаясь, как медуза. Когда он нацепил свою моноласту, бассейн превратился в парк развлечений, он шнырял из угла в угол, как дельфин. В среду он не пришел. Было спокойней.

Я продержался минуту. Надо бы купить секундомер, чтобы засекать время. А пока приходится полагаться на часы в бассейне и их секундную стрелку. После нескольких неловких попыток стал чувствовать себя под водой уверенней. Там хорошо! Без кислорода, погрузившись в воду, словно в вату, чувствуешь, как жизнь концентрируется внутри, сдерживаемая вместе с дыханием. Несколько секунд ощущаешь все свое существо и с особой остротой ту жизнь, что бьется в тебе, такую хрупкую и такую упрямую, бурлящую и многообещающую. Видимо, это и есть «опьянение глубиной» на отметке два с половиной метра.

В следующую среду постараюсь продержаться полторы минуты.

38

Жанне девятнадцать. Я предложил ей свою комнату, но она отказалась и спит в гостиной на одеялах. Моя квартира не подготовлена к приему гостей. Два дня назад она села ко мне за стол в казино, у нее было несколько жетонов, примерно на сто евро, — все, что осталось. В три захода ее карманы опустели. Она играла не ради выигрыша, а чтобы избавиться от лишнего. Склонив голову, покусывая потрескавшиеся губы, она ставила вслепую на первый попавшийся номер. Проиграв последнюю ставку, она молча встала из-за стола и ушла. Порой казино служит пристанищем для отчаявшихся и помогает им избавиться от ненужных денег. Я снова увидел ее после закрытия в три часа ночи. Закутавшись в пальто, она сидела на крыльце. Я прошел мимо, но вместо того, чтобы двинуться к парковке, остановился на последней ступеньке.

На пару секунд я замер, осмотрелся — ночь, в небе сияют звезды. Я стоял к ней спиной, она, наверное, подумала чего это он, что ему нужно? Я мог бы вернуться домой и не вмешиваться, безучастно бросить ее на произвол судьбы — никаких болезненных последствий, Патрик! У каждого свое горе! Оставайся на своем месте, и все будет хорошо. Тебе есть чем заняться. Я молча присел рядом на ступеньки казино. Достал из кармана гигиеническую помаду и протянул ей, как протягивают платок, хотя она не плакала. Она взяла ее.

— Можете оставить себе.

— Спасибо.

— Я ей почти не пользовался. Вы проездом?

— В каком-то роде да. На самом деле, мне кажется, что этот путь я прошла до конца.

— Вы издалека?

— Если смотреть с высоты птичьего полета, то не очень.

— У вас усталый вид.

— Вчера в кафе у меня украли сумку. Я не спала уже двое суток. Можно у вас переночевать?

— Я живу в Кане в небольшой квартирке. Вы займете мою спальню, а я посплю в гостиной.

Я предложил ей остаться у меня на некоторое время, чтобы передохнуть. На добрые дела, равно как и на плохие, нас толкает одна и та же потребность очищения. Как ни крути, это только пойдет на пользу. Однажды утром Жанна собрала вещи и уехала. Путешествуя безо всякой определенной цели, она взяла себе за правило не выпускать из виду море, ехать вдоль берега, словно пыталась нащупать границы мира, и, может быть, питала безумную надежду обнаружить тайный выход. От Ниццы, точки ее старта, она проехала по средиземноморскому побережью вплоть до Гибралтара, потом вдоль Атлантики, потом был Ла-Манш. Она хотела добраться до Северно-Ледовитого океана, но ее странствие остановилось в Люксюр-Мэр, в Кальвадосе[6]. Вообще ее скитания длились не так долго, всего каких-то три месяца. И все же это были целых три месяца свободы, беззаботности, сбывшихся грез. В ее возрасте это называется «бегство», достаточно частое явление в молодости, потом люди взрослеют. «Скажи, а зачем тебе столько туристических каталогов?»

В ее глазах я выгляжу жалким типом, привлекательным, немного странным, стареющим юношей с карикатурными мечтами. «Чего ты ждешь? Давай, уезжай! Забирай чемодан и сваливай! Не пудри мозги!» Я попытался объяснить, что у меня другое путешествие. Я и сам удивился своему порыву, мне захотелось изменить ее мнение. Видимо, мне было важно заслужить ее уважение. Обычно мне совершенно наплевать на то, что обо мне думают другие. Но мне близки ее молодость, ее мятежная вера в человека и даже ее презрение. Хочется сказать ей, что мы одного поля ягоды, я тоже ищу выход, страну улыбок, место, которого нет на карте, подальше отсюда: и чемодан я уже собрал.

В ее возрасте действовать еще кажется возможным, и практика берет верх над теорией. Скоро ей придется вернуться домой, но она рассчитывает снова уехать. Я поддерживаю ее в этом ее стремлении. Со временем она остепенится, надеюсь, не до конца, и сможет подчинить рассудку свою жажду жизни. Я все уложил в чемодан, это моя тайная сторона жизни. Наверняка можно было придумать что-то получше.

Я проводил Жанну на вокзал. Заодно и сам впервые там побывал. Дал ей немного денег, примерно столько же, сколько она проиграла в рулетку неделей раньше. Мы вместе подождали поезд. «Держи, возвращаю тебе помаду, она мне больше не нужна». Она поцеловала меня в щеку, чтобы я почувствовал мягкость ее губ. Кажется, я улыбнулся.

Стоя у окна в вагоне поезда, она пожелала мне приятного путешествия и уехала.

39

Паскаль переезжает, ребенку нужна комната. У них родилась дочь Мари-Анж. Я подарил ей резинового жирафа, чтобы она чесала десны. Он покупает дом. Нашел недорогой на окраине Кана по дороге в Лизье. Нужен небольшой ремонт, но это не страшно. Леонида разобьет в саду огород. Все у них будет хорошо. Паскаль светился энтузиазмом, больше обычного брызгал слюной, трясся всем телом. Я хлопнул его по плечу: «Будь счастлив!» — «Заедешь в гости?»

Заместитель г-на Христофилоса мне не очень нравится. Он попросил объяснить, зачем мне все эти прививки, кем именно я работаю, к чему, например, предохраняться от спинномозгового менингита: «Я не очень понимаю. Это чрезвычайно редкая болезнь, которая встречается только в Амазонии. Как? Вы крупье?» Он и слышать ничего не хотел о повторной вакцинации. Мне ничего не остается, как найти другого, более сговорчивого врача.

Люди вокруг меняются, жизнь идет. Как пейзаж, мелькающий за окном.

40

Лунная станция New Moon принимает своих первых колонистов. В основном это ученые и один восьмидесятилетний китайский миллиардер, решивший закончить свои дни на Луне.

В своей жизни я не часто ездил в отпуск. Я всегда оставался в Кане. Летом я немного гуляю, растворяясь в толпе туристов. Как-то побывал на месте высадки десанта. Помню, я долго созерцал тот самый кровопролитный Omaha Beach. Три тысячи убитых и три тысячи раненых за несколько часов. Вот здесь, прямо передо мной. Я сунул руки в карманы, небо было серое, волны злые. По пляжу бродили туристы, кто в глубокой задумчивости, кто просто нагуливал аппетит. В некоторых местах время как будто замирает, словно определенные события все продолжаются и продолжаются, а время — материя чувствительная, не то что человеческая память, и не от каждой раны оно может оправиться.

Я еду в Лондон на три дня! Решено! Я регулярно обновляю свои туристические каталоги, и вот мое внимание привлекла реклама длинного уик-энда в Лондоне. Особой любви к Англии и англичанам я не испытываю, но, не знаю почему, я поддался соблазну, подумав: «Слушай, ведь это недорого! Три дня пройдут быстро. До Лондона рукой подать. Не такое уж и сложное дело».

Купил небольшую сумку для коротких вылазок. Выбрал модель с прочным дном, с вместительным внешним карманом, открывается как капот, так что все содержимое как на ладони. Вероятно, она пригодится мне всего один раз. Не стоит думать, что я разменяю свою цель по мелочам. Да, я уезжаю на три дня, но это не имеет никакого отношения к моему решению уехать вообще. Простая поездка, чтобы развеяться. Тут нет ни предательства, ни трусости. И путевку я пока еще не забронировал.

Раздобыл учебник английского Assimil, с кассетами. Чтобы освежить знания. А вообще все быстро возвращается. «Excuse те, Sir. I would like to go to the Museum». У меня никогда не было хорошего произношения — это как с улыбкой: ничего не выходит. Еще я приобрел складной зонтик, умещающийся в кармане. Бросая вызов суевериям, я открыл его в ванной перед зеркалом. Во мне всегда было что-то английское — сочетание изысканности и непочтительности, будто кричишь «Да здравствует королева!», показывая Вестминстеру голый зад.

Меня посетил владелец квартиры, последний оставшийся в живых сын старого польского еврея, умершего в возрасте девяноста двух лет в гостиничном номере на Балеарах. За квартиру я платил через агентство, которое занимается арендой, и ни разу не видел ее хозяев с тех пор, как мы составили акт о состоянии жилого помещения. Я пригласил его войти, он хотел со мной поговорить. Мимоходом осмотрел квартиру: «Все на месте! Превосходно! Сколько вы уже здесь?» Мы сели на кухне. «Итак, я собираюсь выставить квартиру на продажу. Хотел вас предупредить заранее, вы, естественно, имеете право преимущественной покупки. Это самое малое, что я могу для вас сделать». Я ответил ему, не задумываясь, что статус квартиросъемщика мне прекрасно подходит и в мои планы не входит становиться собственником этой или какой-либо другой квартиры. Впрочем, я очень хотел бы остаться здесь. «Понимаю. Скажите, а вы здесь красили?» Я проводил его до двери. Он пристально осмотрел стены. «Невероятно! Ни пятнышка! За двадцать лет!»

41

На этих выходных в квартиру Паскаля въехал новый жилец. Парню лет тридцать, вроде одинокий. Мебели немного.

Я зашел в уже ставшее родным туристическое агентство «Астролябия» по поводу своего короткого визита в Лондон. Рекламная акция закончилась. Предложение было действительно в течение весенне-летнего сезона. Каталоги поменяли, и сейчас пришло время программы осень-зима. «Не страшно. Тогда в следующий раз. Спасибо». Я ушел, прихватив с собой новый каталог.

42

Отпраздновали уход на пенсию Эженио. Он воспользовался случаем, чтобы представить свою новую жену. Каждый по-своему проводит время! Он путешествует за счет своих женщин, меняя их в среднем раз в десять лет. Впрочем, у него неплохой вкус.

Перед уходом он подарил мне набор отверток. «С того самого дня, как ты сюда устроился — Богом клянусь! — я уверен, что однажды ты еще всех нас удивишь». Я пожелал ему спокойной пенсии. «За меня не беспокойся, старик. Жизнь продолжается, это прекрасная и удивительная штука!»

У меня такое впечатление, что я не старею: мне все так же тридцать. Я осознаю прошедшие годы, события, которыми они были отмечены, но я в них практически не участвовал, так что они прошли бесследно и никак на мне не отразились. Мне часто говорили, что я похож на медведя, если так, то я медведь в спячке, все жизненные системы которого погружены в сон в ожидании светлых дней.

Мне уже удается продержаться под водой две минуты. Две минуты тишины — остановка, пауза, словно передышка.

43

Все произошло довольно быстро: квартира продана, и меня просят покинуть жилплощадь. Дали три месяца на переезд — медведя выставляют за дверь его берлоги.

Куда мне идти? Искать новую квартиру, заново где-то селиться, привыкать к месту — мне это претит. Вот, оказывается, насколько я привязан к двум своим комнатам. Бесполезно сопротивляться, все равно привязываешься к месту. Со временем пускаешь корни. Я хожу из спальни в кухню-гостиную с потрясающей, безошибочной проворностью и гибкостью кошки: я дома. С закрытыми глазами я разогреваю в микроволновке китайский рис, время выверено с точностью до секунды, и приступаю к поеданию, щелкая пультом телевизора. В полнейшей темноте я встаю, умываюсь, одеваюсь, потом выхожу на улицу, не задев ни одного угла. Свои сорок пять квадратов я меряю шагами с легкостью и точностью акробата на канате. Нужно видеть, как я передвигаюсь в этих четырех стенах — настоящий балет! Мне наверняка будет их не хватать, здесь я жил, эти стены оберегали меня более двадцати лет!

Эта квартира была моим космическим кораблем, летучей крепостью, подводной лодкой, шлюзовым отсеком. Покидая ее, я теряюсь, падаю, тону. Жизнь упорядочивает самое разное содержимое: от необъятной вселенной до сокровенной мысли. Эта квартира как раз и была мерилом моего существования, ни большая, ни маленькая. Конечно, однажды я бы уехал, но по собственной воле, в назначенное время, а не так, когда ни с того ни с сего тебя выставляют за дверь. Я окажусь со своим чемоданом на улице. Что я буду делать?

Я шатался из комнаты в комнату, как неприкаянная душа. А ведь это подходящий случай, чтобы уехать по-настоящему, как только окажусь на улице, продолжить движение и не останавливаться.

44

Я позвонил в «Эммаус»[7], грузовик ждет внизу. Я сказал парням забирать все, мне ничего не нужно. «Все? Даже шмотки? И куда вы так поедете?» Я перебрал одежду, оставил только то, что вошло в чемодан. «Скажите, под стопкой одежды я нашел нож, его тоже забрать?» Я уже не грущу, что вынужден покидать квартиру и лицезреть разбросанные вещи, я решился. Напротив, мое состояние напоминает эйфорию, я счастлив и бодр. Хотя и причин-то нет.

Последний раз все осмотрел. На полу в беспорядке валялись груды туристических каталогов: Доминиканская республика, Австралия, Япония, Юго-Восточная Азия. В пустой квартире они выглядели как брошенное на пол прощальное письмо без адреса. Я закрыл входную дверь на ключ. Спустился по лестнице. Проверил, не завалялись ли какие письма в почтовом ящике. Вышел на улицу с чемоданом в руке. Стояла хорошая погода. Я уехал.

45

В центре города я нашел гостиницу «Надежда», не очень дорогая, то, что надо. В начале мне было трудно приспособиться, прижиться. Но мало-помалу я привык. Вот уже четыре года, как я здесь обитаю. Номер 11, второй этаж. Я договорился с хозяином, что буду платить помесячно за полупансион. Окно выходит на улицу, в районе довольно много торговых комплексов. Несколько лет назад неподалеку отсюда располагался магазинчик «В тропиках». Теперь это лавка готовых блюд. Над кроватью я приклеил скотчем карту полушарий. И часто смотрю на нее.

Пенсия мне по душе, я не скучаю. Продолжаю два раза в неделю ходить в бассейн. Я немного сократил дистанцию, перешел к тысяче двумстам метров, это 48 бассейнов. А еще я занимаюсь ходьбой. Прогуливаюсь по окрестностям, покидаю пределы Кана, иногда добираюсь до устья Орна, рядом с Мервилем. Купил шагомер, порой набегает до сорока километров. Чувствую себя хорошо, я в форме. Люди с трудом верят, что я на пенсии: «Не может быть! Вы шутите!»

В полдень я обедаю вне дома. По очереди посещаю разные заведения в центре города: китайский ресторан, турецкий или индийский. Я сдружился с официантом из «Тадж-Махала» по имени Али. Он с воодушевлением рассказывает о своей стране, он родом из Бомбея. «Ты так любишь путешествовать, тебе нужно поехать в Индию. Это самая красивая страна в мире! Mother India!» Я зашел в книжный, купил путеводитель. И правда, выглядит соблазнительно. Я прочел там, что в Индии серьезные проблемы с питьевой водой, поэтому, настойчиво рекомендуется запастись очистительными препаратами (Micropure) или пить воду только из бутылок известных марок (Saam Water, Simla). Я все записываю.

В семь тридцать я обычно уже за столиком гостиничного ресторана. На ужин суп или салат и десерт. Потом поднимаюсь в свой номер посмотреть выпуск новостей. Сразу после них идет художественный или документальный фильм. У меня ощущение, что я живу в зале ожидания.

На моем счете накопилось двести пятьдесят тысяч евро. Еще немного, и я мог бы оплатить поездку на Луну!

46

С тех пор как я перестал работать, в казино больше не заходил. Ушел я скромно, без торжеств: сунув письмо об увольнении в карман, попрощался с г-ном Лопесом и персоналом. «Значит, все? Это была последняя смена. Ладно, до свиданья, Патрик». Мне пришлось привыкнуть к новому ритму жизни, я стал лучше спать. «Делайте ваши ставки, господа! Ставок больше нет!» Я столько раз повторял эти фразы, что они до сих пор все еще звучат в моей голове, для крупье это как стук отбойного молотка.

Я освободил чемодан и сложил туда деньги. Получился ковер из купюр, заботливо собранных в пачки. Директор банка лично вручил мне мои сбережения, немного обеспокоенный: «Вы уверены, что правильно поступаете?» В своем номере я любовался богатством, что скопил за свою жизнь, переполненную всевозможными намерениями. Купюры выглядели так здорово: я их гладил, трогал, теребил, нюхал. Настал вечер, я закрыл чемодан и оделся. Достал тот самый льняной костюм. Вышел из гостиницы. Завидев меня, хозяин удивился: «Вы съезжаете?»

В казино я спросил г-на Лопеса. «А, Патрик! Какой сюрприз! Чем обязаны вашему визиту?». Я открыл чемодан: «Я пришел играть». Пришлось объясняться, а то он заподозрил что-то неладное, смотрел на меня с подозрением. Потом он решил меня образумить, я сразу его остановил: «Пожалуйста, г-н Лопес. Я хотел бы пойти поиграть». Какой-то новенький, незнакомый мне служащий казино, проводил меня к столу с рулеткой. Мой бывший напарник, с которым я работал последнее время, уважительно приветствовал меня. Подошло несколько любопытных. «Делайте вашу ставку, месье». Я все поставил на 11, мой номер в отеле. Г-н Лопес в последний раз строго посмотрел на меня. «Ставок больше нет!»

47

Среда.

Бассейн. Одна минута сорок восемь секунд под водой и 1050 метров.

Обед в «Тадж-Махале»: шишкебаб, рис басмати.

После обеда взялся за книгу Жана-Мари Лаклавтина. Достал ее из чемодана, открыл и стал читать. Двенадцать страниц.

Спать в 23 часа.

48

Воскресенье.

Провалялся все утро до 11 часов.

Небольшая прогулка: 5 километров.

Работал над путешествием вокруг света: подготовил программу по Индонезии.

Спать в час ночи.

49

Суббота.

Прошел пешком восемнадцать километров.

Обед в «Китайском счастье».

Прочитал три страницы Лаклавтина.

Умер Джонни Холидей. Ему был 101 год. Он прожил долгую жизнь. Посмотрел по телевизору посвященную ему передачу.

Спать в полночь.

* * *

Этот день национального траура стал последней датой в подробном дневнике Патрика Перрена. Все уместилось на девяноста восьми страницах обычной школьной тетради марки «Завоеватель».

Впервые я встретился в Патриком Перреном шесть лет назад. Моя мать была почти уверена, что он не покидал Кана. Я и в самом деле отыскал его в гостинице «Надежда» в центре города. Спросил у администратора, как мне его найти, и через несколько минут он сам уже спускался ко мне. Высокий, худощавый, он был удивительно молод, бодр, подтянут, импозантен, от него веяло странным величием. Он взглянул на меня и спросил:

— Вы хотели меня видеть?

— Да. Меня зовут Симон Леблон. Вы знали мою мать сорок лет назад. Ее звали Саранья. Мы можем где-нибудь побеседовать?

Мы пошли прогуляться.

— Как она поживает?

— Хорошо. Она вернулась в Таиланд, в Шианг-Май.

Он шел широким размеренным шагом, глядя перед собой и покачивая головой.

— Это несколько деликатная тема… Я биолог, генетик. Некоторое время назад я совершенно случайно узнал, что мой отец мне не родной. Тогда мама рассказала мне о ваших с ней отношениях. По ее словам, вы мой биологический отец.

Патрик Перрен остановился и внимательно на меня посмотрел.

— Сын?

— Да. В этом довольно легко убедиться, если вы пожелаете.

— Надо же! А я-то думал, что не оставил после своего пребывания на земле ни единого следа… Симон… Да, припоминаю. Я подарил тебе резинового жирафа, когда у тебя резались зубки. Ты ел?

— Простите?

— Ты голоден?

Мы пообедали в «Тадж-Махале». Он рассказал мне о том, что планирует путешествие вокруг света, работает над этим. Но из-за того, что творилось в мире, он не знал, куда ему ехать.

— Итак, значит, ты ученый?

— Да, я занимаюсь генетикой. Участвую в исследовательской программе совместно с европейским аэрокосмическим агентством.

— Должно быть, твоя мать гордится тобой. А отец?

— Он умер двадцать лет назад.

— Тебе что-то от меня нужно?

— Нет. Просто я хотел с вами познакомиться.

После обеда мы вернулись в гостиницу.

— Днем я часок сплю. Это полезно. Ты можешь приходить ко мне, если хочешь. Я никуда не денусь, если ничего не приключится.

Я приезжал к нему каждый год. Он никуда не переехал из своего 11-го номера гостиницы «Надежда». Мы вместе ели, он интересовался моей работой. «Я тоже в каком-то смысле ученый. Я специалист по промежности». Последний раз, когда я с ним виделся, он хотел показать мне место, которое нашел во время одной из прогулок. Он наткнулся на каменную скамью посреди зарослей. С тех пор он периодически приходил на ней посидеть: «Правда, здесь хорошо? Иногда я провожу на скамейке по три-четыре часа. Смотрю на пейзаж вокруг, по небу проплывают облака. И у меня ощущение, что я путешествую, уезжаю далеко-далеко». Был июнь. Я объявил ему о том, что собираюсь в экспедицию на Луну. Три месяца спустя я узнал, что он умер в своем гостиничном номере.

Перед отправкой я поместил его прах в удобную герметичную коробку. Уложил ее вместе с личными вещами. А еще взял его дневник, чтобы читать, когда нечем будет заняться. Как только я обосновался на новехонькой станции «Лютеция», где мне предстояло провести два года, я сразу попросил разрешения выйти наружу. Надел космический костюм и впервые ступил на лунную поверхность. Шел медленно и осторожно, покачивая руками в пустоте. Отойдя на приличное расстояние от поселения, я открыл коробку, и в межзвездной невесомости развеялся прах отца, останки великого путешественника, вечного мечтателя, исследователя дальних стран. Беловатое облако призрачной дымкой выплыло в космос и постепенно рассеялось.

Примечания

1

Период во французской истории с 1919-го по 1929-й.

2

УКЦ — Университетский клинический центр.

3

Французский журнал, посвященный скачкам.

4

Сеть французских спортивных магазинов.

5

Музыка Антильских островов.

6

Департамент Франции.

7

Французское благотворительное общество.

Content

Лоран Графф

Один из нас

Три приложения, или Романические зарисовки

Вояж, вояж

Примечания