Виталий Вир

Бабло пожаловать! Или крик на суку

Посвящается Мойке Ренко и всем тем, чей совместный путь был долог, не всегда легок, но он этого заслуживал.

От автора

Ни государства,

Ни правительства —

Одно лишь б-ство [1],

Да мздоимство…

Во-первых.

Сразу оговорюсь, автор не обязательно должен разделять точки зрения главных героев в романе. Хотя, говоря по-правде, многое из написанного — та действительность, которая присутствует повсеместно и можно подписаться под каждым словом, но — это я выношу на суд читателя.

Во-вторых. Я официально заявляю спецслужбам всех стран: сведения о тайном сговоре правительств из числа избранных государств не добыты путем агентурной разведки и не связаны с иным незаконным раскрытием. Поэтому в книге нет использования секретной информации. А те совпадения в романе, которые могут произойти в мире в ближайшее время (как то: заговор крупных финансистов и власти против населения земного шарика или иное, что описано в сочинении) — считайте предположением автора на основании доступных данных. Тем более, разоблачитель тайн — Джулиан Ассанж не имеет отношения к информации, изложенной в произведении. Это, если что.

В-третьих. Но вот трехлетняя девочка, о судьбе которой поведано в романе; образ жизни, мечты и потенциал родителей — далеко не плод воображения писателя, а история, основанная на реальных событиях! Это, дабы — сразу и в корне — пресечь искушенных читателей на неприятие обстоятельств рождения девочки, а также (в общем и целом) возможностей таких людей, как ее родители.

Ну и, в-четвертых. В произведении, там, где говорят персонажи, сохранена аутентичность, свойственная каждому в отдельности. Связано это с тем, чтобы максимально отразить чувства, намерения, взгляды и искренность главных героев.

1. Один из выживших

Когда вдруг раз — и не понятно,

Кому ж от этого приятно.

«Где я? Что со мной?»

Когда совершенно выбиваешься из сил, то непременно теряешь сознание.

Спустя время, надо полагать, рассудок возвращается. Но, с приходом этого мгновения, устройство органов чувств не спешит приступать к работе. Потому как ничего не хочется. То есть совершенно, включая элементарное — приоткрыть глаза. Продолжая лежать, максимум, на что хватает сил — это прислушаться к себе. И бесполезно разбираться, в каком состоянии пребывает тело.

После изнурительной борьбы за жизнь, внутри появляется вялость — состояние пассивности и замедленной реакции на окружающие раздражители, как внешние, так и появившиеся в результате долгого сопротивления. Вялостью пропитана каждая клеточка тела, которая замедляет в организме жизненные процессы.

С приходом в сознание, спустя какое-то время, в голове короткой вспышкой отчетливо появляется картинка произошедшего. Но не все разом, только последняя минута, за которой снова без чувств впадаешь в обморок, где —…кромешная тьма…яркое белое пятно на темном фоне и постепенно свет меркнет, а пространство опять погружается в непроницаемую темень.

С коротким первым воспоминанием, хочется пошевелить какой-либо частью тела: и всего одной. Но каждая клеточка организма будто скована плотным железным саркофагом и это подавляет любое желание шевельнуться: даже веки не поддаются слабому импульсу, когда хочется слегка приоткрыть глаза.

Подобное положение сохраняет покой — полную неподвижность, пока восстанавливаются силы. И все, на что сейчас способно сознание, так это наблюдать за темнотой. Если за ней вообще можно следить с закрытыми глазами.

А, собственно, что мы знаем о темноте? По-моему, ничего. Нам известно, что изучать свет — возможно. Допустим, измерять длину волн каждого цветного фона или сам белый свет — в частности и его можно разложить на множество цветов и оттенков! Но ничего подобного нельзя сделать с темнотой. Даже, когда мы хотим определить насколько темно в том или ином пространстве, мы измеряем в нем количество света! Неужели это означает, что темноты, нет?! А слова «темень» или «мрак», мы используем лишь для того, чтобы описать полное отсутствие света.

Тогда, получается, что темноты, и правда, нет, а есть пространство, лишенное света?!

Если продолжить рассуждать в том же духе, то, из этого определенно следует, что и относительно другого можно сделать такой же вывод. Например, нет тишины или зла, а есть отсутствие звуков или любви и веры…

Выходит, ничего плохого или негативного тоже нет, а есть только отсутствие хорошего или положительного, после чего наступает депрессия, но с приходом позитивной самооценки от нее не останется и следа.

А способно ли плохое или негатив полностью затмить позитив или, возможно, чтобы тишина доминировала над звуками, а зло окончательно извело любовь? Но подобное невозможно представить! Равно как нельзя увидеть, чтобы самый невероятно черный мрак поглотил бы свет. Зато, та же короткая вспышка света неминуемо озаряет любое темное пространство.

И все же, почему мгла не способна поглощать свет? Мало того, непроглядную тьму вообще невозможно сохранить, когда появляется пусть незначительно слабый, но источник света.

…вот только, где взять источник света, когда нет сил, чтобы его зажечь?

2. До того, как всему начаться

Наши дни.

«00:00»

Электронное табло настольных часов, с зеленой мягкой еле заметной подсветкой, тускло, бездушно и привычно отобразило начало новых суток.

В темной спальне, недавно отремонтированной в стиле модерн, без прямых линий и углов, но, где в полной мере господствует природное естество, наискосок светил тонкий и короткий луч, источник которого находился за окном и принадлежал большому неоновому рекламному щиту, расположенному на одном из московских оживленных проспектов. Свету проникать внутрь комнаты, позволяла крохотная, в пару сантиметров, узкая щель у окна. Непроницаемые художественные жалюзи аккуратно обласкивали оконный периметр и походили на точную до мельчайших подробностей копию картины с названием «Мод Адамс, как Жанна д’Арк» чешского живописца Альфонса Мариа. «Произведение» настолько плотно прилегало к раме, что при желании подсветить края жалюзи (скорее, картины) самым солнечным ярким днем, не представилось бы возможным. Идеальный по фактуре светонепроницаемый «холст» лишь в одном месте не примыкал плотно, что послужило появлению ни чем не оправданной, согласно выполненному ремонту в идеальной комнате, утонченной щели.

Пожалуй, после безукоризненных работ по отделке помещения, этот изъян был единственным: как в спальне, так и во всей двухкомнатной квартире. Поначалу Рамсес хотел указать дизайн компании на минус, но, пока он занимался другими, несомненно, важными делами, дефект обратился в пользу. Когда Рамсесу было тяжело остановить мысли, пришедшие в голову в течение дня, легкие цветные проблески света в темной комнате отвлекали сознание, они постепенно вбирали в себя суету пройденного дня и приближали ему сон. А с недавних пор разноцветные огоньки он в шутку начал воспринимать, как условно-ритуальный танец света от бессонницы.

Тем временем, за окном, яркими красками продолжало бушевать большое рекламное действо, претенциозно показывая, в каком мире символов мы живем. По мере того, как цветные огоньки выводили на экран больше света, щель в темной комнате насыщалась палитрой красок и луч предавался игривости всевозможных расцветок. Затем, реклама на миг гасла — будто электронное панно вовсе не работало, и тогда комната погружалась в непроницаемую темноту, но после нескольких секунд все повторялось и щель источала продолжительный танец крохотного луча.

В эту ночь «танец света» не успокаивал и даже не расслаблял Рамсеса. Он лежал в постели на боку, укутавшись в одеяло, и не мог заснуть. Поочередно Рамсес глядел то на огоньки, то, с погружением комнаты в темноту, на электронное табло настольных часов, цифры которого последовательно прибавляли минуты: разборчиво отмеряли прошедшее время и неумолимо приближали будущее.

Только что закончился второй час, как Рамсес не мог уснуть и лежал в постели один.

Секунды продолжали идти в темноте, но вновь замелькал танец огоньков и о времени можно было забыть. Рамсес перевел взгляд и электронное табло настольных часов начало отмерять уходящий период в малопонятную пустоту.

После двух часов бессонницы, какая-то непонятная, более острая и мучительная, чем прежде, неудовлетворенность не давала ему покоя.

С приходом первой минуты наступивших суток, ничего не изменилось: бессонница, темнота, часы и пустота. В добавление к довольно унылому для Рамсеса фону, несмотря на мизерные параметры, величественно резвились разноцветные огоньки у луча. Наблюдая за красочным процессом, в памяти Рамсеса периодически всплывали цифры, которые пришлись на время закрытия торговой сессии в конце недели. Он все еще думал о том, как смог в минувшую пятницу Российский фондовый рынок впервые за всю неделю закрыться пусть небольшим, но ростом. Сам же ход прошедших пятидневных торгов по-трейдорски изобиловал драматическими — и разворотами, и отклонениями, и… В общем, уже привычно в последнее время рынок опять вел себя непредсказуемо.

Подобная картина отнимала силы у любого трейдера, даже весьма устойчивого к стрессам и Рамсес не был исключением.

Но проявление разновидности биржевой нервозности — это стимул к тому, чтобы не упускать мельчайшие детали и вовремя реагировать на перемены рынка. Поэтому Рамсеса сильнее «лихорадило» каждый раз в пятницу по итогам любой торговой недели. Даже, если рынок акций все пять дней демонстрировал положительную динамику. Подобная «биржевая нервозность» ему была необходима. Таким образом, он заставлял себя взбодриться в конце недели и это была внутренняя политика. Если хотите — динамика, без которой он не смог бы уверенно идти по служебной лестнице.

В трейдинг (биржевой торговец) Рамсес пришел еще в школе. Тогда отец подарил ему книгу «Секреты торговли на фьючерсном рынке. Действуйте вместе с инсайдерами» Л. Уильямса. С того самого момента Рамсес заинтересовался отчетами трейдеров СОТ и вообще принципами работы финансовых рынков. Что было воспринято на ура со стороны родителей, особенно папой.

Отец Рамсеса, Эммануил Россельман, принадлежал к династии врачей. В трех подряд поколениях по линии отца в семьях рождался один младенец и всегда им был мальчик, который в обязательном порядке вырастал практикующим врачом. В разные времена, по независящим причинам, больше одного ребенка в семьях не рождалось.

Но суждено было начаться переменам. В отличие от предков, в семье Эммануила Россельмана родилось двое — вначале мальчик, а за ним, девочка. На этом папа Рамсеса не остановился и отважился «бунтовать» дальше. Он твердо решил покончить с преемственностью по линии медицины. Ему не хотелось, чтобы сын прожил так, как предыдущие поколения: верно, честно, преданно служить профессии (отсюда) со скромным доходом. Тогда как у отца были наглядные примеры со стороны сверстников, кто в свое время занялся иным и теперь стал богатым (в деньгах), нежели практикующие врачи.

Собственно, отец Рамсеса никогда не был современен и ничего не понимал в отчетах с биржевых площадок. Но время от времени, когда позволяла работа, он смотрел экономические новости и слушал о движении рынков, любуясь заумными графиками, за которыми люди выигрывали целые состояния.

Когда же подошло время «непринужденно» отвечать на вопрос, куда нужно обязательно толкать подрастающего сына, ответ давно уже был сформирован в голове отца. А мама, Софья Россельман, как верная и преданная мужу жена, к тому же учитель математики, совершенно не была против, чтобы мальчик работал с числами, тем более, при которых есть шанс заработать много денег. В отличие от тех же учителей математики, которые тоже работают с цифрами, но априорно получают меньше.

В жизни Рамсеса так все и случилось.

К этому периоду у него уже был опыт нескольких лет работы на финансовом рынке. Когда-то, осилив подарок отца, теперь он читал все, что касалось тематики биржевого торговца. Последней прочитанной книгой, была работа Стива Бриза: «The Commitmens of Traders Bible: How To Profit from Insider Market Intelligence». Рамсес познакомился с ней, как и обычно, в оригинале: на английском. Согласно названию, эта книга была ничем иным, как «БИБЛИЯ обязательств торгашей: как получить прибыль от разведки рынка посвященного лица».

Несмотря на юный возраст «вчерашнего студента», у Рамсеса имелся еще и опыт работы в банковском секторе. После чего, он решил самостоятельно вести рубрику по отчетам трейдеров СОТ (индикатор фьючерсных рынков).

А не так давно, на форуме брокерских компаний, к мнению Рамсеса стали прислушиваться. Это произошло благодаря тому, что он изо всех (доступных и, конечно, законных) сил, да возможностей стремился стать одним из лучших. Руководствуясь этим, Рамсес уже научился создавать целостную современную картину видения мировой экономики, что позволяло ему отслеживать многие фазы рыночного состояния на планете, а отсюда — Рамсес давал великолепные оптимальные прогнозы на определенные промежутки во времени.

Он и не думал останавливаться на достигнутом — патологическое желание повышать квалификацию только-только набирало оборот, да еще и на новом уровне! Сейчас он стремился познать в идеале точные науки — статистику и финансовую математику. Постоянно повышая уровень знаний, где не последнее место занимает маркетинг, организация труда и, конечно, психология толпы, Рамсес уже составлял блестящие отчеты для компании, в которой он работал. Над очередным из них ему хотелось «покорпеть», как минимум, весь, следующий после этой ночи, день.

Но предстоящий в субботу выходной выглядел иначе. У Рамсеса отобрали ближайшее время на работу, лишив любимого занятия. Причина тому — Алика. И дело не в том, что завтра (вернее, уже сегодня) он встречается с подругой с самого утра. Просто она — тоже аналитик. Ей так же известно о жизни многое и порой она не считается с планами Рамсеса: благо, на его счастье, это случается редко.

Правда, если каждый раз брать во внимание планы любимого, то он безвылазно усядется дома за отчеты. Поэтому на завтра Алика безальтернативно решила, что им необходимо присутствовать на увеселительной загородной прогулке: так как «Рамсес, иначе, нельзя! Соберутся нужные люди и (о, удача!) мы тоже приглашены!»

Лежа в теплой постели, Рамсес закрыл глаза и вспомнил ликующую Алику. Её оглушительные хлопки в ладоши и визг, после того, как она договорилась о встрече по телефону и положила трубку. Не открывая глаза, в памяти, он начал перебирать лица, с кем ему предстоит провести один из двух выходных дней. И делать это, Рамсес принялся поименно…

* * *

13 000 000 человек, объединенных в одной статистике — это много или мало?

А если эти люди живут в одной стране, то — это уже много?

А если при этом страна большая.

А если этих людей объединяет статистика и больше ничего, то, зачем нужны эти данные?

Следить за цифрами?

Смотреть, как меняются числа и только?

Или, чтобы попытаться хоть как-то разобраться?

И кто должен попробовать в этом разобраться?

Кому все это надо, если статистика даже не четко разграничена?

Допустим, есть какие-то люди, по статистике, и они лишь часть от 13-ти миллионов, то, как государство узнает об их истинных проблемах и трудностях?

Опять не найдя ответов на вопросы, Дэвис свернул программу «Доступ в Интернет». На прощанье, любуясь новой «игрушкой», он нехотя нажал на кнопку «отключить от питания». На пятой секунде монитор погас.

Благодаря полнолунию и не задернутым шторам, спальня наполнилась бледным светом от яркого лунного диска. В погасшем темном мониторе, в свете луны, Дэвис увидел отражение лица. Глядя на себя, он усмехнулся и подумал о неправильности высказываний, о таких, как он на странице Википедия: «…небольшой рост и косо расположенные глаза; плоское лицо и уменьшенный объем черепа».

Утратив отчетливые очертания ухмылки, губы расплылись в широкой улыбке, когда Дэвис попытался увязать (по мнению блогеров) иной, нежели у других, размер черепа, умственные способности и — вот уже вторую ночь подряд — его желание найти ответы в Интернете на важные для него вопросы.

Дэвис положил монитор рядом с подушкой. Он поудобнее лег в кровати — обязательно лицом к iPad-у, на него положил руку — и, с облегченным сердцем, краткой улыбкой на устах, Дэвис принялся слушать безмолвие. Он всегда делал так, пока не засыпал. Ему нравилось ночное затишье: когда многие люди спят, он понимал, что сейчас чьи-то неслышимые голоса не заполняют пространство. Для Дэвиса это означало — в такие минуты мало кто отвлекает душу, которая, благодаря божественной природе, способна слышать тишину, как Источник Жизни.

3. Первая встреча

Когда не ждешь.

Подобно детству, перед тем, как выйти из дома, украдкой, Рамсес приоткрыл дверь, через которую был выход из подъезда на улицу. В появившемся просвете он осмотрел двор.

В детстве он так делал каждый раз, когда хотел обхитрить маму. И у него непременно это получалось. В то время как мама выходила на прогулку с младшей сестрой, которая смиренно лежала в коляске, Рамсес ближайший час должен был сидеть в квартире за пианино. Но он тайком выбегал из подъезда вслед за ними. Между кустами и домом Рамсес покидал двор и скрывался из вида, засекая один час. Гоняя со сверстниками в футбол или играя в войну на стройке, он старался не испачкаться, чтобы затем не переодеваться. В назначенное время Рамсес подбегал к маме (конечно, со стороны подъезда) и уже на законном основании, отпрашивался на улицу. В общем, все были довольны — сестренка не томилась в ожидании под далеко негармоничную игру на пианино, мама боготворила сына, ну, и Рамсес извлекал лавры от успешно проведенной «акции», с каждым разом набираясь опыта. Благодаря чему, еще в детстве он умел ловко обходиться с любой ситуацией, повисшей над ним против воли.

Но только что это не помогло. Наутро желание идти на встречу с Аликой и потом совместно отправиться загород, у Рамсеса так и не проснулось. А она, со 100 %-ой вероятностью уже ждала его в двух кварталах у подъезда дома, в котором жила.

Царившая у детей веселая суета на улице добавила самочувствию Рамсеса максимальный дискомфорт. И это несмотря на солнечное осеннее утро! Ровно настолько ему не хотелось прожить предстоящий день с «нужными» (для Алики!) людьми.

Рамсес неохотно вышел из подъезда и пальцами машинально ощупал карманы на предмет пачки сигарет. Вспомнив о последней условности между ним и подругой, он остановился и раздосадовано потеребил затылок: курение для него было под запретом! С испорченным в конец настроением он сунул руки в джинсы и, «скрепя сердцем», побрел к ней, мысленно прокладывая маршрут через лес.

В этой части на окраине Москвы, среди кварталов новостроек, несметными армадами, атакующими город, дивно уцелел островок природы.

Бережно или тоже в назидание какой-либо моде, красовался тут лес. Рамсес не знал, но именно близость лоджии с зеленым островком, поставила жирную точку в мучительном выборе покупки квартиры. Из-за такого соседства, он даже «проигнорировал» новый проспект, который находился по другую сторону от дома, куда было обращено окно спальни.

Рамсес шел по тропинке с опущенной головой. Так, чтобы разглядывать, как он намеренно шуршит божественной по красоте осенней листвой.

Изнеженные летним солнцем, когда-то зеленые листья, осенью почти все опали и теперь каждый из них мог заслуженно кичиться индивидуальностью. Правда, пусть только в цвете и лежа на земле и даже под ногами, но каждый был ярок по-своему и главное не похож на «собратьев»!

Под конец «лиственной карьеры», напоследок они пестрили яркими красками, да лишь изредка, некоторые из них позволяли себе секундное упоминание о былой молодости. В то летнее время непременно все листья были увлечены ветром, с которым в удовольствие заигрывали, трепетно дрожа с каждым дуновением. Теперь же, порывы воздуха, словно пытаясь пробудить в листочках былую молодость, увлекали некоторые из них за собой, но ненадолго. Засохшими они скользили по воздуху и затем медленно опускались на землю, будто осознавая, что все уже в прошлом, а былое не вернется.

— Дебил!

Злобный голос раздался слева от Рамсеса. Не останавливаясь, Рамсес посмотрел в ту сторону, но наткнулся на молодого, скуластого, с впавшими глазами, как у наркомана, парня. Им обоим пришлось остановиться. На мгновение они встретились взглядом. Худощавый парень замешкался, но, опомнившись, прытко рванул дальше. В руке он держал что-то похожее на ноутбук небольших размеров.

Находясь в растерянности, Рамсес оставался на месте и снова посмотрел влево. Спиной к нему, в нескольких шагах, на скамье, кто-то одиноко сидел и не шевелился.

В голове у Рамсеса мелькнула тревожная мысль о сидевшем без движения парне: убит!

Не раздумывая, интуитивно, он бросился в погоню за убегавшим преступником, даже и не помышляя об опасности для себя.

— Стой! — крикнул Рамсес, в бешеном ритме бега перебирая натренированными ногами. — Догоню, урою!

«Наркоман», как окрестил парня Рамсес, продолжал чесать без оглядки со всех ног, широко размахивая руками, и не думал останавливаться.

У Рамсеса проснулся азарт. Теперь он видел цель, которую необходимо настигнуть и во что бы то ни стало.

— Впереди по курсу, — громко, на бегу, выкрикнул Рамсес и тут же ощутил перемену частоты, глубины и ритма дыхания. Несмотря на это, он продолжил: — Отсекай наклонившуюся березу! Там, я достану тебя!

«Наркоман», казалось, лишь прибавил темп бега — подошвы кроссовок мелькали перед Рамсесом, а руки, согнутые в локтях, заработали с завидной быстротой.

Когда до обозначенной Рамсесом, наклонившейся, березы оставалось несколько метров, из руки «Наркомана» вылетел ноутбук в одну сторону, а сам он резко сменил направление.

Ноутбук смачно влепился в наклонившуюся березу.

Рамсес отвлекся на компьютер и одновременно попытался со всей прытью метнуться вслед за «Наркоманом». Но он оступился и полной мощью непогашенной инерции, рухнул на бок. Да так, что Рамсес проехал по влажной утренней листве еще пару метров!

— Вот, малец ссученный! — со злобой выкрикнул Рамсес, лежа на боку. В азарте он не придал падению значения и быстро поднялся, но от «Наркомана» уже не осталось и напоминаний.

— Черт! — выругался он на резком выдохе и тут же почувствовал ноющую боль в плече, на которую пришелся основной удар о землю при падении.

Руками Рамсес уперся в колени, выбрав эту позу, чтобы отдышаться. Оставаясь в таком положении, он раздосадовано посмотрел на того, кому только что хотел помочь.

Человек продолжал одиноко сидеть на скамейке и не шевелился.

Рамсес отдышался и после этого распрямился. Разминая круговыми движениями плечо, он направился к технике, покореженной от удара.

Им оказался iPad. Корпус лежал на земле и был разломлен пополам. Части удерживались на плотно напичканных внутрь микросхемах, а вокруг красовались осколки стекла. Рамсес поднял разбитый iPad и снова посмотрел в сторону скамейки: незнакомец по-прежнему сидел спиной к разыгравшейся, но безрезультатной погоне.

— Вот и еще один, — громко, в сердцах, крикнул Рамсес в сторону парня. Но, видя, что тот не обернулся на голос, он махнул рукой и тихо добавил: — Дебил.

В продолжение, это же слово Рамсес примерил и к себе — он вспомнил о том, что уже сильно опаздывает к Алике.

Понимая, что влип, кулаком Рамсес постучал себе по лбу и снова крикнул парню:

— Слышишь, вот оно мне это надо было?!

Пальцами удерживая разбитый iPad, Рамсес вскинул руку и посмотрел, который час. Стрелки наручного механизма со швейцарским названием — синонимом высокого стиля, указывали на точное время встречи. Без промедлений Рамсес поспешил к незнакомцу. По пути он принялся приводить одежду в порядок — поправляя и отряхивая.

— Ну! Совсем что ли тебе не интересно? — на ходу выкрикнул Рамсес в сторону сидевшего парня на скамье.

Тот не шевельнулся, словно играя на нервах Рамсеса.

— И правда, жмурик, что ли? — тихо проговорил он.

За несколько шагов до скамейки, Рамсес не выдержал и решил снова заговорить с ним. Ему хотелось скорее покончить с нелепой остановкой из-за спонтанного решения.

— Я тут за твоей техникой пробежался, — обратился Рамсес с долей сарказма и опять, как бы к спине, — только, вот, малость не успел! Если б и ты мне помог, то заработал бы денег. Говорю, не пришлось бы раскошеливаться на новый.

Когда Рамсес поравнялся, то сразу же замолчал. Ему стало понятно, что незнакомец жив. Но сидел он тихо, руками закрывал лицо, а пальцами с усилием массировал лоб.

— Да… — как и прежде возбужденно начал было Рамсес, но, на сей раз, он сдержался, в том числе, чтобы не перейти на мат, и лишь тихо добавил: — Ну, жив и ладно! На, вот, держи!

Подав вперед разбитый iPad, ему хотелось просто отдать обломки и, не выясняя ничего, поскорее уйти.

Незнакомец опустил руки.

Рамсес обмер в смятении, даже растерялся от столь неожиданной встречи — словно перед ним сидел инопланетянин. Незнакомцем оказался молодой человек без возраста и… с синдромом Дауна!

— Это твое? — мягко, негромко, почти шепотом спросил Рамсес. Шагнув ближе, изуродованный корпус он протянул незнакомцу, чтобы тому не пришлось подниматься со скамьи.

Молодой человек продолжал сидеть без эмоций. Переведя взгляд на iPad, он невозмутимо посмотрел на то, что осталось от устройства.

В повисшем безмолвии, Рамсес отчетливо услышал шелест сухой листвы. Тех из них, что поддались короткому дуновению ветра и с былым трепетом шумно увлеклись за ним.

Молодой человек громко с детской радостью в голосе рассмеялся и похлопал в ладоши. Вскоре он моментально затих и, как вдруг, начал плакать.

— Ты чего? — спросил Рамсес. Не понимая, как быть, он робко добавил: — Не стоит так…

— Спасибо, — недослушав, с затрудненным произношением ответил молодой человек.

Продолжая плакать, парень, не отрывая взгляд от обломков, поднялся. Обеими руками он осторожно взял разбитый iPad и с силой прижал его к себе, скрестив руки. Ничего не говоря, молодой человек повернулся и, подавленный случившимся, побрел по тропинке — туда, откуда только что пришел Рамсес.

Сам же Рамсес не мог шевельнуться. Обезоружено, растерянно, пожалуй, только не со слезами на глазах, он с болью в сердце провожал взглядом незнакомца.

Плачь молодого парня стих. Он все так же шел прямо и не оборачивался.

Мысль об Алике заставила его моментально развернуться в противоположную от убитого горем сторону. Он быстро зашагал, а вскоре перешел на бег.

Расстояние между ними стремительно увеличивалось, как вдруг, Рамсес испытал внутренний дискомфорт, впервые необъяснимый для себя. Он остановился и резко обернулся: парня на тропинке не стало, будто не было и вовсе. На одиноко стоявшей скамейке пара сухих листьев закружилась по ветру и медленно опустились вниз на пожелтевшую траву.

4. Вторая встреча

Женский нрав круче Бога;

Поверь в Него и это уже вас сблизит.

Последние метров сто до Алики, Рамсес пытался ее веселить: он изображал бег вприпрыжку и чередовал широкую улыбку с кривляньями. В подобные минуты гримасничества, изящный (от того значимый) нос в сочетании с широкой улыбкой, делал лицо Рамсеса по выразительности, как у Буратино (отдаленно, конечно, и то, если напрячь фантазию). От рождения, будучи высоким жгучим брюнетом, с карими глазами и лицом оливкового цвета, Рамсес выглядел безукоризненно. И он впечатляюще играл на чувствах: особенно выделялась надменная, бесстрастная манера поведения. Но, когда Рамсес проделывал такое с улыбкой (в сочетании с носом), то подобное кривляние как-то не вязалось с ним, что вызывало, у знающих его, как минимум, улыбку. Поэтому при надобности, он этим пользовался.

Алика продолжала стоять у подъезда и невозмутимо холодно смотрела. В этот раз, не найдя в поведении ничего смешного, она лишь приложила смартфон к уху и закатила глаза.

Лицо у Алики выражало раздражение. От чего красивые тонкие очертания лица с белым цветом кожи дополнились красневшимися щеками. Лишь золотистый цвет выкрашенных объемных волос, наряду с широким, красиво повязанным, шарфом в оттенках золотой осени, да белая короткая куртка, — излучали радость. И то, благодаря яркому солнцу, а не настроению обладательницы сего.

— А ты, почему с сотовой связью? — спросил Рамсес у нее с иронией в голосе и с шуточной заявкой на претензию, когда подошел.

В ответ Алика покривила уголком рта: она равнодушно стояла с аппаратом связи у уха в ожидании ответа абонента, но глаз не сводила с Рамсеса — буквально испепеляла взглядом и предательски молчала.

— Сама же говорила: увеселительная прогулка без телефонов и, о, блин, часов! — Рамсес прервался и, театрально подыгрывая, ладонью шлепнул себя о лоб. Он, как комедиант, вскинул руку и торжественно заявил: — Вот, с часами я забыл расстаться! Знать, и я не без греха! Ну, что ж, считаем мы тогда — ошибка та простительна была!

Шутка не вызвала триумфа, хотя бы в уменьшенной форме, и от Алики не стоило ждать оваций.

Рамсес перестал паясничать и обратился серьезно, без тени иронии в голосе:

— Привет! Извини за опоздание. Обстоятельства вмешались.

Алика не дала поцеловать себя в щеку:

— Ты опоздал на пятнадцать минут!

— Не специально. Если честно, максимум бы, опоздал на пять-семь минут.

Она слегка закатила глаза и в недовольстве сжала губы.

— Мне пришлось помогать Дауну.

— Ко-му?!

Удивлению Алики не было предела — она отменила звонок (так и не дождавшись ответа абонента) и уставилась на Рамсеса, в ожидании, казалось бы, очевидного ответа, при этом находясь в изрядном напряжении.

— Парень с синдромом Дауна, — неуверенно произнес он: смутило откровенное во взгляде Алики недопонимание.

— Скажи, пожалуйста, в дополнение, что ты этого Дауна еще и вылечил! — вызывающе заявила она и, переведя дух, ухмыльнулась, таким образом, желая разрядить свой легкий шок.

— Ну, почему же? — вопросил Рамсес и хотел уточниться. — Нет. У парня украли iPad, а я…

— IPad? — перебила она, вновь погружаясь в нервическое удивление. — Да, какой к черту iPad может быть у дебила?! Ты держишь меня за круглую дуру? Если и готовился шутить на чем-либо в оправдание, так придумал бы что логичнее. Ты!.. Ты сам, как даунский iPad!

Распираемая злостью, Алика швырнула смартфон и ключи от машины в небольшой почти декоративный рюкзачок под цвет куртки. Она молча развернулась и быстрым шагом поспешила в направлении к станции метро, чтобы успеть к назначенному времени и с новыми знакомыми, таки, прогуляться в лесу.

В течение года, общаясь с ней, ему было проще и удобней оставить «тему» (ныне «о Дауне») и попросту помериться — в зачет опоздания.

Догнав Алику, он поравнялся с ней, рукой нежно обнял за плечи и, как ни в чем не бывало, располагающе улыбаясь, подстроился к торопливой ходьбе.

Ныне отторжения с ее стороны не последовало.

— А ты, куда звонила? — обыденно, спросил Рамсес.

— Хотела заказать такси, — почти пробубнила она.

Рамсес предположил, что она готова перейти на другой уровень обиды, как это бывало частенько, с характерной ноткой детской непосредственности.

— Ну…теперь все в прошлом? — неуверенно спросил он.

Алика слегка пожала плечами.

Тогда Рамсес начал ее хвалить. Он давно уяснил, что похвала для Алики — это жизненная необходимость, без которой она могла бы и погибнуть. И это было настолько для нее важно, что, когда ее не нахваливали другие, она прославляла себя сама. Но в этом не было ни капли напыщенности, когда возносишься до небес. Просто, об очевидном для любой девушки Алика старалась не умалчивать, если, конечно, долгое время не слышала похвалы.

Вообще она являла в себе много интересного. Настолько, что поначалу именно поэтому Рамсес проявлял к ней интерес — интерес профессиональный. Это прозвучит не корректно, но он заигрывался с ней, как на бирже: руководствуясь знаниями поведения толпы, Рамсес анализировал текущую ситуацию — как внутреннее обеспечение, так и безотказно организованную жизнедеятельность Алики — и пытался предугадывать ее дальнейшие шаги.

Алика тоже была логик. Вместе с тем, она относилась еще и к везунчикам, что в значительной мере рознило ее с Рамсесом. Но, эти два понятия в ней, как в девушке, противоречили друг другу. Как логик, Алика хотела спланировать все, но, одновременно, как везунчик, она надеялась только на удачу. Благодаря этому сочетанию, не так давно Алике перешла в собственность квартира, которую она до этого снимала.

Внезапно Алика остановилась и повернула голову к Рамсесу.

— Скажи мне, вот, почему сегодня должен был так начаться день? — заговорила она с тем же раздражением в голосе, с чего началась встреча.

Несмотря на опоздание, терпению Рамсеса подходил конец!

— Алика, к чему опять это начинать? Прошу тебя, я ж не виноват, что у Дауна…

— Да вот в том-то и дело, — перебила она в еще большем негодовании, — ты, вместо того, чтобы извиниться, решил позабавиться, да еще и затронул тему «Даунов»? Знаешь что? Оставь меня в покое, а то ты основательно испортить мне сегодняшний день!

Из-за неожиданного поворота событий, Рамсес, словно вспоминая русскую речь, смог лишь развести руки и, неумело отыскивая оправдание вроде как, непонятно чему, попытался заговорить:

— Но…

— Рамсес! — требовательно обратилась она.

— Что, Алика? — перебивая, тут же ответил он и, словно вспомнив родной язык, на повышенных тонах предложил: — Хорошо, давай все забудем и скорей уже отправимся на этот чертов променад, коль скоро я к тебе пришел!

Алика презрительно усмехнулась. Она недоверчиво покачала головой и тихо произнесла:

— Это еще, кто, к кому пришел?

Рамсес взялся руками за голову от переизбытка недопонимания, глядя на то, что происходило с настроением подруги.

— Алика, правда, давай попросту поедем в лес! — нервничая, почти умолял он.

На что она ответила по-прежнему спокойно, пристально посмотрев в его глаза:

— Тебе никогда не приходило в голову, как сильно ты меня любишь? В смысле, не просто вспомнить о том, что я у тебя есть, когда образовалось «окно» в работе, а по-настоящему, не думая больше ни о чем, а лишь о нашей любви.

Смена в ее настроении окончательно запутала Рамсеса и столь стремительные перемены за весьма короткий срок, были совершенно ему новы.

— Мне редко удается побыть одному и без работы, — ответил он, старательно подражая спокойствию подруги.

Пока Рамсес подбирал слова и нащупывал правильный дальнейший ответ, так и не понимая, к чему она клонит, Алика заговорила:

— Хочешь сказать, ты совершенно не бываешь один?

— Почему же? Но, в силу того, что необходимо… Послушай, — обратился Рамсес, отказываясь понимать ребусы любимой, — к чему именно сейчас надо говорить обо всем этом, когда мы опаздываем?

— Видишь, даже, когда я говорю о любви между нами, ты только и можешь сказать, что «обо всем этом», а уж, когда ты произносил слово «люблю», так я и вовсе этого не помню.

— Чего ты еще не помнишь? — окончательно вышел из себя Рамсеса.

Алика демонстративно сделала вид, что задумалась:

— Ты знаешь, это, смотря при каких обстоятельствах?

— Допустим, когда я опаздываю к тебе? — спросил он и, в силу того, что продолжал нервничать, это выглядело, как насмешка.

— Когда ты опаздываешь ко мне, я заметила одно — даже не смотря на то, что мы мало видимся, ты не спешишь! Допустим, почему бы тебе заранее не отложить дела, чтобы выйти загодя? То, чем ты занимаешься — никогда не переделать. Помню, я как-то долго тебя ждала, все стояла у окна и смотрела во двор. Был вечер. Молодая пара, стоя на тротуаре под слабым желтым светом уличного фонаря, мило держалась за руки и никак не могла расстаться, — Алика благодушно улыбнулась. Было видно, как она сдерживает себя, чтобы не расплакаться. — В тот вечер, ты так и не пришел. Лишь позвонил и сразу начал говорить, что это из-за работы и, как всегда, ты отшучивался.

Вид Алики, у которой вот-вот могут навернуться слезы, не вызвал у Рамсеса чувство жалости — настолько много, как полагал он в эти минуты, всего накопилось между ними. Поэтому, впервые, он решил, что сейчас же должен расставить все точки над i.

— Хорошо. Подобно тебе, я тоже могу подмечать! Мы с тобой хоть и живем в одно и то же — общее — время, но иногда ты все же переходишь в иное измерение, которое ты создаешь для себя на миг. И вот тогда-то ты смело позволяешь себе быть чуточку другой. А происходит это ровно в тот момент, когда тебе так проще, нежели постараться понять меня! Кстати, в отличие от тебя, я не хитрю и собираюсь идти с тобой в лес, как этого захотела ты! И…

Не желая слушать, она перебила его, словно бы понимала, о чем намерен говорить возлюбленный и дальше:

— Не волнуйся! Я поняла тебя полностью. Ты можешь больше не утруждаться на день сегодняшний, потому как я столь всецело тебя поняла, что без особых ухищрений смогу пояснить моим друзьям уважительную причину отсутствия тебя. Урод!

Рамсесу казалось, что Алику в скором времени затрясет — настолько сильно она разнервничалась. Пожалуй, ему никогда не приходилось видеть ее в таком состоянии.

Он хотел прикоснуться к ней, но Алика резко одернула руку.

— И это уже не обсуждается, — твердо, бескомпромиссно, умело, как во время деловых переговоров, заявила она: буквально не оставляла шанцев обдумывать информацию и собеседники шли на поводу услышанного. — И не иди за мной! И не начинай дурацкие шутки! И не делай даже попытки приблизиться ко мне! И, и, и… — выпалила она напоследок.

Алика резко повернулась и начала быстро удаляться от потрясенного Рамсеса, который никогда до этого не видел ее такой.

Он стоял в полнейшей растерянности, словно бы прозвучала автоматная очередь (но из букв «и») в его сторону, а «выпущенные пули-буквы», как в замедленной съемке, находились на подлете к груди, а за ней их целью являлось сердце.

— Н-да, — протянул задумчиво Рамсес, оставаясь на месте и взглядом провожая подругу, — В детстве, с мамой, было проще.

За год знакомства, это была первая серьезная размолвка в отношениях. Ничего подобного до сей поры, не было, так — типичные неурядицы. Сейчас же Рамсес не знал, как ему поступить. Догнать и еще больше извиниться? Либо, как и прежде, расхвалить? Или же, и впрямь, необходимо оставить ее в покое?

Она завернула за угол дома и скрылась из вида. Желание догнать, у Рамсеса, это не вызвало.

Ему сильно захотелось курить. Он знал, что за углом, за которым «исчезла» Алика, находится табачный киоск. Предвкушая первую затяжку, Рамсес все же повернулся в противоположную сторону и направился обратно — туда, откуда только что пришел. Ему впервые не захотелось снова начинать разговор с Аликой (как частенько он это делал, пока не добивался расположения) — если бы все повторилось, ему точно бы не хотелось одиноко стоять рядом с сигаретным киоском: табачный посол внутреннего перемирия мог оказаться весьма некстати и он бы непременно закурил.

Рамсес поймал себя на мысли, что сегодня ровно шесть месяцев, как он бросил курить. Произошло это благодаря Алике. Точнее условностям, которых она насчитывала пять.

Почему-то из всей массы психологов, кто соревнуется в доказательстве правоты подходов к браку, Алика выбрала американскую женщину. И, до встречи с Рамсесом, она свято руководствовалась в выборе избранника теми условностями, что были предложены на суд читателя в книге. Но и, когда она влюбилась в Рамсеса, Алика не смогла отказаться от (всего лишь) теории, как вести себя, чтобы появился успешный, (не меньше чем!) партнерский союз для будущего удачного брака. Рамсес предлагал ей теперь поменять концепцию. Пойти дальше — и союз состоялся и свадьба была не за горами. Но книга пережила второе рождение в глазах Алики сродни священному писанию, как любил шутить Рамсес.

Ко всем пяти пунктам он относился никак. По принципу — это увлекает ее, и ладно.

На первом месте у Алики было следующее. От начала возникновения отношений до брака должно миновать не менее одного года и непременно с проживанием на разных территориях. Справедливости ради, необходимо отметить, что последнее ему подходило в полной мере — он и сам до конца еще не определился в чувствах.

Далее следовала статусная политика — мужчина и женщина должны представлять один социальный слой, где, среди прочего, наличие равного материального положения играет ключевую роль. А с началом близких отношений, Алика, можно сказать, с одержимостью увлеклась идеей, сравняться с избранником по статусу — и в материальном, и в профессиональном плане. Этим же пунктом значилось — одинаково категоричное отношение к курению. Вот только с тем фактом, что Рамсес — коренной москвич, а она всего как несколько лет перебралась из глубинки в столицу, с этим уже ничего нельзя было поделать. С подобным можно лишь только смириться и обоим прикидываться, будто абсолютно все пункты наметившегося союза «согласованны» с теорией американского психолога — женщины.

Продолжался же перечень совсем непонятными ему суждениями по части любви. Он никогда не анализировал на эту тему, а просто — без сантиментов — знал, что есть любовь: разная, всякая. Но, когда он «столкнулся» с американским психологом-женщиной, ему показалось, что речь в книге идет о чем угодно, только не о браке и любви. А, допустим, о совместном времяпрепровождении по интересам, по расчету, в конце концов, по дальновидности, но никоим образом не о союзе по любви!

Так, вслед за двумя пунктами, Алика должна была непременно выбрать мужа близко по возрасту. В случае же с Рамсесом разница между ними составляла пять лет. И, как тут быть, если ровно настолько она старше двадцатипятилетнего Рамсеса и они полюбили друг друга? По этому поводу в книге ответа не было.

Согласно следующему «предписанию», Рамсес с трудом бы попал под прицел к любой девушке, потому как муж не должен быть более красив, нежели она сама!

И, наконец, последним, как некая (согласно риторике) оригинальная мысль автора, значилось то, что Рамсесу понятно априори. Вот все, что угодно можно было отыскивать, подбирать и стараться еще, чтобы найти, но, это подходило всем без исключения брачным союзам. Муж и жена должны дополнять друг друга. Поэтому они обязаны быть противоположными! Иного Рамсес никогда и не знал. Как еще мог один чего-либо добавить другому, если по характеру супруги абсолютно единодушны по всем вопросам?!

Упоминание о последнем, вызвало улыбку у него. Именно потому, что они разные, Рамсесу так сильно не хотелось ехать на эту прогулку за город, что Алике пришлось всю неделю на ней настаивать, дополняя любимого пониманием.

Думая, естественно, о ней, Рамсес не заметил, как вышел на прямую тропинку, по которой приближался к одинокой скамейке — месту, послужившему отправной точкой к развитию других событий, нежели тех, что были заложены им со вчерашнего вечера на этот предстоящий день.

5. Встреча третья

Начало нового отчета.

Рамсес остановился у скамьи и огляделся — на сей раз, в утренние часы выходного дня, здесь никого не было. Он подумал, что, пройди он тут сейчас, ничего бы из того, что произошло с Аликой, не было! Даже, если он опоздал бы на пять минут, она бы его простила: Рамсес постоянно был загружен делами, рабочий день заканчивал глубоко за полночь. А подруга смерилась с минутными опозданиями, особенно по утрам.

Он сел на скамейку, как вдруг, его посетила неожиданная мысль и он принял позу того парня-Дауна, как запомнил ее со спины. Не клоня головы, Рамсес выпрямился, а взгляд зафиксировал перед собой. Он задумался, о чем размышлял в те минуты парень, но тут же осекся: а способны ли вообще «раскидывать мозгами» люди с синдромом Дауна? Он усмехнулся, подумав, что, не смотря на знания, ему мало что известно об этих людях.

— Ну, да ладно, — сказал он вслух, не меняя принятого положения.

Рамсес решил, что на сегодня хватит негатива и прикинул, с чего он может начать, чтобы зарядиться позитивной энергией. Во-первых, Рамсес в удовольствие распрямил плечи. Затем он желаемо прогнулся в груди и начал продолжительный вздох, наполняя легкие осенним, прохладным по утрам, воздухом.

Рамсес почувствовал, насколько был не прав, внутренне сопротивляясь экскурсии в лесу, которую спланировала Алика.

Зарождение солнечного дня благоволило общению с остывающей с лета природой.

Он закрыл глаза. Решая продвинуться в чувствах к естеству, Рамсес буквально ощутил холодное дыхание осени. Ему захотелось отдалиться от повседневности и непременно сейчас забыть об Алике.

Удивительная эмоция переполняла — он не мог теперь видеть, и потому Рамсес по памяти охотно воссоздал лес, который словно бы задумался в преддверии холодных дождей с последующими вьюгами. Потому, как молчала природа, он вообразил, что лес грустит перед долгим зимним сном. В фантазиях Рамсес испытал блаженство и подумал, что вот оно, то мгновение, когда можно рассуждать о смысле жизни и предназначении себя на Земле.

Но тут же отчего-то он засмущался, оттого спохватился и открыл глаза.

Лес стоял, как обычно: всем видом узнаваемо указывал на осень и только. Ему стало неловко самому перед собой за вымысел, видя, что лес, придуманный им, ничего не источает, а просто стоят стволы и раскинуты кусты без листьев на ветках.

Привычное состояние возвращалось. Фантазии и сомкнутые веки не мешали смотреть на осенний лес, залитый солнцем. Рамсес вновь вспомнил о подруге. Точнее, то, что между ними произошло.

Безусловным было одно, ее поведение для него ново и непривычно.

Он подумал, как поведет себя она в лесу во время прогулки? Но почти сразу переключил внимание только на Алику — безо всякого леса и, тем более, ее поведения в нем.

Сегодняшний променад в лесу не был случайным. Благодаря женственности и темпераменту, а главное для реализации планов и высоты самооценки, Алика познакомилась с небольшой группой успешных и, все, как один, коренных москвичей. Они, в бытность свою, в какой-то скучный, одинокий, но прекрасный день начинали пропагандировать общение с первозданной природой без оглядки на цивилизацию. Что, по мнению Рамсеса, более походило на разновидность гламурной жизни, нежели имело прямое отношение к потугам в мыслях исключительно о природе без современных достижений. Чему вторило и название «лесной променад», а не самая обычная прогулка в лесу без затей.

«Кстати, — подумал он, — что, если она так настаивала на моем присутствии в «лесном променаде», потому, что я тоже коренной москвич и более ей от меня ничего не надо было?..»

Он сокрушенно вздохнул.

Прогулки практиковались по выходным, и только время от времени из-за плотного рабочего графика участников, но, не менее чем раз в квартал. Они выезжали за пределы столицы, там гуляли по тропинкам в лесу и за общением коротали время. Но была отличительная особенность — каждому запрещалось иметь признаки цивилизации: сотовые телефоны, часы и т. д., тем более автомобиль; в общем, ничего кроме воды.

Рамсес считал себя успешным пользователем современных благ и с трудом принимал любой из подобных лозунгов «без оглядки на цивилизацию». Но в данном конкретном случае мнение Рамсеса по поводу прогулок в лесу, для Алики носило риторическое обращение и только. Ей необходимо налаживать более близкие контакты с потенциальными партнерами по бизнесу и этим у нее в жизни обуславливалось абсолютно все!

Рамсес продолжал думать о ней, вместе с тем, пытаясь найти оправдание тому, что же утром произошло между ними?

Во время первого знакомства, специфическим признаком характера Алики была благородная содержательность деловой женщины: требования к макияжу, к одежде, к способам ведения переговоров для высокого и приземистого статуса (что, несколько различается) и т. д., помимо этого, она выделялась модными деталями в подходах к ведению бизнеса.

Познакомившись ближе, Рамсес понял, насколько она отличается от той — «другой» вумен-Алики, когда жизненные устремления не требуют бизнес-активности. При всех — по-деловому собранная, с боевым настроем, готовая жить мирно и в согласии со всеми, несмотря ни на какие обстоятельства и вовсе другая, когда они оставались наедине. С первой же опасностью Алика «убегала», «пряталась» и уходила в себя, погружалась в свой мир и становилась настоящим ребенком, словно, не желая быть взрослой.

И Рамсес влюбился. Забота о ней, как о ребенке, несмотря на разницу в возрасте, доставляла ему трепетное наслаждение. Допустим, когда Алика в минуты слабости рассуждала о том, насколько ей важно доказать себе, что она способна на многое — это необычайно умиляло его. А вся история, как она в двадцать пять лет поставила перед собой высокие цели и устремилась их достигать, чтобы реализовать сою самооценку, выглядела почти нелепой! К тому же, Рамсеса умиляла ее искренность и вера в себя.

Воспоминания ему пришлось прервать. Позади себя Рамсес услышал шуршание листвы, как если бы кто-то бежал и быстро приближался к нему. Испытывая не более чем любопытство, он неторопливо начал поворачиваться. Одновременно с этим, Рамсес услышал за спиной хлопки, похожие… на выстрелы из пистолета с глушителем! Он машинально пригнулся, почти лег, укрываясь за высокой спинкой скамейки. Первое, о чем он подумал, в сюжете какого фильма ему приходилось наблюдать за подобным.

— Идиот! — тихо выразился он о себе, продолжая оставаться в неудобной позе.

Хлесткий шум выстрела с глушителем, как подобие натянутой и только что порванной струны, повторился. На спинку скамьи пришелся жесткий ошеломительный точечный шлепок. Он разорвал деревянные волокна и вмиг перед глазами Рамсеса образовался полукруглый кончик пули, который застрял в утолщенной спинке скамьи и был невероятно гладким.

Рамсес округлил глаза и уставился на пулевое отверстие с торчавшим свинцовым сердечником. Мысль, что он был свидетелем пальбы, которая оставила след в скамье, но, всего лишь в паре сантиметров от виска, окатила реальностью происходящего. Рамсес словно заново очнулся.

Тот, кто стрелял — живо приближался, а динамичное шуршание листвы дополнилось еще двумя выстрелами. В этот раз, обе пули с большой скоростью влепились поочередно в почву где-то под скамейкой.

Не раздумывая, Рамсес рванул с «належавшего» места. Впервые опираясь на полусогнутые ноги и пригибаясь, он мгновенно развил скорость, как если бы обычно стартовал на стометровой дистанции. Звук огнестрельного оружия не заставил себя ждать, — за спиной, снова раздался выстрел и благо, что одиночный.

Рамсес метнулся с тропинки в сторону, в лес. Он принялся петлять меж деревьями и кустарниками и не сбавлял темп. Из-за по-человечески неистовой скорости, Рамсес не успевал уклоняться от веток. Хлесткие удары в большей мере ощущались на лице. Они словно подгоняли его и заставляли развить темп до невероятных пределов.

Выстрелов Рамсес больше не слышал, но, ровным счетом ничего не понимая, он спасался бегством: выписывал рваные траектории и подсознательно делал все, чтобы не оставить шанс стрелявшему, и выжить.

Из леса он выскочил, как разъяренный зверь. Изрядно уставший, тяжело дыша, Рамсес пробежал еще метров пятьдесят до ближайшего строительного вагончика и за ним остановился. С появившимся шансом отдышаться, он руками уперся в колени и скорчил лицо от боли в груди. Сиюминутно переведя дух, Рамсес ощупал тело. Убедившись, что с ним все в порядке, он тут же сошел с места и украдкой выглянул за угол небольшого строительного вагона, за которым прятался. Не увидев никого, Рамсес перебежал к противоположной стороне и так же аккуратно посмотрел за угол. Насколько можно было проглядывать лес, и по эту сторону тоже никого не было. Рамсес затаил дыхание, чтобы послушать, не дышит ли кто тяжело, прячась, в какой-нибудь близости. Но подозрительных звуков он не услышал.

Минут через десять, после коротких пробежек, с опаской осматривая местность по обе стороны укрытия, он, наконец-то, позволил себе немного расслабиться. Продолжая наблюдать за лесом и пытаясь разглядеть любое движение между деревьями, да кустарниками, он не мог понять, что это было? То, что стреляли в него — было понятным! Но почему? Кому это понадобилось? А главное для чего? Лишить жизни, чтобы что? Всего этого он никак не мог понять.

Отродясь у него не было врагов. А если предположить, что он смертельно кого-то обидел в последнее время, — так это было просто невозможно! Как минимум, уже несколько месяцев он живет — работа, супермаркет, дом. И крайне редко прямое общение происходит только с Аликой. Даже с коллегами, в целях экономии времени, непосредственный контакт сведен до минимума: исключительно по Skyp-у или вопрос-ответ е-mail-ом. И не важно, что кто-то сидит в соседнем кабинете, идти к нему займет больше времени, чем щелчком мышки мгновенно можешь уточниться по любому вопросу. И пока идет торговая сессия, так протекает каждый день. После биржи (основного рабочего времени), Рамсес только-только успевает выполнить необходимое — разобраться со всей, обрушившейся за день, информацией, отследить в прямом эфире, благодаря разнице во времени, сводки с мировых бирж и еще много чего, чтобы подготовиться на все 100 % к открытию следующих торгов на российской бирже. И все! Конец рабочего дня и спать!

По памяти Рамсес быстро перебрал тех, с кем ему приходилось общаться чаще всего по работе. Отчетливо помня темы разговоров, ни одна из возникших (биржевых) ситуаций не показалась ему настолько уж смертельной. И ни один из клиентов, кого он курировал, не потерял ни цента, ни даже половину от этой монеты! Наоборот, они были в восторге от видения Рамсесом ситуации на рынке ценных бумаг.

— Полнейший бред, — устало пробубнил он, но тут же встревожился от догадки. — Может, это был «утренний нарик» и вот так он решил мне отомстить?

Еще раз Рамсес внимательно осмотрел лес по обе стороны от вагона. В очередной раз убеждаясь, что нет преследования, ему стало не по себе. Рамсес размышлял, что, если бы стрелявший был тот «обдолбанный наркоман», то он бы не успокоился и плелся бы за жертвой до последнего. Значит, стрелял другой. На это указывал и тот факт, что «нарик» никак не мог знать о возвращении Рамсеса по этой тропинке.

— Может это случайность и хорошо, что я остался жив? — вслух Рамсес попытался успокоить себя, как тут же усомнился. — А может, это был киллер? Он следил за мной с самого утра, а из-за инцидента в лесу по дороге к Алике не смог меня убить. Затем он продолжил за мной слежку. Получается, только что для убийства был подходящий момент?! Но у него опять ничего не вышло, а за пределами леса киллер, конечно, не захотел светиться? — Рамсес грустно усмехнулся. — Чего тогда он не попал — не особо меток?! — ирония была не долгой и ему вновь стало не по себе. — А, возможно, что я у киллера первый. Почему бы нет, если он — молод, как и я?

Он устало провел ладонью по лицу и оторопел от пришедшей мысли, которую сразу и озвучил, рассуждая далее:

— А что, если стрелявший — тот парень, который выглядел, как с болезнью синдрома Дауна?.. Внешне-то он был крепышом и, вроде как, не сильно уж и болен, — с минуту обдумав сказанное, Рамсес продолжал: — Допустим, парень, на самом деле, болен Даунизмом. Тогда, осознав, что iPad утерян, он приходит в негодование и, воспользовавшись «лежавшим под койкой» пистолетом, возвращается прикончить обидчика. Ну, а что, если он, и, правда, больной. Тогда тоже все логично. Преследование он прекратил, потому что патроны закончились или устал. Да, это вполне подходит к парню с синдромом Дауна, — обобщил он.

Продолжая «сыпать версиями», от следующей догадки у него пересохло в горле, и Рамсес прошептал:

— А что, если тот парень — вовсе не Даун, а настоящий киллер!!! Тогда, получается, что «Наркоман» помешал тому убить меня и за это — спасибо «Наркоше»?!

Рамсес обхватил голову и сильно зажмурился. Затем, он вскинул руки кверху, словно взывая Господа послать ему разум, и для большего эффекта, потряс головой, но имя Всевышнего он не стал упоминать.

— Так недалеко и параноидальный ряд пополнить, блуждая гусиным шагом в догадках по глубинам сознания, — сказал он под конец с облегчением, решив, что выбросит из головы весь тот бред, о котором думал.

Для пущей убедительности в намерениях, опуская руки, ладонями Рамсес похлопал по щекам. Но тут же он поймал себя на мысли, что начал сомневаться в произошедшем с ним.

— Не так уж и много понадобилось времени, чтобы в хлам запутаться во всем! — высказался он с горькой иронией.

Но возвращаться в лес к скамье сейчас, Рамсес не решился: подумал, что завтра будет еще один выходной и тогда… (он медлил, принимая решение).

— Посмотрим, — весьма кратко изложил Рамсес.

Сказав это, он впервые за сегодня почувствовал, что сильно устал. Субботнее время было ранним, но по ощущениям, ему казалось, что он уже прожил день и как по рабочим часам.

Не доверяя ничему, ни мыслям, ни случайностям, Рамсес напоследок убедился, что никого нет поблизости и только тогда он покинул укрытие. Идти решил напрямую: через стройматериалы, которые лежали на пути к еще не заселенной новостройке.

Преодолев невысокие препятствия, он добрался к дому и настороженно вошел во двор. Стройка не была обнесена бетонными плитами. Судя по всему, дело шло к сдаче объекта.

Выходным утром у дома вяло копошились рабочие, только-только приступая к обязанностям. До Рамсеса им не было дела. Они привыкли к потенциальным покупателям или же к собственникам возводимого жилья.

Рамсес опять огляделся и поспешно зашагал дальше, желая удалиться с этой территории и, как можно скорее, оказаться у себя в квартире. Внезапно он остановился. То, что лежало на земле, заставило его вновь оглядеться. Не заметив никого подозрительного, он наклонился, чтобы поднять темный осколок с тремя начальными буквами от слова «iPad».

— Потерял чего? — услышал он позади себя вопрос незнакомца и от неожиданности, только лишь не подпрыгнул, но напугался сильно.

Рамсес успел пальцами захватить осколок, потом быстро выпрямился и обернулся на голос.

— Вот. От корпуса, — с трудом выговорил Рамсес три слова из-за испуга, испытывая внутреннее напряжение и, в том числе, вспомнив, как убегал от погони. Не найдя дополнительных слов, он молча продемонстрировал находку в вытянутой руке.

Рядом стоял мужчина в годах, плотного телосложения с обветренным, потому раскрасневшимся лицом, а вместо одной брови красовался шрам. На нем была выгоревшая застиранная роба и чувствовал он себя вполне в своей тарелке. Чего нельзя было сказать о Рамсесе.

— Ты квартиру пришел смотреть? — бесцеремонно спросил мужчина, не обратив ни малейшего внимания на осколок.

— Да, собственно…

— Значит, так! — перебивая Рамсеса, нетерпимо и неприветливо констатировал он, понимая, что встретил не собственника квартиры в новостройке. — С этой секунды ты знаешь про запрет. Я тут за начальника и мне велено, попутно, отслеживать слоняющихся.

— Нет. Я к Вам случайно… — у него чуть не вырвалось выражение «из леса выбежал». Понимая, что не к чему все пояснять этому «за начальника», Рамсес поднял повыше руку, чтобы наглядней показать находку. — Осколок. Вот. У меня знакомый такой же компьютер разбил и я подумал…

— Этот что ли, знакомый? — привычно перебивая, продолжал говорить «за начальника» и кивнул, чтобы Рамсес посмотрел наверх.

Рамсес взглянул на крышу новостройки.

Отчетливо можно было понять только то, что на крыше кто-то сидит.

У Рамсеса захолодело в ногах: воображая, что туда залез тот самый «неадекватный», в жуть расстроенный Даун и он вот-вот бросится вниз убитый горем из-за iPad-а… Рамсес на секунду оторопел. Оклемавшись, он перешел на крик:

— Вы обалдели, что ли!? Он же сейчас спрыгнет?

— Раз прыгнет — значит, убогий. Ну, а придавленным — туда и дорога, — с ехидностью отметил «за начальника» и гортанно засмеялся.

— Да… — начал было говорить Рамсес, вскипая от бестактной дикости мужлана, но договаривать, не стал.

Ему ничего не оставалось, как кинуться на помощь к бедолаге. Счет мог идти на минуты. Он побежал в сторону подъезда, откуда был короткий путь на крышу, но тут же остановился, чтобы, на всякий случай, из-за только что озвученного «за начальником» запрета «не слоняться по стройке», объяснить тому, что произошло с парнем в лесу.

Но тот опередил, не дав сказать:

— Слышь, ты! Я бл…

— Да пошел, ты! — перебивая, проорал Рамсес и, чтобы не терять время на «за начальника-недоумка», он вбежал в подъезд.

После закрывшейся за ним двери, звуки со стороны улицы стихли. На пределе возможностей Рамсес помчался по лестничным проемам: в голове пульсировало одно — желание успеть! Почти сразу дала знать о себе усталость. Поутру, выходя из подъезда, он не мог представить, что его ожидает три пробежки, а каждая последующая потребует еще большей выносливости. И уж, какого черта, подобное на него свалилось — он не понимал искренне.

Преодолевать последние этажи Рамсес старался хотя бы быстрым шагом — это оказалось все, на что он сейчас был способен, несмотря на регулярные тренировки в дорогой фитнес-студии.

— Толи еще будет, — тяжело дыша, хрипло прошептал Рамсес, словно не веря, что утренние «сюрпризы» закончатся.

Последний этаж, перед тем, как добраться до крыши, Рамсес миновал с замиранием сердца. Он еще не знал, что ему необходимо будет предпринимать, когда он увидит парня-Дауна… если, конечно, успеет.

Как и многие новостройки, здание представляло собой бетонную коробку в несколько этажей и уже с окнами, но не на всех входах в квартиры были установлены двери. Выход на крышу не оказался исключением и потому, увидев в проеме небо, Рамсес остановился. Обессилено дыша, он выжидал время перед последним лестничным пролетом, чтобы выглядеть перед Дауном спокойным. Но ноги продолжали буквально дрожать от напряжения, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет. Вместе с тем, он отчетливо вспомнил силуэт спины этого парня — там, на скамейке, в лесу.

Рамсес старательно переводил дыхание и готовился подняться без ненужной суеты. Он не хотел выскакивать наружу, чтобы, не дай Бог, испугать (этого сумасшедшего) Дауненка: любое неосторожное движение или резкий звук могли обернуться трагедией.

В попытках овладеть собой, ему показалось, что за спиной кто-то тщательно скрывает ровное дыхание. Он замер и прислушался, но в эту секунду сильнейший удар пришелся ему по голове: Рамсес тут же потерял сознание, пошатнулся и начал падать…

«Где я?»

«Что со мной?»

Поочередно, с паузой, задался вопросами Рамсес, наконец-то, «сдавшись на милость» сознанию. До этого, в отрешенном состоянии, чувствуя себя неплохо, теперь разум Рамсеса нацеливался примкнуть к здоровью и побуждал хозяина хоть к какой-то объективной реальности.

Первое, что почувствовал Рамсес — неприятный затхлый запах, который смахивал на слежавшийся налет пота, просаленной вонью одежды. С этой ассоциацией он поморщился. Ожившие мышцы лица усилили и без того острую головную боль. Рамсес негромко простонал и захотел коснуться головы, но этого не произошло. Руки и ноги затекли от неестественной позы, как если бы его, словно гуттаперчевого, впихнули в бочку или нишу небольших размеров. С трудом, он все же вытащил из-за спины руку и отекшими пальцами надавил на лоб — боль усилилась, а голова, казалось, исключительно лишь не лопнула.

Он медленно открыл глаза, думая, что и это способно усилить головную боль, как тут же поморщился: почему-то сильнее застучало в висках; и еще — этот запах, он стал почти удушлив и уже невыносимо омерзителен.

Пространство, где находился Рамсес, было темным. Постепенно он начал понимать, что плотно чем-то заткнут сверху, как пыжом. Скрюченный в темноте и в зловонье, он содрогнулся от мысли быть тут похороненным. Скорее гоним глотком свежего воздуха, чем свободой, Рамсес решил выбираться. Не обращая внимания на боль в голове и отек в конечностях, как бы одолжив для себя на время новое тело, он неистово стал напрягать мышцы и мучительно вопить, желая встать на ноги.

То, в чём он находился, раскачалось и с грохотом упало на бок. Удар железа, пришедший о бетон, добавил телу ноющей боли, а неминуемый при падении звук словно расколол (в таком состоянии) башку на две части. Рамсес заорал. Из последних сил он уперся ногами и выдавил омерзительно пахнувшую плотную «пробку», как оказалось, состоявшую из вещей. Когда он, наконец-то, выпрямился, то частью лица остался лежать на вывалившихся тряпицах, а телом высвободился по грудь из железного плена, которым оказалась высокая вытянутая бочка. Желая окончательно убедиться, куда его поместили, пальцами Рамсес ощупал круглую в ржавых дырах поверхность — это на самом деле была металлическая бочка.

Организм планомерно начал распределять кровь по телу. Затекшие конечности неприятно покалывали. Но и далее ожидать некое восстановление без движений, было невыносимо — от потревоженного тряпья начало разить гробовым букетом омерзительных запахов.

Рамсес открыл глаза и посмотрел, где он находится. Не поняв ничего, он тяжело поднялся на четвереньки. Испытывая усталость и боль в теле, он пошатнулся и бочка немного покачалась. С желанием хотя бы отстраниться от запахов, на слабых ногах и руках Рамсес вылез из пленения и теми же неуверенными четырьмя движениями преодолел еще пару метров. Но отойти подальше от источника, где смердит, не получилось. Испытывая сильную усталость, он снова остановился. Осматривая пространство, Рамсес понял, что он находится в одной из комнат новостройки и, вероятней всего, там же, где и потерял сознание. Он стоял на четвереньках в полутемном пространстве пустой промозглой комнаты при тусклом отблеске луны и мерцании звезд, которые можно было различать через стекло окна… но в этот раз в подобном романтизме Рамсес не нуждался.

Он опустился на локти и пальцем отодвинул край рукава куртки. Светящиеся стрелки дорогих часов показывали на исход суток — приближалась полночь.

«Меня шандарахнули не с целью ограбления», — вдруг подумал он.

Со стороны лестничной площадки донеслось усталое шорканье подошв, сопровождаемое тяжелой одышкой. Там кто-то явно двигался наверх.

К этому моменту, будучи напуганным абсолютно всем, что происходит с ним, Рамсес не решился сразу звать на помощь. Шатаясь из-за общей слабости в теле, он поднялся на ноги и, придерживаясь за стену, поспешил к лестничной площадке. Плохо понимая, где находится выход из квартиры, он шел на звук шаркающих подошв.

Добравшись до пыльного подъезда, такого же холодного и темного, как квартира, откуда он выбрался, здесь, на счастье, еще никого не было.

Звук — но уже более отчетливый — продолжал доноситься снизу. Кто-то неспешно шел наверх. Как и прежде, побаиваясь неизвестного, Рамсес пытался сообразить, как ему поступить дальше? Тот, кто поднимался, мог быть и сторож, который услышал грохот упавшей бочки, и тот, кто, зачем-то, спрятал его в той комнате.

Рамсес остро, сродни нашатырю и будто заново, почувствовал знакомый омерзительный запах. Машинально он поднес рукав к лицу и тут же заткнул пальцами нос: от одежды разило не меньше, чем от тряпья в бочке.

Медлить было нельзя, Рамсес понимал, если намеренно шли за ним, то, благодаря чудовищной вони, чем разит за версту, он не смог бы тут спрятаться. Впрочем, и в другой квартире тоже. Далее, не особо рассуждая, кто идет за ним, сторож или киллер, Рамсес, бесшумно ступая, пошел наверх.

Как и днем, он на секунду остановился у последнего лестничного пролета, за которым был выход на крышу. Проем, ожидаемо, зиял черным небом со звездами. Интуитивно он обернулся. Теперь никого позади не оказалось. Перешагивая через пару ступенек, он, наконец-то, добрался до цели, откуда потянуло свежей прохладой, что по-настоящему его взбодрило. Рамсес вышел наружу.

В ночи, тут под звездным небом больше никого не было. По обе стороны от новостройки с крыши открывшийся вид сильно разнился. Там, где раскинулся лес, свет в окнах жилых домов был на приличном расстоянии, а по другую сторону — совсем рядом. Рамсес не ожидал здесь никого встретить, но, на всякий случай, опять осмотрелся.

Куда идти дальше, решение пришло мгновенно и он побежал, но все так же стараясь двигаться без особого шума. Глаза при мерцании звезд и тусклой луне быстро свыклись с темнотой (скорее, не особо отвыкнув от мрака в бочке) и ориентироваться на крыше не составило труда. Ему хотелось незамеченным, как можно быстрей, оказаться на противоположном конце дома. Затем, если повезет и там не будет закрыта дверь или она, как и в предыдущем подъезде, не окажется на месте, то Рамсес быстро спустится вниз. А далее, он мог бежать без оглядки, от этого чертова дома.

Благополучно проделав весь путь до выхода из подъезда, не медля, он выбежал на безлюдный участок перед новостройкой. Быстрым шагом, чтобы не привлекать внимание, Рамсес направился к дому, в котором живет: с надеждой, что больше ничто не будет способно ему помешать попасть к себе в квартиру!

Продолжая идти спешно, он вспоминал, что с ним произошло.

После стольких лет каждодневной аналитики, пусть финансового рынка, но изучения результатов, Рамсес мог «перелопатить» любую информацию и выдать, хотя и (как все) предположительно, но грамотно, итог.

В эти минуты Рамсес не пытался понять, за что так упорно хотят его убить? По горячим следам, перебирая детали, ему хотелось, по-возможности, осмыслить, кто был исполнителем. А то, что его заказали, сомнений уже не вызывало — двух случайностей в один день и в кратчайший промежуток времени не бывает!

Из всех версий, кто мог ударить по голове и кто был стрелявшим, самой неестественной, но оправданной, была лишь одна, которая напрямую вязалась с тем парнем… с синдромом Дауна, засевшим на крыше. Но теперь Рамсес «болезнь» того молодого человека воспринимал, как прикрытие.

Тогда, в лесу, во время первой встречи, для киллера-«Дауна» все пошло не по запланированному сценарию. Вероятно, пока Рамсес не спеша шел по лесу, киллер-«Даун» вполне мог опередить его и сесть на скамейку, поджидая жертву. Когда для убийства было все готово — пистолет, тот же iPad, — в планы вмешался «Наркоман», которому на глаза попалась дорогая «игрушка». Вляпавшись в нелепую ситуацию, киллеру пришлось пойти на то, что он дальше и разыграл перед Рамсесом — ведь появился свидетель — «Наркоман».

Вполне могло быть, что убийца заранее приготовил здесь, в лесу, яму для захоронения тела Рамсеса, и планировал, перед тем, как замести следы, по Skype-у — посредством связи через iPad — продемонстрировать заказчику тело. А иначе, Алика полагала правильно, и правда, как iPad мог оказаться в руках у Дауна? Это же, действительно, абсурд, чтобы у такого — с отклонениями, вообще был iPad!..

Если же, это было так, как предполагал Рамсес, то заявка на смерть исходила от человека-богача, у кого серьезные деньги. И это могло означать только одно — желающий смерти Рамсеса — непосредственно связан с торгами. Других знакомых, кто обладал бы приличным состоянием и заработал бы его вне биржи — у Рамсеса не было.

Но, в лесу, планам не суждено было сбыться из-за нежелательного свидетеля. Полиция, как правило, начнет собирать информацию у местных наркоманов. Ведь всегда оставался риск, что тело могли случайно и быстро найти (хотя бы потому, что в лесу часто выгуливают собак).

После неудачи во второй раз киллер-«Даун» в силу новых обстоятельств, пока Рамсес отсиживался за вагоном, разыграл, как вариант, ситуацию с новостройкой. И он грамотно привлек внимание Рамсеса, таким вот, на первый взгляд, чудным образом — сидеть на краю крыши. В третий раз, у него получилось. Кроме, конечно, выноса днем тела и, за неимением iPad-a для прямой трансляции с места событий. Поэтому, на время киллер-«Даун» спрятал тело, прикрыв омерзительно пахнувшим тряпьем, чтобы к телу и близко никто не подходил, а, почуяв запах, бежал подальше от той комнаты.

Что же касалось сидящего на крыше парня с синдромом Дауна и профессионального убийства, в случае обнаружения тела не через пару лет, а, допустим, на следующий день, то маловероятно, что кто-то из сотрудников полиции стал бы увязывать подобное обстоятельство: ведь, правда, засмеяли бы того, кто выдвинул бы такую версию.

Получалось, ситуация вокруг Рамсеса обстояла таким образом, что минутами ранее в новостройке, и правда, поднимались за телом с жаждой, наконец-то, его закопать тут, в лесу, в давно приготовленной яме.

«Вероятно, сроки уже поджимают убийцу», — подумал он рассудительно.

Рамсес шел через двор, когда вновь пришедшая догадка укрепила мысль, что киллер — парень с синдромом Дауна и «болезнь» его — классное прикрытие для убийцы! Опиши преступника с такими чертами лица, первое — непременно засмеют, и второе — можно подозревать всех парней на планете с этим синдромом! Они — Дауны — на одно лицо, невообразимо похожи друг на друга, и только родные мамы способны их различить!

Первым делом, как Рамсес зашел к себе в квартиру, он не включил свет. За собой закрыл все замки и начал ждать, пока глаза привыкнут к темноте. Нащупав биту, Рамсес взял ее в руки. С недавних пор она находилась у выхода из квартиры и всегда «наготове». Бита была давно (увлечение по молодости бейсболом). А после просмотра фильма с криминальным сюжетом из девяностых, где главный герой спас себе жизнь при помощи нее, потому что она была под рукой и всегда находилась у входа в квартиру, Рамсес определил увесистой бите новое место: незаметное, в коридоре, за шкафом. Ровно на этом восприятии отложился в голове небольшой фрагмент из фильма. Впоследствии Рамсес сам посмеивался над этим, но бита так и осталась стоять за шкафом.

С серьезным аргументом в руках, твердо удерживая биту перед собой, Рамсес отправился осматривать комнаты. После первых осторожных шагов в прихожей, он услышал, как в замочную щель, старательно тихо, кто-то воткнул ключ. Рамсес не поверил очевидному и затаился в ожидании. Тот, кто находился по другую сторону входной двери в квартиру Рамсеса, словно испытывал нервы самого хозяина и тоже ничего не предпринимал. Когда напряжение возросло до предела, в замке раздался с первым оборотом ключа слабый щелчок. Рамсес так испугался, что резко повернулся лицом к двери, тем самым с грохотом шарахнув битой о шкаф. С задержкой в пару секунд раздался новый, но теперь уверенный и быстрый, щелчок в замке. После этого неизвестно кто выдернул ключ и стремительно побежал по лестнице явно вниз. Рамсес кинулся к двери и припал к глазку: кого-то разглядеть было бесполезно из-за темноты в линзе.

Откладывая биту, Рамсес быстро развернул продолговатую невысокую тумбочку для обуви и она удачно пришлась между входной дверью и шкафом, который находился напротив. Убедившись, что дверь не открыть, он схватил биту и побежал к окну на кухне, вид из которого приходился во двор.

Проезд для машин и пешеходная дорожка, не были хорошо освещены, но разглядеть, как кто-то выходит из подъезда, было можно.

Провисев на подоконнике довольно долго, Рамсес так никого и не увидел. Как быть дальше, он не знал. Нежданный гость, за то время, когда он переставил тумбочку и перебежал к окну, никак не мог спуститься до первого этажа и выйти из подъезда.

И, если незнакомец по каким-то причинам не спешит на улицу, то он может это сделать в любую минуту. Но, возможно, что он продолжает стоять на лестничной клетке и недалеко от квартиры Рамсеса.

Неожиданно зазвонил смартфон, из-за чего Рамсес раздраженно содрогнулся.

«Быстрее можно сдохнуть от нервов!» — подумал он, ощущая уже приступ нервозности.

Телефон продолжал звонить, а он не знал, как поступить, конечно, не желая отходить от окна. Не выдержав, Рамсес кинулся на поиски смартфона: с пятницы трубка так и пролежала нетронутой — ведь телефоны нельзя было брать на предстоящий променад в лесу.

Пока Рамсес метался в поисках, звонок прекратился. Когда он, наконец-то, взял трубку в руку, прозвучал сигнал SMS-сообщения. Не выпустив биту из рук, пальцем он быстро снял блокировку и прочитал:

«Алика 00:33

Ты не звонил мне весь день и не соблаговолил ответить сейчас! Хорошей тебе ночи! Продолжай веселиться!!!»

Сообщение никак не вязалось с улыбающейся Аликой, которая «смотрела» с экрана смартфона.

Рамсес нажал на кнопку «позвонить». Опуская одну руку с битой, а другой прикладывая к уху смартфон, он вернулся к окну. Кроме двух парней, говоривших между собой, у подъезда никого не было. Из динамика послышался голос оператора: телефон отключен или…

Занервничав с новой силой, Рамсес отменил звонок.

— Черт!

Испытывая раздражение уже от всего, он, продолжая удерживать биту и смартфон, задернул шторы, сшитые из светонепроницаемого полотна. То же самое Рамсес проделал во всех комнатах, параллельно, включая везде свет.

И сейчас не особо понимая, как быть, когда на тебя упорно покушаются, ему захотелось прояснить ситуацию хотя бы с Аликой. Пребывая в диком нервозе, он вытащил смартфон из кармана и нажал на повтор последнего звонка. На светящемся небольшом экране вновь появилась фотография улыбающейся подруги, которая при этих обстоятельствах не особо порадовала. Рамсес начал подносить смартфон к уху и угодил рукавом в нос. Резкий знакомый затхлый запах, которым была пропитана вся одежда, напомнил о себе с новой силой.

— С-сука!

— Что-о-о? — ошарашенным голосом, протягивая «о», вопросила Алика в смартфоне, этим выразив всевозможную плеяду негодований. — Да пошел ты! Скотина! И не звони мне больше!

— Алика! Алика! — спохватился Рамсес, когда сообразил, что произошло, но было поздно: в смартфоне раздавались ритмичные короткие гудки.

Рамсес на секунду набрался терпения (вреде как рыцарского), чтобы спокойно переговорить с любимой и, лишь нервно водя пальцем по дисплею, повторил звонок на номер ее телефона.

— Аппарат… — незамедлительно зазвучал казенный голос оператора в динамике смартфона.

— Да, что вы за суки-то такие?! — проорал Рамсес, держа смартфон перед собой и бранясь на обеих: бездушный голос и Алику, вновь отключившую телефонную связь.

После чего Рамсес устремил взгляд к потолку и тяжело устало проревел, как зверь:

— О-о-о-о-о-о-о!

Рамсес подумал, что настало время послать всех куда подальше — ровно в такой мере он устал и был измотан собственным бессилием, не имея возможности повлиять на ситуации, как с подругой, так и с покушением.

Больше не произнося слова вслух, Рамсес, как одержимый, при этом обрадованный, что, наконец-то, можно подумать о другом и не менее значимом, решительно направился в ванну. Он испытывал счастье, что хотя бы на ситуацию с запахом можно будет повлиять и сполна, и так, как он пожелает!

С брезгливым раздражением Рамсес снял с себя всю одежду. Оставаясь голым, он засунул вещи, включая осеннюю легкую куртку, в стиральную машину. В специальные отсеки Рамсес засыпал порошок и до краев влил ароматный ополаскиватель. Он посчитал, что химии маловато и поверх зловонного тряпичного кома, Рамсес вытряхнул весь порошок из коробки. Удовлетворенным, он захлопнул прозрачный люк и пальцем нажал на кнопку. Вода стремительно побежала, заполняя барабан для стирки.

С еле заметной ухмылкой он смотрел на первоначальный процесс стирки. На миг ему захотелось, чтобы вода отстирала не только белье, но и то, что на него навалилось: буквально смыла и отжала все лишнее.

Он повернулся и решительно поднял кверху ручку крана, чтобы налить в ванну воды. Журчание в стиральной машине дополнилось еще одной струей. Для большего комфорта Рамсес налил в ванну жидкость, от которой пахнуло морской свежестью. Через минуту на поверхности воды образовалась объемная белая шапка из пены, как у моря, где непрерывно и часто набегают прибрежные волны.

— Не знаю, — тихо произнес он, — как по поводу «отжать лишнее», но, пожалуй, все с себя смыть…

Головная боль дала о себе знать нудной тяжестью у лба и он не стал договаривать, а в довершение поднял ручку от крана выше, чтобы вода лилась интенсивней.

Пока наполнялась ванна, Рамсес отправился в коридор. Здесь он с обеих сторон в небольшие зазоры у вытянутой низкой тумбы для обуви впихнул по пледу. Теперь, это нехитрое сооружение приходилась в аккурат по размеру от шкафа-купе до входной двери. И отныне, чтобы кому-то войти в квартиру, пришлось бы с большой силой долбить по двери, в попытках хоты бы ее приоткрыть. И то не факт, что так можно будет справиться с импровизированной «распоркой».

Рамсес решил не выключать свет в квартире, с собой в ванную взял только биту и отключил смартфон. Как полагал он, теперь ему удалось сделать все, чтобы никто не помешал, наконец-то, хотя бы спокойному лежанию в ванне.

Когда Рамсес погрузился в теплую воду, скрыв тело за шапкой из пены, над водой осталась только голова. Он задумался о том, что в течение прошедшего дня ни разу не испытывал позитива в настроении, чего никогда ранее с ним не происходило.

Но разом избавиться от тревожных мыслей было невозможно. Рамсес сомкнул веки и начал думать о том, стоит или нет, наутро пойти в полицию? Если да, то, как и о чем при них говорить? У Рамсеса не было ни версий, ни предположений, ни внятных показаний. Все сводилось к:

«Вы знаете, вчера, меня хотели убить. Да-да! Не смотрите на меня так! Три раза! А возможно, и четыре! Потому как, чуть не залезли в квартиру, вероятно, чтобы тоже убить! Правда, у меня на теле ранений нет, на голове шишки тоже нету, а дверь хотели открыть ключом. Кстати, на вопрос, «нет ли следов в местах покушений на Вас?», я Вам отвечу, моей крови там точно нигде нет, зато, есть моя дверь без признаков взлома (помните, был ключ), в новостройке стоит зловонная бочка. Кстати, даже одежду я постирал, не подумав об идентификации запахов. А на природе…»

— Стоп! — сказал Рамсес, перестав иронизировать, и открыл глаза. Уже и сам усомнившись в нереальности произошедшего с ним, он вспомнил о покушении в лесу, точнее о том месте, где стоит скамейка, в спинке которой (точно!) торчит «свежая» пуля. Рамсес соловеюще обрадовался такой улике. — Надо же, — удивился он и, будучи удовлетворенным, вновь закрыл глаза, — как память-то мне чуть не отшибло?

Укорив себя, как можно было забыть о пуле в спинке скамьи и еще двух в земле, Рамсес приободрился. С подобными уликами можно было смело обращаться в переименованную милицию. Ведь давно известно, что, прежде, чем писать заявление, сотрудников современных органов надобно по-старинке убеждать.

Теплая вода и появившаяся надежда, что такой непростой проблемой займутся в компетентных органах и ему уже не придется ломать голову, позволили догадкам Рамсеса сойти на «нет»: он вовсе перестал тревожиться и незаметно для себя заснул.

6. Последовательность образов

Почти анабиоз.

Парень «с синдромом Дауна» думал, что, раз так, и он не может открыть в квартиру входную дверь, замки которой отворил ключами, то, еще не было в его практике случая, чтобы положение было безвыходным. Верхняя часть двери в квартиру была податливей, нежели низ. Без особого труда он мог понять, что то, чем заблокировали дверь, оно находится внизу.

Парень ушел и уже скоро вернулся с автомобильным домкратом, который сразу же установил вверху в щель между проемом и дверью. Затем он осторожно начал крутить ручку домкрата. Концы нехитрого инструмента стали потихоньку расходиться, а щель увеличиваться в размере.

Этот процесс для парня был несложным, с такими дверьми он давно познакомился. Подобная модель, на первый взгляд, закрывающая вход в квартиру, состояла из каркаса «под металл», а на самом деле, она походила на жестяную банку, где наполнением являлась обычная монтажная пена. В подобных случаях наивность хозяина, которому «впарили» схожую «под металл» подделку двери, была на руку этому парню.

Дверь, не издав громких звуков, легко деформировалась. В размерах увеличенная щель позволила парню проникнуть в квартиру без труда, используя домкрат, как перекладину турника.

Из внутреннего кармана куртки убийца вынул пистолет с глушителем, и ему даже не пришлось искать в квартире объект. Света было достаточно, а тот, собственно, лежал почти напротив входной двери, в ванне, и спал.

— Надо же, — прошептал парень, мерзко улыбаясь и глядя на будущий труп, — вскрыл дверь прямо на глазах, — злюще усмехнувшись, он добавил: — И пусть тоже закрытых.

Произошедшее в дальнейшем, было стремительным. Парень подбежал к Рамсесу и направил на него дуло с глушителем, хладнокровно нажав на спусковой крючок. Пистолет оказался полуавтоматическим: он ритмично застрочил, правда, звук был необычным — походил на глухое болтание тяжелого мотора на мощных пружинах…

В панике Рамсес открыл глаза и замахал руками, разбрызгивая по сторонам воду.

Когда Рамсес, окончательно проснувшись, сообразил, что продолжает находиться в ванне живым и невредимым, а рядом никого нет, то он изнеможденно опустил руки и тупым взглядом уставился на стиральную машинку. Она обыденно заканчивала отжим и, перед полной остановкой крутящегося барабана, издавала глухие от тряски звуки, похожие на те, как во сне стрелял полуавтоматический пистолет.

— Понадобился только один день «непоняток», чтобы я сошел с ума и напрочь забыл о стройной прежней жизни, — сказал Рамсес и мокрой ладонью провел по лицу.

Спохватившись, он посмотрел на входную дверь. Там, ровным счетом ничего не изменилось.

— Ну, да, ну, да, — пробормотал он, поражаясь увиденному во сне.

На этой неделе, друг Богдан указал ему на то, что входная дверь не полноценна. Она отнюдь не металлическая, а Рамсеса так же обманули, как и его. Богдан заверил друга, что подобный «панцирь» можно легко пробить насквозь обычной отверткой, но проводить эксперимент они не стали.

— Господи! — удивился Рамсес, переводя взгляд на большое количество пены, которая, искрясь, красовалась на полу в ванне.

Некоторое время Рамсес тупо соображал, откуда тут образовалось эта пена, пока не вспомнил, что в машинку он высыпал весь стиральный порошок. Пены стало много и она полезла наружу, через то специальное приспособление, которое необходимо дозировано заполнить перед стиркой.

Рамсеса невольно посетила мысль, что отныне беды станут преследовать его всегда и во всем, потому как он утратил способность мыслить адекватно! На минуту он закрыл глаза и пожелал, чтобы происходящее с ним оказалось продолжением сна, а когда он опять посмотрит на пол, пена исчезнет!..но этого не произошло.

Понадобилось значительное количество времени, прежде чем Рамсес привел ванну в порядок.

Он снял с себя халат и начал готовиться ко сну. Спать Рамсес решил голым, настолько зловонный запах врезался ему в память, а любая одежда могла послужить тому напоминанием. Он пошел по комнатам, чтобы погасить свет. В коридоре Рамсес бросил взгляд на входную дверь и на сооружение снизу. Усмехнувшись своему мнительному припадку, он не стал «усиливать» конструкцию, хотя, почему-то именно сейчас Рамсес отчетливо вспомнил лицо парня с синдромом Дауна.

Выключив свет, Рамсес лег в постель. Излюбленно укутавшись в одеяло, он с удовольствием смотрел на мерцание маленьких огоньков. Это продлилось недолго — Рамсес почувствовал, что засыпает.

В какую-то минуту он начал понимать, что видит сон и снится ему недостроенный дом, как в нем он бежит по лестнице, спеша наверх.

Но происходящее во сне переменилось одно другим и Рамсес оказался на плоской крыше, откуда раскрылся чарующий вид на белоснежные охапки облаков. Остановившись, он принялся их с любопытством осматривать, пока не заметил на краю здания знакомый силуэт парня с синдромом Дауна. Тот сидел так же — спиной к нему, но теперь его ноги свисали вниз.

Рамсес побежал к нему, по пути громко ругаясь (удивительным образом сам не понимая, о чем и на каком языке говорит).

Когда он остановился рядом с парнем, между ними, как уверовал Рамсес, завязался спор и Рамсес, что-то возмущенно поясняя, начал размахивать руками. Хотя, парень сидел молча, лишь обратив на него дружелюбный взгляд. Он продолжал злиться сверху, а «собеседник» внимательно смотрел снизу и улыбался. Когда Рамсес, наконец-то, замолчал, уже ничего не мешало обратить взгляды друг на друга. Парень с синдромом «Дауна», явно не понимая, что от него хотят, широко улыбнувшись, посмотрел в глаза Рамсеса, пытаясь хотя бы в них отыскать то, о чем только что ему говорил он.

В отличие от сердитого Рамсеса, на лице парня не было ни злости, ни каких-либо признаков тревоги. Напротив, угадывалось счастье в глазах — они были наделены какой-то магической волей, обладая которой можно всегда и в целом только радоваться.

Определенно, Рамсес никогда с такими, как этот парень, не встречался. Он не был красив и выглядел обычно, как и многие с синдромом Дауна. Но в нем определенно было то, что невозможно приобрести, постигая жизнь в социуме. Этот парень был наделен природным естеством. Вроде бы такие же, как и у других, глаза, но они изобиловали открытостью. В них невозможно было увидеть лукавство. Они не знали, что такое подозрительность, предубеждение, и еще много чего, чем мы наполняем взгляд в процессе жизни. Глаза у парня были просты и обворожительны, как сама природа. И еще — его взгляд сохранился, как у младенца. И это, подумал Рамсес, было даровано ему, как самому непорочному среди живущих на Земле.

Рамсес почему-то и зачем-то поверил его взгляду. Распознав в парне другого человека, он завел с ним простой разговор, в котором Рамсеса перестало волновать прежнее, а начало интересовать иное и заговорил он на простом и понятном языке, в отличие от того, когда до этого ругался:

— Скажи, когда ты первый раз понял, что ты не такой, как мы?

— Когда я был маленьким, моей маме впервые сказал врач, что лучше меня сдать в детское специальное учреждение, потому что я не буду похож на людей.

— Почему же именно сдать?

— Врач говорил, я всегда буду ее мучить и никогда ничему не научусь, чтобы стать, как все.

— А мама?

— Она молчала.

— Согласилась?

— Когда я спросил у нее: я больше не смогу видеть тебя и папу? Мама заплакала.

— А ты?

Прежде чем ответить, собеседник помолчал.

— Я хочу, чтобы врач не говорил так никому.

— Ты говорил это врачу, когда вырос?

— Я постоянно говорю с ним, но он не отвечает мне. Возможно, потому, что я общаюсь с ним только во сне.

— А ты бы смог расстаться с мамой?

— Расставаться всегда тяжело.

— Мама любила тебя?

Этот вопрос снова заставил парня помолчать, прежде чем он ответил:

— Если что-то для тебя дорого и это родное, то расстаться завсегда тяжело.

— Почему ты здесь?

— Я люблю смотреть на солнце.

— Но на него невыносимо смотреть.

— Я смотрю на него через руки.

— Это как?

— В отличие от меня, ты можешь учиться, но ты так мало со многим знаком?

Рамсес задумался и подтвердил:

— Я, правда, не знаю, как смотреть на солнце.

— А я поворачиваю к солнцу ладони и после этого мы смотрим друг на друга.

— Солнце тоже смотрит на тебя?

— Сильнее, чем я. Я не могу взглядом так обласкивать теплом руки, когда смотрю на них со своей стороны, а солнце может.

— Но ты, как и я, не смотришь на солнце. Ты видишь только руки.

— Я вижу свет, а ты видишь только руки.

Рамсес взял время на размышление и молчал, а затем спросил:

— Зачем тебе это?

— Откуда свет, там и счастье.

Рамсес смотрел на парня, а он на него.

Парень застыл в ожидании. С появлением этого мгновения, Рамсесу показалось, что мысли у парня не были обращены к нему, и он лицезрит нечто большее, чем видит Рамсес в непосредственной близости.

В воздухе повеяло сильным холодом. Впервые в жизни Рамсес почувствовал близость смерти, только не мог сказать чьей. И уж точно он понимал, что смерть не пришла одна за двоими.

Рамсес подумал, что сейчас он станет свидетелем чьей-то смерти, и, в отличие от того, что он пережил накануне, она — теперь будет в действительности.

— Как тебя зовут? — спросил Рамсес у него перед чьей-то смертью.

— Мое имя знают те, кто меня крестил.

Рамсес удивился ответу:

— Ты часто бываешь скрытным?

— Всегда.

— Почему?

— После врача… — ответил он и отвернулся, не желая далее говорить.

Продолжать ожидать смерть они стали вдвоем. Рамсес сел рядом, на край, и тоже свесил ноги. Из-за холода, который становился все сильней, он вплотную подвинулся к парню. Теперь, со спины они были похожи и одинаковы: одного роста, сходные размеры в плечах, и даже прически на первый взгляд у них, в общем-то, были подобны, чего ранее он не замечал…

Рамсес проснулся и сел на кровати. Тяжело вздохнув, он согнул руки, локтями уперся в колени, а ладонями обхватил голову, как в самолете, если бы тот совершал экстренную посадку с непредсказуемым результатом.

Окажись сейчас перед Рамсесом его Ангел-Хранитель, Он, надо полагать, обратился бы к Рамсесу, поясняя сон. Но, насколько известно, еще никогда, ни перед кем Они не появлялись. Кроме как — на картинах, в произведениях, да на устах во время богослужения в виде слов.

Но, если бы Ангел-Хранитель не был вымышленным персонажем, то у многих исчез бы страх перед неизвестностью в будущем, особенно, когда предстоящее явно видится мрачным, как сейчас у Рамсеса.

Тогда, что бы сказал Ангел-Хранитель и как бы успокаивал? Приободряюще, если смерть далека, Он похлопал бы по плечу, воспользовавшись единственным жестом человечества, когда слова неуместны? Или Он, зная, что смерть близка и она неизбежна, обнимая, пошел бы рядом и также дожидался бы смерти. Но не своей, а той, после которой Ангел-Хранитель навсегда останется подопечному другом — Единственным и Надежным, как неизменно на протяжении жизни, если человек сохраняет любовь к Богу и истинную веру в Него. Кто знает? Да и вряд ли среди живых кто-нибудь узнает, как ведут себя Те, кого называют Ангелом-Хранителем и Кто обладает нечеловеческой силой.

Рамсес устало поднялся с кровати и направился в коридор. Там, на стене висели часы и он решил посмотреть, который час. Хотя сделать это можно было и в спальне. Им двигало другое. Рамсес не верил (потому, как это было впервые), что он способен на строительство баррикады у входа в квартиру, даже с учетом реальной опасности. Ему казалось, что основательно подпертая входная дверь — это часть того, что снилось ночью, когда он лежал в ванне и в ней же заснул.

Увидев очевидное у двери в квартиру, Рамсес промолчал. Он даже не допустил ни единой мысли, лишь еще больше помрачнел. Повернувшись, Рамсес с тяжелым чувством поплелся обратно в спальню. Входя, он мизинцем нажал на выключатель. Загорелся свет и он опять сел на кровать.

Не помня, чего он тут хотел, Рамсес посмотрел на живописные жалюзи на окне. Желая отвлечься от действительности, он тупо уставился на рисунок.

Художественное произведение, созданное Альфонсом Муха, исполнением вбирало в себя все прекрасные сферы деятельности человека. Художник взял за основу орнаменты из растительного мира. Всю картину он исполнил в одном ключе и в гармонии с природой, а в центре произведения Альфонс Муха расположил выразительный силуэт девушки с божественными по красоте чертами лица.

Полотно столь хорошо отображало радость и печаль одновременно, что, задумавшийся по этому поводу, Рамсес весьма глубоко ушел в себя и отдалился от реальности…

Случайно заметив рядом с картиной на электронных часах, который час, он вздрогнул от испуга — ровно настолько явь показалась ему другой.

На часах было 13:00.

— Очуметь! — вырвалось у Рамсеса: он впервые проспал до обеда!

«Так, хватит!» — решительно заявил он.

Рамсес поднялся и начал сразу же надевать спортивный костюм, негодуя из-за того, что второй день подряд, он никак не может контролировать происходящее с собой. В том числе и время, которого Рамсес старался (и мог себе позволить) придерживаться! Он стал злиться еще больше.

В попытках понять, Рамсес вопрошал, искренне желая, что вскоре все будет так, как и прежде — работа, планы, текущая жизнь.

— Какого черта происходит? Невиданные доселе сны! Нелепые покушения! — он еще больше задумался и в сердцах добавил: — И, как я вообще смог до этого дойти?!

Не имея особого выбора, как поступить дальше, Рамсес спешил в лес. Туда, с чего началась иная жизнь и отныне ему не ведано, в какой час неизвестный киллер снова «возьмет его судьбу в свои руки». И вместо того, чтобы дойти до скамейки, он решил пробежаться. Надеясь, что хотя бы одежда будет располагать к более комфортному бегу, в случае повторного покушения… Конечно, если киллер снова «даст о себе знать банальной осечкой, а не просто тупо застрелит».

В лесу Рамсес хотел убедиться в неопровержимых фактах вчерашней стрельбы, а затем он планировал обратиться в полицию. Пусть не в прямом смысле — за помощью, но заявление взбодрило бы в Рамсесе надежду. Ну, а со временем, если они, и правда, поработали бы, он смог бы узнать, за что с ним так и как их всех зовут?

На шестой минуте бега по прохладной, хотя и солнечной погоде, с ожиданием неминуемой опасности, оттого в нервозном состоянии, Рамсес изменился на лицо. Ушла припухлость после длительного сна, щеки раскраснелись и это никак не вязалось ни с влажным и в целом бледноватым цветом кожи, ни с оздоровительной пробежкой. К тому же, дыхание: то учащалось при виде чего-либо подозрительного, то снова приходило в норму относительно темпа бега.

Завидев скамейку, Рамсес ускорился и, когда подбежал, остановился с ошарашенным видом: деревянных досок, что приходились на спинку скамьи, не было! Рамсес покрутился в надежде найти их поблизости или заметить еще что-либо подозрительное.

— Твою-то мать! — выругался он и вспомнил о двух пулях, что пришлись под скамейку. — Нет! Этого не может быть! Это какой-то сон! Я еще сплю! — прокричал Рамсес на весь лес, будучи потрясенным. Затем он истерично рассмеялся и сел на скамейку, у которой уже не стало спинки, а земля под ней была перерыта!

Внезапно истерика, выраженная в смехе, перетекла в другое состояние — он почувствовал тревогу, но в еще большей мере — острую и сильную, нежели до этого. Потому что впредь Рамсесу необходимо будет основательно думать — стало очевидно, что произошедшее с ним говорит именно о заказном характере покушений.

Осторожничая, он побежал прочь: не по тропинке, а в лесу, меняя направление, как только появлялась возможность!

Как и прежде, Рамсес с трудом верил в происходящее, но и отчетливо теперь понимал, что отныне, вынужденно, он будет прятаться и убегать.

Ему было двадцать пять. С недавних пор Рамсес работал в престижной московской компании в Романов переулке и, будучи довольно умным, неспроста надеялся на карьеру, где и начальство недвусмысленно всячески поощряло стремления, как в знаниях, так и в продвижении по лестнице наверх.

Рамсес, помимо того, что он хороший Трейдер-аналитик, еще и славился божественным даром предчувствия в будущем.

Даже в самые, казалось бы, непредсказуемые моменты в сегодняшних торговых сессиях ему удавалось работать на положительный результат. И делал он это самым необыкновенным способом. Вначале Рамсес прогнозировал, где будет основание рыночного движения снизу вверх. Затем, там, он размещал ордер на покупку и наблюдал, как цены стремительно начинают прибавлять в росте! Хотя, обычно трейдер в ужасе следит за падением цены. И, как позже убеждались все, в следующий именно подходящий момент, Рамсес занимал вершину, которая оказывалась единственно выгодной позицией. А железная выдержка позволяла ему не паниковать до последнего момента. Тем самым, совершать минимум ошибок, из-за чего и зарабатывать по максимуму!

При этом Рамсес был компанейским, в особенности с коллегами по работе. Но, до той поры, пока не давался старт началу торговой сессии на бирже. Далее он приковывал внимание только к графикам на мониторах и уже не отвлекался. Особенно обострялась способность к работе, когда он начинал отслеживать передвигающуюся — от всевозможных слухов! — текущую динамику рынка.

— Да возьми же ты трубку! — выкрикнул Рамсес, когда отчаялся дозвониться до Алики.

С того момента, как Рамсес вбежал к себе в квартиру, то первым делом он схватил смартфон и вот уже в который раз пытался связаться с ней, но, как только начинался вызов, она не отвечала.

Рамсес отключил вызываемого абонента и отшвырнул смартфон на кресло. Сейчас ему было важно переговорить с ней. Он думал, что, если все настолько серьезно и киллер готов, даже извлекать пули из земли, посредством лопаты, то Алика, вполне могла послужить какой-нибудь «разменной монетой» в покушении на него.

«Как можно трепать нервы и себе и мне, — удивлялся он, — видя, что я звоню и настойчиво!»

Помимо звонков, как Рамсес ни напрягался, он ничего не мог придумать в дополнение к этому. Относительно ситуации вокруг него, теперь перед ним не разворачивалась ясная картина понимания того, что необходимо предпринимать и, как предугадать результат? В отличие от игры на бирже, тут он не понимал, как может повести себя тот, кто заказал его и, что станет делать исполнитель, который обязан реализовать заказ!

Подобная игра, где на кону жизнь, сильно отличалась от правил на бирже. В подобной игре убийства не было типичного вида графиков снаружи, скрытых мыслей игроков по миру, перевернутых слухов, пусть, хоть и туманных, но все же перспектив… В общем, в этом случае не было живого (главное наглядного) организма рынка, как на бирже.

Но в обеих играх было одно общее — среди многих лабиринтов возможного движения графика, верным станет только единственный ход, где всего лишь один непременно окажется игроком, а другой — лохом!

Стараясь быть собранным, отныне Рамсес решил все делать последовательно. Для начала не паниковать, затем принять душ и, наконец-то, встретиться с Аликой. Хотя, о чем с ней говорить, он пока еще не знал. Удивительная ее реакция на рассказ о Дауне заставляла Рамсеса искать подход к предстоящему объяснению, чтобы она хотя бы на этот раз поверила ему.

Раздеваясь, он представил, как начинает разговор с ней.

«Вчера стреляли, — Рамсес приторно улыбнулся, а чтобы закончить бредовую фразу, он стал размышлять завиральными предположениями. Вообще, к предстоящим беседам он, собственно, не любил готовиться заранее. Всякое общение (включая по работе и даже официальные на высоком уровне), его с кем бы то ни было, удачно складывалось по ходу встречи. В том числе и поэтому, в продолжение, он лишь отшутился: — Стреляли в меня. К счастью, промахнулись. И те пули, что не вошли в организм, были извлечены киллером из другого тела. Первую пулю он вытащил из спинки скамейки, выломав доски, а две другие пули выкопал из земли, перерыв там все».

— Идиота кусок! — Рамсес усмехнулся, высказывание адресуя, конечно, себе. — Кто подобному бреду способен поверить?

Не открывая занавесь на окнах во всей квартире, он направился в душ и по пути включил всю светодиодную подсветку интерьера в комнатах, в том числе и в ванной.

Неизменная неоновая атрибутика современной квартиры была предназначена для отдыха, нежели служила основным освещением комнат. Но настроиться на оптимальный режим релаксации, Рамсесу так и не удалось. Струя теплой воды под душем стала следующим этапом обычного продолжения расслаблений в подобной тихой приятной неоновой атмосфере. Но и это не особо ему помогало. На этот раз все было по-другому и, стоя под душем с мелким множеством водяных струй, Рамсес просто закрыл глаза.

— Алика, ну, как так?! — разозлился Рамсес и закатил глаза кверху. Он удерживал смартфон у уха и полотенцем вытирал мокрые после душа волосы, — ну, сколько можно!

Первым делом, выйдя из ванной комнаты, Рамсес продолжил набирать номер подруги. Как и прежде, она не отвечала.

По его мнению, молчание Алики могло быть как-то связанно с покушением на него. Поэтому, когда он оделся во все чистое, облачившись в строгий черный костюм к белоснежной сорочке и накинув недлинное стильное пальто, словно во всем этом готовясь неожиданно помереть от руки киллера, то первым делом, он сразу же направился к ней.

С особой осторожностью Рамсес вышел из квартиры, сбежал по лестнице вниз и привычно, как в детстве, приоткрыл дверь подъезда. Не заметив ничего подозрительного, он вышел на улицу и семеняще-быстрым шагом направился к машине. По пути, поглядывая по сторонам.

Метрах в ста мелькнула чья-то фигура по направлению к углу дома, в котором проживал Рамсес. Он остановился, взглядом цепляясь за убегающего парня. Прежде, чем завернуть за угол, он тоже встал и посмотрел на Рамсеса. Их взгляды встретились. Это был тот парень с синдромом Дауна!

От такой неожиданной встречи Рамсес поначалу смутился и на секунду растерянно задумался. Ему хотелось того схватить, но он осознавал, насколько затея может оказаться опять опасной. Как это уже было, когда Рамсес повелся на уловку и побежал на крышу! Вместе с тем, ему было стыдно, что он боится. Как бы то ни было, Рамсес бросился вдогонку. Стоявший на углу парень тотчас скрылся за домом.

Рамсес несся изо всех сил. Добежав до угла дома, он остановился и осторожно выглянул — убегавшего нигде не было видно.

— Я прикончу урода! — свирепел Рамсес, но подметил не менее точно: — Если он не уложит меня первым.

Без промедлений, Рамсес наскоро вернулся к машине. Будучи нервным, он сел за руль и рванул с места к дому Алики.

Все же Рамсес не мог понять, зачем парню смотреть в глаза тому, кого собираешься убить? Ему же все равно перед выстрелом не удастся поговорить с объектом. К чему тогда это кокетство перед моей смертью?

Иначе, думал Рамсес, для чего парень, так явно и вот уже в который раз засвечивается передо мной? В конце концов, судя по всему, парень в большей мере хотел убить, нежели поговорить. Правда, оставался еще один вариант, киллер-Даун — убийца с изюминкой. Кто знает, может его забавляют трудности исполнения заказа? Если нет, то, что им движет? Беспокойная потребность извиниться взглядом, потому как он мучается до момента преступления?

«Тогда получается, что киллер какой-то сентиментальный, — подумал Рамсес. — Но, если попробовать рассуждать серьезно, то, вероятно, — он улыбнулся, — парень явно болен! Допустим, заказы бросают этого киллера от одного объекта к другому, и, наверное, он ищет достойную себе жертву, чтобы насладиться убийством. Киллер не просто выполняет заказ, а играет. В этом случае истинная бесконечная страсть убивать, дополняется необходимостью оставаться незамеченным, где с математической точностью киллер обязан «раствориться» в пространстве, секрет которого — это невозможность для полиции собрать улики, тех, которых оказалось бы достаточно, чтобы они указывали на него».

Рамсес язвительно усмехнулся.

— Чего это я так хлопочу за урода, пытаясь его понять? Из зависти, что не смогу, опередив, победить?!

Он поймал себя на мысли, что сам вовсе заигрался в предположениях. Словно с желанием понять киллера, к нему придет правильное решение. Как и всегда происходит с ним во время анализа ситуации на бирже. Но, пожалуй, сейчас ему не хватало, в отличие от рабочих моментов, победного чувства, которое способно разрушить планы любого! И это была не праздная жажда подобного ощущения — одержав верх, Рамсес, таки, сможет иметь далеко не мелкое удовольствие — не быть закопанным где-нибудь в лесу.

У дома Алики, Рамсес не обнаружил ее машины. К подъезду, где она проживала, подходила пожилая дама в шляпе с объемными пакетами покупок, Рамсес решил воспользоваться этим и спешно вышел из машины.

Когда дверь в подъезд закрывалась, он успел схватиться за край.

— Господи! Молодой человек, как вы меня напугали! — возмутилась дама писклявым голосом, но, увидев улыбающегося Рамсеса, перестала хмуриться.

— Извините. Ключи забыл, — сухо ответил он, желая пройти, но дама не посторонилась.

— А вы, — продолжила говорить она, не двигаясь с места и сменив сердитый тон на любезный, — к Алике?

Рамсес искренне удивился.

— Я соседка ее по лестничной площадке, — пояснила она.

Понимая, что дама просто так, не удовлетворив любопытства, не отпустит, он предложил:

— Давайте, я Вам помогу с пакетами.

Не дожидаясь согласия, Рамсес любезно взял у дамы ношу и они, наконец-то, отправились к лифту.

— А Вы поменяли цвет авто? — спросила она с задором. Любопытствуя, дама явно желала навязать, ненужное Рамсесу, общение.

— С чего это? — испытывая внутренний сарказм по отношению к ней, спросил Рамсес и старался выглядеть любезным, насколько это возможно по отношению к любопытной соседке. Но ему это не удалось.

Она, высокомерно улыбнулась, оценивающе посмотрела в глаза возлюбленному Алики.

— Ну, как же, — заговорила дама с нотками обиды в голосе: ведь парень не отнесся должным образом к ее словам и поэтому она предприняла вторую попытку разговорить его. — Вы всегда подвозили подругу на черной БеэМВе седьмой модели, а вчера такая же марка, но белая привезла ее домой. Надеюсь, это Вы и подвозили? — многозначительным вопросом закончила мысль она и погрузилась в самодовольство, потому что удачно отыгралась еще и за сарказм, допущенный им в ее адрес.

Рамсес сменился в лице.

Со свойственной пытливостью, которая присутствует у любопытных людей, дама приметила смену настроения у собеседника и осталась еще более довольной.

Они вошли в лифт.

— Вам какой? — спросил Рамсес, обдумывая услышанное, как тут же спохватился: — Ах, да! Извините.

Он нажал кнопку их этажа и повернулся лицом к выходу и спиной к ней.

— Вероятно, я ошибаюсь и это был Ваш знакомый, — предполагала дама, но подобным, чудным образом ненароком выспрашивая о деталях и играя на нервах!

Главным же образом, дама, стоя за спиной Рамсеса, в удовольствие себе продолжила портить ему настроение. Теперь она отыгрывалась за то неслыханное оскорбление, которое допустил «мальчишка», обратившись к ней спиной и со всей очевидностью, не желая разговаривать!

Кроме того, что Рамсес понял, в каких отношениях пребывает дама с молодой соседкой, предполагать, кто подвозил Алику, ему просто не хотелось. Точнее, он боялся, что вчерашний эпизод с ней окажется продолжением цепочки событий, которые его преследуют. И тогда, машина вполне может принадлежать киллеру.

— Да. Я попросил соседа, — солгав, ответил Рамсес — он не хотел ничего обсуждать со злобной соседкой Алики… как тут же, зачем-то, соврал во второй раз: — Вчера я не смог забрать машину из сервиса.

— А сегодня Вам это удалось? — упорствовала дама в общении, чувствуя, (да что уж там) зная, что это вранье!

Рамсес решил отвечать не многословно:

— Да.

— А теперь, наверное, сломалась машина друга. Мне кажется, она по-прежнему стоит там, внизу. И Вы приехали за соседом, который сейчас, скорее всего, ожидает Вас у Алики, чтобы затем Вы смогли отбуксировать его машину и тоже в тот же автосервис, — сказала она, ожидая его реакции.

Рамсеса словно окатили холодной водой. Из-за приступа ревности он моментально напрягся, но тотчас предположение об измене растворилось, испарилось и окончательно исчезло, когда он подумал, что «сосед» не обязательно должен быть любовником Алики. Оставаясь до обеда у нее, он может оказаться киллером и сейчас в квартире ожидать прихода Рамсеса.

Дама не дождалась ответа, но она решила продолжать разговор, находя это уместным:

— Вы, молодой человек, безумно меня перепугали у подъезда и поэтому Вы извините меня за тон.

Рамсес не ответил. Он, поражаясь женщине, закатил глаза. Покривив краешком рта, Рамсес еле заметно покачал головой.

Выйдя из лифта, они попрощались. Дама забрала пакеты и многозначительно пожелала Рамсесу хорошего дня.

На звонок в дверь, Алика, как и по телефону, никак не реагировала. Если вообще она была в квартире, а то и, возможно, насильно ее удерживали внутри.

Продолжая названивать в квартиру подруги, Рамсес с ненасытной жадностью желал разобраться хотя бы с этим «его соседом», подвозившим Алику. Все же до конца не зная, с чем он столкнется за дверью, чувства Рамсеса менялись с молниеносной скоростью. Он, то был полон ревности, то представлял, что ее связали в квартире из-за каких-то планов по отношению к нему… И это только подталкивало Рамсеса к тому, чтобы разнести эту чертову дверь на мелкие кусочки! Но она была прочной, скорее всего, из металла. Да и он не был готов к безумству, в стремлениях навести разборки с любимой, тем более, из-за ревности.

У Рамсеса никогда не было повода так думать. Но, благодаря (предположительно) измене, сейчас он испытывал силу пробуждения чувств любви и агонию преданности, как первых двух признаков величайшего торжества власти над избранной, которая всегда обязана быть единственно твоей среди массы других!!!

После того, что ему пришлось пережить за сутки, доведенный до отчаяния еще и этой ситуацией, уже не понимая, что ожидает его в квартире Алики — страдания или ужас убийства, он повернулся лицом к противоположной двери на лестничной площадке. Вид у Рамсеса был свирепым и вызывал настороженность. Понимая, что все это время дама подглядывает за ним в глазок, Рамсес решительно перешел к двери соседки и пальцем вкратце нажал на звонок. За дверью сработала приятная мелодия, приглушаемая входной дверью. Дама не спешила открывать, и ему пришлось снова надавить на звонок. За дверью все повторилось, включая нулевую реакцию хозяйки.

Терпению Рамсеса пришел конец!

— Ну, Вы-то уж точно в квартире! — сорвался он, не переходя на крик, но ладонью ударил о дверь. — Хотя бы Вы не испытывайте мое терпение и откройте!

— Молодой человек, — послышался лебезящий писклявый голос дамы, — я все понимаю…

— Вы не можете ничего понимать, — проговорил сквозь зубы Рамсес, прервав ее. Этим, он сдержал желание закричать, чтобы не привлекать внимание жильцов, но нагнал жути малосимпатичной собеседнице, желая-таки добиться своего! «Выпустив пар», Рамсес поменял тон и, держа себя в руках, он произнес интонацией сглаживающей его истинное отношение к ней: — Ровным счетом Вы ничего не понимаете. Я хотел бы поблагодарить Вас и попросить еще кое о чем.

Вместе с тем, Рамсес, еле заметно, но достаточно, чтобы поняла дама, смотревшая в глазок, кивнул в сторону Алики.

Замки клацнули и она открыла дверь, но для начала, не сняв цепочку. В появившемся просвете дама нехотя полушепотом полюбопытствовала:

— Что Вы еще придумали?

— Вы бы не могли, — Рамсес говорил полушепотом, — указать мне на ту машину прямо сейчас из окон?

Дама посмотрела укоризненно, всем видом показывая, что знала — не о чем таком Рамсес не просил якобы соседа. Теперь же высокомерно сочувствуя, она сжалилась и открыла дверь с надменным видом.

— Понимаю. Пройдемте.

Они подошли к окну на кухне и дама сразу же указала, где стоит машина.

К сожалению, для Рамсеса, он никак не мог разобрать номер: было достаточно высоко и весьма хреново видно саму машину, которая стояла под плохим углом обзора.

Все же, испытывая ревность, нежели волнуясь за подругу, Рамсес, не сказав ни слова, поспешил из кухни.

Хозяйка квартиры засеменила следом.

— Молодой человек, она не стоит того, — прокомментировала дама, будто бы точно зная, что собирается делать Рамсес и чего стоит Алика.

Он и не думал покидать квартиру, а, выйдя из кухни, направился в зал. Пройдя его, он открыл балконную дверь.

Дама обомлела и остановилась с растерянным видом.

Выйдя из зала, Рамсес оказался на лоджии, которая, ему на радость, не была застеклена, соседствуя с квартирой Алики.

— У Вас есть зеркало? — не оборачиваясь, спросил Рамсес у подоспевшей хозяйки.

— В спальне, — сказала дама и спохватилась: — но, туда я Вас не пущу!

Рамсес невольно хмыкнул, но, когда обернулся к ней, выражение лица было серьезным.

— Принесите, пожалуйста, — обратился он и добавил уж совсем волшебное для нее: — Надо подсмотреть.

Дама так обмерла и настолько сильно задумалась, о том, что это — «подсмотреть» было так рядом, да все годы проходило мимо… Что Рамсес невольно озвучил, безусловно пришедшую на ум даме, мысль:

— Понимаю. Только что я открыл Вам весьма любопытную деталь досуга. Но, пожалуйста, принесите поскорей зеркало.

На что хозяйка не ответила и, лишь немного сердясь, тут же удалилась.

Дама не заставила себя ждать: принесла круглое достаточно большое двустороннее зеркало, где одно из отражений служило увеличением. Благодаря чему, она в деталях могла рассматривать самодовольство, которое непременно всегда присутствовало у нее на лице.

На вытянутой руке Рамсес удерживал зеркало, в котором пытался разглядеть комнату. В отличие от соседствующей дамы, Алика установила пластиковые окна на лоджии. Благодаря этому, она объединила небольшое пространство с залом и расположила тут зимний сад. У Алики окна были зашторены, но из-за растений (у перегородки двух лоджий) ни тюль, ни сама штора, как и обычно, не прилегали плотно, а лишь касались листьев.

— Ну, как? — нетерпеливой соучастницей, довольно громко, полюбопытствовала дама.

От такой неожиданности, находясь в напряженном состоянии, Рамсес дрогнул и чуть не выронил зеркало.

— Простите, юноша, что сказала под руку. Но все ж Вы с зеркальцем будьте поосторожней.

«Оно мне еще пригодится, — добавил он вместо нее»

Рамсесу впору было расхохотаться от такой дамы колоритной буквально во всем, если бы иное не было намерением. Он бросил попытки хоть что-то разглядеть и повернулся к хозяйке:

— Ничего и никого.

Видя разочарование на лице у дамы, ему было непонятно, толи она расстроена, что не будет продолжения событий, толи она не доверяет двум словам.

Он решил, что ему необходимо конкретизировать сказанное и таким родным для дамы образом, с ней подружиться, чтобы в дальнейшем воспользоваться ее любопытством.

— Ничего нового, интересного, в комнате нет, и там я не увидел и не обнаружил никого. Правда.

— Может они притаились? — вполне серьезно предположила дама, задумавшись и насупив брови.

— Возможно, — согласился он. Ему становилось тяжко, чтобы не рассмеяться, но и тут он сдержался и с серьезным видом протянул руку для знакомства. — Рамсес.

Дама подрастерлась — ей явно пришлось менять ход мыслей, в которых она пыталась представить, что происходит там, за стеной.

— Людмила. Но для многих я здесь просто Люся. Вы можете обращаться ко мне так же. Когда я слышу имя Люся, то я вспоминаю молодость и…

— Люся, — перебивая, все с тем же серьезным видом, обратился Рамсес, предполагая, что ее речь затянется, — может так статься, что, если Алика сейчас в квартире, то она будет меня избегать. Если Вам не будет так трудно, пожалуйста, дайте мне знать, — он протянул визитку, — позвоните, пожалуйста, когда увидите соседку.

Люся, забрав визитную карту, приложила правую руку к сердцу, на секунду закрыла глаза, отрицательно покачала головой и, подняв веки, наконец-то, заговорила на манер присяги-верности:

— Рамсес, не переживайте, я могу Вас заверить. Я все понимаю, — в то же время, Рамсес взял Люсю за локоть и они направились к выходу. — Если я вдруг что-то увижу, то непременно скажу Вам. И не убивайтесь Вы так сильно, я знаю, о чем говорю. Я столько уже повидала разных историй, что есть масса примеров…

— Люся, спасибо Вам, — мило поблагодарил Рамсес, уже привычно перебивая рассказчицу, когда они подошли к входной двери квартиры.

— И то, правда. Вы уже взрослый человек и сами разберетесь. Мне же главное — вовремя сообщать, — стараясь, чтобы Рамсес проникся словами, Люся продолжила намекать, при этом выражение лица выглядело хитро. — А то, ведь, можно и припоздниться, да и вообще оставаться в вечном неведении. А она и далее будет позволять себе, как вчера утром, да на глазах у многих! — она покачала головой. — А вот же, как бывает. Теперь ей предстоит плясать перед Вами, как вчера утром это делали Вы. Столько попыток Вами было предпринято, чтобы примериться с ней, это ж, как, а?!

«Н-да? — подумал Рамсес о Люсиной неисправимости, но больше его заинтересовало иное в ее словах».

— Алику, — обратился он и внутренне напрягся, — до вчерашнего вечера, кроме меня и белой машины, никто более не подвозил?

— Нет-нет! Что Вы! Я Вас уверяю! Можете и не переживать, — упражнялась Люся в науке жизнь: она искренне полагала, что словами обязательно вселит в Рамсеса уверенность о полной непорочности Алики, как до этой ночи, так и после. Уже зная наперед, что Алика точно провела ночь непременно с каким-то парнем, а не просто с подругой, у которой вполне может быть БеэМВе седьмой модели, она добавила: — Я бы заметила!

«Кто бы сомневался, — подтвердил он и (если честно) тому порадовался, но (предпочтительно) решил не говорить о чем-либо, чтобы не затянуть расставание с Люсей»

Когда Рамсес вышел из квартиры, а Люся закрыла за ним дверь, он не сразу направился к лифту — позвонил Алике и параллельно набрал ее номер телефона: ни на один вызов она так и не ответила.

Опускаясь вниз на лифте, Рамсес вспомнил Люсино выражение: «Вы взрослый человек и сами разберетесь», которое, к его сожалению, не отображало того, как поступать дальше, а главное с чего начать? Ситуация с подругой и обстоятельства в целом потихоньку сводили с ума. Он понимал, что еще немного подобных ребусов, и ему можно впадать в депрессию с нотками невозвратного отчаяния, после чего ему откроется перспектива полной беззаботности и прямая дорога в сумасшедший дом. Но не из-за безысходности, а оттого, что он бессилен и, оказывается, совершенно не готов что-либо предпринимать, когда неоткуда почерпнуть информацию, а вокруг сплошь обрушиваются загадки.

Рамсес понял, насколько он слаб, несмотря на образованность и весомую успешность в социуме. Он резонно подумал, что доля безысходности в отчаянии часто присутствует, и с ней нужно считаться и даже в первую очередь. Рамсес представил, как сейчас откроется дверь лифта, напротив будет стоять киллер-«Даун», а в руке пистолет с глушителем. И убийца, радуясь, откроет прицельный огонь ему в грудь с последующим контрольным выстрелом в голову.

«Надо было спускаться по лестнице, — обреченно проговорил он»

Изрядно напуган, Рамсес напрягся, когда двери лифта начали открываться: на его радость (или человека, который стоял бы на площадке первого этажа по случаю), лифт никто не поджидал.

Выйдя, он заметил, как мелькнула в дверях подъезда белая куртка, похожая на ту, что носила Алика.

Он моментально побежал следом и руками с грохотом угодил в закрытую дверь, с обратной стороны чем-то подпертую. Изо всех сил Рамсес плечом обрушился на, проклинаемую им, дверь: она была первой, за которой следовала еще одна и только потом можно было, наконец-то, выйти на улицу. После нескольких ударов, в плече сильно заныло. Рамсес вспомнил о вчерашнем падении на эту же часть тела и оставил попытки. Морщившись от боли, рукой он помассировал плечо.

Дверь открылась и на пороге остановился пожилой мужчина в пуховике с меховым капюшоном. В руке он держал швабру.

— Ну, молодой человек, сколько раз просить, не трогайте вы эту поломойку, — обратился он ко всем в лице Рамсеса, — потому что…

Не дослушав, Рамсес рванул с места, а мужчина еле успел увернуться — настолько быстро он пронесся мимо него и выскочил на улицу.

В этот момент белая БеэМВе повернула за угол дома.

— С-с-с… — собираясь мыслями, Рамсес, чтобы не ограничится одним высказыванием, хотел что-то предпринять, но только и смог, что от негодования возмущенно помотать головой, с силой хлопнуть ладонями себе по животу, да добавить: — С-сука!

«Это ты сейчас о ней? — задал вопрос Рамсес сам себе, вконец, будучи раздражен сплошными непонятками. — Или, это на ситуацию?»

— Определенно, — устало признался он вслух, — я начал с кем-то разговаривать, — и констатировал: — Это означает, что я, действительно, скоро сойду с ума…

Немного прейдя в себя, но с опозданием, Рамсес бросился к машине в надежде, что догонит их. А когда подбежал, он решил не делать этой глупости: погоня реально закончится, как только он выедет со двора на проспект в поисках какой-то одной белой БеэМВе среди всех остальных такого же цвета и той же модели.

Он вспомнил о даме и посмотрел на ее окна. Увидев Люсю, от волнения, что, наконец-то, ему удастся переговорить со свидетелем, из груди чуть не выпрыгнуло сердце. Из кармана Рамсес вытащил смартфон и указательным пальцем стал тыкать на кнопки, показывая ей, чтобы она ему позвонила. Не сразу, но Люся сообразила и указала жестом, что «мол, сейчас» и скрылась. Какое-то время ее не было, Рамсес начал думать, что она спускается вниз: настолько любопытство у нее было готово ко всему и, в частности, к этому.

Все же дама снова показалась в окне, удерживая телефонную трубку у уха. В этот момент у Рамсеса зазвонил смартфон и он тут же ответил:

— Кто это был? — протараторил он, совершенно не сдерживая радость. — Кто сел в эту чертову, белую машину?

— Рамсес, ты сейчас с кем разговариваешь? — в трубке раздался голос друга Богдана, который после вопроса расхохотался. — Какие черти и белые машины? А если и так, то техника должна быть черной! У тебя там что? Ты снимаешь пробу с героина?!

— Богданчик, слушай… м-м…пока не до тебя, — сумбурно заговорил и неожиданно закончил Рамсес.

— Понял, — без особой навязчивости ответил друг, иронизируя. — Не буду ломать тебе кайф. Как очухаешься, звони.

— Да-да, Богдан, конечно, — поспешил заверить Рамсес.

Он нервно отключил смартфон и снова посмотрел на окно. Люся держала трубку у уха и пальцем указывала в сторону Рамсеса.

Опять зазвонил смартфон и Рамсес теперь посмотрел на номер звонящего, но тот не определился.

— Да, — настороженно ответил он.

— Это звоню я, — сказала Люся вкрадчивым голосом.

Произошедшая заминка в разговоре с Богданом, немного охладила Рамсеса, что позволило ему заговорить менее эмоционально:

— Вы видели, кто сел в белую машину и сколько их было?

Последовала пауза.

— Алло, вы меня слышите?

— Да-да, — подтвердила она и только.

Рамсеса это насторожило и он уточнил:

— Алика, была не с одним, а с несколькими?

Рамсес не сразу сообразил, что подобный вопрос можно легко отнести к сексуальным партнерам. Он же, спрашивая, подразумевал то, что Алику из подъезда могли вывести насильно и взять с собой, в качестве заложницы. А похитителей могло оказаться, допустим, двое.

— Я имею в виду, что с ней могла быть подруга с парнем, — сделал Рамсес попытку выйти из ситуации, но понял, что и это выглядит, как «намек на групповой секс с подругой и парнем».

Люся продолжала молчать. Она казалась озадаченной. Рамсес только усугубил Люсино мнение об Алике и «возможностях» той в сексуальном плане.

Понимая, что без конкретного пояснения о похищении подруги можно зайти только в тупик, но, категорично не желая говорить с Люсей о похитителях, Рамсес спокойным тоном без намеков просто переспросил:

— Так Вы видели, кто сел в машину или нет?

— Рамсес, — начала Люся вновь вкрадчиво, — дело в том, что, когда Вы ушли из моей квартиры, я не смогла, ну, сразу что ли, — подбирала она слова, — отойти от двери. Вы же начали звонить Алике и я подумала…

«Что стану свидетелем веселых разборок, — уже привычно закончил он вместо нее»

— Ну, в общем, Вы уехали на лифте, а я еще какое-то время наблюдала за дверью Алики и…ну…с балкона, но очень коротко, я пыталась разглядеть, что там происходит в квартире… Вы же сами попросили меня позвонить, вот я и подумала, что, если они, — Люся осеклась и решила сказать по-другому. — Если она забегает в квартире или выйдет из нее после того, как Вы ушли, то я бы Вам сразу же позвонила, пока Вы не отошли далеко от подъезда. Это все исключительно потому, что Вы меня просили об этом! — торжественно, наконец-то, закончила она.

— Так Вы видели, кто сел в белую машину? — снова переспросил Рамсес, уже отчаявшись получить прямой ответ.

— Ой, нет! Я же, когда подошла к окну на кухне, эта БеэМВе уже отъезжала с места. Но это была та семерка, которая простояла здесь всю ночь. А потом выбежали Вы и больше я не видела никого.

Уныло, с подавленным настроением Рамсес смотрел на Люсю и не верил, что даже она не смогла стать свидетелем того, к чему непосредственно он никак не может прикоснуться. До этого, отдав визитку, Рамсес надеялся, что от ее взора никто не способен уйти, но жизнь, как и всегда, оказалась прозорливей.

Теперь молчала и Люся. Она удивленно разводила руками и так же стояла уныло с телефоном в руке, как и Рамсес.

— Собственно, — решила продолжить Люся, — я подумала, раз Вы в возбужденном состоянии выскочили, значит, Алика отправилась на лифте к себе в квартиру, а Вы побежали за ним. Или я не права и она тоже уехала с любовником? — изумилась соседка.

«Господи, эта дама способна свести с ума кого угодно», — отметил Рамсес.

— Нет, — сухо сказал он, — никого я не встретил.

— Рамсесик, Вы не отчаивайтесь. Как только я что-то узнаю, то сразу же наберу Ваш номер телефона!

«Хоть это, — поверил он в появившуюся надежду»

— Спасибо Вам, Люся.

— Да, нет еще пока за что.

После разговора, Рамсес понабирал номер подруги, но она, как и прежде, не отвечала.

Он сел в машину и перезвонил другу.

— Что, некачественный? — первым делом спросил Богдан, пребывая в хорошем расположении духа.

— Что, некачественный? — переспросил Рамсес, устало потирая лоб.

— Герыч! Раз тебя так быстро отпустило.

— Ой, Богдан, перестань. Не до того.

— Тогда давай, подъезжай до другого. Один клиент, за то, что я дал ему ценный совет по бумажным портфелям, помимо прочего, еще и коньяк мне определил — хороший, оч. хороший.

Рамсес неопределенно хмыкнул.

— А сколько это в цифрах «помимо прочего»?

— Ну, хоть туда или сюда округляй — все одно будет мнооого.

— Поздравляю, — вяло ответил Рамсес.

— Слушай, что с тобой происходит? Ты, то, словно бешеный, гоняешься за какой-то машиной, то писи-мистируешь?.. Чего твориться-то? Ты, правда, под кайфом, что ли? Вроде раньше, не замечал за тобой?

Рамсес, наконец-то, улыбнулся и ответил вопросом:

— Все сказал?

— Нет! Подтягивайся, пробу-с с коньячку-с надобно бы снять, а-н не с кем-с, с-сука! Кстати, поэтому и звонил-то я тебе несколькими минутами ранее!

— Ты один?

— Понял! Пока едешь — организую!

— Нет, никого не надо, — Рамсес снова занервничал. — Богдан, я вообще не по этому поводу тебе звоню и… — он вовсе запутался и добавил кратко: — Короче, я сейчас подъеду.

— Давай, — удивляясь настроению друга, тихо сказал Богдан.

Не откладывая, Рамсес поехал к единственно надежному другу.

Приятелей, которые называли Рамсеса другом, хватало. В том числе, и он водил с ними дружбу. Но вот в ком Рамсес мог быть уверен и при любых обстоятельствах, непременно оставался Богдан. И тому, уже было масса подтверждений — больших и маленьких бед, где он вел себя так, как и подобает другу. Они познакомились, когда еще были школьниками. Получая среднее образование в разных московских учебных заведениях, они встретились в финале по шахматам на первенстве Москвы, где победу над Богданом тогда одержал Рамсес. С тех пор они и начали дружить.

7. Богдан

Ты никто и ничто, если рядом нет того, за кого стоит умереть.

Родители назвали так сына потому, что — это модно, современно и, где-то, в чем-то даже статусно. К тому же, они прочитали, что обладатель такого имени, в том числе, наделен подвижным умом, будет достаточно изворотлив, а это в нынешних условиях дает возможность живого присутствия второго «я» — непременно скрытого от людских глаз, но весьма важного обладателю сего, чтобы не погибнуть в обществе.

В чем родители Богдана уловили основной смысл предназначения второго «я», так это — прекрасное приспособление к самым различным ситуациям. Что, на их взгляд, было довольно-таки неплохим качеством в весьма сложном современном мире.

В отличие от Рамсеса, Богдан провел детство и отрочество в административно-финансовой семье. Глава дома, наполовину скрытый и в большей мере угрюмый, более всего был мрачным, да еще и клерком, который занимал довольно «увесистые» должности во власти, стремительно меняя ступени, а затем и пролеты карьерной лестницы. Так, в настоящее время, он работал в команде президента страны. Мама же у Богдана, всю жизнь разделяя участь жен, чьи мужья твердо стоят во главе семейства, была к тому же наделена женской мудростью и умом, что позволило ей стать доктором экономических наук и успешно в последние годы возглавлять банк! К слову, ее новое элитарное назначение произошло сразу, как муж перераспределился в Кремле.

Помимо того, что Богдан всегда жил безбедно, он никогда не был обделен вниманием, как со стороны родителей, так и их друзей. Кто всенепременно с должным почтением относится к таким семьям — так, как и подобает к высоко «Богом поставленным» людям (именно этой фразой и лебезили вокруг родителей Богдана).

Ребенок у столь приподнято-возвышенной супружеской четы был один. Поначалу, как поженились, они посчитали, что обязаны родить такое количество детей, скольким смогут дать все необходимое для достойной жизни. Но, когда эту теорию можно было применить ко второму ребенку, а затем и еще к нескольким тысяч детей, то время было упущено. И, как посчитала семейная пара, они уже не в том возрасте, чтобы заводить хотя бы еще одного ребенка. Так и появились в семье две кошки и три собаки. Ровно столько родители Богдана могли себе позволить, чтобы животные не нуждались ни в чем, включая, специально взятую на работу няню, обученную для домашних питомцев.

К тому времени, что пришлось на питомцев, Богдан уже был подростком и его мало интересовали собаки, да кошки. Лишь поначалу Богдан немного, в свойственной возрасту манере, поволновался, что теперь родители могут и обделять его своим вниманием. Но этого не произошло. Включая и то, что постоянные гости в доме, как приходили каждый раз с подарками для единственного в семье дитя, так и продолжали это делать. А то, что гости дополнительно таскали собакам и кошкам, ему это, конечно, не нравилось и, стало быть, предмет ревности у Богдана сошел на, нет.

То, как себя начала чувствовать ново-домашняя живность, не особо отличалось от вседозволенности Богдана в детстве. Еще задолго до того, как появились кошки и собаки в доме, Богдан, в силу того, что был ребенком, мог позволить себе многое. Допустим, он так же (как теперь кошки и собаки) мог не покидать отцовский кабинет и оставаться вместе с папой, когда там присутствовали заинтересованные в каких-либо переговорах люди, где шло обсуждение вопросов подолгу и безвылазно. Последнее, к слову, никак не распространялось на сына: он покидал кабинет, когда ему становилось скучно или собравшиеся больно серьезно (так казалось Богдану) начинали говорить о финансах. Тогда он приходил к маме и жаловался, что она не так сердито говорит о деньгах, как это делает папа, с детской непосредственностью думая, что родители занимаются одним и тем же — лишь финансами. И это было резонно — отличий в разговорах папы с коллегами и в общении мамы с подчиненными, Богдан не видел.

Вся домашняя атмосфера благоволила тому, чтобы Богдан шагнул вслед за родителями и, наконец-то, сам занялся вопросами денег. Так и случилось. За исключением — как считали родители Богдана — маленького демарша у отпрыска, который мог себе это позволить. Дело в том, что, пока родители оставались при должностях, Богдан мог и дальше демонстрировать свою самостоятельность в финансовом плане, и не менее, как состоявшаяся личность. Ровно настолько Богдан думал, что он независим. И при всей широте того спектра, что открывалась перед ним после учебы в престижном университете Нью-Йорка, Богдан предпочел направление — трейдинг. Получив достойное образование, он не стал спешить с трудоустройством. Он (все в том же городе) выбрал компанию, где подготавливают и обучают трейдеров с уже университетским дипломом. По окончании и этой учебы, да с полностью оплаченными увесистыми американскими счетами, конечно, со стороны родителей, Богдан благополучно вернулся в Россию и, естественно, только в Москву.

После того, как родители (лишь) порекомендовали Богдану (чтобы никоим образом не задеть его независимость) успешную российскую инвестиционную компанию, он с удовольствием воспользовался предложением, да самостоятельно отправился устраиваться туда на работу. И — о, чудо! — прошел-таки собеседование, став сотрудником компании, в которой давно уже работал его друг Рамсес.

Потом Богдан еще долго хвастался перед Рамсесом, когда они хорошо выпивали, что он сам без протеже, как и Рамсес, благодаря знаниям, смог заполучить в престижной компании место, куда претендуют многие по окончании, цитата: «своих учеб в каких-то там университетах».

Перед тем, как въехать во двор к Богдану, Рамсес повернул с проспекта в переулок с односторонним движением. Тут он остановился у тротуара и пропустил три машины, которые тоже последовали вслед за ним с главной улицы. Когда они скрылись за углом, Рамсес постоял еще какое-то время. Не глуша двигатель, он наблюдал в зеркало заднего вида, но больше никто с проспекта сюда не завернул.

Быстро справляясь с рулевым колесом, Рамсес развернулся и направился к проспекту, нарушив знак с односторонним движением. К счастью, он не встретил машин и уже через пару минут, наконец-то, въехал во двор, где проживал его друг.

В воскресный день машин тут было немного, поэтому Рамсес удачно припарковался. Он осмотрелся внимательней и обнаружил, что здесь нет ни души. Только после этого он выключил двигатель, но все же продолжал скрываться за тонировкой в салоне. Кроме, возможно, пары бездомных собак, которые могли его видеть — они лежали на крыше домика на курьих ногах для детей и прямо напротив лобового стекла его машины.

Рамсес не покидал салон и приглядывал за аркой, где находился въездом во двор, будучи сам наготове ко всему экстремальному. Как и ранее, его никто не преследовал, да и во дворе так никто и не появлялся. Из всего, что перемещалось здесь — были листья. Некоторые из них еще трепыхались на деревьях, но теперь ветру не нужно было прилагать усилий, чтобы отправить их в последний путь, после чего они, наконец-то, станут приземленными. Вынужденным одиночеством из-за своей стойкости, листья, провисев до сего дня, по одному отрывались от веток и начинали на прощанье живописно кружить, всецело наслаждаясь коротким, но истинно свободным и индивидуальным полетом.

— Точно, это уже паранойя, — на выдохе, устало произнес Рамсес и добавил, как бы уточняя, только что поставленный себе, диагноз: — У меня начался системный, назойливый бред.

Он вышел из машины и отправился к подъезду, а по пути набрал телефонный номер Богдана. Между ними, для удобства, было принято — не звонить по домофону. Бывало так, что никому, кроме друга, не хотелось открывать дверь, соответственно, никто из них не подходил к домофонной трубке.

— Добрался? — первым делом спросил, веселясь, Богдан.

— Открывай, — ответил Рамсес, не реагируя на вопрос и настроение друга.

Подъезд был довольно уютным, несмотря на послевоенную постройку в центре города. К тому же по осени, как нельзя кстати, в нем было тепло.

На четвертый этаж Рамсес решил подняться по лестнице. Там находилась квартира Богдана, доставшаяся ему по наследству от бабушки. Поднимаясь, на лестничных площадках он обнаружил цветы, аккуратно рассаженные в специальных горшках, которых ранее не видел, поскольку всегда пользовался лифтом.

Наверху что-то упало. Рамсес осекся и замер в ожидании.

«Какого черта, я делаю? — вопросил он, не помня себя таким подозрительным. — Или все же мне сейчас прострелят голову в этом подъезде?..»

— Чего встал? — раздался голос Богдана сверху, отчего Рамсес вздрогнул. — Это ты, там, шагаешь по кривым «проспектам»? — уточнился он.

— Да я, я, — ответил Рамсес и с облегчением на сердце поспешил к другу, теперь точно понимая, что дойдет и без неожиданных сюрпризов.

— Я знаю, что ты, — продолжал радостно говорить Богдан. — Лифт молчит, лишь кто-то шоркает подошвами о ступеньки, но идет без отдышки!

— Слышь, заткнись, а?! — сказал Рамсес, приветливо улыбаясь, когда увидел друга.

Тот, как и обычно, выглядел прекрасно и пребывал в хорошем расположении духа, а регулярный загар в солярии, по-прежнему предавал телевизионно-классическим чертам лица большую выразительность.

Сойдясь, они пожали руки и обнялись, похлопав друг друга по спине.

— Проходи! — скомандовал Богдан и пропустил Рамсеса вперед.

В коридоре Богдан молчал до тех пор, пока Рамсес снимал пальто и определял лакированную черную обувь на отведенную для этого полку.

— Рамсес, чего-то я не припомню тебя таким, — говоря, Богдан старался интонацией развеселить друга.

— Принесешь кофе? — спросил Рамсес, когда, несмотря на усталость, совладал с обувью и верхней одеждой.

— Вам в постель и заказать девушку? — съерничал Богдан.

— Дурик.

— Понял. Кофе сейчас, девушки поз-з-же и иди я, куда захочу, — с этими словами он отправился на кухню.

Рамсес пошел следом и занял излюбленное место, — на высоком мини-кресле за стойкой бара, которая отделяла кухню от зала.

Богдан включил музыку, спрашивая:

— Может это поднимет тебе настроение?

На предложение Рамсес никак не отреагировал. Он начал с того, ради чего приехал:

— Перестанешь мельтешить, тогда поговорим.

Богдан сдержанно улыбнулся и уже молча, занялся приготовлением кофе, стараясь меньше двигаться. Было заметно, что он тоже от чего-то устал. И, скорее всего, это была затянувшаяся прошедшей ночью клубная жизнь с очередной девушкой под утро.

В динамиках, после скороговористых радио-предложений ведущего, с задором зазвучала песня «Пам, пам Американо».

— О! — воскликнул Богдан, не оборачиваясь. — Сделаю-ка я нам кофе по-американски. Не возражаешь?

— Нет, — буркнул Рамсес.

Только сейчас Рамсес обратил внимание, что Богдан выглядит непривычно и это его развеселило. На нем были объемные розовые комнатные тапочки-сланцы с милой плюшевой улыбающейся головой свиньи и Богдану они не приходили в пору. Плюс к этому, домашний атласный халат с черно-алыми (наверно) китайскими иероглифами и белая футболка с изображением (повязанного на шее) яркого галстука желтого цвета в крупный белый горошек.

Богдан никогда (ни по какому поводу) не комплексовал и не из-за чего не страдал. Он в любой ситуации чувствовал себя вполне в своей тарелке, по крайней мере, таким видел его Рамсес, где бы они не находились вместе. Эта черта характера в Богдане нравилась Рамсесу, и он многое почерпнул для себя, но до сих пор ему не удавалось раскрепоститься полностью — так, как это получалось у Богдана.

Не то, чтобы Рамсес был скован или же эмоционально забит, наоборот, он умел нормально общаться с людьми, а с коллегами, так вообще он был компанейским. Но дело в том, что Рамсес, без стеснений выражая естественные простые эмоции, совершенно не мог, допустим, нарочито засмеяться. И поэтому, когда Рамсес понимал, что будет выглядеть неестественно и ему предстоит подстраиваться, то он сразу становился заложником своего «зажатого» внутреннего самоощущения.

Помимо этого, были еще причины. Допустим. Он с детства не танцевал, да так и не научился этому, что, естественно, мешало ему подойти к девушке и пригласить на танец. А еще, ему не особенно легко давались знакомства с ними на одну ночь. Богдан же такое проделывал регулярно. И розовые тапки на нем, были куплены специально для такого случая — согревания ног и поднятия настроения «разовым» телкам: а чтобы теплая обувь подходила всем, Богдан их купил с наибольшим размером.

Порой Богдан предлагал Рамсесу как-нибудь внутренне собраться и, таки, шагнуть через проблемные моменты в поведении, чтобы они уже никогда не отравляли жизнь молодому человеку, полному сил и энергии. Но Рамсес не спешил. Он ясно понимал, то, что ему не подходит, он не сможет это прикрыть внешними проявлениями. Например, искусственно улыбнуться и (неловкими попытками) делать вид, что его не особо тяготит еще одна встреча с девушкой, когда после первой ночи на утро она спросит: ты позвонишь мне? К тому же, теперь у него была Алика.

И это вовсе не отражало решительность у одного и неуверенность в себе у другого — она-то как раз была у обоих — скорее, причина таилась в неодинаковом воспитании, и, повзрослев, каждый из них наглядно демонстрировал подсознательно скопированное отношение родителей к социуму.

Богдан повернулся к другу, держа в руках две чашки с кофе по-американски. По довольному виду, можно было догадаться, что Богдан неплохо провел ночь с очередной девушкой у себя в квартире, которая так же, как и множество других, поддалась его внешности — пронзительному, не дающему спокойно пройти мимо, выражению лица. Даже, если Богдан молчал и лишь смотрел в глаза: с чего, собственно, он непременно начинал каждое знакомство.

— Останемся здесь или на диван?

— Богдан, ты сейчас не путаешь меня с «разовой» девушкой, так спрашивая?

— Как, спрашивая? Э-э-э, — покачал головой Богдан. — Идиот, — по-дружески возмутился он и парировал вопросом: — Ты до сих пор не проветрился от кайфа?

— Пересядем, — коротко ответил Рамсес, но тут же добавил: — И выключи, пожалуйста, это радио.

Звуки русского хип-хопа с брутальным текстом, в который Рамсес не особенно вслушивался, смолкли, после нажатия Богданом кнопки на пульте.

Рассевшись вокруг журнального столика, Богдан сделал глоток кофе и с серьезным видом спросил:

— Что случилось? Отныне, для принятия торговых решений ты станешь пользоваться программным обеспечением, и это тебя не беспокоит?

— В смысле? — не сразу сообразил Рамсес.

— На форуме нет твоего отчета.

— А, ты об этом.

— Ничего себе — «об этом». Ты на форуме-то был? Там сплошь одни мутные обсуждения.

— Послушай, Богдан, в меня вчера стреляли.

Друг вытаращил глаза и замер.

— После того, как в меня не попали, мне саданули по голове, — продолжал Рамсес шокировать друга. — Затем спрятали меня в бочке. А после того, как я все же добрался домой и закрылся в квартире, ночью ко мне пожаловал гость, — подумав, он добавил: — Или гости. Дверь открывали ключом, но я помешал. Мало того. Со вчерашнего дня я не могу найти Алику — она не отвечает на мои звонки и ее нет в квартире. Собственно, от нее я приехал к тебе.

Понадобилось несколько секунд, чтобы друг отмер.

— Аж, в горле пересохло, — растерянно проговорил Богдан и сделал второй глоток кофе. — И?..

— Я ума не приложу, кому бы это понадобилось и, что с Аликой?

— В полиции был?

Рамсес ладонью закрыл рот и посмотрел вверх. Затем он пальцами почесал подбородок и снова перевел взгляд на Богдана.

— Тут, такое дело, — медленно произнес он, прикидывая, с чего ему начать, чтобы друг понял все. Включая вполне серьезное предположение, что киллером мог быть и парень с синдромом Дауна, как окрестил того Рамсес, но сейчас уже сомневаясь, что тот вообще болен таким недугом…

Поразмыслив, уверенной последовательной речью Рамсес начал делиться предположениями, отдельно останавливаясь на деталях вчерашнего и сегодняшнего дней. Богдан, словно завороженный, вместо того, чтобы слушать и пить кофе, казалось, мысленно посещает те места, о которых рассказывал друг. Порой Рамсесу приходилось объяснять по два раза, настолько на первый взгляд неправдоподобно звучало то, что было на самом деле с ним.

Когда Рамсес закончил тем, как он, побывав в переулке, уже здесь во дворе дома не сразу решился выйти из машины, не зная, где и какого развития ожидать в продолжение, Богдан поднялся с места, подошел к окну и тоже оглядел двор.

Детская площадка, тротуары и припаркованные машины словно превратились в плацдарм, характерный для сокрытия улик, когда доведенный до таких же, как и Рамсес, переживаний, Богдан пытался заметить что-либо подозрительное, включая любую, незнакомую ему, машину во дворе. Не увидев ничего нового, он вернулся и сел в кресло. Теперь они смотрели на события с одинаковым пониманием произошедшего и молча прикидывали варианты в потоке фактов, обрушившихся на Рамсеса за последние два дня.

Друг не нашел сразу, что предложить Рамсесу. Он сидел хмурый и молчал.

— Богдан, я не знаю, что мне делать?

— Все же, может в полицию?

В ответ Рамсес лишь посмотрел на друга, не желая в третий раз озвучивать соображения по одному и тому же поводу.

— Да, ты прав, — согласился Богдан, но, помедлив, добавил: — Рамсес, ты знаешь, что я не особо… Вернее, вообще не люблю просить у отца за что-либо. Но за тебя…

— Богдан, — оборвал Рамсес вкрадчивую речь друга. — Я, правда, признателен и буду иметь это в виду. Но сейчас, что он сможет сделать конкретно? Предоставить хорошего понимающего следователя. Или, что хуже, какой-либо «из этих», — указательным пальцем он показал наверх, — возьмет мое дело под «особый» контроль. Из практики же более действенно — договориться по месту, нежели надзор со стороны начальства. Вообще, я не о том говорю! Богдан, о чем конкретно мне им всем рассказать? Ни пуль, ни… Да, что тебе об этом опять говорить?

— А чего ждать? Когда труп в твой рост будет налицо?

— По-крайней мере, тогда можно уголовное дело заводить. Правда, сохраняется шанс «висяка».

— Идиот!

Наступила короткая пауза, после которой, неожиданно для Рамсеса, Богдан оживился — повеселев, он предложил:

— Попробуем коньяк?!

У Рамсеса это предложение не вызвало ни особых эмоций, ни смену настроения:

— Завтра открытие торговой недели.

— Каждую неделю — открытие недели, но не на каждой неделе в тебя стреляют, — Богдан запнулся. — Я фигурально, имею в виду, не в каждого из нас стреляют.

— Не суетись. Понятно, что не по случаю.

— Ну?!

Богдан радостно развел руки.

— Торги по осени считают. А сейчас она и есть, — промямлил расстроенный Рамсес. — Этой же осенью торги вообще начались так, как мало кто предполагал. Да и ситуация в течение дня будет меняться стремительно. Может, нам не надо пить? Завтра работать.

Рамсес замолчал. Глядя на Богдана, было понятно, что сейчас тому совершенно не было дела до завтрашних торгов на бирже. Да и что было перед ним говорить о том, о чем Богдан и сам прекрасно знал? Впервые за всю историю котировок осень не была похожа на предыдущие. Торги после летних каникул начались довольно неожиданно. Многие трейдеры оказались в весьма затруднительном положении: никто ничего не комментировал в сложившейся ситуации и не давал прогнозы на будущее. Происходящее многих инвесторов сводило с ума.

Такого еще не было, чтобы рынок, действительно, находился в глубочайшем кризисе. Игроки давно уже забыли, что тренды в принципе могут быть и долгосрочными. Самым любимым словосочетанием стало — кратко-среднесрочные ожидания. Поэтому Рамсесу и Богдану каждый день приходилось быть на чеку в преддверии моментального разворота, отслеживая планку «того самого» уровня.

В Рамсесе «заговорил» трейдер и он сказал:

— Теперь и моя жизнь выглядит так, как финансовый рынок — нет уверенности в завтрашнем дне, а точнее — полная жопа!

— Предлагаю в ситуации с тобой, как и на финансовом рынке, не играть тебе на опережение.

— К чему приведут эти ожидания?

— Рамсес, текущая ситуация не нова, — продолжал вторить Богдан тоже, как трейдер. — Я имею в виду, что во все времена — замахивались на убийство, посягали и будут покушаться, — он развел руки. — Ну, пафосно, конечно, но, так вот мы живем.

— Куда уж пафосней?

— Если рассматривать ситуацию с тобой и вспомнить историю котировок, то, в трудные времена, многие томились в ожидании.

— Не забывай, сколько депозитов полегло, пока дожидались.

— Ну, были же и те, кто пережил. Помнишь, как нас учили?.. Возможно, тебе тоже стоит немного затаиться. Как говорят в последние годы? В идущий паровоз уже вскакивать поздно, а бежать против — глупо. Я говорю и про тебя, и про завтрашнее начало торговой сессии, — Богдан помолчал, обдумывая, и вскоре добавил: — Что касается только тебя. Пока поживешь у меня. На работу и обратно — вместе. Я думаю, пока нас двое — никто не станет в тебя палить. А там, посмотрим. Также я переговорю и с отцом, чтобы он приставил к нам одного охранника, что работает на него.

После этих слов Богдан направился на кухню. Вернулся он с двумя пузатыми бокалами на короткой ножке, с коньяком и с тарелкой тонко нарезанного лимона, слегка присыпанного свежемолотым кофе, а поверх сахаром.

— Помнишь, Рамсес, объявление в лагере для победителей школьных шахматных олимпиад, которое вывешивали каждый раз в воскресенье, а на следующий день снимали?

— «Сегодня воскресенье. Значит, будут танцы», — процитировал Рамсес текст объявления.

— Точно! — сказал Богдан и рассмеялся.

Рамсеса не особо это развеселило — он сдержанно улыбнулся и сказал о более важном для себя:

— Попробую набрать Алику.

— Попробуй.

Рамсес принялся звонить, а Богдан разливать.

Терпкий запах ароматного коньяка вырвался наружу, когда он откупорил бутылку.

— Не берет трубку? — поинтересовался Богдан.

— У-у.

— Рамсес, ты не обижайся. Поначалу, я и сам думал, что, может, в полицию-то обратиться. Но!.. Пусть немного, но я тоже знаю Алику. Думаю, что вчерашняя ваша размолвка никак не связанна с сегодняшней историей. А соседка могла и ошибиться. Там вовсе была не Алика, а другая девушка-чика. Сам говорил, машину-то плохо было видно, а твоя подруга — далеко не одна, кто живет в том подъезде. Я, конечно, не проверял, но уверен в этом. Я о девушках, — внушительно уточнился Богдан.

Он разлил по бокалам коньяк, взял их в руки и один протянул другу. Рамсес отключил вызов абонента и тремя пальцами забрал свою порцию.

— А ее куртка? Подпертая дверь в подъезде?

— Совпадение. Ты сказал, что курка была похожа, но ты не видел лицо. А дверь подперли потому, что, допустим, это, там, делают всегда. Тип-па в подъезде такой банальный прикол.

— Кстати, это возможно. Дверь мне открыл дедок и он собирался что-то втереть мне про эту швабру, там, у входа, сетуя, чтобы прекратили такие шутки. Наверное, он думал, что я, с убегавшими от подъезда, заодно?

— Вот, видишь! Это вообще, там, могли быть малолетки — парень с телкой, у которой элементарно тоже белая куртка. А машина просто в тот же момент отъезжала от подъезда. Прикол малолеток и отъезд какого-то солидного человека на машине — это совпадение. Да и, если бы там, пардон, волокли Алику в качестве заложницы, то, почему она не просила о помощи? Можно, конечно, предположить, что ей заклеили уста. Но, Рамсес, — в отрицание, Богдан помотал головой, — …на улицу…с залепленным ртом…мимо старика, кто затем открыл тебе дверь в подъезд и заговорил только о швабре.

— Твою мать! Почему эти ребусы именно со мной и сейчас?!

— Подобное, постоянно не во время, — сказал Богдан и добавил, чокаясь: — За удачу!

Рамсес выпил залпом весь коньяк, который находился в бокале в пропорциях одной третей частью. После того, как друг опять начал дышать и перестал морщиться, Богдан сделал небольшой глоток. Но, столкнувшись с несоразмерным, оттого одиноким взглядом Рамсеса, после выпитого, Богдан сравнял счет в порциях, отправив остаток коньяка внутрь. Выровняв дыхание и закусив, Богдан налил себе ещё.

— А мне не наливай больше, — попросил Рамсес и икнул, — Я поеду к Алике. Если не дозвонюсь.

С этими словами, Рамсес отправил в рот дольку лимона: кисло-сладкая с ароматом кофе она напомнила ему, что, помимо прочего, человек живет и вкусом, и самой пищей. Он совершенно забыл, что сегодня не ел, как тут же почувствовал, что ему, после выпитого, стало теплей и внутренне комфортней: напряжение ушло и наступило долгожданное расслабление.

— А коньячок, не че так, как любит говорить Алика, если ей что-либо нравится, — язык Рамсеса оказался не столь подвижным, как пару минут назад.

— Поедем к твоей подруге вместе, — сказал Богдан также твердо и тем же неуверенным языком, как и Рамсес. Он отставил бокал. — Посидим немного и поедем.

— Но, если я не дозвонюсь, — поправил друга Рамсес трендовой заплетавшейся речью, но с серьезным видом.

Телефон не заставил себя ждать — раздался звонок, на дисплее высветился номер Алики и фото, где она улыбалась.

— Алика, — хватая трубку, радостно заговорил Рамсес и тоже улыбался.

— Нажми на «ответить», — разделяя радость, хмыкнул Богдан и так же расплылся в улыбке.

— Черт!

Вместо этого, пальцем Рамсес угодил на кнопку «громкая связь»:

— Рамсес, — раздался напряженный голос Алики в смартфоне.

— С тобой что-то случилось? — сразу же начал беспокоиться он, дыша как можно сдержанней, чтобы она не догадалась о немного выпитом. — Ты где? Я был у тебя. Целый день звонил.

— Где я? — возмутилась Алика, а голос изменился: стал строг и властен. — Это ты, где? Я-то — у подруги! И благо, что так, а то вторые сутки проводила бы в одиночестве! В отличие от тебя, как я слышу! А ты молодец! Еще и телефон отключал!..

— Подожди, подожди, подожди… — перебивая, оживленно заговорил пьяной речью Рамсес, определенно выдав себя опьяненного.

— Нет, это ты меня подожди, — теперь перебила Алика. — Если я и не брала сегодня пару часов трубку, так это потому, что ты пропал на пару дней и бухаешь неизвестно с кем!

— Ты не…

Короткие телефонные гудки прервали и улыбку, и радостную — навеселе — речь Рамсеса.

— Вот в этом она вся! Вечно не даст сказать! Выскажется сама и прекращает разговор, — по-особенному в эти минуты свирепел Рамсес — не спонтанно, а планомерно он погружался, благодаря легкому опьянению, в состояние не безумного, а всего лишь одурманенного гнева.

Отвечая пристальному, но с элементами сдержанности, взгляду Рамсеса, Богдан развел руками и добавил:

— Упс!

— Что ты все руки-то разводишь?! — нашел, что ответить недовольный Рамсес и принялся перезванивать подруге.

На это раз Богдан ответил лишь сочувственной улыбкой «алкоголика».

Оставив попытки дозвониться, Рамсес откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, почувствовав под головой, нужную ему сейчас, опору.

Какое-то время они сидели молча. Никто ничего не предпринимал, если не учитывать то, что Богдан, вновь залпом, опустошил содержимое бокала.

Молчаливое бездейство переходило от Рамсеса к Богдану и обратно, всецело отображая угрюмое настроение обоих. Более удручающе, конечно, чувствовал себя Рамсес, которого только что окончательно доконало происходящее с ним. Что на сегодня предпринять дальше он не понимал? Сознание же само побрело по отрывкам воспоминаний последних двух дней. Оставляя один фрагмент, оно переключалось на другой. Наконец, картинки слились воедино и поплыли по течению с небывалой легкостью, а красивые иллюстрации жизни в сознании накрылась волной роскошного позити-и-ива. Рамсес открыл глаза, загадочно улыбнулся Богдану и потребовал со всей твердыней этого слова:

— Наливай!

От такой неожиданности, Богдан посмотрел вопросительно на друга. Но, все же сообразив без лишних разъяснений со стороны Рамсеса, красивым размашистым жестом он наполнил бокалы: в той же пропорции к емкости, как и в первый раз.

— За тебя! — произнес Рамсес, чокаясь с другом, который не поспевал за происходящим.

Рамсес опустошил бокал так же, как и в первый раз.

У Богдана не оставалось выбора, как поступить с содержимым в своем бокале и он проделал то же самое, что и друг.

После второй у Рамсеса на пустой желудок и у сытого Богдана, но третей порцайки коньячка, судя по диалогу, время для них пошло по-другому — оно представлялось теперь достаточным, чтобы инициировать все и приблизить торжество справедливости. Естественно, без плохих последствий для друга — Рамсеса.

Благодаря следующей, — разлитой и выпитой так же, — они стали более уверенными в суждениях, как по выходу из кризиса Рамсеса, так и включая то, что им просто необходимо позвонить какой-либо знакомой Богдана, чтобы она непременно присоединялась к ним и обязательно с подругой.

Когда первая из большого списка у друга, Аленка, сразу же согласилась (и на все), планово повис вопрос «по еще одной», чтобы приблизить (теперь уже долгожданную) встречу с Аленкой и подругой, которые, как сказал Богдан, хоть и были старше их на десять лет, но из достойного общества и бывшие модели, коих хоть сейчас можно было выпускать на подиум.

Впрочем, все это уже не настолько было важным.

На удивление, они обнаружили, что бутылка коньяка пуста. И как-то незаметно она закончилась. Когда начали пользоваться баром, последнее, что запомнил Рамсес (пока еще хоть немного соображал) — это было слово «Абсент»…

Под воздействием выпитого уже с девушками, порядком отскочив от проблем, у Рамсеса одновременно сгинуло и «это» — естественная человеческая потребность приличия и, собственно, нравственности: как того уже давно (но до сего дня безрезультатно) добивался Богдан от друга. К этому же моменту, если что-то и оставалось у Рамсеса на задворках, то теперь превратилось в мельчайшую незаметность. И сейчас ему не верилось, что когда-то «это» способно было доводить обладателя сего — Рамсеса — иногда и до самоистязания. Ныне, подчиняясь мутным глазам и сознанию в том же состоянии, «это» покачивалось в подвешенном состоянии, на фоне восходящего наугад движения ко все лучшему и оптимальному самоощущению — от коктейля к коктейлю, от глотка к глотку и от поцелуя к поцелую с девушками.

8. Change of state

Перемена в состоянии.

Рамсес с трудом открыл глаза, реагируя на мелодию будильника, которую накануне он установил в смартфоне: желание пошевелиться это не вызвало. Мутным взглядом, что сопровождал весь вечер и какую-то часть ночи, Рамсес пытался различить, что так сильно перед ним мельтешит.

Оказалось, мерцавший свет исходил от экрана работающего телевизора, где извивались — каждая у члена партнера — полуобнаженные девушки, а за кадром томный голос уверял, что лучшее средство от стресса во время кризиса — это секс по телефону. Источник света с яркой картинкой не сильно озарял темную комнату, в которой пахло перегаром, едой и спермой. Феромоны до сих пор витали в пространстве, сплетаясь в единый дуэт; или, что походило на большую правду, квартет, в котором девушки постоянно менялись парнями и то же самое охотно проделывали друзья с подругами.

По центру зала все так же, как и вчера, располагался овальный невысокий стеклянный стол. Но теперь на нем блестящими свечками возвышались пустые бутылки в окружении остатков от закуски. На диване, среди одеяла, пледов и одежды, рядом с собой Рамсес обнаружил голое тело девушки — свернувшись в калачик, оно периодически пыталось укрыться.

В режиме пробуждения заиграла еще одна мелодия на чьем-то смартфоне, дополнив не унимающийся звук будильника, который зазвучал первым у Рамсеса.

Простонав, поднялась девушка. Она села на край дивана рядом с Рамсесом, руками обхватила голову и, — то, засыпая, то, пробуждаясь — начала «клевать» носом.

С малым интервалом сработала еще пара будильников на двух других смартфонах. В довершение всей мелодической линейке, включился и заиграл музыкальный центр, настроенный на радио волну, на которой только что зазвучала песня:

Nossa, nossa

Assim você me mata

Ai, se eu te pego,

Ai, ai, se eu te pego

Delícia, delícia

Assim você me mata

Ai, se eu te pego

Ai, ai, se eu te pego

— Э, алло! — послышался претензионный голос Богдана из соседней комнаты. — Какого хуя никто ничего не отключает? — и уже тише добавил: — Без этого голова раскалывается.

Еще с минуту все оставалось, как прежде.

— Рамсес, — снова раздался тот же голос друга, — ты тут?

— Да, — выкрикнул он, чем напугал девушку и она подпрыгнула на месте.

— Во потусили! — прохрипел Богдан, стараясь, чтобы услышали все.

После продолжительного издевательства над присутствующими со стороны звуков, им пришлось непосредственно активизировать усилия: не одеваясь, голыми, каждый, как мог, отыскал свой смартфон и, наконец-то, выключил. С замолчавшим телевизором и музыкальным центром в квартире наступила долгожданная тишина.

Постепенно присутствующие в квартире стали приводить себя в порядок: по-очереди посещали душ и, по возможности, старались не шуметь.

Со временем, прибегнув к помощи благ, начиная с необходимых по этому случаю таблеток и далее, что сопровождает жизнь человека, включая утюг, плюс, девушкам — дамские сумочки, а для Рамсеса — галстук друга, через час, красивые, одетые с иголочки, вчетвером они собрались на кухне за столом: накрытому завтраком благодаря усилиям девушек и запасам в холодильнике у Богдана.

Глядя на спутниц в строгих темных брючных костюмах с белоснежными блузками и небрежно «забытыми застегнуть» верхними пуговичками, что нарочито подчеркивало грудь, можно было думать, блондинки не потеряют актуальности ни-ког-да!

Завтракали, в основном, молча, лишь изредка перебрасываясь шуточками.

Время от времени, Рамсес, незаметно для других, бросал взгляд на красивый крошечный островок груди. Благодаря расстегнутой пуговичке, он любовался аккуратными упругими холмиками той девушки, с которой проснулся. Приятная во всех отношениях ложбинка наглядно демонстрировала уникальную неповторимость женской груди.

С тех пор, как Рамсес начал встречаться с Аликой, эта измена была первой. Его мысли прервал зазвонивший телефон одной из девушек, на дисплее которого появилась чья-то фотография.

Поднимая изящный пальчик вверх, прося тишины, трубку взяла та, с кем в конечном итоге суждено было уснуть Рамсесу.

— Да, — нежно, с чувством, ответила она, стараясь не выдать недавнее бессилие. — Привет! — казалось, искренне обрадовалась девушка и затараторила. — А я и не поняла, что это ты. Как всегда, если ты звонишь со своего Севера, номер у меня не определяется. Рассказывай, как добрался и провел выходные? Опять партнеры потащили тебя в баню? — с укоризной наехала она на мужа.

Неожиданно для всех зазвонил телефон подруги, которая моментально схватила трубку и убежала в другую комнату.

— Да… я с Лерой, — она закатила глаза, — Как обычно…Нет, ну, как ты себе это представляешь? Один там, другой сям — разъехались по делам. Мы же не говорим, раз вы уехали на выходные, а не в понедельник, что партнеры по бизнесу вам дороже, чем мы, — она подмигнула замеревшему Рамсесу, в то время как Богдан сдержанно смеялся, пальцами прикрывая рот, и изображал из себя кокетку. — Ну, дорогой, — с жеманной обидчивостью заговорила она, — не висеть же в воскресенье на телефоне, чтобы перекинуться с Лерой словечками… Обязательно!..Ну, конечно!..Хорошо… Ладненько, давай! Созвонимся ближе к вечеру, мне пора в салон, — она засмеялась, — точно, тупорогих напнуть перед работой, чтоб те раскачались в нужном уклоне… Ты прав, лапуля, тем более, сегодня понедельник… Пока-пока. Целую, милый!

К этому времени вернулась Лера. Загадочно улыбнувшись Алене, она наклонилась к ней же и они нежно продолжительно поцеловались в губы, которые единственными на лице не были накрашены. После этого, Лера села на место.

Ровно в назначенное время, благодаря ночному заказу, у подъезда, где живет Богдан, припарковалось два такси.

Все вчетвером, безупречно одетые и шикарно (без иронии!) выглядевшие на лицо, они вышли на улицу и подошли к заказанным машинам.

— Рамсес, — обратилась Алена, — а ты бывал в Таиланде?

— Нет, — ответил он, стараясь скрыть удивление после неожиданного вопроса, и подумал, она намекает ему прошвырнуться с ней в ту страну.

— А на Бали?

— Доводилось, — сказал Рамсес, теперь слегка пожав плечами, не понимая, к чему она клонит.

— Если бы ты захотел остаться на острове, — томно произнесла Алена и подошла вплотную к Рамсесу: так, чтобы ладонь оказалась у него ниже пояса. Она поцеловала его в губы и пальцами через брюки взяла его за член. — При желании, ты бы смог доставить удовольствие тем, кто приезжает туда за этим к местным «Мачо»! Она слегка сжала пальцы; ими почувствовала в деталях очертания того, что и так периодически прошедшей ночью удерживала и не только руками, затем, как бы нехотя, легонько она оттолкнула от себя Рамсеса и попрощалась с обоими. — Мальчики, пока-пока. Если что, звоните.

Рамсес собрался было что-то ответить, но, понимая, что Алена приехала к нему не ради слов, решил промолчать, оставляя все так, как есть.

Богдан же попрощался, пожелав от себя и от друга девушкам хорошего дня. В ответ они поблагодарили и еще Аленой было сказано: «Берегите себя этим днем, ваш дорогой парфюм, мальчики, способен свести с ума кого угодно, а мы вас оставляем без сил».

После чего девушки и парни сели в разные такси и отправились к привычной жизни.

Уже в машине, рядом с Богданом, на заднем сиденье, Рамсес, пребывая в некотором шоке от девушек, спросил:

— Это что за каталонские бестии из Испании?

— Понравились?

— Думаешь, я помню?

— Совсем ничего?

— Хочешь сказать, у тебя в голове сохранились детали?

— Что, не похоже?

— А ты, как думаешь?

— …, — таким образом, Богдан среагировал на последний вопрос Рамсеса. Собственно, состояние обоих не располагало к особой концентрации внимания на чем-либо. Мозг словно врос в черепную коробку и теперь в ответ Богдан смог лишь только подумать о прямой русской речи.

Такси продолжало, казалось Богдану и Рамсесу, плавный ход, что в скором времени убаюкало их и они заснули.

Вдруг, машина на полном ходу резко затормозила!

Посыпался отборный мат водителя, а Богдан и Рамсес проснулись у передних сидений, угодив лицом в подголовники кресел.

— Охренел? — констатировал Богдан очевидное.

Таксист размахивал руками и продолжал орать через стекло. Наверное, полагая, что, тем самым, оглушает врага — в виде пары не задавленных демонстрантов, которые находились поодаль от основного скопища людей. После столкновения с такси, они поправляли одежду и придавали транспаранту, наскоро написанному от руки, развернутую крикливость.

— О-о-о, только их не хватало, — простонал Богдан. — Опять они высыпали на улицу! Теперь придется думать, как нам шкериться, — заговорил он в сердцах, — чтобы добраться до здания биржи и не быть растерзанными на куски!

Несколько лет назад, когда-то успешно подавленное по всему миру движение «Захвати», теперь, в некоторой схожести с тем движением, бунт тех, кто против, походил на мощную силу: по крайней мере, количественно. В каждом отдельно взятом государстве участников, недовольных политикой в области финансов, становилось все больше и уже настолько значительно, что силовым структурам становилось трудно: им уже намного тяжелее было справиться с протестующими. На помощь все чаще приходили военные, но по численности их все равно оставались тысячи, а ряды недовольных исчислялись уже миллионами. К тому же, среди служак в защиту власти все чаще находились те, кто присоединялся к бастующим, заявляя: «Мы с вами».

С недавних пор такая ситуация в большинстве стран подходила к критической отметке. Недовольство среди населения росло, а договариваться со стороны власти уже было нечем. Подобие цейтнота объяснялось просто. Взяв было правительством курс на очень жесткую экономию, населению такой шаг не понравился, потому как крупные корпорации и банки продолжали богатеть. «Да и, — считали граждане, — с какой стати каждый из нас обязан расплачиваться из собственного кармана за чьи-то ошибки в руководстве?» И это было абсолютной правдой.

В противостоянии настал такой момент, что, чем дальше, тем тяжелее в каждом отдельно взятом государстве, власть справлялась с протестами, среди которых были перформансы, выступления, распространения листовок, символические акции, забастовки, демонстрации и уже кое-где сооружали баррикады. Самым страшным в продолжение такого ряда стала информационная война в Интернете на власть, крупные корпорации и, конечно, банки. Дошло до того, что в последние месяцы в нескольких странах, включая Россию, вспыхнули протесты, которые приняли насильственные формы, а беспорядки едва не увенчались бунтом в стране.

— Мужики, ближе к зданию я не подъеду! — признался таксист, замороченный скандалом с протестующими, когда поймал на себе взгляды недовольных участников акции.

— Сейчас. Я позвоню только, — попросил Богдан. Без этого имея головную боль, ему пришлось искать на дисплее смартфона нужный номер. — Возможно, что мы подъедем к зданию с другой стороны. Подожди… пожалуйста.

— Хочешь уберечь нас, чтобы эти не растерзали? — спросил Рамсес, уныло кивнув в сторону бастующей толпы.

— Э-э, — издал укоризненный звук Богдан, пальцем нажал на кнопку соединения с абонентом и «взглядом с бодуна» посмотрел на Рамсеса, добавив: — Дурак!

Еле заметно усмехнувшись, Рамсес посмотрел в окно. У здания биржи творилось нечто невообразимое. Протестующие скандировали требования и кричали в мегафоны. Кто-то куда-то перебегал. Поодаль от собравшихся выстроились колонны военных машин. На всем этом фоне безлюдное вчерашнее воскресенье выглядело, как затишье перед бурей.

Рамсес по-особому остро почувствовал, что за выходные он пропустил нечто очень важное в новостном поводе и теперь это отразится на его работе, так как принимаемые им решения не будут адекватными в предстоящих торгах.

— Что-то со связью, — сказал Богдан и повторил вызов. — Бесполезно. Ну-ка, а твой номер… Не-а, и с тобой не соединяет. Набери-ка ты, Диму.

С первой попытки Рамсес тоже не дозвонился. Он набрал номер телефона Димы во второй раз.

— Пошли гудки. Сам переговоришь?

— Дай, — Богдан выхватил трубку.

— Дмитрий, привет! Это Богдан. Со своего не могу дозвониться… Недалеко, тут почти рядом у колонн военных машин… Хорошо, через пару минут. Уважаемый, — обратился он к таксисту, когда закончил говорить и отключил смартфон, — поезжай здесь направо, а там, я покажу.

Состояние Рамсеса — и без того не в лучшей форме — дрогнуло и внутри появилась тревога. Но уточняться, куда они едут, Рамсес не стал у друга, который подался вперед и тупо (без — право, лево) пальцем показывал дорогу. Он был уверен, что они зайдут в здание с начальником отдела, Дмитрием, с другой стороны и по понятным причинам, без соприкосновения с происходящим. Но все же от нарастающего волнения ему стало не по себе.

— Такое ощущение, — произнес Рамсес, глядя через окно на беспорядки, — что мы на другой планете… Или они на другой планете.

В машине никто на слова не среагировал.

В отдалении от биржи, на проспекте, где людей было больше, чем техники, они пересели к Дмитрию в новенький, вобравший в себя элегантность, Ауди А8 белоснежного цвета. Хозяин машины в строгом черном костюме был не менее суров и изыскан, но за безупречной внешностью скрывалась тревога и беспокойство.

— Никак не могу переговорить с женой, — сказал Дмитрий, нервничая. Он непрерывно тыкал пальцем по дисплею, не поднимая глаз и не поздоровавшись с Рамсесом и Богданом в ответ. — Вы новости слушали с утра? Можете не отвечать. Понятно, — говорил он жестко, не оставляя попытки дозвониться.

Каждый трейдер должен был приходить на работу со свежей утренней информацией и, как можно пораньше до начала торгов. По времени парни приехали загодя, но касательно новостей оправдываться бы им не получилось, поэтому Богдан и Рамсес грамотно промолчали. Не открывали они рты еще и потому, что чувствовали — сегодня самая главная новость будет более глобальна, нежели каждодневное проведение торгов в нужном направлении и в скором она прозвучит от Дмитрия.

— Аналитики, — заговорил их шеф, не выпуская смартфон из рук, — считают маловероятным открытие сегодня фондовых бирж по всему миру.

— Ни в Токио, — решил уточниться Рамсес, — ни в Гонконге, ни в Сингапуре…

— Да! — продолжил Дмитрий, перебив. — Торги так и не начались нигде. Они остановлены до особого распоряжения. Правда, какая команда и от кого она будет исходить, не ведает никто.

— Что будем делать завтра? — спросил Богдан.

— Все будет зависеть от внешнего фона в мире. Сами видите, что творится здесь у нас. Согласно новостным репортажам, в других странах не лучше. В семь утра мне пришло сообщение на электронную почту от шефа. Чтобы не накалять ситуацию вокруг биржи, принято решение не пытаться проходить в здание. Вероятно, то же самое уведомление есть и у вас в переписке. Вот я и пробую созвониться со всеми, чтобы узнать, кто еще с утра не подходил к компьютеру, — он занервничал и заговорил на другую тему. — Черт, как я уехал из дома, теперь и с супругой не могу связаться!

Раскрасневшееся лицо Дмитрия, до сего дня спокойное и выразительное в понимании происходящего, сильно изменилось. От розоватой былой холености не осталось и следа. К тому же, у него напрочь исчез особенный взгляд, за которым непременно всегда он озвучивал верный вывод. В минуты такого выражения глаз у шефа, многие трейдеры занимали выжидательную позицию и даже не пытались всерьез говорить о своих соображениях, зная, что шеф примет решение, и не самое худшее.

Но этим утром все было по-другому.

Богдан толкнул друга и взглядом указал на смартфоны у каждого в руке.

— Дмитрий, — обратился Рамсес. — Мы тоже начнем обзванивать.

— Пробуйте, — ответил он и добавил раздраженно: — Думал, обзвоню всех и тотчас займусь основными клиентами. Могу себе представить, на какой они измене, — Дмитрий нервно хмыкнул. — Но, по-моему, бесполезно сегодня звонить. Не знаю, толи повстанцы захватили телефонные линии, толи правительство, таким образом, глушит общение протестующих, чтобы усложнить уличному быдлу координирование действий, но мобильники молчат! Бог знает, что?!

Богдан и Рамсес принялись проверять связь в попытках дозвониться к коллегам.

Чтобы попытаться хоть как-то прояснить не особо внятную ситуацию предстоящего рабочего дня и всей недели в частности, Рамсес обратился к Дмитрию:

— Возможно, чтобы завтра фон стал нормальным? Ну, или хотя бы, как в последнее время, умеренно-негативным?

— Рамсес, ничего не могу сказать. Но то, что творится сегодня, когда-то должно было настать. За несколько лет мы привыкли к тому, как фондовый рынок резко взлетает, стремительно падает, а в общей динамике — это топтание на месте. И при этом все напрочь забыли, что кардинальное исправление обстановки возможно только после улучшения экономической ситуации в целом. Теперь дотоптались, — он опять злобно хмыкнул. — Как в таком борделе можно дождаться уверенного позитива хотя бы по одному фактору, я не знаю!

— Закрытие бирж, — продолжал говорить Рамсес и дозванивался вместе со всеми, — можно расценивать, как убийственную панику на мировых площадках?

— Думаю, — ответил шеф, — паника уже на правительственном уровне совместно с крупнейшими корпорациями. Хотя, — он махнул рукой, — присутствие государства на рынке давно уже толком не помогает.

— Летим, куда хотим? — попытался разрядить обстановку Богдан.

— И небывало обновим рекорды падения? — присоединился к иронии друга Рамсес.

— Боюсь, капитализация мировых бирж рухнет настолько, что теперь уж точно рынок утянут под дно, — в раздумьях сказал Дмитрий и твердо добавил: — потому как ярмарка буржуев давно избита до дна.

Спустя минуту, Дмитрий добавил еще, вздыхая:

— Что они творят?

Не совсем было понятно, к кому он адресовал вопрос: к протестующим, к правительству или к связи. Но, возможно, что и ко всем сразу.

Над фондовыми рынками давно сгущались тучи и за многим, что происходило в последнее время, участники торгов наблюдали впервые. Такого еще не было, чтобы периодически пробивалась дневная средняя скользящая, устойчиво находясь в зоне перепроданности.

В новых условиях приходилось работать на грани всем, в том числе, Рамсесу и Богдану, где ожидание мягкой посадки сменялось стремительным взлетом, а между этими процессами им надо было искать позитивный заряд, чтобы находить силы сопротивляться агрессии со стороны рынка.

В эти минуты, пытаясь думать о положительном, Рамсес пробовал понять, можно ли расценивать всерьез, то, что с приходом беспорядков, как на экономическом рынке, так и на улицах, теперь ему не грозит умереть от рук киллера? Так как, кому ныне будет выгодна его смерть? Как виделось ему, сейчас у него должна наступить передышка и ожидать повторного покушения пока не стоит.

— Так! — подытожил Дмитрий, оторвав взгляд от дисплея смартфона; чему последовали Рамсес с Богданом, замерев в ожидании. — Что-то мне подсказывает, начиная с сегодняшнего дня, быстрого восстановления рынка не будет. Итак, в последнее время меньше людей делали ставки на фондовый сектор — не верили, что это и есть путь к благосостоянию, — подытожив, Дмитрий словно еще набрался решимости и сказал: — Разбегаемся! Кого и где искать — я не знаю! В офисе ни души! Или мне не открыли почему-то дверь. Хорошо бы думать, что руководству (пока!) не до меня, — Дмитрий помедлил, прежде чем добавить: — Я еду домой, стану отслеживать ситуацию, находясь рядом с семьей и с компьютером. Надеюсь, новостные порталы не прекратят вещание, а в скором заработают и телефоны. Как только я буду владеть необходимой информацией, сразу же свяжусь с вами. Вас куда подвести?

— Мы здесь выйдем, — поспешил с ответом Богдан. — Доберемся сами.

— Как знаете.

Они наскоро попрощались и друзья вышли из машины.

— Пусть Димыч к жене скачет, — сказал Богдан, провожая взглядом Ауди шефа, стремительно набиравшую скорость по проспекту. — Он весь на нервах, а нам недалеко.

— А куда это мы? — удивился Рамсес.

— Ко мне! — не менее удивленно ответил Богдан. — Или у тебя есть варианты?

Рамсес в нерешительности пожал плечами.

— Поехали, у меня разберемся. А то, не ровен час, попадем под замес бастующих, — Богдану стало не по себе, и он поежился.

Все же Рамсес раздумывал, куда он поедет, но это не было интересно Богдану. За рукав он увлек друга за собой, выводя его к перекрестку. Рамсес не сопротивлялся и не особо придавал этому значение. Его мысли были заняты иным. Со стороны их связка смотрелась, как если бы один служил поводырем у другого, настолько Рамсес выглядел отрешенным от происходящего сейчас с ним. Ему надо было сообразить, как поступить дальше, но количество выпитого накануне тормозило мыслительный процесс. Он хотел поехать к Алике, но за последнее время так много навалилось непонятного, что с ходу не сразу было сообразить с этого ли ему необходимо начинать день.

Рамсес почувствовал как Богдан, усаживаясь в салон машины, потащил его за собой и, чтобы не упасть, Рамсесу пришлось вцепиться за дверцу в поисках опоры.

— Да ты чего морозишь? — выкрикнул Богдан из салона. — Прыгай!

— А моя же машина у тебя? — спросил Рамсес, заглядывая в такси.

— Ну, да!

Богдан рассмеялся.

Через пятнадцать минут они снова заходили в квартиру друга.

— Чай, кофе? — поинтересовался Богдан, раздеваясь в прихожей.

— Слушай, мне необходимо найти Алику, — твердо заявил Рамсес, не желая проходить и раздеваться.

— Набирать номер телефона ты пробовал? — спросил друг, сняв верхнюю одежду.

— В машине у Димыча.

Повесив свой плащ, Богдан подошел к Рамсесу.

— Давай скидывай верх, — говорил он и хотел было стянуть пальто с Рамсеса.

— Да не буду я, — грубовато одернул руку Рамсес, начиная нервничать.

— Да, что с тобой? Не хочешь раздеваться, проходи так.

Богдан насильно, упираясь руками в спину Рамсеса, повел того в зал, по дороге поясняя, что необходимо сделать в первую очередь:

— Десять-пятнадцать минут ничего не решат. Включай телевизор, я за компьютер. Посмотрим, что там творится. И вот, на, — он взял трубку домашнего телефона с журнального столика, когда они зашли в просторный зал, и протянул ее Рамсесу, — попробуй по городскому набрать. Это станет плюсом к сотовой связи.

— Точно, попробую, — согласился морально полураздавленный Рамсес.

Так и не присев, он стал набирать номер телефона подруги.

— Ты чего, Рамсес? Найдем мы тебе любовь всей жизни, — успокаивал Богдан, усаживаясь в кресло с ноутбуком; как тут же подскочил. — Так ты будешь что-нибудь пить?

Рамсес ответил отрицательно и через пару минут Богдан вернулся с чашкой кофе только для себя.

— Глухо? — спросил Богдан, снова усаживаясь в кресло с ноутбуком.

Рамсес не ответил: продолжал стоять молча с двумя телефонами в руках и пытался дозвониться с обеих трубок.

— О! Пошли гудки, — немного бодрясь, только сейчас ответил он.

— Домашний? — вновь спросил Богдан, но, не отвлекаясь от монитора.

— Да, на сотовый не дозвонился. О, автоответчик.

— Оставь сообщение, — спокойно предложил Богдан, продолжая заниматься своим.

— Алика, позвони мне сразу же, как сможешь.

— Куда, позвони? — спросил Богдан, как и прежде, всматриваясь в экран компьютера и, время от времени, перебирая пальцами по клавиатуре. — Ко мне позвонить, если мобильная связь не заработает?

— Алика, — произнес Рамсес тихим голосом. Он был растерян. Отчего хозяин квартиры перевел взгляд с монитора на него, покривив кончиком рта, — я звоню от Богдана. Сотовая связь не работает, и я никак не могу с тобой переговорить. Сейчас поеду к тебе и, если ты не дома, — он запнулся и посмотрел на друга, который, тоже не зная, что добавить к уже сказанному, удивленно поднял плечи и развел ладони, — я стану искать тебя дальше, — кратко закончил сообщение для подруги Рамсес и рассоединил связь.

— А чего последнее-то почти промямлил?

— А я, правда, не знаю, что делать, если её не окажется дома.

— Поедем к ней на работу, — пытался взбодрить Рамсеса, Богдан.

Он лишь покачал в ответ головой, соглашаясь.

— Не узнаю я тебя, Рамсес!

— Я и сам не прочь разобраться во многом, — ответил он, глядя на трубку телефона в руке. Уточнив двояко, он добавил: — В том числе, и кто заказал охоту на меня.

— Так! — выкрикнул Богдан, глядя на монитор компьютера, и потребовал: — Дай-ка мне домашний!

Рамсес очнулся от мыслей и обратил внимание на друга.

Промолчав, он подошел к нему и протянул трубку, которую Богдан тут же выхватил. Рамсес сел рядом с креслом на диван и взял пульт от телевизора.

— Подожди, пока не включай!

Рамсес удивленно пожал плечами и, от нечего делать, немного повернулся, сев полубоком к Богдану. Оттого, как он пытается дозвониться, тоже используя мобильную и городскую сеть, Рамсес с шутливой издевкой во взгляде стал наблюдать за другом. Тот, крайне неудобно, плечом удерживал домашнюю трубку у уха, пальцем водил по дисплею смартфона или, переводя внимание с телефона на монитор, пятерней стучал по клавишам ноутбука.

Наконец, Богдан замер в ожидании. Он прислушался к домашнему телефону, как и прежде, удерживая трубку плечом у уха. Затем он выпрямился в спине и слегка нахмурил брови: в напряженной тишине, казалось, Богдан направляет энергетическое усилие на то, чтобы побудить и связь к работе, и вызываемого абонента к общению.

Когда Рамсес собирался было уточнить, что происходит, друг, изрядно нервничая, отключил телефон, обе трубки он отшвырнул на журнальный столик и откинулся на спинку кресла, чуть не уронив ноутбук с колен.

— У меня ситуация, — сосредоточенно сказал он и в упор посмотрел на Рамсеса.

— Говори, — иронично предложил Рамсес, не меняя позы «стороннего безучастного наблюдателя» и, будучи уже готовым ко всему, спокойно добавил: — Тебя тоже заказали?

— Идиот, что ли?! — Богдан опешил на секунду, но тут же вернул мысли к прежнему и заговорил на свою тему: — То, что положено ведать о моем отце, ты знаешь, — он ухмыльнулся. — Правда, и я не чем не отличаюсь от тебя в плане информированности, за исключением, пожалуй, чисто семейных моментов и чего-то невероятно важного.

— Отныне все изменится? — спросил Рамсес с той же иронией «стороннего безучастного наблюдателя» в голосе.

— Коль скоро батя работает в Кремле, а мы живем в разнонаправленном мире, где настроения людей, что из рода приматов семейства гоминид, давно уже не похожи на предков австралопитеков, следовательно, и прогнозировать поведение толпы не так-то легко…

— Уж заканчивай, а, с заворотом.

— Я попытался перевести постоянно-назойливое воззвание ко мне со стороны отца.

— Со мной ты можешь общаться, как и обычно — попроще, — сказал Рамсес, как бы в помощь другу.

— Океюшки, с тобой я буду общаться попроще, не так, как папа контачит со мной. Отец периодически мне напоминает, как только он скажет, чтобы я срочно ехал в то место, куда он повелит, позвонив мне по телефону или отправив для меня SMS, или сообщение на электронную почту, то я обязан бросать все дела и без промедления следовать указаниям. Потому как отныне ничего важнее для меня не может быть!

— Однако, как у вас?! — снова с иронией, но малость восторгаясь, вопросил Рамсес.

— Отныне, у нас.

— В смысле?!

— Ты поедешь со мной.

— Богдан, ты ничего не путаешь? Или только что ты примерил роль бати, обращаясь ко мне?

— Не дури, ты же понимаешь, почему мы должны поехать вместе.

— Ну, я могу предположить, что грядет переворот и батя у тебя хочет отбыть, — Рамсес сделал акцент на следующих первых двух буквах (и, объединив), — сродины с семьей, естественно, и просто переживая за все задницы…

— Послушай, Рамсес, — перебил Богдан, — ты прекрасно понимаешь, что я пекусь о тебе. А вот, почему отец считал нужным напоминать мне, как говорил он: о важном, — ни ты, ни я, мы точно не ведаем. Зная же батю, я уверен, что за словами кроется не банальное желание покинуть родину в полном семейном составе, а нечто важное, о чем мы с тобой узнаем, быстро съездив к нему в загородный дом.

Посмотрев на друга, Рамсес покачал головой, не соглашаясь.

— Не дури, — повторился Богдан, призывая Рамсеса одуматься. — Мы быстро съездим к нему, я узнаю, в чем дело и…

— Это разные концы столицы, где живет у тебя отец и расположена моя квартира. К тому же они равно удалены от центра города, где мы с тобой сейчас находимся. И потом, — Рамсес решил смягчить разговор. Для начала он выпрямился и сел поудобней на диване, заговорив нормальным голосом, без издевок. — Богдаш, кто меня пустит на территорию, где среди прочих «кричащих» загородных построек расположен не менее вызывающий особняк твоих предков? Без его на то согласия меня не пустят.

— Я же договорюсь, — искренне удивился Богдан.

— То есть. Ты меня высадишь, и я стану ждать у охраны, коль скоро по мобильнику, по дороге к нему ты так и не сможешь связаться с отцом. Дозвониться-то вообще никуда не возможно.

— Лучше у охраны стоять, чем одному по городу шататься.

— Богдаш, на поездку с тобой уйдет куча времени. Я не смогу сейчас заниматься чем-то еще, пока не найду Алику — ей может угрожать опасность из-за непоняток со мной.

— Да, что ты в самом-то деле?

— Богдан, мне надо знать, что с ней? Я совершенно ничего не знаю! Ты бы, как поступил на моем месте? — немного возбужденно спросил Рамсес, но тут же смягчился. — Собственно, и не спрашиваю я вовсе. Богдаш, я понимаю, у тебя с отцом что-то там, действительно, важное. Давай поступим так, как, если бы ты прочитал это сообщение без меня и тут же отправился к нему, а, освободившись, приехал бы ко мне на квартиру — дозвониться-то ко мне ты все равно бы не смог сейчас, а к отцу тебе надо ехать срочно!.. Я же съезжу к Алике.

— Думаешь, тебе стоит ехать одному?

— Стоит. Связь не работает, а мне надо переговорить с ней. Если я ничего не узнаю, край, что сделаю — съезжу на работу к Алике, — он посмотрел на Богдана и попытался аргументировать убедительней. — В любом случае, с ней или без, я вернусь к себе на квартиру и стану ждать либо тебя, либо твоего звонка. К тому же должен позвонить Дмитрий. И я никуда не выйду, пока мы снова не встретимся, — он попытался улыбнуться, но получилось не естественно. — Хорошо?

— Все, хватит! — категорично сказал Богдан. — Поехали к твоей подруге и, куда там еще тебе понадобится, а затем к моему отцу.

— То есть? А его «ультиматум»?

— Ну, — Богдан в шутку изобразил «смущение героя» на лице, уподобившись великому актерскому мастерству, как если бы комедианта хвалили за нечто важное, а он бы конфузился, — мы же друзья.

В этот момент раздался звонок в дверь.

— Ты кого-нибудь ждешь? — напрягся Рамсес.

— Нет, — не менее настороженно ответил друг.

Богдан включил в смартфоне функцию «подключение к камере домофона». На экране (вид был сверху) проявились мощные бритые черепные коробки внушительного вида четырех человек крепкого телосложения, которые тут же зашли в подъезд, не дожидаясь, когда хозяин квартиры откроет дверь!

Богдан и Рамсес переглянулись.

— Подожди, — парировал Богдан, видя, что Рамсес напрягся, — это может быть, кто угодно.

— Зачем им надо было звонить, если потом они сами открыли дверь?

— Да, по-моему, это… Я сейчас гляну, — произнес друг.

Как показалось Рамсесу, Богдан зловеще улыбнулся и поспешил в коридор. Он же остался сидеть на диване, чувствуя, как нарастает внутри волнение, готовое перерасти в панику… случись что. Единственно, Рамсес надеялся на то, что другу знакомы эти люди и он просто решил пошутить таким, как сейчас думалось ему, глупым способом.

Звонок повторился и Рамсес услышал клацанье замков, после чего входная дверь открылась. В коридоре раздался незнакомый, озадаченный грубый голос:

— Забирайте его и быстрее в машину!

Рамсес подскочил с места.

Из коридора донеслась возня, судя по которой Богдан стал сопротивляться.

— Да подождите вы! — возмутился Богдан. И его голос уже звучал не в прихожей, а донесся с лестничной площадки!

Рамсес кинулся на помощь другу, но сделал шаг и остановился: входная дверь с шумом захлопнулась, друга не стало слышно, а в прихожей громко раздался тот же незнакомый голос:

— Глянь в зале!

Не долго думая, Рамсес метнулся за спинку дивана и там, прячась, затаился.

— Никого, — раздался, на сей раз, другой уже гортанный голос и в зале, отчего Рамсес сжался за диваном, желая быть невидимым или хотя бы не выдать себя.

— Не может быть, посмотри хорошо! — приказал озадаченный голос, который теперь исходил явно из спальни Богдана.

— Да говорю тебе, нет никого! — не унимался тут мужик с гортанным голосом, не сделав и шага. — Сидел, вон, пил кофе в одиночку.

Рамсеса бросило в жар от такой случайности и пока что спасительной.

— Да и в коридоре, — продолжал тут мужик с гортанным голос сыпать «фактами», недалеко от Рамсеса, — явно бы одежду еще от кого-то увидели. Так, ведь, нет ничего, включая обуви!

— Ну, да, похоже на то, — согласился тот, с озадаченным голосом и уже вблизи — в зале. — В одиночестве пил кофе и сидел за компьютером.

— И телик не работает, — вторил «озадаченному» «гортанный»: по интонации можно было понять, что этот человек довольствуется тем, насколько его аргументы, все же, оказались убедительными.

Рамсес мысленно соглашался с тем, кто говорил о фактах. Таким образом, он пытался приостановить возраставшее сердцебиение у себя. Но выброс адреналина стал более логичен и последователен ощущению опасности, в которой сейчас пребывал Рамсес. Отчего нервные волокна с невероятной быстротой продолжали возбуждаться, заставляя сосуды скелетной мускулатуры сжиматься, а головной мозг «расширяться»: и все это будет происходить до той поры, пока не скомандует один из двух внутренних посылов — или «бей!», или «беги!».

— Все, идем! — последовал новый приказ мужика с озадаченным голосом. — Надо поспеть и порадовать хлебодателя.

Шум шагов быстро удалился.

Мужики открыли входную дверь и вскоре захлопнули за собой.

Первое, что захотелось Рамсесу — это присесть на пол и перевести дух. Но, не смотря на это, он, осторожничая, на еле послушных ногах с затекшими мышцами двинулся к окну, вид из которого приходился во двор. Стараясь не высовываться, Рамсес стал аккуратно осматривать прилегающий тротуар к подъезду, а потом и рядом стоящие машины.

Из подъезда вышли двое мужчин крепкого телосложения с короткой стрижкой. Быстрым шагом они подошли к машине белого света и заняли передние места.

Именно на такой увозили и Алику!!! — промелькнула у Рамсеса мысль, которой, казалось, поручили взорвать ему мозг изнутри; благо она не сумела с этим справиться и, взметнув беспокойство до максимума, все же оставила хозяина без инсульта головного мозга.

БМВ последней седьмой модели «подорвалась» с места и быстро покинула безлюдный двор.

«Друг не выдал меня, — единственно промелькнула новая мысль у растерянного Рамсеса… и все»

С абсолютным непониманием произошедшего, он подошел к креслу и устало опустился в него. Недавно возросшее нервное напряжение спало, но общее состояние ничего не выгадало: к тому же, сказывалось тяжелое похмельное самочувствие. Рамсес погрузился в молчание, обдумывая, что ему необходимо предпринять в первую очередь.

Как и обычно, за последнее время, не зная — ни толком, ни вообще, как — с чего начать, он растерянно оглядел пространство зала. Ему не показалось, что здесь он в безопасности, поэтому Рамсе решил, что отсюда определенно надо уходить. Это стало единственное, о чем он в эту минуту подумал и впоследствии принял решение. Но, куда идти ему потом, он не представлял. Начиная тут от входной двери, его могли караулить, где угодно там — у подъезда ли Алики, у квартиры, где он жил и так далее…

Насколько сегодняшнее пробуждение было тяжелым, ровно до такой степени ему сейчас казалось все безнадежно обреченным.

В квартире по-прежнему было тихо. Даже присутствие соседей не было слышно, хотя бы в виде маломальских звуков.

Неизвестность, от того невыносимая, пронзала любую последующую мысль, где в предположениях произошедшее только что с другом Рамсес пытался увязывать с двумя вчерашними покушениями на себя.

«Все же, о чем предупреждал отец Богдана?» — задался вопросом он и — подобно изнеможённому человеку на последнем издыхании — произнес вслух: — И правда, надо было все бросать, да отправляться к отцу Богдана. Хотя бы друг избежал подобного.

Ему на глаза попался ноутбук. На дисплее красовался логотип почтового сервиса.

Рамсес, определенно испытывая неловкость, но в силу обстоятельств, все ж позволил себе взять в руки компьютер, чтобы прочитать электронное письмо, конечно, адресованное Богдану. Он посчитал, что желание узнать «немного больше» было оправдано в такой ситуации и трагичность ситуации несколькими минутами назад с другом — тому лишь подтверждение.

В электронном сообщении значилось:

«Срочно! Бросай дела и ко мне за город!

Не могу дозвониться, несмотря ни на что! Надеюсь, у тебя будет возможность и ты прочитаешь мое сообщение.

Это именно тот момент, о котором я предупреждал тебя.

Жду!»

Рамсес посмотрел на внушительное число «Входящих сообщений» — они все были прочитаны Богданом. Он попытался подумать о том, чтобы просмотреть переписку из раздела «последние», но в ту же секунду закрыл окно «Почтового сервиса», выйдя насовсем со страницы, где находились письма, адресованные другу.

Конечно, ему хотелось прочитать те сообщения, что присылал за последнее время отец сыну. Но было очевидно, что в них Рамсес не найдет ничего, где напрямую писалось бы об опасности, которая грозит Богдану. Потому как, со слов друга было предельно понятно, что он ни черта не знает, почему его отец так настойчив и требователен, чтобы Богдан в ту же минуту, как узнает, ехал к нему. Помимо этого, у Рамсеса присутствовал бы соблазн, просмотреть письма на другие темы. Он это понимал, ничем не отличаясь от остальных людей.

На странице браузера остались новостные сайты. Рамсес принялся просматривать последние события. За этим занятием на самом деле, он оттягивал время, чтобы потом подумать, как ему «незамеченным» выйти из этого подъезда. Хотя, Рамсес прекрасно понимал, что, если кого ищут, быть тому невидимкой не удастся.

По мере прочтения новостей, он поймал себя на мысли, что обозрения походят на «сводки с фронтов» по всему миру. Вероятно, устроители новостных порталов «потирали руки» и благодарили появившийся информационный повод. Теперь СМИ могли соревноваться в красочных изложениях сути событий, которые сводились к тому, что «Народный бунт» и акция «Захвати» продолжают набирать обороты! Подобно эпидемии, протест объединил почти всех граждан под лозунги: «нас 99 %», «Долой капитализм», «Нас продали, банки выкупили», — за воззваниями которых стояла конкретная цель — борьба с вопиюще наглой политикой власти в упряжке с действующими, без сомнений оборзевшими финансовыми институтами.

Рамсес постоянно наблюдал за происходящим, как в стране, так и в мире. В противном случае, ему надо было менять профессию: тенденции рынка тесно переплетаются с социальным настроением. Каждый раз, нейтрально воспринимая лозунги, которые выдвигали граждане, Рамсес единственно о чем думал, так это о разросшемся движении недовольства. Что определенно указывало на стоимость социального успеха и на то, какой ценой дались доступные многим блага цивилизации. Ведь ни для кого не секрет, что количество задолженностей давно перевалило за разумное представление о самом долге, как обязательстве, на которое непременно всегда надлежит хватать денег у должника!

Что касалось бирж, во всех «сводках с фронтов» говорилось лишь о приостановлении деятельности и ни слова не было о том, как долго это продлится.

Собственно, что-то подобное Рамсес ожидал давно, о чем периодически упоминал в отчетах на форуме брокерских компаний (за единственным исключением — в прошедшие выходные). Обычно, участники дискуссий не особо обращали внимание на «социальные настроения» и по двум основным причинам:

1 — в последнее время привыкли к подобной ситуации.

2 — люди на Земле заняты делом, в котором присутствует строгое и давно очевидное разграничение социального статуса — ведь это и есть основа, составляющая общество, которая неизбежно толкает социум к развитию и другого (пока) не придумано, чтобы неминуемо происходил процесс, направленный на модификацию или улучшение.

Но на форуме Рамсес всегда активно обсуждал тему «социальных» вопросов. Он был молод, а чтобы полноценно жить уже сейчас, Рамсес открыл увесистую кредитную линию. Конечно, эта ноша для него была посильной и он ежемесячно, строго обслуживал долги за машину, квартиру и ряд кредитов, взятых на ремонт и покупку мебели… Но! До того часа, пока с ним, как с должником, до сего дня все было в порядке. В отличие от большинства, у кого в последние месяцы долговая проблема вырвалась наружу и они встают под лозунг: «нас 99 %»…

Единственное, о чем тут можно теперь говорить, так это мало кто знает, как ситуация станет развиваться и к чему она приведет? В последнее время политики всех стран занимались исключительно переливанием проблем, а не реальной выработкой рецептов и население континентов начало негодовать по отношению к власти, мало того, оно уже действовало решительно!

Рамсес отложил компьютер в сторону и сказал с горькой иронией:

— Хоть я и не во власти, но скоро прибавится на меня охотников, как на ярого работника несовершенной финансовой системы. Черт!..Черт, черт, черт! — эмоционально прошипел Рамсес.

Но его беспокоила, конечно, не высказанная ирония, а то, о чем он только что подумал: «Похитители Богдана — это те же лица, что ищут его. Они же и вчера увезли с собой Алику».

Он решил посмотреть свою электронную почту и снова взял в руки компьютер в надежде, что подруга отправила ему сообщение (как это сделал отец для Богдана). Если нет, то он намеревался написать ей. Когда Рамсес открыл окно «Почтового сервиса», то в окошках для логина и пароля, значились персональные данные от «ящика» Богдана, которые были, как и у многих, сохранены, чтобы не тратить на это время. Рамсес помедлил — желание посмотреть почту друга возникло с новой силой.

— Вот, сучья ситуация! — выругался он и нажал «войти».

На первой странице располагались 30 последних сообщений. И только в верхней строчке значилось (уже известное) письмо, адресованное отцом Богдану. Рамсес остановился на функции «Сортировать» и выбрал раздел «По автору, от Я до А» — Ник отправителя начинался на букву «Я». Список из 30 папок на первой странице обновился, но строка вверху не изменилось. Это означало, что из всех уведомлений было только одно письмо от отца для сына и пришло оно сегодня.

Рамсес вернул прежнюю настройку «По дате, сначала новые».

Он подвел курсор к удаленным сообщениям. Под стрелкой выскочила надпись «всего 1 письмо». Рамсес тут же клацнул мышью на «Корзину». Информация была удалена в прошлую пятницу и ровно через минуту, как ее прочитали! А под именем отправителя значился отец Богдана.

«То есть, — подумал он, — Богдан сразу же удаляет те письма, которые ему присылает отец. Интересно».

Рамсес взволнованно его открыл.

Неспециалист подобное письмо не смог бы понять — оно касалось ценных бумаг. Мало того, сообщение было написано с помощью, явно, заранее обговоренных слоганов с добавлением цифр, о чем, естественно, знал только Богдан и отправитель — отец.

Стараясь понять, о чем шла речь, Рамсес наткнулся в одной из строк, как показалось ему, на знакомые цифры.

Ими оказались номера счетов. Точно Рамсес их, конечно, не мог помнить — они были длинными и на них он всегда смотрел в записи на листе, который Богдан впоследствии сжигал. Но, если Рамсес не ошибался, именно по ним он периодически за последний год совершал операции с ценными бумагами на неприлично баснословные суммы. Время от времени, он, по просьбе Богдана, помогал другу. Но только в части технической проводки денег и, конечно, не вникая в детали. Друг не распространялся, а Рамсес, естественно, не совал нос. Богдану же необходим был помощник. Времени на совершение подобной операции отводилось мало: неизменно и строго перед закрытием банка, которые часто находились на разных континентах. Следовательно, и делать все необходимо было проворно. Успеть одному — весьма затруднительно и, для 100 %-го проведения сделки, в идеале нужен был помощник. Естественно, таковым стал друг.

Очередную подобную и последнюю операцию с ценными бумагами они провернули не так давно — в конце прошлой недели. А когда они благополучно все завершили, ровно через две минуты, Богдан удалил то письмо, присланное отцом в ту же пятницу, и за десять минут до начала проводки денег!..

Рамсес нервно провел вспотевшей ладонью по влажному лбу.

Пытаться до конца понять содержимое письма, было бесполезно. Можно лишь предположить, что это некая подробная инструкция о совершении операций с ценными бумагами по счетам, которыми, определенно, пользовались некие коммерческие структуры для вывода баснословных денег.

Мыслительный процесс Рамсеса, который, казалось бы, уже привык к непонятному за последние пару суток, забегал с новой силой. Но на сто процентов и определенно, он смог лишь увязать события с ним и Богданом — они непременно имели отношение к этим ценным бумагам. В остальном же — Рамсес ничего так и не узнал.

Он взял себя в руки и попытался немного успокоиться. Рамсес решил оставить догадки. Ему ничего не было известно, а понятно пока только одно — участником сделок он стал благодаря просьбам Богдана.

«Но и совершая подобные операции, — возмутился он не вслух, желая сам в это поверить и как бы окончательно успокоить себя, — я ничего не делал противозаконного, а чисто технически совершал проводку денег и только, не ведая всей информации!»

Кликом мышки он вернулся к последним входящим сообщениям и начал просматривать их по-порядку.

С первых строк, как только Рамсес видел, что информация личного характера для друга, он тут же закрывал письмо и переходил к следующему. Этим он не играл в благородный поступок, ему с самого начала «рытья» в переписке Богдана стало противно то, чем он занимается. Но и другого выхода, как виделось ему, не было, в силу обстоятельств. В субботу, столкнувшись с действительностью, где с чьей-то легкой (или нет) подачи, жизнь швырнула Рамсеса навстречу судьбе, отныне выбор (любого свойства, даже морального) сужался к одной трактовке — если это поможет выжить, действуй!

Перебрав последние 60 сообщений на первых двух страницах, он остановился: ни в одном из них, о подобных сделках с ценными бумагами ничего не говорилось.

На лестничной площадке раздался звук. Ключом открывали замки. Не понимая чьи, у Рамсеса заколотилось сердце. Он кинулся в прихожую, еще не зная, что станет предпринимать, если откроется входная дверь в квартиру Богдана. Тут же он услышал со стороны лестничной площадки звук захлопнувшейся двери, и у него отлегло от сердца, но теперь он твердо решил уходить отсюда, но перед этим подошел к бару и налил немного коньяку. Быстро отправив благородный алкоголь внутрь, Рамсес вновь наполнил бокал и теперь больше предыдущего, «чтобы, как подумал он, сосудам было просторней, а кровь не застыла в жилах при одной только мысли об опасности».

С бокалом в руке он подошел к компьютеру. Присев в кресло, Рамсес вернул окна браузера в первоначальное положение, так, как они были открыты до того, пока он не взял ноутбук в руки. Но окно почтового ящика Рамсес «погасил», а затем и «почистил» хронику браузера.

Закончив с этим, он выпил содержимое бокала. В этот раз, коньяк не пришелся по душе. Рамсес поморщился от жжения в горле и хлебнул остывший кофе, который остался после Богдана, этим усилив на будущее действие алкоголя, о чем он вовсе не подумал.

Уходя из квартиры, Рамсес оставил на журнальном столике все так, как было, а вымытый бокал он поставил обратно в бар на прежнее место.

Уже у выхода из квартиры в него вновь закралась тревога с новой силой. Увидеть что-либо через закрытую дверь еще никому не представлялось возможным, тем более предугадать, что ждет впереди. Рамсес осторожно взялся за ручку и не спеша начал открывать дверь. Будто этим он мог изменить что-либо, если б его поджидали тут — на лестничной площадке.

В подъезде оказалось все так же, как и прежде — ухоженность и, заслуживающее внимание, цветочное оформление лестничных пролетов. Не теряя бдительность, Рамсес по ступенькам сбежал вниз. Столь же сосредоточенно и спешно он дошел к машине и в скором в ней покинул двор. Выезжая на проезжую часть, БМВ Рамсеса мягко и уверенно покатила в общем потоке автомашин.

Он отправился к подруге.

9. Киллер I

С момента зачатия, каждого записывают

в короткую или длинную очередь к смерти,

но знай,

из одного списка можно легко перекинуть в другой.

Проехав несколько минут за рулем в общем потоке машин, Рамсес ощутил, как он словно попал в иной мир, только что вынырнув из пустого множества неразгаданных шарад. На миг ему даже показалось, что тут (в этом «другом» мире) вся жизнь протекает по-иному сценарию, отличному от того, где он живет последние пару суток.

Несомненно, это был тот же город и ничего в нем не изменилось. Но, почему-то именно сейчас ему показалось, что стремительно несущиеся со всех сторон транспортные средства специально стекаются воедино, чтобы дальше продолжить путь в одном — теперь единственном для всех — направлении. Затем, они все вместе уже наперегонки устремятся, как можно быстрее покинуть мегаполис, в котором живут, работают… И у них навсегда останется в прошлом суетливость давно переполненного населенного пунктика на карте мира. А, если и суждено будет когда-то вспомнить о чем-то хорошем в Москве, то каждый поймает себя на мысли, что, собственно…и нечего. Кроме, как о застольях с поеданием вкусного и с увеселительной выпивкой. Да и то, благородное спиртное получается после вонючего брожения, а качественная, да и просто нормальная еда — это давно уже редкость.

Глядя на мчавшиеся вперед машины, Рамсес подумал, что между брожением вина и повседневной суетливостью есть нечто общее. И в том, и в другом случае, одна и та же суть — достичь действительной зрелости. Но прежде необходимо пройти — не иначе как — вонючее брожение, потому что внутри (в обоих случаях) происходит неминуемый процесс разложения.

Ну, в первом случае (с вином) — это понятное дело.

А, вот, во втором… Вроде бы тоже все объяснимо. Но из-за того, что тут процесс разложения более замысловат и длителен по времени, то к нему ближе подходит выражение: «ясное дело!». При этом, в чем заключается суть такого брожения и зачем нужен столь бурный рост нам, как микроорганизмам с высоты восприятия космических масштабов, — никто не знает и не пояснит: в отличие от штаммов биохимической реакции с вином, об истории чего фактически известно все и никто не усомнится, для чего это все надо.

Вот и остается нам то, что мы можем себе позволить — просто произносить словосочетание: «ясное дело!». Именно с этого начнется разговор любого собеседника, если упомянуть, о, как же разлагается-то общество…

Или, допустим, в беседе затеять разговор о почетном стремлении многих на вершину в карьере, откуда, наконец-то, можно почувствовать себя «хозяином жизни». И, что с того-то? Но ничего в ответ внятного не суждено будет услышать. А выданное вслух, сведется к тем же двум словам: ну, это ж «ясное дело!». Потому что никто ни черта толком не смыслит, из чего состоит «жизнь» и зачем обязательно надо быть «хозяином»!

Ну, и, если уж вовсе откровенно поговорить о «хозяевах земной жизни», то на примерах Рамсес все чаще убеждался в том, что туда — «наверх», «добирается» одна мразь. Он имел на то право, так судить — ведь «они» же и были его клиентами, с кем он проворачивал сделки с ценными бумагами. Конечно, внешне так нельзя было о них сказать. Но, поработав с ними поближе, их сущность была ему видна, как на ладони…

Ну, и остальное большинство, кто не ставит перед собой цель — «на самый верх, где поджидает, притаившись, совершенство» не особо отличалось «от клиентурской базы данных мрази, кого раскручивал спекулянт Рамсес по линии сделок с ценными бумагами». Ему было очевидно, что многие более охотно прильнут к тем в коллективе, кто в свое удовольствие осуждает благородных и честных «отщепенцев». Нежели каждый станет эдаким святым рыцарем-одиночкой в хорошем, не ироничном, смысле этого понимания, чтобы защитить тех самых «белых ворон».

«Поэтому, — охотно рассуждал Рамсес, с позволительной легкостью руководимый порциями коньяка, — и существует повсеместная коррупция. К тому же, такое действо, как мошенничество или воровство, это давно всем привычно и вполне себе нормально воспринимается. В том числе, с недавних пор, это стало разновидностью бизнеса. А какова в бизнесе основная цель? — задался он вопросом, по легкой пьяни вседозволенности глумясь над своими рассуждениями и, конечно, ответил: — Правильно — получить прибыль. Поэтому сегодня любой нормальный успешный человек, обманывая, не находит в своих действиях признаков прямого или косвенного нарушения тех же религиозных заповедей. А, то есть, — греха! Вот, я. Если мне дельно предложить чего-то намудить и за это мне ничего не будет (а такие схемы есть, и трейдеру можно верить!), какая последует моя реакция?! Опять правильно, я никогда не скажу в ответ: «Вы что?! Как вы могли допустить подобную мысль? Это же фарисейство!!! Нарушение доминантных морально-этических норм и правил общества, где, «уважаемый», поколениям еще предстоит жить!..». А, если я и скажу так кому-то из моего списка клиентурской базы данных, то, обратится ли кто ко мне впоследствии за «поддержкой» наработать побольше бабла?.. Вопрос? Нет — больно уж ответ видится очевидным, чтобы озадачиваться подобным!»

Рамсес вздохнул с нескрываемой досадой, но…

— Идиот! — произнес он вслух, почувствовав неловкость. Мысленно он потрясенно признался себе, что такие рассуждения им же воспринимаются не иначе, как высокопарные. И это в условиях, когда рядом никого нет! Что означало — он не станет говорить на подобные темы прилюдно! Мало того, отчего-то, он даже испытал чувство стыда, позволив себе порассуждать о человечестве… И Рамсес добавил: — А, как жить-то тем, кто все это видит? — подумав, он сразу вслух и ответил: — Покончить с собой, чтобы не мешать всем остальным!..

Рамсес погрузился в молчание и посмотрел на прохожих. В этот момент ему показалось, что, собравшаяся по обе стороны проспекта, протестующая часть общества провожает людей в машинах, которые покидают город — они махали флагами и будто напутственно что-то скандировали уезжавшим. Очертания митингующих слились воедино, и напрасно было разглядеть кого-то одного, пытаясь «на прощание» запомнить пару лиц по отдельности. Вся пешая масса воспринималась, как некий один живой организм, покрытый большим разноцветным куском сплошной материи…

Рамсес ногой изо всех сил надавил на педаль тормоза, когда понял, что он довольно быстро приближается к машине, которая остановилась у пешеходной зебры. В нескольких сантиметрах от бампера Жигулей его БМВ замерла, чудом избежав столкновения. Рамсес, уже привычно испытав шок, мысленно поблагодарил свою реакцию и, педантично созданную, немецкую технику за высокоточное понимание желаний водителя.

— Хо-о-о, — выдохнул он, глядя на толпу митингующих, которые переходили на другую сторону проспекта. — Надо меньше пить, — признался он себе, в том числе имея в виду и то, о чем только что рассуждал и задумался.

Переводя дух, Рамсес обратил внимание на большой шар, проплывающий над зеброй для пешеходов. Издали он был похож на воздушный шар в уменьшенном исполнении. Крупными буквами на нем красовалась надпись: «МЕНЯ НАДУЛИ, НО ПОЛЕТИТЕ ВЫ». Шар нес мужчина с круглым брюхом, покачиваясь на тонких ногах, облаченных в обтягивающие джинсы черного цвета. Явный представитель движения «недовольных» на ходу что-то выкрикивал. Рамсес приоткрыл окно. Из доносившихся ругательных фраз было понятно, что мужчина с увесистым животом заявлял, таким образом, о своих правах и выражал недовольство к действиям политиков, которые поголовно погрязли в повсеместной коррупции с корпорациями. Еще он призывал к ответу — за глубочайший кризис на планете — всех финансистов, включая и таких, как Рамсес.

Взгляд орущего, пузатого мужчины пал на Рамсеса и они посмотрели в глаза друг другу. «Надутый» финансистами переменился в лице. Утратив обычное выражение, он поглядел на Рамсеса могильщиком, который, насмотревшись покойников, уже и всех живых воспринимал, как мертвых.

Рамсесу стало не по себе. Он отвел взгляд и закрыл окно, прячась за тонировкой.

«Черт! — подумал Рамсес, вспоминая жутковатый анфас «брюхатого». — Еще от тебе подобных мне не хватало побегать, ради сохранения здоровья».

Он печально добавил вслух:

— И, что вполне возможно, защищая собственную жизнь.

Наряду с другими машинами, Рамсес поехал дальше. Но анфас толстобрюхого, граничившего со смертью, не отпускал воспоминания и он подумал о нем. Человек с надутым шаром в руке, искренне верил, что и его кто-то раздул, а сам он к этому не причастен! Кто спорит, что денежная политика оказалась провальной в каждой стране? Но и не только одни финансисты были повинны в происходящем! Существовала еще масса причин, повлиявших на мировую экономическую ситуацию, из-за чего государства падали в глобальную депрессию!

«Это равносильно тому, — возмущался Рамсес, — чтобы начать винить кого-то в том, что сам жрешь в три горла и поэтому теперь (из-за «прочего») ты смертельно болен! — но подумав, он выразился мягче и точнее: — Как бы оно ни было, очевидным остается только одно, граждане переживают непростые времена».

Все же Рамсес решил далее не теоретизировать, а строго сориентировал себя на предельную внимательность. Иначе последние граммы коньяка, «отполировав» сегодняшний отголосок вчерашнего состояния, могли сыграть злую шутку в виде аварии на дороге — не менее смертельной, чем ситуация в экономике.

Дом, где живет Алика, был в нескольких кварталах, когда Рамсес решил свернуть к своему дому, чтобы убедиться, не поджидает ли его кто-нибудь тут. Ему хотелось заранее посмотреть, нет ли кого подозрительного — Рамсесу вместе с подругой предстояло подняться в свою квартиру, как и обещал он это Богдану.

Но машину Рамсес припарковал в соседнем квартале, планируя остаток пути пройти пешком. БМВ, конечно, могли знать, к тому же, двигаясь на ногах и сохраняя осторожность, оставался больший шанс быть незамеченным.

Двор он планировал осмотреть со стороны леса, прячась за кустарниками или деревьями. Чтобы так поступить, Рамсес отправился к новостройке, откуда в ночь с субботы на воскресенье ему пришлось уносить ноги. А со стороны строящегося дома, он планировал подойти к двору, в котором проживает.

Рамсес не сразу обратил внимание на впереди идущего парня в том же направлении, что и он. К тому же, тот находился достаточно далеко. Силуэт напоминал того человека с синдромом Дауна, которого он запомнил в лесу со спины. Перед тем, как повернуть за угол, парень посмотрел назад. Вероятнее всего, он не обратил внимания на Рамсеса — между ними было полно прохожих; но этого оказалось достаточно, чтобы понять Рамсесу, — это он! Тот самый парень — с синдромом Дауна.

Когда тот скрылся за углом, Рамсес рванул с места, чтобы быстрее оказаться на углу дома! В подобную случайную встречу, теперь ему верилось с трудом — она бывает одна на несколько закономерностей!..

Заглянув за угол, достаточно далеко от себя, Рамсес обнаружил все ту же спину идущего парня с синдромом Дауна, который направлялся явно к той же новостройке, но уже быстрым шагом, нежели секундами ранее.

Рамсес пошел следом с готовностью в любой момент спрятаться, если парень обернется. Мысль о том, что «преследуемый» — и есть тот киллер, который покушался на него, сильно давила на сознание. Единственное, конечно, пока ему нельзя было понять, насколько реальность окажется очевидной. Узнать Рамсесу об этом, можно было только единственно сейчас верным способом — проследить за ним, пока такое было возможно.

У строящегося дома, парня загородила гора мусора и Рамсес побежал со всех ног. Достигнув цели, он сразу же выглянул из-за кучи пустых полиэтиленовых мешков, успев заметить, в какой из подъездов новостройки зашел тот парень.

На строительной площадке перед домом, пара рабочих, скорее всего, таджиков, собирала толстый провод, который накручивали на бобину в человеческий рост. Больше здесь никого не было.

Как можно короче, Рамсес пошел к торцу здания. От него он сразу же направился к подъезду, пристально наблюдая за входной дверью, ожидая в любую секунду, что оттуда может выйти, преследуемый им, парень. Таджики оставались за бобиной больших размеров и весь путь Рамсес проделал незамеченным.

Он почувствовал холодок внутри себя, когда подошел к подъезду, как тут же дверь бесшумно распахнулась. Столкнувшись с Рамсесом, мужчина замер на месте. На пороге стоял, плотного телосложения с обветренным раскрасневшимся лицом, где вместо одной брови красовался шрам, «за начальника».

После секундного замешательства и немой сцены, «за начальника» с силой захлопнул перед Рамсесом дверь и за ней послышались шаги убегающего мужчины.

У Рамсеса пересохло в горле. Недоумевая, что произошло, он решился и открыл входную дверь подъезда.

Испытывая внутреннее напряжение, он шагнул через порог. На площадке первого этажа было довольно темно и освещение исходило лишь со стороны входа в подъезд и благодаря паре квартир, где еще не установили двери.

Тут не было никого.

В большую бессмысленность происходящего ему трудно было поверить. С одной стороны, что могли дать в этом холодном, не особо освещенном, потому мрачном подъезде поиски теперь уже двух человек? С другой стороны, все так запуталось, что Рамсес решил положиться на судьбу и, как говорится, будь, что будет. Лишь бы перестать жить в неведении, даже, если он погибнет от рук теперь уже толи киллера-«Дауна», толи «за начальника» или от рук обоих.

Закончив предполагать, озираясь, Рамсес прошел к лестничной площадке первого этажа и остановился по центру. Чувствуя, как от давящего в теле напряжения слабеют ноги, он передумал и решил, что все же ему будет лучше, если он отсюда выйдет и повернулся к выходу.

Оглушительный удар по голове Рамсеса, повалил его с ног. Падая, он потерял сознание.

«Где я? Что со мной?»

Небрежная пустота закончилась и Рамсес смог заговорить, но только про себя и, не открывая глаз. Теперь ему казалось, задав оба этих вопроса, что тусклые мысли изрекли бодрые слова. Но по ощущениям он чувствовал себя, как если бы находился в состоянии сонной грезы.

Рамсес продолжал лежать с закрытыми глазами и начал прислушиваться к звукам, которые до этого воспринимались им, как некий фон к темноте. Невдалеке кто-то размеренно, не спеша возился: постоянно что-то перекладывал, периодически шоркал ногами, изредка тихо неразборчиво о чем-то причитал и бубнил. Нельзя было ничего понять, кроме как, то…что голос принадлежал старому человеку — бабушке, которая была, по всей видимости, в годах. Но Рамсес ничего этого не видел.

Распространение звуков прекратилось. Затем отдаленно послышалось шорканье ног, они начали приближаться и стихли рядом.

Рамсес слабым усилием воли смог приоткрыть глаза.

— Наконец-то, — потрясенно, по-старушечьи сказала весьма древняя худощавая бабуля, в слове протянув последнюю букву «о».

Рамсес продолжил лежать, даже не шевельнулся, но с любопытством осмотрел ее платье голубого цвета с яркими солнечно-желтыми подсолнухами. Он полностью поднял веки и обратил внимание, что в некоторых местах лепестки выглядят менее ярко — особенно по бокам и на расстоянии длины рук хозяйки, этой диковинной вещицы.

«Вероятно, — подумал Рамсес, — изношенность произошла с годами».

— Так что ж, станешь дале валяться? — не унималась бабуля, явно не предрасполагая к Рамсесу.

Отчего подобное отношение показалось ему, почему-то, туповатым поведением. Но вместо озвучивания с первым знакомством, пришедшей в голову мысли, он выдал вслух другое, о чем тоже подумал.

— Пить хочется, — жалко промолвил Рамсес с секундной паузой между словами.

— Вот и славненько, — меняясь на глазах в интонации, порадовалась бабуля с долгими буквами «о» в каждом слове.

— Скорее всего, — предположил он, — такая манера говорить — особенность речи.

Бабуля неспешно пошаркала в другую комнату. Рамсес услышал, как она там налила воды, вслед за этим бабуля снова принялась протягивать стопы у пола и опять вошла к нему, но уже с кружкой в руках.

— Так и загоняешь меня, милок, пока Дэвис-то явится.

Когда бабуля дошла к койке, Рамсес приподнялся. Чувствуя тяжесть в теле, он медленно протянул руку к кружке и забрал принесенную воду. Из-за слабости, трясущейся рукой, он поднес ее ко рту и жадно выпил содержимое без остатка.

— А кто такой Дэвис? — спросил Рамсес, отдав пустую кружку обратно, после чего он снова лег.

— Вот ото и я присяду, — сказала бабуля и села на неказистый деревянный стул, который приходился по возрасту к большому письменному столу «времен железного Феликса». Со всей очевидностью, купленные у одного и того же мастера, в одно и то же время, они так и простояли по сей день вместе. Оба предмета мебели были изрядно потерты и в нескольких местах имелись трещины, а признаков краски на поверхности за все время существования у них отродясь не было. — То, правнучок, — ответила, наконец, она и решила сесть поудобней.

Стул изрядно поскрипел, словно того унижали — не считаясь с возрастом, продолжали эксплуатировать.

— А ты сам-то, кем будешь? — теперь поинтересовалась она.

Рамсес задумался, но ему ничего не пришло на ум.

— Партизан, что ли? Молчишь, — пошутила бабуля и сама же посмеялась.

Он никак не отреагировал. Вместо этого Рамсес осмотрел комнату с выбеленными стенами. Помимо уже состоявшегося знакомства с предметами, он обратил внимание на ковер — плетенный из каких-то лоскутков в основном желтого и зеленого цветов. И больше ничего особенного в этой комнате взглядом он не отыскал. Пожалуй, стареющие деревянные фрамуги окна могли единственно «похвастаться» благородной величественностью времен. На что указывала краска, которая с годами превратилась в многослойную радугу, отчего она периодически лопалась, но поверхность каждый раз ублажали новым тоном. Сейчас им, как и стены, являлся цвет белый.

— Я, где? — спросил Рамсес вместо того, чтобы назвать свое имя, которое он не смог вспомнить.

— Где, где, — вздыхая, отчиканела бабуля и коротко, но более громогласно и отчетливо ляпнула: — В избе! Не желаешь называться, так и ладно. Вставай! Есть пойдем! — скомандовала она и, напуская строгости, недовольно спросила: — Или тоже сюда принести?

— Я встану, — тихо повиновался недовольному тону Рамсес.

— То и вставай, — на сей раз, спокойно среагировала бабуля и устало добавила: — Негоже до обеда-то спать.

— А обычно скольки я сплю? — поинтересовался он на манер бабули, мелодичная речь которой, лаская колоритным произношением уши собеседника, магическим образом подстраивала под себя любого говорившего с ней.

— Почем же, милок, я знаю? Нынче ты спишь со вчера. Як Дэвис-то тебя привез к нам.

— Я приехал с Дэвисом?

— В корыте!

— В каком корыте? — от удивления, сам того не ожидая от себя, Рамсес тоже протянул букву «о» и сделал на ней ударение, точно так же, как произносит бабуля, когда в распоряжение ее речи попадаются слова с «о».

— Корыто, як корыто и не скалься мне! — сказала она, упреждая наперед собеседника, чтобы он больше не передразнивал!

— А…где сейчас Дэвис? — спросил Рамсес, подозревая, что от бабули нормальных ответов, как и (определенно) знакомого произношения русских слов, не добьешься.

— Да, за хлибом пошел и што ж пропал, — немного порассуждала она и тут же вновь скомандовала: — Пойдем есть!

Бабуля с трудом встала и медленно, не особо поднимая ноги, направилась в соседнюю комнату, как и прежде, шоркая подошвой.

Из последних сил он поднялся с кровати. Ныла голова и ломило все тело. Раздавленное состояние увлекало за собой остатки сил и ему захотелось лечь обратно.

— Ты встал-то? — вопросила бабуля из соседней комнаты.

— Иду, — невесело откликнулся Рамсес.

Только теперь он обратил внимание, что раздет до плавок. Кровать была железной и по обе стороны с душками, у изголовья они были выше, где на плечиках Рамсес увидел аккуратно висевшую одежду.

— Мне это надеть? — как можно громче и покороче спросил Рамсес.

— Так вона ж твоя? — отозвалась бабуля. — Дэвис-то почистил ее и погладил.

Понадобилось время, чтобы Рамсес оделся, но бабуля его не торопила и более не звала. Когда он, наконец-то, сделал первый шаг, то слегка пошатнулся, но устоял на ногах. Второй шаг дался немного уверенней: в целом же походка не особо отличалась по темпу и подъему ног над уровнем пола от бабули. Так же, как и она, он медленно проследовал в соседнюю комнату.

За стол они сели вдвоем. Комната, где они теперь находились, окном и видом стен в точности копировала предыдущее помещение. Рознила оба пространства лишь русская печь больших размеров, и таких, что всей своей длиной она делила комнаты.

Эта неказистая, но белая — не иначе как — светлица с неидеально ровной поверхностью стен была наполнена кухонной утварью, которая аккуратно расположилась на открытых «дореволюционных» полках. Продолговатый потрескавшийся с годами и изрядно потертый обеденный стол с толстой столешницей, за которым сидели они, был дополнен тремя табуретками, как и в предыдущей комнате, по возрасту определенно подходя к высокому тут своему столищу.

— Соль запамятовала, — заботливо спохватилась бабуля. Она встала и подошла к одной из полок, причитая: — уж не знаю, принесет ли, нет, окаянный, тот хлиб. Бывало, як упретси, — она махнула рукой, возвращаясь за стол с солонкой, — да не вернется, поки не стемнеет. А я уж и тебя заждалась, пока ты проснешься. Есть уж больно охото, — добавила она после паузы, медленно и тяжело присаживаясь за стол.

Из предложенного бабулей в качестве еды был суп. Перед каждым стояла алюминиевая миска в комплекте с ложкой из того же мягкого металла и больше ничего.

Рамсес взял в руку ложку.

— Погодь! — строго сказала бабуля, а добавляя, она тон смягчила: — Помолиться-то перед едой надобно.

Он опустил ложку и, пытаясь понять, что происходит, спросил:

— Это как? Оно обязательно?

— Помолиться — не обязательно, а за пищу не поблагодарить — грех!

Тяжело представляя, о чем идет разговор, он добавил:

— Всегда?

— Грех-то? — переспросила она и сама же ответила: — Да, всегда, — затем она усмехнулась, задействовав часть мелких морщин у рта, — чудной ты! — после сказанного как вердикт по отношению к нему, бабуля смякла и спокойно сказала: — Посиди молча, пока я помолюсь. А станем кушать, и поговорим. Так-то с голоду помрем, пока ты все переспросишь.

Старые морщинистые пальцы она сжала в кулак и на него положила ладонь другой руки с тем же древним кожаным покровом. Острыми локтями она оперлась на край стола, а лбом, порезанным глубокими складками, как отметинами прожитых десятилетий, она прикоснулась к кисти рук. Закрыв глаза, бабуля наклонила голову и, прервав тишину, о чем-то тихо начала вещать. Закончив молитву, она перекрестилась.

— Ноги болять, уж не могу стоять подолгу, — посетовала она. — Ешь, милок. Теперь ешь.

Еда оказалась вкусной, о чем вслух сообщил Рамсес.

На что бабуля, похожая в платье на одинокую раритетную модель штучного экземпляра для демонстрации подсолнухов, ответила:

— Со свого огороду: и копусточка, и морковь, и лучок — все там и жарено на жирку. Хватит всяго тябе. Ешь. Мясо только нету. Месяц есшо не начался.

Они кушали не спеша.

Им некуда было спешить. Сидеть же в тишине Рамсесу не хотелось и он снова решил спросить. Но, оказалось, уточниться он может только о тех коротких эпизодах, которые запомнил с пробуждением — ничего иного память не воспроизвела… И Рамсес, вяло вздохнув, промолвил:

— Вы каждый раз молитесь перед едой?

В ответ бабуля лишь продолжила есть.

Он усомнился, слышала ли она и спросил громче:

— А кому вы молитесь?

Если учесть, что она слышала вопросы, то, как и прежде, бабуля и теперь не спешила с ответом.

Он решил, что она почему-то перестала слышать, и спросил громко, объединив оба вопроса:

— Вы все время молитесь перед едой и кому? — и, чтобы закончить с вопросами по одной теме, он добавил: — А говорите одно и тоже?

— Да, что ж ты раскричалси, як ума лишилси? — ответила, наконец-то, она. — Ем я и думаю, что сказать-то тебе, милок. Вы ж, — отчего-то так охарактеризовала бабуля в лице Рамсеса все растущее население, — ни в Бога, но и не в дьявола не верите, о то-то я и думаю, зачем тебе это? А коли спросил, помышляю, шо сказать.

Слова «Бог и дьявол» ему были не знакомы. После пробуждения, он не мог вспомнить, что-либо из личной жизни, но до этого момента, Рамсес думал, что в памяти все же сохранены основные базовые знания, как универсальные на все случаи жизни. Примером тому служило то, что он знает, как кушать. Но, все же усомнившись в своих фундаментальных знаниях, он попросил бабулю уточнить смысл этих слов, чтобы «оценить» новые возможности своего мышления. С недоумением услышав от Рамсеса подобное, сначала она высказалась о том, что думает о современной молодежи, а затем объяснила ему, Кто есть Бог и каков дьявол.

В процессе пояснения, им овладел — согласно последующему Божьему наказанию — ужас, что он мог, не помолившись, сразу же приступить к еде. Помимо этого, он опять услышал немало новых слов, значение которых Рамсес (и теперь это ему было очевидно) явно не знал. Одно слово — «грех» — повторялось неоднократно.

Рамсес самостоятельно провел аналогию, без прямого уточнения со стороны бабули, и понял, что словом «ад» обозначено одно место, где посмертно принуждают к мученическим страданиям и те души, которым было проблематично следовать простым семи заповедям.

Тем временем бабуля продолжала:

— То в детстве моем було. Я с родителями, Царствие им Небесное, — сказала она и перекрестилась, — не тут мы тода жили, дальче-то от города. Щас-то уж и столица сюда дошла. Ничего не поймешь. Но раньше я далече отсюда жила. Зимой тода метель поднялась, а ночью, когда мы сидели при лучине, заслышали сначало колокольчик, шо на тройках обязательно був. А потом и к нам в избу постучались. На ночлег. Нас много тода было в семье, поныне — одна я осталось. Меня все Бог не приберет к Себе… Отец и мама путников пустили-то к нам. Они шипко богатые были, да сами двое, да двое детей с ними. Нас на печь согнали, а им стол накрыли. Путники попросили родителей тоже с ними сесть. Як и водится, отец хотел молитву прочитать перед едой. На что путник, глава того семейства, сказал: «А мы уж так не делаем, потому шо в ней перед едой повторяется одно и то же. Стало быть, молитвы по привычке — пустая болтовня, а одни и те же слова не помогают вовсе стол накрыть». Так сказал он и, помню, було неловко всем. Отец не осмелился перечить богатому путнику и остальные за столом тоже молчали. Только его дочка, шо сидела с ними рядом, спросила у свого отца: неужели мне не нужно теперь приходить к тебе, як я проснусь, и по привычке говорить: «Доброе утро, папа!»?

Бабуля перестала говорить, а Рамсес с минуту думал над сказанным.

В полном молчании они продолжили не спеша кушать. Рамсес каждый раз набирал половину ложки, отправлял содержимое в рот и, тщательно пережевывая, далее еще какое-то время чувствовал божественный вкус еды. Наряду с этим, к сказанному у Рамсеса проснулся интерес, впрочем, и потому, что в голове не было других мыслей.

— Молиться перед едой вас научил отец?

— И не только тому. Много еще чему.

Рамсес попытался вспомнить, чему он научился от отца. Но, затрудняясь и не припоминая ни его, ни наказов, он снова спросил:

— То, чему отец научил Вас, Вам помогает?

Бабуля не торопилась с ответом. Толи сказывался возраст, а отсюда усталость говорить во время еды, толи она тщательно подбирала ответ, а то и вовсе так жила — размеренно и спокойно. Тем не менее, как полагал Рамсес, на этот раз она ничего не собиралась говорить. Позже, из-за продолжительной паузы ему даже показалось, что бабуля обременена другим и сейчас думает о чем-то своем — житейском.

«А что, — заподозрил он, — если мысли у бабули как-то связанны со мной?»

И он опять спросил:

— Вас что-то беспокоит?

— Заботы уж давно мой покой не поедают, — ответила бабуля и, наконец-то, разговорилась: — Я тебе так, милок, отвечу о помощи знаний от отца. Если человека и научили в школе (специальной-то) ездить на машине, да разные дорожные правила поведали и какие там ситуации на ваших дорогах в подробностях упредили, да, ведь, у каждого человека голова-то своя. Тому и делать он станет и принимать решения сам — по своему уразумению и для своего же блага. Если, конечно, ему это обильно добро-то нужно.

После этих слов они не разговаривали. Есть закончили почти одновременно. Первым опустил ложку в тарелку Рамсес.

— Хорошо поелось-то? — поинтересовалась бабуля, когда прожевала последнее.

— Вкусно и сытно, — ответил Рамсес спокойно, но отчего-то почувствовал неловкость, как вдруг, тоже не понятно, почему, он вспомнил именно это и сразу добавил: — спасибо.

— На здоровьечко. За хорошим столом — ладно и поедается.

Рамсес посмотрел на пустые, единственные на столе, алюминиевые миски.

— Не туда смотришь-то, шоб понять сказанное.

Бабуля поднялась, желая убрать пустые тарелки, но не успела. В комнату, где они сидели, с улицы открылась дверь и вошел парень. На пороге он сразу же остановился. Не обращая внимания на Рамсеса и немного опустив голову, он исподлобья глядел на бабулю.

Первое, что Рамсесу попалось на глаза — расстегнутый ворот белой застиранной рубахи у парня, который контрастировал на общем черном фоне в одежде, состоявшей из куртки и брючного костюма, сидевшего на нем мешковато. В расстегнутом вороте не было бы ничего особенного, если бы к верхним двум «свободным» пуговицам пришлось бы равное количество петель — их же было три.

— Опять ты у нее був?! — возмутилась бабуля и кулаком стукнула по столу, к которому устало притулилась.

В ответ парень лишь удивленно на нее посмотрел.

Он был молод, хотя, скорее, без возраста. И, как показалось Рамсесу, в любом случае, относительно лет, парень должен был выглядеть симпатичней, нежели его странное выражение лица. Настолько диковинное, что смущенному от такого сравнения Рамсесу, восседающему на табурете, пришлось украдкой еще раз, но внимательней, оглядеть того, который не спешил проходить. Рамсес поймал себя на мысли, что лицо у него, должно быть, ему знакомо, но вспомнить еще что-либо, связанное с ним, он не смог.

Парень, определенно, не был обычным. На круглом уплощенном лице выделялся монголоидный разрез глаз, но вертикальная складка кожи полулунной формы несколько прикрывала внутренний угол глаза и эта особенность в целом отличала парня от той расы. За губами угадывался крупный язык, потому что он так «напирал» на рот, что губы не были плотно сомкнуты. Кожа, отдаленно помнившая воздействие загара, не придавала лицу красивый признак здоровья, а лишь подчеркивающе выделяла совсем уж белые, «оправившиеся» от солнечных летних лучей, деформированные ушные раковины. В остальном, у парня была вполне себе плотная и даже коренастая фигура. Наряду с этим, в общем-то, высокий рост, а к тому обычные пропорциональные руки и ноги. Удивительно, но, если бы не выражение лица, парень бы ничем не обращал на себя внимания, особенно со спины.

— Окаянный, на кой ты мне под старости лет такое удумал? — не затихала бабуля и продолжала злиться.

Рамсес ничего не понимал, но парня, который, прибывая в растерянности, опустил глаза перед напористой бабулей, стало жалко.

— Я хлеб принес, — тихо сказал тот, не поднимая глаз.

— Вижу, что не совесть лежит в сумке, а то она меньше-то у тебя…Ладно, хоть про хлиб не врешь, — промолвила бабуля тише, чем прежде.

— Успокойтесь, баба, — по-детски произнес парень, — я ничего не делал и вел себя, как дал слово.

Бабуля в сердцах махнула рукой в его сторону и взяла пустые тарелки со стола. Он поспешил к ней и помог — забрав чашки, принялся те мыть. Она снова села.

— Поесть, наливай себе сам, — сказала она спокойно, как если бы до этого и не злилась. — Мы уж поели.

— Спасибо. Я не хочу.

— Ох, Дэвис, Дэвис, — попричитала бабуля и вздохнула.

Рамсесу не хотелось, чтобы она снова начала сердиться, и он решил вмешаться. Тем более, что ему показалось, будто никто из присутствующих его не замечает, особенно парень.

— А почему так назвали — Дэвис? — задался он вопросом, оттого получилось нескладно — выглядело, как озвученные мысли вслух, а не обращение к кому-либо конкретно.

— Родители захотели, — пожимая плечами, коротко ответил Дэвис.

На что бабуля добавила:

— Теннис большой воны любили, тому так и прозвали, когда вин народился.

— Есть такой Кубок Дэвиса, — уточнил парень.

— Вот то, им кубки-то и подавай, — слабым голосом продолжила бабуля. — Вовсе ум уж заволокло, будто нужны не детки, а суперигроки на яком-то бесовом поле, шоб у жизни выцарапать сей непотребный кубок. Только воны не поймуть, кому чего доказывать собирались-то по сути, если плоть от плоти не радует с кубком иль без, да о то иль брошена вовсе?

— Бабушка! — укорил Дэвис.

— Ну, а шо? — сказала она громче. — Ведь, як прознали про болезнь Давуна, так и, выходить, ты ничей очутился и плоть у тебя друга, тому як им — чемпионов подавай!

Услышав слово «Даун», Рамсесу вдруг стало понятно, кого ему напоминало лицо Дэвиса. Он вспомнил, что, оказывается, ему просто знакомы такие люди. Рамсес предположил, что дел с ними он никогда не имел, но о них знал, что они существуют.

Вместе с тем, Рамсес отчего-то почувствовал обиду за Дэвиса и решил снова вмешаться. Хотя бы сменить тему разговора, так неудачно, как оказалось, им начатую:

— Дэвис, а как мы вчера приехали к тебе? Бабушка говорила, в корыте?!

Парень поставил чистые, сухие тарелки на полку и повернулся к ним лицом, ласково улыбаясь.

— Да. Я не знал на чем еще Вас привезти, — речь у Дэвиса была с задержкой, тембр голоса звучал своеобразно, но нельзя было сказать, что произношение ужасное, а слова на слух воспринимаются отталкивающе.

Рамсес поморщил лоб, пытаясь вспомнить что-то из вчерашнего. Попытка не увенчалась успехом.

— Скажи мне, Дэвис, как так получилось, что я с вами, но не могу вас вспомнить? — Рамсес подумал и добавил: — Впрочем, я совершенно ничего не помню.

— Как вас зовут, помните? — озадаченно спросил Дэвис.

— Я ж его выспрашала, он, як партизан, не говорит.

Рамсес, пытаясь вспомнить имя, смотрел то на бабулю, то на Дэвиса. Не отыскав ничего у себя в голове, он отрицательно помотал головой и пожал плечами.

— О, я ж говорю, як партизан!

— Я, правда, не помню.

— Остальное помните? — продолжал спрашивать Дэвис и было видно, что он искренне переживает.

Рамсес задумался вслух:

— Собственно, я не знаю, о чем мне надо подумать, чтобы понять, что я помню, а о чем забыл. Скажу так, когда я говорю или вас слушаю, то просто понимаю, что, то или иное я знаю, а, вот, кое-что мне совершенно не знакомо…Как-то так.

— У меня есть пресса, — сказал Дэвис и взял с полки экземпляр свернутых газетных листов, которые протянул Рамсесу. — Помните, как читать?

Рамсес развернул листы и прочитал первый, попавшийся на глаза, заголовок статьи:

— «Цирк в Кремле», — и словно в подтверждение самому себе, что он может читать свободно, Рамсес продолжил и весьма бегло: — Самое ли время, когда на улицу выходят недовольные граждане, устраивать в Кремле шоу?! Руководство ГКД, отдавая отчет, что главная площадка страны непроста, заверило…

— Так, — перебил Дэвис, — читать Вы можете. Это значит, что у Вас — временная потеря памяти.

— А ты откуда можешь об этом знать? — удивился Рамсес, будучи твердо убежден, что Дэвис не может об этом ведать наверняка.

— В основном в Интернете я читаю только о болезнях и помню, о чем пишут, — Дэвис обиделся.

— Я имел в виду, что ты не врач, — ответил Рамсес и приободряюще улыбнулся, потому что одновременно с этим, он отчетливо понял, что такое и Интернет, и доктор.

— Вот, Вы почему-то верно знаете, что болезнь и врачи, и вообще все то, о чем мы говорим — это связано с медициной. Вы же понимаете это? Ведь, так?

— Да, — твердо ответил Рамсес, начиная осознавать, что, действительно, он о чем-то просто знает и все тут. А, вот, какие-либо темы (равно, как и значение отдельных слов) ему совершенно не знакомы.

— Вот, я и Вам говорю, доктора про такую болезнь пишут, что иногда люди забывают недавнюю свою жизнь, а остальное у Вас будет все так, как и прежде.

— Но, — растерянно заговорил Рамсес, — почему тогда я не помню семью, имя…Ты, случайно, не читал в Интернете, как долго подобное состояние может длиться?

— Я читал о таких, как Вы, что после двух дней они опять вспоминали о себе все.

Рамсес недовольно поджал губы.

— Один врач писал, — продолжал Дэвис, — что такое происходит с тем, кто перенапрягся или у него был сильный стресс…и после холодной воды такое может быть! Я теперь стараюсь ей не умываться.

Рамсес усмехнулся, машинально реагируя на последнее предложение.

— Вы можете, и правда, радоваться, — пробубнил Дэвис, насупившись от обиды, — в случае с Вами, это не приносит никакого вреда. А память воротится к Вам и у Вас не останется ничего плохого…В отличие от Вашей болезни, о моей — так не пишут.

Наступило молчание. После этого бабуля, которая до сей минуты слушала и не перебивала их, поинтересовалась:

— Х-де ж ты живешь? Тоже не помнишь, милок?

Рамсес вновь поджал губы, вспоминая, а затем ответил, мотая головой:

— Ничего не помню.

— Вот те на, — озадаченно сказала бабуля, — свалился на мою голову! И, як я с вами двумя управлюсь? Ладно б, Дэвис, до того приносил в дом какусь живность больну — и все боле кошек, да собак. Те поживут-поживут, оклемаются, да сызнова вольной душой на раздолье, изрядко у гости воротясь, а с тобою тяперечя, як?

Рамсес растерялся, почувствовав неловкость, и поспешил ответить, но получилось неуверенно:

— Я уйду сейчас.

— Далече? — поинтересовалась она. — Иль, як партизан, знамо куда, но вам — промолчу?

— Нет, я, правда, не знаю.

— О, то-то, сиди уж, — махнув рукой, бабуля тяжело поднялась с табурета и направилась прочь.

Она пошла в соседнюю комнату. Но не в ту, в которой проснулся Рамсес, а рядом.

— Прилягу, — отозвалась она, повышая голос, когда закрыла за собой хлипкую дверь, — ноги болять. А тебе, партизан, як отойдешь, в милицию надо, шоб их! — таким образом, почему-то выругалась бабуля. А, укладываясь на койку, пружины которой поскрипывали, она добавила: — В полицию тебе надобно!

Дэвис, как в фильмах про шпионов, поглядывая по сторонам, быстро перешел к столу и занял место бабули; заговорил шепотом:

— Я не знаю, надо Вам идти в полицию или нет… Я Вас выкрал!

Рамсес округлил глаза.

— Вчера я видел, что Вас ударили по голове, потом оттащили в маленькую кладовку и этот ушел наверх, а я испугался за Вас и от испуга быстро вытащил Вас и перетащил на балкон!

Дэвис разволновался, а потом и вовсе замолчал. Рамсес решил не задавать вопросы, лишь выслушать с интересом — не перебивать и не обращать внимания на сбивчивость парня.

— Мне было страшно. Вы лежали на полу с закрытыми глазами. Я потолкал Вас, а Вы не проснулись, но простонали. Я вернулся к кладовке, забрал одеяло и укрыл Вас так же, как там. Я бы не унес Вас и поэтому побежал домой за тележкой. Моя бабушка мне говорит, что надо помогать. А сама ругается, если я кого-то приношу с собой, — упомянув об этом, Дэвис удивленно пожал плечами. Рассказывать далее он продолжил также взволнованно: — Со стороны леса я с тележкой в руках подошел к балкону, — волнение у Дэвиса усилилось: задрожали голос и руки. — Ремнями я привязал Вас к своей спине и с Вами перелез за балкон. Сразу уложил Вас на тележку и накинул на Вас то одеяло, чтобы тело не заметили. Мне было тяжело везти. Когда же я приехал с Вами, моя бабушка сильно ругалась, что я привез пьяного к нам в дом. Но она все время тоже говорила, что не бросать же Вас во дворе. Еще она сказала, что Вы пьяный и Вам надо спать. А я промолчал об увиденном с Вами. Я не хотел, чтобы она ругалась и сильно волновалась.

Дэвис закончил длинный рассказ и ладонью вытер себе лоб, который заблестел от испарины.

— А кто это был, который ударил меня по голове?

Не ответив, он отвернулся, сел боком к столу и начал рассматривать ногти на пальцах рук.

— Ты боишься о нем говорить?

Дэвис покачал головой, соглашаясь.

— Ты его знаешь?

— Да, — тихо подтвердил Дэвис. — Он — друг мне.

— Ты не хочешь его выдавать?

— Не хочу, чтобы у него потом были неприятности.

«Да уж, неприятности для друга! А то, что он сделал со мной, так это ничего страшного? — размышлял Рамсес».

— А из какой квартиры ты меня привез?

— С первого этажа.

— Я это уже понял. Ты конкретней скажи, где эта квартира находится?

— Я туда хожу почти каждый день.

— Так, ты отведешь меня туда?

Помолчав, Дэвис отрицательно помотал головой, как и прежде, смотря и перебирая ногти на руках.

— Ты еще чего-то боишься?

— Да.

Рамсесу надоело вытягивать из Дэвиса слова, но он решил не повышать голос на него — и без того взволнованного и напуганного. Хотя, желание узнать больше, было сильным и оно искало яркого, эмоционального проявления, хотя бы в словах!

— Отчего же? — спросил Рамсес, сдерживая себя.

— Боюсь, он перестанет мне разрешать к нему приходить.

— То есть?! Ты каждый день приходишь к нему в квартиру?

— У него не одна квартира — их много.

Рамсес окончательно запутался: причем тут много квартир, а Дэвис так обыденно является к кому-то и вытаскивает тело из кладовки? И вообще, раз ударили по голове, спрятали, почему за всем этим спокойно наблюдал Дэвис и потом он делал то, чего ему захотелось, при этом никто его не остановил?

— Мне надо идти, — сказал Дэвис, чем прервал плеяду вопросов у собеседника, которые только еще набирали обороты!

Рамсес растеряно спросил:

— В смысле?

— Мне надо идти, — спокойно повторил он.

— Так. Постой-постой. А мне-то, что теперь делать?

Дэвис снова пожал плечами, но предложил:

— Спите, как бабушка.

Рамсес окончательно вышел из себя, но и опять сдержался, не показывая вида. А все потому, что надежда (после общения с бабулей) хотя бы на Дэвиса, кто мог бы внести ясность на его появление здесь, таяла на глазах и ситуация казалась ему уже безвыходной. Но и, если напористо потребовать объяснений, Дэвис мог совершенно уйти в себя и тогда, что делать, Рамсес не представлял. Он лишь определенно понимал, что обращаться в полицию пока не стоит. В особенности, когда самому ничего не понятно и потеряна память. Заявиться же туда с парнем, из которого надо вытягивать слова, да еще и с каким-то синдромом Дауна и, чтобы им обоим поверили, сейчас, казалось Рамсесу, излишне смехотворным.

— Я могу тебя сопровождать? — поинтересовался Рамсес, не желая, хотя бы на первых порах, расставаться с Дэвисом.

Прежде чем ответить, он помолчал, но после спросил:

— А вы бабушке не расскажите?

В ответ Рамсес захотел тоже выдвинуть условие: если ты мне покажешь, что и где со мной происходило, то я буду нем, как рыба! Внезапная мысль ему понравилась и он решил стать «свидетелем компромата» на него, чтобы затем, по-необходимости, Дэвиса «дожать», если тот по-прежнему будет упорствовать и стоять на своем, ничего не рассказывая.

— Не расскажу, — твердо заявил Рамсес.

— Но, идти далеко.

— До ночи обернемся туда и обратно? — с иронией в голосе спросил Рамсес, чтобы поднять настроение Дэвису.

— Конечно! — повеселел он.

Из-за того, что необходимо будет снова возвращаться в этот старый дом с большой рукодельной печкой, Рамсес поймал себя на мысли, что не особенно этого хочет, а, как поступать иначе, куда еще пойти, он пока что не знал.

Собрались и вышли из дома молча.

Начали они путь между жилыми многоэтажными домами, которые явно были построены не так давно, но уже заселены. Пройдя очередную высотку, они вышли к лесу, и уже в нем отправились далее по тропинке. Дэвис шел впереди. Сразу, как появилась возможность, Рамсес поравнялся с ним. Рамсесу хотелось разговорить Дэвиса. Но упоминать о «произошедшем в какой-то квартире» напрямую он не стал, а начал с обычных, после первого знакомства, расспросов:

— Ты всегда жил с бабушкой?

— Всегда и совсем не помню маму. О ней рассказывала моя прабабушка, когда я вырос. Я правнук для нее, а моя мама была единственная у нее внучка.

— Так, она приходится тебе прабабушкой? — удивленно спросил Рамсес.

— Да, прабабушка.

— Где же мама?

— Мы не знаем… Около двадцати лет она к нам не приходит.

— А до этого?

— Приходила. Потом пропала.

— Дэвис, я это уже понял.

— Долго обо всем говорить. Я прабабушку тоже расспрашивал и она много по вечерам рассказывала.

— Вот и поделись, — настаивал Рамсес, стараясь таким незатейливым образом расположить к себе Дэвиса. — Кратко, о главном.

— Для меня о маме все главное: кратко — не получится.

Из-за того, что разговор с парнем невозможно поддерживать, Рамсес уж было отчаялся пообщаться с ним, как вдруг Дэвис заговорил сам:

— Моя мама занималась большим теннисом. Ее родители, а мои бабушка с дедушкой, делали все, чтобы мама была чемпионкой. Она выросла и начала вместе с еще с другими тренироваться у мужика из Франции. Я слышал о нем только от прабабушки. Мама и он полюбили друг друга и хотели жениться. Но родители моей мамы были против: тренер был женат и там у него было аж трое детей, — многозначительно добавил он о своих братьях или сестрах и печально добавил: — Потом моя мама родила меня.

— Так папа и есть тренер из Франции?

— Да… Спустя время врач сказал моей маме, чтобы меня отдали в приют, потому что я никогда не смогу писать и читать и поэтому не буду радовать мою маму.

После этих слов какое-то время Дэвис шел молча, а Рамсес не осмелился говорить о чем-либо. В эти мгновения у Рамсеса возникло странное ощущение, он совершенно определенно понимал, что с кем-то и когда-то об этом говорил… Но с кем, при каких обстоятельствах, он никак не мог вспомнить.

Молчание не продлилось долго, Дэвис снова заговорил:

— Я не люблю врачей. Они сказали, что я стану мешать моей маме.

— А папа? — заинтересовался Рамсес, проникаясь историей.

— Вскоре, после моего рождения, когда он узнал, что я такой вот, он уехал обратно, туда. Прабабушка говорила, что потом родители моей мамы мучили ее, что ей не надо было бросать спорт, а все то, что моя мама долгие годы делала — оказалось все незачем. Потом, они все много переживали.

— Как же ты у прабабушки оказался?

— Моя эта прабабушка рассказывала мне. Она, узнав, что моя мама и ее родители собираются отвезти меня в приют, устроила им такой скандал… И уговорила маму привезти меня домой к ней. Прабабушке было жалко мою маму — днем и ночью ее родители уговаривали отдать меня в приют.

Дэвис снова замолчал.

— Потом, что было?

— Моя мама сделала так, как попросила прабабушка. Что было еще, она не говорит мне. Знаю, почти сразу умерли из-за больного сердца родители моей мамы, а она начала пить. Я помню это, когда мама привозила нам деньги. Потом она приезжать перестала. Поэтому сейчас ничего мы не знаем, где она и что с ней.

Рамсес почувствовал, как сердце, только что, безучастно выполняя функции, начало сопереживать мыслям, которые находились в поисках объяснений — почему так получилось, чтобы произошедшее, затем, печально отразилось сразу же на нескольких судьбах? Родители матери умерли. Сама она запила. Дэвис, несмотря на то, что остался жив, не особо радуется всему. Из-за переживаний у Рамсеса защемило сердце и он спросил:

— И, как вы жили?

— Воспитывался я у прабабушки, — коротко ответил Дэвис и опять замолчал.

— Ты учился?

— Я поздно заговорил, но после я стал много изучать благодаря прабабушке и ее знакомой — логопеду. Заниматься мне сразу понравилось, а они всегда меня хвалили! Потом я перешел в специальную школу, но об этом я не хочу вспоминать.

— Получается, родители тебя предали? — рассудил Рамсес вслух.

Дэвис лишь пожал плечами и не стал отвечать.

— Ни тебе помощи, ни поддержки, — уточнил Рамсес и без того очевидное.

Лес кончился, и они пошли вдоль высокого бетонного ограждения, на котором когда-то по центру каждого отдельного фрагмента у сплошного забора сияли алые пятиконечные звезды. Но нынче они потускнели, а кое-где краски не было и вовсе, превратив мистические пентаграммы пламенеющего всемогущества и самодержавства Разума в простоту рядового вида. Уцелевший же выцветший красный цвет, располагаясь пятнами на звезде, наглядно теперь демонстрировал только одно — время, как единственную и истинную неизменность, с которым непременно всем стоило бы считаться.

Настроение у обоих ухудшилось. В последних словах Дэвиса чувствовалось, что он живет с некоей обидой на то, что он почти не помнит маму, и все это время она не рядом. Рамсес же, помимо сопереживания к истории, еще и почувствовал, как слабеют ноги и немного кружится голова, он спросил:

— Еще далеко?

Дэвис, не останавливаясь, поднял голову и ткнул пальцем по направлению, куда посмотрел.

— Нам туда. Это еще недолго.

Рамсес только сейчас увидел огромные церковные купола, которые виднелись за высоким бетонным ограждением.

— Мы идем в церковь?

Дэвис загадочно улыбнулся.

— Откуда Вы узнали, что там церковь? Вы многое не помните, а ее назвали правильно! Вы там были?

Рамсес задумался, потом ответил:

— Не знаю. Просто, понял, что это церковь и, не более. А, возможно, что и был я там, поэтому знаю, что это — церковь.

— А вообще, Вы помните, что когда-то были в какой-нибудь церкви? — переспросил Дэвис.

Рамсес, поразмыслив, ответил:

— Не помню.

— Значит, не были. А то бы на всю жизнь запомнили! А в этой церкви я пою в хоре.

— Прабабушка тоже туда ходит?

— Она не в курсе, — деловито ответил он, — и давно уже никуда не ходит. Только по огороду.

Дэвис воспользовался дырой в заборе в человеческий рост и перешел на другую сторону бетонного ограждения, тоже проделал и Рамсес.

Они оказались на территории, похожей на воинскую часть, но, которую давно забросили. С тропинки теперь они шли по плитам и тоже из цемента, но тут уложенным вместо асфальта на земле.

В стороне Рамсес заметил невысокую полноватую девушку в голубом платке и в облегающем сером пальто, из-под которого виднелась пестрая аляпистая юбка в мелкий цветочек. Она вышла из-за угла длинного одноэтажного здания с просевшей по середине крышей и тоже направлялась к церкви. За руку она вела девочку в красной куртке с накинутым капюшоном и с куклой в руке.

Девочка взглянула в сторону Дэвиса и Рамсеса.

— Папа! — крикнула она, отпустила руку девушки и побежала к ним.

Рамсес опешил и остановился в полной растерянности. Следом встал и Дэвис, испуганно поглядывая на Рамсеса.

— Папа, ты видел, у меня новая кукла? — кричала девочка и приближалась.

Рамсес испытывал полнейший ступор и не мог поверить, что у него есть дочь! Подбежав…девочка кинулась в объятья к Дэвису!

— Замечательная, — сказал отец ребенка, беря дочь на руки. — Откуда она?

— Батюшка Велорет подарил и я с мамой иду сказать ему спасибо. Он оставил куклу у двери и записку с ней.

Наблюдая за этой сценой, Рамсес не заметил, как следом подошла полноватая девушка в яркой юбке: из-за одежды в непосредственной близости она воспринималась довольно крикливо.

Рамсес перевел взгляд с юбки на лицо девушки — черты, необыкновенно точной копией сближали ее с Дэвисом, и совершенно рознили маму и дочь. А еще, она счастливо улыбалась и эта эмоция, так выглядело, не собирается покидать ее облик.

— Здравствуй, папа, — поздоровалась она с Дэвисом и поцеловала того в щеку.

— Юля, это… — Дэвис, продолжая пребывать в напряжении, поспешил представить Рамсеса, но, понятное дело, замешкал.

— Я не помню имени, — пояснил Рамсес в помощь Дэвису и протянул Юле руку. А, глядя на улыбающуюся девчушку, он добавил: — Я партизан, как называла меня прабабушка твоего папы.

Девочка звонко захохотала.

— Юля — жена и мама, — представилась она, пожимая руку Рамсеса.

Довольной Юле, он ответил дружелюбной улыбкой и снова посмотрел на их красивую дочь — невозможно было поверить, что родители (оба!) больны синдромом Дауна, в отличие от ребенка. Ему совершенно не было понятно, как подобное могло получиться? Не помня ничего о себе, в то же время, он определенно знал, что дети непременно похожи на папу или на маму. А то, кого сейчас мог видеть Рамсес, скорее, походило на чью-то шутку, чтобы Юля и Дэвис почувствовали себя родителями. Но едва ли ребенок мог выглядеть настолько счастливым, следуя чьей-то просьбе подыграть роль дочери? Да и могла ли, по сути, осилить такую роль маленькая девочка?

— Как тебя зовут? — обратился Рамсес к ребенку.

— Вера, — по-детски мило улыбаясь, ответила она.

— А я, вот, не скажу тебе, как меня зовут.

— Почему?

— Потому, что я и твой папа, мы идем искать мое имя.

— Оно потерялось?

— Потерялось.

— Папа, неужели имя может потеряться?

— Может, иногда.

— И мое, может?

— Твое, не может. Я читал, это бывает у больших, у кого было сильное умственное напряжение.

«Вдобавок, кому бьют по голове, — добавил Рамсес про себя, вспоминая обстоятельства, которые поведал ему Дэвис, чему очень порадовался, потому как это продолжало указывать на работу памяти хотя бы от момента пробуждения».

— А сколько тебе лет? — поинтересовался Рамсес у Веры.

В ответ она сжала кулачки на обеих ручках и старательно оттопырила три пальчика.

— Юля, как же вы на улице? — заботливо спросил Дэвис.

— Отцу Велорету пошли говорить спасибо, он передал Вере куклу.

— Идите домой. Я сам передам от вас спасибо. Отец Велорет сам тебе сказал, не выходить на улицу, пока болит у тебя горло.

То, с какой заботой разговаривал Дэвис с Юлей, заставило Рамсеса вспомнить о том, что, нечто подобное, он тоже когда-то испытывал по отношению к кому-то, но совершенно не понимал, к кому.

Желание Рамсеса вспомнить, к кому именно, прервал Дэвис:

— Нам надо идти. Я опоздаю.

— Но-о, — протянул Рамсес, сам до конца не сообразив, но, зачем-то размышляя между тем, куда ему пойти дальше: или с Юлей и Верой к ним домой или в церковь.

— Наш папа поет в хоре, — объяснила Юля, по-прежнему улыбаясь.

— Я иду туда репетировать, — не понимая замешательство Рамсеса, добавил Дэвис и растерянно глянул на него.

— Если б мы не встретили Юлю с вашей дочерью, — вкрадчиво заговорил Рамсес, — то, мы к ним бы не зашли?

Дэвис приложил ладонь к щеке, этим жестом неловко скрывая отчего-то некое смущение.

Как и все это время, с улыбкой на устах, Юля спросила у Рамсеса, чем отчасти спасла мужа:

— Может, пока идет репетиция, Вы пойдете к нам?

— Хорошо, — тут же согласился Рамсес, и спешно добавил: — если Дэвис не будет против.

— Идите, — сухо согласился он.

Они разошлись и Рамсес последовал за Юлей и Верой, а Дэвис поспешил в церковь.

Новые спутницы Рамсеса направились к тому углу, откуда только что вышли. Из-за продолжающейся головной боли, он плелся следом и, понимая, что это не вежливо, все же косился на Веру. Она настолько была весела, что шла вприпрыжку. Время от времени подбрасывала куклу и всякий раз, как ловила, заразительно смеялась. При этом упасть кукле не было никаких шансов: именно настолько преданно она выражала любовь к ней.

Рамсес поймал себя на мысли, что, повстречав их, он тоже не перестает улыбаться.

Они завернули за угол длинного строения с просевшей посередине крышей и, сделав несколько шагов, Юля открыла дверь, ведущую внутрь этого одноэтажного здания.

— Заходите, — пригласила она, широко улыбаясь.

Юля отпустила руку дочери и та забежала первой. Пропустив вперед Рамсеса, Юля зашла последней и закрыла за собой дверь на длинный продолговатый крючок, основание которого прочно крепилось к стене, что находилась сбоку.

С улицы они пошли по совершенно темному узкому коридорчику. Но где-то через десяток шагов вправо предстал довольно просторный продолговатый и менее безнадежно темный коридор, где было множество дверей по обе стороны, а вдалеке, напротив, виднелось окно, тускло пропускавшее свет.

Идти далеко им не пришлось: первую же дверь Юля открыла и радушно предложила всем заходить. Продолжительный на всю длину и ширину в этой комнате яркий половик ручной работы состоял из различных лоскутов материи и располагал войти не менее гостеприимно.

«Вероятно, над ним поработал тот же мастер, — подумал Рамсес, вспоминая похожее изделие в доме прабабушки Дэвиса и проведя аналогию с мебелью там же».

Они жили в комнате, которая была просторна, без излишеств и, если можно так расценивать, то, единственной тут доступной им роскошью служил вид из окна на чарующе ярко-позолоченные купола. Но, пожалуй, было и еще одно богатство — многообразие Вериных фотографий, которыми были увешены стены.

Комната была так же продолговата и по объему копировала длинный коридор, но раз в десять короче. Здесь пахло домашней едой вперемешку с резким запахом, который отдаленно напоминал Рамсесу женские духи — настолько запах был резок, а не выразителен и тонок, как представлялось это ему. Тут, за скромной домашней обстановкой и, выкрашенными в бело-голубой цвет, стенами и потолком, угадывалась радушная хозяйка, которая поддерживала идеальный порядок. Основным подтверждением тому, служил, явно пошитый своими руками белоснежный открахмаленный тюль — настолько он выглядел бережно и идеально сшит по размерам. Убранство окна венчали шторы, — уложенные красивыми узкими многочисленными полукруглыми фалдами сверху, они, в том же исполнении, свисали длинными полотнищами по обе стороны высокого зауженного окна. За этим, если угодно, облачением, откуда исходил свет, с улицы не сразу можно было заметить решетку из мелких прутьев.

Вдоль одной стены размещались два предмета — небольшой стол, за которым кушали и сразу же за ним диван-«Книжка». Оба, но по-отдельности, они были накрыты одной и той же пестрой тканью. Аккуратно облегая очертания мебели, она прохудилась, а в некоторых местах виднелись дырочки. За предметами утвари пол был усыпан яркими детскими игрушками. В том числе, они находились и на полочках различной величины, расположенных выше. Вдоль противоположной стены пришлись шкаф, удлиненный стол для приготовления еды и узкая детская кровать. Над местом для кухни, которая обрамлялась размером стола, также находились полки, но, в отличие от «игрушечных», тут объемные и массивные, на которых бережно была расставлена всякая посуда. Столовые же приборы стояли вертикально в специальном для этого приспособлении и на большой столешнице, край которой упирался в высокий и объемный шкаф. Он величественно занимал один, но весь угол.

Из приборов в комнате были — небольшая электроплитка и чайник: они тоже располагались тут же, где положено было готовить еду.

— Здесь мы живем, — скромно произнесла Юля, но, как и всегда, улыбаясь.

Не найдя, что ответить, Рамсес восхитился:

— Уютно тут у вас.

Пока Рамсес осматривал комнату, он не заметил, когда Вера сняла яркую красную куртку и теперь она знакомила куклу с игрушками.

— Вы хотите кушать?

— Спасибо, Юля, мы с Дэвисом… — он замешкал, вспоминая, что тот не ел, но решил не уточняться и лишь добавил, соврав: — уже поели.

— А-а, — протянула доверчиво Юля, — тогда чаю, хотите?

Юля была столь восторженна и постоянно улыбалась, что ее радость, пожалуй, можно было сравнить с довольной Верой, которая обходительно обращалась с куклой и ей тоже (последовав примеру мамы) предложила попить чай в обществе других игрушек.

Рамсес согласился. Он занял место за обеденным столом, а Юля взялась хлопотать, готовя необходимое для чаепития, рядом, напротив, за соседней «кухонной» столешницей. За этим занятием улыбка хозяйки казалась более радостной — определенно было видно искреннее отношение Юли к происходящему, а глаза, наполненные небесной синевой, источали добро и теплоту.

После знакомства, наблюдая за Юлей, у него буквально вырвалась мысль, которая только что его посетила:

— Юля, как я с Вами познакомился, Вы постоянно улыбаетесь, словно сегодня самый счастливый день.

Пожалуй, только сейчас Рамсес понял, почему он не особо желал идти в церковь. Ему определенно хотелось продлить знакомство с Юлей, которая улыбалась в отличие от его угрюмого состояния Рамсеса и не особо разговорчивого Дэвиса.

— Я всегда улыбаюсь, — ответила она. — Как родилась. Потому что, это был счастливый день.

— День рождения?

— Ага.

— Из этого состоит Ваше счастье и оно длится по сей день?

— Ну, что Вы?! А Вы разве не знаете, из чего состоит счастье?

Рамсес вздумал отыскать ответ в голове.

— Да, как-то и не думал, — протянул он, крутившуюся в мозгах мысль, сам не понимая, толи и впрямь никогда не задумывался, из чего состоит счастье, толи с потерей памяти не может вспомнить, до чего додумался в свое время. — Скорее всего, я не знаю.

— Вот поэтому у Вас в глазах нет радости.

Он поразмышлял о взаимосвязи выражения глаз со счастьем, но, без особых выводов, смог лишь повториться:

— И все же, по-вашему мнению, из чего состоит счастье?

— Мне говорила моя бабушка, что само счастье — оно небольшое и даже вовсе малюпасенькое. Но этих крошечных капель в воздухе много и они постоянно пополняются с неба и не закончатся, даже, если все люди начнут разбирать их оттуда! И потому что они мелкие, капельки никогда не падают на землю. Но, если кто-то улыбнется, крошечное счастье попадает в него и остается в нем до тех пор, пока человеку не становится грустно. Если же часто улыбаться, то капелек внутри станет так много, что счастье уже никогда его не покинет.

— Так Вы всегда улыбаетесь, чтобы пополняться капельками счастья?

— Кажется, их у меня столь много, что я способна ими уже делиться, а улыбаюсь давно я потому, что внутри уже просто счастлива.

— Поделитесь, — попросил Рамсес и впервые с пробуждения широко улыбнулся.

— Вот Вы и получили капельки счастья, а я тут не при чем.

Рамсес не ответил и продолжал широко улыбаться. Вспоминая сказанное Юлей, он удивлялся, что, оказывается, для счастья ничего не надо делать, кроме, как просто выражать удовольствие. Но оттого, что он сейчас так надолго расплылся в улыбке, ему даже показалось, счастья в нем так много, что от легкости, заключающейся в невесомости каждой крошечной капельки, он вскоре оторвется от стула и полетит. Подумав об этом, у Рамсеса выразительное движение мышц лица приобрело еще больший максимум.

За разговором, и пребывая в раздумьях, он не заметил, что Юля уже накрыла стол.

Вера отказалась присоединиться к ним и Рамсес разлил чай на двоих. После этого он сложил руки перед собой и попросил Юлю прочитать молитву. Она охотно согласилась. Продекламировав наизусть священное писание, они принялись пить чай, а Рамсес с радостью продолжил разговор:

— Юля, Вы, вот прям, ежедневно улыбаетесь?

— Я не улыбалась, — ответила она, протягивая гостю кусочек выпечки, — когда у меня, до Веры, было две беременности.

Ошеломленный ответом, Рамсес чуть не выронил выпечку из рук.

— Мы с Дэвисом, — продолжала Юля, — сильно хотели ребенка, и тогда моя врач— гинеколог помогла мне. Она приходит к нам в церковь. Врач сразу предупредила, что у меня большая вероятность родить ребенка с синдромом Дауна, поэтому мне надо было пройти все обследования на выявление нарушений плода во время беременности — это я запомнила дословно и не забуду. Но мое первое положение на ранней стадии само закончилась выкидышем и, думаю, это получилось потому, что мои бабушка и дедушка были против. А больше всех тогда ругалась прабабушка Дэвиса. От этих стрессов я сильно уставала.

— Но, я так понимаю, прабабушка Дэвиса не знает, что у нее родился праправнук?

— Надеюсь, когда доча подрастет и станет еще красивее, мы их познакомим, а слов уже не надо будет говорить. Когда же я забеременела во второй раз, мы уже никому из наших не сказали. Но плоду поставили диагноз — синдром Дауна. Как у меня и Дэвиса. Тогда мы с Дэвисом много плакали, а когда мы решились на аборт — это решение далось нам ужасно болезненно. К счастью, я оказалась в положении в третий раз. Теперь, у нас есть красивая девочка. А вместе с ней в доме прибавилось благодати — Вера же улыбается, как и я, — пояснила она, ласково поглядев на дочь, чей детский голосок тихо, потому неразборчиво вел беседу от имени куклы с другими игрушками.

— Я не помню, чтобы я слышал о каких-то историях, которые меня впечатлили, но… — не закончив фразу, он растерянно замолчал, а, улыбнувшись, добавил: — впрочем, сейчас я вообще мало что помню.

— А как это, когда ничего нельзя вспомнить?

Рамсес пожал плечами.

— Ну, собственно, — сказал он, жуя, — и сравнить-то мне не с чем. Я не помню свое имя, да и других имен тоже. Не сохранилось в памяти, как Дэвис привез меня к себе домой и, в общем, чтобы не спросили, я обо всем забыл. А так, в беседе, я о чем-то знаю, многое понимаю и даже ведаю значение некоторых слов… Но в целом… Вот такое мое соприкосновение с прошлым, — так подытожил Рамсес. Он вновь пожал плечами, но теперь улыбнулся, а после сделал глоток ароматного чая.

— Что же Вы сегодня услышали незнакомое?

Он поднял глаза и посмотрел на улыбчивую Юлю, вспоминая. Сказал же Рамсес о первом, что пришло на ум:

— Допустим, я забыл, что надо молиться перед едой, и совершенно вылетело из головы, что за это я отправлюсь в ад! Хорошо, прабабушка Дэвиса мне напомнила и теперь я снова это делаю, вот только мне придется заново молитву выучить.

— А может, Вы не забыли, а просто никогда этого не делали?

В этот раз он весьма глубоко задумался.

— Да, да, — вторила Юля, размышлениям Рамсеса, — правда, это может так быть. Вы делали что-то одно и вовсе другое, а, вот, молиться перед едой — Вы с этим не жили.

— Постойте, Юля, а что, можно кушать и без молитвы? Прабабушка Дэвиса сказала, если не крестить еду, Бог обидится, а там мне и до ада недалеко, чтобы туда угодить. Где, как я понял с ее слов, невообразимо страшно.

— Ой, я так вот Вам и не скажу. Но, знаю, что многие живут по-другому и по всякому бредут к вере. Некоторых я даже такими видела в церкви: они столбиком стоят перед иконами, шепчут молитвы, но воровато всегда оглядываются. Помимо них, есть люди, кто жизнь проживает, но так и не дорастает до молитв перед едой. А кто-то ползет в вопросах церковных со своей скоростью. Вот, я. До Дэвиса и знакомства с отцом Велоретом, я тоже никогда с бабушкой и дедушкой не молилась до того, как кушать. Они же мне пояснили и я теперь, и Вера — мы не можем не помолиться перед едой, — с заботой и строгостью в голосе заверила Юля.

Рамсес озадачился. До этого он выслушал прабабушку и подумал, что, с потерей памяти, просто многое забыл из своей, когда-то нормальной, жизни. Теперь же ему надо было понять, как он себя вел хотя бы перед той же едой.

— Вам к отцу Велорету надо. Он хороший. Он всем помогает. Он самый лучший друг для нас.

— Ну, да, возможно — мне надо с ним увидеться. Вообще-то, до этого, я думал, что Дэвис мне поможет. Если, нет, тогда посмотрю.

— Да, Дэвис помогать любит и умеет.

— Как вы познакомились?

— Я пришла петь в хор, а он там уже пел. Это давно было.

— А Ваши родители, они, где сейчас? В моем с Вами разговоре прозвучали только бабушка с дедушкой.

— Сейчас — не знаю. Как мне рассказывали бабушка с дедушкой, когда я родилась, я ничем не отличалась от других малышей. Только потом могла плохо говорить. Но мои родители старались, чтобы я начала разговаривать и у них многое получилось, а в два года врачи им сообщили, что я больна.

После этих слов, на мгновение, грусть пробежала у нее по лицу и Юля перестала улыбаться, но, заговорив, радость вновь появилась:

— Я не успевала за другими детьми. Не могла говорить и начала ходить поздно. Папе и маме сказали, что я не смогу быть, как остальные, — радость вновь сошла с лица и она пожала плечом, стараясь улыбаться, но все же огорчение выдавало себя с появившейся в ней грустью. Бодрясь, Юля добавила: — Но я каждый день перед сном, говорю спасибо всем, особенно тем, кто помог мне стать той, как я сейчас.

— Родители, я так понимаю, после слов врача, перестали Вам помогать?

— Папа отказался от меня, когда поговорил с врачами… и мама тоже. Она любила папу и не хотела с ним расставаться. Тогда же они и уехали далеко, на Камчатку. Там умерла мама от тяжелой простудной болезни, а папа, как начал сильно пить, так больше о нем мы ничего не знаем.

— Вам их не хватает? — спросил Рамсес и лишь затем подумал. Ему было неловко за такой прямолинейный вопрос в столь далеко не легкой ситуации для нее.

На его удивление, Юля не изменилась в настроении: она, как и прежде, продолжила радостно улыбаться.

Рамсес не удержался и снова спросил, но теперь, естественным образом, удивленно:

— У Вас улыбка не сходит с лица, даже когда Вы говорите о родителях?

— А я уже столько думала. Вот, всю жизнь! Что для меня теперь все — как происходит, то пусть тому и быть, а главное уже свершилось и у нас родилась дочь, — Юля улыбалась еще выразительней. — А их я сильно люблю — они подарили мне жизнь. Как вспоминаю о них, мне всегда становится приятно и тепло на душе.

В своей смятенной душе Рамсес не мог ничего разобрать, где так и не зародилось понимание услышанному. Он думал, что Юля не должна с восторгом относиться к родителям, зная, как они с ней поступили. Но… Толи он что-то упустил, когда обо всем говорила Юля, толи в нем противился и никак не подключался к чему-то более возвышенному некий невидимый лучик связи, который способен относиться ко всему с пониманием, как это, возможно, происходило с ним, когда он был здоров на голову. Но сейчас Рамсес слабо мог осмыслить, почему у Юли нет обиды на отца и мать?

Посчитав, что достаточно уже головоломкам прыгать от одного вопроса к другому, он спросил:

— Родители сами отдали Вас к бабушке с дедушкой?

— Наверное, да. Если бы бабушка с дедушкой не забрали меня к себе, то я бы отправилась в детдом. А бабушка говорит, если Бог дал кому-то душу, то с ней надо хорошо обращаться. Вот они меня и обучили всему тому, что я умею. Благодаря им, я посещала специальные занятия и полюбила ходить в ту школу. Теперь я горда, что могу работать. Я трудилась при церкви, а пока я только с Верой. Но мы с Дэвисом ни на что не жалуемся. Нам платят социальную пенсию и отец Велорет нам помогает вместе с прихожанами.

— Постой, но, если бабушка с дедушкой так отнеслись к Вам, почему тогда они противились Вашей взрослой жизни и сейчас Вы не с ними?

По мере того, как Рамсес узнавал подробности о Юлиной жизни, он никак не мог ни то, чтобы понять, а уже и не в силах был сопоставлять услышанное. Ровно настолько было скудно теперь с мозгами из-за проблем с головой, считал он. Параллельно плачевному мыслительному фону, его все больше тянуло к аналитике, где все должно было выглядеть, хотя бы более-менее логичным. Сам он отчетливо не понимал с чем это связано, но по какому-то зову сердца чувствовал.

— Я же сбежала из дома и никто не знает, где я сейчас.

— Как?! — удивлению Рамсеса не было предела.

— Когда я выросла, бабушка с дедушкой взяли надо мной опеку, как за большим «ребенком».

— Разве плохо, когда о тебе заботятся?

— Нет, не плохо, пока мы растем, — очаровательно улыбаясь, ответила Юля, но тут же стала серьезной и с серьезным видом добавила: — А я уже не ребенок. Я такой же человек, как все! Вот, Вам, я думаю, не понравится, если скомандовать, как Вам сейчас поступать. И правильно. Ведь взрослые делают все для детей, чтобы они потом могли жить, как обычные люди. Но, когда я захотела замуж, по их мнению, почему-то мне этого было нельзя. Они боялись, что у нас родятся такие же дети — с синдромом Дауна и им сразу становилось страшно подумать об этом. Они не хотели таких же деток, как мы с Дэвисом, чтобы с ним потом им сидеть. Представляете?.. Но я не собираюсь Веру кому-то отдавать. Понимаете?

Рамсес, в знак согласия, задумчиво покачал головой, но все больше погружался в нервические раздумья. Так же он предположил, что его, как и Юлю, кто-нибудь тоже ищет: минимум, тот один, кто ударил по голове и это точно! Еще искать могли родители или девушка, если, конечно, он не один на белом свете.

— Получается, они не знают, куда Вы ушли?

— Я взрослая. Я им сказала, что ухожу жить с Дэвисом и, чтобы они не волновались. Раз в неделю я им пишу письмо. Об этой церкви они не знают. Ее построили недавно, после ухода отсюда военных. Когда я познакомилась на улице с Дэвисом, то он привел меня сюда. В первый день он сказал мне, что так и не признался своей прабабушки про помощь церкви. В последнее время она даже просто так на что-то сильно обижается. То же самое сделала и я в первый раз, когда вернулась из церкви домой. И потом, я так и не сказала. А как получилось все с Дэвисом, я стала вовсе скрывать о том, что, уходя на прогулку, встречаюсь с ним в церкви. Я боялась, что они придут сюда и запретят мне вообще все.

— Но ваши родственники — они знакомы друг с другом?

— Нет. Мои и слушать не хотели, что я буду жить с мужем. И у него не лучше. Прабабушка, как узнала, что я забеременела, то, чуть не умерла от переживаний!

Юля отмахнулась и не стала в очередной раз пересказывать эту историю. Улыбаясь, она посмотрела на Веру и потом, недоумевая, немного с грустью пожала плечами.

— Получается, бывает так, что люди сами хотят потеряться? — тихо спросил Рамсес, но, не обращаясь конкретно к Юле, а задумываясь вслух.

— Чего?

— Это я к слову сказал.

В задумчивости, он посмотрел на церковь. В свете уходящего солнца уже с трудом различался облик прельстительного Божьего храма, но очертания куполов строгим и четким золотым клеше продолжали тесниться к небу.

— Красивая у вас дочь, — сказал Рамсес, возвращая мысли в эту комнату.

— Очень! Некоторые люди, украдкой, — Юля хохотнула, — спрашивают у нее, хорошо ли мы о ней заботимся? Но… — счастливая, улыбающаяся Юля покачала головой, стараясь подобрать те выражения, которые смогли бы отразить самое искреннее отношение к ребенку. Но все же она ответила обычным предложением, которое, пожалуй, невозможно заменить ничем другим, — мы так сильно ее любим!

— Зачем спрашивать-то? По ней же видно.

— Наверное, потому что мы живем несложно. Но я стараюсь! Она чисто и красиво одета. И Вера всегда радостна. Дэвис охотно и мне помогает во всем, и продолжает заботиться о бабушке. Ей много лет, он не стал волновать ее во второй раз и не сказал о рождении дочери, чтобы с ней ничего не случилось, — на секунду Юля поджала губы, затем, продолжила: — Я его понимаю, никто не хочет оставаться один. Хотя, мы и есть у него, но, если умрет прабабушка, то он останется один: ни с кем из прошлой жизни, — далее Юля заговорила немного повеселев. — А еще, я люблю готовить и вязать. Что я делаю, Дэвис носит бабушке. А ей говорит, как о покупке, чтобы она не волновалась. Я такой ковер ей тоже смастерила и только с ее любимыми расцветками — желтым и зеленым.

— Уверен, что я, как человек непомнящий, — Рамсес виновато улыбнулся, — могу научиться от Вас не только улыбкам, но и, как жить самостоятельно, если вообще так ничего и не вспомню.

— Пожалуйста. А вообще-то, да. Вот, кто-то меня спрашивает, как мы — инвалиды можем жить самостоятельно? Несмотря ни на что, мы счастливы с Дэвисом. И самое райское у нас, что все получилось и никто не отнял нашу веру…

— Дочь? — перебивая, вырвалось уточнение у него: он попросту не поспевал в своем восприятии за ходом жизнерадостной Юли с ее восторженными рассуждениями.

Она рассмеялась.

— Что вы?! Зачем у родителей отнимать дочь? Нет! Я имела в виду, мы с Дэвисом всегда верили в то, что наступит тот день и час, когда нас примут, как всех людей. И это свершилось!.. Верочка — нам дочь. Значит, она состоит из полностью меня и Дэвиса. А нашу девочку воспринимают, как здорового ребенка! — похвасталась она. — Понимаете? — он не ответил, а Юля продолжала: — И нам не надо стараться ее прятать от чужих, чтобы дочу не обижали и не оскорбляли, — неожиданно для Рамсеса, Юля умолкла и стала серьезной. Она выдержала настоль продолжительную паузу, что он подумал, не переключила ли Юля внимание на что-либо другое и уже забыла, о чем хотела сказать. Это походило на то, как поступала в беседе прабабушка Дэвиса — Юля так же, как и она, впоследствии добавила, но с грустью: — Мы искренне не хотим, чтобы от комментариев людей Вера страдала, как мы.

У Рамсеса, до этой минуты прибывающего в легком, греющем душу, настроении, внутри пробежал холодок: внезапно он возник в груди, но, как-то легко и в то же самое время остро проскользнул по нервным окончаниям к голове, где и растворился так же неожиданно, как появился. По выражению лица нельзя было предположить, что Рамсес чувствовал внутри себя — он продолжал пить чай и, время от времени, поглядывал то на Юлю, то на Веру.

Пожалуй, короткая внутренняя перемена стала причиной того, что Рамсес по-другому начал относиться к истории с Юлей. Не пытаться анализировать. Вообще отбросить логическое мышление, чем до этого он занимался, сопоставляя тот или иной факт. Рамсес просто, безо всякого понимания, услышал (обычное для всех) желание — жить так, как хочется. Он перестал относиться к ее мечтам, как к чему-то сложному и только потому, что она — не такая, как (видите ли) он. А ведь ему даже сейчас, несмотря на состояние, хочется действовать так, как он сам желает — этому, вне всяких сомнений, не требовалось подтверждений. И уж точно Рамсес знал, что никто не сможет отобрать у него, столь родные ему, желания, где за обдуманным решением непременно он сделает выбор и обязательно сам!

Уйдя в себя в задумчивости, он машинально сделал очередной глоток чая. Все еще горячий напиток вернул мысли к происходящему вокруг и он посмотрел на Юлю. Она, как и прежде, сидела напротив, но теперь всматривалась в окно. Вместе с тем, милая улыбка хозяйки потеряла доброжелательность и вскоре — располагающей дежурной гримасой — она застыла на лице.

Боком сидя к окну, Рамсес заметил большую тень, которая скользнула в комнату и застыла на месте. Он не сразу повернулся, чтобы посмотреть, кто остановился у окна. Внимание было приковано к Юле: до этого радостная, она изменилась в лице, казалось бы, до неузнаваемости и, затаив дыхание, она замерла в ожидании.

— Мама! — испуганно крикнула Вера и, подбежав, она прильнула к ней.

Юля обхватила ребенка, прижимая голову девочки к себе, и так, чтобы закрыть ей оба уха.

— Что, дэ-бил-ка!!! — послышался со стороны улицы, приглушенный оконным стеклом, истеричный выкрик молодого человека.

Рамсес обернулся к окну, чтобы посмотреть.

На улице стоял молодой человек. Он прильнул к решетке окна, а руки сложил над головой, соорудив козырек из пальцев, и пытался разглядеть что-либо в комнате. Попытки же были напрасными: отсутствие освещения внутри и белоснежный плотный тюль — сводили его усилия на, нет. За спиной «пытающегося рассмотреть» стояла свора молодых людей. Тяжело было понять, сколько их там. Кто-то о чем-то сказал «смотрящему» и они разом принялись гоготать, как дикая стая гусей. Дальше последовали другие короткие реплики. По-прежнему слов было не разобрать, но стадный гогот перерос в истерию с еще более специфическими, но все так же отвратительными, звуками.

— Слышь! — громко заговорил «смотрящий», не шелохнувшись за окном, и его было слышно. — Чеканушка, ты там, или закрылась в казарме?! Покажи личико!

Полуживотные звукоподражания языковому общению людей — поодаль от металлической конструкции из прутьев — усилились.

Рамсес поднялся с места с твердым желанием направиться к ним.

— Пожалуйста, не надо, — спокойно, шепотом, попросила Юля, придержав его за руку. — Пусть думают, что нас нет. Они уйдут. А нас, как и всегда, Боженька защитит.

— Юля, я не могу и не хочу сидеть на месте, видя, что «эти» — за решеткой — себе позволяют!

— Вы не понимаете. Зачем? Они все равно пойдут спокойно прочь. И еще я боюсь, когда дерутся. И Вы же еще больны, — искренне уговаривала Юля. Всецело желая остановить Рамсеса, она прибегала к всевозможным аргументам. — Правда, не надо к ним ходить. Они уйдут. Им не известно, что в комнате кто-то есть. Вот, когда у себя был отец Велорет, он к ним вышел и все закончилось миром. А Вам — не надо к ним.

— Отец Велорет живет здесь же?

— Да, его комната напротив.

К решетке окна припали еще двое и также попытались разглядеть комнату. Они переговаривались, то друг с другом, то выкрикивали ересь в адрес Юли. И этот ужас полнейшей бессмыслицы сопровождался гомерическим смехом за окном, который, Рамсесу казалось, был в большей степени наигранным.

— Придурошная, отдай ребенка родителям, у которых выкрала младенца!

— Открой нам дверь! — как и прежде, настаивал тот «смотрящий», который встал первым. Он стоял по центру и не собирался уходить. — Ну? Хочешь, я тебе новый анекдот расскажу?

«Поймала девочка-Даун золотую рыбку.

Только собралась ей голову открутить, а рыбка, вдруг, молвит ей человечьим голосом:

— Не губи меня, исполню любое желание!

Девочка, отрывая рыбке хвост и кидая его в воздух, говорит:

— Лети, лети лепесток, через запад на восток…»

Пожалуй, Рамсесу тяжело было представить, чтобы они так же «умирали со смеху» от чего-либо другого. Сейчас же, собравшиеся за окном, буквально (и уже не наигранно) принялись смеяться до слез.

— Во, ты, шальная, ща сидишь там и, наверное, тоже мило ликуешь от анекдота! А с нами-то че не поделишься радостью?

— Пырь, — обратился молодой парень к рассказчику анекдота, который стоял пообок с ним у решетки — ты тупо облажался, до этого настаивая перед нами, что она в комнате. Но ты умудрился и выкарабкаться, переведя стрелы на клевый анекдот. Респект! — добавил он, и они сделали «чек», ударив руками о ладонь друг другу.

В комнате стояла тишина. Юля, как и прежде, удерживала Веру за голову, время от времени, целуя дочь. Казалось, она совершенно не обращает внимания на происходящее за окном.

Душа Рамсеса была полна смятением чувств, он не предпочел разделить объяснение Юли, но и не вмешивался, как она умоляла его об этом. В большей мере из-за того, чтобы, действительно, не злить этих молодых людей. Если бы он не вышел победителем после разборок, те вполне могли выкинуть какую-нибудь большую подлость по отношению к Юле и Вере.

— С чего это я облажался?! — вдруг, возмутился Пырь и это выглядело, как «позднее зажигание» с его стороны.

Те, кто заглядывали в комнату, втроем отпрянули от окна. Оставаясь там же, двое из них стали выяснять отношения.

— Ты, че, тоже Даун? — заорал первым Пырь.

Рамсес предположил, что в среде собравшихся Пырь был «лидер» — этот мог позволить себе вызывающий тон. В то время как другой «оппонент» Пыря стоял с опущенной головой. Помимо этого, Пырь вел себя так, как подобает лидеру — чтоб в назидание другим.

— Че, это я Даун? — выкрикнул (но робко) «оппонент» Пыря.

— Слово «Даун» весьма строго и четко подчеркивает мое отношение к тем, кто, не поняв, куда лезет, делает глупость и считает, что единственно только он прав!

— Если ты настаиваешь на слове «Даун» и это не риторика, то я тебе отвечу, я не «Даун»!!! Это, чтобы ты уяснил!!! — продолжал в ответ кричать «оппонент», но теперь, то, в какой форме он это делал, явилось полной неожиданностью для Рамсеса.

— Если тебе так важно почувствовать превосходство надо мной, то я соглашусь с тем, что у тебя коэффициент интеллекта повыше, нежели у меня. Да пожалуйста, на и пользуйся, — Пырь развел руки. — Но тут ты не путай реальность с виртуальностью, где там ты под Никами умничаешь по отношению к другим. Потому что я, в отличие от читающих твои посты в инете, знаю, что у тебя реальные неприятности в личной жизни. И тебе прямо так и хочется почувствовать себя крутым хотя бы на страницах Интернета. В виртуальности-то, никто не сможет физически помешать тебе избавиться от комплексов, настучав по твоему куполу за супер крутые в заумных формах наезды (в виде фраз) на других. Но ты сейчас не в виртуальности и поэтому, попридержишь!

— Я не ухожу от реальности, закрываясь в виртуальности, — позволял себе и дальше «оппонент» кричать на Пыря. — Я не знаю, что уж ты там ведаешь обо мне, но моя судьба этого не требует и я ей доволен! А вот ты только что пропалил еще один комплекс, от которого пытаешься уйти, отрываясь сейчас на мне! Потому, что ты слаб и глуп и поэтому для меня не важно твое мнение. А в представлении обо мне — выражена твоя, а не моя жизнь…

Было похоже на то, что «оппонент» и не думал останавливаться. Но в это время Пырь кулаком ударил того в лицо, и завязалась драка. Дерущиеся упали и дальше не было видно, что там происходит. Лишь было слышно, как остальные, стоявшие рядом с ними, начали громко подбадривать их к более активным действиям.

Понадобилось несколько секунд, чтобы вокруг бьющейся пары, собравшиеся впали в состояние анабиозного бешенства, желая зрелища. Оголтелый шум, гам и ругань — все это стало походить на некую свору бездомных, временно разъяренных, но говорящих собак, которые сбились в стаю, гонимые животным инстинктом и с человечьей искренностью уподобились четвероногим тварям.

Рамсес не сразу, но заметил, что половина оголтелых «тварей» вытянула руки, в которых удерживала нечто такое, что было обращено в сторону дерущихся.

Рамсеса это заинтересовало, и он спросил:

— Что у них в руке? Этим они хотят прекратить драку?

— Да, нет… — растерянно произнесла Юля. — Это телефоны. Сейчас они делают видео. Потом показывают по Интернету.

— Точно! Телефон! — торжественно сказал Рамсес, на время утратив интерес к происходящему за окном. — Как я сразу не подумал! Или не вспомнил, — он виновато улыбнулся, — но сейчас не важно! — Рамсес ощупал карманы и печально подытожил: — С собой его у меня точно нет, но я же ничего не путаю, телефоны есть у всех?

Юля засмущалась.

— У нас с Верой, его нет.

— То есть и у меня его может не быть?

— Это Вы должны знать, можете Вы позволить им пользоваться или нет? Но судя, как Вы одет, он должен у Вас быть.

— Что означает, позволить?

Рамсес смотрел на Юлю, ожидая пояснений.

— Это, — начала говорить она, но задумалась и только затем продолжила: — когда есть мечта, а потом это сбывается на самом деле.

Так сразу Рамсес не смог вспомнить, мечтал ли он когда-то о телефоне и смог ли его заполучить, но, чтобы уточниться относительно (затем) себя, он спросил:

— Вы мечтаете о телефоне?

— Конечно! — всецело и весело отреагировала на вопрос Юля.

«Тогда, — подумал он, — я тоже мечтал. Но, вот, смог ли себе позволить, несмотря на, идеально поглаженный Дэвисом, костюм?..»

Рамсес оставил мысли. Так же, как и Юля, он посмотрел в окно. Со стороны улицы голоса начали стихать. Когда-то плотное кольцо вокруг дерущихся стало распадаться. Молодые люди с большим интересом принялись просматривать записи на телефонах, нежели продолжали глазеть на самих участников драки, которые к этому времени устали вести борьбу на земле. Просмотр отснятого материала теперь им явно доставлял большее наслаждение. Это находило подтверждение в том, что обладатели мини-фильмов демонстрировали их друг другу, при этом, хвастаясь и громко комментируя тот или иной эпизод. Гусиноподобный гогот смеющихся снова дал о себе знать. Правда, теперь не повсеместно, а носил отдельный характер, где та или иная пара смотрела на кадры и время от времени издавала звуки гортанной радости.

После чего, растолковывая, на их взгляд, интересные эпизоды в драке и усладив синдромом психической зависимости животного бешенства, злобная челядь направилась в противоположную от церкви сторону. При этом они не оборачивались и совершенно не обращали никакого внимания на плетущихся позади драчунов, лица которых были в крови.

Юля, продолжая прижимать дочь к себе, еще какое-то время молчала и вглядывалась вслед удаляющимся молодым людям, а потом, отпустив Веру, на секунду она закрыла руками глаза.

— Еще чаю? — спросила Юля, убирая руки от глаз. Ее губы чуть дрогнули, чтобы улыбнуться, но из этого ничего не получилось.

— Нет, спасибо, — тихо ответил Рамсес и еще тише добавил: — Я и напился, и сыт!

— Тогда, идите, пожалуйста, на диван, я уберу со стола.

Рамсес присаживался, когда громко кто-то постучал по оконной решетке.

— Мама! — опять выкрикнула Вера и вновь кинулась к ней, удерживая подаренную куклу за руку.

Он резко обернулся на стук. На этот раз по другую сторону окна никого не было.

— Юля, Вы не видели, кто это был? К сожалению, я не смотрел в ту сторону, когда садился.

— Я тоже не видела. Но, так стучат Дэвис или отец Велорет.

То, как испугалась Вера, не вселило в Рамсеса твердость, что, на сей раз, это был папа или священнослужитель.

Юля вытерла о полотенце руки и направилась к двери.

— Вы идете открывать дверь? — удивился Рамсес.

— Да, конечно, — не менее удивленно ответила она.

— Вера, а Вы увидели, кто постучал? — продолжал задавать вопросы Рамсес.

— Не заметила, — отозвалась детским голоском, испуганная Вера. — Мне стало страшно.

— Так, Юля, идемте-ка вместе. Но открывать буду я.

— Хорошо, — согласилась она и нерешительно пожала плечами.

Из комнаты первым вышел Рамсес. За ним шла Юля: она продолжала улыбаться и за руку вела дочь. Когда они свернули в маленький коридорчик, Рамсес попросил всех не шуметь и ступать, по-возможности, тихо. Юля и Вера приподнялись и пошли на цыпочках.

Подойдя к входной двери, Рамсес прислушался, но слух не уловил со стороны улицы ни единого звука. Тишина ему показалась подозрительной и это еще более его насторожило. Он повернулся к Юле и заговорил шепотом, как можно ближе к уху:

— Идите к себе в комнату и закройтесь там.

Юля округлила глаза, а на лице застыла ошеломленная гримаса. Она смотрела на Рамсеса с полным непониманием.

Рамсес доверительно улыбнулся и, на тот же манер — тихо и как можно ближе к уху, произнес:

— Так, на всякий случай.

Более без лишних вопросов Юля с Верой поспешили к себе: так же тихо и на цыпочках, как и пришли.

Рамсес проводил их взглядом, а когда они скрылись, приложился ухом к двери.

В этот момент раздался стук кулаком о дверь.

Рамсес отпрыгнул и самым неожиданным и непредсказуемым образом рукой задел дверной крючок, который звучно лязгнул по железным соединениям нехитрой конструкции, состоящей из закорючек и колец. Он посчитал, что теперь глупо играть в молчанку, изображая полное отсутствие кого-либо за дверью.

— Кто там? — вырвалось у него; получилось громко и даже угрожающе.

Никто не отозвался.

В напряжении Рамсес простоял несколько секунд. Мысль о том, что Юля осталась одна с ребенком, пронзила больше всего. Зарождающееся волнение усиливалось, а ребус из одних лишь стуков, да молчаний еще и умножился воображаемой фантазией о неминуемо чем-то страшном, как вокруг, так и внутри этого здания.

— Немедленно открой! — кто-то грозно скомандовал с улицы и врезал с размаху о дверь.

В ответ Рамсес решительно вцепился в дверной крючок и, прижимая вниз, пошевелил им. Убедившись в надежности, он побежал к Юлиной комнате, чтобы тоже удостовериться, не проник ли кто-то в помещение каким-либо другим путем, допустим, через соседние комнаты. Убегая, он опрометчиво громко зашлепал подошвой о деревянный пол. За спиной раздался еще один, но более сильный удар о дверь и уже молча. Не останавливаясь, Рамсес только ускорился.

Напряжение возрастало, а ситуация никак не прояснялась и находилась на уровне догадок. Рамсес отчего-то подумал о том, что вновь обретенное им сейчас состояние, должно быть, для него привычно и, как правило, он вынужден всегда убегать, чтобы потом разрешить некую головоломку.

— Бред какой-то! — злобно набегу просипел он, больше ругаясь на то, что сейчас не об этом надо думать, а спасать Юлю с ребенком!

Выбежав в большой коридор, он не обнаружил тут никого и сразу же подбежал к Юлиной комнате. Рамсес схватился за ручку и дернул дверь на себя! Не открыв, он тут же сорвался на крик:

— Юля, с вами все в порядке?!

Последовавшая тишина готова была свести с ума и Рамсес запаниковал.

Но неожиданно тихим и недоверчивым голосом Юля ответила:

— Да. Все в порядке.

Одновременно с этим, раздался громкий стук по решетке окна.

— Юля, да откройте же! — снова прокричал Рамсес и уже приказным тоном.

Но Юля не спешила. Вместо клацанья дверного замка, Рамсес услышал неразборчивую речь, которая явно исходила за окном Юлиной комнаты. Слов опять было не разобрать, а Юля не открывала и словно затаилась. Тогда он взял себя в руки, представляя до какой степени, должно быть, перепуганы Юля с Верой, и, в этот раз, попросил спокойно:

— Юля, пожалуйста, ответьте, не молчите, что у Вас происходит?

Наконец-то, она открыла дверь. Как ни в чем не бывало, она дружелюбно улыбалась и обрадовано сказала:

— Отец Велорет пришел.

Не доверяя, с содроганием, испуганный Рамсес перевел взгляд с Юли на окно.

Отодвинув в сторону уголок белоснежного тюля, у окна стояла Вера. Довольная, она улыбалась и махала рукой священнослужителю, который был облечен во все черное, что выделяло его из тех, с кем Рамсес до этого общался, когда пришел в себя после травмы головы. Длинное верхнее одеяние придавало телу священнослужителя цельную монолитность, которую венчал вытянутый головной убор.

Отец Велорет из-за тюля ничего не мог видеть в комнате и поэтому общался с Верой, точнее — он говорил, а девочка в ответ лишь улыбалась и махала рукой. Неожиданно он замолчал: скуластое, полное решимости лицо (на вид лет шестидесяти) застыло в тревожном выражении. Отец Велорет вновь начал жестикулировать руками, показывая довольной Вере, чтобы она пошла и открыла ему дверь.

До этого, не сводя глаз с Рамсеса, сладко улыбающаяся Юля обернулась и попросила:

— Верочка скажи, что я ему открою.

Рамсес оглядел всех троих.

В это время Юля вновь повернулась лицом к Рамсесу и, ожидая, что он скажет, молчала с неизменно светлой улыбкой на устах.

В повисшей тишине можно было выделить две пары, но не Рамсеса с Юлей равно как отца Велорета и Веру по другую сторону от них, а представительниц слабого пола и тех, кто истинно являлся мужчиной от рождения. Между ними находились две очаровательные счастливые избранницы прекрасной половины человечества, взгляд которых — у каждой по отдельности — был устремлен на сосредоточенные лица сильных мира сего. Глаза у Юли и Веры святились от счастья, но это не приводило в чувство ни встревоженного Рамсеса, ни переволновавшегося отца Велорета.

— Вы сами откройте, — наконец-то нарушила тишину Юля.

Рамсес словно этого и ждал, чтобы прийти в себя. Он потряс головой и ответил:

— Да, простите. Скажите отцу Велорету, чтобы он шел к входу.

Юля развернулась и направилась к окну, а Рамсес поспешил к входной двери в казарму.

Когда он открыл дверь и встал на пороге, к нему стремительно подходил отец Велорет. С тем же каменным выражением на лице, что был у него минутой ранее, он представился:

— Отец Велорет, настоятель прихода храма в честь образа Божией Матери.

— А-а-а… — растерялся Рамсес, — собственно-то я же не помню, как мое имя.

— То есть, Вы тот, кто забыл имя?

Вопрос еще больше смутил Рамсеса. Он лишь одобрительно кивнул и слегка натянуто улыбнуться под напористым взглядом отца Велорета.

— Мы сейчас с Вами переговорим, но для начала давайте пройдем.

— Ах, да! — спохватился Рамсес и, отойдя в сторону, дал возможность пройти отцу Велорету.

За ним, Рамсес машинально опять закрыл дверь на крючок.

— Это Вы разбили в кровь лица тем двум молодым людям, что уходили от Вас? — требовательно спросил отец Велорет. Рамсесу даже показалось, что в вопросе была легкая угроза.

— Нет, — встревожился он.

— Тогда, зачем Вы сейчас снова закрыли дверь?

В тот момент, когда Рамсес открыл рот, чтобы ответить, в дверь снова постучали. Но теперь звучал барабанный звук и было похоже, что дубасили кулаками.

— Вот, — через плечо указывая на дверь большим пальцем, тихо ответил Рамсес, но и не то, о чем собирался сказать до этого.

— Что, вот? — непонимающе спросил отец Велорет. — Ну, так откройте же!

Барабанный стук о дверь не прекращался.

— А Вы не боитесь? — спросил Рамсес, все никак не отойдя от только что пережитого стресса.

— Я могу сильно переживать о Верочке и Юле, но боязнь во мне давно не проявлялась, молодой человек.

— Так я о них и говорю.

— Послушайте, откройте дверь, не то ее разнесут.

Рамсес повиновался.

За дверью стоял и невинно улыбался Дэвис.

— Я слышал, как вы закрылись на крючок и боялся, что вы отойдете далеко, — прокомментировал свою «барабанную настойчивость» он.

— Папа! — закричала Вера и побежала на встречу к нему.

Юля и дочь выбежали на стук. Увидев всех, Юля остановилась, а девочка прыгнула на руки к отцу. Дэвис обнял ребенка и пошел к супруге, сблизившись, за плечо прижал к себе Юлю и они отправились в комнату. Отец Велорет и Рамсес продолжали стоять на месте: каждый из них приковал взгляд к удаляющейся семье.

— Это мы с Вами, — негромко заговорил отец Велорет, — понимаем насколько мир жесток и на что способны люди. Поэтому мы тревожимся больше их. Они же знают о неприязни в той мере, в которой им приходится сталкиваться по отношению к себе со стороны недоброжелательной части общества. И, слава Богу, что Дэвиса и Юлю никто не избивал и у них нет об этом жутких упоминаний. Надеюсь, и в детстве их не били тоже, — он повернулся к Рамсесу, когда семья зашла за угол. — Поэтому, молодой человек, степень волнения у них не сравнима с моим или Вашим переживанием.

Как потом оказалось, отец Велорет, когда узнал от Дэвиса о том, что у Юли кто-то находится, то поспешил, чтобы разобраться во всем основательно. Переживания, прежде всего, были связаны с незнакомцем, который мог оказаться представителем органа опеки, кого не особо желал видеть отец Велорет. А по дороге к дому он увидел, как группа молодых парней уходит в лес и среди них оказались двое с окровавленными лицами. Естественно, отец Велорет поторопился к дому, где, стукнув в окно, сразу же поспешил к входной двери, абсолютно не подумав о том, что Юля, услышав короткий стук, могла не заметить его за окном.

Когда разобрались со всем, Дэвис засобирался домой. Но Рамсесу, по непонятной ему до конца причине, почему-то не хотелось возвращаться к бабуле и он попросился на ночь к отцу Велорету. И тот любезно согласился. Но прежде чем остаться, Рамсес вызвался проводить парня — уже было темно и тревога о том, на что еще были способны молодые люди, никак у него не проходила.

10. Многослойность

Очевидная, но не видимая.

Вернулся Рамсес довольно быстро. Но Юля уже укладывала Веру спать и готовилась лечь сама. Пожелав им спокойной ночи и отказавшись поужинать, он прямиком направился в комнату к отцу Велорету. Кушать ему совершенно не хотелось. Сейчас более всего он желал прояснить ряд вопросов, которые засели в голове относительно новых знакомств: с Дэвисом, Юлей и, конечно, Верой. Даже думать о себе ему приходилось в меньшей степени, нежели о них. Это еще и было связанно с тем, что Рамсес «обрастал» информацией об этой семье и совершенно так ничего и не мог вспомнить о себе.

— Проходи, — пригласил Рамсеса в комнату отец Велорет, когда открыл дверь.

Первое, что бросилось ему в глаза, комната походила на жилье, как и у Юли. Те же габариты, та же мебель и расставлена в той же последовательности вдоль стен, а на окне висели точно такой же тюль и полотна штор с красивыми фалдами. Даже потертости на ткани, чем были покрыты стол и диван-«Книжка», поразительным образом располагались в тех же местах, как это выглядело в Юлиной комнате. Похожесть двух комнат заканчивалась решеткой за окном с мелким идентичным рисунком. Далее начиналось отличие. Вместо множества фотографий ребенка на стенах у отца Велорета висело большое количество икон. А место, где в соседней комнате были Верины игрушки, тут вдоль стены находилась раскладушка.

— Не удивляйся, — сказал отец Велорет, — помимо того, что я с недавних пор стал избегать всякой крайности вроде роскоши и великолепия, в этом казарменном помещении просто-напросто все одинаково. За исключением того, что сейчас в остальных комнатах давно никто не живет и вся мебель, аналогичная этой, покрыта устоявшимся слоем пыли. Когда-то здесь жили офицеры, поэтому убранство комнат одинаково, — ровно то, что и должно походить на военную однотипную казенность и не более.

— Такие красивые шторы во всех комнатах!

— Нет, — отец Велорет улыбнулся губами. — Это Юленька постаралась. Мне понравились шторы, когда она повесила их у себя. А захожу от нее к себе и вижу, на моем окне висят такие же! И она, проказница, — добавил он ласково, — переживала, что, пошитое ей, мне не понравится. Вот, ведь, сделала и себе и мне, — с восторгом сказал он, — и не повесила-то у себя, пока не дошила и для моей комнаты. Я-то и не догадывался. Смотрю, шьет — значит себе шторы-то, и все тут.

Отец Велорет открыл шкаф.

— Хочешь принять душ?

— Охотно, — согласился Рамсес, ловя себя на мысли, что это здорово освежит.

— Последняя дверь, направо. Вода — только холодная.

— Еще лучше! — порадовался Рамсес, но ненадолго. Он вспомнил предостережение Дэвиса, в котором холодная вода могла служить причиной потери памяти. Рассматривать это всерьез, глядя на отца Велорета при здравом уме и полном рассудке, который регулярно принимает холодный душ, он счел глупым занятием и улыбнулся в отрицание несостоятельным суждениям Дэвиса.

— Ну, да, стоит порадоваться, — отметил отец Велорет, конечно, не зная, о чем подумал Рамсес, — если помыться холодной водой один-то раз. А это, — он протянул, взятое из шкафа, постельное белье, на котором по бокам был виден штемпель воинской части, — для тебя.

Принятый душ не добавил легкости ощущениям Рамсеса. Помимо того, что холодная вода, и правда, не оказалась столь желанной, еще и комната для душа оставила у него несколько удручающее ощущение, нежели старый дом, где проживали Дэвис с прабабушкой. И поэтому он лежал на раскладушке без восторженной былой впечатлительности, что посетила его перед водными процедурами. Рамсес плотно укутался в одеяло и, в ожидании, когда согреется, смотрел в потолок.

На выбеленной поверхности кое-где виднелись трещины, а из убранства вверху была только лампочка. Вкрученная в патрон и свисавшая на проводе, она напоминала теплую каплю в готовности упасть. Ему больше ни о чем не хотелось думать, кроме, как о тепле.

Когда Рамсес, наконец, согрелся, то он понял, насколько сильно устал от состояния озноба, ведь даже сейчас он все равно бы ни при каких обстоятельствах не расстался бы с одеялом. В тепле, обретя душевный покой и торжествуя, что (все ж) холодная вода не послужила причиной утраты памяти заново, ему стало интересно, как живут прочие граждане?

Если так же, рассуждал Рамсес, то в каких очертаниях однотипной казенности пребывает его комната. Ведь он тоже, должно быть, где-то живет. Чтобы представить, ему особенно выбрать было не из чего: либо то, где существует Дэвис с прабабушкой, либо то, как живут тут. Понимание сего чуть не закончились катаклизмом в виде устойчивого пессимизма. Осматривая комнату, от всего, мягко говоря, повеяло грустью.

Отец Велорет вошел вовремя, и Рамсес быстро забыл, о чем начал было рассуждать, и от чего успел загрустить.

Из одежды на отце Велорете была длинная рубаха до пят молочного цвета. Войдя, он оставил за собой открытую дверь и поспешил к дивану, где его тоже ожидало пуховое одеяло.

— Пожалуй, — бросил он на ходу, — я сразу погашу свет.

Раздался щелчок выключателя и комната погрузилось во тьму. Пока укладывался отец Велорет, глаза Рамсеса начали привыкать к темноте и он разглядел, что напротив открытой двери видно зашторенное окно Юлиной комнаты, сквозь которое, за плотной тканью штор, еле заметно угадывался источник света в виде подвешенного фонаря на улице. И это ему что-то напомнило, но восстановить конкретный эпизод в памяти из своей жизни он не смог.

— Дверь в Юлину комнату тоже открыта? — шепотом спросил Рамсес.

— Да, — приглушенно ответил отец Велорет. — Перед тем, как лечь спать, я оставляю двери отрытыми и проверяю, спят ли они и укрыта ли Верочка.

— Вы постоянно так рано спать ложитесь?

— Не рано, а вовремя. Спать мы ложимся с заходом солнца, с ним же, с первыми лучами, и встаем.

— А мне чего-то не хочется спать, — тихо на выдохе сказал Рамсес.

— Давай поговорим. Тем более, что только в общении можно достигнуть доверия. А мы с тобой знакомы не близко.

— Кто они? Я о тех, что были тут днем, — первое, о чем спросил он и сделал это охотно, помышляя о сатисфакции.

Отец Велорет, до этого лежа на спине, повернулся на бок, лицом в сторону Рамсеса.

— Один из тех, — сказал он, не особо радостно, — кто был в крови, сын когда-то командира этой воинской части.

— А теперь, что с командиром? — продолжил спрашивать Рамсес, поддерживая беседу, которая начинала складываться без принуждения.

— После того, как он удачно продал этот участок земли, — отец Велорет выдержал паузу и продолжил с уточнения: — конечно, не самостоятельно он провернул сделку, чтобы поиметь и самому много денег… — не желая вдаться в подробности, он, махнув рукой, кратко добавил: — впрочем, это уже не важно.

Рамсесу же наоборот показалось это важным. Подобная сделка ему представлялась удивительной, особенно его заинтересовала тема финансов, которая начала согревать еще и душу, тело же, благодаря одеялу из пуховых перьев, продолжало удерживать приятное тепло. Так или иначе, он захотел уточнить:

— Я многое не помню, но, разве можно продать воинскую часть? Или я чего-то путаю.

— Не ломай голову. Потому как в двух словах все равно ничего не поймешь. А, чтобы было тебе понятней, то представь нечто, но обязательно заполненное богатством. Представил? Так, вот, за долгую историю человечества еще никому не удавалось сохранить подобное в целостности. Воинская же часть с недавних пор предстала роскошью в виде дорогой земли в черте города.

Если не вдаваться в детали, то Рамсес все понял относительно продажи, и спросил непосредственно о начальнике (упоминание о его махинациях определенно на что-то указывало и самому Рамсесу, но не конкретно, чтобы вспомнить полностью):

— Что теперь с командиром?

— После выхода на пенсию по выслуге лет, он продолжил заниматься бизнесом.

— Каким?

— Тем же, чем во время службы Родине, занималась жена под его прямым руководством. Точно, я не знаю.

— Красиво ушел, на последок поимев много денег… Заработал! — вспомнив, что именно это слово подходит к данному разговору, с удовлетворением уточнил он.

— Не обязательно, молодой человек, приравнивать подобную сделку к заработанным деньгам и уж вовсе это его не скрасило.

— Почему? — разочарованно поинтересовался Рамсес, желая разобраться с темой и с упомянутым им словом.

— Ну, во-первых, он переступил честь, приобрел богатство и сделался гордым, потому, забыв о наказании Божьем, пошел на сделку с совестью. Во-вторых, чтобы красиво уйти, для этого необходимо дела увенчать успехом и приобрести себе доброе имя.

С минуту Рамсес обдумывал, сказанное отцом Велоретом, и комната погрузилась в тишину, пока он снова не вспомнил о сыне командира части.

— Часто эти молодые люди наведываются?

— Сегодня — второй раз. Многих из них я хорошо знаю. Почему-то они решили, что часть бывшей воинской территории, тут, вдруг, по праву перешла под их контроль. И теперь они рассматривают ее, как некую базу для себя. Но, это бы ладно, важнее то, что после первого раза я говорил с ними, призывал к совести и просил, чтобы больше этого не повторялось по отношению к Юле. Но… — он лишь разочарованно вздохнул и не добавил слов.

— Если можно было папе распоряжаться воинской частью, — ехидно подметил Рамсес, — то, почему бы сыну ни сделать то же самое, включая и отношение к другим?

— Резонно. Жаль, что сегодня его сверстники, — отец Велорет печально уточнился, — да еще и с меньших лет, стремятся исключительно к материальному. Желание же только к обладанию, неминуемо в будущем приводит к преступлению, как показывает практика.

Рамсес кивнул, в глубинах сознания догадываясь, что он понимает, о чем говорит отец Велорет и, что, как ему виделось, он тоже в большей мере стремился к обладанию: такой вывод напрашивался сам из-за неведения им молитвы перед едой, думал он.

Отвлекаясь от мыслей о себе, Рамсес снова спросил о тех, о ком они говорили:

— Когда Вы познакомились с кем-то из этой группы молодых парней?

— Давно. Мои двое пацанов росли вместе с некоторыми из них. Сейчас, — отец Велорет помедлил, — моим было бы столько же лет.

Рамсес задумался.

— Так у вас есть семья?

— Была. Жены и ребятишек не стало после авиакатастрофы. Они возвращались домой из отпуска на военном вертолете ко мне, на погранзаставу, — он печально добавил: — И случилась эта трагедия незадолго до перевода меня сюда, в Москву…откуда я родом.

Отец Велорет замолчал.

Несмотря на потерю памяти, Рамсес мог представить, насколько тяжело говорить о потере и решил больше не расспрашивать о семье.

— Позже, — снова заговорил отец Велорет, — я запил и невероятно обозлился на белый свет — на ту несправедливость, которая выпала именно на мою долю. Дошло до того, что неуемная пустота во мне подходила к логичному пределу и меня уж поджидал телесный величайший покой. Прости нас, Господи, за то, что мы не ведаем, как живем…В тот период испытания, меня и попросили из этой воинской части.

— Вы служили здесь? — удивленно спросил Рамсес.

Он, то и дело, удивлялся и со стороны могло показаться, что Рамсес изумляется по каждому поводу, как ребенок, внезапно вымахавший в росте, который еще многого не видел и не знал.

— Да. Тут был последний военный пост, где я перестал скитаться, как в жизни, так и душевно и обрел покой на своем месте. Дела на Земле разнообразны, но некоторые, в конце концов, возвращаются к начальному, но Высшему предназначению нас на этой Земле.

— К какому предназначению? — вырвалось у Рамсеса и снова с удивлением.

— Я не знаю, насколько у тебя ум способен воспринимать такие понятия, как вечность, но, ты никогда не думал, почему Вселенная и процессы, происходящие в природе, — вечны, а все живое на Земле неизбежно конечно? В данном случае, я говорю о теле, как таковом.

— Нет, — искренне ответил Рамсес, хотя сейчас он этого не мог помнить, но все же знал об этом наверняка.

— Потому что могучие процессы во Вселенной не живут для себя, они происходят только ради других — в этом заключен Источник вечной Жизни…Слово Божье — наука тонкая. Волею судеб, я стал настоятелем прихода храма в честь образа Божией Матери и теперь я тоже могу жить ради других. Не в угоду, конечно, себя бессмертного на Земле, а ради малого прикосновения к учению о вечном. И все, чем я могу сейчас пополнять свой Источник Жизни, так это заботой о благополучии других. В писании говорится: «Возлюби ближнего, как самого себя», вот я и следую этому.

Вот уже в который раз в комнате вновь повисла тишина.

— Я и тебя помню, — заговорил Отец Велорет первым.

Это прозвучало обыденно. От чего Рамсес испытал легкий шок.

— Почему Вы не сказали об этом в начале беседы? — спросил он с долей обиды в голосе.

— Разговор не заходил. Да и запомнил я тебя не так уж, чтобы тебе от этого была польза. С открытием прихода, многие новоселы, что проживают здесь в округе, начали крестить у нас детей. Ты был одним из приглашенных гостей на православном обряде. К этому могу только добавить, что ты был с девушкой.

— Когда это было? — оживленно спросил Рамсес.

— Попробую посмотреть завтра, но надежды мало, что по записям я вспомню день и семью младенца. Людей не мало, кто по разу к нам приходит. Знаю только, что это было не менее чем год назад. А запомнил я, потому что тебе не особенно происходящее было по душе. Вот только не могу сказать, что именно не нравилось — само крещение, компания, с которой приходил ты, или ты просто куда-то спешил.

— Совершенно не помню, — разочарованно произнес Рамсес. Он пытался вспомнить хотя бы что-нибудь, но попытки были тщетными.

— Всякой вещи время надобно под небом, — успокоил отец Велорет. — Знать, нынче тебе период потерять, но обязательно настанет момент и ты вновь начнешь собирать то, что потерял. Да и память твоя заработает в полной мере с того, к чему ты непосредственно прикасался и что тебе было интересно, а вот то, что тебя мало заботило, допустим, приход в нашу церковь, с этого память не заработает, как раньше.

— Вы, как сговорились. Вы все произносите одно и то же. И Юля, и прабабушка, и Дэвис, вы все, как один предполагаете, что я не читаю молитву перед едой и не посещаю церковь. Может я такой же, как и вы? С чего вы берете, что я другой? К тому же, тогда, почему я оказался именно у вас, а не среди мне подобных? — возмущению Рамсеса не было меры.

Отец Велорет широко улыбнулся.

— Пути Господни непостижимы для человека. Могу предположить, что пока для тебя не нашлось места в том мире, откуда привез тебя к нам Дэвис в столь строгом костюме и красивом пальто.

— Привез на время и в ржавой тележке, да к Вам подлечиться, — с иронией сказал Рамсес и с тем же тоном в голосе продолжил: — И как мне выздороветь, чтобы вернуться к себе подобным, где ходят в столь строгих костюмах и в красивом пальто?

— Откуда ж я знаю, — не обращая внимания на сарказм собеседника, Отец Велорет печально улыбнулся. — На все воля Божия. Попробуй сходить на то место, где все и произошло. Возможно, ты что-то вспомнишь.

— Я уж просил Дэвиса и так, и эдак. Но он боится одного человека. Точнее тот, кто ударил меня по голове, он ему друг.

— Интересно.

— Возможно. Но мне ничего не понятно. Знаю только, он боится, что его, так называемый Дэвисом, друг перестанет разрешать приходить к нему в гости.

— В квартиру?! — еще больше удивился отец Велорет.

— Ай, — Рамсес отмахнулся. — Я то же самое спросил, Дэвис же ответил, что у его друга много квартир. В общем, когда я говорил с ним, там сплошь вопросы и никаких вразумительных ответов.

— Ну, это, да… К Дэвису нужен особый подход. Впрочем, как и ко всем к нам. Но к тем, кто рожден такими, как он или Юля, к ним особенно нужен подход. Но не путай с особенным подходом. Ничего необычного в общении с ними не требуется…Ну, да ладно, давай ложиться спать. На утро я попрошу Дэвиса, чтобы он отвел тебя к дому, где немало квартир у одного из его друзей. Но у меня к тебе будет одна просьба.

— Просите, — (отчего-то) важно сказал Рамсес, но, сообразив, он прикрикнул: — ой!

— Тише, — попросил отец Велорет, прикладывая указательный палец к губам и миролюбиво улыбаясь. — Не подвергай, пожалуйста, Дэвиса опасности. Он не рассудителен там, где присутствует хитрость или злобные намерения. Поэтому пообещай мне, что ты не подойдешь к его другу ни сам, ни с Дэвисом, пока, ну, более-менее, не разберешься, что, к чему. Каким способом это сделать, я не знаю. Понаблюдаешь ли ты за другом Дэвиса или у кого расспросишь о нем, но главное не спеши с тем другом знакомиться. Вот только на таких условиях я отпущу с тобой Дэвиса, чтобы он попытался помочь тебе.

— Обещаю.

Дав слово, Рамсес не смог бы заснуть, так и не поговорив о семье Дэвиса, и он, почему-то именно сейчас припомнив, как соврал Юле относительно Дэвиса, на сей раз, решительно и честно сказал о то, о чем думал:

— Вы предложили спать, а мне хочется поговорить о Дэвисе, о Юле и, как так получилось, что у них родилась дочь!

— Тише, — вновь попросил отец Велорет, — девочек разбудишь.

Он укладывался на другой бок, чтобы заснуть, но опять повернулся лицом к Рамсесу и заговорил все так же на спокойный манер:

— Спрашивай. Знающий людей — человек разумен.

— Чем они больны? — спросил Рамсес о первом, что волновало с самого начала знакомства с Дэвисом.

— Даже, когда человек чем-то хвор — это не означает, что он болен. А в таких случаях, как у Дэвиса, Юли или с иными особенностями от рождения — их я не отношу к категории нездоровых людей. По моему вразумлению, болезнь — это, когда организм неминуемо идет к разрушению: конечно, если больной не лечится или не делает профилактику. Дэвис же и Юля не обречены на смерть, а значит, они не больны. Но, в отличие от нас, у них всего-навсего лишняя 47-ая хромосома. И поэтому, да, они другие, но это не болезнь. Вне всяких сомнений, это содержит ряд признаков — люди медленнее развиваются, как итог, позже сверстников проходят этапы развития. Но я уверен, отнюдь это не означает, что они болеют. Их неумение жить в нашем обществе — это не нарушение функций мозга, а иное восприятие мира — ведь, то, насколько они добры и чувствительны, это не доступно нам. В их случае, им нужны не таблетки, а обычное понимание и в отдельных случаях — снисхождение. То есть, как к любому из нас нужен подход и не более. Но терпеливость именно с ними будет вознаграждена с лихвой — в отличие от других деток, они очень ласковы, заботливы, послушны и настойчивы в обучении! Вот даже есть хороший эпитет, — отец Велорет стал говорить более оживленно, — который точно отображает, присущие им, особенности, их называют «Детьми Солнца». А оно, как известно, поддерживает жизнь на Земле.

— Как это, они — Дети Солнца?

— Они чаще других на Земле улыбаются, — вовсе повеселев, заговорил Отец Велорет, — что неизменно всегда вызывает ответную реакцию, полную радости. И ничто не способно сравниться с такими детками, кроме, как Солнце — когда оно ласкает, ему каждый улыбнется во весь рот, особенно завидев на рассвете первые солнечные лучи, — ответив, отец Велорет с грустью продолжил, говоря о наболевшем: — Никто не способен дарить схожие чувства другим, нежели они — Дети Солнца. Беда еще в том, что ныне мало у кого отыщется обычное терпение. Многие руководствуются лозунгом «здесь и сейчас», чтобы результат был сиюминутным и, непременно которым жизненно необходимо похвастаться перед другими. Я давно уже называю жизнь у нас в стране — жить для других, но никак не для себя.

— Вы же до этого говорили, что вы живете, пополняя Источник Жизни, для других. И это — шаг к вечности, как неизменно остаются Вселенная и земные процессы в природе. А тут вы сожалеете, что все живут для других.

— Нет, не так. До этого я говорил об Источнике Жизни, где все устремления направлены только ради других. Сейчас же я говорю о проживании в восхвалении не важных вещей. Не путай понятия. К тому же, ты не дослушал и перебил меня.

— Извините, вырвалось.

— Сейчас люди живут даже не для себя, они стараются постоянно удивлять других. Это болезнь какая-то! Каждому непременно надо иметь в арсенале все то, что предназначено напоказ, но никак не окружать себя тем, что способно, действительно, радовать. То есть, обладая чем-либо, в большей степени «оно» обязано удивлять кого-то, нежели владелец сего сам наслаждается «им». Чтобы ты понял и отличал оба высказывания, я поясню кратко. Все устремления, которые направлены только ради других — это и называется Источник Жизни и означает: Возлюби ближнего, как самого себя. А после сиюминутного другим хвастовства, наступает незаполненная никаким смыслом пустота. Жаль, мало кто об этом задумывается. Многие…да, что уж там, все живут не общим благостным Источником Жизни, а лишь минутным, надуманным удовольствием — хвальбой другому, где приметно то, что приходится жить даже не для себя и души, а каждый вынужденно проживает в угоду неискреннего одобрения со стороны. Я же живу для души необходимым Источником Жизни и все мои устремления направлены только ради других, в интересах каждого отдельного человека и для общего благостного дела, как живут Вселенная и процессы, происходящие в природе, — для других.

Опустив голову на подушку, Рамсес некоторое время поразмышлял. Он словно точно знал, что тоже не прочь похвалиться и потому ему хотелось вспомнить какой-либо случай. Все же не припомнив, Рамсес оставил эти мысли и решил спросить о более ему понятном:

— Вы всегда заботились о таких, как Юля или Дэвис?

— Признаюсь, когда-то я не уделял должного внимания таким, как они. Так получилось, что сразу же после знакомства с Юлей и Дэвисом, я оказался в Доме ребенка. Там, где были одни отказники и они ожидали дальнейшего перераспределения по другим Детдомам или в Дом инвалидов. Тогда я впервые обратил внимание, что ко всем детям подходят, а к ним — с синдромом Дауна не идут вовсе. Мало того, сверстники уже в этом возрасте старались их как-то, да обидеть.

Рамсес вообразил эту картину и ему стало жаль тех, кого обижали.

— Заведующая Домом ребенка, — продолжал отец Велорет, — видя, с каким вниманием я наблюдаю за этими детками, рассказала мне историю. Около года назад к ним приехала молодая пара в сопровождении дедушки, который считал своим долгом помочь детям избавиться от обузы, то есть, от внучки. На тот момент внучке исполнилось пять лет и привезли они девочку ни раньше, ни позже, как в День рождения. Заведующая решила оставить маму на пару дней, видя, как она борется с собой — ей тяжело давался этот шаг и ребенку нужно было время для адаптации. После отъезда мамы, девочка попала в больницу, а спустя месяц она умерла. Мама об этом узнала через год, когда приехала навестить ребенка в День рождения. Никто не знает, жила бы девочка, останься она с мамой, но, несомненно, то, что было бы намного легче обеим, будь она до последнего с дочерью. Тогда же заведующая Домом ребенка заверила меня, что, по ее наблюдениям, дети с синдромом Дауна способны чувствовать сильнее, чем другие, тот момент, когда их бросают. Поэтому почти всех мам она оставляет на пару дней, пока ребенок, более-менее, привыкнет к новой среде. Но остаются со своим чадом не все, — печально добавил Отец Велорет. — После этой истории я начал ближе общаться с Дэвисом, а затем и с Юлей. Со временем я убедился, что они, и правда, чувствуют сильнее тот момент, когда их бросают. Затем, они стали обращаться ко мне с вопросами и мы начали совместно справляться со всеми трудностями.

— Начало истории — это почти о жизни Дэвиса, только без трагедийного конца, — произнес Рамсес, размышляя вслух.

— Трагедия у Дэвиса есть, только она своя, как и у всех, не похожая ни на чью.

— Много мам, кто отказывается от таких детей?

— Достаточно много.

— Почему?

Отец Велорет помолчал, прежде чем заговорить.

— По многим причинам. Скажу лишь совершенно точно, что только Святые люди не имеют определенного чувства — Они живут ощущениями любого из нас, как своими собственными. И, если бы тем же самым могли обладать люди или хотя бы старались постичь это состояние, то отказов бы попросту не было.

Рамсес наморщился — некоторое время думал и о погибшей девочке и, как смогла отказаться от неё мама. Это продлилось, пока отец Велорет не начал говорить:

— Обычные дети до всего доходят сами, а тем, кто с синдромом Дауна, им надо абсолютно все показывать. Самый же важный для них возраст — с рождения и до трех лет. В этот период, впрочем, и не только, им всегда, как никому другому, важно воспитываться в семье. И поэтому мне не удивительно то, что произошло с пятилетней несчастной девочкой. Горе то, что сейчас происходит. Беда и великий грех! Парадоксально, но порождают это горе, когда мамы вынуждены отказаться от дитя, врачи, которые называют таких детей «бесперспективными». На примере же Дэвиса и Юлии, мы стали свидетелями того, что эти дети могут не только ходить и самостоятельно насыщаться с ложкой в руке, но и получать образование в школе. Так же я знаю примеры, когда они свободно говорят на иностранных языках или, как Дэвис, работают на компьютере и он тоже помогает нам по тем или иным вопросам, когда нам нужна информация из Интернета. Да, что и говорить, порой они показывают удивительные результаты, в том числе и в спорте.

— Только…, особенно в спорте, на своем уровне.

— Что ты имеешь в виду?

— Спортом они занимаются на своем уровне и никогда не смогут победить тех, у кого нет лишней хромосомы.

— Им незачем этим заниматься. Тогда как в принципе — это вообще ненужное занятие.

— Отец Велорет, ну, несмотря на то, в каком я сейчас состоянии, я знаю наверняка, что в спорте должны быть сильнейшие.

— Сильнейшие среди кого, людей?

— А среди кого же еще? — переспросил он, улыбнувшись. — Вы хотите сказать, мне так отшибло память и я теперь не помню, что на Земле с человеком еще кто-то соревнуется?

— Ты не помнишь не потому, что забыл, а просто никогда не обращал внимания на то, что Земля заселена не только людьми, но на ней существует и другая форма жизни, которая никогда не станет соревноваться с человеком, а будет руководствоваться другим.

— Чем?

— Просто жить изо дня в день, как это и было предопределено со Дня рождения всем живущим на Земле. Касательно другого вопроса, если брать во внимание все живое на планете, то человек никогда не сможет прыгнуть так, как это делает, допустим, блоха, относительно веса и земного притяжения. Если мне не изменяет память, то человек с такими способностями мог бы скакнуть на 11 километров. Согласно же нашим физическим данным — этому никогда не бывать. Получается, и развиваться в этом направлении не стоит, а для нас было бы лучше, если бы мы занялись своим истинным предназначением, а не только технологиями, которые лишь попутно присутствуют в нашей жизни.

— А надобно бы еще и пополнять Источник Жизни заботой о благополучии других, — неуверенно отозвался на слова отца Велорета Рамсес и процитировал уже услышанное, вопросив: — Возлюби ближнего, как самого себя, чтобы познать свое истинное предназначение?

— Ну, хотя бы начать с истинного — любви. Могу еще добавить, что человек приблизится к этому познанию, если для начала, действительно, этим озадачится и начнет-таки заботиться о других больше, чем о самом себе, — он расплылся в улыбке, повторяясь: — Так, как могучие процессы во Вселенной происходят только ради других, в чем и заключен их Источник вечной Жизни, да их истинное предназначение.

— А Вы сами можете что-то предложить, чтобы все так жили, как Вы?

— Ничего. Могу только упомянуть, в качестве примера, о себе. Для начала я решил жить осознанно и перестал формировать вокруг себя привычки, чтобы потом до конца дней не быть ими порабощенным. Также я стараюсь питать ко всем одинаковые чувства, например, будь то человек с 46-ю или с 47-ю хромосомами.

— Хорошо, оставим «предназначение», — попросил Рамсес, понимая, что разобраться ему в этом весьма не просто и он спросил о более ему сейчас понятном, но не до конца: — Все же дети с синдромом Дауна, как я понимаю, они никогда не смогут сравниться с обычными нормальными людьми?

— Молодой человек, для начала, пока что никто не знает наверняка, кого среди людей можно считать обычным и нормальным, а кого со слабым развитием: конечно, если на это посмотреть шире, а не физиологически. В продолжение же — один пример. Допустим, человек с высшим образованием. Понятно, что наличие оного, это далеко не факт, что он полноценно развит. Но все же. На работе такая личность весьма успешно справляется с обязанностями, а по вечерам и на выходные пускается во все тяжкие, о чем и предположить-то ближайшее окружение не может.

— Что Вы имеете в виду, — перебил Рамсес, запутавшись, — говоря: «он пускается во все тяжкие», как это понять?

— Я, о том увлечении, которое делает людей теми, кем они становятся, и чем люди, в силу объективно низменных причин своего занятия, никогда не станут хвалиться, но страсть к нему будет царствовать над ними и уже ни за что не оставит человека свободным.

Рамсес попытался глубоко осмыслить услышанное — так же, как выражался отец Велорет, но для этого ему нужно было время, а отец Велорет продолжал.

— Надеюсь, сейчас ты не вспомнил о непристойном увлечении из-за того, что их попросту нет в твоей жизни, — сказал отец Велорет с нотками надежды. — Но оставим это. Мы не говорим о тебе. Я лишь в качестве примера упомянул о той безобразности, о которой ни коллеги по работе, ни члены семьи не догадываются, насколько она весьма необычна. Примеров же низменного поведения, чтобы поговорить о нормальности или отклонениях, к моему сожалению, множество. Вот, еще. На днях мне поведала прихожанка. Речь не о ней, а о мужчинах, коими они, как оказалось, не могут называться. Милая, добрая женщина помогла ребенку десяти лет зарегистрироваться на страничке одной из соцсетей. Девочка давно этого хотела — многие в классе общаются в сети. В первый же вечер ей прислали около ста пятидесяти сообщений с предложением познакомиться.

— Знакомство, разве это не нормально?

— Ты опять не дослушал и перебил.

— Извините.

— Не один из сверстников не написал ей этого предложения. Они приходили от взрослых, назову их так, дядь, которые объясняли девочке, как хорошо ей будет от этого знакомства…С позволения, я опущу суть тех мерзких высказываний.

— И, что мама?

— Пока убрала персональные данные дочери из соцсети, но в семье теперь скандал и недопонимание. Вопрос, надолго ли дочь будет отсутствовать на страницах Интернета? В наше время неминуемо настанет тот день, когда дитя само или при помощи друзей вновь там зарегистрируется.

В общении Рамсесу никак не становилось легче, мысли довольно быстро менялись, а рассуждения отца Велорета были столь полны общими и мельчайшими деталями, что периодически формирующееся мнение стало многослойно тягостным и уже не укладывалось посильным бременем в мозгах.

— Мне тяжело во всем разобраться, — честно признался он, добавив: — сейчас. Но, похоже, вопрос о нормальности или отклонениях того или другого человека однозначно, что невозможно судить по внешним физическим признакам.

— А говоришь, разобраться непросто. Ты, наверно, никогда до этого не руководствовался простыми вещами, думая о сложном. Вот пример. Скажи мне, ты задумывался, почему воду невозможно одолеть, как ни старайся с ней справиться в тех или иных ситуациях?

— Нет, — ответил растерянно Рамсес, в действительности, наверное, только что в своей жизни подумав об этом.

— Потому, что вода — самая мягкая и приятная среди всего на Земле. Отсюда, возможно, если все люди станут похожими на воду…

— Мягкими и приятными? — вмешался, уточняя, Рамсес.

— Да. То людей тоже невозможно будет одолеть.

— Интересно слушать. Но, почему Вы не приводите примеры, чтобы это нашло отклик у многих? Взять, одно лишь то, как поступают некоторые мамы.

— Почему?.. — отец Велорет многозначительно задумался. — Это самое непостижимое из всего, что можно объяснить. Если кратко, то многие (без разницы каков социальный статус) живут в самом горе, как в уже нечто родном и близком для себя. Вот поэтому, большое количество людей уже не в состоянии замечать само горе — они попросту привыкли к нему. А что касается моих слов, так в них присутствует принцип — когда я рассуждаю, я придерживаюсь одного мнения, неважно во что ты одет, главное богатство внутри себя.

— Странно, — искренне удивился Рамсес, — кто и живет в горе, так это те, как Дэвис или Юля, но они более радостны, нежели те, кто не пребывает в видимом горе.

— Мало того, среди таких, как Дэвис или Юля, ты не найдешь тех, кто совершил бы преступление, тем более убийство.

— Ни одного?! — еще более изумился Рамсес.

— По крайней мере, я этого не знаю. В плане поведения — в отличие от остальных с 46-тью хромосомами — они нам показывают пример искренней любви. Допустим, когда они спокойны и ни чем не раздражены, то они более ласковы и дружелюбны, нежели мы. Но у них, как и у всех, есть характер и настроение, которое, разумеется, переменчиво, но не сверх того. Тем более, им не придет на ум, как нам, прости Господи, хвататься за нож во время ссоры. Так что, — резюмировал отец Велорет, улыбнувшись, — кто из людей по-настоящему болен?

Рамсес двусмысленно хмыкнул.

— Кстати, — оживленно заговорил он, — когда я в доме Дэвиса услышал слово «Даун», то почему-то во мне устойчиво сохраняется понимание, что такие дети рождаются у родителей, которые вели, ну, скажем, неправильный образ жизни. Это так или я, с потерей памяти, что-то путаю?

— Рождение такого ребенка никак ни связанно с асоциальностью: и у той, кто пьет и у кого огромное состояние — у каждой равные шансы оказаться перед фактом, что ребенок пребывает в утробе с синдромом Дауна.

— Все равны.

— Как и во всем, перед Господом. Мне вообще стало казаться после знакомства вначале с Дэвисом, а затем и с Юлей, что, когда человечество искренне примет людей…с синдромом ли Дауна или с иными (как считают многие) отклонениями, то перед нами откроется нечто большее, чем мы обладаем сейчас. Мне представляется, отношение к таким людям с нашей стороны — это лакмусовая бумажка, которая покажет Господу, насколько мы готовы к серьезным переменам в нашем мире. В отличие от нас, люди (как считают многие) с отклонениями уже сейчас живут по другую сторону, созданной нами, несовершенной цивилизации. Они не видят наш реальный мир, так, как мы. Зато им дано пояснить нам о мире, где господствует добро и что жить при нем лучше. Когда мы их поймем, на планете начнется новая эра. Всех тех, кого мы называем по устоявшейся традиции с ограниченными способностями, у них на самом деле возможности безграничны. В особенности, если встает вопрос, у кого научиться сердечности? Конечно, у них! У этих людей иначе, чем у нас, устроен мозг. Они видят мир совсем по-другому и это им дается свыше.

— Получается, что сейчас мы не готовы к чему-то большему? И то, как поведали мне Вы, отец Велорет, у нас вообще нет шансов?

— Если так судить, как предполагаю я и вопрошаешь ты, то у нас, в России, пока что, правда, нет шансов. Но, допустим, у той же Европы их больше.

— В чем это выражается?

— Ну, скажем, в Европе (довольно давно) люди с синдромом (раз мы говорим о них) остаются жить в семьях. И там нет, слава Господи, ни приговоров от врачей, ни специальных домов в таком виде, как у нас в стране.

— То есть! Вообще, нет?

— Абсолютно, нет! — отец Велорет поневоле улыбнулся. Но, заговорив о своей стране, вновь стал серьезен. — В России же 85 % семей сразу же отказываются от младенцев, когда узнают, что у них синдром Дауна.

— Слава Богу! — заговорил Рамсес на манер отца Велорета; тот ничего не понял и он поспешил пояснить: — У нас таких детей рождается мало.

— С чего взял? — не менее удивился отец Велорет, когда понял.

— Я точно не знаю, но как-то врезалось в память, что я за всю жизнь и видел-то одного парня с синдромом Дауна и, вроде, похож он был на Дэвиса. Впрочем, они на одно лицо, — вскользь упомянул Рамсес. — Но, я не об этом. Вот я и делаю вывод, что у нас, если на улицах их нет, то, таких людей мало.

— Ошибочно все воспринимают, что у нас их меньше, чем в той же Европе. Как я уже говорил, 85 % таких деток сразу попадают в специальные учреждения и там они обречены — им уже никогда оттуда не выйти. Вот и получается, что семьи в Европе гуляют с детками, а у нас в стране дети живут за решетками до конца дней. Так что, людей с синдромом Дауна и у нас и у них — ни больше, ни меньше. Просто у них они есть, а у нас, вроде как, их нет. А дети с обычным набором хромосом в Европе живут бок о бок с людьми с синдромом Дауна.

— Н-да, уж, — задумался Рамсес, — не то, что эти.

— Ты, о компании молодых людей?

— Да. С кого началось знакомство с Вами, — проговорил он в задумчивости, но тут же оживился. — Все же я не пойму, как Дэвис и Юля смогли научиться рассуждать, многое понимать… Они же не воспитывались в семье?

— Начну с того, что у них, опять-таки, по словам медиков, особая форма болезни. К тому же, существует много способов обучения людей с синдромом Дауна. Рождение же Юли и Дэвиса пришлось на девяностые годы прошлого столетия. В то время, благодаря когда-то периоду СССР, были специалисты — мало, но они имелись, особенно в Москве, — кто изучал этот вопрос. Включая и то, чему такие детки могут научиться.

— Что означает период СССР?

Отец Велорет отмахнулся.

— Суток не хватит пересказать, что это было за время. Если не вспомнишь, когда-нибудь расскажу, — отец Велорет снисходительно улыбнулся. — В девяностые же годы в одночасье многие остались без работы и не знали, куда себя деть. Я не знаю, чем руководствовались те, кто им помогал, кроме родственников, но они определенно во славу поработали с Дэвисом и Юлей. А это, что ни на есть, именно работа и с большой буквы! Могу предположить, что за свой труд в то время они не могли брать деньги — их ни у кого не было. К тому же и люди тогда не руководствовались исключительно материальным. Возможно, им было интересно продолжать изучать детей с синдромом Дауна. Точно не могу сказать, я с ними не знаком. Но благодаря и специалистам, и бабушкам и дедушке, Юля и Дэвис смогли стать теми, кто они сейчас и есть. А всем можно сказать большое спасибо.

— Что сейчас? Те, кто рождается с синдромом Дауна, с ними не занимаются?

— Помогать, как это делали некоторые специалисты в — девяностых, уж точно не станет никто. Ныне либо надо заплатить денег, либо это просто не будет никому интересно, ведь это занятие не принесет доход.

— Но, как я понял, они обучаемы всему?

— Да. Как элементарным бытовым навыкам, так и большему, допустим, жить и работать самостоятельно. Этому есть примеры, но не у нас в стране.

— А Дэвис и Юля? — удивился Рамсес. — Я думал, они и есть пример.

— С ними — это история с очень большим исключением из правил. Многое придется объяснять, чтобы тебе стало понятно. Допустим, почему мы их тут, ну, вроде как прячем от других и делаем все, чтобы не узнали о рождении Веры органы опеки.

Многое из сказанного, и правда, было не понятно ему.

— Вы их, тут, прячете? — спросил он о том, о чем понял определенно, не особо вникнув относительно остальных высказываний.

— Оставим беседу на эту тему для другого раза, — неохотно отозвался отец Велорет. — В том числе, и непросто пояснить, почему Юлины бабушка с дедушкой не могут принять ее взрослой. Я, конечно, общаюсь с ними и стараюсь многое объяснить. Кстати, Юля и Дэвис этого не знают. Так что, и ты им не говори. Пока не время. Но, что касается родных Юли, то, им интересно узнавать от меня, что именно с ней все хорошо и другое их не беспокоит. По крайней мере, так говорят они.

— Болтать, я не стану, — задумчиво произнес Рамсес. — Но невообразимо, чтобы они, кто в свое время не отдал Юлю в Детский дом, а затем и заботились о ней, сейчас так всему противились.

Отец Велорет повздыхал.

— Проще сказать, возраст, с которым тоже надо считаться. Но, на самом деле, это достаточно непростая, тяжелая и сложная тема, в общем и целом. И тут больно многое надо будет тебе понять, а в рамках одной лишь ночи не получится.

— Тогда другой вопрос.

— Спрашивай.

— Неужели те, у кого синдромом Дауна, могут родить?! — потрясенно, наконец-то, спросил Рамсес, пожалуй, о самом главном для себя касательно этой семьи.

— Рожать могут все женщины. Только у тех, как Юля и Дэвис, у них есть большая вероятность зачать ребенка с таким же синдромом Дауна. Точнее, 50 на 50.

— Если 50 на 50, — не понимая, уточнялся Рамсес, — то, получается, риск тот же самый, как и у обычных людей. Или я, с частичной потерей памяти, не правильно понимаю цифры?

— Ну, по сути, да, как и у всех, — отец Велорет тоже задумался… — В этом смысле Юля не отличается от миллиардерш. Обе могут в равной степени — 50 на 50 — встать перед выбором, рожать или нет, если выяснится, что плод с синдромом Дауна.

— Да, уж, — Рамсес продолжал говорить, размышляя: — Юля рассказывала мне, что с ней происходило до рождения Веры.

— Уверен, она не рассказала тебе о многом в силу доброго характера.

— Ей пришлось пережить намного больше от родственников?

— По отношению к ней и Дэвису со стороны близких, они пережили достаточно.

— Почему?

— Говоря в общем, сегодня жизнь людей наполнена множеством смыслов, но в них нет понимания тех же самых желаний Юли и Дэвиса, родить ребенка. Они же простые правдивые люди, которые, что увидят или почувствуют, о том и говорят. Вот, — отец Велорет блаженно улыбнулся, — они захотели и на свет появилась Верочка. А рождение ребенка — единственное счастье на Земле. И Юля с Дэвисом, как никто иной, заслужили это счастье.

— Я как-то ничего не могу понять. То Вы говорите, что прячете их тут, то врачи плохо относятся к Даунам, то они помогали Юле с рождением ребенка…

— Не путай всех с желанием отдельно взятого человека помочь семье Дэвиса. К нам ходит прихожанка, она вдова — у мужа не выдержало сердце, когда единственная дочь умерла от передозировки наркотиков. А по специальности она врач-гинеколог. Втайне от коллег, но совершенно искренне и профессионально она помогала Юле справиться с трудностями и стать мамой. А, в общем и целом, то, да, может дойти до того, что у Юли отнимут Веру.

— Как это? Она же мать! — изумился Рамсес, но сдержанно, помня, что девочки спали.

Отец Велорет развел руками.

— Здесь много причин. Допустим, общество считает себя более умным, чем та же женщина, кого природа наделила материнской любовью от рождения. Поэтому существуют примеры неправильных решений, когда необоснованно разлучают маму и дитя. Касательно Юли, обществу вообще все понятно на уровне приговора — такие, как Юля, они не имеют право на это чувство, — отец Велорет тяжело вздохнул. — Но, о чем мне говорить Юле и Дэвису, если у них отнимут Веру? Если их сердца искренние и добрые и они просто стараются жить в гармонии с нами, с природой. Хорошо, что, в отличие от многих, они обладают внутренним стержнем, который состоит из простых человеческих взглядов и принципов и это помогает им во многом. А вообще, касательно этого вопроса… Ты можешь вообразить, что станет с ними, будет с нами, если у них заберут дочь?

— Как-то вокруг них все сложно складывается.

— Да, непросто. Незатейливо можно лишь подытожить — они живут не в то время и не в том месте. А «здесь и сейчас» Юле хочется простого женского счастья: мужа-друга и ребенка. Сегодня у Юли есть то, чем не каждая женщина может похвастаться — свой угол, прекрасный ребенок со здоровой, не испорченной психикой, в том числе со стороны родителей — тех из них, кто неминуемо всегда пребывает на взводе в современном мире. А главное, муж в их семье обожает жену. Поэтому Юля счастлива и добилась несравнимо большего, нежели любая, как принято считать сейчас в обществе (и то, о чем мы говорили), нормальная Юлина сверстница — вернее сказать, кто родился с 46-ю хромосомами.

— Наверное, если задуматься, то Вы окажетесь правы.

— Вот и задумайся. Можно ли считать большим достижением в жизни, если у женщины не одно высшее образование, она, по меркам сегодняшнего дня, успешна, обладает красивой фигурой, состоятельна или преподает в самом престижном ВУЗе, но у нее никогда не будет семьи, потому что она так решила? Или другая, с тем же набором «успешности», женщина живет в каждодневной ссоре с нелюбимым мужем, их общий дом пропитан скандалами, ненавистью, а, если у них есть ребенок, то ему уже сейчас хочется поскорее убежать из дома. Но в последнем случае, никому не прейдет на ум отбирать у такой семьи ребенка, потому как они (со стороны) — весьма успешны. Не могу умолчать о тех Юлиных сверстниках, которые родились с хромосомами в норме, но сущие бездельники, бестолково проводят время в тусовках и банально спиваются. Кто теперь скажет однозначно, что Юля несчастна и не состоялась в жизни, в отличие от сверстников? И уж, зачем Юлю разлучать с дочерью, я ума не приложу! — в сердцах закончил говорить отец Велорет.

— Настолько тяжело просто принять образ жизни Юли и Дэвиса?

— Да. Каждый из нас может объяснить другому, как надо правильно жить, тем более в случае с Юлей и Дэвисом. При этом все без исключения делают ошибки и периодически ловят себя на мысли, что — до той или иной ситуации — они заблуждались. Кабы все постигли несложную истину — чтобы прожить долго, надо не обременять себя пустыми заботами и знать границы во всем, то и за Юлю мне не пришлось бы переживать так, как сейчас… В фашисткой Германии людей с синдромом Дауна уничтожали физически, а спустя несколько десятков лет у нас в стране, прости Господи, их изводят морально. Получается, за много лет люди не стали другими. Я не говорю о более лучших или более скверных людях в то время или сейчас, — мое убеждение, что люди по прошествии лет остались прежними. И, судя по всему, во все века они не желают чему-либо, действительно, учиться в общении друг с другом.

Рамсес вспомнил лица и то остервенение, с которым молодые парни произносили слова сегодня днем в адрес обеспокоенной Юли с напуганной Верой на руках.

— Тяжело мне не согласиться. Я вспомнил этих молодых людей.

— Возможно, не все такие, как эти молодые ребята. Но в основе — как я это видел и, к моему сожалению — многие (большинство) просто в рамках тактичности, не ведут себя вызывающе по отношению к людям с синдромом Дауна, но внутри у них сохраняется, почему-то, устойчивое неприятие к таким, как Юля и Дэвис. И уж тем более, многие не станут вести себя, как эти… — отец Велорет не сразу нашел им определение и потому замешкал.

— Подонки! — помог Рамсес.

— Прости Господи, — медленно, на выдохе сказал отец Велорет, — но, вот, кое-кто готов морально истязать таких, как Дэвис и Юля. И по одной, не понятной мне, причине, просто потому, что они не поняли и не приняли независимый Юлин и Дэвиса образ жизни. Поэтому я думаю со страхом об их будущем у нас в стране.

— Все же, если так страшно, то, зачем надо было рожать ребенка?

Отец Велорет наморщил лоб и провел ладонью по голове, думая, что ответить.

— Я уже пояснял тебе, правда, кратко, но все же понять меня можно было. Если к тебе так и не пришло понимание, то оставим это рассуждение до следующего раза. Могу только добавить, что я и многие прихожане, мы помогаем семье Дэвиса и Юли. С большой любовью, каждый по отдельности делает для них то, что может. Юля же и Дэвис с удовольствием помогают нам. А главное — у нас они чувствуют себя нужными людьми и им не приходит на ум каждый раз думать, почему именно они родились такими. Ни это ли для них счастье, к которому мы имеем непосредственное отношение, а наша жизнь заполняется смыслом, где присутствует совершенное ощущение своего человеческого предназначения на Земле.

Рамсес размышлял, испытывал ли он когда-нибудь чувство радости, тем более счастья? Определенно не помня, чтобы он отличался от тех, о ком отец Велорет говорит не особо радостно и совершенно точно зная, что он — не прихожанин этой церкви, ему становилось понятно — счастье, пока что, он не испытывал, как отец Велорет с прихожанами или Юля с Дэвисом…

— Все же я хочу спросить, как Вы планируете далее поступать с их бабушками и дедушкой?

— По началу мы предпринимали попытки померить их. Но, столкнувшись по факту с разными суждениями, как со стороны Юли и Дэвиса, так их родных и близких, я и прихожане сошлись во мнении, что во вновь образованной семье такие же взрослые люди, как и мы. То есть, они тоже вправе жить самостоятельно и разрешать любые ситуации, в том числе по отношению к родственникам. То же самое, что проделываем в жизни до конца своих дней и мы. Но я продолжаю общаться со всеми, хотя, как я уже говорил, Юля и Дэвис пока не знают этого. Ты упоминал, что Юля тебе рассказывала о своих переживаниях?

— Да.

— Думаю, она не рассказала всего и поэтому многое тебе не может быть понятно до конца. У вас тоже не хватило бы сегодняшней ночи на разговоры. Поверь, мы видим, как они переживают и хотят сделать все правильно, чтобы у них с бабушками и дедушкой наступило согласие. Но все подвластно определенному периоду. Надеюсь, что это время не за горами, когда между ними все наладится. А теперь, точно, давай-ка спать. Уже поздно.

— Мне кажется, я не смогу заснуть, — сказал Рамсес, поудобней укладывая голову на подушке.

Отец Велорет лег на спину и предложил монолог, тогда как Рамсес не будет переспрашивать или задавать вопросов, а только слушать, чтобы в итоге заснуть. Довольный Рамсес охотно согласился и отец Велорет продолжал.

Он заговорил о дружной семье, которая состоит из мужа, жены и детей. О том, что в таких семьях люди живут дольше и всегда остаются здоровыми. Об этом он прочитал в одной статье из сегодняшней утренней газеты и эта информация до сих пор его впечатляла.

Рамсес закрыл глаза, и со стороны можно было подумать, что отец Велорет рассказывает сказку перед сном. Он продолжал рассуждать, вкратце излагая суть газетной статьи, и говорил, что в дружных семьях этому способствует буквально все — спокойная жизнь, забота друг о друге…

Вскоре Рамсес понял, что был не прав относительно сна. Он почувствовал, как начал засыпать, но усилием еще не померкнувшей воли отказался от этого и снова услышал отца Велорета. Теперь он рассказывал о том, что дружелюбное общение между супругами способствует снижению кровяного давления, отчего уменьшается риск сердечно-сосудистых заболеваний и все это — благодаря гормонам счастья, потому что они напрочь угнетают гормон стресса. К такому выводу пришли ученые. Они проводили эксперименты с супружескими парами: как с продолжающими жить в счастливом браке, так и с уже распавшимися семьями. Где была вовсе другая картина. Среди разведенных пар, естественным образом, доминировал гормон стресса, что было обусловлено повышенной смертностью. О последнем отец Велорет упомянул мельком, лишь в качестве сравнения, и продолжил возвышенно говорить о пользе мирного сосуществования, о теплом и бережном отношении в семье и…

Отец Велорет продолжал рассказывать «сказку», а Рамсес засыпать.

11. Киллер II

Выбирая направление, думай тщательно,

потому как в конце любого пути смерть неизбежна.

— Мы договорились, — прошептал отец Велорет, подойдя близко к Рамсесу, — ты не должен подвергнуть Дэвиса опасности.

— Да, да, — поспешно ответил он.

Дэвис с семьей стоял поодаль и Рамсес умиленно наблюдал, как Вера играет с папой, обогреваемые утренними лучами зарождающегося дня. Любуясь, по мнению Рамсеса, именно таким должно быть утро у всех отцов.

Откуда-то донеслись возгласы значительного количества человек, собранных вместе, как на стадионе. Вслед за этим, послышался тяжелый рокот двигателя. Он нарастал. Когда приблизился, отчетливо зазвучало сердитое гудение низко летящего вертолета, оглушив всю округу. Взгляды моментально устремились ввысь. Над головами пронеслась боевая винтокрылая машина, оставляя воспоминания тяжелого темно-серого окраса, который безальтернативно вселил чувство опасности, несмотря на то, что угнетающий рокот военного вертолета так же стремительно пошел на убыль, как до этого нарастал.

— К тому же, будьте аккуратней на улицах, — в задумчивости произнес отец Велорет, переведя взгляд с неба на Рамсеса.

— Что-то случилось?

— Ах, да, — спохватился отец Велорет, — ты этого можешь не помнить. В городе, как и повсюду в стране, да и в мире, народ не доволен корпоратократией, поэтому на улицах неспокойно — повсеместно сплошь недовольство граждан: не участвуют, пожалуй, только ленивые. Даже прогрессивные нобелевские лауреаты встали в ряды защитников тех, кто выступает против, прежде всего, финансистов.

Рамсес мрачно кивнул, и это не было реакцией на уличную ситуацию в стране и даже в мире. Он снова и определенно внутренне осознал, что тема финансов ему близка. Но, как и до этого, реального подтверждения в примерах, он не вспомнил. Относительно же прочего, сказанного отцом Велоретом, значение многих слов он совершенно не понял, но уяснил, надо быть осторожным.

— Сейчас все заражается негативной энергией толпы, — продолжал отец Велорет, — ты это имей, пожалуйста, в виду, пока вы будете ходить с Дэвисом.

— Насколько это опасно? — попытался уточнить Рамсес, продолжая ничего не понимать.

— Может случиться так, что вы столкнетесь с теми, кого ты вчера видел за окном. И не только.

Рамсес нахмурился, соображая, о чем речь.

— Чтобы тебе было немного понятней, — снова заговорил отец Велорет, глядя на Рамсеса, — на улицах в эти часы находятся те, кто сильно недоволен финансистами. Как считают простые граждане, всякого рода дельцы неотвратно виновны в бедственном положении народа из-за спекуляций на финансовом рынке. Недовольство же граждан может неожиданным образом вылиться во что угодно. Допустим, попутно и в гнев по отношению к тебе и Дэвису.

Не понятно почему, и все же не особо ориентируясь в том, о чем говорит отец Велорет, когда упоминает о финансах, но Рамсес определенно охарактеризовал положение дел одним словом «говно».

«Вероятно, — подумал он, — многие скажут так же, одним словом. Поскольку большинство, как и я, не смыслят в этом ничего… Но! — понял он, — именно состоянием в «говно» заражена энергия толпы, о чем предупреждает отец Велорет».

— А кто ими руководит? — почему-то прямо об этом спросил он, после рассуждений.

— Можно только догадываться. Определенно же поведает каждый: общаемся по Интернету и там координируем действия. Мне же подобные выступления напоминают, как, когда-то, прости Господи, люди-гейи начинали выходить небольшими кучками на улицы, чтобы заявить о правах, а со временем движение стало мощной структурой, с которой начали считаться президенты многих стран. Так-то.

— Кто такие люди-гейи?

Отец Велорет указательным пальцем потеребил нос.

— Не забивай голову, если забыл. Для тебя важнее другие воспоминания. Как восстановишь память, значение слова и воссоздастся, а нет, так это не опасно. Я лишь упомянул в качестве примера, чтобы ты понял о сегодняшнем масштабе движения недовольных финансистами. Потому как, если учесть, что на Земле люди-гейи не все, а добились они многого, то ныне в процессе участвуют почти все граждане и они настроены весьма агрессивно. Старайтесь их сторониться.

— Прятаться от них? — совсем запутался Рамсес.

Отец Велорет подбадривающе улыбнулся.

— Бойся того, чего опасаются люди вокруг себя, но не надо страшиться в эти минуты самих людей. Я не говорю все время о том, чтобы вы боялись протестующих, а лишь прошу быть осторожнее по отношению к ним.

Раздумывая, Рамсес на некоторое время ушел в себя и не заметил, как остался один с Дэвисом, который на прощание махал обернувшейся дочери. Машинально он сделал то же самое.

Взглядом Рамсес провожал отца Велорета, Юлю, но в памяти оставалась довольная улыбка Верочки, которая теперь шла вприпрыжку и держала маму за руку.

— Идемте, — ободряюще сказал Дэвис Рамсесу и шагнул первым.

Среагировав не сразу, ему пришлось поспешить, чтобы догнать Дэвиса. Он не стал равняться с ним и поплелся позади.

Рамсесу трудно было сориентироваться в том количестве информации, которая свалилась на него со вчерашнего дня, благодаря знакомству с отцом Велоретом. Он понимал, что разобраться пусть не во всем, но во многом, возможно, но, когда мысли остаются цельными. Это означало, что пока, с утратой памяти, ему еще не время вникать в суть услышанного — ведь сейчас ум был разобран на детали.

«Это то, — подумал он, — как если бы разбросали на части, только что пролетевший, грозный вертолет и, в виде отдельных фрагментов, он перестал бы вселять опасность».

Так же он осознавал, что, пока к нему не вернется память, с этим ничего нельзя поделать.

— Мы куда идем? — уточнился Рамсес на всякий случай, не желая заходить к бабуле. Попросту потому, что он не хотел терять время.

— К новостройке, — кратко ответил Дэвис.

— Туда, откуда ты меня привез.

— Да. Там все и произошло, — бодро сказал Дэвис; и даже весело, что не понравилось Рамсесу.

Он подумал о поведении Дэвиса относительно подобных вопросов, что это не совсем типично для человека. Как вдруг Рамсес осекся и отчетливо вспомнил вчерашний разговор с отцом Велоретом на предмет «нормальности». И на его сосредоточенном лице появилась широкая улыбка. После эмоциональное движение мышц лица выразило еще большее удовольствие, когда он вспомнил рассуждения Юли о крошечных частичках счастья.

«Насколько оказалось просто, — подумал он, — и поднять себе настроение, и буквально во всем разобраться».

Рамсесу стало интересно теперь, после разговоров с отцом Велоретом (включая и короткий утренний) задать несколько вопросов самому Дэвису и он спросил:

— Тебе не страшно одному ходить по лесу?

— Я привык.

Дэвис продолжал отвечать бодро, прибывая в хорошем настроении, но, все так же, кратко.

— И ты никогда ни с чем таким не сталкивался?

— С чем, с таким?

— Тебя не обижали? — спросил Рамсес прямо и без намеков, тем более без вранья.

Продолжая идти впереди, Дэвис пожал плечами.

— Случалось. Я Вам так скажу, — разговорился он, — меня окружают много людей. Есть некоторые, кто относится ко мне хорошо, а остальные не очень. Поэтому я стараюсь не обращать внимания только на плохих, а в те обидные минуты я думаю, что я инопланетянин из другого мира и мне становятся эти дурные люди все равно.

— Почему инопланетянин? — сильно удивился Рамсес.

— Инопланетяне хоть и представляют внеземную цивилизацию, но их принято считать разумными.

Ответом Дэвис буквально сразил Рамсеса — тут нечего было добавить и вопросы (касательно этого) отпадали разом. Обескураженный, он заговорил на другую тему:

— А у тебя есть мечта?

— Да! — восторженно среагировал Дэвис.

Что тоже оказалось неожиданным для Рамсеса.

— Какая?

— Я мечтаю спеть рэп! А 21 марта, когда отмечается День людей с синдромом Дауна, я хочу исполнить песню перед собравшимися, — легко и эмоционально выразил желание Дэвис и весело добавил: — Я ее сам сочинил!

— Исполнишь для меня? Сейчас.

— Ну, не те условия, — смущаясь, ответил он. — Слова мне еще надо уточнить. И мы уже пришли! — торжественно заявил Дэвис, выйдя из положения.

Рамсес заглянул вперед, уводя взор от спины Дэвиса. Завидев строящийся дом, он почувствовал себя в новой обстановке — в той, которая совершенно не была похожа ни на дом прабабушки, ни на Юлину или отца Велорета комнату. К тому же то, что он видел, показалось ему столь незнакомым, что Рамсес начал испытывать тревогу.

Было ранее утро. Несколько рабочих бесцельно слонялись по участку, в остальном же трудящиеся родом из ближнего зарубежья еще только подходили на стройку.

Помня о данном обещании отцу Велорету, Рамсес вместе с Дэвисом постарался подойти к подъезду незаметно. С учетом расположения дома, строительного мусора и с менее просматриваемой стороны, где их тяжело было заметить.

— Показывай эту квартиру, — шепотом попросил Рамсес, когда закрыл за собой входную дверь в подъезд.

Зайдя с улицы, глаза еще не привыкли к темноте и лестницу в подъезде трудно было разглядеть. Но подниматься наверх не пришлось — квартира располагалась на первом этаже, куда они и вошли. В ней Дэвис подвел Рамсеса к встроенному шкафу.

— Тут, — сказал он, демонстрационно открыл дверцы и отошел в сторону. — О! Теперь здесь, так воняет! — Дэвис закрыл пальцами нос и добавил гнусавым голосом: — Когда я Вас отсюда забирал, ничего не воняло.

Шкафом оказалась ниша небольших размеров в дальнем углу вытянутого коридора. Встроен он был в стену и так, что не сразу можно догадаться о его нахождении за углом.

Подойдя ближе, Рамсес увидел в темном шкафу груду тряпья неопрятного вида, от которого исходил тошнотворный запах. Смрад показался ему до боли знаком. Но наслаждаться подобным воспоминанием он не стал и пальцами тоже зажал нос. Рамсес вытянул ногу и краем ботинка начал выгребать из шкафа содержимое. Опустошив его и не найдя ничего, он стал поворачиваться, чтобы покинуть это место, но пошатнулся и ногой угадил внутрь шкафа, наступив на что-то подошвой. Наклонившись, Рамсес увидел связку ключей, а немного дальше в углу под деревянной рейкой еще и сотовый телефон. Похожий предмет, он видел вчера в руках у молодых парней, кто снимал драку. Рамсес поднял обе находки и воровато огляделся по сторонам: его моментально охватило паническое волнение — парня не было рядом!

— Дэвис! — сдержанно шепотом выкрикнул Рамсес.

Ответа не последовало.

— Дэвис, ты где?

Рамсес повернулся лицом к входу в коридор, по направлению к большой комнате и от испуга шарахнулся в сторону.

— Тихо, — поспешил успокоить Дэвис, тоже говоря негромко, дополнительно удерживал указательный палец на губах, — это я. Я увидел через окно его.

— Кого?

Они продолжали перешептываться.

— Того, кто Вас по башке… — замолчав, он кулаком сымитировал удар в затылок Рамсеса.

— Да, Господи, Дэвис.

На цыпочках Рамсес перебежал от встроенного шкафа к окну в большой комнате и аккуратно выглянул: к подъезду, где находились они, уверенной твердой походкой направлялся мужчина, который сразу же ему кого-то напомнил. Времени всматриваться, тем более вспоминать, не оставалось и он быстрым шагом вернулся обратно к Дэвису. Еще не зная, что далее предпринять, он молча взял парня за локоть и увлек того за собой в соседнюю комнату, окна которой располагались на противоположной части дома. Тут же был выход на лоджию. Обрадовавшись этому обстоятельству, Рамсес подтолкнул наружу первым Дэвиса и поспешил за ним.

— Так, — сориентировался Рамсес, видя, что прыгать с лоджии будет не высоко. — Давай вниз, затем к лесу и быстро беги домой.

— А Вы? — испуганно спросил Дэвис и добавил: — мне снова Вас надо оставить на этом балконе?

— Нет времени пояснять, — спешил Рамсес. — Просто послушайся меня, — видя, как затряслись руки Дэвиса, он улыбнулся, но получилось натянуто, тогда Рамсес взял Дэвиса за запястья и посмотрел ему в глаза. — Пожалуйста, беги домой и там жди меня, я скоро приду.

Дальше, без лишних слов, освободившись от Рамсеса, Дэвис ловко перелез на другую сторону лоджии и, немного повисев на вытянутых руках, почти бесшумно спрыгнул вниз.

— Да не смотри ты уже на меня, — занервничал Рамсес и махнул ему рукой. — Беги в лес!

— А с Вами я сразу слез в тележку, — улыбаясь, тихо уточнил Дэвис.

— Пожалуйста, Дэвис, убегай, — умолял Рамсес и он, наконец-то, повиновался.

С шумом открылась входная дверь в квартиру: было похоже, что ее с силой пнули. Рамсес прильнул спиной к стене. К ней же он повернул голову и прижался щекой, вытянувшись по струнке, чтобы из комнаты не было видно, как он прячется на лоджии, у края окна. Оставаясь в таком положении, он покосился на убегавшего Дэвиса, затем Рамсес подался вперед, заглядывая за угол и осматривая комнату вместе с видимой частью коридора. Мужчина, находившийся в квартире, недоуменно смотрел на груду разбросанного тряпья у шкафа, как вдруг, обернулся! Рамсес отпрянул. Сердце бешено заколотилось. Он посмотрел на связку ключей и телефон, которые держал в руке.

«Наверное, — подумал Рамсес, — он пришел за ключами? И, вот, блин, за своим телефоном!»

В отчаянии, что вещи обратно уже не вернуть, Рамсес сунул их в карман и прислонился затылком к стене, как тут же обнаружил, что Дэвис в ожидании замер у леса и наблюдает за ним.

— Да беги уже! — еле слышно, отрывисто процедил сквозь зубы Рамсес и с силой махнул рукой в сторону Дэвиса, призывая того убегать в лес.

В это мгновенье Рамсеса словно прошибло током. Он замер в испуге и еще сильнее прижался к холодной стене: мысль о том, что взмах руки можно было заметить со стороны квартиры, заставила сердце колотиться более часто и, казалось, мозг вот-вот взорвется изнутри!

Дэвис же словно ждал этой команды и, стартанув, тут же скрылся за кустами.

— Блин! — тихо выругался Рамсес себе под нос.

Ему ничего не оставалось, как снова заглянуть в комнату, из которой (к тому же) перестали доноситься звуки. В ужасе Рамсес начал осторожно высовываться за угол. В первой половине просматриваемой им комнаты никого не было. Он потянулся на цыпочках, немного больше подался вперед, и тут же встретился взглядом с крадущимся к лоджии мужиком! Рамсес машинально отпрыгнул и зачем-то снова затаился в укрытии. Сообразив, что делать это уже бессмысленно, он шагнул к нему, но вместо встречи успел заметить, как мелькнул силуэт убегающего из квартиры мужика. Без промедлений Рамсес кинулся вдогонку!

На лестничной площадке, по звукам стало понятно, что мужчина побежал наверх. Рамсес устремился за ним. Объективно имея больше шансов, он, таки, его настиг. Когда Рамсес протянул руку, чтобы поймать беглеца, на очередной лестничной площадке, мужчина, увернувшись, забежал в квартиру, успевая захлопнуть за собой дверь. Рамсес тут же ее открыл, но потерял время. Планировка квартиры оказалась такой же, как и на первом этаже, а убегавший мужчина метнулся в комнату с лоджией. Рамсес бросился следом. Не обнаружив его, он выбежал на лоджию.

— Стойте! — крикнул Рамсес и, остановившись, буквально замер.

Преследуемый мужчина успел перекинуть ногу через бетонное ограждение и уже сидел на нем с готовностью лезть на другую лоджию соседней квартиры. При этом руки находились по разные стороны высокой бетонной стены, которая делила обе лоджии. Создалось ощущение, что он вцепился в толстую перегородку и не дает ей упасть, а не держится за нее сам.

— Стойте, — стараясь перевести дыхание, как можно спокойней попросил Рамсес во второй раз. — Главное не переваливайтесь, а то, соскользнете вниз.

— Пошел ты! — раздраженно ответил мужик.

Изрядно растратив на лестничных пролетах силы, мужчина тоже дышал устало. В следующую секунду он решился на задуманное и немного ближе подался корпусом к соседней лоджии, чтобы перехватиться руками и окончательно туда перелезть, но он пошатнулся и оставил эти намерения.

— Держитесь! Я буду тут стоять.

— Не подходи! — закричал мужик, повернувшись лицом к Рамсесу, после чего сел поудобней на ограждении лоджии.

— Хорошо, хорошо, — покладисто произнес Рамсес и вытянул согнутую в локте руку, показывая ладонь в знак согласия.

Мужик же остался сидеть в прежней позе и в готовности в любую секунду повторить попытку.

— Давайте, — предложил Рамсес, — хотя бы разберемся, зачем Вы убегали?

— Дурку гонишь?

Они старательно пытались успокоить (каждый свое) дыхание — феерично быстрый подъем для обоих оказался весьма трудным.

— Я ничего не гоню, — не понимая до конца значение сказанного, продолжал Рамсес, — Вы побежали и я бросился Вас догонять.

— Не пойму, ты любишь придурком казаться или тянешь время, да ждешь, когда помогеры подбегут?

— Какие помогеры? — удивленно спросил Рамсес, в действительности ничего не понимая.

— Ты же кому-то махал рукой. Там, внизу на лоджии, — мужик прищурился, глядя на Рамсеса в упор. — Наверное, помогеры ждали тебя у леса и сейчас они бегут сюда. Но, ты же им не назвал номер этой квартиры, — съехидничал он, — тем более, ты не мог предупредить, что мы побежали наверх и теперь тебе надобно потянуть время, чтобы они нас обнаружили тут.

Мужчина снова предпринял усилия, чтобы перелезть и опять же пошатнулся.

— Да подождите Вы! — окончательно потерял терпение Рамсес. — Я, правда, ничего не помню и даже не догадываюсь, к кому мы…

— Чего замолк-то? А пропихивал, что никому не махал. Проговорился? Ну, что дальше, к кому вы… Или теперь выдумаешь, что ты тем жестом в сердцах отмахнулся от назойливой осенней толстой мухи?

Рамсес помотал головой — ситуация не прояснялась, а, что делать с доводами оппонента, Рамсес не представлял.

— Лады! — согласился мужик, не подозревая, что спасает Рамсеса. Он остался верхом на перегородке лоджий и, продолжая держаться обеими руками по разные стороны глухой бетонной стены, сказал: — Допустим, ты с дружками не обложил дом и не ведешь за мной охоту. Тогда, че ты приперся сюда?

— Посмотреть.

— Куда я тебя спрятал?

— Да.

— Че ты мне тут лепишь, сучонок! Не помнит он!

— Давайте, так!

— Давай!

— Если желаете, то сидите там. Но мы должны поговорить. В противном случае, само ничего не прояснится, тем более с препираниями.

Все же поначалу Рамсесу пришлось не раз просить мужчину не перебивать: еще какое-то время тот продолжал цепляться за слова, бесстрашно восседая на ограждении лоджий. Постепенно каждому из них начала вырисовываться картина.

Мужчина убеждался, что парень, правда, потерял память и непосредственное отношение к этому имеет он.

Рамсес же узнал, что, оказывается:

Этот мужчина работает мастером на стройке.

И, получается так, что он уже два раза покушался на его жизнь и при весьма курьезных обстоятельствах.

В первый раз, мастер до такой степени был взбешен, когда его послал некий «мудила», что он прыгнул на подъемник, который прикреплен снаружи к строящемуся дому, и на нем быстро догнал обидчика. А от злобы, которая накопилась за время погони, он, не рассчитав сил, так ударил по голове, что подумал, убил! После, ему ничего не оставалось, как спрятать «труп мудилы» в бочке, предусмотрительно закидав вонючим тряпьем, чтобы никто не лез на подступах к тому месту, а под покровом ночи ему необходимо было избавиться от покойного.

Ночью, не обнаружив «труп», но, затем, встретив «мудилу» живым во второй раз, мастер подумал о том же, что и сегодня — этот «урод» вернулся мстить и, наверное, не один, а с дружками. Снова саданув по голове, у мастера и в мыслях не было опять убивать: мужчина лишь защищался, просто напав первым. Удар же вновь оказался роковым — в этот раз, (как выяснилось) парень потерял память, но мастер окончательно понял, что теперь точно убил. Он снова поспешил спрятать труп, но теперь в квартире в нише на первом этаже. Мастер прятал улики быстро — он попросту не желал, чтобы его обнаружили рабочие с бездыханным телом на руках: именно этого он боялся оба раза больше всего и даже больше, чем содеянного. И только потом мужчина унюхал, что, в этот раз, от одежды мертвеца веет дорогим парфюмом.

Чтобы место с трупом опять не привлекло внимание, он отправился наверх за вонючими тряпками, которыми Рамсес был прикрыт прошлой ночью. Когда же он вернулся, труп вновь исчез. Мужчина же подумал, что покойника уволокли друзья убитого парня. Тогда он поспешил к себе в вагончик, а с тех пор ожидает возмездия со стороны друзей или, когда нагрянет полиция…Но сегодня вновь явился перед ним «покойник»!

В двух, плачевных для Рамсеса, эпизодах у мужчины присутствовала логика, как постепенно смог понять Рамсес. До того, как стать мастером, он получил несколько контузий, последние из которых пришлись на время боевых действий в Чечне, и его комиссовали. Не имея семьи, будучи списанным, почти сразу у него появилась возможность вновь командовать. Правда, не в армии, но обстоятельства тоже позволили ему и далее вымещать на подчиненных неуемное желание постоянно кого-либо «строить», порабощая своей волей. И он «завербовался» мастером на стройку.

Ну, а по отношению к дважды образовавшемуся «трупу» на стройке, так и вовсе многое становилось теперь понятным и предсказуемым — бывший боец поступал резонно: желая избавиться от тела, мастер продлевал себе контракт на «строительство», в широком понимании этого выражения, как подчиненных, так и рабочего места.

— Слазьте уже, — Рамсес, наконец-то, улыбнулся. — Так и зад можно отсидеть.

Впервые, за все время знакомства с мужчиной, Рамсес увидел тоже улыбку на обветренном, потому раскрасневшемся лице мастера.

— Держи краба, — раздался подобревший, но прежний брутальный голос мастера. Он перехватился: взялся за перила и в знак примирения протянул руку.

Рамсес шагнул вперед. Но мастер пошатнулся и теперь не удержался. Рамсес бросился на помощь и успел его поймать за кисть руки, когда тот вывалился из балкона.

— Держитесь, — процедил Рамсес, стиснув зубы.

Он держал мастера и одной рукой вцепился в перила, чтобы не выпасть самому. Напряжение в руках Рамсеса возросло, а усилий мышц не хватало и удержать мускулистую ладонь становилось невыносимо: ровно настолько плотное телосложение мастера оказалось непосильно тяжелым. Мужчина начал выскальзывать. Рамсес из последних сил сжал пальцы на объемной ладони мастера, стараясь их зафиксировать в одном положении.

— Отпусти, — спокойно попросил он, — сам можешь выпасть.

— Не дурите, — в отчаянии вновь процедил слова Рамсес, стремительно ослабевая.

Мужчина помотал головой.

— Оставь. Видать, пришла пора, когда и мне надобно сблизиться со смертью. Не вечно же только мою продлевать линию судьбы, — он подмигнул. — Убивая, я старался в бою удлинить себе жизнь до седины с лысиной на макушке, а оно, видишь, как может получиться, — и не на войне…и разом за все. И за тебя, в том числе, — на лице появилась усмешка, — даже в случае с тобой, я так и не узнал имени, как не ведаю ничего о тех, кого, действительно, пришлось убить.

Он замолчал. Рамсес еще раз увидел на лице мужчины улыбку, только более душевную и умиротворенную, благодаря чему, на раскрасневшемся лике даже шрам приобрел не мрачные черты.

Мастер оценивающе посмотрел вниз, затем он поднял голову кверху и, напоследок взглянув в глаза Рамсеса, разжал пальцы.

Пятерня мастера выскользнула из руки и он стремительно полетел вниз, не перебирая ногами и в истерике не размахивая руками в воздухе. Катастрофа произошла в один миг — тело глухо шмякнулось спиной о бетонные плиты. Из разбитой головы брызнула кровь. Словно мяч, немного подпрыгнув, тело отскочило от бетона и уже окончательно шлепнулось на холодную поверхность, в неестественных позах скрючив руки и ноги.

С замиранием сердца, Рамсес смотрел на растекавшуюся кровь. Он никак не мог поверить в происходящее. Словно продолжая наблюдать за сценой из фильма, Рамсес ждал, что вот-вот выбегут ассистенты. Они поднимут мужчину и все станут весело смеяться над удавшимся трюком…

Вместо этого из окон дома на первом этаже выпрыгнуло несколько рабочих и они подбежали к обезображенному телу в лужах крови. Прежде, чем Рамсесу отпрянуть от перил, на секунду он задержал взгляд на вагончике для строителей.

Быстрей, — мелькнула мысль у него, — пока никто не поднял голову кверху.

Оттолкнувшись руками от ограждения лоджии, Рамсес снова прилип к стене, как и тогда, несколькими минутами ранее, — с чего все началось — на первом этаже.

В сознании отчетливо прозвучало: «Надо что-то предпринимать, Рамсес». Сказав это бегло, потрясенное состояние, и без того не справляясь с кровоснабжением организма, было взорвано еще одним шоком!

— Меня зовут Рамсес, — тихо произнес он, ясно вспоминая, каково имя. Немного растеряно, он повторил: — Точно, я — Рамсес.

Далее память восстановила те события, когда ему пришлось прятаться за строительным вагончиком, который находится там, внизу. Эта картинка довольно скоро сменилась моментом выстрела в лесу. И тут началось!.. С молниеносной скоростью эпизоды из жизни поспешили занимать очередь на воспоминание в голове. Но, воссоздав одно, Рамсес переключал внимание на совершенно иное событие, никоим образом не связанное с предыдущим. Такая чехарда непосредственности продолжалось недолго, пока Рамсес окончательно не осознал, что к нему вернулась память. Последнее, о чем он вспомнил, это были отец Велорет, Дэвис, Юля и Верочка. Он улыбнулся, понимая, что их уже никогда не забудет.

Пора! — наглядевшись на воспоминания, строго и отчетливо прозвучало в голове, — иначе, к последним событиям, предъявят обвинение в убийстве.

— Только этого мне не хватало, — с былой усталостью произнес Рамсес и снова бросился убегать от возвратившейся, так неожиданно, действительности.

Тем же путем, которым они с Дэвисом прокрались к подъезду, он поспешил обратно и остановился за ветвистым кустом, от которого они начали путь к новостройке, на краю леса.

Прячась за ветками, он внимательно оглядел строительную площадку, пока не убедился, что опять остался незамечен. Все же продолжая волноваться, Рамсес машинально засунул руку в карман, чтобы вынуть сигареты и, наконец-то, закурить. Предполагаемая на ощупь пачка с никотином, оказалось тем телефоном, который он подобрал в квартире в нише и он же — его смартфон!

— Точно! — старательно сдерживаясь, но все же с восторгом, спохватился он. — Как я сразу не вспомнил?!

Судорожно сжимая пальцы, Рамсес вынул чудо технику из кармана и лихорадочно начал выбирать и менять функции, пока на дисплее высветилась куча не принятых звонков, а конечным непосредственным рядком были вызовы от Алики. Отказавшись читать SMS-ки, которых тоже было много, он остановился на номере телефона подруги и нажал кнопку «вызов». Аппарат послушно сработал и Рамсес спешно поднес трубку к уху. С первым гудком раздался сигнал, который оповестил о разряженном аккумуляторе.

— Сука!

Даже немного посерев от навалившегося, Рамсес нервно убрал трубку от уха. Последнее, что он увидел на дисплее смартфона, был погасший экран.

— Нет, ну, надо же?!

Все остальное, что могло бы его задержать тут, отпало разом, и он стремительно побежал к дому Алики в надежде, наконец-то, с ней встретиться. Рамсес думал о том, что звонок она непременно увидела и желал только одного, чтобы любимая оказалась у себя в квартире, а не на рабочем месте.

Из леса он не стал выбегать, а загодя перешел на ходьбу, желая отдышаться и не приковывать к себе взгляды кого-либо. Тем более, сохранялась вероятность, что его ищут.

На подступах к дому, Рамсес осмотрел все припаркованные недалеко от подъезда Алики машины: в тех, где проглядывался салон, никого не было. На его удивление, и во дворе никто не находился. Благополучно дойдя до подъезда, с надеждой он набрал комбинацию клавиш на домофоне. Рамсес начал отсчитывать томительные секунды.

Время шло, а она молчала.

— Да! — наконец-то, раздался голос хозяйки квартиры.

— Алика, — обрадовался он, — ты не представляешь, как я рад!

— Рамсес, это ты? — вопросила она, меняя радостный тон, на напряженные нотки в голосе.

— Да, да, это я! Открывай!

— Ой, конечно, — спохватилась Алика, — подожди, ой, открываю!

— Да не волнуйся ты так.

Этого Алика уже не слышала. Она явно поспешила повесить трубку домофона и поэтому не сразу открыла дверь в подъезд.

«Вот разволновалась-то», — подумал он и мило улыбнулся.

В этот момент зуммер на открывание двери не заставил себя ждать.

Продолжая торжественно улыбаться, забыв о предосторожности, он стремительно подошел к лифту и тут же его вызвал. Понадобилось несколько минут, чтобы двери открылись. Еще до вызова лифт остановился. Затем, переместившись, он вновь замер и после начал менять этажи. Никак не опускаясь вниз, он предательски для Рамсеса, развозил жильцов наверху… И, наконец-то, кого-то там «забрав», лифт начал снижаться. Все это время Рамсес томительно ждал. Он немного нервничал и волновался, но ему не представилась возможность ускорить встречу с любимой девушкой.

Держа бабушку за руку, из лифта медленно выходила маленькая девочка. Рамсес на секунду опешил, глядя, как Вера выводит за руку прабабушку Дэвиса. Он, зажмурившись, потряс головой.

— Вам плохо? — спросила девочка.

— Нет, — ответил Рамсес и нежно заулыбался, понимая, что ошибся, — это я… так.

— Спяшит, — подключилась к разговору старенькая бабушка. Она шоркала ногами о пол и, как могла, торопилась выйти (все же сильно напоминая прабабушку Дэвиса). — Все кудась бяжите попусту! Обожди, дай людям-то отойти! Жмурится вин.

Когда Рамсес, наконец-то, поднялся на этаж, где живет подруга, та, ожидая с нетерпением, уже стояла в открытых дверях.

— Где ты был?! — сказала Алика с осчастливленным выражением на лице, не дав Рамсесу открыть рта.

Взвизгнув от радости, босиком она бросилась к нему в объятья. Он подхватил ее на руки и, целуя, поспешил в квартиру, зацепив носком ботинка наружную и пнув внутреннюю двери: они обе с грохотом захлопнулась.

— Как хорошо, что ты не на работе! — Рамсес еще более веселел.

— Сейчас никто не работает, надеюсь, временно.

— О, да. Кое-что я об этом сегодня уже слышал.

В квартире, поставив любимую на ноги, Рамсес хотел продолжить с ней говорить. Но она указательным пальцем коснулась его губ, накладывая запрет на разговоры.

— Никакой политики.

Он покорно согласился, но и припомнил, что, таким образом, Алика иногда обожает начинать прелюдию до того, как заняться любовью.

— Прости, Алика, — все же заговорил он, — я не о политике, со мной сейчас такое произошло, вернее…

— Потом, — томным голосом произнесла она и нежно пальцами провела у него ниже пояса, — все расскажешь, — продолжала Алика, не меняя интонацию, — только потом…через некоторое время…теперь нам некуда спешить.

Погрузившуюся в страсть, Алику Рамсес осторожно обнял за плечи, чтобы (все же) попытаться возразить, но и сам почувствовал половое влечение и, как результат, эрекцию. Он захотел коснуться ее губ и поцеловать. Но Алика уклончиво отвела лицо в сторону, всячески заигрывая с ним. Она продолжила ласково заискивать, нежно водя пальцами по его телу, и шепотом произнесла какие-то слова. Рамсес чувствовал возбуждение и не особо хотел что-то слушать. Алика губами коснулась шеи и кончиком языка начала ласкать мочку. Вскоре объектом ее вожделения любви на теле Рамсеса оказался сосок. Не особо задерживаясь на этом уровне, она опустилась ниже и заняла самую неоспоримую высоту — достойную ее из всех ласкательных движений. В этом Алика была настолько убедительна, что, всегда начиная с общих «прелюдий», там, она лучшим образом демонстрировала, для чего все было необходимо…

Алика, пребывая уже до конца и желанно в сексуальной ненасытности, всецело передавала чувства пылкой любви Рамсесу: к чему теперь он был готов в полной мере. И все, что ему далее оставалось, так это овладеть привлекательным телом любимой. Где обе страсти поочередно станут безжалостно брать друг друга в заложники и это продлится до тех пор, пока у одного из них хватит физической выносливости…что никогда не подводило Рамсеса.

— Я, наверное, ненормальный, — тихо прошептал он, стоя с закрытыми глазами и понимая, что вот-вот поднимет ее за плечи, возьмет на руки и уже ничто его не остановит.

— Почему? — произнесла Алика, как только смогла оторваться от любимого занятия. Она не поднялась с колен, а любовалась результатом в максимальную величину и это же проделывала тонкими пальцами.

— Только что я пережил то, после чего необходимо, как минимум, прийти в себя, а у меня эрекция.

Они оба похотливо улыбнулись.

— А я и не особо ее заметила, — сказала она и, словно желая дополнительно убедиться в эрекции Рамсеса, задействовала губы. Почувствовав очевидное, она отвлеклась и добавила: — Глупенький, абсолютно естественно испытывать возбуждение после выброса адреналина и роста дофамина.

— Почему?

— «Моя» психолог…

— Автор американской книги?

— Она пишет, что, после ссоры нужен «примирительный» секс.

— Ах, — игриво напуская лукавость, тихо произнес Рамсес, — вот в чем дело. А я-то стал думать…

Подняв руку, Алика коснулась указательным пальцем его губ и продолжила говорить:

— Во время ссоры уровни адреналина и дофамина (гормона желания) растут и поэтому обязательно каждой паре столь необходим «примирительный» секс.

— Согласен, — сказал Рамсес, ублаженный действиями подруги и ее столь высокими весьма убедительными рассуждениями, и решил напрочь покончить с разговорами.

За плечи он поднял любимую и, вновь взяв ее на руки, понес на диван в зал, теперь естественным образом не желая что-либо пояснять, тем более, вдаваться в подробности своего недавнего прошлого.

Войдя в комнату, короткой вспышкой Рамсеса ослепил солнечный зайчик, который исходил от маленького зеркальца, привязанного к трости и высунутого со стороны соседнего балкона. Он, жмурясь, помотал головой и саркастически улыбнулся. Открыв глаза, Рамсес обнаружил, что соседка успела спрятать нехитрое подсматривающее устройство.

— Рамсес, что-то не так? — заволновалась Алика, не видя того, что на самом деле произошло за ее спиной.

— Все отлично! — успокоил он, дополнив лицо милой улыбкой, и аккуратно положил любимую на диван. — Я только шторы задерну.

— Ты стал застенчив или намерен сотворить со мной такое, что заставит пилотов остановить в воздухе вертолет и наблюдать за нами?

Рамсесу, естественно, ничего не оставалось, как сказать не о том, с чем он столкнулся и что знал:

— Просто отныне все будет по-другому.

— О, как интригующе, — спокойным томным прежним голосом произнесла Алика и снова закрыла глаза. — И все же. Ты задумал нечто такое, из-за чего я могу умереть?

Задернув шторы, Рамсес загадочно усмехнулся.

— Утрахать в усмерть мне еще никого не удавалось.

В несколько широких шагов он проделал расстояние от окна до дивана и прыгнул в сторону любимой девушки.

Трудно было сказать, сколько времени они занимались любовью. При иных обстоятельствах, отрезок жизни можно соизмерить с минутами, часами или днями, но обо всем этом, как о беспредметном, забываешь, когда наслаждаешься друг другом. В безмерной цепочке осязательных ощущений становишься слеповатым, глухонемым и проваливаешься в бесконечность, которая существует вне времени и пространства. Подобное состояние переносит обладателей сего в иной мир, единственно который можно непосредственно нащупать. В эти минуты, с переходом в царство вечности, кажется, его невозможно будет покинуть по доброй воле…

Но все же, вопреки даже самым сильным желаниям, рано или поздно страсть неминуемо отступает, а время занимает привычное для себя место, попутно возвращая влюбленных в окружающую действительность.

— Рамсес, — обратилась Алика, когда он вышел из ванны: она не видела его, но сразу же заговорила с ним, довольной продолжая лежать на диване и слушая, как он идет к ней, — той ночью, с субботы на воскресенье, когда я приходила к тебе…

— Так это ты в ту ночь открывала дверь? — удивлению Рамсеса не было границ и он ее прервал, даже остановился у входа в зал, да так и остался стоять на месте. — Это ты пыталась открыть мою дверь своим ключом?! — продолжал он искренне удивляться и громко рассмеялся.

— Ты чего? — встревожилась Алика. — Я, что, не могла к тебе прийти? — она начала обижаться, — сам дал мне ключи и сказал…

— Нет-нет, Алика, конечно! Ты не так поняла. Прости. Со мной приключилось нечто невообразимое… Правда! Я даже не знаю с чего начать, чтобы, тот же самый случай, о котором ты упомянула, стал тебе понятен.

Не сойдя с прежнего места, он плечом облокотился о стену, на расстоянии любуясь обнаженной в полный рост подругой.

— Ты зря так улыбаешься. Между прочим, я той ночью успела и напугаться, и снова погрузиться в приступ ярости по отношению к тебе!

— Продолжай. Интересно.

— Той ночью я пришла к тебе после ссоры, — Алика обворожительно улыбнулась и кокетливо поправила выражение, — если точнее, то, после прогулки в лесу, я решила прокрасться к тебе и, устроив сюрприз, конечно, помериться. Но потом, — она на секунду закатила глаза, — когда я начала тихо открывать дверь, я услышала у тебя за дверью сильнейший удар! А еще, — она зажала пальцами нос; Алика поморщилась и заговорила гнусавым голосом, — тот противный запах, который исходил из твоей квартиры, — она перестала кривляться и убрала от носа руку. — Я тогда сильно напугалась! Подумала, тебя там кто-то убил!

— Что? — удивился Рамсес. — С тобой просто не возможно не смеяться.

— Тебе весело. Но, тогда я убежала и лишь на первом этаже остановилась. Стою я и прикидываю, если тебя и убили, то такой запах возможен только на второй или третий день, но никак не в первые часы убийства!

— Алика, ты меня удивляешь! — изумился Рамсес и пояснил: — Нет, ты, конечно, открываешься для меня с другой стороны — я-то от тебя подобных рассуждений никогда не слышал! Ну-ну, продолжай. Мне это весьма интересно, потому что потом я расскажу, что на самом деле происходило со мной за дверью.

— Вот я и засомневалась.

— В смысле? — уточнялся он, шутливо изображая серьезный вид, — что меня убили, а подобный запах не может принадлежать ново-свежему трупу?

— Да. И я начала звонить тебе по телефону. Но ты, почему-то, долго не брал трубку…

— И все это время ты стояла внизу в подъезде и не выходила на улицу?

— Ну, конечно!

Рамсес виновато улыбнулся.

— Потом я начала думать, что ты у себя не один, а с какой-нибудь «крысой»! Услышав, что я открываю дверь, — сказав об этом, она серьезно спросила: — я надеюсь ключи от квартиры только у меня?

— Только у тебя, — подтвердил Рамсес, невинной улыбкой продолжая просить великодушия. Помимо этого, он испытывал необычайный интерес дослушать любимую до конца.

— Значит, ты стал эту кикимору прятать от меня и поэтому я слышала в квартире этот идиотский грохот. А я, как дура, продолжаю звонить, но ты никак не хочешь брать трубку. Тогда я и решила тебе не названивать. Просто вышла из подъезда. По дороге к машине набрала сообщение и, сев в салон, отправила текст тебе. Злясь, отключила телефон и поехала к подруге.

— Любопытно.

— Позже и мне стало любопытно. Еду к подруге и думаю, нафантазировала черт знает что и решила снова тебе позвонить. Вдруг, все не так, как я подумала. Только включила телефон, а тут ты мне звонишь и я с радостью нажимаю на «ответить».

— А я кричу слово «сука»!

В ответ, соглашаясь, она покачала головой и, изображая обиду, поджала губы.

— Алика, ты же догадываешься, что это я не о тебе и вовсе!.. О, Господи! — Рамсес, безумствуя от той иронии, что, так получалось, постоянно присутствовала параллельно и независимо с покушением в лесу на него, устало провел рукой по лицу. — О-о-о! Тогда там — и днем, и ночью в квартире со мной происходил какой-то кошмар!

— Любопытно. Так это ты, тогда назвал сукой ту проститутку, которая у тебя…

— Постой-постой, Алика, — Рамсес стал серьезен и быстро подошел к дивану. Перед ним, встав на колени, облокотившись на руки, он поцеловал ее в губы. — Мы снова можем поссориться, так ни в чем не разобравшись. Как я тебе уже говорил, все началось с этого Дауна…

Рамсес осекся — он теперь прекрасно знал Дэвиса и продолжать говорить о нем в подобном тоне ему не хотелось.

— Рамсес, — строго сказала Алика, сменив веселое выражение лица на серьезное, воспринимая секундное замешательство любимого, как обдумывание того, чтобы вновь выкрутиться, — тебе не надо опять из меня делать дурочку, — она отодвинулась от него и спиной прислонилась к стене. — И потом, снова эта история о Дауне?.. Я же просила тебя. Придумал бы что-то другое, а то снова, — Алика вовсе разозлилась и добавила со злобой: — этот Даун!

— Но, Алика, ты же его не знаешь, — растерянно произнес Рамсес. Реакция на парня с синдромом Дауна изумительным образом была похожа на ту, после которой они чуть ли не перечеркнули отношения.

— Ах, так ты его уже знаешь?! — удивленно, с подковыркой произнесла она. — Дорогой, ты бы заканчивал с ним общаться в своих фантазиях, а то, еще чего, накликаешь беду!

— Какую? — поразился Рамсес, окончательно путаясь в понимании столь резко сменившегося настроения у любимой.

— Ты — идиот что ли? — она смотрела в упор. — Будет прокол! Из-за общения с ним, у тебя родится Даун!

— Ты серьезно или, это, такого рода, шутка?

Алика язвительно ухмыльнулась и не ответила.

— Ну, знаешь… — сказал он в полном недоумении.

Алика находилась напротив, а было ощущение, что она смотрит сквозь него. Ее взгляд ничего не выражал и состояние было похоже на прострацию.

Рамсес снова вспомнил о Дэвисе. Мысль о том, что он, не дождавшись и не смотря на просьбу, все же решит вернуться к новостройке, прочно засела в голове и вынуждала волноваться. Помимо того, что у строившегося дома Дэвис узнает о трагедии, он мог подумать невесть что и предположить, кто убийца! Испытав потрясение, он расскажет — тем же собравшимся вокруг тела мастера — о своих подозрениях! Последнее, конечно, Рамсеса тоже волновало, но в эту минуту, при всех обстоятельствах, в большей мере он думал о состоянии Дэвиса и том обещании, которое дал отцу Велорету — огородить парня от угроз со стороны кого-либо.

Алика, как и прежде, отрешенно смотрела на него, но из-за продолжительной паузы, она начала пугаться его состояния. Когда-то страстное выражение лица, стремительно затем поменявшееся на — высокомерное, теперь особенно преобразилось. Побледнев, в ее взгляде появился ужас. Она готовилась, чтобы далее непременно высказать нечто злобное, тяжелое и страшное, изобразив в высшей степени окаменелое недоумение.

— Извини, — спохватился Рамсес, — Алика, давай хоть на этот раз ты не домысливай, — попросил он.

И тут в голове Рамсеса созрело решение обеих проблем: как по отношению к подруге, так и к Дэвису. Он поднялся на ноги и начал быстро одеваться.

— Рамсес, — тихо обратилась Алика, — ты меня пугаешь.

Он подскочил к ней: чмокнув в губы, поцеловал, а потом продолжил натягивать футболку.

— Мы поступим следующим образом. Ты подожди меня тут. А вскоре тебе станет все понятно.

— Ты…куда собрался-то?

— Если скажу, то «противостояние» продолжится и мы вновь крупно поссоримся. Я же этого не хо-чу, — твердо заявил Рамсес. Будучи полностью одетым, он, шутя, погрозил указательным пальцем и Алике «дал наказ»: — жди меня здесь. Я скоро познакомлю тебя с ним.

— Рамсес! — возмутилась она.

Он снова подскочил к ней, так же поцеловал, но тут же убежал в коридор обуваться.

— Рамсес, подожди! — непонимающе потребовала Алика.

Зная, чем все закончится, он не стал задерживаться, чтобы не терять время. Выслушивать повторно, а затем снова убеждать ее в обратном — в этом Рамсес уже не видел резона. Относительно же всей истории с ним — не иначе, как познакомить Алику с Дэвисом, который, в общем-то, ему понравился и с кем он хотел продолжать общаться — эта идея казалась Рамсесу спасительной. К тому же, после знакомства можно будет, наконец-то, решить вопрос о «Дауне», а в дальнейшем, спокойно рассказывать подруге о встречах с Дэвисом. Не зная парня, реакция Алики на слово «Даун», почему-то действовала на нее, как раздражающая алая тряпка на быка. На ходу влетев стопами в обувь, он выбежал из квартиры и устремился по ступенькам вниз, потому как услышал, что лифт снова кем-то занят и перемещается между этажами.

Приближаясь к дому, в котором он провел одну из последних двух ночей, поначалу Рамсес не поверил глазам, думая, что, возможно, ошибся адресом. Но спутать этот старый из деревянного сруба и прошлого века (потому столь незабываемый) дом, было невозможно ни с одним другим строением! Тем более, насколько помнил Рамсес, вокруг леса нет ничего похожего. Лишь здесь убогая постройка одиноким особняком стояла вроде памятника, напоминающего, когда (в какое время и насколько давно) тут начали возводить жилье. И теперь, по каким-то причинам, единственно уцелевшее, перекошенное временем, деревянное жилище, сиротливо прижатое к земле, в окружении высотных зданий из кирпича или бетона, сносил бульдозер, победно зачищая территорию от прошлого.

Дорогу к дому Рамсесу перегородили молодые люди. Все, как один, брутальной внешности, они являлись сотрудниками охранного предприятия.

— Туда нельзя, — в голос сказали двое из них.

— А где те люди, которые там жили? — не веря своим глазам и недоумевая, спросил Рамсес.

— В этом домишке давно никто не жительствует, — умно ответил один из седоволосых охранников и пожал плечами, оглядывая Рамсеса так, будто перед ним стоит молодой пацан со странностями в голове.

— Ты че, — подключился к разговору другой мужик в форме — широколобый и губастый, чем смешно шлепал, когда небрежно произносил слова, — с чего ты взял, что там кто-то живет? Не видишь, домик почти сам уж как давно развалился, а строители только мусор с земли собирают. Ну, и с бывшими жильцами этой трущобки давным-давно уж поделились новым жильем, оные счастливы безмерно и теперь могут себе пожить на зависть другим!

— По какому адресу? — оживился Рамсес, стараясь не обращать на все остальное внимание.

— Да мы-то, откуда должны знать? — сказал, с несколько интеллигентными проблесками в чертах лица, относительно других охранников, более-менее в опрятной одежде и, по всей этой видимости, главный, который только что подошел. — Жильцы съехали, а мы — не адресное бюро по находкам квартиросъемщиков. Посему, с вопросами — к зас-трой-щику, — внятно и, как можно внушительней, проговорил он.

— Кто застройщик? — растерянно спросил Рамсес, окончательно поверив в напористость всех говоривших.

— Обнесут территорию стройки забором, повесят таблички, тогда и узнаешь, — продолжал внушать главный охранник непонятливому Рамсесу.

— Чего хамить-то? — такого рода общение начало выводить Рамсеса из равновесия.

— Чудило, кто тут беспардонничает-то? — спросил лысый внушительных размеров охранник, который до этого не вмешивался. — Топчешься тут, да себе чей-то изобретаешь. Шел бы ты отсюдого, а то дофантазируешься до того, что сейчас сам же упадешь, сам же разобьешь себе лицо и потом заявишь, что это мы так поступили с тобой.

— Нехорошо получится, — подтвердил главный из охранников. На пару секунд позволив себе человеческое выражение на лице, он снисходительно добавил: — Правда, иди уже. Все один черт, тут нет никого из жильцов и давно уже нет. А ты, получается, за зря затеял выяснялки.

При всей очевидной неравности сил, даже продолжать спорить не имело смысла, уж тем более, доводить разговор до того, пока неожиданно «сам не упадешь». Рамсесу ничего не оставалось, как развернуться и, конечно, не прощаясь, удалиться.

Возвращаясь к дому Алики без Дэвиса, четкого понимания только что увиденного, у Рамсеса не было. Мысли менялись одна за другой, а факты разбивались об очевидное — пустой полуразваленный дом сносили. Ускорив шаг, он с тревогой подумал о том, как теперь еще и об этом рассказать любимой. История с Рамсесом заходила так далеко, что уж ему самому-то разобраться во всем было тяжело, и, казалось, совершенно невозможным разъяснить кому-то. В рассуждениях зайдя далеко, но, так и не отыскав последнему феномену объяснений, он остановился на очевидном — в него 100 % стреляли и пытались убить! И при всей ясности этого факта, где он был тоже непосредственным свидетелем покушения на себя, оставались два главных вопроса: первое, кто был в лесу и второе, что же на самом деле происходило с ним, когда он потерял память? Теперь получалось, что никакого Дауна по имени Дэвис — нет!..

За рассуждениями, ему показалось, что он долго возвращается.

Наконец-то, Рамсес вышел во двор, где она жила. Здесь по-прежнему было безлюдно.

В этот раз ему не пришлось звонить в домофон — из подъезда выходила женщина. Воспользовавшись открытой дверью, ему повезло и с лифтом, на котором, вероятно, она и спустилась. Поднимаясь наверх, он вспомнил об еще одной даме — Люсе и улыбнулся.

Лифт остановился на нужном этаже и двери открылись.

— Здравствуйте, — раздался знакомый голос соседки уже за спиной Рамсеса — он вышел стремительно и успел повернуться лицом к квартире Алики. — Можете не звонить, она ушла.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Рамсес и обернулся, — рад встрече.

— Взаимно, — с долей подросткового кокетства, давно не вязавшегося с возрастом, ответила Люся.

— Вы уверены, что Алика не у себя?

— Можете убедиться в этом сами, — с недовольством зыкнула Люся. — Я могу и подождать.

Понимая, что именно эта дама не может ошибаться относительно информированности соседей, Рамсес все же несколько раз позвонил в квартиру.

— Убедились, что я не смогла бы и рта открыть, если бы не знала об этом наверняка?

Рамсес, соглашаясь, покачал головой. На его лице застыла гримаса отчаяния, которая предательски выдает каждого в отличие от слов: как не старайся, ими прикрыть истинное отношение к происходящему, результат все равно будет налицо…

Поэтому первой заговорила Люся.

— Правильно, через это Вам, как и всем в подобных ситуациях, надо пройти. Вы, и никто другой в схожих обстоятельствах, ничего не сможете выяснить, пока не переживете период отчаяния.

— Вы давно здесь? — первое, о чем спросил от безысходности Рамсес.

— Как Вас в окно увидела.

— А еще, кого?

— Может, мы перенесем разговор в квартиру? — спросила Люся и жестами показала, что их могут подслушивать соседи.

В задумчивости он произнес мысли вслух:

— Собственно, ее уж точно в квартире нет. А вы, возможно, меня и просветите.

Снова оказавшись в соседней квартире, на этот раз хозяйка предложила выпить чаю. Вовремя сказанная, горячая фраза обратила внимание Рамсеса на его голод, который, безусловно, должен был появиться после стольких событий, происходивших с ним в промежутках между беготней.

За чаем, Люся поведала о том, что и не думала подглядывать за ними в зале. Утром она еще спала, а проснулась оттого, что услышала грохот закрывающейся двери в квартиру. Когда она подбежала прямо в ночнушке, по пути чуть не упав к глазку, то услышала, как захлопнулась следующая внутренняя входная дверь в соседнюю квартиру, но ничего интересного она не засвидетельствовала. Попутно она пожаловалась, что долго накануне не могла заснуть из-за нечто невообразимого, что видела. Но об этом она обещала рассказать позже. А далее, как она переоделась и, согласно ее словам, неожиданно вспомнив о методе Рамсеса, Люся побежала на лоджию и там взяла (как оказалось, заранее заготовленное для этих целей) зеркальце. Но, к ее сожалению, не той стороной поднесла его к окнам Алики! И в тот момент, когда она переворачивала «аппарат» для слежки, Люся чисто случайно солнечным зайчиком ослепила Рамсеса. Также успев сориентироваться, что все с Аликой в порядке, цитата, «она была в надежных руках», Люся и не думала больше подсматривать.

— Так что, — в довершение добавила она, — зря Вы задернули шторы.

Смекнув, что произошло, Люся осеклась, но из соображений деликатности, которая всегда присутствовала в ней на задворках совести для восхождения к индивидуальности, она решила просто не возвращаться к этому вопросу и сделала вид, что, как бы, все нормально и никто ничего не думает.

— А я ведь Вас, — поспешно заговорила она на другую тему, — Рамсес, караулила, все то время, которое Вы были у нее в квартире.

Он улыбнулся, понимая, что по времени это было долго.

— Вы, почему улыбаетесь?

— Потому что удивляюсь, как я смог проскользнуть мимо Вас, — ответил он иначе, чем подумал.

— То-то и оно, что проскользнули! Выбежали из квартиры так, будто убили Алику!

Рамсес чуть не поперхнулся бутербродом.

— Вы сговорились, что ли относительно убийств в квартире?

— С кем?

Он, продолжая пережевывать, решил не уточняться, и, не открывая рта, покрутил кистью руки, как бы показывая, что это так, к слову.

— Алику было за что убивать? — поинтересовался Рамсес, наконец-то, проглотив пережеванный кусок бутерброда.

— Именно из-за этого я Вас и поджидала, — с интонацией разведчицы заявила Люся. — Вы же просили меня сообщить Вам, когда она появится у себя?

— Конечно. Помню.

— Я так и делала. Звонила Вам каждый раз, когда она приходила, но Вы не брали трубку.

— Ну, Вы же знаете, как нынче работает связь? — решил Рамсес ответить таким образом, чтобы не спровоцировать поток расспросов, да не вызвать у собеседницы непонимание и, как итог, любопытство.

— Я так и подумала. Я и сегодня звонила Вам, как Вы убежали. Но по сети сказали, что аппарат отключен или вне зоны действия.

Рамсес вспомнил, что телефон разряжен и стал предполагать, как можно подключить к зарядке. Он вытащил из кармана смартфон.

— К сожалению, сейчас он разряжен. Кстати, у Вас нет зарядного, возможно, подойдет.

— Что Вы, Рамсес, у меня отродясь никогда таких телефонов не будет. У меня простая трубка в ней сотовая связь и не более. Нет, карманного компьютера у меня нет, и зарядного к таким тоже, нет, — дама театрально вздохнула.

— Извините, что перебил, — таким образом, посчитал Рамсес, он смягчит ситуацию.

— Да, конечно, вернемся к разговору о ней. Когда Вы стремительно понеслись по лестнице, мне стало интересно. Да-да и не смейтесь! Мало ли что?! Вы же прямо из подъезда и сразу в лес сиганули будто совершили убийство!.. Вот, я и подумала, а побежит ли она следом за Вами и быстро вернулась к входной двери, к глазку…чтобы быть спокойной за нее, — уточнив после небольшой паузы, Люся продолжала внушать мысль о беспокойстве за соседку. — И точно, спустя немного времени выходит Алика — жива, здорова, вызывает лифт и за Вами вниз. Но интересное начинается потом, когда она направилась из подъезда… Она, — шепотом заговорила Люся, а далее выпалила с интонацией главного героя ролевой игры с названием «Шпиономания»: — вышла в сопровождении двух парней!

— Вы уверены? — растерянно спросил он, никак не ожидая такого поворота событий.

— Рамсес, — немного обиделась она за себя, — Вы опять мене не верите?

— Извините. Что было потом?

— Втроем они скрылись из вида, — с сожалением произнесла она.

— И, это все?! — вырвалось разочарование у Рамсеса — после ее слов он ожидал услышать, наконец-то, нечто стоящее, и не менее чем — ценную информацию.

— Ну, да! А, что я могла? Они быстрым шагом ушли куда-то вдоль дома. Что мне еще оставалось, как не дожидаться Вас? И вскоре, опять появились Вы! А дальше, — с сожалением заканчивала она, — Вы все уже и сами знаете: я вышла встречать Вас.

— Возможно, с ней вышли сотрудники фирмы. Сейчас многие, то работают, то отдыхают, и вообще не понятно, что происходит в городе, поэтому приехали коллеги и забрали ее, чтобы отвезти по срочным делам.

— Вероятно, об этом и хотела предупредить меня Алика, — продолжил размышлять он далее, но уже про себя, — хотя, вначале встречи она сказала, что некуда торопиться.

Надежда Рамсеса развеялась, как сухие горящие песчинки в пустыне, которые не приносят удовлетворения и «исчезают» без возможности отыскать их по-отдельности.

— Во всей стране тоже не понятно, что происходит, — согласилась Люся с Рамсесом, отвлекая его от размышлений. — Да и в мире все словно посходили с ума — забастовки, есть уже даже и голодные бунты, а население прям воюет с властью и вот-вот кинется на богатых…

— Да-да, я в курсе, — слукавил Рамсес о том, что был осведомлен о самых последних событиях — он понимал, новая тема может задержать его в этой квартире.

— Что касается Алики, — вернулась Люся, как ни в чем не бывало, к прежнему разговору, — то, я советую Вам быть с ней осторожней.

Рамсеса это сильно удивило, и он не скрывал вида.

— Возможно, что, да, — продолжила она, — это были коллеги с работы. А, может быть, и другое. Я же говорю Вам об осторожности, потому что вижу, Вы — хороший парень, в отличие от Алики, которая способна Вас тоже погубить. Собственно, это и есть то главное, из-за чего я Вас ждала и пригласила к себе, — чтобы Вас предупредить!

Пустую чашку он отодвинул в сторону и последовательно спросил:

— Почему тоже? Вы уже знаете о том, кого она загубила?

— О, Господи, я и не подумала!

Люся не пыталась вести себя наигранно, было видно, что она чего-то испугалась.

— Вы, чего так испугались? — не понимал Рамсес.

— Вашего хладнокровия в этом вопросе. Возможно, и Вы в этом участвовали, — Люся прикрыла рот пальцами, — а я то, бестолковая, не подумала об этом!..

— Послушайте, мне и так достаточно всяких загадок, а тут Вы еще с подозрительными намеками. Вы можете просто сказать мне, о чем собирались? — Рамсес посмотрел на нее усталым взглядом и покачал головой. — Правда, Люся, я устал от ребусов, в том числе и Ваших. Говорите уже.

— Простите, — она изменилась в настроении и стала той, которой была прежде — любопытная ко всему, но целиком лишенная рациональности. — А что, Вы тоже думаете, моя любимая соседка подарила квартиру вашей возлюбленной?

— Она за ней ухаживала последние годы, пока была жива Ваша соседка и та оставила завещание на ее имя. Пенсионерка совершенно была одинока.

— Это верно, но Алика не производит впечатления девушки, которая способна ухаживать годами… Понимаете? — намекнула Люся.

Он раздосадовано вздохнул и непонимающе поднял бровь, говоря:

— Я же просил, без намеков… Лишь то, о чем или знаете, или…

— Я же Вам и говорю, — перебила она, — точнее, уже все Вам сказала, о чем подозреваю. Вы думаете, я всегда была такая и наблюдаю от малого до велика?..

Рамсес решил промолчать. Отвечать ему было нечем — он не сомневался, Люся занимательна по своей природе и не более, чтобы с ней спорить или говорить о деталях чего бы то ни было.

Не дождавшись ответа, она продолжила:

— То-то и оно, что не всегда, — гордо заявила дама. — С момента кончины моей любимой старушки-соседки, я стала присматриваться к Алике и собирать информацию, чтобы вывести такую прохвостку, как она, «на чистую воду»!

— Любопытно, какой такой информацией Вы обладаете о ней?

С усилием сдавив губы, Люся решила молчать и непонимающе помотала головой…но все же заговорила:

— Нет-нет, я рассказала Вам обо всем. Все, о чем я знаю, Вы теперь об этом тоже ведаете. Во время первого знакомства я поделилась с Вами всей информацией и также я поступила сейчас.

Со стороны она выглядела искренней. Рамсес не сомневался, что ей нечего добавить — Люся оставалась прежней — человеком любопытствующим, потому напрочь лишенным рационального зерна в намерениях.

Также Рамсес допустил мысль, что ее любопытство, скорее всего, мешает людям, а порой отравляет им жизненное пространство, но, несмотря на это, Бог, вероятно, смог бы ее простить. Поскольку она максимально искренне верит в то, чем руководствуется — чистыми благими помыслами в желании добиться справедливости. Допустим, по отношению к той же любимой соседке, которую якобы погубила Алика. Именно в это искренне верила Люся, но не более, — у нее, со всей очевидностью, не было компромата.

В очередной раз, не особо пополнив себя информацией от Люси, но, на этот раз, насытившись в прямом и переносном смысле, Рамсес, извиняясь, тактично, постепенно «закруглил» общение с ней. Он уже стоял обутым и одетым у выхода, когда вновь она смогла огорошить.

— Рамсес, все же Вы должны это знать! — только теперь ему стало очевидно, что все время она сдерживала себя, но все же решилась рассказать о главном. — Вы были правы, тогда, по телефону, когда мы познакомились и я говорила с Вами, Алика может заниматься сексом не с одним!

Он удивленно поднял брови и окаменелым истуканом замер на месте.

Люся заговорила спешно, чтобы быстрее «отмучиться»:

— До Вас, она занималась сексом и не с одним! Девушек и мужчин с ней было настолько много, что все постоянно перемещались из спальни в зал и обратно… Да-да, не смотрите на меня своим видом. Это — правда, она так может!..

Рамсес весьма сильно занервничал, но тело настолько было скованно, что у него смог дернуться лишь глаз.

— Не переживайте Вы так сильно. Ах, да! Это было не сегодня, оно происходило вчера, — все же смогла Люся напоследок прижать Рамсеса фактом.

Решив, что выслушивать детали из уст дамы — это излишество с его стороны, так как способ добытой информации, ему был ясен и понятен, он, сказав: «спасибо за чай», с Люсей попрощался и вскоре оказался на улице.

В очередной раз поразмыслив, что предпринимать дальше, Рамсес смог подумать только о своей машине, которую припарковал в соседнем квартале. Нащупав ключи, которые накануне подобрал в нише, он побрел в направлении транспортного средства.

В эти минуты Рамсес вспоминал, как он с Богданом тоже проводил время в окружении, правда, двух и, как выяснилось, замужних девушек. Но свое поведение, ему казалось более понятным, нежели то, как поступила Алика. Вернее, отдаленно войти в ее положение ему можно было: и то, если сильно постараться. Конечно, услышав подобное о любимой девушке, каждый (кто не истерик) отыщет в голове приблизительную мысль, чем она руководствовалась, совершая подобный шаг. А, сильно постаравшись, то — в метафорическом плане — вообще можно узреть в произошедшем и вовсе модный смысл, которого отродясь не было-то в обычном понимании. Но так, если человек в адеквате…в общем и целом…у каждого частного случая…?

К примеру сказать, самому Рамсесу понять Алику мешали вихрем пролетавшие мысли о пристойности. Увязывая свое недавнее прошлое в квартире Богдана с ее поступком, он видел себя в поведении Алики и в то же время (даже сам перед собой) вел себя так, будто не было проведенной им ночи с двумя девушками. Странным образом Рамсес пытался об этом забыть, тогда как параллельно память устойчиво хранила воспоминания. Пожалуй, этот процесс был похож на очередную выпитую порцию жидкости по надобности, про которую, как не старайся забыть, а она сохраняется в тебе некой одной долей на фоне 80 %-ой массы воды, из чего состоит тело и с этим уже ничего нельзя поделать!..

В голову не приходили иные мысли, кроме тех, которые сводились к следующему: подобный поступок Алики неприемлем, тогда как сам, оказывается, волен поступать так, как посчитал нужным вести себя после ссоры.

Из всей плеяды эмоций и переживаний он уяснил, пожалуй, главное, что их чувства, у каждого по отдельности, на поверку оказались небольшим пространством, в котором умещалось всего лишь несколько приятных пушистых чувств, но по центру главенствующее положение занимал твердый стальной член! Конечно, каждому он служил для разных надобностей, но все же, член одинаково отображал суть — и он и она нашли отдушину после ссор в измене.

От неожиданного сигнала клаксона, Рамсес пришел в себя. Посторонившись, он пропустил машину и поплелся дальше, думая о бывшей подруге. Ему хотелось хотя бы немного осмыслить ее поведение — то, почему она именно так поступила. И это сделать Рамсесу было проще, нежели «покопаться» в себе — он был большей частью аналитик по любым вопросам…но не себя самого.

Вот уже пять лет Алика занимается недвижимостью. Она — профессиональный маклер, благодаря чему (при помощи Алики купив квартиру) они познакомились, а затем, будучи оба одиноки, стали встречаться.

Начала же она путь к недвижимости в двадцать пять лет и с самого простого — Алика поняла , живя в небольшом городке российской глубинки, что все же ей необходимо учиться верить в наилучшее материальное будущее и непременно навсегда запретить себе думать о безденежье. А планку «скорого светлого» она могла увязать исключительно с Москвой. Впрочем, как и многие в России. Только там, считала она, можно позволить себе запретить думать о плохом и постепенно научиться верить в самое лучшее. По ее мнению, ни один другой город в стране не способен на это. Даже Питер (уж простите юную девушку за это). Спустя месяц, она поняла, что обычный переезд в столицу ничего в жизни не изменит: больно много она отыскала сослагательных факторов, от чего зависит материальный успех, нежели только лишь веровать в наилучшее денежное будущее. И тогда Алика добавила к вере короткое решение — в качестве дополнения искренне довериться удаче ! И счастье, обязательно, будет рядом! А, чтобы никогда не отказываться от нового понимания и завсегда срабатывало решение , она запретила себе самое страшное — думать о плохом, таким образом, притягивая к себе проблемы ! С тех пор, об ЭТОМ Алика никогда не думает! По крайней мере, она так говорит.

С подобной формулой успеха можно было позволить себе заняться всем, чем захочется: даже несмотря на то, что она по образованию педагог начальных классов.

И пока еще Алика не определилась по новому направлению деятельности, перед ней встал вопрос, где она, собственно, будет жить-то в Москве?

Ответ пришел сам собой, когда она читала очередную статью о чудовищном количестве новой непроданной жилплощади в Москве! В силу озадаченности столичным жильем, она вдумчиво разбирала любую публикацию, которая касалась квартирного вопроса в столице и возмущалась всякий раз, если не находила для себя ответов. И когда Алика впервые за все время чтения статей пришла в негодование, то это ей помогло. Заголовок гласил: «Новостройки — как купить квартиру без проблем». Но в статье ничего не говорилось, как можно, действительно, приобрести хотя бы одну квартиру в Москве. Публикация лишь поведала о том, что, если заселить все пустующие квадратные метры в новостройках разом, то непременно полетит система жизнеобеспечения домов в столице. Потому что коммуникации развивали во времена СССР и для «хрущевок». А теперь их тщетно стараются приспособить на перспективу чудовищных нагрузок для высотных многоквартирных новостроек. Но, закончив чтение статьи, ее озарило — чтобы подготовить себя к покупке квартиры в Москве, необходимо (и пока что в своем городке) заняться недвижимостью. Так сказать, в отличие от коммуникаций, заложенных во времена СССР с «малой мощностью», Алика обязана сработать на перспективу.

И она с энтузиазмом приступила к изучению доступных для нее материалов, тех, которые касались деятельности агентств по недвижимости в городке, где проживала сама. Затем, благодаря вновь проснувшемуся желанию к жизни, Алика успешно окончила курсы в этом направлении.

В дальнейшем, как результат мощной подготовки к будущей профессии в небольшом, но родном городе, она смогла заполучить на руки козыри. Через два года у нее был заказ на приобретение нескольких квартир и ни где-нибудь, а в Москве! Хотя, Алика понимала, что, размещая у нее заявку на покупку, «толстосумые» клиенты с периферии, не рассматривали ее способности всерьез. Конечно, у них желание купить квартиры, действительно, было. Но, вот, Алика — в качестве молодого Риелтора, да непростого, а московского — это воспринималось ими, как очередная забава.

Справедливости ради необходимо отметить, что «толстосумы» Алику заверили: «Если расклад от тебя возбудит в нас интерес, то мы с удовольствием переведем часть активов в столичную недвижимость».

С этим и пошла Алика по московским агентствам недвижимости, как приехала в первый же день в Москву. Да не абы как, а по рейтингу, начав с самого успешного! В первые два столичных офиса — дальше охраны со своим предложением она не прошла. По дороге к третьему агентству (благодаря уже опыту) она сумела подготовиться к общению с охраной и там у нее состоялась первая беседа уже с одним из сотрудников фирмы.

Лишь на второй день и (только или всего) в восьмой — по списку агентств — Риелт компании, которая когда-то зарождалась для поддержки имиджа одного весьма крупного столичного игрока на строительном рынке, да развилась весьма успешно, вот там смогли оценить предложение приехавшей маклерши с периферии, свалившейся на столицу внезапно, как это делает ежегодно снег зимой. Но в данном случае руководство отнеслось к ней всерьез: опять-таки благодаря опыту общения с предыдущими агентствами.

В агентстве по недвижимости согласились на условие и взяли ее к себе на работу с испытательным сроком. С приходом Алики на фирму, руководители агентства желали реально заполучить «толстосумчатых» клиентов из городка российской глубинки для сделки с несколькими жилыми объектами в Москве. А необходимые для этого варианты квартир, и переговоры легли, соответственно, на Алику.

С тех самых пор, ей тотально стало везти.

Во-первых. После единственной ночи, проведенной на вокзале, к концу следующего трудового дня, она заполучила место работы.

Второе. Уже на рабочем месте, Алику познакомили с одной из сотрудниц агентства. Она оказалась ни больше, ни меньше, как землячка, которая к 30 годам не была обременена узами второй половины. Но она изрядно устала от одиночества и днем ранее окончательно рассталась с очередным маменькиным сынком (правда, так говорила землячка обо всех, кого оставляла за бортом). Она-то и предложила Алике в первый же вечер знакомства снимать одну квартиру на двоих, в которой жила год.

Далее будет бессмысленно перечислять, в который раз, и, в чем, везло ей, согласно увесистому списку. Но! Все это легко можно обобщить. После первых, успешно проведенных Аликой и очередных «золотых» для фирмы сделок, она получила от агентства недвижимости платиновый карт-бланш, который нуждался в закреплении уже достигнутого успеха.

Продолжая надеяться только на себя, Алика приступила к изучению материалов, связанных с ведением дел у Риелторов и маклеров. В частности, где в Москве лучше всего брать клиентов на начальной стадии. Следуя рекомендациям, которые она заучила у себя в глубинке на курсах, она воспользовалась в столице всеми Интернет-сайтами и газетами бесплатных объявлений. Там она регулярна начала опубликовывать предложения, каждый раз позиционируя себя, как молодая состоявшаяся маклер. А успех она тесно увязывала с деятельностью небезызвестного в Москве агентства по недвижимости. И, чтобы предложения именно от нее лучше узнавали, она под каждым текстом оставляла смайлик: «*_*». На удивление сотрудников агентства, проделанная ею работа (включая эмотикон), помогла ей заявить о себе. И уже через два месяца, она разом заполучила первых московских клиентов, среди которых находилась судьбоносная для нее пожилая женщина.

И, как только что выяснил Рамсес, она оказалась любимой соседкой Люси.

По рекомендации неких друзей, проверивших Алику в деле, пожилая женщина обратилась к ней с просьбой подыскать ей добросовестного квартиросъемщика. Тогда же Алика и предложила ей себя в этом качестве.

В последствии они подружились. Алика стала часто бывать у нее в гостях. На вырученные от аренды квартиры деньги, женщина снимала небольшой домик за городом, где ей было комфортней, нежели в столице, даже несмотря на то, что сдаваемая собственность в Москве была новой.

Но вскоре, буквально через пару лет, женщина умерла. Неожиданно для себя Алика узнала, что хозяйка квартиры оставила завещание на ее имя. За то, что она чутко ухаживала и всегда была рядом, скрашивая пенсионерке одиночество последних лет жизни.

Впрочем, женщина была одинока всю жизнь, начиная с детского дома. Родителей она потеряла во время войны, а родственников, до последнего дня, так и не смогла найти, как ни старалась (в чем Алика усердно ей помогала все два года). Еще младенцем она осталась сиротой и, естественно, ничего о себе не знала, а война перемешала многое. Семейная жизнь у женщины тоже не заладилась, в большей степени из-за того, что она не могла иметь детей. Подобные жизненные обстоятельства сыграли решающую роль в восприятии последних лет жизни, где самой близкой оказалась Алика.

С весьма удачным стечением обстоятельств, Алика окончательно поверила в закономерную судьбу, если правильно мыслить! А после оформления нового жилья в собственность, жизненное пространство Алики приобрело новые вершины.

Так же, она окончательно почувствовала и уверенность в себе — с клиентами стала держаться строго, твердо, как и подобает Риелтору с большой буквы, когда слова обретают новый вес и смысл. Алика начала доминировать и в переговорах, заставляя некоторых (конечно, не всех!) клиентов чувствовать себя немного ниже. Правда, порой признавалась Рамсесу, что ей сделать это бывает весьма нелегко, но того требует профессия.

Завернув за угол, внимание Рамсеса переключилось на другое. Память отчетливо воспроизвела то, как он на углу этого дома встретил Дэвиса. А потом, отсюда начал следить за ним, пока не получил от мастера стройки по голове и не потерял память…

Смешного было мало, но он улыбнулся своему воспоминанию, в большей степени, конечно, связанному с новым знакомством в его жизни. А часом ранее подвергнув это сомнению, что способно вызвать у любого полнейший ступор: и не менее чем измена дорогой сердцу девушки.

Его когда-то огромный по большей части доброжелательный интерес к жизни перерождался. Рамсес, как не мог поверить в очевидное с любимой девушкой, так и не понимал, в каком мире он побывал с временной утратой памяти. Вопрос, в каком из миров подобное с ним приключилось, в равной степени подходил к обеим ситуациям. И, если в первом случае, с потерей памяти, он общался с людьми, у которых абсолютно честное отношение к жизни, в том числе и к нему, то в случае с Аликой, Рамсесу предстояло отыскать весьма серьезные ответы на множество главных вопросов, где слова вначале заставят задуматься, а потом неизбежно вызовут новые вопросы; и так будет продолжаться до бесконечности!..

До того, как всему этому случиться, его личное восприятие мира легко и осмысленно умещалось не где-нибудь, а в современной истине для человека и было заключено в некий список успеха простой системы координат, пройдя который, его должно было поджидать счастье. Но теперь он понимал, что этого не случится никогда. По меньшей мере, поступок Алики заставил его задуматься над тем, что он совершил сам по отношению к ней. Хотя до этого думал, что просто об измене забудет и все. Но главное, он впервые воочию столкнулся с извечными для человека проблемами, с которыми он давно решил, что мысленно легко справился. А именно: с проблемой выбора поступков, полнейшей незащищенностью не от чего; и ему надо было опять подумать о чувстве собственного достоинства, о критерии уровня внутренней свободы, и, конечно, о судьбе и самой любви, как таковой. С чем он словно заново познакомился на примере Юли и Дэвиса. Вот только мыслимо ли, чтобы люди с синдромом Дауна могли послужить примером для обычных людей, особенно по части любви и семьи?

— Видать, — с беспокойством о своем здоровье подумал он, — привиделось, с потерей-то памяти…

— Я Вас тут жду!

Услышал Рамсес знакомый голос с затрудненным произношением, который мог принадлежать только одному человеку.

Он остановился и, как-то очень вкрадчиво улыбаясь, взглядом отыскал уже знакомого парня. У него, как и прежде, оказался расстегнут воротник белой застиранной рубашки, контрастно смотревшейся на общем темном фоне одежды. Дэвис сидел на скамейке и не особо мог попасть в поле зрения прохожих из-за объемного дерева.

Обрадовавшись встрече, Рамсес, наконец-то, с облегченным сердцем по отношению к истории с Дэвисом, конечно, тут же направился к нему.

— Я знал, — заговорил опять Дэвис, — что смогу Вас встретить на том же месте, где Вы меня уже увидели, не седеть же мне в лесу или на крыше новостройки, чтобы снова с Вами столкнуться, и поэтому я пришел сюда.

Рамсес вновь мог слушать этого парня. Повторная встреча с ним теперь не выглядела мистикой. Его речь, как и прежде, была с задержкой, тембр голоса звучал своеобразно, но Рамсесу можно было признаться, что он уже успел соскучиться по такому произношению слов. Особенно, если учесть, что он начал было считать знакомство с Дэвисом полнейшим вымыслом. Хотя, что в таком случае было вместо этого с ним, он не мог предположить.

— Ну, конечно, это ты! Привет! — поздоровался Рамсес и сел рядом. — Так значит, в тот день (перед тем, как мне потерять память) я следил за тобой, а ты от этого угла меня заметил?

— Вы вспомнили? — обрадовался Дэвис.

— В смысле? — переспросил Рамсес, искренне не понимая вопроса.

— Память к Вам вернулась? Мы не зря туда ходили?

— А-а-а, — протянул он, наконец-то, сообразив. — Точно! Я уж и забыл…

— Снова память? — перебивая, забеспокоился Дэвис.

— Подожди, а то мы не разберемся. Чего-то я со всеми никак не могу начать говорить с первого раза.

— Я не понимаю Вас, — искренне и разочарованно произнес Дэвис.

— Это я о своем. Не обращай на меня, когда-то умалишенного, внимания, а слушай. Как ты ушел из новостройки, у меня много чего произошло и я опять с головой окунулся в мою повседневную жизнь, да так, что недавняя потеря памяти мной даже как-то отошла на второй план. Нет, с памятью у меня ныне все здорово и теперь мы можем познакомиться. Рамсес, — представился он и протянул руку.

— Очень рад, — сказал Дэвис и встал. Пожимая ладонь, он слегка поклонился.

— Да, садись уж, — засмущался Рамсес, неловко себя чувствуя. Чтобы не заострять на своей персоне внимание, он упомянул о прежнем: — Так, в тот день, ты меня все же заметил на углу этого дома? — он кивнул в сторону серой кирпичной многоэтажки.

— Как и многих, — ответил Дэвис и сел рядом, — но только Вы пошли за мной на стройку. Я же тогда-то испугался и решил спрятаться от Вас в новостройке. Остальное Вы вспомнили и уже знаете от меня, — добавил он без интереса и оживленно спросил: — А сегодня Вы смогли от него убежать?

Дэвис по солнечному радостно улыбался, и это поднимало Рамсесу настроение, пока не прозвучал вопрос. Понимая, что вдаваться в детали нет смысла, он кратко соврал:

— Убежал.

После чего Рамсесу надо было перевести тему и он спросил:

— Ну, давно ты тут сидишь?

— Вы не думайте… Как Вы и сказали, я Вас ждал дома. Но, когда нас выгнали строители…

Дэвис замолчал и насупился, меняясь в настроении.

— Я был у тебя. Можешь не говорить, что там происходит. Как это вообще — выгнали? Почему?

— Пришли… Взяли нас под руки и вывели на улицу.

— Что сказали-то? Дэвис, не молчи, рассказывай, пожалуйста.

— И я, и бабушка спрашивали, где нам теперь ночевать?

— А они?

— Говорили, пошли вон…пошли вон. Потом бабушке стало плохо, когда она увидела, что дом, правда, начали ломать. И я решил уйти с ней к церкви.

— Она же ходить не может?

— Я отвез на тележке.

— На которой вез меня?

— Да.

Вновь необходимо было вытягивать из него по слову, но все же Рамсес решил запастись терпением и немного чего-то разведать, хотя бы по ситуации с Дэвисом.

— Они давно вас выгоняют?

— Несколько месяцев.

— И, что — прямо на улицу?

— Нет, до сегодня предлагали жилье.

— Почему тогда вы не переехали?

— Я всегда езжу в эти квартиры. Но они есть даже без окон и дверей, а в некоторых домах вообще никто не живет. Они говорили нам, подпишите документы и мы все починим. Бабушка просила сначала сделать ремонт, перевезти нас и тогда мы оформим бумаги. Конечно, мы знали, что они обманут. Я же рассказывал ей, какое там жилье было.

— Отец Велорет знает об этом?

— Когда я приехал с бабушкой, то все сегодня рассказал.

— А до этого момента, что, он не знал?!

— Нет. И Юля не знала. Я мужчина и сам разберусь с этим, — прошептал Дэвис.

— Разобрался?

Дэвис виновато опустил глаза.

— Ладно, не обижайся. Просто… видишь, чем все это закончилось, вы с бабушкой оказались на улице. Кстати, ты, вот так вот, ее посадил и повез на тележке?

— Строители тоже помогали мне, усадить бабушку. А дальше один из них решил поддержать с одной стороны за ручку, но в лесу он сказал, что сильно устал и посоветовал идти мне куда подальше и лучше не возвращаться.

— Ты ее довез?

— Конечно, — с гордостью сообщил Дэвис.

— Почему сюда-то пришел?

— Отец Велорет взял с собой мою жену и нашу дочь, посадил обеих в машину и они поехали к бабушке и дедушке Юли, чтобы их тоже привезти к церкви…

— О, как! Помериться? — перебил Рамсес Дэвиса.

— Тоже…наверное. А вообще, мы уезжаем.

— Куда? — сильно удивился Рамсес.

— Точно я не знаю это место.

Слабая надежда на 100 % понимание происходящего с парнем, у Рамсеса таяла. Он подумал, что и тут, с Дэвисом, вопросов возникает больше, чем можно найти ответов. Рамсес резонно подметил, что лучше обо всем спросить у самого отца Велорета и решил отвезти парня к церкви. Но перед этим он все же спросил, удивляясь:

— Почему ты не поехал с ними?

— Я не мог.

— Почему? — продолжал Рамсес вытягивать из него информацию.

— Я Вам слово дал, что Вас дождусь и об этом сказал отцу Велорету, что должен Вас найти.

— И он отпустил? — продолжал диву даваться Рамсес.

— Но, — вкрадчиво произнес Дэвис. Немного пугаясь эмоций Рамсеса, он заговорил с извиняющимся тоном в голосе, — мы же думали, что Вы по-прежнему ничего не помните, а я Вас бросил в новом доме и убежал. С Вами опять могло что-то произойти или там с мужиком или, когда бы Вы пришли к моему дому, — Дэвис смотрел в глаза Рамсеса, как напуганный ребенок и добавил: — Мы же не знали, что к Вам вернулась память и отец Велорет отпустил меня ненадолго, чтобы потом, если я Вас не нашел бы, пойти с ним искать Вас, когда он приедет. Я должен был посмотреть Вас у новостройки и у моего дома и сразу же отправиться к церкви с Вами или без…

Дэвис замолчал. Он говорил настолько искренно и дружелюбно, что, казалось, его добротой можно растопить лед.

— Спасибо, — смущенно сказал Рамсес и за плечо прижал к себе Дэвиса.

Только что парень ошеломил Рамсеса искренней заботой о нем. До этого, ему, как взрослому, приходилось видеть подобное на экране или читать в книгах, но к своим двадцати пяти годам, за него никто так искренне не хлопотал, кроме, конечно, родных в свое время. Но, с того момента, как Рамсес похоронил родителей, а сестра почти сразу уехала с мужем за границу, он стремился увидеть беспокойство о нем со стороны Алики и Богдана — они заменили ему самых близких. Но он старался не особо в это углубляться, чтобы когда-нибудь не пришлось разочароваться. Все же, несмотря на такого рода предосторожность, он замечал, что их забота была повторяющейся — однотипной и, пожалуй, иногда даже вынужденной, чтобы не говорить: Давай-ка это обсудим завтра, сегодня дел невпроворот. И Рамсес всегда это понимал, потому что сам не особо отличался от них на ниве душевного внимания — его чувства к ним тоже не имели ничего общего с нежной материнской заботой.

— Тебе сколько лет, Дэвис?

— Двадцать пять. А Вам?

— Тоже, — ответил Рамсес с искательной улыбкой такому совпадению, но Дэвис этого не видел.

Они продолжали сидеть, прижавшись. Рамсес чувствовал тепло Дэвиса и говорить о чем-либо не хотел. Это было похоже на то, когда более сильный подавляет слабого на эмоциональном уровне. Чем в полной мере воздействовал на Рамсеса Дэвис, который не был агрессивен, а полнился душевным покоем, безмятежностью и обладал счастливым духом, чего Рамсес в своей осознанной жизни наблюдал впервые.

— Я думал, — продолжил оправдываться Дэвис, под «крылом» Рамсеса, — если с Вами опять что-то случится, то только я знаю, где Вы…и я уговорил отца Велорета. Сначала я пошел к своему дому и там, напротив далеко от себя увидел Вас, — Дэвис оживился. Сев ровно, он посмотрел на Рамсеса и заговорил обрадовано: — Когда Вы от них уходили. Но, пока я оббежал всех, чтобы меня никто не заметил, Вы уже куда-то ушли. Тогда я и подумал, — с восторгом сказал он, — что Вас надо подкарауливать там, где Вы ходите. И точно, я оказался прав!

— Ну…не совсем, — не согласился Рамсес, но неуверенно.

— Почему? Я же Вас встретил, — искренне говорил Дэвис.

— Я живу вон в том здании, — Рамсес рукой указал на многоэтажный дом, который находился поодаль от них, — и тут обычно я не хожу.

— Ух, ты! Он высокий и красивый… В каком подъезде?

— В первом.

— Легко запомнить.

— Тогда, запоминай. А номер моей квартиры совпадает с цифрами на твоем доме.

— 161?!

— Точно! Давай-ка теперь я отвезу тебя к отцу Велорету.

— У Вас есть машина?! — удивленно и с восхищением прикрикнул Дэвис.

Рамсес улыбнулся вспыхнувшей искорке в глазах Дэвиса, предполагая, что от машины он будет в еще большем восторге, нежели от нового дома и ответил:

— Есть. И она сильно отличается от той телеги, на которой ты меня к себе привез.

Извиняющим движением пожав плечами, Дэвис смущенно сказал:

— У меня лучше ничего нет…

— Эй, — Рамсес ободряюще подтолкнул его плечом, — ты чего? Я ж впервые приехал в гости на тележке и лишь шучу по такому поводу.

Они дружелюбно улыбнулись друг другу и одновременно поднялись.

Где-то минут через пять они остановились у машины. Рамсес вынул ключи из кармана и нажал на кнопку брелока, а техника покорно отозвалась аварийным сигналом, помигав пару раз. Только после этого, Дэвис окончательно поверил, что такая машина, и правда, принадлежит Рамсесу. Он поначалу долго всматривался, еще издалека, когда Рамсес указал на БМВ, и потом молча приближался, приковав взгляд только к ней.

От радости с улыбкой почти до ушей, он попятился назад, чтобы снова осмотреть машину на расстоянии и спиной наткнулся на двоих парней.

— Куда отступаешь, воин придурошный?! — один из них толкнул Дэвиса в спину, отчего тот чуть не упал.

Рамсес, до этого садясь в машину, тут же поспешил на помощь.

— Не знаешь, куда руки приложить? — грубо обратился Рамсес к парням, подойдя к Дэвису.

Тот, кто был повыше и поплотней телом, уже собирался было зацепиться с Рамсесом, по крайней мере, словесно. Но ему не дал так поступить его худощавый друг, погладив того по руке. Рамсесу стали очевидными их отношения: когда оба парня заботливо заступаются друг за друга, а лицо одного из них столь выразительно и с тонкими чертами, что оно вполне может подходить девушкам, то уточняться в подобных случаях не стоит (дабы демократично оставить их идти своей дорогой далее).

Который успокаивал, увлек друга за собой и тот не произнес ни слова, лишь обернулся и попытался чего-то выразить Рамсесу грозным взглядом.

— С тобой все нормально? — поинтересовался Рамсес и прикоснулся к его плечу.

Он грубо дернул плечом и не стал отвечать.

— Пойдем в машину, — спокойно попросил Рамсес и попытался взять Дэвиса за локоть, но он одернул и руку. — Хорошо, идем просто в машину.

Открыв дверь со стороны пассажира, Рамсесу попался на глаза его портмоне.

— Вот и кошелечек нашелся, — обрадовался он и поднял его с напольного коврика, вспомнив, что схоронил здесь на тот случай, если бы его самого не убили, а вдруг, да и похитили, как Богдана. В этом случае, хоть кредитные карты не достались бы похитителям и они, в свою очередь, не стали бы его пытать по части паролей к ним. А денег на пластиках хранится не мало…

Пока он осматривал содержимое портмоне, Дэвис занял место пассажира и за собой закрыл дверь. Убедившись, что все осталось в целостности (а другого и не могло быть, раз он лежал там, где его спрятали…но могло случиться и непредвиденное за время отсутствия), Рамсес, приободренным, обошел машину и расположился в удобном кресле для водителя.

— Машина нравится? — приятельски улыбаясь, первым делом спросил Рамсес, чтобы хоть как-то сменить настроение Дэвиса.

Посмотрев на него, Рамсес увидел, что взгляд Дэвиса прикован к тем двум парням, которые заходили в кафе напротив.

— Брось, Дэвис, забудь.

— Я знаю, что надо думать о добре, но оно часто получается только зло.

— Дэвис, позабудь.

Рамсес положил руку к нему на плечо и снова посмотрел в сторону кафе…

От неожиданной встречи сердце Рамсеса заколотилось — внутри заведения, за одним из столов одиноко сидела Алика у большого панорамного окна. Перед ней стояла белая чашка и фужер шампанского, наполовину опустошенным. Игристое вино искрилось струйками пузырьков. Они непрерывно поднимались вверх в виде нескольких параллельных столбиков, а Алика на золотистый цвет с живым блеском смотрела безучастно и с грустным лицом.

Рамсес испытал сильное желание непременно подойти к ней, хотя до этой секунды не был уверен, как он себя поведет, если когда-то снова ее встретит.

— Дэвис, тебе же нравится рэп?

— Да, — оживился он и, наконец-то, приободряюще улыбнулся. — Особенно, Eminem, Kanye West, Beastie Boys, Jay-Z…

— Хорошо-хорошо, Дэвис, — поспешил успокоить Рамсес, видя, насколько эта тема ему близка, — мне надо ненадолго отлучиться. Я поставлю для тебя диск, где записан один только рэп. Сиди тут, слушай и жди меня. Хорошо?

— Конечно! — радостно согласился Дэвис.

Оставив парня в машине слушать музыку, Рамсес зашел в кафе незаметно, чтобы у Дэвиса не было повода переживать.

Пройдя в зал, он увидел, что Алика сидит к входу спиной и, как прежде, в одиночестве.

Он не был уверен, что она думает о нем. Напротив, по внутренним причинам, Алика могла размышлять о чем угодно, только не о нем. Из-за последней догадки Рамсесу стало не по себе. Он начал подумывать, чтобы уйти, но услышал знакомый голос, который принадлежал одному из партнеров, уже ему знакомой, однополой парочки.

— Смотри!

Думая, что указывают на него, Рамсес сделал шаг в сторону, чтобы встретиться взглядом с одним из парней, которые расположились за Аликой: до этого она немного тех загораживала. Оказалось, что молодой человек обратил внимание друга на Дэвиса, который в машине ритмично двигал руками под музыку, а лицо его было счастливым.

— Смотри, что с этим придурком происходит, — продолжал говорить тот же молодой человек. Он ехидно усмехнулся и, стараясь быть незаметным для посетителей кафе, коснулся пальцев партнера. — Смотри, как усердствует! Я говорил тебе, не стоит разбивать нервы о всяких уродов. Видишь, какой он умалишенный, что с него взять?

Но его друг продолжал сидеть молча с угрюмым лицом.

— Анекдот, — не оставляя попыток развеселить, не унимался молодой парень.

Поймала девочка-Даун золотую рыбку:

— Девочка, отпусти меня, я выполню три желания.

— Че, три любых, да?

— Да!

— Ну, хочу нос, большой такой нос!

— Хорошо, будет тебе нос.

— Ну, эта, хочу хвост, большой такой хвостище!

— Хорошо, будет тебе и большой хвост.

— И того еще хочу — уши, большие такие уши!

— Девочка, перед тем как я уплыву, можно я задам тебе один вопрос, почему ты, как нормальные девчонки, не затребовала для себя богатого мужа, или счет с деньгами в банке?

— А че, можно было, да?!

Они оба рассмеялись. По этой же причине — от смеха — начали подергиваться плечи и у Алики.

До этого Рамсес искренне думал, что достаточно с этой парочки того, какое испытание уготовила им природа. И, как полагал он, это было достаточно жестоко. Но их неугомонность относительно Дэвиса вывела Рамсеса из толерантного равновесия.

Он не выдержал и скорым шагом направился к их столику. Обойдя Алику, Рамсес остановился рядом с ними, а руками уперся в край столешницы. Заговорил он не громко, чтобы не привлекать ненужного ему внимания, но внушительно произнося каждое слово:

— Может, вы уже успокоитесь относительно Дэвиса, который вас задел не специально?

— О, опять, — с неприязнью сказал парень с тонкими чертами лица и демонстративно отвернулся, — и там, за окном, тоже придурок ненормальный. Нам посмотреть даже некуда.

— Слышишь, ты, — теперь уже от злобы сдавленным голосом прошипел Рамсес, — кто есть нормальный, это еще предстоит вам понять! Добродушный Дэвис, которому суждено было родиться на свет с одной лишней хромосомой, но с абсолютно нормальной половой ориентацией. Или вы, у кого, вроде как, все в полном порядке с хромосомами, но, со всей очевидностью, больше одной извилины в ваших головах нет и то, вокруг которой — до жопы — множественное количество всякой бреди?!..Вначале, «голуби», разберитесь в отношениях между собой, что на самом деле происходит с вами, как с людьми, а уж затем будете пытаться обращать свое, не однозначно воспринимаемое другими, внимание на таких, как Дэвис. И уж тем более, говорить о нем, как о «придурке»! Вам, сукам, это понятно?!

Друг молодого парня, кто до сей минуты, тут, не издал ни звука, а на улице выступил в роли защитника, открыл рот, чтобы о чем-то сказать.

— Заткнись, — резко сказал Рамсес и его лицо стало устрашающим. Одержим злобой, он сжал пятерню в кулак…но, усилием воли, передумав бить, вытянул указательный палец по струнке и стал им грозить. — Я уже достаточно услышал, чтобы начать проверять ваши морды на прочность.

— Идем, — с долей кокетства, обратился молодой парень с тонкими чертами лица к своему защитнику, которому так и не удалось произнести ни слова.

Они молча встали, но, почему-то с гордым видом направились к выходу.

Рамсес обернулся к бывшей подруге, пребывая в нервическом состоянии.

— Браво, — тихо и невозмутимо сказала она «похлопав» двумя пальчиками о ладонь. — С каких это пор ты стал нетерпим к нормальным, окружающим тебя, людям и стал ярым защитником человечков с отклонениями? Ты стал самобытен, идущий своим путем, да не в ногу со временем? Или ты примкнул к некой особой организации, о которой никто пока не знает, но она с явными признаками перспективы и поэтому туда всяк просто так не вхож? А-а-а, вероятно, в вашем обществе есть особенное тренд значение, а члены более продвинуты, нежели мы — простые нормальные смертные. Адресок не подскажешь? И, если вход в ту ассоциацию не сопряжен с ритуальным извращенным отклонением, то, может, по блату меня туда и пристроишь?

— Все? — немного успокоившись, уточнил Рамсес.

— Ага, — ответила она и сделала хороший глоток игристого вина.

Он посмотрел на довольного поглощенного музыкой Дэвиса и на расстоянии повеселел вместе с ним.

Алика не отреагировала, она сидела невозмутимой с надменно поднятой головой и смотрела благодаря вину золотистым миндальным взглядом на Рамсеса.

Для удобства общения, он сел за стол, располагаясь напротив.

— Ты смогла бы когда-нибудь пожить в мире одиночества?

— Как этот Даун?

— Допустим, да, как Дэвис.

Наконец-то, повернув голову, она посмотрела на Дэвиса, окатив того презрительным взглядом.

— Рамсес, ты такой же больной, как и он! Вы оба — придурки слабоумные.

— Как же, пропагандировать общение с первозданной природой без оглядки на цивилизацию — это намного более понятное желание. В вашу организацию запишутся многие, нежели в мою, кстати, которой нет, но ты зачислила меня туда, — он сменил грубый тон на игривость в речи. — Не, все-таки я зря не пошел с тобой в лес. Природосборище — это ж такая замечательная разновидность для гламурных… Чего стоит одно только ваше название — «лесной променад»?.. А что, если, как есть, по-русски — прогулка в лесу? С другой-то стороны, о чем это я, говоря на родном языке?! Невозможно даже представить такой эпизод. Допустим, тот, кто озадачен плотным рабочим графиком, вынужден кому-то отказать в деловой встрече и он говорит: «Нет, мол, у меня запланирована прогулка в лесу». Представляешь?! Бизнесмена никто не поймет! Более того, разъединив связь, даже добавят: «Во, придурок!». Но другое дело, когда он ответит бизнес партнеру: «У меня долгожданный, давно запланированный лесной pro-me-nade». Каково, а? Звучит!

— Ты чего сюда, ко мне приперся? — членораздельно поинтересовалась она.

— Если ты запамятовала, то я и должен был вернуться к тебе. Но ты из квартиры по каким-то не понятным мне причинам ушла.

— Клиент приезжал ко мне, — не сразу, но ответила Алика. Она делала вид, что не хочет разговаривать с Рамсесом.

— Приехал на дом? — желая продолжать беседу, спросил он, но артистично выразил удивление и говорил с ехидством в голосе.

— Он попросил меня спуститься. Охрана же проводила меня в это кафе и мы тут поговорили, — строго, по-деловому ответила она.

— Так быстро?

— А чего попусту болтать профессионалам?

— Тогда, чего, — на ее манер произнес он, — обратно не пришла, если знала, что я спешу к тебе со своим другом?

Алика посмотрела на Рамсеса, не скрывая презрение.

— Да пошел ты и твой придурок! Оба — надоели. Понимаешь?

Она на секунду бросила взгляд на улыбающегося Дэвиса и брезгливо поморщилась.

— Ох, как тебе гадко, а, Алика? А вчера, когда ты занималась групповым сексом у себя в квартире, тебе не было так же мерзко?

Алика сменилась в настроении. Она немного растерялась, но взяла себя в руки и недоуменно спросила:

— Ты, о чем?

— Ну, наверное, если уж ты заговорила о вступлении в какую-либо организацию, куда можно попасть, только лишь пройдя особый ритуал, то ваша вчерашняя груповуха и была тем самым посвящением тебя в кол-л-лектив для pro-me-nada. Теперь эти мысли не покидают твою голову. К тому же они так засели у тебя, там, что ты даже через призму этих мыслей проговорила и о моей некой организации…полагаю я.

— А чего же ты сразу с этого не начал, когда сегодня пришел ко мне?

— А узнал об этом несколько минут назад.

— Позвонили?

Рамсес решил промолчать.

Алика нервно потерла пальцами лоб.

— Если ты все знаешь, то, к чему дальше говорить в манере символов разоблачения? Кто тебе об этом сказал? Только не отвечай банально, что, так получилось, один из вчерашних в моей квартире оказался чьим-то там приятелем и теперь ты тоже обо всем знаешь.

— Будешь смеяться, Алика, но мне на самом деле обо всем рассказал человек, которого ты тоже знаешь.

— Смешно. Что дальше?

— Хочу спросить у тебя. Непосредственно. Это правда?

— В этом не было ничего особенного.

— О, как?!

— А тебе не знакомо понятие, свингеры?

— Как же, конечно.

Алика натянуто улыбнулась.

— Кто ж была твоей подружкой в ваших парах? Я чего-то не припомню, чтобы ты меня брал с собой к паре свингеров.

Вспомнив о проведенной ночи в квартире Богдана, Рамсес не подал вида и продолжил смотреть на собеседницу невозмутимо.

— Рамсес, это была обычное парти-вечеринка у тех, кто — свингеры. И ничего в этом иного нет. Это происходит и в других подобных группах. Но именно в том коллективе, с которым я недавно познакомилась, мне предложили полноценно раскрыться для дальнейшего общения с ними. Потому что все те, с кем я, — Алика выдержала небольшую паузу, затем продолжила: — гуляла в лесу, — они — свингеры. Вчера из-за забастовок никто не работал и мы решили собраться у меня, обсудить ситуацию в городе… Рамсес, они — обычные нормальные пары, которые обыденно живут и ничем не отличаются от других. Пожалуй, различия, действительно, есть. Их семейные союзы — пример остальным для подражания. Да-да и не ухмыляйся. Эти пары не занимаются изменами, а живут в честном единении друг с другом — у них нет обмана, как это делают все остальные, кто изменяет! — гордо заявила она с выразительным намеком. Рамсес смутился, хотя, определенно знал, что ей неизвестно о его недавней измене. Алика же продолжала: — А тут, у супругов все заранее оговорено и решено!.. Так же иногда они проводят свингер-парти и только между собой!

— На этот раз, по времени вечеринка совпала с твоим появлением в их коллективе?

— А как ты себе это представляешь? Я — одна, продолжая с ними общаться, ничего бы не знала о них? — далее она уточнила, заострив внимание на слове «их»: — Это их отношения и в их компании.

Сказанное Аликой, Рамсесу можно было только подтвердить, а оспорить нельзя — из-за очевидного факта. Но мысль о том, что его девушка, оказывается, способна весьма буднично говорить ему о них по данному поводу и с учетом совершенного ей, глубоко засела в голове и не отпускала. Более того, это понимание сбивало остальные мысли.

Рамсес посмотрел на нее с грустью и обреченностью.

— Скажу старомодно, но только так ты меня услышишь. Ответить мне, какой нормальный и здравый мужик, станет подкладывать партнершу под иного супруга, по сути, совершенно чужого, у которого, начиная с обоняния и продолжая осязанием, все другое? То есть, у него не будет ничего из того, за что когда-то она полюбила его. Это, что со временем должно произойти в башке у «нормального» мужа, чтобы, подкладывая девушку, как проститутку, находить этому несложное название, а мы — свингеры?! И, что это вообще-то за слово такое? — Алика открыла рот, чтобы сказать, но Рамсес не унимался. — Не утруждайся! С переводом я знаком. Но, вот, истолковать по-русски? — он желчно усмехнулся. — Это, как «свин» и «герой», что ли? То есть, он — эдакий доблестный хрюшка? Или этому есть более возвышенное объяснение?

— При чем тут…как шлюху, нелепые возвышенные объяснения?

— Тогда, что? — продолжал вопрошать Рамсес и, как мог, сдерживался, чтобы не перейти на повышенный тон.

— В парах они просто больше, чем остальные, любят друг друга и пытаются доставить максимум ощущений и удовольствий партнеру, а не тупо жить в семейном союзе.

— То есть, ими движет любовь и она занимает первое место?

— Ну, да! — искренне удивилась Алика.

— Ну, да?! — удивленно прикрикнул Рамсес. Размышляя, он повторил сдержанно и понуро: — Ну, да, я понимаю, еще никому не удалось понять формулу любви. Правда, невероятно тяжело. Но и с подобным подходом к чувствам, ее вообще разгадать будет невозможно. Ты не думала?

— Ой, Рамсес, не умничай и не лезь в дебри!

Он со злорадством хмыкнул.

— Получается, это я полез в дебри, а не ты вместе со свиньягероями?! Бред какой-то! А то, что ваше воспаленное воображение не имеет общего со словом «любовь», как быть с этим? Алика, или ты боготворишь, или занимаешься развратом, в котором, желая оправдаться, примеряешь весь этот платонический бред к возвышенным чувствам. Ну, пусть у них — это не вздор. Мне-то, что до того, раз так кому-то нравится. Но я не готов тебя выдавать, как сутенер проститутку. Я называю вещи своими именами и таково мое отношение к тебе. Алика, я — не шмаровоз-сводник. Я хочу любить в том привычном понимании, о котором я читал в нормальных книгах о любви. Надеюсь, что по прошествии еще двадцати пяти юбилейных лет ничего в моих чувствах не изменится. И, если тебе, действительно, нужны искренние эмоции, то испытывать подобные ощущения со мной, ты променяла на банальную оргию. Где обычное и пустое — трах, — Рамсес хлопнул в ладоши. Обратив на себя внимание посетителей кафе, он тихо добавил, чтобы услышала только Алика: — и разбежались…

Она промолчала, хотя, до этого было видно, что готовилась и дальше отстаивать то, о чем начинала говорить.

— Все, — добавил Рамсес, — о чем может говорить свингер-пара, так это о воспаленном воображении, но не более.

— Что ты несешь? Какое воспаленное воображение? Просто они дают возможность…

— Извини, — прервал ее Рамсес, по большей части, не желая далее слушать весь этот бред, — конечно, возможно, я сильно молод, а посему не способен понять…

Алика бросила на него взгляд, полный упрека и возмущения.

Он ее понял и ему пришлось прерваться. Но трепетная для Алики тема «их разница в возрасте», на сей раз его абсолютно не интересовала. Обычно, когда это назревало, ему приходилось доказывать, что он ее любит и все остальное не имеет никакого значения.

Все же заминка с последующим воспоминанием, повлияла на смену настроения Рамсеса, и он заговорил не о том, о чем собирался сказать:

— Ты же хотела быть любима и искала счастье, когда можно чувствовать себя единственно неповторимой для мужчины. Ты же сама мне рассказывала об этом. Когда в тебе все изменилось и ты перестала слушать сердце? Почему, взрослея, ты предпочла книгу американского психолога, а не свои искренние чувства и ощущения? Получается, ты — сама для себя — ничто. Даже, когда ты познакомилась с этой компанией, и тут тебя тоже «прополоскали» нехитрыми дешевыми трактовками… А где же ты сама с разговором к своему сердцу? Или теперь для тебя это — детские рассуждения, а ты сегодняшняя — это в полный рост лишь слащавые ощущения? Ты знаешь, я, наверное, даже постарался бы тебя понять, если б ты заговорила о том, что поддалась похоти с их стороны или… — он небрежно махнул рукой. — Ну, с кем не бывает, а ситуации у каждого разные. И ты впервые столкнулась — наверняка угадаю, если скажу — с профессиональными извращенцами и результат с тобой на лицо. Но то, что ты вчера пошла у них на поводу, а сегодня, ни капли не сожалеешь, — Рамсес осуждено ухмыльнулся, — и даже разделила их теоретический подход к любви, это говорит, что ты тяготеешь к разврату, но никак не к счастью.

Алика возразила, возмутившись:

— То есть, я, по-твоему, ненормальная и уж, куда мне кого-то полюбить?

— Мне без разницы ваша нормальность и есть ли у тебя или у них какое-либо психическое отклонение в плане сексуальных отношений или нет, но то, что ты готова погружаться с ними в разврат — это говорит о многом. Как минимум, — Рамсес опять, сокрушаясь, ухмыльнулся, — в этом я точно вижу, что ты перестала меня любить.

— Не говори так! — резко отреагировала она, что для него явилось полной неожиданностью. — Ты, Рамсес, совершенно ничего не понимаешь, ни относительно того, что я, все же, влюбилась в тебя, ни… — Алика потрясла рукой, но не стала продолжать и замолчала.

— А как, прости, мне говорить, если моя девушка ублажает другого?! Или с ними ты была безучастна в ощущениях в постельных баталиях? Эдаким просто пассажиром в паровозе…

Далее разговаривать с ней, собственно, было не о чем. Помня о данном обещании отцу Велорету, не подвергать Дэвиса опасности, Рамсес уже было хотел подняться и поскорее уйти, как вдруг она тихо сказала:

— Сегодня, как мы встретились, ты даже не вспомнил, что у меня День рождения.

Только сейчас он понял, что, и впрямь, забыл. Но об этом Рамсес решил не говорить, а поднялся, чтобы пойти к бармену и сделать заказ для именинницы.

— Ты едешь домой? — спросила Алика, видя, что он собирается уходить.

— Нет, — он посмотрел ей в глаза, но не стал говорить о намерениях относительно подарка. — Доставлю Дэвиса к церкви, к той, куда мы вынуждены были по твоей просьбе припереться на церемонию крещения какого-то младенца у одной твоей очередной состоятельной знакомой, которых я и вспомнить-то не смогу, даже если очень сильно мне постараться. А, что так тебя заинтересовали мои планы?

— Меня? — удивилась она. — Нет. Просто тебя Богдан ищет.

— Богдан?! — обрадовался Рамсес, что друг дал о себе знать после похищения, и укорил себя, что до сих пор — то из-за одного, то из-за другого — он не пытается с ним связаться.

— Ну, да, — растерянно произнесла Алика и спросила: — Что тебя так удивляет?

Не желая пояснять, Рамсес ответил кратко:

— Сам его давно ищу.

— Тогда, возможно, вскоре он приедет к тебе домой.

— Откуда ты об этом знаешь?

— Он звонил мне.

— Почему мне не позвонил?

— Он и тебе звонит, когда связь работает, но ты же не берешь трубку, а потом ты и вовсе телефон выключил.

— Спасибо, что предупредила, — сказал Рамсес, стремясь закончить с ней беседу на эту тему.

— Пользуйся, — холодно ответила она.

Он подошел к стойке бара и заказал для нее бутылку коньяка, сразу расплатившись.

— Поздравляю с Днем рождения, — сухо сказал он, когда вернулся к Алике. — Сейчас тебе принесут от меня коньяк. Неплохой. Не отравлю. Не бойся.

— О, дорогой же будет подарок от тебя. Я в плане стоимости.

— Я плачу, не переживай.

— Рамсес, да причем тут деньги? Это не главное.

— А, что для тебя главное? — раскрыв от удивления рот и только лишь не брызнув слюной, вопросил он.

— Рамсес, не выгляди шутом. Неужто ты думаешь, что я стану это пить, да еще и подаренный таким вот образом… Да и вообще!

— Да и вообще, почему бы тебе, в том числе, не выпить по случаю и моего с тобой расставания, — она нервически усмехнулась, а он заканчивал с ней прощаться. — Собственно, Алика, ты на самом деле можешь порадоваться. Потому как любая утрата вскоре оборачивается множеством. Дерзай! Занимайся размножением сексуальных связей, с кем тебе будет угодно. Но, Алика, любое множество — это всегда начало потерь. Как бы тебе вовсе не остаться одной. Береги себя!

— Да и тебе бы не мешало себя поберечь, — зло сообщила она.

Рамсес молча кивнул и направился к выходу. На удивление, после разговора, настроение у него легко сменилось, с когда-то плохого, на невозмутимо спокойное, а закрыв за собой дверь кафе, то, как подумал он, от прошлого не осталось и следа.

Теперь в салон своей шикарной машины, Рамсес садился в хорошем настроении и даже в мыслях примкнул к веселящемуся под музыку Дэвису.

— Рамсес, а можно рэп не выключать? — первым делом спросил парень, пританцовывая на месте.

— Да слушай себе на здоровье. Я только подключу телефон на зарядку и поедем к церкви.

— Ух, ты! — привычно не сдержав восхищения, сказал Дэвис, когда Рамсес вынул из кармана смартфон.

— Что, так телефоны нравятся?

— Я обожаю современную технику. А смартфон — он такой красивый!

Рамсес вспомнил о планшете. Он подключил телефон к зарядному устройству, а затем поинтересовался:

— Дэвис, точно, что с тобой было в то самое утро, когда мы познакомились впервые? Ну, как бы познакомились там в лесу.

Дэвис широко улыбнулся. Он продолжил двигать руками, поглощаясь исключительно звучанием хип-хопа.

— Расскажи, что в то утро произошло? — повторился Рамсес.

— Да, сейчас. Просто мне этот момент нравится. А, ладно, — он перестал танцевать, ерзая на кресле. — Накануне, ночью, я долго работал в Интернете.

— Откуда у тебя был этот планшетник?

— Мне подарил один из прихожан. Это был счастливый для меня день! Я и не мечтал о таком, вернее, я хотел, а тут у меня он появился и я просидел с ним до глубокой ночи, пока не уснул. Утром я решил взять планшет с собой и пойти погулять с ним в лесу.

Дэвис замолчал и стал серьезен.

— А дальше?

— Только я сел на лавку, подошел тот парень. Он долго стоял, на меня смотрел и ничего мне не говорил. У него были такие злые глаза, что я тоже не о чем его не спрашивал. Потом он вцепился в iPad и начал отбирать. Но я ему не отдавал! Мы молча смотрели друг на друга и каждый тянул планшет к себе. А потом, Вы нас увидели. Дальше Вы все знаете.

Рамсес не прокомментировал. Оторвавшись от смартфона, он глянул на грустного Дэвиса. Он по-прежнему сидел напротив, но теперь его глаза перестали светиться от радости.

— Дэвис, а что ты делал на крыше?

— Я там похоронил планшет.

— Почему на крыше?

— Эту крышу хорошо было видно из окна моей комнаты и я мог бы видеть то место, где похоронен планшет. А когда бы я вспоминал о нем, то мог бы сразу смотреть туда, а не ходить к нему по случаю.

Рамсес искренне поразился размышлению Дэвиса: ничего не говоря, он просто положил руку к нему на плечо.

— Теперь я все потерял, — печально подытожил Дэвис, — и компьютер, и дом.

Рамсес открыл рот, чтобы высказать слова поддержки, но в руке сработала вибрация смартфона, указывая на активизацию аппарата, из-за чего он напугался.

Это рассмешило Дэвиса и обоим стало весело.

Дэвис продолжил слушать музыку, пританцовывая, а Рамсес посмотрел на дисплей смартфона. На разноцветном экране высветилось напоминание, что сегодня День рождения у Алики. Рамсес вспомнил, что в свое время «зарядил» в телефоне эту важную информацию.

Пальцем он нажал на уведомление. Смартфон послушно вывел текст, написанный Рамсесом полгода назад, после того, как он с помпой отметил свою круглую дату в окружении друзей и, конечно же, с Аликой. А на следующий день эти слова были приготовлены заранее для Дня рождения любимой. В те минуты он запланировал отправить это сообщение, а затем, перезвонить. Вечером же устроить какой-нибудь сюрприз и непременно с букетом цветов непосредственно поздравить.

Рамсес прочитал первую строчку.

«День рождения — это событие желанное, радостное, а каждому имениннику хочется запомнить этот день не просто весельем и радостью, а чем-то необычным».

Содержание текста было наполнено чувствами и он продолжил читать дальше.

«Те же, кто поздравляют, заботятся не только о подарках, но и о пожеланиях, которые нельзя купить, но в них можно поделиться искренностью. По этой причине откровенные слова бесценны, нежели самый дорогой подарок.

Алика, этот стих я посвящаю тебе.

Когда пройдет не так уж много лет,

Найдем мы счастье… или его нет?..

А вспоминая в прошлом свои дни,

Поймем, насколько счастливы они.

Перебирая череду сует,

Узнаем, счастья долгого-то нет —

Похожее на хрупкий мотылек,

Всегда порхает и чего-то ждет.

Оно настолько хрупко и мало,

Что можно думать, было ли оно?

Какой-то мизерный ничтожный миг,

К которому ты даже не привык…

Не понимая, впрочем, почему,

Давай с тобой прибегнем к одному!

Попросим Счастье — нас не покидать

И совершенно нам не изменять!

Тогда, тот, промелькнувший счастья миг —

Оставит долгий, яркий свет… не блик!

А каждый пробежавший с нами час —

Продлится вечным праздником для нас!

С моими словами можно соглашаться и, конечно же, нет. Но написал я их благодаря, естественно, моему пониманию Счастья — это, когда ты всецело объят одним чувством и так сильно, что не способен воспринимать никого вокруг.

Испытать же подобные ощущения, думаю, согласится каждый из нас. Смело предположу, что мы способны отдать за истинное Счастье самое дорогое. Но даже этим невозможно будет отблагодарить его в полной мере — ровно настолько подобное ощущение ни с чем несравнимо.

Алика, я написал, а затем перечитал, после чего мне стало неловко за мои откровения. Вначале, я решил все удалить и просто поздравить тебя, как всех остальных… И все же, я сохранил все так, как есть. Потому что ты для меня — далеко не те другие, с кем я знаком, а написанное — мое искреннее отношение к тебе. Если ты захочешь перечитать, то сделай это, пожалуйста, не спеша и не на бегу в современной суетливой повседневности. Тогда ты сможешь понять меня полностью.

Ожидай звонка «*_*» До вечера. Рамсес»

Заряжающийся смартфон, Рамсес отложил в сторону. Кроме этого, в салоне машины ничего не изменилось — Дэвис был полностью поглощен любимым хип-хопом.

Рамсес отрешенно посмотрел на суету. Проходящие мимо люди с протестным настроением что-то выкрикивали. Они чего-то сильно требовали и размахивали воззваниями. Остановив взгляд на них, он решил не смотреть на панорамные окна кафе, откуда он только что вышел. Вместо этого, Рамсес протянул руку к зажиганию, нажал на кнопку «старт», заводя машину, и спокойно поехал.

— Сейчас отвезу тебя к церкви, — сказал он вслух о своих планах.

— Ага.

Вспомнив о Богдане, Рамсес решил дозваниваться к нему не в присутствии Дэвиса, которому не к чему было слушать их разговор о похищении.

У выезда на оживленный перекресток он остановился, чтобы пропустить машины, несущиеся тут.

Рамсес поглядел на рекламный щит — тот самый, от которого по ночам исходит яркий свет с красочным изображением, а в комнате, от карнавала дополняющих друг друга оттенков, скромно мерцает разноцветный луч.

Оживленный проспект со своим житейским ритмом сегодняшнего времени, где находились толпы протестующих, ослепительный голубой экран, большим размером ядовито изрыгающий рекламу, и все остальное тут — это была та действительность, которая показалась ему совершенно другим миром. С чего каждое утро у Рамсеса непременно начиналась новая жизнь, когда он подъезжал сюда, как к некой отправной точке. И словно существовало еще одно пространство в ином измерении. То, которое после старта оставалось позади. Оно было связанно с лесом и с церковью на окраине, где протекала параллельная жизнь. Отдаленная от остальных горожан, где жили другие люди — Дэвис, Юля, отец Велорет и те прихожане, о которых рассказывал батюшка.

«Но, — подумал он, желая удержать новое понимание в себе, — наша среда обитания все более агрессивно разрушает жизнь таких, как они и ещё многих, кого мы уже не способны замечать — им попросту не находится «в нашей новостройке» места».

— Как красиво, — восторженно сказал Дэвис, тоже заглядевшись на рекламный щит.

На ярком разноцветном панно очередной анонс чего-то «крутого и непременно важного для человека», сменился другой заставкой. На белом листе формата А4 появилась надпись и теперь предлагалось, всем (смотрящим эту рекламу) поставить знак препинания в следующем предложении:

Мир денег

есть

Мой мир!

— Иногда, — заговорил Дэвис с тем же своим неуемным восхищением, и теперь любуясь сиянием рекламы, — я прихожу сюда по вечерам, чтобы посмотреть, как тут красиво! Здесь совсем по-другому. Все не так, к чему я привык.

— Все это — лишь ярко и красочно выглядит снаружи, но внутри совершенно…

Рамсеса прервал протяжный сигнал клаксона. Он посмотрел в зеркало заднего вида. Обладатель белой БМВ, такой же, как и у Рамсеса, 7-ой модели, тоже находился в уютном салоне, но, несмотря на это, он нервно размахивал руками и раздраженно о чем-то орал Рамсесу. Конечно, того не было слышно, но совершенно стало понятно, что он — Рамсес, а еще точнее — «козел», должен ехать, а не стоять на месте, пропуская лохов!!!

— Дэвис, тут другой мир и он тебя не стоит.

Рамсес выехал на проспект. Вскоре их обогнала та же белая БМВ, хозяин которой сначала подрезал, а после дерзко притормозил, заставив Рамсеса забыть о педали газа и «ударить» по тормозам. Дэвис испуганно посмотрел на Рамсеса; оба промолчали. Затем, опять благодаря хозяину, впереди едущее новое чудо немецкого творения, вобравшее в себя, в отличие от обладателя, максимум элегантности, стремительно набрало скорость, даже успев обогнать целых три машины по встречному движению. Как стало понятно, резкий водитель, думающий исключительно о себе, в распоряжении которого пребывала донельзя управляемая техника, посчитал не нужным и далее терять время на «козла» — Рамсеса.

Бросаться в погоню он, конечно, не помышлял. Но и ехать долго Рамсесу не посчастливилось, пришлось снова сбрасывать скорость, а затем и вовсе остановиться — растянувшаяся вереница машин медленно пробиралась между протестующими горожанами.

Происходящая тут картина напоминала анархию в столице, где уже перестали действовать правила дорожного движения. Пешеходы и водители, каждый продвигался в своем направлении и кто, как мог. По обе стороны проспекта шли колонны бунтовщиков, перед машинами пробегали люди, а те, кто сидел за рулем, были сильно раздражены. Но все же с осторожностью они старались побыстрее покинуть эту часть дороги, чтобы избежать гнева и агрессии пеших сограждан.

Рамсес выключил музыку и в салоне стало тихо, чего нельзя было сказать относительно улицы — люди, как можно громче старались заявить о требованиях.

— Рамсес, может, лучше музыку послушаем?

— Дэвис, — обратился он весьма серьезно, — я обещал отцу Велорету не подвергать тебя опасности, а задорной музыкой мы можем разозлить многих, кто параллельно нам идет пешком.

— Требуем, — раздался писклявый голос где-то на улице, который был громче остальных, — наказать всех финансистов. Эти ублюдки реально виноваты во всех бедах. И эти биржи и хэдж-фонды с шайкой брокеров — все они зачинщики происходящего. А во всех последних кризисах повинен Wall Street и им подобные. Нам — простым людям хватит кормить таких тунеядцев, которые делают состояния на одних только спекуляциях и за счет работающих людей, кто реально что-то производит! Всю шайку финансистов и повсеместно коррумпированную власть — к ответу!

— К ответу, — в один голос гневно проорали манифестанты.

— Нам не нужны политики и всякие там Wall Street-Ы!!! Нам необходимы люди! — прозвучал одинокий голос где-то сбоку от машины.

Далее закричал еще один протестующий, за ним другой, затем снова кто-то о чем-то завопил… И все высказывания объединяло одно — полное негодование к таким, как Рамсес — к физическим или юридическим лицам, которые либо непосредственно работают в финансовой сфере, либо причастны к большим деньгам.

При этом никто не говорил, что в сложившейся ситуации и плачевном денежном состоянии каждого по отдельности, отчасти виноваты сами же недовольные люди. В том числе, так понимал происходящие процессы и Рамсес.

Конечно, люди просто старались и строили свою жить. И никто из них не мог повлиять на правила игры, в которой все больше затягивались на шее простых граждан удавки в виде непосильных кредитов: по той же ипотеке. Последние годы народ только тем и занимался, что все пахали на работе и отказывали себе во многом. Но им становилось все хуже. К тому же, кроме ипотеки, было много других разновидностей денежного плена — махинации со строительством жилья, где обворовывали дольщиков в рамках закона и не было крайних; всевозможные кредиты, всяческие фонды, наконец, валютные биржи, куда заманивали сограждан всеми способами. И все это нужно было только для одного — «игрочишки из числа простолюдинов» (в негласной игре) неизбежно обязаны терять деньги, а «избранные игроки» сосредотачивают «потерянные» купюры на своих счетах, становясь «истинными победителями».

«По большому счету, — раздумывал Рамсес, пробираясь между митингующими на ВМВ 7-ой модели, как человек непосредственно занимающийся финансами, — вся кредитная система давно создана для того, чтобы покрепче «ухватить за горло» людей, а затем всю жизнь состригать с них деньги, как шерсть с овец».

Конечно, в подобной ситуации не могли не раздражать те, кто знал правила игры в деталях. Они только тем и занимались, что ничего реально не производили, а лишь классически просчитывали варианты, как заработать деньги. Попросту, от них вообще никакого нет толку! Они не пекут хлеб, чтобы кого-то накормить, не лечат людей, а занимаются исключительно преумножением денег. К тому же, есть и те (и Рамсес знал их), кто буквально поглощен только одним — получением сверх прибыли на кризисе. И в этот переломный период им удалось в разы приумножить состояние. Не тяжело догадаться, что всегда найдутся те, кто более информирован. Помимо этого, можно предположить, что именно такие хитрецы и есть инициаторы самого кризиса, чтобы извлечь сбалансировано-баснословную прибыль. Если это так, то вывод очевиден. Тогда как кто-то из числа избранных в обществе стремится обогатиться абсолютно всеми способами, то непременно некто обязан потерять много — купюры-то должны у кого-то выкачиваться, а иначе, откуда взяться большим деньгам?!

Беда еще была и в том, что государство закрывало глаза на важные тонкости при таких раскладах в давно уже нечистой игре с народом. И теперь институт кредитования, когда-то созданный во благо граждан, для лучшей жизни и развития в любом направлении, куда только мог пожелать двинуться каждый человек, давно уже превратился в машину с хорошо отлаженным механизмом по обворовыванию людей.

— А почему они тут? — спросил Дэвис, отвлекая Рамсеса от размышлений.

— У них, так же, как и у тебя, большие проблемы.

— Им негде жить?

Рамсес понимал, что Дэвису трудно будет объяснять о социальной и государственной незащищенности протестующих горожан, из-за чего они собрались здесь, и поэтому он ответил обобщенно:

— Им тяжело и они стараются объединиться, чтобы выжить.

— Как мы?

— Что ты имеешь в виду?

— Отец Велорет предложил объединиться и поэтому мы уезжаем.

— Тогда, да, как вы, — ответил Рамсес, понимая, что на темы «объединиться» и «уезжаем» лучше всего будет переговорить с самим отцом Велоретом.

Но пока они едут, он решил попробовать расспросить Дэвиса о его доме, который, скорее всего, уже разнесли на отдельные фрагменты:

— Черт, как так получилось, что ваш дом сносят? И вообще, с чего все началось?

— К нам начала приходить одна девушка.

Услышав это, Рамсес насторожился.

— Она говорила, — продолжал Дэвис, — что будет заниматься переселением в новый дом. Но мы никого не просили и не хотели переезжать.

— В другой или в новый дом?

— Сначала она говорила, что мы получим квартиру в новом строящемся доме. Она даже показала мне квартиру там.

— В том, где мы с тобой были, а на крыше ты «похоронил» планшет?

— И поэтому тоже я похоронил там планшет.

— Все понятно. Что произошло потом?

— Она начала нам предлагать другие квартиры в старых домах. Очень старых, а говорила, этот дом еще будут строить долго и может нам подойдет что-то другое…

— Дэвис, — прервал его Рамсес, — почему ты мне вчера сразу не рассказал о ситуации с жильем?

Он пожал плечами.

«Ну, да, — подумал Рамсес, — собственно, о чем это я? Помимо моего состояния, ни повода не было, ни разговор не заходил».

Рамсеса заинтересовало упоминание о девушке — ей определенно могла оказаться и Алика.

«Или, это совпадение — чистая случайность? — не унимался он, размышляя».

Но Рамсес решил больше не копаться в деталях, определенно понимая, что позже непременно займется выяснением, кто была эта девушка. У него оставалось мало времени, чтобы поговорить с Дэвисом. Как и прежде, ему бы пришлось вытягивать информацию по частям и то не факт, что, в конечном итоге, все стало бы понятно за пару минут.

Дорога, которая вела к бывшей воинской части, а с недавних пор к церкви, закончилась. Рамсес припарковал машину перед бетонным ограждением.

— Так. Телефон, — сказал себе Рамсес, отсоединил провод и положил смартфон в карман.

Они вышли из машины и пешком направились к церкви.

На прилегающей к Божьему храму территории находилось небольшое количество прихожан. Издалека их поведение напоминало сборы вещей к отъезду. Они переговаривались между собой и что-то грузили в легковые машины, припаркованные рядком вдоль святилища. А кое-что они оставляли в центре этого действа и выкрикивали: «Потом решим».

— У него в руках пистолет, — растерянно пробормотал Дэвис.

— У кого? — удивленно спросил Рамсес и остановился.

— Вон, — ткнув пальцем, ответил Дэвис и тоже замер на месте.

Вытянутой рукой указывая на казарму, Дэвис сделал шаг в сторону и заслонил собой Рамсеса. До конца не осознав реальность происходящего, Рамсес посмотрел вдаль поверх плеча защитника. За углом в тени здания кто-то прятался. В руке он, и правда, держал пистолет с вытянутым стволом, напоминающим глушитель.

Незнакомец поднял руку и прицелился в направлении Дэвиса и Рамсеса. Реакция только одного из них была мгновенной.

— Дэвис, ты с ума сошел! Скорее, — подтолкнув парня, Рамсес направил и его в ту сторону, откуда они шли, — бежим обратно и быстрее!

Благо, что Дэвис никак не прокомментировал слова, а, мгновенно подчинившись, побежал со всех ног. Теперь прикрывая Дэвиса, Рамсес думал о его спасении. За несколько секунд они преодолели расстояние до высокого бетонного забора и быстро спрятались за ним, как за надежным щитом.

— Жив? — спросил Рамсес.

— Да, — не понимающе отозвался Дэвис.

К Рамсесу вернулось еще более мрачное настроение, нежели парой минут ранее. Он попытался сообразить, как поступить дальше, но придумать что-либо оригинального, не получилось. Рамсес лишь с опаской выглянул из-за укрытия — человека с пистолетом на прежнем месте не оказалось. План, что необходимо предпринять, у него возник в ту же секунду.

— Какое-то время, Дэвис, оставайся здесь, а потом беги к отцу Велорету.

— А Вы?

— Мне давно уже надо с ним встретиться, — неопределенно ответил Рамсес Дэвису и, не теряя время, побежал со стороны леса вдоль глухого бетонного ограждения.

Ему было очевидно, что теперь убийца попытается лишь уйти, а не станет вести прицельный огонь на глазах у свидетелей. До этого киллер удачно был спрятан от глаз посторонних за казармой. Если бы он произвел выстрел или даже два, или три, или более, благодаря глушителю, то он, затем, мог бы спокойно скрыться: пробежав вдоль здания, где далее находились другие постройки, среди которых легко затеряться, а там и спасительная чаща леса.

Все, что сейчас задумал Рамсес, это, как можно скорее оказаться у той дыры в бетонном заборе, через которую он с Дэвисом впервые зашел на бывшую воинскую территорию. И поэтому он, как в стометровом забеге, с немыслимой быстротой перебирал ногами, подгоняя себя.

И дело было не только в том, чтобы выследить киллера или попытаться того еще раз увидеть, Рамсесом двигало звериное желание поставить точку в истории со стрелявшим. Пусть даже ценой жизнь, но именно здесь и сейчас!

«Если, — думал он, — меня заказали, а другого теперь я не вижу, то все равно мне не жить. Рано или поздно киллер добьется своего выстрела в меня и, в любой другой раз, уже повезет не мне, а, наконец-то, ему. А вот представится ли еще раз выследить киллера и как-то того обезвредить или что-то выяснить — это вопрос».

Завидев отверстие в бетонном заборе, Рамсес перешел на ходьбу. Приближаясь, совершенно замедлил темп и начал идти старательно, порой на цыпочках, чтобы не было его слышно со стороны воинской части.

Снова с ощущением будто подставляешь голову под выстрел, Рамсес заглянул за неровный искореженный край дыры, зияющий по центру в одном из фрагментов сплошного ограждения вместо когда-то алой звезды, и тут же он отпрянул. Все у той же продолговатой казармы, но теперь спиной к бетонному забору стоял киллер. Он снова прятался, но уже с другой стороны здания, и теперь неотрывно вел наблюдение за тем входом к церкви, где сейчас стоит, тоже скрываясь, Дэвис, который вот-вот должен направиться к отцу Велорету.

— Черт! — еле слышно выругался Рамсес. — Черт, черт, черт!

Осторожничая, он снова посмотрел на киллера — тот стоял без пистолета в руках и пока наблюдал.

Дэвис должен был выйти в любую минуту, а киллер, не разобрав, мог в него выстрелить.

«Черт знает, зачем ему на глазах у свидетелей начать стрелять, но все может быть!» — подумал Рамсес.

Из-за реальной угрозы жизни Дэвиса, он почувствовал себя бессильным. Данное обещание отцу Велорету висело на волоске и ему надо было что-то предпринять.

Не сводя глаз со спины киллера, Рамсес, миновав дыру в заборе, на полусогнутых ногах поспешил к нему, сильно опасаясь, что тот может повернуться в любую секунду. Он старался идти тихо, но, как можно скорее. Приближаясь, Рамсес почувствовал усталость в ногах, а, крадучись, необходимо было преодолеть еще приличную дистанцию.

«Ну, сука!» — подумал он.

Мысленно плюнув на предосторожности, Рамсес перешел на быстрый шаг, а вскоре побежал, но, все же стараясь опрометчиво не шлепать стопой о поверхность дорожки.

Расстояние между ними стремительно сокращалось. Когда киллер находился метрах в десяти от Рамсеса, тот обернулся.

Словно не ожидая такого поворота, Рамсес опешил и встал с замиранием сердца. Но не оттого, что киллер мог стрельнуть, а от столь неожиданной встречи — смотревший на Рамсеса парень, оказался тем «наркоманом», за которым он погнался в то злосчастное утро, в лесу.

С лукавым прищуром «наркоман» медленно потянулся рукой к карману.

— Стой! — выкрикнул Рамсес и кинулся к нему.

«Наркоман» ловко бросился убегать в сторону.

Пока Рамсес сменил направление, по инерции опять, как и в то утро, чуть не свалившись на бок, парню удалось набрать скорость. В остальном же ничего не поменялось — он, как и прежде, с сильным желанием схватить, устремился вслед за ним.

Открывшееся у Рамсеса «второе дыхание», благодаря чему он не раз одерживал победу на коротких дистанциях, теперь было дополнено небывалой мотивацией — поймать беглеца, а поверх этого, Рамсеса подгоняла еще одна убедительная мысль: «если этот недоделанный киллер выхватит пистолет, то непременно его убьет».

Ком эмоций, накопившийся у Рамсеса, был более солидным, чем у беглеца, примерно раза в четыре и он стал того настигать. Но схватить сзади, помешала новая тактика убегающего киллера. Он начал менять направления. Пробегая вдоль зданий, он, то резко уходил вправо, то влево и метался по сторонам, словно играя. Рамсеса это окончательно вывело из себя и теперь уже ему непременно хотелось поскорее поймать подонка.

Догоняя, Рамсес изловчился и пнул того по стопе. Споткнувшись, оттого засеменив ногами, парень, падая, вытянул руки и врезался ладонями в дверь казармы, мимо которой они пробегали. Он стремительно влетел в помещение и дверь за ним с шумом захлопнулась. Тут же в нее угодил плечом и Рамсес, почувствовав, что она удерживается на мощных пружинах. Миновав это препятствие, за спиной Рамсеса раздался снова грохот закрывающейся двери, который «подтолкнул» его к дальнейшим действиям и он стремительно набросился на «нарика-киллера». Тот после падения лежал на полу и лихорадочно пытался засунуть руку в карман, чтобы выхватить пистолет.

Они сцепились в борьбе и покатились по длинному коридору.

Рамсес оказался намного сильней: заломив парню руку, ткнул его лицом в пол, а из кармана киллера вытащил пистолет, после чего он уселся на спину лежавшего.

— Ну, что сучонок, ты правша?

— Да, — прохрипел тот от боли, удерживаемый Рамсесом одной рукой за волосы и лицом в пол; а ответ парня был машинален.

— Тогда выбирай, или я стреляю тебе в правый висок и перекладываю тихую «пукалку» к тебе в ту же руку, или ты рассказываешь мне все и тогда, у меня еще раз будет шанс подумать, как с тобой поступить.

— Да пошел ты! — зло ответил парень, дернув головой, но Рамсес грубо ткнул того щекой в пол.

— Жаль, обе руки заняты, — сказал Рамсес, переводя дыхание, — сейчас рожа у тебя удобно легла под удар.

— Ты достал меня уже, урод! Отпусти!

От таких выражений Рамсес занервничал еще больше. Продолжая сидеть верхом на нем, он отложил пистолет и снял с киллера ремень. Заломив ему за спину обе руки, Рамсес туго их связал.

Когда он перевернул парня с живота на спину, то усадил того к стене, сам сел к стене напротив и навел на него пистолет.

— Постой, — усомнился Рамсес, разглядывая лицо парня при тусклом освещении в коридоре, которое было благодаря двум окнам, расположенным на равном удалении от них в вытянутом помещении, — это не ты ли с друзьями приходил к Юле? Вчера.

Из-за решетки на окне в мелкую сеточку и света со стороны улицы, Рамсесу тяжело было разобрать физиономии тех, кто смотрел в окно Юлиной комнаты — их почти невозможно было разглядеть. Лица воспринимались темными пятнами. Но парень, сейчас сидевший напротив, сильно походил, уткнувшись вчера носом и ртом в железные прутья, на «смотрящего» по кличке «Пырь».

— К этой, к олигофренихе?

— Сам ты — козел тупорого-олигофренистый! — разозлился Рамсес и от злобы палец скользнул на курок. Почувствовав спусковой крючок, он произвольно нажал на него. Тут же раздался приглушенный хлопок, а пуля угодила в потолок. Звук выстрела напомнил Рамсесу то, как он, еще ребенком, с друзьями, на каникулах в деревне делал самодельный заряд из спичек в жестяных банках. Затем они поджигали мини бомбочку и бросали в колодец, ожидая хлопок от взрыва. Оба звучания оказались идентичны. — Если ты, сосущий губошлеп, не станешь вести себя адекватно ситуации, которая тут складывается вокруг тебя, то в следующий раз я перетащу твое тело на свое место, а дальше ты все уже слышал — в висок и пистолет в руку. Пусть полиция подумает, что ты перед самоубийством выстрелил. Как контрольный, допустим, чтобы убедиться в наличии патронов.

«Наркоман» разродился смехом, что поначалу привело Рамсеса в замешательство.

— О, юнец, мне сдается, ты под кайфом? — спросил Рамсес и пригляделся к нему внимательней. Он определенно узнал это молодое, скуластое с впавшими глазами, как у наркомана, лицо, которое впервые встретил в лесу тем злосчастным утром, а после спокойная жизнь Рамсеса стала стремительно меняться с каждым днем.

— А че, — сказал Пырь, смеясь, — заметно?

Рамсес промолчал, наблюдая за ним.

Настроение связанного Пыря за пару минут успело поменяться кардинальным образом: закончив смеяться, он принялся плакать, а, успокоившись через минуту, выпучил глаза на дуло пистолета, потому что Рамсес, не произнеся ни слова, прицелился в него, зажмурив один глаз.

В тишине раздался еще раз хлесткий приглушенный хлопок, а пуля теперь влепилась в стену напротив и с боку от сидевшего на полу Пыря.

Тот не шуточно испугался и пригнулся, рассуждая вслух:

— Ты говорил, мы пересядем и будет самоубийство.

— Заткнись и продолжай только соображать. А, если будешь отвечать на вопросы, я перестану нажимать на крючок и не буду испытывать общие нервы вокруг одного слова «убийство»!

— Идет! Задавай, — ободрившись, согласился Пырь.

Он стал вести себя покладисто, с готовностью смотрел на Рамсеса и с умным выражением на лице просто ждал вопроса, как если бы до этого они вели предметный разговор.

— Вопрос был задан, но ты не ответил.

— Да, — четко отвечал Пырь, — вчера я сюда приходил с друзьями. Мы думали, что эта…девушка торчит у себя в комнате.

— Отец Велорет просил же тебя забыть о Юле.

— Отец Велорет, в миру — Валерик, говорил со мной, но, да, я снова пришел и опять же не один.

Рамсес покачал головой, глядя на умняк, скорченный на лице собеседника напротив, и весь тот цирк, который разыгрывал Пырь. Молча, он поднялся и подошел к нему. Со всей силы кулаком Рамсес врезал ему по скуле и так, что почувствовал сильную боль в руке, а Пырь застонал. После всего, спокойным шагом он вернулся и сел на прежнее место — напротив.

У Пыря была разбита губа, а рана кровоточила.

— Сука, жаль, я тогда, в лесу, не убил тебя, — ответил Пырь, адекватным нормальным голосом, сплюнув на пол кровью.

У Рамсеса пробежал мороз по спине, но он не подал вида; нервничая и продолжая сидеть напротив, даже заговорил спокойней, нежели до этого:

— Так это ты стрелял в меня, когда я сидел на скамейке в лесу?

— Пошел ты! Ты такой же дебил, как тот урод, раз даже со спины вы похожи.

Только сейчас Рамсес задумался над тем, что они с Дэвисом почти одинакового роста и размеров в плечах. И прически издали были немного схожи — короткая стрижка, цвет волос…

Этого Рамсес никак не мог ожидать от себя, но он отчетливо вспомнил тот сон, в котором он был, одновременно, и в роли стороннего наблюдателя и сам же находился бок обок с парнем, у которого был синдром Дауна. Тогда, во сне, они сидели на крыше здания, а Рамсес понимал, что со спины они поразительно похожи друг на друга и вскоре кого-то одного из них должна была забрать с собой Смерть.

Продолжая беседу, Рамсес невозмутимо спросил:

— Так ты в лесу, кого хотел убить, меня или Дэвиса?

— С какого перепугу я тебе буду сейчас все рассказывать?

— Чтобы я не размножил тебе голову.

— Не сможешь.

— Это почему?

— Посадят.

— Ошибаешься. Не посадят.

— Это почему же?

— Еще не забыл, что творится на улице? Сейчас можно позволить себе все! Ситуация в городе близка к анархии. Мало ли кто, кого и за что поубивает в бардаке. И завтра все повторится, а такая ситуация еще долго сохранится. Но когда-то надо будет собрать трупы, чтобы очистить закоулки, да здания. А вот, подыскивать живых родственников к праху — с этим тяжелей. Я бы сказал, невозможно, потому как никто не станет с телами заморачиваться, чтобы не хранить вас всех в моргах. Да и плацкартного места для всех не хватит в маленьких морозилках. Я уж не говорю (об!) раскрытии сотен, а то и тысяч преступлений. Вот ты и подумай, почему бы мне ни воспользоваться ситуацией?! Ведь, тут будет самострел. Самоубийца! Теперь ты убеди меня, что кто-то станет заморачиваться именно по твою душу. Если ты меня урезонишь, то не оставишь мне выбора и будешь жить! Решение за тобой — акценты я расставил.

Видя решительный настрой озлобленного Рамсеса, Пырю тяжело было усомниться в намерениях того, кого он так рьяно до этого желал убить. Тем более, ситуация в городе, и правда, могла помочь подобной истории с самоубийством.

— Если даже я и расскажу, все равно тебе никто не поверит. Я пули из земли-то вынул — их нет, а доску я сжег.

— Ух, ты! Надо же! Наверное, ты давно уже определился со специальностью.

— В смысле?

— Стать киллером. И вот! Ты уже заказы принимаешь, несмотря на столь юный возраст. И подход у тебя профессиональный.

— А то, — съерничал Пырь и скривился в ухмылке.

В ответ Рамсес вновь выстрелил, но теперь не целясь. На счастье Пыря пуля угодила выше головы и немного его осыпала отлетевшей штукатуркой, приводя того снова к адекватности в отношениях.

— Говори, сучонок, пока я не прервал для тебя любую карьеру.

— О чем?

— Кто заказчик? Как тебя угораздило! — закричал Рамсес.

— Чуток назад, — сразу же заговорил Пырь, побаиваясь, — мне позвонила она и отправила меня к этой церкви. Имя девушки я не знаю. Когда-то еще давно, она столкнулась со мной здесь у церкви. Кажется, она тогда была тут на крещении кого-то. А несколькими днями ранее она сама подошла ко мне на улице.

— Ты тоже, что ли был тогда на крещении? — изумленно удивился Рамсес.

— Еще чего! Я туда заходил пару раз и только. Просто, тогда я шел с парнями встретиться (у нас там, на территории, что-то вроде штаба) и заходил на территорию, а она выходила и мы столкнулись. Мне потом пришлось ее провожать в лесу и почти до дома. Она чета там захромала или с головой, что ли… — он наморщил лоб, пытаясь припомнить. — Не уверен, давно было, — он зыкнул на блатном: с прищуром на лице деловито цыкнул через щель между верхними и нижними зубами и сказал: — Вообще, я ее хотел снять, но она не велась и я тоже чета не захотел…

Рамсес вспомнил, как он, только дождавшись окончания таинства Крещения, сразу же убежал по делам, когда Алика заверила, что сама доберется домой.

После всех этих обстоятельств, дальнейшие факты Пыря монотонным серым дождем забарабанили по органам слуха Рамсеса. В рассказе все настолько прямо указывало на бывшую подругу, что с этим ему было трудно поспорить. Мысль о ней, как о заказчице происходящего, комкаясь всей правдой и страшась очевидного, забивалась в голове где-то в тупик и оттуда, морозным стеклянным углом, противно и мерзко начала давить на мозг.

Рамсес взглянул на Пыря. Он продолжал рассказывать и ежился от бессмыслицы последних своих шагов, значение которых только сейчас доходило до него.

Оказывается, Алика в последнее время не могла дозвониться до этого горе-киллера. Пырь попросту не брал трубку — пользовался тем, что связь в городе работала с переменным успехом. На самом же деле он не разговаривал с ней, потому что так и не смог выполнить заказ. Но сегодня это Алику не особо волновало, когда она, наконец-то, дозвонилась. Тридцать минуть назад она решительно и сразу перешла к новому предложению — объект теперь будет не один, убрать придется двоих, и назвала адрес, по которому парочка вскоре объявятся. Сумму за работу, озвученную Пырем, она приняла без торга и тот быстро оказался у церкви (потому как еще и находился в этот момент у себя в гребаном штабе на территории бывшей воинской части).

— Как заказчица выглядит? — отважился, наконец-то, спросить Рамсес.

По описанию, безусловно, она походила на бывшую возлюбленную. И чем дальше уточнял Пырь, тем тверже Рамсес убеждался, заказчик — Алика. Все же ему тяжело было в это поверить, но факт, своим твердым содержанием, неоспоримо гвоздил сознание реальностью. Убийство было необходимо Алике для того, чтобы затем, наконец-то, разрушить ветхий дом, а вместо него построить современное здание. План ее был прост. Бабуля, которая живет в убогих трущобах, и так одной подошвой в белой обуви стояла в могиле. Когда же правнука найдут мертвым, несговорчивая бабуля уж точно не оправится от такого удара и помрет. А Дэвиса (в сегодняшней ситуации, близкой к анархии) мало ли кто может пристрелить и уж точно не последует реакции родственников (с учетом мало двигающейся старушки — их попросту нет!), чтобы полиция взялась раскручивать преступление.

Деньги за заказ Пырь должен был получить хорошие, а риск, как просчитал душегуб, минимален. И даже самый мизерный, который только в состоянии вообразить себе полновесный киллер.

Плюс ко всему, с последним звонком от заказчицы, где сумма была удвоена, Пырь просто не мог не воспользоваться новым предложением. Помимо увесистых денег и удачи, что парочка будут вместе, было еще одно «благоприятное» обстоятельство двойного убийства — анархия в городе. Упомянув о последнем, Пырь согласился с Рамсесом: сложная ситуация в столице весьма благоволит душегубству.

Немного прейдя в себя, Рамсес решил разобраться в деталях.

— То есть, изначально заказ был на Дэвиса, а не на меня?

— Да.

— А несколько минут назад она пополнила список мной?

— Поначалу, конечно, я не знал, что это и будешь ты. Она лишь заверила меня, что, идущий с де… с Дэвисом к церкви, это и будет 100 %-ый объект. Когда я вас увидел, то, конечно, узнал тебя.

Рамсес усмехнулся, вспомнив о судьбоносной встрече, когда Пырь еще даже не догадывался, что вскоре тому предстоит убить и его.

— Хватило одного раза, чтобы ты меня запомнил? — спросил Рамсес, язвительно лыбясь тому, как Пырь чесал от него со всех ног в первый раз.

— И не только, — гордо, но тихо ответил он.

— Че-то я не припомню, чтобы мы встречались потом.

— А ты меня и не мог видеть. Это я тебя видел. Вчера, — Пырь говорил игриво, — ты с Дауненком вернулся к нему в дом, — он поводил скулой, проверяя степень возможных разрушений в связках и жевательных мышцах, а затем добавил: — А потом ушел.

— Ты подкарауливал Дэвиса, чтобы убить? — спросил Рамсес об очевидном, сам же в большей мере вспоминая, как, к счастью, проводил парня к дому.

Пырь, не разжимая губ, провел языком по зубам и деловито ответил, обозначив акцент на том, что он «работает» только за деньги:

— Ну, не валить же и тебя вместе с ним было вчера вечером?

«Редкостный придурок», — подумал Рамсес. С этим эпизодом, как безрукого, так и бестолкового киллера было все понятно и он поинтересовался другим:

— Тогда, там, в лесу, что это было, когда мы впервые столкнулись?

— Жаль, и тогда тоже не убил тебя.

— Если бы и тогда, то за меня никто бы тебе не заплатил сегодня. Быстро приоритеты меняешь, идиот, — удостоверил очевидное Рамсес, которому, помимо остального, надоело еще и кривляние в брутальном стиле со стороны Пыря.

— Да пошел ты! — выкрикнул он.

— Не советую забавляться в отсыланиях меня куда-либо.

Пырь откашлялся и сплюнул кровь на пол.

— Вернемся к самому началу, — решительно сказал Рамсес. — Значит, в лесу тебе надо было убить Дэвиса, а не просто планшет отобрать.

— Дался тебе этот планшет. Его я так хотел отобрать, попутно. Тем утром я следил за Дауном от самого его дома и ждал удобного случая. Когда подошел к нему, хотел взять тот сраный планшет, убить и скрыться.

— Но, там, я.

— Ты. Когда я убежал от тебя, то я вернулся посмотреть, сидит ли Даун на месте.

— Но, снова я.

— Снова, ты! — Пырь занервничал. — Только, когда ты побежал от меня, я увидел, что это снова ты, а не тот Даун!

— Ты погнался за мной?

— Еще чего! Когда я понял, что ты — не Даун, я просто перестал стрелять. Ты с ним только со спины похож. Вас не отличить.

— Особенно, как сейчас, если находиться под кайфом.

— Когда ты утром погнался за мной, — Пырь изнутри покусал щеку и провел языком под нижней губой, — вот тогда — ничего не было.

— Но, после того, как тебе удалось от меня убежать, ты принял дозу и вернулся, чтобы убить Дэвиса.

— Че повторяться-то о Дауне? — отвечая, вопросил Пырь, упрямо заминая тему наркотиков. — Понятно же, что мне нужен был только он, а не ты…тогда, — добавил он, упорно не подтверждая, что во втором покушении на убийство в то субботнее утро он находился «под кайфом».

— Поэтому ты и следы стал заметать. Раз, пальнул не в того. Я говорю о патронах под лавкой и в спинке скамейки.

— Ну, да! Что мне оставалось делать? Вдруг бы ты к ментам побежал. Или ты побежал? — ехидно поинтересовался Пырь.

— Конечно, палево тебе не к чему, — в раздумье произнес Рамсес, не обратив внимания на вопрос.

Пырю же ответ не был нужен. Он прикрыл оба века, временно плывя по течению от кайфа в шизухе, и в состоянии приятной истомы поведал далее:

— Вообще, когда я сегодня взял трубку, думал, она позвонила, чтобы отменить заказ. Дом и без убийства все равно стали сносить. Значит, вопрос с избушкой как-то так урегулирован. Без меня. Когда увидел, как дом рушат, подумал, она до этого и названивала-то мне, чтобы предупредить меня, не убивать блаженного. В общем, если определенно, то я в конец запутался и решил с ней переговорить по телефону, да ответил…а она еще один заказ выкатила.

— Запутался, на почве выполнения заказа?

Пырь, полностью закрыв глаза, промолчал.

— А вчера ты приходил к Юле, но ты знаешь, что она жена Дэвиса.

— Так они женаты?! — широко открыв оба века, искренне удивился Пырь и скалился, словно это походило на верх безумства, которое только можно ему вообразить.

Очевидным было то, что дебило-киллер даже ни черта не знаком с жертвой, а просто и тупо прикасается дилетантом по отношению к тому, за что взялся и, подобно дегенерату, по обыкновению ему подобных, еще и пытается стать убийцей человеческих душ.

Рамсес негромко вздохнул и принялся расспрашивать далее:

— Я начну, а ты продолжи. Ты сегодня был у дома Дэвиса. И?..

— С самого утра я пришел к дому, — нормальным голосом заговорил он, — чтобы выследить твоего Дэвиса и, наконец-то, выполнить заказ. Но, — Пырь усмехнулся, — несмотря на то, что было утро, этот блаженный уже успел куда-то сходить.

— Не всем же спать до обеда, как это проделываешь ты.

— Я в девять тридцать утра уже стоял у дома Дауна.

— Подвиг.

— Не, а че?..

— Рассказывай дальше.

— Одновременно с Дауном из леса вышли и какие-то накачанные парни. Заперлись с ним в дом, потом его и бабулю вывели и бульдозером стали ломать их развалюху. Потом, этот Даун повез бабку на телеге. Один из качков с ними удалился в лес. Я сразу подумал, что он пошел тех мочить!

— Ты отправился следом?

Немного помолчав, Пырь сухо ответил:

— Нет.

— Пересрался?

Пырь замешкал.

— Ссыкло, ты, а не киллер.

— Там, у дома, правда, так все выглядело, что качок их должен был убить в лесу. Потом, он вскоре вернулся. Тогда я побежал в том направлении, откуда он пришел.

— Чтобы посмотреть на трупы и забрать бабло за «выполненный» в кавычках заказ?

Пырь опять промолчал.

— Какой ты больной на всю голову! — зло, с омерзением сказал Рамсес.

Пырь потупил взгляд в пол.

— Ты с самого утра под кайфом?

Он продолжал молчать, не поднимая глаз.

— Зачем заказчица тебе обо всем рассказывала? К чему тебя столь подробно посвящать в детали?

Пырь пожал плечами, затем, вроде как, догадавшись, ответил:

— Возможно, чтобы убедить. Я же не сразу согласился, — гордо заявил он.

Рамсес меланхолично хмыкнул.

— Да, нет. Мне кажется, ответ я знаю точнее.

Удивительному мышлению Алики из глубинки, Рамсесу можно было не переставать удивляться. Даже сейчас, когда она вот уже как несколько лет твердо проживает (относительно и в сравнении с глубинкой) недалеко от центра Москвы на собственной территории и неплохо зарабатывает, Алика продолжает руководствоваться криминальными мерками. И иного ей, как видно, не дано. Именно уголовным мерилом измеряя жизненное пространство, она привыкла так жить там, где родилась. Потому что иначе выжить на российских, бескрайних (из-за этого — безденежных) территориях просто невозможно.

«Как не печально, — констатировал Рамсес, — но, если Алике понадобится оттяпать у кого-то накопленное, то она прибегнет к следующему — выкупать за деньги, это абсурдно, а за патроны, да всего за пару-тройку из них — это 100 %-ая сделка у нас в стране! И это она хорошо уяснила»

Не особо в этом нуждаясь, но все же сильно того желая, Рамсес набрал номер телефона бывшей подруги.

Секундное ожидание Рамсеса, подкрепилось тем, что связь на линии сработала: из трубки донеслись знакомые размеренные гудки вызова абонента. На удивление Рамсеса, зная, что у нее в телефоне определился номер, дозвон не был долгим…и в смартфоне послышался ее голос:

— Ал-л-ло.

Относительно интонации речи, не то, чтобы она проявила интерес к звонящему, скорее, это «Ал-л-ло» было сказано от скуки, чему отчасти способствовала и та мелодия, которую Алика слушала в кафе.

— Это я. Не ожидала?

— Не-а.

— Ты еще в кафе?

— А ты, где? — с этим вопросом, голос Алики напряженно замер, словно бы она, опомнившись, пришла в себя.

— Да, э-э… в пробке, блин, тут, торчу. Надоела, уж, такая езда. Вот, решил позвонить.

— Ну, разворачивайся, присоединяйся, — вновь смягчив тон, игриво определила она дальнейший маршрут Рамсеса.

— Выпиваешь?

— Ты знаешь, спасибо. Коньячок — ничего себе так. Решила, че это я, собственно, буду тут одна сидеть? Вот, подарочек от тебя с удовольствием со мной общается! И, хочу тебе признаться…блин, оказывается, он — самый компанейский в нашей жизни! С ним, как ни с кем иным, так приятно разговаривать по душам: и не пререкается, и наливает, и, с каждым выпитым граммом, лишь внимательней слушает!.. Надо же, — подытоживала она, пьяной словесной поступью добавив чувственно и по-философски многозначительно: — он, сука, так проникается моей историей…

У Рамсеса дернулся краешек рта и на миг, на лице застыла ехидная улыбка.

— Вот и хорошо, — не нашел, что сказать Рамсес.

— Да, уж! — выкрикнула Алика, добавляя: — Бр-р-р.

Рамсес окончательно убедился, в степени опьянения.

Она же продолжала:

— Вот таков рядовой праздник — День рождения у обычной российской…

— Мне жаль…

— Что так получилось? — перебила теперь Алика.

— Я хотел сказать, мне жаль, но я не смогу к тебе подъехать. Надо отвести Дэвиса к церкви.

Алика молчала.

Рамсес включил громкую связь на смартфоне и продолжил говорить:

— Я говорю, я, тут, с Дэвисом и его надо…

— Слушай, — грубо вновь перебила она, — тебе еще это не надоело?

— Извини. Но, ты либо опять бросаешь трубку, потому как я снова заговорил о парне с синдромом Дауна, либо ты можешь узнать увлекательные детали, к коим ты имеешь непосредственное отношение и с которыми можно уже сейчас официально еще кому-нибудь мне позвонить. Допустим, человеку-звезде при погонах.

— Рамсес, я тебя умоляю. Сколько трепета и заботы обо мне и официального дешевого развода попутно…Договаривай уже.

— Как-то, — продолжил он, — ты мне говорила, что занимаешься расселением жильцов того дома — одинокого, старого и ветхого, ну, ты помнишь, который просто-таки необходимо снести за ненадобностью. А взамен, на высвобожденной до конца территории, развернется строительство. Находиться же новостройка будет тут, недалеко. Ну, вспомнила?

Алика молчала.

— Ты еще говорила, что в том новом доме у тебя в планах купить себе квартиру. Большую с двумя или даже тремя спальнями. Алика, ты меня еще слушаешь?

— Как ты меня достал, Рамсес. Помню я и, что дальше?

— Дальше, Алика, я думаю, «на войне, как на войне». Сегодня я уже говорил с одним на эту тему и он меня поддержал, — продолжал иронизировать Рамсес, — что можно воспользоваться бардаком и закончить дела без последствий в дальнейшем. Вот и ты решила поступить так же…

— Если ты, — уже привычно перебила она, — о сносе той избы без куриных ног, то я давным-давно говорила тебе, что у жильцов есть, где жить, а они тупо по сей день торчат в ветхом жилище.

— Хорошо, говори адрес. Я отвезу Дэвиса домой, а не к церкви.

Алика немного помолчала, прежде чем ответить.

— Сначала заскочи в церковь.

— Зачем? За одобрением батюшки или исповедаться?

— Баран. Бабулю заберете.

— О! Так ты в курсе, что бабушка у церквушки?! Накачанные ребятки проинформировали тебя? Так, что там с адреском?

— Короче, чего ты добиваешься от меня, Рамсес? Если, сидящий с тобой Даун че тебе и рассказал, так что тому дебилу верить дословно?

— Алика, как ты могла? Ты же знаешь, что они теперь бездомные… Я понимаю, что, выгнав их, дом можно сносить, а за период этих беспорядков, вероятней всего, бабуля помрет, а затем сгинет и парень. Венцом же действа, когда, по твоему мнению, все снова утрясется и воцарится порядок на улицах города…

— А ты думаешь по-другому? — по-прежнему перебивала она, но теперь еще и усмехнулась.

— Сейчас я не об этом хочу говорить. Ситуация такова, что ты решила таким вот образом, снова прейдя на работу, отчитаться перед руководством, что площадка готова под застройку — это, по-твоему, круто? Но, как же эти люди?

— Душевный ты наш с грошовым трепетом.

— Вопрос, как быть с этими люди, ты относишь к дешевому трепету?

— А ты?…Ты тоже много думал о тех, кого, обворовывая, пускал по миру, чтобы твои клиенты имели возможность преумножать состояние?.. Так что не строй из себя Мать Терезу. Каждый вскочит, как он хочет.

Рамсес услышал, как Алика, налив, тут же это выпила и задержала дыхание. После, она медленно вдохнула и начала дышать.

— Рамсес, — заговорила она, — какой ты еще, по сути, ребенок.

— Конечно, куда мне до твоих-то лет, — не удержался Рамсес и съязвил.

— Это уж точно, — неожиданно для Рамсеса, таким высказыванием парировала она, несмотря на, болезненную для нее, тему возраста, — уровень мышления у тебя вообще пока не способен на то многое, что можно позволить себе.

— К примеру?

— Ты еще едешь?

— Ну, — замешкал Рамсес, но тут же сообразил, что ее расчет был прост. Его и Дэвиса поджидает киллер и вскоре их должны убить, поэтому она может себе позволить морально его дожать, чтобы чувствовать себя, как и обычно, победителем (в данном случае, после их расставания); и он ответил: — До церкви еще есть время. Рассказывай.

— Ты даже не в курсе, как мы познакомились.

— Во, как?!

— Ну, там, покупка тобой квартиры благодаря мне, свидания и все такое — я не об этом. Я о том, почему мы познакомились… Ты думаешь, сегодня я кинулась к тебе на шею, потому что так долго тебя ждала?!

Алика замолчала в ожидании реакции Рамсеса. Не дождавшись, она продолжила и по телефону снова зазвучала пьяная речь:

— Молчишь? Да я просто не знала с чего начать встречу. Вот и оказалась на твоей шее…и все такое далее там произошло — типа испытали чувства, которые выразились в эрекции. А, — Алика отмахнулась. — Ты! — выкрикнула она, но сразу же и успокоилась, заговорив, как прежде, по-пьяному сдержанно: — Когда сегодня ты позвонил мне в один гудок! Что это вообще было такое? Один дзинь и положил он трубку, а затем прибежал ко мне?! Да, не важно. Тут значение имеет то, что…когда я глянула на дисплей сотика, то вижу, этот звонок был от тебя! А в этот момент, — заговорила Алика с предвкушением самого важного, как если бы детям рассказывала сказку и теперь был тот момент, который способен удивить: — Знаешь, кто был у меня? А-а-а-а, не догадываешься. У меня находился твой дружбан и любимчик — Богдаша! Во, как!..Молод ты еще и ничего многого не знаешь.

— Что он у тебя делал? — спросил Рамсес с интересом, на самом деле ничего не понимая. А чтобы подтолкнуть ее к развернутому ответу, он добавил: — Наверное, это…о чем ты мне уже говорила, Богдан ищет меня и потому он побывал у тебя?

— Пипец какой-то, — она звонко рассмеялась, — я уж не знаю, на кой ты ему там нужен, но, когда я познакомилась с ним, — вспоминая, Алика уточнила: — Ты же помнишь, что я ему помогла с оформлением квартиры, а затем Богдан порекомендовал тебе меня, как хорошего и надежного Риелтора, — описала она себя, как специалиста весьма серьезного. — Конечно, я понимала тогда, что он не женится на мне. Хотя, я к этому стремилась и да-а-аже буквально ждала предложения. Но вместо женитьбы, за конфетно-букетным уик-эндом он обратился ко мне с просьбой, — Алика огорчено вздохнула. — Да ладно, я Богдана понимаю, я не его уровня. Но вот, в чем я точно уверена и на все 100 %-ов, так это то, что он порядочен и может быть благодарен!

— Верно, это о нем, — осторожно вторил Рамсес, чтобы не задеть ее не нужным высказыванием, но и далее подтолкнуть бывшую возлюбленную ближе к той теме, которая его заинтересовала.

— О нем, о нем, — напыщенно подтвердила она, — Богдан и попросил меня познакомиться с тобой, чтобы больше узнать о тебе.

— Мог бы и у меня спросить, — Рамсес вел непринужденную беседу, примеряя к себе роль простачка, чтобы по-максимуму выудить из нее информацию.

— Ну, Рамсес, — заговорила она на правах родителя, поучая, — всякое бывает в жизни. Мне он сказал, что ему надо быть уверенным в тебе и тогда ты фантастично разбогатеешь! Ну, а что за этим кроется на самом деле…

— И тебя подкупило мое будущее сказочное богатство, — все же не удержался Рамсес и подколол. Пьяная речь Алики в купе с серьезным тоном и напыщенной значимостью, уже подошла к стыку, где заканчивалась содержательность между трезвым и пьяным собеседником, после чего неминуемо следовал юмор по отношению к последнему.

Вот Рамсес и пошутил.

— Ты, блядь! — крикнула она, но вновь сменила тон, заговорив спокойно. — А вообще, ты меня бе-сил! Поэтому мы часто ссорились. Да и, в общем, мне сразу затея Богдана не нравилась и это меня сильно нервировало. Но мне ничего не оставалось, — продолжила Алика признания. — Ты же знаешь его? Раз он сказал, либо надо делать и он, а это будет честным признать, может быть благодарен, либо, прощай Богдан и всемогущий папашка, — разочарованно произнесла она. — Собственно, согласившись, я ничего не теряла.

— Собственно, ты права.

Рамсес решил было «наладить прежний контакт» с ней, но был поставлен на место.

— Почему бы и нет?! И не передергивай! Столичная знаменитость выискалась. Это ты родился в Москве и потому тебе не надо хвататься за все и вся, чтобы… — она помолчала. — Да, чего тебе-то объяснять? Это все надо пережить. Пройти весь путь от начала и до последнего, чтобы понять меня, о чем я тебе пытаюсь сказать! — выкрикнула, в конце концов, она.

Повисла тишина. Рамсесу необходимо было о чем-то сказать, чтобы Алика не разъединила с ним связь.

— Алика, — как можно спокойней обратился он, — почему мне не понять?

— Да пошел ты и твои «понималки», которые никому не нужны — они не меняют ни сути, ни формы происходящего вокруг тебя!

— О, да! — вновь не удержался Рамсес, плюнув на предосторожность.

— Да, блядь! Да! — окончательно завелась она. — Отказываясь от предложения Богдана, что бы мне было с этого? Ровно ни-че-го! А его бы я потеряла на-вер-няка. И в чем бы я выиграла?! В невинной беспорочности! Ой, не спешите со смехом на меня, наивный пацанчик! — заговорила она, подражая коренным одесситам.

Из-за весьма важной для него темы о друге, Рамсес, всегда понимая о важности приоритетов, совладал с собой. Он успокоил Алику и не зря. Из дальнейшего разговора прояснились многие детали, о которых он никогда бы не узнал при любых других обстоятельствах.

Так, Рамсес узнал, что в тот день, когда он, пережив покушение и заботясь о возлюбленной, на следующий день прибежал к ней и звонил в квартиру, стоя на лестничной клетке, она была дома, а не у подруги. И за дверью происходили интересные события. Она долго смотрела в глазок, пока ее не позвал Богдан, который все это время лежал на кровати в спальне. Он предложил для начала одеться, а потом решать, как поступить дальше. Когда они облачились в одежды, то Рамсеса уже не было на площадке. А куда он ушел, они не могли знать, поэтому решили спускаться к выходу из подъезда по лестничным пролетам — Богдану необходимо было поскорее покинуть на машине двор: белая БеэМВе, оказывается, была друга — Богдана!..

В тот день Рамсес настолько был озабочен происходящим вокруг себя, что не придал значения и, конечно, даже не пытался сопоставить, что у друга такая же машина!

«Как я мог о нем подумать!» — винил себя и оправдывался за дружбанскую слепость он. — «Поразмыслить можно было о чем угодно, только не о Богдане! В тот момент, увидев ту сволочную белую БеэМВе во дворе Алики, разве я мог сразу же думать, что он тоже ездит на БеэМВе того же цвета?!..Сколько таких «Бех» бороздит сегодня по Москве?!»

Только сейчас Рамсес поймал себя на мысли, что он ни разу не задумался о том, что в тот день Алику увозил со двора Богдан. Рамсес не мог и предположить, что накануне его друг приедет пьяным вместе с Аликой к ней в квартиру! Теперь ему многое стало понятно, что произошло в ночь с субботы на воскресенье, когда Алика выбежала от него из подъезда, когда испугалась и не стала открывать дверь ключом. Она не поехала к подруге «плакаться в жилетку», а созвонилась с Богданом и поняла, что тот веселится в клубе. Намеренно посетовав на Рамсеса, она была приглашена им в клуб. Дальнейшие события не заставили себя ждать и вскоре Богдан был в квартире у Алики. Что касалось Рамсеса, который мог заявиться к ним среди ночи, так того вообще в те сутки все потеряли, а обстоятельства — для каждого в отдельности — складывались так, что на следующий день Рамсеса и Алику с Богданом разделила закрытая дверь в квартиру к любимой…

По-особенному выглядел эпизод со шваброй. В тот момент, когда они убегали от Рамсеса по лестничным пролетам, им ничего не оставалось, как использовать черенок в виде подпорки. Рассказывая об этом, бывшая возлюбленная долго смеялась — перед ней тоже не раз запирали дверь, сбивая все планы на утро! Малолетние сорванцы таким глупым образом периодически подшучивали над жильцами. Но вот, это пригодилось и ей с Богданом, и как нельзя в подходящий момент.

— Представляешь? За нами гонишься ты, — смеясь, повторила она в очередной раз, — а нас выручила швабра, которую я уже стала ненавидеть!

— Алика, — обратился Рамсес, чтобы как-то остановить эту истерику, совершенно ненужную ему.

— Что? — спросила она, успокаиваясь.

— Когда, — заговорил он об очевидном ему, но, как вариант, чтобы перевести ее внимание на другую тему, — вы все же уехали от меня, зачем Богдан позвонил мне?

— Глупый! Да, чтобы убедиться, где ты и что ты делаешь, не заподозрил ли?.. И в этом нас выручила швабра, — снова она вернулась к этому и опять начала смеяться.

Насладившись юмором, она упомянула и про сегодняшний день. Когда Рамсес ожидал лифт внизу, охрана просто каталась вверх-вниз, чтобы Богдан договорил с Аликой, напутствуя относительно Рамсеса. После, друг покинул квартиру, с охраной поднялся этажом выше и, наконец-то, лифт был «отпущен в свободное пользование».

Богдан, конечно, не мог встретиться с Рамсесом на квартире у Алики — в принципе не хотел, чтобы друг видел его с ней: случись так, что Рамсес заподозрит, он бы замучил расспросами друга. И Богдан, явно понаблюдав за встречей на лестничной площадке и проводив взглядом «влюбленную» парочку, спустился вниз и стал ожидать друга неподалеку от подъезда, где, на сей раз, была спрятана машина.

После же того, как Рамсес стремительно убежал, никому не оставив шансов его задержать, Алика быстро оделась и вышла из квартиры, теперь уже по понятным причинам, не желая видеться с Дауном, чтобы тот не узнал ее при Рамсесе.

Естественно, встретившись с Богданом — не без помощи охраны — Алика оказалась у него. В машине Богдан убедил ее вернуться в квартиру. Пока он говорил с ней, охрана сообщила по рации, что Рамсес возвращается один. Она, злясь, даже обижалась на Богдана, но все же согласилась и только благодаря тому, что Рамсес был без Дэвиса. Алика направилась опять к себе в квартиру, чтобы сказать Рамсесу, что она коротко отлучилась и встретилась с неким важным клиентом по бизнесу. Охрана же вернулась к Богдану. И все снова начали ждать: Богдан планировал немного позже, разыграв сценку, найти-таки, наконец-то, Рамсеса у возлюбленной, а охранники ожидали дальнейших распоряжений. Но, нигде не обнаружив любимого, она вновь спустилась к машине.

Тогда Богдан впервые обозвал ей сукой, из-за которой все прозевали Рамсеса.

Охрана прочесала каждый этаж, но нигде на лестничных клетках не нашла Рамсеса. Разозлившись, Богдан вытолкал ее из машины и всех обозвал уродами, из-за которых был проворонен объект, а охране надо было не в машине сидеть, а оставаться и далее у подъезда. Затем он с охранниками отправился на квартиру к Рамсесу в надежде там повстречать друга.

Но рассказы Алики никак не указывали на то, зачем сбор информации через Алику понадобился Богдану, а лишь окончательно Рамсес узнал, что происходило в действительности по отношению к нему.

Впрочем, ему также совершенно стало понятно, что обе истории, одна у Богдана, а другая у Алики относительно Дэвиса, — они были разные и не имели ничего общего.

Сейчас в разговоре с ней, Рамсес решил остановиться на том, к чему она имела непосредственное отношение.

Что касалось Дэвиса, то с самого первого упоминания о нем тем субботним утром, Алика почему-то стала догадываться, что это и есть тот парень, которого она заказала. Конечно, напрямую в этом она не признавалась, но, по ходу разговора, все складывалось именно таким образом, что Дэвис — объект, а она — заказчик.

За этими событиями, раскрыв рот, с интересом продолжал наблюдать Киллер.

Настал момент, когда долгий разговор изрядно надоел Алике и она начала решительно закругляться, но любопытствующе остановилась, сразу, как Рамсес заговорил о важном для нее:

— Ты не пробовала задуматься о том, что у тебя был еще один вариант, как разбогатеть.

— И, как это?

— Допустим, создать семью. Я стал бы тебе мужем. У нас бы родилась прекрасная девочка. А моя квартира, разумеется, стала бы частью общего накопления, что мы непременно продолжили бы преумножать. Вместе. Понимаешь, сообща.

— А-а, ты об этом, — разочарованно сказала она, расслабившись. — Рамсес, как ты был придурком, так им и, вероятней всего, помрешь!

— Тебе видней, — с иронией согласился он и лишь относительно одного факта, точно зная, что Алика ждет с минуты на минуту сообщения о его смерти у церкви.

Но Рамсес ровным счетом (честно) ничего не понял, им не было сказано эдакое, за что можно было обозвать его «придурком». Если даже и вообразить, что в предложении была некая доля чего-то там не того, то, во всяком случае, он уж точно не говорил о нечто из ряда вон выходящем, и уж, тем более, Рамсес не предложил заняться групповым сексом.

К тому же, они были молоды, оба красивы со здоровыми конечностями и главное с головой.

Рамсес понимал, в беседе с Аликой, он начал снова стремительно ее «терять» и она вот-вот могла отключить связь — молчаливая пауза продолжала предательски затягиваться. Но все же он решил поговорить об относительно простых понятных человеческих потребностях — до сегодняшнего дня он никогда с ней об этом не разговаривал. К тому же ему стало интересно, о чем она думает на самом деле, так как, оказалось, весь прошедший год бывшая возлюбленная банально притворялась перед ним, разыгрывая чувства. Укорив себя, Рамсес отметил, что это у нее неплохо получилось…

— Алика, и все же?

— Если кратко, — заговорила она, наливая, — то я еще не насладилась в полной мере настоящим, — она хмыкнула, — конечно, относительно моего уровня, но, все же полноценным состоянием, как в деньгах, так и в удовольствиях. Понимаешь? Сама, единолично.

Еще какое-то время был слышен еле уловимый в телефоне ее смех, пока Алика не замолчала, потому как выпила очередную порцию коньяка. Это стало понятно, после того, как она кратко и тихо издала звук, похожий на мычание, что могло означать только одно — Алика не закусила.

— Бр-р-р-р, — издала она следующий звук, подтверждая догадку о выпитом коньке.

«Разумеется, — подумал Рамсес. — Равно, как я понимаю, что уровень благосостояния у тебя никогда не достигнет некой отметки… Ненасытная ты моя — благо, что в прошлом».

В принципе, Рамсесу все было понятно, и он решил закончить весь этот спектакль, напоследок, конечно, выдав самое главное и так, как оно напрашивается в данном случае — без заходов издалека. К тому же, изрядно пьяное состояние бывшей подруги уже позволяло Рамсесу это сделать. Ему было интересно, какая будет реакция с ее стороны на прямолинейный вопрос, да, и, вообще, последует ли реакция?

— Алика, напоследок я хочу спросить, это правда, что ты заказала молодому киллеру и меня, после того, как я попрощался с тобой в кафе?

Она промолчала. Рамсес уже подумал о том, что вот-вот в трубке послышатся короткие гудки, как Алика заговорила:

— Знаешь, что, Рамсес, мне не интересно, откуда ты это себе надумал, но…

— Алика, чтобы не ходить вокруг да около, я скажу, откуда я это взял. А ты смотри сама, можешь отвечать, а нет… В общем, как знаешь. Сейчас, разговаривая с тобой, я не еду в машине, а давно уже нахожусь на территории церкви. Киллер только что стрелял в меня и в Дэвиса… Ты одна знала, куда я направляюсь. Следовательно, лишь ты…

— Затрахал ты меня уже, — грубо перебила она его, — следователь хренов! Этот гаденыш вообще ни на что не способен! — выругалась Алика, — Я так и знала!.. Я всегда догадывалась!

— О, да! Как оказалось, ты — «догада» еще та! Даже здесь ты сообразила быстро, что, убив меня, заодно с Дэвисом, ты и злобу выместишь… Ох, о чем это я? Ненависть для тебя не главное! Тут дело-то в ином — убив меня, ты благополучно перепишешь мою квартиру на себя. Ключи — есть. Документы, с твоей-то стороны, — не вопрос. Тем более оригиналы хранятся там же, в моей квартире. Ну, и ты — маклер, остальное — дело техники. И схема уже проверенная. Не так ли?

— Ты сейчас, о чем? — не скрывая напряжения, вкрадчиво поинтересовалась она.

— Квартира, которая досталась тебе по доброй воле завещательницы, по своей ли охоте ей была подписана? И вообще, имело ли место быть само завещание — на твое или на какое иное имя. А хозяйка отправилась ли в мир иной своей-то смертью?.. Можешь не отвечать. Я сам расскажу. Ты подделала документы и провела их по инстанциям. Оп-па! Квартира — у тебя в собственности! Знать, настал черед и моего имущества.

— Рамсес, что ты несешь?

— О, да, — не желая ее слушать, он продолжал говорить, — конечно, никто ничего не докажет, да полиция попросту не станет этим заниматься! И ты, и мы — это понимаем…

— Мы — это ты и Люся?

— Мы — это я и ты. Но та история в прошлом и над ней ты поработала основательно. Ныне мне интересно, как ты планировала завершить историю со мной и Дэвисом. Уверен, ты и тут просчитала. Рассказав горе-киллеру о многом, почти обо всем, ты знала, такого свидетеля нельзя оставлять в живых. А в трупах ты уже разбираешься. Я про эпизод в ночь, что с субботы на воскресенье. У дверей моей квартиры, когда ты решила зайти ко мне, а я спутал тебя с убийцей. Вот, правда, слушал тебя и поражался, как это труп не вызывает в тебе элементарной брезгливости пусть даже в моем лице. Ну, да ладно, я сейчас о другом. Допустим. После выполненной горе-киллером работы, ты бы предложила с ним встретиться. Да не абы где, а, допустим, среди казарм когда-то воинской части, тип-па, там, рассчитаться. Во время встречи ты рукой нежно проведешь ему по члену с предложением потрахаться. Кто ж откажется? Надо быть полным идиотом!

— Ага, тем более молодым.

Это был намек в его адрес, но он не стал реагировать и продолжил говорить, о чем хотел сказать:

— Да, тем более, молодому парню. А до начала грандиозного траханья, ты предложишь ему попробовать высокопробный наркотик. Но только ты посодействуешь с передозом! Как итог, ты преспокойно оставишь горе-киллера не то, чтобы просто без секса и денег, а подыхать!

— В этой истории, — зло заговорила она и уточнила: — я имею в виду, моей истории с тобой, я рада, что я вылепила из тебя лоха. Тогда как ты предлагал мне жениться, чтобы затем сделать из меня дуру и отмести мою квартиру!

— Алика, мне кажется, ты начинаешь нести уже какой-то пьяный бред. Тебя, куда-то не в ту сторону понесло.

— Это тебя с бреднями не туда увело.

— Алика, — он решил соврать для большей убедительности, чтобы его предположения выглядели правдоподобней, — у киллера, когда он убегал, выпал телефон и в нем последним звонком значился твой номер.

— Сука, как ты врешь!!! — истерично заорала она, обратив на себя внимание всех посетителей кафе, но подобная деталь Алику не заботила и она продолжила кричать в телефон: — Ты, скотина, не мог знать номер!!! Потому что я специально купила симку!..

Она, так же неожиданно, как и начала кричать, замолчала.

Рамсес заговорил тихо, почти шепотом:

— Так, что ты там несла по поводу моих бредней во всей этой истории?

— Ты, — обратилась Алика к нему тоже негромко, явно находясь в прострации и рассуждая по инерции. Осознавая, она пыталась осмыслить, сказанное собой, а вслух пока что заполняла паузу, — думаешь, я не знаю, что, если бы мы расписались, как ты того хотел, то, со временем, ты бы отмел у меня квартиру? Состряпал бы на меня дело по подложному наследству, меня бы посадили и квартира твоя, — продолжала она говорить почти шепотом с интонацией тихого помешательства. — Ведь я тебе больше не нужна была не для чего, как только для этого. Между нами такая колоссальная разница в возрасте и я знаю, как утверждают психологи…

— Ничего ты не знаешь, — перебил Рамсес, понимая, что, кроме стресса, в ней заговорит пьяный бред. Но он все же решил высказаться до конца. Ему давно того хотелось, а именно сейчас еще и был подходящий момент. — Ты, как и «твоя» американская психолог-женщина, вы ни черта не знаете! Она, когда с такими, как ты, делится своими абсурдными предположениями, очевидно же, что показывает, насколько ее голова пуста. В ней нет простых и понятных мыслей, которые так необходимы каждой влюбленной паре! Но правильно, что вы «нашли» друг друга! — Рамсес заговорил немного эмоционально. — Между вами есть общая составляющая. Психолог — безобидно, не гнушаясь чувствами читателей, пытается выгодно продать бредо-мысли, завернув говенные теории в бумагу. И ты тоже практично стараешься воплотить такие же мысли в жизнь, но уже в натуральную величину и даже в виде человеческих жизней. А, в общем, вы обе не гнушаетесь ни-чем, кроме денег!

— Я тебя услышала, — спокойно, по-прежнему тихо сказала она. — Прощай, Рам-сес!

— И, правда, прощай, любимая. Разговор слушал, нанятый тобой, киллер-неудачник. Сейчас он сидит напротив меня с вытаращенными глазами. Думаю, теперь надо бояться тебе. Такой дегенерат, как этот киллер, прослышав про все, даже и не знаю, на что он, может быть, способен. Так что, пока живи, но бойся, сука! — выругался Рамсес; он отключил связь и швырнул смартфон на пол. Тот звучно шлепнулся и прокатился по крашеным доскам с облупленной с годами поверхностью.

— Все слышал? — грубо обратился Рамсес к Пырю.

— Да, — испугано ответил тот.

— Так-то! А ты говоришь, «а че, сейчас — тип-па — анархия в городе, можно теперича все». Нет. Ты ошибаешься. Жизнь на порядок сложнее, нежели просто взять и согласиться на убийство, а следом незатейливо получить за это деньги…тем более, крупными купюрами за целых два трупа!

Пырь закивал, бесспорно, соглашаясь.

— Этот разговор был тебе в качестве урока. Меня и Дэвиса теперь с твоей стороны убивать глупо. Потому, как минимум, тебе не заплатят, а максимум…

— Я все понял, — перебивая, поспешил заверить Пырь Рамсеса.

— Боюсь, не все. В моем последнем обращении к ней, ты можешь меня неправильно истолковать. Я желаю только одного, чтобы она какое-то время ходила и боялась! Возможно, тогда же она и сделает верные выводы. Но ты не помышляй и волоска с головы Алики тронуть, а не то, чтобы ее убить. Иначе у меня на тебя есть телега и, — он потряс пистолетом, — этот прибор — боевой, готовый компромат на тебя. Сдам вместе с заказчицей или просто вас грохну! Пока что не хочу об этом думать. Но, надеюсь, теперь ты все понял?! — выкрикнул Рамсес.

— Все! — браво ответил Пырь без желания дерзнуть — просто, четко, понятно и лаконично. По всей вероятности так, как отец учил того в детстве — по-военному.

— Ползи сюда, развяжу, — устало произнес Рамсес.

Пырь послушно, с завязанными за спиной руками, боком, опираясь на одно плечо и от пола отталкиваясь ногами, спешно преодолел пару метров, после этого был развязан Рамсесом и тот лишь спросил напоследок, перед тем, как уйти:

— Ты ничего не расскажешь моему отцу?

Его потрепанный, оттого стремный, вид мог рассмешить любого. Вкупе же с услышанным, как нельзя живо, можно было предаться громкому смеху, но Рамсес сдержался, решив, что будет лучше, если он просто закрепит, только что преподнесенный Пырю, урок:

— Если перестанешь и дальше входить в образ, то не расскажу.

— В какой образ? — боясь чего-то упустить, в напряжении, спросил Пырь.

— В образ киллера.

Пырь глянул на пистолет, который по-прежнему оставался в руке Рамсеса. Тот направил на него ствол:

— Ну?

— Нет-нет. Я просто посмотрел, как на кульминацию. Мне все ясно, понятно.

Пырь резко замолчал, до этого говоря быстро и четко. В продолжение к сказанному так и напрашивалось: «Разрешите выполнять?». Рамсес слабо улыбнулся и ответил вслух:

— Если все ясно и понятно, то выполняй.

— Угу, — кротко кивнул Пырь, как и прежде, будучи напуганным, и быстро побежал по коридору, пока не скрылся за углом, за которым находился выход из казармы.

Вскоре с шумом захлопнулась дверь и настала тишина.

Продолжая сидеть на полу, Рамсес, пытаясь собраться с силами, приложил затылок к стене и закрыл глаза.

После разговора с бывшей возлюбленной, он не представлял, как жить ему дальше. Кому верить? Во что? С кем строить отношения — начиная с друзей и заканчивая девушкой, которая, рано или поздно, как предполагается, должна стать женой? Было довольно страшно и Рамсесу казалось, будто невозможно ничего забыть. Теперь с этими воспоминаниями ему предстоит прожить всю оставшуюся жизнь. Потому что произошедшее с ним отличалось от того, как если бы кому-то вынужденно предстояло пробраться к цели через дерьмо (в прямом смысле слова), чтобы выжить, а, изрядно вываляв себя в говне, потом, можно и отмыться — вопрос только во времени. Но в случае с ним…

Глаза Рамсеса заблестели от слез: наполнив их, они скользнули вниз.

В этот момент вновь раздался грохот закрывшейся входной двери в казарму.

Рамсес вмиг поднял веки и прицелился в появившегося в глубине коридора человека, которого невозможно было разобрать из-за тусклого света, окна за его спиной и слез на глазах.

— Рамсес, это я — отец Велорет. Убери оружие.

Опуская руку, он вытер глаза и поглядел на приближающегося отца Велорета. Подойдя, он сел напротив, ровно на то же место, где только что сидел Пырь. Вспомнив все то, что сейчас произошло, Рамсес снова коснулся затылком стены и закрыл глаза. Появившейся темноте ничто не мешало — не было ни яркого света, ни прообразов звука. В полной тишине до этого в длинном коридоре последними прозвучали шаги. Они в сознании Рамсеса коротким воспоминанием отошли на второй план, когда он подумал об Алике. Словно в повторе в голове заработала микропленка с последними событиями и она отчетливо прокрутила воспоминание:

«Это тебя с бреднями не туда понесло.

— …Алика, у киллера, когда он убегал, выпал телефон и в нем последним звонком значился твой номер.

— Сука, как ты врешь!!! Ты, скотина, ты не мог знать этот номер! Потому что я специально купила симку!..»

— Самое интересное, — заговорил Рамсес, не открыв глаз, — жить мне хочется, — подумав, он добавил: — а не получается. Даже самые близкие перестали слышать; понимания же того…кто роднее…ближе — это вообще уже никому не надо. Вокруг только расчет…сплошь одна выгода.

И снова наступило молчание. Это была тишина отчаяния: она, в отсутствие мыслей, может загнать любого в пустую, безликую прострацию, в которой нет места эмоциям, не присутствует интерес к происходящему, человек напрочь лишен желаний и при этом, внутри него расположится отрешенная легкость, — благодаря чему сейчас Рамсес продолжал жить.

— Странно, — опять заговорил только Рамсес, — но у меня отсутствует злоба…Во мне вообще нет ничего…Остался только пульс, который живет внутри сам по себе. Хотя, — он замолчал и медленно начал поднимать руку, которой удерживал пистолет, поднося ствол к виску.

Отец Велорет быстро поднялся с пола, в пару шагов преодолел расстояние к нему и выхватил пистолет. Затем, не спеша, он вернулся на прежнее место и снова сел у стены напротив.

— Надо же, — сказал он, внимательно разглядывая «трофей», — такого, каждый, кто хотел, забирал из воинской части с собой на гражданку. Все, как и положено, номер спилил, глушитель приспособил, гаденыш, прости меня, Господи!

Рамсес открыл глаза.

— Глупо спрашивать, — обратился отец Велорет, — не обидел ли тебя тот парень, который на улице чуть не сбил меня с ног, а ты теперь из-за обиды пустил слезу?

Рамсес слабо улыбнулся и поинтересовался:

— Вы знали, как меня зовут?

— Что ты?! Я не актер или коммерсант и поэтому ролей к себе не примеряю. Я живу. Если бы я знал с самого начала, как тебя зовут, тем более, знал бы о тебе хоть что-то, то рассказал бы обо всем тебе сразу. А так, Дэвис сообщил мне. Тебя звать Рамсес?

— Да, только не путайте с именем Рамзес.

— Хорошо…Рамзес — это сын солнца. А у тебя имя, что означает?

— Папа назвал таким именем, свято веря в то, что, подрастая, я буду способен изменить ход истории — это, — он улыбнулся, — конечно, касается нашего рода. По линии отца все становились медиками. Что же с именем, то с ним связаны процессы нового возрождения. Правда, толкование относится к традиционной египетской государственности и культуре. Но иного имени папа не нашел, чтобы оно поспособствовало умиранию старого и прекращению династии медиков.

— Что так-то? До того отцу не занравилась медицина?

— Безденежье. Каждый из династии мог только лечить людей и никто из них не думал зарабатывать на этом поприще. Естественно, и меня бы отец воспитал в этом духе. Но ему хотелось лучшего для меня будущего, которое, — Рамсес усмехнулся, — с этим трудно спорить, ассоциируется с количеством денег. Поэтому моя профессия связана с финансами.

— Хм, — отец Велорет задумался, что ответить ему. — Да, все правильно, каждое поколение родителей живет с надеждой, что дети будут жить по-новому, а увязывают это исключительно и только с достатком во всем.

— Вот и отец у меня не стал исключением.

— Но в каждом поколении ничего подобного не происходит.

— Отчего же? — заинтересованно спросил Рамсес, отвлекаясь от прежних мыслей. — Например, то, как живу я или моя сестра, которая проживает с мужем за границей, наш образ жизни сильно отличает нас от того, как прожили родители…К сожалению, они рано умерли и не могут этого видеть. Но, вначале, благодаря им, потом, и моим усилиям, я стал тем, кем я сейчас являюсь. Несмотря на молодость, я уже обладаю большим, нежели позволили себе папа с мамой за всю жизнь.

— В этом плане, несомненно, ты превзойдешь их по всем показателям, если те перечислять в подобном направлении. Я же хотел сказать о другом. Во все времена новое поколение сталкивается с тем или иным, что периодически заставляет каждого впадать в депрессии, болезненно переживать трудные периоды в жизни и много еще чего, с чем приходится столкнуться, к тому же, в современном мире. Тем самым, я хочу сказать, к сегодняшнему дню накопилось столь много непонятного, неразрешимо-трудного, что вы будете, пожалуй, первым поколением, кто начинает осознавать, что отныне ваши дети не смогут жить лучше, чем прожили вы. Даже, несмотря на увесистый достаток во многом, как это сейчас есть у тебя или в семье твоей сестры.

— Мой отец, — задумчиво произнес Рамсес, — сильно желал и надеялся, что я буду жить лучше его.

— Получилось?

— В материальном плане, да. Бесспорно.

— Теперь, это оберегает тебя?

Рамсес изобразил слабую улыбку на лице.

— Нет, конечно! Эмоций, разочарований, неверия и прочего — у меня уже набралось столь много, что я не уверен, живу ли я лучше, чем родители.

— Знаешь, Рамсес, как говорят: «нравится нам или нет», но мир пошел по другому пути развития, нежели по которому старалась направить литература (конечно, лучшие ее представители). Борьба вышла не конкурентной. Безоговорочную победу одержала материальная сторона жизни. Но, вот, как-то так получилось, что и путь денежного благополучия, судя по последним событиям, подходит к концу.

— Судя по настроениям на улице, и правда, можно так сказать.

— Вот ведь, как бывает, если бы ты по профессии оказался врачом, то, независимо не от чего, ты продолжал бы лечить людей и дальше. Помогал бы им. А теперь, чем займешься, если окончательно рухнут финансовые институты, а принцип и уклад жизни полностью изменится?

— Думаете, рухнет и полностью изменится?

— Ты думаешь, устоит и на этот раз?

Рамсес слегка пожал плечами и неуверенно сказал:

— Не знаю. Но, окажись, Вы правы, финансисты и те, кто работал на этом поприще, все они станут людьми с ненужной профессией, — Рамсес печально усмехнулся. — А вроде как, мы были самые перспективные до скончания жизни в векторе успеха…потому как нам достаточно бы всегда платили.

Отец Велорет, соглашаясь, покивал и спросил:

— Да-да… Что теперь?

— Не знаю, — в сердцах ответил он. — Если говорить о другом роде занятий, то, до того, как папа увлек меня темой финансов, я, прямо-таки, изучал акупунктуру. Я интересовался, папа меня учил и мне это нравилось. У меня до сих пор где-то лежат: толстенная книга, набор иголок и макет-кукла человека с точками на теле. Но, это я так, — прервал Рамсес размышления; подумав, он спросил: — Дэвис больше Вам ничего не говорил, кроме имени?

— Говорил. И в том числе, что произошло с вами несколько минут назад. Вот я и бросился тебя искать. Получается, что он и есть тот гаденыш, который в вас целился? Вразуми того, Господи!

— Да. Он.

Отец Велорет недовольно покачал головой.

— А хотите узнать, кто выступил в роли заказчика на меня и Дэвиса?

— Кто?

— По иронии, — заговорил Рамсес с саркастической ухмылкой, — моя девушка, которую я любил и даже думал, что мы женимся и у нас родятся дети… Ну, хотя бы один ребенок, как у Юли и Дэвиса. Но она оказалась просто обыденной сукой! Извините… Не рядовой сучкой, а имеющей прямое отношение к заказам на убийство и той, — негодование усиливалось и он, жестикулируя, хотел, как можно ярче выразиться по отношению к ней. Но, понимая, кто сидит напротив, Рамсес не стал ругаться матом и лишь с омерзением добавил: — извращенной псицей, которая не желает жить с любимым парнем. Но зато эта пустовка всецело готова, — он вновь постарался отыскать выражения посмачней, чтобы получилось ярче и побольнее в адрес бывшей подруги, но, опять эмоционально прожестикулировав, лишь произнес: — жить в оргиях. Что на днях девушка благополучно и сделала в компашке извращенцев.

Отец Велорет приложил ладонь к шее, обдумывая общее душевное состояние Рамсеса, и начал говорить с ним:

— Что тут скажешь? — отец Велорет пожал плечом. — Мне печально, что сегодня сексозависимость превратилась в эпидемию национального масштаба большинства стран. Жаль, такого диагноза в медицине, нет. Почему-то до сих пор, нет, тогда как уже пора лечить от этого.

— Можете пояснить, — спросил Рамсес, только не скалясь, но, максимально позволяя себе издевку, конечно, обращенную не в адрес отца Велорета, а лишь относительно Алики, — как же это так получается?

— Я думаю, Интернет, технический прогресс — все это облегчает знакомство, тем более, общение на сексуальной почве. О чем тут можно говорить, если уже существуют даже приложения, которые помогают находить себе подобных. Таких, как, допустим, гейев, лесбиянок и прочих людей с другими наклонностями, только всего лишь задай нужные слова. Я бы никогда и не узнал об этом, но, слушая радио, там была реклама, которая недвусмысленно призывала воспользоваться подобным приложением…Если спросить меня, к чему все это? То я не отвечу: чтобы облегчить человечеству жизнь…Надеюсь, тут и рассуждать не стоит. Любому здравомыслящему человеку понятно, куда это рано или поздно приведет.

— Почему рассуждать не стоит? Тут много вариантов ответов.

— Возможно, ты прав. Но итог печален и он единственен — увлечение порно — это болезнь сексозависимости и, к сожалению, поголовная. А итог любой эпидемии, как известно, если с ней не бороться, приводит к смерти. Тем более, в подобном случае, потому как у данного заболевания прививки быть не может.

— Не уверен, — сказал Рамсес. Затронутая в беседе тема была свежа в голове и к тому же, он еще ни с кем не разговаривал об этом после общения с Аликой. — Как такое можно назвать болезнью? У любого заболевания есть симптомы. А здесь — только влечение.

— А когда человек, «подсаживаясь» на онлайн порно, затем, насмотревшись, «уходит» в офлайн и уже здесь начинает проделывать то, о чем до этого он и не мог помышлять, допустим, групповой секс, — это ли ни симптомы заболевания, где отклонения очевидны? Ведь в таком случае на лицо то, что человек все более углубляется в это. Погрузившись, он уже не способен думать об ином и лишь руководствуется влечением — это я и называю заболеванием.

Рамсес подумал, чтобы ответить, но отец Велорет добавил:

— Кстати, женщины способны быть патологически зависимыми в этом направлении.

Рамсес вспомнил замужних девушек на квартире у Богдана и разговор с бывшей подругой. Улыбнувшись, он спросил:

— Как быть, если кому-то захочется нормальных отношений?

— Сегодня никак. С большой армией придется столкнуться — многие думают о другом: не о том, о чем сказал ты. Кстати, женщины убеждены, что они отнюдь не могут быть сексозависимыми. Соответственно, и о лечении с ними невозможно поговорить.

— Отец Велорет, Вы уж простите, но, откуда Вам-то все это известно?

— Прихожане — истинно боголюбивые люди. Также заходят и те, кто устал или не знает, как поступать дальше и они начинают исповедоваться.

— Понятно, — разочарованно ответил Рамсес, предположив масштабы исповедовавшихся, в том числе, и на подобную тему, раз отец Велорет настолько просвещен в данном вопросе. Он подытожил: — Получается, наше поколение — не ровень прежнему…включая отношения.

— Да. И не только в отношениях вам не сравниться. Допустим, у старого поколения еще можно встретить такое, как милосердие. Что почти чуждо подрастающей молодежи.

Рамсес, думая, поджал губы, но решил не продолжать разговор об этом.

— Дэвис говорил, вы хотите уехать?

— Хотим. Этого хочу я и не только.

— Еще многие?

— Достаточно.

— А почему уехать, куда?

— Думаю, настает время, когда каждый станет строить дальнейшую жизнь без правительства.

Рамсес удивился такому повороту в разговоре.

— Почему Вы так решили, что будет безвластие?

— До служения Господу, как ты уже знаешь, я состоял на службе у правительства, но не на должности рядового офицера армии. Говорить же подробней об этом не к чему. Упомяну только о сути. Я окончательно убедился за период службы отечеству в том, что собой представляет любое государство — это во все времена волеизъявление правящей элиты, банально прикрытое интересами страны…и только.

— Хорошо, — согласился, понимая, Рамсес и спросил заинтересованно: — Что дальше?

— В последние годы волеизъявления правящей элиты стали настолько оторваны от людей, что вскоре граждане начнут голодать. Если предполагать дальше, то в последнее время правительства всех стран так «много хлопотали» о народе, что постепенно люди стали непослушны. В дальнейшем, многие граждане захотят понять, почему так происходит и, кто в этом виноват? В поисках ответов, народ уже вышел на улицу и постепенно, увлекаясь этим, многие граждане начнут пренебрежительно относиться и к смерти. К тому же, жизнь будет настолько невыносима, что люди станут смотреть на смерть, как на самое легкое. Мы же не хотим искать ответов на вопросы. Так же мы ни от чего не бежим. Мы лишь надеемся сами на себя и нами движет простое желание — жить дальше.

— То есть те, кто сейчас протестует на улице, они хотят жить по-другому, но не так, как этого желаете вы?

— Ты знаешь, сложно сразу так вот взять и ответить, чтобы коротко… Скорее, те, кто вышел на улицу в поисках ответов, они, в отличие от нас, привыкли жить в цинизме и уже ни при каких обстоятельствах не откажутся от этого. Нам с ними просто не по пути.

— Что означает, другие привыкли жить в цинизме? — недовольно спросил Рамсес, точно понимая, что он никуда с отцом Велоретом и прихожанами не уезжает.

— Ты не обижайся, мягко и спокойно попросил отец Велорет. — Согласись, многие (их, бесспорно, большинство) устремились исключительно к успешности, что означает, они готовы прибегнуть к любым средствам, но лишь бы достичь цели — это я и называю, цинизм и лицемерие в обществе.

— Хорошо. Но помимо этого, некоторые граждане, из тех, кто бастует, попросту (все же) надеются на власть, на правильные шаги с их стороны и им наплевать на успешность, но лишь бы была стабильность.

— Слова «надежда» и «власть» — это давно уже нулевое сочетание. И, если кто-то, правда, надеется на них, мне искренне жаль таких людей. Те, кто «на самом верху земного рая» — наши тут правители, с самого начала создания себя самих, только тем и обеспокоены, что собой. Штампованно открывая рот и издавая в тот же унисон звуки, о чем накануне (в угоду очередной трибуне) порекомендовал советник избраннику от народа, чтобы это отразилось на рейтинге говорящего, — все это служит исключительно тому, чтобы сохранить или продлить властные полномочия. И все. Где тут место «надежде»? Ее там нет, в наличии только «власть». Ранее «надежда» хотя бы присутствовала, но ныне политики забыли о значении такого слова, тем более его силу.

— Как вы собрались ехать, если весь загородный транспорт переполнен?

— Своим ходом. Распределимся по машинам и вперед.

— А топливо — либо нет, либо оно безумно дорого?

— Каждый берет с собой все деньги. Надеемся, что этого хватит на дорогу.

— А жить, где? — не унимался Рамсес.

— Куда мы приедем, там, для этого все есть — лес, река, постройки, даже электричество, благодаря стараниям одного прихожанина. Он ученый-инженер и что-то там соорудил, увязав давнее народное изобретение с современным пониманием и нуждами. Он давно со своими чертежами обивал пороги, пока совсем не разочаровался в борьбе с непробиваемыми людьми на важных местах, да пришел к нам, к простым смертным. И он сейчас счастлив, что его детище способно пусть не всему человечеству, но хотя бы кому-то приносить пользу. Теперь оно стоит на реке — небольшое, компактное и не мешает рыбе, в отличие от плотин. А вот ток оно вырабатывает и не хуже, чем на плотинах. Конечно, в наших масштабах. Электричество же проведено в каждый дом и теперь, благодаря энергии, жилища обладают необходимыми коммуникациями, к которым мы так привыкли. Мало того, — отец Велорет улыбнулся, — там есть горячая вода, в отличие от казарменных помещений здесь. В остальном… — природа в нашем распоряжении.

— Где-то я уже слышал о таких поселениях — в лес, подальше от цивилизации.

— Ты слышал об этом в свое время. Ныне же все меняется. Мы бы и дальше оставались тут, как тому назначено быть — по месту появления на свет Божий. Но, ты видишь, многому уготовлено заново переродиться. А пока что только старое неумолимо разрушится, перспективы же чего-то нового взамен еще весьма туманны, вернее — мрачны. Поэтому мы и уезжаем на новое место жительства. Начнем с этого, а дальше — посмотрим. Главное подальше от мегаполиса, который исчерпал возможности и отслужил свое.

— Отслужил свое?..

— Зря ты удивляешься. Ты просто не задумывался. Не так давно целые поколения возводили железнодорожные инфраструктуры, они строили заводы, предприятия. В общем, отгрохали много чего, в том числе все работали на основе передовых технологий своего времени, особенно в последний период агрессивного капитализма…

— Вы против него? — перебил Рамсес.

— Я не говорю, что капитализм — это было плохо. Он дал большой скачок в техническом развитии. И, раз так, значит, оно и должно было случиться. Но хватит, пришла пора и ему заканчиваться, как в свое время старое тоже осталось в прошлом. Необходимо, как и во все времена, идти дальше. Мне с прихожанами думается, что люди подошли к той черте, за которой настает пора иной жизни и нужно поколение другое — с новым пониманием происходящего вокруг, кто на базе всего достигнутого, станет строить другой мир, не похожий на тот, где мы живем в последние десятилетия.

— Вы и есть представитель нового поколения? — спросил Рамсес, а скепсис его нарастал.

— Отчего же, я?.. У меня нет семьи, к тому же возраст не тот…если бы была жива моя вторая половина.

— Извините.

— Но, — продолжал отец Велорет, слегка махнув рукой в знак понимания, — те, кто среди нас состоят в семейном союзе, вот их дети, надеюсь, и станут представителями того нового поколения, кто во всей мере будет расти с пониманием необходимого и уже насущного, — начинать жить во благо другим, согласно мирозданию. А уж, каковы черты жизни прибудут при таком общении друг с другом и, каков будет новый уклад жизни в том обществе — этого еще пока никто не знает, а жизнь сама подскажет.

— Вы же просто начнете уже сейчас с чистого листа? — холодно спросил Рамсес.

— Относительно места, да. Но уклад жизни нам не придется менять. У нас ничего не изменится. Как и прежде, никто не будет пытаться насильно ускорять ритм жизни, — дружелюбно улыбнувшись, отец Велорет добавил: — сегодня многие живут только с одним лозунгом — как умереть, потратив жизнь на все и в то же время ни на что. В отличие от остальных, у нас каждый Божий день присутствует обычная повседневная, но искренняя радость и работа с заботой о других — это нас облагораживает и делает духовно богаче. А подойдя к концу жизни, каждый из нас сможет сказать, что прожил не зря, ведь усилия — абсолютно все и без остатка не распыляясь на иное — каждодневно были направлены на то, чтобы кому-то стало лучше.

Думая о лозунгах: «как умереть, потратив время на все и в то же время ни на что» и «каждодневные усилия, чтобы кому-то стало лучше», Рамсес почему-то вспомнил именно о молодых парнях за окном Юлиной комнаты. Наверное, потому, что в той компактной сценке было поведение многих современников, где наглядно присутствует истинное отношение таких людей друг к другу. Конечно, с поправкой на ту или иную экспрессию в каждом по отдельности, которая зачастую зависит от воспитания и уровня общения: но все же, там, едино одно — сегодня у многих присутствует искренняя нетерпимость ко всему, а забота о других, как и просто радость — напрочь отсутствует.

— Это Вы все организовали, отец Велорет? То, о чем Вы говорите, отношение друг к другу, переезд…

— Никто из нас не был в роли организатора. Общаясь не один год, мы поняли, что хотим жить так, как привыкли в последние годы — во благо другим. А началось такого рода общение и отношение друг другу с тех пор, как к нам пришел Дэвис, а затем и Юля. В дальнейшем они стали семейной парой — с заботами, с желаниями. А мы продолжали им помогать. Апофеозом нашего отношения к ним, как к паре, стало их желание родить ребенка.

— И вы — все, как один, поддержали их желание рожать?!

— Да. Никто не колебался. Конечно, мы поясняли Дэвису и Юле, с чем сопряжены роды, но выбор они делали самостоятельно. Точно так же, как каждый из нас отдает предпочтение сам, исходя из современных возможностей, которых достиг человек. Мы же им только помогали. Единственное, о чем мы не говорим Юле и Дэвису, так это о существовании спецучреждений, точнее чиновников, которые могут прийти и забрать ребенка по любым основаниям. Как я уже тебе говорил, нам трудно представить, что будет с ними и с нами со всеми, если их разлучат. Оттого мы, говорю образно, скрываем их от посторонних. Пока у нас получается, но Верочка взрослеет, а общество не готово воспринимать Юлю и Дэвиса, как родителей, — отец Велорет помолчал. — Так что, я могу только повториться, я и прихожане — мы мыслим в этом вопросе одинаково. Нам ближе, роднее, да и уже просто привычней — жить во благо другим. Подобные взаимоотношения проверены временем, но упомянул я это к слову, чтобы ты не воспринимал, будто мы устраивали друг другу проверки.

— Как же вы смогли организоваться-то в унисон друг другу?

— Рамсес, ты никак не хочешь понять, мы не живем в рамках, чтобы кто-то один нам о чем-либо говорил, допустим, как нам поступать. Никто из нас, кто-либо один, не пришел и не сказал, давайте начнем так-то жить. Мы (не все среди прихожан, но многие из нас) сами по себе, каждый по отдельности стали жить во благо другим, а помогли нам в этом понимании Дэвис и Юля. Так и сформировалось наше новое общение и к нам по сей день присоединяются люди. Они приходят к нам с заботой о других, а не вступают в ряды во вновь созданное нами общество единомышленников.

— Но вы же всех как-то отбираете? Допустим, чтобы кому-то не проболтался про рождение Верочки, куда не надо, тем же чиновникам.

— Ты не исправим. Изучая теории, которые необходимы тебе в работе, для роста и продвижения по карьерной лестнице, ты стараешься и тут, беседуя, мыслить так же.

— Допустим, теория поведения толпы.

— Да. Допустим. Начитавшись теорий поведения толпы, ты и далее мыслишь ровно в том же направлении. И, если ты также станешь продолжать думать, как тебя учили в книгах, то, ты не осознаешь другого, и мы не сможем говорить с тобой на равных относительно того, как мы поступаем сейчас — живем во благо другим, и у каждого по отдельности жизнь становится лучше. Что же касается того, кто к нам примыкает, так человека видно сразу, хочет ли он с нами жить, либо, к примеру, подстраивается. Кстати, затем он и сам перестает с нами общаться, возможно, считая нас сумасшедшими, а ему роднее продолжать жить, чтобы обязательно своя рубашка была ближе к телу. Мы же никого не виним. А путь свой каждый выбирает сам.

Они оба понимающе улыбнулись.

— Когда именно у Вас проснулось это желание? Жить так, как сейчас, — поинтересовался Рамсес, немного меланхолично: ему трудно было верить в то, что можно просто жить по-другому и не так, как он привык.

— Сразу же, когда я ближе познакомился с книгой книг. В Священном писании много об этом говорится. Допустим. Идите и кормитесь друг от друга. Есть и еще в Библии одно замечание, не делай иному то, чего ты не хочешь по отношению к себе. И так далее. Я тоже почти было смерился с тем, как мне приходится жить и это было до служения Господу. Если поговорить откровенно, то надо честно отметить, в последнее время многие только и занимаются тем, что, считая себя умными относительно других, мягко говоря, упражняются в жульничестве. Как итог, живя последние несколько десятков лет в подобном состоянии, всем им суждено быть обманутыми. Еще можно назвать великим самообманом и то, когда некоторые, желая разбогатеть (материально), вынуждены все больше заниматься уловками. Но, в конце концов, обман к таким людям возвращается и этим человек сам себя наказывает. Тебе же известно увлечение последних лет — мысль материальна?

Ответ был очевиден и Рамсес не стал говорить об этом напрямую. Он, кивнув, решил упомянуть об еще одном, но сказанное звучало с сомнением в голосе:

— В Библии еще говорится, что надо возлюбить ближнего, как самого себя.

— Ты зря не веришь в то, что это возможно.

— Я — приемлемо к бывшей моей девушке…и другу в прошлом.

— Конечно, это самое сложное. В последнее время многие руководствуются исключительно эгоистическими помыслами. Теперь же, после всемирного краха товарно-денежных отношений, люди вынуждены будут учиться жить по-другому, где предстоит осваивать альтруизм. Иначе можно погибнуть. Теперь прожить по отдельности не получится, а все те, кто станет промышлять разбоем, чтобы выжить, они, так случится, сами себя и перебьют.

— То есть, всем необходимо будет заботиться о благополучии других и никоим образом о себе, но все это для того, чтобы выжить самому?

— Помнишь, Рамсес, как я говорил тебе: «существует Источник Жизни, что означает жить только ради других». Настала пора начинать этому учиться, а не как было в прошлые тысячелетия и до сей поры — люди уничтожали друг друга, стараясь что-либо завоевать, да тем и владеть, допустим, разного рода ресурсами своего времени, чтобы, тем самым, продлевать себе жизнь. Но агрессия приобретает иные формы и те, кто готов с ней жить далее, удерживая ее внутри, он сам себя и погубит. Кому же не чуждо думать о ближнем, тот и останется жить на Земле с заботой о других.

Рамсес вспомнил, как погиб «за начальника» и о чем он говорил в последний раз, но при этом отнесся с сомнением к словам отца Велорета, говоря:

— Отец Велорет, Вы извините меня, но жить только ради других…

— Конечно, в планетарном масштабе — это, как говорится, легко сказать. Но пока что по отдельности — вполне реально так начинать жить. Мне же останется молиться о том, чтобы таких отношений друг к другу было больше и люди на всей планете стали жить не в угоду себе, а только для других, тогда каждый познает, из чего состоит счастье.

— Молитвой к этому людей не подтолкнуть.

— Ты опять говоришь о том механизме взаимоотношения в обществе, когда необходимо человека направлять, закладывать в мышление вектор последующего движения, то есть попросту им руководить…

— Иначе никак.

— Вскоре сама жизнь, каждого по отдельности, подтолкнет к мысли о том, чтобы жить во благо другим, а иначе — никто из нас не выживет. Жить врозь, могли себе позволить все. Но раньше, когда была конкуренция. И еще в более раннее время, но в те годы многие люди были малограмотны и, в том числе, потому весьма скудно информированы. Все меняется и ничто не стоит на месте, включая и то, что общество когда-то же должно было пойти дальше. Не вечно же жить — основываясь лишь на агрессивную среду обитания? Вот и идея конкурентной борьбы продлилась не долго: на поверку «она» не стала жизнеспособной, а дошла до определенного логического подъема и сама же себя начала уничтожать, конкурируя с собой же.

— То есть, — снисходительно улыбнувшись, сказал Рамсес, — по-вашему, прошло то время, когда все жили, как в вечном детстве, меряясь пиписьками, чтобы в результате человечество добивалось все большего и, тем самым, прогрессировало?

— Это, по-твоему, меряясь… Другими же словами… — отец Велорет не стал далее рассуждать, он мягко улыбнулся и просто добавил: — Но суть одинакова — мы говорим об одном и том же.

Какое-то время они смеялись. Глядя на веселый смех, все же в нем с трудом можно было обнаружить радость — это походило лишь на эмоциональное действо, как после выкуренной сигареты с марихуаной, когда причиной веселости не обязательно становится смешное.

Смех сошел на нет, а Рамсес более охотней начал поддерживать беседу с отцом Велоретом. Потому что темы, затрагиваемые в разговоре, уводили его все дальше от тревожных мыслей, которые давили в голове всей правдой об Алике и Богдане. Но спокойное состояние продлилось не долго.

В воздухе, как нельзя кстати для Рамсеса, висела доверительная атмосфера, когда он подумал, а что, если все так и будет, как предрекает отец Велорет — полнейший крах всего того, к чему он привык относиться, как к должному? Тогда, что ему делать в дальнейшем? Рамсесу сильно захотелось, чтобы жизнь вернулась на круги своя — пусть с бешеным дефицитом денег в казне любого государства, но лишь бы, как и прежде, где все было ему понятно. Если же этому не быть, что тогда делать ему? Прятаться от народного гнева к финансистам? И вообще, как дальше жить, начиная с насущно-потребного — чем питаться?

В этот момент отец Велорет говорил о том, что у каждого свой путь. В качестве примера, он упомянул, что с Верой и ее мамой, они ездили к Юлиным старикам. Те наотрез отказались признавать правнучку — Верочку и не менее категорично отвергли предложение отца Велорета, поехать вместе с ними, куда прихожане церкви хотят переехать. На что отец Велорет добавил: значит, не пробил для них этот час.

В свое время прихожане пришли к отцу Велорету с вопросом, как всем поступать далее? Тогда же у них родилась идея перебраться подальше от города и начать им жить всем вместе. Не найдя ничего лучшего, они на том и порешили. Последние полтора года все вместе благоустраивали одно брошенное селение, а в эти часы и вот уж как пол дня у них идут приготовления к отъезду туда насовсем.

Слушая доводы отца Велорета, Рамсес также прекрасно понимал, что сейчас, действительно, происходит крах старого мироустройства. Помимо хорошей информированности, он имел к этому и непосредственное отношение, в том числе тоже занимаясь непомерно раздутой спекуляцией, не опирающейся ни на что из реального. К тому же, кризис продолжался настолько долго и был так мрачен в прогнозах, что глупо было теперь ожидать позитивных тенденций. А по прошествии долгих кризисных лет, когда у мира еще был шанс что-либо предпринять, сейчас неумно рассуждать о том, что политики, таки, нащупают (не сегодня-завтра) кардинально новый вектор направления. Де еще и в ту сторону, куда мир с радостью устремится, руководствуясь новым и весьма позитивным настроем.

Рамсес не видел альтернативы, отличной тому, что решили делать прихожане. Очевидно, что в наши дни механизм экономического роста в капиталистическом мире себя окончательно исчерпал. А масштабный цивилизационный переход, где непременно должна присутствовать идейная поправка на дальнейшую жизнь, теперь уже просто невозможен. Политики беспомощно расписались в слабости, в свое время, думая исключительно о рейтингах, как о способе сохранения власти и только (и в этом отец Велорет с прихожанами был прав…).

Что в таком случае теперь делать тем, как он, Рамсес не знал. В зарождающемся новом мире ему не оставалось больше занятий. Кому он был нужен со знаниями в области денег, если финансы, как институт, неминуемо уходят в прошлое? Долги уже невозможно было перекрыть новой порцией напечатанных купюр, а иного пути, как погасить общую метагалактическую задолженность было попросту нельзя. И все что теперь оставалось — это отказ от обязательств, конечно, без объявления войны, из-за реальной угрозы массированных ядерных атак (чего и вообразить-то себе сложно в силу 100 %-го вымирания всех, от политиков, до, тем более, простых смертных). А так, даже с введением какой-либо новой денежной системы, все (от граждан до уровня государственных отношений) вновь погрязнут в выяснении, кто кому и сколько должен согласно старым кредитным длиннющим линиям. И в этой связи можно будет говорить еще о многом, чего уже не посильно решать всем в товарно-денежных отношениях, включая и любого рода обязательств со стороны власти…

Когда Рамсес думал, как ему поступить, возможно, что и поехать с ними, отец Велорет коснулся своей ситуации. Он сказал, что, видать, настала пора ему разорвать отношения и с РПЦ. Поскольку и тут не было все гладко, как могло бы быть: даже уход от РПЦ не был обычен и спокоен для отца Велорета. Ему уже пришлось выслушать о себе много лжи и столкнуться с непонятным. По натуре он человек тихий и искренний, поэтому, когда решил уйти, о том самом вполне спокойно сообщил. Но, оказалось, что одного слова не достаточно и он испытал на себе практические последствия, вроде бы, безобидного поступка.

— Отец Велорет, какая-то полная бессмыслица в происходящем вокруг. Нет, не так?

— Отчего же? Соглашусь. Сегодняшнее состояние и не наполняет внутренний мир, и не заставляет избавляться от ненужного в душе. Внутри каждого из нас все устроено просто, но сейчас получается так, что у человека нет чего-то главного, там — пустота.

Рамсес с иронией в голосе, но мягко заметил:

— Согласен. Та же богема может напыщенно высказываться о высоком. О том, насколько у них богат внутренний мир. Но лишь до той поры, как им представится возможность наваливать в тарелку горы еды и упиться без меры спиртным — что делается с охотой и вне всяких рамок приличия…Почему все так?

— Ну, — отец Велорет неуверенно пожал плечами, — не могу сказать за весь мир, — он весело улыбнулся, — но на примере соотечественников…

— Русских?

— Русскоязычных, кто родился именно в нашей стране, — подумав, отец Велорет сказал иначе: — Хотя, сегодня я не могу ничего толкового произнести. Видя и наблюдая за многим, слушая и понимая происходящее вокруг себя, я могу говорить со 100 %-ой уверенностью только о себе: если я когда-нибудь пойму, зачем нужны русские на планете Земля, я буду счастлив.

— Почему именно так? — огорошено вопросил Рамсес, давно уже забыв о переживаниях, связанных с Аликой или Богданом и оживленно участвуя в новом для себя разговоре.

— Потому как те изощренности, кои присущи исключительно гражданам России — настолько выглядят обособленно, что, когда я слышу пресловутое «загадочная русская душа», то я, прямо-таки, испытываю потребность разгадать это. Мне хочется понять, как само высказывание, так и нашу роль в мире вообще. Вроде как мы живем параллельно и в окружении иного мира, на фоне которого мы выглядим абсолютным особняком по отношению ко всему.

— Ну, вот мы и договорились, — иронично заметил Рамсес, — до масштабных разговоров.

— Почему бы и нет, если мы сидим и неспешно рассуждаем о многом.

— Да, о многом… — задумчиво произнес Рамсес. — Только не получается понять, как жить дальше, если старое рушится, а из нового даже понимания предстоящего нет.

— Это потому, что стремление людей к эрудиции в большей мере было обращено ко всему, что относится к вселенскому масштабу, а не попросту к самой жизни на Земле. Интеллектуалы — ученые первой величины направляли усилия исключительно на то, чтобы максимально достоверно приблизиться к разгадке, как мы тут появились и почему? Кстати, ученым до сих пор не удалось нащупать даже путь, по которому следует двигаться, чтобы в конечном итоге наткнуться на ответ устройства Вселенной.

— Получается, усилия в познании устройства Вселенной были потрачены зря?

— Получается, что зря. Думаю, прежде чем распознавать, как устроена Вселенная, нужно было вплотную заняться конструкцией самого близкого — общества.

— Где связь?

— Допустим, десятилетиями пропагандируя модель иного сосуществования — не враждебного, открытого, дружелюбного, отсюда — гармоничного, в точности то, как обстоит дело в природе, тогда бы и понимание пришло, как устроена Вселенная.

— Вероятно, — усомнился Рамсес, — но я все равно не вижу тут логики, да и с аналогичными подходами к людям никому не удержать власть.

— Забудь напрочь о власти, как таковой! К тому же сейчас мы с тобой затронули другое. В основе моего суждения лежит простая логика. Воинственное настроение в умах человечества в конечном итоге рушит любые благие начинания — это самое главное и запомни его на всю жизнь. Потому что из-за этого само Мироздание никогда не подпустит людей к каким-либо разгадкам тайн вселенских масштабов. Воинственный настрой не ведет к созиданию, он раз-ру-ша-ет. Неужели Оно допустит крах космических метагалактик, познай мы что-либо там?

Рамсес покосился на отца Велорета.

— Все ж у нас есть достижения, а люди не ходят на земле по развалинам, несмотря на воинственный настрой в умах многих. Значит, мы можем созидать.

— Если до сих пор нет руин, значит, еще не пришло то время. Бесспорно, результаты у нас есть, но многие из них пустые и мало чего значащие — придет время и ученым вновь придется опровергать то, что им сейчас известно и во что они искренне верят сегодня. А уж подобными достижениями не стоит гордиться, если люди до сих пор легко идут на поводу у агрессии, которая присутствует, как в умах, так и, соответственно, в настроениях по отношению к любым начинаниям. Враждебность же легко порождает ненависть и никто этому не собирается противостоять. Так и до исчезновения цивилизации недалеко. И это не пафос. Задумайся над тем, что тебя окружает, чем ты живешь или, как питаешься. Тогда поймешь, что гибель — вопрос времени. Если тому быть, то последние поколения настолько пусто прожили на Земле, что мы не сможем оставить после себя даже упоминаний о нашем существовании — чем мы жили, ради чего?

— Не соглашусь, хотя бы потому, что информации уже накоплено достаточно.

— А где она хранится? Если, не дай Бог, на Земле не останутся люди и кто-то из пришельцев, через какое-то количество лет, встретит электронную карту памяти, то он не догадается, куда находку надо засунуть; да и что вообще, ее надо куда-то воткнуть для ознакомления с внутренним содержанием. Скорее всего, эта безделушка вовсе не будет способна вызвать живой интерес в отличие, допустим, от наскального рисунка. Если, не дай Бог, мы себя уничтожим, то, выходит, вечным остается только приземленное желание, воплощенное в жизнь в виде просто древнего творения, оставленного на камне. Так что, Кесарю кесарево, а Богу Богово.

Рамсес пожал плечами, но согласился:

— Получается, что это так. К тому же, если порассуждать, что мы не единственная цивилизация, которая гибнет, то общество периодически расцветает, затем себя же само и губит, а с годами от былых достижений не остается и следа, тогда как, наскальные рисунки только и сохраняются.

— И правда, кто знает это наверняка? Вполне возможно, что мы — далеко не первое цивилизованное общество. Можно приводить много примеров, к чему в наши дни мы так и не подошли при наличии даже современной техники, а жившие несколько столетий до нас создали то или иное. Вполне может быть, мы не в том направлении двигаемся, чтобы всецело понять и обладать тем, что было в распоряжении наших далеких предков. А некоторые из артефактов мы до сих пор не можем воссоздавать при наличии передовых возможностей и о них лишь упоминают археологи. Тем более, мы не продолжаем строить, допустим, когда-то начатую несколько веков назад, цепочку тех или иных построек. А жаль. Возможно, что они бы оказались весьма полезны нам. Кто знает? Ведь зачем вообще подобные сооружения были необходимо в те давние времена, да в разных уголках Земли, мы этого до сих пор не осознали в полной мере. Пожалуй, с сегодняшним мышлением мы вообще многого не поняли.

— Если, когда-то нас не станет, то, из этого явствует, — природа опять отомстит цивилизации за неуважительное отношение к ней?

— В таком случае, думаю, что природе в очередной раз вовсе нет до нас дела. Что не придумывай по отношению к ее уничтожению, все равно ни у кого ничего не получается. Живая природа создана быть вечной, независимо от деяний человека.

— В общем, да, она-то продолжает жить.

— Полагаю, природа каждый раз лишь наблюдает, как мы уничтожаем сами себя. Думаю, ей во все времена было безразлично, что мы тут делаем. Потому как, допустим, если люди опять сами себя уничтожат — а мы стремительно поспешаем именно к этому — буквально через пятьдесят лет планета преобразится и непременно заблагоухает. И тогда, получается, природа опять просто терпеливо ожидает своего часа и снова с грустью наблюдает, что мы творим сами с собой.

— Что-то, как-то уныло складывается разговор о глобальном.

— Грусть — очевидна. В процессе всенепременного стремления собрать сведения вселенских масштабов (везде и во всем), каждое последующее открытие лишь опровергает более ранние знания. Теперь же, так ничего толком не открыв, не узнав, не поняв, мы вполне можем потерять все то, к чему мы так привыкли. Или, что скверно, себя погубим. Подсознательно многие это понимают, но в силу причин, у каждого индивидуально, люди не говорят об этом открыто. Но непременно в узком доверительном разговоре, затронув тему в общем, как мы живем и к чему идем, каждый обязательно заговорит об очевидных фактах. Вот поэтому мы с тобой и пессимистичны в рассуждениях, не беседуя ни о чем новом.

— Все же — мы вымрем?

— Можем. Но, уверен, как и ранее, кто-то опять останется жить и продолжать род человеческий и далее. В общем же и целом, если суждено погибнуть, то многим. Но, если уж этого не миновать, мы, — Отец Велорет обнадеживающе улыбнулся, — хотя бы после смерти, глядя на планету (как сейчас природа), сможем понаблюдать за устройством Мироздания. Начавшееся же возрождение на Земле покажет нам убедительно, из каких механизмов состоит Вселенная — все, что чуждо природе, будет уничтожено, стерто, разрушено. Иными словами, безвозвратно погибнет все, что было создано руками людей. А все то, что не конфликтует и не идет в разрез с простым принципом сосуществования в природе — быстро (конечно, по меркам космических масштабов) наберет бывалый лоск и блеск.

— Ну, да, почему бы и не понаблюдать? — иронично усмехнулся Рамсес.

— Ну, это мы, так, порассуждали. Что делать-то станешь далее?

— Не знаю, как быть после всего. Больно много узнал о себе и о тех, о ком я думал, как о верном друге и своей девушке… А теперь, вот, — заговорил Рамсес оживленней, — я выслушал Вас и Вы буквально потопили меня своими рассуждениями, — начал Рамсес размышлять вслух. Это походило не на поиск конкретного ответа, а на затягивание времени, чтобы не говорить об очевидном… Но все же резюмировал он правдой: — Черт его знает, что будет дальше и, как мне самому-то быть?

— Как и во все времена, — каждый руководствуется убеждениями сам, особенно в трудные минуты, тем более, в период испытаний. К примеру, мы — у нас нет никакой заумной цели, равно, мы не намерены отстаивать каких-либо убеждения, а будем жить и набираться опыта в общении друг с другом…с природой. Возможно, за это она подскажет нам, как и для чего устроена жизнь на Земле, да в чем истина.

Они оба позволили себе улыбнуться.

— И часть истины заложена в том, чтобы жить не в угоду себе, а для других, — произнес Рамсес с неудачно скрываемым сарказмом, вновь вспомнив об Алике и Богдане.

— Не совсем, так.

— Вы же сами об этом говорили? — искренне удивившись, Рамсес все же почтительно улыбнулся.

— Я говорил, что я живу для души необходимым Источником Жизни — только ради других. Все остальное, сказанное тобой, — ты придумал сам.

— Ну, да, хотите жить вечно, как Вселенная? — сказал Рамсес и выглядело это злобно, из-за чего он сразу же, постыдившись, уткнулся взглядом в пол.

— Рамсес, я уверен, — спокойно, но жалостливо к собеседнику, среагировал отец Велорет на неуемный, периодически нескрываемый сарказм Рамсеса, — ты прекрасно помнишь разговор той ночью. Я и тогда пояснял, повторю и сейчас. Живу я так, не в угоду вечности себя на Земле, а ради малого прикосновения к учению о вечном…Как погибла моя семья, я только и могу сейчас, что, да, пожалуй, как Вселенная, заботиться о благополучии других. И то, чем я руководствуюсь, означает, что я живу Источником Жизни, заботясь о других.

— Возлюби ближнего, как самого себя, — оправившись от смущения, Рамсес поднял глаза и посмотрел на отца Велорета.

— Рамсес, я понимаю твое состояние и предлагаю тебе побыть одному. Есть минуты, когда необходимо остаться с глазу на глаз с самим собой.

— Мне уже этого не надо. Извините за тон. Даже не знаю, почему я опять начал заводиться. Вероятно, это связано с моими воспоминаниями о друге и бывшей девушке, — Рамсес помолчал, затем твердо объявил: — я хотел бы поехать с вами.

— Тебе не стоит так спешить. У тебя еще будет время подумать. Мы уезжаем вечером, а, возможно, и даже завтра.

— Нет, не к чему мне думать и далее. Мы оба раза говорили о многом, а у меня было время поразмыслить. Сейчас я только съезжу домой, соберу вещи и, — Рамсес широко улыбнулся, — возьму всю наличность, чтобы нам заправляться по дороге.

— Если ты решил ехать с нами, я не буду против. Уверен, хорошо их зная, остальные тоже не станут возражать.

Рамсес заметно обрадовался.

Отец Велорет спросил:

— На полу лежит твой телефон?

— Да.

Отец Велорет из кармана вынул записную книжку, сбоку которой был прикреплен небольшой изрядно пользованный карандаш.

— На всякий случай, запиши, пожалуйста, номер твоего телефона.

Рамсес поднялся. Вначале он с пола подобрал смартфон, а затем шагнул к отцу Велорету, взяв записную книжку в руки.

— Запиши, пожалуйста, на странице с буквой «Р».

— Конечно.

— Может, и это возьмешь с собой? — он протянул ему пистолет.

— Зачем?

Отец Велорет пожал плечами.

— Спокойней с ним, что ли? Как шанс пугнуть кого, если уж без этого будет никак.

— Да, что Вы, — он махнул рукой и отдал записную книжку обратно с вписанным номером телефона, — идемте.

Рамсес протянул руку, чтобы помочь встать.

— Спасибо, — поблагодарил отец Велорет, но отказался от предложения, покачав головой. — Ты иди. Собирайся. Я немного здесь посижу.

Рамсес невольно пожал плечами.

— Ну, хорошо. Я побегу?

— Иди, — ответил отец Велорет и перекрестил Рамсеса со словами: — Иди с Богом.

Выбежав на улицу, Рамсес за собой оставил грохот закрывшейся двери и поспешил по узкой дорожке, которая вела к дыре в бетонном ограждении.

Быстро оказавшись за территорией, он устремился вдоль высокого забора, за которым виднелись только купола — яркие и с золотым отблеском.

Рамсес с тревогой подумал, что где-нибудь здесь по другую сторону от когда-то воинской части в лесу его вполне может поджидать парень-киллер с каким-нибудь иным оружием, но, когда он подбежал к машине и быстро в нее сел, то реально напугался другого — неожиданно зазвонил телефон.

На высвеченном экране значился номер телефона Богдана и его фотография с чертами лица телеведущего.

Как минимум, неприятные воспоминания о нем, заставляли Рамсеса думать, отвечать ли ему? Но это продлилось недолго.

— Да, — спокойно ответил он, все же решив кратко переговорить.

— Рамсес, — как и обычно, будучи веселым, Богдан затараторил, — я уж было потерял надежду, что связь когда-нибудь мне улыбнется и даст-таки возможность, прорваться к тебе.

— Рад, что ты жив, — сухо сказал Рамсес, не здороваясь.

— Но, что-то не особо слышна радость в голосе, — сказал Богдан, но, желание шутить, у него не пропало. — И вообще, ты о чем? — искренне поинтересовался он.

— Забыл, как мы расстались с тобой в последний раз?

Богдан громко рассмеялся.

— Встретимся, все расскажу. Давно бы уже позвонил тебе, но эта связь…

— Связь? Это, да, — думая о своем, перебил Рамсес собеседника. — Она работает так, как захочет. С кем-то соединит тут же, а кому-то безнадежно блокирует связь, словно по чьей-то воле…

— Слушай, по чьей-то воле, — игриво передразнивая, теперь перебил Богдан Рамсеса, — где мы можем встретиться? Срочно необходимо переговорить.

Предложение показалось Рамсесу столь неожиданным, что он немного побледнел, испытывая сильнейшую злобу к бывшему другу, и это сразу же отразилось на лице: увидев себя в зеркале заднего вида, он испугался, что может не сдержаться во время разговора и при лучшем исходе они подерутся.

— Рамсес, Рамсес, — переживал Богдан, — ты меня слышишь?

— Слышу.

— Слава Богу! Говори скорее, где? А то, если нас разъединят, я совершенно не знаю, как мне тебя искать! Уже все места прочесал, где только ты бы мог находиться! Но ты нигде не появлялся за эти дни!

— Подъезжай ко мне на квартиру.

— Еду прямо сейчас.

— Давай! Тем более и у меня есть повод встретиться с тобой. А…

Телефон Рамсеса запищал, предупреждая о разряженной батареи, и тут же отключился. Рамсес разочарованно посмотрел на черную панель смартфона и спрятал его в кармане брюк.

В воспоминаниях отчетливо появилась отъезжавшая БеэМВе белого цвета, за которой он гнался во дворе у Алики и на этой же моделе увезли Богдана крепкие парни.

— Разберемся, — зло заговорил Рамсес сквозь зубы, — как и с киллером!

Он вставил ключ в проем зажигания и нажал кнопку «старт». Мотор послушно завелся. Рамсес включил спортивный режим и вдавил в пол педаль газа. Тут же машина с короткими пробуксовкой по мелкой гальке, благодаря умному компьютеру, рванула с парковки, оставляя позади себя равномерный приглушенный рев мощного двигателя.

12. Ожидание чего-то, намного лучше, ощущений обладания…

Не ново, но по-настоящему актуально в наши дни.

Нельзя было сказать, что звонок в дверь стал неожидан для Рамсеса. Просто, услышав его, только сейчас он осознал, что Богдан все же приедет. Рамсес аккуратно уложил в большую спортивную сумку очередную вещь, зачем-то оглядел спальню и — на раздвижных зеркалах встроенного шкафа-купе — увидел свое отражение. Лицо вновь побледнело и выражало напряженность. Рамсес подумал, что определенно с такой мимикой открывать дверь Богдану нельзя и он дружески улыбнулся себе.

Звонок повторился в тот момент, когда Рамсес подошел к двери. На экране небольшого монитора, радуясь, непрерывно махал рукой Богдан.

Рамсес, зачем-то изображая приветливую гримасу на лице, открыл дверь. Возможно, чтобы поиздеваться.

— Наконец-то, — выпалил Богдан и, переступив порог, сразу обнял друга.

— Искал меня? — спросил Рамсес с издевкой.

Но Богдан этого не заметил или не хотел подмечать.

— Да, потерял я тебя! — обычным игривым тоном продолжал общаться он.

Рамсес закрыл дверь.

— Проходи в спальню.

— О, — с интонацией охмуренного произнес Богдан, — не могу сказать, что не ожидал этого от друга, потому как, если что, я для друзей…

— Иди, — перебил Рамсес, говоря спокойно. — Просто я там вещи собираю и у меня времени нет.

— Правильно. Не знаю, куда ты собрался, но они тебе точно будут нужны, когда мы с тобой перекинемся о главном.

В спальне Богдан развалился в удобном объемном кресле, а Рамсес подошел к кровати, где были разбросаны всяческие вещи, которые он собрал в квартире необходимые для жизни вне города.

— Никак в поход собрался?

— Почему? — спокойно спросил Рамсес, как и прежде, привычно продолжая сборы.

— Сужу по тем шмоткам, что у тебя тут навалены, — без особого интереса сказал Богдан, но тут же оживился: — Послушай, так, что же с тобой было-то? Или продолжает у тебя происходить? Я о покушении на тебя!

— Послушай и ты, — грубовато сказал Рамсес, но потом решил, как и прежде, держать себя в руках из-за не особой надобности трепать себе нервы — и без того ему было почти все понятно. И, чтобы полностью успокоиться, он решил повременить с разговором об Алике и спокойно спросил: — Прежде, чем я отвечу, скажи, когда тебя похитили, что это было?

— Да не дуйся ты так на меня за ту дурацкую шутку. А то, весь какой-то нервный!

— А-а. Так похищение тебя — это была чья-то шутка?

— Да не злись ты, как красна девица! Я сразу понял, что это охрана отца. Я же их всех знаю на лицо и поименно. Просто ты в тот день был отрешенный от жизни и я решил тебя таким образом взбодрить, чтобы привести в чувство. Глупо, конечно…

— С чего охране с тобой обходиться так грубо?

— Ну, и у них есть приказы разные, даже относительно меня. Да, Бог с ними… Хотя…представляешь! Отец, оказалось, давно меня искал тем утром. Никак не мог со мной связаться и отправил охрану на поиски, дав им на это мало времени, — Богдан засмеялся. — Вдобавок, велел, меня не слушать, а если понадобится, привезти насильно! Настолько я отцу нужен был срочно. Так эти дуболомы сразу же начали с силы и, как ты помнишь, скрутили меня и тупо потащили к машине. В лифте я им говорил, что ты остался в квартире и эти уроды меня заверили, что и тебя сейчас приведут те двое, которые остались с тобой. Слушай, а, как тебе удалось спрятаться-то от них?

— За креслом. Они и не искали особо. Так, постояли в зале и ушли.

— А-а, — вдумчиво потянул время Богдан и продолжил: — Так вот. Как их шеф с этим парнем сели в машину, я им тоже, конечно, стал говорить о тебе. Но эти бараны уперлись, что был приказ везти только меня и, если со мной будет девушка, то лишь ее захватить со мной и больше никого!

— Так, они девушку искали после тебя в квартире?

— Да! Ты представляешь, насколько надо быть тупым, чтобы понять фразу, сказанную моим отцом, в буквальном смысле, если со мной будет моя девушка, цитата «везите их обоих». Вот они и работали согласно приказу и только. Как потом я выяснил у отца, он, зная, что я частенько зависаю с телками, просто хотел опосля подумать, как с ней быть и раньше времени не заморачиваться. Он же не знал, кто бы мог оказаться со мной. Вдруг, она — моя невеста и, что? Потом ее искать?

— Чего же, когда в машине разобрался с охраной, меня не предупредил?

— Как? У этих уродов времени в обрез. Ты же знаком с моим батей. А я даже телефон с собой не взял, да и связь в то утро, как и по сей день, сам знаешь… К тому же эти дуболомы спешили, чтобы порадовать моего отца скорым моим приездом. Вот, ведь, — продолжал поражаться Богдан, — а, каково? Насколько люди тупы?!

— Или приказ надо отдавать более понятный.

— К чему это ты сейчас начинаешь передергивать?

— Богдан, если ты говоришь, что они тупые, то за них необходимо домысливать — это, согласно твоей же логике.

— А, — смягчился Богдан, — ты в этом плане.

— В этом. Надо же, — поразился Рамсес совпадению, но решил не посвящать в детали Богдана, а просто договорил: — и машина, на которой тебя увозили, была таким же цветом и той же марки, как у тебя.

— Так это, когда у отца приобретали для ведомства Бэхи, мне и перепало…

— Ну, теперь-то я могу это понять, — сказал Рамсес, перебивая.

— Ты о чем? — непонимающе спросил Богдан.

— Вспомнил, что ты рассказывал, как тебе досталась машина по льготной цене.

— Ничего не пойму?

— Проехали. Забудь. Было ни о чем.

— Говоришь какими-то загадками. Ладно, а то времени нет. Поговорить надо о многом. Отец меня отпустил на короткое время и я уже все сроки перетянул. Так, рассказывай, у тебя-то, что? Тебе нужна моя помощь?

— Нет. У меня тоже ничего не происходило со мной.

— Как? — искренне удивился Богдан, отпрянув на спинку кресла и разведя руки.

— А так. Тоже ничего интересного или захватывающего. Те переживания, что были у меня в тот день относительно киллера, оказались пустыми хлопотами.

Это добавило Богдану удивление и он округлил глаза.

— Да, в меня стреляли, — продолжил рассказывать Рамсес в спокойных тонах. — Но не киллер, а обычный нарик и целился он не в меня, а в парня с, так называемым, синдромом Дауна. А затем, подогнавшись очередной дозой, он решил скрыть следы. Взял лопату и пошел в лес. Перерыл там землю под лавкой и забрал с собой пули, а когда увидел пробитую деревяшку в скамье, то, пинком выбил эту спасительную для меня доску, да спалил ее, развеяв пепел.

— И, что сие все означает?

— А то! — сказал Рамсес и поглядел на Богдана, — ты давно виделся с Аликой?

— Не так давно, — без капли намека на смущение ответил Богдан. — Я искал тебя всюду. Конечно, заскочил и к твоей подруге. Да я же везде был, где только смог бы тебя найти! И звонил я постоянно тебе. Но по связи, сам знаешь, то занято, то тишина в трубке. Черт знает, что!

Все же у Рамсеса оставалось ощущение, что Алика не врала ему, говоря о Богдане. Ведь была вероятность, что она, зачем-то, оклеветала друга — и Рамсес только сейчас подумал об этом. Чтобы не выглядеть идиотом, кто безоговорочно ведется на клевету, Рамсес решил еще немного потянуть время и хоть как-то попытаться убедиться в их связи.

— Богдан, ты не думал, что все те, кто успешны — они клоуны.

Богдан удивленно поднял брови.

— Я серьезно. За почти каждым (ну, явным большинством) успешного человека, как и во всех ролях клоуна, угадывается когда-то грубоватый неловкий «деревенский» парень, в свое время служивший объектом насмешек благополучных городских жителей. И потом, человеку, чтобы стать истинно успешным, просто-таки необходимо постоянно исполнять, традиционно сильную среди клоунов, импровизацию.

— Вот так удивил, — Богдан снова развел руки, но сейчас, к тому же, встал с кресла и нарочито пошел прогуливаться по комнате, взад и вперед, мимо Рамсеса, который невозмутимо продолжил собирать вещи. — Я, конечно, отдавал отчет, что успешность, как правило, основана на лжи и притворстве, в отдельных случаях, даже, и на насилии — это мы все прекрасно понимаем. Хотя, другим общепринято рассказывать, особенно поучая, совершенно в иной плоскости — это — модно, это — преуспеть, это — добиться поставленных целей, это — должно быть одним из главных аспектов, чуть ли не смыслом всей жизни. Но, вот, чтобы, кто успешен — тот клоун, — Богдан театрально остановился в задумчивой позе, — подобное в голову не приходило. Хотя, ты знаешь, наверное, ты прав. Ты прав… Слушай, а, собственно, что тогда было на стройке, — вроде как ненавязчиво сменил тему он, — если в лесу все так обстояло?

— Еще банальней.

— Ну, да, чуть кони не бросил — не это ли банальность? — возмутился Богдан, указывая на то, что он не может быть притворным, и снова сел в кресло.

— На стройке?.. — выдохнув, нехотя продолжал отвечать Рамсес, занимаясь сбором вещей, — а там была история с мастером: кто вообще не имеет никакого отношения к чему-либо в моей жизни. Эпизод с ним — это простая случайность.

— О, как?!

— Этот мастер — жертва сопротивления — так сильно был взбешен тем, что я послал его, что на подъемнике, который прикреплен к дому снаружи, чем пользуются для поднятия строительных материалов, он догнал меня. Тихо подошел сзади и врезал по моей голове с нечеловеческой злобой, что присуща каждому и спит до поры, до времени. Когда же он подумал, что меня убил, то тело спрятал в бочке, предусмотрительно закидав вонючим тряпьем, чтобы запах отталкивал всех и подальше. И, стало быть, хотел под покровом ночи вывезти меня, да… в общем, избавиться от трупа.

— Рамсес, определенно все понятно, но лишь то, что ты рассказываешь. Только я ничего не пойму в целом и до кучи.

— В целом и до кучи, — сказал Рамсес и снова поглядел на Богдана, но уже безумными глазами: ему никак не удавалось взять себя в руки. — Тогда по-порядку.

— Рамсес, — Богдан немного растерянно улыбнулся, — не пугай меня взглядом, пожалуйста.

— Пожалуйста, — отозвался он на просьбу и обратил свое внимание к укладыванию вещей в дорожную сумку. — Оказывается, Алика наняла нарика, чтобы тот грохнул Дауна, из-за кого, как инвалида, могли бы быть проблемы по сносу того старого дома, где тот проживает. Она решила не договориться с ним о другой жилплощади, а таким вот образом снести ветхое строение.

— Зачем так сложно?

— Обычно никто не рассказывает о нюансах в работе, но, в общем, это отдельная история. А парень с синдромом Дауна оказался тем, с кем необходимо было договориться по-человечески, а большие затраты из-за дорогой покупки жилья для шизика, никто бы из руководителей Алики не одобрил бы. Это я все к чему тебе говорю-то, Богдан?

Бывший друг вновь развел руками.

— Чтобы ты понимал, окончательно и в полной мере, с кем имел дело.

— Рамсес…

— Богдан, — перебил он, плюнув на все и спросил, как есть: — ты трахал Алику? Нет, не так. Извини, я не так спросил и потому не в полной мере, должно быть, огорошил тебя познаниями в ваших отношениях. Жаль! Я потерял возможность сразить тебя наповал, но все же надобно было спросить вот так: ты и сейчас продолжаешь трахать Алику?! — Рамсес, паясничая, сделал вид, что хорошо подумал. — Да, пожалуй, так звучит вернее.

Сказав и проделав мини-сценку с кривлянием, он вонзился взглядом в глаза Богдана.

— Дружище, да брось ты! Из-за какой-то бабы. Да она — овца, которых тысячи в Москве и тех все прибывает…

— Она о себе так не думает. Да и о тебе другого мнения, — сказал Рамсес и снова принялся собирать вещи, чтобы хоть чем-то отвлечься и перевести дух.

— Нет, ну я же не…

— Ты, — перебил Рамсес, — давай-ка ближе к теме, потому как я знаю о многом.

— О чем? — спросил Богдан, резко сменив тон. Он перестал балагурить и повел себя так, как если бы перед ним стоял подчиненный.

— Зачем ты попросил Алику познакомиться со мной?

— Как? — искренне удивился Богдан и, не веря до конца, уточнил: — это она тебе сама рассказала?

— Сама.

— Х-м!.. Вот сука! Просил же! Предупреждал!

— Видать ее внутренний мир сложился по-другому.

— Хорошо. Давай серьезно. Только что, как ты заговорил обо мне с ней, я подумал, ты нас подловил сам или тебе кто-то о чем-то рассказал или, на худой конец, ты заподозрил о моей связи с ней сам, а я взял да и раскололся.

Богдан громко рассмеялся.

— Ты сказал, поговорим серьезно.

— Извини.

Рамсес коротко бросил взгляд на Богдана и заговорил вызывающим тоном:

— Скажу тебе развернуто, чтобы ты прекратил, как идиот, извиняться. Я знаю, о чем ты попросил Алику и поэтому, ты с ней не просто переспал. Ты периодически с ней встречался, а потрахивая, попутно она тебе стучала, чем я живу и, что меня заботит. Зачем, я спрашиваю, тебе понадобилась столь изощренная слежка за мной? Все прочее можешь не пояснять, я, наверное, сам не уследил, хорошо тебя зная.

Богдан важно положил ногу на ногу, прекрасно понимая, что перед ним стоит неплохой аналитик и, если он о чем-либо прознает, то с обобщением у него все в полном порядке. Но все же Богдан хотя бы видом мог показать, что он доминирует во всей этой непростой истории.

— Кто же знал, Рамсес, что тебя угораздит во столько-то лет и при таких перспективах — удачливого, финансово благополучного парня — так вот взять, да и влюбиться! Рамсес, тебе надо пользоваться тем, чего ты добился и к чему устремишься еще!

— Стремиться, как ты, всех перетрахать?! — зло спросил Рамсес, все же начав выяснять отношения и с чем были связаны основные переживания.

— В том числе, старина! В том числе! — старался быть невозмутимым Богдан.

— Но ты, пожалуй, не рассматриваешь траханье — в том числе, в этом заключается чуть ли не весь смысл твоей жизни.

— Пусть так, Рамсес. Пусть! Пока я молод, а телки меня хотят, что в этом такого? К тому же, пока я молод, это, как источник жизни для меня!

— Источник жизни — траханье? — уточнился Рамсес с усмешкой на устах.

— Да, — непонимающе ответил Богдан.

— А где там смысл? Он в чем?

— Да на хуй кому он нужен? Для чего он нужен вообще?! Живи — пока жив, а пока плывется — плыви по течению. Но!..в нужном русле. И все!

— А потом?.. Что потом за всем этим? В той же старости.

— Ну, — выразился, жестикулируя, Богдан о приземленном, — рано или поздно я женюсь.

— Рано или поздно, да, ты это сделаешь, но в тебе-то ничего не изменится. У тебя абсолютно нет никакого смысла в твоем (названном тобой) источнике жизни. Ты же и после свадьбы продолжишь дальше трахать всех тех, кого только захочешь, без оглядки на нормы приличия… Да, о чем я с тобой говорю?! — Рамсес нервно швырнул фонарик в сумку. — Тебя уже ничто не остановит, если только… — он замолчал, не желая рассуждать далее, и лишь добавил: — Правда, что это я тут тебе втираю, если говорю-то в пустоту?

— Ох, как? И все же, договаривай. Что там меня должно остановить?

— Смерть.

— Намекаешь? Или, не скрывая, смерти моей уж хочешь?

— Господи, Богдан! Я вовсе не об этом.

— Не-не, просто интересно.

Рамсес перевел взгляд на Богдана и высказался с нескрываемой усмешкой:

— Твой источник жизни уже никогда тебя не отпустит — ты обречен заниматься только этим, вроде как, смыслом всей твоей жизни. Но такой источник вполне может оказаться смертельным. Половая система, вдруг, да и начнет гнить от венерических болезней. Богдан, время-то на дворе какое? Опасное! — у Рамсеса нервно дернулся край рта в ухмылке. Не желая продолжения балагурству, он с серьезным видом добавил: — В тебе нет ничего святого.

— Что ж, метафорично неплохо ты прошелся по моей судьбе. Но вот, что мне интересно, Рамсес, а кто-то живет иначе? Откуда ты другого-то нахватался? Накануне, ты где-то, что-то прочитал и, пока что в тебе свежи вновь приобретенные морали, ты…

— Нет, Богдан, это живет не только в теории. Есть тому примеры.

— Подскажи. Может, и я чего-то вынесу для себя.

Рамсес не ответил, продолжая собирать дорожную сумку: по сути, Богдан не нуждался в примерах — ему это было просто не к чему.

В общении настала пауза. Богдан молча смотрел в окно, а Рамсес упаковывал вещи в дорогу.

Обобщенным образом поговорив на тему секса и, наконец-то, убедившись, каков истинный друг, у Рамсеса не возникло желания перейти к конкретному разговору, в котором ему надо было спросить, как ты мог трахать мою подругу — Алику? После нескольких попыток со стороны Рамсеса поговорить об этом, нормальное общение так и не складывалась.

— Ладно, — заговорил первым Богдан, — проехали. Но, чтобы ты понимал и только. Я попросил Алику лишь на короткое время побыть с тобой. Недолго. Чтоб она оказалась одной из тех, кои у тебя тоже были для секса. Но, никто не подозревал, что в тебе прибудет любовь к ней. Что касается меня и ее, так я поначалу относился к этому ни больше, ни меньше, как к траханью двух телок нами одновременно. Как, допустим, совсем недавно у меня на квартире, когда мы в процессе вели постоянный обмен ими. Потом…ну, да, настала пора и ты начал испытывать к ней чувства… — подбирая нужные выражения, он потер ладонью затылок.

— Богдан, я все понял и это в прошлом. Ответь-ка лучше, зачем ты следил за мной? Чего добивался, используя именно такой способ?

— Это уже ближе к деловому разговору, — оживился он. — Вначале изложу суть.

Богдан начал рассказывать о весьма интересном. О том, о чем Рамсес никогда бы не догадался и не смог бы предположить даже в смелых фантазиях, сопоставляя реалии.

Оказывается, то, что сейчас происходит на улицах, на самом деле — это не спонтанные шествия в защиту прав или поиска справедливости. Этот хаос был давно спланирован правительством: и не одним государством, а в сговоре с другими странами, куда вошли многие, а именно те, на ком держится последняя модель так называемых цивилизованных взаимоотношений в обществе.

Это началось давно. Власти элитарных стран намеренно стали раскалывать общество, чтобы затем в гражданской войне самые злые люди перебили бы друг друга, а выжившими (кто «выпустил пар», но уцелел) правительство потом бы опять начало руководить и по новой методике и еще долгое-долгое время. Потому как после междоусобной войны — изматывающей, наполненной ненавистью — все, цитата Богдана, «как бы сказать поточнее, разрядятся…что ли?». А затем, выжившие долгое время будут смиренно жить в согласии с правящей элитой и это — главное.

Власть уже устала, как пояснять, так и отбиваться от нападок со стороны недовольного населения. А сами граждане, не зная, за что браться или ухватиться и просто, как дальше жить, в будущем способны только на массовые протестные выступления. В правительствах, конечно, зная, к чему приводят подобные настроения — к смене власти, решили не дожидаться этого часа, а действовать, впервые за всю историю человечества, опробовав новый метод, как совладать с толпой.

На тайных — не для прессы — совещаниях, управленцами, кто негласно диктует миру свою волю, включая высокопоставленных политиков, было принято решение. Посредством доступных орудий информации, главными из которых — социальные сети, поставить пред собой особую цель: раскалывать общество, как можно глубже, чтобы сделать людей полностью непримиримыми, да с взаимной ненавистью друг другу.

По мнению правящей элиты, люди — безгранично глупы, а в определенные периоды развития, к этому состоянию добавлялась безмерная жестокость, где у людей в вышей степени проявлялись злоба и ненависть.

Поэтому, на это раз, правители решили не мешать озлобленному на власть населению и отпустили граждан в своих стремлениях и без сопротивления.

Уже давно запущенная акция взаимонепонимания, в эти дни выдает результаты. У народа уже проявилась ярость и вот-вот они, разбежавшись в обществе по разным углам — как с одной стороны, так и с другой — готовы будут уничтожать себя. Особенно на национальной почве.

Конечно, долго подобное противостояние продолжаться не будет по объективным причинам: нехватка продовольствия, упадок сил, смена времен года. Холода сыграют не последнюю роль. Но главное тут-то население осознает, вспоминая, как они когда-то хорошо жили! Пусть не в роскоши, но в достатке — порой лишь необходимого, оптимального, но этого хватало, чтобы просто жить, а не дохнуть с голоду и на холоде!

В этот период и будет сформирована, как новая историческая общность, так и коренным образом иная методика руководства обществом. Предполагалось, что у граждан наступит понимание того, к чему приводит их протестное возмущение, кто и почему руководит народом именно так, а не иначе… То есть, у людей появится осознание счастья, когда ими руководят. Что, вне всяких сомнений, было весьма важным для власть предержащих.

— Ты же видишь, Рамсес, — возбужденно продолжал говорить Богдан, — что происходит в мире? Многие стали выступать против правительства и вообще какой-либо власти. В подобной ситуации — нервной, трудной для народа, — любое действо со стороны государства, воспринимается населением враждебно, поэтому правительство давно начало разрабатывать план раскола общества, чтобы граждане смогли выпустить пар в междоусобице, а не по отношению к власти.

— А само правительство? Где оно будет отсиживаться?

— Созданы гигантские островные территории для элитарного населения с немыслимой охраной и просто сказочной инфраструктурой.

— Кто все это станет обслуживать? Элитарное общество само себя, — усмехнулся Рамсес.

— Лыбишься? Зря. Кто ныне не мечтает власти-то лизнуть поглубже? А если таковое сделать понежнее, да со знанием клиента, то, это ж какие тогда открываются-то возможности и перспективы?! Ну, ты в курсе. Я фигурально, — по-доброму уточнил Богдан и продолжал: — Так же и в этом проекте, те, кто не глупы, они-то и предпочли остаться в качестве обслуги, но лишь бы на элитарной территории, нежели за периметром.

— Да-да, — задумчиво протянул Рамсес. — Но, знаешь? Это я так, в качестве примера, расскажу анекдот, чтобы тебе понять меня, что та, закрытая территория, — не для меня.

«На корабле среди прочих пассажиров плыли купец с богатством и скромный небогатый ученый, который плыл даже без пожитков.

Корабль затонул.

Выжили только купец и ученый.

Мораль: купец остался ни с чем, а у ученого главное богатство — ум и знания, остались при себе»

— Все же я, Рамсес, не совсем тебя понял, к чему и куда ты клонишь…

— Ты, Богдан, как я знаю, сын, отец которого в правительстве. Следовательно, ты с ними окажешься на этом элитарном корабле, соответственно, который будет забит только одними купцами, а далеко не учеными…

— Ох, Рамсес, — с издевкой, перебивая, обратился Богдан. — К чему эти сравнения? Да и вообще, не нам с тобой судить. Механизм давно запущен, а у кого есть такая возможность, тому остается только решать, либо заполучить билет на эту элитную закрытую территорию, либо остаться за периметром, за которым всем будет не сладко. Кстати, чтобы ты понял, какой хаос ожидает всех, впервые план раскола общества был опробован на Ближнем Востоке. И теперь он покатится по всему миру. Так-то… — Богдан многозначительно замолчал и поджал губы.

— По-твоему, «закрытое» на отдаленной территории, правительство оттуда станет подогревать интерес к хаосу и настраивать умы народонаселения на то или иное столкновение? И, конечно, не потому, что оно — кровожадно? Нет! А лишь затем, что такое поведение продиктовано временем?!

— Ты зря, Рамсес, ерничаешь. Давно уже понятно, что другого пути нет.

— Кому понятно?

— Конечно, во власти.

— Отчего же, путь всегда есть, было бы желание двигаться в каком-либо направлении.

— Вот и было принято решение, в каком направлении необходимо всем двигаться. Иного просто уже нельзя себе представить. Да ты и сам подумай.

— Конечно, ведь нищее государство и радикальные реформы — это никогда нельзя было совместить с настроениями людей. И, как в таком случае, после непопулярных реформ проводить выборы в пользу правящих жирных котов. Впрочем, уже ничто не способно поменять суть — сегодня все страны (в восприятии их, как таковых) — призраки. Всем известно, что они обременены непосильными долговыми обязательствами. А это, правильно, — бунт.

— Ну, вот! Какое тебе еще нужно понимание? А в протестных настроениях столько накапливается энергии, что ее необходимо куда-то выплеснуть. Как на Ближнем Востоке, где манипуляция умами прошла апробацию, а цель — хаос — была достигнута. Ты только представь, какие можно глобальные проблемы для себя решать, натравливая друг на друга? — восхищенно со звериным оскалом произнес Богдан. — Именно этого добиваются уже давно те, кому это выгодно.

— То есть, на Ближнем Востоке местное правительство к протесту горожан не имеет никакого отношения? Иначе, зачем им все это?..

— Рамсес, конечно, нет. Те местные правители, что восседали там — они тоже были пешками в хорошо продуманной схеме. Ты прав. Такого рода волнения диктаторам были не выгодны! А вот, — слащаво заговорил Богдан, — той же Америке, Европе. Короче, нам есть с кого брать пример, где хорошо продумана выгода.

— Какая, в частности, выгода Америке с хаоса на Ближнем Востоке и с дальнейшими планами относительно всего мира? Это я так, уж мне интересен, становится рассказ.

— Численность населения Ближнего Востока в разы больше, нежели Европы и Америки. «Закрытое», — с иронией отнесся Богдан к этому слову, которым окрестил Рамсес политиков элитарных стран, — правительство пришло к решению, что на первом этапе, должны гибнуть люди на Ближнем Востоке, чтобы они не доминировали по численности с теми же европейцами.

— То есть, в дальнейшем, население Востока должно первым себя «проредить»?

— Конечно, чтобы население на Востоке оказалось в меньшинстве. Иначе, может получиться, что победителями останутся представители с Ближнего Востока…

— А сейчас наступил баланс и можно вводить в «игру» население других стран?

— Это население в других странах уже само напросилось. Посмотри, что происходит на улицах.

Рамсес оставил занятие по сбору вещей и сел на кровать. Не то, чтобы сумка была собрана, а из-за того, что новый поток обрушившейся информации, стал непомерным грузом, с которым легче было справляться, если сидеть.

Богдан же напротив, поднялся и опять стал расхаживать по комнате, продолжая:

— Смотри. Благодаря соцсетям, закрытые правительства также станут управлять и настроением толпы — безмозглой и глупой, которых-то и баранами уж не назовешь, настолько они стали тупее этих животных, что сутками занимаются хренью, якобы, общаясь между собой в соцсетях. А по сути, ничего для себя не имея и в свою жизнь не преднося. Попросту растрачивая это самое время. Добавь к этому компьютерные игры, типа стратегий, да всяческих воин крупного масштаба, чтобы человек из онлайн игр вышел боевиком в офлайн! К чему, — Богдан хмыкнул, — граждан давно и благополучно приучали.

— Правительство?

— Да! В их же власти, как разрешать, так и запрещать и попросту закрывать глаза по отношению ко всему! А на платформах соцсетей специальные службы давно уже манипулируют этими баранами. А у тех мозгов не хватает, что, к чему? Да, хрен с ними, с баранами, — с отвращением высказался Богдан.

За окном донеслись голоса протестующих, которые начали скандировать в едином порыве — громко и надрывно.

— О! — с ухмылкой кивнул в сторону окна Богдан. — Стадо в действии! — и сам же посмеялся над этим. — Не смешно? — спросил он, успокоившись.

— Ты не отвлекайся, — попросил Рамсес, продолжая сидеть на кровати.

— Не буду, — игриво произнес Богдан и продолжил: — с помощью соцсетей можно будет вести борьбу, не выходя за пределы закрытой территории.

— А когда электричества не станет, как потом руководить ими? Если все бросятся выяснять отношения, то и работать никто не будет. Посему, та же самая энергия перестанет доставляться населению.

— Я о том же спрашивал у отца. У них все предусмотрено. Главная суть, к тому времени, когда настанут дни без электричества, основная масса будет выглядеть так, как того хочет «закрытое» правительство. Все просчитано и заранее.

— Предусмотрено и то, что некоторое правительство на Ближнем Востоке все же посвящено в эти планы?

— Конечно, — важно с помпезностью произнес Богдан. — Но весьма незначительная часть. Ближний Восток и без того не прост, а тут еще — посвяти всех там в эти планы. Нет, с ними будет проще. Пусть они почти все перебьют себя на своем Востоке. Выжившими же станут управлять избранные на Ближнем Востоке из круга посвященных! Так вот! — торжественно заявил Богдан и перешел непосредственно к делу, из-за которого он тут у друга: — Я предлагаю тебе воспользоваться согласием моего отца и поехать с нами. Для этого, искренне говорю, извини, мне пришлось за тобой понаблюдать. Потому что, — Богдан смягчился и не стал столь напорист, — ну, ты сам понимаешь, не мог же я прийти к бате с одной только просьбой, забрать друга с собой без проверенной информации. Как не крути, ты бы все равно в нашей дружбе не раскрылся бы до конца, — Богдан подмигнул. — А так, ты прошел, можно сказать, отбор и документы, на твое переселение на закрытую территорию, готовы. Извини, но иного выбора у нас с отцом не было, как проследить за тобой в полном объеме. Но, каков итог?! И это главное, ты можешь ехать с нами!

— Вы уже все решили за меня.

— Конечно, нет! — искренне говорил он. — Решать тебе и сейчас. Но, если бы ты озадачился отъездом со мной в эти минуты, то времени бы точно не было на подготовку документов на твое имя.

— То есть, я еще и должен быть благодарен тебе за заботу, за слежку?

— Не передергивай. Тут всем все понятно.

— Понятно, — Рамсес глубоко и не спеша вздохнул, — но, Богдан, ответь, почему стало возможным тебе, сейчас рассказать мне обо всем и ты именно меня приглашаешь туда, к себе в закрытый резервуар?

— Буду откровенен.

— Уж постарайся.

— После того, как все закончится, в дальнейшем будет необходимо опять зарабатывать деньги!

— А, то есть, ты уже собираешь команду для своего будущего?

— Ну, команду — это, конечно, сильно тобой сказано. Если только нас двоих расценить, как команда.

Богдан приятельски подмигнул.

Рамсес никак не отреагировал, только заметил:

— И, после выхода из закрытой зоны, ты вновь начнешь доказывать отцу, на что ты способен?

— С еще большим рвением, — Богдан потряс кулаками с мерзкой ехидной улыбкой на лице.

«Ничего, ровным счетом, ни-че-го не изменится и потом… Конечно, в случае успешных планов для «закрытого» правительства», — подумал Рамсес.

— А теперь, — игриво обратился Богдан к нему, — задумайся и ты! Представляешь, какие откроются перспективы?!

— Да-а-а, у-у-уж, — протяжно ответил он. — Заработать много. Очень-очень много. Затем еще больше. И, чтобы что?

— В смысле? — подрастерялся, затрудняясь ответить, Богдан.

— Ну, заработать тебе больше, нежели сейчас есть у твоего отца, чтобы что? Зачем тебе это? Состояние отца и так перейдет к тебе? Ты же в семье один. К тому же, как я понимаю, и место в правительстве или, на худой случай, место при правительстве, оно перейдет к тебе тоже?

— Рамсес, — Богдан, призывая к пониманию, развел руки и обратил их к небу, да заговорил с торжеством в голосе, — ну, не мне же тебе объяснять, что на этом-то и стоит род человеческий! Нам просто-таки необходимо каждый раз стремиться к большему, чтобы порождать лучшее и быть более конкурентоспособными, — Богдан опустил руки, сказал спокойно и весьма кратко, чтобы не распылять красноречье перед человеком, кто все прекрасно понимает: — ну, и т. д. Чего мне тебе объяснять? Сам все знаешь.

— Брось, Богдан, — сказал Рамсес и повторил его слова, передразнивая: — Каждый раз стремиться к большему, чтобы порождать лучшее. Бред это все. Во все времена — все, что не делается — это корысти ради и только. Оставь пафос для лохов.

— Не понял?

— Признайся себе сам, что за этим всегда стояла и стоит банальная обычная алчность к богатству, с чем весьма тесно граничит и жажда к переобогащению…

— Ты чего так заговорил? — перебивая, грубо спросил Богдан. — Берега попутал?

— Не кипятись. Это я в раздумьях, — желчно усмехнулся Рамсес.

Ухмылку, Богдан расценил иначе:

— В раздумьях он, блядь. Тебе чего, зависть мозг сдавила? Или тебя прет, глядя, какие выходки позволяют себе протестующие? Решил, что отныне и ты будешь говорить все то, что считаешь нужным? Завидно, что батя у меня добился многого, а мне посчастливилось родиться в моей семье? А ты — типичный лузер, который стремится обмануть судьбу и стать более успешным, нежели у тебя стал отец. Даже если у тебя все получится и ты сва-а-аго батю обскачешь по благосостоянию, то все одно у тебя нет родословной, с более видимыми перспективами на жизнь, как у меня! Не так ли?

Рамсес никак не отреагировал. Окажись эта встреча, как и все те, когда они были вместе, он не заговорил бы о подобном вообще, потому как понимал, что в его карьере дружба с Богданом сыграет не последнюю роль. Но сейчас Рамсес просто, обыденно и позволительно рассуждал вслух, тем более он не собирался чего-либо доказывать бывшему другу. К тому же, как это было видно, Богдан и сам многое знает о себе.

— Чего молчишь? Очко сыграло? Понимаешь, что, если я этого захочу, то ты бомжам позавидуешь.

— Богдан, — обратился Рамсес, не обращая внимания на затянувшуюся истерию собеседника, лишь желая изменить тему, — я могу только добавить, что в соцсетях, наряду с тем, о чем ты правильно сказал, возникают и хорошие, позитивные сообщества.

— Ой, сколько сентиментальности. Того и гляди, расплачусь. Позитива в сети настолько мало, что о нем не стоит и говорить!

— Но все же они есть, — вдумчиво продолжил говорить Рамсес, думая о своем. В одном из таких соц. сообществ он был зарегистрирован. И там, наряду с остальными участниками, занимался тем, что обсуждал проблемы земного шара. — Богдан, я не верю, что все задуманное «закрытым» правительством, обязательно сработает с позитивной отдачей для элитарного сообщества.

— Поделись.

— Выходом из сложившейся ситуации не станет экономика с привязкой на деньги. Чтобы жизнь продолжалась на Земле и далее, необходимо обратиться к смыслу и пониманию сути того, из чего должна состоять дальнейшая жизнь.

— Это твое мнение. Ты просто испугался за свое будущее в окружении этих баранов. Я же скажу так. Сидели бы по домам и не мутили бы ничего. Тогда бы и не было того, о чем я говорил выше.

Богдан продолжил рассуждать, но Рамсес не слушал, он думал о своем, вспоминая слова отца Велорета.

По сути, для оставшихся в живых граждан ничего не изменится. «Закрытое» правительство планирует «оформить» прежние взаимоотношения между населением и властью. Но Рамсесу думалось, что те, кто останутся в живых, они начнут жить, действительно, по-новому. Уровень ментальности, не смотря на негативное мнение о людях, стал выше в общей своей массе, нежели была картина среди малограмотного населения в той же последней гражданской войне в двадцатые годы прошлого столетия в России. И поэтому Рамсес верил в более благоприятный исход, справедливо начатого недовольства к власти и всей той коррупционной составляющей, что давно царит в высшем так называемом элитарном сообществе по всему миру.

Люди стали другими и многие уже способны мыслить кардинально по иному, только им нужен толчок, чтобы всерьез задуматься над проблемами, притормозив суетиться по инерции в повседневной жизни. И тогда они будут способны изменить уклад своего существования. Да настолько, что пока ум, как у обычного, так и у образованного человека, в эти дни не способен реально представить будущее.

А чтобы всерьез понять необходимость нового, каждый должен будет пройти тяжелейший путь. Вначале, думая только об одном, как бы прокормить себя и утолять жажду. Затем, оставшиеся в живых люди, во всей мере осознают насколько важно жить по-иному — во благо другим, чтобы выжить самому. Но тот, кто до последнего станет существовать, как и все это время — с корыстью за выживание, он попросту уничтожит сам себя. Потому что, думая лишь о себе, он не будет искренне заботиться о благе других, что неминуемо станет способствовать гибели в новом зарождающемся мире. Так как ради меркантильности, эти люди будут собираться в сообщества и вести междоусобную борьбу за выживание и за власть с таким же — себе подобным — обществом. А противостояние закончится тогда, когда они неминуемо перебьют друг друга, или, когда одумавшаяся часть людей попросту их покинет.

— Богдан, — обратился Рамсес, перебив пылкие рассуждения того о будущем, — я не знаю, каков будет мир и что нас ждет, но факт заключается в том, что жизнь мне спасал Дэвис. Не ты, — он усмехнулся, — не Алика, а Дэвис. Он даже от киллера заслонил меня своим телом. Ладно, Богдан, что тут говорить? В общем, я остаюсь с ним.

— Говоришь загадками! Еще и прям аж взрыднуть хотца.

— Для тебя загадками и вполне понятно, что тебе смешно. Тут главное для меня — я все понимаю.

Богдан махнул рукой.

— Кто такой Дэвис?

— Для тебя это не важно.

— А, это тот, который с СД — синдромом Дауна, — потешался Богдан.

— Нет. Не тот с СД. А просто Дэвис, который без корысти ради, спасает мне жизнь и уж от него-то мне не стоит ждать подлости в будущем.

— Типа, как от меня?

— Типа, да, как от тебя. И тогда, когда ты трахал мою подругу, конечно же, заботясь обо мне, и теперь, с заботой обо мне, ты приглашаешь меня с вами закрыться в резервуаре от всего мира, чтобы потом ты поимел себе выгоду за счет моих мозгов…

— Что? — неистово завопил Богдан. — Самым умным себя считаешь! Что ты о себе возомнил?

— А то, — жестко ответил Рамсес. — Думаешь, я не способен на многое, кроме, как анализировать и просто зарабатывать деньги? Допустим, ты думал, я не смогу понять элементарного, когда ты занимался махинациями по черному маклерству? Ошибаешься. В тот же вечер, как мы с тобой проделали самую первую проводку денег, я засел за компьютер и все обмозговал. Тогда же я абсолютно все понял, правда, в той части, что делали мы с тобой. А вот для чего мы это делали, я понял только что. Деньги шли в части твоего отца на строительство «отдаленной территории для избранных». Руководство нашей компании, конечно, было в курсе?

— Конечно! Но также, конечно, в курсе были только избранные в нашей фирме.

Теперь они орали оба!

— Ну, конечно! А молчал я по этому поводу, в смысле не говорил другим и лишь продолжал помогать тебе в выводе бешенного количества капитала по черным схемам, только потому, что хотел продвинуться по служебной лестнице за счет тебя, точнее, твоего отца.

— Господи, Рамсес, тебя бы даже косвенно не подпустили, как всех остальных в нашей компании, к информации по выводу денег, если бы учредители не были в курсе, что я веду переговоры с отцом по поводу тебя и ты реально поедешь со мной!

Последнее было чистой правдой. Рамсес лишь предполагал, что может скрываться за черными схемами перемещения капитала, но не более того. Помогал же он бывшему другу только лишь потому, что догадывался, все это необходимо отцу Богдана (сын на такое был просто не способен). А, если дело обстояло именно так, как предполагал Рамсес, то, в случае надобности, это бы ему зачлось. Такова была реальная ситуация, но сейчас им двигало другое — желание хоть каким-то образом отомстить Богдану и разозлить того посильней. Рамсес продолжал орать:

— Думаешь, Богдан, я бы и так не догадался о многом? Думаешь, я Божий Ангел и на многое не способен? Что мне мешает так же собрать информацию, как я это делаю для своих отчетов трейдера? Ничего! И в то утро, когда тебя якобы похитили, я залез в твою переписку и нашел там много интересного. Помнишь, ты оставил после себя компьютер включенным?

— Надо же, — неожиданно очень тихо сказал Богдан, — не зря я переживал за почту. Значит, все же, это не я погасил почтовые окна. Компьютер-то я только что забрал, до того, как приехать к тебе… — размышлял Богдан.

— Почтовое окно закрыл я, — теперь тоже спокойно говорил Рамсес, — когда начитался.

— И долго ты знакомился с моей перепиской?

— Дурак, что не долго. Думал, пора сваливать, раз тебя похитили.

Богдан о чем-то думал.

— Значит, и ты — не Божий Ангел? — кратко резюмировал он.

— Значит, и я — не Божий Ангел? Только лицемер способен выжить в среде лицемеров. Иначе его выкинут из списка общения. Или ты этого не заметил? Или ты старательно делаешь вид, думая о возвышенном? А еще ты обратил свое внимание, что выбора-то давно никакого нет? О, нет, извини, он есть. Человек сам может выбрать только группу ханжей, и примкнуть к ним, а далее все! Выбор окончен, ты становишься частью того фарисейства, который давно уже общепринят участниками общения. И поехали, жить в угоду тому или иному… Богдан, чтобы мне стать успешным — я ничем не отличался от таких же, как ты.

— Ух! — съерничал Богдан, ухмыльнувшись.

— Богдан, — обратился Рамсес все также спокойно, — чтобы стать успешным, необходимо быть подлецом. Тот, кто менее подлый, он добивается малого и никогда не станет тем, кого, действительно, считают успешным. А вот тот, кто по-настоящему может превратиться, идя к цели, в подлеца, того и нарекут самым успешным, без зазрения совести. Хотя, ближайшее окружение прекрасно будет знать, как, благодаря чему, он этого достиг.

— Надо же, какие мы стали преосвященные. Так-то уж все те, кто успешен, способны быть подлецами?

— А ты вспомни всех тех, кто продвинулся в финансовом благополучии или выше по должности…И с чем это было сопряжено?

Богдан хотел сказать, но промолчал, лишь посмотрел на Рамсеса, а дышать начал через рот.

— Можешь не отвечать. По-крайней мере, среди тех, кого мы с тобой знаем — о них, ну, Богдан, правда, не стоит говорить. Да и по отношению к тем, с кем мы не знакомы, но они успешны — вообразить иное сложно. И уж отдельно мы умолчим о твоем отце, который и пост высокий занимает и я от тебя о нем наслышан (когда ты хорошо выпивал), каким путем ему все досталось. Это, если упоминать без подмен понятий. Хотя, было бы о ком поговорить? Какой нормальный человек может участвовать в авантюре под названием «Бойня и план закрытого правительства»?

— Отца не тронь, за себя вспомни.

— А я и вспомнил, поэтому я не еду с тобой. К тому же я не ебу подруг друзей.

Богдан не повел взглядом, отреагировав следующим образом:

— Ну, во-первых, — он говорил спокойно, но все так же надменно, — я не могу этого проверить — у меня нет подруги, а, во-вторых, ты не нужен был Алике.

— Это она тебе сказала?

— Да.

— А тебе не хватило того, о чем говорил тебе я, что она мне подруга, на которой я думал жениться? Разве этого между нами было не достаточно?

— Хочешь найти виноватого? Так ты и сам повинен в ваших отношениях.

— Согласен, что невиновен только лишь тот, кто не ведает, что творит. Но по-крайней мере, я ничего не делал намеренно, в отличие от твоего поведения.

— Признайся, сейчас ты больше злишься на дурацкие обстоятельства…о чем никогда и не узнал бы! — Богдан свирепел и начал повышать голос. — Но из-за этой коровы — Алики, теперь получается так, что тебе тяжело ехать со мной, — он смягчился и сказал умеренным тоном: — Но тебе этого сильно хочется, а вот переступить через себя… Как же, ты у нас всегда был горд и высокоморален! Правда, не будем вспоминать о последней ночи в моей квартире, — позлорадствовал он.

— Богдан, каждый раз получалось так, что я мог тебя перехитрить, конечно, если я этого хотел. Алика… — эта история уже в прошлом. А не еду я с тобой не из-за причуд с ней, а потому, что желаю перехитрить тебя в будущем, — растолковал Рамсес на родном и близком Богдану изъяснении.

— Отчего же именно ты меня перехитришь, оставаясь среди баранов, а не я тебя, поселившись далеко отсюда? Тебе не достаточно моих аргументов? Ишь ты, перехитрить он меня вздумал, — завелся Богдан.

«Не перехитрю, так хоть сейчас отыграюсь, за, испорченное тобой, мое настроение» — зло подумал Рамсес и продолжил, с удовольствием играя у того на нервах:

— Однозначно то, что жизнь лучше уже не станет в таких условиях и при тех прописанных механизмах взаимоотношения власти с обществом, которые сложились, — констатировал Рамсес очевидное и уточнился: — Это то, о чем ты мне говорил. Не так ли, Богдан?

— Конечно, — важно ответил тот, словно у него попросили благословления.

— Вот я и хочу сказать, что ты и такие как ты — вы, я полагаю, ошибочно пытаетесь сохранить старые устои взаимоотношения.

— Почему старые? Я только что тебе объяснил, это новый подход к переустройству. И это будет носить повсеместный характер. Руководители всех стран на тайных совещаниях пришли к согласию. И не потому, что они, так или иначе, решили; управленцы основывались на моделях, над которыми трудились ученые, предполагая, по какому пути лучше всего пойти человечеству.

— Богдан, только что опять ты мне не сказал ничего нового. Придуманный план — это повторение старой модели взаимоотношений в обществе, которую всеми силами пытается власть сохранить, но не более. Богдан, сколько не лечи болезненного человека — он не станет здоров: вылечив одно, появляется другое, либо, продолжая лечить, болезнь лишь на время затихает. Но, если рождается здоровый ребенок, то только о нем можно говорить, что он здоров и не болен. Равно, как можно сказать и о старой поломанной машине. Отремонтировав одно — технику нельзя будет назвать, что она новая и не станет больше проблем во время эксплуатации. Только, если все детали заменить, лишь тогда можно будет говорить, что машина полностью исправна. Но штука в том, что это будет совершенно другая техника, у которой ничего от старого не осталось.

— Какая-то заумь. Решил поумничать напоследок?

— Нет. Говорю, о чем стал думать с недавних пор. Согласно твоим словам, власть уже не рассматривает себя, как один из инструментов государства. Она превратилась — и это ни для кого не секрет — в инструмент элитарности. Особенно верхушка. Что более всего заметно на примере России, где даже малый чинуша с истерией и пеной у рта лезет из кожи вон, чтобы показать, что он уже вступил в элитарный клуб власть предержащих. Кстати, в этой связи, мне кажется, что российская модель руководства должна быть показательна обычным гражданам во всем мире, какая в будущем будет власть в каждой отдельно взятой стране. Потому как сегодня правящая элита всех остальных государств, тем более высокоразвитых, весьма умело научилась скрывать истинное отношение к народу. У нас же просто и банально не церемонятся ни с кем. И поэтому правительство дошло до логического решения проблем с гражданами, в очередной раз с легкостью распорядиться судьбами людей. Правда, теперь с одной только поправкой, у них в планах устроить бойню.

— Бойня будет не только в России.

— Ах, да, забыл, бойня будет мирового масштаба. Гениально! При этом нет объявления войны. Как это было раньше, когда одно государство воевало с другим. Надо же? Власть решила не просто себя сохранить, считая, что народ сам перегрызет глотки друг другу, она еще и замахнулась на руководителя в светлом будущем! Конечно, почему бы и нет? Прокормить надо будет меньшее число людей. Как управлять — во власти знают. А после пережитого, да кровавого, народ станет податлив. И так далее. Все верно. Но!.. Это, если думать так, как ты, Богдан. Только они просчитались. Сегодня проблема не столько там, где власть и народ, а она куда более глубже и шире — каждый человек заражен одним вирусом и название ему — корысть. А у тех, с кем ты начнешь жить в закрытом резервуаре, корыстью поражены поименно и неизлечимо — на уровне злокачественной опухали, от которой невозможно избавиться. И это правящую элиту в тысячекратном разе отличает от простых людей! Поэтому, там, в наглухо огороженном пространстве, вы быстрее перегрызете друг другу глотки нежели, оставшиеся тут, люди.

— Рамсес, — почти завизжал Богдан, — ты многого не понимаешь!

— Вразуми! — побуждал он Богдана, чтобы тот окончательно вышел из себя.

— Да ладно, — на удивление спокойно ответил Богдан. — Брось. Даже, если гипотетически, повторяю, гипотетически рассматривать всерьез то, о чем ты говоришь, то, не забывай об одном и весьма важном моменте, все те, кто участвует в этом — это главы всех стран и к ним же приближенные люди. Все они — воспитанные, интеллигентные и высоко интеллектуально развиты, чтобы понять, ради чего все это затеяли. Так что, мы благополучно дождемся конца тех разборок, которые начнутся после того, как всем людям официально объявят: хотели жить без власти? Пожалуйста, живите! Добро пожаловать!

— Или, бабло пожаловать!

— В смысле?

— Говоря вашим языком и через призму вашего мышления, правильней сказать населению, бабло пожаловать! Потому что затея основана только на одном — на деньгах или, как говорят у нас в народе, на бабле.

— Не важно — не в этом суть затеи.

— Именно в этом и состоит суть — она замешана на бабле.

— Да, хоть на чем! Но, повторяю, все эти люди — воспитанные, интеллигентные и высоко интеллектуально развиты, чтобы понять ради чего все это затеяли.

— Как можно видеть, эти умные люди немного понимали, когда затеяли эксперимент, — Рамсес ехидно уточнился, — с банковскими вкладами на Кипре, чтобы опробовать схему, а в дальнейшем применить ее в мире… И чем все закончилось в итоге?.. Политика давно напоминает одревесневший сук, что находится в состоянии покоя и поэтому ничего живого там быть не может. И штука в том, что этот сук уже никуда не годится, он скоро сломается. Но политики продолжают держатся за него двумя руками, висят на нем и упорно кричат, что он пригоден для жизни, всеми силами не желая обратить свои взоры на само дерево — иначе говоря, на всех нас — простых смертных, но мы — и есть это самое дерево жизни.

— А здесь, Рамсес, уместно напомнить о быдловатом народе, который и паникует, и…

— И это понятно, — перебил Рамсес и добродушно улыбнулся, добавляя: — мы же, народ, живой.

— Так беседовать невозможно, мы с тобой не понимаем друг друга. Ранее я этого не замечал… — задумчиво произнес Богдан, и сильно нервничая. — Мне жаль, что ты перестал воспринимать правильно реальные шаги по выходу из сложившейся ситуации, как в стране, так и в мире. Потому ты теперь рьяно и в корне стал отвергать умные и грамотные решения людей из общества достойных.

— Это я-то не понимаю достойных?! — искренне возмутился Рамсес. — А как же быть с перспективой будущего руководства выжившим населением в той или иной стране? Этот вопрос в вашем достойном обществе решится бескровно?.. Когда еще, как не в резервуаре застолбить за собой место и стать безоговорочным лидером в государстве, а, возможно, что и в мире, пусть даже на ближайшие годы? Руководимые корыстью, там, вы перебьете сами себя быстрее, чем здесь обычные граждане друг друга. А выживет среди вас тот, кто сбежит из вашего ада. Но и этому не суждено сбыться. Я уверен, есть приказ, ликвидировать каждого, кто несет потенциальную опасность тем, что предаст огласке замыслы руководителей. Вот и получается, что, движимые корыстью и благодаря малодумающей охране, вы — там у себя — обречены.

— Короче, — прокричал Богдан, трясясь от негодования, — меня достало общение с тобой! Главное я уяснил, ты не едешь!!!

— Еду, — спокойно ответил Рамсес, — но не с тобой.

Богдан изменился в лице. Стараясь выглядеть уравновешенным, он пытался говорить спокойно:

— Впрочем, — к своему нервному состоянию он изобразил еще и гримасу, будто предается раздумьям, — теперь уже, даже если ты и согласился бы ехать со мной, то, я бы тебя не взял с собой. Только, вот, мне осталось решить последний вопрос, — он злобно посмотрел на Рамсеса. — Извини, но у меня не остается выбора, — Богдан пожал плечами, — информация-то закрыта от всего населения. А ты обо всем узнал.

— И, что дальше?

— А то, что внизу находится охрана, которая, если им дать задание, сможет тебя заставить замолчать.

— Убить?

— Хорошо. Правильно. Убить. И, как мне теперь поступить?

— К чему это театрализованное представление передо мной? Ты пришел ко мне с предложением, отказавшись от которого у меня, как и у тебя, теперь не остается выбора. К тому же, когда ты затевал относительно меня, моих планов, переезд с тобой в закрытый резервуар, ты знал, на что ты идешь, если услышишь от меня отказ. Поэтому продолжай поступать, как и всегда, так, как только ты считаешь нужным.

— Ох! Прямо-таки герой!

— Не могу сказать обратного в силу сложившихся обстоятельств.

— О! Еще и присутствие чувства юмора — оно в тебе всегда мне нравилось. Но я сейчас о другом. Что делать-то с тобой? Вот, не знаю. С одной стороны, мы бывшие друзья…

— Сразу же поправлю тебя. Как оказалось, мы никогда не были друзьями. У каждого из нас исключительно присутствовала выгода от общения.

— Ну, хорошо. Но, ведь, мы плотно общались.

Бывший друг начал изображать чрезмерную задумчивость.

— Богдан, хватит упражняться в театральности и сентиментальности. Уж мы-то с тобой знаем, что тебя это не красит, в силу отсутствия внутри тебя настоящих чувств. Побереги себя для представлений с телками, кто согласен быть трахнутым тобой. Тебе же меня никогда не трахнуть, ни в переносном смысли, ни, тем более, в прямом.

— Да, брось, — продолжал кривляться Богдан, делая вид, что не особо предает значение последнему метафоричному высказыванию, — чувства мои, как и у всех — не лучше и не хуже.

— Согласен. Ты такой же, как многие.

— А ты теперь не такой, как мы — многие?

— Тебя это обижает? Или, что более вероятно, это тебя оскорбляет. Ты ко мне пришел, как представитель элиты, да еще и с приглашением в элитарный клуб. Мне же удалось тебе объяснить, что ты не более чем представитель тех, у которого нет будущего. Правда, с одной поправкой, что вы глубже других погрязли в дерьме, из которого вам уже никогда не выбраться и вы себя все дальше и больше туда загоняете — в том числе и в закрытый от остальных резервуар. Вот и получилось, что я выгляжу представителем лучшего будущего, нежели возомнил о себе ты. Что? Я прав? Ни это ли тебя сильнее оскорбило?

Богдан нервно подергал мышцами скул.

— А знаешь, давай посмотрим, кто из нас представитель, какого будущего?

Бывший друг прибывал в мрачном настроении, он молча повернулся, вышел из спальни и быстрыми шагами направился к выходу. Судя по смене настроения Богдана и хорошо зная его, Рамсес понимал, что, о том новом, о чем Богдан услышал, об этом он станет думать. Пусть не сейчас, но со временем — это точно.

«А в дальнейшем?..» — подумал Рамсес и выкрикнул вслед уходящему бывшему другу:

— И правда, Богдаш, давай посмотрим, кто из нас представитель какого будущего. Я уже сейчас хочу начать жить по-новому. Думать же по-новому, я уже начал.

Рамсес поочередно бросил в еще одну дорожную сумку последние вещи и только сейчас вынул их из шкафа: толстенную, увесистую книгу, набор игл и куклу-макет с точками акупунктуры на теле. В довершение он положил свой новенький iPad, чтобы подарить его Дэвису и, коротко улыбнувшись, закрыл за ними замок, будучи готов, тоже покинуть квартиру.

Когда Рамсес взял в руки багаж, то со стороны лестничной площадки (как оказалось, дверь осталась открыта за Богданом) послышались шаги, вначале слабые, а затем более отчетливые, они зашли в квартиру и входная дверь за ними захлопнулась.

Рамсес с обеими сумками в руках остался на месте и начал ждать.

После секундной паузы шаги снова дали о себе знать, но уже в направлении зала. Они прошли мимо кухни и вскоре в зале показался парень увесистого телосложения с безмозглым взглядом выдрессированного холуя. Он, заметив Рамсеса, изменил траекторию к спальне и остановился на пороге к ней, не думая проходить дальше.

— Привет, — холодно поздоровался он, скривив нос и глядя в глаза хозяину квартиры.

Рамсес не ответил. Помрачнев, он продолжал смотреть на парня, лицо которого отчетливо указывало на вершителя судеб в отдельных случаях. В руке у него был пистолет с глушителем, как в эти секунды казалось Рамсесу, невероятных размеров.

— Поставь сумки на пол, — с холодной заботой и со злобой в голосе сказал парень.

Рамсес разжал пальцы, сумки послушно и тяжело шлепнулись о пол.

Парень сильной и жесткой рукой перевел пистолет в горизонтальное положение и на вытянутой руке прицелился в хозяина квартиры.

Рамсес пошатнулся, чувствуя, что может потерять сознание, испытывая невероятное напряжение. В эту секунду словно чьи-то теплые руки удержали Рамсеса на месте и он не рухнул на пол (как это проделали обе дорожные сумки).

Устояв на месте, Рамсес смотрел на поблескивающий глушитель, на котором отображались, когда-то веселящие его перед сном, огоньки, исходившие от большого уличного рекламного щита. Как и прежде, несмотря ни на что, современная реклама работала за окном, яркими красками бушуя в большом действе, где широко и претенциозно демон стрировалось, в каком мире символов мы живем.

Рамсес перевел взгляд на пару миллиметров выше и посмотрел в тусклые безликие глаза парня, которые вычурно выражали, какому миру служит их хозяин.

До выстрела оставалась секунда, возможно, две, и Рамсес вспомнил слова отца Велорета, взять пистолет с собой. В это мгновенье такого рода предложение походило на некоторую правду сегодняшнего дня. Не факт, что Рамсес смог бы первым уложить такого профессионала спецслужбы, кто охраняет правительственных особ. Но безусловным оставалось и то, что лишь с оружием у Рамсеса появился бы шанс совладать с высоко натренированным охранником, который исключительно заботится о тушках не кого-нибудь, а о самых элитарных, позабыв об остальных.

Но этого шанса сейчас у Рамсеса не было.

— Богдан просил передать, жизнь уже начинает показывать, — открывая рот, сурово сказал парень жесткую правду, а по окончании он причмокнул языком.

Затянувшуюся, как казалось Рамсесу, паузу до выстрела прервал голос по рации, по которой вызывали на связь.

Это произошло в тот момент, когда парень окончательно прицелился. Рука стрелявшего дрогнула. Но выстрел все же последовал: палец (еще до голоса по рации) успел скользнуть по курку, неминуемо сблизив монолитный баек с капсулой и вслед за этим раздался приглушенный выстрел.

Рамсес зажмурил глаза и без чувств рухнул на пол, словно вместо маленькой пули его ударили большой палкой по ногам, там, где сгибаются колени, благодаря чему человека легко можно уложить на месте…

13. Вместо эпилога

Смерть ходит по пятам, а мы терзаемся царапиной…

«Где я? Что со мной?»

Когда совершенно выбиваешься из сил, то непременно теряешь сознание.

Спустя время, надо полагать, рассудок возвращается. Но, с приходом этого мгновения, устройство органов чувств не спешит приступать к работе. Потому как ничего не хочется. То есть совершенно, включая элементарного — приоткрыть глаза. Продолжая лежать, максимум, на что хватает сил — это прислушаться к себе. И бесполезно разбираться, в каком состоянии пребывает тело.

После изнурительной борьбы за жизнь, внутри появляется вялость — состояние пассивности и замедленной реакции на окружающие раздражители, как внешние, так и появившиеся в результате долгого сопротивления. Вялостью пропитана каждая клеточка тела, которая замедляет в организме жизненные процессы.

С приходом в сознание, спустя какое-то время, в голове короткой вспышкой отчетливо появляется картинка произошедшего. Но не все разом, только последняя минута, за которой снова без чувств впадаешь в обморок, где —…кромешная тьма…яркое белое пятно на темном фоне и постепенно свет меркнет, а пространство опять погружается в непроницаемую темень.

С коротким первым воспоминанием, хочется пошевелить какой-либо частью тела: и всего одной. Но каждая клеточка организма будто скована плотным железным саркофагом и это подавляет любое желание шевельнуться: даже веки не поддаются слабому импульсу, когда хочется слегка приоткрыть глаза.

Подобное положение сохраняет покой — полную неподвижность, пока восстанавливаются силы. И все, на что сейчас способно сознание, так это наблюдать за темнотой. Если за ней вообще можно следить с закрытыми глазами?..

— Рамсес!

Услышав свое имя, он не смог открыть глаза. Голос определенно принадлежал Дэвису, но ему не было понятно, прозвучало ли это наяву или промелькнуло в воспоминаниях…

Теряя сознание, Рамсес начал проваливаться в пустую бесконечную темноту, полную неизвестности.

Примечания

1

Примечание автора.

Правильно. Все верно. Вы прочитали слово так, как напрашивается относительно смысла, заложенного в тексте. Но, надеюсь, найдется хотя бы один читатель, который усмотрит в сокращении слово «богохульство». Если так случится, то, вполне возможно, что дела в (каком-либо отдельно взятом) государстве обстоят плохо только в одном смысле — поношение объектов религиозного поклонения, почитания и, помимо этого…мздоимство.

Content

Виталий Вир
Бабло пожаловать! Или крик на суку

От автора

1. Один из выживших

2. До того, как всему начаться

3. Первая встреча

4. Вторая встреча

5. Встреча третья

6. Последовательность образов

7. Богдан

8. Change of state

9. Киллер I

10. Многослойность

11. Киллер II

12. Ожидание чего-то, намного лучше, ощущений обладания…

13. Вместо эпилога