Ширли Лорд

Сторож сестре моей

Книга вторая

НАТАША

Прага, 1965

«Дорогая Людмила, у меня замечательные новости…» Наташа раздраженно бросила ручку, писавшую все хуже и хуже. Она попыталась вдохнуть в нее жизнь, лизнув языком, но чернила кончились, а Петер предупреждал ее, что, вероятно, не сможет стащить в ближайшее время другую, так как в Сити-Холл снова начали учитывать канцелярские принадлежности.

Ручке пришел конец, и это обстоятельство повергло ее в уныние. Она закурила сигарету, что было запрещено, и вышла в крошечный садик, разбитый на крыше дома, где одинокая яблоня осыпала лепестками цветов красную черепицу цвета бычьей крови. Наташа была на третьем месяце беременности, но со стороны казалось, что по меньшей мере на шестом, так как она поглощала неимоверное количество вафельных трубочек со взбитыми сливками, которые считались сугубо пражским лакомством и по какой-то причине не исчезли из продажи.

Скоро вернется домой со смертельно скучной работы Петер, ее любящий муж, и взберется по лестнице в их двухкомнатную квартирку на последнем этаже. Им предложили ее — и это была невероятная удача — через год после свадьбы. Петер соглашался с Наташей, что, должно быть, Людмила каким-то образом сумела устроить это, тайно передав деньги одному из нечистых на руку членов жилищной комиссии, так как даже в Чехословакии Людмила под своим новым именем сделалась объектом национальной гордости.

Квартира находилась на Малой стороне, улице, проходившей сразу под Градчанами, резиденцией проклятого чешского правительства. Наташе очень хотелось бы подложить бомбу под стены крепости и полюбоваться, как она вместе с руководством партии, которая служила всего лишь прикрытием для настоящих правителей из Москвы, взлетит на воздух в клубах дыма и пламени.

Из-за них — Наташа всегда думала о правительстве «они» — у Петера не было надежды на успешную карьеру, поскольку сначала его лишили права на университетское образование, а потом связали по рукам и ногам нудной и бесперспективной работой, где он занимался чуть ли не наклеиванием марок. Все это произошло потому, что его отец один-два раза откровенно высказался и сидел в тюрьме за чтение строжайше запрещенного Кафки. Что ж, по крайней мере Петера не заставили работать мойщиком окон, как его двоюродного брата, который говорил на шести иностранных языках и имел научную степень по зарубежной литературе.

Наташа несколько раз глубоко затянулась сигаретой, хотя Петер просил ее не курить из-за ребенка, и вернулась в квартиру, чтобы поискать карандаш и закончить письмо к своей знаменитой сестре.

По осторожному ответу Людмилы на сообщение о ее свадьбе с Петером Наташа почувствовала, что сестра не пришла в восторг, как она надеялась, узнав, что они, наконец, сумели скопить достаточно денег, чтобы пожениться. Наташа подозревала, что причина в том, что ее мать тоже не особенно радовалась, хотя и отрицала это, и написала Людмиле, попросив сказать от своего имени, что Наташа могла бы найти лучшего мужа.

Она вперевалочку вышла в сад и села под яблоней, намереваясь дописать письмо; Наташа попыталась представить, какое будет лицо у Людмилы, когда та прочтет, что скоро станет тетей. Письма в Америку шли, как правило, очень долго. Наташа надеялась, что именно это попадет к сестре быстро, чтобы она могла получить от Людмилы ответ до рождения ребенка. Ей хотелось подтверждения, что Людмила обрадовалась столь знаменательному событию в ее жизни. Ей хотелось каким-то образом дать понять Людмиле, что не нужно беспокоиться, что она поступила правильно, когда вышла замуж за Петера.

Наташа грызла кончик карандаша, раздумывая, как передать словами переполнившее ее чувство радости, радости оттого, что она носит ребенка Петера, радости, что она живет вдалеке от салона красоты с собственным мужем в уютном, хотя и не роскошном домике с крошечным садом, где лепестки яблоневого цвета осыпаются подобно свадебному конфетти.

Петер вернулся домой в половине шестого. Ужин для него уже был готов и накрыт под яблоней на заржавевшем садовом столике, застеленном заштопанной, но чистой скатертью. Наташа приготовила мужу его любимое блюдо: два кусочка сыра с маринованными овощами и два кусочка салями, бледные от жира. Нельзя сказать, что у нее был шанс разнообразить стол. Если не считать редкие посылки от Людмилы, большинство продуктов становилось добывать все труднее и труднее. На столе также лежало письмо, адресованное Людмиле, запечатанное и с наклеенной маркой, готовое отправиться в путешествие через океан в страну Свободы.

— Ты рассказала сестре, как мы счастливы, котеночек? — спросил Петер, взъерошив ее волосы, когда она уселась к нему на колени после того, как он поел.

— Нет, я пожаловалась, что ты меня бьешь и держишь под замком в чулане, — пошутила она.

Петер нахмурился.

— Ну уж нет.

Наташа весело рассмеялась. Бедный Петер, он всегда воспринимал ее слова совершенно серьезно, неудивительно, что ей нравилось его поддразнивать. Ее мать считала, что полное отсутствие юмора, когда речь шла об их отношениях, доказывало его природную тупость, но Наташа знала лучше. Петер слишком сильно любил ее, и потому зрение и слух подводили его, когда она говорила об их браке.

— Не говори глупостей, разумеется, я этого не написала. Я рассказала ей, что ты обращаешься со мной, как с принцессой, сажаешь на шелковую подушку и закармливаешь меня вафлями.

Петер не ответил. А немного погодя сказал устало, переместив тяжесть Наташиного тела с одного колена на другое:

— Петр Храмост попал в опалу.

Ее глаза широко раскрылись. Петр был одним из непосредственных начальников ее мужа, привлекательный мужчина, который любил пофлиртовать и явно восхищался ею, один из немногих членов партии, кто по-настоящему ей нравился. Однажды вечером он даже пришел к ним на ужин и расспрашивал Наташу с нескрываемым восторгом о грандиозном успехе ее сестры в Соединенных Штатах.

— Почему? Что случилось?

— На прошлой неделе его перевели от нас, хотя я об этом и не знал. Из-за какого-то памфлета, который он распространял. Сегодня я слышал, будто его отправили работать кочегаром на угольные шахты в Братиславу.

Петер тяжело вздохнул. Работа кочегара являлась обычной мерой наказания для откровенных в разговорах профессоров и дерзких интеллектуалов. Однако по секрету распространился слух, что в действительности дело обстояло не так скверно, как казалось; учитывая небольшое количество угля для обжига и ограниченное число надзирателей, весьма часто оставалось много свободного времени, когда можно было писать, думать и обмениваться мнениями с другими противниками правительства; только жить приходилось в постоянной грязи.

Наташа обвила руками шею Петера.

— Ох, не нравится мне это, Петер. Я боюсь. Все хорошее всегда проходит. Если с тобой что-нибудь случится, я умру.

Молодой человек качал свою жену на коленях, словно ребенка.

— Ничего со мной не случится. Я слишком мелкая сошка. Я веду себя очень, очень тихо, так что не волнуйся, — он завороженно смотрел поверх ее головы, как опускается ночь и внизу загораются огни, подсвечивая купола и шпили. — Как красиво… как красиво, — пробормотал он.

Наташа пристально поглядела туда, где за рекой вспышки голубых электрических искр на трамвайных проводах напоминали пляшущие в темноте огни светлячков.

— И в то же время так отвратительно. Будем ли мы когда-нибудь свободны? — прозвучал обычный риторический вопрос, и никто не рассчитывал получить на него ответ.

Петер снова вздохнул.

— Есть некоторая надежда. В политбюро есть люди… Мне иногда кажется, они могли бы все изменить…

— Но посмотри, что случилось в Венгрии, когда Надь попытался начать реформы. Мы только теперь начали понимать, что именно поэтому его казнили, а сейчас, говорят, положение в Будапеште и в других местах еще хуже.

— Не хуже, чем здесь, — Петер поцеловал жену в щеку. — У тебя холодная кожа. Пойдем в дом.

Он обнял ее за талию, и они вошли в маленькую гостиную, где Петер дал Наташе принять таблетку кальция, устроил ее ноги на скамеечке и включил радио, чтобы послушать Сметану. Радио, некогда принадлежавшее его родителям, стало их свадебным подарком молодоженам. После того, как они послушали музыку, Петер начал расплетать Наташины косы, поглаживая ее рыжевато-каштановые волосы, тогда как ее голова покоилась у него на плече.

В половине девятого, как и каждый вечер, Петер помыл посуду и сварил в кофейнике кофе, чтобы принести его утром Наташе в постель прежде, чем уйти на работу. Потом он пошел в спальню, зажег там свет и отвернул плотное одеяло.

— Пора в кровать, моя красавица, — позвал он ее, как делал каждый вечер.

Наташу уже давно клонило в сон, и она с трудом встала на ноги и, зевая, начала раздеваться. В квартире был всего один большой шкаф, стоявший у входной двери, и именно там она хранила свою одежду. Петер вешал свои вещи на старомодную вешалку для шляп в углу спальни.

Расстегнув узкую юбку, она вздохнула с облегчением и выбралась из хлопчатобумажных панталон необъятного размера. В большом зеркале, которое она привезла из дома, она увидела свой пополневший белый живот.

— Ох, я становлюсь ужасно толстой, — простонала она. — Не понимаю, как ты все еще можешь смотреть на меня, не говоря уж о том, чтобы любить. Скоро я буду не в состоянии увидеть носки своих ног. — Она заныла от жалости к себе. — И подумать только, когда-то я мечтала стать прима-балериной.

Она кокетливо закрыла руками живот, когда Петер взглянул на нее. Она улыбнулась, когда он подошел, сделав то, чего она ждала. Он опустился на колени и начал покрывать ее живот влажными, звонкими поцелуями.

— Тебя никогда не будет слишком много для меня. — Он уткнулся лицом в ее волосы внизу живота, сначала приникнув к ней носом, а потом ртом.

— Ой, нет, Петер, нет, — засмеялась она, но на самом деле ей не хотелось, чтобы он останавливался. Когда он начал ласкать ее ртом, ее возбуждение возросло, и она прислонилась к стене, ухватив его за волосы, чтобы сохранить равновесие. Она закричала от восторга, когда его руки, взметнувшись вверх, накрыли ее полную грудь и сжали ее, а его язык проник в нее, приближая продолжительный, сладкий оргазм.

Накануне заседания правления Бенедикт предупредил Сьюзен о том, что он собирается объявить о положительных результатах исследования, которое он поручил сделать, на предмет превращения собственности их семьи в Палм-Бич в первую водную лечебницу «Луизы Тауэрс».

Сьюзен выслушала его без внимания. В тот день она была недовольна няней своих детей, и даже на заседании совета директоров ей стоило немалых усилий сосредоточиться на проблемах «Тауэрс», особенно когда отец попросил своего брата Леонарда сообщить собравшимся хорошие новости о «Темперейт», новом препарате фирмы, уменьшающем аппетит.

Леонард имел обыкновение говорить ужасающе монотонно, так что пока его голос бубнил о таблетках, продажа которых в первые три месяца намного превысила расчетные цифры, мысли Сьюзен витали далеко.

Она заинтересовалась происходящим только тогда, когда ее мужа, недавно вошедшего в состав правления, спросили, какую позицию занимает «Темперейт» по отношению к другим средствам для похудения, доступным американцам.

— Я только что получил данные по этому вопросу. Сегодня в Соединенных Штатах ежегодно тратится шестьдесят миллионов долларов на препараты от избыточного веса, что ровно в два раза больше, чем было израсходовано пять лет назад. Растущая озабоченность американцев тем, как сохранить хорошую физическую форму, способствовала, помимо прочего, феноменальному успеху Джин Недич, домохозяйки из Куинс, основавшей более двух лет назад общество «Следи за своим весом». Это небольшая организация, о приобретении которой нам, вероятно, следует подумать, но сначала мы должны выступить с обоснованием, каким образом отделение «Луиза Тауэрс» может извлечь наибольшую выгоду из этой всеобщей погони за счастьем. Мне представляется…

Сьюзен так гордилась первой речью Дэвида в качестве члена правления, что не сообразила, пока отец не взял слово, что бешеный успех «Темперейт» являлся лишь одной из причин подробной ревизии собственности в Палм-Бич.

Когда Бенедикт начал анализировать огромное значение для создания благоприятного общественного мнения — хотя с финансовой точки зрения это мало способствовало увеличению балансового счета — водных лечебниц «Единственный шанс», которые Элизабет Арден открывала в Мэне на лето, и в Фениксе — на зимний сезон, ужас того, что должно было произойти, упал на нее, подобно темному облаку.

— На следующий год мой зимний дом, который я любила всю жизнь, нельзя будет узнать, — рыдая, жаловалась она Месси за ленчем. — За лето его перевернут вверх дном, расширят и превратят в один из помпезных дворцов для растолстевших нуворишей. О Месси, это значит, что мои дети никогда, никогда не узнают беззаботных зимних каникул на солнце, которыми наслаждались мы с Чарли.

Месси попыталась успокоить ее.

— Дорогая, согласись, что никто из вашей семьи практически не жил там после… после трагической гибели твоей дорогой мамы, — проворковала Месси. — Если ты действительно так глубоко привязана к этому месту, почему бы тебе не купить там собственный дом?

Сьюзен драматически содрогнулась.

— Невозможно! Начиная с будущего года имя Тауэрс будет олицетворять торгашескую прибыль в Палм-Бич. — На ее глаза опять навернулись злые слезы, когда она буквально выплюнула из себя. — Мне невыносима сама мысль об этом! Представь, жирные, увешанные драгоценностями, с голубыми крашеными волосами матроны делают массаж в нашем патио, упражняются в нашем бассейне и спят в наших спальнях! Я просто не переживу этого. Моя дорогая мама, должно быть, переворачивается в гробу!

Чтобы умиротворить свою дочь, Бенедикт решил устроить ей небольшие каникулы, велев Дэвиду увезти Сьюзен «подальше от всего этого» на Лайфорд Кей, являвшийся частным владением на острове Нассау на Багамах, куда хорошо налаженная пропускная система закрывала путь всякому, кто не был по меньшей мере миллионером.

— Отдых пойдет тебе на пользу, — виновато убеждал ее Бенедикт.

Была ли Сьюзен счастлива, очутившись вдали от пятнадцатикомнатных апартаментов на Пятой авеню? Она освободилась от необходимости управлять прислугой, состоявшей из пяти человек: в их число входила не только строгая няня с нордическим характером, но и ее помощница, пуэрториканка, так как теперь в детской была еще и Фиона, родившаяся меньше чем через год после брата Кристофера.

— Нет, — сказал Дэвид Ример, красный от солнца и раздраженный после неудачного дня, проведенного на великолепном поле для гольфа на Лайфорд Кей. — Ты все время несчастлива, всегда недовольна, сколько бы я ни крутился, а, Сьюзен? Что гложет тебя сегодня?

— О, ничего, ничего. Тебе не понять, что я пережила из-за Палм-Бич. Ты виноват не меньше Луизы в том, что мой дом превратился в лечебницу.

Дэвид проигнорировал ее замечание, но она знала, как заставить его обратить внимание.

— Раз уж мы здесь, я собираюсь поговорить с Харольдом Кристи о том острове, Моут Кей, который он выставил на продажу; звучит слишком заманчиво, чтобы быть правдой.

Дэвид Ример в отчаянии воздел руки к небу.

— Ты сойдешь с ума от скуки, не прожив здесь и суток. Меня тошнит от твоей идеи.

— Сегодня я разговаривала об этом с Месси, — сказала Сьюзен, невозмутимо перебивая его, словно он ничего и не говорил. — Она хотела бы войти в долю, если я не буду возражать. Я пыталась дозвониться до Блайт, но, как всегда, у них дома никого нет, и никого, кто говорил бы на каком-нибудь понятном языке, чтобы передать сообщение. Чарли опять в Париже. Интересно, когда эти двое вообще видятся. Неудивительно, что нет никаких признаков беременности Блайт. Они имеют возможность трахаться в лучшем случае только раз в месяц.

— Ох, замолчи! Мне начинает надоедать заезженная пластинка. Неужели мы не можем поговорить, чтобы ты не вставляла это словечко? Это…

И снова Сьюзен прервала его.

— Лучше замолчи сам. Послушай, я где-то составила список. Я подумала, что если мы подберем хорошую компанию, то сможем построить своего рода общину, и все дети смогут расти в хорошем обществе, с хорошими друзьями, по крайней мере во время каникул.

К концу отпуска Моут Кей был собственностью Сьюзен, вопреки настойчивым предупреждениям Дэвида, что на самом деле это — Ремоут Кей[1]. Первое, что она сделала, вернувшись в Нью-Йорк, это спросила своего отца, не хочет ли он построить коттедж в общине Тауэрс-Ример.

После смерти она словно съежилась и казалась еще меньше своих скромных ста пятидесяти сантиметров. Она напоминала маленькую, изящную куколку, одетую в тунику, сплошь расшитую бисером (позже газеты писали, что платье для нее сделал Ив Сен-Лоран), пальцы ее были унизаны кольцами с рубинами и изумрудами, которые Луиза так хорошо помнила.

Когда Луиза остановилась у гроба Елены Рубинштейн, слезы душили ее и наворачивались на глаза, скрытые за стеклами темных очков. Черты лица Мадам и в смерти сохранили достоинство и силу, а ее кожа, поразительно гладкая, прозрачно светилась, слегка тронутая нежной сиреневой пудрой.

Луиза зажмурилась, сдерживая слезы. В ее ушах звучал скрипучий голос, который иногда становился таким вкрадчивым. «Клянусь, если я доживу до ста лет, на свете не будет лучьего крема, чьем мой крем «Пробушдение»! Вот, я помашу тебе руку. Да ведь это крем ангелов!» Что ж, мадам Рубинштейн дожила почти до ста лет, и ее кожа действительно была кожей ангела.

Тысячи людей пришли в траурный зал похоронного бюро «Кемпбелл» в Нью-Йорке, где в течение двух дней лежала в гробу выставленная для торжественного прощания императрица красоты. Хотя для этого Луизе пришлось вернуться раньше, чем было запланировано, из деловой поездки в Калифорнию, что-то заставило ее прийти. До настоящего момента она не понимала, что.

Старая ведьма публично критиковала ее с тех пор, как она открыла первый салон «Луизы Тауэрс», почти одиннадцать лет назад. Мадам обвиняла Луизу во всех смертных грехах, от кражи формул и служащих — последнее соответствовало действительности — до «рабского подражания в мыслях, словах и делах». Она отказывалась от каждого приглашения, которые Бенедикт и Луиза когда-либо посылали ей; она демонстрировала свой гнев и враждебность буквально до последнего вздоха, но сейчас Луиза осознала, что никогда бы не простила себя, если бы не пришла сказать от всего сердца спасибо и прости женщине, показавшей ей, как обрести собственную индивидуальность.

Если бы не Елена Рубинштейн, говорила себе Луиза, она бы не устояла перед страстью Бенедикта и стала бы его содержанкой — а чем бы это кончилось, она боялась думать. Не будь у нее такого подспорья, как деловая карьера в косметической фирме «Рубинштейн», она не сумела бы отвергнуть первое предложение Бенедикта в тот день в Лондоне. А вместо этого она стала не только женой Бенедикта, но теперь, после бурного начала, и его доверенным партнером в деле, где налицо имелись все признаки того, что однажды ее компания станет столь же известной и могущественной во всем мире, как и компания самой Рубинштейн.

Луизе показалось, что среди моря людей, собравшихся в часовне, она увидела знакомого ей человека, человека, с которым ей часто хотелось встретиться снова, чтобы помириться с ним, несмотря на то, что она знала — их дружбу возобновить невозможно. Неужели это Ян?

Ее сердце учащенно билось, пока она пыталась пробиться сквозь толпу к тому месту, где, как она думала, видела Яна Фейнера. Посторонние люди, знакомые и деловые партнеры, все время останавливали ее, стремились вовлечь в бесполезный обмен любезностями, стараясь выяснить, что она чувствует и почему она здесь. Человек, в котором она узнала Яна, теперь находился в дальнем конце зала.

— Ян, это ты? Ян… Ян… — ее голос потонул во всеобщем гвалте. Он повернулся и заговорил с кем-то. Это был Ян. Она порывисто замахала рукой, пытаясь привлечь его внимание, но тщетно. Он явно не заметил ее. Он уходил.

Совсем недавно она где-то читала, что сейчас Ян на пути к вершине в компании «К.Эвери». В течение нескольких последних лет, работая в главном офисе основной компании, Ян своими исследованиями в области коррекции кожи создал себе солидную репутацию.

Она не заикнулась об этом Бенедикту, так как он до сих пор питал странную ревность к Яну, что стало причиной перевода того в Голландию много лет назад. Теперь Бенедикт ничего не сможет с ним сделать, однако не существовало ни малейшей надежды на восстановление продолжительных дружеских отношений, даже если бы обе компании не соперничали между собой. Брат Яна Виктор, тоже работавший в фирме «К.Эвери», никогда не упускал ни единой возможности очернить «Луизу Тауэрс» на страницах печати и в публичных выступлениях. Она знала, что с самого начала Виктор невзлюбил ее лично и люто ненавидел компанию, которую Бенедикт позволил ей построить, назвав своим собственным именем.

Луиза решила, что позвонит Яну в офис «К.Эвери» — если не сегодня, то как-нибудь на неделе. Она позвонит, чтобы пожелать ему удачи и поздравить его с тем, чего он достиг. Она верила, что они смогут поговорить как цивилизованные люди. Возможно, она даже отважится рискнуть и встретится с ним, хотя бы на несколько минут, чтобы сказать, как она рада его успеху. В свое время она поклялась, что больше ничего не станет скрывать от Бенедикта, но это было совсем другое. Она обязана Яну, она должна объяснить, что вечно будет благодарна ему; и не только потому, что успех «Открытия», как оказалось, заложил основу, на которой была построена вся компания, но и за то, что он внушил ей надежду и мужество в черные для нее дни в Лондоне.

Именно Бенедикт позвонил ей в Калифорнию, чтобы сказать о смерти мадам Рубинштейн. Но смерть Мадам, как он дал понять в своей неподражаемой манере, явилась лишь одной из причин, побудивших его позвонить.

— Фирма «Рубинштейн» со своими филиалами по всему миру оценивается примерно в сто миллионов, однако на ее создание потребовалось семь десятилетий. Мы уже проделали добрую часть пути, а мы лишь в начале второго десятилетия, — радостно заявил он ей. — Как тебе известно, некогда я серьезно думал о покупке «Рубинштейн», но сейчас у меня есть собственная, домашняя звезда. Итак, что ты думаешь о ранчо, принадлежащем той кинодиве? Там полно паразитов, но Сьюзен и Дэвид рассказали мне о парне, который успешно справился с осушением тоней вокруг Нассау для Лайфорд Кей, и, возможно, он сделает то же для нас. Мне нравится идея открыть водные лечебницы «Луизы Тауэрс» на обоих побережьях, одну на зимний сезон, другую на летний.

— Я думаю, что ранчо со всех сторон окружено горами. Сейчас еще весна, но там практически нечем дышать, — ответила ему Луиза. — Летом там, наверное, будет душно. Мне кажется, что нам, вероятно, следует выбрать место с более прохладным климатом по контрасту с Флоридой. Я бы назвала Мэн, если бы там уже не было «Элизабет Арден». Быть может, подойдет Колорадо или Вермонт, или где-нибудь поближе к Нью-Йорку — в Коннектикуте. Если мы выберем Колорадо, то там можно открыть лечебницу, которая работала бы круглый год, и предлагать катание на лыжах как часть оздоровительной программы для тех, кто предпочитает снег солнцу.

Теперь он стал считаться с ее мнением, как никогда прежде. А она, что ж, она старалась, чтобы у Бенедикта никогда не возникало поводов сомневаться, что все ее помыслы, во сне и наяву, были только о нем.

Именно в этом, убеждала она себя, истинная причина того, что она предложила, а Бенедикт согласился, поручить Чарльзу международный отдел «Луизы Тауэрс» с тем, чтобы освободить ее от бесконечных поездок. Бенедикт никоим образом не мог обойтись без нее столь продолжительное время. Чарльз замечательно работал в компании, хотя разъезды, увы, не сделали его брак счастливее.

— В райском саду проблемы, — предупредил Бенедикт Луизу на Пасху, когда Блайт не появилась на традиционном пасхальном ленче «Тауэрс фармасетикалз». Во время этого мероприятия, проводившегося ежегодно в главном офисе компании, Бенедикт весьма торжественно объявлял об огромном финансовом пожертвовании городским больницам и разбивал пасхальное яйцо, добытое в Центральном парке. Присутствие на приеме было обязательным для всех членов семьи, и на него явились Сьюзен и Дэвид с двумя детьми — Кристофером, или, как его теперь все называли, Киком, и Фионой; Леонард и Марлен со своей пухленькой дочерью Зоей, только начинавшей ходить; а также избранные среди кузенов, нянюшек и слуг — и, конечно же, Чарльз.

Он около часа беседовал наедине со своим отцом после того, как все разъехались, пребывая в разной степени восторга и изнеможения; Чарльза не пришлось долго уговаривать, чтобы он поехал в апартаменты на Парк-авеню на пару стаканчиков отменного бренди из личных запасов Бенедикта. Луиза почувствовала, что о Блайт лучше не вспоминать. Потом Чарльз, нетвердо державшийся на ногах, сел в лимузин «Тауэрс», и его отвезли домой, в район Семьдесят третьей улицы. Бенедикт даже похвалил Луизу за то, что ей удалось развеселять Чарльза и отвлечь его мысли от семейных забот.

И она постоянно отвлекала Чарльза от невеселых размышлений. Сегодня, собираясь отдать последний долг Мадам, она попросила его сопровождать ее, и он ждал в центральном холле «Кемпбелл», когда она вышла из лифта, бледная, красивая, печальная.

— Я даже не представлял, как много она значила для тебя, — сказал он, когда в машине она сняла очки, и он увидел то, чего не видел почти никто и никогда — слезы, блестевшие на глазах Луизы Тауэрс.

Чарльз тоже казался несчастным. Он похудел, но выглядел лучше, чем когда-либо, все больше напоминая своего отца, его более мягкую, добрую, молодую копию. Он ласково и сочувственно смотрел на нее, подумав, что она оплакивала Мадам. И это было так, но еще она оплакивала и себя. Все осталось по-прежнему. Как только она встречалась с Чарльзом наедине, а такое она теперь позволяла себе нечасто, ее охватывало все то же странное желание. Ей хотелось прислонить голову к его плечу и забыть обо всем на свете. Ей хотелось, чтобы его сильные, молодые руки прижали ее к груди. Ей хотелось… Она не разрешала себе думать о том, чего ей хотелось.

Она вложила свою руку в замшевой перчатке в его и сказала:

— И я тоже не осознавала, как много она значит для меня. Мне очень, очень грустно, что она так и не дала мне возможности поблагодарить ее.

Она изумленно уставилась на Чарльза, когда он расхохотался. Точно так же она изумлялась, когда Бенедикт начинал смеяться над чем-то, чего она не понимала.

— Извини, Луиза, не смог сдержаться, но меня позабавило, как ты могла ожидать, что мадам Рубинштейн охотно примет твою благодарность за то, что ты отняла у нее стольких покупателей? Ей не за что было благодарить тебя, и она тоже явно не желала твоей благодарности. — Чарльз, удивляясь, покачал головой. — Вот это и делает тебя совершенно особенной. Ты на самом деле думаешь не так, как большинство людей. Мне кажется, ты даже не понимаешь, как необходима ты стала женщинам. Елена Рубинштейн умерла, сознавая, что Луиза Тауэрс представляет самую большую угрозу делу ее жизни. Держу пари, она думала о тебе каждый день.

— А ты думаешь обо мне?

И как только вырвались у нее эти слова? Это произошло потому, что сегодня она была особенно уязвимой, слишком близко соприкоснулась со своим горьким прошлым. Чарльз произнес совсем не те слова, которые она хотела услышать от него.

— Я? Ты, наверное, шутишь. Я работаю, как ненормальный, для «Луизы Тауэрс», компании и женщины. — Он стиснул ее руку. — Ты для меня — все на свете. Я говорил отцу. — Он захлебывался словами, точно ребенок. — Как раз на Пасху я говорил ему, как искренне я надеялся на такой брак, как ваш с ним, и тем глубже я чувствую свое поражение. — Он с отчаянием посмотрел на Луизу. — Уверен, Сьюзен тебе уже сказала, если этого еще не сделал отец. Блайт хочет развестись.

Он выпустил руку Луизы и уставился прямо перед собой, с горечью поджав губы.

— Она обвиняет «Луизу Тауэрс», говорит, что ни один брак не выдержит такого графика поездок, как мой, но дело совсем не в этом. Она встретила другого, тоже теннисиста, племенного жеребца, ничтожество…

Эти слова будут преследовать ее потом много месяцев, но сейчас Луиза сказала:

— Что ты намерен делать?

— Не знаю. Отец говорит, что я не должен сдаваться, если все еще люблю ее. Что я должен увезти ее куда-нибудь на пару месяцев, если хочу все поправить.

— А ты?

— В том-то и дело. Я не знаю. Я скучаю в разлуке с ней — ужасно. Я хочу ее — ужасно.

Луизе захотелось заткнуть ему рот. Было невыносимо слышать от него подобные вещи, и она все надеялась, что он поймет — она не хочет, чтобы он продолжал, но он ничего не заметил.

— А потом, когда мы встречаемся, наши отношения становятся такими натянутыми, столько между нами напряжения, скорее, ненависти, что мне хочется вырваться на свободу. — Он закрыл лицо руками, и в его приглушенном голосе послышались слезы. — Я не хочу потерять ее, но не думаю, что мы и дальше можем жить вместе.

— Почему бы тебе самому не уехать на пару дней? Забудь о делах, поезжай куда-нибудь и все хорошо обдумай. — Когда Луиза так говорила, она не переставала убеждать себя, что Чарльз на самом деле не любит Блайт — страдает его гордость. Они никогда не подходили друг другу; Блайт была бесчувственной; его всегда интересовало только имя Тауэрс. Она никогда не была ему настоящей женой, вечно уезжала на какие-то теннисные турниры, хотя ни разу даже не приблизилась к успеху.

— Нет, я пытался вести независимый образ жизни. Я даже… — Чарльз откинулся на спинку сиденья с закрытыми глазами. — Мне не стоило бы говорить тебе об этом, но я даже спал с другой женщиной, когда в феврале поехал кататься на лыжах после заключения исследовательского соглашения в Женеве. Это был один из редких случаев, когда Блайт поехала со мной в деловую поездку. Именно тогда я узнал о том теннисисте. Я сходил с ума, я настолько обезумел, что мне хотелось застрелить его или еще кого-нибудь. Я бросил Блайт в отеле, поднялся в ту маленькую деревушку высоко в Альпах и просто… просто переспал с первой же попавшейся мне хорошенькой девушкой.

Сошел с ума? Она тоже сходила с ума, только выслушивая его. Он переспал с другой женщиной… только и всего… с первой встречной хорошенькой девушкой. Машина подъехала к главному зданию «Тауэрс». Она забыла, что должно состояться совещание по вопросам новых исследований и разработок, где она обещала присутствовать, раз уж вернулась в Нью-Йорк. Она чувствовала себя опустошенной, больной, и никогда еще она с такой ясностью не осознавала, что они с Чарльзом воспринимают друг друга совершенно по-разному.

Чарльз, словно желая еще лучше довести это до ее сведения, сказал с невеселой ухмылкой:

— Извини, мамочка! Не сомневаюсь, что шокировал тебя, но, знаешь, мне стало легче оттого, что я просто поговорил об этом с тобой.

Они направились к дверям здания, но Чарльз вдруг остановился, взглянул на часы и сказал:

— Ловлю отца на слове. Для разнообразия я точно знаю, где Блайт. Я намерен сейчас же увидеться с ней и раз и навсегда выяснить, есть ли у нас шанс на будущее.

— Но, Чарльз…

Чарльз не слышал ее. Он повернулся и побежал в сторону Парк-авеню.

Когда Луиза добралась до дирекции фирмы «Луиза Тауэрс», она была в трансе.

— Я не желаю, чтобы меня беспокоили, — сказала она своей секретарше, не обратив внимания на слова девушки, что только что приехал мистер Ример и хотел бы открыть совещание.

Луиза закрыла за собой дверь и прислонилась к ней, пытаясь удержать слезы. Что с ней происходит? У нее есть все, что душе угодно. Бенедикт, кажется, доверяет ей и любит по-прежнему. Она гордилась его любовью, гордилась тем, что была его женой, и была полна решимости стать вслед за мадам Рубинштейн ведущим мировым авторитетом в области косметики. И все же приходилось признать, что она жаждала получить то, что было и всегда будет недоступным. Она хотела своего пасынка.

Неужели саморазрушение заложено в ее генах? Найдется ли в Нью-Йорке психоаналитик, которому она могла бы доверять и который разобрался бы в том, что происходит у нее в голове? Может, она влюблена в более молодой вариант Бенедикта? Или она, подобно любой другой женщине в мире, ищет способ продлить свою собственную молодость или то, что от нее осталось? Может, на самом деле она томится по молодому Бенедикту? А если да, то почему? Ее муж все еще сохранял мужскую силу и был требовательным и властным, как всегда.

Луиза, спотыкаясь, побрела к своему столу. Это был красивый стол, вырезанный из цельного куска желтого каррарского мрамора. Бенедикт настаивал, чтобы на столе поддерживался порядок, никаких бумаг и писем, как и на его собственном столе. Он говорил ей, что это признак того, что ситуация под контролем. Подчиненные приносят боссу бумаги, когда они нужны ему, но не раньше. Беспорядок на столе приводит к рассеянному вниманию, потере четкости мышления в вопросах генерального планирования, что должно занимать мозг главнокомандующего тогда, когда он один. Бенедикт неоднократно повторял ей, что во время своих редких визитов в ее офис он хочет видеть только красивые черепаховые украшения, которые он специально заказал для нее — предметы из письменного прибора, стоявшие на столе, словно скульптуры.

Одна такая вещица была выполнена в форме женского торса. Между точеных грудей фигурки покоилось нераспечатанное письмо; секретарша знала, что Луиза захочет, чтобы письмо было там, независимо от мнения Бенедикта. Это было письмо из Праги, Наташино письмо.

Пятью этажами выше, в дирекции «Тауэрс фармасетикалз» Норрис только что представил председателю отчет о тревожащем успехе проекта АК-3 компании «К.Эвербах».

— Похоже, наш мститель, Фейнер, или, вероятно, мне следовало бы употребить множественное число, мстители, братья Фейнер — один здесь, другой в Цюрихе — проводили клинические испытания, применив АК-3 для лечения псориаза в двенадцати медицинских центрах по всему миру, и сейчас они уверены, что третиноин, один из наиболее активных производных витамина А, предохраняет поры кожи от загрязнения, таким образом открывается возможность для лечения угрей. И это, должен заметить, вызывает сдержанный восторг среди крупных шишек в Альпах, которые все до единого осведомлены о том, что происходит с исследованием ретиноловой кислоты у нас в Пенсильвании.

Когда Норрис положил на стол Бенедикту отчет одного из лучших частных сыщиков компании, Бенедикт прочитал только две первые страницы, а затем набрал телефонный номер по своей личной линии связи. Он откинулся в кресле, предвкушая встречу, которую он собирался назначить, примерно так же, как он предвкушал изысканный обед в «Лютеции» или крепкую, высшего сорта гаванскую сигару.

— Одри — ты маленькая лисичка, почему ты пряталась от меня? — Его тон был легкомысленным и игривым. Он знал, что Одри будет благодарна ему за возможность ухватиться за любой предлог, даже если это явная ложь. Он не давал о себе знать в течение многих недель, не видел ее больше пяти месяцев и едва ли вообще о ней вспоминал, за исключением моментов, когда ему требовалась служебная информация из Комиссии по контролю, как, например, сейчас.

Одри не упустила шанс сделать вид, что она была именно вожделенной дичью, а вовсе не охотницей.

— Как приятно слышать твой голос, Бен, — она знала, что он терпеть не может, когда его называют уменьшительным именем, но решила таким образом подчеркнуть свое безразличие и независимость.

Он решил отделаться шуткой. Чтобы узнать то, что ему нужно, он должен встретиться с ней.

— Я приеду в Вашингтон в четверг. Если я пришлю шампанское, ты запасешься гусиной печенкой?

На другом конце воцарилось молчание, но его это не встревожило. Он знал, что она отменит все, что угодно, что встретится с ним тет-а-тет, если только у нее нет заседания в Комиссии по контролю.

— Ну? — с нарочитой резкостью спросил он.

— Лучше в пятницу.

— Если пятница по-прежнему следует за четвергом, то в пятницу я тоже у тебя буду. Скажем, около девяти тридцати.

Она никогда толком не понимала его с первого раза.

— Утра? — она напряженно засмеялась.

— Нет, Одри. В девять тридцать вечера, в четверг.

— Я охлажу шампанское, сэр, — сказала она низким, хриплым голосом.

— Не охлади еще что-нибудь.

Разумеется, Ян видел Луизу. Он отчасти надеялся, отчасти страшился, что она может появиться в похоронном бюро «Кемпбелл». Увидев, что она машет рукой, пытаясь привлечь его внимание, он отреагировал спонтанно, примерно так, как протекают химические реакции в лабораторной колбе. Его тело непроизвольно развернулось, обратившись в бегство, на коже выступила испарина, словно от ужаса. И только быстро шагая по Мэдисон-авеню, не глядя на светофоры и осыпаемый ругательствами, он полностью осознал сделанное.

Ему представился великолепный шанс. Случайная встреча со своим врагом в решающий момент его карьеры. Очень скоро об этом объявят в газетах, но он мог бы откровенно сказать Луизе, что в новом году его снова переводят в Соединенные Штаты, где он возглавит стремительно расширяющееся американское отделение компании «К.Эвербах». Спустя четырнадцать лет после того, как Луиза и Бенедикт Тауэрс показали, что о нем думают, вытеснив из основного русла, сослав на работу без будущего в застойных водах Голландии, он не только возвращался в Нью-Йорк президентом крупной компании, он возвращался, наделенный большими полномочиями.

Конечно, об этом будет объявлено, но ему был дан зеленый свет также и на приобретение или создание косметической фирмы, и что касается его, он готов жизнь положить, чтобы построить компанию, которая превзойдет во всех отношениях, опередит и обойдет фирму «Луиза Тауэрс, Инкорпорейтед».

И вот он проворонил свой шанс, однако, утешал он себя за чашкой кофе, это только к лучшему. Луиза, которая была и осталась колдуньей — и такой же красивой, что он заметил даже через весь зал, — наверное, заставила бы его сказать намного больше, чем допускала осторожность. Еще не раз их пути пересекутся в мире, где он в скором времени станет более крупным игроком. Ему не терпелось вступить в борьбу.

* * *

Бенедикт опоздал к Одри, приехав к ней домой намного позже, чем собирался; в клубе «Ф-стрит» он неожиданно встретил нескольких сенаторов, которым симпатизировал, и попытался выяснить точную картину всего происходящего во Вьетнаме. Одри кипела, но его это совершенно не волновало. Скоро он обо всем позаботится. Все это было частью игры, а не настоящая жизнь. Его настоящая жизнь — Луиза, и он больше не намерен об этом забывать.

— Уже почти половина одиннадцатого.

— Прошу прощения, мэм. Государственные дела.

Она была одета в прозрачную пижаму бледно-розового, телесного оттенка, так что при свете лампы казалось, будто под пижамой на Одри ничего нет. Возможно, она и была голой. Если так, то она совершила ошибку. С самого начала он говорил ей, что его возбуждает именно загадочность.

Она наклонилась, чтобы наполнить бокалы шампанским — днем он заранее прислал ей ящик «Дом Периньон», — и он заметил, что пижама застряла между ягодиц ее упругого, маленького зада. Он решил обойтись без прелюдии и послать к черту таинственность. Чем скорее он закончит с первой частью программы, тем скорее он узнает то, за чем пришел.

— Иди сюда, лисенок.

Она повернула к нему надутое, злое лицо и увидела, что он вертит в руках колье, похожее на золотое. Оно и было золотым.

— Ох, Бен-е-дикт…

— У тебя ведь день рождения через месяц, правда? Ты будешь себя вести, как хорошая девочка, и перестанешь мучить меня?

Он отчетливо видел неуверенность на лице Одри. Следует ли ей пойти ему навстречу или выждать положенное время, которое, как считает каждая женщина ее возраста, должно пройти прежде, чем сделать окончательный шаг? Она хотела его, все в порядке. Она изголодалась по ласкам, но — Бенедикт вздохнул про себя — он заранее устал от сцены, которую придется разыграть, чтобы она ни в коем случае не думала, будто ее «ценят слишком дешево».

Одри была дурой, решил он, дурой, которая несмотря на непосильную, утомительную работу в своем агентстве никогда не продвинется по служебной лестнице. Ей недоставало необходимого блеска, воображения и, да, смелости, которые должен иметь каждый, кто хочет преуспеть в джунглях бизнеса. Она представляла как раз такой тип наемных служащих, каких он презирал: исполненных потенциальных сил, сообразительных и умных, но чересчур старавшихся не заступить за черту, неспособных пробежать одну лишнюю милю, чтобы добиться успеха. И по этой причине, несмотря на то обстоятельство, что он наперед знал, что она скажет или сделает, ему придется мириться с ней, так как она являлась единственным абсолютно надежным источником информации в Комиссии по контролю, и потому без шуток становилась очень полезной дурой.

Она медленно приблизилась с бокалами шампанского к низкому диванчику. Они чокнулись, причем Бенедикт пристально смотрел ей в лицо, желая, чтобы она выпила.

— Наклонись, — он надел ей колье. — А теперь взгляни на себя в зеркало и принеси шипучку сюда.

Через тридцать минут Одри выпила полбутылки «Дом Периньон», тогда как Бенедикт сделал лишь несколько глотков.

Он ослабил узел галстука, поднял ноги на кофейный столик и небрежно обнял ее за худенькие плечи, и со стороны казалось, что он отдыхает от груза забот и изнурительной работы, которую предполагал его сверхнасыщенный график. Он без труда представил ей картину той жизни, какую — она верила — он вел, картину, которая также объясняла, хотя прямо он об этом никогда не говорил, почему он редко ее навещал: слишком много работы, слишком много разъездов, отсутствие домашнего уюта и покоя, жизнь с Луизой Тауэрс, женщиной такой же амбициозной, как и любой мужчина, если не больше.

Когда часы пробили полночь, вторая бутылка была наполовину пустой, а красивая голова Бенедикта покоилась на коленях Одри. Она испытывала гордость при мысли, что в ее силах было помочь великому Бенедикту Тауэрсу расслабиться настолько, чтобы поделиться с ней некоторыми из своих проблем. Как изумились бы ее боссы, если бы узнали, что она имеет такую власть над одним из крупнейших промышленников страны. Она жаждала лечь с ним в постель — последний раз это было так давно, что она начала думать, что больше это никогда не произойдет, — но несмотря на то, что очень сильно хотела его, она чувствовала эйфорию, просто сидя вот так рядом с ним. Они походили на счастливую семейную пару, сказала она себе, когда он печально пожаловался ей — даже по-ребячески, подумала она, — как он был рассержен, узнав недавно, что Ян Фейнер, человек, который, как он подозревал, некогда был любовником его жены в Лондоне, возник из небытия, чтобы выступить в роли руководителя проекта по созданию важного нового швейцарского препарата для лечения кожных заболеваний под кодовым названием АК-3.

Рассказывая, Бенедикт протянул руку и начал играть с колье у нее на шее. Он почувствовал, как напряглось в ответ ее тело, но он не убрал рук — еще не время. Он продолжал сонно говорить об их собственных исследованиях, начал и замолчал, так как Одри открыла свой глупый рот, чтобы сказать то, что он хотел знать.

— Да, клинические испытания фирмы «Эвербах» вызывают большой интерес в Европе, но лаборатория Клигмана на пороге какого-то открытия в Пенсильвании. Ты финансируешь какие-то его исследования? Ох, как хорошо… — Одри изогнулась, почувствовав, как палец Бенедикта проделал путь от ее подбородка до колье и обратно.

— А что ты слышала? — лениво спросил он, уронив руку и положив ей на бедро.

— Мы слышали, что фирма «Эвербах» собирается сделать заявление о запуске препарата на европейский рынок… Но они еще не готовы для нас, и Клигман может опередить их здесь. Нет, конечно, не ты финансируешь его работу. Это «Орто» от «Джонсон и Джонсон», так ведь? И все равно…

— Это Фейнер? — он принялся поглаживать ее бедро.

— Да, я постоянно слышу именно эту фамилию. Ян или Джон Фейнер, который, как я слышала, сменил своего брата Виктора на руководящем посту здесь — он будет управлять «Эвери». Его брат наделен блестящими способностями, но он слишком амбициозен и склонен к саморекламе. Ох, не останавливайся. «Эвербах» определенно собирается расширить свой филиал в Штатах; если АК-3 действительно стоящая вещь, как все говорят, мы, несомненно, еще услышим о них, но тебе не стоит беспокоиться, ох, не останавливайся… — застонала Одри.

Бенедикт резко сел. Он не ожидал услышать подобное о Фейнере, хотя все выглядело совершенно логично. Знает ли Луиза? Ревность, о которой он не вспоминал годами, снова заявила о себе. Знает ли Луиза, что ее поклонник, тщедушный химик, возвращается, чтобы расширить сферу деятельности в Америке главного соперника «Тауэрс» на европейском рынке? Ему стало физически нехорошо от одной мысли об этом.

В то время как Одри пыталась вернуть его руку на свое бедро, он понял, что ему необходимо выбраться из квартиры. Он узнал достаточно. Он больше ни одной минуты не хотел — не мог — играть спектакль, который знал, как свои пять пальцев. Следовательно, ему придется покинуть женщину разочарованной и взбешенной. Не в первый и не в последний раз он обращался с женщинами подобным образом. Ему всего лишь придется на совесть поработать в следующий раз, если, прости Господи, этот другой раз наступит. И тем не менее он хорошо знал, как уйти, избежав сцены. Ему не хотелось возвращаться домой с красноречивыми царапинами на лице.

Он взял Одри на руки, почувствовав сквозь тонкую пижаму нагую плоть. Она испускала стоны и вздохи по дороге в спальню, где он мягко опустил ее на постель, о которой она говорила: размером «иногда на двоих» — больше, чем односпальная, но и не совсем двуспальная кровать, так как ничего другого в комнату было втиснуть невозможно. Одри выскользнула из пижамы и послушно перевернулась на живот, но даже это его не возбудило.

Он обязан выяснить, знает ли Луиза о возвращении Фейнера в Штаты в качестве их грозного соперника. Он наклонился и поцеловал упругую плоскую задницу, но как раз в тот момент, когда Одри начала вскрикивать от удовольствия, он начал отступление к выходу со словами:

— Дорогая, мне надо идти… надо возвращаться в Нью-Йорк на встречу рано утром… Прости, но я вернусь…

Ее вскрики превратились в завывание, и она завопила:

— Только через мой труп! Только через мой труп.

Он слышал, как она рыдала и проклинала его, пока дожидался лифта. Когда он ступил в кабину, она рывком распахнула дверь и швырнула ему колье. Но двери лифта уже закрылись, и украшение отскочило назад на лестничную клетку.

Покинув многоквартирный дом, Бенедикт почувствовал, что, задыхаясь, ловит ртом свежий воздух. Он глубоко вдохнул и помедлил секунду, прежде чем направиться к своей машине. И в этот момент он услышал, как со стуком поднялось окно, а затем последовал звон металла. Колье ударилось о тротуар прямо у его ног. Одри не стала кричать в окно, как он и ожидал. Он знал, что основным принципом в жизни Одри было «что могут подумать люди».

Он нагнулся поднять колье, которое теперь состояло из двух частей. Он отдаст его починить и вернет ей в паре с соответствующим браслетом, а также сочинит записку, которая позволит ей сохранить в своих глазах имидж роковой женщины. Ему придется. Он не сомневался, что когда-нибудь ему снова понадобится полезная дура. По дороге в аэропорт, где его ждал личный самолет, он мысленно сделал заметку — выяснить рыночную цену фирмы «Эвербах». Из информации, полученной от Одри, следовало, что цена скоро стремительно подскочит. Причина предстоящего взлета акций была ему отвратительна, но по крайней мере он заработает на этом хоть какие-то деньги.

Прага, 1968

Когда профессор Юта попросил ее зайти до конца рабочего дня, Наташа тотчас подумала, что он хочет сказать ей, что Петера амнистировали, что он возвращается домой и жизнь, которая словно замерла на пятнадцать месяцев, две недели и полтора дня, начнется снова.

Пока она бежала вверх, преодолевая два лестничных пролета, к аскетическому кабинету профессора в ослепительно белой дерматологической клинике, где она заканчивала курс по косметическому уходу за кожей тела и головы, она напевала себе под нос: «Петер возвращается домой; папочка Кристины возвращается домой, Петер возвращается домой…»

В кабинете секретарши не было ни души. Наташа была слишком взволнована, чтобы сидеть. На столе лежал выпуск ежедневной газеты с новыми сообщениями о том, что намерен осуществить потрясающий Александр Дубчек. Они с матерью с трудом верили тому, что читали с тех пор, как отменили цензуру.

Теперь они могли прочесть в своих газетах, что говорила о них пресса за рубежом. Там называли это «пражской весной марксизма с человеческим лицом», но сейчас уже начало июня, лето! С момента вызывающего изумление назначения Дубчека на пост первого секретаря в январе планы его реформ становились все смелее, и наглядным свидетельством перемен было освобождение политических заключенных и свежее молоко в магазинах на прошлой неделе.

Однажды ужасным, очень холодным мартовским вечером год назад Петер не вернулся домой с работы. В одиннадцать часов ей сказали, что его перевели в Хомутов, один из самых загрязненных промышленных городов Чехословакии. С тех пор она потратила все их сбережения до последнего гроша и все свое свободное время, пытаясь выяснить, какое Петер совершил преступление и как добиться его освобождения. Все безрезультатно.

Коллеги Петера по работе были слишком напуганы, чтобы говорить, и ей удалось узнать только одно: он каким-то образом участвовал в распространении «вредительских документов, направленных против партии». Она знала, что это ложь, но через неделю ей дали два часа на то, чтобы покинуть их милую квартирку на последнем этаже, сказав, будто они с Петером жили там незаконно, и ей повезло, что она сама избежала ареста.

Вместе с маленькой дочкой Кристиной она вернулась в дом своей матери и в салон красоты. И там прошлым летом она неожиданно получила приглашение, скорее напоминавшее приказ, поступить на курсы высокой квалификации по удоду за кожей и волосами в престижной пражской клинике, где занятия проводились три раза в неделю. Наташа была уверена, что Людмила каким-то образом устроила это, хотя ее имя никогда не упоминалось, а в тех редких случаях, когда они имели возможность поговорить по телефону, Наташа совершенно забывала спросить сестру.

Без сомнения, учеба в клинике помогла пережить боль разлуки с Петером и сделала не таким скучным обслуживание стареющих и словоохотливых клиенток матери. Поскольку профессор Юта был человеком выдающегося ума и сумел собрать вокруг себя группу одаренных учителей, впервые в жизни Наташа почувствовала, что ей нравится ухаживать за чужой кожей и волосами. В прошлом году на занятиях часто не хватало необходимых для работы средств, но это даже было своего рода вызовом; Юта и его небольшой коллектив сотрудников показывали студентам, как использовать растительные вещества, простоквашу и фрукты, чтобы приготовить различные эмульсии, настойки и лосьоны. Одним из самых необыкновенных средств была повязка из паутины, которой студенты бинтовали царапины на руках. С каким благоговейным трепетом они следили за процессом заживления и обнаружили, что паутина, похоже, действительно способствует заживлению ран.

Наташа подпрыгнула на месте, когда профессор Юта дружески положил ей руку на плечо. Встретив взгляд ее искрящихся глаз и улыбку, от которой на щеках появлялись ямочки, он подумал: какая же прелестная, чистая и неиспорченная эта девушка.

— У меня есть для вас интересные новости, дорогая, — начал он.

— Да-да. Это… должно быть… Петер…

Юта нахмурился, потом опять кротко улыбнулся.

— Еще нет, еще нет, но, конечно, я уверен, можно надеяться на известие о возвращении вашего мужа скоро, очень скоро. В настоящий момент вам представилась возможность, о которой я смело могу сказать, что она исключительная.

Выражение лица Наташи моментально изменилось: о чем это он, что такого интересного мог сказать ей профессор, помимо новостей о возвращении Петера? С тех пор, как его сослали, она получила от него всего лишь пять-шесть писем, причем два из них за последний месяц, и при чтении складывалось впечатление, будто они написаны под диктовку.

— У вас очень знаменитая сестра, и она делает честь нашей стране. — У профессора был очень звучный голос, наводивший Наташу на мысли о церкви, где она не была уже много лет. Возможно, ей стоит пойти туда снова и помолиться за возвращение Петера. Да, в ближайшее воскресенье она так и сделает.

Она почти не слушала Юту. Все знают, что у нее есть знаменитая сестра. И что? Людмила не в силах была вызволить ее мужа из ада, каким является жизнь в Хомутове. Людмила была также не в силах спасти их квартиру. Слишком большое расстояние пролегало между ними.

— Похоже, что наша Дерматологическая клиника пользуется весьма высокой репутацией в Соединенных Штатах. Их правительство предложило обменяться опытом: из Америки должна приехать делегация, чтобы изучить то, чем мы занимаемся, а небольшая группа специалистов, которую я буду возглавлять лично, отправится в командировку в Соединенные Штаты, в Нью-Йорк, чтобы обсудить наши проблемы. Есть предложение включить вас в состав делегации.

Наташа смотрела на Юту, не веря своим ушам. Командировка в Нью-Йорк? Чтобы она встретилась с сестрой? По щекам потекли слезы. Она не знала, что сказать, и выдавила лишь одно слово:

— Когда?

— Ну, разумеется, подготовка потребует длительного времени. Я изложил в общих чертах проект предложения. Он должен получить одобрение. Возможно, поездка состоится в конце этого года, но необходимо, чтобы вы были готовы выехать в любое время, а потому вам предлагается начать оформление паспорта уже сейчас. Вот бланк заявления. Заполните его и принесите мне вместе с шестью фотографиями. По этому адресу завтра утром вас будет ждать фотограф.

Наташа возвращалась домой, точно в полусне. Она не представляла, как скажет матери, что она вошла в число избранных, кто поедет в служебную командировку в Америку потому, что ее сестра была знаменитой Луизой Тауэрс, урожденной Людмилой Суковой из Праги. Если прежде это вовсе не принималось в расчет, то сейчас, когда у власти стоял Дубчек, это имело колоссальное значение.

Словно для того, чтобы и без того необыкновенно удачный день стал еще радостнее, Наташина двухлетняя дочь Кристина встретила ее в дверях с новым письмом от Петера. Обычно в таких случаях она хватала ребенка в охапку и мчалась наверх в спальню, в которой сама выросла, чтобы прочесть письмо вслух от первой до последней строчки, надеясь, что маленькая Кристина с ангельским личиком, быть может, больше запомнит о своем отце. Но сегодня новости профессора Юты затмили получение письма.

— Мама, мама! Где ты, мама?

Бланка Сукова находилась там же, где и всегда в пять тридцать дня — в косметическом салоне на первом этаже, накручивая жидкие волосы на палочки для химической завивки, прикрепленные к доисторическому приспособлению для перманента, и ополаскивая волосы в одной из двух треснувших раковин, которые, сколько Наташа себя помнила, всегда текли.

Мать не подняла головы, когда на пороге появилась Наташа с Кристиной на руках. Увидев, что одной из трех клиенток была тетя Камилла, Наташа приветственно помахала рукой и ретировалась. Если она хотя бы намекнет в присутствии тети на то, что сказал Юта, через несколько часов об этой новости узнает весь город.

Почти обо всем, что рассказывал в письме муж, он уже писал раньше. «Погода плохая. Мы дышим воздухом, который пахнет гарью. Ядовитые отходы собираются в облака над крышами домов, а потом с дождем попадают на нашу кожу. Меня перевели на сталелитейный завод». Однако, прочитав последний абзац, Наташа крепко прижала к себе Кристину и покрывала поцелуями ее личико до тех пор, пока девочка не разразилась протестующими воплями.

«Самая лучшая новость состоит в том, что я спрашивал, сможем ли мы вернуться к своим родным и когда это произойдет, и мне ответили, что дело каждого ссыльного в настоящее время пересматривается, и до конца года мы, без сомнения, вернемся домой. С каждым днем я все сильнее люблю тебя и нашу красавицу дочку».

Успеет ли Петер вернуться домой до ее отъезда в командировку? Не огорчится ли он, что она уезжает так далеко? Нет, конечно нет. Он всегда желал ей всего наилучшего. Сегодня вечером, когда Кристина ляжет спать, она напишет ему и поделится своей невероятной новостью, и Людмиле напишет тоже, хотя профессор Юта признался Наташе, что ее сестра скорее всего в курсе дела.

Закончив писать письма, Наташа никак не могла заснуть. Теперь, когда первое радостное потрясение начало проходить, она обнаружила, что боится, хотя и не понимала, что именно ее пугает. Неизвестность, наверное, и встреча с сестрой, которую она боготворила столько лет. Что, если она не понравится сестре? С тех пор, как Петера сослали в Хомутов, Наташа потеряла львиную долю своего веса, который набрала во время беременности, но, возможно, она намного полнее, чем нравится Людмиле. Она поклялась себя, что со следующего дня сядет на строжайшую диету.

Сделать это было невероятно просто. Напряженное ожидание, когда профессор Юта скажет ей, как обстоят дела, день за днем изматывало ее, лишая аппетита, так что она почти ничего не ела. Мать своими расспросами только усугубляла ее состояние. Стоило Наташе переступить порог дома, как та с побледневшим и напряженным лицом тотчас спрашивала:

— Ты узнала что-нибудь? Дата отъезда делегации еще не назначена?

Только во второй половине июля профессор Юта снова вызвал ее в свой кабинет. На этот раз Наташа не бежала сломя голову вверх по лестнице. С понедельника в воздухе витало некое зловещее предчувствие, так как просочились слухи, будто Москва обеспокоена тем, что процесс либерализации, начатый Дубчеком, идет слишком быстро и становится неуправляемым.

Дядя Иво, которому словно доставляло удовольствие передавать дурные вести, заходил к ним рассказать, что слышал от своих деловых партнеров, будто советские войска проводят маневры на чешской границе.

— Мне это не нравится, — стонал он. — Если мелкие подачки Дубчека означают, что мы должны смириться с присутствием на нашей земле советских войск, я предпочел бы остаться нищим. И станет только еще хуже, а не лучше.

Выражение лица Юты не развеяло ее пессимистическое настроение, хотя его слова, произнесенные тем же звучным голосом, могли бы ее успокоить.

— У меня хорошие новости, дорогая. Меня пригласили на конференцию, которая будет проводиться в начале следующего месяца в Словакии, в Университете Яна Коменского в Братиславе. Очень важно обсудить, каковы последствия жизни в промышленных зонах для тела человека, его кожи, и насколько это связано со старением организма. Туда приедут представители из Института гериатрии Анны Аслан в Бухаресте — я знаю, что они проводили интересные исследования, — и группа ученых из Венгрии, — он замолчал и посмотрел на нее так, что Наташа почувствовала себя неуютно. — Предполагалось послать туда Сважкову, но у нее отец в больнице. Я хочу, чтобы вы поехали со мной в качестве помощницы. Это даст нам возможность обсудить повестку дня нашей командировки в Соединенные Штаты.

— Я обязательно должна ехать? — Наташа знала, что ей не следует спрашивать об этом, но она почувствовала беспокойство. Каждый раз, когда дома раздавался звонок в дверь, она надеялась увидеть на пороге Петера. Логично, если она будет в Соединенных Штатах, когда он вернется в Прагу, но в Братиславе? Он наверняка сочтет это странным. У них в клинике были и другие сотрудники. Почему профессор Юта не выбрал кого-нибудь их них?

— Я не могу принуждать вас, но вы оказали бы… — Он замялся, а затем продолжил: — Большую помощь мне, нашей стране. Имя вашей сестры хорошо известно в Восточной Европе. Возможно, вы даже не представляете себе истинные масштабы ее славы.

Она действительно не представляла, но в настоящий момент ее это не заботило. Лицо Юты приобрело красноватый оттенок. Без дальнейших расспросов она поняла, что Юту каким-то образом вынуждают взять ее с собой. В любом случае у нее нет выбора. Он был не только ее учителем; по сути дела он был ее начальником. Она выросла, зная, что невыполнение приказов влечет за собой немилость, если не хуже. Она выросла, зная, что задавать вопросы и пытаться выяснить, что кроется за определенными словами и поступками, не только бесполезно, но еще и опасно.

— Сколько продлится конференция?

— Три дня.

— Когда мы должны ехать?

— В начале августа.

Когда она сообщила обо всем матери и Бланка отреагировала с нескрываемой радостью и гордостью, Наташа постаралась выбросить из головы тревожные мысли.

Долгожданный звонок Людмилы последовал за неделю до Наташиного отъезда, как раз в тот момент, когда она помогала матери в салоне. Поскольку их могли прервать в любую минуту, Людмила по обыкновению говорила очень быстро и только о самом существенном, и речь шла не о тех замечательных новостях, о которых Наташа писала ей — о возможной командировке в Соединенные Штаты, — но, к большому удивлению Наташи, о конференции в Братиславе. Невероятно, как Людмила могла так быстро узнать об этом?

— Очень важно, чтобы ты поехала, сестренка, — Наташе показалось, что голос Людмилы звучит несколько взволнованно. — Слушайся во всем профессора Юту. Твое будущее в очень большой степени зависит от него.

Потом она, как обычно, попросила позвать к телефону мать. Им повезло: их разговор не прервали, хотя слышно было все хуже и хуже. Затем она еще раз захотела поговорить с Наташей, прежде чем повесить трубку.

— Даже если ты не понимаешь всего, обещай, что доверишься мне, Наташа. Все идет по плану, не сомневайся: мы не забыли ни маму, ни Петера, ни Кристину. Выполняй указания и верь мне.

Довериться своей знаменитой сестре? Разумеется, Наташа ей верила. Но что же такое она имела в виду? Позже слова Людмилы все время вспоминались ей, не давая покоя. Когда она обратилась за объяснениями к матери, Бланка отвечала с несвойственной ей уклончивостью.

На следующей неделе, в выходные мать устроила для нее небольшой прощальный обед, пригласив пару школьных подруг с мужьями, а также тетю Камиллу и дядю Иво. Если бы только Петер был дома… Наташа попыталась насладиться svickova — мясом со специями, тушенным в духовке, которое подают с густой сметанной подливкой — великолепно приготовленным матерью, знавшей, что это любимое блюдо Наташи.

Когда все разошлись по домам и Наташа вместе с матерью мыла посуду, Бланка неожиданно расплакалась.

— Боже мой, мама, что случилось? — воскликнула Наташа.

Мать отчаянно затрясла головой и вытерла глаза влажным кухонным полотенцем.

— Прости, прости меня… Я плачу от… от радости. У тебя все будет просто замечательно…

Наташа заставила мать посмотреть себе в лицо.

— Ты от меня что-то скрываешь? Людмила что-то сказала тебе? Мне все это не нравится. Я волнуюсь. Может, мне не стоит ехать в Братиславу?

Лицо матери внезапно исказилось, и выражение его испугало Наташу.

— Ты должна ехать. Ради нас всех. Если здесь положение изменится… Ты — наша единственная надежда.

— О чем ты? — теперь Наташа испугалась по-настоящему. — Я уезжаю всего на три дня… разве нет?

Ее мать, не переставая вытирать глаза кухонным полотенцем, заговорила шепотом.

— Я намеревалась объяснить все завтра, но не могу ждать. Поговорим сейчас.

Двигаясь, словно лунатик, Наташа последовала за матерью к старому дивану, который много лет подряд был местом, где происходили задушевные беседы между матерью и дочерью. Вещи, знакомые с детства — дедушкины часы, отцовское деревянное кресло-качалка, старомодные фотографии давно усопших дедушек и бабушек, дядюшек и тетушек, — все это вдруг стало до боли дорогим и важным. Едва мать заговорила, у Наташи появилось дурное предчувствие.

— Ко мне приходил один человек. Я собиралась сказать тебе завтра, прямо перед твоим отъездом. Я хотела, чтобы у тебя осталось меньше времени на раздумья и переживания. Это был сотрудник американского посольства, — мать замолчала, увидев страдальческое выражение лица Наташи.

— Что, мама? Что он сказал? Ох, мама, пожалуйста, пожалуйста, скажи мне… или я никуда не поеду…

— Разработан целый план. Сначала ты, потом Кристина и я, а потом Петер…

Наташа заметила, что у матери дрожат руки. Она накрыла их своими.

— План?

— От Братиславы до Вены всего-то около тридцати километров, — зашептала мать. — До Вены и свободы. Профессор Юта — твой билет на свободу. Мне сказали, что когда ты приедешь в Братиславу, тебе выдадут паспорт с проставленной выездной визой, чтобы ты могла присутствовать на другой встрече в Вене. — Ее голос прервался, но сквозь слезы мать хрипло прошептала: — На встрече с сестрой, чтобы обсудить командировку в Соединенные Штаты. К концу года, — она зашмыгала носом, пытаясь сдержать слезы, — мы будем все вместе, свободные, там, целые и невредимые, благодаря политике Дубчека и деньгам и влиянию мужа твоей сестры.

Наташа тоже разрыдалась.

— Я не поеду. Я не поеду и не брошу Кристину… если все, что ты говоришь…

Мать снова схватила ее за руку, стиснув с такой силой, что стало больно.

— Послушай меня, девочка, это делается не только ради тебя. Это ради всей семьи. Если ты сейчас уедешь с Кристиной, найдется немало людей, недовольных всем, что делает Дубчек. Ваш отъезд вызовет у них подозрение. Нельзя спешить, нужно быть осторожными и осмотрительными, но, как сказала твоя сестра, доверься ей. Все хорошо организовано. Наши с Кристиной бумаги готовы к рассмотрению, — мать внезапно встала и направилась в кладовку, где хранился уголь; сколько Наташа себя помнила, там, под брикетами с углем, находилась съемная половица, под которой ее родители прятали деньги и документы.

Вернувшись, Бланка вручила Наташе большой конверт. Внутри лежала пачка документов, бланки заявления с просьбой о выдаче паспортов, аккуратно заполненные рукой матери, а также комплект фотографий нужного размера матери и Кристины.

— Где бумаги Петера? — мрачно спросила Наташа.

— Ему отправили бланки заявлений. Он ждет, когда сделают его фотографии. Сотрудник американского посольства мистер Фле… Флетч, — мать никак не могла выговорить его имя, — Флетчер предупредил, что не нужно беспокоиться, так как Петер, возможно, не вернется в Прагу, но ему разрешат уехать из…

Наташа со слезами перебила ее:

— Как мы можем быть в этом уверены? Как я могу сделать это? Как? О, мама, я не могу бросить Кристину… не могу… не могу…

Мать, обняв, укачивала ее, не обращая внимания на рассыпавшиеся по полу выездные документы.

— Мы расстаемся ненадолго. Флет… Флетчер сказал, что до наступления осени мы с Кристиной получим паспорта и выездные визы, а потом и Петер. К Рождеству мы будем все вместе где-нибудь в свободном мире, там, где захочет Людмила. А дальше, если все получится так, как обещал Дубчек, мы сможем вернуться в Чехословакию, приезжать и уезжать, как могут делать, мне говорили, все люди в свободном мире.

Луизу только что избрали членом Почетного международного общества самых элегантных людей. Это никого не удивляло, согласно публикации французской газеты левого толка, которая помимо критики неуемного стремления американцев разделять людей на категории написала, сколько денег мадам Тауэрс потратила на туалеты за прошедший год. Они ошиблись, указывая сумму. На самом деле она потратила гораздо больше. И вот она здесь, в Париже, на демонстрации коллекций лучших парижских кутюрье, где из-за непостижимого отношения французов к кондиционированию воздуха (считавшегося предосудительным) и волосам под мышками у женщин (считавшимся достойными восхищения) она почти задыхалась от жары и смешанного запаха пота и дорогих духов, исходившего от окружавших ее дам. Некоторые из них, также числившиеся в списке самых элегантных женщин, были одеты по последнему писку моды нынешнего сезона — шелковые облегающие платья без рукавов!

Когда на подиуме дома моделей Пьера Кардена появилась невеста, Луиза издала легкий, хотя и хорошо слышный вздох облегчения. Ей не терпелось вернуться в «Ритц», принять освежающий душ и выпить чаю со льдом. А потом она снова попробует дозвониться в Прагу, чтобы удостовериться, что Наташа не уклонилась от поездки в Братиславу с Ютой. После стольких усилий, предпринятых Бенедиктом ради ее семьи, Луизе так и хотелось отругать Наташу за то, что та не проявила достаточного энтузиазма, разговаривая с ней по телефону неделю назад, но она понимала, что была не вправе делать это — ведь ее сестра плохо улавливает суть происходящего.

Со слов Бенедикта Луиза знала, что самое главное сейчас — время. Дни Дубчека были сочтены, и никто не догадывался, кто или что последует за ним. Было жизненно важно притворяться, будто русские по-прежнему терпимо относятся к марксизму с человеческим лицом, будто обмен опытом в области дерматологии между двумя странами — а, вероятно, даже между Соединенными Штатами и восточноевропейским блоком — вполне может стать реальностью с той точки зрения, которая представлялась русским наиболее привлекательной, то есть твердой валюты.

Когда Луиза вышла из «роллс-ройса» у отеля «Ритц», она услышала, что кто-то окликнул ее по имени. Она обернулась, и сердце у нее забилось. Это был Ян Фейнер, улыбающийся, выглядевший уверенным в себе Ян Фейнер, несмотря на мятый костюм из легкой хлопчатобумажной ткани и съехавший набок галстук, делавшие его похожим скорее на ученого-исследователя, которым он был в душе, чем на крупного бизнесмена, которым он стал. Он являлся не только президентом и генеральным директором «К.Эвери»; пресса недавно сообщила, что хотя в этом году ему только исполнялось сорок лет, он получил долю, стоившую сотни тысяч долларов, в компании «К.Эвербах» — гиганта, основателя «К.Эвери», за свое участие в разработке чудодейственного препарата АК-3, устраняющего угри и кожную сыпь, который после многих лет клинических испытаний, наконец, удостоился благословения Комиссии по контролю за качеством продуктов питания и медикаментов.

— Ян Фейнер! Что ты здесь делаешь?

В последний раз Луиза видела Яна несколько месяцев назад на официальном обеде в честь Бенедикта, состоявшемся в «Юлдорф-Астории» в Нью-Йорке. Бенедикт отнюдь не обрадовался, обнаружив в президиуме Яна, хотя тот был лишь одним из двадцати представителей фармацевтической промышленности, обладавших, по общему мнению, достаточным авторитетом, чтобы воздать должное Бенедикту Тауэрсу.

Луиза навсегда запомнит этот вечер потому, что на небольшом приеме для очень важных персон, предварявшем обед, в их с Яном отношениях был сломан лед. По сути, и льда-то никакого не существовало. Хотя, как она и предсказывала, когда Ян возвратился в Нью-Йорк, они неизбежно должны были время от времени встречаться, и тогда Ян впервые чувствовал себя уверенно и спокойно настолько, что смог отнестись к ней как к старой знакомой и коллеге, а не как к врагу. Возможно, это произошло потому, что Ян пришел на прием с роскошной, соблазнительно выглядевшей манекенщицей. Однако Луизе польстило, что через несколько минут незначительного разговора Ян забыл о своей красавице и ловил каждое ее слово, как и в прежние дни, пока к ним не подошел Бенедикт и не сказал, что настало время для торжественного выхода в банкетный зал.

— Какая удача! Я приехал сюда из Цюриха всего на сутки, — радостно объявил Ян. Он немного загорел, и это ему шло. — Я собирался позвонить тебе после своего возвращения в Нью-Йорк на этой неделе. Мне хотелось кое-что обсудить с тобой.

Луиза улыбнулась.

— И мне тоже повезло. Сегодня вечером вы мне не понадобитесь, Теренс, — обратилась она к шоферу. — Пожалуйста, позвоните мне утром около восьми.

Ян взял ее за руку.

— Как насчет того, чтобы пообедать со мной вечером? Утром я улетаю в Штаты. Не могли бы вы с Бенедиктом составить мне компанию?

Луиза покачала головой.

— Бенедикта здесь нет. Он в Нью-Йорке, ему необходимо закончить дела. Я встречаюсь с ним в Вене в эти выходные.

Ян лукаво усмехнулся.

— Ну, тогда мы пообедаем вдвоем. Обещаю не поминать прошлого. Сейчас я думаю о будущем.

Луиза сообразила, что Теренс все еще стоит у нее за спиной.

— Можете идти, Теренс, вы не нужны мне вечером. — Она задумчиво посмотрела на Яна. — Что ж, почему бы и нет? Если ты уезжаешь в Штаты, ранний обед меня бы тоже устроил. Я в Европе по совершенно особому делу, думаю, ты меня прекрасно поймешь, когда узнаешь.

Они договорились встретиться в баре «Вандом» в половине седьмого. Луиза приняла душ, вымыла и высушила волосы; новая стрижка от Видала Сассуна не требовала укладки — спереди волосы были длиннее, чем сзади, — и превосходно смотрелась на ее эффектных фотографиях, сделанных Ричардом Эведоном, которые появились в последнем номере американского журнала «Вог». Луиза призналась себе, что сожалеет, что от прежнего застенчивого Яна, который терял от нее голову, кажется, не осталось и следа; но кроме того она была заинтригована. Неужели она утратила власть притягивать мужчин? Неужели ее увенчавшаяся успехом попытка похоронить чувство, которое психотерапевт назвал «сексуальным влечением» к Чарльзу, привела к тому, что в ней что-то умерло, зачахло?

Чарльз и Блайт развелись. Ходатайствуя о разводе, Блайт выдвинула в качестве причины грубое обращение: «Он больше времени проводил в разъездах, чем дома; «Луизу Тауэрс, Инкорпорейтед» он любит больше, чем меня». Какой насмешкой показалось заявление Блайт Луизе, когда та узнала об этом. Бенедикт настаивал, чтобы они проводили как можно больше времени вместе, желая «помочь Чарли пережить это». Для нее было пыткой видеть страдающего Чарльза и чувствовать, что она не в состоянии залечить его раны.

Она тайно ходила на прием к психотерапевту, и тот во многом помог ей. Он заставил Луизу осознать, что первопричиной ее желания явилась, как она и подозревала, утрата юности и то, что за все свои жизненные достижения ей приходилось сполна платить. А кроме того, она не только была замужем за человеком намного старше себя, она еще была замужем за очень деспотичным человеком. А поскольку она сама была властной женщиной, это столкновение характеров и послужило основой для внутреннего конфликта.

Психотерапевт помог ей избавиться от опасного чувства жалости к себе, проявлявшегося в сексуальных фантазиях, направленных на пасынка. Она преодолела это. Она научилась отстаивать все то, что считала важным в своих отношениях с Бенедиктом, полностью подчинялась ему во всех несущественных мелочах жизни, и благодаря этому ее брак только выиграл. И сейчас она совершенно счастлива. А разве нет? Она поступила так, как опять-таки посоветовал ей психотерапевт: когда у нее возникал подобный вопрос, она намеренно начинала думать о чем-то другом, более важном.

В то время, как Луиза просила соединить ее с домом своей матери в Праге, шофер Теренс докладывал по телефону месье Прелентану, шефу службы безопасности «Тауэрс фармасетикалз» в Париже, в какое время он заехал за мадам Тауэрс, где она была, с кем встречалась или кого посещала, и какие распоряжения она дала ему относительно сегодняшнего вечера и завтрашнего дня. Он привык делать это всякий раз, когда мадам Тауэрс приезжала во Францию. На ежегодных собраниях служащих европейских отделений «Тауэрс» он узнал, что подобные отчеты входили в обязанности его коллег, работавших в других странах. Он полагал, делается это в целях безопасности Мадам, чтобы предотвратить похищение, или потому, что мадам Тауэрс, будучи намного моложе своего мужа, была, как шутили между собой шоферы, таким душистым горшочком меда, несмотря на ее ледяные манеры, что старик Тауэрс хотел убедиться — вокруг этого лакомства не кружатся другие пчелы.

Поскольку Теренс гордился своей способностью не упускать ни единой мелочи, он почти дословно повторил, что слышал, сделав только одну вполне естественную ошибку в произношении, назвав Яна Жаном.

Месье Прелентан тоже умел выполнять приказы. Он откомандировал сотрудника службы безопасности на мотоцикле к отелю «Ритц», распорядившись следить за мадам Тауэрс сегодня вечером, и составил обычное донесение в главный офис в Нью-Йорке.

Это было не в ее правилах, но, собираясь на обед со своим давно потерянным другом, Луиза примерила еще одно платье, прежде чем решила вернуться к первоначальному варианту. Она понимала, что это своего рода вызов. Она знала, что Бенедикт не любит платье, которое она все-таки выбрала — не потому, что оно было уродливым, но именно потому, что оно было необыкновенно красивым: с юбкой-клеш и лифом из блестящего фая персикового оттенка и тонюсенькими тюлевыми бретелями с соответствующим тюлевым болеро. Курреж, автор этой модели, не захотел ни на миллиметр удлинить юбку, но Бенедикт предъявил ей ультиматум насчет длины, которую он готов стерпеть, и она предпочла не пренебрегать его мнением. Несмотря на то, что платье было до колен, ничуть не выше, расклешенная юбка вздымалась при ходьбе, открывая ее длинные, стройные ноги, обтянутые не требовавшими ни пояса, ни подвязок, недавно вошедшими в моду колготками персикового оттенка и блестящими, как и платье. Ноги словно росли прямо из подмышек.

В шесть двадцать, когда она пудрила свои белые плечи нового сорта светящейся пудрой, взятой из лаборатории, зазвонил телефон. Голос матери звучал настолько ясно и отчетливо, словно она находилась рядом, в той же комнате. Прежде, чем Бланка успела ей рассказать то, что Луизе не терпелось узнать, она расслышала слезы в голосе матери и свежую боль от разлуки со своим единственным оставшимся чадом.

— Да, Наташа уехала в Братиславу. Ох, Людмила, это было так трудно. Вопросы! Столько вопросов. Но, конечно, нельзя винить ее. Мне было трудно, очень трудно убедить ее, что мы должны верить всему, что ты говоришь, всему, что ты пытаешься для нас сделать.

Луиза всегда расстраивалась, когда слышала, как мать называет ее прежним именем, вызывая из небытия призраки, воспоминания о которых были невыносимы. И не важно, с каким нетерпением она ждала звонков из Праги, всегда повторялось одно и то же. Едва она слышала до боли знакомые голоса родных, как тотчас же ее охватывало желание поскорее закончить разговор, и тогда она вновь почувствует себя уверенно в своем настоящем, благополучном и безопасном мире.

— Наверное, это потому, что я чувствую себя виноватой, — сказала она Яну, объясняя свое опоздание почти на сорок минут. — Мне хочется повесить трубку сразу, как только мама начинает говорить. У меня сердце разрывается, когда я слышу нотки благодарности в ее голосе за то немногое, что я могу сделать для них… потому что я так хорошо понимаю, чего я избежала, что есть у меня и что есть у них, с Дубчеком или без Дубчека.

Еще пять минут назад Ян был готов уйти, не уверенный больше в том, что Луиза Тауэрс уже бессильна заставить его трепетать перед собой, и больше не испытывая гордости, что, увидев ее, он ухитрился полностью сохранить самообладание и вести себя естественно, пригласив ее на обед, точно он всегда относился к ней, как к другу и товарищу по работе, и только. Он снова начал ненавидеть ее, когда вдруг, даже еще не увидев ее, он почувствовал кожей: она вошла в бар.

Он увидел, как другие посетители стали оборачиваться и перешептываться, увидел, как все мужчины в баре с одобрением провожали ее взглядом, когда она проходила мимо, и вот она очутилась перед ним, ледяная принцесса в сверкающем наряде персикового оттенка, ее плечи цвета слоновой кости и глубокая ложбинка между грудей просвечивают сквозь дурацкий тюлевый жакетик.

В ее глазах стояли слезы, и она без конца извинялась за опоздание, открывая ему свои самые сокровенные чувства, передавая эмоциональный настрой разговора с матерью в Праге о своей младшей сестре Наташе, отправившейся в самое важное путешествие в своей жизни, в путешествие на Запад, в объятия Луизы, к свободной жизни.

Неужели она так изменилась? Неужели это та самая Луиза Тауэрс, которую он столько лет пытался возненавидеть, недосягаемая на своем пьедестале Луиза Тауэрс, равенства с которой он поклялся добиться, которая презрительно и надменно отвергла его? Или просто она была единственной женщиной на свете, которая могла в одно мгновение пленить его, заставив забыть все совершенные ею ужасные поступки; а возможно, он был единственным человеком, с которым она могла расслабиться, излить душу, довериться?

— Я заказал столик в «Тальване», — сказал он, попросив вторую порцию мартини для себя и перье для нее.

— О, — в ее голосе послышалось разочарование.

— Ты предпочла бы пообедать где-нибудь в другом месте?

— Пожалуй, да, если ты не возражаешь. Конечно, это один из самых лучших ресторанов в мире, но… ну… — она не закончила фразу. В этом не было необходимости. Наверное, Бенедикт Тауэрс был постоянным клиентом этого ресторана, сказал себе Ян. И не в том дело, что она боялась: а вдруг их увидят вместе; она просто не хотела создавать себе лишних проблем. В определенном смысле он не винил Бенедикта Тауэрса. Как ни странно, но именно Полина Сикорская, польская девушка, на которой Виктор почти уговорил его жениться в свое время, как-то предположила, что Бенедикт Тауэрс выслал его потому, что ревновал к своей жене, а не потому, что считал бездарным или недостойным уважения.

Сейчас, глядя на Луизу, которая выглядела — если такое вообще возможно — намного привлекательнее, чем в их последнюю встречу, он не мог винить того, другого мужчину, за ревность. Если бы она принадлежала ему…

Она пристально смотрела на него своими темными глазами.

— Мы можем спокойно пообедать здесь.

— Нет, — твердо сказал он, преисполненный решимостью настоять на своем и вести себя с ней как настоящий мужчина, каким он теперь без всяких усилий был с другими женщинами.

— Мы поступим, как настоящие старомодные гуляки. Прошвырнемся по Вандомской площади, поглазеем на витрину магазина канцелярских принадлежностей на Кассегрен, на Селлерье де Франс — на случай, если вам нужна еще одна дамская сумочка со страусовыми перьями, мадам. Мы взглянем на самые лучшие духи в мире в витрине «Герлен» и понюхаем колбасы у «Гаргантюа» за углом на улице Сен-Оноре. Потом… — Ян нахмурил брови. — Придумал. Мы пообедаем на Сен-Оноре, 24 — «Абсент», декор в стиле Belle Epoque, самые элегантные и красивые люди Парижа и восхитительная утка. Ну, что скажешь?

На секунду перед ней предстал прежний, околдованный ее чарами Ян, показался и тотчас исчез, а на смену опять явился этот забавный, разговорчивый, остроумный, обаятельный человек, который каким-то образом ухитрился совместить польские манеры Старого Света и американскую предприимчивость Нового. За это он еще больше нравился ей.

— Звучит заманчиво.

Ян подозвал официанта и написал записку Клоду, знаменитому бармену, владельцу бара «Вандом», и через пятнадцать минут ему передали, что их ждут в «Абсенте».

Только тогда, когда Луиза закончила рассказывать Яну о замужестве Наташи, рождении Кристины и о том, что Бенедикт предсказывал относительно будущего Чехословакии, он насмешливо заметил, что она, похоже, разучилась держать язык за зубами.

— В былые времена я не мог вытянуть из тебя ни слова о твоей семье и о тебе. Ты рассказываешь мне все это потому, что боишься, будто я начну расспрашивать тебя о твоем коэффициенте прибыли?

— Коэффициент прибыли? — Луиза с большим удивлением посмотрела на него.

— Ты не обманешь меня, Луиза. Тебе все известно о процентах с инвестированного капитала, но дело в том, что именно об этом я и хотел с тобой поговорить. Благодарю, милая леди, за все чудесные комплименты, сказанные сегодня вечером в мой адрес, а также в адрес фирмы «Эвербах». Теперь моя очередь. Я очень внимательно наблюдал за «Луизой Тауэрс, Инкорпорейтед» в течение довольно долгого времени. Мое мнение таково, что несмотря на твои блестящие идеи, явную симпатию к тебе со стороны общественности, особенно в те моменты, когда ты сама появляешься на публике, — даже если я сам не присутствовал на твоих выступлениях, поверь мне, я просил о каждом из них составлять отчеты и докладывать мне наряду с итоговыми цифрами товарооборота — я убежден, что твои дела зашли в тупик. Не похоже, чтобы «Луиза Тауэрс» процветала.

Луиза попыталась возразить, но он жестом остановил ее.

— Я не хочу оскорбить тебя. Я просто думаю, что «Луиза Тауэрс» не котируется высоко среди приоритетов «Тауэрс фармасетикалз». Ты не в состоянии расширить дело потому, что основная компания либо не желает расширения твоего предприятия, либо слишком занята решением своих многочисленных задач, чтобы оказать твоей фирме достойное внимание и финансовую поддержку, а сейчас фирма отчаянно нуждается и в том, и в другом. Когда пару лет назад «Физер» купил «Коти», я решил, что следует ждать определенных действий со стороны «Тауэрс», но нет, ничего вообще не изменилось. Я знаю, что «Скибб» и «Лилли» составляют рейтинги спроса на товары косметических компаний, которые они хотели бы приобрести. Возможно, они толком не знают, как ими управлять, мы все недостаточно хорошо это знаем, однако сама по себе идея весьма соблазнительна. Уолл-стрит все время твердит, и многие прислушиваются к мнению экспертов: «Косметическое производство является залогом стабильности, который переживет любой экономический кризис». Какое замечательное сочетание, и что может быть более естественным, чем сотрудничество современной фармацевтической компании с ее внутренним исследовательским потенциалом с косметической фирмой? До сих пор производство косметики сводилось едва ли не к надомному промыслу, где всем заправляли две старухи, Арден и Рубинштейн, которые указывали своим державным перстом из окна и говорили: «Носите розовый», — и толпы женщин слепо им повиновались. Поспеют наши конкуренты в области фармацевтики вовремя к пиршественному столу или нет — а я убежден, что они намерены это сделать, — уже сейчас для «Луизы Тауэрс» является серьезным соперником энергичный новичок, «Эсти Лаудер».

Луиза, сидевшая спокойно, вдруг сделала движение, словно собиралась уйти, но Ян не обратил внимания.

— Уверен, ты знаешь, чем занимается «Лаудер» в своей недавно образованной клинике: косметика без запаха, не вызывающая аллергии, вся продукция проверяется тем модным дерматологом из Нью-Йорка Орентрейчем, все материалы для прессы готовит блестящий редактор, прежний ведущий косметического раздела «Вог». Умно придумано, очень умно, сыграть на невысказанных страхах женщин о здоровье своей кожи. И упаковка тоже превосходна, обтекаемые формы с почти медицинскими аннотациями, и это необычное, но замечательное приспособление типа скользящей шкалы на прилавке, отвечающее на вопросы покупателей в самой упрощенной и доступной форме. И это понимание психологии очень важно. Женщины тогда и начинают покупать, когда верят во что-то. Сначала «Лаудер» потеряет деньги, но вот посмотришь, клиника вырастет до гигантских размеров, и найдется немало подражателей среди других компаний, наверняка — «Ревлон», и все они нанесут серьезный урон репутации «Луизы Тауэрс» как эксперта по уходу за кожей номер один. Итак, у меня есть предложение, которое может показаться тебе неожиданным, но я хочу, чтобы ты ничего не говорила, пока я не закончу.

Ян подозвал официанта, который приблизился к ним и наполнил опустевшие бокалы. Откинувшись на спинку удобного мягкого стула, он заметил, что Луиза расстроена. Он не рискнул бы поручиться, будто точно знает причину, но полагал, что его догадки верны. Невольно он затронул больную тему. Это казалось почти невероятным и тем не менее объясняло множество загадок, ставивших его в тупик, когда речь шла о компании «Луиза Тауэрс». Бенедикт не желал слишком успешного развития фирмы собственной жены. Если Тауэрс ревновал к нему, в то время глубоко не уверенному в себе, ничтожному, нищему и не игравшему никакой роли в жизни Луизы, может ли быть, что Тауэрс ревновал также и к своей жене?

Ян изгнал малейшие оттенки чувства из своего голоса, стараясь сохранить деловой тон, насколько это вообще было возможно в присутствии женщины, которой никогда не суждено узнать, как на самом деле он к ней относится.

— Как тебе, наверное, известно, сейчас фирма «Эвербах» собирается заняться косметическим бизнесом не только в Европе, но и в Соединенных Штатах. Мы провели исследование, из которого совершенно очевидно, что производство косметики имеет широкие перспективы. И это не детские игрушки. Мы просто вынуждены вложить большие средства в развитие этого направления. Я предложил купить компанию «Луиза Тауэрс», и проект получил одобрение моих боссов в Цюрихе. Договариваясь о цене, в качестве части мы хотели бы предложить десять процентов акций, контракт, возобновляемый через пять лет, и заработную плату для начала в размере трехсот тысяч долларов в год с гарантированным повышением не менее чем на десять процентов ежегодно, с предоставлением значительного расходного счета и недифференцированной пожизненной пенсии.

Его предложение было в высшей степени выгодным. Они оба понимали это, однако восхищение Яна лишь возросло, когда Луиза ничем не проявила своего отношения к сказанному. Как повезло Бенедикту Тауэрсу, снова подумал Ян. И не потому, что его жена была такой необыкновенной женщиной: она от природы обладала одним из самых важных достоинств императрицы красоты — загадочностью. Несмотря на неуклюжую, приземистую фигуру, мадам Рубинштейн умела производить впечатление таинственности — пока не открывала рот. Ян знал, в отличие от многих, что Луиза всегда владела этим даром, а за годы жизни с Бенедиктом Тауэрсом она научилась им пользоваться в совершенстве. В определенном смысле она походила на великую кинозвезду, стоявшую высоко на пьедестале, чтобы мир поклонялся и восхищался, но ее власть была гораздо больше. Одно милостивое, одобрительно слово из ее уст, и люди открывали кошельки и покупали, покупали любые чудодейственные средства, что бы она ни посоветовала.

Ян мысленно поздравил себя, что добился согласия боссов сделать столь экстраординарное предложение Луизе. Он тщательно исследовал свою совесть в поисках корыстных мотивов и не нашел ни одного. «Луиза Тауэрс» была золотым дном и как нельзя лучше устраивала «Эвербах». Если фирма «Тауэрс фармасетикалз» была не особенно заинтересована в производстве косметики, она сама ухватится за цену, которую компания «Эвербах» готова заплатить за детище Луизы.

Возвращаясь пешком в «Ритц», они оба не заметили мотоциклиста, следовавшего за ними на приличном расстоянии. Когда Ян вошел вместе с Луизой внутрь, секретный агент остался ждать на улице, так как его предупредили, что месье Фейнер остановился не в «Ритце», а в «Крилльоне», и что он обязан доложить, надолго ли Фейнер задержится в «Ритце», прежде чем вернуться к себе.

«Меньше пятнадцати минут, — с полным правом записал агент в своем блокноте. — Месье Фейнер прибыл с мадам Тауэрс в отель «Ритц» в 21:20 и покинул отель в 21:32».

Всего двенадцать минут, но их вполне хватило, чтобы Ян начисто позабыл всю свою деловитость, взял Луизу за плечи, прикрытые тюлем, и, с тоской посмотрев на нее, сказал:

— Мы оба прошли долгий путь со времен «Открытия». Сейчас я надеюсь, что дальше мы снова пойдем вместе. Я хочу сделать твое имя первым в мире косметики, и это только будет справедливо, так как ты самая красивая женщина на свете, — он постарался, чтобы его слова прозвучали беспечно, но ничего не получилось. — Я хочу, я могу и сделаю это, если ты согласишься с тем, что я говорил тебе сегодня.

Ее глаза сияли. Казалось, она была счастлива.

— Спасибо тебе, Ян, дорогой. Я очень и очень польщена. Дай мне поговорить об этом с Бенедиктом.

— Одно твое слово, и мои финансовые представители свяжутся с твоими.

Ян быстро поцеловал ее в губы, потом решительно повернулся и вышел на Вандомскую площадь, а потом он больше часа бесцельно бродил по Парижу, прежде чем вернуться в «Крилльон»; и все это время за ним неотступно следовал мотоциклист.

Когда Бенедикт прилетел в венский аэропорт, Луиза уже ждала его. Она обещала ему, что будет его встречать, потому что очень соскучилась, и всю дорогу до отеля «Империал» он ждал, когда жена заговорит о своем обеде с Яном Фейнером.

Он ждал, что она упомянет об этом по телефону, с тех пор как пять дней назад прочитал донесение службы безопасности. Разумеется, убеждал он себя, ее мысли заняты предстоящим приездом Наташи. Конечно, она сейчас не может думать ни о чем другом. И тем не менее Луиза знала о его отношении к Фейнеру. Когда она намерена объяснить ему, почему согласилась пообедать с президентом конкурирующей компании, с человеком, который что-то значил для нее в прошлом, с человеком, которого он ненавидел? И о чем они так долго говорили наедине?

Она казалась напряженной и с тревогой ждала новостей от Наташи, все еще находившейся в Братиславе. А та задержалась там из-за какого-то дурака бюрократа, которого не удовлетворили документы Юты, и он не был готов позволить Наташе выехать из страны на встречу со своей знаменитой сестрой без профессора.

Бенедикт не собирался пугать Луизу еще больше, но хотя сначала казалось, будто Дубчек добился некоторой передышки для осуществления своих либеральных реформ, теперь же русские снова поносили чешского лидера за «предательство интересов международного социализма» и выдвигали другие вздорные обвинения, называя его преобразования «служением империализму».

Бенедикт передал Луизе единственную хорошую новость, которую ему удалось узнать, рассчитывая, что она придет в себя, обретет дар речи и сможет говорить о чем-то еще, кроме спасительной миссии, которой он занимался в сотрудничестве с американским посольством в Праге, начиная с ранней весны.

— У тебя будет возможность с первых слов порадовать свою младшую сестренку: ее муж вернулся в Прагу и сейчас находится вместе с ее матерью и дочерью.

— Ой, как замечательно.

Луиза посмотрела на него так, как он всегда хотел бы, чтобы она смотрела: как на спасителя, божество, на мужчину, перед которым она навеки в долгу. Она взяла его под руку и положила голову ему на плечо. Он был доволен, что разрешил ей подстричь волосы, хотя с его стороны это была большая жертва — отказаться от удовольствия играть ее тяжелыми локонами. Стрижка подчеркивала безупречную симметрию ее головки, и это возбуждало его сексуально с первых минут, как она предстала перед ним в своем новом облике, воскрешавшем черты той Людмилы, уязвимой и наивной, в которую он так безрассудно влюбился.

Они занялись любовью сразу, как только приехали в роскошный номер отеля «Империал». Из-за того, что Бенедикт терзался ревностью и подозрениями, Луиза возбуждала его сильнее, чем когда-либо. Она не была похожа ни на одну из женщин, которых он знал: и в любви он редко чувствовал, что целиком обладает ею, даже когда слышал, как она кричит в экстазе, или тогда, когда он жестоко покидал ее, стоило ей приблизиться к оргазму, только затем, чтобы потом снова взять ее, когда она меньше всего этого ожидала — иногда спустя несколько часов, когда она уже была одета и собиралась уходить, когда он знал, что под элегантной одеждой она остается все той же трепетной, исполненной ожидания. Больше всего на свете его волновала мысль, что под сдержанной, часто холодной внешностью его жены скрывается ненасытное, вулканическое пламя, страсть, сильнее которой он никогда не встречал.

Освеженные ванной и одетые, они заказали обед в номер. Бенедикт молча ел, не отвечая ей, когда она обращалась к нему, надеясь своей холодностью вынудить ее рассказать об обеде с Фейнером. Она догадалась, чего он ждет, и не разочаровала его, хотя он с недоверием отнесся к небрежному, беспечному тону, каким она начала рассказывать о той встрече.

— Я говорила, что столкнулась в Париже с Фейнером?

Он промолчал, поигрывая вилкой, и не отрываясь следил за выражением ее лица, выискивая предательские признаки тревоги или беспокойства. Но так ничего и не увидел.

— Он сказал, что хочет поговорить о делах, о чем-то, что нас заинтересует. Он пригласил нас на обед, а потом, конечно — тебя же не было, — я решила выслушать, что он скажет, зная, как важна для нас фирма «Эвербах» в Европе.

Когда она запнулась, Бенедикт едва не выдал себя.

— Почему ты не… — он чуть было не сказал «… не пообедала в отеле». Он не мог ляпнуть такую глупость. Тогда он изменил вопрос: —…не посоветовалась со мной по телефону, прежде чем согласиться на эту встречу?

— Честно говоря, моя голова была… и сейчас занята мыслями о Наташе. Я не подумала. Мне следовало бы позвонить тебе, однако… мне кажется, сейчас не время вдаваться во все подробности того, что он сказал. Короче говоря, суть в том, что он ездил в Цюрих, чтобы обсудить вопрос о новых приобретениях «Эвербах». Они… их… интерес к косметическому бизнесу очень высок.

Луиза коротко передала Бенедикту суть разговора с Яном, умолчав лишь о том обстоятельстве, что, по мнению Фейнера, его головная фирма слабо финансирует собственное отделение «Луиза Тауэрс».

— Фирма «Эвербах» заинтересована в приобретении «Луизы Тауэрс», — сказала она наконец, сопроводив свои слова совершенно беспомощным движением руки. — Ян, — она тотчас поправилась, — Фейнер назвал невероятно большую цифру жалованья для меня. — Она застенчиво взглянула на Бенедикта. — Триста тысяч с гарантированным повышением на десять процентов ежегодно и контракт на пять лет. Я не поверила своим ушам. Это меня убедило в конце концов, что фирма «Эвербах» готова заплатить огромную сумму за компанию. Я не особенно об этом задумывалась, так как, разумеется, никому не известно, что может произойти на самом деле, когда начнется обсуждение финансовых условий сделки, но мне в голову пришло одно соображение. Если ты не заинтересован в продаже, то они, без сомнения, намерены купить что-то и вложить большие деньги. Это приведет к жестокому соперничеству и…

— Ты хочешь работать на Фейнера? — перебил ее Бенедикт, не в силах скрыть чувство враждебности и возрастающий гнев.

— Нет, конечно. Я даже мысли такой не допускала. Если только…

Зазвонил телефон. Бенедикт распорядился, чтобы их не беспокоили, если только не будет ничего срочного, и потому снял трубку и слушал, что ему говорили, с мрачным, застывшим выражением на лице. Луизе стало нехорошо.

— Да-да, мы там будем, — положив трубку, Бенедикт снова улыбнулся. — Мы сможем увидеть Наташу через два дня. Ей предоставлена выездная виза на восьмое число. Нас просили приехать на границу в Остер к восемнадцати ноль ноль.

По щекам Луизы заструились слезы, когда она бросилась обнимать его. Он взял ее лицо в ладони.

— Я не позволю этому швейцарскому денежному мешку сломать тебя, уничтожить. Позже поговорим об этом. Я хочу узнать обо всем в мельчайших подробностях, но ты не выставляешься на продажу, любовь моя. Никогда, ни за что, только через мой труп.

Луиза почти не слышала, что он говорил. Каждая клеточка ее тела трепетала от возбуждения. Она не могла думать ни о чем и ни о ком, кроме Наташи и восьмого августа.

— Что… что еще тебе сказали? На чем она приедет? С Ютой, разумеется, но на чем? Конечно, на машине, да?

Удивительно, но впервые за много лет Бенедикт уловил в произношении жены иностранный акцент. Он покровительственно обнял ее за плечи.

— Они с Ютой приедут на фисташковой «татре», поведет которую комми из Братиславского университета.

— «Татра»! — Луиза выглядела встревоженной.

— И что? Что в этом такого?

Она медленно заговорила, словно вслед за словами в ее сознании рождались картины прошлого.

— Я хорошо помню, как отец предупреждал нас о «татрах». «Где «татра», — говорил он, — там тайная полиция». Они все ездили на таких машинах. Это являлось символом влияния, власти, — она содрогнулась.

— Ну, а теперь это символ свободы. Ты не можешь знать об этом, ты слишком молода… — На сей раз в голосе Бенедикта не было ни тени сарказма, когда он упомянул о разнице в возрасте между ними. — Прежде чехи славились своими автомобильными заводами. Им завидовала вся Европа. Кстати, я смутно припоминаю, что «машина для народа» Гитлера — «фольксваген» — был спроектирован на заводе «Татра». Да, уверен, что не ошибаюсь.

Луиза опять его не слушала. В ее жизни вот-вот должны были произойти серьезные перемены, событие, которого она ждала в течение двадцати лет. Она не знала, как переживет оставшиеся два дня.

Хотя Бенедикт больше не заговаривал с женой о предложении Яна Фейнера, он начал действовать, не теряя времени даром. На следующий день он позвонил человеку, которому по-прежнему доверял больше всех других в компании, верному Норрису. Бенедикт кратко пересказал сообщение Луизы.

— Я хочу, чтобы наши юристы послали суровое официальное предупреждение проклятому выскочке. Там без обиняков должно быть сказано, что «Луиза Тауэрс» не продается и никогда не будет продана. А также необходимо довести до его сведения, что я сочту личным оскорблением, если узнаю, что к моей жене снова обратились с подобным предложением, или к любому из служащих «Тауэрс» в этой же связи. Дайте ему понять самым решительным образом, что вопрос закрыт раз и навсегда.

Норрис, забывший, когда в последний раз видел старика злым, не нуждался в объяснениях. Он знал, что Бенедикта безумно раздражало, как высоко поднялся химик, который создал духи «Открытие», принесшие первый успех «Луизе Тауэрс». С точки зрения внешности Фейнера Норрис всегда считал его ничтожеством, но кто знает, нравился ли он когда-нибудь Луизе Тауэрс? Конечно, его и сравнивать нечего с Бенедиктом, однако Норрис прекрасно понимал ярость старика. Женившись, Норрис сам узнал, что такое ревность.

Бенедикт сказал еще не все.

— После возвращения, когда закончится этот кошмар, я хочу встретиться с Филлипсом. И как можно скорее. Я хочу быть уверенным, что гнусный ублюдок Фейнер никоим образом не сможет наложить лапу на «Луизу Тауэрс», что бы со мной ни случилось. Я хочу еще раз хорошенько обдумать организацию нашего косметического подразделения. Прежде всего, чтобы защитить интересы Луизы, но еще и для того, чтобы получить гарантии, что у нее нет шанса наделать глупостей, на случай, если меня не окажется рядом и некому будет дать ей совет. Я хочу пересмотреть все свое завещание, все досконально.

Шел сильный дождь, когда восьмого числа в шесть часов дня они подъехали к австрийской границе. Через нейтральную полосу было невозможно рассмотреть ни мост через Мораву, приток Дуная, ни строго охраняемые чешские сторожевые ворота.

Луиза не могла усидеть в машине. Шофер раскрыл огромный зонт, и они с Бенедиктом стояли под ним, тесно прижавшись друг к другу, вглядываясь вдаль. Прошло тридцать, сорок минут, но Луиза потеряла счет времени. Дождь навел ее на размышления о том, что обычно приходит в голову, когда человек тонет, — перед мысленным взором проносится целая жизнь. Она пыталась вспомнить, как выглядели отец, мать и даже Милош, мужчина, с которым она так ужасно обошлась, использовав его как трамплин, неодушевленную ступеньку на пути в новый мир, к иной жизни. Когда она думала о Наташе, то представляла ее такой, какой видела в последний раз — серьезной маленькой девчушкой семи-восьми лет, эдакого ангелочка с золотисто-рыжими хвостиками и веселой открытой улыбкой, кружившуюся у очага на кухне в балетной пачке, которую мать сшила для нее.

Луиза не могла соединить в своем сознании стройную девушку на свадебной фотографии с той маленькой девочкой так же, как и невозможно было найти хоть какое-то сходство восьмилетней Наташи из ее воспоминаний с молодой мамой на прошлогодней фотографии, где сестра, очень пополневшая, держала на руках ребенка, а муж стоял чуть сзади.

— Кажется, идет машина, — сказал Бенедикт, ласково убирая со лба Луизы намокшую прядь волос.

Луиза посмотрела на часы. Золотые, с бриллиантами — от знаменитого швейцарского часовщика Тюрлера из Цюриха. Они будут первой вещью, которую она подарит Наташе, когда та ступит на свободную землю. Без десяти семь. Медленно, напоминая проявляющийся снимок в затемненной комнате, в поле зрения появился автомобиль. Луиза задохнулась от слез. Это была не «татра», с лонжеронами, напоминающими плавники, и выступающими очертаниями двигателя, расположенного сзади. Это была жалкая, являвшаяся предметом постоянных насмешек, чешская «шкода», что даже в переводе на английский значило «жалость» или «стыд». Кто осмелился занять место ее обожаемой сестры в этом жалком подобии машины?

Луиза отвернулась, по лицу ее потекли слезы боли. Когда она снова посмотрела в ту сторону, машина все еще стояла у австрийской пограничной заставы. Через десять минут автомобиль медленно двинулся вперед. Дверца резко распахнулась. Высокий, нескладный человек в костюме, который был ему слишком велик, помогал выйти второму пассажиру. Высокой, изящной женщине в старомодном плаще безвкусного розовато-лилового оттенка. Женщина нервно осмотрелась по сторонам, потом взглянула на Бенедикта и Луизу, стоявших под зонтом. Она неуверенно шагнула к ним. Только тогда Луиза заметила, что «шкода» была фисташкового цвета.

— Наташа… — Ее голос упал до шепота. — Наташа! — закричала она.

Две женщины бросились друг к другу.

— Людмила, неужели это действительно ты?

— Да, сестренка. Это действительно я.

Лас-Вегас, 1970

— Твое здоровье, Наташа.

Чарльз привык к ее молчанию: она говорила ему, что молчит главным образом потому, что ей не хватает английских слов, а не потому, что нечего сказать. Ему не нужно было ничего объяснять. Он уже знал, как и многие другие сотрудники фирмы, что Наташа привыкла иметь свое собственное мнение.

Не важно, хватало ей запаса английских слов или нет, но она сумела дать понять, что находит уровень подготовки косметологов в Соединенных Штатах очень низким по сравнению с квалификацией, которую дают даже сейчас в нищей Дерматологической клинике в Праге, что в Чехословакии профессия косметолога считается престижной, чтобы получить ее, учатся несколько лет, и потому к ней относятся с гораздо большим уважением, чем, как оказалось, в Соединенных Штатах. От Луизы Чарльз узнал, что то же самое, по мнению Наташи, касается и персонала «Луизы Тауэрс», хотя она была достаточно тактична, чтобы не делать подобных заявлений публично.

— Извини, Чарли.

Ему нравился акцент, с каким Наташа произносила его имя. Когда-то и Луиза называла его «Шарли», но занятия с преподавателем, ставившим произношение, в течение нескольких лет сыграли свою роль. Наташе предстояло пройти еще долгий путь, но лично он все-таки надеялся, что ее речь сохранит следы иностранного акцента. Это служило на пользу делу. Покупатели, похоже, знали или по крайней мере верили, что большинство восточноевропейских косметологов, которым удалось перебраться в Штаты, великолепно подготовлены, и Наташа не является исключением.

На самом дела она была исключительна. Дэвид, зять Чарльза, говорил ему, что даже пресыщенные девицы, работавшие в дирекции, настойчиво добивались сеансов косметического массажа лица у Наташи, так что, возможно, она была права насчет их системы подготовки. Он не собирался глубоко вникать в эти проблемы.

Они провели в дороге больше часа, направляясь из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас, где скоро должна была состояться одна из крупнейших офтальмологических конференций, когда-либо имевших место. В Лас-Вегасе, в отеле «Хилтон», компания «Луиза Тауэрс» подготовила три зрелищных показа косметики, чтобы таким образом отпраздновать союз между фирмой «Оптек», мировым лидером в области оптики, и «Луизой Тауэрс», который позволит навсегда решить проблему макияжа для девушек, пользующихся очками. Использовав новейшие приемы демонстрации, «Луиза Тауэрс» собиралась представить новые варианты теней, контурных карандашей для век и туши для ресниц наряду с соответствующими, недавно разработанными оправами очков различной формы, смоделированными для разных типов лица. Начиная с будущего месяца косметика для глаз впервые начнет продаваться в специализированных центрах «Оптек», расположенных в престижных магазинах — но, естественно, только косметика фирмы «Луиза Тауэрс».

Это было лишь одно из многих мероприятий, запланированных отделом маркетинга на ближайшие месяцы, явившееся следствием усиления конкуренции, вынудившей членов правления «Тауэрс» существенно увеличить инвестиции в свое косметическое подразделение. Чарльз никогда еще не был так занят, и ему приходилось постоянно думать о делах, поэтому лишь сейчас, за последние несколько минут, он обратил внимание на то, что маленькая чешка была не только очень молчалива, но и подавлена.

— Почему такой унылый вид? Предполагалось, что эта поездка даст нам отличный шанс прокатиться и отдохнуть.

Чарльз засмеялся, хотя ему было совсем не до смеха. Небольшое удовольствие — иметь дело с человеком, который неизменно пребывает в унынии. Ему такого даром не надо.

— Эй, Наташа, разве ты не знаешь, что любая женщина пожертвовала бы состоянием, только бы сидеть здесь рядом со мной, когда я за рулем этого дьявола? Неужели ты не слышала, «Эсквайр» недавно заявил, что я вхожу в десятку самых завидных женихов Америки?

— С.Квайр?

Чарльз вздохнул. Он пожалел, что завел об этом разговор.

— Так называется журнал. Забудь об этом. Шутка. Но мне по-прежнему любопытно, почему ты сегодня выглядишь еще несчастнее, чем обычно. А ведь ты признавалась, что я один из членов семьи, с которым ты можешь поговорить.

Чарльз резко прибавил скорость, и Наташу бросило на дверь «порше», так что ей пришлось ухватиться за приборную доску.

— Все дело в музыке. Мне больно ее слышать, — тихо промолвила она.

Чарльзу тотчас стало стыдно. Он выключил приемник, настроенный на его любимую радиостанцию, передававшую знаменитый хит Саймона и Гарфункеля «Мост над бурными водами». Никто лучше него не смог бы понять, что чувствует Наташа. После разрыва с Блайт он долго не мог выносить никаких песен о любви. Прошло не меньше двух лет, прежде чем он снова начал слушать музыку, и при этом ему больше не хотелось зареветь в голос, точно ребенку… А Наташино горе было гораздо ужаснее, чем его несчастье. Если бы он помимо жены потерял еще и ребенка, он не мог представить, как бы он выжил.

Пару последних месяцев он проводил в Штатах намного больше времени, помогая укрепить бизнес на внутреннем рынке. Луиза поощряла Чарльза брать с собой ее младшую сестренку в путешествия по стране, чтобы Наташа немного посмотрела Америку.

— Чарли, я буду признательна, если ты хоть что-то придумаешь, чтобы у нее исчезло это страдальческое выражение лица, — сказала она с таким же страдальческим выражением.

Чувствовала ли Луиза свою вину? Отец говорил ему, что Луиза считает себя виноватой в том, что его брак распался, задаваясь вопросом, не его ли длительные поездки за границу, где он занимался расширением международного рынка «Луизы Тауэрс», стали причиной развода. Однако Чарльз ни чуточки ее не винил. Блайт могла бы ездить с ним, если бы не зациклилась на идее стать звездой тенниса — вернее, если бы не зациклилась на теннисисте.

Отец заставлял его работать, как раба на плантации. «Хочу помочь тебе выбраться из ямы, сынок», — твердил он. Чарльз возмущался, но работа действительно помогла, и сейчас он знал (хотя Бенедикт и не говорил вслух: «Работай до седьмого пота, Чарли»), что отец считает работу лекарством, которое может вылечить и Наташу от ее скорбных мыслей.

Впрочем, Наташу не нужно было погонять. Она работала как проклятая: лучше и быстрее всех делала косметические массажи лица в «Институтах», ее больше всех хвалили в водной лечебнице в Палм-Бич, она получала самые большие чаевые, записаться к ней на прием было больше всего желающих. И в отделе научных исследований и новых разработок ему говорили недавно, что у нее много оригинальных идей. Он намеревался выбрать подходящий момент и поговорить с ней об этом, делать это следовало осторожно. Он точно не знал, какую именно постоянную работу в компании предполагает ей поручить Луиза, а ему не хотелось наступать ни на чьи любимые мозоли.

Увидев впереди дорожный знак, Чарльз замедлил скорость.

— Теперь уже недалеко, Нат. — Он коротко пожал ей руку. Ее пальцы были холоднее льда. Он выключил кондиционер. — Не хочешь поговорить?

Она покачала головой и уставилась в окно.

Она немного приоткрыла створки своей раковины во время их второй совместной поездки в Атланту, где они устраивали презентацию нового тонального крема «Биг Глоу» в магазине «Рич». Там Наташа впервые была представлена на афишах как «ведущий мастер макияжа из Европы», и Чарльз был потрясен, как блестяще она справлялась со своей задачей у прилавка. К ней выстроилась такая длинная очередь, что администрация «Рич» стала интересоваться, не сможет ли Наташа задержаться еще на пару дней, если они дадут рекламу в «Атланта конститьюшн»; Луиза согласилась, и Чарльз впервые увидел Наташину улыбку.

Улыбалась она прелестно. И это был единственный раз, когда он заметил некоторое сходство Наташи с ее великолепной сестрой, прежде от него ускользавшее, главным образом потому, что у Наташи был совсем другой оттенок кожи, золотистого, теплого тона, шапка роскошных золотисто-каштановых волос и нежная россыпь веснушек на носу. Хотя за пределами офиса ее по-прежнему именовали «маленькой сестричкой Луизы», она была почти такой же высокой, как и Луиза, но более округлой. Ример, выставляя напоказ свой недавно проявившийся интерес к искусству, однажды провел верную аналогию, сравнив ее с «девушками Рубенса», в отличие от ренуаровского типа Луизы.

Прежде, чем улететь обратно в Нью-Йорк, Чарльз пригласил Наташу на ленч с твердым намерением хоть немного утешить ее, сказав правду: во всех Соединенных Штатах не было человека, кто мог бы сделать больше для спасения ее семьи, чем его отец, за исключением самого президента, с которым отец находился в прекрасных отношениях, — Бенедикт словно задался целью поддерживать дружеские отношения с каждым новым президентом, начиная с Трумэна.

Но главная проблема заключалась в том, как он быстро сообразил во время этого ленча, что Наташа боялась всего семейства Тауэрс в целом, и его отца в частности. Чарльз не смел ее за это осуждать. Переход от ее жизни в Праге к нынешней жизни в качестве члена ближайшего окружения клана Тауэрсов неизбежно травмировал бы ее, даже если бы все не омрачалось ее ужасной личной трагедией.

Чарльз слишком хорошо понимал, что Наташа начала бояться его отца, начиная с тех страшных дней мучительного ожидания в Вене. Он сочувствовал и отцу, которому пришлось день за днем проводить в номере гостиницы вместе с двумя отчаявшимися женщинами, цеплявшимися за малейшую ложную надежду, что муж Наташи, ее ребенок и мать скоро присоединятся к ним, а тем временем положение в стране становилось все хуже и хуже, завершившись в конце августа вторжением в Чехословакию многотысячных советских войск.

Отец не привык сталкиваться с непреодолимыми препятствиями, не привык находиться в тупике и, потратив массу усилий, так и не достигнуть цели. Он не привык терпеливо успокаивать людей, когда что-то не так, в том числе и свою жену, бессильно смотревшую, как ее сестру медленно убивает нервное напряжение, чувство вины и тревоги после того, как мировая пресса сообщила, что Дубчек со своим либеральным коммунистическим правительством отправлен в наручниках в Москву, «пражская весна» закончилась и советская армия оккупировала страну.

Петера, мужа Наташи, не видели с тех пор, как он вместе с ребенком попытался бежать. Чарльз прекрасно представлял, как легко, должно быть, отец выходил из себя в той кошмарной обстановке, и особенно в день, когда Наташа попробовала перебежать границу и вернуться в Чехословакию; тогда им пришлось дать ей транквилизатор и держать под наблюдением врача в венской больнице, пока к ней не вернулся рассудок. Неудивительно, что Наташа остерегалась того, что многие сотрудники фирмы называли знаменитыми «взрывами ярости Тауэрса».

По-видимому, Бланка Сукова, мать Луизы и Наташи, не могла ничем помочь. Теперь до нее было практически невозможно дозвониться, но отец говорил ему, что в письме, полученном в конце прошлого года, Бланка написала: ее брату Иво рассказывали, будто муж и дочь Наташи погибли во время перестрелки под Брно по дороге к границе. Мать с грустью писала, что для Наташи лучше, если она будет считать их мертвыми, и сама она тысячу раз хотела бы умереть!

Они подъезжали к знаменитой полосе Лас-Вегаса. Чарльз начал рассказывать Наташе о городе в пустыне, об азартных играх, продолжавшихся круглые сутки, об «одноруких бандитах», установленных рядом с кассовыми аппаратами во многих супермаркетах. Приближаясь к «Хилтону», он рассказал ей, как резко Невада отличается от Юты, соседнего штата.

— В некоторых маленьких пограничных городках, вроде Уэндовера, половина которого принадлежит к одному штату, а вторая половина — к другому, в одном конце крутые ребята проигрывают свои денежки, и девушки без лифчиков танцуют в ночных барах, а на другом конце — в Юте — даже кофе считается опасным наркотиком, и жители читают благодарственную молитву прежде, чем съесть горячую сосиску. Такова Америка.

Это оказалось довольно утомительным занятием — пытаться заполнить тишину разговором, но когда они затормозили у отеля, в награду он получил одну из прелестных Наташиных улыбок.

Чарльз решил, что она на самом деле необыкновенно милая женщина. Только время может залечить ее раны, время или чудесное известие, что каким-то образом ее дядя ошибся, ее родные целы и невредимы и по-прежнему живут у себя на родине.

Во время работы конференции более трех тысяч женщин пришли в театр-кабаре Лас-Вегаса, чтобы послушать о «бракосочетании» «Луизы Тауэрс» и «Оптек» и увидеть своими глазами на гигантском телеэкране драматические превращения до-и-после, осуществляемые на сцене Наташей и командой визажистов «Луизы Тауэрс», а также лаборантами «Оптек». При демонстрации до-и-после они впервые использовали дорогостоящую технологию прямой телетрансляции.

Когда последний показ завершился под громовые аплодисменты, Чарльз кинулся к телефону звонить в Нью-Йорк. Он беспокоился, так как сам лично рекомендовал потратить целое состояние на проекционное телевидение, и сейчас затея принесла такой успех, какой ему и не снился.

— Заказы на новую косметику для глаз, если ты простишь мне каламбур, необозримы, Дэйв, — восторженно объявил он Дэвиду Римеру. — Тебе стоит пошевелиться и как можно скорее заполучить эксклюзивные права на показ косметики по проекционному телевидению. Самая лучшая реклама макияжа. Каждое движение на сцене, каждый штрих одновременно проецируется на огромный, как в кино, экран. Это было просто невероятно. Когда они разделили экран на две части, чтобы продемонстрировать окончательный результат до-и-после, аудитория обезумела, и сегодня, как и в другие дни, нам понадобится дополнительная помощь, чтобы справиться с потоком заказов.

— Уверен, что мадам Луиза захочет узнать, как справилась Маленькая Сестричка. Она не подвела?

Чарльз привык слышать в голосе своего зятя сдержанное высокомерие. Отвечая на вопрос, он негодующе покачал головой. Неужели Ример не понимает, что Наташа не может провалиться? Что бы там ни говорила и ни предрекала Сьюзен, Наташа, если и не обладала столь ярким талантом Луизы, тем не менее оказывала неоценимую помощь фирме «Тауэрс». В действительности Чарльз был ошеломлен, увидев Наташу на большом экране. Загримированная по такому случаю профессиональным визажистом из Голливуда, она сама была, как кинозвезда.

Он так и сказал Римеру:

— Если честно, я был приятно удивлен, и даже более того. Вероятно, нам следует использовать ее возможности для рекламы на проекционном телевидении. Думаю, нам нужно собраться и выяснить, нет ли у Луизы возражений против привлечения Наташи к такого рода публичным выступлениям. Если нет, кто-то должен посоветовать ей, как одеваться, как вести себя, но говорю тебе, Дэйв, она великолепна. Она естественна. Женщины в восторге от нее, ее иностранного акцента и всего прочего.

Повесив трубку, Чарльз пожалел, что разоткровенничался с зятем, упомянув даже, что Наташе необходимо научиться одеваться. Разумеется, Дэвид тотчас передаст это Сьюзен. Ну, что сказано, то сделано, но в глубине души он был удивлен, что Луиза до сих пор ничего не предприняла, чтобы изменить унылую серо-черную гамму цветов в одежде Наташи и странные сочетания прочих принадлежностей ее туалета. Вероятно, Луизе казалось, что говорить с сестрой о нарядах сейчас бессердечно и неуместно, ведь та все еще страдает из-за гибели близких. С другой стороны, возможно, это именно то, что нужно Наташе, чтобы начать новую жизнь. Она еще слишком молода, чтобы отказываться от радостей жизни.

После возвращения в Нью-Йорк телевидение предоставило Чарльзу запись шоу, состоявшегося в Лас-Вегасе, так что Луиза, Бенедикт, Ример и группа из отдела маркетинга могли собственными глазами убедиться, какой шумный успех имела презентация.

— Мне нравится, как выглядит команда визажистов в белых докторских халатах, — с улыбкой заметил Бенедикт. — Хорошая идея.

— Да, мы решили, что халаты придадут девушкам медицинскую солидность, в отличие от обычной униформы «Луизы Тауэрс», — серьезно объяснила Луиза. — Белые халаты подчеркивают связь между красотой и медициной, советами, какие оправы очков следует выбирать для того или иного типа лица и какая косметика сделает глаза неотразимо красивыми за оптическими линзами, имеющими свойство увеличивать каждую морщинку, каждый дефект.

Бенедикт улыбнулся.

— Мужчины никогда не пристают к девушкам в очках…

— Если только они не пользуются еще и косметикой от «Луизы Тауэрс», — угодливо вставил Дэвид Ример.

Бенедикт проигнорировал его реплику.

— Должен сказать, Наташа выглядела потрясающе. Впервые я не пожалел ее за то, что ей не посчастливилось быть сестрой такой красивой женщины. Соперничество, моя дорогая…

Чарльз усмехнулся, заметив, что Ример пристально наблюдает за Луизой, надеясь увидеть какой-нибудь намек на ревность. Ничего подобного. Напротив, Луиза сияла от гордости.

— Ну, конечно, она потрясающая. И это доказывает, какие чудеса делает профессиональный макияж. Она кажется даже чуть-чуть счастливой. — Она с волнением обернулась к Бенедикту. — Чарльз говорит, что она прекрасно работает, особенно когда непосредственно общается с покупателями. Наверное, нам следует разработать для нее специальную программу по внедрению продукции на рынке, использовав технические возможности проекционного телевидения.

— Давайте сделаем кое-какие подсчеты, — сказал Бенедикт. — Хотелось бы взглянуть на цифры прибыли и убытков с презентации в Лас-Вегасе.

— Мы сейчас обрабатываем данные, — сказал Ример. — Чарльз высказал мысль, что Наташе необходима некоторая подготовка, если мы намерены поручить ей ведущую роль в рекламе, а проекционное телевидение есть не что иное, как реклама. Она обязана привлекать внимание, а следовательно, ей необходим подходящий гардероб.

Чарльз поймал на себе задумчивый взгляд Луизы. Он представления не имел, о чем она думает, но, с другой стороны, не произошло ничего из ряда вон выходящего. Он только надеялся, что она не вообразит, будто он критиковал у нее за спиной сестру в разговоре с Римером или Сьюзен.

— Я пыталась заставить ее заботиться о своей внешности, но она не соглашается, если не считать минимума, необходимого для презентации в магазинах. — Луиза выглядела озабоченной. — За исключением униформы «Луизы Тауэрс», а теперь вот докторского халата, она отказывается надевать что-то еще, кроме черного и серого. Месяц назад она сказала мне, что хочет носить траур, пока не узнает… — Луиза сделала судорожное глотательное движение, словно была готова расплакаться, — что случилось с ее мужем и… и их маленькой дочкой Кристиной.

Ди Поссант, одна из сотрудниц отдела маркетинга, нерешительно сказала:

— Похоже, она неплохо сработалась с Чарльзом. Я знаю, она ценит его мнение. Может, если он поговорит с ней, его суждение покажется ей более объективным. Если она поймет, что ей предстоит играть весьма ответственную роль для блага компании, возможно, Чарльз сумеет уговорить ее сходить к Эдди, нашему торговому агенту из «Сакса», к которому мы обращаемся, когда нужно выбрать одежду для фоторекламы.

— Хорошая мысль, — сказал Ример.

— Сначала давайте посмотрим, во что нам обойдется проекционное телевидение, — отозвался Бенедикт.

В тот же вечер, когда Бенедикт и Луиза одевались, чтобы пойти в театр, он задал ей вопрос, который хотел задать уже давно.

— Ты никогда не жалеешь, что не продалась фирме «Эвербах»?

Луиза издала короткий смешок.

— Я? Разве мое слово что-нибудь значило? Это было целиком и полностью твое решение, разве нет? — Прежде, чем он успел ответить, она торопливо продолжала: — Нет, Бенедикт, конечно нет. Я всегда верила тебе, когда ты говорил, что Фейнер уничтожит душу и сердце компании. Как бы там ни было, мне никогда не нравились швейцарцы.

«А поляки? — подумал он. — Нравятся ли ей поляки?»

Она сидела перед зеркалом у туалетного столика, он опустил до пояса верх ее пеньюара, накрыв ладонями груди и лаская соски, любуясь отражением в зеркале.

— Что ты почувствовала, увидев на экране свою младшую сестру в образе роковой женщины? Я даже не подозревал, что у нее есть грудь, пока не посмотрел этот фильм из Лас-Вегаса.

— Если я поверю в это, тогда я поверю чему угодно.

— Завидуешь?

— Чему?

— О, не знаю. Ее молодости, ее будущему, но, конечно, не красоте. Ты в тысячу раз красивее.

— Ее будущему? — Луиза безуспешно пыталась освободиться от его рук. — Я молюсь только о том, чтобы она поверила, что у нее оно есть. Первые несколько месяцев, когда мы были так близки, она доверяла мне и плакала вместе со мной, день за днем, ночь за ночью. А сейчас она как будто отдалилась. Возможно, мне это лишь кажется потому, что я очень волнуюсь за нее. Я все еще не могу поверить, что Петер и Кристина погибли, но не хочу подавать никаких надежд. Откровенно говоря, я не знаю, что делать, а ты говоришь, что положение в Чехословакии ухудшается, хотя хуже уже некуда.

Бенедикт нагнулся и поцеловал ее сзади в шею.

— Мне нравилось оставлять там свою отметину. Помнишь?

— Конечно, помню, но сейчас у меня сзади не такие длинные волосы, чтобы закрыть шею. — Она снова рассмеялась. — Может, у нас будет хороший повод испробовать новый гримирующий карандаш?

Бенедикт не засмеялся в ответ. Он продолжал поглаживать ее грудь, а потом сказал:

— Иногда я смотрю на Чарльза и чувствую себя совсем старым. Ты по-прежнему выглядишь очень молодо и стала еще красивее, если такое вообще возможно; и тут Наташа, другая версия тебя в юности, напоминающая мне о прошлом. Годы идут так быстро, и я не знаю…

Подобные мысли были ему совершенно не свойственны; Луиза была поражена. Она попыталась подняться и посмотреть ему в лицо, но его руки удерживали ее на месте.

— Ты не считаешь меня стариком?

— Разумеется, нет. Я никогда не думала и не думаю о возрасте, когда речь идет о тебе. Для меня ты всегда был самым потрясающим мужчиной на свете.

Если бы он только мог поверить в ее искренность.

— Тебе никогда не хотелось, чтобы я был моложе? Когда смотришь на Чарльза, например? Неужели тебе никогда не хотелось, чтобы мне было столько же лет, сколько ему, а ведь вы почти ровесники, или чтобы ты была на десять лет моложе? Как Наташа?

Луиза похолодела, но покачала головой, глядя сверху вниз на руки мужа, все еще сжимающие ее грудь. Теперь на его руках явственно проступали вены, да, это были старческие руки, но по-прежнему могучие, как и всегда… как сильные, загорелые руки Чарльза. Она издала слабый стон. Бенедикт истолковал его по-своему и был доволен.

— Я всегда сумею возбудить тебя, правда, котенок? Не остаться ли нам дома?

— А как быть с Рокфеллерами? Я думала, мы с ними встречаемся?

— Черт, разумеется. С тобой я обо всем забываю. — Бенедикт взглянул на часы. — Сначала дело. Удовольствие потом, любовь моя.

Завязывая галстук, он словно размышлял вслух:

— Интересно, есть ли у Чарльза личная жизнь? Пора бы ему найти себе новое увлечение, как ты думаешь? Пожалуй, пусть он сначала исполнит свои обязанности и позаботится, чтобы Наташу научили, чему следует, и подготовили к роли звезды, а потом дадим ему отдохнуть немного, чтобы он осмотрелся вокруг. Возможно, я позвоню Сьюзен и узнаю, нет ли у нее на примете подходящей кандидатуры. Должна же она помочь брату.

— Превосходная мысль, — ответила Луиза. Она гордилась собой. Ее слова прозвучали убедительно, словно она полностью поддерживала идею. Может, так оно и было.

Наташе казалось, что большую часть своей жизни она теперь проводит в путешествиях — на машинах, в поездах, на самолетах, колеся из конца в конец по гигантской Америке. Она представляла «лицо» «Луизы Тауэрс» и с помощью демонстраций с использованием поразительных возможностей проекционного телевидения создавала компании репутацию ведущей в области косметической дерматологии. Не сознавая этого, Наташа укрепляла и свою репутацию, пусть хотя бы как «сестры Луизы Тауэрс с волшебными руками».

Она привыкла держать собранный чемодан наготове. С помощью Эдди, торгового агента от «Сакса», она обзавелась новым гардеробом, выдержанным в приглушенных, но, слава Богу, по словам Луизы, не в похоронных тонах, Эдди расписал новые туалеты в выражениях, которые Наташа едва понимала: «В этом можно пойти куда угодно и когда угодно, и на работу и поразвлечься, от восхода до заката». Но она не «развлекалась». И не стремилась «поразвлечься».

С раннего утра и до позднего вечера она работала и работала — это все, чем она занималась и чем хотела заниматься. Она начала постепенно оживать только в последние шесть месяцев, с тех пор, как успешно выступила в Лас-Вегасе и Луиза приняла решение занять ее в рекламных турне с проекционным телевидением. Раньше, с момента приезда в Америку, чтобы как-то протянуть часы, дни, недели, ей приходилось притворяться, что на самом деле она не живет здесь, что она всего лишь загостилась у своей знаменитой сестры, что однажды она проснется и поймет, что пора возвращаться домой в распростертые объятия Петера.

Но как-то утром она проснулась — она не могла припомнить, где это произошло, в одном из маленьких городков по пути следования, названия которых так грубо путали в рекламном отделе, — и попросту забыла «притвориться», что ока играет роль в тот день. Впервые после приезда она проспала. Если точнее, ей удалось как следует выспаться ночью, вместо того, чтобы метаться и ворочаться большую часть времени. Вместо четырех или пяти утра часы чудесным образом показывали четверть девятого, а через полчаса за ней должны были заехать и отвезти на ранний показ в отеле в деловой части города. Смешно, что во всех американских городах, больших и малых, имелась «деловая часть», где, очевидно, занимались «делами». Собираясь в спешке, чтобы вовремя одеться и успеть сделать домашнее задание, ознакомившись с информацией о магазине и товарах, которые отдел по сбыту особенно желал представить в тот день, Наташа впервые не ждала никаких новостей из Праги. Она провела этот день, как любой другой служащий «Луизы Тауэрс», осознавая, что живет и работает в Америке.

Естественно, не всякий день походил на тот, но теперь все чаще она жила «по-настоящему» и все реже «как будто». Она все еще плохо спала по ночам, но даже изредка могла позволить себе вспоминать о Кристине, и сердце не разрывалось на части. Она по-прежнему не утратила надежду, но теперь ее надежды ассоциировались с будущим в Америке; она не рассчитывала стать звездой такой величины, как ее сестра, но хотела преуспеть, подобно большинству американцев, с которыми она работала, иметь деньги, достаточно денег, чтобы самой вести розыск своих близких.

Так как она приходилась родственницей семейству Тауэрс, было решено, что Наташа не будет отчитываться перед вице-президентом отдела маркетинга, как другие служащие, занятые в рекламе, а будет обращаться со всеми вопросами непосредственно к высшему руководству «Тауэрс», то есть к Чарльзу. Она вздохнула с облегчением, узнав, что ее начальник не муж Сьюзен Тауэрс, Дэвид Ример. Она чувствовала, что Сьюзен относится к ней с подозрением, тогда как Чарльз — хотелось верить — действительно желает ей добра.

Время от времени, когда «дверь» была особенно важной — ей объяснили, что так косметические фирмы называют магазины, куда поставляется товар, — Чарльз сопровождал ее. Ее впечатления от маленьких городков, где планировались ее выступления, забавляли и трогали его.

— Они вовсе не маленькие, — заявляла она со смешанным чувством благоговения и досады. — Здесь, в центре, им неведомо, чего стоит еще один город, где полно небоскребов, универсальных магазинов, дорогих отелей и, да, толпы покупателей, которые все время задают одни и те же вопросы.

Похоже, совершенно не важно, богат человек или беден, — рассказывала она с круглыми от изумления глазами после распродажи в Дейтоне, штат Огайо, побившей все мыслимые и немыслимые рекорды. — Во время разговоров один на один за прилавком после презентации и показа, какими бы самодовольными и приятно одетыми они ни были, все они хотят знать, как выглядеть молодо и убрать морщины.

— И хорошо одетые, а не приятно одетые, — автоматически поправлял ее Чарльз, даже не осознавая, что делает это.

Он специально прилетел к ней, потому что на следующий день Наташе впервые предстояло участвовать в телевизионном ток-шоу, и в течение недели поступали сообщения, что она в панике.

Сейчас она смотрела на него с мольбой.

— Неужели я должна сделать такую глупость? Я не могу. Мой английский… мои ошибки…

— Твой английский просто великолепен. Чем больше ты делаешь ошибок, тем очаровательнее это звучит. В телевизионной студии тебе всего-навсего нужно будет сделать то, что ты делала в течение последних месяцев в магазинах и отелях по всей стране. Для большинства людей явилось бы гораздо большим испытанием подняться на сцену, чем для тебя.

Чарльз провожал ее после работы в гостиничный номер. Когда они подошли к двери, он потрепал ее по подбородку.

— Одна минута — и все, вот увидишь. И ты сама потом удивишься, что так волновалась из-за пустяка.

— Ты говоришь точь-в-точь, как моя мама, когда она водила меня в детстве к зубному врачу: «Это совсем не больно. Одна минута — и все». Вот что такое телевидение… Словно идешь к зубному врачу.

Впервые при упоминании о матери или о чем-то, связанном с ее прошлой жизнью, она не выглядела безутешной. Осознала ли она перемену? В его душе шевельнулось теплое чувство, когда он смотрел сверху вниз на ее открытое лицо. Мужественная девочка. Она улыбалась. Глаза ее были сухими. Ей уже намного лучше. Ее раны начали затягиваться. Он почувствовал себя героем, способным своротить горы: именно благодаря его усилиям события развивались в таком направлении, что оказалось очень выгодно для компании, но самое главное, помогло Наташе вновь обрести почву под ногами.

Повинуясь внезапному порыву, Чарльз нагнулся и поцеловал ее в щеку.

— Если ты будешь хорошей девочкой и не расплачешься, я куплю тебе подарок после шоу.

Он заметил, что она покраснела. Румянец сделал ее еще красивее.

— Ой, нет, не нужно этого делать, Чарли…

Возвращаясь в свой номер, он повторил про себя: «Шарли», все еще испытывая то новое теплое чувство к ней и задаваясь вопросом, какой подарок подарить девушке, чтобы ей непременно понравилось.

Наташа выступила не очень удачно в местной телепередаче, транслировавшейся в дневное время. Она так разнервничалась, что выдавила на пол новый питательный крем и долго порывалась стереть пятно, несмотря на старания ведущей отговорить ее. Чарльз не пытался притвориться, что она хорошо справилась. Она была слишком умна, чтобы принять за чистую монету утешительную ложь, но, к большому удовольствию Чарльза, ей не понадобилось много времени, чтобы увидеть и смешную сторону в этом происшествии.

— Пол в студии сиял, как никогда, — сказал Чарльз, когда вез ее на машине в универсальный магазин, где во второй половине дня должно было состояться ее выступление. — А знаешь, «Тауэрс» производит и средства для натирки полов. Может, нам стоит добавить к формуле немного питательного крема «ЛТ» — «он обновит и восстановит ваш пол», или нечто в этом роде.

Его шутки не отличались большим остроумием, но Наташа, вероятно, испытывавшая глубокое облегчение, что все осталось позади, смеялась над каждым его словом. Подъехав к служебному входу магазина, он вынул из кармана маленькую коробочку.

— Я обещал, если ты не будешь плакать, я сделаю тебе подарок, так что вот, возьми.

— О, Чарли, нет!

— О, Шарли, да-да…

Он наблюдал, как она с очевидным волнением разворачивает оберточную бумагу.

— Так, ничего особенного.

Внезапно ему захотелось подарить ей нечто большее, чем золотой брелок для ключей в форме буквы «Н», который он купил утром. Тогда сувенир показался ему подходящим к случаю, вполне уместным. Сейчас, увидев выражение детской радости у нее на лице, с каким она открывала коробочку, он почувствовал себя неловко. Но напрасно он беспокоился. Наташа явно пришла в восторг, хотя он и не понимал, почему, но в конце концов вещичка была золотой, и Наташа, конечно, была до прискорбия неизбалованной, что так отличало ее от большинства женщин-хищниц, с которыми он встречался.

В тот день у Чарльза состоялась встреча с директором магазина, закончившаяся весьма удовлетворительно, так как они договорились не только переместить на более бойкое место в парфюмерном отделе прилавок «Луизы Тауэрс», но и увеличить его вдвое. Позже они вместе прошли по торговому залу, надеясь захватить конец эффектного представления Наташи, разворачивавшегося на большой демонстрационной сцене магазина. Они опоздали. Управляющий отделом рекламы, явно пребывавший в приподнятом настроении, сказал, что Наташа, словно настоящий Пайд Пайпер[2], уже увлекла аудиторию к прилавку «Луизы Тауэрс», где консультанты-косметологи сбивались с ног, продавая все то, что советовала Наташа.

Стоя позади толпы, окружавшей прилавок, Чарльз видел Наташу, раскрасневшуюся, взволнованную, ее английский с каждой минутой становился все более ломаным, но она чувствовала себя, как рыба в воде, среди женщин, обращавшихся за индивидуальными рекомендациями, которым приходилось кричать, чтобы их услышали. Она была единственной в своем роде, другой такой женщины не существовало на свете. Он тотчас поправил себя. Он встречал только одного человека, способного произвести такое впечатление на женщин-покупательниц, и это, разумеется, была Луиза, которая вела себя совершенно иначе, но тоже прекрасно знала, как увеличить объем продажи до небес. Компании «Тауэрс фармацевтикалз» невероятно повезло, что ей достались два таких бесценных сокровища.

Он позвонил в свой офис и выяснил, что совещание с отцом по проблемам бюджета отложено до следующей недели. Чарльз перенес несколько других встреч, назначенных на ближайшее время, решив, что не вернется в Нью-Йорк сегодня вечером. Он пригласит Наташу на обед, чтобы отпраздновать ее успех у «Хадсона» до того, как она продолжит свой маршрут: следующим пунктом в ее программе значился магазин «Маршал филд» в Чикаго.

Но они не пошли обедать. На обратном пути в отель они проехали мимо рекламного щита, анонсировавшего фильм «История любви» в кинотеатре для автомобилистов на открытом воздухе на Северном шоссе.

— Что это за история любви в кинотеатре? — спросила она с невинным видом.

— Хочешь посмотреть?

— Ой, да!

В ней все-таки было что-то от маленького ребенка. Она была на седьмом небе от своего успеха в магазине. Она или забыла о своем фиаско на телевидении, или он убедил ее, что это не имеет значения. Ее волосы, старательно уложенные для телевизионного выступления, демонстрации по проекционному телевидению и шоу в магазине, теперь растрепались и прядями падали на лоб, на носу, который немного блестел, выступили веснушки.

— Ты выглядишь лет на двенадцать, — сказал он.

— О, у меня, должно быть, трепаный вид!

«Трепаный!» Чарльз засмеялся, наблюдая за ней, пока она шарила в сумке в поисках пудреницы — старинной, украшенной мелкими алмазами, которую, как он помнил, Наташа получила в подарок от Леонарда и Марлен на традиционном сборище семейства Тауэрс вокруг рождественской елки. Как она изменилась! Она стала намного увереннее в себе, восхитительно женственной и шаловливой. Чем чаще она улыбалась, тем больше ему хотелось вызывать у нее улыбку.

Он не понял, как это вышло, и никогда не поймет. Возможно, все случилось потому, что он скоро понял, что они выбрали совершенно не ту картину, которую следовало бы смотреть Наташе. Но как он мог знать заранее? Он никогда не читал обзоров — не очень-то вообще любил кино, — но «История любви» трогала до глубины души и в этом смысле была еще хуже, чем мелодия «Мост над бурными водами».

Он взглянул на профиль Наташи, которая не отрывала от экрана серьезных, внимательных глаз, и уже собирался прошептать, что сожалеет, и им не обязательно сидеть здесь дальше и смотреть эту сентиментальную, слезливую чушь, когда она повернулась к нему с едва заметной, странной, кривоватой улыбкой. Неожиданно она очутилась в его объятиях, и его губы прижались к ее губам, и она целовала его с такой же страстью, как и он ее; он опьянел от сладкого аромата ее влажной кожи и мягкого, податливого тела и понял, что больше всего на свете ему хочется защитить ее от всех страданий и несчастий на свете и навсегда изгнать из ее глаз выражение вины и боли.

Они недосмотрели фильм. Возможно, правду говорят — он часто читал об этом, — что открытые кинотеатры для автомобилистов созданы для влюбленных, которым больше некуда пойти. Они целовались бесконечно долго, и от него не укрылось, что кожа вокруг ее рта покраснела и воспалилась. Они почти ничего не говорили, а лишь бормотали имена друг друга. Они тесно прижимались друг к другу, словно секунду назад избежали смертельной опасности. Только когда вокруг автостоянки кинотеатра зажглись мощные прожекторы, они вновь вернулись на землю. Она смотрела прямо перед собой, кусая губы, пока он медленно вел машину к отелю.

Он не знал, что сказать. Даже не понимал, что он чувствует — легкий стыд, волнение или, скорее всего, неловкость.

Когда он припарковал машину, Наташа выдавила дрожащим голосом:

— Я… Я не понимаю, извини, Чарльз.

Вместо имени «Чарли» или «Шарли», как она обычно называла его, когда они колесили по дорогам и работали вместе, она употребила более формальное «Чарльз», таким деликатным способом намекнув, что она, естественно, помнит — он ее босс. Его это тронуло, но в то же время и огорчило. Именно он должен просить прощения.

— Не извиняйся, Наташа. Не знаю, что на меня нашло, но… Ведь знаешь, мы с тобой как две раненые птицы. Я думал, что вся горечь осталась позади, но, наверное, этот дурацкий фильм так подействовал на меня. Я стремился успокоить тебя и думаю… думаю, мне самому, должно быть, захотелось найти утешение.

Ее лицо было бледным, напряженным, под глазами залегли тени, казавшиеся глубже при ярком свете электрических фонарей.

— Прости меня, Нат, — услышал он свой голос, хотя хотел сказать что-то совсем другое.

Она не ответила. Они быстро вошли в отель и в вестибюле попрощались, пожав друг другу руки, как посторонние люди. Оба они плохо спали в ту ночь. Около трех утра Чарльз оставил бесплодные усилия заснуть и попытался погрузиться в работу, просматривая деловые бумаги, но снова и снова вспоминал Наташу, ее мягкое тело, сладкие губы, и его не покидало желание защищать и оберегать ее от любых несчастий в будущем.

Наташа лежала без сна, уставившись в потолок, изумляясь, как и почему она позволила Чарльзу целовать и обнимать себя, причем не один раз, а в течение нескольких часов, и не только «позволила» ему, но отвечала так пылко и самозабвенно. Он был ей нужен, но, может, она просто нуждалась в доброте и понимании какого-нибудь мужчины? Может, это произошло потому, что ее тоска по объятиям Петера стала такой огромной, что она бросилась бы на шею кому угодно, глядя, как нежно любят друг друга на экране две американские кинозвезды? Нет, неправда. Это из-за того, что Чарльз всегда обращался с ней очень ласково и заботливо. Он прекрасно все объяснил. Она была не единственной в мире, кто страдал. Его жена ушла от него к другому мужчине. Ему потребовались годы, чтобы прийти в себя, и часто он испытывал такую же боль, как и она сама.

Утром ее ждала записка. «Я не жалею о случившемся вчера вечером, и ты не должна. Увидимся в Нью-Йорке на будущей неделе. Люблю, Чарльз». По пути в Чикаго она несколько раз перечитала послание. И каждый раз, перечитывая его, она улыбалась.

Хотя Сьюзен до сих пор относилась к Луизе так же как и раньше, это не помешало ей приставать к Бенедикту и каждому члену семьи с приглашением приехать на Моут Кей на День Благодарения, а не устраивать ежегодное семейное торжество на Парк-авеню.

Луизе совершенно не хотелось ехать. Она ненавидела Сьюзен за то, что та очень много знала о ее жизни и, насколько Луизе было известно, упивалась этим. Но в конце концов она сдалась, когда не без удивления услышала, что Чарльз хочет туда поехать, убедившись наверняка, что Блайт не будет гостить на острове у своей сестры Месси, а потом Наташа призналась, что с удовольствием провела бы несколько дней, погревшись на южном солнце.

Луиза беспокоилась о Наташе, которая, как она знала, работала до полного изнеможения. Она по несколько недель не виделась с сестрой, поскольку Наташа без конца путешествовала по Америке. Наконец, топнув ногой, Луиза потребовала, чтобы кто-то другой занял место Наташи в рекламной программе проекционного телевидения, и была потрясена, какой худой и измотанной выглядит Наташа.

— Ты понимаешь, что впервые за много месяцев у нас появилась возможность побыть вместе наедине? — мягко укорила Луиза сестру за ленчем. — Я очень сердита на Чарльза за то, что он заставляет тебя столько работать.

— Чарли не виноват, — поспешно ответила Наташа. — Я сама просила не оставлять меня без дела. Чарли… Чарльз, — поправилась она, не подозревая, что слабый румянец выступил у нее на щеках. — Чарльз тоже хотел, чтобы я больше отдыхала, но он знает, что работа помогает.

Наташа попыталась набраться мужества и спросить Луизу о Блайт, но не знала, как это сделать. К тому моменту Чарльз уже много рассказал ей о себе, но ее интересовало мнение сестры о причине неудачного брака. Она постоянно задавалась вопросом, как можно бросить такого мужчину, как Чарльз. Он был необыкновенно добрым, внимательным, и одновременно самым тонким из всех мужчин, каких она знала. Интуиция подсказывала ей, что он заслуживает полного доверия. Они больше не целовались, во всяком случае так, как это было в кинотеатре. Желая ей спокойной ночи, он целовал ее в губы четыре раза с тех пор, и каждый раз именно он первый отстранялся. Он прав, конечно, но она понимала, что он знает — чем больше времени они проводят вместе, тем крепче становится их дружба. Когда он не приезжал к ней во время ее турне, она очень скучала по нему. Он говорил, что скучает тоже.

Именно по этой причине он посоветовал Наташе сказать Луизе, что ей хочется поехать на Багамы, раз уж сестра пригласила всю семью, и он решил принять приглашение, хотя Сьюзен предупредила его, что ее лучшая подруга Месси Парр-Добсон также будет находиться на острове. Месси была сестрой Блайт. Чарльз объяснил, что сохранил хорошие отношения с ней и ее мужем, в то время как сама Блайт после развода, видимо, рассорилась с ними.

Луиза заметила, что Наташа покраснела. Это озадачило ее, но она сжала руку сестры и сказала то, что, по ее мнению, та хотела услышать больше всего.

— Бенедикт по-прежнему поддерживает связь с Госдепартаментом, пытаясь раздобыть какую-нибудь информацию, но в Праге такая неразбериха, и к тому же введена очень строгая цензура, что создает дополнительные трудности. Похоже, нет непосредственных свидетелей того, о чем дядя Иво говорил маме. Установлено, что Петер пытался бежать вместе с Кристиной и определенно находился в зоне, где стреляли русские танки, но больше этого никто ничего не может рассказать. Сейчас в Праге, бесспорно, существует подполье, и именно там Госдепартамент сосредоточил свои усилия, но нет необходимости напоминать тебе, как боятся люди говорить откровенно.

Наташа не ответила, и тогда Луиза продолжила:

— Если работа облегчает горе, ты знаешь, мы всегда готовы тебя поддержать. Елена Рубинштейн часто повторяла: «Работа — единственная радость, которая не кончается». Я всегда в таких случаях думала: «Бедная женщина, у нее нет ничего лучше», но, наверное, если говорить о радости, она права. Я всегда считала работу панацеей от всех бед.

Наташа выглядела смущенной.

— Не знаю. — Она уставилась в тарелку, где восхитительный салат из крошечных креветок и сердцевины артишоков дожидался своей очереди. — Существуют другие… радости, — в конце концов добавила она с расстановкой.

О чем Наташа думает? Что с ней происходит? Старшая сестра знала, что в компании все считают, что они совершенно не похожи, из них двоих именно она, Луиза, — непостижимая, таинственная, а Наташа более открытая, ее намного легче понять, но она могла бы им сказать, что Наташа тоже умеет быть скрытной, плотно сомкнув створки своей раковины.

Луиза решила сменить тему. Она заговорила о делах, об откликах покупателей, о возрастающей конкуренции со стороны «Эсти Лаудер» и угрозе от фирмы «К.Эвери», которая наряду с двумя другими крупными американскими фармацевтическими компаниями сейчас заинтересована в приобретении «Элизабет Арден» так же, как в свое время проявляла интерес к «Луизе Тауэрс». В основном говорила Луиза, а Наташа делала вид, будто ее внимательно слушает.

И лишь когда Луиза упомянула о предстоящей поездке на Моут Кей в День Благодарения, Наташа повеселела, особенно узнав, что последними, кого рекрутировала Сьюзен, были Леонард, Марлен и их дочь Зоя.

— Мне нравится Марлен. Она очень добрая, — сказала Наташа.

— Да, добрая. Ей было нелегко приспособиться к клану Тауэрс.

— А тебе легко?

Разве Наташа когда-нибудь задавала ей такие прямые вопросы? Луизе казалось, что нет. Они никогда не говорили о приезде Луизы в Америку. Теперь Луиза была уверена, что Наташа знала гораздо больше того, о чем она писала им домой в Прагу: об обстоятельствах развода с Милошем, о переезде на работу в Лондон, о возвращении в Америку и браке с могущественным Бенедиктом Тауэрсом. Когда у Наташи столько горестей на душе и между ними столько лет разницы, то нет никакой необходимости, решила Луиза, посвящать младшую сестренку во все мучительные подробности ее нелегкого прошлого. По крайней мере — сейчас.

Повисло молчание, которое Луизе совсем не понравилось. Это молчание ничуть не походило на то, что между людьми близкими кажется естественным и нисколько не тяготит. Что-то было не так, в воздухе повеяло чем-то новым.

— Всегда трудно, когда приезжаешь в чужую страну.

Новая пауза. Может, сейчас спросить Луизу о Блайт? Какое-то внутреннее чувство подсказывало Наташе, что как раз к Луизе не следует обращаться с вопросом. Возможно, Марлен сумеет ей что-нибудь рассказать, когда семья соберется на Моут Кей. А возможно, она поймет сама, просто присмотревшись к Месси, сестре Блайт.

Дэвид Ример добился уступки со стороны Сьюзен, когда после четырех лет проволочек в частном владении на Моут Кей были, наконец, полностью отстроены два дома, каждый с тремя флигелями для гостей, один для Месси и ее семейства, другой для Римеров, тогда как третий остался незаконченным; предполагалось, что когда-нибудь в нем поселятся Бенедикт и Луиза.

— Нам нужно купить собственный самолет. Не можем же мы зависеть от воздушных такси, — с самого начала заявил Дэвид жене. — Пилоты, возможно, в порядке, но я не доверяю механикам и, зная тебя, могу предположить, что ты тоже не доверяешь черным.

В прошлом году Сьюзен, всегда утверждавшая, что терпеть не может маленькие самолеты, согласилась, и они купили «Сессну» 1968 года в превосходном состоянии за двенадцать тысяч долларов.

Дэвид немедленно записался в летную школу и теперь имел права летчика, по поводу чего Сьюзен стенала, когда он проводил слишком много времени, «играя в игрушки со своим аэропланом», или, напротив, ликовала, когда им надо было срочно улететь с острова или, как сейчас, когда он садился на неровную летную полосу Моут Кей, доставив из Нассау лишнюю пару рабочих рук, чтобы обслуживать изрядное количество гостей, собравшихся на День Благодарения.

После ленча, состоявшего из ломтиков жаренной на вертеле рыбы и тропического салата, Сьюзен пригласила всех на большую тенистую веранду, обращенную к морю.

— Взрослые пьют кофе со льдом и отправляются вздремнуть, да? Кто хочет кофе со льдом или еще с чем-нибудь? Поднимите руки. — Она медленно сосчитала, когда Бенедикт, Леонард и ее муж подняли руки. — Итак, четыре кофе. — Она злобно сверкнула глазами на Луизу, сидевшую в шезлонге, спокойную и сдержанную в своем кремовом хлопчатобумажном платье. — Самое лучшее, что можно предложить взрослым в середине дня. Веранда продувается ветерком, и отсюда видно, чем занимается молодежь, которая сегодня, похоже, представлена моим братом и твоей сестрой, Луиза, — бросила она сквозь зубы.

Наташа и Чарльз стояли и любовались морем, забыв обо всем на свете, не замечая шумевших и возившихся рядом с ними детей Сьюзен, Кика и Фиону, игравших с маленькой Зоей Тауэрс и тремя малышами Месси.

В то время как Луиза смотрела на них, а Сьюзен — на нее, они повернулись и помахали всей честной компании на веранде. Чарльз подошел поближе и прокричал:

— Мы идем искать раковины. Я рассказал Наташе о трофеях, которые нашел для твоей коллекции раковин, когда был здесь в прошлый раз, Сью.

Ко всеобщему удивлению, в том числе и собственному, Луиза вскочила и закричала:

— Подождите меня. Хочется размять ноги после ленча. — Она повернулась к Бенедикту. — Дорогой, не хочешь ли… — Она замолчала. Бенедикт уже дремал, уронив голову на грудь.

На другой день, вечером, весь клан Тауэрсов отправился на обед к Месси; они шли по дорожке, тянувшейся вдоль великолепного пляжа с белым песком. Наташа с радостью присоединилась к Марлен: она часто появлялась последней, никогда не знала, что надеть, и сейчас плелась в хвосте, замыкая процессию. Поколебавшись, Наташа спросила:

— Ты… ты когда-нибудь встречалась с Блайт, женой Чарльза — бывшей женой — сестрой Месси?

— Конечно, встречалась. Множество раз… ну, на семейных торжествах. Не могу сказать, что действительно хорошо ее знала. Слишком заносчивая и прыткая, с моей точки зрения, — Марлен отвечала непринужденно, чувствуя себя с Наташей свободнее, чем с любым другим членом семейства, но тем не менее она тревожно смотрела вперед и ускорила шаг, чтобы догнать Леонарда, уже приближавшегося к широким белым каменным ступеням патио Парр-Добсонов, выходившего на пляж.

Когда Марлен и Наташа достигли ступеней, Сьюзен, опираясь на руку Дэвида, вытряхивала из сандалий гальку. К смущению Наташи, Марлен выпалила:

— Наташа спрашивала меня о Блайт. Ее ведь нет тут сегодня, да? Я имею в виду, это было бы ужасно!

Сьюзен посмотрела на Наташу точно так же, как вчера на нее смотрела Луиза, когда они ходили за раковинами. Не с праздным любопытством, но задумчиво. Вчера Наташа чувствовала себя виноватой из-за того, что была разочарована, когда Луиза присоединилась к ним, хотя Чарльз явно остался доволен. Она же не получила того удовольствия от прогулки, какое она наверняка испытала бы, будь они с Чарльзом одни.

— Разумеется, Блайт здесь нет, — резко ответила Сьюзен. — Неужели ты думаешь, я такая дура, чтобы пригласить семью, когда она тут! Месси никогда бы ее не позвала. Во всяком случае, она очень рассержена на сестру. Теперь у Блайт очередной роман с каким-то аргентинским игроком в поло или хоккеистом, или с кем-то еще.

Прежде чем подняться по лестнице, Сьюзен снова посмотрела на Наташу.

— Чарли очень тяжело перенес разрыв, но сейчас это все позади. Он пользуется успехом у многих красивых молоденьких старлеток.

Наташа не поняла, что она имеет в виду, но переспрашивать не собиралась. Придется как-нибудь выяснить у Чарльза, что такое «старлетка».

Этот вечер был трудным для нее. После обеда затеяли игру в шарады, якобы ради детей, но Наташе показалось, что взрослые увлеклись игрой намного больше, даже Чарльз, который катался по полу, пытаясь изобразить нечто, что, как она в конце концов поняла, было пьесой «Смерть моряка». К счастью, доказав, что ее английский не годится для такой сложной игры, Наташа использовала этот предлог, чтобы не участвовать в общем развлечении, и вышла в патио подышать свежим воздухом.

Патио располагалось вдоль крыла приземистого дома, и все решетчатые двери были распахнуты, открывая для обозрения спальни и гостиные, обставленные практичной белой плетеной мебелью, оживленные яркими ситцевыми подушками и покрывалами и кроме того картинами примитивистов, выполненными в мягких тонах. Разыскивая ванную комнату, Наташа вошла в одну из спален. На столике у кровати стояли дюжины фотографий, семейных фотографий симпатичных, уверенных в себе людей, прекрасно проводивших время, смеявшихся, глядя в камеру. Некоторые из них показались Наташе знакомыми; это все были известные лица, но она не могла вспомнить ни одного имени. Кто из них — Блайт, если она вообще здесь есть?

У нее за спиной открылась дверь, и вошла Фиона, девятилетняя дочь Сьюзен и Дэвида, также искавшая ванную комнату. Наташа улыбнулась преисполненному важности ребенку.

— Красивые картинки, правда?

Фиона не ответила и только смотрела на нее. Потом она сказала:

— Ты на самом деле младшая сестра Лулу? Ты не похожа на Лулу.

— Нет, я знаю, что выгляжу иначе, — мягко сказала Наташа. — Но, да… — Она засмеялась, ей понравилось имя, которым дети Сьюзен почему-то привыкли называть Луизу. — Да, я на самом деле младшая сестра Лулу.

* * *

— Представляешь, а потом Наташа спросила ребенка, нет ли Блайт на какой-нибудь из фотографий! — восклицала Сьюзен на следующий день, обращаясь к мужу, когда, приняв душ, начала одеваться к праздничному обеду. — Конечно, Фиона едва помнит Блайт — да и с какой стати? — Ей было только четыре или пять лет, когда они расстались, и Чарли и Блайт проводили вместе не больше недели подряд. Но откуда этот внезапный интерес со стороны Наташи? Тебе не кажется, что готовится новое чешское вторжение в семью Тауэрс, как ты думаешь?

— Господи, нет! — вскричал Дэвид. — Почему, черт возьми, ты так решила? Она хорошенькая, но у нее нет совершенно никаких шансов рядом с сестрой, хотя я знаю, тебе ужасно не понравится то, что я сказал. Она — Мисс Лучший Консультант в области косметики 1970 года. Разумеется, ты же не думаешь, что твоему брату такое понравится?

— Моему отцу понравилось, — огрызнулась Сьюзен. — Сколько раз я должна говорить, что Луиза была старшей горничной Людмилой! Или младшей?

— А сколько раз я должен напоминать, что Людмила была и по-прежнему остается сногсшибательной красоткой! И благодаря выучке твоего отца Луиза несомненно так же хороша, как и любая кинозвезда — а это очень здорово для бизнеса, для нашей прибыли и в конечном итоге для твоего наследства, дорогуша.

Сьюзен свирепо посмотрела на него, а он в ответ покачал головой, словно разговаривал с идиоткой.

— Я уже говорил тебе, говорил тебе тысячу раз, принимай свою мачеху такой, как она есть, и тебе станет намного легче жить.

В самом большом коттедже для гостей Бенедикт и Луиза, одеваясь к обеду, тоже болтали о Наташе.

— Твоя младшая сестренка, наконец, выбирается из своей раковины, — сказал Бенедикт, застегивая пуговицы белой пикейной рубашки. — Я думал, это никогда не произойдет, но в эти выходные я своими глазами видел, как она смеется.

Так как Луиза не ответила, он окликнул ее:

— Эй, ты меня слышишь?

— Прости, любимый. Да, конечно, ты прав. Что ж, давно пора. Ты столько для нее сделал, — довольно сурово сказала Луиза. Резкость ее тона явилась для него полной неожиданностью.

— Что такое? Не похоже, чтобы ты была в восторге. Конечно, ты не ждешь, что она вечно будет посыпать голову пеплом, а? Невозможно понять женщин. Все это звучит так, как будто ты не хочешь видеть ее счастливой. Скажу по секрету, мне довольно неловко постоянно просить об одолжении Госдепартамент. Я бы с удовольствием прекратил оказывать на них давление и начисто забыл о твоих чешских родственниках. Что-то не так? Она что, сводит на нет твои усилия во время своих турне? Распродажи имели феноменальный успех!

— О, правда! Разумеется, нет. Как тебе пришла в голову такая мысль? — Ее голос прозвучал резче, чем ей бы хотелось. Она быстро подошла к нему и обвила руками за шею. — Просто я иногда думаю, что Наташа недостаточно высоко ценит, как следовало бы, все то, что ты для нее сделал и делаешь — купив ей квартиру, пригласив ее совершить поездку на частном самолете и погостить на частном острове, покупая ей новую одежду, когда она захочет. Я боюсь, что она принимает эту невероятную роскошь как должное. Быть членом этой семьи — особенная честь, поэтому я лишь хочу заставить ее осознать, как ей повезло, несмотря на ужасы, которые ей пришлось пережить.

— Это другое поколение, моя дорогая. Ну, ладно, не совсем так, но Наташа часто выглядит не старше подростка, и я даже забываю, сколько ей лет на самом деле. И все равно, ей не нужно столько времени, чтобы приспособиться к жизни в нашей семье, сколько потребовалось тебе. — Бенедикт засмеялся, увидев сердитое выражение лица Луизы. — Тебе пришлось заслужить признание, разве нет? Тогда как Наташу приняли как полноправного члена. Но посмотрим правде в глаза, она несомненно заслуживает это своей работой для компании. Чарльз восхищен тем, как она исполняет свою роль.

Какую именно роль? Не успела эта мысль прийти ей в голову, как Луиза тотчас отогнала ее прочь. Если она начинает подозревать свою собственную сестру, ей явно пора опять обращаться к психотерапевту!

— Я видела, как они держались за руки.

— Судя по тому, что мне рассказывали, это не все, за что он держался.

— Ну а что ты хочешь? Они столько времени проводят вместе. Они без конца уезжают в турне. Он много месяцев руководит ею.

— Там, откуда я родом, это называется несколько иначе.

— Тоже мне, новость. Совершенно естественно. Как отец, так и сын, яблочко от яблони… Смешиваясь со свежей крестьянской кровью, вот как продолжаются династии. Будь уверена, мадам Луиза с самого начала имела это в виду для своей младшей сестренки.

— Везет же некоторым. Она приехала как измученная беженка и закончила с сыном босса. Он парень что надо, не говоря уж об его тугом кошельке.

— Я бы не поручилась, что она закончит с ним. Возможно, он только развлекается.

— Нет, если мадам Луиза приложила к этому руку…

— Зато мадам Сьюзен не особенно обрадуется. Слышала, как она проходится насчет «чешского вторжения»?

Стараясь не дышать, еще не успев снять бледно-бирюзовый халат с такими же бирюзовыми легкими тапочками — одежда для клиентов «Луизы Тауэрс», — Марлен неподвижно сидела в последней кабинке, пока две болтавшие между собой сотрудницы не ушли из раздевалки лечебницы. Далеко не в первый раз она слышала инсинуации по поводу Чарльза и Наташи. Она подружилась с одним или двумя служащими отдела маркетинга, которые недвусмысленно острили на их счет, но Марлен никогда не относилась к этому серьезно, зная, как нью-йоркцы любят посплетничать.

Однако недавно она уже слышала кое-какие истории, и сейчас, пытаясь восстановить форму в водной лечебнице Палм-Бич после рождественских праздников, вот она здесь, более чем за тысячу миль от главного офиса, и служащие болтают о том же самом.

Необходимо что-то предпринять. Была ли доля истины в том, что она только что услышала, Марлен не знала, и ее это не заботило: на карту поставлена честь фамилии, фамилии, которую она, провинциалочка из Теннесси, носила с огромной гордостью.

Марлен приняла решение. Нет никакого смысла говорить Леонарду. Он немедленно доложит Бенедикту, который и без того всегда был очень суров к Чарльзу, и один Бог знает, что он может сделать. Она не имела влияния на Наташу, и в любом случае будет неловко, если в действительности говорить не о чем. Чарльз был на редкость внимательным и добрым молодым человеком. Вероятно, Наташа приняла его доброту за нечто более глубокое. С другой стороны, размышляла Марлен, родившись в городке, где слухами земля полнится, она, как никто, знала, что дыма без огня не бывает. Что бы между ними ни происходило, единственным человеком, способным положить этому конец, была Луиза, которая могла поговорить и с Чарльзом, и с Наташей и объяснить им, что их поведение вызывает пересуды.

Умение невестки замолкать посредине разговора и держать паузу сколько угодно долго лишало Марлен присутствия духа; когда Луиза смотрела на нее своими темными, выразительными глазами, то Марлен начинала чувствовать себя так, словно у нее виднеется бретелька лифчика или размазана губная помада, но она внушала себе, что ради спасения чести фамилии она должна набраться мужества.

Подчиняясь требованиям Леонарда, несколько раз за последние годы она приглашала Луизу на ленч. Ленчи «по долгу службы», которые она умудрялась выдержать, не выставив себя полной дурой. На сей раз она пригласит Луизу ради блага компании «Луиза Тауэрс»; по крайней мере это поступок, за который та сможет поблагодарить ее.

Марлен выбрала «Колони-клуб», потому что зал ресторана был исключительно благопристойным и тихим. В действительности она невероятно гордилась своим членством, которое было совсем не просто получить, и догадывалась, что ее статус повысится, если она приедет с такой знаменитостью, как Луиза. Однако спустя короткое время она пожалела, что предпочла «Колони». В одном бульварном романе она вычитала фразу: «Тишина была оглушительной». И только высидев три перемены блюд за ленчем с Луизой в тихой атмосфере ресторана на втором этаже, она поняла, что это предложение на самом деле имеет смысл.

Они обсудили Зою и ее проблемы с чтением, периодические мучительные приступы подагры у Леонарда, соображения Луизы по поводу того, будет ли когда-нибудь закончен их дом на Моут Кей, новые духи от «Луизы Тауэрс» под названием «Покров ночи» — Марлен с особенной гордостью душилась ими, так как они еще не поступили в продажу, и теперь, когда подали кофе, она поняла, что настало время обсудить то, о чем она не переставала думать за консоме, рубленой камбалой и фруктовым компотом.

— Я только что вернулась из лечебницы в Палм-Бич, как ты знаешь, — начала она. Вместо того, чтобы выложить Луизе то, что послужило причиной приглашения на ленч, она вдруг обнаружила, что расхваливает косметические массажи лица, общие массажи и роскошные помещения.

И лишь когда они спускались вниз по лестнице в гардероб, Марлен выпалила:

— Луиза, не знаю как сказать, но тебе нужно поговорить с Наташей и Чарльзом.

Невестка резко остановилась посреди лестницы с встревоженным выражением на обычно невозмутимом лице.

— О чем? — холодно спросила она.

— Мне кажется, у них роман, но независимо от того, есть между ними что-то или нет, люди уверены, что есть. В Нью-Йорке ходит много неприятных слухов, и в Палм-Бич, к сожалению, тоже.

Марлен обращалась к спине Луизы. Та продолжала идти вниз по лестнице. Когда они спустились на первый этаж, Марлен показалось, что Луиза вот-вот потеряет сознание, ее всегда бледное лицо побелело еще больше.

— О, дорогая моя, я не хотела огорчать тебя. Уверена, Наташа никогда не сделает ничего такого, что может опозорить всех нас… — Марлен была в ужасе от реакции Луизы.

Она поспешила за невесткой в гардероб, где Луиза осторожно присела на диван, словно ей было больно. Она закрыла глаза, глубоко вздохнула, а затем понемногу к ней вернулось самообладание.

— Скажи мне, что ты слышала, Марли.

Марлен пересказала большую часть того, что подслушала, сидя в кабинке, а также некоторые слухи, доходившие до ее ушей в последние месяцы в Нью-Йорке.

— Жаль, что ты не сказала мне раньше. — Голос Луизы звучал еще тише, чем обычно, но теперь она выглядела поспокойнее.

— Ты намерена сказать Бенедикту? — испуганно спросила Марлен. — Если да, то, пожалуйста, не вмешивай меня во все это.

— Не волнуйся, Марлен. Я сама справлюсь.

Наташа и Чарльз… Наташа и Чарльз… Луиза не знала, как ей удалось совладать с собой и не лишиться чувств. И только приехав в офис, она полностью пришла в себя.

— Дайте мне расписание шоу проекционного телевидения, — распорядилась она.

Да, Луиза не ошиблась. На следующей неделе Наташа должна появиться в Нью-Йорке и в Коннектикуте, а потом приступить к работе в водной лечебнице в Палм-Бич, где задержится на месяц. Луиза позвонила секретарше и попросила принести другие документы; она нахмурилась, когда нашла то, что искала. Именно тогда, когда Наташа собиралась приехать в водную лечебницу, Чарльз будет присутствовать на трехдневном совещании Национальной ассоциации аптекарей в Бока-Рейтон, находившемся почти рядом с Палм-Бич. Луиза отодвинула от себя папку с бумагами, снова почувствовав головокружение. Потом он планировал провести пару дней в Палм-Бич и поработать с архитекторами над проектом расширения лечебницы, и в течение всего месяца его деловые встречи были сосредоточены в удобной близости от Флориды. Наташа и Чарльз… Душа ее кричала.

Где Бенедикт? В голове у нее было пусто, потом она вспомнила, что он находился в Вашингтоне на консультативном совещании по экономике с президентом. «Не жди меня», — предупредил он.

— Пожалуйста попросите мою сестру зайти ко мне домой после работы. Мне срочно необходимо кое-что с ней обсудить.

Она была не в состоянии сосредоточиться на работе. Даже мысль сделать массаж лица в «Институте» на Шестьдесят второй улице — как правило, самый быстрый способ расслабиться — ее не прельстила. Хотя на улице было холодно и шел дождь, покидая офис, она не стала вызывать машину: ей хотелось почувствовать жалящие струи дождя на своем лице, холод, пронизывающий с ног до головы. Она шла так быстро, как только могла, истязая свое тело, с болью осознавая бессмысленность кошмарных усилий, с которыми она сталкивалась, чтобы осуществить мечту о спасении Наташи, ее мужа и ребенка, а однажды и своей матери. Вместо любви она испытывала ненависть к Наташе — и к Чарльзу — но больше всего к себе самой.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду. — Наташа была бледной, рассерженной и держалась вызывающе. — Кто говорит? Сплетничают?

Луиза попыталась сохранить хладнокровие, вести себя, как умудренная опытом старшая сестра, которая затеяла разговор, чтобы уберечь от беды заблудшую, неискушенную девушку, но она сознавала, что терпит фиаско. Ее голос дрожал, когда она задала вопрос:

— Наташа, у тебя любовная интрижка с Чарльзом?

— Нет, нет и нет! Кто смеет говорить такое? Чарльз… он… он мой преданный друг, замечательный друг… — Злые слезы струились по ее лицу.

Но Луиза уже не могла остановиться.

— Вы занимались любовью? Вас видели вместе? Я ведь только стараюсь помочь тебе. Я уволю любого, кто осмеливается распускать о тебе сплетни, но я должна знать правду.

Наташа уронила голову на руки и разразилась громкими рыданиями.

— Нет, нет, не любовью, не так… все не так… не совсем…

Луиза кусала губы.

— Чарльз злоупотребил твоим доверием?

Наташа подняла заплаканное лицо.

— Никогда! Никогда! Мы словно… как он сказал… две раненые птицы… мы утешаем друг друга. Мы очень близки, — она посмотрела на Луизу со странным выражением недоверия, точно сомневаясь, можно ли говорить с ней откровенно. — Я люблю его как друга. Он нужен мне, и я нужна ему. И это все, пока я не узнаю, что меня ждет в будущем.

— Что ты хочешь этим сказать? — Луиза отдавала себе отчет в том, что кричит, но ей было безразлично.

Наташа была потрясена, но ответила на гневный крик Луизы криком:

— Пока я не узнаю о Петере… что случилось с моим Петером и моей девочкой. Чарльз — мой защитник… так он мне говорил… Он хочет помочь мне, пока я не выясню правду.

Луиза с яростью смотрела на сестру; Наташа вытерла глаза и затем холодно сказала:

— Я полагала, тебе будет приятно услышать это. Ты всегда твердила, что хочешь, чтобы я завела себе новых друзей, построила новую жизнь в Америке и перестала постоянно думать о прошлом. Чарльз помогает мне справляться со всем этим. Почему тебе не терпится прекратить наши отношения? Ты ревнуешь из-за того, что мне так нравится Чарльз? Я не понимаю.

Луиза с трудом взяла себя в руки, но она не сумела заставить свой голос звучать теплее.

— Во имя блага компании было бы лучше, если бы вы виделись реже. Завтра я намерена внести изменения в твой рабочий график. Вероятно, ты даже не догадываешься, но Чарльз планировал провести некоторое время во Флориде тогда, когда ты должна быть в лечебнице в Палм-Бич. Такие вещи как раз и дают пищу для слухов и сплетен.

Пока она говорила, она молилась в душе, чтобы все это оказалось ужасной ошибкой, одним из нелепых совпадений в жизни, которые не сулят ничего, кроме неприятностей, однако реакция Наташи моментально развеяла ее надежды.

— Как ты можешь! Мы… мы… Чарльз построил свои планы, учитывая, что я буду в лечебнице. Ты не можешь так со мной поступить! Не можешь, не можешь! Ты дергаешь за веревочки, словно я марионетка. Отняла у меня дом, мужа, ребенка, а потом, когда у меня появился друг, отнимаешь и его. Что тебе надо от меня?

Она кричала, размахивая руками. Луиза никогда не видела ее в таком состоянии, она вообще никогда ничего подобного не видела. По мере того, как Наташа вопила все громче и гнев ее усиливался, Луиза становилась спокойнее и хладнокровнее. Вот она, благодарность за то, что спасла сестру от репрессий и нищеты.

— Держи себя в руках. — Голос Луизы был холоднее льда. — Ты ведешь себя, как настоящая дура… — «Как шлюха, потаскушка», — хотелось ей закричать, но больше всего на свете ей сейчас хотелось остаться одной и подумать об этой ужасной ссоре с Наташей и всех ее последствиях.

— Я больше не позволю тебе командовать мной! — продолжала кричать ее сестра. — Я попрошу Чарли поговорить с отцом. Он здесь главный. Не ты.

Потом стремительно, как порубленное дерево, рухнула, скрючившись на диване, плечи ее тряслись, и она заговорила сама с собой по-чешски. Луиза сумела расслышать лишь несколько слов, перемежавшихся причитаниями: «Петер, Кристина, мама…» Луиза была бы рада ощутить, как просыпается в ней знакомое чувство вины и жалости, подойти к сестре и утешить ее в горе, как она делала в первые несколько месяцев после Наташиного приезда, но она не могла. Она сидела, словно окаменев, дожидаясь, когда к Наташе вернется самообладание, дожидаясь, когда сестра уйдет, и тогда она сможет оплакать свою собственную потерю.

Нью-Йорк, 1972

Прошедший год был самым неудачным для бизнеса из всех, что Бенедикт мог припомнить. Кажется, ни дня не проходило без новых проблем, очередных судебных разбирательств, еще одного назойливого представителя того или иного правительственного подкомитета, совавшего свой обычно дилетантский нос в дела «Тауэрс», и последнее, но отнюдь не менее важное, усиленное давление со стороны банков, направленное на сокращение их расходных счетов.

«Горькая пилюля убытков для крупного производителя медикаментов», — кричал в конце года заголовок «Уолл-стрит джорнал», предварявший статью, где перечислялись с излишней скрупулезностью бедствия «Тауэрс» в общем и целом.

Два сильнейших конкурента в области фармацевтики, наконец, пробили себе дорогу в косметический бизнес. Конечно, ему это не нравилось. Это значило ужесточение борьбы за то, чтобы удержать или найти нескольких воистину талантливых людей в безумном косметическом производстве, и усиление промышленного шпионажа, чтобы выяснить, чем именно занимаются, если занимаются, в лабораториях соперников, над чем еще не работали в исследовательском отделе «Луизы Тауэрс».

Что больше всего раздражало Бенедикта, так это неослабевающий, исключительный успех АК-3, лекарства от кожной сыпи и угрей фирмы «К. Эвери»; это средство теперь продавалось в аптеках по рецепту, и благодаря ему стоимость акций «Эвери» взлетела до небес. То обстоятельство, что он сам вложил в это деньги после ночной встречи с Одри Уолсон задолго до того, как Комиссия по контролю за качеством одобрила результаты клинических испытаний «Эвери», нисколько не улучшало настроения. На означенном капиталовложении он заработал уже несколько сотен тысяч долларов, но это ничего не значило.

Существовало два человека, которых он с наслаждением стер бы с лица земли, мрачно размышлял Бенедикт, когда, вернувшись после коротких новогодних каникул, проведенных на Моут Кей, он приехал в офис в первый рабочий день 1972 года. Одним из них был Ральф Нейдер, так называемый борец за права потребителей, которого многие его коллеги, руководившие другими отраслями промышленности, с той же радостью уничтожили бы. Вторым был Ян Фейнер.

Судя по сообщениям Одри, Фейнер стал ныне любимчиком Комиссии по контролю, который в их глазах был непогрешим. Его без конца славословили в деловой и специальной фармацевтической прессе, часто за то, к чему он не имел ни малейшего отношения. На страницах светской хроники его представляли как знаменитость, равно как и каждую девушку, с которой он появлялся более одного раза.

Встречался ли Фейнер все это время с Луизой? Бенедикт не сумел найти этому доказательств, но иногда, несмотря на то, что он пользовался услугами лучших в мире детективов, он просыпался в холодном поту посреди ночи, убежденный, что каким-то образом что-то между ними еще происходит.

Бенедикт застонал, просмотрев первый отчет из папки, лежавшей у него на столе, с пометкой «срочно, рассмотреть вне очереди», присланный юридическими консультантами компании. Подкомитет комитета палаты представителей по делам мелких предпринимателей рекомендовал ввести более строгую систему проверки и контроля за лекарствами, продаваемыми без рецепта, так как в настоящее время покупатели все чаще занимались самолечением, чтобы сократить расходы на врачей.

В той же папке под грифом «срочно» лежала записка с просьбой позвонить Стивенсону, руководившему теперь Чешским сектором Госдепартамента. Бенедикт вздохнул. Каковы бы ни были известия, он не желал их слышать, не желал ни на секунду задумываться о том, что они с Луизой стали называть «чешской проблемой».

Он проклинал день, когда он позволил-таки уговорить себя взяться за рискованное дело по вызволению Наташи из-за железного занавеса. Это не принесло Луизе никакой радости. С тех пор, как год назад она узнала, что Чарльз помогает Наташе забыть пережитые несчастья чересчур добросовестно, между сестрами не было ничего, кроме ссор.

Но только не между ним и Чарльзом. Что касается его мнения, то при условии, что Чарльз не относился бы к этому слишком серьезно и вел бы себя осторожно, если ему хотелось лечь в постель с пышущей здоровьем молодой чешкой, это только пошло бы ему на пользу. В конце концов она была той же породы, что и Луиза, так что Бенедикта не удивлял выбор сына. Разумеется, Чарльзу пора найти более подходящую спутницу жизни, но пока мужчина ищет, ему необходимо каким-то образом развлекаться.

Бенедикту не нравилось другое — раскол в компании. Из того, что Сьюзен говорила ему всего несколько дней назад на Моут Кей, следовало, что в косметической фирме «Луиза Тауэрс» сейчас существовало два лагеря — сторонники Луизы и сторонники Наташи. Он обсудил это с женой. Она, казалось, была потрясена, сказала, что не верит, будто это правда, но обещала заняться этой проблемой сразу же после каникул.

Сьюзен также сказала ему, что Луиза против совместной работы Чарльза и Наташи, но она никак не может повлиять на то, чем они занимаются в свое свободное время.

Повинуясь мгновенному побуждению, хотя предпочел бы не занимать день всякого рода встречами, Бенедикт попросил секретаршу узнать, в городе ли Чарльз, и если да, то передать сыну приглашение присоединиться к нему за ленчем.

Несмотря на то, что Чарльз только сегодня утром прилетел из Чикаго, куда он накануне ездил по делам, он опоздал в столовую для служащих всего на десять минут. Бенедикт с гордостью смотрел на подходившего к нему сына. Во время каникул Чарльз катался на лыжах, и сейчас, когда он широкими шагами приближался к столику, загорелый, сверкая широкой, приветливой улыбкой, Бенедикт вспомнил себя в возрасте сына. Да, правы те, кто говорит, что Чарльз похож на него. Он был рад этому. Кик, сын Сьюзен, слишком походил на своего отца, Дэвида Римера. Бенедикт надеялся, что если у Чарльза родится сын, он унаследует фамильные черты Тауэрсов.

Посетовав немного на проблемы в экономике, Бенедикт перевел разговор на более личные темы.

— Сьюзен говорит, что Наташа привезла с собой из Праги холодную войну. Между ней и Луизой началась холодная война, и ситуация все ухудшается. Это действительно так? Я знаю, наложено эмбарго на то, чтобы вы двое работали вместе. Я поддерживаю это решение, но что происходит, что за всем этим стоит?

Чарльз, казалось, смутился, багровый румянец начал медленно заливать его шею, поднимаясь от белого воротничка рубашки вверх.

— Па, я думаю, что Сьюзен, возможно, права. Я полагал, что Наташа превосходно поработала, когда ей поручили выполнение программы косметического ухода за кожей, разработанного для колледжей. Неважно, сколько лет клиентам, эта малышка…

— Малышка! — насмешливо вставил его отец.

— Ладно, ладно, я не могу привыкнуть думать о ней иначе. Она очень наивна для своих лет. Возможно, именно ее простодушие располагает к ней людей, но так как она намного старше, чем выглядит, и потому столько знает, это необыкновенное сочетание…

— Я заговорил на эту тему не для того, чтобы обсуждать целесообразность повышения ей жалованья, сынок, — саркастически заметил Бенедикт. — Что я хотел бы выяснить, так это то, можем ли мы позволить Наташе и дальше работать на «Луизу Тауэрс», если подчиненные знают о вражде сестер. Не понимаю только, почему? Ты знаешь? Все началось зимой в прошлом году, когда стало известно о ваших неслужебных отношениях.

Чарльз сжал губы.

— Все это чертовски несправедливо. Да, конечно, как я уже тебе говорил, я правда очень хорошо отношусь к девушке — на самом деле она мне очень и очень нравится, да это и естественно. Пережить то, что она пережила! Я восхищаюсь ее мужеством. Не знаю, кто мог бы вынести такое без единой жалобы — за исключением, пожалуй, самой Луизы. Наташа ни о чем не просит, а ведь она потеряла всех своих близких. Я пытался обсудить это с Луизой, но ничего не добился. Откровенно говоря, сначала я решил, что все это интриги Сьюзен. Ты не хуже меня знаешь, как она до сих пор относится к «чешскому вторжению», но нет, не думаю, что можно в чем-то обвинить Сьюзен в данном случае.

— Может быть, мы имеем дело с доброй старой ревностью?

Чарльз выглядел изумленным.

— С какой стати? Луиза — звезда, а Наташа… — он замялся.

— Всего лишь рядовая служащая, — твердо добавил отец. — Однако кое-что необходимо изменить. Сьюзен говорит, что компания раскололась на два лагеря — сторонников Наташи и сторонников Луизы. В такое время, как сейчас, когда «Лилли» и «Скибб» рассылают своих разведчиков в поисках новых талантов, мы не можем позволить себе никаких раздоров. Ты по-прежнему встречаешься с Наташей?

Вопрос застал Чарльза врасплох.

— Да… ну, нет, не так уж часто, но время от времени. А что, разве нельзя? Ей нужен кто-то, кто бы заботился о ней. Что бы она делала на Рождество, если бы я не пригласил ее к дяде Леонарду? Возможно, ее встретили бы с распростертыми объятиями в одном из «лагерей», как ты выражаешься, но это едва ли помогло бы погасить слухи, и она чувствовала, что ее явно не ждут в доме собственной сестры.

— Вздор, — резко возразил Бенедикт. — Если Наташа рассказывает подобные сказки, неудивительно, что дела идут все хуже и хуже. Что бы ни произошло на личном уровне между Луизой и Наташей, Наташа остается желанным гостем в нашем доме, даже если это всего лишь показная любезность ради сохранения приличий.

Когда Бенедикт вернулся в офис, ему снова позвонил Стивенсон. Бенедикт устало попросил соединить его. В голосе Стивенсона по обыкновению присутствовала нотка смущения. По мере того, как он излагал информацию, становилось очевидно, он считает, что речь идет о том, чем его ведомству не следовало бы заниматься; с другой стороны, было ясно, что он отдает себе отчет в том, что имеет дело с одним из промышленных лидеров Америки, и в первую очередь именно по этой причине его сектор вовлечен в расследование. Кроме того, они, как всегда, обменивались короткими репликами по существу.

— Взятки, которые мы раздавали годами, наконец, окупились, — сухо сказал Стивенсон. — У нас есть основания считать, что Кристина Малер жива. Ее бабушка, Бланка Сукова, связалась с нашим человеком после Рождественских праздников. Мы снова сосредоточили свои усилия в районе Брно. Сукова сообщила, что получила поздравительную открытку, из чего следует, что ребенок жив и находится на попечении монахинь из монастыря под Брно. Мы только что получили известие, которое как будто подтверждает, что девочка — дочь Наташи и Петера Малеров. На этом основании, похоже, не должно быть возражений против возвращения ребенка бабушке.

— Что-нибудь известно об отце, Петере Малере?

— Нет.

— Я ценю ваши усилия. Пожалуйста, держите меня в курсе, когда узнаете, что ребенок возвратился в Прагу.

— Разумеется.

К возмущению Бенедикта, он услышал, что трубку положили раньше, чем он успел это сделать сам. Что ж, по крайней мере эти новости, возможно, помогут решить все проблемы; кровные узы — посущественнее профессиональной ревности, подумал он, связавшись с Луизой по внутреннему телефону, соединявшему только их кабинеты.

— Не могла бы ты подняться, дорогая?

Его вопрос был формальностью. Он знал, она понимает — в тех редких случаях, когда он просит ее явиться лично, никто и ничто не может помешать ей прийти.

Когда сегодня они вместе выходили из дома, Луиза была в желтом наряде: его любимый цвет, «оттенка солнечных лучей», сказал он ей, идеально подходит для морозного зимнего утра. Ее иссиня-черные шелковистые волосы, немного длиннее, чем предписывала классическая стрижка Сэссун, строго обрамляли красивое лицо. Выглядела она встревоженной, а он уже предвкушал, как обрадует ее.

— Только что я получил самый замечательный новогодний подарок для тебя…

Она села по другую сторону его огромного письменного стола; Бенедикт подумал, что она сейчас больше похожа на робкую претендентку на замещение вакансии, чем на его нежно любимую жену. Именно поэтому, разумеется, он и баловал ее. После того, как она нанесла ему тяжелый удар своим первым — и, он искренне надеялся, единственным — предательством, Луиза стала безупречной женой и редко его разочаровывала.

Он смирился с фактом, что она не подарила ему ребенка. Если бы у них был ребенок, дети, у нее оставалось бы меньше времени для него, так что, возможно, все это к лучшему.

Она молчала. Он был доволен. Это доказывало, что она хорошо усвоила его уроки, что ее молчание может быть столь же красноречиво, как и слова, а часто даже более того — когда она не знала наверняка, что услышит в следующую минуту или что может произойти при заключении сделки.

— Мне звонил Стивенсон. В Госдепартаменте уверены, что малышка, дочь Наташи Кристина, цела. Похоже, она находится в монастыре под Брно, там, где шли тяжелые бои в шестьдесят восьмом году и где в последний раз видели мужа Наташи с ребенком.

Луиза закрыла лицо руками.

— Ах! — гортанный звук словно исходил из самого сердца. — Ах! — снова простонала она.

Бенедикт подошел к ней и обнял за поникшие плечи. С несвойственной ему нежностью он сказал:

— Ну разве не идеальный повод протянуть оливковую ветвь? Радостные новости для Наташи дают вам прекрасную возможность заключить мир, верно?

Она как будто не слышала его.

— А ее муж Петер? О нем что-нибудь известно? — в ее голосе слышалась мучительная мольба, что было ему не совсем понятно, а впрочем, сможет ли он когда-нибудь понять свою жену?

Он сказал по-прежнему мягко:

— Нет, боюсь, ничего. Никаких известий об отце ребенка, но думаю, тот факт, что ребенок, кажется, жив, обнадеживает. Кто-то же спрятал девочку в безопасном месте в момент вторжения русских. Этим человеком, скорее всего, был ее отец, но мы не должны говорить об этом Наташе. Рано вселять в нее надежду. В настоящий момент ограничимся этими прекрасными новостями.

Бенедикт сообщил Луизе, что Стивенсон будет внимательно следить за дальнейшим развитием событий в ближайшие несколько недель, в течение которых Кристину должны привезти в Прагу и поручить заботам бабушки.

— Я подумал, что ты сама захочешь рассказать Наташе, — он поцеловал жену в лоб. Ее кожа была холодной, как лед. — Из-за чего бы вы ни поссорились, наверняка все будет прощено и забыто на фоне таких счастливых известий.

— Наташа сейчас находится в Палм-Бич, учит новых сотрудников водной лечебницы и вернется только в конце недели.

— Оставляю это на твое усмотрение, — сказал Бенедикт. Он шутливо шлепнул ее по попке. — А теперь улыбнись и иди работать.

Во второй половине дня Луиза села писать коротенькое письмо Кристине по-чешски. «Я — любящая тебя тетя, которая вместе с любящим тебя дядей Бенедиктом пыталась сделать все возможное, чтобы ты вернулась к своей обожаемой бабушке…» Она взглянула из окна своего углового кабинета на захватывающую панораму Нью-Йорка. Кристине скоро исполнится шесть. Луиза знала, что мать прочтет письмо девочке от слова до слова несколько раз — если оно вообще дойдет до Праги. Не теряет ли она зря время, начиная переписку с племянницей, которую, возможно, никогда не увидит? Что-то побуждало ее продолжить начатое. Отныне она регулярно будет писать Кристине каждые несколько месяцев.

Юристы предложили Бенедикту встретиться лично с главой субкомитета по делам мелких предпринимателей, и в конце недели он улетел в Вашингтон, предполагая вернуться только на следующий день. Но так вышло, что встреча оказалась настолько бесплодной, что он резко прервал переговоры и рано вечером в пятницу уже вернулся домой на Парк-авеню.

Когда Торп принял у него пальто и зонтик, Бенедикт услышал возбужденные голоса, доносившиеся как будто со стороны лестничной площадки первого этажа. Он вопросительно взглянул на Торпа.

— Мадам принимает свою сестру, мистер Тауэрс. Она приехала примерно полчаса назад. Мадам попросила меня проводить ее в свою гостиную.

Меньше всего на свете ему хотелось присутствовать при эмоциональном объяснении между женщинами. Не было у него и настроения выслушивать все эти слезливые выражения признательности; он определенно не желал выступать в роли судьи при обсуждении проблемы «двух лагерей», которую, как он предполагал, Луиза обязательно попытается разрешить. Он переоденется, выпьет чего-нибудь крепкого, а уж потом решит, стоит ли ему вообще показываться.

Поскольку дверь его гардеробной была приоткрыта, Бенедикт, переодеваясь в домашние брюки и свитер, слышал, как Наташа прошла вслед за Луизой в их спальню, расположенную рядом. Он был потрясен, услышав Наташин голос. Ее тон был холодным, исполненным горечи. Он замер на месте, забыв, что собирался взять бутылку виски.

— А что с Петером? Где Петер?

К изумлению Бенедикта, он услышал, как Луиза так же холодно произносит:

— Петер жив. Неизвестно, где он, но он жив.

Бенедикт уже был готов присоединиться к ним и опровергнуть столь категоричный тон Луизы — той хотелось утешить Наташу, — но застыл неподвижно, буквально парализованный Наташиными словами:

— Как ты, должно быть, обрадовалась, Луиза, узнав, что мой давно пропавший муж жив, что я не свободна и не могу принадлежать никому другому…

Бенедикт услышал звон разбитого стекла, как будто что-то бросили. Когда Луиза ответила, он с трудом узнал ее голос.

— Что ты хочешь сказать, ты, неблагодарная маленькая невежда? На что ты пытаешься намекнуть?

— Ты знаешь не хуже меня, Луиза, — теперь голос Наташи звучал глухо. — Ты счастлива, что Петер жив, потому, что я не свободна для Чарльза. Ты пыталась помешать нашей любви потому, что сама любишь Чарльза. Девушки, которые давно работают в фирме, говорили мне, что ты хочешь обоих, Чарльза и его отца. Ты не хотела, чтобы Чарльз был счастлив с другой женщиной… ты берегла его для себя… ты сделала все, чтобы его брак распался, заставляя его все время уезжать…

Бенедикт услышал более чем достаточно. Он распахнул дверь спальни.

— Убирайся, маленькая потаскуха! — пророкотал он. — Убирайся и не смей больше разговаривать со своей сестрой, пока не сможешь… сможешь доказать, что вылечилась от помешательства. Ты дура, маленькая дура! — его голос дрожал, когда он начал наступать на нее. Будь его воля, он просто придушил бы ее. Она была порочна; проклятые коммунисты отравили ее душу; они с Луизой не осознавали этого, но это так — Наташе не место среди цивилизованных людей. Луиза бросилась вперед, чтобы удержать его.

Наташа попятилась к двери. Она побледнела и дрожала, но в голосе ее чувствовался вызов, когда она произнесла:

— Ты глупец, Бенедикт. Неужели ты сам не видишь, какими глазами твоя жена смотрит на твоего сына? — она выбежала из комнаты.

Рыча от ярости, он был готов снова ринуться, за ней, но Луиза прижалась спиной к двери, умоляя его:

— Пусть уходит, пусть уходит. Так будет лучше для всех нас.

Он ничего не соображал. На полу валялся разбитый флакончик духов, и его содержимое впитывалось в абиссинский ковер. Не отдавая отчета в своих действиях, медленно и осторожно он собрал осколки стекла, а затем то, что осталось от флакона. Увидев на флаконе название духов, он медленно перевел взгляд на Луизу. Это было «Открытие».

Спустя месяц в ресторане «21» состоялся семейный банкет в честь одиннадцатилетия Кристофера Дэвида Тауэрса Римера, которого теперь называли Киком все без исключения, даже Бенедикт, который вынужден был неохотно признать, что внук предпочитает свое уменьшительное имя всем остальным, полученным при крещении. Кик выбрал «21» для торжества, куда были приглашены взрослые, так же, как он просил и получил в качестве одного из подарков новенький «Полароид-SХ-70», фотоаппарат, способный делать моментальные цветные снимки.

На следующий день Бенедикт снова пришел в «21» по просьбе Сьюзен; на сей раз они обедали вдвоем. Когда дочь открыла сумочку, намереваясь подкрасить губы после первого блюда, оттуда выпала фотография, сделанная «полароидом» во время вчерашнего банкета.

Бенедикт поднял карточку.

— Почему у тебя с собой именно эта? — лениво поинтересовался он.

Фиона, десятилетняя сестра Кика, сердито хмурилась, сидя между дядей Чарльзом и Луизой, которые тоже выглядели не особенно счастливыми.

— Отдай мне ее, — Сьюзен попыталась разорвать снимок, но, в отличие от обыкновенных фотографий, бумага для «полароида» была слишком плотной. — Я сохранила это, чтобы показать Фионе, как она безобразно выглядит, когда не скрывает своих мыслей. Она не хотела сидеть рядом с Лулу.

Бенедикт не стал развивать тему, хотя знал, что Сьюзен, возможно, ждет этого от него. Еще он знал, что Сьюзен едва ли учит своих детей любить или хотя бы уважать Луизу. Он возмутился, когда они начали называть Луизу «Лулу», но после того, как сама Луиза сказала ему, что не имеет ничего против, что ей даже нравится имя — это намного лучше, чем «бабушка!» — он решил скрыть свое негодование. Ничего хорошего, конечно, но у него и без того достаточно своих проблем. Когда дети вырастут, они сами поймут, что Луиза — настоящее сокровище. По крайней мере он так думал.

— Итак, что тебя беспокоит, Сьюзи?

Его дочь уже выглядела старше своих лет. Загар, казавшийся золотистым на пляже Моут Кей в январе, загар, который она пыталась сохранить с помощью кварцевой лампы у себя дома, сейчас, в апреле, имел желтоватый оттенок, а кожа казалась задубевшей. Интересно, стоит ли ему еще раз попытаться уговорить ее прекратить жариться под палящим солнцем на Багамах и выбросить свою кварцевую лампу. Если гладкая, белоснежная кожа Луизы — она никогда не загорала на солнце — не является достаточно убедительным примером для Сьюзен, чтобы отказаться от солнечных ванн, он догадывался, что все прочие доводы не возымеют никакого действия.

К его удивлению, Сьюзен накрыла его руку своей. Она избегала открытых проявлений чувств, в отличие от Чарльза, которому всегда нравилось тискать его в объятиях.

— Итак? — повторил он, теряясь в догадках.

Она колебалась. Тоже невероятно. Обычно его дочь хотела откусить себе язык после того, как высказалась. Он никогда не видел, чтобы она порывалась это сделать до того, как открыла рот.

— Папа…

Вот оно.

— Па, помнишь, мы на Новый год обсуждали проблему с Наташей, раскол на два лагеря, а потом ты сказал мне, что она была недопустимо груба с Луизой, так и не объяснив, что именно она сказала, что заставило тебя… попросить ее уйти из компании?

— Да, — резко ответил он. Менее всего он был расположен обсуждать это, тем не менее у него было неприятное предчувствие, что Сьюзен намерена довести дело до конца. — «Попросить уйти» звучит намного достойнее, чем «уволить». При обсуждении условий ее «ухода», а также годового пособия в этой связи юристы заставили ее подписать документ о сохранении конфиденциальности, где сказано, что она не будет разглашать информацию о сложившейся ситуации или делах компании. И что?

Сьюзен вздохнула.

— Папа, ты знаешь, что я никогда не могла относиться к Луизе так, как тебе хотелось бы. Но ты такой замечательный отец, поэтому всегда понимал, что это из-за мамы… и всего…

Бенедикту стало нехорошо. Глаза Сьюзен наполнились слезами. Черт побери, даже через столько лет она по-прежнему не могла вспоминать о матери без слез. Он не знал, что делать. Пить он не собирался, так как впереди его ждал трудный день. А теперь он просто вынужден выпить.

— Давай, Сьюзен, говори начистоту. Ты знаешь, мне решительно не нравятся подобные разговоры. Не знаю, к чему ты ведешь все это, но должен предупредить, что у меня нет настроения выслушивать очередные сплетни и клевету.

Он говорил, вспомнив в этот момент выражение лица Луизы, когда он поднял флакон духов «Открытие». Не проходило ни дня, когда бы он не вспоминал об этом.

— Папа, это не сплетни. Наташа рассказала Чарльзу, что произошло в тот вечер, а Чарльз рассказал мне. Знаешь, что я ответила? — Она не стала дожидаться, когда он заговорит. Она стиснула его руку и заявила: — Я нисколько не удивлена. Это я и собиралась сказать. Как я уже говорила Чарльзу, я не удивлена потому, что с той самой поездки в Грасси в пятидесятых годах я все время подозревала, что Луизе нравится Чарльз намного больше, чем следовало бы, и…

Бенедикт резко отдернул руку, несмотря на то, что Дэвид Маони из компании «Нортон Саймон» пристально наблюдал за ними из-за своего обычного столика.

— Меня тошнит из-за тебя.

Он оттолкнул от себя стол и поспешил в мужской туалет, но его так и не вырвало. Он плеснул себе в лицо холодной воды. Ему хотелось уйти. Если бы на месте Сьюзен был любой другой человек, даже Луиза, он бы ушел без колебаний, но он не мог оставить свою дочь со слезами на глазах, положив начало слухам, которые непременно найдут дорогу в газеты, что в семье Тауэрс произошел очередной скандал.

У него пропал аппетит, но, вернувшись к столику, он заставил себя попробовать камбалу, когда ее подали.

— Сьюзен, — начал он тихим голосом, полностью владея собой, — твое враждебное отношение к Луизе являлось для меня постоянным источником огорчений. Ты настроила своих детей против нее; ты попыталась любым доступным тебе способом восстановить меня против нее; но тут есть большая разница. Я живу с Луизой. Я ее знаю.

Верил ли он в то, что говорил? Конечно, ужасные обвинения, которые Наташа бросила сестре в лицо, терзали его, и Луиза была потрясена не меньше, согласившись, что Наташа, наверное, потеряла от горя рассудок и, очевидно, больше не может работать в компании. Как только было принято это решение, никто из них больше не упоминал ее имени. С глаз долой, из сердца вон? Но не из его сердца, и, конечно, не из сердца Луизы тоже.

Если бы он не слышал, как Луиза лжет, уверяя, будто Петер еще жив, вероятно, было бы намного легче выбросить из памяти эту безобразную сцену. Вместо того, оглядываясь назад, он начал понимать, что Луиза никогда не проявляла свойственного ей упорства, побуждая его выяснить, можно ли официально признать Петера мертвым. Почему? Не потому ли, что она предпочитала, чтобы официально он считался живым, и таким образом, как сказала Наташа, сохранялось препятствие, мешавшее Наташе снова выйти замуж?

Даже накануне дня рождения внука ему приходилось заставлять себя не следить, не обмениваются ли Чарльз и Луиза некими тайными взглядами, вдруг остро осознав, что они выглядят более или менее ровесниками — потому, что так и было!

Сьюзен внимательно смотрела на него.

— Папа, Чарли пришел в ужас, когда Наташа рассказала ему, что наговорила Луизе. Он решил, что она сошла с ума. Мы серьезно поссорились, когда я в конце концов вытянула это из него и сказала, что согласна с Наташей. Теперь он считает, что я тоже сумасшедшая, — она снова схватила отца за руку. — Он думает, что мы все ненормальные. Он сыт по горло, сказал он, и хочет уйти из «Луизы Тауэрс». Он собирался сказать тебе на этой неделе, но я упросила его еще раз подумать и в любом случае не портить праздник Кику. — Она крепче стиснула его руку. — Ему предложили какую-то работу на Уолл-стрит. Он пожалеет. Он знает, что пожалеет, и тем не менее считает, что это единственный выход из создавшегося неприятного положения. Он говорит, что хочет независимости — чтобы проверить, сможет ли добиться чего-либо своими силами, не в компании, даже если через несколько лет он вернется. Папа, ты должен отговорить его от этого.

— Зачем?

У Сьюзен расширились глаза.

— Зачем! Потому что он Тауэрс, вот зачем. Он — твой единственный сын. Он любит тебя. Ты не должен винить его. Раз уж я открыла свой большой рот, могу поручиться: что бы Луиза ни испытывала к нему, он никогда, никогда, никогда не отвечал ей взаимностью или…

— Заткнись, — его голос охрип от переполнявших его эмоций, состоящих из боли, стыда и гнева. Никогда прежде он не разговаривал так с дочерью, тем не менее он повторил. — Заткнись, черт возьми, заткнись.

Они сидели молча, пока Бенедикт подписывал счет. И только когда они стояли на улице под нежаркими лучами весеннего солнца, дожидаясь, когда их представительные машины подадут к подъезду, лишь тогда Бенедикт отважился заговорить.

— Я не хочу, чтобы так произошло, но если ты когда-нибудь снова упомянешь об этом, несмотря на то, что мне будет очень больно, я никогда больше не смогу назвать тебя своей дочерью.

— Но… но… как же Чарли?

— Никаких «но». Я не шучу. Если твой брат хочет уйти, как ты утверждаешь, удачи ему. Пусть уходит.

— Не верю, что ты говоришь серьезно. — У Сьюзен изменился голос. — Если он уйдет, сможет ли он когда-нибудь вернуться?

Когда шофер распахнул перед ним дверцу автомобиля, Бенедикт взглянул сверху вниз на лицо дочери. Ему снова стало нехорошо. Она казалась испуганной, но еще она была так похожа на Хани.

— Повторяю, я отвечаю за каждое свое слово.

Возможно, Сьюзен и выглядела испуганной, но она не зря была его дочерью.

— Если он попытается поработать на Уоллстрит — а я уверена, что это большая ошибка, — сможет ли он вернуться? — настаивала она.

— Это зависит…

— От чего?

Он сел в машину и захлопнул дверцу. Он не мог ответить, потому что не знал.

На улице было еще светло, именно по этой причине Чарльз потерял счет времени, пытаясь закончить как можно больше начатых и незавершенных дел прежде, чем покинуть компанию. Уже третий вечер подряд он засиживался допоздна. Сегодня вечером, около восьми, он обещал позвонить Наташе, если появится шанс, что они смогут встретиться.

Из окна одного из верхних этажей здания он видел, как на мигающем табло «Ньюсуик Билдинг» вспыхивают цифры, показывающие время, — без двадцати восемь, а затем температуру воздуха — семьдесят четыре градуса[3]. Неудивительно, что ему так жарко. Его рубашка прилипла к телу. Секретарша, которая уже давно отправилась домой, была права, назвав глупым сезоном этот период, длившийся всего несколько дней — официально установленный срок для отключения центрального отопления и включения централизованной системы кондиционирования воздуха в огромном небоскребе. Подобно сотням других служащих «Тауэрс», она даже не представляла, во сколько обходятся компании коммунальные услуги, сколько они добавляют… Господи, что это с ним? Зачем он теряет время, размышляя о таких вещах? Больше ему нет необходимости беспокоиться о соотношении прибыли и убытков фирмы «Луиза Тауэрс».

Позевывая, Чарльз откинулся на спинку кресла. Как тихо в офисе. Тишина усугубляла его уныние, от которого он не мог избавиться в течение последних недель. Он вздохнул и попытался вникнуть в цифры, разложенные перед ним на столе.

Он подскочил от страха, когда кто-то постучал в дверь.

— Войдите.

Он глубоко вздохнул, когда в кабинет вошла Луиза, но не та, привычная ему женщина, Луиза Тауэрс, неотразимая в своей красоте и уверенная в себе. В первый раз за долгие годы ему вспомнился облик по-девичьи трогательной Луизы, впервые встреченной много лет назад в Лондоне. Тогда она была еще Людмилой. Сегодня вечером ее черные волосы были небрежно отброшены назад, она была одета в брюки и простую белую рубашку; белый свитер, повязанный вокруг плеч, подчеркивал белизну ее лица, такого юного и беззащитного без косметики, как… Чарльз покопался в своей памяти… Нет, не как у Наташи, но как у кого-то очень на нее похожего.

И даже неуверенность и застенчивость, с какой Луиза приближалась к его письменному столу, отличалась от ее обычной манеры поведения. От этого он занервничал еще больше.

Он услышал свой дрожащий голос, когда сказал:

— Луиза, ради Бога, в чем дело? Что-нибудь не так?

— Не так! А что теперь так? — Слезы заструились по ее лицу.

Чарльз взглянул на дверь у нее за спиной, оставшуюся открытой. Не войдет ли сюда сию минуту отец? Он торопливо пошел закрывать дверь, и она прочитала его мысли.

— Я одна. Твой отец в Вашингтоне. Я должна была прийти… Чарльз…

Когда он приблизился к ней, она умоляюще протянула к нему руки.

— Чарли, — повторила она.

Он мог поклясться, имя прозвучало, как «Шарли», точно так же, как в давно минувшие дни.

— Пожалуйста, не уходи… — последовала долгая пауза. — Не бросай меня…

Он не мог пошевельнуться. Его мысли пришли в такое смятение, что ему почудилось, будто он сходит с ума. Он не узнавал величественную Луизу Тауэрс в этой умоляющей женщине, простиравшей к нему руки. В глубине ее глаз таилась горечь и что-то такое, отчего он почувствовал себя виноватым.

— Луиза… — он подошел ближе, достаточно близко, чтобы ощутить нежный аромат сирени.

Он положил руки ей на плечи, потом взял за руки, мягко опустив их.

— Зачем все это? — прошептал он, отчаянно надеясь услышать ответ, который все поставит на свои места в этом безумном мире. — Ты знаешь, я только хотел помочь, сделать все, что в моих силах, как ты просила меня, чтобы Наташа почувствовала здесь себя, как дома. Почему все так ужасно получилось? Что она сделала, за что ты возненавидела ее? Что я сделал?

— О, Чарли, ничего, ничего…

Аромат сирени обволакивал его, он исходил от ее волос, кожи. Он заглянул в полные слез глаза Луизы. Дрожащим пальцем он коснулся ее ресниц. Она обратила к нему лицо, прелестное лицо, черты которого он так хорошо знал, но теперь на нем отражалось страдание, темные тени залегли вокруг глаз. Внезапно она обхватила его руками за шею; он почувствовал, как ее полные груди прижались к его влажной рубашке, мягкая шерсть ее свитера щекотала его кожу. Ее губы были приоткрыты, словно клюв голодного, жаждущего птенца.

Он ничего не мог поделать с собой. Он яростно поцеловал ее, словно желая растерзать рот, увлекавший его к гибели. Языком он раскрыл ее губы. Она отвечала с такой страстью, что он едва сохранял равновесие. Она походила на изголодавшегося ребенка, жадно поглощавшего ртом его поцелуи, но чем больше она теряла контроль над собой, тем больше его желание превращалось в смесь вожделения и гнева. Он желал ее, но в то же время он хотел наказать ее за каждый миг страстного томления, которое возбуждало в нем ее тело.

Когда она стала покрывать его лицо поцелуями, чувство вины полностью покинуло его. Она была той, кем, по словам Сьюзен, всегда была — всего лишь шлюхой, ведьмой, порочной соблазнительницей, которая завлекла отца в свои сети так же легко, как сейчас она пыталась завладеть им. Они оба предавали отца, но когда ее рука начала расстегивать его брюки, ласкать его вздымающийся пенис, он не смог остановиться. Это была знойная женщина, покорная плоть в его руках, служанка, рабыня.

Чарльз рывком распахнул на ней рубашку; она была без лифчика. «Возьмите, пожалуйста, не стесняйтесь», — эта фраза промелькнула у него в голове, когда он склонился к ней и начал сосать и покусывать набухшие соски, темно-красные на фоне молочно-белых грудей. По мере того, как он сжимал их и сдавливал в ладонях, его страсть усиливалась; его пальцы впивались в нее, словно клещи, он знал, что оставляет отметины на белой коже, делает ей больно. Он хотел выразить свое презрение, причиняя боль, но ее крик был криком женщины, жаждущей большего, и она настойчиво увлекла его к дивану, задыхаясь, всхлипывая, сгорая от желания отдаться ему любым способом, каким он захочет.

Раздался телефонный звонок, один, второй, прозвенев в сумеречном кабинете, словно сигнал тревоги. Комната качнулась перед глазами, когда он вскочил на ноги, преисполненный страха и отвращения к себе. Наташа! Он знал, что наверняка ему звонит Наташа, а он, какой же он ничтожный негодяй! Господи, какое затмение нашло на него! Что он допустил, что происходило здесь в течение нескольких минут? Если Луиза была ведьмой, то он превратился в настоящего дьявола. Ему хотелось зарыдать. Хотя Луиза пыталась схватить его за ногу, Чарльз кинулся к своему столу, но он не поднял, не смог поднять трубку. Телефон прозвонил еще шесть, может, семь раз. Луиза сидела и молча смотрела на него, не пытаясь прикрыть свои обнаженные груди, светящиеся в угасающем свете дня, словно две луны, ее черные волосы падали на лицо. Теперь она походила на ведьму, какой была на самом деле, подумал он, пленительную, безнравственную ведьму.

Чарльз тяжело дышал, словно только что пробежал дистанцию, но когда он заговорил, голос его звучал сдержанно.

— Я не поверил Наташе, я не поверил Сьюзен, но теперь вижу, как они были правы. — Он оперся руками о крышку стола, словно старик. Луиза по-прежнему не произнесла ни звука, лицо ее оставалось неподвижным, тогда как он тихо и твердо продолжал.

— Ради блага всех нас, умоляю тебя, пойми, какое бы безумие ни владело тобой, я — не спасение от твоего недуга. Что бы ты ни вообразила о своих чувствах…

Луиза встала и сделала шаг к нему, у нее по щекам бежали слезы. Чарльз выставил вперед руку, запрещая приближаться к себе.

— Не подходи ко мне, Луиза. Тебе не кажется, что ты принесла уже достаточно боли, достаточно бед? Это приведет только к трагедии и…

Снова зазвонил телефон. Чарльз взял трубку. Он повернулся спиной.

— Наташа, да, дорогая. Прости… Да, я, наверное, был в туалете. Да, я сейчас собираюсь уходить. Я буду у тебя в течение получаса… Я тоже не могу дождаться. Готовься встречать меня, как всегда. Да, ты мне тоже нужна, очень. Ты не представляешь, как я соскучился по твоему дивному лицу. Да, и я тоже…

Когда он повернулся, кабинет был пуст.

Дэвид Ример помнил, как во время первых учебных полетов ему говорили, что восточного летчика всегда можно отличить от западного: восточный пилот летает, глядя прямо на приборную панель, тогда как западный стремится внимательно сосредоточиться на далеком горизонте. Ну, сегодня он определенно вел себя, как восточный летчик.

Не спасало положение и то, что его единственным пассажиром была Сьюзен. Вероятно потому, что после старта ранним утром она проспала большую часть пути до их первой дозаправки в Джексонвилле, сейчас, после взлета, она болтала не переставая. В какой-то степени он был рад, что она, похоже, не замечает густого тумана, окружавшего самолет, так как с увлечением произносила монолог о том, как Чарльз несчастлив на своем Уолл-стрите, и ее отец явно не проявляет к нему никакого интереса, Луиза все больше и больше прячется в свою раковину, Наташа и Чарли вопреки всему все больше и больше оказываются в центре внимания.

Хорошо слыша ее слова, Дэвид больше не вникал в их смысл. Он летел на большой высоте, выше инверсионных потоков, где холодный воздух покрывает туман и любые испарения, поднимающиеся с земли, но теперь туман начал резко подниматься, сгущаясь под самолетом и вокруг него, пока незаметно — с ним это уже однажды случилось — бежевая пелена, обозначавшая границу инверсионных потоков, не стала его горизонтом, тогда как земной горизонт затерялся в тусклом свете.

Дэвид обожал летать, и поэтому, собственно, он пришел в такой восторг, когда на прошлой неделе, в чудесный осенний день Сьюзен, находившаяся в сентиментальном настроении, что с ней бывало не часто, предложила, чтобы они только вдвоем полетели на Моут Кей отметить годовщину их свадьбы. Из Нью-Йорка они вылетели тоже в довольно погожий день. И до настоящего момента все шло превосходно.

— Радио Майами два-четыре-восемь-семь, вы получили сводку погоды из Нассау?

— Пять-ноль-пять Пи держите связь.

— Пять-ноль-пять Пи.

— Два-четыре-восемь-семь. Прогноз погоды из Нассау: три сто — неустойчивая, пятнадцать сто — сильная облачность, видимость полторы мили, дождь, альтиметр два-девять-точка-девять-шесть, сообщение грозовом фронте на северо-востоке. У вас все приборы исправны, сэр?

— Это Пять-ноль-пять Пи, прогноз принял, показания приборов принял.

Серая мгла за стеклом кабины почернела как раз тогда, когда диспетчер сообщал ему, что метеослужба предсказывает «осадки от умеренных до обильных по пути следования в течение следующих двадцати минут».

— Черт побери, — пробормотал Дэвид себе под нос. — Сьюзен, ты пристегнула ремни? — резко спросил он.

— Нет, ой, да. А что?

Она внезапно осознала, что видимости за иллюминаторами никакой. Она привыкла летать с Дэвидом. Он должен признать, что обычно она была хорошей пассажиркой, за исключением моментов, когда они попадали в зону турбулентности. Когда по стеклу кабины летчика забарабанил дождь, она сказала:

— Все в порядке? Боже, надеюсь, на Моут Кей нет дождя. Хобарт говорил мне вчера, что день был восхитительный, — капризно добавила она. — Я ему задам жару, если идет дождь, — она выглянула в иллюминатор. — Черт, я ничего не вижу.

Хотя самолет слушался пилота и было несложно привести приборы и рычаги в нужное положение, Дэвид по-прежнему чувствовал напряжение. Может, ему стоит попросить об изменении маршрута? Налетел ураган, и неожиданно начался такой грохот, словно миллион стальных шаров обрушился на корпус самолета прямо за кабиной, стремясь пробить его насквозь. Самолет резко взмыл вверх, вычертив стремительную дугу. Дэвид увидел, что показания альтиметра подскочили до невероятной отметки. Когда он наклонился вперед, чтобы снизить мощность, двигатель моментально заглох, и «сессну» несколько раз быстро и яростно тряхнуло.

В то время как Дэвид прилагал героические усилия, чтобы отрегулировать высоту полета, вдруг появилось ощущение невесомости. Скорость медленно снизилась. Не успел он вздохнуть с облегчением, как последовала новая серия быстрых и мощных толчков, от которых у него потемнело в глазах, и стало совершенно невозможно рассмотреть показания приборов. Он попытался одной рукой ухватиться за сиденье, но стремительно нараставшая сила тяготения, направленная против веса его руки, привела к нежелательным перемещениям рычагов управления.

Обеими руками он вцепился в поперечину траверса; альтиметр показывал, что теперь он опустился ниже заданной высоты. Он ничего не мог с этим поделать. Весь мир для него сосредоточился на показаниях индикатора высоты, даже когда Сьюзен начала плакать и кричать:

— Где мы? Мы можем приземлиться? Ты не можешь послать СОС, или Мэйдэй[4], или что там ты должен передать? Господи, ну сделай что-нибудь!

Стрелка координатора поворота раскачивалась из стороны в сторону, не давая абсолютно никакой полезной информации. Оказавшись в центре урагана, Дэвид кипел от ярости и бессилия. Там, на земле, в полной безопасности сидел диспетчер, болтавший об «осадках от умеренных до обильных», а они были здесь, и их швыряло в разные стороны этим свирепым торнадо. Он поклялся не пожалеть денег на новый, в высшей степени дорогой бортовой радар, как только вернется в Нью-Йорк.

— Майами два-четыре-восемь-семь, вызывает пять-ноль-пять Пи. Как слышите меня?

Ему ответила тишина. Он потерял радиосвязь. Он знал, что должен сейчас приближаться к берегу. Слившиеся воедино серое небо и серая вода в сочетании с плотным береговым туманом совершенно уничтожили линию горизонта. Он утратил все визуальные ориентиры. Ему придется полагаться на показания приборов, пока не восстановится радиосвязь.

Боже Всемогущий! Альтиметр показывал стремительную потерю высоты. Дэвид изо всех сил пытался выровнять самолет. Он перестарался, слишком быстро увеличив скорость, и в этот момент яркая молния ударила в самолет, маленькая машина потеряла управление и заскользила все ниже, ниже и ниже.

В конце следующего дня поисковая партия нашла то, что осталось от их самолета. В результате исследования обломков выяснилось, что он упал на изолированную группу деревьев на северо-восточной оконечности болот Флориды. Обломки находились недалеко от широкополосной автострады. Двигатель заглох еще до столкновения, и топливные баки были пусты. В официальном отчете причиной катастрофы была названа «ошибка пилота». Самолету пришлось преодолевать сильные встречные ветры, и летчик, оставив это обстоятельство без внимания, возможно, не сознавал, что у него недостаточно бензина, чтобы долететь до Нассау. Где-то между Джексонвиллем и местом катастрофы «сессна» не оставила себе выбора, упустив возможность сесть еще на одну дозаправку и миновав превосходное двухрядное шоссе, где можно было бы попытаться совершить аварийную посадку.

Об этой трагедии еще много лет будут вспоминать люди, не знавшие ни одного из супругов Римеров. Она служила предостережением, подтверждавшим, что родители маленьких детей никогда не должны летать вместе на маленьком частном самолете, особенно если его пилотирует один из родителей. Она являлась наглядным примером, которым пользовались летные инструкторы и журналисты-летчики, чтобы обратить внимание на фатальные ошибки Дэвида Римера, столкнувшегося с тем, что чаще всего представляет наибольшую опасность — сгустившимся туманом и прорывом грозового фронта.

Что касается семьи и всех, кто близко знал Сьюзен и Дэвида, для них этот день был подобен тому, когда был убит Джон Кеннеди; на всю оставшуюся жизнь они запомнят, где были и что делали, когда впервые услышали эту страшную новость.

Из-за того, что гроза вокруг Моут Кей временно вывела из строя телефонные линии на острове, а в диспетчерской Нассау возникла некоторая неразбериха по поводу того, кому принадлежит и кто на самом деле пилотирует 505П, прошло целых пятнадцать часов, прежде чем кто-либо в Нью-Йорке поднял тревогу, что «сессна» Римеров не долетела до места назначения и пропала.

Первый, кому позвонили, был ночной сторож «Тауэрс фармасетикалз». Поскольку полиция аэропорта назвала только имя Дэвида Римера, он дал полицейским только домашний номер телефона секретарши Римера Коллин. Она не особенно встревожилась. Хотя именно она делала большую часть заказов, организуя это путешествие по случаю юбилея, слишком часто чета Римеров меняла свои планы, не поставив ее в известность. Причиной изменения планов неизменно была миссис Ример, но Коллин уже давно привыкла, что на самолеты они не успевали, заказы в отелях не аннулировались, привыкла даже к периодическим исчезновениям одного из супругов, исчезновениям, которые ни один из них не давал себе труда ей объяснить.

Учитывая все это, прежде чем распространить тревожную информацию, Коллин, гордившаяся своим умением проявить инициативу и сохранять хладнокровие при всех чрезвычайных обстоятельствах, сначала позвонила в резиденцию Римеров, чтобы удостовериться, что они действительно отправились накануне, в воскресенье, на Моут Кей. Потом она позвонила в аэропорт Тетерборо в Нью-Джерси, где стоял в ангаре 505П, и установила, что Дэвид Ример вылетел в восемь сорок пять прошлым утром, и его жена была единственным пассажиром.

Через двадцать минут после получения первого сообщения, бледная и расстроенная, с трудом веря в то, что ей сейчас предстоит сказать, Кол-лик решила сообщить о случившемся родственникам.

Это оказалось непросто. В течение следующих тридцати минут она узнала, что Луиза Тауэрс улетела накануне в Лондон, чтобы присоединиться к мужу на время десятидневной деловой поездки по Европе.

Коллин не осмелилась звонить в «Клэридж», где Тауэрсы занимали свой обычный номер. Как она могла сказать самому главному боссу, что самолет, на котором находилась его дочь и которым управлял его зять, пропал где-то на Багамах? Это было невозможно. Вместо этого она позвонила мистеру Норрису — Бенедикт Тауэрс всецело доверял ему, — но тот был на пути в Чикаго.

Ее охватил панический ужас. Чарльз. Вот кто может сделать этот звонок. Она знала, что он был в плохих отношениях с отцом с тех пор, как ушел из «Луиза Тауэрс косметикс» и стал финансистом на Уолл-стрит, но ей ничего другого не оставалось.

Чарльз принимал душ, когда услышал звонок телефона. Подумав, что это Наташа, — он расстался с ней восемь часов назад — он выскочил из кабины и, мокрый с ног до головы, помчался в спальню, чтобы взять трубку. Телевизор еще работал. Он навсегда запомнит, что передавали «Панораму событий дня», и, сказав: «Алло», он наполовину сосредоточился на экране, где у Боба Вудворда и Карла Бернстайна брали интервью по поводу их интерпретации Уотергейта в «Вашингтон пост».

Чарльз на минуту пришел в замешательство, не сразу сообразив, кто звонит и что пытается ему сказать взволнованная женщина. Когда ужас всего того, о чем она говорила, дошел до него, он опустился на кровать. Комната плыла перед глазами. Он заставил ее повторить сообщение. Он заставил ее продиктовать телефоны, по которым он должен немедленно позвонить. Все это время «Панорама событий дня» шла своим чередом, а комната кружилась так, что он почти ничего не видел.

Первой он позвонил Наташе, набрав номер трясущимися пальцами. Теперь он впервые по-настоящему понял, какой это кошмар — не знать, жив или нет тот, кого ты любишь.

— Мне приехать?

— Нет, я не знаю, что будет дальше. Я… я попытаюсь держать тебя в курсе. — Чем яснее он осознавал, что хочет, чтобы Наташа приехала, пусть даже не утешать, а просто посидеть рядом с ним, тем больше понимал, как она будет мешать ему сделать все то, что он должен.

Больше часа он звонил по телефону: властям аэропортов в Майами и на Багамах; своей секретарше — заказать ему билеты на самолет в Майами; няне и дворецкому Римеров; директору школы, где учились Кик и Фиона; своему дяде Леонарду, тот болел гриппом и сидел дома; Марлен — попросить ее позаботиться о детях; начальнику отдела информации «Тауэрс», чтобы его сотрудники избегали газетчиков; и, после секундного колебания — Месси, тоже попросить ее помочь с детьми.

Наконец, он больше не мог откладывать самый важный звонок из всех, тот, которого он больше всего боялся, — своему отцу в Лондон. Он ждал, когда его соединят, сидя на простынях, пропитавшихся влагой, что стекала с его еще мокрого тела.

С точностью до наоборот повторялся день, когда он был в Европе и отец позвонил ему из Нью-Йорка с известием, что их мать погибла во время железнодорожной катастрофы в Филадельфии. И вот теперь отец находится в Европе, а он звонит из Нью-Йорка… Он заплакал. Вся их семья проклята. Он живо представил себе злое лицо Сьюзен, когда она, сверкая глазами, выкладывала подозрения и обвинения в адрес Людмилы, подозрения, в конце концов оказавшиеся правдой.

У него в ушах звучал голос Сьюзен, язвительный, холодный, когда она двадцать дней назад выступила с новыми, невероятными, безумными обвинениями: она, его родная сестра, соглашалась с Наташей, что Луиза, некогда звавшаяся Людмилой, жена его отца, сама была влюблена в Чарльза. Это привело к первой серьезной ссоре между ними, ссоре, которая так и не была улажена потому, что он никоим образом не мог пойти на риск, поделившись с сестрой историей о том, что произошло в тот вечер, в его последнюю неделю работы в фирме «Луиза Тауэрс».

Зазвонил телефон.

— Говорит Уайт Пленс. Мы соединим вас сейчас, сэр.

Порыв ветра, шум океана, невнятный хор голосов делали зримым огромное пространство. Его еще не соединили с отцом, но Чарльз плакал в трубку, точно ребенок, одинокий и перепуганный.

У него не сохранилось в памяти, что он на самом деле сказал, как изложил ужасные факты. Но одно Чарльз не забудет никогда. Впервые в жизни он услышал, как отец плачет, плачет и кричит снова и снова:

— О, Боже мой, Боже мой, нет, нет, нет, этого не может быть, нет!

Похороны состоялись в узком кругу, но даже несмотря на это некоторые предприимчивые репортеры, должно быть, использовав длиннофокусные телефотообъективы, заполучили расплывчатые снимки семьи и близких друзей, скорбевших у могилы, где Сьюзен была похоронена возле своей матери. Фотографии были опубликованы во всех ведущих газетах мира, трогательные до глубины души, запечатлевшие Кика, стоявшего, словно маленький солдат, держа за руку свою десятилетнюю сестру Фиону, тогда как один из самых крупных промышленников мира Бенедикт Тауэрс, в темных очках, стоял ссутулившись, как старик, положив руки на плечи детей. Некоторые газеты отметили неувядающую красоту жены Бенедикта Тауэрс Луизы, по праву заслужившей репутацию одной из самых известных женщин Америки, основательницы и руководителя косметической компании, носившей ее имя.

В газетах сообщалось: она была в туалете от Баленсиаги — своего рода дань уважения великому кутюрье, тоже умершему недавно, но газеты ошиблись. Ее черный костюм и шляпа-колпак были творением многообещающего, входившего в моду американского модельера Билла Бласса.

Один из самых красноречивых фактов совершенно ускользнул от внимания прессы, так как это был строжайший секрет, известный только Бенедикту, Луизе, директору бюро ритуальных услуг и Норрису. Члены семьи ошибались, полагая, что в двойном гробу покоились тела и Сьюзен, и ее мужа. Сьюзен одна была похоронена на фамильном участке Тауэрсов. Останки Дэвида Римера были кремированы по приказу Бенедикта; именно такой способ он избрал, дабы уничтожить память о человеке, который, по его убеждению, убил его единственную, обожаемую дочь.

Во время мучительного возвращения из Флориды в Нью-Йорк Бенедикт сказал Луизе, что они, конечно, усыновят Кика и Фиону. Ему даже не пришло в голову обсудить это с ней. В течение многих часов после телефонного звонка Чарльза он был не в состоянии говорить. Луиза сама звонила в главный офис, чтобы отдать все необходимые распоряжения о перелете из Лондона в Майами, отменила все дела их более чем насыщенного графика, расписанного на десять дней вперед, и вызвала в «Клэридж» штат секретарей — последние должны были справляться с лавиной звонков, которые начали поступать в тот же день. Именно Луиза согласилась с предложением отдела по делам корпорации, что как только неизбежное будет окончательно подтверждено, необходимо объявить день траура в офисах «Тауэрс» по всему миру.

Усыновление! Казалось, Бенедикт одержим этой мыслью с того самого момента, когда он вынужден был смириться с фактом, что искалеченные тела в болоте Флориды принадлежали его дочери и ее мужу. Луиза не сомневалась, что только эта мысль спасла его от помешательства в последующие дни. Эта тема была единственной, которую он желал обсуждать, когда выходил из сменявшихся один другим запоев.

— По крайней мере Кик и Фиона будут воспитываться, как Тауэрсы, а не Римеры, — заявив так однажды, он повторял это сотни раз.

Катастрофа была трагическим, кошмарным несчастным случаем для всех, кроме Бенедикта: в течение многих недель и даже месяцев Луизе предстояло слышать, как рано утром или глубокой ночью он кричит: «Убийца… убийца…»

То же самое происходило и в офисе. Он не желал ни под каким видом снова слышать о Римере. Те сотрудники фирмы, кто были особенно близки к Римеру, дрожали от страха потерять работу, если только они не будут безоговорочно соглашаться с боссом в том, что Ример убил единственную дочь босса.

Больше всего пришлось вынести Норрису.

— Я доверил ему свое самое драгоценное сокровище, а он не уберег его, Норрис. Он не позаботился о моей дочери, Норрис. Мы должны сделать все, чтобы ее дети осознали это, когда вырастут, осознали, какая честь носить фамилию Тауэрс. Норрис, ты должен помочь мне. Я не справлюсь один.

Через полтора месяца после трагедии они как-то сидели в конце дня в кабинете Бенедикта: Норрис вертел в руках все тот же бокал бренди, который Бенедикт калил ему больше сорока минут назад, тогда как сам Бенедикт допивал уже второй.

— Как быть с Чарли? Ты позволишь ему сейчас вернуться к работе в «Луизе Тауэрс» или в одном из подразделений, если он захочет?

— Как я могу положиться на него? — прорычал Бенедикт. — Он не слушал свою сестру, когда та умоляла его не уходить из компании. Сьюзен… — он потерял ход мысли. — Сьюзен… она знала, когда начинаются трудности, выдерживает стойкий… Она никогда бы не бежала с тонущего корабля. Но что же делает мой сын и наследник, как только мы поняли, что пригрели на груди змею? Он хочет уйти. Он хочет иметь под рукой миленькую сучку всякий раз, когда ему захочется трахнуться, — Бенедикт топнул ногой, подчеркивая свое отвращение. — Но он не желает мириться с какими бы то ни было вещами, которые ему неприятны, когда мы даем понять, что ему не следует иметь ничего общего с дерьмом из сточной канавы. Он предпочитает быть «независимым». И хотя он знает, что Уолл-стрит не для него, он предпочитает быть «независимым».

Норрис поморщился от язвительного тона, каким Бенедикт произнес слово «независимый». Он любил Чарльза. На самом деле он считал, что Чарльз был замечательно неиспорченным, трудолюбивым молодым человеком, учитывая, кто такой его отец. А так как Норриса никогда не посвящали в обстоятельство, приведшее к отчуждению между сестрами и исходу Чарльза из «Луизы Тауэрс», он не знал, что сказать. Имея дело с Бенедиктом Тауэрсом более тридцати лет, он понимал, что неведение частенько являлось в буквальном смысле блаженным.

— Суть в том, Норрис, дружище…

Норрис в смятении наблюдал, как Бенедикт наливает себе очередную щедрую порцию бренди.

— Суть в том, что я презираю своего сына и наследника. Сьюзен — вот кто должен был носить штаны. Именно она всегда проявляла мужество. Уповаю на Бога, чтобы Кик унаследовал характер своей матери. Если сейчас это и не так, я сочту своим долгом проследить, чтобы он вырос истинным Тауэрсом. Я не уделял должного внимания воспитанию Чарльза. Из-за войны и всего прочего я слишком многое доверил Хани. Вот почему он такой слабак. Я усвоил урок. Кик может рассчитывать на мое полное внимание, слышишь?

Готовились и другие большие перемены. Однажды утром за завтраком Бенедикт сказал Луизе, что жизнь в квартире на Парк-авеню стала для него невыносимой.

— Она хранит слишком много воспоминаний о близких, безвременно погибших в страшных, немыслимых катастрофах. Так же сильно, как я когда-то любил эту квартиру, я начинаю ненавидеть ее.

Он невидящими глазами смотрел на Луизу, не пытаясь высказать, о чем еще он думал: что было нетрудно изгнать отсюда память о Хани благодаря сексуальному восторгу, который дарила ему жизнь с Луизой в первые годы, годы, когда он не мог приблизиться к ней без того, чтобы не захотеть овладеть ею. Она по-прежнему волновала его, но сейчас, разумеется, все было иначе. Ни одна женщина, даже такая, как Луиза, которая, казалось, никогда не уставала изобретать новые способы возбудить его, даже она не могла облегчить боль, которой он терзался теперь каждый день в доме, где выросла Сьюзен. Куда бы он ни посмотрел, все напоминало ему о Сьюзен.

— Трать столько, сколько хочешь, — сказал он Луизе. — Обратись к лучшим агентам по продаже недвижимости. Наведи справки у Эбботсона в офисе о лучших агентах по продаже квартир. Когда найдешь то, что тебе понравится, свози туда детей, чтобы удостовериться, что им тоже понравится.

Бенедикт отправился в офис, а Луиза медленно обошла громадную квартиру, где некогда она жила и работала служанкой. Эти воспоминания хранились под спудом так долго, что больше не могли причинить ей боль. В ее памяти ярко запечатлелась — словно это только что произошло — иная картина: воспоминание об унижении, пережитом в кабинете Чарльза, воспоминание, которое она не забудет до конца жизни. Даже потрясение от смерти Римеров и последовавшие затем перемены не утишили ее боль. Если никто больше ничего не заметил, то Бенедикт видел, что Чарльз едва узнал ее на похоронах.

В коралловой с белым гостиной, ныне превратившейся в спальню Фионы, сдерживаемые гнев и горечь Луизы выплеснулись наружу. «Свози туда детей, чтобы удостовериться, что им тоже понравится». Приказ Бенедикта с новой силой зазвенел в ушах, когда она увидела на полу крошечных плюшевых мулов Фионы. Она яростно пнула их ногой, отшвырнув чуть ли не на другой конец комнаты. Когда она повернулась, собираясь уходить, она увидела няню-англичанку мисс Хобсон, сурово взиравшую на нее из соседнего маленького кабинета, который Фиона теперь делила со своим братом.

— Я могу вам чем-то помочь, миссис Тауэрс?

Ее тон был недружелюбным, даже покровительственным, тон, напомнивший Луизе, что это была женщина, в течение многих лет выслушивавшая нелестные отзывы о ней от Сьюзен. Луиза покинула комнату, не удостоив ее ответа.

Довольно скверным было то, что дети так угрюмы и недружелюбны с ней. Даже сама манера произношения ее имени Лулу казалась осуждающей и неуважительной, как будто она ровно ничего не значила. Много лет назад Ян тоже называл ее Лулу — сокращенно от Людмилы. Это было совсем другое дело.

Луиза твердила себе: дай детям время, имей терпение, они недавно потеряли родителей, потребуется очень, очень много усилий, чтобы завоевать их доверие, не говоря уже о дружбе. Но обязана ли она мириться с надменной служанкой, которая может повлиять на ее собственную прислугу? Нет, не обязана. Она пообещала себе, что когда подыщет новый дом, не важно, что скажут дети, она будет твердо настаивать, что няня — дети звали ее Хобби — с ними не поедет.

В зале заседаний правления стояла гробовая тишина, пока Бенедикт сосредоточенно просматривал бумаги. Норрис со своего обычного места возле двойных дубовых дверей хорошо видел, что многие из сидевших вокруг стола казались невероятно напряженными. Чарльз, которого он не видел несколько месяцев — Бенедикт потребовал его присутствия, — своим бледным, усталым лицом больше не напоминал того молодого жизнерадостного человека, о ком Норрис часто думал.

Холодным, уверенным тоном Бенедикт начал перечислять все то, с чем дирекции приходилось сталкиваться за последние два-три года: судебные процессы, постоянное вмешательство и расследования правительства, активное расширение дела в удачные годы, что привело к нескольким крупным краткосрочным займам.

— Учитывая недавние трагические события… — На мгновение голос Бенедикта дрогнул, и Норрис заметил, как Чарльз стиснул ручки своего кресла. — Трагические события, — повторил Бенедикт, медленно обводя взглядом всех членов правления, каждый из которых в той или иной степени приходился ему родственником, — заставили меня задуматься о собственной смертности. Неохотно я пришел к заключению, что не располагаю хрустальным шаром и больше не чувствую уверенности, что проблемы нашей компании исчезнут, если еще больше работать, еще безжалостнее бороться с конкурентами.

Он замолчал и взял стопку подшитых документов.

— Мы должны реорганизовать компанию, пустив в оборот акции «Тауэрс», пока еще в нас верят.

Все заговорили одновременно. В течение нескольких мгновений Бенедикт терпеливо ждал, потом резко стукнул рукой по столу.

— По многим причинам, но главным образом потому, что я решил на сей раз прислушаться к советам финансовых и юридических консультантов, акции «Луизы Тауэрс косметике» не будут включены в общий пакет, предложенный на продажу. Эти ценные бумаги в настоящее время оцениваются и выделяются в отдельный пакет, чтобы я мог частным образом выкупить их, а затем оформить «Луизу Тауэрс» как самостоятельную, частную компанию.

Это была неправда. Никто не советовал Бенедикту проделать такую операцию, и она явилась новостью для Норриса. Он был ошеломлен и видел, что Чарльз — тоже. Чего не скажешь об остальных членах правления. Не последовало никаких вопросов; все они знали, откуда появилось косметическое подразделение, и в прошлом Норрис слышал, как многие из них сетовали по поводу этого сумасбродства.

Часа через два правление разделилось на три группы, чтобы изучить и обсудить сложные отчеты, подготовленные финансовыми консультантами компании. Снова и снова назывались брокерские фирмы и соответственная цена акций, на которую следует рассчитывать. Было понятно, что потребуется несколько недель, чтобы полностью оформить предложение на продажу.

Члены правления начали выходить из зала; Норрису было очевидно, что Чарльз хотел задержаться и поговорить, но Бенедикт так же очевидно не хотел.

— Я позвоню тебе через пару дней, — бесцеремонно бросил он Чарльзу, покидая зал и направляясь в свой кабинет.

На следующий день Норрис понял, почему Бенедикт не пожелал продолжить беседу с Чарльзом и менее всего был расположен обсуждать фирму «Луиза Тауэрс, Инкорпорейтед».

Бенедикт вызвал Норриса около двух часов в свой кабинет; Грег Филлипс, юрист, занимавшийся личными делами Бенедикта, и один из распорядителей Фонда Бенедикта Тауэрса, терпеливо сидел в большом, приземистом кресле у окна. Бенедикт жестом указал Норрису на второе кресло рядом с Филлипсом и продолжил чтение документа за своим столом.

Наконец, минут через пятнадцать, он поднял голову и взглянул на Филлипса, а затем пристально посмотрел на Норриса.

— После реорганизации «Луизы Тауэрс» в самостоятельно оформленную компанию, на основании этого документа, как я понял, Чарльз Тауэрс полностью исключен из участия в делах фирмы, после моей смерти контрольный пакет акций «Луизы Тауэрс» переходит к Кристоферу Тауэрсу, известному как Кик, будет находиться под опекой до достижения им тридцати лет, и будет передан ему при условии, что правление «Луизы Тауэрс» аттестует его как добросовестного сотрудника, поработавшего на каждом уровне в компании в течение как минимум пяти предшествующих лет. — Он замолчал, а потом добавил с кривой усмешкой: — Я также понимаю, что если я умру до того, как Кику исполнится двадцать пять, он не будет поставлен в известность, что, возможно, станет владельцем компании, до тех пор, пока Луиза не сочтет это разумным, если она переживет меня, или вы, Филлипс, как адвокат.

— Все верно, — сказал Филлипс.

— Этот пункт… — Бенедикт передал документ Филлипсу. — Вы уверены, что это условие делает абсолютно невозможной продажу «Луизы Тауэрс» после моей смерти? Что «Луиза Тауэрс» останется закрытой корпорацией, принадлежащей потомкам семьи Тауэрс, и что ни одна акция не может быть продана без…

— Единственный способ, каким она может быть продана — и даже в этом случае не конкуренту, — с одобрения Кика после получения им в собственность контрольного пакета, вместе с полным согласием правления.

— А тогда, будем надеяться, в правление войдет Фиона Тауэрс по достижении ею двадцати восьми лет, при условии, что она будет соответствовать вышеназванным профессиональным требованиям? И Зоя Тауэрс, моя племянница, тоже? И мужья обеих, при условии, что правление в полном составе одобрит их кандидатуры, кем бы они ни были?

— Да, — в голосе Филиппса не чувствовалось ни малейшего признака раздражения или усталости, хотя он просматривал все эти пункты далеко не один раз.

Бенедикт едва заметно улыбнулся.

— Что ж, Норрис, я счастлив, что ты уже достиг зрелого возраста. Нам не нужно ждать, когда тебе исполнится столько-то лет. А теперь я хочу, чтобы ты знал: я намерен попросить тебя как старинного друга семьи войти в состав нового правления «Луизы Тауэрс», как только будут завершены все формальности по учреждению компании как самостоятельной организации. Ничто не могло доставить мне большего удовольствия, чем это решение. Я собираюсь сохранить за собой кресло председателя, а Луиза будет официально признана президентом компании. А чтобы дирижировать оркестром, сегодня я прошу тебя принять пост главного исполнительного директора «Луизы Тауэрс».

Норрис надеялся, что испытываемое им потрясение не написано у него на лице.

— А Луиза знает… хочет этого?

К великому облегчению Норриса, Бенедикт широко улыбнулся, потом рассмеялся, как будто услышал хорошую шутку.

— Конечно, приятель. Конечно, хочет. Она в восторге, и мы оба нисколько не сомневаемся, что нокаутируем конкурентов и займем первое место в этом десятилетии.

Норрис ответил Бенедикту такой же улыбкой. Это был нелегкий шаг для Бенедикта Тауэрса — решить назначить его исполнительным директором чего-либо, носившего фамилию Тауэрс. Если ему удастся занять оба места, Чарльза и Римера, а он не сомневался в своих возможностях, он станет еще богаче, чем даже сейчас, и тогда он уйдет на покой через несколько лет и отправится в кругосветное плавание со своей женой, которую он до сих пор называл своей девушкой.

— Тебе известно, Чарльз получил изрядное наследство от матери…

Норрис удивился, услышав, что Бенедикт снова заговорил о Чарльзе — возможно, для того, чтобы оправдать то, что он только что сделал, лишив Чарльза всякого доступа к столь любимому им косметическому бизнесу. Бог знает, чего еще его там лишили, если говорить о частном завещании Бенедикта.

В полном молчании Бенедикт продолжал:

— Если он не разорится на Уолл-стрит, он спокойно может взять свои деньги, когда захочет. Я лишь хочу удостовериться, что не облегчил ему задачу сейчас — субсидировать врага моей жены. Когда я увижу, что эта опасная связь прекратилась, тогда я опять начну признавать его своим сыном и наследником. Если она когда-нибудь прекратится… — он тяжело вздохнул.

Снова никто не издал ни звука.

— Ладно, Норрис, я думаю, это все. Вон та штука, — он указал на другую объемистую пачку документов у себя на столе, — мое частное завещание. Я должен обсудить сейчас кое-какие пункты с Филлипсом.

Уходя, Норрис слышал, как Бенедикт сказал с большим энтузиазмом, последнее время ему совсем не свойственным:

— Это не займет много времени, верно, Филлипс? Я собираюсь сам заехать за детьми и свозить их сегодня днем на новую фабрику готовой продукции «Луизы Тауэрс» в Нью-Джерси. Я не могу везти их рано утром, знаешь ли.

Меньше года понадобилось Чарльзу, чтобы признать, что интуиция не обманула его с самого начала: на Уолл-стрит у него нет будущего. Он скучал по своей прежней работе в косметическом бизнесе; это занятие отвечало его природным склонностям, и теперь, учитывая, что «Луиза Тауэрс» недавно превратилась в самостоятельную компанию, его интересовало, нет ли у него шанса вновь возглавить международный отдел компании при условии, что ему не придется слишком часто сталкиваться с Луизой. И в этом отношении он тоже себя успокаивал: возможно, после всего случившегося к ней вернулся рассудок. Может быть, постыдный эпизод в его кабинете как-то связан с менопаузой или прочими непонятными вещами, которые происходят с женщинами ее возраста.

Он пригласил Норриса на ленч, намереваясь посоветоваться с ним, и когда они перешли к кофе, тот сказал ему без предисловий, что если Чарльз захочет вернуться в фирму «Луиза Тауэрс», то, без сомнения, ему поставят некое условие.

— Ты знаешь своего отца. Он слишком остро реагирует на определенные вещи, излишне строг к некоторым людям. Однажды приняв решение, он ни за что его не изменит. А он решил, что Наташа — источник неприятностей, причина твоего ухода из компании, причина многих неурядиц. Я не хочу во все это вникать; откровенно говоря, я не знаю подоплеку разрыва и знать не хочу, но я уверен, что Наташа не сможет по-прежнему быть частью твоей жизни, если ты вернешься в компанию.

Чарльз взорвался.

— Прошло время, когда отец диктовал мне, что мне делать со своей личной жизнью и, возможно, с профессиональной карьерой тоже.

Он встал, холодно пожал руку Норрису и удалился. Норрис не обиделся на него; он знал, что поступил правильно, заговорив о Наташе.

Осенью 1973 года, после ленча, сдобренного изрядным количеством бренди, Бенедикт поделился с Чарльзом некоторыми своими планами относительно будущего компании «Луиза Тауэрс» после своей смерти.

— Ты поторопился уйти, Чарли, мальчик мой, — сказал Бенедикт, расслабившись, небрежно откинувшись на спинку стула, словно ничто на свете его не заботило. — Я говорил Норрису, что не могу положиться на тебя в том, что ты крепко возьмешь бразды правления и не сбавляя скорости поведешь «Луизу Тауэрс» полным ходом вперед, если мы с Луизой уйдем. Я должен сохранить компанию для следующего поколения, — он с грустной задумчивостью посмотрел на сына. — Знаешь, все это в конечном счете перейдет к Кику. Если бы ты держался за фирму, она могла бы стать твоей, но у тебя извращенные ценности; ты слишком долго путался с этой женщиной…

Это было слишком. Чарльз вскочил, красный и разъяренный.

— Я «держался» за фирму? Да я выворачивался наизнанку ради компании, а ты пальцем не пошевельнул, чтобы прекратить досужие, глупые сплетни; ни ты, ни Луиза не сделали ничего достойного, чтобы остановить угодливых…

— А, пошел к черту. — Его отец пролил бренди на стол. — Иди к черту со своей чешской потаскухой. — Он закрыл глаза. Казалось, он не отдает себе отчета в том, что говорит. — Сьюзи была права… «чешское вторжение»…

Но Чарльз не собирался больше выслушивать его.

В тот вечер Чарльз впервые не остался глух к планам Наташи на будущее, о котором она часто говорила: о будущем, которое они могли разделить в профессиональной области, если уж им не суждено этого в личной жизни. У него были деньги из наследства матери. Даже если он никогда больше не получит ни цента от отца или «Тауэрс фармасетикалз», он был в состоянии начать собственное дело.

— Всего лишь маленький салон косметических средств для ухода за кожей с хорошо организованным, чистым цехом и добросовестным обслуживанием, — мечтательно говорила Наташа, как она уже не раз делала раньше. — Только оглянись вокруг. Американской женщине так нужна помощь; не всем по карману модные универсальные магазины, институты, щеголяющие высокими ценами. Мы можем найти что-нибудь скромное, что-то такое, что уже продается в больших магазинах — как вы говорите, на массовом рынке — вроде Формулы 405. Одно специализированное средство по уходу за кожей… Нечто, на основе чего мы можем потихоньку открыть свое дело. Мы сможем это.

Чарльз слушал сквозь туман боли, но какая-то частица Наташиного воодушевления и убежденности проникала сквозь завесу. Приходится признать, что после смерти Сьюзен вместо того, чтобы сблизиться, они с отцом стали почти чужими друг другу. Что касается Луизы, однажды потерпевшей поражение, дважды отвергнутой, он никогда не сможет попросить ее помочь ему — и, конечно, Наташе — в той или иной форме. Он никогда не рассказывал Наташе о сцене с Луизой в своем кабинете и никогда не расскажет. Это доказывало только одно: Наташу явно никогда не примут в семью Тауэрс. Луиза уж об этом позаботится. Он снова вспомнил слова отца, сказанные после ленча. Они ярко запечатлелись в его памяти. Неужели отец так его ненавидел?

Чарльз попытался сосредоточиться на Наташиных словах. В этом был смысл. Очевидно, он никогда не сможет соперничать с косметической компанией собственной семьи, но массовый рынок, где «Луиза Тауэрс» никогда не была и не будет, почему бы ему не попытать счастья там? Если он своими силами добьется успеха, вероятно, отец признает, что его сын чего-то стоит. Тогда однажды этот мост соединит их.

Он взял в ладони серьезное Наташино лицо. Ее кожа напоминала бархат, бархатный персик. Он проделал дорожку языком по ее лицу, наслаждаясь тем, как она изгибается от удовольствия, предвкушая, как она скоро будет извиваться в его объятиях. Он никогда ничего не обещал ей, и она никогда ничего не требовала от него. Он утешал ее, когда она оплакивала Кристину, которая росла без матери в коммунистическом аду Праги; она утешала его, когда он оплакивал потерю своей семьи.

— Завтра, — сказал он с уверенностью, которой не испытывал, — завтра мы начнем закупать все необходимое для маленькой компании по уходу за кожей. — Когда ее лицо просияло, он передразнил ее: — Маленького салона косметических средств для ухода за кожей для массового потребителя.

Токио, 1976

На высоком стуле, который принес ухмыляющийся и в то же время явно испытывающий почтение служащий магазина, важно восседал юный джентльмен, приходившийся по странному сочетанию одновременно и приемным сыном, и внуком по мужу самой важной почетной гостье, мадам Луизе Тауэрс. По бесстрастному выражению лица Кика — а это был он — было непонятно, одобряет или не одобряет юноша церемонию открытия, что с точки зрения японских сановников отвечало правилам этикета.

Владельцы колоссального универсального магазина «Такашимайя» с такими же ничего не выражавшими лицами и их жены в изысканных кимоно, стоявшие на шаг позади мужей, негромко зааплодировали, когда Луиза перерезала белую шелковую ленту, опоясывавшую первый «Институт красоты Луизы Тауэрс» и отдел магазина в Японии.

Несмотря на то, что Кик признавал, как очаровательно выглядела Лулу в светло-бирюзовом шелковом костюме, туфлях в цвет костюму и маленькой шляпке с вуалью, в глубине души его воротило от лицемерия всего происходящего. Для поездки дед лично составил для него отдельный план, дабы внук мог лучше познакомиться с Луизой Тауэрс. Выполняя один из пунктов этого расписания, ему пришлось встать ни свет ни заря, чтобы встретиться с Даги Фасеффом, шефом отдела творческих композиций компании, и выяснить, все ли сделано для успешного проведения церемонии.

Теперь он знал — как будто его это волновало, — почему кожа Лулу источает почти мертвенно-бледный, лунный свет, когда она поворачивается лицом к аудитории; Даги сказал ему, что японские женщины страстно мечтают сделать свою кожу безупречно белой и готовы выложить за это сколько угодно йен. Кик также знал, почему на бирюзовом костюме Лулу не появилось ни единой морщинки, хотя она в нем уже намного больше часа. Это чудо стало возможным благодаря свету двух вольфрамовых прожекторов, на установку которых ушла целая вечность, начиная примерно с восьми часов утра. Сейчас их свет, проходивший сквозь специальный задник из совершенно белой, невидимой бумаги, создавал тот самый, необходимый драматический эффект, отбрасывая тени на две колонны, специально воздвигнутые к церемонии открытия, чтобы натянуть белую шелковую ленту перед «Институтом». И еще, как объяснил Даги, прожектора «очаровательно подчеркивали линии скул мадам Тауэрс». «Очаровательный» было одним из любимых словечек Даги.

Кик попытался взглянуть на часы так, чтобы никто не заметил. Он положил левую руку на колено. Пропади ты пропадом! Рукав закрывал циферблат. Если бы он догадался посмотреть, когда вставал, чтобы присоединиться к аплодисментам, но он этого не сделал, а дед слишком хорошо вдолбил ему свою лекцию о том, как важен в Японии язык жестов и правильный контакт глаз, чтобы он сейчас забыл об осторожности.

Кик поступил так, как он частенько делал, чтобы скоротать время на бесконечных официальных мероприятиях «Тауэрс»: он начал вести воображаемую беседу с директором «Такашимайя», который сейчас произносил очередную высокопарную приветственную речь, которую мучительно долго переводили на корявый английский.

— Ты, глупый, желтолицый, маленький жучок, — говорил про себя Кик, — неужели ты не знаешь, откуда на самом деле взялся крем от морщин, который ты будешь продавать? Сделан специально для тебя из водяных лилий, выращенных для «Луизы Тауэрс» монашками из ордена молчальников во Франции? Как бы не так! На самом деле он сделан на фабрике «Тауэрс фармасетикалз» в городе Элизабет, Нью-Джерси!

Хотя мальчик оставался совершенно неподвижным, его темно-голубые глаза сверкали, обегая длинную, покорную очередь женщин-покупательниц, окруживших новый «Институт Луизы Тауэрс». Казались, те внимали каждому слову, дожидаясь долгожданной минуты, когда смогут сделать первые покупки.

— Ну а вы, мои узкоглазые друзья, разве вы не знаете, что сделать жирную, смягчающую помаду, которую вам не терпится купить за пять долларов — или сколько это там у вас на ваши паршивые деньги, — стоит всего десять центов?

Лулу почувствовала, как ему тяжко сидеть здесь, и понимающе улыбнулась. Так вот, он, Кик, не намерен доставлять ей удовольствие, улыбнувшись в ответ, хотя знал, что не ее вина, что он торчит здесь, на этом утомительном мероприятии, в душном универсальном магазине Токио, вместо того чтобы купаться в проливе Зунд или ловить рыбу в Мэне с кем-нибудь из своих лучших друзей из Дэлтона. Не ее вина, что дед вынужден был улететь домой потому, что дяде Леонарду стало хуже.

И все равно он обвинял Луизу точно так же — он знал это наверняка, — как ее обвинила бы его мать. Потому, что она существовала. Потому, что она построила «Луизу Тауэрс». Потому что теперь, когда дядя Чарли порвал все отношения с компанией и — что еще хуже — понукаемый всей родней начал свое дело, все мечты его деда о будущем связаны с ним и, в меньшей степени, с его сестрой Фионой. Это так нечестно!

Кик незаметно поерзал на стуле, так как теперь, опять через переводчика, Луиза начала произносить речь, слава Богу, последнюю на сегодняшний день.

— Я счастлива сообщить вам, что на этой неделе Ее Королевское Высочество, принцесса Чичибу, невестка вашего великого императора Хирохито окажет честь фирме «Луиза Тауэрс», посетив с королевским визитом первые производственные цеха нашего нового Института в Японии, в Готембе. Чтобы отпраздновать это великое событие, власти города Готембы проложили новую дорогу от главной автострады до нашей фабрики…

Опять лицемерие! Кик знал, поскольку слышал не один разговор на эту тему, что его всемогущий дед подкупил власти Готембы, чтобы они провели крошечный отрезок дороги. А, ладно, какое ему до этого дело!

Ой, нет, что это Луиза говорит? Она говорит то, о чем он умолял ее никогда не говорить. Хуже того, она простирает к нему руки в духе примадонны, так что совершенно невозможно не послушаться ее призыва — выйти к ней на свет вольфрамовых прожекторов.

— Мне хотелось бы представить вам всем юное поколение мужчин рода Тауэрс: мой сын — Кристофер Тауэрс.

Как она смеет называть его своим сыном! Тем не менее он поклонился, как учил дед. «Только один вежливый поклон в знак уважения. По всей Японии ты увидишь мужчин и женщин, которые разыгрывают из себя полных идиотов, стараясь перекланяться друг другу. Но не забывай, сынок, это — для японцев. Для американцев — только один поклон».

До конца пребывания в Токио Кик держался с Луизой нарочито холодно. Не имело значения, что она извинилась и сказала, что Кика представили по настоянию его деда. Вероятно, все так и было, однако это не помешало ему сказать по телефону своей сестре — он звонил ей каждый день, — гостившей у Парр-Добсонов в Нантокете:

— Мама была права. Никогда нельзя доверять Лулу. Именно тогда, когда думаешь, что все в полном порядке, бац, она нарушает обещание, и земля уходит прямо из-под твоих ног.

Бенедикт знал, Марлен никогда не позвонила бы ему в Токио, если бы положение не было действительно серьезным. Рак у Леонарда обнаружили год назад, и первое время после операции все думали, что обойдется.

— Да у него молодости в десять раз больше, чем у меня, я уверен, он справится с этой дрянью, — не раз повторял Бенедикт своей невестке, когда они получали очередные сообщения о состоянии ее мужа.

«Он не понимает, что даже говоря о моем Леонарде, всегда думает о себе», — вздыхала Марлен.

Господи, что с ней станет? Она собственными глазами видела, каким неумолимым может быть Бенедикт Тауэрс с тем, кого по идее должен любить больше всех на свете — с Чарльзом, собственным сыном. Если с ней не будет Леонарда, захочет ли Бенедикт по-прежнему обращаться с ней, как с родственницей?

Разумеется, она знала, что Леонард обеспечил их с Зоей материально. Ей никогда не придется беспокоиться о деньгах, но тоскливое вдовье одиночество заставит ее осознать, что сама по себе она не представляет никакого интереса — только как миссис Леонард Тауэрс.

Случилось так, что Луиза и Кик давно вернулись из Японии, и Кик проучился уже половину следующего семестра, когда Леонард скончался в присутствии Марлен, а также Бенедикта и Луизы.

Марлен была так потрясена, словно он умер скоропостижно, не болел ни дня. Она не плакала; отказывалась выходить из комнаты, прижавшись к его исхудавшей, бледной, холодной руке, пока Луиза и Бенедикт каким-то образом не сумели увести ее.

— Что со мной будет? Мне незачем жить. Я хочу умереть, — без конца повторяла она, пока они возвращались в огромный особняк темного кирпича на Семьдесят третьей улице Ист-сайда, где теперь жили Луиза и Бенедикт.

— Зоя… у тебя есть Зоя. Ты должна быть сильной ради нее, — сказал Бенедикт с искаженным от горя лицом.

И хотя Марлен сама была убита горем, она все-таки подумала, что Бенедикт так и не пришел в себя после смерти Сьюзен.

— Где малышка Зоя? — спросил он надтреснутым голосом.

— Она… Я разрешила ей погостить у ее лучшей подруги, Джинни Сомер, на острове. Не знаю, как сказать ей, — без всякого выражения ответила Марлен. — Я больше ничего не знаю.

— Ты должна быть сильной ради компании, Марли. Ради «Луизы Тауэрс».

— «Луизы Тауэрс»… — повторила она и запнулась. Марлен не знала, кто выглядел больше шокированным, Бенедикт или она сама. Что нашло на Луизу? Она сошла с ума? Как можно быть настолько бесчувственной, чтобы заговорить о своей проклятой компании в такую минуту?

А та обняла ее одной рукой за плечи. Сколько Марлен себя помнила, Луиза это сделала впервые.

— Мы не будем обсуждать это сейчас, но однажды, когда придет время, я уверена, ты станешь ценным сотрудником компании. Мы с Леонардом часто говорили об этом в течение прошлого года.

И тогда полились слезы, причем у всех, но больше всех плакал Бенедикт. После всего, что он пережил, это было неудивительно.

Они попытались уговорить ее остаться на ночь.

— Мы с Бенедиктом поедем и привезем к тебе Зою, — вызвалась Луиза.

— Нет-нет, она испугается. Я должна поехать… Я хочу поехать.

— Тогда я позвоню Сомерсам, и если ты действительно уверена, что хочешь поехать, один из шоферов… — предложил Бенедикт.

— Нет, — Марлен изумилась, что посмела перебить Бенедикта, удивилась твердости своего голоса. — Наш шофер Тейт отвезет меня. Мне нравится Тейт. И Зое нравится Тейт.

К нему вернулось нечто от прежнего Бенедикта. Он взглянул на часы, а потом сказал своим обычным, не терпящим возражений тоном:

— Уже слишком поздно тебе ехать куда бы то ни было. Ты останешься у нас, Марли. Я позвоню Сомерсам и утром сам вызову сюда Тейта. Луиза поедет с тобой, а я отдам все необходимые распоряжения.

Убедившись, что таблетка снотворного, которую Луиза заставила Марлен выпить, действует, она нашла Бенедикта в кабинете; он положил голову на стол.

— Дорогой…

Он поднял измученное лицо.

— Это слишком, Лу, слишком для меня, я больше не вынесу…

Она уже привыкла слышать такой крик. И как она делала уже множество раз, она начала массировать его шею, шепча, как ребенку:

— Закрой глаза, расслабься, прижмись ко мне и отдохни.

По мере того, как ее прохладные пальцы разминали мышцы у него на шее, ему становилось лучше.

— Что ты имела в виду насчет Марлен и «Луизы Тауэрс»? Ты говорила серьезно?

— Да, серьезно. Марлен прекрасно подходит для работы с персоналом. Она из тех преданных созданий, кто полностью посвятит себя…

— Чему?

— Не знаю точно, возможно, учебным программам. Она всегда была, как наседка, няня, вроде неутомимой кумушки, которая помнит дни рождения и юбилейные годовщины служанок и косметологов-консультантов, — Луиза сделала паузу. — Ты знаешь, что она очень гордится, что носит фамилию Тауэрс? Леонард пытался объяснить мне это, когда я навещала его в больнице несколько месяцев назад. Я думаю, он хотел попросить, чтобы мы о ней позаботились и не бросали ее в случае его смерти.

Бенедикт резко поднялся.

— Что ж, гордость за фамилию Тауэрс — большая редкость. Полагаю, только из-за одного этого она заслуживает хорошей работы! — Он взял со стола газетную вырезку и мрачно спросил: — Ты это читала?

Луиза увидела заголовок: «Зачем покупают разорившиеся корпорации?» Она не читала статью, но могла предположить, о чем она.

— Каждый день я все больше узнаю, какой ядовитой гадиной оказался мой сын. Прочти. Тебя стошнит, но определенную пользу ты извлечешь.

Он медленно вышел из комнаты, бросив через плечо:

— Лучше заключи с Марлен договор прежде, чем Чарльз доберется до нее. Полагаю, они всегда были довольно близкими друзьями. Меня больше ничто не удивит.

У нее дрожали руки, что было внешним проявлением глубоко затаенной горечи и боли, а причина крылась в… Чарльзе и… Она не могла даже в мыслях произнести имя сестры. Бегло просмотров несколько первых абзацев статьи, вырезанной из журнала «Форчун», Луиза прочла:

«Почему кому-то приходит в голову покупать безнадежно убыточные компании? Конечно, они дешевы; некоторые разорившиеся корпорации ушли за меньшую цену, чем их предполагаемая ликвидационная стоимость.

Например, возьмем ныне ставшую перспективной компанию «Эстетик», которой всего два года, выкупленную Чарльзом Тауэрсом, сыном Бенедикта Тауэрса, полномочного председателя фармацевтического гиганта «Тауэрс». Молодой Тауэрс заключил выгодную сделку, обязавшись выплатить восемь миллионов долларов, причем из них наличными — один миллион долларов, остальные подлежат выплате в течение десяти лет. Как объясняет Тауэрс в этом интервью, первом после своей удивительной покупки: «Отец помог мне развить чутье на стоящие вещи в раннем возрасте. Из своего опыта работы в «Тауэрс фармацевтикалз» я усвоил, что индивидуальному предпринимателю намного легче быстро принимать решения и реагировать на изменение потребностей рынка, сокращать ненужный штат и игнорировать требования Уолл-стрит относительно постоянного увеличения квартальной прибыли. Все это может способствовать превращению отсталого предприятия в победителя».

В случае «Эстетик» партнер Тауэрса Наташа Малер возлагает надежды на одно средство, а именно «Атласное мыло», на которое приходится 38 процентов всего объема продажи. Вскоре, сказал нам Тауэрс, они планирует расширить выпуск «Атласного мыла» — уже с другим названием и в новой, привлекающей внимание белой глянцевой упаковке — основываясь на уникальных знаниях Наташи Малер в области коррекции кожи. Не всем известно, что Наташа Малер сестра…»

Луиза разорвала вырезку на клочки. Возмездие должно последовать. Но когда? Сколько еще ей придется ждать, пока этот ад кончится?

Было уже далеко за полночь. Перед тем, как она прочла статью, она чувствовала себя обессилевшей, мечтая лечь в постель. А сейчас она знала, что ни за что не заснет. Она взяла лист бумаги кремового оттенка из старинного бювара и начала писать:

«Дорогая мама, твое письмо, которое шло три недели, разрывает мне сердце. Как я уже много раз писала тебе и говорила в тех редких случаях, когда мы имели возможность поговорить по телефону, я чувствую себя виноватой за то, что Наташа бросила тебя, возложив на твои плечи бремя по воспитанию своего ребенка, тогда как ты уже далеко не молода, нездорова и так устала.

До сих пор у меня в голове не укладывается, как Наташа могла превратиться из маленького ангела в самое настоящее исчадие ада. Ее волнуют только деньги и собственное возвеличение. У меня есть все основания порицать ее, но ты знаешь, я стараюсь забыть, как она виновата, отплатив за бесконечную доброту моего мужа ужасными обвинениями против меня, и в своей дерзости она дошла до того, чтобы открыть собственный косметический бизнес (между нами, это просто смешная затея), соблазнив сына моего мужа, уговорив оставить подобающее ему место прямого наследника компании «Тауэрс» и присоединиться к ней. Похоже, ее амбиции не имеют границ. В то время как ты работаешь до изнеможения, я оплакиваю все то, что произошло. Ты ведь знаешь на основании фактов, а не домыслов из писем Наташи, мы изо всех сил стараемся освободить вас с Кристиной. Пожалуйста, не позволяй Кристине бросать уроки английского с другом отца Кузи. Клянусь, что наступит время, когда это ей пригодится…»

Закончив писать письмо матери, Луиза нашла в бюваре открытку с изображением внушительного Тауэрс Билдинга.

«Кристина, в Нью-Йорке сейчас очень поздно, тишина, но я, как всегда, думаю о тебе, — написала она на обратной стороне четкими, мелкими буквами. — Твоя бабушка пишет, что ты очень хорошо себя ведешь, и я горжусь тобой. Когда-нибудь, можешь быть уверена, любящие тебя тетя и дядя найдут способ привезти вас с бабушкой сюда, и мы счастливо заживем все вместе. И никогда не бросим тебя, как это сделала твоя мама».

Она посылала Кристине подобные весточки с тех пор, как девочку разыскали в Брно и вернули в Прагу. И в письмах матери все больше сквозила горечь, и в своих ответах Луиза давала понять, что сама не одобряет поведение Наташи. Ее мать слишком охотно согласилась с тем, что ее бросили, пообещав читать Кристине все, что пишет Луиза, от первой до последней строчки.

Луиза закрыла глаза и откинулась на спинку кресла Бенедикта. Она знала, что Бенедикт, несмотря на свои жалобы, до сих пор ради нее пытается найти возможность вызволить ее мать и Кристину, но «железный занавес» был еще более непроницаемым, чем в период до интервенции 1968 года. Сама она время от времени звонила своему знакомому из Чешского сектора госдепа, Брайану Ласкеру; она встретилась с ним на одном из приемов в госдепартаменте, и тот был польщен ее вниманием. Она попросила его не беспокоить своего мужа, а обращаться непосредственно к ней, если ему когда-нибудь удастся выяснить, что случилось с Петером.

Ее страшило, что Наташа пытается официально объявить Петера мертвым. Прошло восемь лет после бегства Наташи — бегства, которое было встречено с такой радостью, но закончившегося для Луизы столькими несчастьями.

Луиза перечитала письмо к матери, прежде чем положить его вместе с открыткой в конверт. Между нами, это просто смешно. Но бизнес «Наташа Эстетик» никогда не казался ей смешным. До тех пор, пока фирма не разорится с треском и с большим скандалом, мысль о ее существовании была, как бельмо на глазу. Больше всего ей хотелось, чтобы Бенедикт наконец простил бы Чарльза и приветствовал его возвращение в лоно «Тауэрс», но этого не могло произойти, если не убрать Наташу с дороги.

Стояла ранняя весна, но уже было достаточно тепло, и Ян Фейнер завтракал на просторной террасе своего номера, выходившей на Цюрихское озеро. Он всегда останавливался в этом номере, лучшем в его любимом отеле «Долдер Гранд». В свое прошлое посещение он был с женой. Сейчас они развелись, и, вдыхая свежий горный воздух, он еще раз понял, какое это счастье — быть одному.

Если бы он жил не в Америке, то никогда не женился бы. Американцы относились с нездоровым подозрением к мужчинам-холостякам за сорок. Хотя бульварные газеты старательно оповещали обо всех его очередных пассиях, тем не менее существовало предположение, что с ним что-то не так. Это было абсурдно, но брат Виктор предупреждал его, что даже ходили слухи, будто он гомосексуалист.

Если бы он продолжал жить в Европе, никому бы в голову не пришло удивляться его статусу холостяка. Он позволил Виктору толкнуть себя на брак в разгаре сексуального увлечения молодой венгерской моделью, которая вначале напоминала ему Луизу. Но не очень долго. Итак, он сделал это; его брак оказался кошмаром, длившимся восемнадцать месяцев, и Виктор больше никогда не осмелится вмешиваться в его личную жизнь.

Напротив. Они поменялись местами. Виктор обладал блестящими способностями, но был сумасбродным, жаждущим славы, и был чересчур словоохотливым с газетчиками. Однажды Ян уже спас его от увольнения. А сейчас одна из его задач на встрече с председателем правления «Эвербах» — заверить того, что опрометчивая критика Виктором последних достижений «Луизы Тауэрс», опубликованная в «Еженедельнике женской моды», самом популярном журнале, освещавшем проблемы коммерции, нисколько не повредит перспективным переговорам, только что начатым им с Чарльзом Тауэрсом и фирмой «Наташа Эстетик».

Ян не совсем понимал отношения в семействе Тауэрсов. В прессе предпринимались осторожные попытки описать историю «семейного раскола», особенно когда совершенно неожиданно было объявлено, что «Тауэрс фармацевтикалз» реорганизуется в компанию открытого типа, за исключением косметического подразделения «Луиза Тауэрс», чьи акции оценили в сто тридцать миллионов долларов, и они были выкуплены лично Бенедиктом Тауэрсом.

Ян помнил каждую минуту вечера, который он провел с Луизой в Париже. Он помнил, как она переживала по поводу грядущего приезда Наташи на австрийскую границу, события, которого она ждала с таким нетерпением и планировала так долго. Его очень тронула тогда ее горячая привязанность к младшей сестре. Что же случилось между сестрами? Если дальше дела с компанией «Эстетик» пойдут по его плану, возможно, однажды он это узнает.

Пока шофер «Эвербаха» вез его к главному офису в деловую часть Цюриха, Ян просматривал газеты, приготовленные для него на заднем сиденье: «Интернэшнл геральд трибьюн», «Файнэншл таймс» и швейцарскую периодику. «Трибьюн» перепечатала подробную статью из «Нью-Йорк таймс» о том, что «Луиза Тауэрс» называла «лучшей косметикой против старения» «Истребитель морщин», который, едва появившись на прилавках «Луизы Тауэрс», за одну неделю стал самым ходовым товаром среди кремов для кожи всех времен, несмотря на изрядную цену в пятьдесят долларов за баночку. До этого крема со столь претенциозным названием не существовало.

По мнению Яна, статья делала совершенно верный вывод, что прошлогоднее поразительное заявление «Комиссии по контролю за качеством», будто солнце вызывает не только рак кожи, но и преждевременное старение, явилось основой блестящего успеха «Тауэрс» на рынке. Научный обозреватель «Таймс», подобно Шерлоку Холмсу, сложил два плюс два и пришел к умозаключению, что некто гениальный из «Луизы Тауэрс» — по существующим данным, вероятно, сама основательница — увидел потенциальные возможности в использовании солнцезащитных компонентов в формуле крема для кожи, чтобы иметь возможность рекламировать продукт не только как средство, защищающее от солнца, но и предупреждающее старение.

Автор статьи ставил единственный вопрос, на который Ян сам хотел бы знать ответ: каким образом фирма «Луиза Тауэрс» ухитрилась выпустить подобный крем так скоро после обнародования решения Комиссии по контролю? «Соперники «Луизы Тауэрс» высказали предположение, что компания знала заранее о важном сообщении, подготовленном правительственной организацией».

Виктор яростно обвинил в печати «Луизу Тауэрс» в том, что компания оплачивает услуги правительственных чиновников, но его утверждения, в настоящее время проверявшиеся, никак не повлияли на ситуацию. Что касается Яна, он ни на минуту не сомневался, что идея по созданию нового рыночного продукта принадлежала Луизе. Замысел отвечал ее оригинальному образу мыслей; она видела, как очень часто обнаруживала в этом сходство со своей наставницей поневоле, величайшей из них всех, Еленой Рубинштейн.

Ян вздохнул. Птица, посаженная в золотую клетку — именно такое сравнение приходило ему в голову, когда он думал о Луизе, — снова снесла золотое яичко своему тюремщику, ужасному Бенедикту Тауэрсу.

Он ни капли не завидовал ее последнему грандиозному успеху. Однако именно из-за Бенедикта Ян более, чем когда либо, был преисполнен решимости разгромить детище Луизы на поле противника.

Сидя за полированным столом черного дерева в зале заседаний правления, откуда открывался изумительный вид на вздымавшиеся в отдалении Альпы, он докладывал двадцати двум членам совета директоров «К.Эвербах» о развитии косметического бизнеса в Америке.

— Возможно, косметический бизнес больше нельзя назвать с прежней уверенностью «залогом стабильности, который переживет любой экономический кризис», но он все еще обладает большим потенциалом. Это великолепно продемонстрировал поразительный, достигший невероятных масштабов отклик покупателей на «Истребитель морщин» производства компании «Луиза Тауэрс».

Ян сделал паузу, когда несколько голов одобрительно закивали, а потом продолжил:

— Это шедевр маркетинга, где «Луиза Тауэрс» — не какая-то «курортная» фирма, ассоциирующаяся с маслами или лосьонами для загара — добавила солнцезащитные компоненты к довольно примитивному увлажняющему крему, использовав в своих интересах неожиданное публичное выступление Комиссии по контролю с предупреждением, что пребывание на солнце вызывает преждевременное старение. По сути дела, «Луиза Тауэрс» использовала заявление Комиссии по контролю как идеальное орудие для укрепления своего бизнеса по коррекции кожи. — Он завоевал интерес группы прагматиков, слушавших его, — по меньшей мере половина из них, по его сведениям, считала ниже своего достоинства даже обсуждать косметический бизнес. К счастью, председатель правления «Эвербах» не принадлежал к их числу.

Это была увертюра, которую Ян сочинил, летя сюда на самолете компании. Теперь он приступил к основной части, слегка повысив голос в момент бурного восхищения малоизвестной фирмой «Наташа Эстетик».

— Из предварительной беседы с Чарльзом Тауэрсом мне стало очевидно, что еще не наступило подходящее время класть на стол наши карты, но судя по тому, в каком темпе они развиваются, я нахожу их компанию идеальным средством для выполнения наших перспективных планов. Наташа следует тому же направлению, что и ее сестра Луиза Тауэрс. Если угодно, она в большей степени обладает миссионерским рвением, осуждая многое из того, что она видит в Штатах, как простое трюкачество…

— Она права, — заметил один из членов правления — немец по национальности.

— Да, но она не понимает, что индустрия косметики находится в смирительной рубашке, затянутой Законодательным актом конгресса от 1938 года в отношении производства косметики. И его не только не отменили, но даже никогда не вносили в него поправки! Очень немногие понимают эти двойные стандарты, и что у Комиссии по контролю слишком мало денег и малочисленный штат, чтобы заниматься индустрией косметики и навести порядок с устаревшими правилами и предписаниями. Надлежит вспомнить, джентльмены, что замороженные продукты, которыми питается большинство американцев, в 1938 году еще не существовали.

Один-два члена правления откашлялись. Они уже слышали соображения Яна на эту тему.

— Итак, какое у вас предложение?

— Если Чарльз Тауэрс достигнет контрольных цифр своего плана во второй половине нынешнего года и в первой половине следующего, думаю, нам следует обсудить нашу заинтересованность в ограниченном участии, пока не касаясь установления полного контроля над фирмой. Чарльз Тауэрс увидит, какие перспективы дает вливание денег, например, для организации рекламы — сейчас они еще не могут себе этого позволить, — не говоря уже о наших исследовательских возможностях. И тогда, я полагаю, он будет готов передать нам руководство делом. Не уверен, что он, подобно своему отцу, наделен мужеством переносить бесконечные тумаки и шишки, неизбежные в бизнесе.

— Следовательно, вы будете внимательно следить за ситуацией и информировать нас.

Это было, скорее, утверждение, чем вопрос, но Ян все равно ответил.

— Разумеется.

Возражений не последовало. Ян достаточно хорошо знал руководство компании, чтобы почувствовать удовлетворение. Если он заключит сделку с Чарльзом Тауэрсом и Наташей, несмотря на досаду, которую наверняка испытает ее старшая сестра, она поймет, что винить ей нужно только себя и своего презренного мужа.

Марлен была посредницей. Эта роль ей не нравилась, но она знала, что Леонард всегда питал слабость к своему племяннику Чарльзу. Он был тяжело болен, поэтому никто не сказал ему о растущей пропасти между Бенедиктом и Чарльзом, не говоря уж о том, чтобы сообщить ему, что Чарльз на самом деле открыл свою собственную маленькую косметическую компанию вместе с Наташей. Однако Марлен не сомневалась, что Леонард одобрил бы ее заботу о том, чтобы Чарльз не потерял связи с детьми своей сестры.

До сих пор ей не удавалось как-то уладить дело с Киком. Луиза и Бенедикт желали знать о каждом движении мальчика, словно он был кем-то вроде маленького принца, но они не столь пристально следили за Фионой.

Теперь, когда Марлен стала вице-президентом «Луизы Тауэрс», единственное, о чем она просила Чарльза, — это не приводить с собой Наташу на свидания с племянницей или упоминать ее имя в разговоре. Она лично ничего не имела против Наташи, но она знала, что та явилась причиной семейных раздоров.

Обычно Марлен дрожала от страха, организуя тайные встречи. Сегодня все было иначе. Фиона и Чарльз обещали прийти к ней домой на чай, в то время как Луиза и Бенедикт благополучно находились на другом конце света, представляя «Истребитель морщин» в Австралии и Новой Зеландии, где женщины, по-видимому, дрались у прилавков, чтобы заполучить этот крем.

Сначала прямо из школы приехала Фиона, ее темно-русые волосы по обыкновению падали ей на глаза, карманы синего жакетика были оттянуты каким-то хламом, вероятно, конфетами. Марлен никогда не могла предугадать заранее, как Фиона будет себя вести. Она всегда была угрюмым ребенком, но сегодня Марлен с облегчением увидела ее разговорчивой и общительной.

— Представь, тетя Марли, я собираюсь пойти с ребятами в «Студию-54» в эту пятницу. Все уверены, будет что-то сногсшибательное, а Мидджей знает Стива Рабелла, так что мы попадем в самую гущу порока… уж не знаю, хорошо это или плохо, наверное, зависит от того, как на это посмотреть, — она бухнулась в кресло, выставив на обозрение часть бедер. — Кстати, я проголодалась.

Марлен не понравилась сама идея похода, но она ничего не могла сказать или сделать, чтобы остановить Фиону. Даже Бенедикт как-то говорил, что она в некотором смысле отличалась большим упрямством, чем Сьюзен. Она чувствовала, что должна каким-то образом выразить свое неодобрение, но сказала только:

— Все преувеличивают, там совсем не так интересно.

Фиона подозрительно покосилась на нее.

— Спорим, ты никогда там не была. Это место не для тебя, — она принялась хихикать. — Они далеко не всякого пускают туда. У них там эти… эти… охранники…

— Банда хулиганов! — оборвала ее Марлен. У нее начинала болеть голова. Она надеялась, что Чарльз не задержится. — Ты права, это место не для меня, и думаю, не для тебя тоже, пятнадцатилетней девочки. Ты еще маленькая. Это противозаконно; вот будет здорово, если тебя не пустят.

Фиона вытаращила глаза.

— Тетя, дорогая, клянусь жизнью, я не выгляжу на пятнадцать по вечерам. И потом, мне почти шестнадцать.

К счастью для Марлен, в дверь позвонили, и Фиона завизжала от радости.

— Это Чарли, любимый дядюшка Чарли. Мне не терпится услышать, что он там затевает с Наташей.

— Послушай, Фиона, не забывай о нашем уговоре, — укоризненно сказала Марлен, но девочка вприпрыжку помчалась к входной двери, чтобы броситься дяде на шею.

Он покраснел от удовольствия, как он всегда, насколько Марлен помнила, краснел от смущения, милый мальчик. Она многозначительно вздыхала, когда Фиона, завладев разговором, подбивала Чарльза пойти с ней в «Студию-54», «в самую гущу порока… ты ведь знаешь, где это, правда, дядя Чарли», сказала та тоном скромницы.

В шесть часов, в тот момент, когда Марлен объявила, что Фиону отвезут на машине домой, на Семьдесят третью улицу Ист-сайда, в дверях появился Тейт. После возгласов протеста Фиона покрыла поцелуями лицо Чарльза и, выскакивая за дверь, хитро сказала:

— Мы не долшны больше видьеться тайком, Чарльз. Что скашут сосьеди?

— Иди отсюда, бесстыдница.

Когда дверь за ней захлопнулась, повисло тяжелое молчание.

— У тебя есть время, чтобы немного выпить? — нервно спросила Марлен, в душе надеясь, что времени у него нет. Несмотря на то, что Луиза и Бенедикт находились за тысячи миль отсюда, она боялась, что вдруг они позвонят, и она как-нибудь выдаст себя.

Чарльз, казалось, совсем не спешил уходить.

— С удовольствием пропущу стаканчик шотландского виски с водой.

Когда она направилась к бару в угловом буфете, он заботливо сказал:

— Говорят, ты много работаешь в компании. Наташа всегда говорила, что из тебя получится великолепный руководитель учебных программ, потому что ты все замечаешь и ни о чем не забываешь.

— Она так сказала? — Марлен, забыв о своих принципах, так и просияла от удовольствия. — Что ж, мне и в самом деле нравится этим заниматься, но Луиза… — она замялась, не зная, как Чарльз отреагирует на это имя. Он сидел и бесстрастно смотрел на нее. — Луиза еще не приняла окончательного решения насчет меня. Мне сказали, что у меня ознакомительный период проходит слишком долго, как ни у кого другого, — она самоуничижительно рассмеялась.

— Но по крайней мере ты — вице-президент, а это хорошее начало.

В его словах не было никакого подвоха. Как истинный Тауэрс, он считал, что так и должно быть для членов семьи Тауэрс. Марлен хотела бы, чтобы и все остальные сотрудники компании это понимали.

На внутренней стороне ее запястья сохранился слабый запах «Бравадо», аромата, который «Луиза Тауэрс» скоро должна была выпустить на рынок. Марлен ужасно хотелось дать его понюхать Чарльзу, чтобы узнать его мнение, но, конечно, об этом и заикнуться было нельзя.

— Как ты живешь? — Ей хотелось знать, однако она предпочла бы не давать повода начать обсуждение личных проблем.

Чарльз положил ноги на кофейный столик и, казалось, полностью расслабился.

— Ну, тетя Марли, должен сказать, что дела идут замечательно. Наташа…

Марлен невольно подняла руку. Он тотчас понял.

— Не волнуйся, я не собираюсь смущать тебя перечнем ее — или наших — достижений, но, — он лукаво улыбнулся, — одну вещь тебе все-таки следует знать: у нас разные рынки сбыта. Ваша продукция — для высшего класса, а мы работаем для масс, никакого соперничества. Неужели ты думаешь, я когда-нибудь открыл бы дело, чтобы конкурировать с собственной семьей? — он пристально посмотрел на нее. — Я довольно часто говорил об этом с отцом. Надеюсь, наступит день, когда он будет гордиться, что я сам чего-то добился. Конечно, видимся мы с ним не часто, но мы с ним не враги.

Марлен ничего не ответила. Она чувствовала, что он ее прощупывает. Ей хотелось бы согласиться с ним, но судя по тому, что ей рассказывали, она была не совсем уверена, как именно ее деверь относится к своему сыну. Единственное, что она знала наверняка, — это то, что Луиза ненавидела свою сестру. Наконец Марлен сказала с запинкой:

— Очень жалко, что мы не можем быть все вместе, как раньше.

— Ты думаешь, ситуация стала бы проще, если… если бы я упорядочил свою жизнь?

На миг она растерялась, не понимая, что он имеет в виду.

— Упорядочил?

— Да, — с необычной для себя раздражительностью сказал Чарльз. — Отдавал бы дань приличиям. Если мы сейчас подадим прошение, к началу будущего года мужа Наташи официально объявят мертвым. Если мы поженимся, ты думаешь, семья нас поддержит, примет наш брак?

Марлен стало дурно. Что она могла сказать? Что Бенедикт, вероятно, охотно пошел бы навстречу, но эта Луиза по каким-то своим личным, тайным причинам — ни за что.

— Не знаю, Чарльз. Хотела бы знать, но не знаю.

Из-за того, что она очень нервничала, хотя ей отчаянно хотелось, чтобы он ушел, она взяла его бокал и снова наполнила его, спросив:

— Почему Наташа не развелась с мужем?

— Невозможно развестись с тем, кто отсутствует, иначе она давным-давно сделала бы это, — с вызовом ответил Чарльз. — Я хочу остепениться, обеспечить Наташе прочное положение, возможно, даже иметь ребенка.

— Ребенка! — Она была потрясена.

Его лицо залилось краской.

— Почему бы и нет? Женщины, которым за тридцать, прекрасно рожают детей. Кстати, как-то раз Наташа подумала, что беременна. Мы оба были счастливы.

— Чарли! Как бы это могло уладить дело?

— Ну, оказалось, что она ошиблась, но это заставило нас осознать, что мы хотим создать семью. Мы хотим быть вместе. Пока этого не случилось, мы оба сомневались. Столько всего произошло — смерть Сьюзен, такое горе для семьи, мой уход из компании и покупка «Эстетик» — по сути дела, у нас, по крайней мере у меня, всегда не хватало времени, чтобы понять, хотим мы… пожениться или нет.

— А сейчас вы уверены? — Впервые Марлен начала задаваться вопросом, правда ли на самом деле то, что Луиза утверждала раньше: Чарльз — слабый человек, а Наташа просто ловко им манипулирует.

Он проигнорировал ее вопрос.

— Я обещал ей, что когда мы поженимся, если мы не сможем иметь своего ребенка, то усыновим чужого. — Он умоляюще посмотрел на нее. — Ты можешь сделать что-нибудь, тетя Марли, можешь каким-то образом разобраться во всем с Луизой? Я знаю, Наташа до сих пор ужасно страдает из-за их разрыва. Она отдала бы все на свете, только бы помириться с Луизой. Если бы у нее был шанс, думаю, она, ни минуты не колеблясь, продала бы нашу фирму, как, впрочем, и я. Иногда я слышу, как она плачет по ночам. Она говорит, что это во сне, но я знаю, что она не спит, а снова и снова думает о том, как все быстро переменилось, почему Луиза ополчилась на нее. Она больше не получает писем от матери, никаких сообщений о дочери. Возможно, Кристины уже нет в живых.

Он выглядел таким несчастным. Марлен почувствовала, что у нее наворачиваются слезы на глаза. В тот момент она сделала бы все на свете, чтобы помочь ему, но она знала, что этот порыв пройдет. Несмотря на доброе отношение к ней, Луиза все еще внушала ей трепет. Наташа была запретной темой, как и «Наташа Эстетик», как и сам Чарльз, но тем не менее она прошептала:

— Я попробую.

Чарльз явно не поверил ей. Беззаботность, которую он демонстрировал в присутствии Фионы, исчезла. Он встал и сказал без всякого выражения:

— Да, я знаю, ты попытаешься, если сможешь. Что ж, посмотрим, что произойдет в ближайшие месяцы.

Довольно долго после его ухода Марлен металась по комнате, не в состоянии взяться за пособие по подготовке персонала, которое она принесла домой. Следует ли ей набраться храбрости и попытаться выступить посредником между Наташей и Луизой?

В глубине души она нисколько не сомневалась, что Бенедикт и Чарльз не ссорились, хотя ее деверь был жестоко оскорблен, когда Чарльз ушел из компании. Более того, она была уверена, что если бы появился хоть какой-то шанс на восстановление дипломатических отношений между сестрами, отец и сын бросились бы друг другу в объятия.

Даже если Наташа была интриганкой, жаждущей власти, завистливой женщиной, какой считали ее многие из окружения Луизы, совершенно ясно, что Чарльз серьезно собирался дать ей фамилию Тауэрс. В таком случае, не лучше ли будет для всех, если между ними наладятся цивилизованные семейные отношения?

Худой мир лучше доброй ссоры — этому принципу ее Леонард следовал во всем, будь то проблемы с прислугой, деловые переговоры или же национальные и международные отношения. Прежде, чем лечь спать, Марлен достала свой дневник — с некоторых пор у нее это вошло в привычку — и принялась записывать все, что она могла припомнить из разговора с Чарльзом.

Перед тем, как погасить свет, она помолилась. Она благодарила Бога, что неведомым образом Леонард все еще руководил ею, поскольку теперь она поняла, что должна сделать все возможное, чтобы в семье Тауэрс воцарился мир.

Лондон, 1978

— Если это значит, что глупые дети будут больше вас любить, позвольте им называть вас Лулу, сколько им угодно, и если ваш влюбленный муж тоже хочет называть вас Лулу, отнеситесь к нему снисходительно. При чем тут имя?

Сидя рядом с леди Дианой Купер, которая вела свой маленький черный «остин-мини», Луиза решала, не слишком ли рискованно объяснить Ее Светлости, что за ленчем она совершенно не поняла ее, Луизу, относительно употребления уменьшительных имен. У англичан есть привычка интервьюировать вас за едой, когда, очутившись в ловушке у обеденного стола, вы вынуждены исповедоваться в своих убеждениях и высказывать суждения по поводу разного рода сугубо личных вещей.

Как будто ее волновало то, что ее называли Лулу! Возможно, в прошлом она неосторожно упомянула Диане о своих трудностях с детьми, и та сейчас отреагировала на это. Да, похоже, так и есть. Помимо Александры Сэнфорд дома у нее не было близких подруг, а вот за океаном — несколько, и леди Диана, без сомнения, принадлежала к их числу.

Лондон был последним пунктом их месячного путешествия, которое они совершили с Бенедиктом, главном образом, чтобы отдохнуть и отметить свой серебряный юбилей — Луиза едва могла поверить, что прошло столько лет. Поскольку Бенедикт предоставил ей право выбора, она предпочла путешествие грандиозному приему, что ему тоже было приятно. Сейчас, когда фирма «Тауэрс фармасетикалз» превратилась в общественную компанию, у Бенедикта, хотя он по-прежнему оставался боссом, по-видимому, появилось больше свободного времени.

Как бы то ни было, она терпеть не могла большие приемы, когда необходимо весь вечер сохранять на лице застывшую радушную улыбку, празднуя на людях, а не в узком кругу, то, что она считала своим самым выдающимся достижением — свой продолжительный брак. Они побывали на водах в Баден-Бадене, купили захудалую водную лечебницу на берегу озера, чтобы возродить ее к жизни в качестве «Института Луизы Тауэрс» в Теджернси, на краю гор Шварцвальда; искали, но не нашли место для еще одной фабрики «Тауэрс фармасетикалз» в Германии, гостили у августейшей четы Ренье в Монако, где принцесса Грейс призналась, что является верной поклонницей «Истребителя морщин»; затем отправились в Венецию, где останавливались в набитом сокровищами палаццо Пегги Гугенхейм на Гранд канале, окруженном, как сказал ей Бенедикт, самыми лучшими образцами современного искусства и скульптуры.

Он настаивал, чтобы она изучила и запомнила их всех — Поллока, Кли, Пикассо, Генри Мура. Это было нетрудно. На Бенедикта произвело впечатление, сколько она теперь знала о современном искусстве.

Сегодня в Лондоне она отпустила своего шофера, сказав, что в такой чудесный погожий день ей хочется прогуляться пешком до отеля, потом Диана соблазнила ее поездкой к своей «гуру», врачевательнице кожи. Еще бы, Луиза не могла устоять.

Когда «остин» со свистом ворвался в водоворот уличного движения на Гайд-парк Корнер, Луиза затаила дыхание, молясь, чтобы счастливый талисман, явно хранивший замечательную восьмидесятишестилетнюю женщину, не подвел ее, пока они не доберутся к ее гуру в Мьюз, неподалеку от Хилл-стрит.

Несмотря на поездку на машине со скоростью, от которой волосы вставали дыбом, и два пролета крутой лестницы, как только Луиза вступила в «Святилище кожи» Карлы Креспиа, как назывался знаменитый лондонский салон косметического ухода за кожей, она порадовалась, что пришла. Карла, гуру — «всего на несколько лет моложе меня», добровольно объявила леди Диана — была столь же морщинистой и сгорбленной, сколь ее титулованная патронесса моложавой, с прямой осанкой; но Луиза была восхищена «лабораторией» Креспиа, представленной на всеобщее обозрение, с сотнями крошечных флакончиков, выстроившихся рядами вдоль стен.

— Карла использует ароматерапию, чтобы лечить и поддерживать кожу в тонусе, — с гордостью провозгласила Диана. — Вот в них, — она указала длинным пальцем на стеллаж, заполненный бутылочками с этикетками, — содержатся волшебные лосьоны, изготовленные из смеси экстрактов из растений и цветов отдельно для каждого из клиентов Карлы.

— А, точнее, что такое ароматерапия? — спросила Луиза, глядя прямо на Карлу и надеясь, что ответит именно она, а не Диана.

— Прописанные эфирные масла втирают в кожу, а иногда вдыхают, чтобы…

— Помолодеть, в моем случае, — торжествующе заявила леди Диана.

— Да, миледи.

Гуру говорила с сильным иностранным акцентом.

Возмущенная Луиза продолжала настаивать с ослепительной улыбкой:

— Пожалуйста, расскажите подробнее.

— Применение определенных эфирных масел помогает достигнуть полного расслабления, что не есть инерция. Исчезновение мускульного напряжения освобождает энергию.

Хотя голос гуру звучал монотонно, Луиза была заинтригована.

— Открываются поры, и кожа пациента становится особенно восприимчивой к активным ингредиентам. При определенных условиях…

Леди Диана со скрипом подвинула свой стул. Луиза видела, что ее приятельница начала скучать. К ее огорчению, Диана сказала:

— Пора ехать, — она помахала своими часами перед носом Луизы. — Уверена, ваш любимый супруг будет недоумевать, где вы.

— Могу я договориться о встрече? Я с удовольствием поговорила бы с вами еще на эту тему. Должна вам сказать, у меня своя косметическая компания в…

Карла перебила ее с бесстрастным лицом:

— Я знаю, кто вы.

Луизу охватило недоброе предчувствие.

— Откуда вы?

— Из Праги. Мой внучатый племянник Юта бежал с вашей сестрой Наташей во время восстания 1968 года. Он о ней очень высокого мнения.

Энтузиазм Луизы в отношении ароматерапии Карлы испарился так же быстро, как и возник.

Пока Диана выражала восторг по поводу того, что мир тесен, Луизе не терпелось уйти. Она чувствовала на себе взгляд гуру, когда спускалась по лестнице, стремясь поскорее очутиться на улице, где сияло солнце.

— Вы не назначили встречу?

— Нет, мне нужно заглянуть в свою записную книжку. Я точно не знаю, как долго Бенедикт еще сможет пробыть здесь. Вероятно, у меня не будет времени.

— Полагаю, едва ли вам нужны ее советы, моя дорогая. Ваш «Истребитель морщин» сражается на вашей стороне.

Хотя Луиза твердо пообещала себе, что лучше вернется в отель пешком, чем вновь подвергнет себя риску в «остине-мини», она села в машину, словно лунатик, чтобы поскорее добраться до отеля. Она поцеловала Диану на прощание, но едва помнила, что говорила, расставаясь с ней.

Мой внучатый племянник Юта бежал с вашей сестрой Наташей… Он о ней очень высокого мнения.

Когда Луиза, наконец, вошла в номер, она не могла сдержать рыданий. Она бросилась на кровать, ее тело сотрясалось от боли и раздиравших душу противоречивых чувств. Она полностью отдалась слезам, сдерживаемым столько лет. Неизвестно почему, но сегодня днем после случайного упоминания о своей сестре она почувствовала, что должна выплакать свое горе или окончательно сломаться. У нее покраснели глаза, и она с трудом владела собой, когда через час в номер ворвался Бенедикт.

Он был в бешенстве. Он никогда не пытался скрыть свой гнев.

— Ты говорила с кем-нибудь, с кем-нибудь, — повторил он, — из чешского сектора Госдепартамента за моей спиной?

Она вздрогнула. Услышать такое именно сегодня! Бенедикт рывком поставил ее на ноги.

— Что ты затеяла?

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Если ты имеешь в виду, говорила ли я когда-нибудь с кем-то из чешского сектора, то да, да.

Пролитые слезы и щемящая тоска, которую она испытала при упоминании Креспиа о Наташе, опустошили ее, и в настоящий момент она утратила способность чувствовать. Происходящее не задевало ее, словно Бенедикт кричал на кого-то другого.

— Ты просила Ласкера, Брайана Ласкера, начать поиски Петера Малера? — Его пальцы впивались в ее плечи.

— Ласкер?

Она не пыталась выиграть время, как делала много лет, когда Бенедикт подвергал ее жестокому допросу. Она действительно не помнила имени молодого человека, но, конечно, точно знала, кого он имеет в виду.

— Да, Ласкер! Л-А-С-К-Е-Р, — выговорил он по буквам.

Луиза почувствовала, что у него трясутся руки, когда он пальцами приподнял ее подбородок, заставляя смотреть себе прямо в глаза.

Она ответила ему холодным, спокойным взглядом.

— Да, думаю, молодого человека, которого я встретила пару лет назад на приеме в Госдепартаменте, зовут именно Ласкер. Я разговаривала с ним. А что? Это запрещено законом?

Бенедикт отпустил ее. Он расхаживал из угла в угол громадной гостиной — сцена, которую она наблюдала из года в год в те минуты, когда он бывал взволнован.

— За моей спиной… за моей спиной… — бормотал он. — Знаешь, как мне было стыдно иметь дело с твоей жалкой семьей, слышать любопытство в голосе этих чиновников, бессмысленное покашливание, когда они докладывали мне о передвижениях престарелой парикмахерши из Праги. Все эти годы…

— К чему ты все это?

Ни учащенного дыхания, ни ожидания, как бывало в прошлом, когда Бенедикт собирался сообщить ей новости из Чехословакии. Это принесло слишком много боли; она не хотела больше ничего слышать.

— Почему ты обратилась за помощью к кому-то еще? Почему не сказала мне? Ты думала, что я мало сделал, чтобы выяснить…

— Выяснить что?

— Жив Малер или мертв! — рявкнул он.

— Ну и что с ним?

Кровь бросилась ей в лицо, когда она задавала вопрос; подсознательно разум предавал ее, показывая Бенедикту, как сильно она хотела услышать ответ, тогда как сама она даже не отдавала себе в этом отчета.

Муж довольно долго пристально смотрел на нее, потом вымолвил ледяным тоном:

— Твой тайный источник информации окупился, Луиза. На твоем рабочем столе в Нью-Йорке лежит отчет о человеке, серьезно раненном во время восстания, к которому только недавно вернулась память, человеке, которого опознали как Петера Малера. Это исполненный горечи и обиды человек, до сих пор не оправившийся от огнестрельных ранений. Два письма от него дожидаются твоего возвращения, письма, которые переслали через наше посольство: одно для тебя, другое предназначено для передачи твоей сестре, его жене. — Бенедикт повысил голос. — Их не очень приятно читать. Он обвиняет вас обеих в том, что вы бросили свою семью. Он обвиняет тебя в том, что ты сбила с толку свою впечатлительную младшую сестру, соблазнив изобилием капиталистической жизни, оставив его бороться в одиночку, воспитывая их дочь с помощью старой, больной женщины. Он ненавидит тебя за все, что ты сделала. Он по-прежнему лелеет надежду, что Наташа, узнав о том, что он выжил, будет «спасена» от твоего развращающего влияния. Забавно, правда?

Она не слышала почти ни слова из того, что он сейчас говорил. Радость сменилась — как выразилась Креспиа — инерцией, да, именно так. Она оставалась инертной, но к ней возвращалась способность чувствовать.

Петер жив. Наташа не свободна.

Кто знает, что почувствует Наташа, узнав новость? Больше двух лет она безутешно оплакивала Петера. Без сомнения, она очень сильно любила его, так же, как и Чарльз — Луиза начала это понимать — некогда любил свою жену Блайт. Они искали друг у друга утешения. Луиза не представляла, как выглядит, как явно она показала, что весть о том, что Петер Малер еще жив, привела ее в восторг.

Когда она приблизилась к Бенедикту, он вскочил на ноги.

— Не подходи ко мне. Ну что, ты счастлива, да? Вся прямо дрожишь от радости, что муж твоей сестры благополучно выжил. Вероятно, теперь она попытается вернуться в Прагу. Я вижу, это ясно написано на твоем подлом лице. Но почему ты так счастлива?

— Бенедикт…

— Нет, не смей перебивать меня. Почему вдруг у тебя такой вид, словно с твоих плеч свалилась вселенская тяжесть? Почему? Почему? — Он был бледен и дрожал от ярости.

Испугавшись, она снова обратилась к нему:

— Бенедикт, я…

— Заткнись! Сьюзен пыталась предостеречь меня, и я собственными ушами слышал, как твоя несчастная сестра говорила это. Все время ты добивалась Чарльза, моего сына, молодого Тауэрса. Шлюха! С чего бы еще ты могла объявить войну своей сестре, потратив до этого годы на то, чтобы вытащить ее из Праги? Когда-то я думал, что в тебе говорит своего рода профессиональная ревность. — Он грубо фыркнул. — Я оставался глух, слеп, однако что-то в этом никогда не давало мне покоя.

Луиза, дрожа, попробовала взять его за руку. Он дернулся, словно ужаленный.

— Не прикасайся ко мне. За моей спиной, столько лет… Я не мог поверить, когда в офисе мне сказали, что этот тип, Ласкер, пытался дозвониться до тебя с хорошими новостями. О, да, хорошие новости для тебя, все верно!

— Ошибаешься, Бенедикт. Пожалуйста, выслушай меня.

— Я наслушался досыта. Я поверил тебе, когда ты говорила, что между тобой и Фейнером никогда ничего не было. Каким же я оказался дураком. Неудивительно, что он и «Эвери» пытаются уничтожить нас на каждом шагу. Конечно, Фейнер был твоим любовником, которого ты обманула, когда подвернулся я.

— Нет, неправда! — закричала она. — А ты сумасшедший, если считаешь, что Чарльз и я…

Он взмахнул рукой, точно намереваясь ударить ее.

— Я не виню Чарльза. Если бы у тебя был хоть малейший шанс… Но Чарльза привлекали только девушки-ровесницы. Я оттолкнул своего сына из-за тебя. Сьюзен была права во всех отношениях. Неудивительно, что он захотел уйти из «Луизы Тауэрс». Бог знает, как ты, должно быть, вешалась ему на шею, лицемерная сука. А я подозревал своего сына, да простит меня Бог, я позволил тебе восстановить меня против него и твоей сестры. Я позволил тебе повлиять на решение вопроса о его наследстве, принадлежащем ему по праву. Если бы не ты, он никогда бы не ушел из компании.

Подозрения, ревность, копившиеся годами, изливались сейчас бурным потоком. Луиза не могла ничего сделать или сказать, чтобы остановить его. В течение следующих нескольких часов много раз звонил телефон. Ни Бенедикт, ни Луиза не поднимали трубку. Они намеревались пойти в театр, но ни один об этом не вспомнил.

Они очутились на нейтральной территории, где больше не существовало настоящего, и только прошлое заявляло о себе в этой комнате, прошлое, в котором Бенедикт сейчас не видел ничего, кроме одного сплошного предательства, прошлое, где он страдал больше двадцати лет с тех пор, как она впервые солгала ему, тайком принимая противозачаточные таблетки, чтобы обезопасить себя от беременности.

— Потаскуха… шлюха… слепое честолюбие… ты жила во лжи с самого начала, притворившись, что любишь меня. Сьюзен была права, она предупреждала меня…

Он снова и снова повторял имя своей покойной дочери, предупреждавшей его насчет Луизы с самого начала. Наконец он уныло опустился в кресло, отмахнувшись от нее, когда она сделала попытку подойти.

— Уходи. Иди, звони своей сестре. Сообщи ей новости, которыми тебе не терпится с ней поделиться. Звони моему сыну. Скажи, что я сдаюсь. Он может взять тебя, если хочет, в чем я весьма и весьма сомневаюсь. Я слишком стар для всего этого. Я больше ничего не хочу. Я устал от всего и от тебя.

Она ушла в спальню; каждая клеточка ее тела ныла, в висках стучало, голова шла кругом от того, что ей пришлось вынести за последние несколько часов. Опустошенная, не в силах даже плакать, она лежала на кровати, уставившись в потолок, напряженно ожидая, когда хлопнет дверь в соседней комнате, возвещая, что Бенедикт ушел из ее жизни, но в гостиной было тихо.

Когда опять зазвонил телефон, она вскочила и зажгла ночник.

— Да?

Звонил портье гостиницы. Их шофер до сих пор ждал у подъезда. Нет ли для него каких-либо распоряжений? Луиза видела перед собой часы на столике у кровати. Почти полночь. Шофер ждал на улице, чтобы отвезти их в театр, начиная с семи часов — с тех пор прошла целая вечность.

— Нет-нет, скажите ему, чтобы позвонил моему мужу утром, в обычное время.

Утром, в обычное время. Есть ли надежда, что когда-нибудь снова наступит обычное время? Есть ли что-то, что она могла бы сказать сейчас Бенедикту, чтобы заставить его понять: она не жила во лжи, она восхищалась им и уважала, она гордилась тем, что она — его жена, и никогда не хотела быть женой другого человека? Что он научил ее любить и быть любимой, что она оставалась ему верна в течение двадцати пяти лет?

Все это было правдой, но солжет ли она, если скажет, что также никогда даже не помышляла об измене? Неужели она позволила бы Чарльзу в тот вечер у него в кабинете заниматься с ней любовью? Она содрогнулась. Она осмелилась думать об этом. Самым главным теперь было убедить Бенедикта, что она всегда любила его, и только его одного.

Она расчесала волосы и почистила зубы, сняла костюм, разделась и набросила халат. Это был самый ужасный день за всю ее замужнюю жизнь. Она больше никогда не наденет этот костюм.

С волнением открыв дверь в гостиную, она увидела, что Бенедикт по-прежнему сидит в том же кресле.

— Бенедикт, — мягко окликнула она. Его голова свесилась на грудь. — Бенедикт…

Она привыкла ласково будить его и отводить в постель. Пожалуйста, Господи, молилась она, пусть все будет, как раньше. Пожалуйста, Господи, позволь мне заключить его в свои объятия.

Она опустилась перед ним на колени. У него изо рта текла слюна. Она нежно положила руки ему на плечи.

— Пора спать, дорогой…

Его тело было как каменное. В свете, проникавшем из спальни, его лицо казалось странным, искаженным. Ее обуял ужас. Она включила лампу около кресла и закричала. Один его глаз был закрыт, другой полуоткрыт. Бенедикт не спал. Он был без сознания.

С помощью администрации отеля «Клэридж» потребовалось меньше часа, чтобы доставить его в лондонскую клинику, где врачи не позволили Луизе остаться рядом с мужем. Прошло три часа, прежде чем подтвердилось, что у Бенедикта был сердечный приступ и он находится в отделении интенсивной терапии.

— Пожалуйста, попытайтесь немного отдохнуть, миссис Тауэрс. В настоящий момент вы ничем не можете помочь. О результатах лечения мы сможем вам сказать в ближайшие двадцать четыре часа.

Они держались холодно и сдержанно, говорили властным тоном, не терпящим возражений.

— Я лучше подожду здесь, — сказала она так же холодно и сдержанно.

Они пожали плечами и оставили ее в пустом приемном покое. Около шести утра, отчаянно нуждаясь в поддержке, она позвонила Тиму Нолану, возглавлявшему отделение «Тауэрс фармасетикалз» в Англии почти тридцать лет. Когда он вбежал в приемный покой ровно через сорок минут, вновь появился один из докторов. Он поманил к себе Луизу.

— Ваш муж хорошо реагирует на лечение, но слишком рано говорить о том, какие непоправимые изменения произошли в организме.

— Он в сознании? Он понимает, что произошло? Могу я увидеть его?

— Он проявляет основные жизненные функции. В настоящий момент, боюсь, о посетителях не может быть и речи. — Врач взглянул поверх ее головы туда, где сидел Нолан. — Это член вашей семьи? Он может проводить вас домой?

Луиза нетерпеливо кивнула.

— Очень близкий друг семьи. Мой муж знает, что я здесь?

Врач на какой-то миг заколебался, а потом коротко кивнул. Луиза догадалась, что это значит. Бенедикт знал и не хотел ее видеть.

Она рухнула на скамью и закрыла лицо руками. Она хотела, чтобы Бенедикт жил, она сама хотела умереть. Она несла ответственность за случившееся. Она была больной женщиной, душевно больной, но в настоящее время ничего не оставалось делать, кроме как вернуться в отель и с помощью сильнодействующего снотворного попытаться погрузиться в забытье на несколько часов.

На следующий день прилетел врач Бенедикта Артур Пристли вместе с ведущим кардиологом Нью-Йорка Айсидором Розенфельдом; через двое суток Бенедикта перевели из отделения интенсивной терапии, и он отдыхал в отдельной палате. Наконец Луизе передали в приемный покой, где она провела большую часть двух последних дней и где теперь толпилось много народа, что она может навестить мужа.

Пока Луиза шла за медсестрой по коридору, ее волнение нарастало. Чарльз был на пути в Лондон. Знает ли Бенедикт? Должна ли она сама сказать ему об этом?

Луиза знала, что до нее Нолану уже разрешили пятиминутное свидание. Он должен был понять, что между ними не все ладно, но ее это не смущало. Большинство из руководителей филиалов «Тауэрс фармасетикалз» во всем мире были старинными закадычными друзьями Бенедикта, привыкшими исполнять приказы, привыкшими формировать свою точку зрения в зависимости от его симпатий и антипатий.

Бенедикт лежал бледный, изможденный, к его телу тянулось множество проводов и трубок, а экран монитора, стоявшего с одной стороны высокой больничной кровати, показывал неровный ритм его сердца. Глаза Луизы наполнились слезами. Он вытащил ее из темноты и нищеты, благодаря ему сбылись ее мечты, а она отплатила ему мятущимся, безрассудным чувством.

— Бенедикт…

— Да, Луиза, вот твой больной муж.

Он говорил очень тихо, почти шепотом, но слова больно хлестнули ее, словно он кричал, как прежде, кричал во весь голос. Она никогда их не забудет.

Она могла сказать только одно.

— Я люблю тебя, Бенедикт. — Слезы струились по ее щекам. — Я всегда любила тебя и всегда была тебе верна.

— В помыслах, словах и делах.

Это был не вопрос. Шепотом или нет, но звучало это по-прежнему так, словно он насмехается над ней; тем не менее он позволил ей взять его руку и погладить ее. Его пыл угас.

— Да, в помыслах, словах и делах. Мне так жаль, милый. Я люблю тебя.

Он сонно кивнул.

— Да, думаю, любишь. Твой возлюбленный уже в пути — знаешь, Чарльз, мой сын — и если я не выйду отсюда в скором времени, я хочу, чтобы Кик тоже приехал. — Какой-то ужасный миг он смотрел на нее так, будто не узнавал ее. — Кик, мой второй сын, но я не хочу, чтобы его пока пугали, — громко сказал он. — Ему нельзя прерывать учебу.

— Бенедикт, Чарльз мой пасынок, а не возлюбленный, — мягко сказала она. — Все изменится. Мы снова станем одной семьей.

— Будет очень мило. — Он говорил вежливо, точно с посторонним человеком. У него закрывались глаза.

— Бенедикт, пожалуйста, пойми, я люблю тебя.

Он ее не слышал. Рот у него слегка приоткрылся. Он уже спал.

Чарльз позвонил ей в отель ближе к вечеру, и они договорились утром вместе поехать в лондонскую клинику, хотя Луиза сказала ему по телефону, что для Бенедикта слишком утомительно — принимать больше одного человека сразу. Это была правда, но в любом случае она не смогла бы сейчас находиться в одной комнате вместе с отцом и сыном.

Одеваясь с особой тщательностью и придирчиво изучая в зеркале свой макияж, высматривая признаки старения, каковых пока не было, Луиза убеждала себя, что это все потому, что она не видела Чарльза уже много месяцев. Она не хотела волноваться, но приходилось признать, что она была очень взволнована, но еще больше — встревожена.

В процессе самообразования, чем она постоянно заставляла себя заниматься, недавно она изучала Юнга. Один параграф объяснил ей то, что не могли сделать долгие месяцы сеансов психотерапии. «Страх перед нашей эротической судьбой вполне понятен. Ибо есть в этом нечто непредсказуемое».

Она истосковалась по непредсказуемому. Уже очень давно, в течение многих месяцев Бенедикту не удавалось возбудить ее. Если он понял, он никогда не говорил об этом. Было ли это неизбежно, что несмотря на такого опытного любовника, каким Бенедикт, несомненно, являлся, все движения, позы стали всего лишь заученной техникой? Он еще хотел ее — или хотел секса, не очень часто, но с определенной регулярностью. Она никогда не помышляла отказывать ему, но не значила ли ее пассивность и отсутствие удовольствия, что к ней вернулась ее девичья фригидность?

— Пришел мистер Чарльз Тауэрс.

— Попросите его подняться.

Она назначила встречу в фойе, но теперь, когда этот момент наступил, она поняла, что не в состоянии встретиться с ним после такого длительного перерыва в столь многолюдном месте. Когда позвонили в дверь, она могла думать только о том, что сейчас увидит его любимое, милое лицо. О прочем она моментально забыла.

— Луиза…

В его глазах стояли слезы. Она не дала себе труда задуматься, отчего он плачет.

— Чарли, о, Чарли. — Она обвила его руками за шею, словно это было самой естественной вещью на свете. Всего на секунду он обнял ее, но потом, как раз в тот момент, когда она почувствовала быстрое биение его сердца и выступившую на щеках щетину, он отступил назад.

Едва она начала говорить: «Прошло столько времени…» — Чарльз перебил ее, встревоженно спросив:

— Как он?

Он остался таким же, черт бы его побрал, он остался таким же, его облик, столь похожий на его отца, и все-таки не похожий, облик, доказавший, насколько справедливы слова Юнга. Неожиданно ее колени превратились в желе, и — еще одна верная фраза всплыла в памяти: «древнее стремительное восхождение страсти» — она почувствовала, как ее телом овладевает желание.

Она отвернулась. Ради блага всех, она должна заключить мир, сейчас или никогда.

— Он очень хочет видеть тебя. Врачи говорят, что ты будешь лучшим тонизирующим лекарством.

— Мне не терпится увидеть его, — взволнованно сказал Чарльз. — Он… он поправится?

— Ему придется изменить образ жизни, по словам доктора Розенфельда. Меньше работать, отказаться от сигар и бренди. — Луиза взглянула на привлекательного мужчину, пышущего здоровьем и энергией, стоявшего перед ней. Она не думала. У нее вырвалось: — Ты нужен ему, Чарли, нужен, как никогда раньше. Ты можешь вернуться к нам, в «Тауэрс».

Чарльз нахмурился. К ужасу Луизы, он резко сказал:

— Не пробуй играть на моих чувствах, Луиза. Ты знаешь, как близко это меня касается. Мы с отцом должны во многом разобраться, прежде чем я начну хотя бы думать об этом. И в любом случае, — он одарил ее суровым, злым взглядом, — откуда мне знать, хочет ли этого отец, или это то, чего хочешь ты? Ты никогда не сдаешься, правда? Даже в такие моменты, как сейчас.

Чарльз никогда не разговаривал с ней таким тоном, даже в тот ужасный вечер. Если он не выказывал явной враждебности, то и нежности, без сомнения, тоже к ней не испытывал. Ее решимость милым тоном спросить о Наташе пропала. Она собиралась рассказать ему о Петере, предложить собраться всем вместе и решить все проблемы, раз и навсегда, исходя из того, что будет лучше для обеих семей — как в личном плане, так и профессиональном.

Если все пойдет хорошо, она намеревалась обсудить возможность слияния двух компаний, «Луизы Тауэрс» и «Наташи Эстетик», ко взаимной финансовой выгоде. Но больше всего она надеялась, что, возможно, удастся им двоим, «младшим членам семьи», наконец, зарыть топор войны — используя английское выражение, которое ей особенно нравилось.

Но она обманывала себя. Она была абсолютно права, полагая, что Наташа настроила Чарльза против нее. Он никогда не отвечал ей так резко до того, как ушел из компании, из семьи.

Прежде чем она успела что-то сказать, зазвонил телефон, и им сообщили, что прибыла машина, чтобы отвезти их в клинику. Луиза вздохнула с облегчением. Как Бенедикт учил ее всю жизнь — намного лучше промолчать, когда рискуешь сказать нечто, о чем впоследствии можно пожалеть.

Она рассчитывала пообедать с Чарльзом, чтобы наверстать упущенное время и начать латать прорехи в их отношениях, но она не видела, как он уходил из клиники, и от него не было никаких вестей, когда она, совершенно обессиленная, вернулась в конце дня в отель.

— Ну, как ты нашла Чарли? — спросил Бенедикт, свежевыбритый, но все еще очень бледный.

— Он выглядит очень хорошо.

— И говорит, что счастлив. Очень счастлив со своей чешкой, как я некогда был счастлив с моей.

Если Бенедикт пытался причинить ей боль, ему это удалось, но Луиза сказала себе, что по крайней мере это признак того, что он набирается сил.

Ей не потребовалось много времени, чтобы понять: Чарльз прилагал героические усилия, чтобы избежать новой встречи с ней. Они виделись в коридорах клиники, и однажды — в приемной, когда врачи осматривали Бенедикта, но в иное время он не предпринимал никаких попыток увидеться или поговорить с ней.

— Где ты живешь, Чарльз?

— У друзей.

— У тебя есть время, чтобы спокойно пообедать?

— Боюсь, нет. Как только доктор Пристли скажет, что отец идет на поправку, я должен лететь в Швейцарию.

— О! По делам?

— Да.

* * *

В конце второй недели доктор Пристли приготовил все, чтобы Бенедикт вернулся в «Клэридж» в сопровождении дневной и ночной сиделок, и Чарльз уехал в Европу. Еще через неделю, когда Бенедикт начал раздражаться и донимать всех громкими жалобами на свою ностальгию, на то, как он соскучился по сэндвичам с бастурмой («Запрещено», — сказал доктор Пристли) и обществу Кика и Фионы, было решено, что он уже достаточно окреп, чтобы лететь домой на самолете компании «Тауэрс».

— По крайней мере, хоть что-то хорошее из этого вышло, — сказал Бенедикт Луизе по пути в Штаты; он сидел, положив голову к ней на плечо.

— Да, дорогой? — Она надеялась, он скажет что-нибудь обнадеживающее по поводу их отношений.

— Чарли… дорогой Чарли… — Его голос начал замирать, как это часто происходило в последние недели, словно у него не было сил уследить за своими мыслями. — Да, думаю, мы вернули кое-что из утерянных позиций. Он неплохой парень. Впрочем, нет необходимости говорить тебе об этом.

Его голос окреп, но только чуть-чуть. Он откинулся на спинку сиденья и, закрыв глаза, продолжал:

— Женщины сбивают мужчин с пути, но, возможно, Чарли неплохо позаботился о себе в конце концов.

Для нее наступил подходящий момент наводить мосты через пропасть. Она воспользовалась им, хотя ее едва ли не стошнило.

— Да, думаю, Чарли очень счастлив с Наташей. Вероятно, мы сможем опять быть вместе, наконец.

— Ты сказала Чарли, что муж Наташи еще жив?

— Нет. А ты?

— Нет. Честно говоря, у меня было, о чем подумать помимо этого, — мрачно сказал Бенедикт. Он отвернулся от нее и уставился в стратосферу. — Слава Богу, я вовремя принял решение превратить «Тауэрс» в компанию открытого типа. — Его слова прозвучали так, будто он разговаривал сам с собой. — Никто не скажет, что я не предвидел будущее, не позаботился обо всех членах семьи.

— Ты всегда предвидел будущее.

— Я старался, но никогда не знаешь, когда тебя настигнет судьба. Если бы я промедлил… — Он повернулся и устало посмотрел на нее. — Если бы просочились сведения, что я болен, мы никогда бы не продали акции за ту цену, что мы получили.

— Но ты не промедлил. — Она с любовью погладила его по руке.

— Однако, как ты знаешь, «Луиза Тауэрс» полностью наша, семейный концерн, точно по такому же принципу, как первоначально была построена фармацевтическая компания.

— Да, и это замечательно, дорогой.

Что еще она могла сказать? Она узнавала больше подробностей, читая «Уолл-стрит джорнал», чем со слов Бенедикта и Норриса о реорганизации империи «Тауэрс», оценке и отделении акций «Луизы Тауэрс», что Бенедикт выкупил их, сохранив таким образом косметическое подразделение в качестве частной собственности.

Сейчас она внушала себе, как и в то время, что Бенедикт сделал это для нее, признавая все ее заслуги в создании мощной, весьма процветающей косметической компании. Он никогда не говорил ей ничего подобного, но она вынуждена была принять такую точку зрения. Для нее это являлось единственным доказательством, что он считает ее полноправным членом семьи Тауэрс, как и своих обожаемых внуков.

В честь своего прибытия они устроили небольшой семейный прием на Семьдесят третьей улице, Ист-сайда. Кик приехал по специальному разрешению из колледжа; Марлен прибыла пораньше вместе с Зоей, а за ней последовали Фиона и большинство из кузенов Бенедикта, старых и молодых, с женами и детьми. Единственной парой, не принадлежавшей к семейству, была чета Нор-рисов.

Большая гостиная гудела от одобрительных возгласов:

— Ты выглядишь великолепно, Бенедикт.

— Мы счастливы, что вы вернулись в Нью-Йорк, сэр.

— Дела идут прекрасно, Бенедикт. Теперь не о чем беспокоиться, раз ты снова на ногах.

— Ты похудел, и тебе это идет, папочка. Теперь ты сможешь одеваться по последней студенческой моде от Ральфа Лорена, — ворковала Фиона, прижимаясь к нему.

— Зачем ты красишь губы этой богомерзкой коричневой помадой, Фи? — отвечал Бенедикт с широкой улыбкой. — Разве это последний писк моды от «Луизы Тауэрс»?

Фиона хихикнула, ни капельки не обескураженная.

— Это дешевка от «Макс Фактора». Я перешла на режим экономии.

— Как бы не так, — вмешался Кик. — Как насчет замши, в которую ты упакована с ног до головы? Держу пари, это не дешевка.

— Посмотри фактам в лицо, студент. Эта суперзамша от «Хальстона» вдвое дешевле замши от…

Бенедикт слушал, забавляясь, как стайка юных Тауэрсов болтает между собой. Когда уровень децибелов начал повышаться, он устало поднялся на ноги и присоединился к Норрису и его жене Бекки, непринужденно беседовавшим со старшими кузенами у дверей, выходивших в сад. Луиза ни на секунду не спускала с него глаз, но она знала, что он не терпит, когда над ним трясутся, как над ребенком. Они условились, если он захочет уйти пораньше, вместо того, чтобы закончить вечер и встревожить каждого, он лучше скажет, что ему необходимо срочно позвонить. Он курил запретную сигару, чтобы отпраздновать возвращение, но, по мнению Луизы, выглядел очень устало.

Она подозвала Бэнкса, дворецкого, прибывшего к ним из Лондона почти четыре года назад, заменив верного Торпа, ушедшего на покой.

— Узнайте, не пора ли мистеру Тауэрсу позвонить, Бэнкс.

Она следила, как Бэнкс приближается к нему, и с благодарностью увидела, что Бенедикт извинился и, опираясь на руку Бэнкса, направился в библиотеку.

Едва за ним закрылась дверь, к ней подошел Норрис.

— Я беспокоюсь за него, Луиза. Он еще очень слаб.

— Ему нельзя волноваться. Я только надеюсь, что смогу заставить его не забывать об этом.

— Я помогу тебе, Луиза. Можешь на меня положиться. Я буду приезжать каждый день и давать ему отчет до тех пор, пока он не почувствует себя в силах прийти в офис.

На следующее утро Бенедикта не пришлось убеждать не вставать с постели. Путешествие домой утомило его гораздо больше, чем он полагал.

— Не возражаешь, если я ненадолго съезжу в офис? Я думаю, мне следует хотя бы заглянуть, но я не буду задерживаться, — с тревогой сказала ему Луиза.

Он бросил на нее странный, насмешливый взгляд.

— Ты собираешься захватить свою корреспонденцию?

— Если ты имеешь в виду письма из Праги, то да, я действительно хочу прочесть их, но они не имеют никакого значения.

— Когда ты собираешься объявить своей сестре добрую весть? Ты знаешь ее уже несколько недель. Не пора ли извлечь сестренку из пучины безутешного горя? Не говоря уж о тебе.

Она позаботилась об его удобствах, игнорируя сарказм, поправила подушки, подвинула телефон поближе к нему, собрала газеты, разбросанные на кровати.

— Не волнуйся. Наташа узнает, как только у меня дойдут руки до этого. Она ждала десять лет, может подождать еще несколько часов.

Когда она наклонилась к нему, чтобы поцеловать, он схватил ее лицо и страстно поцеловал в губы.

— Я не доверяю тебе, — сказал он, — но все равно, возвращайся скорее.

В машине она пожалела, что уехала. Ей недоставало Венедикта. Она решила, что только пройдет по кабинетам, заверив всех, что босс чувствует себя прекрасно, прочтет письмо Петера Малера, а потом подумает, каким образом лучше всего сообщить Наташе новость. Она испытывала неловкость, необычное волнение, возможно потому, что ей предстояло связаться с сестрой после стольких лет разлуки, возможно, из-за напряжения последних недель. Когда машина остановилась на красный свет на Пятой авеню, она пришла к заключению, что лучше всего Наташе будет услышать новости из уст самого Ласкера в Госдепартаменте; а потом она пошлет ей письмо Петера с сопроводительной запиской, что она уполномочила провести дополнительные поиски во имя обеих семей. После холодного обращения Чарльза с ней она больше не знала, какие чувства испытывает к нему; это была смесь любви и ненависти.

Едва они подъехали к Тауэрс Билдинг, в машине зазвонил телефон. Мысленно она находилась далеко-далеко отсюда, думая о матери и Кристине в Праге и о том, как появление Петера, очевидно, еще не оправившегося от ран, повлияло на их жизнь.

— Миссис Тауэрс, миссис Тауэрс… — Пебблер, новый молодой шофер, которого они наняли как раз накануне путешествия по Европе, резко свернул к обочине. Он выглядел потрясенным. Она схватила телефонную трубку.

Звонил Бэнкс; он тихо сказал:

— У мистера Тауэрса был второй приступ, мэм. «Скорая помощь» выехала.

Подъехав к дому, они увидели, как «скорая» поворачивала за угол. К тому моменту, когда она домчалась до больницы Нью-Йорка, где их ждал батальон врачей и медсестер, было уже слишком поздно. Бенедикт Тауэрс умер в десять часов пять минут утра от второго тяжелого сердечного приступа. Ничего нельзя было сделать, чтобы спасти его.

Сознание сыграло с ней странную шутку. Луиза не имела представления, кто был на похоронах, кроме Кика и Фионы, сидевших у нее по бокам и державших ее за руки, и Чарльза, с другой стороны державшего за руку Фиону. Но она отметила про себя, что Меддерлейк безукоризненно выполнил ее указания — наполнить боковые алтари, большой и малый, только цветами без запаха: астрами, георгинами, нежными японскими анемонами разных оттенков, которые Бенедикт любил больше всего; прежде всего, оранжевого, пурпурного и темно-желтого цвета опавших листьев. Еще она навсегда запомнит сцену, которую увидела, когда, окруженная свитой жен друзей и знакомых, присутствовавших на похоронах, она вышла из церкви: автобус на Пятой авеню, окруженный со всех сторон длинными лимузинами.

«Все были там, — прочтет она в газетах, — все сферы общественной деятельности были представлены своими лидерами: политика, промышленность, искусство, медицина, журналистика — все общество». Но Луиза не заметила никого из них и спросила только об одном человеке:

— Наташа была там?

— Да, — робко ответила Марлен. — Наташа была в церкви, она сидела во втором или третьем ряду.

В течение месяца в Вашингтоне и Нью-Йорке должны были служить заупокойные службы, а затем в течение года — во всех заморских странах, где компания «Тауэрс» имела крупнейшие рынки сбыта. Луиза сама составила меморандум, оповещавший об этом, отпечатанный на плотной белой бумаге с траурной каймой и разосланный по тысячам адресов — людям, много лет работавшим в «Тауэрс», друзьям и знакомым во всем мире.

С того мгновения, когда она была вынуждена смириться с неизбежным, она двигалась, точно робот, не изнемогая от горя, как все от нее ожидали, но вместо того вникая во все мелочи, чего от нее никто не ожидал.

— Ты видел, чтобы она проронила хотя бы слезинку? — спросила Бекки Норрис своего мужа.

— Нет, — спокойно ответил он. — Внешне — нет. В душе, я думаю, она плачет непрестанно. Было бы лучше, если бы она выплакалась. Я уже давно чувствовал, хотя бы на прошлой неделе, когда мы все были на Семьдесят третьей улице, что она на грани срыва. Быть замужем за Бенедиктом Тауэрсом — это тебе не фунт изюма, Бекки.

— Тебе виднее. В сущности, ты был замужем за ним гораздо дольше, чем Луиза. — Ее нежная улыбка смягчила колкость. — А дети помогают? Я думала, что они с Киком как будто ладят теперь. Не знаю, правда, как с Фионой.

— Ты права. Кик, несомненно, потеплел к ней. Она делала для них все, что только возможно. С Фионой по-прежнему проблемы. Полагаю, они будут всегда. Слава Богу, она уезжает на какие-то модные искусствоведческие курсы с группой девочек из школы.

— Уверена, Луиза вздохнет с огромным облегчением.

— Я боюсь вторника.

— Конечно, еще бы! Но, возможно, Луиза уже знает.

— Она не знает. Я пытался убедить Бена, что ему следует объяснить ей, почему он не хочет оставлять ей контрольный пакет акций компании. Без сомнения, он должен был сделать это, но он всякий раз менял тему разговора. Что-то его удерживало, не знаю, что именно, но почему-то он не был уверен, что она не продаст компанию в случае его смерти. Я никогда не мог этого понять.

— Как бы там ни было, но она осталась очень богатой женщиной. С компанией или без, но у нее более чем достаточно денег, чтобы привлечь охотников за состоянием, а с ее замечательной внешностью — тем более.

Норрис укоризненно покачал головой. Женщины могут быть такими жестокими. Даже собственная жена иногда поражала его, но он не сказал ей об этом. Он ограничился замечанием:

— Компания для нее все, и Бенедикт знал это. Я никогда не понимал ход его мыслей, когда дело касалось его семьи. Только Сьюзен, похоже, умела управляться с ним. А ведь он так и не оправился после ее смерти.

Луиза разглядывала свое обнаженное тело, отражавшееся много раз в зеркальных стенах ее туалетной комнаты. Она сильно ущипнула себя за бедро и смотрела, как на коже выступает красное пятно. Она была жива, хотя чувствовала себя мертвой. Каждое слово, жест, движение, каждый шаг давались ей усилием воли. Она была режиссером, ставившим каждую мизансцену в своей жизни, и у нее в ушах звучал неумолимый, непреклонный голос продюсера, руководивший ею почти всю жизнь. Не показывай своих чувств; не позволяй никому проникнуть в свои мысли; так ты сделаешь меньше ошибок. Голос Бенедикта не давал ей спать по ночам, заставлял ее существовать днем. Все казалось нереальным с того самого момента, когда, приехав в больницу, она опустилась на колени подле безжизненного тела Бенедикта.

Утром во вторник она проснулась с мыслью, что через несколько часов встретится с душеприказчиками Бенедикта, двумя юристами, много лет служившими в компании, Грегори Филлипсом и Эштоном Фоксвеллом, занявшим место Леонарда, брата Бенедикта.

Эта встреча станет первой среди многих, так как Филлипс уже уведомил ее, что завещание Бенедикта было сложным и касалось не только компании «Луиза Тауэрс», но и вопросов установления опеки над Киком и Фионой. Она попросила Норриса быть готовым приехать к ней домой чуть позже, как только она позвонит, поскольку у нее есть собственные планы и она хотела бы изложить их в присутствии адвокатов.

Милый, верный Норрис, год за годом просиживавший у дверей зала заседаний правления, в то время как родственники Бенедикта, ни один из которых ему в подметки не годился, важно восседали за большим директорским столом, чтобы утвердить или одобрить множество здравых идей, автором которых он был.

Принимая ванну, Луиза размышляла о действиях Бенедикта в 1974 году. Знал ли он или подозревал, что у него больное сердце, когда принял удивившее всех решение превратить «Тауэрс фармасетикалз» в общественную компанию, чтобы обеспечить ее будущее, не говоря уж о том, что каждый член правления сделал на этом состояние. Может, его предупреждали о том, что его здоровье внушает опасения, когда он сам заплатил состояние, чтобы сохранить акции «Луизы Тауэрс» в целости и сохранности как частную собственность — для нее? Врачи заверили ее, что это было не так, что два его сердечных приступа и последовавший инфаркт явились, цитируя доктора Пристли, «деяниями Господа».

Что она почувствует, когда одним росчерком пера компания, носившая ее имя и в которую она вложила душу, полностью перейдет в ее распоряжение? Она отчетливо помнила, при каких обстоятельствах Бенедикт произносил слова «пятьдесят на пятьдесят». В течение многих лет он часто их повторял, начиная с того дня, когда она открыла маленький магазин на Шестьдесят второй улице Ист-сайда.

Он еще раз повторил их не так давно, вслед за успешной продажей акций «Тауэрс фармасетикалз» они отпраздновали ее вступление в должность президента «Луизы Тауэрс», превратившейся в мощное древо с фабриками и лабораториями, и недвижимостью в двенадцати странах, миллионами долларов в резервном фонде и более двадцатью тысячами служащих по всему миру.

Луиза, не задумываясь, надела тот же самый простой черный костюм, в котором была на похоронах. Спускаясь вниз, она репетировала про себя речь, которую намеревалась произнести.

«Мистер Филлипс, хотя мой муж говорил мне, что мистеру Норрису, его верному заместителю, в качестве вознаграждения было предоставлено преимущественное право выкупа пакета акций на весьма выгодных условиях, когда «Тауэрс фармасетикалз» стала общественной компанией, сейчас я хочу показать, насколько лично я ценю его преданность. Мне хотелось бы найти способ предоставить мистеру Норрису долю акций в компании «Луиза Тауэрс» в знак моего уважения к нему и уверенности в будущем. Я хочу, чтобы он почувствовал себя членом семьи. Я знаю, что мой муж не смог сделать это, так как был связан определенными ограничениями, навязанными ему его отцом. Мистер Филлипс, я хочу, чтобы мистер Норрис понял, что мы с вами постараемся преодолеть эти ограничения». Насколько это осуществимо, она не знала, как не знала и многих вещей о сложных маневрах Бенедикта при ведении дел.

Неимоверная усталость, накопившаяся за последние дни, давала о себе знать. Сидя в большой гостиной, где меньше двух недель назад Бэнкс организовал такой милый семейный прием в честь их прибытия, Луиза обнаружила, что засыпает. Она выпила две чашки черного кофе, что обычно избегала делать, так как становилась из-за этого нервной. Но Луиза уже изрядно нервничала. Странно, что мысль о том, что она — владелица того, что так долго являлось существенной частью ее жизни, заставляла ее нервничать. В конце концов она не планировала никаких радикальных изменений.

Ровно в десять тридцать, когда прибыли Филлипс и Фоксвелл, она попросила Бэнкса проводить их в библиотеку Бенедикта. Это вполне соответствовало моменту — находиться в том месте, где Бенедикт проводил столько времени, занимаясь своим бизнесом.

Луиза пожала им руки и указала на стулья, расставленные вокруг стола у камина. Они сели. Повисло неловкое молчание. Чтобы заполнить его, она выпалила:

— Я попросила Норриса не отлучаться из офиса, чтобы он мог приехать, как только я позвоню ему.

Филлипс с любопытством склонил голову на бок.

— Норриса? — переспросил он.

— Да, я хотела посоветоваться с вами. Знаю, это несколько преждевременно, но есть ли у меня возможность премировать Норриса, выделив ему долю акций «Луизы Тауэрс»?

Она точно не собиралась заводить речь на эту тему так скоро, и приготовленная маленькая речь вылетела из головы, но что-то в поведении адвокатов действовало ей на нервы.

Они оба, казалось, удивились, но она продолжала:

— Хотя мне известно, что мистеру Норрису в качестве вознаграждения предоставили преимущественное право выкупа пакета акций на весьма выгодных условиях, когда были пущены в продажу акции компании-патрона, я хочу доказать ему, как высоко ценю его сотрудничество. Я хочу предложить…

— Миссис Тауэрс… — Тон Филлипса был ледяным.

— Да?

— Осмелюсь предложить, чтобы мы обсудили все вопросы, непосредственно не имеющие отношения к чтению завещания, немного позже. — Он открыл тоненький атташе-кейс, вынул оттуда письмо и вручил ей. — Мистер Тауэрс хотел, чтобы вы прочли это до оглашения завещания. Насколько я понимаю, в письме он объясняет причины, побудившие его сделать определенные распоряжения относительно компании «Луиза Тауэрс».

Она распечатала письмо. Две страницы, исписанные неровным почерком Бенедикта. «Моя любимая Людмила, которую я научил, как стать совершенной Луизой, Луизой Тауэрс…» Слова поплыли перед глазами.

— Я не могу читать его сейчас.

Она говорила так тихо, что Филлипсу пришлось наклониться вперед, чтобы расслышать ее. Он порывисто накрыл своей костлявой рукой ее руку.

— Было бы лучше, если… пожалуйста, попытайтесь.

Она выпрямилась и положила письмо обратно в конверт.

— Я прочту его позже. Если это объясняет нечто, касающееся компании, я лучше прочту его одна. — Неожиданно рассердившись, она добавила: — Не понимаю, зачем понадобились какие-то объяснения. Компания была заложена в 1954 году на основании соглашения «пятьдесят на пятьдесят». В течение многих лет мой муж уверял меня…

Филлипс сухо кашлянул, прерывая ее тираду.

— Как вам известно, акции «Луизы Тауэрс» в 1974 году получили независимую оценку в сто тридцать миллионов долларов. После определенных согласований и переводов средств в фармацевтическую компанию, мистер Тауэрс заплатил эквивалентную стоимость в размере ста восемнадцати миллионов долларов, чтобы обеспечить «Луизе Тауэрс» сохранение статуса закрытой компании, организованной по тому же принципу, по какому прежде была построена компания-патрон.

Заканчивай с этим, мысленно кричала она. Если Бенедикт наносит мне удар из могилы, скажите мне об этом сейчас. Возможно, я не вынесу этого, но я хочу знать сейчас!

— Прочтите завещание, мистер Филлипс, — приказала Луиза.

— «Я, Бенедикт Чарльз Тауэрс из города, округа и штата Нью-Йорк составляю, официально объявляю и признаю этот документ своим действительным завещанием, и я аннулирую все и каждое из моих предыдущих завещаний и дополнительные распоряжения к ним».

Ровный, монотонный голос Филлипса действовал на Луизу усыпляюще. Опять ей пришлось делать усилие, побороть ужасную усталость и сохранить ясность мыслей; хуже того, к затуманенному сознанию — результату бессонных ночей — прибавилась еще и тошнота, вызванная нехорошим предчувствием, усиливавшимся по мере того, как Филлипс зачитывал принятые в таких случаях вступление и пояснения.

— «Слова очищенное от долгов и завещательных отказов имущество» означают «все остальное, очищенное от долгов и завещательных отказов имущество и собственность с последующим имущественным правом».

Согласно этому завещанию, слова «моя жена» значили Луиза Катрина Тауэрс. Согласно этому завещанию, слово «фонд» значило фонд Бенедикта Тауэрса. Согласно этому завещанию, слово «компания» значило «Луиза Тауэрс, Инкорпорейтед».

— «Я передаю все свое личное материальное имущество, за исключением предметов искусства и коллекции скульптуры, своей жене, если она переживет меня. (Как уже было оговорено в учредительных документах от 1951 и 1970 года, предметы искусства и коллекция скульптуры после моей смерти становятся собственностью фонда. Это ни в коем случае не может относиться к картинам, уже принадлежащим моей жене, право собственности на которые подтверждено документально.) Если кто-нибудь из кровных родственников из семьи Тауэрс обратится к моей жене с просьбой о передаче отдельных предметов материального имущества, я предлагаю своей жене отнестись к такого рода просьбам беспристрастно и с присущим ей здравомыслием».

«Если моя жена переживет меня, я завещаю ей все мое недвижимое имущество и собственность, которое будет принадлежать мне к моменту смерти, на основе общего или специального права распоряжаться и депонировать, за исключением недвижимого имущества в целом, и в частности, принадлежащего мне или арендованного от лица компании…»

Филлипс сделал паузу и, не меняя тона, добавил:

— Миссис Тауэрс, далее прилагается подробный список, который вы сможете позже изучить подробно.

И он быстро продолжал:

— «…и за исключением моего дома, находящегося по адресу: 5006 Южно-океанский бульвар, Палм-Бич, Флорида («Цитадель здоровья и красоты»)», — монотонно читал дальше Филлипс. — «Я передаю моей жене все свои законные имущественные права и право собственности на дом, находящийся по адресу: ЗБ Восточная Семьдесят третья улица, Нью-Йорк, штат Нью-Йорк; я передаю своей жене дом, находящийся по адресу: 500 Треллис-каньон, Бел Эйр, Калифорния; я передаю моей жене фермерскую собственность…»

Луиза услышала, как чей-то голос закричал:

— Хватит! — Крик вырвался у нее невольно. Она начала осмысливать то, что зачитывали ей адвокаты. — Не читайте дальше. Я хочу, чтобы мне объяснили на понятном языке, а не на юридическом жаргоне то, что вы оба уже знаете. Кто новый владелец компании «Луиза Тауэрс»?

Филлипс и Фоксвелл переглянулись, но снова Филлипс взял слово:

— Вы уверены, что не хотите сначала прочесть письмо, которое мне было приказано отдать вам вначале?

Он пытался проявить доброту, но она не желала этого; она не привыкла к доброте, с горечью сказала она себе.

— Мистер Филлипс, из того, что вы уже прочли, кажется, очевидно, что мое истолкование соглашения, которое мы заключили с мужем, соглашения, в которое я верила все эти годы, работая не жалея сил, чтобы обеспечить успех компании, которую я основала и построила, в действительности… — она не могла подобрать нужного слова. Рассудок покидал ее. Она чувствовала, что вот-вот лишится чувств.

— Миссис Тауэрс…

Она стиснула ручки кресла.

— Я в полном порядке. Устала, но полагаю, в состоянии выдержать еще один удар. Скажите мне — объясните мне, что стоит за всеми этими «за исключением» недвижимости, принадлежащей компании?

Из ниоткуда в ее памяти всплыла картина: старая английская королева Мария, которая никогда не горбилась, всегда сидела прямо, словно ее держал огромный крахмальный воротник на шее. Луиза выпрямила шею. Она не намерена доставлять им удовольствие видеть ее сломленной.

— Миссис Тауэрс, я на самом деле считаю, что мне следует продолжить чтение завещания, которое, бесспорно, исключительно благоприятно для вас, особенно учитывая долевой процент акций «Тауэрс фармасетикалз». Только они составляют сумму примерно в десять миллионов долларов и…

— Мистер Филлипс, должна ли я спросить вас еще раз? Разве вы не понимаете, что именно я пытаюсь выяснить? — Луиза приблизила свое лицо вплотную к его и едва ли не прошипела. — Компания, мистер Филлипс, что будет с компанией «Луиза Тауэрс»?

Филлипс вздохнул и посмотрел на Фоксвелла, но тот покачал головой, словно снимая с себя всякую ответственность.

— Очень хорошо, — Филлипс аккуратно отложил в сторону завещание и в простых выражениях начал объяснять, как Бенедикт распорядился компанией «Луиза Тауэрс». — Компания переходит в распоряжение опекунов как доверительная собственность Кристофера Тауэрса, который унаследует контрольный пакет акций в день своего тридцатилетия, при условии, что он будет соответствовать определенным требованиям, главное из которых — успешная работа в компании в течение не менее пяти лет до достижения им тридцати лет. Те же самые требования предъявляются также к его сестре Фионе и кузине Зое, которые обе могут быть приглашены войти в состав правления, начиная с двадцати восьми лет, в зависимости от того, какую оценку даст правление их деятельности в компании.

— Правление? А кто будет в правлении, когда Кику исполнится тридцать через… сколько, двенадцать, тринадцать лет?

Филлипс смутился.

— Ну, этот вопрос предстоит решать вам с Норрисом. Так как Кристофер — ваш приемный сын по закону, мистер Тауэрс знал, что вы будете, разумеется, всегда исходить из его интересов.

Луиза вскочила с места так стремительно, что ее кресло качнулось назад, стукнувшись о стену. Она знала, что выглядит дико. Но ей было все равно. Ей хотелось схватить кресло, и стол, и завещание и вышвырнуть через створчатое окно библиотеки.

— А что, если юный Кристофер Тауэрс захочет продать компанию, когда ему исполнится тридцать? Принимая во внимание, что это закрытая корпорация, он имеет право так поступить?

Филлипс откашлялся.

— Как держатель контрольного пакета — да, при условии, что совет директоров большинством голосов поддержит его, но мистер Тауэрс ясно дал понять, что надеется — правление не примет подобного решения, и он четко оговорил в качестве особого условия, что компания не может быть продана конкуренту и что прежде всего сделку следует предложить члену семьи.

— Норрис знает обо всем?

— Не уверен, миссис Тауэрс.

— А дети?

— Нет, это исключено. Если вы позволите мне продолжить чтение завещания, вы узнаете, что мистер Тауэрс оставил этот вопрос на ваше усмотрение. Что касается того, следует ли поставить Кристофера в известность до достижения им двадцати пяти лет… — Филлипс взял завещание.

Луиза махнула рукой в сторону документа, словно намереваясь выбить его из рук адвоката.

— Нет-нет, не желаю больше ничего слышать. Уверена, об этом написано в письме. — Она принялась расхаживать по библиотеке, теперь очнувшись окончательно, и пробуждение это было мучительным. — Как насчет Чарльза? Почему наследство оставлено не ему? — Она саркастически рассмеялась. — Тогда могло бы состояться чудное слияние двух компаний, «Луизы Тауэрс» и «Наташи Эстетик»!

Филлипс не ответил.

— Итак?

Она стояла, уперевшись рукою в бок, темные глаза сверкали, покрывало черных волос подчеркивало смертельную бледность лица. Никто из юристов никогда не видел, чтобы Луиза Тауэрс столь бурно проявляла свои чувства. Ее взрыв лишил их дара речи.

Фоксвелл пробормотал, запинаясь:

— Вы должны понять… в прошлом между ними произошел своего рода разрыв, причинивший сильную боль мистеру… мистеру Тауэрсу. Он твердо настаивал на своем желании, чтобы мистер Чарльз Тауэрс не имел никакого отношения к компании «Луиза Тауэрс», однако было составлено дополнительное распоряжение, в котором Чарльзу завещается дополнительное количество акций «Тауэрс фармасетикалз». Дополнение было составлено, когда мистер Тауэрс был… непосредственно накануне его возвращения в Нью-Йорк.

— Когда?

Филлипс долго листал завещание и наконец прочел дату. Документ был подписан, когда Бенедикт еще приходил в себя после первого сердечного приступа в «Клэридже».

— А… — она запнулась на имени, — Наташа?

Филлипс покачал головой.

— Нет-нет. Конечно, определенное наследство завещано ряду лиц — слугам, долго проработавшим в доме, друзьям компании, мистеру Норрису, Одри Уолсон.

— Кто это?

Филлипс снова начал листать завещание.

— «Ежегодную ренту в размере двадцати тысяч долларов завещаю моему доброму и доверенному другу Одри Уолсон, ответственной служащей Комиссии по контролю за качеством продуктов питания и медикаментов».

Это был приличный доход. Что сделала добрая и доверенная подруга Одри, чтобы заслужить его? Луиза не стала об этом задумываться. Ей нужно было поразмыслить о куда более важных вещах, но она уже достаточно успокоилась, чтобы спокойно сказать, завершая разговор:

— Благодарю вас, джентльмены. Полагаю, мне пора подняться к себе прочесть письмо, а потом немного отдохнуть.

Когда она провожала их до парадного вестибюля, Луиза снова превратилась в робота, и в ушах у нее звучал голос Бенедикта: «Не позволяй им догадаться, о чем ты думаешь». Я не позволю, не позволю, про себя отвечала она. Я сначала доберусь до своей комнаты и только тогда смогу закричать на весь мир, как я ненавижу тебя.

Не пролив ни слезинки, она лежала на кровати и читала последнее письмо Бенедикта к ней. Как она и ожидала, в нем не было даже намека на правду, почему он решил оставить компанию Кику.

«Когда ты прочтешь это письмо, меня уже не будет на свете. Уверен, ты будешь окружена мудрыми и преданными друзьями и коллегами, которые знают, что Должны заботиться о тебе и помогать советами до конца твоей жизни. Но мы с тобой знаем, что этого не достаточно.

Я не могу со спокойной совестью возложить на твои красивые плечи непомерный груз, каким является огромная компания, в тот момент, когда меня уже не будет рядом. Ты никогда не занималась ведением ее финансовых дел; эта тяжелейшая работа на полном основании была вверена умелым рукам Норриса, под моим руководством. Теперь, когда ты осталась одна, я не могу подвергать тебя дополнительным нагрузкам. Вместо того, чтобы работать больше, я хочу, чтобы ты работала меньше, узнала больше — хотя ты уже многому научилась — о мире и его ценностях, путешествовала, не обременяя себя деловыми проблемами.

При условии, что ты не увлечешься идеей открыть новое дело, у тебя будет достаточно денег, чтобы делать все, что пожелаешь, и поехать, куда захочешь, и наслаждаться свободой от груза ответственности, налагаемого работой».

Что означает этот последний абзац? Неужели в завещании для нее припасен еще один удар, еще одно ограничение, продиктованное из могилы, предоставляющее ей финансовую независимость лишь при условии, что она будет жить, выполняя все указания Бенедикта? Начав читать дальше, она не смогла сдержать дрожи:

«Ты можешь делать как угодно мало или как угодно много для «Луизы Тауэрс». Я хочу освободить тебя от этих обязанностей, зная в то же самое время, что могу положиться на тебя в воспитании наших приемных детей, по рождению моих внуков, носящих фамилию Тауэрс, и что ты продолжишь начатое…»

Три дня она не выходила из своей комнаты. Она сказала Бэнксу, чтобы ее не беспокоили. Она чувствовала сильную боль, унижение и гнев. Она ничего не ела, только пила жасминовый чай, чашку за чашкой, что не приносило ей никакого облегчения.

Она не отвечала на телефонные звонки. Ее «не было дома» для всех посетителей. На четвертый день она бегло просмотрела длинный список людей, звонивших ей: Кик — однажды; Марлен и Норрис — по два или три раза каждый день; Александра Сэнфорд и ее дочь Хэрриет Дэвидсон — каждый день. Один раз даже позвонила внучка Александры, пятнадцатилетняя Пенелопа, являвшаяся также крестницей Луизы, хотя не последовало ни одного звонка ни от Фионы, ни от Чарльза, но — Луиза задохнулась — в списке было имя Наташи. Ее сестра звонила дважды.

Луиза не имела ни малейшего намерения перезванивать ей, но Наташино имя вытащило ее из постели. Какая ирония судьбы! Из-за внезапной кончины ее собственного мужа она до сих пор не сказала Наташе, что Петер воскрес из мертвых.

Утром в субботу Бэнкс объявил, что Норрис с супругой находятся внизу и они очень обеспокоены ее здоровьем.

— Пожалуйста, мадам, не будете ли вы так добры, чтобы поговорить с ними по внутреннему телефону. Я не в состоянии убедить их, и они говорят, что не уйдут до тех пор, пока не услышат лично от вас, что вы здоровы.

Она не таила обиды на Норриса, несмотря на то, что он, должно быть, знал о намерениях Бенедикта.

— Хорошо, Бэнкс. Соедините меня с мистером Норрисом.

Она знала, что ее голос звучит глухо и хрипло.

— Алло, спасибо, что навестили меня. Я пытаюсь быть сильной…

— Пожалуйста, пойдем с нами обедать. Всем тебя очень не хватает.

— Не могу, не сегодня. Возможно, в понедельник.

— Обещаешь?

— Не могу обещать.

— Я не приму «нет» в качестве ответа. — Норрис сделал строгий голос. — Я заеду за тобой в понедельник около полудня. Нам надо многое обсудить, о многом договориться.

В этом он был прав, но она повторила:

— Не могу обещать.

Как только она положила трубку, телефон зазвонил снова.

— Мадам, ваша сестра миссис Наташа Малер звонила сегодня рано утром. Она спрашивала, не сможете ли вы принять ее сегодня днем. Я сказал ей, что едва ли, но она настаивала.

— Я не могу принять ее, — быстро сказала Луиза.

— Я спросил у нее номер телефона, мэм, но она сказала, что ей нельзя будет позвонить и что она приедет домой около половины пятого — пяти, и тогда я смогу дать ей ответ.

— Нет, не думаю, Бэнкс.

— Вы будете отвечать сегодня на звонки, мэм, от членов семьи и близких друзей?

— Вероятно, Бэнкс. — Она чувствовала себя разбитой.

Не прошло и десяти минут, как Бэнкс позвонил опять.

— Вам звонит мистер Фейнер, мадам, мистер Ян Фейнер, который утверждает, что он ваш очень давний друг. Он говорит, что уверен, вы захотите поговорить с ним.

Она заколебалась, но потом поняла, как сильно ей хочется услышать голос Яна. Она почувствовала себя, как утопающий, которому бросили спасательный круг.

— Лу… Луиза, о Луиза, я каждый день звонил тебе в офис. Мне не хотелось звонить тебе домой. Луиза, мне очень, очень жаль. Он был гигантом…

Она не желала выслушивать панегирики, и менее всего от Яна. Естественно, он не мог не знать к настоящему моменту, как люто ненавидел его Бенедикт.

— Ян… — Уловил ли он нотку мольбы о помощи в ее голосе? — Ян, я так счастлива, что ты позвонил, ты даже не представляешь, как я счастлива.

— Чудесно слышать твой голос, но он у тебя такой слабенький. С тобой все в порядке? Может, мы встретимся и выпьем по чашечке чая или чего-нибудь покрепче?

— Пожалуй, пока не стоит, не прямо сейчас. Возможно, через некоторое время, когда я почувствую себя… — Ее голос затих. Как она должна почувствовать себя? Желанной, вызывающей восхищение, сильной, кем-то, у кого есть будущее, а не только прошлое.

— Алло, алло, ты слушаешь?

По телефону стал заметен польский акцент Яна. Ей это понравилось; она прониклась к нему еще большей теплотой.

— Да, я слушаю. Я с удовольствием повидаюсь с тобой. Обещаю, скоро, — сказала она.

— Мне нужно кое-что объяснить тебе, Луиза, нечто, что вот-вот появится в газетах. Я хочу рассказать тебе об этом лично до того, как ты прочтешь, а потом поговорить о тебе, твоем будущем…

Если он собирался сказать ей, что снова женится, она могла только пожелать ему счастья. Она совершила много ошибок, теперь она это знала, и одной из самых больших была та, что она вычеркнула Яна из своей жизни. Поразительно, что он до сих пор, судя по тону, питает к ней дружеские чувства.

— Могу я позвонить на будущей неделе?

— Конечно, можешь.

Положив трубку, она пожалела, что не договорилась встретиться с ним в выходные. Внезапно комната показалась слишком тихой, пустой, безжизненной без Бенедикта. Бенедикт был прав. Она прожила всю жизнь, подчиняясь его приказам, и, отвыкнув думать самостоятельно, сейчас не знала, как это делается. Она приготовила ванну с новым гелем для ванн «Луизы Тауэрс», сделанным на основе экстракта лилии с применением оригинальной формулы, и долго-долго лежала в воде. Должно быть, она заснула, потому что, проснувшись, обнаружила, что от холода у нее стучат зубы.

До четырех часов она сто раз меняла решение — принимать или не принимать Наташу. Точно так же, она несколько раз меняла решение относительно того, что надеть, но по крайней мере сейчас она впервые за несколько дней выбралась из пеньюара, надев темно-серое с черным платье сдержанного покроя, а волосы, нуждавшиеся в стрижке, завязала сзади черной бархатной лентой.

Найдет ли Наташа, что она постарела? И как будет выглядеть сама Наташа? Хотя Луиза несколько раз видела сестру по телевизору, но лично с ней не встречалась с того ужасного вечера на Парк-авеню, когда запустила в Наташу флакон духов, духов, столь уместно названных «Открытие».

А сейчас, когда она очутилась в совершенно беспомощном положении, мысль о том, что Наташа живет с Чарльзом и вместе с ним владеет собственной фирмой, вызывала у нее желание наложить на себя руки. Компания «Эстетик» очень маленькая и не выдерживает никакого сравнения с «Луизой Тауэрс», твердила себе Луиза, но она целиком и полностью принадлежит им, и они могут сделать с ней, что хотят.

Она пришла к выводу, что не вынесет встречи с сестрой, когда Бэнкс позвонил с сообщением, что приехала Наташа. Вместо того, чтобы сказать: «Я не могу принять ее», — Луиза положила трубку, ничего не ответив. Она зашагала по комнате. Прими ее, сказал голос Бенедикта.

Наташа оказалась выше ростом, чем она запомнила, выше и намного, намного элегантнее в хорошо сшитом темно-синем в тонкую полоску костюме и мягкой кашемировой шали в тон костюму, изящно наброшенной на плечи. Когда Луиза протянула руку, Наташа бросилась обнимать ее. Луиза отстранилась, неуверенная в своих чувствах, ибо старые эмоции боролись с новыми.

Наташа принесла букетик орхидей; это была чешская традиция — приносить цветы в дом, где траур, как и в дом, где праздник. Не станет ли сегодняшний день и тем, и другим? Луиза провела гостью в библиотеку.

— Чай? — предложила она.

— Да, пожалуйста.

Наступило молчание. Луиза была мастерица держать паузу, не чувствуя ни малейшего смущения, но потом они обе заговорили одновременно. Луиза оборвала себя, а Наташа продолжала.

— Мне так часто, так сильно хотелось увидеть тебя. Ужасно то, что произошло между нами. Конечно, это моя вина. Ты простишь меня?

Луиза проглотила комок в горле. Впервые после смерти Бенедикта она почувствовала, как к глазам подступают слезы. Она не должна плакать, не должна.

— Я прощаю тебя, — с трудом сказала она.

— Ох, Людм… Луиза, я знаю, как ты страдаешь. Помнишь, как я тоже страдала, — торопливо заговорила Наташа по-чешски. — Мы, Чарльз и я, мы хотим вернуться в семью, быть рядом с тобой, ведь я твоя сестра, а Чарльз хочет стать тебе братом.

Луиза не хотела ни слышать ее слов, ни вникать в их смысл, ощутив, как постепенно ею овладевают знакомые чувства ревности и гнева. Она не желала, чтобы Чарльз был ее братом, ни сейчас, ни когда-либо, и если это значит, что она должна потерять сестру, пусть будет так.

Она попыталась взять себя в руки. Появление Бэнкса с большим чайным подносом в руках помогло ей справиться с задачей.

— Я позабочусь обо всем, Бэнкс, — сказала она и занялась чаем.

— С лимоном? С молоком? Обязательно попробуй шоколадный торт миссис Пул…

Наташа снова начала выражать свои глубокие соболезнования. Луиза попробовала остановить ее, но это было невозможно.

— Луиза, вероятно, однажды мы опять сможем работать вместе. Мы обязательно наверстаем упущенное за эти годы. Сегодня я в первый раз в твоем великолепном доме. Ты, конечно, не знаешь, наша квартира…

Наша квартира… мы… нас… Замолчи, хотелось ей закричать, замолчи. Почему именно ты с Чарльзом, а не я?

Наташа наклонилась вперед, словно собиралась сообщить что-то по секрету.

— Луиза, ты должна почаще бывать с нами. Ты первая, кому я говорю, что… что я обратилась с прошением, чтобы официально получить статус вдовы. Похоже… — с гордостью сказала она, — похоже, у меня может быть ребенок. У меня будет ребенок, — поправилась она.

Выражение лица Луизы в полной мере отразило ее ужас. Наташа истолковала его по-своему.

— Не беспокойся, Луиза, врач говорит, что я способна на это. Я еще могу родить ребенка. — На мгновение ее голос сделался печальным. — Я совсем не получаю писем от Кристины или от мамы. Никаких вестей. Я пишу, но они никогда не отвечают мне. Никаких вестей. А ты что-нибудь знаешь о них?

Луиза стиснула руки; они дрожали помимо ее воли.

— Да, — холодно сказала она. — У меня есть новости. Я получила их в тот день, когда умер Бенедикт, — солгала она. — Наташа, должна тебе сказать, что твое прошение не имеет смысла. Ты не вдова. Петер жив. Он был очень тяжело ранен под Брно, он потерял память. Он инвалид, но жив и опять живет в Праге с мамой и Кристиной.

Наташа сидела и смотрела на нее, потрясенная, не веря своим ушам, краска медленно отливала от ее лица.

— Жив? Петер? Но ты уверена?

— Да, уверена. В офисе лежит для тебя письмо от него. Я тоже получила письмо. Я еще сама его не читала. Я ехала в офис, чтобы прочесть его. Бенедикт… — Она запнулась. Какой-то миг она думала о нем, как о живом. — Бенедикт сказал мне, что это горькое письмо, в котором Петер упрекает меня за то, что я сбила тебя с пути, соблазнив тебя хорошей жизнью, и потому ты бросила их всех. Оба письма получены вскрытыми, полагаю, правительственными чиновниками. Мне сказали, что в письме для тебя Петер выражает надежду, что в конце концов ты опомнишься, и вы снова будете вместе. Извини, что я не отправила его тебе, но ты понимаешь, почему. Я позабочусь, чтобы сегодня же тебе его передали.

Наташа встала, слезы лились по ее щекам. Она медленно проговорила:

— Ничего не изменилось, так ведь, Луиза? Ты рада, что Петер жив. Я вижу, все то, что я думала, было верным тогда, верно и сейчас, — казалось, она убита горем. — В чем же правда, Луиза? Объясни мне раз и навсегда. Ты влюблена в Чарльза, так ведь? Но ведь он не любит тебя. Можешь ты понять это? Он любит меня как женщину, а тебя как сестру.

Раньше раздавались крики, швырялись флаконы, разыгрывались безобразные, жуткие сцены. Сейчас было слышно только тиканье часов в библиотеке.

Когда Луиза заговорила, она испытывала некую отрешенность и безразличие, хотя знала, что ненавидит молодую женщину, стоявшую перед ней.

— Наташа, ты явно ничему не научилась. Если ты твердо намерена родить этого внебрачного ребенка, возможно, тебе следует остановиться и подумать, и попытаться повзрослеть, пока не родился ребенок. Судя по тому, что мне рассказывали о письмах Петера, он полон решимости воссоединиться с тобой. Возможно, тебе стоит сейчас задуматься о том, как бы понадежнее спрятаться. — Она помолчала, а потом язвительно добавила: — Поскольку не похоже, что ты станешь думать о том, как бы покинуть мир капитализма и вернуться к своему мужу и дочери в Чехословакию.

Наташа аккуратно поставила свою чашку.

— Мне жаль тебя, Луиза, — спокойно сказала она. — Именно тебе нужно многому научиться. Я очень счастлива с Чарльзом. Мы попытаемся справиться с новыми обстоятельствами наилучшим образом. Я еще пока не знаю, как, но… — Она высоко обмотала шалью горло, прежде чем повернуться и уйти. — Я никогда не буду прятаться, как ты советуешь, с ребенком или без. Я хотела поделиться с тобой новостями, которые, как я думала, тебе будет приятно услышать. А теперь я не уверена, что ты сочтешь хорошими любые новости, хорошие для меня и Чарльза. И все равно я скажу тебе. Мы только что закончили переговоры с очень крупной компанией, которая намерена инвестировать наш бизнес. На следующей неделе сообщение появится в газетах. Такой же гигант в Европе, как и «Тауэрс», окажет нам поддержку в наших планах расширения дела. В Европе эта компания называется «Эвербах», и «К.Эвери» — здесь, в США.

ЯН

Лос-Анджелес, 1982

Из-за кулис сцены бального зала отеля «Хилтон» Наташа обозревала помещение, заполненное до предела людьми, которых она называла «наши солдаты».

Через несколько минут она выступит перед ними, открывая самое большое собрание продавцов за всю историю существования компании. Она будет поздравлять их и вручать памятные часы с гравировкой тем, кого именовала «нашими героями» в недавно учрежденной газете компании для внутреннего пользования. Здесь собрались продавцы и продавщицы года, которые, проявляя исключительное мужество, ловкость и упорство, «запродавали» по всей стране продукцию фирмы «Наташа» (они убрали из названия компании неуклюжее слово «Эстетик») владельцам мелких магазинов розничной торговли и аптек-закусочных — людям скупым, с большим самомнением, распоряжавшимся около их косметических прилавков, словно могущественные властелины.

Наташа нервно сосчитала на пальцах, какие еще группы она должна поприветствовать за их успешную работу. Хотя после горячих обсуждений с Чарльзом было решено, что армия продавцов пойдет первым номером программы, поскольку, по мнению Наташи, настоящий успех в бизнесе начинался и заканчивался продавщицами косметики, — она настаивала, чтобы их называли косметологами фирмы «Наташа». Но были также и руководители подготовительных курсов, и региональные менеджеры, в обязанности которых входило вдохновлять продавцов продолжать убеждать и уговаривать покупателей магазинов, использовать свои замечательные способности, чтобы помочь распродать товар клиентам. Как Наташа поняла в первые дни работы в компании «Луиза Тауэрс», самой сложной частью косметического бизнеса, как и в издательском деле, являлось то, что мало было запродать. Если продукция не распродавалась, ее возвращали.

В течение трех лет, с тех пор, как компания «К.Эвери» начала выкладывать деньги на их рекламу, презентации, распродажи и подготовку кадров, изделия фирмы «Наташа» начали распродаваться в огромных количествах. Именно по этой причине большой босс, Ян Фейнер, согласился профинансировать не только сегодняшнее высокое собрание в первом квартале года, но и исключительно дорогостоящую — и революционную — рекламную кампанию в прессе и на телевидении, которую они были готовы открыть. Наташа была убеждена, что эта рекламная кампания произведет радикальный переворот в общественном мнении относительно дешевой косметики, продающейся в любом мелком магазинчике.

Внизу, под микрофонами в центре сцены, стоял стол президиума, за которым сидел Чарльз, и, Наташа видела, в самом веселом расположении духа оживленно разговаривал, окруженный самым цветом служащих женского пола и косметологов, работавших в магазинах розничной торговли.

Каждая из девушек удвоила, а то и утроила свои рекорды по объему продажи продукции «Наташи» за прошлый год. Справа от Чарльза Наташа разглядела продавщицу из Вашингтона, из «Народной аптеки министерства торговли», казавшуюся весьма довольной собой. У нее были для этого все основания. Всего за один месяц она распродала товаров фирмы «Наташа» на сумму почти в пять тысяч долларов, что очень просто сделать с ценами «Луизы Тауэрс» в крупных универсальных магазинах и довольно трудно с экономичными ценами «Наташи». «Экономия денег» — пройдет немного времени, и эта идея будет провозглашена, громко и отчетливо, на всю страну. Наташе не терпелось узнать, какова будет реакция Луизы на это.

Свет начал гаснуть, и оркестр сыграл торжественный аккорд. Пора было ей выйти на свет прожекторов. Когда-то Наташа очень волновалась, выступая перед аудиторией, особенно она стеснялась своего акцента и ошибок в английском. Сейчас она уверенно вышла на середину сцены, зная, что вечернее темно-синее бархатное платье выгодно подчеркивает ее тонкую талию и оттеняет безупречно белую кожу и блестящие каштановые волосы.

В первые минуты, открывая собрание, она сосредоточилась, обратив все свое внимание в конец зала, сейчас тонувший во мраке. Ее «солдаты» тоже стояли там, возможно, недовольные, что они находятся не в первых рядах, где были единственные зарезервированные сидячие места. «Сначала обратитесь к ним, чтобы они почувствовали себя участниками праздника, и они будут счастливы», — учил ее один из ведущих логопедов Нью-Йорка, который моментально оценил ее индивидуальность и знал, что она отвлекается от мыслей о себе, когда думает о рядовых, сражающихся в строю, как в свое время сражалась она сама. Это всегда помогало.

Аплодисменты были настолько оглушительными и продолжительными, что Наташе пришлось снова и снова умоляюще воздевать руки кверху, пока она смогла начать говорить. Чарльз восхищался, как и всегда, тем, как великолепно Наташа выглядела с профессионально наложенным макияжем. Во многих случаях он сожалел, что Наташа не красится так гораздо чаще, но это было не в ее стиле. После выкидыша, когда она наконец признала, что выглядит развалиной и потому не создает хорошей рекламы бизнесу, учитывая возможное покровительство нового швейцарского крестного отца с глубокими карманами, готового выдвинуть их в первый эшелон косметической индустрии, она начала пользоваться румянами и больше подкрашивать глаза. Сегодня она буквально светилась, как в былые дни, представая перед камерами проекционного телевидения с наклеенными ресницами, дымчатыми тенями для век и ярко-розовой помадой, а специально наложенный контрастный тон подчеркивал ее скулы и ложбинку между грудей.

— От побережья до побережья возрастает доверие к продукции, выпускаемой «Наташей», благодаря каждому из вас… — сделав ударение на «вас», она выдержала короткую паузу, как ей рекомендовал логопед, — …присутствующему в этом зале. Наши клиенты очень довольны, поняв, что могут купить надежные, эффективные косметические средства по таким удивительно низким ценам, и поняли они это благодаря вам, — новая пауза, — клиенты жаждут знаний, которые вы, — пауза, — даете им.

Чарльз с гордостью кивнул, услышав, как она совершенно правильно произнесла «жаждут»; у нее были большие трудности с произношением слова, но со свойственным ей упорством она отказалась просить отдел информации заменить его другим, заявив: «Это великолепно». Она даже просыпалась среди ночи, повторяя его. Сегодня она чувствовала себя в своей стихии, держалась раскованно и была в приподнятом настроении.

— Я хочу сказать о прекрасной, получившей поддержку общественности идее, инициаторами которой мы выступили, обратившись к местным банкам на юго-востоке. Суть ее в том, что любой вкладчик, открывающий счет на пятьдесят долларов и более или добавляющий столько же к уже существующему счету, может бесплатно получить особый косметический набор фирмы «Наташа» в специально предназначенных для этого магазинах розничной торговли. Этот эксперимент имел такой огромный успех, что будет повторен во Флориде и на Западном побережье…

Чарльз знал программу презентации наизусть. Он погрузился в свои мысли, когда Наташа начала зачитывать список награжденных, приглашая их на сцену. Вслед за церемонией награждения опустится большой экран, и он должен будет присоединиться к Наташе на сцене, чтобы рассказать их «солдатам» о новой сногсшибательной телевизионной рекламной кампании. Вот будут кипеть от злости сотрудники «Луизы Тауэрс», когда начнутся боевые действия. Очень скверно. В любви и на войне все средства хороши. Луиза недвусмысленно показала, что думает по этому поводу. Мысль о Луизе по-прежнему заставляла его пылать от ярости.

Если бы не Луиза, они с Наташей уже были бы женаты. Кто знает, если бы Луиза не продолжила свои собственные поиски, возможно, Петера никогда бы не нашли? Ласкер, тот молодой человек из Госдепа, сказал им обоим, что возвращением Петера в Прагу они полностью обязаны настойчивости Луизы и тайной передаче денег в нужные руки. Ласкер думал, что они преисполнены благодарности. Им не хотелось никого благодарить, хотя они не показали своих истинных чувств.

Чарльз был убежден, что если бы не Луиза, у Наташи не случилось бы выкидыша, хотя Наташа не стала винить сестру. Она сама приняла решение, вопреки совету адвоката — не добиваться развода с Петером.

— Не сейчас, я не могу, — сказала она, прогоревав много дней. — Мои родные думают, что я их бросила; вот почему они не отвечают на мои письма. Если я разведусь с Петером сейчас, только узнав, что он остался жив, они никогда мне не поверят; тогда не будет ни малейшего шанса на примирение.

Всего на миг она вдруг сделалась пугающе неистовой, напомнив ему Луизу. И это был единственный раз, насколько он помнил, когда происходило подобное.

— Я хочу вернуть свою дочь, Чарли. Я не потеряла надежду. Я никогда не перестану писать, не оставлю попыток. Когда-нибудь это должно произойти.

Он вынужден был смириться. Ему это пришлось не по душе, но он смирился. Они занимали две отдельные квартиры, хотя все, знакомые с ними близко, знали, что они живут вместе. Из-за сотрудничества с «К.Эвери» они были слишком заняты, чтобы сесть и еще раз спокойно поговорить о разводе, как он считал, им следовало бы, когда прошел первый шок от известия, что Петер еще жив. Иногда Чарльз давал себе слово вновь завести разговор о разводе, но ни разу не сделал этого.

Дебби Смити, суетливая коротышка из «Народной аптеки», поднималась на сцену, чтобы получить приз Косметолога года. Настоящий праздник для бедной девчушки, подумал Чарльз, обратив внимание на сбитые каблуки туфель, бывших, вероятно, ее лучшей парой, и длинную нитку, висевшую на ее плохо сшитой, затертой до блеска бархатной юбке. Она продала невероятное количество товаров — ему сказали, что для «Народной аптеки» это был рекорд, — но он бы очень удивился, если бы без комиссионных мисс Смити могла заработать больше сотни долларов в неделю. Он сделал для себя пометку, чтобы не забыть поехать и лично взглянуть, как она работает за прилавком. Если она действительно так хороша в деле, как о том свидетельствуют цифры, возможно, в компании для нее найдется подходящее место.

Наташа наклонилась, чтобы обнять девушку. Наташа была очень высокой, а Дебби — маленького роста, поэтому аудитория разразилась смехом, перешедшим в крики и одобрительные восклицания, особенно в тот момент, когда Наташа подняла девушку на руки — ни дать ни взять суперамазонка.

Чарльз нахмурился. Наташе по-прежнему нравилось валять дурака. Это было ошибкой. Одной из причин, почему Луизе удалось построить такую гигантскую империю, была аура таинственности, которая привлекала к ней людей. «Настоящая Медуза Горгона», — подумал он мрачно.

Виктор, этот сумасшедший химик, братец Яна Фейнера, однажды сказал Чарльзу, что Ян научил Луизу всему, что она знает о косметических средствах для кожи, что многие из ее ранних формул она украла у него, когда они вместе работали у Елены Рубинштейн. Чарльз попытался поговорить об этом с Яном, но тот ясно дал понять, что не намерен обсуждать данную тему. Однако Чарльз знал, что Елена Рубинштейн тоже любила напускать на себя флер таинственности и правила своей вотчиной, как императрица. Должно быть, именно от нее Луиза узнала, как загадочная таинственность полезна в мире косметического бизнеса. Рубинштейн никогда бы не подняла на руки продавщицу, разыгрывая из себя клоуна перед служащими, и Луиза тоже. Наташа должна когда-нибудь сама научиться быть таинственной.

За спиной Наташи медленно опустился громадный экран. Теперь его выход. Чарльз взбежал на сцену, чтобы пожать руки призерам, которые начали один за другим спускаться обратно в зал. Опять загремели аплодисменты. Чарльз весело улыбнулся и зажал уши руками.

Он знал, что сзади на экране должно было появиться слово «Наташа», как бы написанное от руки красной помадой — их фирменный знак, а затем — фотография Лайрик Мастерс, одной из самых известных манекенщиц Америки. Воцарилось почтительное молчание в ожидании продолжения.

— Друзья, коллеги, «солдаты», нет необходимости называть имя красивой молодой женщины, которую вы видите на экране, лицо, известное всей Америке…

Раздался одобрительный свист, крики и скандирование: «Лайрик! Лайрик! Лайрик!»

— Если будете хорошо себя вести, скоро вы встретитесь с Лайрик лично. — Так как в зале снова засвистели, Чарльз поднял руку, давая команду замолчать. — Наташа и я имеем честь сообщить вам, что Лайрик Мастерс подписала контракт, обязавшись появляться только в нашей рекламе, и будет представлять косметические средства фирмы «Наташа» впервые в истории косметики для массового рынка. — В зале опять поднялся шум, и Чарльз снова поднял руку, призывая соблюдать тишину. — Обратите внимание на то, почему эта прекрасная молодая женщина выбрала косметические средства фирмы «Наташа», чтобы ухаживать за своей кожей и подчеркивать красоту своего лица, — с напускной скромностью сказал он.

Компания «К.Эвери» финансировала обширное исследование с целью выяснить, способствует ли, и если да, то в какой степени, использование в рекламе известного лица продаже косметических средств, особенно средств по уходу за кожей. Исследование подтвердило, что подобная реклама бесспорно идет на пользу фирмам «Эсти Лаудер» и «Ревлон», а недавно фирма «Ланком» подписала контракт с дочерью Ингрид Бергман Изабеллой Росселлини, которая представляет теперь «лицо» компании. Правда, это были фирмы на уровне универсальных магазинов, и, как отмечалось в исследовании, «Луиза Тауэрс» входила в тройку чемпионов без «лица-автографа», за исключением, конечно, собственного лица Луизы.

«Кавер герл», компания-рекордсмен по объему продажи косметической продукции в стране, ориентированная на тот же рынок массового потребления, что и «Наташа», впервые выступила с идеей привлекать известные «лица», юридически закрепив их эксклюзивное участие в рекламе продукции, около двадцати лет назад, когда коммерческое телевидение еще не выросло из коротких штанишек, но это относилось к макияжу. Годится ли это для массовых средств по уходу за кожей, области более сложной, так как здесь не последнюю роль играло доверие к качеству?

Наташа была уверена в успехе, и Фейнер в конце концов решился на это, поскольку использование коммерческого телевидения открывало уникальные возможности.

Экран ожил, показав Лайрик, прогуливавшуюся по устланной опавшими листьями и залитой солнцем лужайке; она остановилась у живой изгороди, чтобы сорвать и понюхать цветок. «Я — обычная девушка, — произнес голос за кадром, нежный и мелодичный, — и я предпочитаю естественную красоту…» Камера немного переместилась вверх, несколько секунд позволив полюбоваться загородным пейзажем прежде, чем снова опуститься, продемонстрировав тот же сельский вид, но уже из окна ванной. «Когда я в доме, мне нравится ощущать на своей коже естественную свежесть природы. Я не хочу никакой химии в своих кремах, наподобие тех, что вы покупаете в модных универсальных магазинах, химии, от которой взлетают цены. Я предпочитаю кремы из лучших натуральных веществ, которые ухаживают за моей кожей, рекомендованные специалистами, которые знают цену деньгам, специалистами компании «Наташа».

Экран заполнил крупный план явно ненакрашенного лица Лайрик. Она выглядела невероятно красивой, обворожительной, а главное, по-деревенски свежей. Камера вернулась к сельскому виду, радовавшему глаз за окном, а потом еще раз показала лицо модели, прежде чем рекламный ролик закончился словами, произнесенными другим голосом: «Фирма «Наташа» не хочет, чтобы вы платили больше, чем это необходимо, за кремы для вашей кожи. Зачем платить пятьдесят пять долларов за этот крем… — Изящная белоснежная ручка продемонстрировала баночку с тщательно спрятанной этикеткой, хотя любой знаток кремов распознал бы в этой баночке «Истребитель морщин» «Луизы Тауэрс». — …Когда вы можете купить новый крем от «Наташи», омолаживающий кожу… — Та же рука предъявила крупным планом ослепительно-белую банку крема с названием «Профилактический», выведенным на этикетке яркими изумрудно-зелеными буквами. — «Профилактический» — замечательное средство для вашей кожи всего за девять долларов девяносто пять центов. Зачем платить больше? Лучшие кремы от «Наташи» вы можете приобрести в аптеке по соседству и по цене, доступной каждому».

На этот раз Чарльз позволил аудитории беспрепятственно аплодировать, топать ногами и восторженно кричать в течение нескольких минут, а потом снова подошел к микрофону:

— Наташа и я имеем честь представить вам идеальную женщину «Наташи» — Лайрик Мастерс!

Луиза пропустила первые демонстрации рекламных роликов «Наташи», которые вызвали много разговоров и противоречивых суждений, так как в этот момент она совершала круиз по южной части Тихого океана вместе со своей старинной подругой Александрой Сэнфорд, ее дочерью Хэрриет Дэвидсон, зятем Генри Дэвидсоном и дочерью Дэвидсонов Пенелопой. Луиза не хотела ехать, но год назад умер Понч, муж Александры, и ее дети по очереди умоляли Луизу помочь утешить их бедную мамочку.

Вероятно, это был заговор, потому что, как она скоро выяснила, Александра отнюдь не нуждалась в утешении. Больше того. От Бора-Бора до Таити Александра напропалую флиртовала с корабельными офицерами и возвращалась в каюту позже всех. Раньше Луизе часто приходило в голову, что у Александры и Понча, у каждого из них, своя собственная жизнь, и круиз под девизом «помочь утешить бедную мамочку» полностью подтвердил догадку. Но сама Луиза, конечно, совершенно не походила на Александру.

Иногда, пока был жив Бенедикт, ей страстно хотелось остаться одной, но в действительности все оказалось совсем не так. Одиночество не было вожделенным оазисом, где можно отдохнуть, оно было тюрьмой, одиночной камерой ума и духа, независимо от того, находится человек в окружении спутников по круизу или нет.

Однажды Луиза проснулась и обнаружила, что весь мир завоеван парочками, куда бы она ни посмотрела: они были везде — в ресторане, в театре, не говоря уж о бесконечном потоке благотворительных балов и обедов, где ожидалось ее присутствие как президента «Луизы Тауэрс».

Только лаборатория возвращала ее к жизни. Она осознавала, что проводит там слишком много времени. Несмотря на новаторские и блестящие конечные результаты ее экспериментов, наибольшую пользу компании приносили ее публичные выступления; это она тоже понимала, но у нее не было ни сил, ни желания выступать от лица «Луизы Тауэрс», невзирая на возраставшую конкуренцию.

Компании ее очень не хватало; Норрис твердил ей это снова и снова. Но самое ужасное: ее это тоже совершенно не заботило. Почему она должна волноваться, спрашивала она себя. Хотя почти никто на свете не знал этого, но она была в конце концов всего лишь временным сторожем, присматривавшим за имуществом Кика.

Все, что она говорила и делала, носило механический характер. Во время круиза Александра говорила ей об этом, пытаясь преодолеть ее сдержанность и выяснить, что по-настоящему тревожит ее. Как Александра постоянно говорила Хэрриет: «Это не просто потрясение из-за смерти мужа. Тут что-то другое, я знаю».

Несмотря на то, что Луиза по своему обыкновению решительно останавливала Александру, в течение целого месяца плавания Александра упорно пилила ее.

— Неужели ты думаешь, что вокруг совсем нет мужчин? Даже в моем преклонном возрасте я не страдаю от отсутствия внимания, дорогая моя. Самое важное — оставаться деятельной, путешествовать, не смотреть так, как ты, и тогда, когда ты меньше всего этого ожидаешь, из кучи хлама обязательно появится настоящий мужчина. Вот вернемся, и по возвращении я подыщу тебе для сопровождения мальчика, а то и двух.

— Мальчика?

— Да, мальчика, моя дорогая Луиза. — Александра говорила таким тоном, словно пыталась развеселить загрустившего ребенка. — Одного из тех совершенно безобидных, забавных молодых людей, кто может везде сопровождать тебя… Это все равно, как играть в теннис с профессионалом. «Ежедневник женской моды» весьма точно описывает их, как «бесполых светских оводов», но это намного лучше, чем выходить одной.

Потом Александра коснулась больного места.

— Почему бы тебе не продать компанию? — спросила она. — Ты еще молодая женщина — сколько тебе, пятьдесят, пятьдесят два? Неудивительно, что все в восторге от твоих кремов; ты выглядишь на тридцать пять лет, и ни на день старше…

Именно потому, что теперь она точно знала — Бенедикт не хотел, чтобы она продолжала работать на «Луизу Тауэрс», — Луиза заставляла себя заниматься делом, отправляясь каждый день в лабораторию, пока оставалась в Нью-Йорке. Он не хотел также, чтобы компания была продана. Он думал только о том, что Кик и Фиона должны сохранить имя и славу семьи Тауэрс.

Во время этого увеселительного путешествия ей помог один разговор, состоявшийся у нее с Генри Дэвидсоном, зятем Александры, исключительно ленивым, но без сомнения наделенным острым и проницательным умом адвокатом; он присоединился к круизу, когда половина пути уже осталась позади, прилетев к ним в Папеэте. Луиза почти его не знала, но что-то в его прохладной, спокойной манере держаться убедило ее в том, что ему можно довериться.

— Завещание Бенедикта… относительно моей компании… это не совсем то, чего я ожидала.

Он случайно наткнулся на нее перед обедом, когда она стояла на палубе, облокотившись на поручни, уныло глядя на убегавшие волны. Он не промолвил ни слова, тем не менее она почему-то продолжала говорить. Она рассказала ему немного, однако достаточно, чтобы он понял: она страдает, в завещании есть несправедливые оговорки, и она на самом деле не унаследовала, как все полагали, компанию, которой посвятила всю жизнь, и компания вверена попечению опекунов как собственность внуков Бенедикта Кика и Фионы.

— Пожалуйста, не говорите никому, даже Хэрриет. Не знаю, зачем я вам все рассказала, но… — Его суровый, укоризненный взгляд заставил ее замолчать.

— Если когда-нибудь вам захочется рассказать мне больше, позвоните. Возможно, что-то еще можно сделать.

Позже Генри Дэвидсон дал ей номер телефона своего офиса.

Реклама «Наташи» впервые вышла в эфир в феврале, но Луиза увидела ее только в марте, после своего возвращения. Норрис предупредил ее, чего следует ожидать, и она прочла газетные вырезки: «Наташа» продолжает натиск… используя технику сравнения товаров и цен в новой, впечатляющей рекламной кампании на телевидении», — возвещала очень влиятельная газета Джона Лидса «Мир косметики».

«Не нужно быть гением, чтобы понять, что «Наташа» использует «Истребитель морщин» от «Луизы Тауэрс» для жестокого сравнения цен в телевизионном тридцатидвухсекундном рекламном ролике…» — сообщалось в рекламном разделе «Нью-Йорк таймс». «К.Эвери» помогает позднему приемному дитяте «Наташе» в мультимиллионной рекламной кампании», — гласил заголовок в «Веке рекламы».

В то время, как Марлен и сотрудники отделов маркетинга и рекламы не сводили глаз с Луизы, она снова и снова внимательно просматривала оба варианта — полный и короткий — рекламных телероликов «Наташи» в демонстрационном зале компании на сороковом этаже Тауэрс Билдинг.

Она держалась как всегда бесстрастно, хотя Даги Фасеффу, ныне вице-президенту отдела творческих идей для национального маркетингового подразделения, никогда не упускавшему ни единой мелочи, показалось, будто она пару раз топнула ногой.

Как только Луиза встала, в зале моментально зажегся свет. Ко всеобщему удивлению, она улыбалась. Правда, улыбка была не из приятных.

— Так что ты думаешь, Лу… Луиза? — Ди Поссант, которую в свое время в отделе маркетинга подозревали в том, что она собирается переметнуться в лагерь Наташи, до сих пор с волнением называла Луизу по имени, хотя ей как старшему администратору уже давно не рекомендовали так поступать.

Луиза оглядела зал. Прошло несколько напряженных секунд, прежде чем она заговорила. Эти секунды ей понадобились, чтобы демонстративно стащить с рук светло-серые замшевые перчатки.

— Думаю, настало время снять перчатки, как вы считаете? Пора за работу! — Она остановила взгляд на Даги, но, по сути, разговаривала сама с собой.

Просмотрев кадр за кадром хитроумный ролик, столь явно поносивший их компанию в частности и все дорогие фирменные косметические магазины в целом, она почувствовала, как свежий прилив адреналина будоражит ее кровь, почувствовала, что ее застывший мозг оттаивает, и ее ощущение, что она никому не нужна и не желанна, исчезло; боль оттого, что Бенедикт уволил ее из могилы, отступила; но, самое главное, усилилось ее презрение и ненависть к Чарльзу. Как могло случиться, что член этой могущественной семьи, урожденный Тауэрс, докатился до такого!

— Где Норрис?

— В Канаде, — поспешно ответил кто-то.

— На встрече с Итонами, — добавила Ди. — У нас некоторые проблемы с нестандартной продукцией… о, ничего важного. — Она не стала вдаваться в подробности.

Луиза ледяным взглядом поставила ее на место.

— Важно все, и пусть никто об этом не забывает! — Она немного смягчилась. — Знаю, два последних трудных года я мало вам помогала, но теперь все будет иначе. Смешно, но чушь, которую я только что посмотрела, оказалась тем тонизирующим средством, которое, как говорили врачи, мне было остро необходимо. Должна признаться, я вдруг почувствовала себя другой женщиной.

Все оживленно столпились вокруг нее.

— О Луиза, это чудесно, — запищала Марлен.

— Когда мы начнем наступление? — спросил Даги, потирая руки.

— Прямо сейчас, сию секунду, черт побери. — Луиза поверить не могла, что действительно сказала «черт побери», но к ее великому облегчению, присутствующие разразились одобрительными восклицаниями.

— Пойду позвоню Норрису, — взволнованно сказала Ди.

— Нет, я сама ему позвоню.

Луиза выскочила из зала, воодушевленная и раскрасневшаяся. Это была правда. Она воистину чувствовала себя новым человеком. На мотив песенки о Генри Хиггинсе из мюзикла «Моя прекрасная леди» она тихонько напевала: «Погоди, Чарли Тауэрс, погоди».

Начиная с этого дня, Луиза с головой окунулась в работу, отдавая ей все свое внимание, ежедневно у нее были запланированы встречи с главами различных отделов и департаментов, она ездила по стране, как в старые добрые времена, посещала институты Луизы Тауэрс, проводила беседы с консультантами-косметологами компании, вселяя в них бодрость, выступала перед студентами подготовительных курсов, которые вела Марлен, изучала отчеты международных отделов и часто работала до утра. Она также провела несколько тщательно подготовленных встреч с широкой публикой и с облегчением убедилась, что не утратила своего шарма, что женщины по-прежнему ловят каждое ее слово и готовы до капли использовать любые средства, рекомендованные ею, те, что «шли нарасхват», как было написано в августовском номере «Уоллстрит джорнал».

Единственное, что она решительно отказывалась делать, — это давать интервью прессе.

— Я еще не готова, но когда наша тяжелая артиллерия начнет наносить им урон… — Ей не нужно было объяснять Норрису, что она имеет в виду отнюдь не «Лаудер», «Ланком» или «Ревлон». — …Тогда я найду, что сказать, будьте спокойны. Когда в будущем году Кик закончит колледж и начнет работать в компании, мы созовем пресс-конференцию, но не сейчас. Это не нужно ни мне, ни компании.

Норрис гордился ею больше, чем когда-либо. Он видел перед собой красивую, пленительную женщину, которую полюбил Бенедикт Тауэрс.

Однажды поздно вечером, когда Луиза уходила из офиса, а за ней спешил секретарь с двумя раздутыми портфелями, на улице ее подкараулил ушлый фоторепортер. Фотография появилась в конце недели в городских газетах со следующими заголовками: «Луиза Тауэрс снова в седле»; или: «У работающей миллионерши не бывает свободного времени».

— Звонит мистер Ян Фейнер, президент «К.Эвери».

Утомительное, но закончившееся с хорошим результатом совещание по планированию бюджета рекламы только что прервало работу до завтрашнего дня, и Луиза смаковала свою традиционную в конце рабочего дня чашку жасминового чая.

— Я на совещании. Скажите, что я перезвоню ему.

Она в самом деле с удовольствием перезвонит ему и выскажет все, что думает о нем. Но каков наглец! Прихлебывая чай и отдыхая перед следующим совещанием, Луиза осознала, что много лет не чувствовала себя так хорошо.

Секретарша постучалась и просунула голову в дверь.

— Мистер Фейнер очень хотел бы встретиться с вами. Он в вашем полном распоряжении.

Луиза с изумлением покачала головой.

— Ему придется долго ждать.

Из офиса Фейнера звонили каждый день в течение всей следующей недели. Что до Луизы, то он мог бы продолжать звонить вечно, но Норрис предложил ей выяснить, что у Фейнера на уме.

— Он играет по-крупному, и его вложение денег в «Наташу» окупается, хотим мы этого или нет. Я хочу сказать, в том смысле, что дела у «Наташи» идут хорошо. С тех пор, как ты сняла перчатки, — он взглянул на нее с нескрываемым восхищением, — у «Луизы Тауэрс» дела тоже обстоят опять превосходно. И все-таки я хотел бы знать, что ему нужно.

В сущности, ей тоже этого хотелось. Где им лучше встретиться? Где-то, где он окажется в весьма невыгодном положении, например, в ее личном кабинете. И тем не менее мысль о том, что человек, которого она некогда считала своим другом, человек, который финансирует войну, объявленную ей Наташей, вторгнется в кабинет, единственное место, где она сейчас бывала по-настоящему счастлива, где проходили совещания на высшем уровне и которую многие сотрудники «Луизы Тауэрс» называли «генеральным штабом», — была ей невыносима.

Наконец она решила, что чем больше народу их будет окружать, тем лучше. Пусть это будет звездным часом для газет; пусть они дадут волю воображению, высказывают предположения и догадки, что они ведут разного рода переговоры. Больше всего она надеялась, что это заставит Чарльза и Наташу как следует поволноваться — знают они о цели встречи или нет.

Она согласилась встретиться с Яном в ресторане «Времена года», уже давно считавшемся роскошным местом для ленча. По мере того, как машина приближалась к Восточной Пятьдесят второй улице, Луиза все больше запутывалась в своих чувствах. Ей следовало ненавидеть Яна так же сильно, как теперь, ей казалось, она ненавидела Чарльза и, конечно, Наташу, но отчего-то она не испытывала к нему никакой ненависти.

В конце концов, она отвергла предложение Яна в Париже, а после смерти Бенедикта отказалась встречаться или разговаривать с ним, когда Наташа поделилась с ней новостями, о которых он явно хотел рассказать ей первым. Она демонстративно избегала его, если вдруг они сталкивались на деловых приемах. Зачем же она встречается с ним сейчас? Ну, скоро она это узнает.

Она приехала точно в назначенное время, но, как она и предполагала, Ян ждал ее за угловым столиком с левой стороны, тем самым, который ресторан резервирует для самых почетных гостей. Она порадовалась, что надела плотно облегающий, ярко-красный костюм от нового сверхмодного модельера Аззедина Элайа. Она знала, что выглядит потрясающе; и почувствовала себя еще лучше, заметив с первого взгляда, что Ян нервничает.

— Ты выглядишь просто фантастически.

«Отнюдь не благодаря тебе», — подумала она.

Луиза кивнула с едва заметной улыбкой.

— Ты не представляешь, как я счастлив с той самой минуты, когда ты согласилась встретиться со мной.

Она пристально посмотрела на него, отметив легкий проблеск седины в его волосах, больше морщин за стеклами очков в более тяжелой оправе, которые еще больше делали его похожим на крупного государственного деятеля.

— Не думаю, что нам следует терять время на любезности, Ян. Я приехала потому, что ты настаивал, и потому, что хочу знать, что ты задумал. — Она говорила холодно и твердо, но темные глаза сверкали.

Пол Кови, один из двух владельцев ресторана, подошел к ним, чтобы поздороваться с Луизой. Из оживленного обмена репликами между Яном и Кови она поняла, что Ян, должно быть, является здесь постоянным клиентом.

Они заказали перье; Луиза внимательно изучала меню, и в этот момент Ян заговорил:

— Если бы ты только позволила мне увидеться с тобой после смерти твоего мужа; если бы ты только дала мне шанс рассказать тебе в общих чертах, о чем я тогда думал…

— Моя сестра занимала в твоих планах приоритетное место, — сухо сказала она.

— Нет, ошибаешься. Это была только малая часть всего плана. — Он внезапно накрыл ее руку, затянутую в перчатку, своей. Луиза попыталась отнять ее, но он не отпустил. — Ты знаешь, какие чувства я всегда испытывал к тебе, Луиза. И твой муж знал. Вот почему, я думаю, я никогда по-настоящему не злился на него, несмотря на вред, который он пытался причинить мне. Вот почему я никогда не слушал Виктора, пытавшегося настроить меня против тебя. — Он криво усмехнулся. — Он старался изо всех сил — ты его знаешь, — но, видишь ли, я совершенно не могу думать о тебе плохо.

Луиза опять попыталась убрать руку, но безуспешно.

— Я бы сказала, теперь ты удачно мстишь мне. Это должно очень понравиться твоему брату.

Ян, казалось, нисколько не смутился.

— Месть? Что за вздор. Я деловой человек, Луиза, так же, как ты — деловая женщина. Я всегда хотел снова работать вместе с тобой, тебе это известно. То, что я сказал в Париже, остается в силе и по сей день, но после визита крутых ребят из «Тауэрс», — он по-мальчишески наморщил нос, вновь криво усмехнувшись, — с меня было довольно. Я понял, что шанса нет никакого, следовательно, я обратил внимание на другой рынок сбыта, где была вторая первоклассная звезда, твоя сестра.

Гнев придал ей силы. Она выдернула руку.

— Я пришла не для того, чтобы говорить о Наташе и о заговоре против моей компании.

— Каком заговоре?

— Ради Бога, Ян, избавь меня от этого, не надо прикидываться невинным свидетелем, будто ты ничего не видел и ничего не слышал. Ты ведешь себя, как владелец одной из бульварных газетенок, который заявляет, что понятия не имеет, что там напечатано. Почему в рекламном ролике используется в качестве примера завышенной цены «Истребитель морщин»? Почему не кремы, предупреждающие старение, от «Шанель» или «Лаудер», которые, между прочим, стоят дороже «Истребителя морщин»?

— Хороший спрос, — твердо сказал он. — Широкая известность, хотя, как ты отлично знаешь, название совсем не показано, и «Наташа» никогда не заявляла публично, что это крем «Луизы Тауэрс».

Он замолчал, залюбовавшись ею. Господи, он отдал бы все на свете, лишь бы держать ее в своих объятиях, увидеть обнаженной, заставить ее трепетать от своих прикосновений, заставить ее желать себя столь же сильно, как он, к своему изумлению, обнаружил, хочет ее сейчас. Несколько безумных мгновений он грезил о том, как приведет ее в свою новую, изысканно отделанную квартиру с захватывающим видом на реку, уложит на огромную кушетку в стиле рококо около окна и возьмет ее среди бела дня. Что за бесплодные мечты? Случится ли такое когда-нибудь?

— Не могу поверить своим глазам, так ты хороша, Луиза. Все мужчины смотрели на тебя, когда ты вошла. У тебя фигура пятнадцатилетней девушки. Восемнадцатилетней, — поправился он, глядя на полные округлости ее грудей.

Им принесли заказ, но оба почти ничего не ели.

— Луиза, вот официальное предложение. «Эвербах» хочет купить «Луизу Тауэрс». Они готовы заключить договор на пять лет, подразумевающий программу крупных капиталовложений на каждом уровне, строительство новых фабрик и завоевание новых рынков; и, естественно, мы хотим, чтобы ты оставалась президентом столько, сколько пожелаешь.

Жгучие слезы навернулись ей на глаза. Она зажмурилась, стараясь скрыть их. Она предполагала, что именно для этого он пригласил ее, одновременно и надеялась услышать это, и боялась. Ян заметил ее слезы, но ничего не сказал.

— Мы хотим построить прочную косметическую империю, с «Наташей» и прочими фирмами на расширяющемся массовом потребительском рынке, и «Луизой Тауэрс» в качестве главной драгоценности в короне среди других наших престижных компаний. — Его тон смягчился. — Глупо говорить, что все будет, как прежде. Наступают иные времена; ты и я вместе. Я не могу придумать другой такой непобедимой команды.

«Я хочу, чтобы ты меньше работала, узнала больше о сокровищах мира…»

Слова из последнего письма Бенедикта непрошенными всплыли в памяти. Бенедикт не хотел даже, чтобы она продолжала работать в «Луизе Тауэрс», и сделал все возможное, чтобы помешать этому, предполагая, что она будет чувствовать себя слишком униженной, чтобы остаться, и сначала его надежды оправдались. Но вот сидел человек, не знавший ревности, восхищавшийся ею и ее работой в течение многих лет, и тем не менее она не имела права воспользоваться грандиозным шансом, который он предлагал ей и компании.

Он неверно истолковал ее слезы.

— Если тебя беспокоит, как все фирмы смогут работать вместе, уверяю тебя, это можно уладить. Каковы бы ни были причины твоих разногласий с сестрой — а мне о них ничего неизвестно, — «Эвербах» делает ставку на децентрализацию, за исключением финансового контроля. «Наташа» действует независимо, со своей главной административной группой, дважды в год «Эвери» производит ревизию бюджета, и такая схема работает для всех наших предприятий. То же самое будет с «Луизой Тауэрс», и, конечно, в вашем случае…

— Я не могу сделать этого, Ян.

Она всегда была бледной, а сейчас побелела еще сильнее.

— Почему нет, Луиза? Я предлагаю прекрасный союз, — уговаривал он. — Все, о чем я говорил в Париже, еще более актуально сегодня, сейчас, когда Бенедикт умер и компания «Тауэрс фармасетикалз» не связана с косметическим бизнесом. У «Луизы Тауэрс» будут неприятности, учитывая обострившуюся конкуренцию. Настало время нам объединить свои усилия на основе солидной программы инвестирования.

Она повторила, и на сей раз грусть отчетливо слышалась в ее голосе:

— Я не могу. Это невозможно.

— Что ты имеешь в виду? Может быть, нам сесть за стол переговоров с Норрисом и командой юридических консультантов «Луизы Тауэрс», чтобы я мог все объяснить подробнее?

— Нет, — резко ответила она. Ее охватил жгучий стыд при мысли, что Ян может когда-нибудь узнать, что сделал Бенедикт. Она должна уйти отсюда, иначе она сломается. Она начала подниматься, но Ян яростно толкнул ее обратно.

— Не нужно показывать всем, как ты ненавидишь меня. Имей хотя бы совесть и не унижай меня таким образом.

— О, Ян, я отнюдь не ненавижу тебя. Напротив, несмотря на Наташу… несмотря…

— Несмотря на что? Я вновь и вновь признаюсь тебе в своих чувствах. Что еще я должен подумать, кроме того, что тебе на меня наплевать, и так всегда было и будет? — Он проглотил остатки своего перье, а потом кофе. Она не проронила ни звука, зная, что если попробует заговорить, то разрыдается.

— Следовательно, таков ответ, да? Тебя это не интересует? Объявление войны? — Он безуспешно старался притвориться беззаботным.

— Ян… — у нее сорвался голос. Если бы он только знал, но она никогда не сможет сказать ему правду, слишком уж она унизительна. — Ян, — повторила она, — я хотела бы, чтобы мы были друзьями. Я восхищаюсь тобой, ты мне нравишься больше, чем я могу сказать, но… — снова ей стало трудно говорить, — обстоятельства против нас. Я желаю тебе только добра.

Он встал и отвесил ей иронический полупоклон.

— Как мило. Я разделяю ваши чувства, миссис Тауэрс. Я тоже желаю вам всего хорошего.

В тот день Луиза позвонила Генри Дэвидсону, а позже, на той же неделе, встретилась с ним и показала копию завещания.

— Не могу ничего обещать, но если остались какие-то лазейки, я найду их, — заверил он ее.

Она не особенно надеялась на это. В течение многих лет она видела, с какой тщательностью Бенедикт вел свои дела. Всегда ищи лазейки. Она слышала от него эту фразу тысячу раз, когда он завинчивал все гайки, чтобы наверняка не осталось ни одной лазеечки.

Луиза была очень занята, твердо намереваясь вывести «Луизу Тауэрс» на передовые позиции, и потому не тратила ни минуты на напрасные сожаления. Отдел маркетинга убеждал ее нанести встречный удар, противопоставив Лайрик Мастерс, с успехом выступавшей от лица «Наташи», другую известную модель — «лицо» их собственной компании. Но Луиза не согласилась.

— Люди подражают нам; мы же не подражаем никому, — решительно заявила она, отвергнув стенд с фотографиями кандидаток.

Вместо того она провела широко освещавшийся в прессе конкурс в поисках новой рекламной кампании. Контракт выиграли «Дойл, Дейн и Бернбах», представившие крупный, дерзкий проект, который поспособствовал ряду успешных прорывов вперед, осуществленных «Луизой Тауэрс», в частности, многие врачи согласились сотрудничать с компанией, чтобы помочь всем ее клиентам сделать свою кожу гладкой, сияющей и нестареющей.

Все это вроде бы имело успех, равно как и кожные микроклиники, учрежденные Луизой как специальные консультативные центры при крупных магазинах по всей стране, в результате чего, при поддержке мощной кампании, развернутой отделом информации, это событие получило широкий резонанс в местной прессе и на телевидении; в многочисленных интервью сотрудники «Луизы Тауэрс» подчеркивали, что квалифицированные консультации по проблемам ухода за кожей можно получить только в больших фирменных магазинах. «Аптеки для лекарств и зубной пасты» — эту идею директора подготовительных курсов «Луизы Тауэрс» должны были донести до всех консультантов-косметологов, а те, в свою очередь, внушить ее покупателям.

Луиза все еще искала некий блестящий ход, чтобы нанести сокрушительный удар Чарльзу и Наташе. И дело было не в том, что продукция «Наташи» угрожала потеснить на рынке сбыта товары «Луизы Тауэрс».

Как указывала газета «Бизнес уик», несмотря на негативный рекламный выпад, совершенный фирмой «Наташа», настоящего соперничества между двумя компаниями не существовало, поскольку они изначально ориентированы на различный круг покупателей. В перспективе, например, если наступит экономический спад, разница в ценах может оттолкнуть клиентов от «Луизы Тауэрс», особенно в универсальных магазинах, но сейчас, в разгаре подъема экономики 80-х, такой проблемы нет. Газета «Бизнес уик» не знала и не могла знать, что, несмотря на увеличение объема продажи продукции «Луизы Тауэрс», у самой Луизы Тауэрс были куда более личные причины, побуждавшие ее с маниакальным упорством искать нечто, что затмило бы «Наташу».

По чистой случайности она нашла это «нечто» в следующем году, когда летела на «Конкорде» из Парижа, возвращаясь после короткой поездки по европейским институтам. Переворачивая страницы «Геральд трибьюн», она нечаянно толкнула бокал с вином своего соседа.

— Merde[5]!

Луиза повернулась, чтобы холодно извиниться, уже раздраженная тем, что вопреки договоренности с офисом, в переполненном самолете кого-то посадили рядом с ней, хотя ей купили два билета на два места рядом, чтобы избежать подобного соседства. Устраивать сцены было ниже ее достоинства, а теперь вот это!

Красное вино впитывалось в рукав дорогого на вид костюма из шерсти альпаки. Она встретилась с глазами столь же темными, как ее собственные, и столь же непроницаемыми. Она увидела смутно знакомое лицо, внушавшее тревогу, как лицо молодого маркиза де Сада, сказала она себе.

— Я прошу прощения.

— Не стоит читать газеты такого чертовски большого формата в таком маленьком самолете, миссис Тауэрс.

Его произношение было даже слишком английским, чересчур правильным. И не могло быть ошибки, в его тоне проскальзывали мягкие насмешливые нотки. Неужели она его знает? Едва ли. Ее темные очки не затемнили ее славу. В подобных случаях она с сожалением вспоминала флотилию самолетов «Тауэрс фармасетикалз». Время от времени она могла пользоваться одним из них и, поскольку компания стала общественной, то и платить за привилегию.

Когда появилась стюардесса с содовой водой, молодой человек заметил прозаическим тоном:

— Еще один костюм испорчен.

— Если вы назовете мне ваше имя и адрес, я прослежу, чтобы вам возместили ущерб. — Луиза вынула позолоченный карандаш.

— Какая типичная заботливость, миссис Тауэрс. Но лучше я сам вам сделаю костюм, чем позволю вам купить костюм мне.

Она недоуменно посмотрела на него, а потом вспомнила. Это был перуанский, или колумбийский, или какой-то латиноамериканский модельер — Дестина или как-то там еще, о котором она слышала от некоторых своих друзей. Кстати, Хэрриет надевала что-то из его коллекции во время круиза, чем Луиза искренне восхищалась. Смутно она припомнила, что в «Мире моды» он был провозглашен самым ярким молодым дарованием, и вскоре после этого его пригласили в Париж работать у «Диора» или у «Риччи».

В его облике было что-то порочное, решила она: то, как брови сходились на переносице в широкую темную линию над черными, мрачными глазами, патрицианский нос и крупный рот с циничной усмешкой. Потом он улыбнулся. Улыбка преобразила его так же, как, по мнению Бенедикта, улыбка преображала ее лицо. У него были белоснежные зубы и чувственная, привлекательная улыбка.

— Дерек Дестина. — Он протянул руку.

— Луиза Тауэрс. — Она пожала ее, а затем с отвращением поглядела на свою ладонь, ставшую липкой от красного вина.

— Merde, — еще раз мягко повторил он. Он спокойно окунул свой носовой платок в содовую и вытер ее руку.

Хотя Луиза терпеть не могла разговаривать с незнакомыми людьми, Дерек Дестина оказался настолько интересным спутником, что оставшуюся часть пути она слушала, смеялась и отвечала на его болтовню и карикатурные описания раздоров между мастерами высокой моды и модельерами готового платья в Париже.

— Когда Дэвид Хокни узнал, что его рисунки вдохновили Марка Бохана на создание новой коллекции, он, никогда раньше не слышавший этого имени, спросил: «Кто он такой?» — Ему сказали: «Один из ведущих парижских кутюрье». Ответ Хокни был сенсационным. «Я тоже начну у всех красть идеи», — заявил он.

До того, как они приземлились, Дестина показал Луизе альбом рисунков изысканных моделей одежды и образцов ткани экзотических и ярких расцветок.

— Да они просто необыкновенны, — сказала она ему. — Для кого они?

— Вы умеете хранить секреты? — Он снова одарил ее улыбкой кинозвезды.

— Могу попробовать — если захочу.

— Ладно, тогда я все равно вам скажу. Я получил интересное предложение от «Элизабет Арден» — знаете, у них есть лицензия «Фенди» на духи и «Хлое» Карла Лагерфельда. Карл похудел на восемнадцать килограмм, все его подбородки исчезли, — Дестина искоса посмотрел на нее, — вместе с некоторыми интересными частями тела.

Он помолчал, рассчитывая на ее реакцию, но Луиза оставалась невозмутимой.

— Вероятно, вы не знаете, но «Элизабет Арден» тоже известна как открывательница талантливых модельеров. Много лет назад сама мисс Арден открыла Оскара де ла Ренту. — Впервые в голосе Дестины проскользнул оттенок уважения. — Именно она поддержала его, когда он впервые приехал из Санта-Доминго. Что ж, теперь «Элизабет Арден» принадлежит фармацевтической компании, «Лилии», или «Гардении», или как там она называется, и для респектабельности хочет сама немного заняться меценатством. И потому я еду в Нью-Йорк, чтобы послушать, что они могут предложить.

Луизу позабавило, что фармацевтический гигант «Эли Лилли» будто бы рассчитывает стать респектабельным, заключив контракт с Дереком Дестиной. Все-таки творческие люди совершенно не от мира сего, но судя по тому, что она только что видела в альбоме, этот Дестина был необычайно талантлив.

— Вас подвезти?

— Было бы замечательно.

Сотрудник авиалинии «Эр Франс» встречал ее у дверей «Конкорда», чтобы быстро провести через иммиграционные и таможенные службы. Дестина следовал за ней, как послушная собачонка. Когда они очутились в здании аэропорта, раздался крик:

— Дерри, Дерек, сюда, иди сюда!

Луиза заметила в последних рядах толпы встречающих высокого белокурого юношу, истерически махавшего рукой.

— Похоже, вас все-таки встречают.

— Вовсе нет, — без запинки ответил Дестина. — Я просто знаком с этим мальчиком. Должно быть, он встречает кого-то другого.

Луиза видела, как он небрежно помахал юноше, а затем быстро пошел с ней к ожидавшему ее лимузину.

— Я говорил серьезно, — тепло сказал Дестина по дороге в город. — Я с удовольствием смоделирую для вас костюм или что-то еще и подарю вам.

— Об этом не может быть и речи, но мне хотелось бы взглянуть на вашу коллекцию. — Луиза приняла решение. — Если вас не устроит предложение «Арден», возможно, вы предпочтете поговорить с нами.

Он широко улыбнулся.

— С огромным удовольствием. Не думаю, что мне захочется стать вашим соперником так скоро после нашего знакомства, — он снова искоса взглянул на нее. — Мне было бы намного приятнее работать с прекрасной женщиной, чем на когорту безликих денежных мешков в фармацевтической компании.

Тщательный подбор слов не ускользнул от нее — «с прекрасной женщиной» и «на когорту денежных мешков». Но она дала ему свою визитную карточку и сказала:

— Едва ли вы станете соперником, но, возможно, мы предложим вам кое-что интересное. Как бы там ни было, позвоните мне.

Дестина сначала быстро просмотрел стопку отложенной для него почты — последние номера нью-йоркских газет, в том числе и «Ежедневник женской моды» — и успел принять душ до того, как примерно час спустя в дверном замке его квартиры в южной части Центрального парка повернули ключ.

Дестина взглянул в зеркало, одобрительно отметив, как его коротко стриженные черные волосы, еще влажные после душа, прилегают к голове, подчеркивая ее скульптурные линии. «Римлянин», — как охарактеризовал его Бернард, тучный, неуклюжий текстильный мультимиллионер, в клубе исключительно для мужчин на улице Сент-Оноре. «Да, Понтий Пилат», — ответил один из умников с Седьмой авеню, который только в Париже отводил душу, возможно, поэтому был ненасытен и время от времени его приходилось утихомиривать, как взбесившегося быка.

В белом полотняном халате, который он сам смоделировал для себя, с маленькой золотой короной на правом кармане, Дестина воссел с королевским достоинством в раззолоченное кресло в белой спальне, с окнами, выходящими на Центральный парк. Он взялся за телефон, но не набрал номер, услышав, как мальчишка с шумом проносится по квартире. Когда дверь в спальню с грохотом распахнулась, Дестина поспешно положил трубку.

— Кому ты звонишь? Всего минуту назад вернулся домой после многих и многих недель отсутствия, и уже звонишь… Кому ты звонишь? Мне наплевать, — голос вибрировал высоко, на грани истерики. — Значит, я беру машину, как ты мне велишь, и жду со всей толпой, а ты вальсируешь мимо с мадам Аппетитная Штучка и киваешь мне, будто бы я слуга и…

— А разве нет? — раздался холодный, издевательский голос.

— Разве нет что? О, очень смешно. Слуга, так это теперь называется? Кто она такая, мадам Задранный Нос? Кто-то, кому лучше быть начеку, это точно, если мистер Воображала Дестина фантазировал что-то насчет нее, а особенно ее денег, могу представить. Кто она? — скулил парень.

Дестине это уже надоело.

— Не твое собачье дело, милый мальчик.

— Я знаю, кто она.

— Тогда зачем спрашиваешь, жалкий червяк?

Дестина встал и царственным жестом оперся на спинку кресла. Без малейшего оттенка раскаяния в голосе он сказал:

— Мне очень жаль, но как я уже раньше объяснял тебе, бизнес есть бизнес, и мадам Аппетитная Штучка, как ты столь поэтически назвал ее, определенно имеет отношение к будущему бизнесу. А теперь… — Он сделал паузу и театральным жестом указал на дверь ванной комнаты. — Удовольствие есть удовольствие. Вымой свои вонючие прелести, прежде чем приближаться ко мне, и вычисти лизолем каждое чертово отверстие, где побывал кто-то еще, пока меня не было, шлюха ты мужского пола.

Белокурый юноша тряхнул головой, надеясь показаться равнодушным. Это действовало на нервы, но Дестина привык к подобному поведению. Он прикинул, что его интерес к мальчишке продержится, пожалуй, еще несколько месяцев, но потом… Что ж, всегда наступает другое «потом».

Юноша вышел из ванной в белом банном халате. Он походил на мальчика из церковного хора: бело-розовая кожа, светлые волосы падали на розоватый лоб. Именно розоватый оттенок кожи и прекрасные, светлые, шелковистые волосы привлекли сначала внимание Дестины. В тот момент мальчик казался не старше шестнадцати-семнадцати лет. Он сказал, что ему двадцать, но наверняка солгал.

Неспешно приближаясь к кровати, застеленной белоснежным бельем, где возлежал Дестина, юноша сказал:

— Я устал от подобного отношения к себе…

Дестина дернул его вниз с такой яростной силой, что мальчик со всего маху и громким стуком ударился голенью об основание кровати. Дестина зажал ладонью ему рот, а другой рукой скользнул под его банный халат.

— Заткнись, — сказал он с улыбкой, которая наверняка еще в большей степени напомнила бы Луизе маркиза де Сада, чем та, которую он продемонстрировал в самолете. — Заткнись, — повторил он. — Не думаю, что мы помним, с кем разговариваем, не так ли?

Белокурый юноша застонал, когда Дестина задвигал рукой под его халатом.

— Не думаю, что мы помним, кто привез милому мальчику его кожаные игрушки, новые ботинки из Парижа, не так ли? Кто позволяет ему работать в своей изумительной квартире, кто позволяет ему гладить свои костюмы, а иногда даже надевать кое-что из своей коллекционной одежды?

С каждым новым утверждением, по мере того, как опытные пальцы Дестины продолжали работу, стоны и подвывания юноши становились все громче, и он начал судорожно хвататься за халат Дестины. — Не думаю, что мы помним, кто спас его от крутых ребят в баре кожи и шипов «Пит», не так ли? — Дестина улыбнулся, взглянув сверху вниз на ангельское лицо, сейчас покрытое испариной. Это будет долгий и очень приятный вечер.

Луиза подготовила все документы, чтобы Норрис внимательно их изучил. Если ей удастся убедить его, то представление новой идеи на суд исполнительных директоров «Луизы Тауэрс» будет простой формальностью. Даги Фасефф чувствовал себя в своей стихии, подготавливая стенд, отражавший достижения Дерека Дестины в области моды. Он не знал, зачем это понадобилось мадам Тауэрс, но это дело было по нему, и стенд, воздвигнутый в его кабинете, производил впечатление. Неудивительно, что она узнала Дестину. Он даже завоевал вожделенный приз «Коти», и Даги сказал Луизе, что о нем столько писали в газетах за последние два года, что было трудно выбрать что-то определенное.

У нее на столе лежали материалы, которые должны заинтересовать Норриса гораздо больше, а именно: факты и цифры — сведения о других дизайнерах, работавших в индустрии ароматов и косметики, дизайнерах с именем, чей вклад в увеличение доходов нанявших их фирм поистине огромен. Например, компания «Скибб», главный конкурент «Тауэрс фармасетикалз», после приобретения «Шарля из Ритц» сама разыскала владельца прав на использование в косметике великого имени Ива Сен-Лорана, благодаря провидению прежнего председателя совета директоров, который тотчас ухватился за эти авторские права, едва увидев вторую коллекцию Сен-Лорана еще в шестидесятые годы.

— Думаю, мы слишком много внимания уделяли созданию производства кремов и других средств для ухода за кожей, совершенно упустив из вида, откуда пришел к нам первый большой успех, — серьезно сказала она Норрису, когда тот разглядывал стенд Даги.

Он с улыбкой обернулся к ней.

— «Открытие»?

— Конечно! Мы все еще выпускаем духи, и они приносят нам большие деньги, но ни один из наших ароматов, за исключением «Бравадо», даже не приближался к такому уровню. Разумеется, это в значительной степени связано с обстоятельством, что американские женщины так поздно увлеклись духами. Однако сейчас… ну, нет необходимости рассказывать тебе, что происходит. Из данных этого отчета совершенно ясно, что с тех пор, как «Ревлон» выпустил «Чарли»…

— Когда это было?

Луиза полистала страницы отчета, так быстро подготовленного отделом маркетинга.

— Одиннадцать лет назад, в 1972 году, когда объем годовой продажи духов составлял всего около трехсот миллионов долларов. В это, кажется, почти невозможно поверить. — Она наморщила нос, недовольная собой. — Я уделяла недостаточно внимания этой области. Продажа духов, как тебе известно, сейчас приближается к отметке в полтора миллиарда долларов, а у нас нет ничего подходящего, чтобы получить свой кусок пирога.

— Разве Чарли Ревлон не купил имя Норелла для использования в косметике? Припоминаю, Бекки говорила мне, что Норелл был первым в Америке модельером, принявшим участие в создании духов. Я дразнил ее из-за того, что она до сих пор любит ими душиться, но она, должно быть, одна из немногих, поскольку сейчас они исчезли из продажи.

Луиза с восхищением посмотрела на него. Норрис по-прежнему удивлял ее широтой своих познаний.

— Ты прав. Ревлон проявил большую находчивость, выпустив то, что он называл первым американским дизайнерским ароматом. У Бекки превосходный вкус, «Норелл» — хорошие духи, но даже когда был жив Ревлон, он никогда не вкладывал каких-то особенных средств в это направление.

Норрис засмеялся.

— Потому, что на них не стояло его собственное имя. И только когда он решил использовать свое собственное имя, он потратил нужное количество баксов на создание «Чарли 1». «Ревлону», несомненно, повезло с этим ароматом.

Луиза покачала головой.

— Не повезло, Норрис. Ревлон никогда не упускал ни единого шанса. Он увидел, что мы не замечаем или, скорее, не обращаем должного внимания на предпосылки для революции в производстве духов, основу для его фантастического расширения, на то, от чего, как говорит Кик, «все балдеют».

Они с Норрисом переглянулись. Оба подумали об одном и том же.

— Может, мне попросить его… — начала она.

— Давай позовем его, — почти одновременно с ней сказал он.

Месяц назад Кик начал работать по ознакомительной программе, рассчитанной на год и составленной таким образом, чтобы за это время он смог узнать о деятельности каждого отделения компании. Следующий год по плану он должен был провести, знакомясь с иностранными филиалами «Луизы Тауэрс».

— Попросите Кика Тауэрса зайти через несколько минут. Думаю, он в отделе конъюнктуры у Талбота.

Слава Богу, внешне он не похож на Тауэрсов, не похож на Бенедикта и, еще раз слава Богу, ничем не напоминает Чарльза, подумала Луиза, когда, вежливо постучав, Кик широкими шагами уверенно вошел в ее кабинет. И только темно-голубые глаза Сьюзен, украшавшие его лицо с мелкими чертами, напоминали Луизе о прошлом. Этого слишком мало, чтобы взволновать ее.

— Привет, Кик, как дела?

— Прекрасно, сэр, просто прекрасно. — Кик ослепительно улыбнулся Норрису, почувствовав, что именно этого от него ожидают. Он чувствовал себя совершенно непринужденно с первого момента появления в кабинете.

— Ты знаешь, чьи это работы? Тебе знакомо имя? — Норрис указал на стенд.

— Конечно, сэр. Это Дестина. Фиона без ума от его вещей. Он создает коллекцию в Париже для… — Кик замялся на секунду, — …по-моему, для «Ланвена», но я могу точно узнать у ребятишек.

Луиза знала, что Кик всегда называл компанию друзей Фионы «ребятишками», хотя некоторые из них были его ровесниками или даже старше. Поскольку они с Фионой теперь жили в отдельной квартире, Луиза мало знала об их жизни за пределами офиса.

— Кто-нибудь из «ребятишек», как ты их зовешь, любит покупать духи? — спросила Луиза, а затем небрежно добавила: — Чем душатся твои подружки?

Поскольку Кик явно удивился, Норрис вставил:

— Небольшое исследование потребительского рынка, Кик. Внутренние источники информации, которые часто оказываются весьма полезными. Со временем ты привыкнешь.

— Ну да, конечно, им нравится всякая дрянь. — Он выглядел смущенным.

Норрис снова подбодрил его.

— Не волнуйся, если они отдают предпочтение конкурирующей фирме. Именно это мы и хотим выяснить.

— Ну, они покупают духи у «Хальстона», но, возможно, потому, что им нравятся их тряпки. Сам я не выношу этот запах.

— Им нравится мускус?

— Да-а, откуда вы знаете? Пенни Дэвидсон — она вечно находит какие-то местечки в провинции, где готовят всякие особые эфирные масла. Я бы сказал, что девочки определенно предпочитают мускус.

— Почему, как ты считаешь?

— Ну, наверное, он… земной, сексуальный. Пенни рассказывала мне какую-то неправдоподобную историю, что его добывают из половых желез мускусного оленя, но мне кажется, это то, во что людям хочется верить.

— А упаковка?

Кик явно смутился.

— Не понимаю, что вы…

— Как Они продаются? Под фабричной маркой? С этикеткой? В розлив?

— А, да, понимаю. Ну, компания Пенни в основном покупает такие маленькие коричневые медицинские пузырьки, куда можно налить еще раз, но я видел духи с этикеткой «Мускус», — гордо объявил он.

— Надо полагать, — сухо сказал Норрис. — Доход от продажи «Мускусного масла Джована» составляет около пятидесяти миллионов долларов ежегодно, и оно продается в пятидесяти странах.

Кик, пораженный, резко присвистнул.

— Как ты думаешь, твои сверстники заинтересовались бы ароматом от кого-нибудь вроде Дестины? — Луиза намеренно задала вопрос как бы между прочим, расхаживая вдоль стенда, повернувшись к Кику спиной, словно ее совершенно не интересовал ответ. — Или ваша команда предпочла бы имя какого-то другого дизайнера?

— Кэлвин Клейн, да, Ральф Лорен, однако он уже продает запахи.

— Аромат, духи, парфюмерия, Кик, — мягко поправил его Норрис. — Не забывай, каким бизнесом ты теперь занимаешься. Никаких шуток в ущерб себе. Я даже не хочу слышать, как ты неверно цитируешь кого-то, так что привыкай пользоваться профессиональной терминологией.

Кик выглядел удрученным, но промолчал.

— Так как насчет аромата Дестины? — повторила вопрос Луиза.

— Не знаю, — сказал Кик. — Думаю, нет, я хочу сказать, что не вижу причин, почему бы и нет. Прошлой осенью все носили его фасоны под мотоциклиста. Почему бы не сделать зап… аромат в том же духе? — Он оглядывался по сторонам, словно искал пути бегства из элегантно отделанного кабинета.

Луиза сжалилась над ним.

— Ладно, Кик. Спасибо за помощь.

Когда он ушел, Норрис сказал:

— Не думаю, что круг общения Кика и Фионы достаточно репрезентативен, даже среди лучших клиентов «Луизы Тауэрс». Однако он определенно дал этому Дестине самые высокие оценки. Полагаю, нам следует пригласить его и посмотреть, с чем нам придется иметь дело, если мы согласимся оказать ему поддержку в создании коллекции и, конечно, получить право на использование его имени в названии косметики и духов. Говоришь, он отверг предложение «Арден»?

— Да, по-видимому, там поставили слишком много условий, слишком много «ограничений его артистического таланта» и, — Луиза попробовала закатить глаза, подражая Бенедикту, который использовал этот трюк с большим успехом, — самое главное, он не мог вынести большого босса, перед которым должен был отчитываться, человека, контролировавшего его бюджет в «Лилли». Видимо, его пригласили в главный офис, что в Индианаполисе, и после официальной встречи он обнаружил, что жена начальника устраивает в его честь вечер с вином и сыром вокруг бассейна с подогревом, который они только что построили для развлечений в собственной гостиной! Этого его чувствительная душа вынести уже не могла.

Она засмеялась точно так же, как и тогда, когда Дестина рассказывал ей историю со множеством колких замечаний. Норрис не смеялся.

— Я знаю, что у тебя на уме, Луиза. — Он тяжело сел, глядя на нее через мраморный письменный стол. — Я считаю, что идея интересная, и, конечно, мы обязательно должны ее использовать. Я также согласен с тобой, что нет причин, почему бы нам не расширить поле нашей деятельности, как поступила компания «Арден» много лет назад. Мы сейчас находимся в лучшем положении, нежели они были тогда; мы уже завоевали крепкие позиции в Нью-Йорке, Вашингтоне и Лос-Анджелесе, так что можем позволить себе включить в сферу наших интересов небольшой бизнес в области моды и аксессуаров. Все это прекрасно, как и создание нового аромата с именем дизайнера, или даже коллекции ароматов, но, — он наклонился вперед, ухватившись рукой за край стола, — я не хочу ошибиться в выборе дизайнера. Как ты знаешь, начиная со следующего года я начну постепенно отходить от дел вплоть до окончательной отставки в 1985 году.

Луиза закрыла глаза.

— О, пожалуйста, Норрис, давай не будем думать об этом сейчас.

Он тихо стукнул рукой по столу.

— Луиза, это не является для тебя неожиданностью, но, возвращаясь к Дестине, я не хочу, чтобы мы сажали себе на шею примадонну, какой бы талантливой она ни была. Вот все, что я намеревался сказать, но давай пригласим его и посмотрим, сколько нам это будет стоить и какую взаимную выгоду мы сможем извлечь.

Два месяца спустя Дестина позвонил Луизе, чтобы поделиться свежими слухами. До этого он не звонил в течение нескольких дней, хотя его адвокаты и адвокаты, представлявшие интересы «Луизы Тауэрс», пока не пришли ни к какому соглашению.

— Истинная правда, Луиза, — выдохнул он в трубку. — «Шанель» только что подписала контракт с Карлом Лагерфельдом на создание новой коллекции. Умные ребята, он становится крупной фигурой! Компания «Арден» не теряла времени, ни одной лишней секунды, планируя выпуск новых духов Лагерфельда. Мы не должны опаздывать на поезд, знаете ли. Если я не смогу договориться в ближайшее время с вашей компанией, я решил не-о-хот-но, e'est la vie, что мне надо вернуться в Париж, с грустью сказав вам au revoir.

Луиза не была обескуражена его — в этом она не сомневалась — бравадой. Она полностью соглашалась с мнением Норриса и адвокатов «Луизы Тауэрс», что Дестина предъявляет слишком высокие требования. В ответ на его тираду она холодно сказала:

— Я бы удивилась, если бы «Шанель» подписала контракт с кем-то, у кого уже есть обязательства перед другой косметической фирмой. А кроме того, имя живет только благодаря успеху духов «Шанель».

«Touche»[6], — подумала она.

На следующий день Дестина, не предупредив ее, улетел в Париж и вернулся через неделю с подарком: разноцветной шляпкой с перьями, явившейся причиной, как он объяснил, его незапланированного путешествия.

— Это единственное место в мире, где еще остались белошвейки, которые умеют подшивать перья.

Через две недели, как раз в тот момент, когда Фиона заехала в офис, чтобы позвать Кика на ленч, Дестина находился в кабинете Луизы, подписывая контракт с компанией «Луиза Тауэрс Инкорпорейтед», обязуясь готовить две коллекции в год.

Норрис не был на сто процентов удовлетворен условиями: отсутствие штрафных санкций в отношении обеих сторон в случае расторжения договора по истечении трех лет, гарантированное повышение не менее чем на пятьдесят процентов, условий оплаты при условии продления договора на два следующих года. Тем не менее, благодаря тому, что он твердо стоял на своем, не поддавшись на уловки энергичного молодого адвоката Дестины, они заключили контракт на условиях более гибких, чем сначала требовал маэстро. Сверх того, они не несли никакой ответственности, если бы не воспользовались правом на его имя в области ароматов и косметики. Он уже понял, что Дестина невзлюбил его. И если он был обеспокоен, то не без оснований.

Когда Луизе доложили о приезде в офис Фионы, она пригласила ее и Кика в зал заседаний правления, чтобы отметить подписание договора бокалом шампанского.

— Дестина, мне хотелось бы вас познакомить с будущим компании «Луиза Тауэрс», Фионой и Кристофером — Киком — Тауэрсами, моими приемными детьми, внуками моего покойного мужа Бенедикта.

Какая ирония, что несмотря на то, что она часто повторяла эти слова, мало кто понимал, что они верны в буквальном смысле. Она улыбнулась всем одной из своих лучезарных улыбок, а затем повернулась к молодому модельеру.

— Могу теперь признаться, что присутствующий здесь юный Кик, сам того, возможно, не осознавая, убедил Норриса и меня взяться за осуществление дела, которое было закончено только сегодня утром. Именно благодаря Кику мы поняли, как много у вас почитателей среди молодого поколения.

Наделенного богатым воображением и, вероятно, на диво неискушенного поколения, подумал Дестина, любезно пожимая руки детям Тауэрс. Ему понравилось, как выглядит Кик — уязвимым, несмотря на внешний лоск недавнего выпускника школы для богатеньких. Возможно, он столь же легко поддается влиянию, как и его милый мальчик с южной стороны Центрального парка. Пожалуй, он не станет пробовать ничего такого с этим юношей. Он не полный идиот. Он не собирался сворачивать шею курице, которая может нести золотые яйца.

Дестина вежливо улыбнулся, когда Норрис поднял тост за новый дерзкий шаг компании в мир моды с «таким исключительным талантом, как Дерек Дестина». Он не удержался и украдкой подмигнул Кику, когда тот, спрятав руки за спину, сделал неприличный жест в адрес Норриса. Да благослови Бог мальчика Кика. Ребенок покраснел; он просто прелесть.

И все было прелестно, за исключением старой перечницы Норриса, но этот не помеха Дестине. О, нет, план Дестины на ближайшие пять лет был рассчитан до мелочей, большое спасибо, и никто и ничто не могло помешать ему стать центральной фигурой в деловой и личной жизни Луизы Тауэрс.

Вашингтон, округ Колумбия, 1987

«Братья Фейнеры», как уважительно именовала пресса Яна и Виктора, президент «К.Эвери» и первый вице-президент отдела научных исследований и новых разработок, решительным шагом направлялись на ежегодную конференцию, проводившуюся в Академии наук в Вашингтоне.

Они пришли на несколько минут раньше, но лекторий уже был до отказа заполнен участниками — выдающимися учеными, профессорами, докторами, дерматологами, журналистами из медицинских журналов и их редакторами — большинство из них Фейнеры знали в лицо. К ярости Виктора, когда они садились на отведенные им места в первом ряду, Ян тихо сказал, не глядя на него:

— Жаль, что сегодня здесь нет Луизы.

Виктор едва поверил своим ушам. Луиза! В такой день! Как мог его брат вообще думать об этой шлюхе, аморальной, подлой бабе, которая сделала все возможное, чтобы уничтожить его? Виктор настолько разозлился, что на глазах у него выступили слезы жалости к самому себе. Упомянув ее проклятое имя, Ян испортил ему день. Он помрачнел и был готов проклясть на веки вечные гнусную женщину, когда свет потух и засветился киноэкран.

Братья быстро переглянулись. Виктор предупреждал Яна, что на этой традиционной и весьма серьезной научной конференции, вполне возможно, попытаются использовать дешевые зрелищные трюки. Ян тогда посоветовал ему не фантазировать. Когда на экране появился слайд с изображением известного живописного полотна, Виктор почувствовал себя отомщенным. Прославленный профессор дерматологии, выступление которого они все пришли послушать, задумал очередной из своих оригинальных фокусов.

Это была картина, которую они оба много раз видели на ее обычном месте, на экспозиции в Британском музее, — «Источник молодости» немецкого художника Лукаса Кранаха. Из зала последовали отдельные комментарии от тех, кто не был знаком с полотном, изображавшим толпу старых, усталых, согбенных людей, дожидавшихся своей очереди, чтобы окунуться в источник и выйти из его вод с другой стороны полными жизненных сил и энергии, а главное, помолодевшими.

Ян с интересом подался вперед, когда выдающийся профессор заговорил, употребляя местоимение первого лица во множественном числе, а не единственном, чтобы подчеркнуть, что медицинское исследование всегда является трудом коллективным.

— В настоящее время мы редко начинаем лекцию, не показав эту картину, так как она иллюстрирует то, что мы, дерматологи, считаем своей святой просветительской миссией, а именно: объяснить, что превращение очаровательного ребенка в морщинистую старуху отнюдь не является неизбежным; что к такому печальному концу приводит не хронологическое течение времени, но длительное пребывание на солнце.

Хотя Ян огорчил его, по мере того, как продолжалась лекция, Виктор успокаивался. Скоро он сам поднимется на кафедру, чтобы принять от великого дерматолога поздравления. Ему не терпелось увидеть удивленные лица некоторых людей, которых он заметил в зале: маститых медиков, смотревших на него свысока, которых постоянно цитировала пресса; суть их высказываний сводилась к тому, что ему, Виктору, далеко до уровня его младшего брата Яна.

Сегодня наконец наступит час его торжества. Через несколько минут аудитория услышит из уст великого врача, что лекарство, над которым столько лет жизни работал он, Виктор Фейнер, способно приостановить и даже сделать обратимым процесс преждевременного увядания кожи из-за пребывания на солнце. Используя АК-3 как основное средство лечения кожных заболеваний в течение более двенадцати лет, самый знаменитый в стране из всех дерматологов-педагогов задокументировал поразительные и весьма положительные побочные результаты от постоянного применения их препарата, кислотного витамина «А». Об этом доктор и говорил сейчас.

— …кожа розовеет, разглаживается, выглядит моложе, коричневые пятна исчезают. После открытия шесть лет назад нашей Клиники, специализирующейся на проблемах преждевременного старения кожи, мои коллеги и я провели формальное наблюдение за множеством пациентов, чье преждевременное старение было связано с пребыванием на солнце, успешно испробовав на них метод лечения препаратом АК-3.

«Источник молодости» Кранаха исчез с экрана, и последовала демонстрация серии интереснейших снимков пациентов до и после курса лечения, причем профессор подсвеченной указкой отмечал наиболее заметные улучшения состояния кожи. Когда лекция подошла к концу и зажегся свет, Виктор задался вопросом, слышит ли Ян то, что так отчетливо слышал он сам: как забилось с волнением его сердце, едва только назвали его имя.

Яну первому пришла в голову идея использовать кафедру, чтобы рассказать о первых днях АК-3, черных и трудных днях до того, как важность этого открытия смогли оценить в полной мере, и «Эвербах» был предоставлен первый патент для лечения кожных сыпей; а теперь новый патент выдан профессору для лечения негативных последствий пребывания на солнце. Поскольку Виктор обращался к людям, понимавшим специальную терминологию, язык химии и физики, его волнение скоро исчезло, и он начал приводить все больше и больше подробностей.

— Господи, скорее бы он замолчал, — прошептал кто-то из слушателей, сидевших за спиной Яна. — Через минуту все заснут.

Ян моментально встал с места и зааплодировал. Виктор поморгал, потом повернулся к знаменитому ученому, стоявшему рядом, и тоже начал аплодировать. Прошло несколько минут, прежде чем аудитория перестала хлопать в ладоши, и профессор получил возможность объявить, что «К.Эвери», полноправный филиал швейцарского фармацевтического гиганта, компании «Эвербах», согласен финансировать новое многомиллионное клиническое исследование «результатов воздействия АК-3 на стареющую кожу, первое исследование подобного рода в мире».

В огромном зале наступила тишина, когда Ян подошел пожать профессору руку. Все осознавали важность момента. Если исследование приведет к положительным результатам, это положит начало эпохе без морщин и, возможно, долгожданное решение проблемы с многоцелевыми «косметологическими» кожными препаратами, отчасти медикаментами, отчасти косметическими средствами, выпускаемыми с благословения Комиссии по контролю.

А какая компания извлечет из всего этого наибольшую для себя пользу? Как доложили на следующий день газеты, очевидно, это будет подчиненная «Эвери» «Наташа», заклятый враг «Луизы Тауэрс».

На телевизионном экране Дестина казался старше, возможно из-за того, что он отрастил волосы. Но в чем бы ни была причина, пусть ему об этом скажет любой другой, но только не Луиза.

— Следовательно, вместо порядковых номеров а la «Шанель», вы говорите, что убедили «Луизу Тауэрс» использовать инициалы, буквы вашего имени, что в конечном итоге подразумевает создание небольшой коллекции ароматов? Посмотрим, Д-Е-С-Т… — Джоан Ланден сосчитала буквы по пальцам. — Коллекции из семи предметов, верно? — Казалось, ей действительно интересно услышать ответ.

— Да. — Дестина взял позолоченный, покрытый эмалью флакон духов и поднес к камере так, чтобы все хорошо увидели букву «Д». — Разумеется, «Д» — первый аромат, сочетающий множество необычных, тончайших оттенков, столь же удивительных, как и экспонаты моих моделей одежды с их неожиданными комбинациями различных тканей. Если «Д» будет иметь тот успех, на который мы рассчитываем, затем последует «Е», а потом, как можно догадаться, исключительный, чувственный аромат для прекрасной буквы «С». В настоящее время я работаю с парфюмерами «Луизы Тауэрс» над формулами «Е» и «С».

Несмотря на поток лжи, столь непринужденно истекавший из уст Дестины, Луиза не могла не посмеяться его дерзости. Даже слишком безупречный английский выговор, отмеченный ею при их первой же встрече, особенно выразительно звучал по телевидению, и не менее сильное впечатление производила его манера двигаться — с изяществом балетного танцовщика, опасной грацией матадора. Никому так хорошо не удавались публичные выступления, как Дестине. Кому еще могла бы прийти в голову идея использовать в названии инициалы? И она была бы довольно удачной, если бы обходилась не так дорого: из-за расточительства Дестины, выказывавшего полное пренебрежение к финансовой стороне дела — сколько стоит создание и выпуск на рынок духов, — потребовалось почти три года, чтобы представить «Д».

— У нас совсем не осталось времени, — довольно засмеялась Джоан Ландер, когда Дестина с учтивым поклоном брызнул капельку своих новых духов на ее запястье. После того как Дестина попрощался с телезрителями своей звездной улыбкой, Луиза выключила программу «С добрым утром, Америка».

Следует ли ей позвонить Ди Поссант и предупредить, чтобы та не впадала в истерику? Что все это лишь выдумки Дестины? Что ни «Е», ни «С» или «Т», и никакие другие буквы алфавита не обсуждались даже в предварительной форме, и никто не выделял на это средств, не говоря уж о «работе над формулами» с их парфюмерами? Возможно, стоит, но как только она шагнула к телефону, он зазвонил.

— Вас спрашивает мистер Кристофер Тауэрс, мэм.

Бэнкс был единственным человеком из всех, кого она знала, кто неизменно называл Кика полным именем.

— Разве он не великолепен?

— Великолепен! Но ты-то знаешь, что это — сплошные фантазии. Мы не…

— О, Луиза, конечно, я знаю, но это вовсе неплохая мысль, — Кик захлебывался от смеха. — Он очень убедительно заливает, а?

Так, этот вопрос решен. Ей не нужно звонить никому из отдела маркетинга. Она поспешила. Если Кик не забеспокоился, ей тем более не следовало. Каким хорошим помощником оказался Кик. Она надеялась, что интуиция в отношении него ее не обманывала — что он начинал любить ее так же, как она полюбила его и рассчитывала на него.

Она позвонила и попросила принести еще кофе; у нее внезапно испортилось настроение, и его улучшению нисколько не способствовала служебная записка, лежавшая у нее на столе, длинная, подробная служебная записка, которую она принесла домой из офиса, от Джевелсона, шефа финансового отдела «Луизы Тауэрс» — отчет о последних «возмутительных» расходах Дестины.

Она согласна с определением Джевелсона. Они были возмутительными. К настоящему моменту Дестина превысил лимит годового бюджета на сто пятьдесят процентов, и Луиза была единственной, кто мог с ним справиться, вытянув обещание «хорошо себя вести», обещание, которого в прошлом едва хватало на несколько месяцев, пока что-то не пробуждало в нем «творческого вдохновения». Как с унынием подчеркивал Джевелсон, проблема осложнялась тем, что они совсем недавно возобновили с ним контракт на два года после множества истерик примадонны, о большинстве которых, слава Богу, Джевелсон ничего не знал.

Это явилось одной из последних услуг доброго старого Норриса компании перед его уходом на покой; он сумел поставить Дестину на место, зная, как модельер его ненавидит, каким-то образом достучаться до рассудка неуравновешенного гения, объяснив, что ему гораздо выгоднее согласиться на продление контракта на два года с увеличением оплаты на двадцать процентов, как указано в первоначальном варианте договора, чем расстаться, не получив никаких гарантий, что в наступающие трудные времена кто-либо захочет получить право на использование его имени в парфюмерии.

Как Луиза убедилась, несмотря на бахвальство и приступы раздражительности, Дестина был способен трезво оценить свои возможности. Узнав от Норриса, сколько ему пришлось бы заплатить компании «Луиза Тауэрс» за права на «Д», не прошло и суток, как он со смирением ягненка подписал контракт. И это был последний раз, когда он демонстрировал признаки смирения. Откровенно говоря, сейчас, после ухода Норриса, Луиза иногда жалела, что Дестина возобновил договор, несмотря на коммерческий успех модной коллекции одежды, продаваемой за отдельными прилавками фирменных отделов «Луизы Тауэрс» в крупных магазинах по всей стране, а теперь и духов, уже считавшихся номером один в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе.

Неужели Дестина действительно имел дорогостоящую привычку к наркотикам? Эта мысль не давала ей покоя с тех пор, как Даги Фасефф высказал такое предположение во время неловкого и бурного разговора — он попросил о встрече несколько дней назад, когда Дестина уехал из города, «обхаживая и повергая в восторг дам из окружения Рейгана на Западном побережье своими первыми духами «Д», имевшими блистательный успех», — как возбужденно писал «Ежедневник женской моды».

Даги смертельно боялся навлечь на себя неудовольствие Дестины; как он пожаловался ей во время их разговора, он был уверен, что, невзирая на долгие годы работы в «Луизе Тауэрс», Дестина сейчас пользовался достаточным влиянием, чтобы избавиться от Даги «вот так». Даги прищелкнул пальцами и изобразил, будто выбрасывает какую-то мерзость в мусорную корзину.

Луиза попыталась приободрить его, но это оказалось далеко не просто. Правда заключалась в том, что Дестина действительно приобрел большое влияние, и во всем, что касалось творческих материй — упаковки, рекламы и прочего, способствовавшего продаже товаров, — он обычно оказывался прав. Когда она считала, что он ошибается, он дулся в течение многих дней и время от времени проделывал свой знаменитый фокус с исчезновением, как правило, пропадая из страны; потом он возвращался назад с какой-нибудь фантастической безделушкой, по образцу которой «мы должны сделать баночку для нового ночного крема», или украшением, бижутерией или необыкновенным предметом туалета для нее наподобие знаменитой шляпки с перьями, которую он привез ей из Парижа еще в конце 83-го года, за несколько месяцев до того, как заключил договор с компанией. Его последний подарок был особенно вдохновенным — Голубая Пудра, сиамский котенок с шелковистой шерсткой редкого, дымчато-голубого окраса, сейчас смотревший на нее своими загадочными глазами.

Луиза взглянула на перечень самых последних расходов Дестины, причем многим пунктам сопутствовала пометка Джевелсона, что квитанций не имеется: 1200 долларов — аренда лимузина за 23 марта, 3 050 долларов — за ткани и «прочее».

Без квитанций компания могла отказаться компенсировать расходы. И не сцены, которые затем последуют, тревожили ее. Неужели эти суммы на самом деле доказывают, что Дестина платит дилерам за наркотики, как Даги пытался намекнуть ей? Если Дестина был наркоманом, это не уменьшило его работоспособность. Его производительность труда была огромной по любым меркам.

Насколько изменилось его поведение? Относится ли он к ней по-прежнему с тем уважением, какое, она надеялась, он питал к ней вначале? Уважает ли он кого-нибудь? Вероятно, нет. Он может публично высмеивать Марлен, почти доводя ее до слез, а потом вдруг ни с того ни с сего сказать или сделать нечто такое, отчего бедная женщина проникалась уверенностью, что он Леонардо да Винчи.

Луиза заверила Даги, что его не уволят до тех пор, пока она руководит компанией. Она сформулировала свою мысль немного иначе, не столь откровенно, но Даги уловил главный смысл и ушел приободрившийся и довольный, так как считал, как и все остальные, что она будет руководить компанией до конца своих дней и даже после смерти позаботится, чтобы он и другие старые сотрудники компании были защищены от всяких неожиданностей.

Только она сама, Норрис и адвокаты знали, что часы неумолимо идут вперед, и в следующем десятилетии, теперь уже через три года, в 1991 году, когда Кику исполнится тридцать, он станет полновластным президентом компании «Луиза Тауэрс» и обретет право уволить любого, и даже ее!

Поскольку секретом владел столь узкий круг лиц, ни капли информации не просочилось наружу, и Кик до сих пор понятия не имел, что уготовано ему в будущем. Адвокаты согласились, что в настоящее время нет необходимости ставить его в известность, вероятно потому, что понимали, как и она сама: не было человека, находившегося под влиянием Дестины больше, чем наивный, доверчивый Кик, работавший в компании всего пятый год. Также никто не говорил Кику, что Бенедикт настаивал на том, чтобы он в течение пяти лет проработал в каждом отделе, прежде чем его смогут порекомендовать на руководящую должность в «Луизе Тауэрс». Итак, к тому моменту, когда наступит срок, установленный Бенедиктом, Кик будет работать в компании почти десять лет, до тонкостей изучив дело на практике; в отличие от Фионы, работа давалась ему легко, и он явно получал от нее удовольствие.

«Прямо как Чарльз», — сказала однажды Марлен. Луиза знала, что гримаса боли, исказившая ее лицо, не осталась незамеченной; и это был второй раз, когда ее знаменитая маска дала трещину. Впервые она потеряла самообладание в тот день, когда Генри Дэвидсон с сожалением признался, что в завещании Бенедикта нет ни одной лазейки. «Железно, — сказал он, на мгновение тоже утратив свою собственную ледяную сдержанность. — Ваш муж продумал все до последней запятой».

Как будет относиться к ней Кик, когда наступит момент сообщить ему, что в день своего тридцатилетия он станет главным боссом? Вспомнит ли он, как она наставляла его, помогала все долгие годы его ученичества? Будет ли он по-прежнему обращаться к ней за советом или отправит ее на пастбище, как отработавшую свое конягу?

Как всегда, когда ее мысли устремлялись в этом направлении, Луиза заставляла себя работать. Перед ней лежал аккуратно отпечатанный список звонков, на которые она должна ответить, в том числе и от Фионы с подтверждением, что придет сегодня на ленч. Да, вот он, в списке назначенных встреч. От этого Луиза не почувствовала себя лучше.

Тем не менее она была приятно удивлена, какой стройной и элегантной выглядела Фиона в сдержанном костюме от Билли Бласса, когда девушка приехала в «Цирк», опоздав на пятнадцать минут.

В точности, как мать, подумала Луиза, когда, не потрудившись извиниться за опоздание, небрежно поцеловав воздух у ее щеки, Фиона немедленно приступила к делу, послужившему поводом для ленча.

— Ты читала несколько месяцев назад о том, что «Эвери» финансирует капитальное клиническое исследование, чтобы поддержать новое открытие, средство против старения — очередная заявка на АК-3…

Заговорив, Фиона резко откинула голову. Луиза похолодела. Сбоку, на шее у Фионы, обычно прикрытой волосами, отчетливо виднелся след любовного укуса. Воспоминания болезненно кольнули ее. Она наклонила голову и стала искать в сумке темные очки. Фиона, захлебываясь от переполнявших ее эмоций, ничего не заметила.

— Мы постоянно слышим, что «Эвери» вкладывает деньги в это новое направление медицины, но я случайно узнала от одного своего знакомого, который занимает очень важный пост, что АК-3 очень сильный препарат, который способен вызвать опасный для здоровья побочный эффект, если пользоваться им бесконтрольно. «Эвери» хочет представить его как лучшее средство для удаления морщин, а затем увязать АК-3 с продукцией «Наташи». — Фиона говорила с нараставшим возбуждением. — Мы должны составить план действий. Мы должны каким-то образом доказать, что применение этого лекарства опасно. Иначе «Наташа» нас уничтожит.

— Откуда у тебя эта информация? — резко спросила Луиза.

— Я лучше не скажу.

— Тогда я лучше не поверю тебе.

Позже в тот же день Луиза пересказала их беседу Кику.

— Фиона обсуждала с тобой АК-3?

— Да, ее слова довольно разумны, — ответил Кик, обороняясь. — Очевидно, в интересах «Эвери» так упорствовать со средством против старения. Женщины всего мира будут во весь голос требовать лекарство, и в этой связи бизнес «Наташи» тоже не пострадает.

— Я не думаю, что нам стоит вмешиваться в это дело тем или иным образом. Зелен виноград. Я не намерена иметь ничего общего с «составлением плана действий». Потребуются месяцы или даже годы, прежде чем Комиссия по контролю получит ясную картину. Честно, я шокирована, что у Фионы язык повернулся предложить подобную вещь. Поживем — увидим.

Словно непослушный ребенок, Фиона раскачивалась в кресле, обхватив себя руками.

— Мне надоело, что Луиза одна принимает решения в компании, надоело слышать от нее: «Я не намерена…»

Ее утрированное подражание произношению Луизы вызвало у Кика смех раньше, чем он успел спохватиться.

— Она настолько старомодна со всеми своими чешскими снадобьями и лосьонами, которые приходится наносить и носить часами и неделями ждать результата. Это не то, что нужно современным женщинам.

— А что им нужно?

— Быстрый результат. Отшелушивающие кремы, наподобие тех, что у «Наташи», продаются нарасхват — долой старую кожу, да здравствует новая.

— Звучит, как сказка из «Тысячи и одной ночи», шоу-бизнес и нечто в этом духе, — лаконично заметил Кик.

— Косметический бизнес — это шоу-бизнес, должен быть развлечением, весельем, а не вечно дезинфицирующей, модной и питательной дрянью. Эдди говорит…

— Кто такой Эдди?

Фиона состроила рожицу брату.

— Мой друг. Человек, который знает, что делается вокруг. — Она с вызовом уставилась на него. — Пора нам действовать заодно, брат, и действовать, как подобает настоящим Тауэрсам. Пора нам показать, кто есть кто в «Луизе Тауэрс». Конечно, ты должен принимать решения. Давай устроим дворцовый переворот и займем трон.

Хотя Фиона шутила, Кик узнал этот блеск в ее глазах. Он не предвещал ничего хорошего.

«Дорогая тетя Луиза,

на днях мне очень повезло. Я стояла в очереди с моей лучшей подругой Радкой Модровой за билетами в «Циркораму», кинотеатр на арене в парке Юлиуса Фучика, когда к нам подошла дама из «Обука», государственного консорциума модной одежды. Она пригласила нас на просмотр в Дом моды, и я счастлива сообщить тебе, что меня взяли работать манекенщицей. (Увы, они решили, что Радка слишком маленького роста.)

Бабушка рада, а папа нет. Я посылаю тебе фотографию, которая немного темная, и, глядя на нее, кажется, что у меня волосы темные, а не рыжие, как на самом деле, потому что вспышка не работала, но ты можешь увидеть, как я выгляжу на подиуме…»

Кристина услышала скрип ступеней и быстро спрятала письмо под матрац. Папа шпионил за ней в эти дни больше, чем когда-либо. Уже достаточно плохо жить, зная, что и стены имеют уши, но теперь даже в кругу своей семьи она не могла побыть наедине с собой.

Она открыла дверь, но за ней никого не было. Снизу доносились два знакомых голоса, ссорившихся между собой, и кашель: это ее бабушка, хромая по кухне, жаловалась, что вечно приходится кормить троих, когда еды на одного едва хватает, а ее отец огрызался и кашлял, наполняя кухню клубами дыма от сигареты без фильтра, которую он всегда держал в уголке рта или в руке.

Как она ненавидела свое унылое существование здесь, и одновременно как жалко ей было двоих людей, которые, она знала, любили ее больше жизни. В течение почти девятнадцати лет из ее двадцати одного она слышала, что мать бросила ее, соблазнившись роскошной жизнью. Ей говорили, и она верила, что ее мать предала даже собственную сестру, Луизу Тауэрс, женщину, которая помогла матери бежать, открыв ей двери в свободный мир.

Конечно, она презирала свою мать, в точности как бабушка и папа, и не желала иметь с ней ничего общего; но в то же время она уже давно решила, что ничего бы, возможно, не случилось с Наташей Малер, если бы ее мать не была хорошенькой, судя по немногим фотографиям, очень хорошенькой.

Именно поэтому, и еще потому, что время от времени ей удавалось достать журналы о кино, Кристина поняла, что очаровательное лицо и еще более очаровательная фигура — билет из безвестности, нищеты и даже из Чехословакии.

Да и в сумрачной Праге хорошенькой женщине жилось намного вольготнее, чем женщине с заурядной внешностью. Кристина знала, что если бы принимала хотя бы половину полученных приглашений, на столе было бы больше хлеба, больше перекиси в убогой, жалкой комнатушке, выдававшейся за парикмахерский салон, и даже больше сигарет для инвалида-отца.

Но, по словам ее бабушки, она была точно такой же «разборчивой», как в свое время знаменитая тетя Луиза, тогда звавшаяся Людмилой. С детства Кристина любила слушать истории, как тетя Людмила отвергала графов и послов и даже пару принцев, пока не полюбила красивого генерала, освободившего Прагу от немцев, генерала, оказавшегося одним из самых богатых людей в Америке!

После возвращения отца из Брно Кристина на горьком опыте убедилась, что неразумно попадаться ему на глаза, когда она выглядит «как уличная девка» — так он выражался, когда она красила губы помадой. Это значило «напрашиваться на неприятности», как он часто повторял. И без пояснений бабушки она понимала, что это значило: «Не волнуй отца; он достаточно пережил. Чтобы у него даже мысли не возникало, что ты готова последовать по стопам матери». Если бы у нее был хоть малейший шанс! Но Кристина сознавала, что такого не имелось. В настоящее время никто, даже ее герой Вацлав Гавел, не давали оптимистических прогнозов на будущее или хотя бы обещаний повысить уровень жизни из-за проклятых русских.

Так что она станет манекенщицей в «Обуке» и попытается распорядиться своей жизнью как можно лучше. Ее мать когда-то хотела быть балериной, и пыльные куклы-балерины до сих пор сидели на полке в спальне, некогда принадлежавшей матери, а теперь ей. Кристина поклялась себе, что вместо того, чтобы мечтать, она будет работать и станет ведущей моделью страны. Она посмотрелась в зеркало, представив, что стоит на подиуме в костюме, сшитом из грубой ткани, от которой у нее саднило кожу. Преподаватель из «Обука» сказал ей, что ей необходимо работать над осанкой, и когда отец будет уходить, она намеревалась носить на голове книги вверх и вниз по лестнице, пока держать спину прямо не станет второй натурой.

— Кристина-а-а-а, — раздался крик бабушке, желавшей таким образом сообщить, что водянистый картофельный суп на столе.

Теперь, когда она собирается стать моделью, едва ли имеет значение, что еды часто не хватает. Кристина знала: топ-модели почти ничего не едят.

Сбегая вниз по ступеням, она пообещала себе закончить письмо к тете Луизе попозже вечером. Она напишет ей то, о чем часто писала и раньше: она уверена, несмотря ни на что ей повезло больше, чем многим ее друзьям, так как у нее есть замечательно добрая, любящая тетя, которой она может поверять свои секреты, которая выполняла любое желание, если это было возможно, и которая уже очень давно заняла место ее матери, бросившей свою дочь.

— Ты видел это… это… и это! — Виктор с перекошенным от ярости лицом швырнул на стол Яна кучу газетных вырезок.

— Конечно, я их видел, или похожие на них, — ответил Ян со спокойствием, какого вовсе не чувствовал.

Виктор прошагал из одного угла большого кабинета Яна в другой, а потом уселся, скрючившись, на длинную кушетку у окна, из которого открывался живописный вид на Ист-Ривер, сверкавший в лучах летнего солнца.

— Катастрофические побочные эффекты… Отеки, шелушение, стойкое покраснение… Женщина, кожа которой пострадала от препарата АК-3 компании «К.Эвери», обращается с иском в суд…

Поскольку Ян не ответил, Виктор вскочил на ноги и опять принялся копаться в газетных вырезках.

— Послушай, что пишет «Нью-Йорк Таймс». «Игра с огнем»! — Истерически прочел он вслух. — Как тебе заголовок? Что скажут об этом наши швейцарские повелители, а?

Ян не отвечал, и его брат продолжал читать вслух.

— «Представитель Комиссии по контролю за качеством продуктов питания и медикаментов объявил сегодня, что безответственные сообщения печати и телевидения о том, что АК-3 устраняет морщины, повлекли за собой всеобщее увлечение этим препаратом, сравнимое лишь с национальным помешательством, так как повсеместно толпы женщин обращаются за рецептом к любому, кто имеет медицинскую степень, и пользуются лекарством, не соблюдая необходимых мер предосторожности, в результате чего возникают самые серьезные осложнения. До сих пор не получено никаких комментариев от производителей препарата, компании «К.Эвери», цена акций которой возросла более чем в три раза с момента начала шумихи в средствах массовой информации вокруг АК-3».

Виктор взвыл:

— Эти жуткие публикации на годы задержат получение правительственного патента. — Он снова возбужденно забегал вдоль стола Яна. — За всем этим стоит Луиза Тауэрс; в каждой строчке я чую ее коварство. Это один из ее типичных грязных трюков. Она-то уж знает, как пустить их в ход.

— Ты сошел с ума. Нет никаких доказательств, что это каким-то образом связано с Луизой Тауэрс. Ситуация осложнялась постепенно, начиная с прошлого года, после публикации статьи в «Медикал джорнал», где подтверждались положительные результаты использования АК-3 для косметического ухода за кожей лица. Я полностью виноват в том, что не понял, к чему может привести подобное сообщение, что его легко могут истолковать так, будто уже изобретен омолаживающий крем. Мне следовало бы не забывать, что женщины пойдут на все, чтобы заполучить средство, устраняющее морщины.

Хотя от Виктора не ускользнули горестные нотки в голосе Яна, он не обратил на них внимания и стукнул кулаком по столу.

— Мое мнение не имеет значения, ведь так? Ты никогда не верил мне, даже после всех прошедших лет! Ты всегда был ослеплен этой женщиной. Говорю тебе, все подлые, язвительные намеки на то, как феерически подскочили цены на наши акции благодаря неопробованному лекарству, все скрытые обвинения и откровенные заголовки в газетах, заявляющие, что мы развернули блестящую, но опасную кампанию в средствах массовой информации, не заботясь о потребителях, — это работа врага, грозного врага, того же самого врага, с которым мы сталкивались в течение многих лет. Ты слишком хорошо понимаешь, кого я имею в виду: женщину, укравшую у тебя духи, сославшую тебя в Сибирь, всегда пытавшуюся сломать тебе жизнь, суку, которой непонятно как — одному Богу это известно, — но удается загипнотизировать тебя — Луизу Тауэрс!

Когда Виктор наконец, едва не рыдая, выбежал из кабинета, Ян устало позвонил Питеру Тонтону, шефу корпоративной информации, чтобы составить собственное заявление для печати. Было это или нет хитро организованным заговором с целью дискредитировать как АК-3, так и компанию, он грубо недооценил возгласы возмущения, раздававшиеся по всей стране из-за того, что женщины неверно пользовались сильнодействующим средством, пытаясь избавиться от морщин за одну ночь.

— Чертовски жаль, Пит. Если малое количество приносит пользу, то чем больше, тем лучше. Вот что думают женщины, выдавливая АК-3, словно зубную пасту, а это в десять раз превышает допустимое количество. Забавно, что при лечении прыщей они в точности соблюдают предписанную дозировку, но когда дело доходит до морщин, они не смотрят на аннотацию и начинают от души наносить на кожу.

К изумлению Яна, Тонтон, отличавшийся обычно исключительной, особенно для представителя пишущей братии, осмотрительностью, сказал:

— Я думаю, что пресса ополчилась на нас не случайно.

— Ты разговаривал с моим братом?

— Нет, а что?

— Все в порядке. Что ты имеешь в виду?

— Я был в «Наташе», разговаривал с Чарли Тауэрсом о чем-то другом, и он сказал мне, что еще несколько месяцев назад его встревожили шпильки и насмешки со стороны племянницы, Фионы Тауэрс. Похоже, она постоянно поминала наше «чудодейственное лекарство» — ее слова, — притворяясь, будто шутит, намекала, что Чарли не очень-то понравится то, каких дров наломали ребята из «К.Эвери», и что однажды кое-кто собирается вставить палку в колеса АК-3.

— Мадам, звонит мистер Фейнер.

— Спасибо, Бэнкс.

Луиза вздохнула от удовольствия, что Ян позвонил ей. В течение нескольких последних недель, читая о проблемах, возникших у него с АК-3, она хотела сама ему позвонить, но не осмелилась. Она с надеждой взяла трубку, рассчитывая, что он снова предложит встретиться, и зная, что непременно согласится.

— Ян, как поживаешь?

— Это не Ян. Это Виктор Фейнер, брат, который видит тебя насквозь, подлая, опасная женщина. Сейчас ты зашла чересчур далеко…

— Одну минуту! Объясните, пожалуйста, о чем вы говорите?

Виктор Фейнер! Она не могла поверить, что Виктор Фейнер посмел позвонить ей, человек, который многие годы никогда не упускал случая продемонстрировать свою ненависть посредством злобных нападок в прессе.

— Я говорю о заговоре, который ты замыслила со своей приемной дочерью. Мне не надо было говорить, что глупая маленькая потаскушка хвасталась своему дяде, Чарльзу Тауэрсу, еще одному мужчине, которому ты пыталась сломать жизнь, о ваших планах сокрушить нас.

От злости у нее задрожал голос.

— Планах? Вы ошибаетесь, мистер Фейнер, если…

— Нечего называть меня «мистер Фейнер». Я предупреждаю тебя, я сыт по горло твоими гнусными махинациями во вред моему брату. Он, возможно, слишком глуп, чтобы понять, кто ты есть, но я это вижу слишком хорошо. — Виктор явно все больше выходил из себя. — Это мое официальное предупреждение, мадам Высочество и Величество, что намерен отомстить и вышвырнуть тебя обратно в сточную канаву, где твое настоящее место. Это не праздные…

Луиза тихо положила трубку. Ей казалось, что она спокойна, но руки у нее дрожали. Угроза отомстить от Виктора Фейнера? В его словах выплеснулась вся ненависть, накопившаяся за много лет. Она помнила, как впервые познакомилась с ним за скудным ленчем в Лондоне. Он тогда еще ясно дал понять, что она ему не нравится, но угрозы отомстить? Она никогда не слышала столько ненависти в голосе человека, даже в голосе Бенедикта, когда он приходил в неистовую ярость.

«Твоя приемная дочь хвасталась своему дяде, другому мужчине, которому ты пыталась сломать жизнь, о ваших планах сокрушить нас». Она так долго сдерживала свои чувства, что теперь могла думать о Чарльзе, не испытывая желания заплакать. Она могла также отрешиться от мыслей о Наташе и Чарльзе. По крайней мере, она так думала. Но самое главное, она должна докопаться до сути того, что имел в виду Виктор.

Как будто ее и без того не подстерегали опасности на каждом шагу. Только вчера она прочитала подтверждение, что Стивен Холт, «самый преуспевающий неформальный биограф в мире», получил аванс в размере двух миллионов долларов и должен написать историю ее жизни. Уже были опубликованы две-три второсортные биографии, полные полуправды и откровенной лжи, биографии, благополучно похороненные на книжных полках. Но Холт — иное дело. Конечно, отдел информации «Луизы Тауэрс» запретил в обычном порядке всем служащим оказывать ему содействие, но всем было хорошо известно, что репутация Холта явилась следствием не столько его художественного мастерства, сколько умения проникать в святая святых личной жизни; он написал о семье Агнеллис, семействе Меллонс, и — его самый последний триумф — потрясающую книгу о короле Испании, которая распродавалась миллионными тиражами.

Существовала еще и более непосредственная угроза со стороны Дестины, вечно хвалившегося предложениями из Голливуда, если ему перечили; а недавно его зависть была распалена шумихой, поднятой вокруг имени нового итальянского модельера — Армани, который только что с огромным успехом продемонстрировал свою коллекцию на Западном побережье.

Еще не оправившись от потрясения, Луиза направилась в свою туалетную комнату, чтобы приготовиться к самому важному моменту, ожидавшему ее сегодня: встрече с адвокатами и Киком в зале заседаний правления, где он узнает до мельчайших подробностей свое будущее, тщательно спланированное для него дедом, ее мужем Бенедиктом Тауэрсом, человеком, предавшим ее. Она содрогнулась при мысли, что Стивен Холт расскажет всему миру, как слепо она доверяла мужчине и как мало знала на самом деле. Она терпеть не могла опаздывать, но ее силы иссякли. Она упала в свой шезлонг и, поглаживая гладкую шерстку Голубой Пудры, попыталась собраться с духом.

Дату назначили Грегори Филлипс и Эшли Фоксвелл, два душеприказчика Бенедикта. «Пора», — сказал ей месяц назад Филлипс с обычным своим выражением смертника, отправляющегося на казнь. Она ждала этого. Почему-то она думала, что сама назначит день, но, наверное, Бенедикт как всегда оказался прав: женщины, часто говорил он, понимают они это или нет, откладывают решения, которые подсознательно не хотят принимать.

Слава Богу, все единодушно согласились, что Фиона не будет присутствовать на встрече или на ленче после нее — из-за длинного списка прогулов и ее явного нежелания работать полный день в компании. Кик должен взять на себя ответственность и обсудить с сестрой, хочет она в будущем остаться в «Луизе Тауэрс» или нет.

По дороге в офис Луиза попыталась выбросить из головы обвинения и угрозы Виктора Фейнера, но они назойливо занимали ее мысли. Неужели это судьба? Фиона, работавшая на другом этаже, пользовавшаяся другим блоком лифтов, догнала ее в вестибюле.

Ее лицо раскраснелось и сияло от восторга, но Луиза похолодела от ее слов.

— Разве не замечательно, все эти жуткие статьи в газетах об АК-3? — Выражение лица Луизы заставило ее замолчать. — Что-то не так?

— Да, кое-что не так, совсем не так, — мрачно отозвалась Луиза. — Пожалуйста, позвони моей секретарше и запишись ко мне на прием во второй половине дня.

Фиона не ответила, но с разгневанным видом прошествовала к своим лифтам.

И снова у Луизы дрожали руки; день начинался неважно, хотя она надеялась, нет — молилась, чтобы сегодня обошлось без эмоциональных стрессов. В роскошной ванной комнате, примыкавшей к кабинету, она подошла к «правдивому» зеркалу у окна, тому, у которого она в течение многих лет лично перепробовала столько изделий «Луизы Тауэрс». Ее кожа была замечательно гладкой; она никогда не делала подтяжку лица, хотя «Нэйшнл Инкуайрер» напечатал вымышленный «отчет» об ее секретном пребывании в одной из самых известных клиник косметической хирургии в Бразилии.

Как мало правды показывало «правдивое» зеркало, о котором столько написано. Ее отражение соответствовало тому, что видел весь мир: женщину определенного возраста с гладкой, красивой, оттенка слоновой кости кожей, трагическими черными глазами и — единственное подлинное изменение в ее внешности — зачесанными наверх темно-каштановыми волосами; они имели более мягкий оттенок, чем ее натуральные, иссиня-черные, слегка обесцвеченные отдельными прядями, чтобы скрыть седину у висков.

Но одно дело, — как она выглядела, и другое, как чувствовала себя, а это не всегда совпадало. Сегодня она чувствовала себя, словно беззащитная, ранимая девушка, какой она была в двадцать с небольшим лет в Швейцарии, когда ее впервые унес порыв безудержной страсти Бенедикта Тауэрса.

Одинокая и испуганная, Луиза набрала в легкие побольше воздуха, расправила плечи и вышла в коридор, направляясь в зал заседаний, где ее уже ждали Филлипс и Фоксвелл. Появился Кик, сдержанный и довольный. Может, ему уже сказали, по какому поводу они собрались? Какая разница, даже если он знает? Она должна признать, Кик много делал для компании. Он не был гением и, не родись он Тауэрсом, вероятно, никогда не стал бы главным исполнительным директором, но он и не разорит компанию.

Оба адвоката словно воды в рот набрали, когда все расселись вокруг маленького стола у окна. И тогда Луиза взяла инициативу в свои руки. Внимательно посмотрев на Кика, она сказала:

— Твой дед, Бенедикт Тауэрс, дал мне редкую возможность в 1954 году, основав косметический салон, который я хотела открыть, и так появился на свет первый «Институт Луизы Тауэрс».

Адвокаты с опасением посмотрели на нее, недоумевая, к чему она ведет речь. Луиза на мгновение накрыла своей рукой руку Кика.

— Под руководством Бенедикта Тауэрса из маленького желудя, как вы говорите по-английски, вырос могучий дуб — компания «Луиза Тауэрс». — Она не готовила заранее ни слова из своей речи, но импровизировала легко, без запинки. — Поскольку больше всего твой дед хотел, как хотела и хочу я, чтобы тот дуб высился под сенью фамилии Тауэрс, он составил план, предопределив будущее компании, и этот план мистер Филлипс сейчас прочтет тебе.

Если бы Филлипс был склонен к бурному проявлению чувств, Луиза не сомневалась, он расцеловал бы ее. Вместо этого он подарил ей одну из своих скупых, застенчивых улыбок, выражая полное одобрение, перевернул несколько страниц документа, который она знала наизусть, и приступил к чтению.

Не было никаких сомнений, Кик не знал и даже не мечтал услышать то, что сообщал ему сейчас Филлипс. Слезы навернулись ему на глаза, когда адвокат закончил:

— …При условии, что он будет соответствовать определенным требованиям, основное из которых — не менее пяти лет удовлетворительной работы в компании до своего тридцатилетия.

Кик вытер рукой глаза и откашлялся. Он вскочил и крепко обнял Луизу, а потом сказал:

— Я потрясен. Ты понимаешь? Потрясен! Я никогда не ожидал ничего подобного и… и… Могу только сказать, я полагаю, принимая во внимание, что обязательный пятилетний срок уже прошел, вы… вы решили сказать мне об этом сейчас потому, — он попытался засмеяться, — что мои характеристики в порядке. Да?

— Да, — ответил Фоксвелл, хотя Кик вопросительно смотрел на Луизу. — Как ты только что слышал, такие же требования по условию завещания твоего деда предъявляются твоей сестре Фионе и кузине Зое. Что касается Фионы… — Фоксвелл повернулся к Луизе.

Она ответила, не задумываясь:

— Думаю, Кик, ты согласишься со мной, суду присяжных еще надо посовещаться, учитывая работу Фионы в компании. В надлежащий момент ты сам возьмешься объяснить ей ее прерогативы при условии, что она оправдает надежды своего деда.

Ленч проходил в напряженной обстановке, но, к счастью, быстро закончился; они мало говорили об окончательной смене власти, и гораздо больше об ужесточении политики Комиссии по контролю в отношении патентных заявок косметических фирм и проблемах «К.Эвери» с АК-3.

Когда юристы ушли, Кик проводил Луизу до ее кабинета.

— Я до сих пор не могу поверить, — сказал он. — Очевидно, я должен поблагодарить тебя, Луиза. Должен сказать, я никогда не надеялся на такое и никогда этого не забуду.

Как далек он был от правды, но в минуту божественного откровения в зале заседаний она вдруг поняла, что должна заставить Кика поверить, что идея принадлежит ей в той же степени, что и Бенедикту; она надеялась, что это единственный путь сохранить свои позиции.

Она улыбнулась своей загадочной улыбкой, так хорошо ему знакомой, и ответила:

— Я знаю, ты меня не подведешь.

— Агенты — самая важная составная часть Голливуда, — разглагольствовал человечек, похожий на воробья, с большим носом и в огромных очках в роговой оправе, достаточно громко, чтобы его слышала компания людей, с нескрываемым благоговением ловивших каждое его слово. Дестина, не упускавший ничего, из-под полуопущенных век видел, как продюсер крупного калибра, которого он надеялся встретить сегодня здесь, решительно направляется к воробышку.

Дестина смачно потянулся, подняв руки вверх, играя мускулами, зная, что продюсер — опытный коллекционер племенных жеребцов — обязательно заметит его складную фигуру, бархатистый золотой загар и части тела, откровенно подчеркнутые черными плавками-бикини. Он набросил соответствующего цвета хлопчатобумажную рубашку, настолько тонкую, что она казалась почти прозрачной, и ленивой походкой присоединился к группе, окружавшей воробья.

— Он контролирует… э-э… пятьдесят процентов звезд, актеров, директоров и сценаристов, так что вам лучше вести себя очень и очень хорошо с Майком Овицем. Он говорит, что я — его идол, и одно это делает его милым парнем.

Раздались одобрительные возгласы, и точно так же, как набегавшие на берег волны непрерывно меняли песчаные узоры на пляже Малибу, так в течение последующих сорока минут или около того изменялась конфигурация групп на просторной террасе. Люди приходили и уходили, компания воробышка распалась на две части, потом на три, пока Дестина не занял именно ту позицию в общей схеме, какую хотел: он сидел в одном из многочисленных полотняных бирюзовых шезлонгов, на сей раз уютно устроившись рядышком с продюсером, который вблизи оказался более волосатым, чем ожидал Дестина.

— Я слышал о тебе от Жан-Франсуа. Ты Дерри Дестина, не так ли? Очень своеобразен, как я слышал, даже по меркам современных свободных нравов.

Дестина улыбнулся одной из своих самых зловещих улыбок.

— Никто из тех, кто действительно меня знает, не стал бы называть меня Дерри. Меня никогда не называли Дерри, даже в старые времена, когда я был известен исключительно своим своеобразием — только Дереком Дестиной. Сейчас я Дестина, известный больше своим, — он засмеялся, как он надеялся, вызывающе, — опытом и знаниями.

Продюсер, запустивший подряд три кассовых хита, переместил босую ногу ровно настолько, чтобы коснуться босой ноги Дестины.

— Да, вижу, — сказал он с едва заметным гнусавым выговором выходца со Среднего запада. — Достаточно большой опыт, чтобы покрывать лаком ногти на ногах. Какой это оттенок, стыдливый лубрикант «Луизы Тауэрс»?

В его тоне проскользнула некая издевка, возмутившая Дестину, но он не показал этого.

— Touche, — сказал он, беззаботно рассмеявшись.

Итак, продюсер экстра-класса решил, что он какая-то паршивая мелкая сошка из косметической компании, так? На секунду он задался праздным вопросом, понимает ли кто-нибудь на фабрике грез, сколько можно сделать денег в косметическом бизнесе, сколько он получает дивидендов благодаря невероятному успеху духов «Д»?

Когда легкий бриз Тихого океана пошевелил волосы Дестины, продюсер неуловимым движением подвинулся ближе, и они сидели теперь бок о бок, откинувшись на спинку двойного шезлонга.

— Я дразню тебя, — признался продюсер голосом пай-мальчика, ни на миг не обманувшим Дестину. — Я видел твои работы. Очень интересно, талантливо. Полагаю, ты знаешь, что я подумываю о повторной экранизации «Волшебника из страны Оз».

Неужели! Мысли Дестины пустились вскачь. Он даже не мечтал, что продюсер так скоро коснется темы, которую он горел желанием обсудить, фильм, который, как недавно объявил журнал «Верайети», даст ведущему дизайнеру, работавшему на картине, признание, каким пользовались дизайнеры в пору расцвета Голливуда. Если он получит контракт, то это, в дополнение к его прочим работам, претендующим на известность, может сделать его самым знаменитым дизайнером в мире, и он сможет вести такой образ жизни, какой всегда хотел, как Лагерфельд и Сен-Лоран с их дворцами и придворными, а не быть на побегушках у хваленых карьеристов типа мадам Тауэрс с ее занудными, ограниченными внуками. Ему внезапно и непреодолимо захотелось снежка[7].

Продюсер положил руку, покрытую светлыми волосами, ему на колено.

— Я хотел бы как-нибудь обсудить это с тобой. Когда сможешь сбежать от губной помады…

Прошел месяц с тех пор, как Луиза и адвокаты сообщили Кику невероятную новость, что в день своего тридцатилетия он станет боссом и владельцем косметической компании «Луиза Тауэрс». Потребовалось время, чтобы полностью осмыслить случившееся. К тому же у него был полон рот хлопот с Фионой, последовавшей за своим приятелем в Лондон только для того, чтобы вернуться с разбитым сердцем, когда он, по-видимому, жестоко бросил ее; ситуация осложнялась еще тем обстоятельством, что Луиза и не подозревала ее в распространении слухов, призванных разрушить надежды «Эвери», связанные с АК-3.

Кроме того, перед ним стояла еще более тяжелая задача — уговорить Дестину возобновить контракт. Если бы его срок истекал только в 1991 году, когда руководство компанией полностью перейдет к нему, Кику. Юристы сказали ему, что бессильны помочь. После ухода Норриса Луиза одна имела решающий голос до 1991 года, а она без обиняков дала понять, что сыта по горло вспышками гнева и угрозами Дестины, что если он не согласится на ее условия, она более не желает терпеть его. Откровенно говоря, Кику тоже не нравилась позиция Дестины, но он относился к модельеру совершенно иначе.

По мнению Кика, в мире не было таланта такого масштаба, как талант Дестины, за исключением, возможно, Лагерфельда, но их конкуренты полностью взнуздали и захомутали того вплоть до двадцать первого века. Ну, почему Луиза этого не понимает?

И вот, из-за последней ссоры Дестины с Луизой он, Кик, должен сам ехать и наводить мосты за спиной Луизы, умолять и давать суперзвезде слово, что если Дестина соизволит возобновить контракт на условиях Луизы сейчас, в 1991 году он будет в состоянии щедро вознаградить дизайнера за ожидание.

Кик взглянул в зеркало и зачесал назад свои непокорные волосы. Ему не нравилось, как он выглядит. Сколько бы он ни работал, согнать лишний жирок с талии не удавалось. Дестина посоветовал ему воспользоваться новейшим достижением косметической хирургии, называвшимся липовысасыванием, чтобы избавиться от складок на поясе, но это явно не для него. Не впервые Кик пожалел, что не обладает хотя бы малой толикой внешнего лоска Дестины, как будто не стоившего ему никаких усилий. И еще он делал работу такой интересной. Каким-то образом в течение ближайших нескольких часов он должен заставить Дестину понять не только, как высоко Кик ценит его, восхищается им и хочет походить на него, но и в том, что если он наберется терпения и подождет, пока Кик очутится на коне…

Зазвонил внутренний телефон, оповещая, что его «первая проблема» поднимается к нему в квартиру. Кик был потрясен, когда увидел сестру.

— Сестричка, ты выглядишь… — Он оборвал себя. Он никогда не знал, что говорить женщинам. — Сюда, давай я возьму твое пальто. Я как раз собирался открыть бутылку твоего любимого «Домен Отт». Идет?

— Нет, я отказалась от спиртного, — мелодраматично заявила Фиона. Она бросилась на диван.

— Да? Интересный поворот событий. И чем он вызван?

— Я та-а-а-к несчастна, Кик.

Кик обнял ее рукой за плечи.

— Он не стоит этого, Фиона, таких, как он — пруд пруди.

Она сидела вполоборота и не смотрела на него; он повернул к себе ее лицо и сказал сурово:

— Луиза сказала мне…

Фиона попыталась увернуться от него, но Кик притянул ее назад.

— Только послушай. Луизе позвонил брат Фейнера — кажется, его зовут Виктор, большая шишка из отдела научных исследований и новых разработок у «Эвери». Похоже, они были знакомы в незапамятные времена. Он недвусмысленно угрожал ей, обвинил в том, что она затеяла всю эту возню в прессе. И она стала разбираться что к чему. — Кик горестно покачал головой. — Сестричка, ты действительно замешана в этом деле. Луиза знает о твоих намеках и частных интервью, которые ты давала стервятникам из газет.

Фиона принялась плакать, но Кика это не обескуражило. Он привык к подобным сценам.

— Послушай меня, Фиона, я люблю тебя. Я попросил тебя прийти сегодня днем потому, что собираюсь подарить тебе хороший шанс. Я хочу, чтобы ты поняла: ты уже взрослая.

Поскольку она ощетинилась, он вкратце начал рассказывать ей то, что узнал от Луизы и адвокатов, не умолчав и о малоприятном обстоятельстве — все до единого в компании уверены, что с тех пор, как она начала работать в «Луизе Тауэрс» четыре года назад, пользы от нее было не больше, чем от пустого места.

По мере того, как Кик говорил, ее щеки розовели. Она выпрямилась; она смеялась над его самоуничижительными замечаниями; она улыбалась и наконец сказала:

— О, Кик, как это чудесно. Почему ты мне раньше не сказал? Ты имеешь в виду, что станешь настоящим большим боссом через два года, а я, если постараюсь, смогу стать членом правления и получить долю акций и действительно, — она завизжала от восторга, — принимать решения?

— Да, но только если ты постараешься и будешь работать, как проклятая, а не тратить время на второсортных мужчин, кровососов, которые за версту чуют богатую девочку. — Он намеренно употребил выражение своего деда, и Фиона поняла это. — Адвокаты предоставили мне право решать: можно ли доверить тебе такую ответственность и когда, и, поверь мне, — он говорил медленно, подчеркнуто многозначительно, взвешивая каждое слово, — как бы я ни любил тебя, я не хочу видеть тебя в числе руководителей компании до тех пор, пока ты не докажешь мне упорным трудом, что ты готова внести посильный вклад в наше общее дело.

Увидев удрученное выражение ее лица, Кик встал и сказал со слабой улыбкой:

— Так что, открывать «Домен Отт»?

— О, да-да, Кик.

Этот просительный тон ему тоже был хорошо знаком и нисколько его не тронул.

— И каков же ответ, Фи? Упорный труд или трудное счастье?

— Кик, обещаю, я не подведу тебя. Работать на самих себя — совершенно другое дело.

— Что ж, тут двух мнений быть не может.

Пока он разливал вино по бокалам, Фиона вынула пудреницу и подкрасила губы.

— Я выгляжу чудовищно, — констатировала она, — но как сестра только что избранного президента обещаю исправиться. Да я уже себя чувствую другим человеком. Нет ничего приятнее, чем знать, что нам открыт путь к власти, знать, что все-таки настал конец игу Луизы. Странно, что Стивен Холт по-прежнему интересуется ею, когда она вот-вот уйдет.

— Эй, подожди-ка. Я ничего не говорил о том, что Луиза уходит из компании. Начнем с того, что она нужна компании. Кто такой Холт? Тот тип, который хочет написать о Луизе книгу? — Прежде, чем Фиона успела ответить, Кик заметил мрачно: — Надеюсь, ты с ним не ведешь разговоров?

Фиона отмахнулась от него.

— Не о чем беспокоиться. Я на днях встретила его на одной вечеринке, но меня все предупреждали, что он опасен. — Она метнула на Кика озорной взгляд. — Хорош собой, однако…

— Фиона!

— Нет, послушай, дорогой, любимый братец… — Фиона скромно скрестила ноги. — Так вот, я должна кое-что рассказать тебе, нечто, что, возможно, тебя удивит. Ты знаешь, что компания «К.Эвери» однажды, а, может, даже дважды делала Луизе предложение, отказаться от которого у большинства нормальных людей просто не хватило бы сил, много-многомиллионное предложение?

— Принять на себя руководство компанией?

— Именно, — сказала Фиона сухим, деловым тоном. — Дядя Чарльз каким-то образом узнал о предложении, а когда спросил у Яна Фейнера, правда ли это, тот признал, что да, и более того… — Она сделала паузу для пущего эффекта. — Дядя Ч. говорит, что Фейнер по-прежнему заинтересован, так как считает, что союз одного из самых крупных и престижных имен в мире косметики и невероятно успешного на массовом рынке бизнеса «Наташи» составит великолепную партию, обе стороны получат поддержку их мощной швейцарской фармацевтической научно-исследовательской лаборатории. Мне кажется, вполне разумное предложение, но почему Луиза не приняла его раньше?

— Потому, что не могла, потому, что дед хотел, чтобы компания оставалась в руках Тауэрсов. Вот поэтому он оставил ее мне, нам в качестве доверенной собственности.

— Да-а, наверное, ты прав. Приятель, она, наверное, чуть с ума не сошла, когда узнала об этом.

— Не думаю. Она сказала, они вместе с дедом приняли решение передать мне руководство.

Фиона саркастически рассмеялась, но Кик не обратил на нее внимания.

— Однако в будущем нам все это может здорово пригодиться, если все, что ты сказала, — правда. Из этого ничего бы никогда не вышло, пока Луиза оставалась на посту, из-за ее отношений с Наташей, но меня лично работа с Наташей не смущает. Забавно, Фи, но недавно в связи со всеми этими делами у меня возникла необходимость обратиться к дяде Чарльзу за советом. Возможно, после того, как ты мне все рассказала, я снова с ним встречусь. — Кик откинулся назад, поигрывая бокалом с вином. — Мультимиллионы, да? Интересно, подразумеваются при сделке какие-нибудь менеджерские контракты? Я бы не возражал против таких денег плюс, скажем, десяти- или даже пятилетний гарантированный контракт, чтобы помочь им руководить их первой престижной косметической компанией. Без сомнения, это выглядит гораздо привлекательнее, чем непочатый край нудной работы, который я вижу для себя в перспективе сейчас.

— Ой, Кик, обязательно повидайся с дядей Чарльзом. Это было бы просто замечательно. Семья Тауэрс снова вместе…

— Тем не менее я не хочу видеть Наташу. Я пока не готов к этому, поскольку неизбежно придется лгать Луизе, — Кик налил еще вина. — Запомни, Фи, ничего не может произойти раньше, чем через два года. Мы должны сидеть тихо весь девяностый год и большую часть девяносто первого. К тому времени, кто знает, не захочет ли нас купить какой-нибудь другой большой конгломерат — добавить еще мульти к мульти, чтобы составить конкуренцию «Эвери». — Кик мельком взглянул на часы. — О, Боже, Фиона, я говорил тебе, что мне нужно уйти. Извини, киска, но я уже опаздываю.

— Свидание? — лукаво спросила она.

— Можно и так сказать. Нет, хотелось бы, но увы. Именно это я имел в виду, когда говорил о нудной, тяжелой работе. Я должен попытаться уговорить Дестину подписать контракт по меньшей мере еще на два года. Луиза больше не хочет этим заниматься.

Фиона нарочито содрогнулась, и он добавил:

— Ладно, он, конечно, сплошная боль сама-знаешь-где, но еще и самый талантливый парень тут у нас.

— Это единственное, в чем я согласна с Луизой. Я его не выношу. — Фиона еще раз театрально вздрогнула.

— Ну, ты в меньшинстве. Он не только делает нам превосходную непрерывную рекламу, клиенты обожают его, и он может продать что угодно, к чему приложил руку. Даже Даги, который его ненавидит, признает, что он гений.

— Так в чем же проблема?

— Он хочет тонну денег и намного больше того, что называет «свободой».

По дороге к пентхаусу на Парк-авеню, новой квартире Дестины, со знаменитой витой лестницей, которая вела в закрытый сад на крыше, где можно было находиться в любую погоду, Кик упивался мыслями о том, что его ждет в 1991 году. Коль скоро он получит право принимать единолично все решения, вероятно, он может обдумать предложение о передаче руководства заинтересованной компании. Он знал, что в завещании деда имелись определенные условия относительно продажи, но адвокаты намекнули, что они не являются непреодолимым препятствием. Похоже, как только он вступит в права наследства и получит решающий голос, то сможет распорядиться «Луизой Тауэрс» по собственному усмотрению, если только совет директоров не сочтет его решения опрометчивыми или слишком рискованными для будущего компании. От осознания этого кружилась голова.

Наполовину опустошив бутылку шампанского «Кристалл», сидя в неудобной позе на огромной кушетке Дестины, обитой бархатом, и тщетно пытаясь расслабиться, Кик задавался вопросом, хватит ли у него смелости доверить Дестине секрет, так как до сих пор он ничего не добился. Модельер то надменно вышагивал по комнате и дулся, то восседал, храня величественное и нерушимое молчание, то наклонялся вперед, хватая Кика за руку, и признавался, что восхищается им больше, чем кем-либо на свете, за исключением, возможно, знаменитого голливудского продюсера, который предлагает Дестине «достать и доставить в Калифорнию Луну, звезды и Солнце, чтобы он только согласился работать в картине «Волшебник из страны Оз».

— Видишь ли, мой дорогой Кик, Кристофер Тауэрс. — Кику нравилось правильное английское произношение Дестины, четко выговаривавшего каждый слог. — Не то, чтобы я чувствовал, что меня недооценивают. Я знаю, что замечательная леди, которая приходится тебе неродной бабушкой и приемной мамой — у вас, американцев, так все сложно устроено, — вос-хи-ще-на успехом моих духов «Д», но ничего, ни единого слова не было сказано о духах «Е», следующих в коллекции! Такая прискорбная инертность. А потом еще эти вуль-гар-ные люди из отдела маркетинга, которые аб-со-лют-но ничего не смыслят в моде.

Дестина налил себе бокал минеральной воды из графина зеленого бристольского стекла с серебряным колечком с надписью «Перье» на тонком горлышке и, не дожидаясь ответа, печально спросил:

— Разве можно осуждать меня за то, что я испытываю разочарование, дорогой Кик?

Кик не мог. Напротив, приходилось согласиться со всем, что говорил Дестина. Все его претензии были совершенно обоснованы. И сейчас, только что в полной мере осознав, какое будущее ему уготовано, Кик хотел помчаться в офис, немедленно вызвать свою секретаршу и диктовать и рассылать по всем инстанциям директивные документы, приказывая отделу маркетинга предоставить Дестине равные права определять генеральную линию развития как в области моды, так и в косметическом бизнесе. Почему этого не сделали раньше? Почему Дестине не выделили штат подчиненных, который он выпрашивал месяцами?

Слушая Дестину в течение часа, Кик понял, что необходимо обсуждать не только возобновление контракта Дестины, но и требовать подобающего отношения к нему — как к бесценной звезде.

Когда Кик, постепенно утрачивая ясность мыслей, клялся созвать срочное совещание, понравится это Луизе или нет, прелестный — по-другому и не скажешь — чернокожий мальчик бесшумно скользнул в комнату сначала с вазочкой аппетитно выглядевшей икры и блюдом тоненьких, как вафли, тостов, затем вышел и вернулся несколько секунд спустя с серебряной вазочкой, наполненной веществом, напоминавшим тончайший белый тальк, и замысловатой восточной подставкой с несколькими изящными ложечками.

Заметив, что Кик наблюдает за чернокожим юношей, неторопливо шествовавшим к двери, Дестина улыбнулся, как сказала бы Луиза, улыбкой маркиза де Сада.

— Красавчик, не правда ли? Это мой последний слуга, Джон, — он хочет стать моделью. Возможно, я дам ему работу на побережье.

— На побережье? — тупо повторил Кик. — Мне казалось, ты говорил, что еще не принял решения. Именно поэтому я приехал уговорить тебя остаться у нас.

Дестина наклонился, взял одну из ложечек, покрытых искусной резьбой, и, зачерпнув щепотку порошка, высыпал его себе на запястье.

— Луна и звезды. — Он будто разговаривал сам с собой. Он обаятельно улыбнулся Кику. — Чего бы тебе хотелось, мой друг? Каспийского жемчуга или хлопьев чистейшего снега с Саргассова моря?

Снег? Значит, слухи, ходившие в офисе, — правда. Дестина сидел на кокаине. Кика это не шокировало. В какой-то мере он даже был восхищен, что пристрастие Дестины к кокаину явно не влияло отрицательно на его работу.

Он смотрел, как Дестина поднес к носу руку и глубоко вдохнул, закрыв глаза, потом открыл их, темные, блестящие, и пристально посмотрел на Кика. На мгновение Кик почувствовал искушение. Это не причинит вреда; он верил, что это будет восхитительно, но… но… Он был слишком озабочен своей миссией убедить Дестину возобновить контракт на условиях, которые примет Луиза.

Когда Дестина насыпал еще толику порошка на запястье и предложил гостю, Кик покачал головой.

— В другой раз. Не сегодня. Как я могу успокоиться, когда ты говоришь, что хочешь уйти от нас?

— Но я получил предложение, от которого, как вы говорите, совершенно не в силах отказаться. — На сей раз Дестина тихо пропел слова. — Луна, звезды, Солнце…

Второй раз за несколько часов Кик слышал фразу «не в силах отказаться».

— Подожди, Дестина, — горячо попросил он, — пожалуйста, подожди принимать решение. Я не могу сказать тебе всего сегодня, но если ты согласишься на условия Луизы и подпишешь новый контракт еще на два года, обещаю, ты не пожалеешь. Я готов дать тебе письменные гарантии, что через два года буду в состоянии поспорить с любым предложением.

По мере того, как Кик говорил, он осознавал со смутной болью, как ему будет недоставать Дестины. Дестина привносил в его жизнь блеск и новые стимулы, и между ними только-только начали устанавливаться личные отношения. Мысль, что тот может уйти, была невыносимой.

Капли дождя застучали в окна пентхауса. Дестина лениво поднялся и задернул плотные бордовые занавеси, отгородившись от ненастья. Он стоял, повернувшись лицом к Кику, скрестив руки на груди, гордый и надменный.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Будь добр, объясни.

— Я не могу, ты должен просто поверить мне.

Дестина отчужденно посмотрел на него.

— С какой стати?

Прежде, чем Кик успел ответить, Дестина очутился рядом с ним на кушетке. Он погладил Кика по плечу. Кик хотел было отодвинуться, но побоялся оскорбить его.

— Поверь мне, — тихо повторил он.

Дестина продолжал все более настойчиво и смело гладить его. Наконец он приблизил губы вплотную к уху Кика. Его дыхание приятно защекотало кожу, когда он прошептал:

— Я дам тебе знать утром.

— Где Дестина? — спросила Луиза, хотя уже знала ответ. Она хотела, чтобы Кик осознал, насколько безответственным стал Дестина и как невероятно трудно с ним теперь работать.

Почему Кик краснеет? Беспокойство Луизы усилилось, когда она заметила, как Кик оглядывает сидящих за столом, словно рассчитывая найти среди них Дестину. Он что, знал ответ? Или он был смущен отсутствием Дестины, понимая, как и все остальные, что явка на совещание была «обязательной», поскольку на повестке дня стояло обсуждение программы юбилейных мероприятий в связи с двадцать пятой годовщиной первой «Башни Здоровья» и водного косметического курорта.

Луиза посмотрела прямо на Даги, зная, что ему доставит удовольствие поведать старшей административной группе за столом то, что он рассказал ей утром по телефону.

— Он был вынужден уехать. — Даги иронически скривил губы. — По делам государственной важности.

— Делам государственной важности?

Кик выглядел одновременно и оскорбленным и озадаченным. Луиза вздохнула с облегчением. Он, видимо, ничего не знал.

— Что это значит?

— Случайно, — сказал Даги с самодовольной ухмылкой, — мне посчастливилось узнать, хотя мистер Дестина считает, что не обязан никому отчитываться. Он отправился в Голливуд, чтобы оказать помощь в подготовке к королевскому визиту. — Даги вздернул брови. — Правда, высоких особ из мелкого королевства, но мне удалось выяснить, использовав личные связи на фабрике грез, что мистер Дестина превращает весьма непрезентабельный особнячок на Беверли-Хиллз в страну Оз.

У Кика был такой вид, словно он получил удар в солнечное сплетение.

— Оз? Что значит эта чертовщина? — проворчала Ди Поссант.

Луиза легонько стукнула по столу. Одного раза было достаточно, чтобы привлечь всеобщее внимание.

— Полагаю, это значит, что мистера Дестину не интересует наша двадцать пятая годовщина, но мы собрались здесь именно по этой причине. А теперь, Ди, я хотела бы услышать твои планы относительно поставок ассортимента юбилейных товаров в магазины и Институты…

Совещание продолжалось до конца дня, причем возмутительное отсутствие Дестины больше ни разу не упоминалось. Только Кик почти не принимал участия в обсуждении. Большую часть времени его мысли витали далеко-далеко отсюда. Он редко чувствовал себя таким жалким и обманутым. Хотя он неуклюже уклонился от объятий Дестины, тем не менее пребывал в полной уверенности, что нравится Дестине, и очень, и что их деловые отношения теперь будут подкреплены личной дружбой, а оказалось, тот с самого начала знал наверняка, что не появится на крайне важном совещании, что улетает, чтобы сделать одолжение продюсеру «страны Оз», изготовителю Луны, звезд и планеты Земля.

Если Дестина не вернется в ближайшее время, должен ли он поехать вслед за ним на Западное побережье и посмотреть, что привлекательного нашел Дестина в Голливуде? В конце концов едва ли он может позволить себе потерять работу сейчас. Ему нужно всего лишь продержаться на плаву до 1991 года.

Кик поймал на себе внимательный, укоризненный взгляд Луизы. Когда Луиза, по обыкновению безапелляционно, отвергла идею преподнести сюрприз во время юбилейного торжества, представив какую-нибудь знаменитость или топ-модель как новое «лицо» компании, Кик заговорил несвойственным ему прежде авторитетным тоном.

— Я думаю, ты совершаешь ошибку, Луиза.

Он сам был поражен твердостью своего голоса, впрочем, как и все остальные, сидевшие за столом. Никто не возражал Луизе в подобном тоне, а он — тем более, хотя ему приходилось следить за собой, чтобы обращаться к ней уважительно.

— Речь не о том, какое значение имеют Лайрик Мастерс для «Наташи» или Изабелла Росселлини для «Ланкома». Топ-модели становятся национальными суперзвездами. Сейчас молодые покупатели копируют их точно так же, как их матери копировали кинозвезд. Чтобы привлечь это молодое поколение, нам следует серьезно заняться поисками своей собственной модели.

Он знал, что подражает Дестине и даже пользуется теми же выражениями, что и Дестина, но, с другой стороны, Кик полностью с ним согласен. Им необходимо найти новое «лицо», а если Луизе это не нравится… ну, тогда… В своем унынии он тешил себя воспоминаниями о том, что Фиона говорила ему накануне вечером о предложении «К.Эвери» купить компанию.

Луиза спокойно ответила:

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, Кик. Но, к несчастью, я с тобой не согласна. Женщины никогда не покупали нашу косметику только потому, что известная особа заявляет, будто пользуется ею, — хотя многие знаменитые особы пользовались и продолжают пользоваться. Мы не нуждаемся в патронаже из вторых рук подобного рода. Наша репутация в мире косметики основана на качестве продукции и видимых результатах.

К возмущению Кика, Луиза подчеркнула, что дискуссия окончена, повернувшись к Оуэну Риллзу, новому шефу парфюмеров, которого переманили у компании «Ревлон».

— Мистер Риллз, к юбилею нам нужны новые духи.

Возмущение сменилось бурной радостью. Значит, все-таки будут духи «Е», превосходная оливковая ветвь мира для Дестины, прекрасный повод для него остаться в компании, но следующие слова Луизы ужаснули его.

— Мистер Риллз пришел к нам работать, пообещав нечто особенное. Он проводил эксперименты с новым сортом эфирных масел, экстрагированных из живых цветов. — Она улыбнулась всем присутствующим. — Как вам известно, стремительный взлет компании «Луиза Тауэрс» начался с успеха «Открытия», наших первых духов. Это будет «Открытие» номер два — опьяняющий новый аромат, специально выпущенный к юбилею. Просьба ко всем, начинайте думать над соответствующим названием.

Едва Кик открыл рот, чтобы задать вопрос, Даги Фасефф перехватил инициативу, подтверждая его худшие опасения.

— Следовательно, это будут не духи «Е», номер два коллекции ароматов Дестины? — посмеиваясь, уточнил он.

Луиза ответила бесстрастно:

— Нет. Думаю, мы доставим мистеру Дестине удовольствие обнаружить это самостоятельно.

* * *

Кристина услышала новости, когда вместе с многотысячной толпой очутилась на Юнгмановой площади. «Гусака — вон… Гусак ушел в отставку… Гусак смещен… мы свободны… мы свободны… наконец… наконец!»

Крепко сжимая руку своей лучшей подружки Радки, пела Кристина вместе со всеми, хмельная от счастья, ощущая легкое головокружение, не замечая ни снежного вихря, ни снежинок, увенчавших голову и сверкавших в волосах, словно драгоценные камни. Больше трех недель она провела вместе со всеми на улицах города, участвуя в демонстрациях, присоединяясь к бастующим, объявившим всеобщую стачку, стояла в живых цепях, блокировавших улицы; массовые движения вынудили подать в отставку сначала Милоша Якиша, коммунистического лидера политбюро, сторонника «жесткой» политики, а теперь вот это — Гусак смещен! Если только это правда — а Кристина не сомневалась, что так оно и есть, — следовательно, сбылись оптимистические прогнозы ее отца и его надежды на перемены, появившиеся с приходом к власти Горбачева и началом перестройки.

— Никогда больше не войдут к нам русские танки, чтобы держать нас в повиновении, как это было в 1968 году, — сказал отец только сегодня утром. Этот год был ненавистен ему, год, когда Наташа, его жена и мать Кристины, бросила их, а Гусак сменил Дубчека, чтобы установить самый суровый режим правления, какой люди помнили со времен нацизма.

У Кристины на глазах блестели слезы. Слезы стояли в глазах Радки и всех, кто их окружал, на лицах сияли широкие улыбки, и они во все горло кричали от радости, звонили церковные колокола, сигналили машины, и гудели пароходы на реке, чтобы отпраздновать великое событие: их любимая страна наконец получила свободу, как и вся Восточная Европа. Коммунистические режимы рассыпались, точно фишки домино, начиная с самого лета. Кажется, будто злая колдунья наконец сняла проклятие, думала Кристина.

Сейчас она маршировала в колонне по тридцать-сорок — кто знает, по сколько — человек в ряд, которая двигалась по направлению к Вацлавской площади, где скандировали другое имя: «Гавел… Гавел… Гавел…» Их доблестный, благородный герой.

Кристины не было дома много часов, и когда в конце концов она вернулась, их улица тоже была заполнена народом; люди танцевали мазурку, сигареты и пиво передавали по кругу, как будто уже наступило Рождество, до которого оставалось еще две недели. Даже ее отец воодушевленно разговаривал с соседями на улице, без костылей и ни на кого не опираясь. Когда девушка вбежала в прихожую, она едва не столкнулась с бабушкой, спешившей навстречу, на щеках ее горели два ярких пятна.

— Ой, Кристина, Кристина… — Она зарыдала. — Ты опоздала, только что звонила твоя мать… нет-нет, прости, я хотела сказать — твоя тетя Людмила… я хочу сказать, Луиза. Она приезжает домой… она летит домой на первом же самолете…

Но Луиза не полетела в Прагу на самолете. Она решила, что должна ехать на машине, медленно, с чешским шофером или кем-то, кто знает страну, чтобы насладиться видами и звуками, почувствовать всем сердцем свою родную страну, чтобы приглушить боль, которую, она была уверена, ощутит, вернувшись назад после сорока лет отсутствия. Сможет ли она вынести это испытание? Она не знала. Она знала только одно: с тех пор, как услышала по телевидению о перевороте, который американская пресса называла чешской «бархатной революцией», ее больше ничто не волновало, кроме возвращения домой. Ее не трогало озлобление Кика в связи с ее твердой позицией по отношению к Дестине; ее даже не огорчило известие, что на уик-энд Кик ездил навещать Дестину на Малибу, или заносчивость и наглость Фионы, предложившей ей выкупить у них компанию!

Все это не имело никакого значения, она хотела только одного — снова обнять свою мать и уговорить ее поехать с ней в Америку, чтобы заботиться о ней до конца жизни. И если Петер и Кристина захотят приехать, это тоже будет замечательно. У нее нет никакого тайного умысла, говорила она себе. Она не пытается осложнить жизнь Наташе и Чарльзу, ничего подобного. Наконец-то она могла смотреть на все это с высоты.

Так вышло, что лишь после Нового года, в первых числах января, она смогла пересечь границу Чехословакии. На таможне над дверью иммиграционной службы висел портрет Вацлава Гавела, но в остальном, казалось, ничего не изменилось с того дня 1968 года, который она никогда не забудет, когда она под дождем ждала Наташу на австрийской границе. У таможенников по-прежнему были хмурые и подозрительные лица, и они демонстративно носили оружие. Луизу явно ждали, но один молоденький солдат с угреватым лицом открыл две сумки из ее багажа, вынимая и перетряхивая вещи, а затем даже не положил обратно красиво упакованные свертки.

По пути в Прагу длинный конвой русских армейских машин, двигавшийся с черепашьей скоростью, оттеснил ее автомобиль к обочине, и Луиза похолодела от страха. Больше тридцати минут они ждали, пока проедет конвой.

— Возвращаются домой в Литву или Азербайджан, спустя двадцать лет, — сказал ей шофер. — Небольшая часть из пяти советских дивизий, «охранявших» Чехословакию для собственного спокойствия, — добавил он язвительно.

Перевалив через пологие, заиндевевшие холмы, они увеличили скорость; когда они пересекали Богемское плато, она попыталась отыскать знакомые места, где бывала в детстве, где однажды видела, как собирают хмель для настоящего пльзенского пива, который варят в Пльзене; смотрела на замерзшие деревни, состоявшие из гранитных коттеджей и церкви, покрашенных краской пастельных тонов, пока, стряхнув дремоту, не обнаружила, что они спускаются с крутого холма в предместье Праги.

— Остановитесь, — сказала она, когда они очутились в центре города. Неяркие лучи солнца с трудом пробивались сквозь тучи; жители казались замерзшими, но улицы были забиты народом, и открытые кафе на мостовых переполнены. Ей захотелось немного посидеть в кафе, почувствовать себя частью толпы.

— Посидите со мной, — попросила она шофера. Он понял.

Ее глазам открывались удивительные картины. Среди суетливо спешивших куда-то однообразно одетых домохозяек и служащих в тяжелых пальто вдруг появились панки, юноша и девушка, с гребнями волос на макушке, кольцами в носу и ушах, одетые в тенниски, раскрашенные полосами национальных цветов — красного, белого, голубого — и обмотанные убогими шарфами. Прошла мимо группа кришнаитов, распевая песни и дрожа от холода в своих робах шафранового цвета, а за ними переваливался гусиной походкой человек в военном мундире с чучелом гуся, привязанным веревкой к спине.

Луиза посмотрела вопросительно на шофера, тогда как люди, сидевшие за столиками вокруг них, начали вставать и весело приветствовать ряженого.

— Он отнял у чешского народа двадцать один год, — пояснил шофер.

Луиза просидела в кафе, разглядывая прохожих, больше часа, а потом настало время переправляться через реку и идти домой.

Неужели их домик всегда был таким маленьким? Она ужасно волновалась и потому сначала даже вообразила, что ошиблась улицей. Пока она колебалась, стучать или не стучать в разбитую дверь с облупившейся почти всюду краской, та распахнулась сама от сильного порыва ветра. Она почувствовала знакомую смесь запахов — растворов для химической завивки и окраски волос и пищи, готовившейся на вертеле, и ее охватило чувство невыносимой горечи. Слезы потекли по лицу. Она вновь стала девочкой, молодой женой Милоша, которая покинула эту жалкую дыру, чтобы начать с ним новую жизнь в Америке.

Через несколько секунд по лестнице к ней слетела невозможно длинноногая девушка в микроскопической мини-юбочке, красивая, с высокими, экзотическими скулами, большими, орехового цвета глазами и рыжими волосами, струившимися по плечам. Она смеялась, и плакала, и кричала по-чешски:

— О, тетушка Людмила, тетя Луиза Тауэрс, это я, Кристина.

Именно в этот момент Луиза поняла, что у «Луизы Тауэрс Инкорпорейтед» все-таки будет новое «лицо».

— Прошу прощения, что опоздал, Чарльз.

Ян Фейнер опоздал на ленч всего на пять минут — теперь они регулярно встречались за ленчем каждые два месяца или около того в ресторане «Времена года», — но Чарльз знал, как Ян любил пунктуальность. Оставалось только пожелать, чтобы и другие люди относились к этому так же. Особенно Наташа, которая была не в состоянии прийти куда-либо вовремя. Ему показалось, что Фейнер выглядит ужасно.

— Проблемы? — сочувственно спросил Чарльз, не рассчитывая на откровенность. Они хорошо ладили между собой, но близкими друзьями не были и никогда ими не станут.

К его удивлению, Ян немедленно ответил:

— Да, но на сей раз не с АК-3. Мой брат — он неважно себя чувствует. Он слишком много работал и устал, но отказывается признать это. Итак, что будем есть?

Кухня ресторана «Времена года» считалась одной из лучших в стране, но, подобно другим крупным бизнесменам, обедавшим в зале, они заказали лишь одно легкое блюдо — жареную рыбу и «перье». За тридцать минут Чарльз дал Яну квалифицированный отчет о доходах и расходах компании, новых сметах, а также описал положение косметической индустрии в целом, на обоих рынках, «классном и массовом», как он выразился. В течение второго получаса их традиционной часовой встречи Ян обычно подбрасывал Чарльзу новые идеи и передавал то, что, по его мнению, Чарльзу следовало знать о позиции «Эвербах» в отношении косметического бизнеса в общем, и фирмы «Наташа» в частности.

Сегодня, однако, прежде чем Ян успел произнести хоть слово, Чарльз, отчаянно запинаясь, сказал:

— Ян, э-э, я подумал, что должен сказать вам… дети моей сестры, мои племянница и племянник, Кик и Фиона Тауэрс — вы знаете, они потеряли родителей в авиакатастрофе несколько лет назад… Правда, я не… С тех пор, как по семейным причинам я ушел из фирмы отца, я мало встречался с Киком, но ради своей сестры я всегда старался поддерживать отношения с племянницей…

— Что вы пытаетесь сказать мне, Чарльз? — устало спросил Ян. Упоминание фамилии Тауэрс вслед за очередным взрывом Виктора сегодня утром повергло его в уныние.

Чарльз откашлялся.

— Они оба попросили меня выяснить, пока… пока Луизы нет, она поехала навестить своих родных в Праге. Дети знают о вашем… О том, что компания «К.Эвери» одно время интересовалась «Луизой Тауэрс».

— Да, и что? — лаконичное замечание Яна не обнадеживало.

— Похоже, что мой отец не оставил, как все предполагали, «Луизу Тауэрс» Лу — моей мачехе. Контрольный пакет был оставлен опекунам как доверенная собственность Кика, который унаследует компанию в день тридцатилетия, если выполнит определенные условия, и часть акций переходит его сестре и кузине. — Чарльз выглядел смущенным, но поскольку Ян ничего не ответил, он продолжал: — Признаюсь, я удивился, узнав об этом. Кик сказал мне, что идея в равной степени принадлежала Луизе, но это мне кажется весьма маловероятным. Я думал, было бы вполне естественным с ее стороны рассчитывать… э-э… учитывая, сколько она сделала для компании, надеяться, что компания достанется ей.

«Еще бы», — мрачно подумал Ян.

— Как бы то ни было, они обратились ко мне для того, чтобы… прозондировать почву, узнать, не могу ли я по возможности точно выяснить, заинтересована ли еще компания «Эвери» в покупке «Луизы Тауэрс». Кик как-то прочел в «Уоллстрит джорнал» заметку о том, что «Эвербах» до сих пор ищет что-то для приобретения в престижной области. — Так как Ян молчал, Чарльз начал оправдываться. — Сейчас, когда «Юнилевер» громко заявляет о себе в области косметики и компания «Проктор и Гэмбл» скоро станет серьезным игроком, такой вопрос совершенно естественен.

У Яна голова шла кругом. Неудивительно, что Луиза в целом отвергла его предложение; неудивительно, что она была глубоко удручена в тот день, в этом же самом ресторане. Он ни на минуту не поверил, что идея оставить компанию младшим Тауэрсам принадлежала также и ей. Как такое может быть, если ни один из них ничего не сделал для «Луизы Тауэрс»? Это смехотворно. Ян холодно смотрел на Чарльза, вспоминая угрозы, которые услышал от способных на все адвокатов Бенедикта Тауэрса после своего первого предложения Луизе. Итак, он все время совершенно справедливо оценивал ее жизнь; она всегда была и осталась птицей, посаженной в золотую клетку — в золотую Башню[8]. Каким же чудовищем был Бенедикт Тауэрс!

— А если интерес еще не утрачен, что на уме у сторонников нововведений, деток Тауэрс? — Ян говорил небрежным тоном, но в душе у него все кипело. Презренные предатели, думал он, дожидались, когда Луиза уедет из страны, чтобы договориться с ее злейшим врагом.

Чарльз натянуто засмеялся.

— Честно говоря, не знаю. Похоже, им не сидится. Кику двадцать восемь, так что он не может возглавить компанию еще в течение двух лет, а им обоим кажется, что определенные перемены необходимы уже сейчас, перемены, против которых, я полагаю, Луиза возражает.

Выражение лица Чарльза, когда он упомянул о Луизе, сказало Яну все, что он хотел знать об отношении Чарльза к ней. «О, моя бедная, одинокая Луиза-Людмила, — подумал он. — Несмотря на богатство и власть, как тебе, должно быть, жилось в когтях этого жуткого семейства».

Чарльз крутил в руках носовой платок.

— Моя племянница Фиона, она всегда была упрямой, как и Сьюзен, моя сестра. Детям исполнилось только десять-одиннадцать лет, когда она погибла вместе с мужем.

— Да, помню.

— Фиона рассказала мне, что предложила Луизе подумать о перспективах продажи, пока еще в этом кто-то заинтересован — чтобы облегчить себе жизнь в условиях возрастающей конкуренции и извлечь определенную выгоду из сделки, на которую они оба согласны.

— Наверное, ее предложение приняли горячо. — Ян иронически поднял брови.

— Вы правы, но вы не знаете Фиону. Когда Луиза запретила ей думать об этом, Фиона стояла на своем, заявив, что если Луиза хочет руководить компанией в течение двух оставшихся лет, она должна выкупить у них компанию сейчас, иначе они могут весьма испортить ей жизнь!

— Что? — Ян вышел из себя. Какой же гадюкой оказалась девчонка.

— Однако в определенном смысле я понимаю точку зрения детей, — сказал Чарльз, не обратив внимания на презрительное выражение лица Яна. — Когда Кик через пару лет унаследует компанию, ничто не помешает ему вышвырнуть Луизу вон. — Когда Ян гневно нахмурился, он твердо продолжал: — Я не думаю, что он так поступит, и, конечно, останутся старые члены правления, с которыми придется считаться…

— Которых Кик Тауэрс может тоже уволить с помощью новых директоров компании, своей сестры и, вы сказали, кузины?

— Да, вполне, но я опять-таки уверен, что он этого не сделает, хотя бы ради сохранения хорошей репутации. Но суть в том, что поскольку все это может создать невыносимую обстановку в компании, то если Луиза хочет сохранить за собой руководство, не встречая оппозиции, у нее есть всего одна возможность.

— Выкупить компанию у них, у детей Тауэрс? — Ян не верил своим ушам. Его уважение к Чарльзу стремительно рушилось. — Может ли Луиза, миссис Тауэрс, осуществить это, не обременив себя непомерными долгами? Долгами в такие времена, как сейчас, когда такой спад экономики? Вы серьезно?

Чарльз заметил гримасу на лице Яна. Он отступил, но ненамного.

— Нет, это было бы глупо. В любом случае Луиза никогда этого не сделает, но ей придется смириться с фактом, что мой отец определил будущее «Луизы Тауэрс», будущее, где руководить компанией будут младшие члены семьи Тауэрс. Если предложение «К.Эвери» по-прежнему в силе, я полностью согласен с мнением Кика и Фионы, что сделку нужно заключить сейчас, когда Луиза сможет еще получить контракт, и они не будут возражать.

— Какая забота, — пробормотал Ян.

Временами он думал, что швейцарцы деспотичны и мастерски манипулируют людьми, но это был детский сад в сравнении с семейством Тауэрс. Пора показать, что он тоже умеет манипулировать.

— Итак, у вас сложилось впечатление, что через два года Кик Тауэрс будет готов начать переговоры?

— Да, у меня такое впечатление, но должен предупредить, что Кик намекал, будто в завещании Бенедикта, возможно, предусмотрены меры, препятствующие продаже фирмы соперникам. Он не хотел особенно углубляться в эти материи, пока не узнает наверняка, заинтересована ли по-прежнему компания «К.Эвери» в приобретении собственности. Адвокаты сказали ему, что, по их мнению, как только он возглавит корпорацию, могут быть предприняты шаги, совершенно невозможные в настоящее время. Вы понимаете, почему.

«Да, разумеется, понимаю, — сказал про себя Ян. — Ох, бедная моя Луиза».

— Дайте мне подумать, Чарльз. Благодарю, что обратили мое внимание на эту проблему. — Он знал, что никогда не сможет относиться к Чарльзу по-прежнему.

Вернувшись в свой офис, Ян вызвал Фрэнка Джелба, начальника финансового отдела, который в прошлом демонстрировал выдающиеся сыскные способности.

— Выясните все, что можно, о финансовом положении «Луизы Тауэрс», ситуации с кадрами и прочее. Приготовьте мне отчет через неделю — возможно, сделка все-таки состоится — и, Фрэнк, никому ничего не говорите, пусть это останется между нами, хорошо?

К несчастью, Лори Брокман, секретарша Фрэнка Джелба, жила в одной квартире на четвертом этаже с проходными комнатами с Эми Хичкок, секретаршей Виктора Фейнера. Лори предполагала, что брат президента компании, как обычно, в курсе всех событий. Обе секретарши наслаждались своим привилегированным положением; их единственным общим интересом была работа, и работа составляла самую интересную часть их жизни.

В ближайший понедельник, подавая Виктору вторую чашечку кофе, Эми невинно заметила, как замерзла ее соседка по комнате в выходные дни в офисе, где она провела несколько часов, печатая информацию о «Луизе Тауэрс».

Виктор едва не подавился.

— Какую информацию?

— О, отчет, который просил мистер Ян, — на случай, если компанию выставят на продажу.

Эми покачала головой, когда Виктор вскочил с места и выбежал из кабинета, устремившись в кабинет брата, но тем утром Ян уехал в Калифорнию. Вечером, отказавшись принять транквилизатор, выписанный ему врачом, Виктор не ложился спать, пытаясь составить заявление об уходе, если Ян серьезно намеревается обсуждать приобретение «Луизы Тауэрс». Элиза, хотя и разделяла целиком и полностью мнение Виктора о порочной натуре Луизы, пыталась отговорить его.

— Почему именно мы должны страдать по милости этой женщины?

Виктор, наконец, бросил ручку.

— Ты права. Ничего хорошего. Если я уйду из компании, некому будет защитить Яна, — Он воздел руки к небесам. — Но я должен что-то предпринять. Я должен придумать способ избавиться от этой женщины раз и навсегда. О, Господи, пожалуйста, скажи, что мне делать!

Нью-Йорк, 1990

— Если быть до конца откровенной — я никогда не любила своего мужа.

Пенелопа Дэвидсон задохнулась от изумления. Неужели она своими ушами слышала, как Луиза Тауэрс сказала это? Понимает ли Луиза, что именно она сказала? Пенелопа не смела шевельнуться, чтобы невзначай не перебить Луизу. Какое несчастье, что весь этот потрясающий материал будет похоронен в архиве ее отдела некрологов.

Хотя она в течение трех месяцев записывала рассказ Луизы на магнитную пленку, Пенелопа сейчас благоговела перед ней так же, как и всегда, возможно, даже больше. Луиза была ее крестной матерью, лучшей подругой ее родной бабушки; они вместе проводили каникулы; Пенни принадлежала к очень небольшому числу людей в мире, кому доводилось видеть Луизу Тауэрс без косметики — и тем не менее она выглядела изумительной красавицей! И все-таки, несмотря на то, что она давно знала Луизу, каждый раз, когда они садились вместе за работу, Пенни охватывало смешанное чувство застенчивости и благоговения, что начисто лишало ее дара речи.

— Речь идет о любви иного рода, той, что зиждется на уважении, восхищении. Он научил меня всему…

Ничего удивительного, подумала Пенни, что признавшись, будто она по-настоящему не любила своего покойного мужа Бенедикта Тауэрса, Луиза теперь осыпает его комплиментами, чтобы смягчить резкость слов.

— На самом деле мы были необыкновенно счастливы вместе, несмотря на разницу в возрасте… — Луиза сделала паузу, не обращая внимания на то, с какой жадностью Пенни ловила каждое слово. — …Несмотря на ревность его детей. — Договаривая до конца предложение, она заметила, что Пенелопа подтолкнула к ней поближе свой диктофон.

Эти сеансы были весьма утомительными, но, с другой стороны, они приносили облегчение. Она удивлялась, что Пенелопа ни разу не спросила, почему Луиза рассказывает ей так много — намного больше, чем она рассчитывала узнать для своего отдела некрологов. Скоро, очень скоро она даст Пенни ответ на вопрос, который та никогда не задавала.

Ответ прост: чтобы пустить ко дну книгу Холта — сотрудники отдела информации говорили ей, что до сих пор он не особенно продвинулся, несмотря на подозрение, что Фиона беседовала с ним, — Луиза решила написать собственную. Пока Пенни сидела здесь и записывала ее слова для своего некролога, Луиза одновременно вела параллельную магнитофонную запись, а позже прослушивала кассеты, чтобы пробудить свою память и решить, что нужно, а что не нужно использовать.

У нее уже накопились дюжины страниц пространных заметок, и только несколько дней назад она пришла к выводу, что Пенни очень способная журналистка, и она даст ей редкий шанс — написать книгу, которая должна быть написана, книгу, которая расскажет правду о ее жизни.

Когда Анна Мария пришла за кофейным подносом, Луиза договорилась с Пенни о следующей встрече непосредственно накануне юбилейного торжества, а затем поднялась к себе в спальню в сопровождении Голубой Пудры.

С самого начала 1990 года каждый месяц стоил ей огромного напряжения сил. Прежде всего эмоциональный стресс, пережитый, когда она вновь встретилась со своей матерью, потом безобразные ссоры с Петером Малером из-за будущего Кристины. Сознавая, что не может ничего сделать для дочери, Малер тем не менее попытался всеми силами закрыть Кристине путь в светлое и, Луиза не сомневалась, очень успешное будущее.

«Ты украла у меня жену. А теперь захотела и мою дочь. Убирайся! Держись от нас подальше! Ты не нужна нам, подлая женщина!» Но она нужна им. Она предложила им то же самое, что предлагала Кристине: билет первого класса в Америку, новый дом, лучший медицинский уход. Но как ее мать твердо стояла на своем, заявив, что теперь, когда ее любимая страна обрела свободу, она никуда не поедет, да и в любом случае она слишком стара, так и Петера, казалось, невозможно переубедить, пока Кристина не приняла собственное решение и однажды не появилась в отеле в Праге с маленьким, потрепанным чемоданчиком и храброй, очаровательной улыбкой.

Когда Анна Мария расчесывала ее длинные, темные волосы, Луиза улыбнулась своему отражению в зеркале, наморщив нос. Это сделало ее немного похожей на Кристину. Какой замечательный будет день, когда Кристину Малер, ее плоть и кровь, представят, как Новое Лицо «Луизы Тауэрс». Луиза знала, что Кристина любит ее, как родную мать, и она должна была бы быть ее матерью. Кристина даже по собственному почину сказала, что не хочет видеть Наташу, и не желает даже разговаривать с ней, и прекрасно поняла, что для того, чтобы сделать ее появление на юбилейном приеме более эффектным, очень важно до нужного момента сохранить в тайне ее приезд в Штаты. У девушки было природное дарование драматической актрисы.

Если бы только ее разочарованный отец не отказался от своего первоначального намерения и не приехал вслед за Кристиной. Но Петер Малер объявился несколько дней назад, воспользовавшись билетом, который Луиза оставила для него для очистки совести, если он вдруг передумает.

Так что сотрудникам «Луизы Тауэрс» пришлось решать еще одну проблему, в то время, как она лично потребовала в обмен на щедрое содержание, ознакомительную экскурсию по Соединенным Штатам и полное обслуживание, чтобы он вел себя тихо до торжественного приема и не пытался связаться с Наташей, «конкурентом». Луизу не волновало, что он сделает с Наташей после юбилея. Это их проблемы — его и Наташины.

Было ужасно, что спустя всего сорок восемь часов из отдела маркетинга доложили, что Петер плохо влияет на дочь, расстраивая ее, и потому она выглядит очень несчастной. В отделе маркетинга сказали, что всем пошло бы на пользу, если бы Кристина не встречалась с отцом до торжественного дня. Конечно, Луиза с ними полностью согласилась.

Вчера он кричал на нее и угрожал, когда не сумел разыскать Кристину. Плохо же он знает, как много криков и угроз ей пришлось выслушать за свою жизнь. Ох, ну, да ладно, теперь уже недолго осталось, а потом мистер Малер сможет сам решить, что ему делать — с надеждой вернуться в Прагу и дать дочери жить собственной жизнью.

Укладываясь в прохладную постель, Луиза напевала себе под нос; Анна Мария пристроила повыше огромные подушки, так чтобы ей удобно было работать с магнитофонными записями и рукописными заметками в кровати. Она напевала «Вальс конькобежцев» потому, что всего несколько месяцев назад случайно нашла свою старую музыкальную шкатулку и обнаружила, что может слушать мелодию без слез.

Когда Анна Мария вышла, Луиза закрыла дверь, позволила Голубой Пудре свернуться калачиком подле себя и стала слушать с самого начала запись сегодняшнего разговора с Пенелопой. И хотя языком жестов Пенни не владела — двигалась она просто ужасно, — но вопросы она задавала первоклассные, помогая многое вспомнить и заставляя сформулировать то, что Луиза всегда смутно чувствовала, но не могла точно описать. «…и ревность его детей».

Она нахмурилась, услышав звонок телефона. После последнего телефонного разговора по поводу планов празднования юбилея она ясно сказала Бэнксу, что прервать ее можно только в случае крайней необходимости.

— Мистер Фейнер, мэм. Мистер Ян Фейнер.

Она улыбнулась. Милый Ян, каким верным другом он все-таки оказался, но у нее не было настроения обсуждать дела или что-либо, связанное с тем, что он ей уже рассказал о заговоре ее алчных приемных детей — продать компанию у нее за спиной.

— Скажите мистеру Фейнеру, что я не могу сейчас ответить, но помню о его приглашении на обед и с нетерпением жду завтрашней встречи. Бэнкс, пожалуйста, не беспокойте меня, если не будет ничего срочного. Спасибо.

Ревность… Она только что слушала то место своей записи на пленке, где говорила о ревности детей Бенедикта. Без всякого сомнения, это было справедливо в отношении Сьюзен, но с другой стороны, можно ли винить ее? Должно быть, ей казалось непостижимым, как отец мог жениться на женщине, которая не только прислуживала у них в доме, но была всего на пару лет старше его дочери.

Что касается Чарльза, она до сих пор испытывала к нему двойственные чувства; возможно, так будет всегда. Он показал ей самым унизительным образом, что она ничего не значит для него, хотя наверняка понял в тот ужасный вечер у него в кабинете, что сексуально возбуждает ее почти до полного помешательства. Именно за это, она точно знала, Бенедикт решил отомстить, оставив компанию, которую она построила, Кику.

Деньги и секс, секс и деньги — две вещи в жизни, которые способны сдвинуть горы, стать причиной трагедий, свержения королей и гибели королевств. Она даже не была разгневана, как когда-то, вероломством Кика. Огорчена и разочарована — да; испугана — да; но она слишком беспокоилась о нем, чтобы сердиться. Что ей сделать, чтобы открыть Кику глаза на бессмысленность, бесполезность беспутного и опасного образа жизни Дестины, всецело зависевшего — теперь она знала точно — от наркотиков?

Ей не надо было говорить, что Дестина стал ее заклятым врагом. Она слышала об этом со всех сторон с тех пор, как отказалась возобновить с ним контракт. Она слышала это непосредственно от него в тот день, когда прочитала в «Ежедневнике женской моды», что Дестина все-таки не получил место дизайнера в постановке «Волшебника из страны Оз», что Голливуд тоже не встретил его с распростертыми объятиями. Он тщетно пытался найти работу, отчаянно нуждаясь в деньгах, поскольку его пристрастие к наркотикам больше не хранилось в строгом секрете. Даги говорил ей, что на Седьмой авеню ходили слухи, будто он в когтях у наркодилеров, по уши в долгах. Она содрогнулась, вспомнив, как звучал голос Дестины то телефону: сначала льстиво и беззаботно, быстро сменившись горьким и наглым тоном, когда она сказала, что не видит повода для встречи.

Один лишь Кик был слишком наивен, чтобы понять, кто такой Дестина. Сейчас Кик жаждал денег и власти и не хотел ждать момента, когда возглавит компанию в будущем году из-за обещаний, которые надавал дизайнеру. Даги предупреждал ее, что Кик одолжил Дестине денег в надежде, что тот вернет их сторицей «Луизе Тауэрс», когда Кик станет боссом.

Кик был слабым, легко управляемым, и Луиза винила Фиону за то, что та оказывала на него дурное влияние. У нее в ушах звучал голос Фионы: «Филлипс говорит, что в завещании указано: в случае продажи компании, прежде всего она должна быть предложена члену семьи!» Следовательно, с позволения Кика, эта маленькая, испорченная, ничтожная девчонка имела наглость «предложить» ей компанию, которую она, Луиза, построила своими руками с первого и до последнего кирпичика, компанию, носившую ее имя, — «предложила» купить у них, всемогущих детей Тауэрс. Или согласиться на предложение «К.Эвери».

Луиза откинулась на подушки. Она никогда не простит Бенедикта. Никогда! Она расскажет о его предательстве в своей книге; это послужит предупреждением всем женщинам — никогда не доверять мужчинам, особенно могущественным мужчинам.

Голубая Пудра села прямо, напряженная, встревоженная. Продолжая слушать запись, Луиза погладила кошку по элегантной спинке.

— Что там, Пи Би[9]?

Луиза услышала какой-то звук. Шаги на лестнице… странные шаги. Она подалась вперед, прислушиваясь.

— Анна Мария? Что это? Анна Мария, это ты?

Кто-то попытался открыть запертую на ключ дверь. Раздался мужской голос, угрожавший:

— Открой дверь, или мы убьем твою сучку-горничную.

— Это правда, Анна Мария? Ты в опасности?

Даже сквозь громкий плач и крики служанки, что к ее голове приставлен пистолет, Луиза услышала выстрел, но служанка продолжала кричать. Луиза похолодела; у нее было чувство, словно все это происходит не с ней… с другим человеком, которому угрожает… кто? К обеим знаменитым женщинам, Елене Рубинштейн и Эсти Лаудер, врывались в дом, их жизни угрожали опасные, отчаянные преступники, воры, которыми двигала одна лишь алчность. Кто стоял там, за дверью, желая причинить ей вред?

У нее в голове всплывали имена из записок, которые она только что читала, имена людей, имевших мотивы. Петер Малер, привыкший к насилию, отчаянно хотевший увезти Кристину в Чехословакию, подальше от нее. Дестина, пылавший ненавистью, помешанный на деньгах, чтобы удовлетворять свою привычку к наркотикам. Виктор Фейнер, угрожавший отомстить за то, что сломала жизнь его брату. И имя, все еще звучавшее на магнитофонной записи… Наташа. Наташа! Унижавшая ее больше двадцати лет. Знает ли все-таки Наташа, что ее дочь скоро отплатит ей величайшим унижением на свете?

Луиза попыталась включить сигнализацию. Система не работала. Дверь вот-вот сломают. Луиза подошла и открыла ее. Она внезапно поняла, что заслуживает смерти.

Нью-Йорк, 1991

Мир наполняла тишина, тишина, какая бывает после сильного урагана, когда люди ходят на цыпочках и двигаются медленно, опасаясь, что любое резкое движение вызовет новый порыв ветра. Мои веки были тяжелыми, и тогда я подумала, что долго плакала. Я надеялась, что глаза не покраснели.

Когда я осмелилась осторожно открыть их, то была вознаграждена самым божественным зрелищем, походившим на мираж — меня окружала моя семья. Скорее всего, это и был мираж, так как среди других находилась моя мать с щеками, мокрыми от слез, как обычно. А рядом с ней? Петер. Я узнала Петера Малера с дочерью Кристиной и… Наташей! Мне снова захотелось плакать, но слез не осталось.

— Наташа… — Я знала, что произношу ее имя громко и уверенно, желая показать, что всегда хотела быть ей сестрой, но мой голос звучал слабо, как еле слышный шепот.

— Людмила! Людмила! Слава тебе, Боже, тетушка Людмила, Луиза, Луиза.

Мои мама, сестра и племянница говорили по-чешски, но одно и то же.

— Что… такое… произошло?

И тут другие персонажи моего миража подошли ближе — Чарльз, Кик и даже Фиона, выглядевшая печальной, бледной, потерянной. Фиона заговорила первой:

— Ты была очень больна… лежала в коме несколько месяцев…

Она всегда хотела быть самой первой, командовать, откровенно высказывать свое мнение. Вероятно, так оно и должно было быть; вероятно, ей, а не Кику, следовало бы руководить. Я не понимала ясно, что это значит, но что-то это значило.

— Кома?

Я попыталась поднять руку, чтобы смахнуть еще одну надоедливую слезу, но не смогла; она была тяжелой, как свинец. К ней тянулись, как некогда к руке Бенедикта, провода и прочие медицинские приспособления.

— Я умру?

Я не боялась ответа, потому что в глубине души не сомневалась, что уже умерла, особенно когда видела всех этих людей, собравшихся вместе, вокруг того, что, как я предположила, было больничной кроватью, людей, которые не виделись друг с другом в течение многих и многих лет, людей, которые составляли мою семью.

— Нет, дорогая Луиза, слава Богу, сейчас наконец мы знаем, что ты будешь жить и поправишься, и мы хотим доказать тебе, как сильно мы… мы любим…

Кик заикался. Я не могла поверить этому.

— Мне так горько, Луиза, так горько. Простишь ли ты меня когда-нибудь?

Я не могла понять, за что должна прощать его, но я его любила, а потому снова попыталась сказать уверенно:

— Я всегда тебя за все прощаю, но за что… ты просишь прощения?

Я очень устала, но теперь я по крайней мере понимала, о чем он говорит.

— Дестина… за то, что он хотел сделать с тобой… ты во всем оказалась права. Мне так стыдно, — объяснил Кик.

— Дестина!

Должно быть, я не смогла скрыть страх, вспомнив человека в маске — и жуткую, мучительную боль.

— Да, Дестина! — снова выступила Фиона. — Я всегда говорила Кику, что ему нельзя доверять. Дестина решил, что будет легче легкого обокрасть тебя в тот день, когда у прислуги выходной, а ты, как все знали, в это время играешь в Бридж-клубе. Он все это задумал и подослал двух своих очаровательных дружков-головорезов, — в ее голосе смешались ненависть и восторг.

— Их поймали?

Меня не особенно интересовал ответ; мне хотелось только одного — снова закрыть глаза, но я понимала, что не могу, поскольку ради своих близких я должна была продолжать бодрствовать, чтобы показать, что я в самом деле жива.

Как я ни была измучена, я сообразила, что Фиона чувствует себя, как рыба в воде, выступая в роли спикера семейства.

— О, да, их поймали, все в порядке. Как только новость попала в газеты — невероятное количество сообщений, информация шла непрерывно по всему миру — и компания объявила колоссальное вознаграждение за любые сведения, словно по заказу появились доносчики, горевшие желанием посадить Дестину туда, где, по моему мнению, ему самое место — за решетку. Он сейчас в тюрьме; он не может найти никого, кто согласился бы внести за него залог.

Около моей постели очутилась медсестра, медсестра с суровым выражением лица.

— Вам пора уходить, — обратилась она к моим близким. — Завтра, пожалуйста, завтра…

Она была хорошенькой, но слишком энергичной. Когда я немного окрепну, мне бы хотелось, чтобы за мной ухаживала другая, более мягкая. Тем не менее она заверила меня:

— Да, конечно, завтра они могут опять навестить вас.

Еще одно ужасное воспоминание о том ужасном дне всплыло в моей памяти.

— Голубая Пудра?

Кик и Фиона обменялись скорбными взглядами, и я поняла, что вспомнила точно.

— Убита?

Они кивнули, все кивнули, и я опять вспомнила: прежде, чем свет померк, — кровь, кровь Голубой Пудры на белой простыне.

— Завтра… мы любим тебя… скоро увидимся… слава Богу… слава Богу.

Небольшой всплеск радости согрел мою душу, когда я заметила, что Кик держал Кристину за руку, когда они выходили из комнаты. С ним будет все в порядке. Откуда-то до меня донесся язвительный голос: «Чешское нашествие». Голос Сьюзен.

Когда комната опустела, я закрыла глаза. Весь мир исчез куда-то. Я осталась одна, охваченная ужасным чувством одиночества и поражения. Кто-то вошел. Мне не хотелось открывать глаза, но энергичная медсестра настойчиво говорила, что должна дать мне таблетку. Она потрясла мою кровать.

Я открыла глаза, с удивлением обнаружив, что мне уже намного легче сделать это. Медсестра стояла справа от меня с бумажным стаканчиком и таблеткой. Мой взгляд упал на некий предмет, стоявший на высоком столике у больничной кровати. Нечто знакомое, восхитительно знакомое.

— Пожалуйста…

Я показала на него, и медсестра поставила стаканчик, положила таблетку и дала мне его. Это был маленький флакончик. Я немедленно узнала его — «Открытие» в оригинальном контейнере 1953 года.

— Откуда… он взялся здесь?

— Очень обеспокоенный джентльмен оставил его вместе с пожеланиями поскорее поправиться. До последнего времени он приходил в больницу каждый день. Хотите увидеть его завтра?

Хорошенькая медсестра улыбалась, словно могла читать мои мысли. Вероятно, могла. Ян.

— Да, — завопила я, уверенная, что могу разговаривать только шепотом. Наконец я сделала собственное открытие.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Отдаленный (англ.).

2

Пайд Пайпер — герой поэмы Браунинга, дудочник в пестром костюме.

3

Здесь дана температура по Фаренгейту; по Цельсию, соответственно, 23°.

4

Mayday — «помогите», международный сигнал бедствия.

5

Merde — дерьмо; черт побери (фр. вульг.).

6

Touche — в фехтовании: удар, укол (фр.).

7

Snow, snowball — снег, снежок — порошок кокаина или другой наркотик в порошке (жарг.).

8

Здесь игра слов. Tower — башня (англ.).

9

Р.В. Powder Blue, Голубая Пудра (англ.)

Content

Ширли Лорд
Сторож сестре моей
Книга вторая

НАТАША

Прага, 1965

Прага, 1968

Лас-Вегас, 1970

Нью-Йорк, 1972

Токио, 1976

Лондон, 1978

ЯН

Лос-Анджелес, 1982

Вашингтон, округ Колумбия, 1987

Нью-Йорк, 1990

Нью-Йорк, 1991

Примечания