Уайт Элвин Брукс

Голос лебедя-трубача

Элвин Брукс Уайт

Голос лебедя-трубача

1. Сэм

Пробираясь по болоту к охотничьему домику, Сэм никак не мог решить, рассказывать или нет папе о том, что он сегодня увидел в лесу.

«Завтра, — думал он, — я снова пойду к лесному озеру, это уж точно. Но только один. А если я все расскажу папе, он обязательно за мной увяжется. Нет, это вовсе ни к чему».

Сэму Биверу было одиннадцать лет; не всякий мальчишка в его возрасте так силен и вынослив. Черные волосы, темные глаза — совсем индеец, он и ступал, как индеец: бесшумно и словно по ниточке. Со всех сторон густой лес — дикий, нехоженый, — а под ногами вода: идти нелегко. Сэм то и дело доставал из кармана компас и проверял, не сбился ли он с западного направления. Ведь Канада большая страна. Ее леса дремучи и девственны. Заблудишься в сырых чащобах западной Канады — беды не миновать.

Мальчик устало брел по лесу, но ему было радостно: ведь он видел такое чудо. Немногим выпадает удача посмотреть на гнездо лебедя-трубача. А этим весенним днем Сэм нашел такое на затерянном лесном озере. А еще он видел двух великолепных белых птиц с длинными шеями и черными клювами. Они были так царственно-прекрасны, что Сэма охватило неведомое ранее волнение. Птицы, виденные им до сих пор, были куда проще. И гнездо было необыкновенное — большое, целая гора травы и веток. Самка сидела на яйцах; самец неторопливо скользил рядом, охраняя ее.

Когда Сэм, усталый и голодный, добрался до домика, он застал отца за приготовлением обеда: на сковороде жарились две рыбины.

— Куда ты ходил? — спросил мистер Бивер.

— Гулять, — отозвался Сэм. — Милях в полуторастах отсюда я нашел озеро. Мы еще видели его, когда летели сюда, помнишь? Оно совсем маленькое, не то что наше.

— И что ты там видел?

— Ничего особенного. Камыши да осока — почти болото. Вряд ли там водится рыба. Да и дойдешь туда: вокруг сплошная топь.

— Так что же ты там все-таки видел? — не отставал отец.

— Мускусную крысу, — помявшись, ответил Сэм, — и стайку краснокрылых дроздов.

Мистер Бивер поднял взгляд от шипящей на сковороде рыбы.

— Сэм, — сказал он, — я знаю, как ты любишь везде ходить и все смотреть. Но не забывай: здешние леса и чащобы — совсем не то, что у нас дома, в Монтане. Если надумаешь снова отправиться к своему озеру, будь осторожен и смотри не заблудись. Не нравится мне твои прогулки по болоту. Всякое может случиться. Ступишь в трясину — и тебя засосет; кто тебя станет вытаскивать?

— Я буду осторожен, — пообещал Сэм.

Как же он не пойдет к озеру — там же лебеди! И он не из тех, кто может заблудиться в лесу. Умолчав о находке, он почувствовал облегчение, хотя и не был уверен; что поступил правильно. Родителей он никогда не обманывал, но имел одну особенность: кое-что предпочитал скрывать. И еще он любил быть один, особенно в лесу. На папином ранчо в Монтане было здорово. Там была мама — Сэм очень любил ее. Там был замечательный пони Герцог: на нем Сэм объезжал ранчо. А летом собирались отдыхающие, за которыми всегда любопытно наблюдать.

Но больше всего на свете Сэм любил вот такие вылазки с отцом в леса Канады. Миссис Бивер не понимала, как можно жить одним в лесу, и чаще всего оставалась дома. Сэм с отцом садились в машину и ехали в Канаду. В ближайшем после границы городке они нанимали пилота, который доставлял их к привычному месту стоянки на озере. Там они проводили несколько дней — ловили рыбу, бездельничали, бродили по лесу. То есть бездельничал и ловил рыбу мистер Бивер, а по лесу бродил Сэм. Потом Шорти — так звали пилота — возвращался и забирал их назад. Заслышав шум двигателя, Сэм и мистер Бивер выбегали из их дома и махали руками. Шорти мягко сажал самолет на воду и подруливал к пристани.

Здесь, в лесу, для Сэма наставали самые замечательные дни: кругом на много-много миль никаких автомобилей, никаких дорог, ни людей, ни шума, ни тебе школы, ни домашних заданий и никаких проблем, кроме одной: как бы не заблудиться. И, конечно, проблема: кем быть, когда вырастешь. Это проблема всех мальчишек.

В тот вечер, после ужина, Сэм и мистер Бивер сидели на крыльце. Сэм читал книгу про птиц.

— Па, как ты думаешь, мы приедем сюда через месяц? Дней через тридцать пять?

— Пожалуй, — ответил мистер Бивер. — Даже наверняка. А почему именно через тридцать пять дней? Что особенного произойдет через тридцать пять дней?

— Ничего, — спохватился Сэм, — ничего особенного. Я только подумал, как хорошо здесь будет через тридцать пять дней.

— В жизни не слыхал ничего глупее, — удивился мистер Бивер. — Здесь всегда хорошо.

Сэм вошел в дом. Он много читал о птицах и знал, что лебедь высиживает птенцов тридцать пять дней. Он надеялся вернуться на лесное озеро и посмотреть на малышей, когда они вылупятся.

Сэм вел дневник — туда он записывал все, что с ним происходило. Это была простая тетрадка, она всегда лежала рядом с его кроватью. Каждый вечер, ложась спать, Сэм записывал все, что видел, о чем думал. Иногда и картинку рисовал. А заканчивал всегда вопросом, чтобы, засыпая, было о чем размышлять.

Вот, что он записал в тот день:

Сегодня я видел пару лебедей-трубачей на маленьком озере к востоку от нашей стоянки. Самка сидела в гнезде. Там уже было три яйца, но, кажется, она откладывала четвертое. Это самая потрясающая находка в моей жизни. Папе я ничего не сказал. Завтра опять пойду к ним, они такие чудесные! Сегодня я слышал, как лает лиса. Почему, интересно, лиса лает? Потому что она сошла с ума? Или, может быть, она чего-то испугалась? Или проголодалась? А может, она передает сигнал другой лисе? Почему же лиса лает?

Сэм убрал тетрадь и, не раздеваясь, залез в постель. Закрыв глаза, он размышлял, почему же все-таки лиса лает. Скоро он уснул.

2. Озеро

Озеро, на которое Сэм набрел тем весенним утром, не знало людей. Всю зиму его заледеневшую гладь покрывал снег, и оно спокойно и безмолвно почивало под белым одеялом. Редкий звук нарушал тишину. Лягушка спала. Спал и бурундук. Лишь иногда прокричит где-нибудь сойка. А то тявкнет среди ночи лиса — резко, визгливо. Казалось, зима никогда не кончится.

Но в один прекрасный день и лес, и озеро преображались. По кронам деревьев пробегал теплый, ласковый ветер. На ослабевшем за ночь льду появлялись лужицы. Озеро вскрывалось. Все лесные и водные твари радостно встречали тепло. Дыхание весны достигало их носов и ушей и пробуждало к новой жизни, новым надеждам. Воздух наполнялся свежим добрым запахом — то земля возрождалась после долгого сна. Лягушка, хоронившаяся в глубоком озерном иле, чуяла: пришла весна. Чуял и бурундук и бурно радовался (чему только не обрадуется бурундук!). Посапывая в норе, лисица чуяла, что скоро наступит пора заводить семью. Всякая тварь угадывала близость лучшей поры — когда и жизнь спокойней, и дни теплей, и ночи милее. Деревья одевались почками; почки день ото дня набухали. С юга слетались птицы. Вот прибыла утиная чета. А вот прилетел краснокрылый дрозд и засуетился над озером в поисках удобного места для гнезда. Появился и воробышек с белой грудкой и зачирикал: «Как чудесна Канада, Канада, Канада!»

И если бы в этот теплый день, в первый день весны, вы сидели у озера, то наверняка услыхали бы под вечер высоко над головой волнующий звук, подобный голосам труб: «Ко-хо! Ко-хо!» И, взглянув вверх, вы бы увидали в небе двух величественных белых птиц.

Они летели стремительно, вытянув вперед длинные белые шеи, мерно вздымая и опуская мощные крылья. «Ко-хо! Ко-хо! Ко-хо!» — раздавались в вышине трепетные голоса — трубный лебединый крик.

Птицы заметили лесное озеро и принялись кружить над ним. Озеро им приглянулось, и, скользнув вниз, они плавно опустились на воду. Это были лебеди-трубачи, белоснежные, с черными клювами. Бережно сложив крылья, они осматривались на новом месте: здесь они проживут всю весну и все лето и выведут птенцов.

Долгий перелет утомил лебедей, они были рады снова оказаться на земле. Неторопливо перебирая черными лапами, они выплыли на мелководье, где было много вкусных корешков и водорослей. Как прекрасны эти белые птицы, как высоко носят гордые головы! С их появлением озеро преобразилось.

Несколько дней лебеди отдыхали, утоляли голод, пили чистую озерную воду — лебеди вообще часто пьют. На десятый день самка стала подыскивать место для гнездовья.

Весенней порою главная забота птицы — построить гнездо: ничего нет для нее важнее. Если она выберет хорошее место, есть надежда, что она высидит и воспитает птенцов. Если же место окажется плохим, семье не бывать. Подруга лебедя понимала, что ей предстоит принять очень важное решение.

Сначала лебеди осмотрели береговую отмель, где в озеро впадал неспешный ручеек. Здесь было чудесно; краснокрылые дрозды деловито вили гнезда среди зарослей тростника и осоки, а по соседству две дикие утки строили себе жилище, трогательно оберегая друг друга от лишних трудов. Потом лебеди поплыли к противоположному берегу, поросшему камышом, за которым поджимался густой болотистый лес. Здесь не было никого. Берег вдавался в озеро узкой песчаной косой; у самой ее вершины, всего в нескольких футах, из воды поднимался небольшой круглый островок, защищенный со всех сторон жесткими стеблями осоки. Сквозь мелкие камешки пробивалась трава, а с краю приютилось молодое деревце.

— Посмотри-ка сюда! — позвала лебедь, кружа около островка.

— Ко-хо! — откликнулся ее муж. Он любил, когда у него спрашивали совета.

Лебедь осторожно ступила на островок. Казалось, он был нарочно создан для гнездовья. Пока муж раздумывал, она потопталась немного, решая, как бы ей устроиться, чтобы сидеть было и удобно, и приятно. Места было достаточно, да и вода совсем рядом. Чего еще желать? Лебедь взглянула на мужа.

— Что скажешь?

— Превосходное место! — воскликнул он. — Безупречное! И знаешь почему? Если какой-нибудь враг — лисица или енот, койот или скунс — решит добраться сюда, ему придется войти в воду и он неминуемо вымокнет. Но прежде, чем он войдет в воду, он должен будет пробежать по этой длинной косе. Тут-то мы наверняка увидим или услышим его, и я мужественно расправлюсь с ним.

Лебедь развернул огромные крылья и шумно ударил ими по воде, чтобы все видели, как он силен. От такого удара врагу не поздоровится. Лебедь почувствовал себя молодцом и был очень собой доволен.

Его жена притворилась, что не замечает мужнина хвастовства. Разумеется, она знала, как он силен и храбр, и гордилась им. Что ни говори, он был хорошим мужем.

Лебедь засмотрелся на свою подругу, которая сейчас показалась ему особенно прекрасной. К его радости, она начала неторопливо поворачиваться на одном месте, приминая траву. Это означало, что она приступила к постройке гнезда. Сначала она плотно уселась на избранное место. Потом повертелась, утаптывая землю широкими перепончатыми лапами, пока не образовалось похожее на тарелку углубление. Вытянув шею, она ухватила клювом пучок травьг и несколько прутиков, бросила под себя и примяла, придавая будущему гнезду форму своего тела.

Лебедь тем временем подплыл к жене. Он следил з£ каждым ее движением.

— Вон еще одна небольшая веточка, любовь моя, — подсказал он. Она как можно дальше вытянула великолепную длинную шею, грациозно подняла веточку и положила под крыло.

— Теперь щепотку сухой травы, — с достоинством посоветовал лебедь. И его жена собирала траву, мох, прутики, — все, до чего могла дотянуться. Неторопливо, тщательно строила она гнездо — и вот она уже сидит на возвышении из травы и веток. Два часа трудов утомили ее, и она скользнула в воду, чтобы передохнуть, пообедать и утолить жажду.

— Прекрасное начало! — воскликнул лебедь, оглядываясь на гнездо. — Какое совершенство! Откуда в тебе столько мастерства?

— Все получается само собой, — ответила жена. — Работа требует немалых сил, но она так приятна!

— Еще бы, — согласился лебедь. — Но когда ты закончишь, твое усердие будет вознаграждено: ты станешь хозяйкой лебединого гнезда шести футов в диаметре. Какая еще птица может похвастаться таким?

— Пожалуй, орел, — заметила лебедь.

— Да, но ведь у него не лебединое гнездо, а орлиное; оно лежит высоко в ветвях какого-нибудь сухого старого дерева, а наше — на земле, у самой воды, где столько всяких удобств.

Оба рассмеялись и принялись плескаться, окатывая друг друга водой и поднимая облака брызг, словно внезапно сошли с ума от счастья.

— Ко-хо! Ко-хо! Ко-хо! — Трубные голоса лебедей разносились далеко вокруг, и все дикие лесные твари слышали их. Слышали и лиса, и енот, и скунс. И была еще одна пара ушей, не принадлежавшая лесному жителю. Но лебеди об этом не знали.

3. Гость

Прошла неделя, и вот однажды лебедь тихо опустилась в гнездо и отложила яйцо. Она старалась каждый день откладывать по яйцу; иногда ей это удавалось, иногда нет. В гнезде уже было три яйца, и она ожидала четвертое.

Сидя в гнезде и любуясь супругом, грациозно скользившим по глади озера, она вдруг почувствовала, что за ней наблюдают. Ей стало не по себе. Птицы не любят, когда на них смотрят. Особенно в период высиживания птенцов. Лебедь забеспокоилась и стала озираться вокруг. Она напряженно вглядывалась в береговую линию, туда, где земля слегка вдавалась в озеро, почти у самого гнезда. Ее зоркий взгляд блуждал по берегу в поисках нарушителя спокойствия. И наконец она его увидела. Ей в жизни не приходилось так удивляться. Там, на мысике, сидел на бревне мальчик. Он сидел, не шелохнувшись, ружья у него не было.

— Ты ничего не замечаешь? — шепнула лебедь мужу.

— Нет, а что?

— Посмотри туда. Вон на то бревно. Видишь мальчика? Что нам теперь делать?

— Но как этот мальчик мог здесь очутиться? — прошептал лебедь. — Здесь, в диких лесах Канады? Ведь тут на несколько миль вокруг не встретишь ни одного человека.

— Вот и я так думала, — недоумевала жена. — И все-таки, если там, на бревне, не сидит мальчик, можешь считать меня уткой.

Лебедь рассвирепел.

— Не для того я преодолел огромные расстояния, чтобы здесь, в северной Канаде, наткнуться на мальчишку, — прошипел он. — Мы прилетели в этот райский уголок, в эти далекие, скрытые от посторонних глаз места, чтобы насладиться тишиной и побыть вдвоем. Мы это заслужили.

— Ты прав, — согласилась жена. — Я тоже не в восторге от такого соседства, но, не могу не признать, ведет он себя вполне пристойно. Да, он смотрит на нас, но он же не кидает в нас камни. И палками не бросается. Не шумит, не дразнится. Он просто смотрит.

— А я не хочу, чтобы на меня смотрели, — жаловался лебедь. — Не для того я летел в такую безумную даль, в самое сердце Канады, чтобы стать объектом наблюдения. И на тебя никто не должен смотреть — кроме меня. Ведь ты готовишься отложить яйцо, то есть, я так думаю, уединение тебе просто необходимо. Опыт подсказывает мне, что мальчишки всегда швыряются камнями и палками, это у них в крови. Сейчас я нанесу ему могучим крылом удар, не уступающий удару полицейской дубинки. Сейчас я ему задам!

— Подожди минутку! — остановила его жена. — К чему затевать драку? Этот мальчик не причиняет мне беспокойства. И тебе тоже.

— Но сюда-то он как попал? — возмутился лебедь. Он перестал шептать и перешел на крик. — Как? Летать мальчики не умеют, дорог в здешних местах нет. Ближайшее шоссе — в пятидесяти милях отсюда.

— А вдруг он заблудился? — предположила лебедь. — Вдруг он умирает с голоду? Вдруг он хочет разорить гнездо и съесть наши яйца? Хотя нет, вряд ли. Он не похож на голодного. Как бы то ни было, я построила это гнездо, высиживаю три очаровательных яйца, мальчик ведет себя хорошо, по крайней мере, сейчас, и я намерена продолжить свое дело и отложить четвертое.

— Удачи тебе, любовь моя! — воскликнула муж. — Я буду рядом, и, если что-нибудь случится, встану на твою защиту. Откладывай яйцо!

Прошел час; неторопливо перебирая лапами, лебедь кружил вокруг островка, оберегая жену, тихо сидевшую в гнезде. Сэм застыл на бревне, боясь пошевелиться. Зрелище очаровало его. Из виденных им водоплавающих птиц лебеди — самые большие. Он слышал их трубные голоса и излазил все окрестные болота и чащи, пока не обнаружил гнездо на озере. Сэм достаточно знал о птицах, чтобы определить, что перед ним трубачи. Он всегда чувствовал себя счастливым в диких лесах среди диких зверей. Он сидел на бревне, смотрел на лебедей, и на душе у него было светло и легко — похожее чувство посещает некоторых людей в церкви.

Проведя на озере час, Сэм поднялся. Неторопливо и спокойно двинулся он прочь, ступая строго по одной линии, как индеец, не производя ни звука. Птицы смотрели ему вслед. Лебедь вышла из гнезда и обернулась. На дне, надежно укутанное мягкими перьями, лежало четвертое яйцо. Муж выбрался на островок и заглянул в гнездо.

— Шедевр! — восхитился он. — Яйцо непревзойденной красоты и совершенных пропорций. Полагаю, оно почти пять дюймов в длину. Жена была очень довольна.

Когда яиц в гнезде стало пять, лебедь почувствовала удовлетворение. Она с гордостью посмотрела в гнездо и села согревать яйца; изогнув шею, бережно подталкивала их клювом поближе к себе, чтобы каждому досталось тепла ее тела. Муж плавно скользил рядом, оберегая ее от одиночества и от врагов. Он знал, что где-то поблизости рыщет лисица: по ночам до него доносилось лисье тявканье — верный знак, что охота была удачной.

Шло время, медленно текли дни, а лебедь все так же терпеливо сидела на яйцах. Дни сменялись ночами. Она все сидела и сидела, отдавая яйцами свое тепло. Никто не тревожил ее. Мальчик ушел; возможно, он никогда не вернется. В каждом яйце происходило нечто недоступное ее взору — зарождался маленький лебеденок. С каждой новой неделей дни становились длиннее, ночи убывали. Когда случался дождливый день, ей ничего другого не оставалось, как сидеть под дождем и мокнуть.

— Дорогая, — обратился к ней как-то муж, — неужели твои обязанности никогда не кажутся тебе досадливым бременем или источником безграничной тоски? Неужто ты не испытываешь утомления, неподвижно сидя на одном месте и укрывая собою яйца, лишив себя развлечений и удовольствий, воздерживаясь от игривых дерзостей и смешных дурачеств? Неужто не одолевает тебя скука?

— Нет, — ответила жена, — не особенно.

— Но разве сидеть на яйцах удобно?

— Нет, — призналась лебедь. — Но я готова терпеть временные неудобства ради юных лебедей, которым предстоит появиться на свет.

— И долго тебе еще сидеть?

— Понятия не имею, — вздохнула лебедь. — Но наши соседи утки, как я погляжу, своих малышей уже вывели, да и краснокрылые дрозды тоже; а позавчера вечером на берегу охотилась жена полосатого скунса — с нею было четверо маленьких скунсов. Думаю, что и мне осталось недолго ждать. Надеюсь, что все сложится хорошо и скоро мы увидим наших детей — наших прекрасных маленьких лебедят.

— А разве голод никогда не мучит тебя, разве не терзает тебя жажда?

— Бывает, — отвечала жена. — Кстати: спущусь-ка я попить.

Стоял теплый денек, ярко светило солнце. Лебедь решила, что яйца могут спокойно полежать несколько минут без нее. Она поднялась. Сначала она забросала яйца пухом, скрывая их от холода и посторонних глаз. Потом сошла с гнезда, ступила в воду и Сделала несколько жадных глотков. Выплыв на мелководье, она опустила голову ко дну и пощипала нежных водорослей. Затем приняла душ, окатив себя водой, и выбралась на поросший травою берег, чтобы привести в порядок оперение.

Лебедь чувствовала себя превосходно. Она и не подозревала, что появился враг. Она не замечала рыжего лиса, притаившегося в частых зарослях кустарника и следившего за каждым ее движением. К озеру лиса привлек плеск воды. Он надеялся, что это гусь. Но, поведя носом, почуял лебедя. Она стояла к нему спиной, и он начал медленно подкрадываться. Она, конечно, слишком велика для него, ему ее не унести, но он решил, что все равно ее загрызет, чтобы ощутить вкус свежей крови. Лебедь-муж в это время неторопливо скользил по глади озера и первым заметил лиса.

— Берегись! — протрубил он. — Берегись лиса, он подкрадывается к тебе в эту самую минуту, когда я обращаюсь к тебе! Его глаза сверкают, всклокоченный хвост вытянут, как струна, он так и стелется по земле, он жаждет крови! Ты в смертельной опасности, надо действовать, не медля!

Пока лебедь произносил эту изящную предупредительную речь, произошло нечто весьма удивительное. Как только лис изготовился прыгнуть и вонзить клыки в лебединую шею, в воздухе просвистела палка. Она стукнула лиса прямо в нос, он подскочил и стремглав кинулся в Лес. Лебеди терялись в догадках. Вдруг ветви кустов заколыхались, и из зарослей выступил Сэм Бивер, тот самый мальчик, что приходил сюда месяц назад. Сэм ухмылялся. В руке он держал другую палку на случай, если лис вздумает вернуться. Однако лис не имел ни малейшей охоты возвращаться. Ужасно разболелся нос, да и аппетит на свежее лебединое мясо пропал.

— Привет, — тихо сказал Сэм.

— Ко-хо! Ко-хо! — ответил лебедь.

— Ко-хо! — вторила его жена.

Озеро зазвенело от их трубных голосов — победной песни об изгнании врага, торжественной, радостной песни.

Их голоса потрясли Сэма: говорят, они напоминают звуки валторны. Он не торопясь двинулся вдоль берега к тому месту недалеко от островка, где земля слегка вдавалась в озеро, и уселся на свое бревно. Теперь лебеди поняли, что их сомнения напрасны, что Сэм их друг. Он спас жизнь прекрасной лебеди. В нужный момент он оказался рядом, и в руках у него была палка. Благодарность наполнила их сердца. Лебедь-муж подплыл к Сэму, вышел на берег, встал рядом и, грациозно изогнув шею, дружелюбно посмотрел на него. Потом осторожно вытянул шею и почти коснулся его. У Сэма не дрогнул ни один мускул, хотя от волнения и радости сердце его выпрыгивало из груди.

Лебедь же скользнула по озерной глади к своему гнезду и снова уселась согревать яйца. Она была счастлива, что осталась жива.

Вечером, перед сном, Сэм достал тетрадку и ручку. Вот, что он написал:

По-моему, нет ничего замечательней в целом мире, чем гнездо с яйцами. Яйцо — ведь в нем заключена жизнь! — совершеннейшая вещь на свете. Оно прекрасно и таинственно. Яйцо куда лучше, чем теннисный мяч или кусок мыла. Кусок мыла всегда будет куском мыла, пока не сделается таким маленьким, что никому не будет нужен, и его не выбросят вон. А вон яйцо когда-нибудь станет живым существом. Лебединое яйцо расколется, и из него выйдет лебеденок. Гнездо почти такое же прекрасное и таинственное, как и яйцо. Откуда птицы знают, как строить гнездо? Ведь ее никто никогда этому не учит. Откуда же она знает, как строить гнездо?

Сэм захлопнул тетрадь, пожелал папе спокойной ночи, задул лампу и забрался в постель. Некоторое время он лежал, раздумывая, откуда птица знает, как строить гнездо. Вскоре его глаза закрылись, и он уснул.

4. Птенцы

Ночью лебеди показалось, будто она слышит легкое постукиванье под скорлупой. В предрассветный час она уже не сомневалась, что у нее под крыльями что-то шевелится, словно кто-то маленький копошится. Может, наконец-то, на свет появились птенцы? Ведь яйцо не может шевелиться, поэтому лебедь решила, что под ее крыльями есть кто-то новенький. Она сидела не шелохнувшись и все ждала, ждала… Муж был рядом, оберегая ее от возможной опасности.

Заключенный в скорлупку лебеденок должен потратить немало сил, чтобы выбраться наружу. И никогда бы он не выбрался, не дай ему Природа сильную шею и крошечный зуб на кончике клюва. Зуб этот очень острый: с его помощью птенец продалбливает дырку в прочной скорлупе. Главное — продолбить дырку, остальное просто. Получив возможность дышать, лебеденок начинает вертеться и крутиться в разные стороны, пока не высвободится совсем.

Лебедь знал, что вот-вот станет отцом, и ждал этого события с огромным нетерпением. При мысли об отцовстве его душа наполнялась гордостью и вдохновением. Он заговорил с женой.

— Вот я скольжу по-лебединому плавно, — произнес он, — а вся природа вокруг дышит редкостной красотой. Небеса медленно озаряются дневным светом. Над самой озерной гладью нависают облака тумана. Туман неторопливо устремляется ввысь, подобно дыханию в морозный день, — а я все скольжу и скольжу по-лебединому плавно, и птенцы появляются из яиц на свет Божий. Я скольжу и скольжу. Утренний сумрак рассеивается. В воздухе разливается тепло. Туман исчезает. Я скольжу и скольжу, по-лебединому плавно. Птицы заводят утреннюю песнь. Лягушки, квакавшие всю ночь, умолкают. А я все скольжу, не останавливаясь ни на миг, скольжу, подобно лебедю.

— Конечно, ты скользишь, подобно лебедю, — заметила жена. — А как еще ты можешь скользить? Не можешь же ты скользить, подобно гусю?

— В самом деле. Ты совершенно права. Благодарю, дорогая, за то, что ты меня исправила.

Лебедь был слегка обескуражен благоразумным замечанием жены. Ему нравилось произносить витиеватые, изысканные фразы, нравилось представлять, как по-лебединому он скользит. И он решил, что лучше ему побольше скользить, а говорить поменьше.

Все утро его жена слышала постукивание из скорлупы. То и дело она чувствовала, как что-то под ней шевелится. Это было странное ощущение. Так долго — целых тридцать пять дней! — яйца лежали без движения и вот теперь ожили. Лебедь понимала, что правильнее всего сидеть тихо.

Когда день склонился к вечеру, терпение лебеди было вознаграждено. Она глянула вниз, и там, в перьях, показалась крошечная головка — первый ребенок, первый птенец. Мягкий и пушистый. Цветом он не был поход на родителей — серый. Лапки были желтые, как горчица. Ясные глазки блестели. Пошатываясь на нетвердых лапках, птенчик выбрался из-под оперения матери и встал рядом с ней, с удивлением глядя вокруг, на неведомый мир. Мать ласково заговорила с ним, и ему так радостно было слышать ее голос. Радостно вдохнуть свежего воздуха после многодневного пребывания в скорлупе.

Лебедь, весь день глаз не сводивший с гнезда, заметил маленькую головку. Сердце его подскочило от счастья.

— Птенец! — воскликнул он. — Ну, наконец-то! Теперь я — отец, я принимаю на себя приятное бремя ответственности, тяжкий долг, который и есть отцовство. О сын мой, радость моя, что за блаженство видеть твое личико, полускрытое перьями матери твоей, ограждающими тебя от опасностей! Что за счастье видеть тебя здесь, под этим чистым небом, средь тихих, мирных вод этого озера, при свете долгого весеннего дня!

— Почему ты вдруг решил, что это сын? — удивилась жена. — Да будет тебе известно, это дочка. Как бы то ни было, это птенец, живой и здоровый. Я чувствую под собой и других. Возможно, все пройдет хорошо. Может быть, вылупятся даже все пятеро. Это станет ясно к завтрашнему дню.

— Я совершенно уверен, что так и будет, — ответил муж.

На следующее утро Сэм Бивер проснулся очень рано. Его отец еще спал. Сэм встал с постели, оделся и разжег на плите огонь. Он поджарил несколько кусочков бекона и два тоста, налил в стакан молока и принялся за еду. Закончив завтрак, он отыскал карандаш и бумагу и написал:

Я пошел гулять. Вернусь к обеду.

Записку Сэм оставил на видном месте. Потом взял полевой бинокль и компас, пристегнул к ремню свой охотничий нож и отправился по болоту в лес, на озеро, где жили лебеди.

Приближаясь к озеру, он шел очень осторожно; бинокль он перекинул через плечо. На часах только минуло семь. Вставало бледное солнце, было еще очень свежо. Сэм вдыхал чудесный аромат раннего утра. Он добрался до своего бревна, уселся на него и поднял бинокль к глазам. Теперь сидевшая в гнезде лебедь казалась всего в нескольких футах от него. Она сидела совершенно неподвижно, словно вросла в гнездо. Лебедь-муж плавал рядом. Обе птицы выжидающе прислушивались. Они заметили Сэма, но его присутствие теперь их не беспокоило. Напротив, они были рады, что он здесь. Что их удивило, так это его полевой бинокль.

— Какие большие глаза сегодня у мальчика, — прошептал лебедь жене. — Просто огромные!

— По-моему, эти большие глаза — всего-навсего полевой бинокль, — отвечала она. — Я точно не помню, но, по-моему, если сквозь них посмотреть, то все кажется ближе и больше.

— А буду ли я тоже казаться больше, чем на самом деле? — с надеждой спросил лебедь.

— Наверняка, — отвечала жена.

— Очень хорошо, — обрадовался лебедь. — Очень, очень хорошо. А может быть, в этот бинокль я буду казаться не только больше, но и грациознее, чем на самом деле. Как ты думаешь?

— Возможно, — отвечала жена, — но маловероятно. Да и вообще, лучше бы тебе не становиться чересчур грациозным — голову потеряешь. Ты и так очень тщеславная птица.

— Все лебеди тщеславные, — невозмутимо ответил ей муж. — Нам самой природой назначено быть гордыми и грациозными, для этого и существуем.

Сэм не понимал, о чем лебеди говорили; но они действительно беседовали, беседовали при нем, и это было здорово. С него было довольно находится рядом с этими большими белыми птицами среди дикого леса. Он был совершенно счастлив.

Когда совсем рассвело и солнце вступило в свои права, Сэм снова поднес к глазам бинокль, направил его на гнездо и навел резкость. Наконец-то он видел то, за чем пришел. Из материнского оперения показалась крошечная головка, головка маленького трубача. Малыш вскарабкался на край гнезда. Сэм видел его маленькую головку и шейку, видел его всего, покрытого мягким пухом, его желтые лапки с плавательными перепонками. Вскоре появился еще один птенец. Потом еще. Первый заковылял вниз и снова зарылся в материнские перья — греться. Другой попытался взобраться матери на спину, но перья были скользкие, и он каждый раз съезжал обратно. Наконец он устроился с нею рядом. Лебедь продолжала сидеть, любуясь детьми, и наблюдала, как они учатся ходить.

Прошел час. Один птенец, похрабрей прочих, вылез из гнезда и затопал к воде. Увидев это, мать встала. Она решила, что пора вести детей плавать.

— Все за мной! — скомандовала она. — И не разбегаться! Смотрите внимательно на меня. Потом будете делать то же самое. Плавать совсем легко.

— Один, два, три, четыре, пять, — сосчитал Сэм. — Один, два, три, четыре, пять. Пять лебедят, провалиться мне на этом месте!

Лебедь, увидев, как его дети входят в воду, почувствовал, что ему следует вести себя, как подобает отцу. Начал он с того, что произнес речь.

— Добро пожаловать в озеро и леса, что простираются окрест! — воскликнул он. — Добро пожаловать в этот мир, где есть такие уединенные озера и великолепные девственные дебри! Добро пожаловать в мир, где сияет солнце и сгущаются тени, где ливни сменяет ведро; добро пожаловать в воду! Вода — особая стихия для лебедя, в этом вы скоро убедитесь. Нет ничего легче, чем плавать. Добро пожаловать в мир опасностей, которых вы должны остерегаться: поблизости бесшумно крадется коварная лиса с острыми зубами; в воде обитает гнусная выдра — она подбирается снизу и норовит ухватить за лапу; в сумерках бродит вонючий скунс — он старается слиться с темнотой; а то выходит на охоту койот и протяжно воет — он крупнее лисы. Остерегайтесь свинцовых шариков, что лежат на дне озера, — они попадают туда из ружей охотников. Не ешьте их, отравитесь! Будьте настороже, будьте сильны и храбры, будьте грациозны и всегда следуйте за мной! Я поплыву впереди, вы, по одному, сзади, а ваша любящая мать будет замыкать цепочку. Так входите же в воду — спокойно и с достоинством!

Мать была рада, что речь, наконец, окончена. Она ступила в воду и кликнула своих малышей. Птенцы поглазели на воду, потом засеменили вперед, подпрыгнули и — поплыли. В воде было очень приятно. Плавать — это так просто, совсем ничего не стоит. И вода такая вкусная! Птенцы хлебнули по глоточку. Счастливый отец заботливо изогнул над ними изящную шею. Потом медленно поплыл, а лебедята ниточкой потянулись вслед. Мать плыла последней.

«Вот красотища-то! — думал Сэм. — Потрясающе! Семеро трубачей, один за другим, пятеро из них только что вылупились. Сегодня у меня счастливый день».

Он даже не замечал, как затекли ноги от долгого сидения на бревне.

Как всякому отцу, лебедю хотелось похвастаться перед кем-нибудь своими детьми. Он поплыл к тому месту, где сидел Сэм. Все вышли из воды и остановились перед мальчиком — только мать держалась позади.

— Ко-хо! — сказал лебедь.

— Привет! — ответил Сэм. Ничего подобного он не ожидал и даже дышать боялся.

Первый птенчик посмотрел на Сэма и сказал:

— Пип.

Второй птенчик тоже взглянул на Сэма и тоже сказал:

— Пип.

Третий поприветствовал Сэма так же. И четвертый. Пятый же оказался не таким, как все. Он раскрыл клювик, но ничего не сказал. Он изо всех сил старался сказать «пип», но у него ничего не получалось. Тогда он вытянул шейку, ухватил Сэма за шнурок ботинка и дернул. Он тащил шнурок, пока не развязал, и только тогда отпустил. Это походило на приветствие. Сэм улыбнулся.

Лебедь явно встревожился. Он наклонил длинную белую шею к птенцам и повел их назад в воду, к матери.

— Все за мной! — крикнул он и гордо поплыл впереди, преисполненный грации.

Когда мать решила, что птенцы достаточно поплавали и могут замерзнуть, она вышла на песчаный берег, опустилась в гнездо и кликнула их. Они быстро повыскакивали из воды и зарылись в ее перья греться. Через миг ни одного птенца уже не было видно.

В полдень Сэм встал и пошел назад на стоянку. Увиденное сильно взволновало его. А назавтра они с папой услыхали в небе рокот двигателя и увидели приближающийся самолет Шорти. Они подхватили рюкзаки.

— Прощай, лагерь! Увидимся осенью! — крикнул мистер Бивер, захлопывая дверь домика и дернув ее для верности. Они с Сэмом забрались в кабину самолета и вскоре уже летели домой, в Монтану. Мистеру Биверу было невдомек, что его сын видел, как чета лебедей-трубачей вывела птенцов. Сэм сохранил это в секрете.

«Если доживу дол ста лет, — думал Сэм, — я и тогда не забуду, каково это, когда птенец лебедя развязывает тебе шнурок».

Когда Сэм с папой вернулся домой на ранчо, было уже поздно; но, несмотря на поздний час, Сэм достал свой дневник. Вот что он записал:

Лебеди вывели пятерых птенцов. Они такого грязного серовато-коричневого цвета, но все равно здоровские. Лапы у них желтые, как горчица. Лебедь-папа подвел их ко мне. Такого я никак не ожидал, но сидел тихо-тихо. Четверо птенцов сказали мне «пип». Пятый тоже попытался, но не смог. Он ухватился за мой шнурок и потащил, словно червяка, пока не развязал. Интересно, кем я стану, когда вырасту большой?

Сэм погасил свет, натянул на голову одеяло и уснул, размышляя, кем он будет, когда вырастет большим.

5. Луи

Минуло пять недель, и вот однажды вечером, когда птенцы уже спали, лебедь сказала мужу:

— Ты ничего особенного не замечал за нашим сыном Луи?

— Особенного? — отозвался лебедь. — А чем он отличается от своих братиков и сестренок? На мой взгляд, он совершенно нормальный. Он хорошо растет, прекрасно плавает и ныряет. У него хороший аппетит. Скоро у него начнут расти маховые перья.

— О, на взгляд-то он нормален, — сказала лебедь, — и аппетит у него завидный, еще какой завидный. Он здоровый малыш, сообразительный и плавает мамечательно. Но слыхал ли ты от него когда-нибудь хоть один звук? Слыхал ли ты от него хоть слово? Слыхал ли ты, чтобы он хоть разок пискнул, как другие?

— Никогда об этом не задумывался, — признался лебедь, заметно встревоженный. — Нет, ничего такого не припоминаю.

— Слыхал ли ты, чтобы Луи пожелал нам хоть раз спокойной ночи? Слыхал ли, чтобы он, как другие дети, желал нам доброго утра нежным тоненьким голоском?

— Хорошо, что ты сказала, — нет, не слыхал, никогда не слыхал, — заволновался отец. — Боже мой, куда ты клонишь? Ты хочешь сказать, что у меня неполноценный сын? Если это правда, я буду глубоко страдать. Я хочу, чтобы в моей семье все было благополучно и я мог бы грациозно и безмятежно скользить по глади вод, не обуреваемый в расцвете лет и тревогой и досадой. Отцовство и так достаточно тяжкое бремя. Я не желаю себе дополнительных треволнений, связанных с неполноценностью моего собственного ребенка, не хочу, чтобы с ним было что-то не так.

— Я последнее время присматриваюсь к Луи, — сказала жена. — По-моему, бедняжка не может говорить. Я не слыхала от него ни звука. Наверное, он вступил в этот мир безголосым. Будь у него голос, он бы давно нашел ему применение.

— Но ведь это ужасно! — вскликнул лебедь. — Это же убийственно! Дело очень серьезное.

Жена посмотрела на него с улыбкой.

— Сейчас это еще не очень серьезно, — сказала она. — Но это будет серьезно года через два-три, когда Луи влюбится, а это непременно случится. Юному лебедю непросто найти подругу, если он не сможет протрубить «ко-хо, ко-хо!» и сказать своей избраннице несколько нежных слов.

— Ты это точно знаешь? — спросил лебедь.

— Еще бы, — отвечала она. — Я очень хорошо помню ту весну несколько лет назад, когда ты в меня влюбился и начал ухаживать за мной. Как ты был хорош! Не заметить или не услышать тебя было невозможно. Это было в Монтане, помнишь?

— Конечно, помню, — мечтательно отозвался лебедь.

— Но сильнее всего меня очаровал твой голос — твой чудесный голос.

— Мой голос?

— Да. У тебя был самый чистый, самый мощный, самый звучный голос среди всех молодых лебедей на Красных скалистых озерах Национального заповедника в Монтане.

— У меня?

— Да, конечно. Стоило мне услышать твой низкий голос, и я была готова идти за тобой хоть на край света.

— В самом деле?

Лебедь был заметно польщен похвалами жены. Они подогревали его тщеславие и поднимали его в собственных глазах. Он всегда воображал себя обладателем прекрасного голоса, но, услышав подтверждение тому из уст собственной жены, затрепетал от радости. Поглощенный своей персоной, он даже на миг позабыл о Луи. Конечно, он помнил ту восхитительную весну на озере в Монтане, где нашел свою любовь. Он помнил, как очаровательна была лебедь, как юна и невинная, как она влекла к себе, как была желанна. И тут он понял, что никогда бы ему не добиться, не завоевать ее, если бы он не мог говорить.

— Пока за Луи можно не беспокоиться, — продолжала лебедь, — он еще очень мал. Но зимой, когда мы полетим в Монтану, к нему надо будет присмотреться. И мы должны держаться вместе, пока не увидим, как он справляется со своим недостатком.

Она подошла к спящим птенцам и уселась рядом. Ночь выдалась холодная. Лебедь осторожно подняла крыло и бережно накрыла детей. Они зашевелились во сне и придвинулись к ней поближе.

Отец стоял, не двигаясь, и думал о том, что ему сказала жена. Он был смелой и благородной птицей и уже теперь начал задумываться, как помочь сыну, маленькому Луи.

«Если это правда, и у Луи действительно нет голоса, — размышлял он, — я снабжу его каким-нибудь приспособлением, чтобы он смог производить много шума. Не может быть, чтобы я не нашел выход. Ведь мой сын — лебедь-трубач, и его голос должен быть подобен голосу труб. Но сначала испытаю его и проверю, правду ли говорит его мать».

Ночью лебедю не спалось. Он тихо стоял на одной ноге, но сон так и не пришел. Наутро, после вкусного обильного завтрака, он подозвал Луи к себе.

— Луи, — сказал он, — я хочу поговорить с тобой наедине. Давай отплывем подальше, где мы сможем спокойно побеседовать и нам никто не помешает.

Луи удивился. Он не понимал, зачем папе понадобилось говорить с ним одним, без братиков и сестричек. Однако он кивнул и последовал за отцом, изо всех сил работая лапками, чтобы не отстать.

— Вот мы и прибыли! — объявлял лебедь, когда они достигли верхней части озера. — Как грациозно мы скользим по водной глади, сколько в нас силы и достоинства! Мы удалились от других, и теперь нас окружают дивные красоты: светлое утро, тихое озеро; кругом царит безмятежный покой, нарушаемый лишь сладостным пением дроздов.

«Скорее бы папа перешел к делу», — подумал Луи.

— Лучше места для задушевной беседы нам не сыскать, — продолжал лебедь. — Ибо есть нечто, что я хотел бы обсудить с тобой прямо и откровенно — от этого зависит твое будущее. Нам нет нужды охватывать весь спектр жизни пернатого братства — лишь один жизненно важный аспект занимает нас сегодня, в сей знаменательный день.

«Ах, скорее бы папа перешел к делу», — снова подумал Луи. Он уже начинал беспокоиться.

— Мое внимание, Луи, привлекло одно обстоятельство. А именно: ты редко разговариваешь. По правде говоря, я не припомню случай, чтобы ты вообще произнес хоть слово. Я не слышал, чтобы ты беседовал с другими, сказал «ко-хо», закричал от страха или от радости. Для юного трубача это весьма странно. Пойми, Луи, это очень серьезно. Я хочу послушать, как ты пищишь. Ну-ка, пискни мне что-нибудь!

Бедный Луи! Под бдительным отцовским оком он набрал побольше воздуху, открыл клювик и выдохнул, надеясь, что получится писк. Но у него ничего не вышло.

— Попробуй еще раз, Луи! — приказал отец. — Может быть, ты недостаточно стараешься.

Луи попробовал снова. Напрасно: он не смог издать ни звука. Он печально покачал головой.

— Смотри на меня! — воскликнул отец. Он вытянул шею и крикнул «ко-хо», да так звучно, что голос его разнесся на много миль, и каждая лесная тварь услыхала его.

— А теперь послушаем тебя, — скомандовал он. — Пискни, Луи, громко и ясно!

Луи попытался, но пискнуть не смог.

— Тогда попробуй побормотать. Ну-ка, Луи! Вот так: бр-р, бр-р, бр-р.

Луи попытался побормотать, но не смог издать ни звука.

— Все ясно, — сказал лебедь. — Похоже, продолжать бесполезно. От тебя ни слова не добьешься.

Услыхав такое, Луи чуть не расплакался. Лебедь заметил, что обидел малыша.

— Ты не понял меня, сынок, — сказал он, желая его утешить. — Не понял потому, что выражение «от тебя ни слова не добьешься» можно понимать двояко. Как ругательство оно бы означало, что я низкого мнения о твоем уме. Но это не так. Я считаю, что, возможно, Ты способнейший, сообразительнейший, умнейший из моих птенцов. Слова порой имеют два значения, и выражение «ни слова не добьешься» как раз такое. Если кто-то ничего не видит, значит, он слеп. Не слышит ни звука — глух… Ни слова не говорит — нем. Немой — это просто тот, кто ничего не может сказать. Понимаешь?

Луи кивнул. Ему стало легче на душе. Он был благодарен отцу за то, что он разъяснил ему смысл своих слов. И все же он чувствовал себя очень-очень несчастным.

— Не позволяй злой печали поселиться в твоем сердце, — сказал отец. — Лебедь должен быть жизнерадостен — никогда не грустен; грациозен — никогда неуклюж; храбр — никогда не труслив. Помни, что многие юноши в этом мире встречают на жизненном пути серьезные трудности, которые необходимо преодолеть. В твоем возрасте немота, пожалуй, имеет свои маленькие преимущества. Ты по необходимости сделаешься хорошим слушателем. Мир полон говорунов, а умеющий слушать — большая радость. Уверяю тебя, когда слушаешь, можно узнать куда больше, чем когда говоришь.

«Мой отец и сам не прочь поговорить», — заметил про себя Луи.

— Некоторые, — продолжал лебедь, — всю жизнь проводят с бесконечной болтовне и сотрясении воздуха; они никогда ни к чему не прислушиваются — они слишком заняты оповещением всех о собственном мнении, которое зачастую ошибочно, либо проистекает из недостоверных фактов. А посему, сын мой, пребывай в радостном расположении духа! Наслаждайся жизнью; учись летать! Кушай и пей вволю! И присматривайся к миру, прислушивайся к нему! В один прекрасный день — обещаю тебе! — я устрою так, что у тебя появится голос. Существуют механические приспособления для превращения воздуха в дивные звуки. Одно из них зовется трубой. Странствуя, я как-то раз видел трубу. Думаю, она тебе пригодится, чтобы ты мог жить полной жизнью. Мне, правда, не приходилось видеть, чтобы лебедь-трубач играл на трубе, но твой случай особенный. Я намерен достать тебе то, в чем ты нуждаешься. Не знаю, как мне это удастся, но, когда придет время, мой план будет готов. Теперь же наша беседа завершена; так отправимся же в плавном скольжении к другому берегу озера, где ожидают нас твоя мать, твои братья и сестры!

Лебедь повернулся и поплыл прочь. Луи последовал за ним. Это утро принесло ему огромное горе. Он оказался не таким, как его братья и сестры, и это пугало его. Как это страшно — быть другим! Он не понимал, почему явился на свет безголосым. У всех вокруг него голос был. Почему же у него не было? «Как жестока судьба! — думал он. — Как она жестока ко мне». Потом он вспомнил, что отец обещал помочь, и ему стало легче. Вскоре они подплыли к остальным, и дети бросились в воду играть. Луи нырял и плескался, брызгался и барахтался, как все; только кричать при этом он не мог. А если не можешь кричать, то и плескаться не в радость.

6. В путь, в Монтану!

Лето близилось к концу. Лебедь собрал вокруг себя всю семью и сказал так:

— Дети мои, у меня для вас есть новость. Лето почти миновало. На листья ложатся новые краски: багряные, пурпурные, золотые. Вскоре листья опадут. Пришло время покидать наше озеро. Пришло время отправляться в путь.

— В путь? — воскликнули все птенцы, кроме Луи.

— Да, в путь, — отвечал отец. — Вы, дети, уже достаточно взрослые, чтобы смотреть жизни в лицо, а неумолимые обстоятельства нашей жизни не позволяют нам дольше оставаться на этом дивном месте.

— Но почему? — вскричали все, кроме Луи.

— Потому что лето прошло, — пояснил лебедь, — и наступила пора лебедям покидать гнездовья и отправляться на юг, где тепло и много пищи. Я знаю, как дорого вам наше милое озеро, эти пышные заросли болотной травы, эти прекрасные берега и тихие укромные заливы. Здесь вам жилось весело и привольно. Вы научились нырять и плавать под водой. Вы полюбили наши ежедневные прогулки, когда мы скользили друг за другом по водной глади: впереди я сам, сильный и грациозный, прокладывал вам путь, подобно локомотиву, позади ваша прелестная мать замыкала ряд. День за днем вы прислушивались к окружающему вас миру и познавали его. Вы спасались от ужасной выдры и злобного койота. Вы слышали клокотанье сыча и свист куропатки. Ночные сны сходили на вас под голоса лягушек — ночных певуний. Но теперь подошел конец этим праздным удовольствиям, приключениям, играм и забавам, придется проститься с милыми сердцу местами. Пора отправляться в путь.

— Куда же мы полетим? — всполошились все птенцы, кроме Луи. — Куда мы полетим, ко-хо, ко-хо? Куда мы полетим, ко-хо, ко-хо?

— Мы полетим на юг, в Монтану, — отвечал лебедь.

— А что такое Монтана? — наперебой закричали все, кроме Луи. — Что такое Монтана? Что такое Монтана?

— Монтана, — объяснил отец, — это один из штатов нашей страны. Там, в чудесной долине, окруженной высокими горами, лежат Красные Скалистые озера, они словно созданы для лебедей. Эти озера встретят вас удивительными теплыми водами, поднимающимися из скрытых от глаз источников. Они не знают льда, какими бы холодными ни были ночи. На Красных Скалистых озерах вы повстречаете других лебедей-трубачей и прочих водоплавающих птиц — гусей и уток. Там меньше врагов, там нет ни одного охотника. Ондатры понастроили там множество хаток. Там вдосталь еды. Каждый день игры. Чего еще лебедю желать долгой холодной зимой?

Луи восхищенно слушал. Он хотел спросить отца, как научиться летать и, даже умея летать, как найти Монтану. Он забеспокоился, не потеряться бы по дороге. Но спросить он не мог. Пришлось слушать.

— Папа, — сказал один из его братьев, — ты сказал, что мы полетим на юг. Но ведь я не умею летать. Я никогда не бывал в небе.

— Это так, — согласился лебедь. — Но самое главное в умении летать — это правильное положение в воздухе и, разумеется, хорошие маховые перья. Полет состоит из трех этапов. Первый заключается в том, чтобы оторваться от земли — дело хлопотное и беспокойное: требуется часто и сильно бить по воде крыльями, так, что бумаги летят во все стороны. Второй этап — взлет, или выход на высоту; здесь придется потрудиться и быстро махать крыльями. И третий — выравнивание, спокойный полет высоко в небе; крылья вздымаются и опускаются медленнее, делают мощные размеренные взмахи, стремительнр и уверенно несут нас вперед и вперед, и земля, распростертая далеко внизу, оглашается криками «ко-хо, ко-хо!».

— Все это очень хорошо, — протянул птенец, — но мне не верится, что я так смогу. А вдруг я посмотрю вниз, и у меня закружится голова?

— А ты не смотри вниз, — сказал отец. — Смотри только вперед. И ничего не бойся. У лебедей, между прочим, голова никогда не кружится, — они прекрасно чувствуют себя в небе. Небо дарит им лишь восторг.

— А что такое восторг? — с любопытством спросил птенец.

— Это когда чувствуешь себя сильным и радостным, уверенным, благородным, гордым, победоносным, спокойным, всемогущим и величественным — словно весь мир принадлежит тебе, и ты предназначен высокой цели.

Луи слушал отца во все уши. Летать — это так страшно! «Ведь я не смогу крикнуть „ко-хо!“, — думал он. — А вдруг лебедю нельзя летать, если у него нет голоса, чтобы крикнуть „ко-хо“?»

— Полагаю, мне лучше всего лично продемонстрировать вам полет, — сказал лебедь. — Я буду показывать, а вы смотрите. Следите за каждым моим движением! Следите, как перед взлетом я изгибаю шею вверх и вниз! Следите, как я поворачиваю голову, определяя направление ветра! Взлетать надо по ветру — так легче. Слушайте мой трубный голос! Следите, как я взмахиваю своими огромными крыльями! Смотрите, как яростно я плещу ими, а тем временем лапы мои в сумасшедшем беге мелькают по воде! И через двести футов неистовой гонки я вдруг почувствую себя в воздухе; крылья мои все так же бешено режут воздух, но лапы мои не касаются больше воды! А потом следите, что я буду делать! Следите, как я вытягиваю вперед изящную длинную белую шею — вытягиваю во всю длину! Следите, как я поджимаю лапы, позволяя им свободно болтаться позади, пока они не займут положения вдоль хвоста! Слушайте мой клич, когда я буду набирать высоту и начну трубить! Смотрите, как мерны и могучи взмахи моих крыльев! Затем проследите, как я сделаю вираж, развернусь, сложу крылья и спланирую вниз! И, как только я приближусь к поверхности озера, следите, как резко я выброшу вперед лапы и заторможу ими, словно водными лыжами! А потом, когда вы все это увидите, вы и сами сможете попробовать взлететь вместе со Клюй и вашей матерью, и учебные полеты будут продолжаться, пока вы не освоитесь. Завтра мы снова взлетим, но на озеро уже не вернемся: мы отправимся на юг, в Монтану. Готовы ли вы к показательному полету?

— Готовы! — закричали все дети, кроме Луи.

— Прекрасно! Тогда смотрите! — воскликнул лебедь.

И дети смотрели во все глаза. Отец подплыл к берегу с подветренной стороны, развернулся и проверил направление ветра. Потом несколько раз наклонил шею, затрубил и, хорошенько разогнавшись, оторвался от воды и начал набирать высоту. Длинная белая шея вытянулась вперед, а широкие черные лапы — назад. Н каждом взмахе крыльев чувствовалась сила: теперь они мерно поднимались и опускались. Все взгляды были устремлены на него. Луи охватила неведомая ранее тревога: «Смогу ли я? — думал он. — Вдруг у меня ничего не получится? Тогда все улетят, а я останусь здесь, один-оденешенек, на опустевшем озере, без мамы и папы, без братцев и сестричек, без нищи — ведь скоро зима, и озеро замерзнет! Я умру с голоду! Мне страшно!»

Прошло несколько минут, и лебедь мягко спланировал вниз и опустился на воду. Все шумно и радостно приветствовали его:

— Ко-хо, ко-хо, ко-хо!

Все, кроме Луи. Он мог лишь бить по воду крыльями, обдавая отца облаком брызг.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал лебедь, — вы видели, как это делается. Следуйте за мной, сейчас мы попробуем взлететь все вместе. Не жалейте сил, выполняйте все по порядку и помните, что вы — лебеди; умение летать у вас в крови, и я уверен — вам все удастся как нельзя лучше.

Все лебеди подплыли к берегу с подветренной стороны. Покачали шеями вверх-вниз. Луи старался больше всех. Затем все повертели головами, проверяя направление ветра. Внезапно отец дал сигнал к полету. Поднялась невероятная суматоха: хлопали крылья, мелькали по воде лапы, озеро вздымалось и пенилось. И наконец — чудо из чудес! — в воздух взмыли семь лебедей, два снежно-белых и пять серовато-бурых. Взлет свершился, и птицы устремились в небо.

Луи раньше других юных лебедей оторвался от воды. Как только его лапы оказались в воздухе, он понял, что может летать. Он испытал огромное облегчение и вместе с тем некое прекрасное, возвышенное чувство.

«Как хорошо! — думал он. — Я и представить себе не мог, что летать — это так приятно. Это великолепно! Потрясающе! Царственно! Меня переполняет восторг, и голова совсем не кружится. Я смогу лететь в Монтану вместе со всеми. Может быть, кое в чем я и не такой, как все, но, по крайней мере, летать я могу».

Семь величественных птиц кружили в небе около получаса, потом вернулись на озеро. Лебедь-отец плыл первым. Пробный полет оказался успешным, и теперь лебеди с наслаждением пили чистую, прозрачную озерную воду. На следующее утро они проснулись рано. Занимался чудесный осенний день. Над озером колыхался туман, рассветные лучи ласкали пеструю листву деревьев. А вечером, когда солнце склонилось к лесу, лебеди снялись с озера и отправились в путь, в Монтану.

— За мной! — воскликнул отец.

Он повернул влево, к югу. Прочие, трубя, потянулись за ним вслед. Когда они пролетали над охотничьим домиком, Сэм Бивер услыхал их голоса и выбежал наружу. Он стоял и провожал взглядом теряющихся в небесной дали птиц, пока они не исчезли из виду.

— Что это было? — спросил мистер Бивер, когда сын вернулся.

— Лебеди, — ответил Сэм. — Они полетели на юг.

— И нам бы не мешало, — заметил отец. — Кстати, завтра за нами прилетит Шорти.

Мистер Бивер растянулся на своей койке.

— А что за лебеди?

— Трубачи.

— Занятно. Я-то думал, что они больше не прилетают, а проводят весь год на Скалистых озерах, в заповедник^.

— Большинство так и делает, — отозвался Сэм. — Но не все.

Когда пришло время ложиться спать, Сэм достал свой дневник. Вот что он записал:

Сегодня вечером я услышал лебединый крик. Лебеди полетели на юг. Как это, наверное, чудесно — лететь ночью! Интересно, увижу ли я когда-нибудь снова хоть одного из них? Откуда птица знает, в какую сторону надо лететь, чтобы добраться туда, куда она хочет?

7. Школа

На Красные Скалистые озера лебеди прибыли благополучно. И вот однажды, несколько дней спустя, Луи пришла в голову мысль. Он подумал, что, раз говорить он не может, ему надо научиться читать и писать. «Если я ущербен в чем-то одном, — сказал он себе, — я должен попробовать развить в себе другие умения. Научусь-ка я читать и писать. Потом повешу на шею дощечку и кусочек мела. Так я смогу общаться со всеми, кто может читать».

Луи был общительным лебедем, и у него быстро завелись друзья. Скалистые озера служили водоплавающим птицам спасением от зимних холодов; лебеди, гуси, утки чувствовали себя здесь в безопасности, поскольку вода всегда оставалась теплой — даже в самую студеную пору. Луи был превосходным пловцом, и все обожали его. Ему нравилось состязаться с другими юными лебедями в скорости подводного плавания и умения долго оставаться под водой.

Когда Луи твердо решил научиться читать и писать, он подумал, что неплохо бы навестить Сэма Бивера — быть может, мальчик поможет ему. «Вдруг Сэм возьмет меня в собой в школу, — размышлял Луи, — и тогда учитель покажет мне буквы». Мысль о школе необычайно взволновала его. А пустят ли юного лебедя в класс к детям, беспокоился он. Вдруг учиться читать окажется трудным делом? Но больше всего его тревожило опасение, что он не сможет отыскать Сэма. Монтана большой штат, а ведь Луи даже не был уверен, что Сэм живет в Монтане. Однако он очень надеялся, что найдет мальчика.

На следующее утро тайком от родителей Луи поднялся в воздух и полетел на северо-восток. Достигнув реки Йеллоустоун, он, следуя ее течению, добрался до местечка Свит Грас. Увидев под собой городок, он опустился на землю неподалеку от школы и стал ждать, когда мальчиков и девочек отпустят домой. Наконец дети высыпали на улицу. Луи вглядывался в каждого мальчика, надеясь увидеть Сэма. Но Сэма не было.

«Это не тот город, и школа не та, — решил Луи. — Но я попытаю счастья еще раз». Он поднялся в воздух, отыскал другой городок и школу в нем, но все мальчишки и девчонки уже разбежались по домам.

«Ничего, я все равно его поищу», — не сдавался Луи. Ходить пешком по центральной улице он не отважился, опасаясь, как бы кто-нибудь его не подстрелил. Он взлетел и принялся кружить низко над домами, присматриваясь к каждому встречному мальчику. Спустя минут десять он заметил ранчо и домик; во дворе у кухонной двери какой-то черноволосый мальчуган колол дрова. Луи скользнул вниз.

«На этот раз повезло, — обрадовался он. — Это Сэм».

Сэм увидел лебедя, отложил топор и замер. Луи робко приблизился, вытянул шею и развязал шнурок на ботинке Сэма.

— Привет! — дружелюбно кивнул мальчик.

Луи попытался было ответить «ко-хо», но не смог издать ни звука.

— А я тебя знаю, — сказал Сэм. — Ведь это ты дергал меня за шнурки вместо того, чтобы поздороваться.

Луи кивнул.

— Рад тебя видеть. Чем могу помочь?

Луи стоял и молча смотрел на него.

— Ты хочешь есть? — спросил Сэм.

Луи потряс головой.

— Пить?

Тот же знак.

— Хочешь остаться у нас на ранчо переночевать?

Луи энергично закивал и даже несколько раз подпрыгнул.

— Ладно, — сказал Сэм, — места у нас достаточно. Только папу надо спросить.

Сэм поднял топор, поставил полено на колоду и расколол его на две равные половинки. Потом взглянул на Луи.

— У тебя ведь что-то с голосом, да?

Луи кивнул, старательно наклоняя шею. Он чувствовал, что Сэм его друг, хотя и не знал, что когда-то мальчик спас жизнь его матери.

Через несколько минут во двор въехал мистер Бивер на пони. Он спешился и привязал лошадку к изгороди.

— Что тут происходит? — осведомился он.

— Прилетел молодой лебедь-трубач, — ответил Сэм. — Ему всего несколько месяцев. Можно мне оставить его ненадолго?

— Вообще-то держать диких птиц в неволе противозаконно, — задумчиво произнес мистер Бивер. — Но я позвоню инспектору по охране природы. Посмотрим, что он скажет. Если он разрешит, ты сможешь оставить лебедя.

— Сообщи инспектору, что этому лебедю нужна помощь, — крикнул Сэм вдогонку отцу.

— А что с ним?

— Он не может говорить. У него горло не в порядке.

— Что ты плетешь? Разве лебеди могут говорить?

— Видишь ли, — объяснил Сэм, — это лебедь-трубач, который не может трубить. Он болен. Он не может произнести ни звука.

Мистер Бивер в недоумении взглянул на сына, не зная, верить ему или нет. Но все же он пошел в дом. Через несколько минут он вернулся.

— Инспектор разрешил тебе оставить лебедя на некоторое время у себя, если ты действительно можешь ему помочь. Но рано или поздно птицу придется вернуть на Скалистые озера. Инспектор сказал, что кому угодно он бы не разрешил держать такую птицу, но тебе он разрешает, потому что ты разбираешься в птицах и тебе можно доверять. Это серьезная похвала, сынок.

Мистер Бивер был польщен. Сэм же был просто счастлив. Луи вздохнул с облегчением. Вскоре все трое пошли на кухню ужинать. Миссис Бивер разрешила Луи постоять около стула Сэма. Молодого лебедя накормили кукурузными зернами и овсом. Было очень вкусно. Когда Сэм собрался спать, он хотел было взять Луи в свою комнату, но миссис Бивер воспротивилась.

— Он же перевернет все верх дном. Это тебе не канарейка — смотри, какой большущий. Отведи его в конюшню, пусть поспит в пустом стойле. Думаю, лошади не будут возражать.

На следующее утро Сэм взял Луи с собой в школу. Мальчик ехал верхом на пони, а Луи летел за ним следом. Все ребята с любопытством смотрели на огромную птицу с длинной шеей, ясными глазами и большими лапами. Сэм представил его миссис Хаммербутам, учительнице первого класса, маленькой толстой тетеньке. Сэм объяснил, что Луи хочет научиться читать и писать, потому что не может произнести ни единого звука.

Миссис Хаммербутам уставилась на Луи и покачала головой.

— Никаких птиц, — строго сказала она. — У меня и с детьми забот полон рот.

Сэм расстроился.

— Ну пожалуйста, миссис Хаммербутам, — взмолился он. — Пожалуйста, позвольте ему остаться в вашем классе и научиться читать и писать.

— Зачем птице читать и писать? — возмутилась учительница. — Общение необходимо только людям.

— Это не совсем так, миссис Хаммербутам, — возразил Сэм, — простите, пожалуйста, что я спорю с вами. Я давно наблюдаю за зверями и птицами. Все звери и птицы разговаривают друг с другом, это им необходимо. Мамам надо разговаривать с детьми. Самцам надо разговаривать с самками, особенно весной, когда они влюбляются.

— Влюбляются? — оторопела миссис Хаммербутам, явно не ожидавшая от Сэма такого заявления. — Ты-то что знаешь о любви?

Сэм вспыхнул.

— А кто он такой? — спросила она.

— Он юный лебедь-трубач, — сказал Сэм. — Сейчас он серовато-бурого цвета, но через год превратится в самое прекрасное существо на свете — он станет белым-белым, с черным клювом и черными лапами. Он вылупился минувшей весной в Канаде и теперь живет на скалистых озерах, но не может сказать «ко-хо», как другие лебеди, и ему ужасно неловко.

— Почему же?

— А что же тут хорошего? — в свою очередь удивился Сэм. — Вот если бы вы захотели сказать «ко-хо» и не смогли вымолвить ни единого звука, каково бы вам было?

— А я и не хочу говорить «ко-хо», — обиделась Зрительница. — Я вообще не понимаю, что это значит. Знаешь что, Сэм, глупости все это. И с чего ты взял, что птица может выучиться читать и писать? Это невозможно.

— Но позвольте же ему хотя бы попробовать! — умолял Сэм. — Он очень воспитанный, он умный и у него действительно очень серьезный недостаток.

— Как его зовут?

— Не знаю…

— Ну, вот что, — решительно сказала миссис Хаммербутам, — если он будет учиться в моем классе, нужно, чтобы его как-нибудь звали. Может быть, нам удастся угадать его имя. — Она взглянула на лебедя. — Как тебя зовут? Джо?

Луи покачал головой.

— Джонатан?

Луи снова покачал головой.

— Дональд?

Тот же результат.

— Может, тебя зовут Луи? — спросила миссис Хаммербутам.

Луи энергично закивал, подпрыгнул и захлопал крыльями.

— Батюшки-светы! — воскликнула учительница. — Вы только взгляните на эти крылья! Что ж, его зовут Луи, это несомненно. Хорошо, Луи, можешь войти в мой класс. Встань здесь, у доски. В классе не балуйся! Если тебе вдруг понадобится выйти, подними крыло.

Луи кивнул. Первоклашки захихикали. Им понравился новенький, и всем не терпелось увидеть, что он умеет делать.

— Тихо, дети! — строго сказала миссис Хаммербутам. — Сегодня мы начнем с буквы А.

Она взяла мел и начертила на доске большую букву А.

— А теперь, Луи, попробуй ты начертить такую же!

Луи зажал в клюве кусочек мела и нарисовал красивую букву А чуть ниже той, что написала миссис Хаммербутам.

— Вот видите, — обрадовался Сэм, — он не такой, как другие птицы.

— Что же, — заметила миссис Хаммербутам, — написать букву А просто. Я дам ему задание потрудней. — И она написала на доске слово КАША. — Ну-ка, Луи, попробуй! Посмотрим, как ты справишься.

Луи написал КАША.

— Что ж, КАША это тоже просто, — пробормотала миссис Хаммербутам. — Это очень короткое слово. Дети, кто придумает нам что-нибудь подлиннее?

— КАТАСТРОФА, — предложил Чарли Нельсон с первой парты.

— Очень хорошо! — одобрила миссис Хаммербутам. — Это хорошее трудное слово. Все знают, что оно означает? Что такое катастрофа?

— Землетрясение, — сказала одна из девочек.

— Правильно, — кивнула учительница. — А еще?

— Война — тоже катастрофа, — сказал Чарли Нельсон.

— Верно, — согласилась миссис Хаммербутам. — А еще?

Маленькая рыжая девочка по имени Дженни подняла руку.

— Да, Дженни? Что ее можно назвать катастрофой?

И Дженни тихонько пропищала:

— Представляете, собираешься на пикник с мамой и папой, наготовишь сандвичей на арахисовом масле и рулетиков с вареньем, сложишь все это в ящик-термос, а еще возьмешь бананов, и яблок, и печенья с изюмом, и бумажных салфеток, и много-много банок с газировкой, и крутых яичек, и отнесешь все это в машину, и как только все усядутся, вдруг дождь ка-ак польет! И тогда мама и папа говорят, что, раз дождь, то ни на какой пикник мы не поедем. Вот где катастрофа…

— Очень хорошо, Дженни, — сказала миссис Хаммербутам. — Это, конечно, не так страшно, как землетрясение или война. Но когда пикник срывается из-за дождя, думаю, для ребенка это действительно катастрофа. Как бы то ни было, КАТАСТРОФА хорошее слово. Пожалуй, ни одна птица такого не напишет. Если я научу птицу писать слово КАТАСТРОФА, это станет известно во всей округе. Мою фотографию поместят в журнале «Лайф». Я сделаюсь знаменитостью.

Миссис Хаммербутам размечталась было о грядущей славе, но вовремя опомнилась, подошла к доске и написала: КАТАСТРОФА.

— Ну-ка, Луи, напиши теперь ты!

Луи со страхом взял новый кусочек мела и внимательно посмотрел на слово.

«Длинное слово, — подумал он, — не трудней короткого. Надо просто писать одну букву за другой, оно постепенно и напишется. Кроме того, моя жизнь и есть катастрофа. Ведь это катастрофа — не иметь голоса».

Он собрался с духом и начал. КАТАСТРОФА — Луи тщательно выводил каждую букву. Когда была написана последняя А, ученики повскакивали на ноги, захлопали в ладоши, забарабанили по партам, а один мальчик даже соорудил из бумаги самолетик и запустил его в воздух. Миссис Хаммербутам постучала по столу, призывая к порядку.

— Молодец, Луи, — похвалила она. — Ну, Сэм, тебе пора в свой класс. Здесь тебе больше нечего делать. О твоем друге лебеде я позабочусь, а ты ступай в свой пятый класс.

Сэм вернулся и сел за парту. Он был счастлив, что все так хорошо обернулось. У них шел урок арифметики, и учительница, мисс Энни Снаг, очень симпатичная девушка, встретила Сэма вопросом:

— Сэм, сколько миль человек пройдет за четыре часа, если в час он проходит три мили?

— Это зависит от того, очень ли он утомился, пройдя первую милю, — ответил Сэм.

Класс покатился от хохота. Мисс Снаг постучала по столу.

— Сэм совершенно прав, — сказала она. — И как это мне самой не пришло в голову? Я-то всегда считала, что человек может пройти двенадцать миль за четыре часа, но в словах Сэма есть своя правда: ведь человек может утомиться и после часа ходьбы. Он может подвернуть ногу или просто пойти помедленнее.

Руку поднял Альберт Байглоу.

— У моего папы был один знакомый. Он попытался пройти двенадцать миль, у него не выдержало сердце, и он умер.

— Боже мой! — воскликнула учительница. — А ведь и такое может случиться.

— За четыре часа случиться может все, что угодно, — сказал Сэм. — Можно натереть мозоль на пятке. А можно найти у дороги землянику — разве кто-нибудь пройдет мимо? Тут всякий остановится и начнет собирать. Это еще как задержит, без всяких мозолей.

— Еще бы, — согласилась учительница. — Видите, дети, благодаря Сэму Биверу мы многое узнали об арифметике. А теперь задачка для девочек. Предположим, вы кормите ребенка из бутылочки и даете ему восемь унций молока в одно кормление. Сколько молока выпьет ребенок в два кормления?

Линда Стейпла подняла руку.

— Около пятнадцати унций, — сказала она.

— Почему? — удивилась мисс Снаг. — Почему не шестнадцать?

— Потому, что ребенок всегда немного срыгивает, — объяснила Линда. — Молоко стекает у него с ротика прямо маме в передник.

Восторг был таким бурным, что урок пришлось прекратить. Однако всем стало понятно, что с цифрами надо обращаться очень осторожно.

8. Любовь

Когда родители Луи обнаружили, что сын исчез, они не на шутку встревожились. Все дети были на месте — не доставало одного Луи.

— Передо мной неизбежно встает вопрос, — рассуждал вслух отец, — есть ли смысл лететь на поиски нашего сына? У меня нет настроения покидать эти чудесные озера именно сейчас, когда осень на исходе и надвигается зима. Я так долго мечтал о тишине, покое и обществе других птиц. Мне здесь нравится.

— Помимо твоего душевного спокойствия, существует и еще кое-что, — ответила мать. — Ты не задумывался о том, что нам совершенно не известно, куда Луи полетел? Ты знаешь ровно столько, сколько и я, — то есть, ничего. В каком направлении ты отправишься его искать?

— Проанализировав возможные варианты, — изрек лебедь, — А, пожалуй, полетел бы на юг.

— Что значит «проанализировав»? — рассердилась его жена. — Ты еще и не начинал думать. И почему ты выбрал именно юг? Помимо юга существуют еще север, восток и запад. А кроме них — северо-восток, юго-восток, северо-запад и юго-запад.

— Ты права, — согласился лебедь. — Существует множество направлений, по которым юный лебедь мог бы отправиться в путешествие: норд-норд-ост, ост-зюйд-ост, вест-зюйд-вест. А еще норд-тень-ост и ост-тень-норд. Их так много, что и подумать страшно.

Было решено не предпринимать никаких поисков.

— Подождем здесь и посмотрим, что будет дальше, — сказал лебедь. — Я уверен, пройдет время, и Луи вернется.

Шли месяцы. На Красных Скалистых озерах наступила зима. Холодные темные ночи тянулись долго, а ясные морозные дни пролетали стремительно. Порой поднимался сильный ветер. Но лебеди, гуси и утки чувствовали себя прекрасно. От холода их спасали горячие ключи, питавшие озера: благодаря им лед никогда не покрывал всю поверхность воды, всегда оставались открытые пространства. Пищи было вдоволь. Время от времени на берегу появлялся человек и высыпал из мешка зерно так, чтобы птицы могли его достать.

Зиму сменила весна, весну — лето. Прошел год, и вновь настала весна. Луи все не было. И вот однажды утром, когда братья Луи, уже взрослые лебеди, гоняли по воде комок водорослей, один из них взглянул в небо и увидел приближающегося лебедя.

— Ко-хо! — воскликнул он и поспешил к отцу и матери. — Смотрите! Смотрите!

Все птицы на озере обернулись и посмотрели на кружащего в небе лебедя.

— Это Луи! — вскричал отец. — А что это висит у него на шее? Что за странный предмет?

— Подожди, — сказала мать, — еще успеешь все увидеть. Быть может, это подарок.

Луи глянул с высоты на землю и увидал свою семью. Убедившись, что это действительно они, он спланировал вниз и сел на воду. Мать кинулась ему навстречу и обняла. Отец изящно выгнул шею и приветственно захлопал крыльями.

— Ко-хо! Здравствуй, Луи! Добро пожаловать домой! — кричали все.

Родные были вне себя от радости. Ведь они не видели Луи почти полтора года. Он повзрослел и стал настоящим красавцем: перья из серовато-бурых сделались снежно-белыми. На его шее висела дощечка, а к ней за веревку был привязан кусочек мела.

Когда радость встречи поутихла, Луи подхватил клювом мел и написал на дощечке: «Всем привет!» Потом с гордостью поднял дощечку, чтобы все видели.

Отец остановился на надписи. Мать тоже пристально посмотрела на нее. Братья и сестры глядели во все глаза. Все, не отрываясь, смотрели на дощечку. Слова не значили для них ровным счетом ничего. Ведь никто из них не умел читать. Родные Луи никогда не видали ни дощечки, ни мела, и его попытка поздороваться в ними потерпела неудачу. Он почувствовал, что напрасно потратил полтора года на школу, что зря учился писать. Он был огорчен до глубины души. А говорить он, конечно, не мог. Слова на дощечке были единственным доступным ему способом приветствия.

Наконец лебедь-отец заговорил.

— Луи, сын мой, — начал он глубоко и проникновенно, — вот и настал тот день, которого все мы так долго ждали, — день твоего возвращения домой, на Красные Скалистые озера. Никто никогда не испытывал радости больше и волнения трепетней, чем мы сейчас, встретив тебя после столь долгой разлуки из дальних странствий с неведомыми целями, о которых мы можем лишь гадать. Узреть тебя снова — великое счастье для нас. И мы надеемся, что здоровье не подвело тебя в дальних странствиях с неведомыми целями, о которых мы можем лишь гадать…

— Это ты уже говорил, — перебила его жена. — Ты начинаешь повторяться. Луи, должно быть, утомился с дороги. Неважно, где он был и что делал, но ему надо отдохнуть.

— Ты совершенно права, дорогая, — сказал лебедь. — Но я не могу так скоро оборвать мою приветственную речь, поскольку мое любопытство чрезвычайно возбуждено тем странным предметом, что висит у Луи на шее, и загадочными символами, что он начертал, водя по нему вверх и вниз этой штукой, оставляющей непонятные следы.

— Ну и что, — возразила мать Луи. — Нам всем было бы интересно знать, что это такое. Но Луи ничего не может нам объяснить, потому что он не говорит. Поэтому нам придется оставить наше любопытство при себе и дать Луи возможность искупаться и поесть.

Все согласились с матерью.

Луи подплыл к берегу, положил дощечку и мел под куст и с наслаждением нырнул. Накупавшись вдоволь, он окунул кончик крыла в воду и печально стер слова «Всем привет!». Затем он снова повесил дощечку на шею. Он был рад снова оказаться дома, среди родных. За то время, что он провел с Сэмом Бивером в школе, его семья выросла: появилось шесть новых лебедят. Мать и отец Луи улетали на лето в Канаду и вывели шестерых птенцов, а осенью вернулись вместе с ними в Монтану, на Красные Скалистые озера.

Однажды, вскоре после возвращения, Луи увидел, как на берег вышел человек с мешком зерна. Луи подплыл к нему и, когда тот высыпал зерно на землю, снял с шеи дощечку и написал: «Большое спасибо!» Затем протянул дощечку удивленному служителю.

— Ого! — воскликнул человек. — Ну и лебедь! Где же ты научился писать?

Луи вытер дощечку и написал: «В школе».

— В какой школе? — поинтересовался служитель.

«В детской, — написал Луи. — Меня научила миссис Хаммербутам».

— Никогда не слыхал о такой, — ответил человек, — но учительница, наверное, что надо.

«В самом деле», — написал Луи. Он был рад возможности побеседовать с незнакомцем. Он уже понял, что, хоть ему и не удастся говорить с птенцами посредством дощечки, в разговоре с людьми она ему непременно поможет, потому что люди умеют читать. Понял и почувствовал огромное облегчение. Дощечку Луи подарил Сэм — на прощание, когда Луи покидал ранчо. Мальчик купил ее вместе с мелом на сэкономленные деньги. Луи решил всегда носить подарок с собой, где бы он ни был.

Служащий потом долго недоумевал, неужто он вправду видел лебедя, умеющего писать. Он решил никому ничего не рассказывать: вдруг люди подумают, что у него с головой не в порядке.

Весной для птиц наступает пора искать себе по сердцу друга или подругу. Теплый сладкий весенний воздух волнует молодые души. Самцы начинают замечать самочек и красуются перед ними; те все прекрасно видят, но притворяются, будто ничего особенного не происходит. Они очень стыдливы.

Луи тоже чувствовал в себе странную перемену и догадался, что влюблен. И он знал, в кого. Каждый раз, когда он проплывал мимо нее, его сердце билось сильнее, и он не мог думать ни о чем, кроме своей любви. Такой красавицы он еще не встречал. Она была чуточку меньше остальных; ни у кого на озере не было такой изящной шеи и таких приятных манер, как у нее. Звали ее Серена.[1] Как Луи хотелось хоть чем-нибудь привлечь ее внимание! Он желал, чтобы она стала его подругой, но не мог сказать ей этого, потому что был не в состоянии произнести ни звука. Он кружил около нее, выгибал шею, эффектно нырял и оставался под водой как можно дольше, чтобы она видела, что никто не умеет так сдерживать дыхание, как он. Но все его усилия пропадали даром: юная лебедь не обращала на него никакого внимания. Она делал вид, что его просто не существует.

Когда мать Луи заметила, что ее сын пытается добиться расположения молодой красавицы, она спряталась в зарослях тростника и стала наблюдать. Она догадалась, что он влюблен, но ясно видела и другое: его любовь была безответна.

Однажды отчаявшийся Луи подплыл к своей возлюбленной Серене и склонил перед ней голову. На его шее, как обычно, висела дощечка. Зажав в клюве мел, он вывел: «Я тебя люблю» — и показал ей.

Серена скользнула по надписи взглядом и поплыла прочь. Читать она не умела и, хотя ей и нравился красивый молодой лебедь со странной штуковиной на шее, она не могла всерьез заинтересоваться поклонником, не способным вымолвить ни слова. По ее мнению, лебедь-трубач, не умеющий трубить, был обыкновенным занудой.

Когда Мать Луи увидела это, она поспешила к мужу.

— У меня есть для тебя новость, — сказала она. — Твой сын Луи влюблен, а его избранница, дама его сердца, не обращает на него ни малейшего внимания. Все произошло так, как я и предсказывала. Луи может остаться без подруги, потому что у него нет голоса. Эта воображала-девчонка выводит меня из себя. Ты бы видел, как она с ним обходится! Мне жаль Луи. Он считает ее самым прекрасным существом на озере и не может сказать «Ко-хо! Я тебя люблю», а ведь она именно этого и ждет.

— Да, ужасная новость! — воскликнул лебедь. — Новость чрезвычайно важная и серьезная. Я-то знаю, что такое любовь. Знаю, сколько боли и радости приносит это чувство, сколь обидно и тягостно быть отвергнутым. Но я отец Луи и не должен предаваться унынию. Я буду действовать. Луи — лебедь-трубач и, следовательно, самая благородная из всех водоплавающих птиц. Он весел, жизнерадостен, силен, мощен, дерзок, добр, отважен, красив, надежен, достоин доверия; он великолепно летает и плавает, он бесстрашен и терпелив, верен и стоек, честолюбив и страстен…

— Остановись, — перебила его жена. — Мне ты можешь этого не рассказывать. Сейчас главное другое: что ты намерен предпринять, чтобы помочь Луи завоевать подругу?

— Именно к этому и подводит моя элегантная речь. Ты говоришь, эта юная особа хочет, чтобы Луи сказал ей «Ко-хо, я тебя люблю»?

— Вот именно.

— Так она это услышит! — воскликнул лебедь. — Людьми создано множество приспособлений — всевозможных труб, рожков и других музыкальных инструментов. Посредством их можно издавать звуки, подобные голосам дикой природы, тем, что издаем мы, когда трубим. Я отправлюсь на поиски такого инструмента, даже если мне придется облететь всю землю, и найду трубу для нашего юного сына. Я разыщу ее и принесу Луи.

— Позволь дать тебе совет, — осторожно сказала жена. — Не надо облетать всю землю. Слетай лучше в Биллингс, город в штате Монтана. Это гораздо ближе.

— Прекрасно, полечу в Биллингс. Там я и буду искать трубу. А теперь — хватит разговоров. Времени терять нельзя. Весна не вечна, любовь преходяща. Дорога каждая минута. Я отправляюсь в Биллингс прямо сейчас, лечу в этот бурлящий жизнью огромный город, полный людей и вещей, ими созданных. Прощай, любимая! Я скоро вернусь.

— А откуда ты возьмешь денег? — осведомилась его практичная супруга. — Ведь за трубу надо платить.

— Это уж мое дело, — ответил лебедь.

С этими словами он поднялся в воздух, набрал высоту и устремился на северо-восток. Жена провожала его глазами, пока он не скрылся из виду.

— Что за лебедь! — пробормотала она. — Надеюсь, он понимает, что делает.

9. Труба

Мощные крылья несли лебедя в Биллингс, а в голове его тем временем теснились самые разные беспокойные мысли. Ведь он впервые в жизни отправлялся на поиски трубы. Платить за нее было нечем. Магазины могли оказаться уже закрытыми, об этом и подумать было страшно. На всем североамериканском континенте он был единственным лебедем-трубачом, летевшим в город за трубой.

«Меня ждет небывалое и странное приключение, — думал он. — Но я иду на благородный подвиг. Я сделаю все, чтобы помочь моему сыну Луи, даже если случится самое страшное».

Когда наступил вечер, лебедь увидал далеко впереди дома и церкви, фабрики и магазины большого города. Это был Биллингс. Лебедь решил действовать стремительно и дерзко. Он сделал над городом круг, высматривая музыкальный магазин. И, наконец, увидел.

Магазин сверкал огромной, застекленной толстым стеклом витриной. Лебедь спустился пониже, чтобы лучше все разглядеть. Он увидал в витрине раскрашенный золотой краской барабан, и чудную гитару с электрическим шнуром, и пианино. Чего там только не было: банджо, рожки, скрипки, мандолины, кимвалы, саксофоны, маримбафонны,[2] виолончели и много чего еще. Наконец он увидел то, что искал: медную трубу, подвешенную за красный ремешок.

«Пора! — сказал он себе. — Пришел час поставить на карту все ради единого дерзновенного порыва. Пусть это заденет мою честь, пусть я преступлю законы, управляющие людьми. Иду на подвиг! И пусть удача сопутствует мне».

С этой мыслью лебедь сложил крылья и ринулся вниз, нацелившись прямо в витрину. Он вытянул шею и напрягся, ожидая удара. Он камнем упал вниз и на всем лету ударился в витрину. Стекло разбилось. Раздался ужасный звон. Стены задрожали. Инструменты попадали на пол. Все было усыпано осколками. Продавщица упала без чувств. Лебедь ощутил резкую боль в плече — туда вонзился острый осколок, — но подхватил клювом трубу, резко развернулся в воздухе и взмыл над крышами Биллингса. На землю упало несколько капель крови. Плечо нестерпимо болело. Но лебедю удалось достать то, за чем он прилетел. В клюве он держал за красный ремешок чудесную медную трубу.

Можно представить, какой в магазине поднялся шум, когда лебедь ворвался туда сквозь витрину! Продавец как раз показывал покупателю большой барабан. Он так перепугался, увидев большую белую птицу, летящую прямо в стекло, что со всего маху бухнул в барабан.

Бум! — сказал барабан.

Трат! — разлетелось стекло.

Продавщица лишилась чувств и упала на клавиши рояля.

Ррронг-ррронг-ррронг! — сказал рояль.

Владелец магазина схватил ружье, оно нечаянно выстрелило и продырявило потолок. Штукатурка посыпалась на пол. Все вокруг падало, дребезжало, разлеталось в стороны.

Бум! — не унимался барабан.

Плям! — всхлипывало банджо.

Ррронг-ррронг-ррронг! — рычал рояль.

Уу-у! — мычал контрабас.

— Караул! — кричал продавец. — Нас ограбили!

— Пропустите! — кричал владелец магазина. Он кинулся к двери, выскочил на улицу и — ба-бах! — г выстрелил снова в исчезающую в облаках птицу. Но он опоздал. Лебедь был уже высоко в небе, и пуля не могла его достать. Он летел над крышами и шпилями Биллингса на юго-запад, домой. В клюве он держал трубу. Сердце его разрывалось от боли за совершенное преступление.

«Я ограбил магазин, — казнил он себя. — Теперь я вор. Какой жалкий удел для птицы с моим благородным нравом и высокими идеалами! Ах, и зачем я только сделал это? Что толкнуло меня на совершение такого ужасного преступления? Прошлая моя жизнь была безупречна — она могла служить примером прекрасного поведения и совершенных манер. Я всегда уважал законы — это у меня в крови. Зачем, зачем же я сделал это?»

И там, в угасающем вечернем небе, ему явился ответ: «Я сделал это, чтобы помочь моему сыну. Я сделал это из любви к Луи».

А тем временем в Биллингсе новость разлетелась в мгновение ока. Никогда еще лебедь не вламывался в магазин, чтобы украсть трубу. Многие даже не верили, что это действительно произошло. Редактор газеты послал в магазин репортера узнать, как было дело. Репортер взял интервью у владельца и написал статью об этом необычайном событии. Заголовок гласил:

ОГРОМНАЯ ПТИЦА ВРЫВАЕТСЯ В МУЗЫКАЛЬНЫЙ МАГАЗИН

Белый лебедь разбивает витрину, проникает в магазин и скрывается с ценной трубой.,

Каждый житель Биллингса приобрел номер этой газеты и прочитал о необычайном происшествии. Весь город только о нем и говорил. Некоторые верили, а иные пожимали плечами; мол, такого никогда не могло быть. Они считали, что владелец магазина сам все сочинил, чтобы создать рекламу своему магазину. Однако продавцы в один голос твердили, что все именно так и произошло, и тыкали пальцами в капли крови на полу.

Явилась и полиция — осмотреть нанесенный ущерб, который был оценен в девятьсот долларов. Полицейские обещали найти вора и арестовать, но, узнав, что вором был лебедь, только головами покачали. «Птицы — особая проблема, — сказали они, — С ними трудно иметь дело».

А на Красных Скалистых озерах мать Луи с нетерпением ждала возвращения мужа. Наконец высоко в ночном небе появился его силуэт. На шее лебедя болталась на ремешке труба.

— Итак, — сказала мать Луи, когда лебедь опустился на воду, — ты, вижу, сделал это.

— Да, дорогая, — ответил он. — Я, как стрела, преодолел мой неблизкий путь и вернулся, запятнав свою честь. Где же Луи? Я горю желанием немедленно отдать ему трубу.

— Вон он сидит на хатке мускусной крысы и вздыхает о той безмозглой девчонке, которая не обращает на него никакого внимания.

Лебедь подплыл к сыну и произнес дарственную речь.

— Луи, — начал он, — а предпринял путешествие в обиталище человека. Я побывал в огромном городе, полном людской суматохи и бойкой торговли. Находясь там, я приобрел для тебя подарок и ныне вручаю его тебе с любовью и отцовским благословением. Вот, Луи, это труба. Она станет твоим голосом, заменив голос природный, коим Господь тебя обошел. Научись на ней играть, Луи, и жизнь для тебя сделается легче, богаче и веселей. С помощью этого инструмента ты наконец сможешь сказать «ко-хо», подобно другим лебедям. Ты наполнишь музыкой наш слух. Ты сможешь привлекать внимание прекрасных лебедей. Овладей искусством игры на трубе, и ты сможешь посвящать им любовные песни, наполняющие их сердца изумлением, страстью и трепетным ожиданием. Надеюсь, она принесет тебе счастье, и для тебя начнется новая, лучшая жизнь. Приобретение этой трубы стоило мне личной чести, но в подробности мы сейчас вдаваться не будем. Короче, я взял трубу и не заплатил, ибо денег у меня не было. Это весьма прискорбно. Но самое главное — чтобы ты научился играть на этом инструменте.

С этими словами лебедь снял трубу со своей шеи и повесил ее на шею Луи, рядом с дощечкой и мелом.

— Носи на здоровье! — воскликнул он. — И пусть игра на ней принесет тебе счастье. Пусть леса, луга и горы огласятся песнью твоей дерзновенной юности!

Луи хотел поблагодарить отца, но не мог произнести ни слова. Писать на дощечке «спасибо» было бессмысленно: отец все равно не сумел бы прочитать, ведь он никогда этому не учился. Поэтому Луи кивнул головой, подвигал хвостиком и захлопал крыльями. По этим знакам отец догадался, что сын благодарен ему за труды и заботу и что подарок принят.

10. Первая работа

В компании молодых лебедей на Верхнем Красном Скалистом озере Луи пользовался самой большой популярностью. Выделялся он и своей экипировкой. Теперь на его шее висели не только дощечка и мел, но и медная труба на красном ремешке. Молодые самки начали его замечать, потому что он выглядел не так, как все остальные. Даже в стае не увидеть Луи было невозможно. Он единственный что-то при себе имел.

Луи обожал свою трубу. Как только он ее получил, он целыми днями только и делал, что пытался извлечь из нее хоть звук. Но даже удерживать ее было не так-то просто. Луи перепробовал множество различных положений, изгибал шею и дул в трубу. Поначалу труба не издавала ни единой нотки. Луи дул все сильнее и сильнее, у него даже мышцы заболели.

«Похоже, работа предстоит нелегкая», — подумал он.

Наконец он заметил, что когда он держит язык в особом положении, труба издает нечто похожее на вздох. Звук, конечно, не самый красивый, но это был звук. Он несколько напоминал шипение струи горячего воздуха.

— Пу-уф! Пу-уф! — говорила труба.

Луи старался изо всех сил. И вот, наконец, на второй день ему удалось взять чистую ноту.

— Ко! — сказала труба.

Сердце у Луи так и подскочило. Проплывавшая мимо утка остановилась и прислушалась.

— Ко! Ко-ии-уууф! — сказала труба.

«Да, чтббы с этой трубой совладать, потребуется время, — подумал Луи. — В один день музыкантом мне не стать, это уж точно. Однако Рим не сразу строился, и я научусь играть, даже если у меня на это уйдет все лето».

Труба для Луи была не единственным поводом для беспокойства. Во-первых, он знал, что она была украдена, что отец за нее не заплатил. Это сильно угнетало Луи. Во-вторых, исчезла Серена, лебедь, в которую он был влюблен. Она в шумной компании молодежи улетела с озер на север, к Змеиной реке. Луи боялся, что больше никогда ее не увидит. Его сердце было разбито, труба оказалась краденой, да и учить его играть было некому.

Всякий раз оказавшись в беде, Луи вспоминал о Сэме Бивере. Сэм не однажды помогал ему; вдруг он и теперь поможет? К тому же весна сделала Луи беспокойным: что-то тянуло его прочь, звало его лететь подальше от озер, куда глаза глядят. Однажды утром он взмыл в небо и устремился прямо в провинцию Свит Грас, на Открытое ранчо, где жил Сэм.

Лететь было гораздо труднее, чем в прошлый раз. Попробуйте-ка, полетайте с хлопающей на ветру дощечкой для письма, кусочком мела и раскачивающейся трубой на шее! Луи понял, как много преимуществ у тех, кто путешествует налегке, кого не связывает слишком большая собственность. Однако силы ему было не занимать, а дощечка, мел и труба были необходимыми вещами.

Завидев ранчо Сэма, Луи описал над ним круг, скользнул вниз и вошел в конюшню. Сэм чистил своего пони.

— Ба, только гляньте, кто к нам пришел! — обрадовался Сэм. — Ну и вид у тебя. Со своим скарбом ты смахиваешь на бродячего торговца. Рад тебя видеть.

Луи прислонил дощечку к стойлу пони.

«Я в беде», — написал он.

— Что стряслось? — забеспокоился Сэм. — И откуда у тебя труба?

«В ней-то и есть все мое горе, — написал Луи. — Отец украл ее. Украл и принес мне, потому что у меня нет голоса. За эту трубу не заплачено».

Сэм присвистнул. Он завел пони в стойло, привязал его, вышел и уселся на кучу сена. Некоторое время он молча сидел, уставившись на лебедя. Наконец он сказал:

— Тебе нужны деньги. Но ничего необычного в этом нет. Деньги всем нужны. Тебе необходимо найти работу. Ты сможешь откладывать заработок, а когда отложишь достаточную сумму, твой отец заплатит тому человеку, у которого он украл трубу. Ты вообще-то можешь на ней играть?

Луи кивнул и поднес трубу к клюву.

— Ко! — сказала труба. Пони подскочил.

— Ого! — воскликнул Сэм. — Здорово. А что-нибудь другое можешь?

Луи покачал головой. И тут Сэма осенило.

— У меня идея! — просиял он. — Этим летом я собираюсь поработать помощником вожатого в лагере для мальчиков в Онтарио. Это в Канаде. Бели ты выучишь несколько мелодий, я смогу попросить, чтобы тебя взяли горнистом. Лагерю нужен кто-то, кто умел бы играть на трубе. А работа такая: рано утром надо громко сыграть быструю мелодию, чтобы разбудить мальчиков. Это называется «побудка». Потом ты сыграешь другую мелодию и соберешь всех к столу. Это называется «сигнал приема пищи». А вечером, когда стемнеет и все лягут спать, когда вода в озере станет гладкой, как зеркало, а комары в палатках накинутся на мальчиков, когда у мальчиков начнут слипаться глаза, ты сыграешь еще одну мелодию, красивую, нежную и печальную. Она называется «отбой». Ну как, хочешь поехать со мной в лагерь и взяться за это дело?

«Я возьмусь за что угодно, — написал Луи. — Деньги мне нужны чрезвычайно».

Сэм ухмыльнулся.

— О’кей, — сказал он. — Лагерь открывается через три недели. У тебя еще есть время выучить сигналы. А ноты, по которым ты будешь учиться, я тебе достану.

И Сэм принес Луи ноты. Он откопал сборник позывных, которыми пользуются в армии. Все инструкции он прочитал Луи сам:

— «Встань прямо. Трубу всегда держи строго перпендикулярно телу. Не наклоняй ее к земле, поскольку при таком положении свертываются легкие, а у самого исполнителя жалкий вид. Раз в неделю инструмент следует очйщать от слюны».

Каждый день, когда отдыхающие на ранчо мистера Бивера расходились на прогулку по горам, набрав с собой еды, Луи принимался за науку. Очень скоро он уже знал все позывные: и побудку, и сигнал приема пищи, и отбой. Отбой нравился ему больше всего. У Луи оказался хороший слух, и теперь ему захотелось во что бы то ни стало сделаться настоящим музыкантом. «Лебедь-трубач, — думал он, — должен прекрасно играть на трубе». Мысль о работе и заработке тоже ему улыбалась. В его возрасте уже пора было начинать работать. Ему было почти два года.

Вечером, накануне отъезда в лагерь, Сэм принялся собирать рюкзак. Он уложил тапочки, мокасины и теплые фуфайки с надписью «Лагерь „Кукускус“» на груди. Завернул фотоаппарат в полотенце и тоже сунул в рюкзак. Еще он сложил и упаковал удочку, зубную щетку, расческу, щетку для волос, свитер, пончо и теннисную ракетку. Потом принес пачку почтовой бумаги, карандаши и ручки, почтовые марки, аптечку и книгу, как различать птиц. Все это он тоже сложил в рюкзак. Перед тем как лечь спать, он открыл дневник и записал:

Завтра последний день июня. Папа повезет нас с Луи в лагерь «Кукускус». Это будет единственный в мире лагерь, где горнистом станет настоящий лебедь-трубач. Как здорово, что у меня есть работа! Интересно, кем же я все-таки буду, когда вырасту? Почему собака, когда просыпается, всегда потягивается?

Сэм закрыл дневник, сунул его в рюкзак к остальным вещам, забрался в постель и выключил свет. Минуты две он лежал, размышляя, почему же собака потягивается после сна. Потом он уснул. А Луи в конюшне спал уже давным-давно.

Ранним погожим утром Луи бережно повесил на шею дощечку, мел и трубу и забрался на заднее сидение машины мистера Бивера. Машина была со снимающимся верхом, и мистер Бивер убрал его. Сэм уселся на переднее сидение рядом с отцом. Луи, могучий, белый и прекрасный, стоял на заднем сидении. Миссис Бивер поцеловала Сэма на прощание и наказала ему быть хорошим мальчиком, беречь себя, быть осторожным на озере, чтобы не утонуть, не драться с другими мальчиками, не выходить на улицу в дождь, чтобы не промокнуть до нитки, не сидеть на ветру без свитера, не забираться далеко в лес, чтобы не заблудиться, не есть много конфет, не пить много газировки, не забывать часто писать домой и не выплывать в каноэ на озеро в ветреную погоду. Сэм ей все это обещал.

— Вот и прекрасно! — воскликнул мистер Бивер. — А теперь — в путь, в Онтарио, и пусть всю дорогу у нас над головой будет ясное небо.

Он завел машину и посигналил.

— До свиданья, мама! — крикнул Сэм.

— До свиданья, сынок! — крикнула в ответ его мать.

Машина рванула к главным воротам ранчо. Когда они почти исчезли из виду, Луи повернулся на сидении и поднес к клюву трубу.

— Ко-хо! — запела труба. — Ко-хо! Ко-хо!

Все вокруг огласилось ясным, волнующим, страстным призывом. Далеко позади, на ранчо, все услыхали его, и звуки трубы очаровали их. Еще никогда они ничего подобного не слышали. Звук напомнил им о чудесах дикой природы: закатах солнца и восходах луны, о долинах и горных пиках, стремительных потоках и лесных дебрях.

— Ко-хо! Ко-хо! Ко-хо!

Звуки трубы рассеялись. На ранчо все уселись завтракать. Луи, направляясь на первую в жизни работу, был взволнован, как в тот день, когда учился летать.

11. Лагерь «Кукускус»

Лагерь «Кукускус» раскинулся на берегу небольшого озера, затерянного глубоко в лесах Онтарио. Там не было ни летних домиков, ни катеров, ни шоссе с грохочущими машинами. Это было дикое озеро, как раз то, что и нужно детям. Мистер Бивер оставил Сэма и Луи у края грунтовой дороги, откуда они на каноэ добрались до лагеря. Сэм сидел на корме и греб, а Луи стоял на носу и смотрел вперед.

Лагерь состоял из большой бревенчатой избы, куда все собирались завтракать, обедать и ужинать, семи палаток, в которых мальчики и вожатые спали, пристани около палаток и туалета на отшибе. Со всех сторон лагерь обступал лес, но рядом была полянка, преобразованная в теннисный корт. У пристани стояло несколько каноэ, на которых можно было отправиться на другие озера. Мальчиков в лагере было около сорока.

Каноэ Сэма уткнулось в песчаный берег рядом с пристанью, и Луи вышел. На шее у него висела дощечка, мел и труба. Десятка два мальчиков кинулись смотреть, что происходит. Они глазам своим не верили.

— Эй, глянь, кто здесь! — крикнул один.

— Птица! — отозвался другой. — Ты только посмотри, какая огромная!

Мальчишки сгрудились вокруг Луи: каждому хотелось поближе взглянуть на новичка. Сэму даже пришлось некоторых отталкивать, чтобы Луи не задавили.

— Эй вы, полегче! — прикрикнул он.

Вечером, после ужина, начальник лагеря мистер Ьрикль разжег перед своей палаткой большой костер. Мальчики собрались вокруг. Они пели песни, поджаривали корешки алтея и отбивались от комаров. Слова песен не всегда можно было разобрать, потому что рты у всех были набиты жареными корешками. Луи не стал присоединяться к мальчикам. Он стоял поодаль один.

Спустя некоторое время мистер Брикль поднялся.

— Слушайте все! — обратился он к мальчикам и пожатым. — Среди нас появился новенький, и я не хочу, чтобы он оказался обойден вашим вниманием. Это лебедь Луи. Он лебедь-трубач, птица редкая, нам повезло, что он с нами. Я взял его на работу и буду платить ему столько же, сколько помощнику вожатого — сто долларов за сезон. Он вполне благовоспитан. Имейте в виду: он страдает речевым недостатком. Он прибыл к нам из Монтаны вместе с Сэмом Бивером. Луи музыкант и, как большинство музыкантов, нуждается в деньгах. На заре он станет будить вас игрой на трубе, днем будет созывать вас в столовую, а по вечерам, когда вы разойдетесь по палаткам спать, он сыграет отбой: это будет значить, что день окончен. Предупреждаю вас: к нему следует относиться с уважением, как к равному — своим крылом он способен отвесить весьма тяжелую оплеуху. Итак, я с удовольствием представляю вам лебедя Луи. Луи, поклонись.

Луи смутился, но выступил вперед и поклонился. Затем поднес клюву трубу и издал долгое «ко». Когда звук трубы затих, с противоположного берега донеслось протяжное эхо: ко-о-о.

Мальчики захлопали в ладоши. Луи снова раскланялся. Сэм Бивер, сидевший среди ребят, тоже с набитым ртом, радовался, что его план удался. Ведь в концу лета Луи получит целых сто долларов.

Вдруг поднялся мальчик по имени Эппл гейт Скиннер.

— А мне как быть, мистер Брикль? Я равнодушен к птицам. Я никогда их особенно не любил.

— Ну что ж, Эпплгейт, — пожал плечами мистер Брикль, — тебе и не обязательно любить птиц. Если ты не можешь иначе, продолжай и дальше их не любить. Каждый имеет право на свои склонности и антипатии, пристрастия и предубеждения. Вот я, например, равнодушен к фисташковому мороженому. Я и сам не знаю, почему его не люблю, но ведь не люблю! Вместе с тем ты не должен забывать, что Луи твой вожатый. К нему следует относиться с уважением.

Потом встал мальчик, который приехал в лагерь в первый раз.

— А почему наш лагерь называется «Кукускус»? Что означает слово «кукускус»?

— Это индейское слово, — ответил мистер Брикль, — и означает он «большая ушастая сова».

— А почему бы тогда не называть лагерь просто: «Лагерь Большой ушастой совы»?

— Потому, что детский лагерь должен носить необычное имя, иначе неинтересно, — пояснил мистер Брикль. — «Кукускус» — протрясающее слово. Оно длинное, но состоит всего-навсего из трех разных букв: в нем три «к», три «у» и два «с». На свете не так много таких занятных слов. Чем оригинальнее название, тем лучше для лагеря. Итак, добро пожаловать в лагерь «Кукускус». Еще он рифмуется со словом «кускус», а это тоже здорово.

— А теперь пора всем спать, — продолжал мистер Брикль. — Утром перед завтраком можете искупаться. Плавки надевать необязательно. Как только лебедь протрубит, выскакивайте из постелей, сбрасывайте пижамы, бегите на пристань и ныряйте в воду. Я уже буду на вышке и выполню мой знаменитый прыжок спиной вперед. Он заряжает меня бодростью на целый день. Спокойной ночи, Луи! Спокойной ночи, Сэм! Спокойной ночи, Эпплгейт! И всем — спокойной ночи!

Вечерние сумерки быстро сгущались. Мальчики ощупью пробрались к своим палаткам. Вожатые уселись на крыльцо столовой и раскурили последнюю на этот день трубку.

Сэм отыскал свою третью палатку и залез в постель. Луи вышел на высокий плоский камень у самого берега и остановился в ожидании. Когда совсем стемнело, он повернулся к лагерю, поднес трубу к клюву и проиграл отбой:

Кончен день;

Ночи тень

Залегла на озерную водь.

Все уснули,

Не спит лишь Господь.

Последний звук долго трепетал над зеркальной гладью озера. Лежа в своих постелях, мальчики вслушивались в прекрасную мелодию. Глаза их слипались; всем было хорошо и радостно — всем, кроме Эпплгейта Скиннера, которому было все равно. Но даже Эпплгейт вскоре уснул и громко захрапел. Люди, которые не любят птиц, частенько храпят.

Лагерь «Кукускус» погрузился в глубокий сон.

12. Спасение Эпплгейта

Спать на берегу озера необыкновенно приятно. По вечерам, отыграв отбой, Луи шел вразвалку к песчаному берегу около пристани. Там он снимал с шеи дощечку, мел и трубу, прятал все это под куст и спускался в воду. Отплыв немного от берега, он засовывал голову под крылом предавался воспоминаниям о доме, об отце и матери. Потом в его памяти вставал образ Серены — такой прекрасной и такой любимой. Вскоре он крепко засыпал. На рассвете он подплывал к берегу и завтракал водорослями. Потом надевал на шею свои вещи, взбирался на плоский камень и трубил побудку. Заслышав трубу, мальчики просыпались, выскакивали из палаток и неслись на озеро выкупаться перед завтраком.

По вечерам, после ужина, в лагере часто играли в волейбол. Луи обожал эту игру. Он, конечно, не мог прыгать так же быстро и ловко, как мальчишки, но зато у него была длинная шея и он умел далеко доставать мяч и отправлять его высоко через сетку. Отбить мяч, посланный Луи, было невероятно трудно; он же мог отбить любую подачу. Когда мальчишки собирались играть и разбивались на команды, Луи выбирали первым.

Ребята были в восторге от своей жизни в лагере. Здесь их научили плавать и управлять каноэ. Сэм Бивер водил их на прогулку в лес и учил наблюдать за дикими зверями и птицами. Он показал им, как бесшумно ходить по лесу. Показал, где строит гнездо зимородок — в норке на крутом песчаном откосе у ручья. Он показал им куропатку с птенцами. Когда высоко в ветвях послышалось вкрадчивое «ко-ко-ко-ко», Сэм пояснил, что это шотландская сова, самая маленькая сова в мире, которая умещается у человека на ладони. Иногда глубокой ночью весь лагерь просыпался от вопля дикой лесной кошки. Никому за все лето так и не удалось ее увидеть, но по ночам ее слышали все.

Однажды утром, когда Сэм играл с Эпплгейтом Скиннером в теннис, он услыхал какой-то резкий металлический звон. Обернувшись, он увидел выбегающего из леса скунса. На голове у скунса была консервная банка, и он скакал из стороны в сторону, не разбирая дороги, натыкаясь на камни и стволы деревьев. Клинк-кланк-кланк! — звенела банка.

— Здорово же он влип! — покачал головой Сэм, откладывая ракетку. — Наверняка рылся в нашей мусорной яме, сунул голову в пустую банку, а теперь не может вытащить.

Новость мигом облетела весь лагерь. Со всех сторон сбегались мальчишки поглазеть на бедолагу и позабавиться. Мистер Брикль предостерег, что слишком близко подходить к скунсу нельзя: в минуту опасности скунсы выбрасывают вонючую жидкость. И мальчики, зажав носы, толпились на почтительном расстоянии.

Все теперь решали мировые проблему: как снять банку с головы скунса и остаться необрызганными.

— Ему нужно помочь, — говорил Сэм. — Если не снять банку, он умрет с голоду.

Тотчас же посыпались предложения.

Один сказал, что нужно смастерить лук и стрелу, к стреле привязать веревку и выстрелить в банку. Когда стрела попадет в банку, останется только дернуть за веревку, и банка слетит с головы скунса. Этот план никому не понравился: вот еще, лук со стрелой мастерить! Это же работа какая!

Другой мальчишка сказал, что двое должны залезть на дерево; один возьмет другого за ногу и свесит вниз. Когда скунс будет пробегать под деревом, висящий схватит банку и стащит ее с головы скунса, а если скунс и выстрелит, то повредить ему не сможет, поскольку мальчик будет висеть в воздухе. Это план тоже никому не понравился, а мистер Брикль и вовсе категорически отверг его. Он сказал, что план совершенно негодный и что он никогда ничего подобного не разрешит.

Третий предложил намазать доску клеем и ждать, пока скунс врежется в нее башкой. Тогда банка приклеится к доске и скунс выдернет из нее голову. Эта идея тоже никого не вдохновила. А мистер Брикль сказал, что у него и клея такого нет.

Пока мальчишки спорили да препирались, чей план лучше, Сэм тихонько направился в свою палатку. Через несколько минут он вернулся с длинной палкой и куском лески в руках. На одном конце лески он завязал свободный узел и пропустил в него другой конец лески так, что получилась скользящая петля. Потом он привязал свободный конец лески к палке, взобрался на крышу столовой и крикнул мальчишкам, чтобы держались подальше от скунса.

Скунс тем временем вслепую прыгал из стороны в сторону, натыкаясь то на кочку, то на пенек, то на камень. Всем было до слез его жалко.

Сэм терпеливо ждал на крыше, свесив палку с петлей. Он был похож на рыбака, ожидающего клева. Когда скунс оказался около столовой, Сэм быстро нагнулся, накинул петлю на банку и резко рванул. Петля затянулась, и банка соскочила с головы скунса. Зверек от неожиданности подпрыгнул, окатил зазевавшегося мистера Брикля струей вонючей жидкости и задал стрекоча в лес. Мистер Брикль отпрянул назад, оступился и рухнул на землю. Мальчишки, зажав носы, прыгали вокруг него. Мистер Брикль отряхиваясь, поднялся на ноги. Все вокруг здорово воняло скунсом. Он в том числе.

— Поздравляю, Сэм! — кряхтя, сказал мистер Брикль. — Благодаря тебе лесной зверь свободен, а наш лагерь пропитан ароматами дикой природы. Не сомневаюсь, что сей благоуханный эпизод надолго сохранится в нашей памяти. Такое не скоро забудешь.

— Ко-хо! — протрубил Луи. По озеру прокатилось эхо.

В воздухе стоял густой мускусный запах. Мальчишки прыгали на берегу, зажав носы. Некоторые хватались за животы, прикидываясь, будто им вот-вот станет плохо. Мистер Брикль объявил, что пора купаться.

— Вода смоет запах, — пробормотал он, направляясь к своему домику переодеваться.

Каждый день после обеда мальчишки расходились по палаткам на тихий час. Одни читали, другие писали домой, притворяясь, что их в лагере плохо кормят. Остальные просто валялись на койках и болтали. Однажды в тихий час мальчики из палатки, где жил Эпплгейт, принялись его дразнить. Уж больно чудное у него имя.[3]

— Эй ты, Эпплгейт Скиннер! — крикнул один. — Откуда у тебя такое дурацкое имя?

— Так меня мама с папой назвали, — ответил Эпплгейт.

— А знаете, как его по-взаправдашнему зовут? — расхохотался другой мальчишка. — Эпплгейт Кислый. Эй ты, кислятина-вырви глаз!

Дразнилка так понравилась, что все в палатке тут же ее подхватили.

— А ну-ка, потише! — прикрикнул дежурный.

— По-моему, не смешно, — буркнул Эпплгейт.

— И впрямь, какой же он Кислый? — давясь от смеха, прошептал третий мальчишка. — Он Червивый. Эпплгейт Червивый — фу-у, гадость!

Новое предложение было встречено дружным взрывом хохота.

— Да тише вы! — разозлился дежурный. — Всю палатку разнесете. Оставьте Эпплгейта в покое.

— Да-да, оставьте его в покое, — прошептал кто-то, — а не то, гляди, сгниет и будет Гнилой Эпплгейт.

Мальчишки сунули под подушки головы, чтобы заглушить смех.

Эпплгейт и вовсе пал духом. Когда кончился тихий час, он пошел на пристань. Насмешек он не терпел, а потому решил расправиться с врагами. Никому ничего не сказав, он столкнул в воду каноэ и направился в нем через озеро к противоположному берегу. Ему предстояло преодолеть одну милю. Никто не заметил, как он отплыл.

Эпплгейту никак нельзя было уплывать на каноэ одному. Он не сдал зачет по плаванию; зачет по гребле на каноэ он тоже не сдал, — значит, он нарушил правила. Когда он выплыл на глубину, примерно в четверти мили от берега, подул сильный ветер. На озере поднялись волны. Управлять каноэ стало трудно, и Эпплгейт не на шутку перепугался. Внезапно в борт каноэ ударила волна, и оно закрутилось на месте. Эпплгейт изо всех сил работал веслом, но его рука соскользнула, и он потерял равновесие. Каноэ перевернулось, и Эпплгейт оказался в воде. Одежда быстро пропиталась водой и отяжелела. Ботинки тянули его ко дну, и ему едва удавалось держать над водой хотя бы голову. Вместо того, чтобы ухватиться за каноэ, он поплыл к берегу, что было сущим безумием. Ему в лицо ударила волна, и он наглотался воды.

— Помогите! — завопил он. — Спасите меня! Тону! Не вытащите — вашему же лагерю хуже будет! Помогите! Спасите!

Вожатые выбежали на берег, попрыгали в каноэ и лодки и устремились к тонущему мальчику. Один даже сбросил мокасины и сам поплыл к Эпплгейту. Мистер Брикль выскочил на пристань, взлетел на вышку, схватил мегафон и закричал:

— Держись за каноэ, Эпплгейт! Не бросай каноэ!

Но было поздно. Эпплгейтт барахтался в воде, быстро теряя силы. Он уже не сомневался, что скоро пойдет ко дну. Вода уже заливала легкие. Он понял, что недолго сможет держаться.

Впереди всех шла лодка Сэма Бивера. Сэм налегал на весла, не жалея сил. Но люди все равно были слишком далеко.

Когда по лагерю разнесся первый крик о помощи, Луи выходил из-за угла домика начальника лагеря. Он сразу заметил Эпплгейта и всей душой откликнулся на его зов.

«Долететь туда я не смогу, — пронеслось у него в голове, — у меня недавно выпали маховые перья. Но доплыть я смогу быстрее, чем эти лодки».

Сбросив на берег дощечку, мел и трубу, Луи кинулся в озеро и устремился вперед, отталкиваясь от воды сильными перепончатыми лапами и помогая себе крыльями. Даже летом, когда лебеди не могут летать, плавают они удивительно быстро. Мощные крылья Луи рассекали воздух. Его лапы так и мелькали между волн, словно он не плыл, а бежал по ним. В мгновение ока он оставил позади все лодки. Оказавшись рядом с Эпплгейтом, он быстро нырнул, просунул длинную шею между ног мальчика и выскочил на поверхность с Эпплгейтом на спине.

С берега и из лодок раздались громкие крики радости. Эпплгейт лежал у Луи на спине, вцепившись ему в шею. Спасение пришло в последнюю минуту. Еще немного, и он пошел бы ко дну.

— Слава Богу! Молодец, Луи! — кричал в мегафон мистер Бриклы — Лагерь «Кукускус» не забудет этот день! Спасено наше доброе имя! Нас по-прежнему будут называть безопасным лагерем!

Луи не обращал на крики никакого внимания. Он осторожно подплыл к лодке Сэма, который втащил Эпплгейта к себе и усадил на корму.

— Ну и вид у тебя был — верхом на лебеде! — усмехнулся Сэм. — Скажи спасибо, что жив остался. Тебе же запрещено плавать на каноэ!

Но Эпплгейт был слишком измучен и напуган, чтобы отвечать. Он только сидел, уставившись прямо перед собой, и, тяжело дыша, выплевывал воду.

Вечером того же дня, за ужином, мистер Брикль усадил Луи справа от себя, на почетное место. Когда все поели, он поднялся и произнес речь:

— Все мы видели, что произошло сегодня на озере. Эпплгейт Скиннер нарушил правила нашего лагеря, выплыл один на каноэ и перевернулся. Он уже тонул, когда лебедь Луи, стремительно обогнав все лодки, доплыл до него и вытащил из воды. Так Луи спас жизнь Эпплгейту. Встанем же и поблагодарим его за это!

Все мальчики и вожатые повскакали с мест. Они кричали «Спасибо!» и «Молодец, Луи!», хлопали в ладоши и колотили ложками по жестяным тарелкам. Потом все уселись на свои места. Луи чувствовал себя очень неловко.

— Ну, Эпплгейт, — обратился мистер Брикль к мальчику, — надеюсь, что твое чудесное спасение заставило тебя изменить отношение к птицам. Ведь когда ты приехал в лагерь, в самый первый день, ты заявил, что они тебе безразличны. Каковы же теперь твои чувства?

— Меня тошнит, — буркнул Эпплгейт. — Если бы вы чуть было не утонули, вас бы тоже тошнило. У меня еще полный живот озерной воды.

— Это понятно, но как насчет птиц? — напомнил мистер Брикль.

Эпплгейт задумался, а потом сказал:

— Ну, я, конечно, благодарен Луи за то, что он спас мне жизнь. И все-таки, птиц я не люблю:

— Как же так? — изумился мистер Брикль. — Невероятно! Птица спасает тебе жизнь, а ты после этого заявляешь, что птицы тебе безразличны! Что же ты имеешь против них?

— Ничего, — пожал плечами Эпплгейт. — Ровным счетом ничего. Я просто к ним равнодушен.

— Ну ладно, что с тобой делать, — вздохнул мистер Брикль. — Оставим все как есть. Но наш лагерь гордится Луи. Он у нас выдающийся вожатый — замечательный трубач, необычная птица, прекрасный пловец и верный друг. Он заслуживает медали. Я действительно намерен писать прошение о награждении Луи медалью «За спасение утопающих».

Сказано — сделано. Мистер Брикль написал письмо, и спустя несколько дней из Вашингтона приехал человек и привез медаль «За спасение утопающих», которую он в присутствии всего лагеря повесил на шею Луи рядом с дощечкой, мелом и трубой. Медаль была очень красивая. На ней были выгравированы слова:

ЛЕБЕДЮ ЛУИ ЗА ВЫДАЮЩЕЕСЯ МУЖЕСТВО, ПРОЯВЛЕННОЕ ПРИ СПАСЕНИИ С РИСКОМ ДЛЯ ЖИЗНИ ЭППЛГЕЙТА СКИННЕРА.

Луи снял дощечку и написал: «Благодарю за медаль. Это великая честь для меня».

А про себя подумал: «Пожалуй, груз становится тяжеловат для моей шеи. У меня уже и так труба, дощечка и мел, а теперь еще и медаль. Увешан, как рождественская елка. Надеюсь, что смогу летать, когда отрастут маховые перья».

Вечером, когда сгустились сумерки, Луи протрубил отбой. Еще никогда его труба не звучала так прекрасно. Человек, что привез медаль, заслушался его. Он с трудом верил своим глазам и ушам. Вернувшись в город, он рассказал об увиденном всем знакомым. Слава Луи росла; его имя стало известным. О лебеде, который умеет играть на трубе, заговорили повсюду.

13. Лето подходит к концу

У трубы есть три клапана. Когда музыкант играет, он нажимает на них пальцами.

Если нажимать на них в нужном порядке, можно извлечь все звуки нотного ряда. Луи часто смотрел на эти клапаны, но воспользоваться ими не мог. На каждой лапе у него было по три передних пальца, но, поскольку лебедь — птица водоплавающая, они были соединены перепонками. Перепонки мешали Луи нажимать на клапаны по очереди. К счастью, для позывных клапаны не требовались, потому что мелодии позывных состоят только из нот, «до», «ми» и «соль», которые трубач может сыграть, не пользуясь клапанами.

«Ах, если бы я только мог нажимать на эти клапаны! — вздыхал про себя Луи. — Я стал бы играть настоящую музыку, а не позывные. Я смог бы играть джаз, кантри-и-вестерн, рок… Я смог бы играть великую музыку Баха, Бетховена, Моцарта, Сибелиуса, Гершвина, Ирвинга Берлина, Брамса — все-все. Я стал бы настоящим трубачом, а не простым горнистом в детском лагере. Может быть, меня даже пригласили бы в оркестр».

Мысль об оркестре подогревала честолюбие. Луи по-настоящему любил музыку, да и пора было задуматься о том, где заработать денег, когда лагерь закроют.

Как ни хороша была жизнь в лагере «Кукускус», Луи часто вспоминал о доме на Верхнем Красном Скалистом озере в Монтане. Он вспоминал отца и мать, братьев и сестер. Он вспоминал Серену. Он безумно любил ее, и его не оставляло беспокойство: где она, что с ней? По ночам он смотрел на звезды и йечтал о ней. И поздними вечерами, когда лягушка-бык заводила на озере свою протяжную песню, он мечтал о Серене. Порой ему становилось грустно и одиноко, тоска по дому сжимала его сердце. И лишь звуки трубы утешали его. Он был влюблен в музыку своей трубы.

Лето промелькнуло незаметно. В последний день мистер Брикль вызвал к себе вожатых и с каждым расплатился. Луи получил сто долларов — первый в своей жизни заработок. Поскольку ни кошелька, ни карманов у него не было, мистер Брикль положил деньги в непромокаемый мешочек, стягивавшийся наверху тесемкой. Мешочек он повесил на шею Луи рядом с трубой, дощечкой, мелом и медалью.

Луи направился к палатке Сэма и застал мальчика за укладыванием рюкзака. Лебедь снял с шеи мел и дощечку.

«Мне нужна другая работа, — написал он. — Куда мне лететь?»

Сэм сел на койку и задумался.

— Отправляйся в Бостон, — сказал он наконец. — Может быть, тебе удастся получить работу на Лебединой лодочной станции.

Луи никогда не бывал в Бостоне и понятия не имел, что такое Лебединая лодочная станция, однако он кивнул.

«Будь другом, помоги мне», — написал он.

— Всегда рад, — ответил Сэм.

«Возьми бритву и надрежь перепонку на моей правой лапе, чтобы я мог двигать пальцами». Луи вытянул лапу вперед.

— Но зачем тебе нужно двигать пальцами? — удивился Сэм.

«Увидишь, — написал Луи. — Это нужно для дела».

Некоторое время Сэм сидел в нерешительности. Потом попросил у старших вожатых бритву и сделал аккуратный надрез между внутренним и средним пальцами Луи. Потом сделал такой же надрез между средним и внешним пальцами.

— Тебе не больно?

Луи отрицательно покачал головой, подхватил трубу, установил пальцы на клапанах и сыграл: «До, ре, ми, фа, соль, ля, си, до! До, ре, ми, фа, соль, ля, си, до! Ко-хо!»

Сэм рассмеялся.

— Все в порядке, на Лебединой лодочной станции тебя точно возьмут, — сказал он. — Ты теперь настоящий трубач. Только как же ты будешь плавать с перерезанной перепонкой? Ты все время будешь плавать по кругу, потому что левая лапа будет отталкиваться лучше, чем правая.

«Ничего, я справлюсь, — заверил его Луи. — Спасибо за операцию».

На следующий день лагерь опустел. Каноэ были подвешены в лодочном сарае, лодки вытащены на берег, окна домика заколочены от медведей и белок, матрасы упакованы в специальные мешки. Все было готово к долгой безмолвной зиме. И только Луи остался в лагере. Его маховые перья росли быстро, но летать он пока не мог. Он решил, что останется в лагере один, пока не сможет подняться в воздух, а когда сможет, полетит прямо в Бостон.

Без мальчишек на озере было пусто, но Луи стойко переносил одиночество. Он отращивал маховые перья, дни и ночи напролет мечтал о Серене и учился играть на трубе. Все лето он слушал музыку — некоторые мальчики привозили с собой радиоприемники и магнитофоны — и теперь пытался воспроизвести услышанные песни. С каждым днем у него получалось все лучше и лучше. Однажды он сам сочинил песню о своей любви к Сирене и записал снова на дощечке:

Прекрасно буйство вешних дней,

Но сердца не согреет;

И образ лебеди моей

Душа с тоской лелеет.

Песня, конечно, была посвящена Серене, но Луи не стал упоминать ее имя, сохранив его в тайне.

Его оперение теперь было великолепно: Луи был ужасно горд. Двадцать первого сентября он решился испытать сбои крылья. К его огромному облегчению, они подняли его. Луи взлетел. Труба билась о дощечку, дощечка — о мешочек с деньгами, медаль — о кусочек мела, но все-таки Луи был в воздухе. Он набрал высоту и повернул в сторону Бостона. Его охватил ни с чем не сравнимый восторг — так чудесно было снова оказаться в небе.

«Теперь, когда у меня такая ноша, лететь стало гораздо труднее, — думал Луи. — Лучший способ путешествовать — путешествовать налегке. С другой стороны, все эти вещи мне необходимы. Я не могу расстаться с трубой, если хочу, чтобы Серена стала моей женой, мешочек приходится тащить для того, чтобы отец смог расплатиться с долгом; дощечка и мел мне нужны для общения с людьми; от медали тоже никак нельзя отказаться: ведь я действительно спас жизнь человеку, и люди могут обвинить меня в неблагодарности».

Так думал он, направляясь в Бостон, столицу штата Массачусетс, знаменитый своими печеными бобами, треской и Лебединой лодочной станцией.

14. Бостон

Когда далеко внизу показался Бостон, у Луи замерло сердце — таким прекрасным был город. Внизу протекала река. На ее берегах раскинулся парк, где среди деревьев виднелся пруд с островком. На берегу пруда была пристань, у которой стояла лодка, сделанная в форме лебедя. О лучшем месте нельзя было и мечтать. Кроме того, неподалеку находилась превосходная гостиница.

Луи дважды облетел пруд, потом устремился вниз и со всплеском опустился на воду. Утки тут же окружили его и с любопытством уставились на незнакомца.

Этот парк в Бостоне знает каждый; он так и называется — Городской парк. Все жители Бостона приходят сюда посидеть на солнышке, погулять по аллеям, покормить голубей и белок и прокатиться на Лебединой лодке. Взрослому поездка обходится в двадцать пять центов, ребенку — всего в пятнадцать.

Отдохнув с дороги и перекусив, Луи подплыл к пристани и выбрался на берег. Лодочник, принимавший билеты на Лебединую лодку, был несказанно удивлен, увидев перед собой огромного белоснежного лебедя, у которого к тому же столько всего висело на шее.

— Здравствуйте, — сказал лодочник.

Луи поднял трубу.

— Ко-хо! — ответил он.

Услышав звуки трубы, все птицы всполошились. Лодочник даже подпрыгнул. На целую милю вокруг жители Бостона спрашивали друг у друга: «Что это было?» Ведь никто из них раньше не слышал лебедя-трубача, и впечатление было сильнейшим. Сидевшие за поздним завтраком постояльцы отеля «Риц» на Арлингтон Стрит перестали жевать. Официанты и мальчики-посыльные — все с удивлением спрашивали: «Что это было?»

Но самым удивленным человеком в Бостоне был лодочник. Он внимательно осмотрел трубу, мешочек с деньгами, медаль «За спасение утопающих», дощечку и мел.

— Что вам угодно? — осведомился он наконец.

Луи снял дощечку и написал:

«Играю на трубе. Ищу работу».

— Хорошо, — кивнул лодочник, — работу вы получите. Через пять минут лодка отправляется. Она сделает круг по пруду, а вы должны будете плыть впереди, будто указывая путь, и играть на трубе.

«Сколько вы намерены мне платить?» — спросил Луи.

— Это мы решим потом, когда станет ясно, на что вы способны, — ответил лодочник. — Пока это просто проба.

Луи кивнул. Он поправил на шее свои вещи, спокойно вошел в воду, подплыл к лодке и остановился в нескольких ярдах впереди нее. «Интересно, — думал он, — как эта лодка движется? На ней не видно ни мотора, как на катере, ни весел»

В передней части лодки располагались скамейки для пассажиров; на корме возвышалось странное сооружение в виде лебедя. Внутри оно было пустым. Там размещалось сидение, похожее на седло велосипеда, с такими же, как у велосипеда, педалями.

Когда все пассажиры расселись, откуда-то появился молодой парень. Он забрался на корму, влез на сидение и принялся крутить педали, словно ехал на велосипеде. Гребное колесо тут же завертелось. Лодочник отдал швартовы, и Лебединая лодка медленно двинулась по воде. Луи плыл впереди, загребая левой лапой, потому что в правой он держал трубу.

— Ко-хо! — протрубил он. От этого звука повеяло дикими лесами, заповедными озерами и неприступными скалами, и у всех кровь застыла в жилах. Луи понял, что его лебединый крик не совсем уместен, и решил сыграть песенку, которую пели мальчики в лагере.

Как глубоко наше море

Не увидишь дна.

Веселей веслом работай,

Жизнь у нас одна.

Пассажиры Лебединой лодки были вне себя от восторга. Подумать только, всамделишный, живой лебедь, да еще и на трубе играет! Жизнь-то, конечно, одна; но как замечательно жить! Как весело! Как приятно!

— Да он настоящий джазмен! — воскликнул парень на переднем сидении. — Этот лебедь играет не хуже Луи Армстронга, знаменитого трубача. Я так и буду звать его: Луи.

Услышав это, Луи подплыл к лодке, взял в клюв кусочек мела и написал:

«Меня действительно так зовут».

— Нет, вы только взгляните! — завопил парень. — Он еще и писать умеет! Луи умеет писать. Ура, Луи!

Все пассажиры закричали «ура». Луи снова поплыл впереди лодки, словно указывая дорогу. Неторопливо и плавно лодка обогнула островок под звуки «Помню и люблю». Стояло чудесное сентябрьское утро, парк был подернут теплой туманной дымкой. Осень уже коснулась листвы деревьев. Луи заиграл «Старину Ривера».

Когда Лебединая лодка причалила и пассажиры вышли на берег, там уже собралась длинная очередь желающих прокатиться. Дело закрутилось. Была приведена вторая лодка, чтобы хоть немного разредить толпу. Всем хотелось кататься на Лебединой лодке с настоящим лебедем, играющим на трубе. Давно уже в Бостоне не случалось ничего подобного. Люди вообще обожают все необычное, и Лебединая лодка с Луи во главе мгновенно стала самым любимым развлечением в Бостоне.

— Вы приняты! — воскликнул лодочник, когда Луи вышел на берег. — С вами и вашей трубой я удвою свои доходы. Я утрою их. Учетверю. Я упятерю их. Я… я… ушестерю их. Вы приняты на постоянную работу.

Луи поднял дощечку.

«Сколько я буду получать?» — спросил он.

Лодочник обвел глазами толпу ожидающих очереди прокатиться.

— Сто долларов в неделю, — сказал он. — Каждую субботу я буду выплачивать вам по сто долларов, если вы будете плавать впереди лодок и играть на трубе. По рукам?

Луи кивнул. Лодочник так и светился от радости, однако был явно чем-то озадачен.

— Боюсь показаться слишком любопытным, — осторожно начал он, — и все-таки: зачем вам деньги?

«Деньги всем нужны», — написал Луи.

— Это верно, — согласился лодочник. — Деньги все любят. Мир просто чокнулся на них. Но зачем деньги лебедю? Ведь вы питаетесь водорослями, которые достаете клювом со дна озера. Так зачем же вам деньги?

Луи поднял дощечку.

«У меня долги», — написал он. И подумал о своем несчастном отце, укравшем трубу, и о несчастном ограбленном хозяине музыкального магазина в Биллингсе, вынужденном еще и ремонтировать свой магазин. Луи понимал, что должен работать и откладывать деньги до тех пор, пока не сможет расплатиться сполна.

— Все ясно, — сказал лодочник, обращаясь к толпе. — Этот лебедь говорит, что у него долги. Все на борт!

Билеты бойко распродавались. У лодочника было несколько лодок с лебедем на корме, и вскоре все они оказались заполнены пассажирами. Деньги потекли рекой.

Целый день Лебединые лодки кружили по пруду, катая счастливых пассажиров, среди которых было много детей. Луи играл вдохновенно, как никогда. Ему нравилась новая работа, нравилось доставлять людям радость. Он бесконечно любил музыку. Лодочник же потирал руки от удовольствия.

Когда наступил вечер и лодки сделали последний круг по пруду, лодочник подошел к Луи, который стоял на берегу и расправлял на шее свои вещи.

— Вы прекрасно поработали, — сказал он. — Вы замечательная птица. Жаль, что вас раньше здесь не было. А теперь скажите, где вы намерены ночевать?

«Здесь, на пруду», — написал Луи.

— Не знаю, не знаю, — покачал головой лодочник. — Вами уже многие заинтересовались, и вы рискуете попасть в беду. На вас могут напасть хулиганы; я не доверяю людям, которые слоняются здесь в парке по ночам. Вас могут похитить. Я бы не хотел вас потерять. Пожалуй, я отведу вас в «Риц Карлтон Отель» и закажу вам номер на ночь. Там чисто и кормят вкусно. Так будет безопасней, и я смогу быть уверен, что утром снова увижу вас на работе.

Луи не был в восторге от этой идеи, однако согласился.

«Я еще ни разу в жизни не ночевал в отеле, — подумал он, — а вдруг мне там понравится?»

И отправился вслед за лодочником. Они вышли из парка, пересекли Арлингтон Стрит и вошли в вестибюль отеля «Риц». Вот и закончился этот утомительный, бесконечно длинный день, и Луи был рад, что нашел хорошее дело, что будет играть на трубе и зарабатывать этим деньги.

15. Ночь в отеле «Риц»

Когда портье отеля «Риц» увидал входящего в вестибюль лодочника, а за ним огромного белоснежного лебедя с черным клювам, он очень рассердился. Портье был весь чистенький и аккуратненький, причесанный волосок к волоску. Лодочник зашагал прямо к столу регистрации.

— Моему другу нужен одноместный номер на ночь, — заявил он.

Портье покачал головой.

— Никаких птиц, — сказал он. — Птиц наш отель не принимает.

— Но ведь вы принимаете знаменитостей! — воскликнул лодочник.

— Разумеется.

— И вы бы поселили Ричарда Бартона или Элизабет Тейлор, если бы они захотели остановиться здесь на ночь?

— Конечно.

— И королеву Елизавету вы бы тоже приняли?

— Естественно.

— Прекрасно, — тряхнул головой лодочник. — Мой друг и есть самая настоящая знаменитость. Он известный музыкант. Сегодня он произвел сенсацию в Городском парке. Вы наверняка слышали разговоры. Он лебедь-трубач и играет, как великий Армстронг.

Портье с подозрением уставился на Луи.

— У него есть с собой багаж? — осведомился он.

— Багаж? — всплеснул руками лодочник. — Вы что, сами не видите? Посмотрите, сколько на нем навешано!

— Не знаю, что и сказать, — задумчиво произнес портье, разглядывая трубу, мешочек, дощечку, мел и медаль. — Птица есть птица. Откуда мне знать, может, у него блохи? У птиц часто бывают блохи. «Риц» не принимает постояльцев, у которых есть блохи.

— Блохи? — взревел лодочник. — Да вы в своей гостинице в жизни не видали гостя чище. Посмотрите на него! Он же стерилен.

Луи тем временем протянул портье свою дощечку. «Блох нет», — гласила надпись.

Портье окаменел от удивления. Он начал постепенно сдаваться.

— Не могу же я поверить вам на слово, — сказал портье лодочнику. — Вы мне говорите, что он знаменитость; откуда мне знать, может, вы меня разыгрываете.

В эту минуту в вестибюль, взвизгивая и хихикая, впорхнули три девушки. Одна из них указала на Луи.

— Вот он! — воскликнула она. — Вот он! Сейчас я возьму у него автограф.

Девушки подбежали к Луи. Первая протянула ему блокнот.

— Позвольте ваш автограф, — прощебетала она.

Луи взял у нее ручку и изящно вывел: «Луи».

Снова хохот, визг, и девушки убежали. Портье молча наблюдал за этой сценой.

— Вот! — лодочник гордо вскинул голову. — Что я вам говорил? Разве он не знаменитость?

Портье dee еще колебался, хотя начинал понимать, что дать Луи номер, скорее всего, придется. И тут Луи в голову пришла идея. Он поднял трубу и заиграл старую песню «Маленький отель»:

Маленький отель,

В нем звенит свирель…

Дивные звуки трубы разнеслись по всей гостинице. Проходящие через вестибюль остановились послушать. Портье оперся на локти и слушал очень внимательно. Наверху, в баре, люди позабыли о своих коктейлях и слушали трубу Луи. Посыльные позабыли, куда шли, и тоже стояли и слушали. На несколько минут жизнь в отеле замерла. Игра Луи очаровала всех, кто ее слышал. Горничные в спальнях оставили работу, чтобы послушать трубу. Это были минуты истинного волшебства. Песня уже заканчивалась, когда те, кто знал слова, стали тихонько подпевать:

Маленький отель,

В нем звенит свирель,

Бьет там и досель

Родник исполненья желаний.

— Ну, что теперь скажете? — усмехнулся лодочник. — Разве этот лебедь не настоящий музыкант?

— Да, играет он бесподобно, — вздохнул портье. — Однако у меня еще остались сомнения. Каковы его привычки? Не перевернет ли он вверх дном весь номер? Актеры в этом отношении просто ужасны, а музыканты и того хуже. И я не могу позволить птице спать на нашей кровати — мы можем разориться. Другие гости начнут жаловаться.

«Я предпочитаю спать в ванне, — написал Луи. — Кровать не трону».

Портье стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— А кто оплатит счет? — поинтересовался он.

— Я, — ответил лодочник. — Завтра утром, когда Луи будет выписываться, я зайду.

Портье исчерпал все возражения. Причин не пускать Луи в отель больше не было.

— Ну хорошо, — сказал он. — Заполните, пожалуйста, регистрационную карточку.

И он протянул Луи карточку и ручку. Луи написал:

Лебедь Луи

Верхнее Красное Скалистое озеро

Монтана

Портье внимательно изучил запись. Похоже, он был, наконец, удовлетворен. Он вызвал посыльного и протянул ему ключ.

— Проводи этого джентльмена в его номер! — распорядился он.

Луи снял с шеи медаль, трубу, дощечку, мел и мешочек с деньгами и отдал все это посыльному. Вместе они направились к лифтам.

— До завтра, Луи! — крикнул им вдогонку лодочник. — Отдыхай. Спи спокойно и не опаздывай на работу!

Луи кивнул. Двери лифта открылись.

— Прошу вас, сэр! — сказал посыльный.

Они зашли в лифт и остановились, ожидая, когда двери закроются. Воздух был напоен густым ароматом духов. Луи стоял, не шелохнувшись, и вдруг почувствовал, что едет вверх. На седьмом этаже лифт остановился. Посыльный проводил Луи к его номеру, отпер дверь и вошел следом за ним.

— Вот ваш номер, сэр! — сказал он. — Если желаете, я открою для вас окно.

Посыльный положил вещи Луи, включил свет, открыл окно и опустил ключ от номера на туалетный столик и остановился в ожидании.

«Наверное, он ждет чаевые», — догадался Луи.

Он подошел к мешочку с деньгами, распустил тесемку и достал доллар.

— Большое спасибо, сэр, — поблагодарил посыльный, принимая деньги. Потом он вышел и тихо затворил за собой дверь. Луи наконец остался один — один в номере отеля «Риц».

Первый раз в жизни он ночевал в гостинице. Сначала он обошел весь номер, включая и выключая свет, заглядывая в каждый угол. В письменном столе он обнаружил несколько листков почтовой бумаги, помеченных надписью:

Риц Карлтон

Бостон

Больше всего Луи сейчас хотелось почиститься и привести себя в порядок. Он забрался в ванну, задернул занавесь и принял душ. Ему сразу стало хорошо: вспомнились игры с братьями и сестрами на озере. Однако следовало быть осторожным, чтобы вода не выплеснулась на пол. Свежий и приободренный, Луи с удовольствием ступил на банный коврик и пригладил перья. И тут он почувствовал голод.

На стене в спальне обнаружилась кнопка с надписью «ОФИЦИАНТ». Луи нацелился на нее клювом и нажал. Через несколько минут в дверь постучали, и на пороге появился официант в красивой форменной одежде. Увидев лебедя, он остолбенел, но постарался скрыть недоумение.

— Чем могу служить? — спросил он.

Луи взял в клюв мел.

«Принесите двенадцать сандвичей с морской капустой», — написал он.

Официант застыл в раздумье.

— Вы ожидаете гостей?

Луи покачал головой.

— Но заказываете именно двенадцать сандвичей с морской капустой?

Луи кивнул.

— Очень хорошо, сэр, — сказал официант. — Желаете с майонезом?

Луи никогда не пробовал майонеза, но быстро принял решение. Он вытер дощечку и написал:

«Один с майонезом. Остальные — без».

Официант поклонился и вышел. Через полчаса он вернулся, вкатил в комнату столик и водрузил на него огромное блюдо сандвичей с морской капустой, а рядом расположил тарелку, нож, вилку, ложку, солонку с перечницей, бокал с водой и изящно сложенную льняную салфетку. На столике также стояло блюдечко с кубиками масла, посыпанными колотым льдом. Красиво расположив все это, официант протянул Луи счет для подписи:

12 сандвичей с м/к: $ 18.00

«Ах, как здесь все дорого! — встревожился Луи. Надеюсь, лодочника не хватит удар, когда он завтра увидит, во что ему обошелся мой ужин».

Он взял у официанта ручку и подписал счет: «Лебедь Луи».

Официант принял счет и остановился в ожидании.

«Наверное, он ждет чаевые», — решил Луи. Он снова развязал мешочек, достал два доллара и протянул официанту, который, поблагодарив его, поклонился и вышел.

Поскольку шея у лебедей длинная, стул Луи не понадобился, и ужин он съел стоя. Сначала он попробовал сандвич с майонезом, но майонез ему не понравился. Тогда он аккуратно раскрыл каждый сандвич и выложил всю морскую капусту себе на тарелку, а хлеб двумя стопочками оставил на блюде. Собственно говоря, сандвичи он заказал только ради морской капусты и теперь мог с удовольствием поужинать. Потом ему захотелось пить. Воду в бокале он трогать не стал, но пошел в ванную, напустил в раковину холодной воды и напился. Промокнув салфеткой клюв, он откатил столик в сторону. Теперь он чувствовал себя намного лучше.

Когда остаешься один в отеле, испытываешь чувство душевного комфорта и собственной значительности. Луи был на седьмом небе от счастья. Однако очень скоро он почувствовал сильное одиночество. Он затосковал о Сэме Бивере и о лагере «Кукускус». Затосковал об отце и матери, братьях и сестрах, о доме в Монтане. Затосковал о прекрасной Серене, о которой по-прежнему ничего не знал. В памяти снова всплыли слова песни, которую он играл в вестибюле:

Всем отель хорош,

Лучше не найдешь,

Но нет со мной моей любимой.

Как было бы чудесно, думал Луи, если бы Серена оказалась здесь и порадовалась вместе с ним! Ей бы «Риц» непременно понравился.

Уходя, официант забыл на столе вечернюю газету. Луи взглянул на первую страницу и с изумлением увидел на фотографии себя. Да, это был он в Городском парке рядом с Лебединой лодкой. Набранный жирным шрифтом заголовок гласил:

ЛЕБЕДЬ-ТРУБАЧ СВЕЛ С УМА ВЕСЬ БОСТОН

Статья начиналась так:

«В нашем городе появилась новая птица. Это лебедь-трубач, его зовут Луи, и он действительно играет на трубе. Невероятно, но факт: эта редкая и красивая птица выразила согласие работать на Лебединой лодочной станции в Городском парке и радует пассажиров великолепной игрой на трубе. Вскоре после прибытия Луи на пруд собрались толпы народу, и прекрасные мелодии были слышны во многих уголках Бостона…»

Луи дочитал статью до конца и вырвал ее из газеты. «Я должен сообщить об этом Сэму Биверу», — подумал он и достал лист почтовой бумаги и ручку. Вот, что он написал:

«Дорогой Сэм, я пишу тебе это письмо, находясь в роскошных апартаментах отеля „Риц“, где я остановился на ночь. Бостон очень приятный город, ты оказался прав. Работу я нашел сразу, как только прибыл сюда. Меня наняли на Лебединой лодочной станции за $100 в неделю. В сегодняшней газете обо мне написали статью — ее ты найдешь в конверте. Если и в дальнейшем все будет складываться так же удачно, вскоре я накоплю достаточно денег, чтобы уплатить отцовский долг музыкальному магазину, и тогда я смогу с чистой совестью владеть трубой. Надеюсь, что страстной игрой я сумею завоевать расположение юной особы, в которую влюблен. И тогда все будут счастливы: отцу будет возвращено его доброе имя, магазин в Биллингсе сможет оплатить ремонт, а я женюсь. Надеюсь, у тебя все в порядке. Мне тебя очень недостает. Даже в номере такой шикарной гостиницы можно быть очень одиноким.

Твой друг Луи».

Луи надписал на конверте адрес Сэма, сложил письмо, сунул в конверт вместе с вырезкой из газеты и отыскал на письменном столе шестицентовую марку. Запечатав конверт, он приклеил марку и бросил письмо в почтовый ящик на внешней стороне двери. «А теперь пора спать», — подумал он, вошел в ванную и открыл кран с холодной золой.

Мысль о Серене не давала ему покоя. Если бы она только могла оказаться здесь, как это было бы чудесно! Луи поднес к клюву трубу и сыграл песню, которую сочинил для нее в Онтарио:

Прекрасно буйство вешних дней,

Но сердца не согреет.

И образ лебеди моей

Душа с тоской лелеет.

Как он ни старался играть потише, через минуту зазвонил телефон. Луи снял трубку и поднес к уху.

— Извините, сэр, — сказал голос, — но мы вынуждены просить вас не шуметь. В нашем отеле гостям не разрешается играть в номерах на медных и духовых инструментах.

Луи отошел от телефона и отложил трубу. Потом завернул кран, выключил свет и забрался в ванну. Там он изогнул длинную шею вправо и, опустив голову на спину, спрятал клюв под крыло. Пышные перья почти скрывали его голову. Вскоре он заснул, и ему приснились северные озера весенней порой и прекрасная Серена, его возлюбленная.

16. Филадельфия

Всю последнюю неделю сентября Луи работал на Лебединой лодочной станции в Бостонском Городском парке. Слава о его вдохновенной игре разнеслась по всему городу — он стал настоящей знаменитостью. В субботу лодочник уплатил ему сто долларов наличными, и Луи бережно спрятал деньги в мешочек. Когда после ночи, проведенной в отеле, лодочник увидел счет, он решил, что лучше позволить лебедю ночевать на пруду, и Луи был только рад этому. Он спал, положив голову под крыло, по соседству с гусями и утками, и волны мерно покачивали его, баюкая.

Труба у Луи всегда была в порядке. Он любовно, до блеска, начищал ее. Он искал новые песни где только мог: с радиоприемников, которые некоторые посетители парка приносили с собой, на концертах. Память на музыку у Луи была завидная. Он поистине родился музыкантом или, точнее сказать, вылупился им.

Одна песня ему особенно нравилась: «Друг мой прекрасный, встань, пробудись». Всякий раз, играя ее, он вспоминал о Серене, и всякий раз, когда он заканчивал, пассажиры Лебединой лодки шумно и восторженно аплодировали. Аплодисменты нравились Луи. У него на душе сразу становилось весело и легко.

Иногда по вечерам Луи играл «День клонится к ночи», и тогда голос его трубы пел сладостно и печально. Однажды, когда лодка делала свой последний круг по пруду, он заиграл «Колыбельную» Брамса. И пассажиры подхватили:

Спи-усни, ангел мой,

Снизошел в сад покой…

Мальчишка с первого ряда достал из-под куртки игрушечное ружье и начал стрелять в трубу гайками. Когда гайка попадала в цель, раздавался звон, и «Колыбельная» получилась такая:

Спи-усни (плим)

Ангел мой (плим)

Снизошел в сад покой (плим)

Сидевшие в лодке дети захлебывались от хохота, а взрослые сердились. Наконец, один дяденька отобрал у мальчишки ружье, а другой, вернувшись домой, сел писать письмо в «Бостон глоуб» с требование ужесточить закон о торговле оружием.

На закате дня у пруда люди собирались послушать, как Луи играет отбой. Чистые звуки трубы в безмятежных вечерних сумерках было невозможно забыть. Лебединые лодки никогда не собирали столько народа, а их хозяин никогда еще не получал столько денег. Но Луи понимал, что скоро лодочную станцию закроют: через несколько дней лодки вытащат на берег, где они простоят всю зиму в ожидании нового, весеннего, сезона.

Однажды, когда Луи ждал, пока пассажиры рассядутся, на велосипеде подкатил курьер Западного Союза.

— У меня телеграмма для лебедя, — объявил он.

Лодочник удивился, однако телеграмму взял и передал ее Луи, который тут же ее вскрыл. Телеграмма оказалась из Филадельфии.

ПРЕДЛАГАЮ ВАМ ПЯТЬСОТ ДОЛЛАРОВ НЕДЕЛЮ

НОЧНОМ КЛУБЕ КОНТРАКТ ДЕСЯТЬ НЕДЕЛЬ

ПРОСЬБА ОТВЕТИТЬ

(подпись) ЭЙБ ЛУКАС (Счастливчик) ОТЕЛЬ НЕМО

Луи тут же подсчитал, что десять недель по пятьсот долларов — будет пять тысяч долларов. Такие деньги с лихвой оплатят отцовский долг музыкальному магазину. Он взял дощечку и написал:

ПРЕДЛОЖЕНИЕ ПРИНЯТО ПРИБУДУ ЗАВТРА

ВСТРЕЧАЙТЕ ЗООПАРКЕ ПТИЧЬЕМ ПРУДУ

ПРИВОДНЕНИЕ СОСТОИТСЯ 16.52 НАДЕЮСЬ ВРЕМЯ ВАС УСТРОИТ

Луи показал текст курьеру, который переписал его на телеграфный бланк.

«Оплата получателем!» — написал Луи.

Курьер кивнул, сел на велосипед и уехал. Луи снова вошел в воду, лодочник отдал швартовы, и Луи поплыл впереди лодок. Он знал, что играет здесь в последний раз, и ему было немного грустно. Стоял тихий теплый воскресный день, последнее воскресенье сентября. Луи исполнил свои любимые мелодии: «Друг мой прекрасный», «Старина Ривер», «День клонится к ночи», «Прекрасно буйство вешних дней», а потом, когда лодка причалила к пристани, он поднял трубу и сыграл отбой.

Эхо последнего звука ударилось в стены отеля «Риц» и зависло над Городским парком. Прощание всегда горько. Для бостонцев эта мелодия означала, что лето прошло. Для лодочника — окончание самой удачной и прибыльной недели в его бизнесе. Для Луи — завершение очередной главы его жизни, полной приключений, в который его ввергла необходимость достать денег, чтобы вызволить из беды себя и отца. Ночью Луи спал спокойно, заботливо оберегая мешочек с деньгами. На следующее утро он полетел в Филадельфию, чтобы поспеть к назначенной встрече с мистером Лукасом — человеком, приславшим телеграмму.

Филадельфию Луи отыскал без труда. Ее вообще кто угодно может отыскать — надо только отправиться на поиски. Луи поднялся в воздух, повесил на шею свои вещи и, когда оказался на высоте пять тысяч футов, ему осталось лишь следовать железнодорожным путем на Провиденс, Нью-Лондон, Нью-Хейвен, Бриджпорт, Стамфорд, Кос Коб, Гринвич, Порт Честер, Рай, Мамаронек, Нью-Рошель, Пелхем, Маунт-Вернон и Бронкс. Завидев Эмпайр Стейт Билдинг,[4] он резко свернул вправо, пересек реку Гудзон и полетел вдоль железной дороги на Ньюарк и Трентон. В половине пятого он долетел до реки Шайкил. За ней раскинулся Филадельфийский зоопарк. Птичий пруд с высоты смотрелся весьма привлекательно. Там было полным-полно самых разнообразных птиц — но больше всего было гусей и уток. Луи, однако, показалось, что он заметил двух-трех лебедей.

Он сделал над прудом круг, выбрал свободный участок и ровно в шестнадцать пятьдесят две опустился на воду. Его труба билась о дощечку, дощечка — о медаль, медаль постукивала о кусочек мела, а тесьма, державшая мел, обвилась вокруг мешочка с деньгами. Прибытие Луи на пруд вызвало большую суматоху. Ни утки, ни гуси не ожидали, что к ним с неба свалится огромный лебедь-трубач, да еще с личным багажом.

Но Луи не обращал внимания на других птиц. У него была назначена деловая встреча. Около птичьего домика он заметил человека, стоявшего, опершись о широкую ограду. На нем был ярко-красный костюм и тирольская шляпа. На его лице читалась расчетливость и жизненный опыт, словно он знал много такого, что лучше вообще не знать.

«Скорее всего это и есть Счастливчик Эйб Лукас», — решил Луи и поспешил к нему.

— Ко-хо! — приветственно протрубил он.

— Чрезвычайно рад, — отвечал мистер Лукас. — Вы прибыли точно в срок. Приводнение было грандиозно. Добро пожаловать в Филадельфийский зоопарк — царство редкостных млекопитающих, птиц, рептилий, амфибий и рыб, среди которых имеются акулы, скаты и прочие разнообразные позвоночные. Остерегайтесь диких зверей и птиц — их здесь великое множество: змеи, зебры, обезьяны, слоны, львы, тигры, волки, лисы, медведи, бегемоты, носороги, лесные сурки, скунсы, соколы и совы. Сам я редко здесь бываю; род моих занятий таков, что почти все время я провожу в самом центре города среди денежных дельцов. Работа отнимает немало сил. Благополучно ли вы добрались из Бостона?

«Вполне, — написал Луи. — Путешествие было очень приятным. Что с моей работой?»

— Прекрасный вопрос! — воскликнул мистер Лукас. — Работать начнете пятнадцатого октября в известном ночном клубе на другом берегу реки — модная забегаловка с кругом для танцев и низкими ценами. Будете появляться на эстраде каждый вечер, кроме воскресного, и услаждать слух счастливых посетителей игрой на трубе. Время от времени сможете присоединяться к джас-банду «Лебедь Луи и его труба». Оплата солидная. При одной мысли об оплате моя душа начинает петь. Богатство и счастье уже рядом, они ждут Лебедя Луи и Счастливчика Лукаса, самого великодушного в мире человека. Моя посредническая ставка — всего десять процентов, сущий пустячок.

«Как я доберусь до ночного клуба?» — написал Луи, для которого больше половины сказанного мистером Лукасом осталось совершенно непонятным.

— На такси, — ответил мистер Лукас. — Будьте пятнадцатого октября в девять часов вечера у Северного входа в зоопарк, на пересечении Авеню Жерар и Тридцать четвертой улицы: там вас будет ждать такси. Шофер — мой друг, он будет счастлив препроводить вас в клуб. О, это будет незабвенная ночь! У него, кстати, работа тоже отнимает немало сил.

«А кто заплатит за такси?» — поинтересовался Луи.

— Я! — Мистер Лукас гордо выпятил грудь. — Счастливчик Лукас, щедрая душа, заплатит за такси для Лебедя Луи. Но что я вижу у вас на шее? Мешочек, набитый деньгами! Друг мой, доверьтесь моему благородному сердцу, отдайте его мне. Уж я его для вас сберегу, пока вы здесь, в Филадельфии, гнездилище бесчисленных воров и мошенников.

«Нет, спасибо, — написал Луи. Предпочитаю хранить его при себе».

— Как знаете, — вздохнул мистер Лукас. — А теперь мне хотелось бы обговорить с вами еще одно дельце. Большинству птиц, обитателей этой роскошной лагуны, когда-то была сделана операция. Я вам по доброте душевной сообщаю: по распоряжению администрации зоопарка кончик одного крыла им обычно подрезают. Это абсолютно безболезненно и практикуется во всех зоопарках мира. Операция, кажется, называется «купирование». Так птицу насильственно удерживают в зоопарке, и она не может покинуть его тесные пределы, поскольку теперь ее крылья разной длины. Равновесие нарушено, и в воздух ей уже не подняться. Всякая попытка обречена на провал. Короче, летать она уже не может. Предчувствуя ваше негодование по поводу возможных попыток искалечить одно из ваших могучих крыльев, я побывал у Заведующего птичьим питомником и предложил ему маленькую сделку. Он согласился не подрезать вам крыло. Все уже решено. Он — человек чести. Но в ответ на столь великое благодеяние со стороны администрации Филадельфийского зоопарка вы должны будете каждое воскресенье давать здесь, на озере, бесплатный концерт для жителей Филадельфии, простых людей, приходящих сюда развлечься и отдохнуть. Ну как, по рукам?

«Согласен, — написал Луи. — Буду давать воскресные концерты».

— Вот и прекрасно! — воскликнул мистер Лукас. — Прощайте, до скорой встречи. Будьте пятнадцатого в девять у Северного входа! Такси будет ждать вас. Играйте хорошо, дружок, и вы станете самым громким событием в Филадельфии со времен Конституции 1787 года.

Последних слов Луи не понял, но кивнул мистеру Лукасу на прощание и поплыл к островку посередине пруда. Там он вышел из воды, поправил свои вещи, пригладил перья и лег отдохнуть. Он не был уверен, что работа, предложенная мистером Лукасом, придется ему по душе. И сам мистер Лукас ему не больно понравился. Но он сочно нуждался в деньгах и ради них был готов на любые трудности и уступки. Единственно, что ему действительно нравилось, был зоопарк. Это было замечательное место — если не принимать во внимание правило купировать птицам крылья. Луи совсем не хотелось, чтобы ему подрезали крыло.

«Пусть только попробуют, я им задам!» — думал он.

Ему было приятно видеть вокруг так много водоплавающих птиц. Здесь жило множество самых разнообразных видов гусей и уток. Неподалеку Луи заметил и трех лебедей-трубачей. Они уже давно поселились в зоопарке. Их звали Егоза, Хохотунья и Соня. Луи решил отложить знакомство на несколько дней.

Пруд со всех сторон был окружен оградой. Когда наступил назначенный вечер и пора было начинать работать, Луи начистил до блеска трубу, надел на шею все вещи, перелетел через ограду и опустился у Северного входа. На часах было ровно девять. Такси уже ждало его, как мистер Лукас и обещал. Луи уселся в него и поехал на новую работу.

17. Серена

За десять недель работы в клубе Луи разбогател. Каждый вечер, кроме воскресений, он отправлялся в клуб и играл для посетителей. Работа не приносила ему радости. Большой шумный зал был набит до отказа; люди громко разговаривали, пили и ели, не переставая. Кроме того, ночью большинство птиц предпочитает спать, а не развлекать людей до рассвета. Но Луи был музыкантом, а музыкантам не приходится выбирать, когда им работать — они работают, когда прикажет хозяин.

Каждую субботу Луи получал свой заработок — пятьсот долларов. Мистер Лукас был тут как тут, чтобы забрать причитавшиеся ему как посреднику десять процентов. После уплаты мистеру Лукасу у Луи оставалось четыреста пятьдесят долларов, которые он складывал в свой мешочек. Потом он садился в ожидавшее его такси и около трех часов утра возвращался на Птичий пруд. Мешочек стал таким тугим и тяжелым, что Луи начинал беспокоиться.

По воскресеньям, если погода была хорошая, по берегам Птичьего пруда собирались толпы народа, и Луи давал концерт, стоя на островке. Для Филадельфии, где по воскресеньям делать особенно нечего, это было целое событие. Луи очень серьезно готовился к этим концёртам. Ими он зарабатывал свое право на свободу, право жить в зоопарке с неподрезанным крылом.

По воскресеньям его игра бывала особенно хороша. Вместо джаза, рока, кантри и вестерна, он исполнял произведения великих композиторов — Людвига ван Бетховена, Вольфганга Амадея Моцарта й Иоганна Себастьяна Баха, которых он слышал в лагере «Кукускус» в записи. Музыку Джорджа Гершвина и Стивена Фостера Луи тоже очень любил. Когда он исполнял «Летние дни» из «Порги и Бесс»,[5] у жителей Филадельфии щемило сердце. Его исполнение было столь профессионально, что как-то раз он получил предложение выступить с Филадельфийским симфоническим оркестром в качестве приглашенного солиста.

Однажды, за неделю до Рождества, разразилась ужасная буря. Небо потемнело. Зловеще завыл ветер. В домах задребезжали стекла. Двери послетали с петель. Вихрь подхватил старые газеты и конфетные обертки и закружил, словно конфетти. Звери в зоопарке забеспокоились. Из слоновника раздавались тревожные трубные крики слонов. Львы, испуганно рыча, заметались по клеткам. Истошно вопил большой черный какаду. Служители сновали туда-сюда, проверяя, надежно ли заперты окна и двери, выдержат ли они напор ураганного ветра. Сильные шквалы вспенили воды Птичьего пруда, который стал похож на маленький, но грозный океан. Птицы сгрудились на островке, ища укрытия.

Луи решил переждать бурю на воде, с подветренной стороны островка. Он повернулся лицом к ветру и изо всех сил загребал лапами, борясь с волнами. Могущество стихии рождало в нем восторг, и глаза его радостно блестели. Вдруг он заметил в небе что-то белое, падающее вниз из тяжелых туч. Сначала он не мог разглядеть, что это было.

«Может быть, это летающая тарелка?» — думал он.

Но вскоре увидел, что это большая белая птица, из последних сил пытающаяся совладать с ветром, отчаянно бьющая крыльями. Новый шквал подхватил ее, закружил и бросил оземь, и она осталась лежать, распластав крылья, точно мертвая. Луи пристально вглядывался в нее.

«Похоже, это лебедь», — подумал он.

Это и в самом деле был лебедь.

«Похоже, это лебедь-трубач», — подумал он снова.

И это действительно был лебедь-трубач.

«Боже мой, да это Серена! Это она! Она здесь. Наконец-то мои молитвы услышаны!»

Луи был прав. Серена, его возлюбленная, была застигнута жестоким ураганом, который пронес ее через всю Америку и прибил сюда. Когда она завидела внизу Птичий пруд, у нее только и достало сил, что сложить крылья и в полном изнеможении упасть на землю.

Первым желанием Луи было немедленно броситься к ней. Однако он сразу остановил себя, решив, что это было бы ошибкой.

«Нет, сейчас она не в состоянии постичь всю глубину моего чувства, всю силу моей любви. Она едва жива. Я наберусь терпения и дождусь своего часа. Пусть она придет в себя. У меня будет время возобновить наше знакомство и дать ей узнать меня».

Тем вечером из-за плохой погоды Луи на работу не поехал. Всю ночь он не смыкал глаз подле своей возлюбленной, держась, однако, на почтительном расстоянии. К утра ветер утих. Небо очистилось. Вода в пруду успокоилась. Буря унялась. Серена очнулась и пошевелилась. Она все еще была очень слаба. Луи решил, что приближаться пока рано.

«Я подожду, — думал он, — влюбленный должен уметь рисковать. Но риск слишком велик, когда возлюбленная настолько обессилена, что никто и ничто вокруг для нее не существует. Я буду сохранять спокойствие и не стану спешить. Там, на Верхнем Скалистом озере, она отвергла меня, потому что у меня не было голоса, чтобы сказать ей о моей любви; теперь же, благодаря мужеству моего отца, я обрел голос — у меня есть моя труба. Властью музыки я докажу ей свою всепобеждающую любовь и безграничную преданность. Она услышит мой голос. Я открою ей свое чувство на языке, понятном всем, — на языке музыки. Она услышит голос лебедя-трубача, и она будет моей. Во всяком случае, я надеюсь, что будет».

Как правило, если на Птичьем пруду появлялась новая птица, служители докладывали о ней Заведующему птичьим питомником. Заведующий отдавал распоряжение купировать, то есть подрезать ей крыло. Но в тот день служитель, отвечающий за водоплавающих птиц, был болен гриппом и не пришел на работу. Никто не заметил появления нового лебедя-трубача. Серена лежала тихо, не привлекая к себе внимания. Теперь на пруду было пять трубачей: трое давних обитателей зоопарка — Егоза, Хохотунья и Соня, Луи, и теперь еще и Серена, измученная ураганом, но уже начинавшая оживать.

К вечеру Серена наконец смогла подняться. Она огляделась, пощипала водорослей, выкупалась и вышла на берег привести в порядок оперение. Она чувствовала себя значительно лучше. Когда каждое перышко было расправлено и приглажено, она снова стала чудно хороша — статна, величава, изящна и необыкновенно женственна.

Когда Луи увидел, как она прелестна, он весь затрепетал. Ему захотелось подплыть к ней, сказать «ко-хо», спросить, помнит ли она его. Но потом ему в голову пришла лучшая мысль.

«Я не буду торопиться, — подумал он. — Ведь сегодня она не улетит из Филадельфии. Я поеду на работу, а когда вернусь, буду ждать рассвета подле нее. Лишь займется заря, моя песня разбудит ее. Сон еще будет владеть ею; звуки моей трубы проникнут в ее затуманенное дремой сознание и пронзят ее ответным чувством. Моя труба будет первым, что она услышит. Я буду неотразим. Я буду первым, что она увидит, когда откроет глаза, и она полюбит меня навеки».

Луи остался доволен своим планом и начал приготовления. Он вышел на берег, спрятал свои вещи под куст и вернулся в воду поесть и выкупаться. Затем он тщательно привел в порядок оперение: ему хотелось к утру выглядеть как можно красивее, чтобы на первом свидании произвести впечатление. Некоторое время он в задумчивости плавал вдоль берега, перебирая в уме любимые песни и размышляя, какую выбрать, чтобы утром разбудить Серену. Наконец он остановился на «Друг мой прекрасный, встань, пробудись». Эта песня всегда нравилась ему — ее мотив был так печален и сладостен.

«Это она — друг мой прекрасный, — думал Луи, — и она должна будет пробудиться для встречи со мной. Песня как нельзя более подходящая».

Он намеревался играть лучше, чем когда-либо в жизни. Эта песня была одним из его коронных номеров, и он знал, как ее следует играть. Однажды, на одном из воскресных концертов, его слышал музыкальный критик из филадельфийской газеты; на следующее утро в газете появилась статья, и в ней говорилось: «Некоторые мелодии в его исполнении подобны драгоценным камням, поднесенным к свету. Чувство, которым они дышат, столь же чисто, прозрачно и незыблемо». Луи запомнил эти слова. Ему было чем гордиться.

Как ни велико было его нетерпение в ожидании утра, еще предстояла работа в ночном клубе. Он знал, что ночь будет долгой и спасть ему не придется.

Луи вышел на берег за вещами. Но когда он заглянул под куст, он обомлел. Медаль, дощечка, мел и мешочек с деньгами были на месте. Труба исчезла. Бедный Луи! Сердце у него упало. «Только не это! — беззвучно простонал он. — Только не это!» Ведь без трубы вся его жизнь лишалась смысла, рушились все его планы.

Луи обезумел от гнева, страха и отчаяния. Он метнулся назад, к воде, обрыскал весь пруд вдоль и поперек. И вдруг заметил вдалеке маленькую древесную утку; рядом с ней что-то блестело. Какое счастье, это была труба! Утка пыталась на ней играть. Луи был в ярости. Он бросился на другой конец пруда быстрее, чем в тот день, когда спасал Эпплгейта Скиннера, налетел на утку, нанес ей молниеносный удар крылом по голове и выхватил свою драгоценную трубу. Утка повалилась без чувств. Луи вытер трубу, прочистил и повесил себе на шею, где ей и надлежало быть.

Теперь он был готов. «Ах, скорее бы ночь! Ах, если бы можно было поторопить время! Скорее бы утро, когда мой прекрасный друг пробудится для встречи со мной!»

Наконец настал вечер. Пробило девять. Луи сел а такси и поехал работать. В зоопарке стало тихо; посетители разошлись по домам. Почти все звери спали — одни глубоко, другие не очень. И лишь немногие — большие дикие кошки, еноты, броненосцы, что предпочитают ночную жизнь, — взбодрились и принялись рыскать по клеткам. Птичий пруд погрузился в темноту. Водоплавающие спали, сунув головы под крылья. У берега тихо покачивались на воде Егоза, Хохотунья и Соня. Около островка крепко спала Серена, красавица Серена, и видела сны. Ее длинная белая шея была изящно выгнута на спину, голова покоилась в мягких перьях.

В два часа утра с работы вернулся Луи. Он перелетел через низкую ограду и опустился на воду подле Серены, стараясь не шуметь. Ночь стояла ясная и морозная — настоящая Рождественская ночь. Нескончаемой чередой по небу тянулись облака, то скрывая звезды, то вновь открывая взгляду их сияние. Луи смотрел на облака, смотрел на спящую Серену и ждал наступления дня. Прошел час, другой, третий… Казалось, ночь будет длиться вечно.

И вот, наконец, небо на востоке посветлело. Скоро займется утро, начнут просыпаться звери.

«Мой миг настал, — подумал Луи. Пришло время будить мою возлюбленную».

Он подплыл к Серене и остановился как раз перед ней. Поднял голову и поднес к клюву трубу, устремив ее к небу, туда, где разгоралась заря. И заиграл.

«Друг мой прекрасный, — пела труба, — встань, пробудись…»

Первые три-четыре ноты он играл совсем тихо, но мелодия лилась, звук нарастал, и восходящее солнце заливало небо золотым светом.

Друг мой прекрасный,

Встань, пробудись.

Звезды погасли,

И росы зажглись.

Каждый звук был подобен драгоценному камню, поднесенному к свету. Никогда еще труба Луи не была слышна в столь ранний рассветный час; музыка наполнила собой целый мир животных, спящих в берлогах и клетках, разбежалась по дорожкам, заплутала в ветвях деревьев, рассыпалась о стены служебных зданий. Медведи, сладко посапывавшие в каменных гротах, навострили уши. Лисицы, схоронившиеся на ночь в логовах, прислушивались к нежным, томным звукам трубы, приветствующей рассвет. Слушали львы в своем вольере. Слушал и удивлялся старый бабуин.

Друг мой прекрасный, встань, пробудись…

Слушал бегемот и тюлень, серый волк и мохнатый як. Барсук и енот, скунс и куница, выдра и лама, и одногорбый верблюд, и олень-белохвост, — все навострили уши и вслушивались в чудесную мелодию. Слушал кролик и рогатый куду. Слушал бобр и даже змея, у которой и ушей-то нет. Кенгуру, опоссум, муравьед, броненосец, павлин, голубь, какаду, фламинго — все слышали трубу Луи и понимали, что происходит нечто необычайное.

Жители города, спавшие с открытыми окнами, заслышав трубу, просыпались. И было немало людей, догадавшихся, что для молодого лебедя, который столько выстрадал из-за своей немоты, настал час триумфа.

А Луи не думал о своих многочисленных слушателях. Он просто не мог думать о медведях и буйволах, ящерицах и совах, когда перед ним была Серена. Она занимала все его мысли — его избранница, его прекрасная возлюбленная. Он играл для нее одной.

Первый же звук трубы разбудил Серену. Она открыла глаза и медленно подняла голову. То, что она увидела, повергло ее в изумление. Она устремила долгий непонимающий взгляд на Луи. Сначала она даже не могла вспомнить, где находится. Прямо перед собой она видела красивого молодого лебедя, поразившего ее изяществом и благородством осанки. К клюву он прижимал странный инструмент — ничего подобного она раньше не видела. А из этого странного инструмента исходили чарующие звуки, от которых сердце ее забилось восторгом и любовью. Музыка все лилась, небо разгоралось, и Серена поняла, что безнадежно влюблена в этого дерзкого трубача, нарушившего ее сон. Ночные грезы развеялись. И новый день окутал ее новыми грезами. Ее переполняли неведомые ранее чувства — вдохновенной радости и удивления.

Такого красивого молодого лебедя она еще не встречала. Й, конечно, она не встречала лебедя, обладающего столь многими вещами. И никого еще музыка не делала ее такой счастливой.

У Серены голова пошла кругом.

Наконец песня закончилась. Луи опустил трубу и торжественно поклонился Серене. Потом он снова поднес трубу к клюву.

— Ко-хо! — сказал он.

— Ко-хо! — отвечала Серена.

— Ко-хо, ко-хо! — снова протрубил он.

— Ко-хо, ко-хо! — вторила Серена.

Обоих влекло друг к другу таинственное, волшебное чувство.

Луи быстро описал круг около Серены.

Серена быстро описала круг около Луи. Это забавляло их.

Луи изогнул шею и покачал ею вверх и вниз.

Серена изогнула шею и покачала ею вверх и вниз. Луи ударил крылом по воде, и в воздух полетели брызги. Серена ударила крылом по воде, и в воздух полетели брызги. Это было похоже на игру. Для Луи это была любовь, обретенная после долгих страданий; для Серены это была любовь с первого взгляда.

Луи приободрился и решил похвастаться. «Сыграю ей песню моего собственного сочинения, — подумал он. — Ту, что написал для нее прошлым летом в лагере». Он снова поднял трубу.

Прекрасно буйство вешних дней,

Но сердце не согреет;

И образ лебеди моей

Душа с тоской лелеет.

Голос трубы был чист и прозрачен. В зоопарке словно поселилась сама красота. И если до сих пор Серена могла сомневаться, теперь все ее сомнения рассеялись. И она без памяти влюбилась в этого обаятельного красавца-трубача, блистательного и одаренного лебедя.

Луи понял, что его план удался. Его прекрасная возлюбленная пробудилась и пробудилась для любви к нему. Теперь ничто не разлучит их, и они всегда будут вместе. В сердце Луи рождались мечты о тихих лесных озерах, где растет камыш и поют дрозды, где так хорошо весной, где он и его любимая построят гнездо и выведут птенцов. О, как прекрасно буйство вешних дней!

Луи как-то слышал от отца, какая опасность подстерегает ныряльщиков, когда они опускаются в океан на большие глубины. Стоит им заплыть глубоко-глубоко, где давление чрезвычайно сильно, а подводный мир странен и таинственен, они испытывают чувство, называемое «глубинной экзальтацией». Словно околдованные, они пребывают в благостном спокойствии и уже не хотят возвращаться на поверхность. Отец предупреждал Луи: «Помни, когда ныряешь на глубину, что это чувство умиротворения может тебя погубить. Как бы хорошо тебе ни было там, внизу, никогда не забывай возвращаться наверх, где ты можешь дышать!»

Луи смотрел на Серену и думал: «Любовь сродни глубинной экзальтации. Мне сейчас так хорошо, что я хочу, чтобы это длилось вечно. Я ощущаю эту экзальтацию, даже находясь на поверхности. Я никогда не был так счастлив, так спокоен и вместе с тем так возбужден, так радостен и полон честолюбивых желаний. Если любовь такова, как сейчас, в этот холодный декабрьский день в Филадельфийском зоопарке, то какова же она будет весной на далеком озере в Канаде!»

Этих мыслей Луи никому не поведал. Сейчас он был самой счастливой птицей на свете. Наконец-то он стал настоящим лебедем-трубачом. Наконец-то он преодолел свою немоту. Луи преисполнился благодарности к отцу.

Очень осторожно он прижался головой к длинной белой прекрасной шее Серены. С его стороны это была большая дерзость, однако Серена не оттолкнула его. Мгновенье спустя он поднял голову и отплыл назад. Тогда Серена приблизилась к нему и положила свою головку на его шею. Мгновенье спустя она отплыла назад.

«Никогда бы не подумала, что способна на такую дерзость! — думала она. — Но он, кажется, не имел ничего против. Как это замечательно — найти мужа, достойного любви и уважения, лебедя, который не только талантлив, но еще и богат! Сколько на нем всего надето!» И Серена пожирала глазами трубу, и дощечку, и мешочек с деньгами, и мел, и медаль. «Какой нарядный! Какой франт!»

Вместе они отплыли к другому берегу, где их никто не мог потревожить. Там Луи, не спавший всю ночь, задремал, а Серена, позавтракав, принялась за утренний туалет.

18. Свобода

Новость о появлении на Птичьем пруду Серены в конце концов достигла ушей Заведующего птичьим питомником. Он вышел взглянуть на нее и остался доволен. Вызвав одного из служителей, Заведующий распорядился:

— Проследите, чтобы сегодня же утром ей купировали крыло, иначе она улетит. Эта лебедь — весьма ценная птица. Сделайте все, чтобы она осталась здесь!

Когда Луи проснулся и открыл глаза, он увидел, что к Серене, стоящей на берегу у фигурной ограды, приближаются двое служителей. Один держал в руках большой сачок на длинной ручке; второй нес хирургические инструменты. Они тихо и осторожно подкрадывались к Серене сзади.

Луи мгновенно разгадал их намерения. Он буквально захлебнулся гневом. Если этим двоим удастся подрезать Серене крыло, все его планы рухнут — ей никогда не улететь с ним на лесное озеро, она должна будет провести остаток жизни в Филадельфийском зоопарке. Страшная участь.

«Мой час настал! — подумал Луи. — Когда я рядом, никто не посмеет подрезать крыло моей любимой».

Он рванулся к островку и приготовился к бою: сбросил все, что висело у него на шее и спрятал под ивовые ветви. Потом вернулся на воду в ожидании подходящего момента для нападения.

Служитель с сачком тихонько подбирался к Серене сзади. Она стояла в задумчивости, не замечая его, и мечтала о Луи. Служитель медленно поднял сачок. И в этот миг Луи бросился на врага. Вытянув вперед длинную могучую шею, подобно копью, он устремился через пруд прямо на служителя, вспенивая крыльями воду, поднимая лапами фонтаны брызг. В мгновение ока он достиг цели и ударил своим сильным клювом служителя пониже спины. Это было меткое попадание. Служитель от боли подпрыгнул и выронил сачок. Его сообщник попытался схватить Серену за шею, но не тут-то было: Луи налетел на него и мощным ударом крыльев по голове сбил беднягу с ног. Щипцы и скальпели рассыпались в разные стороны. Сачок упал в воду. Первый служитель стонал, потирая пострадавшую спину, второй, едва дыша, валялся на земле.

Серена поспешно скользнула в воду и гордо поплыла подальше от берега. Луи последовал за нею и знаком попросил оставаться на воде. Потом он бросился к островку, схватил трубу, дощечку и мел, мешочек с деньгами и медаль, перелетел через ограду и направился прямиком в кабинет Заведующего птичьим питомником. Он все еще был вне себя от ярости. Дойдя до кабинета, он забарабанил в дверь.

— Войдите! — послышался голос.

Луи вошел. За столом сидел сам Заведующий.

— А, Луи! Доброе утро, — поприветствовал он лебедя.

— Ко-хо! — протрубил Луи.

— Что скажешь?

Луи положил трубу на пол, снял с шеи дощечку и мел и написал:

«Я влюблен».

Заведующий откинулся на спинку кресла, заложил руки за голову и устремил мечтательный взгляд в окно. Несколько минут он где-то витал и не произносил ни слова.

— Ну что ж, — сказал он, наконец очнувшись, — это вполне естественно. Ты молод, талантлив. Через несколько месяцев наступит весна. А весной все птицы влюбляются. Вероятно, твоей избранницей стала одна из моих лебедей?

«Серена, — написал Луи. — Она прилетела позавчера. Мы уже были немного знакомы дома, в Монтане. Она тоже меня любит».

— Ничего удивительного, — улыбнулся Заведующий, — ты не такой, как все птицы. Тебя всякая лебедь полюбит. Ты великий музыкант — один из наших лучших трубачей. Для меня это радостная весть, Луи. Ты и твоя невеста можете остаться здесь, на Птичьем пруду, в старейшем зоопарке Соединенных Штатов, где есть все условия, чтобы создать семью и воспитать детей.

Луи покачал головой.

«У меня другие планы», — написал он. Потом положил дощечку на пол, поднял трубу и поднес к клюву.

«Говорят, что чудесна любовь…» — запела труба. Это была старая, хорошо знакомая песня Ирвига Берлина. Кабинет Заведующего наполнила чарующая музыка страсти. В глазах Заведующего блеснули слезы.

Луи опустил трубу и снова взял дощечку.

«Дня через два мы с Сереной улетим отсюда», — написал он.

— Никуда она не улетит! — твердо сказал Заведующий. — Серена принадлежит зоопарку. Она — собственность жителей Филадельфии. Она попала сюда по воле Бога.

«Никакой воли Бога не было, — возразил Луи. — Просто дул сильный ветер».

— Как бы то ни было, — категорически произнес Заведующий. — Она моя лебедь.

«Нет, моя, — написал Луи. — Она моя по праву, которое дает мне любовь — никакая власть не может с ней сравниться».

Заведующий задумался.

— Тебе все равно не удастся забрать Серену из зоопарка. Она никогда уже не сможет летать. Несколько минут назад мои служители подрезали ей крыло.

«Да, они пытались это сделать, — написал Луи, — но я их прогнал».

Брови Заведующего поползли на лоб.

— Схватка была честная?

«Все было по справедливости, — ответил Луи. — Они подкрадывались к ней сзади, вот и я напал на них сзади. Они даже не поняли толком, что произошло».

Заведующий захихикал.

— Жаль, я не видел, — пробормотал он. — Но послушай-ка, Луи, в какое положение ты меня ставишь! У меня есть долг перед жителями Филадельфии. За последние два месяца наш зоопарк обогатился двумя редкими птицами — у нас поселились ты и Серена. Два лебедя-трубача! Серену принес к нам ураган, а ты работаешь в ночном клубе по контракту. Все это необычно для зоопарка. Я несу ответственность перед посетителями. Мой долг как Заведующего птичьим питомником — проследить, чтобы Серена осталась у нас. Сам ты, разумеется, можешь улететь в любой момент, поскольку мистер Лукас настоял на твоей свободе в обмен на воскресные концерты. Но Серена другое дело… Одним словом, Луи, мы вынуждены купировать ей крыло. Зоопарк не может позволить себе потерять молодой ценный экземпляр лебедя-трубача потому только, что ты, видите ли, влюблен. Кроме того, я считаю, что ты делаешь большую ошибку. Если вы с Сереной останетесь здесь, вам обеспечена безопасная жизнь. У вас не будет врагов, не придется тревожиться за детей. Здесь не надо опасаться кровожадной лисы, выдры или койота. Вы не будете знать ни голода, ни охотников. Здесь вам не угрожает смерть от отравления свинцовыми дробинками, которыми изобилуют естественные озера и пруды. Каждую весну вы будете выводить птенцов, и им будет обеспечена долгая и легкая жизнь со всеми удобствами. Чего еще лебедю желать?

«Свободы, — отвечал Луи. — Безопасность — это хорошо, но я предпочитаю свободу». С этими словами Луи поднял трубу и сыграл песенку «Застегни пальто, приятель, дует ветер злой…»

На губах Заведующего мелькнула улыбка: он понял намек.[6] Некоторое время оба молчали. Наконец Луи отложил трубу и взялся за мел.

«Прошу вас оказать мне любезность и отложить операцию до окончания Рождественских праздников. Гарантирую, что Серена не будет пытаться бежать. И второе: разрешите мне послать телеграмму».

— Хорошо, Луи. Договорились, — кивнул Заведующий и протянул ему ручку и лист бумаги. Луи взял ручку в клюв и написал текст телеграммы для Сэма Бивера:

НАХОЖУСЬ ФИЛАДЕЛЬФИЙСКОМ ЗООПАРКЕ

ОЧЕНЬ СРОЧНО ПРИЛЕТАЙ НЕМЕДЛЕННО

АВИАБИЛЕТ ОПЛАЧУ ТЕПЕРЬ БОГАТ

(подпись) ЛУИ

Луи отдал телеграмму Заведующему и достал из мешочка четыре доллара. Заведующий был ошарашен. «Сколько лет работаю в зоопарке, — думал он, — и еще ни разу птица не просила меня послать за нее телеграмму». И, разумеется, ни о каком Сэме Бивере он в жизни не слыхал. Телеграмму, однако, он послал, а также отдал распоряжение служителям пока не трогать Серену — чему те были ужасно рады.

Луи поблагодарил его, вышел и поспешил на пруд к своей Серене. Весь день они весело играли, плескались, лакомились водорослями, и каждый, даже самый короткий взгляд или жест красноречиво говорил о том, как любят они друг друга, как счастливы они вместе.

На второй день Рождества приехал Сэм Бивер. Он явился в зоопарк, экипированный так, словно собрался в поход по лесам. Через плечо висел скатанный в аккуратную трубку спальный мешок. Из-за спины виднелся рюкзак, а в нем зубная щетка, расческа, чистая рубашка, ручной топорик, карманный компас, блокнот, ручка и кое-какая еда. Сэму было уже четырнадцать, но выглядел он старше своего возраста. Ему еще никогда не приходилось бывать в большом зоопарке. Сэм и Луи, радостно бросились друг к другу навстречу.

Луи познакомил его с Сереной. Потом развязал мешочек и показал свои сбережения: банкноты самого разного достоинства и целая пригоршня серебряных монеток.

«Ничего себе! — пронеслось у Сэма в голове. — Остается только надеяться, что она выходит за него не из-за денег».

Луи взял дощечку и поведал Сэму о схватке со служителями и о намерении Заведующего подрезать Серене крыло и оставить ее в неволе. Он признался, что, если Серену лишат способности летать, его жизнь будет кончена. Как только отцовский долг будет выплачен и он сможет честно и открыто владеть трубой, они с Сереной собираются покинуть мир людей и вернуться к природе. «Только в небе, — написал он, — мой настоящий дом. Только в лесу я могу жить полноценной жизнью. И маленькое лесное озеро для меня лучше ванны в самом дорогом отеле. Я не смогу прожить всю жизнь за оградой зоопарка. И Серена не сможет, она не создана для этого. Мы должны любой ценой убедить Заведующего отпустить Серену».

Сэм растянулся на берегу Птичьего пруда, положив руки под голову. Он смотрел в небо. Там, в необъятной синеве, медленно плыли белые облачка. Сэм глубоко сочувствовал мечтам Луи о свободе. Долго он так лежал. По пруду неторопливо плавали гуси и утки — нескончаемая череда пленных птиц. Казалось, они вполне счастливы и всем довольны. Егоза, Хохотунья и Соня — три лебедя-трубача — глазели на незнакомого мальчика, разлегшегося прямо на земле. Наконец Сэм поднялся.

— Слушай-ка, Луи, — сказал он, — у меня появилась идея. Ведь вы с Сереной намерены выводить птенцов каждую весну?

«Конечно», — написал Луи.

— Так вот. В каждом выводке всегда есть один, кто нуждается в особом уходе и защите. Лучше места, чем Птичий пруд, для такого птенца не сыщешь. Здесь очень красиво, и, согласись, Луи, у этого зоопарка большие возможности. Допустим, мне удастся убедить Заведующего дать Серене свободу; согласитесь ли вы иногда присылать сюда одного из птенцов, если зоопарку понадобится лебедь? Если да, я сейчас же иду к Заведующему узнать, как он на это посмотрит.

Теперь настала очередь задуматься Луи. Несколько минут он размышлял, потом взял мел.

«Я согласен, — написал он. — Это единственный выход».

И снова Луи поднял трубу.

«Прекрасно буйство вешних дней, — заиграл он, — но сердца не согреет…»

Все обитатели Птичьего пруда замерли, обратившись в слух. Служители зоопарка оставили дела и тоже слушали. Слушал и Сэм. Заведующий птичьим питомником в своем кабинете отложил перо, откинулся на спинку кресла и слушал. Воздух был напоен чудесной музыкой трубы, и мир в эти минуты казался лучше и прекрасней, свободней и просторней, счастливей и загадочней.

— Как красиво, — задумчиво произнес Сэм. — Что это за песня?

«Так, пустячок; это я сам сочинил», — написал на дощечке Луи.

19. Разговор деловых людей

В жизни любого однажды происходит событие, после которого все резко меняется. День, когда Сэм Бивер приехал в Филадельфийский зоопарк, оказался для него решающим. Прежде он лишь тщетно спрашивал себя, кем будет, когда вырастет. Но когда он увидел зоопарк, все его сомнения рассеялись. Теперь он твердо знал, что хочет работать в зоопарке. Сэм обожал всякую живность, а здесь ее было полным-полно: здесь собрались все, кто бегает, прыгает, ползает, летает, рыщет и лазает по деревьям.

Сэму не терпелось их всех увидеть. Но сначала ему надо был уладить дело Луи, освободить Серену. Он перекинул через плечо спальный мешок, поднял рюкзак и направился к контору Заведующего птичьим питомником. Он вошел в его кабинет и приблизился к столу своей особой лесной походкой. Заведующий с удовольствием оглядел Сэма и про себя отметил, что мальчик смахивает на индейца.

— Итак, ты и есть Сэм Бивер. Зачем пожаловал?

— Я пришел защищать свободу, — ответил Сэм. — Я узнал, что вы хотите подрезать крыло лебедю. И вот я здесь, чтобы просить вас не делать этого.

Сэм сел на стул, и начал разговор, который длился больше часа. Мальчик объяснил Заведующему, что Луи его старый дуг. Он рассказал, как три года тому назад набрел в Канаде на лесное озеро, как Луи появился на свет безглолосым и как потом ходил в школу в Монтане, чтобы научиться читать и писать; рассказал о том, как отец Луи украл для него трубу, о лагере «Кукускус» и Лебединой лодке в Бостоне.

Заведующий слушал с величайшим вниманием, сам не зная, верит ли он хоть слову из этой чудной истории.

Затем Сэм перешел к своему предложению и попросил Заведующего не удерживать Серену в неволе, а отпустить ее на свободу. Он сказал, что зоопарк только выиграет от такого решения, потому что всякий раз, как ему понадобится лебедь-трубач, Луи будет присылать сюда одного из птенцов. Заведующий был восхищен.

— Ты хочешь сказать, что приехал в Филадельфию издалека только затем, чтобы помочь птице?

— Да, сэр, — кивнул мальчик. — Я бы поехал куда угодно, чтобы помочь птице. К тому же Луи — необычная птица. Он мой старый дуг. Мы учились в одной школе. Вы и сами должны признать, что он просто чудо.

— Несомненно, — закивал головой Заведующий. — К нам в зоопарк народ валом повалил — и все из-за его воскресных концертов. Когда-то к нам ходили смотреть гориллу по имени Бамбу — он уж теперь умер. Бамбу собирал толпы людей, но все-таки не столько, сколько Луи. Даже наши морские львы не пользуются таким потрясающим успехом. Их с Луи с сравнить нельзя. Когда он по воскресеньям играет на трубе, люди с ума сходят. Да и на животных музыка действует благотворно: они успокаиваются и забывают о тревогах. Мне будет очень не хватать Луи. Всему зоопарку его будет ужасно не хватать. Я бы очень хотел, чтобы он и его невеста остались здесь — это было бы замечательно.

— Неволя погубит Луи, — возразил Сэм. — Он здесь умрет. Он не сможет жить без дикой природы — лесов и озер, зарослей камыша, весенних песен краснокрылых дроздов и лягушачьего хора, без ночного крика гагары. Луи рвется вслед своей мечте. И все мы должны стремиться к своей мечте. Прошу вас, сэр, отпустите Серену, не подрезайте ей крыла!

Заведующий закрыл глаза. Ему пригрезились маленькие озера, спрятавшиеся в непроходимых лесных дебрях, сочная зелень тростника, ночи, полные загадочных звуков, и заливистый лягушачий хор. Он видел лебединые гнезда с яйцами и как из этих яиц появляются на свет птенцы, и как эти птенцы друг за дружкой, как бусинки на нитке, плывут вслед за своим отцом. Он вспомнил грезы своей юности.

— Хорошо, — неожиданно для себя произнес он. — Серена может лететь с Луи. Мы не будет подрезать ей крыло. Но как я могу быть уверен, что Луи пришлет мне молодого лебедя-трубача, как только он мне понадобится? Откуда мне знать, насколько он честен?

— Луи благородная птица, — отвечал Сэм. — Не будь он честен и верен данному слову, он не стал бы утруждать себя поисками заработка, чтобы уплатить такую большую сумму хозяину музыкального магазина, из которого его отец стащил трубу.

— И сколько же у Луи теперь денег? — поинтересовался Заведующий.

— Четыре тысячи шестьсот девяносто один доллар, шестьдесят пять центов, — отвечал Сэм. — Мы только что сосчитали. Сто долларов он получил в лагере «Кукускус», где работал горнистом; шестьдесят центов он истратил на почтовые марки и в Бостон прибыл с девяносто девятью долларами, сорока центами. Лодочник с Лебединой станции заплатил ему еще сто долларов на неделю работы, но три доллара Луи истратил на чаевые в гостинице. Когда он прилетел в Филадельфию, у него было сто девяносто шесть долларов, сорок центов. Ночной клуб платил ему по пятьсот долларов в неделю в течение десяти недель, но десять процентов заработка он отдавал посреднику, и еще семьдесят пять центов истратил на покупку мела. Четыре доллара ушло на телеграмму мне. Итого, у него осталось четыре тысячи шестьсот девяносто один доллар и шестьдесят пять центов. Для птицы это немалые деньги.

— Еще бы, — согласился Заведующий. — Еще бы.

— Однако он собирается оплатить мой авиабилет из Монтаны в Филадельфию и обратно. После этого у него останется четыре тысячи четыреста двадцать долларов, семьдесят восемь центов.

Заведующий никак не мог прийти в себя от этих цифр.

— И все-таки это очень много для птицы. Что же он сделает с этими деньгами?

— Отдаст отцу.

— А отец что с ними сделает?

— Полетит в музыкальный магазин в Биллингс и вернет хозяину в уплату за украденную трубу.

— Как, все деньги?

— Все.

— Но труба не может стоить четыре тысячи четыреста двадцать долларов, семьдесят восемь центов.

— Я знаю, — сказал Сэм, — но магазин пришлось ремонтировать. Старый лебедь ворвался в него, как бешеный, проломив головой витрину. Тарарам получился будь здоров.

— Это понятно, — протянул Заведующий, — но даже для ремонта это слишком.

— Я согласен с вами, — ответил Сэм, — но самому Луи деньги ни к чему, поэтому он отдаст хозяину магазина все, что у него есть.

Тема явно вызывала у Заведующего живой интерес. Он думал о том, как это хорошо, когда деньги ни к чему. Он откинулся на спинку кресла. Ему казалось невероятным, что один из его лебедей умудрился скопить четыре тысячи долларов, и теперь эти деньги висят у него на шее в мешочке.

— Что касается денег, — задумчиво произнес он, — птицам куда проще их копить, чем людям. Когда птица зарабатывает деньги, это же чистая прибыль. Ей не надо ходить по магазинам и покупать дюжину яиц, фунт масла, два рулона бумажных полотенец, столик на колесах, банку томатного сока, полтора фунта вырезки, банку персикового компота, две кварты обезжиренного молока и банку оливок. Птице не надо платить ни по закладным, ни за жилье. Ей не надо связываться со страховой компанией и платить за страховку, а потом и надбавку по страховому полису. У птицы нет машины, и ей не приходится покупать бензин, оплачивать ремонт и мойку. Везет же зверям и птицам. Они стремятся приобретать вещи, как это делают люди. Обезьяну можно научить ездить на мотоцикле, но видеть обезьяну, пожелавшую купить мотоцикл, мне еще не приходилось.

— Так-то оно так, — сказал Сэм. — И все-таки некоторым животным нравится приобретать вещи, хоть они ничего за них не платят.

— Например? — удивился Заведующий.

— Например, крыса. Она обустраивает себе жилище, а потом тащит туда разные мелки вещицы — побрякушки и прочую ерунду. Все, что увидит и сможет достать.

— А ведь верно, — улыбнулся Заведующий. — Ты совершенно прав, Сэм. Ты много знаешь о животных.

— Я их люблю, — ответил мальчик, — и мне нравится за ними наблюдать.

— Тогда пойдем со мной, я покажу тебе зоопарк. — Заведующий поднялся с кресла. — Что-то мне больше не хочется сегодня работать.

И они вдвоем вышли.

Той ночью Сэму разрешили спасть в кабинете Заведующего. Мальчик развернул спальный мешок и залез в него. Утром самолет унесет его обратно домой, а пока его голова лопалась от впечатлений. Сэм достал из рюкзака блокнот и написал стихотворение. Вот оно:

СТИХОТВОРЕНИЕ СЭМА БИВЕРА

Можно излазить хоть целый свет, —

Зоопарк! По мне, лучше места нет.

Здесь каждый сыт, ухожен и рад:

И землеройка, и птица-фрегат.

Здесь ленивец живет и семья грызунов —

Я с ними часами возиться готов.

Откуда-откуда здесь нет зверей:

С полюса, из лесу, из степей.

Здесь в клетке живет цепохвостый медведь,

Ну где на такого еще посмотреть!

В удобном вольере, спокойно, без страха

Выводит детенышей росомаха.

Здесь есть змея с пятачком вместо носа,

С пруда раздается хор птиц стоголосый.

По соседству с тюленем, пестры и легки,

Порхают колибри, как мотыльки.

Есть лани, есть гну-антилопы, быки.

Здесь каждый день случается что-то:

Катайся на пони, коль есть охота,

Смотри хищных птиц, здесь их целые тыщи,

В вольер загляни, где тигрица рыщет.

В просторном бассейне лежит крокодил,

На ветке удав расписной застыл.

Здесь бабуин, повернувшись спиной,

Всем кажет розовый зад смешной.

Стоит хоть раз заглянуть сюда —

И ты полюбишь зверей навсегда.

Сэм вырвал листок со стихотворением из блокнота, положил его на стол Заведующего и выключил свет.

Рано утром, когда до прихода в зоопарк служителей был еще очень далеко, Сэм вылетел из Филадельфии. Луи и Серена проводили его до аэропорта. Им хотелось попрощаться с ним. Они тоже улетали из Филадельфии в Монтану. Когда работники аэропорта заметили на взлетной полосе двух больших птиц, они подняли невероятную суматоху. Радисты на вышке срочно послали предупредительные сигналы прибывающим самолетам. Работники наземной службы высыпали из здания аэропорта и бросились отгонять птиц. Сэм, сидя у иллюминатора своего самолета, наблюдал за происходящим.

Луи схватил трубу.

— Мы улетаем, — пропел он, — в неведомые синие дали!..

Звуки трубы разнеслись по аэропорту. Все застыли от удивления.

— Ко-хо! Ко-хо! — протрубил Луи, опустил трубу и начал разбег по взлетной полосе. Серена не отставала. В эту самую минуту и самолет Сэма пошел на взлет. Лебеди летели рядом. Они оторвались от земли раньше самолета и теперь быстро рассекали крыльями воздух. Сэм помахал им рукой. Медаль Луи сверкала в лучах восходящего солнца. Самолет поднялся в воздух и стал набирать высоту. Лебеди тоже устремились в небо.

«Прощай, Филадельфия! — думал Луи. — Прощай, Птичий пруд! Прощай, ночной клуб!»

Самолет набрал скорость и обогнал лебедей. Луи и Серена остались позади. Некоторое время они летели за самолетом на запад, но потом Луи знаком сообщил Серене, что намерен изменить курс. Он повернул налево, к югу.

«Мы полетим домой по южному маршруту, мы не станем торопиться», — решил он.

Так они и сделали. Они пролетели Мэриленд, Виргинию и обе Каролины. Ночь они провели в Йемасси и видели огромные дубы с могучими сучьями, с которых клочьями свисает мох. Они побывали в болотистых лесах Джорджии, где повстречали аллигатора и слышали хохот пересмешника. Потом пересекли Флориду и несколько дней провели на сырых берегах старого речного русла, где горлицы стонут в мохнатых кедровых ветвях и ящерки выползают на камни погреться на солнышке. Потом лебеди свернули на запад, в Луизиану, а оттуда — на север, к Верхнему Красному Скалистому озеру.

Луи предвкушал свое блистательное возвращение. Когда он покидал Монтану, у него не было ни цента. Теперь он был богат. Тогда о нем никто не знал. Теперь же он был знаменитостью. Тогда он был один на целом свете. Теперь с ним была его невеста, его возлюбленная. На шее у него красовалась медаль, ветер играл его трубой, в мешочке лежали с таким трудом заработанные деньги. Долг был выполнен, и всего за какие-то несколько месяцев!

Как хороша свобода! Как прекрасна любовь!

20. Биллингс

Ясным, солнечным январским днем Луи и Серена вернулись домой, на Красные Скалистые озера. Среди тысяч птиц они быстро отыскали свои семьи — отцов и матерей, сестер и братьев. Их возвращение вызвало огромный переполох. Каждый хотел первым поздороваться с ними. Ко-хо, ко-хо, ко-хо! Наконец-то путешественники возвратились!

Отец Луи, старый лебедь, произнес изящную речь; она была, пожалуй, длинновата, но вполне искренна.

Луи поднял трубу и сыграл «Дом родной, отчий дом, вечно в сердце моем». Все птицы на озере тут же начали шептаться, как это Луи удалось добиться согласия Серены стать его женой. Все поздравляли счастливых супругов. Их братья и сестры столпились вокруг Луи, разглядывая его вещи. Такое сказочное богатство приводило их в восторженное недоумение. Они любовались медалью, с восхищением прислушивались к звукам трубы и уговаривали Луи показать деньги. Однако Луи не стал развязывать мешочка. Он отвел отца и мать в сторону. Втроем они вышли на берег, Луи снял с шеи мешочек и, склонив голову, вручил его старому лебедю. Четыре тысячи четыреста двадцать долларов, семьдесят восемь центов.

Затем Луи снял дощечку и написал записку для владельца музыкального магазина в Биллингсе, чтобы отец смог объяснить свое появление. В записке говорилось:

Владельцу магазина в Биллингсе:

К записке прилагаю $ 4,420, 78. Эта сумма покроет ваши убытки, понесенные в результате кражи трубы и разрушений в магазине. Прошу извинить за причиненное беспокойство.

Старый лебедь не мог пересчитать деньги; писать он тоже не умел, однако он взял мешочек и дощечку и повесил на шею. Он был уверен, что теперь сможет уплатить долг за украденную трубу.

— Я отправляюсь в путь, — объявил он жене, — чтобы смыть с себя позор. Я возвращусь в Биллингс, место, где я совершил преступление, в огромный город, полный суматохи и…

— Мы это уже слышали, — перебила его жена. — Будет лучше, если ты просто возьмешь деньги и записку и как можно скорее полетишь в Биллингс. Но, когда ты доберешься туда, умоляю тебя, будь осторожен! У хозяина магазина есть ружье. И он наверняка помнит, что когда в прошлый раз в магазине появился лебедь, он совершил ограбление. Поэтому береги себя. Ты подвергаешь себя большой опасности.

— Опасность! — воскликнул лебедь. — Опасность! Я приветствую любую опасность, любое приключение. Опасность — это вся моя жизнь. Даже под угрозой смерти я отправляюсь в путь, чтобы смыть с себя позор и вернуть себе чувство самоуважения. Я сотру печать греха, пятнающую мою душу. Я навсегда избавлюсь от постыдного унижения, преследующего всякого, кто совершит кражу или иное злодеяние, свернет с пути истинного. Я…

— Если ты сию же минуту не замолчишь, — вмешалась жена, — ты не поспеешь в Биллингс до закрытия магазинов.

— Ты, как всегда, права, — вздохнул Лебедь, поправил на шее мешочек с деньгами и дощечку и взмыл в небо, направляясь на северо-восток. Он стремительно набрал высоту и скрылся из виду. Его жена и сын смотрели ему вслед.

— Что за лебедь! — пробормотала жена. — Хороший у тебя отец, Луи. Надеюсь, с ним ничего не случится. Честно тебе скажу: неспокойно у меня на сердце.

Старый лебедь торопился: ему предстоял неблизкий путь. Завидев дома и церкви, фабрики и магазины Биллингса, он сделал над городом круг и начал снижаться, нацелившись прямо на музыкальный магазин.

«Мой час настал, — думал он. — Близок мой момент истины. Скоро я избавлюсь от бремени этого долга, и развеется черное облако бесчестья и позора, бросавшее тень на мою жизнь все эти долгие месяцы».

Тем временем внизу лебедя уже заметили. Один из продавцов музыкального магазина как раз стоял у окна и смотрел на улицу. Увидев большую белую птицу, летящую прямо на магазин, он закричал хозяину:

— Вон большая птица! Она летит сюда! Готовьте ружье!

Хозяин схватил ружье и выпалил из обоих стволов. Выстрелы прогремели почти одновременно. Старый лебедь ощутил острую боль в левом плече. Он подумал о ^приближении смерти. Взглянув на себя, он увидел ярко-красное пятнышко крови, расползавшееся по груди. Но он продолжал лететь, прямо к хозяину магазина.

«Близок мой конец, — думал он, — я умру, выполняя свой долг. Жить мне осталось лишь несколько кратких мгновений. Человек, в порыве безрассудного гнева, нанес мне смертельную рану. Алая кровь капля за каплей покидает мои жилы. Силы оставляют меня. Но даже в мой смертный час я доставлю деньги в уплату моего долга. Прощай, жизнь! Прощай, прекрасный мир! Прощайте, северные озера! Прощайте, мои бурные, страстные весны! Прощай, моя законная супруга, и вы, любящие сыны и дочери! Умирая, я благословляю вас. Я умру с честью, как только и подобает лебедю».

Обуреваемый этими мрачными мыслями, он опустился на тротуар, протянул изумленному владельцу магазина мешочек и дощечку и, не выдержав вида собственной крови, потерял сознание. Он лежал без движения, раскинувшись на тротуаре, — ни дать, ни взять, умирающий лебедь.

Вокруг небо быстро собралась толпа.

— Что это такое? — воскликнул владелец магазина, склоняясь над ним. — Что это на нем?

Он быстро пробежал глазами записку на дощечке, потом сорвал с шеи лебедя мешочек и принялся выуживать из него сотенные и пятидесятидолларовые купюры.

Прибежал полицейский и растолкал толпу.

— Сейчас же отойдите! — крикнул он. — Лебедь ранен, а вы ему и вздохнуть не даете!

— Он умер, — пискнул маленький мальчик. — Птичка умерла.

— Ничего он не умер, — возразил владелец магазина. — Он просто испугался.

— Вызовите «скорую»! — взвизгнула дама из толпы.

Около шеи старого лебедя образовалась маленькая лужица крови. Он лежал как неживой. В эту минуту откуда ни возьмись появился инспектор по охране птиц.

— Кто стрелял? — осведомился он.

— Я! — выступил вперед владелец магазина.

— В таком случае, вы арестованы.

— За что? — возмутился владелец магазина.

— За убийство лебедя-трубача. Эти птицы находятся под охраной закона. Вы не имели права поднимать ружье на дикого лебедя.

— Но и вы не имеете права меня арестовывать. Мы с этой птичкой старые знакомые. Этот лебедь — вор. Это его вы должны взять под арест. Он уже был здесь как-то раз и украл трубу из моего магазина.

— Вызовите же наконец «скорую»! — снова вскричала дама.

— А что это у вас в руке? — спросил полицейский.

Хозяин магазина спешно затолкал деньги обратно в мешочек, перевернул дощечку и спрятал руки за спину.

— Покажите-покажите! — настаивал полицейский.

— Я тоже хочу взглянуть! — потребовал инспектор по охране птиц.

— Мы все хотим! — кричали в толпе. — Что, что в этом мешочке?

Глупо улыбаясь, хозяин магазина отдал мешочек и табличку инспектору. Инспектор выпрямился, надел очки и громко прочитал:

— «Владельцу магазина в Биллингсе. К записке прилагаю четыре тысячи четыреста двадцать долларов, семьдесят восемь центов. Эта сумма покроет ваши убытки, понесенные в результате кражи трубы и разрушений в магазине. Прошу извинить за причиненное беспокойство».

Услыхав о такой сумме, все в толпе поразевали рты; и тут же громко загалдели.

— Вызовите «скорую»! — кричала дама.

— Придется отнести деньги в участок, — сказал полицейский. — Дело запутанное. Всякое дело, где замешаны деньги, считается запутанным. Я заберу деньги и буду хранить их, пока ситуация не прояснится.

— Нет, не заберете! — возразил инспектор. — Это мои деньги.

— Это еще почему? — удивился полицейский.

— Потому что, согласно закону, птицы находятся в моем ведомстве. Деньги были у птицы. Следовательно, они переходят ко мне до полного рассмотрения дела.

— Ничего подобного! — вскипел хозяин магазина^ — Деньги мои. Так и на дощечке написано. Четыре тысячи четыреста двадцать долларов. И семьдесят восемь центов тоже. Все мое. И никто их у меня не отберет.

— Нет, отберет! — наступал полицейский. — Я отберу!

— Нет, я! Нет, я! — суетливо подпрыгивал инспектор.

— Найдется в этой толпе юрист? — взмолился хозяин музыкального магазина. — Мы бы прямо сейчас и разобрались.

Высокий мужчина выступил вперед.

— Я судья Рикетс, — представился он. — Я разберу ваше дело. Кто видел, как птица прилетела?

— Я видел, — сказал продавец.

— Вызовите «скорую»! — снова воскликнула дама.

— Я тоже видел, — вылез из толпы мальчик по имени Альфред Гор.

— Очень хорошо, — важно произнес судья. — Расскажите все по порядку, все, что вы видели.

Первым заговорил продавец.

— Я стоял у окна и смотрел на улицу. Вдруг я увидал, как к нам летит лебедь. Я закричал. Босс схватил ружье и выстрелил. Птица упала на тротуар. Еще я видел каплю-другую крови.

— Вы заметили что-нибудь необычное? — спросил судья Рикетс.

— Лебедь нес деньги, — ответил продавец. — На птицах не так уж часто видишь мешочка с деньгами, вот я и обратил внимание.

— Очень хорошо, — кивнул судья. — А теперь послушаем, что видел Альфред Гор. Ну-ка, расскажи нам, Альфред, что ты видел?

— Ну-у, — начал мальчик, — мне ужасно хотелось пить, и я шел в кондитерскую купить себе сладкой газировки.

— Альфред, надо рассказывать, что ты видел, — мягко перебил судья. — То, что тебе хотелось пить, сейчас не важно.

— Так вот, иду я по улице, — продолжал Альфред, — а пить просто ужас как хочется. Вот я и иду по улице в кондитерскую купить себе сладкой газировки, а эта белая птица вдруг ка-ак прилетит прямо с неба, вот так. — Альфред замахал руками, изображая лебедя. — Я, когда ее увидел, разом позабыл про газировку, а потом она вдруг упала на тротуар — большущая такая — взяла и упала, и теперь она мертвая, и кровь везде — вот и все, что я видел.

— А ты ничего необычного не заметил? — спросил судья Рикетс.

— Кровь, — ответил Альфред.

— И больше ничего?

— Нет, только кровь.

— А выстрел ты слышал?

— Нет, я только видел кровь.

— Спасибо, Альфред. У меня больше нет вопросов.

В это время раздался вой сирены — уааоу, уааоу, уааоу! — и из-за угла показалась машина «скорой помощи». Прямо перед толпой она затормозила, и из нее выскочили два санитара с носилками. Когда они подбежали к лебедю, он поднял голову и огляделся.

«Я был на пороге смерти, — подумал он, — и теперь, кажется, возвращаюсь к жизни. Я прихожу в себя. Я буду жить! Мои могучие крылья снова поднимут меня в бескрайнее небо. Я снова буду грациозно скользить по водам озер, слушать лягушек и внимать ночным голосам и наступлению дня».

Размышляя о всех этих приятных вещах, лебедь вдруг почувствовал, что его поднимают. Это санитары повесили ему дощечку обратно на шею, подняли, осторожно положили на носилки и отнесли в машину «скорой помощи» с красной вращающейся лампочкой наверху. Один из санитаров наложил ему на голову кислородную маску и дал ему подышать кислородом.

Сирена взвыла, и «скорая» понеслась в больницу. Там лебедя уложили в кровать и сделали ему укол пенициллина. Молодой врач обследовал поврежденное дробью плечо и сказал, что рана поверхностная. Старый лебедь не знал, что означает слово «поверхностная», и потому решил, что это что-то серьезное.

Потом лебедя окружили медсестры. Одна из них измерила ему кровяное давление и записала что-то в карту болезйи. Старый лебедь почувствовал себя совсем здоровым. Так приятно было лежать в постели, окруженным заботой таких симпатичных сестричек, одна из которых была особенно хорошенькая. Врач промыл ему рану и наложил повязку.

Тем временем около музыкального магазина судья объявлял свое решение.

— На основании показаний свидетелей, — торжественно произнес он, — я присуждаю деньги владельцу магазина как компенсацию за потерю трубы и повреждения в магазине. Лебедя я отдаю под охрану инспектора.

— Ваша честь, — заметил инспектор, — позвольте напомнить вам, что владелец магазина находится под арестом: он стрелял в дикую птицу.

— Арест был произведен по ошибке, — с умным видом сказал судья. — Владелец магазина выстрелил потому, что боялся, как бы его магазин снова не ограбили. Он не знал, что лебедь принес деньги в уплату за трубу. Выстрел был произведен в целях самообороны. Все невиновны, честь лебедя восстановлена, долг уплачен, владелец магазина богат, дело закрыто.

Толпа радостно зашумела. Инспектор надулся. Полицейский сердито сопел. Но хозяин магазина сиял, как медный таз. Он был счастлив и теперь свято уверовал в конечное торжество справедливости.

— Я хочу сделать заявление, — сказал он. — Я намерен удержать лишь столько денег, сколько понадобится, чтобы оплатить украденную трубу и ремонт магазина. Оставшиеся деньги будут переданы на доброе дело, если я придумаю что-нибудь стоящее; туда, где действительно нуждаются в средства. Подскажите, куда лучше всего отдать деньги?

— В Армию Спасения, — предложила женщина.

— Не то, — покачал головой хозяин магазина.

— Бой-скаутам! — выкрикнул из толпы мальчик.

— Тоже не то.

— В Американское Общество Гражданских Свобод? — предложил мужчина.

— Снова не то. Неужели никто не может придумать, куда действительно стоит передать деньги?

— А как насчет Общества Одюбона?[7] — высунулся из толпы человечек с носом, похожим на утиный клюв.

— Точно! Вы, я вижу, меня понимаете! — воскликнул хозяин магазина. — Птица по-хорошему ко мне отнеслась, и теперь я сам хочу сделать что-нибудь хорошее для птиц. Общество Одюбона оказывает помощь птицам, а я хочу, чтобы деньги были использованы на их благо. Тем более, что некоторые виды птиц находятся в большой беде. Они находятся на грани полного истребления.

— А что такое «истребление»? — спросил Альфред Гор. — Они чего-нибудь требуют?

— Сами они ничего не требуют, — пояснил владелец магазина. — А истребление — это когда тебя истребляют, то есть, ты перестаешь существовать, потому что таких, как ты, больше нет. Как странствующий голубь, додо или динозавр.

— Лебеди-трубачи тоже были почти истреблены, — мрачно заметил инспектор по охране птиц. — И все потому, что такие, как этот чокнутый владелец музыкального магазина, стреляли в них из ружья. Однако теперь, к счастью, они к нам возвращаются.

Владелец магазина смерил инструктора презрительным взглядом.

— Да, и не вам бы говорить об их возвращении. Лебедь, который сейчас был здесь, и впрямь вернулся в Биллингс с четырьмя тысячами четырьмястами двадцатью долларами и семьюдесятью восемью центами, которые он отдал мне. Неплохое, скажу я вам, возвращение. Ума не приложу, откуда у него эти деньги. Занятная, должно быть, история.

Владелец магазина вернулся в свой магазин, полицейский — к себе в участок, судья направился в здание суда, инспектор — в больницу, а Альфред Гор, вспомнив, что изнывает от жажды, — в кондитерскую. Остальные тоже разошлись по своим делам.

Старый лебедь тихо лежал в больничной палате, и красивые мысли посещали его. Он был благодарен судьбе за то, что остался жив и избавился от постыдного долга.

Стемнело. Многие пациенты уже спали. В палату к лебедю зашла медсестра и раскрыла окно.

Когда, несколько минут спустя, она вернулась измерить ему температуру и помассировать спину, кровать была пуста — в палате никого не было. Лебедь соскочил с окна, расправил широкие крылья и полетел домой по холодному ночному небу. Всю ночь он провел в дороге, перелетел через горы, а когда рассвело, прибыл на озеро, где его ждала жена.

— Ну как? — спросила она.

— Все прошло великолепно. Бесподобное приключение. Как ты и предсказывала, в меня стреляли: хозяин магазина прицелился в меня из ружья и спустил курок. Я ощутил безумную боль в левом плече — а оно я всегда полагал красивее правого. Кровь потоками хлынула из раны, но я, грациозно опустившись на тротуар, отдал деньги и вернул свою честь и доброе имя. Я был на пороге смерти. Вокруг меня собралось великое множество людей. Все было залито кровью. Я потерял сознание и на глазах у всех пал без чувств весьма достойным образом. Прибыла полиция — машины подъезжали десятками. Толпами повалили инспекторы по охране птиц. И завязался жаркий спор — кому должны принадлежать деньги.

— Откуда же ты все это знаешь? Ведь ты лежал без сознания, — заметила жена.

— Дорогая, — сказал лебедь, — прошу, не надо меня перебивать, когда я повествую о своем удивительном путешествии. Видя мое плачевное состояние, какая-то добрая душа из толпы вызвала «скорую помощь», меня доставили в больницу и уложили в постель. Я смотрелся чрезвычайно живописно: мой черный клюв великолепно контрастировал с ослепительной белизной простынь. Врачи и сестры милосердия трогательно ухаживали за мной и утешали меня в часы невыносимых страданий. Суди сама, сколь серьезна была моя рана: осмотрев ее, один из врачей сказал, что она «поверхностна».

— По мне, не так уж это и плохо, — сказала жена. — У тебя, по-видимому, просто царапина. Будь твоя рана серьезной, ты бы не смог так скоро вернуться домой. Но, поверхностна она или нет, я рада, что ты жив и здесь со мной. Я всегда скучаю, когда тебя нет. Не знаю почему, но скучаю.

С этими словами она прижалась головой к его шее и слегка ткнула его клювом. Потом они позавтракали и спустились в полынью поплавать.

А повязку лебедь снял и забросил подальше.

21. Буйство вешних дней

С каждым днем Луи и Серена любили друг друга все сильнее. Когда пришла весна, они полетели на север. На шее Луи висела труба, дощечка, мел и медаль; Серена летела налегке. Теперь, когда ни работать, ни копись деньги уже не надо было, Луи чувствовал огромное облегчение. Мешочек с деньгами больше не оттягивал ему шею.

Лебеди спешили к своему будущему дому, и земля стремительно проносилась в десяти тысячах футов под ними. Наконец они прибыли на маленькое озеро, затерянное среди нехоженых лесных дебрей, — то самое, где Луи родился и вырос. Это было настоящее чудо — вернуться с возлюбленной туда, где когда-то впервые взглянул на свет Божий. Луи сопроводил Серену по всему озеру: показал ей островок, где было материнское гнездо, бревно, на котором сидел Сэм Бивер, когда маленький Луи развязал ему шнурок, не умея сказать «ко-хо». Серена слушала, как зачарованная. Они любили друг друга. Все вокруг дышало весной. Лягушки просыпались от долгой спячки. К новой жизни пробуждалась черепаха. Бурундук чуял, как по ветвям деревьев пробегал первый теплый ветерок, нежный и ласковый, совсем как в ту весну, когда мать и отец Луи прилетели на это озеро выводить птенцов.

Солнце уверенно и властно посылало свои горячие лучи прямо на землю. Лед таял; озеро покрылось полыньями, словно рваными заплатами. Обновлявшийся мир пронзал Луи и Серену острым чувством восторженного удивления и смутных надежд. В воздухе разливался терпкий запах земли, просыпавшейся после зимнего сна. Деревья одевались крохотными зелеными почками; почки день ото дня набухали. Приближалась лучшая, более спокойная пора. На озеро прибыла чета диких уток. Прилетел воробышек и зачирикал: «Как чудесна Канада, Канада, Канада!»

Для гнездовья Серена выбрала старую хатку мускусной крысы — она поднималась над водой как раз на должную высоту. Мускусные крысы строят свои дома из глины и веточек. Луи надеялся, что жена устроит гнездо на том же самом месте, где когда-то было гнездо его матери, но у женщин всегда свои причуды: они любят все делать по-своему, а Серена и подавно знала, что делает. Луи был так рад, когда увидел, что она занялась постройкой гнезда, что место не имело значения. Он поднял к клюву трубу и сыграл первые несколько строчек из старой песенки: «Как славно быть женатым, быть женатым, быть женатым!..» Потом отложил трубу и принялся помогать Серене, поднося кусочки мха и щепотки сухой травы.

Шел ли дождь, сияло ли солнце, в холода и в погожие дни лебеди были равно счастливы друг с другом. Когда подошло время, в гнезде появились яички, а вскоре вылупились птенцы — четверо лебедят. И первым звуком, который малыши услыхали, придя в этот мир, был чистый, мощный голос трубы их отца.

«Прекрасно буйство вешних дней…» — пела труба.

На меленьком озере, спрятавшемся глубоко в северных лесах, потекла веселая, полная забот и развлечений жизнь. Изредка в гости наведывался Сэм Бивер, и тогда взаимной радости не было конца.

Луи никогда не забывал о своих былых занятиях, о старых друзьях и обещании, данному Заведующему Птичьим питомником в Филадельфийском зоопарке. Шли годы, но каждую весну Луи и Серена прилетали на свое лесное озеро, строили гнездо и выводили птенцов. И каждый год на закате лета, когда лебедята меняли детский пух на маховые перья и были готовы испытать силу и выносливость своих крыльев, Луи брал всю семью в путешествие по Америке. Сначала они летели в лагерь «Кукускус», где он однажды спас жизнь Эпплгейту Скиннеру и был награжден медалью. Сезон в лагере бывал к тому времени уже окончен, но Луи нравилось снова и снова прилетать сюда, осматривать давно знакомые места, вспоминать мальчишек и свой первый заработок горниста.

Затем лебеди летели в Бостон, где их всегда шумно встречали на Лебединой лодочной станции. Луи прочищал трубу, шлифовал ее до блеска и плыл впереди лодок, играя «Как глубоко наше море». Бостонцы, заслышав знакомые мелодии трубы, сбегались в Городской парк. Лодочник устраивал Луи и Серену ночевать в отель «Риц», а птенцы оставались на пруду под его присмотром. Серена обожала «Риц». Она поглощала дюжины сандвичей с морской капустой, с удовольствием глазела на себя в зеркала и с наслаждением плескалась в ванне. Пока Луи стоял у окна и смотрел вниз на Городской парк, она разгуливала по номеру и забавлялась, щелкая выключателями. Потом они забирались в ванну и засыпали.

Из Бостона Луи вел семью в Филадельфийский зоопарк и показывал им Птичий пруд. Там его сердечно встречал Заведующий Птичьим питомником. Если зоопарку требовался молодой лебедь-трубач для пополнения коллекции водоплавающих птиц, Луи оставлял там одного из своих, птенцов, как и обещал. Спустя несколько лет они повстречали там и Сэма Бивера. Как только Сэм стал достаточно взрослым, он пошел работать в зоопарк. Он и Луи всегда были рады друг другу. Луи доставал дощечку, и они подолгу беседовали, вспоминая прежние времена.

После Филадельфии Луи с женой и детьми направлялся к югу: перед ними простирались бескрайние саванны, где на сырых берегах рек дремлют аллигаторы, а высоко а небе парят грифы. Потом лебеди возвращались домой и проводили зиму на Красных Скалистых озерах Монтаны, в прелестной тихой Столетней Долине, где всем лебедям-трубачам живется вольно и спокойно.

Жизнь лебедя замечательна и полна интересных событий. А жизнь Луи была замечательна в особенности, ибо он был музыкант. Луи очень заботился о своей трубе. Он любовно чистил ее и мог часами шлифовать кончиками маховых перьев. И до конца своих дней он был благодарен отцу, отважному лебедю, рискнувшему жизнью, чтобы подарить сыну трубу, в которой тот так отчаянно нуждался. Каждый раз, глядя на Серену, Луи вспоминал, что не будь у него трубы, его возлюбленная никогда не пожелала бы стать его женой.

Лебеди порой доживают до глубокой старости. Год за годом, каждую весну, Луи и Серена возвращались на маленькое озеро в Канаде и выводили новых птенцов. Дни текли мирно и безмятежно. По вечерам, когда сгущались сумерки и у малышей начинали слипаться глаза, Луи поднимал трубу и играл отбой — как много лет назад в лагере «Кукускус». Прекрасная и печальная музыка дрожала над озером и рассеивалась в ночном небе.

Однажды летом, когда Сэму Биверу было уже около двадцати, они с отцом сидели в охотничьем домике в Канаде. Был поздний вечер; мистер Бивер отдыхал в кресле-качалке после рыбной ловли. Сэм читал книгу.

— Па, что такое «фертильность»? — спросил он.

— Почем я знаю, — отозвался отец. — Никогда не слыхал такого слова.

— Это что-то связанное с кроликами. Здесь написано, что кролик фертильное животное.[8]

— Может быть, это значит «робкий», — предположил мистер Бивер. — Или что он может бегать как угорелый. А может, «глупый». Кролик может сидеть ночью посреди дороги и глазеть прямо в фары автомобиля. Нет, чтобы с дороги уйти. Очень многие из них так и погибают. Глупые звери.

— М-да, — проворчал Сэм. — Видимо, надо искать в словаре. Иначе не узнаешь.

— У нас здесь нет словаря, — сказал мистер Бивер. — Придется тебе подождать до дома.

В это время на лесном озере Луи поднял трубу и сыграл отбой, чтобы дети знали, что день окончен. Ветер подхватил эти звуки и разнес по лесу.

Мистер Бивер перестал качаться.

— Забавно, — пробормотал он. — Мне показалось, я только что слышал трубу.

— Не понимаю, какая здесь может быть труба, — сказал Сэм. — Мы одни во всем лесу.

— Я знаю, и все-таки я слышал трубу. Или горн.

Сэм усмехнулся про себя. Он никогда не рассказывал отцу, что поблизости есть озеро. Он сохранил эту тайну и на озеро всегда ходил один. Ему так больше нравилось. И лебедям тоже.

— А что с твоим другом Луи? — поинтересовался отец. — Он же трубач. Вдруг это он поселился где-нибудь поблизости?

— Все может быть.

— Есть какие-нибудь новости о нем?

— Нет, — ответил Сэм. — Он мне больше не пишет. У него кончились почтовые марки, а денег на новые нет.

— Вот оно что. А знаешь, я никогда до конца не понимал всей этой истории с ним; больно уж она неправдоподобна.

Сэм взглянул на отца и увидел, что его глаза слипаются. Мистера Бивера клонило в сон. Вокруг было тихо-тихо; ни единый звук не нарушал лесного покоя.

Сэму тоже хотелось спасть, он очень устал за день. Он достал свой блокнот и подсел поближе к керосиновой лампе. Вот что он написал:

Вечером я слышал, как Луи играл на трубе. Слышал и отец. Ветер дул в нашу сторону, и, лишь только опустились сумерки, раздались звуки отбоя. Для меня в мире нет ничего прекрасней голоса лебедя-трубача. Что означает слово «фертильный»?

Сэм убрал блокнот и лег в постель. Некоторое время он лежал и думал, что же означает слово «фертильный». Не прошло и трех минут, как он уже крепко спал.

Луи снял с шеи трубу. Птенцы забрались под материнское крыло. Леса, поля и озера объяла тьма. В ночи раздавался резкий крик гагары. Луи закрыл глаза, и дневные заботы покинули его; он думал о том, какое счастье жить в этом полном чудес мире, какое счастье, что в его жизнь вошла музыка, и как радостно ожидать наступления новой, сулящей добрый сон ночи и нового завтра, которое озарит землю ясным, молодым утренним светом.

Примечания

1

Автор нарек главных героев-лебедей «музыкальными» именами: Серена — персонаж оперы Дж. Гершвина «Порги и Бесс»; Луи — американский певец, трубач и композитор Луи Армстронг. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Маримба — музыкальный инструмент народов Африки и Центральной Америки.

3

Applegate Skinner: apple — яблоко, в сочетании с фамилией получается — «чистить яблоко».

4

Знаменитый небоскреб, построенный в 1930-31 гг. на о. Манхеттен в г. Нью-Йорке.

5

Опера Джорджа Гершвина (1935).

6

Куплет песенки конца 1920-х гг. (текст и музыка Б. Дж. Де Сильвы, Лью Брауна и Рэя Эндерсона) заканчивается словами: «Позаботься о здоровье, ведь теперь ты — мой».

7

Джон Джеймс Одюбон (1785–1851) — американский художник-анималист, уроженец Гаити. Выполнил изображения 1065 американских птиц в среде обитания; в 1827-38 гг. издал альбом «Птицы Америки» в четырех томах.

8

Плодовитое.

Content

Уайт Элвин Брукс Голос лебедя-трубача

Элвин Брукс Уайт Голос лебедя-трубача

1. Сэм

2. Озеро

3. Гость

4. Птенцы

5. Луи

6. В путь, в Монтану!

7. Школа

8. Любовь

9. Труба

10. Первая работа

11. Лагерь «Кукускус»

12. Спасение Эпплгейта

13. Лето подходит к концу

14. Бостон

15. Ночь в отеле «Риц»

16. Филадельфия

17. Серена

18. Свобода

19. Разговор деловых людей

20. Биллингс

21. Буйство вешних дней

Примечания