Далия Трускиновская

Семья

Предисловие

Если бы моя вера основывалась на переселении душ или хотя бы допускала отдельные случаи — в виде пресловутого исключения, подтверждающего общее правило, — я бы сказал прямо и определенно: да, это именно оно. Потому что иначе объяснить события, которым я стал свидетелем, кажется, невозможно. Однако догматы веры, вырезанные на сердце в детстве, неистребимы — и потому я могу оправдаться только неуемным желанием фантазировать. Итак, предлагаю считать все это невинной фантазией на тему, не слишком одобряемую. Предлагаю принять как допущение — души странствуют из жизни в жизнь, порой весьма причудливым путем, решают задачи, которые нам в нашем земном бытии не понять, с тайными целями они погружены в сон и им назначено время кратких пробуждений, а петушиным криком или звонком будильника служат приметы, заранее оговоренные с той силой, которая их, души, и отправляет в земное плотское существование, с целью, опять же, неведомой.

1

Небритый мужчина, лет пятидесяти, в мятой серой футболке и выцветших трусах, босой, немного испуганный, вышел во двор — маленький задний двор при двухэтажном деревянном доме, с сараем у забора, бочкой у стены, куда стекает дождевая вода с крыши, колонкой с насосом, сиреневым кустом, дикими зарослями полыни, скрывающими мусорную кучу. При этом он не в калитку вошел и не по трем ступенькам спустился, покинув кухню, где по летнему времени печь не топилась, но стояла на покрытом клеенкой столе керосинка, а под столом — вечный ее спутник, жестяной бидон с керосином.

То есть, разъехались незримые раздвижные двери, висящие ни на чем, и пропустили его во двор.

Пространство понемногу наполнилось запахами и звуками. Мерзостью потянуло от мусорной кучи, но радостью — от прерывистой трели велосипедного звонка. Печалью — от сирени, что месяц назад отцвела, но весельем — от итальянской песенки, которую крутили наверху (мужчина явственно увидел радиолу и пластинку).

— Все — так? — спросил, выйдя из-за угла, человек… человек?..

Можно надеть старые, подхваченные солдатским ремнем, штаны и клетчатую ковбойку, даже кепку можно нахлобучить, простецкую кепку, принадлежность рабочего класса, но куда ты, ангел, денешь свечение от чистого правильного лица?

— Так, — неуверенно согласился мужчина. По всем приметам это был двор его детства. А гость в кепке — словно забрел с улицы, по дороге к цехам «Красного пролетария».

— Тебе здесь было хорошо, — сказал ангел. — Вот тут вы с Семкой играли в ножички.

Он показал на пятачок утоптанной земли, и сразу там обозначился выполненный лезвием рисунок: кривой круг, поделенный на куски странной формы.

— Да, — мужчина огляделся. — Там где-то должна быть беседка.

— Ты понимаешь, как тут оказался?

— Я… я все-таки умер?

— Как видишь, твоя жизнь продолжается. Давай-ка сядем и поговорим.

Лавочка была возле ступенек. Ангел сел первый. Мужчина чувствовал себя как-то неловко — да и неудивительно.

— Теперь уже нечего бояться, — сказал ангел. — Все плохое кончилось. Да ты садись! У нас будет очень важный разговор. Ты ведь из тех, кого зовут хорошими людьми. Ты никогда и никому не причинил зла. Ты за малые свои грехи уже расплатился двумя годами болезни. И у меня к тебе будет только один вопрос… по-моему, тебе стыдно за твою одежду? Пожелай другую.

— Можно мои серые костюмные брюки? — спросил мужчина. — И голубую рубашку?

— И, наверно, прическу поменять?

— А можно?

Голова мужчины была в седоватой щетине квадратиками — кто проходил облучение по поводу скверной опухоли, тем эти квадратики известны.

— Можно, — ангел улыбнулся и дважды кивнул. — У тебя там остались хорошие ботинки. Сейчас и они появятся.

Мужчина не понял, как это произошло. Не ощутил кожей исчезновения одежды и земли из-под босых ног. А новая одежда и обувь словно просочились из кожных пор. Волосы росли чуть дольше, густая темная челка упала на лоб, и от этого мужчина сразу помолодел.

— Садись — снова предложил ангел. — И поговорим о любви.

— Зачем? — спросил мужчина.

— Затем, что я должен разобраться, какие у тебя отношения с любовью. Кого ты в жизни своей любил — или же не любил, от кого получал любовь — или же не получал. Какие ты принес с собой обиды и несбывшиеся мечты. Это очень важно. Понимаешь, ведь все измеряется любовью. Только она имеет значение. Иногда здесь появляются хорошие люди, сделавшие немало добра, но смутно представляющие, сколько в их жизни было любви. Они, не поверишь, начинают перечислять квартиры, яхты, какие-то автомобили, каких-то непонятных женщин.

— Квартир у меня было две, так ведь о них и говорить не стоит, обычные, в многоэтажках. Женщин было…

— Которых ты любил? Не трудись считать. Любил жену, — уверенно сказал ангел.

— Да, пожалуй, только ее… хотя ей со мной досталось…

— Жену отпусти, — посоветовал ангел. — Не вспоминай о ней. Мне кажется, года через два у нее появится другой человек. Не мешай ей, не тяни ее к себе. Женщине плохо быть одной.

— Да…

— Не беспокойся, она тебя любила. И сейчас любит. Во сне. Она еще не знает…

— Маришка! — воскликнул мужчина. — Боже мой, Маришка!

Все это время он был просто подавлен и относительно спокоен. Но с именем «Маришка» вскочил со скамьи.

Он увидел дочь — такой, какой она являлась ему в окошках посреди бреда и беспамятства, увидел осунувшееся личико и короткие, ежиком, темные волосы, прямые, густые и жесткие — как у него самого. Жена еще шутила, что жесткий волос — признак сильного характера, но муж под эту примету не подпадает. Дочь уродилась в отца — об этом жена говорила с некоторым сожалением, ведь она считала себя красавицей, снизошедшей к простому смертному. У Маришки были его губы, его подбородок, его брови — шире и гуще, чем положено девочке. Его любопытство к технике, наконец…

Ангел осторожно, потихоньку, погасил эту картинку.

— Она не испугается, это я тебе обещаю, — тихо сказал ангел. — Она проснется, увидит в полумраке, что ты лежишь на спине, ничего не поймет и очень тихо выйдет из комнаты. Она постоит немного в прихожей, даже притронется к дверной ручке, но все же решит остаться. Потом сядет в кресло на балконе и будет ждать рассвета. Ей есть о чем подумать. Но рассвета она, я думаю, не дождется. Посидит в кресле минут двадцать и пойдет будить тетю Люсю.

— Как к нам попала тетя Люся? — удивился мужчина.

— Она осталась у вас ночевать, потому что твоя Оленька устала до умопомрачения. Они все по очереди сидели с тобой.

— Не помню.

— Но как вечером вошла Маришка и легла на раскладном кресле — помнишь?

— Я слышал, как она звала меня: папа, папа… Но слышал — как сквозь очень густой ватный туман…

— Она не испугается. Тетя Люся первая найдет тебя и очень осторожно скажет Оленьке и Маришке, что тебя больше нет.

— Бедная Маришка… — прошептал мужчина.

— Да, бедная. Ты не знал — в это же время, что ты лежал почти без сознания и тебе мерещились чужие квартиры с огромными кафельными печами, попал в беду ее жених.

— Жених — у Маришки? Ей же всего восемнадцать!

В голосе была обида — дочь ничего не рассказала! Он не сразу сообразил — в том состоянии, которое длилось по меньшей мере два месяца, он бы все равно ничего не понял. Однако ангел помог — дал вспомнить парня, который несколько раз приходил к дочери, когда мужчина был дома. Лицо было по-юношески округлое и гладкое, светлые волосы, темные брови и глаза; обычное, в общем, лицо… но ведь она могла бы сказать, что отношения становятся серьезными!.. Он бы присмотрелся к парню, хотя бы поговорил с ним, хотя бы понял, что за человек свалился на семью, как кирпич с крыши, и хочет увести единственную дочь. И чтобы этот круглолицый блондин знал — есть кому вступиться за девочку, есть кому ее защитить, у девочки — отец, а не пустое место! Могла же хоть намекнуть — неужели доверие, которое было всю жизнь между папой и дочкой, из-за этого мордастого вдруг кончилось?..

Отродясь мужчина не ревновал. Жена, единственная женщина в его жизни, поводов не давала. Он не понял, что сгорает от ревности.

— Ревность? — спросил ангел. Мужчина покосился на него.

— Значит, она. Так тому и быть.

Ангел усмехнулся и пометил эту ревность незримым знаком — внезапно сильное чувство как раз требовалось по замыслу. Но перед ним стояла иная задача — и он приказал ревности замолчать. Потом малость подождал и, убедившись, что обиды на дочь больше нет, взялся за работу. Ему предстояло разбираться с большой обидой, вытащить ее на свет Божий, разложить, разъять на части, подставить свету Божьему, выжечь незначительное, переплавить в будущую судьбу значительное.

— Через три дня у нее не станет жениха. Автокатастрофа… Он сейчас в реанимации, врачи боятся его оперировать, и из-за ошибки медсестры начнутся необратимые процессы.

— Господи, Маришка…

— Да, так совпало — и отец, и жених. И восемнадцать лет…

Мужчина повесил голову.

— Дочь — твоя главная любовь, ты отдал ей все запасы. Но давай вернемся к твоей обиде — ведь есть обида? Есть? — спросил ангел.

Мужчина ответил не сразу. Ему очень не хотелось говорить об отсутствии любви. Однако ангел был настойчив.

— Ты, наверно, не знаешь — очень легко определить по взгляду тех, кому недодали любви. Давай, соберись с духом и выскажи все, что думаешь. Это ведь — груз на твоих плечах. Я знаю, ты никогда не говорил об этом, у тебя был сильнейший внутренний запрет. Но сейчас ты от него избавлен. Тут — можно. Ну? Говори открыто! Никто тебя не упрекнет и никто не назовет плохим сыном. Тут знают, что ты был хорошим сыном. Насколько тебе позволяли.

— Может быть, не надо?

Разговор стал для мужчины мучительным.

— Один раз нужно сказать вслух. Потом станет легче. Не думай о приличиях — тут их нет. Все-таки не хочешь… Ну, я подожду.

Ангел встал, прошелся по двору взад-вперед и совершенно неожиданно исчез.

Мужчина сразу сник, ссутулился, вздохнул.

Неизвестно, сколько он просидел на скамейке в мире, где уже нет времени. Подумать успел о многом. Даже вызвал в памяти лица — и запоздало удивился тому, что люди, ушедшие прежде, не встретили его у входа, или у ворот, или у портала — словом, у отверстия между миром живых и миром мертвых. Ему казалось, что они должны ждать, и он бы не изумился, увидев у них в руках цветы.

Потом — как всякий, уверенный, что находится где-то на небе, — он подумал, что можно увидеть сверху земной свой дом, жену и дочь. Он прошелся по дворику, потопал — почва под ногой не разошлась и дырка не появилась.

Ангел не впервые видел эти наивные эксперименты с иной материей. Он внимательно смотрел на подопечного, выжидая, пока тот обратит наконец взгляд к небу. И тогда вновь возник во дворике — но одетый иначе. На нем была широкая полосатая пижама и желтая шляпа в мелкую дырочку.

— Погоди, — сказал мужчина, — это же из нашего альбома.

— Таким ты запомнил отца. И таким представлял его, когда в голову лезла мысль: вот отец бы понял, отец бы помог. Отец бы не дал в обиду!

— Почему он ушел от нас? — спросил мужчина.

— Ты сам знаешь. Он очень остро ощущал отсутствие любви.

— И оставил нас?

— Не мог иначе. Он приходил к садику — посмотреть на тебя. И к школе приходил. Но у него уже были другие дети — прости его. Он тоже недополучил любви — но сам себе дал свободу, чтобы искать и найти ее.

— И оставил нас.

— Зверь, попавший в капкан, иногда, чтобы уйти, отгрызает лапу. Тебе не повезло — из двух сотен женщин только одна неспособна любить даже своего ребенка. Она тебе и досталась. Вот та правда, которой ты стыдишься.

— Но брата Левку она любила.

— Она и Левку не любила — просто хотела выглядеть перед другими женщинами хорошей матерью. Итак — мне недодали…

— Мне недодали материнской любви. Но зачем этот допрос?! Кому он нужен?! — закричал мужчина. — Кому теперь это все нужно?! Я взрослый человек! Это просто смешно — вспоминать сейчас, что мать экономила на мороженом! Просто смешно и отвратительно!

— Значит, мороженое. Для начала годится. А теперь давай вспомним про велосипед и фотоаппарат.

Мужчина опять сник.

Воспоминания явились ему, как будто кто-то аккуратно вырезал из жизненной ленты нужные кадры и склеил их в две истории, каждая — в четверть минуты.

Велосипедная: сосед Семка на новеньком велосипеде с переключением скоростей; собственные руки на руле этого прекрасного велосипеда, поскольку Семка не был жадным и давал покататься; строгое материнское «никаких велосипедов», причем добрый кто-то избавил память мужчины от материнского лица; ночь и замок на двери сарая, куда Семкин папа загонял дивный велосипед; ключ от другого замка, который отлично подошел; тайная вылазка на ночной шоссе и ветер в лицо; собственные рыдания у материнских колен; и та ночь, в которую был совершен побег…

Фотографическая: старый отцовский фотоаппарат; новенький красавец в витрине; дед Алексей Никанорович и его лаборатория в чулане; подаренные кюветы и бутылки с остатками проявителя и закрепителя, заткнутые тряпочками; фотоувеличитель с блошиного рынка, совсем дряхлый, но если постараться — еще годика два послужит; материнские ноги, лезущие по приставной лестнице на чердак; вылетающие в крошечное чердачное окно кюветы с бутылками; зацепившийся за край крыши увеличитель…

Мать приехала за ним в Липовку, до которой он добрался за ночь на Семкином велосипеде, попал в драку с местными мальчишками и был чуть не за ухо доставлен в милицию. Тогда она и сказала, что этакое сокровище не стоило рожать, приведя в пример младшего, Левку, который и манную кашу лучше ел, и никаких фортелей не выкидывал. Тогда она при всех назвала дураком и вором.

Она решила, что из-за увеличителя и красной лампы на чердаке будет пожар. Кто-то ей сказал, что старая проводка обязательно загорится — и сгорит весь деревянный дом. Потом она стояла во дворе и при всех называла старшего сына идиотом.

Ангел внимательно глядел на мужчину — надо думать, видел те же живые картинки.

И еще одну. Похороны, на которых за гробом шел только младший сын, и то — без слез.

— Допрос, — повторил он неудачное слово. — Послушай, этот допрос нужен, чтобы избавить тебя от застарелой боли и узнать твое настоящее желание. Видишь ли, ты можешь вернуться туда, к людям… да не сейчас! Чуть погодя, в ином обличье. Это — чтобы в тебе воцарилась гармония. Сейчас гармонии нет — а ты ее достоин. Ты можешь выбрать женщину, чьим сыном станешь. Я даже берусь посоветовать…

— Я стану сыном?

— Вот, погляди.

Ангел протянул ладонь, на ладони возникла светлая точка, разрослась, обратилась в круг, наподобие зеркальца, а в этом кругу мужчина увидел лицо.

— Ну… — сказал он.

— Не красавица. Ей тридцать лет, и она безумно хочет сына. Она уже любит его. Она создана для материнства. Ей долго не давали стать матерью, чувство созрело… Ты станешь любимым и единственным сыном. Ты получишь то количество любви, которого так тебе не хватало в детстве. Это будет справедливо. Ты вырастешь, окруженный любовью, и уйдет та горечь, которая все еще жива в тебе — даже здесь. Сколько раз ты объяснял свои неудачи тем, что тебя воспитали нелепо и бестолково? Сколько раз говорил себе: дети, которых любили, росли уверенными в своих силах, не замыкались, не сворачивались в клубок, колючками наружу, не прятались в своих фантазиях, не скрывали от матерей своих промахов и удач — их матери умели поддержать в беде и умели радоваться их успехам, а не бросали равнодушное «ну, хорошо, хорошо…» Так?

— Так.

— Бедный мой фантазер, сейчас у тебя есть шанс прожить жизнь, у которой совсем другие стартовые условия. Этот шанс — награда, если ты еще не понял. Тебе дают возможность обрести гармонию. Принимай, — сказал ангел. — Можешь стать сыном этой женщины, можешь — другой, у которой запас любви не меньше.

— Но чтобы понять это, я должен буду помнить свое прошлое… сравнивать, что ли?.. Разве это возможно?

— Люди считают, что невозможно. Ты не беспокойся — у тебя будут тайные знаки. Память проснется. На несколько минут, возможно, на несколько часов. Согласись, держать в голове постоянно свою прошлую жизнь — обременительно. Можно — мощным усилием воли, но вряд ли нужно.

— Какие знаки?

— Узнаешь. Ну так как же?

Мужчина не представлял себе пространства за пределами двора — точнее, ему казалось, что дальше — мир сорокалетней давности со всеми его приметами. А меж тем двор был заключен в шарик, наподобие икринки, и шарик этот соприкасался боками своими с другими, и в каждом были мирок, душа и ангел. Все они составляли вибрирующее облако, в центре которого медленно вращался неровный синий мяч. От облака постоянно отрывались шары и летели вниз, бледнея на лету и теряя правильную форму. Им навстречу мчались искры — чем выше, тем более замедляя полет. Некоторые, впрочем, пронизывали облако и скрывались в черном небе над ним. Там и гасли…

2

К утру похолодало, и от реки потянуло такой пронзительной свежестью, что спавший под лодкой парень проснулся.

Он устроился на ночлег грамотно — подстелил еловый лапник, накрытый брезентовым чехлом от неведомой техники, сам был в спальном мешке. Но лицо в мешок не спрячешь.

Дешевые наручные часы показали шесть утра. Подходящее время, чтобы встать и позавтракать. Часы заодно и день показали — 26 августа. Неприятная дата, ну да ничего не поделаешь.

Парень вылез из-под лодки, вытащил пакет с продовольствием и сухие, заранее наломанные ветки. Костерок он разжег ловко — не впервой. Металлический чайник с водой был приготовлен с вечера, вот только закипала вода медленно. В мешке было полбатона и почти полный пакетик нарезки — полукопченой колбасы, которая, по мнению парня, не нуждалась в холодильнике. Были еще два яблока, картонная коробка с остатками заварки и эмалированная кружка.

Позавтракав, парень вытащил из-под лодки рюкзак. Спальный мешок он ловко скатал и захлестнул ремешками. Сборы заняли четверть часа.

Через десять минут он уже шагал по лесу, высматривая здоровенный выворотень. Под этим выворотнем он год назад выкопал пещерку, где при необходимости можно было бы и переночевать. Но сейчас он бы там, наверно, не поместился — за год он прибавил по меньшей мере двенадцать сантиметров. Пещерка служила тайником. Парень спрятал там чайник и умотанное в два пакета имущество — зажигалку, сачки, две трехлитровые банки, бутылку с вонючей жидкостью для разжигания костров, мыло с мочалкой, зубную щетку со стаканчиком и остатками пасты. Оттуда он взял поясную сумочку-«банан». В сумочке лежали деньги и мобильный телефон.

До электрички было полчаса ходу.

В городе парень оказался в без четверти девять. Первым делом он зашел в музыкальный магазин.

— О, Мерлин! — приветствовал его юный продавец. — Как ты? Что это у тебя с головой?

— А что?

— Ты сегодня причесывался?

Мерлин огладил ладонями голову. Правильно причесаться с утра он не мог, среди его имущества не было хоть крошечного зеркала.

— Мне мобилу зарядить надо, — сказал он продавцу.

— Давай сюда. Ты где все лето пропадал?

— Где я только не пропадал…

Продавец, которого в дружеском кругу звали Бурундуком, рассказал все музыкальные новости. Тем временем телефон зарядился настолько, что мог бы продержаться минут двадцать. Мерлин позвонил Кузьке. Почему девчонку прозвали Кузькой, уже никто не помнил.

— Можно у тебя спальник и рюкзак оставить? — спросил он. — Я домой нести не хочу, мать их истребит.

— Тащи!

— Прям щас?

— Ну?! До десяти успеешь? А то мне к зубному бежать.

— Успею!

Кузька была настоящим другом. По дороге к стоматологу она зашла с Мерлином в магазин и помогла выбрать приличные джинсы. Старые, которые были коротки на четыре пальца, они там же и оставили — в мусорнике. В этом же магазине взяли две рубашки и свитер.

— Стирать бесполезно, — определила Кузька, держа двумя пальцами потрепанную одежку.

— Я и не собираюсь. Теперь — кроссовки. И носки!

— Сам справишься?

— Куда я денусь.

— Денег хватит?

— Во! Слушай, возьми на сохранение. А то она же обязательно полезет в мои вещи. Я только на кроссовки и на пиво себе оставлю.

— На носки, трусы и хотя бы две футболки, — добавила Кузька. Потом, взяв пачечку банкнот, удивилась:

— Ты неплохо заработал!

— Пока живут на свете дураки!.. — фальшивым голосом пропел Мерлин.

Кузька расхохоталась.

— Ты ей уже звонил?

— А чего звонить? Придет домой — а я уже там.

— С копыт не гикнется?

— Ну, может, и гикнется. Так сама же виновата… — Мерлин помрачнел. — Ты ж все понимаешь…

— Страшно подумать, что я тоже такая же буду.

— Ты — не будешь… Стоп! Учебники! Дай деньги, я на всю эту херню возьму… а какие надо?..

— Вечером зайдешь ко мне, я тебе покажу, какие надо. И список сделаем.

— Точно. А рюкзак я прямо сейчас куплю…

Они расстались, и Мерлин продолжил свой шопинг-тур. Он нашел подходящие кроссовки, но не своего размера. Не сразу до него дошло, что нога тоже выросла. Потом он сбегал на вещевой рынок, взял три пары трусов и две дешевые футболки. Долго смотрел на жилет с миллионом карманов, гадая — впору ли будет прошлогодний, или не жмотиться и брать этот. Решил сперва померить тот. Покупку тетрадей и прочей школьной мелочевки отложил на завтра. И очень неторопливо, взяв по дороге две бутылки пива и половину копченой курицы, направился домой.

Матери не было. Он вздохнул с облегчением и пошел мыться. Нужно было смыть с себя полуторамесячный слой грязи — в речке какое ж мытье?

Райская жизнь кончилась. Настала пора вновь приспосабливаться к материнскому графику, врать о школьных успехах, не допускать общения матери с учительницами. Настала пора стричься… Он собрал на затылке хвостик свежевымытых светлых волос, подошел к зеркалу — вроде ничего. Значит, пусть будет хвост. Из школы за это не выгонят, а мать со своими понятиями о мальчиковой прическе пусть уже один раз угомонится!

К ее приходу сын нормально пообедал — яичница из четырех яиц! салат из помидоров с огурцами! пиво с копченой курицей на сладкое! — и читал ту самую книжку, которую бросил на середине, сбегая в лес.

— Мишунчик! — воскликнула она, увидев из прихожей длинные ноги, протянувшиеся на полкомнаты.

И, встав в дверном проеме, она с восторгом смотрела на сына.

— Мишунчик, я чуть с ума не сошла! Как ты мог ни разу не позвонить? А если бы с тобой что-то случилось? А я бы не знала?!

— Ничего бы со мной не случилось, — ответил Мерлин. — Я о-кей.

— Мишунчик…

Он ненавидел это имя. И ненавидел дурацкую древнюю песенку, которую она пела ему, маленькому: «Мишка, Мишка, где твоя улыбка?»

— Мишунчик, ведь в среду — в школу! Нужно купить тебе брюки, рубашки…

— Не нужно. Я все уже купил.

Он был строг, потому что начнешь улыбаться — она полезет с глупостями и с поцелуями. Наедине — еще полбеды, но если позволить ей это наедине, она будет его позорить при ребятах. Как тогда: «Мишунчик, ты хорошо спрятал деньги? А куда ты спрятал деньги? А оттуда не вытащат?» Всю дорогу до Питера Сашка передразнивал это «Мишунчик!»

Объяснить ей что-либо было совершенно невозможно.

Материнская любовь была такова, что в присутствии матери Мерлину явственно не хватало кислорода.

Женщина, все еще стоящая в дверях, смотрела на него с невыразимой нежностью. Так, пожалуй, смотрят только на новорожденного младенца, отношения с которым еще не выстроены и всякий его писк вызывает восторг и блаженство. Каждая любовь, слетев с вершин восторга чуточку пониже, становится более деловитой и ищет для себя хороших проявлений в материальном мире; стирать пеленки, улыбаясь, и не делать из этого вселенской драмы — вот образец проявления такой любви.

Мерлин был поздним и единственным ребенком, ребенком вымечтанным, вымоленным, драгоценным. Но мечта сбылась именно так, как желала женщина: она просила о ребенке, которого можно пеленать, тетешкать, агукать с ним и обожать его счастливые улыбки. И она до сих пор любила очаровательного годовалого мальчика. Верзила в кроссовках сорок шестого размера казался ей маской — вроде тех масок с заячьими, медвежьими и кошачьими мордочками, которые она совсем недавно покупала для новогоднего карнавала в детском саду. На самом деле верзила был нежным и беззащитным ребенком, которого нужно опекать на каждом шагу. И она честно пыталась!

— Мишунчик… Я пельмешки купила… в холодильнике колбаска, яички…

— Я уже поел.

Она шагнула в комнату и увидела на табурете возле диван тарелку с объедками.

— Мишунчик, я сколько раз говорила — ты должен есть суп…

Мерлин промолчал. Он ненавидел материнские супы — она так и не выучилась их варить. В гостях у Кузьки он наворачивал борщи ее деда, отличного кулинара, так, что за ушами трещало. А мать умудрялась испортить простой молочный суп с лапшой — возможно, еще и тем, что называла этот странноватый и сладковатый супец «лапшичкой». «Лапшичка» была постоянным кошмаром детских лет — как «кашка», в которую мать превращала обычную нормальную гречневую кашу, как «котлетки» — кто-то выучил ее жарить толстенькие безвкусные котлеты, якобы страсть как полезные для детского пищеварения. Все это стряпалось с огромной любовью, но вкуснее от той любви не становилось.

Но у Мерлина была совесть, и он честно продержался до ночи, не огрызаясь и не противореча. Он умом понимал, как нервничала мать все эти недели. Она знала, что с сыном ничего не случится, прошлым летом он тоже уходил из дома и жил под лодкой, но беспокойство было ей необходимо: волнуясь, она ощущала себя настоящей матерью.

На следующий день Мерлин стал искать одноклассников. Нужно было узнать все новости и морально подготовиться к первому сентября. А какая подготовка без пива?

— Пошли, — сказал Мерлин Сереге и Сашке. — Я выставляюсь.

— Что, бизнес был такой удачный?

— Ага.

Мерлинов бизнес не требовал капиталовложений — только трехлитровые банки из-под огурцов и сачки. Парень любил в одиночку шататься по лесу, эта склонность зародилась еще в детстве, на даче, когда он убегал от матери с бабкой и часами пропадал в малиннике и черничнике. Так он обнаружил, что в некоторых болотцах водятся тритоны. А тритон — зверь экзотический, наводящий безграмотных на африканские мысли. Им трудно представить себе, что этот дракончик живет и размножается в трех километрах от городской черты. Мерлин прочитал о тритонах все, что мог предоставить Интернет, и взялся за дело. Начал он три года назад. Выловив с полдюжины тритонов, он приносил их в банках на местный птичий рынок и выставлял на расстеленной газетке. Покупатели обычно находились быстро. Потом он подружился с аквариумистом Гешей и часть добычи сдавал ему. Поскольку лесное житье было экономичным, за полтора месяца Мерлин, питаясь более чем нормально, зарабатывал неплохие деньги. Главное было — уходя в лес, взять с собой достаточно музыки и батареек для плеера.

Но для покупки желанной техники денег все равно бы не хватило.

Мерлин имел сложные отношения с вещами. Он мог носить самые дешевые штаны, самую непритязательную куртку. Но плеер у него был дорогой — лучший из всех, какие тогда продавались. Теперь на повестке дня стояли фотоаппарат и велосипед. Покупать мыльницу Мерлин решительно не желал — ему было комфортнее вообще без камеры, чем с дешевой и тупой. Высмотрев в Интернете несколько моделей цифровиков с зеркалками, он пас их, отслеживал скидки. Хороший аппарат требовался для микросъемки. Мерлин мог часами наблюдать за жизнью лягушек, рыбок, насекомых, и очень хотел бы делать настоящие снимки — такие, которые берут глянцевые заграничные журналы. Что касается велосипеда — тут он еще не определился, знал только, что купит дорогой и хороший. Была еще возможность самому собрать велосипед, покупая запчасти все по отдельности, и Мерлин всерьез обсуждал ее с соседом Костиком. Костик имел просторный гараж, где оборудовал отличную мастерскую, а Мерлину покровительствовал — так вышло, что он, дожив до пятидесяти лет, остался без детей. Сперва жена после развода увезла их куда-то в глубинку, потом они выросли и перебрались в Москву; дальше следы терялись где-то между Данией и Италией. Новых детей заводить было поздновато, и он ограничился любовью к своей «тойоте».

Дни, остававшиеся до школы, Мерлин провел неплохо — купил все необходимое, сводил Кузьку в кафе и в кино. Она не была его подружкой и быть не могла — в садике на одном горшке сидели и слишком хорошо друг друга знали, к тому же, у Кузьки был жених — музыкант Лесь, родной брат Бурундука. Они ждали, пока Кузька окончит школу, чтобы сразу пожениться.

А потом начался учебный год.

Школу Мерлин не любил — не понимал, зачем нужна вся та ахинея, которую там заставляют изучать. Он не находил среди школьных предметов ни одного, который бы пригодился в будущей жизни. Мерлин хотел выучиться фотографировать — так, чтобы это кормило. Еще хотел играть в группе у Леся — и даже ходил на репетиции. С ушами он не дружил, а чувство ритма имел, так что понемногу осваивал ударные. Но до того дня, как «Некст» станет звездой панк-рока, было далеко, и пока что группа не столько кормила редкими концертами, сколько постоянно требовала денежных вливаний.

Аквариумист Геша предложил приработок. В одном из зоомагазинов, куда он сдавал подрощенную рыбную молодь и улиток, продавщица забеременела. До ухода в декрет оставалось месяца три, но ее мучил токсикоз, и с обязанностями она справлялась плохо. Договорились так: ежедневную уборку клеток, аквариумов и террариумов, а также возню с пакетами весом более трех кило возьмет на себя Мерлин и будет получать за это треть зарплаты. Ему эта идея понравилась — образовалось место, где можно было жить после уроков, читать и слушать музыку.

Но в итоге оказалось, что к Новому году Мерлин имеет шесть безнадежных двоек в четверти. Мать выяснила это случайно, попыталась объяснить Мишунчику, что живет лишь ради него, что готова оплатить любых репетиторов, что он просто обязан ответить на материнскую любовь сыновней и исправить двойки. При этом мать смотрела круглыми глазами, полными отчаяния, и лепетала тем самым голоском, который так его раздражал. Мерлин хлопнул дверью и пошел ночевать к Бурундуку. А у того была новость — хозяин магазина решил открыть филиал, так что требовался колоритный продавец, знающий современный музон. Мерлин в ответ рассказал о школьных неприятностях. Ему требовалось от слушателя одно: чтобы тот, не утешая и не предлагая к весне исправить двойки, весело сказал, что цена нынешнему образованию — медный грош в базарный день, и никаких жизненных благ оно не гарантирует. Бурундук именно это и сделал.

Хозяину магазина было все равно, учится Мерлин или уже окончил школу. Высокий светловолосый парень ему понравился. До открытия филиала оставалось около месяца, но Мерлин поставил точку на своем образовании сразу и перестал ходить в школу вообще. Он стоял вместе с Бурундуком за прилавком и учился ремеслу.

Мать узнала об этом решении случайно и растерялась. Она делала все, чтобы сын хорошо учился, она работала на двух работах, но зарабатывала немного. Деньги не любили ее. А она их попросту боялась. Если возникала возможность получить побольше, она испытывала удивительную для нормального человека неловкость, как будто ей кто-то запретил иметь в кошельке больше определенной суммы.

Она сделала именно то, что не сработало бы ни в коем случае. Взяв в долг у сослуживиц, она положила перед сыном стопку денег и сказала:

— Мишунчик, ты же так хотел велосипед! Купи велосипед, купи что хочешь, только учись!

При одной мысли о возвращении в школу Мерлина мутить начинало. Он закричал, смахнул деньги со стола, на ночь глядя сбежал из дому.

В школе он стал бы настоящим аутсайдером. Даже когда он искренне хотел учиться и получать хорошие оценки, у него не получалось. А в магазине он ощущал себя взрослым, грамотным, сильным, умным, уважаемым. Чего греха таить — Мерлин был честолюбив. Школа его угнетала — там в классе было по меньшей мере с десяток честолюбий, и все они реализовались в рамках школьной программы, соревноваться с ними он не мог. В магазине рядом был только Бурундук — но Бурундук, при всей любви к музыке, связывать с ней свою жизнь всерьез не хотел. Его честолюбие требовало другого — учебы за границей, и он копил деньги, зная, что домашние при необходимости добавят.

В конце марта хозяин магазина сказал Мерлину, что свою скромную ученическую зарплату за этот месяц он, конечно, получит, но вот филиал в ближайшее время не откроется. Бурундук потом объяснил, что хозяин вложил деньги в бизнес своего родственника, бизнес оказался прибыльным, и до того даже дошло, что уже имеющийся магазин хозяин подумывал продать, чтобы вложить в новое дело побольше денег.

Мерлин побежал в зоомагазин. Там место было уже занято — другой такой же нескладный парень, с такими же тараканами в башке, чистил клетки и оборудовал себе на складе лежбище — читать Кинга и слушать музыку.

Вдруг стало ясно: тупик.

Этот апрель был самым поганым в жизни Мерлина. Возвращаться в школу он не мог. Деньги приходилось экономить. Будущее, уже выстроенное в голове, вдруг развалилось на кусочки, а кусочки растаяли.

— Знаешь, я с ребятами познакомилась, — сказала однажды Кузька — единственная из класса, с кем он встречался и честно рассказывал о своих проблемах. — Из «Беги-города», слыхал про такой? Они меня к себе звали поработать. Хочешь, познакомлю?

— А что нужно делать?

— Там ночные дежурства… Нет, ты точно не знаешь, что это такое?

— Не знаю.

— Погоди…

Кузькины родители подарили ей крутую мобилку. Выйдя в Интернет, Кузька быстро нашла сайт «Беги-города» и повела по этому сайту Мерлина, одновременно рассказывая про Джимми.

— Она как раз отвечает за маршруты, сама их придумывает, сама расписывает сценарий. Вот, видишь — можно заполнить форму и записаться на игру. Ближайшая, ближайшая… ну вот, послезавтра! Давай я позвоню? Может, тебя сразу и возьмут?

— Ну, давай, — неуверенно ответил Мерлин.

— Джиммочка? Это Кузя, помнишь такую? Джим, вам там еще нужен дежурный на пункте? Ой, классно! Тут у меня одноклассник подработать хочет… да, нормальный, с головой дружит… Ага, дам. Да? Ага. Угу! Здорово! Классно! Ну, до связи.

Мерлин слушал Кузькино щебетание, глядя сверху вниз на ее темно-красный затылок. Кузька красилась в противоестественный цвет, из-за чего в школе случались разборки. Длились они с сентября примерно по конец октября — потом тетки-учительницы как-то смирялись; ну, цвет и цвет, лишь бы ребенок был здоров… С другой одноклассницей, Аськой, сделавшей пирсинг в ноздрях и на нижней губе, они воевали до самой весны.

— Джимми велела дать тебе ее телефон. Чтобы ты часа через два позвонил, сказал, что от меня, и вы встретитесь. Тебе есть на что ее в кафешку сводить?

— Есть.

— Врешь. Вот, держи, потом отдашь, — Кузька протянула банкноту. — Ты должен сразу показать свою крутость, понял? Я в Инете читала…

И она пересказала своими словами статью о том, как нужно одеваться, когда идешь устраиваться на работу.

— Ты должен соответствовать той зарплате, на которую претендуешь. Если придешь весь в Версаче наниматься ночным сторожем — не возьмут. И если придешь в старых джинселях наниматься в банк — тоже не возьмут. Туда как раз нужно идти в костюме, но не слишком дорогом… — Кузька замолчала и прищурилась. — Ты сейчас можешь претендовать на пять тысяч в месяц, вот…

— Если это — пару раз в неделю подежурить…

— Родаки вчера грызлись — батя растолстел, в новый свитер не влезает, а свитер дорогой, стильный… Я его тебе принесу! Пока еще батя похудеет!

От кого другого Мерлин бы не принял — но от Кузьки…

Она была ему даже не младшей сестрой, хотя фактически — старше на полтора месяца, она была младшим братом. Ему в детстве сильно недоставало младшего… В доме, переполненном материнской любовью, он был крайним — все выливалось на него в громокипящем избытке; был бы младший — тот стал бы крайним…

Кузька с ее забавными повадками, смешным командирским тоном, была братишкой — Мерлин в упор не видел всплесков ее женственности, кокетства, нежностей с женихом Лесем. И вообще все, связанное с миром женщин, вызывало в нем легкую брезгливость — после того, как он проснулся однажды в чужой квартире, куда после концерта завалились целой оравой, под одним одеялом с какой-то жуткой теткой. Чича, наставник в алкогольных делах, объяснил потом, чего именно Мерлину ни в коем случае нельзя смешивать, а то опять потянет на идиотские подвиги, и подтвердил — да, было-таки, было, полночи диван скрипел. Мерлин попытался вспомнить — и его чуть не вывернуло.

Все произошло стремительно — в тот же вечер Мерлин сидел в кафе «Попугай», чувствуя себя очень неловко в дорогой обновке, и ждал женщину по имени Джимми.

Он ее побаивался — насколько легко он сходился с парнями из музыкальной тусовки, да еще за пивом, настолько трудно было начинать беседы с посторонними. Лучше всего он вообще чувствовал себя в одиночестве, а зимой и весной так и вовсе тосковал по одиночеству: днем раздражала школа, вечером — мать.

Но Джимми ему понравилась сразу — не размалеванная, в черной кожаной косухе, в черных джинсах, заправленных в сапоги, в майке с хулиганским принтом, с мотошлемом, надетым на руку, как корзинка. Ее темные волосы были стянуты в хвостик — такой же, как у него самого, только одна прядь, оставленная, чтобы падать на лоб, показывала: этот мальчик все-таки девочка. Определять женский возраст в первого взгляда Мерлин не умел — да и не все ли равно, сколько лет работодательнице.

— Привет, — сказала она. — Ты Мерлин? А я Джимми. Ты наш сайт видел?

— Да.

— Понял, что такое — сидеть на пункте?

— В общем, да.

— Иногда торчишь там до утра — ну, ничего не поделаешь… А иногда все команды проскакивают быстро, часов до трех, ты отзваниваешься и едешь домой. Одно дежурство — пятьсот рублей. Как, устраивает?

— Да.

— Тебе там будут вопросы задавать — о том, чего на сайте нет. Я тебе буду скидывать мейлом файлы по каждой конкретной игре. Что у нас хорошо — можно с нужными людьми познакомиться. Вон девочка была, Таша, раз шесть подежурила — ее и подобрали, теперь в аэропорту менеджером не-пойми-чего. Но довольна. Ты, я вижу, уже выпил кофе?

— Да.

— А я вот еще не ужинала. Погоди… и не обедала… Надо же, совсем ухайдокалась.

Джимми подозвала официантку, заказала французские блинчики, какую-то непроизносимую штуку с фруктами, кофе себе и Мерлину.

— Сегодня у нас игра — простенькая, так себе. Недорогая, всего три команды. Хочешь посмотреть?

— Да.

— Тогда возьми чего поесть — раньше двух не кончится.

Ей позвонили и рассказали что-то веселое — она громко рассмеялась. Мерлин до этого взрыва хохота как-то избегал смотреть Джимми в лицо. Но тут — увидел все это лицо разом и понял, что такое ему уже где-то попадалось. Маленький подбородок, широкий лоб — он их видел, определенно видел, но только, кажется, он знал парня с таким лицом… где-то в тусовке пересекались, что ли?.. При этом лицо Джимми вовсе не было мужиковатым, хотя взгляд… лоб, брови, глаза, да… какие-то они были не женские…

Поужинав, они вышли из «Попугая», и Джимми повела Мерлина в темный двор — там у нее, оказывается, было укромное место для парковки мотоцикла.

— Ехать тут недалеко, проскочим как-нибудь задворками, — пообещала она, потому что второго шлема с собой не имела. Мерлин не возражал.

Джимми не первый год каталась и вела мотоцикл умело, хотя в рокерской тусовке Мерлин ее не замечал. Семь минут спустя они въехали в переулок, и там по сигналу Джимми для нее отворили ворота.

Офис «Беги-города» помещался чуть ли не на чердаке. Там было весело — Мерлин даже не сразу вошел вслед за Джимми, так вопили и галдели «беги-горожане». В две комнаты набилось человек пятнадцать, причем самых разномастных, особенно выделялся седой бородатый дед ростом под два метра.

Джимми вошла в эту человеческую массу, как пуля в сливочное масло: тут же одного хлопнула по плечу, другому дала подзатыльник, третьего озадачила строгим вопросом о конвертах, четвертого выругала за давние грехи. И тут же пять физиономий нависли над нетбуком — там на экран вытащили план города и в последний раз выверяли маршрут. Мерлин, мало что понимая в разговорах, стоял у дверного косяка и разглядывал дальний угол комнаты. Там к обоям были приколоты большие фотоснимки, штук десять, а под этим вернисажем на крошечном столе стояли электрочайник, банка растворяшки и полдюжины кружек.

Снимки были интересные. Мерлин сам бы хотел делать такие. Особенно его заинтересовал двор…

Казалось бы, ничего удивительного — кто-то устроил в своем личном дворике клумбу, завел дикий виноград, пустил его ветки по кирпичной стене. Но фотограф установил посреди кадра стул, обычный деревянный стул, на вид довольно старый. И снимок обрел смысл.

Мерлин даже не сразу осознал, что снимок-то черно-белый, такая живая, пронизанная солнцем зелень курчавилась на стене. И этот стул… зачем, кто поставил?

* * *

Стул откровенно позировал, со скромной гордостью и чувством собственного достоинства. Стул собирал вокруг себя все, что было во дворе. Стул даже не нуждался в присутствии человека — кроме того, которому доверил увековечить себя.

Мерлин знал о художественной фотографии довольно мало. То есть, фотографировать-то он хотел, но изучение ремесла откладывал до тех времен, когда появится дорогущий фотоаппарат. Специализированных журналов он не читал — даже не знал, что такие существуют, на фотовыставки не ходил — как-то не додумался хотя бы рекламу поискать. И по части избранной профессии он был человек девственный. То есть, он видел многое, в голове он и кадры выстраивал, и освещение налаживал. А чтобы подвести теоретическую базу — все никак не мог собраться.

И вот сейчас он понял, что нужно бы подойти и внимательно рассмотреть снимки на стене — понять, как это все получается.

Он увидел там много любопытного — и мостки, отразившиеся в речке, и одинокий виноградный лист, вобравший в себя весь смысл жизни, и тень женского профиля на древней стене, и всякие иные художества.

Обычно Мерлин не чувствовал затылком взглядов. Вот такой у него был твердокаменный затылок. Но вот — впервые в жизни ощутил и резко повернулся.

Джимми смотрела на него, сдвинув не по-девичьи густые брови, склонив голову к правому плечу. Смотрела озадаченно, не обращая внимания на суету вокруг.

Мерлин понял это так, что она его к себе подзывает. Подошел, остановился у компьютерного стола, молча подождал — что скажет.

— На выход! — сказала она. — И ты тоже. Волчище, возьмешь его с собой на пункт. Там все объяснишь.

Волчищем оказался парнишка одних с Мерлином лет, коротко стриженый, щупленький, очкастый, совершенно не похожий на хищника.

— Пошли, — сказал он. — Команды уже внизу, а наш пункт — первый. Не опоздать бы. Они иногда дико шустрые…

3

Спрос рождает предложение. Главное — первым услышать неуверенный голосок этого спроса: а вот неплохо бы…

Когда в жизни все катится по привычным рельсам, когда со всех сторон — сплошной комфорт, а за приятную работу регулярно падают на счет хорошие деньги, у некоторых благополучных в душе поселяется скука. Хочется поиграть — но не засесть на сутки в преферанс, а, как в детстве, поиграть — с беготней, безобидной нервотрепкой, ощущением «мы против них», а главное — на такой территории, куда умные взрослые не полезут.

«Беги-город» предлагал игры для сорокалетних мальчиков, имеющих свой транспорт и считающих себя, как кавээнщики, веселыми и находчивыми.

Это были ночные игры, в которых выходило на старт не менее трех экипажей; вскрыв конверты, они получали странные тексты, по которым нужно было определить адреса пунктов; они ломали головы, приходили в ярость от собственной тупости, орали от восторга, расшифровав послание, носились по ночному городу с запредельной скоростью, карабкались на заборы и переворачивали мусорные контейнеры. Заплатив за игру побольше, они получали и перестрелку из пейнтбольных винтовок на каком-нибудь пустыре. Отметившись на всех пунктах и заработав очки, которые начислялись по хитрой схеме, игроки неслись в загородный отел, там победитель праздновал победу и угощал побежденных.

Волчище (парень был из Тамбова, и сперва его, понятное дело, звали Тамбовским Волком) был любимцем хозяйки «Беги-города», Джимми. Он помогал ей писать сценарии игр, получал самые удобные пункты — в теплых и сравнительно безопасных местах.

— А Клашка однажды чуть с крыши не слетел, — рассказывал он Мерлину. — Задание было такое…

Он задумался, вспоминая, и процитировал безумный стишок, в котором поминались цифры, крылья, трубы и барабаны.

— Крылья — это к тому, что взлететь вверх, то есть на крышу, трубы — там торчала печная труба. Мы нарочно лестницу починили, чтобы никто шею не свернул. Клашка сел под трубой, сидел, сидел и задремал. А крыша-то покатая…

Мерлин сразу не врубился, и Волчище растолковал подробнее: барабаны — это намек на Казарменную улицу, цифры — номер дома, от подворотни которого нужно отмерить сколько-то шагов вглубь квартала, чтобы упереться в заброшенную хибару. Чтобы уж совсем все стало понятно, хибара именовалась реликвией былых веков.

Дежурство на пункте оказалось забавным.

Волчище привел Мерлина в парк Коммунаров. Там вдоль аллеи стояли одинаковые постаменты, каждый завершался каменной головой, головы были практически одинаковы, с задранными к небу подбородками, только одни в кепках, а другие — без. Раздвинув голые ветки, Волчище вышел сквозь высокие кусты к сарайчику. Там работники парка держали метлы, совки и лопаты.

— Сейчас они сюда не лазят, — сказал Волчище. — Мы подобрали ключ к замку, стулья поставили, очень удобно.

Действительно, в сарайчик удалось затолкать два пластмассовых стула — не иначе как спертые еще осенью в уличной кафешке.

При себе Волчище имел термос и поделился с Мерлином очень даже подходящим для весенней ночи напитком — горячим грогом. А вскоре примчалась первая команда — прямо по парковой аллее подлетел серый внедорожник, оттуда выскочила тройка пузатых дядек и, переругиваясь, стала определять нужную коммунарскую голову. Конверт с вопросами был приклеен скотчем к ее кепке.

Ответы на вопросы принимал Волчище, он же дал игрокам расписаться в особой ведомости, где проставил время их прибытия на пункт.

— Сейчас перерыв, минут сорок. Они ездят по одним и тем же пунктам, но у каждого в задании эти пункты в разном порядке, — объяснил он. — А то столкнутся — могут и подраться.

Дежурить Мерлину понравилось. Если сидеть одному, то можно слушать музыку и балдеть. Только, кроме грога, не помешали бы бутерброды.

Волчище поспрашивал Мерлина о его делах (а какие дела — школу бросил, с музыкальным магазином не выгорело), посоветовал учить английский и рассказал о втором бизнесе Джимми — поздравлениях. Она бралась поздравить кого угодно и с чем угодно — за разумное вознаграждение. Бывало, нанимала целую команду актеров, когда заказывали розыгрыш.

— Если ты у нас приживешься, то будешь неплохо зарабатывать, — пообещал Волчище. — У нас флористка есть, Катя, так к восьмому марта на фирменных букетах сделала шестьдесят тысяч. Но там такие букеты! Или вот на свадебных поздравлениях звукооператор нужен — ты ведь справишься?

Мерлин кивнул.

Начиналась новая жизнь.

Прежняя стала неимоверно скучна — и вот Кузька приоткрыла дверь, ведущую в новую, совсем чуть-чуть приоткрыла, щелочка образовалась в полмиллиметра, но в эту щелочку Мерлин увидел веселый, радостный, звонкий мир, где хотел бы жить.

И он ломанулся в щелочку изо всех своих силенок.

Он целыми днями пропадал в Джиммином офисе — подставлял плечо всюду, даже бегал за растворяшкой в ближайший магазин. Он подружился с гигантским дедом — дед оказался фотографом, участвовал в поздравлениях, имел отличную технику. Звали его Лев Кириллович. Лев Кириллович вдруг ощутил свою ненужность в семье — дети выросли настолько, что сами вот-вот обзаведутся внуками, внуки — живут в какой-то другой вселенной; жена, когда потребность в личной жизни отпала сама собой, потеряла к мужу всякий интерес — кормила-поила-обстирывала, но пользовалась всяким случаем, чтобы сбежать к дочери или к двоюродным сестрам. Поэтому, наверно, старый фотограф охотно возился с молодым балбесом, учил уму-разуму, позволял снимать своей техникой.

Когда супруга уезжала, Лев Кириллович звал Мерлина к себе ночевать. Это было очень кстати — Мерлин не желал показываться дома и слушать материнское «Мишунчик-я-только-для-тебя живу». Мать своим жалостным голоском раздражала его безмерно. Особенно когда спрашивала в полнейшей растерянности: «Мишунчик, ну почему ты меня не слушаешься?»

Кузька, которая бывала у Мерлина дома и волей-неволей слышала эти странные упреки, сказала однажды:

— Знаешь, что ей нужно? Внук! Она получит внука, будет бегать с памперсами и оставит тебя в покое!

— Да ну тебя! — ответил шокированный Мерлин.

— Точно тебе говорю! Ей маленький нужен. А раз его нет — то ты будешь для нее маленьким, пока не облысеешь. У меня с теткой та же беда была — пока она второго в сорок лет не родила.

— Моей… Черт, сколько же моей? — Мерлин задумался. — По-моему, или пятьдесят, или даже пятьдесят один…

— А че? Будешь молодой папашка!

Еле Мерлин угомонил разыгравшуюся Кузьку.

Лев Кириллович лишних вопросов не задавал, рассказывал всякие байки из времен своей комсомольской молодости, давал читать книжки из своей немалой библиотеки.

— А что за фотки в офисе висят? — спросил однажды Мерлин. — Эта, со стулом, и с листом…

— Джимми принесла. Но это не ее работы. Это сделано пленочным аппаратом. Вырастешь — научишься различать.

— Разве она снимает?

— Пленочник у нее есть, старый и по тем временам очень хороший. Наверно, раньше снимала. Работы, я бы сказал, профессиональные. Пленочник — это вещь. Но и геморрой. Раньше говорили: хочешь разорить врага — подари ему фотоаппарат…

И старик объяснил, из чего складывается фотографическое разорение.

Но Мерлина заколодило — он захотел снимать пленочником. В хозяйстве у Льва Кирилловича нашлись умные книжки, и он таскал эту литературу с собой, вгрызаясь в теорию. Навык учиться за целую зиму безделья был утрачен окончательно, профессиональные словечки не застревали в голове, каждый раз их приходилось грузить туда заново.

В «Беги-городе» он понемногу делал карьеру — его уже привлекали к возне со сценарием игры. Причина была простая: шастая по тусовкам, музыкальным и прочим, он побывал во всяких неожиданных местах; например — только он знал географию старого немецкого кладбища на окраине, только он лазил на водокачку, только он бывал в дотах укрепрайона и даже начертил по памяти их расположение. Эти доты и старые артиллерийские склады еще нужно было уметь отыскать в лесу — а тусовщики устраивали там концерты-«квартирники» для своей публики.

Джимми выделяла его — но не тем, что хвалила, нет — если Волчище, Клашка, Ян и Даник за оплошности карались ядовито, промашек Мерлина Джимми почти не замечала.

— Она к тебе присматривается, — сказал как-то Волчище.

Мерлин пожал плечами — он не понимал, зачем этой женщине присматриваться к нему.

А меж тем весна была в разгаре, резко потеплело, и работы в обеих Джимминых фирмах прибавилось.

— Это перед летним затишьем, — предупредил Лев Кириллович. — А кстати — ты так и не заглянешь в родную школу? Учебный год кончается…

— Хоть вы-то не пилите меня! — вдруг заорал Мерлин.

— Мне-то что. Не я останусь раздолбаем без всякого образования, — хладнокровно заметил старик.

На самом деле Мерлин понимал, что перегнул палку. Можно было не ходить в школу месяц, ну, два. Потом явиться, что-то подучить, сдать какие-то контрольные. А сейчас получалось, что его, взрослого человека, способного неплохо прокормить себя, оставят на второй год. Или вообще выкинут из школы — а куда потом идти, если действительно потребуется хотя бы аттестат зрелости?

Два дня спустя Джимми вечером вызвала Мерлина в кафе для разговора с глазу на глаз.

— Мне твоя мать звонила, — сказала она.

Мерлин окаменел.

Как мать узнала номер Джимми, он догадался быстро. У него были при себе визитки «Беги-города»; наводя порядок в карманах, он все выложил на стол, и их тоже; не иначе, парочка упорхнула и была найдена матерью на полу. А он, в ответ на очередное нытье, как-то сказал ей, что устроился в хорошую фирму, где страшно интересно работать, и плевать хотел на школу. Обычно не слишком догадливая, тут она сообразила, что к чему.

— Со школой надо что-то делать, — продолжала Джимми. — Я не психотерапевт и во второй раз успокаивать перепуганную даму не собираюсь.

— Она меня достала… — проворчал Мерлин. — Дама…

— Понимаю. Мне, конечно, все равно, что из тебя вырастет. Меня даже устраивает, что ты всегда под рукой. А сам ты действительно хочешь всю жизнь дежурить на пунктах или болтаться в моем офисе? Да или нет?

— Да! — выпалил он.

— А если игра выйдет из моды?

— Вы еще что-нибудь придумаете.

— Не стану я ничего придумывать, — ответила она. — И так уже… ну, ладно…

— Она больше не будет звонить, — глядя в стол, буркнул Мерлин.

Он прекрасно представлял себе разговор: ошарашенная Джимми сперва терпит жалобы («Мишунчик совсем не хочет меня слушаться!»), потом решительно сворачивает эту бесполезную беседу. И ведь надо же додуматься — позвонить начальнице фирмы, где он работает! Будто он — пятилетка, отказавшийся есть дома рисовую кашу, и мать взывает к главному пятилеткиному начальству — воспитательнице в детском садике!

Джимми вздохнула.

— Не исключено, что осенью я прикрою обе фирмы, — сказала она. — Или кому-нибудь передам.

— Почему? — прямо спросил Мерлин.

— Такие обстоятельства.

— Без вас их… они… ну, ни у кого ничего не получится…

Это была чистая правда — все держалось на Джимми. Она умела закрутить вокруг себя вихрь общей фантазии, гоняла мальчишек в хвост и в гриву, весело утрясала все недоразумения с клиентами; если нужно было выстроить новый маршрут для игры и убедиться в его безопасности, именно Джимми лезла во все дыры.

— Может, и так. Но я… я хотела бы заняться чем-то другим… — Джимми достала мобилку и посмотрела, который час. — Время… В общем, ты все понял. Иди, а я тут еще посижу.

Легкая тревога охватила Мерлина — что-то с Джимми было не так. Он встал, дошел до выхода из кафешки, но возле самой двери сделал финт и оказался в темном углу, где стоял одинокий столик.

Джимми кого-то ждала, и ждала безрадостно. Мерлин не мог бы объяснить происхождение своей тревоги — но, если бы его спросили, беспокоит его встреча Джимми с мужчиной или с женщиной, он бы не ответил вразумительно по той простой причине, что предвидел именно встречу с мужчиной. И никто в мире не мог бы объяснить ему, что это — внезапная ревность. Сколько Мерлин жил на свете — а ревности почитай что не испытывал и очень удивлялся, когда кто-то из одноклассников с ума сходил, потому что девчонка пошла на дискотеку с другим.

Он был прав — к Джимми подошел мужчина. Он сел напротив, подозвал официантку, что-то заказал. Джимми говорила с ним — но не так, как с ребятами в офисе. Там, наверху, она все обращала в шутку. А тут отказывалась понимать шутки — не отвечала мужчине улыбкой на улыбку. В конце концов он, выпив большой бокал «латте», увел Джимми. В окно Мерлин наблюдал, как мужчина останавливает такси, как Джимми стоит у распахнутой дверцы в сомнениях. Но он ее уговорил — они уехали вместе.

Если бы Мерлина попросили описать этого мужчину, он не припомнил бы никаких особенностей внешности и отделался всеобъемлющим определением: «Старый козел». А меж тем мужчина был для Джимми подходящим кавалером. Она — невысокая, темноволосая, со складной фигуркой, и он рядом с ней — выше на полголовы, плечистый, с правильным и выразительным лицом, которое умные люди назвали бы породистым, с легчайшей проседью, той самой, которая украшает сорокалетнего мужчину. Они были парой, на вид — даже очень удачной парой, вот только Джимми лучше смотрелась бы в платье, тогда всякий бы сказал: вот мужчина со своей женщиной.

Ни разу не испытав ревность и не ведая, с чем этот деликатес едят, Мерлин поступил как истинный ревнивец. Он отправился к дому Джимми.

Он знал, что начальница живет одна в маленькой двухкомнатной квартире, на четвертом этаже старого здания, отделанного лепниной; это здание попало в список третьестепенных архитектурных памятников, почему и оказалось даже без косметического ремонта — приобрести его, соблюдая все выкрутасы закона, было мудрено, желающих не нашлось. Как-то в шесть утра такси развозило всех занятых в игре «беги-горожан» по домам — вот Мерлин и заметил подъезд, в который вошла Джимми.

Ему почти не приходилось бывать в этой части города. Но, подходя, он словно погружался в «дежа-вю» — многое казалось знакомым.

— Почему парикмахерская? — вдруг спросил он себя. — Тут не должно быть парикмахерской… Почему трамвайная остановка на углу?

Остальное не вызывало раздражения — с остальным все было в порядке.

Мерлин прогулялся взад-вперед у подъезда, потом вошел. Подъезд был именно такой, каким он за секунду до того померещился, — выложенный сине-желтыми изразцами. На площадках между этажами в угол возле высокого окна было встроено деревянное сиденье — для тех, кто на старости лет вынужден тащиться на шестой этаж без лифта. Ноги сами понесли вверх. Дойдя до третьего этажа, Мерлин остановился, подумал, и спустился к сиденью между первым и вторым.

Он не собирался просидеть там всю ночь, он вообще ничего не собирался… просто вот сел и сидел…

Минут через двадцать наверху хлопнула дверь, кто-то неторопливо пошел вниз. Мерлин не думал, что это мог бы быть мужчина, который увез Джимми, он вообще ничего не думал.

Но это оказался именно тот мужчина. Он шел задумчиво, глядя себе под ноги, и не обратил внимания на Мерлина. А Мерлин уставился ему уже не в лицо, а в затылок.

С каждым шагом затылок уплывал все ниже, а в голове делалось все светлее: блин-переблин, чего я тут вообще торчу?

Мерлин тоже спустился, вышел из подъезда и увидел, что мужчина садится в такси. Он усмехнулся — на душе действительно полегчало. И вспомнилась проблема, с которой следовало разобраться немедленно.

Для начала Мерлин позвонил Кузьке.

— Я не ослышалась? Она позвонила Джимми? — переспросила удивленная Кузька. — Ну, Мерлин, это не лечится! И не пытайся!

— Придется, — ответил он. — А то она повадится звонить моему начальству — что я носки не постирал, что я манную кашу не ем!

— Так ведь действительно не ешь.

— Она ее варить не умеет!

Этот разговор на самом деле нужен был Мерлину, чтобы завестись перед скандалом.

Он явился домой и был встречен неизменным:

— Ой, Мишунчик! Хочешь пельмешки? Я купила недорогие и очень хорошие пельмешки.

— Мать, я тебе сто раз говорил — не бери всякое дерьмо, — ответил Мерлин. — Отравишься же. И скажи, пожалуйста, как ты додумалась звонить в «Беги-город»?

— Я хотела… — мать смутилась.

— Хотела как лучше?

— Мишунчик, я встретила Наталью Петровну!

— Это она тебя подбила? Ты ей сказала, что я устроился в серьезную фирму! А она распищалась, что нужно вернуть меня в школу! Так?! Так, да?! Что ты наговорила Джимми?

— Какой Джимми?

— Той, с кем ты говорила!

— Я не знаю… Я попросила начальника… Очень приятная женщина… обещала повлиять… Мишунчик!..

— Не смей больше звонить ей, поняла? Ты из меня посмешище хочешь сделать?!

Дальше все было очень плохо — он кричал, она плакала. Потом он выскочил на лестницу, курил, сам себя успокаивал: ну вот, может быть, она поймет наконец, что взрослого сына нужно оставить в покое?

Когда он вернулся, она уже спряталась в свой закуток, легла, укрылась одеялом с головой. Он прошел на кухню. На плите стояла кастрюлька — правильно, с остывающими пельменями…

На следующий день преподнес сюрприз Лев Кириллович.

— Мне самому стало интересно, где это отсняли, — сказал старик. — И вот есть у меня одно подозреньице.

— И где же?

— На кладбище.

— Клумбы — на кладбище?

— А что? Бывает, такие огороды разводят! На Большом Семеновском есть такой уголок — часть забора заменяет стена кирпичного дома. Я дам тебе свой старый «никон», сходи, поснимай. Может, и в самом деле оно.

Мерлин любил шастать по старым кладбищам — что и пригодилось «Беги-городу». Но кирпичной стенки на Семеновском он вспомнить не мог. Получив от Льва Кирилловича технику, он сел в троллейбус и поехал разбираться.

Кладбище выглядело оптимистически — оно потихоньку зазеленело. Мерлин полюбовался, как разбухли почки на сирени — сирень в начале весны была его любимицей, но особенно он ждал, когда разрастутся огромные почки на каштанах, они еще в детстве поразили его великолепием. Еще ему нравились почки на декоративных кустах возле дома — они в начале апреля явственно светились, и потом из них выглядывали крошечные и сморщенные листки — в три миллиметра, не больше. И Мерлин всегда упускал те несколько часов, когда они разворачивались в настоящие листья.

Народу на кладбище было немного — в будни навещают дорогих покойников только пенсионеры. Мерлин забрался в самый дальний угол, где уже давно не хоронили. Там был именно такой пейзаж, который ему нравился — никаких клумб, никаких пластмассовых цветочков, что-то покосилось, что-то рухнуло, но общее настроение в весенний день хорошее: жизнь продолжается!

Стену он в конце концов нашел. Побродив вокруг, догадался, который холмик в давние времена исполнил роль клумбы, попытался восстановить нужный ракурс, нащелкал дюжину снимков…

А когда развернулся, чтобы уходить, увидел Джимми.

Она стояла шагах в двадцати от Мерлина и тоже смотрела на стенку. Просто стояла.

Мерлин замер в недоумении: окликать, не окликать, подходить, не подходить? Она явно видела его, не могла не видеть. Но даже рукой не помахала.

Он ощутил неловкость: взрослый человек, мужчина, а торчит, как пень, нужно что-то делать, пусть она видит — он занят, он явился сюда с целью. На шее висел фотоаппарат — вот, значит, и надо снимать окрестности, а не торчать! Мерлин со всей неуклюжестью семнадцатилетнего чудака стал показывать, как именно он занят делом, как ищет ракурсы, как выстраивает кадр.

А она смотрела — не то чтобы издали, двадцать шагов — это так немного, но вот просто смотрела, не сокращая дистанцию.

Она была немного не такой, как всегда: распустила хвостик, жесткие прямые волосы падали вдоль лица. Вид был какой-то не кладбищенский — ну, какая женщина додумалась бы прийти сюда в черных штанах и косухе с заклепками? Мерлин знал, что она почти ничего другого не носит, и уважал ее за такое разумное постоянство; женщины, одетые на женский лад, как его мать, в прямые юбки до колена, жакетики и джемперочки, ему страх как не нравились. А стройные девчонки вроде Кузьки могли нацепить что угодно — их испортить, как ему казалось, было невозможно.

Джимми исчезла так же загадочно, как появилась. Он, найдя хороший ракурс, щелкнул покосившийся крест, бросил взгляд в ее сторону — а ее уже не было. Тогда и он пошел прочь. Вечером выходило на старт пять команд, они заказали все, что нашли на сайте, и погоню, и перестрелку, и путешествие на катере к Лебединому островку, где ждал конверт с новым заданием. Так что следовало основательно поесть и вздремнуть.

Джимми, руководя последними приготовлениями, даже не посмотрела на него. Видимо, посылала мессидж: я тебя не видела, ты меня не видел, а Семеновского кладбища вообще в природе нет!

Пусть так, подумал Мерлин, пусть померещилось. Но давняя картинка с Семеновского кладбища — вот она, висит над чайником. Теперь бы еще узнать, где мостки через речку…

Зачем ему узнавать это — он и сам себе не объяснил бы. Что-то смутное лепилось в голове: кладбищенский пейзаж, фотографии, тот мужчина с проседью — на вид что-то вроде бизнесмена (это слово было для Мерлина почти ругательным, потому что бизнесмены, катавшиеся в дорогих иномарках, поголовно слушали попсу). Слепился непонятный ком, без склада и лада. А разгадывать загадки, связанные с человеческим поведением, Мерлин не умел. Не то чтоб в силу возраста — вон Кузька всегда могла объяснить, почему человек поступает так, а не иначе. Причина была такая — Мерлина мало интересовали другие люди. Он мог тусоваться с кем угодно, было бы пиво, звучала бы правильная музыка. И преспокойно отказывался от тусовок ради блаженного одиночества — был бы плеер…

При этом он считал, что имеет друзей. Кузька действительно была настоящим другом, но прочие не выдержали бы и простенькой проверки на вшивость. Ему и в голову не приходило проверять Чичу, Слая, Ахмедыча. И он даже не задумался, почему, с появлением в жизни «Беги-города», практически перестал общаться с ними.

— На выход! — приказала Джимми.

Пять машин с экипажами, жаждущими приключений на свою задницу, уже стояли внизу, а Волчище, которому выпало дежурить на первом пункте, убрался четверть часа назад.

Ночка выдалась бурная — кроме прочих недоразумений, подвыпившие игроки опрокинули катер, и их с трудом удалось выловить из ледяной воды. В семь утра игра завершилась.

— Всем спать, — распорядилась Джимми. — Вечером выходим на связь. Я сдеру с этих козлов за моральный ущерб — и будет нам банкет.

Морального ущерба было навалом — если бы кто-то из идиотов утонул, разборки с полицией хватило бы надолго.

«Беги-горожане» выкатились на улицу. Спать никому не хотелось.

— На базаре уже чебуречная открылась, — сказал Клашка. — Пошли, а? Если чего-нибудь не съем — кого-нибудь загрызу.

Клашкой парень стал из любви к проржавевшему Западу. Имя «Николай» казалось ему каким-то тупым и деревенским, он сам себя произвел сперва в «Никласа», потом в «Клауса». А что еще можно извлечь из имени «Клаус»? Вот то-то…

Хотя фарш в чебуреках вряд ли был полезнее, чем фарш в пельмешках, Мерлин слопал три штуки, потому что чебуреки в семь утра с Клашкой — это тебе не материнские пельмешки. Это, можно сказать, круто, потому что базар в такое время — место очень занятное.

— Наверно, она вычеркнет Лебединый островок, — сообщил Клашка. — И вообще все, что на воде. А жаль, клиентам очень нравится. Воображают себя пиратами и флибустьерами.

— А что у нас еще на воде? — спросил Мерлин. Поскольку он оказался в «Беги-городе» весной, то и не знал о летних маршрутах игр. Вчерашняя была первой вылазкой такого рода.

— Знаешь, прошлым летом было много. Ты на Берладке бывал?

— Ну, бывал.

Берладка, лесная речушка, впадала в Истрицу, на берегу которой летом жил Мерлин.

— Там есть заброшенный дачный поселок. То есть, там еще при советской власти какой-то завод поставил летние домики, а потом и завод пропал, и дорога к ним испортилась, и даже землю, кажется, кто-то взял в аренду…

Мерлин сделал зарубку на извилине: найти домики, потому что жить под крышей все-таки лучше, чем ночевать под лодкой.

— Ну вот туда выезжали, да еще перлись по бездорожью. Это какой-то автомобильный форум игру заказал, они заодно свою технику проверяли. Там нужно было вплавь добраться до другого берега…

Клашка доел чебурек и с интересом посмотрел на прилавок, у которого стояли местные грузчики. На лице у парня было написано: как бы этак взять еще парочку без очереди?

Мерлин же решил, что с него хватит. Часы в мобильнике показали восемь пятнадцать — звонить Льву Кирилловичу, тем более — ехать к нему в гости, было рановато. Мерлин нашел компромиссное решение — пошел пешком. Одиннадцать трамвайных остановок — для бешеной собаки семь верст не крюк.

Старик имел подробную карту области. Про заводскую базу отдыха он тоже знал. Добираться до нее на машине было мудрено, а с рюкзаком за плечами — совсем просто. Мерлин решил в ближайший вторник или среду убедиться, что домики все еще целы. Хотя этим летом он не собирался уходить из дому, но давно уже не шастал по лесу, да и всякое могло случиться — такие пристанища лишними не бывают.

Берладка была причудливой речушкой, делавшей непредсказуемые повороты; вот только что ширина не превышала десяти метров и сквозные кроны деревьев почти смыкались над водой, и вдруг — огромная заводь, настолько спокойная, что и ряби на воде не видно.

Как раз у такой заводи и поставили заводскую базу отдыха — вдоль ее края был пляж, сама она идеально подходила для купания детей, поскольку глубина начиналась не сразу.

Мерлин обследовал домики. Один, подальше от воды, ему понравился. Там уцелели стекла в оконных рамах и осталась кровать с протухшим матрасом — если выбросить матрас, а накидать лапника, получилось бы неплохо. За домиком нашлось выложенное камнями кострище. В соседнем домике Мерлин отыскал диковину — керосиновую лампу. Видимо, электричества базе отдыха не полагалось. А керосиновая лампа очень бы пригодилась ему — читать по вечерам книжки.

Потом он решил немного спуститься по течению, посмотреть, нет ли чего любопытного. Пока что вылазка ему очень нравилась. Он обошел заводь, сверяясь с планом, который кое-как срисовал с карты, идти пришлось чуть ли не полчаса. Но он нашел место, где Берладка опять становилась обычной лесной речкой.

Должно быть, ее облюбовали рыболовы — и от города не слишком далеко, и не затоптано. В крошечной бухте они поставили мостки — самые примитивные, на которых стоять — и то было бы затруднительно, поскольку никто не удосужился перекрыть их досками, — а, может, доски были, да пропали.

Они были малость похожи на те, что в офисе на картинке. Только те были сняты откуда-то сверху. И те как раз были с досками.

Мерлин подумал, что неплохо было бы посидеть на этих мостках, свесив ноги и наблюдая за водяной жизнью. Он оставил рюкзак на берегу, в кустах, и вышел на полоску влажного серого песка, от которой начинались мостки. Тут-то и ждал его сюрприз, который, кстати, был не таким уж и сюрпризом.

Неподалеку от мостков, держа за руль свой мотоцикл, стояла Джимми в шлеме.

Мерлин увидел ее, а она увидела его. И, как на кладбище, оба даже не попытались подойти друг к другу.

Глядя на Джимми, Мерлин словно бы чужую голову на плечи заполучил: он думал, что именно сюда она должна была прийти, должна — другого слова он не подобрал, другого и не было, разве что «обязана». Следующая мысль была: все правильно, фотографии, которые над чайником, определяют пути Джимми. Третья мысль: она совершает регулярный обход этих загадочных мест, ритуальный обход, и есть в маршруте еще какие-то пункты, точки на карте, которым не нашлось места над чайником. Четвертая: ради кого?..

Чужая голова явно принадлежала человеку взрослому и склонному к ревности.

Как только Мерлин осознал, что мысли принадлежат кому-то другому, так чужая голова и пропала. А вот Джимми оставалась — глядела, склонив голову набок и по-детски приоткрыв рот.

Потом она стремительно села в седло, вздыбила мотоцикл, развернулась на заднем колесе — Мерлин видел такую точность впервые в жизни — и умчалась.

А он еще долго выбирался из леса. И думал о вещах мистических…

Читал он немало, но как-то беспорядочно. Разве что дамских романов ни разу не открывал, да со школьными учебниками отношения не сложились. Но институтский учебник астрономии он охотно осилил, книги про животных вообще обожал. Истории о призраках, телепатии и предсказаниях он сперва читал с любопытством, особенно когда в них было наворочено про энергетические потоки и лептонные поля. Но потом обнаружил на кухне попсовые газетки, которым, как выяснилось, верила мать — верила всякой ахинее, включая объявления доморощенных ведьм и провидцев. Он заорал, выкинул газетки в окно и поставил на мистике крест.

Он-то поставил, а она-то — извольте радоваться, приперлась…

Мерлин не влюбился в Джимми с первого взгляда — это он и сам понимал. Он не испытывал в ее присутствии известного мужского волнения и плотской тяги. Она ему нравилась живостью характера, уверенностью, авантюризмом и полнейшей свободой: хочет человек носиться на байке — и носится, хочет колобродить по ночам — и колобродит. Если Кузька была младшим братишкой, то Джимми он хотел бы видеть старшей сестрой. Но между братом и сестрой не возникает такое мистическое притяжение, чтобы одновременно загнать их то на кладбище, то в лес.

Причины своих-то поступков он знал. А вот ее что заманивало в места, где много лет назад велась съемка пленочником на монохромную пленку?

В город Мерлин возвращался автобусом — повезло ему, автобусы на той дороге появлялись четырежды в сутки, а он вовремя вышел к остановке. И в этом тоже было что-то мистическое — шофер сказал, что до автовокзала не доедет, а отправится в свой автопарк, что-то у него в двигателе треснуло. Автопарк был на окраине, но кратчайшая дорога к нему вела через «спокойный центр», где жила Джимми.

Мерлин высадился в квартале от ее дома.

Если она сразу из леса отправилась домой, то уже четыре часа назад прибыла. Но вряд ли она станет четыре часа сидеть дома (Мерлину казалось, что она, занятая делами двух фирм, показывается там очень редко). И, в конце концов, не все ли равно, где она? Ближайшая игра — через неделю, задания по поздравлениям она раздала, репетировать с актерами часто доверяет Волчищу.

Может, поехала на встречу с тем мужчиной?

За все время работы в «Беги-городе» Мерлин не заметил присутствия мужчин в ее жизни. Хотя по этой части он был не больно наблюдателен — о том, что Кузька с Лесем собираются пожениться, узнал, завалившись однажды к Лесю без предупреждения и буквально вытащив парочку из кровати. А ведь мог бы заметить, что они и в обнимку ходят, и за руки держатся.

Мерлин сам себе редко врал — разве что, когда дело касалось матери. Он подводил железобетонный фундамент под свое раздражение и, естественно, преувеличивал материнские грехи. Но вот, идя с рюкзаком по «спокойному центру», он вдруг решил сделать крюк и заглянуть в здешний «Пятачок», взять какой-нибудь нарезки и хлеба на ужин. Хотя точно такой же «Пятачок» был буквально рядом с домом.

Хитрость была в том, что идти в супермаркет следовало мимо Джимминого дома. Он прошел и ничего подозрительного, естественно, не заметил.

«Пятачок» выстроили возле сквера, заодно приведя там в порядок детскую площадку и устроив простенькое кафе под открытым небом. Мерлин пересек сквер по диагонали и совсем было влетел в огромные двери «Пятачка», но притормозил. Что-то мелькнуло перед глазами, сперва не было опознано, миг спустя — опознано с каким-то ошалелым недоверием. Он обернулся и увидел Джимми с детской коляской.

На сей раз Джимми его не заметила — она катила коляску, занятая только лежавшим внутри младенцем.

Мерлин проскочил мимо дверей и занял наблюдательный пункт за огромным рекламным человеком, сделанным из разноцветных шаров. Человек зазывал на скидки и жонглировал процентами.

Это не мог быть ее ребенок! Джимми никогда не спешила домой к ребенку! Вот Анечка, которая оформляла заказы и занималась бухгалтерией, — та спешила. И дочка была главной темой ее жизни — помимо работы, она была в состоянии говорить только о малышке.

С другой стороны, если у Джимми есть мать — то, может, ее и приставили к ребенку?

О воспитании младенцев Мерлин имел самое туманное понятие. Он знал, что памперсы очень облегчают мамам жизнь. Знал, что найти няню сложно, но можно (от той же Анечки). Но Джимми и дитя у него в голове как-то не совмещались.

Разгадка явилась несколько минут спустя. Из «Пятачка» вышла женщина с двумя мешками покупок и мальчишками-близнецами; совсем простая женщина и совсем обыкновенные мальчишки, не старше пяти лет.

Дети побежали к горкам и разноцветным лестницам, а женщина высмотрела Джимми с коляской. Джимми тоже увидела ее, и они сошлись возле скамейки. Тут они обменялись — Джимми отдала коляску и забрала мешки. Кафе, выстроенное на века, в виде древнерусского сруба, с деревянными столами, к которым намертво крепились скамейки, было в двух шагах. Женщины пошли туда и сели так, чтобы лучше видеть играющих детей. Джимми сходила за стакашками с кофе и хот-догами, принесла она и две стопки с темно-желтой жидкостью.

Если бы они сели иначе! Мерлин бы постоял еще минутки полторы и пошел в «Пятачок». Но они сели спиной к столу, не желая залезать ногами в хитрое сооружение. Скамья по другую сторону стола была совершенно свободна.

Мерлин преспокойно подошел и бесшумно сел боком, наставив на собеседниц левое ухо.

— Я все понимаю, — говорила Джимми.

— Нет, ты ничего не понимаешь, — возражала собеседница.

— Нет, я все понимаю, и не лечи меня…

— Нет, ты ничего не понимаешь. Вот хоть на меня посмотри — я все успела.

— Ну и я успею.

— Когда?

— Когда-нибудь.

— У тебя день рождения когда, в июле?

— Ну?

— Значит, стукнет тридцать шесть?

Мерлин чуть не вякнул «Вау!»

Джимми — тридцать шесть? Да это же возраст старой толстой тетки! А она одета и ведет себя, как девчонка. В тридцать шесть — гонять на байке?

Однако она не возразила. Значит, трехдетная мамашка была права.

— Разве это имеет в наше время значение? — спросила она. — И не хочу я ни в какой Иркутск. Вообще ничего не хочу.

— Что тебя тут держит?

— Ничего не держит.

Но это она огрызнулась. Даже Мерлин понял — врет.

— Если ты хочешь, чтобы у тебя в жизни было что-то путное — возьми сейчас себя в руки и…

— Хоть ты-то не дергай за нервы.

— Знаешь, когда ты окончательно сдурела? Когда Андрея выгнала.

— У меня с ним ничего не было.

— Знаю, что не было. Он Лешке моему на тебя плакался.

— Катя, ты если не можешь запомнить — запиши где-нибудь: я не хочу быть ничьей женой.

— Но ведь ты ждала Марка?

— Ждала… Но… Но я ничего не могу тебе объяснить. Марк замечательный, умный, добрый, честный… Я думала, что смогу сама себя уговорить! Правда — думала! Но началась какая-то мистика…

— Вечно у тебя мистика. Он надолго?

— Завтра улетает в Москву, оттуда — в Иркутск.

Они заговорили о сибирской родне Марка, о какой-то хакасской прабабушке, от которой он унаследовал вороную масть и разрез глаз, о староверском семействе, хранящем древние правила жизни. Джимми ничего против этого Марка не имела, он был ей даже симпатичен, вот только идти за него замуж не желала, хотя он уже дважды звал.

Потом она сказала слова, от которых Мерлин поморщился:

— Да нет, с ним хорошо было, и в постели, и вообще…

Дальше он слушать не хотел. Значит, у нее с этим, который с проседью, что-то было!

Он бесшумно встал и ушел.

Подслушивать нехорошо, это он знал, но вот впервые в жизни сознательно подслушал — и не испытал угрызений совести.

До этой новости он Джимми очень уважал. А теперь вдруг оказалось, что она такая, как все, играет в свои женские игры с мужчинами, рассказывает подругам всякие подробности — с кем хорошо, с кем нехорошо… Джимми словно раздвоилась — одна лихо командовала сотрудниками в «Беги-городе», носилась на байке и могла залезть, разрабатывая маршрут, на любую крышу; другая лежала в постели, готовая принять там мужчину…

В «Пятачке» Мерлин взял нарезку — ветчину и копченую колбасу, взял хлеб и глазированные сырки, подумал — купил еще и чай. Мать брала обычно самый дешевый — она искренне не понимала разницы между сортами, а он понимал. Настроение было гадкое, он постоял перед полками со спиртным — и взял дешевую водку. Мерлин пил водку очень редко — после того, как в пятнадцать лет отравился какой-то левой дрянью. Но сейчс ему вдруг захотелось — деньги есть, чего же не взять.

Мать была дома, смотрела телевизор. Спрятаться от телевизора можно было только на кухне. Они жили в старом доме, в однокомнатной квартире, причем комната, довольно большая, была как буква «Г». Верх буквы, совсем маленький, они отгородили шкафом — получился закуток, который заняла мать. Это было разумно — Мерлин, слоняясь по тусовкам, иногда и под утро приходил, а она вставала рано, и шкаф как-то обеспечивал ей темноту и тишину. Но вот телевизор стоял за пределами закутка.

— Мишунчик! — обрадовалась мать. — А я супчик сварила!

Варить суп она не умела — вечно недосаливала. Мерлин сейчас не хотел с ней разбираться и пошел на кухню — разогреть суп. Она вышла следом — ей нравилось смотреть, как он ест. И, конечно, она увидела, как сын достает из рюкзака водку.

— Мишунчик!

— Что?

— Мишунчик!

— Мать, я взрослый человек!

И понеслось…

Все скопившееся недовольство Мерлин выплеснул в крике по случаю водки и собственной взрослости. Мать разревелась и ушла в закуток. Он налил в чайную чашку грамм пятьдесят, выпил единым духом и попробовал заесть супом. Но мать, которой сто раз было говорено про недосол, пересолила. Мерлин треснул кулаком по столу, полез в холодильник, нашел дешевую вареную колбасу, откусил прямо от мягкого розового цилиндра — сколько поместилось во рту.

Ему было скверно. Он понимал, что сорвался напрасно. Нужно было подождать с водкой — мать бы ушла в закуток, и тогда… Но, с другой стороны, увидеть свою вину в новом скандале он просто не мог. Мать же должна понимать, что взрослый сын, который сам зарабатывает себе на жизнь, имеет право выпить, когда пожелает и что пожелает! А она не понимала, и объяснить ей было невозможно, на нее действует только крик — крика она боится и прячется. Так рассуждал Мерлин, наливая еще водки в чашку.

Возможно, и Джимми на самом деле была такой — знающей толк только в своей работе, как мать, а дома называющей своего мужчину Маркунчиком, а другого — Витюнчиком, а третьего — Сашунчиком! Она перестала быть веселой девочкой в прикиде рокера — и простить ей это было совершенно невозможно. Чтобы на душе полегчало, потребовалась третья чашка. Потом он лег спать, и к рассвету ему поплохело — мутило, измучили безуспешные рвотные позывы, голова стала чугунная, и только в восемь утра он избавился от мерзкой отравы.

Мать слышала, как он бродит по квартире, но не окликнула — боялась. Он знал, что она слышит, знал также, что если ее позвать — она кинется на помощь страстно и бестолково. Но не позвал.

Потом он заснул.

Его разбудил Кузькин звонок. Учителя знали, что она дружит с Мерлином, и задали ей вопрос: твой охламон собирается хоть на последние деньки вернуться в школу и формально завершить учебный год? У них, учителей, была своя отчетность, и балбесы, которые вываливаются из учебного процесса, ее сильно портят.

Мерлин подумал — и решил доползти до школы. В самом деле, столько времени проболтаться без учебы — как-то неправильно. Он наметил этот поход на завтрашнее утро, понимая, что день лучше провести в постели: почитать книжку, послушать музыку, просто поспать. А вот завтра — начать что-то вроде новой жизни, где не будет «Беги-города». В конце концов, он там работал неофициально, Джимми платила ему из своего кошелька. Ну, поработал — и хватит. Все в жизни нужно испытать — и веселые дежурства на пунктах тоже, и мозговой штурм, когда за два часа надо придумать сценарий, и беготню по задворкам и крышам. Это было весело, да, и это кончилось.

Иногда он бывал отчаянным фантазером. Просыпался в душе какой-то лихой архитектор и выстраивал целую конструкцию светлого будущего: вот Мерлин открывает двадцатую по счету выставку своих фотографий, притом что в реальности ни одной путной еще нет, вот Мерлин на дорогущем велосипеде едет по прекрасной Франции, предварительно затарившись классным пивом в Германии. Сейчас образовалась новая композиция — договорившись с учителями по-хорошему, Мерлин сдает все пропущенные контрольные, отвечает на все вопросы, и вот он уже на вступительных экзаменах в институт (про необходимость высшего образования говорила не только Джимми, об этом и Лев Кириллович проповедовал), и вот он уже студент, в новой для себя тусовке, с новыми правилами и перспективами. Музыкальная тусовка перспектив не обещала, разве что гениальный Лесь мог куда-то пробиться, выпускать свои диски, и то — если за дело всерьез возьмется Кузька.

Видимо, он задремал, конструируя будущее, потому что телефонный звонок прервал совсем уж звездную эйфорию.

— Мерлин? Клашка заболел, чеши сюда живо! — приказала Джимми. — Без тебя не обойдемся! По дороге забеги в игрушечный магазин, возьми двадцать красных шариков, двадцать зеленых и двадцать желтых. Да — и кофе принеси, у нас кофе вдруг кончился!

Он хотел соврать, что болен, что помирает, но Джиммин голос пропал — спорить было не с кем.

Вот так и вышло, что он принял душ и пошел покупать воздушные шарики для новой игры.

В офисе, как всегда, было шумно и радостно. Мерлин, по дороге решивший, что принесет заказанное и смоется, не сумел уйти. Там же выяснилось, что делала Джимми на заброшенной базе отдыха. Она планировала устроить там последний пункт игры, к которому — гонка на скорость по ночным грунтовкам, а финал — ночной шашлык и пляски у костра. Такого она еще не затевала, для плясок требовались девчонки, как Мерлин подозревал — легкомысленные девчонки, и Нюшель, подруга Яна, уже звонила в студию, где учили танцу живота.

Странным было другое — что она не подошла и даже не окликнула.

Потом Лев Кириллович проверял на Мерлине поздравительные куплеты — смешно или не смешно. Потом девчонки натянули на него Клашкин заячий костюм, а Джимми поклялась, что говорить не придется, только прыгать по-кенгуриному, чтобы уши тряслись.

Поздравление заказал дядя жениха, поздравительной бригаде следовало выдвигаться в десять вечера, чтобы в одиннадцать уже быть в зале. Джимми поехала вместе с бригадой — она знала невесту и хотела, раз уж так вышло, поздравить ее лично.

Мерлин в заячьем образе вызвал у гостей гомерический хохот, а когда он принялся скакать рядом со Львом Кирилловичем в смокинге, то уже и смеяться никто не мог — только икать.

— Не знали мы всех твоих талантов, — сказала Джимми. — С меня — премия!

Бригаду не желали отпускать, и толстая тетка в парчовом платье, ведущая свадьбы, потребовала, чтобы поздравители сплясали вместе с гостями.

Танцевать Мерлин не умел. Ему было стыдно проделывать эти странные телодвижения, шевелить бедрами, трястись, стоя на одном месте, поворачиваться то так, то сяк. Однако его втянули в круг. Он старался двигаться поменьше, но Джимми, разыгравшись, встала прямо перед ним. Отплясывала она так, что начались овации.

Но, танцуя, она норовила поймать его взгляд.

Он это понял не сразу. И то, что во взгляде был не призыв, а вопрос, никак не мог уразуметь.

Потом Джимми вообще не обращала на него внимания, а сидела со старшим поколением и слушала, как мастерски травит анекдоты Лев Кириллович. Она не торопилась уводить поздравительную бригаду. Мерлин вылез из заячьего доспеха, чтобы не порвать его и не испачкать, упаковал белый комбинезон с пришитой ушастой шапкой в сумку и дальше не знал, куда себя девать. На столах было много всякой всячины, и он пристроился к блюду с баклажанными рулетиками.

В третьем часу ночи Джимми сказала, что пора и честь знать. Она вызвала два такси, чтобы развезти ребят, сама оказалась в одной машине с Мерлином и Даником.

Даник был ее давним приятелем, долговязым тридцатилетним мальчиком с огромными удивленными глазами и уже заметными залысинами.

— Дань, склероз у меня. Ты когда родился, в марте или в апреле? — вдруг спросила она. — Помню, что весной, а когда — хоть тресни…

— В мае я родился. Имеешь шанс поздравить.

— Так мы в офисе знаешь как отпразднуем! А ты когда?

Мерлин, уже задремавший, не сразу понял, о чем речь. Наконец врубился.

— Тридцатого октября, — сказал он.

— Тебе, значит, этой осенью исполнится восемнадцать?

— Ну да…

— Ясно…

Она, пошевелив пальцами, произвела какие-то подсчеты.

— А помнишь, как Яна поздравляли? — спросил Даник. Судя по интонации, он ждал бурных воспоминаний, но Джимми ограничилась кратким:

— Естественно.

Это словечко приволок в «Беги-город Лев Кириллович и произносил его так: «ессссссно», словно алкоголик, который не в состоянии справиться со фонетической сложной конструкцией.

Даника отвезли первым.

— Выручай, — сказала Джимми Мерлину. — Я руку потянула, вот тут, а нужно сумку втащить наверх.

Не столько сказала, сколько приказала…

Откуда в багажнике такси вдруг взялась тяжелая сумка, он так и не понял.

Они поднялись к Джимми. Мерлин чувствовал себя неловко — ночью женщина зазвала в свое жилище… Но, с другой стороны, она велела таксисту ждать. Должно быть, все дело именно в сумке и в пострадавшей кисти правой руки.

Он никогда не бывал в гостях у Джимми — и все же квартира была чем-то знакома. Он даже знал словечко для такого знакомства — «дежа вю». Не вся, нет! Но старое трюмо в прихожей, уже почти антикварное трюмо, увенчанное резными деревянными фруктами с листочками, но ваза на журнальном столике, пестрое стекло, полосы которого закручиваются по спирали, но ряд зеленых книжек на полке…

— Вот тут я живу, — сказала Джимми, — и стараюсь ничего не менять. Когда папа умер, мы с мамой жили вместе еще около года, потом она познакомилась с Павлом Робертовичем, вышла за него и переехала к нему, а я осталась тут. Вот зеркало — это моя первая покупка в хозяйство, мне тогда было семнадцать лет, правда, классное зеркало?

Ничего классного в этой овальной штуковине Мерлин не видел. Он посмотрел на себя и пригладил волосы.

— А вот еще реликвия, — Джимми показала головку Нефертити на книжной полке и ничего больше не добавила.

Она словно бы чего-то ждала.

Опыт общения с женщинами у Мерлина был невелик, основные знание он приобрел, когда вместе с приятелями несколько раз смотрел порнуху, а любовные линии в кино презирал — от них веяло пошлостью. Однако даже ему было ясно — Джимми не имеет сексуальных намерений, хотя, может, очень удачно их скрывает. Но заглядывает в лицо, в глаза, что-то хочет услышать…

— А вот главная ценность в этом доме, — Джимми показала рукой, и Мерлин послушно обернулся.

Этот портрет нельзя было не заметить. Одна темная и широкая металлическая рамка чего стоила…

Юноше на портрете было не более двадцати трех лет — гладкое лицо еще не нажило вообще никаких морщин. Но это было не ангельское личико — взгляд темных глаз твердый и упрямый, губы сжаты, как у человека стойкого и уверенного в себе. Прядь светлых волос падала на лоб — примерно так, как у Джимми. Однако что-то в портрете было несовременное, давнее…

Мерлин посмотрел в глаза юноши и прочитал в них вызов. Как будто незнакомец спрашивал: а это кто еще такой?

— Сам-то ты кто такой? — беззвучно спросил его Мерлин. — Висишь тут непонятно зачем, и совершенно твоя рожа мне не нравится, я не девчонка, чтобы от таких рож балдеть, и даже странно, что ты имеешь что-то общее с Джимкой.

С каждой долей секунды этот человек становился все неприятнее и неприятнее. Он и смотрел из своей рамки как-то издевательски. Он словно сообщал: я тут главный, я тут хозяин, а ты как приперся, так и вылетишь отсюда.

— Вылетишь ты, вон в то окно, — беззвучно пообещал ему Мерлин. — Сейчас тут я, хотя, хотя…

Входя в Джиммину квартиру, он имел одно желание — избавиться от сумки и сбежать. Конечно, он понимал, что когда женщина, на ночь глядя, затаскивает мужчину в свой дом, у нее на уме может быть всякое. Но думать об этом всяком совершенно не хотелось. Все-таки разница в возрасте была огромной. Однако портрет вызвал в нем совершенно неожиданную ревность — Мерлин и не подозревал, что вообще способен ревновать Джимми. Когда ее обнимала и целовала команда «Беги-города», он только морщился от телячьих нежностей.

Этот, на портрете, хвастался тем, что отнял у него Джимми. Только что язык не показывал. Мерлин ощутил это так остро, что дыхание перехватило и дурь в голову шибанула — как перед дракой.

И эта дурь сдвинула в голове какие-то шторки, обнажила тайный пласт памяти.

Все произошло мгновенно — как при передаче пакета данных в электронном формате. Мерлин ощутил себя столбом посреди реки, который омывают разом несколько струй, горячих и прохладных, сверху и снизу, прикасаются на миг — и все, нет их больше.

Он увидел девочку — пятилетнюю, серьезную, с огромной заколкой в темных волосах, и ее же — смеющуюся, на велосипеде, и ее же — с дорогим фотоаппаратом, подаренным на шестнадцатилетие, и услышал мужской голос, свой и не свой; этот голос произнес:

— Маришка!

И — все, и не стало больше Мерлина, но проявился иной человек, взрослый, неловкий, странноватый, из породы тихих и упорных неудачников, которые делают жизнь другого человека единственным оправданием своей собственной несостоявшейся жизни. Обычно это — матери, но случаются и безумные отцы, способные умереть от ревности…

Маришка была дочерью этого внезапного человека — вот что явственно понял Мерлин, и одновременно понял, что восставший из слоистой памяти мужчина — он сам.

Он жил в этой квартире, он по утрам причесывался перед этим трюмо, он приволок полосатую стеклянную вазу, потому что дочь пожаловалась — цветы не во что ставить; и струи неслись мимо; каждая, прикасаясь, будила еще что-то, еще что-то.

Маришка сидит на трюмо и шнурует высокие ботинки; Маришка фотографирует букет в вазе; Маришка стоит в дверях, волосы встрепаны, рот полуоткрыт, а он смотрит на нее снизу вверх, потому что лежит на постели и не может поднять голову.

Все это прилетело разом — и улетело, оставив след — как зыбь от ветра на песке. Поток информации омыл душу и мгновенно иссяк, осталось только ощущение — Маришка отныне главное, что есть в жизни, Маришка — и любовь к ней, свободная от всего пошлого, любовь-защита, любовь-каменная-стена…

Мерлин повернулся к Джимми, он был в смятении, он хотел назвать ее настоящим именем, но язык не поворачивался.

Он смотрел на женщину, уже не очень-то молодую, а видел дочь — видел осунувшееся личико и короткие, ежиком, темные волосы, прямые, густые и жесткие — как у него самого. Дочь уродилась в отца. У Маришки были его губы, его подбородок, его брови — шире и гуще, чем положено девочке. Его любопытство к технике, наконец…

А она смотрела на него — во взгляде был вопрос: ты понял, ты догадался?

Но как раз вопроса он не услышал. Для него взгляд Джимми был почему-то тревожным.

Он провел рукой по лбу — классический жест борьбы с наваждением.

— Спасибо, Мерлин, — сказала она, — а теперь иди, такси ждет. Спасибо, милый…

И он ушел.

В голове была сумятица, время какое-то непотребное — середина ночи. Мерлин решил, что не домой нужно ехать, а куда-нибудь туда… К Лешему? К Чиче?

С Чичей он уже давно не встречался. Наверно, с осени. Чича жил своей безумной жизнью — где-то с кем-то путешествовал, ухаживал за больным дедом, шил на заказ кожаные штаны — когда бывал относительно трезв, собирал у себя цыплят — так он называл подростков, которым родители никак не могли угодить, и всякое слово провоцировало скандал и бунт. Ему нравилось возиться с цыплятками — он их учил жить, как в свое время Мерлина. Тот, кто прошел Чичину школу, со временем должен был сам стать очень хорошим родителем — он знал то, чему в школах не учат.

Мерлин попросил шофера сделать крюк, чтобы проехать мимо Чичиной берлоги. Если горит в двух окошках свет — то там и застрять.

Свет горел. Мерлин расплатился и пошел на второй этаж — барабанить в Чичину дверь.

Чича проводил мастер-класс по изготовлению конопляного молока. Слушателями и дегустаторами были два парня и девушка лет пятнадцати. Они набились в маленькую кухоньку, на плите стояла здоровенная кастрюля и благоухала. Судя по времени суток и нетерпению на лицах, отрава уже уварилась и была почти готова к употреблению.

— Заходи, — сказал Чича. — Ты вовремя! Последняя кастрюля сезона! Запас кончился!

Он имел в виду сушеную коноплю.

Мерлин знал, где он ее берет, сам показал ему местечко на окраине, где летом кустились конопляные джунгли. Но сам он уже очень давно не пробовал молочка. В голове была такая сумятица, что оно могло оказаться даже полезным.

— Итак, братия! Оно там мокнет уже два с половиной часа. Этого достаточно. Конечно, чем больше уварится — тем сильнее. Можно и пять часов — если жить надоело. Значит, повторяю — на такую кастрюлю идет четыре литра молока, на литр молока — чайная ложка соды. Сода — катализатор, без нее молоко не подействует. Потом — полтора брикета сливочного масла, желательно настоящего. Варить не больше трех часов… Мерлин, давай сюда марлю.

— Вместо масла хорошо идет сгущенка с сахаром, — заметил Мерлин. — Это для вкуса лучше, а то с непривычки — страшная гадость. Куда лить-то?

— А вот.

Горячее молочко процедили через марлю в двухлитровую кастрюлю. Распаренную коноплю вывалили в тазик. Чича схватил горсть, подул, сунул в рот.

— Вау, — сказал он, прожевав и проглотив. — Мерлин, следи, чтобы цыплятки не перебрали. Полторы кружки — максимум!

Мерлин знал, что нужно подождать хотя бы полчаса. Выпив кружку, он пошел в комнату Чичи. Комната была произведением искусства, мечтой спятившего фотографа: рядом с раскрытой швейной машинкой стояли неизвестно чьи горные лыжи, за лыжами — деревянный телевизор, Чичин ровесник, который использовался вместо столика, при нем — чугунный стул, для понта спертый из пивного бара, на стуле трепетным комом — парашют, тоже явно где-то спертый ради ткани, далее — надувной матрас, на матрасе укутанное каким-то половиком тело. Видна была только лысина, обрамленная тускло-рыжими волосами.

— Бонг, что ли? — спросил Мерлин.

— Не тронь его. Еле заснул.

— Угу.

Бонг был художник, пейзаж его работы в старинной раме висел на стене Чичиной берлоги в соседстве с черно-белым самодельным плакатом никому не известной, кроме Чичи, крутой группы и одинокой боксерской перчаткой.

Но не всякому художнику везет выбиться в люди. Как-то так вышло, что Бонговы работы, сперва — вполне приличные пейзажи без затей, не пришлись по душе коллекционерам. Художник обиделся и стал малевать такое, что даже санитара из морга чуть не вывернуло наизнанку — исторический факт, которым Бонг очень гордился. Эти художества принесли немного славы и денег, автор вообразил себя невесть каким крутым мазилой и на радостях ушел в длительный запой. Потом начались всякие безобразия, которые считались в тусовке богемным шиком, вот только полиция таких тонкостей не понимала.

Мерлину Бонг нравился — художник много интересного рассказывал, а не только был хорошим собутыльником. Он сделал для Мерлина эскизы татушек — вполне страхолюдные, и теперь грудь Мерлина украшал кошмарный осьминог, разрывающий щупальцами какую-то фантастическую скотину. Такие твари являются только сильно укурившемуся крэком человеку — так сказал Чича, а когда Мерлин изъявил желание попробовать крэк, чуть не размазал экспериментатора по стенке. Чича откуда-то знал, кому можно молочко, кому — кокс, кому — герыч, а кому лучше ограничиться пивом.

Бонг знал, что баловство с крэком добром не кончится, лечился, сколько-то времени продержался, даже завел постоянную подругу, но, судя по тому, что Чича предоставил ему политическое убежище, опять сорвался.

Мать, беспокоясь и причитая, что сын связался с наркоманами, правды, конечно, не знала, хотя была недалека от истины. Мерлин в химических наркотиках не нуждался, у него были свои — лес и свобода.

Безмолвно пожалев Бонга, Мерлин лег на раздербаненный диван. Через несколько минут рядом присела девчонка.

— Подвинься, — сказала она и тоже легла. — Ты тот самый Мерлин? Который с Лесем играл?

— Ага. Я еще в «Крейзи микст» играл.

Это было всего раз, но как же не похвастаться.

Они лежали и молчали. Мерлин ждал, пока начнет забирать. Пришел Чича и развалился в древнем кресле.

— Лепота-а-а… — пропел он. — Цыплятки! Ну-ка, сюда… с кружечками…

Девчонка заворочалась. Мерлин чуть отодвинулся, но оказалось, что она хочет прижаться.

Он бы не возражал — доводилось у Чичи спать вповалку с кем угодно. Однако девочка попалась шустрая — заиграла пальчиками на Мерлиновой груди. Он повернул голову. Девочка как девочка, острая мордочка, черная челка, в носу — черная загогулина, свисающая до верхней губы. Надо полагать, в пупке — аналогичная.

Острая мордочка и черная челка…

Мерлин стряхнул с себя тонкую руку и сел.

— Ты чего? — спросил Чича.

— Поменяемся. Я — в кресло, ты — сюда.

— Ну, как знаешь…

4

Все он сделал не так, как задумал. Он хотел уйти из «Беги-города» — и не ушел. Он хотел вычеркнуть из жизни Джимми — и не вычеркнул.

Память опять стала плоской, без глубинных пластов. Словно льдом ее затянуло. Но сквозь лед сквозили какие-то очертания, тени, даже звуки пробивались. И натянулась легчайшая струнка между тем, неведомым, скрытым, и душой.

Душа была — как забытая плохой хозяйкой где-то за плитой сухая губка. Откуда-то взялась теплая влага. Все поры губки сопротивлялись сперва, но влага проникала в нее, и проникла, и всю пропитала. Вот точно так же и душа Мерлина сделалась иной. Он пытался объяснить себе это, но разумного объяснения в природе не было. Просто сухость души куда-то вдруг подевалась.

Он по натуре был добр — любил зверье, не обижал и растения, только с людьми мог мгновенно стать жестким и грубым, как правило — обороняясь, но бывало, что и нападая. И вот теперь люди, бывшие в тайных списках души едва ли не ниже тритонов, поднялись с ними вровень… они тоже, оказывается, нуждались в тепле и заботе…

Но не все!

Главным образом она…

Мерлин вдруг решил для себя, что эта женщина беззащитна.

Если бы кто сказал такое Джимми, она бы громко рассмеялась. В своем офисе она была королевой, да и за его пределами могла защитить себя и своих ребят — а всякое бывало. Случалось, деньги из клиента приходилось выбивать каверзными способами; случалось, Клашка или Даник попадали в неприятности…

Но это была Джимми — лихая девочка в черной косухе и бандане, черной с серебряными черепами; заигравшаяся девочка.

А Мерлин как-то сумел разделить женщину на две ипостаси. Второй была Марина — одинокая, бездетная, вне семьи, вне любви. Марина — не Маринка, но Маришка. Маринкой ее иногда называл Лев Кириллович, Маришкой — никто.

И, казалось бы, что произошло? На плоскости, которой после той ночи вновь стала его память, как на экране, сменялись картинки в режиме реального времени: вот он втаскивает наверх сумку, вот входит в комнату, вот Джимми говорит «так я живу», а вот она уже его выпроваживает. И — все. Но плоскость — толщиной в миллиметр, или микрон, или что там еще имеется в математике и физике (Мерлин эти предметы не то чтобы не любил, а они для него были за гранью разумения). И под ней, во множестве слоев, возникают очертания предметов, застрявших в памяти не просто так, и звучит музыка, которую невозможно взять в ноты.

Его новое отношение к Джимми было — как очень тихая музыка, такая, что всей фразы даже не разобрать, и понятно лишь — ведут беседу два голоса, скрипка и виолончель (маленького Мерлина мать водила в оперный театр на «Щелкунчик» и какие-то несуразные детские балеты; водила потому, что так надо, сама она к театру была равнодушна, а про музыкальные инструменты рассказал кто-то другой).

Он не знал, что произошло, — но знала Джимми. По ее обращению он чувствовал — что-то после той ночи изменилось. Хотя раньше оттенков чувств он не улавливал — возможно, чересчур был занят сам собой.

После той ночи каждое слово и каждый взгляд Джимми обрели множество смыслов.

Даже в том, как она, собираясь насыпать ему сахар в кофе, смотрена вопросительно, было особое значение. Льву Кирилловичу — две ложки, Клашке — полторы, Яну — тоже две, и без всяких взглядов, а Мерлину — взгляд.

Он проделывал примерно то же. Иногда это были совсем микроскопические мелочи — он отодвигал от стола стул, на который она собиралась сесть, за миг до того, как она бы протянула к спинке стула руку. Иногда он вдруг яростно кидался в атаку — это было, когда ее на улице толкнула скандальная тетка. Мерлин так изругал тетку, что она, умеющая материться не хуже, отступила — не захотела связываться с сумасшедшим.

— Где ты только таких слов нахватался? — спросила Джимми.

— Жизнь научила, — отшутился Мерлин.

— Хорошо бы тебя и школа чему-нибудь научила.

— Я завтра схожу.

Но он не пошел — он не представлял уже, как это можно потратить целое утро на какую-то школу, когда в «Беги-городе» столько дел.

А в это время за спиной Мерлина плелась интрига.

Мать, отслужив в должности канцелярской крысы четверть века, имела немало знакомцев. Она была хорошей работницей; хорошей, но малообразованной и феноменально доверчивой. Она верила соседке Людмиле Петровне, когда соседка рассказывала байки о потерянных кошельках и украденных кредитных карточках, чтобы выманить пятьсот рублей в долг до зарплаты; ни разу эти пятьсот рублей к матери не вернулись, впрочем, у Людмилы Петровны хватало ума не проделывать этот трюк слишком часто. Она поверила соседу Андрею Дмитриевичу, пенсионеру, подрабатывавшему мелким ремонтом домашней техники, что в стиральной машине сломалась пружина; он даже показал эту ржавую пружину, величиной мало чем поменьше рессоры от трактора «Беларусь», и взял на покупку новой восемьсот рублей. Вот и Корчагину, с которым она отработала вместе около десяти лет, мать поверила. Она сказала, что хочет купить сыну очень хороший велосипед, а он ответил, что как раз такой велосипед, совершенно новый, имеется у его приятеля и выставлен на продажу. Корчагин объяснил матери, что велосипед импортный, очень хорошая фирма, а продается потому, что приятель оказался лентяем: купил, чтобы кататься по утрам на пользу здоровью и ни разу за два года не сел в седло; ну, может, раза два все же сделал круг по двору. За технику просили семнадцать тысяч рублей, а в магазине она стоила все двадцать четыре тысячи — Корчагин нарочно привел мать к витрине, потому что смотреть цены в Интернете она побаивалась; ей казалось, что есть в этом какое-то тайное и глобальное надувательство.

У нее были отложены деньги на велосипед сыну, десять тысяч, — и еще отдельно лежали деньги на стоматолога. Их дала сестра, обнаружившая, что мать уже наловчилась улыбаться, не размыкая губ. Сестра сказала, что сейчас ей эти восемь тысяч вроде не нужны, а понадобятся ближе к августу — были у нее планы роскошно провести отпуск, поехать с мужем к его матери в Севастополь.

Мать подумала, что зубы могут и подождать, а школа ждать не будет — учебный год завершится, а сын останется в каком-то подвешенном состоянии. Вроде как из школы его не выгоняли, оставлять на второй год, говорят, уже не принято, и все это может стать глобальной проблемой — а проблем она боялась. Единственное, чего она хотела, — чтобы сын учился, как все, пусть на тройки, это ерунда, чтобы он окончил школу, чтобы понял необходимость учиться дальше, а она прокормит, она справится!

Меньше всего Мерлин думал о материнских планах. Он жил в странном пространстве — словно бы они с Джимми находились вдвоем в стеклянном яйце, достаточно большом, чтобы не прикасаться друг к другу, и видели сквозь скорлупу окружающий мир, даже общались с ним, даже получали оттуда деньги и вещи. Но при этом они были вдвоем, и яйцо перемещалось вместе с ними по их желанию.

— Ты был когда-нибудь за Старой Пристанью, там, где кирпичные склады? — спросила однажды Джимми.

— Нет.

И она просто-напросто повела его туда — но это не имело отношения к маршруту новой игры.

Прогулка получилась молчаливая — Джимми, ничего не объясняя, провела его между складами, построенными полтораста лет назад, и остановилась у ниши в стене. Мерлин хотел спросить, что это такое, но присмотрелся — и понял: тут должен был сидеть ночной сторож. Вот ведь и кирпичное сиденье, и пространство, достаточное, чтобы человек в тулупе, пройдя боком в узкий вход, уселся там с удобствами; и защита от дождя, ветра и снега.

Джимми заглянула в нишу, повернулась к Мерлину, словно хотела задать вопрос.

Он встревожился — ниша была как раз такая, чтобы двое, затеявшие целоваться, устроились в ней с удобствами. А именно поцелуи с Джимми были совершенно невозможны — это он знал твердо. И он сделал два шага назад.

При этом он смотрел не на Джимми, а на нишу, как будто оттуда могло выпрыгнуть привидение.

Джимми опустила взгляд и пошла прочь.

Мерлин нагнал ее уже у набережной.

Набережная в этот час была территорией подростков и мужиков, пьющих пиво на гранитных ступенях, ведущих к темной воде. Это было удобно — огрызки и рыбьи скелеты летели в реку. Джимми шла, глядя под ноги, и вывела Мерлина к архитектурной причуде — что-то вроде каменного бастиона вдавалось в воду, и было оно украшено скульптурой — лежащим на возвышении дельфином. На бастионе тоже имелся спуск к воде, и там, где начинались ступени, в кладку были вмурованы два фонаря, сделанные под старину. Джимми опять повернулась к Мерлину, и на сей раз он понял вопрос: ну, теперь-то ты узнал?

И вдруг что-то этакое промерцало сквозь тонкий и несокрушимый лед: мужчина, ведя за руку ребенка, шел по набережной, шел и уходил с ребенком, о чем-то говоря, склоняя к малышке голову, шел и уходил, и уходил, и осталось только два силуэта — высокий сутулый и тоненький крошечный…

— Да?.. — спросила Джимми. И Мерлин впервые увидел, как улыбается счастливая женщина.

Только тогда она заговорила — о новой игре, о заказчиках, о необходимости срочно купить фонари, чтобы ночью посылать сигналы. Заговорил и он — отвечал, уточнял, спрашивал. Так дошли до ее дома.

— Пожалуйста, завтра сходи в школу, — напомнила Джимми. — Если что, я Велецкого подключу, он в районо свой человек. Проблема-то дурацкая.

— Схожу.

На том и расстались — просто кивнув друг другу.

Мерлин после прогулки был в странно благостном состоянии. Как будто не по грязным улицам шатался, а по летнему лугу с ромашками. Как будто шел по лугу — и вел за руку любимое существо, при этом не поворачивая к нему головы и не зная даже, каково оно с виду. Эта просветленность загнала его в гипермаркет, где он затоварился по-взрослому: не только взял копченую курочку и пиво, но и коробку яиц, и растительное масло, и хлеб, и любимое печенье матери — сердечки в шоколаде. Он знал — она берет с собой на работу это дешевое печенье, и однажды высказался в том смысле, что шоколад — плохой, со всякими химическими добавками, она даже согласилась, но от дешевого лакомства не отказалась.

Дома его ждал сюрприз: посреди комнаты стоял прислоненный к старому круглому столу велосипед.

— Мать, это что? — спросил потрясенный Мерлин.

— Мишунчик, я же тебе обещала!

— Что ты мне обещала?!?

Ясно было, что какой-то скот воспользовался обычной материнской слепотой. Мерлин в ярости устроил настоящий допрос, довел мать до слез, но выяснил, чьих это рук дело.

— Я завтра же пойду с ребятами к твоему Корчагину, пусть заберет свое убоище и вернет деньги! — сказал он.

— Но, Мишунчик… это же, чтобы ты взялся за учебу, я обещала… другой мне не по карману…

— А по этому городская свалка плачет! Мать, он же старше тебя! Я из этого Корчагина все до копейки вытрясу!

— Мишунчик, не смей этого делать! Я же с ним работаю!

— Не смей?! Значит, ему тебя обманывать можно, а тебе его прищучить — нельзя?!

— Мишунчик, ну их, эти деньги… другие какие-нибудь будут… другие деньги придут… Ты только сходи завтра в школу, поговори, а хочешь — мы вместе сходим? Я на работе отпрошусь?

— Этого еще не хватало! — И Мерлин, чтобы не наговорить матери гадостей, выскочил из квартиры.

Он позвонил ребятам — Данику, Клашке, Яну, Волчищу, всем вкратце объяснил ситуацию. У Яна был приятель-полицейский, которого тоже не мешало бы взять с собой. Даник сказал, что очень пригодился бы Лев Кириллович — старик в парадном костюме выглядел не хуже министра и говорить умел звучно, весомо. Словом, за полчаса сколотили спецназ.

Но, когда Мерлин утром проснулся, матери не было, и велосипед тоже исчез.

Он позвонил матери, и она очень жалобно сказала, что договорилась о продаже проклятого велосипеда: у знакомой, какой-то Ани Игнатьевой, отцу нужен на запчасти.

— Но ты же врешь! — закричал Мерлин. — Ты просто не хочешь разбираться с Корчагиным! Ты врешь, понимаешь?!

При мысли, что какой-то сукин сын безнаказанно надурил его мать, Мерлин впал в натуральный амок и расколотил две тарелки. Он был зол на мать за то, что она такая жалкая, такая нелепая, такая непонятливая, а еще больше зол на того, кто этим бесстыже воспользовался. Мать принадлежала ему, сыну, больше никто не смел ее обманывать, больше никто не смел пользоваться ее деньгами!

Велосипед нашелся в дровяном сарае. Она не имела достаточно фантазии, чтобы спрятать свою покупку как-то поизобретательнее.

Позвонил Лев Кириллович. Даник объяснил ему ситуацию.

— Дружок, я сам схожу и поговорю с этим жуликом, — пообещал старик. — Незачем врываться туда, как дикая дивизия, и доводить теток до инфаркта.

И действительно — пошел, поговорил, разрулил проблему. Мерлин с Волчищем ждали на улице, держа за руль страшный велосипед. И, естественно, ни в какую школу Мерлин в тот день не пошел.

Вечером он, собравшись на игру, молча отдал матери деньги. Говорить с ней он совершенно не желал.

— Мишунчик, ну что, что я должна делать, чтобы ты слушался и учился?! — в отчаянии закричала она.

Он схватился за голову и сбежал.

Она немного поплакала, потом позвонила сестре и все рассказала.

— Ну, почему ты простых вещей не понимаешь? — спросила сестра. — Он взрослый здоровый парень, у него уже должна быть подруга. А ее нет, поэтому он такой агрессивный. Ему свое мужское начало девать некуда, вот он на тебе все и срывает…

— Да какой же взрослый?..

— По-твоему, ребенок? Ты что, хочешь его до сорока лет за ручку на горшочек водить?

— Нет… но он совершенно не слушается…

— Внук тебе нужен, — заявила сестра. — Чтобы ты ему памперсы меняла и Мишку оставила в покое.

Про внука мать слышала не впервые. Она действительно тосковала о малыше — до сих пор тосковала. Она искала в Мерлине приметы белокурого ангелочка, который с первых своих дней стал кумиром, посланным ей с небес, чтобы принимать ее поклонение. Примет этих почитай что не осталось. И ей было странно: она иначе представляла свою материнскую судьбу. Она родила сына, чтобы любить его, но почему никто не предупредил, что большого мальчика нужно любить не так, как крошечного? Видимо, она просто не умела его правильно любить — ну так этому можно научиться. Внук — да, и внука можно полюбить. Но сын — главное счастье жизни, нужно только научиться… ведь у других женщин это как-то получается…

— Он же сам еще ребенок, — сказала мать.

— Да уж, ребенок! — сердито ответила сестра. — Ты Бога моли, чтобы нашлась тридцатилетняя тетка, которой для полного счастья не хватает такого ребенка в постели. Вот она из него и сделает человека. И в школу его пинками загонит, и в институт. А у тебя уже не получится, понимаешь? Прошло то время, когда могло получиться. Вот тогда родят они внука, скинут его на тебя, и все будет замечательно. А теперь извини — у меня котлеты…

Мать знала, что сестра всегда рассуждает правильно, со школьных лет так повелось — младшая наставляла на ум старшую. Но ей было неприятно думать, что у нее заберут сына. Она понимала, что заберут его — почти взрослого. Но знла, что при этом лишится и годовалого, и трехлетнего, и пятилетнего исследователя соседских сараев, раскрашенного зеленкой, и всех тех, которые в ее душе составляли образ Сына, всех, кого она любила, — ведь невозможно любить ребенка только таким, каким видишь его сию минуту; любишь сотню его ипостасей, хранишь тысячу подробностей, и сквозь улыбку тринадцатилетнего вдруг просвечивает первая беззубая улыбка полуторамесячного.

Сын в ее восприятии был существом сложносочиненным, жил одновременно во многих возрастах. Трогательным медвежонком в голубом комбинезончике он бывал чаще всего — мать еще не настолько утратила чувство реальности, чтобы воспринимать его как грудного младенца. Годовалое дитя, ужа научившееся бегать (он сперва побежал, и ему тогда было год и два, потом неохотно стал осваивать чинную ходьбу), было одной из ипостасей сына; одновременно он был трехлетним, с нежными кудряшками (этих кудряшек ей все еще недоставало), и четырехлетним — стриженым молчуном, и семилетним — способным на ровном месте, из ничего, устроить кровавую драку с одноклассниками, и двенадцатилетним — в углу, с книжкой, и четырнадцатилетним — тогда он как-то очень быстро поменял лицо и фигуру, отощал, вытянулся, черты лица стали по-мужски крупными, а раньше мать гордилась, что у сына совершенно девичья мордочка. Когда он молча ужинал на кухне, она, отвернувшись от плиты, где жарила свое вечное блюдо, оладьи, видела в нем сразу всех: медвежонка, сидящего на стуле косолапо, и трехлетнего ангелочка, и молчуна, естественно, и даже того будущего мужчину, которым он мог бы стать лет через пять-шесть. Ее только смущало, что Мерлин однажды сделается похож на своего отца. Она любила в сыне все, но это сходство…

Мать вышла замуж за хорошего человека только потому, что хотела детей. Брак не заладился — она получила дитя и по простоте своей даже не пыталась показать мужу, что он хоть что-то для нее значит. Это был поздний брак, оба привыкли жить одиночками и не знали, как преодолеть полосу отчуждения; нужно ли ее преодолевать, они тоже не знали.

Муж после развода уехал на Север, присылал оттуда хорошие элементы, но несколько лет спустя погиб — его случайно застрелили на охоте. Мать поплакала, а потом сестра нашла нужные слова, чтобы успокоить ее.

— Он теперь уже никогда не приедет и не вмешается в Мишкину жизнь, — сказала сестра.

Мать поняла, что теперь сын принадлежит ей безраздельно. Немного беспокоила, правда, бабушка, которую взяла к себе жить сестра. Но Мерлин был у бабушки нелюбимым внуком — она, бывшая учительница, пыталась его воспитывать, а он не позволял. Так что праву собственности на сына долгие годы ничто не угрожало.

Но сестра стремительно, в трех словах, нарисовала перспективу на ближайшие десять лет и помчалась кормить мужа, а матери предстояло думать об этой перспективе, волноваться, мучиться, надеяться на чудеса и фантазировать: как славно было бы, если бы сын завтра пошел в школу, и приводил в гости одноклассников, и начал бы ухаживать за хорошей девочкой из приличной семьи, ухаживать правильно — дарить цветы и водить в кино, а не слонялся там, где водятся опасные тридцатилетние тетки!

Он должен был вернуться в школу и стать таким, как все: в меру ленивым, но понимающим необходимость получать знания. А мать была готова поддержать это возвращение материально.

С велосипедом не получилось, но эти деньги можно потратить на хорошие штаны и куртку, на школьный рюкзак и конфеты для учителей, если пойти к классной с конфетами, она что-нибудь придумает. А потом, когда все наладится, можно будет начать откладывать деньги на стоматолога. Никуда он, стоматолог, не денется.

5

— Правда, интересно кадр выстроен? — спросила Джимми.

— Да, — согласился Мерлин.

— Чтобы так снять мостки, пришлось на дерево залезть. Но ведь получилось?

— Получилось.

Они были в офисе одни — и не одни. Джимми сервировала кофе на двоих как раз на маленьком столике, под фотографиями. В соседней комнате Ян, Нюшель и новенькая, Маруся, которую привел Волчище, мастерили бумажные мантии для поздравления — юбиляру исполнялось семьдесят пять, и Джимми придумала, что к нему явятся с комплиментами прожитые им годы, нарисованные и раскрашенные гуашью. Живописцы хохотали, и Мерлину очень хотелось заглянуть к ним, посмотреть, что их так смешит. Но Джимми не пускала — то есть, не держала за пуговицу, но ее речь словно по рукам и ногам вязала, пеленала, как малое дитя, — и не вырваться…

— Это было рано утром — видишь, какой свет? Мы нарочно встали ради этого света. Дерево заранее присмотрели. Было прохладно, и я завернулась в одеяло — такое серое колючее одеяло, Сашка Режинский его привез и называл солдатским…

Джимми замолчала, словно спрашивая: помнишь? как это — не помнишь? должен помнить…

Мерлин ничего не понимал в солдатских одеялах, но приказ разбудить воспоминания сработал: он увидел, снизу вверх, как стройная девочка лезет на антресоли за резиновыми сапогами, он услышал мужской голос: «Маришка, ты куда это — на ночь глядя?» Ответа он не услышал, но как-то понял — девочка с компанией ровесников едет на два дня купаться и загорать, а сапоги — им кто-то пообещал покатать их верхом, где-то поблизости от базы отдыха есть конеферма. Маришка была счастлива, ее личико сияло — и вдруг рассыпалось, разлетелось воспоминание, словно состояло из ярких точек, и они стали гаснуть, и разум, ловя последние, впал в отчаяние: какая река, что такое — «неферма»?..

— А про кладбище рассказал Шурка. Тогда вокруг были сплошные Сашки, надо было их как-то различать. Режинский — Сашка, Гликман — Санька, Марчук — Шурка, Невзоров — Санчо… — она опять замолчала, давая Мерлину возможность вспомнить. — Он на пари там переночевал — в спальнике и с большим запасом пива. Стена была потрясающая, но пейзаж — какой-то неживой. Нужно было создать впечатление, будто там кто-то был и только что ушел. Ну вот, придумали стул — и везли его в трамвае, Шурка ехал на этом стуле, и вдруг вошел контролер. Мы стали объяснять контролеру, что раз Шурка не занимает сидения, то может ехать без билета… представляешь, контролера до слез насмешили!..

И опять был вопросительный взгляд.

Историю с контролером Мерлин вспомнил, но это была история, рассказанная девичьим голосом, взахлеб, с хохотом. И прицепилось к ней что-то вроде обрывка, недоуменный вопрос: зачем, разве ничего получше не нашли? Видимо, было спрошено: почему молодых обормотов понесло именно на кладбище, разве нет больше в голоде стен, затянутых диким виноградом?

— А это — двор, где Санька жил. Там был такой странный уголок, вроде средневекового окошка… — Джимми показала на третий снимок. — Потом окошко замуровали, так что оно только у меня и сохранилось.

И вдруг она запела:

— День веселый, час блаженный

Нежная весна.

Стукнул перстень драгоценный

В переплет окна…

Пропела — и посмотрела на Мерлина, словно ожидая: сейчас подхватит.

— Что это? — спросил Мерлин.

— Это Блок. Вы что, в школе Блока не проходили? — удивилась она, поняв по его лицу, что фамилия не вызывает никаких ассоциаций.

Фамилия — да, но отрешенный вид Мерлина объяснялся иначе: в памяти сдвинулись пласты, меж ними возникла щель, из этой щели прилетел девичий голосок, тоньше и звонче Джимминого.

— Над долиной благовонной

Томный запах роз…

Соловей тебе влюбленный

Счастие принес…

Появилась и картинка — мелькнула тонкая голая рука, пролетела справа налево и слева направо, Маришка мыла окно и пела. В ее голосе звенела неистребимая радость. И опять взгляд был — снизу вверх, словно человек, лежащий на низкой постели, смотрит на девушку, моющую окно в его комнате. Смотрит и молчит, потому что сказать нечего, сознание туманится, наплывают странные ощущения: будто комната чужая, и запахи чужие, и надо бы попросить, чтобы вызвали больничную каталку и отвезли домой.

— Ребята хотели сделать альбом на стихи Блока, — сказала Джимми. — И этот снимок как раз был бы для обложки. Но… но не сбылось…

— Да, — отвечая своим мыслям, пробормотал Мерлин.

И тут Джимми схватила его за руку.

— Ты вспомнил?

Мерлин посмотрел на нее с великим недоумением.

— Что я вспомнил?

— Песню? И все?

— Песню вспомнил.

— Ясно… Пойдем, поможем ребятам.

В помощи никто не нуждался — уже были готовы четыре бумажных балахона, размалеванные, с налепленными фотографиями, а Нюшель, Маруся и Ян просто устали смеяться.

Пришел Лев Кириллович, принес наброски сценария новой игры, Джимми усадила его за стол, туда же позвала и Мерлина.

— Эта база отдыха нас еще не раз выручит, — сказала она. — Слушай, Мерлин, а чего ты тогда забрался на базу? Я место для игры высматривала, а ты?

Она впервые заговорила о той встрече в лесу, у мостков.

Мерлин не хотел при Льве Кирилловиче объяснять ей, что значат для него лес и свобода. Но и назвать эту вылазку прогулкой он тоже не мог — ничего себе прогулочка…

— Ну, забрел… — туманно ответил он.

— Ноги сами привели? — подсказала Джимми, но это не было шуткой.

— Вроде того.

И тогда она резко сменила тему.

— Лев Кириллович, надо что-то придумать. Я, похоже, осенью уеду в Иркутск.

Старик, видимо, знал, что означает эта поездка.

— Это правильно. Я бы сказал — давно пора.

— Сама знаю. Нужно кому-то передать обе фирмы. Все-таки, клиентура, наработки… нехорошо, чтобы все это пропало…

— Раз ты со мной об этом заговорила — значит, меня наметила? — спросил Лев Кириллович.

— Почему бы нет?

— Джиммочка, душенька, я — исполнитель. Тут уж скорее Клашка подойдет, он прирожденный организатор.

— Клашка в первый же месяц так запутает документацию, что всю жизнь будет прятаться от налоговой…

— А я думаю, что справится. Начни его учить всерьез…

— Лев Кириллович, я устала всех учить, — призналась Джимми. — Я просто устала. Я заигралась. И я хочу уехать. Хочу, чтобы у меня все было, как в нормальной семье! Понимаете? Если еще не поздно! Хочу никогда больше не решать идиотских проблем!

— Опять же — давно пора.

Мерлин вскочил и вышел. Он не желал слушать, как Джимми будет жить в Иркутске с Марком.

Он не хотел думать, что она станет чьей-то женой и каждый вечер будет раздеваться для этого человека. Ему было хорошо с Джимми именно потому, что близкие отношения оба считали невозможными, и он не желал отдавать эту женщину тому, кто будет осуществлять с ней свое мужское право и предназначение! Он не хотел, чтобы она была чьей-то, не хотел, чтобы она стала собственностью Марка, или не Марка — да кого угодно! Не хотел, чтобы ее увели из «Беги-города» и из его жизни таким пошлым образом!

— Ты чего? — спросил Волчище.

— Ничего!

Мерлин выскочил на улицу, хотел было удрать домой — но злость пропала, и он нашел оправдание своему побегу — принес в офис большой фуфырь пива.

Видимо, кто-то подслушал беседу Джимми с Львом Кирилловичем — Катя, флористка, и Нюшель обсуждали будущую Джиммину свадьбу.

— А что? Он ее давно любит, давно в Сибирь зовет, — говорила Катя, которая была знакома с Джимми уже лет десять. — Она туда к нему ездила, но ты же ее знаешь, ей никто не может угодить, она всех сравнивает с Владом… А Влада уже давно на свете нет…

— Может, однолюбка? Это бывает.

— Она тогда еще совсем девчонкой была. Вот такая заноза… И ведь любит Марка, а сама себе не хочет признаться, что любит.

— Не любит. Я их видела вместе, — уверенно сказала Нюшель. — Точно — не любит.

— Что ты понимаешь… Влад был из той компании…

Мерлин понял — «Беги-город» доживает последние месяцы. И даже если Джимми найдет другого хозяина — все равно прежнего «Беги-города» уже не получится. Она несколько лет была душой суматошной фирмы, она, носясь по городу на байке и лазая по крышам, продлила молодость, насколько это вообще было возможно, а теперь хочет жить так, как ровесницы, которые растят детей и кормят мужей борщами…

Мысль, не положенная Мерлину по возрасту, родилась и даже обросла словами: избавиться от молодости, похоронить ее вместе с давней любовью, стать наконец женщиной, оставить в прошлом несчастливую девчонку, другого способа нет — только Марк…

Но мысль взрослого человека недолго продержалась в семнадцатилетней голове — Мерлин уловил только, что было озарение, было понимание — и ускользнуло.

На душе вдруг стало пасмурно — хотя за окном светило солнце и вопили птицы. Марк отнимал — не у Мерлина одного, нет, у всех отнимал! — хозяйку веселого и шального дела. Нельзя было ее уступать, а как удержать — Мерлин не знал.

Вечером предстояла игра, и Джимми разогнала всех, чтобы отдохнули и хоть немного поспали.

— Если хочешь, я довезу тебя до дома, — предложила она. — Ты ведь на Красногвардейской живешь?

— Да.

— У меня и второй шлем есть.

Мерлин был недогадлив — и не заметил, что Джимми остановила байк возле его дома, даже не спросив об адресе.

— Это еще довоенный дом? — поинтересовалась она.

— Ага. По-моему, дореволюционный.

— А отопление какое?

— Печку топим.

Мерлину стало неловко за то, что живет он в каких-то допотопных условиях. Он стоял возле байка и мысленно просит: перестань уже задавать вопросы, уезжай!

— Удачи! — сказала она и умчалась. А он еще долго смотрел ей вслед.

Она уже стала невестой иркутского Марка, она уже одной ногой стояла на трапе самолета.

А он не хотел ее отпускать…

Не мог отпустить, просто не мог.

Он хотел, чтобы все продолжалось — и ночные посиделки в офисе, и игры, и поздравительные приключения, и жил занятный мирок, в котором не было места ничему телесному, а были только дружба, привязанность, ощущение надежности, безмятежное веселье. Он хотел, чтобы дружба с Джимми длилась вечно — и чтобы ни один мужчина со своим мужским интересом не смел становиться между ним и Джимми.

Игра прошла отлично — никто никого не покалечил, никто нигде не потерялся — а был случай, когда до утра искали пропавший экипаж, не отвечавший на звонки, история была идиотская: игроки решили спрямить дорогу и с разгона штурмовали мелководье Берладки, вот только про мелководье в этом месте сказал тот, кто видел Берладку жарким летом, а не весной, когда она собрала талую воду со всего леса; машина ухнула в яму чуть ли не по крышу, игроки вылезли на берег, но техника утонула.

Мерлин сидел на пятом пункте, под старой водокачкой, и к нему экипажи прибывали с трех часов ночи до половины четвертого утра. За последним экипажем примчалась на байке, чтобы забрать его, Джимми.

— Классное место ты придумал, — сказала она. — И примета обалденная!

Она имела в виду безумное граффити, которое изобразили на кирпичной стене водокачки какие-то совсем уж бешеные фанаты: как они забрались на высоту под шесть метров, чтобы изобразить две страшные рожи, вроде рыцарских шлемов, но с зубастыми улыбками в квадратный метр каждая, даже Мерлин, знающий способности этой публики, не мог догадаться.

— Тут вообще интересный район, — ответил Мерлин. — Я его еще давно весь облазил. Вон там какая-то фабрика была, половину снесли, а под ней подвалы…

— Так! Это идея! — обрадовалась Джимми. — Что ж ты раньше молчал? Ведь у нас еще ни одного подвала в игре не было! А это же класс! Там можно и привидение поселить, и звуковые эффекты… слушай, это же золотое дно! А как туда залезть?

— Мы туда прыгали, — стал вспоминать Мерлин, — а потом через какую-то дыру выползли, все волосы были в земле…

Подвал он обследовал вместе с Чичей и Кошем. Двое взрослых парней взяли с собой четырнадцатилетнего, оказав ему высокую честь. Кош вообразил, будто фабрика была ювелирной, с давней историей, чуть ли не при царе Александре Третьем построена, так что в подвалах может найтись немало любопытного. И нашлось — какие-то черные станки, ящики с деталями для непонятных двигателей, пирамиды металлических плиток, которыми, наверно, можно выложить пол. Бриллиантов не было — а в маленькой коробочке, на которую возлагали огромные надежды, оказался какой-то порошок, вроде толченого угля.

Было и приключение — набрели на жилище бомжей. Бомжи оказались ушлые — соорудили буржуйку, вывели трубу в разрушенные цех и зимой грелись, разоряя ближайшие заборы и воруя ящики с овощного склада.

— Ты очень хочешь спать? — вдруг спросила Джимми. — Не очень? Давай тогда подойдем, посмотрим на эту фабрику.

— Может, лучше днем?

— И днем тоже. Ну? Ведь подъезжать-то туда все равно будут ночью — вот и поймем, как это будет выглядеть в игре.

Наверно, в каждом городе есть такие задворки — когда-то там действовали мелкие производства, хозяйничали люди, выпускали какие-нибудь сверкающие галоши с красной байковой подкладкой, огромные алюминиевые баки для заводских столовых, обувные щетки из настоящей щетины и много всякого иного товара, необходимость в котором напрочь отпала. После того, как оттуда ушли деньги и люди, городские власти забыли о них, а вспоминает разве что полиция, когда собаковладельцы, приспособившие фабричные окрестности для совместного выгула псов, находят там очередного покойника.

Мерлин, понятное дело, всей этой географии не знал и дорогу к подвалу мог найти от автобусной остановки, а не от водокачки. Но ему показалось, что он правильно выбрал направление. В результате они с Джимми уткнулись в забор.

— Забора без дырки не бывает. Ты — направо, я — налево, кто найдет дырку, тот свистнет, — приказала она.

У обоих были фонарики — без них в игре не обойтись. Они разошлись, как решила Джимми, и Мерлин прошел с полсотни шагов, удивляясь тому, что бомжи еще не добрались до такого хорошего забора. Вдруг ряд досок кончился, дальше стояли одни столбы. Мерлин осветил фонариком зазаборное пространство, увидел асфальтированную площадку, вышел на нее, огляделся, обнаружил двухэтажный дом с выбитыми окнами. Дом ему не понравился — там могло быть самое неожиданное и неприятное население. Мерлин повернул назад, и вовремя — выйдя за дощатый забор, он увидел в сотне шагов от себя какую-то возню. Вдруг фонарик, свет которого позволял лишь видеть силуэты, взлетел вверх.

Отродясь Мерлин так быстро не бегал.

Он бежал — а Джимми, у которой невесть откуда выскочивший человек пытался отнять рюкзачок, ударом ноги этого человека сбила; другой человек набросился на нее сзади и повалил…

И тут с Мерлином случилось то самое, о чем он только в книжках читал: человеческое соображение пропало, вспыхнуло звериное. Какой-то древний предок твердил: убить, убить, убить!

Мерлин, оказавшись возле упавшего, ударил его ногой в голову, ноге стало больно, однако и голове досталось — судя по реву, Мерлин кому-то сломал челюсть. Но было не до мелочей — Мерлин просунул руку между Джимми и тем, кто лежал на ней, просунул так, чтобы захватить шею сволочи, оторвать от женщины и убить, убить, убить…

Человеческое соображение безнадежно отстает от звериного. Мерлин не сразу осознал, что успел увидеть сбоку лицо этой сволочи. Но когда осознал — ничего не изменилось. Он продолжал душить давнего приятеля, гениального художника и безнадежного нарка Бонга.

— Мерлин, Мерлин! — кричала Джимми. — Брось его! Ты же убил его!

Она подобрала оба фонарика — свой и тот, который отшвырнул, кинувшись на Бонга, Мерлин. Она направила лучи на них обоих — и свет как-то вразумил Мерлина, он разжал хватку и, оттолкнувшись от тела, сел на пятки. В голове шумело.

Бонг был неподвижен. Его приятель — или приятельница? — отползал, стеная, во мрак.

— Мерлин, бежим! — приказала Джимми.

Но ему показалось, что где-то рядом прячется третий. Он вскочил, завертелся, готовый убивать, — и вдруг схватил Джимми в охапку.

— Маришка, Маришка, Маришка… — шептал он одним дыханием, даже губы не шевелились.

Он держал и не отпускал маленькую черноволосую девочку, единственный смысл своей нелепой жизни. Он держал и не отпускал малышку, для которой был главным авторитетом, наставником, хранителем тайн; девчонку, однажды вообразившую себя мальчиком, самовольно остригшую длинные волосы и не слезавшую с велосипеда; девушку, не желавшую рассказать о своем таинственном женихе…

— Идем, идем, — твердила Джимми. — Да идем же… Не бойся, идем… ты только придушил его… смотри, видишь? Он шевелится… Бежим отсюда…

Она с трудом довела Мерлина до байка. Пока дошли — он уже настолько опомнился, что мог говорить.

— Как вы? — спросил он.

— А что мне сделается… Это ведь нарки?

— Они самые. Бонг подсел на крэк, это — все, хана… Он за дозу убить может. Теперь ясно, где у них лежка… Надо будет Чиче сказать…

— Ты не волнуйся, ты его только придушил. Я сама видела — он пошевелился.

Но в голосе Джимми была трудноуловимая фальшь.

Он хотел вернуться и издали посмотреть, как там эти двое, она не пустила. Прикрикнув, она усадила его на заднее сиденье байка и доставила домой. Наутро позвонила — у нее одноклассник служил в пресс-центре городской полиции, по ее просьбе присылал ей сводки, и оказалось, что никаких трупов за водокачкой не обнаружено. Но это еще ничего не доказывало, и Мерлин долго не мог справиться с запоздалым страхом.

На следующий день он все же решил довести себя за ухо до школы. Джимми права — надо завершить учебный год, надо что-то с собой делать. Он пришел к длинному трехэтажному зданию, постоял, подумал — и пошел прочь. Ему туда совершенно не хотелось. Даже ради Джимми, хотя ее мнение для него много значило.

Но Мерлин проснулся и заявился примерно в полдень. Когда он уже дошел до кафешки, куда раньше бегал на большой перемене за толстыми и безумно сладкими булками, его нагнала Кузька.

— У нас физика слетела! — сказала она. — Вот и телепайся до английского непонятно где! Ты это ко мне? А чего не позвонил?

— Откуда я знал, что физика слетела?

Мерлин повел подружку в кафе и рассказал, что «Беги-город» к осени закроется. И что Джимми уезжает в Иркутск — тоже рассказал. Но, пока рассказывал, пытался сам для себя определить, хорошо это или плохо. Некоторая польза обнаружилась — если она уедет, а фирмы никому не передаст, останется одна дорожка — в школу. Сам себя не смог туда загнать — обстоятельства загонят.

— А давай я с Людмилой Аркадьевной поговорю? — предложила Кузька. — Она дружит с директрисой, они учились вместе. Давай, а? А то ты ведь не соберешься.

Мерлин позволил — и это позволение означало, что прощание с Джимми уже началось.

Но два дня спустя Джимми опять предложила подвезти его домой. Это было довольно поздно — возились со сценарием свадебного поздравления.

Когда приехали, она слезла с байка и сказала:

— В горле прямо пересохло. Чаем не угостишь?

6

Мать имела туманное понятие о личной жизни сына. То есть — и сестра, и прочие могут, конечно, говорить, что семнадцатилетний парень уже должен жить с женщинами. Могут, на здоровье! Какие-то другие семнадцатилетние парни — но не Мишунчик.

И вот он привел домой женщину.

Если бы это была девчонка вроде Кузьки — другое дело. Одноклассницам мать была бы только рада, хотя Кузьку недолюбливала — считала, что подружка слишком уж командует Мишунчиком. Для одноклассниц она бы расстаралась — купила пирожные и хороший чай. И увидела бы в сыне двенадцатилетнего читателя толстых книг, которому хорошо было бы сходить с девочками в кино или в Луна-парк. Даже не четырнадцатилетнего склочника, способного из-за любой мелочи заорать и хлопнуть дверью. Одновременно сквозь него виделся бы трехлетний — очаровательный, способный растрогать самую черствую душу.

Но это была женщина за тридцать, и мать насторожилась.

Сын никогда не знакомил ее с друзьями. Она узнавала о их существовании случайно: ей рассказывали сослуживицы, с кем видели на улице сына, или она сама видела в кухонное окно, как он сидит во дворе с какими-то подозрительными ребятами. Она пыталась объяснить ему, что они похожи на алкоголиков и наркоманов, но он и слушать не желал. В компании появлялись и женщины — от девчонок до сорокалетних дам, вряд ли обремененных приличной репутацией. Одна из них подарила Мерлину красивый шарф — просто по-товарищески подарила. Мать не удивилась — точно такие женщины склонялись над коляской, в которой ехал медвежонок, и опускались на корточки перед трехлетним ангелочком, могли он внезапного восторга подарить яблоко или конфету. Это она как раз считала нормальным. Но сын никогда не приводил их домой.

А темноволосую, в черной косухе и бандане с серебряными черепами, привел.

Он выскочил на кухню, где мать варила щи на три дня, поставил чайник и быстро налепил бутербродов — два с сыром, два с колбасой. Потом спросил, не осталось ли в кладовке клубничного варенья. Он собирался угостить эту женщину своим любимым вареньем.

Спросил именно так, как нравилось матери, с улыбкой, тем хорошим голосом, который она слышала так редко.

Она сама заварила чай — дочерна, он не любил слабого чая, сама выбрала на полке две одинаковые кружки и блюдца. Ей хотелось показать той женщине, что ребенок вырос в хорошей семье, где понимают правила сервировки. Она и сахар в сахарницу пересыпала, и чайные ложечки хорошенько протерла. Очень уж хотелось показать, какие они с сыном хорошие друзья, какая у них настоящая семья, с доверием и заботой. С женщиной таких лет сына должны связывать деловые отношения — так надо же произвести хорошее впечатление. Да, именно деловые — иначе было бы очень странно…

Мать вошла с чашками и остановилась на пороге.

Сын и та женщина даже не повернулись к ней — они смотрели друг на друга, они так были друг другом заняты, что скрип двери и шарканье домашних тапок пролетели мимо ушей. И ведь между ними было чуть не полтора метра — они сели за старый круглый стол, мебель той древесной породы, что выведена для семеек в дюжину ртов.

Вот так сидели, друг против друга, и у него на губах была полуулыбка, и у нее.

Мать поставила чашки, женщина поблагодарила ее.

— Да! Мама, это Марина, — спохватился сын.

Он целую вечность не называл мать мамой. И потому ее, когда она вышла на кухню, осенило. Сын привел женщину — и эта женщина останется ночевать.

Цепочка ее рассуждений была проста: сын счастлив, этого счастья хватает и на ласковое слово, обращенное к матери, значит, ему нравится женщина, и он нравится женщине. А в его годы, наверно, уже положено иметь подругу — так сказала сестра, хотя матери это и кажется странным.

О близости между мужчиной и женщиной у нее были причудливые воспоминания. Мужчин она знала троих. С первым все было нелепо и несуразно, он ее бросил — и она долго винила себя в этом. Со вторым, может, и получилось бы бабье счастье, но он оказался женат, а она хотела семью и детей. Третьего ей присоветовали подруги: не смотри, что рожа овечья, смотри, чтоб душа человечья… Подруги все и устроили.

Она не знала, как это бывает — когда мужчина и женщина просто смотрят друг другу в глаза и чувствуют: желание зреет, душа раскрывается навстречу другой душе. Она очень многого не знала, но любовь к сыну вразумила ее.

Не такой бы она хотела видеть подругу сына. И уж во всяком случае — не теперь. Но озарение наступило — к ангелочку, к книжному мальчику, к агрессивному подростку прибавился юный мужчина, значит, теперь надо любить этого мужчину. А любить самозабвенно мать умела.

Она только не умела устроить быт. Можно было, наверно, занять денег, продать эту однокомнатную квартиру, купить двухкомнатную, да только все руки не доходили. Она привыкла на ночь уходить в свой закуток, но закуток не имел двери, занавески — и то не имел.

А сын привел женщину. И каково ему будет с этой женщиной — в одной комнате с матерью?..

Мать приняла самое простое решение. Конечно же, нужно начать думать о двухкомнатной квартире, завтра же начать, а пока — можно потихоньку собраться и уйти ночевать к сестре. Сестра все поймет — ну, посмеется, ну, вздохнет о том, что очень уж быстро растут дети. Но вытащит раскладушку, соорудит постель.

А сын, когда она принесла клубничное варенье, улыбнулся и сказал:

— Спасибо, мам.

Даже если бы она была способна всерьез обижаться на сына — то за эту улыбку все бы ему простила.

План побега созрел моментально.

Планировка квартиры очень ему способствовала. Между входной дверью и комнатой был коридор, который загибался буквой «Г». Когда отворяли входную дверь — в комнате слышно не было. Поэтому мать сунула ноги в туфли, бесшумно надела пальто, взяла сумку и исчезла.

В ее жизни совершенно не было безумных поступков, даже невинных девичьих авантюр — и то не было. Бегство в ночь стало для нее событием — не хуже тех, что в кино. Ей всегда казалось, что героини фильмов и сериалов какие-то чересчур рисковые, и вот она сама сбежала из дому, прошла задворками, вышла на троллейбусную остановку — и там ощутила весну. Днем ей было не до весны — а ночь вернула те ароматы, которые помнились с юности. Да, ведь и у нее была юность, и ей хотелось встретить замечательного парня, но вот как-то не сложилось, не нравилась она замечательным парням — да и кому бы понравилось сочетание многообещающего простодушия и непробиваемого упрямства в вопросах любовной морали. Парням казалось, что она доступна, и недоступность они воспринимали как гнусный обман.

Мать веселилась от сознания своей смелости и находчивости. Она подумала, что надо бы позвонить сестре, предупредить, но ее новорожденная девичья шалость подсказала: лучше явиться непрошенной гостьей, рухнуть, как снег на голову, удивить сестру своим подвигом — тогда сестра, может, наконец-то не станет читать воспитательные нотации, а придет в восторг.

Их мать, которую теперь называли только бабушкой, и не иначе, живущая у сестры, в восторг уж точно не придет, но сколько ж можно считаться с каждый ее капризом? Такая крамольная мысль впервые за сорок семь лет пришла матери в голову — и потянула за собой другую. Она вдруг усомнилась в бабушкиной любви — нельзя же только воспитывать и воспитывать того, кого любишь, нужно и просто что-то ему прощать без многословных рассуждений. А с прощением у бабушки были большие сложности.

Троллейбус примчался, словно крылатый, и мать не вошла — влетела в вагон. Ей было разом весело и тревожно. Она боялась за сына — каково ему, неопытному, будет с этой странной женщиной? Сможет ли она быть достаточно нежной и чуткой? Даже если сейчас она его недостаточно любит — проснется ли в ней после близости настоящая любовь? Настоящей мать считала свою и не задумывалась о том, возможно ли каждой женщине так любить своего мужчину.

До сестры было одиннадцать остановок и еще три квартала пешком. То есть, мать должна была явиться туда сразу после полуночи. Сестра с мужем в это время еще смотрели телевизор, племянницы не было дома — она переехала наконец к мужу, племянник же, встававший рано и ложившийся в одиннадцать, даже не услышал бы в своей комнате, что кто-то заявился в гости. Племянник был любимцем бабушки — этого хватало, чтобы Мерлин с ним не ладил.

Вот уже и дом показался за поворотом, почтенный домище, строенный в пятидесятые для партийной верхушки. Вот уже и до подъезда оставалось два шага. И мать полезла в сумку за мобильником.

В двери был врезан кодовый замок. Сочетание цифр никак не укладывалось в голове и, навещая сестру, мать обычно звонила снизу, чтобы ей продиктовали код. Пальцы никак не могли нашарить аппаратик, и мать отошла в сторонку, чтобы под фонарем как следует покопаться в сумке. Под руку подворачивалась всякая мелочевка, которой место в помойном ведре: косметичка со сломанной молнией, порванные колготки, смотанные в тугой комок, авторучки, блокнот-ежедневник — позапрошлогодний, но не выбрасывать же книжицу в которой столько пустых страниц, «Советы бабушки Агафьи» — там были проверенные средства от боли в ногах и в почках. Телефон все не попадался, мать чуть за сердце не взялась при мысли, что он пропал навеки — а что, вполне могли вытащить в троллейбусе! И не сразу она вспомнила, что, сидя на кухне, разговаривала с сослуживицей и оставила свой мобильник на подоконнике.

Оставалось ждать — вдруг припозднившийся жилец подойдет к подъезду, тогда и она заодно проскользнет. Она сама жила когда-то в этом доме, соседи ее помнили, проблем бы не возникло.

Но все жители подъезда уже сидели по квартирам, смотрели телевизор или носились по просторам Интернета, а старые и малые спали. Мать поняла безнадежность ситуации, когда устала стоять. Часов у нее не было, время она узнавала по мобильнику, и могла только предполагать, что стоит не меньше сорока минут. Но она была терпелива — и до утра простояла бы, если бы не ноги. Нужно было что-то решать…

Матери не доводилось шастать по ночам даже в молодости, она понимала, что троллейбусы бывают последними, но когда они уходят с маршрута — не знала. Можно было, конечно, остановить такси…

Однако приехать сейчас домой означало — помешать сыну в самую неподходящую минуту. Сын с женщиной, сын уверен, что в квартире никого нет, и вдруг мать начнет ломиться в дверь, греметь туфлями в коридоре, а потом на цыпочках прокрадется мимо дивана, на котором сын лежит с женщиной, в свой закуток. О том, что из этого выйдет, мать и подумать боялась.

— Она у тебя всегда такая дура? — спросил та женщина. А что он ответит?

Нетрудно было предположить, какой разборкой между сыном и матерью закончится на следующий день эта история с ночным побегом.

Возвращаться домой мать никак не могла.

Сейчас ее сын был счастлив — на старом диване, но с любимой женщиной. Как разрушить его счастье?

Мать пошла, куда глаза глядят. Она думала так: можно просто прогуляться, можно посидеть в сквере на лавочке, и такая ли долгая весенняя ночь? Она короткая. Не поспать одну ночь ради сына — разве это подвиг? Не зимняя же, не холод, не метель. Можно вообще потихоньку идти к автовокзалу. Первые автобусы уходят в пять с чем-то. Если сесть в зале ожидания, подремать в железном кресле, потом выпить кофе в буфете, и не просто кофе, а еще побаловать себя булочкой, то получится совсем хорошо. К восьми утра, пожалуй, можно и домой — быстренько умыться, переодеться и на работу. Потому что идти на работу в домашнем халате — совсем нехорошо.

Он счастлив, говорила себе мать, идя вдоль бесконечной фабричной стены, он счастлив, эта женщина его любит. Она так смотрела на него — это может быть только любовь. Вот и пусть он будет счастлив, вот и пусть она даст ему то, что стало для него необходимым.

Он счастлив, повторяла она, он счастлив, его целуют и ласкают, ему говорят нежные слова, и ради этого стоит идти и идти, забредая в какие-то неожиданные улицы, полностью потеряв ориентацию. Идти все медленнее и медленнее, устав беспредельно — а он сейчас с той женщиной, которая его любит, а он, наверно, и не заметил, что мать ушла… вот и хорошо, вот и славно…

Матери повезло — она вышла к скверу, посреди которого была детская площадка и скамейки вокруг. Она села на скамейку и сидела, бездумно улыбаясь. Времени не стало — сколько осталось до рассвета, она не понимала. Но ей было хорошо — теперь-то он поймет, что она готова ради него на все, и перестанет дуться из-за истории с велосипедом. Конечно, велосипед купить надо — пусть лучше катается, чем опять удирает жить в лес. Но, если у него есть женщина, то, может, и не удерет? Что ни делается — все к лучшему…

Наконец ей стало зябко. Она поняла — дольше сидеть нельзя, надо двигаться. Пожалуй, стоило уже идти к автовокзалу. Но где он — мать не могла сообразить. У нее было плохо с ориентацией. И она забрела в ту часть города, где отродясь не бывала.

Мать пошла наугад, нечаянно вышла к реке и обрадовалась — автовокзал был недалеко от пассажирского порта. Но она совсем забыла, что троллейбус, который везет ее к сестре, проезжает по мосту. Мост, правда, был такой, что реки не видно, вместо перил — высокие серые стенки, а она не настолько интересовалась городской географией, чтобы хоть кого-то спросить об этих стенках. И она пошла по набережной не к автовокзалу, а совсем в другую сторону.

Ей уже очень хотелось спать. И ноги разболелись. Она понимала — если не сядет хоть на мостовую и не посидит хоть десять минут, будет ей очень плохо. Чуть-чуть развиднелось — и она увидела автобусную остановку со скамейкой.

Набережная, по которой она шла, была в этой части города довольно широкой улицей — на четыре полосы движения. Вдоль самой реки был тротуар для променада, сейчас, естественно, пустой. По набережной было очень удобно проехать из Бобровки в Заводской район, туда, где оптовые базы, и ночью, ближе к рассвету, спешили туда фуры и грузовики с товаром. Они мчались на максимальной скорости. Но мать не знала, что уже практически начался Заводской район, она думала, что движется к автовокзалу, и хотела немножко, совсем немножко посидеть на остановке — очень уж ноги болели. А скамейка-то — вот, до нее метров тридцать, не больше, только дорогу перейти…

Когда-нибудь, думала она, когда-нибудь сын узнает про это ночное путешествие, она расскажет — тогда, когда у него будут свои дети, когда-нибудь, и он все поймет, пока что не понимает, а тогда обязательно поймет… когда будут свои дети… именно тогда…

7

— Вот ты как живешь… — сказала Джимми. — Что ж ты молчал? Я… я, наверно, все-таки уезжаю… Хочешь — оставлю тебе квартиру?

— Это как?

— Если уеду — то уже не вернусь. А ты бы там жил… Там тесновато, правда, но… но тебе бы там было хорошо…

— Да, — согласился Мерлин. Он вспомнил квартиру — там было странно, однако хорошо. Если верить «дежа вю» — он уже жил там однажды.

Джимми подошла к его дивану и стала рассматривать плакаты.

— Мерлин Менсон, так я и думала, иначе и быть не могло.

— Ну да… Сейчас чай будет.

Мерлин выскочил на кухню. Мать испуганно посмотрела на него. Она была в старом халате — сколько Мерлин себя помнил, столько и этот фланелевый халат, коричневый в мелкий цветочек.

Он боялся, что в холодильнике не найдется ничего подходящего для бутербродов. Но мать купила колбасу и сыр — именно те, которые ему нравились. Ему захотелось поблагодарить ее — но как-то не было заведено в их маленькой семье благодарить друг друга. И он спросил, нет ли клубничного варенья, улыбнувшись — неловко, несуразно, не были его губы приучены к любезным улыбкам.

— Да, да, Мишунчик, сейчас достану! — и она, как стояла, с поварешкой в руке, кинулась в кладовку.

Он вернулся в комнату с бутербродами. Джимми сидела за столом. Он сел напротив. Ему хотелось видеть ее лицо, ее глаза. И ей тоже — это он понял по взгляду, хотя был в таких случаях страх как недогадлив.

Надо было, как положено хозяину дома, начать светскую беседу. Но слова не шли на язык. А вот глаза говорили.

— Я больше никогда не приду сюда, но мне важно знать, как ты живешь, что видишь вокруг себя, потому что ты для меня близкий человек. Я не могу тебе объяснить, насколько близкий, но ты уж, пожалуйста, поверь, — сказали ее глаза.

— Я никогда не скажу тебе вслух, что и ты для меня близкий человек, Маришка, потому что очень уж это все странно, — ответили его глаза.

— Я понимаю это по-своему, и я, кажется, права, уж слишком много совпадений. И я, наверно, скажу тебе…

— Я ничего не могу объяснить, я только чувствую… чужие какие-то воспоминания, понимаешь?..

Слов не было — а смысл был.

Вошла мать. Поверх халата она повязала зеленый клеенчатый передник — новый, который подарила сестра. Мать принарядилась, и в другое время Мерлин бы взвыл от этой попытки выглядеть нарядно, его бы возмутило убогое щегольство, но сейчас оно не вызвало раздражения — он был занят безмолвной беседой.

Мать принесла крепко заваренный чай, принесла парадные чашки и блюдца, фарфоровую сахарницу от своего свадебного сервиза, настоящие серебряные ложечки. Она стала расставлять по столу это богатство.

— Спасибо, Алла Васильевна, — сказала Джимми. Она запомнила имя и отчество после того нелепого разговора, когда мать умоляла ее заставить сына слушаться.

— Да! Мама, это Марина, — сказал Мерлин.

— Я сейчас варенье принесу, Мариночка, — и мать быстро вышла.

Молчание продолжалось, Джимми не решалась нарушить его, а Мерлин ждал хоть единого слова от Джимми.

Ворвалась мать с большой банкой. Сама она никогда не варила варенья, это был подарок хозяйственной сестры. Она поставила банку посреди стола и испуганно взглянула на сына.

Мерлину вдруг стало жаль ее. Он умел с ней ссориться, но совершенно не умел мириться. И вдруг он понял, чего она ждет, оказав очередную медвежью услугу: его улыбки.

— Спасибо, мам, — сказал он и заставил себя улыбнуться.

Она закивала и вышла.

— Вот, значит, какая у тебя мама, — заметила Джимми. — Ты ведь поздний ребенок, да?

— Поздний, — согласился Мерлин и подтащил к себе большую тарелку с бутербродами.

— А родился?

— Пятого августа.

— Пятого августа… Скажи, тебе что-нибудь говорит такая дата — тридцатое октября?

— Нет.

— А пятое июня?

Мерлин задумался — ведь не зря же она эти цифры назвала, в них есть какой-то тайный смысл.

— Ну? — торопила она.

— Вроде что-то было… откуда-то я помню пятое июня, — ответил он, не желая ее огорчать. И увидел на столе нож. Это был его старый китайский нож с кучей всяких приблуд. Мерлин доставал его ради пивной открывашки и забыл на столе.

— Пятого июня я потеряла лучшего в мире человека, — она вздохнула. — Вот говорят, что первая любовь приходит в двенадцать или тринадцать. Враки. У каждого по-своему. Я очень долго считала себя мальчиком. Меня отец воспитывал, я в десять лет умела починить велосипед. И сама умела печатать фотографии. Мне было скучно быть девочкой — а он полюбил меня именно такой. Мне было тогда почти восемнадцать. И был март. А двадцать первого апреля мы поехали на базу отдыха, все вместе — Сашка Режинский с Надей, Марчук, Невзоров, Марк с Соней… и мы… Было еще холодно по ночам, мы взяли с собой спальники. И гитару, конечно. Мы выбрали домик на берегу, и вот я проснулась оттого, что вся комната просто сияла, такой был поток света. И тут он запел — там, снаружи, под самым окошком… «День веселый, час блаженный, нежная весна!..» Я кинулась к окну, распахнула его — а он там, внизу, с гитарой… «День веселый, час блаженный…»

Мерлин, слушая, ощутил в себе необъяснимую злость. Не такую, которая, лишив разума, кинула душить Бонга, не такую сильную, и все же… Он решительно не желал слушать о человеке, которому все еще принадлежала Джимми — душой и, возможно, даже телом.

— А после пятого июня я окаменела, — сказала Джимми. — Все сразу, все сразу… Они ехали с Невзоровым, на встречку вылетел какой-то пьяный идиот… Невзоров выжил! Только руку и ключицу сломал. А он — три дня в реанимации, сепсис… и — все… А я не могла прийти! Мать уже с ног валилась, отец уже был совсем плохой, ничего не понимал… Ну и вот — пятое июня. Пятое июня!

— Да, — сказал Мерлин. Что-то в памяти забрезжило — только, кажется, второе июня.

— Я кляла себя за то, что столько времени проводила дома, а не с ним. Ну да, отец! Но мама, дядя Лева, тетя Галя, тетя Люся — все дежурили… и за продуктами ходили… меня бы отпускали, если бы я только попросила!.. Я должна была быть с ним и тогда, там было мое место, рядом с ним… и мы бы ушли вдвоем, и так было бы лучше для всех… И Марк… Они расстались с Соней, он ей признался, что любит меня, а она как раз стала поглядывать на Невзорова… Марк был рядом все это время, он три года просто был рядом, а потом… потом я поняла, что этот траур сведет меня с ума. Нужно было что-то с собой делать, пока я еще в своем рассудке! А Марк был рядом…

Мерлин молчал.

Он никого и никогда в жизни не терял. Ему было трудно понять — оставалось только верить.

Только вот что-то важное второго июня потерял…

Руки сами нашарили нож. Руки были умнее головы, они знали — нужно чем-то занять себя, чем-то отвлечь себя от странных Джимминых воспоминаний, вызывающих злость.

— Мы, конечно, расстались. Иначе и быть не могло. Потом был еще один человек — и все равно ничего у меня не получилось. Марк уехал к родителям в Иркутск, женился, развелся… у него двое детей, если тебе это интересно… И он хочет, чтобы мы опять были вместе… Влад!..

Джимми схватила Мерлина за руки — через весь стол. Он окаменел.

— Влад! Ты же — Влад! Я знала, что ты вернешься! — воскликнула Джимми. — Понимаешь, знала! Все совпадает! Ты просто был обязан вернуться! Ну да, сбылось, вымолила… И вот — все напрасно. Мне тридцать пять — сколько я еще буду корчить из себя девчонку? Я хотела сохранить себя — такой, какую ты любил! А скоро тридцать шесть. Ты должен это знать — я ждала тебя… и теперь я вижу, что все напрасно… Ты никак не можешь вспомнить! И между нами — эти почти восемнадцать лет! Влад! Забудь о них — хоть на одну ночь, слышишь? Забудь! И больше ты никогда меня не увидишь!

Мерлин вздохнул. Он чувствовал, что между ними — преграда. Взволнованная, почти безумная речь Джимми, ее дрожащие руки, ее настойчивый взгляд не могли расплавить эту преграду. И снова сдвинулись пласты памяти, снова что-то показалось сквозь ледяной верхний слой…

Девочка на велосипеде?..

— Маришка, — произнес он. — Маришка моя, Маришка…

Он не собирался называть Джимми этим именем — оно само возникло, из трещинок памяти пробилось, выскользнуло и прозвучало.

— Так меня только один человек называл… — Джимми посмотрела на него даже с испугом. — Только один человек!.. Мерлин, что это?..

Она смотрела на порезанные бутерброды.

Мерлин поделил их на аккуратные квадратики — как раз такой величины, чтобы на один укус маленькому ребенку. Руки вспомнили эту манеру резать бутерброды, чтобы уговорить девочку, не желавшую есть один большой, съесть понемножку много маленьких. Руки выстроили эти кусочки в очередь — такая очередь очень забавляла малышку…

Он сам не понимал, почему сделал это. А она вдруг поняла.

И только тогда их взгляды встретились.

Узнавание было для нее — как болезненная вспышка света прямо перед глазами.

— Так это ты? — жалобно спросила она. — Правда — ты?.. Не может быть…

— Я не мог тебя оставить. Я знал, что однажды пригожусь, — ответил тот, кто прятался в пластах. — Я очень люблю тебя, Маришка.

— И я люблю тебя.

И они долго смотрели друг на друга — пока не ощутили, что с вершины, на которую вдруг оба взлетели, начинают потихоньку спускаться на землю, и пик наивысшего взлета понимания миновал.

Пальцы Джимми разомкнулись. Мерлин опустил глаза. Тому, кто говорил его устами, предстояло прощание — второе в судьбе. Первого он не осознал толком, и вся боль грядущей разлуки маячила за вторым. Но нужно было успеть сказать главное — и он испугался, что не успеет. Маришке было очень плохо, она во второй раз потеряла то, что давало силы жить, и в эти минуты самая стойкая, самая терпеливая любовь бессильна помочь. Где-то ждал мужчина, который в последний раз попытается отогреть девочку, — Господи, сделай же так, чтобы у него получилось!

— Я ухожу, ухожу… — торопливо сказал кто-то устами Мерлина. — Ты не думай, это уже навсегда… А ты поезжай к Марку! И никогда больше в этот город не возвращайся!

— Да… — ответила растерянная Джимми. — Ты прости меня… пожалуйста…

— Ты меня прости…

И снова рассыпались на кусочки чужие воспоминания и чужие слова — как рассыпается при утреннем переходе из сна в явь такая, казалось бы, логичная и сюжетно безупречная история. Тот, кто произнес слова, ради которых ждал столько лет, уступил ненадолго занятое место — как уступал всем и каждому всю свою непростую жизнь.

— Я пойду, — сказала Джимми. — Не надо меня провожать, я сама.

Время было не детское — второй час ночи.

Они вместе вышли в коридор. Кухонная дверь была открыта, на кухне было темно. Мерлин подумал: мать совсем рехнулась, сидит в потемках, может, даже задремала, нужно разбудить ее и заставить лечь по-человечески. Он зажег свет и увидел пустую кухню.

— Ты что? — спросила Джимми.

— Мать куда-то подевалась.

— Как это — подевалась?

— Я думал — она тут сидит. А ее нет.

— К соседям зашла? — предположила Джимми.

— Она с ними не дружит.

Склока возникла два года назад — Мерлин повадился врубать музыку на полную мощность. Мать, обычно тихая, так яростно вступилась за сына, что до сих пор соседи с ней не разговаривали.

Мерлин, предположив, что она как-то незаметно прокралась в закуток, пошел заглянуть. Матери там не было. Наконец у него хватило ума посмотреть на вешалку. Пропало пальто.

— Я больше не могу! — пожаловался он. — Что эта тетеря еще вытворит?! Куда ее понесло?!

— Позвони ей, — подсказала Джимми.

Мерлин нашел в мобильнике ее номер, позвонил — и услышал сигнал с кухни. Тут выяснилось, что материнский аппарат лежит на подоконнике, прикрытый журналом с телепрограммой.

— Может, она к тетке понеслась? — сам себя спросил Мерлин.

— Ну так позвони тетке.

Сестра матери спросонья была очень сердита.

— Теть-Люба, я не шучу! — кричал, уже не на шутку разволновавшись, Мерлин. — Ее дома нет, она куда-то пропала! Куда она могла пойти?!

Тетка потребовала подробностей. Подробности были бессвязные, но тетка догадалась.

— Ну так, может, во дворе сидит? У вас же там есть стол и лавочка? Беги, Миш, посмотри…

Мерлин выскочил из квартиры.

Джимми побежала следом — и потеряла его в потемках. Она только слышала испуганное:

— Мама! Мама!

Но никто не отзывался, и Мерлин, пробежав квартал изнутри вдоль и поперек, вернулся к Джимми.

— Я не понимаю! Она с ума сошла, что ли?! С ума сошла?! Да?!

— Не вопи, — одернула его Джимми. — Что-то случилось, если она сбежала из дому…

— Крыша у нее съехала — вот что случилось!

— Говорят тебе, не вопи! У вас тут есть круглосуточный ларек? Автостоянка? Игровой зал? Идем! У тебя есть ее фотка?

Тут Мерлин и заткнулся.

Фотки не было. Ему и в голову не приходило хоть раз в жизни сфотографировать мать. Ничего в ее внешности достойного он не видел — женщина и женщина, таких в магазинах и на рынке — девять из десятки. Ну, что такого особенного в лице немолодой матери?

Это лицо явилось внутреннему взору — жалобное, как обычно, когда мать, по простоте душевной чего-нибудь натворив, выслушивала строгую отповедь сына.

— Идем! — приказала Джимми. — Идем вокруг квартала. Может, хоть что-нибудь поймем.

— Она с ума сошла… — ответил растерянный Мерлин. — Куда ее понесло? Ну, куда? Тут столько всякой сволочи по ночам вылезает, я же их всех знаю…

— Куда они вылезают?

— Ну, к горячей точке сползаются…

— Это где?

На горячую точку Мерлин сам бегал год назад, чтобы хорошо посидеть с приятелями во дворе. Там был изумительный самогон — не картофельный или еще какой, а конфетный: хозяйка точки работала на кондитерской фабрики и таскала оттуда чуть не ведрами дешевую карамель.

Возле точки встретили дядю Вову — с богатой биографией дядю, Мерлин однажды с большим трудом вызволил его из собачьей будки, куда старый алкаш полез греться. Тот знал мать в лицо и доложил, что — нет, не видел, не попадалась, но в разломанном киоске сейчас сидят и пьют кореша, так, может, они видели.

Мерлин знал этих корешей — один, дядя Гриша, выучил его ловить тритонов.

Этот дядя Гриша, когда понял, чего от него хотят, вспомнил — да, показалось ему, что видел соседку, она шла вон туда, к троллейбусной остановке.

— Так она, значит, к тетке поехала? И не доехала? Куда она еще могла ночью ехать троллейбусом?! — вдруг заорал Мерлин. — Или тетка врет?!

— Звони ей еще раз, — посоветовала Джимми.

До тетки наконец дошло, что дело серьезное. Она сказала, что сядет на телефон, будет обзванивать больницы, а племяннику велела немедленно приезжать.

— Сейчас я отвезу тебя к тетке, — сказала Джимми. — И поеду домой. А ты, если что, звони. Я так просто не засну.

— Хорошо.

Мерлин понимал — этой гостье тетка вряд ли будет рада.

Они расстались без единого слова — только Джимми вдруг, притянув к себе Мерлина за шею, поцеловала его в щеку. Поцелуй был прощальным — она приняла решение, и если бы он мог думать о чем-то ином, кроме поисков матери, то понял бы — какое.

Тетка к его приходу обзвонила несколько больниц. Толку не добилась и от сознания своего бессилия накричала на Мерлина.

Его осенило — нужно звонить в полицию. И четверть часа спустя они с теткой получили тот самый телефон, по которому им сказали — в Заводском районе машина сбила немолодую женщину, «скорая» отвезла ее во вторую больницу, так, может, ваша?

— Что она забыла в Заводском районе? — спросила тетка. — Нет, это не она, это кто-то другой…

— Это она… — у Мерлина перехватило дыхание. — Это она. Я сейчас туда еду.

8

Домик был двухэтажный, деревянный, облупившийся — хотелось, проведя рукой по островкам вздыбившейся краски, когда-то коричневой, смести ее и открыть серебристую от старости древесину. К его глухой стене примыкал забор, к забору лепился низкий и длинный сарай с четырьмя дверцами — для дров и ненужного имущества. Там же, у стены, стояла высокая бочка для дождевой воды. Если пройти вдоль сарая и взять чуточку влево, можно было попасть на вымощенную площадку, посреди которой стояла колонка с насосом. За колонкой цвела сирень, кусты были накрыты бледно-лиловыми облачками.

В противоположной стороне маленького двора, ближе к калитке, росла гигантская полынь. И там же было место для игр — на утоптанном пятачке стояли машинки, валялись остатки деревянного «конструктора», какие-то пластмассовые уродцы на колесах, какие-то загадочные железки. Там же был и раскрытый карманный ножик — им только что провели черту в неровном круге, отделяющую примерно две трети. Игра «в ножички» прервалась в самом начале.

Из окна второго этажа доносилась музыка — сладкая и бойкая итальянская песенка, слов — не разобрать, голос — томный тенор.

Но ничего живого не было во дворе, хотя полагалось бы хоть мухам болтаться в воздухе над мусорной кучей за полынью. Решительно ничего и никого — ведь и тенор имел механическое происхождение, его добывала из пластинки радиола.

Женщина появилась во дворе так, словно перешагнула порог — и тут же за ее спиной закрылась раздвижная дверь.

Это была немолодая полная женщина, с блеклыми светлыми волосами, всклокоченными, как спросонья, в коричневом халате, босая. Она испуганно обвела взглядом двор, замерла с приоткрытым ртом…

— Вспомнила, милая? — спросил мужчина, появившийся на верхней ступеньке ведущей в дом маленькой лестницы. Мужчина ли? Лицо было словно мраморное, с выласканными линиями, со светящейся кожей, безбородое. Одежда — нет, скорее, одеяние, складки которого легли так, что оно походило и на голубоватый комбинезон врача в больнице будущего века, и на узкое одеяние монаха, и на пернатый наряд птицы Сирин, прикрывшейся опущенными крыльями.

Женщина повернулась, озадаченно посмотрела на странное создание, неуверенно улыбнулась в ответ на его улыбку.

Мир, которым она себя окружила, был предельно прост: посередке — сын, вокруг него — все остальное. В этом мире немалое место было отведено для работы, раза в два поменьше — для домашних хлопот, для вещей загадочных, вроде веры в неземные существа, места не было вовсе, хотя в церковь она ходила и свечки за ребенка ставила. Поэтому ей и на ум не брело, что странное создание может оказаться ангелом. Он с виду был как молодой мужчина. Даже смахивал на того, кто стал отцом ее ребенка — вернее, таким он бы мог быть в молодости.

— Ну, попробуем для начала вспомнить, — предложил как-бы-мужчина. — Ты жила тут когда-то. Ты носила воду из колонки, у тебя было два ведра, синее и зеленое, и ты замечала, сколько в них остается воды, потому что Любка Прокофьева повадилась наполнять свой чайник твоей водой…

— Да, да… — произнесла женщина. — Точно, была Любка…

Она не знала, что ее лицо уже меняется. Сперва — круглое, мягкое, уже обвисшее, лицо простодушной и доброй бабы, которую всякой может обидеть лишь потому, что баба эта беззащитна, оно словно бы втянулось вовнутрь, заострилось, потемнели и улеглись парикмахерскими завитками волосы, губы обрели химическую яркость.

Новое лицо потребовало и нового тела. Растаяла под грязным халатом нездоровая дородность, да и халат преобразился, позеленел до самого ядовитого оттенка, дорос до ступней, пояс перехватил талию. Женщина посмотрела на свои руки — только что бывшие пухлыми, ставшие сухими, отрастившие два кольца, большое вульгарное с рубином и толстое обручальное, — посмотрела — и память проснулась.

Лицо исказилось.

— Ну да, я знаю, это больно, — участливо сказал как-бы-мужчина. — Но это необходимо. Сейчас ты должна через это пройти. Ты не сходишь с ума, просто сейчас происходит в тебе совмещение, одна память прорастает в другую. Это ненадолго, поверь. Но — необходимо… Чтобы память событий и память чувств соединились… Ты пришла сюда с памятью чувств, а нужно добавить к ней память событий, понимаешь? Когда понимаешь, что с тобой, то гораздо легче.

— Нет, я ничего не понимаю! — строптиво возразила женщина. — Я ничего не понимаю!

— Оглядись, — посоветовал как-бы-мужчина. — Ты поселилась тут, когда тебе было двадцать семь лет, а в тридцать три ты переехала в каменный дом со всеми удобствами. Тише, тише… я знаю все… я знаю, что тебя бросили с двумя детьми… я знаю, что больше деваться было некуда… Тише, не кричи так…

Она молчала. Кричали те картинки, что видели ее внезапно остекленевшие глаза — и глаза ее терпеливого собеседника.

— С событиями, значит, все в порядке, они ожили, — сказал он. — Теперь — чувства, теперь — любовь… Ты должна была испытать ее во всей полноте, должна была — и ты ее получила. Вернись в свою любовь, пожалуйста…

Кольца растаяли, одежда поблекла.

— Вспомни — ты просила о любви и получила ее. Она была с тобой почти восемнадцать лет. Могла бы и больше — но ты захотела освободить от себя того, кого любишь. Это было глупо, наивно… но это зачтется…

— Мишунчик? — неуверенно спросила женщина. Ее лицо опять поплыло, черты смазались, набухли, набрякли, отяжелели. — Где Мишунчик?..

— Да, правильно. Он любит тебя, милая. Он плачет сейчас, плачет так, как ни разу в жизни… и в будущем тоже не сумеет… Он так любит тебя сейчас, как будто скопил любовь за все свои семнадцать лет… ты не сердись на него, что он ее не тратил, и это тоже было необходимо — чтобы ты все время отдавала и отдавала, не получая ничего взамен. Ты должна была пройти через это.

— Да?..

— Да. А сейчас он все понял и он плачет. Это случилось — и его любовь равна твоей любви. Вот как раз сейчас они встретились — твоя любовь и его любовь…

— Но почему?..

— Не почему, а зачем. Чтобы совместить ту любовь, что ты вырастила в себе, с давними событиями. Ты ведь уже понимаешь, что в тебе сейчас — две жизни, две истории, и ты живешь сразу в двух? Оглядись все-таки. Ты не увидела главного. Да, да, именно это…

Взгляд женщины остановился на пятачке, где лежали игрушки — обычные игрушки мальчишек из небогатой семьи, жалкие и для взрослых совершенно непонятные.

— Мишунчик? — неуверенно спросила женщина. — Он тут? Маленький?

Она улыбнулась так, как счастливая мать долгожданного малыша, которая просит у Бога одного — подольше бы дитя оставалось маленьким, нежным, всецело принадлежащим маме; и чтобы его окружала только мамина забота…

Улыбнулся и как-бы-мужчина. Его улыбка была отражением ее улыбки. Но он покачал головой.

— Почему? Как это? Нет, это не его игрушки, я бы ему не позволила, это с какой-то помойки… Это с помойки! Я знаю, они бегают через дорогу, к керосиновой будке! Там, за будкой, вечно всякая дрянь валяется! Всю грязь домой тащат! — вдруг закричала женщина и осеклась.

— Так, так… — поддержал ее как-бы-мужчина. — Ты не бойся, ты все скажи. Что из-за них больше замуж не вышла, из-за них завела себе женатого любовника. Что прокляла их отца, проклинала его всякий раз, как они тебя злили… А его-то под рукой не было, а ненависть куда-то девать ведь надо… Ну, давай, вспоминай, как называла своего старшего идиотом и вором. Вспоминай, вспоминай. Это необходимо.

Женщина метнула в собеседника такой взгляд, что у человека мурашки по спине побежали бы.

— Что, тяжко дается совмещение? — спросил как-бы-мужчина. — Тяжко быть весами, где на одной чаше — полнейшая неспособность любить, а на другой — способность любить безумно? Да ты, кажется, меня не слышишь. Вот ведь какая огромная сила в нежелании слышать…

Он протянул руку, сомкнул большой палец с указательным, и тут же оказалось, что они держат за конец серебряную цепочку, прикрепленную к этим самым весам с двумя чашами. Весы тихо покачивались, пустые с виду чаши сохраняли идеальное противостояние. Ангел попробовал другой рукой нарушить равновесие и вздохнул: не получилось. Весы растаяли.

— Это можешь сделать только ты, — сказал он. — А если не сможешь — значит, все было напрасно.

Женщина словно окаменела. Она смотрела на брошенные игрушки — но, сдается, их вовсе не видела.

— Да… — прошептал ангел. — Да…

У неровного круга для игры «в ножички» обозначились два силуэта — двое присевших на корточки мальчишек. Карманный нож прыгнул в руку к тому, что постарше, снова взлетел, четко воткнулся в середину круга. Маленькая чумазая рука взялась за рукоять и провела острием неровную линию — прибавила еще кусочек к своему «царству».

Эта поцарапанная рука, еще по-детски пухлая, сделалась видна всего на несколько мгновений. Потом исчезла — но появилась рыжая сандалия, потертая, с полуоторванным ремешком, из которой торчал длинный палец босой ноги — чуть ли не на сантиметр. И она тоже пропала. Зато четко обрисовался профиль мальчишки — с копной темных лохматых волос, с полуоткрытым ртом…

— Детки… — сказала женщина. — Детки мои…

И вдруг побежала, раскинув руки, чтобы подхватить с земли и прижать к себе сразу обоих.

Она бежала — а ее тело менялось, ее одежда становилась белым летящим одеянием, ее лицо уже испускало свет, которого сама она видеть не могла. И ноги ее уже не касались как-бы-земли, и перед ней раздвинулись складки как-бы-ткани, на которой набросан был в общих чертах дворовый пейзаж. А в образовавшуюся щель хлынул золотой свет.

— Слава Господу, исцелилась… — прошептал ангел. — Ну, милая… успокойся, успокойся… ты свободна, милая… Вся твоя несложная арифметика сошлась, все минусы плюсами закрыты… теперь ступай…

Женщина повернулась к нему — и удивилась преображению его лица. Оно резко осунулось, постарело, поблекло. Но к ней тут же пришло понимание — непросто, оказывается, далось ему это исцеление.

Она поняла все — и безболезненно, однако у нее был вопрос, который не давал покоя.

— А… а за что ей это?.. Безлюбие?.. — спросила мать. Она не желала считать себя той женщиной.

— Сильно нужно постараться, чтобы получить такую кару. И не спрашивай больше, — то ли сказал, а то ли приказал ангел. — Сейчас-то ты понимаешь, каково быть нелюбимой? Сейчас-то ты понимаешь, каково — не любить? Это очень важно. Ну, ступай, ступай… Ступай и умножай количество любви в мире. Теперь по воле Божьей это твоя работа.

Затрепетали, заиграли бликами, как вода под солнечными лучами, стены старого домика, растаяли очертания дверей и оконных рам, в середине образовался белый овал, и на нижней его дуге, словно на пороге, сидел ангел. Он устало улыбнулся, весь пошел серебряными искрами и тоже растаял.

Рига

2012

Content

Далия Трускиновская
Семья

Предисловие

1

2

3

4

5

6

7

8