Опытный кролик

Вступление

Кролики бывают опытные, неопытные и подопытные. Если неопытные не хотят усваивать уроки, то они рано или поздно становятся подопытными. В этом случае помочь сможет только опытный кролик.

Вот и Саша Панов, по воле автора, стал таким кроликом. Начитавшись романов современных авторов о «попаданцах», он неожиданно получил имя Максима Ненашева и попал «рояльным» способом в сорок первый год.

У каждого персонажа с вымышленной фамилией, существует реальный прототип. Описывая поступки и мысли, введенных в книгу людей, автор старается использовать воспоминания современников и общедоступные исторические документы, может, не всегда и приятные. Если в чем-то сомневается, то прямо пишет об этом. И, наверно, действительно злоупотребляет комментариями, стараясь предупредить различные вопросы – почему именно так, а не иначе.

Прошу прощения у всех, кто занимается историей 62-го Брест-Литовского укрепрайона, за появление еще одного отдельного пулеметно-артиллерийского батальона. Это прямой авторский рояль, но все же имеющий исторические корни.

Для описания повседневной жизни довоенного Бреста автор использует материалы Василия Сарычева. В сети есть его авторский проект «В поисках утраченного времени».

Глава первая, в которой автор посылает героя на войну (1 июня 1941 года, воскресенье)

— Подъем! Да подымайся же!

Кто-то его настойчиво будил, но сразу проснуться не удалось, а во рту ощущался мерзкий привкус. «Не может быть виски паленым», — мысленно пропел Панов на мотив «напрасно старушка ждет сына домой…» Не в том возрасте, чтобы забывать вчерашний вечер.

Саша пришел поздно. Завис часа на три на историческом форуме. Скормил себе грамм триста неплохого вискаря, читая на экране монитора очередную книгу «про разгром сорок первого» и сверяя на электронной карте показания и положения сторон. Со словами «полный бред» решительно вырубил компьютер. Как разведчик прокрался в спальню и нырнул к жене под одеяло.

Панова опять бесцеремонно, но несильно потрясли за плечо.

— Вставай, Максим, прощаться будем, — прогремел над ухом мужской бас.

«Какого хрена, нет у меня таких друзей», — подумал Панов, насмешливо перебирая в памяти знакомые пошлые анекдоты. Нет, ну какой настырный! Просто вынуждает занять вертикальную позицию.

С первого раза попытка едва удалась. Мир ощутимо качнулся, а голова, казалось, способна пробить стену. Глаза еле удалось разлепить. До отравленного алкоголем мозга еще не дошло, что Панова назвали чужим именем.

— Ох, перебрал ты вчера, Ненашев. Ну, пока, бывай – незнакомый парень, в форме капитана РККА, протянул руку, и Саша машинально ее пожал. Попутчик с чемоданом сразу выскочил за дверь, а Панов, цепляясь непослушными руками за стол, уселся на нижней полке двухместного купе.

Полковник Александр Панов долго воспитывал свой характер, взяв в детстве два правила – никогда не умываться, ничему не удивляться.

Первое позволяло избегать лишних движений утром, второе – философски принимать выверты судьбы. Плохое исчезнет само, предварительно нанеся положенный ущерб, а хорошее навсегда останется в памяти или будет жить рядом.

Внешне абсолютный флегматик, скупой на проявление эмоций, Саша полностью соответствовал гороскопу астрологов, представляя из себя гремучую смесь «стрельца» и, вероятнее всего, «обезьяны», почему-то не дотянув до того года пары лет.

Вот почему Панов спокойно принялся осознавать факт странного пробуждения. Опасности рядом нет, значит надо осмотреться.

«Что-то здесь не то!» —  вытаращив глаза, пробормотал Панов, искренне желая себе не паниковать.

— Ситро, шоколад, леденцы, — успокаивающе заорал голос за дверью.

«Ситро? Какого хрена?» —  Саша затряс головой, желая сразу прибить наваждение и дальше не идти логическим путем.

Поезд, между тем понемногу замедлял ход.

Странно знакомое старое купе. Прямоугольное окно в мощной раме. Стены и дверь отделаны линкрустом. Материал, предвестник пластмассы, приятно гладкий на ощупь. Швы под штапиками, черными от лака. На стене небольшое зеркало овальной формы. Немедленно запущенная под матрац рука Панова ощутила полировку и дерматиновую вставку.

«Кино и немцы», — междометием подумал Панов, вспоминая экскурсию в железнодорожный музей рядом с Рижским вокзалом.

Далее Саша пальцами побарабанил по стене и удовлетворенно усмехнулся: «наш флот непотопляем, потому что офицеры деревянные».

Ехидная цитата звучала очень к месту, ибо нет рядом ни пластика, ни массы металла. Хочешь не сглазить, стучи куда угодно.

К скатерти, укрывшей стол, отвратительными жирными пятнами прилипла газета, не дававшая упасть едва полной бутылке.

«А-а-а! Вот она, причина плохого самочувствия», —  скривился Саша, и с отвращением взял посудину в руки.

По усвоенному в лихих девяностых правилу, следовало запомнить марку и никогда больше не покупать паленую гадость.

Но водка индифферентно назвалась «Водкой», этикеткой доказывая полное соответствие забытому общесоюзному стандарту ГОСТ 239-38[1]. Никакой защиты от подделки, и на горлышке остатки сургуча, а под столом звякнуло стекло, как бы деликатно намекая – одной здесь не обошлись.

«Черт, пора завязывать», — прошептал Панов незнакомым голосом.

Но если можешь двигаться, а голова не болит, то похмельный синдром во второй стадии. После – беда, гарантированно расшатанный на день-два организм. А рядом нет ни рассола, ни кефира и за дверью – черт те что!

Придется рискнуть, медлить нельзя.

«Эх, сгорел сарай, гори и хата!», — сморщившись, Саша быстро раскрутил в поллитровке остатки жидкости и влил ее прямо в горло. Слезы-звезды брызнули из глаз.

«Эндорфины – все, что надо человеку для счастья».

Ожидаемо в животе забурчало. Через пару минут голова Панова прояснилась, а передаваемая в мозг картинка, обрела резкость.

Под фуражкой на стене криво висела портупея. Гимнастерку c черными петлицами и одинокой капитанской «шпалой» кто-то небрежно забросил на сетчатую полку.

Панов машинально почесал грудь под нательной рубахой, и навел мутноватый взгляд на свободный от одежды крюк.

По сценарию фильма Германа «Двадцать дней без войны», ему полагалось висеть на одном гвозде и покачиваться в такт стуку колес поезда.

Он мотнул головой. Бред какой-то! Мысль о грубой шутке Панов немедленно отбросил, прикинув, сколько стоит такая реконструкция. Невероятно, что друзья или жена так легко бросили деньги на ветер.

*****

Жизненный путь Саши Панова никто не считал тернистым и слишком заковыристым. Многие получали погоны в армии, а заканчивали карьеру в органах. Взять хотя бы министров обороны. Обратных фактов Панов не знал, не видел, не слышал, и знать не хотел.

К черту, наболело!

Полковник вышел в отставку в неполные сорок, прослужив чуть больше двадцати лет, что совсем не мешало получать пенсию за четвертак. К прослуженным годам Родина щедро добавила «льготные» – время, когда день считают за полтора, два, а, иногда, и за целых три.

Вот только день за три сулил нетренированному организму военную психотравму. Попутно, неминуемую дезадаптацию в обществе людей, ставших электоратом равных возможностей.

После девяти лет службы на Каспии и во Владивостоке Саша попал в нирвану. Вернее, испытал другое состояние души, переведясь на непыльную должность в Главном штабе. Два выходных в неделю! А Козловский переулок отставным морякам на заметку! Был там сувенирный ларек, доступный каждому, открывшему заветную дверь.

Заманчиво кипела столичная жизнь. Потихоньку забывался древний артиллерийский катер, сданный новым суверенным государством на металлолом. Кораблем-призраком казался и ржавеющий у стенки громадный «каютоносец», бывший в девичестве разведывательным кораблем «Урал» 1941-го проекта c пугающей супостата ядерной установкой.

Не снились и сослуживцы, давно озабоченные не службой, а проблемой «как накормить семью». Море все больше любили с берега, непокорным океаном грезились на картинах маринистов, обильно развешанных в коридорах огромной плавучей офицерской гостиницы.

Но в Москве привычная жизнь гораздо быстрее летела в тартарары. Страна яростно боролась с темным прошлым, стремясь в светлое будущее.

Рушились идеалы. Становились негодяями старые кумиры. Люди, которым мама всегда давала деньги только на мороженое, теперь покупали на них алюминиевые заводы.

Политики, выбирали путь, куда вести Россию, поочередно надувая то щеки, то ягодицы. Красота принялась спасать мир, а перестрелки делать его чище.

Жалованье офицера с «пособия по безработице» сползло до милостыни, щедро выдаваемой в финчасти раз в два-три месяца. Наступила долгожданная пора односторонней разрядки и выгодной дружбы. Одни пилили ракеты, другие за это им давали сникерсы. Ребята с Запада следовали совету Бисмарка: "никогда не воевать с Россией, а дожидаться ее внутреннего распада"[2].

Потом начался исход. Люди дождались квартир и бежали со службы. Устроившись, звали к себе друзей. Предлагали место и Панову, умел человек многое по механике и с электроникой дружил. По крайней мере, никто из знакомых музыкантов его поделки не ругал.

Увольняться Саша не хотел. Все надеялся – может, все наладится, или хотя бы вернется, как было.

В девять лет полковник сам прочитал «Книгу будущих командиров» и с тех пор мечтал о карьере офицера, готовясь поступать в Рязанскую академию джедаев, но подвело здоровье. Как-то неправильно укачивался его вестибулярный аппарат.

После года срочной службы в мотострелковом полку, Панов решил перейти на темную сторону силы и откровенно забить на голубую мечту.

Черный цвет его выбор. Если нельзя летать в небе, начнем ходить в море, и после пяти лет учебы Саша получил кортик и красный диплом.

Короче, явная патология сознания.

Доктора и методики нашлись. После пары взрывов троллейбусов в Москве офицерам Главного штаба поручили охранять метро, в штатском и под командой милиции.

После полковник всегда смеялся, видя в телевизоре западных военных с оружием и в полном снаряжении патрулирующих улицы. Наши орлы пугали до усрачки террористов, одеваясь по бюджету. А сержанты в серой форме шалели, командуя лейтенантами, целыми и полными капитанами.

Сверху деликатно намекнули, кто теперь должен присматривать за Великой страной.

Однажды, после подобного дежурства, морской офицер решил купить пивка, не зная, что последующий случай круто изменит его судьбу. Знаково нарисовалась пара отморозков, решившая лишить выручки магазин и заодно забрать у клиента сдачу. Они мило улыбнулись, делая зубы такими беззащитными. Ничто не омрачило и чело Саши, ребят милиции он сдал живыми, бодрыми и встречающими наряд аплодисментами, бурно переходящими в овацию.

Подполковник из военной прокуратуры, разбиравший дело, неожиданно предложил капитану третьего ранга сменить место службы. Для штурма одного федерального «олимпа» постепенно собиралась команда. Вот так, шутил потом полковник, «убедившись в окончательном проигрыше супостату, начал бороться против внутреннего врага».

Звание у Саши осталось, но стартовал он с нуля. Новичка, принятого в «команду», пристроили на время учебы, внимательно следя за его адаптацией. Самостоятельно Панов оплату второго высшего не тянул и пока «рихтовал» себя под гуманитария, жил «на подхвате».

Заочно учась на юриста, Панов несколько раз катался в две маленькие, но очень горячие и злые друг на друга, южные республики. Как «силовик» он прикрывал работу следственной группы.

Потом последовательно меняя должности, дослужился до следователя. Но счастье переменчиво, генерала почетно уволили. Команда распалась. Последние три года Панов добивал, попутно являясь консультантом российского Бюро Интерпола.

Работу на «гражданке» полковник нашел быстро. Приличное знание немецкого и английского, техническое и юридическое образование позволили без проблем занять неплохую должность в местном филиале крупной немецкой компании. Та, помимо другой продукции, толкала на просторы необъятной Родины оборудование для охранных агентств. Обязанности прежние, а доход в пять раз превышал служебный оклад.

Посмеиваясь, Саша потихоньку вкушал прелести нового гражданского общества, демократических свобод, и прочих благ. Бывший офицер постепенно превращался в законченного циника, никому и ни во что не веря.

От прежней жизни, осталось увлечение военной историей. В двенадцать лет Панов буквально заболел Великой Отечественной, проглотив за вечер повесть Андреева «Очень хочется жить»[3]. Книга его поразила, разительно отличаясь от всего, что тогда издавали про войну. С годами перешел на мемуары, и сразу возникло еще больше вопросов, заставляя его с головой уйти в документы.

*****

Саша посмотрел в окно. Проплывавший там пейзаж, вызвал чувство тревоги, а гудок паровоза больно резанул по ушам мутной головы. Панов по пояс высунулся в окно, посмотреть, куда несется поезд. Очень вовремя, ибо в этот момент водка, как раз выполнила недопустимую операцию, очищая буфера и регистры.

Здоровье – вот, что главное. Теперь нужен харч хороший, специально под нынешнее состояние.

— Станция Борисов. Стоянка десять минут, — взрывая мозг, прокричал проводник.

Поезд окончательно замедлил ход и, лязгнув буферами, остановился.

Панов с трудом надел гимнастерку. С третьего раза попал босыми ногами в голенища валявшихся на полу сапог. Наклоняться и мотать портянки не стал – чревато. Нашарил в кармане галифе пачку денег, подмигнул собравшимся около Ленина, бойцам, летчикам и шахтерам на купюрах разного номинала и вывалился из купе.

— Товарищ капитан, вы бы хоть подпоясались. Попадетесь патрулю, снимут с поезда, — умело уклоняясь от огненной струи перегара, посоветовал проводник.

Саша отмахнулся, не на станцию же собрался. От патрулей Панов когда-то бегал мастерски, а милицию игнорировал. Органы своих узнают сразу и, почти не ошибаясь, определяют звание.

Странно, но никто здесь не гонял жителей, пришедших к поезду торговать. Предлагали не только неизменные жареные семечки из подсолнуха и тыквы. Торговали яйцами, соленьями, аппетитно пахнущей толченой картошкой с подсолнечным маслом ручной выжимки и золотисто поджаренным луком, домашним квасом, колбасой, пирожками со щавелем.

А посмотрели бы, кто торговал!

Босоногие ребятишки в штанах и рубахах на вырост, девушки и женщины в мешковатых платьях из дешевой ткани штурмовали поезд, зазывая и нахваливая немудреный товар.

— Зажигалки одноразовые деревянные! — орал какой-то пацан в кепке, держа в кулаке коробок со спичками. Панов несильно дал ему подзатыльник и сунул рубль. Креатив в рекламе надо поощрять.

Потом, не думая, купил соленых огурцов и капусты, горячей картошки, вареных яиц и несколько ломтей домашнего свежевыпеченного ржаного хлеба, поражаясь качеству местных продуктов и цене в несколько рублей и копеек.

Вдоволь напился простокваши, запасся огромной «четвертью» ледяного кваса. Его продали задорого, поскольку брал он напиток вместе с «тарой», массивной трехлитровой бутылкой. Пока здесь упаковка гораздо ценнее качественного продукта внутри.

Когда нагруженный Панов возвращался в купе, проводник одобрительно хмыкнул. Гудевший всю дорогу пассажир взялся за ум. Поезд дернулся, лязгнув буферами. Вагон качнуло. Неведомый Борисов образца сорок первого года остался позади.

Здоровая еда и домашний квас творят чудеса.

Он решился посмотреть в зеркало и увидел там смурого и опухшего с перепою мужика. Рост чуть ниже среднего. Плотного телосложения. Возраст между тридцатью и сорока годами. Волосы русые, коротко стриженные. Лишь с цветом глаз не ясно – взгляд пылал горящей кучей мусора.

Панов выдвинул челюсть глубоко вперед и мысленно натянул на фигуру спортивный китайский костюм, кроссовки, цепь, кепку и знакомым прощальным телевизионным жестом задумчиво поскреб небритый подбородок.

Однако! Мужик получился конкретный, серьезный, но все же застенчивый для подворотни. Военная форма Ненашеву явно к лицу, но нет знакомого кадрового форса. Но чуть наметившийся живот ни к месту.

Впрочем, до финальной стадии «зеркальной болезни», когда хозяйственная часть мужику доступна лишь на ощупь и в отражении, далеко. Все же Максим не офисный планктон и дальше пухнуть ему не дадут.

Какой сегодня день, месяц и год Панову уже ясно по заляпанной жиром газете.

Глава вторая, в которой Саша Панов становится Максимом Ненашевым (1 июня 1941 года, воскресенье)

Саша закрыл дверь на защелку. Стараясь не торопиться, внимательно осмотрел чемодан и одежду. Потом, еще раз.

«Что, думал, в сказку попал?» — Панов сокрушенно покачал головой, оценивая результат. Такими делами должны заниматься подготовленные люди. Те даже спят в форме НКВД, прижав к груди заветный ноутбук.

Начнем с оружия, поскольку оно должно придать уверенности, сделать его обладателя крупнее и страшнее. Саша вновь приценился к чужому и опухшему лицу. Ему и так ужасно страшно.

После щелчка по кобуре, та легкомысленно мотнулась вбок.

Фи! Панов презрительно наморщил нос, расти и расти еще Максиму. Должен быть, пусть хоть огурец, но для приличия. И такой вариант – суровая реальность. В предвоенном июне на границу командиры ехали и без личного оружия, кому как повезло.

Вот снять шкуру он с кого-то сможет, нож с добротным, по металлу, лезвием длиной в полторы ладони и плотно посаженной берестяной рукоятью это гарантировал. Саша покидал клинок из руки в руку и чуть не порезался. Плохой баланс, держать неудобно и Ненашев окостенел. Сила есть, но с его жизненной гибкостью, можно лишь прогибать спину перед начальством.

Панов тяжело вздохнул и занялся документами.

Согласно новенькому «Удостоверению личности начальствующего состава РККА» Максим Дмитриевич Ненашев девятьсот девятого года рождения, призван в армию из запаса в феврале. Окончил курсы переподготовки при Московском Краснознаменном артиллерийском училище имени товарища Красина.

Интересно, чему его там три месяца учили? Лучше бы в часть отравили, как решили в сороковом году. Один месяц теории и два практики в войсках[4]. Все равно мало, на факультете вооружения надводных кораблей Панова драли по специальности пять лет, далее первый год на службе.

Опаньки! В оружейную страничку, как личное оружие, вписан «Тульский Токарев». Блатной у него товарищ! Он еще раз обыскал купе, потея от волнения.

Пустота! Утрата боевого оружия почти статья. Потому, как явно плевал Ненашев на все приказы. «ТТ» в личной собственности, через три месяца курсов, это нормально? Конечно, нормально, если проведено через магарыч.

Штатный пистолет или револьвер, при назначении в другую часть, полагалось сдать, но в приказе жил нюанс. Можно забрать с собой, если ухитриться записать «пушку», как собственную[5].

«Ты ее промотал, сученок!», — ехидно подумал Панов. Именно «промотал», а не потерял, украли, продал, пропил и так далее. Есть такое особое умение у военных, непостижимым для простых граждан, способом расставаться с имуществом.

Это уж потом он догадался поднять подушку. Пистолет нашелся, но Панов ехидно похрюкал, над боевыми кондициями капитана. Дилетант хренов!

Саша не знал о розыгрыше попутчика. Тот, возвращаясь из командировки, всю дорогу наблюдал, как сосед носится с новеньким «ТТ», и тихо завидовал. Танкисту выдали не пистолет, а револьвер. Лишь ствол нагана пролезет сквозь заглушку в башне, если придется отстреливаться из подбитого танка.

До призыва, судя по разным справкам, Ненашев работал бухгалтером какого-то рыбоконсервно-холодильного комбината в Астрахани. Самая воинственная профессия. Как говорил товарищ Вершигора: «развивать эту тему можно бесконечно долго». Начальник разведки Ковпака, в прошлом кинорежиссер, считал людей со счетами очень серьезно подходящими к делу партизанскими командирами.

В документах нашелся желтый листок на комнату в коммуналке. Некто имярек принял ее на сбережение. Если заселят, то обязуются освободить сразу по возвращению Ненашева или по прибытии его семейства[6].

Панов ухмыльнулся, не удивительно, что капитан холост.

За работу, проделанную Ненашевым на гражданке ему не должно быть стыдно. Пачка червонцев в чемодане на палец толще вместе взятых капитанских окладов за три месяца и командировочных. Денежный и продовольственный аттестат путешествовал вместе с ним, а в цифрах довоенного денежного довольствия отставной полковник что-то смыслил.

Для полноты счастья Панову отвесили нелепый, но именной, значок «Ударнику госкредита».

Ох, зажрался на советской службе бухгалтер, проживая один в тридцатиметровой комнате, держа дома патефон. В чемодане до Брест ехали еще и пластинки. Типичный советский плейбой. Вряд ли какая дама могла устоять перед обаянием мужчины, имеющего помимо зарплаты доступ к продуктам, еще до завоза в магазин. Панов поцокал бы языком еще больше, узнав, что Ненашев вовсю гонял по улицам на служебном мотоцикле, заставляя девушек млеть от одного запаха бензина.

Итак, все готово для его легализации. Осталось лишь стать капитаном своей судьбы!

Но где, черт возьми, партбилет! Только с ним отважно стучит молодое сердце, а пулеметам не нужны патроны. Самолеты врага, с натужным воем падают вниз, сбитые половинками разломанного об колено кирпича.

Ну, нет, так нет – все еще впереди. Если умудришься выжить на границе, то обязательно начнешь неуклонно расти над собой, выговаривая правильные слова. Главное – ничего не ляпнуть про закат диалектического материализма.

Ерничал Саша от бессилия.

Ну, так какого хрена его сюда занесло? Ломать ситуацию? Тогда флаг кому-то руки, барабан на шею и электрички владимирской ветки навстречу. Поздно, очень поздно начинать что-то одному в день первого июня сорок первого года.

«А может, так?», — Саша иронично крутанул незаряженный «ТТ» на пальце и примерил ствол к виску. Был вроде у кого-то, в подобной ситуации такой выход, но и тот персонаж не рискнул, решив для начала помучиться.

Эх, как бы сообщить жене, что не сгинул в небытие ее любимый муж. Даже письмо не написать.

«Ну, почему нельзя провести жизнь в мире и покое. Где-нибудь у синего моря, рядом с лесом мачт, белым от парусов, сидя в плетеном кресле и слушая, как дятел считает года жизни», — попытался возмутиться Панов.

На кукушек он давно не надеялся. Редко, когда они кукуют больше чем до десяти раз.

Что-то мягкое сразу тюкнуло его по макушке. Как всегда, чуть замечтаешься, сразу получи немотивированное насилие! Саша обреченно вздохнул и повесил фуражку на крючок.

Наберемся мужества и сделаем выводы.

Компетентные органы, включая местных патологоанатомов, единогласно установят в теле личность Максима Ненашева. Раздвоения сознания, как и чужих голосов не наблюдалось. Это хорошо. Симптомы шизоаффективного психоза Панову ни к чему. Пусть радуются его прогрессивные тараканы, еще одного лидера у них не будет.

Вот так! Как любой нормальный человек, Саша делил свои поступки на две категории – рациональные и интуитивные.

В первом случае можно спокойно вести внутренний диалог с самим собой, обсасывая развитие ситуации с разных сторон. Во втором мгновенно срабатывают врожденные или долго внушаемые рефлексы. Сожалеть о последствиях придется потом.

Основы психологии Панов был обязан знать по службе. Голоса разума, совести и так далее. Но что-то свое подсказывало «не паникуй!» и «опохмелись».

Ура! Окончательно включился рассудок.

Будем считать, махнулись мы разумами с Ненашевым. Так сказать, временной перенос для обмена опытом. Интересно, как он там? Госпиталь МВД без вопросов на время примет неадекватного пациента, а жена немедленно начнет хлопотать о душевном здоровье ее мужа.

Но справочка в медицинской карте есть. После ряда командировок Саше мудро прописали там небольшую контузию. Мало ли что может случиться на оперативной или следственной работе. Справка о частичной невменяемости и гуманный российский суд, вынесет не менее гуманное решение.

Пусть посмотрит Ненашев в палате «ящик», там озвучат реалии. После скушает «нежный сталинский» пельмешек (в магазинах продуктов море и с любым названием),[7] чтобы сразу ощутить, как жить стало «лучше и веселее».

Подлечится, обретет душевное спокойствие и вновь начнет служить бухгалтером. Те люди спокойные, невозмутимые в любой эпохе.

Ладно! Так, что у него есть еще?

«Какая странная инструкция для засланца», — Саша скептически взвесил в руке дисциплинарный устав. Пусть положат его на рельсы, если жучара Ненашев не спер его из училища, даже не думая вытравливать хлоркой казенный штамп и номер. Угу, суровое время и железный порядок.

Нечестный поступок капитана легко объясним. Шел он служить не в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию, а просто – в Красную Армию. Первые два слова магически исчезли со штампов, бланков и печатей летом сорокового года. Далее, взвешенный им на руке, октябрьский томик заставил бойцов и командиров содрогнуться в ужасе[8]. А Саша служил в Советской армии, похожий текст он помнил почти наизусть, как и все доминанты военного коитуса.

Да, была у него пара «друзей», именно так сделавших карьеру.

Рецепт прост: к технике близко не подходить, руководить по книге и видеть одни нарушения Устава. Противопоказаний нет. Осложнения: следует часто менять места службы и избегать участков, где случайно падают кирпичи. Категорически нельзя ездить с коллективом на любую, даже очень маленькую войну. Не страховой случай.

И дальше что будете делать, молодой человек? В Москву ехать, «паровоз» себе выбирать? Панов имел ввиду не агрегат с дымом из трубы, просто настоящий попаданец обязательно должен к кому-то прибиться.

«Тук-тук! Мы к вам, товарищ Сталин, и вот по какому делу!»

Истинные герои всегда быстро всплывают вверх, к власти, орденам, премиям, признанию заслуг.

Сдался в НКВД, и везут тебя в столицу к наркому.

Пара цитат из школьного учебника истории и Лаврентий Палыч нальет рюмку чая. В ответ «пионер», встав на табуретку, начнет декламировать стихи про секрет ядерной бомбы или споет Высоцкого.

Чу! Еле слышное поскребывание в приемной возвещает о явлении перед засланцем самого товарища Сталина, желающего непременно услышать совет, какой дорогой мы пойдем в будущее.

Панов поморщился. Какая-то подозрительная, странная, очень навязчивая привычка героев сдаваться милиции.

Нет за заветной дверью ни щита, ни меча. Унесли в другое место. За НКВД в июне сорок первого числится милиция, пограничники, оперативные войска, пожарные команды, лесная охрана, обслуга лагерей и тюрем, ЗАГС и вытрезвители. Мелочь в виде Управления картографии и Управления мер и весов не в счет.

В феврале сорок первого года всесильный НКВД распилили.

Шпионами, диверсантами и прочей куда-то ползущей контрреволюцией занялся новый Комиссариат Государственной Безопасности во главе с товарищем Меркуловым. Особые отделы стали 3-м Управлением Наркомата обороны, и чекистов не спеша переаттестовывали на комиссарские звания.

Госбезопасность встретила войну, как и армия, в момент перестройки. Весной сорок первого года шел дележ совместно нажитого имущества: кадров, осведомителей, агентов, дел и подследственных. Вон, в Питере следственную часть создали лишь в апреле 41-го.

Нужную по сути реформу начали в неудачное время, и не думая о скорой войне. Уж больно разрослась контора, становясь неуправляемой.

Двадцатого июля все вернули обратно[9], но не остановились. В сорок третьем, когда на фронте окончательно устаканилось, сделали, как задумали, поделив контору-монстра на несколько эффективных (соперничающих друг с другом) спецслужб.

Не надо, даже неутомимому оптимисту лезть в органы в период бардака.

Расторопностью тут страдают, предпочитая идти проверенным следственным путем. В свежесозданной конторе товарища Меркулова, перед первым допросом можно отсидеть две-три недели, а то и несколько месяцев, ничего не ведая о происходящем в стране.

Но, что есть, то есть – никакой бюрократии!

В военной прокуратуре Панов читал дела тех лет. Тонкая папка: справка-ордер на арест, анкета арестованного, один-два протокола допроса, чаще всего составленные задним числом, решение «тройки» и справка о заочном (в особом порядке) осуждении или исполненном приговоре. Жаль, прошли мимо его глаз альбомы, с компактным изложением дела на одном форматном листе.

Про статистику пусть воюют в браузерах, строя и разрушая мемориалы.

Все, что произошло перед войной органам на пользу не пошло. Упрощенный порядок ведения следствия так снизил квалификацию людей, что фантазии в протоколах удивляли даже суровых советских прокуроров, в ужасе браковавших до половины дел, направленных из НКВД в суд.

ЦК партии тоже внезапно констатировало на секретном фронте «головокружение от успехов» и принялось думать, как, особо ничего не меняя, выправить ситуацию[10].

Панов не злобствовал и не перегибал. Он принципиально перестал читать постперестроечные фантазии, как справа, так и слева.

Гораздо лучше чистосердечные признания фальсификаторов уголовных дел, данные военному трибуналу на многочисленных закрытых процессах предвоенных лет. Если кого-то случайно застрелят или просто придушат, плакать не станут.

Его же сценария, после сдачи в органы, хватит на полсерии.

Охмурев от «фантазий» о скорой и непобедоносной войне, Ненашевым займутся «всерьез». Он провокатор, его слова идут в разрез с генеральной линией, а значит пойдет Максим «паровозиком», как очередной разоблаченный иностранный агент.

А что? Даже в исторический процесс Панов впишется. В июне 41-го, в Главном артиллерийском управлении, по ведомству которого ранее служил Ненашев, накроют очередную группу заговорщиков. Ничто не мешало органам перевыполнять закон.

Даже беседовать с учениками доктора Сербского долго не придется. Диагноз поставят быстро: вменяем, значит враг, шпион, лазутчик.

А, собственно, чему верить?

В результате любых командно-штабных учений Красная Армия образца сорок первого размажет вермахт максимум в двухмесячный срок. К слову, такое КШУ в Западном особом военном округе провели осенью сорокового. Ведя упорные оборонительные бои советские войска, отходили от рубежа к рубежу, пока не уперлись, истощив силы врага. С подходом резервов «противник» гордым ежиком вылетел с советской территории.

И плевать, что игра проходила без учета стадии приграничного сражения. В условиях задачи значилось: мы и немцы действовали с заранее отмобилизованными силами. По-русски, вся страна, нерушимой стеной, встала на отпор фашистам.

Ну, и что, сидеть и ничего не делать?

Перед глазами проплыли бережно разложенные по мешкам куски тел в вагоне-холодильнике. Разгромленная на горной дороге колонна и как-то затейливо добитые раненые. Проведенный отпуск в гиблых волховских болотах, как попытка хотя бы так отдать долг погибшему на войне деду.

А, ведь, жив пока тот агроном. В поле выходит, смотреть, как растет его пшеница. Новый сорт, долгожданный, специально выведенный для холодов. Соберет летом урожай. Как назло он отменный.

Деду Егору осталось жить два месяца, дальше в огонь Смоленского сражения. Старшего сержанта Панова, вместе с раздавленным расчетом «сорокапятки» не похоронили, там нечего было закапывать. Может лишь пару лопат в ведро, его внук видел такой вариант в командировках. Так и остался дед на смертном солдатском поле.

Саша сжал зубы и стиснул кулаки. Пока жива память, война еще не закончена.

«А ну, уймись!», — прикрикнул Панов на себя и несколько раз отжался, изгоняя из себя боль и ярость. Монотонный перестук колес постепенно успокаивал. Стук-стук.

Теперь надо выбрать путь.

Если органы закрыты, то дуй-ка ты прямиком в войска. По крайней мере, в армии, есть на кого опереться. И пролететь можно с привычным треском и свистом.

Так, сначала сделаем товарищу Ненашеву гордое и мужественное лицо настоящего, не киношного героя.

Он подошел к зеркалу и принялся корчить рожи. Панов не кривлялся, а старательно, вымерял выражения лица, заставляя его демонстрировать нужные эмоции. Лицемерие – главное оружие его времени, и, еще детскую способность умело копировать, подражать или передразнивать окружающих, не доводя их до бешенства, полковник часто использовал в карьере.

Сейчас Саша заранее собирал знакомые паззлы, заставляя, на всю катушку, выкладываться сорок три мимические мышцы. Вот так можно пафосно воскликнуть: «Великая Россия поднимается с колен». А с такой чванливой мордой хорошо слушать чужие слова: «Господин Президент! Вы сдали свою армию».

Проходивший мимо купе проводник вздохнул и прислушался. Оттуда слышался то смех, то загадочное бормотание. Как бы чертей пассажир не начал ловить. Белка – коварное животное, за орешками приходит после застолья.

Он нерешительно постучал в распашную дверь.

— Заходите, открыто! — раздался знакомый голос. — Ну что, дружище? Решили меня еще и чаем напоить?

Лезть в дупло или грызть орехи пассажир и не думал, а железнодорожник немедленно пожалел, что постучал.

Капитан ничем не напоминал себя вчерашнего – веселого и, главное, щедрого военного. От его пронизывающего взгляда по коже побежали мурашки, и проводник потупил глаза, потихоньку начиная беспокоиться о двух пассажирах в служебном купе и мешке с вещами, взятых для обмена в Бресте.

Ох, зачем он заглянул в это купе!

— Вам стакан или парочку?

— Если можно, стакан через каждые полчаса.

— Сделаем, товарищ капитан. Чай у вас будет до конца поездки. Еще что-то желаете?

— В вашем бронепоезде еще не сгорел вагон-ресторан?

В ответ на многообещающий кивок, пассажир барственно пошевелил в воздухе пальцем:

— Отнесите обратно посуду, — усмехнулся Панов, а хозяин вагона, бурча что-то себе под нос, удалился, унося в руках тару из-под водки.

Есть такой удивительно мерзопакостный типаж людей, от которых хочется всегда держаться подальше. Что-то такое Саша изобразил.

Ну что, первый экзамен сдал экстерном. Люди здесь, как люди. Не роботы, как жили, так и живут.

Водкой в поезде приторговывали всегда, а на куске сургуча Панов нашел едва заметный след от прокола пробки раскаленной иглой. Обычный медицинский шприц и новая пропорция воды и спирта несколько меняет гастрономическое качество смеси.

Все, хватит мышиной возни! Надо вживаться!

Теперь уже Максим Ненашев решительно засел за уставы. В дороге его не беспокоили, лишь проводник молча и носил стаканы.

На станции Негорелое московский поезд остановился.

Старая советско-польская граница с пограничными заставами никуда не исчезла. В вагон зашли пограничники, проверили документы и слегка потрясли чемоданы пассажиров, показавшихся им подозрительными.

Постояв полчаса, поезд двинулся дальше. Проехал под деревянной аркой с лозунгом «Коммунизм сметет все границы» и сразу оказался на территории Западной Белоруссии, региона с особым режимом управления.

Глава третья про чемодан, вокзал и границу рядом (2 июня 1941 года, понедельник)

Пассажирский состав прибыл на Брестский вокзал. День потихоньку угасал, и теплый летний вечер вступал в свои права, готовя город к пока еще мирному закату.

Кроме Максима на перрон выгрузилась могучая толпа командиров, от совсем еще зеленых лейтенантов до пары матерых полковников. «Эмки» и грузовики встречали редких избранных и недавние пассажиры, смыкая ряды на мощеной брусчаткой привокзальной площади, с энтузиазмом пошли на штурм гужевого транспорта.

Дополняя картину «сражения», в воздухе повисли облака пыли, табака и мата. Послышалось конское ржание.

Толпе публики с петлицами Ненашев не удивился. Военных в городе и его окрестностях множество.

Две стрелковых, одна танковая дивизия; части укрепрайона; комендатура и штаб пограничного отряда; оперативные войска НКВД, охранявшие объекты на железной дороге, а еще множество тыловых учреждений.

Кроме того, город был перевалочной базой для воинских частей, расположенных севернее и южнее Брестского гарнизона. Колея еще не везде перешита на русский стандарт, и в деле еще доставшийся от былой Речи Посполитой трофейный железнодорожный парк. Вон, как в стороне бодро дымит кургузый польский паровозик и у вагонов непривычного вида суетятся люди.

Зачем спешить?

Пусть без него бьются за пролетки и грузят вещи. Да и «рубить» по площади почти строевым шагом, поднимая руку к козырьку и эпично гремя чемоданом, не хотелось. Давно отвык от этих дел.

«Дэнги, дэнги давай!», — капитан улыбнулся, представляя, как мучаются вечным вопросом местные «таксисты»: каким же зигзагом везти до места клиента. В глазах мелькают цифры – это ум множит рубли на расстояние.

— Папа! Смотри, шпион! — раздался рядом испуганный детский голос[11].

В лице Ненашева ничего не дрогнуло, лишь в большой ягодичной мышце повело седалищный нерв. Ишь ты, разогнался! Ребенок, и тот сразу раскусил засланца!

«Спокойствие, только спокойствие!», — Панов медленно обернулся, делая выразительные глаза, ну как у того брутального кота с рапирой. Потом облегченно выдохнул.

Какой-то товарищ, несмотря на жару, одетый в черную гимнастерку без петлиц, и такого же цвета галифе, встречал на перроне семью. Наверняка дождался квартиры или пары отдельных комнат. А боялась его дочка, ребенок лет семи-восьми, не обращавшая на Сашу никакого внимания.

Предметом внимания стал проходящий мимо немолодой гражданин в приличном костюме серого цвета, при галстуке, шляпе и кожаном портфеле.

— Галя, здесь так многие одеваются.

— Если в шляпе, значит шпион, — сказала, как отрезала Галя. — Я на картинках видела и нам рассказывали. Папа, мне страшно.

— Не бойся. Вон товарищ командир Красной Армии стоит, — решил подыграть дочке отец. — Пока он здесь, не придут сюда злые шпионы.

Девочка с тайной надеждой посмотрела на Ненашева и согласно кивнула. У военного в кобуре пистолет, он точно никого не боится. Панов улыбнулся в ответ, припоминая нечто веселое: «А в глубине кармана патроны от нагана, и карта укреплений советской стороны»[12].

До войны книг про воров в законе не печатали, зато романы про иностранных агентов раскупали в миг.

Тема – золотая жила. Кто только в ней не отметился! Даже в строчках детских писателей нашей стране ежеминутно и обязательно кто-то вредил.

На бумажных станицах твердых и мягких переплетов диверсанты сыпали яд в колодцы, жгли коровники, убивали добрых лесоводов, разводили ядовитых гусениц, злостно жрущих ценный лес[13], фотографировали секретные советские заводы и коварно топили в ваннах советских пионеров. Но добро всегда побеждало зло: врагов беспощадно отстреливали чекисты и сурово судил советский суд[14].

«Ну что, давай иди, тряси мужика в шляпе! Нет на свете невиновных», — съязвил Панов, вспоминая свою прошлую замечательную работу, где клиент вечно не прав: «Граждане! Алиби, конечно, алиби, но сядете по любому!»

Естественно, Максим никуда не дернулся, а пошел смотреть вокзал.

Вот зря! Лучше перебдеть, чем недобдеть…

Ненашеву обязательно следовало узнать человека, знакомого по старой черно-белой фотографии. А «мужику в шляпе» человек, пометивший его нейтральным цветом, сразу бросился в глаза.

Гражданин рейха, переводчик многочисленных совместных советско-германских комиссий, а в глубине души обер-лейтенант абвера барон фон Каттерфельд возвращался на западный берег Буга, неся для немецкой разведки много вкусного. Эх, аккуратненько бы гада топориком по куполу.

Иначе нельзя – органы немца отпустят. Он дипломат, мать его етить!

Местный вокзал Саша видел на лишь старых черно-белых фотографиях. Построили его в девятнадцатом веке, а в пятнадцатом году сожгли отступавшие русские войска. Далее поляки, освоив руины, отгрохали внушительное белое здание, чем-то похожее на белый дворец-замок магната-шляхтича.

Царящая внутри прохлада приятно накрыло разгоряченное тело капитана.

Миновав массивные двери, Панов оказался в центральном зале.

У входа журчал небольшой фонтан, освежавший знойный воздух, врывающийся с улицы. Пол, словно шахматная доска, весь вымощен белой и светло-зеленой плиткой. Портреты Ленина, Сталина и Молотова на белом фоне висели на массивных колоннах.

Саша втянул носом знакомый запах детства.

Так когда-то, в семидесятых, пахли станции: нагретым камнем, пылью, лакированным деревом потертых скамеек. А запах сгоревшего угля, масла и креозота, состава которым пропитывали деревянные шпалы, создавали неповторимый аромат. Будто вновь он едет в отпуск с родителями, куда-то в Крым.

Максим неторопливо обошел вокзал, с любопытством озираясь по сторонам и читая подряд все лозунги, объявления и правила. Народу в залах не много. Семичасовой поезд недавно ушел на восток, а следующий отправится около двенадцати ночи.

В одном из закутков торговали товарами для пассажиров. Наверняка тут знали о суровой доли засланцев и товары, необходимые для оказания первой помощи иновременным пришельцам, продавали уже с наценкой.

О, какие муки испытывают пришельцы, взяв руку опасную бритву! Просто шекспировский накал страстей! Или это герой Достоевского, вглядывается в зеркало и гордо произносит: «тварь я дрожащая или право имею». Страшно зайти в парикмахерскую, вдруг дрогнет рука брадобрея и все – привет тебе начинка для гробов.

Впрочем, ряд граждан, наивно пытается сунуть в предвоенное время девушек, предварительно не снабдив их… запасом прокладок или ваты, бывшей жутким дефицитом на войне, на весь период переноса[15].

Но кто бы ты ни был, Максим Ненашев, я тебя побрею!

Капитан, плюя на заведенную традицию, купил безопасную многоразовую бритву. Затупившиеся лезвия владелец точил самостоятельно, небольшой брусочек находился рядом в бархатной коробочке. Изделие массово выпускал московский завод «СТИЗ». Панов искренне вздохнул, мечтая о настоящей, опасной для щетины бритве из знаменитого «города лезвий» Золингена. Она осталась в будущем, а железка, найденная в чемодане, казалась лишь достойной лабораторных опытов над мышками.

Но вдруг пригодится? Максим спрятал ее во внутренний карман сапога.

А это, что еще? Панов приценился, и коробка советских сигар «Капитанские» сделала чемодан чуть тяжелее.

В туалетной комнате капитан быстро привел себя в порядок, а затем двинулся к киоску «Союзпечати», проникаться местными реалиями. Желательно культурными и спортивными: надо знать, что у публики на слуху.

Купил газеты «Правду», «Известия»[16] и местную «Зарю». Не пожалел червонца на «Краткий курс» и стенографический отчет XVIII съезда ВКП(б) в синей обложке. Если уж вживаться, то по полной.

Ненашев развернул газетный лист.

Давно знакомая борьба за себестоимость и экономию средств. Отстает производительность труда, не на всю катушку используется техника. В Полесье осушают в день по тысяче гектар болот. Максим усмехнулся: «Надо же, вот кто мостил в сушь дорогу вермахту».

А вот и «его» Астрахань! Колхозники стали жить лучше и покупают в дом панцирные кровати. Привычный столбик на последнем листе: управление иностранных операций за доллар дает пять с половиной рублей, а за фунт – двадцать один рубль и тридцать восемь копеек.

Открыв толстенный том, капитан принялся жадно читать стенограмму съезда, выискивая знакомые места.

Сталин как всегда на высоте. Блок трех агрессивных государств, всячески ущемляя интересы неагрессивных стран, поставил вопрос о новом переделе мира. Прочие империалисты хотят отсидеться в стороне и втравить Советский Союз в войну с Японией и Германией[17]. СССР желает мира, надеясь лишь на себя, дружбу с мировым пролетариатом и поддержку стран, желавших сохранить мир.

Дальнейшая вакханалия докладов и прений поражала богатством и красотой языка. Страна готовилась к войне против фашизма, ясно намекнув господину Гитлеру, что русские уже были в Берлине. Если надо, то поднимутся неисчислимые рати советской земли, неслыханным громом сотрясется земля и не оставив от стран «оси» даже лужицы на асфальте.

Если нападут империалисты, Красная Армия обязательно выгонит врага обратно и, выполняя интернациональный долг, поможет восставшему пролетариату страны-агрессора сбросить цепи угнетателей.

Он пролистнул еще пару станиц, оставив позади избитую всеми цитату об «умножение числа советских республик» исключительно агрессивным вооруженным путем. Мол, все летели на съезд с медом, и лишь эта пчела с каплей дегтя.

Тогда верили люди, особенно молодежь, что Красное знамя коммунизма взовьется везде, люди объединятся и весь земной шар будет принадлежать трудовому народу. Тогда навсегда исчезнут и войны, и несправедливость.

Он вздохнул, читая дальше, что Рабоче-Крестьянская Красная армия отличалась от царской армии, как небо и земля.

Вот она, главная анафема, что вечно тормозила военное дело. Помогать предстояло восставшим братьям, когда тылы капиталистических армий горят синим пламенем.

«Но, как всегда, отделил бог воду от суши», — Панов ехидно улыбнулся и начал листать страницы, желая найти слова, сказанные съезду флотом.

Моряки сорвали не менее бурные аплодисменты, помянув про Петра Великого, про традиции русских моряков, героев Чесмы, Синопа, Севастополя и мужество флота, проявленное в Первой Мировой войне[18]. Поворот к иной политике проходил постепенно.

В окружающий мир добавилось еще больше реальности.

Он в сердцах захлопнул книгу, чем сразу вызвал недоуменный взгляд продавщицы. Капитан покраснел, как юноша, застигнутый за изучением поз Камасутры прямо на уроке физкультуры.

Не надо ему, выписывая цитаты в блокнот, покачивать головой, улыбаться и многозначительно цокать языком.

Панов почти забыл про царящую вокруг подозрительность, но ушел незамеченный.

Больше года десять толстых книг с материалами партийного съезда ждали покупателя. Наконец, первая бумажная счастливица обрела хозяина. Военный читал стенограмму, как страшно популярный роман Шпанова!

А потом, протирая от пыли, следующий экземпляр, она все сокрушалась. Отбывающая куда-то публика предпочитала брать в дорогу что-то героическое, веселое или романтичное. Так зачем им возят этот товар, требуя план? У партийных работников и так, в каждом из чемоданов, лежит бережно завернутый в чистое полотенце «Краткий курс».

Продавщица не знала, что бывший полковник восстанавливает давным-давно усвоенную модель поведения. В дни его молодости даже рецепт перловой каши обязательно предварялся панегириком о великих решениях съезда партии или партийной конференции[19].

Но он не в претензии: фразой воздух не испортишь, а речь с затейливо вплетенными в паутину слов магическими цитатами всегда почиталась за искусство. И какая сочность оборотов!

Так пусть жалкие козявки вечно ползают под ногами могучего советского слона, да рыщут у наших границ фашистские мракобесы в смирительных рубашках.

Часы на вокзале пробили восемь, а Ненашев зло пощупал пустое запястье[20]. Пульс хороший, ритмичный, но нет обязательного для каждого офицера механизма на крепком кожаном ремешке. Часовая промышленность СССР постепенно вставала на ноги, но наручные часы жуткий дефицит. Пусть цена кусалась, но по факту достать их было невозможно.

Но не брать же будильник. Ходить и громко тикать – моветон и во времена суверенной демократии. Но больше раздражал фанерный ящик с неудобной ручкой, выдававший в нем новичка, первый раз прибывшего в этот приграничный город.

Максим принюхался. Где-то рядом готовилась еда, а время ужина он точно пропустил.

Пахло давно знакомыми белорусскими драниками, и в капитане немедленно проснулся страшный зверь. Если вышел он на охоту вечером – спасенья нет. Вот и теперь, его хомяк бесновался, стуча лапками прямо в мозг, намекая, как следует есть истинный местный деликатес – из горшочка, с грибным соусом, с кусочками нежно обжаренной свинины, нарезанной зеленью, и ложкой густой настоящей деревенской сметаны.

Ненашев чуть тормознул у дверей заведения. Вход на стратегический объект охранял военный пост. Старшина и боец устало козырнули капитану, но без задержек и лишних слов пустили внутрь. Особый приказ коменданта Брестского гарнизона запрещал посещение пивных и ресторанов лишь красноармейцам и младшим командирам.

*****

Гауптман Эрих Кон, издал звук, означающий крайнюю степень насыщения организма. Затем принялся лениво рассматривать певшую в ресторане польку. Ее уверенный голос совсем не гармонировал с худенькой, но привлекательной фигуркой.

Сидевший за столом немецкий офицер носил полную офицерскую форму голубовато-серого цвета и обоснованно гордился черно-бело-красной лентой Железного креста второго класса, прицепленной к пуговице мундира.

Целый месяц он пересекал советско-германскую границу, часто выезжая на грузовике с командой немецких солдат за город. Гражданская одежда, носимая некоторыми из них, ничего не значила.

Рейх возложил на нехрупкие плечи Эриха почетную и ответственную миссию.

Согласно советско-германским соглашениям, на территории Западной Белоруссии специальные команды немцев искали могилы своих солдат, погибших во время Первой Мировой войны и польской компании. Установив место захоронения, землю раскапывали, искали жетон погибшего, затем паковали останки в черный прорезиненный мешок. Последний приют тело находило в Фатерлянде.

Но умерев за империю или свежевыстроенный тысячелетний рейх, павшие продолжали служить Германии, стараясь закопаться в грунт поближе к аэродромам, складам, городкам и другими ценным объектам Красной Армии. Немецкий офицер натер мозоль, нажимая на спуск фотоаппарата[21].

Гауптман понимал и обратную сторону своей работы. Разведка. Очень предусмотрительно ознакомиться с местностью в полосе вероятного наступления их пехотной дивизии.

Такой план они втайне готовили, но врагом Россию еще не называли.[22]

В вермахте множились и переплетались довольно экзотические слухи об истинных причинах пребывания немецких войск на границе с Советским Союзом[23]. Каждый мог верить, во что хотел, спорить и ругаться с соседом. Вариантов несколько.

Будто командование вермахта считает берег Буга курортом, не хуже французского Лазурного берега, где солдаты смогут отдохнуть перед десантом через Ла-Манш. Будто русский лидер испугался жирной, вечно пьяной английской свиньи и любезно пригласил немцев защищать нефтепромыслы в Баку. За это Сталин якобы обещал Адольфу Гитлеру сдать в аренду Украину на пару сотен лет. Будто грядет совместный поход в Индию, и скоро братья по оружию начнут кататься на слонах и мыть сапоги в океане. После приказа основательно укрепить границу, добавилась еще одна версия: большевики могут ударить в спину Германии.

В жизни дивизии, переброшенной из Франции на западный берег Буга, ничего не менялось. Те же подъемы, отбои и редкий отдых. Лишь чуть плотней и напряженней стал график учений, проводимых с пяти утра до восьми вечера. Так прошел май. Ожидание стало невыносимым. Пусть хоть что-то случится!

Но каждое утро все так же днем светило солнце, блестела река, и эшелоны с русской пшеницей и немецкими станками, чередуясь, шли на запад и восток через Буг. Торговля между СССР и Германией не прекращалась, успокаивая солдат – войны не будет.

Гауптман отдыхал, радуясь, что рационально разменял время. Вместо одиннадцати километров пыльной дороги – сытный ужин и неплохое местное пиво.

Опоздать Эрих не боялся. Более опытные товарищи поделились секретом. Через полтора часа пустой эшелон пунктуально проследует на германскую сторону. Гауптман подсядет на паровоз с немецкой бригадой.

Странно, отец когда-то говорил, что коммунисты строят здесь царство свободы и справедливости. Хорошо, что он вовремя изменил взгляды, доверившись фюреру. Любой гражданин рейха, в разумных пределах выражаясь о политике на собственной кухне, здесь смотрелся бы свободнее.

Фюрер всегда считал неизбежной войну с большевиками, поработившими народ варварской России. Сами русские должны помочь потомкам тевтонцев нести свет европейской культуры в дикие славянские земли.

Еще в родном Берлине он общался с детьми русских эмигрантов, вместе с ним посещавших школу. Они неизменно называли «золотым веком» время правления Русской империей обрусевшей императрицы-немки. В течение нескольких столетий Россия жила лишь за счет ядра из представителей германской нации. Евреи истребили их полностью, заняв их место[24].

В особом предназначении немецкого народа Кон не сомневался.

Задолго до того как гениальный Адольф Гитлер пришел к власти, Эриху убедительно доказали в школе: все великие военные подвиги – прусские, все великие творения в искусстве – германские, самые величайшие ученые – немецкие, а самые трудолюбивые и толковые рабочие и крестьяне живут в Германии.

А пока Кон пользовался ситуацией, получив доступ в закрытые от жителей русские магазины и столовые для военных, а также офицерское казино большевика в выходные дни. Недурно, вышли две продуктовые посылки для матери и сестры.

Рейх воюет почти два года, отдавая доблестным солдатам лучшее, и гражданским приходится несладко. Несмотря на сразу введенные карточки, усилились перебои с продуктами и на бумаге, ничего не имеющей общего с деньгами печатали все больше названий продуктов и вещей. Говорят, на местном рынке исподволь торгуют и за имперскую марку, ценя ее выше рубля.

Слухи о близкой войне давно в ходу и на западном и восточном берегах Буга. Но когда начнется кампания? Неизвестно. И будет ли она вообще? Червь сомнений постоянно грыз разум Кона. Новой Германии нельзя повторить ошибку кайзера, сразу воюя на два фронта. Надо покончить с Англией и объявленной ей морской блокадой.

Значит, их цель здесь напугать русских и добиться каких-то уступок? При всех сомнениях, Эрих твердо верил в гений фюрера. Этот человек для Германии значил даже больше, чем бог. Пророк все предвидел и вел немецкий народ в озаренное солнцем будущее.

Насладившись едой и накачавшись пивом, гауптман представил эту худенькую темноволосую девушку не совсем одетой и в соблазнительных позах. Если фройляйн чуть-чуть раскормить, то получится настоящая Гретхен, за немецкое происхождение которой любой расовый отдел проголосует двумя руками. Нет, одной рукой, другую сунут в штаны. Эрих скабрезно улыбнулся и подавил зевок.

Жаль, нет в городе милых дам. После Франции офицерский бордель манил немногих и представлялся чем-то скучным и пресным. А из Бреста большевики давно вывезли умелых красоток в Сибирь[25]. Так они заботятся о потомстве медведей. Кон захихикал.

Гауптмана разморило. Проведенный на адской жаре день, медленно тонул в ледяном пенном напитке. Поморщившись, гауптман опрокинул в себя пятую кружку местного «фирменного» пива и немного задремал.

Певшая в ресторане девушка с ненавистью посмотрела на угомонившегося немца. Конечно, немецкий капитан разительно отличается манерами от большинства этих плохо воспитанных и дурно пахнувших «красных», предательски оккупировавших польский город. Но чувствовать себя курочкой, цинично разделанной и разложенной в тарелке очередного завоевателя многострадальной Польши с мутными от выпивки глазами? Это перебор! Двадцать один месяц, прошло с того проклятого первого сентября, когда началась война, но она так и не смирилась с утратой надежд.

*****

У каждого свое прошлое. То, куда честно хочется вернуться и то, куда тебя внезапно посылают[26].

Дремлющий немецкий капитан, герой французской компании внезапно раза в два уменьшился в размерах и оказался за школьной партой, отвечая на уроке истории. Обычная школа в Веймарской республике и учитель еще без партийного значка.

Адольф Гитлер уже заявил о себе, но в полном расстройстве пребывал в тюрьме Ландсберг. «Пивной путч» подавлен полицией и рейхсвером, а члены партии национал-социалистов, как крысы с корабля, разбегаются из партии вождя-неудачника.

— Эрих, почему Германия проиграла войну?

— Потому что ее не поддержал тыл, господин учитель, рабочие бунтовали и солдат перестали снабжать боеприпасами.

— Хорошо, сынок. А что Германия потеряла в этой войне? Эй, Вальке, не спи! Ну-ка, отвечай на вопрос!

— Германия потеряла почти два миллиона человек, господин учитель, — глухим голосом ответил сосед Эриха.

— Ну-ну, ладно-ладно, садись. Знаю, французы убили твоего отца, но я не об этом. Надо вспомнить главное для истинного немца, любящего Фатерлянд. Кто еще может сказать, что потеряла Германия? — историк закашлялся. В классе знали – старый солдат чудом выжил после разрыва английского снаряда с «белой звездой», начиненного смесью хлора и фосгена.

— Я, господин учитель! — ответил Эрих умершему двенадцать лет назад ветерану германской имперской армии, — кроме колоний мы потеряли Мемельскую область, Познань, Западную Пруссию и часть Верхней Силезии, Эльзас-Лотарингию и Саарскую область. Французы и бельгийцы вторглись в Рурскую область, и даже их негры воруют наш уголь.

Гауптман хотел добавить еще что-то. Смириться со старым поражением трудно. Про национальное унижение, позорный проигрыш, проклятых еврейских олигархов организовавших революцию и грабивших нечастный немецкий народ до и после войны. Все, чему когда-то учили Эриха Кона на уроках истории по школьной программе времен Веймарской республики.

Но – не судьба, брысь в реальность!

В беспокойный сон звуком трубы ворвался голос с неприятным русским акцентом:

— Алярм, камрад! Проснитесь! — рядом за столиком сидел командир с одной «шпалой» в петлицах и улыбался. — При таком подходе, года через четыре начнут мерещиться афроамериканцы в берлинских пивных. Берите пример с фюрера, он давно перешел на минеральную воду.

«Афроамериканцы? Кто они такие?», — озадачился Эрих, но покраснел, поскольку потерял над собой контроль, заговорив во сне. Пиво, ожидаемо, проявило себя коварным напитком, толкая организм в сторону заветной комнаты.

Максим последним маленьким глотком допил коньяк, щелчком пальцев подозвал официанта, прошептал что-то ему на ухо и рассчитался.

Кон еще раз вздохнул с облегчением, когда столкнулся с ним у дверей ресторана.

Но русский не ограничился одной насмешливой фразой. На столе гауптмана ждала презентованная бутылка «Московской особой» водки[27] и записка: «Для крепости арийского духа». Рядом полька, под аккомпанемент маленького оркестра, с каким-то неблагопристойным энтузиазмом исполнила заказанную «для нашего верного союзника» немецкую народную песню «Хороший товарищ».

Ушедший командир хорошо знал их фольклор. Мелодия обычно звучала на похоронах.

Ну что же… Гауптман привычно встал, опираясь на стол. Коварный предмет обстановки попытался от него удрать, но он заставил его покориться.

Русский вызывающе нагл и поступил с ним, героем войны, как победитель, заранее уверенный в конечном итоге схватки.

Эрих сейчас быстро трезвел.

Проклятая Россия. Их фюрер Сталин – предатель. Несмотря на дружбу, подводит войска к границе, не дозволяя рейху довести войну до конца. Адольф Гитлер прав, большевистская страна виновата самим фактом своего существования[28].

*****

У капитана свербила неприятная мысль.

Дело не в немце. В довоенном Бресте видели их часто. Работали всевозможные совместные комиссии: по переселению, эксгумации немецких солдат, демаркации границы и проекту строительства канала Висла-Буг.

Граждане рейха обедали в столовых военторга, посещали кафе и рестораны, ходили на танцы в Дом Красной Армии. Рядом с вокзалом часто видели представителей немецкой таможни и чиновников Имперской службы железных дорог. Один из путей советско-германской торговли проходил через город и единственный в округе железнодорожный мост через Буг. Гостями вокзала часто были немецкие паровозные бригады[29].

Досаду вызывал тот факт, что Ненашев не видел в немце врага. Он же, как-то ухитрялся ладить с этим народом. Без предрассудков, Панову нравились их аккуратные до дотошности профессионалы.

Ненашев разозлился еще больше. А скоро сюда придут не только германские солдаты. В гости заявится пол-Европы.

До него внезапно дошло, зачем младший Герман именно так снял один эпизод в фильме «Последний поезд», где буднично и как-то мимоходом уничтожали немцев.

«Убей немца! Сколько раз увидишь, столько раз и убей!» — на высоту трехэтажного дома поднимались плакаты в каждом городе страны. Или мы, или они, так должен стоять вопрос.

Сомнения – не только беда Панова.

Саша мрачно вспомнил приказ Наркома обороны от первого мая сорок второго года. Почти год страна училась ненавидеть, изгоняя из души жалость и милосердие. Да так, что еще сорок лет спустя мальчишки будут играть в «войну», четко делясь на «русских» и «немцев». Такую память оставил германский народ. Слава богу, мы отходчивы, предпочитая оставлять после своих «оккупаций» жилые здания, школы и целые фабрики, которых у покоренных не было в природе. Вот тебе, Ненашев, первая задача.

Но у любой проблемы есть обратная сторона.

Тщательно изучив вермахт, полковник знал и о пробелах. Немцы представлялись пока бездушными солдатиками, без конкретного лица. А ему придется воевать с живыми полковниками, гауптманами, фельдфебелями. Драться придется не только штыком и пулей, иначе не победить. Не надо ему избегать замашек косого китайского полководца Сунь-Цзы. Пока не прерван мир, начинай изучать врага.

Теперь лучше, если стало стыдно. Он глупо пошутил, потом, как кот испортил тапок и сдриснул из комнаты. Оценил бы Железный крест, в вермахте награды ящиками не раздают. И зачем тебе уподобляться Петру Третьему, в экстазе бросавшемуся на все шевелящееся в прусской форме.

Говорят, у почитателя Фридриха Великого ничего не шевелилось, если во время брачных игр на Екатерину не был надет мундир армии от Старого Фрица.

Саша усмехнулся, приступ самобичевания закончился.

Не надо суетиться, лучше вдумчиво изучать обстановку. Человека подводят мелочи. Любое отклонение от принятых в обществе норм, словно залет. Даже та певичка, красивая лицом, фигурой и голосом – отличное прикрытие для осведомителя из органов или польского подполья.

Вокзал обязательно под контролем или Панов ничего не понимает в оперативной работе.

*****

Певшая в ресторане девушка с некоторой досадой посмотрела на опустевший столик. Для дочери погибшего в тридцать девятом польского офицера, единственное развлечение – возможность наблюдать за посетителями, стараясь угадать, что за человек сидит за столиком.

Оно же гарантировало относительно спокойную жизнь в местечке рядом с Брестом. Впечатлениями пани Чесновицкой приходилось делиться с человеком в зеленой фуражке. Условия сотрудничества удивительно простые: или Майя рассказывает все, что видит, или вместе с мамой едет петь для русских медведей в далекий Новосибирск. Семья польского офицера постоянно жила в страхе от угрозы депортации куда-то в жуткие снега России.

Она не знала, что «чекист» — парень с юмором. В далеком сибирском городе как раз достраивали огромный театр оперы и балета, почти на две тысячи зрительских мест. Какой же дикой казалась ей страна, лежащая за бывшей польской границей!

За день ресторан посещают сотни посетителей, и лишь странная выходка выделила капитана из массы военных, часто забегавших сюда перекусить с дороги. С этим командиром что-то не так. Большевики и немцы, по-братски разделившие Польшу, при встрече общались подчеркнуто дружелюбно.

Войдя, капитан с невозмутимым видом спокойно осмотрелся, выбирая место, где присесть. Никакого замешательства, будто в Советах на каждом углу плохо закрашенные белые орлы и старые рекламные надписи латинским шрифтом. На факт недавнего прибытия в город указывала мятая одежда и страшенный фанерный чемодан.

Русские командиры, прибыв в Брест, избавлялись от них в первую очередь, желая приобрести хоть какие-то признаки европейского лоска. Зато она смогла оценить его фигуру: почти медведь.

Из всего увиденного посетителя заинтересовало меню и сидевший за столиком немец. И если состав блюд был спокойно, без всякой робости, уточнен у официанта, то гауптмана осмотрели с плохо скрываемой досадой.

Майе стало интересно, чем вызвана такая неприязнь.

Потом замкнулся и ушел в себя. Казалось, окружающие его совсем не беспокоят. Занятый мыслями посетитель методично уничтожал пищу. Движения его рук, занятых ножом и вилкой, были четкими и уверенными. Вот он взял бокал и, отпив несколько глотков, поставил его на место. Затем случилась немыслимая вещь, отчего глаза прекрасной пани стали еще крупнее. Русский привычным жестом достал из нагрудного кармана сигару и правильно ее раскурил!

Обладатель подобного чопорного взгляда и манер обязан носить как минимум погоны польского полковника, а не мятую гимнастерку большевика, так подумалось Майе. Как похоже на поведение ее отца, насильно затащенного мамой в гости к далекой родне.

Девушка пристально посмотрела на русского, сложив губы в привычную самую изысканную и обольстительную улыбку. Ответ был оскорбительным, там тоже умели владеть лицом.

Капитан демонстративно оценил ее фигуру, на пару секунд задержавшись на особо выдающихся местах. Она чуть не задохнулась от отвращения, представляя, как холодные, почему-то сразу скользкие и липкие пальцы советского оккупанта трогают ее тело.

Русский довольно хмыкнул и на секунду в его глазах мелькнуло непонятное понимание. Затем офицер снова надел на лицо маску, склонил голову в вежливом поклоне и беззвучно зааплодировал.

Покончив с едой, капитан бросил немцу странную фразу про каких-то американцев из Африки, четыре года крадущих пиво фюрера.

Зачем будил? Гауптман, спал вполне мирно за большим, словно аэродром, столом, а теперь впал бешенство. Но ей неожиданно понравилась заказанная капитаном песня. Такая маленькая месть за поруганную Варшаву и ее несбывшуюся мечту.

Глава четвертая, в которой Максим получает за глаза кличку «бухгалтер» (2 июня 1941 года, вечер – 3 июня, утро вторника)

Оказавшись на улице, он с удовлетворением посмотрел на приятно опустевшую вокзальную площадь. Где-то рядом маячили головы кобыл и их водителей с нетерпением ждущих если не следующего поезда, то окончания летнего дня – ночной тариф!

Картину оживлял лишь одинокий дворник, устранявший последствия массового лошадиного старта, и при этом ворчавший (в переводе на литературный русский): «продукт, конечно, помогает от астмы, но не в таком количестве»…

Старательно выверяя путь, на капитана надвигался военный патруль. Максим остановился и, по морской привычке, принялся оценивать, насколько эффективно «ордер» из трех вооруженных единиц ложится на боевой курс, при виде его чемодана.

— Товарищ капитан, вы тоже с поезда? — громко, но совсем устало, спросил молодой лейтенант. Еще бы, патруль на вокзальную площадь считался одним из беспокойных. Проблемы создавали большей частью не нарушители, а приезжие. Приходилось не только проверять документы, но и объяснять, как добраться до крепости, Южного или Северного городка.

Рядом топтались два патрульных красноармейцев с карабинами «на ремень». Им совсем не улыбалось бегать по беспокойной привокзальной площади до часу ночи.

Не торопясь, Ненашев извлек из полевой сумки небольшую книжицу и, с саркастическим видом, побарабанил по ней пальцем. Надо входить в образ. Командир, постоянно носящий дисциплинарный устав, обязан знать толк в извращениях над всем, шевелящимся в военной форме.

Службист, педант, формалист! Короче, зануда.

Очень неуютно почувствовал себя начальник патруля, немедленно осознавая промах. Он представился несколько не по уставу.

— Виноват, лейтенант Тимченко. Комендантский патруль, — вытянувшись в струнку и, чуть покраснев, назвался юноша. Потом открыл планшетку, и гордо показал удостоверение с красной полосой.

— Мне приказано встречать всех прибывших.

— До часа ночи, ноль-ноль минут.

— Так точно. Теперь попрошу ваши документы.

Изучив предписание, лейтенант, попытался объяснить Ненашеву дорогу до Пушкинской улицы, где находилось здание штаба укрепрайона, но осекся, теперь нарвавшись на какой-то странный и отсутствующий взгляд.

— Что-то не так, товарищ капитан?

— Все нормально, я знаю Брест. И вот что, сынок…

Максим, как-то заботливо, почти по-отцовски, поправил немного сбившуюся амуницию лейтенанта. Отошел на один шаг и красиво, по-морскому, отдал честь.

Патрульные красноармейцы едва не взяли «на караул», а Тимченко постарался запомнить жест.

«Удачи тебе, Николай!» — Ненашев подхватил свой громоздкий ящик, а сунувшийся, было к нему «бомбила», получил в ответ порцию флотского мата.

Панов, сжав кулак, мрачно констатировал, что опять сорвался. Лейтенант вновь вызвал ненужный всплеск эмоций.

А что бы вы сказали, встретив наяву чуть ли не сошедшего с небес привратника у ворот? «Мне приказано встречать всех прибывших» вновь прозвучал в голове Панова голос пока еще живого Тимченко. Вот и его встретил.

Ох, слишком много отставной полковник знает про Брест, и хорошего, и плохого. Пять минут назад Максим встретил юношу, чье имя золотыми буквами долго значилось на гранитной доске зала Брестского вокзала. Фамилией строчку дополнили спустя десятки лет.

Двадцать второго июня вокзал достался немцам целым, лишь с побитой осколками черепицей и разбитыми стеклами. Никаких ожесточенных боев и сгоревших залов. Утром следующего дня на перронах «швартовались» эшелоны с запада.

Люди, бросившиеся сюда, в надежде уехать, спрятались в подвалы. Потом вышли, иначе женщинам, детям и невоенным, по сути, людям грозила гибель.

К утру двадцать третьего июня внизу останется лишь малая горстка из военных, милиции, и людей с партбилетами, решивших стоять до конца. Николай возглавит их оборону и погибнет, проявив невероятное мужество, сознательно умерев стоя, а не на коленях.

****

Дорогу капитан знал. В Бресте он бывал проездом, предпочитая путешествовать по Европе на автомобиле. Пересекая границу Белоруссии, Панов не забывал за лобовым стеклом «Фольксвагена» на месте, где когда-то висел спецпропуск, укреплять табличку с надписью «трофейная» в рамке из георгиевской ленты.

На дорожную инспекцию она действовало более убедительно и вызывала постоянную добрую усмешку у местных жителей.

Максим сделал небольшой крюк и пошел, гремя чемоданом, по центральной улице имени Ленина.

Как непривычен облик довоенного города! Стоят дома, которые сгорят в пожаре грядущей войны. Тротуары и мостовые выложены шестиугольной плиткой. Рядом со зданием Польского банка, вывеска с аббревиатурой «НКВД».

Всех людей, встретившихся на пути, Ненашев уверенно делил на две категории – жители города и приезжие с востока.

Горожане одевались с каким-то лоском, особенно мужчины, дефилирующие по улицам в костюмах и шляпах. Настоящие польские «гангстеры» из фильма «Ва-банк».

Одежда «восточников», так жаргонно называли всех, кто прибыл помогать Западной Беларуси строить Советскую власть, смотрелась гораздо скромнее.

Френчи, подпоясанные ремнем гимнастерки с одетым поверх пиджаком. Брюки у всех обязательно заправлены в сапоги. На головах – фуражки или кепки, различных оттенков: черных, серых, белых или защитного цвета.

Очень много публики разъезжало на велосипедах, демонстрируя былой городской достаток.

Хм, какая шикарная блондинка в шифоне «горошком» с белым кружевным воротничком и приколотой брошью идет ему навстречу. Максим, невольно обернулся и проводив красотку восхищенным взглядом.

Не без успеха! Вернули милую улыбку.

Еще бы, капитан Красной Армии жених завидный. За ним, как за каменной стеной – никто тебя не тронет, не обидит. Еще в пользу суженого говорит исправное снабжение деньгами и продпайком.

Девушка в матроске, стремительно обогнавшая Ненашева на дамском двухколесном драндулете, фигуркой ничем не хуже брюнетки из ресторана.

Что-то немедленно зашевелилось, далеко не в душе Панова. Женщина, которая поет, отодвинулась на задний план. Обязательную программу он бы с такой велосипедисткой откатал…

Предаваясь неприличным мыслям, Ненашев чуть задел чемоданом идущего навстречу прохожего. Обычный советский служащий, лет пятидесяти, в костюме, худой, и с вытянутым лицом. Капитан хотел извиниться перед потерпевшим, но тот первый произнес вежливые слова, сетуя на свою неуклюжесть, и быстро подобрал с мостовой уроненную папку.

И чем он Панову знаком?

Идущая за ним компания молодых, небедно одетых парней, окатила Ненашева волной ненависти.

Максим рефлексивно дернулся рукой к кобуре, резко вспомнив, при каких обстоятельствах он когда-то видел такие глаза. Нет, не глаза, а две глубокие черные дыры… Тогда, все решили секунды.

Инстинктивный жест капитана вызвал злорадный смех. Их, даже безоружных, боятся. Один усмехнулся, откровенно погрозил Ненашеву кулаком и чиркнул большим пальцем по горлу.

«Четверо на одного?», — он поставил чемодан на мостовую и, вспоминая командировку в горячую южную республику, ослепительно улыбнулся. Потом покрутил вокруг шеи указательным пальцем и резко толкнул его вверх.

Морская традиция гуманно предписывала вещать бунтовщиков на реях. Армейская, лишать их рая, заставляя умирать не на земле.

Ну что, выясним отношения? Березку бы какую в руки. Панов мрачно огляделся по сторонам. Итак, что тут обломится у самого корня?

Увидев подходящего милиционера, компания растворилась в воздухе.

«Что, парни, засада? Нас теперь двое», — усмехнулся Максим и машинально козырнул человеку в белой гимнастке. В ответ глаза сержанта округлились, и он тоже, пусть неуверенно, но приложил руку к козырьку.

Военный отдал ему честь?

Панов удивления не заметил. Человек избавил его от конфликта. И за пистолет хвататься не надо, иначе станешь ты, Панов, причиной неприятного приказа по брестскому гарнизону. Головой ищи приключения, а интуицию сунь именно туда, поглубже.

Предвоенные настроения обывателей Саша хорошо представлял.

Число местных жителей, хотя бы раз всуе помянувших прибывших в город русских, как «понаехавших», потихоньку росло. Попутав туризм с эмиграцией, многим хотелось обратно в проклятую панскую Польшу, где колбаса свободно лежала в магазинах, а дворники утром мели улицы.

Старые ориентиры в виде городского парка, разбитого русскими солдатами задолго до Первой Мировой, и костела Святого Креста оставались на месте.

Прежде чем свернуть на Пушкинскую улицу Максим пристально вгляделся в стоящее чуть дальше высокое здание Полесского воеводства. Чуть помедлил, но все же знакомо нашел место, где на небольшой трибуне в сентябре тридцать девятого «благостно» беседовали еврей Кривошеин и ариец Гудериан, хвастаясь друг перед другом[30].

Непосредственные участники совместного прохождения торжественным маршем[31] оставили друг о друге абсолютно идентичные воспоминания. Взаимоуважение, нежность и неземная любовь сквозили в каждом слове.

Одни презрительно смотрели на «убогий, отживший свое бронированный хлам» Советов. Другие припоминали, как непобедимые солдаты вермахта «стреляли» «Беломор» и клянчили тушенку[32].

Проходя мимо открытой еще аптеки, он чуть задумался и зашел.

Купил себе очки с круглыми простыми стеклами, чтобы протирая их, иметь дополнительное время для раздумий. Ну, и личность облагородил. Из зеркала на него смотрел то ли кот Базилио без котелка, то ли товарищ Берия без усов.

Остановившись перед «Окнами ТАСС» Максим мысленно зааплодировал.

На одном из плакатов неизвестный художник изобразил воздушный бой: наши самолетики красные, а вражеские – из которых половина сбита и горит – черные, с белыми кругами на крыльях. «Дадим отпор поджигателям войны!» И здесь не любят англосаксов.

Рядом с плакатами разместили огромную карту Европы, где Германия будто нависла над одиноким Советским Союзом. Капитан нахмурился и покачал головой, интересно, каким местом думали пропагандисты, утверждая над толпой превосходство и непобедимость врага[33].

Формально все правильно. Указание приглушить восторг по отношению к союзнику дано в середине мая, но официальная установка о нерушимой дружбе между СССР и Германией так и не будет отменена до начала войны.

На предвоенных фотографиях рядом с картой всегда допоздна торчали люди. Вот и тут проблемы мировой политики перетирали трое ребят, судя по одежде, из прибывших в город «восточников»[34]. К делу мужики подошли творчески, каждый держал в руке запотевшую кружку пива.

Дискуссионная площадка перед «Окнами ТАСС» бесперебойно подпитывалась топливом из заведения напротив.

Капитан машинально сглотнул, но усугублять не решился. Тихо подошел, напуская на себя беспечный вид рассеянного любителя географии, и жадно вслушался в разговор. Очень надо знать, о чем думает приезжая публика.

Разговор шел простой и по конкретному поводу. Позавчера немцы взяли Крит, вчера британцы официально подтвердили сдачу острова, а сегодня напечатали новость советские газеты. Коричневого цвета в мире стало чуть больше и карту обновили, воткнув куда-то в Средиземное море флажок со свастикой.

— Сволочной народ! Без войны, как баба без хрена, прожить не может. Всю Европу захапали, теперь к нам полезут![35]

— Вместо местной болтовни радио слушай! Молотов четко сказал: пакт на десять лет.

— Я фашистам не верю. Нет, чую, надует нас Гитлер, за наш же хлебушек.

— А я нашему правительству верю. И не будут немцы воевать на два фронта, и точка. Вспомни, как Молотова в Берлине Гитлер принимал. Черчилль аж усрался.

— Ага, так усрался, что его никаким фокусом на острове достать не могут.

— Ничего, немцы десантом взяли Крит, скоро возьмут и Лондон. Нам только на пользу. Вся ось капитализма теперь в Англии, и шатаем мы ее чужими руками.

— Ты что, на собрании? Да на кой ляд тебе сдалась эта ось? Или нас братья в Англии и Германии заждались?

— Не ерничай! Рабочий класс, он сознательный, обязательно поднимется. А про твою Финляндию скажу: не дошли вы там до настоящего пролетариата.

— Дошли, не волнуйся! Но особо сознательных граждан я там не видел. Упорный народ, пока его не застрелишь, с позиции не уйдет. Поймали однажды одного, а он потом в ледяную воду прыг, не хотел сдаваться. Еле за шиворот вытащили!

— И что потом сделали?

— Известно что, если молчать решил, — чиркнул пальцем по шее демобилизованный после войны с финнами красноармеец, как понял Панов.

— Да ты что!

— Знал бы ты, как они наших раненых и медсестер резали…

— Эй, ребята, меньше пены! — резко сказанные слова и звук глухого удара фанеры по плиточной мостовой заставил компанию замолчать и заметить рядом внимательно слушавшего их командира.

Максим поцокал языком и сокрушено помотал головой. Потом двинулся дальше, старясь сохранить в памяти лицо неказистого мужичка в черной форме железнодорожника и медалью «За отвагу» на маленькой колодке.

*****

Капитан, не торопясь, дошел до подъезда штаба укрепрайона. Несмотря на позднее время, здесь еще кипела работа. Очень плохо, Максим надеялся, что к девяти-то вечера все разбегутся. Отметиться бы у дежурного, да уйти на ночлег в местную «офицерскую» гостиницу. Слишком много потрясений в один предвоенный июньский вечер.

Ага! Мечтай, маньяк! Кто-то стремительно гнал события вперед.

Прибывшего капитана немедленно повели на второй этаж, посадив на стул в генеральской приемной и наказав ждать вызова. Сидеть так можно до второго пришествия. Ненашев вздохнул, подался вперед и, оперев подбородок на руку, застыл в позе классической бронзовой статуи, спокойно созерцавшей суету вокруг.

Мимо бабочками порхал народ. Адъютант коменданта укрепрайона, парень лет двадцати пяти, умело разруливал поток посетителей, то улыбаясь, то напуская на себя мрачный вид.

Младший лейтенант показался Ненашеву интересным парнишкой, что еще не научился быть нерушимой стеной на пути посетителя в кабинет начальника. Любознательности не занимать, вон как тычет пальцами в пишущую машинку. Явно хочет ее сломать!

Что-то здесь происходит. Комендант был явно не в духе – редкий посетитель, покидая кабинет генерал-майора Пазырева, не выглядел чуточку натянутым.

Максим неторопливо почесал затекшую ногу в месте, где талия теряет свое благородное название. Давно опробованный магический жест сработал, Ненашева сразу вызвали на ковер.

Комендант укрепрайона Пазырев, был толстеньким, небольшого роста человеком с каким-то больным выражением на лице. Саша едва его узнал, настолько лицо отличалось от старой черно-белой фотографии.

Взгляд на нового подчиненного лишь усилил у генерал-майора раздражение.

Начались неприятности утром, когда Михаилу Ивановичу после завтрака вставили громко хлопнувший пистон. Начальству не нравились затянувшиеся сроки приемки дотов. Зачем орать, что он срывает важнейшее государственное задание? Он, что ли, сам себе доты строит? Занимается этим 74-е Управление начальника строительства Военно-инженерного управления наркомата, а его дело, как недавно назначенного коменданта УР, принципиально принять исполненный заказ.

Интересно, по какой такой причине именно он виноват в раздолбайстве рабочих, оставивших после себя кучи мусора и недоделок. И куда изволите засунуть пустые обещания от наркомата оборонной промышленности. Директора оборонных заводов совсем не спешили выполнять согласованный и оплаченный военными заказ[36].

Жаловались товарищу Сталину, но воз с места не сдвинулся.

В оправдание – тьма серьезных аргументов. Постоянно подводили смежники, невозможно по технологии наладить производство, а у главного производителя пушек для установок ДОТ-4 нашлись еще важные дела[37].

План вновь рушился на глазах, увязая во множестве неучтенных деталей. На одни лишь на согласования уходила уйма времени.

Звонок из штаба округа испортил коменданту аппетит прямо во время обеда. Строители жаловались на бухгалтеров УРа, задержавших оплату. И что? Ему готовые объекты нужны, а не подписанные акты с клятвенными обещаниями потом все непременно устранить и доделать. Уговорят поставить закорючку, ищи-свищи. Когда поймаешь, в ответ моргнут честными глазами и издевательски махнут его же бумажкой: «вы же подписали!»

Нет уж, пусть сами разбираются с нормами выработки и ловят разбегающихся со строительства рабочих. Когда вербовали, обещали золотые горы[38].

Генерал немного кривил душой. Новую должность он получил, завершив карьеру военного строителя. Руководство посчитало, что майор, на посту начальника УНР-74, обойдется наркомату чуть дешевле. Несмотря на повышение, обида до сих пор глодала сердце, Пазырев упорно желал знать, какая сволочь доложила о нецелевом расходе средств[39].

Перед ужином принесли шифротелеграмму. Там обязывали до десятого октября 41-го сформировать еще три новых уровских батальона. И, как всегда, не обещали ни людей, ни техники, требуя предоставить очередной план оптимизации внутренних резервов в трехдневный срок[40].

Вот уроды! Весь укрепрайон с бойцами, командирами, складами, штабом и учебной ротой – тысяча двести человек с хвостиком. Четверть от штата! А задачи ставят, как дивизии.

Какая, к черту, спокойная работа? А ежели что не так, пощады не жди. Четвертуют!

Впрочем, Ненашев справедливо заслужил генеральский гнев. Помятое обмундирование, запах смеси пота и одеколона, сытый и довольный, как у объевшегося кота, вид, круглые очки и портупея, сидевшая на Максиме, как на корове седло, рисовали из прибывшей личности весьма неприглядную картинку командира. Негатив усилила знакомая темнота у глаз, говорящая о неплохо проведенном в дороге времени. Запах дорогого табака едва заглушал тонкий аромат коньяка, категорически запрещенный врачами Пазыреву в качестве противоядия от многочисленных нервных потрясений.

Теплых чувств к нему не испытывал и Максим. В подчинении генерала примерно тысяча двести вооруженных человек. В основе три отдельных пулеметно-артиллерийских батальона, пришедших сюда в прошлом году из Мозырского укрепрайона. Каждый бойцов в триста. Еще учебная рота и штаб.

Двадцать второго июня он доложит наверх: «укрепленный район к бою готов» и во главе штаба двинется в Бельск, уводя людей подальше от неудачно начатой войны. Гарнизоны дотов так и не получат приказа на отход.

Но генерал не драпал, а вывел часть штаб УРа и инженеров, за что получил благодарность. Далее его ждал Могилев.

Михаил Иванович принялся думать, куда засунуть прибывшее чудо в нелепых круглых очках. Капитана рекомендовали для штабной работы, но формулировка «в распоряжение штаба 62-го Брестского УР» и недавняя шифротелеграмма открывала широкий простор для кадровых маневров.

Капитан ему не нравился. Его первый брошенный взгляд как бы оценивал самого Пазырева, достойно ли Ненашеву подчиняться своему новому командиру. Так я тебя, дружок, сразу на место поставлю. Выражаясь по-местному, по-польски – сунем товарища в задницу-дупу.

Не бросать же на исполнение идиотской директивы проверенные кадры?

«Хорошо, что не пехотинец», — зло подумал генерал. Кадры наверху, наверно, не считали их за артиллеристов и все чаще присылали в УР командиров с малиновым цветом петлиц. Пушки те щупали больше на картинках, не изучая матчасть вживую.

Комендант посмотрел на карту и нашел укрепленный узел к югу от города, рядом с местечками Митки и Бернарды закрепленный за второй ротой батальона майора Угрюмова. Тот давно и справедливо сетовал на слишком растянувшийся участок. На три малочисленные роты, примерно по сто человек каждая, пришлось сорок километров границы. Управлять таким хозяйством становилось очень сложно. Полдня лишь занимают одни разъезды.

Строить на юге оборону еще долго. До лета сорок второго года, если вновь не сорвут план.

«Тьфу-тьфу!», — пробормотал про себя генерал, зная по опыту, что обязательно сорвут. Линию на старой границе так и не достроили. Себежский и Слуцкий УР так и остались незавершенными.

Скоро после Митков наступит очередь укрепленного узла у Коденя. Так в проекте. Вот туда Пазырев и решил отправить капитана.

— Надеюсь, вы понимаете ситуацию! Обстановка на границе тревожная, возможны любые провокации – издалека начал генерал-майор.

Его взгляд будто желал разглядеть затейливый узор обоев за спиной Максима. — Назначаю вас на должность командира батальона, который начнете формировать сами. Начальника штаба и замполита подберем. Опытных сержантов, по одному на каждый готовый дот, дадим. По готовности займете южный участок майора Угрюмова. У вас есть вопросы, капитан Ненашев?[41].

Внезапно обернувшись комбатом, Ненашев глубоко задумался. Снял и старательно протер очки. Близоруко посмотрел на стол, и начал что-то подсчитывать.

«Ну, чисто бухгалтер, ей богу», — вздохнул Михаил Иванович. Следовало вопросов не задавать, коротко ответить «есть» и убраться с глаз долой. Таких «командиров» к доту на выстрел нельзя подпускать. Но большой некомплект артиллеристов вынуждал руководство использовать любые «кадры»[42].

Максим старательно запоминал лежавшую на столе карту, с нанесенным размещением войск и складов в крепости. Комендант УР имел, наверное, самую подробную карту. Пусть крепость и потеряла былое значение, укрепрайон имел на нее виды, намереваясь использовать бетонные форты как часть обороны города.

Слово «крепость» означало не только территорию под будущим музейным комплексом, но и форты в радиусе шести-семи километров от цитадели.

— Есть вопрос, товарищ генерал-майор. Может, разрешите мне последовательно сформировать все три, требуемых Генштабом, батальона? Поставлена же такая задача, верно? — начал Максим, запретив себе все претензии к Пазыреву. Если он начнет судить каждого по несделанным грехам, то надо было застрелиться сразу в поезде.

— Какими еще столичными слухами изволите поделиться? — с издевкой спросил готовый взорваться Пазырев. Это кто же успел поделиться с капитаном совершенно секретной телеграммой?!

— За мной идет бумага с новым сроком. Первый батальон прикажут предъявить в округ к первому июля, товарищ генерал. Вот такие у меня слухи, — смиренно ответил Ненашев, развел руками и грустно улыбнулся.

— Они что там, все рехнулись? — неожиданно вырвалось у Пазырева.

— Инициатива не наша. Военно-инженерное управление, узнав сроки, упиралось, как могло.

Михаил Иванович задумался о принимаемых наверху решениях. К чему такая спешка? Несмотря на тревожность ситуации, войны, по его мнению, скоро не предвиделось. Идет какая-то политическая игра, а он человек военный. Вермахту, после оккупации Югославии и Греции, еще долго приводить себя в порядок, для переброски войск необходимо время, а лето неумолимо начиналось[43].

Жизнь наркомата в Москве для этого Ненашева – секрет Полишинеля. Очень определенные мысли вызвал факт получения капитаном назначения именно в столице. И на переподготовку в «златоглавую» капитан не запросто так попал. Ну, а если оценить внешний вид капитана и его первый, оценивающий Пазырева взгляд, то вывод очевиден.

Михаил Иванович резко сменил тон.

— Капитан, а где вы служили раньше?

— Три месяца, как призван из запаса, — честно ответил Максим и сразу запаниковал. Пазырев ждет продолжения, а выдать-то нечего. Личное дело Ненашева, доставленное фельдъегерем, наверняка в отделе кадров. Порядок такой и фантазировать нельзя. Эх, дурачок! Сказал бы: «нет вопросов», повернулся через плечо, да и свалил с глаз долой!

«Ну что, засланец, делать будем? — издевательски пробурчал внутренний голос. — Бьем компактным генералом окно и уходим огородами?»

А что, хватать удобно! У командиров и здесь ремень крепкий.

Начальник штаба укрепрайона Реута, высокий, худощавый человек с умным лицом и выбритой головой, посмотрел на смущенного Максима и покачал головой. Понятно, не хочет ворошить прошлое. С личным делом капитана он успел ознакомиться.

Неплохую аттестацию дали ему ровно за год до увольнения майора Ненашева из Красной Армии. Толковый парень, но шпалу сняли за дело.

— Скромничает капитан. Три года назад он служил в штабе Киевского УРа, — вмешался полковник. Имел он свои виды на Максима. Реута еще полгода назад руководил штабом стрелковой дивизии и всей специфики службы в УРе не знал, надеясь заполучить толкового помощника. Но сердитый на всех Пазырев решил все сам.

Для генерала ситуация немедленно прояснилась. Повеселел и Максим, соображая, что к чему. Примеры командного или кланового хождения во власть известны еще в лета до нашей эры. Вот так длинная рука могутного Тимошенко, правителя Наркомата обороны, чуть зацепила Брестский укрепрайон.

— Хочешь забрать его к себе? — обратился Пазырев к Реуте.

Вот этого не надо! Чем дальше от штаба, тем лучше. Вон, сколько дров по дороге наломал, неизменно прокалываясь в мелочах.

— Товарищ генерал-майор! Так, когда предъявить батальон командованию? — буднично спросил Максим. Срок первого июля устраивал его, как никогда. Окончательный экзамен примет вермахт. Но крутиться надо, как белка в мясорубке.

На сердитое лицо капитана, изумленно смотрели две пары глаз.

«Эх, закусил удила», — вздохнул Реута. Про упрямство Ненашева он знал из личного дела. Стоило кому-то усомниться в компетенции майора, тот зверел, не щадя ни себя, ни подчиненных. Лучший огневой взвод, лучшая батарея, лучший дивизион и… будто надорвался он в тридцать восьмом, пустившись в тяжкие грехи.

Пазырев вопросительно посмотрел на полковника. Капитан ждал окончательного решения. После неторопливого шепотка Реуты, наклонившего к нему свою лысеющую голову, стало понятно, почему и зачем бывший майор теперь носом роет землю.

— Неужели успеете раньше первого июля? Или мы вас неправильно поняли?

— Товарищ генерал, мне нужно время для детального расчета. Я понимаю, что без бумаги оно выглядит несколько самоуверенно,  Реута удивленно поднял бровь, а Пазырев посмотрел на часы, и покачал головой. Нет, он не станет ночевать на службе, то дело молодых.

— Я думаю дать капитану Ненашеву время до утра, пусть проработает предложение основательно.

*****

Вот, не было печали! Но назвался груздем, так ночуй в штабе.

Сделав взгляд человека, посланного за водкой, Ненашев резко отодвинул адъютанта в сторону. Тот, в первый раз, столкнувшись с будущим командиром, испытал настоящий шок.

— Товарищ капитан! — глотнув воздуха, произнес младший лейтенант.

— Иди отсюда, мальчик, не мешай!

Пишущий агрегат ему нужнее, и благословил его генерал в добрый путь. Зачем же делать такие большие глаза? Ах, даже так, жаловаться? Коменданту? Ну-ну, развивая в новом теле мелкую моторику, он погрозил адъютанту классической «козой». Результат Ненашев примерно просчитал, сдавая последний и окончательный экзамен. Это его армия, не постаревшая и спустя сорок лет.

«Тьфу, начал, как с хлестаковщины!»

Адъютант сначала оторопел, затем вспылил и резво кинулся к генералу, уже там мгновенно осознавая ошибку.

— Молодец, хотел сам вызвать. Остаешься ночевать в штабе. Надо помочь капитану Ненашеву за ночь подготовить для меня документы. Да, время позднее, не забудь организовать чай и бутерброды. Возьмешь у меня хлеб, сыр и колбасу.

Вот так число случайных ночных сидельцев удвоилось.

Пазырев хорошо понимал, что Ненашеву обязательно потребуются материалы из кадров, секретной части и оперативного отдела. Каким бы умным он ни был, удержать все в собственной памяти невозможно. Если судить по личному делу, пустых обещаний Ненашев не давал и благополучно уволился из армии в неудачное время широко развернутой компании по отрезвлению армии.

В предложении комбата есть определенный резон.

При удаче снимать сливки – законное право Пазырева, как начальника.

Успех гарантировал Михаилу Ивановичу дальнейшее продвижение по службе, а может еще и орден. Такими, чуть ли не стахановскими методами, отдельные артиллерийско-пулеметные батальоны никто не формировал.

Карать и миловать тоже в его власти. Не справится – быть ему вечным капитаном во веки веков. И, аминь! Но пусть Ненашев сначала серьезно подготовится. По документам многое станет ясно, авантюристы ему нужны.

Максим, тронул клавиши пишущей машинки и, разминаясь, дал две короткие очереди. Из-за дверей тут же вывалился весь красный адъютант коменданта и с удивлением прочитал две короткие строчки про чай и мягкие французские булки. Они отличались друг от друга только строчными и прописными буквами, зато видно начертание абсолютно всех букв русского алфавита, как результат удара литерных рычагов в шлицах.

Ненашев каким-то машинальным жестом хлопнул правой рукой по столу, матеря не пошитые кем-то тапочки для кота, и, выхватив лист, пристально вгляделся сквозь него в лампочку. Букву «е» слегка заедало, как бы намекая, что пояснительную записку надо «пэчатать» сразу с легким грузинским акцентом.

— Ну что, Ваня, удачно пожаловался?

Парень мрачно промолчал. Мир для него рухнул.

— Лет-то тебе сколько?

— Двадцать семь.

— Значит, восьмилетку ты два года назад закончил?

— А вы откуда знаете?

— Людей насквозь вижу. Давай так, мы вместе ночь поработаем, а ты подумаешь, стоит ли дальше ходить с одним кубиком и открывать другим дверь. В батальоне есть должность начальника строевой части. Звание: старший лейтенант.

— Мне и тут хорошо, — адъютант почувствовал подвох.

— Уговаривать не стану. Раз предложил и хватит. Дальше сам решай, а пока принеси-ка, Ванюша, мне чаю, — барские нотки в голосе Ненашева, сразу вызвали желание дать капитану в очкастую рожу. Но Ненашев, насладившись эффектом, уважительно выдал продолжение. — И про себя не забудь, Иван.

Панов потянулся за очередной полюбившейся ему «капитанской» сигарой, но прикуривать не стал. Дурацкая, неистребимая с детства привычка, что-то грызть при серьезной работе.

*****

Полковник Реута всю ночь ворочался с боку на бок, и поднялся с рассветом. Наскоро позавтракав, помчался в штаб, узнавать, как обстоят дела у упертого капитана. В то, что за ночь можно что-то разумное спланировать, он не верил.

Здание на Пушкинской улице казалось пустым. Нет, красноармеец у входа присутствовал, но дежурный по штабу «обходил здание». Полковник прошелся по пустынному коридору первого этажа. Странно, никого. А ведь от каждого отдела на ночь оставлен командир. После аккуратного постукивания в двери, откликнулась связь и секретная часть.

На втором этаже звучал бубнящий что-то голос оставленного ночевать вместе с комбатом адъютанта. Еще уверенный стук профессиональной машинистки. Реута прислушался.

— В настоящий момент штабы используют последовательный метод боевого планирования. Планы составляет каждая инстанция, спускает их вниз, тем самым побуждая к работе подчиненных. Метод себя оправдывает при непрерывном централизованном управлении войсками и достаточном времени для принятия решения. Успешный опыт войны вермахтом в Европе показывает иной, параллельный подход к планированию. Подчиненным ставят общую задачу, и они сразу начинают по ней работать, не дожидаясь конкретных указаний. Документы разрабатываются быстрее, а войска получают больше времени для подготовки.

— А как тогда немцы обеспечивают скрытность? — раздался знакомый начальнику штаба голос командира из оперативного отделения. Монотонный бубнеж, как и стук машинки резко оборвались.

— Иван, сколько еще листов осталось? — голос Ненашева казался тихим и унылым. Чувствовалось, что капитан безмерно устал.

— Товарищи командиры, прошу, помолчите! Еще четыре листа, Максим Дмитриевич.

— Про скрытность будет абзац дальше. Ребята, дайте закончить, очень прошу!

Начальник штаба укрепрайона улыбнулся, понимая, кто стучит по клавишам железного агрегата. Какой талант! В штаб его, однозначно, в штаб!

Как более опытный товарищ, Максим набело перепечатывал пояснительную записку, адъютант читал текст, а оставшийся в штабе на ночь дежурный народ слушал, пытаясь добавить еще умных мыслей в документ, лет на двадцать опередивший время. Панов, понимая, что второго шанса не будет, то лестью, то используя адъютантский ресурс, на уши поставил всех.

Текст последнего приложения больше походил на короткую и емкую статью с анализом различных методов боевого и небоевого планирования примерно для пятидесятых-шестидесятых годов. Он надеялся, что генерал ее оценит, и отправит, за своей подписью, например, в журнал «Военная мысль».

Увы, Панов не гений.

Кружочкам и стрелочкам, поразившим местных ребят своей простотой, начинают учить с третьего курса советского военно-морского училища. Есть такая штука, как план подготовки корабля к бою и походу. Вот и его схема позволяла расписать намеченные действия почти по часам с учетом местных возможностей, как он себе представлял.

Доводы комбата генерал Пазырев и полковник Леута приняли, хотя и сделали ряд замечаний. Переводя на современный язык, предложение соответствовало стратегической цели, предвосхищало ситуацию на рынке, рационально использовало ресурсы. Но, главное, во всем совпадало с мнением руководства.

— И где так дела планируют? — поинтересовался Реута, рассматривая схему на шести, склеенных друг с другом, листах.

— На рыбоконсервном заводе, — усмехнулся капитан. На самом деле, в промышленных масштабах метод первыми применили американцы в пятидесятых годах, конструируя звездно-полосатому флоту ракету «Поларис».

— Идея ваша?

— Группы товарищей, а главный закоперщик, как обычно наш директор.

— Неужели вас не отметили?

— Почему же, наградили и вернули в армию, — «искренне» обиделся Ненашев, вызывая ехидное сочувствие. Про призывников песня – то отдельная, но офицеры запаса после сентября тридцать девятого и войны с финнами как-то не слишком стремились в армию.

Вот теперь на любые расспросы о жизни на «гражданке», можно слезно трепаться о вечных «завистниках» и «клеветниках», окружавших его на заводе. Три минуты бьет фонтан «соплей» и любопытный бежит от нытика. После извлечения из кармана значка «Ударнику госкредита», Пазырев искренне рассмеялся.

— Нам все ясно, товарищ «бухгалтер».

Сомневался лишь начальник политотдела укрепрайона полковой комиссар Печиженко. Зашел он к коменданту укрепрайона поинтересоваться, чему же, все-таки, было посвящено ночное сборище.

— Вы пишете какую-то фантастику. За месяц можно лишь завезти запасы и набрать людей. Как будете учить? Бойцы укрепрайона люди особые, должны уметь обращаться с техникой. Сажать в огневые точки простых стрелков бессмысленно.

— Товарищ полковой комиссар, Ненашев и не предлагает сразу создавать батальон по штату военного времени. Я правильно понимаю вашу мысль, капитан?

— Так точно, товарищ полковник, развернуть структуру, а не сформировать. Я же не самоубийца, но будет, что показать армии и округу. Что и обещаю на основе расчета и экономии времени. Палаточный лагерь ставлю рядом с опорным пунктом. Доты станут учебными классами – осваивать технику начнем сразу на стройке. Формируем сначала «костяк» примерно из трех сотен красноармейцев из расчета на новый штат. Опять же, универсальных бойцов не гарантирую, но каждого натаскаем на одну специальность.

Максим вздохнул. УРовский батальон, если полностью укомплектован, часть серьезная.

Для военного времени предусмотрен штат: полторы тысячи душ и как основа четыре пулеметные роты. Шестнадцать пушек трехдюймового калибра, двадцать сорокапяток, шестьдесят восемь станковых и сорок девять ручных пулеметов[44].

Но, мечты-мечты – на границе такие части жили лишь на бумаге. Ему бы человек двести пятьдесят, и то в радость. Один в поле не воин.

С занятиями возникнут проблемы, потому что тренировать людей он будет не только сидению в дотах. И чем дальше будет от него начальство, тем лучше, без лишних глаз. Не забыл он еще программу сержантской «учебки», да курс не очень молодого бойца, пройденный после службы на флоте. Только выкинет оттуда полковник все, что посчитает лишним. Ну что, делаем язык особо шершавым и облизываем новых отцов-командиров.

— Это что, вы сразу младших командиров решили готовить? — догадался Реута.

— Товарищ полковник, — вздохнул Панов, — вы прямо, таки, все мои мысли читаете.

Ох, и умные тут люди. Чуть намекнул, и сразу догадались.

Ненашев мудро сделал паузу и перешел к темной стороне вопроса:

— Но есть и нюанс. Хозвзвод на этот период слегка не впишется в штат. Ему достанется больше всех: караулы, наряды, дежурства. И будет много жалоб. Тридцать дней непрерывной муштры – не подарок.

Заразная болезнь подменять боевую учебу хозработами и «битвой за урожай» возникла в Красной Армии еще в двадцатых годах. Капитан сразу захотел от нее избавиться, но не просто так. Ну, а генерал кивнул и уважительно посмотрел на Ненашева. Человек в службе понимает, если учел и такой нюанс.

Он примерно решил: если справится, вернуть звание и немедленно забрать в штаб. Дефицит грамотных людей рядом с собой Пазыреву казался страшнее нехватки бойцов в дотах укрепрайона. Планировать на словах умели все, а на деле больше «на фанере пролетали над Парижем», строя глобальные планы и увязая в неучтенных мелочах. А такой график – отличная шпаргалка. Михаил Иванович давно считал себя опытным администратором и сразу ухватился за новый, казавшийся очень понятным, инструмент.

— Думаю, предложение принято, и мы вам поможем, — подвел итог Пазырев.

Конечно, Панов и не сомневался. Лошади, которая вечно что-то везет, так и норовят увеличить массу груза.

— Интересно, а Максим Дмитриевич понимает, какая теперь армия? Если не справитесь, придется серьезно ответить за свои слова, — вновь громогласно вмешался полковой комиссар Печиженко. Из доклада Ненашева он с трудом понял половину. Слишком уж много терминов, да и скучно выслушивать про разные планы и графики: боевой подготовки, командирской учебы, тылового обеспечения и прочего багажа, накопленного советской армией за десятилетия своего будущего существования.

Главное, в мероприятии, поддерживаемом генералом, политотдел никак не упомянули. Будто и не нужен он, а ведь красноармеец, прежде всего, должен быть сознательным и политически грамотным, остальное обязательно приложится. Не может быть иначе!

Пазырев оглянулся на него с досадой, вновь забывается Печиженко. Единовластный начальник в укрепрайоне теперь один, и это совсем не Иван Григорьевич. В августе сорокового года комиссар стал замполитом, обязанным лишь одобрять решения командира. Но натуру человека за год не изменить. Вот и продолжает по привычке жить в кожанке комиссара. В ней, наверно, и умрет.

Ненашев, улыбнулся в крупное лицо полкового комиссара. Проснулась партийная совесть. Но имеет право. Даже беспартийного он обязан сделать большевиком. Аполитичный командир, это наполовину враг или того хуже: скрытый вражеский агент[45].

Панов покинул ряды военных, когда люди с горящим сердцем окончательно выродились, вернее, вступили в отряд беспозвоночных. Рвали они теперь другое место, куда прижимали добытые в дефиците материальные блага. И за «слова» на политзанятиях никто не ответил, и на баррикады не полезли.

Не насилуя душу, Максим на автомате выдал:

— Иван Григорьевич! Я ответить не боюсь, но если поможете толковым партийцем, сделаем гораздо больше. Такому батальону нужен очень хороший комиссар. Слова «тогда вдвое больше сена для нашей коровки запасем» вслух он не произнес. А черт его знает, кого пришлют. Но, желая окончательно добить ситуацию, в духе знакомых ему времен, Максим достал из планшетки блокнот, коряво исписанный карандашом.

Глотнул воздуха, и, чуть путаясь, бодро зачитал: «мы, как люди доброй воли, должны быть всегда готовы к наглой вылазке империалистов и способны помочь Красной Армии смело и победно наступать, согласно боевому уставу на территорию коварно напавшего врага». Ну и, конечно, добавил знаменитую фразу про фашистских свиней, желавших «залезть своим рылом в наш, советский, огород»[46].

После ожидаемых усмешек окружающих, капитан снял очки и близоруко огляделся:

— Я неправильно мыслю, товарищ полковой комиссар?

— Правильно думаете, товарищ капитан, — чуть натянуто улыбнувшись, поправил неграмотное слово Печиженко. Со словами последнего партийного съезда нельзя не согласиться, но комбат в понимании текущей ситуации чуть устарел, хотя и неуклонно повышает политический уровень и явно несет в заветном блокнотике цитаты на любой случай. Слово «фашисты» в текущий момент нельзя употреблять.

Впрочем, задор Ненашева комиссару понравился. Сегодня редкий человек готов взяться за кажущуюся невыполнимой задачу.

— А почему вы не член партии и даже не кандидат, товарищ Ненашев?

— Пока не достоин, — Максим поднял руки в извиняющем жесте.

Шли бы все в задницу, ему еще кандидатского стажа не хватает для полного счастья. А может сразу ляпнуть, что их главный великороссийский коммунист прямо требует для страны исключительно соборной формы управления. Что это такое, толком никто не знает, зато с нами Ленин и Христос!

«Панов, не кизди!», — прервал свой полет мысли капитан.

У этого человека, с крупной головой и красиво седеющей шевелюрой, впереди бой, ранение и плен. Фрицы аккуратно посчитают число шпал в петлицах, спорют звезду с рукава на сувениры, и решат сразу не стрелять, а испытать на предмет сотрудничества.

Но из лагеря он сбежит. Партизанский отряд, плен, побег. Желание добраться до линии фронта и неизвестность, перешедшая в забвение. Сгинул, пропал, могилы не найти.

Комбат глубоко вздохнул.

Такая искренняя реакция Печиженко понравилась, настроение не подделать, и он одобряюще кивнул головой.

— Теперь и я поддержу ваше предложение. Если справитесь, сразу думайте о вступлении в партию. Но помните, наше доверие надо заслужить.

«Как и вазелин!», — улыбнулся Максим и ответно произнес:

— Без пота нет награды.

— Капитан, кто берет слишком высоко, может, не закончить песню, — генерал выражался на приличном «хохдойче». Пазырев немедленно ожил, зная дословный перевод немецкой пословицы.

— Не мучаясь, не дожить до счастливых дней, — на том же языке ответил Максим.

Печиженко и Реута переглянулись. Акции Ненашева еще больше выросли в цене.

Демонстрировать знание языка Панов не боялся. С его акцентом секретным агентом не стать, а родную речь Шиллера и Гёте учили в русской школе. Вермахт удивлялся, и заставлял лишь марать или вырывать первую страницу учебника, где портрет Сталина. Рабы должны понимать язык новых хозяев.

Что такое «юнгштурмовка» и «рот-фронт» давно знает все население страны. Еще недавно в Испании бойцы немецкой интербригады и советские добровольцы радом друг с другом отважно бились с фашизмом. И пока еще автономная республика немцев Поволжья граничит со Сталинградской областью, еще не зная, что разъедется навсегда в Казахстан и в трудовые армии.

Совещание закончилось, а генерал, оставшись один, задумался. Не прост его «бухгалтер» и нужен за ним глаз да глаз. Еще бы побольше узнать о новом способе планирования…

Он с удовольствием посмотрел на почти готовую статью: надо добавить от себя, причесать и сбавить немного агрессивный тон нового подчиненного. Основную идею этих кружков и стрелочек Пазырев уловил, но методику расчетов капитан дал упрощенно, наверняка умолчав о множестве, досадных для непосвященных, моментов.

Пазырев перебирал в уме людей, желая сразу иметь рядом с Пановым верного человека. Обычный вариант отпадал, нужен кто-то, не только умеющий держать язык за зубами, но и не выносящий сор из избы.

Михаил Иванович немедленно осознал, насколько он полезен и ценен для страны, жаль, потенциал его не оценен. Возникла одна мысль.

Он открыл дверь и коротко бросил замороченному адъютанту:

— Зайди ко мне.

Младший лейтенант скомкал в кулаке очередной исписанный лист бумаги и покорно вошел в кабинет.

— Садись, Иван. Хочу тебе задать вопрос. Как думаешь, не слишком ли кто-то засиделся в младших лейтенантах?

Глава пятая, где два сапога не пара (3 июня 1941 года, вторник)

Если ночь прошла без сна, ложиться утром в постель преступление для организма. Стоит чуть-чуть прикорнуть, и ходишь ты потом весь разбитый, чуть ли не с головной болью и все дела в тягость. Вот и не стал Ненашев пугать таким сном бессонницу, а поперся в ближайшее заведение общепита.

Ресторан межрайторга, он же на местном жаргоне «Деревяшка» не испугал Максима архитектурой «барачного» типа.

Менялись названия, власть и владельцы, но кухня все равно оставалась отменной, пока домик не пошел под снос, а люди, несколько десятилетий готовившие там пищу, или умерли, или разошлись по другим местам.

Так что, никто из персонала не требовал от капитана сознательности, прося войти в их положение за пересоленный кем-то борщ, а просто хорошо делал свою работу.

Судьба Ненашева явно играла краплёными картами. Капитан увидел в зале не только ушибленного вчера чемоданом служащего, но и сумел его опознать. Ничего удивительного, Брест сорок первого для Панова очень хорошо знаком по черно-белым фотографиям и на большинство главных действующих лиц имелись у него и ориентировки.

Ну, а на поручике он, конкретно, заработал бутылку коньяка, на живом примере доказывая бесполезность борьбы с хорошо законспирированным подпольем методом депортаций.

Максим хмыкнул. Счет, разоблаченных органами, польских шпионов перевалил за сотню тысяч, но Дефензива так и не угомонилась, засылая и вербуя агентов среди чукотских оленеводов и скотоводов Бурятии. Попутно брали людей, долго скрывавших свою истинную национальность, но во время следствия, признавших себя поляками.

Потом с освобожденных территорий массово вывозили сомнительный элемент, всем рассказывая, что так подрывают базу для антисоветских выступлений. В Бресте подозрительным оказался, примерно, каждый десятый. А утром двадцать второго июня, еще до вступления вермахта в город, грянуло такое…

Саша поморщился.

Кроме парней в фельдграу, пунктуально начавших артобстрел в три пятнадцать по берлинскому времени, он ожидал появления еще нескольких противников.

Немецкая разведка – с этими более-менее ясно. В городе есть группа немцев, принципиально и нагло ходящая даже на танцы в местный Дом Красной Армии. Пару ребят из абвера Панов по мемуарным фотографиям знал в лицо, но то не радовало, в городе их было больше.

Диверсанты и организованные ими коллаборационисты. Как же фашисты могут наступать без пятой колонны? Непорядок! Так что обещана независимость и райская жизнь предателям, но каждой национальности по отдельности.

Диверсантов из «Бранденбурга» в чемоданах с двойным дном Саша не ждал. Штучный товар. Лишь одна их группа под Гродно пыталась вредить до начала артподготовки[47]. Но штаб шестой и штаб сорок второй стрелковой дивизии кто-то утром обстреливал.

Польские патриоты. Да, именно так. Служба во имя победы Польши, она же – Союз вооруженной борьбы, она же впоследствии – Армия Крайова, весьма специфично боролась за независимость. Для тех, кто руководил Новицким, Германия была оккупантом, а СССР  интервентом. Никто так не желал скорой войны между СССР и Германией, как поляки из Лондона.

Точной даты нападения немцев они пока не знают, но чуть грянет канонада, начнут особо активные неторопливо постреливать в спины бойцам и командирам. Спустя несколько дней они попробуют взяться и за новых оккупантов, но разменный курс полякам покажется слишком высоким. Один немец стоил жизни пятнадцати заложникам, если убит офицер – сотне.

Бандиты и мародеры. Пограбить в городе, оставшемся без власти, дело для них, можно сказать, исторически святое. С одной стороны, немцам меньше достанется, но под раздачу попадут семьи командиров и «восточников». Конец их печален – тех, кто вовремя не угомонился, пристрелили или аккуратно развесили по фонарным столбам немцы. Новый порядок не терпел вакханалии. Нельзя разворовывать имущество, перешедшее к немецкому хозяину.

Ну, и местные обыватели, недовольные Советской властью, как в целом, так и по отдельности. Люди очень злые, а если соберутся в толпу, то и беспощадные. Словно по заказу, укладываясь в «общую теорию заговора», в предвоенную ночь пошли из Бреста на восток два эшелона с депортируемыми гражданами.

Так вот, за соседним столиком неторопливо работал челюстями руководитель местной польской разведгруппы с незатейливым и скромным названием «На советы». Бренд, знакомый еще с годов двадцатых, от «дедушки» Пилсудского.

Саша кивнул, ему, как старому знакомому. Надо подумать, насколько ему нужна тут группа ясновельможных товарищей. Может, ее сразу того… в НКГБ на опыты?

Презрительно-кислая мина появилась на лице господина Новицкого, будто нашел он в не дожеванном бутерброде половинку таракана. Какой выверт судьбы! Пойти обедать в польский ресторан «Свитезянка» (такое название заведение носило до войны) и вновь увидеть болвана, шествовавшего вчера по улице с открытым ртом и размахивавшего страшенным фанерным чемоданом.

Ненашев шел обратно в штаб и думал, пойдет Новицкий на контакт или сразу исчезнет из города. Должен пойти, без доли авантюризма в такой профессии делать нечего.

Ну, а теперь надо выбрать фамилию человека, которому можно отправить письмо в Москву. Ненашев фыркнул, посмотрев на висевшие рядом портреты Сталина и Молотова. Канцелярия там, безусловно, работала отменно, но письмо в стиле «Йося и Слава, то не англичане, а немцы дуркуют» вряд лидеры будущей могучей империи воспримут дружелюбно.

А вот плакат «Не ходи по рыбе», навел Максима на одну мысль. Пусть блондинки в НКГБ отдохнут, а пошлет он «открытку», точнее почтовую карточку, по совсем другому адресу.

*****

— Товарищ капитан, старший лейтенант Суворов. Представляюсь по случаю назначения меня начальником штаба батальона.

— Товарищ капитан, политрук Иволгин. Представляюсь по случаю назначения меня комиссаром батальона.

— Заместителем по политической части, товарищ будущий батальонный комиссар, — улыбнулся Максим, вызывая усмешку у первого, бравого на вид кадрового командира и вгоняя в краску представителя партии, в плохо сидевшей форме и, наверняка, близорукого. Товарищ не надел очки для солидности и для пущего милитаристского вида.

— Знаете друг с друга?

— Так точно.

— Да.

— А вот я вас пока не знаю, — Ненашев задумчиво поскреб подбородок. Других людей ему не дадут и с личным составом обязательно возникнут проблемы. Ну, что, начнем приводить народ к единому знаменателю.

— А ну, становись! Равняйсь! Смирно! — негромко, но четко скомандовал Максим.

Командиры застыли в строю, почти не мигая и смотря на комбата.

— Направо! Нале… — Ненашев, не полностью подав команду, а коварно выпалил – Отставить!

Простой тест, насколько бездумно выполнит команду вверенный ему начальствующий состав.

Отставить, старший лейтенант Суворов! Именно! Не надо лететь впереди паровоза, когда обстановка может изменится. Разойдись!

М-да, «военную» проверку на притертость друг к другу они ожидаемо провалили.

Максим присел на подоконник и достал из полевой сумки три «капитанские» сигары. Денег Панов не жалел, зная, что еще за неделю до войны его купюры в Западной Белоруссии превратятся в простые бумажки, от которых нос не будут воротить лишь в государственных магазинах и заведениях военторга.

— Закуривайте, товарищи командиры!

— Простите, товарищ капитан, но я не курю, — чуть ли не прошептал Иволгин, но с каким-то скрытым вызовом.

— Молодец, тогда подсластись, — комбат всучил ему плитку шоколада, чуть улыбнувшись, при виде изумленных глаз комиссара. Саша Панов не курил, но однажды соблазнили его сигарой.

Суворов тут же ободряюще хлопнул его по плечу: от милости начальства отказываться не принято, а политрук изумленно увидел, как его комбат вздохнул и кивнул головой, будто говоря, «так надо».

— Значит так, мои верные и опытные заместители. Ставлю первую боевую задачу – научится поворачиваться по моей команде вместе, осмысленно и сразу в нужную сторону. Старший лейтенант Суворов! Я знаю, вы можете многому научить политрука Иволгина, касательно строевой подготовки, но вы все время торопитесь, а я могу и передумать. Задача ясна?

Последние два слова выделил особой интонацией. Заслышав подобный голос, даже водители маршруток, слушавшие лишь радио «Шансон», смущенно бормотали «прости, командир».

— Так точно, — рявкнул начальник штаба, заглушая ответ замполита.

— Мило, но глушить друг тоже не надо. Так что общайтесь, знакомьтесь… и вместе тренируйтесь. Ну а я в кадры, — Ненашев, вздохнул, посмотрел на Иволгина и, демонстративно достав очки, нацепил их на нос.

То-то же, сразу минус пятьдесят процентов к милитаризму. Вот так, жить активно, работать на контрастах, но на арену цирка никогда не выходить.

С такими мыслями капитан и начал посещение одного из помещений штаба, украшенного портретом товарища Сталина и знаменитым лозунгом, почти «в кадрах решают все». Ему надо прочитать личные дела новых подчиненных.

Увидеть собственное «досье» мог каждый офицер. По крайней мере, Саша Панов обязательно раз в год расписывался в папке сначала красного, а потом синего картона – мол, сведения правильные, претензий и особых изменений в биографии не произошло. Недоступна одна особая часть – раздел, где хранятся написанные начальниками аттестации и представления.

Кадровик, лицом и телосложением, напомнил Панову «сурового милиционера» из кинокомедии Гайдая, но шутить с ним не стоило.

Значимость и величие читались в облике человека, родословная которого восходила прямо к дочерям Зевса и Фемиды. Те, три богини-мойры не предсказывали судьбы, а следили за их исполнением.

Саша, улыбнувшись, вспомнил свое увольнение. Срок контракта закончился, но рапорт – «далее не хочу, не буду и не надо», вызвал понятное недовольство – предстояло немедленно искать очередного «незаменимого» на оголившийся участок работы. Панов предупредил руководство за полгода, но, естественно, пока гром не грянул, никто не крестился.

Процесс расторжения делового брака затягивался и тогда, для улучшения обмена веществ, Саша, поверх документов выставил несколько достойных стеклянных предметов. На этикетках могучая рука в последнем усилии поднимала боевой топор. Панов объяснил – это дорогая скрепка для его, не менее дорогих, документов. На удивление боевого народа, уволили и «рассчитали» полковника точно в срок, не задержав ни на минуту.

Марка «Хеннесси», одного из лучших французских коньячных домов, поднесенная не взяткой, а с уважением, сыграла свою роль.

Суровый надзиратель за военными судьбами ушел куда-то вглубь. Грозно прогремел связкой ключей и знаково лязгнул металлом двери. Бесшумно шагая, принес три личных дела – два протянул Ненашеву, а третье, нахмурив брови, принялся листать сам.

Капитан сел за стол, специально предназначенный для таких, как он посетителей. Верно, выносить документы из помещения ему нельзя, а читать надо все именно здесь.

Максим поймал заинтересованный взгляд кадровика на ту игрушку, что висела у него на поясе. Вещь изящная, дорогая и невероятно полезная на охоте. Но не для Панова, держать его привычным прямым и обратным хватом неудобно. Да, что-то он умел, но ножевой бой не его конек.

Он вздохнул, вспоминая о прощальном подарке немецких коллег из Интерпола – двух боевых ножах, маркированных знаменитой «белочкой». Но, по крайней мере, ему ясно, каким будет подарок.

Максим уверенно взял в руки две папки в белых матерчатых обложках. Помимо типографской черной звезды на одной обложке выдавлено «Политическое управление РККА». Черт, у замполитов вечно все не как у людей.

Панов открыл самую толстую из них. Личное дело начальника штаба его батальона, старшего лейтенанта Владимира Суворова. Материала для анализа море, страниц около тридцати.

Капитан быстро пробежал глазами анкету – девятьсот тринадцатого года рождения, самый крестьянин из крестьян и никогда не колебавшийся член ВКП (б). Не участвовал, не состоял, не привлекался.

«Почти истинный ариец, беспощадный к врагам рейха», — дернул челюстью Ненашев, вспоминая черно-белый сериал, и тут же дал себе в мысленный подзатыльник. Зачем юродствовать? Жить, а может, и помирать придется вместе. Теперь Саша загасил и пафос, начиная старательно запоминать новые формулировки. Вдруг придется переписывать старую анкету, и надо идти в ногу с эпохой.

Дальше он оценил почерк. Писал «страшный» лейтенант мелкими, сжато написанными буквами с крутым, почти отвесным наклоном. По изученной Пановым методике это говорило о хладнокровии, спокойствии, скрытности мыслей и строгом взгляде на жизнь. На вопрос об идеологии преподаватель рассмеялся, советуя сначала осмотреть книжную полку интересуемого субъекта.

Владимир окончил шесть классов школы сельской молодежи, два года буквально отпахал на селе и в двадцать лет призвался в Красную Армию. Странно, дело содержало заявление, датированное годом раньше – слезная просьба зачислить паренька добровольцем в кадровую часть.

И откуда у гражданина милитаристский уклон? Или это особый склад характера человека, готового терпеть все обстоятельства и старательно воспитывать в себе воина?

Военным в России всегда жилось не очень хорошо, а в начале тридцатых и вовсе плохо. Как и вся страна, еле сводили концы с концами, не имели жилья и мыкались по казармам и дешевым съемным квартирам. Это еще ничего, в конце двадцатых нередко можно было встретить жену красного командира, торгующую самогоном из-под полы или открыто – телом на панели. В нищей, разоренной Гражданской войной, стране каждый выкручивался, как мог.

Можно улыбнуться, но откосить от армии больше мечтал командный состав, чем призывники. Те вовсе не бегали от военкомата, как черт от ладана, и не пели потом басом в караоке «двадцать восемь мне уже». Нервная дрожь от созерцания «зеленых человечков» присутствовала, но по другому поводу, как раз боялись, что в Красную Армию не возьмут.

Максим улыбнулся, кто-то из пацанов, от волнения в предвоенном сороковом году невероятно мучался от бессонницы. Не закрывал глаз целую ночь перед припиской, боясь проспать. Так хотелось служить в армии[48].

Существовал один огромный, перевешивающий большинство недостатков, плюс. Красная Армия после реформ Фрунзе выступала для бойцов всесоюзной кадровой кузницей и здравницей, впервые досыта кормившей бойцов после полуголодной гражданской жизни. Учили здесь грамоте и давали профессию, позволяющую после демобилизации выйти в люди[49].

Для отслужившего срок красноармейца открывались невиданные перспективы – найти хорошую работу на селе[50] или в городе, поступить в техникум на рабфак или даже пойти учиться в институт на престижную тогда специальность инженера. А попутно – получить паспорт и поколесить по стране. К слову, выдавали его и селянам, выбравшим вместо поля стройку или завод. Возрождающейся стране не хватало рабочих рук, и она брала их в деревне.

Отслужив два года, Суворов решил дальше погружаться в бездны военной премудрости и подал документы в Сумскую артиллерийскую школу. Это Максима с ним чем-то роднило. Военные училища СССР всегда предпочитали кандидатов из немногочисленных ребят, изъявивших желание из солдат превратиться в офицеров, делая им значительные послабления и сознательно снижая проходной балл. Редко, кто из них потом покидал армию или флот досрочно.

Мандатная комиссия пройдена на ура. Не удивил. Даже в тридцать девятом, когда плевать хотели на социальное происхождение, в курсанты набирали детей рабочих и крестьян[51]. Или надо было прилюдно рвать с «чуждыми» родителями, боясь потом не только встречаться с ними, но и писать письма[52]. Обманщиков без сантиментов вычищали из рядов «краснознаменной».

Так почему Владимир не подал документы сразу? Память услужливо подсказала – в тридцать пятом, кроме отмены карточек и ввода персональных воинских званий, произошло незаметное, но огромной важности в жизни армии событие. В этом году командир, кроме бесплатного пайка и обмундирования, наконец-то смог похвастаться достойным жалованьем[53].

И до этого про армию писали в газетах, сочиняли стихи, повести, пели песни и снимали фильмы, но вот такой шаг правительства поднял профессию командира на недосягаемый уровень престижа[54]. Страна и потом продолжала только радовать своих защитников, ожидая упорного ратного труда в ответ. На восемнадцатом съезде партии об этом с нескрываемой гордостью говорил товарищ Ворошилов.

Максиму, как командиру Отдельного пулеметно-артиллерийского батальона, что в военное время почти полк, положили оклад где-то за штуку деревянных, что было гораздо больше получки секретаря райкома, плюс всякие надбавки, бесплатное обмундирования и, за смешные деньги, паек. Для сравнения, средняя зарплата на заводах составляла около трехсот пятидесяти рублей, но, для кого-то в Бресте восемь червонцев, довольно хорошие деньги. Сумма позволяла прожить месяц не голодая, но без излишеств и покупки новых вещей.

Оценками курсант Суворов по техническим дисциплинам не блистал. Впрочем, не блистал ими Владимир и на выпускных экзаменах в Сумском артиллерийском училище. Пусть новая табличка и украсила здание военного высшего учебного заведения в тридцать седьмом году, но преподавательский состав не сменился, авансом получая новый статус и прибавку к жалованью.

В Мозырский укрепрайон лейтенант попал в тридцать восьмом, отгуляв первый отпуск и незамедлительно женившись. Окрутили? Неудивительно, выйти замуж за военного, лучше всего за летчика или танкиста, считалось у девушек огромной удачей. Можно даже не работать и не учиться, а остаться домохозяйкой.

А про тот год Максим лишь мрачно усмехнулся. Партийные органы почти закончили выкорчевывать из рядов Красной Армии недобитых «врагов народа», а красноармейцы наконец-то узнали – зачем бойцу граната, штык и лопата. Панов ничего не выдумал, цитируя Климент Ефремыча, расписавшегося под итоговым приказом в декабре.

О! Какой неожиданный поворот судьбы. Толком, не побыв комендантом дота и пропустив должность помощника командира роты, Владимир Суворов через восемь месяцев становится ее командиром. Максим тут же открыл лист взысканий и поощрений, но никаких выдающихся результатов в боевой подготовке Владимир не показал и подвига не совершил.

Удивительный карьерный взлет!

Но есть странность в аттестации молодого лейтенанта. Представление на должность обязан скрепить чернилами его непосредственный начальник. А тут лист украшала сразу подпись комбата и мудреная закорючка товарища из особого отдела. И куда же делся старый командир Суворова?

Пожалуй, порезался о карающий меч партии. Если так, надо лишь сочувствовать. Через три месяца харкать кровью, пополам с чернилами, принялись органы. Теперь они сами провоцировали трудящихся и ослабляли мощь страны[55]. В конспирологический заговор военных, простирающийся до уровня старшего лейтенанта Мозырского укрепрайона, Панов категорически не верил.

Впрочем, плевать ему на любую карьеру, умел бы товарищ Суворов Родину защищать. А с этим плохо, потому как старший лейтенант не знал и основ штабной работы.

Значит, оценивать обстановку, следить за исполнением приказов и порядком придется одному Ненашеву. Если начнется бой, вряд ли кто поправит его явную дурь.

Именно так, дурь Панова. Начальник штаба, должен ему всегда подсказывать, как и скрупулезно фиксировать все шаги и решения.

Так что нет у Ненашева ни наставников, ни советчиков. Пахать придется одному за всех.

Зная собственный характер и грядущие события, Максим назначенцу не завидовал. Не завидовал и Красной Армии, почти дословно помня выводы совещания, проходившего в декабре сорокового года. Батальонные штабы пока живут лишь на бумаге[56].

Жаль. Батальон – уровень особый. Здесь рождается командир, не на словах, а на деле способный управлять общевойсковым боем. У попавшего на эту должность офицера внезапно убирают с клетчатой доски привычные шашки и выдают мудреные шахматные фигуры. За шеренгой пешек обнаруживается артиллерия, минометы и тяжелое пехотное оружие. Фигурки непростые, в «чапаевские шашки» не сыграть, и двигать их надо через штаб, превращающий решение в твердый боевой приказ и неуклонно следящей за его исполнением.

Почему так? Командира специально избавляют от рутинных дел: привезли ли патроны, накормили ли солдат, отправили ли в медсанбат раненых, работает ли связь, и так далее. Он должен полностью сосредоточиться на бое, неся ответственность за самое главное – жизнь своих людей.

Правда, иногда, комбату подкидывают бонусные фишки для уверенной победы в бою: танки, авиацию, гаубицы и прочую дребедень, вечно норовящую где-то застрять, прилететь не вовремя, палить в белый свет, как в копеечку, или того хуже, не разобравшись в ситуации, открыть «дружеский огонь».

Чтобы не получить от них головную боль необходимо знать и их правила применения, умея связывать разнородные силы своим единым волевым и командирским решением.

Такие премудрости как раз начинаются с уровня комбата[57]. Если человек справлялся, его ждала академия. Далее карьера и, может, счастье, а не звание – погоны генерала. Жаль, естественный и вечный порядок роста в его рухнувшей Империи постепенно был разрушен, и на излете остались единицы, пригодных к делу людей.

Впрочем, у Суворова есть шанс длиной почти в три недели. Парень он неглупый и расчетливый. Будем учить, вернее, учиться вместе. Очень многое придется заново вспомнить и узнать и самому бывшему полковнику.

Прочитав второе дело, Ненашев не имел никаких претензий! Вернее, впечатлений. Человек-загадка Алексей Иволгин ожидаемо мог гордиться правильным рабочим происхождением, но военного образования совсем не имел. Не воспринимать же всерьез шестимесячные курсы политруков. Для солдата срок вполне достаточный, но для батальонного офицера в мирное время очень мало. Почти мизер, ноль.

Значок «Ворошиловского стрелка» вызвал у Максима чувство уважения, но не более. Если командир берет в руки личное оружие, значит, отстреливаются, куда-то дев личный состав. Про избирательную децимацию бойцов промолчим, хотя есть и такое, последнее средство устранения паники.

Алексея призвали в начале тридцать девятого, едва дав закончить педагогический рабфак в Казани. После курсов – сразу в освободительный поход. На войну с белофиннами политрук не попал. По дороге на фронт он подхватил тяжелейшее воспаление легких и три месяца провел в ленинградском госпитале.

После выздоровления Иволгин очутился инструктором в политотделе 62-го Брестского укрепленного района, откуда его, подозрительно странно, перевели в его батальон.

Интересно, и за что человека изгнали из лекторов? Направление во что-то меньше, чем штаб полка для политбойца, как плевок в душу.

Водку из графина пил или стаканчик после лекции уносил, оставляя народ без посуды? Взысканий по служебной линии политрук не имел, но это ничего не значило. Учетная карточка Иволгина Саше не доступна. Плохо! Иного сажать хотели по уголовной статье, но отделывался товарищ взысканием по партийной линии, пусть и бесновался прокурор.

Максим улыбнулся, поскольку имел он касаемо замполитов ряд обоснованных подозрений. Ну не мог Саша Панов никак подогнать этапы их эволюции даже с теорией Дарвина после начала перестройки.

А, может, отбросим цинизм? Больше тут людей нормальных, правильных и порядочных. Ходили они и на передовую, и в атаки вместе с бойцами. Жаль, большинство повыбило к лету сорок второго года. Не видели потом их месяцами в окопах.

А ему есть что вспомнить.

В начале военный карьеры попался младшему сержанту Панову необычный человек, надолго ставший для отставного полковника недостижимым идеалом настоящего советского офицера.

Замполит гвардейского мотострелкового полка Южной группы войск казался равнодушным к материальным благам. Он терпеливо гасил конфликты, держал партийную и комсомольскую организацию в своем небольшом, но очень крепком кулаке и личная мораль не падала с высот.

Вместо того, чтобы писать доносы и стоять с пистолетом за спиной солдат (не дай бог, убегут в Австрию), он утром кувыркался перед ними на брусьях или крутился на турнике, наглядно доказывая, что и под сорок можно дать фору молодым. Майор водил все, что водилось в парке. Великолепно стрелял. Не замахиваясь на полк, мог подменить «условно убитого» комбата. Панов видел то своими глазами на полигоне «Хаймашкер» в Венгрии.

Шутку понимал и за словом в карман не лез. Потом сманили его на дивизию, обратно в Советский Союз, куда-то под Полтавщину. Далее полковник Тамаров вместе с солдатами прошел Чернобыль.

Капитан задумался, вспоминая лицо Иволгина-комиссара.

Гражданский человек, но в армии не сломался. Вид унылый, но что-то в нем есть, иначе, почему так гневно зажглись его глаза. Может, разбудить в нем зверя? Нет, не хомячка, а матерого волка, — Панова сразу накрыла холодная волна. Он хорошо знал, что может случиться потом.

Итак, продолжим работать.

Капитан громко захлопнул папку, желая сразу оборвать мысли, далеко опережающие время. Дней, так на девятнадцать.

А кадровик сразу и недовольно подозвал капитана к себе. В своих руках хозяин кабинета держал папку с названием, заставившим комбата сразу вспотеть: «Личное дело. Капитан Ненашев Максим Дмитриевич»

*****

В отличие от Максима, старший лейтенант Суворов выспался хорошо.

В конце тридцать девятого года, батальон, где он служил, перебросили из Мозырского укрепрайона под Брест. Роту расквартировали в небольшом военном городке «Красные казармы», что к северу от города, рядом с местечком Речицы.

Здесь Владимира ждала удача. Он занял просторную, по его меркам, отдельную квартирку. Две небольших комнаты и маленькая кухня казались раем после общежития.

Тогда еще никого не выселяли, но множество жителей приграничного города рвануло к немцам, страшась справедливой кары от новой власти. Жившая здесь ранее польская семья наверняка чем-то согрешила перед трудовым народом. То, что комнаты мародеры немного обнесли, пустяк, мебель-то вывезти не успели.

Менее удачливые товарищи получили что-то в военном городке, ну а прочие, кто не успел к шапочному разбору, жили в городе, снимая комнаты у поляков и белорусов. Другое население постояльцев особо не жаловало.

Ненашев оказался прав, отследив по личному делу служебный путь старшего лейтенанта. Ротным Суворова назначили после увольнения предшественника.

После каких-то учений комсомольская организация выразила бывшему командиру недоверие. Да, была в Красной Армии такая практика: подчиненные решали начальника заслушать. На собрание приходили не командиры и бойцы, а члены партии и комсомольцы[58].

А когда бывший ротный, было, дернулся, тут же его вопросом прищучили: кто кого создал, армия партию или партия армию? Что? А, то-то же!

Политотдел, не менее бдительно разобравшись в вопросе, а по сути, во всем положившийся на мнение коллектива, немедленно исключил из рядов ВКП(б) личность, сочувствующую друзьям скрытых пособников врагов народа и насаждающую чуждые методы воспитания бойцов. Решение собрания снизу игнорировать нельзя, это настоящая, а не фальшивая буржуазная демократия.

Но с такой формулировкой в рядах Красной Армии ротному не место.

Владимир ему не сочувствовал. Обоснованно выгнали! Внезапно забыл этот командир, что красноармеец прежде всего гражданин первого в мире пролетарского государства.

Насаждать старорежимную дисциплину – совершить преступление в рядах передового отряда революционной армии. А еще, он просто дурак! Зачем заставлять бойцов копать стрелковые ячейки во время дождя и после трудного марша. Ткнул бы флажки, отрывая их «условно», и все дела. Так поступали все, прибавляя теоретически рассчитанную цифру к показаниям секундомера.

Зачем еще грозить кулаком, избранному коллективом, секретарю нашей комсомольской организации? Что там, про озеро Хасан? Врешь и мы не буржуи! Даже самому злостному нарушителю дисциплины следует терпеливо и вдумчиво разъяснять всю несознательность его поведения. Командиру красноармеец, прежде всего товарищ и брат, и жить они должны вместе – общим счастьем и единым интересом[59].

Даже боец на гауптвахте постоянно чувствовал заботу государства и исправлялся, как мог. Арестованные не работали и не чистили зубной щеткой нужник. Хлорка для обработки санитарных мест.

Лежи на коечке спокойно и осознавай, а если надоело, то сыграй с таким же страдальцами в шахматы, шашки, или послушай радио. Настольные игры, кроме карт, гуманно предусматривал действующий Полевой устав.

Суворов служил строго по законам – был справедлив и не отдалял себя от бойцов. Они дружески подтрунивали друг над другом, смеялись и хлопали рукой по плечу.

В чуждой буржуазным традициям армии командиры и бойцы могли вместе, за одним столом, поднять стопку за руководителей и гегемон-пролетариат. Не случайно, бдительный особый отдел, немедленно выдвинул на освободившее место кандидатуру Владимира[60].

Как оказалось впоследствии, предшественник не унывал, а решил бороться до конца. Через полтора года, он восстановился в армии и накатал лютую и приходящуюся весьма ко времени жалобу. Клеветники давно вылетели из войск, зато органы их нашли, а суд примерно покарал. Много таких дел оказалось даже на страницах газеты «Правда»[61].

А Владимир, чуть освоив должность, служил хорошо. Рота добилась неплохих показателей в политучебе и хорошо смотрелась на строевых занятиях. Неплохо стреляла из пулеметов, с дружным «ура», выставив винтовки перед собой, ходила в лобовую атаку на позиции условного врага, вызывая скупую слезу у сохранившихся немногочисленных героев гражданской войны, продолжавших служить в укрепрайоне. Так, когда-то у Царицына, они брали на штык буржуев.

Новый ротный был на хорошем счету у командования. Не хуже других читал карту, знал на память инструкции и наставления. Еще Суворов стал настоящей находкой, если предстояло кому-то заранее поручить выступить на собрании, возглавить субботний поход красноармейцев в баню или последить за порядком в кино.

С боевой подготовкой дела обстояли, как у всех. Выполнения составленных планов никто особо не требовал, обращая внимание на более важные дела. Рота постепенно обживалась на новом месте, постоянно что-то караулила, разгружала или строила. Но главное – всемерно помогала крепить Советскую власть в бывшей панской Польше. Когда в банно-прачечный день чисто вымытые бойцы со свертками белья и березовыми вениками подмышками шли по Бресту в строю и с песней, пособники недобитых классовых врагов, словно тараканы разбегались по углам.

Жаль, красноармейцев в укрепрайоне становилось все меньше, особенно после осенней демобилизации в прошлом году.

Пополнение на границу слать не спешили, Брестский укрепрайон находился в стадии строительства.

Однако Суворов постоянно чего-то опасался. Любой из сослуживцев мог внезапно оказаться убийцей, диверсантом или типовым вредителем[62].

Так внушалось на собраниях, предупреждая, что нельзя доверять никому, кроме нашей партии. Все по сути и верно – враги неожиданно объявлялись в разных местах. В мае 41-го, очередной змеиный выползок сбежал к немцам вместе с планами Осовецкого укрепрайона[63]. Почему органы его проворонили?

Постепенно, Суворов выработал свою линию поведения. Обладая природной крестьянской сметкой Владимир мудро решил пересидеть смутное время, колеблясь в унисон с генеральной линией.

Не выделяться! Не высовываться! Никаких лишних движений! И постоянно проявлять бдительность. Он никогда не стыдился писать, куда считал нужным, о собственных подозрениях.

Вот только не надо считать Суворова «стукачом»! Он честно ставил свою фамилию под каждым письмом, разоблачавшим измену или вскрывавшим недостатки. Анонимки – это удел подлецов и классовых врагов Советской власти. Коммунист, вскрывая факты, просто обязан быть честным[64].

Выступал Суворов на собраниях исключительно по бумажке, заранее согласованной с политотделом. Но не надо думать о Владимире плохо, люди всегда знали, что для карьеры очень важно, правильно подбирать слова, а во времена Панова, и спортивный инвентарь. Недолго поиграв в бадминтон, вновь достали кимоно из шкафа, а потом президент поймал щуку.

Старший лейтенант не решался обсуждать и прочитанные книги. Очень опасно сейчас разделять чье-то мнение. Где те наивные, восхищавшиеся трудами предателя Свечина? Уволены, неразумные! А притаившаяся в самом сердце армии белогвардейская гнида, ставившая для развлечения солдат на бруствер, наконец-то получила по заслугам[65].

Но, с назначением наркомом Тимошенко, в армии начали происходить странные перемены. Дисциплинарный устав ввел почти старорежимные порядки. Пополняя дисциплинарные батальоны, исчезли «любители» отдохнуть на гауптвахте[66]. И в настольные игры там больше не играли. Особые отделы отобрали у НКВД и подчинили наркомату. А как возмущались политруки, низведенные особым приказом до уровня заместителей командиров по политчасти!

Лозунг «учить войска только тому, что нужно на войне» не свелся к очередной газетной кампании. Строгие проверяющие беспощадно наказывали командиров, которые в чем-то недовыполняли жесткие требования.

Новые веяния заставили задуматься о своей судьбе и продолжении карьере. Через полгода предстояло менять три «кубаря» старшего лейтенанта на новенькую «шпалу» в петлицах, но свободной капитанской, а лучше майорской должности, в укрепрайоне нет.

Уезжать из Бреста не хотелось. Семейство Суворовых прекрасно обжилось, а в дом постепенно приходил достаток. Кроме того, имел Владимир еще один серьезный довесок к жалованью: жена покупала у местных дефицитные, в глубине страны, вещи, и за хорошую цену сбывала их в комиссионных магазинах Минска. Не стоило и дальше выпускать из рук удачу.

Предложенное место начальника штаба показалось Владимиру разумным компромиссом для дальнейшего продвижения по карьерной лестнице.

Первое впечатление о новом начальнике сложилось хорошее.

У такого и поучиться не грех, глядишь, вместе с ним он и выше поднимется. Да и не вечен сам капитан.

Нет-нет, подсиживать Ненашева старший лейтенант Суворов не собирался, он прикидывал шансы, рассчитывая на случай. Вокруг творилась такая чехарда с кадрами, что иной человек и месяца в должности не служил, как его переводили на другое место. Единственное, что смущало Владимира до зависти, какая-то внутренняя независимость комбата. Это сразу вызвало мысль о неком покровителе капитана где-то очень высоко.

*****

«Странный человек, этот Ненашев», — подумал Алексей Иволгин.

Почему он именно так себя повел, говоря с нами, будто с малыми детьми. Неужели, нельзя более серьезно?

Читал бы его мысли Панов, обязательно сказал – «нельзя».

Алексею сейчас тяжело, зато, несмотря на невоенный внешний вид, он имел громадное преимущество перед Суворовым.

Там, где Иволгин учился, давно читали курс педагогики, ставший обязательным в военных вузах осенью сорок шестого года. В теории воспитания Алексей соображал, но последние полгода не находил в работе ни удовлетворения, ни душевного равновесия.

Как высох питавший его родник. Еще в июле 39-го, вместе с бойцами, он искренне хотел стереть с лица земли фашистскую гадину. А в августе пришлось способствовать небывалому расцвету дружбы советского и германского народа, загнанной в тупик стараниями неведомых врагов[67].

Как же так, ведь еще недавно в испанском небе отважно бились с германским легионом «Кондор» советские летчики-добровольцы. Немного времени прошло и с тех пор, когда Иволгин ходил на митинги, где сам клеймил и искренне желал смерти шайке предателей и убийц, продававших Родину генералам рейхсвера. Да и о вечной подлости Гитлера известно каждому.

Теперь газеты словно забыли о фашизме, а им на лекции разъяснили: западные державы отказались вести с СССР переговоры как равный с равными. Они хотели, чтобы Советский Союз воевал за интересы империалистов, но мудрый товарищ Сталин разгадал хитрую игру. Путем молниеносного заключения договора с Германией созданы условия для мира и дальнейшего строительства социализм.

Затем случился победоносный польский поход, где Красную Армию встречали цветами, а если стреляли, то из кустов. Иволгин радовался грандиозным событиям и долго рассказывал бойцам, как угнетают и ополячивают паны белорусский народ, как тяжело и мрачно жить рабочим в капиталистической Польше.

Но просил красноармейцев не рассказывать о колхозах и полном отсутствии в СССР частной торговли. Указание дал политотдел – мол, не надо отталкивать от себя мелкобуржуазный элемент.

О! Какое это было время!

Каждый боец шел у местных за профессора, и его жадно слушали все: рабочие, крестьяне, интеллигенты. И совсем неважно, что он рассказывал! Главное, это был советский человек, из справедливой и счастливой жизни в Советской стране.

Народ на митинги ходил тысячами, сколько бы их ни проводили. Оратор, сменял оратора и, со слезами на глазах, благодарил Красную Армию.

Энтузиазм и радость неимоверная – люди жадно слушали советские песни, по десять раз подряд пересматривали новые фильмы. Казалось, огромная птица счастья накрыла крыльями долго не знавшую радости землю, воплощая в реальность вековую мечту о сытой и счастливой жизни.

Но как-то удивились бойцы и сам Алексей, видя полные товаров и еды магазины. Свободно и дешево продавались костюмы, часы, отрезы тканей и прочее, с трудом добываемое в стране, обложенной со всех сторон врагами-империалистами.

Но сказка скоро кончилась.

Когда Иволгин уезжал на войну с белофиннами, на митинги местные граждане уже не ходили, слушать долгих речей они не желали и постоянно ехидно интересовались у очередного оратора: когда же, наконец, привезут в село мануфактуру, сахар, промтовары и продукты, которые здесь не вырастить. А стоило Алексею вновь заговорить о счастливой жизни, то сразу следовал язвительный вопрос: «Так, когда же все это будет у нас?».

Где-то наверху помудрили, поскрипели мозгами и дали новую установку: счастливую жизнь надо еще заработать. Подтянуть живот, терпеть лишения и продолжать строить социализм. Но людей уже было не пронять, и дальше своей части Иволгин старался не ходить. Позора не оберешься.

Дальше Алексей наслушался всякого по дороге в Финляндию. «Закрой рот, зубы простудишь!», — часто обрывал его командир роты, считая Алексея пустышкой, никчемным человеком, а агитацию – ненужной болтовней. Командир оказался настоящим пророком. Политрук серьезно заболел. Шла их дивизия на быструю и победоносную войну в шинелях, буденовках и сапогах. Уже потом, в холода, интенданты постепенно переодели всех. Никто в армии не думал, что война затянется до зимы.

А каким все поначалу казалось радужным, трудностей не ожидалось! Ехали они туда с настроением замечательным и полной уверенностью в победе. Да мы их на раз! Правительство белофиннов уже сбежало из Хельсинки! Они оттуда, а мы туда. До скорого свидания! Все, с улыбкой на лице, приглашали друг друга отобедать в Хельсинки. Чёрт возьми, и он сам, на полном серьезе, готовился туда поехать![68]

В госпитале политработника унизили еще раз.

Многострадальный трудовой народ Суоми в марте сорокового, все таки добился окончательного «укрепления дружбы и собственной безопасности вместе с Советским Союзом». Но не всякий человек, даже не ослеплённый животной злобой и не одураченный брехливой буржуазной печатью мог предвидеть, что сгинет в этой кутерьме народное правительство и революционная армия. Заключать мир пришлось с «давно обанкротившейся правительственной шайкой».

И что Алексей мог возразить тем раненым командирам, весело и цинично тыкавшими пальцами в два номера центральной газеты с разницей в три с половиной месяца? Впрочем, подшивку «Правды» за тридцать девятый год быстро убрали с глаз внимательных пациентов[69].

Иволгин молчал, повернувшись к стенке, прячась от насмешливых взглядов. Не позора хотелось человеку, искренне желавшего учить детей по правде. Она должна быть одна, и именно в нее, он как коммунист, истово верил.

Выздоровевшего телом, но не душой, политрука отправили в политотдел 62-го укрепрайона. Указ об укреплении единоначалия Иволгин встретил с тайной надеждой на свою демобилизацию. Мечта не сбылась, и несостоявшийся учитель начал сторониться людей. Однако, и так его ценили за правильную речь и грамотность, хорошо составленные тексты лекций, речей и докладов. Но, никакой инициативы! Тематику присылали сверху, старясь предотвратить любую неожиданность от местных политбойцов.

Чувствуя, как что-то в нем умирает, Алексей, попросил у Печиженко назначить его на любую должность в обычную часть. Ему очень хотелось и казалось очень важным вновь научиться говорить с людьми, вернуть себе самоуважение Иначе зачем жить, призывать что-то строить или кого-то клеймить, если говоришь одно, а думаешь по иному?.

Начальник политотдела не стал возражать перспективному подчиненному. Полковой комиссар по жизни знал, что каждый на такой работе должен однажды перегореть. Если не сможет, то Алексею и до беды недалеко. А самого Печиженко никто с толку не собьет. У него опыт!

Полковой комиссар сердцем никого не жег, а шел в строю и в ногу со временем, привычно занимаясь порученным делом. Он постоянно держал связь с обкомом, сверяя поступающие сверху, по военной и гражданской линии, партийные указания.

Глава шестая, где Ненашев получает «королевскую» печать (3 июня 1941 года, вечер вторника)

— Пошли учиться, — вздохнул Суворов. Приказание надо выполнять.

— Хочешь сделать из меня строевика, пока он там? — тихо, но уверенно спросил Алексей. Ему вдруг показалось, что он разгадал загадку в поведении комбата. Тот вовсе не стремился к военным парадам, а наглядно доказал, что они с Владимиром не понимают друг друга.

— А что еще предлагаешь делать?

— Ты разве не понял, что хочет от нас комбат?

— Решил сразу показать, кто здесь командир.

— По уставу наш «бухгалтер» и так командир. Ты не понял? Он сразу увидел – знаем мы друг друга давно, но вместе работать не умеем.

Начальник штаба батальона задумался, потом решительно предложил:

— Давай-ка зайдем в приемную, к Ване. Может, расскажет, что за зверь, наш капитан.

Но в приемной младшего лейтенанта не оказалось, он застрял у хозяйственников, согласуя ведомость получаемого в батальон имущества. То, что на склад пришел пока еще адъютант генерала, заставило оформлять документы проворно, отказывая лишь по причине фактического отсутствия нужных предметов в укрепрайоне.

Вот и пришлось пойти Суворову с Иволгиным во двор и под улыбки окружающих покомандовать друг другом и хоть так сначала поучится делать все вместе и одновременно.

Капитан вышел из кабинета, имея на лице гримасу, знакомую на флоте, как «мутный взгляд медузы». Но опомниться не дали. Возмущенный начальник секретной части заявил, что целый час не может найти «некоего Ненашева», — и засунул комбата в свой кабинет. Его надо немедленно ознакомить с кучей секретных инструкций, что можно, а что нельзя делать у самой границы и (главное!), взять расписки!

Панов еще не отошел от впечатлений. Мучаясь от оказавшейся в руках перьевой ручки, он с третьей попытки уже без школьных клякс переписал набело анкету, заодно просмотрел личное дело полностью, дойдя и до страницы со списком взысканий и поощрений.

Конверт с аттестациями ожидаемо остался у кадровика. Панов даже не подумал его клянчить, хоть охотничий нож и покинул его пояс. Не покажет. Зато он просмотрел справочник адресов наркомата, старательно запомнив почтовый индекс одного очень интересного, дома в Москве.

А так, бывший майор Ненашев лично себе сгубил карьеру. Увольнение стало финалом залета, ушедшего в астрал красного командира. Накрыли его в самый разгар «афинской» ночи и под конец кампании борьбы за трезвость. Терпение наркома переполнилось, он издал приказ и «все понеслось»[70].

Комбат поморщился: три девушки-нимфы  явный перебор для измученного нарзаном организма. Но радуйся! Кроме костей у его легенды наросло и мясо, а еще почерк Ненашева оказалось легко копировать.

В секретной части комбат отстрелялся гораздо быстрей. Брал документ, читал шапку, вспоминал содержание, а после нагло утверждал, что видел его во время переподготовки. Панов не лукавил, в его время не так уж сильно изменилась военная бюрократия, и неплохо поработали историки, опубликовав из архивов множество бумаг о тех днях, накануне войны.

Впрочем, одна из папок заставила Максима попотеть. Шестьдесят листов секретного убористого текста подробно расписывали, как действовать при нападении врага. Сценариев, на две серии. В первой, немецкие войска атаковали его с фронта. Во второй, в тыл дотов набегали диверсанты. Батальон же был должен всегда решительно и с пролетарской ненавистью отразить натиск противника, одновременно проявляя выдержку и… ожидая отдельной команды на открытие огня, или иных ценных указаний от командования.

«Бред какой-то! Безынициативность, залог безаварийности», — подумал Ненашев и злобно расписался в книге, что «ознакомлен», обязуюсь чтить и неуклонно исполнять.

Охренев от писанины и местной, какой-то «нечеткой», логики, раздраженный комбат вышел во двор, где нашел отдыхавших после строевых эволюций Иволгина и Суворова.

— Становись! — цепляться к безделью Максим не стал, прежде чем «наехать» надо посмотреть, насколько быстро они начинают привыкать к нему и друг к другу.

— Неплохо, — оценил результат Панов, — а теперь, без слов. Вдруг обстрел, и меня не слышно.

Иволгин лишь улыбнулся, видя, как комбат, сначала сопровождал строевые команды жестами рук, а потом и вовсе умолк. Суворов сначала положился на интуицию комиссара, но потом вспомнил. Похожие жесты он видел на рисунках свежего наставления по организации связи в Красной Армии.

«Молодцы, учатся понимать его без слов. Можно приставить их к делу, но сначала надо пообщаться поближе. Пусть проникнутся ситуацией», — комбат пригласил Суворова и Иволгина в пустовавший командирский класс.

****

В армии не любят выскочек, особенно тех, кто ради своей карьеры готов всячески мордовать подчиненных. Вчера капитан сознательно нарушил эту заповедь, и быть ему битым, если не запустит свою версию событий. Сразу рядиться в отцы перестройки Панову не хотелось.

Оценив задачу, его ребятки приуныли.

Значит так. Не паниковать! Скоро сверху спустят еще одну директиву, где как раз месяц всем укрепрайонам и дадут. Так что мы уже выигрываем примерно неделю, имея, как я надеюсь, хорошо продуманный план.

— Откуда вы все это знаете, товарищ капитан?

— Да есть у меня один друг, которого «местным цыганам» кнутом не достать. Так что готовьтесь вкалывать, как Стаханов и крепко держитесь за меня. Прорвемся, полторы тысячи человек от нас требовать не станут. Мы уже договорились.

Последующие моменты речи Максим принялся подкреплять такой обволакивающей паутиной слов и такими магическими жестами рук, что окружающие буквально узрели на широких плечах комбата две полупрозрачные могучие «волосатые» лапы, не только поддерживающие все начинания Максима, но и поднимавшие начальника вверх по служебной лестнице.

Подтянулся с ведомостями Иван, а Ненашев, убедившись, что дело пошло, начал расписывать кому, что и когда делать. Суворов и Иволгин успокоились окончательно, узнав, что мероприятие поддержал комендант укрепрайона, и даже отдал Ненашеву своего адъютанта.

Первое, что предстояло сделать, это набрать бойцов в хозяйственный взвод и разбить летний лагерь. А капитан поставил еще дополнительное условие, желая видеть там лиц с личным интересом в городе. Пусть строевые командиры хлопцами и займутся, поскольку местной обстановкой должны владеть лучше комбата.

Оба ушли, чуть ли не одновременно скребя себе затылок, заранее представляя, какие кадры им дадут.

С замполитом Максим решил сразу побеседовать. Парень, похоже, вменяемый, однако убедиться в этом надо, раньше чем дать особо важное задание: мотивировать людей к войне. Но прежде Саша заскочил к дежурному по штабу, взять устав внутренней службы, где все комиссарские дела четко прописаны типографским шрифтом, и вновь вернулся к Иволгину.

— Товарищ политрук, наденьте, наконец, очки. Поверьте – вы в них гораздо умнее. Посмотрите на меня – никого не трогаю, пишу план починки примуса, — он почти дословно процитировал Булгакова, не без оснований намекая на себя.

Иволгин послушался и улыбнулся. Хорошо таким людям, всегда уверенным в себе. Но демонстративно надувший щеки комбат действительно походил на ученого кота в гимнастерке с черными петлицами.

Максим решил приступить к отращиванию усов. Все надо попробовать в жизни. «Все» во времена Саши Панова обычно означало: наркотики, секс и съемки в порно. Гораздо реже: ядерная физика, альпинизм или шахматы.

— Алексей, давай по имени-отчеству. Расскажи мне про польский поход и войну с финнами.

— Максим Дмитриевич, я на фронт так и не попал…

— Я читал ваше личное дело. Впечатлен.

— Зачем это вам, товарищ капитан, — не слишком охотно потянул Иволгин, по привычке пытаясь закрыться.

— Война скоро, а я к ней лично не готов, — пошел на откровенность Ненашев, наблюдая, как дернулся политрук. Значит есть что скрывать, грызут его мысли.

Да, он действительно не готов. Не готов еще воевать в местной команде. Неужели тут все военные поголовно такие? Если завтра война, если завтра в поход… Та-да-да-дам! А как до дела, то молчу-молчу!

— К войне? — слова начальника сбили Алексея с толку.

— Да, с Германией. Удивительная новость, правда? Мне очень надо знать, что думают тут люди. Можно без фамилий, хочу услышать общую оценку.

Спустя три минуты Панов вспоминал события тридцать девятого и сорокового года, не из книг и документов, а со слов очевидца. Еще ему очень хотелось знать, что за «инженер человеческих душ» попал в батальон.

А что, неплохо говорит и моменты неприятные не обходит. Иволгин дошел до рассказа об участии в здешней коллективизации[71]. Слышал Ненашев, что местные крестьяне немедленно разбегались, лишь заслышав слово «колхоз». Неплохо здесь поляки пропаганду поставили, и наши «колонизаторы» перестарались, считая живущих здесь людей, как бы сказать поделикатнее – не совсем полноценными советскими гражданами.

По словам Иволгина, будущие колхозники, жившие по отдельным хуторам, пока выжидали. Кое-кто, предчувствуя беду, поспешил «раскулачиться» самостоятельно или создал колхоз, на манер «закрытого акционерного общества», исключительно для родни и друзей. Остальным – поворот.

Да, не понимали селяне-середняки, зачем власть отбирает у них землю, едва дав снять первый урожай? Почему они должны отдавать горбом нажитое имущество в общий котел? Чтобы здесь, на родной земле, купить надел, в Канаду на заработки ездили, где горбатились по-черному, подрывая здоровье и собирая гроши.

И какого черта, работать за непонятные трудодни, под командой известных бездельников? Почему те тунеядцы новой власти более близки, чем пашущие землю до седьмого пота? Вот и упирались, как могли[72]. Да и Конституцию СССР, советские законы здешние люди выучили подчас лучше бывавших наездом агитаторов.

Вызывало смех и радио, вещавшее о колхозных рекордах! Тут и в плохой год больше с гектара собирали, Францию догнали и примерялись к Америке, пока власть не сменилась[73].

Понятно, что пользовался такими настроениями и недобитый враг, мутя несознательных граждан Западной Белоруссии, но и упертых единоличников обложили налогом.

А не имевшие ничего бедняки растерялись, хоть и раздали им землю, но пахать ее, кроме как лошадкой, нечем. Цена аренды техники у МТС заставила почесать затылок. Нет пока у них ничего, дайте на ноги встать.

Борьба с «враждебными классами» и «кулачеством»[74] постепенно приносила плоды – по крайней мере, теперь никто не рисковал посылать агитаторов непосредственно в дупу, а одобряюще молчал.

Особо упертые селяне, сжав зубы, густо поливали клумбы и грядки машинным маслом. Оружия у населения после недавней войны припасено много. В крепости Осовец не только продовольственные склады, но и польский арсенал растащили, да так, что не собрать.

Да, такого Максим не ожидал. Сильно народ в Западной Белоруссии несознательный – не хочет, подобру-поздорову идти к своему счастью и выкручивается, как умеет. Понятны враждебные взгляды на улицах. Да и в лесах, говорят, не перестали постреливать, по-тихому партизаня против Советской власти. Вот еще почему стоят пограничные кордоны на старой границе.

Ох, не просто будет работать со здешним народом. Глуп, кто считает живущих в довоенное время людей серой массой, готовых сразу крикнуть «Ура! За Сталина!» и пойти в убийственную лобовую атаку на пулеметы. А ведь поднимались, и не раз. Пусть кто-то и после полученного пинка по заднице от ротного и взводного, но надо было заставить себя сделать еще и шаг вперед.

В батальон придут люди всякие. Надо понять, кто на смерть идти готов, а кто может выстрелить в спину. И обоснованный мотив у людей есть, не всем Советская власть родная мать. Думали и решали свои проблемы местные по собственной логике, умея сравнивать «агитку» и действительность.

Жаль, но говорить с каждым для командира батальона – непозволительная роскошь.

Так, что, помочь, разобраться в местной публике, должен именно товарищ Иволгин. Только, вот, хватит ли ему ума и знаний? Сможет ли найти к людям подход? Что бы там пафосно ни вещали, но солдат в окопе первый раз, вступая в бой, в мыслях погибает не за страну, а за несчастного себя и своих товарищей. Только потом, пройдя огонь, ожесточившись и вновь духовно воскреснув, сможет написать на стене те бессмертные слова: «Умираю, но не сдаюсь! Прощай, Родина!»

— Значит так, товарищ Иволгин, — прервал своего комиссара Ненашев, — набросайте-ка мне сразу план мероприятий политработы в батальоне. Десяти минут хватит?

— Вполне! — политрук улыбнулся, вот этот экзамен, как раз ему не страшен.

Затем Алексей с тревогой наблюдал, как тихо звереет начальник, орудуя красным карандашом. Вроде как нашли они друг с другом душевный контакт, так чего он придирается? Написано, как требуют в политотделе.

Действительно, и чего это Панову звереть? Саша же помнил темы занятий запланированных на июнь 41-го: «Красная Армия – самая наступательная армия в мире или Как на чужой территории защитить свою землю» и «Почему Красная Армия всегда выступает прежде, чем враг посмеет на нас напасть»[75]. Наверно, потому, что перед войной уже нельзя блеять привычными словами агиток.

Ну, и шаблон у замполита: жаловаться, но одновременно быть как все. «Одни слова для кухонь, другие – для улиц». Ага, поговорили и разбежались в древнерусской тоске.

Замполит сжался, увидев с какой злой силой кулак Ненашева стукнулся об стену, заставляя вздрогнуть и вышибая пыль.

Но капитан уже баюкал ушибленную руку, попутно кляня себя, что зарекалась однажды лиса кур не воровать, и вновь попалась.

— Извини, Алексей, на себя злюсь. За то, что долго в Красной армии отсутствовал. Ничего, ситуацию мы поправим, но этот план ты мне не показывал, — Ненашев неторопливо порвал лист. Подошел к окну и, окончательно успокаиваясь, посмотрел вслед улетающим клочкам бумаги.

Алексей даже привстал от изумления.

— Товарищ капитан!

— Подожди, я слова подбираю, а ляпну чего, сам жалеть буду. Характер у меня в последнее время скверный, да и вредный до тошноты. Старею, наверное – комбат сел, задумчиво оперев подбородок на большие пальцы рук, сжатых в замок, и оценивающе посмотрел на главного специалиста батальона по человеческим душам.

О военной психологии Иволгин еще не знает, впрочем, как и командирская масса до войны. Не преподают в училищах науку руководства людьми в форме, хотя прикладные методики у того же «осназа» есть.

Наука сугубо прикладная, с различными хитрыми и не очень штучками: как заставить людей воевать индивидуально и коллективно, преодолевать страх, не мучая совесть – убивать, и даже успешно выполнить, показавшийся страшным приказ. У войны другие законы и ценности, это мир, абсолютно противоположный гражданской жизни.

Основы тех методик Панов и собирался вложить в голову Иволгина. Ну, а люди, уверенные в правоте собственного дела и защищающие свой народ, станут только сильней.

— Зачем ты мне все именно так рассказал? Душу захотел излить, а потом вновь взяться за старое? Неужели, нравится, когда окружающих тошнит от твоих слов? Честно скажу, прочитал бы я такое на фронте, тут же приказал тебя прилюдно расстрелять, как человека, вредного для дела. Нельзя так учить людей воевать и защищать собственное отчество.

Иволгин хотел было вспыхнуть, но капитан сердито хлопнул ладонью об стол.

— Сиди! Откровенность за откровенность. Скажу тебе, что случилось на финском фронте, сразу после твоего попадания в госпиталь. В бой послали лучшие части, оценки политучебы у них зашкаливали вот здесь, — Максим, с плохо сдерживаемым раздражением провел ребром ладони по своему горлу. — Результат: лишь в одном полку сто пять самострелов, дезертирство, самовольный уход с поля боя, брошенное оружие. И паника у командиров и бойцов, когда что-то пошло не так. Когда враг начал работать не по словам из лекций и политзанятий. Мало того, психовать начали, убивать командиров[76]. Вот таким хладнокровным стрелком, может стать перепуганный боец Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Алексей удивился, но потом вспомнил, как чернели лицом в ленинградском госпитале раненые при расспросах «как там? бьем мы финна?» Ох, как комбат зло вывернул цитату из той статьи в «Пропагандисте и агитаторе».

— А вы откуда знаете, товарищ капитан? Нам ничего такого не рассказывали.

— Читал секретные отчеты и доклад товарища Мехлиса. Неужели ты еще не понял, из-за чего в мае сорокового весь стиль политработы работы в армии решили поменять, — у замполита глаза стали круглыми, и Ненашев улыбнулся.

В прошлом году у кого-то наверху крыша поехала в верном направлении. Оценив результаты войны с Финляндией, руководство принялось внушать вооруженным силам мысль, что Красной Армии неплохо бы защитить страну победившего пролетариата, а после начать разбираться с интернациональным долгом[77].

Но только тем перемены и ограничились. Не овладела быстро мысль широкими массами.

— Что, товарищ армейский комиссар так прямо и написал?

— Не процитирую буквально, но выразился он примерно так: наша молодая, не обстрелянная армия первый раз вступила в современный бой. Всякие разговоры о непобедимости есть зазнайство, верхоглядство, что ведет, — Ненашев замялся, вспоминая и случившийся в 90-е «одним полком целый город», — к отдельным поражениям и временным неудачам. А последние указания, оценивающие политику Германии, до вас довели?

Иволгин не только покраснел, но и вспотел. Нет, не ожидал он такого от капитана. Вроде человек беспартийный, но был посвященным в курс комиссарских дел, даже больше Печиженко. То директивное письмо пришло в начале мая и считалось жутко секретным. Предстояло потихоньку начать клеймить фашистский режим Германии[78] и готовиться к справедливой наступательной войне[79]. Пока разрешены лишь намеки и надо продолжать поддерживать текущее официальное мнение.

Но как все делать – никто не представлял, а случай с редакцией «Комсомольской правды» заставил насторожиться. Пусть сверху явно скажут, чего хотят. В статье «Учение Ленина-Сталина о войне» автор забыл назвать англичан «поджигателями войны». И, какой кошмар! В Лондоне немедленно приветствовали «знаменательную перемену в советской политике». Народ полетел с должностей…

Ненашев покачал головой. Компанию против фашизма едва успели вновь начать, когда наступило утро 22 июня.

— Ага, вижу, довели. Но открыто вести пропаганду против агрессора запретили. Хорошая мы будем пара. Беспартийный капитан, батальон которого сажают в доты прямо напротив немцев. Политрук, днем рассказывающий про великую дружбу, а по ночам распускающий слухи о неизбежной войне с Гитлером. Зубной порошок взять не забудь.

— Это еще зачем?

— Бойцов по ночам будешь мазать, как в пионерлагере. Кому в ухо шепнул, сразу поставил отметку, чтоб, я как командир утром видел охват личного состава твоей политработой. М-да, тут впору или крестик снять, или трусы надеть.

— Михаил Дмитриевич, вы же сами сказали…

— От слов не отказываюсь. Сужу с позиции красноармейца, по житейской логике, применительно к нашим задачам, и не понимаю – зачем бойцу УРа надо обязательно готовиться наступать на чужую территорию? Или умники придумали, как к бетонной коробке гусеницы приделать? Будете по бумажке говорить, так народ смеяться начнет и задумываться о наличии у комиссара мозгов под фуражкой. Подрывать начнете и мой убогий авторитет. А оно мне надо? Я тогда лучше, как все, над вами хихикать буду. Вычеркну, как балабола, из личного списка! Дошло, почему бумага в окно улетела?

— Так что же мне делать! — воскликнул Алексей, логика у Ненашева, несмотря ехидный тон, казалась убойной.

— Рупор изо рта вынуть! — сердито сказал Максим – Решил стать учителем, так им и будь. Считай, что «ученики» чуть возрастом постарше и поумнее. Кто-то тут рассказывал, что после агитации «за колхоз» решил ночевать в комнате без окон. Подумать только! Гранаты боялся от наших несознательных советских граждан[80]. Ты ни в чем их не убедил, сердце словом не зажег и уважения не вызвал! Лепил казенные слова! А ведь хотел по-другому, верно? Чтоб так: махнул рукой и весь отряд за тобой, как один человек пошел!

Иволгин кивнул, начиная понимать, к чему клонит его командир. Попав в армию и желая быть как все, он незаметно растерял все, что умел в гражданской жизни, забывая к чему стремился. А ведь его хвалили за терпеливое отношение к людям и звали работать в далеко не худшую школу.

— Вот и сделай сначала так, чтобы лично тебе в спину не выстрелили, добейся уважения. Слова официальные быстро пробубнил, это наши люди поймут, и за работу. Дел, что ли у тебя других нет, — Максим открыл устав, но свистеть от удивления не стал. Пункт о ведении политработником «контрразведывательной работы» исчезнет не скоро.

Это не шутка, черным по белому Иволгину поставлена задача: оградить вверенное подразделение от проникновения или появления там шпионов, диверсантов и вредителей[81].

— А вот с этим помогу, — карандаш Ненашева, спокойно пропустил мутный пункт и остановился напротив строчек, где говорилось о воспитании у бойца беззаветной преданности к партии, к социалистической родине и духе пролетарского интернационализма.

Подчеркнув слова «преданность» и «Родина» Панов продолжил:

— Вот тут ты как раз надорвался и неправильно себя повел.

— Объясните, товарищ капитан?

— Был на Руси такой генерал Драгомиров, знаешь?

— Фамилию помню, но читал только Суворова: глазомер, быстрота, натиск…

— Да ты и Александра Васильевича, наверняка, лишь по брошюре знаешь. Четыре, четыре тома слов и писем у него! А Драгомиров, это «учить тому, что нужно на войне». Теперь понял, чьи цитаты наш нарком обороны в блокнотике носит. А чтобы в лицо знал, найди на картине Репина, где запорожцы пишут письмо турецкому султану, атамана Сирко.

— Да, ну?

— Читай дальше, — Ненашев на листе бумаги быстро нацарапал несколько фраз: «в одном занятии, одна мысль», «не надо слов из умных книг», «вместо рассказа – пример и показ» и еще десяток пунктов, взятых Тимошенко вновь на вооружение Красной Армии в последнем предвоенном году.

Панов решил начать с основ и продолжил:

— Мы финнов одолевать стали, когда так вновь начали работать. Друг на друга полагались, помня традиции. Мне не веришь, ребят из сорок второй дивизии расспроси. У генерала Азаренко. Так что решайся – мы вместе, по-настоящему готовимся к войне или держись от меня подальше.

— Я согласен, — Иволгин воодушевленно протянул комбату руку. Как те слова на листе походили на то, что преподавали на рабфаке.

— Ну, тогда тебе первый приказ, — капитан вновь взялся за карандаш, — где хочешь, но вот эти книги найди. С ятями – тоже сгодятся. Но посмотри сначала, не сдали ли их в спецхран. С библиографией, черт те что происходит. Названия примерные, пишу по памяти.

Тоже проблема. Нужная книга может быть изъята, сожжена или фразы на листах вымараны, поскольку не нашим человеком оказался автор. Со спецлитературой тот же вид, но сбоку.

*****

— Товарищ капитан, вас вызывает полковник Реута!

Максим с досадой посмотрел на дежурного, поймавшего его чуть ли не в дверях. Три минуты назад он взял в строевой части направление на ночлег в местную офицерскую гостиницу, именуемую «домом приезжих», и на тебе!

— Знакомьтесь, майор Угрюмов. Вы займете позиции его второй роты.

Полковник подошел к карте и показал на два пятна южнее Бреста.

— Товарищ полковник, вот здесь форт литеры «ЗЫ» построенный и взорванный в пятнадцатом году, а здесь уцелевшая после Первой Мировой войны оборонительная казарма «ЗЫ-ЖИ» построенная в тысяча девятьсот четырнадцатом году, — устало проговорил Ненашев.

Да он давно знает, куда собрались посадить батальон. По старым картам Панову там знаком каждый холм, дом и даже отдельно стоящее дерево. Как раз на одном из них, в качестве увесистого желудя, Панов представил себя. Висишь вниз головой, никто не поможет и каждая свинья сожрать норовит.

Самое грамотное решение для базирующегося там батальона – это резво сняться с позиций и тикать строго на восток. Законное основание есть, принятое Пазыревым самостоятельное решение ему теперь доведено до войны.

На юге Бреста если не убьют, то затопчут.

После штурмовых групп 34-й пехотной дивизии вермахта, через его участок, увязая в песках и едва подсохших болотах, медленно обходя город с юга, ломанутся «панцеры» третьей танковой дивизии. Если к северу от Бреста почетным трофеем считалась голова Гудериана, то тут заманчиво поблескивал монокль Моделя. Надо лишь сжечь жалкую кучку из двухсот танков, не считая за дичь бронетранспортеры, бронемашины, грузовики с мотопехотой, самоходки и матчасть пары тяжелых артиллерийских полков.

— Неплохо, капитан! Хорошо знаете крепость. Откуда? — удивился Реута.

— Учу историю фортификации. Могу экскурсию провести. — Панов не лукавил, он действительно ее учил, начиная от времен Петра до блокпостов федеральных войск, незатейливо, но прочно сложенных из бетонных плит. — Думаю, что старые укрепления включены в систему наших опорных пунктов. А что там теперь?

Угрюмов уважительно посмотрел на капитана. Образован, дело знает.

— Верно. Я думал, долго объяснять придется. От форта, после подрыва, осталась примерно половина, там у нас ротный склад боеприпасов. Думаю, что еще несколько помещений можно восстановить[82]. А на казарму не рассчитывай, занята мотострелками дивизии генерал-майора Губанова[83].

— Двадцать второй танковой? — Ненашев показал на ромб и цифру около Южного городка. Реута кивнул. — А кто здесь, у самой границы?

Ответ Максим знал заранее. Живет там третья часть сорок четвертого полка. Комбата Панов не знает, а с комполка майор Казанцев знаком заочно. Будущий Герой СССР, один из последних защитников Брестской крепости.

Помимо стрелкового батальона с пулеметами, двумя сорокапятками и четырьмя 82-мм минометами, в пятом форте находится батарея трехдюймовых пушек и полковая пулеметная рота ПВО – счетверенные «Максимы» и «ДШК».

Утром двадцать второго июня, красноармейцы, отбив первую атаку, разбрелись кто куда. Не ночевали с ними командиры. Активная часть попыталась прорваться в крепость, а другая, ошалев от пальбы, убежала на восток. Никто форт не оборонял, хотя стояло укрепление на заманчивом месте – стык наступления 34-й и 45-й немецкой пехотной дивизии.

— Ну, мне все пока ясно. Завтра разберусь на месте, а через пару дней приглашу на новоселье.

— Толково, капитан, — обрадовался Реута, и чуть придержал Максима после ухода Угрюмова. — Ты зачем удила закусил? Сидел бы в штабе, мне толковый помощник очень нужен! Что опять хочешь доказать?

Ненашев, потупив глаза, смотрел в пол.

— Александр Степанович…

— Что, Александр Степанович? Сказать тебе нечего?

— Товарищ полковник, а печать?

Реута фыркнул, то же мне проблема!

— Закажешь в граверной мастерской. Наряд возьмешь утром в строевой части. Образец не нужен, не первый раз они делают. Что еще?

— Сомнение есть, что успеем доты достроить, — тихо сказал капитан.

— Вот об этом молчи, Ненашев! Молчи, и даже не думай! — комбат видел, что начальник штаба укрепрайона едва сдерживал себя.

— Есть молчать, товарищ полковник. Разрешите идти! — почти крикнул комбат, и так лихо щелкнул каблуками, что едва успел поймать свалившиеся с носа круглые очки.

Когда закрылась дверь, Реута обхватил руками голову. На границе все сильнее пахло порохом.

Глава седьмая или линия Молотова (4 июня 1941 года, среда)

Поднявшись рано утром, Максим двинулся обратно на Пушкинскую. В десять утра предстояла новая встреча с товарищами по батальонной упряжке.

Вторая ночь в Бресте прошла просто великолепно. Под гостиницу отвели стоящий на окраине дом, реквизированный у какого-то буржуя. Чистотой комнаты не блистали. Посетители менялись часто, а если здесь и убирали, то не более раза в неделю.

Какой контраст с поездом! Ни помыться, ни толком отдохнуть. Максим с трудом заснул под пьяное хоровое пение и жуткий трехголосый храп, эхом отдающийся от голых стен. Если не бессонная ночь, то вряд ли бы он уснул.

Навык спать в условиях, максимально приближенных к боевой обстановке, у полковника еще не восстановился.

Утром организм потребовал привести себя в порядок и что-то перекусить.

«Нет, медный провод не подойдет!», — Ненашев нагло постучал зажатыми в кулаке «шахтерами»[84] в калитку подходящего, на его взгляд, дома. После недолгих переговоров, Саша умылся и привел себя в порядок.

Минут через десять он сидел во дворе дома в холщовых штанах бывшего хозяина. Да, куда-то делся отсюда мужик.

Панов расслабился, какая, к черту, война, если можно цедить сквозь зубы крынку охлажденное вчера, бывшее еще вчера парным, молоко с образовавшейся пенкой. Капитан лениво посмотрел, как немолодая хозяйка приводит в порядок его форму, и потихоньку грелся под лучами, еще не палившего солнца.

Самостоятельно гладиться Максим не рискнул, поскольку не владел иновременной технологией. Вот, где еще засада!

Панов в ужасе смотрел, как в дверцу утюга вбросили тлеющие угольки, а женщина, набрав полный рот воды, и умело сбрызгивая ее на гимнастерку, осуществляла высокотехнологичный процесс отпаривания.

Белоруска смотрела на гостя и вздыхала. Мужика в доме давно нет. Как призвали защищать Речь Посполитую от проклятого германца, так и сгинул. Дочка умерла от ужаса во время первой бомбежки. Доктор осмотрел и сказал – слабое сердце. Горе, страшное горе, это война.

— Спасибо, очень выручили, — Максим рассчитался и немного добавил сверху.

— Приходите еще!

Повинуясь интуиции, подсказывающей, что бывать тут придется еще не раз, Ненашев чмокнул довольную хозяйку в щечку.

Утром детали городского пейзажа можно рассмотреть подробнее. Вот одноэтажная казарма из добротного красного кирпича со сводами над окнами – наследие царизма. Польский след – квартал домов, где второй этаж архитектор спрятал в какой-то замысловатой крыше с изгибами, а у входа, видно для солидности, поставил массивные колонны. Но чем ближе Максим подходил к центру, тем строже становились фасады зданий, и тем больше у них было этажей.

Люди, идущие навстречу, заставили Сашу вспомнить, что довоенный Брест город – город еще и еврейский. Фобиями Панов не страдал, и чуть притормозив, с любопытством смотрел на прохожих в странных черных одеяниях, бредущих по своим религиозным делам.

Увидев магазин с канцелярией, Максим ненадолго задумался и решил зайти. Кроме тетрадей, пачек бумаги и логарифмической линейки, капитан сгрузил в прихваченный вещмешок все доступные марки чернил, карандашей, ластиков и копировальной бумаги. Панов решил заказать сразу две печати.

Тут же, по памяти, из опыта общения с криминалистами, набросал список и зашел в аптеку, собрав полный набор начинающего жулика. Пока потомки не сменят состав штемпельной краски, ему не нужен ни сканер, ни струйный принтер. Древний способ и один дополнительный четкий оттиск с каждой печати на документе ему гарантирован.

*****

Пообщавшись с замами и прикрепив политрука к Суворову (пусть вместе бойцов смотрят), Ненашев отбыл на чуть задержался на Пушкинской. Забрал из кадров удостоверение с новой записью и ушел из штаба. Минут через сорок он спокойно оформил два заказа в мастерской, вернулся в гостиницу, вытряс покупки в чемодан и убыл на место строительства.

Добраться до точки, где предстояло разместить лагерь батальона, просто, иди себе спокойно вдоль железной дороги прямо юг. Но скоро способ передвижения пешком станет бессмысленно тратой времени. В режиме бешеной собаки метаться между лагерем и Брестом придется постоянно. Ему бы мотоцикл, да с коляской!

Капитан вздохнул и угрюмо поправил лямку позвякивающего стеклом тяжелого вещмешка. Встреча с военными, или не очень, строителями должна пройти по всем правилам военного этикета. Или, как говорят мудрецы, только двадцать шесть литров пива гарантируют мужчине полное покрытие дневной нормы в кальции.

Пот струился по лбу и щекам Максима, но он его не замечал, и жадно рассматривая знакомые кусты, кочки, канавы и насыпи. Наяву, с земли, а не со снимков с воздуха и старых бумажных карт.

Ненашев остановился передохнуть, видя рядом как солдаты, в намокших от пота гимнастерках, нательных рубахах, а то и без них, выбрасывают землю из противотанкового рва и устанавливают рядом с дорогой надолбы.

От внимания капитана не укрылся знакомый факт – оружие бойцов осталось в казарме. Да, еще не перестали щадить подчиненных командиры. Гоняли по жаре лишь с шанцевым инструментом, пусть и весившим немало.

«Позиции шестой дивизии», Максим помнил план прикрытия, не путая его ни с каким другим. Сковать, задержать врага ударами и контрударами, пока страна не закончит мобилизацию.

До форта «ЗЫ», вокруг которого находилось большинство дотов, осталось метров триста. Даже без карты капитан понял, что они рядом. Вереница запряженных в подводы лошадок тащила щебень и камни. Проехала тройка грузовиков «ЯГ», под завязку груженых мешками с цементом. В воздухе стоял гул работающих механизмов и гомон строителей.

Каждый укрепленный район состоит из узлов. Узел обороняет отдельный пулеметно-артиллерийский батальон. В узел входят несколько опорных пунктов, приспособленных к отражению атак со всех направлений. Каждый пункт – рота. Далее доты, сведенные проектировщиками в единую систему огня, причем ни одна из амбразур не должна явно смотреть в сторону наступающего противника, чтобы не стать мишенью для огня орудий прямой наводки.

Панов когда-то недовольно морщился, рисуя на экране монитора схему. Теперь же не мог придраться, настолько искусно доты вписали в складки местности. Пусть и строили их почти на виду немцев, но на «линии Молотова» бутафорией не пахло, скорее долгостроем хребта обороны стрелковых дивизий и приданных им корпусных артполков, заранее занявших позиции.

Господствующая на тот момент военная теория считала, что без УРов на начальном этапе войны не обойтись. Доты должны остановить наступление врага, выиграть время для мобилизации.

Так думали французы, чехи, финны и даже немцы, возведя почти шестнадцать тысяч долговременных огневых точек на «линии Зигфрида». Колоссальные деньги «зарывали» в землю все государства, согласно имеемой передовой теории. С той же целью УРы строили и после мировой войны.

Долговременные огневые точки сооружали так. Устанавливали рядом полевой бетонный и лесопильный завод. Маскировали стройплощадки – обносили высоким забором с колючей проволокой и обсаживали молодыми елками. А на острове в Брестской крепости, где доты сооружались у самой воды, стройку закрывали полностью, чтобы немцы с вышек не видели.

Котлован копали местные. Они же привозили материалы и складывали их в ста метрах от заборов. В женский день 41-го ввели обязательную трудовую и гужевую повинность, за которую платили по государственным расценкам, на десять дней отрывая селян от полевых работ[85].

Ввиду секретности, далее к работе приступали саперы или бригады рабочих из центральных районов СССР. Доверяли лишь им, боясь, что нелояльные местные жители помогут врагу вскрыть систему огня опорных пунктов.

Те на месте варили каркас из арматуры и пару суток непрерывно бетонировали коробку дота. Снимали опалубку, монтировали вооружение и оборудование. Если успевали, то наружные стены покрывали смолой, спасавшей бетон от воздействия влаги. Затем обваловывали и маскировали[86].

Чаще всего делали двухэтажные сооружения, врытые в землю по самые амбразуры с толщиной стен в полтора-два метра. Перекрытие потолка должно выдержать прямое попадание 250-килограммовой авиационной бомбы. На вооружении: 76-мм капонирные орудия «Л-17», противотанковые «сорокапятки», пулемет «ДС» или «Максим». Рядом сооружали вспомогательные укрепления, используя как бетон, так и дерево.

До своего передового, почти достроенного опорного пункта и добрался капитан Ненашев, желая наяву видеть, насколько сильно «завязан узелок» его обороны.

*****

Осмотрев позиции, капитан пришел в уныние. Из всех дотов, вооружены лишь три, а к грядущей войне окончательно доделают еще штук пять, но то не есть факт[87]. Стоят его «коробочки» пока открыто, не обсыпанные землей. Лишь высокие заборы и маскировочные сети скрывают их от наблюдателей с западной стороны Буга. Там издевательски торчали две деревянные вышки.

Положительный момент состоял в том, что планировал опорный пункт настоящий мастер. Долговременные точки прикрывали друг друга, но полностью отсутствовала полевые укрепления: дзоты, траншеи, укрытия для пулеметов, пушек и минометов.

В готовые доты комбата не пустили. Разрешение должен дать майор Угрюмов или поступить приказ из штаба. Но прибывший по вызову Панова начальник караула признал в нем своего и разрешил осмотреть местность рядом.

Ненашев внутрь бетонного сооружения и не стремился. Когда-то Саша облазил похожую коробку прямо в Бресте, на северной окраине города.

Затем комбат забрался на руины форта, сгрузил вещмешок, заложил большие пальцы рук за ремень и начал ждать. Странно, никто к нему не подошел. Тогда Максим демонстративно достал бинокль и, в упор, начал рассматривать стройплощадку.

То-то же! Заметили, заметались, засуетились!

— Какой наглый вы человек, капитан Ненашев! — рассмотрев его документы, произнес воентехник из УНС[88]...

— Вы ошибаетесь, — сердито буркнул Максим и тряхнул рукой, будто взвешивая груз, вызвал нежный звук полного чем то, стекла.

— Неужели пиво?

— Конечно нет! Обычная нефильтрованная девяностошестипроцентная вода! Как мне еще с уважаемыми людьми знакомиться?

— Но оно теплое!

— Неужели, ты не найдешь одного кислотного огнетушителя?

Просто детский сад. Ничего, сейчас Панов двинет прогресс и покажет самый радикальный метод охлаждения пенистого напитка с использованием противопожарной пены.

— Ух ты! Давно не было такого лета, и давай, именно так, дружить долго и часто! — раздалось довольное хмыканье, — но я еще сапера позову, для полного взаимопонимания.

— Какого сапера?

Ненашеву хоть в чем-то везло. Участок осваивал саперный батальон, присланный на западную границу из Уральского военного округа[89], а руководила им инженерная бригада из семьдесят четвертого УНС.

Панов за военных их сразу не признал, но и на заключенных они были не похожи. Те, из ГУЛАГа равняли аэродромы, подальше от границы. Однако внешний вид «партизан» внушал уныние. Донельзя истрепанное обмундирование, раздолбанная обувь, безразличный взгляд и… Максим досадливо поморщился, кто-то уж очень характерно чесался[90].

М-да, а до цивилизации в виде бани и водопровода – шесть километров. Но услышав название округа, откуда прибыли саперов, Максим ситуацию осознал и в душе покаялся.

Клинический случай. Так всегда происходит с трудовыми ресурсами, временно приданными в безвозмездное пользование. Заставляют их работать на полную катушку, а снабжают в последнюю очередь. Нет, они, конечно, люди наши, советские, но неизвестно когда дернут ресурс обратно или переведут на другое место.

Панов испробовал все на себе. После курса молодого бойца, его послали с автомобильным батальоном «на целину»[91]. Помогать колхозу-миллионеру в ежегодной «битве за урожай». Машины, предназначенные в военное время возить войска и боеприпасы, за полтора-два месяца превращались в хлам.

Личный состав жил в коровнике, разгороженном на отсеки плащ-палатками. В баню ходили один раз, жаль, не в женский день. Голодали, конечно. Но впечатление осталось хорошее. Молодой Панов был, как и ребята рядом. Все нипочем. Веселились, балагурили, бегали на танцы в центральную усадьбу, иногда покрывая обратный путь гораздо быстрее, спасаясь от возмездия местных. Но, какое счастье принес день, когда возвращались они обратно в часть, казавшуюся почти родным домом!

Спустя десять минут Максим поближе познакомился и с командиром саперов Колей Маниным, тоже капитаном, и Андреем, воентехником первого ранга, руководившим местным участком. Втроем они неплохо посидели в тени стены старого форта, попивая пиво и ведя разговор, заглушаемый жужжавшим рядом небольшим бетонным заводиком и визгом лесопилки. Наверно, потому и узнал Ненашев много нового о своем и их руководстве.

Инженер жаловался на нехватку людей и материалов. Злился, что военные не спешат расплачиваться и люди бегут. «Еще бы не бежали», — подумал Панов. Расценки таковы, что не зарабатывал в день человек себе и на еду. Куб земли – рубль, за день норма выдать три, а трехразовое питание в столовой – шесть рублей. Спецодежды и обуви не выдали, в чем завербовался, в том и работай. Вот и драпали со стройки, наплевав на уголовную ответственность.

Ну, а сапер рассказал, как они работают по десять-двенадцать часов в день. Все понимали, что фашисты рядом, и сперва перевыполняли план. Но постепенно энтузиазм угас. При таком отношении к людям скоро и норму вытянут с трудом. Обносились, на кормежку который день одна перловая или пшенная каша, но и ее привозят остывшую, с опозданием на несколько часов. Бани нет, простыни серые, появились и черные, переползающие на тело, точки. В город изредка ходят лишь командиры, а если посылают бойца, то одевают целым взводом, иначе дойдет он до первого патруля[92].

Ненашев тихо кивал, жмурясь как китайский пчеловод. Клонило в сон, но дыхнув в кулак, он удивился. Пахло солодом, а не спиртовым духом постперестроечного пива. Значит, разлагает мозг на атомы солнце и свежий воздух. А дремать нельзя, думать надо, как помочь ребятам, и про себя не забыть. Саперы, да еще из глубинки, как манна небесная.

Манна-то, манна, но отдав для строительства линии Молотова батальон, уральская дивизия осталась без инженерных войск. Не одна – сто шестьдесят батальонов саперов строили доты, значит столько же и дивизий[93]. Мало, кто от границы ушел. Тех, кто должен рвать мосты и закладывать мины придется набирать и учить заново.

— Тьфу, — комбат зло сплюнул и чертыхнулся.

— Ты чего, Максим? — чуть заплетающимся языком спросил сапер.

— Да не хочу говорить. Слухи ходят, хуже не придумаешь, — Ненашев раздраженно стукнул ладонью по земле, и длинным глотком влил в себя чуть ли не полбутылки пива.

Саша помнил, за что изгнали человечество из рая. Но читал, как в одном из миров фантастов бог долго думал, как заставить двух нелюбопытных дармоедов убраться из Эдема. Мальчик и девочка не проявляли никого интереса ни друг к другу, ни к миру.

Но когда он догадался отключить им бесплатный вайфай… Ой, верно что-то капитан путает.

— Рассказал бы, — теперь Манин не казался Саше пьяным.

— Скажу, но сразу вопрос: как соседи, не докучают?

— Ты о немцах, что ли? Так залезай на стену и смотри. Нам уже надоело видеть, как на нервах наших играют…

Ненашев поднес к глазам бинокль, и нижняя челюсть уже Панова медленно отвисла[94].

Ох, братцы! Картина Репина «приплыли». Верно, что никто ничего не подозревал, не ведал и гибкостью умственных фантазий на границе с Германией не славился.

На противоположном берегу в аккуратной последовательности сложены части и детали понтонного моста. Сами понтоны установлены на катках, и до воды для них, словно рельсы, проложены деревянные слеги. Капитан прикинул, навести переправу можно за два-три часа, и пойдут на советский берег, если не танки, то бронемашины и пушки. Неужели «фрицы» настолько уверены, что по ним бить не станут?

Хотя, если судить по выбоинам, оставшимся после войны, на дотах, здесь особо не стреляли. Мало было защитников, очень мало. Именно тех, кто встретил врага с оружием. Уцелевшие от артогня, засели в дотах почти без боеприпасов и, злясь от бессилия, наблюдали, как безнаказанно идут по дороге колонны пехоты и танков вермахта. Далее, к не пожелавшим сдаваться упрямцам, в гости пришли немецкие саперы.

Рядом с мостом десятиметровое сооружение из крепко сколоченных друг с другом и побелевших на солнце, бревен. Конструкцией оно напоминало то ли нефтяную вышку, то ли башню Шухова в Москве. Нет, скорее, высоко поставленный сарай. Для защиты от солнца, дождя и ветра сверху установили небольшой комфортабельный «скворечник», размером где-то метра три на четыре.

— А что там, под брезентом?

— Зенитная пулеметная установка, дальше – четыре противотанковых пушки, на манер наших «сорокапяток». Все направлено на нас[95]. Когда ставили опалубку для вон того дота, — инженер мотнул головой в сторону объекта номер пятьсот шесть с двумя пулеметными амбразурами, — то поставили высокие щиты, чтобы не дать засечь азимуты обстрела. Но эти…, — произнесенное далее слово более подходило падшим женщинам, — за ночь нарастили вышку на три метра. Пришлось делать навес.

— Командование в курсе?

— Конечно, давно все знают.

— Так почему…

Воентехник исподлобья посмотрел на него:

— Ненашев, ты человек хороший, но на границе новый. Дам тебе мой совет, лишнего не болтай. И о том, что видел, молчи, а еще лучше – забудь.

Теперь все ясно. Элементы головоломки у Саши сложились в законченную картинку. Вот они будущие участники массового забега на восток, и ничего не ни строителю, ни саперу не скажешь – лопаты не оружие, а бетономешалки – не танки.

— Да, мне объяснили! — скривился комбат, будто показывая, что прямо сейчас съел лимон. — Всё хорошо, прекрасная маркиза, дела идут и жизнь легка…

— За исключеньем пустяка, — шутливо оборвал его Манин. — Ну, давай, выкладывай московские новости. Нашарив в кармане папиросу, он закурил.

Максим вновь отхлебнул пива, чувствуя во рту сладковатая горечь.

— Новости такие, забот вам скоро прибавится. То, что промышленность вновь сорвала план – уже не секрет. Так что готовьтесь «временно» ставить в доты «Максимы» и лепить амбразуры из бетона. Сдать все надо будет к пятнадцатому июля или «секир башка».

— Да ты… — следовавшие дальше слова воентехника причудливо сочетали в себе переплетенные идиомы и междометия с добавлением ряда шипящих звуков. Возмущение вызвало не нарушение технологии, снижавшее боевые качества дотов. Как раз это еще можно было стерпеть. А вот, надвигающаяся волна авральных работ превосходила размерами все предыдущие.

Обычный станковый пулемет в бетонную коробку просто так не воткнуть. Нужен специальный подвижный лафет, временные металлические задвижки, прикрывающие расчет от осколков и пуль, а еще сотни других мелочей. Мастерские и так задыхались от заказов: в утвержденные проекты постоянно вносили изменения, стараясь еще лучше вписать дот в местность. А на деле все оборачивалось множеством переделок при монтаже оборудования.

— Что я? — развел руками Ненашев, — я пиво принес и говорить не хотел. Через пару недель сами новость узнаете. Похоже, все-таки тревожится наше руководство насчет того берега. Только, чур, пока молчок.

Панов, хоть и знал о готовящемся постановлении Совнаркома от шестнадцатого июня, но сейчас лукавил, сдвигая сроки. Окончательно все запланировано к январю сорок второго года, пусть и предусматривалось по два часа в день сверхурочной работы на одном из заводов.

Воентехник и сапер принялись обсуждать новость, а комбат осторожно намекнул присутствующим: не стоит ли сначала закончить наиболее готовые объекты.

Потом немного отдохнуть и помочь ему покопать землю рядом с дотами. Максим не проявил инициативы, лишь сместил приоритет. Планом работ это предусматривалось, но «мелочевку», как всегда, оставили на потом.

Ненашев, в свою очередь, клятвенно обещал помочь строителям. Дело общее, да и он, как командир отдельного батальона, может сам принять решение.

Тут Максим улыбнулся, вспоминая дачный опыт Панова, и просветил ребят, какой золотой жилой могут стать остатки высокопрочного бетона, если пустить его на блоки-кирпичи. Потом воентехник ушел по своим делам, намекнув, что начальник участка обязательно сможет сильно им помочь. Он обязательно с ним переговорит.

«Ага, специалист по антиквариату», — усмехнулся Панов, услышав знакомую фамилию. Хорошо живет простой советский военный строитель. Личная машина, «трофейный» фамильный сервиз, картины, особняк и девушка-полька, как прислуга.

— Не пойму, а в чем твой интерес, — задумался Манин.

— Что будешь делать, если серьезно стрелять начнут? — Максим решил не темнить. Парень ему нравился.

— Разбегаться. Надо людей хотя бы сохранить. У меня десять винтовок, три ручных пулемета и на все про все триста патронов, — ни секунды не раздумывая, ответил Николай, и сокрушенно махнул рукой.

— Уверен? — сердито посмотрел на него капитан.

Картинка, которая здесь может скоро произойти, знакома Панову из немецких альбомов. На фотографиях, взятых в тот день пленных, сортировали «по шапкам». Пилотки в одну, кепки в другую, а фуражки в третью группу. Наглядная пропорция, сколько людей на границе, до нашествия, стояло с винтовкой, а сколько с киркой или лопатой.

— Сам что предложишь?

— Прежде всего, бороться за чистоту! Если мыть бойца в городе невозможно, то строим баню прямо здесь, — Максим вспомнил о ситуации в Белорусском военном округе.

Массу войск выдвинули к новой границе, и сразу возникла куча невыносимо сложных бытовых проблем. Главная из них – казармы, поскольку зимовать в землянках или палатках, означило получить в ответ массу простуд и воспалений легких. Инфраструктура едва справлялась и с санитарным обеспечением бойцов. Графики очередности проблемы не решили. Положение сложилось настолько катастрофическое, что пришлось вмешаться белорусскому ЦК и Совнаркому[96].

— А кто разрешит?

— А кто запретит? Часть у меня новая, полномочия есть, место под лагерь отведено!

— Черт, мне такое даже в голову не пришло, — хмыкнул Манин.

— Значит так, раствор и печник твой. Кирпич наберете в форте, я предупрежу караул. Вокруг печей возведете деревянный каркас из снятой опалубки дотов. Палатку на стены и крышу, как получу, сразу вам отдам. Ну что, по рукам?

Ненашев тут же начал судорожно вспоминать, у кого в штабе он видел еще пахнувшую типографской краской книжку по необоронительным постройкам?[97] Там опыт финской войны, плюс расчеты, схема. Ему совсем не нужен был собственный деструктивный результат работ по укреплению фундамента тещиной дачи.

Ну, а пока Максим написал размеры небольшого котлована, квадратов на шестьдесят. Порядок-то цифр он примерно помнил, однажды побывав, в одной из командировок, примерно в подобном деревянно-брезентовом сооружении. Там, при минусовой температуре палаток уже было две, одна внутри другой.

— Да, и еще. Лагерь поставлю к тебе вплотную. Пусть с той стороны гадают, то ли новая часть, то ли строителей стало больше. Начнете завтра с котлована. И, пожалуй, сходим мы вместе к твоему старшине. Не нравится мне ваше житье-бытье. Да не трусь, Колян, я до призыва бухгалтером работал, — о работе следователем Панов естественно умолчал. И еще о том, что он свято помнил заветы Петра Первого: «интендантов каждые пять лет менять или вешать». Нафталиновый запах портянок, и вкус дармовой тушенки портит человека не хуже, чем квартирный вопрос.

— А после борьбы за чистоту?

Решение Манину нравилось, но начали они же с немцев!

В ответ капитан развернул карту.

— Под марку «великой стройки» поставь последовательно несколько запруд вот здесь и здесь – Максим ткнул на карте в ручейки, вытекающие из большого болота к югу от его позиций. — Если умельцы есть, пусть крепящие бревнышки правильно поставят, так, чтобы пинком можно выбить. Скоро станет совсем жарко, и иначе влагу не удержать. Еще дренажную систему в полях надо восстановить и почистить.

— Подтопить территорию захотел?

— Да, а что делать? Нет мин на складе. Пусть, если форсируют Буг вязнут в грязи или гуськом тащатся по шоссе и железнодорожной насыпи, — Максим знал, что примерно так и случилось, но подгадить еще больше для него дело святое.

— Может, мне еще мосты посмотреть? — чуть насмешливо ухмыльнулся сапер. Чертов сукин сын! Все же капитан решил их напрячь!

— Мил человек! Взрывать их нечем – парировал Ненашев, — и ты должен знать, что мины и фугасы закладываются исключительно по специальному приказу наркома обороны. Жаль не дал мне полномочий маршал Тимошенко, так что, угомонись.

— Даже так, — сапер нахмурился, артиллерист не шутил.

Манин для себя давно сделал вывод. В один прекрасный день немцы откроют здесь фронт. Сил удержаться нет. Когда враг переправится, его первые солдаты через пятнадцать-двадцать минут появятся здесь.

Ненашев посмотрел на него, зло сплюнул и еще более язвительно выдал:

— Николай! Мне тут все русским языком говорят, «войны не будет»! Решайся, или иди к черту!

Сапер прикинул, предложение нового знакомого делало два квадратных километра у границы непроходимыми для танков и грузовиков, весом больше трех тонн, но на пару дней. Если солнце не прекратит палить, то обязательно высушит все.

— Думаешь, задержим?

— Думать до войны можно. Лучше сообрази, как еще заткнуть тут дырку, — на карте появилась пометка напротив трубы под железнодорожной насыпью, предназначенной для стока грунтовых вод. Еще один дополнительно заболоченный квадратный километр между путями и шоссе, ведущими в Брест. – Только не переборщите, не то железнодорожники обидятся.

Сапер очень серьезно кивнул, представляя проблему.

— Так что водички… для санитарной обработки бойцов должно хватить. И с этим, — капитан побарабанил по своей кобуре, — случись, что я помогу. Склад скоро организуется, на два твоих батальона карабинов хватит.

— Вижу, на хлебное место сел.

— Сел, не то слово. Попал. Зато теперь своя печать, канцелярия. Должность, как у комполка. Масштаб, правда, меньше. Хозяйство еще подсобное скоро заведу. Коровки там, поросята, цветочки и огурчики.

Эх, год назад бы сюда попал – точно бы взял Переходящее красное знамя за лучшее войсковое подсобное хозяйство! Это вам не шашкой махать, уметь работать надо, чтоб свекла лучше колосилась. А что? Даже специальное движение в Красной Армии такое было: сами себя обеспечим овощами и прочим натур продуктом.

Ой, Панов пора бы иссякнуть твоему фонтану мыслей.

Так он до «Особого колхозного корпуса» на Дальнем Востоке доберется, где сорок пять минут косили, пятнадцать – изучали пулемет. Или до словаря с сайта Минобороны РФ на тему «совхозы военные».

Но, нечего на зеркало пенять. Не увидеть там одних большевиков-коммунистов. Военные огороды, милитаризированные коровники и моторизированные свинофермы – наша национальная традиция уже более чем тридцати лет. Выходным бы сделать день принятия положения о хозяйстве роты от 1878 года[98].

— Кончай язвить! Хочешь чего покрепче? — бросив взгляд на пустые бутылки из-под пива, спросил сапер. – Водки могу налить.

— Надо бы, но не могу. Как с делами разгребусь, вместе жахнем. Ну, бывай, сапер!

Николай с надеждой сжал руку капитана. Единственный человек, кто вошел в их положение. Чужие они люди в чужом округе.

Ну, а Ненашев ушел в поле, бродить и рассматривать собственные позиции, как бы с немецкой стороны. Увы, ковырнуть монокль из глаза господина Моделя видать не судьба. Прежде позиции батальона задавит пехота и саперы из тридцать четвертой пехотной дивизии вермахта.

Чуть покувыркаемся, и перенацелят фрицы артиллерию с цитадели на его район. Для танков и автотранспорта это единственный путь до магистральной дороги на Минск, Смоленск и дальше на Москву.

Если оборону не усилят, как минимум, стрелковым полком с артиллерией, батальон, как отдельная боевая единица, умрет через два-три часа. Затем – агония отдельных огневых точек, до тех пор, пока не иссякнут боеприпасы, или не закончатся люди, способные и желающие сражаться. Как вариант, закопаться, пережить «конец света», и вылезти на землю двадцать шестого августа, аккурат в момент торжественного пикничка Гитлера и Муссолини в цитадели Брестской крепости. Но, опять же, нет рядом испытанной страйкбольной команды…

Даже в предложении саперу существовал подвох. Его немецкие коллеги заранее заготовили сетчатые щиты из металла для труднопроходимых мест. Остается надеяться, что на большой участок их не хватит.

Как хорошо умеют планировать, суки!

Необходимо ответное гибкое решение и Ненашев упорно искал его, облазив назначенный участок, отмечая, где надо расположить пулеметную позицию, где – наблюдательный пункт, какой ориентир пристрелять в первую очередь.

Ничего он пока не нашел, кроме очередных приключений на вечно многострадальное место.

Два бойца в зеленых фуражках переглянулись. Шедший к границе одинокий командир, то ложился на землю, то пытался встать повыше, высматривая что-то на нашей и немецкой стороне. Заявок на мероприятия военные сегодня не дали, значит стоит брать.

Предварительно подождав, пока подозрительный капитан не влезет в запретную зону на десяток метров, Ненашева прихватил пограничный наряд[99].

*****

«М-да, это явный залет!», — думал Максим, выслушивая напористые обвинения. Действительно, батальон не имеет номера. Хорошо хоть он в кадрах успел встать на учет, желая питаться за казенный счет и по ценам военторга в столовых. Ходить в кабак каждый день – перебор.

Впечатление у Ненашева от вязавших его «погранцов» осталось хорошее, несмотря на пару квалифицированных тумаков, полученных исключительно по дурости. Не надо было лезть со шпагой в мясорубку и пытаться «качать права». Надо считать, повезло – связав, они могли уложить его и в специальный мешок из толстого брезента, зашнуровав, словно ботинок[100].

«Да уж, ликует пионерия, сегодня в гости к вам пришел Лаврентий Палыч Берия», — мысленно пропел «очкастый» задержанный и мило улыбнулся младшему лейтенанту, вызывая у того очередной приступ ярости. Ну вот, меня снова обозвали наймитом международного империализма и германским шпионом. Хорошо, хоть не парагвайским, или… рядом есть еще одна замечательная страна…

Отношение к лазутчикам нравилось. Лампа, направленная в лицо, и бодрящие толчки в область печени, привели Ненашева в восхищение, и он его выразил, насколько это было возможно, с разбитой губой. В ответ дознаватель готов уж был от злости перекусить ручку, которую, словно вентилятор, он вертел сейчас в руках.

Ну, не понять, где тут правда, а где ложь. Сбивает капитан ответами с толку. — Э-э-э «гражданин» следователь, — имитируя акцент частого покупателя кефали на Староконном рынке, что расположен на Молдаванке в городе Одессе, начал Максим, — у вас есть все для последующего опознания моей личности. Даже пока не погребенного тело. Мне будет очень грустно – капитан потрогал бровь – иметь завтра такой вид перед бойцами Красной Армии. Да, кстати, меня покормят? Это шанс, что я немедленно, искренне начну сотрудничать со следствием. По другому разговор не получится.

Младший лейтенант чуть не подпрыгнул, от такой наглости, а Максим подумал, что когда его выпустят, он обязательно наденет на шею «гражданину начальнику» табуретку ножками вверх.

Отвечать на одни и те же вопросы по шестому кругу ему надоело. Точнее, перестало забавлять. Эту методику допроса он знал, и каждый раз добавлял чуть больше, вызывая радость гончей у дознавателя, но еще больше запутывая ситуацию. Неужели, он не понимает?

После тарелки каши, Ненашев получил увесистый подзатыльник за невинный вопрос «про компот». Панов неудачно съерничал, забывая, что дразнить дознавателя в этом времени чревато. Битие тут самый популярный метод следствия, и не ему его менять.

Зато, перед тем как расписаться в протоколе допроса, Максим мстительно везде вычеркнул слово шпион, дописывая сверху «разведчик» и попутно выражая желание продолжить давать показания, но исключительно в письменной форме.

Панов знал, почему его комбата трясет человек из НКВД в зеленой фуражке, желая завести дело. В тридцать восьмом году при каждом отряде создали разведотдел, которому можно вести разведку и допросом и опросом. Следствие по делам контрабандистов, бандитов… и (отдельная задорная песня) находящихся под их неусыпным контролем таможенников[101].

До утра капитана поместили в одиночную камеру. Всучили ученическую тетрадь и половинку химического карандаша, строго предупредив: пропадет хоть один листик – пусть пеняет на себя.

Младший лейтенант не сомневался, что разоблачил опытного врага, одно его имя в сочетании с фамилией чего стоило.

Стоявшему на посту пограничнику наказали постоянно заглядывать в маленькое оконце, проверяя, как ведет себя нарушитель режима границы.

«Хоть подумаю в спокойной обстановке», — капитан начал портить первую страницу в тетрадке, затейливо выводя разными шрифтами матерные слова и ехидно думая о бойце за дверью, как о часах с кукушкой.

Суровое лицо опять появилось в форточке. Ух, ты! Страшно, аж жуть!

Он достал из кармашка сапога бритву и начал очинять карандаш. Спустя три минуты к нему ввались всем кагалом и, чуть ли не крутя руки, отобрали опасную вещь, переругиваясь на тему – кто доложит.

«Свободу попугаям! Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, пусть всегда будет Вовка, пусть всегда буду я! Эй, Саша, какой к черту Вовка? Кто служил любимым рабом на галерах?»

Комбат вздохнул и мысленно вернулся в поле, вновь начиная перебирать варианты. Что, вести упорный бой до конца?

Так немцы его комариный укус особо не заметят. И увести людей с позиции заранее Панов не мог, каждый его боец должен персонально расписаться: «без приказа свыше дот не покину».

Саша вспомнил про поляков, про адрес в Москве, про возможности хозяев кутузки, где ему так хорошо сейчас сидится. Про немцев, малыми «тургруппами» ходящими по Бресту. Подумал и про Манина, его саперов и воентехника.

Все шпионом его норовят обозвать? А почему бы не попробовать раскачать ситуацию? Московским засланцем его числят, так, может… того? Как там вещало армянское радио: давний агент германской и австро-венгерской разведки, и заодно британской агент.

Панову не верилось, что все здесь плохо.

В том же Перемышле, утром следующего дня так вдарили по немцам, что командир наступавшей на город пехотной дивизии в истерике запросил помощи.

Шутка ли, второй день войны, гудят фанфары и берлинцы, а большевики нагло выкидывать победоносных солдат из окон, разбивая их черепа, словно яйца о вымощенную брусчаткой территорию рейха!

На второй день войны русские ворвались в немецкую часть города.

А утром, 22-го июня, пятеро пограничников долго удерживали железнодорожный мост. Не молчали и доты. Тот первый секретарь, не растерялся, не сбежал, а сколотил, наверное, самое первое народное ополчение из граждан-«восточников».

Очень причудливо там легла карта.

Приведя себя в порядок, советские войска хорошо досадили немцам. Отступили организованно и по приказу, семьи командиров взяли с собой и ухитрились с боями пройти девятьсот километров, нагоняя фронт.

Через полтора месяца в районе Умани измотанный отряд комдива Снегова немцы разбили, а раненого генерал-майора взяли в плен. Орден Красного Знамени он получит после войны.

«Черт, все гораздо серьезнее», — отрезвил себя Панов.

Здесь направление главного удара. Как бы ни суетился здесь одинокий комбат, пусть и с целым батальоном, немцы компактной, плотной массой обязательно пробьют дорогу на Минск.

Но Саша помнил, кто что говорил и делал. Надо поискать людей, которые не растеряются, а смогут подняться над обстоятельствами. Делать это придется втайне от начальства.

*****

Утром наградой дознавателю стала искренняя благодарность Ненашева, но делать из пограничника кактус комбат передумал. Настойчивый и упорный человек далеко пойдет.

Часов в восемь несостоявшуюся надежду всех разведок империализма освободил старший лейтенант Суворов, лично подтвердив, что знает капитана.

Максим с радостью пожал руку начальнику штаба, а затем долго тряс лапу младшему лейтенанту, восхищаясь качеством работы и методами следствия.

Улыбающемуся человеку пограничник зря поверил, и опасно крепко пожал Панову руку, который, улыбнувшись, начал петь дифирамбы.

Ему бы еще бы немного на него надавить, и Максим открыл секрет, как из таракана сделать изюминку. И вообще, пусть дознаватель и дальше растет над собой. При его энергозатратах и изучении опыта испанской инквизиции пыток могло бы стать на сорок процентов больше. Возьмем, например, их специальную колоду…

Пограничник слушал, бледнел лицом и приседал все ниже и ниже, очарованный словами комбата. А когда Ненашев, милостиво закончил, он стремительно бросился к бочке с холодной водой, остужать раздавленную ладонь.

Глядя вслед, капитан грустно подумал, что столкнись он с профессионалом, так легко бы не отделался. Одни очки с простыми стеклами немедленно вызовут множество вопросов.

Дознаватель Ненашева ненавидел, а, открыв тетрадь с непечатными буквами, нахмурился еще больше и сразу решил подшить ее к рапорту. Он был в своем праве, капитана задержали в полосе отчуждения.

Пусть начальство глянет, ему полезно. Каков наглец! Дальше оскорбленный младший лейтенант читать не стал, лишь глянул на каракули, содержавшие непонятные ему схемы и расчеты.

Максим вернулся в Брест со спокойной душой. Фитиля любого размера он не боялся, иммунитет к ним Панову привили на службе. Лишь тактический заряд, вставленный в одно место, вероятно, смог бы изумить бывшего полковника.

Однако, ночные пляски с пограничниками руководство хоть и помянуло, но мимоходом и с нервным смешком.

Несмотря на откровенный залет, генерал сейчас смотрел на капитана с уважением. Не зря предупреждал их Ненашев. Куковавший в камере Максим пропустил момент, когда в штаб укрепрайона доставили крайне жесткую директиву начальника Генерального штаба.

Не выполнить ее означало нарушить указание товарища Сталина[102]. Требовалось немедленно нарастить штат укрепрайона. Свет для Ненашева стал еще более зеленым – никто не хотел оказаться крайним.

А комбат был на удивление невозмутим и лениво реагировал на выверты фортуны. Казалось, дай ему даже один день, и все едино: вновь начнет чиркать что-то в блокнотике, кивать в такт словам генерала и щурить глаза. Глядя на Ненашева, постепенно успокоились и Суворов и Иволгин.

Вот и славно, не надо, товарищи командиры, иметь вид зайцев, внезапно узревших вместо спасительно лодки с дедом Мазаем беспощадный баркас глухонемого Герасима.

Правильное поведение принесло плоды. Под предстоящие дела Максим выбил-таки для себя мотоцикл, а также право самому расставлять по взводам и ротам командный состав. Теперь неформальная и личная договоренность с кадровиком обрела легитимность.

Иволгин бросил быстрый взгляд на рисунки комбата. В нем явно погиб великий кубист-живописец. Болт, забитый в свастику выглядел очень внушительно. Далее смазано: набросок палаточного лагеря, какая-то детская песочница с проставленными размерами, срисованная где-то полевая баня и вновь, очередная схема из кружков и стрелочек. Ну, а бывший адъютант коменданта, заметил еще и новенькое. В этом графике – хаос, но упорядоченный по незнакомой системе.

Ненашев косо посмотрел в ответ, выдрал лист и, скомкав, сунул в карман. Вновь не совпали вместе факты и люди.

И надо быть еще осторожнее. Местным видеть его потуги ни к чему, поскольку вычерчивал Максим схему связей и взаимоотношений, известных ему людей.

*****

— Капитан Ненашев, задержитесь, — неожиданно для Панова приказал комендант.

— Слушаю вас, товарищ генерал-майор.

Пазырев пристально посмотрел на Панова.

— Так, что за гранату вы изобретаете.

— Противотанковую, — улыбнулся Максим, удовлетворенно заметив, как у Пазырева загорелись глаза. Настучал, значит, об одном его рисунке Иван. Молодец! Не зря он выбрал именно его, как главного помощника прогрессора.

«Кость» Максим кинута сознательно. Он помнил, что комендант укрепрайона человек далеко не лишенный технической и изобретательской жилки. Имел Михаил Иванович в личном багаже авторские свидетельства на противотанковые гранаты РПГ-40 и РПГ-41. Ценило его мнение и ведущее профильное КБ при Заводе имени тов. Ворошилова.

А если кроме фугасного действия, он еще до чего-то додумается? Пусть раньше сорок третьего прекратят наращивать заряд. У бойцу, взявшего в руки двойной «ворошиловский» килограмм образца 41-го года очень маленький шанс выжить. Главное, по силам советской промышленности запустить такую вещь в производство, где-то к середине осени.

— Максим Дмитриевич, а не вам страшно мне показать? — генерал был деликатен, как никогда.

— Нет, — Ненашев спокойно достал из полевой сумки листок с эскизом.

— Э-э-э! А как вы с таким весом собрались танк подрывать? Тут и для бронеавтомобиля мало.

— Подрывать никто и не собирается. Зато можно прожечь броню толщиной миллиметров восемьдесят или около ста.

— Так вы еще и фантазер?

— Тогда фантазер и профессор Сухаревской, и немцы во Франции, применившие специальные сферы во время штурма форта Эбен-Эмаэль. Не дай бог, если и до противотанковых снарядов в Германии додумаются. Тогда и броня «КВ» не поможет. А противоднищевые мины делать сам бог велел!

— Принцип сможете объяснить?

— Не только принцип, провели уже эксперименты, есть теория и практические расчеты. Все дело в этой выемке… Каким должен быть стабилизатор из ткани, Саша знал еще с сержантской учебки, где они использовали специальную многоразовую противотанковую гранату.

Панов не оговорился, это учебный имитатор. Работая с ним, отставной полковник первый раз в жизни уложил для себя парашют, он же тряпочный стабилизатор гранаты в полете[103].

Саша, демонстративно горячась и волнуясь, аккуратно пояснил, что такое кумулятивный эффект. После попросил коменданта УРа, как авторитетного специалиста, помочь ему консультацией – ну, не получается у него ударный взрыватель. А если захочет, и в авторы, милости просим. Максим парень молодой, неопытный, куда соваться не знает, и самый первый проект его где-то бюрократы из ГАУ завернули.

Какой? На следующем рисунке узнаваемо предстала ручная граната «РГ-42»  с максимально простой и технологичной конструкцией. Штамповка и точечная сварка, все что необходимо для ее производства.

— На консервной фабрике придумали?

— Да, хотелось чего-нибудь дешевого, штампованного из жести, на случай массовой войны, — вновь покраснел капитан.

Как можно двигать технический прогресс и без генерала! «Скажите Государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят: пусть чтобы и у нас не чистили, а то, храни Бог, война, а они стрелять не годятся» — нет, такой результат Панова сразу не устраивал.

Вес в науке у Ненашева жокейский. И чего надувать щеки, туманно насилуя мозг предков тактикой концентрации усилий на отдельно выбранных стратегических направлениях.

Что? Неужели никто не понял, что пошлют далеко Панова, кладя сверху до неприличия мохнатый прибор?

Матереть надо. Но времени нет на все эти статьи в журналы, кандидатские и прочее. Не очень маститому ученому-изобретателю расти во все времена гораздо проще, если обзавестись «толкачом». Ну, не таким, конечно, серьезным и усатым, что двигал в массы «фильтры Петрика», а гораздо проще, но имеющем вес.

Вот пусть и станет Пазырев гениальным конструктором, получает авторские свидетельства, премии. А голова у генерала есть, как и знание обстановки. Тем более, в Красной Армии он признан специалистом по «карманной артиллерии».

Эх, глядишь, и заведется здесь РПГ! Ага, Саша, размечтался. Тут надо для начала авгиевы конюшни расчистить. Не двинуть иначе науку вперед.

Руководство Института реактивной техники продолжало стучать друг на друга, попутно избавляя коллектив от диверсантов-саботажников. Королева и Глушко клеймили со всей большевистской прямотой. Одно дело – нецелевое расходование средств, и совсем другое – участие в антисоветской и вредительской организации[104].

То, что Панов не мог все помнить, а Пазырев все знать простительно. Конструктор Сердюк из Наркомата угольной промышленности инициативно доводил до ума винтовочную противотанковую гранату именно с кумулятивной боевой частью ВПГС-41. Но в войсках она не прижилась, при выстрелах часто гибли бойцы, и в сорок втором году ее сняли, как и с производства, так и с вооружения.

Глава восьмая или «чудо-богатыри» (5 июня 1941 года, четверг)

Вид невысокого, плотно сложенного комбата с заклепанной чем-то белым бровью и горящим глазом, не предвещал ничего хорошо. Челюсть капитан выдвинута вперед. Походка, как у расшатанного механизма.

Казалось, еще немного, и раздастся лязг ржавого металла. Любой приятель Сары Коннор предложил бы терминатору… Тьфу, Максиму отпуск или полную перезарядку батарей.

Напротив Панова стояли не ангелы. Скорее, до неприличия херувимы. Причем, первый слог, характеризующего их слова надо произнести четко и громко, а остальные, едва слышно и скомкано.

В строю шепталась публика, готовая, хоть сейчас, голосовать сердцем за недлинные самоволки, перебранку с командирами и неуемное потребление пива. Но Панова радовал факт, что в связи с введением нового Устава, «профессионалы» по водке или дракам с командиром из армии исчезали или, хотя бы, затаились.

В прошлом году, через некоторое время после Дня взятия Бастилии, вступило в силу положение о дисциплинарном батальоне Красной Армии[105]. Дисбат, упраздненный в 34-м году, вернули вновь и оперативно созданные части немедленно приняли в себя двенадцать тысяч бойцов.

Те очень любили службу, желая задержатся в армии на срок от шести месяцев до двух лет. Время пребывания в дисбате за срок службы не считали, а подневольный труд по двенадцать-четырнадцать часов в день вместе с боевой учебой являлся главным методом исправления «добровольцев».

Ненашев Иволгина не обманул, во время финской войны в армии просто «расцвел букет» из воинских преступлений[106].

Однако, Панов знал, что если попытаться полностью остановить все раздолбайство, то можно остаться вообще без армии. Вот и стараются везде, где есть казармы, держать процент нарушений и «ЧП» на около процентном уровне, «отстреливая» особо «активных» товарищей в дисбат, и прогоняя мелочь через внеочередные наряды, гауптвахту или введя финансовые санкции.

Столкнулся капитан и с другой армейской традицией, спокойно выслушав шепоток Суворова.

Естественно, в его батальон постарались сплавить самых «лучших» и наиболее «подкованных» бойцов. В итоге Максим ожидаемо получил людей, из которых служба персонала сегодня обычно формирует команду на разовый «распил-проект».

Какие матерые богатыри! В сумме на двадцать восемь человек набралась пара сотен трудодней, засчитанных гарнизонной гауптвахтой.

Максим тяжело прошел вдоль шеренги перешептывающихся бойцов и начал:

— Что, славяне, проквакались? А теперь – марш в тину! Задача поставлена товарищем Сталиным и вы все отныне подчиняетесь мне лично! — голосом удава, предваряющего «танец голода», начал Ненашев.

Послышался глухой говорок. Для бойцов заявление означало, что «любить» комбат их будет лично. По сути: пятнадцать суток ареста вместо пяти и, одно легкое шевеление пальца Максима, означает направление любого их них сразу в жуткий дисбат.

Увы, далее из-за цензурных соображений можно привести лишь краткий пересказ последующей речи. Впрочем, настырный читатель может направить запрос и попытаться получить полный вариант текста Панова, засекреченный трижды – на следующий день, немцами (как особо почетный трофей) и после войны. Бумага с тремя штампами ждет вдумчивого историка в архиве Управления НКГБ по городу Бресту.

Пусть все готовят дырки для гвоздей. Но массовых расстрелов не будет. Соображает Максим туго, видит, как носорог, но не это его проблема. Пока он думает, какой состав эликсира бодрости начнет глотать виновный боец, вешать друг друга личный состав примется сам, оставаясь без сна, «кина» и увольнений.

Никаких коллективных расстрелов, все выходные уже учтены в плане.

Вязь слов, странная для уха иностранца и понятая, как статья Ленина о вечно текущем моменте, вызывала в массах глухое бурчание.

Эй! Кто там вякает, под эшафотом? Гауптвахта есть пережиток, неуклонно умирающий под упорным натиском неуклонно растущего культурного уровня красного бойца. Прохлаждаться там, работая «на дядю», он никому не даст. Взамен пережитка – свободный труд свободных людей во благо батальона, на страже которого штык часового. А для особо одаренных – соревнования по чистке сортиров, где, набравший меньше всего килограмм, получит главный приз – путевку в дисбат.

Ненашев процитировав по памяти статью шесть и семь Дисциплинарного устава, выразительно пощелкал пальцами по кобуре.

Права его, действительно, драконовские. Начиная от обоснованного мордобоя, до применения оружия. По любому поводу и без последствий, стоит лишь бойцу проявить неповиновение, начать возражать или, не дай бог, не выполнить его любой приказ[107]. Любая мораль ограничена лишь его совестью.

Так что, последующие слова, что Максим – гуманист и руками никого бить не будет, но отправит домой в двух мешках, имели под собой солидное обоснование.

«Применяй силу оружия, иначе сам будешь отвечать», «Видишь, что койка не заправлена, дай красноармейцу в зубы». Перед войной ряд командиров и так «правильно» понимал лозунг текущего момента[108]. Мол, теперь не грех заняться и рукоприкладством.

Но дурацкое, бездумное завинчивание гаек неизменно ведет к срыву резьбы. Кулак офицера, бьющий в морду бойца, как воспитательное средство, использовался и будет использоваться всегда, но лишь крайнем случае и по делу, когда это соответствует обстановке.

Применяя его в быту следует помнить, что некоторые пули на войне имеют крайне странную и запутанную траекторию.

Кровожадный процесс запугивания закончился, речь плавно перешла на следующий шаг универсального флотского алгоритма – запутыванию мыслей[109]. Тем более, что Суворов отобрал хлопцев, имеющих личный интерес в городе.

Голосом сытого удава Ненашев продолжил.

Комбат беспощаден, но имеет обостренное чувство справедливости. Не порезались бы, ребята. Помните, лагерь в шести километрах от города – не более, чем полтора часа ходу. А еще, рядом станция и скоро поедет отсюда порожний грузовик.

Если хотят увольнений, для батальона надо делать добрые дела. Такие люди будут безмерно поощряться, хоть каждый день. Стране нужны здоровые дети, значит, пора помогать делать будущих героев. Остальные, в очередь и вкалывать, вкалывать, вкалывать, пока не наступит общее счастье, благодать и…

Панов осекся, чуть не добавив «коммунизм». В его былой Империи, в застойную эпоху это слово в разговорах все чаще означало что-то далекое, несбыточное и часто встречалось в анекдотах. Он, как и конец света мог наступить и в одной, отдельно взятой стране.

Как показалось старшему лейтенанту Суворову, комбат, выдохся. Нет, это Саша теперь тоскливо думал, что бабы, как в тринадцатом, сравнительном году рожать не хотели[110]. Еще он вспомнил, как на старой черно-белой фотографии громить японцев в августе сорок пятого года шел отряд, наполовину состоящий из пацанов, хорошо, что под командой опытных старшин и сержантов. Усатые, бывалые мужики и с орденами на груди.

Иволгин, впечатленный предыдущим разговором, фиксировал реакцию.

Услышав почтительный шепоток в строю, Максим мысленно раскланялся перед благодарной публикой. Все происходило в лучших армейских традициях, заведенных еще в греческих когортах и римских легионах. Суть подхода веками не менялась.

И не зря Панов так старательно выучил большой морской и большой петровский загиб[111]. Правильно вплетаемая в речь идиоматическая лексика все же снимает напряжение и бесценна в критические моменты боя. Обычно, после слов «долбани по этому хрену», наводчик интуитивно клал снаряд рядом с самой опасной целью.

Грубую мужскую правду и хозяйственные работы никто не отменял.

Ага, народ потихоньку расслабился. Спектакль особо их не напугал, но они чтили традицию, заодно оценивая Ненашева теперь как личность.

— Тихо, бойцы лазарета, — толстый кусок палки, который Максим крутил в руках, старясь скрыть волнение, неожиданно сломался. Он сердито повертел обломки в руках и отбросил в сторону. Но почему теперь нет лукавых взглядов и наступила тишина?

Ладно, будем считать финальный треск, концом первого акта. Вот он, первый достигнутый эффект от нового устава.

А теперь – следующая часть «марлезонского балета». Кнуты, вместо вас на сцене пряники! Первое увольнение Ненашев готов назначить прямо сегодня, в шесть вечера. Он знает, у каждого в Бресте найдутся дела: танцы, девушки или даже жены.

Одна проблема, как оформить увольнительные. Почерк у комбата ужасный и печатать ему документы не на чем. Глаза Панова немедленно сделались очень добрые. Наивность взгляда усилили ресницы, ходящие вверх и вниз с определенной частотой. Лишь дурак не поймет, чего хочет капитан.

Окончив монолог многообещающей и знаковой фразой из далекого будущего – «я еще вернусь», Максим распустил строй.

Старший лейтенант Суворов несколько опешил. Что-то было такое в речи командира… не наше, но очень знакомое. Пусть не стал взывать к сознательности и цитировать наркома, зато как поднял личный интерес. И ему бы научится вызывать энтузиазм.

Иволгин же думал, что не стоит так говорить с красноармейцами. Он мучительно подбирал другие слова, но призадумался – стоящим в строю речь командира не только нравилась, но и вызвала неподдельный энтузиазм.

Далее состоялся поход по складам, где получили палатки, полевую кухню и другое имущество. У Максима руку свело судорогой от визирования накладных, заранее подготовленных Иваном. Начальник строевой части, и попутно адъютант командира батальона. Да, была тогда и такая должность.

Полшестого в батальоне неожиданно материализовался разборчиво и быстро пишущий боец, хорошо воспринимавший любые слова на слух. Максим посмотрел в честные «очкастые» глаза писаря. Что-то этого товарища он в строю не видел.

Далее приволокли тяжеленную пишущую машинку. «1-й Государственный завод пишущих машинок, тридцать первый год». Чуть заедает, но печатает. Место, где ее взяли, Ненашева абсолютно не интересовало[112]. Главное достижение, что она добыта коллективом.

Пробормотав нечто среднее между «ну-вы-блин-даете» и «совсем-оборзели», комбат отправил пятерку отличившихся в увольнение, наказав быть к утру. Со своей стороны он сразу решил держать твердо слово.

До места тащились долго. Хотя от города до лагеря было километров пять-шесть, но подвел транспорт. Грузовиков выделили всего пару, остальное имущество повезли на двуколках. «Конно-механизированная группа» первые палатки принялась ставить в темноте, при свете фар, и Максим, сбросив гимнастерку, принялся помогать, попутно усваивая науку, как это тут делают.

Выставили караул, и Ненашев уж было собрался уединиться, когда к нему пришел Иволгин.

— Максим Дмитриевич, я хочу вас спросить…

— Почему я так повел себя с бойцами? Объясняю, мы только что выявили актив. Неформальных лидеров, так их, вроде, называют. За теми, кто ушел в увольнение, люди пойдут, а за тобой и мной пока нет. Воспитатель, не имеющий авторитета, им быть не может.

— Вы и Макаренко читали?

— Хочешь я тебе всю «Педагогическую поэму» перескажу, с характеристикой каждой личности. Эх, молодежь, — усмехнулся Максим. — Вспомни, как он про наган писал.

Лицо замполита покраснело. Мать Панова больше тридцати лет проработала учителем, завучем и директором школы. Иволгина ждало еще немало сюрпризов.

— Все, шел бы ты спать, — Максим махнул рукой и вздохнул.

Злясь почему-то на себя, капитан, как антропоморфный дятел, половину ночи стучал на машинке. Иногда матерился, по привычке хватая воздух правой рукой и жалея, что нельзя исправить тест на лету. Нет, долго он так не протянет, сдохнет.

Придется писать тезисы и кому-то диктовать текст документов. Но перед тем как окончательно угомониться, Ненашев дрожащими после работы руками вписал несколько слов в почтовую карточку. Ну, и кто теперь узнает его почерк?

*****

Утром, обходя строй, Максим профессионально унюхал характерный запах. Ну вот, теперь его проверяют на «вшивость». Поочередно вытаскивая тела из строя, он влепил каждому влепил по наряду за пререкания. Терпеливо дожидаясь изумленного вопля «Я не пререкался!», добавлял еще пару. Но, не всем, последний боец, догадавшись в чем суть, усмехнулся, и мудро промолчал.

Нарушители, минут пятнадцать спустя, копали хитрую траншею-окоп рядом с фортом и обшивали ее досками, оставшимися от опалубки, а двое недоуменно рассматривали рисунок «песочницы», намечаемой к сооружению в самой большой палатке.

Суворов, получив схему лагеря, старательно продолжил руководить расстановкой палаток и все удивлялся, почему комбат выбрал место рядом с саперами. Те, на берегу небольшой речки, возводили нечто грандиозное – печи из кирпича и деревянный каркас.

«И здесь не обошлось без капитана» — Владимир увидел, как Ненашев и Манин недолго поспорили над какой-то схемкой и, достигнув соглашения, хлопнули по рукам.

— Иван, отдай им одну большую палатку, — дернул Максим «адъютанта».

— Зачем?

— Не парься, сам спроси.

Запуская еще один процесс, Ненашев сунул Алексею несколько отпечатанных листков. Особо не вылезая из текущего официального курса, он кратко набросал план занятий для «промывки мозгов» личного состава.

Политрук, широко открыв глаза, читал предложения комбата. Названия тем Максим умело взял из передовиц «Правды» и «Красной звезды»[113], а вот содержание… Иволгин чуть не схватился за голову – где он найдет материалы? Его батальонному аппарату предстояло проводить занятия, с особым упором на русскую военную историю.

— Не волнуйся ты так. Вспомни краткий курс, — похлопал его по спине комбат. — Да, и я помогу.

Алексей выдохнул, наконец, понимая, о чем речь. «Краткий курс истории ВКП (б)» по популярности уступал «Краткому курсу истории СССР». По нему учили историю в начальной и средней школе, а красноармейцам его главы часто читали на политзанятиях.

Когда в СССР решили вновь серьезно преподавать историю, оказалось, что в стране нет подходящей книги.

«Ерунда какая-то! Сын просил объяснить, что здесь написано. Я посмотрел и ничего не понял, — это товарищ Сталин держал в руках старый учебник истории. — Нет фактов, нет событий, нет людей, нет конкретных сведений, нет имен, нет названий, пустота. История должна быть историей. Нужны учебники древнего мира, средних веков, нового времени и история СССР.

— Может история народов России, — решил уточнить нарком просвещения.

— Нет, история СССР, — вождь походил по кабинету, подумал и добавил. — Русский народ в прошлом собирал другие народы, к такому же собирательству приступил и сейчас».

Это было в тридцать четвертом году, а еще раньше приструнили ряд советских писателей. Тех, кто представлял прошлую Россию сосудом мерзости и запустения[114].

А в тридцать седьмом в страну вернулся Иван Грозный, Петр Первый, Екатерина Вторая, Александр Невский, дуэт Минина и Пожарского. Невозможно дальше строить страну, опираясь на одних героев гражданской войны или знаменитых бунтовщиков, когда правильные русские убивали неправильных русских.

И все бы хорошо, если бы не уперлись финны в зимней войне, заставляя потихоньку начать думать по-новому. Финляндию пощадили и после Победы. Воссоздали и Польшу. Штыки могут сотворить любое чудо, но на них нельзя сидеть, имея враждебное население.

Ирак, Афганистан, Ливия, отдельно стоящее с геноцидом Косово. Все же есть какое-то злое удовлетворение, при виде наступлений «демократии» на старые грабли. Армия не годна против партизанской войны, или «точечными ударами» следует сменить не правительство, а все население страны, не осознающее нового счастья.

*****

Формы проведения мероприятий привели Алексея в недоумение.

Комбат требовал проводить негласную политработу постоянно, даже во время занятий боевой подготовкой.

Найти для каждого красноармейца знаменитого земляка, с оружием в руках бивших врагов государства, и обязательно рассказать о нем, а при случае и пристыдить примером. Час политзанятий превратился вообще в какой-то пионерский костер. Вечером, у горящего огня, с рассказами, непременно с чаем и хоровым пением под баян.

— Ничего, ничего. Сам приду, и первый костер запалю, — усмехнулся Максим, — но ты книжки не забудь.

Надо самому освежить память. Забыли дать ему с собой ноутбук и ту штучку, для зарядки батарей от солнца.

Насчет партийных и комсомольских собраний Максим не возражал, пусть хоть каждый день собираются, но не в ущерб боевой учебе, а лишь в свободное время. Иначе, он это гарантирует, мероприятие никогда не соберет кворума, а на их участке еще копать – не перекопать. Пусть решают все что хотят, копая землю, неся кирпичи или меся раствор.

Однако на боевой листок и стенгазеты Ненашев время выделил, зная об их эффекте среди бойцов. На стене «в контакте» писать еще будут не скоро. А бумажка, со страшной тайной оформления наглядной агитации, выкраденной комбатом у будущей Советской Армии, привела Иволгина в восхищение.

Алексей задумался. Под всякие дела ему расписано чуть ли не двадцать часов в сутки, оставляя четыре на сон.

Ненашев, порешав текущие дела на зависть трудящимся, выцепил в хозвзводе водителя и, сидя барином, в коляске укатил в Брест. Комбат решительно пользоваться местными привилегиями. Он даже надул щеки, и под шум мотора, что-то прокрякал, на манер спецсигнала.

Увы, изображать местного олигарха и попутно подремать не удалось. Вчера, на небольшой скорости, знатно нагруженный «пепелац» успешно добрался до лагеря. А сегодня, после километра быстрой езды, захандрил и пришлось чередоваться с водителем, познавая лицензионное исполнение двигателя у «М-72», в девичестве бывшим «BMW». Аппарат новый, 41-го года выпуска и его обязательно надо было еще немножко «доработать напильником».

В итоге в знакомый дом пришлось стучать уже не «шахтерам», а «красноармейцем» и отмываться двоим. Максим сразу прикинул, а не снять ли ему комнату или угол в городе.

Общаться придется с многими и «конспиративная» квартира, попутно гарантирующая приличный внешний вид, придется весьма кстати. Как говорится, встречают по одежке, и проводить могут тоже плохо. Ненашев, оттирая руки бензином, саркастически хмыкнул.

О противнике, на западном берегу, в штабе укрепрайона никто, понятное дело, в деталях ничего не знал. Даже визуальную разведку батальоны не вели, и капитан поперся в секретную часть, желая найти в библиотеке что-то путное про немцев.

Жаль не выдали ему с собой копию одного немецкого сайта, так что сведения о вермахте надо было отыскать и в памяти освежить. А еще легализовать мысли, очень странные для окружающих.

*****

«Неплохо усвоены уроки финской войны», — так оценил Ненашев результат раскопок в недрах служебной библиотеки.

Семь лет лежало пособие про финскую армию в Наркомате обороны, но издали его только через две недели после начала войны[115]. Ну а мудрую рекомендацию «прорыв укрепленного района организовать по методу, рекомендованному „Наставлением по прорыву укрепленных районов“», полученную войсками после первого неудачного штурма линии Маннергейма, лучше не вспоминать[116].

Тактический справочник Токарева по рейхсверу 40-го года Панову нашли. Автор, несомненно, молодец, но творил он по материалам немецкой военной прессы, еще времен Веймарской республики, когда внутри фанерного танка крутил педали велосипедист, а солдаты вовсю забавлялись с деревянными пушками и пулеметами.

— Есть еще что-то? — с надеждой спросил Максим. Черт с ним, с организацией и тактикой. Может хоть справочники с ТТХ найдутся.

— Ничего.

— Но, ведь, было?

«Должно быть», — думал капитан. Ведь столько людей ездило в Германию, наблюдало за учениями, посещало военные городки, щупало руками технику, купленную и привезенную в СССР…

— Может, и было где, — потупив глаза, согласился секретчик. — Вы, вообще, второй, кто этот справочник в руки взял! Лучше газеты читайте.

— Ну, спасибо, что послал, — Панову от полученных знаний захотелось сдохнуть на месте. Как огромная черная дыра на Россию надвигается беда. Никто в дивизиях, полках и батальонах не ведал, как будет наступать или оборонятся враг. Лишь в конце августа, через два месяца после начала войны, пойдет в тираж краткий справочник по вооруженным силам Германской империи.

А на предмет «изучение иностранных армий» забили еще в апреле, так и не проведя всех запланированных занятий[117].

Еще в первый день, оказавшись в штабе и пролистав подшивки центральных и местных газет, Ненашев сделал определенные выводы. Английский троцкист Оруэлл, накропавший утопию «1984», использовал газету «Правда» и «Известия».

Великая дружба с гросскамрадом Адольфом жила и развивалась. Чем-то ситуация напомнила байки «отцов перестройки» и «гениев приватизации». Казалось, еще немного, и мы увидим двух дирижеров симфонических оркестров в Москве или где-то в предместье Берлина. Чарующая музыка несет вечный мир и процветание двум дружественным народам.

И что, не так? Если сомневаетесь, то самостоятельно поднимите читайте слова.

Как-то забыл Советской Союз про независимость Бельгии и Норвегии. Туда же сгинула суверенная Югославия, с которой в апреле решили дружить пять лет. Жалкие несостоявшиеся государственные образования сгинули в кутерьме мировой истории, но признано прогерманское правительство Ирака, пришедшее к власти в результате переворота первого апреля.

Англичане, как раз, пару недель назад закончили свою «Бурю в пустыне», заняв Багдад и постепенно выловив в пустыне остатки, атаковавших их нефтепромыслы, иракских войск.

Саша, аккуратно разбираясь с ситуацией, нашел накануне войны множество деталей. Жаль, постоянно ускользают они от внимания. Но ничего, когда-нибудь запестрят в блогах сообщения типа: «История нефтяного путча в День Дурака» или «Кровавая Первомайская бойня в Ираке».

Интересно, а была ли альтернатива пакту?

Итак, в Мюнхен советскую делегацию не приглашали. Так, щуря глаза, прикидывал, чем закончатся у большевиков дела с японцами. Парады и маневры это одно, но хотелось знать, как воюет Красная Армия. После изучения ряда боевых донесений Панов покачал головой. «Отдельные недостатки» тянули на уголовную статью из раздела «воинские преступления» — батареи шли на фронт без снарядов, бойцы голодными и босыми, без винтовок, и с учебными гранатами в руках[118].

Шестого декабря тридцать восьмого года Договор о ненападении с Германией подписала Франция, как-то подзабывшая о договоре с Москвой о взаимопомощи. Ударяя ладонями рук друг друга в знак полной договоренности с Риббентропом, французский министр иностранных дел бодренько доложил в Париж: «Гитлер пойдет восток»[119]...

Растерзанная первой Польша, вертела рыжим хвостом.

Господин Гитлер и пан Бек достигли консенсуса одновременно: не так уж и страшен большевизм, как целая Россия[120]. Далее, в январе 39-го иностранный министр Второй Речи Посполитой лишь кивал, внимая словам Алоизыча: «каждая использованная против СССР польская дивизия экономит одну нашу, немецкую»[121].

Одновременно, у командиров жолнежей, вступивших победным маршем в Тешинскую область, ранее принадлежавшую Чехословакии, переклинило мозг. Теперь грезились, когда-то бывшие польскими, земли на Эльбе и Одере. Данциг должен стать Гданьском, а бюргеры из Восточной Пруссии убраться в места, откуда германские племена понаехали в цивилизованную Европу на собаках[122]. По хорошо рассчитанным польским военным планам, при поддержке Англии и Франции они входили в Берлин парадным маршем на третий месяц войны.

Там не знали, что Польшу, «союзники» предали уже до войны[123].

После 23 августа 1939 года широкая международная общественность, мнение которого, тогда традиционно озвучивалось из Лондона, искренне возмутилась Гитлером, внезапно поправшим общеевропейские ценности. Британия сразу назначила Германию фальшивым членом антикоминтерновского фронта[124], и пригласила других, настоящих членов в свои объятья. Традиция проводить в столицах нетрадиционные мероприятия потихоньку входила в Европу, а сэр Чемберлен недоуменно смотрел на пароход, откуда махала ему ручкой секретная германская делегация, отбывающая с тайных переговоров о мировом разделе сфер влияния[125].

Германия думала скушать Польшу в надежде на следующий великолепный аншлюс[126]. В том была логика – последний шаг к былой единой Германии. Вторая Речь Посполитая, отхватила не только «крессы» с белорусами и украинцами, но и две трети от площади территорий, отторгнутых союзниками у империи кайзера. Три миллиона немцев проснулись в чужой стране, и их аккуратно принялись выпирать на огрызок исторической родины. Политкорректно, таможню репатрианты проходили без проблем, неся, нажитое за сотни лет, имущество в паре чемоданов.

Соединенные Штаты Америки хотели привычной роли. Хорошие парни обязательно появятся в последний момент, а Трумен – просто плагиатор, нагло укравший мысль главного партийного докладчика. Товарищ Сталин еще в 39-м году сказал съезду, что главный принцип сенатора: пусть каждая страна защищается от агрессора как хочет, а они начнут торговать и с теми и другими[127]. Ничего личного, ребятки, чистый бизнес!

А что СССР? Книжку Гитлера Сталин внимательно прочел не один раз (вроде как, сохранился экземпляр с пометками). сделал правильные выводы и предложил Англии и Франции чуть ли не вновь воскресить Антанту. В ответ те предложили подставить лбы красноармейцев под немецкие пули, предлагая «ленд-лиз».

Так мы взяли и не отказались от предложения. И тут два государства, сообща мечтавшие видеть Россию разделенной сошлись в смертельном поединке. Так и не стал «белый орел» гадить России с германского насеста[128].

Подписывая пакт, Молотов откровенно сказал Риббентропу: «Давайте говорить о деле», а Сталин, еще и подмигнул предлагая выпить за себя, как за нового антикоминтерновца. Германский дипломат, ошалев от счастья, немедленно бросился звонить фюреру[129]...

Дипломатический цинизм. Тот же Александр Третий, желая заключить союз с республиканской Францией, уважительно и благостно слушал на рейде Кронштадта запрещенную в Империи «Марсельезу» и стоя с обнаженной головой. Да и здесь, когда граница СССР прошла по линии Керзона, господа из бывшей Антанты заткнули полякам рот и заговорили о мудрости маневра.

Теперь в СССР пошли станки, образцы вооружения и технологии, а в Германию – нефть, пшеница, редкие металлы и прочее, необходимое национал-социалистической стране, для обязательного сокрушения мировой плутократии. Советский Союз стал самым привилегированным торговым партнёром Германии.

А еще мы неплохо имели с транзита грузов. Держали треть немецкого рынка ресурсов и не стеснялись, если что, грохнуть по столу кулаком. Уже видно, дело рейха – швах.

Преждевременно опасаясь разозлить большевиков, фюрер в феврале сорок первого обязался полностью выполнить обязательства перед Советами… но до апреля сорок первого, зная, что должно произойти со строптивым «союзником».

Рядом со светлой полосой обязательно лежит и темная.

С середины двадцатых годов нет более страшного и коварного врага для СССР, чем фашизм. Еще более кровавым представлялся режим в Германии. Об этом писалось в газетах и книгах, снимали фильмы и передавали по радио. Почти пятнадцать лет государство учило граждан ненавидеть фашизм, распознавая его во всех формах лживых идеологий.

Фашистские шпионы вредили внутри страны, социал-фашисты сбивали с толку международный рабочий класс, пробираясь в парламенты западных стран. Лицемеры категорически отрицали неизбежность гражданской войны, разоружая пролетариат и продлевая жизнь капитализму.

«Если Германия будет воевать с нами, то мы покажем фашистам, как рабочий класс умеет защищать свою Родину», «Если немецкие фашисты нападут на нас, то мы вместе с мужчинами будем защищать нашу Родину» — так говорили люди в Ленинграде в тридцать шестом году.

Звучал не только пафос. Еще и думали.

Одни не сомневались, что Гитлер обязательно втянет в войну западные государства и тогда дойдет дело до нас. Другие воевать не хотели, но ежели случится дело, то оденут шинели и пойдут на фронт, преждевременно.

Август – давно опасный месяц. В 39-м люди проснулись, и узнали, что Карл Маркс и Фридрих Энгельс совсем не братья, а четыре разных человека. Однако, шутки в сторону – настал шок и кризис в головах.

Кто постарше, тот уже привык при Советской власти ничему не удивляться. А молодежь возмутилась, видя почти измену со стороны партии. Почему товарищ Сталин встал рядом с погромщиками и поджигателями?[130]

Показное дружелюбие постепенно превращалось в кошмар политкорректности. Разъясняя новый курс, почти полтора года с каким-то иезуитским фанатизмом в стране искореняли любую мысль о возможной войне с Германией. На секретных картах, в штабах генералы стрелочки, конечно, рисовали. Но на то они и секретные, чтобы показывать лишь избранным.

Между тем, в ротах, батальонах и полках людей с подобными взглядами, заставляли осознавать ошибку и каяться. Кто-то страдал душой, кто-то телом, но зато очень упрочилась дружба, скрепленная кровью.

Казалось, страна навсегда победила фашизм: официально слово употреблять запрещено. Комбат фыркнул, вспоминая школьный учебник, где над черными «вычерками» детской рукой подписано: «империалист».

Да, именно так. Книги по истории, где «русские войска прусских наемников всегда бивали», убрали в спецхран. Картины «Александр Невский» и другие фильмы, где обижали немцев, сняли с проката[131]. В то же время немцы с удовольствием снимали фильмы о победах великого Фридриха.

Зато громадная карта Европы, вся утыканная фашистскими флажками висит рядом с местным отделением ТАСС. А в самой Германии, будто издеваясь, недавно издали томик советской сатиры под названием «Засыпай быстрее, камрад».

Тем Максима пакт и бесил.

Скоро шок повторится. Когда узнают, что сознательный рабочий класс Германии, даже и не подумает восставать и петь «Интернационал» под советскими бомбами, как в книжке Шпанова. Переодетый в фельдграу, он до последнего примется воевать в рядах настоящих «фашистов».

А могло бы быть иначе?

Во время службы в Советской Армии, готовиться к войне против НАТО, Панову никто не мешал, наоборот, всячески помогали. Ох, как он любил те справочники по иностранным армиям, журнал «Зарубежное военное обозрение» и всяко-разные секретные книжки.

В это время где-то митинговали и несли по городам и весям кумачовые лозунги за мир во всем мире, дружбу между народами. Кто-то вместе с американцами летал в космос, разоружался, желал свободы Анджеле Дэвис и удивлялся, зачем доктор Хайдер снова начал есть.

Жаль, Саша не знал слов одного мужичка по кличке «московский калач» — «Мы должны все время помнить, что окружены лишь врагами и завистниками, что друзей у нас нет. Да нам их и не надо при условии – стоять друг за друга. Не надо и союзников: лучшие из них нас предадут»[132].

Может поэтому, когда злейший заокеанский враг неожиданно стал другом, Саша тоже растерялся. Как же так? А супостат потихоньку, деликатно и по-свойски, вползал в страну, прячась за «Макдональдсами» и «Кока-колой». Ох, какими вдумчивыми и дружелюбными казались советники, обещавшие «обустроить Россию» по американскому образцу.

И каким наивным он был сам! Тьфу! До сих пор стыдно.

*****

Ищущий обязан везде найти жемчужное зерно.

Секретчик «про прессу» намекнул правильно. Помимо победных сводок с фронтов и заметок про культурную жизнь рейха, Ненашев с удивлением обнаружил в «Правде» серию военных статей популярного стиля[133], и даже воспоминания некого полковника-финна о зимней войне[134]. В подшивке «Красной звезды» нашел фотографии немецкой техники, снаряжение солдат и их улыбчивые морды.

Итак, нашелся напарник замполиту, торчать ночами в «ленинской» палатке. Пусть притащит газетные подшивки. Максим хотя бы силуэты танков и самолетов срисует из газет, а дальше должна включиться логика и зрительная память.

Ненашев зло улыбнулся. Он представил, вот придет он к юным пионерам, уверенно оставляя за собой дорожку мелко просеянного песка и расскажет, что готовился к первому бою, вслух читая красноармейцам «Правду» и «Красную Звезду». И пусть хоть одна сволочь не поверит дедушке-ветерану!

— Товарищ капитан, вас просят зайти в отделе кадров! — обрадовал, смотрящего в газеты комбата, дежурный по штабу.

Ага, значит пришли документы его лейтенантов и сами, наверно, пожаловали[135].

Хозяин кабинет, морща нос от запаха бензина, тут же, выдал Ненашеву пачку личных дел и похвастался странно знакомым по виду клинком.

«Вот и стал ты, Панов, экспертом по холодному оружию. Просто, матерый человечище», — думал комбат, рассматривая общевойсковой польский офицерский кортик.

Правда в том есть. Различные металлические изделия, по доброте душевной втыкаемые собутыльниками друг в друга, как-то прошли мимо него. Все больше ножевые ранения, когда убивают или хотят убить по-настоящему. Ну, есть еще немного практики. Максим улыбнулся и подробно объяснил, как и куда колоть такой штукой. Не прогадал, к тому же человек хотел поговорить.

Кадровику он нравился не дорогим подарком, а отношением к делу. Бывший майор как-то профессионально листал дела, быстро находил документы и дурных вопросов не задавал. А еще, готов был пойти на все, ради поставленной цели, вернуть обратно майорское звание. Иначе все действия капитана он и не трактовал.

Да, не случись промашки, наверняка, был бы полковником.

Капитан Брунов вздохнул. К лестнице, ведущей его к заветному званию, зачем-то добавили еще одну ступеньку, введя в сентябре 39-го звание «подполковник».

А страсть к собиранию холодного оружия появилась здесь. В коллекции еще лежали три польские сабли, которыми дурные паны пытались рубить советские танки, думая, что те сделаны из фанеры. Впрочем, отсутствие зазубрин не смущало ни его, ни приходящих в гости дам[136].

Комбат листал дела, и молодежь его радовала.

Ликвидация безграмотности на деле означала, что человек мог читать, писать и складывать вместе простые числа. Тот же Суворов, поступая в военную школу, сдавал экзамены по русскому языку и арифметике.

Но по последнему предмету для артиллерийских училищ существовали особые требования, будущему командиру требовалось дополнительно знать таблицу умножения и десятичные дроби.

Панов не ерничал, все по факту. Не каждый курсант мог программу освоить[137]. Изучали они, кроме военных предметов, русский язык, основы геометрии и алгебры, географию, обществоведение и физику.

К тридцать девятому году, военные училища постепенно перестали доучивать курсантов по общеобразовательной программе.

В 37-м для этого создали спецшколы, где учили после семилетки. Восьмой, девятый и десятый класс. Поступить туда можно было лишь пройдя строгую медкомиссию и предъявив аттестат с не более, чем тремя-четырьмя оценками «хорошо» (остальные – «отлично»).

Ходили ученики спецшкол в военной форме, а кроме учителей в штате числился и старшина, и политрук, и военный руководитель школы. Одна привилегия: гарантированное поступление в военное училище.

А тот, кто решил в тридцать седьмом году набирать в военные училища ребят, преимущественно с полным средним образованием, должен быть найден и награжден золотой медалью[138].

Страна потихоньку приближалась к стандарту образования, принятого Германией в начале двадцатого века. Окончательно догнали в конце пятидесятых, выходило и раньше, но задержала война.

Панов подумал, что у бывшего учителя Иволгина должен быть к немцам особый профессиональный счет, отдельно за сожженные школы.

Солдата вермахта создал школьный учитель, подметил еще Бисмарк. Обширность знаний позволяла использовать среднестатистического немца, чуть ли не в любых войсках, имея, чаще всего, критерием здоровье, а не факт, кем ты был на «гражданке».

Но учиться военному делу по-настоящему, его лейтенантам придется на войне. Причина – не в сокращенном в тридцать восьмом году сроке подготовки курсантов военных училищ. И даже не в том, что выпускники сорок первого закончили учебу не осенью, а весной, в мае. Существует некий вредный миф о свежеиспеченном советском лейтенанте, способном сразу «правильно» руководить взводом. Такой опыт можно набрать только в войсках. Говоря проще, человек набирался опыта и знаний, а потом вставал на следующую ступеньку. В Красной Армии рассчитали все правильно: взводному отвели три года командования, ротному и комбату – четыре, а командиру полка – восемь лет. Это означало, что через девятнадцать лет средний лейтенант мог дорасти до комдива.

Любой командир РККА в глазах врага слыл невольным «карьеристом»[139]. В мире, попахивающего гнилью империализма, до второй мировой войны ротами командовали шесть лет, батальоном – десять, полком – до двадцати лет[140]. Считалось, что иной дороги к штанам с лампасами у офицера нет.

В мае сорокового, когда Тимошенко принялся разгонять тот веселый пионерский лагерь, по недоразумению называвшийся Красной Армией, превращая ее в могучую силу, дошедшую спустя шесть лет до Берлина и Порт-Артура, случился форс-мажор…

Армию увеличили, и тут же потребовалась масса командиров, извлекаемых отовсюду[141]. Вновь призванных из запаса, как Максим, в войсках служило больше трети[142], и все равно не хватало. Тогда, почесав затылок, принялись возвращать тех, кого ранее выгнали из армии.

Кадровая чехарда доходила до анекдота, когда иной командир менял должность по шесть раз за год, гонимый волнами реорганизации с одного места на другое, не успевая узнать ни дела, ни людей.

— Ну, вот и все, — Максим отдал кадровику отобранные десять дел.

— Интересно, как ты выбирал, — оценивающе присвистнул Брунов, — поделись опытом, а?

— Баш на баш, — улыбнулся Ненашев, — с ребятами из городского военкомата можешь меня свести? Только не говори, что никого не знаешь. У вас же боевое братство кадровиков!

— Зачем тебе? Что задумал?

— Тут приписных граждан на сборы призывают. Хочу народ добрать.

— Ты представляешь, кто там может оказаться?

— Не хуже тех, кого уже дали, — Ненашев усмехнулся. — А через сорок пять дней они разойдутся, зато проверка у меня – первого июля. Смекаешь?

— И до тебя дошел слух, что пополнение задерживается? — сердито спросил Брунов.

— Не слух! — Ненашев поднял и опустил трубку телефона, затем демонстративно упер глаза в потолок.

— Ну, ты и жук! — восхитился кадровик, завидуя связям – Хорошо, с человеком я тебя познакомлю. Но…

— С меня поляна, — мгновенно выдал Максим.

— Вряд ли получится… — не так уже однозначно произнес кадровик, хитро и весело глядя на Максима.

— Ух ты, какой! Пусть! Дальше мои проблемы.

— Тогда поляна должна быть не простой…

— А примерно, как тот аэродром, — усмехнулся капитан, мотнув головой в сторону летного поля рядом с Северным военным городком.

«Оказывается, мы понимаем друг друга с полуслова», — обрадовался Брунов.

С Ненашевым приятно иметь дело, и надо дружить. Мало ли что. У таких людей судьба переменчива, но карьера стремительна. Дальше кадровик слушал, удивлялся и задавал редкие вопросы.

Капитан проводил свой «профотбор», выясняя по куцым делам: как человек попал в военное училище, по разнарядке или сам, где хотел служить; в какой семье воспитывался, как учился, что делал в общественной жизни и выставлял в табличку баллы, внимательно изучая почерк и лица на казенных фотографиях. Саша понимал, что может ошибиться. Он не профессиональный психолог, но кое-что по старой работе умел.

Брунов неожиданно для себя узнал о методах анализа по почерку. Свое знание Ненашев легализовал легко. Поделился, мол, на гражданке секретом один из «лишенцев». Астрахань была еще и местом, куда ссылали всяких гнусных личностей, в том числе и семьи изменников родины.

Тех, чьи мужья и отцы создали в Красной Армии долго действующую, глубоко законспирированную, контрреволюционную, фашистскую… Ой, так говорить ему уже нельзя! С 39-го года направленность организации тоже сугубо империалистическая.

Остальное кадровика не удивило. Была оказывается такая методика, но в тридцать шестом году из Красной армии надолго изгнали тесты.

Жаль! Тогда пытались определять, к какой службе склонен боец. К связи, разведке, артиллерии, химии, пулеметам, санитарам или сразу в обоз. Вначале 60-х методику вернули для отбора кандидатов в летчиков и моряков. Уже осознали, цену возможной ошибки[143].

Расставшись с новым другом, капитан засунул блокнот в планшетку и ушел в сторону дома приезжих.

Водителя Панов предварительно проклял и сослал в гараж, имея альтернативу: либо починить тормоза, либо сделать гудок громче. Но чтобы в семь вечера у штаба! Как штык!

Глава девятая или «Констанция, куда вы все время исчезаете»? (5 июня 1941 года, вечер четверга - 6 июня пятница)

Посмотрев на молодых, пышущих здоровьем лейтенантов, Саша мрачно думал, не представиться ли ему сразу капитаном Хароном, собирающим людей на понтон для переправы через Стикс[144]. Из бойцов УРа, на его позициях, выжили лишь единицы.

В ответ на тридцатидвухлетнего капитана смотрели с едва маскируемым пренебрежением. Ну, не герой-командир. Ничего, они-то знают, как надо служить.

Две недели назад, ребята вырвались из тоскливой бурсы, за два года учебы задолбавшей их бесконечными учениями, маршами и строевыми занятиями.

Принцип «учить тому, что надо на войне» в сороковом году в военных училища восприняли буквально. Как дождь, то боевая тревога. В слякоти и грязи курсанты копали окопы, стараясь уложиться в норматив. Вместо горячей пищи жевали концентраты.

Обучение наступлению оказалось не меньшей пыткой – постоянные марши в полном снаряжении на тридцать, сорок и даже на сто километров, выматывали их до полусмерти[145].

Но больше всего убивало однообразие. Дни проходили один за другим, как братья-близнецы. Казалось, время навсегда остановилось в этих классах, казармах, полигонах и учебных полях.

Теперь, несмотря на то, что их вместо отпуска[146], решили направить прямо в часть, открывшийся мир казался огромным и радостным. Как-то по-особенному под летним солнцем светились новенькие кубики в петлицах. Хотелось совершать подвиги, очаровывать девушек и, вообще, просто жить. Пусть они не летчики и танкисты, но тоже ребята не промах. А если враг нападет, то дадут ему отпор.

— А ну, товарищи командиры, построились!

Ненашев внимательно осмотрел каждого, в почти монолитном строю лейтенантов прося, представится. На вид все одинаковые, новенькое обмундирование, скрипящие ремни, рубчик на отутюженных галифе и начищенные до блеска хромовые сапоги.

Внимательно слушал каждого, уточняя фамилию и отчество, помечая что-то себе в блокнот. Потом ткнул пальцем в первого попавшегося.

— Что говорит полевой устав о начальнике?

— Начальник – старший товарищ и друг, который переживает с войсками все лишения и трудности боевой жизни[147].

— Так вот, лишения и трудности боевой жизни начнете переживать с завтрашнего дня. А поскольку кухни мы пока лишены, отведу вас в ресторан. Но напоминаю, Красная Армия щадит и оберегает культурные ценности, избегает ненужных разрушений, везде, где это не вызвано условиями боя! Вещи у штаба погрузите на мотоцикл.

В строю послышались довольные смешки. Приятно так начинать службу.

— А вот зря радуетесь! Следующий месяц проведете в палатках и города не увидите. Так что, вкусите красивой жизни, так сказать, для стимула успешно окончить трехнедельные курсы общевойскового оборонительного боя. Думаю, завтра утром мы очень сильно друг в друге разочаруемся.

Кто-то возмущенно пробурчал нечто под нос.

— Так, первый кандидат для утреннего расстрела у меня уже есть. Объясняю, если лейтенант не сдаст в первого раза зачеты, сдаст их со второго. Не получится, будет сдавать вечно. И мне плевать, что его жена или подруга начнет от горя лезть на телеграфные столбы. Все понятно?

Ответом было угрюмое молчание.

— А теперь короткий инструктаж. Вижу, оружие у вас есть. Город пограничный, советская власть здесь недавно. Так что, с местными в дискуссии не вступать. Никакие! По центру ходите спокойно, но на окраинах одиночку могут и убить. Особо отмечаю, охотятся за формой и документами. В полночь всем вместе, группой, прибыть в часть. Вопросы есть?

Товарищ капитан, вы нас не пугаете?

— Зачем? Бесследно исчезают и бойцы. Конечно, что-то, бывшее людьми потом находят. А вы, как новички, самая лакомая цель. В лицо вас никто не знает, и горевать не будет – голосом прозектора пояснил Максим, а строй поежился. Чем-то ледяным дохнуло от комбата. Как в его устах буднично и жутко звучала фраза «бывшее людьми».

Ненашев, пугая, не лукавил[148].

Имели место такие случаи. Тут давно убивали исподтишка, частенько оставляя труп в одном белье. Шел себе куда-то командир – и исчез, стоял на посту часовой – пропал. Готовились к субботнему вечеру двадцать первого июня. Кто-то даже мило пойдет танцевать в предвоенную ночь в парк Первого Мая. Туда бы и ему заглянуть, напоследок.

Заведя лейтенантов в штаб, а потом, идя с ними в ресторан, комбата, вновь охватили мрачные мысли. Нет, Ненашев не жалел о принятом решении – возможно сегодня первый и последний поход ребят в ресторан. Корил себя за мягкотелость и внезапно проявленную жалость. Давить ее надо, ему же и на смерть людей посылать.

В качестве заведения Ненашев вновь избрал вокзальный ресторан. Кухня не дурна, и есть еще одна причина. Вечером, около двенадцати, отсюда на юг пойдет «трофейный» польский паровозик, так что смогут его хлопцы доехать с комфортом до ближайшей к ним станции.

Ну, а если пропустят, то пойдут вдоль путей, доводящих их почти до лагеря. У Максима существовали обоснованные подозрения в способности ходить лейтенантов по азимуту даже в трезвом виде. Не очень хорошо людей тогда тому учили. Впрочем, «вон, смотри, военные карту достали, сейчас дорогу спрашивать будут», часто случалось и в его время.

Капитан и сам решил поужинать в знакомом месте. Нехай идет все к черту, пусть будет пир перед коричневой чумой. Но сначала проинструктировал патруль и попросил милиционера напомнить ребятам, что паровоз ждать не любит.

«Черт, живет он здесь?» — вздохнул Ненашев, заметив знакомую спину немца.

Ох, зря зацепил нациста. А еще вспомнился внимательный и оценивающий его взгляд певшей девушки. Все же на кого-то она работает. Вариантов масса – милиция, пограничники, НКГБ, немцы или «Служба во имя победы Польши». Просто клубок спецслужб, а еще он… парагвайский шпион. Если линия поведения относительно Москвы продумана, то в Бресте пойдет сплошная импровизация.

Два шага сделаны, к пограничникам и к тому, ушибленному чемоданом и пока ничего не подозревающему господину… э-э-э, Новицкому.

«Ну что ж, банкет пока за мой счет», — Максим тяжело вздохнул, достал четвертной и пошел к цветочному ларьку. Так сказать, раскрывать тему влюбленного Ромео.

*****

Гауптман который день караулил обидчика. Все это время он мечтал об отмщении. Хотелось обставить дело чести красиво, так чтобы полька обязательно посмотрела на него особым взглядом. Но насколько особым должен оказаться ее взгляд, Эрих еще пока не решил.

Немец даже сомневался, как поступить с этим наглецом. Пришедшая раньше мысль заказать противнику «Интернационал» показалась плохой идеей. Как и захваченная бутылка французского коньяка, которая точно не обескуражит русского.

Но вот подаренная им русская водка обладала взрывным эффектом. Напиток оказался гораздо лучше привозимого им шнапса и польского самогона. Наконец-то в России нашлось нечто, чем можно восхищаться.

В отличие от русских командиров, Эрих Кон училище не заканчивал. Рейхсвер, а потом и вермахт, пекли у себя офицеров по-другому. Были школы со сроком обучения меньше года и система всевозможных курсов, где преподаватель подчас имел звание ниже, чем курсанты. Знания там шлифовали на практике.

Офицеров вермахта готовили прямо в войсках, старательно отбирая самых способных. На коррупцию никто не жаловался. Для всех равные условия службы и экзамены на следующий чин. Все эти фоны и бароны шагали вверх по единой карьерной лестнице, давно перемешавшись с выходцами из других сословий. Из двадцати пяти гитлеровских фельдмаршалов и двух гросс-адмиралов двенадцать – дети потомственных «военных» семей. А другие – далеко наоборот. Эвальд Клейст, сын учителя философии. Роммель – учителя гимназии. Модель  учителя музыки. У Кейтеля отец был фермером, а Дениц вырос в семье инженера.[149]

Эрих родился в десятом году в семье потомственного рабочего. Отцу повезло уцелеть на фронтах Великой войны. Воевал Генрих Кон достойно и честно заслужил погоны унтер-офицера, как и Железный Крест второго класса.

Вот только жизнь после войны в Веймарской республике совсем не напоминала рухнувшую империю кайзера. Жизнь – очень громко сказано, и существованием назвать не стоит. Скорее постоянная, ежедневная борьба за выживание. Черная полоса, когда перебиваешься случайными заработками, светлая полоса, когда ненадолго есть постоянная работа. Кризис, инфляция, когда миска супа подорожает во время еды.

Помыкавшись три года, Генрих решил поступить в рейхсвер, чуть ли не единственный островок благополучия после гибели империи. Но не все так просто, на должность рядового претендовало сразу пятнадцать человек[150]. Чтобы снова стать солдатом Генриху Кону пришлось немало потрудиться, доказывая, что он во всем лучше остальных.

После Версальского мира Германии разрешили содержать стотысячную армию и ни солдатом больше. И восемьдесят тысяч восемьдесят полицейских – для умиротворения голодающего населения.

Если кого и надо было убить задолго до войны, то первым кандидатом у Панова стал бы не Адольф Гитлер, а некий Ханс фон Сект.

Задолго до прихода фюрера к власти военные атташе США и командированные из СССР командиры очень восхищенно отзывались о подготовке немцев. Этот генерал, сознательно отступив от принципов комплектования войск Германской Империи, создал из рейхсвера полностью профессиональную армию. Американцы много чего у него заимствовали создавая наемную армию после позорного Вьетнама.

Через восемь лет в рейхсвер поступил и Эрих. Молодого человека попросили предъявить свидетельство о среднем образовании, сдать положенные нормы и экзамены и пройти обязательное психологическое тестирование. Молодой немец, поступающий на службу в качестве рядового, должен был иметь физическое и умственное развитие выше среднего.

И Панов проходил такие испытания, желая стать лейтенантом в восемьдесят четвертом году, но когда узнал про немцев, не стал язвить и ерничать.

Нюанс в том, что рейхсвер изначально готовили, как «армию командиров». Требования звучали так: солдат должен уметь руководить отделением, унтер-офицер – взводом, а фельдфебель справляться с ротой. Тот, кто после обучения был к тому не способен, мигом покидал армию. Ничего личного, нищая республика рационально вкладывала деньги в свои «карманные» вооруженные силы. Отслужившему двенадцать лет ветерану она же гарантировала бесплатное высшее гражданское образование и хорошую должность.

Эрих сразу заявил о желании стать офицером, тут же заработав благосклонные взгляды. Это командование рейхсвера приветствовало. Но надо было еще стать достойным.

Жить пришлось в помещении вместе с пятью камрадами. Ох, как он завидовал отцу. Унтер-офицер имел право на отдельную комнату. Увы, видеть папашу Генриха получалось редко. Хоть они и служили в одном полку, батальоны стояли гарнизонами в разных городах. Та же прагматичность, но для следующего этапа, развернуть там потом полки и дивизии вермахта.

Учиться приходилось постоянно, и Эрих сильно уставал. Тренировали их жестоко. Минимум четыре дня в поле, в остальные дни – занятия в казармах. Немецкий солдат отдыхал не больше одного дня в неделю, но почти не отвлекся на вопросы быта.

Пулеметы и пушки рейхсверу промышленность делала из дерева, а танки из фанеры. Тогда вся Европа потешалась над немцами, возящими их на велосипедных колесах, не догадываясь про испытательные полигоны в России[151]. Рейхсвер же верил в германскую промышленность, зная, что давно готовы чертежи и опытные образцы.

Наклепать танков и пушек можно за два-три года, а солдата нужно растить долгих восемнадцать лет, лишь для возможности только его призвать.

Рейхсвер терпеливо ждал. Нет, не конкретно того будущего пожирателя половичков. Он ждал любого, кто скинет с Германии оковы позорного мира.

«О, мирный Версальский договор»! Эти слова и в 41-м вызывали у гауптмана лютую ненависть.

Нет, это был не мир, а перемирие на двадцать лет[152]. Германия осталась нищей, без колоний, разделенная на части. Настоящий позор для великой нации, неожиданно оказавшейся неспособной защитить саму себя. Пять с половиной миллионов немцев внезапно оказавшись гражданами Польши, Франции, Дании, Бельгии и Чехословакии[153]. Даже маленькая Литва освободила для себя Мемель. Клайпедой он стал в один день, оставаясь до этого сотни лет немецким городом[154].

Вину за начало Первой Мировой войны все дружно возложили на Германскую империю. Она должна возместить союзникам расходы – двести семьдесят миллиардов золотых марок. Примерно сто тысяч тонн золота. Потом, правда, сумму раза в два скостили, много раз пересматривали, но окончательно, по предъявленному счету, расплатились немцы в октябре 2010-го года[155].

Но самое главное, немцам надоело постоянно каяться перед всеми! Великий народ низвели до уровня уличного попрошайки. Отобрать имущество, оружие, золото и боевые корабли – это еще можно было стерпеть. Но растоптать честь и достоинство – уже чересчур.

Униженная нация требовала реванша и готова была пойти за любым лидером, кто вернет стране былое величие, принесет благополучие в немецкие семьи. Даже коммунисты, когда выдвигали подобные требования, имели немалый шанс прийти к власти[156].

И такой политик нашелся. Никто и не думал, что им станет вождь тех шутов-коричневорубашечников, вечно марширующих по улицам германских городов, не гнушавшихся подрабатывать разгоном митингов и демонстраций. Никто не думал и потом, что пришедший к власти канцлер выполнит все обещания.

Но Адольф Гитлер оказался великим человеком. Через три года на него молился чуть ли не весь немецкий народ. Работу и кусок хлеба получил каждый, а за тунеядство принялись карать тюремным сроком, как за образ жизни, недостойный немца. Но и принудительно занятые рабочие не роптали, на общественных работах им платили в десять раз выше пособия по безработице.

Эрих помнил причину прошлого поражения Германии – удар в спину. Готовая дальше сражаться армия кайзера стояла на пороге Парижа. Еще один решительный удар и… Но немцы, в тылу развращенные лживой красной пропагандой и обманутые продажными либерастами, сами сгубили их Великую Империю.

Мудрый вождь учел ошибки прошлого и облагодетельствовал всех жителей немецких земель.

Сначала Адольф Гитлер заставил всех колеблющихся думать только о Германии, достойной вновь стать великой страной, равной другим державам. Партии, ведущие бесстыдный идейный террор против нации, запретили. Закрыли типографии, печатающие грязную литературу, а книги, несущие в народ лживые идеи прилюдно сожгли. Ликвидировали и газеты, отравляющие сенсационным бредом народ.

Геббельс пояснял Германии, что германский национал-социализм – это социализм исключительно для немцев. И пропагандой дело не ограничилось. Не признавая классовой борьбы, фюрер не стал ничего национализировать, а умудрился поставить хозяев в жесткие рамки единого хозяйственного плана, жесточайше контролируя куда идет прибыль.

Нацистское правительство решительно подошло к делу, став арбитром над трудовыми отношениями. Введен твердый рабочий день, обязательный и оплачиваемый отпуск, гарантии по старости. Ничего не решавшие, мутившие рабочий люд, профсоюзы распустили. Стране не нужны митинги, стране нужно процветание и достойное место в мире.

Взамен, новый единый «Немецкий рабочий фронт» объединил накормленных трудящихся, развернувшись с помощью государства в полную силу. Улучшились условия труда. Теперь на крупных заводах присутствовала столовая, спортивная площадка, а иногда и бассейн. На каждом предприятии работала ячейка нового профсоюза. Все вопросы решала «тройка»: местный профсоюзный босс, представитель партии и предприниматель. Хозяевам запретили держать деньги за границей. Да и экспорт поставили под контроль. Доходы от коммерции вкладывались в производство. Никто особо не роптал, а денег вдруг стало больше. Государство гарантировало заказ и покупало продукцию.

Немцы облегченно вздохнули, обретя социальный мир и веря в величие Германии. Никто теперь не бастовал, не голодал и не боялся остаться на улице. Заводам и полям требовалось все больше рабочих рук.

Для бедных строились государственные квартиры, купить которые можно было в рассрочку. Под бодрую музыку сносили бараки в трущобах. Немцу запретили прозябать в нищете. Чем больше в семье рождалось детей, тем больше помогало государство. Рабочий или бюргер мог отдыхать за треть цены, приобщаясь к культурным ценностям, когда-то доступным лишь аристократам. Остальное доплачивал новый профсоюз[157].

Подростки проводили лето в бесплатных лагерях. Инструкторы «гитлерюгенда» делали из них сплоченные отряды, яростно марширующие с красными знаменами под грохот барабанов. Внушалась мысль – забудь, что ты потомок фона, пролетария или крестьянина. Каждый из вас – песчинка несправедливо униженного германского народа, его честь, плоть и кровь. Для юношей строили огромные спортивные комплексы. Культура тела – приоритет истинного немца. Женщин законодательно постарались отстранить от физических работ. Следовало рожать и воспитывать детей. Особый закон даже запрещал строить квартиры меньше трех комнат – детям нужно место для игр.

Национал-социализм призывал ставить общее благо выше личного, думать о нации, каждому свое, а не одно и то же. Однако, честными, порядочными и верными надо быть только по отношению к представителям своей расы и никому другому. Их новый строй исключительно для немцев и на экспорт не пойдет. Не надо путать их социализм с коммунизмом большевиков.

Унтер-офицер Эрих Кон лишь радовался, видя, как растет рядом счастливое поколение. Показывая им, как обращаться с пулеметом, он думал – вот кто сделает Германию великой. А когда их призовут, он с радостью поможет парням стать настоящими солдатами, познать дух товарищества, взаимопомощи и самопожертвования, вынесенный еще его отцом из окопов Первой Мировой.

Кто мог противиться партии, творившей на земле немецкий рай. Жалкая кучка диссидентов вместе с отбросами общества отбывала наказание в концентрационных лагерях[158]. Даже честные коммунисты осознавали, что они, прежде всего, немцы! Они решительно рвали со своими функционерами без препятствий пополняя ряды партии, ведущей страну к общему народному счастью[159].

Германия никогда границ не закрывала. Любой иностранец, пусть он и ненавидел нацистов, мог приехать в Германию и ходить, где угодно, разумеется, за исключением тюрем и концлагерей. Маргиналы – позор любого государства. И многие, прозревали, видя единый народ, возрождавшуюся из нищеты страну.

Цивилизованный мир заслуги фюрера признал, сделав его человеком-загадкой тридцать восьмого года, гадая, каких еще неожиданностей надо ждать в следующем году[160].

Наводя порядок в доме, Гитлер шаг за шагом ликвидировал условия грабительского Версальского мира. Настала очередь рейхсвера оправдывать вложенные деньги. Подобно Левиафану, всплывшему из пучины моря, возродилась народная армия, обретая сразу сто тысяч опытных командиров.

Эрих с отцом получили первые офицерские звания. Теперь отец и сын служили не в разных батальонах, а в разных дивизиях. Но Генрих Кон бурчал, им командовал какой-то бывший полицейский. Он еще не забыл, как он дрался с ними в двадцатых.

Тут будущему гауптману пришлось нелегко. Хоть рейхсвер и стал скелетом армии, получившийся из нее вермахт напоминал скорее детский сад, чем тень великой имперской армии. Аншлюс с Австрией дался не так уж легко, некоторые германские части заблудились, и их искала дружественная австрийская полиция. Отличные дороги забила сломавшаяся в пути военная техника, произведенная со знаменитой немецкой аккуратностью.

Неисправные танки и артиллерию, оставшуюся без тяги, ввезли в Вену, как металлолом, на железнодорожных платформах, однако все же успели к торжественной церемонии. Ну, а три ошеломленных баварца из интендантской службы, наконец-то смогли отдохнуть. Их долго по улицам носила воодушевленная событием толпа, а те, прибыв сюда поездом, чтобы заранее готовить квартиры для войск, постоянно озирались, куда же пропала их немецкая армия?

Из-за количества выявленных недочетов фюрер рвал и метал, как-то плотоядно поглядывая на генералов. Те тоже не остались в долгу, а популярно объяснили, что нужно время накопить опыт. Имея офицеров, армия не располагала пока подготовленными солдатами, а новую технику следовало сначала обкатать.

Прошло полтора года. В тридцать девятом, в Польше, с приобретением чешских заводов, вермахт уже мог неплохо смотреться на фоне неожиданных «союзников». Немцы откровенно подсмеивались над постоянно ломающимися танками и бронемашинами русских. Болезнь мазутных луж под гусеницами и колесами они давно преодолели[161].

После серии блистательных аншлюсов, прошедших почти бескровно молодой лейтенант окончательно уверовал в гений фюрера. Вождь попутно оказался отменным дипломатом. Ведь Германия всегда хотела мира, а не войны. И войну с Польшей навязали немецкому народу вопреки благоразумным предложениям фюрера.

Франция и Англия, завидуя успехам возродившейся нации и желая опять увидеть униженную Германию на коленях, воспользовались поляками, как удачным предлогом. То, что не получилось после Первой Мировой войны благодаря исключительным качествам немецкой нации, они захотели сделать сегодня.

Ну, а те гиены Европы сами выбрали собственную судьбу, начав зверски истреблять живущее на их землях немецкое население[162]. Замешанное на костях и крови немцев и русских, польское государство, не имело прав на существование[163].

После победы над Польшей немецкий народ искренне желал с Западом мира.

Когда одиннадцатого октября тридцать девятого года берлинское радио неожиданно передало, что английское правительство пало и грядет немедленное перемирие, даже толстые старушки на овощных рынках, подбрасывали в воздух кочаны капусты и опрокидывали прилавки от радости. Они шли в ближайшие пивные, чтобы пропустить кружечку-другую пива или немного шнапса за воцарившийся мир[164].

Однако, английские поджигатели войны, не пожелали принять мирные предложения[165]. Вермахту вновь пришлось доказывать свою состоятельность. Сначала последовала кампания против французских ростовщиков. Потом Югославия и Греция продемонстрировала миру, насколько силен рейх, обладающий мужественной и победоносной армией.

*****

Сначала в зал ресторана влетела стайка лейтенантов в новеньких скрипучих ремнях и, усевшись группой, стала оживленно обсуждать предстоящий ужин. Многое в меню им было незнакомо, и официант, давал пояснения, постепенно раздражаясь.

«Дикари!» — Эрих, презрительно посмотрел на эту группу, забывая, что лет пять назад немногим от них отличался. Первый выход в приличный немецкий ресторан со своей, казалось, будущей избранницей, оказался для него не прост. Манеры тут же выдали в молодом лейтенанте неуклюжего провинциала. Пришлось учиться у старших товарищей.

Некоторое время спустя в зал вошел обидчик. Но вошел не просто – за ним шел швейцар и нес охапку красных роз, немедленно возложенную к ногам готовившейся петь девушки. Капитан что-то шепнул ей, подставил щеку и милостиво удостоился поцелуя.

Русский победно подмигнул гауптману, и пошел к компании молодых командиров, успевшей уже надоесть персоналу ресторана. Спокойно уладил конфликтные вопросы, быстро разобравшись в меню. Покровительственно похлопал самого раздраженного подчиненного по плечу и уселся отдельно, в углу.

«Не хочет смущать своих офицеров», — понял гауптман. Смотри-ка, русский капитан, а имеет представление о военном этикете.

Официант мигом принес большевику ужин, а он в каком-то любовном томлении уставился на эстраду. Тут уж смутился гауптман, позабыв о мести. Поведение русского все объяснило. Такая полька способна свести с ума даже коммуниста.

«Бедная, бедная малышка» — сентиментально подумал гауптман.

Певичка сделала плохой выбор, предпочтя славянина. Он теперь хотел ее спасти, представляя себя благородным тевтонским рыцарем, вырывающим принцессу из лап дракона. Естественно, платье спасенной должно быть предварительно растерзано умирающим зверем.

Похоже, все русские офицеры повально увлечены местными красотками. Здешние фрау не чета грубым и неотесанным женщинам, привезенным большевиками вместе с собой. Пара дней пребывания в Брест-Литовске – и немецкий офицер мог безошибочно отличить местного жителя от понаехавшего сюда сброда.

Лишь евреи, неважно, как они одевались, всегда вызывали у Кона чувство омерзения.

Гауптман снова взглянул на большевика. Прошлый эпизод воспринимался теперь иначе. Кон позволил себе лишнего и его, пусть и несколько бестактно, но привели в чувство. Русский капитан спокойно цедил из бокала минеральную воду. Насчет фюрера он не соврал, машинально отметил Кон. Интересно, а насколько чиста его кровь? За столом мог сидеть и его сильно обрусевший соотечественник.

Ну что же, если девушка русскому нравится, за ее расположение не грех побороться и ему. Он давно жалел, что нельзя было прихватить с собой какую-нибудь девицу, и теперь нашел себе развлечение. Все равно до восемнадцатого июня придется часто бывать в городе и его окрестностях, а отвратительно вечера пусты. Немецкие офицеры, кроме полей сражений, умеют драться и на другом фронте. Ох, прекрасный Париж, с его милыми парижанками, покоренный, помимо пушек, галантностью немецких офицеров. Его следующий шаг неизбежно приведет к победе.

Эрих отправил коньяк на столик капитана, сопроводив его словами искреннего восхищения русской водкой и ответного пожелания бодрости духа. Коверкая название, заказал песню «Черный ворон», столь любимую во время застолий варварами с Востока, наводнившими город.

О, как взбесился большевик!

Максим осатанел всерьез. Заказанная немцем песня превращала все в какой-то фарс. Как заслушались лейтенанты, не понимая, что тризну справляют сами по себе. Вот, гад!

Ненашев зло усмехнулся. В отличие от «туристов» из будущего, массово наводнивших белорусские леса, ему пришлось бы взять с собой не гитару, а рояль. Точнее пианино, или, совсем для счастья, синтезатор. То, что он не раз прошелся по репертуару предвоенного времени, добавляло уверенности.

Он встал и решительно сдвинул с места пианиста. Вернее, просто переставил стул с хрупким польским юношей. Нажал несколько клавиш, понимая, что пока не дотягивает. Эх, сюда бы бэк-вокалисток, да с кордебалетом, да ударника-энерджайзера, заглушающего ляпы во взятых нотах!..

Ну, и к черту. Слова хоть помнит, но немецкий фильм «Мужчина, о котором говорят» гауптман просто обязан был видеть. Иначе парагвайский шпион как раз немец. Культовая лента, а из-за той песенки слово «дождевой червяк» в приличном обществе довоенного Берлина надо было произносить осторожно. Оно вдруг приобрело ужасно неприличный оттенок. Все эти колбаски, сардельки уже не имели былого эротического подтекста.

Теперь, если девушке надо было назвать ту штуку в штанах приятеля, она произносила с придыханием: «Где же наш дождевой червячок?»[166]

Максим начал, насмешливо глядя на немца:

Червячку так хорошо,

червячку везет во всем,

но смогу ли я когда-то

дождевым же стать червем…

Майя захихикала, мгновенно узнав мелодию. Музыканты подключились спустя минуту, мелодия зазвучала громко и бодро. Кино сняли в тридцать седьмом году и успели прокатать ленту в довоенной Польше, собирая аншлаги. Оказавшийся временно безработным, пианист на салфетке записывал русский перевод[167]. А после первого куплета грохнули смехом лейтенанты, проследив, на кого ехидно смотрит капитан.

«Шайсе!», немецкий офицер постепенно наливался краской. Большевистская сволочь, приравняла его немецкого офицера, к тому, что измеряют сантиметрами.

Гауптман задыхался от ярости, но ничего сделать не мог. Дернешься, и еще больше выставишь себя на посмешище. Но сидит за пианино не простой русский, а человек, хорошо знающий даже ходящие среди них неприличные шутки.

Не желая дальше участвовать в дешевом балагане, Эрих немедленно покинул ресторан.

— Товарищ капитан, а еще что-то умеете? — спросили Ненашева.

— Играй, лабух, я гуляю? — сердито буркнул капитан и за столом притихли, вспоминая, кто тут начальник.

— Умею, но нет настроения, — спокойнее добавил Максим. — Все, не буду вам мешать. Меру знайте, в батальон не опаздывайте, утром подниму всех рано.

И комбат ушел, чувствую себя как-то неуютно. Похоже, совершил он подлость по отношению к девушке. Немец, так вольготно разгуливающий по Бресту не оставит ее в покое. Приз, престиж! Почему-то Ненашева это волновало и вызывало ненужные эмоции. Совесть грызла, что ли?

Стоп. Братец, да ты влюбился, что ли? Старый козел решил подышать на луну свежим перегаром? Но тут ему тридцать два, он холост. «Знаешь, Максим, иди-ка ты в баню. Да-да, ту самую, что саперы должны сегодня достроить», посоветовал ему внутренний голос, убивая какое-то суетливое нетерпение.

Впрочем, не удивительно. Даже Саша Панов запал бы на такую подругу. Изящная девушка с невероятно красивым лицом и фигурой очень напомнила бывшую подругу, с которой так и не сложилось по его же вине. Можно постараться стереть любовь из памяти. Но выкинуть из сердца? Вряд ли.

Удивленная Майя изумленно смотрела, как быстро покинули ресторан два противника. Просьба русского, подарившего цветы, поцеловать его в щечку казалась невинной. Такой роскошный букет, нет, охапку, полька видела первый раз. А песня, заставила ее почти расхохотаться, уж больно комичным казался этот плотно сложенный русский командир, зачем-то нацепивший на себя круглые очки.

Интересно, почему он так поглядывал на немца? А эти взгляды, двух врагов Польши одновременно брошенные в ее сторону?

О, матка Боска, оба выбрали призом именно ее. Что теперь будет c ней и с мамой? Кто ее защитит? Она, сдерживая слезы, сказала, что не может выступать. Всего полчаса и она успокоится. Выскочив из вокзала, Майя бросилась по знакомому адресу.

*****

— Сам все сожрешь! — зло шипел Ненашев в шесть утра, глядя на съежившегося повара.

Почему съежившегося? Это для бойца не залет! Головы ему не сносить! Это статья, суд, ссылка, Сибирь, тем более, что «диверсия» совершена рядом с границей!

Ох, как сердит невыспавшийся комбат.

Ненашев, уединившись с двумя саперами, с девяти вечера до трех ночи провел в песочнице. Впрочем, Манин не утерпел и тоже приперся – хотел посмотреть, куда пойдет остаток стройматериалов. Николай восхищенно смотрел, как комбат лично лепит куличики из цемента. Втыкает палки, украшенные тканью и цветной бумагой. Затейливо раскладывает камешки и осколки кирпича.

Максим окончательно решил, как учить личный состав. Чему – и так ясно. А вот методику он возьмет немецкую. Не зря ее потом украли американцы, да и российская армия использовала похожие приемы в подготовке спецподразделений. Ему нужен максимально быстрый результат[168].

Давать Ненашев начнет минимум теории, включая одни моменты, связанные с боевым планированием. А так – практика, практика и еще раз практика. Всему научить невозможно, но несколько приемов за пару недель он может с ними отработать до автоматизма. Заодно начнет учить думать самостоятельно, постоянно подбрасывая задачки или меняя условия. Реакция противника, погода, отсутствующий гвоздь в подкове у лошади командира – все входит в «туман войны».

«Правильных» ответов на войне нет, надо разбирать любое решение, попутно отрабатывая взаимозамену. Придут рядовые, и самых толковых из них Ненашев возьмет в оборот. То, что командование за волюнтаризм Максима не погладит, капитану было плевать. Не успеют, а он пока волен в собственных действиях.

Но вернемся в утро пятницы.

Ненашев не пугал человека, забывшего очистить котлы новенькой полевой кухни «КП-41» от консервирующей их смазки. Пищевое отравление особым отделом обычно рассматривалось как вражеская диверсия, и лишь потом отрабатывались иные версии.

Рядом стоял красный от волнения замполит, прекрасно понимающий, под какой монастырь мог попасть и он сам, не прояви Ненашев бдительности[169].

Панов тут же начал выяснять, кто поставил двадцатилетнего парня к одному из главных в армии дел – поварскому, коря себя за невнимательность. Вот, что значит долгий перерыв в службе. Через пять минут он выяснил, что боец гений-самоучка!

Вашу мать, командиры-начальники, где же в войсках ребята из обещанных еще в тридцать седьмом году школы поваров?[170]

Некий фон Меллентин плакался в мемуарах, что одна из причин проигранной войны – неприхотливость русского солдата. Мол, мало кушает и, постепенно растворяясь, становится он частью природы.

Язвил, вероятно, сволочь. Боец, прежде чем драть с него три шкуры, нужно было просто и вкусно накормлен. И повар за дело свое должен стоять так, чтобы гнуть обухом топора стволы пулеметов на немецком танке, приехавшего на запах полтавского борща.

Капитан осмотрел агрегат. Досталась им новейшая разработка, где учтены уроки финской войны. Та, о которой в выводах писали «ввести трехкотельную кухню в полку и дивизии для питания начсостава».

Все верно, три чугунных емкости для первого, второго, чая или компота. Две духовки с противнями и емкости для продуктов. В довесок двенадцать термосов. Ох, полковник Реута, вы задумали что-то нехорошее!

Такая штука способна вкусно кормить двести человек, и нужен ей настоящий хозяин. «Или хозяйка?» улыбнулся капитан, вспоминая знакомый дом в Бресте.

Да! Надо срочно договариваться с военкоматом. Вольнонаемных поваров давно изгнали, вновь проявляя бдительность. Вдруг яд подложат, или еще какое учинят вредительство?

Капитан не шутил. Когда воевали с финнами, котлы были лужеными. Травиться можно без всяких смазок: под действием воды с солью через три месяца сходила вся луда. Вот и метались тогда из части в часть чрезвычайные ремонтные бригады лудильщиков. Потом те кухни-ветераны прошли и Отечественную войну.

А офицеру стоит помнить небольшой секрет. Если что и может остановить отступающих в панике солдат, вернуть им боевой дух, то это такая вот, вкусно дымящая повозка.

В семь ноль-ноль Максим безжалостно поднял лейтенантов. И плевать комбат хотел, выспались они или не выспались. Завтра встанут еще на два часа раньше.

Во время легкой двухчасовой пробежки Ненашев показал лейтенантам объекты. Ему неизвестно еще, что у них в мозгах, но первый диагноз – лоси. Ну да, вчера пили. А теперь лишь из чувства субординации не решались его обогнать. Панов безжалостно посмотрел на свое тело: надо восстановить форму. Минус час для сна, плюс час для бега.

Когда комбат убедился, что последствия вчерашнего вечера у всех улетучились, то повел командиров в большую палатку, установленную в центре лагеря.

Панов не знал, что никто сильно не перебрал. Сработало предупреждение, а еще «умытый» комбатом чванливый немец. Он чужак и враг вдвойне – фашист и наймит капитализма, носящий ненавистные каждому из них погоны.

После того, как гауптман удрал, они восхищенно смотрели на девушку капитана, откровенно завидуя. Хлопали удаче Ненашева искренне, в тайне надеясь найти себе такую же красивую подругу. Ибо мужчина любит глазами, а женщина ушами. Правда, откуда дети?

В палатке командиров ждал «роскошный завтрак». Чашка крепкого чая, два куска сахара и ломоть ржаного хлеба. Но жевать предстояло не просто так.

Главное украшение стола – блюдо в виде большого деревянного ящика, примерно два на три с половиной метра, со странно знакомым выпускникам военных училищ содержимым. Максим удовлетворенно наблюдал за реакцией лейтенантов. Сооруженный совместными усилиями комбата и саперов макет местности лейтенанты оценили по достоинству и загрустили.

В еще более унылый вид народ привела школьная доска и лист фанеры с вырезанными из газет фотографиями. Ох, они так надеялись, что учеба закончилась – но предложенная военная игра и правила постепенно вызвали интерес. Комбат, нажав на стоящие здесь шахматные часы, сделал первый ход. Старший лейтенант из батальона саперов консультировал обе стороны по специальным вопросам, а Иволгин, пока объективный в своей военной бесполезности, следил за временем и записывал утвержденные противниками ходы.

Суворов отсутствовал, убыл за пополнением. И хорошо, не надо ему видеть сомнения у командира.

Панов и не думал глобально замахиваться. Азартно спорящие с ним ребята в неведении, что сейчас на кону выбор двух ротных командиров или тест на лидерство.

Ненашев не торопился, вдумчиво играя за немцев и наступая на свои позиции. Помимо дотов в распоряжении лейтенантов выдан стрелковый и саперный батальон.

А вот опыт не пропьешь.

Полководец Суворов, находясь у «неприступного» Измаила, учил солдат брать его на макете. Дунай не потек вспять и небо не упало на землю, когда крепость взяли.

Немец не дурак, помнит опыт Первой Мировой войны. Линия «Мажино» казалась всем неприступной, до тех пор, пока, оценив опыт учений и результаты войны русских с финнами, генералы вермахта не сказали коротко: «можно»[171].

Для взятия долговременных огневых точек выделялись специальные блокировочные группы из тридцати-сорока человек. Перво-наперво, артиллерия выбивала пехоту и батареи поддержки врага. Потом из пушек и пулеметов стреляли прямой наводкой по амбразуре, а из миномета старались попасть перед ней – ослепить гарнизон.

В это время саперы порезали проволоку и устанавливали дымовую завесу, подбираясь как можно ближе к коробкам из бетона. Взлетала белая ракета и огонь мгновенно стихал.

«Саперы, вперед!», — ошеломленный противник еще не успел прийти в себя, когда взрывались трехкилограммовые подрывные снаряды, установленные на броню амбразур, стволы пушек и пулеметов и выходы вентиляции.

Через три часа ребята поняли правильно, что получится, если они «забьют» на учебу. Ненашев уверенно победил, нанеся первый удар на правом фланге. Далее, за час чистого времени он взял оставшийся без внимания пятый форт, снес стоящую на его пути пограничную заставу и атаковал редкие доты укрепленного узла с тыла, поочередно щелкая их как семечки.

Как в реальности. Наступал комбат двумя пехотными батальонами при поддержке саперов, не только вызывая огонь артиллерии и минометов, но и двигая орудия прямой наводки в боевых порядках.

Драматичность ситуации, заставила прорезаться несколько голосов, одновременно спасающие свои и, главное, чужие позиции. Стараясь аккуратно сдерживая излишнюю молодую нервозность, Панов сделал выбор.

Глава десятая или туда, куда всем надо (7 июня 1941 года, суббота)

Главный разведчик погранотряда капитан Михаил Елизаров[172] с середины мая всем видом излучал показное спокойствие. Если раньше волновался и писал докладные начальству, то последние дни ныне сообщал наверх исключительно факты, не дописывая никаких выводов.

Нет, приспособленцем и трусом Михаил не был. Хотите проверить, пойдите на него с ножом или с винтовкой, на которую надет боевой, а не эластичный штык.

Днем граница радовала веселой, почти пасторальной картинкой. За рекой в бинокль виднелись красные черепичные и соломенные крыши домов польских сел и деревень, зеленели засеянные поля, мирно паслись стада коров. Единственное, что смущало – редкие патрули немцев и многометровые наблюдательные вышки, с постоянно блестевшей на солнце оптикой.

Но ночью посты пограничников слышали непрерывный гул транспорта – автомобилей, тягачей и, возможно, танков[173].

Если сначала при разборе инцидентов германские пограничники занимали линию показной вежливости и всячески пытались подчеркнуть этим свою «дружественность»[174], то к началу июня обнаглели настолько, что два их офицера перешли государственную границу, проходившую вдоль железнодорожной линии, и принялись вербовать железнодорожного сторожа. Хорошо, пограничный наряд вовремя заметил нарушителей[175].

На все протесты о нарушениях границы немцы начали заявлять «Мы не можем договориться с местным населением, а стрелять нам запрещено».

В этом была своя доля истины, бандитов и перебежчиков частенько поддерживало местное население. Новая граница по Бугу, разделила не только два государства, но и живущих когда-то в одной стране родственников.

Елизаров трезво оценивал ситуацию. Хватило одного урока. Иносказательно высказав собственные соображения в штабе 4-й армии, он получил от хорошего знакомого убийственный ответ. Есть мнение, что пограничники сами усложняют обстановку, трусят и шлют панические донесения в ЦК партии, Генштаб и само правительство[176]. Близкой войной этим летом не пахнет. Ни СССР, ни Германия не заявили друг другу никаких претензий. А все, что капитан видит, всего лишь элементы большой политической игры.

Почему-то никто не допускал и мысли о возможности немцев использовать излюбленный прием – нанести удар первыми. Это Михаил знал из истории Первой Мировой, да и книги о полыхавшем войне в Европе читал постоянно. Но высовываться не стоило. При его должности и четко озвученной позиции руководства, можно быстро покинуть место зама отряда по разведке.

Сейчас не принято открыто говорить о положительных качествах возможного противника – считается, что это вредно скажется на воспитании бойцов[177]. А если Елизаров прямо даст собственную оценку немецким войскам, накапливающимся на другом берегу Буга – девять из десяти напишут на него[178].

А какой-нибудь проходимец, уцепится, и даст письму ход и будешь ты вместо работы снимать с себя клеймо, обивая пороги инстанций. На тех, кто имел дело с разведкой и иностранцами, постоянно поглядывали косо[179]. Усугублять ситуацию не стоило, могло пострадать исключительно важное для страны дело. Кроме вермахта, первому в мире социалистическому государству угрожали многие. Перейти границу желали шпионы, диверсанты, контрабандисты, бандиты, да и просто перебежчики, ищущие хорошей жизни по разным берегам Буга.

Елизаров имел «глаза и уши» по обе стороны границы, но не стоит искать среди них Штирлицев и Зорге. На советских пограничников работали поездные машинисты, смазчики, стрелочники, скромные поселяне и жители приграничных городков. Были и отчаянные «ходоки», нелегально проникавшие на ту сторону и возвращающиеся через заботливо оставленные Михаилом «окна».

На сотрудничество они шли по разным причинам. Кто-то работал из патриотизма, кто-то думал сделать карьеру, кого-то припугнули судьбой родных и близких, а кто-то попутно и под солидной «крышей», решал вопрос нелегального товарооборота.

Для разведки нет отбросов. Но тех, кто очень любил деньги, под капитаном не ходило. И дело совсем не в твердых моральных принципах тщательно подбираемых Елизаровым, кадров. Валюты хронически не хватало даже оплатить добровольным помощникам текущие расходы[180]. А вот «двойные» агенты встречались, однако изымать их из оборота Елизаров не спешил, понимая ценность поставляемой противнику дезинформации.

Никто не узнает в этом ладном командире, с небольшим шрамом на щеке, бывшего студента филологического факультета Ленинградского университета. Доучиться так и не дали. В 34-м по комсомольскому набору его направили работать в ОГПУ. Окончив по первому разряду третью школу погранохраны[181], Елизаров попал в Мурманский погранотряд.

Финская война переродила его в хладнокровного разведчика. Дело, которым он занимался, капризно и требует огромного терпения. Не всякий кадр подойдет.

Капитан обладал удивительным даром легко сходиться с людьми, понимать их настроение и даже менять его в интересах дела. Иному на такой работе пришлось бы нелегко, а Михаил будто чувствовал, когда стоит пошутить, снимая с человека тревогу, усталость или налет уныния, а когда проявить жесткость и принципиальность.

Не удивительно, что Елизаров честно заслужил орден Красной Звезды, выследив, наконец, ту проклятую диверсионную базу на финском кордоне Корья[182]. Там и получил отметину на лице.

В середине сорокового Елизарова неожиданно перевели в 17-й погранотряд. Наверно оценили неплохое знание языка. Родина остро нуждалась в образованных кадрах на новой границе[183].

Работать в Бресте было сложно, но Михаил остался доволен. Кадры не ошиблись в капитане, и постепенно Елизаров поставил агентурную разведку погранотряда на приличный уровень. Разобраться в хитросплетениях донесений, сопоставить их с показаниями задержанных нарушителей и докладами с застав стоило большого труда. Но Елизаров справлялся и, начиная с апреля, делал неутешительные выводы.

Все же, курс логики входил в список изученных им предметов. Да и навык работы с противоречивыми данными капитан отточил еще в университете. Совсем не просто ориентироваться в заумных теориях корифеев немецкой философии.

Ценили его и на той стороне, считая серьезным профессионалом и исключительно упертым большевиком. Абвер вел на Елизарова персональное досье, имел словесный портрет, но ни одной фотографии[184].

*****

Выслушав своего агента, Елизаров искренне заверил Майю, что ничего ей не угрожает. Но вот второй сигнал о поведении неизвестного капитана заставил задуматься. Похоже, посетитель действительно решил поухлестывать за его подопечной. Услышав про четное число роз, Михаил чуть не рассмеялся – ухажер явно начитался рыцарских романов, не вдаваясь в подробности правил этикета.

Ну, не первый раз. Стоит выяснить личность этого «Ромео» и недолго побеседовать. Разговор с представителем всесильного ведомства, пусть из пограничных войск, стопроцентно обламывал любого романтика.

Но и немец, похоже, клюнул на местное тощее сокровище. Конкуренция, видите ли. Один, как баран из-за ярки, второй – как глухарь на току.

Вновь прокрутив эпизод, Елизаров подумал – а не использовать ли ситуацию и заставить этого неуклюжего соблазнителя поиграть с певичкой. Пусть на почве ревности немец потеряет голову. Михаил был совсем не прочь увидеть в одной постели дочку польского офицера и фашиста. Сладкая парочка, где хорошо проинструктированная подруга пообщается с гауптманом в нежной обстановке. В том, что фашист занимается здесь разведкой, Елизаров нисколько не сомневался.

А тот, артиллерийский капитан, зная немецкий язык, может помочь заставить немецкого офицера наболтать лишнего, используя интернациональное средство общения. В том, что гауптман обязательно появится в привокзальном ресторане, Елизаров не сомневался – Эриха Кона видели здесь несколько раз, легко установив имя и фамилию завсегдатая при пограничном контроле.

В голове пограничника зрели планы и комбинации.

Решив лично заняться перспективным делом, он за день выяснил имя дважды «загадочного» посетителя ресторана, обладающего столь запоминающейся внешностью. Капитан Максим Ненашев. Михаил даже фыркнул, понимая всю сакральность сочетания имени и фамилии человека. Он улыбнулся, понимая, почему тот дознаватель из погранкомендатуры, задержав пахнувшего пивом капитана, сразу вообразил в нем шпиона.

Ближе к вечеру он заглянул и к своему коллеге из третьего отдела Управления Брестского укрепрайона. Несмотря на то, что могучую контору поделили, личные контакты остались, но тут каждому везло в одиночку.

Узнав, что проситель хочет посмотреть личное дело капитана Ненашева, тот взял папку со своего стола.

«Фокстротчик, бабник и алкаш» — подумал Елизаров. С ним проблем не возникнет – знакомая публика. Впечатление оказалось обманчивым, на просьбу одолжить ему Максима на пару вечеров, старший лейтенант госбезопасности лишь улыбнулся.

— Я тебе Ненашева так просто не отдам. Он мой человек и добровольно – сам! — особист поднял вверх указательный палец – согласился сотрудничать с особым отделом, вскрыв факты вредительства в укрепрайоне. Так что речь, теперь не об услуге. Надо договариваться.

— Я должен подумать, — Михаил понял, что от него хотят. В случае успеха, упомянуть неоценимую помощь старшего лейтенанта в предстоящей операции. Когда реорганизовали органы, особисты неожиданно оказались в подчинении армии. Выявлять шпионские организации сразу стало сложнее, а отчетность надо сдавать ежемесячно. И попробуй, покажи в бланке одни нули!

Однако то, что «наш пострел везде поспел» Елизарова насторожило. Засветиться за несколько дней и в ресторане, и в погранкомендатуре и в особом отделе – это надо уметь!

— Хорошо. Но при одном условии: расскажи, что нарыл твой капитан.

*****

Настал момент приема-передачи дел.

Последний кошмарный и тревожный день, покидающего часть или сдающего объект командира. Вечные вопросы: все ли умело промотанное им и личным составом вычислено? Насколько хорошо закрашены результаты неконструктивной, но хозяйственной деятельности? Все ли нужное временно возвращено на места или обоснованно списано?

Короче, нашлась ли волна, способная разбить иллюминатор и унести в стихию персидский ковер из кают-компании? Подписывая подробный рапорт флотского офицера о сем прискорбном случае, начальник мудро дописал: «и рояль тоже».

Майор Угрюмов, передавая доты капитану Ненашеву, не беспокоился. То, что достроено, не укомплектовано. Где укомплектовано, устраняют мелкие недостатки.

А так, везде в углах казематов навалены кучи строительного мусора и копошатся инженерные команды, аврально монтируя вооружение, оборудование и бронированные двери.

Типовая передача перманентного строительного бардака новому комбату, что ни ухом, ни рылом не владеет здесь обстановкой. А боеприпасы второй роты майора, в полном составе убывающей на север в военный городок «Красные казармы» по определению не могли никуда пропасть. Лежат на ротном складе, тщательно упакованные в ящики и цинки.

Улыбающийся Максим ситуацию понимал и не придирался. Из мемуаров Панов знал, где здесь засада.

Вот и склад боеприпасов, где стоят в пирамидах винтовки и ручные пулеметы, а на деревянных поддонах высятся штабеля цинков и ящиков.

Как раз к ним двинулся Ненашев и, внимательно рассмотрев маркировку, распаковал один из них. После достал и протер ветошью артиллерийский патрон, снимая густой слой солидола. Все по инструкции, технологию хранения соблюдали. Затем, осмотрел собранный выстрел и решительно направился к близстоящему доту с пушкой.

Угрюмов подумал, что «сменщик» сбрендил, когда комбат начал заряжать орудие. Выстрел почти на границе – чрезвычайное происшествие не районного масштаба, а международного! Он бросился отбирать снаряд, но нарвался на неприятный тычок. Восстановив дыхание и разогнувшись, майор изумленно посмотрел на результат действий Ненашева.

Патрон не влез в казенник орудия! Нет, в отверстие-то он вошел, но клиновый затвор закрыть не удалось – снаряд чем-то уперся в ствол, и гильза выступала наружу на четыре-пять миллиметров. Майор, пыхтя, попытался воткнуть снаряд глубже, но ничего не получилось[185].

Вынув патрон, Ненашев показал все еще злому Угрюмову причину.

Давно известно, что все хорошее в армию приходит со флота. Даже пехота лучше воюет, если морская. Но руководство оборонного завода, куда попал боеприпас на обработку, явно гнало план, плюя на качество. Снаряд к 47-мм морской пушке Гочкиса им и остался.

После Первой Мировой войны подобного невостребованного боеприпаса осталось прилично. Кто-то мудро решил срезать с обтирающего медного пояска около двух миллиметров, сразу получая бронебойный снаряд для «сорокапятки».

М-да, Панову для полного счастья не хватает еще выстрелов выпуска тридцать восьмого года, где перекаленный снаряд разлетается на кусочки при ударе в лобовую броню немецких троек и четверок.

— Несите ящик!

Обескураженные люди смотрели, как что-то влезало в казенник, но большей частью нет. Черт! Как же ими воевать?

Угрюмов смотрел, как спокоен Ненашев. Видимо, капитан с подобным уже сталкивался, если смог определить брак по маркировке ящика.

Но одно обстоятельство заставило майора, чуть ли не схватился за сердце: его закорючка есть в проклятых накладных. Вина не его, но раскручивать дело начнут именно с батальона Угрюмова.

Хлопот не оберешься. Третий отдел давно тоскует по работе, и если вцепятся, то долго не отстанут[186].

Максим зло поскреб затылок и выгнал лишний народ из каземата. Возникла идея. Пусть одна инструкция борется с другой. Так часто рубят на корню любые проекты. Он не спешил звать особиста, а начал мысль издалека.

— Николай Петрович, вижу, весь боезапас сдали на ротный склад.

— Да, есть такой приказ командующего округом.

— Точнее указание Генштаба, для предотвращения несчастных случаев – поправил его Ненашев. — И как вам это нравится?

— Не вижу смысла обсуждать его с вами, товарищ капитан, — подчеркнул интонацией последние слова Угрюмов.

Комбат досадливо поморщился, но дружелюбно покачал головой.

— Понимаю. Увидели, что у меня на одну шпалу меньше и закусили удила. Но вот какая засада, подпись под актом я не поставлю, пока каждый выстрел не будет проверен на месте!

Угрюмов помрачнел. Сориться с капитаном теперь не стоило.

Ненашев положил голову на ладонь, упер локоть в стол и многозначительно хмыкнул:

— А сотня цинков с кривыми патронами на складе найдется? Чтобы тоже в доты принести для контроля?

Майор хотел было вспыхнуть, но глядя в ехидные глаза капитана, весело барабанившего пальцами по столу, улыбнулся. Капитан не дурак. Намек на лазейку очевиден. Нет, не по душе Угрюмову приказ, фактически сделавший доты у границы безоружными. Надо бить в колокола про брак вместе и на берегу Буга давно пахло грозой.

Почти весь апрель они неотлучно сидели в ДОТах. Но в начале мая поступил другой приказ и бойцов поселили в казармах, продовольствие и боеприпасы вернули на ротный склад, а тут остался лишь караульный взвод[187]...

Предложение капитана позволяло хоть что-то вернуть обратно. Ну, а как надолго затянуть неизбежную проверку боеприпасов майор знал. Он не мальчик. И другие должны воспользоваться лазейкой, если не слепые они рядом с границей.

Видя, что Угрюмов немного повеселел, Ненашев вызвал оперуполномоченного 3-го отдела, и немедленно, вместе с майором, принялся писать объяснения. Панов умел писать документы и по десять страниц, язвительно называя их «краткими».

«Особист», изучив ситуацию, обрадовался, намечалось нешуточное и серьезное дельце. Запахло целой вредительской организацией. Недавно прибывший из Москвы комбат его мысль всячески поддержал.

На всякий случай, работник особого отдела взял у двоих подписку об неразглашении, с удивлением обнаружив у капитана фразу о добровольном сотрудничестве. Далее завел оперативное дело, но выносить информацию наверх не стал, боясь обмишуриться. Следовало дождаться результатов полной проверки складов боеприпасов.

Одно дело, обычный заводской брак, и совсем другое – сознательная порча боеприпасов врагами народа. А Ненашеву все равно придется завозить на склад снаряды и из расчета на стоящиеся доты. Комбат обещался лично проследить за каждой получаемой партией и поведением кладовщиков.

Вот как исправляется товарищ бывший майор. Знали бы, насколько хорошо.

Выполняя обещание, Ненашев просмотрел расходные накладные Манина, сверил учетные книги. Последовательно посетил кухню, продуктовый и вещевой склад, почему-то оказавшийся в одной палатке.

Потом попросил Колю выйти и минут сорок поработал с его старшиной, используя методику местных пограничников и, заодно, объясняя всю порочность его метода хищений[188].

Примитивно, даже «встречной проверки» не потребовалось. Это, в его время делали постоянно, сначала выявляя сеть подставных контор, а потом аккуратно сверяя бухгалтерию каждой на вход и выход. Здесь же, при нормальном учете украсть что-то незаметно невозможно. Может и хороший сапер Манин, но ни хрена не смыслит в хозяйстве, покорно ставя закорючки в кем-то нелепо слепленных накладных. Впрочем, деликатесов там не значилось, лишь горох, пшено, ячмень, мука и лапша[189]. Но для местных горожан – ходовой товар, идущий бартером за дефицитные для «восточников» вещи.

Сколько веревочке ни виться или у любой сказки есть конец.

Изрядно помятый человек с «пилой»[190] постепенно сдавал всю компанию, твердя, что больше не будет. Мол, бес попутал. Детей одеть не во что. Ну, нашлась еще сотня причин.

— Я все понял, — Максиму он уже порядком надоел. Комбат демонстративно достал пистолет, и устало вогнал в рукоятку магазин с вываренными патронами – Николай, будьте любезны, принесите мне йод или зеленку.

«Ой, пакость задумал», улыбнулся Манин, но принес искомое.

Используя старый добрый флотский рецепт, Ненашев достал из сумки лист бумаги, куда, сопя, записал данные «приговоренного» и сердито спросил:

— Ну, что, желания последние есть? Мне графу надо обязательно заполнить!

— Есть. Отпустите меня, пожалуйста![191]

Щелк, осечка! Щелк, осечка!

— Ладно, живи! Хомяки мне пока друзья, а не жиры и витамины.

Нет, трясущегося и мокрого старшину, с крестами на лбу и на затылке под суд не отдали. Ненашев вновь выслушал сбивчивое признание и совершенно спокойно и ему отрабатывать: напортачил – сам расхлебывай. Да еще и Халхин-Гол… Пожалел его капитан, помня, чем кончил герой Полтавы светлейший князь Меньшиков.

Существовала еще причина. Имел Ненашев к вороватому хозяйственнику следственный интерес, желая далее пройти по всей цепочке, и не хотел становиться причиной еще одного скандала. И так засветился полностью – щас бы крабиком, да в тень. Ничего страшного, обойдется пока север без специалиста-самоучки по бартеру.

В отличие от ряда современников, наивно считающих, что при товарище Сталине пломбир был гораздо вкуснее, взятки не брали, а всех воров-казнокрадов поголовно расстреливали, Саша Панов историю в делах-папках читал.

И тогда граждане-чиновники дачи за сотни тысяч государственных рублей строили, а восточные товарищи, в силу специфики, конные заводики содержали.

А что, любили красивые вещи, попить-поесть на халяву, исключительно за счет трудящихся, пусть для идеалистов этой эпохи за невинную, детскую игру в «крысу».

Так и не удалось в сталинское время побороть коррупцию, пугая жуликов реальной пулей, лагерем или тюрьмой. Хоть и пытались прижать их крепко, но постоянно появлялись новые ребята, желающие жить весело, красиво, пусть и недолго[192].

Неверящим надо узнать, с кем так беспощадно боролся товарищ Мехлис и его Наркомат Госконтроля, выявляя растраты и хищения на сотни тысяч и миллионы рублей. За то и шельмовали, наверно, несгибаемого большевика после смерти Сталина[193].

Лишь был маленький момент – если ты человек полезный, особо не зарываешься, не выпячиваешь нечестно нажитое, то тюрьма, расстрел, Сибирь могли подождать. Прагматика и целесообразность – законов того времени.

*****

Вернувшись из штаба укрепрайона, Елизаров сразу затребовал материалы о задержании капитана на границе и вызвал к себе дознавателя. Появилось желание разобраться, пусть случай и не редкость.

Инциденты с военными, размечавшими позиции и частенько нарушающими режим государственной границы, возникали постоянно.

С одной стороны, командиры и красноармейцы готовились к активной обороне, в том числе, вбивая колышки на месте будущих артиллерийских позиций, с другой – сопредельная дружественная страна все чаще засылала к ним агентов в форме милиционеров, военных и работников НКВД.

Но частое мелькание перед глазами персоны уважаемого Максима Дмитриевича, как-то раздражало. Ну не верил Михаил просто в совпадения.

Положив на стол материалы, разведчик начал читать, попутно уточняя у младшего лейтенанта нюансы поведения задержанного. Ох, давно он так не смеялся! Уверенный в себе капитан, изощренно издевался над дознавателем, а он не понимает этого и сейчас.

Учить, и еще раз учить выдержке молодые кадры. Но сразу зашевелился червячок сомнения. Похоже, тактика быстрых допросов Ненашеву откуда-то известна. Задержанный капитан не потерял самообладания, ни разу не повторился, по десятому разу, заставляя записывать дознавателя собственный бред. И почему везде по тексту зачеркнуто слово «шпион»?

«Интересный тип! Или такой тонкий намек», в душе хмыкнулось как-то особенно весело и саркастически.

Отпустив дознавателя, Елизаров взялся за тетрадь, ранее характеризуемую младшим лейтенантом, как очередное издевательство капитана над следствием. Да лишь за первую страницу стоило свернуть тетрадь в трубочку, и засунуть бы…

— Лучше про себя подумай, — буркнул Михаил. — И готовься к выговору!

— А мне-то за что? Вы посмотрите, что Ненашев на первой странице о нас написал. Да он…

— О тебе, как раз, все верно. Увидишь – извинишься.

— Это почему?

— Твой метод он сразу раскусил. Вот, смотри, — Елизаров ткнул в слова, где Панов начал вести аккуратный самооговор, сразу делая ситуацию тактически запутанной. — А дальше ты ему явно надоел.

— Так он что, настоящий шпион?

— «Разведчик», ты, что протокол читать не умеешь? А ты давай, и дальше, работай по шаблону!

Михаил аккуратно выпихнул за дверь обескураженного младшего лейтенанта, но предварительно обложил расписками. Эх, завести, что ли на капитана литерное дело. А может, он учебники читал, или книжку про этого… как его, Шерлока Холмса.

«Вот козел», прошипел Елизаров.

Память, раздражающе напомнила, о том, внезапно присланном на финскую границу чудаковатым и лихом оперуполномоченном. Попав в местное управление НКВД, тот, не жалея себя, мотался по приграничной территории бывшей Мурманской губернии, вывозя к себе ничего не понимающих людей из лесных деревень и кордонов.

Допрашивал и хвастался руководству в телефон:.

«Докладываю, немецкую разведку вы мне пока запретили трогать, но я вскрыл английскую резидентуру на лесопилке. Буду копать дальше. Что? Конечно, и финская в этом месяце есть. А еще есть чех. Откуда знаю язык? Зачем, он сам сознался. Нет для полной коллекции итальянца и француза. И с японцами-то не везет, но если надо – есть один кореец, тоже сознался, что шпион и контрабандист. Нет-нет, не откажется, но больно дряхлый, долго не протянет, так что думайте быстрей»[194].

Ох, сколько крови попил тот дурак, мешая нормально работать! Форменный идиотизм, зато в передовиках ходил, и слова против него не скажешь!

Но в конце сорокового года, все же посадили блаженного на десять лет, за фальсификацию уголовных дел и освободили человек под двести подследственных.

Елизаров взялся за тетрадь. Там должен быть ключ к капитану Ненашеву.

Иначе, почему он решил дать показания письменно и полночи сидел за столом. После матюгов, на втором листе он узнал умело вычерченный контур западного острова, а обратная сторона вся исчиркана пометками.

«Детский сад!», — разведчик посмотрел лист на просвет и присвистнул. То, что он увидел, разрушило заранее выстроенный Елизаровым образ комбата.

Нет, с товарищем Ненашевым, да-да именно – товарищем, а не фоном, паном или господином, надо пообщаться лично, плотно и как можно быстрее.

Капитан из укрепрайона, потому не удивительно, что расположение дотов Ненашев указал правильно. Но так вписать вместе их и пограничников в единый план обороны надо уметь. Ошибся он в одном, курсы шоферов подчинялись округу, а не погранотряду.

Далее, капитан принялся страдать какой-то фигней. Кому теперь нужны фантазии на тему сражений французов с немцами. Если хочет обратить на себя внимание, то зачем постоянно рисовать один и тот же вариант нападения на спящий гарнизон, и куча перечеркнутых решений.

Планы у нашего Бонапартыча – воистину наполеоновские. Видит себя стратегом, во главе двух пехотных и танковой дивизий, стремительно смятых решительным ударом немцев. Елизаров усмехнулся. Он был солидарен с Максимом в оценке боевых качеств «лягушатников».

Далее Ненашев начал старательно расписывать атаковавших его позиции немцев. Как красиво, тройка пехотных дивизий, усиленная артиллерией и на флангах квадратные значки, раскрашенные на манер песочных часов. Танковые корпуса вермахта ждали своего часа, чтобы развить успех лобовой атаки для броска на Париж. Тут же наметки действий по внезапному захвату мостов и выбору мест для наведения переправ.

Бред, абсолютный бред и дикие фантазии. Нет такого на французских картах. Вместо каши, дали бы комбату водки. Ох, не догадались успокоить больной разум.

Михаил усмехнулся и, решив размяться, быстро встал из-за стола. На столе грудой лежали папки с документами, где несколько бумаг требовали немедленного ответа.

Такая работа ему все больше в тягость. Эх, снова бы, в лихой рейд на финнов. На его лице появилась ностальгическая улыбка. Но на один миг, вспомнив ту кровавую ночь, Михаил поморщился. Лишали жизни они не только солдат, но и всех, кто встал на пути. Есть такая специфика работы у разведчика-диверсанта.

Нет, он не рвался вновь на войну. Елизарову хотелось ясности, ощущения, когда впереди враги, а рядом его друзья.

Потянувшись до хруста костей, капитан выполнил несколько быстрых и плавных движений, будто уходя от удара и сразу атакуя невидимого противника.

За окном багровый закат уступал время ночи. В небе заблестели звезды. Из окна наконец-то потянуло прохладой, а маятник стенных часов стучал все более успокаивающе мерно. Пора вернуться к другим делам, а с этим все.

Но когда Михаил бросил взгляд на перевернутый рисунок, сразу мучительно захотелось вызвать Ненашева и немедленно требовать от него объяснений. Он словно поймал его на невысказанных мыслях, заранее считавшихся в Бресте крамольными.

Группировку немецких войск, направленных на Брест, капитан сидя в камере, вскрыл очень точно. Словно читал не только их разведсводки, но и обладал другими источниками информации. Однако нет номеров дивизий и корпусов, а еще откуда-то на границе взялись мотомеханизированные части.

Именно они вызвали у Елизарова дрожь. Появление на границе танков означало одно – война.

Михаил решил утром, под предлогом проверки погранзаставы в Митках, обязательно заглянуть в палаточный лагерь Ненашева.

Если думать здраво, комбат упорно ищет контакта и, почему-то, с пограничниками. Эпизод со снарядами тоже характерен. Вот так сразу, первый раз зайти на склад, и тут же выявить факт вредительства? Явный бред! Он точно знал, что и где искать! Но как? Или все спланировано, задолго до появления Ненашева в Бресте?

*****

Пока Елизаров рассматривал тетрадь, Максим предавался пороку. Аккуратно, и не в том объеме, что вынудил майора Ненашева однажды прервать карьеру.

Пусть и накрывал капитан обширную поляну ребятам из военкомата, но совсем в «драбадан» обратно придти не мог. Как-никак, у него в подчинении люди. Они сперва поржут, потом начнется злопыхательство за спиной.

Панов знал, что в мае сорок первого года в Красную Армию на сорок пять суток начали массово призывать запасников. То же происходило во время Чехословацкого кризиса, перед Халхин-Голом, освободительного похода, и во время войны с Финляндией.

Но вот какое дело, на этих сборах, прозорливо начатой и скрытой мобилизацией даже и не пахло. Восемьсот тысяч человек в войска брали в три этапа. С криками «Ура!», последние «партизаны» должны были разойтись по домам в октябре 41-го[195].

В Западном особом военном округе проведение сборов запланировано в двух стрелковых дивизиях из двадцати четырех. Десять тысяч человек, из сорока трех, отправятся именно туда. Еще пять с половиной тысяч – в укрепрайоны, а остальных – в «учебку», готовить по специальности.

Как раз про это намекал кадровику комбат в беседе.

Саша из документов хорошо знал, сколько планировали призвать и сколько призвали на самом деле – две разные цифры[196]. Даже сейчас нет военкомата стопроцентно выполняющего наряд. А «партизан» часто в штаты не включали. Дел-то на сорок пять дней, а весь учет на совести командира.

Вот и жили рядом с Брестом военные лагеря, они же сборы приписного состава из военнообязанных жителей города и области, точное число которых историей до сих пор не установлено.

Глава одиннадцатая или два капитана (8 июня 1941 года, воскресенье)

К сожалению, Елизаров утром к комбату не попал. Готовилась очередная депортация, теперь уже членов семей антисоветского отребья, из Западной Белоруссии[197].

Каждая высылка, как головная боль для разведки пограничников, а после разделения их былой, единой конторы, возникло еще больше сложностей. НГКБ, как можно быстрей, старался доказать свою значимость и наращивал показатели.

А вот у них, далеко не всем агентам советская власть была родной матерью, а кто-то не имел безупречного прошлого.

В неблагонадежную категорию попали даже бывшие подпольщики из распущенной компартии и комсомола Западной Белоруссии. Люди, хлебом и солью встречавшие Красную Армию в сентябре 39-го года еще ранее оказались замечены в откровенной поддержке классового врага, предав идеалы интернационализма. Они заявили, что готовы поддержат любую силу, способную обеспечить целость страны[198].

Однако информаторов терять не стоило, как и лишать их близких родственников. Применишь к разведке классовый подход – останешься совсем без кадров.

Впрочем, бесперспективных и антисоветски настроенных, Михаил без всякого сожаления и мук совести отправлял в ссылку. Надо любить народную власть, давшую всем надежду на лучшую жизнь, бесплатное образование, медицину, работу. А трудности – это только вопрос времени.

Несознательные польские граждане возмущались, лишаясь домов, имущества и малой родины, где испокон веков жили деды и прадеды. Глупцы, погрязшие в мелкобуржуазном мещанстве. А стоило бы ценить гуманность новой власти!

Своих буржуев мы извели под корень, а вас решили трудом перевоспитать. Не все отправятся в лагеря, многие будут расселены подальше от границы[199].

Радоваться надо: в ваших домах теперь детские сады, клубы и поликлиники. Ну, а в тех, что поменьше, живут строители новой жизни.

Да и везут спецконтингент на запад, пусть под конвоем, но не как заключенных. Двадцать-тридцать человек, вместе с детьми, должны разместиться в товарном вагоне, заранее приспособленном для перевозки людей и утепленном по-зимнему.

Для громоздких вещей, плюс четыре товарных вагона, а еще медицинский изолятор и вагон-ларек. В пути, раз в день надо выдать горячую пищу и восемьсот граммов хлеба на человека. С ними двадцать два человека охраны, врач, фельдшер и две медсестры.

Так, гласила, составленная умными людьми, инструкция.

Но в жизни случалось всякое.

Иногда забирали, чуть ли не в белье, а иногда вместе с положенными сто килограммами вещей и продуктов на семью. То пешком, то довозя имущество на подводах прямо до станции или вокзала.

И на конечном пункте, все зависело от сознательности местных властей. Могли и в болото загнать, лес валить, селя в барках и землянках. Или в более-менее сносном жилье, гарантируя работу и заработок[200].

****

Добравшись до Брестского управления то ли НКВД, то ли НКГБ (два новых карающих органа), так и не смогли выжить друг друга из одного здания, ведя тихую войну за помещения, Михаил быстро нашел знакомый коридор и открыл нужную дверь.

Старший лейтенант госбезопасности Василь Рукусь, молча сделал приглашающий жест посетителю. Занят человек – допрашивает очередного перебежчика в стиле «туда-обратно». Вроде как на советской стороне захотел жить, а спустя полгода передумал и рванул обратно. Михаил покачал головой, живут по обе стороны реки одни и те же люди, но каждый уверен, что счастье именно на противоположном берегу.

Следователь молча сунул Елизарову список на депортацию.

Хозяин кабинета разведчика не боялся. До марта сорок первого они работали вместе, пусть и в разных отделах. Но и теперь клиентов в его кабинет поставляют, в основном, пограничники.

В сохранившем старые связи областном управление НКГБ никогда не падали плановые показатели по числу ежемесячных разоблаченных шпионов и антисоветски настроенных перебежчиков в ту или другую сторону.

Елизаров ребятам из нового ведомства не завидовал.

Пограничный переход в Бресте – место обмена гражданами между СССР и Германией. Не раз, когда такие группы вели по мосту через Буг, кто-то начинал упираться и кричать – я враг Гитлера, зачем посылаете меня на смерть!

О, тогда лицо майора госбезопасности, присланного из Москвы и ответственного то ли за обмен, то ли за принудительную депортацию, превращалось в камень. Но при виде немецкого офицера в черной форме, человек моментально брал себя в руки. Со стороны, их взаимные приветствия выглядели очень сердечными. Но сколько водки потреблял столичный гость, надираясь вечером и обязательно в одиночку!..

«Спасая» осведомителей, капитан неспешно пробежал список кандидатов на обретение нового места жительства. Достал блокнот, дабы чего не напутать, и мягко, карандашиком, поставил точки рядом с фамилиями тех, кого пора изъять, и крестики – кто еще послужит разведке.

По сравнению с тремя прошедшими операциями, контингент спецпереселенцев небольшой. В большинстве – семьи ранее осужденного антисоветского элемента. Но его «кадры» в списки попадали постоянно. Хорошо, что местные ребята шли навстречу, не спеша резать курицу, постоянно несущую в показатели отчетности «золотые яйца».

Закончив дело, Михаил прислушался к допросу.

— Да ваша советская власть – хуже заразы. Да при капиталистах легче, чем у вас живется – хоть в суд можно подать, а здесь не на кого. Держитесь лишь благодаря вашей крепкой работе. Но лучше бы я в германской тюрьме сидел, чем в вашем Союзе жил.[201].

Рукусь невозмутимо писал протокол.

Бежал подследственный сначала к немцам, потом в СССР, где ему поверили и отправили работать в Донбасс.

Чего стонать? Да так здесь каждый живет, отдавая все силы строительству новой жизни. Ан, нет, яблоко от яблони недалеко падает. Захотел даже к фашистам, лишь бы вернуться обратно в свой капиталистический мирок. Выбивать надо такую дурь из мозгов резко и сразу!

Дать бы в морду предателю – везде, сука, ищет легкой жизни и выгоду. Не стоит мерять жизнь исключительно злотым или советским рублем. Строим мы справедливое общество, отвергая подлую буржуазную мораль. И препятствий на пути море. А эта шваль выбирает убеждения исходя из материального достатка.

Ничего, получит конкретный срок, а то и пулю, за клевету и ложь.

*****

К обеду Елизаров все же добрался в Митки.

Осмотрев место, где расположился новый УРовский батальон, пограничник с удовлетворением отметил – капитан службу знает. Почти пустой лагерь оказался построенным по всем правилам и выгодным контрастом выделялся на фоне расположившихся рядом саперов. Но и они что-то переставляли, ориентируясь на более опытного соседа.

Ходил Михаил по лагерю не один, а в сопровождении младшего лейтенанта, сообщившему гостю, что личный состав под руководством командира батальона полностью убыл в Сахару на стрельбище.

Нет, не в Африку. Так называли, и называют сейчас, полигон в урочище Лисьи Дюны[202]. Пара бойцов у ворот лагеря, встав по стойке "смирно", поворотом головы провожал посетителя, пока капитан и дежурный не скрылись за палатками.

А вот спутника Михаила, старшего лейтенанта Акимова в расположение батальона не пустили.

Каждый взвод размещался в трех палатках. В каждой – от десяти до пятнадцати бойцов. Палатки одной роты занимали два ряда, образуя между собой широкую «улицу», посыпанную песком и укрепленную с боков вкопанными в землю досками.

Выступающие части деревянных «бордюров» сразу покрасили белой краской. Теперь и в темноте никто не заблудится.

Внутри палатки стояли нары. Одни из них, что побольше, располагались прямо напротив входа от одной боковой стенки до другой, а вторые, поменьше, слева от входа. Там отдельно храпели сержанты. На нарах лежат матрасы и подушки, а сверху одеяла.

Сейчас спальные места аккуратно заправлены, полы палаток свернуты, подняты вверх и привязаны к растяжкам. Городок в лучах солнца, как стоянка парусных судов. Но то не для красоты – для гигиены.

По числу занятых палаток Елизаров прикинул, что в новом батальоне бойцов мало. Зато лагерь охраняли два поста, на стенах старого форта.

Из сложенных из камней и мешков с землей укреплений торчали характерные раструбы пулеметов «ДП», один которых, задолго до подъезда к воротам, внимательно сопровождал двух всадников.

Перед центральной палаткой лагеря с намертво придавленными полами стоял часовой, который немедленно, при виде незнакомого человека, сразу выставил штык вперед и потребовал у сопровождающего пароль.

«Всем бы так!», девственная простота движений его не обманула. Он целый день лежал в снегу, выискивая брешь в охране лагеря, именно так же отменно несущих караульную службу, финских часовых.

Еще одной чертой пейзажа стала свежесколоченная деревянная вышка, из которой торчали рога артиллерийской стереотрубы, направленной в сторону немцев.

— По приказу капитана Ненашева ведем постоянное наблюдение за сопредельной стороной, — пояснил ему дежурный.

— И много увидели? — саркастически спросил Елизаров.

— Товарищ Корзинин,  крикнул очень серьезный младший лейтенант.

У капитана Ненашева на период обучения кубики и треугольники в петлицах ничего не значили. А дисциплина соответствовала требованиям нового драконовского устава. Оторвавшись от окуляров, с вышки на них устало посмотрел усатый сержант.

— На той стороне уже начали?

Корзинин чуть скривился и кивнул.

— Поднимайтесь, товарищ капитан пограничных войск.

Елизаров, чуть поморщился, от скрытой иронии, но промолчал.

Оптика у УРовцев отличная, да и вышка поставлена удачно. На противоположном берегу, в полутора километрах от границы, немецкая конная батарея сейчас занимала позиции у подножия высоты.

С четырех гаубиц сдернули чехлы. Приводимые наводчиками в движение орудийные стволы быстро ползли вверх, ловя учебные цели на их, советской стороне[203].

— Другая батарея и на новом месте,  мрачно вздохнул Корзинкин и начал что-то писать в журнал наблюдений. Михаил посмотрел на медаль «За отвагу» на груди сержанта. Мужик серьезный. Выше среднего роста, плечист, крепок, черные волосы под пилоткой взмокли от пота.

— Ну и жарища! А вы давно в батальоне?

— Второй день.

— И как вам здесь.

— Не хуже чем на Карельском перешейке, товарищ капитан, только боевыми патронами не стреляют, — орден и шрам, посетившего их разведчика Корзинкин оценил правильно. — Хороший комбат, если бы гоняли нас так в тридцать девятом, Новый год справляли бы в Выборге.

«Если бы…», пограничник покачал головой.

Елизаров хотел заглянуть в самую большую палатку, но ему отказали. Заранее проинструктированный младший лейтенант предложил человеку с удостоверением погранвойск НКВД осмотреть «полевой кабинет» комбата, если так интересно.

А ведь неплохо устроился капитан. Кровать с панцирной сеткой, матрас. Два стола. Один массивный, слегка ободранный, малинового сукна с лампой в зеленом абажуре с тяжелыми чугунными бюстиками Сталина и, почему-то, Дзержинского. Там же – исчерканная комбатом и вся забитая формулами книга «Теория стрельбы корабельной артиллерии»[204]. Так, при чем тут корабли?

Михаил хмыкнул – капитан явно любит комфорт, и доставлен антиквариат явно с какой-то разграбленной польской усадьбы[205]. Второй металлический стол загружен антикварной пишущей машинкой, пачками бумаг и копирки.

Лист фанеры, прибитый вертикально, к двум вкопанным колам в углу палатки оказался покрыт пришпиленными графиками, схемами и множеством газетных вырезок.

Тиски, привинченные к могучей табуретке, с зажатым круглым диском от ППД, попутно выдавали в Ненашеве опытного слесаря. Да уж, наверно, матерился капитан сильно, пистолет-пулемет очень не любил «чужих» магазинов, а «родных» в комплекте – только два. Елизарову два дополнительных магазина к автомату подгоняли в автомастерской.

Здесь же аккуратно висела форма Максима, с нелепым значком «Ударнику госкредита». Михаил улыбнулся, представляя комбата в трусах и майке во главе батальона.

Вдобавок, в палатке находились под сотню книг, разложенных на плащ-палатках. Похоже, Ненашев задался целью собрать библиотеку. Здесь было все – от школьных учебников физики, химии и немецкого языка, до трудов по военной истории и тактике. Некоторые книги, судя по ятям, изданы до революции. Не обращая на пограничника внимания, в палатку вошел жуликоватого вида боец и сунул три тома Шапошникова в груду книг.

«Пытки» бойцов хозвзвода продолжались. В достославные времена службы Панова в советском флоте «хозспособ» или, как говорят, «хапспособ» являлся основным приемом всех видов хозяйственной деятельности вооруженных сил.

Пока бойцы пулеметных рот занимались боевой подготовкой, его ребята успешно «перемещали» имущество с места на место. Откровенно воровать комбат им запретил, внушив мысль, что хорошо воспитанный человек никогда не возьмёт чужое без спроса, пока не убедится, что поблизости никого нет. Батальон потихоньку разживался летними душевыми, армейскими термосами, патефоном и другими полезными мелочами.

Михаил осмотрел импровизированную «доску объявлений». Хозяин палатки, вероятно, собрался воевать против всего вермахта и люфтваффе. Весь фанерный лист был заполнен фотографиями германской техники и немецких солдат, вырезанными из газет, а на бронетехнике красным карандашом помечены уязвимые места. Но откуда он это знает?

Елизаров усмехнулся при виде трех массивных будильников, установленных на пять утра. Что, тяжело вставать?

Пограничник обошел позиции Ненашева рядом с фортом. Все, без исключения, долговременные огневые точки, несмотря на степень готовности, приспосабливались к круговой обороне.

Вокруг каждого ДОТа отрыта и маскируется сплошная траншея[206], соединяющая окопы с нишами-укрытиями для стрелков. Ходы сообщения простреливались из бойниц. «Мертвые зоны» бетонных огневых точек прикрывали несколько вынесенных в сторону пулеметных гнезд.

Все укрепляли досками, где-то втыкали остатки арматуры, обломки бетона, обмазывая раствором. Что, свою «Линию Маннергейма» строит?

После сорока минут конной прогулки, Елизаров и начальник заставы нашли Ненашева на гарнизонном южном и учебном стрельбище.

Место, где находится Ненашев, он определил верно, вновь ожидая какого-то подвоха. И верно, по целям у капитана стреляли не из винтовок, а из сигнального пистолета.

Максим учил подчиненных использовать настоящее оружие командира, управляющего боем.

Одет капитан был странно: выцветшее красноармейское обмундирование, пилотка. Однако полевые петлицы с капитанской «шпалой» находились на положенном месте. Так же оделись и молодые командиры, снявшие комсоставское обмундирование. Предстояло много ползать.

Снайпера боятся, догадался Елизаров. При такой маскировке, со ста метрах не разобрать, кто перед тобой – красноармеец или командир. Урок пограничник усвоил, пройдя войну с белофиннами[207].

Однако разведчик ошибался, Панов двадцать второго июня никому не даст надеть полевых петлиц. Растерянность страшнее снайперов, пусть бойцы видят, что рядом с ними командир.

То, что одел капитан поверх формы, вызвало интерес. Любой из современников бывшего полковника, что-то смыслящий в военных делах, сразу бы узнал в этой одежде примитивную «разгрузку», пошитую по местным условиям.

Панов чуть опередил время. «Лифчики» с карманами для магазинов «ППШ» и гранат, солдаты отдельных штурмовых инженерных бригад оденут в сорок третьем году[208].

А так, два больших кармана по обе стороны живота для дисков ППД, в центре  мелкие, под обоймы «ТТ», четыре кармашка для гранат «Ф-1», подмышечная кобура под пистолет, секция под бинокль и петли для ножа.

Для прогресса, всего ничего. Не совсем праведным путем добытая на «черном рынке» швейная машинка и боец, умеющий прилично шить. Агрегат обещан «портному» вместе с наградной латунной табличкой и соответствующей бумагой, что вручен за воинское мастерство и отличие. Пусть, не дрожит, когда повезет его через старую границу – не отберут.

Они вдвоем покумекали, и для начала нашили чехлы под снаряжение на удивившую пограничника «жилетку»[209]. А брезент взяли из остатков распоротой палатки. Короткие ремни с пряжками Максим набрал на вещевом складе, среди остатков польского снаряжения.

*****

Ненашев поднял сигнальный пистолет[210].

Прицелился, желая совместить в одну линию курок и метку, нанесенную им краской на стволе. Тут точность не нужна, главное, обратить внимание.

Выстрел. Рядом с мишенью поднялось темно-красное облачко дыма и, повисев секунд двадцать, рассеялось. Второй выстрел, и, после воющего звука, около цели запрыгал шипящий огненный шар.

— Еще раз повторяю, — мрачно сказал Максим – точно в цель никто не попадет, но каждый должен уметь положить ракету рядом или указать направление, куда должны стрелять бойцы. Всем понято? Тогда, по очереди, вперед!

Учить управлять боем пришлось с основ. Объяснять простые правила взаимодействия и заставлять наизусть зубрить таблицу им же придуманных сигналов.

Все, теперь Суворов начнет давать случайные вводные, засекая время, потраченное каждым из «курсантом» на поиск решения, как и какой подать сигнал. В «сухую» методику отработали вчера. Теперь практика. На складе ящиков с сигнальными ракетами оказалось много и выдали их без проблем, одобрительно ворча, что, наконец-то, освободилось место. Но попроси Ненашев снаряды для учебных стрельб – начались бы проблемы.

Хоть капитан и договорился насчет восьми «малых политотдельских» радиостанций 6-ПК[211], положенных по штату в каждую огневую точку, но в доты решил их не отдавать. Есть телефонная связь с надежно закопанными в землю и дублирующими друг друга линиями проводов, ракеты и посыльный – вот и все. Долго сидеть в дотах ему не дадут, а рации нужны для другого дела.

Ненашев удовлетворенно посмотрел, как на позиции, вместе с лейтенантами, выходят сержанты и, отобранные за толковость, рядовые из запаса. «Равноправие» тут же вызвало возмущение, как же так? Ведь мы же командиры, а кто они? Тьфу, зарождающееся, ненужное барство…

Вот она, обратная сторона нового устава. Дистанцию между командиром и бойцом резко увеличили, лишив красноармейца старых прав. А к нему, по десять-пятнадцать в день, приходят люди, отслужившие еще в той, старой РККА, где не отрезаны еще слова «рабоче-крестьянская», на гауптвахте – шахматы и радио, а человека с петлицами можно запросто назвать на «ты».

Максим построил свои семьдесят человек и обозвал всех «курсантами» на период обучения, то есть слаживания. Пусть кто-то недовольно морщится, но шагать в светлое будущее все начнут одним строем. Командир – текущий «инструктор» любого звания, кого Ненашев назначит.

Далее он отозвал лейтенантов и запретил заниматься дисциплинарной практикой, а попросту – наказывать бойцов без его решения.

Наломают они дров с новым Дисциплинарным уставом, но пусть не боятся за авторитет, это поможет. «Я сейчас думаю, стоит ли вас за это наказать», фраза позволяет командиру отступить, если надо. Еще показывает, что управляет бойцом человек, не рубящий сразу сплеча. А ожидание кары, страшнее ее самой.

А вот какой для военного дела эффект?

ДОТ, танк, отделение обязано вести бой даже потеряв командира, веря и выполняя его последний приказ. Заодно, молодежи пора расстаться с курсантскими иллюзиями об идеальных бойцах, и кто там собрался жить вечно?

Смотрите, он и замполита поставил в строй. Вот, кто должен больше всех возмущаться! Иволгин в форме с чистыми петлицами смущенно поправил очки, и тут до некоторых дошло, что это за боец.

Так что же затеял Панов, зная, что времени почти нет. Почему так спокойно оставлял батальон и ездил в Брест? Просто, все крутилось вокруг первых двух-трех часов утра двадцать второго июня. На занятиях немцы догматично наступали с одних и тех же направлений, а когда лейтенанты находили решение, Ненашев сразу подбрасывал врагу сил.

Конечно, на него злились, еще не зная, что с каждым днем они еще больше приближаются к реальности.

Учился и Максим. Для человека, который в одиночку отремонтировал дышащий на ладан тещин «Москвич-402», и затем ездил на нем пять лет, нет ничего невозможного. Но сложно, тут вся автоматика строилась на механике, поэтому изучение установки ДОТ-4, состоящей из сорокапятки, спаренной вместе с пулеметом «ДС», шло непросто. Пришлось не только штудировать руководство, но и изучить таблицы стрельб, постоянно спрашивая совета у артиллерийского техника. В его Советской Армии 45-мм калибр стоял лишь на площадках музеев.

Эх, ему бы весь этот бетон запрессовать вокруг одной автоматической корабельной пушки, калибром в сто тридцать миллиметров! Девяносто теоретических выстрелов в минуту, вот аргумент.

«Может, тебе еще пару танковых бригад», саркастически буркнул внутренний голос. Да, Панов знал, войну здесь выигрывает артиллерия, как первое средство дистанционной войны. Танки добивали все, что осталось, а добравшаяся до выжженной земли пехота, окончательно зачищала территорию, выволакивая за шкирку из окопов уцелевших врагов.

Оставив надоевших за последние два часа командиров, Ненашев занялся восстановлением кондиций собственного тела, вспоминая, как быстро и метко стрелять.

В той жизни, Саша Панов форму всегда поддерживал, полагая, что только дурак придет с ножом на перестрелку. Но с ножом и против ножа в руках работать умел, должность обязывала. Умело крутил и полицейской дубинкой. Из «АК-74» и «СВД» стрелял неплохо, но всегда хотел пулемет, с неограниченным боезапасом и кодом бессмертия в придачу.

Существовал в его в конторе небольшой тир. Спускайся в подвал и делай дырки в мишенях, пока не надоест или не выгонят. Но больше любил народ не его, а небольшой и уютный бар прямо в конторе с очень приветливыми ценами. Туда с улицы хода нет, а «господа офицеры» знали меру.

Как раз там, на почве любви к хорошему виски, Панов сдружился с криминалистами. Пересобрал у них бессчетное количество образцов оружия, направленных на экспертизу. Видел весьма экзотические обрезы, переделанные «умельцами» из «СВТ» и «ППШ». Но, увы! Взорвать мост и снять часового казалось Ненашеву проблемой, и надеялся капитан в таком деле исключительно на местных товарищей. Но абстрактную теорию, «как надо», толкнуть мог. Видел, как тренировались ребята рядом, ну и, естественно, много чего читал в заключениях экспертов.

*****

Елизаров заметил, что стреляет комбат как-то не так.

Странно держит новенький «ППД», хоть и выставил одну ногу вперед, согласно наставлению. Но мишеней у него несколько, все разного размера, а сам он как-то съежился. Нет, скорее, сгруппировался телом вокруг автомата[212].

М-да, так неплохо! Большинство пуль коротких, в два-три патрона, очередей попали в цель или чуть зацепили белый фон, и стрелял он быстро, всего пару-тройку секунд.

А у Панова оптимизма не было. Как тяжело привыкнуть к изделию весом в пять с половиной килограмм и с непривычной балансировкой. Если с патроном такого калибра, он сталкивался в пистолете «ТТ», то с «ППД» имелись сложности.

Одиночными выстрелами все же удалось, с пятой попытки «повторить» подвиг Вильгельма Телля, сбив спичечный коробок с чурбака. Но работа короткими и длинными очередями не получалась. Мешала отдача, постоянно уводившая пистолет-пулемет в сторону или задиравшая вверх ствол.

«ППШ» с дульным тормозом надо еще достать, хотя и шел он в войска.[213] Придется лично воевать тем, что выдали.

Может стоит посадить самопальную рукоять на деревянное цевье? Кроме улучшения меткости, как-то страшно держаться за немного раскачивающийся при стрельбе магазин – вдруг перекос.

Максим положил автомат на плащ-палатку и стал внимательно его рассматривать. Вот он, первый шаг пришельца из будущего, сделанный к «командирской башенке». Но – опоздал к раздаче комбат.

«Т-34М» зимой сорок первого в серию так и не пошел.

Получился забавный агрегат с почти полной копией башни немецкой «тройки». Танкистам там удобнее, чем сидеть начинкой в башне-«пирожке»[214]. Цель-то тесноты благая: чем меньше вещь, тем труднее в нее попасть! Но о командире никто и не думал, считая его больше наводчиком, чем наблюдателем.

Военные, после тест-драйва на «тридцатьчетверке», немецком «T-III» и выбранном в качестве эталона «БТ», дружно проголосовали за «немца», требуя, как и брони, так и надежного движка, и такой же просторной башни с качественной оптикой.

Проект гибрида в минимальный срок был готов.

Дело, осталось за малым: изменить подвеску, стать чуть длиннее, шире и выше, велеть оптическому заводу изменить технологию и найти более правильный песок, для прозрачности стекла…

Дерьмо-вопрос, где-то к середине сорок второго года промышленность выдала бы обновленный серийный вариант.

С таким скрипом шел в серию лучший танк второй мировой войны. С чуть меньшим по времени, но, по сути, с таким же скипом шли в серию «тигры» и «пантеры» немцев.

*****

Два всадника в зеленых фуражках как влитые сидели в седлах. Горло Ненашева сдавила жаба. Надо учиться, довоенному артиллеристу вменялось именно так ездить. Ну и лошадка в грядущей войне себя покажет. Потому как ей нужно сено, а не ставший скоро жутким дефицитом бензин.

Отсутствие у седла аркана предвещало долгое бодание двух не очень доверчивых сторон. Ребята прибыли по его душу, и если дело с ними не выгорит, придется снимать батальон с позиции и догонять Пазырева.

Панов пошел по пути обмана, вечной дороги войны. Если что-то можешь, покажи врагу, что бессилен. Если не можешь, покажи фашисту, что всевластен и постоянно сей сомнение у врага.

Поняв, что его заметили, Елизаров довольно ловко спрыгнул с коня, бросив поводья командиру погранзаставы. Комбат досадливо поморщился, выражая всем видом, что его отрывают от крайне важного дела.

На самом деле, манера поведения в этом разговоре была им продумана заранее. Посетитель не из госбезопасности, в званиях они равны, по службе независимы. Еще обижен, должен быть его «комбат» на пограничников: невкусная каша, отвратительный чай и непонятные наезды на его скромную наблюдательную вышку, которую Панову очень хотелось нарастить метров эдак до пятнадцати. Чем он хуже немцев?

— Елизаров, Михаил Егорович, заместитель начальника отряда по разведке.

— Капитан Максим Ненашев, главный вожатый местного «пионерлагеря», наивно считающего себя отдельным пулеметно-артиллерийским батальоном.

— И чего же так пессимистично? Я смотрю, учатся неплохо.

— Окапываться не умеют, стрелять – тоже, гранату в руки страшно взять, но уже – орлы-ы!

Панов, обзывая себя «вожатым», был предельно искренен. Лейтенанты из училища пришли более-менее подготовленные в личном плане, но учить других на практике не умели ни хрена! Принятый в русской армии и воскресший в армии советской индивидуальный метод подготовки, казалось, безнадежно забыт.

— А что за фокус с ракетами? — поинтересовался пограничник.

— Не только пушкам надо показывать цель. Возьмите, — Максим достал из полевой сумки лист картона, протянул Елизарову и мотнул головой в сторону «курсантов», — но они все еще путают квадратное с зеленым.

Михаил оценил – неплохо. Как у них, телефонную линию везде не протащишь, а причина проста – нет кабеля. А радиостанция, уложенная в пару тюков, мобильности наряду или тревожной группе не добавит. Но здесь система предусматривала и передачу сложных сигналов, чуть ли не по кодированной таблице. Вещь ценная одной идеей.

— Так, чем обязан, товарищ капитан? Или видя фейерверк, решили поддержать тренировку дружным ржанием двух кобыл?

— Жалуется на вас командир погранзаставы. Говорит, скоро вместо него нарушителей ловить начнете. А лошадка женского пола там одна. Отличать должны. Как же вы стреляете с таким зрением?

Максим сконфуженно улыбнулся. В чем разница между овцой и бараном он знал. Но больше в своей жизни все больше не жеребцов видел, а меринов. Нет, не тех, что без яиц, а из семейства шестисотых.

— Вы все смеетесь, а мне работать надо, — комбат, шипя что-то под нос, на глазах пограничника привинтил к цевью «ППД» металлическую «шишку».

Попробовал прицелиться, удерживая доработанный пистолет-пулемет еще и за дополнительную, вынесенную вперед рукоять.

«Неплохо!», — Максим успокоился и уверенно расстрелял остаток магазина очередями по десять патронов, превращая мишени в решето. Дергался пистолет-пулемет в его руках теперь гораздо меньше.

Теперь персональная подгонка оружия закончена, можно воевать в дотах, траншеях, да и городе, если что.

Елизаров лишь хмыкнул, смотря за какую штуку, держит оружие капитан.

Не удивил. Похожая конструкция имелась на автоматах Федорова, под японский патрон. Тогда, на войну с белофиннами, самолетами им свезли все, что называлось автоматическим. А так, все дело в чистой анатомии и физике. Большой рычаг гасил отдачу, улучшая результат стрельбы на короткой дистанции.

Но вот, чтобы ее сажали сбоку?

— Это вам не пол-литра! Хотите попробовать? Но, скажу сразу, такая вещь больше для новичка, вроде меня.

«Ничего себе – новичка», — подумал разведчик, но вслух сказал:

— У меня есть более подходящий кандидат для ваших опытов.

Елизаров подозвал Акимова. Соседей надо как-то мирить.

Ненашев мягкими корректирующими ударами, попутно объясняя, что к чему, быстро поставил «ученика» в правильную стойку. Тот, для первого раза, отстрелялся неплохо. Капитан, между тем, взял в руки «СВТ». Причем так, что у Елизарова даже сомнений не осталось, насколько хорошо знакома винтовка Ненашеву.

Конечно, хорошо знакома. Эх, еще бы пару-тройку лет, и сделали бы из нее конфетку. Тяжелое это дело – доводить такое оружие. Проблема даже не в закраине, уж очень мощным был винтовочный патрон. Американцы свой «Гаранд» до ума доводили целых пять лет, когда приняли его на вооружение в тридцать шестом году.

А еще патроны были «разными». В зависимости от партии и завода, вес пули и заряда отличался на небольшой процент. В том и был смысл газового регулятора: поставь его посредине и смотри, как «слабый» патрон не перезаряжает оружие, а «сильный» кидает затвор чуть ли не в лицо стрелка.

Когда комбат сделал не десять, а всего девять выстрелов, и пошли объяснения Ненашева, заинтересовался и Елизаров. Лейтенант-пограничник был весь во внимании. Если Михаил опыт набрал на войне, то Брестский погранотряд недавно имел лишь считанные единицы автоматического оружия.

Да, они неплохо владели ручным пулеметом и трехлинейкой, а в июне отряд начали потихоньку перевооружать. Вот и начались проблемы, особенно со «Светкой». Так иронично окрестил новую для них винтовку Ненашев[215].

О, черт! Они договариваются!

Комбат клятвенно обещает помочь стрелковой наукой пограничникам. Но кормить его должны исключительно рисовой кашей. В комендатуре он ужинать и, тем более, ночевать категорически отказывается. Патроны тоже с них, капитану и так рубят учебные стрельбы. Слегка обеспокоенный разведчик решил вмешаться. Теперь стало непонятно, кто кого приехал вербовать.

— Хорошо, Максим Дмитриевич, обязательно примем вашу помощь. А пистолетом хорошо владеете?

Пограничнику вспомнился значок «Ударнику „Госкредита“», лежавший на столе комбата. Еще его интересовала брезентовая «жилетка», где нашиты кармашки с магазинами для «ТТ». Ну, а в результате он не сомневался.

— На поединок вызываете? Тогда прошу, — открытая ладонь Ненашева приветливо указала на огневой рубеж.

Пограничник услышал приглушенный смешок. Ну вот, начинается! Оказывается, рядом образовались зрители. Фокусы капитана с пистолетом все видели. Интересно, он посадит в лужу и чужака? Если нет, то командиру все равно есть чем ответить. Но главное, образовался прекрасный повод прервать надоевшее занятие.

Елизаров сообразил, что где-то подставился. Он чуть завелся, но заставил себя успокоиться. Мало кто из местных армейцев мог повторить его результат. В Красной Армии личным оружием хорошо владели немногие, на что ежегодно гневно указывал Наркомат обороны. Надо стрелять постоянно, иначе не выйдет хорошего стрелка.

Михаил извлек «ТТ» из кобуры и уверенно выбил семь «десяток» и одну «девятку». Удовлетворенно услышал, как в толпе кто-то присвистнул, и вопросительно посмотрел на комбата. Теперь твоя очередь, товарищ бывший майор.

Максим выпустил обойму в мишень. Держал пистолет он двумя руками, отстрелялся в секунды и, естественно, отстал от оппонента. Сзади разочарованно вздохнули, но капитан, в секунду заменив обойму, уже палил в другую цель. Пограничник задумался.

— А теперь специальный фокус для нашего дорого гостя. Товарищ комиссар, не составите ли компанию, — к удивлению Михаила, к ним подошел худощавый старший политрук, тоже в очках, но со значком «Ворошиловский стрелок». Молча надел на себя такую же «жилетку» и достал пистолет.

Один из лейтенантов вздохнул, надел каску и, взяв пачку мишеней на длинной ручке, полез в окоп. Комбат и замполит вместе вышли на огневой рубеж и стартовали по команде. Елизаров понял, ему демонстрируют парную стрельбу.

Иволгин и Ненашев постоянно меняли и местоположение и роли. Пока один вел и недолго целился, другой давил «условного противника» огнем. О «десятках» и «девятках» речи не могло идти, но стрелял комбат метче и быстрее напарника с ворошиловским значком. Михаил заметил, что Максим целится не в центр мишени, а ниже и наводит пистолет снизу вверх, совсем не жмурясь.

Замена магазина происходила почти мгновенно. Когда одна обойма, расстрелянная в секунды, летела вниз, другая быстро вставала на ее место. Теперь понятно, зачем именно так нашиты карманы «жилеток». Нет, не стоит попадаться на мушку Ненашева. Очень интересно, кто же с ним так поработал из «осназа»?

Максим повернулся и обвел зрителей красноречивым взглядом, демонстративно почесав челюсть сжатым кулаком. Все, цирк окончен, разбегайтесь, «клоуны».

Комбата побаивались. Такой жест стабильно означал крайнюю степень раздражения. Дальше следовал фонтан идей, реализуемых неутомимым начальником за счет «бездельников». Выполняя работу, можно и ужин пропустить, так сказать, «произошел случай отказа пищи от личного состава». А иногда придет в пять утра, гаркнет в ухо, заставив отжиматься и повторять вслух таблицу умножения. Народ делал ставки, кто первый увидит Ненашева спящим. Однако тот неизменно оправдывал висящий в командирской палатке лозунг «Бдение начальника – лучшее спокойствие для подчиненных»[216]. Вставать раньше и ложится позже подчиненных – повседневный случай в жизни командира.

С Иволгиным и Суворовым Максим занимался вечерами отдельно, натаскивая каждого на уровень комбата, а показанный пограничнику демонстративный полицейский «балет», специально предназначен для постоянно оценивающих начальников красноармейцев.

Представьте себе реакцию бойца, который на учениях видит, как командир и комиссар на равных прикрывают огнем друг друга. Стоит сотни политзанятий! Алексея теперь не считали ни «треплом», ни «балаболом», а серьезно относились к его словам. За несколько дней политрук преобразился, потихоньку начиная разгораться, чтобы дальше запылать костром. И, быть может, сгореть…

Старший политрук радовался, но не понимал, почему иногда глядя или слушая его, комбат лишь вздыхал и с грустью улыбался.

Да, Панов заранее знал, что всего не сделать и не успеть.

Иметь бы ему пять-шесть недель непрерывного волюнтаризма и разумное количество боевых и холостых патронов, вспомнил бы и научил многому. Примерно такой минимальный срок нужен пехоте для подготовки, без всяких дурных маханий руками, ногами. Спецназом против регулярных войск не воюют, очень накладно получается. А на случай рукопашной есть у каждого гранаты, штык или наточенная малая пехотная лопатка.

Немцы в рамках какого-то эксперимента за две недели слепили неплохую минометную роту из новобранцев. В советском военно-морском училище, на курсе молодого бойца, при правильной мотивации добивались сплоченности за похожий срок.

Так чем же хуже его люди? Более медленным темпом жизни? Так он и так их расшевелил, дальше некуда. Скоро на собственную тень бросаться будут.

Но люди оказались хуже. Нет, думали они, похоже, и часто понимали, что к чему гораздо быстрей. Вопросы задавали похожие, сомневались и спорили, как когда-то Саша Панов. У него не было никаких предубеждений, и морду бы он набил каждому, кто делает их то бесправными рабами, то бездушными роботами, разговаривающими цитатами из газет.

Но когда дело доходило до техники, Ненашев бесился, тратя драгоценное время на бесконечные повторы и объяснения. Разражало и то, что наставления и инструкции никто не читал, непременно желая услышать «драгоценные» слова именно из уст комбата. Эх, родиться бы им через лет двадцать-тридцать после конца войны…

Если кто-то думает, что повсеместная ликвидация безграмотности довела образование народа до уровня советского восьмиклассника, годного для техникума или профтехучилища, тот жестоко ошибается. Верно, основы грамотности тогда дали, и даже пошли дальше прагматичного ленинского подхода – мол, пусть читают наши декреты, и – хватит.

Профессиональные рабочие не свалились на Россию с неба, их не везли сюда и в опломбированных вагонах. Рабочий класс рос за счет деревни.

Да, очень жестоко прошла коллективизация выдавив множество селян в город.

Однако, есть и такие слова: «c каждым годом в армию приходит все больше солдат с ослабленным иммунитетом и физически ослабленных»[217]. Написана фраза задолго до революции, еще в девятнадцатом веке, Саша просто заменил что-то на знакомые слова. И в прошлой Империи не ладно было с крестьянской долей.

Купленные за золото и хлеб заводы приняли на работу людей, недавно бывших крестьянами. Неудивительно, что первые годы массово они массово гнали брак – не хватало ни опыта, ни навыков, ни дисциплины.

Руководство злилось, обвиняло спецов во вредительстве… но и со двора рядом с домом Панова, где тогда было профтехучилище, контейнерами вывозили металлическую стружку и кучи «запоротых» деталей.

Мы постоянно учились, идя от копирования к усовершенствованию. Далее мучительно, но верно создали уже свои технологии, удивляющие людей и сейчас.

К войне квалификацию рабочих вытянули на более-менее нормальный уровень, приучили приходить на работу вовремя, но соблюдение технологии оставалось вечной проблемой. Если уголь, руду или лес можно добыть стахановским методом, то время закалки металла и скорость работы станка аполитичны, вплоть до контрреволюции.

Вот и шел с конвейера к миномету боеприпас, у которого в полете отрывался стабилизатор из-за плохого литья, или снаряды со «смещенным» центром тяжести. А в отделах технического контроля сидели люди, принимавшие продукцию на глазок и на ощупь, имея рядом прибор. А если при сборке деталь не подходила, ее слегка обрабатывали напильником, без всяких измерений. Совсем не шутка, не анекдот, а слова с пожелтевших страниц архивных документов.

Шаг за шагом, постепенно преодолели и это.

Дальше, в противовес извращениям, кем-то тоже называемым стахановским движением, начали бороться со «штурмовщиной». Явлением, когда нет планирования, дисциплины и руководителей, думающих о завтрашнем дне. И в газетах 41-го об этом писали прямо и честно, а не пыхтели по углам о лживом поклепе на историю[218].

Но будут еще и полеты в космос, и множество удивительных вещей в авиации, радиолокации, станкостроении, судостроении. Опыт в страну мог прийти лишь со временем.

Пройдет три поколения, и мы увидим, как двенадцатилетней пацан, не читая «мануал», резво освоит очередной электронный девайс, сетуя на «тупизну» деда, способного определить годность детали на глаз, или отца, знающего, как поведет себя полупроводниковая схема только по одному эскизу.

Противник в таком вопросе СССР сейчас превосходил. Где-то до пятьдесят пятого года.

А тем, кто сомневается в пути, пройденного страной, мартовский журнал «Пионер» сорок первого года – в руки[219] или пусть зайдет в Центральный парк культуры и отдыха в Москве в тридцать пятом году, в самый разгар индустриализации.

На глазах отдыхающих, в городке «науки и техники», соревновались два каменщика. Один работает без подготовки, второй подготовив раствор и предварительно разложив кирпичи, возводил стенку в два раза быстрей. «Перед началом работы, готовься к ней», так объявляет победителя ведущий.

Далее строительного находилось отделение тяжелой, а за ним и павильон легкой промышленности. На глазах тысяч посетителей соревновались токари, слесари и сварщики, демонстрируя скорость, точность и качество работы. Какая пропасть лежит между этими соревнованиями и состязаниями – кто «дальше горох носом толкнет»[220]

*****

Елизаров посмотрел на мрачного комбата, надолго ушедшего в себя. Что-то его постоянно гнетет.

Мнение о Ненашеве окончательно изменилось. Знает очень много, но, не боится делиться, крепко учит бойцов и та еще зверюга. Молчаливый жест – и подчиненные «в испуге» разбежались по местам, их никто не подгонял. Нет, с ним надо общаться на равных или хотя бы изображать отношения.

— Неплохо, товарищ капитан. Давайте, отойдем. Есть разговор, не для чужих ушей.

Конечно, Максим не возражал, и они отошли от группы метров на пятьдесят, вызывая заинтересованные взгляды. Все давно знали о «особых» отношениях капитана с пограничниками. Говорят, ловили их неутомимого комбата целой заставой и пока не загнали в болото, взять так и не могли. Ненашев, услышав слух, громко фыркнул в ответ, а Иволгин улыбнулся, каким фантазером оказался их начальник штаба батальона.

Суворов, чувствуя растущий авторитет начальника, пытался поднять свой, но, как ни странно, жесткое, но, и вместе, с тем ровное и справедливое обращение с подчиненными выдавало лучший эффект. Впрочем, на тактических учениях Ненашев проявлял непонятный демократизм, начиная выслушивать мнение младших по званию первым. Он не знал, что есть на флоте такая традиция – вначале узнать, что думает коллектив.

Елизаров присел на удачно подвернувшееся бревно и демонстрируя полное добродушие. Максим неторопливо пристроился рядом. Вот и началось, но орать, что через тринадцать дней тут такое начнется, Ненашев не мог. Его тетрадь к делу не пришьешь, а встретить войну можно и в камере, заранее записавшись в паникеры.

— Я так понимаю, беседа неофициальная? — уточнил комбат.  Прежде чем начать, решайте, стоит ли мне рассказать о ней особисту.

— А вам обязательно нужно?

— Думаю, положено. Хотя, смотря о чем пойдет речь. Предупрежу заранее, ни одному слову без бумаги я на слух не поверю, или вас в разведчиках зазря держат, — усмехнулся Максим.

У Елизарова наверняка есть заготовка беседы. План и некие слова-крючки, на которые он хочет подцепить собеседника. Или в профессии он никто.

— С вашим куратором я поговорил. Кстати, как вы смогли так быстро обнаружить заводской брак? Мне ваш «друг» из особого отдела так и не сказал.

— А зачем раскрывать секрет? — усмехнулся Максим. — Вот заведете пушки, минометы или предъявите мандат, тогда подскажу. Это единственная причина визита?

«Закрылся человек, но рассуждает здраво»,  подумал Елизаров и решил сыграть открыто. — Хочу попросить помощи. Помните того немецкого гауптмана из ресторана? Может, Максим Дмитриевич, навестите пассию? Немец успел надоесть и ей и нашим официантам. Упорно хочет знать, куда делся его соперник. Грустный ходит…

— А мне этот меланхолик каким боком? — разочарованно протянул Максим. — Или в шпионы вербуете? Ну и что мне с ним делать? Напоить и толкнуть в постель к вашей девочке? Или ходить туда как на работу? Может, свечку подержать, если что?

То, что Ненашев догадается, Елизарову стало ясно еще по тексту протокола допроса, и он решил сдать девушку Максиму. Да, и черт с ней, этой певичкой, рано или поздно поедет девочка эшелоном за старую границу. Но теперь его цель совсем не немецкий капитан, а этот «разведчик». Но и гауптмана нельзя оставлять без внимания. Вербануть фашиста вряд ли удастся, но если удастся разговорить, может получиться достойный результат. Ему очень нужно знать, что за приказы получают немцы.

Пусть и крут артиллерист, как вареное яйцо, но должен подчиниться.

— Если будет распоряжение, то и это сделаете. Однако, думаю, что до этого не дойдет. А почему бы вам мне не помочь? Один раз побеседуете, зададите пару вопросов и служите себе на здоровье дальше. Знаю, проверку в органах капитан Ненашев прошел успешно. И еще, предлагаю вам попрактиковаться в немецком языке.

Максим усмехнулся, его немецкий сегодня и так, самый современный в мире.

— Знаете, я всегда мечтал служить на границе.

— Правда? — удивился Михаил.

— Да, пока она есть.

Но пограничник не заметил в словах двусмысленности. Он тоже видел ту арку рядом со станцией Негорелое, но в отличие от Ненашева, даже не помнил, что там написано. К лозунгам привыкли, и давно оценивали не слова, а насколько искусен художник.

— Ваша тетрадь у меня. И точно ваш батальон первого июля будет готов? Осталось двадцать дней…

— Двенадцать. Дальше учения «как на войне», с боевой стрельбой, взрывами и прочими атрибутами, по указанию Наркома обороны, — со злостью в голосе прервал его комбат – У меня расписан каждый час. Боюсь, не успеть с вашими шпионскими играми.

— Почему двадцать второго июня? — глядя в упор, спросил Елизаров.

Это серьезное заявление. Если Ненашев назвал дату – точно, что-то знает.

— Потому что пятнадцатого, в воскресный день, когда боеготовность у нас не выше плинтуса, мой батальон еще не будет готов. До этого немец войны не начнет!

Так он что, провокацию задумал? По грани идет комбат, по грани.

Ненашев рассмеялся, видя, как напряглось лицо Елизарова.

— А говорили, что тетрадь смотрели? Двадцать восьмое июня, шестого июля и далее другие воскресные дни, вплоть до первого августа, пока не наступит осень, начнутся дожди и гуси не потянутся в теплые края. А, если серьезно, я настроен на пакости с запада с самого утра. Неужели, не доложили?

Елизаров поморщился. Кто-то на песке написал слово «СССР», а потом перечеркнул, то ли глумясь, то ли предупреждая. Прямо напротив позиций капитана.

Ненашев продолжил:

— Значит, не заинтересовали вас мои листочки? Зря! Рисовал я исключительно впечатленный книгой Иссерсона «Новые формы борьбы», особенно абзацем, как достичь тактической внезапности. Ну, и благодаря вашей теплой комнате, пришлось рассчитать время подхода пехоты на свои позиции в укрепленном районе, и сделать вывод: если там – Максим ткнул пальцем в плывущее в небе облако – не примут меры и вовремя не предупредят, то встречать незваных гостей здесь придется вам и мне. Как вы думаете, удержится ли мой участок девять часов, пока шестая дивизия под огнем не покинет крепость?

— Сколько? — поразился Елизаров. Военные их в свои планы не посвящали, а поднять любую из застав разведчик мог меньше чем за тридцать минут.

— Девять часов, — повторил Максим. Даже этот срок нереален, но к чему еще больше нервировать сидящего рядом человека, первым попытавшимся его раскусить.

— Сам что будешь делать?

— Заочно соглашусь потренировать печень, — улыбнулся Максим – Но есть два условия. Первое, познакомьте меня с начальниками застав, которые рядом. Я уже убедился, ваши ребята любого за пояс заткнут, но воевать в укрепленном районе не умеют. Могу научить или считаете, что это вызовет протест немцев?

Панов не знал, как обстоят дела именно здесь. Примером для него был Рава-Русский УР, пограничный отряд и 41-я стрелковая дивизия. Находясь рядом они за полтора года не провели ни одного совместного учения[221].

«Вот упертый», — Елизаров задумался. Но правильно напомнил. Надо поговорить с начальством – огневые точки Брестского укрепрайона строят рядом с заставами, а побывать в них никто так и не удосужился. И армейцы ничего не предлагали, держа в сооружениях с мая лишь небольшие караулы.

— Хорошо, через штаб погранотряда они получат устное распоряжение. Еще?

— Теперь второе, — Максим из полевой сумки достал скоросшиватель. — Дополнение к тетради. Обоснование, темы и учебные планы. Наркоматы у нас разные, но может, пройдет в рамках отряда? Сразу предупреждаю – на авторство не претендую.

— Хорошо, сегодня же посмотрю – усмехнулся разведчик. — Значит, мы договорились?

Глава двенадцатая или «шпионская». (9 июня 1941 года, понедельник)

В прошлом году почту в СССР сделали рентабельной, а в сорок первом решили навести на предприятия связи культурный вид. Не должны советских людей встречать облезлые стены, невыносимые очереди и, частенько, хамоватые сотрудники[222].

Но поскольку корреспонденцию теперь теряли редко, почтовая карточка Ненашева, подписанная чужой фамилией, в воскресенье оказалась на Московском почтамте. Потом ее понесли на Знаменку, в девятнадцатый дом, именуемый остряками за цвет «шоколадным».

Здание теперь выглядит значительно внушительнее выстроенного в девятнадцатом веке двухэтажного особняка с широкими крыльями корпусов и восьмью колоннами в центре. До революции на фасаде значилось «Александровское военное училище», а теперь ничто не указывало, что в одном крыле разместилось Разведуправление РККА.

Да, именно сюда писал Саша, поскольку НКГБ, если верить «историкам», в услугах Панова давно не нуждался.

В этот день красивая блондинка, полируя маникюр, сурово смотрела на бывшего штабс-капитана царской армии Нелидова. Его полковничьи погоны дрожали от страха, а руки выводили на картах синие жирные стрелы, насквозь пронзающие Белоруссию. Опытный шпион в тридцать девятом году попался полякам, далее переселился в камеру на Лубянку.

Как, исходя соплями, рыдал о нем весь германский генштаб!

Пропал, сгинул ценный кадр, рекомендованный самим Канарисом. Кто же заменит главного консультанта и организатора командно-штабных игр по России? Кто допишет знаменитый план тридцать шестого года: взять Минск на пятый день войны? Пять лет им страдали немцы!

А то знаменитое майское танго! Тьфу, вальс в германском посольстве? В середине мая, на приеме, по паркету скользил посол Шуленбург, восхищенно держа в руках русскую красавицу и шепча ей что-то романтичное на ушко. Но разведчица осталась холодна к фашисту. Кружась с немцем по посольству, последовательно передвигаясь из одной комнаты в другую, она считала пятна от снятых со стен картин. Когда разрядность переполнилась, в голове вспыхнула лампочка: «скоро война»[223].

Дипломаты Гитлера как-то за месяц ухитрились узнать о поступившем указании от девятого июня. Фантастика или там был настоящий арийский попаданец. Впрочем, коктейль-прием в немецком посольстве в Москве был, но в июне, за несколько дней до начала войны, но все было на местах[224].

Но заместителю Меркулова, товарищу Фитину, еще предстояло прокрасться в кабинет товарища Сталина мимо храпящего на боевом посту секретаря Поскребышева. Девятнадцатого июня он посетителя не заметил[225].

Так что доверять тем, кто писал или посмертно редактировал «мемуары» ветеранов разведки, Панов не мог. Ну, не тянул он пока еще на мастера разгадок закулисных интриг и разоблачителя масонов высокой степени посвящения[226].

У Саши случай клинический. Его преследовали постоянные, навязчивые, маниакальные подозрения, что аналитикой в госбезопасности считали статистику выявления и раскрываемости.

Все, что шло не по профилю конторы, занимавшейся политической разведкой, не обобщалось, лишь учитывалось. Да, материалы специальной сводкой докладывалось в Наркомат обороны. «Выслано Тимошенко. Судоплатов», «Военные сведения переданы НКО. Меркулов» есть в резолюциях документов, шедших в Разведупр, обозначенных как сведения наивысшей степени достоверности, не подлежащие проверке.

В пользу подозрений Панова говорил товарищ Судоплатов[227] и его собственный жизненный опыт. Да, принеси он такой «Календарь сообщений агентов резидентуры» из Берлина своему генералу…

Саша, когда вписывал текст в почтовую карточку, поморщился, вспоминая обидный урок.

«Ты что, Панов, сдурел, где выводы, обобщения, сопоставления? Где графики, расчеты, критерии и оценки? Я решение должен принять, а не думать за каждого!» — красный от стыда человек со звездой на каждом просвете погона вылетел из кабинета. Хорошо хоть, в команде был, постепенно отучили от работы почтальона.

Обращаясь в Разведупр, капитан знал, что и он сейчас больше похож на проходной двор. Контору несколько лет лихорадило от смены начальников и внезапных обновлений трудового коллектива. Однако «Перечень донесений о военной подготовке против СССР» внушал Панову некий оптимизм.

У военных явно не одна извилина. В отличие от коллег-чекистов, они скрупулезно внесли туда графы: «за период», «начало наступления» и «причины» нападения.

А на рассекреченных шифротелеграммах встречались слова: «в целом материал опять бессистемный и неудовлетворительный», «материал Ариец преподал в том же безобразном стиле, что и раньше» — резидент военной разведки «Арнольд» (он же – генерал-майор Тупиков).

Впрочем, откроем главный секрет предвзятости Саши в отношении блондинок. Он предпочитал брюнеток.

*****

Мареева недоуменно посмотрела на почтовую карточку, пришедшую почему-то из Бреста. Некто сожалел, что придется задержаться в Белоруссии до двадцать второго, а может и вовсе. И не успеет воспользоваться ее приглашением, и посетить немецкую выставку в субботу, четырнадцатого июня. Подпись «Арнимов», далее в тексте, написанном дрожащим почерком послесловие: привет Косте Леонову.

Тридцатитрехлетнюю женщину, в капитанском звании, с орденом Красной Звезды, вряд ли можно было назвать красавицей. Симпатичной, да. Круглое и открытое мальчишеское лицо, большеватый рот, короткая стрижка, небольшая ямочка на подбородке. Как раз такое лицо должно быть у участкового педиатра, которым Полина мечтала стать.

За плечами две «командировки» в Германию и Швейцарию, множество успешных вербовок, награждение. Знание трех языков. Муж-орденоносец, воевавший в Испании. Дочь, фотографию которой ей разрешили держать при себе. Арест родственников, недоверие руководства, увольнение из органов – и тут заступился Ворошилов. За границу ее из-за анкеты больше не пускали, а поручили заниматься учебной работой, да переводом письменных донесений агентов.

Странная она вещь, память. «Альтернатива, Альта, Ариец, Арним»[228], — выстраивал цепочку Максим. Логика давалась Панову легко – наследственное, ее еще учил в детстве отец.

Введенный через два года после Победы предмет, отменили в пятьдесят шестом, как и «Психологию», обязательную для изучения в старших классах[229].

Негоже, мол, советским школьникам логично мыслить. А то засунут еще следующему неадекватному руководителю «кукурузину» без всяких там пленумов.

Пусть и содержало послание намек, но на предсказание, когда все тут же засуетятся, не тянула. Саша заранее знал, что оно потонет в массе приходящей в Разведупр информации. Многословное сообщение тоже не написать, проколешься в мелочах и подробностях, сразу вызывая недоверие.

Нет уж, пусть сами додумывают, кто он такой и вставляют в свои привычные шаблоны.

«Ох, смотри! Свои же органы грохнут тебя Ненашев!», думал начинающий «парагвайский шпион». Он ломился не в парадную дверь, а так, невзначай, заглядывал с черного хода.

Так чем же запомнилась Саше товарищ Мареева? Наверное тем, что добровольно вызвалась остаться в Москве резидентом, на случай оккупации. Пощады не стоило ждать вдвойне – национальность и должность. А еще, особыми связями. Ее ученики постепенно вырастали в начальство.

Через полчаса Леонов и Мареева узнали, что единственным стопроцентно подходящим к сообщению культурным мероприятием, станет выставка в Германском посольстве. Немцы решили представить в Москве результаты балканской компании[230].

Тонкий немецкий юмор. Но вновь шаблон. За день до вторжения в Норвегию германские дипломаты пригласили на приватный киносеанс местного премьера. Лента называлась «Поход на Польшу».[231]

Так что же дальше? Ни малейшего намека на дальнейший контакт «Арнимов» не давал, лишь намекал что-то насчет предстоящего культурного мероприятия.

*****

Панов, таки, решил заняться польской проблемой, но в общемировом масштабе уже все предрешено. Резидент польской разведки в Бресте даже не думает, что через пятьдесят дней большевики станут союзниками и СССР выступит за создание независимого польского государства, в границах национальной Польши.

«Хотите, господа, или нет, а договор придется подписать», — ухмыльнулся Панов, почти в точности повторяя слова английского министра иностранных дел. Черчилль думал здраво, ему совсем не нужны в Лондоне люди, объявившие войну его долгожданному союзнику. Единственной реальной силе против Гитлера на Европейском континенте.

Так что к конторе немолодого поручика Панов доверия не испытывал. «Служба победы Польши», она же «Союз вооруженной борьбы», она же «Армия Крайова», она же…

Ах да! Ее в январе сорок пятого официально распустили. Задача выполнена – Польша освобождена. Так что, следует использовать вместо «повстанцы» термин «бандформирования» или короче – отморозки.

По инструкциям эмигрантского правительства из Лондона, поручик должен был бороться против двух врагов, разорвавших страну на части и договорившихся не допускать «польской агитации».

Для пана Новицкого товарищ Ненашев – откровенный враг.

Директива о диверсиях и организации партизанских отрядов в тылу Красной Армии ему должна быть известна. Она дана на случай, если Советы начнут наступать на запад, тем самым освобождая Польшу. «Мы ждем тебя, красная зараза, спаси нас от лютой смерти» не только лозунг Варшавского восстания. Еще довоенный официальный слоган звучал примерно так[232].

Бывшему полковнику пан Новицкий пока врагом не казался, до лесных боев в сорок третьем еще далеко.

Кадровый контрразведчик, профессионал. Участник боев с большевиками под Варшавой. Затем занимался немецкими гостями. Удачно, в Берлине ему точно бы отвели камеру на солнечной стороне, а, хорошо расспросив, и вовсе отделили бы голову от тела. Как-то неудачно сложилась судьба одного туристического бюро, состоящего из работников имперской безопасности. После поражения Польши перебрался во Францию, повоевал и там. На нелегальную работу пошел сам, так что, в его личном мужестве и готовности умереть за свою Польшу, капитан не сомневался.

Ненавидит русских?

Будем считать все пережитком проклятого царизма. Вон, Отто Эдуардович Бисмарк, делая очень честные глаза, откровенно советовал царю обрусить Польшу на Висле, как навсегда онемечил он Данциг и Познань. А на деле – плевался с результатов. Когда он чуть поработал на ниве смены национального сознания, то сразу дошло: от русских сюрпризов надо ожидать гораздо больше[233].

Нация, имевшая когда-то хоть какое-нибудь, соплей перешибить, государство, обязательно сделает его возвышенным, чистым идеалом, и будет считать оккупантами даже тех, кто кормил ее с ложечки черной икрой.

Потому продвинутых завоевателей всегда интересует территория, свободная от проживающего там народа. Лучше всего процесс ассимиляции протекает через геноцид. Рецепт, проверенный временем.

Так в пантеон одной европейской страны оказались зачислены свежеиспеченные герои из Народных Сил Бронных, истово боровшихся за чистоту польской нации петлей, ножом и дубиной. А в официальных друзьях оказались исторические враги из ОУН, вырезавшие несколько десятков тысяч поляков на Волыни.

«Но, еще Польска, не згинела, пока мы живем…», — промурлыкал Ненашев, вспоминая «Радослава», кавалера одиннадцати Крестов отважных и ордена Виртутти Милитари двух степеней[234]. Человек, неоднократно объявленный то предателем, то шпионом, то героем. Потому как его книги о Варшавском восстании вредны любой современной Польше[235].

Да, были и такие поляки. Почти как в «Четыре танкиста и собака», но предпочитавшие освобождать немецкие концлагеря на трофейных «Пантерах», заставляя охрану сразу заскорбеть низом. И капитулировали тогда не все. Радослав ушел из Варшавы, продолжая партизанить до прихода русских из Красной Армии[236].

Вот и шел Панов к пану Новицкому, в таком вопросе разоруженный. Все от человека все зависит, и ничто так не сближает, как наличие общих врагов.

Однако раскрывать свое «кацапское» или «москальское» инкогнито Саша не спешил. Он человек интеллигентный: «я иду к тебе с приветом, утюгом и пистолетом» или если неминуемые безобразия нельзя прекратить, то их надо возглавить.

Максим поставил мотоцикл в тени Московской улицы, будущей, послевоенной части проспекта Машерова. Бросил внимательный и дружелюбный взгляд на стоящего рядом милиционера.

Тот понятливо кивнул, а капитан, не опасаясь за сохранность агрегата, уверенно направился в двухэтажный особняк городского почтамта. Новицкий его здесь видел, когда он отправлял бандероль в Москву, с расчетом, что прибудет она по адресу в субботу или воскресенье.

Контрразведчик вздохнул, видя, как капитан направился прямо к нему.

«Чтоб я видел тебя на костылях, а ты меня одним глазом!», примерно таким был смысл мысли. Капитан, как проклятье последних дней, но хорошо, что пришел без чемодана.

Он машинально почесал колено. В случайность не верилось. Человек с двойным дном. Бандероль Арнимова, отправленная в Москву, содержала одну книгу, всю исчерканную карандашом. Разгадать шифр они и не пытались, а фамилию пан Александр прочитал в квитанции.

— Снова посылка в Москву? — душевно улыбнулся служащий почты.

— Ценное письмо, — буркнул Ненашев и протянул конверт, наблюдая реакцию. Да, профессионал, хоть и вздрогнул, но не изменился в лице, читая «Пану Французу, лично». Интересно, текущий псевдоним он назвал правильно?

— Пан капитан, здесь нет адреса.

— И марки, конверт не заклеен.

— Тем более, я не могу отправить письмо.

— Может, надо прочитать?

Новицкий неторопливо взглянул в листок, стараясь выгадать время. В голове мысль: «Никто еще в зал не вошел, значит, блокировали выходы и ждут на улице…»

Рядом раздался глубокий, с досадой, вздох:

— Не впадайте в отчаяние, это не ваш стиль.

Русский укоризненно посмотрел на него и, не спеша, нашарил в кармане гимнастерки удостоверение. «Максим Ненашев», прочитал Новицкий и немного успокоился.

Капитан раньше предъявлял справку, где фотографию наклеили рядом с текстом об утраченном документе.

— Вы просто напрашиваетесь на знакомство. Верно?

— Настаиваю, — чуть иронично произнес Ненашев.

— Сможете подождать несколько минут?

— Без проблем, — демонстративно сплюнул Максим. — А если решите задержаться надолго, то пойду договариваться с будущим бургомистром Бреста.

Теперь Новицкий никуда не исчезнет. Должен понять намек. Как вести себя в оккупации поляки продумали заранее. Как и немцы, решившие определенным образом использовать их кадры.

Минут через пятнадцать мотоцикл капитана оказался рядом с летним кафе вблизи Мухавца.

— Итак, что вы хотите? — задал вопрос контрразведчик.

— Честно? Как на духу? — Ненашев усмехнулся.

— Именно.

— Призвать польского офицера в Красную Армию.

— Знаете, у меня один недостаток: я не умею общаться с дураками…

— Стоп! — Ненашев поднял указательный палец руки. Потом лист бумаги перекочевал из его полевой сумки в руки Новицкому. — Возьмите себе, но это не шантаж.

Максим смотрел, как у контрразведчика вытягивается лицо. Непросто читать скромное досье на себя и думать, где опять допущена промашка. Был такой эпизод в жизни поручика, стоивший больших нервов.

Человек все сделал правильно, все учел и вдруг – гестапо. Пришлось вывозить в безопасное место семью, а самому перебираться на советский берег, где его точно никто не знал. А тут опять: «вы ждали нас с моря, а мы пришли на лыжах».

— Вижу, хорошо подготовились.

— Надеюсь! — сердито буркнул Максим, а пан Александр вздрогнул, услышав, как негромко лязгнул затвор. Однако, что-то тяжелое под салфеткой, чуть царапая стол, поехало под правую руку поручика. На вопросительный взгляд капитан пояснил:

— И вы тоже должны хотя бы так контролировать ситуацию.

— А он заряжен? — дернув щекой, спросил пан Александр.

— Дураком вы меня недавно обозвали! А теперь, я похож на идиота?

Поляк ошарашено посмотрел на капитана. Так просто? И никаких шпионских игр? Хочешь, дальше слушай этого человека. Хочешь, закатай ему пулю в лоб и беги. Застрелиться самому? О, в какое искушение его вводит Ненашев, если не боится потерять собственную жизнь.

— А! Вижу, не хотите. Думаете, стану вербовать? Ошибаетесь, скорее наоборот.

— Что все это значит?

— Хотите знать недалекое будущее? Когда отсюда уйдут Советы, Брест-Литовск и окрестности включат в рейхскомиссариат «Украина», — как можно небрежнее произнес Максим. — Ассимиляцией займутся ребята из ОУН, так что тут даже кошки перестанут мяукать по-польски.

— Откуда информация? — хрипло задышал поляк, сжимая кулаки.

— Оттуда, — мотнул капитан в сторону границы, — документ скоро оформят. Все учтено, в том числе и готовность людей убивать друг друга. Красивое решение, не находите?

Рука Новицкого поползла под салфетку и нащупала рукоять пистолета, а Ненашев умолк иронично цокая языком и бросая укоризненный взгляд. Должен же пан понимать, как наследили они сами на Украине и в Белоруссии, да так, что их чванство полсотни лет спустя превзойдет наглость «новых русских».

То, что он видел в девяностом году в Баку, тут повторится очень скоро. Новая украино-польская война не за горами. И не только.

Запад предусматривает для колоний особое «общеевропейское» право на самоопределение. Каждому известно, что для развитой страны напасть на ту, где живет дикий и отсталый народ для развитой страны – дело богоугодное. Как же иначе вывести его из варварства и приобщить к благам цивилизации.

Следующий этап: рабы должны научиться резать друг друга, постепенно приближаясь к настоящей демократии. Британская империя, над которой скоро зайдет солнце, опробовала методику первой, действуя по старинному рецепту: «разделяй и властвуй».

Немцы тоже идут сюда с пониманием, что все объединяющее живущие здесь народы должно быть разрушено[237]. Даже русский, из запланированного горьковского генерального комиссариата, должен отличаться от коллеги из тульского генерального комиссариата и горой стоять за самобытность, ненавидя чужаков[238].

Ну, а предатели найдутся. Зло всегда есть, как и охотники дать ему тридцать серебряников.

Полыхнет тут хорошо. После ухода Красной Армии хватит лишь искры и начнется тотальная война всех против всех. Жуткая, бессмысленная, кровавая. Польские, белорусские и украинские деревни давно перемешались друг с другом.

А немцы начнут подливать в костер бензинчика. Чтоб не затухал, подбирая в свои команды настоящий «интернационал» ублюдков. Белорусскую Хатынь жег 118-й шуцманшафт. А по-русски: полицейский батальон из добровольцев западных областей Украины и изменивших Родине военнопленных других славянских национальностей[239].

«Он провоцирует», — опомнился пан Александр.

— Во-вторых, господин поручик, я не шучу. Откровенно скажу, что вы мне не нравитесь. Вместо вас я предпочел бы видеть «Хубаля»[240], – Ненашев сложил пальцы характерным жестом, но не стал креститься, — или «Радослава»[241].

«Хорошо, что смотрел старые фильмы», порадовался Панов, а лицо Новицкого покраснело, этот «Арнимов» в его профессионализме.

Но до профессионального диверсанта «Радослава» ему еще далеко, а партизанский отряд «Хубаля», не подчинившегося приказу уйти в подполье, восемь тысяч немцев все же загнали в ловушку и в трехчасовом бою разбили.

— Если вы такой знающий, то какую ошибку я сделал там? — уязвленный контрразведчик мотнул головой в сторону того, что теперь стало зоной государственных интересов Германии.

— Надо было правильно выбирать себе друзей. Особенно в Париже, — Панов намекал на личность с неизвестной ему фамилией. Новицкий так и не сообщил имя в воспоминаниях.

— Даже так? — лицо Новицкого приобрело хищное и недоброе выражение. — А вы хотите сказать, что станете моим лучшим другом?

— Недоверие – лучшая основа для совместной работы, — Ненашев достал из кармана «капитанскую сигару» и неторопливо раскурил. — Хотите? У русских неплохой табак, но цены кусаются.

«На кого он работает? На немцев?», — в голове контрразведчика крутилось множество вопросов. «Арнимов» потихоньку прокалывался в мелочах. Готовили его основательно, но в очень большой спешке.

— Фамилия Грацеметич, ничего не говорит? — выдохнув клуб дыма, спросил Ненашев.

— Гарацимович, — машинально поправил его поляк и тут же сжал зубы, вспоминая фамилию предателя, арестованного за шпионаж в пользу немцев накануне войны.

— Господин Гапке теперь недалеко. Он снимает квартиру где-то в Тересполе.

— Гапке? — переспросил контрразведчик.

— Угу, встретите, передайте привет! — Ненашев обратно поцарапал стол и осторожно разрядил пистолет. Потом демонстративно выложил перед поляком патрон, побывавший в стволе. — Заодно спросите, что случилось в Варшаве с архивом контрразведки[242].

«Интересно, что ответит Новицкий», — капитан замолчал, предлагая додумывать мысль собеседнику.

— Вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что больше не доверяю никому на той стороне.

Новицкий глянул на него и что-то сердито пробормотал по-польски. Клял себя, что сразу не посмотрел «Арнимову» в глаза. Слишком вызывающе молодо выглядит человек, судя по взгляду, проживший около сорока лет.

— Не понимаю. Говорите, на английском, — с небольшим акцентом демонстративно выдал Панов.

Если немецкий пришлось учить самостоятельно, то английский начали вбивать еще со школы, где помешанная на предмете учительница требовала повторять ответ до тех пор, пока не услышит правильное произношение.

— Хотите получить от меня помощь?

— Оцените перспективы. Скоро мне вновь придется отправиться туда, — капитан мотнул головой на восток. — Но прежде, хочу избавиться от того, что у меня в голове. Вы же делитесь с друзьями информацией?

— Хотите поделиться дезинформацией? — иронично посмотрел на него поляк.

— Пусть решают там, — улыбнулся Максим, поднимая глаза вверх.

— За моей подписью?

— Можете добавить, что сведения требуют проверки. Кстати, фразу придется вставлять всегда.

Видя, что контрразведчик колеблется, Максим пробормотал:

— А рядом случаи летают, словно пули…, — ну, и так далее, в четыре строчки.

— Чьи стихи? — пану Александру нравилось, как стоял вопрос.

— Автор еще неизвестен, но фамилия созвучна польской, — польстил ему капитан.

Пан Александр наморщил лоб. Не каждый день тебя достают люди, утратившие канал связи. И хотя возможностей у «Арнимова» больше, ситуация делает его равноправным партнером.

— Пожалуй, я подумаю над вашим предложением.

— Идите в дупу! — дернул щекой Максим, но из-за стола не встал. — Обговорим подробности.

Глава тринадцатая или как делать людей счастливыми (10 июня 1941 года, вторник)

Ненашев гнал свой мотоцикл по дороге из Бреста в батальон и улыбался.

Полковник Реута поддержал его предложение об учениях вместе пограничниками. Пусть устно, и прося особо не выпендриваться, опасаясь злой реакции начальства выше. Теперь можно.

«Машку, за ляжку» — начал убивать излишний оптимизм Панов. Капитан на автопилоте вел аппарат по знакомому маршруту, продумывая тактику общения с гауптманом. Как надо строить с ним беседу.

Как там: «твердо стоит на позициях национал-социализма и исключительно хорошо прививает подчиненным национал-социалистическое мировоззрение».

Но нет, Ненашев, ты торопишься с формулировками.

Канцелярский штамп-оборот в бумагах немцев появится в ноябре сорок второго, когда замаячила катастрофа в Сталинграде и вера в победоносность заколебалась. А пока – забота о солдате, твердость, воспитание и личный пример. Обычные ценности строевого офицера вермахта, образца июня сорок первого года.

Надо играть на другом поле.

Да, очень дурной план у «особистов»!

Но встреча нужна.

Если предков невозможно предупредить, то надо пробовать встретить врага, как можно с большим числом частей, поднятых по тревоге. Тревоге? Ага, за один, из имеемых у Панова, вариантов его без всяких фальсификаций сразу четвертуют.

Однако, нарастающая вероятность именно его, заставляла играть дальше. Получить от немецкого офицера «добровольные» показания. Пусть хоть мычит, он все поймет правильно, по широте души добавив информации по совокупности. Начнут проверять, подтвердится все.

«Тебе бы еще понятых найти», — опять буркнул в мозг, голос сомнений, — «Кто подтвердит, что гауптман выразился именно так, а не иначе?»

Одинокая туча, еще больше отрезвила Панова от мечтаний, выдав быстрый летний ливень. Небольшой шквал, способный вымочить до нитки каждого, оказавшегося под открытым небом.

А он порадовался недолгой прохладе. Сняв гимнастерку и снизив скорость, видимость сразу упала, капитан, не спеша, принимал водно-воздушную ванну. Как там: дождь моряку, словно пыль сапогу.

Наехав на лужу, мотоцикл нырнул колесом в какую-то колдобину и окатил медленно идущую по обочине, сжавшуюся, под уходящим куда-то на запад ливнем, хрупкую фигурку с нелепо вывернутым зонтиком. Видно, ветер еще добавил драматизма.

«Черт, расслабился. Как стыдно», — подумал Саша и по старой привычке остановил железного коня. Вздохнул – выдохнул, если зазевался, то получи. Естественно, что в ответ на извинения он получил кучу проклятий на русском и польском языке.

Наслушавшись за неделю штук десять разных диалектов, Ненашев научился примерно разбираться в национальности собеседника. Ох, не дай бог, перепутать белоруса или украинца с поляком – побить не побьют, но настроение испортят, возмущаясь, как же можно так ошибиться.

Он все никак не мог разобраться, кто тут кого больше всех угнетает, но чем дальше от Бреста, тем больше было бедности, превращаясь, чуть ли не в царство нищеты. Как там ненавидели ляхов!

Здрасьте, приехали!

Знакомая подруга из ресторана! Правда наряд не такой роскошный, как на маленькой сцене, но гораздо более соблазнительный после дождя и вмешательства капитана. Облепившая тело мокрая одежда, смотрелась так романтично, что Максим сразу перестал дышать.

— Обещаю, искуплю. А пока позвольте подвезти вас в целости и сохранности? Куда вам? — хрипло предложил Ненашев, отводя глаза не только от испепеляющего и презрительного взгляда. Он как-то суетливо, полез за новой плащ-палаткой и, торопясь, несколько раз обернул ее вокруг девушки. Все, теперь можно и задышать.

А Майя, немного отойдя от гнева, подумала, что этот, недавно начавший отращивать усы русский в мотоциклетных очках, мокрой синей майке, выцветших галифе и заляпанных грязью сапогах, не такой уж и хам. По крайней мере, остановился, заботливо завернул в подозрительно чистую и новую накидку, предложив подвезти.

Кобура пистолета, странно висевшая под мышкой, успокоила, за рулем точно не солдат.

Она решительно уселась в коляску и с гневным видом ткнула ручкой в сторону дома. До местечка оставался примерно километр. Странно, водитель все дорогу молчал, виновато косясь на нее. Но перед въездом на улицы местечка, человек, сидевший за рулем, прямо на ходу протер чистой тряпкой лицо и вмиг надел подозрительно сухую гимнастерку с полевыми петлицами и шпалой капитана.

А что такого, Панов читал рецепт Сократа, как надо вести себя под дождем.

Когда русский офицер снял очки, панну Чесновицкую объял страх – везет ее, и не известно, домой ли, человек, проклинаемый с утра. Зачем он тогда задел немца и коварно принес шикарные цветы? Она съежилась, думая, что капитан заодно с Елизаровым. Нет, эти русские просто помешались на гауптмане!

Но ничего страшного не произошло. Ее высадили прямо рядом с домом и русский офицер, втравивший девушку в непонятную авантюру, шутливо козырнул на польский манер. Краснея и смущаясь, сунул в руку несколько сорванных тут же ромашек.

«Он опять бежит от меня», — невольно взгрустнула Майя, когда, ревя сизым дымом из выхлопной трубы, агрегат с водителем немедленно укатил дальше.

*****

Мама, с подозрением встретив Майю, начала расспросы. Что, появился очередной поклонник из этих восточных варваров-оккупантов? Зачем приличной девушке такой субъект нужен? Она и так позорит фамилию, выступая в этом вокзальном борделе. Ее покойный отец никогда бы не одобрил заигрываний с большевицкими офицерами.

Майя не стала напоминать, что за время маминой болезни продала все ценное. Даже подаренные отцом золотые серьги. Но папины ордена сохранила[243].

Штабс-капитан Чесновицкий во время Первой мировой войны храбро дрался за Россию на Кавказе против турок. Получил три ордена, два из которых «за храбрость», пять ран и контузию. Против работы дочери, позволяющей хоть так сводить концы с концами, может, быть и не возражал, но за общение с капитаном Елизаровом обязательно бы проклял. «Красных» Виктор Антонович ненавидел.

После октябрьского переворота фронт окончательно рухнул, и, чудом избежав гибели от руки собственных солдат, которые год назад его просто обожали, Чесновицкий добрался до Киева. Нашел жену с маленькой дочерью и отвез в Варшаву, надеясь на себя и связи жены, происходившей из старинного польского дворянского рода. Он не желал иметь ничего общего со страной, позабывшей имя Бога. То, что когда-то русский офицер любил и защищал, сгорело в хаосе братоубийственной гражданской войны.

Вековая единая Империя рухнула в один год.

Встретила репатриантов родина неласково – отца, тут же призвали на службу молодому польскому государству. Хоть и навоевался штабс-капитан за прошедшие четыре года досыта, пришлось под рукой «временного начальника государства» Юзефа Пилсудского укреплять государственность на востоке. Там Британия и Франция границ Польше не гарантировала. Можете решить вопрос за счет соседа.

Закончилось все ожидаемой прагматичным Чесновицким катастрофой. Что еще ждать от людей, возжелавших границ Речи Посполитой тысяча семьсот семьдесят второго года?! Но пан майор громил пехоту «красных» огнем cвоих пушек беспощадно, ненавидя погубивших Великую Россию большевиков.

Когда войска Советов подошли к любимой им Варшаве, на помощь оскандалившейся армии пришел польский народ. Чесновицкий здесь сражался особенно мужественно и отважно, веря, что воюет не против русской нации, а против Советов, несущих кровавый террор на его землю[244].

После неожиданной победы Виктор Антонович оказался не у дел. Разгромив войска Тухачевского, в подметки не годившиеся полкам императорской армии, поляки возомнили, что победили всю Россию. Так Польша опять достигла величия и ополчилась, кроме безбожного коммунизма, еще и на все русское и православное. Если польский майор мог бы и терпеть, то русский штабс-капитан, родившийся в Сибири от потомка давно обрусевшего поляка и дочери русского дворянина, негодовал. Чесновицкий оказался совсем не одинок в своих суждениях и таких героев войны за независимость постепенно отправили в почетную отставку.

Отец поддержал военный переворот Пилсудского, по русскому опыту зная, чем неизбежно заканчивается разгул демократии. Отправил письмо, напоминая о себе, и не прогадал – дела неожиданно пошли в гору. И хоть в армию его и не призвали – пан Чесновицкий долго преподавал математику в Варшавском офицерском инженерном училище[245].

Образование, полученное в Михайловском артиллерийском училище, обеспечило семье достойное существование. А привычка, вывезенная из февральской России – никогда не доверять банкам и деньгам из бумаги, позволила без потерь пережить кризис конца двадцатых.

В конце августа тридцать девятого Чесновицкого вновь призвали в армию но, учитывая возраст, направили командовать резервной батареей в крепость Бжесть-над-Бугом.

Первого сентября в Польшу вошли немцы, а пятого – в день, когда польское правительство бежало из Варшавы, отец телеграфировал семье и умолял срочно приехать, считая, что чем дальше родные от наступающих немцев, тем безопаснее. Пока слабые бомбежки Бреста укрепили его в своем мнении. Чесновицкий договорился с родственником жены, и, хотя тот и был «седьмая вода на киселе», на время предоставил семье флигель, рядом с перекрестком пяти дорог, в местечке Волынка южнее Бреста.

Война докатилась и сюда. Временное жилище стало постоянным. Крепость еще сражалась, но стала могилой ветерана на шестом часу обороны. Когда четыре батальона польской армии отбили последнюю атаку немецкой дивизии, он, очнувшись, нашел большую воронку на месте командного пункта батареи, окровавленную полевую сумку и погон с мундира пана майора Чесновицкого.[246].

«Жолнеже! Нас теперь хотят делить четвертый раз. Встанем грудью на защиту Родины! Мы не чехи, так просто не сдадимся. Русские идут к нам на помощь, и мы устроим им второй Грюнвальд!», перед боем воскликнул пан майор. После того, как бежало правительство, вся его надежда была на идущую сюда с востока Россию.

Но в итоге все вышло, как на плакате, где сиротливо стоит маленькая девочка Польша, слева злодей Гитлер, а справа злодей Сталин.

Возвращаться в Варшаву мать и дочь не хотели. В столице шли упорные бои. Брошенные своим правительством, военные и жители геройски защищали город. А Чесновицкие в Бресте надеялись найти и достойно похоронить тело отца. Потом только беженцы принесли горестную весть – от многоквартирного дома в предместье Прага осталась одна груда кирпичей

*****

Максим с неожиданным энтузиазмом буквально вливал энергию в утомленных командиров, листая страницы своего конспекта. Неужели это из-за нелепой встречи?

Он продолжил:

— Немцы в бою используют так называемую «ауфтрагстактик». Данный элемент основывается на осознании факта – если солдат пересекает ничейную землю и врывается в траншеи – руководить боем и отдавать приказы ему бесполезно. Поэтому, обычно ставится общая задача, а конкретные решения самостоятельно принимает командир на уровень ниже[247]. Находите, что на наш Устав совсем не похоже?

— Товарищ капитан! А как же железная немецкая дисциплина, про нее еще Толстой в «Войне и Мире» писал, — не выдержал один из лейтенантов.

— Die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert[248] усмехнулся капитан, вспоминая хаос, собственноручно сотворенный немецкими регулировщиками двадцать второго июня в захваченном Бресте, — есть и такое. Но не путайте дисциплину с тактикой. Любой немецкий командир, начиная с уровня нашего сержанта, может не спрашивать разрешения старшего начальника, а самостоятельно хватать удачу за хвост на поле боя. В этом их преимущество и недостаток. Инициативность действий и методичность, переходящая в схематизм. Товарищ Сталин не зря говорит, не принесли немцы в искусство тактики ничего нового.

Максим, чуть кривя душой, не стал дальше развивать эту мысль. Потому, что теоретически, многие знали, как долететь до Луны, но не у всех на деле получилось.

Он продолжил.

— Как верно говорит маршал Тимошенко, наши бойцы и командиры – храбрый и замечательный народ, но эти качества надо дополнить упорным конкретным обучением, чем мы с вами и занимаемся. Хотите победить, — заставьте врага действовать по его же схеме, а затем испугайте непредсказуемостью и неизвестностью. Маневр, постоянный маневр: людьми, техникой, дезорганизующим огнем с разных направлений.

Командир первой роты, задавший вопрос, улыбнулся, осознавая цель возни саперов рядом с его позициями. В том, что придется скоро воевать, никто не сомневался.

— А теперь, рассмотрим следующий «тактический прием фашистов». Неся потери, враг погнал впереди себя женщин, стариков и детей. Ваше решение? — зло выдал очередную задачу-вводную комбат. — Ну? Считаю до ста – девяносто восемь, девяносто девять…

Поставленный за свою толковость ротным, лейтенант Малышев, отличник боевой и политической подготовки, кандидат в члены ВКП (б) мигом вспотел, первый раз не зная ответа. Стрелять в своих?

— Понятно. А ваше? Враг наступает – Максим аккуратно стукнул сапогом по лодыжке взводного, взятого им за исполнительность, самой природой доведенной до совершенного автоматизма. Его талант спать с открытыми глазами никто, кроме Ненашева, не ценил.

На не подающего надежд лейтенанта часть ребят оглянулась, без удивления. Сейчас его построят и «уносякомят» вновь. И почему среди них есть и тупые люди?

— Определяю дальность до цели и открываю огонь, — скривившись от боли, очнулся соня.

— Вам двойка за медлительность, а вам пятерка, но минус два балла за сон. А вечером всем советую поспорить с замполитом о моей оценке. Может и я, тогда приду и послушаю. И подумайте, насколько спокойнее станет ваша совесть, при установке минного поля перед позициями.

Иволгин догнал стремительно вышедшего из палатки командира. Похоже, опять занесло начальника. Есть же какие-то правила ведения войны и международные конвенции.

— Зачем же так, Максим Дмитриевич?

— Ох, товарищ старший политрук, плохо и скучно проводите занятия о звериной природе фашизма. Мы для них не люди[249]. В этом сегодня счастье немецкого народа – верить в то, что они лучше всех, и что приносить в жертву недочеловеков благо, от этого земля станет чище, трава зеленее, а солнце ярче.

Капитан показал на рукав гимнастерки Иволгина.

— Да, забыл тебе сказать. Твоя звезда прямой пропуск на тот свет. По их инструкции политработников следует уничтожать незамедлительно. Ты бы своим намекнул, что плен значит смерть по-любому.

Иволгин решил промолчать. Казалось, комбат ненавидит «фашизм», вернее, теперь – «империализм» — сильнее всех в Советском Союзе, имея особые основания. Каждое слово, очень любовно сказанное Максимом о «врагах с Запада», интонациями постоянно напоминало Алексею мнение людоеда из какой-то сказки, желавшего обсудить выбор блюда на обед.

Он в такой постановке вопроса сомневался, должны же еще остаться в Германии сознательные рабочие?

Иволгин замечал то, что не видел Суворов. На глазах менялся комбат, становясь все злее и злее. И все чаще у них появлялись бойцы НКВД в зеленых фуражках…

*****

Капитан выполнил обещание, данное командиру заставы. Не сам, не хватило времени. Сделай ученика учителем, и будет тебе благо. По такой цепочке работал Панов, заставляя учить друг друга, и учился сам.

К пограничникам пришел красноармеец из батальона, петлицы которого были девственно чисты. Толковый паренек, неплохо натасканный кем-то на электромеханическом заводе. Ненашев его приметил сразу, на второй день. Если человек может что-то доступно и быстро объяснить другому – это талант.

А тот его ненавидел. Еще бы не испытывать ненависти к человеку, который целую неделю по четыре часа в день заставляет всех по команде разбирать и вновь собирать винтовку «СВТ». Даже командир взвода, уныло подающий команды на извлечение очередной детали, часто зло добавлял бранное слово.

Естественно! Панов когда-то сам плевался от слов: «делай по разделениям», «делай раз», «делай два». Только потом понял мудрость деления сложного на множество простого. Таинственную науку обучения унтер-офицерами русской армии новобранцев «от сохи» попытались возродить в Красной Армии совсем недавно.

Ранее командир, желая вызывать восхищение, быстро показывал все что умел, требуя сразу действовать как он. Выглядело все примерно так: «делай, как я» — единственный пулемет «ДП» резко разбирался и собирался, примерно, перед взводом бойцов.

К удивлению Петра, пограничники не только отвели его на стрельбище, но и отсыпали «для науки» цинк патронов. Богато живут, но понятно: стреляют чаще по врагам Советской власти. Он привычно снарядил магазин, вогнав туда девять штук, и сразу заметил удивленные глаза командира заставы.

— Товарищ «инструктор», а почему именно девять? — обращение Максим оговорил заранее. Дабы не давили на чистые петлицы чужим командирским авторитетом.

— Да потому что, винтовка хорошая, а магазин с «велосипедной болезнью», — неожиданно выпалил заученные слова командира батальона Никитин. — Иначе последний патрон в переднюю стенку магазина уткнется.

Он и сам, разбираясь с автоматикой, не сразу понял, в чем дело. Но сегодня посмотрел на изумленные взгляды и восхитился: как взлетел тут его авторитет. То, что вбили в его голову командиры, для этих серьезных парней в зеленых фуражках стало откровением.

— Дай-ка, старшина, свою винтовку, — ему мрачно протянули «СВТ», — что о ней скажешь. Тьфу, простите, что вы скажете.

Вокруг него сидели не салаги. Тут еще служили люди, кто призывался до выхода Закона о всеобщей воинской обязанности, и осенью сорок первого должны были уйти в запас.

Свирепый инструктаж получил и сам Никитин. Следовало называть всех только на «вы», а «тыканье», на которое начнут жаловаться, грозило карами хуже гауптвахты. Сволочь, а не комбат.

— Заедает постоянно. Негодная. Вот трехлинейка, это вещь. В песок уронишь, затвор протрешь, и она стреляет.

— Смотрите внимательно, — Никитин расстелил плащ палатку, положил на нее винтовку и объяснил – Это чтобы мелкие детали не потерять. Винтовка эта деликатная, но при должном уходе надежная, как швейная машинка Зингера. Пугаться не надо, как и ронять в песок. Если мешковина есть, лучше сразу обернуть. Еще и маскировка будет.

Опять Ненашев ничего не выдумал. Когда-то и трехлинейка сильно болела. Новый, остроконечный патрон, утыкался прямо в патронник. И вязали ее тогда по затвору тряпками из портянок и личного белья, чтобы стрелять во врага[250].

Краснея, что вновь повторяет слова ненавистного комбата, начал работу. Быстро разобрал. Почистил и слегка смазал. Выщелкал и вновь набил магазин патронами. Отстрелявшись в никуда и смотря, как летает туда-сюда затвор, выставил газовый регулятор своей принесенной винтовки и «СВТ» пограничника на один уровень. Знакомые, и надоевшие до смерти слова, неожиданно вплетались в его речь.

— Попрошу на огневой рубеж.

Петр быстро расстрелял два магазина – стрелок он был так себе, а старшина уверенно послал все девять патронов в центр мишени. Обе винтовки не подвели. Если один демонстрировал почти пулеметную стрельбу, то второй точный снайперский огонь. Ему бы оптику, точно уйдет из дистанции в триста метров.

— Товарищ инструктор, учите, как вас учили. И обед сегодня у вас будет на заставе, по нашему пайку.

«Твою мать», — удивился Никитин и привычно скомандовал:

— Приготовится к сборке-разборке оружия по разделениям. Командую раз – отделить магазин, нажав на защелку магазина, командую два – отделить крышку ствольной коробки, отжав хвост защелки вверх – после шестого пункта Никитин притормозил всех и стал внимательно рассматривать детали десяти винтовок, ища в знакомых местах грязь или следы обильной смазки.

«Ну, неряхи!», и тут до Петра дошло, почему их так гонял и злился командир.

*****

Начальник штаба личного мнения предпочитал не выражать. Очень изменился командир, пошушукавшись с особистами. Владимир делал выводы. Если комбат ходит туда часто – значит, имеет право на сомнительные реплики и особую линию поведения.

Проверяя правильность суждений, он пару раз обратился к Ненашеву, получив в ответ полное понимание – одного из ненадежных бойцов забрали в третий отдел, обставив дело переводом в другую часть, по просьбе капитана. Но вот другого комбат попросил недели две не трогать – мол, нужно больше собрать материала.

Еще узнал Суворов за десять дней штабной службы больше, чем за год училища. Оценил методику подготовки через постоянное переписывание или совершенствование документов, подготовленных комбатом.

Анекдот об опытной машинистке воинской части[251] заставил старшего лейтенанта не только посмеяться, но и призадуматься. Ненашев шутил жестко и конкретно, намекая собеседнику на недостатки. Но после ответного веселого смеха начальник зверел.

— Одним летним вечером поволокут меня в особый отдел, с ночевкой,  уныло сказал Максим и ехидно посмотрел на Суворова и Иволгина. Проверял реакцию. Ага, мы тебя начальник, конечно, любим, но где-то в глубине души беспокоимся и о себе.

— Не волнуйтесь, утром в целости и сохранности вернусь, но пьяный. Жаль, не могу вас взять с собой, повеселились бы вместе,  дуркует что-то руководство. Принцип «сам погибай, а товарища замочи» не в стиле Панова.

Лица окружающих разгладились. Неудивительно, наслушались и навидались друзья-командиры от начальника всякого. Вот и сегодняшнее утреннее занятие по бою в траншеях неожиданно началось на кухне с пришедшими поглазеть на процесс пограничниками.

Максим уверено взял чистую и остро наточенную малую пехотную лопатку. Несколько раз крутанул ее на манер полицейской дубинки, вызывая удивленные взгляды. Жаль, нет второй ручки – показал бы класс. Внезапно скользнув рукояткой по руке, шанцевый инструмент превратился в широкий нож. Удар в баранью тушу, сопровождался веселым комментарием:

— Лучше всего тычок. Особенно если проведете его резко, мощно, не думая и не сомневаясь, да еще туда, куда следует. Удар в горло, убиваете наверняка, но можно и так[252], – Ненашев, поясняя, невозмутимо показал навыки рубки мяса. Его наряды на кухню не прошли бесследно. Чувство брезгливости он потерял чуть раньше невинности и тоже, навсегда.

Иволгину подурнело. Что взять – городской парень, из рабочих.

— Эй, — дернул его капитан, — читай «Технику молодежи».

Саша не шутил. Очень не мирная статья с картинками была помещена в майском номере сорок первого года: «Коли штыком или ножом! Бей прикладом! Руби лопатой».[253]

Остальные дружно и весело обсуждали, можно ли так с кабанчиком. Максим улыбнулся, почти все командиры с корнями от крестьян, крови не боятся.

— Заранее приношу извинения. На вечер образовались планы. Даю «вводную» — командир, загрустив о женской сиське, убыл к бабе, — грубовато объяснил предстоящее отсутствие Максим. Все равно узнают и слух пустят. Лучше лично заранее покаяться, пресекая дальнейшие разговоры.

— Ровно на четыре часа. Столько у вас власти, товарищ Суворов. Советую за это время несколько раз необоснованно прервать учебный процесс и создать побольше бардака. Вернусь – хоть душу отведу.

— Что случилось, товарищ капитан?

У Ненашева возмущенно раздулись ноздри, и он развел руками.

— А что сами думаете делать после хорошего скандала с женщиной? Если продолжения не ожидается? — капитан зло и натянуто хохотнул.

Понятливо улыбнувшийся мужским мыслям, старший лейтенант задумался. По опыту своей семейной жизни он Максиму не завидовал, и даже сочувствовал. Да и Алексей заметно приуныл, грустно посмотрев на командира поверх очков.

Ничего-ничего ребята, страшно первые десять лет, пока они не перебесятся. Но романтиком ты должен оставаться все равно.

Ненашев «одолжил» у Манина на вечер плотника, предварительно заручившись согласием бойца, именно так провести остаток дня. Командир и красноармеец направились к знакомому дому.

*****

Ох, милая мама, осознавая свою ненужность в рухнувшем мире, ты решила взяться за воспитание дочери, которая давно выросла и повзрослела. Да и ее прошлые связи ничего не значили. В буржуазной Польше теперь все окончательно определяло количество денег. Она нашла поддержку в костеле, но муж, часто пропуская лишнюю рюмку, особенно после поездок к друзьям в Стараховичи, слишком язвительно комментировал слова ксендза о «великой Польше».

Дочь, разрываясь между родителями, стремилась погасить очередную ссору.

В восемнадцать лет Майя, несмотря на протесты мамы, отрезала свою толстую косу. Нравы в Польше, желавшей стать современным европейским государством, стремительно менялись. Теперь и дочки шляхтичей не отвергали ухаживаний простолюдина с хорошими манерами… и туго набитым бумажником.

Благодаря поддержке отца, Майя Чесновицкая училась в консерватории, занималась вокалом и ходила на уроки фортепьяно. Мечтала о карьере оперной певицы или артистки. Но в оперу ее не взяли – суровым экзаменаторам голос показался слишком слабым для большой сцены.

Девушка не сдалась. Желая достичь успеха и независимости, выступала перед зрителями в кинотеатре до начала сеанса, пела в небольших варшавских кабаре, со скромным результатом. Следующим этапом стал молодежный театр, объездивший с гастролями почти всю Польшу. В рабочих клубах и небольших городках их выступления неизменно пользовались успехом.

Это вам не изысканная столичная публика. Ее стали узнавать, а первые поклонники неизменно восхищались внешностью дочери русского офицера, предлагая по-своему поспособствовать карьере начинающей артистки.

Но Майя, поварившись в арт-гадюшнике, знала цену таким ухаживаниям, и понемногу двигалась к своей мечте.

В ответ на вопросы мамы о русском офицере, она продемонстрировала сломанный зонт, мокрое платье и плащ-палатку. Но та не умолкала, и Майя затаилась, ожидая, когда старая пани Чесновицкая уйдет в костел. Хотя общее горе и сблизило их, девушка часто жалела о маленькой комнате в Варшаве, снимаемой отдельно от родителей. Ей тогда надоели скандалы в семье, неизменно заканчивающие обсуждением поведения дочери.

Мать возмущалась – дочь позорит фамилию. А покойный отец, которому всегда нравились выученные Майей русские песни, все чаще делал попытки найти дочери мужа, страшась ее самостоятельности.

Но воспоминания прервал стук топора и два веселых голоса. Майя вышла во двор. Невольный обидчик, одетый в полную командирскую форму, в компании с немолодым солдатом, чинил давно висевшую на одной петле калитку. Увидев девушку, комбат весело подмигнул и ободряюще улыбнулся.

— Капитан Максим Ненашев. К искуплению проступка приступил. Не возражаете?

Ну что ж, она не возражала, тем более, эти русские в дом не ломились, а исправили калитку, подремонтировали забор, навели порядок с колодцем. Немолодой солдат, весело покрикивая, руководил капитаном, сетуя на неумелость и руки напарника, растущие не из того места.

Ох, не так весело появились большевики здесь.

Двадцать второго сентября Брест и его окрестности покинули немцы. Немецкий часовой, стоявший возле склада со спиртом, за несколько часов до передачи объекта советской стороне провозгласил обмен водки на яйца. Кто жил поблизости, помчались к своим несушкам, но успели не все. Вместо предприимчивого немца стоял суровый красноармеец с трехлинейкой.

Еврейское и белорусское население с цветами и хлебом-солью решило радостно встретить Красную Армию, глумясь над помрачневшими поляками: «Все, панове, кончилось ваше время».

Но праздника не получилось.

После ушедших немцев в местечко на грузовиках въехали заморенные солдаты-пехотинцы. По сравнению с германцами и поляками, Красная армия выглядела странно – запыленные, худые, оборванные, в брезентовых сапогах[254], пестревшие азиатскими лицами.

«Монголы идут!», — крикнули из небольшой группы поляков.

Кто-то стал расходиться со словами – «Какую ж они нам жизнь несут?»

Плачущую женщину, метнувшуюся к грузовику красноармейцев со словами «Родненькие… соколики…» отпихнул замызганный боец – «Отойди, тетка!». Но спокойно стоящую и побелевшую лицом Майю заметил русский офицер, почему-то в пилотке и с красной звездой на рукаве. Подозрительно оглядев застывшую от страха девушку, он спросил – «Точно ли, эта дорога ведет к крепости?». Она удивилась – на запад только один путь[255].

Полки магазинов мгновенно опустели. Закрылись бесчисленные лавки с продуктами и товарами из Праги, Варшавы, Парижа, десятки видов колбас сменились консервами и толокном. Повсеместное «пан» и «пани» с непременным сниманием шляпы объявили пережитком.

Зато через полтора месяца, на праздник седьмого ноября, Советы провели парад, показав, чтó у них,  и жители ахнули, не ожидая увидеть такую мощь техники, состоящей на вооружении Красной Армии.

*****

Когда эти двое закончили и оделись, предварительно помывшись из колодца, панибратские отношения офицера и солдата закончились. Максим демонстративно расплатился с сержантом за работу, извиняясь, что отвлек от службы.

Солдат как-то старательно козырнул капитану и ушел, вспоминая старую армию, когда хоть и был при офицере денщик, но строить что-то для командира, лишь выразив личное желание. Не все соглашались, но лишний рубль всяк хорош для хозяйства.

А ее обидчик, не спеша, начистил сапоги и уселся боком на мотоцикл, всем скучным видом прямо таки напрашиваясь на разговор.

«Ага, дожидайся, — неожиданно зло подумала Майя, демонстративно громко захлопывая окно, — шел бы ты к своим немытым „советкам“». Девушка села за пианино, почему-то не попадая пальцами по клавишам.

Молодая панна вспомнила, как в городе появились неопрятные и безвкусно одетые жены командиров Красной армии – растоптанные сапоги, ситцевые платья в цветочек, черные жакетки под бархат и огромные белые платки. Первым делом они стали скупать все «красивое», в том числе и вышитые ночные рубашки. Потом, наскоро перестрочив их на машинке, одевали их, как платья. Люди потихоньку посмеивались, а потом принялись перешептываться[256].

Ой, беда в Советском Союзе. А как ее раздражала наглость и хамство прибывших с Востока женщин. Вместе с мужьями они селились в квартирках и особняках, остающихся после вывозимых куда-то польских чиновников. Идти работать не спешили. Наверно и не умели, что не мешало им обязательно завести себе прислугу и постоянно проводить время в поиске нарядов. Но, как ни странно, особо ценились отрезы из нарядных тканей.

И не дай бог не угодить такой даме. Высоко неся голову, они небрежно бросали местным: «Скоро вас здесь никого не будет». Что слышали от мужей, то и говорили.

Те тоже оказались хороши – пользуясь бедственным положением горожан, скупали все ценное по дешевке, обставляя собственные квартиры или куда-то вывозя. Былые сбережения пропали в национализированных банках, разрешили обменять на советские рубли лишь триста злотых по курсу один к одному[257].

«Как я их всех ненавижу, и русских и немцев», — привычно подумала девушка, но мысли о скучавшем капитане не исчезли из головы. Чем-то парень-большевик ее зацепил.

«Я улыбнулся ей, она улыбнулась мне, и прощайте», — подумал капитан, слыша звук пианино в доме. Ага, выходит, он зря потерял два часа, надеясь на собственную неотразимость. Он полюбовался своим отражением лица в почти высохшей луже. Изощренно-коварный мужской план разбился о женскую логику. Где там тот дезодорант, с запаха которого ангелы падают с неба? Не помешал бы.

Ненашев машинально, по привычке козырнул, приветствуя пожилую, но очень гордую по виду женщину, удивленно осматривающего его и результаты ремонта. Пожилая хозяйка была одета аккуратно и носила траур.

*****

Александра Чесновицкая взглянула на очередного поклонника дочери.

Этот заранее гнусный тип чем-то незримо отличался от прошлых лиц. Но не только тем, что первым помог навести порядок во дворе. Чем-то капитан неуловимо напомнил погибшего мужа. Впрочем, и обычных цветов, собранных в безвкусный веник, в руках русского не было. Влюбленностью от командира не пахло. Он явно пришел по делу. Но ее дочка ему нравилась. Мужчина никогда не обманет женщину, если она сама не захочет этого.

А Ненашев в это время вежливо беседовал с подошедшим немолодым соседом из белорусов.

— Что, товарищ командир, панну Майю ждете? Не выйдет у вас ничего. Очень гордая паненка, а мать у нее совсем змея. Да, не вы первый. Как погиб ее отец, мужчин за порог Чесновицкие не пускают, а вашего брата вообще на дух не переносят.

— А где погиб?

— В крепости, в тридцать девятом. Германец ее с хода взять пытался, но зубы-то пообломал. Очень ждал вашу армию, господин майор, хоть большевиков и ненавидел. Верил, что на помощь идете, а оно вон как получилось. Зря с Гитлером сдружились – заклятый приятель войной на вас скоро двинется.

— Что, письма с того берега получили? Я не пограничник, но догадываюсь – на ту сторону ночные ходоки из местных есть, — усмехнулся Ненашев, вспоминая читаные когда-то мемуары. Пусть заставы хоть в лепешку разобьются, но всех дырок в границе не закрыть – очень мало бойцов. Поляки из-за Буга навещали родичей, часть, конечно, ловили, но таким бесшабашным все нипочем.

— За предупреждение спасибо. Думаю, запаслись керосином, спичками и солью? Да и совет: щели бы в огородах неплохо освежить. Должны же остаться с польских времен? Ждете, небось, очередной смены власти? — что-то злое вырвалось у капитана.

В том же Бранденбурге-800 местные, очень национально настроенные ребята, засветились[258].

— Ты меня не пугай, и не так пугали, — свирепея, в ответ сказал белорус. От возмущения он перешел на "ты". — Я с германцем, в отличие от тебя, сопляка, в восемнадцатом и в тридцать девятом воевал. Он вояка добротный, лютый. Не чета вашим хлопцам.

— Знаю, отец, — Максим примирительно положил руку на плечо старого солдата, — знаю. Извини, что обидел.

— С одной стороны – хорошая ваша власть. Правильная. Школы открыли, больницы строите, все простому человеку бесплатно[259]. А с другой стороны – несправедливая и больно бестолковая. На одно село вора поставите, и гребет он все под себя. На другое – такого честного, до тошноты, товарища, что ни себе, ни людям жить не даст. А что в городе творится? Да у панов легче бумажку было выпросить. А скажешь что, тут же гребете и правых, и виноватых. Остерегаются вас люди[260].

Ненашев поморщился. Его всегда интересовал вопрос – почему в дни поражений одни селяне бойцов-окруженцев кормили, а другие сдавали красноармейцев и командиров в немецкий плен. С поляками все понятно, для них русские – оккупанты. Плохо замазанные надписи «Долой Советы!», «Пусть живет Польша!» и «Прочь бедняка!» он часто видел на стенах домов[261].

Но и с белорусами нелегко. Тут все зависело от поставленного на город, местечко, село, деревню конкретного человека. После семнадцатого сентября целый год вопросы решались самотеком.

В первой волне, строить новую власть приехали и проходимцы, от которых с удовольствием избавились, мобилизовав на советскую работу в Западную Беларусь. Отказаться, значило лишиться партбилета. Они тем более не понимали ни традиций, ни языка, ни культуры. А уж перегибов от излишней «бдительности» не перечесть.

Постепенно разочаровались и люди, когда-то мечтавшие объединиться. То же повторится и Германии в девяностом году. Одни немцы надеялись сразу влиться в сытый рай, а другие считали их недотепами, не умеющими работать и с мозгами, забитыми пропагандой коммунистов.

Серьезно кадрами занялись через год, в октябре сорокового[262], наконец-то поняв, что бестолковый начальник больше плодит врагов, чем крепит Советскую власть. Но упустили время, наломав таких дров, что тошно становится.

Панов по опыту знал, нет ничего хуже, чем воевать рядом с враждебно настроенными людьми. Сказка, подарок для разведгрупп и диверсантов врага. Это потом в сознании местных наступил перелом. Когда оказалось, что встреченные где-то хлебом и солью «освободители» из Европы несли им не свободу, а смерть.

Неожиданно капитана окликнули от калитки. Белорус удивился.

— Вот бисова старуха! Никогда не понять, что у баб на уме. То вашим панам отворот, то внезапно поворот. Идите и не бойтесь, она хоть и злая на всех, но тетка правильная. А я на вашей «таратайке» посижу. Трогать не буду, но посмотрю, интересно.

*****

Пани Александра снова вспомнила странный взгляд аккуратно одетого большевика. Военный человек без конфедератки или фуражки, по ее мнению, стоял на уровне цивильных недошляхтичей. Но что-то в нем не то. Запах! От всех красных командиров постоянно несло дешевым одеколоном и папиросами, а от этого приятным запахом дорогого капитанского табака. И манерами… Дурой ее никто не считал, и Александра спокойно спросила у дочери:

— Почему пана офицера на порог не пускаешь?

— Мама, ты всегда была против русских в нашем доме! — удивленно возразила Майя.

— Ты что-то путаешь, иначе я бы никогда не вышла замуж за твоего отца. Польской крови в нем, дай Бог четверть, а то и вовсе пятая часть. Сама рассказывала, что есть этот пан офицер умеет, как наш полковник, немецкий знает лучше тебя, раз столь фривольную песенку может перевести, да еще так заразительно и обидно сыграть. Я не удивлюсь, если он сможет тебя и на светский прием достойно вывести. Не хочешь его видеть – я сама в дом приглашу. Ну-ка быстро накрывай на стол. И ту, последнюю, бутылку вина достань.

«Неужели дева Мария услышала ее молитвы и послала дочери хоть такого мужа?»

Максим вошел в дом, чистотой напоминающий операционную. Захотелось резко зависнуть в воздухе или надеть костюм химзащиты. Невольно ощущался прошлый достаток – хорошая мебель, некрестьянская утварь.

Черт! Максим лихорадочно вспоминал читанные мемуары – «Нужно соблюдать этикет: снять фуражку, поклониться, прищелкнуть каблуками и ожидать вечное  „пшепрошу“  к накрытому столу».

Тот радовал глаз тарелками, аккуратно разложенными приборами и парой блюд с ароматной пищей. Посредине красовалась бутылка вина с польской этикеткой. Но, не затем он пришел.

— Спасибо, не откажусь, — Ненашев, как умел, перекрестился на изображение девы Марии, патронессе всех женщин земли Польской, владевшей испокон веков их сердцами и умом. За ним интуитивно искренний жест не «заржавеет». Почему военный моряк, вступая на борт корабля, салютует флагу, почему мы протягиваем незнакомцу руку, почему перед поединком склоняем голову перед противником? Традиция и простое уважение.

С религией Саша Панов состоял в весьма простых отношениях. Будучи крещеным, терпеть не мог публичных мероприятий, куда, как мухи на мед, слетались официальные и не очень, лица. Не слушал и проповедей, стараясь судить себя по совести. Но в душе верил, несмотря на то, что крестик на шее давно стал модным атрибутом.

Просто, когда по тебе в упор промахиваются, или подрыв на мине заканчивается ушибами и легкой контузией, совсем не тянет обсуждать математически выверенную теорию вероятности.

А те, кто думает о покорности славян, принявших христианство на Руси, пусть вспомнит почитаемых церковью профессиональных воинов-иноков Александра Пересвета и Андрея Осляби[263], бившихся на поле Куликовом по благословлению Сергия Радонежского. Да и наш покровитель армии Георгий Победоносец не метлу из стрел в руках держит[264].

Старшая Чесновицкая, торжествуя, посмотрела на дочь. Ухажер точно не большевик, а явно потомок русских дворян. Иначе ей невозможно объяснить поведение гостя.

Что можно сказать по этому поводу. Даже товарищ Сталин не возражал против изучения бальных танцев в военных училищах, понимая важность культурного воспитания командиров Красной Армии.

Те же нормы этикета почему-то внушались родителями, состоящими в компартии. Прочитанные книги. Специфика службы и постоянные контакты с иностранцами. Наконец, просто красивые фильмы про советских «Штирлицев» и красных «адъютантов его превосходительства», исчезнувших с телеэкранов в перестроечное время.

А что потом? Тот же ресторан в сериалах превратился центр постоянного мордобоя, разборок или гнездо коварной русской мафии. Жаль, не сняли до сих пор бандитский налет на «Макдональдс». Сочетание криков «всем лежать, на пол!» и «свободная касса!» точно стало бы изюминкой.

Несмотря на внутреннюю раскованность Панова в местных «пьянках», он так и не смог усвоить манеру поведения русских туристов за границей. Выпирающий живот, майка с надписью «Russia» и желание девятого мая загнать немецких коллег по отдыху в неглубокий турецкий бассейн с криками «Хенде Хох», как-то не вяжется с проявлением любви к Родине в чужом доме. Поэтому вел себя у Чесновицких бывший полковник привычно. Вернее так, как вели себя в польских домах кадровые артиллерийские офицеры Красной Армии.

Он опустил на пол тяжелый вещмешок, и внимательно посмотрел на маму девушки. Его мама всегда говорила: не приходи в гости с пустыми руками.

— Простите, пани, за нескромный вопрос. Если не секрет, в каком городе вы застали восемнадцатый год.

— Не секрет, господин капитан, в Киеве, — мама упорно не желала называть командира «товарищем», смотря несколько настороженно и вопросительно.

— Тогда, возможно, вы не обидитесь на содержимое мешка и поймете все правильно. Если вам некуда ехать, то скоро это может понадобиться, — спокойно разъяснил Максим. — У меня дело к вашей дочери, если вы позволите, пусть она любезно согласится меня выслушать и позволит несколько раз нажать на клавиши своего пианино.

Майя внимательно и несколько разочарованно посмотрела на столь деликатного парня. Давно не слышала спрашиваемое позволение обратиться к ней через мать. Последних подобных нерешительных ухажеров она отшила еще при живом папе.

— Только пусть панна не волнуется – я знаю, ксендз, женатый мужчина и «москаль» никогда не должны жить в сердце польской девушки, — иронично произнес Максим, а потом добавил. — Есть еще одна причина – скоро все вокруг все изменится. Как говорят, всех нас хранит Господь. Вот только срок хранения у каждого разный.

— Но вы-то, надеюсь, не женаты? — несколько оскорблено спросила Майя. Гость не произнес привычных комплиментов. Капитан упорно не желал производить на девушку благоприятное впечатление. Просто человек-загадка.

— Зато капитан почти «москаль», — рассмеялся Ненашев, вспоминая трехкомнатную квартиру в многоэтажке, за МКАДом рядом с Саввинским шоссе, напротив бассейна в подмосковном Реутове. Настоящий «замкадыш» — всего четыреста метров до области.

— Надеюсь, я выкрутился, теперь ваша очередь, — бывший полковник ободряюще улыбнулся.

Майя с достоинством препроводила русского в свою комнату, демонстративно оставив дверь открытой. Пусть мама послушает.

Ненашев подозрительно всмотрелся в спинку никелированной панцирной кровати и для пробы сыграл несколько аккордов популярного когда-то польского танго «Последнее воскресенье»[265], резко оборвав мелодию. Не хватало еще попросить девушку показать пару бугорков под платьем. Он и так утром рассмотрел все подробности. Капитан старательно воспроизвел мелодию, часто слышанную им в современной Польше, и увидел изумленные глаза девушки[266]...

— Я думаю, у вас профессиональное музыкальное образование.

— Так.

— А вы способны звучащую музыку превратить в ноты? Я не умею. Дар композитора навсегда прошел мимо меня, как-то больше к пушкам тянет. М-да… — Максим немного смущенно вынул из полевой сумки исписанную тетрадь, — здесь тексты пяти песен, почитайте, а я попробую наиграть мелодии.

— Так вы еще и поэт, — усмехнулась девушка. Ситуация стала ее забавлять.

— Отнеситесь серьезнее, авторов нет в живых, — судя по глазам, капитан не врал. Это заставило задуматься. Тяжело давались Ненашеву чужие тексты – многое вымарано, а некоторые строчки переписаны по нескольку раз. Он тремя пальцами на клавишах обозначил первую мелодию, действительно неплохо – вместе со словами, как будто специально для нее.

— Зачем вам это нужно? — осторожно спросила Майя. Такими вещами не разбрасываются.

— Мне не нужно, — Максим решительно прикрыл дверь, — это подарок вам. Впрочем, приятно будет услышать их на прощанье. Наш общий знакомый настойчиво попросил некого капитана Ненашева посетить ваше заведение. Надеюсь, после такого вечера я навсегда избавлю вас от своего присутствия, а также доставшегося вам, по моей вине, немца. Черт, визитка гауптмана хоть у вас есть? Хочется знать, кого надо навсегда обидеть.

Она поморщилась, немец ей совсем надоел приторными комплиментами и ухаживаниями. Она полька, а не сластолюбивая француженка. А еще папа научил ее стрелять. Странный русский продолжил:

— Мне показалось, что одна очень хрупкая и талантливая девушка обоснованно желает себе лучшей судьбы. Скоро в Брест приедут артисты из Москвы. Выступить вместе с ними на концерте и уехать в столицу ваш шанс.

— А если я не хочу в Россию? Советы ненавидят все польское.

— Потерпите до августа, начнутся перемены[267]. Еще скажите маме, я только что неуклюже пытался сделать вам предложение, а вы… Короче, мы займемся музыкой или мне стоит сразу уйти? — он поднялся и открыл дверь.

— Да, займемся – ответила девушка, едва сдерживая невольные слезы. И этот мужчина хочет использовать ее в своих непонятных целях. Красота, ее вечное проклятье.

Две руки капитана осторожно подняли ее пылающее лицо вверх.

— Вы умница, — произнес Максим, покраснел и смутился.

Постепенно плохие мысли исчезли из головы Майи, ее увлекли новые мелодии. Русский был самоучкой и играл по памяти, нетвердо и глядя на нее часто сбиваясь. Или он привык к другому инструменту? Как интересно, с иронией подумала она, неужели кроме рояля, пианино и аккордеона большевики придумали что-то еще?

— Дети, — подумал пана Чесновицкая, смотря, как хрупкая кисть ее дочери поправляет сильную руку гостя. Как и наоборот. Нет, она определенно не ошиблась в оценке этого офицера.

Спустя час, вспотевший Ненашев присел за стол и вежливо выцедил бокал белого вина. Мама, неожиданно для Майи, оказалась очень любезной с большевицким офицером. Открыла старый альбом и показала фотографии вместе с мужем. Когда, раскланявшись, капитан ушел, девушка вспомнила о загадочном мешке, принесенный странным гостем. Старая пани уже успела его спрятать. Что же там было?

— Соль[268], – коротко ответила Александра Чесновицкая.

— Что, полный мешок соли? — удивилась дочь.

— Да, и он обещал привезти еще, — внимательно посмотрев на Майю, сказала мама, — в магазинах ее давно нет, а если появляется – то сразу разбирают. Твой ухажер знает, что скоро война. А мешок соли в такие времена, как два мешка золота.

Старая пана продолжила рассуждать, сколько будет стоить щепотка в грозное время, и по какому курсу ее меняли в те времена. А она по-новому осознала смысл слов Ненашева «скоро все изменится», «срок хранения у всех людей разный», «приедут артисты из Москвы».

Как будто человек, мрачный, как грозовое облако, с редкой улыбкой, напоминающий солнечный луч, знает их судьбы наперед.

А песни очень разные.

Не просто, так менять голос. Музыка и слова из тетради выжимали из нее все, заставляя выкладываться полностью. Неожиданно, но такой подарок Майе понравился – действительно, настоящая работа, по которой она давно соскучилась. Только разрешат ли ей это петь, репертуар утверждал лично директор ресторана.

Глава четырнадцатая или «шлялся призрак по Европе» (10 июня 1941 года, вторник, вечер)

Миновав деревню Аркадия, Ненашев увидел вспышку в поле и тут же грохнул выстрел, за ним еще один. Он тут же заглушил аппарат, извлек «разгрузку» из коляски и мигом скатился в придорожную канаву.

Стреляли не в него, а рядом. Метрах в трехстах впереди.

Черт! С собой кроме «ТТ», ракетницы и пары гранат ничего нет. Не оружие это, средство подорваться или застрелиться прямо в поле.

Урок тебе, Максим, но не с пулеметом же в коляске въезжать в дружественное местечко. Не стоило обставлять свидание с девушкой как контртеррористическую операцию.

Неужели рукастого мужика, взятого им к Чесновицким, убивают? Вот и отпустил человека пивка попить, хорошо хоть всучил еще в лагере "наган". Судя по времени – он посмотрел на часы – так оно и есть.

Еще два револьверных выстрела показали, что плотник еще жив. Максим вытащил пистолет и, низко пригнувшись, принялся обходить позицию стрелка, стремясь зайти неизвестным врагам в спину. Похоже, нарвался солдат на местных ребят, желающих с «большевиками» поквитаться или перебраться через границу.

Внезапно Максима сбили с ног, пытаясь вырвать оружие. Он, упав, пихнул ногами нападавшего противника и матернулся, узнавая бойца.

— Силен ты лягаться, капитан, — в ответ на вечный пароль послышался знакомый голос.

— Черт, неужели всех положил?

— Никого. Темно. Ползают еще где-то. Иду через поле – смотрю, тащат трое что-то тяжелое в ту сторону. Окрикнул, а один возьми, да и начни стрелять.

— Направление примерно показать можешь? Ага, вон там? Глаза прикрой, подсвечу обстановку, — Максим запустил осветительную ракету. Враг должен ослепнуть на пару секунд, а они его – разглядеть. Главное, в рощу бы не ушли.

Но, оказалось, в рощу никто уходить и не думал.

Сбоку послышался шорох и последовал выстрел. Враг тоже не дурак, и предпринял свой обходной маневр. Похоже, надеялись покончить с единственным противником и уйти обратно вглубь советской территории.

И тут их попробовали взять в ножи. Пока невидимый стрелок отвлекал, двое подобрались совсем близко. Максим едва успел отбить блеснувшее лезвие и выпустил полмагазина в слишком быстро двигающегося врага. Того не снесло с ног и пришлось добавить кулаком с зажатым в нем пистолетом.

Грохот и вспышка выстрела прямо над ухом инстинктивно заставили схватиться двумя руками за голову.

— Капитан, ты как, оклемался? — Максима бесцеремонно трясли. Ракета еще догорала, тускло освещая местность.

— Живой, — капитан тяжело поднялся и поднес к глазам руку. Что-то темнело и капало – все же задел, зараза. Нашарил фонарик, луч которого выхватил лежащие ничком два тела, еще живых и спросил, — а где стрелок?

— Там, метрах в пяти, в траве. Он прицелился, а я его из "нагана".

Звон в ушах так и не прошел.

Максим внезапно понял, как нехорошо обиделся медведь, застреленный Дубровским прямо в ухо.

Он потряс головой. И это плотник саперов после пива? А если ему стопарик налить? Ненашева била дрожь, после опасности начался отходняк. Эх, грамм бы сто пятьдесят универсального антидепрессанта!..

Лежащее ближе тело забилось в предсмертном хрипе, и, после недолгой агонии с парой метаний, уткнулось лицом в землю. Поддавшись внезапному порыву, Ненашев поднял голову мертвеца, грубо схватив за волосы и осветил лицо.

Какие молодые интеллигентные, пусть и искаженные, черты лица. Жить ему еще и жить. Руки пока еще сжимают перебитую пулей трахею, не успевшая застыть кровь сочилась сквозь пальцы. Глаза широко открыты и брови высоко подняты.

Кровь, переставшая выходить из раны, покрывала грудь и руки, еще сжимавшие перебитую пулей трахею. На лице навсегда застыли широко открытые глаза и удивленно поднятые брови. Что же он видел перед смертью? Маму? Любимую? Незалежную Польшу? Так, он же видел этого парня тогда, рядом с вокзалом в Бресте.

Максима вывернуло. Вновь начал душегубить.

— Что, первый раз? — спокойно наблюдая за ним, спросил немолодой спутник.

— Именно так, первый. И черт с ним! Теперь угадываю с двух раз – чалдон или кержак?

— Казак, — с вызовом буркнул в ответ боец. Максим интонацию проигнорировал, товарищ спокойно завалил двоих. Или одного только вырубил? Послышался слабый стон.

«Ай, молодец», — думал капитан, оборачивая носовым платком кисть и сокрушаясь, что форму теперь придется стирать.

Успокаиваясь, Ненашев снял с трупа ножны и подобрал нож. Первый трофей.

Но, удивляясь самому себе, бережно прикрыл голову убитого валявшейся рядом шапкой.

После и принялся рассматривать следующее тело.

«М-да, в голову, наповал»,  капитан лишь поджал губы, рассматривая результат. Наган в твердой руке – это вещь, только результат безобразный.

Направил фонарик на раненого. Ну, хотя бы тут мужик в районе тридцати. Воевать с почти детьми как-то мерзопакостно. Луч фонаря высветил неестественно подвернутую ногу. Капитан пощупал чужое голенище сапога и услышал, как лазутчик слабо застонал. Очнулся, гад, но со сломанной голенью. Ничего себе, дяденька-плотник!

— И что будем делать с этим дерьмом? Пограничникам отдать или того…? — комбат провел пальцем себе по горлу. Было видно, что лицо задержанного начало стремительно бледнеть, а губы задергались.

— Больше трупов – меньше бумаг, — пояснил спутнику Максим. — Значит так, крались по полю трое злодеев, мечтая убить капитана Ненашева, а ты, спасая отца-командира, двух бандитов героически завалил. Только слышь, Федор, от тебя пивом несет, как из бочки, так что зажевал бы чем. А один покойник мой. На медаль потянет, а, может, и на отпуск. Идет, казак?

В ответ послышался легкий смешок.

— Идет, товарищ капитан, там еще где-то тюк, который к границе несли.

— Погоди, за собой уберу, — Ненашев вынул из ножен клинок.

Лежащий на земле человек позеленел и с ужасом, переводил взгляд то на одного, то на другого русского. Он был для этих двоих бездушной и ненужной им вещью. Перешагнут и пойдут дальше. Что у них голове? Почему их меньше всего волнует человеческая жизнь.

— Панове, только не убивайте! Все расскажу!

Артиллерист и сапер переглянулись.

— А зачем нам тебя допрашивать? — Максим зевнул и демонстративно примерился, как половчее вонзить, блеснувший металлом, клинок. — Не бойся, это не страшно. Даже можно успеть что-то пафосно крикнуть.

Капитан ткнул пальцем в печень лазутчика и пояснил, намерено перейдя на немецкий язык:

— Удар в это место вызовет смерть в течение минуты от болевого шока, а если вы окажетесь чересчур стойким, то умрете в полном сознании от внутреннего кровотечения.

— Я имею информацию для вашего командования и прошу сохранить мне жизнь. Вы не можете так поступить, вы же культурный человек, — скороговоркой выдавил тот.

Вот так, один маленький шаг, и маньяк-большевик превращен в прогрессивного европейца без всякой магии.

— О! Другое дело. Говорите по делу, проживете еще несколько минут.

В глазах поляка стоял ужас. Одно дело – геройски умереть в схватке, другое – остаться лежать заколотым, как свинья на этом поле. Пленивших его людей не интересовало ни его имя, ни фамилия. Даже то, что он знал, было для них пустым звуком. Потом возникла боль, капитан бесцеремонно стягивал поясными ремнями его руки и ноги, попутно сдирая часы. Еще один полезный трофей Ненашева, который пока нельзя носить.

— Ваш куратор из Абвера или гестапо недооценил ненависть русских к своей бюрократии. Я не хочу полдня писать объяснения, обойдусь трупом, рапортом и большой серебряной медалью бдительному солдату. А мы с солдатом уже договорились, — объяснял Ненашев дрожащему пленному ситуацию.

— А ну, что несли, где оставили? — жестко тряхнул лазутчика капитан, резко ударив по сломанной голени. — Отвечай! Сейчас пасть заткну, в собственных слюнях захлебнешься.

— Пленного сказали взять! Пропуском будет на ту сторону! Там он, около знака в поле! Не надо…, — взвыл нарушитель, но внезапно судорожно вытянулся в струнку и резко обмяк.

Да, переборщил, капитан. Затаился клиент без сознания. Эх, далеко еще Максиму до смершевских волкодавов. Избалован он цивилизацией и в ходе короткого допроса на ум ничего знакового, кроме утюга или пальника, так и не пришло. Ненашев нервно рассмеялся, чувствуя, как дрожь в теле проходит.

— Ну что, Федор, давай смотреть, кто попался нашим «несунам».

«Ох, эти вездесущие пограничники», — саркастически думал Максим, подсвечивая фонариком и распаковывая из мешка «своего» дознавателя.

— Ой, какая прелесть! Батенька, да как же вас так угораздило-то? — но тот, казалось, ничего не соображал, моргал и жадно глотал воздух освобожденным ртом. — До ветра, небось, вышли без конвоя?

Ну, не нравился Панову этот человек, хоть убей.

Капитан совсем развеселился и выпустил в воздух трехцветную ракету, обозначая место. На заставе должны понять сигнал, раз уж на выстрелы не среагировали.

Что-то долго там собираются, Максим машинально взглянул на часы. С момента, как он слез с мотоцикла, прошло около пятнадцати минут. А, вот и они – к комбату неслась тревожная группа пограничников.

*****

Гауптман скептически посмотрел на коллегу-разведчика из Абвера. Зря ждет тех польских унтерменшей с советской стороны границы. Взлетевшая осветительная ракета на том берегу, несколько приглушенных расстоянием выстрелов и ночная возня на русской пограничной заставе, хорошо видимой днем с наблюдательной вышки, красноречиво свидетельствовала о неудаче.

Попытка узнать, что же творится на участке, где большевики резко усилили оборонительные работы, провалилась. Казалось, что недавно увеличивший свою численность саперный батальон красных, просто печет доты и дзоты, как дьявольские пирожки. Особенно беспокоили две запруды рядом со строящимся укрепленным узлом русских. Стоит спустить из них воду и техника сможет пройти лишь по железнодорожной насыпи и шоссе, ведущим в Брест с юга.

Новые обстоятельства заставляли постоянно пересматривать план наступления дивизии. Беспокоились и соседи, на их участках ничего подобного не происходило, только русские там все более интенсивно вели строительство дотов.

Эрих Кон теперь знал, зачем они здесь. Большевики и их жидовское правительство задумало напасть на Германию, коварно накапливая войска для предательского удара в спину. Если Сталин не изменит своей позиции, то фюрер упредит замысел азиата.

Пора парням в батальоне снова нюхнуть перцу. После приезда в Польшу из милой немецкому сердцу покоренной Франции, градус настроения солдат значительно понизился. Да и еще прибывшее из рейха пополнение казалось ему слишком мирно настроенным, все надеялись, что война вот-вот закончится.

Если честно, он сам устал воевать, но побежденный на суше враг не желал сдаваться, отказываясь от разумных условий мира. Гауптману давно все стало ясно. Черчилль надеялся на Америку, всегда любившую погреть руки на чужом горе. Интересно, как жирная свинья смогла так обработать русского вождя, решившего пойти на нарушение договора с Германией? Но, ничего. Пусть едкий пот разъедает глаза его бойцов, раз еще не все побывали под огнем.

Поляки в тридцать девятом встретили штурмовую группу лейтенанта Кона не традиционным «бигосом» и не с рюмкой «старки».

Начало было великолепное. Какая скорость, какой решительный натиск!

В считанные минуты подготовленный к взрыву пограничный мост оказался в руках немцев. Польские солдаты вылезали из своих укрытий ошарашенные, и шли сдаваться с поднятыми руками. Его парни улыбались: жолнежи не верили, что прошло всего десять минут, и война кончилась для них пленом.

Но вот дальше…

Первый танк сопровождения завертелся и встал, весь в дыму. Его катки еще вращались, когда подбили второй танк. Хорошо замаскированную противотанковую пушку долго не могли обнаружить.

А пулеметы поляков заставили пехоту искать укрытие. Все слышали, как кричит экипаж танка-разведчика, но могли лишь зло и бессильно смотреть, как умирали их товарищи.

Снаряд за снарядом пробивал броню, и крики танкистов становились все тише. Потом совсем прекратились, а молодой лейтенант завороженно смотрел на кровь, сочившуюся из пробоин в броне танка.

Тогда Эрих не мог пошевелиться от страха. Ошалевший, он стоял на коленях. Затем, кто-то, не церемонясь, пихнул командира в кювет. Кон не видел тех польских солдат, открывших огонь, но его люди уже неподвижно лежали или, хрипя, бились в агонии, вздымая дорожную пыль.

Лишь внушенное еще в рейхсвере понятие о долге офицера заставило лейтенанта начать привычно командовать, срывающимся в визг от переживаемого ужаса голосом[269].

Тем, кто считает войну с Францией мирной прогулкой между кокетливыми прелестницами и сдающимися галлами, державшими в каждой поднятой руке по бутылке шампанского, стоило побывать там тринадцатого мая сорокового года[270].

Танк «Сомуа»[271] въехал на позиции роты, смяв противотанковую пушку и заглох. У неуязвимого для немецких снарядов монстра закончилось горючее, но подойти, подползти к железной коробке казалось безумием. Внутри сидели злые французы, готовые и к аду, и к раю. Экипаж не покинул машину и продолжал сражаться, поливая все вокруг пулеметным огнем и метко стреляя из пушки.

Их спасло орудие «восемь-восемь», спешно поставленное на прямую наводку. Рекомендации по борьбе с хорошо бронированными танками «лягушатников» они получили заранее.

Танк, разгромивший их колонну, сжегший четыре приданных немецких «панцера» и раздавивший несколько грузовиков, после детонации боекомплекта разлетелся на куски. Гауптмана совсем не восхищало мужество врага, самим бы выжить.

Месть, наконец, восторжествовала, и последняя отчаянная атака французских танков захлебнулась[272]. За бой он неожиданной получил «Железный крест», всего лишь заставив растерянных и готовых в ужасе бежать солдат удержать позиции.

Те галлы де Голля дрались великолепно, но частный успех их бронетанковой дивизии не мог повлиять на конечный результат. Не помогли и новые танки, уязвимые для германских противотанковых пушек только с пятидесяти метров. Или ста, если стрелять в борт.

Да, бывало и так, одни всю компанию не сделают и выстрела, маршируя до Варшавы и Парижа, а другие в это время теряют товарищей, одного за другим.

А потом пьянящее чувство победы заглушило боль потерь! Они сделали это, поставив армию «лягушатников» на колени, стремительно, почти бескровно, без всяких «Верденских мясорубок».

Люди занимают немного места на просторах земли. Чтобы построить солдат сплошной стеной, их требуется несколько миллионов. Значит, промежутки между войсковыми частями неизбежны. Устранить их можно подвижностью войск, но для вермахта слабо моторизованная польская и плохо управляемая французская армия оставалась практически неподвижными. Промежутки становились настоящей брешью. Отсюда простое тактическое правило: «Танковая дивизия действует, как вода. Она оказывает легкое давление на оборону противника и продвигается только там, где не встречает сопротивления».

Танковые рейды, воспрепятствовать которым французы и поляки оказались бессильны, наносили непоправимый урон, хотя на первый взгляд производили незначительные разрушения – захват местных штабов, обрыв телефонных линий, поджог деревень. Танки играли роль химических веществ, которые разрушали не сам организм, а его нервы и лимфатические узлы. Там, где молнией пронеслись бронированные чудовища вермахта, сметая всё на своём пути, армия, с виду почти не понесшая потерь, переставала быть организованной военной силой и превращалась в отдельные сгустки. Вместо единого организма оставались только не связанные друг с другом органы. А между этими сгустками – как бы отважны ни были солдаты противника, немцы продвигались беспрепятственно[273].

*****

К неудовольствию Иволгина капитан на час опоздал к «вечернему костру». Но вернулся, как и обещал – злой. Видок еще тот, испачканная пылью и кровью форма, пропахшая сгоревшим порохом и перебинтованная ладонь. А Суворов шепнул: командира недавно пытались убить диверсанты.

Вот, сидит он у костра и прихлебывает ужасно заваренный чай, изредка полизывая колотый кусок сахара. Решив однажды попробовать, Алексей напитка не осилил: еще бы, почти пачка заварки на кружку кипятка. Чудит комбат со своим средством вечной бодрости. А утром зараз выпьет три литра свежего холодного молока, принесенных батальонной поварихой из Бреста. И снова начнет бегать, как молодой олень, но как-то подозрительно часто меняя настроение[274].

Ненашев не зря пил с мужиками из военкомата.

Он специально смотался в Брест и чуть ли не на коленях уговорил знакомую хозяйку наняться к ним поваром, обещая всяческие блага. Та тетка молочница за день прибрала к рукам кухню не только УРовского батальона, но и соседей-саперов. Лично сняв первую пробу, Ненашев, как всегда загадочно улыбаясь, торжественно вручил тетке новую гимнастерку, шаровары, летние легкие брезентовые сапоги. Наказал бойцам обращаться к поварихе, как к старшине.

Суворов и Иволгин поморщились, но оказалось, что командир поступил правильно. Результат бойцы оценили. Внезапно казенная еда показалась почти деликатесом, а новая вольнонаемная очень уважительно советовалась с Максимом, гоняя поварешкой навечно сосланный в столовую наряд. Вернее, пока ребята не научатся.

Максим улыбнулся. Глядишь, скоро аксельбанты придется заказывать, для «чапаевской» атаки. В батальоне под двести с лишним человек, из которых пятьдесят офицеры. Или хотя бы повязки ввести, надо понимать, кто над кем командует.

Ладно, местный комсомольский лидер только что закончил «петь» правильный текст согласно бумажке, а собранные красноармейцы, как-то не очень заинтересованно на него поглядывали, перетирая некую проблему между собой.

Не знал Максим, насколько быстро в обществе, как-то живущем без социальных сетей, распространяются слухи. А народ волновался. Саперы шепотом рассказали – напала на командира вместе с «ихним» бойцом банда злых поляков с револьверами и кинжалами в зубах.

От верной смерти соседи Ненашева оборонили, за что теперь с УРовцев магарыч. Но и сам комбат из верного пистолета «ТТ» по-снайперски, в глаз, как белок, положил десяток. С главным злодеем дрался на ножах, пленил, едва не оторвав голову. Самое интересное, что несуразица никого не смущала.

Федор искренне старался, по-своему поднимая авторитет капитана, посулившего медаль и отпуск. Комбат Ненашев ему нравился, чем-то внешне неуловимо напоминая первого командира, времен еще империалистической войны.

— Вопросы есть? — по согласованному сценарию спросил Иволгин.

Ненашев притворно веселым взглядом оглядел публику. Если вопросов не будет – грош цена Максиму, как офицеру. Командиру надо знать не только, с какими мыслями солдаты пойдут в бой, но и заставить их сражаться. В этом он волен использовать все: от слова и личного примера, до мата, кулака… и пули.

А что такого? Живой боец, впавший в прострацию и орущий всякую хрень по «танки», «окружили» и «предали» страшнее лютого врага[275].

Агитируй за любую власть, но в минуту опасности инстинкт самосохранения сразу займется рассудком.

Нет, все нормально. И никто не растил в стране безумных роботов.

По статистике уверенно в бою себя ведет четверть солдат. Для проявления активности остальных требуются «волшебные пинки» командира.

Иначе спрячутся, убегут или найдут малейший повод, чтобы покинуть поле боя, где страшно и убивают. И одного раненого начнут выносить вдесятером[276].

Так как же объяснить, за что придется сражаться его солдатам? За Родину или за победу мировой революции?[277]

Халхин-Гол и Зимняя война показали руководству страны, что с тем, что ходило на парадах вокруг мавзолея победоносно воевать нельзя.

Мысль о том, что СССР – наследник дореволюционной России постепенно входила в сознание граждан, так что и призраку бывших императорских вооруженных сил, неприкаянно шатавшемуся по кладбищам эмигрантов, пришлось вернуться на Родину. Увидев его, маршал Кулик даже заплакал: «как мы тебя ждали целых двадцать лет».

Слухи слухами, но десятого мая сорокового товарищ Мехлис на заседании Главного военного совета заставил отвиснуть челюсти примерно четырех десятков ответственных военных товарищей.

«Эх, школота!», примерно так, со вздохом, начал Лев Захарыч, объясняя, что надо правильно пересказывать книги о грядущем освобождение трудящихся от гнета капитализма[278]. Затем заявил оторопевшим участникам заседания о «непонятном» огульном охаивании старой армии, из которой следовало незамедлительно взять лучшие боевые традиции русского солдата.

Но характер будущей войны виделся прежним, классовым. Сценарий роли не играл – либо капиталисты нападут на нас, либо мы самостоятельно нападем на них, если окажемся сильнее. Во имя великой интернациональной цели, РККА, как носитель самой передовой теории, марксизма, донесет знамя освобождения до закордонных народных масс. Те сами поднимутся на борьбу против эксплуататоров.

Однако стало важным, чтобы не сгорела дотла в священном Россия, как первое и пока единственное в мире государство рабочих и крестьян. Его как раз следовало защищать в первую очередь.

Комбат, выбрав почти традиционную для советской армии методику воздействия на умы подчиненных, шел по лезвию бритвы или плыл между Сциллой и Харибдой. Перегнешь в одну сторону – вызовешь недоверие бойцов, в другую – гнев начальства. За такими вещами тут смотрели пристальнее, чем за боевой учебой.

Судя по объективным докладам Иволгина, люди в батальоне не понимали проводимой внешней политики СССР и постоянно требовали разъяснений. Нет, на Советскую власть никто вслух не жаловался – тут не совпадал житейский здравый смысл с реальностью.

Недавно назначенных политработников очень аккуратно и ехидно терзали вопросами: если нам чужой земли не надо, то почему наши войска стоят в Польше, Прибалтике, Финляндии? Как это сочетается с необходимостью защиты пролетарского государства? А почему, войдя в Польшу, Красная Армия не рванула сразу на Варшаву и Берлин? Как случилось, что в Финляндии пролетариат так и не восстал? Зачем в газетах называют Гитлера другом, когда рядом мы видим его пушки, направленные на нас?[279].

И что им, ответить?

Хорошо хоть решили вместе с Иволгиным дать установку, не стыдясь казаться смешным, отвечать в стиле: «не знаю, но спрошу», позволяющем избегать нелепых ляпов и, попутно, добавлять головной боли замполиту. Как раз волну таких вопросов Ненашев и хотел сбить, потому как дай он ответ в духе своего времени… М-да, «Спокойно Козлодоев! Сядем усе!»

Пришлось долго и бурно обсуждать программу «посиделок» с замполитом, во всем соблюдая баланс.

А ведь скоро начнутся взводные учения, по двенадцать часов в сутки, при постоянной идеологической накачке по выбранной линии. Так что придется вам, товарищ Ленин, помочь цитатами про правильно настроенных великороссов и правильно понятый патриотизм.

*****

— У меня вопрос к товарищу капитану, — поднялся сержант, отмеченный Максимом за упертость. Уж ежели что попало тому в голову, а она мысль переварила и поверила – пиши пропало. С позиций не свернешь даже бульдозером. Кивнул.

— Правда, вы сегодня десяток белополяков завалили?

Тьфу, не такого вопроса на первой беседе Панов ждал.

Вечная военная традиции, блин. Черт, нигде так не врут, как на войне, после охоты и в день получки, далеко за полночь перед женой. Едва от слухов отделался, как ловил его сетью целый пограничный отряд. И пойдут теперь байки про польских «рыцарей», которых он твердой рукой забивал в землю, по самую перегородку между ног.

Стоп-стоп! А ведь по такому «солдатскому телеграфу», при отсутствии командиров, пойдут шепотком панические слухи: «немецкие танки», «прорвались», «окружили». Еще шаг, паника, разложение, хаос: «спасайся, кто и как может!».

— На, лови, — он бросил сержанту трофейный клинок. По случаю Ненашеву достался укороченный на каком-то местном заводике бывший артиллерийский кинжал с клеймом Златоустовского оружейного завода, девятьсот десятого года выпуска с удобно лежащей в руке самодельной рукоятью. Неизвестный мастер, имеющий представление о балансе, хорошо поработал. Из кривого кинжала получился почти прямой и очень тяжелый нож. Рубить, колоть и резать, но метать – тяжело.

— Ну что вы, очарованы? — ехидно спросил Ненашев бойцов, передающих друг другу трофей. — Не десяток, а сотню даешь!

Народ засмеялся, понимая несуразность слуха. Но Максим забрав клинок обратно, приладил к ручке веревочную петлю и крутанул его несколько оружие раз вокруг руки. Вроде как вещь нашла хозяина. Смех поутих.

— Двоих убили, одного взяли в плен. Нехорошей смертью люди умерли.

Максим сделал паузу.

Вокруг замолчали, ожидая продолжения. Разве смерть может быть хорошей?

— Родину свою предали. Что нас ненавидели – полбеды. Хуже, что к немцам пошли служить. Ладно, не будем о них.

Ненашев сокрушенно махнул рукой. Потом еще раз проверил балансировку трофея и метнул его с двух метров в деревянный столб. Промахнется только слепой. В тишине, кроме потрескивания костра, раздался звук, глубоко входящей в древесину отточенной стали.

— Такими клинками русские солдаты двадцать семь лет назад от немцев отбивались. Историю хотите знать? — Максим обвел народ глазами, ну и кто тут назначен добровольцем?

— Да, товарищ капитан, расскажите, — послышалось несколько голосов.

И рассказал капитан об артиллеристах, служивших в крепости Осовец. Как просило командование продержаться русских солдат сорок восемь часов, а они держались полгода, под огнем двенадцати и шестнадцатидюймовых пушек немцев.

Как шестого августа тысяча девятьсот пятнадцатого года семь тысяч германских пехотинцев, после применения газов, атаковали русские укрепления. Желтела трава, а листья на деревьях сворачивались и опадали. Навстречу батальонам ландвера вышло шестьдесят человек пехотного прикрытия – с изувеченными химическими ожогами лицами. Они, сотрясаясь от жуткого кашля (буквально выплевывая куски легких на окровавленные гимнастерки), зло ударили в штыки. Противник боя не принял и попятился назад, опешив от мысли – сколько еще «живых мертвецов» там, впереди, в мутном отравленном дыму.

Далее, выжившие артиллеристы успокоились, и вновь встали у пушек. Их батареи внесли в боевые порядки германцев такую панику, что немецкие пехотинцы топтали друг друга и висли на своих же проволочных заграждениях.

Враг так и не победил. Голыми руками можно взять гарнизон, который растерян и не слажен. Исключительно трудно, невозможно, когда он един, обучен и привык побеждать.

Панов скупо цедил каждое слово у костра, а не на лекции с привычной бумажкой. Красные отблески огня и прыгающие из-за них тени, гипнотизировали, казалось, что вновь наступил 15-й год. Собравшиеся люди жадно смотрели капитану рот. Они наяву желали тем солдатам, пусть и царской армии или вечного спасения, или полной и окончательной победы.

Так же отстраненно, но заставляя слушателей в ярости сжимать кулаки, Максим рассказал, как травили немцы газами крестьян из ближайших к крепости деревень, как надругались над трупами погибших товарищей. «Медведь, страшный зверь, и тот не трогает мертвецов, — говорили тогда стрелки, — а эти хуже зверей; погоди, дай дорваться»[280].

— Фашисты, — послышался чей-то шепот.

— Может, врет капитан, — неуверенно произнес кто-то из командиров. Об этом им никто никогда не рассказывал, а старая армия вызывала только презрение и смех. Вот, герои гражданской войны, Ворошилов, Щорс, Буденный – это да! А тут, оказывается – жили на земле отважные предки, которые погибали за страну еще до революции.

— Не врет, — вдруг рявкнул присутствующий здесь Федор, — я там был и два креста за оборону крепости имею. Вот только под газы не попал, в лазарете лежал. Но как помирали, те мужики – видел. В бой шли, на одной злости. Никто не вел. Сами – офицеров, почитай, почти сразу всех поубивало.

Ненашев с благодарностью посмотрел на него, а народ потрясенно смотрел на пожилого сапера и отводил глаза. На лице старого солдата блестели слезы. Оказывается, и сегодня не забыт их подвиг, не предан забвению. Ох, долго они не пускали германца в Россию, отойдя по приказу и оставив противнику руины вместо крепости.

— Спасибо, товарищ капитан, поясняли, что это и наша земля!

Максим кивнул. Да, жили в людях и такие настроения. Мол, своей земли ни пяди, а нá тебе, поперлись в Польшу, Румынию и Финляндию. Турцию еще хотим прищемить. Где же наша миролюбивая политика? И зачем защищать чужую территорию, где местные, вместо благодарности, вон, как зыркают на тебя.

Ну, а потом зазвучала песня, припев которой пели уже все.

— Если завтра война, если завтра в поход.

Если черные силы нагрянут…

Когда красноармейцы разошлись, к комбату подошел начальник штаба.

— Товарищ капитан, хотите сказать, что царская армия гораздо сильней нашей Красной Армии? — возмущенно спросил Суворов. Все, что произнес начальник, ему категорически не нравилось.

— Я хочу сказать, товарищ лейтенант, что в наших долговременных огневых точках морально и физически подготовленный личный состав может успешно обороняться значительное время. Поскольку примеров из настоящего не нашлось, — комбат усмехнулся, вспоминая оборону Бреста в тридцать девятом, — пришлось воспользоваться книгой советского профессора Величко.

Максим вынул из полевой сумки довольно потрепанную книгу и еще одну, выпущенную недавно. Ее и протянул Суворову.

— Специально для вас, изучайте. Знаю, хотите в академию, так готовьтесь.

В руках Владимира очутилась брошюра Хмелькова «Борьба за Осовец»[281]. Он покраснел. Действительно, напечатано «Воениздатом» Наркомата обороны.

— Проявляя бдительность, надо интересоваться, согласовано ли мероприятие с политотделом. Между прочим, материал Иволгина рвали из рук. Через две недели надеюсь увидеть его в окружной газете, за подписью Печиженко. Нам с комиссаром не жалко помочь хорошему человеку, — с серьезным видом выговорил полуправду Ненашев, начиная злиться. — Через два дня жду от вас материал, сравнивающий Осовец с нашим укрепрайоном. Выступите перед личным составом и расскажете о преимуществах советской фортификации. Ладно, не хмурьтесь, так уж и быть, дам черновик.

Капитан решил не доводить ситуацию до крайности.

У Суворова голова немедленно пошла кругом. Ну, с дисциплиной более-менее понятно. Но зачем политрук привел в пример царскую армию! Это кощунство над памятью людей, совершивших революцию, героев гражданской войны. Если бы бойцы, легшие костями под Перекопом, встали и узнали об этом, они с горя легли бы там опять[282].

Впрочем, пора бы ему привыкнуть к постоянной смене генерального курса. Но тяжело смириться, руководители сдают идеалы отцов, оплаченные кровью. Почему золотопогонников уже рисуют в журналах, словно героев[283]? Так и им до ненавистного золотого блеска на плечах недалеко. Ох, если ввели чины, введут и погоны[284].

Ненашев, морща лоб, внимательно посмотрел на своего начальника штаба. Двадцать второго июня УРовский и саперный батальон исчезнут, растворившись друг в друге. Совсем не факт, что Суворов останется на своей должности, впрочем, не факт и то, что ему удастся спокойно усидеть на своей.

Дурной у него начштаба какой-то. Несколько дней все нормально, а после – будто вожжа под хвост попала. Жена, что ли парню голову мутит?

Глава пятнадцатая или «Барабаны, сильней барабаньте!» (11 июня 1941 года, среда)

А вот не было в немецкой армии нацистов. Точнее, человек с партийным билетом НСДАП в армейских рядах – нелепый миф. Никто и никогда не подбрасывал в карманы врагов красные книжечки с орлом и свастикой, для последующего четкого разделения в плену на «хороших» и «плохих» немцев.

Никаких тебе партийных собраний, членских взносов, озабоченных чужой моралью замполитов, социалистических соревнований, и комнат «имени Адольфа Гитлера».

Закон об обороне запрещал военнослужащим состоять в каких-либо политических организациях, а если таких призывали, то членство приостанавливалось автоматически на все время пребывания в вермахте. Армия служила только немецкому народу, являясь одним из столпов государства. Пожиратель половичков во всем следовал традиции[285] и нагло лишил Максима Ненашева возможности выявлять идейных противников по партийным билетам[286].

Один нюанс. Фотоальбом с одним маленьким и страшненьким снимком носили с собой члены общества «немецких электриков». Но эсесовцы служили не в германском государстве, а в нацистской партии, хотя и подчинялись генералам вермахта по военной линии.

Так что, руки вверх! Граждане с татуировкой подмышкой пройдите к правой стойке для регистрации и последующего расстрела! Остальным – лопаты в руки и бегом восстанавливать то, что порушили.

А можно проще. Для июня сорок первого года есть более быстрый способ выявления нацистов. Пара децимаций для военнопленных, рожденных до начала века и поголовный отстрел всех, начиная с тел сорокалетних, упакованных в мундиры. А у кого найдется билет компартии Германии, то, предварительно им же – в ухо. Как в сорок пятом году, за слова: «в вермахте состоял, но насильственно».

Дело не в кровожадности Саши Панова. Разубедить немца в преступной идеологии нацистов в июне сорок первого нечем, кроме как сразу промыть мозги потомков сумрачных тевтонских гениев в тазике с формалином.

Немецкая нация связала собственную судьбу с Адольфом Гитлером, приведя канцлера к власти законным путем. Он действительно выполнил обещания – поднял экономику страны[287] и вновь, как когда-то Бисмарк, железной рукой объединил Германию. Страна буквально расцвела, а исчезновение представителей определенной национальности[288] немцы заметили лишь в городах и быстро забыли о прискорбном факте, проведя две Олимпиады подряд.

Впрочем, когда речь шла о героях войны, белокурых и с голубыми глазами, пришлось срочно признавать «представителей смешанной расы» арийцами. Панов когда-то поперхнулся любимым виски, увидев фотографию «образцового солдата вермахта» — бравого ефрейтора Вернера Гольдберга.

Мир еще не знал такого последовательного, честного и правдивого политика. Что написал в «Майн Кампф», то и сделал. И даже пунктик про «расу господ», провалился не по вине фюрера. Увы, случился русский форс-мажор, хотя Алоизыч так старался для блага нации.

«Безумный» лидер рейха исполнил все пожелания генералов[289], воссоздав немецкую армию из рейхсвера. Альтернатива – штурмовые отряды СА. Их лидер Эрнст Рём[290], засыпая среди суровых друзей и играя сапфировым стержнем, скромно мечтал занять пост министра обороны. В его революционной армии, профессиональным солдатам, офицерам и генералам отводилась роль военспецов. Активный камрад не пережил «ночи длинных ножей». Подвело высказанное вслух желание более тесно познакомить мужественных фюреров СА с одаренными офицерами германского Генерального штаба[291].

А зерна, брошенные в немецкий народ, дали всходы. Росли миллионы молодых энтузиастов, ребят двадцати лет, готовых пойти за Адольфом Гитлером в огонь и воду. Они не были обманутыми людьми, а мужчинами и женщинами, твердо уверенными в правоте своего взгляда на мир, и готовыми умереть за это[292].

Совсем не удивительно, что Алоизыч законно потребовал от армии убедить народ в единстве немецкого офицера с обществом, поставлявшим вермахту сыновей.

Генералам пришлось поюлить и согласиться. Во время их сомнений шли постоянные кадровые перестановки. Тот, кто не мог смириться с национал-социалистическим мировоззрением, становился изгоем и покидал вермахт. Но, как особо подчеркнул фюрер, без «русского» варианта. Апофеозом процесса стала девушка нетяжелого поведения, вовремя подсунутая под министра обороны. Разразившийся секс-скандал сделал фюрера главнокомандующим.

И введенная в тридцать четвертом году присяга сложившуюся ситуацию трактовала однозначно: изменять фюреру, значит предать отечество[293].

При таких делах, немецкий «человек с ружьем», особо не возражая, наводил «новый порядок» вне Германии. Нет, человечность у них осталась, где-то очень в глубине души. Достучаться до нее окончательно удалось только в мае сорок пятого года.

Командование вермахта, делая серьезные лица, перепечатывало директивы нацистов на своих бланках и направляло их в войска. Став приказом, они претворялись в жизнь с традиционной педантичностью. Высококультурный и аполитичный немецкий солдат в собственных глазах им же и оставался, даже когда жег деревни и города, насиловал, убивал беззащитных людей, гадил и пакостил везде, куда ступала его нога.

Ибо – один народ, один рейх, один фюрер! Прекрасно жить в эпоху, когда перед людьми поставлены великие задачи. Наш долг: работать, работать и еще раз работать.

Система действовала очень эффективно. В марте сорок пятого года треть солдат продолжала доверять лично Гитлеру[294], а в одной фронтовой разведсводке обобщалось: в победу Германии мало кто верит, но морального разложения войск противника не наблюдается. Они будут сопротивляться до конца.

Вермахт поддерживало общество. Оно слушало речи на митингах, воодушевленно стояло у плакатов и восхищенно смотрело, предварявшее каждый фильм, еженедельное обозрение, где их мужья, отцы и дети победоносно сокрушали врага. Землякам на фронт посылали посылки, собирали драгоценности на изготовление оружия и боеприпасов. Все для защиты нового образа жизни. Все лучшее солдатам.

А бытовые неурядицы и бомбежки англо-американской авиации лишь укрепляли моральное единство немецкого населения и армии, сражавшейся вне Германии. Но как-то странно попахивал дымок с «заводов», выпускавших хозяйственное мыло.

*****

Эрих Кон, как командир, персонально отвечал за боевой дух разведбатальона, имея все необходимое для его поддержания: методическую нацистскую литературу, планы национально-политических занятий. А качество и количество наглядной агитации поразило бы рекламное агентство, раскрутившее фильм утомленного солнцем великого борца за оскотинивание русского народа. Впрочем, хорошая походная библиотека, свежие газеты, частые визиты лекторов из роты пропаганды, письма родных и близких также способствовали поддержанию в подразделении арийского духа.

Каких-то жёстких требований по пропаганде не существовало, кроме посещения обязательных занятий. Никто не заставлял солдат читать книги и брошюры и тем более выписывать в конспекты цитаты из «Майн кампф».

Зачем? Офицеры и унтер-офицеры следили за моральным состоянием строго. Не разрешалось вести «пораженческих разговоров» и писать подобные письма[295]. Был и военно-полевой суд, а в боевой обстановке офицер имел право сразу пристрелить труса и паникера.

Немецкая дисциплина прививалась совсем другим способом, руководство вермахта делало ставку на дух товарищества и групповую сплоченность, считая их чуть ли не главной стратегической доктриной. В окопах все равны, хочешь жить, крепче держись за камрада рядом.

Батальон расквартировали в польской деревне, расположенной в одном переходе от границы. После времени, потраченного на обустройство, взводы и роты вернулись к обычным занятиям. Даже после победоносных кампаний в Польше и Франции интенсивная боевая учеба не прекращалась ни на минуту.

Разведбатальон[296] немецкого капитана играл роль «глаз» пехотной дивизии, оберегая основные силы от «сюрпризов» противника. Предстоящая война вновь обещала стать мобильной, и солдатам Эриха Кона, как всегда, предстоит находиться на острие удара, вместе с саперами и противотанкистами вступить в бой с русскими и обеспечить наведение мостов через Буг[297].

Настоящую причину пребывания войск на границе пока сообщали строго индивидуально. Эриху предварительно пришлось несколько раз расписаться, хотя конверты с запечатанными инструкциями лежали в сейфах с шестого июня сорок первого года. Военную тайну соблюдали строго, но фюрер, страшась, что кто-то проболтается, выдал новый закон о секретности. Нельзя высказывать даже соображений, это преступление[298].

О скорой войне в ротах и батальонах не знали, но готовились ко всему, что может случиться. Солдаты занимались с пяти утра до восьми вечера, и крыли командиров всякий раз, когда приходилось рыть окопы под палящим солнцем, тащить на позиции минометы и противотанковые пушки.

Гауптман знакомо наблюдал, как спешенные разведчики, вместе с саперами, атакуют бункер «условного» врага. Погода – ужасная жара, кителя промокли от пота, но лейтенант Вольтерсдорф[299], с секундомером в руке требовал открыть огонь из орудия не через положенные по норме двадцать секунд, а через десять. Артиллеристы проявляли чудеса слаженности, но укладывались лишь в двенадцать.

— Давайте! Шевелитесь! И не говорите, что устали!

Многие шатались, как пьяные, но пощады не было.

— Не стонать! Больше пота – меньше крови.

Отчаянье читалось на красных лицах солдат. Утром закончилось ночное учение, но оказалось, что это еще не все! Сорок пять минут умыть лицо и позавтракать и… ужас! Они запыленные и грязные, вновь стоят в строю: через два часа дневной прогон ночных учений. Они хотят лишь одного – спать. Но, нет! Надо почистить и проверить оружие, боеготовность превыше всего!

Увидев, гауптмана, Вольтерсдорф козырнул. Эрих ценил лейтенанта, как образец офицера, выделявшегося среди солдат не только формой и должностью, а способностью служить примером для подчиненных. Как и положено, в немецкой армии командир должен быть первым и лучшим солдатом.

Кон заложил руки за спину, и счел нужным обратиться к подчиненным. В строю, помимо ветеранов, есть несколько новобранцев, прошедших не менее страшную подготовку в учебном центре. Восемь недель, когда еда и сон призывников ничего не значили для суровых инструкторов, использовавших при обучении боевые патроны.

Каждую неделю кого-то убивали, но гибель или ранение неудачников служили предостережением. Заранее просчитанный один процент потерь давал поразительный результат впоследствии.

Могло быть и чаще, но юноши для начала проходили подготовку в отрядах гитлерюгенда, потом, отбывали обязательную годовую трудовую повинность в лагерях Имперской службы труда. Там прививали основы армейской дисциплины, сразу обучая повиноваться. Колонны молодежи, одетых в единую форму и марширующих с лопатами на плече – обязательные участники парадов, где протянув к ним руку, на трибуне, стоял великий вождь их нации – Адольф Гитлер.

Там с детства внушались истины: служить немецкому народу, жить одной жизнью с товарищами, быть сильным, решительным и готовым на все во имя Великой Германии.

А жалкие настроения либерализма пресекались коллективом. Они все едины, теперь неважно происхождение, богат ты или беден. Новое общество не терпит снобизма, классовой ненависти, зависти и лени. Вместо старого «я» надо говорить новое «мы», и если кто-то станет выпендриваться… то будет избит коллективом табуреткой в умывальнике!

— Я поражаюсь умению вашего командира, спокойно пропускать мимо ушей в запале сказанные слова. Вы должны понять – никто ни над кем не издевается! Рассматривайте это, как личную страховку возвращения на родину на собственных ногах! Выдержите здесь, останетесь живым на фронте! Лейтенант! — Вольтерсдорф вытянулся – Продолжайте!

— Ну-ка, напрягите, пожалуйста, ягодицы, да так крепко, чтобы могли ими вытащить гвоздь из доски стола! — надоевшая армейская шутка, почему-то вызвала у утомленных людей нервный смех.

Несмотря на инстинктивное возмущение жесткой и интенсивной муштрой, пехотинцы понимали, что все эти бесконечные «Ложись! В атаку! Шагом марш!» совпадают с их главным желанием солдата на войне – выжить на поле боя.

Преимущество германских вооруженных сил заключалось и в этой чудовищной подготовке. Все приказы исполнялись автоматически. Немец думал о доме, о любимых, но все равно стоял прямо и стрелял, действуя на рефлексах, как и положено настоящему солдату. Это помогало сохранить жизнь и не спятить[300].

*****

Капитан Ненашев утром собрался к соседям. Все же целый стрелковый батальон под боком. Наслаждаясь прохладой (солнце еще не успело развернуться в полную силу) он добрался до пятого форта, надеясь посмотреть на немцев из наблюдательного бронеколпака, оставшегося еще с царских времен, если разрешат. Подъехав к бетонной громаде, он задержался у стены, пощупав редкие отметины от пуль и снарядов.

«Скоро тут прибавится», подумал капитан и окликнул часового. Все строго, до границы метров восемьсот или минут пятнадцать ходьбы неторопливым спокойным шагом.

Ненашев опоздал, никого из командиров здесь нет, ушли руководить бойцами, строящими укрепления. Пришлось удовольствоваться старшиной, дежурным по батальону. Посмотреть на немцев ему разрешили. Все же отвечал тут капитан за участок обороны, да и бумагу показал соответствующую: командирован укрепрайоном для оценки пригодности форта к обороне. И вообще, тут не их участок. Полк, которым командовал майор Казанцев, должен обороняться к северу от Бреста.

— Куришь? — спросил Максим дежурного.

— Так точно.

— Ну, давай, покурим, — Максим достал из кармана галифе початую пачку «Казбека» и предложил старшине. — Как зовут-то? По имени, отчеству?

— Антон Ильич.

— Давай, Антон Ильич, присядем. И как тебе хлопцы из солнечных республик? Русский язык начали понимать?

Старшина вздохнул, капитан видно приметил лица в наряде, ударив по самому больному месту. Потом подозрительно посмотрел на Максима. Вопрос задан неспроста, может, с целью выведать что-то секретное.

Но дела с пришедшим пополнением обстояли плохо. Последних, обстрелянных на финской войне бойцов, демобилизовали в январе. Затем забрали всех со средним образованием на усиление технических родов войск. Грамотных людей в армии хронически не хватало.

Взамен пришли призывники с Кавказа и из Средней Азии. Ребята может и старательные, но по-русски мало понимающие. Или совсем ни бум-бум. Но приноровились, если кто из новых бойцов язык начальства понимал, то становился в отделении толмачом-командиром.

— Ты бы чаще туда залезал, — Ненашев вздохнул и показал на бронеколпак, — и не на меня, а в другую сторону смотрел.

Потом почесал затылок и забрюзжал: по-хорошему, тут круглосуточный наблюдательный пост надо поставить. Что-то соседи в конец оборзели, как бы не застали врасплох. Старшина внимательно слушал, подмечая знакомые слова и интонации их же командира полка.

Когда Ненашев засобирался обратно, во двор форта вошло человек тридцать донельзя усталых и не выспавшихся красноармейцев. В руках винтовки, скатки шинели на плечах и вещмешки за спиной.

— Так, быстро сдаем оружие, завтрак в кухне стынет! — распорядился Антон Ильич и пояснил. — Ночной караул с аэродрома вернулся.

— Мать вашу! Хоть по тревоге вас внезапно поднимают? — взорвался Максим.

— Да, во вторник, каждую неделю, — оправдался старшина, — и на полигон ходим.

— Тоже раз в неделю?

— Нет, два! Да, вы понимаете, товарищ капитан, некогда нам! Сначала казарму обустраивали, потом укрепления начали строить, а еще вечные караулы и наряды в гарнизон[301].

— Еще и наряды в гарнизон?

— Мы недавно в Бресте, — тихо ответил Антон Ильич, уже жалея, что пустил чужого капитана в батальон. Но тот на полевой сумке уже начал писать записку их старшему лейтенанту.

— В гости приглашаю. На баньку с паром, и пусть зама захватит. И обязательно вас, вы же тут самый главный старшина? — приветливо улыбнулся Ненашев.

Вот как получилось, есть чем привлечь любого из соседей. Бани нет и в самой крепости. Ходил народ в город или на месте мылся в тазике из чайника.

— Да, товарищ капитан, — старшина лишь усмехнулся в ответ. Визитер заранее знал, что абы кого дежурить по батальону не поставят.

— Всего доброго, Антон Ильич.

Они в Бресте недавно, это Панов знал. Дивизию в апреле буквально втиснули в Брест. И что, надо считать данный факт причиной срыва учебной тревоги? В лучшем полку майора Казанцева в ночь тридцатого апреля тоже в казармах не оказалось командиров. Опять, товарищ Сталин виноват?

Капитан, отъехал от форта метров на сто и мрачно посмотрел в его сторону. Затем вылил на голову половину фляги. Я люблю тебя, жизнь, ну а ты меня – снова и снова.

Все, надо стреляться. И Панов поехал на винтовочный полигон, учить себя и других, как надо палить из противотанковой пушки.

Ненашев не ошибся, называя его «винтовочным». Все по взрослому, но вместо снаряда в пушке – винтовочный ствол из которого летит, для лучшей имитации, разрывная пуля. Похоже на миниатюрный взрыв снаряда, да и команды подавались «как в бою».

*****

Решив проверить, как у Ненашева идут дела, полковник Реута никого не застал. Весь батальон, кроме охраны лагеря и дежурного наряда в еще шесть утра убыл на полигон.

«Может, это и к лучшему», — начальник штаба неторопливо обошел все хозяйство.

Удовлетворенно отметил, что капитан слово держит, да и людям создал сносные условия для жизни. При нем в повозку грузят термоса с обедом и распоряжаются насчет бани. Запариться не дадут, но смыть грязь и пот под душем обязательно.

В отличие от пограничника, Реута попал и в большую палатку.

— Иван, — он обратился к дежурившему сегодня бывшему адъютанту, — что можешь сказать о комбате? Как он тебе?

— Товарищ полковник, я не жалею.

«Уклончивый ответ», покачал головой полковник.

— Я знаю, что не жалеешь. Лучше скажи, как он здесь тактические занятия проводит.

— Сам давно не проводит, чаще приходит на разбор. Дает утром конверт с заданием, руководит всем начальник штаба Суворов. А за фашистов… — младший лейтенант замялся, потому что считал, что сболтнул лишнего.  Извините, товарищ полковник, за «империалистов» играет командир саперов капитан Манин.

— Он что, и их припряг?

— Им же интересно, — выкручиваясь, пожал плечами Иван, и попытался свернуть разговор в сторону. — А еще Ненашев нам наглядно показал, как начнут прорывать нашу оборону штурмовыми группами, используя в них саперов и артиллерию…

— Да знаю я, — полковник махнул рукой. — И что, для вас это – откровение?

На Карельском перешейке боец с ящиком тола за спиной соревновался в эффективности с 203-мм гаубицами, прозванных финнами «сталинскими кувалдами». Есть за что. Ее фугасный снаряд весит центнер, а бетонобойный – полторы сотни килограмм[302].

Младший лейтенант покраснел, то же говорил и Ненашев, комментируя статьи из газет. Любил он постоянно спрашивать: почему не читаете? Чем думаете? Кто вам мешает? Но капитан постоянно добавлял, что нет панацеи в современной войне. Для немцев это средство, чтобы быстро преодолеть позиционную оборону.

— Так, этого нет в Уставе.

— Скоро будет,  сказал Реута и задумчиво начал рассматривать на доске штатную схему пехотной дивизии вермахта.

То, что изменения в Боевой устав сорокового года на подходе, он знал. Комиссия поработала, проект утвердили, осталось подписать и сдать в печать. Но откуда Ненашев знаком с материалами?

— Что это такое? — начальник штаба ткнул пальцем в один из квадратов.

— Артиллерийский полк.

— Чей? Что-то не пойму.

— Полк «империалистов», товарищ полковник, — сделал честные глаза Иван.

— Ага, в сантиметровых калибрах? Не делай дурака из начальства, — буркнул Реута с сарказмом, заставляя бывшего адъютанта покраснеть, и направился к выходу.

Кто бы капитана ни учил, надо пользоваться моментом. Свободные палатки сразу навели на мысль, не устроить ли здесь «курсы стажировки» для новых командиров.

Если пополнение задерживалось, то число людей с кубиками и шпалами в укрепрайоне росло каждый день. Артиллеристов меньше всех. Страшный, нет, жуткий дефицит! Больше присылали с малиновым цветом петлиц, пехотных командиров. Как они смогут корректировать огонь с закрытых позиций?

Да, имел УР и для пулеметчиков особую специфику. Вести огонь по площадям, словно из пушек. И Ненашев об этом знал.

Давно, еще до «Ваньки-ротного», написан «Чижик с характером»[303]. А еще раньше предусмотрели на щитке «Максима» слева, чуть внизу, специальный вырез[304]. Для того, чтобы не мешал работать с прибором точной горизонтальной наводки.

Метод известен еще с Первой мировой войны, но требует индивидуального подхода и долгой практики наводчика. Тут вам и оптический прицел для «максима», квадрант-угломер, а еще – умение считать правильно и быстро[305].

Сам принцип прост. Дистанция эффективного огня из пулемета примерно километр. На половине пути пуля уйдет вверх на высоту человеческого роста, а у цели опять снизится на нужный уровень. Где сидит расчет враг не видит, его наводит корректировщик. Для дота самое то. Пулемет установлен стационарно, сливаясь весом с бетонной массой, значит, наводится точнее, меньше влияет отдача. Но белку в глаз не убить. Любое доброе дело не остается безнаказанным. Стрельба по площадям означает огромный расход патронов.

Новых людей следовало подтянуть в первую очередь. А тут, прямо царский подарок. «Командирский ящик», фотографии техники «империалистов», неказистые, выполненные от руки, но понятные тактические схемы.

Даже саперы, готовые подсказать, как правильно можно взять их доты. А чем их Ненашев купил, Реута понял и улыбнулся. За испорченную палатку деньги с Ненашева обязательно вычтут.

— А что, капитан совсем не проводит занятий по «строевой»? — попавшийся им навстречу боец старательно отдал честь, но не было в нем ни капли вышколенности.

— Почему? На занятия и прием пищи обязательно строем.

— Но этого же совершенно не достаточно. Как они будут ходить?

Иван промолчал. То же сказал старший лейтенант Суворов.

«Ногами, — буркнул тогда Ненашев. — Надо вначале научаться ползать».

— Товарищ полковник. Объясните, зачем это надо на фронте?

Младший лейтенант не стал пересказывать анекдот капитана про верблюдов, пребывающих в московском зоопарке и все сокрушавшихся о бесполезности в данном климате прибамбасов в виде горба и толстых копыт.

Реута поморщился:

— А как вы собираетесь предъявить батальон в лучшем виде?

— Сможем, в наипрекраснейшем, — улыбнулся младший лейтенант. Его новый начальник точно имел опыт работы с комиссиями.

А Панов помнил историю.

Эксперимент, когда за четырнадцать дней немцы слепили из толпы рекрутов полноценную роту, закончился. Их построили и поблагодарили: Германия может гордиться такими солдатами, и вы поедете служить в лучшие части.

— Вы, ребятки, играми занимались две недели! Забудьте про это! — ротный фельдфебель был в бешенстве от присланного дерьма. — Вы штафирки! Но мы сделаем из вас людей. Вы научитесь правильно стоять и ходить!

Нет, не то, что Саша исключительный противник строевой. Некогда, не это сегодня главное.

А так, в глазах обывателей и милых дам выправка делает военных такими привлекательными! Летят в воздух чепчики, в теплое время – и более интимные части туалета, а под барабанный бой, чеканя шаг, и выставив вперед штыки, идут бравые войска.

Все верно, но стоит чуть превысить дозу, и лекарство превращает яд.

Глава шестнадцатая или «Мы с тобой сегодня одинаково небрежны»[306] (12 июня 1941 года, четверг)

Июньское утро сменилось жарким днем. Но Елизарова, вышедшего из здания НКГБ, что на Советской улице, погода не интересовала. Очень хотелось есть, так что свело желудок.

Еще бы, с трех часов ночи на ногах, и неизвестно, удастся ли прилечь. Ничего, еще метров триста и можно будет заглянуть в военторговскую столовую.

Человек, идущий ему навстречу, надвинул на лицо кепку и резко свернул в переулок. И что, идти за ним? А смысл? Документы, обычно, в порядке, но в подворотне можно нарваться на неприятность. Как-то неуютно стало в последние дни в Бресте, тяжело. Но, не хотелось замечать.

Он медленно пересек мостовую, осматривая дом напротив. На шестиметровой стене неизвестный художник давно нарисовал легкомысленную польскую барышню в длинном пальто и модной шляпке, вечно уходящую куда-то на запад. Рядом, потускневшими от времени буквами, надпись «Galanteria». То вся роскошь буржуазной рекламы, оставшейся от поляков.

Раньше здесь процветал западный капиталистический образ жизни, который они навсегда ликвидировали.

Но что-то раздражало глаз пограничника.

Былых клумб и газонов в городе почти не осталось. Мусор в урнах убирали раз в месяц, а улицы заросли грязью и песком. Просто беда с коммунальщиками, деньги им выделяли, но они не переставали жаловаться на недостаток средств. Прорва, бездонная бочка! Нет, свою вину они охотно признавали, но лучше не становилось, ни после смены руководства, ни после многочисленных жалоб и фельетонов в прессе[307].

Огромная очередь в магазин тут же принялась перешептываться, при виде командира в зеленой фуражке. Рядом спокойно ходили и другие люди, но он лишь фиксировал тревожные детали. Население не просто верило в скорую войну, оно запасалось, да так, что соли, спичек, муки и керосина хватало на несколько часов торговли.

С окраин и местечек каждый день докладывали о подозрительных лицах, крутящихся у военных городков и застав. Перестрелки на границе давно стали привычной реальностью, и Ненашев с парой свежих трупов логично вписывался в тревожную обстановку. Да и пленный не удивил, связь националистов с абвером и гестапо давно не секрет. Грезят они о независимости, готовые идти под руку каждого, кто ее обещает и дает денег на борьбу.

Но его младший лейтенант-дознаватель под ударом. Самоуверенности и фантазий у парня выше крыши, но опыта – ноль. Два месяца в отряде, но так и не смог освоиться. Эх, надо было его сразу на заставу, но – нет, взяли в комендатуру. Ну, спрашивается, какого хрена пошел один в сумерках в комендатуру? Он что, сам не видел убитых бойцов? Теперь чрезвычайное происшествие придется расхлебывать ему.

Но сначала на столе у капитана появилось литерное дело Ненашева, куда он аккуратно подшил копию рапорта пограничников о ночном инциденте.

«А ведь он ему обязан», — подумал Михаил. Если бы банда переправила младшего лейтенанта за границу – быть беде! Такое начальство не прощало. И Елизарову не верилось в неразговорчивых людей, к каждому можно подобрать ключик. Внезапно он увидел, словно наяву, как захлебывался кровавой слюной пленный финн, сразу заявивший: «делайте, что хотите, но ничего я вам больше не скажу». И ведь не сказал. Мужество врага он уважал.

Не то, что эта размазня. Михаил решил уточнить детали и присутствовал на допросе напуганного Ненашевым лазутчика лично. Ногу диверсанта загипсовали, и на второй день былой шок прошел. Оклемался, болезный.

То, что его неизбежно расстреляют, задержанный знал, но выбрал тактику. Надо тянуть время, путаясь, но выдавая правду короткими порциями. Так можно дольше оставаться в Бресте, ожидая скорого наступления немецких войск, что давало шанс выжить. — «Надо, чтобы меня считали полезным, и тогда они оставят меня в живых».

Он спокойно выложил задачи группы – диверсии, убийства руководящих кадров и командиров Красной Армии. У всех следовало забирать форму и документы. Какая нелепость, зачем он решил лично контролировать работу тех двух уже мертвых парней?

Чуть подумав, включил в список подлежащих ликвидации капитана Ненашева, отметив его особую опасность для немцев. Фамилию лазутчик запомнил навсегда. Это его личная месть за унижение. Хотя бы так подгадить «москалю» — святое дело. Пусть начнет если не дрожать, то опасаться за жизнь. А лгать еретикам, ведущим допрос не страшно, души их сгорят вместе с ним в адовом пламени.

Михаил попробовал уточнить детали, но не продвинулся ни на один шаг. Поляк начал нести какую-то ахинею про новую секретную часть русских и расчетливо «пустил слезу». Как-то быстро уцепился за брошенную в ответ фразу «суд может учесть ваши откровенные показания» и, путаясь в словах, принялся рассказывать, кто его готовил и инструктировал.

Странно все складывается с Ненашевым. Здоровое и не очень, любопытство, как и сомнения неизменно сопровождали работу Елизарова.

Он учился видеть следы и различать их там, где другие прошли бы мимо. А этот капитан словно издевался над разведчиком.

Документы утверждали, что субъект – недавно призванный, но давно разжалованный за аморальные дела, майор. Жаль, но не стоит верить одним документам. Их можно подделать или найти очень похожего человека.

В литерном деле подшита справка, что он якобы завербовал Ненашева работать на НКВД, а теперь лишь уточняет некоторые детали его биографии. Всякий уволенный из Красной Армии командир состоял на учете не только в военкомате, но и в их ведомстве. Инструкция!

Расчетливо поступая так, он мог спокойно оформлять официальные запросы. И что, пусть появится в архиве еще одна секретная папка с резолюцией «хранить вечно». Далее вывод – «получилось», только и всего.

Елизаров присвоил капитану псевдоним «Хаген». Ненашев, знающий немецкий язык, если когда-то его узнает, должен оценить юмор. Есть такой персонаж в «Песне о Нибелунгах», ведающий многое о гуннах, но всегда противоречивый, как в поступках, так и в мыслях.

То, что это настоящий Максим подтвердил приглашенный для негласного опознавания однокашник. Искать долго не пришлось, служил товарищ рядом с Брестом. Вот он и узнал Ненашева сразу, и не только в лицо, а еще по множеству мелких признаков. Последний, убийственный для прочих сомнений аргумент: совпали отпечатки пальцев.

Сняли их в первый раз, когда майора увольняли, а второй – когда поймали рядом с границей. Подмена исключена, если где-то не научились человеку пришивать чужие руки. Лишь малая деталь, очки Ненашев никогда не носил.

А другие факты! Максим товарища по артиллерийской школе или не узнал, или не захотел общаться. Прошел мимо, вежливо козырнув старшему по званию. Услышав изумленный возглас – досадливо поморщился, лениво пожал протянутую руку, попутно что-то бурча на ухо майору Косте Цареву[308].

Далось это Панову нелегко. Кто вышел ему навстречу он примерно знал, но приятельские отношения! Скорее всего – однокашник, сослуживец вел бы себя с ним более осторожно. А дальше, чтобы пресечь расспросы, он намекнул про НКВД. Реформа органов прошла, их поделили, но знакомые лица на местах остались, перекочевав из ведомства в ведомство.

Ребят, что из конторы товарища Берия, что из конторы товарища Меркулова, одинаково не любили. За все произошедшее в предыдущие года и вечную наглость. Честь военным они не отдавали, презрительно морщась даже на проходящих мимо генералов.

Понятно, почему дальше Царев смотрел на пограничника хмуро, как на врага. Цедил слова, скупо повествуя о Ненашеве. Ничего нового от него Михаил не узнал. Замкнулся майор. Да – неплохой артиллерист, неуемный бабник и любитель заложить за воротник. А так…

Как не похоже на поведение капитана…

И сам Ненашев не горел желанием что-то вспоминать о себе, кратко пересказывая строчки из анкеты. Никаких личных воспоминаний, старых привязанностей. Словно стерлось все куда-то.

Но на его глазах проходила жесткая работа капитана над самим собой, батальоном и опорным пунктом. При этом, объем знаний и умений Максима далеко выходил за компетенцию обычного командира батальона.

Казалось, он умеет все, и особенно – находить и заставлять людей делать то, что ему хотелось. Ориентируется в книгах великолепно, цитируя чуть ли не абзацы.

Складывалось впечатление, что совсем не на консервном заводе Максим работал, а учился по спецпрофилю, где-то около общевойсковой академии. На все запросы о нем отвечают правильно, по хорошо сделанной «легенде». Частые визиты капитана в особый отдел служили тому подтверждением.

Но если Максима решили убрать с той стороны, есть о чем намекнуть коллеге. Контакт, очень нужен доверительный контакт.

Капитан или в чем-то прокололся, или либо его сдали, и началась охота. В конце концов, он ему обязан. Надо вернуть должок за тетрадь, затертую разведчиком до дыр.

Желание поскорей увидеть комбата натолкнулось на непредвиденные обстоятельства. Штаб погранотряда сегодня гудел, как встревоженный улей.

— Где тебя носит! — в сердцах набросился на Елизарова начальник пограничного отряда майор Александр Ковалев[309]. – Масленников шлет в отряд комиссию.

Да, неудобно получилось. Очень быстро узнали о происшествии. Впрочем, их система оповещения работала, как часы, они использовали, в том числе, и обычную, незащищенную связь. А при необходимости дозвониться до того же Минска, можно последовательным перебором коммутаторов, следуя от одного районного узла к другому узлу.

Военные же всегда предпочитали специально выделенные линии, которые другим использовать запрещалось. Тешат себя иллюзией! Их проволока в Западной Белоруссии висела на столбах Наркомата связи и проходила через его же коммутаторы.

Дело серьезное, проверка назначена заместителем Наркома внутренних дел. Хорошо хоть заранее предупредили о визите, нашелся у Ковалева добрый человек наверху. Но зачем едут – неизвестно.

Как всегда, по направлению разведки хвостов больше всех. Сквозь «окна» через границу ходили люди не всегда идейные. Работать с ними не запрещалось, но и не приветствовалось. Жило у руководства вечное подозрение, как бы кто-то из своих не выдержал соблазна чуть-чуть разбогатеть. Дальше жди беды – подсадят на крючок.

*****

— Где комбат? — сердито спросил Елизаров.

Было с чего. После заряда бодрости, полученного от руководства, открылось «второе дыхание», придавшее резкое ускорение подчиненным. Чертова пятница – ручеек проблем превращался в водопад.

— На новой батарее, — улыбнулся Суворов, вспоминая присказку командира «пока одни рисуют на карте стрелки, другие меняют рельеф местности». Ему очень не нравился зачастивший к командиру пограничник.

Верная примета, что Ненашев потом начнет… нет, не беситься. Шанс нарваться на воспитание, как выражался сам комбат «на рефлексах», станет очень высок.

— На какой такой батарее? — озадачился пограничник. Пушек Ненашев еще не получил. Четыре установки «ДОТ-4», замурованные в бетон – не в счет. Их даже не пристрелять – граница рядом.

Вот и тренировался укрепрайон «всухую». Даже при проверке боеприпасов опускали ствол в землю под присмотром особиста. Лучше пусть рванет так, чем улетит неизвестно куда. УРовцы работали медленно и неохотно. Ходил слух, что бракованные снаряды взрываются прямо в руках. И штабель ящиков рядом с дотами постепенно начал расти. Ненашев так мстительно выполнял приказ «боеприпасов в огневых точках не держать».

— На третьей березовой.

Пограничник вздохнул. Неужели макеты делает? Ох, массовик-затейник. Суетится, словно один фронт держать собрался. Михаил чертыхнулся. Все в хозяйстве Ненашева приводило к подобным мыслям.

Предложение Иволгина заняться еще и танками комбат похоронил. Бессмысленное излишество. Дивизия генерал-майора Губанова рядом. Ее танкодром в полутора километрах к юго-востоку[310]. Но, отозвав замполита и начальника штаба в сторону, Максим попросил сделать пару макетов бетонных точек в натуральную величину, вернее, ту часть, которая должна торчать над землей и хорошенько укрепить, усмехаясь и объясняя зачем.

Алексей поморщился, а Суворов просиял, именно так надо делать карьеру, готовя батальон к предстоящему скоро смотру.

Гудение «Т-26» часто слышалось за железной дорогой, и вот, утром самой коварной июньской пятницы, начались совместные учения. Одни учились водить танки, преодолевая препятствия, другие – уничтожать бронетехнику, оставляя голову разумной, а штаны – сухими.

На ровном участке танковой трассы отрыли участок траншеи и укрепили стенки деревом, не дай бог завалит. Вот туда и полез Ненашев, желая испытать аттракцион первым.

Высунув голову, он посмотрел в сторону танка. Действительно, страшно – когда глаза у самой земли, вещи всегда кажутся крупнее. Ну что же, оценим ситуацию из такого положения.

Клиренс у машины – сантиметров сорок, примерно, как у панцеркампфвагена типа три. Оцениваем возможность его поражения, исходя из вида, веса и поражающего действия имеющегося заряда. Кумулятивных гранат и мин пока нет. В сухом остатке – связки гранат, взрывчатка, мины, бутылки.

«Ворошиловский килограмм» Пазырева промышленность только начала осваивать. Основной метод поражения – фугасный подрыв танка. Вывод? Угу, под днище бросаться в самом крайнем случае. Когда жить так надоело, что не хочется.

Кидать надо под гусеницу или, навесом сверху на мотор. Ну, а для продвинутых снайперов можно и в форточку башни, если в бою экипаж возжелал сквознячка, изредка проветривая от пороховых газов боевое отделение. Пусть танк железный, но граната не магнит, не прилипнет, а отскочит от брони рикошетом, долей секунды спустя рванув где-то рядом.

Ненашев знакомо обозначил стрельбу по смотровым щелям, но при приближении лязгающего траками «T-26» организм выдал озноб и неестественно свел в судороге ногу.

«Таратайка», неумолимо надвигалась и, для антуража, скупо постреливала холостыми из пулемета. Нет уж, лучше в цирке прыгать сквозь огненное кольцо, чем тихо сходить с ума от вида лязгающей гусеницами десятитонной машины, зная какой у водителя и командира обзор. Да еще и гусеницы дрянь. Щас, ка-а-ак крутанется на мягком грунте, и свалится Панову на голову металлическая лента.

Нет, для первого раза танкисты люки бы открыли, но, сам виноват: настоял все делать «по-боевому».

Гимнастерка предательски потемнела подмышками. Но страха в голове не было. Только рефлексы. Невозможно жить в теле и не бояться его смерти. Надо верить, что душа бессмертна.

«То ли еще будет?» — усмехнулся Панов и закусил губу своего Ненашева.

Демонстрируя явное преимущество траншеи перед стрелковой ячейкой, где можно бегать туда-сюда и прятаться за поворотом, Ненашев сместился влево и деловито, двумя руками, метнул под гусеницу имитацию тяжелой связки гранат. Сразу упал на дно, картинно открыв рот и зажав уши руками, показывая стоящим сбоку командирам и бойцам, что смотреть на результат не надо. Это только в художественных фильмах боец, после героического броска, красиво прогнувшись, умирает от пуль курсового пулемета.

Чаще гибли от осколков. Но если найдет цель пулемет выше, под танк не надо лезть.

В очень странном, далеко не геройском виде, появился капитан перед бойцами. Мокрая от пота гимнастерка, окровавленная губа, слегка заплетающиеся ноги, кривая, но ехидная усмешка и бормотание под нос: «Клопа танком не раздавишь!»

— О! Клево! Сидишь в окопе, и над тобой танк пролетает! — Максим за шкирку схватил двух, ломанувшихся от него лейтенантов и потащил их на свое место. Испытал удовольствие сам – поделись им с товарищами.

«Не надо упираться, надо верить командиру», — шептал им Максим, а после по неглубокой канаве пополз навстречу танку, желая окончательно отучиться впадать в истерику[311].

Потом ребята в черных комбинезонах еще несколько раз лихо перемахнули через узкую траншею, не обижаясь на усиливающийся стук деревянных болванок о броню. Ненашев не поленился и нарисовал побелкой на броне танка уязвимые места, куда надо целиться.

Ребята Максима кидали не только «связки гранат», но и имитацию «бутылок», учась «на автомате» поджигать фитиль. Химических капсул, штормовых, охотничьих спичек никто комбату не даст. Как и котлов для выварки напалма. И до жидкости «КС» еще не добраться. Попробуй, объясни летчикам, зачем она нужна пехоте.

Все что у него есть, это бензин, выработанное машинное масло, гудрон и деготь. Последние два компонента добавлялись в мизерном количестве, но создавали неповторимую и незабываемую атмосферу.

Добыть это все было задачей не тривиальной. Нефтепродукты, и, главное – дефицитные бутылки, на каждом углу не валялись.

Забрасывая удочку в дивизию Губанова явочным порядком, Панов заранее знал фамилию человека, к кому обращаться.

Начальник оперативного отделения в штабе Губанова, человек исполнительный, но сильно сомневающийся в правильности нахождения дивизии рядом с границей. Его предложение отвести ее, куда подальше, не прошло[312].

Андреев сразу понял, зачем нужна обкатка танками комбату, прикрывающему их городок и парк с юга-запада.

Основание серьезное есть, директива Тимошенко. До июля учиться наступать, дальше обороняться[313].

Мало того, Андреев устроил командирам УРовцев поход в учебный класс.

Тут вам не вырезки из газет от капитана Ненашева. В кабинете танкистов висели цветные картинки и схемы немецких танков «Т-II», «Т-III», «Т-IV», венгерских «Туранов», японских «Ха-Го», итальянских и чешских машин.[314] Богато живут, не в пехоте. И публика здесь более образованная: трактористы или ребята с шестью-семью классами[315].

Зато можно хвастаться штурмовой полосой метров в сто пятьдесят. Все по наставлению, даже норматив утвержден. Панов почти ничего и не менял.

Надо проползти двадцать метров под проволокой, пробежать по двум бревнам на высоте одного и полутора метров над землей. Перепрыгнуть три палисадника, перелезть через деревянную стенку, перепрыгнуть окоп, вскочить в другой такой окоп и бросить из него три гранаты, выскочить и перепрыгнуть еще окоп, а затем колоть и бить прикладом семерых «противников».

Около стоек-чучел находились красноармейцы с длинными палками. Они бойца старались уколоть. Удары надо было отбить, а потом стукнуть по «голове врага» — тряпичному шару на другом конце палки[316].

Получились знакомые «веселые старты». Кругом стоял народ и криками, свистом и улюлюканьем подбадривал участников. Ненашев немного подумал и вместо палок сунул бойцам карабины, для начала установив эластичный штык. Глянем, как у ребят получится с травматизмом.

Штыковой удар входил в довоенную подготовку бойцов Красной Армии. В уставе прописывалось во время мощного огня артиллерии и станковых пулеметов быстро сблизиться с передним краем обороны противника для решающего броска в штыковую атаку[317]. Выковыривать из траншей последних, оставшихся в живых и полностью деморализованных солдат врага.

В сорок втором статью из Устава уберут. Потому как командиры превратно понимали тактику пехоты, забывая, что нет под боком артиллерии, способной срыть укрепления врага. В этом, отчасти, и причина пассивности пехотинцев, не стрелявших из личного стрелкового оружия для подавления врага.

Однако, траншейный бой никто не отменял. Там нет красивых поединков, все действие больше похоже на коллективную резню. Любая вещь – оружие, если нет возможности выстрелить или бросить гранату под ноги врага. Нет времени на рукомашество, один-два удара, потому как набегают на тебя толпой.

Но в занятиях существует особый эффект.

Учат пользоваться штыком, лопаткой, каской, гранатой, укрепляя не только тело, но и дух. Никто еще не придумал лучше системы для развития агрессивности, координации движений и реакции. Даже стрелять человек начинает лучше.

Вот еще день, растрясут кости и заставить бегать парой. Боевая двойка лучше бойца-одиночки в десяток раз, значит, пусть привыкают друг к другу. Дальше – групповой бой в окопах и узких ходах сообщения.

В качестве идей Панов ничего нового не внес. «Детиздат» и только. Если кто-то начнет возникать, то пошлет его Панов читать «Технику-Молодежи» ЦК ВЛКСМ. Два рубля идея, зато бери и изучай, как отступала русская армия в 1915 году, а заодно журнал индифферентно демонстрировал, как два человека в военной форме профессионально, но «условно», убивали друг друга[318].

Убедившись, что везде ежедневный процесс везде пошел, капитан двинулся к «деревянной» артиллерии.

*****

Косясь на приближающегося пограничника, Максим последовательно перебирал известные ему «точки бифуркации» чертовой пятницы сорок первого года. Уж больно озабоченный вид у Елизарова.

Пограничник смотрел, как на позицию устанавливают очередную деревянную «полковушку», а комбат с каким-то лейтенантом что-то чертят, по очереди смотрят в стереотрубу и в какую-то длинную трубу с одним окуляром посредине. Артиллерийский дальномер? Точно! Вон, как бережно относятся к прибору.

Пара щелкала на логарифмических линейках и наносила на кальку, лежащую поверх карты, линии, значки и вписывала в таблицах цифры с дробями.

Вот что-то у них не совпало, и более молодой сразу получил несильный подзатыльник.

— Сами вы арифмометр, — донесся дрожащий от обиды голос.

Но, сжав губы, молодой командир начал упорно пересчитывать, стирая что-то резинкой и вписывая вновь. Артиллерия есть математика, и остается такой во веки веков.

Увидев пограничника, Максим свистнул. Число лейтенантов увеличилось на одну единицу. Оказывается, еще один колдовал с буссолью, а теперь занял место капитана, который двинулся навстречу разведчику, не желая прерывать какие-то очень сложные расчеты.

Елизаров и не думал смотреть, пусть смутно, но помня школьные таблицы Брадиса. Таких «таблиц» в разных переплетах у артиллеристов множество.

— Миша, друг сердечный, ты и сюда добрался! — Ненашев демонстративно раскинул руки в дружеских объятьях. Жест пограничника не обманул, но капитан твердо и уверенно пожал Михаилу руку, не страшась подставить ладонь снизу, открыто ответил на его взгляд.

— Отойдем, — попросил пограничник.

— Давай, — согласился комбат, демонстративно сухо поджав губы, для контраста к глазам. И пусть теперь собеседник поймет, что он думает.

Максим знал, что «клиент» потихоньку доходит до момента понимания. Но убедительных аргументов реальности грядущего сценария привести Елизарову не мог. Не объяснять же, что выпил Максим в поезде разбавленной водки и сразу стал абсолютно другим человеком.

Если ты один знаешь будущее, совсем необязательно, чтобы тебе верили окружающие. Панов вспомнил цитату из книги «Щит и меч», как спросили у инструктора немецких диверсантов – что такое советская бдительность?

Бдительность, — ответил он, — национальный обычай русских проверять документы. И чем больше у тебя документов, тем больше ты внушаешь почтения. Капитан вздохнул. Вот и тащат гости из будущего то сотовый телефон, то ноутбук, атомную лодку или даже целый мир, специально списанный из школьного учебника истории.

Эх, нет ничего у Максима. Давно бы орлом в кремлевском туалете сидел.

Но – нормальные герои не плачут, а пытаются идти в обход. И он идет кружным путем, сверяя действительность с исторической линией, изученной сугубо по документам.

— Вижу, новую гадость задумал? Там просто бесятся, — начал пограничник. Знал, что говорил. По докладам, вышка, стоящая напротив позиций батальона, сверкает на солнце цейсовской оптикой как новогодняя елка.

— Разве гадость? Так, суровая необходимость. Вот, еще устроил День чертежника – он кивнул в сторону, где молодые командиры возились над артиллерийским планшетом. Да, именно так называлась бумага, над которой склонились лейтенанты. «Боги войны» сейчас выводили для немцев смертельную пентаграмму.

Ненашев посмотрел на разведчика:

— А где ехидная и недоверчивая улыбка? Миша, ты явно не в настроении. Может, по-доброму, свалишь куда подальше? Я дальномер на три дня выпросил, в приборах у нас огромный дефицит.

— Знаешь, кого вчера поймал?

— Догадываюсь, — капитан, кивнул в сторону недалеко стоящего мотоцикла. На коляске укреплен пулемет «ДП». Пара бойцов с «ППД» вежливо приподнялась, заметив направленный на них взгляд. — Да и по твоему злобному виду могу пройтись.

Елизаров изумленно посмотрел на него.

— Ну?

— Нет, так дело не пойдет. Хочу поспорить. На десяток хороших сигар, которые точно найдутся на четвертой заставе[319].

На июнь сорок первого семнадцатому погранотряду знамя надо вручать за первое место по числу правонарушений. И задокументированные факты по контрабанде имелись. Остальное – мелочи.

Максим специально ткнул в самое больное место.

Относился бывший полковник к таким вещам спокойно. «Паршивые овцы» встречались не только здесь. Если их ловили, то избавлялись быстро, но, как и здесь, старались сор из избы не выносить, за что и сами отгребали по совокупности.

— Что ты сказал? Твоя работа? — фраза Михаила состояла более чем из пяти слов. Оказывается, материться мог и разведчик. Что такое, наезд тут дружеский, а не опасно, навальный.

— Опаньки! Пациент думает, что доктор сам вызвал специалистов по грязному белью от товарища Масленникова[320]. Тьфу на тебя, сами разберетесь! Я знаю конечный результат. Как известно, любая комиссия прибывает с заранее готовым решением, — Панов сам участвовал в «похоронных командах», когда как ни крутились люди, стараясь исправить ситуацию, результат был предрешен.  А при таком лексиконе прошу убыть с военного объекта, дабы сотрясением воздуха не демаскировать позиции. Или скажешь, что «малехо» погорячился?

«Ух, ты какой», — пограничник потер лицо рукой и вздохнул. Действительно. Но откуда он знает?

Комбата постоянно интересовали немцы на другой стороне Буга. И на пограничников, будь то даже рядовой боец, Максим смотрел с каким-то непонятным для Елизарова пиететом, что постоянно вызывало у Михаила гордость и чувство внутреннего превосходства над артиллеристом.

Ну, да! Его бойцы, в качестве инструкторов, на заставах побывали. Они, что ли, вынюхали? Логика, чертова логика! Не тесно было мыслям в голове.

За один день и еще на стрельбище! Так и до паранойи недалеко. А разговор серьезный и равный. Максим владеет информацией, но щадит. Чувство, словно он – мальчик для битья. Нет, какая обида в голосе комбата! Почему?

— Прости за латынь! — язвительно сказал Елизаров, желая закрыть мысли от собеседника. Если такой умный, я послушаю. Звезди себе и звезди.

— И что? Написали в норку, обидели мышку? Слушай и запоминай, — капитан наморщил лоб, стараясь воспроизвести текст, близко к оригиналу. — В отряде терпимо относятся к недостаткам в службе и дисциплине, притуплена бдительность, есть политическое и морально-бытовое разложение отдельных военнослужащих. Короче, начальника отряда снять, комиссара – снять, а ты усидишь какое-то время на должности, пока нужен[321].

Он не помнил полных выводов комиссии, но то, что в Брестский погранотряд прибыла команда для закапывания по самую шею их начальства – исторический факт. А потом те же лица отправились дальше на север, трясти других «непутевых» пограничников. Так встретил генерал-лейтенант Колосов войну на границе. Озадаченность вместо глубокой мысли. После первых выстрелов тот почесал затылок и мудро сунул столичные заготовки подальше под сукно.

Сражаться начали те виноватые, да еще как! Военные после всюду просили дать им ребят в зеленых фуражках. Мол, без них все бегут, вот и пришлось напоминать, что есть у Красной Армии свои войска.

Но заместителя по разведке не сняли с должности. В августе сорок первого Елизаров сгинул без вести, по всем косвенным признакам столкнувшись с немецкой засадой.

— Ты серьезно?

— Нет, юмор у меня… своеобразный. Так что готовь «поляну» и неси табак. Отличную вещь у вас можно купить в городе. Явно не Москва, — почти не соврал Ненашев. — Ну что, продолжим дальше играть в «угадай вопрос и ответ»? Так, чем обязан визиту, э-э-э… мин херц Михаил? Неужели вечером, крича влюбленным ежиком, мне придется прыгать в кабаке вокруг одной арийской твари? А может, его это… по-испански?

Максим улыбнулся, а его пальцы быстро забарабанили по рукояти длинного ножа. Да нет, пожалуй, клинка.

Елизаров ничего не сказал, дернув щекой. Хорошая вещь, не все, значит, сдал в комендатуру, что-то у Ненашева осело. Он машинально провел пальцем по шраму на щеке, вспоминая тот рукопашный бой.

Черт! С комиссией точно не он, но уязвил. Оказывается, даже в особом отделе укрепрайона все знают, или кто-то явно стучит в госбезопасности? Ой, как хорошо все решалось в былом НКВД, а вот когда они разошлись…

Как интересно, под кем человек ходит. И завидно – очень уверенно себя ведет. Но что-то ему нужно. Елизаров успокоился, осваиваясь в новой ситуации смены ролей, но внешне постарался сохранить раздраженный вид. Разведчик привычно подстраивался под собеседника.

— Артиллерист! Как догадался, не спрашиваю! Стопроцентное попадание! Но не настаиваю. Прошу. Теперь объясни, откуда ревность? — действительно догадаться несложно. Он же сам недавно надавил на комбата, который все отнекивался.

— Личные воспоминания. А что, заметно? — обеспокоился Ненашев. Снял очки, протер и задумчиво укусил дужку. Понятно, Максим колеблется, что-то решая. Надо помочь.

— На, читай! — Михаил сунул комбату исписанный бумажный лист, отвлекая внимание. Надо сбить выстроенную капитаном схему беседы и пробовать контратаковать. Саша Панов про себя улыбнулся – похоже, они учились по одному и тому же учебнику.

— Знаешь, как-то не впечатляет, — наконец, оторвавшись от бумаги, буркнул Максим. — Примитивно! Хамить девушке, делая немца эким тевтонским рыцарем, вырывающего принцессу из лап русского медведя – нет уж, лучше я на этих позициях сдохну! Ты почти год на границе, а все еще продолжаешь считать Германию страной философов, поэтов и музыкантов. Ты не прав! Должен понимать, характер немецкого мужчины теперь в солдатском духе. А у ихних баб – в прелестях.

Комбат извлек из кармана не очень чистый платок, скептически осмотрел его и громко высморкался. Возникла интересная гипотеза о корнях талантов режиссеров недетских фильмов в послевоенной Германии. Похоже, работали по-дедовски.

— Извини, что не в тему – может мне пару дней не мыться и сапоги принципиально не снимать? Еще неизвестно, с кем гауптман уйдет из ресторана. Про суровые традиции римской империи, откуда орел в рейх залетел, слышал? Партиции там с гитарами…

Черт, скажи он, как Чапаев, «партийцы», убьют его сразу. Но Елизаров анекдота не знал, и сразу поправил:

— Патриции и гетеры. Кончай издеваться. Идеи есть? — пограничник невольно усмехнулся.

— Извини, вероятно, мозг переклинило. Но не понимаю окончательной цели банкета! Услышать, как немецкий офицер, измордованный любовью, обреченно назовет дату и время очередной планируемой провокации? — Ненашев откровенно зевнул, прикрывая рот рукой.  Или ты проводишь эксперимент по спариванию?

— Ненашев!

— Ты не думал, что надо знать две даты? Начало и отмена операции. Вот тогда можно ставить окончательный диагноз, получать ордена и ни хрена не думать. А так, батенька, результат однозначно предсказуем. С долей вероятности, через девять месяцев или около того, мы услышим детский крик и…

— Максим, не перегибай! — зло, чеканя в металле каждый слог, произнес Михаил, едва сдерживая себя. Вот сейчас возьмет и закатает Ненашеву в лоб, и плевать, что комбат тяжелее.

Капитан поймал его взгляд, невозмутимо пожал плечами и на всякий случай надел каску. В гробу он видел таких комбинаторов.

«Ну, смотри, какая сволочь!», — в ответ покачал головой пограничник.

Ненашев вновь угадал. Как подвели немцы войска к границе, так и отведут. Ну, а их донесениями военные точно подтираются. Там ребята простые, нужно знать конкретно время «Ч»? Тогда, может, и дернутся.

Остальное – чушь и паникерство. Даже перестрелка на границе еще не война.

Слова Ненашева о двух датах объяснили пограничнику многое. Армия не может немедленно начать войну и так же быстро ее остановить. Всегда есть необратимая временная грань. Но доходя до нее, немцы почему-то откладывали срок нападения. Похоже, что не врали его люди, называя точные числа в мае и июне 41-го.

— Испытываю взаимною неприязнь. Вали-ка ты отсюда, капитан, — поджал губы Максим.

— Будешь дальше пытать личный состав? — усмехнулся Елизаров.

— Да нет… пришло кое-что на ум. Пожалуй, пойду в кабак и надерусь в зюзю! А ты угадал с визитом немца. Вчера их офицерам назвали очередные два числа.

Панов кривил душой. Без Михаила он бы не узнал, когда гауптман вновь пересечет границу. А все остальное есть в документах немцев. Двенадцатого июня сорок первого года до избранных в вермахте довели окончательное решение, но вновь приберегли сигнал отмены.

Елизаров напряженно думал. Мелькнула мысль: «жаль, капитана не убили». Ненашев его подставил. Если что-то пойдет не так, виноватым будет именно он. Комбату на следствии не придется врать.

Что в сухом остатке? Если информация по выводам комиссии  правда, надо Максима на руках носить. Еще бы выяснить, кто столь оперативно «стучит» в отряде. Так почему капитан все же решился поделиться информацией? В разведке нет искренности – один расчет.

— Что хочешь взамен?

— Пустяк. Капитан Ненашев напишет тебе рапорт, если ему не мешать. А если хочешь держать все под контролем, изволь присутствовать в цирке лично. Это я переживу.

— Смотри не заиграйся, — пограничнику теперь аккуратно подставился комбат.

— Я так понимаю, рапорт мне писать в субботу, — улыбнулся Максим, — поскольку я еще могу быть того…

Ненашев, чуть приоткрыв рот, выразительно щелкнул пальцем по кадыку.

— Не бойся, разбужу,  буркнул Михаил и невольно улыбнулся. Редко где так отлично поставлен звук.

— Газеты с собой захвати. Новости чертовой пятницы, надо узнавать утром в субботу.

Интересно, к чему Ненашеву в такое утро пресса?

Глава семнадцатая или тускнеет блеск погон (13 июня 1941 года, чертова пятница)

— Это черт знает что, — возмущался Ненашев, гневно глядя на стоявшего перед ним пожилого старшего лейтенанта интендантской службы. — И вы посмели явиться сюда, после попытки меня ликвидировать?

— Что случилось? — удивился Новицкий. Капитан показал ему нож и порез на руке.

— Возвращался в часть. Если кратко, две польские матери в Бресте потеряли сыновей. Из тех, кто при нашей первой встречи шел за вами. Не помните?

— Не помню, — сказал пан Александр. — Да, шла тогда за мной какая-то компания…

— Припоминаете? Вот объясните, ради чего мне пришлось в них стрелять? У вас же приказ, не высовываться и копить силы! Не вы, а большевики и немцы должны убивать друг друга, — руки «Арнимова» предательски дрожали, наливая коньяк в стакан. Он попробовал пить его маленькими глотками, но потом махнул рукой и решительно, на русский манер, хлопнул грамм сто залпом и сразу поперхнулся.

«Слюнтяй и слабак», — думал поручик, стуча по спине Ненашева, пока тот кашлял.

— Вам знакомо? — капитан, отдышавшись, протянул что-то Новицкому.

Новенькие часы с фосфорными стрелками, вороненым циферблатом и надписью «Revue Sport». Пан Александр присвистнул и тут же перевернул. Так и есть, знакомые буквы «D» и «H» на задней крышке – военный заказ вермахта.

— Был еще кто-то?

Капитан кивнул.

— И?

«Арнимов» зло чиркнул пальцем по горлу.

Пан Александр поежился под взглядом капитана, а спустя секунду увидел, как задрожал клинок, глубоко воткнувшись в испещренную отметинами доску.

— Зачем тогда затеян этот цирк?! — то, что его собеседник смог выжить в схватке против троих, где один прошел подготовку в немецкой разведшколе, одновременно вызвало уважение и раздражение.

— Убедиться, что вы ни причем. А мне действительно жалко тех двоих, почти детей. У вас отважные солдаты поручик, даже юнцы дерутся превосходно! Но для вас – тревожный звоночек.

— Вы к чему клоните.

— Молодежь пошла к конкурентам. Она не хочет копить силы, а желает действовать немедленно, не понимая, что становится пешкой в руках немцев. Жаль! Теряете авторитет, — буркнул Максим.

Когда же до этого субъекта старой закалки, наконец, дойдет, как и почему случилось «чудо на Висле»?

В ответ Новицкий заскрипел зубами. Надо же, капризный, как девица!

— Не злитесь так, поручик. Я хочу помочь семьям убитых. Знаю, тут плохо с продуктами…

— О чем вы говорите?

— Прошу обставить дело так, что помогли именно вы.

Пан Александр подозрительно посмотрел на «Арнимова». Тот лишь покачал головой.

— Я не объявлял войну большевикам, мои враги нацисты. И пусть ваша репутация будет выше, чем у тех, кто снюхался с Гитлером.

Все верно, «Польша сильна раздорами» даже среди борцов за независимость.

Контрразведчик поджал губы. Прагматизм собеседника убивал, но в палатке поручик с каким-то юношеским волнением увидел томик Сенкевича на польском языке. В двадцатых годах, борясь за Вторую Речь Посполитую, легионеры носили «Огнем и мечом» чуть ли не рядом с сердцем.

В юности Панов им зачитывался, теперь решил подучить язык.

Но, поймав взгляд Новицкого, Саша не принялся разочаровывать его в идеалах юности. В эпос о славных польских витязях почему-то затесался пан Володыевский, русин-шляхтич, принявший католичество. Да и князь Ярема из литовско-русского рода. А то, что лучшими среди «крылатых гусар» тогда считались полки-хоругви из Минска и Слуцка – доказанный факт.

*****

Эриха Кона посетили гости. Оберст-лейтенант Феликс Герлиц решил лично осмотреть здешний участок германо-русской границы и встретится с гауптманом. Молодой офицер показался ему перспективным для службы в разведке. Прибыл он не один, а взял с собой обер-лейтенанта.

Если первый возглавлял авберкоманду «АК-1В», обслуживающую всю немецкую группировку «Митте», то второй работал в сто восьмой абвергруппе, действующую на брестском направлении в интересах инфантерии. Еще одна группа обслуживала моторизованные войска.

По опыту польской компании, абвер собирался действовать, следуя в авангарде наступающих частей. Только так можно оперативно захватить документы русских спецслужб и партийных учреждений и не дать уйти в подполье агентам большевиков. Город Брест, как областной центр, вызывал немалый интерес своим архивом и документами обкома партии, местного отделения ОГПУ, пограничной охраны, штабов двух русских дивизий.

Несмотря на невозмутимый внешний вид, оберст-лейтенант волновался. Его многолетнему агенту и доверенному лицу Гапке проломили голову молотком в момент вербовки молодой супружеской пары. Мужчина оказал сопротивление и был застрелен, а женщину взяли живой и теперь интенсивно допрашивали.

Сопровождавший его барон фон Каттерфельд, в молодости служил в царской армии и русским языком владел в совершенстве. Коротко остриженные седые волосы и заметная лысина намекали о возрасте, но худощавое лицо с туго натянутой кожей и сверкающие глаза говорили о ясном уме обер-лейтенанта. Он не раз посещал русский Брест, легально работая переводчиком постоянных советско-германских комиссий.

Как раз вчерашний случай не вызвал никаких эмоций. Они могли терять десятки подобных антисоветски настроенных дилетантов. Все эти Союзы борьбы за свободную Польшу и независимую Белую Русь, видевшие в большевизме смертельного врага, неизменно пополнялись обиженными жителями Западной Белоруссии. К счастью для немцев ОГПУ, стремительно проводило советизацию, так что поток беглецов не иссякал.

Абвер подобные национально-ориентированные организации всячески поддерживал, видя в них будущий источник кадров для операций на Востоке, сотрудников оккупационных администраций, переводчиков в армейских частях и разведорганах.

Наивные люди, принося пользу рейху, они еще не знают, что судьба польской нации решена: полная ассимиляция. Для белорусов: радикальная десоветизация примерно каждого четвертого, а дальше – великое счастье жить в провинции рейхскомиссариата «Остланд».

Немецкая мечта о мировом господстве – это рейх, построенный по образцу Британской империи. Туземцами должны управлять местные туземцы, опираясь на поддержку германских гарнизонов. Политику «Лебенсраума»[322] разработали настоящие прагматики, понимавшие, что на все завоеванные территории оккупационных войск не хватит. Да и экономика не сможет долго содержать огромную массу войск, а вопрос воспроизводства немцев зависит от заложенного самой природой времени. Вариант ускорения заложен. Побежденные нации обяжут платить налог кровью, поставляя рейху детей-янычар, прошедших расовый отбор.

А пока, пусть старательно подготовленные диверсанты из организаций националистов экономят жизни солдат вермахта. Удача на их стороне, массово заброшенные в тыл русских войск накануне вторжения, они обязательно найдут поддержку у населения, наконец начавшего ненавидеть еврейско-азиатский режим.

Единственно о чем жалел фон Каттерфельд, так это о нелепом запрете ОКВ создавать русские, польские и белорусские прогерманские вооруженные отряды, считая это ошибкой. Жаль, вермахт бы выгадал от объединения под единым знаменем врагов большевизма[323]. Ну, а после победы… мало ли кто на ком обещал жениться. Исключение сделали лишь для родственных по крови прибалтов – они должны были постепенно ассимилироваться и стать немцами[324].

Он поморщился, граждане лимитрофных государств с каким-то садистским удовольствием резали всех: немцев, русских, и как обычно, евреев.

Доклады утверждали, что армия большевиков ценности не представляет. Да, русские войска многочисленны, но плохо оснащены современным оружием. А руководит ими сброд, неспособный что-то сделать самостоятельно[325].

Но военная мощь государства измеряется не только выучкой и оснащением войск. Она включает множество факторов: географию, экономику, природные ресурсы и население. Если в России все это сложить, то соотношение явно не в пользу немцев[326].

Удача рейха в разобщенности России. Кучка чуждых народу узурпаторов еврейского происхождения правит там, установив безграничный террор. Измученное большевистским рабством население встретит немцев, как освободителей. Несколько побед – и начнется! Все штыки и вилы русских, недовольных Советами, воткнутся в спину Красной армии.

Каждый рабочий или крестьянин втайне желает этого. Знают это и коммунисты! Знают и дрожат, окружая себя кольцом политической полиции. И пусть! При первых выстрелах рабы примутся резать хозяев[327]!

А они помогут каждому народу, живущему под азиатским игом, набраться национальной гордости. Пусть еще долго грызутся друг с другом[328].

*****

Оберст-лейтенант Герлиц заинтересовался Эрихом, читая доклады гауптмана. У молодого офицера просматривались неплохие задатки аналитика, что особенно ценилось немецкой разведкой. Каждый текст Кона, как картинка талантливого художника, впечатлял зрителя буквально несколькими мазками. Подполковник явственно увидел этого, слишком осведомленного русского капитана, и сразу обратил на это внимание Каттерфельда.

Тот лишь буркнул, предоставив шефу нечеткую фотографию, словесный потрет Ненашева и краткий отчет о деятельности большевика, составленный наблюдателями с вышки.

Если на всем протяжении границы Советы лишь укрепляли свои позиции, замерев, словно кролики перед удавом[329], то тут сидели люди с одетыми и застегнутыми на все пуговицы штанами. Мало того, они взяли в руки ружье. Ситуация на участке тридцать четвертой пехотной дивизии – загадка, нет пощечина для немецкой разведки.

Источник с той стороны заметил накладные с новенькой печатью. Документы интересные. Кто-то их старательно правил, так что лишь наметанный взгляд агента заметил ряд интересных неточностей. То, что противник интенсивно свозит на этот участок имущество и боеприпасы, абвер знал от наблюдателей, но пропустить новую часть – ощутимый щелчок по носу[330].

К тому же эту часть обкатывают легкими танками и учат штурмовому бою. Почему только здесь большевики решили перенять их систему подготовки?[331] Почему здесь стоят лагерем, когда другие войска русских остались в казармах?

Нет, один батальон – это не препятствие успеху немецкого наступления, но следует избегать ненужных потерь солдат и времени, уж слишком важный участок закрывает эта часть.

После делового разговора абверовцев с гауптманом последовал обед, подкрепленный парой бутылок мозельского, которые фон Каттерфельд, улыбаясь, извлек из багажника.

Настроение немецких офицеров значительно поднялось. Прозрачное вино, имеющее мускусный букет, который ни с чем не спутаешь, и светло-соломенную, с чуть зеленоватым оттенком, окраску, всегда радует глаз истинного ценителя. Жаль, бодрящую жидкость нельзя хранить долго из-за естественных добавленных присадок.

— Ты спрашиваешь, зачем нам нужна Россия? — спокойно ответил на вопрос гауптмана Герлиц, — это единственный шанс покончить с войной и сохранить новую Германию. Иначе рейх проиграет.

Кон озабоченно посмотрел на Герлица. Тот щелкнул зажигалкой, сделал затяжку и многозначительно подмигнул.

— Привыкай к нравам военной разведки. У нас служат несколько переводчиков, живших в России при Сталине и до революции. Так вот они выражаются гораздо резче и, между тем, продолжают работать. Знать истину – полезно, а вот делиться ею с каждым встречным совсем не обязательно.

Гауптман польщенно посмотрел на гостя, а тот продолжил:

— Не хватит ресурсов. Железную руду рейху поставляет Швеция, а что уж говорить о бензине? Румыны работают исключительно на нас, химические заводы загружены на полную мощность, но это едва удовлетворяет потребности рейха. Да и наши фрау не очень стремятся рожать героев. Ты хоть со своей полькой постараешься? Она действительно так мила? Но, не забудь, главное – чистая кровь.

Эрих покраснел. Оказывается, разведчик в курсе его любовных дел. Но оберст-лейтенант прав – если Майя Чесновицкая чиста по крови, их брак, вероятно, будет разрешен.

— Я знаю, молодежь не читает Клаузевица[332]. Жаль. Ты силен в тактике, но совсем не понимаешь стратегии. В противостоянии большого и малого, малое должно наступать потому, что ему необходимо решить исход дела, пока не стало совсем плохо. Это не абсурд, Сталин обязательно выступит против нас, но так мы обеспечим начальное преимущество[333]. Главное вывести его из игры до конца года, пока он еще слаб.

Помни, немцы всегда стремились занять достойное место в мире, но сильная и богатая Германия не нужна ни бриттам, ни русским. Нас постоянно держали на коротком поводке. Стоило прекратить плясать под чужую дудку[334] – последовало немедленное наказание. Фюрер не объявлял войну ни Франции, ни Англии – они решили сами покончить с рейхом. Запад оказался слишком глуп и слеп[335], за что и поплатился.

Нам совсем не нужна война с Британской империей, но Лондон не желает мира[336]. Ему нужна старая Европа с униженными и послушными немцами.

Черчилль знает, что Германия никогда не сможет победить в затяжной войне. И хотя парни Денница обещают топить большинство транспортных корыт, приходящих в Англию[337], ситуация патовая – английский флот блокировал нашу морскую торговлю, а накопленные рейхом запасы сырья не бесконечны. Еще год – и нам придется уступить как на западе, так и на востоке. Фактически мы вновь воюем с половиной мира[338].

Сталин не будет отсиживаться в стороне[339]. Он опаснее американцев, отделенных от Европы океаном. Рейх на треть зависит от русских поставок, а азиат требует взамен еще больше территорий и поставок технологий и оборудования. Того, что нам самим необходимо для победы.

Поход на восток – последний шанс Германии. Разгром России принесет желанный мир с Британией. Рейх признают великой державой. Фатерлянд получит новые территории и покорные протектораты. Просвещенный цивилизованный мир восславит гений Адольфа Гитлера, устранившего навсегда угрозу большевизма. Это единственный путь, который предлагает нам даже не фюрер, а всевышний. Путь правильный, нравственный и необходимый. Если мы победим, то кто спросит нас о методах. А если проиграем – нас уничтожат[340]. Или ты предпочитаешь увидеть на улицах Берлина жидовских комиссаров из Брест-Литовска?

— Нет! — воскликнул Эрих в ярости. Попав после Франции в русский Брест, гауптман ощущал резкий контраст. Почти нет приветливых лиц, если и улыбаются, то местные жители. Яркие цвета исчезли. Какая-то серость лиц, одежды, изредка разбавляемая белыми головными уборами. Люди одеты чисто и аккуратно, но пелена подавленности и обреченной покорности заполняла улицы[341]. Разъезжавшие в машинах большевики-руководители безраздельно властвовали над жизнью и смертью горожан, как какие-то монгольские ханы. Над вокзалом периодически слышались вопли вталкиваемых в вагоны для скота людей, увозимых в страшную Сибирь. Это такой порядок большевики хотят принести в Европу?

Нет, выжечь каленым железом шестиконечную раковую опухоль, пока она не занесла в Европу яд разложения. Коммунистическая система есть царство чудовищного угнетения и нищеты, планомерно истребившее свою высшую нордическую прослойку во имя мировой революции. Теперь он не сомневался в приказах. Или мы или они. Никакой пощады!

— Мы обязательно должны победить! — горячо прошептал гауптман.

— Конечно, а у русских вновь появится рачительный хозяин, — внезапно хохотнул молчавший до этого обер-лейтенант. Он не ошибся в этом парне, но и оберст-лейтенант хорош, за пару минут добавив лошадиную дозу перца прямо в кровь Эриха.

Герлиц, улыбнулся, заметив его взгляд. А теперь можно перейти к делу.

— Фон Каттерфельд в первую мировую воевал на русской стороне, против кайзера. И мог бы стать победителем нашей империи. Перед тобой живое подтверждение слов фюрера. Россия во всем обязана немцам, состоявшим на императорской службе, или нашим остзейским соотечественникам. Большевики, истребив у себя подобных людей, превратили русский народ в быдло.

Эрих Кон уважительно посмотрел на барона, а тот молча выложил на стол не очень резкий снимок, по всей видимости, сделанный с наблюдательной вышки.

— Знаете этого человека?

Лицо сильно смазано, но в сочетании с фигурой, узнаваемо. На берегу Буга что-то высматривал его русский соперник. Наверно готовится убивать, их немцев, освободителей России от ига большевизма.

— Да, — яростно выдохнул Кон.

— Успокойтесь! — поднял руку оберст-лейтенант и снова зашел издалека.

— Мы долго наблюдали за вами, теперь делаем официальное предложение, сменить место службы и начать работать в военной разведке. Война с Россией сулит каждому большие перспективы. Если согласитесь, то ваш перевод оформят очень быстро.

Улыбнувшись, Герлиц весело ткнул пальцем в оторопевшего Кона и произнес:

— Но сначала, Эрих, ты нам поможешь. Полька все равно станет твоей, когда мы возьмем город. Если хочешь, можешь ей даже посоветовать первого июля где-то на неделю покинуть город. И никаких ссор с этим капитаном. В нашей работе главное – выдержка, сможете выполнить задание, еще быстрее начнете работать у нас, — оберст-лейтенант заметил, что Эрих задумался. — Ну, вы же молодые парни! В конце концов, выпьете водки, поговорите о войне, женщинах, политике, черт возьми! А барон составит вам компанию. Не волнуйся, он давно работает в комиссии по проекту канала Западный Буг – Висла.

Барон молча кивнул и улыбнулся. Ему хотелось проверить, действительно ли в жилах капитана с невнятной славянской фамилией течет больше чем одна капля немецкой крови.

Ведомство адмирала Канариса не только переняло опыт покойного французского императора, но и пошло дальше. Наполеон собирал досье на генералов противника, а потом, на основе их личных качеств, выстраивал сражения. Абвер же имел характеристики большинства русских офицеров, служивших в приграничной полосе, вплоть до командира полка.

Батальон этого Ненашева может добавить проблем при переправе, замедлив просчитанный темп наступления и добавив ненужных потерь.

Сроки поджимали, и Каттерфельд предложил простой вариант. Пусть два молодых парня найдут общий язык и послушают старого ветерана. Не рискнут же русские его задержать. Речь о вербовке не шла, нужен объективный портрет личности капитана: насколько умен, любит ли выпить, как общается с женщинами. А если Ненашев окажется их обрусевшим соотечественником, то ему можно и намекнуть о долге немца в этой полуазиатской стране.

*****

Елизаров постепенно проникался настроем бессмертного монтера Мечникова. Но не нарзаном мучался пограничник, хотя и держал на столе бутылку с минеральной водой. Капитан опаздывал почти на час против уговора, но и немец пока не пришел.

Он ошибался, Максим был в зале. Мало того, его узнала Чесновицкая, удивленно осмотревшая Ненашева. Еще бы, она первый раз видела советского командира в таком виде. Похоже, ее мама права, воспитание Максим получил не рядом с конюшней.

Нет, ничего особенного капитан с собой не сделал.

Привел себя в порядок. Вернее, в настоящий европейский орднунг, попутно вспоминая недолго гулявшую по управлению шутку: «с оборотнями бороться очень тяжело, и попробуйте влезть в мою шкуру».

Панов старательно изучал все, связанное с немецким обществом той войны, справедливо полагая, что культуру врага надо знать. Даже как-то, очередной раз, побывав в Берлине и Мюнхене, устроил для себя персональную экскурсию по памятным нацистским местам, так сказать, ощутить атмосферу. Иначе не получалось объяснить, почему у них, кроме победы над большевизмом, возникло желание изгнать христианский крест из всех русских церквей и заменить его свастикой[342].

Хороший темно-синий костюм, модные штиблеты, винного цвета галстук и элегантная шляпа. Максим щелчком сбил невидимую пылинку с широкого лацкана пиджака, достал из нагрудного кармана сигару, откусил и картинно выплюнул на пол кончик.

Нет, совсем не Джеймса Бонда изображал Ненашев. Мог, кстати и галстук-бабочку одеть. Его наряд отражал писк европейской моды сороковых годов. Гораздо больший успех в Германии вызывала последняя коллекция от дизайнеров Хьюго Босса: черный костюм в стиле «милитари», высокие сапоги и одинокий серебряный погон на плече. Настоящий «электрик».

Замысел прост. Пограничника следовало окончательно убедить, что рядом с ним живет и работает простой советский человек из конторы глубинного бурения. Так что следовало провести встречу с гауптманом будто со своим агентом, представлявшимся ранее капитану Елизарову лишь потенциально интересным объектом для вербовки. А у Максима все уже схвачено!

На эту роль сгодился бы и любой германский подданный, оказавшийся в кабаке. Но другой удобный случай мог и не представится – «тутошние» немцы потихоньку сворачивались.

Конечная цель многоходовки – хоть как-то расшевелить военных. В должности командира батальона ребус никак не решается.

Чтобы прочувствовать ситуацию, надо знать, что за зверь такой «боевая готовность»[343].

Видя военного в кино на последнем ряду, сидящего рядом с девушкой, и совсем не интересующегося содержанием фильма, знайте – человек, хоть и без ружья, но находится в постоянной боевой готовности. Повышенная боевая готовность заставляет его нервничать: приходится спать в казарме и готовиться немедленно взять в руки оружие. Сигнал «военная опасность», заставляет его взять все, что нужно для боя, и стремительно удалиться от периметра забора части в место, называемое районом сосредоточения. Полная готовность: позиции заняты, нервы на грани. Глаза ищут врага, а руки так и хотят сами дослать патрон в патронник. Но долго, даже в повышенной боевой готовности, не говоря уж о, непосредственно «военно-опасном» состоянии, находиться нельзя. Человеческий фактор. Притупляется чувство тревоги, сбивается настрой, все кажется начальственной дурью, мешающей вернутся к настоящей жизни.

Значит, кто-то должен вовремя дать приказ, руководствуясь хотя бы чувством самосохранения и ответственностью за жизнь людей. Примеры тому накануне 22 июня были. Чуть ли не тайком поднимали полки, дивизии и выводили их, куда подальше в лес или на боевые позиции.

Человек такой в городе есть. Одному комдиву характер позволяет.

Но шанс предстать пред светлые очи чужого генерала, быть услышанным и понятым, колебался от нуля до минус единицы. Ему и до Пазырева, как до Африки, без вызова никак. Надо искать лазейку.

Максим надеялся, что гастроли под руководством главного разведчика погранотряда выведут его если не на дорогу, то на скользкую тропинку, к одному из командиров дивизий.

Выйдя от портного, тщательно подогнавшего купленный костюм по фигуре капитана, Максим прищурился на солнце. Не успел оглянуться, как пролетка немедленно остановилась перед хорошо упакованным «франтом», и у капитана поинтересовались, «куда пан пожелает». Да, именно туда пан и желает, осознав, что и в эти годы в Европу следует ездить именно так, держа дома на случай, когда позарез надо, камуфляж вместе с танком. Развалившийся на сиденье Ненашев теперь наблюдал обратный эффект. Командиры РККА и приезжие с востока смотрели на него, как на недобитого классового врага, местные «джентльмены» вежливо приподнимали шляпу, а девушки теперь игнорировали его, как аутсайдера, неспособного занять достойное место в новом обществе.

Но по окрестностям города, заставленного одноэтажными домиками, так в одиночку передвигаться безопаснее, особенно в сумерки и ночью. Жулики и бандиты не столь страшны, когда начнется охота на командиров. Есть и еще одна причина. Если кто-то увидит военных двух стран, передающих друг другу бумаги, точно заподозрит измену. А так, бытовой шпионаж, и пусть ищут врага среди граждан Бреста.

*****

Войдя в ресторан вместе со спутником, гауптман разозлился. Гнев вызвал лощеный хлыщ, что-то шептавший на ухо его девочке. Польку Кон считал персональным трофеем.

Черт с ним, с этим капитаном! Он выполнит просьбу новых друзей, но терпеть в соперниках еще штатского – это уж слишком! Немецкий офицер чуть не задохнулся от ярости, смотря, как новоявленный кавалер целует его пани ручку. Точно, из местных. Поляк. Так, по-европейски, в городе одевались лишь они, вызывая ненависть у Советов. Мол, польска – еще не згинела!

Славянский выродок!

Ох, как захотелось указать нахалу место! В радующей сердце мечте, он ставил его к стенке, заставлял молить о пощаде, а потом, отойдя на пару шагов, стрелял негодяю в затылок. Рационально. Не марать же вышибленными мозгами унтерменша хорошо пошитый мундир. Основания сделать так у него были: на русской территории немецкому офицеру не нужна мораль, он должен исходить из целесообразности, как ее понимает сам.

Кон решительно оставил Каттерфельда и направился к столику. Юлий Карлович досадливо покачал головой: молодость нетерпелива. Ревность беспочвенна, если в ее основе чувства, а не факты. Но девчонка хороша, безусловна хороша. Несмотря на обнаженную спину, молодая полька одета не вульгарно. Гордая посадка головы, чувствуется порода. Эх, был бы он моложе… Опять эти сентиментальные воспоминания. Девятьсот тринадцатый год. Офицерское собрание. Он и Она.

Гауптман бесцеремонно плюхнулся на стул рядом с наглецом, набрал в рот воздуха, но резко сдулся под взглядом русского капитана.

Панов подумал, что рассчитал все правильно. И переоделся не зря. Если женщина принадлежит сопернику, то она в пять раз желаннее той, которую можно заполучить рядом. А эффект? Немец, решившийся было взорвать воздух, пустил лишь круги по воде и увеличил размер зрачков на пару пфеннигов. Ему, в отличие от русского, традиция предписывала носить мундир, не снимая.

— Эрих, идите отсюда со своим солдафонством. Или выпейте! Может, сменится настроение!

Майя говорила искренне. Для нее лучше бы немец не приходил совсем. Как ни странно, ее серьезно занимал разговор с Ненашевым, убедительно рассуждающим, как после мировой войны изменится музыка, театр и кинематограф. Она оживилась, весело смеялась шуткам, отвечала на остроты, его присутствие нисколько не тяготило. Какой мягкий и деликатный человек! И как он может кем-то командовать?

Гауптман удивленно посмотрел на нее.

— Вас?

«Что-что? Именно, поцеловать в задницу», — невольно ухмыльнулся Панов.

— Товарищ Ненашев рассказал мне о Бисмарке. Правда, что ваш знаменитый канцлер утверждал, без выпивки немец невыносим? — слово «товарищ» в ее устах прозвучало для Эриха с издевкой.

— Железный старик сам претендовал на сто тысяч сигар и пять тысяч бутылок шампанского, — поддержал ее Ненашев. — До восьмидесяти трех жил так, как будто предстояло умереть завтра.

— Но фюрер пьет только минеральную воду. Вы же сами утверждали, — смутился Эрих. Шутки он пока не понимал, оставаясь напряженным и серьезным. Его вновь провели.

— Ваш фюрер не хочет умирать завтра, — как-то двусмысленно возразил Максим. — Может вам заказать специальный сорт местной водки для женщин? Вы портите нам вечер. Может, возьмете пиво, сосиски и займете вон тот уютный столик, — Ненашев показал пальцем в сторону Елизарова. — Жаль, уже занято. Но если тот унылый тип говорит по-немецки, то у вас есть шанс не умереть от одиночества.

Михаил захлопал глазами, узнавая повернувшегося к нему капитана.

Даже фигура Ненашева изменилась, в этом гражданском костюме, сидевшем на нем настолько естественно, что принадлежность капитана к разведке не вызывала сомнений.

Максим невозмутимо раскурил сигару.

Процесс пошел! Доводим клиента до кондиции. Это не трудно. В «мужских» польских напитках больше сорока градусов, крепость хорошо приготовленной настойки не разобрать. Товарищ Менделеев не создал рецепт хорошей водки, он создал рецепт идеального казенного напитка (больше нельзя разбавлять), когда у большинства населения, при правильной вечерней дозе, не болит голова с похмелья. Гастрономические качества продукта с повышением «крепости» лишь увеличиваются, но, опять, до определенных пределов.

И о спаивании «в дрова» речь не шла.

Надо, чтобы немец достиг состояния эйфории. Пусть каждое его слово покажется субъекту гениальной мудростью и божественной истиной. После – похмельный семинар «Как восстановить репутацию после корпоратива», в программу Ненашева не входил. Не к месту, да и у капитана-пограничника скромный бюджет.

— Это мне не грозит, — мстительно сказал гауптман.

У Эриха сразу пропало желания в одиночку выслушивать насмешки этого русского, способного бесконечно рассуждать о чем угодно. Эх, набить бы ему морду! Но нет, немецкий офицер должен проявлять выдержку. Хорошо бы потом допросить Ненашева лично. Ну, а пока, гауптман подождал, когда к столику подойдет его спутник.

— Господин Каттерфельд, хочу познакомить вас с моими друзьями, — последнее слово Эрих буквально выдавил из себя, стараясь казаться дружелюбным. Еще не вечер.

Максим мельком взглянул на Елизарова. Святая задница, а это кто еще такой? И почему у тебя глаза размером с полтинник? Опознал ходока сквозь железный занавес?

Фамилия знакомая, усы и тянувшийся «хвост». Неужели сюда пожаловал гросс камрад из местной абвергруппы. Надо вспомнить, где он служит. При танковой группе или в армейском корпусе.

Но привет тебе, Максим, от адмирала Канариса. Так, значит, получил он первую торпеду в борт. Дальше плыть по плану нельзя.

— Присаживайтесь, Юлий Карлович! — Ненашев наблюдал, как пограничник учится шевелить ушами. Неплохо-неплохо, а теперь еще раз левым. Впрочем, немец изумленно посмотрел на «товарища Максима».

— Вы меня знаете?

— Вы же здесь работаете переводчиком!

Конечно, Ненашев давно всех знал. Как пенсионерка-фанатка «Санта-Барбару», но заочно. А ряд героев местного сериала совсем вынесли ему мозг. Однако, надежда на победу разума над сарсапариллой, еще оставалась живой. Для начала, он решил мягко и ненавязчиво намекнуть на прошлое собеседника.

— И еще, выправка у вас характерная. Как там, «жизнь – господину, душу – богу, сердце – даме. И честь – никому».

Хотя честь свою ты уже продал. Как и Империю.

«На себя посмотри», — буркнул кто-то внутри его.

Да, так когда-то случилось с Пановым и плевать, что не осознанно. Но уж больно мерзко выглядели рожи в телевизоре, на фоне форосского дачника. Он только потом понял сакральность марша финансистов, несущих под барабанный бой по улицам Москвы многометровый трехцветный флаг. Как раз они и победили.

Впрочем, надо решать. Гауптман или этот тип, коварной наружности.

Каттерфельд с удивлением посмотрел, как интересующий его капитан щелчком из кулака несильно подбросил что-то вверх. Золотая польская монета, образца двадцать пятого года, упала на ребро и застряла между флаконом с солью и перцем напротив немца. Максим убрал так ничего не решившую вещь-реквизит в карман.

Еще бы в воздухе зависла! Обоих, что ли, отодрать?

— У вас ядреный акцент, — завороженно следя, как беспечно обращается с золотом большевик, осторожно сказал Каттерфельд.  Да, я вхожу в состав германско-советской комиссии. Если хотите, можете говорить со мной на русском языке.

— Да нет, лучше попрактикуюсь в своем втором родном! — Максим с удовольствием посмотрел, как вытянулись вокруг лица окружающих. — Простите, испугался, что мой друг, специально выписал из Германии папашу, решившего лично проверить невинность будущей невесты.

Барон усмехнулся. Он оценил характерный поступок. Да и в деньгах этот Ненашев явно не нуждался. Кого-то он ему напомнил. Из бесшабашной юности, проведенной в Санкт-Петербурге. Если такие, как капитан станут на их сторону, то победят они быстро. Но надо действовать осторожно.

— Я даже знаю, где вы выучили язык, — продолжил Ненашев. — Надеюсь, вы из остзейцев, а не из прибалтов, постоянно сублимирующих на свою независимость. Рабам всегда безразлично, кого резать, что немцев[344], что русских. Ну, а если вы еще воевали в корпусе фон дер Гольца против большевиков…

Максим усмехнулся, и старательно имитируя акцент, растягивая слова, произнес «моя замечательная фамилия придумана любимым немецким бароном»[345].

Обер-лейтенант абвера рассмеялся. Ненашев стал ему еще больше симпатичен. Потомок древнего рода прибалтийских баронов ненавидел людей, лишивших его родины. Ох, какая была страна!.. Барон вспомнил сияющий огнями Петербург. Как летела вверх карьера! А ему сейчас далеко за сорок и он лишь обер-лейтенант. Как мальчик. Он воевал против Германской империи штабс-капитаном, а этого новая Германия ему так и не простила.

Сняв форму, капитан отрывался. Лишь однажды что-то мелькнуло на его лице, но вновь уступило место маске холеного типа, лишенного всяких признаков национальной принадлежности. Одет почти как берлинец. Дымит сигарой, как англичанин. Нагл, как янки. «Хохдойче» неплох, но страдает произношение. Нет, агенты ОГПУ так себя не ведут и не бросают застенчивых взглядов на польку.

Вот он читает даме стихи «тускнеет блеск погон, поблекли галуны», вновь вызывая у него приступ ностальгии. И не зря? Прощупывает возможность контакта?

Каттерфельд еще раз посмотрел на лицо человека за столом. Кожа приятного светло-коричневого цвета, появляющегося после долгого пребывания на солнце. Коротко остриженные волосы почти выцвели. Не очень заметные скулы и чуть выступающий подбородок говорили если не о принадлежности к нордической расе, то о сильном проценте ее крови[346]. Прибалт или фольксдойче? Второй родной язык?

Но, точно, из потомков русских дворян. Какое почтение к предкам, манеры. Но поведение? Та радикальная молодежь из потомков белоэмигрантов все еще грезит, что Адольф Гитлер скоро вернет им Великую Россию. Глупцы. А Ненашев как-то слишком рационален.

Да, Панов был циничен. Зачем смотреть на врага с омерзением, а если придется его съесть?

— Максим! Прекрасные стихи. Но о чем вы задумались? — прервала общее молчание Майя.

— А вы, Эрих, учили бы язык. Немца, который знает русский, ждет в России блестящая карьера, — заметила она недоуменному гауптману. Об этом ей тоже рассказал Максим, ссылаясь на некую беседу между Горчаковым и Бисмарком.

«Какая разница в образованности. Пропасть! Гауптман галантностью маскирует немецкое занудство, а русский офицер так эрудирован», — думала полька.

Эрих Кон чувствовал себя неуютно. Эти трое понимают друг друга без слов. Впрочем, этого как раз и добивался Ненашев. Они вместе ностальгировали по старым добрым временам, которые у них были. А у гауптмана их нет, и никогда не будет.

Саша помнил горькие слова одного их выжившего ветерана: «у меня украли молодость».

— Не смущайте нашего Михеля. Дайте ему пиво, колбасу, немного уюта и другого немца, с которым можно бы поспорить на одном диалекте, и вы увидите волшебника из страны грез. Но вот еще один соотечественник, это перебор. Втроем они готовы завоевать весь мир.

— А как насчет русских? — язвительно поинтересовался гауптман.

— Уф! — надул щеки Максим. — По числу присутствующих здесь мужчин – первичная партийная ячейка. Так что, если кто-то из подсевших к нам господ хочет остаться за столом, пусть сдает взносы.

— Капитан, стыдитесь! Вы нарушаете закон русского гостеприимства.

— Была у тевтонских рыцарей когда-то традиция, ходить всей свиньей в гости, — пробурчал Максим. — Хорошо. Я слишком ленив, чтобы обижаться. Гарантирую бутылку настоящего мужского напитка гауптману. Пусть расслабится, он здесь явно не в своей тарелке. Только, Эрих, аккуратнее, иногда коньяк очень сильно бьет… в голову. Но закуска за ваш счет, если решили покорить советскую половину Польши. Кстати, самую здесь прекрасную.

Майя немного поморщилась. Перегибает Ненашев.

Понятно, что он раздражен, увидев вместо одного немца целых двух. Рассчитывали же только на этого потомка бюргера, когда-то кормившего свиней в грязном сарае. Но зачем напоминать о погибшей и столь милой Речи Посполитой?

В ответ на укоризненный взгляд Ненашев досадливо пожал плечами и несильно ступил ей на ногу, показывая, что хотя и импровизирует, но все идет по плану.

— Браво, — похвалил Ненашева барон. Пикировка стала его забавлять. А еще Ненашев щелкнул пальцами и через секунду рядом материализовался официант. Его акции росли прямо на глазах.

Ненашев заказал себе «шнапс и пиво». Стопка на полсотни грамм и кружка на литр смотрелись, как лилипут рядом с Гулливером. Принесенная водка разительно отличалась от содержимого фляжек непуганых немецких пехотинцев. Напиток настоян на травах и обладает горьковатым вкусом. Запах ни с чем не спутаешь.

Из сдачи он забрал только банкноты, а монеты оставил официанту, опять подметил абверовец. Затем Максим начал опустошать стопочку малюсенькими порциями, цедя напиток по капле и катая их по языку.

Стоит насладиться великолепным послевкусием.

«Конференция» продолжалась еще минут тридцать, пока бутылка с коньяком не опустела. Майя, как автомат, неуклонно поддерживала уровень темноватой жидкости в бокале Эриха. А когда гауптман посоветовал ей дней на десять уехать из города, Максим поморщился и удрученно взглянул на барона Каттерфельда.

Все, пора добивать зануду.

— Я не понимаю, почему в Германии ты не нашел себе подругу. Надоело видеть каждый день девочек в форме? Почему? Здоровая, приятная и практичная одежда настоящей немки. А еще ее ценят на ваших партийных собраниях.

— Вас бы туда не пустили, — огрызнулся гауптман. Он пока не собирался сдаваться на местном конкурсе эрудитов, слова путались на языке.

— Конечно, я же беспартийный тип коварной наружности, — ухмыльнулся русский. — Зато полностью обнаженная спина не приглашает меня к забавам с хлыстом. Как там у вас писали, про особое еврейское изобретение, стилизованное под костюм городской блудницы.

— А что, действительно так? — у польки округлились глаза.

— Гауптман, скажите даме, чему в новой Германии учат добропорядочных немецких девушек. Как правильно чинить и штопать, экономно готовить и вести хозяйство. А какой прекрасный фильм «Обрезки – тоже ткань», настоящий шедевр германского кино.

— Фи, я так не согласна – наморщила нос Майя. Она еще помнила, как ездила в Берлин и на Хаусфогтайплац[347], где очень недорого покупала модные платья. — Вы, Эрих, говорили мне совсем другие вещи про новую Германию.

— Да, мы сейчас воюем! Есть некоторые сложности, но когда мы победим… — тут камрада, пытавшегося возмущенно привстать, немного занесло.

— То вновь закупим у французов дамские чулки и, наконец, перестанем штукатурить ноги немкам в коричневый цвет. Не удивительно, что вы ухаживаете за чужими девушками. Я вас понимаю, у меня бы тоже ничего не встало при виде медленно оплывающего макияжа на ногах. Но я знаю одно местечко в Берлине, где среди пирамид шампанского и горок осетровой икры можно неплохо встреть рассвет. Ох, какие приемы устраивает госпожа Магда Геббельс! Как красив ее доктор в рубашках из китайского шелка!

— Да вы лжете!

— Нет, я плевать хотел на ваши нелепые сложности. Воздайте Кесарю кесарево и Богу божье. Вас-то хотя бы учили правильно танцевать? Двигаться, а не царапать паркет саблей и шпорами на сапогах? Паспорт крови не исправит, плебейскую сущность не спрятать, будь человек хоть трижды немцем. Элита, вот что всегда управляет государством!

Панов оставался спокоен. Вот тебе, зараза, «классовый подход». Пусть сожмет кулаки в ярости.

Несмотря на декларируемое социальное равенство, всегда найдется группка людей, держащаяся особняком, подчеркивающая собственную элитарность не по заслугам, а по праву рождения. Отцы и деды получали титулы за пролитую кровь, дети – по наследству.

Когда-то нацисты клеймили ту гнойную опухоль на теле Германии…

Ну, а потом, после тридцать третьего года в рейхе появился новый высший класс из нуворишей, где плевать хотели на типовой идеал нордический красоты. Он для внесения позитива в массы и ничего не имеет общего с реальной политикой.

Да и хрен бы с верхушкой! Дети урожденной «нации господ» на полном серьезе играли в колонистов на «черноземных пространствах». Шел прием заявок на фазенды вместе с рабами. Так что, все правильно, тысячелетний рейх желал выродиться знакомым путем римской империи.

Впрочем, Майе его слова должны понравиться. Все в духе их национального спорта, где побеждает самый родовитый участник. Так и есть, приятно сидеть не просто с капитаном, а с кем-то из потомков русских дворян.

Она демонстративно выпила с ним на брудершафт и поцеловала очень страстно. И если Панов и был циником, знавшим, что абвер очень надеется организовать в СССР пятую колонну из таких людей, то его Ненашев чуть захмелел.

Гауптмана теперь можно было ставить впереди эшелона, под парами и с дымящейся трубой. Эх, дружок, не было у тебя штампа в паспорте. Был бы, все решилось проще: две, разбитые в кровь, «ряхи», общий пузырь и голоса, орущие дуэтом «Красавицу!». Но тут, вот какое дело, девушка Ненашеву нравилась все больше.

— Хватит! Вы будете в Берлине в день «Святого Никогда». Я не позволю порочить рейх! — гауптман, выговаривая по буквам слова, угрожающе встал, но покачнулся и схватился за стул.

Максим, не выдержал. Закрыл рот кулаком и мерзко захрюкал.

— А я предупреждал. Разбил все чашки в буфете! Ничего, сейчас придешь в чувство. Да не волнуйтесь вы так, барон, все пойдет согласно женевской конвенции, и даже лучше. Мы же друг с другом союзники, — подмигнул ему капитан.

Максим искренне наслаждался моментом, минут пятнадцать топя немца в раковине туалета, позволяя изредка всплыть под перископ.

— Вы его убьете! — за спиной раздался знакомый голос.

— Тут мелко, — не оборачиваясь, ответил пану Новицкому капитан.

Да, цирк наблюдал не один пограничник.

Собутыльник остался отдыхать на воздухе, под присмотром милиционера. Ненашев ломано объяснил, что его камраду очень захотелось в Ригу. Не хватало, чтобы «советского разведчика» обворовали.

Милиционер улыбнулся. Зощенко он любил. А еще понравилось, как немец почем зря костерит своего товарища. В бандитских романах писали бы проще: гауптман тупо икал, блевал с перепою на заботливо подложенное полотенце и, пользуясь данной уважительной причиной, еще больше ненавидел Россию.

Ненашев вернулся в зал и барон немедленно что-то сказал ему по-французски.

— Же не манс паси жур! — иронично нашелся капитан. «Шерше ля фам» сидела рядом за столиком и поощряющее улыбалась. Он тоже подарил ей улыбку, но знать еще и французский язык? Нет предела совершенству, но для Максима уж слишком.

— Я только что сказал, что вы циник, — улыбнулся остзеец.

— Ошибаетесь. Я расчетлив. Надо драться за достойное место в этом мире. Да, извините за грубость, но ваш приятель явно лишний на этом вокзале. Итак, зачем пожаловали, господин барон?

— Хорошо. Я понимаю, но у меня есть вопрос, — абверовец достал из кармана небольшую колоду фотографий и дал ее Ненашеву. «Ну-ну», — подумал Максим, глядя на столбик цифр из знакомых накладных. Неплохо работают.

— Еще стаканчик? — предложил капитан.

— Не вижу препятствий.

— Майя, прости, у тебя нет никаких дел, минут на пять? Мне надо сказать нашему гостю пару слов с глазу на глаз – попросил капитан, и, дождавшись, когда немного обиженная девушка ушла, продолжил.

— Ничего не могу сказать. Керосин – это не пиво, которое я когда-то пил в Хофбройхаусе, — тут он не врал.

Панов, посещая Мюнхен, любил посещать заведение, где стираются все классовые различия[348]. Даже вождь мирового пролетариата ценил это место, забывая о революции. Потом туда заглядывал и Алоизыч, еще не понимавший, насколько более очарователен вкус половичков. Все дело в тамошнем темном пиве.

Барон изумленно посмотрел на капитана, тот абсолютно не врал, описывая в деталях знакомую дорогу от вокзала до ратуши и поворот, который невозможно пропустить. Максим посмотрел на округлившиеся глаза немца.

— Да, я там когда-то жил, и хотел бы вернуться. Так что можно обойтись без шантажа.

— Ребенком?

— Тем же, кем и вы, переводчиком. Я еще застал там время, когда не было разницы между гражданином и подданным рейха.

Каттерфельд вновь посмотрел в лицо собеседника. Тот опять не блефовал. Это означало… нет, такого не может быть. Придется наводить справки в Берлине, но ответа можно и не получить. Парень демонстративно фальшивил, старательно исполняя чужую роль, причем специально, чтобы явно заметили.

— Знаете, наверное, вам пора, — Максим сам засунул пачку фотографий обратно в нагрудный карман переводчика, едва заметно подмигнул барону. — И заберите с собой этого болвана. Не может держать язык за зубами. Если он и знает, что «произойдет» после первого июля, то я знаю, что случится через восемь дней.

Как всегда, бесплатный сыр достался второй мышке.

*****

Когда немец ушел, Максим тоже начал закругляться. Постоял на платформе, наблюдая как милиция, под руководством «переводчика», грузит в машину бесчувственное тело немца. Ну, милые мальчики, спасибо за приятный вечер и… до встречи. Время позднее, а еще надо переодеться и пообщаться с девушкой, прежде чем отвезти ее домой.

Намеки сделаны более чем конкретные.

Пограничник потерпит до завтра, а прочтет утреннюю газету – прилетит. Видел он достаточно, да и Майя должна рассказать, все как было. Так что, спокойных снов тебе, Миша, возвращайся в свой сказочный лес.

Максим шел превращаться обратно в командиры РККА. Набор молодого фраера, неудобный в решающий момент романтического свидания, ему надоел. Когда несколько лет подряд галстуком мусолишь шею, неожиданно начинаешь ценить китель со стоячим воротником или гимнастерку.

Но, нормальные герои всегда идут в обход. Желая взглянуть на возможный «хвост» капитан, игнорируя ажурный пешеходный мостик, поперся по железнодорожным путям.

Максим не знал, что дорожные отделы в НКГБ недавно расформировали[349]. Впрочем, местный филиал «народной киевской городской библиотеки» готовится скоро вновь начать ловить недобитого врага эшелонами.

Капитан нарвался на типовой случай: «стой, кто идет, стрелять буду».

Вот и ходи мимо каких-то «теплушек». Нет уж, фраза «я стою, а я стреляю» не устраивала его никаким образом. Он нырнул под цистерну, стоящую рядом в тупике, но за ней сидел явно кто-то из вохра. Бойцам вооруженной охраны и в его время платили не за истошные вопли, а за конкретный результат. Рядом громко звякнула об рельс пуля.

Двойка тебе, мужик! Сидела бы там полуслепая бабуля с карабином, два случая «медвежьей болезни» гарантированы. Первый – у мужика, который решил срезать путь, второй – от результата выстрела, ставшего неожиданно «метким».

И все же капитан ушел, петляя, как заяц и затейливо матерясь по-флотски.

Около одиннадцати капитан Красной Армии добрался до знакомого дома на Карла Маркса и был взят с поличным разгневанной полькой. Она-то может задержаться, но мужчина, опоздавший на двенадцать с четвертью минут и явившийся без цветов, невыносим. Пришлось реабилитироваться в ее глазах, насмешливо выдав огненный выхлоп навстречу выползающему вслед за ней разведчику со словами: «Ну, что, опять шпионим?»

Тот махнул рукой, предпочитая не связываться с пьяным.

Майя возмущенно молчала, пока не поняла, что русский везет ее на берег Мухавца[350]. Здесь, рядом с Суворовским мостом стояло деревянное здание бывшего польского гребного клуба «Погоня». Сунув, сторожу десятку и четвертинку, он показал на лестницу, ведущую на второй этаж.

— Ты хотела поговорить. Пойдем, — Максим достал из коляски вещмешок, и, освещая путь фонариком, полез наверх.

Она его совсем не боялась и пошла следом. Скорее, опасаться надо ему. В городе офицеры большевиков иногда бесследно исчезали, как раз после встреч с очаровательными польскими девушками.

А он умеет выбирать место. Берег реки. Могучий вяз, ветками нависший над уютной верандой. Далеко на западе полыхали сполохи, а над Брестом мерцали звезды[351].

— Максим, откуда ты такой появился?

«Из дворянского гнезда», — про себя проворчал Максим, вспоминая прозвище места, где жил комсостав на его военном пароходе. Он решил поддаться соблазну, а то случай может не повториться.

Ну, а дальше… Дальше с неба им долго светила зловещая багрово-красная луна.

Глава восемнадцатая или ТАСС уполномочен заявить (14 июня 1941 года, суббота)

Максиму снились самолеты. Черные кресты с характерными неубирающимися шасси пикировали на дорогу, оставляя на земле облака взрывов, а он, находясь еще выше, наблюдал беззвучную картину уничтожения людей, мечущихся в панике. Неожиданно капитан потерял опору в воздухе и начал падать вниз. Сердце замерло от страха, земля стремительно приближалась…

А это что за чужой бред врывается в его персональный кошмар?

«Так пусть же Красная, сжимает властно, свой штык мозолистой рукой…»

Не надо никаких мозолистых штыков! Он дело сделал. Лучше ничем не грузить смертельно уставшего за ночь и довольного человека. Капитан аккуратно перевернулся на другой бок и начал, уже было, дремать вновь. У него до девяти утра выходной, черт возьми!

Но в голове опять возникли звуки. Как невыносимо началось в колхозе утро!

Иволгин – ты балбес. Все-таки провел в лагере радио, но почему именно сегодня!

Капитан натянул на голову шинель. Не помогает. Словно кто-то гвозди вбивает в череп. Так вот тебе, гад, позабытый, без цензуры, вариант: «С отрядом флотских, товарищ Троцкий, нас поведет на смертный бой!»[352] Подавись!

Подействовало, но не так, как хотел комбат. Репродуктор поперхнулся, будто переваривая. Потом там что-то глухо щелкнуло, туберкулезно прокашлялось, и хорошо поставленным голосом начало вещать о методах разведения кроликов в колхозах степного Казахстана.

Вот так всегда, только захочешь выспаться – обязательно разбудят! Выдвинутая наружу рука, словно манипулятор, пошарила по сторонам и втянулась обратно, не найдя привычный кефир. Ах да, попутал времена.

Придется просыпаться. На будильнике восемь утра. А он загулял, проваливая на свидании, все пункты анкеты о бедняцком происхождении.

Максим внезапно понял, что в палатке не один.

Нет, не пришли арестовывать. Так извращенно органы не будят, и НКГБ он не боялся.

Если кто нагло припрется в синей фуражке и начнет качать права, тут же – в репу. На… шесте он вертел их полномочия. Если и пугаться, то в Москве – 3-е Управление в армейскую форму только начали переодевать.

В июне тридцать девятого Берия издал приказ, запрещая территориальным органам НКВД влезать в дела военных[353]. Нужен вам кто-то, пишите начальнику, а он уж решит, кто, куда и во сколько поедет.

Ненашев рывком поднялся. Сел на кровать и спустил вниз босые ноги.

Елизаров как-то потерянно смотрел на него. В запачканных типографской краской руках пограничник сжимал свежий номер «Известий».

Не зря Максим попросил пограничника захватить утренние газеты. Все идет по знакомому сценарию, если вновь появилось то заявление ТАСС.

Чувствовал себя Михаил отвратительно. Выслушав Чесновицкую, он не заснул. Мир все время рушился, а капитан с босыми ногами удивительно точно складывал вместе даже малозначительные факты.

— Ты позавчера говорил про это?

— Ожидал, что-то вроде того, — Панов поморщился.

Заметку поймут, как негласную установку искоренить слухи и любую провокацию. А как еще трактовать слова о враждебных СССР и Германии силах, распускающих лживые слухи о скорой войне.

Не все так плохо. Кому-то к концу дня разъяснят – истинная цель проверить намерения гитлеровцев[354]. Некоторые осознали мудрость замысла несколько позже, рассказывая в мемуарах, как образумили своих же командармов, советуя, как себя вести[355]. Традиция маршалов советоваться с полковниками от «малой земли» бурно расцвела после войны.

Гораздо хуже, что командиры и бойцы на границе, отпустив ремень на пару дырок, облегченно выдохнули. Тревожно, конечно, но наверху знают, что делают. Обстановка под контролем. Успокаивали и дела на границе, чем ближе к двадцать первому июня, тем меньше нервозности на той стороне.

Вермахт потихоньку заканчивал расставлять артиллерию. Пехотные части находятся на расстоянии суточного перехода от границы, а танки пойдут к ней в конце дня, предшествующего вторжению.

Части Красной Армии, выдвигаясь на запад из внутренних округов и читая о себе, как о средстве «ежегодной проверки работы железнодорожного аппарата», тревожно шептались: скоро война.

Хуже всего было политрукам, они впервые оказались перед выбором. Что делать? Идти недавно возвращенным курсом «враги-фашисты»? Вернуться к «дружбе, скрепленной кровью», ставшей привычной за почти пару лет? Умолкнуть и ждать дополнительных указаний из Москвы? Политработников жалели, им сочувствовали[356].

То, что Михаил растерялся, его не удивило. Работу разведчика не перечеркнут, заставят заткнуться, так сказать, до выяснения. При желании, все увеличивающее число диверсантов можно подвести под происки таинственной закулисы.

Ерничать можно долго, если не взять во внимание, что мы еще учились. В том числе, искусству дипломатии, не сбивающей с толку собственный народ заявлениями. Во времена Панова все обошлось бы короткой строчкой в «Известиях» и «Правде» о некой сумбурной дипломатической ноте, с огромным воодушевлением встреченной нашей партией и народом, а также всеми, кто причисляет себя к прогрессивному человечеству.

Завтра по теме заявления ТАСС Геббельс цинично пройдется в дневнике, не думая, что прозорливо озаботился главной задачей нации после войны. Колченогий пропагандист, не ведая, стал пророком – чувство вины легло на каждого немца[357]..

Ненашев натянуто улыбнулся, закрыл глаза и голосом медиума произнес:

— У вас в руках номер сто тридцать девять, в скобках цифра семьдесят пять пятнадцать. Заметка на второй странице, сквозь которую видна шапка газеты. Цитирую, «по данным СССР, Германия также неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении».

Елизаров с ужасом взглянул капитана. Сообщение по радио передали вчера вечером. Но газету в лагерь он привез из типографии.

— Ну что, теперь на щавель перейдешь и окрошку? Полезно в период обострения… И газету со света убери, хорошо?

— Ну, и глазастый ты, — с восхищением отозвался Елизаров, отойдя от окна в палатке.

Но – стоп! Ненашев ждал какой-то иной реакции сверху и текст его разочаровал. Нет, убил. Там, наверху ничего не знают! Товарищу Сталину неверно докладывают или держат в неведенье. Надо что-то делать. Но что, и как? Раньше Елизаров наивно полагал, что найдется там человек, способный сделать правильные выводы. Ну, не идиоты же его начальники!

Эх! Видно не всех изменников и предателей истребили, вот они и продолжают вредить стране и партии. А может, сообщение в газете лишь маскировка. Было же что-то похожее восьмого мая. Пограничник знал, что в лесах, рядом с Брестом, стоят дивизии 28-го стрелкового корпуса, формируются новые механизированные части. Ежедневно по ночам разгружаются эшелоны с войсками и боеприпасами, что исчезают в пограничных лесах.

Ненашев выразился гораздо конкретнее.

— Успокойся! Обычный политический зондаж. Ответит Гитлер, войны не будет. Не ответит, встречай гостей. Гораздо страшнее, как поймут на местах. Еще хуже, когда денька через четыре, вскроют могилу Тамерлана.

Разведчику стало интересно. О работе экспедиции давно писали в газетах, но Максим отмахнулся:

— Красивая легенда, и только. Когда вскроют могилу Тамерлана, наружу вырвется злой дух войны, живые начнут завидовать мертвым, на земле воцарится ад, и так далее. Стандартный список бедствий, затем конец света. Контрамарочку заказать? Есть местечко в первом ряду.

Елизаров пытался улыбнуться, но не смог. Жуть какая-то и мурашки по коже. Вышла жалкая гримаса. Опять намекает о каком-то событии, что произойдет девятнадцатого числа.

— Слушай, я вижу, ты все наперед знаешь? Судьбу предсказывать пробовал?

— А оно тебе надо? Полей, а? Иначе придется бойца звать – капитан стащил с себя майку, зло поскреб бока и принялся энергично умываться. К нательной рубахе Максим испытывал стойкое отвращение. Как в такую жару люди еще носят белье под формой?

Пограничник посмотрел на характерные отметины на спине капитана. Он что, ее, того? Понятно, почему так ерничал вечером. Ох, нет у него теперь агента Майи Чесновицкой.

— Кто это тебя так?

— Сам. Исключительно, всю ночь не спал, спину себе царапал. Прикидывал, позволит ли Гитлер привести наши войска в готовность. Надумал, что он просто обязан именно так поступить!

— Издеваешься? — Михаил дураком не был, и по совету капитана того же Иссерсона читал. — Войну вообще можно не объявлять, а начинать сразу заранее развернутыми силами[358]. На той стороне почти все готово. Не хватает лишь танков и мотопехоты, но их штабы давно развернуты рядом с границей.

— Ты это. Слова забудь и книжку выкинь. Иссерсон, как сочувствующий троцкистам элемент, арестован неделю назад. Не тебе объяснять, что теперь я ему тоже не верю, — Ненашев зевнул.  Так что, у нас все должно быть по правилам, как в Польше или Франции. Взаимные претензии, ультиматумы, заговоры, расследования, провокации, приграничные сражения, а потом мы, наконец, соберемся с силами и вломим им таких пистюльбиляторов, что кровью умоются.

Язвил Максим от бессилия. Нет, не капитану учить целый Генштаб.

Сторонники такого сценария начала войны имели на руках не только теорию, но явные, проверенные временем, козыри[359].

В Польше и Франции немцев встретили заранее отмобилизованные войска. До начала военных действий – полгода дипломатических игр. Следовал очевидный вывод, пока политики портят друг другу воздух, заявляя друг другу претензии, войска успеют привести себя в полную боевую готовность.

Слова Молотова «без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу» и про вероломство – ключ к понимаю сложившейся ситуации. Кто-то шепнул или сказал  не в счет. Для человека, принимающего государственное решение, по воле обстоятельств нужен убийственный аргумент – документ и, желательно, подлинник[360].

Попутно, с конца сорокового шла убойная компания по дезинформации руководства СССР с участием гендиректора Имперского министерства народного просвещения.

В феврале 41-го операция «Морской лев» превратилась в грандиозную мистификацию под кодовым названием «Ледокол». Панов не допустил и тени намека, как яхту назвали, так она и поплыла. Десант, скорый десант в Англию!

И на текущий день «кушать подано».

Берлин с утра шепчется: в Германию едет сам Сталин. Договариваться. Для торжественной встречи шьют красные флаги. Никаких претензий и обид от немцев. Наоборот: «Я-я, натюрлих. Госсфройншафт».

Лишь малая деталь омрачила советско-германскую дружбу. Наш резидент в Берлине, работающий под дипломатическим прикрытием, устроил в одном из ресторанов страшный скандал.

Красавец, армянин, не имевший ничего общего, по комплекции, с заболевшим «зеркальной» болезнью, братом, ковыряя вилкой котлету, нашел в ней только морковь. Но перед Амаяком Кобуловым не извинились, а попросили впредь уточнять заказ.

Повара ничего не напутали, когда принесли эрзац-мясо![361]. А посылки с продуктами из оккупированных стран шли в рейх таким потоком, что скоро собирались вводить ограничение на их количество и вес.

— Что-то никаких приграничных сражений не припомню, — недолго подумав, пробормотал Елизаров.

— Не равняй нас с Польшей, потерявшей нюх и ощущение реальности. Не могло быть у панов честной разведки, только продажная. Вот и прошляпили немцев[362]. А ведь на Берлин поход задумали, идиоты а? Только прошу, когда тут начнется, не суетись: мол, знал, предупреждал, меня не слушали. Быстро зеленкой лоб намажут, чтоб пуля в мозг инфекцию не занесла.

— На что намекаешь?

— Ну, если ты не путаешь контрразведку и контрабанду, дружески предостерегаю, не будь идиотом. Это я и про себя тоже, — комбат тяжело вздохнул. — Поиски виновных и наказание невиновных у нас почти национальная традиция. Кто виноват? Кто проспал начало войны? И, знаешь, что самое веселое: если кто-то будет прав, то его овиноватят больше всех. Почему не настаивал, не требовал, не убился сам, сука, об стенку, наконец. Так что, давай забудем про войну, начнем думать об очень крупной провокации. Михаил благодарно посмотрел на Ненашева. Действительно так лучше и на душе спокойнее.

— Хочешь сказать, что если от нас наверх пойдет правдивая информация, то мы же и станем виноватыми?

— А теперь объясни собеседнику-софисту, что за зверь такой «правдивая информация»?

— Ничего не понимаю, — разведчик наморщил нос. Действительно, Ненашев преднамеренно и сознательно обрушил с небес на землю всю его логику.

Ненашев вздохнул, а ведь немцы первые, кто вел такую масштабную информационную войну, прикрывая нашествие. Даже их плагиаторы стонали про «бактериологическое оружие, угрожающее цивилизованному миру» и «геноцид албанцев в Косове» не столь выразительно.

— Знаешь что такое «белый шум»? — пограничник вопросительно посмотрел на капитана. — Если нет возможности скрыть информацию, ее разбивают на мелкие кусочки. Каждый из них отдельно обволакивают слухами, плюс организуют факты[363]. Противник не может трезво оценить ситуацию, путается и никому не доверяет. А чтобы понять, где правда, а где ложь нужно время, которого, к намеченной противником дате, все меньше и меньше.

— Считаешь, что немцы нас запутали?

— Я выразил мнение про политический зондаж. Наверху хотят разрубить клубок слухов одним ударом. Только зачем печать в газете, Геббельс промолчит и все.

— Неужели, все так далеко зашло?

— Если промолчит, то… закроем тему. Нужны подробности – пиши товарищу Сталину или товарищу Молотову.

Елизаров усмехнулся и покачал головой. Опять ушел Ненашев от прямого ответа.

Панов, анализируя множество книг, выписал себе кучу причин катастрофы, которая скоро здесь произойдет. Затем последовательно вычеркнул: масонский заговор, превентивный удар летом 1941 года, заговор генералов и прочий бред.

В сухом остатке получилось, что не удалось разобраться в ворохе донесений. Здравый смысл упрямо подсказывал, что не станут немцы воевать на два фронта, а факты казались чьей-то инсинуацией.

А какие факты? Разведка шесть раз называла разные даты нападения. Меры принимались. Тех же пограничников в мае усиливали войсками. За заставами окапывались батальоны, дежурили танки, но ничего не случилось[364].

Про точность прогнозов лучше не говорить. Данные из разных источников не могли совпасть в принципе и обязательно содержали дезинформацию. Ее определенный процент неизменно есть в донесениях самого надежного источника.

Все не со зла. Разведчик информацию добывает, другие оценивают. На вал лжи, прущей по всем каналам, сетовал и господин Геббельс: мол, наворотили, не разобраться. А существующий порядок доводить до руководства материалы по отдельности, лишь усиливал хаос, не давая полной картинки.

Саша задумался, что-то припоминая. Точно, адмирал Канарис! Как на него деликатно жаловался Алоизыч, сетуя, что несут ему из абвера пачки необработанных документов, естественно имеющих большую ценность. А он вынужден вникать в бумаги, анализировать, что ему не совсем удобно (фюрер нежно гладил глобус и бросал взгляд на вегетарианский половичок)[365].

«А зори здесь тихие» — вдвойне правильное кино. Как говорил старшина Васьков, «война – не просто кто кого перестреляет, война – кто кого передумает». Но Панов руками, ногами и даже возможными рогами за «предательство»!

Так кто же подставил… товарища Сталина?

Ему, как продвинутому засланцу, хорошо известно, что в начале июня в армии вновь раскрыт крупный военный заговор. Напасть какая-то: поставишь генерала на высокий пост, так всегда торгует Родиной и вовсю шпионит.

А что коварно умыслил Нарком вооружений Ванников!

— Хотел покушение на товарища Сталина сделать? — привычно задал вопрос следователь.

— Конечно, хотел.

— А как хотел?

— Я же оружием заведую. Хотел затащить крупнокалиберный пулемет на ГУМ, и, когда товарищ Сталин будет выезжать из Кремля, дать по нему очередь[366].

— Это хорошо, — потянул чекист, но опомнился, — что признаете!

Ванников соглашался со всем, добавляя к себе в компанию Молотова, Кагановича, Берию и Ворошилова. Ну, а в июле сорок первого несостоявшийся «террорист» оказался в знаменитом кабинете.

«Вы во многом были правы. Мы ошиблись… А подлецы вас оклеветали…», так товарищ Сталин объяснил ситуацию, выдавая удостоверение «временно подвергнут аресту органами НКГБ, как это выяснено теперь, по недоразумению»[367]..

Саша в это искренне верил. Он тоже как-то попал в органы, но умудрился дослужиться там до полковника. Борьба группировок за власть и влияние всегда упорна и беспощадна, но более латентна, проходя без лишнего драматизма, рисуемого сторонниками вечного «теории заговора».

****

— Какой у тебя норматив держать заставы, ожидая подкреплений?

— Сорок пять минут[368] – честно ответил пограничник.

В каждой стрелковой дивизии был назначен дежурный батальон, вооруженный и с боеприпасами, готовый прибыть на границу в точно указанное Елизаровым время. Усилить одну из застав. Но, против дивизий мало.

— Не соврал. Считали правильно. Если дольше, то раскатают в пыль или обойдут. Теперь я откроюсь: по инструкции, доты занимаются в течение часа[369]. Но! До особого приказания, бойцов и боеприпасы там запрещено держать. Нужно лишь охранять объекты часовыми и патрульными. Но, даже когда гарнизон сядет внутрь, придется ожидать особой команды открыть огонь. Выводы сделал?

Елизаров мрачно посмотрел на капитана, что-то в подобном стиле он от военных ожидал. Если любая из застав могла самостоятельно подняться по тревоге, то армейцы реакцией напоминали разбуженную после зимней спячки черепаху.

— Ты, значит, нарушаешь?

— Эх, если бы ты знал, какая шла вчера дискуссия лишь о палаточном лагере здесь. Пока решили, что не нарушаем директивы Генштаба. Ну, не занимаем мы предполье[370]. Но я не дурак, сидеть на границе со спущенными штанами, — буркнул комбат и посмотрел на будильник. — А ну, пойдем?

— Куда еще? — Михаил заметил, что остальные часы куда-то исчезли, но не придал значения.

— Парад принимать.

Ненашев чуть не брякнул «вместе с Гудерианом». Но сдержался. Пояснил, что ночью в крепости сыграли боевую тревогу. Поднята шестая дивизия, которой поручено держать здесь оборону.

Они постояли минут двадцать, пока на дороге не запылил мотоцикл. Седок протянул Ненашеву бумагу, он расписался. Все. Полки «условно» на место прибыли. Позевывая, как бегемот, младший лейтенант убыл обратно.

Елизаров продолжал недоверчиво смотреть на дорогу, ожидая увидеть хотя бы батальон бойцов, хотя бы одну бронемашину или трактор, тянущий орудие. Все, что должно прийти на помощь. Могучим ударом по врагу. На чужой территории. Так, где же Красная Армия?

Очнулся Елизаров, когда капитан дернул его за рукав:

— Все, цирк закончен! Пойдем чай пить и завтракать.

Артиллерист и пограничник вернулись в палатку.

— Ну что, сосчитал? Какие выводы?

Михаил молчал, лишь прихлебывал крепкий чай из кружки.

Первого июня в шестую орловскую пришло шесть тысяч человек из приписного состава. Их сразу принялись сколачивать в подразделения. Не забивать их в ящики или строить в парадные «коробочки», а учить работать в коллективе.

По тревоге батальоны вывели на плац, пересчитали, проверили готовность к маршу, тряхнув на землю несколько ранцев. Раздраженно пнули ногой по паре вывалившихся оттуда подушек. Наорали, на тех особо хитрых товарищей, угрожая гауптвахтой. У других нашли лишь барахло: котелки, полотенца и зубные принадлежности. Словно в плен собрались[371].

Затем людей вывели через крепостные ворота. Последовательно, полк за полком. Каждому отводился час, но тренировки шли постоянно, кто-то умудрялся укладываться в сорок пять минут, выводя батальоны в район сосредоточения.

Но боезапас и продовольствие бойцам не раздали. Не бежали за взводами и специально выделенные бойцы с картонными ящиками пайков и цинками с патронами. То изобретение послевоенного времени, по урокам сорок первого года – и раздать можно быстро и собрать, если тревога учебная, без выхода на полигон.

Все прошло «всухую». Немного поиграли в погрузку-разгрузку и угомонились. Взять с собой запасы дивизия не могла, по причине недостатка транспорта, поступавшего сюда из народного хозяйства после мобилизации.

Лишь одну деталь не знал Ненашев. Ох, как матерился начштабарм Санталов, глядя на секундомер.

*****

Панов заранее знал, что вопрос с пехотным прикрытием придется решать самому, и старательно заботился о саперах и пограничниках. Иначе, надо заказывать кроссовки на весь батальон. Придется резко отрываться от врага.

Михаил сердился. Что получается? Военные по факту бросают их одних. Нет, не их одних, а еще УРовцев, строителей и почти безоружных саперов. Они знают, что творится на противоположном берегу. Должны знать, есть же там своя разведка, и для чего тогда каждую неделю Елизаров отправляет сводку в штаб четвертой армии!

— Уймись! Выход на рубеж обороны в план тревоги не включен.

— Немца боятся спровоцировать?

— Ага. Но главное – время. Если все начнется, как врал нам предатель Иссерсон, из крепости никто не выйдет. Спроси у себя комендатуре, сколько времени дивизия тянулась из ворот?

Пограничник мрачнел дальше. Тяжелая артиллерия немцев закончила разгружаться. Не удалось выяснить, есть ли там две 600-мм артустановки, обозначенные Ненашевым на схеме как «Карл» и «Один». Хода в ту зону нет. Лишь по особым спецпропускам, немцы даже своих солдат и офицеров заворачивали. Попутно ходил слух о каких-то «особых» секретных минометах.

— Неужели никто не понимает? В цитадели красноармейцы орут про мышеловку![372]

— Почему? Конечно, понимают! Комдивы обращались в корпус, комкор в штаб армии, армия в округ. Отказали. Могут спровоцировать немцев. А если что, разведка предупредит.

— Да что ты заладил про разведку? Нам же не верят?

— Ты не заметил, что круг замкнулся?

— Погоди, специально не хотят никого слушать? Да это же прямое вредительство!

— И откуда такие мысли? — Ненашев усмехнулся. — Ладно, к черту лирику, давай к делу! Хотел узнать, что делают на той стороне? Так, легко!

Он поднялся, навел на лицо туповатое выражение, и выдал:

— Смирно! Слушай приказ командира двенадцатого армейского корпуса генерала от инфантерии Вальтера Шрота «О переходе Буга, взятии Брест-Литовска и развитии наступления вдоль танковых магистралей» от тринадцатого июня сорок первого года. Только для офицеров. Двадцать экземпляров.

Потом добавил по-русски:

— Цитирую по третьему. Прости, друг, первый получить не получилось. Товар очень дефицитный – быстро разобрали.

Елизаров изумленно уставился на него. А что такого! Сколько раз документ он перечитывал, расставляя своих «солдатиков» на электронной карте.

— Садись и пиши. Буду сбиваться, мне надо сделать несколько проходов.

Комбат говорил минут десять. Потом взял записи и, глядя в них, начал диктовать снова, постоянно сверяясь с картой.

— Максим, а ты кто, на самом деле? — успокоившись, спросил Елизаров.

Невозможно так самоуверенно лгать и хотелось присвистнуть от зависти, какой у Максима информатор. А способность запоминать информацию? Бумаги немца капитан держал в руках лишь пару минут, но сумел постепенно восстановить их содержимое по памяти.

Но Михаил промолчал, узнав, как немцы получили информацию о минировании железнодорожного моста. Машинист проехал, притормозил и все увидел.

Идиотская беспечность! Почему ничего не замаскировали, не прикрыв от любопытных глаз. Тут к командиру шестидесятого железнодорожного полка надо немедленно идти. Его ребята в синих фуражках допустили промах[373].

— Профессиональный паникер, болтун и вообще дезорганизующий элемент. К счастью, до уровня шпиона или диверсанта не дорос, — хмыкнул капитан. — Я вовремя согласился, что хоть Германия и фашистская страна, но на текущий момент для войны с СССР еще не созрела. Вот тогда, оставили в покое. А так просто почтальон, получающий немного больше писем, чем ему следовало.

— Да ладно, забудь.

— Как все просто, — капитан покачал головой и как-то отстраненно продолжил. — Завтра начнут изымать патроны у стрелков, мотивируя небрежным обращением с оружием и частой гибелью людей. Корпусные артполки, согласно планам боевой подготовки, утвержденным еще зимой, уйдут на полигоны. У танкистов под рукой окажется четверть боекомплекта, поскольку снаряды в машинах хранятся в ненадлежащих условиях. И так далее по списку. Продолжать?

— Так это измена, — хрипло сказал и осекся Михаил. Когда Максим собрал все факты вместе, мысль о предательстве, где-то наверху, опять обрела реальные очертания.

Панов лукавил. То же дела творились на южном и северном направлениях.

А насчет «врагов» — пусть теоретики конспирологии сначала в Генштабе пошуруют. Что, нет охоты? Вот и ему тоже. Потому как, не понимают товарищи, увлекшиеся масонскими заговорами, что до главы Олимпа недалеко. Эй, не молчите! Делайте, как умное лицо, так и последний логичный шаг. Пусть появится на страницах ваших книг усатый недотепа, танцующий лезгинку под оркестр мировой закулисы.

А что? Добавим сюда брак от военных заводов, самый лучший в сорок первом году танк, способный по заводской гарантии пройти до ремонта движка сотню километров. Современные истребители «МИГ», где травила система пневматики, так что оружие в воздухе часто не перезаряжалось…

Детские болезни у техники лечили всю войну[374].

Может, начнем года так с тридцать девятого, когда при освобождении Западной Украины и Белоруссии боекомплект выдали далеко не всем. После первых выстрелов со стороны поляков, патроны получили, но и тогда снарядов хватило не всем[375].

Максим зажмурился: уж лучше и не думать про вечно всплывающий в прорубях бред. Он давно перебесился, поскольку не существовало еще на месте СССР в сорок первом державы, способной не только изобретать, но и очень качественно делать массовое оружие.

Но с каждым днем мы учились, рвались вперед, неся жертвы на выбранном пути, все время, постоянно совершенствуя технологии. Тыл не менее страшный фронт, где гибли в авариях люди, а наши инженеры сражались против немецких, чешских, шведских, швейцарских и черт те каких, конструкторов.

Но, здравствуй вновь, «радио конспирологов»! Как, если не «заговором», объяснить это все?

— Измена, а что делать? — ненатужно развел руками Ненашев. — На каждый случай есть оправдательный документ, подписанный и утвержденный у руководства. Но подумай, а если обойдется, и немцы не начнут? Или нас вовремя оповестят? Тогда назови цену таких подозрений? Клевета и навет на командование!

Панов еще раз задумался, а если он попал в какой-то параллельный мир. В иную реальность? Ловушку сознания, наконец! Когда ты знаешь, что случится, а сделать ничего не можешь. Все, происходящее здесь, показалось ему какой-то нелепой альтернативой, будто пляшет он под знакомую дудку, когда результат вновь совпадет с реальностью.

— Какие будут предложения?

— Ну, — надул губы капитан, — орать, про англичан, которые ружья кирпичом не чистят, не буду. Бесполезно, себе только вредить. В какую дырку ни сунешься, везде забито или часовой выставлен. Думаю, драпануть подальше. Надоел мне здешний пионерлагерь «Слава Гитлеру». Пусть придурков всяких на границе перебьют. Про немцев я еще много знаю, на котелок таких, как у тебя орденов хватит. Махнем со мной? — Ненашев, как можно мерзко, подмигнул разведчику.

Михаил, яростно дернул к себе капитана, натягивающего гимнастерку, и, багровея лицом, царапнул кобуру. Но одежда комбата превратилась в «смирительную рубашку» пограничника.

Капитан охладил Михаила водой из кружки, осторожно пощупав, не кипяток ли там.

— Пусти!

— А ну, уймись! Вот теперь я тебе верю.

— Я тебя когда-нибудь убью! — Михаил еле отдышался. Он почти поверил, что капитан провокатор. Но ловкий, зараза, артиллерист заранее просчитал его реакцию, и вновь напустил на себя какое-то дремлющее и, лишь, созерцающее жизнь состояние.

— Дело муторное, — буркнул капитан, — пишись в очередь. Теперь, скажи, сколько времени уйдет на проверку? И будет ли она вообще, при таком подчинении органов?

— Неужели нельзя сказать все прямо и русским языком?

— Все можно объяснить, но не всем, каждому и сразу. Думай!

Да, а он прав! Подобрал малозначительные факты, но если сложить их вместе… Неудивительно, что на каждый из них, в отдельности, военная контрразведка не обратила внимания. Он и сам бы просмотрел. Армейцы с себя и начнут, обязательно желая не выносить сор из избы. Они теперь в фаворе, под каждый чих чуть ли не платочек подносят.

Но к кому обращаться? Теперь Елизаров не доверял и своему руководству.

Где реакция? Он же подробно и добросовестно направлял все наверх. Но оттуда одни окрики: не суйся, не паникуй, сами знаем что делаем. По той причине он и сведения Ненашева никуда не посылал, опасаясь дурных сюрпризов. Нет, так можно сойти с ума!

— Что, проникся? Нужна твоя помощь. Давай, хоть штаны на местных военных попробуем натянуть, — капитан усмехнулся и протянул несколько листков. Текст не содержал ничего провокационного для зоны государственных интересов Германии и попутно гарантировал пограничнику небывалый карьерный взлет… если все подтвердится.

«Дорога в ад вымощена благими намерениями», — подумалось Елизарову. Нет, на его принципы Максим не посягал, как и на присягу. И совесть не станет долго мучиться, хотя что-то заставило его поморщиться. Выяснилось, что капитан умеет просчитывать многое, в том числе поведение его начальников, предлагая готовиться к худшему варианту самостоятельно[376].

А голове еще вопрос. Кто в погранотряде «барабанит», словно целый оркестр? Ненашева спрашивать бесполезно, на такую откровенность он никогда не пойдет. Своих людей так просто не сдают.

Панов, выясняя, почему заставы в ночь двадцать второго поднимались по тревоге сами[377], нашел ряд деталей. Чем дальше расстояние от города, тем меньше нарушителей отправлялось «на Колыму».

Больно массовое явление. Поток не коварных шпионов и лихих контрабандистов, а тех, кто за столом с картошкой, сальцем и под водочку желал пообщаться с братом, кумом, отцом, сестрой, матерью. Долго жили они в единой стране, а граница прошла по живому.

Да, Панов сам видел, как люди, одетые в гражданку, пилили на заставе дрова и подметали двор. Ему поясняли, что вечером их покормят… и отпустят. Но не в том выгода. Такой человек в благодарность сам становился союзником, помогая выявлять настоящих непрошеных гостей.

Объяснялось все легко. Никому не нужны проблемы рядом с домом[378].

Но ситуацией пользовались и немцы. Капитан думал, что в декабре сорокового, выступая на совещании, генерал армии Жуков предвидел многое[379]. В том числе – заблаговременную заброску крупной партии диверсантов. Как раз сегодня утром на той стороне махнули флажком. Вперед, ребята! Но за электричку, навстречу – все претензии к погранцам.

Феноменальной памятью Панов не обладал, но помнил «направления», откуда в СССР пойдет основной поток злодеев, и объекты, интересующие абвер. Туда и предложил добавить сил, язвя о линейной тактике охраны границ. Разведчик лишь вздохнул, этих самых сил им постоянно не хватало. Возраставшая безнаказанность прорывов стала в этом году обычным явлением.

Елизарову скоро должны позвонить с девятнадцатой заставы[380], где взяли во время перехода границы пару умелых, но очень разговорчивых диверсантов[381]. Их прозрачные намеки про одно воскресенье заставят Елизарова еще кое-что вспомнить и суетиться интенсивнее.

*****

Никто ничего толком не понимал, и к обеду комбата мучили одним и тем же вопросом, про заявление ТАСС. Какая может быть теперь война, товарищ капитан? К чему нас готовишь?[382]

— К десанту через Ла-Манш, — в сердцах брякнул Максим и пожалел. А если кто-то запомнит, а лет через пятьдесят фраза попадет в голову историка, абсолютно не знакомого с логистикой. Жалко не финской мелованной бумаги, а русского леса, который лучше бы пошел на печать книжек Сутеева.

Решив прекратить слухи, он в обед построил батальон и объявил, что телеграфное агентство – это, конечно, хорошо, но вот международную обстановку он понимал, понимает и понимать будет исключительно из прямых указаний товарища Сталина.

Мотнул головой в сторону Польши и процитировал, старательно и четко выговаривая слова «Мы стоим за мир со всеми странами, но должны быть всегда готовы ответить двойным ударом по врагу, пытающемуся нарушить неприкосновенность советских границ»[383]. После поинтересовался, усмотрел ли кто в заявлении какие-то особые указания относительно их батальона? Какая его роль в масштабе неизбежной общемировой пролетарской революции? Точно! Уперто стоять на позициях и защищать первое в мире социалистическое государство!

«А любопытные – в очередь к наблюдательной вышке», ехидно добавил комбат. Смотреть, как немцы там проводят ответный митинг под красными знаменами и скоро полезут к нам брататься.

Не услышав больше вопросов, разогнал всех, к чертовой матери, на занятия. Вдогонку посоветовав чаще читать «Краткий курс». Лично знание цитат проверит, особенно про то, что Германии скоро «потом видно будет», над кем господствовать[384].

Суворов слова капитана старательно записал, мало ли чего.

Иволгин мигом умчался в политотдел, узнавать, куда опять метнулась генеральная линия. Не придется ли снова твердить о нерушимой дружбе Советского Союза с Германией, и назначать ли вновь главным врагом Англию – вечный и главный оплот мировой буржуазии[385]. Объяснять, на что надеялся Черчилль, пожелав поссорить два социалистических государства?

Но разговоры были и будут. Голова у бойцов в вопросах политики работает не хуже, чем в его время.

Вспомнил, как недавно сел в лужу лектор из политотдела. Минут двадцать то бухтел про устройство СССР. А потом дернул, на вид, малахольного бойца – «типа что понял?» Закончилось тем, что Иволгину пришлось спасать и лектора, и красноармейца. Умных субъектов, младше начальника по званию, в армии не любят по традиции.

Бывший сотрудник Госплана закатил политруку лекцию на полтора часа[386]. Зато у Суворова появился толковый помощник.

Ну вот, привез кого-то замполит, опять придется ломать график боевой подготовки. Почти митинг собрал.

«Ой!», он поморщился, «сейчас начнет канитель».

Примерный набор фраз Ненашев знал. Враг не победит, потому что наша армия морально более стойка и лучше вооружена. У нас умелые командиры, которыми руководят партия и великий вождь народов товарищ Сталин. Наш боец стоит выше любого солдата иностранной армии, потому что сбросил с себя иго капитализма, а тот еще не успел. Нас поддержит надежный и сплоченный тыл. Враг будет отброшен и бит на его же территории. Ну, еще там что-то про интернационализм и дружбу пролетариев всех стран и то, что немецкие рабочие неприметно поднимутся.

Эх, дайте товарищу бубен!

— Товарищи, прошу вас спокойно отнестись к заявлению ТАСС. Война с фашизмом неизбежна. Но, вы даже не представляете себе, как мы близки к этой войне! — неожиданно для Ненашева начал лектор, а потом очень едко прокомментировал текущую международную обстановку, деликатно меняя слова ненормативной лексики на синонимы.

Панов аж заслушался, есть и тут острые на язык люди и, аккуратно едкие, в суждениях![387]

Через час он закончил и народ принялся обсуждать выступление, разделившись примерно на две группы. В первой «военные специалисты» яростно спорили, как долго продлится война.

— Две-три недели – и мы будем в Берлине.

— Нет, так быстро не управимся, месяца три – и будет наша полная победа.

Спорили и о судьбе Германии, как скоро немецкий рабочий класс свергнет Гитлера; как быстро немецкие «рабочие и крестьяне в солдатских шинелях», повернут оружие против общих классовых врагов. Да, именно как быстро, а не вообще – повернут или нет.[388]

— Товарищ капитан, когда мы фашистов победим? — лейтенанты обратились к Максиму, как к настоящему эксперту. Он сжал волю в кулак. У него примерно распланировано: когда и в какой последовательности каждый из них…

— Когда все зачеты сдадите, — туманно ответил комбат.

Да, до главного зачета осталось всего ничего. Он вздохнул, каждый, с определенной степенью вероятности скоро войдет в категорию безвозвратных или, если сильно повезет, санитарных потерь.

Мрачное выражение лица Ненашева поняли, как желание скрыть что-то важное и секретное. Да и вообще, чудит их «старик». Тридцатидвухлетний капитан казался именно таким. Только девушка, которую они изредка видели с Максимом рядом, заставляла их завидовать командиру.

Впрочем, в их памяти остался и другой романтический момент.

Капитан, было, сунулся в палатку лейтенантов. Как все образцово. Светят керосиновые лампы. Негромко шепелявит патефон, а ребята собрались около большого чайника и бутербродами с пайковой колбасой.

Закусить, значит, ага. И начальник штаба здесь. Что, авторитета не хватает?

Прямо кружок «унылые руки».

— Я смотрю, веселье в самом разгаре!

В ответ деликатно испугались, но промолчали.

— Вижу, только что вскипел – усмехнулся Максим, трогая холодный металл. Налил себе полстакана «кипяточка» и под панические взгляды, не морщась, выпил.

М-да, неплохой самогон.

Нет, сам виноват, ребят два дня держал совсем без сна. Ожидаемо решили расслабиться.

Ну, а другие, сгруппировавшиеся, около «дедов», побывавших на финской войне, что-то очень тихо обсуждали. Вот, подошли к Иволгину. Он оглянулся на Ненашева, немного сконфуженный.

— Максим Дмитриевич, люди в увольнение просятся, и не подумайте, что просто так. Хотят сфотографироваться и послать родным карточку.

Его явный промах. Все же отцы, матери и невесты у бойцов есть. Эх, бросить бы жребий, кому убитым, кому раненым, а кому неуязвимым врага бить. Комбат, цедя сквозь зубы воздух, досадливо вздохнул.

— Иволгин, договоритесь с гарнизонным фотоателье. Будем снимать бойцов повзводно, за мой счет. Если захотят индивидуально и с друзьями, пусть сами определятся и оплатят.

— Суворов, составьте график. Но сначала соберите взводных и разыграйте очередность, чтоб без обид. На групповом снимке командиру вместе с бойцами быть обязательно.

После войны, если кто выживет, может, вспомнит друг друга, глядя на карточку. Вдруг пропадут документы батальона. А ему срочно нужен фотоаппарат, делать панорамный вид из амбразур.

Алексей подошел к задумавшему о чем-то комбату.

— Что тебе?

Ну что же, к резкости Ненашева не привыкать. Что-то вновь испортило настроение комбату.

— Я хочу сам все сделать, — произнес Иволгин, наблюдая, как округлись глаза капитана. Он его теперь по-настоящему уважал.

— Уверен? Тогда вперед, комиссар – улыбнулся комбат. Лицо его на миг смягчилось, и он дружески хлопнул замполита по плечу. Иволгин чуть ли не на крыльях улетел в Брест.

Отношение Максима к «замполитам», особенно тем, кто пахал в батальонном и ротном звене, стремительно менялось.

Тот боец, со смешной фамилией Корзинкин и совсем серьезной медалью «За отвагу», рассказал ему про войну с финнами. Перед началом первого боя с красноармейцами, которые должны были штурмовать дот, проводил беседу политрук, призывая идти на подвиг. Когда надо было выступать, принялся прощаться, но народ агитатора остановил: «Пойдемте вместе с нами, товарищ комиссар». И человек не струсил, он верил, и, отвечая на откровенный вызов, взял и пошел…

Его тело потом Корзинкин видел лично. Политрук лежал ничком вместе с остальными трупами, раздавленными своим же огнеметном танком, окончательно подавившим дот, отличаясь в месиве лишь позолоченными пуговицами на уцелевшем хлястике шинели[389].

Но, если вместо мудрого ворона прилетает дятел, эффект непредсказуем. Прибывший к саперам «работник политпросвета» Горбачев[390] от прямого ответа на вопрос уклонился[391]. Зачитал заметку из газеты, старательно голосом выделяя слова, опровергающие слух о скорой войне, сослался на спешку, схватил портфель и ускакал на другой участок строительства[392].

Да, уели его саперы, вторым вопросом.

— Почему вы называете Данциг Дансингом?

*****

Елизаров возвращался в город старательно глуша чувства. Логика подсказывала – Ненашев его сознательно запугивал. Ну, не может обычный человек с такой точностью прогнозировать события.

Он покачал головой, тщательно анализируя разговор. Бред какой-то, час назад он почти поверил и начал искать смысл в каждой, путь и насмешливой, фразе комбата. Нет, и не будет пророков в любом отечестве.

Гнетущее чувство возникло вновь на улицах Бреста.

Он быстрее немцев отреагировал на типографскую заметку. Мука, сахар, керосин, мыло, ткани и обувь давно раскупались нарасхват, но в этот день словно воцарилось безумие.

Ну, еще понятно, когда освободили Западную Белоруссию, в городах со снабжением товарами стало совсем плохо. Потом чуть наладилось, в магазинах появился хлеб, молоко и конфеты-подушечки[393], но очереди не исчезли. Как раз их местные приняли очень озлобленно, не понимая, как напрягает силы страна[394], готовясь к стальной обороне и двойному удару по врагу. Приобретать на рынке вещи могли не многие[395], в основном «восточники».

Зарплата в шестьдесят-восемьдесят рублей в Бресте считалась неплохими деньгами, больше получали лишь в железной дороге и заводе, но цены кусались. В госмагазинах мужской костюм стоил триста пятьдесят рублей, часы на сотню дешевле. А еду, их же пограничный народ, чаще покупали на базаре у селян: больше выбор и нет толкотни в магазинах. Да и жди когда завезут в военторг дешевое мясо по два рубля за килограмм.

Но теперь в очередях стояли не только местные. Появились жены и дети товарищей, прибывших укреплять в Западной Белоруссии советскую власть. Разделял прохожих на «восточников» и «западников» разведчик безошибочно. И не по одежде, как Ненашев, а по знакомому выражению лица.

И так на каждой улице. У каждого магазина. На цены никто не смотрел. Товар заканчивался, но немедленно принялась писаться очередь на завтра. Люди кидали жребий, будет караулить ночью, чтобы не набежали «чужие».

А что творилось у сберкассы. Милиционер едва сдерживал толпу. Спросив, в чем дело, Елизаров узнал: жители ринулись снимать деньги и пытались сдать обратно облигации госзаймов.

Просьба успокоиться и не поддаваться паническим слухам, распространяемыми провокаторами еще больше разозлило толпу. А когда услышали, что в день выдают только пятьдесят рублей, послышались откровенно антисоветские выкрики.

Публика решила стоять до последнего. Надо быстрее избавиться от ставших внезапно проклятыми советских рублей. Рядом шныряли какие-то типы, предлагая позабытые злотые за рубли и обратно, по специальному курсу. Но не здесь, надо отойти в подворотню.

Хвост очереди, где давали крупу, строго по полведра в руки – иначе до закрытия не хватит – двигался мучительно медленно. Люди страдали от жары, бессмысленно ругались, перешептывались, передавая друг другу какие-то новые слухи.

Но больше всего очередь возмущалась тупостью кассира, которая постоянно пересчитывала цену весового товара на деревянных счетах. В ее глазах читался ужас от вида обозленной толпы. Внезапно люди еще больше зашумели, зашевелись: какой-то товарищ в белой кепке, сером френче и парусиновых туфлях пытался пройти без очереди «он имеет право и некогда». Гражданину сразу нанесли два удара – в лицо и в выпирающий живот.

Сразу вмешалась милиция, драчунов с трудом, но разняли и по возмущенный свист зрителей повели в отделение, составлять протокол.

Елизаров отвернулся. В Минске порядок был бы наведен решительно и быстро. Как-никак столица Белоруссии была одним из городов, где специальное постановление позволяло милиции штрафовать всех, кто не помещался внутри магазина  на пятьдесят рублей. А заодно выяснить, что делает гражданин здесь в рабочее время, и есть ли в наличии справка, что начальство отпустило именно его купить дефицитный товар. Очереди пропадали вмиг[396].

Всем сознательным людям давно понятно. Товарный ажиотаж устраивают враги Советской власти! Дефицит вызван засильем спекулянтов, перепродающих вещи втридорога, и ворьем в магазинах. Сложилась система, но с ней, как и с «цеховиками» усиленно боролся специальный отдел НКВД.

Пусть недавно создан ОБХСС во главе с майором Гремиловым, зато результаты работы есть. Михаил же видел, как у коллег, будто на дрожжах, росла отчетность.

Глава девятнадцатая или последнее воскресенье (15 июня 1941 года, воскресенье)

Мареева проснулась рано. Женщины вообще просыпаются рано, приготовить завтрак, разбудить детей в школу и сделать сотню разных мелочей, перед тем как уйти на работу. Но сегодня воскресенье, дочь в летнем лагере, а муж в очередной командировке.

Для нее выходной день был рабочим. Перед тем, как сесть завтракать женщина-капитан, открыла почтовый ящик, заботясь о газете[397]. В Управлении вечно не хватает времени, а новости хотелось вдумчиво прочитать, а не слушать по радио.

Страна жила обычной жизнью. Шесть с половиной миллиардов рублей дали трудящиеся государству взаем. Сокольнический парк культуры и отдыха заполнен физкультурниками – состоялся массовый забег. В Ровно построили сорок пять школ, и в десяти будут преподавать на польском языке. Где-то начался сенокос, где-то уборка пшеницы. Бьют все рекорды трудолюбивые колхозники из Советской Республики Немцев Поволжья и Полтавской области.

Она перевернул лист, зачем заглядывать в середину, если заранее знаешь, что там увидишь.

Ого! Скоро начнут выпускать телевизоры! Мареева быстро пробежала глазами заметку и машинально взглянула в колонку, где печатали репертуар. Ничего нового. В филиале МХАТа – ставшие давно привычными «Дни Турбиных», а в театре Красной Армии премьера месяца – «Сон в летнюю ночь».

Полина вздохнула и, долив в стакан кипятка, развернула лист. Там жила война! Действия немцев в Западной Европе. Сражения в Сирии, одни французы сражались с другими. Смертоубийство в Китае. Военные мероприятия в неторопливых США.

Вчера на выставке к ней никто так и не подошел, но она хорошо насмотрелась на материалы немцев.

Впечатляющий результат. За двенадцать дней вермахт, потеряв сто пятьдесят человек убитыми, взял триста пятьдесят тысяч пленных. Югославия капитулировала безоговорочно, а война оказалась почти бескровной.

Но видеть тех молодых, улыбающихся из люков своих танков и бронемашин, запыленных парней в форме вермахта было противно. С ними сражался ее муж в Испании, и она видела, как возник новый порядок в Германии. Наглость парней в коричневой форме была для нее невыносимой.

Жалость вызвали колонны пленных, кажущиеся бесконечными и бредущие неизвестно куда-то. А на одном снимке оккупанты кому-то понравились. Вон, как пьют вместе с фашистами, сволочи, и вытягивают руки в нацистском приветствии.

Так что же хотел сказать, вернее, показать «Арнимов», приглашая ее туда?

Минут двадцать спустя, закрыв дверь на ключ, она шла на службу по улицам Москвы и с удовольствием вдыхала бодрящий утренний воздух. Духота в город войдет через пару часов, а пока приятный несильный ветерок шевелил на деревьях еще не успевшую потемнеть летнюю зелень. Жаркое лето входило в полную силу.

— Товарищ капитан, вам посылка.

— Посылка?

«Даже так», — подумала она, ждавшая лишь письма. Но бандероль содержала одну книгу.

Томик Иссерсона Ненашев предусмотрительно оставил себе, а вложил рекомендованное для изучения командирами РККА издание Гельмута Клотца «Уроки гражданской войны в Испании»[398], где карандашом поставил знак вопроса после слов о «разрушенных иллюзиях о непродолжительной и молниеносной войне» и обвел вымаранный несмываемой тушью абзац о желании Гитлера напасть на СССР. Слова о «большом значении укрепленных районов» капитан крест-накрест зачеркнул.

— Предупреждает, что немцы решились на блицкриг. Ох, не новость. А дат, кроме двадцать второго июня называли несколько, — вздохнул Леонов.

Он подумал, как похоже на провокацию. Даже город выбран правильно, там часто гостят офицеры вермахта, которым ничего не стоит зайти на местный почтамт. Их разведпункты имели абсолютно другое мнение: германские части прибывают с английского и других фронтов на отдых или желают испытать, насколько крепко охраняют границу СССР. Мог быть верным и третий вывод: немцы перекидывают несколько частей с одного места на другое, специально обманывая Черчилля, показывая, что будто действительно группируют части[399].

— Хочешь дружеский совет? Пишут же из Бреста? Может специально хотят скомпрометировать там разведпункт, ребята там стоят на первом месте. Что ни день, то обязательно что-то шлют либо нам, либо в округ[400]. Отдай материал в седьмой отдел приграничной разведки. Свяжутся с Белоруссией и разберутся, что за фрукт тебе писульки отправляет.

— Ты не забыл, что почтовой карточке есть и твоя фамилия.

— И что? Она прошла нашу канцелярию. Ее кто-то читал. Напишу рапорт…

— Что все бред, не знаешь ты никакого «Арнимова»?

— Не путай меня больше с этим делом. Хорошо? Я жалею, что и про выставку тебе сказал.

— И то, что приглашение организовал? Костя, в чем дело?

— Ты же знаешь обстановку в отделе, — скривилось лицо Константина, — шлют нам сводки пачками, подшивать не успеваем. А выводы самим делать нельзя. Чуть чихнешь тут же окрик, английские инсинуации, Черчилль хочет столкнуть нас лбами с Германией, — Леонов со злостью посмотрел наверх, где сидело начальство.

— Давай подождем. Он должен скоро пойти на контакт.

«Вот упертая тетка, — раздраженно подумал Леонов, но успокоился. — Скучает по настоящей работе, вот и схватилась за первое, что попало в руки».

«Писатель» личность интересная. В советских газетах о выставке в германском посольстве не сообщали. И неожиданно прибыли фотографии, доставленные дипломатической почтой на самолете «Люфтганзы». Те есть… Следовал очень многозначительный вывод.

Константин колебался, доложить ли все начальнику отдела или… Пожалуй, помолчать вернее будет. Вернее, подождать…

Лишь полтора часа назад его полковник сокрушался. Все люди, как люди. Но завелась в Белоруссии паршивая овца: начальник Ломжинского оперативного пункта. Стопроцентный паникер! Разведотдел округа заколебался каждый раз вычищать от пробританских инсинуаций сводку.

Видите ли, война скоро. Уши развесил, поверил слухам английских агентов! Немыслимый бред: немец задумал взять Минск на восьмой день, а на двадцать первый Москву. Надо снимать впечатлительного!

Еще Леонов знал, что идут аресты военных. В середине мая на Центральный московский аэродром сел «Юнкерс-52», безнаказанно прилетевший в Москву из Кенигсберга, а потом понеслось. Брали не только тех, кто оказался причастен к ЧП, но и прочих. Почему и зачем не ясно. Никто никому, как на проходивших в прошлый раз, клеймящих партийных собраний, ничего не объяснял.

А Мареевой надоело учить молодежь и работать при начальниках, которых сама готовила. А еще быть при них переводчиком. Если бегло говорить по-немецки они за полтора года научились, то обработка документов на бумаге постоянно выпадала на ее долю. Она скучала по настоящей работе, которой не было почти два года, желая вырваться из душного кабинета.

*****

Специальный почтовый самолет доставил гранки газеты в Брест и капитан Ненашев тоже смог насладиться «Известиями» последнего мирного воскресенья.

«Танки, приняв на борт бойцов с мешками, наполненными землей рванули к дотам. Саперы бесшумно подползли к противотанковому рву и взорвали его стенки. Однако не все танки ринулись в проход, несколько боевых машин, разогнавшись, перепрыгнули ров. Не отрываясь от бронетехники, пошла вперед пехота. Подойдя к вражеским дотам, танкисты корпусом закрыли врагу амбразуры, а бойцы тут же забили их мешками с землей. Пока блокировочные группы закладывали заряды, пехота зачищала траншеи врага. Белая ракета! Взрыв и путь открыт. В тот же день подразделение совершило обратный сорокакилометровый переход».

Максим аккуратно вырезал заметку. Нет пределов у мастеров пера.

Потом начал крутить ручку радио.

Сквозь шипение помех неожиданно четко зазвучал Берлин. Дневная передача Фатерлянда для школьников от Имперского министерства народного просвещения и пропаганды.

«Бог создал мир как место для труда и битвы. Тому, кто не понимает законов жизненных битв, объявят поражение, как на боксерском ринге. Все, что есть хорошего на этой земле, — призовые кубки. Их завоевывает сильный человек, а слабый их теряет…»

«Черт, вновь шипит», — Берлин начал уходить с волны, но Саша, заинтересовавшись, чуть изменил настройку.

«Немцы под руководством Гитлера не использовали оружие, чтобы вторгаться в чужие земли и заставлять другие народы служить им. Их заставили взяться за оружие государства, которые преградили им путь к хлебу и единству…»[401].

*****

На сегодня объявлен парко-хозяйственный день. Все равно половина людей фотографируется в Бресте и вернется не скоро. Ори, не ори, найдут веские причины задержаться в городе.

Там такие соблазны! От просвечивающих сквозь ситец платьев гибких девичьих фигур, до стаканчика мороженного. Почему-то в «насквозь тоталитарной стране» пломбир получался замечательно вкусным. И как обойтись без ледяной кружки пива на жаре?

Сам Максим остался в лагере, мотивируя, что дел у него много. Сниматься со всеми не стал, мрачно буркнув, что его и так до самой смерти не забудут.

Он вновь полез в палатку, где макет местности заменял ему привычный компьютер. Но долго работать ему не дали, дежурный лейтенант, смущаясь и краснея, сообщил комбату, что у входа его ждет… девушка.

Майя тоже выглядела смущенной, мама приглашала пана капитана отобедать у них. Ну что же, когда еще удастся посидеть. И удастся ли вообще.

Стол еще не накрыли, но там возвышалась бутылка сухого красного вина, а аппетитный запах курицы, готовящейся на кухне со специями, смешавшись с запахом пирога с капустой, еще больше возбуждал аппетит.

«Ух ты», — усмехнулся капитан. Для женитьбы нужны двое, одинокая девушка и озабоченная мать. На охоте нет правил, все средства хороши. Главное, добыть трофей живым.

Ненашев тоже кое-что добавил к столу.

Сливочное масло, печенье, конфеты это из командирского пайка. Пара банок со шпротами и, не поверите, крабами «CHATKA», из недоступного для простых смертных магазина военторга. По легенде длину этикетки рассчитали неправильно и слог «КАМ» навсегда исчез под слоем бумаги, но грозно одетая в панцирь креветка внушительно грозила покупателю огромной клешней. Но расходились они плохо. Мало кому нравилось безвкусное и совсем нежирное белое мясо. Тушенка – наше все.

Банка с консервированной белугой, то астраханский «трофей» из заветного чемодана, круг ошеломительно пахнущей чесноком и салом колбасы и лично проверенная Максимом водка, чтоб не так, как вагоне.

Короче все, что нельзя было достать в обычных магазинах Бреста, как тогда, так и сейчас. Такую еду тут видели последний раз года два назад или на рекламных буклетах.

Прозрачную жидкость, тут же перелили в графин и унесли в подвал, готовясь поставить на стол, когда начнется застолье. Тут жива еще дореволюционная традиция, потреблять сорокаградусный продукт и дома не из бутылки, а непременно из запотевшей стеклянной или хрустальной посуды.

Все настраивало капитана на добрый лад, кабы не нежданный гость.

Старая пани заметила, что стоит завести разговор о капитане-артиллеристе, то щеки у дочери тут же краснеют, а на губах блуждала улыбка. Конечно, как не заявиться по ее просьбе сюда ксендзу, если дело зашло несколько далеко.

Тот сам хотел посмотреть на диковинного советского командира. А Панов лишь вздохнул, опять начнут попробовать поставить на путь истинный или узнать по какой скользкой дороге он идет.

И что сразу заорать «Не мир я вам принес, а меч?».

Да, в ад он идет очень знакомой дорожкой, и не надо мешать.

Когда мужчины после взаимного прощупывания вышли покурить во двор, Панов решил сразу прояснить ситуацию.

— Я вот вас слушаю и буквально чувствую, какая боль легла на ваше сердце, что говорят теперь прихожанки не по-польски и поют чужие песни. Выходят замуж не за тех, кого надо.

— Вы иронизируете? Ваша власть, э-э-э… почти перекрыла нам кислород.

— Значит, готовясь к непримиримой борьбе ваш церковный хор, тренируется в патриотических песнях? А что насчет, — Ненашев замялся, ему всегда тяжело давалось это слово, — катехизация детей и молодежи, где особо подчеркивается и польский патриотизм[402]..

— Господин капитан, хочет сказать, что не поддерживает оккупацию Польши?

— Господин ксендз, мне надо ответить или «да» или «нет»? Без вариантов? Или это проверка, — Панов чуть не сказал «тест», — на проницательность.

— Считайте, что вы ее прошли, — ксендз улыбнулся, собеседник неглуп, если может распознавать ловушки.

— Если прошел, зачем мне вас ненавидеть? Вы любите свою страну, бережно храните ее традиции и язык. Погубить и сломить вас невозможно, можно лишь истребить всех, в том числе детей и женщин. Увы, я не настолько кровожаден.

— Так в чем же дело, пан капитан?

— Когда от чешской оккупации освободили «интегральную» часть Польши, город Тешин тут же был должен заговорить по-польски. Долголетняя борьба за права, свободу и справедливость польского народа закончилась внушительным успехом, не правда ли? А то, что закрыли школы чехов, запретили язык так, что и поздороваться нельзя. Какая мелочь. А то, что начали воевать с мертвыми, снеся памятник погибшим в войне с немцами солдатам, вероятно шалость. Так чем вы лучше нас? Но здесь в школах до сих пор говорят по-польски.

Панов поймал себя на мысли, что история наука бесполезная. Никого и ничему не учит. После развала СССР так самоутверждалась не одна нация. Давно испачканные коричневой субстанцией детские штанишки пришлись впору.

Но и любая Империи может смертельно заболеть.

Первая Речь Посполитая, с границами от «можа» до «можа» давно умерла навсегда. Потому, как была там страна, где равноправно, с поправкой на эпоху развитого феодализма жили дружно поляки, русины, литвины, украинцы.

Как-то ладили друг с другом, вместе отбивались от врагов. После разбежались, потому, как сильно занялась одна нация «полонизацией», уча других как надо правильно жить и во что верить.

Ксендз заметно поскучнел. Собеседник неплохо знаком с событиями октября тридцать восьмого года.

Та «победа» стало началом поражения его страны. И Советы вели себя корректно. Пусть и выставили ноту, но договор о ненападении с Польшей не разорвали. Никто бы и не возразил. Отличный повод, одна из высоких договаривающихся сторон напала на третье государство. Этот пункт соглашения сразу делал гербовую бумагу клозетной. В том же году его страна из-за прав поляков выставила ультиматум Литве.

— Попробуйте еще раз, — усмехнулся Максим. — И давайте не будем говорить о боге и безбожии. Считайте меня еретиком, схизматиком, кем угодно, но в небесной канцелярии учтено, куда навсегда исчез собор Александра Невского в Варшаве. Когда его рушили, никто не жаловалась на недостаток патриотизма. Зато теперь там плац имени Адольфа Гитлера[403].

— Но и вы сносите костелы.

Господину ксендзу Панов мог бы предъявить счет за сотни взорванных, разобранных на кирпичи или перестроенных церквей. За оскверненные кладбища русских солдат.

При полонизации в борьбе против «грязного восточного пятна» храмы отнимали и передавали католикам или местным властям. Отъем проходил в рейдерском стиле: костелом вручался иск, после решения суда полиция врывалась внутрь и прикладами выбрасывала всех на улицу.

Так в центре Белостока «организовался» «луна-парк», хорошо хоть не лупанарий. Еще где-то кинотеатр, жилой дом, здание пожарной охраны, склад фуража, дров, угля, конюшня. А какие замечательные клозеты выходили из православных часовен военных городков. Выложенные кафельной плиткой, они представляли маленькие чудеса сантехники.

Но Саша помнил, чтó происходило на востоке за старой границей, и не позволил себе эмоций.

— Да, а еще стреляем по ним из пушек, — спокойно произнес Панов, вспоминая случай в Пинске. — Это пока наша беда. Но Гитлерштрассе в Москве не будет. Будет тяжело, страшно, самим покажется, что еще чуть-чуть и катастрофа. Переживем, а потом подметем Красную площадь знаменами врага.

— Пан показал себя весьма информированным человеком.

— Не замыкайтесь и не смейтесь. Так будет. Лучше скажите, что ваши прихожане будут чувствовать, если в следующую пятницу или субботу кто-то начнет громить кресты и часовни вдоль дорог. Естественно все факты укажут на большевиков[404].

— Вам это точно известно?

— Нет, я сейчас явно вру. Да ладно! Так, слышал разговор, но у нас такой мелочи еще не придают значения. Ну, подумаешь, начнет тот самый церковный хор не петь, а стрелять в русских, помогая рейху. Ad majorem hominis gloriam[405]..

— Вот как! — зло воскликнул ксендз, видя, как Ненашев лениво изобразил что-то похожее на нацистское приветствие. Его только что предупредили: Гитлер заранее захотел стравить прихожан с Советами. Нет уж, пусть русские и немцы сами убивают друг друга.

— Давайте закончим ненужный разговор, — поморщился капитан. — Пойдем и выпьем за защитников Варшавы, героев Вестерплатте, за польский флаг над вашей столицей. За покоренный Берлин, куда вместе войдут наши ребята в пилотках и ваши в конфедератках. Или вам не нравится моя религиозная позиция?

«Ничего, ничего вы еще добровольно в истребительных батальонах НКВД будете», ухмыльнулся Панов, надеясь что-то в тот воскресный день, кто-то будет соблюдать нейтралитет. С пятыми, шестыми и седьмыми «колоннами» надо бороться еще до их возникновения.

Отставной полковник не шутил и историей не играл. В 44-м году в доме Облонских все смешалось хуже мух и котлет.

После того, как ликвидировали польское подполье, и прошла мобилизация в Красную Армию, защищать население от бандеровцев стало некому. Не готовились и наши органы к размаху резни, учиненной «западенцами».

Фотографии проделок, возведенных в пантеон «борцов за самостийность» не возьмет в сценарий ни один из режиссеров голливудских «ужастиков». Больше похоже на апокалипсис[406].

Вот так для Ненашева весело летело время, но больше по религиозным темам и о политике его не беспокоили. Уж что там и решил ксендз, но благожелательно кивал ему до самого вечера.

А Панов с исключительно добрым лицом, старался забыть особый вид «благодарности» ряда лиц освобожденной в сорок четвертом Польши. Как крысы они стреляли Красной Армии в спину.

*****

Начался вечерний перезвон колоколов. Пожалуй, и ему придется заглянуть в храм рядом с двумя крайними дотами батальона.

Купол церкви Пресвятой Богородицы хорошо виден за домами. Он заглушил аппарат напротив. Красота, вокруг идиллия. Цветут деревья. Пахнет зеленью и медом.

Максим обошел здание и постучал с черного хода. Минуты через три ему открыли.

— Ребеночка крестить или сами надумали? — раздался тихий и спокойный голос.

Человек в рясе вопросительно и, вместе с тем, доброжелательно смотрел на советского командира.

— Я, вообще-то, крещеный.

— А! Хотите помолиться?

— Я по другому делу, — несколько суховато сказал Максим.

— Неужели свадьба? — поп посмотрел на него c такой затаенной надеждой, что Ненашев изумленно уставился на него, а потом, справившись с собой, покачал головой.

— Сын мой, так для чего вы пришли в святой храм? — смиренно прозвучал очередной вопрос.

Ох, как сложно с этими «восточниками». С утра до вечера они «атеисты» и «безбожники», но ночью или под утро постучатся с черного хода, «ребеночка окрестить», да так, чтобы не писать в церковную книгу. Или во время службы встанут где-то в углу, думая, что никто их не замечает. А панихиду заказать или записку подать во здравие или за упокой обычное дело[407].

Панов внимательно посмотрел на отца-настоятеля, припоминая, чуть не случившуюся в Западной Белоруссии альтернативу на земле. Как вам проповедь: «Да здравствует Советская власть, да взовьется Красное знамя на всей земле» или «Граждане параферяне, призываю вас отдать голос за блок коммунистов и беспартийных, тот, кто будет голосовать против выставленных кандидатов, будет голосовать против советской власти, против бога».

Настоящим шоком для граждан, прибывших с востока помогать строить новую жизнь стало избрание в крестьянские комитеты попов и дьяконов. И молитвы за здоровье товарища Сталина, как избавителя православной церкви от гонений. Советская конституция, наконец, дает нам основание отбывать все наши религиозные обряды.

Потом новая жизнь взяла свое, но религию особо не гоняли[408], а подошли чисто по науке.[409]

Фининспектор, сверившись с планом, исчислял подоходный налог и культсбор, пожарный инспектор штрафовал за ветхое состояние храма, милиция за несанкционированные собрания и посиделки.

Миф о небесах убедительно разоблачал присланный из центра человек. На одну лекцию «Нравственность и религия» в избах-читальнях собиралось по сто пятьдесят человек. Так посчитано по отчетам. Религия есть злейший враг советского патриотизма[410].

Но пришел сюда Саша не за отцом-настоятелем, желая немедленно нацепить на «ценный кадр» каску и забрать в батальон. Мол, пусть, как в доставшем всех фильме о штрафниках за пулеметом учит бойцов к духовности. Не в его силах что-то менять, можно лишь ерничать. Для того чтобы человек стал атеистом, его мало водить сорок лет по пустыне.

Бормотать молитвы, знакомые с детства, подсказанные мамой, бабушкой, придуманные самим начнут в июне сорок первого. Даже ярые атеисты начнут просить какую-то высшую силу оберечь и отвести от себя случай-смерть.

Не верите? Полчаса под минометным обстрелом и вспомните не только бога, но и черта, с буддийским спокойствием гадая, куда аллах положит следующую мину. Сам Панов такой. Носил на груди крестик-талисман, а в нагрудном кармане молитву-записку. Шептал что-то невнятно иногда. Как-то успокаивало, и главное помогало убивать в себе страх. Но ходить в храм или там молиться, после не стал.

И так в июле номера «Безбожника» не будет. Не будет и в августе, не будет до конца войны.

Плюйтесь в Панова, но храм здесь хранил привычный образ жизни, и не был модным атрибутом. Тот, кто покушался на него, лишался поддержки населения. Мелочь, к мелочи и…

Советские партизаны в конце сорок первого разошлись по домам. В лесах голодали единицы, некуда идти, а выйдешь, те, с белыми повязками в деревнях, прибьют точно. И первые спецгруппы НКВД чувствовали себя здесь, как в холодильнике[411].

Но когда наследят немцы, западенцы-укранизаторы те же «правильно» настроенные про «дикарской» край поляки, полыхнет Полесье знатно.

Ненашев поморщился, он каждой дырке не затычка. Потом сердито буркнул под нос и, медленно вспоминая недавно выученные слова, произнес:

— Блажен человек, который знает, в какую пору приходят разбойники, так что он препояшет свои чресла, прежде чем они придут[412]

*****

Пограничник часов до девяти сверял информацию, полученную от Ненашева с последними донесениями.

Картина неприглядная, мерзкая. В довесок – показания и вещи семерых обиженных парней, хорошо помятых бойцами. А вот не надо было стрелять на окрик. Кроме водки и сала, в вещмешках задержанные нести советскую форму, взрывчатку, набор топографических карт и разобранный пистолет-пулемет. Рацию, у них не нашли. Ненашев прав: группы теперь забрасывают на короткий срок.

Но как объяснить это своему же руководству? Михаил решился.

Душевно постучавшись в дверь, Елизаров, остановился – ответа не было.

Да! Сегодня у Ковалева плохой день. Разведчику доложили: пришел час назад злой, красный, готовый немедленно взорваться, дай повод.

Ох, вновь лечить депрессию у руководства. Михаил вернулся в свой кабинет, быстро настрогал полный поднос закуски, достал бутылку белой безымянной из сейфа и два стакана.

Но не к добру помянув капитана, заменил водку коньяком. Барские замашки! Но Максим прав, начальников надо беречь. Люди хрупкие, ранимые, обидчивые до конца службы.

— Александр Петрович, у меня свежая информация, не зайдете? — проворковал он в телефон.

В душе скривился от собственного лицемерия. Нет, он умел и так притворяться. Пришла пора покинуть старую «команду» и сразу вспомнилось все хорошее, вызывая грусть.

Ковалев обрадовался. Не придется пить в одиночку. Его начальник разведки сидел тоже, какой-то смурной.

Когда-то молодой пограничник, не очень видный собой, с курносым носом и стриженный украл из чужого дома красивую девушку. Оказалось, что не зря. Стала хорошей женой. А в Бресте его красавица расцвела.

Рядом ее сегодня не было, гостила в Москве. Старшая дочь отдыхала в Артеке, младшая одиннадцати месяцев от роду осталась здесь. Все бы хорошо, но нанятая кормилица теперь наотрез не хотела брать полновесные советские рубли. Нужны или продукты или… Это черт знает что! Давно отмененные на советском берегу злотые!

Потом целый час околачивался около перехода через границу, ожидая немца из пограничной стражи. Мало того, что никто не явился, еще никто и не ответил на ставшее традицией приветствие. Германцев как подменили. Правильно, он не видел ни одного знакомого лица!

Елизаров, на правах организатора процесса налил каждому по полстакана.

Они выпили, не чокаясь, а Ковалев подумал, странный какой-то его разведчик. Службу поставил хорошо, тонко чувствует душевное состояние руководства, за столом – отличный мужик. Но держится почему-то особняком.

— Что там у тебя?

Михаил молча подвинул начальнику бумажку. Тот прочитал и поморщился.

Надо немедленно вмещаться и, наконец, навести порядок на заставах. Если факты вскроет комиссия, то неполное служебное соответствие гарантировано. Еще хуже, могут снять с должности и отправить сторожить границу, где-то в районе вечной мерзлоты.

Панов сознательно, как мог, сгустил краски.

Елизаров предложил начальнику взять на несколько дней отпуск[413]. Пусть отвезет дочку к жене в столицу. Мало ли что может случиться. Пусть уладит семейные дела и вернется обратно. Как раз успеет к концу визита «неожиданных» гостей застанет. Он же попробует все уладить по своей линии.

Панов не верил, что майор сможет самостоятельно поднять по тревоге погранзаставы рядом с Брестом. Ему всячески мешал предатель Берия. А жены командиров не паниковали, не хотели эвакуации, а желали бесстрашно разделить судьбу мужей. Так он сам, после войны, и написал[414].

Но Ковалева Максим не осуждал. Уйдя в отставку, отставной командир погранотряда до самой смерти примется искать выживших и выяснять судьбу пропавших без вести бойцов погранотряда. Что-то же хотелось искренне сказать.

Глава двадцатая или «главный калибр» (16 июня 1941 года, понедельник)

Где-то недалеко громыхнул выстрел. Секунд через пятнадцать в небе прошелестел снаряд, а на поле взметнулось огненное облако взрыва.

— Опять мимо, — майор Царев гневно посмотрел на командира дивизиона и его батарей. Снарядов для стрельб отпустили мизер, вот и учились стрельбе с закрытых позиций артелью, а не каждый в отдельности.

В артиллерии всегда есть проблемы с пристрелкой. Точечную цель с закрытых позиций и сегодня обычно поражают с первых двух-трех выстрелов. А тут мимо летел четвертый снаряд.

— Отражатель ноль! Угломер тридцать – ноль! Огонь! — зло бросил тот в трубку телефона.

В километре отсюда ствол пушки-гаубицы медленно опускался к земле. Выстрел! Снаряд, просвистевший над головами, тут же разметал в щепки макет ДЗОТа.

— Так все горазды!

Вести корректировку при стрельбе с закрытых позиций еще не получалось. В полку много командиров с неполным средним образованием, очень трудно давались расчеты. Кто вообще лишь слышал о полной подготовке данных для стрельбы. Тут не удача, нудная математика, а учить их некому.

Лучше давалась стрельба по площадям[415]. Да и сам Царев ходил по лесу, куда упало почти шестьсот снарядов, а потом велся беглый огонь из 152-мм пушек и 280-мм мортир.

Какие деревья? Щепки и перепаханная взрывами земля. Пней не осталось! Даже трупов финнов они не нашли, наверняка всех разорвало на мелкие кусочки. За декабрь тридцать девятого года они потратили семнадцать вагонов боеприпасов[416].

Жаль, к досаде Константина враги стреляли редко, но метко. Недолет, перелет и третий снаряд падает рядом с его орудием, засыпая расчет осколками[417]. Пушек врага не видать, на закрытых позициях. А у тех, кто их наводит убийственная маскировка! Лишь однажды случилось засечь позиции финнов-корректировщиков.

Тогда он пытался засечь финские батареи по вспышкам. Запускал секундомер и останавливал, слыша звук выстрела. Время по секундомеру, умноженное на скорость звука, давало приблизительное расстояние до позиции противника, а направление Царев определял на глаз[418].

Это уж потом «слухачи» начали расставлять свои, выкрашенные в белый цвет, ящики, засекая позиции финнов по звуку[419]. Но все равно тяжко! Пока там расшифруют чернильную ленту. И финны сменили тактику. Они вели огонь урывками, с расчетом, чтобы звукометрическая аппаратура не успела произвести засечку[420]..

То ли дело, когда наводчик видит цель: экономишь боезапас и можешь послать к черту все эти треугольники, гипотенузы, синусы, косинусы, параболы.

Как раз за такую стрельбу прямой наводкой 455-й корпусной артиллерийский полк наградили орденом Красного Знамени. Очень тяжело под пулеметным и снайперским огнем, почти на руках тащить пушку по заснеженному лесу к доту. Но жаль, демобилизовали прошедших огонь бойцов и взамен дали зеленую молодежь.

Но Царев не унывал. Надо учиться. Орудие прямой наводки живет от силы два-три выстрела, до момента пока враг его не видит. Да и ходили обоснованные слухи, что придут скоро в артиллерийскую инструментальную разведку новые кадры. Да и в не разведку тоже! Их управление озаботилось и начало набирать в военные училища почти идеальный состав курсантов из студентов технических и математических вузов. Те считать умеют! Научены![421]

Да и за них взялись серьезно. Всем, без законченного военного образования, к новому году предписано сдать экзамен экстерном за полный курс военного училища[422].

Ну, а пока после интенсивных занятий по теории и практике, подошла очередь летних стрельб. Сколько можно тренироваться в «сухую», когда в специальный станок втыкали учебный снаряд, имитируя заряжание.

На окружной полигон полк прибыл в начале июня из Пинска и не спеша отрабатывал все действия по-боевому. Жаль, снарядов для практики отвели мало.

Где-то рядом затарахтел мотоцикл.

«Ни черта себе!», подумал Константин, глядя с какой охраной теперь ездит Ненашев.

Максим, подойдя к нему, отдал честь. Только после они обнялись.

— Извини, что прошлый раз так получилось.

— Слушай, а почему тобой так пограничники интересуются.

— Знаю много, им завидно. Но все же мы достигаем консенсуса одновременно.

— Чего?

— Удовольствие, говорю, получаем вместе. И не надо путать с коитусом! Кстати, тебе известно, что понятие «дефлорация» означает грубое изъятие у прекрасной дамы букета цветов с последующим от нее бегством?

Вечная тема военных, так и сейчас узнаем своих. А побалагурить, подшутить над товарищем и сразу над собой. Нет, что-то есть особенное в военных или около них коллективах. Может потому, что нельзя заниматься серьезным делом с серьезным лицом?

— О! Узнаю Ненашева! — захохотал Царев. — А помнишь…

— Нельзя мне помнить, — вздохнул Максим и взял однокашника за локоть. — Давай в следующий раз.

Панов ничего не знал о человеке, когда-то учившемся вместе с Ненашевым два года в артиллерийской школе. Кроме того, что погибнет этот майор весной сорок второго года. Зато видя потуги командиров Царева, помнил результат.

В сорок четвертом году двадцатитрехлетний капитан командир дивизиона гаубиц-пушек скромно улыбнется в ответ на недоумевающие взгляды коллег из ставшей союзной болгарской армии.

«Мальчишка, а не командир!», офицерам царя Бориса доверяли командовать дивизионом после двадцати лет службы. Так сказать, когда наступает зрелость.

Что, показать, как молодые русские стреляют? Хорошо! Капитан накрыл все предложенные цели первым выстрелом. Заглянувший в гости лучший стрелок-артиллерист Болгарии за всю жизнь выпустил четыреста снарядов на полигоне, а русский за три года войны более миллиона и все под огнем немцев[423].

— Ты изменился.

— В лучшую или худшую сторону? — Максим сначала выпятил грудь, а потом живот.

— Даже не знаю, что сказать, — скептически посмотрел на него Царев. Мало что осталось от разбитного Максима. Что-то случилось с ним, после увольнения.

— Вот и не говори.

— Я так понимаю, ты не водку пить приехал, а по делу.

— Слушай, это твои пушки так красиво расставлены в парке?

— Да, — с гордостью произнес Царев. — Позавчера только закончили. Оценил?

Его бойцы старательно расчистили дорожки, сделали прямоугольными площадки и посыпали их желтым песком. Даже обрамление сделали, выложив бордюры из мелких камешков и покрасив известью в белый цвет. Пушки и трактора расставили ровными рядами.

Командиру корпуса образцовый парк понравился[424].

— Оценил, — вздохнул капитан. — Но недолго музыка играла. Директива скоро придет, все хозяйство замаскировать и растащить по лесам. В Москве узнали, что ребята Геринга тоже поставили нам отличную оценку.

— Погоди, было же сообщение ТАСС.

— Ох, Костя-Костя. Вбивал ты колышки на границе[425], а о целях узнать так и не удосужились. Пойдем, спрячемся от всех, просвещу.

Чем дальше перечислял немецкие части Панов, вскрывая артиллерийскую группировку на противоположном берегу, тем больше мрачнел Царев.

— Так это же война!

— Да не ори ты так! Я не глухой! Доложили давно руководству, — сердито буркнул Ненашев.

— И как?

— Немец нас провоцирует и готовится к десанту через Ла-Манш. А гудят у них трактора!

— Погоди! Ты же в разведке работаешь. А что в укрепрайоне делаешь?

— Не взяли меня в пограничники, и в «джульбарсы» тоже – вздохнул капитан. — Одни говорят, что заметен, а другие, что громко лаю.

Царев улыбнулся.

Ирония, не мешала Ненашеву накрыть карту калькой, извлеченной из полевой сумки.

— Ого! Где ты так наловчился, — увидев расчеты, восхитился майор и одновременно пожалел, что не служит с ним однокашник рядом.

Редкий командир мог так тщательно выполнить полную подготовку к стрельбе с закрытых позиций.

Ни хрена себе! Тут сопряженные и навесные траектории. В готовые формулы осталось внести коэффициенты на износ ствола и погодные условия. Ненашев, почему ты не в моем штабе, не провалили бы весеннюю проверку[426].

— Стоп, а почему я остаюсь на полигоне?

Он тоже был не шит лыком, а спокойно думал. Тут предложен тактически выгодный, но полностью не совпадающий с планом прикрытия вариант.

— Полк по плану прикрытия, — при этих словах Царев изумленно понял брови, Максим словно прочитал его мысли, — прибывает из Пинска и на месте получает задачу. Так что знакомлю с обстановкой на том берегу, по старой дружбе. Документы направлены в разведотдел армии, но пока пройдут все инстанции, можешь остаться без полка.

— Хочешь сказать, что скоро начнется?

— У пограничников есть мнение: все решится в ближайшие дни. Но! Я тебе ничего не говорил и не показывал. А кто со мной приехал, подтвердит, что мы увлеченно пили водку. Хочешь, кстати? — Максим завораживающе забарабанил пальцами по литровой фляге.

Царев в ответ поморщился, он все прекрасно понял.

— Даже если растащу пушки по позициям, вряд ли что смогу сделать. Мы взяли с собой снаряды для учебных стрельб, ну и НЗ в передке двенадцать штук на пушку[427], остальное в Пинске. А связь? И кто мне даст оборудовать НП на границе?

Майор знал, что говорил. По норме на пушку 122-мм один боекомплект составлял восемьдесят снарядов, а для 152-мм орудия шестьдесят.

— Все знаю! — Ненашев, скривившись, убрал документы назад в сумку, оставив лишь одну бумагу. — Ничем помочь не смогу. Хотя погоди! Я когда сюда добирался, видел, как знакомые тебе ящики куда-то рядом везли. В месте, где железная дорога пересекается с шоссе, чей-то склад. И замнем тему. Вдруг врут погранцы, обойдется без стрельбы.

— Хорошо бы так, — вздохнул Царев. — Погоди, а почему именно так?

Его палец, путешествуя по листу, вопрошающе остановился около мест расстановки батарей.

«Ступай туда, и стреляй в том направлении», — Панов поморщился, ну не выходил из него «наш человек в другом мире». Ему все больше верилось, что тянул он вместе с Костей лямку в училище, прыгал через забор к пиву и бабам.

Майор имел полное право на сомнения и Саша ответил:

— Где наши зенитчики? Вот-вот, на сборах под Минском. Расставишь так и не надо беречь лес от пожара. Пусть дымит гуще. Обязательно проверь противогазы. Еще бы в твой образцовый парк бревен на колесах напихать. Чисто из моей антифашистской вредности.

— Ты очень изменился, Максим.

— Эй, стаканы неси, а? — анекдотов у Панова хватит на триста лет жизни. Так что «интеллектом» забьет любые воспоминания.

— А взойдем ли мы? — усомнился «однокашник», судорожно глотая воздух и оценивая объем посудины.

Если гнать первач, надо соблюдать технологию. Доктора правильно пишут про некачественный самогон. Но первые слезы из свеклы, настоянные на бруснике, с крепостью градусов так в шестьдесят…

Короче, надо дружить с местным населением, потому как качественный продукт всегда делали исключительно для себя, обходясь по утрам без компота с квашеной капустой.

— Обещаю, — наливая еще по полстакана, уверил его Ненашев, немного мрачнея.

Обязательно взойдем. Куда-то. Вместе или по отдельности. На Голгофу или куда рядом. Постоим, а после неизбежно посмотрим сверху. Панов окончательно перестал парить над действительностью, он в нее верил.

Но пафос не помешал Максиму рассказать Константину три раза подряд смешную байку: как долго строили немцы ложный аэродром, но англичане сбросили туда лишь одну бомбу из дерева. Заодно посоветовал заехать к нему на границу.

Ребят из полка, занимавшихся привязкой строившихся ДОТов к огневым планшетам Панов неоднократно видел, так пусть и комполка посмотрит, что к чему.

*****

Мысль завести вторую печать, возникла у Панова спонтанно, но…

В сорок втором году некий Павленко создал «Управление военных работ» из дезертиров, уголовников, родственников и хороших знакомых. Занимались злодеи-уголовники хищениями и аферами в строительстве десять лет, пока в пятьдесят втором году не вскрылось, что за хорошо охраняемым забором, откуда каждый день выезжают грузовики, тракторы и экскаваторы орудуют жулики, возглавляемые бравым орденоносным «полковником».

А в лихие девяностые криминал так и норовил найти «подход» к командирам воинских частей. Они, как и расстрелянный проходимец, шли по знакомому пути, желая избежать любого контроля. Вооруженная охрана неизменно заворачивала любого «пинкертона» решившего узнать о людях, подозрительно копошившихся у военных.

Вот и пан Новицкий превратился в начальника склада, одев поношенную форму старшего лейтенанта интендантской службы. Так он только выиграл. Теперь шпионить за Красной Армией можно изнутри.

Саша скептически смотрел на обрадованного перспективами контрразведчика. Результат пограничного сражения не изменить, и то, что соберет поручик, может сразу занести себе глубоко в анналы.

Но бездельничать он ему не дал.

Новицкий набрал себе человек тридцать, жить которым пришлось, как «большевикам». Поводить строевые занятия, учить уставы и стоять в карауле, охраняя площадку, постепенно наполняемую ящиками с боеприпасами. Готовить ее тоже пришлось полякам в небольшом лесном массиве рядом то ли с хутором, то ли деревней Скверики. Рядом шоссе и железная дорога, так что возить груз туда не составляло проблем.

Где-то недалеко, на юге постоянно слышались выстрелы – там окружной артиллерийский полигон.

Пан Александр с изумлением узнал, как просто у русских обделывать дела и насколько наглым и беспринципным может быть «Арнимов», казалось способный изымать имущество большевиков вагонами. Вот это масштабы!

У двух нянек дитя без глаза. Панов знал, что штаб армии не нес ответственности за снабжение войск. Он планировал потребности. Заявки удовлетворял Наркомат обороны. От Главного интендантского управления в каждой армии находился специально назначенный представитель. Не один, а с подчиненными лично ему разными службами и складами[428].

Благодаря своему «канцелярскому» набору, пишущей машинки и ряду средств, купленных в аптеке, Максим до совершенства довел технологию подделки накладных, вписывая, то, что считал нужным или менял цифры в «правильную» сторону.

Засветить Сашу могла лишь встречная проверка или опытный, в смысле вооруженный хорошей оптикой, взгляд криминалиста.

Но Брест перегружен боеприпасами, и все сходило с рук. К множеству военных складов добавился еще один. Все логично, в состав УРа включались и самостоятельные артиллерийские дивизионы[429], так чего удивляться заявкам на выстрелы к пушке-гаубице.

Недовольной публики не было. Даже среди тех, кто разгружал ящики с грузовиков армейской автобазы. Пан поручик легко установил железный порядок, тут даже красноармейцы ходили с отменной офицерской выправкой.

Сожалел лишь Максим, больше чем полтора боекомплекта он «украсть» не мог. У любого дела существует предел, так и здесь – превышение нормы грозило постановкой склада на особый учет и приезду проверки.

Еще отдушина. По утвержденному штату у Ненашева предусматривалось полторы тысячи бойцов, вот и брал капитан все исходя из существования батальона, как «кастрированной»… тьфу, Саша сбился на жаргон, кадрированной части.

— Вы знаете, что ваша дама работает на ОГПУ? — Новицкий пристально посмотрел на «Арнимова».

— На погранохрану НКВД, — машинально уточнил Максим.

— Даже так? — что-то клацнуло рядом.

— Что вас удивляет? Если хотите судить человека по его друзьям, то знайте – у Иуды они были безупречны.

— Хочу попросить вас быть осторожнее. Последние дни вы плохо выглядите.

— Думаю, не ошибусь, если не стану вам возражать.

Пан Александр умолк. То, что человек работает против Советов не вызывало никаких сомнений. Но чистый прагматизм капитана, постоянно заставлял поляка злиться. Контрразведчик чувствовал себя уязвленным. Почему-то местной обстановкой «Арнимов» владел гораздо лучше, постоянно делая точные и убийственные прогнозы.

Директивы правительства Сикорского предписывали ждать удобного момента. Когда большевики и немцы обескровят другу друга во взаимной бойне, они восстанут и вернут себе все, и даже больше. Тактика, сработавшая на благо Речи Посполитой после Первой Мировой войны, должна повториться и сейчас.

«Арнимов» вздохнул и спросил, как будет выглядеть новое «чудо на Висле», когда армия коммунистов встанет на Одере и Рейне?

— Но вы же сами уверены, что «красных» выбьют из Бреста.

— Ну и что? Они могут отступать хоть до Урала и все равно сломают Гитлеру хребет.

— Вы симпатизируете азиатам?

— Я думаю, что скоро вам придется подружиться с русскими.

— Англия нас предаст? — вырвалось у Новицкого.

— Аккуратнее выбирайте слова. Страна, которую вы назвали лишь маленькое государство с огромным чувством собственного величия! А у Британской империи, над которой не заходит солнце, всегда есть определенные интересы. Ее судьба решится в России. На континенте больше не осталось сил, способных остановить вермахт. И не надо скрипеть зубами. Лучше хмурое лицо друга, чем улыбка врага.

«A friend's frown is better than a foe's smile», машинально перевел Новицкий и поджал губы. Нельзя же быть настолько циничным.

— Не обижайтесь, поручик. «Германизация», «украинизация», «полонизация» хороша для туземцев, живущих где-то далеко. Обыватель, читая газеты, обязан восхищаться солдатами, наконец-то научившими дикарей пользоваться зубной щеткой. А что, правда, что вы считали белорусов в Войске Польском солдатами второго сорта?

— То наша проблема! — поручик выдал вековой убийственный аргумент.

— От можа до можа? Как эти? — Ненашев щелкнул каблуками, поднял правую руку вверх с распрямленной ладонью под выверенным углом в сорок пять градусов. Сокрушенно посмотрел и пробормотал «Mit Adolf Hitler in ein neues Europa!»[430] Затем брезгливо стряхнул, иронично посмотрел на поручика.

— Что вы себе позволяете?

— Да нет, все гадаю, почему вас там нет.

Поручик сжал губы, вспоминая, как по Варшаве ходили длинные колонны люди с плакатами Морской колониальной лиги «Почему нас там нет?», требуя доли в африканских колониях у Англии, Франции и Португалии[431]. Как им хотелось дешевого сырья и слуг с далекого континента.

А Саша наугад открыл ящик с выстрелом и помрачнел.

Следственная группа, в которую входил майор Панов, загрузившись в БТР, выехала на место происшествия. Подрыв группы инженерной разведки. Пять «двухсотых», двух из которых пришлось собирать почти в ведро.

Результат работы «бомбы» из 152-мм осколочно-фугасного снаряда. Взрыватель искали долго, пока не нашли на дереве кусок полиэтилена вместе с остатками электроники. Заряд находился в луже, а обычная пластиковая бутылка обеспечивала герметичность подрывного механизма, не мешая прохождению радиоволн.

Вот такой боеприпас рассматривал Максим.

— Пан Александр, представьте, что будет, если такая штука взорвется на спиртозаводе в Бресте?

— Решились на диверсию против Советов?

— Зачем другим оккупантам пить вашу водку?

— Неужели узнали дату?

— Даже время. Двадцать второго, три пятнадцать по берлинскому времени.

— Три часа пятнадцать минут? — Новицкого поразила не дата, а точность, вплоть до минуты.

— Что вас удивляет? Хотите пари?

Поляк просветлел и улыбнулся, вот оно!

Событие, которое униженная Речь Посполитая ждет почти два года. Две главные силы зла сойдутся в смертельной битве, истребят друг друга, а они потом…

— Еще одна новость, — «Арнимов» демонстративно зевнул. — В час ночи ОГПУ отправит последний эшелон в Сибирь. Конвой тридцать человек[432].

— Но там почти нет поляков! — возразил пан Александр, понимая, к чему клонит Ненашев.

— Да, в вагонах будут еще евреи, белорусы. Все, кто признан неблагонадежным. В случае успеха о вас, как об истинных освободителях от ига большевизма будут говорить примерно год.

— Почему год?

— Сначала немцы, исполнят вашу голубую мечту: отомстят евреям за поддержку большевиков. Постепенно убьют всех: мужчины, женщины, дети. Зачем вам жалеть жидов? Потом начнется «ассимиляция» белорусов и «украинизация» поляков. Все будут слишком заняты и сердиты друг на друга.

Саша знал, что на самом деле не так. Хуже. Это потом демократический президент Польши заявит, что больше нельзя, как страус прятать голову в песок. Там под тонким слоем пыли бетонный пол.

Чуть ушла сильная власть, так начали на местах решать национальный вопрос «патриоты» с дубьем. Да так, что даже у евреев вырывался невольный, но искренней вопль облегчения, когда застучал на дороге кованый сапог немецкого солдата[433]. Тогда их уже нельзя будет запросто убивать на улицах.

А что? В местечке Едвабне Белостокской области объединенный общей идеей коллектив граждан европейской национальности инициативно скинулся на керосин и сам загнал жидов в сарай. Они даже пальцем не позволили никому тронуть своих евреев. Немцы все равно их убьют, так не пропадать же добру.

Славные, милые и добрые соседи.

Национализм, впавший в крайность. Все, что живет рядом, выглядит и говорит иначе, следует искоренить, желательно без пролития крови. Крики не в счет. Убивать «иных» приятно и выгодно – остаются вещи, освобождаются дома и квартиры.

Максим поморщился, вспоминая Баку.

Видела бы та скотина с пятном, одевшая на социализм «человеческое лицо» настоящее народное «волеизъявление». Как много дала перестройка армянскому и азербайджанскому народу. Под гнетом царизма, сталинской диктатуры и в удушливом застое они не могли и мечтать об освободительной борьбе друг против друга[434].

«Дьявол!», — задышал носом Новицкий.

— Держите крепче, а то взорвется, — буркнул капитан, сунув в руки поляка снаряд.

Пан Александр согнулся. Комплекция и возраст дали о себе знать. Да и неудобно долго держать в руках груз весом в сорок с лишним килограмм. Он круглый, сколький от масла и без ручек. Максим тут же подхватил чушку обратно.

— Не удержали? Не удержите и ситуацию. Сообщу еще одну плохую новость. Немцы не врут, что вернут собственность владельцам. Но когда все заработает и наладятся поставки вермахту, их попросят, отправив в концлагерь.

— Вам это сказал тот пожилой немец? — перебил его Новицкий.

— Да какая разница, — Ненашев вздохнул.

Пойдет так дальше, станет барон в истории «настоящим» антифашистом. Но почетную должность героя «прибалтийского» сопротивления уже заработал честно.

— А вы знаете человека, предупредившего жителей, что их деревню большевики могут сжечь?

Капитан пожал плечами. Знать метеосводку в воскресенье двадцать второго июня его обязанность, как артиллериста. А остальное… Скажем так, минимизация ущерба – он же тут Максим. Но получается, что информаторы у пана поручика неплохие.

— Почему? Неужели вы не боитесь?

— Я работаю над вашей репутацией!

И что? Из множества зол, выбрать одно, меньшее. Так какое оно меньшее?

Советским партизанам нет, и не будет здесь массовой поддержки в сорок первом году. И во множестве мест Западной Белоруссии.

Пусть лучше какая-то власть, чем кровавая вакханалия. Любой заслон от тех, кто пер в Полесье с Западной Украины. Впрочем, Армия Крайова давно начала беспокоиться и принимать меры. Фашистов встретят милые граждане Второй Речи Посполитой с хорошим знанием немецкого языка и займут большинство мест в оккупационной администрации.

Многих в 43-м постреляет гестапо, вскрыв польское подполье, нельзя притворяться вечно.

Максим помолчал, потом глухо и спокойно выдал:

— Знаете, пан поручик, в криминальной полиции Варшавы служат две очаровательные немецкие барышни. Милые существа, мухи не обидят. Так вот, когда на улицах убивают их соотечественников, они, наугад, из картотеки достают и тасуют картонки, кто станет заложником и умрет[435]. Забавно?

— Прекратите, Арнимов! — задохнулся от ярости Новицкий.

— Что, не верите? Назвать имя? И чего вы взъярились, девочки никого не убили, а как могут, так и развлекаются в скучном офисе. Кстати, одна из них, просто дьявол в постели. Может, познакомить?

«Сатана там правит бал», задумчиво просвистел Панов. Да, явно не укладывался его Ненашев в штамп привычного попаданца. Как змей-искуситель… Угу, но помни, Панов, каждому Ахиллесу – свою пятку.

Поручик, услышав знакомую мелодию, ненадолго ушел в молчаливую паузу, а потом глухо спросил:

— Помните, вы называли фамилию Гапке?

— Конечно.

— Он теперь мертв, — зло выдохнул Новицкий.

Ненашев спокойно посмотрел в ответ и протянул ему руку. Другом ему поляк не стал, но колеса в голове поручика хотя бы заскрипели.

Глава двадцать первая или «гамбит Кукуева» (17 июня 1941 года, вторник)

Вернувшись из города, Суворов возмущенно выдал комбату новость: местные перестали принимать советские деньги. Однако сшить новую шинель Владимиру согласились быстро и без предоплаты. Забирайте, молодой человек, прекрасную вещь! Десять дней, которые потрясут ваш гардероб!

Ну что же. Скидки, скидки, и еще раз скидки! Июнь заканчивается, как сезон предвоенных распродаж. Мертвецам вещи не нужны, а портному хороший материал пригодится…

Все по-житейски. Сегодня одна власть в городе, завтра другая. Не первый раз. Флаги в городе за четверть века меняли четыре раза, теперь следовал пятый, и местная публика делала очередной маленький гешефт.

В том, что Советы уберутся отсюда, никто не сомневался.

Пожалуй, надо запускать ответный слух, точнее правду. Десятка при немцах сойдет за рейхсмарку. Такой курс установили немцы, еще не начав войну. А если еще надоумить здешнюю братву грабить караваны? Тьфу, сберкассы.

И зачем птицам деньги? Точнее, германским орлам.

Шутка, но и реальные дела. Выпущенные Гознаком, бумаги вермахт, не боясь инфляции, вливал в экономику оккупационных зон. А если по-простому, применительно к военным делам, за доставшиеся даром бумажки вербовали для разведки агентов и платили жалованье предателям на местах.

Водяные знаки с портретами Ленина немцы прагматично использовали как оружие. Любые купюры никогда не пахнут. Все финансы должны работать на войну.

А город он сегодня посетит.

Неофициальный визит приурочен к грандиозному событию: очередная перегрузка оборудования в советский эшелон. Точь-в-точь поступали и немцы на станции Тересполь. Дешево, сердито и практично. Подвижной состав быстро возвращался владельцам.

Вот и думай, где прикрутили второе дно к вагонам и почему воскресный день объявили рабочим, а не выходным. В воскресенье Буг пересекали одни пассажирские поезда.

Прибыв в штаб погранотряда, капитан удовлетворенно прошел мимо запертого и опечатанного кабинет Ковалева. Таки решил уехать. Ну, тем лучше и безопаснее для майора, сдавшего документы из сейфа в секретную часть. Лучше они сгорят там, и пусть пока рулят другие, более решительные люди.

Он зашел в кабинет Елизарова, побарабанил пальцами по сейфу и взвесил на руке стоявшую рядом канистру. Далее скептически похмыкал над чемоданом, а потом нагло уселся перед пограничником.

— Думаешь уйти с картотекой? И остальное сжечь?

— А что мне еще делать, — зло ответил пограничник. Капитан все понял, что вызвало раздражение. Он сам себе верил и не верил.

— Да, ты прав. Но лучше бы до выходных в управление отправил. Когда немцы брали города у поляков, особые ребята шерстили архивы их разведки и контрразведки.

— Не учи ученого, — улыбнулся Михаил. — Давай, переодевайся быстрее.

— Щас, погоди – превратившись в сержанта с зелеными петлицами, Максим посыпал голову антрацитом и вычесал его на газету. Затем щедро намазал руки осевым маслом и вытер их полотенцем.

Новый аромат и новое путешествие. Так, вроде, в рекламе?

— Ну как?

Елизаров принюхался.

— Настоящий смазчик. Ветошь не забудь в карман положить. Одно разорение от тебя и перевод обмундирования, — авантюра ему не нравилась. Не верилось в удачный «налет» на штаб сорок второй стрелковой дивизии.

Панов улыбнулся. Если получится, то на разных исторических, или около того форумах, еще интенсивнее начнут искать директиву о приведении войск в боевую готовность.

То, что была, и ежику понятно. Какие доказательства? Да мы все мамой клянемся! Даже точная дата есть, где-то между двенадцатым и восемнадцатым числом, но не позднее девятнадцатого. Всех больших начальников предупредили задним, устным или иным способом. А они довели ее лишь до избранных!

Вот и собрались два ежа, одетые в форму погранвойск, внедрять в жизнь гипотезу конспирологов, тоже действуя извращенным способом.

*****

Генерал-майор Иван Азаренко[436] закрыл совещание и остался один в кабинете.

Последний доклад разведки подробно указывал, что на другом берегу сосредоточено несколько пехотных дивизий немцев, танковые полки и артиллерия. Там же указывалось – немецкие госпитали ждут скоро много раненых[437].

Он трижды предлагал вывести свою дивизию из Бреста, но неизменно получал отказ. Не разрешили даже разместить батальоны в летнем лагере рядом с городом – «не паникуй, тебе дадут время поднять дивизию». И еще, палатки отпущены не будут.

Сорок вторая, из боевого соединения, постепенно превращалась в строительную часть. По батальону от полка постоянно что-то копали на рубежах рядом с городом.

Начальник штаба армии вроде как его поддерживал, но уходил в тень, когда вопрос ставили конкретно. Азаренко понимал полковника Санталова. Не хочет ссориться. Старый командарм не сошелся с командующим округом характером и мигом вылетел учить китайских товарищей.

Новый командующий армией – метеор карьерного фронта, оставил сослуживцев далеко позади[438]. Коборков три года назад командовал дивизией, а через два – уже корпусом, а с конца прошлого года – четвертой армией. Правда, командарм во всем полагался на руководство, часто перезванивая в округ – уточнял свои решения. Но затем педантично исполнял приказы и не терпел возражений.

Любовью командующего округа, бывшего недавно начальником автобронетанкового управления, оставались мехкорпуса. Танкистов он понимал и старался делать все, в том числе и для их комфорта. Новая, 205-я моторизованная дивизия, выгнала полки генерал-майора из городка Березы-Картузская прямо на границу.

— Товарищ генерал-майор, к вам из Брестского погранотряда капитан Елизаров с каким-то сержантом.

— Что им надо, — недовольно буркнул генерал. Он в своем праве. Пограничники проходят по другому ведомству, но, в случае войны, переходили в прямое подчинение армии. Комдив сорок второй считал, что в военном отношении они особой силы не представляют. Но для охраны тыла годились…

— Заместитель начальника отряда по разведке. Просит две минуты, — ну, что же, разведчика следовало выслушать. Что-то особое, если решил доложить лично, действуя через голову своих и его начальников.

— Пусть войдут.

Сержанта пытались было не пустить, но пристегнутый к его руке портфель с важными документами, которые ни на секунду нельзя отставить без присмотра, заставил дежурного отступить.

Панов знал, к кому обращаться[439].

Азаренко воевал против Франко, год комендантствовал в Карельском УРе. Дивизию формировал лично из своих пулеметно-артиллерийских батальонов.

Но насчет характера генерала Саша не обольщался.

Настоящий казак, взрывной, импульсивный, жестокий, храбрый настолько, что черт не страшен. Четыре Георгиевских креста за два года боев с кайзером, два ордена Красного Знамени. Один, за гражданскую войну, второй за финнов.

И какого хрена его в сорок четвертом понесло наводить ту проклятую пушку? Адреналина не хватало? И так было все: расстрельный приговор, тяжелые раны и контузии. Что хотел доказать?

Неужели из-за того, что родной сын отрекся от него перед строем, говоря казенные слова про изменников, врагов народа?

Говорить с ним тяжелее, чем с Михаилом. Тут надо без намеков. Логически разумные, почти философские построения, тоже идут лесом. Надо жестоко дать информацию, но не перегнуть и не навредить. Комбат решил играть на самолюбии. Пусть у генерала на висках и седина, но она Панову и в тридцать три не мешала злиться на себя по делу. Он надеялся, что опыт войны с финнами Азаренко чему-то научил.

Елизаров замысел не одобрял. А если бы знал, что генерал и его лучший командир полка Казанцев, находятся в оперативной разработке сотрудников 3-го отдела, как «распространители антисоветских пораженческих настроений», то послал бы Ненашева далеко и надолго.

К удивлению Азаренко, первым начал сержант. По-немецки, а Елизаров принялся переводить.

— Товарищ генерал, точно ли идут у вас часы полковника Хуана Модеста?

Михаил вспомнил, как красиво барабанил пальцами по ножу капитан. «По-испански», значит. Вот где, оказывается, находился твой «консервный завод». И по годам все верно. Ну-ну!

Азаренко изумленно привстал, пристально глядя в глаза «сержанта». Нет, он его не знает и видит первый раз. Провокатор? И еще, чем же таким знакомым от него пахнет?

— Он просит показать часы.

— Это невозможно, они в Москве.

— Тогда он хочет услышать подробное описание, или мы уйдем.

Азаренко усмехнулся. Ага, щас!

Стоит ему поднять трубку, и на ребят из НКВД найдется управа из особого отдела дивизии. Максим улыбнулся в ответ, открыл портфель и показал генералу содержимое – толовые шашки, сверху граната с характерной длинной ручкой.

Он знал, что Модеста выжил. Упертый испанец, не зря они тогда так сошлись друг с другом[440]. Но действия Максима – чистая и просчитанная импровизация. Для пущего драматизма Панов себя накачивал, впадая в контролируемую истерику.

Жить с мыслью, что ничего нельзя изменить невыносимо! Все его поступки бессмысленны! Даже малую часть истории никогда не изменить. Его лишили всего – семьи, друзей! Что он здесь забыл? Вот и причина – наконец увидеть, что там, за кромкой. Будущее он и так знает! Батальон и без него придержит на пару часов немцев у границы. Если время не имеет обратного хода, то пусть безвозвратно остановится! Лицо его скривилось. Он все пережил. Даже смерть. Так-так, а ну, Саша, приостановись!

Генерал посмотрел на «сержанта». Тот хоронил себя на глазах. Не шутит, и плевать ему даже на капитана, в ужасе смотревшего на спутника. Граната настоящая. Из рукоятки выпал белый фарфоровый шарик на шелковом шнурке. Отчаянный. Значит, не врет. Это не провокация. И запах, исходящий от спутника разведчика, он узнал. Пахло железной дорогой. Прибыл в Брест машинистом или смазчиком. Да, как раз в эти часы разгружают немецкий эшелон.

Азаренко медленно и осторожно вновь поднял трубку телефона и спокойно произнес.

— Принесете нам чаю, — пограничник показал ему два пальца. — Нет, на двоих.

«Угу, а этому немецкому гаду кофе», — подумалось Ненашеву. Нет, не та ситуация, да и нет здесь хорошего напитка. Вернулась возможность шутить. Значит, он опять полностью контролирует свое поведение.

Генерал старательно, не сбиваясь, описал, как выглядит подарок испанского друга. «Немец» после перевода выдохнул и облегченно кивнув, понятно произнеся «Рот-фронт. Интербригаден. Эрбо»[441] и еще что-то.

— Он никогда не видел часов, но знает о вашей дружбе.

«Ну что же, — подумал Азаренко, — хотя бы честно. Мы проверили друг друга».

— Я готов его выслушать.

— Он говорит, разговор будет недолгим. Мало времени, и деликатных выражений товарищ э-э-э… Хаген выбирать не станет.

Ой, как сверкнул на него глазом Максим. Ничего-ничего, не только тебе издеваться. Другим тоже хочется. Однако дальше Елизаров занимался исключительно переводом, услышав в конце звук сломанного карандаша. Еще бы, Азаренко просто был обязан придушить «немца». Ненашев в своем репертуаре, но в переводе с «хохдойче» на литературный русский.

Ненашев и Елизаров о совместном визите никогда не вспоминали. И документов не осталось. А журнал на проходной сгорел во время неудачного нападения на пустой штаб дивизии местных польских партизан-диверсантов.

Последующее обсуждение свелось к паре недокументированных фраз.

— Ты кем в Испании воевал? Если можешь говорить, скажи,  как-то уважительно спросил пограничник. На искренний ответ Михаил не надеялся. И так понятно. У Ненашева знаний на ромб[442]. Если не так, то две-три шпалы в петлицы добавить стоило.

Елизаров ждал ехидной реакции, и она последовала.

— Могу, конечно. Только я там не воевал. Отдыхал рядом с Мадридом вместе с семьей три года назад.

«Ну вот, опять он за свое», — покачал головой Михаил, но не обиделся.

Урок он усвоил, осознав, какую важную роль пришлось играть в учиненном спектакле. Паузы во время перевода давали Ненашеву драгоценные минуты обдумывать каждое слово. А еще, комдив – человек крутой. В эти моменты генерал немного остывал, сердясь на «неправильный» перевод и тупость «немца». Градус напряженности во время беседы повышался плавно, не переходя в приступ начальственного гнева. В довесок, огромную роль играл расчетливо выбранный запах железной дороги, исходящий от артиллериста.

Ненашев будто гору сбросил с плеч.

Нет-нет, капитан не изменил ход войны. Сражение за Брест Красная Армия проиграла еще дней десять назад. Только в фантастике дивизии тушканчиками прыгают с места на место, держа в лапках многотонные материальные запасы.

Хотя нет, он не прав!

Именно так в начале войны планировали контрудары, не думая ни о времени, ни о пространстве. Какая, к черту, логистика! Штабы рисовали красивые стрелочки на карте, а дивизии били врага не кулаком, а растопыренными пальцами, вступая в бой по частям.

Здесь случай тяжелый. Концентрированного удара немцев не выдержит и пара современных мотострелковых бригад. Сценарий гарантировал гибель и им. Положат немало врага, но целиком на группировку боезапаса не хватит. «И выучки», — подсказал голос изнутри, знавший, как готовили к войне войска перед наведением конституционного порядка.

Для тех, кто в крепости, он сделал все что мог, показав генералу возможность потрепыхаться. Но не все полки стояли в цитадели. Сорок вторая дивизия первого формирования окончательно сгинет в «киевском котле». А другая дивизия, шестая орловско-хинганская, закончит войну в августе сорок пятого. История могла повториться спустя много лет.

Восьмое августа две тысячи восьмого года. Грузины бьют по Цхинвалу. Миротворцы несут потери. Начальник Генштаба никак не может принять решение, все уточняя масштаб применения войск. Хотя четкие и недвусмысленные указания главнокомандующий ему дал. Рокский тоннель, те же ворота крепости, если запрут – всему хана.

Первую директиву не поняли, пришлось вдогонку давать вторую. Управление войсками в первый день потеряно… из-за переезда главного оперативного управления в новое здание. Связи почти нет, в ход идут сотовые телефоны: что там происходит, какая обстановка?

Но нашлись те, кто в хаосе неразберихи взяли на себя ответственность. Урок сорок первого навсегда усвоен.

*****

Попасть в штаб погранотряда без приключений не получилось.

Хотя, какое приключение? Эпизод. Пустяк. Нелепая мелочь.

Внутри пивного заведения хлестнули несколько выстрелов. Дежуривший рядом патруль бросился в дверь. Но выстрелы прозвучали опять. Стекло витрины со звоном осыпалось. Оттуда неуверенной походкой вышел человек, скривившись и прижимая руки к боку. Он посмотрел на Максима невидящими, полными ужаса и боли глазами, а потом осел на мостовую.

Ненашев дернулся, увидев наяву, почему вечером двадцать первого командиры шли ночевать в город без оружия.

Елизаров еле удержал за рукав своего «сержанта».

— Не лезь, разберутся.

Патруль вытаскивал из кабака не вполне трезвого лейтенанта. Из разбитой губы парня текла кровь, кобура расстегнута и откровенно пуста. Минут через пять подъехала скорая помощь. Неизвестного штатского уложили на носилки, закрыв простыней[443].

— Пошли, — зло сказала Михаил.

Разборки с местными, часто сильно обиженными на новую власть, доходили до драк. Особенно, когда стороны разогревались пивом и тем, что покрепче.

В один день терпение командования лопнуло, и у дверей заведений выставили патрули. Слишком злачные точки хотели прикрыть, но – не спорить же со всем Наркоматом торговли.

Черт, отбирать сюда кадры надо тщательнее и хорошо инструктировать заранее. Пусть город советский, но не совсем забыл старую жизнь. Меньше двух лет, как сюда пришла Красная Армия. Не всех врагов, их пособников, вычистили отсюда. Да и выпивая, тоже надо контролировать свою речь, а то так прямо и плодят несдержанные люди противников нашей власти.

— И часто у вас? — спросил Максим.

— Не у нас, — зло ответил Елизаров, — а у вас!

Хотя, что он взъелся на капитана? И у них есть люди, увлекающиеся шестидесятипроцентной водкой. Но как вовремя Тимошенко закрутил армейцам гайки! Разведчик еще застал времена, когда устраивали призовые гонки на извозчиках. Тот, кто быстрее домчит веселого в дым командира от ресторана до полка, и получит приз[444].

Михаил подозрительно покосился на Ненашева, вспоминая причину его увольнения. Что ж он тут не загулял? По мнению органов, пьяница не мог быть шпионом. А этот стал разведчиком. Случай сам себе устроил, или, может, помог кто?

*****

Будущий генерал-полковник не оставил никаких воспоминаний о неожиданном визите[445]. Лишь одна строчка, но и та не содержала намеков: «мы находились в тесном контакте с пограничниками и враг не смог застать нас врасплох». Наверное, горько было вспоминать потери. А имена тех, кто остался их прикрывать в цитадели, выбиты на гранитных плитах, рядом с титановым шпилем-штыком, устремленным в небо.

Азаренко тогда перестал доверять указаниям сверху. Нет, игнорировать он их не мог. Сначала возник гнев. Потом расчетливая ярость, что заставляла полагаться на интуицию и расчет. Будто вновь он на Первой мировой.

Пограничник, рискуя собственной жизнью, привел человека, сообщения которого считали дезинформацией. И все странным образом совпадало с его личным мнением и доводами для начальства. Комдив принципиально не менял позиции с мая месяца, когда, оправившись после ранения, он вновь начал командовать родной дивизией.

Проклятый немец. Интернационалист хренов! Неужели там и антифашисты такие? А как он оценил подготовку его командиров! Ниже битых германцами французов и поляков!

Злая пощечина. И про него сказал «несмотря на распоряжения вашего командования у любого командира дивизии, имеющего хоть что-то в голове, найдутся причины держать батальоны вне цитадели». И еще: «если крепость нельзя быстро покинуть, то немецкий командир начал бы оборонятся, постепенно отводя войска».

Карандаш тогда сломался в руке Азаренко. Будто он этого не делает!

Если бы собеседник не воевал рядом с его другом, и не рисковал собственной головой, он бы… Кадык генерала дернулся, качая в пищевод новый глоток воды из стакана. Руки все равно продолжали дрожать. Да, его предупреждали, что выражений выбирать не будут.

Нет, правильно он сказал. Если нельзя быстро выйти из крепости, надо на время стать ее гарнизоном. По тревоге укрыть бойцов в подвалах. Выбрасывать не роту, а батальон с артиллерией и минометами на валы, и держать ворота. Надо поговорить с полковником Шатко, командиром шестой орловской. В их власти усилить гарнизоны в форте Берг и пятом форте. Добавить туда полевую артиллерию. А может еще… Мысли в голове роились. Формально, он ничего никуда не выводит, но готовится к самому худшему варианту.

Подумалось, как хитер командир семьдесят пятой стрелковой дивизии, выбив разрешение выводить на строительство оборонительных рубежей не один, а целых два стрелковых батальона от каждого полка. Да, оторвал бойцов от боевой подготовки, но держал красноармейцев прямо на позициях[446].

Ох, как красиво все предусмотрели немцы!

Но знание плана у противника только половина дела. Как расставить свои войска еще четверть. Надо еще знать, когда вермахту отдадут приказ. А могут и не отдать! Все решают политики.

Говоря так, немец заслужил еще больше доверия. Он военный человек. Потом гость расписал схему артподготовки строго по минутам.

Пугающая неизвестность. Азаренко изо всех сил стукнул кулаком по столу, но не почувствовал боли. Нужна постоянная связь с пограничниками! Если вытащили такого кадра из-за границы, то должны знать: подними он бойцов по ложной тревоге, у дивизии сменится командир.

А как он жалел о демобилизованных бойцах, прошедших вместе с ним финскую компанию. В тех ребятах Азаренко был уверен. Комдив сам поднимал их в атаку.

Кто против них – сколоченные и обученные части. Немецкие солдаты, которых два года не распускали по домам. А у него? В последнем пополнении красноармейцы из Казахстана и Средней Азии. Многие лишь недавно выучили пару слов по-русски. В их отваге он, может, и не сомневается, но боевая выучка…

Генерал досадливо покачал головой.

Максим о национальном вопросе деликатно промолчал.

И немцы имели сложности с солдатами из Эльзаса и Лотарингии. Далее – фольксдойче из Силезии. Ох, как подловил их Алоизыч, или высылка в генерал-губернаторство, или подданство. Второе казалось меньшим злом… и – здравствуй, армия! Но служили хорошо, попав под декрет Гитлера сентября тридцать девятого года. Воюющая Германия немедленно гарантировала солдатам социальный пакет и кучу благ семьям.

Панов подумал, что если выживет, то обязательно начнет хлопотать о наискорейшем издании военного русско-таджикского и русско-казахского словаря. Зачем мучаться до сорок второго года?[447]

А вот затею немцев под Бяла-Подляской, что обнесли колючей проволокой шесть квадратных километров в чистом поле, Ненашев обрисовал предельно цинично. Заодно намекнув, что генералам и офицерам предоставят особые условия.

Вермахт четко делит унтерменшей на окончательное «быдло», и «пригодное к делу быдло», само способное управляться с их славянскими рабами.

Глава двадцать вторая или «если б видел нашу выправку Суворов».(18 июня 1941 года, среда)

На восемнадцатое число Ненашеву назначили проверку. Пусть покажет, чему научил бойцов за две недели. Была и другая причина. Штаб укрепрайона переезжал в городок Высокое, что в двадцати пяти километрах севернее Брест-Литовска.

Ненашев и там побывал, преследуя свои меркантильные цели. Интересовал капитана склад амуниции и взрывчатых веществ на станции Черемха. Начальника центральной инженерно-материальной базы Панов знал заочно, по оставленным им же мемуарам[448]. Жаль, не выдержит плена, и через три года станет по ту сторону баррикад. Но есть у него пока подход к тому военинженеру 3-го ранга.

Кроме взрывчатки в там нашелся запас пиротехники, позволявший капитану наглядно продемонстрировать начальству служебное рвение. А если коротко, заняться «показухой».

Ненашев задумал «штурм линии Маннергейма» наоборот. Красивый, даже для искушенной публики, «балет» в сочетании с гремящими взрывпакетами, дымом и стрельбой холостыми. Чистый, профессиональный пиар. Траву в зеленый цвет ему красить нечем, да и незачем.

Полковник Реута только покачал головой, но Пазырев на рабочем совещании «программу» утвердил, надеясь потом похвастаться перед командармом. Стремительную атаку танков укрепрайон, разумеется, показать не мог, а вот так уверенно заявить о себе – немалый шанс добиться положительного мнения руководства.

Ну, что ж! В назначенный час, на артиллерийском полигоне южнее Бреста, в урочище Выдмы Лисьи, все нужное красиво взрывалось, горело и дымило. Штурмовые группы шли шаг за шагом к победе, осаждая два фанерных дота. Но взять их нападавшим так и не удалось – гарнизоны постоянно приходили друг другу на помощь, демонстрируя неплохую взаимовыручку…

Затем поехали смотреть лагерь батальона. Везде порядок, все по линейке, посыпано, покрашено, побелено, выкорчевано или окончательно вырублено под самый корень. Вечно неряшливые бойцы засунуты в самый дальний дот.

Остальные или не попадаются начальству на глаза, или имеют «вид лихой и придурковатый».

Ненашев накануне специально скорчил перед строем соответствующую рожу, вызывая у батальона слезы и колики в животе. Как можно выжить в армии без чувства юмора, Панов не представлял. Теперь высокая комиссия удивлялась, насколько им рады. Личный состав, вспоминая вечернее построение, скрывая смешки, излучал улыбки.

Начальник штаба батальона неожиданно оценил гениальность мысли командира, поставившего лагерь рядом с саперами. Контраст очень усилил положительное впечатление.

Наглядной агитации хоть и немного, но выполнены плакаты на недосягаемом уровне, чему теперь порадовался Печиженко. Чего только стоят лозунги, выполненные большими буквами на кумаче. Рекомендованные здесь и те, висевшие до перестройки в каждой ротной ленинской комнате, бьющие прямо в сердце и зовущие на подвиг «Решения XVIII съезда в жизнь!» и «Слава ВКП(б)!». При виде их Пазырев поморщился: комбат немного перегибает, но в целом верно.

Баня привела полкового комиссара в полный восторг. Вот как надо решать проблемы!

Столовая и медпункт батальона вызвали редкие замечания, но в целом понравились. Повариха приготовила обед и испарилась, понимая и торжественность момента, и не желая подвести капитана.

Ненашев слышал восторженные возгласы и грустно улыбался. Жаль вложенного труда в столь великолепную цель для немецкой артиллерии[449]. Но сделал все правильно и для людей. Мерзости, описанной Астафьевым в его «Проклятых и убитых» он допустить не должен.

То, что, не поднимая пыли, батальон прошел по маленькому плацу, заранее политому водой, открывая рот на рекомендованную бойцам ширину приклада, генерал тоже оценил. И песню проорали бодрую «Дальневосточная, опора прочная, Союз растет, растет, непобедим…».

«Эх, зря Иволгин ее выбрал», — подумал Панов. Вот возьмут «историки» запишут его часть батальоном из Владивостока, приехавшим с превентивной клизмой[450].

Несмотря на образцовый порядок, строевая выучка бойцов, мягко говоря, хромала. Это вслух отметил и сам Ненашев, пообещав за следующие десять дней подтянуть личный состав. Говорил он искренне, поскольку отрабатывались лишь особые строевые приемы: смена боевого порядка в поле.

Разумеется, дальше следовал гвоздь программы! Фуршет в отдельной палатке.

«Поляна» накрыта неплохая. Нет, внешне изысков не наблюдалось. Домашняя колбаса, сало, картошка, зеленый лук, хлеб. Классика любого застолья – соленые огурцы. И пара курочек, приготовленных по любимому рецепту Панова белорусской поварихой. К выставленной водке Ненашев добавил графин домашней клюквенной настойки и подаренный немцем французский коньяк.

В неформальной обстановке, на правах хозяина Максим, запустил конвейер, традиционно подняв первый бокал «за товарища Сталина» и по-простому закусив благородный напиток огурчиком.

Даже Пазырев не отказался, увидев французскую этикетку на бутылке. Капитан поймал задумчивый и мудрый взгляд Реуты. Мыслей полковника читать он не умел, а тот все прикидывал – скоро ли Ненашев займет его место.

А подвыпивший и раскрасневшийся Печиженко долго выговаривал Максиму:

— Учиться тебе надо, хлопец… Ты на нас с генералом не смотри. Ну, могу я, допустим, в атаку бойцов повести! И даже дивизией командовать смогу, но как долго? Вижу, как армия меняется, и что же будет через год, два, пять лет? Если честно, такие, как я должны уйти, или станем тормозом.

«В академию? К двоечникам, что ли», — Панов неожиданно для себя фыркнул, вспоминая, как начальник Академии имени Фрунзе недавно испрашивал право отчислять слушателей по неуспеваемости и перейти в 41-м году на качественный отбор[451]. «Нет, профессором», — комбат иронично скривил губы.

— Ты, иначе, выше капитана не поднимешься, — не понял реакцию полковой комиссар.

— Поднимется, — как-то загадочно усмехнулся Пазырев.

Перед самым завершением мероприятия комбат «неожиданно» вспомнил о переезде штаба. Запыхавшийся Суворов быстро принес бумаги. Каждый генерал должен уметь расписаться в бумагах в месте, где ему укажут, а полковник – сам найти строчку.

Формально получено разрешение на «внезапную» учебную боевую тревогу в ночь с субботы на воскресенье, а на самом деле…

Много чего интересного можно сделать с документом, где на последнем листе красуется затейливая подпись и легко ставится печать штаба укрепрайона.

С одной стороны комбат был доволен, сотворив немыслимое. Нет, на рекорд в семь дней он не претендовал. Как и на желанный бы здесь результат шестидневной войны. Но время ушло не коту под хвост[452].

Уметь надо! Ненашев полностью выполнил, и даже в чем-то перевыполнил полугодовой план боевой подготовки округа. Два часа в месяц[453], отведенные для изучения иностранных армий превратились в ежедневный кошмар лейтенантов. Бывший полковник не сорвал ни одного занятия.

А еще – постоянное внушение красноармейцам: мы защищаем не только первое пролетарское государство, но и социалистическое отечество. Драться станем за жен, сестер, матерей, да и за самих себя. Враг на Западе не знает пощады, ему нужна только земля.

На тактических занятиях и учениях батальон просто жил, а особая команда обеспечивала сносный быт и в палатках. Но к концу дня люди валились с ног от усталости.

С другой стороны, дерни их с этих позиций, многие станут чуть более грамотными бойцами. Все пока свелось к подготовке разового боя на досконально знакомой местности.

За настроением во взводах и ротах комбат следил особо. Каждое утро начиналось с доклада, кто что сказал, ответил, что пели на вечерних посиделках.

Люди немного, но менялись.

Общий настрой, примерно, такой. Мы, конечно, бурчим, сомневаемся, спорим. Но верим – трудности временные, ради будущей счастливой жизни все преодолеем. Иногда звучало что-то привычное, про окопавшихся врагов, но не суть. Где еще услышишь спор, когда мы построим коммунизм. А вы как считаете, товарищ капитан?

Он улыбнулся, но ответа не дал. В коммунизм многие верили. Верили, что должно наступить время, когда навсегда исчезнет боль, зло, неправда, все некрасивое и низменное.

****

Как его все достало! Поехать бы к девушке, да нет – поет в ресторане.

Максим решил добить светлое время суток. Юго-западнее основных позиций, примерно километрах в двух, находилась высотка, метров на шесть возвышающаяся над местностью. Комбат хотел осмотреть ее снова и лично проверить, как хорошо туда вкопали небольшой деревянный сруб.

Ну, что же, совсем неплохо и незаметно. Из узкой щели в бинокль хорошо просматривались позиции батальона и лежащий за ними форт. Но лежать на голых бревнах неудобно. Матрас им принести, что ли? Да и рацию надо расположить удачнее и жестко закрепить.

Максим поднялся на высоту – размяться и посмотреть, куда дели антенну.

Внезапно у воды появилась конная группа немецких офицеров. Старший из них, дав шпоры коню, загнал его в Буг, и, заносчиво подняв голову, начал пристально его рассматривать[454].

Наглость «фрица» окончательно добила уставшего за день Ненашева.

Нежный и ранимый, после многих лет службы, характер отставного полковника взял верх над осторожностью. Максим одернул гимнастерку, собрал на лице любимую страшную рожу и понятным без перевода жестом, застенчиво продемонстрировал всаднику размер и глубину вставляемого фитиля.

— Товарищ капитан, вам лучше уйти – раздался тихий хихикающий голос невидимого пограничника.

Да, боец прав. До начала войны проявлять искренность – непозволительная роскошь, а как хотелось еще и встать на карачки, высоко подняв корму и хлопнуть себя по заду.

На другом берегу немецкие офицеры успокаивали взбешенного полковника. Каков наглец!

Глава двадцать третья или «красный карандаш» (19 июня 1941 года, четверг)

Зеркала в батальоне не нашлось.

Вернее, очень большого зеркала, где можно разглядеть себя целиком. На другие размеры заказ от комбата хапвзводу давно поступил, годились, в том числе, и крупные осколки. Но все куда-то девалось, а на вопросы Ненашев с сапером загадочно улыбались.

Вот так, внешний вид Иволгина мог оценить лишь взгляд со стороны. Желательно, чтобы смотрел комбат, способный попутно придать Алексею особый военный лоск. Водилась у начальника пара вещичек.

Ненашев внимательно осмотрел замполита.

Свежая прическа, форма с иголочки. Комбат чуть не закашлялся от резкого запаха одеколона «Шипр». Ох, комиссара точно не пустили бы к Сталину, тот предпочитал «Тройной», как единственный парфюм, не вызывавший у него аллергии. Вместо «нагана» — «Токарев» Максима, но не в новенькой, а потертой кобуре. Такие же и ремни. Взамен армейской «финки» — ночной трофей Ненашева.

— Ну, как, — немного смущаясь, спросил старший политрук. Хотелось произвести впечатление аккуратного и «бывалого» командира. Очень статусную вещь – наручные часы – Алексей надел так, чтобы все заметили. По старой моде, поверх манжета гимнастерки.

— Во! — поднял большой палец комбат и улыбнулся.

Ничего в мире не меняется. Сейчас все же легче, чтобы казаться значительным, нужна большая кобура и клинок подлинней. А еще – крупный агрегат с часовой стрелкой. Может, Иволгину еще компас нацепить?

Панов в той жизни носил другие игрушки, чем чуднее, тем моднее. Хотя сейчас полжизни отдал бы за планшет или обычный ноутбук, без наворотов и тех терабайтных попаданческих наборов. Становилось сложным нести в голове информацию.

Иволгин похвале обрадовался. Эх, ему бы еще медаль или даже орден. А пока на груди весело блестят заслуженные значки.

Панов думал, угадал бы кто, не заставший время до «перестройки», куда собрался старший политрук? Влюбился? Ага, щас! В Бресте сегодня открылся расширенный пленум обкома партии.

Любое шевеление рядом рассматривалось капитаном с точки зрения полезности или вредности для Красной Армии. То, что позволит ей сражаться – хорошо, остальное – плохо. Такая политическая платформа, простая, как два пальца об асфальт. Может, это и позволило убедить Елизарова если не в заговоре, то в саботаже особо крупных размеров.

К партии и комсомолу Ненашев относился с тех же позиций.

В батальоне приветствовал. Если есть что-то, кроме военной дисциплины, сплачивающее людей в единое целое, то во благо, хорошо. Жаль, но особой личной примерности у ребят не наблюдалось. Все, как и всегда, зависело от конкретного человека, а не от наличия красной книжечки в кармане. Уж слишком много, на его взгляд, в тех же «комсомольцах» случайных и равнодушных людей.

Ненашев не выдержал. Может, наконец, разберется комиссар по своей линии?

Алексей пожал плечами, у нас не лучше и не хуже, чем у других.

Все, что можно, он делает. Поговорил почти с каждым. Поставил тех, кто сознательнее и грамотнее, заместителями и помощниками политруков.

Слишком идеализирует людей их капитан. Он и так разрывается между двух огней. Надо быстро увеличивать партийную и комсомольскую прослойку и, в то же время, принимать в партию и комсомол только лучших бойцов и командиров.

Максим удивленно поднял бровь. Вспомнилось кое-что важное и давно забытое. То ли план по валу, то ли вал по плану?

«Он что, с луны свалился?», обиделся Иволгин, видя разочарованный взгляд командира.

— Товарищ комбат, поймите. В батальон призваны бойцы, недавно отслужившие в Красной Армии. С первым призывом было бы гораздо проще.

— Те непуганые, что ли? — усмехнулся капитан.

Панову хватило двух месяцев в мотопехоте, чтобы окончательно расстаться как с гражданскими иллюзиями, так и с моральным кодексом строителя коммунизма. Не все, что пишут и говорят об армии, правда. Но и не все – ложь.

Замполит на секунду замялся и кивнул. Грубо, но зато верно.

— И, с учетом проблемы, в партийной организации трое без партбилетов.

— Это как же? Просто пришли и сказали, что коммунисты, или что потеряли?

Максим не верил, что попал в общество, где джентльменам уже верят на слово.

— Зачем так, справки предоставили, что не выдали, — улыбнулся Алексей. Надо дать комбату Устав ВКП(б) прочитать и другие документы. Мужик он, конечно, грамотный, но чаще шпарит цитатами из съездов и краткого курса.

— Даже кандидатские карточки?

— И их тоже. У нас иной целый год ходит до партийного билета[455].

— Ну и бардак.

— Не говори, мы лишь недавно порядок начали наводить – тяжело вздохнул Иволгин. — Но знаешь, я бы тебе партбилет сразу выдал.

У бывшего полковника глаза медленно поползли на лоб.

Панов жил в проклятую эпоху перемен, постепенно забывая времена до перестройки. Что, не было тогда на улице радостных лиц? Были, есть и будут всегда. Люди рождались, умирали, мечтали, любили, радовались и огорчались. Ходили в гости, традиционно и не совсем, заканчивали субботники. Но… о вихрях яростных атак только пели.

Очень хорошо и приятно дремалось где-то в заднем ряду, под привычные и знакомые с детства слова. Такой молодой Ленин с курчавой головой вез саночки куда-то вдаль. Вечная битва за светлое будущее постепенно свелась в быт. Люди ко всему привыкают. Бытие и определило сознание.

Нет, караул не устал, не ушел, он заснул. А в восемьдесят девятом году, под конец перестройки, на катер Панова ветер перемен принес журнал «Молодой коммунист» с задумчивой обезьянкой на обложке и подписью «каким ты стал сегодня, человек»[456]. А потом грянуло…

*****

Пока Иволгин заседал, наверное в первых рядах, на батальон откуда-то сверху упала артиллерия. Оружейной бригаде привезли пушки. Шесть штук, для установки в дотах.

Комбат огорченно посмотрел на продукцию Кировского завода. Смеялся, что ли, кто-то над ним? Вещь отличная, но время?

Казематная пушка «Л-17»[457] калибром в семьдесят шесть миллиметров весила почти восемь тонн. Вещь! Даже немцы трофей ценили, ставя его себе в доты. Ну, а боеприпаса хоть залейся, годен выстрел и от русской трехдюймовки.

— Успеете за два дня? — спросил Ненашев немолодого бригадира оружейников.

Очень хотелось, чтобы успели. Каждая пушка тогда будет строить трех. Подавить нелегко и калибр, по делу, серьезный. В вопросе капитана надежда победила опыт, а вдруг?

Нет, он, конечно, знал, что кто-то впихивал их внутрь у Августовского канала за час после начала войны, но там возможны лишь два варианта – или в амбразурах смонтированы маски, или в дотах сидел гарнизон былинных Муромцев.

— Да вы что, дня четыре на каждую. Кран такой грузоподъемности у нас один.

Капитан тяжко вздохнул, чудес на свете не бывает.

— Что на границе творится, в курсе?

Конечно, давно в курсе. Работаем рядом. Глаза, уши есть, и голова на месте. Давно рабочие гадают, решатся или не решатся фашисты начать этим летом. Не было никаких иллюзий, только злились они на военных, постоянно делающих нелепое постное лицо со словами «там их тракторы гудят». Ага, охотно верим. Вовсю землю пашут, а саперы вместе с бойцами комбата ответно норки для сусликов копают. Но Ненашев своим не врет, лишь скрипит зубами от злости и гоняет народ так, что страшно становится.

Бригадир посмотрел на свою черную от масла и смазки руку, произнеся неопределенно.

— Одну попробуем, но без гарантии.

Саша замолчал, перебирая в уме все, что помнил о дотах сорок первого. В памяти резко всплыла фотография с полуодетым улыбающимся немцем около нашей «Л-17». Там еще стреляные гильзы.

«Верно, можно слегка подправить идею предков», — подумал Панов, ехидно посмотрев на груду неустановленных бронированных дверей и противоштурмовых решеток. Сварочный аппарат здесь есть, а железо варить – не теще дачу строить.

— Не надо трудового энтузиазма. Я понимаю, вопрос в вашей компетенции. Пока не подпишут акты сдачи-приемки – пушки ваши. Но можно не успеть. Орудия через сорок восемь часов должны быть готовы вести огонь. Давай решать, я выделю людей, и не простых – командиров и сержантов. Ребята квалифицированные и опытные, — капитан улыбнулся, — в смысле, могут грамотно подать, принести и даже прикрутить что-то на место. Вместе поработаете. А мы их, по готовности, трактором растащим на позиции, рядом с дотами, где намечен монтаж. Пусть там, а не вместе, постоят.

— Надо запросить разрешение у руководства, — на всякий случай заартачился собеседник, вытирая паклей замасленные ладони. Капитан подбивал его на нарушение технологии, отвечать придется не военному, а бригадиру своей головой.

Максим вздохнул, как убедить человека? Мастер никаким боком к батальону не относится. Гражданский специалист, пошлет в сердцах, куда подальше, и будет прав.

Словно помогая комбату, в небе ударила шальная пулеметная очередь[458].

— Воздух! — проорал наблюдатель.

Ненашев буквально вбил бригадира в «сквозняк» дота. Как-то не геройски, телом. Не он один. На рефлексах в окопы и траншеи попрыгали все, но бойцы пулеметного батальона быстрее.

На немецкую сторону со снижением уходил небольшой самолет с неубирающимися шасси, а преследовавшие его истребители разворачивались обратно.

«Хеншель-126», машинально определил Панов.

Ох, увидит Ненашев одного интеллигентного типа в круглых очках, сразу попросит сменить вывеску. Дабы не путали после близорукие люди аббревиатуры НКВД и НКИД.

Десятого июня сорокового года по линии Комиссариата иностранных дел СССР подписал с Германией конвенцию по решению пограничных конфликтов.

Пограничники строго соблюдали международный договор с пока еще дружественным соседом. Но товарищ Берия почему-то стал «трусом и предателем», запретив стрелять по немецким самолетам.

По любому инциденту стороны обязаны заявлять друг другу протест и разбираться вместе. Воздушных нарушителей предлагалось сажать, мало ли, заблудился, или подвела техника. Тогда пилота и самолет возвращали обратно. И большинство претензий немцы признавали, подчеркнуто уважительно относясь к соседям[459].

Существовал и другой, легальный путь. Видимо из-за неуемной жадности Геринга, штурманам бомбардировщиков приходилось постоянно подхалтуривать пилотами пассажирских рейсов «Люфтганзы».

Сегодня у кого-то не выдержали нервы. Или слишком близко к разведчику подобрались самолеты большевиков или очень наглым был фашист, проскочивший на «бреющем» над позициями Ненашева.

— Да чтоб у тебя керосин, сука, кончился! — погрозил вслед кулаком бригадир, вызывая изумленный взгляд Максима.

— Знаешь, отец, руководство – руководством. Твое право. Но мне здесь через два дня немца встречать. Каждый ствол нужен. Прибудет начальство – вали все на меня. Мол, оружием угрожал, лицом по земле возил. Топтал, наконец, — Максим поймал ответную усмешку. — Как закончите, сразу готовьтесь к эвакуации. Чтоб по первому свистку чемоданы схватили и на восток. Сухпайком дня на три вашу команду обеспечу. А еще, запрос все же пошли, но на бумажке.

Оружейник пристально посмотрел на капитана и вновь покосился на небо. Да, не шутит, и точно знает, не успеют рассмотреть его бумагу.

— Хорошо, сделаю. Но смотри, я твои слова запомнил! Чтоб отказу потом не было!

Максим развел руками, а бригадир, что-то бурча под нос, ушел.

Вот и появились у него почти «морские» пушки. Такую махину руками не развернуть. Хорошо, сектор обстрела в шестьдесят градусов. Но часто стрелять нельзя, без охлаждения выйдет из строя, и надо думать, как защитить расчет.

Капитан задумчиво поскреб подбородок. Лучше, чем ничего. Минус одно раздвоение личности в воскресный день. Не придется до первых выстрелов галопом нестись на местный полигон.

Еще гадал насчет самолета. Случайность или вброс «дезы» на ту сторону прошел успешно. Хотя, какая деза. Если хочешь кого-то обмануть, рассказывай правду, но обязательно с три короба.

*****

После обеда из Бреста вернулся Иволгин.

Попросил разрешения собрать всех командиров, послушать свежие тезисы. Партийный ты или нет, аполитичным хомячкам не место в Красной Армии. Так что и комбат присутствовал, как сочувствующий[460].

Ненашев и не протестовал. Благо, помогать материально не надо, и так финансов с каждым днем все меньше и меньше, да и в вопросах бартера он не олигарх.

Следует знать, что такое обком или горком партии и его первый секретарь.

В это время – первый после бога. Мнение его перевесит любое постановление исполкома, слово прокурора или решение суда. О военных отдельный разговор, их обычно «просят», а они незамедлительно «cнисходят» стараясь побыстрее выполнить желание.

Офицерские жены и дети – те же граждане-обыватели, со своими нуждами и бедами.

— Товарищ Теплицын обратил внимание на напряженность международной обстановки, возросшую угрозу войны и призвал к повышению бдительности, — начал пересказывать из блокнота Иволгин. — Особо подчеркнул, что по этому вопросу не надо вести открытых разговоров и проводить каких-либо крупных и заметных населению мероприятий[461].

«Водки, что ли, после выпить», — тоскливо думал Максим, примерно зная содержание.

Впрочем, в батальоне проблема казалась решенной. Женатых лишь шестеро, остальные не посмели ослушаться начальника – жен и детей не привезли, или отправили отдыхать к родственникам, подальше от границы.

Замполит продолжал. Посетовал чужим голосом о кадрах, неспособных в Брестe организовать соревнование, и о невостребованных переходящих красных знаменах и вымпелах. Еще про то, как жители деревень и местечек саботируют организованные добровольные субботники. Лишь зря тратились на оркестр.

«И чего такого, — подумалось Максиму. — Советской власти в Западной Белоруссии меньше двух лет. Ничего, время пройдет, втянутся и привыкнут».

— Можно ли поинтересоваться? Как насчет эвакуации семей, в связи с возросшей угрозой войны? — не выдержал кто-то из женатых командиров.

Иволгин поморщился, хотел сначала посоветоваться с комбатом. Уж как-то двусмысленно прозвучал ответ.

— Категорически запретили. Самовольное действие может быть неправильно истолковано местным населением, — Алексей вспомнил, каким взглядом первый секретарь смотрел на спросившего военного, и продолжил, сверяясь с блокнотом:

— Если что, вас вовремя предупредят, пока не надо беспокоиться. Всякая преждевременная эвакуация семей начсостава, работников НКВД, ответственных партийных и советских работников посеет панику среди населения и вызовет вредную шумиху[462].

Какой парадокс, тех, кто попытается уехать из города, обзовут паникерами. А у тех, кто не успеет выбраться, в анкете появится темное пятно о временном пребывании на оккупированной территории.

Все посмотрели на комбата, будто он для них есть последняя и главная инстанция. Тут давно привыкли, если говорят наверху что-то не делать, значит делать надо обязательно[463]. Но желательно найти кого-то, взявшего на себя роль козла, несущего ответственность.

Ладно. Тяжелое бремя взвалит он себе на плечи. Если батальону и уготовано сгореть в дотах, то хотя бы с мыслью, что их жены и дети в безопасности.

— Не надо смотреть на меня, как некое животное на некие ворота. В субботу семейные товарищи с женами и детьми должны быть на вокзале. При себе иметь «тревожный чемоданчик» и железнодорожный билет. Вашей семьи, товарищ старший лейтенант, это тоже касается.

Кровь бросилась в лицо Суворову, и он изумленно привстал.

— Товарищ капитан, зачем сгущать краски? Получено же прямое и недвусмысленное указание обкома. Зачем нарушать? Нас по голове не погладят и не посмотрят, что вы беспартийный, — видя, что вокруг молчат, он выдал давно заготовленную фразу. — А может, мы скоро в Варшаве или даже в Берлине так же хорошо заживем.

Владимир деланно хохотнул и осекся, нарвавшись на злой взгляд комбата. А Иволгин вопросительно посмотрел на него сквозь очки, он такие мысли начштабу не внушал.

Жена Суворова утром вернулась из Минска. Приобретенный по дешевке фарфоровый сервиз старинной работы ушел по хорошей цене. Все законно проведено через комиссионный магазин. Вернее, почти законно. Ну, не считать же за преступление приятельские отношения с его директором?

И какая, к черту, эвакуация, еще остались два ковра и хрусталь. Куда девать? В багаж? Вызовет ненужные опросы. И супруга все время намекает: не ценит тебя начальник, на побегушках ты у Ненашева. Потом в слезы: сплю одна в холодной постели, совсем дома не бываешь.

Да, есть и такие настроения. Чужой кровью, на чужой территории и далее по списку, включая обязательные трофеи. Красная Армия всех сильней – аксиома. И очень правильный кураж, он помог держаться несколько первых дней.

Но его старший лейтенант не запасся ежовыми рукавицами, дабы, как товарищ Ленин, ставить бывшего юриста в осадное положение. Ненашев, согласно этой статье вождя, ехидно напаскудничал[464]. Бумага против бумаги. Роспись в здравом уме против потока сознания.

— Испугались, что исключат из партии? Суворов, вы читали распоряжение начальника укрепрайона о проверке мобготовности в субботу вечером. Там прописан пункт и о семьях комсостава. Кстати, вы его вместе со мной подписали, и генерал утвердил.

Старший лейтенант подозрительно посмотрел на комбата. Неужели?

План проверки батальона они готовили вместе, но сводил и печатал текст капитан. Начальник штаба сильно завидовал длинным очередям из «ундервуда», выдаваемым Максимом, а тексты начальник, как выражался он сам, «набивал» почти без ошибок.

Бумагу, листов в десять он дал читать и ему с просьбой тщательно проверить, но на часах три часа ночи и сильно слипались глаза. Он подписал не глядя, начальник документы исполнял всегда аккуратно, лучше, чем он.

Но, все равно, старший лейтенант недоумевал: «Зачем нам плановые маневры, если почти каждый день незапланированные?»

— О чем разговор, товарищ капитан, выполним, — раздалось несколько голосов.

«И под шумок уедем», улыбнулся Максим.

— Ну, а ваша девушка? — буркнул Суворов, — тоже там будет?

— Обязательно, если в течение двадцати четырех часов примет предложение стать Ненашевой. Заодно проверю, жена ли она командира.

Все усмехнулись, но промолчали. Комбат решил воевать против Польши до ее полной капитуляции. Каламбур шутника даже политрук, держал втайне от Ненашева.

Люди разошлись, а Максим сжал руку в кулак, прихватив большим пальцем подбородок, почти дословно вспомнив слова Миши Теплицына, выведенные собственноручно спустя шесть дней: «многие командиры и политработники бросили своих красноармейцев и в панике спасали семьи»[465].

Нет, на секретаря обкома он не обижался, и праведного гнева не испытывал. Не первый и не последний. Когда в июле сорок первого на советско-японской границе дело дойдет до формирования партизанских отрядов, тоже начнут интересоваться, не вызовет ли какие вредные политические последствия эвакуация семей пограничников и военных.

Тогда горькие слова напишет сверху телеграммы красным карандашом товарищ Сталин «Семьи пограничников и комсостава нужно эвакуировать из прифронтовой полосы. Отсутствие такого мероприятия привело к уничтожению членов семей комсостава при внезапном нападении немцев»[466].

Первый секретарь обкома лишь добавлял Ненашеву проблем.

В одном из сейфов хранится полный список «восточников» с адресами, должностями, перечнем домочадцев. Рядом, в несгораемом шкафу, учетные карточки коммунистов, состоящих в партийной организации города.

Утром двадцать второго июня все окажется в руках немцев. Ключи, которых по инструкции не меньше трех комплектов, искали полтора часа, но не нашли. Никто не подумал ни о канистре с бензином, ни о толовой шашке, ни о гранате, наконец! Растяпы? Не похоже.

Видно, очень хорошая толстая книга, специальный учебник военного дела для партийных работников, подпирала им не разум, а служила подставкой для фикусов.

Ну, а те учтенные в карточках люди сидели по подвалам, терпеливо ожидая, когда Красная Армия опрокинет врага могучим ударом, прекратит беспорядки – на улицах «восточников» не только били, убивали. Но вместо красноармейцев пришли немцы, а спустя четыре дня появились свежие могилы в фортах и на крепостном стрельбище.

Как ни странно, послушный и не инициативный, товарищ Теплицын находился на своем месте. Лозунг «берите суверенитета, сколько сможете проглотить» решительно сдавал позиции после тридцать седьмого года. Как нужны стране исполнители, хорошо входящие в заново выстраиваемую властную вертикаль.

Насчет лозунга Панов нисколько не шутил. Традиция, понимаешь!

Во имя первого секретаря Свердловской партийной организации Кабанова[467] устраивали демонстрации. Товарищ Кабанов сказал, товарищ Кабанов выразил желание, мнение. Губернатор гневался, остался недовольным… В местных конторах висел его портрет с текущим лидером страны, обласканный спецорган тщательно дегустировал компот, носимый вечерами в кабинеты областного руководства. Ну, а милиция… что милиция? Отвалите! Она всегда старательно козыряла вслед начальству.

Панов еще долго сидел, задумчиво наморщив нос. Как найти разумное решение вечной проблеме: избирать снизу или из вертикали власти сажать чиновников? Мы не пашем, не сеем, не строим. Мы гордимся общественным строем.

Глава двадцать четвертая или «панику прекратить!» (19 июня 1941 года, четверг)

Капитан Елизаров закрыл за собой дверцу автомобиля и помог выйти из «эмки» старшим командирам. Ритуальный танец пограничник повторял два раза после каждой остановки, демонстрирую, как глубоко он уважает прибывшее начальство.

Жаль, разведчик не обладал знанием потомков. Иначе Михаил восторженно бы кричал «бинго!» при виде вновь совпавшего числа и размера звезд на петлицах лиц, которых он сопровождал в поездке. На заднем сиденье машины, отгородившись друг от друга портфелями, сидели два генерал-лейтенанта.

Если самый главный пограничник Белоруссии Баданов, разминаясь после поездки, казался невозмутимым, то Колосов, начальник Главного управления погранвойск, досадливо смотрел на запыленные сапоги.

Разведчик вспомнил последний разговор с артиллеристом.

Максим откровенно рассказал пограничнику про методику непрямых действий. Кривым путем находим путь мы верный. Это означало прогноз ситуации, просчет последовательности действий и ориентация на психологию объекта.

Елизаров сам многое знал, но впервые слышал, как можно все свести в единую теорию. Оценил, как переиграл его Ненашев, не только детальным знанием обстановки. Хорошо, что просветил, иначе не могло быть между ними дружбы. Теперь Михаил проверял, как работает система.

Елизаров послал докладную генералу в Минск. Он имел право «прыгнуть» через голову начальника, если добыты сведения исключительной важности, но делать так следовало аккуратно. Не любят и не простят, особенно если сор вынесли из их избы.

Колосов поморщился. Проклятое жаркое лето. Даже здесь, в тени, у входа в штаб, где солнечные лучи едва пробивались сквозь тень, земля нагрелась. После спертого воздуха машины дышать стало чуть-чуть легче.

Тяжелая дорога. Немилосердно трясет на выбоинах и тошнит от запаха бензина. Окна открывать бесполезно. Салон тут же забивался пылью, отвратительно хрустевшей на зубах. Вокруг поблекшая зелень, земля, словно сухой песок, и парящие под солнцем болота. Лишь в одном месте блеснула небольшая водная гладь. Но не пройти, грубо поставленную запруду охраняли военные.

Прибыв в Брест днем, комиссия сразу направилась в штаб погранотряда. Внезапный налет удался. Начальник штаба обедал дома, а майор Ковалев находился в пятидневном краткосрочном отпуске, решая неотложные семейные дела. Отвезет внезапно заболевшую дочку к жене и сразу обратно.

Как предусмотрительно, подумал Колосов, запрет семьям не покидать границу еще не действовал. Указание не поддаваться панике и ждать особых указаний, получено совсем недавно. А отпустил его Баданов.

Высокий гость приказал никого не вызывать[468]. Решил обойтись теми, кто есть. Прибывшие с ним люди поработают с документами, а он желает лично ознакомиться с ситуацией. Хотя выводы у комиссии давно сделаны, но все же стоило поколесить по дорогам и лично побывать на участках, откуда поступали «панические сообщения».

Елизарова посадили на переднее сиденье – показывать дорогу. Разведчик «внезапно» оказался самым старшим по должности в этом кирпичном двухэтажном особняке на улице имени Карла Маркса.

Две «эмки» сначала прошелестели колесами по мощеным плиткой улицам Бреста. Потом, вздымая дорожную пыль, направились инспектировать три ближайшие заставы к югу от города[469].

Подъезжая к первой в фольварке Пельчицы, что в километре от Южного острова крепости, машины обогнали несколько тяжело груженых двуколок, везущих ящики с боеприпасами и четыре станковых пулемета. Их очертания хорошо угадывались под плащ-палатками, оберегающими «Максимы» от дорожной пыли. Фуражки пограничники сдвинули на затылок, а спины возничих были мокры от пота.

Если Баданов спокойно посмотрел на груз телег, то Колосов несколько раз оглянулся. Ситуация из Москвы выглядела кардинально иной. Бодрые и уверенные доклады, что шли с западной границы, теперь ему виделись откровенной «отпиской». Лишь бы усидеть начальникам отрядов на хлебном месте. Но он же сам дал команду прекратить паникерство!

Колосов нервно заерзал, чувствуя двойственность сложившейся ситуации. А что, если? Нет, этого не может быть никогда. Есть же Народный комиссариат иностранных дел, Разведупр РККА и внешняя разведка в НКГБ. Там товарищи не спят, если что, предупреждение поступит вовремя. Он, забываясь, открыл окно, и немедленно был наказан. Сухой ветер, подняв пыль с дороги, метнул ее прямо в глаза и горло.

Генерал-лейтенант из Москвы не видел, как посторонился, пропуская явное начальство, стрелковый батальон, возвращавшийся с рытья окопов. Иначе, почему так много шанцевого инструмента? Но еще и в полном снаряжении, с касками, и оружие с собой несут, несмотря на то, что ткань под ремнями мокра от пота. У многих под пилотками смоченные водой полотенца. Тяжко идут, но тащат на себе ротные минометы и легкие пулеметы. За ними четыре полковых пушки, гужевой транспорт с «Максимами» и знакомыми ящиками. Замыкала колонну телега, на которой лежали два тела. Фельдшер суетился рядом, пристраивая одному из бойцов на затылок белое полотенце. Тепловой удар.

Зато вслед посмотрел Баданов.

Неужели и до этого, донельзя упертого командующего округом, начало хоть что-то доходить? А может, это инициатива местного командарма? Но все равно правильно, взялась армия за ум. Так и надо. Крупную провокацию здешний разведчик обещает со дня на день. А может, и не провокацию. Умело сложенные и объясняющие друг друга факты говорили о неминуемой войне.

Генерал посмотрел на стриженый затылок сидевшего на переднем сиденье Елизарова. Молодой парень, но тоже мучается в душной машине. Как он умело составил справку, но дипломатично не дописал выводы. Если все подтвердится, он заберет его к себе[470].

Нет, Баданов не стал сообщать содержание письма выше. Причина сидела рядом, да и мнение Москвы он знал. Пусть уж Колосов сам посмотрит обстановку на границе, а предложенные разведчиком меры предосторожности, не идущие ни с одним указанием вразрез, он сразу принял самостоятельно.

Приказ об усилении охраны им подписан и скоро вступит в силу.

На заставе, расположенной в фольварке Пельчицы, к приезду комиссии готовились несколько дней. Такой неутешительный вывод сделал Колосов. Порядок образцовый. Никто ничего не скрывал – ни хорошего, ни плохого. А лица, злоупотребившие служебным положением, сидят подследственными в Бресте. По каждому факту шло дознание, что Елизаров и подтвердил.

Командование погранотряда решительно избавлялось от нарушителей режима госграницы[471].

«Поздно спохватились, голубчики, решение принято», — подумал Колосов. Проект приказа он привез с собой.

Баданов все же нашел, к чему придраться. Однако сделал это, стараясь не привлечь внимание московского гостя. В начале сорокового года Нарком сразу потребовал приспособить заставы к обороне. Как против бандитов, так и от регулярных войск. Каменное здание фольварка хорошо укреплено. А где еще позиция?

— Младший лейтенант Мешков, есть же приказ оборудовать два кольца обороны. Что тут рядом за бутафория?

— Так точно, бутафория. Настоящий ротный опорный пункт, в километре севернее, рядом с высотой, — начальник заставы показал рукой. — Военные подсказали, что так тактически выгоднее и меньше потерь при обстреле. Оцените сами, с правого фланга нас прикроет крепость, а с левого доты артпульбата.

— Я что-то не понимаю! Какие военные?

— Наш, в смысле местный, укрепрайон. И саперы, что у них огневые точки строят, помогли.

Те два дзота обошлись Ненашеву очень дорого. Вернее так, работали добровольцы, которых вроде бы никто не назначал. Еще пришлось немного порушить старый форт, но дело стоило.

Укрепления с фронтальной стороны и крыши должны выдержать огонь минометов и пехотных орудий немцев. Если, конечно, фрицы не попадут снарядом прямо в амбразуру. Шанс небольшой, но он возрастал в случае приближения пушки на сто метров.

Генерал усмехнулся. Чтобы армия официально помогала пограничникам? Решение должны принять, как минимум два Наркома.

А они с военными заклятые друзья. Пусть Берия и пытался всячески сгладить ситуацию, но Нарком обороны, не забывая старые обиды НКВД, тихо их ненавидел и после войны с финнами добился решения подчинить себе особые отделы. Еще раньше Указание о совместных действиях по охране границы пришлось проводить отдельным решением ЦК, иначе они никогда бы не договорились[472].

Явно попахивает местной инициативой, но понятной, разумной и объяснимой. Решение строить доты прямо на границе поставило батальоны УР в положение пограничников. Хорошо, кто-то сам понял ситуацию и двинулся гораздо дальше ведомственных регламентов и инструкций.

— Я хочу посмотреть.

— Товарищ генерал-лейтенант, — взмолился Михаил, — прошу, не надо. Даже местные не знают, что там, в подробностях. Появитесь вы в форме, агентура немцев засечет. Я могу в штабе лично доложить все подробности.

Разумно, да и Колосов готов следовать дальше.

Эх, слышал бы Баданов, как в понедельник матерился комбат на заставе.

Самое нежное выражение было: «братская могила».

В ответ разведчик возмущенно объяснил, что блокгаузы и укрепленные подвалы нужны пограничникам не против танков и пехоты врага. Все, что видит Ненашев, внутреннее оборонительное кольцо[473].

Жить на границе беспокойно.

В тридцать девятом году банды по две-три сотни штыков и сабель – не редкость. Шатались всякие, в том числе и белополяки, желавшие добраться до вожделенной Румынии. Бывало, заставы полностью окружали, желая покончить с назойливыми пограничниками. Тогда они отстреливались, ожидая подмоги.

На заставе человек сорок пять, мало, где шестьдесят, но вместе их там не встретишь. Дозоры, наряды на границе. Кроме проверенных трехлинеек, один-два «Максима», от двух до четырех «ДП». Недавно вот дали автоматическое оружие: «СВТ» и «ППД», а где-то лежат в масле «ППШ», принятые на вооружение в прошлом году.

Оборудовать внешний периметр не хватает ни сил, и ни материалов. Пограничники границу охраняют, нет такой задачи – долго обороняться против регулярных войск. Вот и заняты они, придя на голое место, прежде всего обустройством участка. Один саперный взвод, предусмотренный штатом в отряде, не справится. Налаживая пограничную службу, «зеленые фуражки» сами ставили проволочные заграждения, сами распахивали контрольно-следовую полосу, сооружали наблюдательные вышки.

Максим сразу заткнулся. Вспомнил, как в девяносто третьем году сорок пять пограничников и трое солдат отбивались от банды в две с половиной сотни моджахедов. Заставу те не взяли, но полегла половина ребят в зеленых фуражках. В голове мелькнули прочитанные где-то слова: «командование бездействовало, что убедило молодого начальника заставы – противник опасности не представляет».

Елизаров к поведению комбата давно привык, но Мешков удивленно посмотрел, как привезенный разведчиком капитан затряс головой, словно отгоняя наваждение: «они что, в артиллерии, через одного контуженные?»

Заставы привязаны к границе, а не к тактически выгодным рубежам обороны. То, что ребята в зеленых фуражках скоро сделают – двойное чудо. Но десятая застава должна держать немцев больше часа.

— Значит так, с точки зрения охраны границы положение ваше идеально, никакой бандит скрытно не подберется, — начал капитан.

Фольварк с трех сторон окружали поля. С четвертой – небольшая полоска воды, оставшаяся после разлива Буга. С разбегу не перепрыгнуть, ширина около шести метров.

— Да, мы тоже оценили, — подтвердил младший лейтенант.

— А вот обороняться плохо, все как на ладони. Батареей гаубиц я разнес бы заставу за пятнадцать минут. Дальше минометы, головы бы подняли. Как начнете отходить, ставлю заградительный огонь, и деваться вам некуда.

— А кювет вдоль дороги?

— Условное обозначение на карте немцев. Или, думаете, они идиоты?

Панов сценарий не придумал. Оказавшись в полосе главного удара, начальник заставы Мешков и девятнадцать бойцов навсегда остались здесь. Отойти под огнем они не смогли. Те, кто вышел из окружения, смогли прорваться лишь вечером, остальных блокировали в кирпичном сарае и, после отказа сдаться, расстреляли из орудий.

Младший лейтенант искоса посмотрел на гостя, понимая его правоту. Только спросил:

— А как же вы? Не придете к нам на помощь?

Ненашев поморщился, а пограничник, глядя на выражение его лица, невозмутимо перевел:

— Капитан Ненашев из укрепрайона, он к тебе точно не придет, их дело держать свой рубеж. Максим, что ты предлагаешь?

Комбат расстелил карту.

— Заставу придется оставить. Отойти вправо, — он показал новую позицию.

— Хочешь пулеметами, во фланг?

— Скорее, в лоб! Позиция, с одной стороны, выгодная. Но если корректировщика посадят вот сюда, — Ненашев карандашам показал точку на внешнем валу, — снимайтесь и валите на восток вдоль Мухавца.

— А если мы посадим туда своих бойцов?

— Смотрите, — Ненашев пожал плечами, Елизаров должен помнить, это он говорил и генералу. — Немцы в тридцать девятом году уже штурмовали крепость. Кровью умылись, потому как поляки крепко держались как раз за эти валы. И в этот раз за них будут драться, но сначала грохнут туда артиллерией. Так что тебе в этом случае нужен очень хороший личный контакт с армейцами, чтобы действовать сообща. Вот и думай. Если решитесь, то помогу. Исключительно по-соседски, и саперов уговорю.

Они должны согласиться, подумал капитан. Мост за их спиной смущал Максима. Когда его отдали, лишись последних ворот. А там, кроме заставы, да моряков-топографов в первый час никого не будет.

— А кто даст приказ? — младший лейтенант вопросительно посмотрел на Михаила.

— Найдутся люди. Не за смертников же нас считают, — буркнул Панов, вспоминая многостраничную дискуссию. Сначала заклеймив слова «трупами завалим», граждане достигли консенсуса. Потом, оперируя термином «смертники», долго исчисляли потребное число людей и куда их сажать для остановки блицкрига. Он не помнил, сколько армий и дивизий в итоге вышло.

А еще он знал будущие слова Жукова, сейчас начальника Генштаба: «Виноваты мы перед пограничниками. Отдали на съедение…»[474]

— Договорились, — подытожил Елизаров, и младший лейтенант согласно кивнул головой.

Первый военный, который и дело предложил, и помочь вызвался.

*****

Объезд других застав ничего необычного не принес.

Только в Митках второе оборонительное кольцо пограничники оборудовали прямо в узле обороны укрепрайона, выбрав, как центр, старый форт.

Пустота в жилых помещениях и отсутствие начальника заставы дежурным объяснялись просто. Бойцы, свободные от нарядов на границе, убыли на стрельбище. Военные обещали им показать какую-то «особую» технику стрельбы из станковых пулеметов.

Вернувшись в Брест, Колосов приказал собрать общее совещание.

Вместо майора Ковалева отдувался его начальник штаба.

— Товарищ генерал-лейтенант, на границе тревожно. Германские самолеты каждый день нарушают границу. Их солдаты и офицеры ведут усиленное наблюдение за нашей стороной. Абвер и гестапо массово засылает к нам националистов из поляков и белорусов, имеющих ближайшей задачей диверсии. Большинство мы ловим, но на всех сил не хватает. Считаю, что немцы в ближайшие дни могут начать войну против СССР. За текущий день взято двадцать девять диверсантов.

У Колосова вытянулось лицо.

Неудивительно – отчеты доходили до центрального аппарата дней за пять. Информация запаздывала объективно. Сначала из отрядов сводки передавались в окружные управления. Те обобщали и пересылали их в Москву.

Разведывательные донесения приходили все чаще, но использовали их больше для справок и подбора примеров для очередного доклада руководству. На стол начальников мгновенно попадали лишь спецсообщения об особых случаях, происшествиях и делах, находящихся на личном контроле.

— Тридцать пять, — подал реплику Елизаров. — Одна группа из восьми нарушителей оказала вооруженное сопротивление. По всей видимости – немцы. Пленных нет, раненых застрелили сами и сопротивлялись до конца. Наши потери: двое убито, четверо ранено. Лично обзванивал комендатуры. К пяти утра посчитаем окончательно.

Колосов удивился. Как сильно изменилась ситуация лишь за четыре часа пребывания в Бресте.

— Почему днем шли?

— Взяли в двух километрах от границы. Все переодеты в нашу форму.

— Что еще можете сказать по делу?

Начштаба и комиссар погранотряда досадливо смотрели на Михаила. На глазах выслуживается, а ведь мог бы и доложить. Сколько времени служим вместе.

— Днем относительно все спокойно, если не считать самолетов-нарушителей. По ночам немцы на самом деле подтягивают технику к границе. Местных жителей на той стороне предупредили: если начнут паниковать, то расстреляют на месте. Наша агентура проявляет выдержку, пытаясь выявить дату, время и место готовящейся вооруженной провокации.

Оба генерал-лейтенанта внимательно посмотрели на Елизарова.

Баданов думал, что он далеко не глуп. Уловил настроение Колосова. И капитан лоялен, высказав мысли только ему. А владеет обстановкой лучше начальства. Колосов схватился за брошенную соломинку: «провокация», стараясь сохранить лицо. Хотя бы кто-то здесь разделяет мнение Главного управления.

— Вот вы правильно себя ведете, капитан! Спокойно и рассудительно. Не то, что некоторые, манкируют служебными обязанностями, а потом прикрываются сложной обстановкой на границе. Что у вас творится с дисциплиной! Передовики по числу происшествий! Лишь, когда решили проверить, то зачесались. Да от ваших донесений разит трусостью. Не скрою, до определенного времени мы вам верили, направляли сводки в Генштаб и ЦК партии. И что?

Колосов возмущено стукнул кулаком по столу.

— В общем, так. Приказываю панику прекратить, как и самодеятельную отправку семей на восток[475]. Тем, кто отправил, немедленно вернуть обратно! Для войны между СССР и Германией нет ни причин, ни поводов. А мы пока объективно разберемся, что на самом деле творится на заставах.[476].

Слушая его, Елизаров внешне остался спокоен. Как прав Ненашев, по всем признакам скверна где-то наверху. Баданов подумал, что разведчик может уже ничего не докладывать. Вряд ли сообщит больше, чем в письме. Те же сигналы в Управление погранвойск НКВД по Белоруссии шли и из других отрядов.

Все, что в его силах сделано, проект приказа об усилении охраны границы осталось лишь подписать[477]. Остальное начальники отрядов, застав и коменданты должны понять сами и действовать по обстоятельствам[478]. Баданов ошибался, Михаил при личной беседе рассказал гораздо больше.

Глава двадцать пятая или «воин на ночь бреется» (20 июня 1941 года, пятница)

Максим пришел на встречу заранее, но успел и забрать свой последний заказ в городе. Точнее, последнюю звенящую партию.

Прогулялся, тщательно вспоминая маршрут, недавно проделанный ночью. О! Как к месту слова товарища Ленина. Промедление смерти подобно, ну а дальше, если кто помнит, следует список архиважнейших объектов любого города[479].

Друг за другом стояли теплушки под вооруженной охраной, тот самый эшелон с боеприпасами, взлетевший на воздух утром двадцать второго июня, после того, как немцы вошли в город. Иначе не понять причину смерти какого-то заслуженного немца. Кто там писал «моей лошадке ядрышком полмордочки снесло». Примерно так и было, но вместо ядра прилетело колесо железнодорожного вагона.

К югу от вокзала находится целый комплекс различных складов.

Цистерн Максим насчитал штук сорок.

Знакомых логотипов, типа «Роснефти», капитан на них не увидел, но предположил в качестве их содержимого нефтепродукты для местного потребления: бензин, мазут и различные масла.

Две эстакады нависли над путями, с запада и востока. Дальше в сторону границы – стойки домкратов для смены колесных пар. Двойная колея русского и европейского стандарта пролегала между Тересполем и Брестом, но тележки меняют лишь под пассажирскими вагонами. Еще дальше к границе – здание таможни и пропускной пункт пограничников.

Да, работы непочатый край. Оставлять железнодорожный узел немцам – непозволительная роскошь, но заняться проблемой должен был разведчик, еще не подозревающий об этом.

Около десяти утра Ненашев дождался Елизарова на ажурном пешеходном мостике над путями.

— Как идет охота? — Максим гордо вытянул шею и скрестил руки на груди.

Елизаров фыркнул. Тоже мне, нашелся – Чингачгук Большой Змей.

— Вот смотрю я на тебя иногда – одна моль в голове.

— Не надо! — погрозил указательным пальцем Максим. — Только тараканы!

— Хорошо, пусть будут тараканы, — устало улыбнулся пограничник, — ловим, больше чем хотим, но меньше чем надо. На допросах они утверждают, что немцы ждут какого-то особого сигнала. Спасибо тебе за мосты. Данные подтвердились, и Баданов помог.

— С этого и надо было начинать. Хочешь сказать, что ты теперь на короткой ноге с командиром полка очень не склонным к мистике?

— А что бы ты на его месте сделал, услышав такое предсказание?

— Кто-то меня краснобаем обозвал и дальше про «Известия» пытать пробовал.

Михаил поморщился. В предчувствия, пророчества и прочую религиозный бред он никогда не верил, однако в предсказанный Максимом день вскрыли гробницу Тамерлана. Ну, а какая-то ясновидящая бабка жене майора нагадала, вернется муж из командировки, но убьют его на близкой войне. Теперь сидит в тюрьме, готовится к суду за антисоветскую агитацию.

В городе, кроме штаба шестидесятого полка войск НКВД по охране железнодорожных сооружений, расквартирована еще его рота. Двести с лишним человек. У каждого объекта несут службу, а иногда и живут, бойцов по двадцать-тридцать[480]. Мост через границу готовили к подрыву именно они, а там, где проходила линия границы, стояли часовые в зеленых фуражках.

Да, что там тихо позванивает в вещмешке капитана?

— Максим, клад, что ли нашел? Тогда делись.

— Клюв вареньем сразу не намазать? Хорошо – черпай, но не урони – усмехнулся комбат, снимая петлю с горловины вещмешка.

Елизаров держал в руках жетон из обычной ложки с дыркой, выбитой фамилией и каким-то номером. Разведчик вопросительно посмотрел на комбата, зачем так портить имущество? Тот достал из нагрудного кармана маленький черный пенальчик и покрутил его в руках.

Пограничник разжал пальцы, вспоминая про бирки на шее немецких и финских солдат.

Последний заказ Ненашева в Бресте не задержали и выполнили быстро. Денег не взяли, приняв в оплату слегка укоротившиеся ложки, попутно узнав, как сложится судьба советских купюр. Назревал неплохой гешефт.

Максим еще раз попытался объяснить, что ждет мастера и его общину, но он тот отмахнулся: не может быть, жили при Сталине – проживем и при Гитлере. Конечно, можно ожидать погрома, но, по меньшей мере, большинству повезет, они выживут[481]. Заплатим выкуп и сделаем все, что сможем. Может быть, евреям-коммунистам и будет плохо, но должен же кто-то, во время любой власти, работать в городе?

«А кто присылал тебе машину, лодку и самолет», — Панов зло закончил анекдот о человеке, молившем бога о спасении, но представшим в раю перед всевышним. Утонул в наводнение.

Может быть хоть так, иносказательно, до мозгов дойдет?

А если нет, то хромающий после тяжелого ранения человек, в форме железнодорожника, с медалями «За отвагу» и «За оборону Сталинграда», как и в прошлый раз, в сорок четвертом году вернулся в Брест, узнавая знакомых котов, собак, камни. Нет прошлых евреев на улице, сгинули в землю у Бронной горы.

****

Когда-то Панов лежал в госпитале рядом с командиром разведбатальона, штурмовавшим город Грозный. Так о чем удовлетворенно и спокойно говорил тот капитан: хватило времени наклепать перед первым боем смертных медальонов. И те и эти, молодые с обезображенными лицами, а иногда и без них лежали рядом в камуфляже. Лишь по ним и опознавали потом.

А когда бирка, звякнув, упала на дно мешка, Ненашев с грустью подумал, даже в царской императорской армии простой солдат шел в бой, имея на себе круглый или шестиугольный металлический опознавательный значок[482]. Фонды бумаг с Первой мировой сохранились чуть ли не идеально. Сколько, где и кто лежит.

— Неужели, завтра?

— В ночь на воскресенье.

— Уверен?

— Жарко сегодня очень, как бы под солнечный удар не попасть, — капитан облокотился на перила.

— Ладно, пошли. Сам же хотел, — толкнул Михаил комбата.

Причиной встречи являлся шкурный интерес комбата.

Максим просил подобрать ему пистолет калибром миллиметров в девять. Еще лучше – пару. Все равно лежат без дела на складе рядом с вокзалом. А капитан покорнейше просит все выдать ему во временное пользование, на весь угрожаемый период. Потом вернет.

Про «ТТ» капитан однажды отозвался так: машинка хорошая, но ему надо не делать во враге сквозные дырки, а сбивать с ног первым выстрелом.

Во «временное пользование», ухмыльнулся Елизаров. И патроны тоже? Ну и жук.

Однако про склад капитан разузнал верно.

Небольшой арсенал находился прямо в комнате первого этажа милицейского общежития рядом с железной дорогой на Граевской стороне.

Трофеев из колющих, режущих и стреляющих предметов в НКВД навалом. Сказать, что население прятало оружие, значит, ничего не сказать. Находили пулеметы и минометы, а в лесах поначалу стояли тщательно спрятанные пушки. А сколько еще изымалось погранохраной!

Что-то из трофеев не пропадало, а сразу шло в расход. Из образовавшегося запаса снаряжали закордонных агентов, не давать же разведчику в руки «ТТ» или советский наган. Также делали подарки руководству, когда появлялся особо ценный экземпляр.

Остальное оптом сдавалось в Наркомат обороны, для чего военкомат установил специальный ежемесячный день, заказывая для мероприятия небольшой и скромный на вид грузовик-трехтонку.

Елизаров посмотрел, как загорелись глаза капитана при виде оружия. Но интересовался Максим лишь типовыми немецкими экземплярами. Всей той сборной солянки, что стоит на вооружении вермахта, не осилить. И как их интенданты умудрялись справляться с таким кошмаром?

Он умело пощелкал затвором знакомого карабина 98k, покрутил в руках пистолеты-пулеметы MP-38 и MP-40. Увидев в единственном экземпляре пулемет MG-34, Ненашев начал выяснять, как разбирать эту штуку, и как менять ствол.

Панову такая штука ни разу в руки не попадалась.

«Ну, как ребенок» — улыбнулся Михаил, но вмешиваться не стал. Он не удивился, что оружие капитану хорошо знакомо, а подождал, пока Ненашев не наиграется с немецкой машинкой. Максим игрался до тех пор, пока из боевой личинки в его карман не упал ударник.

В русском языке есть прелестное слово из трех букв. По смыслу означает «нет», но произносится чуть-чуть иначе. Так что «нет» вам, поручик, а не пулемет.

Затем пограничник отвел его к пистолетам. Тут все быстро, альтернативы нет. Есть у каждой страны собственная гордость.

— Эта пара, пожалуй, мне подойдет.

Комбат держал в руках два пистолета «VIS-35», еще довоенного выпуска из легированной стали. Елизаров присвистнул. Губа не дура. Такое оружие, под девятимиллиметровый патрон, хорошо шло в подарок.

— Хорошо, забираем. Оформляйте, по моей линии – разведчик кивнул кладовщику.

Минут через пятнадцать командиры шли обратно по знакомому пешеходному переходу. Ненашев убедился, склад на месте и не охраняется. Дверь закрыта на внутренний замок и не опечатана. Тем лучше, меньше станет неизбежных жертв, но подстраховаться стоит[483]. Капитан задержал разведчика.

— Вот и хорошо. Как тебе вид?

Пограничник поморщился, пахло паровозным дымом. Вид, как вид. Пути, вагоны, цистерны. Советские паровозы и кургузые польские. Пути на север и юг так и остались на европейской колее.

— Ты что опять задумал?

— Эвакуация из Бреста семей командиров и совработников запрещена. Так?

— Да, — насупился Елизаров.

— Суета сует и ловля ветров. Подумай, куда побегут женщины и дети, когда начнется. И как пригодится немцам наш подвижной состав. Стоп! Быстро не отвечать, смотри, будто сверху.

Рука Ненашева, как взлетающий самолет, поднялась плавно вверх, а растопыренная ладонь, словно зонтиком накрыла вокзал и город.

Разведчик вновь позавидовал капитану. Где так готовят, но главное, где учат все так понятно объяснять?

В школе, обычной советской школе, где воспитанные при сталинизме кадры, даже в эпоху застоя, еще боролись за каждого ученика. И, почему-то, особенно тщательно, если видели в нем инженера.

— Да, сюда.

— Ты бы изъял отсюда взрывчатку и детонаторы. И с винтовками надо что-то делать. Подумай, вдруг вновь дружины рабочие появятся, как в тридцать девятом.

— Я поговорю с милицией.

— Вот именно. Раздолбаи! Знал бы, сам за пистолетами зашел. А хочешь, загляну к тебе утром с тем самым пулеметом?

— Уверен?

— Легко, — усмехнулся капитан, бросил вещмешок и, пугая прохожих, сделал стойку на руках, используя перила, как импровизированные брусья.

После двух недель собачей жизни его Ненашев находился в неплохой форме. Худею я от вас, дорогая редакция, и вся моя семья худеет вместе со мной.

*****

Под конец дня Максим пришел к знакомому домику, но неожиданно получил холодный прием.

— Опять ваши наших постреляли.

— Ну, и у нас есть идиоты, — капитан попытался поймать ее за руку.

— Что-то слишком много! — гневно выкрикнула Майя и ушла.

Вечер перестает быть добрым.

Тот случай раздули. Изданный по гарнизону приказ предписывал командирам находиться в городе без личного оружия. Во избежание «несчастных» случаев и выработки выдержки при общении с недовольным местным населением. Вовремя, блин!

Как знакомо по его старой армии. Перестраховка.

Накануне событий в Баку у них изъяли стрелковое оружие. Дабы не провоцировать. В общем, ради торжества демократизации и приобретенных либеральных ценностей, оружие погрузили на пароход и вывели подальше на рейд, наказав команде строго соблюдать нейтралитет.

А потом город взорвался. Люди, спасаясь от погромов, бежали к ним за помощью, а они все «ждали команды» и готовились биться врукопашную. Повезло, никто с той стороны не поверил, что разоружило их свое же начальство. После оружие раздали, но было поздно.

Следующим гвоздем программы стал лозунг: «Русские, не уезжайте, нам нужны рабы и проститутки!» Местные недавно покончили с армянами и искали еще кого-то, для укрепления национального самознания. Ибо без пятен чужой крови быстро новое независимое государство быстро не построишь. Так было не только там. Через год рухнул Советский Союз. Еще через один Панов уехал служить во Владивосток. Его артиллерийский катер достался новому суверенному государству. На металлолом.

Какая у него печальная история. Может, стоит расплакаться? Ну, что же, попробуем посидеть во дворе дома, ожидая, когда остынет девушка.

Максим аккуратно расстелил на земле плащ-палатку и начал неторопливо перебирать один из пистолетов. Хорошая машинка, но, как дисциплинированный командир, он поедет в город без личного оружия. Работа предстоит… душевная, себя показать и других посмотреть. Нож, естественно, не в счет.

Ненашев собрал пистолет и покрутил его в руке. Прицелился. Накладки из дерева и без капли лака. Совсем не скользит в руке, поверхность впитает пот.

Максим искоса посмотрел на девушку. Как там, отошла от праведного гнева? Все равно выбора у нее нет. Если что, отправит на восток в товарном вагоне. Тогда уж, со справкой о прошлой работе на органы.

Набор документов в полевой сумке, гарантировал возможность Майе Чесновицкой остаться в живых, и не превратится в отработанный агентурный материал. А потом, должен же кто-то привезти его документы в Москву. Он давно выбрал девушку на роль курьера, женщинам гораздо проще находить общий язык друг с другом.

*****

Пани смотрела на Ненашева и думала, что погорячилась.

Хотя нет, пусть позлится. Мужчина рядом должен гореть огнем, а не скрывать чувства и такой темперамент. Она, конечно, устала быть одна, но это не повод сразу сдаться. Чесновицкая раздражалась, уж слишком капитан пытается выглядеть спокойным.

Майя сердито топнула ногой. Никакого внимания. В этот миг она начала раскаиваться за грубую фразу. Да! Причем тут он! Сегодняшний день вывел ее из себя.

Большевики опять неизвестно куда вывозят людей.

Над поляками давно перестали смеяться. Наоборот, жалели.

Частушку «гоп, мои гречанки, все жиды[484] – начальники, белорусов мы в колхоз, а поляков на вывоз» давно не пели. Забирали всех, по каким-то непонятным спискам. В чем они виноваты? А какая страшная картина на вокзале! Людей грузят в вагоны, а они плачут. Даже мужчины рыдают, как дети.

Еще эти страшные слухи, про неминуемую войну с немцами. В магазинах давно ничего не купить. Хорошо, что Максим помогает продуктами. И слова «потом заплатите», Майя понимала: не хочет унижать.

Про пенсию мама, как жена польского офицера, может забыть навсегда. Всем «бывшим» большевики их отменили особым указом. Хватит, попили крови у народа. Хорошо, что она может еще поесть на кухне в ресторане.

Лишь в день, когда у Советов выборы наступал праздник. В прицепном магазине устраивали распродажу по удивительно низким ценам, и повсюду звучала музыка.

Проклятое место. Проклятое время, где бесконечно умножается число несчастий.

Остатки гордости не позволяли подойти к капитану.

Да, выразилась резко, но хотелось, чтобы первый шаг к примирению сделал он. Он же мужчина! А еще повторил те слова, сказанные ночью. Если мужчина лжет, то женщина всегда чувствует. Или она совсем потеряла голову?

Жаль, лодочную базу, где прошло их первое настоящее свидание, заняла русская погранохрана. Говорят, что на воскресном празднике будут катать всех желающих по реке. Но какие там маленькие катера!

Ожидание стало невыносимым. Нет, он определенно насмехается над ней. Так что же с ним?

Волнуясь, Майя подошла и посмотрела Ненашеву в глаза.

Максим не здесь. Несколько минут назад еще торопился и вновь неожиданно впал в какой-то ступор. Такое один раз уже было. Его постоянно что-то гнетет. Как хотелось бы знать!

Майя осторожно зашла с боку и потрясла капитана за плечо, вспоминая прошлую реакцию. Приятно конечно, когда тебя защищают. Но если вдобавок желают раздавить, то совсем не смешно. Впрочем, если мужчина слышит все, что говорит женщина, значит, она не красавица.

Он очнулся.

— Извини, я наверно погорячилась, — с трудом произнесла девушка.

— Да нет, все правильно. Мы чужие для вас. Как варвары, пришли и разрушили спокойную и мирную жизнь, — грустно усмехнулся Ненашев, — а еще отняли у тебя надежду. Все правильно?

Чесновицкая изумленно посмотрела на него.

— Да, это так. Только когда началась война, я поняла, как уютно было жить в нашей Варшаве. Потом нас предали, и та Польша погибла. Но почему вы забираете людей? В чем их вина?

— В том, что они хотят жить как раньше и не любят нашу власть.

«Ну, хотя бы честно»,  подумала она. Так откровенно никто из русских не говорил.

Ненашев не кривил душой, зная, что такое война.

Жила-была девочка, о чем-то мечтала, верила в будущее. А потом пришли чужие люди, дом сожгли или выгнали хозяев на улицу, мечты испоганили, а будущее навсегда убили. Так в чем же она виновата? В том, что родилась в неудачное время?

— А разве такую власть можно любить? Ты хоть знаешь, как мы жили до вас и немцев?

— Хорошо знаю.

Капитан вспомнил фотографии. Польша еще не раздавлена войной. Джентльмены и леди улыбаются друг другу. В магазинах изобилие еды и одежды. Шопинг в Германию. Везде галантная публика, молодые и не очень, но счастливые лица. В летних кафе ни одного свободного столика.

«Он был сторонником гуманных идей, не зная про ужасно одетых людей», — знакомый мотив прозвучал в голове Панова. И у него была своя прекрасная страна и очень правдивая история. То дело не только польское. Тот, кто не желал эпохи перемен, так и не осознал, в какое прекрасное время он жил.

Майя посмотрела на Максима. Первый парень, с которым даже поругаться нормально нельзя.

Но то, что ответит ее капитан, важнее жизни. Тому, что Россия всегда унижала Польшу, учили в школе, а отец смеялся над учебниками. Почему он тогда не гнушался служить великой империи?[485] Да не захвати Советы власть, еще неизвестно, где бы жила их семья – в Киеве, Москве или в том, блистательном, Петербурге. Пусть с оговорками, но даже офицерам с явным польским происхождением Империя гарантировала карьеру.

— А где тогда теперь моя страна?

Саша, глядя в ее наполненные слезами глаза, мгновенно вспомнил счастливые лица девушек-повстанцев, идущих на смерть ради родины Польши в том безумном и бессмысленном восстании.

— В тебе самой. Не забывай про нее никогда.

— Ты что, знаешь все на свете?

— Я так однажды свою страну потерял.

— Так как же ты тогда можешь им служить?

Девушка запнулась, вспоминая первую встречу. Она тоже служит тем, кого ненавидит. Какое теперь утешение в гордости, если миром постоянно правят обстоятельства. Ты потихоньку привыкаешь к неверному выбору, надеясь, что завтра обязательно взойдет знакомое с детства солнце. Но не бежать же к немцам, они убили папу.

Капитан задумчиво потер рукой подбородок.

Для него-то все решено, но как формулировка вопроса похожа на сомнения общечеловека: стоит ли беззаветно отдавать жизнь за Родину, какой бы она ни была? Надо! Начнешь сюсюкать, навсегда останешься без нее. Да, есть и наверно еще будут черные и белые страницы у нас в истории, но разберемся сами без подсказок слева и справа. А иначе получится так: «Не хватает мне здесь привычной среды обитания», так выразился из Парижа один подмосковный вор-министр.

— Большевикам? — усмехнулся Максим и покачал головой. — Я служу только стране. И давай прекратим ненужный разговор. Скоро все изменится.

— Что, и Польша возродится? — ой, как язвительно прозвучал следующий вопрос.

— Да, но не сразу, и не Речь Посполитая «от можа до можа». О ней начнут грустить лишь безумцы.

Чесновицкая в изумлении опустилась рядом с ним.

— Значит, я права. Ты не тот, за кого себя выдаешь!

— Ну, скажем так, я еще и готовлю – улыбнулся Максим, подбирая подходящую фразу. — Мы завтра идем в Дом Красной Армии, там будут и москвичи. Как бы мягче и деликатнее выразится… разогреваться перед концертом.

Она понимающе улыбнулась. Банкеты богемы для нее не новость. Но чтобы так было и у русских?

— Как меня туда пустят? — попасть в красивый дом, что недалеко от вокзала – проблема неразрешимая. Пускают советских работников, командиров Красной Армии и офицеров вермахта. Ну, и особ женского пола – жен, или кого благородные доны соблаговолят пригласить. — Ты пойдешь со мной?

Ненашев хотел развести руками. Мол, куда денешься с подводной лодки, но опомнился.

— Сначала скажи, ты твердо решила покинуть Брест?

— Разве ты сможешь мне помочь? В Германию меня не пустят, да и я не хочу их видеть. Меня не пустят через вашу старую границу.

— Слишком много вопросов, а решение одно. Или да, или нет.

— Да. Но ты мне не жених. Даже если об этом грезит мама.

— Поздно! — Ненашев показал ей новенький паспорт. Да, как же улыбался Елизаров. Мол, теперь ты у меня в долгу и на крючке.

«Вот он какой! — она скрестила руки на груди. — Все за меня решил».

Надо дать ему пощечину, резко встать и уйти. Но это единственный способ покинуть Брест в пассажирском, а не в товарном вагоне.

— Почему это для тебя так важно?

— Не будем говорить обо мне, хорошо?

— Я должна уезжать одна?

— Нет, вместе с мамой. Завтра.

— А ты?

— Я остаюсь. Если предложение тебя смущает, отдай мне паспорт. Его надо сжечь, иначе подставим хорошего человека. — Панов поймал себя, что ни капли не фальшивит. Он дает ей билет в будущее.

Неужели тебя зацепило? С такими словами здесь ловить нечего.

Да, зацепило! Не согласишься, тебя вывезут в теплушке. Поселение лучше, чем смерть. Черт, что можно будет назвать правильным решением?

— Ты не оставил мне выбора. Но на что мы будем жить? И, если это предложение, зачем так спешить?

Уф! Уже нормально. Вариант «я подарю тебе эту звезду» с умной девушкой не катит.

— Денежный аттестат едет вместе с тобой. Мне он тут не нужен. Ордер на комнату тоже. Хоть какой город, но далеко от границы. Только в дороге не пугайся и не обзывай русских варварами. И билеты до Москвы. Вас там встретят, но чтобы помогли, надо говорить только правду. Хорошо? — он взял девушку за плечи и немного потряс.

— Да, — Майя не представляла, что свадьба может быть именно такой. Заочной. Без романтики. Где ее белое платье, кольца, цветы и гости? Она никогда не хотела быть чьей-то девушкой, и вдруг сразу стала женой. На глазах навернулись слезы, руки безвольно опустились.

Но нет, она не сломалась. Панна внимательно посмотрела на Ненашева и, как обычно, прикоснулась к волосам. Максим перевел дух. Критическая точка пройдена, и капитан подал ей небольшую коробочку.

«Хоть что-то», — Чесновицкая немного успокоилась.

— Завтра будет слишком поздно. Остальное обещаю потом.

Да, странная штука жизнь: вместо удара по лицу ты получаешь поцелуй.

— Почему завтра уж поздно?

— Потому что я знаю все наперед. Мне можно верить. Ну, я пошел. Скоро твоя мама вернется. Сможешь по-женски ей все объяснить? Я и так чуть не сошел с ума.

Максиму неожиданно захотелось уйти и не причинять ей боль.

«Почему он убегает, боится остаться?», — слезы почти сразу высохли.

Майя раздраженно посмотрела на разложенное перед русским оружие.

Похожий пистолет перед войной выдали отцу.

Вот почему он торопится! Представлять, как Ненашев лихо рубит головы немцам, она давно не могла. Хватило тех картинок на плакатах в Варшаве. Иллюзии исчезли в прошлый раз. Он, как и отец, хочет отправить ее подальше от границы. Будто именно ее Гитлер гонит на восток.

Навстречу восходящему солнцу, подумалось ей. Нет, я не хочу больше никого терять. Сердце защемило, но она взяла себя в руки и постаралась улыбнуться. Каким-то чудом ей это удалось.

— Ты встретишь бошей прямо здесь?

— Давай не будем рыдать, плакать или стонать. Это мои люди и мой батальон.

— Тогда, если ты теперь мой муж, то будь ласков, хотя бы со мной погулять на свадьбе. Или ты собираешься поберечь силы? Так что, прошу пана.

Одинокий рыцарь, вышедший со своим отрядом биться против огромного дракона. Но в глазах Максима не было одержимости, лишь холодный расчет. Он выживет, или знает, как выжить. Чесновицкая, впрочем, теперь уже – Ненашева, постепенно успокоилась.

В ответ ее капитан шутливо, двумя пальцами отдал честь. Хорошо, что так закончилось. Повиснет на шее женщина – и сразу легче. Все же есть в этом времени что-то прекрасное. По крайней мере, эта девушка первой протянула ему руку ладонью вниз.

Глава двадцать шестая или «новенький кубик блестит на петлице» (21 июня 1941 года, суббота. До войны 20 часов 15 минут)

Утром Максима окончательно разбудило щебетание птиц. Стояла теплая, солнечная погода, безоблачная и безветренная.

Капитан Ненашев застегнул последнюю пуговицу на гимнастерке. С сожалением посмотрел на девушку, посапывающую на хрустящей простыне, на минуту задержав взгляд на ее выступающих грудях и впалом животе. Улыбнулся. Доставим ей еще одно удовольствие, оставим одну, пусть напоследок сладко выспится.

Та, будто слыша мысли Панова, так в истоме изогнулось, что Максиму пришлось несколько минут восстанавливать дыхание. Ну, мы ночью и раскочегарились! Чуть кровать не сломали. Наваждение исчезло окончательно, когда подруга выполнила правильный поворот на кровати, завернувший ее в большую часть одеяла.

Ему пора, война у Панова начнется немного раньше.

Новая теща встала спозаранку и успела оторвать лист на календаре, где в стихах «за честь и свободу» шагали куда-то в двадцать первое июня красноармейцы[486]. И обретенным родственникам предстояла дорога, вот почему Максим быстро уехал в батальон, не желая присутствовать при сборах.

Палаточный лагерь встречал капитана тишиной. Даже главный утренний злодей – черный раструб-репродуктор молчал, обесточенный накануне. Отдых, спокойствие, благодать.

Умаялись люди за последние дни.

Еще вчера они лихорадочно расставляли пушки, буквально чувствуя, как над ними нависает зловещая черная туча. Справились к девяти вечера, но в одном из дотов до сих пор работает на износ бригада оружейников, обещая впихнуть таки одну пушку дополнительно внутрь артиллерийского полукапонира.

Сегодня подъем на три часа позже обычного – пусть выспятся. Часов в десять можно потянуться на завтрак. Дальше – баня. В два часа обед, куда пойдут все заначки из местных деликатесов. Потом, по желанию, либо дальше бездельничать, либо пойти в увольнение, до десяти вечера.

Как компенсация, приедет кинопередвижка. Фильм обещан не новый, но отличный, и редкий в показе. По просьбе капитана, замполит ездил в политотдел и долго выбивал его из каких-то закрытых фондов. Слухи, что именно покажут, доползли и до пограничников. Просили разрешения прийти.

Панов специально и ненадолго отпустил пружину. Он знал, что бойцы батальона все равно запишут субботу в испорченный день. Если Штирлиц был уверен, что в разговоре запоминаются последние слова, то Панов был такого же мнения о последних часах в увольнении.

Нет секрета, что завтра первый официальный выходной во всем Брестском гарнизоне. Неудачники не в счет. Так почему, товарищ капитан, не погулять нам в городе до двух-трех часов, среди теплой летней ночи?

Опять несправедливость! Проверку они сдали, но по чьей-то прихоти придется опять хватать оружие, каски, противогазы, несясь сломя голову в опостылевший дот.

Про «неожиданную» учебную тревогу наверно знали и полевые мыши, словно диверсанты, шнырявшие по ночам рядом. Но причем тут комбат, если в Брест едет комиссия округа?

Приняв короткий рапорт «ничего не случилось, не произошло», Ненашев забрался в «скворечник» и развернул артиллерийскую стереотрубу на север. Вместо немецкого берега Максим теперь рассматривал две дороги, идущие из Бреста на юг.

И что? Ничего нового не случилось?

На полигоне двадцать второго июня назначены показные учения, тема – «Преодоление второй полосы укрепленного района». Войны нет, но вся долина в окопах и редких воронках. Выжженная солнцем земля с каплями-кустами зелени. По виду они, словно «кипарисы», но карликовые, словно приплюснутые.

«О! Началось в колхозе утро», — сюда бы Елизарова, посмотреть, что двинулась, наконец-то, Красная Армия. Панов начал нервничать по-настоящему. Многое зависит от того, что он увидит.

Пыль клубами вырывалась из-под колес бронемашин и гусениц танков, идущих на юг. Максим насчитал до двух рот «Т-26», а дальше сбился – все скрылось в бело-серой завесе. Двадцать вторая танковая послала батальон на место учений.

Вместо трех стрелковых батальонов из крепости вышло четыре. Половина бойцов с винтовками «СВТ», да и пулеметы тащат больше «ДС-39», чем «Максимы». Понятно, один батальон «обороняется», другие «наступают».

Далее, на конной и машинной тяге, на полигон проследовала полковая и дивизионная артиллерия. Многовато по сравнению с прошлым разом, явно больше трех-четырех батарей.

Панов не сомневался, на учение вывели самых опытных и грамотных бойцов с новым оружием. Техника исправна. Где надо подкрутили, где заржавело – зашкурили, смазали… или подкрасили.

Дивизии не позволено ударить в грязь лицом перед армией, той – перед округом, округом – перед Наркоматом обороны, наркомату – перед… Понеслась цепочка, и весь день люди будут готовиться, пока, утомленные, не заснут в палатках. Но вдоль шоссе, из крепости в город, сторонясь от пыли, шли группой или в одиночку командиры[487].

Что там случилось с Азаренко? Перегнул палку, плевать хотел или залетел перед командармом? Тут такая выдержка нужна…

— Товарищ капитан, вас к телефону.

Кто это еще? Максим спустился вниз.

— Доброе утро, Ненашев, — послышался радостный и возбужденный голос кадровика.

— Кому как! Здравствуй!

— Нет, товарищ майор, оно доброе, именно для тебя. Командарм подписал представление.

— Какое представление? — Панов оторопел.

— Еще неделю назад отправил. Генерал и Реута распорядились. Но помни, первый поздравил тебя именно я!

— С меня причитается, — Максим невольно улыбнулся.

— Приятно иметь с тобой дело. Ну, пока!

Ненашев хмыкнул, прикидывая, сколько при тех темпах надо до маршала. Подсчеты обнадеживали, но генерал-майор и к другим был щедр на награды[488].

— Поздравляю, товарищ майор!

— Тихо! Людей разбудишь! Но, спасибо!

— Служу трудовому народу!

«Ой, подхалим!», начал расплываться в улыбке Максим, и осекся. Кто дежурит на их коммутаторе?

Панов еще быстрее засобирался. Аккуратно сунул в командирскую сумку два запечатанных сургучными печатями пакета, бросил в коляску вещевой мешок и приладил чемодан, едва не оторвав ручку от фанерного ящика.

Остановившись у палатки дежурного по батальону, комбат демонстративно сдал «ТТ». Если есть приказ, надо выполнять. Отдал и пачку незаполненных, но подписанных увольнительных для красноармейцев.

Тот не особо ломал себе голову, куда едет капитан. Наверное, решил отвезти вещи подруге. Не вечно же жить в лагере комбату. Большинство командиров, которым не удалось устроиться в домах комсостава, предпочитали снимать квартиры в городе и его окрестностях. Там им больше комфорта.

*****

Шум разрезаемой катером воды, под монотонный усыпляющий звук мотора, казалось, остановил время. Вокруг тишь да гладь. Будто и не было немцев, несущихся, как по большой нужде в прибрежные кусты, чтоб блестеть оттуда не белой задницей, а оптикой.

Не каждый поворот реки просматривался с их наблюдательных вышек. Ну, а Пинская военная флотилия выполняла на Буге гидрографические работы, осваивая незнакомый фарватер.

Лейтенант Кузин, видя спокойную обстановку, искренне недоумевал, а сидевший рядом с ним пограничник расслабленно щурился на солнце, что-то высматривая на советском берегу. Да-да! На запад он взглянул лишь пару раз, но с какой-то злой напряженностью.

Елизаров проверял маскировку приграничных нарядов. Ничто не должно указывать на отрытые ночью окопы.

Капитан не решался начать разговор с незнакомым человеком. Если так сильно Кузин нужен Ненашеву, то пусть комбат сам с ним общается. На разведчике и так висит немалая ноша, но верить в нападение немцев, несмотря на факты, не хотелось. Заговорщик он, что ли?

Впрочем, карьера разведчика стремительно рванула вперед. Рядом с моряком теперь сидел человек, исполняющий обязанности начальника Брестского погранотряда. И пусть только до возвращения майора Ковалева, но так решил гость из Москвы, принимая соломоново решение.

В это время командующий четвертой армии торопливо поднимался на Тереспольскую башню, по пути распугивая злым и грозным видом обитавших там, в малюсеньких квартирках, командирских жен и детей.

До того Коборков успел завернуть на полигон и лично осмотрел войска[489]. Перед гостями из округа нельзя ударить в грязь лицом.

Впрочем, с утра ощущалось какое-то беспокойство, усиливающееся с каждым часом.

Совсем молоденькая девушка, но с сильно выпирающим животом, видя его на лестнице, округлила от ужаса глаза и в панике убежала в комнату. Дверной крючок лязгнул, как затвор винтовки, затем послышался тихий, но пронзительный плач.

Он остановился, оглянулся, за спиной никого нет. Командиры, сопровождавшие командарма, немного отстали. Ну, не дьявол же он во плоти! И что на нее нашло? Малолетняя психованная дура перед первыми родами!

Миновав пару ярусов с малюсенькими квартирками и оставив водонапорные баки под кровлей, генерал-майор добрался до площадки на самом верху башни.

Командарм решил лично осмотреть немецкую сторону[490]. Почувствовать тревожную атмосферу. Его давно достали «панические» настроения подчиненных и упрекающие взгляды начальника штаба.

— Ну, и где тут ваши немцы?

Догнавший его спутник, командир двадцать седьмого стрелкового корпуса Попов, лишь сокрушенно развел руками.

Прекрасный солнечный день, голубое небо. Гремело только на нашем берегу Машины, гудя, подвозили щебень, цемент и песок для строительства объектов укрепрайона и шумно разгружались.

С другой стороны – чудесный пасторальный вид мирной границы. Все дышит спокойствием и летней умиротворенностью. Не спеша течет река, идет по ней куда-то катер или моторная лодка. Мелькнул пару раз патруль немцев, утирающих под пилотками лоб и неторопливо переставляющий ноги вдоль западного берега реки.

Смущал лишь высокий зеленый забор[491], пару дней назад возведенный саперами вермахта в выбеленных солнцем рабочих мундирах, но и там особой активности не наблюдалось. Утихла, успокоилась граница.

У Коборкова отлегло от сердца.

— Думать надо и соображать! Паникуют Азаренко и Шатко, — обратился он к комкору – Да и ты сам излишней немцебоязнью страдаешь. Смотри, как бы самого в паникеры не записали.

Тот вздохнул. С комдивами стоявших в Бресте дивизий испортились даже личные отношения. Мало того, их особые отделы неожиданно стали на их сторону, тоже считая необходимым немедленно вывести войска из цитадели в лагеря за внешним валом.

— Все равно, если что, им из крепости быстро ни за что не выйти, — пробормотал командир двадцать восьмого стрелкового корпуса.

— Какое, к черту, «если что»? Приказы не надо обсуждать. Сам знаешь, без команды Генштаба, трогать дивизии на самой границе запрещено.

Правоту его слов осознавал и Коборков. Но что станет, если каждый военный начнет действовать без приказа? Колхоз, а не армия. Лишь недавно прошла реформа, ликвидирующая былой бардак.

Указание дано четко и явно: не провоцировать, не поддаваться!

Но командарм так и не мог отойти от разговора с командиром сорок второй дивизии. Вот наглец!

На месте образцового парка с рядами техники пустота. Нет, без приказа ничего наружу не вытащили, лишь расставили по укромным местам и замаскировали. Словно комдив готовился оборонять не позиции к северу от города, а саму крепость.

На гневный вопрос, как же он будет встречать комиссию из округа, Азаренко недоуменно пожал плечами. Есть директива Генштаба о маскировке, к чему упреки?[492]

— Вы поторопились ее выполнить!

— Если вы имеете возражения и замечания против указаний из Москвы, так я готов их устранить незамедлительно, но лишь после письменного указания.

Ох, каков удар по его авторитету! Азаренко в грош не ставит своего командарма!

— А то, что мы, благодаря вам, провалим проверку – не беспокоит?

— Слишком у вас благодушное настроение!

Комдив крепко закусил удила и Коборков напряженно думал, что делать. Своей властью он отстранить его от командования не мог. Нет к тому оснований.

— И что же, по-вашему, мы должны делать?

— Немедленно вывести дивизии на позиции по плану прикрытия.

— Ваши соображения мне не нужны и не интересны! Можете оставить их при себе! Сами знаете, на это Генштаб должен дать указание. Там обстановку наверняка не только знают, но и видят все гораздо лучше. Так что, советую умерить пыл. Как бы чего не случилось при таких паникерских настроениях.

Азаренко замолчал, тому были примеры.

— И с дополнительными выходами из крепости ничего не выйдет, — продолжил Коборков. — Мы недавно обсуждали вопрос в штабе армии. Сложно и трудоемко. Пробить крепостные стены – полдела. Еще надо строить мосты через канал и крепостные рвы. Нет у нас свободного саперного батальона, а снять кого-то со строительства укрепрайона мне никто не разрешит[493].

В ответ комдив все равно зло смотрел на генерал-майора. Не убедил он его.

— В отличие от вас, я знаю, что такое война!

Лицо у Коборкова вспыхнуло. Упрекать тем, что он не участвовал в финской компании, верх наглости[494]…

— Вы плохо читали заявление ТАСС от 13 июня. Нападения Германии не будет! Скажу по секрету, наши дипломаты договорились с немцами смягчить обстановку и отвести с обеих сторон пехоту в тыл на пятьдесят километров. Мне недавно звонили с границы, германцы начали выполнять соглашение.

«Комдив сам может спровоцировать войну, а это его остудит», — похвалил себя за выдумку командарм. Что-то часто рядом с Бугом люди стали сходить с ума. Узнать бы, кто на самом деле воду мутит.

«Да он же врет!»,  упер в него взгляд Азаренко.

«Ну что же, — подумал командарм, — тогда поступим, как поступал в подобных случаях командующий округом. В конце концов, тут армия, а не дешевый балаган»[495].

— Вашу мать! Один нашелся такой умный! Думаешь, что будет война? Никакой войны не будет! Не прекратите разговорчики, построю дивизию и тебя впереди, да прогоню строем по такой жаре до Минска и обратно! Идите и готовьтесь к показным учениям. Еще – немедленно приведите парки с техникой в порядок!

Словно соглашаясь с его правотой, на германской стороне приветливо махнули рукой. Там заметили на башне советского генерала. У Коборкова покраснело лицо, он очнулся. Взгляд на циферблат его окончательно разозлил.

Задержался дольше планируемых пятнадцати минут, а его время расписано больше, чем на неделю вперед. Коборков работал, крутится, решая одновременно сотни дел и не доверяя никому. Любая мелочь требовала его личного участия.

Он сознавал, что это неправильно. Но штаб во главе с этим Санталовым просто погряз во фрондерстве. Жаль, не получается быстро сменить старую команду, всюду поставить своих людей.

Если спустя час на восточном берегу на минуту утихла бы стройка, то может и услышали там далекий гул моторов. Моторизированные и танковые части немцев получили сигнал и постепенно выходили на исходный рубеж для атаки рядом с границей[496].

*****

Эрих Кон завершал совещание офицеров разведбатальона[497].

Приказ о начале операции привез курьер из штаба дивизии. Вот они и собрались на улице, рядом с добротным домом какого-то хозяйственного поляка. Того временно выселили из прифронтовой зоны.

Офицеры в серо-голубой форме уютно устроились в разнокалиберных деревянных креслах, собранных по всей деревне, в тени деревьев. Естественно, самый мягкий и глубокий предмет обстановки достался командиру.

Перед началом немного подурачились, в рамках разумного. Из солдат никого рядом нет, даже денщики удалены на необходимое расстояние и не могут ничего подслушать.

Дружески погоняли мяч, потолкались, похлопали друг друга по плечу. Достали из клетки полуголодного кролика и подразнили им овчарку начальника штаба. Весело смотреть, как он, спасая свою жизнь, начал метаться из стороны в сторону, пока, к общему разочарованию, не забился в какую-то норку.

— Итак, начнем, — гауптман представил инструктора из отдела пропаганды.

— Господа, окончательной и полной ориентировки по поведению германских войск в Советском Союзе в настоящий момент нет[498].

Во втором ряду кто-то многозначительно присвистнул. Надо же, во время французской компании было иначе. Тут далеко не безразлично, с каким настроением их встретит население очередной страны, где вермахту обязательно вновь предстоит блеснуть победами.

— Не надо скепсиса. Я сообщаю вам основные указания, которые могут быть дополнены. Все решает командование, — недовольно проворчал лектор и углубился в белый лист с грифом «секретно».

Первое, следует разъяснить солдатам и местному населению, что противником Германии является исключительно еврейско-большевистское советское правительство со всеми подчиненными ему сотрудниками и коммунистическая партия, предпринимающая усилия, чтобы добиться мировой революции.

Второе, по отношению к своему населению Советы проводят политику неограниченного насилия. Ссылаясь на этот факт, надо подчеркивать, что вермахт пришел в страну не как враг, а как освободитель. Но все факты сопротивления со стороны небольшевистских элементов не должны оставаться безнаказанными.

Третье, мы по всей строгости законов военного времени будем карать шпионов, диверсантов и тех лиц, кто нанесет ущерб германским войскам, с противоречащим международному праву использованием оружия, окажет поддержку Советам.

Офицер пропаганды подождал, пока все запишут слова документа, «по поручению» подписанные начальником оперативного управления ОКВ.

— Господа, а теперь уберите ручки и блокноты. Фюрер желает расчленить Советский Союз на отдельные государства, но ничто не должно преждевременно привести население к подобной мысли. Надо избегать выражений «Россия», «русские», «русские вооруженные силы», меняя их на слова, показывающие нашу борьбу только против большевизма: «Советский Союз», «народы Советского Союза» и «Красная Армия». Это все и, как видите господа, я всегда краток.

Действительно, зачем говорить много. Тем более – дилетантам.

Радио, вещавшее из Москвы, лишь жалкая, неуклюжая пропаганда. Производство, урожай, визиты, встречи и юбилеи руководителей, кого это заинтересует в Германии?[499]

— Так что станет в будущем с этими «зверьми»?

— Примерно так – Советский Союз, как государство, подлежит ликвидации. Часть территории включат в рейх, на остальной будут созданы дружественные для цивилизованного мира государства: Белоруссия, Украина и Кавказия. Русские будут оттеснены за Урал. Есть еще вопросы? Нет, тогда я вас покидаю.

Теперь пришла пора Кону оглашать доведенные до него инструкции.

— Большевистский солдат потерял право на обращение с ним, как с истинным солдатом по Женевскому соглашению. Он не способен воевать по-рыцарски и готов убивать наших товарищей в спину, — закончил читать инструкцию гауптман.

— Беккер, что вы морщитесь?

— Может, объясните прямо и без метафор?

— Выражайтесь подробнее, — улыбнулся Эрих.

— Господин гауптман, — ехидно продолжил доктор-ветеринар, заставший еще Первую мировую войну, — вот была у нас раньше книжечка «Преступления русских войск»[500], так там слова на любой кровожадный вкус – изнасилования, грабежи, живые щиты из немецких пленных. Выражались бы просто – большевикам сдаваться нам ни к чему.

— Да, именно так, — улыбнулся гауптман, — надо разъяснить солдатам, что этот противник состоит не из людей, а сплошь из животных и извергов. Вермахт выполняет долг перед Германией, предупреждая вторжение варваров с востока. Но требую – избегать эксцессов без приказа. Насилие и другой ненужный садизм будут наказываться.

— Ну, а после боя?

— Как обычно, господа. Мне странно слышать подобный вопрос от вас. Ничто не помешает солдатам потратить избыток ярости на врагов, в случае их сопротивления. А тех, кто выживет, пусть отправят в тыл. Там ими займутся. Однако, русских офицеров чином от капитана и выше предварительно надо допросить.

— Даже евреев-комиссаров?

— Да, если имеет высокий чин или сдался добровольно. Можете даже отправить их в тыл, все равно, пересыльный лагерь никто не переживет. А против зачинщиков азиатских методов борьбы действуйте незамедлительно, строго, без рассуждений[501]. Немедленный и быстрый капут.

— Но среди них могут быть и…

— Семиты их навсегда испортили, — пресекая вопрос, пояснил присутствующий здесь инструктор роты пропаганды.

В немецкий народ входила и восточно-балтийская раса.

Ее представители жили и в исконно славянских землях. Особенно много на севере, где Нева впадает в Балтийское море, а Двина – в Северное море. Но если фюрер считает именно так, значит ему виднее.

— Не забывайте всегда снимать ремень, — сострил доктор, желая свести все дело к шутке – Если попадется девица, то вместо галифе должна упасть юбка.

Все сразу улыбнулись. Бабы-комиссары – экзотика русской компании. Женщинам не место на фронте. Дети, кухня и церковь – вот удел материнских воспроизводителей нации. Но пока девушки не перебесились, могут служить во вспомогательных войсках.

Однако, в новых приказах и инструкциях сквозила назойливая двойственность. О той морали, внушенной родителями, вспоминалось лишь в родном Фатерлянде, а на войне, как на войне.

Жестокость необходима. Вовремя и грамотно проявленная, она дает поразительный эффект, уменьшая потери. Но всякая акция должна неизменно проходить под контролем командования.

Случаи, когда разгоряченные боем солдаты приканчивали пленных, неизбежны. Но они должны немедленно пресекаться, иначе командиру грозил полевой суд.

Неконтролируемая бесчеловечность превращает армию в банду патологических убийц, способных воевать лишь с себе подобными ублюдками, а метко стрелять – только по беззащитным. Участие в акциях устрашения не укрепляет, а разрушает психику.

Вермахт победоносен, пока превосходит врага не только организацией, но и железной дисциплиной. Но сегодня из Европы они вторгаются на варварский Восток, несколько тысячелетий уважавший одну жестокость и силу. Азиаты! Насилие против них есть благо для будущего.

Немцев слишком мало для этой зараженной жидовским большевизмом страны. Чтобы победить, надо сразу внушить страх и ужас. Позволено все. Проявление солдатского товарищества с врагом тут не допустимо. Все равно, они начнут стрелять нам в спины.

Никто особо не возмутился. Лишь выразили беспокойство возможным падением дисциплины, и прикинули время, когда до умов солдат дойдет новая установка.

— Все, господа я закончил, дальше можете общаться, но, простите, без меня.

Кон захлопнул папку и сунул ее в портфель. Документы предназначены только для офицеров, а приказ о вторжении и необходимые инструкции солдатам зачитают сразу, как стемнеет.

— Эрих! Останьтесь с нами! Зачем торопиться?

— У меня скоро будут гости, — улыбнулся гауптман и посмотрел на часы. Личная карьера занимала Эриха теперь больше, чем собственный батальон. Может визитеры объяснят, почему его не наказали?

— Секунду! Памятный снимок! — вмешался доктор. Беккер считал себя летописцем батальона и желал запечатлеть на «лейку» все значимые события. Впрочем, фотоаппарат носили многие. Они меняли будущее Германии, делая ее великой державой, и каждый мечтал увековечить свою роль в истории, хотя бы и в личном альбоме.

— Хорошо, только пять минут.

Офицеры встали около стола, на котором неутомимый ветеринар выставил табличку с аккуратно выведенными цифрами «21.6.41».

Час назад в разведбатальоне зазвонил телефон, предвещая новую встречу с тем пожилым господином из абвера. Да, он тогда прошлый раз хорошо набрался, но происшествие никто особо не заметил и даже не попрекнул.

Каттерфельда вместе с командиром батальона пионеров[502] и начальником штаба полка, назначенного первым к переправе через Буг, гауптман встретил на наблюдательной вышке, за последние три дня наращенной еще на пять метров.

Гости расстелили карту и, сверяясь с местностью, стали что-то на нее наносить. Перед Эрихом постепенно возникала подробная схема русской обороны.

— Ваш русский друг довольно занятная личность. На вашем месте, я бы уступил ему девушку, — усмехнулся барон. — Похоже, он это заслужил.

— На каком месте? — решил уточнить гауптман.

— Сначала вам придется научиться пить по-русски и постоянно закусывать. Иначе вам никогда не сделать карьеру в этой компании.

— Это что, все он? — поразился Кон, кивая на карту. — Неужели вы доверяете прохвосту?

Теперь Каттерфельд посмотрел на гауптмана, словно доктор на умственно отсталого больного. Эрих непроизвольно залился краской, думая: вот, что значит обер-лейтенант абвера. Как оказалось, погоны значат далеко не все. Рыцари плаща и кинжала не имеют высоких званий, но с их мнением считается даже полковник.

— Конечно, нет, — ответил барон. — Что мы о нем знаем? То, что Ненашев когда-то жил в Германии, неглуп, тактически грамотен, умеет играть на самолюбии собеседника и очаровывает манерами прекрасных польских дам. Я бы даже сказал, что он агент ОГПУ.

Тот, кто видел вареных раков, сможет представить цвет лица гауптмана. Иносказательно ему объяснили все.

— Думаете, дезинформация?

— Возможно, — абверовец пожал плечами и иронично продолжил.  Но поясните мне, зачем настолько одаренная личность присутствует в окопах, зная, что его лагерь сметут артогнем?

— Боится?

— Вам следует учить историю России, — пряча в седеющие усы улыбку ответил барон. — Там никогда не любили власть, но большевики чем-то очень хорошо досадили Ненашеву или его родителям.

— Хотите сказать, он думает, что мы вернем ему все?

— Пусть думает. А вам стоит научиться разговаривать с потомками русских дворян. В тот вечер я был далеко не на вашей стороне. Как раз такие люди, как Ненашев, очень нужны рейху. Или хотите сами взять в руки палку и кнут? Вам же внушали, какой поступок отвратителен для свободного человека!

Гауптман, понимая правоту, промолчал. Меньше всего он желал видеть эту человекоподобную гориллу в союзниках.

Так за что же он его ненавидит?

Верно! До сих пор он исполнял черновую работу, а сливки снимали другие. Такие же наглецы, как русский капитан. Да, на его груди ленточка креста второго класса. Но как хотелось самому благородно принять саблю от умудрившегося сохранить в лесах какой-то лоск польского майора. И по-дружески предложить французскому полковнику коньяку, глядя, как его галлы уныло бросают в кучу оружие. Красиво чокнуться, кивая сочувствующе на горький возглас: «мы под Верденом не допустили такого позора».

Зависть, вот на какую мозоль давил Панов. Маленькому человеку в рейхе постоянно внушали его значимость, «наци» дают гарантию и «народ и партия едины». Не кривите лицом, читая «Правду» в марте пятьдесят третьего. Власти окончательно надоел аскетизм и они тоже хотели быть, как все.

А пока гауптман все более неуверенно возражал:

— Мы и так знаем, где находятся оборонительные сооружения русских…

— И схема огня для вас новость? — зло одернул его командир полка. Как раз его солдатам предстояло действовать в составе штурмовых групп, и не нужно лишних потерь.

Все верно. Кон действует, как разведчик, но не полезет под проволокой, желая добыть «языка». Его задача – войти в соприкосновение с врагом, узнать его силы, отойти и дать дорогу парням, способным сломить любое сопротивление. Но ничто не мешает людям гауптмана действовать с инициативой.

— Что на это скажете? — Каттерфельд показал на значки двух артиллерийских батарей в роще. — Авиаразведка смогла их засечь лишь по подсказке капитана.

— Ложные позиции! — пытался не сдаться Кон.

Что-то странное связывало его теперь с капитаном Ненашевым. Он одновременно и не хотел его видеть и хотел, но лишь заплатившего за все, что он сделал. «Так, к черту все», поднималась в нем постепенно затмевавшая разум волна.

— А почему они находятся прямо напротив главной переправы? — вмешался командир пионеров. Батальон саперов не носил красные галстуки, а ими официально обзывался в вермахте. Штурмовые первопроходцы из них часто опережали пехоту.

— Ничего лучшего пока нет, — подвел итог абверовец. — Как говорят русские «на безрыбье раком рыба». Прошу принять информацию к сведению.

— В час дня там прошло увольнение в город. Первое, по нашему журналу наблюдений, единицы большевика остались в лагере, — сообщил Эрих.

Да, впрочем, что на него нашло? Общее обязательно должно преобладать над личными предпочтениями. Обязанность, нет – долг офицера сохранить жизнь немецких солдат.

Каттерфельд и штабной офицер переглянулись. Существенный факт.

— Вот как, — задумчиво произнес абверовец, — но вечером он обязательно должен пройти проверку.

Что это за проверка, гауптману не пояснили, как и не рассказали все, что нашли в сообщении Ненашева.

Большевики с азиатской коварностью жертвовали войсками в крепости, желая устроить вермахту грандиозную ловушку. Там втайне все минируют. Австрийцы, как земляки Адольфа Гитлера, должны понести кровавые потери.

Никто из агентов информацию русского капитана не подтвердил. Однако ее, с соответствующей пометкой, довели до командования корпуса. Там забеспокоились, пусть взлетит на воздух, все что угодно, но не мост и лежащий на восточном берегу транспортный узел.

Для успеха, кроме железнодорожного моста, обязательно нужен вокзал со всем содержимым. Отвратительное состояние шоссейных дорог России известно. Следовательно, необходим подвижной состав, способный двигаться по русской колее, и, как воздух, место смены колесных пар.

Блицкриг без отлаженной логистики успеха бы не имел. Победу гарантирует практическое умение не только перемещать войска, но и хорошо их обеспечивать[503].

Панов хорошо помнил, как начинал службу полководец Суворов. Обер-провиантмейстер в Северной войне, через четыре года он стал комендантом города Мемель. Дежурный офицер при командире дивизии, он же при командующем войсками русской армии, бравшей Берлин. Человек, запомнившийся словами «пуля-дура» в значении вопросах магазинного и реквизиционного снабжения что-то понимал[504].

Попутно немцев интересовали запасы продовольствия и горючего.

Снабжение за счет врага неизменно входило в планы немцев на восточном фронте. Продолжать войну можно, если вооруженные силы Германии будут снабжаться за счет России.

Абвер специально засылал агентов: взять пробы горючего, определить химический состав будущих трофеев. Можно ли их залить в баки машин?

Внимание привлек небольшой русский катер, неторопливо ползущий на север. Мотор не работал, шли по течению. Пулемет с характерным кожухом задран дулом вверх, а в кабине, кроме рулевого, два пассажира, пристально рассматривающие реку и берег. Контраст: один в морской форме, род войск другого выдает зеленая фуражка погранохраны[505].

— Видимо разведка, кроме того, они аккуратно что-то опускали в реку. Теперь возвращаются в Брест, — пояснил офицер-наблюдатель, торчащий с самого утра на вышке.

Абверовец сделал отметку в блокноте и хмуро посмотрел на гауптмана. Может его Ненашев и провокатор, но присутствие на реке моряка подтвердило их давние подозрения. Фарватер реки готовят к минированию.

Он вновь подумал об этом Ненашеве. Когда ему вернут имение, он, пожалуй, возьмет туда капитана управляющим. Или даже начальником местной полиции. Пусть русский делает с неблагодарными чухонцами все, что захочет, все равно их вышлют в снега Московии.

После того, как немецкие добровольцы помогли им избавиться от большевиков, их предательски разоружили и изгнали в Фатерлянд, лишая всего, и оправдывая грабеж компенсацией за ущерб от оккупации, длившейся более семи сотен лет.

Ну что же, остзейский барон не без оснований, имел право на изложение своей версии событий истории демократии в странах-лимитрофах[506].

*****

Ненашев доехал до «батальона» Новицкого. Людей в красноармейской форме тут прибавилось, как и недоверчивых взглядов. Он уединился с паном Александром на складе.

— Поздравляю, пан майор.

— А, это? — «Арнимов» махнул рукой. — Значит, хорошо служу трудовому народу.

Он с натугой водрузил на ящик со снарядами чемодан и открыл крышку. Поляк округлил глаза, зачем надо привозить все именно сюда? Дева Мария, сделай так, чтобы ничего не случилось с фанерной коробкой!

Майор достал одну «бомбу», завел часы и сунул ее под штабель с боеприпасами, присовокупив туда и гранату «РГД-33»[507]. Наконец-то он пристроил к делу свой проклятый чемодан!

— Мина неизвлекаемая. Взрыв в три часа ночи по берлинскому времени. Так что, не задерживайтесь. Все остальное – ваше.

— Они сработают?

— Не сомневайтесь, — сухо ответил Ненашев, — даю две недели на обмен, двенадцать месяцев гарантия. Можно и дольше, но придется доплатить.

Конечно, сработают. Все, кроме этой, заложенной на складе. Когда сюда приедут за снарядами, охрана должна испариться. Царев молодец, растащил орудия.

Отсмеявшись, поляк иронично посмотрел на Максима.

— Мне всегда нравился ваш невозмутимый юмор!

— Пора, пан Александр. Рекомендую поостеречься, сразу начнется облава.

Ненашев сам же ее и организует.

Если получится, инсургентов на улицах Бреста станет меньше. Вернее не так, инициативные группы, готовые отстреливать «восточников», появятся размазанными в пространстве и времени.

*****

По реке, бодро гоня волну, прошел катер и пристал к берегу, напротив бывшего польского гребного клуба. Стоявший на причале майор крикнул рулевому «давай!», лихо поймал рукой конец, но начал озираться. Вот, нашел что-то похожее на кнехт, и привычно его обмотал.

— Привет пограничникам! Ну и ты, моряк, здравствуй!

Кузин недоуменно посмотрел на артиллериста. Что-то в его жестах показалось неумолимо знакомым.

— Максим, может, поговоришь с ним сам?

Майор вздохнул, «шо, опять?» Ах, вот зачем ты на меня глазами киваешь! Хочешь услышать завлекательный процесс охмурения представителя местного речного клуба «Юный моряк»?

Да легко! Потому как мы веками жили, живем и умираем сразу экипажем.

— Не показалось, что как-то тихо сегодня?

— Правильно подметили.

— Ну, если правильно, то, товарищ лейтенант, доложите порядок ваших действий, в случае немецкой провокации с применением танков, артиллерии, авиации и мелких групп пехоты, примерно в дивизию, завтра утром?

Моряк вздрогнул. Ироничный вопрос прозвучал, как выстрел.

Так вот зачем с ним начальник разведки погранотряда! Ради этого он настоял на своем участии в давно запланированной рекогносцировке. Вот, почему так необычно спокойно на германской стороне!

— Товарищ майор, вам все точно известно?

Елизаров, хлопая глазами, смотрел на петлицы Ненашева, где появилась еще одна «шпала». Очаровал меня, «испанец» хренов.

Рушилось мнение об опальном разведчике, если капитан не решил нацепить петлицы сам, теперь для значимости. Он же и зеленых сержантских не стеснялся.

— Вероятность большая. Кстати, ваши изыскания на реке немцы воспринимают, как подготовку фарватера к минированию.

— У меня нет никаких указаний на этот счет из штаба флотилии.

— Довожу до вас лично, что согласно планам прикрытия, Пинская флотилия и пограничники всячески поддерживают действия четвертой армии. Скажите, а такой кораблик на реке видели? — Максим достал лист из планшета и протянул моряку. Аккуратный рисунок немецкого «Штурмбота»[508] с десантом и силуэтом пулеметчика на носу.

Кузин был весьма озадачен. Моторную лодку, но без вооружения, он на реке видел, но не понимал, зачем там кронштейн. А когда лейтенант посмотрел на другую сторону рисунка, то сжал зубы. Катера врага прорывались в русло Мухавца, высаживая десанты в порт и на мосты.

— Вы серьезно? У нас и стрелкового оружия нет.

— Я знаю. А стрелять-то умеете? — невольно копируя знакомые интонации, вкрадчиво спросил майор[509].

Хотя, чего там. Их на стрельбище точно не водили. Может лишь роту морской пехоты. Есть такая на Пинской флотилии. Панов вспомнил последнее лето, когда второй дед был еще жив. Побывав на офицерском пикнике, старый капитан первого ранга, используя живые флотские идиомы, напоследок объяснил, как офицеру следует правильно отдыхать – «Сынки, в задницу слона с пяти метров попадаете и хватит?»

Любимым времяпрепровождением офицеров его поколения было собраться в воскресенье с жёнами и детьми, взять личное оружие, пару ящиков патронов, уйти на берег моря, подальше от гарнизона и вволю настреляться.

Почти «эхо войны», если не знать, что расход патронов на одного убитого солдата в Первую мировую – это почти пять тысяч штук, во Вторую – не меньше десяти тонн всяко разного железа. Но пальбу «в молоко» кадрового офицера данный факт не оправдывает.

— Нет, — честно ответил Кузин, окончательно утверждаясь во мнении: перед ним кто-то из разведотдела четвертой армии, — половина партии гражданские специалисты.

— К вечеру сюда придет грузовик.

— Я все понял, товарищ майор.

— Лейтенант, фарватер хорошо промерили?

— Да.

— В речном порту есть баржи с цементом и щебнем. Сможете надежно перекрыть реку, — перед глазами Панова сразу встал памятник погибшим кораблям и по-быстрому сварганенная «пионерами» вермахта решетка на Мухавце, с целью не допустить в Буг Пинскую флотилию.

— Таким катерам это не помешает. Перенесут на руках.

Молодец, мыслит логично.

— Верно! Вот и сделаете так, чтобы они все тащили на руках. И еще, — Ненашев вздохнул и достал толстый конверт из сумки. — Держите. Инструкция на тот самый крайний случай. Вскроете сами и не забудьте поставить на пакете дату и свою подпись.

Да, так было положено. Вскрыть при свидетелях и расписаться.

«А ведь он ходил в море», внезапно подумал Кузин. Мелочей в поведении и знакомых интонаций в голосе не скрыть.

Нет, совсем не немцев на «штурмботах» опасался Панов. Не будет здесь морских боев. Катера с пограничниками буднично встанут к знакомым берегам, становясь неучтенными огневыми точками, способными быстро менять позиции. А еще чем-то, способным снабдить и иметь связь с теми, кто в крепости. Не только «Малую землю» читал Панов.

Для моряка нашлось дело по другой специальности. Кузин и в прошлый раз подрывал что-то в шлюзах.

По руслу Мухавца проходила часть канала Днепр-Буг. По нему немцы поведут караваны барж с грузом снабжения. Если верить Генштабу РККА, двести тысяч тонн во втором военном году. Неспешно, зимой путь замерзнет, но зато не железная дорога, уязвимая для диверсантов. Партизаны лишь в сорок третьем успешно взорвали шлюзы.

Однако, еще не все.

— Лейтенант, а не хотите еще совершить водную прогулку по Бугу, но на север? Жаль, без меня. Займет всего часа три, но незабываемые впечатления на всю оставшуюся жизнь гарантирую, — глаза Панова сощурились, становясь хитрыми, хищными и пронзительными.

Ой, верно вновь что-то задумал! Ты даже если шутишь, очень серьезный человек. Точно, майор повернулся к нему и застенчиво объяснил.

— Хочу скромно отметить работу моряка буйками.

Действительно, рядом высилась груда поплавков из металла, когда-то ограждавших место купания на пограничном Буге.

— Так они же сразу утонут.

— Голубчик, устроить вам экзамен по минному оружию[510]?

Кузин кивнул ответ, а Елизаров успокоился. Ненашев вновь решил надуть муху до размеров слона. Да и им инструкции не мешают топить в реке, на виду у немцев, всякое дерьмо.

Если нельзя оторвать голову Гудериану, то, по крайней мере, можно морочить ему мозги. Немцы сами опасались. Так пусть перед танками, способными форсировать реку по дну, под водой, сначала пошарят тралы саперов.

Глава двадцать седьмая или «счастье мое я нашел в нашей встрече с тобой» (21 июня 1941 года, суббота. До войны 13 часов 20 минут)

Брест продолжал наслаждаться мирной жизнью.

Командование еще в четыре часа дня объявило: воскресенье для военных – первый выходной день в июне. В еще большее ликование привела отмена запрета на отпуска, введенная накануне. Люди облегченно вздохнули и искренне обрадовались.

Жизнь брала свое. Как жарко! Охота купаться и возможность есть, благо темные воды реки Мухавец и песчаный пляж рядом. Отдыхающих там постепенно прибавлялось, и лишь старожилы вспоминали о великолепном песке на противоположном берегу Буга. Ничего не поделаешь, там теперь граница.

Как и во всей стране, в Бресте вечером начнутся выпускные балы, где нарядные юноши и девушки начнут радоваться счастью вступления в новую, взрослую жизнь.

А она будет, просто обязана стать, счастливой. Там, где не было оркестра, играл одолженный патефон, звучала гитара или баян, а танцплощадку заменял луг, поляна с горевшим рядом костром. Впервые открыто поблескивали бутылки с вином, а юноши, еще ломкими голосами, предлагали друг другу закурить.

В воскресенье праздник продолжится. Физкультурный парад на стадионе, большой детский концерт в парке имени Первого мая. На областной смотр везут лучшие коллективы. Почти шесть тысяч детей приедут вечером в Брест.

Майор, следуя из города на потертой жизнью «эмке» за подругой, тещей и вещами, видел, как по улицам, радостно жестикулируя, кто-то уже вел в центр города пацанов и девчонок с красными галстуками.

Откуда у Ненашева машина? Елизаров распорядился, когда Максим объяснил, что отправляет «семейство» подальше от границы. И для местных знак, что комбат не шутит. На эвакуацию населения из прифронтовой зоны решился лишь враг с запада, и то не из-за гуманизма, а для секретности.

Но все имеет двойной смысл. Черт знает, что случится ночью, так что, вот тебе, Максим и охрана, и конвой. Как еще Панову воспринимать очень уверенного в себе пограничника, переодетого шофером-артиллеристом?

Ненашев молча пролез в раскрывшуюся перед ним дверцу автомобиля.

Догадка подтвердилась, когда он принялся шарить рукой за задним сиденьем. Единственное место в «эмке», куда можно сунуть что-то массивное, так, чтобы пассажирам было не видно.

— Товарищ капитан, может не надо?

— Будешь плохо вести, закатаю в лоб! — правда, до его лба еще надо допрыгнуть.

Максим нащупал, что-то мягкое, тяжело груженное металлом, и потянул вверх. Оказывается, «разгрузки» принялись шить и пограничники, как и приделывать к «ППД» знакомые ручки. Ага, такая заразная болезнь, которую не остановить. Майор молча затолкал туда свой вещмешок. К числу людей рядом добавилась еще одна единица.

— Один вопрос. Станешь мне родной матерью, а, если придется, и Отелло?

— Я больше Лермонтова люблю.

— Гляжу на будущность с боязнью, гляжу на прошлое с тоской, — пробормотал майор. — Намекаешь, что любимый поэт так и не стал призером в соревнованиях по пулевой стрельбе? А зовут-то тебя хоть как?

— Петр Сотов, — статный и красивый парень, лет двадцати пяти серьезно посмотрел на майора. Да, дал такое указание Елизаров. Охранять, но в безнадежной ситуации…

Ни при каких обстоятельствах комбат не должен попасть в руки врага или пропасть без вести. Утечки информации быть не должно.

*****

Солнечному дню, голубому небу и теплому ветру радовались не только здесь.

Утром в родной Севастополь вернулась усталая эскадра. По случаю завершения маневров на вечер намечен грандиозный концерт, плавно переходящий в скромный банкет, закончившийся около двух часов ночи[511].

Кроме заманчивого юга, где плещется теплое море, столичные артисты добрались и до города Полярный. А где профессиональных работников Мельпомены недоставало, за коварное дело принялись местные кадры. Выступали они хорошо, и публика хлопала от души.

Финалом субботнего вечера, как обычно, должны стать танцы до рассвета. Если повезет, под оркестр, но в ход шел весь доступный арсенал: гитара, баян, патефон.

Предвоенные ночные клубы, где застенчиво целовались и волновались под открытым небом, а из единственной пары туфелек частенько вытряхивали песок.

А может, традиция веселиться перед войной неизменна? Или опять нелепый выверт судьбы?

Первая Отечественная война двенадцатого года не обошлась без безмятежного праздника накануне.

В имении графа Беннигсена, рядом с польским городом Вильно, одиннадцатого июня тысяча девятьсот двенадцатого года танцевал император Александр Первый. Когда молодой царь пытался скользить по дубовому и не покрытому лаком паркету (не удался строителям новый павильон), чья-то рука на листе бумаги старательно чертила слова «Злодей Бонапарт заключил в Тильзите мир. После чего, на наших глазах готовится восемнадцать месяцев, и для поражения России собирает свои и союзные силы. Действует прямо на глазах по берегам Вислы и Немана. Сказывают, беда скоро будет, а от нас все ездит туда на переговоры дурак Румянцев»[512].

Мысленно одев товарища Молотова в парик, камзол и привесив шпагу, Панов улыбнулся. Нелепый вид.

Потом вновь вздохнул и посмотрел на дверь дома. Его родственники все собирались, решая, что брать, а что нет. По-умному, надо бы весь флигель увозить, куда подальше отсюда. Еще деревню, город, область…

Максим даже успел пару раз приложиться к фляге с коньяком, делая по глотку и слегка поднимая тонус. Хорошо, обошлось без эксцессов. Он всерьез опасался, что мать или дочь упрутся и не покинут Брест.

Ему помог господин Новицкий.

— А что вы хотите лично для себя? — спросил его контрразведчик. Должен быть у человека интерес, иначе нет, и не будет ему веры.

«Может, я сапоги хочу мыть в Индийском океане…», буркнул про себя Панов. Он упрямо гнул свою деструктивную линию плана по приведению гарнизона города Брест в боевую готовность.

— Моя девушка и ее мать должны уехать из Бреста. Хочу забрать самое лучшее.

Пан Александр, понимающе улыбнулся. Ненашеву не удалось избежать обольстительных женских чар. Не зря дева Мария покровительница Польши. Глядишь, и получится потом из «Арнимова» если не шляхтич, то настоящий союзник.

Панов в ответ не улыбался. Ему обязательно отольется вся эта история с отъездом Чесновицких. Ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

Состояние свое отставной полковник определил верно. Медовой ловушкой обычно называют женскую… Короче, норку, намазанную медом, где гибнут захотевшие лакомства мотыльки. В общем, когда наш разведчик становится очень сильно привязан к женщине, живущей в стране его натурализации, и их близость мешает его работе, говорят: он попал в медовую ловушку, пока не придет в себя – дергать бесполезно. Правда слова «придет в себя» в буквальном изложении звучат несколько грубее.

— Хорошо, но мы ничего не обещаем.

— Мы поняли друг друга, — радостно и открыто улыбнулся Максим, а пан Александр вновь подумал, что предложенное капитаном дело того стоит. Гораздо лучше, чем оружейным салютом провожать большевиков. О них наверняка напишут в английских газетах!

*****

Майор успел просмотреть «Известия» и местную «Зарю». Теперь их читает водитель. В стране обычная мирная жизнь. Начался прием в вузы. Дочка его генерала оптимистично делилась планами на жизнь, написав еще по-детски наивные строчки в заметку «Буду инженером»[513]. А еще, сборная бригада московских артистов оперетты и эстрады дает концерт в местном театре.

Капитан их видел, но особого восхищения гости из Москвы не вызвали. Более интересной показалась гипсовая статуя пограничника в буденовке и с собакой, покрашенная известью в белый цвет.

Жаль, не послушать главную джаз-банду Белоруссии во главе с Эдди Рознером[514]. Там танцевал кордебалет, не спасовавший даже от дыма знаменитой трубки и усов одинокого зрителя. А Леонид Утесов, приехав в Минск на гастроли, сокрушенно заявил своей команде: «Все ребята, едем дальше! Тут ловить нечего!».

Их визит для города, безусловно, событие. Ну, а ребята приехали немного подзаработать. В мае в стране закончился театральный сезон, и начались традиционные летние гастроли. Выступать перед военными любили. После спектакля или концерта благодарные и хлебосольные зрители со шпалами и ромбами в петлицах неизменно приглашали всех за стол. Ох, как гудели и сегодня еще погудят! Командующий Палов скоро поднимет рюмку за великолепную игру артистов МХАТа. После премьеры «Тартюфа» в минском Доме Красной Армии следовал торжественный ужин до часа ночи.

Панов не ерничал, вспоминая рассказы деда и родителей, когда даже поход в кино на новую привезенную картину считался праздником.

Ну, а по версии конспирологов, враги советской власти проводили тщательно спланированную акцию, направленную лично против вождя, товарища Сталина, и Красной Армии. Бомонд лицедейством подрывал боевую готовность.

Эх, знали бы они, как любили освобожденные территории даже московские артисты. Какие тут интересные шляпки когда-то носила буржуазия![515] Ну, а минские товарищи предпочитали одеваться в Западной Белоруссии с головы до ног[516]. Кое-что в сентябре лавочники припрятали и по нужде понемногу распродавали.

Может в предатели записать и организаторов массовок? Так в довоенное время назывался выезд на природу, вместо нынешнего исконно русского слова «пикник». Компаний с пивом, водочкой немало сидит на берегу приграничных рек.

Взвинченное состояние Ненашева объяснялось просто. Примерно до часу-двух ночи в Бресте находилось множество генералов и полковников, которые, судя по написанным потом мемуарам, мучительно долго убеждали друг друга в неизбежности войны с немцами. Но никто ничего не желал слушать. Так и умершие люди начали лгать устами живых.

Ну, а НКГБ в ночь займется не поимкой шпионских диверсантов, а завершением «массовки», стопроцентно гарантирующей и награды и премии. Никто не мешает перевыполнять наши законы.

Так что, любую инициативу подрежут на корню. Тому же вечно подозрительному Суворову надо лишь поднять трубку и в протокол допроса еще успеют внести: за десять минут до инвалидности Ненашев все еще шутил и смеялся.

Вон, в Прибалтийском военном округе слишком самостоятельный комдив[517] проявил инициативу и его тут же построили в две шеренги.

Прибывший на место корпусной комиссар велел немедленно отобрать у бойцов патроны и прекратить минировать поля, объясняя все возможной случайной провокацией со стороны наших частей[518].

Однако Панов знал еще один верный способ, как поднять войска. Есть пока в городе сила, способная сломить нерешительность генералов, перестраховавшихся вплоть до утраты инстинкта самосохранения. Главное, заставить ее действовать.

А пока, до полуночи, ловить нечего. Пауза. Наслаждайся пока, Панов, жизнью. И особо не мельтеши, желая еще что-то улучшить и исправить. Так что, щас забросит он вещички на вокзал. Потом с подругой нагрянет в Дом Красной Армии. Так сказать, кушать яички, поднимать потенцию. Теща обещалась самостоятельно доехать до вокзала. Железная тетка, пусть еще поговорит с соседями после демонстративной погрузки вещей.

Пущенный слух, который неизбежно станет реальностью, надо поддержать личным примером. Уж чем-чем, а погодой управлять не может никто

*****

«Эмка» остановилась. Дважды испеченный майор с усмешкой посмотрел на шикарный, даже по московским меркам, фасад «офицерского собрания».

Нет, Панов, по сути, не ошибся в формулировке. Хотя на здании и имелась вывеска «Дом Красной Армии», с недавнего времени двери тут чаще открывались перед командным и начальствующим составом. Времена, когда красноармейцы могли танцевать здесь с женами командиров, и вместе с их мужьями поднимать тосты и закусывать в буфете, прошли еще в прошлом году.

Но это совсем не значило, что визиты прекратились. Посещали они здесь утренники и выставки. Но развлекали бойцов больше полковые клубы. Пусть попроще, но не менее популярные.

Руководство Наркомата обороны, изгоняя революционную вольницу из войск, добралось до досуга. Командиры и красноармейцы дистанцировались друг от друга. Армия постепенно прекращала готовиться к гражданской войне.

С начала года завсегдатаями Дома стал командный и начальствующий состав, члены их семей. Тут есть все. Ну, или почти все. Столовая, буфет, закрытый магазин военторга, парикмахерская, прачечная, фотоателье, неплохая библиотека. Спортивный зал, где вечерами пятницы и субботы устраивали танцевальные вечера. Зрительный зал для торжественных собраний, кино и спектаклей.

Будете в Минске, обязательно загляните на Красноармейскую улицу. Редкий случай в городе, когда построенное до войны здание сохранилось. Тот Окружной Дом по убранству превосходил Дом Правительства. Четыре надземных и четыре подземных этажа. Крытый плавательный бассейн, лучшая сценическая площадка Советской Белоруссии, где сегодня выступали столичные артисты МХАТа с премьерной комедией «Школа злословия».

Еще не слыша сообщение Молотова, пойдут туда последние зрители, сокрушаясь о неудачном выборе времени и месте учений, прямо рядом с городом. Минск в первый день войны еще не бомбили, и ходила по улицам недоумевающая от бежавших куда-то военных городская публика.

Но не только развлечениями славен Высокий Дом Красной Армии. Делами. Тут изучали тактику, иностранный язык, радиодело. Стрелковые кружки, рукопашный бой, фехтование на штыках, бокс. При бассейне или собственной водной станции преподавали и плаванье.

Конечно, о поголовном охвате речь не шла. Однако ждали здесь многих.

Страна специально тратила немалые деньги, чтобы командир Красной Армии мог развиваться и в военном деле, и культурно, и физически. А не слоняться, как в двадцатых годах, бесцельно по улицам, желая лишь выпить да потанцевать.

Потому заведение, куда вел молодую жену Ненашев, являлось во всех отношениях элитарным, и оказаться внутри гражданину с улицы можно было только по специальному приглашению. Иначе – зачем караул у ворот?

Пару пропустили внутрь, удостоверившись, что мужчина законно носит фуражку и сапоги, а немного вызывающе одетая девушка по паспорту его жена. Да, пришлось предъявить документы. Шалили в городе всякие и без проверки пускали лишь тех, кого знали в лицо.

Если снаружи она, словно Золушка, цеплялась за своего «принца», то внутри Майя почувствовала себя увереннее. Да, на ее взгляд, манеры русских ужасны и дамы одеты безвкусно, но ощущение «дежавю» накрыло полностью. Как знакомы разговоры о грядущей войне!

Если начнут немцы, то завтра-послезавтра обязательно будем в Берлине. Сапоги! Главное почистить их, чтобы командир смотрелся перед чужим пролетариатом во всем блеске[519]. И вообще, слова на лозунгах «война только на чужой территории», «ни пяди» и «наш напор и могуч, и суров»[520] напоминали, что Красная Армия непобедима и способна дать адекватный ответ любому агрессору.

На гражданку Ненашеву смотрели с восхищением, и Панов невольно усмехнулся. Такая женщина рядом с мужчиной лишь повышает его статус.

Конечно, она выделялась. Красивая и обаятельная, знает, как вести себя на приемах. На тех, куда отправляла ее мама, и о которых презрительно говорил отец: тем офицерам важна не служба, главное – карьера.

Молодые лейтенанты танцевали хорошо[521], а люди постарше старательно изображали нечто, отдаленно напоминающее танго.

— Успокойся. Тут почти нет боевых офицеров, — шепнул ей Максим.

— А ты?

— Я просто ударник госкредита, — он улыбнулся ей, и, на зависть окружающим, умело крутанул вокруг себя партнершу.

В его время бальные танцы будущим офицерам Советской Армии перестали преподавать в обязательном порядке, но кружок в клубе военно-морского училища не пустовал.

То, что здесь боевых офицеров немного – правда. На одного командира в Красной Армии приходилось где-то шесть-семь красноармейцев, но далеко не факт, что все первые руководили вторыми.

Множество должностей, где в царской армии справлялся унтер или вольнонаемный, теперь занимал человек с «кубиками» и «шпалами» в петлицах. Как начнется война, все их дела: рот на замок, сундук на телегу и топай в тыл. Как раз они, в первые дни войны, будут засчитаны, как «мильоны» нежелающих сражаться и бежавших в панике командиров.

Потом они решили отдохнуть, и для начала заглянули в военторг, по случаю предстоящего выходного дня, работавший на час дольше, чем обычно.

«О! Какое изобилие», — удивилась девушка. По сравнению с городом тут существовал маленький торговый рай. Можно купить без очереди почти все, давно исчезнувшее из города. Цены особо не кусались, а на бирках женского платья чаще всего значилось «Белоруссия».

Майя подумала, что не зря жены командиров большевиков долго не замечали очередей в Бресте. Паек и деньги мужа позволяли жить комфортно. Магазин, хоть и небольшой, ломился от товаров, однако особых изысков в нем не было.

Теперь ей по-женски стало понятно, почему офицеры большевиков гонялись лишь за оставшейся после былой Польши «западными трофеями»: отрезами дорогой ткани, часами, сервизами, мебелью и коврами.

Так к чему все их разговоры о равенстве, справедливости и братстве? Если для избранных есть в буфете икра, шампанское, играющий в зале оркестр, и кем-то старательно отлакированный паркет для танцев.

Да, именно этот блеск раздражал ее какой-то фальшивостью. Паркет был точно таким же, как и хвастливые, нетрезвые слова про Берлин. Вас, большевиков, схизматиков, покарает за догматизм та же коричневая чума.

А они что, теперь люди второго сорта? Ни отец, ни мать не владели ни заводами, ни пароходами, чуждались митингов и сборищ, а старались честно служить своей стране.

И странный человек Ненашев, сделавший ее своей женой.

Пристальный взгляд подруги Максим перенес спокойно. Видели картинку и похуже. Торжественные фотографии. Заваленный балыками прилавок. Штабель, нет баррикада, из консервов в витрине магазина. Медленно подползающий к вареным ракам объектив фотографа. А внизу чей-то искренний и возмущенный комментарий «Оказывается, все было. Вот какую страну просрали».

Но тут же в сознании, словно призрак возник Зощенко, со своей бессмертной «Голубой книгой». Завидное предупреждение, перестройка явно шла с ее страниц. Там, в каком-то рассказе, бродили какие-то восхищенные люди по царскому дворцу, цокая языком и щупая пальцем гобелены. После потрясенно выражались: «жили же так люди!»

Если одно выдуманное общество не могло жить без дифференциации штанов, то в другом, для особого статуса, существовали специальные магазины, куда пускали не всех, или не каждому хватало денег.

В сороковом году, как всегда по инициативе трудящихся на двадцать процентов подняли цены на промтовары и продукты[522]. Человек зачастую делает обобщающий вывод по одному документу или фотографии, не думая, что похож он на сводку средней температуры пациентов в больнице.

Странный парадокс. Кто не глянет мельком на предвоенную страну, то вечно лживой и виновной становится советская статистика[523]. По одному документу или фотографиям делает человек обобщающий вывод, не думая, что похож он на сводку средней температуры пациентов в больнице.

Панов задумался, почему он всегда испытывал постоянную грусть по этому времени. Ну, хорошо, умыть можно любого… э-э-э, социального фантаста словами из предвоенного доклада НКВД Советской Белоруссии: «витрины оформлены такими товарами, которыми магазины не торгуют»[524], и еще множеством документов, воспоминаний и цитат, убивавших на корню любые сказки о времени, когда жил якобы добрый дедушка Сталин и продавали очень вкусный пломбир.

Это его страна, его Родина, его история, какая бы она ни была и будет. Так что, лучше уж Саша укажет единый маршрут гражданам и слева и справа, соглашаясь со словами Молотова: «условия жизни в стране были трудными, а мы еще сверху кричали „давай!“».

Давай производительность труда, давай то, давай это! Шла упорная подготовка к неизбежной войне, но учесть и успеть все просто невозможно. Страна впахивала без выходных, струна напряжения и терпения у людей была натянута до предела[525].

Вот и не надо «неправильно отображать советскую действительность, изображая жизнь советских людей, как праздное, легкомысленное времяпровождение».

Одобрено ЦК ВКП(б). Точка. Подпись. Дата – 26 мая 1941 года[526].

А так, при каждом маломальском значимом промышленном предприятии или учреждении находились небольшие магазины «для своих». Внутриведомственная торговля. Там рабочие и служащие покупали продукты и одежду, через них снабжали свои же столовые.

И военным грех жаловаться. Военторг через свои магазины обеспечивал товарами и продуктам гарнизоны. Там покупались и вещи для родных и друзей. Никакой экзотики, со скидкой на время, обычный ассортимент магазинчика шаговой доступности в спальном районе «полушки», «копейки», «пятерочки». Но с гарантированным наличием товара и небольшой очередью.

Очень неплохо по качеству и ценам кормила Панова ведомственная столовая, особенно во времена продуктовых магазинов, предлагавших широкий ассортимент полиэтиленовых пакетов, соли, уксуса и спичек.

А по поводу ковров, хрусталя и отрезов, спустя много лет надо спросить таможенников со станции Чоп. Какой багаж следовал в Советский Союз из Южной группы войск? Люди никогда не менялись, все время желая жить покомфортнее.

Из буфета рядом доносился шум голосов, призывный смех и многозначительный звон стекла. Довоенное пиво – это не его печальное подобие в эпоху суверенной демократии. Продукт качественный, всегда находил любителей, потому что не стучал фальшью градуса в неокрепший мозг.

Увлекались и бильярдом. В большой комнате стояли три стола, к которым организовалась очередь. Принцип простой – «на вылет».

Максим облизнулся, но аккуратно двинул подругу в комнату с роялем. Там как раз закончили терзать инструмент москвичи. Теперь ей пора работать на будущее.

Ненашева сзади хлопнули по плечу.

— Вижу, дела пошли в гору!

— Царев, что ты тут делаешь? — Панов стремительно про себя выругался. Неужели все пошло прахом? История так и норовила вернуться в привычное русло.

— Развлекаюсь. А ты? Кстати, познакомишь меня со своей очаровательной спутницей? Интересная женщина!

— Увы, женой. Тебе ничего не светит.

— Даже так? Решил, наконец, остепениться? Нет, так не пойдет! Это не по-товарищески лишать меня места за свадебным столом! А то знаю, раз курс на семейную жизнь, значит, дружбе – хана.

— Ну тебя, к Аллаху. Скорее – сделать вдовой.

— Что стряслось, Максим? Почему такой пессимизм сегодня?

— Хочешь дождаться, когда на улицах города начнут стрелять? К тебе никто, кстати, не приезжал, уговаривать сдать оптику на проверку, например, куда-то в Минск?

— Откуда знаешь?

Ненашев махнул Майе рукой и показал сначала на себя, потом в сторону буфета.

Та немного поджала губы, но осталась на месте. Ох, уж эти мужчины! Главное, чтобы не увлеклись.

Официантка, видя перед собой сразу двух майоров, мигом поставила перед ними по кружке пива. Оба хороши, но тот, что с часами, выглядит симпатичнее, с точки зрения женщины, что означает – солиднее и основательнее спутника. Она специально завербовалась в Брест, надеясь найти мужа.

— Возьмут его скоро. Заодно и тех, кто выполнял вредительские приказы. Жаль, сразу нельзя, руки пока связаны, — Ненашев пер напролом, потому, если не окажется вовремя Царев в полку…

Пушки-то майор растащил. А стрелять из них кто будет? Или вновь будут лежать по обочинам дороги разбитые тягачи и орудия?[527]

Он, словно наяву увидел, как тонет в разрывах снарядов летний лагерь. Разбегаются бойцы, выскочившие из палаток в трусах и майках[528].

— Вообще-то, я здесь, чтобы понять обстановку, — чуть помедлив, объяснил Царев. — Не нравится мне все это.

Константин, перед тем, как уехать в город, всем приказал быть наготове. А в Бресте надеялся найти командира или начальника штаба корпуса.

— Дуй обратно в полк. Немедленно. Я не шучу, в четыре утра начнется.

— Ты не преувеличиваешь?

— Если и ошибся, то на пятнадцать минут. Около трех ночи жди от меня гостей. Со всеми бумагами, что в прошлый раз привозил.

— А кто будет корректировать, если с той стороны начнут?

— Я. И приказ открыть огонь – будет. Про склад не забудь, нет его еще на немецких картах. Вот, держи, вместо свадебного стола!

Царев ахнул. Какой подарок! Циферблат со светящимися стрелками, календарь. Плавные обводы почти круглого корпуса. Мягкий кожаный ремешок. Просто воплощение совершенства, статусная вещь. Умеют делать вещи буржуи!

— Ты шутишь! — Константин неверяще посмотрел на Максима.

— Бери на память, но я человек меркантильный, знаю – еще лучше найду.

В этом Панов был уверен, как никогда! И стрелки подводить не надо, владелец утром предусмотрительно выставил их точно, по сигналам берлинского времени.

— Насчет вдовы, ты серьезно?

— Помолчи, Костя, помолчи… Если утром ничего не случится, лягу на пол и пинай меня, сколько хочешь. А теперь давай быстро вали обратно в полк, — прошептал он, чуть ли не беря Константина за грудки.

Блин, слетелись на этих артистов… Эх, взять бы еще с Царева самое страшное пионерское слово, что на деле поддержит артиллерией…

Внезапно перед ним грохнулась еще одна кружка пива, но он поморщил нос и ушел, не замечая огорченного взгляда официантки. Если мужчина может делать друзьям подарки ценой более чем ее три месячных зарплаты…

****

Майя взглянула на мужа. Он теперь один, и как искажено его лицо! Совсем не ревностью, она бы распознала сразу.

Что-то странное происходит, если его собеседник не только помрачнел, но и стремительно покинул здание.

А вокруг нее толпились люди, прося спеть вновь. Она не отказала.

«Мы мчались, мечтая постичь поскорей, грамматику боя, язык батарей».

Вот теперь Ненашев, с едва заметной усмешкой, смотрел на Майю. Стихи Светлова знали многие, но вот так резко, почти аллегро, начали петь в середине шестидесятых. Похоже, Панов угадал эффект, выхолостив лишь один куплет.

Польку четвертый раз вызывали на бис. А один командир с орденом боевого Красного Знамени чуть не плакал. Как же она сказала: «для тех, кто дрался под испанским небом».

Тот полковник тоже поддался общему чувству, запоминая слова «над нами коршуны кружили, и было видно, словно днем». Только поет она неправильно, «Юнкерсы» из эскадрильи «Кондор» висели над их головами.

Отдав Майе песни, Панов старался не перегнуть.

Он долго вспоминал знакомые тексты, выбирая те, где поется о товариществе, любви, преданности, мужестве и надежде. Скоро рухнут довоенные стереотипы. Людям надо опереться на эти вечные ценности, а не на казенные слова пропаганды. Радио и газеты еще долго будут следовать старой линии, а история продолжать катиться по старым рельсам.

Панов и Майю сделал оружием против немцев. Ненавидишь, так воюй музыкой и текстами.

Но не нужен в 41-м Высоцкий. Вреда больше чем пользы. Понять его песни можно, лишь пережив горечь поражений, страх окружения, панику, неразбериху, смерть друзей.

Панов поморщился. Жив еще момент, про который после «эпохи гласности» все забывают.

Цензура, она, родная, иначе пани не придется хвастаться новой манерой исполнения. И, вообще, песнями. Посадят, не посадят, но даже в детский сад на утренник не пустят.

Ходит по Москве товарищ Садчиков, ответственный за культурный репертуар партийный и ученый кандидат наук, а с тридцать восьмого – главный уполномоченный по военной цензуре.

Тут не забалуешь. К делу подход серьезный. Перед самой войной уполномоченный успешно отчитался за компанию по ликвидации политически недопустимых имен среди подопечных несознательных животноводов. «Лениных» и «Сталиных» там не было, но бычки, именованные ранее «Наркомами» теперь дрожали при крике «Наркоз!»[529] А что, все согласно присланным из центра рекомендациям.

И до сих пор дурь идет по земле с серьезным выражением лица.

Когда Чебурашку заставили лечь вверх ногами, а после обвели мелом на Литейном мосту в Питере, образовав, тем самым эротично встающий символ, власть, вместо поливальной или пожарной машины, вызвала пресс-конференцию, заставив ржать над собой целый город.

Но стихи Суркова «В землянке» посчитали упадническими. Пришлось менять текст. Панов помнил самый ранний вариант сорок второго, где «мне дойти до тебя нелегко, все дороги пурга замела»[530].

«Смуглянка» – «несерьезная» песня ждала конца сорок четвертого, пока не попалась на глаза Александрову, руководителю главного ансамбля Красной Армии.

Потом возникло убеждение, что после Победы людям не нужны трагические песни, словно не оставила война после себя горя. Нет, редакторы их слушали, плакали, вытирали слезы, а после, будто заранее сговорившись, объявляли: «такое мы на сцену/в эфир не пустим»[531].

А может так и нужно? Думать о живых, поднимать из руин страну?

Послевоенную криминальную статистику Панов знал, как было нелегко возвращать ожесточившихся людей обратно к мирной жизни: «Говорят, мостов осталось мало, значит нужно больше дать металла. Нелегко? Но я – бывший фронтовик, да я к трудностям привык».[532].

Однако, музыку и слова, что тронули душу и сердце, люди не забыли.

Будете в Воронежской области, посмотрите на стоящий в Семилуках настоящий «серый камень гробовой»[533].

В шестидесятом году на официальном концерте, после четырнадцатилетнего перерыва, Марк Бернес рискнул спеть «Враги сожгли родную хату» и многотысячный зал встал, и так слушал песню до конца.

И «День Победы» Тухманова и Харитонова в семьдесят пятом году не пошел сразу, пока «чуждый народу фокстрот» на День Милиции не спел Лещенко.

Но… лучше все же так. Настоящая вещь всегда пробьет себе дорогу.

В его обществе человек, обреченный властью вычеркивать и вырезать всю гниль, окончательно впал в маразм, забывая о простой санитарной гигиене.

Панов поморщился, «сиськи и письки» еще ничего, по сравнению с ощущениями, полученными от очень пиаристого «великого» фильма. Уши и глаза сразу захотелось вымыть с хозяйственным мылом.

*****

Майя ликовала. Максим сотворил чудо. И где эти, его авторы? Почему он сказал, что их еще нет?

В ожидании предстоящего банкета в здание вернулись московские артисты. После второй-третьей рюмки появились и первые предложения. Мол, будете в столице, то тогда… Вы иностранка? Ах, нет! Она жена советского командира!

Это все меняет! Своеобразная манера исполнения, милый акцент, несомненно, вызовет интерес у столичной публики. Ничего-ничего, репертуар мы вам подберем.

Майя удивлялась, как штамп в новеньком паспорте мгновенно сделал ее своей. Она теперь тоже «советка» и «большевичка». И какая у них смешная, но милая мода, одевать вместе туфли любого цвета и белые носочки!

Она, сменив статус, теперь легко приобщалась к новой обстановке.

Ох, Ненашев, как с тобой одновременно легко и сложно.

А какие рядом роились огнедышащие комплименты. Командиры красных так и норовили перенять нравы покоренной Польши… Или тех «друзей», нелестно обзываемых отцом? Максим правильно предупредил, про «боевых офицеров».

«Первый сокол – Ленин, Второй сокол – Сталин. Возле них кружились Соколята стаей…», следующая песня быстро привела публику в чувство.

На секунду ее майор, сложив губы трубочкой, подмигнул ей.

Максим объяснил Майе, что у профессии певицы в СССР есть некоторые неизбежные и обязательные издержки. Но можно так не делать, пусть самостоятельно определит замах на паркет больших и малых народных театров.

«Я его ненавижу, как Гитлера», сказала она.

«Тогда думай, где хочешь остановиться», ответил он, далее стараясь подобрать наиболее простые и понятные слова.

Панов никогда не считал отца народов добрым дедушкой, но какой странный, необъяснимый логикой парадокс!

Люди, ходившие в лаптях и пахавшие сохой, стали неумелыми рабочими. Их дети – мастерами. Следующее поколение – инженерами, а дальше так случилось, что нарожали, выкормили и вырастили они «гуманитариев», твердящих про «потерянное поколение» и плачущие, что не досталась им та, былая и «счастливая» крестьянская доля. Круг замкнулся, но что-то в деревню массы не едут.

«Как хочешь. Ты умная девочка, но что есть у нас, то есть. И был у вас такой человек, дедушка Пилсудский, после смерти которого, пошло в Польше все наперекосяк. И не оставил вам преемника».

Майя неожиданно успокоилась. Ой, Ненашев, как ты непрост!

Да, так и шли у них дела перед проклятой войной. Отец, придя с похорон маршала, все сокрушался: ждут Польшу плохие времена. Никто не станет думать о державе. Продажные политики передерутся и погубят страну.

Когда ухаживания становились слишком назойливыми, она, как броней, прикрывалась нежданным мужем. Перед взглядом ее майора сдувались все. Конечно, с таким-то лицом. Просто памятник на пьедестале. Вот возьмет и скажет, как у этого, русского Булгакова: «Почто боярыню обидел, смерд?»[534]

Она неожиданно представила Ненашева своим импресарио в Варшаве. Великолепно. Самый верный способ стать единственной примадонной Польши. Остальных Ненашев испепелит взглядом или превратит в каменные статуи.

Панов, глядя на ее насмешливое лицо, криво улыбнулся. Потому как, никто пока не умер, все еще живы, все, все.

*****

Примерно так все длилось до одиннадцати, а потом, со словами «нам пора», Ненашев пресек все разговоры и увел ее из красивого зала.

Внизу их ждали. Знакомый шофер и солдат, который тогда приходил с Максимом чинить забор, но в новом обмундировании, щегольской фуражке и наганом в кобуре. Медаль саперу не дали, но зато дали отпуск. Но не это главное, в машине сидела ее мать с каменным выражением лица.

Ближе к полуночи подали поезд, и на вокзале началась большая суета. Освещения было мало, и в поисках своего вагона люди метались в один конец состава, в другой…[535]

— Всем стоять! Дайте дорогу! — прогудел почти над ухом Майи чей-то голос.

Между ними внезапно возник оцепленный коридор, по которому люди в синих фуражках пронесли один, а затем второй тяжелый ящик.

«Вывозят картотеку, — проводил их глазами Ненашев. — Все же нашлись в Бресте разумные люди».

Первую директиву, связанную с войной, в НКГБ СССР Меркулов отдаст в воскресенье, в девять часов десять минут[536].

Однако, в пассажирский поезд чекисты ничего грузить не стали, а проследовали куда-то дальше, к эшелону с одним пассажирским вагоном и паровозом, видимо, сейчас набиравшим воду.

«Ай-яй-яй, Панов. Ты этого не учел, верно?»

Ненашев нахмурился. Да чтоб они лопнули со своей вечной секретностью! Все, что связано с картотекой госбезопасности, тайна покрытая мраком. Хотя, не верно – молчи-молчи и юли-юли.

Авторитетный ветеран КГБ города Бреста в газете утверждал, что вывез архив старший лейтенант, но герой был убит бомбой[537].

Представитель обкома в докладной записке 41-го года отписал, что сотрудник и следовавший с ним товарищ грохнуты их группой лично. Обознались, приняв за фашистских диверсантов[538].

Но расстрелы по захваченным спискам немцы в июне повели. Ликвидировали негласную агентуру чекистов, больше трехсот человек, обнаружив бумаги в одном сейфе.

За несданные в секретную часть перед отпуском документы офицера серьезно наказали. До конца войны в «архипелаге» он чем-то руководил в лагере. Саша не придумывал, цитируя газетный текст.

Ну что же, конвой в вагоне должен испугаться, но большей частью уцелеть.

Отменить нападение поляков на эшелон нельзя.

Как иначе? Нарушится цепочка старательно выстраиваемых им «случайных» событий. «Бить по траве, чтобы вспугнуть змею» или как за счет одного процесса вызвать другой, машинально вспомнил Панов стратагему из китайского трактата.

Размен тридцать человек на, примерно, двадцать тысяч еще оставшихся в крепости и городе. Панов считал всех – и военных и гражданских. Неплохо, если из города успеет уйти хотя бы половина.

«Богу привет и привет Сатане», именно так. За два тысячелетия сознательной истории человечества суть войны не менялась. Даже мировая гармония стоит слезинки ребенка, и не надо перевирать то, что бормотал Алеша Карамазов, герой Достоевского, закончив словами «Я тоже хочу мучиться».

А как еще? Панов вздохнул, вчера разведка положил на стол Сталина шифродонесение резидентуры НКГБ из Лондона: Черчилль планирует нанести бомбовый удар по нефтепромыслам в Баку[539]. Десятого мая самый высокопоставленный официальный сумасшедший рейха Гесс выбросился с парашютом над Англией. Так чему же верить?

****

У входа в тамбур Майя растерянно обернулась. Почему все так?

Прощальный поцелуй стал слишком официальным. Нет, просто дежурным. Какие сухие губы у Максима. Она старалась держаться бодро, а он, наверное, не замечал, что творится в ее душе. Никто из них не улыбался. А так хотелось уткнуть нос в воротник его гимнастерки, стремясь надышаться родным запахом на все время разлуки.

Но мама лишь благожелательно кивнула. Она радовалась, что Майя, наконец-то, перебесилась, хотя бы так обретя мужа.

— Отправление, граждане, — предупредил проводник.

Поезд двинулся, поплыло окно, оставляя на перроне какого-то сердитого Ненашева, потом огни исчезли. Темнота, словно и нет ничего в мире, кроме вагона, идущего на восток.

Майя с ненавистью посмотрела на свое взъерошенное отражение в темном стекле вагона. Она находилась в смятении от того, что все события последних дней промелькнули с пугающей быстротой, и тут же, неожиданно для себя, всхлипнула и заплакала. Было жаль и погибшего в проклятом городе отца, и своего недолгого счастья, будто навсегда оборванного этим коротким прощанием.

В два часа ночи поезд прибыл на станцию Береза-Картузская, где простоял чуть ли не час. Потом осторожно двинулся вперед, и людям открылась жуткая картина.

Рядом, на разъезде, догорали два пассажирских вагона.

Свет пламени высвечивал какие-то обломки, разбросанные вещи и выложенную на земле небольшую линейку из человеческих тел. Крушение? Диверсия?

— Граждане пассажиры, прошу без паники. Немедленно отойдите от окон! — чуть не закричал проводник. Он сам не понимал в чем дело.

Поезд «Москва-Брест», в котором возвращался из отпуска начальник погранотряда майор Ковалев, обстрелял неизвестный самолет. С ближайшей станции Ивацевичи начали звонить в дорожный отдел милиции на Брестском вокзале, но связь прервалась.

Глава двадцать восьмая или «нет в моем сердце зла». (22 июня 1941 года, воскресенье. Осталось 4 часа 10 минут)

В десять часов вечера в батальон Ненашева приехала кинопередвижка.

С полуторки сгрузили небольшой экран, диагональю чуть больше двух метров. Укрепили его на двух воткнутых в землю штангах и сверху, наверно для контрастности, натянули брезентовый кожух. Кино-то показывали из кабины, стоящего за ним автомобиля. Два «марсианских» треножника с установленными динамиками расставили по бокам.

Зрителей малый размер «простыни» не смущал. Собралось на «сеанс» множество. Кто-то догадливый засел рядом с машиной. Не страшно, что герои сражаются левой рукой, главное сюжет.

Одно название картины гарантировало аншлаг. Странно, но почему-то не видно местных жителей. Когда кино привозили в прошлый раз, белели среди защитной формы их платки и рубахи. Не знали они, что в эти минуты селяне закапывают ценное имущество глубоко в землю.

Чипсов и колы не было, как и последнего ряда для поцелуев. Но почему-то и семечками в карманах сейчас по сторонам не плевались, а завороженно смотрели на экран.

«— Вставайте, люди русские! На славный бой, на смертный бой!».

В ответ на гремевшую песню люди в домотканой белой одежде, в высоких шапках, вылезали из ям и землянок, куда загнала их вражья сила. Согласно кивая, слушали воеводу, и под слова «за отчий дом, за русский край» шли на войну. Жены, матери, дети смотрели вслед. Нет, не все.

Вот совсем подросток, мальчик, схватил топор и ушел вслед за ополчением. Ручеек ушедших на битву с проклятым ливонским орденом постепенно превращался в людскую реку. Простые новгородцы, а не бояре, шли к Александру Невскому. А он с дружиной входил в город под красным знаменем.

То, что знамя и плащ у князя обязательно красные, знали давно, пусть это и черно-белый фильм.

«На родной Руси не бывать врагу!».

Иволгин удивленно наблюдал, как затих всякий разговор. Чуть ли не с открытым ртом, завороженно, люди смотрели в экран.

Мало того, кто-то встал от возбуждения, словно готовясь немедленно пойти под знаменем князя биться с псами-рыцарями Тевтонского ордена за русскую землю.

А как орали, предупреждая… «Не части!». Но предательски коварный топор немца-рыцаря вновь упал на шею обессилевшего в битве отрока-воина…

Панов специально, правдами и неправдами, выбивал на последний мирный вечер именно этот фильм. Конные рыцари превратятся в танки с белыми крестами, а кнехты станут цепями идущей на них немецкой пехоты.

На картине лежит странный запрет. Нельзя смотреть бойцам, но в Дома Красной Армии фильм вернулся в начале апреля[540].

*****

На другом берегу гауптман построил батальон.

Скоро должны объявить особый приказ фюрера[541].

Через десять минут раздался шум мотора, прибыл командир полка, в полосе наступления которого начнет работать их батальон.

После кратких приветствий, синий луч фонарика высветил коричневый конверт, распечатанный на глазах. Теперь в его руках белел листок с приказом.

— Внимание!

Наступила тревожная пауза, кровь напряженно пульсировала в ушах. Вот оно! Настало! Сейчас определиться их судьба.

— Солдаты Восточного фронта! Долгие месяцы я вынужден был сохранять молчание. Однако пришло время, когда я смог открыто обратиться к вам…

Гауптман потрясенно слушал последние слова Адольфа Гитлера.

Превентивный удар необходим для завершения этой великой войны и спасения европейской культуры. Красная зараза покушалась на сам образ их жизни. В их руках будущее Германского рейха и судьба цивилизации. Да поможет им Бог в священной битве.

Пора и ему сказать слова:

— Солдаты! Товарищи! Не забывайте, что жидо-большевизм нанес Германии удар ножом в спину во время Первой мировой войны! Он виновен во всех несчастьях немецкого народа. Но та битва не закончена, она продолжается и сегодня, в этот час! Товарищи, не уроните честь отцов и дедов! Покажем нации, какие мы парни![542]

Проорав традиционный «Хох» в ответ, они услышали далекий и воодушевленный рев сотен глоток с русского берега. Что там происходит? Неужели и большевики ринутся на них на рассвете?

— Батальон, смирно!.. Вольно!.. Разойдись!

Для парней настало время обсудить новости.

— Только подумаешь, и еще одна война!

— А как же пакт о ненападении между Германией и Россией?

— Ты слышал, они готовы ринуться на нас!

— Не стони. Мы покончим с русскими за три-четыре недели!

— Вряд ли, три-четыре месяца…

— Эй, не забывай, какая у нашего Адольфа фантастическая голова. Это будет окончательный триумф над Версалем. От нас всего лишь требуется еще один блицкриг.

— Вот загнул, как на митинге. Ты не в партии, сынок…

— А ты что молчишь, Франц? — в роте тот солдат слыл мрачным пессимистом.

Вот и сейчас тень висела на его лице. Что, впрочем, не мешало нести ему в одной руке полный котелок горохового супа, а в другой – хлеб и порцию конской колбасы. Пока все рассуждают, можно спокойно набить брюхо, добыв на кухне немного лишнего.

— Фюрер, конечно, гениальный человек, но думаю, год.

— Не каркай! Иначе положим тебя в братскую могилу сверху.

В ответ Франц надул толстые щеки и зло сожмурил глаза:

— Что хотел, услышал? Заткнись! Из этого дерьма не всем придется вернуться домой!

— Нет, он шутник. Не помнит, сколько недель ушло на Польшу? А как под нас легла Франция?

— Да, галлы окончательно выродились. Послушные бараны!

— Зато девчонки там просто прелесть! Стройны, как тополь!

— По моим подсчетам война должна закончиться в конце июля, и я назначил свое бракосочетание на второе августа! — многозначительно сопя, кто-то выразил свое мнение[543].

— Ты хороший математик, Гельмут, но твоей невесте придется подождать. Говорят, в России совсем нет дорог и полно грязи, приятной лишь свиньям…

— Слушай, Карл, думай, про что вякаешь.

— Хорошо, тогда мой старик говорил, что нет ничего лучше сала из тех свиней к домашнему шнапсу. А какую там делают кровяную колбасу, не хуже, чем в Вестфалии…

— Кончай голосовать за коммунистов, а не то вставлю тебе клизму из того, что приготовил на ужин наш повар.

Смех разрядил обстановку.

— Вилли, а ты чего?

Тот отложил письмо:

— Гамбург сильно бомбят англичане. Отец с семьей перебрался в Дрезден. Там безопаснее. Сестра рада. Написала, что посетила музей Карла Мая и теперь в восторге. Еще ввели карточки на фрукты и картофель.

Кто-то затянул «Эрика, как мы тебя любим». Все, как всегда. Надо, так надо. Фюрер, наконец, знает, что делает. После долгих споров, бесед, вопросов и сомнений солдаты успокоились. Главное, наступила определенность, прервавшая изматывающее томительное ожидание[544].

Прошлые победы воодушевляли даже самых мрачных пессимистов. Ну и ладно, пусть год! Когда они со славой вернутся на немецкую землю, их снова начнут обнимать, целовать, приветствовать, ласкать, забрасывать цветами, шоколадом и конфетами. Не всех, но каждый надеялся, что ему повезет.

Командир разведбатальона поднялся на наблюдательную вышку.

— Что там происходит у большевиков?

— Все, как в обычную субботу. Смотрят кино!

«Точно, варвары! Ничего, мы научим вас культуре!» — подумал гауптман, представляя, как орет толпа волосатых и грязных питекантропов в шкурах, в кривых руках вздымавшие дубины.

Живут беззаботно, руководствуются инстинктами, чужды всякой ответственности и долгу. А постоянное желание перебежчиков с другой стороны выпить? Впрочем, вроде по марксистским убеждениям, алкоголизм считается смягчающим обстоятельством. Вечно помутненный водкой разум, порочное тело и слабая воля.

Нет, они, немцы, не такие. Тот, кто проповедует слабость воли – враг. Им не нужна тысяча моральных предписаний от бога. Главное – кровь. Она бьется в сердце немца, предписывая принимать верные решения без моральных сомнений и угрызений совести.

Гауптман вернулся к себе в палатку и включил радиоприемник. По берлинскому радио передавали бодрые танцевальные ритмы. Фюрер и нация в них уверены. Теперь надо просто хорошо делать привычную работу.

И кино на русском берегу заканчивалось. Под взрыв хохота прозвучали обидные слова: «Господа рыцари в обмен пойдут. На мыло менять будем», и во внезапно наступившей тишине другие: «Кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет».

*****

Покидая вокзал, Ненашев зашел в ресторан. Подозвал пианиста в очках и попросил, если кто-то станет очень настойчиво интересоваться панной Ненашевой, которая в девичестве была Чесновицкой, то передать господину его скромный подарок.

— Остановись у парка, — попросил Ненашев водителя. — Подождешь пять-десять минут?

Улица Ленина выглядела как-то неуютно. Пусть из-за деревьев и доносилась громкая музыка, но небольшие группы людей в военной форме, без подруг рядом, выглядели подозрительно.

— Я с вами, — оценив обстановку, заявил шофер.

— Даже туда? — Максим мотнул головой в сторону постройки с обязательным раздельным входом для мужчин и женщин у входа в парк. — Считаешь, что я один не дойду до кондиции?

— Мне запретили оставлять вас одного.

— Хорошо, давай пойдем вдвоем, друга подержишь. Мне доктора как раз недавно запретили тяжести поднимать. Подержишь?

В темноте Ненашев не видел, но знал, что его «телохранитель» стремительно покраснел. Фраза срабатывал всегда.

— Упокойся. У меня пятиминутный перерыв на «ля моменталь»!

Сотов начал переваривать «что бы это значило?», а Максим усмехнулся. Задание «отвлечь внимание и сбежать с приема» он выполнил.

Спустя пару минут по аллее парка нетвердой разболтанной походкой прошел человек в командирской форме. Фуражка лихо заломлена на затылок, слегка покачивающаяся походка, сопровождалась раздраженным ворчанием: «до чего диверсанты довели пенсионера».

Но никто его не слышал. Рядом, в ста метрах под гром оркестра танцевали и гуляли беззаботные люди. «Счастье мое я нашел в нашей встрече с тобой, всё для тебя – и любовь, и мечты…»

Давно закончил выступление хор Белгосфилармонии, и теперь по парку имени Первого Мая летел вихрь чарующих звуков, под них кружились девушки в летних платьях, юноши в костюмах, и неизменные военные.

Панов злился. Еще пять минут и «влюбленная пара» навсегда покинет точку «бифуркации». Встанет со скамейки и продолжит веселиться. Ищи тех бабочек в ночи. «Аллея Охов и Вздохов», прочитал на табличке Максим и, наконец, увидел «объект». Он понаблюдал еще минуту, ошибиться было нельзя.

— Почему вы меня не приветствуете? И головной убор, между прочим, так не носят!

Темноволосый плотный парень, на голову выше Ненашева, презрительно посмотрел на майора с пушками в петлицах. Чувствуя запах, он даже не стал смотреть ему в глаза. Быдло, большевицкая пьянь!

Но на нем форма русского капитана, и назначенное время еще не наступило. Он поднялся и нехотя приложил правую руку к виску, а в ответ очень характерно вскинули ладонь. Как красиво, очень по-русски, словно у его отца.

Какой отвратительный звук! Что-то холодное вошло под его ребра и немного повернулось.

Панов умел работать и левой. Видя, как ученик зеркально путает стойки, те два инструктора из спецназа не стали ничего исправлять, а, переглянувшись, чуть добавили пинков.

Парень дышал, но понимал, что умирает. «Нож в печень, никто не вечен», шутил сам. Но как обидно! Поймали нелепо, подло и бесчестно. И сам хорош, сразу расслабился, попав на Родину.

Жаль, ничего не сказать в ответ. Можно лишь хрипеть, плевать кровь, и смотреть на врага глазами, полными ненависти.

Но почему ответный взгляд выражал какую-то усталость, сожаление, а рука убийцы заботливо поддерживает ему голову, пока он окончательно не утратил блеск в глазах.

Полковник убил немецкого диверсанта, но настоящего, стопроцентного, пробы некуда ставить, русского. Тот шел сюда, веря Алоизычу, обещавшему русскому народу помочь стряхнуть с себя ненавистный режим, уничтожить жидов и прочих гадов, пьющих русскую кровь. Да хоть с самим чертом, лишь бы против коммунистов[545].

Девушка еще ничего не успела понять, а ее молодой красивый кавалер, говоривший так мило и интересно, неожиданно осел мешком на землю. Как? Они же договорились продолжить знакомство завтра. В полдень воскресного дня. Он обещал обязательно заехать за ней и тогда…

А какие в голове роились мысли! Вдруг не придет, или забудет адрес? Вдруг, я его потом разлюблю, или он меня?

Теперь парень, которого она, может, всю жизнь ждала, лежит в пыли, а его убийца присел на корточки и шарит по телу.

«Дура! Что ж не бежишь? Ясно, обмерла в ступоре» — не обращая внимания на подругу, Ненашев искал у обер-лейтенанта жетон. Лоб покрылся испариной, неужели ошибка?

Максим, наконец, нащупал алюминиевый овал в кармане галифе. Лиха беда начало! Выдохнул и стер со лба липкий пот. Переложил чужой «ТТ» к себе в кобуру. Повесил на плечо сумку, куда сунул документы и снятые часы.

Что-то надо делать с девицей. Сидит как мышка, лишь глаза распахнуты в ужасе. Но постепенно начинает отходить, вот и дрожь пробила.

— А ну бегайт! Зарежу! — на немецкий манер коверкая слова, произнес Максим и попробовал улыбнуться, заранее зная, какая непритворная гримаса возникнет на его лице.

Убить человека так, означало начать душегубить. Дороги назад нет – мать его теперь война, и горе всякому, вставшему на пути.

Девушка посмотрела на побелевшее лицо. Убийца не остановится ни перед чем. Еще больший ужас захлестнул, как удавкой сжимая горло. Она несмело сделала первый шаг, потом другой. Потом, сломя голову, бросилась в сторону танцплощадки.

Там люди, они должны ее защитить! Через несколько секунд раздался пронзительный крик, способный заглушить любой оркестр:

— Убили, его убили! Помогите! Да помогите, кто-нибудь! — она была уже не в силах остановиться.

Панов покачал головой, помня, что для привлечения внимания надо сразу кричать «пожар!».

Затем поморщился, сунул в карман «немца» приготовленные документы, а после положил под шею трупа стограммовую толовую шашку, укрепив ее двумя безвольными руками.

Через пять секунд за спиной удаляющегося майора грохнуло «безоболочное взрывное устройство». Все, пропала, сгинула личность молодого человека, как и его, Ненашева. Вместе пропали без вести.

*****

— И как прошло? — иронично спросил у Максима водитель.

— Знаешь где у статуи Давида центр композиции? В то место и иди с расспросами!

Ну, что же началось. Девица, если не изолируют сразу, поставит на уши город. В обществе, где нет ни мобильных телефонов, ни Интернета, информация передавалась со скоростью звука.

Сотов посмотрел, как у пассажира дрожат руки, и пожалел, что не пошел с майором. Что-то случилось в парке, если пассажир возвращается взвинченный, с чужой полевой сумкой и заметно потяжелевшей кобурой. Вот надел на руку часы. Стоп, а куда исчезли старые?

Ненашев уселся на заднее сиденье и при свете фонарика принялся изучать добытые бумаги.

Шофер пристально посмотрел на него.

— В чем у вас рука?

— По-твоему, что-то случилось? Ах, да, верно! У меня кровь из носа пошла, — усмехнулся майор, проклиная себя за неосторожностью. Измазался. Да, всегда говорила жена, что профессия разведчика ему противопоказана, ибо наследит или испачкается. — Веришь?

— Нет, — Сотов смотрел, как майора еще больше затрясло.

— Ах, как нехорошо получается! Там еще вещи кто-то забыл. Вот, подобрал, чтобы не пропали. А теперь давай, быстро гони в штаб отряда.

Правильно не верит, но и обер-лейтенант никому не скажет, что полевая сумка у него была несколько тоньше. И, вообще, был ли мальчик?

Ненашев был прав. Происшествие безнадежно испортило праздник в парке. Выверенно точный удар, как и акции террористов, почему-то все время требующих мира и убивающих при этом детей.

Так что ты несешь хорошего в этот мир, Панов?

Но каков результат, женщины испугались, заставляя волноваться мужчин!

Кто-то еще пытался танцевать, невозмутимо продолжал играть оркестр, но публика постепенно расходилась. Толпу зевак у тела отогнала милиция, оцепив место происшествия. Ожидалось прибытие начальства, всегда имеющего при себе множество ценных рекомендаций для подчиненных.

И тут же пошли слухи, что убийца одет в советскую военную форму. А про то, как расправились с «советским командиром» шептали срывающимся от страха голосом.

Через десять минут машина остановилась на улице Карла Маркса. Ненашев чуть ли не вбежал в штаб пограничников.

Время! Цигель-цигель, ай лю-лю! Он стремительно опаздывает, долго провозившись в парке.

— Зря не веришь! Смотри, какой растяпа.

Елизаров недоверчиво посмотрел, как майор простодушно вылупил глаза и наполовину открыл рот. Вот, зараза! Если бы я тебя не знал…

— Немцы? В нашей форме и еще на танцах? Ты в своем уме, кто так будет рисковать?

Да, такой наглости еще не было. В форму бойцов, командиров и милиционеров лазутчики переодевались, но старались держаться подальше от центра города.

После щелчка жетон, крутясь, полетел в сторону Михаила.

— Лови! Отрицаешь очевидный факт? Да, в городе их нам не опознать. Вот его документы! Сравни со своим удостоверением и скажи, кто тут диверсант?

Эх, покойного немца на день бы под питерский осенний дождик или бы в баню вместе с командирским удостоверением и партийный билетом. Вот тогда Панов показал бы вернейший способ выявления лазутчиков, знакомый попаданцам с детского сада.

Увы! Облом! Нет в документах ни капли металла. Халтуру немцу планировали короткую и обошлись обычным набором: «ксива» с фото на развороте, командировочное предписание, железнодорожный билет и пара справок, что ему надо что-то срочно проверить.

Против злодеев, желающих внедрится глубоко и надолго, Михаилу придется таскать с собой раствор медного купороса или ждать, когда производство ржавых скрепок по приказу Берии немедленно не наладят на особо секретных заводах.

Нет, не так боролись со шпионами в сорок первом году, выпуская инструкцию для граждан[546].

Выполнять план по валу абвер начнет после краха «блицкрига». Тогда для изготовления фальшивок не хватит подлинных бланков документов. Липа всегда должна быть липовой, а не дубовой…

— Но ты же его как-то узнал?

— Знал место, время, словесный портрет. Приблизительно – моторику поведения. Дальше надо рассказывать?

Про черно-белое фото из личного дела Панов промолчал. Перебор. Попробуй, докажи пограничнику, что не он, а кто-то другой оставил жирные отпечатки пальцев на банке с недоеденной тушенкой, найденной испуганным адмиралом Канарисом в личном сейфе.

— А почему не сказал?

— Врать или честно?

— Честно! — морщась, фыркнул Михаил.

Тут вопрос риторический. Ненашев обязательно соврет, но он больше привык оценивать реакцию. Друг, черт возьми, почему не понимаешь, насколько ты отвратителен, если ведешь себя, словно паяц.

— Пока не нашел жетон, все сомневался: свой или чужой. Шансов пятьдесят на пятьдесят, но я рискнул. И пока шарил по карманам, честно говоря, струхнул.

«Да он с ума сходит», — Елизаров пытался сохранить самообладание, не зная, что слова типа «введен план-перехват» вызывал постоянную усмешку граждан, сразу понимавших, что никого не нашли.

— Подрывать зачем? Мне звонили. «ГБ» считает случай за теракт.

— И что? Люди в форме никогда долго не живут. Миша, кстати, твое самое первое, заветное желание, чтобы меня убили, теперь осуществилось. И как, стало легче?

Елизаров поморщился, но думал трезво.

Он использовал Чесновицкую, как курьера в Москву. Переиграл опять. Да ты, как параноик, никому не веришь. Ему обязательно надо знать, что вывезла отсюда Чесновицкая…

— Эй, не молчи. По твоей наводке НКГБ вывозит архив из города?

— Откуда знаешь? Опять твоя, нечеловеческая интуиция?!

— Глаза мне на что? Видел же, чья машина в полночь пришла на вокзал. Ну, а кипеж, в стиле «стоять-бояться» мне хорошо знаком. Твой водитель может все подтвердить, — остудил его Ненашев. — Да и хрен с ними. Не помощники. Считаешь, тип один был парке? Миша, друг-человек, не хочешь выяснить, все ли «легальные» немцы вечером аккуратно перешли на ту сторону?

В эту субботу немцы не должны были выглядеть слишком подозрительно. «Ненужные» вчера ушли, а «нужные», придя на концерт и танцы, растворились в городе. Зачем умножать число сущностей?

Панов грохнул субъекта, оставившего мемуары, как удачно они рассовали корректировщиков по городу. Вот откуда ювелирная точность, когда ни один из важных объектов в Бресте не пострадал и заградительный огонь перед воротами возникал, когда надо, создавая ситуацию «ни войти, ни выйти».

Осталось еще посадить засаду в костел, где господа диверсанты засядут с рацией, но пусть ими займутся ребята Елизарова. Еще пара дел – и на сцену должна выйти местная самодеятельность.

Хор мальчиков имени товарища Пилсудского.

— Скажем, насчет архива и я знаю. Только молчи. Хорошо, а?

Панов недоверчиво кивнул. Его вечно мутные коллеги из соседней конторы занимались черт те чем, но не делом.

«Майор, что с тобой», — Елизаров неожиданно осознал, какую страшную ношу, не доверяя никому, несет в себе Максим. Сколько он еще не сказал, и никогда не скажет. Вернее скажет, но ему этого не надо, так кто же он такой?

— Максим они вывозят не все и без приказа. Если немцы не начнут, очень хороший человек пойдет под суд. Ты это понимаешь?

Ненашев вздохнул и поскреб затылок.

— Ладно. Давай сначала разберемся с теми, кто еще в городе.

Пограничник посмотрел на комбата злым взглядом и резко сдернул трубку телефона. Звонил на пропускной пункт через границу, сверять дебет с кредитом.

«Бухгалтер» хренов!

— Ты прав, они еще в городе!

— Ну, так что? Эй, Юпитер, ты набычился!

Елизаров думал ровно минуту, наблюдая, как дергается щека у Ненашева. Вечно невозмутимый на вид комбат стремительно терял самообладание.

— Вторую шпалу в петлицы сам себе засунул?

— Приказ вчера был по армии. Не знаю как, но заслужил еще неделю назад, — зло буркнул Панов. И он не улыбался!

— Зато я знаю, — теперь очередь Михаила удивить Ненашева, — с той стороны ходят слухи, что здесь сформирована какая-то особая часть, сплошь из… «офицеров».

Саша напустил на себя независимый вид, но ответить не успел. Обрывая телефонный звонок, пограничник резко поднял трубку.

— Что? Где? Какое назвал время? Вот когда начнется, тогда сразу и отпустите. Нет, в отряд везти не надо!

Елизаров положил трубку.

— На второй заставе перебежчик. Поляк. Мельник, с той стороны. — Михаил оценивал реакцию свежеиспеченного майора, машинально посмотревшего на циферблат, словно сверяя время.

— Лазинский? — фыркнул Панов[547]. – Раньше к старику надо было подходы искать.

«Да когда же это закончится?», едва слышно пробормотал пограничник, но Максим умудрился расслышать.

— Что закончится? Ты про войну или про меня? — Панов чувствовал, что его немного занесло. Ладно, потом придумает что-нибудь.

А Михаил лишь вздохнул в ответ.

Панов знал, что плыли с той стороны поляки, чтобы предупредить русских. Кто-то разумом и сердцем понимал, что, пусть и не родная им Советская власть, но иначе с бедой, готовящейся стать уже по-настоящему общей, не справиться.

Но как им верить? Статистика – штука суровая.

Половина засылаемых в СССР абвером и гестапо «казачков» имела польскую национальность. Тридцать процентов являлись «борцами за незалежность» Украины. Остальные граждане-лазутчики представляли собой сборный «интернационал» из националистических белорусов, литовцев, латышей, эстонцев и русских эмигрантов.

Вот и деда, бывшего солдатом русской императорской армии, долго мурыжили, пока не началась пальба. «Нет, не врал старик» отпишет кто-то потом.

Между тем, если уж не война, то провокация точно началась. В полночь Августовский погранотряд вступил в бой с немецкими солдатами на одной из застав. Вермахт провел ограниченную разведку боем.

А что касается перебежчиков из вермахта, то Панов назвал бы не меньше случаев. Жаль, с тем, кто навсегда вошел в киноисторию, плохо получилось.

«Германские солдаты, рабочие, крестьяне, мужчины и женщины! Что дал вам Гитлер? Жизнь в страхе и в нечеловеческих лишениях, голод, нищету, смерть»[548] через пять дней напишет в «Известиях» настоящий фашист и антисемит Альфред Лисков.

Панов не ошибся в эпитетах. Вот, что сделала из легендарного немецкого ефрейтора работа в Коминтерне. Обычная бытовуха, когда не поладил человек с мнением коллег. Он лишь просил не вещать на рейх голосом с ярко выраженным неарийским акцентом. Коллеги возмутились и собрали комиссию, а результаты ее работы направили в НКВД.

Михаил отметил, что глаза Ненашева не горят безумием. Так вот ты какой, совсем не чистюля. А мог бы он сам так поступить с убитым врагом? Нет, с той девушкой, комсомолкой, попавшей после пережитого в больницу, чуть ли не с нервной горячкой. Теперь город не спит и гудит слухами.

Где-то рядом грохнул выстрел, затем еще один. Они вместе бросились к окну. Недалеко от штаба погранотряда занялась перестрелка, землю осветило пламя.

— Около обкома! — Михаил дернулся поднимать резерв.

— Дурак! Купился на отвлекающий маневр! Смотри сюда! — Максим, видя лихорадочный блеск в глазах Елизарова, просто ткнул пальцем в лист, якобы найденный им в полевой сумке диверсанта.

Вот теперь, не на словах, а деле обком и горком вместе с областными управлениями НКВД и НКГБ начнут заранее наводить порядок в городе[549].

*****

Окончив совещание, первый секретарь обкома Михаил Теплицын собирался прилечь, когда раздался телефонный звонок. Сначала позвонили из милиции, а потом НКГБ оповестило: теракт в городском парке, зверски убит советский командир. Как всегда, забрали оружие и документы. Но что сделали с телом, это надо видеть.

Неожиданно раздался звон стекла. Теплицын выглянул в окно, увидев, как несколько человек поджигали что-то в руках. Очерчивая огненную дугу, предметы разбили стекла в окнах второго этажа обкома партии.

Секретарь обкома достал из стола «ТТ» и несколько раз пальнул в диверсантов. Его не испугаешь!

Там серьезно обиделись, и очередь из автомата загнала смельчака вглубь комнаты. Затем в кабинет влетела бутылка с горящим фитилем.

Теплицын едва успел выскочить до взрыва, но горящие брызги все равно попали на него, пришлось сорванной с окна портьерой сбивать пламя с одежды.

А нападавшие кинули в здание еще какие-то пакеты. Спустя пару минут, в огне раздался треск выстрелов. Заставляя приседать окружающих, рвались патроны.

Когда первый секретарь и охрана выскочили наружу, рядом со зданием было пусто, а из нескольких окон на втором этаже вырывалось пламя. Стеллажи с книгами и канцелярскими делами разгорелись не на шутку.

Решение спасать архив немедленно пришло в голову.

Теплицыну ситуация тут не казалась катастрофой. За наглую вылазку враг ответит, и бежать по следам поджигателей не его дело. Он не запаниковал, сразу вспоминая, где лежат дубликаты ключей от сейфов и несгораемых шкафов.

Звеня колоколом, летела к обкому пожарная машина.

*****

Генерал Азаренко жил в квартире на Блюменштрассе. Нет-нет, на улице Энгельса. Просто Панов знал, что Цветочной ее назовут во время оккупации.

Будто следуя законам жанра, немцы обязательно называли так одну из улиц покоренных городов. А насчет пьянящего воздуха свободы…

Комдив вернулся домой не один, а с медсестрой. Но не выступление артистов оперетты и эстрады вызвало проблемы со здоровьем. Разговор с командармом не добавил душевной радости, от бессилия плюнуть хотелось на все.

И что делать? Любое его решение немедленно отменят. Командир корпуса по приказанию Коборкова контролировал каждый его шаг. И, наверняка, ушли документы в Москву. Нет, не на арест. Для начала снимут с дивизии. А пока шарахаются, как от комиссара 6-й дивизии, посчитанного Военсоветом армии трусом и паникером.

— Максим, может, не надо рисковать?

— Выйдем? — в «эмке» их сидело четверо. Кроме Елизарова и шофера, добавился еще один неизвестный ему тип: в комбинезоне и без знаков различия. Кто такой, Панов мог лишь предполагать[550].

— Будь позитивнее! Иногда надо рисковать.

— Хорошо, — скривился Михаил, поняв смысл – но ты уж, будь добр, поберегись.

Максим приложился к фляжке, но лишь прополоскал рот, и пошел сдавать тот самый, загадочный для гауптмана, экзамен. Панов предложил абверу помочь пленить или убить русского командира дивизии, желая доказать свою лояльность рейху[551].

Поджидавшая русского пара диверсантов, завидев подходящего Максима, подошла к подъезду. Морщась от запаха, Ненашева профессионально обыскали. Вот надрался, пьянь! Вынули «ТТ» из кобуры и довольно хмыкнули, увидев отсутствие патронов в магазине, дернули затвором и сунули обратно. Случайности тут не нужны. Потом Максима чуть ли не пинком впихнули первым в подъезд, и начали подниматься с ним наверх. Еще один участник, все это время остававшийся в тени кустов, продолжил контролировать обстановку, ничем не выдавая своего присутствия.

Оказание медицинской помощи генералу принимало все более интенсивный характер, в квартире минут пятнадцать назад погасили свет. И тут в балконной двери появилась фигура в комбинезоне, втягивая за собой Елизарова.

— Что за шутки? Кто вы такие?

— Тихо, товарищ генерал-майор! Помните Хагена? Быстро одевайтесь!

В это время Панов оценивал, насколько ведущие его ребята готовы к сюрпризам. Они, стараясь ступать тихо и осторожно, медленно поднялись на второй этаж.

— Вот тут! — указал на дверь Максим.

Один сразу приложил ухо к двери.

— Ничего не слышно. Еще не пришел?

Майор пожал плечами. Он генералу не сторож, но ночевать Азаренко должен на квартире, и не один.

— Стучи, — кивнули Ненашеву.

— Еще чего, соседей пугать! Если нет никого, то ключ может быть где-то здесь. Щас посмотрим. Секунду! Так, тут нет, — сказал майор, последовательно осматривая почтовый ящик и сдвигая коврик у входа.

— Ага, вот он! Учитесь, господа, ходить к большевикам в гости. Какие наивные, дикие люди! — он уверенно вставил в замочную скважину ключ, обнаруженный сверху за косяком. Щелкнул замок, и дверь с небольшим скрипом приоткрылась.

Естественно, после такого выверта, Максима внутрь первым не пустили, и оставшийся рядом с ним диверсант сразу получил удар снизу основанием ладони в подбородок. Его голова резко запрокинулась назад, а в шее что-то хрустнуло.

Тот, кто шел впереди обернулся на шум, вскидывая пистолет, но из глубины квартиры почти дуплетом щелкнули два выстрела.

Ненашев упал, не желая стать случайной мишенью, и подхватив с пола выпавший «наган». Почти не целясь, он разрядил его в грудь кинувшемуся вверх по лестнице третьему «экзаменатору», услышавшего выстрелы и оставившего свой пост. Потом поднялся и заставил себя аккуратно обрушить сапог хрипящему телу на горло, безжалостно ломая кадык.

«Смерть, шпионам!» Живые ему на хрен не сдались! Глубиной собственного «падения» Максим предпочитал наслаждаться индивидуально. У каждого своя война и честные злодеи Родиной не торгуют.

— Зачем! — только и успел произнести пограничник.

— Ах, вот какая незадача… но к чему нам боевик? Мне он без надобности, а тебе скоро с костела настоящих немцев притащат, с рацией!

Ненашев за шкирку втащил труп первого диверсанта в квартиру, действуя левой рукой, и бросил тело у ног Азаренко. Его губы задергались от боли, начало ныть запястье. Да, переборщил, вложив массу тела в один удар. Но это еще не конец представления! Начнем день с доброго дела!

Комдив приветливо качнул головой, узнавая «своего» немца и тут что-то внезапно жестко хлестнуло по его по лицу, опрокидывая на кровать, и на несколько секунд лишая зрения. Женщина в кровати истошно закричала.

— Хальт! — остановил Ненашев бросившихся на помощь генерал-майору Елизарова и «боевика», добавив пару фраз на немецком языке.

Михаил зло сверкнул глазами, но, чуть помедлив, кивнул в ответ.

Медсестра начала причитать и хлопотать над генералом, Елизаров деликатно отвернулся, а неизвестный в комбинезоне, не обращая ни на кого внимания, ощупал труп и мрачно пробурчал «вот зараза, где учат так шеи ломать».

Уходить из квартиры Максиму пришлось через балконную дверь. На лестничную площадку уже выглядывали соседи, но благоразумно держались не дальше порогов. Он прыгнул в темноту, слыша, как в квартире принялся пронзительно звенеть телефон.

*****

В военном городке Красные казармы Ненашеву пришлось минут десять ждать, пока майора Угрюмова не нашел его начальник штаба Ляпин.

— Здорово… черт меня побери, майор!

— И тебе не болеть.

— Ну что, могу поздравить? Удивил ты Пазырева, удивил.

— Знаешь, лучше бы ты меня вообще не видел. В старину гонцу за плохую весть отрубали голову, а за хорошую пришивали еще одну, на всякий случай.

— Даже так? — усмехнулся майор.

Ненашев скорбно вздохнул и протянул комбату пакет.

Угрюмов пробежал текст глазами и грохнул кулаком по столу.

— Да задолбали проверками, завтра первый нормальный выходной, и на тебе! Если честно, мне все начинает надоедать. Хоть проси о переводе!

— Не ты один, — Максим продемонстрировал майору идентичный конверт. — Но это не главное. Местные новости слышал?

— Да слухи это все, — как-то очень неуверенно возразил Ляпин.

Несколько бойцов, кто вернулся из увольнения, сообщили: жители говорят, что «герман» утром перейдет границу.

Максим зло прищурился:

— Уважаемый, а не найдется ли у вас ведра с песком?

— Это еще зачем? — озадачился начштаба.

— В московском зоопарке висит объявление, «страусов не пугать, пол бетонный».

Угрюмов фыркнул, а Ляпин обиженно задышал носом и заткнулся. Возражать любимчику генерала – себе дороже.

— Значит так, Угрюмов, — Ненашев выставил на стол вещмешок и положил рядом ракетницу, — у меня давно весь боезапас в дотах. Надеюсь, и у тебя. Может и слухи, но шестнадцатую статью Полевого устава лично я помню наизусть.

Комбат-сосед кивнул: «Внезапность будет применять и противник. Части РККА никогда не должны быть застигнуты врасплох, и должны решительным ударом ответить на всякую внезапность со стороны врага».

— Что случилось?

— У пограничников сидит перебежчик и слезно просит расстреляться три раза, если врет. Немцы подвели мотомехчасти вплотную к границе. Я его слова подтверждаю, у них гудит и сняты проволочные заграждения.

Ненашев посмотрел на округлившиеся глаза Ляпина.

— Для тех, кто в бронепоезде, еще раз повторяю, наши «верные союзники» гудят не шнапсом, а моторами. Не танки, расставляют артиллерию на прямую наводку. Не знаю, чем закончится весь кипеж, но вот вам, мужики, на всякий случай, такая связь. Пока деретесь, стреляйте каждые пятнадцать минут тройкой красных в воздух. И я так сделаю. И еще… дайте, я вас хоть обниму, ребята. Если не встретимся, лихом не поминайте.

Максим подыскивал другие слова, но так и не нашел. Его ребята, натасканные на сдерживающий бой, имели шанс.

Угрюмов зло посмотрел на Ляпина. Нет, Ненашев шутник, но не настолько же. Заерзал и начальник штаба.

— Значит, так, — майор поднялся, — найди политрука и скажи, что командование ночью обязательно объявит тревогу. Бойцов гони спать в доты и это… пусть внештатные «максимы» и боезапас захватят.

Уходя из Мозырьского УРа батальон забрал с собой два десятка станковых пулеметов и, особо не светясь, хранил их в оружейке.

— А не паникер ли Ненашев?

Майор ухватил Ляпина за рукав, помня, что шепнул на ухо обнявший его Ненашев: «не дуркуй, немедленно вывози семьи, но машиной. С вокзала не уедете».

— Ненашев не паникует. А если что, приказ у нас есть! Но знаешь, я иногда думаю, человек ли он вообще! Нельзя все так предвидеть! Да, я сейчас к семье побегу, а ты дуй к своим. Да куда ты один, бойцов с собой захвати. И оружие не забудь! Что сказать жене, надеюсь, понял?

*****

— Как вы могли такое допустить? — Теплицын, в недавнем прошлом сам капитан госбезопасности, рвал и метал. — Нападение на обком партии! Да вы хоть понимаете, что за это грозит?

Грозило и ему. Происшествие не только чрезвычайное, но и неслыханное.

В ночном Бресте пахло настоящим вооруженным антисоветским восстанием[552].

Придется отвечать, но скверну надо давить самому и сразу. У комиссии ЦК меньше будет неприятных вопросов. Бездействовать он не станет. Но ответственность следовало немедленно с кем-то разделить, а еще лучше, как можно скорее найти виновных[553].

Казалось, антисоветское подполье полностью ликвидировано, меры профилактики принесли свои плоды. По представленной ему НКГБ статистике, враги Советской власти в Брестской области ни одной террористической акции за прошлый месяц не провели. ЧП лишь рядом, в Белостоке, где убили оперуполномоченного, и еще в Барановичах. Там учительницу русского языка облили керосином и зажгли[554].

«Хорошо, что не у меня. И та баба-дура, понесло ее в два часа ночи белье вешать в огороде», — думал тогда Теплицын. Как он наивен! Новый орган явно втирал всем очки. Плохо, очень плохо чистили они от «бывших» город. Вот первый виновный!

Едва утих пожар, Теплицын вызвал к себе начальника НКГБ, НКВД, исполняющего обязанности командира погранотряда Елизарова, и начальника гарнизона Азаренко[555].

Вот он выглядел не очень. Синяк на лице, разбитые губа и нос, из которого торчит кусочек ваты. Видно, долго не могли остановить кровь.

Это сразу вызвало сочувствие Теплицына. Он сам сидел за столом, хоть с чистым, недавно умытым лицом, но в измазанном сажей и копотью френче, со свежими царапинами и ссадинами на руках. Сам спасал документы, вынося в безопасное место. Это шкафы несгораемые, замок там сработает, но внутри обнаружится один пепел. Теперь коробки с партийными карточками стояли в коридоре, под охраной поста милиции.

— Что с вами, товарищ Азаренко?

Глаза генерал-майора зло и яростно блеснули.

— Нападение немецких диверсантов, — аккуратно пояснил Елизаров, — мы с милицией едва успели комдива отбить.

Командир сорок второй дивизии поморщился, как зубной боли: «Милиция-то причем?»

«Монтеры», одетые в гражданку, скоро начнут стричь повода Наркомата связи, а попробуй кто-то из военных или пограничников вмешаться, далеко и надолго пошлют. Аргумент убийственный: «мол, не ваше дело – на кого мы работаем, и какое наше задание».

— Вы уверены, что именно немцы? — поинтересовалось госбезопасность.

— Да, из тех, кто остался в городе.

— Ты, случайно, фантастику не пишешь? Выбирай выражения!

— Вы тоже выбирайте. Документы за сегодняшний день, — Михаил в две кучки выложил на стол жетоны и изъятые за неделю удостоверения. Последняя кучка выглядела солидно и весело: краснело несколько новеньких обложек с тисненым черным гербом и надписью сбоку: «НКГБ СССР. 1941»[556].

Абвер знал о реорганизации и на развороте лихо лепил «ксивы». Бардак – неизбежный спутник реорганизации, чем немцы и воспользовались.

— Даже так? Почему меня никто не поставил в известность! — Теплицын был готов не просто взорваться, а в клочки растерзать бывших коллег. Еще несколько месяцев назад он руководил управлением НКВД в Полесье, после реорганизации конторы ушел на партийную работу, но хорошо знал «кухню» изнутри, пусть и успокаивая себя сводками.

До последнего станут отнекиваться, «не наше дело», и точка. Нет, нашли место, а главное – время для усобицы. Сейчас начнут собачиться, выяснять отношения, когда…

— Да, у нас были сигналы о совместном вооруженном выступлении польских и украинским националистов, — нехотя признал чекист, — но мы ожидали его не раньше июля…[557]

За стеной грохнуло так, что жалобно зазвенели стекла. Со стороны спиртозавода по ушам больно резанула сирена. Коварный враг не успокоился, а продолжал наносить удар за ударом, как казалось, уничтожив главный городской объект.

— Мне некого туда послать, — обреченно вздохнул милиционер, — все свободные люди здесь, или в парке стоят в оцеплении. И снять неоткуда, на окраинах стреляют.

Происходящее в городе агентура абвера и гестапо приняла за сигнал к началу действий.

И что это означало? Дружно ринуться пятыми колоннами на штурм большевиков? Безусловно, кровь лилась, но условия для настоящей «цветной революции» еще созрели.

Дестабилизация ситуации, вернее пакости, входили в план. Пальнуть в одинокого большевика-командира, бегущего в часть. Дать лживый приказ не получившим команды бойцам. Для пущей неразберихи обрезать связь.

Но, главное, в момент хаоса прикрыть работу групп корректировщиков артиллерии и авиации вермахта. Варшава, с ее боями в местах плотной застройки, немцев чему-то зло и обидно научила.

Командир полка железнодорожной охраны НКВД тоже развел рукам. В городе одна рота, она поднята по тревоге, но с объектов категорически никого снимать не будет.

Михаил его по-дружески предупредил: о промашке с мостом через Буг не только он знает. Случись что, оплошность не простят. Тот понял, еще одну мысль оценил, и теперь к заложенным зарядам шел второй, дублирующий и тщательно замаскированный кабель.

Число плохих новостей в «оперативном центре» возросло.

На вокзале враг нанес главный удар. Диверсанты частично истребили, частично разогнали охрану спецэшелона. Подлежащие депортации граждане разбежались по городу.

Конвой по безоружным людям стрелять не стал[558].

«Рохли», — мелькнула мысль у секретаря обкома.

Хотя нет, охрана поступила верно. Рядом с границей инцидент нежелателен. Может, именно на него и рассчитывали враги?

Теплицын раздраженно забарабанил пальцами по столу. Голова идет кругом. Они, как слепые кутята, не знают, где будет нанесен следующий удар. Провокация может стоить ему карьеры.

— Разрешите, товарищ Теплицын, — Елизаров указал на телефон.

Удрученный мыслями, первый секретарь машинально кивнул.

— Дайте погранотряд. Заставам в ружье! Маневренную группу к железнодорожному мосту! — скомандовал Михаил и сразу притих, выслушивая сказанное в ответ. — Что? Даже так? Скажите, что дадим им объяснения в пять утра.

Положив трубку, он одернул гимнастерку и пояснил.

— Я принял меры. Массового перехода границы не будет. Но есть плохая новость. Немцы вызывают советского представителя на встречу, требуют объяснений. В сложившейся ситуации считаю необходимым немедленно ввести войска в город. Усилить охрану объектов и помочь пресечь беспорядки. Милиция одна не справится!

Лицо Азаренко на секунду смягчилось. Вот, к чему идет дело! Он немедленно простил «немца из интербригады». Но, если встретит, то вернет подлый удар обратно. Потом не грех и стопку вместе поднять.

— Правильно, товарищ Елизаров! — Теплицын немедленно поддержал решение, обретая в лице капитана-пограничника единомышленника.

Если депортируемые лица рванут через границу, международный скандал гарантирован. Последуют оргвыводы. Надо немедленно выставить еще один заслон от провокаторов, и навести в городе железный порядок!

Панову и гадать не нужно было. Как что не так, то любая власть на помощь обязательно зовет военных.

— Вы готовы действовать, товарищ Азаренко?

В руке коменданта города Бреста вместо одного сразу стало два карандаша. Вернуть в целое состояние деревянную палочку мог, наверное, лишь фокусник-факир.

— Готов. И соседи готовы. Но нужен приказ из штаба армии. Командарм лично запретил поднимать дивизию, — объяснил ситуацию генерал-майор.

Ему час назад рассказали о перебежчике.

А еще про то, как разведчик из пограничников тайно сплавал на западный берег. От реки смог уйти всего на полсотни метров. Дальше все кишит настороженными немецкими солдатами, старавшимися не шуметь, при подтаскивании к воде средств переправы.

Но, до сих пор у генерала еще жила тайная надежда: может, все обойдется? Но пульсировала болью ссадина на лице, не давая забыть о происшествии. Сволочь, фашист, а не немец!

— Он что, идиот? — секретарь обкома теперь не стеснялся в выражениях, найдя еще одного потенциально виновного. Он поднял трубку и приказал телефонистке на коммутаторе:

— Немедленно соедините меня по «ВЧ» с Кобриным. Да, со штабом четвертой армии.

Командарм оказался на месте, и Теплицын коротко обрисовал обстановку. Похоже, там его не сразу поняли, и первый секретарь взорвался. Хуже ядреной бомбы, словно «кузькина мать».

— Значит, вы, коммунист Коборков, отказываетесь помочь Советской власти навести порядок в городе! Да, я ставлю вопрос именно так! И так же я его поставлю ровно через десять минут перед ЦК Белоруссии и лично товарищем Пономаренко! А вот не надо мне кивать на командующего округом! В вашей власти поднять дивизию! Нет, никто меня не подстрекает!

Что? Это как раз вы и есть самый настоящий трус, перестраховщик и паникер! Если не хуже! Давайте, оправдывайтесь перед командующим, но вы ответите перед партией!

Первый секретарь, выдав все, что думал, зло задышал в телефон.

Минуту спустя на его губах повисла кривая, но довольная усмешка:

— Что? Что вы решили? Еще раз повторите! Генерал, быстрее берите трубку!

Азаренко, подойдя к аппарату, услышал, как Коборков тяжело вздохнул. Ох, как не любил командарм принимать решения. Все глядел на округ. И тут, припертый к стенке, закрутился, как жук на булавке.

— Комендант, наведите в городе порядок! Но если ты хоть чем-то спровоцируешь немцев, пеняй на себя. Под трибунал отдам! Я тебе это лично…

Генерал недоуменно покрутил в руке трубку. Нет, не раздались короткие гудки, одно шипение, как тишина.

Связь оборвалась. Не должно быть такого, охрана телефонных линий усилена. Сюда несколько раз сообщили о перестрелках с неизвестными «связистами». Но это был удар по кабелю, идущему от электростанции.

— Успели получить указание?

— Да, товарищ первый секретарь обкома. Разрешите выполнять?

— Разрешаю! Идите! — Теплицыну польстило, что комдив именно его воспринимает, как прямого начальника. Очень хорошо. Если что, отвечать будут вместе.

— Товарищ Елизаров, вы отвечаете за порядок в Бресте по линии НКВД-НКГБ. И пусть вас не смущает собственное звание. Никто лучше вас не владеет обстановкой, — польстив Михаилу, сделал следующий выбор первый секретарь.

— Смотрите! — начальник милиции подозвал их к окну. В тусклом свете уличных фонарей, мимо здания обкома, в сторону вокзала торопились тени людей. В руках чемоданы, узлы, за спиной угадываются мешки.

«Началась паника среди населения»,  мрачно констатировал первый секретарь. Как раз за такое еще больше по головке не погладят.

— Товарищ Теплицын! Товарищ Теплицын!

— Что! Что еще стряслось? — плохих новостей и так слишком… достаточно.

Нет, секретарь Брестского обкома комсомола не впал в прострацию, а лишь запыхался от бега, торопясь подняться наверх.

— Там люди. Много людей. Коммунисты, комсомольцы и… просто наши товарищи. Ходят вас видеть, — тут Федор запнулся, — и спрашивают, чем надо помочь!

Панов поторопил реальность на несколько часов.

Те, кто не растерялся, при первых выстрелах укрыли или отправили на вокзал семьи. Дальше поспешили в обком, в военкомат или на работу. Предписание, куда бежать при тревоге имел каждый ответственный коммунист или совслужащий.

Но те, кто пришел в здание на улицу Ленина через полтора часа после начала войны, нашел пустоту. Только ветер гулял по пустым кабинетам. Пустовало и НКВД, и филиал «большого дома».

Люди не успокоились. Решительности и умения хватало. Многие из демобилизованных красноармейцев оставались жить в Западной Белоруссии. Из тех, кто в запасе, набирали местные кадры НКВД[559]. Добыв винтовку, наскоро подпоясав ремнем гражданский пиджачок, они шли в цепь, и, наравне с пограничниками, милицией и немногими военными, отстреливались на улицах от наседающего врага.

****

На выходе из здания обкома Елизаров подозвал к себе милиционера.

— Милиция у нас рабоче-крестьянская. Так что, принимай пополнение. Первый отряд сразу на вокзал, — в управлении давно было, чем вооружить людей.

Несмотря на «стремительно» взлетающую вверх карьеру, в душе опять возникала горечь. Эх, почему никто из обкома не решился писать товарищу Сталину! Открыть ему глаза.

В сентябре тридцать девятого их встречали не только люди с хлебом-солью и цветами. А еще самостоятельно организовавшаяся рабочая красная гвардия, пусть неумелая, но готовая отважно защищать народную Советскую власть. Как мало из них людей, среди пришедших этой ночью в обком партии.

Город услышал рев моторов и лязганье гусениц по мощенным плиткой мостовым.

Не мешкая, Азаренко ввел в город готовый к движению разведбатальон и противотанковый дивизион на тягачах «Комсомолец», забирая под охрану ключевые точки и загоняя недобрую публику обратно в подворотни. Состав патрулей приказали довести до отделения, двенадцати человек.

Половина третьего ночи. По гарнизону объявлен «Сбор». Семьям командиров, проживающих на съемных квартирах, предлагалось немедленно явиться к штабам дивизий.

Командиры, найденные посыльными на квартирах, одевались. Энтузиазма немедленно бежать в часть никто не испытывал. Наоборот, чертыхались. Опять проклятая тревога! Как все задолбало в мае и начале июня! Начальство окончательно дуреет: то запрещает семьям уезжать, то объявляет эвакуацию!

«Давайте объявим России войну и не нападем! Они себя сами замучают строевыми смотрами и оргпериодами», орал в бородатом анекдоте американский генерал. То, что военные в гарнизоне Бреста за неделю до войны спали не раздеваясь, объяснялось не суровой бдительностью, а желанием хотя бы таким образом перекрыть ненавистный норматив.

Но, услышав стрельбу, люди заторопились, несмотря на законные полчаса (время, установленное особой инструкцией для прибытия в часть по тревоге).

Елизаров обошел вокзал, удрученно отметив, что пессимистичный прогноз Ненашева вновь сбывается. Яблоку негде упасть.

Первый утренний поезд, по расписанию «Брест-Москва», отправится в шесть утра, но народ и не думал расходиться. Перестрелка рядом испугала, но не смутила. Давно пуганые. Каждый надеялся уехать на восток тем же путем, что и прибыл в город.

Многие давно запаслись билетами.

Хочешь ехать в довоенном СССР из Бреста во Владивосток? Не проблема, главное – разрешение пересечь старую границу и советский паспорт. Открытый проездной документ компостировали на нужную дату, справляясь, есть ли на поезд места. И по пути можно сойти, сразу отметившись в кассе.

Коренных жителей все же слушали. Как не услышать, если одни грозились рассчитаться за все после прихода немцев, другие искренне советовали не рисковать женами и детьми.

— Когда последние вагоны закрыли, навалились, гады. Мы минут десять, как сели в вагон, лишь четверо осталось в карауле у паровозной бригады. А они все в нашей форме и орут: «Сдавайтесь, диверсанты!». Потом начали стрелять, да так, что головы не поднять и не открыть вагоны, — руки у лейтенанта дрожали.

Он нервно курил, высоко держа голову, обтянутую бинтом. В такую переделку попал первый раз, обычно депортации шли без эксцессов.

В подтверждение его слов, на земле тускло блестели гильзы от девятимиллиметровых патронов. Были бы у диверсантов винтовки или пулемет, вряд ли кто в вагоне охраны остался цел. Но где бандиты нашли автоматическое оружие, запросто задавив конвой огнем, не дав сделать ни одного прицельного выстрела? Принесли с собой? Вряд ли, их бы обязательно заметили.

Мысль, что воинское подразделение промаршировало в город, держа под мышками шайки и веники, якобы для бани, даже не пришла Михаилу в голову, но дальше картину он представил правильно.

Кто-то из милиционеров поставил перед ним полностью снаряженный «MG-34». Почему из него не стреляли и бросили? «Милицейский склад!», мысль о нем холодом обдала спину.

А ведь Ненашев его предупреждал «заходи, кто хочешь, бери, чего хочешь». Нельзя так безалаберно хранить оружие. Хорошо, взрывчатки там уже нет, утром отдали саперам, на всякий случай аккуратно заложить два фугаса у Тереспольских ворот. Винтовки, с подходящими к ним патронами, свезли обратно в отделения милиции и к морякам.

— А потом? — спросил Елизаров.

— Потом? — в ответ закашлялись и зло сплюнули. — Начали орать про свое, мол, «еще польска не згинела», и «хватит тут видпочивать. Надо итить в лис, скоро будем бить германцев». А жиды, мол, пусть уматывают… отсюда, если не они, то немцы их за весь «большевизм» вырежут[560]. Ну, а дальше сами знаете. Подоспела милиция и военные с вокзала, но пока они разбирались, кто где, гады успели уйти.

— Так и сказали: «жидам»?

Начальник следственной части НКГБ по Брестской области Левин сжал кулаки, вновь услышав ненавистное слово. Их тут не любили. Чертовы поляки, заразили население своим антисемитизмом.

В октябре тридцать девятого года на бюллетенях граждане так и писали: «Голосую за присоединение к СССР, но без евреев», «Кто это придумал, выдвинуть в депутаты еврея Левина, мы за него голосовать не будем». Оказалось, что даже рабочие-железнодорожники прониклись преступной пропагандой, и, чтобы политически не обострять ситуацию, он по совету взял самоотвод и остался работать в органах.

Это наглая вылазка врага вызывала еще большую ярость Левина.

Капитан госбезопасности несколько лет не видел родителей, а пять дней назад они таки приехали в Брест из Харькова, желая посмотреть, как устроился на новом месте их бедный мальчик.

Папа удивлялся квартире, занимавшей целый этаж[561], а мама радовалась, какой у сына тонкий врожденный вкус. Какой замечательный гарнитур из карельской березы он подобран для обстановки. Потрясенные, они не верили, что все это дала сыну Советская власть. Конечно она, их родная власть! Даже шикарный «Шевроле», подвозивший их от вокзала до дома. По постановлению обкома, принятому единогласно, машины конфисковали у частников.

Партийным и ответственным работникам не на чем ездить, а у классовых эксплуататоров автомобили стоят на приколе. Правда, одну машину бывший владелец сжег, как после выяснилось, не зная, что уничтожает общенародную собственность.

— Да, так и сказали. Мол, их поляки не тронут, но пусть на восток с красными мотают, иначе побьют их немцы всех.

— Ты хоть понимаешь, что говоришь, — Левин сразу осознал, чем грозит смена курса агитации у врага.

— Что слышал, то говорю. Нечего на меня орать, сам орать умею! — похоже начальник конвоя еще не отошел от контузии.

— Ничего, терпи, лейтенант, — ласково начал начальник следственной части. — Сейчас в госпиталь тебя отправим. Знаешь, какие хорошие врачи в крепости? Быстро на ноги поставят.

— Он никуда не поедет, будет сопровождать эшелон – сухо произнес Елизаров.

— Пустой?

— Вовсе нет, взгляните в следующий вагон.

Сухость тона оскорбила главного следователя, но луч фонарика, сквозь приоткрытую дверь теплушки, высветил сидевших там людей. Вполголоса переговаривались мужчины и женщины, всхлипывали сонные дети, которым не спалось после недавнего испуга. Поляки, они бы разорвали в клочья их всех.

— Почему не убежали? Что, гниды, врагам народа поверили?!

— Друг нашелся? И шо, теперь достанешь из брюк свой обрезанный короткоствол и начнешь пугать им старого еврея? Мы, кстати, в ссылку едем совершенно добровольно. Те, кто разбежался, нам еще позавидуют, — раздался ехидно-спокойный голос из вагона[562].

— Ты дурочку-то не ломай! Встать! — Левин и направил свет мужчине лицо.

Человек сощурился, прикрывая глаза рукой и, сбавляя тон, миролюбиво проворчал:

— Давай, пан начальник, не томи, отправляй поезд. И сам шиксу бери и уезжай. Германец утром войну начнет. Азохн вей твою Сибирь.

— И сколько еще таких?

— На три вагона.

Глаза начальника следственной части теперь напоминали два советских серебряных полтинника двадцать пятого года, где указан вес не только в граммах, но и в золотниках. Контрреволюционный элемент, не возражающий против депортации! Что же ночью творится в этом городе?!

Да, этот пожилой ювелир был совсем не против отъезда.

Заказавший у него обручальные кольца русский не желал ничего слушать: все должно быть сделано за два дня, до момента, когда рабы нового фараона начнут строить ему пирамиды даже по субботам.

Потом рявкнул «Эр ист айн юде?», изобразив на лице такое омерзение, что сразу вспомнилось двадцать первого сентября тридцать девятого года. День перед передачей города Советам.

Господа-офицеры из люфтваффе, весело галдя, прогуливались по улице, заглядывая в каждый магазин, и сразу интересовались национальностью владельца.

— Юде?

— Я, я, юде!

Витрина битым стеклом сыплется на мостовую, а немцы, показывая на товар внутри, предлагали постепенно собравшейся рядом с ними толпе:

— Битте, камрад, битте шён.

Кто-то переминался с ноги на ногу, но, конечно, нашлись и те, кто лез внутрь, возвращаясь с товаром и счастливыми лицами. Немцы улыбались в ответ и фотографировали. Владельцев не трогали. Потом поток беглецов из западных районов Польши принес страшные новости.

Голос внутри него теперь постоянно твердил: «Беги! Выбирайся из Бреста в Россию. Возьми родителей, все оставь, спасай жизни». Арест и высылку, он воспринял, как указание свыше.

Ибо, пока свеча горит, всегда можно что-то исправить[563].

****

Тут рванула наполовину порожняя цистерна с бензином, не нанеся никому вреда, если не считать утраченный навсегда будильник Панова. Осколки со свистом пронеслись над головами Левина и Елизарова, инстинктивно заставляя присесть.

— Товарищ капитан, там эшелон с боеприпасами! — подбежавший к ним железнодорожник в ужасе закатил глаза. Если взрыв произойдет еще и там…

— Почему до сих пор состав не разгружен?

— Военные отказались принимать, говорят некуда! Утром еще прицепим вагоны и отправим обратно.

— Каким утром? Да ты понимаешь, что будет, если он рванет! Камня на камне не останется! Немедленно цепляйте паровоз и отправляйте – заорал на него Михаил.

— Куда отправлять? Нет ни наряда, ни графика…

— Тогда у станции будет новый начальник, — Елизаров начал расстегивать кобуру, глядя на упавшего на колени человека в черной форме. — Что, не надо? Мать твою, я же не шучу! Или русский язык забыл? Цепляйте паровоз и уматывайте в… Жабинку!

Елизаров, дождавшись, когда железнодорожник побежит выполнять приказание, пояснил следователю:

— Ну не к мосту же через Буг гнать! Оставить здесь нельзя. Если, по дури, потеряем вокзал, с нас спросят.

— Вы все правильно делаете, капитан, — как-то нервно произнес Левин.

Оба не знали, насколько решение стало верным. Выбитые немцами из города танкисты из дивизии Губанова и уцелевшая артиллерия Азаренко, в вечерних сумерках пополнила боекомплект, обнаружив стоящий эшелон на разъезде, недалеко от Жабинки.

Бригада, увидев немецкие самолеты, от греха подальше отцепила паровоз от опасного груза и рванула дальше на восток. А летчики люфтваффе не стали атаковать цель, не видя там активности. Что бы большевик ни вез, это все равно станет трофеем германской армии.

Левина внезапно пробила дрожь. Тело покрылось мурашками, он внезапно осознал, насколько здесь опасно:

— Тут что, все заминировано?

— Хрен его знает. Саперы вызваны из крепости. Как рассветет, начнем осмотр. А так искать бесполезно. Будь бомба в десяти шагах, в темноте мы ее не заметим.

Мысли в голове Левина принялись путаться. Взгляд постоянно застревал на объятых огнем остатках цистерны. Где ждать следующий взрыв? Он машинально облизал сухие губы.

Умереть нельзя. Это нелепо, глупо и преступно для дела, которому он служит. У него же бесценный, колоссальный опыт борьбы с контрреволюцией! Не закончены сотни дел. Подумать только, если с ним что-то случится, как обрадуются враги! Какая страшная брешь, образуется в рядах борцов с ними!

— Знаешь, у меня в городе дел – выше крыши, — переходя на «ты», по-дружески, и как-то миролюбиво сказал Левин. — Я туда поеду. У нас там такое творится! Будь молодцом и разбирайся сам. Но по телефону докладывай каждый час.

Да, все верно! Его место не здесь, а в управлении. Зачем ему нужен этот вокзал? Смотреть на истеричных баб и вопящих детей? Пусть наводит порядок милиция.

«А если бомба диверсантов рванет внутри?» — раздражение усилилось. Теперь каждая минута, секунда, проведенная на этом месте, казались бессмысленной тратой времени.

Так, до вокзала надо дойти по путям, не приближаясь к вагонам. В здание не заходить, а, добираясь до машины, обойти по кругу…

К ним спешил, почти бежал, какой-то человек, и не один, а с возвращавшимся начальником станции.

— Ты-то что здесь делаешь? — удивился Левин, видя знакомого старшего лейтенанта из их Управления. Тот все больше занимался закордонной разведкой, первым опрашивая нарушителей границы. Неудивительно, что с капитаном Елизаровым он поздоровался за руку.

Рукусь что-то прошептал начальнику следственной части на ухо, и Левин окончательно растерялся. Почему его никто не предупредил? У него же сотни незаконченных дел, идет сбор доказательств.

Но, значит, слухи о провокации – правда? А если на самом деле – война? Надо еще успеть спасти семью, на какие зверства способны немцы, он представлял.

— Товарищ Елизаров, прошу немедленно отправить наш эшелон, — он повернулся к железнодорожнику и неожиданно для себя дал петуха. — А ты, если не сделаешь, меня еще узнаешь! Понял, козел?!

Вот так, и пусть чуть сорвался голос. Все же видели, как он руководил, и как помог. А теперь быстро и по делам шуруем отсюда.

После ухода начальства старший лейтенант госбезопасности бросился к вагону, но Михаил его остановил:

— Целы твои ящики, целы! Но мне еще надо разгрузить вокзал. Увезти людей.

— Ты же слышал приказ!

— На, смотри! Не хотел козырять, — показал ему бумагу Михаил «уполномочен обкомом партии» и так далее.

Шло бы в задницу вечно не знающее обстановки начальство из нового «ГБ», вместо дела надувавшее лицевые мышцы. Берии на них нет, привел бы сразу в чувство.

Елизаров похлопал по плечу железнодорожника.

— Давай эшелон к вокзалу, грузите людей.

— Если что не так, Михаил, тебе отвечать. Подумай!

— Я отвечу! — пограничник вздохнул.  Охрану вагона мы усилим. Фильтрацию пассажиров беру на себя. Жены и дети командиров, советских и партийных работников… и мои тоже там поедут. Надеюсь, не будешь возражать?

Как он завидовал Ненашеву, до последнего оттягивая отъезд своей семьи! Не хотел поддаться слабости, а теперь сидят они в «эмке» рядом с вокзалом, как и все, ожидая возможности уехать на восток.

Майор не только отправил на восток жену и тещу, но и посадил в купе своего человека. Немолодой мужик, но опасен, как и приглядывающий за комбатом Сотов.

Через час паровоз на несколько секунд окутался паром, дал короткий гудок и, ускоряя вращение колес, не спеша, тронулся с места.

Последний поезд из Бреста уходил восток.

А в здании вокзала, среди раскрытых чемоданов и разбросанных вещей, метались возмущенные и растерянные люди. Их бросили! Наплевали! Что же теперь делать!

То, что один поезд не мог увезти всех, никто не думал, больше возмущаясь поведением оцепления из милиции, военных и рабочего отряда, пускавшим к товарным вагонам лишь тех, кто имел на руках документы или кого они знали в лицо[564].

Чувство растерянности испытывал и Левин. Машина, загруженная ценными ящиками следственных дел и оперативных материалов по контрреволюционерам, опоздала на вокзал[565].

Глава двадцать девятая или «нет без людей прока от мечей» (22 июня 1941 года, воскресенье. Около двух часов ночи)

Время шло к половине второго, но комбата все не было. Вряд ли загулял. Как тревожно, со стороны города прозвучали взрывы и постоянно доносились выстрелы.

Со стороны дороги раздался гул. Машина двигалась осторожно, подсвечивая путь фарами, горящими тусклым синим цветом. Напоследок, взревев мотором, она остановилась и кто-то, чертыхаясь, вылез из «Эмки» и пошел ко входу в лагерь, скупо светя под ноги фонариком.

Вместе с пограничником прибыл весь взъерошенный Ненашев.

Видя вопросительные взгляды Иволгина и Суворова, майор сухо пояснил:

— Не немец, чтобы вовремя являться! Так, быстро собрать командиров. Огня не зажигать. Комбата саперов сюда и бегом связного на заставу.

Через двадцать минут большая палатка с затемненными окнами вместила всех. Неяркий свет керосиновой лампы освещал встревоженные лица. Кто-то, позабыв запрет, курил, успокаивая нервы. Сейчас они узнают все. Странная какая-то «учебная тревога».

— Товарищи командиры, по гарнизону Бреста объявлена тревога. На улицах орудуют шайки диверсантов. Взорван спиртовой завод, пытались поджечь здание обкома партии, среди командиров и бойцов имеются жертвы. Наше население бежит на вокзал. Но то цветочки!

Ненашев перевел дух.

— Теперь ягодки: немцы вплотную подтянули части к реке. Пограничники сообщают, в четыре пятнадцать вермахт перейдет границу. Потому весь хаос в Бресте затеян, чтобы парализовать управление войсками. Эй! Старший лейтенант Суворов, что такое?

— Она не уехала, — убитым голосом произнес начальник штаба.

— Жена? — уточнил Максим.

— Да.

— Сочувствую, но сделать ничего не могу! Вы командир, так исполняйте обязанности.

«Ага, сочувствует он мне! Как же! Свою-то вывез, и не одну, а с вещами и какой-то бабкой», — Владимир не смог уговорить жену и теперь потихоньку делал козлом отпущения майора.

— Твой Ненашев – трус и паникер! — она, захлебываясь словами, все сильнее сжимала кулаки, — и ты, дурак, купился! На твоем горбу ездит, звание, вон, получил! А ты у меня такой доверчивый, выслужиться у него думаешь!

— Ну, давай, неделю погости у мамы!

— Я с тобой всю жизнь по углам мыкаюсь! Хватит! Не буду! Ехать, черт знает куда, и бросить здесь все! Только жить начали! Сам говорил: ни пяди родной земли! Да я сама напишу на твоего капитана в третий отдел! И вообще, с такой фамилией как его только командовать поставили!

Она орала на него визгливым голосом, покраснев, с прилипшими прядками на лбу и все сильнее сжимая кулаки. Дыхания хватало на одни короткие фразы. Нет, какой рохля, ее муж, а все на ней, и вообще…

Жена ждала, что он вновь примется ее уговаривать, запал поскандалить еще не прошел, а он просто махнул рукой. Сказали же на пленуме – не суетиться. Вон, в городе, из партии за паникерство начали исключать. Да, Красная Армия обязательно отобьет немца. Фашисты сами побегут в сторону Варшавы! — Товарищ майор, война? — раздался возглас.

— Да! — Максим вздохнул. — Суворов, давайте пакет!

Тот, гремя ключом, открыл железный ящик и достал увесистый сверток, весь в сургуче, пару дней назад привезенный самим Ненашевым из штаба, зло шутившим об очередной бредовой инструкции для батальона.

— Товарищи командиры! Связи со штабом укрепрайона нет. В сложившихся обстоятельствах я, лично, принимаю решение вскрыть пакет! Убедитесь и смотрите все, — он показал окружающим конверт: ничего не порвано, печати на месте, а потом сломал сургуч, тут же написав время, поставив подпись и переписав фамилии присутствующих вокруг.

— Внимание! Согласно приказу коменданта укрепрайона, я лично отвечаю за оборону подходов к городу с юга, до подхода частей шестой стрелковой дивизии. Мне дано право подчинить себе все части на этом участке. Товарищ начальник заставы и капитан Манин, вам все понятно?

Максим положил на стол письменный приказ с подписями Пазырева, Реуты и оттиском печати.

Все верно. Полномочия майору даны.

Такая бумага Панову была крайне необходима. За час, четверть часа и даже за минуту до начала войны.

У остальных такая же, как и у него инструкция. Решительно противостоять нападению немцев, но не стрелять. Приказ открыть огонь давал лишь старший начальник. Теперь, с некоторым натягом, Ненашев эту роль брал на себя.

— Все! Боевая тревога! Сейчас вы тихо разбудите бойцов и, не поднимая шума, займете позиции. Сектора обстрела расчистить, маскирующие строительство заборы с огневых точек снять. Склад НЗ вскрыть! Набить все пулеметные ленты. Догрузить доты боеприпасами. Воды запасти больше. Батальону саперов Манина выдать оружие и боеприпасы с нашего склада. Залить раствором отверстия для кабелей связи и гильзоотводов. Забить люки, где нет перископов. Весь оставшийся бетон туда! Бригаду оружейников снабдить пайком и выдать маршрут движения, все машины строителей подчиняю себе…

Панов хорошо помнил, куда будут лить бензин, кидать гранаты и пускать слезоточивый газ. Замок стальной трубы для приборов наблюдения саперы вермахта сперва срывали взрывом гранаты, а потом и вовсе, обходились прикладом карабина.

Суворов окаменел. Что задумал Ненашев, портить строящиеся доты! Неужели, настолько серьезно? Два часа отводилось майором Ненашевым на никчемную жизнь батальона, куда он так опрометчиво согласился на должность. Да они же не готовы! Пехота не подошла!

— Может, провокация?

Майор, не отрываясь от бумаг, метнул злой взгляд в сторону начальника штаба. Тот ошалело смотрел на него. Ну что же, такое может быть. Рассказывали, что после речи Молотова, военные без сознания падали от переизбытка чувств.

— Как вы отличите ее от войны?

Слов комбата старший лейтенант не услышал. Его прошиб холодный пот. Он, как утопающий за брошенный круг, вцепился в слово «провокация».

«Блин, впал в прострацию! Надо придержать, натворит еще дел», — Ненашев заметил очумелый взгляд старшего лейтенанта и прошептал пару слов высокому пограничнику. Сотов немедленно встал за спиной Владимира.

В это время сапер что-то записывал в блокнот.

— Капитан, как договаривались, высылайте одну группу заграждения на шоссе, другую к роще. Взрывчатки нет, так после начала артподготовки палите все на пути, все к черту! Запруду снести немедленно.

— Все, вперед! Суворов, Иван и вы, Акимов, задержитесь, — обратился Максим к начальнику заставы.

— Владимир, я вижу ваше состояние. Чтобы не было беды, сдайте оружие! Сдайте оружие, — еще тверже произнес Ненашев, видя, как начальник штаба схватился за кобуру. — Так надо! Часа через два вам его вернут. Не дай бог, так засомневаетесь, что застрелиться решите.

Сотов за руку утащил неожиданно обмякшего Суворова. «А что, лучше отпустить парня в город? Чтобы дел натворил или башку ему снесли? Дура у него жена, ой, какая дура», думал Максим.

Настоящая жена в любую минуту должна быть готова по команде мужа-офицера к перемещению багажа в любую точку земного шара. Но на самом деле, лучше бы он его отпустил.

— Сурово тут у вас! — усмехнулся Акимов, впервые оказавшись не только в лагере, но и в командирской палатке, куда Елизарова в свое время не пускали. Как наглядно все на макете, спорить и возражать бесполезно.

— Хреново! Значит, так. Приказываю, заставу оставить, наряды предупредить, отходить ко мне. Семьи отправить в тыл. Собирайтесь быстро, машина с оружейной бригадой будет ждать ровно тридцать минут. Иначе, пешком потопают.

— Но… — кривя губы, пытался возразить старший лейтенант.

— Кончай в камушки играть! Слушайте оба, отдельную и главную боевую задачу, — Ненашев достал карту. — Ты, Иван, бери бойцов, две рации и дуй в полк к Цареву. Мы с ним однокашники, примут хорошо. Передашь, корректировать огонь буду лично. А вы, — он обратился к пограничнику, — обеспечите охрану младшему лейтенанту. Головой за него отвечаешь. Здесь не удержаться, если артиллерия не поможет. Теперь понятно?

Его начальник строевой части ушел, а комбат вновь дернул лейтенанта с зелеными петлицами.

— Пока не дам команды на отход, пушки должны стрелять, по-любому! По-любому!

Панов не мальчик-одуванчик, и в отличие от прочих попаданцев, договорил все нужные слова:

— Командиры у Царева обстреляны, но бойцы – зеленая молодежь. Могут дрогнуть. Еще рядом полигон, если отходить начнут, то через тебя. Черт его знает, как люди себя поведут, а паника заразна. Так что ты, Акимов, теперь не только охрана, но и заградотряд. Не морщись, действуй по обстановке.

Такой вариант обязательно следовало предусмотреть. Паника была, есть и будет во все времена, во всех армиях, как о героизме ни пиши. Ему нельзя позволить немцам пустить в дело главную «пятую колонну» Второй мировой войны.

Бывало всякое, люди, первый раз попав под артобстрел или воздушный налет, бросали оружие, матчасть и разбегались. Удача, если командирам хватало воли, мужества и сил остановить солдат, не прибегая к крайнему средству[566].

Кто-то там, «набивая обручи на бочки», долго и пространно рассуждает про «преступный» сталинский режим. Тогда каждый режим «преступный».

Четырнадцатый год. Расцвет Российской империи, начало Великой Отечественной войны 1914 года. Саша ничего не путает. «Торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдёт с земли нашей», сказал государь Николай Второй подданным.

Кто-то под ожесточенным ружейным и артиллерийским огнем идет в убийственную лобовую атаку на германские позиции, выставив штыки и нервно докуривая папироску, а кто-то словно предваряет сорок первый.

В ноябре 1914 года солдаты 13-й Сибирской дивизии, внезапно попав под огонь немецких пулеметов, стали паникующей толпой. «Что же, братцы, нас на убой сюда привели? Так сдадимся в плен!» крикнула какая-то сволочь, заразив страхом людей. Почти целый батальон насадил на штыки белые платки[567].

И что? Неужели, вечный героический позор или борьба с режимом?

А спустя какое-то время появились в окопах лихие сибирские стрелки. Крепкие, как таежные кедры. Бороды на лицах, иконы поверх шинелей. Тяжелые на подъем люди, но безудержные и упрямые. Обязательно до штыка доходило в атаках.

Серые папахи клином врезались в густые ряды обезумевшего от страха врага. И в обороне сибиряки держались крепко, стреляя редко, с убийственным для солдат кайзера результатом.[568]

Кто они? Неужели другой, «правильный», российский народ?

«Так это турки, мы их всегда били!», орали в Селенгинском полку. Так привычно для русских солдат, оборонявших Севастополь от англичан и французов, выглядели наступающие ряды колониальных войск зуавов в красных шапках. Бесстрашные воины марокканских пустынь, не выдержав натиска, бежали от русских штыков до самой французской линии.

Товарищ Сталин долго страдал рефлексией, аж до лета сорок второго года. Надо было сразу учиться у врага! Нет, сразу по-брусиловски: «сзади иметь особо надежных людей и пулемёты, если что, заставить идти вперед даже слабодушных. Не останавливаться и перед поголовным расстрелом целых частей за попытку повернуть назад, или, что того хуже, удумать сдаться в плен»[569]

****

— Товарищ майор, а вы туда? — прервал его мысли Манин. Назначенный вместо Суворова начальником штаба сапер не робел, но не решался при людях называть комбата по имени.

— Да, вот командный пункт узла обороны выношу в пятый форт. Выгоню оттуда пехоту, и, как мы и планировали, пристреляем во время немецкой артподготовки пушки и пулеметы.

Вот почему Ненашев не протестовал против командиров с малиновыми петлицами. Пусть вспомнят высшее стрелковое образование.

Саша вышел из палатки и глубоко вздохнул, наблюдая суету вокруг. Минут пятнадцать безделья есть. Ожидаемая пауза.

— Кончай ночевать, мужики! Подъем! А ну, шевелитесь, славяне! Быстрее, на войну опаздываете.

— Какую, к черту, войну, — послышались сонные голоса.

— Настоящую, — без насмешки в голосе пояснил лейтенант, будивший красноармейцев, — боевая тревога. Досыпать будете в дотах, одевайтесь и бегом за мной.

Ненашев несколько раз поднимал бойцов с мертвого часа или ночью. Но команду «В ружье!» не орали. Взводный дергал сержантов, те бойцов, а потом все вместе с максимальной быстротой, нахлобучив, а то и просто схватив в охапку штаны и гимнастерку, дернув из пирамиды карабин и противогаз, неслись в доты.

Там окончательно одевались, застегивались и мотали портянки. По пути огня не зажигали, хватало синего света фонарика и крашеных известью досок, ребрами вкопанных в землю, указывающих маршрут.

*****

Красноармеец с винтовкой в руках переминался с ноги на ногу. Тревожно как-то, все чаще звучат приглушенные расстоянием выстрелы со стороны города.

Теплый ветерок доносил запах свежескошенного сена и аромат цветов. Боец провел рукой по траве. Обилие росы предвещало, как и неимоверно ясный день, так и невыносимое пекло.

Во тьме за полем чуть заметно проступали очертания рощи, а еще горела пара огней в фольварке Пельчицы, где находилась застава пограничников.

Внезапно там взлетели ракеты и угас свет. Спустя минуту тревожный сигнал в точности повторила застава в Митках. Он побежал стучать в окно караулки.

— Будите старшину! — сигнал относился и к ним.

Антон Ильич, услышав доклад, встревожился. Через пять минут примчались галопом, на успевших покрыться испариной конях, лейтенант-пограничник и пара бойцов сопровождения.

Выслушав их, старшина горестно вздохнул, вспоминая слова, небрежно брошенные УРовцем после организованной шикарной бани. Жаль, не внял им комбат. Командиры, как услышали про выходной день, ушли ночевать и веселиться в город.

— Боевая тревога! Хлопцы, быстро хватайте «Максимы», винтовки, получайте патроны, здесь занимаем оборону.

Выступать на север, на позиции, отстоящие отсюда более чем на десять километров, показалось ему неразумным. Пусть придут настоящие командиры. А если что, отсидятся в форте. Подвалы здесь глубокие, стены толстые…

— Отставить оборону! — вмешался знакомый голос. — Остальное исполнять!

Тьфу ты! Легок на помине веселый, до неприличия, капитан. Ого, теперь майор.

— Все понятно? — Ненашев показал приказ. Старшина зашевелил губами, скрупулезно вчитываясь в текст, после кивнул:

— Да, товарищ майор.

Кроме них других войск на этом участке границ нет. Пусть долго крутится в личном гробу человек, определивший их место.

— Что с патронами?

— Есть по паре лент на пулемет и по нескольку обойм на винтовку.

«Минут пятнадцать-двадцать интенсивного боя», — прикинул Максим. Эх, сюда бы волшебника, пусть ящики с боеприпасами сразу возникают на позициях.

— Негусто. Пришлю машину. Пока не прибыли ваши командиры, прикрепляю своих. Старшина, ты бы, как комбат, их своим бойцам отрекомендовал.

Антон Ильич изумленно захлопал глазами. Как, отвечать за батальон? И командиры с кубиками, его, старшины, бойцы?

Панов чуть скривил нос. Не зря, не зря жили повязки на рукавах батальона. Тот, кто постоянно живет заботами людей – настоящий вождь, князь, командир, председатель колхоза, черт возьми!

Максим, парил в бане все руководство старшины, они чуть ли не песни пели вместе. А после к нему приехал целый грузовик домработниц с узлами грязного белья, искренне посланный, так, что сразу испортило отношения.

— Скажу коротко и прошу передать каждому бойцу лично. Это не маневры: красные против синих, все серьезно. Ваша задача прикрыть выход дивизии из крепости. Помочь своим товарищам, госпиталю, командирским женам и детям. Мои ребята знают, что делать.

— А что, товарищ майор, неужели такая сила попрет? Не отобьемся?

— Тебе по правде, или привычный лозунг задвинуть?

— По правде!

— Держитесь, пока есть патроны, — Панов не стал патетически восклицать «до последнего». Пуля теперь молодец, а штык дурацкий. Но каждый боец должен знать свой маневр. За что именно, конкретно, надо стоять до конца.

— Понятно.

— Если понятно, то держись. Хорошо окопайтесь, по манере финнов. Время вам дам, но минометы и зенитные пулеметы подчиняю себе. А вам разрешаю вскрывать любые склады, вне зависимости, чьи они.

Ненашев достал заготовленное распоряжение, составленное не только по всем правилам, но и ссылающееся на неминуемый приказ командующего округом, опоздавший на несколько часов. Ни один интендант не подкопается, особенно после того, как Максим приложил печать к листку и расписался.

— А вы, товарищ майор?

— Останусь с ротой здесь. Должен же кто-то объяснить вашему комбату, куда делся батальон. Глядите в оба. Слушать лишь тех, кого знаете в лицо. В городе орудуют диверсанты. Будет кто-то возникать, сразу под замок! До выяснения, отвечаю лично, как комендант обороны участка.

Песец ему, если немцы не начнут войны, как в истории.

Но… лучше бы так, еще год-два… и встретили бы мы вас по всем правилам.

****

Свою позицию Панов выбрал давно.

«План без „шверпункта“, словно человек без характера», или неправильно выразился господин Гинденбург?

Фортификация Первой мировой войны и сейчас обеспечивала круговую оборону форта, окруженного рвом, наполовину заполненным водой.

Участок до Буга заболочен. Если штурмовать, без тяжелой артиллерии не обойтись. Данный факт доказали поляки еще в тридцать девятом году.

На верхнем ярусе пять бетонированных траверсов, встав на которые, хорошо видно поле на юге и местность за рекой, что на северо-западе перед Пограничным островом. А если накроют артиллерией, то в центе и по краям в бетон врезаны три бронированных колпака НП.

Пока живы рации и есть снаряды у Царева, можно корректировать огонь. В бинокль отлично просматривались ориентиры, рядом с которыми находятся позиции немецкой артиллерии, наблюдательные пункты и два узла связи. В этом он убедился, когда поднимался сюда прошлый раз.

Как всегда существовало «но». У всего великолепия один вход, он же черный выход. Тут и обороняться тогда не стали, чуя ловушку, словно в крепости.

Да, именно так расценивал ситуацию Ненашев. Иначе не объяснить. Пулевые выбоины на стенах историки дружно отнесли к тридцать девятому году, хотя имелся один подозрительный пролом, будто от тяжелого снаряда. Опустевший после ухода красноармейцев пустой форт захвачен 80-м пехотным полком 34-й дивизии противника почти без потерь около шести утра.

Пусть теперь укрепление, наконец, выполнит свое назначение, на какое-то время, прикрывая с юга крепость. Панов малочисленности гарнизона не боялся. Недолго им тут куковать. Не море пушек и горы снарядов за спиной. Где меньше войска, там больше храбрых[570].

И весь расчет на внезапность. Шум отбывающих пехотинцев обязательно услышат на вражеском берегу, решив, что русские окончательно покинули укрепление.

Антон Ильич заметно повеселел. Приказ и подход ему нравился. Главное, кто-то взял на себя ответственность.

— Выходи строиться!

Третий батальон с батареей пушек шел усиливать пограничников. Пусть доблестные солдаты вермахта из сто тридцатого полка наткнутся на злую от всего происходящего вокруг тактическую единицу Красной Армии.

Никто теперь не разбежится, ребята в зеленых фуражках сцементируют красноармейцев, а, если надо, то и в чувство приведут. Ничто не действует лучше уверенного, обстрелянного бойца рядом.

Только времени у них мало, надо успеть окопаться за час. Ну, что. Придется верить в чудо, сотворенное за год маршалом Тимошенко. Вновь что-то шевельнулось в памяти Панова.

— Старшина, ко мне.

— Что такое, товарищ майор?

— Оставьте тут человек десять. Пусть снимут наволочки с подушек и чехлы с матрасов.

— Зачем? — на Максима уставились непонимающие глаза, и он вздохнул, поясняя нехитрый саперный трюк. Тем же самым, сейчас, занимались и у него, оставляя на виду палатки и нары внутри. Дымить и гореть все должно правдоподобно.

— Бойцы догонят. Когда начнете копать окопы, тут же набивайте их землей. Запачкать не забудьте, чтоб не выделялась. Обложите ими брустверы и позиции пулеметчиков.

То же делают и саперы Манина, доводя до ума места, бывшие ранее только учебными позиции.

Ненашев надеялся, что огневики Царева сейчас последний раз осматривают орудия, протирают ветошью снаряды, готовясь к стрельбе. Но палить не начнут, пока не поймут, что война.

— Товарищ майор, связь с дотами есть!

Максим благодарно посмотрел на связиста. Только что залитые водой элементы питания аппарата не подвели. Да и кабель самый надежный из тех, что есть сейчас в связи Красной Армии.

«Гупер» — многожильный медный провод в резиновой оболочке, покрытой матерчатой рубашкой и пропитанной смолой. Одна мелочь, катушка весит, как пудовая гиря. Немецкого кабеля в хлорвиниле поместилось бы в два-три раза больше, но до вожделенного трофея наших связистов еще далеко[571]. Не удалось наладить дело перед войной, хоть и дала промышленность первые метры в апреле сорок первого[572].

На наблюдательном пункте развернута телефонная связь, радио надежно укрыто в нижнем ярусе форта, где бойницы на восточную сторону, лишь выведена антенна наружу. Все надежды теперь связаны с двумя станциями 6-ПК, она же – «малая политотдельская» или совсем цинично «вижу-слышу». Мощность передатчика один ватт, на свежих батареях дальность связи микрофоном километров восемь. Все удовольствие помещалось в двух ящиках общим весом в двадцать пять килограмм. В одном – радиостанция, в другом – ЗИП и батареи питания.

Сдвинув фуражку козырьком назад, чтобы без помех орудовать с биноклем, Ненашев полез в бетонное гнездо, выстроенное русскими инженерами еще задолго до Первой мировой войны. В том гнезде, за сорок пять минут до начала немецкой артподготовки, его и нашел разъяренный майор Казанцев. Комполка, поднятый по сигналу «сбор», поспешил именно сюда, поскольку телефон молчал. Двигаясь по дороге, он с изумлением увидел лежащие поперек свежеспиленные столбы с оборванными проводами.

Кто-то лишил его связи.

— Я тебе тестикулы до мандибулы дотяну! — заорал комполка. — Ты кто такой? Что себе позволяешь?

Еще бы не злиться, всех прибывших в форт командиров батальона майор Ненашев сажал под замок. До полного просветления текущей обстановки в новой реальности.

Хороший ты мужик, Михаил Петрович, но не орел! — специально перегнул палку Максим. Он сейчас искренне благодарил Пазырева и Коборкова за «бонусную» шпалу в петлицах.

Ибо два толковых майора способны каждому генералу переставить диван, так гласит военная мудрость. А по сути, характер у Казанцева был далеко не сахар. Заведется, не остановить.

В запале врежет правду-матку начальству в глаза. Но умный и, по-хорошему, упертый мужик. Тянул он полк, готовясь к войне, как мог, не давая спуску ни себе, ни другим.

Вот только как к нему подход найти? Или тоже выдержать его в каземате минут тридцать?

Он посмотрел на часы. Через пятнадцать минут командарм Коборков начнет нервно искать Азаренко, требуя поднять дивизию и «пачками» бесшумно двинуть ее в район сбора.

Еще несильный, но уверенный гул моторов возник в небе. Подняв головы, Ненашев и Казанцев увидели в небе силуэты десятков самолетов, летевших в безупречном строю на значительной высоте, в несколько эшелонов, с зажженными бортовыми огнями.

— Смотри, как у Шпанова! Только не август сейчас месяц, и не звезды на крыльях!

— Куда они? — осевшим голосом спросил Казанцев, понимая настоящую причину тревоги. И то, как последнее время вел себя его генерал.

Война! Нападение! Как горько и обидно.

Еще два дня назад секретарь дивизионной парткомиссии язвительно выговаривал командиру полка: «Так откуда у вас, Михаил Петрович, паникерские настроения и „немцебоязнь“! Зачем рядом с границей вызывать тревожное настроение у бойцов. Вдруг, кто-то запаникует и еще дел натворит! Спокойнее надо быть, выдержаннее! Война с империализмом неизбежна, но ее время пока не пришло».

Он хмуро молчал, не понимая, что надо сказать в ответ.

Гневаясь на неожиданное упрямство, политработник продолжал сыпать, как ему казалось, убийственными аргументами: неужели считаете себя умнее товарища Сталина? Хвастливые и самодовольные зазнайки ничего не смогут противопоставить Красной армии, вооруженной новейшим оружием! Военная мысль Германии не идет вперед, тактики и техника – прошлый день.

— А белофинны?

— Что – белофинны?

— Тогда их тоже зазнайками называли…

«Ишь ты, бойкий какой. Ничего, разберемся», жаль не действуют на пехотного майора цитаты, по слухам, сказанные Самим. Он почтительно поднял глаза на портрет.

Бросив на Казанцева сожалеющий взгляд, политработник огласил решение: партком заслушает его персональное дело в следующую пятницу.

Нет, нельзя на границе держать командиров, не осознающих тонкостей текущего момента. Гибкость и выдержка, вот что неизменно нужно в политических суждениях.

— На мирно спящие аэродромы! — съязвил Максим.

«Ну, где та пара дежурная „И-16“?!» яростно подумал он.

Летчики, будто его услышали. В небе раздались пулеметные очереди. Там что-то вспыхнуло и с надсадным воем принялось падать. Спустя минуту раздался взрыв.

Панов знал, что произошло. Стрелок из люфтваффе открыл огонь по истребителю. В ответ старший лейтенант Мочалов открыл боевой счет полка[573].

Он посмотрел на часы. Двадцать девять минут четвертого. Сорок минут до начала вторжения. Пунктуально-то как, все идет согласно истории. Теперь почти до полудня в небе Бреста будут идти воздушные бои, пока не выбомбят немцы аэродромы, методично повторяя налет за налетом.

— Умыли фашиста! Наконец, умыли! — обрадовался комполка и затряс Максима за плечи.

— Рано радоваться. Смотрите внимательно, — комбат, подсвечивая фонариком, развернул карту. — Такая у нас обстановка. Никак не успеваем!

Казанцев окончил Военную академию имени Фрунзе в Москве, успел повоевать и с финнами. Но своей реакцией он, напомнил Панову, что если живешь в родной стране, то можно бросить пить и курить, но не материться. Вряд ли позволит обстановка.

— Откуда все это?

— Гонец из Пизы за полночь принес! Значит так. Забирай своих командиров и дуй на машине в крепость. Ваш батальон здесь, оценил? Еще одним надо помочь пограничникам с севера. Вашу роту ПВО, Михаил Петрович, я отправил прикрывать артиллерийский полк. Цитадель германцы бомбить не будут, пока не разделаются с аэродромами. Все по польскому сценарию, первым делом самолеты. Минометы я оставил здесь, долбить по переправе.

Карандаш в руке УРовца спокойно переходил от точки к точке.

Казанцев оценил, что задумал сделать майор. Обеспечить выход войск из крепости.

— А если поставят огневую завесу здесь, — комполка сначала показал на одни, потом на другие ворота.

— Так и сделают. Потому, вдоль берега Мухавца до семи ноль-ноль гарантирую безопасный выход. Как понимаешь, без материальной части, лишь с тем, что можно нести на себе. Спасайте людей.

Про ликвидацию группы немецких корректировщиков Максим ничего майору не сказал. Ну да, огонь немцев будет менее точным и более непрерывным, но от плана-то они не откажутся.

Что здесь развернут артиллерийский пост, Казанцев понял сразу. Еще на финской насмотрелся.

Значит, не все еще потеряно, если готовы поддержать огнем их гаубицы. Но какое короткое время назвал артиллерист! Его не хватит, чтобы вывести всех. А еще техника!

— Поясни!

— В полку двадцать четыре орудия! — взорвался Ненашев. — Чуда не будет, не хватит боеприпасов. Мы, конечно, сделаем все, что сможем, но там против нас шесть артполков, три дивизиона большой мощности и тяжелые минометы, калибром двадцать восемь сантиметров. Пропорции оценил?

— Сколько? — комполка быстро прикинул суммарный вес залпа. Военных тому учат. Переводить штатную численность батальона, полка, дивизии страны-противника в выдаваемую ими огневую мощь. В академии структуру немецкой армии преподавали, и писал он про вермахт секретной ручкой в секретном конспекте, — ты не преувеличиваешь?

— На испуг не беру и не паникую. На нашем направлении вермахт наносит главный удар. Еще у Гродно.

— Ты бы не выделывался, как штабной полковник. Или хочешь сказать, что мы заранее все просрали? — заиграл желваками пехотный майор.

— Да, дело дрянь! И что теперь? Помашем ручкой, у нас фальстарт? — Максим мотнул головой в сторону германского берега, где гул моторов нарастал с каждой минутой. Вдоль берега расставляли орудия прямой наводки, готовые прикрыть наступающих от атак танков. Дивизии Губанова вермахт всерьез опасался.

— Время! Эй, Казанцев не молчи ртом! Не веришь, смотри!

Бинокль не нужен. На другой стороне Буга неторопливо поднимали аэростат. Полноценная такая надувная пятидесятиметровая хреновина, каплевидного вида с тремя килями-стабилизаторами. В рассветных сумерках намалеванный белый опознавательный крест четко выделялся на надувном корпусе сбоку.

Прямо под ним проводной узел связи и дублирующие радиостанции. Немцам, до особого приказа, было запрещено выходить с эфир. Внезапность нападения означало и радиомолчание. Использовался телефон, гарантирующий скрытное и надежное управление.

— Шайтан! — сомнения Казанцева отпали.

— Да! Придется отступать. Но первый час действовать с их стороны будет пехота. Для всего остального нужны переправы! Может, умоем тех сук кровью?

Комполка внимательно посмотрел в глаза человека, моложе его на десяток лет. Эх, такого бы грамотного к нему начштабом в полк. Нет… пожалуй, даже не так, далеко пойдет этот майор, если не убьют и если есть на небе Аллах, пусть будет этому воину в помощь.

****

Вот теперь в штабе 22-й танковой дивизии действительно шло непридуманное совещание. Но слова плавно перетекали из пустого в порожнее. Да, объявлен сигнал «сбор» и усилен караул Южного городка. Но когда комдив Губанов предложил привести дивизию в боевую готовность к рассвету, не объявляя боевой тревоги, то ночевавший у них начальник штаба четырнадцатого мехкорпуса резко возразил: мол, командарм не разрешит, и мало ли что подумают соседи.

На воскресенье на полигоне планировали показ новой техники, и полковник Тугаринов приехал заранее, совместить полезное с приятным посещением субботнего концерта.

А соседи на самом деле думали о них плохо.

Эй! Если в дверь стучат прикладом, то не надо спрашивать «Кто там?» Бойцы стоящего неподалеку отдельного артиллерийско-пулеметного батальона просто выкинули сонных мотострелков из казармы неодетыми – в белье и обмундировании в руках. Вот оденутся, пустят их ненадолго в оружейную комнату, а после валят на все четыре стороны!

Все верно, два дота по бокам, в случае неприятностей это их позиция. Они даже пушку привезли, но внутрь не затащили. Понятно, тяжелая зараза! Пока вкопали рядом, сунув в деревянную раму, обложенную бетонными кирпичами-блоками с прислоненными к ним бронированными дверьми.

Но так же нельзя!

Попытка препирательства закончилась тем, что командовавший пришельцами лейтенант, как-то буднично и устало, долбанул из «ППД» очередью в потолок, указывая оппонентам дорогу к давно испорченной матери. Еще лучше – к своему собственному начальству – у них приказ от майора Ненашева.

Утром немцы перейдут границу, а они спят, как сурки! Пусть хватают шмотье и звездуют, на хрен, отсюда.

Ненашев, старательно державший дистанцию от бойцов, но влезавший в каждую конфликтную мелочь, постепенно превратился в «первого после бога» командира.

В его маленькой армии, без причуд, все ели из одного котла. А то, что Ненашев иногда исчезал из батальона, воспринималось всеми, как должное – на то он и комбат, чтобы решать вопросы и общаться с начальством. Как радеющий за дело председатель колхоза, постоянно что-то выбивавший наверху исключительно для пользы дела. «Вечный зов», да и только.

Вот и красноармейцы не решились шутить с вооруженными до зубов и злыми УРовцами. Мало того, те несли с собой коробки с набитыми лентами. С машины сгружали ящики с гранатами, цинки с патронами и станковые пулеметы и она, урча, убралась обратно, грозясь привезти еще столько же.

Война! Это не учения, а именно война!

****

— Андреев! Чего твой капитан куролесит?

— Я сомневаюсь, что это Ненашев проявил инициативу. Информирован он лучше нас, держит твердую связь с пограничниками.

— Вам не кажется, что майор ведет себя, как настоящий паникер и провокатор!

— Выражайтесь конкретнее! У него свой начальник! — вмешался генерал-майор, — повтори, что говорят «эти» пограничники.

— По данным разведки отряда, мотомехчасти немцев идут к границе…

«Действительно, он докладывал»,  вспомнил Тугаринов.

Он отмахнулся, некогда! Мало ли какой бред, сколько называли раньше сроков, и что? А потом совсем забыл. Не до надоевшего ему паникерства. Делом надо было заниматься, делом!

Дивизия вернулась с учений, а генерал Софорин, командир корпуса, в скверном расположении духа приказал провести сразу строевой смотр. Начштаба ему всячески помогал, и лишь к пяти часам вечера суматоха закончилась. Результат на «хорошо» и «отлично». Не ударила 22-я танковая дивизия в грязь лицом!

— А вот разведотдел армии… — начал вновь полковник.

— Разведотдел армии выпускает бюллетень еженедельно! Будем ждать до понедельника?

Крыть было нечем, и Тугаринов вновь поднял трубку, узнать, как дела у связистов. Опять чертыхнулся, связи со штабом корпуса и штабом четвертой армии, находящейся в Кобрине не было.

— Товарищ генерал, к вам лейтенант от УРовцев.

В принесенном пакете майор просил его усилить, а главное, обязательно нанести артиллерийский удар прямо из парка по позициям немцев перед крепостью, где находится основная масса орудий, затем по узлу связи. Радист Ненашева с рацией сейчас в гостях у полка их артиллеристов.

— Он что, совсем сдурел?

«Ах, вот ты как заговорил!», — Губанов внимательно посмотрел на полковника. Интересно, кого он больше боится? Немцев или начальственного гнева?

После войны новый командующий ВДВ, на два года сменивший попавшего в опалу легендарного «дядю Васю», также боялся руководства.

Был характерный эпизод. Да, характер у проверяющего их маршала Чуйкова – чистый порох. Если что не так – рвал и метал, всегда остывая после. Но Тугаринов, имея все факты на руках, даже не пытаться отстоять мнение собственных подчиненных.

Панов, читая его биографию, прикинул туда-сюда, и не стал ни ерничать, ни юродствовать. У него тоже свой потолок компетентности, дальше – дурак, дураком ты, полковник.

Есть такое качество, идеальный исполнитель. Дайте четкий приказ, выполнит обязательно. Задержать врага, значит задержать. Инициатива, названная сейчас «креативностью», не растет на голове у каждого. Воевать станет достойно и войну полковник, сейчас начальник штаба механизированного корпуса, закончит генералом, командиром кавалерийской дивизии.

Командир эскадрона в сороковом году после сокращения кавалерии чаще всего становился командиром танковой роты. И вот объясните Панову, какая может быть в его голове оборона? Только наступление, и не по недомыслию. Коннице иначе на поле боя не выжить[574].

— Лейтенант, майор Ненашев лично отдавал приказ? Что и как он говорил?

Связной не стал ничего скрывать.

— Сильно нервничал. Сказал что в 4-15 начало артподготовки немцев. Это время ему назвали пограничники. Они уже подняты по тревоге. А проводную связь вывели из строя диверсанты, чтобы устроить хаос в городе и парализовать у нас управление.

— Вот видите! Гладко как все выходит у этого паникера, если не хуже!

Губанов взглянул на циферблат, остался час. Названное время точно совпало с восходом солнца. Взволнованный дежурный доложил о множестве огней самолетов в начинающем светлеть небе.

— Значит так, товарищ полковник, — генерал сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и, цедя слова сквозь зубы, продолжил.  Я командую дивизией рядом с границей. В четырех километрах от нас изготовившийся фашист! Если мое решение лично вам не нравится, то пишите рапорт.

— Приказа у нас вами нет, а с меня спросят за ваше самоуправство.

— Я знаю, но снять меня с должности вы не можете!

— Могу временно отстранить!

— Так давайте! И сразу принимайте дивизию! — усмехнулся генерал, доставая из портсигара папиросу. Отступить ему нельзя.

Тугаринов покраснел: поступи так, начнет полностью отвечать за последствия. И комдив знает, что на это он не пойдет. Как хорошо ему, десять лет в автобронетанковых войсках, а он, всю жизнь отдавший кавалерии, лишь недавно назначен в штаб формируемого 14-го мехкорпуса.

Кто, как не красные всадники должны быть готовы к маневренной войне! Может и так, но ему запутаться можно в этих бензовозах, передвижных мастерских, танконедоступной местности, где лошадка бы прошла, и прочем хозяйстве, воняющем неприятным для него запахом из отрыжек масла и бензина[575].

Однако определенный опыт финской войны Тугаринов имел. «Гладко было на бумаге, но забыли про овраги». А если этот безумный комбат прав?

Его поведение логично объясняло, почему не доведен до них приказ и отсутствие телефонной связи. Но почему в дивизию не прислали хотя бы делегата с пакетом? Может, он к ним не дошел? Убили? Но до УРовца ведь кто-то добрался! Черт возьми! Господи! Где приказ? Дайте приказ!

Стрелки на стене отметили три часа тридцать пять минут.

— Немцы поднимают аэростаты!

Как и прошлый раз, караул не прошляпил появление в небе корректировщиков. Заметили за полчаса до войны и сразу доложили в штаб, ожидая указаний. Но что-то изменилось, минут на пятнадцать.

— Есть связь, товарищ генерал, и со штабом армии, — вбежал связист.

— Немедленно соединяйте!

Телефон резко и требовательно зазвонил сам.

Генерал-майор Губанов сорвал трубку.

— Товарищ генерал-майор… Что!? — глухой, безмерно усталый и бесцветный, голос Коборкова сообщил: в эту ночь возможен провокационный налет фашистских банд на нашу территорию. Командующий округом приказал на провокации не поддаваться; банды пленить, но государственную границу не переходить ни в коем случае!

Тугаринов немедленно успокоился. Армия сутью своей предназначена для законного лишения жизни, и всякая самодеятельность, не подкрепленная приказом свыше, недопустима.

Он подумал об этом Ненашеве.

Комбат из УРа молодец! Успел, таки, занять доты! И повезло ему с инициативой, угадал, какой последует приказ. Когда отобьют немцев, он лично напишет рапорт, с просьбой наградить майора. И как удачно начальник гарнизона распознал начало провокации, вовремя взбудоражил всех! Расцеловать бы комдива Азаренко!

Полковник еще не осознал: ночь закончилась и наступило утро. Зарево рассвета постепенно пробивалось через предрассветную дымку.

— Боевая тревога!

Осталось чуть больше полчаса, а дивизия хронически не успевала.

Время! Надо еще догрузить в танки боекомплект, дозаправить. Прицепить к машинам и тракторам орудия. Вскрыть склады с НЗ, выдать каждому бойцу патроны и пайки, но, прежде всего, правильно оформить приказ.

— Стой! Куда! Нельзя брать патроны! Нет письменного приказа Наркома обороны! — кричал начальник склада, заслоняя собой дверь и широко раскидывая руки. Часовой стоял рядом с ним, выставив винтовку вперед. На лицах обоих читалась растерянность. Но интендант в своем праве, под суд пойдет, если пустит на склад НЗ кого-то без надлежаще оформленного разрешения!

Сметая охрану, люди сами сорвали печать. Приказ «привести войска в боевую готовность. Выдать патроны. Артиллерии выдать снаряды» из округа придет через три часа.

Глава тридцатая или «и страшно, и весело» (22 июня 1941 года, воскресенье. 4 часа утра)

Немецкие наблюдатели с тревогой наблюдали за происходящим в городе и крепости.

Еще вчера под звуки оркестра там проводили развод караулов. Потом – общая поверка, тоже с музыкой, сначала красиво исполняли «Зорю», а затем гимн СССР «Интернационал».

Казалось, внезапность обеспечена, но за полтора часа до назначенного времени большевики объявили тревогу. Агентура в Бресте молчит. В городе слышны взрывы, несколько раз тревожно взревел паровоз.

— Если исходить из фактов, то нас уже ждут на другом берегу. Большевики занимают укрепления.

— Ничего странного. Как мы и предполагали, к вечеру большевики должны были понять, что происходит[576] или вы хотите сказать, что столь экзотически приобретенный источник не врет? Его слова никто не подтверждает! Кто недавно сообщал «войска и гражданское население в районе Белостока, Гродно, Бреста к войне не подготовлены и лишь евреи пытаются скупать рейхсмарки»? Или решили подстраховаться на случай неудачи?

— Факты, герр генерал, факты. Почти все мосты, ведущие к границе, вероятно, подготовлены к взрыву. Судя по всему, сейчас ликвидируют нашу агентуру. Я час назад дал указание о начале расследования…

— Это ваше дело, как армейской разведки. Я не вижу оснований менять план наступления. По крайней мере, наше превосходство здесь подавляющее. Авиаразведка не засекла ничего нового в дислокации артиллерии и танков русских.

— Большевики минировали реку к северу от Бреста.

Верно, вчера доложили, как и сообщили в штаб Гудериана. Саперы уже вышли на позиции, готовые во время артподготовки тралить реку. Жаль, не везде его танки смогут пройти по дну.

— В чем-то вы правы. Потери меня не страшат, в конце концов, каждый давал присягу фюреру, но не надо резких бросков. Энергичное, бодрое, напористое, но, вместе с тем, осторожное и поступательное движение вперед. Пока не накоплено достаточно сил на плацдармах, следует предупредить любые неожиданности.

— Вас не беспокоит, что вся крепость заминирована?

— Вся? Теперь я вас спрошу, где факты? Мы же вместе считали и наблюдали, сколько времени требуется большевикам на выход из крепости. Я не верю в самоубийственную тактику. Как мы знаем, техника из парков убрана, но за стены большая часть не выведена. Склады на месте, значит, в любом случае большевики останутся без боеприпасов и снабжения.

— А группа Кремера?

Действуя на лодках, десант из саперов должен стремительно захватить мосты через Мухавец.

— Передайте отважному лейтенанту, что в России еще много рек.

Неуемное желание Кремера заслужить «железный крест», называемое в вермахте «шейной болезнью» стало притчей в языцех.

Генерал от инфантерии Вальтер Шрот имел полное право так рассуждать. Отдел иностранных армий востока, генштаба сухопутных войск вермахта подробно информировал его о возможностях противника[577].

Не только о числе пушек, танков и пулеметов. О способности армии противника сражаться. Качество техники его не волновало. Непробиваемые германскими пушками танки французов теперь стояли на их бронепоездах.

Те, кто остановил их на Первой мировой войне изнежился, и в сороковом году, лег под них сам. Но не везде и сразу. Воли у отдельных галлов хватало, но они сломали и их.

Так насколько сильным будет сопротивление?

Финны избавили большевиков от мании величия, гигантизма заранее отрепетированных маневров и крупномасштабных учений. Они постепенно возвращались к скрупулезному индивидуальному обучению каждого солдата и офицера.

Но где найти кадры? У русских проблемы. Там, где частью руководит энергичный человек, заметны сдвиги в знаниях и боеготовности, но болото никому не дано раскачать быстро. Пусть в России ездят быстро, зато всегда запрягают очень медленно.

Несомненно, единицы их частей будут сражаться хорошо, как, например, стоящий на этом участке батальон, но погоды это не сделает. Нет обученной массы, военная подготовка запаса отвратительна. Значительная часть войск в округах военной ценности не представляет, обучаясь новому очень медленно.

Сила Красной Армии в большом количестве вооружения, неприхотливости, закалке и храбрости солдата. Слабость – в неповоротливости командиров, схематизме, недостаточном для современного боя образовании, боязни принять решение и повсеместно ощутимом недостатке организованности.

Но пройдет несколько лет, и сдвиги в русской армии, руководимой этим маршалом Тимошенко, могут оказаться необратимыми. Кроме Наркома, Шрот знал разве что Буденного. И как удачно Советы расстреляли своих лучших полководцев!

Так считал не только командир пехотного корпуса, но и большинство генералов вермахта, благодаря фюрера за прозорливо выбранный момент для нападения. Колосс на глиняных ногах рухнет непременно.

****

Гауптман ерзал и нервно смотрел на флюоресцирующий циферблат часов, ощущая внутри себя тревожную сосущую пустоту. Несмотря на поднявшуюся суету в крепости, где прожекторы русских принялись хаотично освещать их берег и реку, тут царило спокойствие. Рядом слышалось кваканье лягушек и крики сонных птиц. Звенели комары, роилась мошкара.

На русской стороне слышалось приглушенное расстоянием гудение трактора, шум лесопилки и бетонного завода. Все, как обычно.

Светящиеся стрелки преступно медленно отсчитывают время. Лица большинства окаменели, почернели, и лишь под касками блестят глаза и красные огоньки сигарет, причем так, чтобы не увидели с русского берега.

Все давно готово. Надеты каски, в карабин лишь осталось дослать патрон, гранаты заткнуты за пояс или подвешены за ремень. Ранцы оставлены, все как лошади нагружены боеприпасами, такими нужными в первом штурмовом броске.

В головах разные мысли.

У тех, кто моложе, вера в то, что их победоносная армия скоро обрушит карающий огненный меч на предательскую Россию. Они не русские, которых гонит в бой жид-комиссар, готовый сразу убивать ослушников. Они идут в бой и готовы умереть за собственное дело!

Те, кто постарше, выспрашивал про большевиков у ветеранов Первой мировой. Какие солдаты эти русские? Нет, тут конечно читали книги Двингера и воспоминания Людендорфа о Первой мировой войне, но этим их информация исчерпывалась.

Звучал осторожный пессимизм: посмотрите на карту, какая Германия и какая Россия.

Каждый из них слышал в школе о результате похода Наполеона на Россию, как бы не затеряться в бескрайней стране. С ними спорили, Адольф Гитлер не какой-то там, пусть даже знаменитый лягушатник, это – голова! У них есть танки, могучее Люфтваффе. И если Германия послала их воевать, главное – хорошо исполнить долг.

А где-то рядом травили анекдоты, в основном скабрезные и вызывавшие какой-то нервный смех.

По мере приближения к трем утра состояние взвинченности нарастало. Многим хотелось начать немедленно, раньше приказа. Казалось, что назначенный час настал, но почему-то начальство медлит или колеблется.

В тишине одиноко щелкнул выстрел[578].

«Шайсе! Кто посмел нарушить приказ!» — Эрих Кон слез с вышки.

Какая преступная недисциплинированность! Он накажет всех, солдата, фельдфебеля, командира взвода, роты… До открытия восточного фронта еще пятнадцать минут.

Пряча глаза, его встретил лейтенант Вольтерсдорф.

— Ефрейтор Кулавски застрелился.

— Как?

Лейтенант пожал плечами.

— Как? Сунул пистолет в рот и надавил на спуск. Но сначала пожелал всем встретиться с ним в аду. Пусть другие доказывают, что они за парни.

— Трус!

— По крайней мере, для него все кончилось.

— Вы его оправдываете? — подозрительно посмотрел на Вольтерсдорфа гауптман.

— Нет. Я циник. Радуюсь, что не в бою. У парней бы испортилось настроение.

Постепенно светлело, несильный ветер сдувал с реки туман. Из-за горизонта брызнули первые лучи солнца. Немедленно первый выстрел разорвал тишину воскресной летней ночи на новом, для Германии, Восточном фронте. И тут же все потонуло в оглушительном грохоте, заговорила их могучая артиллерия.

Слева, справа и за спиной изрыгали огонь бесчисленные жерла пушек и скоро замерцали первые костры пожаров на той стороне Буга. Сторожевые вышки русской пограничной охраны исчезли в огневых вспышках.

Эрих хорошо видел, как рвутся их снаряды, как густой черный и желтый дым, поднимается в небо. Неприятный и терпкий запах пороха, заполняя воздух, дошел и до них, орудия все не умолкали, делая один залп за другим.

Палаточный лагерь русского капитана сразу закрыли огненные вспышки, а потом он и вовсе исчез в вихрях высоко поднятой взрывами земли и пыли.

Две замаскированные пушечные батареи сметены с лица земли. Взлетели в воздух колеса и остатки лафетов. От дзотов на русском берегу остались щепки и перепаханная земля. Артиллерия старательно трудилась, сметая этот батальон, чтобы через тридцать минут приняться громить войска большевиков на полигоне в урочище с экзотическим названием Сахара.

Сосредоточенный огневой налет по конкретной цели – основной способ ведения огня вермахта. В боевых задачах немецкой артиллерии общие формулировки неприемлемы. Должны обязательно сказать, конкретно в кого, или куда. Но велся и отсечный огонь: чтобы не допустить внутрь дотов гарнизоны. Окончательно покончат с бункерами штурмовые группы с приданными орудиями прямой наводки.

— Я еще такого не видел! Там камня на камне не останется! — восхищенно воскликнул начальник штаба батальона.

— Останется, но будем надеяться, что парни не промахнулись, — улыбнулся Кон. По целям на его участке работали четыре батареи 10,5-см пушек. Более крупный калибр громил старую крепость.

Но море огня и большая часть полевых укреплений большевиков срыты и превратились в перепаханное поле.

А бойцы Ненашева, чуть ли не вповалку лежали в форту «ЗЫ» и дотах, пусть и недостроенных, но надежно защищавших от огня.

Стоящие от них в полукилометре орудийные расчеты разделись до пояса. Кто-то выглядел совсем импозантно: в сапогах, трусах и майке. Жарко, нет, горячо, словно в адском пекле. Один из солдат, надев рукавицы, старался подальше отбросить от расчета раскаленные гильзы.

Глава тридцать первая или «нет пощады на войне» (22 июня, 4:15 по московскому времени)

Майор машинально расправил складки на гимнастерке, проверил «разгрузку». Пальцы, наверно двадцатый раз, совершив привычный круг, вновь тронули запястье.

Секундная стрелка часов почти совершила последний полный круг, когда западный берег полыхнул чудовищной багровой зарницей, свет от которой, несколько секунд спустя, догнала канонада множества орудий.

Вот и настал, Панов, тот самый длинный день.

Любая война – внезапна. К ней готовятся, ждут, твердят о неизбежном, но первый выстрел всегда звучит неожиданно.

У Ненашева засосало под ложечкой, будто он питался неделю святым духом. Дальше последовал озноб и дрожь в коленках.

Что происходит, Панов, в теории, знал: организм получил лошадиную дозу адреналина и пытается ее переварить. Хронический военный невроз, когда помереть страшно, несмотря на старательно внушаемую себе мысль, что Саша обязательно родится вновь и неизбежна наша полная победа.

Лейтенант с тревогой смотрел на командира. От комбата постоянно исходила заражающая всех уверенность, а вот и на тебе: щека дрожит нервным тиком, темные пятна подмышками. Еще не жарко, неужели трусит командир?

Максим зло посмотрел в ответ, демонстративно достал платок, вытер лоб и липкие от пота ладони.

— Можно и мне поволноваться?

Сработало.

Но, конечно, я трушу! Дрожу осиновым листком. Еще как! Убьют тебя, Панов, на хрен, что тогда делать-то ребятам? Знамя кто, кроме тебя, к рейхстагу понесет? Кто надо, тот и понесет! Обязательно, вне зависимости от участия! «Не рано надумал бронзоветь», — Панов зло усмехнулся.

Как иногда бывает полезен живущий внутри циник, иронично выпячивающий персональный синдром «чувства собственного величия».

Страх исчез, еще и потому, что на него смотрят. Надо подавать пример, стараясь избегать любого душевного волнения.

Вон, как мнутся рядом с побелевшими лицами лейтенанты, и связист как-то потеряно держит в руке трубку. Нервы-то на пределе. Да на таком пределе, что командиры иногда падали без сознания, слыша о начале войны.

— Почему по нам не стреляют?

— Не принимают всерьез, — натянуто улыбнулся Ненашев. — Боец, трубку возьми правильно!

Действительно, зачем хлопец пихает в ухо микрофон?

Игнорировали их всерьез, по звуку определив, что ушел куда-то стрелковый батальон. Не оставили заслона большевики, так чего снаряды тратить.

— Товарищ майор, а как же наши? Все готово к стрельбе.

— Выжидают, — соврал Максим.

Как раз он выжидает, когда пройдет первый шок. Пусть подняты части по тревоге, но нужна команда встретить врага огнем.

Хорошо, начнет он стрелять из своих пушек. Дальше?

Немцы разнесли ложные позиции, чуя в них главную угрозу переправляющейся пехоте. Его сразу подавят, накроют артогнем. Эх, было бы все внутри! Дот, он на то и дот, чтобы торчать искореженной арматурой, но позволять вести в избранном секторе огонь, сберегая внутри людей.

Вот и жди, когда начнется контрбатарейная борьба, чтобы работать под шумок, или бить в упор, наверняка, для максимального эффекта, и держись.

— Эй, боец! Передай от меня начштабу, что завтрак на час раньше. Опоздает, всей команде уши надеру! — произнес майор нарочито будничным тоном. Как будто и не на войне.

Связист ошарашено посмотрел на комбата.

В ответ Ненашев сложил губы трубочкой и невозмутимо пожал плечами. Может быть, и рушится мир, но пусть все идет по расписанию. Ничего-ничего, мы и бордюры привычно покрасим мелом перед самым Армагеддоном. Все будет в порядке даже при конце света, или не надевайте на нас никогда форму.

А ему-то что! Все готово: термоса стоят с ночи. Есть и обед, а вот ужина не будет. Не ожидается, но лишь он один это знает.

Ненашев посмотрел в сторону лагеря. Вместо палаток низкие облака дыма и блеск разрывов, значит, бьют осколочным боеприпасом. Рядом вырастают кусты из земли и песка, уничтожают укрепления, поставив на том же снаряде взрыватель на фугасное действие.

Так, а куда у нас дымит? Все верно, погода не обманула. Ветер северо-восточный, уверенно медленный и сносит дым на берег зоны интересов Германии. Для прояснения вопроса Панов отсмотрел множество фотографий.

Черт! Три минуты артподготовка, а те, гражданские в деревне, медлят. С ума там все посходили, что ли? Он же, предупреждал! Какие, к черту, шутки в эпоху тотальной и моторизованной войны!

Максим перебежал на восточный край форта и пустил красную ракету в сторону Аркадии. Смотря на секундную стрелку, зло топнул ногой. Теперь не прослыть ему гуманистом. Впрочем, военные корреспонденты немцев сделают сегодня все, чтобы цивилизованный мир убедиться в звериной природе большевизма. Русские спалили все и с жителями! Сенсацию от доктора Геббельса читайте в американской газете[579].

Однако, нет спасенья на войне, и майор сухо дал команду:

— Объекту пять-два-раз[580]. Ориентир – церковь. Левее двадцать, крайний дом. Зажигательным, три снаряда, беглый огонь!

Черт, ну прямо дети, как не на войне! Суворов запросил подтверждение.

Вариант действий отрабатывался не раз, но на практике растерялись. Не в теории, а наяву надо стрелять по крестьянским домам. По тем жителям, недавно освобожденным от польского гнета?

Комбат мячиком скатился вниз.

Старательно подавляя кипящую в себе ярость, Максим добрым, до приторности тихим голосом, без всякого кода, на понятном каждому языке, проговорил в микрофон:

— Если ты сученок, через десять секунд не заставишь дот открыть огонь – застрелю, как собаку!

Минуту спустя ловкие руки заряжающего номера орудийного расчета извлекли первый снаряд из ящика, маркированного парой красных полос. Пушка дернулась, затвор лязгнул, выплевывая почерневшую и дымящуюся гильзу, готовый принять в казенник очередной унитарный патрон.

«Откат нормальный!»

«Ненормальный, ненормальный!» чуть не закричал Панов.

Лишь слепой промажет из пушки в неподвижную цель на дистанции меньше километра. Что, немцам надо убить твою мать, сжечь детей, или сделать ненормальной сестру или жену?

У каждого прицела немногочисленных орудий стоял лейтенант. Как-никак опыта больше. Красная, то не царская армия, где для практики в год отпускали по шестьсот снарядов на батарею[581].

А тут… Наверно, не захотели брать грех на душу.

Пять с половиной минут безнаказанно ведут артподготовку немцы.

— Четыре снаряда, беглый! Кто вздумает мазать, пусть смотрит на Южный городок.

Там как раз взметнулся в небо столб черного дыма высотой метров в двести. Попали в цистерну с горючим.

Сейчас другие люди умирают, пытаясь в чаду горящей техники выполнить свой долг, или хотя бы спасти себе жизнь. Не только красноармейцы и командиры. Стальная метель обрушилась и на жилой городок, убивая, калеча женщин и детей. Кроме осколков, взрывная волна вышибала перегородки, оконные и дверные рамы, во все стороны разлетались камни и стекло.

Цейсовская оптика, десять на пятьдесят, давала великолепную, но жуткую картинку.

Горело бензохранилище и парки, где находилась техника. Клубился серо-желтый дым, сверкало пламя. Взлетали какие-то обломки, фонтаны из огня и земли. Но фигурки людей все равно бежали туда, к танкам, пушкам и машинам.

Вот, после очередной серии разрывов, вспыхнул бензовоз. Потом, как осенний лист, закувыркался в воздухе чей-то задний мост. Ад, но выводят, спасают технику.

Неслышные в общем гуле, орудия Ненашева несколько раз выстрелили. Два дома на окраине деревни занялись пламенем.

В Аркадии внезапно ударил колокол, а потом дым все более густыми клубами повалил в сторону разгоравшейся рощи, окончательно закрывая южный военный городок от немецких наблюдателей. Жители до последнего не верили, что советский командир, навестивший их священника, не шутил. Теперь сами палили сараи на окраине, стараясь делать дым гуще. Иначе этот страшный человек, вновь откроет огонь по домам.

«Ну, лиха беда начало», — Панов вздохнул и подавил неосознанное желание перекреститься. Зло, как раз именно зло, он несет это место.

Как странно, он, много раз перебирая варианты, зажигал Аркадию. На форумах – ноль эмоций, лишь советы, чтоб загорелось быстро, дымило гуще, дольше.

Фосфор заранее достать, смешать бензин с керосином, найти покрышек. Их следовало напихать в дома, рассматриваемых его советчиками, исключительно как бутафорию. А на деле лишал Саша живущих там советских граждан единственного жилья, и попробуй потом, отстройся.

— Дробь! — зло буркнул Максим. Сами справятся, условия им батюшка растолковал. Может и уцелеет что-то, стоящее на правой стороне центральной улицы.

Ему бы для счастья пару «химических» танков[582] в каждом по три с половиной сотни литров вонючей смеси, и не нужны ему ни дома, ни роща. Да, была в Красной армии сорок первого года такая мобильная легкобронированная система для постановки дымов.

Ненашев до крови закусил губу, зная, что происходит. Как еще более стремительно меняется отношение селян к Красной Армии, но иначе нельзя. Подожги он заставу в Пельчицах, или так же деревню на другом берегу, ослепнет его наблюдательный пункт.

Впрочем, дым от горящих домов и сараев скоро закроет следующую неприглядную картинку.

Как ослабнет огонь, так устремятся в Южный городок «отважные» селяне. Начнется массовый грабеж покинутых квартир. Ковры, меха, хрусталь, мебель найдут новых, бойких владельцев.

Опять радоваться не стоило. Огонь немецкая артиллерия вела по заранее изученной цели. Там тоже умели считать, красиво рисовать карты, наносить цели на планшеты. Ненашев лишь убрал возможность немцев беспрепятственно улучшать наблюдаемый результат.

Девять минут безнаказанно стреляют немцы. Через семь начнется штурм западного острова. Снятые с диверсанта часы пунктуально отсчитывали время.

— Товарищ майор, старший лейтенант Суворов он, он…

— Что он? Ранен? Убит? Отвечай! Ты что, язык проглотил?

— Когда вы те слова сказали, побледнел, и ни слова не говоря, вскочил в ваш мотоцикл и поехал в сторону города.

«Черт, вот оно, слабое звено. Сам виноват, передавил на парня. Бросил батальон, побежал спасать семью…», — следующие мысли прервал зуммер полевого телефона.

— На связи двести четвертый. Просит дать цели для открытия огня.

Панов выдохнул. Быстро артполк раскочегарился. В Прибалтике кто-то полчаса просил разрешения открыть огонь, сжимая кулаки и зло наблюдая, как красноармейцев немцы безнаказанно мешали с землей. Дошел, значит, до них лейтенант. Как ни готовились к войне, но рации артиллеристов 204-го полка, те же «6-ПК», не снабдили позывными, и они еще бы долго не отважились работать открытым текстом, опасаясь нарушить инструкцию, не допускавшую разглашения военной тайны[583].

Саша знал, что советская артиллерия не молчала под Брестом и прошлый раз. На севере города, прямо из парка, раздавались залпы артиллерийских орудий. 447-й и 131-й артполк, развернув орудия, принялись гвоздить по батареям и переправам фашистов[584].

Пока стреляла артиллерия, расходуя немногочисленные снаряды, северная часть города оставалась в наших руках. Зато сейчас, пусть и редко, но стреляла избиваемая немцами крепость.

— По минометной батарее… Цель площадная… Осколочно-фугасной гранатой…

Для первого удара намечено место, где целых десять минут неустанно взметаются в небо хвосты огня, оставляя за собой густой дымный след.

Вермахт, в дополнение к артиллерии, массово применил реактивное оружие. Кроме вечно упомянутых шестиствольных минометов, у немцев существовало оружие гораздо попроще.

Они копали неглубокую яму, куда ставили раму из дерева или металла. Регулируемый руками упор придавал нужный угол возвышения. Сверху четыре ящика-контейнера. Каждый с зажигательной или осколочно-фугасной ракетой, калибром от двадцати восьми до тридцати двух сантиметров.

Панов четко помнил фотографию, где в тени маскировочных сетей ими было заставлено целое поле. Ряды, один за другим. В сторонке ждали своего часа многоразовые реактивные минометы на открытых позициях. Вермахт делал ставку и на неизбежный шок от секретного для русских вида оружия.

Девять батарей готовы обрушить на крепость три тысячи штук дымящих за собой боеприпасов[585]. Они не имели стабилизаторов и, крутясь в воздухе, для пущей кучности, уступали в дальности полета установкам «БМ-12», получившим прозвище «катюша».

Пусть мало у двести четвертого полка снарядов, но промахнется по «футбольному полю» лишь слепой. Если не осколок, то взрывная волна или опрокинет установку, или заставит ракету изменить траекторию…

А какая главная цель? «Толпу», готовящуюся переправляться «толпу» испугать до смерти. После пристрелочных выстрелов Панов дал команду на залп.

«Есть накрытие!», результат работы шестидюймовых пушек теперь внушил ему оптимизм. Жаль, мало снарядов в передках, зато теперь не всякая вспышка перед Западным островом портила крепостной ландшафт. Дымные шлейфы беспорядочно потянулись в разные стороны.

Следующий на очереди – узел связи и вышки на берегу.

«Теперь я царь горы!» — майор зло стукнул кулаком о бетон.

Есть такая старинная русская народная игра, где победителем является тот, кто удержался на горке больше определённого времени. Но честную борьбу, без подлых приемчиков, Панов и не обещал.

Поднятый на западном берегу аэростат, хорошо видимый с окраины Южного городка, стал хорошим ориентиром для артиллеристов 204-го гаубичного артполка.

****

Майор Царев потрясенно смотрел, как палаточный лагерь полка, где сорок минут назад еще спали его бойцы, накрыл огонь артиллерии. Но удар был комбинированным. На парк, невидимый с западного берега, звено пикировщиков практически в упор вывалило фугасные бомбы.

Хотя полк подняли по «боевой тревоге», без жертв не обошлось.

К частым подъемам привыкли, и везде, несмотря на запрет, находились люди. Кто-то залез под нары и, повернувшись на бок, досыпал, кляня неуемное начальство, заранее зная, что именно его обязательно оставят в лагере.

Дивизионы не могли просто так, без надзора, оставить имущество, впрочем, как и сразу все нужное взять с собой.

После первого, грянувшего взрыва, начальник штаба полка успокаивающе улыбнулся:

— Не бойтесь, это маневры, наши учения.

— Какие, к черту, учения! — заорал командир первого дивизиона, наблюдая, как от палаток прыснули хозяйственники. Под одним из бежавших ушла вниз земля, и взрыв снаряда выбросил вверх лишь один песок.

Потом нелепо погиб инструктор по пропаганде.

После того, как в небе пронеслись две волны немецких самолетов, политрук решил снять портреты Ленина, Сталина, Кагановича, Молотова висевшие на деревьях в летнем клубе.

Ох, сколько сил было угрохано на четыре полотна размером полтора на два метра. Как долго искали художников, добиваясь их перевода к себе, желая блеснуть в корпусе лучшим оформлением агитационной площадки.

Теперь на месте клуба – воронка от бомбы весом килограммов в сто. Что-то длинное, белое и тонкое, капая желчью вперемешку с кровью, неторопливо качается на ветке.

В парке горят деревянные макеты, а аккуратно посыпанные песком площадки превратились в изрытую землю.

Комполка лихорадило, пробирая до костей, но боялся Царев не за себя.

Десять минут! Десять минут, и дивизионы понесли непоправимые потери. Почему? Почему никто, кроме Максима, его не предупредил?[586]

Царев вспомнил искаженное лицо Ненашева и машинально посмотрел на подаренные часы. Немецкие! Да он все знал заранее! Целый месяц для маскировки парков отвел Нарком, но как однокашник его торопил! И буквально вышиб из Дома Красной Армии.

«Это измена», мысль, как молния, ударила в голову Константина. Их специально подставили под удар немцев! Их командарм предал свою армию, а Максима специально выперли из разведотдела в укрепрайон, чтобы в начале войны сразу похоронить в доте. А какие у него данные! Просто по звуку начавшейся артподготовки ясно, как Ненашев прав в расстановке фашистских батарей.

Грохот выстрелов со стороны Бреста нарастал. Клубы дыма поднялись в воздух, а земля дрожала под ногами. Какой же силы нанесли удар! Деревья лишались ветвей и листвы. Гибло все живое, что не могло укрыться. Обезумевшие лошади, сорвавшись с коновязей, с диким визгом носились по территории крепости, избиваемые осколками.

— А вот и наши соколы! Теперь фашисты ответят за наглую провокацию, — обрадовался начштаба полка и зло погрозил кулаком на запад. Сквозь грохот артиллерийского огня он первый расслышал нарастающий звук в небе.

Над ошарашенными людьми стремительно пронеслись самолеты с белыми крестами на крыльях. «Юнкерсы» в сопровождении «Мессершмиттов» шли, как в парадном строю. Вот это вызвало еще больший шок и растерянность.

Увы, для господ «историков», но советский строй не рушился в их глазах людей, как карточный домик. Никто не думал бросать оружие. Они верили в силу Красной Армии и в товарища Сталина.

Если немцы присягали лично Адольфу Гитлеру, то человек с оспинами на лице просто расписался под текстом Военной присяги, готовый, как и любой командир или боец, до самой смерти стоять за Союз Советских Социалистических Республик.

Однако, где наша авиация? Где прикрытие с воздуха?

Как неправильно началась эта война, к которой давно готовились и ждали.

Запинаясь, вновь заговорил замполит. Надо обязательно собрать бойцов и командиров на митинг. Сплотить людей, еще до того, как придут директивы сверху. Ну, а пока следовало немедленно провести партийное собрание, обсудить текущий момент и выработать коллективную резолюцию[587].

— Ты что, дурак! — заорал на него начальник штаба, чтобы смазать собственную неловкость.

— А ну, молчать! — рявкнул Царев, сознающий обстановку лучше всех. Теперь он должен, нет, просто обязан, сделать выбор.

Радисты от Ненашева давно прибыли. С ними где-то сорок пограничников и несколько, прихваченных по дороге, пехотинцев.

Опять Царев поймал два злых и возмущенных взгляда. По рации ему передали, что комбат перестал материться и ушел вниз к пулеметам, мрачно обещая однокашнику-майору являться в кошмарных снах.

Но где, черт возьми, настоящий приказ! Или подчинится Максиму, как начальнику обороны Бреста с юга. Нет, не такую он ждал от Ненашева бумагу!

Гул моторов рядом заставил всех побледнеть.

— Немецкие танки! — истошно крикнул кто-то рядом, заражая паникой.

Даже бронемашина с пулеметом, ворвавшаяся на их позиции, означала смерть для бойцов. А ну, возьми и поверни резво пушку, весом в несколько тонн. На то и рассчитаны требования не к гаубице, а к противотанковой артиллерии.

Люди заметались, забывая, что до границы хоть и пять километров, но не делись никуда леса и болота, по которым не то что легкий танк не пройдет, пехотинец увязнет, а на дорогу наведены пушки.

— Прекратить истерику! Идут наши! — заорал присланный комбатом пограничник, выпустив полдиска в воздух. Пусть вразумятся, наконец, армейцы!

Царев знал, идет к ним рота зенитных пулеметов и колонна техники. Ненашев, как мог, пытался обеспечить полк средствами тяги. Вернее, возвращал их обратно.

Вот они местные «урожайные» автобаты. По указанию Генштаба строевые части выделяли военным строителям трактора, тягачи и грузовики. Они, сведенные в автобатальоны, помогали строителям возводить доты[588].

Постепенно растерянность сменилась осмысленными действиями. Все же командиры прошли финскую компанию, где пришлось работать прямой наводкой под огнем «кукушек» и пулеметов.

— Первому и второму дивизиону через минуту открыть огонь, — скомандовал Царев, жалея о неукомплектованности полка. Прошел почти год, как забрали у них 203-мм гаубицы в резерв главного командования, однако двенадцать обещанных 122-мм пушек как-то долго ехали с завода[589].

— Ты соображаешь, что творишь? Может, еще не война, а пограничный конфликт.

Будто удар грома разорвал воздух. Под ногами ощутимо вздрогнула земля, а на северо-западе в воздухе возник огромный, хорошо видимый отсюда столб пыли и дыма. Комполка прикинул, из чего вели огонь.

— Провокация, где стреляет двадцатидюймовый калибр? — на миг в его глазах мелькнула тень насмешки.

Царев ошибся на четыре дюйма. Все же расстояние.

Взрыв бетонобойного снаряда весом более двух тонн, оставил после себя воронку диаметром пятнадцать метров и глубиной пять. Первые два выстрела из установок типа «Карл» были безрезультатны. Из-за неверной установки не сработал взрыватель.

В бункер, ведущий фланговый огонь по железнодорожному мосту, мортира так и не попала, но заставила замолчать пулеметы большевиков. После взрыва бетонная коробка чуть съехала набок, и живых внутри не осталось.

Когда в небо поднялся огромный столб пыли и дыма, командир шестидесятого полка НКВД, не думая, замкнул контакты взрывной машинки. К черту сомнения, инструкции! Медлить нельзя!

Давно разворочена амбразура пулеметного дота, несет паленым человеческим мясом из горящего бронеавтомобиля армейцев, из-за горького дыма трудно дышать. Постепенно стихает огонь пограничников и его стрелков. И все больше лодок с чужими солдатами, готовыми добраться и до резервного кабеля. На валах крепости рвутся снаряды, значит, не будет им помощи.

Основание ближайшей фермы моста расцвело оранжевой вспышкой, а разорвавшаяся за спиной мина заставила напоследок криво улыбнуться: «как была права гадалка».

Глава тридцать вторая или «рожденный для войны»

— Я вас, товарищ майор, официально предупредил! — не так уверенно произнес начальник третьего отдела. Сказать о последствиях, напомнить о законе и ответственности, все входило в обязанности его службы.

Но не измену же задумал Царев, когда без приказа увел полк от удара. Откуда он знал, что немцы начнут именно сегодня? Или поверил в давно ходившие слухи? Вряд ли! Кто-то предупредил.

А не тот ли его капитан-однокашник, что с вооруженной охраной приезжал в полк, а потом «гудел» с их майором? И что дальше? Куда-то бежать и докладывать? Это война, настоящая война.

— Приготовиться к открытию огня! — проорал Константин, а после тихо сказал «особисту». — Молодец, что предупредил, а теперь бери грузовики и дуй с компохозом на склад за снарядами.

— Чей, хоть, склад? — поинтересовался техник-интендант, ведавший снабжением.

— Нашего корпуса, — не моргнув глазом, выдал Царев, — у нас есть час для вывоза оттуда снарядов.

— Что так мало?

— Смотрите в небо, — на восток вновь быстро летели двухмоторные самолеты с белыми крестами на фюзеляже. — Если они заметят наши грузовики, то… Короче, все поняли? Делайте, что хотите, но уложитесь в срок и обеспечьте охрану.

Действительно, чей же этот склад?

Однокашник не сказал. Но что там за боеприпас, какого года партия, в каких условиях хранились, расписал подробно. Калька и бумаги от Ненашева вызывали еще больший интерес. Интересно, где Максима так учили считать? Решение скрупулезно учитывало и число переменных зарядов для каждой цели. Не больше и не меньше.

Дело в том, что конструкция гильзы, позволяла аккуратно вынимать часть пороха, тем самым меняя начальную скорость снаряда. А благодаря способности вести огонь по разным траекториям, пушка «МЛ-20» обзывалась еще и гаубицей.

И сейчас корпусной полк должен сделать работу, для которой создавался. Хорошо прикрытую артиллерией УРовскую позицию, заполненную пехотой кавалерийским наскоком не взять. Есть примеры с линии Маннергейма и даже Мажино. Не все смогли обойти немцы, а иначе – иначе очень плохо[590].

Далее все напоминало привычные учения.

Артиллеристы в Красной Армии тренировались чаще всех. Пусть и без практических стрельб, всухую, но пушка в Красной Армии, как и пулемет, давно знакомое, требующее сноровки коллективное оружие.

Закрутился, заработал штаб, выписывая из данных Ненашева заранее подготовленные установки прицела, уровня и угломера по целям каждой из батарей.

Через двадцать минут наводчик, внимательно вслушиваясь в команды, мелом на щит вписывал основные данные для стрельбы. В грохоте можно все и не расслышать. После принялся крутить маховики, задирая ствол высоко вверх. Командир орудия в это время потел: правильно ли учел выданные командиром батареи поправки на износ ствола?

Замковый закрывает затвор. Заряжающий, могучий парень, других на такую должность до войны и не брали, с нарастающим ускорением, почти на выдохе дослал снаряд в зарядную камору.

Ему помогали, аккуратно подталкивая груз остроконечной специальной палкой. Очень тяжело, стрелять надо, как гаубица, уперев ствол выше к небу. «Чпок!», глухой звук удара известил, что снаряд «вмялся» в нарезы. Колпачок взрывателя свинчен, так, чтобы ударник мгновенного действия обеспечил почти мгновенный разрыв боеприпаса при встрече с преградой, выдавшего низкое, но очень широкое облако дыма. Затем чуть поколдовали над гильзой, далее – клацнул закрываемый затвор. Все, пушка готова к выстрелу.

— Огонь!

Наводчик, оставшись один на один с орудием, резко дернул за шнур и сразу, зажав уши, открыл рот. Бабахнуло так, что все дальше следует писать лишь заглавными буквами.

Осколочно-фугасный снаряд, вращаясь вокруг своей оси, полетел почти в небо, чуть зависнув над полигоном, где звучал грохот вражеских разрывов и клубился черный дым. Вновь набирая скорость, по параболической траектории, он устремился вниз к противоположному берегу Буга, неся возмездие.

Царев не знал, что они были одни из первых, кто в Красной Армии на практике вел огонь с закрытых позиций по команде артиллерийского наводчика с профессиональным образованием, нагло усевшегося прямо на переднем крае[591]. Никакой новизны, прописан такой случай в документах, но кто же их читал?

Большинство тактических приемов известно до войны, даже задолго до боев с японцами. Да, было такое дело, когда цитировал будущий маршал Воронов действующему маршалу Блюхеру, что новые «кочующие» орудия супостата, давно учтены в наставлениях для артиллерии РККА.

Но зачем возмущаться? Очень толковое наставление 1912 года, но учить и, тем более, тренироваться его исполнять в русской императорской армии никто не спешил.

Чай, еще не война, отцы и деды достойно, без всяких новомодных штучек, справлялись. По той же привычке мирного времени и принялись спустя два года воевать с германцем, без окопов-укрытий, стоя рядом с пушками и безо всякой маскировки огневых позиций. Хорошо, хоть, стрелять не разучились, попадая в цель со второго снаряда и с закрытых позиций[592].

Ответный огонь немцы открыли через пятнадцать минут.

Вот тут Царев еще раз оценил, насколько грамотно Ненашев выставил позиции корпусных орудий. Стреляй они по другой траектории, не поздоровилось бы. А так, снаряды разносили в щепы деревья и взрывали землю с недолетом метров триста-четыреста. Лес и холм впереди надежно защищали гаубицы от обстрела.

****

«Пушки придают величие вульгарной бойне», вспомнил чью-то философскую мысль гауптман и посмотрел на часы. Через пять минут его солдаты должны двинуться вперед. Успех во многом зависел от быстроты. Нельзя мешкать, пока враг ошеломлен, растерян и не успел изготовиться к бою.

Оставляя следы на песке, подминая камыш и осоку, к воде тащили лодки. Первая волна наступающих осторожно грузилась в них, опасаясь перевернуться. Солдаты с опаской поглядывали на чужой берег, откуда не раздалось еще ни одного выстрела.

Там враг. Жестокий, коварный, по-азиатски беспощадный.

Артиллерия перенесла огонь вперед, завершив разгром погранзаставы, и слегка, для профилактики, обработав валы старого форта.

В небо взлетели ракеты. График движения строго рассчитан.

«Вперед! Весла на воду!», и лодки тяжело пошли к восточному берегу, выдерживая интервал метров в пятнадцать-двадцать. Сначала переправляются те, кто захватит плацдарм. Они должны прикрыть работу саперов.

Их задача – навести, для начала, два пешеходных мостика, до песчаного островка и дальше. По ним побежит на другой берег еще больше пехоты, протащат пулеметы на станках и 50-мм минометы. Рядом переправят на понтонах противотанковые пушки, 75-мм пехотные орудия и минометы, калибром 81-мм. Затем наведут мост, что выдержит бронеавтомобили и артиллерию с основательной массой.

Когда накопится достаточно сил, они вскроют захваченный на берегу плацдарм и атакуют укрепления русских. Взорвут бункера и продолжат двигаться дальше, создавая пространство, где, далее, развернутся моторизованные войска, что нанесут смертельный удар по войскам русских около Бреста. Не сумбурность, а хорошо продуманная и методичная последовательность действий всегда обеспечивала их успех.

В это время редкие наряды пограничников находились почти у уреза воды. Глубокие окопы вырыты за две ночи, грунт унесен в мешках, а не высыпан впереди бруствером. Бойцы терпеливо ждали, когда лодки и понтоны пересекут условную линию границы, проходящую посередине реки. Затем открыли огонь.

Немецкий берег реки ожил звуком пулеметов, прикрывающих переправу, и выстрелами стоящих наготове орудий. Вдруг где-то недалеко рявкнули минометы и тут же умолкли, не давая себя засечь.

Мины сначала взмыли к небу, а дальше, заканчивая описывать параболу, цепочкой взрывов легли вдоль берега, туда, где, суетясь, грузились в лодки новые солдаты. Затем минометчики перенесли огонь с разбегающейся живой силы на изготовленные к переправе плавсредства. Взлетевший вверх ил, вода и песок на три-четыре секунды закрыли часть восточного берега.

Пользуясь огневым прикрытием, «зеленые фуражки» немедленно отошли, проявляя не стойкость, изученную и без Панова, а гибкость в обороне. «Куда же нам без Хабибуллина и Карпенко», лишь улыбнулся Максим, вспоминая, кого Акимов и в прошлый раз послал в наряд к переправе. Совпали фамилии с «вратарями-хоккеистами»[593].

Он лишь помогал им действовать. Далее последует вторая серия, с таким же убийственным результатом, но… Эй! Кто-то наверху, пославший меня сюда, сделай так, чтобы в этот раз они смогли отойти.

Людей на заставах немного, сплошной стены из них не создать.

Прикрыть весь берег пограничники не могли, и множество лодок врага пристало к берегу беспрепятственно.

Однако, в новейшей истории случилась яростная перестрелка у железнодорожного моста Бреста, и в десяти километрах на юге, у селения Кодень. После того, как штурмовые группы немцев убили часовых погранохраны, русские, успевшие и там незаметно отрыть окопы, открыли яростный огонь из пулеметов, обрекая на провал попытку внезапного захвата, а дальше, не имея взрывчатки, подожгли переправу, до последнего отгоняя от нее добровольных «пожарных».

«Вот и познакомились», — гауптман не был растерян. Скорее, обескуражен. И где здесь обещанная тактическая внезапность?

Вермахт обрел достойного соперника. Так, почти по секундам спланировать работу боевого охранения, надо уметь. Минута, и два десятка убитых, раненых и утонувших. Еще больше солдат потеряло оружие и снаряжение, когда выплывали из-под огня.

В выдержке русским не откажешь: подпустили лодки на дистанцию гранатного броска и лишь тогда начали стрелять в упор.

По заявке корректировщика артиллеристы еще раз принялись обрабатывать противоположный берег. Густые заросли кустарника затянуло дымом. Но гауптман не сомневался: противника там нет. Отошел! Он бы и сам так поступил.

Первая попытка форсировать реку сорвалась, вызывая замешательство. Быстрое течение уносило пустые, набравшие воды, лодки, а на песчаную отмель вынесло тела нескольких бедолаг в почерневшей от воды форме.

Пристрелочный снаряд упал около батареи, стоящей от них примерно в полукилометре, высоко вздымая в небо землю. Крупный калибр!

Последующий залп оставил следовавшие друг за другом невысокие, но обширные по площади, облака дыма, заставляя артиллеристов укрыться от осколков в заранее выкопанных щелях. Узкий и сильно вытянутый эллипс огня перечеркнул линию позиций немецких орудий. Никто и не думал геройствовать, слыша, как наверху визжат осколки.

Минута – и огневой налет прекратился. Офицеры пинками поднимали солдат. Недопустима даже малая заминка. Необходимо строго выдерживать заранее рассчитанный график огня.

Но огненный шквал взметнул в небо землю на позициях следующей батареи, заставив и там парней удрать в окопы или уткнуться носом в землю.

Время, за которое противник менял цели, гауптману определенно не нравилось. Его людям тоже. Они нервно вздрагивали при каждом далеком взрыве русского снаряда и, как оказалось, не напрасно.

Белые облачка шрапнельных разрывов появились над головами скопившихся для повторного броска солдат разведбатальона и саперов. Истошный вопль показал, что вновь нашлась работа санитарам. Под прикрытием гаубиц Царева, УРовский батальон немедленно использовал полученные пушки, накрывая район переправы.

Гауптман поежился. Метко и умело, ничего не скажешь. Разрывы выведены на высоту около ста метров, так, чтобы пучок круглых пуль поразил максимальную площадь. А перед ними открытый берег и около сотни метров реки. Искать на воде укрытие негде, а если оживет еще и минометная батарея, то многие утонут или останутся лежать на песке.

Большевикам не надо гадать о месте, где скоро наведут основную переправу. Не зря же до тридцать девятого года здесь стоял мост, взорванный поляками. Остатки опор до сих пор видны из воды. Удобный берег есть и дальше, вверх по течению, но нет там твердой дороги, удачно ведущей в обход Бреста.

Все было рассчитано на неожиданность. И они долго приучали большевиков, что ничего необычного тут не происходит.

А русский берег тревожно молчал. Разгоралась роща. Сначала дым валил небольшими клубами, а потом они становились все больше и больше, затрудняя наблюдение.

Спустя десять минут русские снаряды вновь упали у батареи. Удачно, взорвав сложенный возле одной пушки боезапас. Минус расчет и орудие. Остальные вновь ринулись в укрытия и сидели там до тех пор, пока командиры не принялись выволакивать солдат за шиворот, заставляя вновь встать к пушкам.

Похоже, у русских мало артиллерии. Они таким образом пытаются заставить их прекратить огонь. От сделанного вывода не легче. Попробуй, работать среди визжащих осколков… и, мой бог! Управляющий огнем большевик – настоящий снайпер!

Зато, теперь ясно, где сидят русские с биноклями. Так хорошо наблюдать берег, реку и работу их батарей возможно только со старого форта. И разведка их проморгала.

Эрих истерично заорал на артиллериста-наблюдателя, который что-то сердито бурчал в телефонную трубку:

— Шайсе! Когда, наконец, ослепнут эти проклятые корректировщики!

— Успокойтесь, гауптман. Минута, и мы откроем огонь. Я дал заявку на батарею.

— Но почему так медленно?

— Вы не знаете? Большевик вторым залпом умудрился накрыть узел связи и разбил коммутатор. Через час линии восстановят и поднимут резервный аэростат.

— Так скоро? А где ваши радиостанции?

— У нас нет приказа использовать радиосвязь!

Внезапный залп минометов большевиков едва не накрыл их вместе. Шайсе! Наблюдатель наверняка заметил блеск оптики. Все вызывало невольное уважение к вражеским артиллеристам.

Гауптман не знал, что все четыре миномета для первого залпа наводил лично Ненашев, бегая под обстрелом, наскоро объяснял расчетам практику стрельбы. Жаль, они еще не умеют, как немцы, стандартно держать три-четыре мины в воздухе одновременно.

За прошедший год о них единожды вспомнили, а пользоваться так толком и не научили. Почему? Один выстрел! Ну, три за год! К стенке командиров за такую боевую подготовку ставить!

Жаль, рано поставили! Выкопать и поставить вновь. «В войсках до сих пор еще есть отдельные бойцы, прослужившие год, но ни разу не стрелявшие боевым патроном», стыдливо бормотал приказ в декабре тридцать восьмого года[594].

Так кто к ним придет по мобилизации из запаса?

«Панов, да ты чего?», пробормотал голос внутри.

Вспомни, как разительно отличался твой 6-ой гвардейский Волновахский, дважды Краснознамённый, орденов Суворова и Кутузова II степени, мотострелковый полк, дислоцированный в венгерской деревне Таборфальва от того, что бегало рядом с военно-морской базой в Баку.

Еще до апофеоза перестройки забыли войну командиры! Не помогла и афганская война. Боеготовых частей, как и энтузиастов-офицеров, единицы.

Остальные занимались чем угодно, но только не боевой подготовкой. Командир полка – шеф в полку, комдив – вообще, шеф. А командующий армией – не то дачный строитель, не то универмаг.

Саша заметил, что повторяет слова маршала Кулика, сказанные за полгода до войны[595].

Но он знал конечный результат. Даже видел, на фотографии сорок третьего года, донельзя заматеревших на войне мужиков, где «ППШ» казался естественным продолжением руки. Их уже просто не испугать ни «Тигром», ни «Мессершмиттом».

****

Противный писк зуммера, как глас небесный. Корпусной полк готов открыть огонь. Избиваемые артогнем войска получили дополнительный шанс.

— По батарее противника… Осколочно-фугасной гранатой… Взрыватель РГМ осколочный, — Ненашев чуть запнулся, смотря в блокнот и выдавая каждому из дивизионов угломер, уровень и прицел. — Пристрелочным орудием огонь!

По «Карлу» и «Одину» он не стрелял. Есть вещи поважнее. А два технических чуда сдохли сами, подавившись собственным боеприпасом в попытке поразить не крепость, а новые доты с гарнизонами из батальона майора Угрюмова. Самые, что ни на есть опасные для германской пехоты объекты, хоть и не готовые. Сумрачные гении теперь чешут затылок: чушку, весом в две тонны, толкнуть ли обратно или же стрельнуть?

Но если враг замолчал, не факт, что уничтожен. Если его артиллерия прекратила огонь, это не признак ее полного расстройства, а лишь подавление огня. А еще нормы, нормы, нормы! Они обоснованны, рассчитаны умными людьми и проверены на практике в боях и на полигонах.

Наставление 1964 г. по управлению огнем наземной артиллерии отводило на подавление батареи противника двести снарядов калибра 152-мм. Как ни странно, очень похоже на вермахт. Нет, это не намек на слабость Красной Армии. Статистика работала и на окопавшийся батальон Ненашева. Чтобы разрушить всего два погонных метра двухметрового окопа требовалось штук пятнадцать-двадцать шестидюймовых гаубичных снарядов.

Сейчас работало послезнание Панова, а еще знание, как вести контрбатарейную борьбу. Освежить память помогли найденные у подруги книги из библиотеки ее отца: «Наставление для действия полевой артиллерии в бою» двенадцатого года и такое же по «борьбе за укрепленные полосы» семнадцатого.

Да и первый том «Курса артиллерии», успевший выйти до войны, заставил Сашу быстро вспомнить теорию, что учил по специальности.

Ситуация же под Брестом такова.

Враг, желая быстро подавить сопротивление, собрал в компактный ударный кулак артполки трех пехотных дивизий, и добавил к ним приданные дивизионы РГК. Большинство русских c тяжелым вооружением идеально скучены в трех местах: цитадель, Южный и Северный военные городки.

Да, как и в прошлый раз, вермахт в расчетах в чем-то прогадал.

Снаряды калибром пятнадцать и двадцать один сантиметр не справятся с дореволюционной фортификацией. Даже красные стены казарм цитадели здесь обманчивы. Кирпичик в них неспроста обходился царю в шесть раз дороже. Хоть и будет там царить и смерть, и разрушения, но шанс выжить в укрытиях – огромный.

Зато вне крепких стен все будет уничтожено.

Панов надеялся, что бойцы, командиры, семьи не успевшие выскочить из цитадели, сидят сейчас по казематам и подвалам, пережидая артобстрел. Не попали, как в прошлый раз, сонные, в кровавую мясорубку.

А вот технику не спрячешь. Даже ту, которую можно перекатить на руках. Дело не в пулеметах. Допустим, «сорокапятку» внутрь затащить теоретически можно, но 76-мм «полковушку» или 120-мм миномет – с трудом.

Без тяжелого оружия много не навоюешь. Еще есть запасы патронов, снарядов и продовольствия. Как раз их точно не поднять и не вывезти. Пусть даже и не горели там автомашины.

Выводить людей нужно, но покинут цитадель не все, кто-то должен сдерживать врага, не пуская его на валы.

Вот только не надо думать, что после каждого залпа артдивизионов корпусного полка доблестные солдаты вермахта взлетали вверх целыми пачками, нет – вагонами утренних подмосковных электричек.

Об уничтожении речь не шла. Не могла идти, в принципе. Целей для двух дивизионов Царева много, снарядов мало и законы баллистики специально для него никто не отменял.

Нескоро появится компактный артиллерийский радар с компьютером на борту, рассчитывающий координаты места, откуда выпущен снаряд, пока он еще в воздухе летит по траектории. А для большей точности изобретут самонаводящийся, или корректирующийся, боеприпас. Та же «Акация», что не с гроздьями душистыми, а САУ, получила управляемый снаряд «Краснополь» и корректируемый «Сантиметр».

Но на плюсы и там найдутся минусы. Перед выстрелом к цели на расстояние километров в пять должен подобраться корректировщик с лазерным целеуказателем-дальномером, ноутбуком и рацией. Все бы ничего, если не считать где-то килограмм тридцати носимого железа.

Разрывам снарядов на своих позициях немцы больше пугались. И пусть спасаются, пережидая короткий огневой налет в укрытиях. Потом надо вылезти, привстать на задние лапки и испуганно осмотреться по сторонам, не летит ли снаряд, не горит ли что взрывоопасное рядом… ну, и сразу отгрести пинков от фельдфебеля на тему: «давай, вставай к пушке» или «что уши развесил, сворачиваемся, меняем позиции».

В зачет пойдет и такой случай. Результат засчитают, как успешное подавление цели.

Однако через час-два часа стрелять Цареву будет уже нечем.

Боекомплекты, которые Константин должен выпустить на головы врага, лежат на складе в Пинске. Подвезти что-то из крепости невозможно. Склад 22-й танковой дивизии пылает рядом, и грозиться рвануть в любой момент. Какой, интересно, умник сунул его между Южным городком и границей? Глупец или вредитель?

И в его батальоне далеко не порядок.

Для трехдюймовок батальона имеются шрапнель дореволюционного образца и немного осколочно-фугасных снарядов. То, что возможно без проблем быстро добрать на армейском складе. А бронебойных выстрелов, как у церковной крысы. Жуткий дефицит, пусть и качество у них не очень!

Вновь сорвала заказ оборонная промышленность, выдав продукции чуть больше, чем двадцать процентов от плана. На 22 июня военные приняли 26 тысяч штук бронебойных выстрелов, примерно по четыре штуки на ствол такого калибра. Да, опять возникли сложности с освоением уж больно заковыристой технологии и, как следствие, вновь шел массовый брак.

Ну, что же. При отсутствии других снарядов шрапнель с установкой трубки на удар может применяться и для стрельбы по танкам. По бортам! Вот только сработает ли? Больно у пушек ствол короткий, снаряду не разогнаться.

А пока два артиллерийских лейтенанта помогали майору корректировать огонь, восторженно глядя на собранный чуть ли не на коленках прибор, Механизированный огневой планшет, где ни грамма электроники.

Хуже, чем «счислитель» «ПУО-44». Почти детский сад по сравнению с «ПУО-9М», ящик, который он трепетно рассматривал в одной из своих командировок. Жив был дружок, и в двухтысячном году. Так и не дошли в канун миллениума до артиллерийских наводчиков давно обещанные компьютеры.

Рядом ударил снаряд, и пришлось вжаться в бетонные ниши. Ненашев реагировал подсознательно, не задумываясь:

— Что застыли, как мачты? Всем в укрытие!

Спустя мгновение наверху со свистом взлетели осколки стали и бетона. Немецкие наблюдатели, если не увидели, то логично предположили, где находится корректировщик, сорвавший им первую атаку и артподготовку.

Панов не унывал. Основная работа сделана, теперь можно последовательно работать по объектам, аккуратно сверяясь с секундомером, и изредка поднимаясь на наблюдательный пункт.

— Как пулеметы? Успели?

— Да, пристреляли.

По второй рации параллельно шла работа с гарнизонами дотов батальона. В момент, когда гаубицы Царева слали снаряды на немецкий берег, шла пристрелка пулеметов и пушек, установленных рядом и внутри бетонных коробок.

Форт нависал над северным флангом узла обороны, и было хорошо видно, как по выбранным ориентирам ложатся короткие очереди трассирующих пуль и чертят красные траектории бронебойно-трассирующие снаряды, выпущенные из «сорокапяток».

****

Ротный удивлено озирал каземат.

Какая-то неспешная здесь война, толстые стены глушат звуки выстрелов. Снаружи – черт те что, а тут спокойно чертят на кальке разноцветные линии. Кто-то, сверяясь с часами, то стирает, то пишет что-то мелом на стене. На нее смотрят и не по-русски быстро горланят в микрофон радисты.

Откуда-то сверху появился комбат, отряхиваясь от пыли и затейливо кряхтя, что в гробу видел свою работу. Чтобы ослепить НП немцы сейчас использовали минометы.

Ненашев посмотрел на осунувшегося, повзрослевшего на десяток лет командира роты, оборонявшей форт, и зло поинтересовался:

— Что приперся? Доложить, что Гитлер сдох?

У каждого здесь свое дело, и до атаки немецкой пехотой их артиллерийского НП дело еще не дошло.

— Товарищ майор, немцы. Разрешите открыть огонь.

Комбат, мучительно хмуря брови, кулаком потер проступившую щетину.

Что, опять «свободу Тельману»? Именно так у Шпанова ежедневно звучал лозунг межпланетного объединения юристов. Солдаты вермахта есть одураченные граждане-пролетарии, с мозгами, отравленными лживой пропагандой. Черт! Неужели и он, и Иволгин так отвратительно плохо вели дела? И зря привезли напоследок фильм?

А вечернее кино, на самом деле, могло подействовать не на всех. Про критику фильма «Александр Невский» Панов помнил[596]. Читал газеты того времени. Нам, творческой интеллигенции, чего бы такого, менее эпичного, более исторически достоверного, а не лубок для народа. Вон, даже товарищ Черкасов недоволен, не дал режиссер артисту снять с князя «святой лик». В дискуссиях, проходящих не на кухнях, речь дошла и до бояр-предателей, навязавших народному вечу мнение, что с крестоносцами можно дружить. М-да, а ведь должны ходить строем, вразнобой стучать ботинками, выражая неизменный «одобрямс».

Комбат, подавляя рефлексию, задумчиво отвесил ротному легкий подзатыльник. Мальчишка! Если не научился еще ненавидеть врага, пусть переключится на него. Тоже дело!

— За что?

— Я те щас клизму с патефонными иголками вставлю! Какой приказ был, а? Ну, повтори!

— Ничего живого в радиусе трехсот метров не оставлять.

— И докладывать о них, как о лицах, пребывающих в потустороннем мире!

— Они остановились и я…

«Ура! Он лишь растерян!», возликовал Панов.

Не прочувствовал, не осознал, что сейчас началось. Диагноз примерно ясен: люди на его глазах еще не гибли. Отечественная война не объявлена. Мало ли что под Брестом происходит!

Максим машинально посмотрел на циферблат – до выступления Молотова еще примерно семь часов. Ох, скорее бы. Как нужна именно здесь на границе даже не директива Генштаба, а страшные слова из репродуктора.

— Выражаться надо точнее. Извини, был не прав, погорячился и так далее! Пошли смотреть!

Названное им расстояние, есть максимальная дальность эффективного огня среднего пехотинца Второй мировой войны с винтовкой или карабином. Когда цель хорошо видна невооруженным глазом. Все правильно, носители текущей передовой европейской культуры до форта еще не дошли.

В бинокль он их хорошо рассмотрел. Олени, блин!

У кого-то рукава засучены, воротники мундиров расстегнуты. Каски надвинуты по самые глаза. За поясными ремнями одна-две гранаты. В руках карабины. На шее пулеметные ленты, за спиной и на боку очень подозрительные брезентовые мешки[597].

Опаньки! Даже «байкер» пожаловал, весь в коже и с резервуаром «дуста» за спиной. А где пулеметчик? Наверняка где-то на позиции, прикрывает остальных.

— И какого черта ждешь?

При виде живого, готового стрелять в тебя врага, человек растерялся. Все теории вылетели из головы, не сработали и старательно внушаемые две недели инстинкты. А сам-то, когда-то? Первый бой, и все этим сказано.

Ну, начнем, а заодно, опробуем «тезку» по-боевому. Как там, «не привлекай на себя огонь противника, это раздражает окружающих людей».

Максим сел за пулемет, стоявший в глубине каземата. Его так не видно в темноте амбразуры, когда-то предназначенной для пушки. Спокойно подкрутил установки оптического прицела. Двукратное увеличение, ростовые мишени, дистанция прямого выстрела, что еще нужно человеку для счастья. Ах да, не бояться убить себе подобного.

Он аккуратно прицелился в грудь блестевшего на солнце кожаным костюмом немца. Глубоко вдохнул и на выдохе плавно нажал на гашетку, поведя стволом в сторону не более, чем на градус. Замечательная вещь, когда вес, по делу, имеет значение. Больше масса – меньше отдача.

А водяное охлаждение позволило «Максиму» жить в укрепрайонах до шестьдесят девятого года. Говорят, иные марки пулеметов на советско-китайской границе сильно перегревались. Потом, кто-то решил подключить шлангами кожух к трехзвенной батарее парового отопления…

Цель Максим опознал правильно, не промазал и, действуя по какой-то памятке, ухитрился еще и взорвать баллон с огнесмесью. Остальные едва успели отскочить от бьющегося в смертельной судороге живого факела.

Еще одна пуля лишь задела у следующей «мишени» каску. Но солдат, нелепо повернув голову, рухнул наземь. А мог бы и выжить, если бы не туго затянутый кожаный ремешок под подбородком.

Истошный визг сгорающего заживо человека парализующе подействовал не только на лейтенанта, но и на весь пулеметный расчет.

— «Как же я буду стрелять в немца, он такой же человек, как и я», — с передразнивающей интонацией произнес Ненашев, но не вызвал общего хохота, как несколько дней назад, отвечая на вопрос одного из бойцов. — Смотреть, всем смотреть, это он сейчас горит, а не вы!

А дальше шепотом в ухо лейтенанта:

— Раскис, как баба. Очнись, бойцы смотрят или, на хрен, сниму с роты. При всех сниму, как труса. Щадить не стану!

Дополнительный удар по самолюбию очень кстати, не надо ему тут недоуменных взглядов по теме «люди, что ж такое мы творим!». Ротный сразу выпрямился, как струна, чуть ли не вибрируя от злости, обиды и возмущения.

— По фашистским гадам!

— Стой, куда понесся! Смотри, стрелять не в кого, — Ненашев повторял давно изученную лейтенантами в теории истину, как поведет себя враг. — Они спрятались, мы подождем. Пусть вновь себя проявят. Вспоминай, как учились на занятиях, успокойся, так и действуй!

Все, волнение Панов ему сбил, и, как надеялся майор, еще и излишнюю горячность. А теперь последний шаг:

— Расчету объявляю благодарность за меткую стрельбу! Все слышали, стреляли – вы! Если узнаю, что треплетесь, разберусь не хуже, чем с тем немцем! Ясно?

— Есть, — теперь не только лейтенант, но и сержант, и остальные бойцы смотрели на него испуганными глазами, страшась еще больше, чем немцев. Все видели факел снаружи, значит, не пустые угрозы, решимости комбату хватит.

Ненашев, смотря на циферблат, делал выводы. Нарвалась на неприятность, вероятно, передовая штурмовая группа или усиленная саперами разведка. Начинать атаку по времени фрицам рано, не накоплено еще достаточно сил на берегу.

Черт! Мелкие каменные крошки больно ударили Максима в лицо, а бетонная пыль запорошила глаза. Что-то, визжа на рикошете, стукнуло в щиток. Камень? Пуля? — кто там разберет, но звенело громко и оставило царапину.

«Вот суки»,  он едва успел отскочить.

А по амбразуре принялись палить из двух стволов.

— Давай, работай. Да, не забудь, скоро завтрак.

«Это ты, Панов, зря!», слова о еде вызвали у лейтенанта такой спазм, что побелело лицо, но он справился с собой.

Минута – и в ответ врагу сухо защелкали выстрелы, а наблюдатели приникли к биноклям, старательно выискивая пулеметчиков. Без их поддержки немцы в атаку не пойдут.

До появления штурмовых винтовок «МГ» был главным оружием немецкой пехоты. Основной задачей отделения стрелков в бою было прикрыть пулемет и подносить боеприпасы. По инструкции пулеметчиками ставили самых проверенных и хладнокровных солдат.

Маневренная война для пехотного отделения вермахта выглядела примерно так: они двигались вперед, пока не сталкивались с противником. Далее устанавливали пулемет и выдавали точную и убийственную порцию свинца, сразу достигая огневого превосходства.

Если огонь не наносил врагу ощутимых потерь или не заставлял его убраться, куда подальше, с пути доблестных солдат, то отделение перемещалось вперед короткими перебежками, чертыхаясь и требуя прикрытия от пулеметчика..

Ну вот, первый «МГ» его ребята вычислили и обозначили ракетами. Все правильно, по азбуке! Бой – мероприятие коллективное, надо обязательно показать командиру и товарищам цель. Видя прыгающие по полю огоньки, открыл навесной огонь дот, отстоящий отсюда примерно на километр.

Пехотное прикрытие «НП» Ненашева постепенно втягивалось в бой, защищая корректировщиков.

Панов вынужденно предлагал немцам схематичную классику, практически – «Прорыв укрепленной полосы» по книге генерал-майора Смирнова.

— Так держать, молодцы! — Максим нервно вытер пот со лба и вернулся обратно. Теперь справятся без него, главное начать.

Как там, «стрелки, попавшие под прицельный огонь автоматического оружия, не могут двигаться вперед без достаточной поддержки танками или огнем артиллерии»[598]. Правило работало и во Вторую мировую войну.

****

— Стой! Куда прешь! — заорали на Суворова, и он досадливо осадил мотоцикл, пропуская очередной «Т-26», вползавший на Суворовский мост. Танки на северный берег Мухавца шли без интервалов. На уцелевших гусеничных тракторах волокли тяжелые орудия, часть которых пришлось бросить в парке.

План прикрытия госграницы на время, необходимое для всеобщей мобилизации, должен разочаровать поклонников первого удара или заставить выдвинуть следующий аргумент: превентивный разгон было решено начать с места сосредоточения в двадцати пяти километрах по прямой отсюда в селе Хмелево, что северо-восточнее Жабинки.

Разрывы снарядов в лагере, крепости и городе окончательно похоронили надежду Суворова на пограничный конфликт. А его комбат жестокий, чуждый всякого сострадания, человек. Как можно стрелять по деревне, там же гражданские люди? Свои, не чужие!

Владимир не был готов именно к такой войне.

Не страшась осколков, под огнем, он впрыгнул в мотоцикл комбата и помчался в Брест, спасать семью. Найти, вывезти в безопасное место и будь, что будет.

Потом он вернется в батальон и предстанет перед трибуналом. Пусть его разжалуют, посадят в тюрьму, но он обязательно добьется отправки на фронт. Он же не трус! А немцев обязательно отобьют, далеко не прав Ненашев!

— Товарищ старший лейтенант, еще раз сунетесь, будем стрелять.

— Мне очень надо на ту сторону!

— «Очень» надо всем. Ждите, пока пройдет колонна.

«Да когда она пройдет»,  вереница машин казалась бесконечной, но бросать мотоцикл Владимир не хотел, расчетливо думая, усадить в него жену и ребенка.

Прошло полтора часа, когда Суворову, наконец, удалось проскочить на северный берег. Помог случай: какая-то полуторка проскочила с того берега, чуть не тараня танки.

Он рванул в щель, чуть не сбил лейтенанта, выскочившего из наглого грузовика и бежавшего, что-то крича на ходу, к стоящему в открытой башне подполковнику, командиру колонны[599].

Начальник штаба батальона не видел, как обрадовался комроты, когда ему сбросили десять ящиков патронов. Тридцать тысяч патронов! Танкист сразу проникся просьбой: на полигоне находилась пулеметная рота совсем без боеприпасов, и лейтенант Щелканов не только прорывался к ней, но, сохранив голову холодной, спокойно думал о предстоящем бое.

Постепенно приводили себя в порядок танковый и мотострелковый полки, должные согласно довоенного плана, прикрывать отход дивизии. Губанов был далеко не дурак, предусмотрев и такой случай.

Через триста метров Суворову пришлось встать вновь.

Московская улица была вся усеяна людьми с узлами, мешками за спиной и чемоданами…

Поток, казавшийся нескончаемым, тек на восток. «Восточники» шли, ехали, спасаясь от фашистов.

Куда-то удачно попали пушки немцев, раздался взрыв и повалил густой черный дым. Звеня колоколом, туда устремилась пожарная машина, потом «скорая помощь».

Несмотря на обстрел, врачи и пожарные Бреста двадцать второго июня исполняли профессиональный долг, подбирая пострадавших и борясь с огнем[600].

С ревом моторов на восток пролетели перегруженные бомбардировщики с белыми крестами на крыльях. Вот, немецкие истребители пронеслись над городскими крышами, крутясь в «бочке» настолько низко, что видно, как летчики грозят кулаком. Люфтваффе еще не стреляло, на сегодня намечены цели поважней.

— Все, Советы, кончилось ваше время. Погостили и буде! Тикайте теперь до самого Сталина! — мелькнула рядом злорадная усмешка.

Суворов оглянулся. Человек, грозя кулаком, злорадно смотрел на хаос, воцарившийся на дороге. Поняв, что услышан, он быстро скрылся в подворотне. От очумевших после нападения германцев большевиков можно всего ожидать.

Их дело сторона, пусть разбираются друг с другом.

Нет, какие-то горячие юнцы, не вняв предупреждению, установили в слуховом окне пулемет, желая почетно проводить большевиков-оккупантов. Пусть навсегда запомнят Советы и «советки» дорогу обратно.

На пальбу приехал броневик, а за ним грузовик с разномастно одетой пехотой. Милиция, военные, люди в штатском, но с красными повязками на рукавах.

Пушка русских превратила молодых мстителей-романтиков в окровавленные тела, небрежно скинутые на мостовую с чердака.

Матка боска, пусть быстрее, без ненужных жертв и без задержек красные убираются отсюда. А те молодые идиоты, почему не дождались, когда основная масса схлынет, и потянутся одиночки.

Пограничники, милиция, введенные в город военные, и люди с повязками на руке вели локальные бои на чердаках и в подворотнях, контролируя центральные улицы, вокзал и берег Мухавца.

Елизаров хорошо понимал: действовать иначе, значит распылить силы. Ему давно сообщили: на окраинах грабят склады и магазины, но препятствовать этому он не стал, потому как не оставлять же добро немцам!

В то, что Красная Армия удержит город, верили лишь одни «восточники» или полные оптимисты.

Почти единодушно гражданское общество решило: побьет германец Советы. Как же иначе, эти солдаты почти все худые, в гимнастерках из непонятного слова «хабе», а у тех морды здоровые, ранцы из телячьей кожи, одно сукно на мундирах чего стоит!

Немцы, основательно и скрупулезно снарядившиеся на войну, вплоть до полевых маникюрных наборов в карманах, вызывали у местных гораздо больший пиетет.

Где же большевичкам удержаться? Побегут! А если нет, бодренько пойдут на божий суд.

Не страшась разрывов снарядов, они сейчас куда-то катили бочки, несли добычу в ящиках и мешках. Словно запасливые хомячки, жители города готовились продолжать жить после очередной смены власти.

И не найти было среди них ни коллаборационистов, ни погромщиков. Общее государственное добро, после удравшей или присоединившейся к расхитителям охраны, превратилось в ничье, постепенно переходя в категорию личного имущества.

Никто не хотел остаться обиженным.

****

Прорывавшемуся к дому Суворову пришлось постоянно лавировать, Люди ругались, но уступали дорогу, не желая связываться с человеком, у которого на шее висело небольшое «ружье» с массивным круглым диском.

Глаза старшего лейтенанта выхватили из толпы мальчика с громадной мороженой рыбиной в руках, потом пожилого человека с бурно пожившим лицом, тащившего куда-то ящик, звеневший стеклом.

«И это наши, советские граждане, которых мы освободили и должны защищать?»,  потрясенно смотрел он, а потом, злясь, нажал на сигнал.

Тетка, несущая в подоле груду семечек, споткнулась, высыпав их на землю. Тогда она рассмеялась, подняла с земли камень и метнула в уцелевшую витрину, со звоном осыпавшуюся стеклом.

Минута, и раскрасневшееся, ошалелое от неожиданно свалившегося счастья лицо, возникло вновь. Теперь женщина несла на каждом плече по аккордеону. Откуда-то стремительно возникший пацан начал скакать вокруг нее и, шмыгая носом, канючить один из них. Как же так, он не успел, прошагав половину Бреста под обстрелом ради инструмента.

Окуталась клубами дыма тюрьма на улице Карла Маркса. Заключенные, те, кто посмелее, постепенно разбегались через проломы в стенах, смешиваясь с выходящими из крепости по берегу Мухавца людьми. Другие сидели по корпусам, страшась выйти: вдруг за побег еще добавят срок[601].

Трое небитых, кисло пахнущих парней, поочередно прикладываясь к бутылке, добытой в разгромленном магазине, развалистой походочкой шли по улице, высматривая, чем бы еще поживиться.

Водка закончилась, а потом кто-то вспомнил, что есть тут рядом дом, где живет богатая и прижимистая «советка».

Жена Суворова привыкла не замечать враждебных взглядов, рыская по магазинам и рынку, и укоризненных, когда она с поклажей направлялась в Минск: «обманула нас власть, и эти потихоньку грабят».

За мужем жилось, как за каменной стеной, семью он обеспечивал, хватало содержать даже прислугу, вот она и занялась, как здесь выражались местные, «гешефтом», постепенно увеличивая достаток в доме. Жизнь постепенно налаживалась, принося в дом обычное житейское счастье.

— Ну, и где живет эта курва?

— Да вот ее окна!

Чужие, злые люди внезапно ввались в дом, запросто распахнув запиравшуюся лишь на ночь дверь, в тот момент, когда она заканчивала вязать узлы, кляня себя за строптивость. Грохот пушек с западного берега внушал мысль, что если и отобьется город, то без разрушений и смертей в уличных боях не обойдется.

У нее начался озноб, мужа нет, милиция скрылась, соседки, словно сойдя с ума, похватали первое попавшееся и побежали в штабы, что в центре города, а она, как видно на беду, всегда считала себя практичной.

— Деньги, сучка, где, где золото? — вытряхивая узел, зло спросил самый страшный из них.

Какие деньги, какое золото? Все тратилось на продукты с рынка, все нажитое богатство – швейная машинка да заветный сундучок с множеством отрезов на костюмы, платья и в приданое дочке. Ну, еще узел на продажу, что схватили первым и уже держали в руках.

Ее долго били, а когда порвали платье, больно схватили за грудь.

— Эй! Вы что, совсем охренели?

— Заткнись. У меня бабы, может, целый год не было.

— И у меня!

— Не трогайте ребенка! — она внезапно осознала, что никто ей не поможет.

— Какого ребенка? Смотри, уже титьки выросли, — нагло улыбаясь, сказал второй, схватив ее дочь за волосы и запуская пальцы в вырез платья.

Суворов опоздал ровно на пятнадцать минут. В петле висела истерзанная жена, а рядом лежала полуголая дочь, вся в ссадинах и кровоподтеках.

«Кто? За что? Почему? Фашисты еще не вошли в город», глаза старшего лейтенанта залили слезы, и почва уходила из-под ног. Его рука нашарила кобуру и ствол пистолета начал неумолимо приближаться к виску, но вдруг девочка шевельнулась…

*****

Шквал артиллерийско-минометного огня усиливался, и старый форт теперь напоминал извергающийся вулкан. Однако, огонь русских тяжелых гаубиц не ослабевал.

Попытка понять систему огня большевиков не удалась. Немецкие корректировщики стояли с секундомерами в руках, пытаясь определить закономерность огневых налетов, и тем самым хоть как-то вычислить невидимого корректировщика. Черные столбы разрывов постоянно накрывали позиции артиллерии.

Данные, полученные от звуковой разведки, пока разочаровывали. Район они определили верно, но русские умело использовали естественные преграды для звуковых волн, стреляя по навесной траектории, что не позволяло дать координаты для прицельной стрельбы.

Звукометрическая станция – довольно точный инструмент, в благоприятных условиях дающий ошибку в десяток метров. Но и ее можно обмануть, помня, знакомый со школы, закон распространения волн. Одновременный залп батареи, а лучше – дивизиона, размоет звук, а лес и холмы перед позициями пушек ослабят его раза в полтора.

Жаль, нет у Царева под рукой специальных зарядов, имитирующих звук орудийных выстрелов, что давно жили на вооружении РККА.

О звуковой маскировке знали, но особо не заморачивались. На зимней войне финны не могли похвастать огневой мощью, и когда открывала огонь их батарея, ее рано или поздно задавливали.

Немцам требовалась авиация, и, спустя тридцать минут, ее вызвали. В вермахте ничего не делалось мгновенно и, как везде, шло по инстанциям.

Легкий «Шторьх» начал кружить над лесом, высматривая в дыму позиции русских батарей. Попытка снизиться успеха не принесла, он внезапно задымил и понесся обратно на свой берег[602].

Бинокли вновь начали обшаривать русские позиции, наблюдатель не может быть один. Ну, невозможно, просто фантастика, так стрелять, умудряясь одновременно держать под огнем множество целей. Надо их ослепить или уничтожить.

Результат не заставил себя ждать. Кто-то из большевиков неуклюже повернул бинокль, блеснув зайчиком оптики, и сразу вызвал на себя огонь пушек и минометов.

Засветившийся бумажный «перископ» с кусочками зеркала «погиб» после первого разрыва. Смело не осколком, ударной волной. Заодно залп немецкой батареи немного подпортил ландшафтный дизайн железнодорожной насыпи, по которой скоро поползут части дивизии Моделя. Несколько воронок мелочь, но душе приятно за минуты, которые придется потратить на выравнивание пути.

Бег солнца по небу лишь начался. Но Ненашев знал, что немцы рано или поздно поймут, как их дурачат. А пока пользовался моментом, заранее выставив против оптической разведки врага «корректировочные» посты. Такие приемы включал и курс радиоэлектронной борьбы в военно-морском училище. Даже горящая на виду спичка, в нужный момент есть оружие против врага.

В добытом из памяти плане противник специально указывал, что данная цель уничтожалась приоритетно.

Целиком танковой дивизии Панов не ждал. В задницу, тех, вечно непобедимых немцев. До десяти утра отряды «пионеров» из команды обладателя монокля наводили переправы через Буг в районе Коденя.

Даже если бы остался целым сгоревший мост, он требовался немцам лишь для первого броска, чтобы захватить плацдарм. По нему танки не переправить – развалится.

А дальше? «Генерал Мороз» еще даже не задумывался воевать.

Зато «полковник Грязь» и «капитан Пыль» сейчас резвятся, потихоньку подгаживая моторам, гусеницам и колесам третьей танковой дивизии.

Нет плохой погоды. Лето жаркое, но не настолько сухое, чтобы иссушить все. А там, где все-таки иссушило, требовалось уметь ездить не одиночкой, а целой колонной по песку. Немцам пришлось тягачами тащить до шоссе и железной дороги буксующие грузовики, иначе они рисковали остаться без пехоты и боеприпасов. Разбитая гусеницами колея не доставляла радости и танкам, лязгая траками, они постоянно садились на брюхо.

Спасибо, партия, за это, что за весной приходит лето. Но лгут и немцы про вредную погоду, почему-то действующую в две стороны.

Товарищи курсанты, войне очень нужны метеорологи. А еще офицер, находящийся в здравом уме и твердой памяти, обязательно поинтересуется климатом места, где придется жить и воевать.

К черту теорию, теперь субъективные ягодки.

В результате заранее спланированного, наверное, самим Барбароссой, грамотного обходного маневра, две колонны техники Моделя свернули в давно обозначенное на карте болото, а Красная Армия добавила им еще драматизма.

Так лихо 22 июня для Моделя начинался блицкриг. Так начал воевать на востоке «главный пожарный Гитлера и гений обороны». Попутно – гений-апологет тактики «выжженной земли», за что ему, застрелившемуся, пусть вечно икается, пока он крутится в гробу пропеллером.

К исходу дня обладатель монокля прошел восемнадцать километров, причем половину из них – вытянувшись в две нитки по шоссе и железнодорожной насыпи, следуя чуть ли не параллельно советско-германской границе[603].

Пехота его в этот раз подвела.

Наступление тридцать первой дивизии приостановилось, наткнувшись на позиции укрепленного района с засевшей пехотой и полевой артиллерией. Со стороны леса били русские гаубицы, посылающие снаряд за снарядом на их батареи и понтонные парки.

За оборонявшимися русскими на железнодорожной насыпи полыхали костры вместо мостов. Еще несколько характерно зловещих дымов поднимались дальше, вероятнее всего, на шоссе.

На этом берегу требовалось вспомнить устав и атаковать по всем правилам. Разведать цели. Подтянуть к пехоте тяжелое оружие, расстрелять огневые точки прямой наводкой из артиллерии.

Их ждали, определенно, ждали, но почему-то не действовали всеми силами, а, очень похоже, что заманивали, как и Наполеона в 1812 году.

Паранойя у врага – тоже оружие. Удар из будущего. И они сами в этом сомневались, желая не повторять ошибку великого француза, а разгромить, уничтожить или деморализовать армию большевиков в приграничном сражении.

Первые два часа боя бывший полковник ожидаемо выигрывал по очкам.

Тем временем, к взорванному русскими железнодорожному мосту через Буг, медленно набирая скорость, приближался горящий железнодорожный состав, собранный из разнокалиберных цистерн с нефтепродуктами. Пригодилась и двойная колея.

Расстреливаемая из орудий прямой наводки сцепка из двух паровозов, в облаках пара, все-таки дотолкала груз до провала. Увлекаемые друг другом цистерны с заранее открытыми люками падали в реку, бились друг о друга, выплескивая мазут, керосин, масло и бензин.

Горящее пятно у моста, увеличиваясь, сползало в сторону почти готового понтонного моста[604]. Течение у Буга сильное, стремительное, на быстринах и крепкого мужика снесет с ног.

Пусть «пионеры» вермахта переправу и не отстояли, зато не пустили огонь дальше, заставляя выгореть нефтепродукты именно здесь, сокрушаясь об утрате одного, очень ценного для блицкрига, понтонного парка.

*****

Едва перестала бушевать метель из осколков металла и бетона, Ненашев вновь полез в «скворечник». Дореволюционный русский железобетон выдержал обстрел, но поверхность форта местами больше походила на лунный пейзаж.

Из развороченной земли поднимался сизый дымок с неприятным запахом сгоревшего тротила. Судя по осколкам и размеру воронок, их обработали из пятнадцатисантиметровых пушек.

Неплохо! Чем больше калибр, тем больше уважения.

— Товарищ майор, смотрите!

Самолеты шли на батареи полка Царева. С каждой секундой уверенность в этом крепла.

Долго соображали. Хотя нет, наверняка больше часа вызывали пикировщиков, ругаясь с Люфтваффе. Полтора часа полковник отводил на каждый вызов авиации вермахтом, имея, как основание, сухую статистику. А вот и авианаводчики, хорошо корректируют налет с высоты.

Задача дня для авиации немцев – работать по аэродромам, пусть и в ущерб поддержке наземных войск. Но если выставили пикировщиков, значит, наступили они немцам на больную мозоль.

Есть такой рецепт против блицкрига, маневр артогнем тяжелой артиллерии. Массовым, когда стреляют не батареями, а дивизионом, полком на значительное расстояние, не успевая добраться до места прорыва колесами.

— Воздух! Царев, расчетам в укрытие! — проорал Панов связисту. Мало ли, не увидел, не осознал Константин опасности.

Девятка самолетов разделилась на две группы.

Три «Юнкерса» накренились на крыло, и один за другим вошли в пике. Панов знал, что сейчас завыли ветровые сирены. С каждой секундой звук становился все выше. Нырок с высоты пяти километров до девятисот метров обеспечивал примерно полминуты такого звукового воздействия. В бинокль Саша не видел, далеко, но знал, что сейчас отрываются от самолетов осколочно-фугасные бомбы.

Он плюнул и пожелал пилотам «штурцкампффлюгцойга» из семьдесят седьмой пикировочной эскадры, если не сдохнуть, то хорошенько проблеваться. Последнее как раз реально выполнимо. После полетов кабины часто мыли. Организм всегда страдает от воздействия перегрузок.

А внизу сейчас бойцы теряют самообладание, застывая в ступоре или впадая в панику. Так будет еще долго на войне. Потому как нет ничего хуже для необстрелянных войск «психических» бомбежек[605].

Но ничего, спустя несколько дней, навидавшись «художеств» пилотов Люфтваффе, в самолеты с крестами начнут стрелять из всего, что окажется под рукой: из автоматов, винтовок, пистолетов. Пусть с редким результатом, но, не впадая при этом в прострацию[606]. Вешать на деревьях надо тех крылатых фашистов.

Счетверенные пулеметные установки с «Максимами» под разрывами бомб прекратили огонь. Ясно, первой целью стали скудные средства ПВО. Они на открытых позициях, из дыма стрелять не сподручно.

Следующая шестерка «Юнкерсов» заставила майора буквально зашипеть от злости.

Вот что задумали, гады! Решили не менять противоаэродромную начинку, а тем же боеприпасом ударить по площадям. Под крыльями в оптику виднелись не бомбы, а контейнеры. Два под крылом. В каждом чуть больше ста бомб с весом по два килограмма. «Дьявольские яйца», способные поразить квадрат где-то триста на триста метров[607].

«Дьявольским» прообраз кассетной бомбы назван самими летчиками Люфтваффе за непредсказуемость. Сумрачные гении рейха, словно издеваясь, заставили своих пилотов «высиживать» штучку с очень чувствительным взрывателем.

Недостаток покрывала эффективность. На земле вырастали первые «ковровые дорожки», поражающие технику и людей вне укрытий[608].

Для «SD-2» создали три разных взрывателя: ударный, замедленного действия и тот, который делал из бомбы неизвлекаемую мину. Последний вариант постоянная головная боль наших аэродромов, вошедшая в устную историю с незатейливым названием «лягуха» или «жучок».

Эффект пропал, когда советские зенитчики наконец перестали суетиться, получили мелкозернистую по калибру артиллерию и очень возлюбили, как цель, низколетящий бомбардировщик люфтваффе.

А так, в начале войны, под матерки пехоты палили в белый свет, как в копеечку[609].

Тридцать штук таких бомбочек влезало и в «Шторьх». Панов спокойно полагал, что именно так и родился миф о наглых немецких летчиках, глушивших красноармейцев с бреющего полета чуть ли не ручными гранатами.

На втором заходе ведущий «Ю-87» слишком низко вышел из пикирования и исчез во вспышке взрыва.

«Я очевидец»,  непроизвольно усмехнулся Панов.

Редкое зрелище. В памяти всплыло, что, согласно немецким отчетам, так потерян один «лаптежник». Может и так, а здесь пилот допустил ошибку, зацепившись за деревья. Нет еще черных ящиков. Но от этого попавшим под удар людям не легче.

Второй из «Юнкерсов» наткнулся на уверенный огонь ожившего «ДШК» и, чуть задымив, отвалил в сторону. Кто бы ты ни был – молодец! Нашел силы вновь встать к пулемету.

Вот атака с воздуха прекратилась, однако дальше в дело вступил субъективный фактор.

Царев передал оповещение Ненашева, но охваченные азартом боя артиллеристы не думали об опасности. Никто под настоящей бомбежкой не был, и надеялись люди, как на манну небесную, на зенитные пулеметы, отогнавшие первый корректировщик.

Убитых и раненых на попавшей под удар батарее больше сорока. В мозг бойцов и командиров, после одуряющего воя, резко вонзались пронзительные крики товарищей, молящих о помощи. Смятение! Потом кто-то наступил на бомбу-мину и навсегда исчез во вспышке взрыва.

Из орудий еще можно вести огонь, осколками иссекло не всех, но люди на батарее не желали дальше сражаться. Незнакомая, незримая, непривычная смерть, откуда она идет? Бомбежка закончилась, обстрел утих, а в дыму их что-то рвет на куски. «Прочь! Прочь, бежать, спасаться», не говорил – кричал инстинкт.

Десяток оглушенных бойцов в зеленых фуражках не смог ничего сделать, но схватить за шиворот и уволочь в окопы командиров орудий и наводчиков оказалось им по силам.

Когда, наконец, перевязали, убрали раненых и увидели штуки, на которые ну никак нельзя наступать, командир батареи с гримасой отчаянья и злости скорбно посмотрел на старшину-пограничника.

— Помогите, мужики! Мы-то не побежим.

Рядом глухо стукнула о корень дерева лопата, уцелевшие артиллеристы расширяли воронку, чтобы похоронить мертвых товарищей.

— Батарея, к бою! Огонь!..

В расчетах нашлось два-три человека, заряжающих и подносчиков нет вовсе, вот и стали погранцы на время артиллеристами. Матерясь, надрываясь от непривычного веса, они понесли снаряды к пушкам. Два орудия медленно, но верно возобновили огонь.

Еще хуже обстояли дела рядом.

— Прекратить! Немедленно прекратить![610]

На радиста из группы Ивана надвигался прибежавший сюда командир второго дивизиона. Лицо его было белым, как мел, а губы кривились. Старший лейтенант был уверен, что именно излучение радиостанции навело бомбардировщики. Не могло быть иначе, им же объясняли на лекции про радиопеленгацию.

«Внимание! Противник подслушивает» он сам видел эту надпись на черных шильдиках, стоящих на каждом передатчике. Стоит только его включить, так немцы обязательно запеленгует, накроют артиллерией и разбомбят.

Нет, в обоз, непременно в обоз нелепые ящики. Даже выключенная аппаратура казалась опасной. Ходили слухи, что, наведя какую-то «индукцию», немцы даже так могут точно вычислить их расположение.

— Что прекратить?

— Все из-за вас! Из-за твоей рации нас засекли и теперь уничтожат! Прекратить передачу!

— Дурак ты, старший лейтенант! — не выдержал Иван и получил удар кулаком в лицо. Младший лейтенант очнулся на земле и ужасом смотрел, как напротив принялись вырвать «наган» из кобуры.

Но его противник и не думал стрелять в него, а направил ствол на деревянную коробку, что сейчас корректировщику была дороже жизни.

— Стой, гад! — извернувшись, Иван умудрился ударить по руке и пули из нагана лишь взметнули пыль у радиостанции, заставляя связиста посереть от страха.

— Ах, так! — теперь тот, кто поселился в голове командира дивизиона, желал поквитаться с вредителями, наверняка сознательно работавшими рядом с атакованной батареей.

Подлетевший пограничник с белым лицом, наконец, понял, почему Ненашев отправил его заставу охранять группу. О «радиобоязни» в РККА он не догадывался, но диагноз поставил правильно. Истерика, после бомбежки у артиллериста настоящая истерика. Вот тогда удар прикладом «ППД» между лопаток выбил дыхание у безумца, потом у него зло выкрутили из рук револьвер.

— Воды! — заорал подоспевший Царев.

Струя из поднесенного ведра обрушилась на голову командира дивизиона, заставляя, наконец, очнуться, освободить помутневший мозг от дурных мыслей и увидеть злого, как черт, командира полка. Его подержали еще немного, пока не услышали:

— Все, отпускайте!

Забыв о нагане и шатаясь, мокрый до пояса, старший лейтенант побрел на позиции своих батарей, скрывшись в кустах.

— Я с ним! — Акимов поправил фуражку и двинулся вслед за командиром дивизиона. Не дай бог, натворит еще дел.

*****

А Ненашева на самом деле интенсивно слушали. Специальные подразделения ближней радиоразведки в силу специфики как раз тем и занимались. Подразделения дальней разведки слушали советские радиостанции от полка. На каждом участке фронта работали постоянные команды, которые обязаны были знать наизусть применяемые ключи, позывные, псевдонимы и фамилии командиров Красной Армии, вплоть до отдельного батальона. Из восьми радиополков, подчиненных центру в Берлине, шесть направили на восточный фронт[611].

Но сейчас немецкие связисты понять ничего не могли. Максим заранее попросил Иволгина на связь подтянуть земляков, с добротным казанским говором, взяв самое честное слово, нигде и никому не разглашать задумку.

Он нарушал «Правила радиослужбы Красной Армии», где требовалось и речевые сообщения давать кодом. Код-то придумать не проблема, но еще научить людей не путаться… Вспомнил Саша выход.

Голливудское кино про «говорящих с ветром» тут ни причем. Им в морском училище преподаватель с кафедры радиоэлектронной борьбы рассказывал, как еще в годы Первой мировой в эфире пытались говорить на языке племени «чокто».

Точные координаты вермахт не мог получить. Существующая на сорок первый год аппаратура пеленгации в диапазоне коротких волн давала не точку, а обширный район.

Сыпались бомбы и снаряды на тех, кто перегнул палку при радиопередаче открытым текстом.

Почему нарушали? Не желали молчать, было бы еще хуже, обстановка менялась стремительно. Плюс время – везде кодировали вручную, старательно составленные таблицы превращали даже короткие сообщения в объемные криптограммы, передаваемые ключом по азбуке Морзе и принимаемые на слух. Потому и понадобились живые «шифраторы», способные выполнять работу «Энигмы».

— Костя, сколько, без НЗ, осталось «огурцов»?

— Алты кыяр.

«Шесть штук», майор понял без перевода и вздохнул. Шесть зарядов на орудие, неприкосновенный запас расходовать нельзя – нечем станет обороняться или подрывать не только пушки, но и технику.

Отпущенное время для работы 455-го корпусного полка подошло к концу. Больше не выйдет держать немцев на расстоянии. Настало время пехоты и дотов.

— Эй, на «Сахаре», сворачивайтесь.

— Удачи тебе, Максим.

— Дачи у моря, — буркнул Максим, пытаясь унять волнение.

Два лейтенанта-помощника увидели, как майор спокойно запечатал давно заготовленный конверт. Внутри – лишь одна фраза «прошу имярек и имярек зачислить в штат корпусного артиллерийского полка». Eго «однокашник» Константин такую власть имел.

— Через полчаса пакет должен быть у Царева! Бе-гом! — негромким голосом скомандовал он.

Панов делал командиру корпусного артполка царский подарок. Готовую корректировочную группу, умеющую на деле вести контрбатарейную борьбу. Людей знающих, что такое и зачем прибор управления огнем, понимающих и критерии вероятности. В общем, все, что Саша помнил из методики шестидесятых годов, когда еще считали на логарифмических линейках.

А вы думаете, по учебникам какого года курсанта Панова учили в «эпоху застоя»? Неужели? Ну, вы подумайте! Как раз по очень правильным учебникам, когда регулярная армия воевала с регулярной армией. Эффективная тактика рождается из практики, и даже военным профессионалам нашего текущего главного супостата рекомендовали узнать, как другие армии решают современные проблемы[612].

Новые правила стрельбы окончательно утвердят в Красной Армии в октябре сорок второго года. Тогда введут и особый раздел – «контрбатарейная борьба», существенно упростив метод пристрелки орудий и объяснив «планшет данного момента». А почему же не поторопить процесс, демонстрируя теорию на практике?[613]

Даже маршрут отхода Ненашев дал Цареву заранее. Не рваться напрямик по шоссе, а идти проселочными дорогами от леса к лесу, как можно быстрее проскакивая открытые участки, c орудиями на значительной дистанции друг от друга.

Зенитного прикрытия нет, и Царев видел, на что способна авиация, действующая, как в полигонных условиях. Крюк порядочный, но дальше Бреста двадцать второго июня двинулась только силовая разведка немцев, и то вдоль «панцерштрассе», по ту сторону Мухавца.

Но, увы! Передача «В гостях у сказки» закончилась, настало время пехоты.

*****

Окутался дымом и взорвался грузовик, везущий в форт боеприпасы.

Все, хана его «логистике», путь к снабжению ему перерезали, значит, минометная батарея скоро замолчит. Вес лотка с тремя минами двенадцать килограмм. На ствол, во время атаки немцев, их надо в минуту штуки три. Для практической скорострельности не хватало этой самой практики. Ну и черт с ней, дело наживное, поскольку две мины в стволе майор не желал видеть ни при каких обстоятельствах.

— Нас обходят слева! — мрачно доложил телефонист информацию из видящего их дота.

— И справа тоже! — заорал в ответ Панов. — Скажи ему, чтоб не описался! Гасил их!

Небольшие группы немецкой пехоты просачивались по обе стороны форта, прячась в рельефе и растительности. Пусть ползком, под пулеметным огнем, но они смогли блокировать дорогу.

Тяжелый немецкий снаряд рухнул во двор перед горжевой казармой. Теперь развороченная земля чадила и мерзко пахла перегоревшим толом.

Ненашев поежился, на двадцать метров ближе – и накрыло бы. Даже без осколка, поднимет и сплющит взрывной волной.

Судя по калибру, за них принялись всерьез.

Вдвоем со связистом они вдохнули едкий дым, закашлялись и слетели по лестнице вниз.

Но и там как-то не очень. Десять минут огневого налета и от сотрясений в теле появляется тяжесть. Голова в каске словно разбухает, а мысли путаются.

Чувствуя, что тупеет, майор мотнул головой и пошел к амбразурам, выходящим юг. Что творится на поле перед его дотами? Западом интересоваться бессмысленно и смертельно опасно.

С той стороны интенсивность огня немецкой пехоты все нарастала. Они не атаковали, а использовали подавляющее огневое превосходство.

Нельзя даже на миг выглянуть из бойниц. Если заметят движение, мелькнет тень, то летит туда пулеметная очередь, снаряд из пехотного орудия или 37-мм пушки.

Но из боковых бойниц его бойцы пока контролировали ров с водой, не давая атакующим добраться до валов. «Кенигсберг сорок пятого, только наоборот», — Саша помнил, что и там с особой ожесточённостью велись бои за форт с пятым номером.

Участок до реки теперь полностью контролировали немцы. Пользуясь ситуацией, враг под их все более редким минометным огнем наводил переправу. Новички у «пионеров» обстрелялись, а ветераны пришли в чувство.

Полностью окружить форт не давали стоящие позади доты, оставляя относительно свободным узкий проход на юго-восток. Однако до догорающей рощи, способной укрыть отступающих дымом, оставалось метров пятьсот, из которых большая часть проходила по высохшему болоту.

Гарнизон медленно, но верно нес потери. Раненых, кто мог двигаться, тем маршрутом группами отправляли в тыл. Тех, кто не мог, по решению фельдшера выносили санитары. Как раз он, а не комбат, был первым после бога.

* * *

— Все, пристрелялись! Хватай «Максимку». Валим! — второй номер схватил ствол пулемета за прикрученную к стволу проволокой деревяшку и, стараясь не прикасаться к горячему кожуху, вместе с наводчиком понес пулемет на следующую позицию. Командир расчета бежал впереди, неся коробки с лентами.

К Ненашеву, в мокрой от пота гимнастерке, пришел командир роты.

— Комбат, нас окружают. Ползут, как тараканы!

— Да, пора уходить. Готовься, отходим через полчаса.

Они только что отбили третью, какую-то подозрительно вялую, попытку взять форт через канал, но вновь потребовавшую от них расхода мин и патронов. Дальше немецкие батареи опять принялись утюжить бетон.

Сменили тактику, теперь хотят измотать, добиться деморализации.

И что-то у них уже получалось. Люди выжидающе поглядывают на него. Не дурные, понимают: как отрезали снабжение, так и стал выбранный Пановым «шверпункт» для каждого смертельной ловушкой.

Передав через связиста просьбу о прикрытии, пусть выкинут пару «Максимов» в рощу, Ненашев, приказал сворачивать рацию. Затем, зло скалясь, словно к гире, примерился к ящику «шесть-пэка трет бока».

Как-никак, а средства связи терять нельзя. Еще пригодится! Эх, быстрее бы перестали бояться и осознали, что все эти стекляшки, проводочки, контакты, тумблера есть смертельное для врага оружие.

— Товарищ майор, а что с ранеными?

— Что с ранеными? — вздохнул майор. — Несем с собой!

Но через три минуты перед комбатом появился разгневанный военфельдшер.

— Я категорически запрещаю трогать тяжелых пациентов. Нужна машина или сразу убейте их сами! Пятерых вообще бесполезно куда-то нести.

Дальше медик продолжал шепотом:

— Еще два-три часа и… Понимаете? Так зачем их еще мучить? Должна же быть у вас совесть, чувство сострадания, наконец. Ну, не черствый же вы человек!

Панов пошел вместе с ним, но молчал в ответ.

Как хорошо в книжках: если смерти – то мгновенной, если раны – небольшой.

А тут не в сюжет. Стонут и бредят раненые. Разворочена грудь, перебит позвоночник, осколком вырвало живот, снесена часть черепа, внутренняя кровопотеря, медленно, но верно убивающая человека.

Под ногами майора хрустели использованные ампулы, какие-то пузырьки, белели куски бинтов, испачканных кровью.

Вот еще один, внешних повреждений нет, лишь немного пожжена одежда. Но без сознания, вздут живот, дышит с трудом и, заходясь в непрерывном кашле, выплевывает кровавые сгустки изо рта.

Медик изумленно посмотрел, как Саша машинально щупает пульс и кладет сложенные указательный и средний палец на висок.

Скромных познаний в военной медицине, внушенных Панову, хватило понять – баротравма легких. «Смерть наступила от после взрывной декомпрессии», пробормотал в памяти знакомый голос вечно пахнущего спиртом и формалином судмедэксперта. Точно, запах!

Комбат, не морщась, прикрыл бойца до пояса, скрывая невольный позор, а после повернулся к нему:

— Укол сделали?

— Сделали!

Сколько мог ампул с морфием, столько комбат достал, за что медик был ему благодарен. Вкалывали обезболивающее средство, избавляющее от шока, в лучшем случае на батальонном медицинском пункте, до которого тут, как до Луны. Как страшно даже врачу слышать крики тех, кому ничем не помочь.

— И что вы предлагаете? — зло спросил его комбат.

Бросить раненых нельзя. Как дальше он сможет смотреть в глаза бойцам? Что они подумают? Мол, как потекла кровь, так ты сразу – ненужная обуза для командира. И остаться с ними нельзя. Напрасно погубит способных сражаться людей.

— Я останусь с ними!

— Что немцы с ранеными делают, известно?

— Это все ваша пропаганда. Не верю! И не надо, не спорьте со мной. А если даже так, вы что, самоубийца? Я у вас, Ненашев, слава богу, хоть что-то начал понимать в военном деле. И как вы думаете с таким грузом под огнем пробежать полкилометра?

— Хорошо, оставайтесь, — вздохнул майор.

Врач спасал ситуацию, позволял Ненашеву, как пишут в дурацких самурайских книжках, «сохранить лицо». К черту такое лицо!

И что, пропущен момент, когда надо было валить всем, вместе с корректировщиками? Нет, не верно!

Немцы ожидаемо вцепились в этот «шверпункт», опасаясь повторения. Ответный артогонь русские вели непрерывно более двух часов, подгадив «блицкригу» на юге Бреста везде, где можно. Далее события стали складываться для немцев еще хуже. Стрелковый батальон и пограничники постепенно вступали в бой с 130-м полком 45-й пехотной дивизии, активно же действовать немцам мешала четверка минометов и три станковых «Максима» с оптикой.

Все вместе они контролировали поле перед воротами крепости, выходящими на юго-восток, не давая немцам продвинуться более чем на восемьсот метров от реки.

Но это еще не все. В бинокль Ненашев ясно видел, как по южному и северному берегу Мухавца на восток шли люди. Единственный безопасный путь из цитадели мимо внезапно ставшего негостеприимным города.

Моряки не только выполнили свою задачу, но и умудрились завести в порту Бреста буксир, прицепив к нему баржу, немедленно облепленную бежавшим от войны народом.

Он орал, сообщая это, что придавало бойцам сил. Значит, воюют они не только за Родину, а спасают своих товарищей, женщин и детей, не давая врагу полностью замкнуть кольцо.

Мог уйти сам? Да, майор просто обязан перейти в более удобное и безопасное для управления место. Но… нельзя. Панов помнил, с чего обычно начинался, как бы это мягче сказать, отход в сорок первом. С глаз долой от полков уходил штаб дивизии, в том же направлении дальше тянулись и они, а комбат, бормоча: «что, я рыжий», уверенно снимал роты с позиций, всем сердцем веря, что начальство его бросило.

Нет, не от хорошей жизни всю войну пеняли начальникам: не отрываться от войск! — и заставляли приближать штабы к передовой.

То, что майор Ненашев с ними, добавляло людям стойкости. Начальство не драпает, ведет себя спокойно, записывая в блокнотик отличившихся для обязательного представления к наградам, значит, все нормально.

А теперь, неожиданно возникшее на юге крепости сильное звено обороны, исчерпало свои возможности к сопротивлению. Остаться означало минут за пятнадцать расстрелять последние патроны и, по желанию, бросаться в немцев кирпичами.

Ворвутся немцы, банально убьют гранатами. Невелика разница – сдохнуть от «М-24» или «М-39», разница лишь в форме влетающего в помещение боеприпаса. Обычная, почти скучная практика зачистки зданий и укреплений. Рвем кольцо, отпускаем скобу, кидаем, ждем, а после изумленно задаем странно звучащий вопрос: «кто здесь?». Те, кто не погиб, чаще всего ничего не слышат.

Панов не видел, но догадывался о степени ожесточенности боя, шедшего за руины госпиталя окружного подчинения на Волынском укреплении. Отступить там – значит потерять последний выход из крепости. По реке сновали катера пограничников, подвозивших боеприпасы. Как Саша и предполагал, маломерность и скорость позволяли им выживать под огнем.

Теперь приходила очередь третьего батальона 44-го полка, постепенно разогревавшегося и приходившего в чувство. Особых потерь там еще не понесли.

Попутно «обстрелялись», да и стрелковые ячейки успели выкопать в полный рост прямо перед дорогой, идущей из южных ворот крепости, используя кювет, как импровизированную траншею.

Если бы кто видел, как было там.

— Занять позиции!

Огневой налет немцев, длившийся около пяти минут прекратился. Там не желали выбрасывать снаряды по вновь скрывшейся от наблюдения цели. Битва за валы крепости шла с переменным успехом.

— Эй, а ты чего сидишь?

— Не трогайте меня! Я не хочу!

Человек, сидевший в «лисьей норе» враждебно посмотрел на лейтенанта и, пробормотав что-то невнятное, отвернулся.

Взводный вздохнул и, взяв красноармейка за шиворот, тяжело потащил его по траншее.

— Что, очко заиграло? Возьми себя в руки!

— Н-е-е-т! — боец на заднице проехал мимо… нет, не человека, а едва присыпанного обрубка, недавно бывшего его вторым номером и попавшего под шальную мину. Пулеметчик принялся отбиваться руками и ногами, пытаясь выскочить из окопа.

Лейтенант терпеливо удерживал его пару минут, пока не взорвался яростью сам. Уговоры не действуют, осталось последнее средство. Любой страх должен быть подавлен, иначе зараза может распространиться на всех.

— Трусишь? — перед глазами красноармейца замаячил черный зрачок «нагана», казалось заслонивший небо. Потом грянул выстрел.

Боец зажмурился, и ошарашено открыл глаза.

— Я, что, жив? Не надо меня больше, товарищ лейтенант!

Да, он был для них бесфамильным и неизвестным командиром, вместо их взводного, так и не дошедшего сюда из Бреста.

— Очнулся? Давай теперь, родной, дорогой и любимый боец, становись к пулемету.

Не так стали страшны немцы. Смерть, вот она, постоянно ходит рядом с тобой. И товарищи, вместо того, чтобы поддержать, укоризненно смотрят – ты же лучший в роте пулеметчик, что на тебя нашло?

И сразу стало все так, как написано в наставлении по стрельбе из «Максима». Станковый пулемёт недоступен для пехоты, пока жив хотя бы один пулемётчик.

— А ты чего?

Боец, с лицом, искаженным от ужаса, сидел, поджав ноги под себя и уперев винтовку в землю. Закрыв от страха глаза, он посылал пулю за пулей в небо, часто не попадая на спусковой крючок, что-то шепча на родном тарабарском языке.

«Стране нужны герои, а бабы рожают, где и кого хотят», вспомнил лейтенант злую присказку Ненашева, урок и пример из Первой мировой войны. Но этот хоть стреляет!

Он посмотрел на юг. Там, где сидел сейчас майор, находился ад из раскаленного железа. Кусты взрывов постепенно вставали все реже и реже. Обработка огнем заканчивалась, теперь немцы вновь пойдут в атаку.

Ракеты, выпущенные из форта, объяснили все. Он поглубже надвинул каску и вздохнул, теперь их очередь. Спасибо тебе, командир, за выгаданное время.

— Взвод, залпом, пли! — старательно делая паузы, так, чтобы голос не дрожал, скомандовал он.

В стрелковой подготовке есть такой прием, как стрельба залпом по удаленным целям. Меткую стрельбу заменяет завеса одновременно выпущенных по цели пуль.

С появлением у пехоты автоматического оружия вещь ненужная, неэффективная, за что и убрали ее перед войной. А в уставе сорок второго залповый огонь ввели вновь, оценив и психологический эффект.

Единый винтовочный залп перекроет шум боя. Ты слышишь, что не один, живы и сражаются товарищи. Растет боевой дух, уверенность, а враг… Что, враг? Во все времена ему положено заметно скучнеть под плотным и дружным огнем, и инстинктивно искать укрытие.

Посмотрев в бинокль, где взметнулись пыльные фонтанчики от пуль, лейтенант скорректировал огонь.

— Метить в «каблуки»!

Установит боец в горячке бой прицел на нужную дальность или нет, хрен его знает. Не проверишь. Потому выдана неизменная установка, но целиться по команде надо в разные части тела, уменьшая ошибку.

— Пли, мать вашу! — голос командира сорвался на фальцет.

Лейтенант с «наганом» в руке, что-то крича, все продолжал метаться взад-вперед по импровизированной траншее. Иногда он клал руку на плечо бойцу, разговаривая с ним, а иногда зло совал кулак под ребра или отвешивал пинок.

Контроль командиром взвода подчиненных в бою выглядит чуть-чуть иначе, чем в кино. Но дело у стрелков постепенно шло. Чем больше времени они находились под огнем, тем больше росла уверенность – всех не убьют. А за их спиной из крепости продолжали выходить люди.

****

— Спокойно, сейчас выскочим!

Выскочить можно лишь в короткий миг, когда немецкие пехотинцы еще не начали атаку, а немецкая артиллерия уже прекратила огонь. Пулеметчиков сейчас у форта нет. Они отошли, опасаясь оказаться в зоне убойного разлета осколков.

Ага, разрывы начали стихать.

— Ракеты! — три белых огонька из ракетниц устремились в небо. Через пятнадцать секунд огонь неожиданно утих. На западном берегу немецкий корректировщик восхищенно выдохнул «Шнелле трупер».

Молодцы его камрады-пехотинцы, взяли русскую позицию, не страшась осколков его снарядов!

Цвет выпущенных Пановым ракет, согласно приказу на взятие Бреста, означал: «Мы здесь! Немедленно прекратите огонь!». Довершая неразбериху, он выстрелил в небо еще одним сигналом «Русские танки идут!»

Пользуясь замешательством, остатки роты вырвались из форта и бросились в сторону рощи.

— Быстрее, быстрее! Не растягивайтесь! Поршнями двигайте, мужики!

Ненашев, кружась вокруг группы, подгонял народ, поднимал упавших и тревожно озирался на форт. Мало-то как их стало, он привел сто двадцать человек, обратно возвращалось около шестидесяти.

Двигаться быстро не получалось. Под ногами не асфальт, не бетонное шоссе, а высохшее болото, изрытое воронками. Обливаясь потом, люди не шли, а буквально ползли несчастные пятьсот метров, волоча с собой раненых, пулеметы и минометы.

Чуда для всех не случилось.

Как и предполагал Панов, ворвавшиеся в форт немцы не только принялись зачищать помещения от большевиков, но и сразу выкинули на валы пулеметы. А ветер, коварно сменив направление, закрыл дымом обзор двум расчетам «Максимов», оставшихся их прикрывать.

Бойца, бежавшего впереди Максима, резко швырнуло вперед. Выронив карабин и падая на колени, он с хриплым свистом втянул в легкие воздух и нелепо ткнулся лицом в песок. Ненашев, споткнувшись о тело, кубарем полетел дальше, получая в прикрытый каской затылок рацией, закрепленной за спиной, и теряя сознание.

Дальше педантичный, очень ответственно относящийся к делу пулеметчик, не спеша, словно в тире, расстрелял раненного бойца и ведущих его красноармейцев.

«Забавляется, скотина», зло подумал Сотов, волоча за шкирку Ненашева и за лямку распотрошенный пулей деревянный ящик. То, что рация бесполезна, пограничник не знал.

— Комбата! Комбата убило!

От полного расстрела группу спасла снайперская пара. Панов предусмотрительно не выдвинул их на передовую позицию, а оставил позади. С валов пятого форта никак нельзя дать работать немецким корректировщикам-наблюдателям.

****

А оставшихся с фельдшером раненых не убили.

Медик крикнул, что здесь одни раненые, а немецкий лейтенант придержал солдат, желавших отомстить за потери и пережитый ужас под огнем русских минометов.

Он зло посмотрел на обрадованного фельдшера. Если бы не приказ! Большевиков следовало хорошенько допросить, потому что слишком вызывающе выглядели нашлепки-чашечки на коленях и локтях оставшихся здесь мертвых и живых русских в светло-коричневой форме. Слух о присутствии здесь особой части большевиков подтвердился.

Но самое худшее произошло.

Ненашев на какое-то время перестал управлять боем, чем немедленно воспользовался противник, убедившись, что огонь из форта стих.

«Ауфтрагстактик», старательно разложенная по полочкам комбатом на занятиях, сработала с неизменным эффектом.

Право на самостоятельность решений, при знании каждым командиром общей задачи, позволяла действовать вермахту и без связи в верхнем звене. Нередко донесения и распоряжения из-за атмосферных помех попадали адресатам через часы, и даже сутки[614].

*****

В бетонную стенку дота словно ударила огромная кувалда. Очередное прямое попадание, немцы давно пристрелялись к голой бетонной коробке.

Объект номер пятьсот семь по проекту одноэтажный. Установка «ДОТ-4» с 45-мм пушкой на месте, в дыру под так и не пришедшую с завода пулеметную установку «НПС-3» смотрит «Максим», стоя на импровизированном лафете. Для огня по площадям его наводят по команде с пушки, где есть оптический прицел.

В угловой амбразуре командирского каземата почти на запад торчит ствол еще одного станкового пулемета. Вентиляции, освещения, системы охлаждения нет, пусть и проложены коммуникации, но не смонтировать агрегаты, еще не изготовленные на каком-то оборонном заводе.

Первый ключевой объект обороны УРовского батальона, вооруженный лучше всех.

К пороховым газам, режущим глаза добавилась густая цементная пыль, заставляющая кашлем надрывать легкие, а еще раньше забившая фильтры противогазов. Раскаленный воздух от оружия изгнал царившую здесь прохладу. Прямые попадания в дот вызывали сотрясения, из-за которых кровь текла из ушей.

«Все в дот!» и «Из дота на выход!» превратились в монотонный кошмар. Как только рядом разрывался тяжелый немецкий снаряд, следовало схватить пулемет и укрыться в бетонной коробке. А потом заставить себя вылезти, зная, что смерть на всех парах несется к тебе с зарядами взрывчатки, канистрами бензина и огнеметами в руках.

Ненашев недостроенные доты использовал и как коллективные убежища, но с одним очень важным условием: выиграть в гонке, кто быстрее.

Или наступающие солдаты вермахта, следующие за огневым валом в последнем броске, или обороняющиеся бойцы, судорожно выбегающие с оружием в руках из укреплений и занимающие места в траншее.

Отражать атаки и корректировать огонь помогал заранее укрытый наблюдательный пункт прямо на берегу Буга. На той высотке, где накануне позлил комбат полковника-немца. Корзинкин прекрасно видел спины штурмовых групп, наступающих на узел обороны.

Взрывы прекратились так же неожиданно, как и начались.

Поредевшая контрштурмовая группа неохотно вылезла наружу.

Вслед, закрывая за собой тяжелую, бронированную дверь, политрук мешком вывалился в ход сообщения.

Песок со стены траншеи сыпался за воротник, но он не замечал. От духоты у Иволгина мутился рассудок, он мало что соображал, лишь жадно глотал, кажущийся теперь прохладным, воздух.

Тем временем к одноказематному пулеметному доту рядом немцы тащили 75-мм пехотную пушку. Кто-то укрывался от пуль и осколков за ее щитом, откидная часть которого доходила до самой земли, а кто-то полз рядом, волоча ящики с боеприпасами, в дополнение к тем, что укреплены на однобрусном лафете.

Чертова страна, чертов фюрер, затеявший войну на два фронта. С неба все сильнее припекало солнце, обещая пекло. Но они и так, как свиньи, все в поту. В сапогах мокро от воды, а теперь к ней добавилась еще грязь и песок, превращая каждый шаг на восток почти в пытку.

Но главная напасть – проклятые, не желающие сдаться или разбежаться большевики.

Фельдфебель посмотрел в дикие, побелевшие от страха глаза подчиненных. Пули щелкали вокруг, все чаще ударяя в щит.

— Еще немного! Метров двадцать вперед, вон до той воронки, там окажемся в мертвой зоне второго дота русских. Или вас надо уговаривать? — он демонстративно похлопал по кобуре.

Ветеран знал, насколько с непривычки опасен шок. Спустя некоторое время они пообвыкнутся быть под огнем, но первый шаг в сторону стреляющего врага, даже у него вызывал неизменные мурашки.

Теперь он встал на колени, как и расчет, укрывшийся за щитом, внимательно рассматривая цель в бинокль и руководя наводчиком. Все зависит от них, доставившего к цели «лом», весом в четыреста килограмм и способный пробить брешь в обороне противника.

— Правая сторона проволочного заграждения. Левее десять, пулеметное гнездо. Огонь!

Саперы и группа разграждения рядом, готовые начать в ту же минуту, как только заткнется пулемет в долговременной огневой точке.

Первый выстрел был сделан целеуказующим снарядом, рассыпавшим картонные кружки красного цвета перед выявленной амбразурой дота и поднявший вверх дым. В это место сразу ударили минометы, ослепляя наводчика-большевика.

Далее последовали осколочно-фугасные снаряды, то взлетавшие почти по минометной траектории, то прямым выстрелом прицельно обрушивающиеся на окопы пехотного прикрытия русских.

Для навесной стрельбы у пехотной пушки, как у гаубицы, изначально предусмотрен переменный заряд, а наводчикам хватало курса математики средней школы и учебной артиллерийской практики.

И у нас на лафете «сорокапятки» в 43-м году появится трехдюймовый ствол, такой же малозаметный и катаемый расчетом по полю, взамен «полковушки» 27-го года.

Панов в ГАУ написал, не питая на его счет никаких иллюзий. Конструкция получится не универсальная, ни рыба, ни мясо против танков, даже с воткнутым кумулятивным снарядом в стволе.

Однако систему, как и тактику, отрабатывают годами. Так немцы всю войну использовали давно «устаревший» продукт фирмы «Рейнметалл» на деревянных колесах.

То, что получилось к осени 43-го, дает весомый аргумент, пусть и на двести килограмм более тяжелый, чем германский. Подходит любой, давно освоенный промышленностью трехдюймовый боеприпас, и пехота сможет подтащить пушку на прямую наводку к дзоту, пулеметному гнезду, выдавая из-за укрытого за щитом расчета убийственный пятикилограммовый аргумент.

Саперы двинулись вперед и плевком из огнемета окончательно ослепили русских. Мешками с песком заткнули амбразуру. Далее принялись выжигать дверь, спокойно расстреляв и облив струей пламени решившийся спастись гарнизон.

Умолкшая бетонная коробка прикрывала подход к своему более крупному собрату.

Пользуясь тем, что фланговый огонь утих, к доту Иволгина немедленно поползла группа подрывников. Группа разграждения еще ранее сунула под проволоку заряд на длинной доске, который, сделав проход, очистил дорогу.

Немцы двигались от одного укрытия к другому, аккуратно выбирая дорогу с тем расчетом, чтобы их не заметили из угловой амбразуры, откуда велся менее интенсивный огонь. Пока все внимание русских сосредоточено на юге, на группах атакующих их центральные позиции.

Двое волокли заряды, а ефрейтор – деревянный шест.

Они осторожно перебрались через почти засыпанную траншею с убитыми большевиками. В этот раз из казематов сюда никто не вышел. Артиллерия и минометы хорошо поработали, уничтожив прикрытие.

Устроившись в неглубокой воронке, саперы лихорадочно мастерили заряд и готовили дымовые шашки. Где-то рядом глухо лязгнула отрываемая дверь.

Ха! Поздно, гориллы! Без поддержки тяжелых пушек вы ничто!

Огнепроводный шнур догорал, когда ефрейтор, осторожно прижимаясь к бетонной стене, быстро сунул шест с зарядом в амбразуру и прыгнул в укрытие.

Все, как на долгих тренировках в учебном центре, устроенном в «трофейном» чешском укрепрайоне. Там вермахт тренировался перед прорывом линии Мажино, пока перед фюрером генералы не вынесли вердикт: «Можно!».

Хлопок взрыва сотряс воздух.

Иволгин, оглядываясь, приподнялся. Мертвы, все мертвы.

Вырвав из-за пояса гранату, он заученно кинул ее, стараясь попасть через дот, куда-то справа от амбразуры.

Описав дугу в воздухе, «РГД-33» скрылась с глаз. Грохнуло раз, затем сдетонировало что-то солидное. В воздух взлетела человеческая нога и, затейливо крутясь кочергой в полете, избавилась от сапога.

Политрук бросился обратно в каземат.

Искореженный «Максим» с установленным щитком, на который пришелся основной удар взрывной волны, улетел назад, превратив в мясо верхнюю часть тела пулеметчика. Второй номер просто лежал ничком. А у стенки, смущенно прикрываясь руками, сидел комендант.

Взрывной волной с лейтенанта снесло почти все обмундирование, оставив целыми сапоги. Нет челюсти, глаза. Но человек в полном сознании и осмысленно шевеля обрубком языка, потянулся руками к Алексею, пытаясь сообщить что-то важное.

— А-а-а! — заорал политрук, падая на землю и сжимая голову ладонями. Это слишком! Он уже не мог с собой бороться и, не желая того, терял рассудок.

Тогда комендант сам вышел в дверь дота, догадавшись, что его почему-то не слышат, и выстрелил из ракетницы, прося подмоги. Только тогда он удивленно позволил себе упасть. Ничего страшного не случилось, верно, мама?

****

Бледный и очень серьезный мальчик в матроске, лет четырех-пяти, с челкой из-под надвинутого на затылок берета, как-то нелепо держал в правой руке пучок сирени. Левой он прижимал к груди свою часть кумачового плаката «Мы гордимся нашими отцами-победителями». Панов потянулся к нему рукой, но кто-то вмазал ему по лицу, сбивая картинку…

— Комбат очнись! Немцы!

Ненашев помотал головой, затылок ныл, видать, приложило основательно.

— Куда ни плюнь, везде немцы! Конкретнее!

— Впереди.

— Дай бинокль! И брось ты этот ящик! Люди, люди где?

— Здесь, по воронкам лежат.

— Многих положил? — Ненашев кивнул в сторону форта.

— Человек пять. Потом умолк.

— Живы, значит, снайперы. А где прикрытие?

Сжав губы, Сотов лишь кивнул в ту сторону. Бинокль предъявил Панову разметанные взрывом тела и одиноко торчащий в небо ствол разбитого «Максима».

М-да, накрыло минометом, преступно долго задержались на позиции.

— Слушай мою команду! — заорал Максим, пытаясь перекричать канонаду. — Примкнуть штыки! Снять с гранат оборонительные рубашки!

— В штыковую пойдем?

— Ес-cтес-cтвенно, — растягивая слово, как змея прошипел Панов и нервно хохотнул. — Патронов-то почти нет! Резать будем.

Пограничник стал стремительно освобождаться от всякого, на его взгляд лишнего, потом отобрал у бойца карабин, сунув взамен «ППД». Да и Ненашев, видно, не новичок в предстоящем деле, если так аккуратно сует за пояс малую пехотную лопатку, стараясь прикрыть живот.

— Чего ждем?

Выдвинувшаяся вперед штурмовая группа окончательно привела к молчанию следующий дот, и теперь приближалась к объекту пятьсот семь. Сотов видел, как страшно умирают его, Ненашева, люди.

— Заткнись! — Панов ждал момента, когда полевая артиллерия, поддерживающая атакующих, начнет менять позиции, а вклинивание на несколько минут станет похоже на узкую кишку, если смотреть сверху. Вырезать с фланга, как аппендицит, раз и навсегда, но добраться надо так, чтобы немцы их приняли за своих.

— Ракетами, огонь!

Три сигнальных пистолета выстрелили почти параллельно земле.

Рядом с немцами появились дымовые облака разрывов шрапнельных снарядов, вызвавшие замешательство. Кто-то тут же на рефлексе бросился на землю. Правильно снаряженный двадцати шести миллиметровый патрон для сигнального пистолета может использоваться, как имитационное средство. Главное, всегда внимательно читать наставления[615].

— Контратака! — Максим, выкинул себя из воронки, оглядываясь по сторонам.

Молодцы! Большинство идет парами, желая не только заглянуть штыком в лицо врага, но и прикрыть друг друга.

— Ложись! Гранаты!

«Сотов, ты козел», — Максим больно пнул пограничника по голени, заставляя скатится с себя. Нашел время, когда прикрывать! Ему нужно видеть и не будет рукопашной. Будет резня.

К разлетающимся осколкам и взрывной волне добавились пыль и песок, заставляя немцев не только оглохнуть, но и ослепнуть.

А красноармейцы теперь сблизились на дистанцию, где виден цвет глаз супостата. Удара в тыл не выдержит ни одна армия.

Панов, расстреляв из «ППД» расчет 75-мм пушки, меняя диск, увидел наяву самый страшный, «брошенный», удар трехлинейкой.

Сотов, удерживая ее одной рукой за цевье, штыком, как копьем, пробил грудь немцу, затем крутанулся таким финтом, что следующий противник скрестил руки и нелепо повернул карабин вверх боком[616].

В ближнем бою Панов себя крутым бойцом не показал. И не стремился.

Взявшись за лафет, он вместе с парой красноармейцев развернул пехотное орудие и отшвырнул обратно тех, кто начал дышать им в спину. В брешь немцы бросили резервы, развивать успех.

Выпустив последний снаряд, он вложил в ломавшийся, словно охотничье ружье, ствол трофейную гранату с длинной ручкой.

Рядом рявкнули его минометы, но промахнулись. Результат не обидный, использованы трофейные мины.

Теперь надо зачистить наш пулеметный дот, временно ставший враждебным немецким бункером. Оттуда стреляли, даже не думая поднять руки вверх.

Кто-то подобрал брошенный огнемет и, выпустив из «трофея» слишком длинную струю пламени, тут же отбросил от себя, завопив от боли.

Ненашев сначала зажал уши, а потом скривился, сжав нос – не такой уж и противный запах сгоревшей взрывчатки.

Жаль! И как теперь внутрь поставить пулемет? Там стопроцентно нормальный, невозмутимый и хладнокровный человек за пять минут поседеет или милосердно сойдет с ума.

К черту! Пора вновь становится комбатом, а не идиотом, геройски сражавшимся, но потерявшим управление.

— Я на основной НП. Теперь здесь ваша позиция? Как считаешь, справишься?

Нужно заставить работать не эмоции, а его голову, или грош тебе, Панов, цена.

Ротный внимательно посмотрел на него и, беззвучно шепча, начал что-то прикидывать.

— Справлюсь! Но…

— Не горюй. Пришлю подмогу.

Плохо-то как, на ногах всего человек двадцать. Саша сейчас, почему-то, не задумался о раненых.

— С пленными что делать?

Панов заиграл желваками, думая, как поступить. По-хорошему, шлепнуть и все дела. Деды их и после Сталинграда в тыл чаще всего не доводили. Часто попавший в плен немец вспоминал, как молился богу, оказавшись в штабе полка «господи, создатель, в этот день я выжил в плену».

Ладно, начнем, без озверения.

— Пусть вычистят дот, и гони их, без мундиров, в шею. Но противогазы не давай.

— Да вы что! — лейтенант отшатнулся от него. Конвенции там, и все остальное все же преподавали после финской войны.

— Сынок, это приказ! Откажутся – стреляй, это диверсанты! Войну ведь нам еще не объявили? Провокаторов и диверсантов уничтожать на месте. Верно? А мы даем им шанс.

Мы? Как иезуитство первой степени, но Саша угрызений совести не испытывал. Чернозема хотели, так нюхайте удобрения.

Ведь до чего, суки, дошли, землю с полей срезали и перед отступлением вывозили в Германию. Никогда еще не было, и пусть никогда не будет такой войны.

Так, ну и где обещанная мемуарами стрелковая часть?

Панов вновь сверил текущую действительность с циферблатом. Верно, еще рано! А разгоревшаяся стрельба на левом фланге заставила его быстрее взять ноги в руки.

****

Солнце пекло неимоверно.

Трясущаяся рука обер-лейтенанта взяла и вновь уронила сигарету.

Тогда Кон сам сунул заранее зажженную ароматную белую палочку в рот командира роты, глядя, как скачет огонек на губах.

Выглядел тот не очень. Рукав вывоженного в грязи мундира распорот чем-то острым, лицо черно от копоти, сапоги белы от пыли. Вот, как его встречает «Матушка-Россия».

Кон начал учить русский язык.

— Спасибо, гауптман! Но я туда парней не поведу. Сейчас – не поведу. Мы не выполним приказ, солдатам нужен отдых. И мне надо прийти в себя. Да, и посмотрите на этого ежа.

Действительно, еж!

Казалось, что теперь русские используют все пушки и пулеметы, поддерживая высокую плотность огня, и не давая приблизиться к своим позициям. Попытки вклинивания в свою оборону большевики отбили маневром, огнем и вовремя появившейся контрштурмовой группой, ударившей во фланг его людям.

Русские выучились у финнов и французов в Мажино.

— Все в порядке, нас отводят, — успокоил его Кон, понимая, что обер-лейтенант совершенно выдохся. — Полковник принял разумное решение, он не хочет больше потерь в разведбатальоне. Что там случилось?

— Русские. Откуда-то возникли с тыла. Они не стреляли, а просто перебили нас штыками и прикладами. Рубили лопатами, как заправские мясники! Эрих! — он ухватил гауптмана за лацканы мундира, снизив голос до шепота – Эрих! Это ужас, я видел, как они, не церемонясь, сожгли саперов из их же огнемета. Ты бы слышал, как те кричали! Такого никто не вынесет…

— Приди в себя, — Кон чуть ли не вбил фляжку в губы обер-лейтенанта. Страх, который этот офицер давил в себе весь бой, теперь волнами дрожи выплескивался наружу, делая черным лицо.

Ему нужен отдых.

Гауптман, не подавая вида, злился.

Их обманули. Эта мысль впервые возникла еще на разгромленной, как оказалось, полностью деревянной батарее.

И сектора огня другие. Русские постоянно маневрировали, уходя от огня артиллерии и минометов, прячась в бункерах и не страшась вновь выйти оттуда.

Но, ничего. После того, как наведут мост, с капитаном Ненашевым рассчитаются «Буйволы». Не рогатые звери, этот позывной принадлежал дивизиону штурмовых орудий.

****

— Пехота подошла! Пехота!

«Пехота?» — Панов зло подумал, как же меняется реальность.

Батальону до форта «ЗЫ» в два раза ближе, чем до Новых Прилук, но опоздали они на целых двенадцать минут[617].

Два бойца в пока еще чистой форме спрыгнули в окоп, испуганно озираясь вокруг. Затем аккуратный капитан, изумленно поднявший глаза, увидел человека в донельзя грязной и где-то рваной форме.

— Вы командир второго батальона восемьдесят четвертого полка? — Панову было не до церемоний, если утихло, значит, мохнатая песцовая пилотка, неизбежно накрывающая его опорный пункт, становилась еще больше. Противник неуклонно наращивал силы на восточном берегу.

— Отвечать! — комбат чуть не дал голосом петуха, но никто этого не заметил.

— Так точно! Вам пакет от генерала Азаренко.

Ненашев взял конверт, заранее зная приказ.

Стоять насмерть, удерживая позиции.

То, что командиров 42-й и 6-й дивизий не двинут отвоевывать границу, Панову было ясно не только с прошлого раза. Правила тактики гласили, что глупо, преступно глупо начинать разворачивать необстрелянные части под артиллерийским огнем врага, не имея еще и достаточно боезапаса. Логика требовала отойти, привести себя в порядок, пополниться патронами, снарядами и на новом рубеже встретить врага, прикрываясь частью сил.

Вот он и был сейчас этой самой частью сил.

— Как вас усилили?

— Батареей полковых орудий и… — пехотинец чуть смутился, — пристали три пулеметные роты 125-го стрелкового полка.

— «Пристали», говоришь? А, вот это дело.

Прорвавшийся через мост Щелканов принял под команду не только свою роту, но и всех пулеметчиков, выехавших накануне для проведения учебных стрельб.

Ненашев разделил прибывших повзводно, усиливая остатки обстрелянных бойцов новичками, не рискнув действовать целым стрелковым батальоном.

Не знают местности, задачи, огневых средств, карточек огня и больно еще чистенькие. А роты Щелканова, вместе с оставшимися минометами, расположил сзади, на железнодорожной насыпи, зная, что недолго осталось тут куковать. Те могли вести дистанционную войну, видя врага, как фигурки-мишени.

И где, черт возьми, замполит Иволгин? Среди убитых и раненых его нет, неужели не осталось от него ничего, или, того хуже, попал в плен?

Внезапно ожил давний недруг Панова. Из раструба-репродуктора донеслось: «Выпрямляясь, поднимите руки в стороны, ладонями вверх! Встаньте! Присядьте!», и майор, окончательно выкипая, снес его вторым выстрелом.

Потом взглянул на часы. Ох, не то еще говорит людям Москва

****

Когда-то проворовавшийся саперный старшина, ведя пополнение к умолкшему доту, сквозь грохот боя услышал какой-то звук. Рядом в воронке кто-то причитал: «мамочка родная, спаси меня».

Политрука била дрожь, и он все время пытался подтянуть колени к лицу. Плохо дело, если так расширены зрачки. Человек, столь уверено державшийся под огнем, достиг предела стойкости.

«Устал от войны», писали в диагнозе немцы-врачи. «Настрелялся досыта», выражаются и сейчас.

Как можно выдержать творящийся вокруг кошмар? И человек бросал оружие, протестуя против смертоубийства, не думая в тот миг о последствиях. Это не трусость, не паника, не деморализация, не исключительно личное желание жить и выжить. Не редка и пуля, выпущенная самому себе в голову, лишь бы прекратить, не видеть кошмар.

Последняя «отрыжка человечности», так бы неосторожно выразился Панов, зная цену милосердия на своей недолгой войне.

— Ничего, сынок, мы притертые, не помрем, выживем и всегда по-своему повернем. А ну, повторяй за мной! Давай! — старшина так затряс Алексея, что голова политрука беспомощно заметалась из стороны в сторону, но остановилась, а глаза, наконец, застыли, требуя у него помощи и опоры.

— Я… вас… слышу…

— Что? Страшно было? Тогда просто повторяй. Не презирая милосердие и человеколюбие твое, Христе, согрешивших, но по немощи человеческого естества…

Комиссар вслед за ним послушно проговаривал слова, постепенно впадая в ритм.

После, близкий разрыв снаряда встряхнул не только землю, но и включил разум Иволгина. Он же коммунист! Что творит?

— Ну, как, полегчало? — осторожно спросил старшина.

Он делал дело, как умел, как подсказывал старый опыт.

— Не могу продохнуть! Гарь в горле! — на выдохе прошептал Иволгин.

— Ты мне на жизнь не жалуйся! Давай, дыши глубже!

— Только вы – никому, хорошо? — устыдившись собственной «трусости» попросил политрук.

— Ничего, с каждым бывает.

Старшина облегченно выдохнул. Человек вновь взял себя в руки. Это хорошо. Тут ему бойцы доверяли и верили.

«В окопах неверующих нет», — Иволгин вспомнил усмешку Ненашева на одном из занятий. Комбат советовал: если страшно, то проговаривайте про себя что-то длинное и, желательно, знакомое с детства. Наверняка успокоит и поможет настроиться на привычный лад.

«Молитву, что ли?», — пробурчал кто-то.

«Лучше карточку ведения огня, а то вечно прицел путаете!» — усмехнулся комбат и закрыл тему.

Иволгин, злясь на прошедшую слабость, приник к винтовке. Хоть одного, именно сейчас, для уверенности!

«Что за черт»,  политрук несколько раз моргнул и еще раз попытался совместить прорезь, мушку и голову в каске.

Не получилось! Глаза залил пот, оружие в руках ходило ходуном. Он нашел цель и мушку, но потерял прорезь. Нашел прорезь, но мушка расплылась в глазах.

Как же так? У него же значок! Рядом рванула мина, инстинктивно заставляя присесть. Дождем посыпался песок, градом застучали по каске мелкие камни.

Тогда он принялся шептать другие, знакомые с детства слова, вкладывая в них силу и подстраивая дыхание под ритм. Иволгин заставил себя действовать лениво, как в тире, ловя на пришедшую в повиновение мушку серо-зеленую фигурку.

Он нажал на спусковой крючок.

Перебегающего дорогу немца отбросило назад, и он упал, подняв немного песка и пыли.

А вот еще кто-то ползет к ним с огромным подрывным снарядом на спине. Он опять нажал на спусковой крючок, но вместо взрыва услышал неистовый русский мат.

Черт! Это им сюда тащат, как выразился майор, «плотный завтрак».

— Смотреть надо, в кого стреляешь! — руки бойца из хозвзвода ходили ходуном, а глаза выражали обиду. — Я тебе… вам, товарищ политрук, пожрать принес, а вы меня за фашиста приняли!

— Чего приперли-то? — поинтересовалась недоумевающая, но пришедшая на помощь, пехота. На стартовую немецкую артподготовку, где боекомплекты тратятся десятками, она смотрела с галерки.

Но и термосов в их батальоне сроду не было. Видели издалека, на отдельной от них, командирской кухне.

— Гречневая каша с луком и шкварками. Квас, холодный! Разведенный спирт на усмотрение командира во фляжках. И, подставляйте котелки, иначе кушать будете салат вместо свекольника!

— Во! Так воевать можно! И что я не служу в укрепрайоне?

— Ты в немца хоть один раз попади, стрелок наш, ворошиловский!

Иволгин покраснел, вновь посмотрев на обмотанный индивидуальным пакетом корпус, из-под которого, как из раны, тихо сочилось, что-то фиолетово-малиновое.

Глава тридцать третья (22 июня 1941 года, воскресенье. 8 часов утра)

Время приближалось к восьми утра.

Солнце плыло по безоблачному небу и с неумолимой точностью жгло все, что попадало под его лучи. Дышать, как пить горячую воду.

Вокруг расстилалась развороченная земля, из которой торчали бревна, обрывки колючей проволоки и было разбросано нечто, недавно бывшее людьми. Как жаль, что пятен в «фельдграу» меньше.

Над крепостью висела пыль. Над Волынкой и Аркадией поднимались клубы черного дыма. Постепенно догорала роща, в трех километрах от позиций батальона пылал сухим пламенем лес.

Позиции вновь накрыло артогнем, но еще более вялым по интенсивности. Потратившись на ложные и не ложные цели, немецкие пушки требовали пополнения боекомплекта. Снаряды расходовались быстрее, чем их успевали подвозить.

— Танки!

— Самоходки! — поправил наблюдателя Ненашев, различая сквозь муть и дым характерные квадратные очертания низко сидящего силуэта «штуга».

Универсальная вещь. Бронирование позволяет ему действовать против дотов, не боясь пехоты, загнанной в укрытия минометным огнем. Дополнительно, за стереотрубой, высунутой из-за башни, может работать передовой артиллерийский наблюдатель.

Но вот первая незадача, именно с этого направления Панов такие штуки и ждал, четко различая танкодоступную и танконедоступную местность и торопя бригаду оружейников.

Пальцы младшего лейтенанта Зимина, сжимающие рукоятки наводки, дрожали от волнения. Движущаяся цель. Самоходка постоянно перемещалась, переваливаясь из стороны в сторону, и наводить пришлось непрерывно, то быстрее, то медленнее крутя ручку.

На спине расплывалось темное пятно.

Выстрел! Мимо!

— Осколочный! — не отрываясь от прицела, крикнул Зимин. Бронебойный есть лишь в «сорокапятке», в установке ДОТ-4. У его трехдюймовки другая задача.

Закрывая обзор, взметнулась земля. Никто не хотел умирать. Но младший лейтенант все равно продолжал удерживать прицел немного впереди «штуга», ожидая, когда враг сам войдет в перекрестие.

Выстрел! Мимо! Его зазнобило, как же так?

Черт! Дурак! Придурок! Угломер и так стоит с боковым упреждением!..

— Осколочный!

Заряжающий вновь воткнул в казенник унитарный патрон.

После взрыва в метре от корпуса, самоходку немного развернуло влево. Осколки и взрывная волна, повредив гусеницу, на время обездвижили «штуг».

Из дота ударила долго ожидающая именно этого момента сорокапятка, чертя в воздухе красную линию. Пробить лобовую броню «Штурмгешюца» она могла лишь с расстояния в полсотни метров, это потом уже выяснится на испытаниях. Бронебойно-трассирующий снаряд угодил в борт, и самоходка застыла, лениво поднимая в небо небольшой дымок с копотью.

Так, еще один критический момент миновал. Продолжения не последовало, пионеры вермахта сейчас чинили наплавной мост, проломанный следующим штурмовым орудием.

Ненашев взглянул на часы. Держаться надо еще два часа, потом, так или иначе, с севера в город ворвутся немцы. Гудериан переправился севернее и ничто не поможет Бресту.

Тактике ведения уличных боев Красную Армию не учили, население радовалось, что сгинули большевики и можно разжиться халявным добром. Итак, добавим еще минут тридцать-сорок, и немцы выйдут в тыл, но предварительно и окончательно перережут последний выход из крепости.

Так, что?

Сзади раздался шум, и Ненашев, обернувшись, увидел Иволгина, всего в пыли и копоти. Политрук тяжело привалился к стене траншеи, пытаясь отдышаться.

Какой у него взгляд! Панову внезапно захотелось уточнить его «политико-моральное состояние», именуемое, по флотскому, язвительному жаргону «полиморсосом».

— Ты, это… Как, целый внутри?

Замполит начал вставать, двигаясь какими-то рывками и тихо озверевая. Да как он может – так? Но начальник сам выглядел неважно, весь покрытый пылью и грязью, а под глазами уже отечные синяки. Видно, хорошо приложило тоже.

Ненашев сжал губы, зверя он в Иволгине разбудил – никого не любить, не жалеть. А дальше, ему самому надо вновь подняться.

— О! Вижу, что норме. Уймись, не в обиду сказано, и помянем павших, — достал флягу Максим.

— Я не буду пить.

— Глоток! Это приказ.

Неожиданно для Алексея, к нему вернулся аппетит. Как чертовски захотелось есть, просто режет под ложечкой.

Максим, поймав взгляд, лишь молча кивнул в ответ и, пользуясь командирским правом, принял внутрь еще один глоток, но во здравие. Блин, мерехлюндия, и только!

Великая Отечественная война, сутью которой является полное истребление и изгнание врага со своей территории, началась для политрука чуть раньше, чем выступление Молотова.

Тут же, ломая всякий пафос, со стороны немцев раздался приглушенный расстоянием длинный свисток. Они не хотели уступать. Их былой кураж исчез, но появились упертость, желание и силы если не прорвать, то прогрызть оборону русских.

Панов знал, что они обязательно это сделают, но чуть позже, чем в былой реальности.

— Щас, опять полезут, — вздохнул Максим, отряхивая с себя пыль и надевая каску.

— Откуда знаешь?

— Ой! Ты что, не слышал сигнал к атаке? Двигай на левый фланг.

Вермахт там шел не один, а гнал впереди пленных с ящиками в руках. Пулемет из дота заставил всех, чужих и своих, рухнуть на землю.

«Девяносто восемь, девяносто девять, сто».

****

— Санитары!.. Мать вашу! Куда вы подевались!

Два красноармейца несли мимо Ненашева по ходу сообщения очередное тело, накрытое плащ-палаткой.

Черт, как давит, гад! Именно давит, методично и умело выбивая его людей из траншей и укрытий.

И что? Когда дрогнет враг от танковой атаки? Где помощь? Или врут мемуары? Почему не идет в атаку дежурный батальон 22-й дивизии, где пехотинцы-мотострелки?[618].

По коже пробежали мурашки. Верно, теперь строить бой на фактах-воспоминаниях именно здесь – авантюра, внесены уже необратимые изменения в реальность. Если немцы начинают постепенно действовать иначе, то чего следует ожидать от своих?

Как вопросительно на него поглядывают бойцы. Где наши снайперы-зенитчики? Где лучшие в мире летчики на лучших в мире самолетах? Где лавина с блеском стали? Где, черт возьми, непобедимая Красная Армия!?

И ведь пока не объяснить, что это именно они и есть! Но какое терпение, доверие именно ему, бросающему своих дедов сейчас на смерть.

— Наши! Наши! — крикнул связист рядом с ним, радостно вскидывая руку вверх.

Максим приложил к глазам бинокль.

В небе плыли шесть двухмоторных самолетов «СБ», они шли без истребительного сопровождения бомбить аэродром, где базируются столь досаждавшие всем немецкие пикировщики.

Результат Саша знал, машины одну за другой собьет дежурное звено «Мессершмиттов». Никто из летчиков, видя гибель товарищей, с боевого курса не свернет. Последнему горящему бомбардировщику не хватит трехсот метров долететь до цели[619].

Однако Панов ошибался, эти, поднявшиеся со взлетного поля рядом с Пинском, немедленно принялись обрабатывать переправы немцев через Буг. Немцы перво-наперво разбомбили стоящие рядком новенькие «Пе-2», удивляясь, что они не горят, а самолеты лишь недавно собрали, и не было внутри ни масла, ни бензина.

«СБ» грамотно зашли со стороны солнца, и облака разрывов от зенитных снарядов появились, лишь когда начался второй заход[620].

Рядом вспыхнул воздушный бой. Четыре «чайки» бросились наперерез восьми «Мессершмиттам»[621], нацелившимся на советские бомбардировщики.

Выделывая пируэты, самолеты мелькали в небе. Спустя пару минут один из них, объятый пламенем, беспорядочно кувыркаясь, падал на землю. Немец, всматриваясь в бинокль, определил Ненашев. Все верно, силуэт ни с чем не спутаешь.

— Сбили фашиста! — проорал Максим, поднимая боевой дух.

В ответ раздался могучий рев, казалось, заглушивший звуки боя. Люди воодушевились. Сердце замирало, когда глаза следили за поединком в небе. Жива, сражается наша авиация!

Еще один «сто девятый», задымив, отвалил в сторону. Потом два разных по окраске самолета столкнулись в небе и обломками рухнули вниз.

Воздушный бой стих, лишь два купола висели в небе. По одному с западного берега хлестнули очередью и, надутый воздухом, шелк смялся, на секунду становясь медузой, а после, сдувшись, улетел в сторону.

«Перебило стропы», — догадался Панов и отвернулся. Саша не знал, что пилот, совершивший таран не погиб, а выжил, удачно угодив в пруд.

****

Генерал уселся за полевой рабочий стол с расстеленной тактической картой.

— Нам сбивают темп наступления! 45-я дивизия завязла в цитадели, на флангах большевики уже пришли в себя, опираясь на заранее занятые долговременные огневые точки.

Вся артиллерия уже работала только по ним, поднимая землю на дыбы. Земля и песок не успевали оседать. Но стоило пехоте приблизиться после обстрела, как по ней немедленно открывали пулеметный и пушечный огонь, а штурмовые группы отбрасывали. Дело уже дошло до штыковых атак.

Хуже всего было на юге, там русские уверенно вели огонь, как-то ухитряясь видеть их передвижение и во время обстрела.

Батареи большевиков замолчали, либо подавленные, либо израсходовавшие весь боезапас. Отходившие пушки русских авиация уже заметила и, с определенным успехом, бомбила.

Однако, необходимо подождать, пока на восточный берег не переправят орудия прямой наводки. Желательно – всегда выручавшие их зенитки «восемь-восемь», но чтобы добраться до амбразур, надо сначала сбить этот, нависающий над ними, бетонный козырек.

****

— Товарищ майор, танки сзади!

— Чьи? — у Максима побелело лицо, неужели немцы?!

— Наши! Наши, комбат!

Разворачиваясь в линию, поднимая шлейфы пыли, шли в атаку «Т-26». Машины на скорости где-то десять километров в час[622], неуклюже переваливались с бока на бок, с коротких остановок[623], били осколочными снарядами по немецкой пехоте, прорывавшей позиции УРовского батальона.

Чуть сместив направление атаки, как и прошлый раз, шел прикрывать отходившую 22-ю дивизию танковый батальон. Прячась за броней, позади них бежали мотострелки.

— Стой, стой! — перед танком с поручневой антенной на башне махал руками человек, едва успев увернуться из-под гусениц. «Т-26» резко встал, а крышка люка лязгнула.

— Что, жить надоело?! — высовываясь по пояс и стуча кулаками по броне, истошно заорал Саньков.

Панова обдало гарью и выхлопом работающего на бензине мотора. Он, морщась, изумленно посмотрел на закопченное лицо капитана. Не убило тебя, как прошлый раз – значит, что-то в мире меняется. Но радоваться некогда!

Надрывая голос, Максим сердито завопил в ответ:

— Куда тебя черти понесли! Там у фрицев орудия ПТО! Сгореть геройски хочешь?

Сдерживающий бой предполагает умение вовремя остановиться, сохраняя войска для последующих контратак. А танкисты двадцать второй дивизии сил немцев не знали. Наступали, надеясь на удачу и стремительный удар, надеясь, что при первом хорошем натиске враг побежит без оглядки.

Подавить орудия немцев, выставленные на прямую наводку, Ненашев не мог. Нечем. Да еще и не видел он их. Эффект от дыма действует в обе стороны.

Тридцать шесть орудий отдельного противотанкового батальона 34-й дивизии наверняка здесь. Вес пушки небольшой, должны переправить. Про 22-ю дивизию русских им известно, как и про другую цель – амбразуры дотов.

Панов вспомнил, что оговорился, и уже открыл рот, чтобы объясниться, но с изумлением увидел, что танкист, вытиравший лоб и поправлявший шлемофон, его понял. Кто такие «фрицы» в СССР знали задолго до войны[624].

— Немцев, говоришь?

— Да! Как хочешь, но передавай: из дыма не выходить! Тут живые нужны, не мертвые! И к Бугу не выйдут, увязнут в грязи! Я это тебе обещаю! Сам готовил!

До разгоряченного боем капитана танкистов теперь дошло.

Он буквально упал вниз, хватаясь за микрофон. Япона-мать, связисты хреновы![625]. Полчаса назад радиосвязь еще работала, а сейчас беспомощно шипела. Черт! Да он сам забыл выключить передатчик, и теперь надо ждать, когда он охладится, иначе, хана рации![626]

Тогда он высунулся из люка по пояс, то стреляя сигнальными ракетами, то махая флажками. Не хрена не видят экипажи, но помогают УРовцы, чуть ли не телами останавливая идущие на верную гибель танки.

Что может сделать с «Т-26» тридцатисемимиллиметровая германская пушка, танкист хорошо представлял. Эх, не получили они еще новые танки! Сюда бы пару «КВ», он обкатанный и надежнее нового «Т-34».

Пусть броня изделия завода в Харькове и не хуже, но кто додумался поставить башню-пирожок, где с новой 76-мм пушкой едва развернешься. А движок? И как быстро дохнут фрикционы на марше! Конечно, машину непременно доведут до ума, но нет еще в душе полной веры в новую технику.

Орудия немцев немедленно принялись гвоздить по месту, откуда летели в разные стороны сигнальные ракеты русских. Метко выпущенный вражеский снаряд угодил в двигатель.

Танкист едва успел выпрыгнуть, и Ненашев буквально втянул его в траншею. Потом в люке показалась голова башнера, но вместо него оттуда вырвалось пламя.

Танк вспыхнул.

В корпусе громыхнуло первым взрывом, дальше сдетонировал боекомплект, и башня, вытолкнутая давлением, пробкой слетела на бок. В небо ударил пятиметровый столб огня и сразу опал. Теперь машина горела, сухо потрескивая, как дрова в печке.

Четверка танков, в атакующем порыве вырвалась из дымовой завесы на сто метров вперед. Предупредить никак, все их внимание обращено на заманчиво удирающих от них немцев.

Тут же на их пути вверх взлетела земля. Затем еще раз. Стреляли не противотанковые пушки, а орудия прямой наводки, находящиеся на западном берегу.

В «Т-26» они не попали. И огонь вели не бронебойными, а осколочно-фугасными снарядами. Но в результате взрыва ударная волна сбила и разорвала гусеницы. Три танка замерли, а последний на полном ходу влетел в воронку и остановился[627].

Казалось, еще секунда – вспыхнут баки, и экипажи буквально вылетели из танков, застывших теплым, но мертвым железом.

Желания бессмысленно погибнуть нет. Все верно. Попробуй под прицельным артогнем натянуть гусеницу!

Ненашев мрачно наблюдал, как по людям в темно-синих комбинезонах ударил невидимый отсюда пулемет. Жуткая, скрытая шумом боя, пантомима.

Механик-водитель передовой машины, откинув бронированный лобовой щиток, ужом выполз на броню и сразу обмяк, нелепо выбросив вперед руку.

«Ложись, ложись!», кричали бойцы, но их не слышали.

Еще одна пулеметная очередь кинула одного из бегущих вперед, вырывая кровавые клочья из спины, и лишь тогда остальные догадались упасть.

Прошло пять минут и из двенадцати танков осталось семь.

— А ну, давай назад, за насыпь, — почти теряя самообладание, заорал Ненашев. — Все равно мы через четверть часа снимаемся. Поддержите отход по ракете!

— Майор! — Санькову на миг показалось, что УРовец окончательно очумел и впал в панику.

— Смотри туда! — рука Ненашева указывала на юг, где сейчас вставал не только дым, а клубы пыли. — Передовые части 3-й танковой дивизии немцев. В авангарде «Тройки» и «Четверки». Ты плакаты в учебном классе видел? Цифры о чем-то говорят? Хотя бы о калибре и толщине брони. И бронебойных себе догрузите с дотов!

Но не только господин Модель, блестящий моноклем, стал причиной отхода. Когда планировали боекомплект для дотов, явно не учли чудовищного расхода боеприпасов и сложностей их доставки под прицельным огнем.

А еще перестали взмывать в небо на севере Бреста с привычным интервалом ракеты. В этот день немцы врывались в город с противоположной стороны.

Инициатива боя здесь, на юге, постепенно ускользала из его рук, но остались еще мосты через Мухавец! Лишь тогда он разрешит себе сдохнуть.

Глава тридцать четвертая или «Граждане и гражданки Советского Союза»

Около полуночи в квартире Мареевой раздался телефонный звонок. Ей предлагали как можно быстрее с «тревожным» чемоданчиком прибыть на службу. О том, что случилось, можно было лишь гадать, и Полина, одев в этот раз форму, торопясь, побежала на остановку. Персональной машины ей не положено и надо успеть, пока ходит трамвай.

Семнадцатый, дребезжа, появился минут через двадцать и, стуча на стыках рельсов колесами, светя красно-голубым лобовым фонарем, повез ее до Арбатской площади.

Неужели немцы решились напасть в эту ночь? Что сейчас происходит на западной границе? У нее мучительно засосало под ложечкой. Как странно, все буквально ждут войны, но боятся даже друг другу в этом признаться.

В то, что немцы могут напасть в любую минуту, Мареева не сомневалась. Не имея доступа ко всем документам, она делала косвенные выводы.

И какие-то очень странные дела происходят в отделе, занимающимся немецким посольством. Какое напряженное лицо у Леонова, все чаще за последние дни появляющегося в управлении в штатском. Неужели нет времени даже переодеться?

— Не спи! Эй, «война», сейчас твоя остановка!

Кондуктор прервал ее мысли. Ни для кого не секрет, где находится Наркомат обороны, и даже обращение «война» Полину не удивило. Так в Москве часто называли любого человека, носящего форму Красной Армии[628].

В дверях пришлось немного задержаться, образовалась очередь. Как оказалось, подняли в Управлении всех.

Теряясь в догадках, она почти влетела в вестибюль и облегченно выдохнула. Неотвязный и мучительный вопрос, который звучал у нее в голове, благополучно разрешился. Тревога была ненастоящей. В обстановке строжайшей секретности в Разведупре начиналось штабное учение – условное нападение Германии на СССР[629].

Большинство сотрудников, прибывших по тревоге, занялось не отработкой вводной, а привычным делом. В игре участвовали не все. Отделов, не имеющих ничего общего с Германией, множество, и после проверки мобготовности, заключавшейся в простой перекличке, кто-то ушел, а часть людей расползлась по кабинетам. Трамваи уже не ходили.

Мареевой, вновь занявшейся переводами, стало скучно, до тех пор, пока дверь ее кабинета не открыл сам замначальника Разведупра Панфильев. Она встала, вытягивая руки по швам, зная, что человек он резкий, как в поступках, так и решениях.

Зрачки генерал-майора застыли, словно впиваясь в ее лицо.

— Можете мне объяснить это?!

Он бросил на стол книгу, которую держал в руках. Полина машинально отметила, что Арнимов вновь прислал бандероль, но теперь не ей. Никакой войны, действительно – сумасбродство или издевательство. Пьеса Островского «Гроза». Только название было дважды подчеркнуто красным карандашом.

— Не могу, товарищ генерал-майор! Вы пришли сюда, зная, что и мне пришла открытка и книга из Бреста?

— Да, мне сказали в канцелярии. Почему вы не доложили?

— Докладывать, на полном серьезе, что некто товарищ Арнимов собирает мне библиотеку?

— А что он вам прислал?

Так, значит что-то происходит, если Панфильев не вызывал ее к себе, а сам прибежал к ней! Кодовая фраза? Гроза? Она, не показывая, что смутилась, сунула в руки Павла Алексеевича томик Клотца с вызывающе торчащей закладкой.

— Не понимаю, что вас так встревожило. Я ничего не могу объяснить, одни предположения, что кто-то очень осторожно пытается выйти на контакт именно через меня. Как таковых, фактов нет.

— А ваш поход в немецкое посольство?

— Заметка о выставке сразу появилась в американской прессе. Я решила, что меня специально подставляют, но пошла. Потом, смотрите, какие в этой книге подчеркнуты слова, есть намек, что немцы решились на блицкриг.

Панфильев задумался. Действительно, откуда ей знать значение пяти букв, которые отмечены карандашом. И Леонов сейчас изолирован от всех, контактируя с источником в германском посольстве[630].

В пятницу агент сообщил, что нападение произойдет в субботу или в воскресенье – 22 июня. Но на сей раз, господин Кегель никаким документом свое очень эмоциональное убеждение не подтвердил. Вчера, после обеда, он вновь экстренно попросил о встрече, сообщив, что прошлой ночью из Берлина пришло указание: немедленно уничтожить секретные документы. Вот это был самый тревожный признак! Они, вместе с начальником Разведупра, долго думали, как объяснить ситуацию руководству, но так и не решились – нет убедительных доказательств.

А Панов выбрал кодовое слово, ясное и понятное одним посвященным. Именно сигнал «Гроза» поступит из советского посольства в Берлине около двенадцати дня, в последней шифротелеграмме военных разведчиков, работавших под дипломатическим прикрытием.

— Я вас обрадую, Арнимов решил выйти на контакт, едет к нам сам – поездом. Но встретите вы его не одни – я распоряжусь.

— Вряд ли вы его там найдете, в поезде будет один курьер.

— Слушай, Полина, неужели ты никогда не ошибалась? — Панфильев нахмурился еще сильнее.

— А вы? — она пыталась унять бешеный стук сердца. Вот это да, какую серьезную пьесу написал Островский, заставляя бледнеть даже генералов от одного названия. Это явный код, это нападение немцев – блицкриг, война!

— В отличие от вас, я ошибался гораздо реже!

Да, Панфильев не ошибался, даже когда отправил бывшего военного атташе в Польше генерал-майора Рыбалко в войска. Дуракам в разведке нет места, особенно тем, кто переоценивает мощь врага. Вот только, когда польская армия Андерса отказалась воевать в СССР, Павел Алексеевич из начальника Разведупра вновь стал танкистом, и начал служить под командой того самого «дурака». Но воевал бывший разведчик храбро и честно, закончив войну командиром гвардейского танкового корпуса и Героем СССР. Вновь все по местам расставила война, но Панову было очень неприятно видеть, как в будущем легендарном «аквариуме» за первые два года войны сменилось аж два начальника, пока дело не поручили местному военкому.

В ответ женщина упрямо сжала губы, понимая, что генерал-майор напоминает о ее связи с «троцкистами» и их друзьями, неуклонно вычищаемыми из Разведупра. На некоторое время в кабинете воцарилась тишина, Панфильев задумался.

Вот дура! Она что, не понимает – это ее шанс! Его приятель, Ильин, вообще хотел выжить эту женщину из конторы, но так и не смог, вмешались особые обстоятельства. Может, это и к лучшему, Мареева оказалась толковым и, главное, скромным учителем, быстро натаскивающим новые кадры для работы. Он сам не кадровый разведчик, в здании на Знаменке всего год, а в новой службе оказалось немало неприятной сюрпризов.

В совпадения не верилось, но «грозы» в этом году случиться не могло. Пусть Мареева сама разберется, но под контролем, и не вынося сор из избы.

— Товарищ генерал-майор, война, — ворвался к ним дежурный, вытаращив глаза.

— Вы что, издеваетесь надо мной? Что за глупые шутки!

— Это не шутки. Голякова и вас срочно вызывают в Генштаб! Немцы бомбят наши города. На протяжении всей границы бьет артиллерия.

— Как – бомбят? — у Панфильева перехватило дыхание. Он же лишь полчаса назад, смеясь, кому-то доказывал, как дважды два, что хоть война с Германией и неизбежна, но этим летом невозможна. Надо ждать вестей, но не о боях на английском берегу Ла-Манша, а на Ближнем Востоке.

Не надо паники, ему еще в начале мая звонил сам товарищ Сталин и сказал, что «немцы нас хотят запугать, в настоящее время они против нас не выступят, они сами боятся СССР»[631]. В факте звонка Панов очень сомневался, поскольку его начальник Голяков в кабинете вождя перед войной был последний раз 11-го апреля и далее ограничивался лишь рассылками спецсообщений Сталину, Ворошилову, Молотову, Тимошенко, Берия, Кузнецову, Буденному, Кулику и далее по списку.

Зато еще с марта росла уверенность, что операция «Морской лев» не состоится. Не секрет, что воздушную битву за Британию Адольф Гитлер давно проиграл. Раздражение генерал-майора вызвал тот факт, что это уже третья война, о начале которой военная разведка узнает последней.

****

Первой военной приметой в столице стала милиция, неожиданно оцепившая здание посольства Германии около семи утра.

А так, улицы были спокойны. Еще ничего не зная, Москва жила обычной мирной жизнью. Трамваи, троллейбусы и автобусы шли переполненными, развозя жителей по местам воскресного отдыха. Подальше от городской духоты. И этот рассвет обещал особенно жаркий день.

Десять часов утра. С улицы раздался веселый смех, и Мареева машинально выглянула в окно. По Знаменке куда-то шла компания юношей и девушек. Одна счастливица, цокая каблучками, увлеченно поедала эскимо, а ее парень рядом так и норовил «случайно» коснуться руками плеч и бедер подруги.

Они шли по улицам, такие легкомысленные, свободные и веселые! Болтали, смеялись и радовались. Впереди вся жизнь, вечная молодость и обязательное всеобщее счастье.

Полина вновь включила радио, желая услышать «последние известия». Ну, что же: «…правительство Германии выразило свое сожаление и заявило о своей готовности компенсировать людские потери и материальный ущерб, причиненный бомбардировкой».

Слабой соломинкой замаячила надежда, Мареева встрепенулась и вновь поникала, вспоминая, что уже слышала, как немцы извинялись за ошибочный налет на Дублин. Ирландцев Гитлер старался не раздражать.

Что делать? Ожидание этого Арнимова становилось все более невыносимым.

Еще очень далеко от нее двигался по железной дороге поезд, спеша к Москве и, несмотря на задержку, обещая быть в столице к ночи. Время в пути на пару часов меньше суток.

Проснувшись около полудня, Майя вышла в неширокий коридор, где оживленно разговаривали два командира.

Она прислушалась, на станции Красное военные слышали, как диктор сказал, что в полдень по радио передадут сообщение чрезвычайной государственной важности. У репродуктора уже собирались взволнованные люди, а тот вдруг начал передавать одни бравурные марши, ревущий рокот которых начал еще больше взвинчивать толпу.

Вагон качался, колеса стучали и граждане, занявшие за деньги полки у железной дороги, постепенно приближались к Смоленску. Ненашева смотрела в окно. Вот, вывеска «Катынь» мелькнула за стеклом, а дальше пошел совсем унылый пейзаж. Бесконечно бегущие леса, лишь мелькнет, петляя дорога, то приближаясь к железнодорожному полотну, то вновь, скрываясь за деревьями.

— Давайте знакомиться? Меня зовут Иван, а это – Андрей, — разговор командиров как-то угас при виде хорошенькой, но почему-то грустной, девушки.

Майя промолчала и отвернулась.

— Ой, какая гордая! Как же тебя звать?

— Девушка, давайте погрустим вместе!

Бесцеремонность молодых людей стала ей докучать, и она вернулась обратно в купе, закрыв за собой дверь.

— Что, пристают? — очнулся Федор, он почти не спал, так, подремывал.

— Да, пристают.

— Ты красивая, дочка.

Поезд, между тем, подошел к Смоленску и в коридоре вдруг захлопали двери, послышался топот множества ног, раздались громкие голоса. Майя посмотрела, как машинально придвинул к себе вещмешок, сопровождавший их сержант. Что же такое лежит там?

— Что случилось? — она тоже вышла из купе.

— Война! Молотов выступает.

— Как, с кем? — ее сердце от страха упало в пятки.

— Известно, с кем! С заклятым другом, Германией!

— Матка бозка! — произнесла мама и осенила себя крестом.

— Ничего, дочка! Били мы уже этих колбасников, и еще раз побьем!

А в Вязьме, где паровоз минут двадцать набирал воду, они попали на митинг железнодорожников. Глаза немного рябило от обилия кумача, а с трибуны, где менялся один оратор за другим, доносилось:

— Новоявленных фашистских наполеонов наш народ разобьет так же, как разбил настоящего Наполеона в 1812 году!

— Грязные фашистские собаки осмелились протянуть свою лапу на территорию нашей священной Родины! Пусть пеняют на себя: их ждет смерть. На удар врага мы ответим тройным ударом!

— Ну, теперь совецкой власти точно крышка. Немцы – народ серьезный, коммунистов сразу всех на сук. А мы, без жидов, эх, заживем…

Не только она обернулась, но глаза выхватили лишь пустое место, сразу заполненное толпой.

Паровоз набрал воды из водокачки и двинулся дальше, неторопливо набирая скорость. Вновь мимо замелькали станции, деревни, поля, стены деревьев зеленеющего леса.

****

Мареева слушала обращение Молотова на улице. В управлении не сиделось, и еще очень хотелось не быть одной, а среди людей.

«Граждане и гражданки Советского Союза!»

Сразу все замерло. Оцепенело. На лицах растерянность. Что это, шутка? Нелепый дурацкий розыгрыш?

Женщина, стоя перед репродуктором, рыдала навзрыд[632].

— У нее муж на западной границе. Пограничник. Надо же, позавчера только уехал.

— Гражданка, успокойтесь! — в сердцах выговаривал ей парень лет восемнадцати. — Двух месяцев не пройдет, и он вернется! Героем! Орденоносцем!

— Цыпленок ты, вон шея тонкая! — бросил ему немолодой усач. — Горя еще не видел! Ой, беда-то, какая! — в его глазах стояли слезы.

— Зато теперь мы им дадим! Теперь немецкие рабочие точно поднимутся и свернут кровопийцу Гитлера!

— Ох, наверно сами и начали.

— Скажешь, что и города сами бомбили. Соломин, ты что, пива перепил? Думай, что несешь!

— А что, вспомни, как с финнами воевать начали. Небось, принялись по-тихому молотить Румынию, а отсюда бои разгорелись. Но, не знаю, как немцы смогли прорваться в СССР. Явно вредительство, или что-нибудь другое.

— Нет, ну вы слышали новость? Вот будет номер, когда их взгреют!

****

Солнце уже медленно опускалось к горизонту, когда мимо окна вагона промелькнула вывеска «Одинцово». Скоро Москва.

И вот он, Белорусский вокзал. Поезд, подойдя к перрону, несколько раз дернулся и остановился. К вечеру зной ослабел и стало как-то полегче. Освещение уже включили, но солнце, закатившись за горизонт, еще напоминало о себе красным заревом.

Выгрузив на перрон последний чемодан, гражданка Ненашева начала озираться. Максим же обещал, что здесь их обязательно встретят. Но никто не подошел, а Федор, что-то буркнув на прощание, ушел по своим делам.

— Майя Ненашева?

— Да.

— Документы при вас? — высокий военный, подпоясанный ремнем с портупеей, вместе с начальником поезда подошли к двум женщинам, молодой и пожилой, которым какой-то сержант помог вытащить чемодан из вагона.

— Да, — вновь ответила она и нарочито медленно, чтобы скрыть дрожь в руках, протянула паспорт.

— Мне поручено вас встретить. Пойдемте, у вокзала нас ждет машина.

— Твой майор, похоже, большая шишка, — прошептала ей на ухо мать.

Но она заметила безразличные глаза шофера. Ему все равно, куда и кого он везет. Здесь, в Москве, они всем чужие.

После недолгой езды по улицам «эмка», сделав несколько поворотов, остановилась перед старым, еще дореволюционной постройки, зданием.

В Управление их, естественно, не повезли, а воспользовались одной из квартир для оперативных целей, разбросанных по всей Москве.

Кухня была самым большим помещением. Такое впечатление, что тут раньше была коммунальная квартира, а потом кто-то по неведомой прихоти взял и возвел стену, отгородившую от остальных две комнатки метров в десять-двенадцать и огромное место, куда стащили газовую колонку, плиту, мойку, ванну, стол и внушительный дубовый буфет, потемневший от времени, весь в пятнах облезшего лака.

Черная тарелка репродуктора, закончив пересказ новостей, теперь передавала какой-то бравурный военный марш.

Майя не знала, что позавчера здесь переодевался Леонов, идя на встречу с агентом, служившим в германском посольстве, который сообщил ему о приказе на полную эвакуацию и уничтожение документов.

— Извините, одну минуту, — женщина средних лет в форме капитана РККА с орденом на груди разговаривала с кем-то по телефону. Ее лицо сразу внушило доверие, она немного хмурилась, зато глаза улыбались.

****

Ну, что же, прошло пару часов и Мареева вернулась очень встревоженной. Содержимое конверта вызвало эффект «бомбы», и если она рванет, то нет никакой гарантии в безопасности людей, читавших текст на этих нескольких листках.

— Вы читали эти документы?

— Нет, Максим сказал, что это может мне серьезно навредить.

— Вы его любите?

— Да.

— Тогда расскажите мне о нем очень подробно.

Чесновицкая задумалась, что же в Ненашеве волновало и смущало ее так сильно? Она нервно сглотнула.

— Мне кажется, что он не тот, за кого себя выдает. У него манеры, как у полковника.

— Значит вы ничего не знаете о его прошлом.

— Он не рассказывал. Зато Максим умеет предвидеть будущее.

«Еще как! Интересно сказать ей или нет», в конверте находилась лично адресованная записка с прогнозируемой реакцией на документ. О том, что существует секретный приказ Гитлера, известный ограниченному кругу лиц, агентура донесла еще в январе 41-го, но накануне так и не удалось получить доступ к секретной документации немцев[633].

Но и тут был представлен не оригинал, а конспективный пересказ документа № 33 408/40, он же «Директива  №  21», он же план «Барбаросса» существовавший на бумаге в девяти экземплярах.

Текст Панов хорошо запомнил, и, как мог, старательно воспроизвел содержание нескольких листиков, немного добавив от себя – цели и задачи Гитлера, как политика, еще и методы решения славянского, украинского, еврейского, белорусского и прочих вопросов.

Большего пока не надо, потому что неважно, как будет метаться из стороны в сторону отдельный мехкорпус, а важно сколько и каких войск потом окажется на пути танковых клиньев врага.

Катастрофу в Белоруссии майор Ненашев предотвратить не мог. Около четырех дня высшее военное руководство искренне заверило товарища Сталина, что Красная Армия неприменно разгромит врага. Без четверти пять кабинет в Кремле опустел[634].

Оперативная сводка Генерального штаба, подготовленная к десяти вечера звучала оптимистично «Германские регулярные войска в течение 22 июня вели бои с погранчастями СССР, имея незначительный успех на отдельных направлениях. Во второй половине дня, с подходом передовых частей полевых войск Красной Армии, атаки немецких войск на преобладающем протяжении нашей границы отбиты с потерями для противника».

— Мое руководство пока считает вашего мужа провокатором. Очень талантливым и со всеми вытекающими последствиями.

Да, вот такой, но ожидаемый поворот!

А было, кстати, с чего! Очень многие в этот длинный день считали, что Англия сумела договорится с Адольфом Гитлером – за счет России, разумеется Для Германии война на два фронта означала неизбежное самоубийство. Политбюро Британской коммунистической партии уже заявило, что нападение на СССР это результат закулисных переговоров правительства Черчилля с Гессом. За последние двадцать пять лет никто не был более последовательным противником коммунизма, чем их «бульдог» с вечной гаванской сигарой-«торпедой» в зубах.

Литвинов вообще был уверен, что английский флот вместе с германским вошел в Северное и Балтийское моря для атаки Мурманска и Ленинграда.

Вся вброшенная Пановым информация по привычке воспринималась как очередная английской инсинуацией. Ну, кто еще может так умело подготовить бумаги! А кто привез? Певичка! Попахивало каким-то дешевым, шпионско-авантюрным, бульварным романом.

Только в два часа ночи в Москве облегченно услышат, как на радио Би-Би-Си выступит Черчилль, оглашая решении Правительства Его Величества: «мы окажем России и русскому народу всю помощь, какую только сможем». Ну, что же, спасибо, и за добрые слова. Но, насчет помощи, против агрессора, которого они сами растили столько лет…

Официальные английские военные эксперты были уверены в скорой победе вермахта. И неутешительные сводки с фронтов скоро лишь подтвердят их мнение. Зачем напрасно вкладывать деньги в то, что неизбежно рухнет.

Так, что сочувствия, несмотря на проникновенные слова, не было никакого. Лишь интересы представителя крупнейшей империи, которая когда-либо существовала в мире. Но она рушилась, и так коммунизм оказался лучше нацизма.

— Этого не может быть! Он остался там, на границе, защищать вашу проклятую страну! Максим знал, когда нападут немцы и не прятал, в отличие от вас, голову в песок! — Майя все время сдерживалась, но теперь это не удалось. Она разревелась.

Сидевшая за столом Мареева нахмурилась. В ее голове воцарилась полная неразбериха, кто же такой это майор. То, что не приехал сам, понятно – он с самого начала знал, что ему не поверят.

— Упокойтесь! — Полина, старательно пропустив мимо ушей раздражающие ее слова, протянула Майе стакан воды. Зубы девушки сразу нервно застучали о стекло. — Теперь еще раз, прошу рассказать все подробно, до малейшей детали. Иначе, я не смогу вам доверять.

Так она работала на погранвойска НКВД, Ненашев сумел ее перевербовать и, мало того, ее куратор отпустил, снабдив подлинными документами, позволяющими пересечь старую советско-польскую границу. Любит ли он ее? Вряд ли – так подло не поступают!

Но то, что этот «Арнимов» не коллектив авторов, а существует во плоти и крови теперь для нее ясно, как никогда. Такие подробности не предусмотрены ни одной легендой. Мужчины даже не подозревают насколько внимательно женщины фиксируют все нюансы их поведения.

Кто он такой, Ненашев? Почему он выбрал именно ее, Марееву? Нет, здесь есть еще какое-то двойное дно! И эта очень важная встреча, о которой Максим обмолвился в последний момент. Встреча со связником? Пожилой немец в ресторане, которому очень обрадовался майор? А что, если в этих нескольких страничках все правда? От первого до последнего слова? Но откуда и как?

Стоп! Она уже где-то слышала эту фамилию. Полина наморщила лоб, вспоминая, какой резонанс вызвала статья в журнале «Военная мысль» — «Современные методики боевого планирования. Сравнительный анализ». Генерал-майор Пазырев неожиданно раскрылся как талантливый военный теоретик, показывая, как надо планировать шаги, идя к единой цели. В конце статьи он поблагодарил некого капитана Ненашева, своего ученика, на практике проверившего одно из основных положений его теории.

— Что с нами будет?

— Вы пока останетесь здесь. Решение еще не принято.

Дверь за Мареевой захлопнулась, звуки шагов на лестничной клетке, постепенно стихли. У Полины были гораздо более важные дела, чем успокаивать Майю Ненашеву. Голодный муж скоро вернется домой, ошалевший после работы в Коминтерне.

А девушка пребыла в депрессии. Ее словно выпотрошили, заставляя рассказывать о самом сокровенном и интимном. В подробностях, даже о том, что происходило между ними ночью. То, что перед ней сидела женщина, не имело никакого значения. Ненашев, как я тебя теперь ненавижу!

****

— А этот еще корчится!

Человек лежал на животе, вытянув руки вперед и пальцы на них медленно сокращались, царапая ногтями землю.

— Смотри, он думает что ползет, — засмеялся ефрейтор.

Подняв карабин большевика, он воткнул штык в тело. Послышался какой-то нечеловеческий всхлип, а затем свист судорожно вдыхаемого воздуха. Движение прекратилось, чтобы судорожно возобновится минуту спустя. Теперь русский «полз» чуть быстрее, началась агония.

— Словно жук на булавке. Ну-ка, еще раз.

— Хватит Вилли, — щелкнул пистолетный выстрел, и большевик окончательно затих.

— Пожалел обезьяну?

В ответ спутник осклабился и деловито принялся сдирать с мертвого петлицы, на сувениры.

— Ну что, разделим поровну? — попросил Вилли.

— Черта с два! Мой трофей, это я его убил!

— Прекратить! — заорал подбежавший к ним фельдфебель.

Гауптман равнодушно ответил на приветствие, пошел дальше по месту, которое недавно еще было полем боя. Оборона русских рухнула, немногими удалось отступить, но зато они успели уничтожить или серьезно повредить мосты через Мухавец за своей спиной.

Деревня рядом уже догорела, но еще дымились головешки пепелищ и кое-где сиротливо торчали печи. Там уже суетились жители, пытаясь найти уцелевшую домашнюю утварь, что не взял огонь.

На поле трупы, лежащие поодиночке, реже группами, где русские и их солдаты – все вперемешку. Кон с удовлетворением отметил, что мертвецов в фельдграу, гораздо меньше. Примерно столько же, сколько и тел в этих наколенниках. Надо бы и ему завести в батальоне такие, суть понятна сразу – гауптман не один раз неприятно натыкался коленом на камень.

«Какая жара!», он поморщился и вновь прижал к лицу платок.

Прошло лишь несколько часов, а тела убитых уже раздулись, создавая на лицах мертвецов ужасающие гримасы с выпученными глазами. Смердело паленым мясом, а на краю одной воронки лежала обгорелая половина того, что недавно было человеком. Кто он, большевик или солдат вермахта никому уже не дано узнать.

Он аккуратно перешагнул через эту головешку. В смерти нет ничего героического.

Ветер лениво шевелил валяющиеся на поле фотографии, письма, обгорелые и совершенно целые клочки бумаги. Похоже, у убитых кто-то вытряхнул карманы.

А вот кто-то в их форме. Гауптман отвернулся, ефрейтора долго кромсали лопаткой. Наверно это тот русский, в выгоревшей на солнце гимнастерки, что лежит лицом вверх и прижав руки к животу.

Он присел и вырвал из песка карабин большевика и дернул затвор – ни единого патрона и расколот приклад. Значит, дрался до конца. А вот еще один – до пояса весь целый, потом мокрое красное пятно, и вновь аккуратно намотанные на ноги обмотки. Все лицо облепили мухи.

Около взорванного дота стоял «штуг», весь закрытый остатками русских палаток. Защитники, сожгли эту самоходку бутылками с бензином вместе с экипажем, а запах очень раздражал, недавно поработавших здесь саперов.

На поле уже суетилась «похоронная команда», набранная из пленных. Русских они закапывали, где нашли, стаскивая в траншеи и воронки. У найденных рядом с телами винтовок открывали затвор и втыкали их штыками в землю. Так легче будет собирать трофеи.

Немцев сносили в одно, выбранное место. Потом следовало снять жетоны, вытряхнуть карманы и принести все находившемуся рядом писарю. За присвоение любой мелочи – немедленный расстрел.

Кон посмотрел на лица, суетившихся под охраной немецких солдат, большевиков. Настоящий людской зверинец. Подонки человечества, выращенные Сталиным.

Гауптман уже подходил к казарме «ЗЫ-ЖИ», когда его остановили.

— Дальше нельзя, господин капитан! Там еще держатся большевики, — остановил его солдат.

— Вы так и не справились со всеми?

— У саперов не хватило взрывчатки. Эти доты построены из дьявольски крепкого бетона, а обороняют их фанатики. Но утром мы с ними покончим!

— Или ночью они уйдут сами?

Солдат промолчал, а Эрих Кон развернулся и поехал в город.

Девушки он так и не нашел. Зато получил презрительный подарок, как бы намекающий, что задержаться в России придется до зимы. В вокзальном ресторане, куда он сунулся наводить справки, ему не только сообщили, что Ненашев вывез панну Майю куда-то в Россию, но и вручили надписанный сверток, внутри которого лежала пара добротных валенок.

Он их выкинул, а увязавшийся с ним барон, подобрал, хотя тоже находился не в лучшем расположении духа. В здании русского ОГПУ большевики долго отстреливались от его спецгруппы. В ответ на предложения сдаться и гарантию гуманного отношения летели гранаты и звучали автоматные очереди. Выкурить их, по понятным причинам, было невозможно  могли пострадать документы во всем здании. Спустя два часа фанатики-коммунисты застрелились сами, но успели уничтожить содержимое большинства сейфов. Лишь в одном из них нашелся пофамильный список тайных агентов и осведомителей.

Процесс обогащения граждан закачивался. Немцы, не церемонясь, расстреливали каждого, кого находили на складах или видели несущим ящик или мешок. Затем сразу выставили часовых. Новость об этом быстро разошлась по городу и мало кто решил рисковать.

Зато собравшейся толпе нашлось новое развлечение – невесть откуда возникшие люди с винтовками и белыми повязками с одной красной полосой посредине, принялись извлекать из укромных мест не успевших убежать большевиков и советок.

— Повесить! Повесить коммуниста!

И вот какой-то доброхот уже лезет с веревкой на фонарный столб. Спустя минуту полурастерзанный, окровавленный человек судорожно забился в петле, вызывая одобрительные возгласы и хохот.

Немцы снимали и фотографировали, а «коллективный разум» с неутоленной жаждой хотел еще чей-то крови. Это же так весело и здорово.

— Пошли бить «советок»! — истошно заорал кто-то в толпе едва не вывихнув челюсть. — Отберем свое добро!

— А вот это уже лишнее, — сказал барон и приказал разогнать толпу. Карать и миловать исключительное право оккупационных властей. Они сами решают, когда и кого ликвидировать. Даже евреев убьют всех не сразу, а сначала запугают, вытрясут все ценности, а уж потом ликвидируют. Прагматичность и рачительность, исключительная черты немецкого характера, при Гитлере получили новый импульс к развитию.

Абверовец был доволен, им есть на кого опереться в России. Вон, как они, давая выход раздражению на прошлую власть, бьют памятник Сталину у входа в местный драматический театр. Криво выведенными буквами на нем уже выведено, что усатый азиат, в немецком переводе, «очень плохой человек».

****

Муж Мареевой уже был дома.

— Тебе принесли пакет, — сказал он и показал на дверь комнаты, сразу уходя на кухню и не любопытствуя. Если Полина числилась в кадрах, то товарищ Новак, вернувшись из Испании в 39-м году находился в распоряжении Специального (диверсионного) отдела «А» Разведупра Красной Армии.

Курьеров было два. По просьбе Ненашева Федор нашел ее домашний адрес, разыскивая совсем не Полину, а ее мужа через секретариат Коминтерна.

— Можете подождать?

— Да, майор Ненашев попросил меня откровенно ответить на все вопросы. В том числе и вашего мужа, — Мареева изумленно подняла бровь.

Панов знал, что для обсуждения военных вопросов ей неприменно потребуется консультант. Тут бывший начальник штаба 35-й интернациональной дивизии, отличившийся при обороне Мадрида мог чем-то помочь. Но самое интересное далее ниточка от него вела к его командиру, теперь одному из преподавателей военной академии имени Фрунзе. После парада Победы товарищ Сталин поднимет тост за генерал-лейтенанта Сверчевского: «За лучшего русского генерала в польской армии!..»

Главное, насколько мудро Мареева сможет распорядится информацией.

Толстая тетрадь с просьбой сразу посмотреть на последние страницы. Постепенно перенося на бумагу информацию по памяти Панову пришлось постоянно уточнять факты, что-то дописывать, вычеркивать, ссылаться на документы и источники. Времени переписать набело не было, так что в тексте царил сумбур, но, составляя оглавление, Саша писал название темы, номер листа и обведенного красным карандашом пункта. Древняя система, широко известная до перекрестных ссылок.

Два конверта, один адресованный личное ей, второй Майе – открытый с адресом в военкомат города Астрахани и штампом почты города Бреста. Она не удержалась и заглянула внутрь.

Извещение. Капитан (зачеркнуто), сверху надписано майор и номер приказа, Ненашев Максим Дмитриевич, уроженец такой-то области, такой-то деревни, в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге был подло убит вечером 21-го июня 1941-го года. Настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии, согласно приказу НКО № 20 от 13 июня 41-го года.

Теперь письмо ей.

Нет, этого не может быть! Роман «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» Полина читала, но чтобы так? Смешно! Рассудок отказывался верить. Но девушка его же видела, мало того, была влюблена. И этот старшина видел Ненашева, мало того, они ему верили.

Полина позвала мужа и обратилась к Федору.

— Расскажите мне о майоре.

Тот рассказал, что видел. Все события последних дней, ответил на вопросы, а потом засобирался.

— Спасибо вам. Куда вы теперь?

— Какая разница, — Федор решил все же заехать домой, попрощаться, а потом вернуться в дивизию. Где искать саперный батальон неизвестно, так что его путь лежал в один из военных городков на Урале. — Прощайте, вряд ли мы когда-нибудь свидимся.

— А может?… — Полина мысленно перебирала варианты, как оставить гостя в столице.

— Максим Дмитриевич сказал, что тогда сами подведете себя. В Москве мне оставаться нельзя, и берегите девушку, — казак подхватил вещмешок и решительно вышел из квартиры. Никто больше в Москве его не видел.

— А что! Правильный человек, этот Ненашев, надо так везде людей готовить…

У нее жутко разболелась голова, так, что пришлось взяться пальцами за виски.

— Погоди, мне надо побыть одной!

В конце письма шли давно знакомые, но почему-то забытые слова. Ошибкой считать задачу разведки выполненной даже если она добыла, обработала и донесла до руководства информацию. Она должна бороться с любой попыткой ее игнорировать. Требуется величайшее гражданское мужество, ибо нет ничего легче, как затем говорить о том, что я, мол, вам об этом писал, а вы меня не послушались[635].

Ужасный гнетущий страх разрывал в клочки ее душу. Она словно наяву увидела, как в адском огне войны сгорают двадцать семь миллионов человек ее страны. Вот, что всегда носил в душе майор, а теперь и ей с этим жить!

И что потом? Жить дальше, дальше исполнять свою работу, как и все потерять мужа, стать забытым в будущем детском писателем, сверяя эти записи с происходящими событиями?

Нет! Никогда!

Вот почему этот человек встретил войну на границе. Он знал, что ему не поверят, но там, где мог постарался хоть что-то изменить. Пожертвовал жизнью, своей любовью…

Она не выдержала и первый раз за много лет расплакалась, беззвучно и сжимая губы, так, чтобы никто ее не услышал.

Стоп! Он своим «извещением» лишь вывел ее из-под удара. Если подтвердится, что она осведомитель погранохраны НКВД, а майор действительно убит… Нет, даже если он жив, официально для Москвы он будет мертв какое-то время, если не навсегда. А если еще и подтвердится все, в той бумаге, которою руководство Разведупра решило попридержать из-за откровенной фантастичности…

Она начала просматривать последний лист, заставивший ее еще раз вздрогнуть. Уверенность была полной. Как сказал бы Шерлок Холмс, «если отбросить все невозможное, то, что останется и будет ответом, каким бы невероятным он ни казался».

Оказывается «Арнимов» хорошо знакомый не только с немцами, но и их кухней. Вечно одинокий, сторонившийся всех военный комиссар Разведупра постепенно прибирал к рукам дела в управлении, выкидывая из конторы всех, способных помещать ему в будущем.

Вот что на самом деле означали его выступления на партийных собраниях, когда клеймили начальников – «врагов народа». Но он и ее хотел выкинуть на улицу, отец и брат арестованы, сама она Мареева из «троцкистской» банды Березина. Лишь обращение к Ворошилову, лично поручившемуся за нее, заставило военкома на умерить свой пыл. Но самое интересное, что у Ильина все получилось и он, конечно не без ошибок, достойно руководил военной разведкой до конца войны.

Она вновь в игре и в строю.

— Полина, не надо так переживать! На Би-Би-Си выступает Черчилль! Британия поддержала нас! — ворвался к ней изумленный муж.

Спустя несколько часов придет сообщение и из США: «Гитлеровские армии – главная опасность для американского континента». Впрочем, и там не особенно сильно рассчитывали на длительное сопротивление Красной Армии.

У здравомыслящих людей, это вызвало чувство огромного облегчения. Не здравомыслящим надо напомнить слова сказанные еще в 39-м году с трибуны партийного съезда. Эти страны располагали населением в три раза больше, чем блок агрессоров, производили стали и электроэнергии в два раза, выпускали в четырнадцать раз больше автомобилей, добывали в пятьдесят пять раз больше нефти и производили в четыре раза больше продовольствия[636].

Пусть они ненавидят СССР, но зато они не вместе с Гитлером. Да, появятся еще неопровержимые факты торговли и сотрудничества их бизнеса с врагом, но империалистический мир в этот день не наступал на единственную коммунистическую страну единым фронтом. Что-то в мире начало меняться в этот день.

Эпилог или шел второй день войны

Вся Москва гудела слухами: наши взяли Варшаву и Кенигсберг. На стенах домов мальчишки старательно выводили мелом слова «На Берлин!»

Черные тарелки репродукторов и газеты сообщили скромнее: После ожесточенных боев противник был отбит с большими потерями. На Белостокском и Брестском направлениях после ожесточенных боев противнику удалось потеснить наши части прикрытия и занять Ломжу и Брест. Взято в плен пять тысяч немцев, артогнем уничтожено триста танков. За два дня боев сбито сто двадцать семь фашистских самолета Война никого не застала врасплох. Враг просчитался. Он собирался поразить нас неожиданным, внезапным, злодейским ударом. И наткнулся на страну, единую и твердую, как гранит[637].

Очередь в военкомат, добровольцы. Они не желали оставаться в стороне. Те, кому военком отказал, искренне возмущались – как можно спокойно сидеть дома, когда дело может кончится без них. Они тоже хотят брать Берлин!

На следующей улице стояли очереди в сберкассу и магазины. Люди торопились снять деньги и купить про запас продукты, сколько можно унести.

Так было в столице, а где-то далеко от них под Брестом со стороны Митков, где наконец умолк последний до конца отстреливавшийся дот, в обгорелой и ободранной форме брели трое изможденных, покрытых копотью и пороховой гарью людей. Им шептали из калиток, умоляя бросить оружие, но в ответ они лишь исступленно орали: «Сталин дал, Сталин и заберет!»[638].

Они шли, отступая на восток и не слышали, как восторженно вещал за кадром еженедельного немецкого кинообозрения «Дойче Вохеншау» голос диктора. После перечисления числа населенных пунктов, очищенных от большевиков, всеобщий восторг вызвали и слова: «Взяты исключительные трофеи, запасы продовольствия: сорок тысяч тонн смальца, двадцать тысяч тонн шпика, пять тысяч тонн свиного мяса и целое стадо живых свиней. Наступление на Восточном фронте продолжается!»

Генерал от инфантерии Вальтер Шрот лишь качал головой, все сообщения о западне, устроенной большевиками на деле оказались грандиозной мистификацией, задержавшей взятие Бресте не меньше, чем на половину дня и позволившее русским отвести от города войска.

Город превратился в огромную транспортную ловушку для немецких частей. Войска смешались, вырывая друг у друга право пройти через переправы. Саперов материли, мостов не хватало, а еще больше ругали русских, будто специально устроивших здесь бедлам.

А те, кто это сделал еще отстреливались в цитадели, лежали около своих бетонных укреплений и на улицах Бреста, уже безучастные ко всему, но так и не побежденные в день двадцать второго июня сорок первого года.

Март 2012 – октябрь 2013 года.

Примечания

1

Бутылки с водкой имели на этикетке простую надпись «Водка» и указанный ГОСТ. Про «фирменную» или «марочную» водку того времени отписано ниже

2

«При нападении на сегодняшнюю Россию, мы только усилим ее стремление к единству. Ожидание того, что Россия нападет на нас, позволит дождаться ее внутреннего распада. Чем меньше внешних угроз, тем быстрее она скатится в тупик» Отто фон Бисмарк. Вольный перевод автора из «Die Grosse Politik der Europaischen Kabinette 1871–1914». Том 6, документ от 3 мая 1888. Спасибо craber.livejournal.com за наводку.

3

Андреев А. Д. Дилогия «Очень хочется жить» и «Берегите солнце»

4

См. «Военные кадры накануне войны» доктор исторических наук, профессор Ф. Б. Комал

5

Нюанс см. в Приказе НКО № 40 от 29.07.1940 г.

6

См. Постановление СНК от 21.10.1938 г № 1124 «О закреплении за гарнизонами жилой площади в домах местных советов, занимаемой лицами командного и начальствующего состав РККА и РККФ»

7

Продукция объединения «Айсберг». Нижегородская область, поселок Ужовка

8

«Дисциплинарный устав РККА» введен приказом НКО СССР  № 356 от 12.10.1940 г.

9

20 июля 1941 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР НКВД и НКГБ объединены в единый НКВД СССР. Особые отделы на флоте подчинялись НКО до 1942 года.

10

См. «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия: Постановление Совета Народных Комиссаров СССР и Центрального Комитета ВКП(б) от 17 ноября 1938 года» И. В. Сталин «Сочинения». Т. 14. М.: Издательство «Писатель», 1997.

11

эпизод по мотивам документального рассказа Василия Сарычева «История Гали Курзовой»

12

См. Е. А. Долматовский «Пуговка» Детиздат. 1939.

13

Р. И. Фраерман «Шпион» М: Детиздат, 1937, тираж 50 300 экз. Цена 2 р. 50 коп.

14

Рекомендую «Быть на-чеку. В помощь пионервожатому, беседы в пионерском отряде» Москва. «Молодая гвардия» 1938 г.

15

Спасибо Элине Тепловой за комментарий «для общего развития»

16

«Известия» от 01.06.1941 г. следующая газета 03.06.1941 г

17

«Отчетный доклад т. Сталина о работе ЦК ВКП(б)» «XVIII съезд ВКП(б). Стенографический отчет» Государственное издательство политической литературы, 1939 г

18

См. выступление тов. Мехлиса и тов. Недежина на XVIII съезд ВКП(б)

19

Традиция началась давно. См. «Книга о вкусной и здоровой пище» Москва: Ленинград: Пищепромиздат 1939 г.

20

«Я в нашей комнате считался самым богатым. У меня был патефон – редкость по тем временам – и велосипед. Потом появились и часы. Часы купить было невозможно, с трудом я разыскал и купил серебряные часики в виде медальона. Но я же не буду медальон носить?! Отдал его в мастерскую, там к медальону припаяли ушки, получились ручные часы»

Гайдаенко И. Д. «Я помню» http://iremember.ru/letchiki-istrebiteli/gaydaenko-ivan-dmitrievich.html

21

Есть другое мнение «Приезжали немецкие офицеры, якобы для розыска захоронений своих соотечественников, а на самом деле высматривать наше расположение и какие войска стоят. Но их тоже возили так, чтобы ничего лишнего не видели». Лукинов М. И. «Я помню» сайт iremember.ru

22

См. Распоряжение начальника штаба ОКВ от 12 мая 1941 года. DMA Potsdam, W 31.00/5, Bl. 256–257.

23

«Неимоверные слухи о Сталине и Молотове. От вариантов, где они вступят в войну на нашей стороне, до нашего нападения на них. Никто ничего не знает по-настоящему. Я думаю, что мой диагноз верен» 8 мая 1941 The Goebbels diaries. 1939–1941, C. P. Putnam's Sons, New York, 1983, ISBN: 0-399-12763-1

24

Почти Адольф Гитлер «Майн Кампф»

25

В апреле 1940 года утверждает А. В. Чевардин в статье «Польская ссылка в Свердловской области»

26

См. мемуары Винцера «Солдат трех армий» М.: Прогресс, 1971.

27

Первой советской водкой со специальным названием стала «Московская особая» 1940; крепость 40 % об.; авторы рецептуры Ф. Вихман, С. Трусова, М. Рупневская.

28

Источник: H. Boberach. Meldungen aus Reich. Die geheimen Lageberichten des SD und SS 1938–1945. Bd.7. Berlin: Pawlak Verlag, 1984. S.2427–2428 23 июня 1941 г., сообщение из рейха № 196

29

См. советско-германское пограничное железнодорожное соглашение между НКПС СССР и МПС Германии, действует с 01.10.1940 г.

30

См. С. М. Кривошеин «Междубурье»

31

Парад – торжественное прохождение войск и техники по особому случаю.

32

«Молодой унтер-офицер, артиллерист, принимавший участие в „прощальном параде“ в Бресте 22 сентября 1939 года, прокомментировал проход советских моторизованных частей перед Гудерианом и русским генералом такой репликой: „Советы выглядели убого. И автомобили, и танки допотопные, должен признаться, все это не больше, чем отживший свой век хлам“. Роберт Кершоу „1941 год глазами немцев Березовые кресты вместо Железных“ и для контраста „Что самое интересное, немцы произвели на нас довольно жалкое впечатление. Голодные, плохо экипированные, все „стреляли“ у нас курево и просили еду. Не удивляйтесь, но это так выглядело. Наши командиры вслух заявляли, мол: „… жаль что нет приказа двинуть дальше, а то бы мы немцам накостыляли, до самого Берлина за две недели бы дошли!““. А через два года перед нами была уже хорошая профессиональная армия, „тягаться“ с которой нам было крайне трудно» Гутман Александр Давидович, лейтенант, командир батальона 996-го СП 286-й СД

33

Такая карта висела в Ростове-на-Дону в мае 1941. РГАСПИ Ф.17 оп. 125, д.29 л. 26 «Докладная записка собкора газеты „Безбожник“ Зубковского И. С.» не позднее 30 мая 1941 года.

34

Все реплики подлинные, взяты у Мельтюхова М. И. «Материалы особых отделов НКВД о настроениях военнослужащих РККА в 1939-45 гг.» и у Сенявской Е. С. «Противники России в войнах ХХ века: Эволюция „образа врага“ в сознании армии и общества».

35

Цитата. См. Першанин В.Н. «Смертное поле». «Окопная правда» Великой Отечественной. — М.: Яуза; Эксмо, 2008

36

См. отчет по результатам проверки, осуществлённой Наркоматом Госконтроля и НКВД от 5 ноября 1940 года, № 534, АП РФ Ф.3 Оп. 58. Д.343а, Л-155-164

37

В 1940 г. заводу № 8 («монополист» в изготовлении 45-мм танковых пушек) заказано для установок ДОТ-4 500 штук 45-мм пушек, в 1941 году план – 1700. Сдано до ноября 1940 г. 119 штук. По факту в 62-м УР установлено 24 штуки. Более знающих, прошу уточнить

38

См. Иван Басюк «Линия Сталина» Гродненский государственный университет имени Янки Купалы

39

См. приказ НКО СССР  № 0055 от 02.10.1940 года «О ходе оборонного строительства в укрепленных районах»

40

«В дополнении к существующим 21 мая 1941 года Главный военный совет принял решение сформировать в период с 1 июля по 10 октября 1941 года 110 артиллерийско-пулеметных батальонов, 6 артиллерийских дивизионов, 16 отдельных артиллерийских бригад»  Р. С. Иринархов «1941. Пропущенный удар» серия «Война и мы»

41

Авторский рояль, в действительности «Людей едва хватало на патрулирование занимаемого участка. В мае 1941 года мы готовились принять новое пополнение. Но оно к нам так и не поступило» И. Н. Шейкин. «Буг в огне» Минск: «Беларусь», 1965.

42

«Как вспоминают бывшие командиры и бойцы УРа, в подразделениях накануне войны был значительный некомплект личного состава, особенно артиллеристов». Бибик Л. «Сражались доты укрепрайона»

43

Было и такое мнение «Немецкие генералы полагали: если англичанам удастся удержать Грецию, то план „Барбаросса“ станет неосуществим… К 1 мая 1941 года уцелевшие английские войска были посажены на суда и эвакуированы из южных районов Греции. В тот же день Гитлер определил дату начала действий по плану „Барбаросса“». Б. Лиддел Гарт «Вторая мировая война»

Косвенно, это подтверждается тем, что первоначальная дата нападения установленная директивной  № 1 от 18.12.1940 – 15 мая 1941 г. Но в апреле-мае последовала оккупация Югославии и Греции. «…две немецкие танковые дивизии, жизненно необходимые для быстрых и успешных операций на Украине, к 22 июня еще не вернулись из Греции. Более того, большая часть из пяти танковых дивизий, уже возвратившихся в Польшу и Румынию, нуждалась в отдыхе и ремонте до начала следующей операции». Трумбулл Хиггинс «Гитлер и стратегия блицкрига Третий рейх в войне на два фронта 1937–1943»

44

Генрих Андреевич Багиян «Гатчина. Осень 1941» журнал «Звезда» 2005 г. № 6 стр. 137-158

45

См. выступление товарища Ворошилова на пленуме ЦК ВКП(б) 23 февраля – 05 марта 1937 года.

46

См. материалы XVIII съезда ВКП(б).

47

См. Алексей Исаев «Правда и вымыслы о немецких диверсантах»

48

См. Н. Н. Козлова «Крестьянский сын: опыт исследования биографии»

49

См. Б. Рыбалтовский «Как стать краснофлотцем и командиром РККФ» Государственное издательство. Отдел военной литературы 1929 г. Москва

50

См. Постановление Реввоенсовета СССР «Об участии Красной Армии в колхозном строительстве» от 30.01.1930 г.

51

См. Ю. Веремеев «Комплектование Советской Красной Армии»

52

Найдите в воспоминаниях Василевского разговор со Сталиным. «Скажите, пожалуйста, — продолжил он, — почему вы, да и ваши братья, совершенно не помогаете материально отцу?»

53

Приказ НКО СССР «Об окладах содержания начальствующего состава РККА»  № 37 от 31 августа 1935 года

54

См. Б. Рыбалтовский «Как стать краснофлотцем и командиром РККФ» Государственное издательство. Отдел военной литературы 1929 г. Москва

55

См. Постановление о возбуждении уголовного дела в отношении Ежова Н. И. старшим следователем Следственной части НКВД СССР Сергиенко 10 июня 1939 года

56

См. выступление Климовского В. Е., генерал-майор, начальник штаба Западного особого военного округа на совещании высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 г.

57

См. выступление полковника Рослого, командир 245-го стрелкового полка, Герой СССР на совещание начальствующего состава по сбору опыта боевых действий против Финляндии 16 апреля 1940 г.

58

После войны проблема возникла вновь См. приказ  № 085 от 30 апреля 1951 г. «О состоянии воинской дисциплины в Советской Армии и мерах по ее укреплению».

59

«Наша дисциплина покоится на высокой сознательности бойца, на братских взаимоотношениях между командиром и красноармейцем. Эта высокая сознательность определяет взаимоотношения в повседневной жизни Красной Армии и будет определять их в бою» К. Е. Ворошилов, см. также Полевой устав Красной Армии.

60

Могло быть и так «На одном из заседаний Военного совета при наркоме обороны в конце ноября 1938 г. командир авкабригады Еремин заметил, что командиров полков по существу назначает Особый отдел. Мехлис немедленно подал реплику: Почему командиров полков назначает Особый отдел? И Еремин пояснил: „Материалы на командиров сосредоточены в Особом отделе, он выдвигает кандидатуру, а мы их представляем на утверждение“»

61

См. «Правда» от 24 октября 1940 г., 26 октября 1940 г.

62

Решетников В. В. «Что было-то было». М.: Эксмо, Яуза, 2004. «Время от времени курсантские эскадрильи заполняли казарменные залы, и комиссары с, негодованием сообщали нам о новых раскрытых заговорах шпионов, убийц и диверсантов, окопавшихся в руководстве партии, в правительстве, на высших постах Красной Армии»

63

«В мае 1941 года командир строительной части по установке орудий в опорном пункте „Новый Долистов“ захватил секретные документы и перебежал к немцам. Весь участок укрепленного района – Сокулка, Кузница, Новый Долистов, Осовец – оказался раскрытым противнику в инженерном отношении» Руслан Сергеевич Иринархов «1941. Пропущенный удар. Почему Красную Армию застали врасплох?»

64

«Я должен сказать, что сигнализировали очень плохо с мест. Плохо. Если бы сигнализировали больше, если бы у нас было поставлено дело так, как этого хотел Ленин, то каждый коммунист, каждый беспартийный считал бы себя обязанным, о недостатках, которые замечает написать свое личное мнение. Он так хотел. Ильич к этому стремился…» И. В. Сталин. Пленум ЦК ВКП(б) 23 февраля – 5 марта 1937 г. Стенографический отчет

65

«Самострелы не были эвакуированы в тыл, а оставлены в ротах, хотя временно потеряли работоспособность; по традиции, три раза в день, их заставляли становиться во весь рост на бруствер передовых окопов и прикладывать руки к глазам, как будто они наблюдают в бинокль. Немцы, принимая их за наблюдателей, давали из своих окопов, удаленных на 700–800 шагов, несколько выстрелов по ним, после чего им разрешалось спуститься в окоп. Наказание, не предусмотренное дисциплинарным уставом, но бросавшее в пот самострельщиков. На третий день немцы, к сожалению, сообразили, что их заставляют играть странную роль и перестали стрелять: По соседству же борьба с самострелами совершенно отсутствовала, и они сотнями и тысячами эвакуировались в тыл» А. А. Свечин. Подробнее: http://vpk-news.ru/articles/3122

66

«Если по 20 военным округам и флотам в 1939 г. было осуждено за различные виды воинских преступлений 8,6 тыс. военнослужащих, то в 1940 г. число осужденных к различным срокам пребывания в дисциплинарных батальонах составило 39 тысяч» Б. И Зверев, Георгий Александрович Куманев «Армия и общество, 1900–1941 гг: статьи, документы»

67

Газета «Правда», 24 августа 1939 г.

68

См. газета «Правда» от 5 декабря 1939 г.

69

Смесь цитат из «Декларация народного правительства Финляндии», опубликованной в газете «Правда» 2 декабря 1939 года и та же газета «Правда» от 13 марта 1940 г.

70

См. Приказ НКО СССР от 28.12.1938 № 0219 «О борьбе с пьянством в РККА»

71

Можете посмотреть хотя бы воспоминания Халилова Н. К. в 1940 г. политрук полковой школы 128-го полка в Западной Белоруссии. Погуглил, нашел здесь http://rkka1941.blogspot.com/2010/04/blog-post_8379.html

72

К июню 1941 г. на территории западных областей Беларуси организовано 1115 колхозов, которые объединяли 49 тыс. крестьянских дворов 6,7 % общего количества. В то время колхозам принадлежало 7,8 % всей земли. На землях помещичьих имений создавались совхозы в первой половине 1940 г. их организовано 28.

73

«К 1939 году около 70 % сельских хозяйств были расселены на хуторы, показатели продуктивности выросли: урожайность зерновых достигла уровня Франции, а по некоторым культурам даже обогнали фермеров США» Информационно-аналитический центр при Администрации Президента Республики Беларусь «70-летие воссоединения Западной Белоруссии с Белорусской Социалистической Республикой»

74

Арестам и депортациям было подвергнуто более 400 тысяч человек, примерно 3 % от общего числа жителей бывших польских земель

75

факт, но автор в каждую тему добавил одно слово.

76

Все факты взяты из материалов Совещание при ЦК ВКП(б) начальствующего состава по сбору опыта боевых действий против Финляндии 16 апреля 1940 года

77

См. Докладная записка ГЛАВПУРа РККА в ЦК ВКП(б) тов. А. А. Жданову «О состоянии военной пропаганды среди населения» в январе 1941 года.

78

После 30 апреля 1941 г. См. «Партийно-политическая работа в войсках западных военных округов накануне Великой Отечественной войны» ВИЖ. 1979. № 6. С. 69–70,

79

«Проводя оборону нашей страны, мы обязаны действовать наступательным образом. От обороны перейти к военной политике наступательных действий. Нам необходимо перестроить наше воспитание, нашу пропаганду, агитацию, нашу печать в наступательном духе. Красная Армия есть современная армия, а современная армия – армия наступательная.» 3-е выступление И. В. Сталина на приеме 5 мая 1941 г.

80

См. воспоминания Герой Советского Союза Ф. Ф. Архипенко «Записки лётчика-истребителя» и Л. В. Ирина, курсанта учебной роты Гродненского укрепрайона

81

См. Устав внутренней службы РККА (УВС-37). Воениздат. 1938 г. Введен в действие приказом НКО СССР № 60 от 21 декабря 1937 г.

82

«К июню 1941 года построенных и оборудованных точек было мало. Боеприпасы хранились в окружающих Брест фортах, а также в дотах и складах при красных казармах» И. Н. Шейкин. «Буг в огне» Минск: «Беларусь», 1965.

83

Автор старательно просмотрел все доступные материалы и не нашел ничего про то, что замещалось до войны в форте «З» зы, не путать с третьим фортом Брестской крепости и попытался логично поместить туда склад боеприпасов. По казарме тоже нет никакой информации, но оба сооружения сохранились неплохо. Основные разрушения пришлись на послевоенное время

84

Один рубль 1938 года

85

СНК БССР и ЦК КПББ 8 марта 1941 г. приняли постановление «О введении платной трудовой и гужевой повинности на оборонном строительстве»

86

Бибик Л.: «Сражались доты укрепрайона», Память. Брест: Историко-документальная хроника

87

К началу войны в боевой готовности с гарнизонами, оружием и боеприпасами, но без технических средств связи имелись только 23 дота: восемь – в районе города Бреста, главным образом в районе крепости, три – южнее Бреста, шесть – в районе Дрогичина и шесть – в районе Семятичей

88

74-е Управление начальника строительства начальник- майор инженерных войск В. А. Яковлев строило Брестский УР

89

Предположительно это саперный батальон 186-й стрелковой дивизии Уральского военного округа.

90

См. статью «Система обеспечения оборонного строительства рабочей силой в западных областях БССР 1939–1941 гг» С. А. Пивоварчик. Гродненский государственный университет им. Янки Купалы

91

Автор имеет ввиду мобильные автобаты для уборки урожая в южных районах, в Казахстане, в центральных районах России. Батальоны имели свою оргструктуру и постоянные штаты, которые ежегодно заполнялись личным составом из многих частей, а также приписным составом, которых в обиходе называли «партизанами». По крайней мере, до 1985 года, пока автор не поступил в училище, такая практика была ежегодной.

92

по материалам результатов проверки бытовых условий и культурно-массовой работы комсомольского батальона в/ч 9604. Государственный архив общественных объединений Гродненской области, Фонд 6195, оп.1, дело 435, Лист 4-4

93

«С апреля 1941 г. к строительству было привлечено 160 саперных батальонов, в том числе 41 батальон из внутренних военных округов» Хорьков А. Г. Грозовой июнь: Трагедия и подвиг войск приграничных округов в начальном периоде Великой Отечественной войны. М: Воениздат. 1991, стр. 105.

94

Эпизод взят из книги Палий П. Н. «Записки пленного офицера»

95

См. Спецсообщение разведотдела штаба ЗапОВО секретарю ЦК КП(б) Б П. К. Пономаренко «О подготовке Германией войны против СССР» 3 июня 1941 г.

96

См. В. М. Кривчиков «Роль материально-технических ресурсов интендантских служб ЗОВО в обеспечении войск накануне Великой Отечественной Войны»

97

См. Рудоминер М. С. «Полевые необоронительные постройки. Наставление для войск Красной Армии» Госиздат строительной литературы 1941 г.

98

См. «Приказ по военному ведомству» от 4 июля 1878 года № 193

99

«И рассказали следующее, что служили на заставе: один старшиной, другой рядовым, куда приехал утром 20 июня военный корреспондент. В Отряде кто-то что-то перепутал и заставу не предупредили, что к ним корреспондент такой-то тогда-то приедет. Его задержали до выяснения личности на сутки, посадили под арест, потому что как раз немецких диверсантов, переодетых в форму Красной армии ловили» http://www.militarylib.com/articles/history-article/2777-ded.html

100

Воспоминания Павла Федоровича Китченко, служил на 14-й заставе 88-го пограничного отряда http://vb.by/article.php?topic=36&article=13299

101

См. Приказ НКВД СССР  № 0709 «О разведывательной работе пограничных войск» от 27.10.1938 г. и «Положение о разведывательном отделе пограничных войск округа» Приказ  № 0269 от 21.03.1938 г.

102

Постановление СНК СССР «Об укрепленных районах» № 1468-598сс от 04.06.1941 «Формирование частей закончить к 1 октября 1941 года, проведя его в две очереди: 1-я очередь – на 45 000 человек к 1 июля 1941 года. Содержать постоянные гарнизоны укрепленных районов первой линии в составе 70 % и укрепленных районов второй линии в составе 30 % от военного времени.»

103

См. «Учебная противотанковая граната (УПГ-8). Руководство» Воениздат МО СССР. Москва 1959 г.

104

См. ЦА ФСБ, следственное дело Р-18935

105

См. «Положение о дисциплинарных батальонах РККА» № 214 от 15 июня 1940 года. Кстати будущий «десантный батя» Маргелов командовал дисбатом см. Костин Б. А. «Маргелов» Москва. Молодая гвардия, 2005.

106

«За воинские преступления в 1939 г. осуждено 128 офицеров, а в 1940 г. — 1019; младшего начсостава соответственно – 349 и 7119, рядовых – 2799 и 24891. За пьянство осужден в 1939 г, 1001 военнослужащий, в 1940 г. - 1800. В 1940 г. в дисциплинарные батальоны было направлено 11759 красноармейцев». Военно-исторический журнал. 1993. № 1

107

См. ст. 6–7 Дисциплинарного устава РККА 1940 г.

108

См. выступление Вашугина Н. Н., корпусной комиссар, член Военного совета КОВО. Материалы совещания высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 г.

109

«Есть такая мудрость – все в армии делается в 4 этапа: запугивание-запутывание-наказание невиновных-награждение неучаствующих» почти Александр Покровский «Расстрелять»

110

Рождаемость в стране в 1913 г. на 1000 чел. населения составляла 45,5 чел., в 1940 г. — 31,2 чел.

111

Мат может выражаться в отдельных словах, в словосочетаниях, содержащих до пяти нецензурных слов, а может и в загибах. Матерный загиб бывает нескольких видов. Так, различают малый матерный загиб, большой матерный загиб, большой петровский загиб, малый морской и большой морской загибы и так далее. Матерный загиб – простейшая и в то же время жесткая и обширная схема, по которой идёт конструирование бранного предложения. Малый загиб должен включать в себя от пятнадцати до двадцати слов предлоги и союзы не входят в их число. Большой, соответственно содержит тридцать и более слов. Известны загибы число нецензурных слов, которых достигает полутора сотен и даже больше.

112

«Переехали 5 апреля 1941 г. Отделываются конюшни. Необходимо железо. На его поиски привлекается вся солдатская инициатива – только бы где-либо обнаружить, а командование заплатит и доставит. Но все поиски безуспешны. Видим, как поздно вечером уезжает бричка второй батареи. В ней пять солдат и два сержанта – Сафонов и Григорян. На следующее утро кормушки второй батареи обиваются оцинкованным железом. А к обеду весь город говорит о том, что какие-то жулики ободрали железо с памятников на городском кладбище.» Иноземцев Н. Н. Фронтовой дневник. — М.: Наука, 2005.

113

Статьи «О советском патриотизме», «Полководческое искусство Суворова», статья «по национальному вопросу в эпоху империализма и по критике расовых теорий» включены в «План статей газеты „Правда“ с 15 мая по 15 июня 1941 года» РГАСПИ Ф.17, Оп. 125, д.58 л. 4–5. Подлинник

114

«…стали возглашать на весь мир, что Россия в прошлом представляла сосуд мерзости и запустения, что нынешняя Россия представляет сплошную „Перерву“, что „лень“ и стремление „сидеть на печке“ является чуть ли не национальной чертой русских вообще, а значит и – русских рабочих, которые, проделав Октябрьскую революцию, конечно, не перестали быть русскими. И это называется у Вас большевистской критикой! Нет, высокочтимый т. Демьян, это не большевистская критика, а клевета на наш народ, развенчание СССР, развенчание пролетариата СССР, развенчание русского пролетариата» Сталин И. В. Собр. соч. Т. 13. С. 23–26

115

См. выступление И. В. Сталин на совещание при ЦК ВКП(б) начальствующего состава по сбору опыта боевых действий против Финляндии 16 апреля 1940

116

См. Захаров М. В. «Генеральный штаб в предвоенные годы». Воениздат, 1989

117

«Краткий справочник по вооруженным силам Германии» НКО СССР 1941. Подписан в печать 29 августа 1941 г. В программе командирских занятий на январь-май 1941 г. предмет «изучение иностранных армий» назван «изучение немецкой армии». В январе-марте на это отводилось по 2 часа в месяц. Например, в январе темой занятий была организация пехотной дивизии немецкой армии и ее тактика в обороне, в марте – «тактика немецкой армии во встречном бою». Итого за три месяца – шесть часов… В апреле и мае занятия не проводились. «Штурм Брестской крепости» – Ростислав Владимирович Алиев

118

См. приказ НКО № 0040 от 4 сентября 1938 г.

119

Жорж Бонне, министр иностранных дел (апрель 1938 г. — сентябрь 1939 г.)

120

«В беседе с маршалом Рыдз-Смиглы, возглавившим Польшу после смерти Юзефа Пилсудского, Геринг заявил, что „опасен не только большевизм, но и Россия как таковая“, и что „в этом смысле интересы Польши и Германии совпадают“. Возражений со стороны польского собеседника не последовало» «Секреты польской политики. 1935–1945 гг. Сборник документов Службы внешней разведки» Издательство «РИПОЛ классик», 2010

121

См. протокол встречи Адольф Гитлера с министром иностранных дел Польши Ю. Беком 5 января 1939 г.

122

См. Dr. Claus Nordbruch «Allied Plans for the Annihilation of the German People»

123

См. материалы англо-французских переговоров от 27 марта 1939 года

124

См. «Реакция Англии на договор о ненападении между Германией и СССР: информационное письмо секретаря военного атташе в Великобритании начальнику Отдела Внешних Сношений НКО» 09.09.1939

125

См. Записка германского посла в Англии Дирксена «О развитии политических отношений между Германией и Англией за время моего служебного пребывания в Лондоне», составленная в сентябре 1939 года.

126

24 октября 1938 года Германия предложила Польше урегулировать проблему Данцига или Гданьск «немецкий» вольный город на основе сотрудничества в рамках Антикоминтерновского пакта. М. И. Мельтюхов «Упущенный шанс Сталина»

127

XVIII съезд ВКП(б). Март 1939 г. Доклад И. В. Сталина

128

«Расчленение России лежит в основе польской политики на Востоке… Поэтому наша возможная позиция будет сводиться к следующей формуле: кто будет принимать участие в разделе. Польша не должна остаться пассивной в этот замечательный исторический момент. Задача состоит в том, чтобы заблаговременно хорошо подготовиться физически и духовно… Главная цель – ослабление и разгром России» Доклад 2-го разведывательного отдела главного штаба Войска Польского. Декабрь 1938 года

129

См. Ф. Чуев «Сто сорок бесед с Молотовым»

130

Так, коммерческий директор фабрики «Скороход» Ленинград говорил: «Мы люди пожилые и привыкли при советской власти к очень многому. Мы научились ничему не удивляться. Но молодежь не только удивляется, но и возмущается. В демонстрации дружбы с погромщиками она видит просто измену со стороны руководства партии. Молодежь учили ненавидеть фашизм, и вдруг СТАЛИН встал рядом с погромщиками» Международное положение глазами ленинградцев, 1941–1945: Из архива Управления Федеральной Службы Безопасности по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Ред. коллегия: Гусев В. С., Ломагин Н. А., Степанов О. Н., Худолей К. К., Чернов С. В., СПб., Издательство «Европейский Дом», 1996. 11 п.л.

131

Автор нашел, что фильм «Александр Невский» шел до ноября 1939 г.

132

Александр II

133

«Воздушные десанты в современной войне» Газета «Правда» от 24 мая 1940 г.

134

См. газету «Правда» от 17 августа 1940 г.

135

Все оставшиеся в живых командиры 62-го УР отмечали, что за день-два до начала войны в их батальоны прибыли большие группы лейтенантов – выпускников Ленинградского, Смоленского, Тамбовского и других военных училищ. Автор прислал часть из них немного пораньше

136

См. Ю. Добряков «Путь на Брест-Литовск. Путевые заметки» журнал «Наша страна»,  № 0 и  № 1 за 1939 год.

137

См. материалы проверки выпускников 1-й Ленинградской артиллерийской школы и Тульской оружейно-технической школы в 1936 г.

138

В 1928 году принято 6 742 курсанта образование ниже 7 классов – 86 %, 7 классов – 14 %, 8-10 классов – 0 %, в 1937 году принято 12597 курсантов 8-10 классов – 99,2%

139

«1939–1940 назначены на должности 100 % командующих военными округами, 90 % командующих армиями, свыше 60 % командиров корпусов и дивизий, 91 % командиров полков. В т. ч. за апрель-июнь 1941 г. — 4 командующих армиями, 42 командира корпусов, 117 командиров дивизий». Б. И Зверев, Г. А. Куманев «Армия и общество, 1900–1941 гг: статьи, документы»

140

В среднем

141

В течение 1938–1940 гг. призвали из запаса 175 тыс. чел. и подготовили из числа «одногодичников» 38 тыс. командиров люди с высшим образованием, которые проходили службу в течение года и аттестовались на командиров взводов. Уточняется

142

В 1941-м во всех округах 30–40 % командиров среднего звена составляли офицеры запаса. В сухопутных войсках в звене военный округ – полк в среднем 75 % командиров и 70 % политработников имели стаж работы в занимаемой должности до одного года. Примерно в таком же положении оказался и офицерский состав Военно-Морского Флота.

143

Для интересующихся см. про профотбор в «Правилах поступления в Рязанское воздушно-десантное командное училище»

144

Харон – перевозчик душ умерших через реку Стикс

145

См. как учился В. Карпов «Маршал Жуков, его соратники и противники в годы войны и мирах»

146

Тут сомнительно, еще 22.02.1941 г. приказом НКО  № 70 было принято решение провести весенний выпуск лейтенантов к 1 мая 1941 г.

147

Полевой устав РККА 1939 г. (ПУ-39) ст. 5

148

См. Р. Алиев «Брест. Июнь. Крепось» Брест. «Полиграфика» 2012 с. 153

149

См. статью М. Белкина «Подготовка офицеров Германии». http://www.duel.ru/200731/?31_5_1

150

См. Корум Дж. С. «Корни блицкрига: Ганс фон Зект и германская военная реформа». Про рейхсвер оттуда.

151

Танковая школа в Казани и авиационная школа Липецке. Как таковыми учебными заведениями для немцев они не являлись. Автор согласен с Игорем Пыхаловым «Великая оболганная война» – «Таким образом, как и в случае с лётчиками, получается, что не мы обучали немцев, а немцы на свои деньги готовили у нас своих и наших танкистов»

152

Фраза Фердинанда Фоша 1851–1939 гг. 3 апреля 1918 года стал верховным главнокомандующим союзными войсками

153

Знакомый список. Автор тоже удивился

154

«В течении двух дней, с 13 по 15 января 1923 года, литовские войска (право слово, самому смешно это словосочетание – „литовские войска“ – но ведь из песни слова не выкинешь) оккупировали Мемель. 23 января город и порт, по-быстрому переименованный в Клайпеду, был официально присоединен к Литве» Александр Усовский «Как Черчилль развязал Вторую Мировую» Яуза-Пресс 2012

155

Версальский мирный договор, по которому была определена сумма репараций: 269 миллиардов золотых марок – эквивалент примерно 100 тысяч тонн золота. Потом их скостили почти вдвое, до 132 млрд марок. Потом еще, но к моменту прихода Гитлера к власти сумма составляя 114 млрд. марок. После войны снова пересмотрели, присовокупив еще и за грехи Второй Мировой и так далее. Интересно, что 4 октября 2010 года Немецкий федеральный банк произвел последний платёж по денежным обязательствам, связанным с репарациями, и таким образом эти обязательства были Германией полностью исполнены.

156

См. «Программу национального и социального освобождения немецкого народа» компартии Германии в 1930–1932 гг. В 1933 году курс компартии изменен на новый: борьба с социал-демократами, они же «социал-фашисты» в публикациях советской прессы

157

Например, круиз на остров Мадейру стоил всего двадцать долларов, включая проезд по железной дороге до немецкого порта и обратно.

158

Вплоть до начала войны средняя численность заключенных в концлагерях составляла 25–35 тысяч в 1937 – всего 10 тыс… Лагерями смерти они еще не были, а были местами отбытия наказания – колониями. И во время войны военнопленный, мог заработать несколько месяцев концлагеря за «неправильное» поведение, а потом оставшись живым вернуться в свой офлаг. Но не дай бог попасть туда с диагнозом «неисправимый»

159

«Мои самые лучшие штурмовики – бывшие коммунисты» Герман Геринг 1933 г. «Я всегда допускал и отдавал соответствующие приказы, чтобы бывших коммунистов принимали в нацистскую партию немедленно. Из мелкобуржуазного босса социал-демократического профсоюза никогда не получится национал-социалист, а из коммуниста – всегда!» Г. Раушнинг «Беседы с Гитлером».

«В конце 1953 года в СЕПГ насчитывалось около ста тысяч бывших членов НСДАП 8,6 процента ее тогдашней численности, в руководящем звене их процент достигал даже 14. Вот как, уже после крушения ГДР, комментировал эту ситуацию Гюнтер Шабовски, член Политбюро ЦК СЕПГ по 1989 год, последний глава парторганизации Восточного Берлина: „Нацист в ГДР, который мутировал к коммунизму, считался полностью и навсегда денацифицированным. Он был словно новорожденный. Но тот, кто подвергался воздействию западногерманской демократии, все равно оставался нацистом на веки вечные“ Яков Черкасский „Коричневая“ тень Германской Демократической Республики».http://rus.ruvr.ru/2011/10/03/58107040.html

160

Американский журнал «Тime». Гитлер в 1938 Man of the Year в номинации Wirtschaftswunder. Во избежание постоянно приводимых идеологических штампов советую прочитать статью там от 2 января 1939 г. и перевести последнее предложение «To those who watched the closing events of the year it seemed more than probable that the Man of 1938 may make 1939 a year to be remembered» иначе не понять позицию Америки в 1941-м и полную цитату Трумена.

161

См. как фактически менялся заявленный ресурс движка Т-34

162

Бромберский погром 03 сентября 1939 г. Поляки уверяют, что 58 тыс. погибших немцев это результат военных действий и их действий по ликвидации «пятой колонны» Осторожно! Не очень приятный фотоматериал под ссылкой http://www.jrbooksonline.com/polish_atrocities_p230-236.htm

163

«На костях и крови немцев и русских, заявил Гитлер, без всякого учета исторических, этнографических и экономических условий было создано государство, не имевшее никакого права на существование» Речь Гитлера в рейхстаге 06 октября 1939 года

164

Уильям Ширер. «Взлет и падение третьего рейха» Москва, Воениздат, 1991.

165

«Если англичане действительно хотят мира, — ответствовал Гитлер, — они могут обрести его через две недели, и без каких-либо унижений». Однако, как он заявил, им пришлось бы примириться с фактом, «что Польша не сможет возродиться вновь» на переговорах со шведским посредником Далерусом 26 сентября. И «наступать на Западе как можно скорее, поскольку франко-английская армия пока еще не подготовлена» 27 сентября 1939 года = цитирую по Уильяму Ширеру «Взлет и падение третьего рейха» Москва, Воениздат, 1991.

166

Полная цитата из блога Олега Нестерова http://o-nesterov.livejournal.com/31951.html

167

Олега Не(C)терова!

168

«Немецкие программы боевой подготовки не ограничивались рамками восьмичасового рабочего дня – к примеру, с девяти до пяти, – а стремились как можно точнее воспроизвести вероятные боевые условия. Войска тренировались в любую погоду и в любое время суток» Рядовые Вермахта и СС. Немецкий солдат Второй мировой войны / С. Харт, Р. Харт, М. Хьюз; [пер. В. Феоклистовой]. – М.: Эксмо,2006.

169

См. стенограмму заседания Военного совета при наркоме обороны СССР. Вечернее заседание 22.11.1937 г.

170

По 1941 г. автор нашел лишь курсы поваров при Ярославском и Омском интендантском училище, а так в апреле 1941 г. открыты курсы по подготовке военных поваров-инструкторов, первый выпуск после начала войны.

171

Далее «Разведывательный бюллетень № 25. Германская тактика по опыту войны СССР с Германией». М.: Воениздат НКО СССР, 1942. С. 70–71

172

Вымышленный по характеру персонаж. Фактически разведкой 17-го Брестского погранотряда заведовал майор Ведякин Владимир Владимирович 1903 г. р. Пропал без вести 15 августа 1941 г. в районе посёлка Ветка Гомельской области Белорусской ССР.

173

Переделанные воспоминания Овецкого Бориса Моисеевича

174

Из «Доклада Управления пограничных войск НКВД УССР „Об охране государственной границы за 1940 г.“ 13 февраля 1941 г.»

175

Воспоминания генерал-лейтенант П. Н. Мироненко

176

«Генерал Соколов в своем выступлении заявил, что вы обстановку на границе сами очень усложняете, никакой войны пока не предвидится, вы просто проявляете трусость» воспоминания Дмитрия Сергеевича Аврамчука, капитан, служил в 86-го пограничного отряде

177

Начальник ГРУ Ф. Голиков «необходимо избегать преувеличения успехов иностранных армий, так как это вредно отзывается на нашем воспитании».

178

«Савченко: За последние шесть месяцев мне пришлось 3 месяца провести в Германии, наблюдать военный лагерь своими глазами… Я должен прямо сказать, что у нас не принято говорить о положительных качествах противника. Если я соберу своих помощников и отзовусь о формах работы иностранной армии положительно, то заранее знаю, что из 10 присутствующих 9 будут писать донесение.

Мехлис: Вы здесь преувеличили, но человека 2–3 напишут» Материалы комиссий Главного военного совета Красной Армии по обобщению опыта финской кампании – апрель-май 1940

179

Обработка дальнейших слов Савченко. Материалы комиссий Главного военного совета Красной Армии по обобщению опыта финской кампании – апрель-май 1940

180

Сборник документов «Органы государственной безопасности СССР в ВОВ» Докладная записка начальника Ломжинского оперативного пункта разведывательного отдела. штаба Западного Особого военного округа. уполномоченному Особого отдела НКВД

181

http://pvrf.narod.ru/vus/mvi/natsch.htm

182

На уцелевшем финском кордоне Корья базировались диверсионные группы, совершавшие налеты на пограничные заставы и тылы отдельного стрелкового корпуса, который действовал на кандалакшском направлении. Для разведки противника и уничтожения кордона комендант 2- й отдельной комендатуры Мурманского погранотряда получил приказ сформировать отряд в составе 47 человек. 6 декабря 1939 г. отряд выступил для выполнения задачи. Пройдя за трое суток 90 км, он выполнил задачу, в 12 – часовом бою разгромив финский диверсионный отряд численностью до 40 человек. http://pvrf.narod.ru/wow/sim/voyna.htm

183

«На 1 мая 1941 г. высшее военное образование имели всего около 1,6 процентов командиров 0,96 процента политработников, среднее военное – 49,9 процента командиров 30,4 процента политработников, в масштабе курсов от 3 до 9 месяцев 18,2 процента командных кадров 29,9 процента политработников. Не имели военной подготовки среди командных кадров 33,3 процента, среди политработников – 39,1 процента» Сечкин Г. П. «Граница и война». С. 35–36.

184

«При каждом погранотделе находится, по некоторым данным, особая часть разведчасть, занимающаяся исключительно наступательным шпионажем и контрразведкой.» Из «Распоряжения Главного Управления Имперской Безопасности Германии отделениям гестапо и другим подразделениям спецслужб об обобщении сведений о структуре и функциях советской разведслужбы» Июль 1940 г.

185

См. воспоминания военфельдшера В. А. Якушева 2-я рота 18-го ОПАБ 62-го УР.

186

См. Положения о третьем управлении НКО СССР и его периферийных органах. Приказом НКО СССР № 028 от 12 апреля 1941 г.

187

См. Р. С. Иринархов. «Западный особый» стр. 192

188

«…на 1.8.40 г. списано в книгу недосдач на 5637 руб. и к 25.10 удержано только 80 руб., в этом же полку на 1.7 и 1.10. списано в книгу недостач по продфуражу на 32,349 руб. — по ним также расследования не проводилось и окончательного решения нет, больше того командир и его помощник по снабжению даже и не знали о них, так как в числе недостающих значится предметов значится 206 кгр. так в оригинале копченой колбасы…» Приказ войскам Московского военного округа от 13 18? ноября 1940 г.  № 171 гор. Москва.

189

См. донесение 45-й дивизии вермахта «О трофеях, захваченных в Брест-Литовске» от 29.06.1941 г.

190

старшина носил в петлицах четыре или плюс один треугольник, обзываемых красноармейцами «пилой». Пятый жёлтый треугольник, который крепился в верхнем углу петлиц, полагался только к петлицам нового образца

191

(с) «Жмурки»

192

«…до сих пор крайне велики растраты, хищения и недостачи, составившие в 1940 г. по Центросоюзу около 300 млн. руб., по НКТоргу – около 200 млн. руб., а в целом по торгующим организациям примерно 600 млн. руб.» Информация Госплана СCCР В ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О предварительных результатах выполнения плана развития народного хозяйства СССР за 1940 г.» 21 января 1941 г., да и воспользуюсь материалами Игоря Пыхалова "Каковы масштабы "сталинских репрессий"? http://warrax.net/81/stalin.html Согласно таблице по состоянию на 1 апреля 1940 г. из 1,27 млн. заключенных не менее 22 % осуждены за преступления против собственности за "политику" 33 %.

193

Как один из источников можно посмотреть Ю. В. Рубцов "Из-за спины вождя. Политическая и военная деятельность Л. З. Мехлиса" Издание 2-е, исправленное. Москва, Издательство "Компания Ритм Эстэйт". 2003

194

Архив ФСБ по Иркутской области. Дело 7912, т. 1, л.д. 192. Рапорт оперуполномоченного НКВД по г. Бодайбо Иркутской области Кульвица на имя начальника УНКВД "Немецкая разведка – по этой линии дела у меня плохие. Правда, вскрыта резидентура <фамилия не читаема>, но немцы должны вести дела посерьезнее. Постараюсь раскопать. Финская – есть. Чехословацкая – есть. Для полной коллекции не могу разыскать итальянца и француза… Китайцев подобрал всех. Остались только старики, хотя часть из них, 7 человек, изобличаются как шпионы и контрабандисты. Я думаю, что не стоит на них тратить время. Уж слишком они дряхлые. Наиболее бодрых забрал".

195

См. протокол решения Политбюро ЦК ВКП (б) от 08.03.1941 г "О проведении учебных сборов военнообязанных запаса в 1941 году и привлечении на сборы из народного хозяйства лошадей и автотранспорта"

196

Как пример см. Доклад о мобилизационной готовности частей 2-й стрелковой дивизии 10-й армии Западного особого военного округа № 1/364 сс от 17 марта 1941 г.

197

"Последняя четвертая крупная депортация состоялась в мае-июне 1941 г. Она охватила западные области Украины и Белоруссии, а также Литву, Латвию, Эстонию. Депортированных назвали "ссыльнопоселенцами" А. В. Чевардин "Польская ссылка в Свердловской области в 1940–1941 гг"

198

В августе 1938 года по решению Исполкома Коминтерна Коммунистическая партия Польши и её автономные организации – Коммунистические партии Западной Украины и Западной Белоруссии – были распущены. Причина – во второй половине 30-х годов, в период борьбы за единый фронт против фашизма и войны, КПП и КПЗБ более реально стали смотреть на вопросы целостности Польши и защиты ее независимости. Они заявили, что поддержат любое демократическое правительство, которое обеспечит народу свободу и будет придерживаться политики мира.

199

Архангельская область, Красноярский край, Свердловская область, Коми АССР, Иркутская, Молотовская, Вологодская, Омская области, Алтайский край, Новосибирская, Горьковская, Челябинская, Чкаловская, Ивановская, Ярославская, Кировская области, Башкирская АССР, а также в 4 области Казахстана Акмолинская, Павлодарская, Семипалатинская и Кустанайская.

200

А. В. Чевардин "Польская ссылка в Свердловской области в 1940–1941 гг"

201

"Сведения о высказываниях и антисоветских настроениях среди беженцев от 16.01.1940". Бiлас I. Репресивно-каральна система в Україні 1917–1953. Суспiльно-полiтичний та iсторико-правовий аналiз. У 2 кн. Книга друга. Київ: Либiдь; Вiйско України, 1994. С. 148–149. 8. со ссылкой: АГИБ. Ф. 15. Оп. 1. Д. 9. Л. 215–216, 218, 224

202

Выдмы Лисье (белорусск.) – "Лисьи Дюны"

203

эпизод у В. С. Петрова "Прошлое с нами"

204

Унковский В. С. "Теория стрельбы и ее приложение к стрельбе корабельной артиллерии" 1939 г.

205

"Господский дом был начисто ограблен немцами, а затем крестьянами, так что нам оставались одни голые стены. Только в бывшем кабинете стоял большой письменный стол с пустыми ящиками. Стол не утащили только потому, что он не проходил через узкие двери кабинета" Лукинов М. И. iremember.ru

206

"Политрук сказал, что началась война и наша задача – отбивать всеми силами нападение врага. Сейчас гарнизон дота роет вокруг точки траншеи для круговой обороны. В 039 уже направлен связной. Мне же предложили остаться в 038 и послали рыть вместе со всеми траншею". Ирин Леонид Владимирович, курсант 6-го взвода учебной роты 9-го артпульбата

207

См. воспоминания Лукинов Михаил Иванович http://iremember.ru/artilleristi/lukinov-mikhail-ivanovich/stranitsa-9.html

208

См. записанные Михаилом Свириным воспоминания Алексея Григорьевича Рощина, ветерана советской "панцирной пехоты" или отдельных штурмовых инженерных бригад

209

См. "Главное Интендантское Управление РККА. Инструкция по укладке, пригонке, сборке и надеванию походного снаряжения бойца пехоты Красной Армии. Воениздат НКО СССР-1941" http://warstar.info/rkka_1941/snariagenie_rkka_1941.html

210

26-мм осветительный и сигнальный пистолет обр. 1930 года индекс 56-Н-572

211

Радиостанция 6-ПК обр. 1935 г: переносная, КВ 3,75-5,25 МГц, ТЛФ АМ, ТЛГ, 1 Вт лампа СБ-112; для связи командира батальона с командиром полка и для работы в "сетях" артиллерийских дивизионов. По штату радиостанция 6ПК, телефонные аппараты типа УНА-И и УНА-Ф входили в средства связи дотов – источник РГВА. фонд 36967, опись 1, дело 54. Пример: "Река Сан 50, ну пусть 70 метров в ширине была напротив нашего дота, вот немец прямой наводкой и бил, но все равно, ну никак не мог разбить толстые стены. Но вскоре поступил по коротковолновой рации 6-ПК приказ, политрук нам сообщил, что надо отступить к своим" Молчанов Иван Иванович, http://iremember.ru/artilleristi/molchanov-ivan-ivanovich/stranitsa-2.html "Малая политотдельская" – прозвище

212

http://www.youtube.com/watch?v=kksBXZM_ZV4&feature=related

213

См. отчет о заводских испытаниях конструкции Г. С. Шпагина от 26 августа 1940 года

214

"Т-34М" – машина, создаваемая по данному проекту, внешне представляла собой своеобразным гибрид танка Т-34 и немецкого РzКрfw III. При реализации проекта конструкторы надеялись одним ударом убить все притязания военных к Т-34.

215

"17 июня днем начальник боепитания отряда на грузовой машине привез полный комплект новых – в законсервированном виде – самозарядных винтовок СВТ-40 на десять патронов, а модернизированные винтовки-трехлинейки у нас все забрали, мотивируя приказом. Но ведь пограничники обращаться с винтовками СВТ-40 еще совершенно не умели – получалось, мы безоружны! 18 июня тот же начальник на той же машине привез двадцать пять автоматов ППД с круглым диском и… ни одного патрона к ним" Воспоминания Юренева Федора Андреевича, служившего на 15-й заставе 88-го погранотряда.

216

А. В. Суворов

217

"С каждым годом армия русская становится всё более хворой и физически неспособной… Из трёх парней трудно выбрать одного, вполне годного для службы… Плохое питание в деревне, бродячая жизнь на заработках, ранние браки, требующие усиленного труда в почти юношеский возраст, – вот причины физического истощения… Сказать страшно, какие лишения до службы претерпевает иногда новобранец. Около 40 проц. новобранцев почти в первый раз ели мясо по поступлении на военную службу. На службе солдат ест кроме хорошего хлеба отличные мясные щи и кашу, т. е. то, о чём многие не имеют уже понятия в деревне" М. О. Меньшиков (25.09.1859–20.09.1918)

218

См. "Два стиля работы", газета "Известия" от 5 июня 1941 г.

219

См. журнал "Пионер"  № , 1941 год. Статья Я. Шура "Одна минута. Машина времени" стр. 31.

220

См. Б. Глан "Парк культуры и отдыха"

221

ЦГАСА, ф. 37523, оп. 1, д. 122, л. 515.

222

См. "Известия" от 01.04.1941 г.

223

З. И. Воскресенская "Теперь я могу сказать правду". Но! Зоя Ивановна Воскресенская не увидела даже сигнального экземпляра. Она умерла 8 января 1992 года, а книга в издательстве "Олма-Пресс" вышла в декабре 1992 года. Кто этот бред туда вписал?

224

См. П. Судоплатов "Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950"

225

См. журнал записи лиц, принятых И. В. Сталиным от 17.06.1941 г.

226

См. внимательно интервью А. Мартиросяна ТВ "День" 2012 г. http://www.youtube.com/watch?v=kIawCzGiQw8

227

См. П. Судоплатов "Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950"

228

В. Лота "Альта" против "Барбароссы"

229

См. Виноградов С. Н., Кузьмин А. Ф. "Логика. Учебник для средней школы" 1954 г. Москва: Учпедгиз и см. Теплов Б. М. "Психология. Учебник для средней школы" первое издание 1947 г.

230

См. "Нью-Йорк Таймс" 14 июня 1941 г.

231

Оригинальное название "Feldzug nach Polen"

232

Подробности см. Сямашка Я. "Армiя Краёва на Беларусi". Минск, 1994.

233

Текст "Мы имеем уже неудавшийся пример "разрушении" нации тремя сильными противниками, намного более слабой Польши. Это разрушение не удалось на протяжении целых 100 лет. Жизнеспособность русской нации будет не меньше…" >Die grosse politik der europaischen kabinette, 1871–1914. Sammlung der diplomatischen akten des Auswartigen amtes, im auftrage des Auswartigen amtes (1922) http://craber.livejournal.com/1170.html

234

Подполковник Ян Мазуркевич (Радослав)

235

Блог "пана Твардовского>" old_fox.livejournal.com

236

Блог p-chuchundrin.livejournal.com

237

"Задача нашей внешней политики представляется мне следующей – в разумном и целенаправленном виде учесть стремление к свободе всех этих народов и облечь их в определенную форму государственности. Это значит на огромной территории Советского Союза органически нарезать государственные образования и настроить их против Москвы, чтобы на ближайшие столетия освободить германский рейх от дурного давления с Востока" Документ Нюрбергскогог трибунала 1058-PS, выступление Розенберга перед персоналом, непосредственно занятых осуществлением "восточной политики" рейха 20 июня 1941 г.

238

"Прежде всего надо предусмотреть разделение территории, населяемой русскими, на различные политические районы с собственными органами управления, чтобы обеспечить в каждом из них обособленное национальное развитие…

Русскому из горьковского генерального комиссариата должно быть привито чувство, что он чем-то отличается от русского из тульского генерального комиссариата. Нет сомнения, что такое административное дробление русской территории и планомерное обособление отдельных областей окажется одним из средств борьбы с усилением русского народа" 27 апреля 1942 г. Э. Ветцель – начальник отдела колонизации 1-го главного политического управления "восточного министерства"

239

См. "Хто спаліў Хатынь" С. В. Марозава, доктар гістарычных навук, прафесар (ГрДУ імя Я. Купалы) Крыніца: Звязда, март 2013 г.

240

См. биографию Хенрика Добжаньского

241

См. биографию Яна Мазуркевича

242

28 сентября 1939 г. в Варшаве Абвер обнаружил в развалинах укреплений форта Легионов шесть грузовиков с картотекой и архивом польской контрразведки.

243

Биография семьи Майи построена на основе фактов из исследования Волкова С. В. "Трагедия русского офицерства" М., 1993.

244

Из воззвания польского Совета Государственной обороны "Не русский народ тот враг, который бросает все новые силы в бой, этот враг- большевизм, наложивший на русский народ иго новой, страшной тирании. Он хочет теперь и нашей земле навязать свою власть крови и мрака".

245

См. Р. Томашевски "Непрерывное образование военных в Польше в XX веке"

246

Немцы передавали пленных СССР, согласно их прописке

247

"Приказ о выполнении определенной военной задачи дается в широких параметрах, и все подробности и детали, касающиеся непосредственного исполнения, оставляются на усмотрение подчиненного. Принцип возможно применять к любым родам войск. Он есть результат длительного опыта и особенно уверенности в том, что нахождение лучшего "ноу-хау" в военном деле решает в итоге и то, кто станет победителем в бою" высказывание ветерана Восточного фронта 28 ПД, капитана Альфреда Дуррвангера о немецкой тактике на симпозиуме в 1987 г.

248

Первая колонна марширует, вторая колонна марширует… (нем.)

249

"Славяне – это семейство кроликов. Если класс хозяев их не будет подталкивать, они никогда не смогут подняться выше уровня кроличьего семейства" Адольф Гитлер 18 сентября 1941 года на обеде с райхсминистрами Ламмерсом и Кохом.

250

См. Федоров В. Г. "В поисках оружия" Москва, "Воениздат", 1964.

251

Нецензурно. Искать по словам "генерал опытная машинистка"

252

См. А. А. Тарасов. "Уничтожай врага в рукопашной схватке". Военное издательство Наркомобороны СССР, 1941 год

253

См. "Техника молодежи" май 1941 г. стр. 14-19

254

Носили даже после 1945 года. "Летний" сапог особо ценился в авиации за малый вес и соответственно скорость реакции при нажатии на педаль, плюс вентиляция.

255

(с) В. Сарычева "В поисках утраченного времени"

256

См. воспоминания Н. В. Петручик у В. Сарычева

257

См. воспоминания Лукина М. И., iremember.ru

258

См. спецсообщение разведотдела штаба ЗапОВО секретарю ЦК КП(б)Б П. К. Пономаренко "О подготовке Германией войны против СССР" г. Минск 3 июня 1941 г.

259

"История Беларуси" Минск, 2004 г.: "Поляки отрицали саму идею белорусской государственности или автономии. Борец за независимость Польши Пилсудский делил, как известно, народы на "исторические" и "неисторические". Белорусов он рассматривал как нацию неисторическую. Западной части Беларуси, или по тогдашней польской терминологии, "восточным крессам" была уготована участь отсталой окраины в польском государстве, аграрно-сырьевого придатка более развитых регионов коренной Польши, экономика которой неоднократно переживала кризисы.

Глубокими и затяжными были кризисы 1924–1926 и 1929–1933 гг. В это время на западнобелорусских землях количество предприятий сократилось на 17,4 %, рабочих – на 39 %. Рабочие здесь получали зарплату в 1,5–2 раза меньше, чем в центральных районах Польши. При этом она к 1933 г. по сравнению с 1928 г. уменьшилась на 31,2 %"

260

В сети есть монография Белозоровича В. А. "Западнобелорусская деревня в 1939–1953 годах" Обобщение взято по приведенным там фактам.

261

См. В. А. Белозорович "Западнобелорусская деревня в 1939–1953 годах". Монография Гродно: ГрГУ, 2004. – 148 с.

262

"17 октября 1940 года Бюро ЦК КП(б)Б приняло постановление "Об упорядочении дела подбора и посылки работников в западные области БССР", которое запрещало наркоматам БССР, профсоюзным, комсомольским и хозяйственным организациям направлять работников в западные области без санкции ЦК КП(б)Б в каждом отдельном случае. А 21 октября в партийные организации региона было направлено закрытое письмо "О недостатках в работе партийных и советских организаций в западных областях Беларуси". В нем жестко критиковалась практика воспитания и выдвижения местного населения на руководящие должности" В. А. Белозорович "Западно-белорусская деревня в 1939–1953 годах". Монография Гродно: ГрГУ, 2004. – 148 с.

263

Альтернативную точку зрения о принадлежности воинов к монахам можно почитать в книге А. Л. Никитина "Основания русской истории. Мифологемы и факты" 2001 г. — статья "Александр Пересвет и Сергий Радонежский"

264

Копаясь в эмигрантских философах нашел любопытную цитатку "русский духовный тип представлялся Федотовым сложным комплексом христианских и полуязыческих компонентов, слитых, однако, в нерасчленимое единство" далее можно спорить "важнейшей чертой которого он признавал кенотизм т. е. уподобление Христу, уничижение, кроткое непротивление, жертвенность"

265

В русском варианте "Утомленное солнце"

266

http://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=4134702 – угадаете?

267

30 июля 1941 года подписано советско-польское соглашение, далее последовала полная амнистия польских заключенных

268

Вспомните что фильме "Иди и смотри" отдала мать сыну, уходящему в партизаны.

269

См. Майер К. "Немецкие гренадеры. Воспоминания генерала СС. 1939–1945" Москва, Центрполиграф, 2007 г.

270

Немецкие потери во Франции за компанию составили 683 танка, убито – 26 455 человек, ранено – 111 640, пропало без вести – 16 659.

271

Контратака двух эскадронов S-35, проведенная днем 13 мая 1940 г. у Jandrenouille, позволила выиграть время для отступавших частей – по данным французов на поле боя остались гореть около 50 немецких танков, но и дивизия из 42 машин потеряла 26 (несколько машин требовали ремонта и их бросили). Бронезащита "сомуа" заслужила в этих боях самой высокой оценки – танк командира одного из взводов вернулся из боя имея 29 вмятин от 20-мм и 37-мм снарядов, однако, серьезных повреждений не было.

272

Судьба столкнула де Голля почти лицом к лицу с генералом Гейнцем Гудерианом, германским танковым теоретиком. Его книга "Внимание, танки!" явилась как бы немецким аналогом книги де Голля "За профессиональную армию". Сам Гудериан спустя много лет в своих "Мемуарах солдата" напишет: "Мы были информированы о присутствии 4-й бронетанковой дивизии генерала де Голля, который давал о себе знать с 16 мая… Де Голль не уклонялся от боев и с несколькими отдельными танками 19 мая прорвался на расстояние двух километров от моего командного пункта… Я пережил несколько часов неуверенности"

273

Два предыдущих абзаца написал не автор. Это написал в 1940 году пилот авиагруппы дальней разведки 2/33 французской армии Антуан де Сент-Экзюпери. А автор произнес его слова от имени немцев.

274

Сознательно гробит здоровье капитан, используя самый доступный психостимулятор. Эффект наступает через 10–15 минут после употребления и может продолжаться несколько часов. Он выражается в изменении психического состояния: наступлении возбуждения, жажды деятельности, приливе энергии, изменении сознания. Симптомы на лицо.

275

"Поражение психики бойца является для горячей боевой работы более ощутимой потерей, нежели одиночная смерть бойца, не считая того, что нарушение психики немногих участников боя может расстроить и понизить психику многих других их сотоварищей, вызывая панику" Шумков Герасим Егорович (1873–1933) — российский врач-психиатр, психолог, психофизиолог. Основатель военной психологии в России.

276

А. Г. Караяни, И. В. Сыромятников "Прикладная военная психология" СПб.: Питер, 2006. – 480 с

277

Реакция врага на смену курса в пропаганде "На основании служебных материалов немцев об отношениях с гражданским населением, отсутствия каких-либо заверений и оттяжки принятия решений, касающихся будущего, в Кремле решили, что у немцев нет никакой ясной линии относительно политического преобразования Советского Союза, и что они не намерены предоставлять русским какую-либо форму национальной или государственной самостоятельности и считают всех русских недочеловеками, выродками человечества. Поэтому в настоящее время лозунг "Война за победу мировой революции" заменен другим – "Смерть немецким оккупантам" 26 ноября 1943 г. Из письма 203-й абвергруппы "О необходимости превращения Восточного похода в гражданскую войну" В. Ямпольский. Уничтожить Россию весной 1941 г. Документы спецслужб СССР и Германии. 1937–1945 гг. Москва. Кучково поле, 2008, с. 191–192

278

Усвоив из книг верное положение о том, что РККА "является освободительницей трудящихся капиталистических стран, они еще не умеют применять теорию в жизни, вести пропаганду и давать лозунги, исходя из конкретной обстановки". Цитируется по книге Невежин В. А. "Если завтра в поход…". – М.: Яуза, Эксмо, 2007.

279

Мельтюхов М. И. "Материалы особых отделов НКВД о настроениях военнослужащих РККА в 1939-45 гг."

280

Обработка слов публициста Владимир Воронова http://www.rusvera.mrezha.ru/641/5.htm

281

Хмельков С. А. Борьба за Осовец. — М.: Воениздат НКО СССР, 1939. – 96 с. (Военно-историческая библиотека).

282

оригинальная фраза принадлежит не автору. "Кладовщик Жук: "Если бы бойцы, легшие костями под Перекопом, встали и узнали об этих чинах, они с горя опять легли бы" Из политдонесения политотдела 51-й стрелковой дивизии Киевского военного округа 1935 год. Ввели персональные звания

283

См. "Техника молодежи" апрель 1941 г. стр. 13

284

"Начальник химической службы стрелкового полка Резник (беспартийный): "Наверно, это директива не Советского Правительства, а Гитлера. Скоро будем погоны носить". Начальник штаба кавалерийского полка Добровольский (член ВКП(б)): "У меня в крови ненависть к названиям "майор", "полковник". Красноармеец артиллерийского полка Будинов: "Ну и пожили, скоро опять явятся золотопогонники. Ввели чины – введут и погоны". Из докладов особых отделов Главного управления госбезопасности НКВД "О реагировании на введение служебных званий в РККА" в 1935 г.:

285

"Армия – важнейший и наисоциалистичнейший институт государства. Она должна остаться аполитичной и беспартийной. Внутриполитическая борьба не ее дело, а дело националсоциалистических организаций. В отличие от Италии не предусматривается никакого переплетения армии и СА" Цитирую по книге Ермакова А. "Оруженосцы нации. Вермахт в нацистской Германии". – М: Яуза, Эксмо, 2006.

286

Из протокола допроса "ВОПРОС: Как проводится политработа среди солдат? ОТВЕТ: С раннего детства человек в Германии воспитывается в национал-социалистическом духе, который в дальнейшем поддерживается в армии офицерами. Партия национал-социалистов к армии никакого отношения не имеет.

На предложение написать письмо домой, написал две строчки: "Умираю вдали от родины. Прощайте! Альфред Дюевский" Люевский Альфред, 1910 г. Рождения, уроженец г. Люцен, Восточная Пруссии, из семьи рабочего мостовщика. Образование среднее. Беспартийный. До армии состоял членом молодежных национал-социалистических организаций. Летчик-истребитель, сбит и взят в плен в конце июня 41-го на Северном Фронте.

287

ВВП Германии с 1933 по 1939 вырос с 59,1 млрд. марок до 129,0 млрд. марок, С 1936 по 1939 год объём общего промышленного производства рейха вырос на 37 %,

288

Справка министерство внутренних дел Германии от 1935 года "Всего не арийцев – 1 525 000, или 1,5 % населения. Из них лиц мужского пола – 728 000" См. А. Васильченко "Арийский миф III рейха" Население Германии 66 миллионов

289

Добавим немного эмоций 16 марта 1934 г. Гитлер издал закон о всеобщей воинской повинности, "Воскресенье, 17 марта, стало для Германии праздником. Были сброшены версальские кандалы – символ их позора и унижения. Рядовой немец мог как угодно относиться с Гитлеру и его разбойному правлению, но должен был признать, что ему удалось то, о чём не помышляло ни одно правительство республики. Для большинства немцев это символизировало восстановление немецкой чести. В это воскресенье был как раз День Памяти героев. Вечером я пошёл на официальную церемонию, которая состоялась в опере, и увидел там картину, которой Германия не наблюдала с 1914 года. Партер представлял собой море военных мундиров. Среди серых кителей и остроконечных шлемов императорской армии попадалась небесно-голубая форма люфтваффе, до того мало кому известная. Рядом с Гитлером сидел фельдмаршал фон Макензен – последний живой фельдмаршал кайзеровской армии. На нём был красочный мундир дивизии "Мёртвая голова". Прожектора были направлены на сцену. Там, подобно мраморным статуям, застыли молодые офицеры, гордо державшие боевые знамена нации… Так День Памяти героев, погибших в войне, вылился в празднование похорон Версальского договора и возрождения немецкой армии". Американский журналист Уильям Ширер, очевидец

290

"Из старых прусских служак нам никогда не создать нашей революционной армии. Все эти генералы – старые козлы, могу поручиться, что новой войны им не выиграть" Эрнст Юлиус Рём

291

См. А. Ермаков. "Оруженосцы нации. Вермахт в нацистской Германии". – М: Яуза, Эксмо, 2006.

292

См. Агентурное уведомление НКГБ о реагировании О. Довженко на немецкую кинокартину "Поход на Польшу" 14 июня 1941 года

293

"Перед лицом Бога я клянусь этой священной клятвой фюреру Германского Рейха и народа Адольфу Гитлеру, главнокомандующему вермахта, беспрекословно подчиняться и быть, как храбрый солдат, всегда готовым пожертвовать своею жизнью"

294

См. Рудольф Зульцман "Пропаганда как оружие в войне"

295

Гельмут Клауссман, 111 пехотная дивизия.

296

"Разведывательный батальон пехотной дивизии вермахта насчитывал 19 офицеров, двух чиновников, 90 унтер-офицеров и 512 солдат – всего 623 человека. На вооружении разведывательного батальона находилось 25 ручных пулеметов, 3 легких гранатомета, 2 станковых пулемета, 3 противотанковые пушки и 3 бронеавтомобиля. Кроме того, батальон располагал 7 повозками, 29 автомашинами, 20 грузовиками и 50 мотоциклами (из них 28 с колясками). Штатное расписание предусматривало в составе разведывательного батальона 260 лошадей". Малов-Гра Андрей Геннадьевич "Разведывательный батальон" http://gebirgs.winterwar.ru/recbat.html

297

"Во время быстрого наступления разведчики вермахта вместе с саперами и истребителями танков наступали в авангарде, образуя мобильную группу. В задачу мобильной группы входило быстро овладеть ключевыми объектами: мостами, перекрестками, господствующими высотами и др." Малов-Гра Андрей Геннадьевич "Разведывательный батальон" http://gebirgs.winterwar.ru/recbat.html

298

"The Goebbels diaries. 1939–1941", C. P. Putnam's Sons, New York, 1983, ISBN: 0-399-12763-1 запись от 10 июня 1941 года

299

Обработка его же воспоминаний

300

См. воспоминания Густава Кникрем, ветеран вермахта.

301

По мемуарам ветеранов и в 1943 г. львиную долю (50–70 % в неделю) занимала в лагере суточная караульная служба (см пример: В. Орлов "Судьба артиллерийского разведчика. Дивизия прорыва: от Белоруссии до Эльбы" М. Яуза: Эксмо, 2010).

302

146 килограмм.

303

См. Валентина Чудакова "Чижик – птичка с характером", 1980 г., Лениздат. "Ваньку-ротного" Шумилина автор прочел гораздо позднее

304

Перестали потом делать при массовом выпуске, причины ниже.

305

Популярно теорию объясняет Андрей Маркин в статье "Непрямая стрельба" http://www.almanacwhf.ru

306

"Мы с тобой сегодня одинаково небрежны. (длинная пауза) — Ты забыл отзыв, "Приговор окончательный, обжалованию не подлежит!" Кожевников "Щит и меч"

307

См. "О привычке и равнодушии" газета "Известия" 21.06.1941 г.  № 45 (7521)

308

455-й корпусной артиллерийский полк (командир – майор К. И. Королев), дислоцировавшийся в Пинске, в июне 1941 года был выведен на плановые стрельбы на окружной полигон южнее Бреста. Фамилия изменена.

309

Автор в курсе, что начальником 17-го Брестского погранотряда, сформированного приказом НКВД № 732 от 24.08.1940 г. на базе расформированного 89-го отряда, был майор Кузнецов Александр Петрович, а замом по разведке майор Видякин Владимир Владимирович. Фамилии намеренно изменены, поскольку изменены черты характера, влияющие на самостоятельное принятие решений. И давайте не будем обсуждать решение автора. Можно в оригинале прочитать в мемуарах пограничника! "Директива предателя Берия категорически запрещала открывать огонь по самолетам, заставлять их совершать посадку". Но майор Кузнецов очень много сделал потом, выясняя судьбу своих пограничников.

310

Танкодром – место где учат вождению. Да, вот его место в Бресте – http://wikimapia.org/#lat=52.0155225&lon=23.7327341&z=14&l=1&m=b

311

"При обкатывании танками курсанты сами ползут под движущийся на них танк. Если солдат при этом находится в бетонированном окопе, не достигается того эффекта, и того что это должно вырабатывать, а именно вырабатывание бойцовских качеств характера и преодоление страха". Булатов В. Н. "Военная система"

312

См. воспоминания В. А. Рoжнятoвcкого. В июнe 1941 гoдa – кaпитaн.

313

См. директиву № 34678 от 17.05.1941 года "О задачах огневой подготовки военных округов, объединений, соединений, частей на летний период 1941 года"

314

См. Першанин В. Н. "Смертное поле". "Окопная правда" Великой Отечественной. — М.: Яуза; Эксмо, 2008.

315

См. Першанин В. Н. "Смертное поле". "Окопная правда" Великой Отечественной. — М.: Яуза; Эксмо, 2008.

316

См. Трубецкой А. В. Пути неисповедимы: (Воспоминания 1939–1955 гг.) Москва "Контур", 1997

317

См. Ст. 282. ПУ РККА. 1939 год.

318

См. "Техника-молодежи"  № , 1941 г. "Мужество и закалка", стр. 41

319

"В июне 1941 в БПО работала специальная комиссия. Терпение Центра лопнуло после целого вала происшествий в этом округе. И 17-й погранотряд шел в "передовиках". Здесь и вскрывшееся участие пограничников в контрабанде (4-я застава), и попытка "ухода" в мае 1941 за кордон (18-я застава), массовые пьянки и т. п. Остальные отряды округа тоже "отличились" ("уход" Шаповалова в 106-м ПО, арест двух начальников застав в 88-м ПО за контрабанду), но в 17-м ПО это приобрело "повальный характер". Александр Слободянюк http://forum.patriotcenter.ru/index.php?topic=20046.15

320

Масленников Иван Иванович, заместитель наркома внутренних дел СССР по войскам. Ненашев интригует по материалам http://forum.patriotcenter.ru/index.php?topic=20046.0;wap2

321

Приказ НКВД СССР № 00792 от 20 июня 1941 года "О недостатках в состоянии и руководстве воспитательной работой в пограничных войсках Белорусского округа"

322

"Жизненное пространство" и начало авторского рояля, делаем немца очень осведомленным.

323

Про бодание между генералитетом вермахта и партией по поводу использования людских ресурсов покоренных стран см.

Докладную записку главнокомандующего группой войск Ост генерал-полковника Бласковица главнокомандующему сухопутными войсками генерал-полковнику фон Браухичу от 06.02.1940 г. об обращении с польским населением.

324

См. Мадер Ю. "Абвер: щит и меч Третьего рейха". – Ростов-на-Дону, Феникс, 1999 г.

325

Die Tagebucher von Joseph Goebbels. Samtliche Fragmente. 1987. Munchen

326

"В данный момент русской армии не существует, и, может быть, еще долгое время она не будет существовать. Однако военная мощь измеряется не только числом, качеством, силой и вооружением воинских частей. Она складывается из географических, стратегических и экономических факторов в единое целое, которое зависит также от численности населения и обширности территории. Страна, численность населения которой втрое превосходит численность нашего, потенциальные ресурсы которой беспредельны, страна, которая простирается от Балтики до Тихого океана и от Черного моря до Северного Ледовитого океана, будет играть в будущей мировой войне важнейшую роль. Тот, кто будет действовать против нее, натолкнется на труднопреодолимые препятствия. Кто будет с ней – до бесконечности расширит свое поле действий и свои возможности выступления во всех уязвимых пунктах земного шара. Все наши усилия должны быть направлены на то, чтобы в будущих реваншистских войнах СССР был нашим союзником. Если он не будет нашим союзником, то, прежде чем свести счеты с Францией, мы должны победить его, что потребует длительных и дорогостоящих усилий". Германский генерал Ганса фон Сект, сказано в 20-х

327

Цитируется Солоневич И. Л. "Россия в концлагере" издана в Германии в 1937 г. "Книга быстро стала популярна, в том числе и у немецкой интеллектуальной элиты и руководства НСДАП. Так, книгой заинтересовался сам Гитлер, её высоко оценили Геббельс, Геринг"(с) Wiki

328

"Основным содержанием подрывной деятельности абвер-2 в этот период [блицкриг] должно стать разжигание национальной розни между народами СССР". Мадер Ю. "Абвер: щит и меч Третьего рейха". – Ростов-на-Дону, Феникс, 1999 г.

329

"Сталин и его люди совершенно бездействуют. Замерли, словно кролики перед удавом" доктор Геббельс в своём дневнике от 7 мая 1941 года

330

См. Павел Судоплатов "Разные дни тайной войны и дипломатии. 1941 год", Олма-пресс, 2001 "Весной и в начале июня 1941 года Абвер, следует признать, свою задачу по разведке прифронтовой полосы в целом выполнил…"

331

Есть свидетельства, что десантников РККА, действовавших в 1942 г. в районе Демянска готовили по похожей индивидуальной методике.

332

Факт, большинство не изучало

333

"Меньшее государство должно наступать потому, что ему необходимо решить исход дела, пока не настали худшие времена, или получить, по крайней мере, временные преимущества, которые можно будет использовать впоследствии. Такой вывод не должен казаться абсурдным. Если бы это маленькое государство было вполне уверено, что неприятель пойдет против него, тогда, безусловно, оно может и должно воспользоваться обороной против врага, чтобы обеспечить себе первое начальное преимущество. Здесь, по крайней мере, нет никакой опасности потерять время" Клаузевиц К. "Принципы ведения войны" Пер. с англ. Л. А. Игоревского. — М.: ЗАО Центрполиграф, 2009.

334

"Еще более характерно, что некоторые политики и деятели прессы Европы и США, потеряв терпение в ожидании "похода на Советскую Украину", сами начинают разоблачать действительную подоплеку политики невмешательства. Они прямо говорят и пишут черным по белому, что немцы жестоко их "разочаровали", так как, вместо того чтобы двинуться дальше на восток, против Советского Союза, они, видите ли, повернули на запад и требуют себе колоний. Можно подумать, что немцам отдали районы Чехословакии как цену за обязательство начать войну с Советским Союзом, а немцы отказываются теперь платить по векселю, посылая их куда-то подальше" И. В. Сталин из доклада на XVIII съезде ВКП(б)

335

"Все, что я предпринимаю, направлено против России; если Запад слишком глуп и слеп, чтобы понять это, то я буду вынужден договориться с русскими для удара по Западу, а затем после его разгрома я направлю все свои объединенные силы против Советского Союза. Мне нужна Украина, чтобы нас снова не уморили голодом, как в последней войне" Запись швейцарского комиссара Лиги Наций по Данцигу Карла Якоба Буркхардта о разговоре с Гитлером 11. 8.1939 г.

336

После окончания французской кампании, 19 июля 1940 года в Берлине в огромном зале оперы "Кролль" состоялось заседание Рейхстага. Слово взял Адольф Гитлер, многочасовая речь которого передавалась на весь мир по радио: "В этот час я считаю своей совестью обратиться ещё раз с призывом к разуму и здравому смыслу… в Великобритании… — говорилось в заключительной её части, — Я считаю себя вправе обратится с таким призывом, поскольку я – не побеждённый, а победитель, выступающий в духе разума. Я не могу найти причин, почему эта война должна продолжаться".

Представляющий многие годы в Германии "Chikago Trebune" американский журналист Уильям Ширер, который присутствовал на этом выступлении Адольфа Гитлера, общался с многими высокопоставленными лицами и офицерами "…ни один из них не сомневался, что англичане примут великодушное, по их убеждению, предложение фюрера". Когда же через час после речи фюрера комментатор Би-Би-Си Сефтон Делмер, в свое время работавший в Берлине, в радиопередаче на немецком языке в крайне резкой, циничной форме отверг предложение Адольфа Гитлера, чувство разочарования, непонимания и даже удивления и ярости воцарилось среди немцев. "Вы в состоянии понять этих английских дураков? — кричал один из младших офицеров верховного командования Уильяму Ширеру. — Теперь отклонить мир? Да они просто с ума сошли!"

Официальный ответ британской стороны последовал спустя три дня – 22 июля 1940 года. Министр иностранных дел Великобритании лорд Эдуард Галифакс, выполняя поручение военного кабинета, заявил о твердой решимости правительства продолжать войну и категорически отклонил "мирные" предложения немецкого фюрера. Это заявление нанесло решающий удар по надеждам Берлина. "Британское общественное мнение в данный момент словно спятило с ума. Мы поражаемся его безумию. Вероятно, Англия должна получить парочку ударов, чтобы прийти в разумное состояние" – записал в своём дневнике 23 июля 1940 года Йозеф Геббельс.

337

Когда Черчилль впервые встретился со Сталиным, то он рассказал, что для нормального житья Англии, ей необходимо ежемесячно получать не менее 70 млн. тонн различных грузов. Однако к моменту нападения Германии на СССР она могла обеспечить, да и то только с помощью США всего около 40 млн. тонн

338

"Войну следует продолжать только в том случае, если весь вермахт на третий год войны будет снабжаться продовольствием из России". Служебная записка о результатах совещания с "госскретарями" о об экономических целях войны против Советского Союза 2 мая 1941 года.

339

См. дневник Вс. Вишневского "За рубежом видят и понимают, что мы выигрываем, копим силы, становимся на путь государственной традиции России, перевооружаем армию (процесс в разгаре) — и сможем стать, если те, воюющие стороны продлят кровопускание, — суперарбитром в Европе и Азии. Гитлер понимает, что мы ведем дело к тому, чтобы дать ему по затылку желательно при истощении Германии, этак в 1942 году"

340

Отрывок из дневника министра пропаганды Йозефа Геббельса от 16.06.1941

341

См. "Глава пятая. 1939 г." Шмидт П. "Переводчик Гитлера". — Смоленск: Русич, 2001. Это о Москве

342

См. Альфред Розенберг "Миф XX века"

343

Популярно, и автор помнит о различиях степеней боевой готовности между послевоенной СА и РККА

344

См. события 1905 года

345

"Вообще ваши русские фамилии часто смешны для нашего понимания, Бессмертный или Бесхлебный, а у нас в основном звериные, птичьи или древесные фамилии: Медведь Лацис, Волк Вилкс, Дубок Озолиньш, Ястреб Ванагс. Такие нам дали немецкие бароны" легионер Ваффен СС, командир ударного взвода, кавалер германских наград, а потом депутат Сейма Латвии Висвалдис Лацис

Читать далее: http://inosmi.ru/baltic/20110316/167402153.html#ixzz2BfHAZVph

Follow us: @inosmi on Twitter | InoSMI on Facebook

346

Не пугайтесь за Ненашева, все мы арийцы! Ганс Ф. К. Гюнтер http://www.velesova-sloboda.org/antrop/hans-guenther-02.html. Арийскость достигла максимальной демократичности к концу войны, когда и в СС некого стало призывать.

347

К середине 1920-х годов берлинская площадь Хаусфогтайплац стала международным центром моды, особенно в области Konfektion – готового женского платья (Berliner Damenoberkleidungsindustrie 1962; Dahn 1968; Moritz 1971) Взято из статьи Ирена В. Гюнтер "Нацистский "шик"? Политика Германии и женская мода в 1915–1945 годах"

348

"Besonders gern erinnern wir uns an das Hofbrauhaus, wo das gute Bier alle Klassenunterschiede verwischt" (Особенно охотно вспоминаем мы о Придворной пивоварне, где прекрасное пиво стирает все классовые различия). Н. К. Крупская

349

"с 1938 года на должности начальников поездов стали назначаться штатные оперативные работники ГУГБ НКВД" Аверченков В. И., Ерохин В. В. "История системы государственной безопасности России"

350

Набережная Франциска Скорины, Прежние названия – Надречная (до 1921 г.), Надбжежна (1921–1939 гг.). Набережная (1939–1990 гг.). Набережная Ф. Скорины (с 1990 года по настоящее время).

351

в Белоруссии, в июне наблюдались длительные сполохи на небе, которые тамошние жители толковали однозначно: грядёт война. Да ещё луна часто являлась багрово-красной, как будто указывала на большую кровь

352

Старый вариант припева

353

Приказ НКВД СССР № 17 "О порядке вызова военнослужащих в органы НКВД" от 17 июня 1939 г. Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Том I. Накануне. — М.: Книга и бизнес, 1995

354

См. А. М. Василевский "Дело всей жизни"

355

См. Москаленко К. С. "На Юго-Западном направлении. Воспоминания командарма. Книга I. М., Наука, 1969.

356

См. Кузнецов Н. Г. "Курсом к победе"

357

См. запись от 15 июня 1941 г. в дневниках Геббельса

358

См. Иссерсон Г. С. "Новые формы борьбы", М.: Военгиз, 1940.

359

См. Жуков Г. К. "Воспоминания и размышления", М., 1974. Т. 1. С. 230, 240.

360

Такой документ, вроде как, привез в Москву 21 июня контр-адмирал Михаил Александрович Воронцов

361

Слух об инциденте, произошедшем с резидентов советской разведке в Берлине Амаяком Кобуловым накануне войны

362

См. выступление Кленов П. С., генерал-лейтенант, начальник штаба Прибалтийского особого военного округа Материалы совещания высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 г…

363

"В отношении России нам удалось организовать великолепную дезинформацию. Из-за сплошных "уток" за границей уже больше и не знают, что ложно, а что верно. Так оно и должно быть" запись от 25 мая. "Маскировка от России достигла своей наивысшей точки! Мы настолько захлестнули мир потоком слухов, что уже и сами с трудом ориентируемся" запись от 18 июня 1941 г. Из дневников И. Геббельса:

364

пример см. Паджев М. Г. "Через всю войну" М.: Политиздат, 1983.

365

См. Вальтер Шелленберг "Лабиринт"

366

Куманев Г. А. "Говорят сталинские наркомы" Смоленск: Русич, 2005

367

Ванников Б. Л. "Записки наркома". Журнал "Знамя", 1988  № -2.

368

В начале июня 1941 года на позиции, находящиеся в 3–5 километрах от государственной границы, были выдвинуты отдельные стрелковые роты и стрелковые батальоны Красной Армии, выполнявших задачу оперативного прикрытия – норматив прибытия на позиции 45 минут

369

См. Сандалов Л. М. "Боевые действия войск 4-й армии в начальный период Великой Отечественной войны"

370

См. Телеграмму начальника Генштаба РККА командующему войсками КОВО. 11 июня 1941 г.

371

"Проверку боевой готовности в т. ч. поднятие по боевой тревоге частей 42 СД 30 апреля 1941 г. 44 сп: из-за отсутствия командования поднять подразделение не удалось. При беседе с комполка Гавриловым выяснилось, что плана боевой тревоги в полку нет, 455 сп: план боевой тревоги "почти имеется", но детальность его разработана слабо. Не расписано, кто, где и что получает, и план доставки, 18 обс: плана боевой тревоги нет. Построение произошло за 15 минут. Замена людей наряда, запряжка лошадей и укладка имущества связи, находящегося в ротах, заняло 40 минут. Проверка ранцев показала, что в них имеются только туалетные принадлежности, котелок и кружка. "Поднять" имущество и боеприпасы со складов дивизия не смогла" Ростислав Владимирович Алиев "Штурм Брестской крепости" ссылается на ЦАМО РФ ф. 1139, оп. 1, д. 2.

372

"Вскоре после сообщения ТАСС от 14 июня я был в крепости в 333-м стрелковом полку. Вместе с командиром полка полковником Д. И. Матвеевым были в подразделениях. Шла обычная боевая учеба. Во время перерыва нас окружили бойцы, задавали вопросы. Один из них, обращаясь к Матвееву, спросил:- Скажите, товарищ полковник, когда нас выведут из этой мышеловки?" Е. М. Синковский "В Бресте" – "Буг в огне" Минск: "Беларусь", 1965.

373

Бойцов в синих фуражках, а их в Бресте конвойный батальон и рота полка по охране железнодорожных сооружений долго обзывали пограничниками.

374

См. "Докладную записку начальника ГАБТУ КА в НКО о состоянии танкостроения 28 января 1941 г." ЦАМО. Ф. 38. Оп. 11569. Д. 300. Л. 16–24. Подлинник.

375

"А потом был польский поход! По Западной Украине прошлись, как на учениях. Без выстрелов. И хорошо, а то снарядов и патронов у нас сперва не было. Потом, как стрельба у поляков случилась, доставили патроны, но снарядов так и не дали" Матвеев Семен Васильевич. Старшина Красной Армии. Газета "Известия" за 5 февраля 2000 г.

376

"Еще во время окружной полевой поездки я беседовал с некоторыми товарищами из высшего командного состава. Это были генералы И. И. Федюнинский, С. М. Кондрусев, Ф. В. Камков (командиры стрелкового, механизированного и кавалерийского корпусов). У них, как и у меня, сложилось мнение, что мы находимся накануне войны с гитлеровской Германией. Однажды заночевал в Ковеле у Ивана Ивановича Федюнинского. Он оказался гостеприимным хозяином. Разговор все о том же: много беспечности. Из штаба округа, например, последовало распоряжение, целесообразность которого трудно было объяснить в той тревожной обстановке. Войскам было приказано выслать артиллерию на полигоны, находившиеся в приграничной зоне. Нашему корпусу удалось отстоять свою артиллерию. Доказали, что можем отработать все упражнения у себя на месте. И это выручило нас в будущем. Договорились с И. И. Федюнинским о взаимодействии, наших соединений, еще раз прикинули, что предпринять, дабы не быть захваченными врасплох, когда придется идти в бой" Рокоссовский К. К. Солдатский долг. — М.: Воениздат, 1988.

377

См. "Доклад командования войск по охране тыла Брянского фронта о боевых действиях Брестского пограничного отряда в районе г. Бреста в первые дни войны" датируется февралем 1942 года

378

Обработка воспоминаний Долотова И. И., сержант, командир взвода 33-го ОИП. Подтверждено А. Казаковым " На той давнишней войне" "Звезда" 2005, №  (178-й арт полк 45-й СД)

379

Характер современной наступательной операции. Доклад командующего войсками Киевского особого военного округа генерала армии Жукова Г. К. Материалы совещания высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 г.

380

См. В. И. Беляев "Усиление охраны западной границы СССР накануне Великой Отечественной войны" "ВИЖ", №: 5, 1988

381

Впервые пограничники назвали дату вторжения гитлеровцев 14 июня 1941 года. Об этом им сообщили два диверсанта, задержанные на участке 19-й заставы Брест-Литовского погранотряда

382

Обработка воспоминаний Лесина Г. И. начал войну бойцом истребительного батальона

383

Отчетный доклад т. Сталина на XVIII съезде ВКП(б) 10 марта 1939 г.

384

"Немецкие фашисты не скрывали, что они добиваются подчинения себе соседних государств или, по меньшей мере, захвата территории этих государств, населенной немцами. По этому плану предполагается: сначала захват Австрии, потом удар по Чехословакии, потом, пожалуй, — по Польше, где тоже имеется целостная территория с немецким населением, граничащая с Германией, а потом… потом "видно будет" Краткий курс истории ВКП(б) 1938

385

Оригинал "Всевозможные лекторы и пропагандисты из обкома, горкома и других организаций в один голос твердили о нерушимой дружбе Советского Союза с Германией, и что главный противник, желающий нас столкнуть лбами и ввергнуть в войну – Англия, оплот мировой буржуазии. Для меня лично, начало войны явилось серьезным потрясением" Лесин Г. И. начал войну бойцом истребительного батальона

386

Изложенный другими словами эпизод из жизни Кирдякина Василия Даниловича http://iremember.ru/artilleristi/kirdyakin-vasiliy-danilovich/stranitsa-2.html

387

Обработка воспоминаний. Торопов Лев Иванович. 22 июня встретил курсантом Качинской авиационную школы пилотов имени Мясникова

388

Безыменский Л. А. "Гитлер и Сталин перед схваткой". М.: Вече, 2000. Из "Предисловия автора-современника"

389

Абзац – цитата ветерана Лукинова Михаила Ивановича http://iremember.ru/artilleristi/lukinov-mikhail-ivanovich/stranitsa-7.html

390

Однофамилец. см. Тягур Михаил Игоревич "Советские люди и договор о ненападении с Германией"

391

См. Лобачев А. А. "Трудными дорогами" М: Воениздат, 1960.

392

Ситуация, как у Аввакумова Н. В. "Первые залпы войны. Накануне" мемуары

393

Воспоминания Гебельта Вацлава Евгеньевича и Блажеевская Валерия Казимировна http://pawet.net/memoirs

394

Общие военные расходы в 1940 году достигли трети государственного бюджета, а доля средств производства в валовом объеме промышленной продукции к 1940 году достигла 60 % – см. "История социалистической экономики СССР" в семи томах. Москва 1978 г.

395

См. В. А. Белозорович "Западнобелорусская деревня в 1939–1953 годах" Гродно: ГрГУ, 2004.

396

См. постановление СНК СССР от 17.01.1940 года № 99-49с "О борьбе с очередями за продовольственными товарами в городах Москве и Ленинграде" и Постановление политбюро ЦК ВКП(б) "О борьбе с очередями за продовольственными товарами" от 04.05.1940 г.

397

Мареева читает "Известия" от 15.06.1941 г.

398

Клотц Г. "Уроки гражданской войны в Испании" Воениздат НКО СССР, 1938.

399

См. Разведывательное донесение № 3 Брестского оперативного пункта по состоянию на 7 июня 1941 г. Составлено 9 июня. Зарегистрировано в Разведотделе штаба ЗапОВО 11 июня 1941 г.

400

См. Докладную записку начальника Ломжинского оперативного пункта разведывательного отдела капитана Кравцова уполномоченному Особого отдела НКВД Западного фронта от 4 января 1942 г. "О работе пункта перед началом и во время войны"

401

Ширер У. "Берлинский дневник" Москва. Астрель. Полиграфиздат. 2012

402

Используется "Ліда ва ўспамінах ксендза Гіпаліта Баярунца" http://pawet.net

403

Ненашев торопится. Саксонская площадь, где раньше стоял собор, переименован в "Adolf Hitler Platz" в 1942 г.

404

Несколько раз встречал описание такого случая перед началом войны (уточнить!)

405

К вящей славе человека

406

Для начала "Война всех против всех: Армия Крайова, НКВД, УПА" — "Rzeczpospolita" (Польша).

407

См. воспоминания епископа Митрофана (Зноско) 1938–1944 гг настоятель Свято-Николаевского Братского храма в Бресте

408

См. статью "Об антирелигиозной работе в Западных областях Украины" Журнал "Безбожник" 02.11.1940 г.,

409

Аккуратно смотрим Харченко О. "Организация церковной жизни в Западной Беларуси (сентябрь 1939 – июнь 1941 гг.)"

410

См. статью "Патриотизм и религия" Журнал "Безбожник". Июнь 1941 г.

411

К июню 1942 г. сохранилось меньше 13 % отрядов, подготовленных и переброшенных в первые месяцы войны. См. Попов А. Ю. "НКВД и партизанское движение" Москва. "Олма-Пресс", 2003

412

Почти Евангелие от Фомы

413

Отпуска не отменяли примерно до 20-го июня. Примеры Николай Романов "День за днем и жизнь за жизнью" в 5-ти томах, воспоминания ветеранов 1941 год "Алексей Павлов: "Свою 7 заставу я покинул в ясный июньский день, когда до начала войны оставалось шесть дней, — вместе с женой Ниной поехал в отпуск в Витебск к ее матери". "Капитан НКВД Бессмертный Василий Владимирович 1902 г.р., уроженец Кировоградской обл. Он был начальником заставы 92 погранотряда на реке Сан в районе ныне польского г. Перемышля. Застава находилась в 30–40 км от Перемышля. За несколько дней до войны он с женой (Ольгой Гавриловной) и детьми (Раисой и Валентиной) отбыл в отпуск. Когда он довез семью до Краматорска уже началась война" http://forum.patriotcenter.ru/index.php?topic=366.0;wap2

414

См. "Буг в огне" Минск: "Беларусь", 1965. А. П. Кузнецов "Всегда в бою"

415

См. Совещание при ЦК ВКП(б) начальствующего состава по сбору опыта боевых действий против Финляндии 17 апреля 1940 г. вечернее заседание

416

См. Яковлев Н. Д. "Об артиллерии и немного о себе" М.: Высшая школа, 1984.

417

Красноармеец 97 стрелковой дивизии Н. К. Шевчук

418

Заславский Эмиль Иосифович – командир топовзвода 418 ГАП 15 °CД

419

Звукометрическая станция чернильной записи СЧЗМ-36. Такая станция есть в Артиллерийском музее.

420

См. Воронов Н. Н. "На службе военной" Воениздат, 1963.

421

См. "Военные воспоминания моего дедушки – генерал-лейтенанта Омельянчука Алексея Тихоновича" anshar.livejournal.com и выступление Кулика Г. И., начальник Главного артиллерийского управления Красной Армии "Материалы совещания высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 г."

422

См. выступление Курдюмова В. Н., генерал-лейтенант, начальник Управления боевой подготовки Красной Армии" Материалы совещания высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 г."

423

См. Петр Михин "Война, какой она была" Славянка. 2012 г. тираж 1000 экз.

424

См. Москаленко К. С. "На Юго-Западном направлении. Воспоминания командарма". Книга 1, М., Наука, 1969.

425

См. Петров В. С. "Прошлое с нами" и не только

426

См. А. Смирнов "Крах 1941 – репрессии ни при чем! "Обезглавил" ли Сталин Красную Армию?"

427

См. "Огневой вал. "Молись богам войны, артиллеристам" М. Яуза: Эксмо, 2009 г.

428

См. В. М. Кривченков "Роль материально-технических ресурсов интендантских служб Западного особого военного округа в обеспечении боеготовности войск накануне Великой отечественной войны"

429

"…в составе Владимир-Волынского УРа были 92-й и 85-й отдельные артиллерийские дивизионы. Каждый из этих дивизионов насчитывал 650 человек личного состава, три батареи и оснащался двенадцатью 152-мм гаубицами образца 1909–1930" Дмитрий Егоров "Июнь 1941. Разгром Западного фронта"

430

С Адольфом Гитлером в новой Европе

431

"О своём желании принять участие в переделе колоний Польша заявила в 1936 году. Этнические польские земли составляли примерно 10 процентов от территории Германской империи, на этом основании Польша требовала себе примерно одну десятую германских колониальных владений, соглашаясь на Того и Камерун. От Португалии она требовала передать ей Мозамбик (это странная история, я не знаю, чем это требование мотивировалось). В переговорах с Францией речь шла об опеке над северной частью Мадагаскара, куда польское правительство хотело переселить евреев. Франция в принципе не возражала, на острове побывала специальная комиссия, признавшая его пригодным для обитания, но дальше дело не пошло. Предложение насчёт Камеруна и Того Лига Наций рассматривать не стала, Британия обсуждать колониальные проблемы отказалась. Полная неудача по всем фронтам…

А тем временем в Польше вовсю рекламировалась морская и колониальная тематика. Этим занималась Морская колониальная лига, в которой состояло около миллиона человек. Проходили демонстрации и парады, выпускалась разная пропагандистская продукция вроде открыток с тропическими видами и надписью: "Почему нас там нет?" http://fon-eichwald.livejournal.com/15314.html

432

В период 19–21 июня из Брест-Литовской области отправлено шесть эшелонов (№ 35–340) выбран один № 339 станция назначения Барнаул (1158 человек)

433

См. документальное расследование Ян Томаш Гросс "Соседи".

434

Шебаршин Леонид Владимирович

435

См. З. Найтцель, Х. Вельцер "

436

Прототип Лазаренко Иван Сидорович

437

"Против пограничного участка 17-го Краснознаменного пограничного отряда (Брест) отмечено большое сосредоточение войск В лесах района Копытово-Костомолоты сосредоточены танки, артиллерия и зенитная артиллерия" 20 июня 1941 года НКГБ СССР в

438

"И как раз в это время прибыл новый командующий 4-й армией генерал-майор А. А. Коробков. Его я знал давно. Это был очень деятельный командир, быстро продвигавшийся по служебной лестнице и оставивший позади многих своих сослуживцев. В 1938 году он командовал стрелковой дивизией, с дивизии пошел на корпус, а к весне 1941 года стал уже во главе 4-й армии" Сандалов Л. М. Пережитое. — М.: Воениздат, 1961 Гм… военный поймет

439

"Дня за два до войны генерал-майор Микушев Н. Г. сообщил мне, что он приказал командирам частей вернуть весь личный состав со специальных сборов и полигонов, а также с работ на оборонительном рубеже и полностью сосредоточить в лагерях. Тут же он посоветовал установить прямую связь полевым телефоном с комендатурой погранучастка.

— А как же корпус и армия? Это с их ведома? — невольно спросил я, так как знал, что через штаб никаких указаний на этот счет не проходило.

— Об этом не будем говорить. Вы сами понимаете, каково наше положение, — явно уклоняясь от прямого ответа, сказал командир дивизии"

В 4-м номере "ВИЖ" за 1959 г. на стр. 61–75 напечатаны воспоминания генерал-майора Н. Еремина, бывшего в то время начальником штаба 41-й стрелковой дивизии – "Первые дни боев на Рава-Русском направлении"

440

"Люди, годы, жизнь" Илья Эренбург

441

См. Джордж Оруэлл "Памяти Каталонии" он воевал в интербригаде

442

Ромб не значит генерал. Комбриг, майор ГБ. "Вчерашним комбригам в порядке переаттестования присваивалось в зависимости от должности либо звание полковника, либо генерал-майора. Однако, этот процесс затянулся и к моменту начала войны в войсках НКВД еще оставалось несколько комбригов, носивших по-прежнему один ромб в петлицах". http://army.armor.kiev.ua/forma-2/forma-BB-c.php

443

См. сообщение № 141/СН от 11 января 1941 года Замнаркома внутренних дел УССР Ткаченко

444

См. Л. Лопуховский. "Вяземская катастрофа 41-го года". М.: Эксмо; Яуза, 2007.

445

Еще раз – автор пишет фантастику.

446

"В итоге в полосе 62 УР из состава дивизий первого эшелона 4-й армии (6, 42, 75) постоянно работали 9 стрелковых батальонов из 27, 3 артиллерийских дивизиона, 5 строительных участков 74 УНС[261] 62 УР. В Бресте дислоцировался 21 строительный участок 62 УР. Привлекалось немало вольнонаемных работников. Однако задействовать части РККА показалось проще. С одной стороны, действительно, копая ячейки и сбивая опалубку, бойцы отрывались от боевой подготовки. С другой – это позволяло держать подразделения на планируемых для них же позициях. Командиры свыкались с местностью, исчезала необходимость выводить эти же части на их позиции по тревоге – высвобождаемое погрузочное пространство можно было использовать для вывоза тех же складов из Бреста. Наконец, концентрация тех же частей в Бресте угрожала их окружением или уничтожением артиллерией при внезапном начале войны – вывод части подразделений хоть как-то снимал эту проблему. Поэтому неудивительно, что за две недели до войны было решено резко ускорить строительство рубежей УР и выводить уже по два батальона от каждого стрелкового полка – но пока только 75 сд" Алиев Р. В. "Штурм Брестской крепости" Моска, "Яуза" 2012 г.

447

См. "Военный русско-таджикский словарь". Сталинабад: Госиздат Таджикистана, 1942. "Русско-казахский военный словарь". Алма-Ата: КазОГИЗ, 1942.

448

См. Палий П. Н. "Записки пленного офицера" глава первая

449

"Наше предчувствие оправдалось. Между прочим, первый артиллерийский огонь противника и его авиации пришелся по лагерю-макету, построенному в полукилометре от настоящего лагеря полка" старшина роты 28 СП 75 СД Зонов Пётр Фёдорович:

450

См. А. Мелехов. "22 июня. Никакой "внезапности" не было! Как Сталин пропустил удар" Яуза-Пресс 2012 г.

451

См. выступление Хозина М. С., начальника Военной академии имени М. В. Фрунзе. Материалы совещания высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 г.

452

"В среднем по западным округам отрыв личного состава от регулярных занятий составлял тогда от 40 до 60 процентов учебного времени" подсчитал гражданин Пальчиков П. А. в статье "Он был обречен". Журнал "Москва", № 5, 2006.

453

"В апреле и мае занятия [по изучению иностранных армий] не проводились" Алиев Р. В. "Штурм Брестской крепости" Моска, "Яуза" 2012 г.

454

Переигранная сцена из книги дважды Героя СССР Петрова В. С. "Прошлое с нами" Кн. 1. – К.: Политиздат Украины, 1988.

455

Устав ВКП(б) Раздел 2 параграф 6 "Кандидатский стаж устанавливается сроком в шесть месяцев", тем не менее "В армии на 1.1.40 г. имелось кандидатов партии с просроченным стажем 64 797 человек, из них с 8-летним кандидатским стажем – 3135 человек и с 10-летним стажем – 226 человек. Политуправление нарушает установленный ЦК ВКП(б) порядок выдачи в 10-дневный срок партдокументов принятым в ВКП(б) и затягивает эту выдачу на срок до года. До сих пор не выдано еще 9166 партбилетов и 16 729 кандидатских карточек. Политуправление нарушило трехмесячный срок отчетности и не отчиталось перед ЦК ВКП(б) за 211 000 выданных партдокументов" Акт о приёме наркомата обороны CССР Тимошенко С. К. от Ворошилова К. Е. Май 1940 г.

456

Журнал "Молодой коммунист" № 10, 1989 год.

457

Немцы захватили в приграничных районах большое количество этих орудий, которые не успели установить в дотах, и ставили их в некоторые свои укрепления.

458

Василий Кузьмич Зайцев, сержант, помощник командира взвода 2-й роты 333-го стрелкового полка 6-й стрелковой дивизии "19 июня германский самолет в четвертом часу дня нарушил границу как раз там, где мы рыли противотанковые рвы. Как только в воздух поднялись наши истребители, самолет дал очередь и скрылся. Я был ранен в руку, и в тот же день меня отправили в санчасть полка, в крепость"

459

"10 июня 1940 г. в Москве была подписана Конвенция между Союзом ССР и Германией по разрешению пограничных конфликтов и инцидентов на границе. Взаимоотношения с Германией за отчетный период были нормальными, поэтому возникавшие на границе конфликты и инциденты разрешались во взаимном согласии и сравнительно в короткое время… С момента заключения Конвенции по 1 января 1941 г. всего на границе с Германией возникло 187 различных конфликтов и инцидентов. Разрешение возникших инцидентов в основном шло путем переписки с представителями. Как правило, германские представители все претензии представителей СССР признавали" Цитируется по "Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне" Москва, "Книга и бизнес" 1995 г. том 1, книга вторая "Из доклада от 24 января 1941 года начальника пограничных войск НКВД БССР об охране государственной границы за 1940 г."

460

См. Устав ВКП(б) Раздел 1, параграф 3.

461

См. Сандалов Леонид Михайлович "Боевые действия войск 4-й армии в начальный период Великой Отечественной войны"

462

См. шифротелеграмму секретаря Хабаровского крайкома ВКП(б) Г. А. Боркова И. В. Сталину об эвакуации семей руководящего состава № 1477 Ш от 27 июля 1941 года и резолюцию тов. Сталина на ней.

463

Есть свидетельства, что в ночь с 21 на 22 июня вокзал в Бресте был просто забит семьями "восточников", несмотря на запрет.

464

"Юристов нужно брать ежовыми рукавицами, ставить в осадное положение, ибо эта интеллигентская сволочь часто паскудничает…" В. И. Ленин, ПСС, т. 49, стр. 154

465

См. докладную записку секретаря Брестского обкома КП(б)Б М. Н. Тупицына в ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б)Б о положении на фронте Брест-Кобринского направления от 25 июня 1941 г.

466

См. шифротелеграмму секретаря Хабаровского крайкома ВКП(б) Г. А. Боркова И. В. Сталину об эвакуации семей руководящего состава № 1477 Ш от 27 июля 1941 года и резолюцию тов. Сталина на ней.

467

Прототип Кабаков Иван Дмитриевич

468

См. воспоминания Д. С. Аврамчука. Он тогда капитан и 21 июня 1941 года заступил оперативным дежурным по Августовскому пограничному отряду.

469

Рядом с позициями Ненашева три заставы. В реальности: 10-я погранзастава (фольварк Пельчицы, начальник – младший лейтенант Ишков), 11-я (деревня Митки, старший лейтенант Евдокимов) и 12-я застава (дер. Прилуки в 2–3 км южнее Митков, начальник лейтенант Шарпатый)

470

Неплохая, кстати, была бы карьера. 14 июля 1941 года решением Ставки был образован Резервный фронт, заместителем командующего которого стал бывший начальник пограничных войск Белорусского округа генерал-лейтенант И. А. Богданов.

471

См. Паджев М. Г. "Через всю войну". М.: Политиздат, 1983. Глава "Застава в горах"

472

См. Постановление ЦК ВКП(б) "О взаимодействии пограничных войск НКВД и частей РККА в пограничной полосе" от 22 июня 1939 года.

473

"Согласно директиве Главного управления пограничных войск, изданной в конце 1939 г., требовалось вокруг каждой пограничной заставы построить оборонительные сооружения в два кольца: одно – в непосредственной близости от заставы, занимаемое при внезапном нападении противника; второе – на удалении дальности действительного огня ручных пулеметов, занимаемое при организации обороны по заранее известным данным о предполагаемом нападении на заставу. К началу войны на всех пограничных заставах было построено по 3–4 и более бревенчатых блокгауза только на внутреннем кольце обороны. Что же касается внешнего кольца, то к моменту военных действий на нем никаких оборонительных сооружений построено не было и вся работа была сведена лишь к рекогносцировке местности и составлению соответствующих планов. Это являлось одним из серьезнейших недостатков инженерной подготовки пограничных войск к обороне и привело к тому, что пограничные заставы, а также пограничные резервные подразделения, прибывшие для усиления застав, были вынуждены вести бой с противником на небольшом участке местности, в пределах внутреннего кольца обороны" Георгий Сечкин "Граница и война: Пограничные войска в Великой Отечественной войне советского народа 1941–1945" Издательство "Граница" 1993 г.

474

Так признался однажды Г. К. Жуков в разговоре с начальником погранвойск КГБ СССР (1972–1989 гг.) В. А. Матросовым. Кроме сайтов источников нет.

475

"Привожу отрывок из донесения начальника 106-го погранотряда от 23 июня 1941 года: "19.6.41 мною были запрошены – как быть с семьями начсостава, т. к. 125 СД приступила к эвакуации семей – ответ был получен, семьи к эвакуации подготовить, но эвакуацию не производить до нашего распоряжения. Руководствуясь данным указанием – эвакуация была подготовлена, но не произведена, выехало всего несколько семей, частным путем – начотряда Головкина, замначотряда Якобсона, и замначотряда по политчасти Иванова и еще несколько семей, остальные семьи находились в Таураге, а также при комендатурах и заставах, вплоть до начала артиллерийского обстрела." Владимир Анатольевич Тылец http://forum.patriotcenter.ru/index.php?topic=1131.40

476

"Генерал Соколов в своем выступлении заявил, что вы обстановку на границе сами очень усложняете, никакой войны пока не предвидится, вы просто проявляете трусость и шлете донесения от которых несет паникой, мы их направляем в ЦК партии, в Генштаб и правительство. От ЦК партии, правительства и Генерального штаба получаем замечания по вашим донесениям, поэтому мы и приехали к вам и поедем на границу и проверим, какая обстановка на самом деле ночью и днем на заставах" Справка о военных действиях 86 Августовского погранотряда в начальный период войны с 22 июня 1941 года.

477

"Приказ начальника погранвойск НКВД Белорусского округа об усилении охраны границы" Без номера. Пограничные войска СССР. 1939 – июнь 1941. Сборник документов и материалов. — М.: "Наука", 1970. Номер документа по порядку 399

478

Сравниваем – статья начальника 17-го ПО Кузнецова "Всегда в бою" и воспоминания, начальника 86-го Августовского погранотряда Здорного. Оба в погранвойсках НКВД Белорусского округа.

479

Комбинировать наши три главные силы: флот, рабочих и войсковые части так, чтобы непременно были заняты и ценой каких угодно потерь были удержаны телефон, телеграф, железнодорожные станции и мосты в первую голову.

480

Проект "В поисках утраченного времени" Василия Сарычева История "Не родись красивой" http://vb.by/article.php?topic=36&article=4851

481

См. Дов Левин "Бегство евреев во внутренние районы СССР в 1941году"

482

См. Ю. Веремеев "Солдатские жетоны царской армии"

483

Автор использует Докладную записку наркома госбезопасности Литовской ССР П. А. Гладкова "Об учете и хранении оружия на складах УРКМ НКВД Литовской ССР". 12 апреля 1941 г. УРКМ – Управление рабоче-крестьянской милиции

484

По воспоминаниям в Западной Белоруссии до присоединения слово "еврей" не употребляли

485

Как пример 1841 г. в Варшаве был торжественно открыт монумент в честь погибших польских офицеров, не нарушивших своей верноподданнической клятвы Русскому государю. По повелению Николая I надпись на монументе гласила: "Полякам, погибшим в 1830 г. за верность своему Монарху". Снесен в 1917 году. Можно еще вспомнить: генерал Раевский,

486

"Сомкнем же плотнее ряды боевые, За честь, за свободу – вперед! Над нами алеют знамена родные, Нас доблестный Сталин ведет!" стихи Якуба Коласа.

487

А. П. Сергеев "Нет, не врал старик" сборник "Буг в огне". Минск: "Беларусь", 1965.

488

См. Палий П. Н. "Записки пленного офицера"

489

"Хотелось сегодня объехать все войска армии, — ответил Коробков. — С самого утра мной овладело какое-то беспокойство. С полигона направился именно в Брест, а там – прямо в крепость" Сандалов Л. М. "Пережитое" – М.: Воениздат, 1961

490

Факт, что 21.06.1941 г. событие имело место, но точного времени автор не знает

491

"…Приспособление пограничного забора во всей полосе нападения 45-й дивизии [пехотная дивизия вермахта, бравшая крепость], как маскирующего выход в исходное положение. Особенно важно сокрытие выхода на исходную позицию у бывшей южной оконечности юго-запада цитадели" Р. Алиев "Штурм Брестской крепости" М: Эксмо, Яуза, 2012 г.

492

Приказ о маскировке аэродромов, войсковых частей и важных военных объектов округов  № 042 от 19 июня 1941 года.

493

Цитата из Сандалова Л. М. "Пережитое" – М.: Воениздат, 1961

494

См. "Огневой вал. "Молись богам войны, артиллеристам" М. Яуза: Эксмо, 2009 г.

495

"Перед началом войны, где-то за полтора дня, нас построили, и перед нашей дивизией выступил генерал армии Павлов, ростом невысокий, полненький такой, но грозный, он сказал: "Вашу: мать! Вы думаете, что будет война? Никакой войны не будет! Я проверяю свои танки, пехоту, авиацию, а теперь до вас добрался! Не прекратите разговорчики, прогоню по такой жаре до Минска и обратно!" и еще матом выругался" Халилов Нури Куртсеидович политрук 3-й пулеметной роты 3-го батальона 128-го полка 29-й МСД http://iremember.ru/partizani/khalilov-nuri-kurtseidovich.html

496

"21 июня 1941 года. 13.00–17.00 Генерал-губернаторство Польша. Немецкие танковые соединения получают приказ о выдвижении к границе на исходные позиции для наступления на СССР. Передача условного пароля состоялась на два часа раньше намеченного срока. Уже в 11 утра 21 июня командующий 2-й танковой группой Гудериан был извещен о том, что завтра его войска перейдут границу с СССР. До полудня условный сигнал передавался в подчиненные Гудериану корпуса" Артем Драбкин "21 июня – последний мирный день"

497

Эпизод срисован из любительской кинохроники 23-й пехотной дивизии вермахта

498

См. Директиву начальника Штаба ОКВ Германии "По вопросам пропаганды в период нападения на Советский Союз" от 6 июня 1941 г.

499

См. http://iremember.ru/protivniki/morell-wolfgang.html

500

"Greueltaten russischer Truppen gegen deutsche Zivil-personen und deutsche Kriegsgefangene" Немецкий сборник выпушен в марте 1915 года. Взято в блоге Андрея Резяпкина

501

См. "Указания об обращении с политическими комиссарами" ОКВ от 06 июня 1941 года. Только для офицеров. "1941 год" В 2-х книгах. Сборник документов. Россия. XX век. Документы

502

Саперы

503

См. Мартин Ван Кревельд "Обеспечение войны"

504

См. "А. В. Суворов А.В. "Документы". В четырех томах

505

"21 июня провели рекогносцировку на участке в несколько десятков километров вверх и вниз по реке. Сопровождавший нас начальник Брестской пограничной комендатуры был поражён тем, что наше появление не вызвало ожидавшегося переполоха, казалось, будто граница, как он выразился, вымерла. Это обстоятельство очень озадачило и даже встревожило капитана, тем не менее он пообещал сходить с нами в более дальний рекогносцировочный поход по реке на следующий день, 22 июня". Г. Ф. Кузьмин, тогда лейтенант Пинской военной флотилии. По статье К. Б. Стрельбицкого "Июнь 1941-го: Моряки в обороне Бреста"

506

Мне неинтересно дальше "обсасывать" вопрос. Для желающих "Рюдигер Граф фон дер Гольц" стартовая точка в Google.

507

В наставлении есть способ установки РДГ-33, как противопехотной мины

508

StuboKdo 901

509

См. фильм "Брат", 1997 г.

510

См. Феодосьев Б. Минное оружие и противолодочные средства. — М.: Госвоениздат, 1935.

511

"Внезапно включились прожекторы, и открыли огонь зенитные батареи Севастополя. Всего город защищали сорок четыре 76-мм зенитные пушки, подчинявшиеся флоту. Постепенно к огню береговых зениток стали подключаться и зенитные орудия на некоторых кораблях. Задержка в стрельбе на кораблях была связана с тем, что к трем часам ночи еще ни один корабль не перешел на боевую готовность № 1. Сделано это было гораздо позже. Так, к примеру, флагманский корабль линкор "Парижская Коммуна" перешел на боевую готовность № 1 лишь в 4 ч 49 мин, то есть уже после вражеского налета". А. Б. Широкорад. "Битва за Крым"

512

"Злодей целого света – Наполеон Бонапарт, заключает Тильзитский мир, основанный на теперешней нашей погибели; после него готовится 18 месяцев, на поражение наше собирает свои и посторонние силы, действует на глазах наших по берегам Вислы и Немана… Нам сказывают, что беда вам будет, а от нас для переговоров ездит дурак Румянцев". Из книги "Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 г., собранные и изданные Щукиным". Москва. 1900 г. 24 февраля 1808 г. указом Александра I Н. П. Румянцев был назначен министром иностранных дел

513

"Оккупация" Авторский проект Василия Сарычева "В поисках утраченного времени"

514

Государственный джаз-оркестр Белорусской ССР под управлением и при участии Эдди Рознера

515

Война застала Любовь Орлову на гастролях "Накануне она приметила в одном из рижских магазинов очень уж симпатичную шляпку с пером. И потом всю дорогу, особенно при бомбежках поезда, боялась сломать ее главную прелесть – перо", но там же читаем еще и следующее: "А. Кольцатый пошел искать актрису. Вошел в соседний вагон. Он забит людьми, сидят на полу, ребятня на коленях у родителей. В другом вагоне то же самое. Но вот опять купейный, и Кольцатый услышал знакомый голос: "Граждане! Товарищи! Вы меня знаете, в соседних вагонах много женщин – это все жены наших командиров, они без вещей, дети полуголые… Давайте оденем их. Кто что может…" Так она прошла по всему составу и свой вагон не забыла – тоже подвигла на доброе дело". Юрий Сааков "Любовь Орлова. 100 былей и небылиц" М.: Алгоритм, 2002

516

"С большими покупками вернулась из Западной Белоруссии бригада артистов Белгосфилармонии; они додумались до того, что многие артисты, выезжая в Западную Беларусь, одевались в самую плохую одежду, чтобы там сбросить ее и одеться во все новое". РГВА. Ф. 35086. Оп. 1. Д. 210. Л. 33.

517

Командир 125-й стрелковой дивизии П. П. Богайчук

518

См. спецсообщение 3-го Управления НКО (особые отделы) № 4/37155 от 8 июля 1941 г.

519

См. Хоняк Анатолий Семенович iremember.ru

520

См. воспоминания Е. И. Фроловой "Лычково, 1941 год"

521

"Но что мне больше всего запомнилось на первом курсе – нас учили правилам поведения в обществе. Доходило до того, что к нам даже приглашали преподавателей по бальным танцам, так что курсантов готовили не только для войны, а и для того, чтобы мы, будущие командиры Военно-морского флота Советского Союза (в то время слово офицер не употреблялось) стали образованными и культурными людьми, умеющими вести себя в обществе" Мацигор Иван Григорьевич о учебе 1939-41 гг. http://iremember.ru

522

См. решения Экономического Совет при СНК СССР от 22 января и 8 апреля 1940 г.

523

См. Докладную записку ЦСУ СССР тов. Г. М. Маленкову об изменении государственных розничных цен на продовольственные и промышленные товары по сравнению с довоенным уровнем от 8 декабря 1953 г.

524

См. Национальный архив Республики Беларусь Ф. 4, оп. 21, д. 1682, л. 58.

525

См. Феликс Чуев " Член политбюро ЦК ВКП(б) Молотов"

526

См. Постановление Секретариата ЦК ВКП(б) о запрещении к выпуску на экран кинофильма "Сердца четырех" от 26 мая 1941 г. выпущен в прокат 5 января 1945 года (за год 19,44 млн зрителей),

527

См. Сергей Сергеевич Шиканов "На партизанских тропах" Сборник "Буг в огне. — Минск: "Беларусь", 1965.

528

См. воспоминания Кушнира Виктора Иосифовича, лейтенант, командир взвода управления 455-го КАП

529

См. аккуратно Г. В. Костырченко "Советская цензура в 1941–1952 годах"

530

Первое исполнение от Агитационного взвод армейского Дома Красной Армии под управлением А. Владимирцова.

531

См. воспоминания Михаила Исаковского

532

См., тьфу, слушать Леонид Утесов "Бывший фронтовик "

533

Прасковья Ивановна Щеголева спасла летчика-штурмовика "ИЛ-2" 825-го ШАП 225-й АД Михаила Тихоновича Мальцева. Посмертно награждена орденом Отечественной войны первой степени. В 1967 году на месте захоронения ее и ее малолетних детей, расстрелянных немцами, открыт памятник.

534

Пьеса М. Булгакова "Иван Васильевич" (1936 г.)

535

Анна Фоминична Борушко vb.by

536

См. "Великая Отечественная война. 1941 год: Исследования, документы, комментарии" Москва. Издательство Главного архивного управления города Москвы, 2011.

537

См. статью "Одиссея архива, или Новые штрихи истории УКГБ по Брестской области" Газета "Брестский курьер" от 12.01.2011 г. http://www.bk-brest.by/ru/55/history/1277/

538

См. Докладную записка секретаря Брестского обкома КП(б) Белоруссии Т. И. Новиковой секретарю ЦК КП(б) Белоруссии Г. Б. Эйдинову о положении в Брестской области г. Гомель 19 июля 1941 г.

539

См. " Агрессия. Рассекреченные документы Службы внешней разведки Российской Федерации 1939–1941" Рипол-Классик. Москва 2011 г.

540

Предположение, если и был запрет, то с ноября 1940 по март 1941 гг. см. Ю. В. Кривошеев, Р. А. Соколов.

"Периодическая печать о фильме "Александр Невский" (1938–1939 гг.)" Журнал "Новейшая история России" №  2012 г. и Баграмян И. X. "Так начиналась война" Москва, Воениздат, 1971.

541

Кому-то зачитали уже в 13:00. Скорее всего моторизированным частям, перед броском к границе.

542

См. приказ командира 47-го танкового корпуса вермахта от 21 июня 1941 г. и книгу А. В. Драбкин " Я дрался в СС и Вермахте" Эксмо, Яуза 2013 г.

543

В реальности Гельмут Ритгер, 11-й танковый полк

544

Лейтенант Герман Витцеман см. Роберт Кершоу "1941 год глазами немцев. Березовые кресты вместо Железных"

545

См. Юрий Цурганов "Белоэмигранты и Вторая мировая война" Центрполиграф,2010

546

См. С. М. Потапов, А. А. Эйсман "Борьба с диверсантами" Юридическое издательство НКЮ СССР. Москва 1941 г.

547

В реальности Иосиф Максимович Бадзинский

548

Газета "Известия" 27 июня 1941 г.  № 50 (7526)

549

См. "Докладная записка секретаря Брестского обкома КП(б)Б М. Н. Тупицына в ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б)Б о положении на фронте Брест-Кобринского направления" от 25 июня 1941 г.

550

См. http://vif2ne.ru/nvk/forum/arhprint/2337809

551

Покушение готовили на генерала Пуганова. см. И. И. Воронец "С присягой в сердце" Сборник "Буг в огне". Минск: "Беларусь", 1965. Командир 42-й дивизии находился дома. Остальное вымысел

552

См. С. Л. Ушеров "Военкомат держит оборону" сборник "Буг в огне" Минск: "Беларусь", 1965.

553

См. записку секретаря Брестского обкома КП (б) Белоруссии М. Н. Тупицына "О положении на фронте Брест-Кобринского направления". В сети есть скан оригинала.

554

"Из обзора 6-го отдела 3-го Управления НКГБ СССР по антисоветским проявлениям и важнейшим происшествиям, имевшим место в СССР в мае 1941 г." см. "Органы государственной безопасности СССР в годы Великой Отечественной войны"

555

Автор сомневается, когда начальником Брестского гарнизона называют командира 28 стрелкового корпуса генерал-майора Попова В. С. В Минске, столице Белоруссии, начальником гарнизона был генерал-майор И. Н. Руссиянов, командир 100-й СД.

556

Есть фото оригинала

557

См. Докладную записку Народного комиссара госбезопасности БССР Л. Цанава секретарю ЦК КП(б)Б П. К. Пономаренко от 29 апреля 1941 г.

558

"В связи с начавшейся войной и быстрым продвижением немецких войск 5 эшелонов не успели выехать вглубь СССР: из трех эшелонов спецпереселенцы были распущены конвоем после немецких бомбардировок и разрушения путей, судьба двух эшелонов осталась неизвестной" НКВД-МВД СССР в борьбе с бандитизмом и вооруженным националистическим подпольем на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Прибалтике (1939–1956). — Москва. Объединенная редакция МВД России, 2008.

559

См. О. В. Петровская "Деятельность Красной армии среди населения Западной Белоруссии в 1939–1941 годах"

560

20 января 1943 г. группа Армии Крайовой во главе с "Понурым" (поручик Ян Певник), напала на тюрьму гестапо в Пинске. Но освободили лишь своих.

561

Верхний этаж здания в г. Брест, ул. Ленина, дом 56

562

См. воспоминания Резника Льюиса на iremember.ru

563

См. Дов Левин "Бегство евреев во внутренние районы СССР в 1941 году"

564

См. http://iremember.ru тег "Белорусия 1941"

565

У В. Сарычева есть свидетельство, что часть документов НКГБ и НКВД найдено на вокзале. Следственные дела и "сигналы" населения.

566

См. воспоминания Журенко Бориса Карповича (http://iremember.ru)

567

См. Лемке М. К. 250 дней в царской ставке 1914–1915. – Мн.: Харвест, 2003

568

См. П. А. Новиков "Сибирские стрелки в Первой мировой войне"

569

См. приказ генерала Брусилова от 15 июня 1915 года

570

А. В. Суворов

571

См. Орлов В. А. "Судьба артиллерийского разведчика. Дивизия прорыва: от Белоруссии до Эльбы" Яуза: Эксмо, 2010

572

См. "Техника-молодежи" апрель 1941 г. стр. 8

573

Фамилия подлинная. Воспоминания Героя СССР, генерал-майора авиации Лавейкина И. П.

574

См. Пануев Александр Филиппович (http://iremember.ru)

575

См. Голицын П. А. Записки начальника разведки. — М.: Церера, 2002.

576

См. статью Г. Блюменнтрита в сборнике "Роковые решения" Москва 1958 г.

577

См. из "Доклада о политико-моральной устойчивости Cоветского Cоюза и боевой мощи Красной Армии отдела иностранных армий Востока Генштаба сухопутных войск вермахта, 1 января 1941 г." 1941, т. 1: документы и материалы к 70-летию начала Великой Отечественной войны"

578

Вспоминает Иоганн Данцер

579

"[Немецкий] Корреспондент добавил, что отступающая русская армия подожгла все находящиеся в данной местности крестьянские хозяйства и уничтожила склады с продовольствием" статья в лондонской "The Times" от 24.06.1941 г.

580

Здесь и далее номера дотов даются по схеме исторической группы "Крапива" "Брестский УР( № 2) 13 УО 2-я рота.

581

См. Барсуков Е. З. "Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.)" В 4-х томах. М.: Воениздат 1949.

582

360 литров. Танк "ХТ-26" на базе двухбашенного Т-26 обр. 1931 г.

583

См. воспоминания Габбаса Жуматова. 204-й ГАП 6-й стрелковой дивизии

584

См. Сандалов Л. М. "Пережитое". Воениздат, 1961 г.

585

См. "Боевой отчёт о взятии Брест-Литовска" (архивный фонд 4-й Армии вермахта)

586

См. "Оперативная сводка штаба 4-й армии  № 1 от 24 июня 1941 г. 19.00" и воспоминания командира взвода управления 445-го КАП лейтенанта Кушнира В. И. Но речь скорее всего шла о 50 % утрате матчасти. Хоть тут и фантастика, см. http://vif2ne.ru/rkka/forum/arhprint/112514

587

См. эпизоды в Д. Егоров "1941. Разгром Западного фронта"

588

См. Воронов Н. Н. "На службе военной" М.: Воениздат, 1963. то же показывает Илья Старинов "Записки диверсанта".

589

Автор берет за основу 444-й КАП, по 445-му данных у него нет.

590

См. "Small Unit Actions during the German Campaign in Russia" Department of the Army Pamphlets Published July 1953 Статья" The Hidden Bunker in the Stalin Line (July 1941)" на стр>. 138

591

См. "Об опыте боев частей 24-й армии в районе г. Ельня в период с 20 июля по 5 августа 1941 г" Докладная записка начальника артиллерии Красной Армии Н. Н. Воронова И. В. Сталину 15 августа 1941 г.

592

См. Е. З. Барсуков "Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.)"

593

Фамилии подлинные и так совпало, что сейчас их однофамильцы – хоккеисты-вратари

594

См. Приказ НКО СССР от 11.12.1938 № 113

595

слова Кулика Г. И., заместитель НКО, начальник ГАУ КА. см. "Материалы совещания высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 г."

596

См. Ю. В. Кривошеев, Р. А. Соколов "Периодическая печать о фильме "Александр Невский" 1938–1939 гг"

597

Саперный штурмовой ранец "pioniersturmgepack"

598

См. "Пехота в бою. Сборник исторических примеров, составленный военно-историческим отделением пехотной школы армии США" Москва. Госвоениздат, 1936 г.

599

См. С. С. Шиканов. "На партизанских тропах" Сборник Буг в огне. — Минск: "Беларусь", 1965.

600

По В. Сарычеву многих из них расстреляют немцы или отправят в лагерь

601

Попадут в лагерь для военнопленных под Бяла-Подляской, немцы фильтровать их будут там.

602

См. Донесение оперативного отдела группы армий "Центр" на 8-00 22 июня 1941 г.

603

См. Исаев А. В. "Неизвестный 1941. Остановленный блицкриг"

604

См. "Железнодорожники в Великой Отечественной войне 1941–1945" Москва. Транспорт, 1987.

605

Летом 1943 г. НИИ ВВС, изучив трофейный "Ю-87В-3", порекомендовал выпустить опытную партию сирен для "Пе-2".

606

См. Лизюков А. И. Что надо знать воину Красной Армии о боевых приемах немцев. — М.: Воениздат НКО СССР, 1942 раздел "Авиация"

607

См. Наставление "Немецкая авиационная 2-кг осколочная бомба SD-2" Управление ВВС Красной Армии. 1942 г.

608

"к началу лета немецкие тыловые службы подготовили запасы из 2 298 500 штук SD-2" см. Хазанов Д. Б. "1941. Война в воздухе. Горькие уроки". М.: Яуза, Эксмо, 2006.

609

См. Шатилов В. М. "А до Берлина было так далеко…" М.: Воениздат. 1987.

610

Один из примеров см. воспоминания Доброва А. С. "Учеба в училище прервана. Началась война"

611

См. "Маршал войск связи Иван Пересыпкин" Сборник: полководцы и военачальники Великой Отечественной.

612

См. статью Лестер Грау "Артиллерия и противопартизанская война: советский опыт в Афганистане"

613

См. В. А. Чернухин "Анализ деятельности центральных органов управления артиллерией по развитию теории стрельбы и управления огнем (1941–1945)" Сборник исследований и материалов Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи. СПб. 2010 г.

614

Найдено у Алексея Исаева "Катострофа начала войны"

615

См. Фрейман А. А. "Краткий курс пиротехники" Госиздат оборонной промышленности. 1940 г.

616

См. Александр Люгарр "Руководство фехтования на штыках" 1905 год

617

"К 7:00 на подкрепление прибыл батальон 84-го стрелкового полка в составе трех стрелковых рот с тремя пушками, занял оборону в районе Новые Прилуки" Из доклада командования войск по охране тыла Брянского фронта о боевых действиях Брестского пограничного отряда в районе г. Бреста

618

В атаку шел 1-й батальон 43-го танкового полка 22-й ТД (12–14 танков типа "Т-26"). Комбат капитан Е. Ф. Анищенков был убит при первом обстреле, вместо него батальон повел в бой старший лейтенант И. Р. Рязанов

619

См. Исаев А. В. "Неизвестный 1941. Остановленный блицкриг"

620

39-й СБАП с аэродрома Пинска. см. Д. Егоров "1941. Разгром Западного фронта"

621

123-й истребительный авиационный полк. Таран совершил лейтенант Рябцев П. С. В том бою выжил.

622

См. "Танк Т-26. Руководство службы" Госвоениздат НКО Союза ССР. Москва 1940 г.

623

См. А. Игнатьев. "Танки в общевойсковом бою". Москва, ГВИЗ, 1939 год

624

См. Эфрон Г. С. "Дневники". В 2 томах. М.: Вагриус, 2007. Запись от 23.06.1941 г.

625

См. Директиву начальника штаба Ленинградского фронта № 045162 "О недостатках в использовании танков" от 13 декабря 1941 г.

626

См. "Радиостанция 71-ТК-1 образца 1935 года." НКО СССР, 1936

627

Описание есть у Р. Алиев "Штурм Брестской крепости". Плюс подтверждающие факт трофейные фотографии

628

См. Брагинский М. А. "Воспоминания о войне" Академия ФПС РФ, 2001.

629

См. В. Никольский "ГРУ в годы Великой отечественной войны" Москва. Яуза, Эксмо, 2005 и Колпакиди А. И., Прохоров Д. П. "Империя ГРУ" Москва. Олма-Пресс, 1999 год

630

См. Кегель Г. "В бурях нашего века". Политиздат, 1987.

631

Из обращения полковника Кузнецова А. М. к заведующему отделом кадров ЦК ВКП(б) Силину от 15.08.1941 г. (я так понял, пытались исключить из партии)

632

Все реплики и реакция, кроме фразы с фамилией, подлинные

633

См. "Перечень донесений о военной подготовке против СССР за январь – июнь 1941 г.", составленный Разведупром

634

См. "Журнал записи лиц, принятых И. В. Сталиным" дата 22.06.1941 г.

635

См. С. М. Белицкий."Оперативная разведка". Госиздат. Отдел военной литературы, 1929 г.

636

См. "XVIII съезд ВКП (б) Стенографический отчет " Государственное издательство политической литературы, 1939 г.

637

Газета "Известия" от 24.06.1941 (первый "военный" номер, 23-го газета не выходила)

638

Обработка воспоминаний жительницы деревни Речицы Валентины Хомич

Content

Опытный кролик

Вступление

Глава первая, в которой автор посылает героя на войну (1 июня 1941 года, воскресенье)

Глава вторая, в которой Саша Панов становится Максимом Ненашевым (1 июня 1941 года, воскресенье)

Глава третья про чемодан, вокзал и границу рядом (2 июня 1941 года, понедельник)

Глава четвертая, в которой Максим получает за глаза кличку «бухгалтер» (2 июня 1941 года, вечер – 3 июня, утро вторника)

Глава пятая, где два сапога не пара (3 июня 1941 года, вторник)

Глава шестая, где Ненашев получает «королевскую» печать (3 июня 1941 года, вечер вторника)

Глава седьмая или линия Молотова (4 июня 1941 года, среда)

Глава восьмая или «чудо-богатыри» (5 июня 1941 года, четверг)

Глава девятая или «Констанция, куда вы все время исчезаете»? (5 июня 1941 года, вечер четверга - 6 июня пятница)

Глава десятая или туда, куда всем надо (7 июня 1941 года, суббота)

Глава одиннадцатая или два капитана (8 июня 1941 года, воскресенье)

Глава двенадцатая или «шпионская». (9 июня 1941 года, понедельник)

Глава тринадцатая или как делать людей счастливыми (10 июня 1941 года, вторник)

Глава четырнадцатая или «шлялся призрак по Европе» (10 июня 1941 года, вторник, вечер)

Глава пятнадцатая или «Барабаны, сильней барабаньте!» (11 июня 1941 года, среда)

Глава шестнадцатая или «Мы с тобой сегодня одинаково небрежны» (12 июня 1941 года, четверг)

Глава семнадцатая или тускнеет блеск погон (13 июня 1941 года, чертова пятница)

Глава восемнадцатая или ТАСС уполномочен заявить (14 июня 1941 года, суббота)

Глава девятнадцатая или последнее воскресенье (15 июня 1941 года, воскресенье)

Глава двадцатая или «главный калибр» (16 июня 1941 года, понедельник)

Глава двадцать первая или «гамбит Кукуева» (17 июня 1941 года, вторник)

Глава двадцать вторая или «если б видел нашу выправку Суворов».(18 июня 1941 года, среда)

Глава двадцать третья или «красный карандаш» (19 июня 1941 года, четверг)

Глава двадцать четвертая или «панику прекратить!» (19 июня 1941 года, четверг)

Глава двадцать пятая или «воин на ночь бреется» (20 июня 1941 года, пятница)

Глава двадцать шестая или «новенький кубик блестит на петлице» (21 июня 1941 года, суббота. До войны 20 часов 15 минут)

Глава двадцать седьмая или «счастье мое я нашел в нашей встрече с тобой» (21 июня 1941 года, суббота. До войны 13 часов 20 минут)

Глава двадцать восьмая или «нет в моем сердце зла». (22 июня 1941 года, воскресенье. Осталось 4 часа 10 минут)

Глава двадцать девятая или «нет без людей прока от мечей» (22 июня 1941 года, воскресенье. Около двух часов ночи)

Глава тридцатая или «и страшно, и весело» (22 июня 1941 года, воскресенье. 4 часа утра)

Глава тридцать первая или «нет пощады на войне» (22 июня, 4:15 по московскому времени)

Глава тридцать вторая или «рожденный для войны»

Глава тридцать третья (22 июня 1941 года, воскресенье. 8 часов утра)

Глава тридцать четвертая или «Граждане и гражданки Советского Союза»

Эпилог или шел второй день войны

Примечания