Джейн Остин

Уотсоны

Первая из зимних ассамблей в Доркинге[1], назначенная на вторник, тринадцатое октября, внушала всем самые приятные ожидания; знатоками зачитывался длиннейший список семейств, кои почтут ее своим непременным присутствием, высказывались даже радужные надежды, что будут сами Осборны. В урочный день Эдвардсы, по заведенному обычаю, отослали приглашение Уотсонам. Эдвардсы были люди городские и вполне состоятельные, имевшие свою карету; Уотсоны проживали в деревне милях в трех от Доркинга и по недостатку средств не могли себе позволить даже крытого экипажа. Посему, с самого начала проведения в городе зимних балов, Эдвардсы, раз в месяц в продолжение всего сезона, приглашали Уотсонов обедать, готовиться к балу и ночевать в их городском доме.

Сейчас почти все дети мистера Уотсона оказались в разъездах, кроме двух дочерей. Но одной из них следовало неотлучно находиться при отце — он был болен и вдов, — и, стало быть, воспользоваться любезностью друзей могла лишь другая. Перед цветом суррейского общества впервые собиралась предстать мисс Эмма Уотсон, выросшая на попечении своей тетушки и только- только воротившаяся под родительский кров. Старшей из сестер — хоть за десять лет она и сама отнюдь не утратила интереса к Доркингским ассамблеям — приходилось на сей раз довольствоваться ролью возницы: утром назначенного дня она вызвалась доставить Эмму вместе с бальным ее нарядом в город.

Пока старенькая коляска тащилась по размытой осенней дороге, мисс Уотсон так наставляла неопытную свою сестру:

— Уверена, что бал нынче будет хорош. Всегда съезжается много офицеров, так что не беспокойся, без кавалера не останешься. Служанка миссис Эдвардс охотно поможет тебе одеться; а коли покажется что не так — спроси совета у Мэри Эдвардс, у нее есть вкус. На бале вы сможете оставаться сколько душе угодно — разве что мистер Эдвардс сразу проиграется в карты: тогда он, пожалуй, скоро заторопит вас домой. Но как бы там ни обернулось, по возвращении вас еще будет ждать ужин. Надеюсь, ты всем сегодня понравишься; возможно, тебя даже сочтут одной из первых красавиц в зале — в новизне всегда есть своя прелесть. Не исключено, что и Том Мазгрейв удостоит тебя вниманием; однако не советую особенно его поощрять. Он не пропускает ни одной хорошенькой девушки, но знай: он большой ветреник, вовсе без серьезных намерений.

— Я как будто уже слышала от тебя это имя, — заметила Эмма. — Кто такой, этот Том Мазгрейв?

— Молодой человек с весьма солидным состоянием и отменными манерами. Куда ни явится — везде ему рады. Почти все наши девушки либо влюблены в него, либо уже были влюблены. Кажется, одной только мне не стоил он.

разбитого сердца; хотя по своем приезде в Суррей шесть лет назад меня первую удостоил он вниманием — да еще каким пристальным! Мне говорили потом, что ни одну девушку с тех пор не отмечал он так, как меня. Впрочем, у него всегда имеется какая-нибудь избранница, коей он оказывает особенные знаки внимания.

— Как же вышло, что одно только твое сердце избежало общей участи? — спросила Эмма с улыбкою.

— Тому была причина, — отвечала мисс Уотсон, слегка изменившись в лице. — А вообще все остальные оказались в жизни удачливее меня. Надеюсь, что и тебе посчастливится более моего.

— Милая Элизабет, прости, если я нечаянно причинила тебе боль!

— Когда Том Мазгрейв только появился в наших краях, — продолжала мисс Уотсон, словно не слыша ее, — сердце мое принадлежало молодому человеку по имени Первис. Он был близким другом Роберта и немало времени проводил у нас. Все находили, что мы с ним прекрасная пара. — За этими словами последовал вздох, встреченный почтительным молчанием меньшей сестры; однако Элизабет вскоре сама возобновила рассказ: — Ты, конечно, желаешь знать, отчего наш союз так и не сложился и отчего он теперь женат на другой, я же до сей поры не замужем. Однако спрашивать об этом следует не меня, а его самого; а еще вернее — нашу Пенелопу. Да, да, Эмма! Не кто иной, как Пенелопа, явилась виновницей нашего с ним разлада. Ради устроения собственной судьбы она готова жертвовать всем — и всеми. Я доверилась ей; она же настраивала его против меня, делая все, чтобы отбить у меня возлюбленного. Кончилось тем, что он вовсе перестал у нас бывать и вскоре женился на другой. Пенелопа не видит в тогдашнем

своем поведении ничего зазорного; я же полагаю его предательством — худшим из предательств. Она разрушила мое счастье, и я никогда уже не смогу полюбить другого, как Первиса. Что же до Тома Мазгрейва, то ему, на мой взгляд, ни за что не выдержать сравнения с Первисом.

— То, что ты говоришь о Пенелопе, поражает меня, — взволнованно проговорила Эмма. — Предательство, соперничество меж сестрами — возможно ли такое? Я уже страшусь встречи с нею... И все же надеюсь, что ты заблуждаешься; надеюсь, это просто внешнее впечатление.

— Ты не знаешь Пенелопы! Ради замужества она пойдет на все; да она, пожалуй, и сама тебе это подтвердит. Послушайся меня: не доверяй ей своих секретов, не открывайся ей! В ней, разумеется, найдется много хорошего, но, когда надо блюсти свою выгоду, она готова забыть и честь и совесть. Я всем сердцем желаю ей сделать хорошую партию; да, ей я желаю этого даже более, чем себе.

— Да, да, я понимаю! Испытав такую боль, твое сердце вряд ли станет стремиться к замужеству.

— Оно и не стремится; однако же замужество требуется нам всем. Сама я куда охотнее провела бы свою жизнь в одиночестве; сегодня приятная компания, завтра бал — мне этого было бы вполне достаточно. Но мы не можем вечно быть молоды, а отец не в состоянии обеспечить нас всех. Стариться же среди бедности и насмешек — участь незавидная. Увы! Первис потерян для меня безвозвратно; но разве многие в обществе связаны браком с предметом своей первой любви? Я сознаю, что не должна отвергать другого за то лишь, что он не Первис. И все же — вполне простить Пенелопу я вряд ли сумею. — Эмма задумчиво качнула головой. — У Пенелопы, впрочем, тоже не все в жизни идет гладко, — продолжала старшая мисс

Уотсон. — Вскоре Том Мазгрейв перенес знаки своего внимания с меня на нее, и она также очень увлеклась им; однако ее ждало жестокое разочарование. Он, как всегда, не имел серьезных намерений; поволочившись за ней в свое удовольствие, он бросил ее и занялся Маргарет, так что отвергнутая наша Пенелопа оказалась в жалком положении. С тех пор она неустанно пытается устроить свою судьбу; и хотя не называет нам предмета своих вожделений, я все же догадываюсь, что это доктор Хардинг — богатый старик, дядя подруги, у которой она гостит в Чичестере; она уже потратила на него немало усилий и еще более времени, но увы! — пока что безрезультатно. Прощаясь с нами перед самым твоим приездом, она обещала, что едет в последний раз. Ты, верно, и не догадывалась, что за дело держит ее в Чичестере, что вынудило ее покинуть Стэнтон как раз тогда, когда ее сестра, после стольких лет, возвращается домой?

— Да, признаться, это мне в голову не приходило. То, что она именно теперь приглашена к миссис Шоу, я полагала досадным совпадением; я надеялась застать дома всех своих сестер и подружиться со всеми.

— Сдается мне, что у доктора случился приступ астмы — вот она и заторопилась. Все семейство Шоу на ее стороне, — во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление: сама она не очень-то откровенничает. Просить совета у сестер не в ее привычках. «От многих советчиц, — говорит она, — многое зло». Что ж, пожалуй, ей виднее.

— Да, участь ее и впрямь незавидна, и мне очень жаль ее, — сказала Эмма, — но все же я не могу принять таких суждений и буду ее остерегаться. Подобная напористость свойственна скорее мужчинам, нежели женщинам. Как можно, забыв все на свете, думать об одном только замужестве  и преследовать мужчину единственно ради этого? Не могу этого понять. Бедность, без сомнения, великое зло, но для женщины, тонко чувствующей и просвещенной, все же не наихудшее. Я скорее соглашусь быть школьной учительницей — а уж хуже некуда, — чем выйти за человека, к которому не питаю никаких чувств.

— А по-моему, как бы оно там ни вышло, все лучше, чем быть учительницей, — возразила ей сестра. — Видишь ли, Эмма, я ходила в школу и хорошо понимаю, что это такое; ты же знаешь о школьной жизни только понаслышке. Я не более твоего хочу иметь мужа, который бы внушал мне неприязнь. Думаю, однако, что мужчин, способных внушить уж очень сильную неприязнь, в действительности не так и много. По мне, лишь бы человек имел незлобивый нрав да сносный доход — этого вполне довольно. А тебя, верно, наша тетушка воспитывала этакой изнеженной барышней?

— Право, не знаю. Как я воспитана — о том судить не мне, а всем вам по моим поступкам. Я же не могу сравнивать тетушкины подходы к воспитанию с другими, коль скоро они мне неизвестны.

— Поверь мне, твоя изнеженность видна в любой мелочи — это я заметила уже в самый день твоего приезда. Вот только боюсь, вряд ли она будет способствовать твоему счастью; Пенелопа станет насмехаться над тобой при всяком удобном случае.

— Да, это, пожалуй, вряд ли сделает меня счастливее. Однако если суждения мои ошибочны, мне придется их переменить; если они непозволительны в моем положении, — вероятно, я принуждена буду их скрывать. Но трепетать перед насмешкой, тем более глупой... Да так ли уж умна Пенелопа?

— Она чрезвычайно решительна и притом никогда не заботится о том, как воспринимаются ее слова.

— А Маргарет? Надеюсь, она более деликатна?

— О да, много деликатнее — в обществе. При чужих она просто воплощение чуткости и деликатности; но в семейном кругу порой делается раздражительна и капризна. Бедняжка! Ей все мнится, что Том Мазгрейв питает к ней глубочайшее чувство, какого не внушала ему до сих пор ни одна из его пассий, — и она ждет, что он вот-вот объяснится. В этом году она уже второй раз отбыла на месяц к Роберту и Джейн, надеясь тем подвигнуть Тома на решительный шаг. Только сдается мне, что надежды ее напрасны. Он и не думает мчаться за нею в Кройдон, как не думал в прошлый, мартовский ее отъезд. Если он когда и женится, то уж это будет совершенно блестящая партия: мисс Осборн, не менее.

— Признаюсь, Элизабет, все сказанное тобой об этом господине внушает мне мало желания его узнать.

— Вполне тебя понимаю: ты заранее его боишься.

— Отнюдь нет! Скорее заранее презираю.

— Презирать Тома Мазгрейва? Вот уж это тебе ни за что не удастся. Стоит ему взглянуть на тебя благосклонно, ты тотчас растаешь! Надеюсь, он пригласит тебя танцевать, даже наверное пригласит; разве что Осборны все- таки прибудут всей компанией — в таком случае он за весь вечер не отойдет от них ни на шаг.

— Да, кажется, этот Том Мазгрейв поистине неотразим, — заметила Эмма. — Что ж, посмотрим, так ли скоро мы с ним очаруем друг друга. Интересно, смогу ли я угадать его, как только войду в залу? Столь незаурядное обаяние должно же как-то отразиться в его чертах.

— Ну, положим, когда ты войдешь в бальную залу, его там еще не будет. Вы приедете рано, чтобы миссис

Эдвардс успела занять местечко у камина, а Том всегда является поздно. Если же приедут Осборны, он будет дожидаться в галерее, чтобы войти с ними вместе. Ах, как бы мне хотелось увидеть тебя на балу собственными глазами! Пожалуй, если у отца будет хороший день, я постараюсь сразу после чая одеться побыстрее, и Джеймс отвезет меня в Доркинг; глядишь, я даже поспею к началу твоего первого танца.

— Как, ты согласишься ехать в коляске, без провожатого — в столь поздний час?

— А что в этом худого? Вот она, твоя изнеженность, я же говорила.

Эмма немного помолчала и наконец произнесла:

— Право, Элизабет, напрасно ты настояла, чтобы в Доркинг сегодня ехала я. Будь ты сейчас на моем месте, ты бы радовалась предстоящему балу гораздо более моего. Я никого здесь не знаю, кроме Эдвардсов; вряд ли вечер среди чужих людей доставит мне удовольствие. Ты — другое дело, ты ведь будешь среди своих знакомых. Еще не поздно все переменить: Эдвардсы легко примут наши извинения, да и тебе они будут рады гораздо больше; я же охотно вернусь к отцу. До дома я доберусь прекрасно — смирной нашей кобылки я и не думаю бояться. А о своем наряде не беспокойся: уж как-нибудь до вечера я сумею переправить его к Эдвардсам.

— Дорогая моя Эмма! — взволнованно воскликнула Элизабет. — По-твоему, я способна так поступить? Да ни за что на свете! И речи быть не может! Но все же я не забуду твоей доброты. Предложение твое говорит о том, что у тебя золотое сердце. Отказаться от бала ради того только, чтобы на него могла поехать сестра? Это неслыханное великодушие! Поверь мне, Эмма, я вовсе не так эгоистична. Ты должна выезжать, должна показываться в свете; и хоть я старше тебя на девять лет, я вовсе не намерена чинить препятствия в устройстве твоей судьбы; и было бы несправедливо лишать тебя — такую красавицу — той же возможности, какая была у нас всех. Нет, Эмма: кто-кто, но ты этой зимой ни в коем случае не должна оставаться дома! Попробовал бы кто не пускать меня на балы в девятнадцать лет — ни за что бы ему этого не простила!

Эмма выразила сестре самую искреннюю признательность, после чего они какое-то время молча тряслись в своем скромном экипаже. Элизабет первая нарушила молчание:

— Завтра ты непременно расскажешь мне, с кем танцевала Мэри Эдвардс.

— Постараюсь, если только смогу запомнить ее кавалеров; я ведь никого из них не знаю.

— Нет нужды запоминать всех. Проследи только, будет ли она танцевать с капитаном Хантером более одного раза. Боюсь, у них уже что-то намечается. Правда, ее родители не очень жалуют офицеров — но что из того, коли она их жалует; все равно у нашего бедного Сэма нет никаких шансов. Я обещала писать ему, с кем она будет танцевать.

— Так Сэм питает нежные чувства к мисс Эдвардс?

— А ты не знала?

— Откуда мне было знать? Из Шропшира ведь не видно, кто к кому неравнодушен в Суррее. А в тех редких письмах, которыми мы обменивались за эти четырнадцать лет, до столь деликатных вопросов дело не доходило.

— Как я могла ни разу об этом не упомянуть? А с тех пор как ты дома, все вечные заботы: то с бедным нашим отцом, то большая стирка, — так что и недосуг было поговорить с тобой по душам. Впрочем, я ведь полагала, что тебе все известно. Сэм уже два года как влюблен в нее без памяти — но, к досаде своей, не всегда может выбираться к нам на балы. Мистер Кертис не поощряет частых отлучек; к тому же в Гилдфорде сейчас самое недужное время.

— А мисс Эдвардс? Есть ли у него надежда на ее взаимность?

— Боюсь, что нет. Она ведь единственная наследница; родители дадут за ней не менее десяти тысяч фунтов.

— И что же? Разве от этого наш брат уже не может ей нравиться?

— Разумеется, не может. Эдвардсы всегда метили много выше, они ни за что не позволят своей дочери сделать такую партию. Сэм ведь всего-навсего лекарь. Бывает, правда, мне и самой мерещится, что Мэри к нему неравнодушна; но ведь она такая манерная, слова в простоте не скажет. Иной раз и не разберешь, что у нее на уме.

— Так у Сэма до сих пор нет уверенности в ее ответном чувстве? В таком случае, мне думается, вряд ли стоит подогревать в нем бесплодные мечтания.

— Молодому человеку свойственно мечтать, — возразила Элизабет. — Взять хоть Роберта: ему досталась прекрасная жена и шесть тысяч фунтов в придачу; отчего Сэм не может оказаться столь же удачлив?

— Удача вряд ли улыбнется каждому из нас, — заметила Эмма. — Но счастье, выпавшее одному, вполне может радовать всех остальных.

— Ну, мне-то радовать вас всех пока нечем, — промолвила Элизабет со вздохом, бесспорно, посвященным памяти все того же Первиса. — Счастье мое никак не складывается; да и твое еще неизвестно как обернется: уж очень некстати угораздило нашу тетушку второй раз выйти замуж. Впрочем, сегодня-то бал у тебя будет удачный, в этом можно не сомневаться. За следующим поворотом уже застава. Вон там, за изгородью, виднеется колокольня, от нее до «Белого оленя» рукой подать. Смотри не забудь дать мне потом полный отчет, как тебе показался Том Мазгрейв!..

То были последние слова мисс Уотсон, расслышанные ее сестрой; ибо в эту самую минуту они миновали заставу и въехали в разноголосую сутолоку города, отчего дальнейшая беседа сделалась чрезвычайно затруднительной. Кобыла их, бежавшая тяжеловатой старческой рысью, и без вожжей знала, где сворачивать; лишь однажды она оплошала, сделав попытку остановиться у подъезда модистки, после чего уже без единой запинки дотрусила до самого дома Эдвардсов. Дом этот считался самым видным на своей улице и даже в городе; что, впрочем, не мешало банкиру мистеру Томлинсону уверять всех и каждого, что самый роскошный во всей округе — его собственный дом, недавно построенный на краю города, с превосходной подъездной аллеей. Дом мистера Эдвардса возвышался почти над всеми окрестными строениями и имел по два окна справа и слева от высокого каменного крыльца; окна были защищены массивными цепями, укрепленными между столбиками.

— Ну, — сказала Элизабет, когда их карета наконец остановилась, — прибыли. Ехали, судя по часам на рыночной площади, не более тридцати пяти минут — что, на мой взгляд, очень недурно; хотя Пенелопа, пожалуй, поморщилась бы. Нравится ли тебе город? А какой прекрасный у Эдвардсов дом, правда? И содержат они его с отменным изяществом. Сейчас нам отворит дверь ливрейный лакей в напудренном парике, вот увидишь!

Эмма виделась с Эдвардсами лишь однажды, во время их краткого утреннего визита в Стэнтон, то есть почти не виделась вовсе; и хотя ей отнюдь не было чуждо радостное предвкушение вечера, все же несколько беспокоил и предшествующий этому вечеру день. Также и разговор с Элизабет о семейных делах, сильно ее задевший, исподволь подготавливал ее к новым неприятным подаркам судьбы и усугублял вполне понятное чувство неловкости: ведь она почти не знала людей, с которыми ей предстояло сойтись сегодня так коротко.

Со своей стороны, ни хозяйка дома, ни ее дочь не предприняли ничего, что бы помогло Эмме справиться с охватившим ее унынием. Миссис Эдвардс держалась с гостьей милостиво, однако весьма сдержанно, если не сказать прохладно; что же до Мэри Эдвардс, жеманной двадцатидвухлетней девицы с папильотками в волосах, то все ее манеры являлись следствием матушкиного воспитания и естественным образом походили на манеры матери. Эмме тотчас же пришлось познакомиться с ними ближе, ибо Элизабет должна была поспешить домой, и целых полчаса — до самого возвращения отца семейства — в гостиной царило удручающее молчание, лишь изредка прерываемое замечаниями о предполагаемых достоинствах сегодняшнего бала. Мистер Эдвардс оказался много благодушнее своих дам: едва ступив на порог, он с готовностью выложил все новости, какие только могли их интересовать. Он сердечно приветствовал Эмму, после чего повернулся к дочери со словами:

— Ну, Мэри, у меня для тебя приятное известие: Осборны точно будут сегодня на балу! В «Белом олене» уже заказаны лошади для двух карет, в девять обе кареты будут ждать у дверей их замка.

— Вот и славно, — заметила миссис Эдвардс. — Их присутствие придает нашим ассамблеям веса. Как разлетится  слух, что Осборны были на первом бале, так все валом повалят на второй. Право, не знаю, за что им такая честь: сам-то бал от них ничуть не лучше; и то сказать, приезжают последними, уезжают первыми. Ну да на громкое имя вечно все слетаются, как мухи на мед.

Мистер Эдвардс продолжал излагать сведения, добытые им во время утреннего променада, и беседа в гостиной делалась все оживленнее; но тут миссис Эдвардс спохватилась, что пора одеваться. Тотчас обеим девицам было дано указание «не терять времени зря», и миссис Эдвардс отвела Эмму в удобную комнату для гостей. Когда с любезностями было покончено, Эмма смогла наконец отдаться первейшей из бальных утех — радостному занятию приготовления к балу. Пока девушки одевались, они, разумеется, узнали друг друга короче, и вскоре Эмма сочла мисс Эдвардс особой очень даже неглупой, обладающей к тому же милейшими качествами простодушной скромности и услужливости.

Таким образом, по возвращении в гостиную, где уже сидела миссис Эдвардс в новой — только что от модистки — шляпке и в одном из двух своих атласных платьев, надеваемых попеременно в течение всего сезона, обе барышни чувствовали себя заметно свободнее и улыбались естественнее, чем вначале. Наряды их были самым придирчивым образом осмотрены, после чего миссис Эдвардс заявила, что, видно, она безнадежно устарела и не поймет всех этих новомодных причуд, как бы ей их все наперебой ни нахваливали; и хоть она с явным удовольствием взирала на цветущий вид своей дочери, похвалы ее оставались весьма умеренными. Сам же мистер Эдвардс, довольный своей дочерью ничуть не меньше, и вовсе воздержался от каких-либо замечаний на ее счет и галантно адресовал все свои комплименты молодой гостье.

Разговор постепенно делался непринужденнее, и вскоре мисс Эдвардс с улыбкою спросила у Эммы, часто ли ей указывают на сходство с меньшим из ее братьев. Эмме показалось, что вопросу этому сопутствовал легкий румянец; однако более всего удивило ее то, как отнесся к новому повороту беседы мистер Эдвардс.

— Полагаю, Мэри, мисс Эмме не слишком лестно такое сравнение, — торопливо заметил он. — Мистер Сэм Уотсон, безусловно, вполне достойный молодой человек и наверняка сведущий лекарь; однако лицо его, учитывая характер его занятий, неизменно бывает открыто всем ветрам, так что вряд ли молодая девушка обрадуется подобному сходству.

Мэри в смущении принялась объяснять, что, по ее мнению, даже самое значительное сходство между братом и сестрой вовсе не обязательно означает одинаковую их миловидность и что сходство может быть основано на одном только общем впечатлении, при этом цвет лица и даже черты его могут существенно различаться.

— Я не берусь судить о том, сколь хорош мой брат, поскольку видела его в последний раз семилетним мальчиком, — пришла ей на помощь Эмма. — Однако наш отец находит в нас много общего.

— Как, и мистер Уотсон туда же! — вскричал мистер Эдвардс. — Да нет у вас ничего общего! У вашего брата глаза серые, у вас карие; к тому же у него удлиненное лицо и большой рот — что тут может быть общего? Ну скажи, душа моя, неужели ты находишь между ними хоть малейшее сходство?

— Решительно никакого, — объявила миссис Эдвардс. — Мисс Эмма чрезвычайно напоминает мне старшую свою сестру, иногда я узнаю в ней черты мисс Пенелопы, а раз или два мелькнуло во взгляде что-то от мистера Роберта; но от мистера Сэмюэля в ней вовсе ничего нет.

— Что ж, сходство со старшей мисс Уотсон действительно изрядное, — согласился мистер Эдвардс. — Но прочего я, признаться, что-то не разгляжу. По-моему, из всей семьи наша гостья только на мисс Уотсон и похожа. Что же до Сэма — тут я совершенно уверен: и близко ничего нет.

Покончив таким образом со спорным вопросом, приступили к обеду.

— Отец ваш, мисс Эмма, один из старейших моих друзей, — говорил, подливая ей вино, мистер Эдвардс, когда все уже расположились за десертом около камина. — Нам следует выпить за поправку его здоровья. Не могу переедать, как сильно меня удручает нынешнее его болезненное состояние. Никто из моих знакомых не умеет так славно разыграть партию в вист. За карточным столом ему поистине нет равных. Прискорбно, что именно он лишен этого удовольствия — и как раз теперь, когда у нас наконец сложился собственный клуб для виста! Мы собираемся небольшой компанией в «Белом олене», трижды в неделю. Не будь он болен, он бы с радостью присоединился к нашим встречам.

— Не сомневаюсь в этом, сэр, и всем сердцем надеюсь, что у него еще будет такая возможность.

— Клуб ваш больше подошел бы больному, кабы вы не засиживались в нем так допоздна, — явно не впервой попеняла мужу миссис Эдвардс.

— Допоздна, душа моя? Право, не понимаю, о чем ты! — вскричал мистер Эдвардс с видом неистощимой веселости. — К полуночи мы всякий день уже дома. По- твоему, это называется допоздна? У Осборнов тебя бы живо подняли на смех; в полночь у них еще только-только встают от обеденного стола!

— Что ж из того? — невозмутимо парировала его супруга. — Осборны нам не указ. Вы бы лучше встречались каждый вечер, зато расходились по домам на два часа раньше.

Подобные перепалки были в гостиной Эдвардсов не редкость, но оба супруга имели достаточно мудрости, чтобы не переступать известной черты; вот и теперь мистер Эдвардс поспешил перевести разговор на другое. После стольких лет, проведенных в праздности и лени городской жизни, он приобрел некоторый вкус к сплетням и сейчас не прочь был порасспросить свою гостью о нежданном замужестве ее тетушки.

— Знаете, мисс Эмма, — начал он издалека, — а я прекрасно помню вашу тетушку. Поверите ли, в свое время мы с ней даже танцевали в Залах Бата[2] — лет, пожалуй, тридцать назад, как раз в последний год моей холостой жизни. Помнится, в ту пору она была очень хороша... но за столько-то лет, уж верно, не помолодела? Ну, будем надеяться, что ей посчастливится во втором браке.

— Да, сэр, я тоже очень на это надеюсь, — отвечала Эмма с некоторой поспешностью.

— А мистер Тернер, стало быть, приказал долго жить... и будто бы не так давно?

— Около двух лет, сэр.

— Я что-то запамятовал: как теперь ее величают?

— Миссис О’Брайен.

— Стало быть, по-ирландски. Ну да, она ведь и перебралась в Ирландию — то-то вы не захотели ехать за нею следом. Как же она, бедняжка, пережила такую разлуку? Воспитав вас как родную дочь...

— Сэр, я не посмела бы явить такую неблагодарность, — горячо возразила Эмма. — Я была готова ехать за нею куда угодно; но таково было их собственное решение. Капитан О’Брайен не счел возможным взять меня с собой.

— Капитан, — повторила миссис Эдвардс. — Так он военный?

— Да, мадам.

— Ну, этим-то молодчикам ничего не стоит окрутить хоть девицу, хоть вдовицу. Перед блестящим мундиром ни одна не устоит — так, душа моя?

— Надеюсь, что не так, — отрезала миссис Эдвардс, строго взглядывая на дочь.

Эмма, только-только сама оправившаяся от смущения, успела, однако, заметить румянец на щеках мисс Эдвардс. Памятуя дорожные наставления Элизабет, она терялась теперь в догадках: кому же все-таки отдает предпочтение юная Мэри, Сэму или капитану Хантеру?

— Пожилым дамам следует быть особенно осмотрительными при выборе второго супруга, — нравоучительно заметил мистер Эдвардс.

— Отчего же только пожилым? — возразила миссис Эдвардс. — Молодым при выборе первого осмотрительность и благоразумие тоже не помешают.

— Верно, душа моя! И даже в большей мере, — подхватил ее супруг. — Поскольку молодым предстоит долее испытывать на себе последствия сделанного шага. Пожилой леди, ежели она и просчитается, все-таки не так долго суждено мучиться от своей глупости.

Эмма в смятении провела рукою по лицу, и миссис Эдвардс, заметив ее жест, догадалась наконец-то перевести разговор в более спокойное русло.

День — за отсутствием иных занятий, кроме ожидания бала, — казался обеим девицам бесконечно долгим; и хотя мисс Эдвардс и сетовала на то, что по воле ее маменьки их отъезд назначался всегда на неприлично ранний час, все же и этого раннего часа оказалось не так легко дождаться. Некоторое облегчение принес поданный в семь чай. По счастью, в дни позднего отхода ко сну супруги Эдвардсы любили откушать лишнюю чашку чаю со сдобной булочкой, так что по завершении чаепития ждать оставалось совсем уже недолго. Часов около восьми за окнами прогромыхала карета Томлинсонов; что, по обыкновению, послужило сигналом для миссис Эдвардс, она тоже потребовала к порогу экипаж, и спустя несколько минут все общество из теплой уютной гостиной перенеслось в шумную толчею гостиничного вестибюля, нещадно продуваемого сквозняками. Миссис Эдвардс, заботливо оберегая подол собственного платья и еще заботливее следя за тем, чтобы шейки и плечики молодых ее подопечных были должным образом укутаны, впереди всех взошла по широкой лестнице. Звуки бала — увы! — не неслись еще им навстречу, не считая единственного визгнувшего по струне смычка, и на тревожный вопрос мисс Эдвардс, много ли уже съехалось гостей, лакей, как она и ожидала, отвечал, что «мистер Томлинсон с семьею уже прибыли». Следуя по галерее в нарядно сверкавшую огнями залу, они миновали молодого человека по-будничному одетого, расположившегося в дверях одной из комнат с явным намерением осматривать проходящих.

— Миссис Эдвардс, мисс Эдвардс, мое почтение! — непринужденно вскричал он. — Вы, как всегда, в самый урочный час! Свечи и те зажглись ровно к вашему приходу.

— Вы же знаете, мистер Мазгрейв, я люблю посидеть у огня, — отвечала ему миссис Эдвардс.

— А я как раз собрался одеваться, — объявил молодой человек. — Вот только дождусь своего дуралея-слугу. Бал нынче должен быть на славу. Осборны приедут! Сведения из первых рук: я все утро провел с лордом Осборном.

Они двинулись дальше к распахнутым дверям и оттуда, вслед за миссис Эдвардс, шуршащей атласным подолом, через всю залу в дальний ее конец — к камину. Пока что у огня чинно сидело всего одно семейство, да три-четыре офицера от нечего делать слонялись из залы в комнату для карточных игр и обратно. Обменявшись сдержанными приветствиями с Томлинсонами, все расселись, и Эмма тишайшим шепотом — по-видимому, лучше всего подходящим к обстановке — спросила у мисс Эдвардс:

— Так тот господин, стоявший только что в проходе, и есть мистер Мазгрейв? Говорят, он известен своими приятными манерами?

— Да, он многим нравится, — поколебавшись, отвечала ей мисс Эдвардс. — Мы, однако, очень мало с ним знакомы.

— Он, кажется, довольно богат?

— Вроде бы восемь или девять сотен годовых. Он вошел во владение ими уже в ранней юности, что, как считают мои родители, его испортило. Сами они, во всяком случае, не слишком к нему благоволят.

Зала постепенно перестала казаться холодной и пустынной, и робкая стайка дам, сбившихся к одному ее концу, начала заметно смелеть. С улицы доносились радующие душу звуки подъезжающих экипажей, в дверях, сменяя одна другую, тянулись вереницы нарядных девиц во главе с величественными дородными матронами, и даже время от времени мелькало одинокое лицо заблудившегося меж ними джентльмена; последний, впрочем — если только он не был совсем уж влюблен и не следовал повсюду за предметом своей страсти, — явно предпочитал свернуть поскорее к карточным столам. Все более прибывало военных; один из них уже направлялся к мисс Эдвардс с видом empres-sément[3], по которому Эмма Уотсон безошибочно угадала в нем капитана Хантера. Будучи невольной свидетельницей последовавшего разговора, она заметила, что ее молодая спутница хоть и смущалась, принимая приглашение на первые два танца, однако отнюдь не выглядела недовольной; кажется, решила про себя Эмма, дела у нашего Сэма совсем нехороши.

Тем временем она и сама явилась для многих предметом пристального и благосклонного внимания: новое лицо, тем более такое хорошенькое, не могло остаться незамеченным. Имя ее, произносимое шепотом, вскоре облетело всю залу; и едва оркестр заиграл традиционную мелодию — неизменный знак молодым людям выдвигаться на середину залы и приступать к своим обязанностям, — как некий офицер, представленный капитаном Хантером, уже пригласил Эмму на танец.

Эмма Уотсон была девушка совершенно обычного роста, но с прелестной фигуркой и производила впечатление живости, здоровья и приятной округлости. Кожа ее, хотя весьма смуглая, сияла безупречной гладкостью и чистотой, что, в сочетании с живым взглядом, приветливой улыбкой и открытым лицом, невольно притягивало людей незнакомых, а знакомых заставляло пленяться ею все более.

Своим партнером Эмма была довольна — как, впрочем, и началом вечера, — и чувства ее по поводу всего происходящего могли быть выражены ровно теми же словами, которые слышались сегодня со всех сторон, а именно, что это блестящий бал. Не успел еще завершиться второй танец, как некий шум за окнами привлек всеобщее внимание: после продолжительного перерыва к крыльцу подкатили сразу две кареты. «Осборны! Осборны приехали?» — пронеслось по зале. Следующие несколько минут были отмечены чрезвычайно бестолковой беготней за пределами залы и взволнованным нетерпением тех, кто находился в ней; наконец на пороге возник хозяин гостиницы, распахивающий перед важными гостями и без того распахнутую дверь, а вслед за ним и вся славная процессия. В залу вступили: сама леди Осборн; ее дети — лорд Осборн и мисс Осборн; подруга последней мисс Карр; мистер Ховард, бывший учитель лорда Осборна, а ныне священник прихода, к которому относился замок; сестра мистера Ховарда миссис Блейк, переехавшая к брату после смерти мужа; сын миссис Блейк, славный десятилетний мальчуган; и, наконец, Том Мазгрейв, который последние полчаса добровольного заточения в своей комнате скорее всего прислушивался к звукам начавшегося бала с немалой досадой.

Проходя через залу, они ненадолго задержались как раз позади Эммы, дабы перекинуться словом с каким- то своим приятелем, и леди Осборн заметила, что они нарочно приехали сегодня в такую рань ради удовольствия сына миссис Блейк, заядлого танцора. Эмма украдкой оглядела всю компанию, но дольше и внимательнее всего изучала Тома Мазгрейва, и в самом деле отличавшегося благородно-привлекательной внешностью.

Из новоприбывших дам наиболее замечательной фигурой была, бесспорно, сама леди Осборн: в свои без малого пятьдесят она все еще поражала красотой и держалась с сообразным ее званию достоинством.

Лорд Осборн был тоже хорош собой; однако его тоскливо-равнодушный вид, а также известные признаки неуверенности и даже неловкости внушали подозрение, что бальная зала отнюдь не его стихия; и верно, приехал он из одного только чувства долга. Женщин он дичился и никогда не танцевал.

Мистер Ховард, которому на вид было лет тридцать с небольшим, имел вполне располагающую наружность.

По завершении первых двух танцев Эмма неожиданно обнаружила себя сидящей между Осборнами и их друзьями; сама того не желая, она загляделась на славное оживленное личико юного Блейка, который, стоя перед матерью, переминался с ноги на ногу, не в силах дождаться начала.

— Неудивительно, что ему так не терпится, — говорила миссис Блейк, невысокая приятная на вид женщина лет тридцати пяти или шести, какой-то своей знакомой. — Знаете, кто обещал ему первые два танца? Мисс Осборн. Это так мило с ее стороны!

— Мы сговорились еще неделю назад, — радостно подтвердил мальчик. — О, мы с нею всех перетанцуем!

Тем временем по другую руку от Эммы мисс Осборн и мисс Карр увлеченно совещались о чем-то с несколькими молодыми людьми. Вскоре самый блестящий из офицеров отделился от их кружка и направился к оркестру сговариваться о следующем танце; мисс Осборн, пройдя перед самым стулом Эммы, приблизилась к ожидавшему ее юному партнеру и торопливо проговорила:

— Чарльз, прости, что нарушаю данное тебе слово, но эти два танца я обещала полковнику Бересфорду. Уверена, что ты меня извинишь; а с тобой я потанцую после чая, хорошо?

Не дожидаясь ответа, она вернулась к своей подруге, а минуту спустя полковник Бересфорд уже вел ее на первый танец. Лицо бедного мальчугана и в счастливую минуту казалось Эмме необыкновенно выразительным, а уж после такого потрясения она и вовсе не могла оторвать от него глаз. Мальчик стоял недвижно, с потупленным взором, дрожащими губами и пунцовыми щеками — воплощение жестокого разочарования. Миссис Блейк, не думая о собственной обиде, утешала сына, снова и снова повторяя, что ведь мисс Осборн обещала ему следующие два танца. Чарльз хоть и крепился по- мальчишески, как мог, и твердил: «Ах, мне, право, все равно», — однако по сумрачности его черт было очень хорошо видно, что ему отнюдь не все равно. Эмма действовала по первому побуждению, не колеблясь ни минуты.

— Если вы согласитесь, сэр, я была бы счастлива танцевать с вами, — сказала она, протягивая ему руку с самой непринужденной улыбкой. Мальчик, к которому тотчас возвратилось прежнее его радостное оживление, счастливо оглянулся на мать и с бесхитростным «Спасибо, мэм!» шагнул навстречу своей неожиданной партнерше. Благодарность миссис Блейк была несравненно красноречивее: повернувшись к незнакомке с видом невыразимого удовольствия и признательности, она горячо и многократно благодарила ее за столь необыкновенную доброту к ее сыну. Эмма с совершеннейшей искренностью отвечала, что она и сама довольна не менее своего  кавалера; после чего Чарльзу были вручены перчатки с наставлением не снимать их до самого конца, и оба с легким сердцем направились на середину залы, где пары уже становились на танец.

Их появление вызвало живейший интерес среди гостей, и мисс Осборн и мисс Карр, встречаясь с ними по ходу танца, всякий раз разглядывали Эмму с откровенным любопытством. «Право, Чарльз, — не выдержала наконец первая, — ты не прогадал: дама твоя гораздо лучше меня», — на что счастливый Чарльз немедля отвечал: «О да!» Том Мазгрейв, танцевавший с мисс Карр, также послал Эмме немало пытливых взоров; в конце концов и сам лорд Осборн, подошедший будто бы побеседовать с Чарльзом, принялся разглядывать его партнершу.

Разумеется, столь пристальное внимание со всех сторон несколько смущало Эмму, однако она не жалела о своем поступке: ведь он доставил столько радости и мальчику, и его матери. Последняя, кстати, при всякой возможности старалась выразить Эмме свое благорасположение. Выяснилось к тому же, что юный кавалер, хоть и сосредоточенный на фигурах танца, готов был, однако, и поддержать беседу, когда у Эммы получалось удачно ее направить. Из ответов на собственные вопросы и замечания узнала она, что у Чарльза двое братьев и сестра; что все они вместе с мамой живут в Уикстеде, у его дяди, который учит его латыни; что сам он страстно любит ездить верхом и имеет даже собственную верховую лошадь — подарок лорда Осборна; и что однажды он уже выезжал с лордом Осборном на псовую охоту.

Когда музыка умолкла, выяснилось, что наступило время пить чай. Мэри Эдвардс уже сделала Эмме знак не отдаляться, из чего явствовало, что миссис Эдвардс полагает совместное их вступление в буфетную условием наиважнейшим. Теперь Эмма только ждала сигнала к тому, чтобы занять надлежащую позицию.

Переход из залы в буфетную всегда вносил в общество изрядное оживление, ибо сопровождался неизменной сумятицей и толчеей. Маленькая буфетная располагалась в глубине комнаты, где шла игра в карты, и на полпути, в узком проходе между столами, миссис Эдвардс и ее подопечных подстерегала незначительная заминка. Мистер Ховард, сидевший вместе с другими игроками за столом леди Осборн, сказал что-то своему племяннику; в ответ юный кавалер громко и радостно зашептал: «Дядюшка, взгляните же на мою даму! Красавица, правда?» Эмма, оказавшаяся таким образом предметом заинтересованного внимания и мистера Ховарда, и леди Осборн, едва успела отвести глаза и сделать вид, что она ничего не слышала. Движение, впрочем, тотчас возобновилось, и Чарльз принужден был поспешить за остальными, даже не успев выслушать дядюшкиного суждения.

В буфетной уже было накрыто два длинных стола; за одним, в самом дальнем его конце, уединенно восседал лорд Осборн, решивший, кажется, удалиться насколько возможно от докучливого общества, чтобы привольно зевать и без помех предаваться собственным мыслям.

При виде его Чарльз немедленно повернулся к Эмме:

— Вон лорд Осборн. Сядемте с вами подле него!

— Ну уж нет, — смеясь, возразила Эмма. — Мы должны следовать за моими друзьями.

За чаем Чарльз осмелел настолько, что рискнул уже сам задавать своей даме вопросы.

— Сколько сейчас пробило? — для начала осведомился он.

— Одиннадцать.

— Ого! А мне совсем, не хочется спать. Мама говорит, что вечером я должен быть в постели еще до десяти. Как вы думаете, мисс Осборн потанцует со мной после чая? Она сдержит свое слово?

— О да! Непременно сдержит, — отвечала Эмма, однако объяснить свою уверенность чем-то иным, кроме того, что однажды мисс Осборн его уже не сдержала, ей было, пожалуй, трудновато.

— Когда вы будете в замке Осборнов?

— Возможно, никогда; я ведь с ними не знакома.

— Ну и что же? Вы можете приехать к нам в гости, в Уикстед, а потом мама возьмет вас с собой в замок. Там у них есть чучело лисы и чучело барсука — совсем как настоящие. Страсть как интересно! Будет жалко, если вы их не увидите.

Поднявшись от чая, все опять заторопились, теперь уже прочь из буфетной; сутолока на сей раз усугублялась еще и тем, что сразу несколько игроков именно сейчас завершили свои партии и встали с явным намерением устремиться в прямо противоположном направлении. В числе их оказался и мистер Ховард, продвигавшийся по узкому проходу под руку со своей сестрой. При виде Эммы миссис Блейк немедленно привлекла внимание последней, ласково коснувшись ее руки:

— Милая мисс Уотсон, доброта ваша к Чарльзу так пленила нас всех, что теперь вся моя родня желает узнать вас короче. Позвольте представить вам моего брата: мистер Ховард.

Эмма присела в реверансе; мистер Ховард поклонился и торопливо попросил ее оказать ему честь и принять приглашение на два следующих танца; каковая честь была ему столь же торопливо оказана — и тотчас потоки идущих повлекли их в разные стороны. Эмма чувствовала себя превосходно: мистер Ховард производил на нее самое приятное впечатление и, кажется, обладал спокойным и веселым нравом.

А спустя несколько минут ей пришлось еще более порадоваться только что принятому приглашению. Сидя все в той же комнате с карточными столами, рядом с дверью, которая несколько заслоняла ее ото всех, она услышала, как лорд Осборн, скучавший за соседним пустым столом, подозвав к себе Тома Мазгрейва, спросил: «Отчего бы вам не пригласить эту новую красавицу, Эмму Уотсон? Потанцуйте-ка с нею, а я на вас полюбуюсь». — «Я как раз только что думал об этом, милорд, — был ответ. — Пожалуй, пойду прямо сейчас, попрошу меня ей представить и сразу же приглашу». — «Вот и славно! А коли выяснится, что с ней нет необходимости беспрерывно вести беседу, представьте между делом и меня». — «О, не беспокойтесь, милорд! Вернее всего, она похожа на своих сестер; в таком случае говорить вам не придется, только слушать. Думаю, я найду их в буфетной. Почтенная миссис Эдвардс наверняка еще балуется чайком», — и с этими словами Том Мазгрейв удалился. Лорд Осборн последовал за ним, Эмма же в мгновение ока выпорхнула из своего угла и поспешно устремилась в противоположную от буфетной дверь, совершенно забыв при этом про существование миссис Эдвардс.

Впрочем, спустя каких-то пять минут миссис Эдвардс уже отыскала Эмму в зале и выговаривала ей:

— Если эта комната нравится вам решительно более той, вы вольны находиться, где вам угодно, но зачем же так таинственно от нас исчезать?

Эмма совсем уже собралась объясняться, но была неожиданно спасена появлением Тома Мазгрейва, который  в самых любезных выражениях просил миссис Эдвардс представить его мисс Эмме Уотсон. Миссис Эдвардс как дама благовоспитанная принуждена была выполнить его просьбу, и лишь по некоторой прохладности тона можно было догадаться, что она делает это без большого желания. Будучи представленным, Том тотчас попытался ангажировать Эмму на следующие два танца. Но как ни лестно было Эмме сознавать, что некто — будь он хоть трижды лорд — считает ее красавицей, однако жаловать своим вниманием самого Тома Мазгрейва она вовсе не хотела, а потому не без тайного удовлетворения сослалась на ранее полученное приглашение. Молодой человек, явно не ожидавший такого оборота, заметно смутился. Возраст предыдущего ее кавалера, похоже, создал у мистера Мазгрейва впечатление, что джентльмены отнюдь не докучают Эмме своим вниманием.

— О нет! — воскликнул он. — Мы не можем позволить нашему юному другу забирать от нас даму на целый вечер. Это против всех правил! Я уверен, что и добрейшая миссис Эдвардс не потерпит ничего подобного. Она слишком хорошо понимает в приличиях, чтобы попустительствовать столь опасной фамильярности!

— Я приглашена не мастером Блейком, сэр, — сказала Эмма, и ее обескураженному собеседнику оставалось лишь выразить надежду, что в другой раз он окажется счастливее.

Не желая уходить ни с чем — хотя маячившему в дверях лорду Осборну, как с удовольствием отметила про себя Эмма, определенно не терпелось узнать результаты переговоров, — Том Мазгрейв принялся расспрашивать ее о домашних:

— Отчего, объясните мне, мы не имеем сегодня удовольствия видеть на вечере ваших сестер? До сих пор они как будто были достаточно милостивы к нашему почтенному собранию, и теперь мы положительно не понимаем, как расценить сие небрежение!

— Дома сейчас только старшая сестра; она не приехала, так как не может оставить отца.

— Одна только мисс Уотсон! Что вы говорите! Разве я не видел их всех троих в городе дня два-три назад? Впрочем, кажется, я совсем забросил свои соседские обязанности. Все кругом постоянно мне за то пеняют; стыдно даже вспомнить, сколько времени я не заглядывал в Стэнтон. Но теперь я уж постараюсь как-нибудь восполнить упущенное.

Сдержанный реверанс, которым ответила ему Эмма, удивил говорившего; судя по всему, она вовсе не собиралась выказывать ему ту горячую заинтересованность, какую он привык встречать в ее сестрах. Такая холодность была для него, очевидно, внове и лишь подстегивала в нем желание добиться внимания к своей особе.

Между тем подошло время следующего танца; мисс Карр, коей выпало объявлять, не мешкая объявила, все задвигалось, и любопытство Тома Мазгрейва очень скоро было удовлетворено: к его собеседнице уже приближался мистер Ховард.

— Что за беда, сгодится и Ховард, — заметил лорд Осборн, когда приятель оповестил его о неудаче, и все время следующих двух танцев промаячил за спиной у бывшего своего наставника.

Одно это обстоятельство несколько досаждало Эмме в продолжение танца и отчасти отвлекало ее от достоинств своего кавалера; в самом же мистере Ховарде ей равно нравились и наружность, и обращение. И хотя беседа их касалась вещей вполне заурядных, Эмма с невольным интересом прислушивалась к его разумным и непринужденным замечаниям, жалея только о том, что он не сумел привить более или менее сносных манер своему ученику. В результате два танца показались Эмме на удивление короткими, к тому же и мистер Ховард уверил ее в том, что для него время пронеслось с небывалой быстротой.

По окончании второго танца выяснилось, что Осборны уже собрались уезжать.

— Наконец-то, — небрежно заметил лорд Осборн. — Ну а вы, Мазгрейв, долго ли еще намерены оставаться в этих райских кущах? До рассвета?

— Благодарю покорно, милорд, я уже сыт по горло этими кущами. Вот только провожу леди Осборн до кареты — а там ворочусь в гостиницу, устроюсь с удобствами в каком-нибудь укромном уголке и, пожалуй, закажу себе целую гору устриц.

— Ну что ж; надеюсь очень скоро увидеть вас в замке. Заодно расскажете мне, так ли она хороша при дневном свете.

Эмма и миссис Блейк расстались как добрые знакомые, а Чарльз прощался со своей дамой и жал ей руку не менее десяти раз; мисс Осборн и мисс Карр, проходя мимо Эммы, сделали едва заметный реверанс; и даже сама леди Осборн милостиво удостоила ее взглядом. Что же до лорда Осборна, то он, когда все остальные вышли, воротился в залу и, извинившись перед Эммой, испросил разрешения поискать на диванчике за ее спиной перчатки — кстати сказать, весьма неловко зажатые в его руке.

Поскольку Том Мазгрейв больше в зале не показывался, можно предположить, что план его вполне удался,  и он, в безотрадном одиночестве своей комнаты, подкреплялся горою устриц; однако не исключено, что вместо этого он остался в нижнем этаже, вызвавшись помочь хозяйке почтенного заведения в приготовлении негуса[4] для тех, кто с удовольствием продолжал танцевать. Эмма, лишившись общества всех, кто подарил ее сегодня лестным, хотя не всегда приятным вниманием, несколько даже заскучала, и два последние танца показались ей много томительнее и длиннее предыдущих. Мистер Эдвардс играл весь вечер очень удачно, так что уезжали Эдвардсы в числе последних.

— Ну, вот все и закончилось, — с сожалением проговорила Эмма, войдя в столовую Эдвардсов, где уже был накрыт стол для ужина, и старшая горничная деловито зажигала свечи. — Как жаль, мисс Эдвардс, что все кончается так скоро и невозможно поворотить время вспять! — К сему она присовокупила немало теплых слов благодарности за приятно проведенный вечер. Премного хвалебных речей в адрес блестящего, изысканного и благородного собрания произнесено было и мистером Эдвардсом; правда, за весь вечер он ни разу не отошел от карточного стола, вставая лишь затем, чтобы пересесть на другой стул[5], и оставалось лишь удивляться, когда он успел сделать столь тонкие наблюдения. Впрочем, коль скоро из пяти робберов он выиграл четыре, то как могло собрание не быть изысканным и блестящим? В ходе обмена замечаниями, сопровождавшего приятную церемонию ужина, его дочери не раз довелось порадоваться благодушию своего папеньки.

— Мэри, — обратилась к ней миссис Эдвардс, — что- то я не пойму: как вышло, что ты так и не танцевала ни с одним из молодых Томлинсонов?

— Они приглашали меня всякий раз слишком поздно: я была уже приглашена.

— Но последние-то два танца ты уж точно должна была отдать мистеру Джеймсу: миссис Томлинсон сказала мне, что он пошел тебя приглашать, — а за две минуты до того я собственными ушами слышала от тебя, что ты еще не ангажирована!

— Да... тут произошло недоразумение. Выяснилось, что я не совсем правильно поняла. Я полагала, что приглашение относится к следующим двум танцам — если, конечно, бал будет еще продолжаться; но капитан Хантер заверил меня, что он имел в виду ближайшие два.

— Так, значит, последним твоим кавалером оказался капитан Хантер? — обратился к Мэри отец. — А кто же был первым?

— Капитан Хантер, — последовал смиренный ответ.

— Гхм-м! Экое, однако, постоянство. Ас кем еще ты танцевала?

— С мистером Нортоном и мистером Стайлзом.

— Кто они такие?

— Мистер Нортон дальний родственник капитана Хантера.

— А мистер Стайлз?

— Его близкий друг.

— И оба из того же полка, что и их дальний родственник и близкий друг, — присовокупила миссис Эдвардс. — Увы, наша дочь провела весь вечер в окружении красных мундиров — хотя я, признаться, была бы намного довольнее, если бы она не пренебрегала вниманием наших добрых соседей.

— Да, соседей забывать не годится, — благодушно согласился мистер Эдвардс. — Но что прикажете делать бедным девушкам, коли военные оказываются проворнее всех прочих кавалеров?

— Что делать? Перво-наперво, я полагаю, не обещать по нескольку танцев кряду.

— Оно, конечно, верно; но помнится, душа моя, что и мы с тобой прибегали в свое время к тому же средству.

Миссис Эдвардс смолчала; Мэри вздохнула свободнее. Дальнейшее подтрунивание носило характер вполне добродушный, и Эмма отправилась спать в наилучшем расположении духа, а в ее голове кружились Осборны, Блейки, Ховарды...

Утро принесло с собою множество гостей; дверь в доме Эдвардсов почти не закрывалась. Визит к миссис Эдвардс на другое утро после бала давно вошел у соседей в обычай, сегодня же всеобщее стремление исполнить добрососедский долг подстегивалось еще и изрядным любопытством: каждому хотелось поближе взглянуть на красавицу, очаровавшую накануне лорда Осборна.

Мнения, как это всегда бывает на смотринах, сильно разошлись: одни не находили в Эмме никаких изъянов, другие никаких достоинств; кому-то ее смуглая кожа казалась верхом совершенства, иные уверяли, что меньшая мисс Уотсон и вполовину не так хороша, как была ее сестра Элизабет десять лет назад. В смене лиц и обсуждении вчерашнего бала утро пролетело незаметно. Эмма, к немалому своему удивлению, обнаружила, что уже пробило два, а между тем о коляске из Стэнтона не было ни слуху ни духу. Забеспокоившись, она дважды подходила к окну и совсем уже собралась спрашивать хозяев, нельзя ли послать слугу узнать, в чем дело, как

наконец в гостиную проникли с улицы долгожданные звуки подкатившего к крыльцу экипажа.

Эмма снова поспешила к окну, однако вместо удобной, хоть и не слишком элегантной отцовской коляски увидела изящный двухколесный экипаж, запряженный парою лошадей. В ту же минуту хозяевам было доложено о прибытии Тома Мазгрейва, и миссис Эдвардс приняла свой самый неприступный вид. Гость, нисколько не обескураженный холодностью приема, держался совершенно непринужденно. Он сделал каждой даме по изысканному комплименту, после чего повернулся к Эмме и вручил ей записку от старшей мисс Уотсон, не забыв упомянуть при этом о некоем постскриптуме, переданном ею на словах.

Записка — которую Эмма начала читать, пожалуй, несколько ранее, нежели миссис Эдвардс пригласила ее не церемониться, — заключала в себе всего несколько строк. Элизабет сообщала ей, что их отец, вследствие нежданного улучшения самочувствия, принял решение посвятить сегодняшний день визитам, наметив при этом самые дальние концы. А посему возвращение Эммы домой никак не возможно до завтрашнего утра — разве что Эдвардсы предложат ей свой экипаж, что маловероятно; или же она воспользуется какой-нибудь оказией, буде таковая представится; или пойдет пешком. Едва пробежав все это глазами, Эмма принуждена была снова обратить внимание на Тома Мазгрейва, поскольку тот продолжал свою речь.

— Эту записку, — говорил он, — я имел честь получить из прелестных ручек самой мисс Уотсон не далее как десять минут назад. Мы виделись с нею в Стэнтоне, — должно быть, сама судьба надоумила меня завернуть по пути в это славное селение. В момент моего приезда мисс Уотсон как раз раздумывала, кто бы мог выполнить ее поручение. По счастью, мне удалось ее убедить, что во всей округе не сыщется посыльного расторопнее меня. Я, разумеется, действую тут не совсем бескорыстно: ведь моей наградой станет привилегия сопровождать вас в моей двуколке до самого Стэнтона. И ваша сестра — хотя не в записке, но на словах — приказала передать вам то же самое.

Эмму охватило уныние: полученное ею предложение не нравилось ей, ибо у нее не было никакого желания сводить с этим человеком более короткое знакомство; с другой стороны, она не могла и злоупотреблять гостеприимством Эдвардсов, да и сама хотела поскорее попасть домой. Смешавшись, она уже не знала, может ли в своем положении ответить решительным отказом. Миссис Эдвардс то ли не разобралась вполне, в чем тут дело, то л и намеренно оставляла вопрос на усмотрение самой юной леди; во всяком случае, она по-прежнему хранила молчание. В конце концов Эмма высказала Тому Мазгрейву свою признательность, но заявила, что не хочет причинять ему слишком много беспокойства. Какое беспокойство? — был ответ. Для него это величайшая честь и удовольствие; итак, он сам и его лошади в полном ее распоряжении. Эмма все еще противилась. Увы, ей, видимо, придется отклонить любезно предложенную помощь — дело в том, что она несколько опасается двухколесных экипажей; тем более что такое расстояние легко пройти и пешком.

Тут миссис Эдвардс наконец разомкнула уста. Выяснив предварительно все интересовавшие ее обстоятельства, она объявила:

— Мисс Эмма, мы, разумеется, будем счастливы, если вы позволите нам наслаждаться вашим обществом

до завтра; но если вам по каким-то причинам это не совсем удобно — что ж, тогда наша карета совершенно к вашим услугам. Кстати, и Мэри рада будет случаю повидаться с вашей сестрой.

Эмма только того и желала — ведь бедная Элизабет совсем одна, и было бы так хорошо воротиться домой хоть к обеду! — и предложение было с благодарностью принято.

— О нет, — горячо протестовал гость, — вы не можете лишить меня счастья быть вашим провожатым! Право, я этого не перенесу. Уверяю вас, что ни моего экипажа, ни моих лошадей вам нечего бояться. Хотите, можете править ими сами — они совсем смирные, ваши сестры имели случай в этом убедиться. Что же до меня лично, то любая из ваших сестер доверится мне без малейшего колебания хоть на скаковом кругу. Верьте, — тут Том Мазгрейв понизил голос, — вы со мной в полной безопасности! Если и существует какая угроза, то лишь для меня самого!..

Эмма, несмотря на все услышанное, не выказала ни малейшей готовности переменить решение.

— Выезжать в карете Эдвардсов на другой день после бала? Нет, нет, это совершенно невозможно! — продолжал настаивать Том. — Кучер, как услышит, что приказано опять закладывать карету, сделается, пожалуй, еще чернее своих вороных лошадей; так ведь, мисс Эдвардс?

Но мисс Эдвардс, как и остальные дамы, хранила неколебимое молчание, и гость наконец принужден был перевести разговор на другую тему.

— Что за бал был вчера — просто чудо! — воскликнул он. — Долго ли еще вы наслаждались им после того, как мы с Осборнами покинули почтенное собрание?

— Еще два танца.

— Танцевать допоздна, по-моему, так утомительно! Верно, и танцующих было уж немного?

— Сколько и прежде, только без Осборнов. Места в зале едва хватало, все танцевали до конца с необычайным одушевлением, — отвечала Эмма, возможно несколько греша против истины.

— О, знай я, как обстоят дела, я бы, пожалуй, заглянул в залу еще разок. По правде говоря, сам я нахожу танцы приятнейшим занятием. А как вам мисс Осборн? По-моему, она очень мила.

— Мне она не показалась красавицей, — отвечала Эмма, к которой преимущественно были обращены вопросы и замечания гостя.

— Возможно, она и не совсем красавица, но зато у нее изысканные манеры. И Фанни Карр, согласитесь, по-своему прелюбопытное создание. Эта ее непосредственность очень piquante. Ну а лорд Осборн? Что вы о нем скажете, мисс Уотсон?

— Скажу, что он был бы куда неотразимее, когда бы вместо громкого имени имел чуть более любезности и хороших манер и не выказывал бы к месту и не к месту своего неудовольствия.

— Право, вы чересчур строги к моему другу! Уверяю вас, лорд Осборн добрейший малый!

— Я не оспариваю его достоинств, однако мне не очень нравится тот вид равнодушного небрежения, какой он постоянно на себя напускает.

— Не будь я связан словом, — отвечал Том многозначительно, — я бы, пожалуй, попытался изменить к лучшему ваше мнение о бедном Осборне.

Эмма, однако, не проявила никакого любопытства, и мистеру Мазгрейву поневоле пришлось хранить тайну своего друга. Также он был принужден завершить свой визит, поскольку миссис Эдвардс уже приказала готовить карету и времени на сборы у Эммы оставалось совсем немного. До Стэнтона с нею вместе прокатилась и Мэри Эдвардс, но, прогостив всего несколько минут, заторопилась домой: у Уотсонов уже накрывали к обеду.

Едва они остались вдвоем, Элизабет нетерпеливо обернулась к сестре.

— Ну же! — воскликнула она. — Я жду полного отчета! И приготовься говорить до поздней ночи без передышки — иначе я не успокоюсь! Сейчас, вот только Нянюшка внесет обед... Бедная моя сестренка! Отобедать как в гостях тебе нынче уж не удастся, у нас одна только мясная поджарка. Как хороша Мэри Эдвардс в своей новой ротонде, правда? Так как тебе наше общество? И что мне писать Сэму? Я уже начала письмо, завтра Джек Стоукс за ним заедет: его дядя должен через день проезжать в миле от Гилдфорда.

Нянюшка внесла поднос с ужином.

— Ну, раскладываем поскорее — и к делу, — объявила Элизабет. — Так, значит, ты не поехала домой с Томом Мазгрейвом?

— После твоей рекомендации мне совсем не хотелось чувствовать себя обязанной этому человеку и тем более не хотелось сводить с ним дружбу; а ведь совместная поездка всегда к этому располагает.

— Ты поступила очень разумно — хотя твоей твердости можно только позавидовать; боюсь, я вряд ли была бы на это способна. Поверишь ли, он с такой готовностью бросился выполнять мое поручение, сам вызвался доставить тебя в Стэнтон — я просто не могла сказать «нет». Конечно, хорошо зная его приемы, я предпочла бы не вверять тебя его заботам; но очень уж хотелось увидеть тебя поскорее — а тут такой удобный случай! Согласись, мы ведь не можем слишком привередничать; и кто же знал, что Эдвардсы предоставят тебе своих лошадей — на другой-то день после ночной поездки! Ну а теперь ответь, что мне написать Сэму.

— Если тебя интересует мое мнение, то я бы советовала внушить ему мысль о бесплодности его надежд. Отец мисс Эдвардс настроен решительно против Сэма, миссис Эдвардс тоже его не жалует, да и в самой Мэри особенного интереса я что-то не заметила. Она дважды танцевала с капитаном Хантером и вообще была с ним так мил а, как только возможно в ее положении и при ее обстоятельствах. Один раз, правда, она упомянула имя нашего брата, не без некоторого смущения, — но кто знает, чем она смущалась; возможно, она просто догадывается о его чувствах к ней.

— Да, пожалуй; мы сами наговорили ей о том предостаточно. Ах, Сэм, Сэм! Стало быть, и ему удача не улыбнется. Бедняжка! Знаешь, Эмма, я всегда так жалею тех, кому не посчастливилось в любви! Но продолжай поскорее, рассказывай обо всем, что было на балу, по порядку.

Эмма так и сделала, и Элизабет слушала ее не прерывая, пока рассказчица не добралась до приглашения мистера Ховарда.

— Тебя пригласил мистер Ховард? Силы небесные, неужели это возможно? Он такой важный и, кажется, сам из очень знатной семьи. И как он тебе показался, очень заносчив?

— Я, во всяком случае, чувствовала себя с ним спокойнее и увереннее, чем с Томом Мазгрейвом.

— Ну, не знаю; я бы точно перепугалась до смерти, очутись вот так в окружении Осборнов.

Рассказ Эммы наконец приблизился к своему завершению.

— И что же — получается, что с Томом Мазгрейвом ты так ни разу и не танцевала? Но признайся, он тебе все же понравился? Он обворожил тебя, ведь так?

— Вовсе нет. Я готова признать, что его наружность и отчасти манеры производят поначалу выгодное впечатление, во всяком случае, изъясняется он весьма учтиво. Но, признаться, никакого иного очарования я в нем не разглядела, напротив, слишком много самодовольства и тщеславия. Право, в своем стремлении выделиться он говорит порой вещи совершенно несообразные. По-своему это даже забавно — но это единственное, чем его общество меня развлекло.

— Сестричка моя, ты меня просто поражаешь! Счастье, что Маргарет тебя не слышит. Я-то в твоих словах ничего обидного не нахожу, хоть и верю им с трудом, но Маргарет ни за что бы тебе такого не простила.

— Слышала бы его Маргарет! Он уверял меня, что вовсе не заметил ее отъезда и что, кажется, пару дней назад видел в городе моих сестер всех вместе.

— О да, это очень на него похоже; однако она не желает отказываться от мысли, что Том влюблен в нее без памяти. Сама я, как ты знаешь, невысокого мнения о нем — но я была совершенно уверена, что тебя он очарует. Признайся, Эмма, неужто он тебе совсем не по нраву? Ну, положа руку на сердце?

— Хоть две! Все равно я скажу то же самое.

— Хотела бы я знать имя человека, который способен тебе понравиться.

— Изволь: его зовут Ховард.

— Ховард! Не может быть. По-моему, он только и знает, что сидеть с леди Осборн за картами, да еще напустив на себя преважный вид. И все же я очень рада, что ты так равнодушно говоришь со мною о Томе Мазгрейве. Твой тон, когда я вчера тебя предостерегала, показался мне чересчур самонадеянным, я даже опасалась, что тебе придется за это расплачиваться. Ну что ж, будем надеяться, что и в дальнейшем стойкость тебя не покинет и что сам Том не станет слишком донимать тебя своим вниманием — ибо если уж мужчина твердо вознамерился вскружить девушке голову, его натиску не так-то легко противиться.

В приятной беседе время пролетело незаметно, и Элизабет искренне порадовалась тому, как прошла их скромная трапеза.

— Я так люблю, когда за столом мир и согласие, — вздохнула она. — И так не люблю размолвок между родными. Просто удивительно: на обед ничего, кроме жаренного мяса, зато как хорошо за столом! Ах, если бы все умели довольствоваться малым, как ты! Но Маргарет привередлива и легко раздражается; а Пенелопа сама признает, что предпочитает за столом браниться, а не молчать.

Вечером воротился мистер Уотсон — по-прежнему бодрый, несмотря на деятельно проведенный день, и, следственно, премного собою довольный; теперь ему хотелось, сидя у очага, поделиться с дочерьми впечатлениями обо всем увиденном.

Эмма приготовилась терпеливо внимать его рассказу, вовсе не надеясь услышать что-либо для себя интересное; но совершенно неожиданно речь зашла о том, какую блестящую проповедь произнес сегодня мистер Ховард. Эмма невольно обратилась в слух.

— Вот уж ублажил так ублажил, — продолжал мистер Уотсон. — Даже и не припомню, чтобы какой-то другой проповедник говорил при мне столь же удачно. Все так живо, так выразительно, каждое слово на своем месте; и никакого тебе надрыва, никаких актерских ужимок! Надобно вам сказать, я не признаю этого лицедейства на кафедре и не люблю, когда пастырь Божий напускает на себя глубокомысленный вид и читает с этакими подвываниями; кстати, нынче этим грешат все ваши модные проповедники. Нет, простое слово скорее проникнет в сердца прихожан; к тому же оно свидетельствует о хорошем вкусе... А слово мистера Ховарда говорит о его благородстве и учености.

— А что вам сегодня подавали на обед? — осведомилась старшая дочь мистера Уотсона.

Рассказчик перечислил все блюда, остановясь подробнее на тех, коими угощался сам.

— Славный у меня нынче выдался денек, — заключил он. — То-то друзья мои удивились! И, должен вам сказать, столько было явлено уважения со всех сторон, столько внимания к больному человеку! Усадили подле огня, на самое теплое место. А как подали куропаток — доктор Ричардс прямо со своего конца стола велел передать их на мой — боялся, чтобы меня ненароком не обнесли, с его стороны это было очень любезно. Но более всего мне польстило внимание мистера Ховарда. В столовую надо было подниматься по очень крутым ступенькам, что с моей подагрой не так-то легко; так вот, мистер Ховард сам провел меня от первой ступеньки до последней, притом настаивал, чтобы я сильнее на него опирался. Очень достойный поступок для такого молодого человека! Я никак не мог рассчитывать на подобное внимание, мы ведь с ним виделись впервые в жизни. Кстати сказать, он справлялся о какой-то из моих дочерей — я только не понял о какой. Впрочем, вам лучше знать.

* * *

Спустя еще два дня, в три часа без пяти минут, когда Нянюшка только-только начала сновать из кухни в гостиную с подносом и столовыми приборами, ее неожиданно отвлекли от этого занятия: в прихожей раздался резкий звук, будто какой-то всадник, не спешиваясь, стегнул плеткой по входной двери. Элизабет приказала никого не впускать. Однако не прошло и минуты, как Нянюшка, с видом несколько сконфуженным, снова появилась на пороге, неловко придерживая дверь, а вслед за ней в гостиную ступили лорд Осборн и Том Мазгрейв. Можно лишь догадываться, с каким изумлением смотрели сестры на своих визитеров. В обеденный час незваный гость всегда некстати, а уж явление этих двоих — один из которых лорд и вдобавок впервые в доме — и вовсе было как гром среди ясного неба. Лорд Осборн и сам, кажется, был смущен; когда его развязный приятель представил его дамам, он с трудом выдавил из себя нечто по поводу высокой чести, за каковую почитает он возможность засвидетельствовать свое почтение мистеру Уотсону. Эмма, разумеется, догадывалась, что нечаянный визит имеет отношение скорее к ней, нежели к мистеру Уотсону, однако мысль об этом не слишком ее утешала. Хуже всего было то, что люди совершенно посторонние стали вдруг свидетелями обстоятельств, в которых принуждена была жить ее семья. За годы, проведенные в доме своей тетушки, Эмма слишком привыкла к изяществу и изысканности и слишком хорошо понимала теперь, что для обитателя замка многое в ее нынешнем жилище может оказаться предметом насмешки.

Элизабет, по счастью, были неведомы такие муки; глядя на жизнь проще, соответственно собственному своему разумению, она хоть и ощущала некоторую неловкость в присутствии важных гостей, однако вовсе не видела, чего тут стыдиться. Мистер Уотсон — как, впрочем, гостям сообщено было Нянюшкой еще с порога — не мог спуститься, по причине своего нездоровья. После некоторых церемоний гости в конце концов расселись: лорд Осборн поближе к Эмме, а неизменный его спутник, счастливый сознанием собственной важности, — по другую сторону от камина, возле Элизабет. Том Мазгрейв болтал без умолку; лорд же Осборн, выразив в начале беседы надежду, что Эмма не простудилась на балу, долго еще не находил что сказать и сидел молча, лишь изредка услаждая взор созерцанием прекрасного профиля своей соседки. Эмма, со своей стороны, была не очень расположена развлекать гостя беседой, и ему пришлось предпринять значительные умственные усилия, из коих явилось замечание, что лень нынче довольно хорош, а вслед за ним и вопрос:

— Ходили вы нынче на прогулку?

— Нет, милорд. Нам показалось, что сегодня слишком грязно.

— Вам следует носить полусапожки. — И далее, после продолжительной паузы: — Ничто так не подчеркивает стройность женской ноги, как полусапожки; лучше всего черные каучуковые, с нанковым верхом. Вам разве не нравятся полусапожки?

— Нравятся; но они непригодны для сельских прогулок, разве что сделаны на уродливо толстой подошве.

— В сырую погоду дамам лучше ездить верхом. Вы ездите верхом?

— Нет, милорд.

— В седле любая женщина делается необыкновенно хороша; странно, что не все этим пользуются.

— Возможно, одним недостает для этого желания, другим средств.

— Полагаю, многие дамы просто не догадываются, как хорошо они смотрятся верхом, — иначе за желанием дело бы не стало; а где есть желание, там скоро сыщутся и средства — не так ли, мисс Уотсон?

— Вашей милости угодно думать, что при желании женщина все может повернуть по-своему; кажется, у женщин и мужчин всегда были расхождения в этом вопросе. Не берусь разрешить сей давний спор, милорд, но скажу, что бывают обстоятельства, неподвластные даже нам, женщинам. Так, женская бережливость может, разумеется, многое; но вряд ли даже она способна малый доход обратить в большой.

Лорд Осборн молчал; тон Эммы не казался ему ни нравоучительным, ни насмешливым; но в тихой серьезности, с какой она говорила, да и в самих словах ее было нечто, заставившее его милость взглянуть на свою собеседницу по-новому. И когда он в следующий раз прервал молчание, сказанное уже совеем не походило на прежнюю несуразицу, произнесенную от полной безысходности, и поэтому прозвучало гораздо уместнее. Он впервые испытал искреннее желание понравиться женщине и искренний интерес к этой женщине, а поскольку от природы он был человеком неглупым и добросердечным, эти новые ощущения тотчас оказали благотворное воздействие и на его манеры.

— Насколько я понял, вы недавно в наших краях, — заговорил он вполне учтиво. — Надеюсь, вам здесь нравится?

Наградой ему был дружелюбный ответ и возможность, вместо профиля, видеть лицо своей собеседницы.  Утомленный произведенным над собою усилием и вполне довольный возможностью беспрепятственно созерцать прекрасные черты, лорд Осборн далее сидел уже молча, никак не откликаясь на нескончаемую болтовню Тома Мазгрейва.

Спустя несколько минут дверь приоткрылась, и Нянюшка, заглянув в гостиную, спросила:

— Прошу прощения, мэм, но хозяин спрашивает, отчего вышла заминка с обедом.

Гости, до сего момента упорно не желавшие замечать очевидной близости трапезы, тотчас вскочили и принялись извиняться, а Элизабет крикнула вслед Нянюшке, что «пусть Бетти уже несет наверх тушеную курицу».

— Простите великодушно, — добавила она, с улыбкой оборачиваясь к Тому Мазгрейву. — Вы ведь знаете, как рано мы у себя в Стэнтоне привыкли обедать.

Том не нашелся что ответить, ибо привычки Уотсонов и правда были ему известны слишком хорошо, а наивная прямота, с какой мисс Уотсон только что об этом упомянула, даже повергла его в некоторое смущение. Еще несколько минут ушло на прощальные любезности лорда Осборна, который, кажется, становился тем словоохотливее, чем меньше времени оставалось в его распоряжении. Он советовал сестрам совершать ежеутренний моцион, невзирая на слякоть, высказался еще раз в пользу полусапожек, просил Эмму позволить его сестре прислать ей адрес лучшего сапожника, а под конец заявил:

— На той неделе — думаю, в среду, часов в девять — я собираюсь охотиться с собаками неподалеку отсюда; начнем, пожалуй, от опушки Стэнтонского леса. Говорю об этом на всякий случай — вдруг вы захотите хотя бы издали взглянуть, как спускают свору. А если к тому времени распогодится — что ж, возможно, вы даже согласитесь оказать нам честь и лично пожелаете охотникам удачи.

Выпроводив гостей, сестры воззрились друг на друга в молчаливом изумлении.

— Уму непостижимо! — первая не выдержала Элизабет. — Сам лорд Осборн пожаловал к нам в Стэнтон. Кто бы мог подумать! Он, конечно, красавец; но по части светской обходительности до Тома Мазгрейва ему все равно далеко. Я так рада, что он ни разу ко мне прямо не обратился — не представляю, как бы я стала разговаривать с таким важным гостем. Том держался прекрасно — правда ведь? Вот только я что-то не заметила, чтобы ему уж так не терпелось узнать, где наши Пенелопа с Маргарет, — я едва вытерпела, чтобы ему не попенять. И все-таки хорошо, что Нянюшка не стала при них расстилать скатерть, — это было бы совсем уж неловко. Поднос на столе — еще туда- сюда, но скатерть!..

Не станем утверждать, что приезд лорда Осборна не льстил самолюбию Эммы: нам либо не поверят, либо сочтут, что юная особа, о которой идет речь, мягко говоря, со странностями; но кое-что все же омрачало ее удовольствие. Само по себе неоспоримое свидетельство внимания со стороны молодого человека было, разумеется, приятно — если бы не уязвленная гордость. Эмма решительно предпочла бы знать, что он хотел к ней приехать, но не осуществил своего намерения, нежели видеть его в Стэнтоне. Среди прочих огорчительных соображений смущало ее и то, что мистер Ховард отчего-то не пожелал воспользоваться случаем и присоединиться к его милости. Впрочем, утешала себя Эмма, он мог вовсе не знать о планах своего бывшего воспитанника или же предпочел: воздержаться от шага, в коем бесцеремонность явно преобладала над хорошими манерами.

Мистер Уотсон, узнав о нанесенном ему визите, не выказал никакого восторга. Сегодня недуг донимал его не на шутку, а посему и состояние духа оставляло желать лучшего.

— Фу-ты ну-ты, — весьма язвительно заметил он. — Его милость лорд Осборн изволили пожаловать? С чего вдруг такая честь? Четырнадцать лет здесь живу, а не припомню, чтобы Осборны являлись ко мне в Стэнтон. Видно, Том Мазгрейв его подбил — одно слово, повеса!.. Ну, ответного визита я сделать не могу, да и мог бы — не стал .

Тому, же Мазгрейву ведено было при следующей встрече передать Осборнам извинения мистера Уотсона —пожалуй, излишние, ввиду известного всем нездоровья последнего.

После этого неделю или полторы сестры провели в никем и ничем не нарушаемой безмятежности, и их взаимная привязанность росла тем более, чем лучше они друг друга узнавали. Первой ласточкой, предвестившей конец этой идиллии, явилось письмо из Кройдона. В письме сообщалось о скором возвращении Маргарет, а с нею вместе прибывали и мистер и миссис Роберт Уотсон. Супруги решили самолично доставить Маргарет домой, погостить пару дней и заодно познакомиться с Эммой. Жизнь в Стэнтоне заметно переменилась. Предстоящая встреча целиком занимала мысли обеих сестер и отчасти время одной из них: как-никак, Джейн Уотсон была дамой избалованной, и готовиться к ее приезду следовало основательно; а поскольку в хозяйственном усердии Элизабет всегда было больше благих намерений, нежели порядка, то все ее домашние хлопоты неизменно перерастали в суматоху и беготню.

Что же касается Эммы, то ей, после четырнадцатилетней разлуки, все ее братья и сестры казались в равной степени чужими, и от одного этого она уже испытывала известную неловкость; однако в ожидании Маргарет к этой вполне объяснимой неловкости примешивались и другие чувства. В свете всего услышанного от старшей сестры Эмма страшилась скорой встречи; ей чудилось, что с прибытием родни закончится и все то хорошее, чего она могла ждать от Стэнтона.

Роберт Уотсон служил в Кройдоне поверенным и был вполне собой доволен: во-первых, потому, что преуспевал в своем деле; во-вторых, потому, что ему удалось жениться на единственной дочери адвоката, в конторе которого он служил, получив за нею ни много ни мало шесть тысяч фунтов. Миссис Роберт была не менее супруга довольна этими шестью тысячами, а также превосходным домом в Кройдоне, уже перешедшим в ее владение, изысканными приемами, которые устраивала она в этом доме, и не в последнюю очередь своими модными нарядами. Наружность ее, впрочем, не представляла ничего особенного, а все поведение говорило об изрядном тщеславии и самонадеянности.

Маргарет, напротив, была недурна собой, ей скорее недоставало выразительности, нежели привлекательности. Ее изящное сложение миловидные черты наверняка производили бы приятное впечатление, если бы не постоянное выражение недовольства и озабоченности на ее лице. При встрече с Эммой, которую она не видела много лет — как и всегда с новыми людьми, — Маргарет была сама нежность и умиление, а ее голос медлительно-тягуч, вкупе с ласковой улыбкой на устах — эта манера использовалась ею всякий раз, когда она желала кому-то понравиться. И сейчас радость Маргарет по поводу свидания «со своей дорогой сестренкой» была столь велика, что на каждое слово у нее уходило не менее минуты.

— Я знаю, мы станем лучшими подругами, — протянула она с большим чувством, подсаживаясь к Эмме в гостиной. Эмма так и не смогла придумать, что ответить на сие заявление, тем более что ответить в той же манере она бы при всем желании не сумела.

Миссис Роберт Уотсон разглядывала Эмму с откровенным любопытством и не менее откровенным состраданием, а ее мысли явно крутились вокруг утраченного тетушкиного наследства; насколько же лучше, всем своим видом словно говорила она, быть дочерью процветающего адвоката из Кройдона, нежели племянницей сумасбродной дамы, вздумавшей на старости лет броситься в объятия ирландского капитана.

Роберт, как подобает старшему брату, притом — человеку солидному, был рассеянно-благодушен, однако расчеты с форейтором — включая обсуждение возмутительно возросших цен на почтовые услуги вообще и одной сомнительной полукроны в частности — явно занимали его более, нежели встреча с сестрой; вдобавок эта самая сестра как раз недавно лишилась надежд на наследство и вряд ли теперь имела шанс когда-либо прибегнуть к помощи поверенного.

— Дорога ваша содержится из рук вон плохо, — объявил он Элизабет. — Даже хуже, чем прежде! Живи я тут поблизости, ей-богу, давно бы уже положил этому конец. Кто у вас сейчас досматривает за этим?

Элизабет же перво-наперво справилась о своей маленькой племяннице, к которой была нежно привязана; она искренне жалела, что малышка осталась в Кройдоне.

— Добрая ты душа, — отвечала миссис Уотсон, — Однако, доложу я тебе, оставить Августу в Кройдоне было не так-то просто. Пришлось сказать ей, что мы только ненадолго в церковь и тут же вернемся. Но взять ее с собой — без няни мы никак не могли, как ты догадываешься. Я всегда говорю: за ребенком постоянно должен быть хороший уход.

— Милая малютка! — с воодушевлением проговорила Маргарет. — Разлука с ней надрывает мне сердце!

— Тогда что же ты так спешила с нею разлучиться?! — воскликнула миссис Роберт. — Ах ты, негодница! Не я ли всю дорогу тебе за это пеняла? Слыханное ли дело — побыла всего ничего и уже домой захотела! А мы всегда так рады гостям из Стэнтона — приезжайте, живите у нас хоть по нескольку месяцев. Ну что ж, — на этом месте она лукаво улыбнулась, — видно, этой осенью Кройдон оказался для тебя недостаточно хорош.

— Моя дорогая Джейн, опять ты на меня нападаешь! Ты ведь прекрасно знаешь, что побудило меня спешить домой; так что, умоляю, оставь свои игривые намеки — право, я их не заслуживаю!

— Что ж, надеюсь, во всяком случае, ты не станешь настраивать против Кройдона своих сестер. Глядишь, Эмма согласится поехать с нами и погостить у нас до Рождества — если только ты ее не отговоришь.

Эмма тотчас выразила ей свою признательность.

— Уверяю тебя, у нас в Кройдоне прекрасное общество. На балы я, правда, почти не езжу, там публика бывает довольно пестрая — зато мои вечера только для избранных. Поверишь ли, на той неделе у меня в гостиной было выставлено семь столов! Скажи откровенно: по душе ли тебе деревенская жизнь? Нравится ли тебе Стэнтон?

— Да, очень, — сказала Эмма, решив, что общий ответ будет всего уместнее, и тут же поймала на себе пренебрежительный взгляд: миссис Роберт Уотсон, до сего момента пребывавшая в сомнениях относительно размаха шропширского дома, в котором выросла Эмма, окончательно постановила для себя, что уж до шести тысяч фунтов Эмминой тетушке наверное было далеко.

— Как она мила! — шепнула Маргарет невестке самым томным своим шепотом.

Эмма — а именно к ней относилось последнее замечание — была немало смущена; скоро смущение ее еще усилилось, поскольку уже пять минут спустя Маргарет, оборотившись к старшей сестре, заговорила совсем по- другому, резко и насмешливо:

— Ну что, Пен тебе написала из Чичестера? Нет? А я на днях получила от нее весточку. Сдается мне, ничего из ее затеи не вышло. Вот увидишь, как уехала с мисс Пенелопой, так с мисс Пенелопой и воротится.

Вот таким, догадывалась Эмма, окажется настоящий голос Маргарет, как только первое умиление от встречи пройдет; и от этой мысли елейная чувствительность сестры показалась ей еще более отталкивающей.

Близилось время обеда, и всем дамам было предложено подняться к себе переодеться.

— Надеюсь, Джейн, комната покажется тебе достаточно удобной, — проговорила Элизабет, распахивая перед невесткой дверь гостевой спальни.

— Ах, милочка, к чему все эти церемонии, — отвечала Джейн. — Ты же знаешь, я всегда довольствуюсь тем, что имею. Уж два-три дня я как-нибудь перетерплю в маленькой комнатке, не доставляя никому лишних хлопот.. Я всякий раз прошу: когда я у вас в гостях, обращайтесь со мною en famille[6]. Надеюсь, ты не собираешься ради нас устраивать, грандиозный обед? А ужинать, как ты помнишь, мы и вовсе не имеем обыкновения.

Маргарет, обернувшись к Эмме, торопливо сказала:

— Полагаю, теперь нам с тобой придется ютиться вместе; для самой себя у Элизабет всегда найдется отдельная спальня.

— Напротив, она предложила мне поселиться вместе с нею.

— Вот как? — Маргарет несколько сникла, явно разочарованная нечаянным устранением повода для досады. — Жаль, я буду лишена твоего приятного общества; к тому же одиночество для меня так тягостно.

Одевшись быстрее всех, Эмма спустилась в гостиную и нашла там только своего брата.

— Что, Эмма, — обратился к ней Роберт, — не очень-то сладко чувствовать себя чужой в отчем доме? Да, и учудила же твоя тетя Тернер! Ей-богу, нельзя доверять деньги женщинам! Я всегда говорил: сразу же после смерти супруга ей следовало переписать что-нибудь на тебя.

— Но тогда получилось бы, что деньги доверены мне, — возразила Эмма, — а я ведь тоже женщина.

— Но можно было закрепить их за тобой, оговорив, что до определенного возраста ты не вольна ими распоряжаться. А так — какой удар для тебя! Рассчитывала стать наследницей восьми, если не девяти тысяч фунтов — а приходится возвращаться под родительский кров без гроша за душой. Но может, тетя Тернер еще поплатится за свою глупость.

— Прошу, не нужно говорить о ней в таком неуважительном тоне! Она всегда была добра ко мне. Если же сделанный ею шаг окажется опрометчивым, ей самой придется страдать от этого много больше меня.

— Я вовсе не хотел тебя огорчать, но ведь ты и сама знаешь — твою тетку все почитают просто взбалмошной старухой. Одного не возьму в толк: как же сам-то Тернер допустил такую оплошность? Он как будто слыл человеком исключительно разумным — и вот дернул его черт составить такое завещание.

— Разве привязанность мужа к жене дает нам право ставить под сомнение его разумность? Моя тетя всегда была ему превосходной супругой; а люди самых широких и просвещенных взглядов нередко оказываются и самыми доверчивыми. Пусть в конечном счете все обернулось не лучшим образом — но мой дядя явил истинную любовь и уважение к своей жене, и от этого память о нем мне вдвойне дорога.

— Глупости! Он вполне мог щедро обеспечить вдову, не оставляя ей при этом всего своего имущества, движимого и недвижимого.

— Я допускаю, что моя тетя ошиблась, — горячо проговорила Эмма. — Возможно — и даже наверняка, — она совершила ошибку, но мой дядя вел себя безупречно. Я же ее родная племянница — поэтому он предоставил ей возможность обеспечить мое будущее, выделив необходимые для этого средства.

— Да, только, к несчастью, возможность сию она предпочла перепоручить твоему отцу, а средства перепоручить забыла — куда как хорошо! Держала тебя в своем доме столько лет, оторвала от семьи, воспитывала, надо полагать, в холе и неге и вот — извольте радоваться! — возвратила родственникам, которые тебя и в лицо- то не помнят, и ни гроша в придачу.

— Все знают, в каком плачевном состоянии находился мой дядя, — борясь со слезами, отвечала Эмма. — Он страдал даже больше нашего отца — совсем не мог выходить из дому!..

— Ну, ну, не надо слез, — проговорил Роберт, смягчаясь. — Я только что заходил к отцу, — промолвил он после паузы, видимо желая переменить тему. — Кажется, дела его плохи, он едва взглянул на меня. Воистину кончина его будет для всех нас прискорбна. Что ж ни одна из вас никак не может выйти замуж? Ну ничего, съездишь, как все твои сестрицы, в Кройдон, глядишь, там что-нибудь у тебя и выгорит. Думаю, будь у Маргарет хоть тысяча или полторы, и для нее жених бы давно сыскался.

Эмма испытала большое облегчение, когда остальные дамы наконец спустились в гостиную. Лучше уж смотреть на невесткины наряды, нежели выслушивать рассуждения брата, которые огорчали и даже сердили ее. Миссис Роберт, облачившись в платье, в котором она уже щеголяла на последнем из своих приемов, принялась извиняться за его скромность.

— Не хотелось заставлять вас ждать, — щебетала она, — вот я и надела первое попавшееся; жалкое, должно быть, зрелище. А дражайший мой мистер Уотсон, я вижу, даже волосы не удосужился посыпать свежей пудрой!..

— Вот еще. В волосах моих и без того уже достаточно пудры — хватит на тебя и на всех моих сестер в придачу.

— Но надо же хоть что-то изменить в своем наряде перед обедом. Что из того, что дома ты этого не делаешь? Мы ведь не дома.

— Глупости и вздор.

— Отчего ты никогда не желаешь вести себя, как другие мужчины? Взять хоть мистера Маршалла, хоть мистера Хемминга — они переодеваются к обеду каждый день! А твой новый сюртук — скажи, на что он тебе был нужен, если ты даже не хочешь в нем показаться?

— Ах, показывайся сама, в чем тебе угодно, но только оставь меня в покое!

Дабы положить конец этой перебранке и немного умерить явное неудовольствие своей невестки, Эмма (не без усилия, поскольку сама пребывала не в лучшем состоянии духа) принялась расхваливать ее наряд. Маневр тут же произвел желаемое действие.

— Тебе нравится? — оживилась Джейн. — Я так рада! Его многие хвалили, даже чересчур; а мне все кажется, что узор чуточку аляповат. Вот завтра я выйду в другом; оно — я уверена — понравится тебе еще больше. А то платье, что я подарила Маргарет, его ты уже видела?

За обедом миссис Роберт продолжала весело щебетать, за исключением тех моментов, когда взгляд ее падал на непудреную голову супруга. При каждой новой перемене она снисходительно журила Элизабет за чрезмерную расточительность, а против жареной индейки и вовсе твердо восстала:

— Нет, нет, умоляю, никакой индейки! И так помыслить страшно, сколько блюд мы уже съели, а теперь еще индейка — нет, нет, я умоляю!

— Милая Джейн, — отвечала Элизабет, — индейка уже зажарена, и, по-моему, пусть лучше она будет подана к столу, чем без пользы простынет на кухне. К тому же у меня есть тайная надежда, что отец, соблазнившись ароматом лакомого блюда, отведает хотя бы кусочек.

— Что ж, милочка, коли так, пускай подают твою индейку, но я — как хотите! — ни за что к ней не притронусь.

Мистер Уотсон, по причине неважного самочувствия, предпочел обедать у себя в комнате, однако, поддавшись на всеобщие уговоры, все же соблаговолил спуститься в гостиную к чаю.

— Мне кажется, было бы славно скоротать вечер за картами — обратилась Элизабет к невестке, когда хозяин дома был благополучно усажен любимое кресло.

— Право, Элизабет, не надо ради меня так хлопотать! Ты ведь знаешь, я не большая охотница до карт. По мне, просто поболтать куда как приятнее. Я всегда говорю: карты хороши, когда людям не о чем говорить, а в тесном дружеском кругу они вовсе ни. к чему.

— Я только надеялась занять игрой отца, — поспешила объяснить Элизабет, — разумеется, если ты не возражаешь. Он сказал, что виста ему нынче не осилить, но какая-нибудь простенькая круговая игра ему бы, пожалуй, подошла.

— Ну конечно, душа моя! Конечно, я согласна, даже вопросов быть не может. Только, прошу, не заставляй меня выбирать игру. В Кройдоне из простеньких нынче играют только в «спекуляцию», но мне все едино, хоть «спекуляция», хоть другая какая игра. Вот когда вас дома всего одна или две, тогда, конечно, трудновато придумать, чем бы развлечь мистера Уотсона. Хотя — отчего не приучить его к криббиджу? Мы с Маргарет почти всякий вечер, когда у меня не было приемов, играли в криббидж.

Тут к журчанию беседы начал примешиваться отдаленный поначалу шум дорожного экипажа. Все

умолкли; шум делался явственнее; экипаж определенно приближался. В такое время дня — как, впрочем, и в любое другое — подобные звуки доносились до обитателей Стэнтона нечасто: деревня располагалась на некотором удалении от проезжей дороги, а из людей благородных в ней только и проживала семья священника, то есть сам мистер Уотсон с дочерьми. Звуки все близились, и через минуту всеобщее ожидание разрешилось: подкатив к воротам, карета, судя по всему, почтовая — остановилась.

Кто бы это мог быть? — размышляли все; не иначе Пенелопа, воспользовавшись нечаянной оказией, возвратилась раньше намеченного. Некоторое время снаружи было тихо, потом послышались шаги: кто-то прошел по мощеной тропинке под окном и вступил в дом. Шаги, однако, были мужские и никоим образом не могли принадлежать Пенелопе. Сэмюэль? Но дверь уже отворилась, и перед собравшимися предстал Том Мазгрейв, собственной персоной, в дорожном плаще. Выяснилось, что он был в Лондоне и по дороге домой решил сделать полумильный крюк с единственной целью заглянуть на несколько минут в Стэнтон. Имея склонность порой удивлять соседей нечаянным визитом, он намеревался сообщить барышням Уотсон, коих рассчитывал застать за мирными вечерними трудами, что едет домой к восьми часам, обедать. Удивиться, однако, пришлось более ему самому, поскольку вместо привычной двери малой гостиной перед ним распахнулась другая дверь, на добрый фут шире и выше соседней, и взору его представилась пленяющая глаз картина светского раута: у огня в парадной гостиной собралось блестящее общество — он даже не всех мог с первого взгляда признать, — а старшая мисс Уотсон восседала на месте хозяйки за раздвижным чайным столиком, уставленным изысканнейшим фарфором. Вошедший застыл на пороге в немом изумлении.

— Мазгрейв! — воскликнула Маргарет с нежностью в голосе.

Гость наконец-то опомнился и шагнул в комнату, спеша излить на собравшихся радость по поводу столь счастливой встречи, подаренной ему милостивой судьбой. Роберта он приветствовал пожатием руки, дам улыбками и галантными поклонами; однако что касается его обращения с Маргарет, то усмотреть что-либо примечательное или необычное Эмма, как ни старалась, не могла. В целом ее наблюдения, пожалуй, подтверждали выводы старшей сестры, хотя скромная улыбка и потупленный взор Маргарет ясно говорили, что она почитает не кого иного, как себя, виновницей нежданного визита.

Убедить гостя скинуть плащ и выпить чашечку чаю оказалось совсем нетрудно; поскольку, как он сам заявил, он с таким же успехом может отобедать и в девять, вместо восьми. И хоть сам он не искал чести сидеть рядом с Маргарет, однако и не воспротивился, когда Маргарет настойчиво предложила ему стул рядом с собой. Таким образом она предусмотрительно оградила его от притязаний сестер — но не брата, ибо последнее было не в ее власти: объявив во всеуслышание, что он только четыре часа как из Лондона, Мазгрейв принужден был сперва изложить Роберту все важнейшие новости и высказать свое мнение по всем важнейшим вопросам, лишь после этого ему было позволено отвечать на менее насущные вопросы присутствующих  дам. Когда наконец ему представилась возможность внимать нежным речам Маргарет, она заговорила о том, как, должно быть, страшно, холодно, темно и тоскливо путешествовать в такой час в почтовой карете.

— Вам не следовало выезжать так поздно!

— Право, раньше я никак не мог, — отвечал он. — Заболтался в «Бедфорде» с приятелем. Впрочем, по мне, всякий час одинаково хорош. А вы, мисс Маргарет, давно ли воротились в наши края?

— Нынче утром. Мой брат и его супруга любезно доставили меня домой всего несколько часов назад. Поразительное совпадение, не правда ли?

— Вы ведь, кажется, отсутствовали довольно долго? Недели две, я полагаю?

— Может, вам, мистер Мазгрейв, две недели долги, — бесцеремонно вмешалась миссис Роберт, — а нам вот и месяц короток. К вашему сведению, Маргарет пробыла у нас месяц, и домой мы ее отпускали скрепя сердце.

— Месяц?! Так вас не было целый месяц? Поразительно, как летит время!

— Если бы вы знали, какие чувства овладели мной по возвращении в Стэнтон, — заговорила Маргарет, снизив голос почти до шепота. — Я не люблю подолгу бывать в гостях, к тому же в этот раз меня подгоняло горячее нетерпение: как можно скорее увидеть Эмму. Я желала свидания с ней и вместе с тем страшилась его — способны ли вы меня понять?

— Решительно не способен! — воскликнул ее собеседник в полный голос. — Не представляю, как можно страшиться свидания с мисс Эммой Уотсон... или с любой  из ее сестер. — Последнее добавление было с его стороны весьма благоразумно.

— Вы что-то мне говорили? — спросила Эмма, услыхав свое имя.

— Не совсем, — отвечал он. — Но я думал о вас, как, верно, думает в эту минуту и кто-то другой — кого здесь нет. Отменная установилась погода — а, мисс Эмма? Самые золотые деньки для охоты!

— Согласитесь, Эмма просто восхитительна, — продолжала нашептывать ему Маргарет. — Она оказалась даже лучше самых смелых моих ожиданий. Она само совершенство, не правда ли? Надо думать, вы и сами сделались теперь поклонником смуглости?

Том был в затруднении. Кожа его собеседницы отличалась приятной белизной, но сейчас он не имел особого желания ее расхваливать; однако мисс Осборн и мисс Карр тоже были белокожи, и его приверженность этим двум юным особам решила дело.

— У вашей сестры, — изрек он наконец, — кожа наинужнейшего оттенка, какой только возможен при ее смуглости; однако сам я все же предпочитаю светлокожих красавиц — как мисс Осборн; вы ведь видели ее? Вот такой оттенок я нахожу совершенным; у нее лицо необыкновенной белизны.

— Белее моего? — прошептала Маргарет, но не была удостоена ответом. Вместо этого Том окинул взором свое собственное платье и воскликнул:

— Ах я несчастный! Оказаться в такой блестящей гостиной — и в совершеннейшем déshabillé! Любезные дамы явили величайшую снисходительность, не изгнав меня немедленно из своего круга. Я не осознавал, сколь неуместно мое появление здесь, иначе, клянусь вам, не посмел бы приехать. Случись леди Осборн лицезреть меня в таком виде, она бы, пожалуй, сказала, что в своем пренебрежении условностями я скоро сравнюсь с ее сыном.

Дамы отвечали ему с приличествующей любезностью, а Роберт Уотсон, покосившись на собственное отражение в зеркале, учтиво заметил:

— Ах, пустяки, я и сам, как видите, не вполне одет. Мы приехали к самому обеду, я даже волос не успел попудрить.

При этих словах Эмма невольно представила чувства, владевшие в эту минуту ее невесткой.

Когда чаепитие закончилось, Том заговорил было об ожидавшей его карете, однако тотчас на середину комнаты выдвинули видавший виды карточный стол, мисс Уотсон извлекла из буфета мешочек с фишками и марками и вполне еще приличную колоду, и все так дружно принялись уговаривать гостя, что он согласился остаться на четверть часика. Даже Эмма была этим довольна: у нее уже зарождалось подозрение, что вечер в семейном кругу может оказаться много хуже, чем она до сих пор предполагала; остальные же были просто в восторге.

— Ну, и во что же будем играть? — оживленно спросил Том Мазгрейв, когда все уже собрались рассаживаться.

— Думаю, что в «спекуляцию», — отвечала Элизабет. — Джейн очень ее советует, да и остальным игра как будто по душе. Я уверена, Том, что и вы не будете против.

— В Кройдоне, — заметила миссис Роберт, — нынче никто ни во что другое не играет, даже и слушать не хотят. Я рада, что и вы все любите «спекуляцию».

— Ну, я-то готов любить все, что вам будет угодно, — только прикажите, — вскричал Том. — В свое время я тоже провел за «спекуляцией» несколько приятных часов; только было это, признаться, довольно давно. В замке у Осборнов все теперь играют исключительно в двадцать одно, о прочих играх и думать забыли. А сколько шуму от нас за игрою — я вам доложу! Достославная гостиная Осборнов никогда такого не слыхивала. В иные вечера леди Осборн жалуется, что собственного голоса расслышать не может. Лорд Осборн доволен безмерно; а как он сдает — это что-то неподражаемое; столько живости, азарта! У него за столом не зазеваешься. А уж какую физиономию может состроить, получив свои две карты, — нет, это надо видеть!

— Так сядем и мы в двадцать одно! — вскричала Маргарет. — По-моему, это гораздо интереснее — а до «спекуляции» я и вовсе не охотница.

Миссис Роберт, не делая более попыток отстоять любезную ее сердцу «спекуляцию», отступилась; и привычки замка Осборнов одержали верх над Кройдоном.

— Скажите, мистер Мазгрейв, — заговорила Эмма, когда они усаживались за стол, — часто ли вы видите в замке семью священника?

— О да, почти ежедневно. Миссис Блейк славная женщина, добрейшая душа, мы с ней лучшие друзья. И сам Ховард на редкость достойный малый. Вас, мисс Эмма, поминают там постоянно, смею вас заверить! Признайтесь, горят у вас иногда щечки, а? Вот хоть в субботу, часу так в десятом — горели? Вижу, вы уже заинтригованы — ну, так и быть, расскажу. Как-то Ховард говорит Осборну...

Но на этом чрезвычайно интересном месте за столом возник спор, и играющим немедленно понадобились разъяснения знатока; Мазгрейв отвлекся и более уже до конца игры не возвращался к начатому рассказу; сама же Эмма, хоть и изрядно мучилась любопытством, не посмела ему напомнить.

За карточным столом Том Мазгрейв оказался как нельзя более кстати. Без него беседа столь близких родственников была бы, пожалуй, мало занимательна и вряд ли отличалась особой любезностью; присутствие же постороннего вносило приятное разнообразие и обязывало собравшихся поддерживать светский тон. Том чувствовал себя как рыба в воде и был блистателен, как никогда. Играл с большим одушевлением, говорил не умолкая, и хоть сам не отличался особым остроумием, зато мог иногда к месту ввернуть остроту, слышанную от какого-нибудь приятеля, а также с умным видом изречь что-нибудь банальное или даже вовсе пустячное, что в круговой игре является качеством совершенно незаменимым.

Сегодня же к его обычному арсеналу добавился и полный набор шуток, бывших в ходу у Осборнов: он то повторял меткое словечко, отпущенное в ходе игры кем-то из дам, то пересказывал чью-то курьезную оплошность, даже позабавил общество демонстрацией ужимок, какими сопровождалось у лорда Осборна разглядывание своих двух карт. За сим достойным занятием и застал его девятый удар часов; и когда Нянюшка принесла своему хозяину неизменную овсянку, Том не без игривости обронил, что принужден покинуть мистера Уотсона за ужином, так как ему пора уже ехать домой к обеду.

Было приказано подавать карету и дальнейшие уговоры остаться «хоть на десять минуток» ни к чему не привели, поскольку было совершенно ясно: по истечении этих десяти минуток ему придется садиться за ужин вместе со всеми. Для человека, чьи ожидания были столько времени сосредоточены на предвкушении обеда, подобный исход был бы, пожалуй, большим разочарованием. Поняв, что удержать его не удастся, Маргарет принялась подмигивать и подмаргивать Элизабет, чтобы та пригласила его к обеду на завтра; Элизабет, не выдержав натиска сестры — а отчасти следуя собственному своему природному радушию, — так и сделала. Будет просто превосходно, объявила она, если он согласится еще раз побеседовать с Робертом о Лондоне.

— С превеликим удовольствием, — не раздумывая отозвался Том, однако тут же добавил: — Разумеется, если к обеду успею освободиться. Завтра утром мы с лордом Осборном собрались поохотиться, так что твердо обещать я не могу. Словом, если что, не ждите меня. — И он уехал, весьма довольный той неопределенностью, в какой удалось ему оставить сестер.

На другое утро Маргарет, ублаготворенная счастливым — как ей самой угодно было считать — стечением обстоятельств, чуть было не сделала Эмму своей наперсницей и даже, улучив момент, успела проговорить: «Милая Эмма! Молодой человек, который был у нас вчера вечером и будет сегодня, интересует меня гораздо больше, нежели ты могла догадаться по моему поведению...» — однако Эмма сделала вид, что не находит в словах сестры  ничего необычного, и, ответив что-то невпопад, проворно ретировалась из гостиной.

Усомниться в том, что Мазгрейв непременно явится к обеду, в присутствии Маргарет было решительно невозможно, а потому приготовления к приему гостя велись полным ходом и превосходили своим размахом все предшествующие хлопоты Элизабет. Маргарет, временно отобравшая у сестры все обязанности по ведению хозяйства, полдня провела на кухне, браня и поучая кухарку, что хоть и не сильно отразилось на качестве стряпни, зато усугубило и без того изрядное напряжение. Садиться за стол, однако, пришлось без гостя: Том Мазгрейв так и не приехал.

Разочарованная Маргарет не особенно старалась скрыть свою досаду, и ее природная брюзгливость проявилась во всей своей красе. В продолжение этого вечера, а также всего следующего дня, то есть до самого конца визита Роберта и Джейн, спокойствие в доме беспрестанно нарушалось вспышками ее раздражительности и проявлениями неудовольствия. Мишенью для того и другого служила, как правило, Элизабет. Если к брату и его жене Маргарет выказывала хоть какое-то уважение и вела себя с ними более или менее благопристойно, то Элизабет — а заодно с ней и все служанки — вечно делали все из рук вон плохо; Эмма, больше уже не занимавшая Маргарет, отметила про себя, что томная тягучесть исчезла из речей сестры даже быстрее, нежели она ожидала.

Не имея желания проводить все свое время в таком обществе, Эмма при всякой возможности была рада ускользнуть наверх, в комнату отца. Она горячо уверяла всех в том, что ей это совсем не в тягость и что она охотно  посвятит все свои вечера больному. По счастью, Элизабет так беззаветно любила решительно всякое общество, что, невзирая ни на какие нападки Маргарет, предпочитала гостиную: здесь она по крайней мере могла беседовать с невесткой о Кройдоне, тогда как с отцом беседовать частенько не приходилось вовсе. Эмме без особого труда удалось убедить сестру, что с ее стороны тут нет никакой жертвы, и таким образом вопрос был решен. Предпринятый обмен удовлетворял Эмму во всех отношениях: отец, когда болезнь особенно донимала его, нуждался лишь в ласке и тишине. Когда же ему становилось лучше и он мог поддерживать разговор, Эмма находила в нем весьма неглупого и просвещенного собеседника.

В отцовской комнате она, во всяком случае, была избавлена от лицезрения семейных раздоров и от множества унижений, подстерегавших ее в гостиной: ибо там ей приходилось терпеть проявления самодовольного жестокосердия, вульгарного тщеславия, настырной глупости, помноженных на скверный нрав. Все они, разумеется, и теперь продолжали отравлять ее мысли о прошедшем и будущем, но хотя бы в настоящем бессильны были наносить ей новые удары.

Здесь она имела досуг, чтобы читать и думать — хотя раздумья в ее положении вряд ли могли быть сколько-нибудь утешительны. Несчастья, начавшиеся с самого дня дядюшкиной кончины, казались Эмме неиссякаемыми; поэтому всякий раз, вдоволь помучив себя сравнением прежнего своего положения с теперешним, она в конце концов хваталась за спасительную соломинку — книгу, которая одна была способна хоть как-то занять ее ум и развеять мрачные мысли.

Перемена ее окружения и всех жизненных обстоятельств, вызванная кончиной одного близкого человека и опрометчивостью другого, была и впрямь разительна. Совсем еще недавно на нее одну устремлены были все надежды и упования любящего дяди, пестовавшего ее с детских лет с отеческой заботливостью, а ее добрая тетя охотно потакала любому желанию племянницы. Эмма была сердцем и душой большого, прекрасного во всех отношениях дома, а в дальнейшем полагала стать и наследницей значительного состояния. Теперь же она вдруг оказалась не нужна никому: обуза для людей, не равных ей по уму и развитию и даже не питавших к ней никаких родственных чувств, лишний рот в доме, и без нее стесненном в средствах. В утешение ей не осталось ни милых семейных радостей в настоящем, ни надежд на лучшее будущее; хорошо еще, что природа наградила ее завидной жизнерадостностью: человека слабого подобный крутой поворот мог бы повергнуть в уныние.

Роберт и Джейн в один голос уговаривали Эмму ехать с ними в Кройдон, и лишь с трудом ей удалось от них отбиться: будучи весьма высокого мнения о себе и о собственном великодушии, супруги никак не могли ожидать, что кто-то отнесется к их приглашению с меньшим восхищением, нежели они сами, а потому попросту не слышали отказа. На их сторону — хоть и в ущерб собственным интересам — встала и Элизабет.

— Эмма, — тайком уговаривала она сестру, — ты не понимаешь, от чего отказываешься, и главное — что тебе придется вынести дома. Советую непременно принять их приглашение; в Кройдоне постоянно что-то происходит, почти все вечера ты сможешь проводить в обществе,  да и Джейн с Робертом будут к тебе очень добры. За меня не беспокойся, я без тебя как-нибудь справлюсь — я ведь давно притерпелась к капризам бедняжки Маргарет, но ты даже не представляешь, как тяжело с непривычки покажется все это тебе.

Речь ее, впрочем, не возымела действия на Эмму — разве что внушила ей еще большее уважение к Элизабет, — и гости уехали в Кройдон без Эммы Уотсон.

Примечания

1

Доркинг — город в графстве Суррей. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Залами (Верхними и Нижними) назывались помещения для ассамблей в Бате, самом модном из тогдашних английских курортов.

3

Подчеркнутой любезности (фр.).

4

Негус — род глинтвейна.

5

Во время виста пересаживание партнеров после каждого роббера считается обязательным.

6

По-семейному (фр.).

Content

Джейн Остин
Уотсоны

Примечания