Элвин Брукс Уайт

Паутина Шарлотты

1. Перед завтраком

— Куда это папа пошел с топором? — спросила Ферн, когда они вместе с мамой накрывали на стол перед завтраком.

— Папа пошел в свинарник, — ответила миссис Эрабл, — вчера ночью родились маленькие поросята.

— Я все-таки не понимаю, зачем ему понадобился топор, — настаивала Ферн. Ей было только восемь лет.

— Видишь ли, в чем дело, — сказала мама, — там есть один поросенок-недомерок. Он совсем маленький и слабенький, из него все равно ничего путного не вырастет. В общем, папа решил от него избавиться.

— Избавиться? — Ферн даже вскрикнула. — Это, что ли, убить его? Просто оттого, что он меньше других?

Миссис Эрабл поставила на стол кувшинчик со сливками. — Перестань кричать, Ферн, — сказала она. — Папа прав. Поросенок все равно наверняка погибнет.

Ферн отпихнула попавшийся под руку стул и вылетела из кухни во двор. Трава была мокрая, а от земли шел весенний дух. Пока Ферн догнала отца, она совсем промочила ноги.

— Пожалуйста, не убивай его! — прокричала она сквозь слезы. — Это же несправедливо!

Мистер Эрабл остановился.

— Так нельзя, Ферн, — сказал он ласково. — Надо научиться держать себя в руках.

— Держать себя в руках! — Ферн вопила во весь голос. — Тут чья-то жизнь решается, а ты говоришь, чтобы я держала себя в руках! — По щекам у нее текли слезы. Она схватилась за топор и попыталась вырвать его у отца из рук.

— Послушай, Ферн, — сказал мистер Эрабл. — Я как-никак побольше твоего понимаю в поросятах. Когда рождается такой хилый, с ним хлопот не оберешься. Ладно, все, беги давай.

— Но это же несправедливо, — плакала Ферн, — норосенок ведь не виноват, что он родился маленький. А если бы я родилась слишком маленькая, что ли вы и меня бы убили?

Мистер Эрабл улыбнулся. — Ну, конечно, нет, — сказал он, глядя на дочку с нежностью. — Но это же совсем разные вещи. Одно дело девочка, а другое — свинка-недомерок.

— Не вижу никакой разницы, — заявила Ферн. Она вцепилась в топор и не отпускала. — Я просто не понимаю, как же можно, чтобы была такая ужасная несправедливость.

У Джона Эрабла сделалось странное выражение лица. Можно было подумать, что он и сам сейчас заплачет.

— Ладно, — сказал он, — беги домой. Когда пойду обратно, принесу твоего недомерка. Будешь кормить его из бутылки, как младенца. Тогда сама поймешь, сколько может быть хлопот с поросенком.

Через полчаса мистер Эрабл вошел в кухню, неся под мышкой картонную коробку. Ферн наверху переодела башмаки. Завтрак был на столе, пахло кофе, беконом, отсыревшей штукатуркой и дымом от дровяной плиты.

— Поставь на стул, — сказала миссис Эрабл. Мистер Эрабл поставил коробку на стул Ферн, пошел к раковине, вымыл руки и вытер их полотенцем, висевшим на стене.

Ферн медленно спускалась по ступенькам. Глаза ее покраснели от слез. Когда она подошла к стулу, коробка покачнулась, внутри что-то зашуршало. Ферн бросила взгляд на отца и приподняла крышку. В коробке лежал новорожденный поросенок и смотрел на нее. Поросенок был беленький. Утреннее солнце просвечивало сквозь его ушки, и они казались розоватыми.

— Теперь он твой, — произнес мистер Эрабл. — Избежал безвременной кончины, да простит мне господь эту глупость.

Ферн не могла отвести от поросенка глаз.

— Ой, — прошептала она, — посмотрите, какой он чудесный.

Ферн осторожно закрыла коробку. Она сначала поцеловала отца, потом мать. Потом снова открыла коробку, вынула поросенка и прижалась к нему щекой. В этот момент в комнате появился ее брат Эйвери. Эйвери было десять лет. Он вошел, вооруженный до зубов: в одной руке он держал духовое ружье, а в другой — деревянный кинжал.

— Что это? — спросил он. — Что это тут у Ферн?

— Она пригласила к нам на завтрак гостя, — ответила миссис Эрабл. — Вымой руки и лицо, Эйвери!

— Я хочу посмотреть, — заявил Эйвери, снимая с плеча ружье. — И эта жалкая кроха называется поросенком? Ничего себе поросенок, да он же не больше белой крысы.

— Умойся, Эйвери, и садись завтракать, — сказала мать. — До школьного автобуса осталось полчаса.

— Пап, а можно мне тоже свинку? — попросил Эйвери.

— Нет, свинки только для тех, кто рано встает, — ответил мистер Эрабл. — Ферн поднялась вместе с солнцем, чтобы спасти мир от несправедливости. За это она получила поросенка. Ростом он, может, и не вышел, но все-таки это настоящий поросенок. Вот, видишь, что достается тем, кто не валяется по утрам в постели. Ладно, давайте завтракать.

Ферн не стала есть, пока поросенок не выпьет свое молочко. Миссис Эрабл отыскала детскую бутылочку с соской. Она налила в нее теплого молока, надела соску и протянула Ферн.

— На, покормим его завтраком, — сказала она.

Ферн тут же уселась на пол в углу кухни и, держа своего младенца на коленях, принялась учить его сосать из соски. Поросенок приноровился быстро: даром что крошечный, а аппетит у него оказался превосходный.

Со стороны дороги раздался гудок школьного автобуса.

— Бегите, — скомандовала миссис Эрабл. Она забрала у Ферн поросенка и сунула ей в руку горячий пончик. У Эйвери в одной руке было ружье, в другой он тоже держал пончик. Дети выбежали на дорогу и влезли в автобус. Ферн даже не взглянула на других ребят. Она сидела, глядя в окно, и думала о том, как прекрасен мир и как это здорово, что у нее есть свой собственный поросенок и она сама о нем заботится. Когда автобус остановился у школы, Ферн уже выбрала для поросенка имя. Она дала ему самое красивое имя, которое только могла придумать.

— Его зовут Уилбер, — прошептала она про себя.

Ферн сидела и думала о своем поросенке, как вдруг раздался голос учителя:

— Ферн, как называется столица Пенсильвании?

— Уилбер, — ответила Ферн. Мысли ее были далеко.

Класс засмеялся. Ферн залилась краской.

2. Уилбер

Ферн полюбила Уилбера всем сердцем. Ей все было в радость: гладить его, кормить, укладывать спать. Утром, едва проснувшись, она сразу бросалась к Уилберу, грела ему молоко, привязывала нагрудник и кормила из бутылочки. Днем, когда школьный автобус привозил ее обратно домой, она выскакивала и тут же бежала на кухню приготовить Уилберу очередную порцию молока. Вечером, во время ужина, она кормила его еще раз, и наконец, последний раз — перед тем, как лечь спать. Около полудня, когда Ферн была в школе, его кормила миссис Эрабл. Уилберу нравилось молочко, и всякой раз, когда Ферн грела ему бутылочку, он приходил в прекрасное расположение духа. Уилбер стоял и взирал на Ферн глазами, полными любви.

Когда Уилберу было всего несколько дней от роду, ему разрешалось находиться только в коробке, которую поставили на пол у плиты. Потом миссис Эрабл стала жаловаться, что он ей мешает, и Уилберу поставили в сарае коробку побольше. Когда ему исполнилось две недели, его перевели во двор. Уже начинали цвести яблони, и дни постепенно становились теплее. Мистер Эрабл выгородил для Уилбера отдельный маленький загончик под яблоней и приспособил для него большой деревянный ящик. В ящике было много соломы и была сделана дверка, чтобы он мог входить и выходить, когда ему вздумается.

— А он не замерзнет ночью? — спросила Ферн.

— Нет, — ответил отец, — сиди и смотри, что он будет делать.

Ферн принесла бутылочку с молоком и уселась в загончике под яблоней. Уилбер подбежал к ней и принялся сосать молоко у нее из рук. Он вытянул все до последней капли, хрюкнул и с сонным видом забрался в свой ящик. Ферн заглянула в дверку. Уилбер ворошил рыльцем солому. Вскоре он вырыл себе что-то вроде норки и залез в нее. Он был укрыт соломой со всех сторон, его даже не было видно. Ферн осталась довольна. У нее отлегло от сердца, потому что она знала: ее малыш спит укрытым, и ему будет тепло.

Каждое утро после завтрака Уилбер выходил с Ферн на дорогу и вместе с ней ждал школьный автобус. Ферн махала ему рукой, а он стоял и смотрел ей вслед, пока автобус не исчезал за поворотом. Пока Ферн была в школе, Уилбер сидел в своем загончике взаперти. Но днем, как только она возвращалась домой, она выпускала Уилбера, и он ходил за ней по всей ферме. Бели Ферн шла в дом, поросенок следовал за ней. Если она поднималась на второй этаж, Уилбер стоял у нижней ступеньки и ждал, пока она не спустится. Если она везла куклу на прогулку в кукольной коляске, Уилбер шел рядом. Иногда во время таких прогулок Уилбер уставал, и тогда Ферн брала его на руки и укладывала в коляску рядом с куклой. Уилберу это очень нравилось. Если же ему случалось очень сильно устать, он закрывал глаза и засыпал под кукольным одеяльцем. У него были длинные ресницы, так что с закрытыми глазами он был просто очарователен. Кукла тоже закрывала глаза, и Ферн везла коляску очень медленно, стараясь ее не трясти, чтобы не разбудить своих малышей.

Как-то в теплый день Ферн и Эйвери надели купальные костюмы и отправились к ручью купаться. Уилбер следовал за Ферн по пятам. Когда она вошла в воду, Уилбер вошел вместе с ней. Вода показалась ему очень холодной, даже слишком холодной на его вкус, так что пока дети купались, играли и брызгались, Уилберт с удовольствием копался в грязи на берегу ручья. Там было тепло и мокро, а главное, замечательно хлюпало и чвакало.

И каждый день нес с собой радость, а каждая ночь — мир и покой.

Таких, как Уилбер, фермеры называют весенними поросятами, просто потому что они родились весной. Когда Уилберу исполнилось пять недель, мистер Эрабл сказал, что поросенок уже достаточно прибавил в весе и его можно везти на продажу. Ферн отчаянно рыдала, но отец был тверд. У Уилбера рос аппетит, молока ему уже не хватало, и он стал есть кухонные отбросы. Мистер Эрабл не желал его дальше кормить. К этому времени десять братьев и сестер Уилбера были уже проданы.

— Ферн, пора его отвезти, — сказал отец. — Конечно, тебе было интересно растить поросеночка, но Уилбер уже не такой маленький, и его пора продавать.

— Позвони Зукерманам, Ферн, — предложила миссис Эрабл. — Твой дядя Хоумер иногда берет свиней на откорм. Если Уилбер будет жить у них, ты сможешь туда ходить и навещать его, когда захочешь.

— Сколько мне за него попросить? — осведомилась Ферн.

— Ну, все-таки это недомерок, — ответил мистер Эрабл. — Скажи дяде Хоумеру, что у тебя есть поросенок и ты хочешь за него шесть долларов. Посмотрим, что он скажет.

Переговоры были недолгими. Ферн позвонила, к телефону подошла тетя Эдит. Тетя Эдит прокричала дяде Хоумеру, дядя Хоумер пришел со скотного двора и поговорил с Ферн. Когда он узнал, что цена всего шесть долларов, он сказал, что покупает поросенка. На следующий день Уилбера забрали из его домика под яблоней, и он отправился жить к Зукерманам, на навозной куче в нижней части амбара.

3. Побег

Амбар был огромный и очень старый. В нем стоял запах сена и навоза, запах конского пота от уставших лошадей и чудесный сладкий запах мирно дышавших коров. Еще пахло зерном, конской сбруей, колесной мазью, резиновыми сапогами и новой веревкой. А когда кошке давали рыбью голову, то по всему амбару разносился запах рыбы. И все же сильнее всего пахло сеном, которое никогда не переводилось на огромном сеновале под крышей. Оттуда сено сбрасывали вниз коровам и овцам.

Зимой в амбаре был тепло, потому что животных почти все время держали внутри, а летом в нем стояла приятная прохлада, потому что большие двери были открыты и амбар продувало легким ветерком. В главном помещении находились стойла для рабочих лошадей, туда же загоняли на ночь коров, а внизу держали овец; здесь устроили и загончик для Уилбера. Вокруг было все, что обычно хранят в амбаре: приставные лестницы, жернова, вилы, разводные ключи, косы, сенокосилки, лопаты для разгребания снега, и топорища, подойники и ведра для воды, пустые мешки для зерна и ржавые крысоловки. В таких амбарах часто вьют гнезда ласточки. В таких амбарах любят играть дети. И все это принадлежало дяде Ферн, мистеру Хоумеру Зукерману.

Уилберу отвели уголок в нижней части амбара, прямо под коровами. Мистер Зукерман знал, что навозная куча — самое подходящее место для молодого поросенка. Свиньи любят тепло, а под амбаром с южной стороны было как раз тепло и уютно.

Ферн приходила к Уилберу почти каждый день. Она нашла старую выброшенную скамеечку для дойки и поставила ее в овчарне рядом с загончиком Уилбера. Сидя на ней, она проводила в задумчивости долгие часы, прислушиваясь к Уилберу и наблюдая за ним. Овцы быстро привыкли к Ферн и совсем ее не боялись. Ее не боялись никакие животные, потому что она держалась спокойно и приветливо. Мистер Зукерман не позволял ей ни выпускать Уилбера из загончика, ни самой заходить к нему. Зато сидеть на скамеечке и смотреть на Уилбера ей разрешалось сколько угодно. Даже просто быть рядом с Уилбером было счастье для Ферн, а для Уилбера счастье было знать, что Ферн здесь поблизости, сидит совсем рядом. Вот только развлечений у него не было никаких: ни тебе погулять, ни покататься в кукольной коляске, ни искупаться.

Как-то раз в июне, когда Уилберу было уже почти два месяца, он вышел из амбара в свой загончик. Дело было днем, но Ферн еще не приходила. Уилбер ждал на солнышке, ему было скучно и одиноко.

«Мне здесь совсем-совсем нечего делать», — подумал Уилбер. Он медленно побрел к кормушке и сунул туда рыльце посмотреть, не осталось ли чего от обеда. Нашел кусочек картофельной шелухи и съел его. Тут у него зачесалась спинка, он подошел к загородке и стал тереться о доски. Когда ему надоело это занятие, он вошел обратно в амбар, залез на навозную кучу и улегся там. Спать ему не хотелось и копаться в навозе было неохота, ему прискучило просто стоять и лежать надоело тоже.

— Мне нет еще и двух месяцев, — проговорил он, — а я уже устал от жизни. — Потом он снова вошел в свой загончик. — Когда я здесь на улице, — сказал он, — я могу разве что вернуться обратно в амбар. А из амбара всего только и остается, что снова выйти наружу.

— Вот тут-то ты и ошибся, дружок-дружок, — раздался чей-то голос.

Уилбер заглянул за забор и увидел гусыню.

— Вовсе тебе не обязательно торчать в этом гря-гря-грязном кро-кро-крохотном загончике, — затараторила гусыня. — Тут одна доска болтается, толк-толк-толкнешь ее и выбивайся наружу!

— Что? — переспросила Уилбер. — Говори помедленнее!

— Ты уж про-про-прости, что я повторяю одно и то же, — снова зачастила гусыня, — но я предлагаю тебе вылезти наружу. Здесь так здорово.

— Ты сказала, доска оторвана?

— Да-да-да, да-да-да, — сказала гусыня.

Уилбер подошел к загородке и убедился, что гусыня права. Он опустил голову, закрыл глаза и толкнул. Доска поддалась. Он пролез через дырку и тут же оказался по ту сторону загончика среди высокой травы. Гусыня радостно загоготала.

— Ну и как тебе на свободе? — спросила она.

— Мне нравится, — ответил Уилбер. — То есть, я думаю, что мне нравится. — На самом деле Уилберу было не по себе, оттого что он очутился по ту сторону загородки и ничто не отделяло его от огромного мира.

— Как ты думаешь, куда бы мне теперь отправиться?

— Куда хочешь, куда хочешь, — ответила гусыня. — Иди в сад, выкапывай корешки! Иди в огород, грызи редиску! Выкапывай все подряд! Ешь траву! Ищи кукурузу! Ищи овес! Бегай, где хочешь! Пляши, скачи, крутись, вертись! Ступай вниз через сад и иди-броди! Когда ты молод, мир так прекрасен!

— Да, я вижу, — сказал Уилбер. Он подпрыгнул, покружился на одном месте, пробежал несколько шагов, остановился, огляделся вокруг, понюхал, чем пахнет, и направился в сад. Там он остановился в тени под яблоней, уткнул в землю крепкое рыльце и принялся рыть, выгребать и отыскивать корешки. Было очень здорово. Пока никто его не видел, он успел вкопать изрядный участок земли. Первой его заметила миссис Зукерман. Увидев его, она закричала во весь голос, призывая мужчин.

— Хоу-мер! — кричала она. — Поросенок удрал! Лерви! Поросенок убежал! Хоумер! Лерви! Он убежал! Он там, под яблоней!

— Ну вот, начинаются неприятности, — подумал Уилбер. — Теперь мне не сдобровать.

Гусыня услышала крики и тоже затараторила.

— Беги-беги-беги вниз, в лес-в лес! В лесу никогда-да-да не догонят!

Коккер-спаниель, заслышав гомон голосов, выскочил из амбара и тоже пустился в погоню. Мистер Зукерман в это время что-то чинил в сарае. Услышав крики, он вышел во двор. Появился и работник Лерви, который полол грядки со спаржей. Все побежали к Уилберу. Уилбер растерялся и не знал, что делать, Лес казался таким далеким, к тому же он никогда раньше не был в лесу и боялся, что ему там не понравится.

— Заходи сзади, Лерви, — скомандовал мистер Зукерман, — и гони его к амбару. И полегче, не пугая его. Я схожу принесу ведерко с пойлом.

Весть о побеге Уилбера стремительно разнеслась по всему скотному двору. Среди зукермановских животных считалось крупным событием, когда кому-нибудь удавалось вырваться на свободу. Гусыня прогоготала о побеге Уилбера ближайшей корове, и вскоре об этом знали все коровы. Потом одна из коров сказала кому-то из овец, и вскоре уже знали все овцы и рассказывали своим ягнятам. Услышав гоготанье гусыни, лошади в конюшне навострили уши, и вскоре уже и лошади тоже смекнули, что произошло. — Уилбер убежал, — сказали лошади. Все животные пришли в волнение и подняв голову, напряженно внимали вести о том, что кто-то из собратьев вырвался на свободу и больше не сидит ни взаперти, ни на привязи.

Уилбер не знал, куда ему бежать, что делать. Казалось, все, кто ни есть, устремились за ним в погоню. «Если это свобода, — пронеслось у него в голове, — лучше уж я буду сидеть за загородкой».

Коккер-спаниель подбирался к нему с одной стороны, а работник Лерви — с другой. Миссис Зукерман стояла наготове, чтобы преградиться ему путь, если он повернет в сад, а теперь еще и мистер Зукерман спешил к нему в ведром. «Ой, мне страшно, — только и подумал Уилбер. — Ну что же Ферн не идет!» Он заплакал.

Тут гусыня решила дело в свои руки и принялась командовать.

— Не стой столбом, Уилбер! Давай носись туда-сюда! — кричала гусыня. — Скачи с места на место! Беги ко мне, ловчей уворачивайся! Ну, раз, раз, раз! Уходи от них, давай в лес, крутись-вертись!

Коккер-спаниель кинулся наперерез, намереваясь вцепиться Уилберу в заднюю ногу. Уилбер подпрыгнул и пустился наутек. Лерви бросился, чтобы схватить его. Миссис Зукерман закричала на Лерви. Гусыня криками подбадривала Уилбера. Уилбер метнулся у Лерви между ног. Лерви промахнулся и вместо Уилбера схватил спаниеля.

— Молодец, молодец! — кричала гусыня. — Так держать!

— Вниз беги! — советовали коровы.

— Давай сюда! — вопил гусак.

— Вверх беги! — кричали овцы.

— Крутись-вертись! — гоготала гусыня.

— Скачи-пляши! — вступал петух.

— Берегись Лерви! — мычали коровы.

— Берегись Зукермана! — орал гусак.

— Берегись собаки! — кричали овцы.

— Слушай меня, слушай меня! — взывала гусыня.

Несчастный Уилбер был перепуган и совершенно одурел от шума и гвалта. Ему совсем не нравилось быть в центре всей этой кутерьмы. Он попытался было следовать советам, которые ему подавали друзья, но не мог разом бежать и верх, и вниз, не мог крутиться и вертеться и в то же время скакать и приплясывать. И кроме того, он так горько плакал, что ничего вокруг себя не видел. Уилбер же был еще совсем маленький поросенок, можно сказать, малыш. Ему так хотелось, чтобы Ферн была рядом, чтобы она взяла его на руки и утешила. Когда он поднял голову и увидел, что возле него стоит мистер Зукерман с ведром теплого пойла, на душе у него полегчало. Он задрал свой пятачок и принюхался. Пахло замечательно: теплым молоком, картофельными очистками, пшеничными отрубями, кукурузными хлопьями, остатками домашнего хлеба, который миссис Зукерман испекла к завтраку.

Мистер Зукерман постучал по ведру.

— Ешь, поросенок, — произнес он, — еще давай.

Уилбер сделал шаг к ведру.

— Нет-нет-нет! — заговорила гусыня. — Это старый трюк с ведром, Уилбер. Не попадайся на их удочку-удочку. Он хочет тебя снова заманить в неволю-неволю. Он взывает к твоему желудку.

Но Уилберу было все равно. От еды шел такой аппетитный запах. Он сделал еще один шаг.

— Свинка, свинка, свинка, — ласково уговаривал мистер Зукерман, потихоньку отступая к амбару и глядя вокруг с невинным видом, будто не замечал, что белый поросенок следует за ним по пятам.

— Зря-зря-зря, — твердила гусыня.

Уилберу было все равно. Он все шел и шел за ведром с пойлом.

— Еще вспомнишь о свободе, — гоготала гусыня. — Час свободы стоит целой бочки пойла.

Уилберу было все равно.

Когда мистер Зукерман дошел до загончика, он перегнулся через загородку и вылил пойло в кормушку. Потом он отодвинул болтавшуюся доску так, чтобы Уилбер мог свободно пролезть.

— Подумай, подумай! — закричала гусыня.

Уилбер не обращал на нее внимания. Сквозь дыру в загородке он шагнул в загончик. Потом подошел к кормушке, сделал большой глоток и стал жадно хлебать молоко и жевать хлеб. Он был рад, что снова дома.

Пока Уилбер ел, Лерви принес молоток и небольшие гвозди и прибил доску на место. Потом он и мистер Зукерман стояли, лениво облокотившись о загородку, и мистер Зукерман палочкой почесывал Уилберу спинку.

— Свинка что надо! — сказал Лерви.

— Вырастет — будет хорошей свиньей! — отозвался мистер Зукерман.

Уилбер услышал, что его хвалят. В животе у него переливалось теплое молоко. Палка почесывала спинку. Было приятно, и покойно, и сонно. Он так устал за этот день. Было всего четыре часа, а он был уже непрочь поспать.

«Все-таки я еще слишком мал, чтобы в одиночку выходить в большой мир», — подумал Уилбер, укладываясь.

4. Одиночество

Следующий день выдался дождливым и пасмурным. Дождь лил на крышу амбара и капал с карниза. Дождь лил на гумно и разбегался по нему ручейками, а ручейки стекались на дорожку, поросшую травой и чертополохом. Дождь струился по окнам кухни миссис Зукерман и хлестал из водосточных труб. Дождь поливал спины овец, которые паслись на лугу. Когда овцам надоело мокнуть под дождем, он медленно побрели по дорожке в овчарню.

Дождь расстроил все планы Уилбера. В этот день он надумал выбраться наружу и вырыть во дворе новую яму. Были у него и другие планы. День был спланирован примерно так: завтрак в шесть тридцать. Снятое молоко, корки, отруби, недоеденные кусочки пончиков, пшеничные оладьи с капельками кленового сиропа, картофельные очистки, остатки сладкого пудинга с изюмом и кусочки пшеничных хлопьев. Завтрак кончился в семь. Время с семи до восьми Уилбер собирался посвятить беседе с крысенком по имени Темплтон, который жил под его кормушкой.

Разговоры с Темплтоном, конечно, не самая интересная вещь на свете, но все же лучше, чем ничего.

С восьми до девяти Уилбер собирался поспать на солнышке.

С девяти до одиннадцати он решил рыть яму или канавку: если повезет, может, удастся откопать что-нибудь вкусненькое.

С одиннадцати до двенадцати хорошо бы просто постоять и понаблюдать за мухами на заборе, за пчелами в клевере и за ласточками в небе.

В двенадцать обед. Отруби, теплая вола, яблочная кожура, мясная подливка, морковные очистки, мясные обрезки, черствые кукурузные лепешки и сырные корки. Обед закончится к часу.

С часу до двух Уилбер планировал поспать.

С двух до трех он думал потереться об забор и почесать, где чешется.

С трех до четырех он собирался спокойно постоять в ожидании Ферн и поразмыслить о смысле жизни.

В четыре подойдет время ужина. Снятое молоко, солома, бутерброд, который Лерви не доел за обедом, кожица от чернослива, кусочек того, ломтик этого, жареная картошка, капелька повидла, еще немного того, еще немножко сего, кусочек печеного яблока, остатки фруктового пирога, приставшие ко дну противня.

Засыпая накануне, Уилбер обдумал все эти планы. Он проснулся в шесть, увидел, что идет дождь, и почувствовал, что он этого не вынесет.

— Я так хорошо все распланировал, и надо же было, чтобы дождь полил, — проговорил он.

Некоторое время он мрачно стоял в амбаре. Потом подошел к двери и выглянул. На рыльце брызнули капли дождя. В загончике было холодно и мокро. В кормушке на дюйм стояла вода. Темплтона нигде не было видно.

— Темплтон, ты там? — позвал Уилбер. Ответа не было. Внезапно Уилбер понял, что он одинок и у него совсем нет друзей.

— День за днем одно и то же, — запричитал он. — Я совсем еще маленький, у меня тут в амбаре нет ни одного настоящего друга, теперь еще дождь зарядил на полдня, и Ферн в такую погоду не придет. Да, да, правда! — и Уилбер снова заплакал, второй раз за последние два дня.

В шесть тридцать Уилбер услышал позвякивание ведра. За дверью под дождем стоял Лерви и перемешивал в ведерке Уилберов завтрак.

— А ну, поросенок, иди сюда! — сказал Лерви.

Уилбер не пошевелился. Лерви вылил все из ведра, соскреб со дна остатки и ушел. Он заметил, что с поросенком творится что-то неладное.

Уилберу не еда была нужна, Уилберу нужна была любовь. Ему нужен был друг — кто-нибудь, с кем можно поиграть. Он заговорил с гусыней, которая тихонько сидела в углу овчарни.

— Пойдем поиграем? — предложил Уилбер.

— Извини-извини, — сказала гусыня. — Сижу-сижу-сижу на яйцах. Их целых восемь. Надо, чтобы они были теплые как гренки-ренки-ренки. Мне нельзя никуда уходить, я не какая-нибудь там легкомысленная кукушка-болтушка. Когда я сижу на яйцах, мне не до игр. У меня скоро появятся гусята.

— А я-то думал, что у тебя появятся маленькие дятлы, — съязвил Уилбер.

Затем Уилбер решил попытать счастья с кем-нибудь из ягнят.

— Поиграй со мной, пожалуйста, — обратился он к одному.

— Не буду я с тобой играть, — ответил ягненок. — Во-первых, я не смогу попасть к тебе в загончик, потому что я еще маленький, и мне не перепрыгнуть через загородку. Во-вторых, поросята меня не интересуют. Что хорошего в поросятах? Даже меньше, чем ничего.

— Как это, меньше, чем ничего? — поинтересовался Уилбер. — Так не бывает, чтобы меньше, чем ничего. «Ничего» это уже предел, меньше уже не может быть. Это самый конец. Как это может быть, чтобы меньше, чем ничего? Если существует нечто, меньшее, чем ничто, тогда ничто это не ничто, это уже кое-что, даже если его совсем чуть-чуть. А если ничто это действительно ничто, тогда, значит, нет ничего такого, что было бы меньше, чем ничто.

— Замолчал бы ты, а? — сказал ягненок. — Иди сам с собой играй. Я с поросятами не играю.

Уилберту стало грустно. Он лег, прислушиваясь к шуму дождя. Вскоре он увидел, что по наклонной доске карабкается крысенок — для него эта доска была все равно что лестница.

— Темплтон, — позвал Уилбер.. — Пойдем поиграем?

— Поиграем? — переспросил крысенок, шевеля усами. — Поиграем. Я даже не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ну, это значит, резвиться, развлекаться, бегать, прыгать и веселиться, — объяснил Уилбер.

— Я ничего таким не занимаюсь без особой нужды, — неприветливо отозвался крысенок. — Я предпочитаю тратить время на то, чтобы есть, грызть, выслуживать и прятаться. Я, может быть, и обжора, но не гуляка какой-нибудь. Сейчас, например, я намерен залезть в твою кормушку и съесть твой завтрак, если у тебя ума не хватает самому его съесть.

С этими словами крысенок Темплтон потихоньку пролез вдоль стены амбара и юркнул в длинный лаз, который он специально прорыл в Уилберовом загончике между входом и кормушкой.

Темплтон был большой проныра и все устраивал так, как ему надо. Взять хотя бы этот подземный ход: глядя на него, было видно, какой Темплтон хитрый и ловкий. Не вылезая наружу, он попадал из амбара прямо в свое укрытие под Уилберовой кормушкой. На зукермановской ферме у Темплтона повсюду были подземные коридоры и туннели, и он мог перебираться с места на место так, чтобы его никто не видел. Днем он обычно спал и появлялся только с наступлением темноты.

Уилбер посмотрел, как Темплтон юркнул в подземный ход. В следующую минуту он уже увидел, как из-под кормушки показался острый крысиный нос. Темплтон осторожно выбрался наверх и вскарабкался на край кормушки. Этого Уилбер уже не мог вытерпеть: мало того, что день такой мрачный и дождливый, так еще твой завтрак съедают прямо у тебя на глазах. Он знал, что Темплтон сидит там под дождем и что он промок до костей, но даже это не было ему утешением. Вскоре расстроенный, одинокий, голодный он бросился на навозную кучу и разрыдался.

Ближе к вечеру Лерви подошел к мистеру Зукерману.

— Мне кажется, с этим вашим поросенком что-то неладное. Он не притронулся к еде.

— Дай ему две ложки серы с патокой, — распорядился мистер Зукерман.

Уилбер и вообразить не мог такого ужаса: Лерви схватил его и силой заставил проглотить лекарство. Это был, наверное, самый кошмарный день в его жизни. Он думал, что больше не выдержит такого страшного одиночества. Сгустились сумерки, вокруг были видны лишь тени, да слышно было, как овцы жуют свою жвачку. Время от времени сверху, оттуда, где располагались коровы, доносилось позвякивание железной привязи. Представьте себе удивление Уилбера, когда из темноты его тихонько окликнул совершенно незнакомый голос. Голос был тоненький, но приятный.

— Хочешь со мной дружить, Уилбер? — сказал голос. — Я буду тебе хорошим товарищем. Я наблюдаю за тобой весь день, ты мне нравишься.

— Но я тебя не вижу, — проговорил Уилбер, вскочив на ноги. — Где ты? Кто ты?

— Я тут, — ответил голос. — Спи. Увидишь меня утром.

5. Шарлотта

Ночь тянулась бесконечно. Желудок у Уилбера был пуст, а голова полна. Когда желудок пуст, а голова полна, всегда трудно спать.

Раз десять за ночь Уилбер просыпался и вглядывался в темноту, прислушиваясь к ночным звукам и пытаясь сообразить, который час. В амбаре никогда не бывает совсем тихо. Все время, даже глухой ночью, происходит какое-то шевеление.

Когда он проснулся в первый раз, он услышал, как Темплтон вгрызается в бочку с зерном. Зубы Темплтона скребли по дереву, стоял самый настоящий грохот.

«Дурацкое существо, — подумал Уилбер. — И охота ему колобродить всю ночь, лязгалки свои точить и портить чужое добро. Спал бы себе, как все нормальные животные!»

Когда Уилбер проснулся во второй раз, он услышал, как тихонько бормочет гусыня, усаживаясь поудобнее в гнезде.

— Который час? — шепотом спросил Уилбер у гусыни.

— Наверно-верно-верно, пол-одиннадцатого, — ответила гусыня. — Почему ты не спишь, Уилбер?

— Слишком много мыслей крутится в голове, — ответил поросенок.

— Вот уж от чего я не страдаю, — сказала гусыня. — У меня в голове вообще ничего нет, зато слишком много всего под хвостом. Ты когда-нибудь пробовал спать, сидя на восьми яйцах?

— Нет, — ответил Уилбер. — Это, наверное, ужасно неудобно. Сколько времени высиживать гусиное яйцо?

— Примерно-мерно дней тридцать, так мне говорили, — ответила гусыня. — Но я немножко хитрю. Когда погода теплая, я обкладываю яйца соломой и иду пройтись.

Уилбер зевнул и уснул опять. Во сне он снова услышал тот же голос. Голос говорил ему: «Я буду твоим другом. Спи, увидишь меня утром».

До рассвета оставалось около получаса, когда Уилбер проснулся и прислушался. В амбаре было еще темно. Овцы лежали, не шевелясь. Даже гусыня притихла. Сверху, со второго этажа не доносилось ни звука. Спали коровы, дремали лошади. Темплтон прервал свои занятия и отправился куда-то по делам. Только с крыши раздавалось легкое поскрипывание: это флюгер поворачивался то в одну сторону, то в другую. Уилбер любил такие минуты: когда в амбаре была тишина и покой и все замирало перед рассветом.

«День уже почти что наступил», — подумал он.

Сквозь маленькое окошко уже пробивался первый слабый лучик. Одна за другой гасли звезды. Уилбер уже мог разглядеть гусыню, расположившуюся неподалеку. Она сидела, засунув голову под крыло. Уже были видны овцы с ягнятами. Небо посветлело.

«Наконец-то наступил этот замечательный день! Сегодня я найду своего друга». Уилбер взялся за поиски. От тщательно осмотрел свой загончик. Он обследовал край оконной рамы, взглянул на потолок. Нигде ничего не изменилось. В конце концов он решил подать голос. Ему, конечно, не хотелось нарушать чудесную рассветную тишину, но загадочного нового друга нигде не было, и Уилбер решительно не мог придумать, как его отыскать. Он прочистил горло.

— Прошу внимания! — произнес он громко и твердо. — Я бы хотел попросить отозваться то лицо, которое обратилось ко мне вчера перед сном. Если вы мой друг, пожалуйста, скажите мне, где вы.

Овцы возмущенно переглянулись.

— Перестань молоть чепуху, Уилбер, — сказала самая старшая овца. — Если у тебя действительно завелся тут новый друг, ты мешаешь ему спать. Самый верный способ испортить с кем-нибудь дружеские отношения, это разбудить его ни свет, ни заря. С чего ты взял, что твой друг любит рано вставать?

— Ой, извините, пожалуйста, — Уилбер перешел на шепот. — Я никому не хотел причинить неудобства.

Он кротко улегся на навозную кучу и стал глядеть на дверь. Он сам не понимал почему, но был уверен: его друг где-то рядом. Старая овца права: он просто еще спит.

Вскоре появился Лерви. В руках он нес ведро с Уилберовым пойлом. Уилбер выскочил, торопливо все съел и вылизал кормушку. Овцы побрели вниз по дорожке, за ними шел вперевалку гусак и пощипывал траву. И в этот момент, когда Уилбер уже пристраивался вздремнуть после завтрака, снова раздался тот же тоненький голосок, который заговорил с ним накануне.

— Мое почтение! — сказал голос.

Уилбер вскочил. — Мое — что? — воскликнул он в недоумении.

— Мое почтение! — повторил голос.

— Что значит это слово? И где находишься ты сам? — закричал Уилбер. — Ой, пожалуйста, пожалуйста, скажи мне, где ты есть? И что такое «почтение»?

— «Мое почтение» значит, что я с тобой здороваюсь, — объяснил голос. — Просто у меня изысканная речь, и я говорю «мое почтение» вместо «здравствуй» или «доброе утро». Но вообще-то это глупое выражение, мне даже непонятно, зачем я его употребляю. Что до моего местонахождения, то нет ничего проще. Посмотри наверх, туда, где дверной косяк. Я здесь. Смотри, я тебе машу!

Наконец-то Уилбер увидел существо, которое так дружелюбно с ним разговаривало. В углу над дверью была большая паутина, и оттуда вниз головой висела громадная серая паучиха размером с крупный леденец. У нее было восемь ног, одной из которой она приветливо помахивала Уилберу.

— Видишь меня теперь? — спросила она.

— Да, вижу, вижу, — затараторил Уилбер. — Конечно же, вижу. Как дела? Доброе утро! Мое почтение! Очень рад познакомиться. А как тебя зовут? Можно узнать, как тебя зовут?

— Меня зовут Шарлотта, — ответила паучиха.

— Шарлотта… а дальше как? — Уилберу очень хотелось узнать побольше.

— Шарлотта А. Каватика. Но ты зови меня просто Шарлотта.

— Ты такая красивая, — сказал Уилбер.

— Да, я красивая, — отвечала Шарлотта. — Тут ничего не скажешь. Паучиха все довольно красивые. У меня может быть не такая броская внешность, как у других, но я тоже ничего. Жаль только, что ты можешь меня как следует разглядеть, а я тебя — нет.

— Почему? — спросил поросенок. — Я же здесь.

— Да просто у меня близорукость, — объяснила Шарлотта. — У меня всю жизнь ужасная близорукость. В этом есть свои преимущества, а есть и недостатки. Гляди, как я сейчас поймаю эту муху.

Муха, которая до этого ползала по кормушке Уилбера, взлетела, зацепилась за нижний край Шарлоттиной паутины и запуталась в липких нитях. Муха отчаянно сучила лапками, пытаясь выпутаться и улететь.

— Сначала я на нее спикирую, — сказала Шарлотта и камнем обрушилась на муху. Она летела вниз, а за ней тянулась тонкая шелковистая нитка.

— Теперь я ее свяжу. — Она сгребла муху, несколько раз обкрутила ее ниткой и продолжала накручивать еще и еще, так что в конце концов муха оказалась вся спеленутая и не могла пошевелиться. Уилбер с ужасом наблюдал за этим зрелищем. Он не мог поверить своим глазами. Вообще-то он мух терпеть не мог, но эту муху ему было жалко.

— Готово! — объявила Щарлотта. — Сейчас она у меня отключится и ей будет совсем хорошо. — Шарлотта укусила муху. — Теперь она ничего не чувствует, — констатировала она. — Отличный завтрак получится.

— Ты что, ешь мух? — потрясенно спросил Уилбер.

— Разумеется. Мух, мошек, кузнечиков, отборных жуков, мотыльков, бабочек, вкусных тараканов, мошкару всякую, букашек, долгоножек, сороконожек, комаров, сверчков — всех, кто по неосторожности запутается в моей паутине. Жить мне надо или нет?

— Да, конечно, — сказал Уилбер. — А они вкусные?

— Просто объедение. Вообще-то я не ем их в точном смысле слова. Я их пью — выпиваю из них кровь. Я люблю кровь, — заключила Шарлотта, и ее тоненький нежный голосок зазвучал еще тоньше и нежнее.

— Не говори так, — взмолился Уилбер. — Пожалуйста, не надо.

— Почему? Это же правда, я должна говорить правду. Мне, может, и самой не очень нравится, что приходится есть мух и жуков, но так уж я устроена. Паукам же надо как-то добывать себе пропитание. Я, вот, охотник. У меня это само собой получается: я гепету паутину и жду, когда туда попадутся мухи и другие насекомые. До меня моя мать была охотником, и ее мать тоже. Все мои предки были охотниками. Вот уже много тысяч лет мы, пауки, сидим и выжидаем, когда в паутину попадется муха или жучок.

— Какая ужасная наследственность, — мрачно произнес Уилбер. Ему было грустно, что у него такой кровожадный друг.

— Да, это правда, — согласилась Шарлотта, — но я ничего не могу с этим поделать. Я не знаю, как это произошло, кто был тот паук, которому в далекие-далекие времена первому пришла в голову удивительная мысль соткать паутину, но это произошло, и надо сказать, мысль была неглупая. С тех пор этим должны заниматься все пауки. Не такая уж плохая штука, если вдуматься.

— Это жестоко, — возразил Уилбер, желая показать, что его не так-то легко переубедить.

— Ну, не тебе судить, — сказала Шарлотта. — Ты-то свою еду получаешь в ведерке. А меня никто не кормит. Мне нужно самой заботиться о своем пропитании. Приходится шевелить мозгами. Приходится хитрить и изворачиваться, а не то останешься голодной. Надо тщательно все продумывать, ловить, кого можешь, и довольствоваться тем, что попадется. А выходит так, мой друг, что попадаются насекомые всякие, мухи да жуки. Кроме того, — добавила Шарлотта, тряся одной из ножек, — подумай сам, если бы я не ловила жуков и не ела их, жуки бы размножались, их становилось бы все больше и больше, и в конце концов их стало бы так много, что они уничтожили бы все на свете, смели бы все с лица земли.

— Правда? — спросил Уилбер. — Этого бы мне совсем не хотелось. Может быть, действительно, паутина — неплохая штука.

Гусыня слушала их разговор и тихонько посмеивалась про себя. «Уилбер многого еще не знает о жизни, — подумала она, — он совсем еще наивный маленький поросенок. Он даже не знает, что с ним будет, когда придет Рождество. Он и не подозревает, что мистер Зукерман и Лерви задумали убить его». Гусыня слегка привстала и подпихнула яйца поглубже под себя, чтобы они лежали в тепле, укрытые мягкими перышками.

Шарлотта застыла в неподвижности над мухой, намереваясь ее съесть. Уилбер лег и закрыл глаза. Он устал, потому что провел беспокойную ночь, и еще от волнения: он же познакомился сегодня с совершенно новым существом. Ветерок принес запах клевера, сладкий запах того мира, что простирался за загородкой. «Ну что ж, — подумал Уилбер, — у меня теперь, конечно, есть новый друг, но в таком деле никогда не угадаешь. Шарлотта свирепая, жестокая, коварная, кровожадная — все это качества, которые мне не нравятся. И хотя она, конечно, красивая и безусловно умная, как же я сумею ее полюбить?» Уилбера одолевали сомнения и страхи, которые нередко испытывает тот, кто встретил нового друга. Со временем ему суждено было убедиться, что он ошибается насчет Шарлотты. Под внешней самоуверенностью и даже жестокостью скрывалось доброе сердце. Уилберу еще предстояло узнать, что она останется верной и преданной ему до конца.

6. Летние дни

Начало лета — самое чудесное и счастливое время на ферме. Недолгое цветение сирени наполняет воздух благоуханием. Вслед за сиренью наступает черед яблонь, и на сладкий аромат слетаются пчелы. Стоит теплая, мягкая погода. Уроки в школе кончаются, и ребята могут вволю играть и ловить форель в ручье. Эйвери частенько возвращался домой с форелью: она лежала у него в кармане, теплая и плотная — клади ее на сковородку, и ужин готов.

Теперь, когда не надо было больше ходить в школу, Ферн появлялась у амбара почти каждый день и тихонько сидела на скамеечке. Обитатели амбара считали ее своей. Овцы спокойно укладывались у ее ног.

Близилось первое июля, в сенокосилку запрягли рабочих лошадей, мистер Зукерман влез на сиденье и погнал их в поле. Косилка стрекотала целое утро. Круг за кругом она объезжала поле, и высокая трава, падая под резаком, ложилась длинными зелеными дорожками. Если назавтра не было дождя, все работники выходили сгребать и ворошить сено. Потом они вилами грузили его на огромный воз, а Ферн и Эйвери забирались на самый верх. Теплое душистое сено везли в амбар и перебрасывали на просторный сеновал. Весь амбар превращался в чудесное ложе из клевера и тимофеевки. То-то было здорово прыгать и зарываться в сено! Иной раз Эйвери находил ужа и засовывал его в карман, где лежала всякая всячина.

Начало лета — время птичьего ликования. В полях, вокруг дома, в амбаре, в лесу, на болоте — всюду любовь и песни, гнезда и птичьи яйца. На опушке леса заливается болотная овсянка, что прилетела, должно быть, из самого Бостона: пи-бо-ди! пи-бо-ди! На ветке яблони раскачивается чибис, вертит хвостом и распевает: чи-бис! чи-бис! Певчий воробей помнит, что жизнь коротка и пркерасна, и твердит: сла-док миг! сла-док миг! сладок миг! А как войдешь в амбар, ласточки, оставив гнезда, с гневным кличем стремительно кидаются вниз. «Чи-ки, чи-ки!» — раздаются их голоса.

В начале лета детям повсюду попадается что-нибудь, что можно съесть, выпить, пососать или пожевать. Стебли одуванчика полны сладкого молочка, в головках клевера таится нектар, а дома в холодильнике много вкусного холодного питья. Всюду, куда ни глянь, кипит жизнь — даже в прозрачной капле, застывшей на тонкой травинке: расковыряешь ее, а там сидит зеленый червячок. А если перевернуть лист картофельной ботвы, то увидишь ярко-оранжевые яички картофельного жучка.

В один прекрасный день в начале лета у гусыни вылупились гусята. Обитатели амбара отнеслись к этому как к большому событию. Когда оно совершилось, Ферн сидела на скамеечке. Шарлотта первой после самой гусыни узнала о долгожданном появлении гусят. Гусыня почувствовала приближение события накануне: она услышала тоненькие голоса, доносившиеся из скорлупы. Она знала, как ужасно тесно и неудобно гусятам внутри яйца и как им не терпится поскорее проклюнуть скорлупу и выбраться наружу. Поэтому она старалась поменьше двигаться и против обыкновения помалкивала.

Как только из-под гусыниных перьев высунулась первая серо-зеленая головка и стала осматриваться по сторонам, Шарлотта тут же это заметила и объявила во всеуслышание.

— Я полагаю, — сказала она, — всем нам весьма приятно будет узнать, что неустанный четырехнедельный труд и терпение нашей подруги гусыни вознаграждены и она может предъявить нам результаты своих усилий. Гусята появились на свет. Позволю себе принести самые искренние поздравления.

— Спасибо-спасибо-спасибо! — произнесла гусыня. Она кивала и кланялась, отбросив всякую скромность.

— Спасибо, — сказал гусак.

— Поздравляю! — закричал Уилбер. — А сколько вылупилось гусят? Я вижу только одного.

— Семь, — сказала гусыня.

— Прекрасно! — заявила Шарлотта. — Число семь приносит удачу.

— Удача тут ни при чем, — заявила гусыня. — Главное — правильная организация и упорный труд.

В этот момент Темплтон высунул нос из своего укрытия под Уилберовой кормушкой. Он бросил взгляд на Ферн и украдкой стал пробиваться вдоль стены поближе к гусыни. Все наблюдали за ним, поскольку его не очень-то любили и относились к нему с недоверием.

— Послушай, — заговорил он грубым голосом, — говоришь, у тебя семь гусят. А яиц-то ведь было восемь. Что случилось с восьмым яйцом? Почему из него никто не вылупился?

— Наверное, оно негодное, — ответила гусыня.

— И что ты собираешься с ним делать? — продолжал допрашивать Темплтон, не сводя с гусыни круглых бусинок-глаз.

— Можешь забрать себе, — отвечала гусыня, — можешь его укатить и присоединить к своей отвратительной коллекции. (Темплтон имел обыкновение подбирать на ферме всякие необычные вещи и тащить к себе. У него дома хранилось все на свете.)

— Конечно-конечно! — сказал гусак. — Можешь забрать яйцо. Но я хочу кое-что сказать тебе, Темплтон. Если я когда-нибудь увижу, что ты со своим грязным носом крутишься-рутишься-рутишься вокруг наших гусят, я задам тебе такую трепку, какую еще ни одна крыса не видывала. — С этими словами гусак взмахнул мощными крыльями и захлопал ими, демонстрируя силу. Гусак был крепкий и смелый, но по правде говоря, и он, и гусыня побаивались Темплтона. На то были свои причины. Темплтон не ведал ни стыда, ни совести, ни нравственных принципов, ни доброты, ни приличий, ни простого грызунского сострадания, ни раскаяния, ни высоких чувств, ни дружеского участия — ничего. Он мог запросто придушить гусенка, если был уверен, что это сойдет ему с рук. И гусыня знала это. Это знали все.

Своим широким клювом гусыня вытолкнула из гнезда невылупившееся яйцо, и Темплтон укатил его под негодующими взглядами всех присутствующих. Даже Уилбер был возмущен, а ведь он мог съесть практически что угодно. — Подумать только, забрать негодное, старое, тухлое яйцо! — пробормотал он.

— Крыса есть крыса! — сказала Шарлотта. Она залилась тонким серебристым смехом. — Однако, друзья мои, если это старое яйцо когда-нибудь разобьется, жить в амбаре станет невозможно.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Уилбер.

— Я хочу сказать, что никто не сможет жить здесь из-за запаха. Тухлое яйцо — это самая настоящая бомба.

— Не бойтесь, не разобью, — огрызнулся Темплтон. — Я знаю, что делаю. Я с такими штуками все иремя вожусь. — Он уполз через подземный ход, толкая яйцо перед собой. Темплтон катил яйцо, подпихивая его то с одной, то с другой стороны, и в конце концов затолкал в норку под уилберовой кормушкой.

Днем ветер улегся, и на скотном дворе стало тепло и тихо. Серая гусыня помогла семерым гусятам выбраться из гнезда и повела их осматривать окружающий мир. Мистер Зукерман обнаружил их, когда принес Уилберу ужин.

— Вот так штука! Здравствуйте, здравствуйте, — сказал он, расплываясь в улыбке. — Ну-ка посмотрим… один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Семь малышей-гусят. Просто замечательно!

7. Скверные новости

Шарлотта с каждым днем нравилась Уилберу все больше. Он уже считал, что борьба с насекомыми — весьма разумное и полезное занятие. Ни от кого в округе мухи не заслужили ни одного доброго слова. Они только и знали, что надоедать всем целыми днями. Коровы относились к ним с ненавистью, лошади — с отвращением. Овцы терпеть их не могли. Мистер и миссис Зукерман вечно ворчали, что от мух спасу нет, и затягивали окна и двери сеткой.

Уилбер с восхищением смотрел, как Шарлотта с ними расправляется. Ему особенно нравилось, что прежде, чем съесть свою жертву, Шарлотта ее усыпляет.

— Какая ты заботливая, Шарлотта, — говорил он.

— Да, — соглашалась Шарлотта, нежным мелодичным голоском, — я всегда даю им наркоз, чтобы они не чувствовали боли. Это просто небольшая услуга с моей стороны.

Дни шли за днями, и Уилбер все рос и рос. Он ел три раза в день и всякий раз помногу. Он часами лежал в полудреме на боку, и перед ним проносились приятные видения. Он сильно прибавил в весе и отличался отменным здоровьем. Как-то раз, когда Ферн сидела на скамеечке, старшая овца забрела в амбар и решила нанести Уилберу визит.

— Привет! — сказала она. — Сдается мне, ты потолстел.

— Да, пожалуй, что так, — согласился Уилбер. — В моем возрасте полагается прибавлять в весе.

— Все равно я тебе не завидую, — сказала старая овца. — Знаешь, зачем они тебя откармливают?

— Нет, — ответил Уилбер.

— Мне, конечно, не хотелось бы разносить дурные вести, — продолжала овца, — но они откармливают тебя, чтобы убить. Вот такие дела.

— Они собираются меня — что? — вскрикнул Уилбер. Ферн вся застыла, сидя на скамеечке.

— Убить тебя. Сделать из тебя копченый бекон и ветчину, — продолжала старая овца. — Когда наступают холода, фермеры режут почти всех молодых свиней. Они тут все сговорились убить тебя на Рождество. В заговоре участвуют все — Лерви, Зукерман и даже Джон Эрабл.

— Мистер Эрабл? — Уилбер плакал навзрыд. — Отец Ферн?

— Конечно. Когда забивают свинью, все приходят помогать. Я старая овца, так что уж я знаю — каждый год одна и та же история. Эрабл приходит со своим ружьем двадцать второго калибра, стреляет в…

— Замолчи! — завопил Уилбер. — Я не хочу умирать! Кто-нибудь спасите меня! Спасите!

Ферн уже было вскочила на ноги, как вдруг раздался чей-то голос.

— Не волнуйся, Уилбер! — сказала Шарлотта, которая выслушала весь ужасный рассказ с начала до конца.

— Как так, не волнуйся? — Уилбер с криками носился взад-вперед. — Я не хочу, чтобы меня убивали. Я не хочу умирать. Шарлотта, это правда, что говорит старая овца? Они, правда, убьют меня, когда наступят холода?

— Что тут скажешь, — заговорила паучиха, задумчиво теребя паутину. — Старая овца здесь уже много лет. Ей не раз приходилось видеть, как появляются и исчезают весенние поросята. Если она говорит, что они собираются тебя убить, я полагаю, так оно и сеть. В жизни не встречала подобной мерзости. До чего только люди ни додумываются!

Уилбер разрыдался.

— Но я же не хочу умирать, — стонал он. — Я хочу жить, вот здесь, на моей уютной навозной куче, со всеми моими друзьями. Я хочу дышать этим прекрасным воздухом и нежиться на этом прекрасном солнышке.

— Орать ты, действительно, умеешь прекрасно, — раздраженно сказала старая овца.

— Не хочу умирать! — завопил Уилбер, бросаясь на землю.

— Ты и не умрешь, — с жаром произнесла Шарлотта.

— Что ты говоришь? Это правда? — вскричал Уилбер. Кто же меня спасет?

— Я, — ответила Шарлотта.

— Как? — спросил Уилбер.

— Пока я этого не знаю. Но я намерена спасти тебя и я хочу, чтобы ты немедленно успокоился. Ты ведешь себя, как ребенок. Перестань реветь. Терпеть не могу, когда устраивают истерики.

8. Домашние разговоры

Утром в воскресенье мистер и миссис Эрабл сидели вместе с Ферн на кухне и завтракали. Эйвери уже все доел и теперь на втором этаже разыскивал рогатку.

— А вы знаете, что у дяди Хоумера вылупились гусята? — спросила Ферн.

— Сколько? — поинтересовалась миссис Эрабл.

— Семь, — ответила Ферн. — Всего было восемь яиц, но из одного яйца никто не вылупился, и Темплтон забрал его себе, поскольку гусыня сказала, что оно ей не нужно.

— Гусыня — что сделала? — спросила миссис Эрабл. Она пристально взглянула на дочь, и на лице ее промелькнуло странное, тревожное выражение.

— Она сказала, что это яйцо ей больше не нужно, — повторила Ферн.

— Кто такой Темплтон? — спросила миссис Эрабл.

— Это крысенок, — ответила Ферн. — Мы все его не любим.

— Мы — это кто? — спросил мистер Эрабл.

— Ну, все, кто живет в амбаре. И Уилбер, и овцы, и ягнята, и гусыня, и гусак, и гусята, и Шарлотта, и я тоже.

— Шарлотта? — переспросила миссис Эрабл. — Кто такая Шарлотта?

— Она — лучший друг Уилбера. Она ужасно умная.

— Как она выглядит? — спросила миссис Эрабл.

— Н-ну… — Ферн задумалась. — У нее восемь ног. В общем-то, как у всех пауков.

— Это паучиху зовут Шарлотта? — поинтересовалась мама.

Ферн кивнула.

— Она большая и серая. Она сплела паутину у Уилбера над входом. Она ловит мух и высасывает из них кровь. Уилбер ее просто обожает.

— Вот как? — произнесла миссис Эрабл каким-то отрешенным голосом. Она с беспокойством смотрела на дочь.

— Ой, да, Уилбер просто обожает Шарлотту, — повторила Ферн. — Знаешь, что сказала Шарлотта, когда вылупились гусята?

— Не имею ни малейшего представления, — сказал мистер Эрабл. — Расскажи.

— Ну, в общем, когда первый гусенок высунул головку из-под гусыни, я сидела на скамеечке в углу, а 1Йарлотта была у себя в паутине. Она произнесла речь. Она сказала: «Я полагаю, всем здесь весьма приятно будет узнать, что неустанный четырехнедельный труд и терпение нашей гусыни вознаграждены и она может предъявить нам результаты своих усилий». Правда же, она нашла замечательные слова?

— Да, конечно, — сказала миссис Эрабл. — А теперь, Ферн, тебе пора собираться в воскресную школу. И скажи Эйвери, чтобы он тоже собирался. Ты мне потом еще расскажешь о том, что происходит в амбаре у дядюшки Хоумера. По-моему, ты там проводишь очень много времени, да? Ты ведь туда каждый день ходишь?

— Мне там нравится, — сказала Ферн. Она вытерла рот и побежала наверх.

Как только она ушла, миссис Эрабл вполголоса обратилась к мужу.

— Ферн меня беспокоит, — сказала она. — Ты слышал, что она тут наболтала обо всех этих животных? Она считает, что они умеют разговаривать.

— Как знать, может, они и вправду умеют разговаривать, — посмеиваясь, проговорил мистер Эрабл. — Я не раз об этом думал. Во всяком случае, не волнуйся за Ферн, просто у нее живое воображение. Дети иногда выдумывают всякие небылицы.

— Нет, я все равно беспокоюсь, — ответила миссис Эрабл. — Когда в следующий раз увижу доктора Дориана, обязательно поговорю с ним о Ферн. Он так привязан к ней, почти как мы, и я хочу, чтобы он знал, как странно она себя ведет с этим поросенком, ну и обо всем остальном. Мне кажется, это ненормально. Ты прекрасно знаешь, что животные не умеют разговаривать.

Мистер Эрабл улыбнулся. — Может у нас не такой тонкий слух, как у нее, — проговорил он.

9. Уилбер хвастается

Паутина на самом деле крепче, чем может показаться. Хоть она и соткана из тонких, легких волокон, ее не так-то легко разорвать. Тем не менее, оттого что в паутину каждый день попадают насекомые и бьются изо всех сил, в ней все время появляются новые Дырки, и когда их становится много, пауку приходится браться за починку. Шарлотта любила плести паутину в вечерние часы, а Ферн устраивалась неподалеку и наблюдала. В один из таких вечеров она услышала очень интересный разговор и оказалась свидетелем удивительного происшествия.

— Какие у тебя волосатые ноги, Шарлотта, — сказал Уилбер. Паучиха тем временем усердно трудилась над своей паутиной.

— Это неспроста у меня ноги волосатые, — отвечала Шарлотта. — У меня еще к тому же каждая нога состоит из семи частей: тазик, вертлуг, бедро, коленная чашечка, голень, плюсна и лапка.

Уилбер совершенно остолбенел.

— Неужели правда? — восхитился он.

— Да, да, именно так.

— Ну-ка, повтори, я с первого раза не все разобрал.

— Тазик, вертлуг, бедро, коленная чашечка, голень, плюсна и лапка.

— Вот это да! — произнес Уилбер, глядя на свои собственные пухленькие ножки, — мои-то ноги небось не состоят из семи частей.

— Ну и что, — сказала Шарлотта, — у нас с тобой и жизнь разная. Тебе-то не нужно плести паутину. Так что и ногами столько работать не приходится.

— Подумаешь, я бы тоже мог плести паутину, если бы захотел, — похвастался Уилбер. — Я просто не пробовал никогда.

— Ну что ж, давай посмотрим, что у тебя получится, — сказала Шарлотта. Ферн тихонько засмеялась. Она не сводила глаз с поросенка, и во взгляде ее светилась нежность.

— Хорошо, — ответил Уилбер, — ты меня научишь, а я сплету. Мне кажется, плести паутину очень интересно. С чего начинать?

— Набери побольше воздуху, — с улыбкой произнесла Шарлотта. Уилбер набрал полную грудь воздуху. — Теперь залезай как можно выше, вот так. — В одно мгновение Шарлотта оказалась на верхней балке над входом. Уилбер забрался на навозную кучу.

— Молодец, — сказала Шарлотта. — Теперь зацепляйся прядильниками, оттолкнись и давай вниз, а пока летишь, выпускай из себя нить.

Уилбер секунду поколебался и подпрыгнул. Он успел кинуть быстрый взгляд назад, чтобы посмотреть, не тянется ли за ним какая-нибудь веревочка для страховки, но судя по всему, сзади ничего такого не происходило, и в следующий момент он с шумом шлепнулся обратно. «Ф-ф-ф-р», — хрюкнул он.

Шарлотта так хохотала, что паутина ходила ходуном.

— Я что-то сделал не так? — спросил поросенок, придя в себя после падения.

— Да нет, все правильно, — сказала Шарлотта. — Ты старался, как мог.

— Я потом еще раз попробую, — беззаботно отозвался Уилбер. — Наверное, мне нужна веревочка, чтоб не падать.

Поросенок отправился в свой загончик. — Темплтон, ты здесь? — позвал он.

Темплтон высунул голову из-под кормушки.

— Ты бы не одолжил мне кусок веревки? — попросил Уилбер. — Мне нужно паутину сплести.

— Конечно, — ответил Темплтон, который всегда подбирал обрывки веревки. — Нет ничего проще. Рад буду помочь. — Он уполз обратно в нору, отодвинул с дороги гусиное яйцо и вернулся с куском грязной белой веревки. Уилбер внимательно осмотрел ее.

— То, что нужно, — заключил он. — Темплтон, будь добр, привяжи ее, пожалуйста, одним концом к моему хвосту.

Уилбер присел пониже, подставив Темплтону свой тоненький хвостик, загнутый колечком. Темплтон взял конец веревки, обвел его вокруг Уилберова хвостика и завязал на два узла. Шарлотта с восторгом взирала на происходящее. Как и Ферн, она по-настоящему любила Уилбера: на запах, идущий от его загончика и от несвежей еды, со всех сторон слетались мухи, которые были ей так необходимы. Шарлотта гордилась тем, что Уилбер не спасовал перед трудностями и готов еще раз попытаться сплести паутину.

Исполненный решимости и надежды, Уилбер снова взгромоздился на вершину навозной кучи. Крысенок, паучиха и девочка неотрывно наблюдали за ним.

— Смотрите все! — закричал он. Собрав все силы, он подпрыгнул и ринулся головой вниз. Веревка болталась позади, но толку от нее не было ни малейшего, поскольку Уилбер не сообразил, что второй конец тоже йадо к чему-нибудь привязать. Так что он шлепнулся со всего маху и сильно расшибся. Ему было так больно, что из глаз брызнули слезы. Темплтон ухмыльнулся, Шарлотта не двинулась с места. Через некоторое время она заговорила.

— Уилбер, ты не умеешь плести паутину и выкинь эту идею из головы. Чтобы сплести паутину, нужны две вещи, которых у тебя нет.

— Какие вещи? — грустно спросил Уилбер.

— У тебя нет прядильников и, кроме того, ты не знаешь секрета производства. Да ты не грусти, паутина тебе ни к чему. Зукерман кормит тебя досыта три раза в день. Тебе не приходится расставлять западню, чтобы добывать себе пропитание.

Уилбер вздохнул.

— Шарлотта, ты гораздо умнее и способнее, чем я. Это я так, просто хотел похвастаться. В следующий раз буду умнее.

Темплтон отвязал свою веревочку и потащил ее обратно домой. Шарлотта снова принялась плести паутину.

— Не расстраивайся так, Уилбер, — сказала она. — Паутину плести умеет не всякий. Даже у людей получается хуже, чем у пауков, хотя сами они, конечно, уверены, что делают это прекрасно. Они берутся за все, что угодно. Ты когда-нибудь слышал о мосте Куинсборо?

Уилбер отрицательно помотал головой.

— Это такая паутина?

— Вроде того, — ответила Шарлотта. — А знаешь, сколько времени у них на него ушло? Целых восемь лет. Господи, я бы с голоду умерла, если бы мне пришлось столько ждать. Да я за один вечер могу паутину сплести.

— А зачем людям этот мост Куинсборо — жуков ловить, что ли? — спросил Уилбер.

— Нет, — отвечала Шарлотта. — Они ничего там не ловят. Они просто шляются взад-вперед, думают, на другой стороне найдут что-нибудь получше. Стояли бы себе в середине моста, ждали бы спокойно, глядишь — что-нибудь хорошее и подвернулось бы. Но не тут-то было, люди вечно торопятся, скорей-скорей-скорей. Хорошо, что я оседлый паук.

— Что значит оседлый? — спросил Уилбер.

— Это значит, что большую часть времени я сижу на месте, а не болтаюсь по всему свету. Я умею отличать хорошее от дурного, и моя паутина — неплохая штука. Я сижу себе без суеты, спокойно выжидаю, оттого у меня и остается время для размышлений.

— Тогда, я, наверное, тоже вроде как оседлый, — сказал поросенок. — Правда, тут по округе мне, конечно, приходится бродить. Знаешь, где мне хотелось бы быть сегодня вечером?

— Где?

— В лесу. Я бы искал буковые орешки, грибы трюфели и вкусные корешки, разгребал бы листья своим чудесным крепким пятачком, бродил бы, принюхивался к земле, высматривал бы, вдыхал бы всякие там запахи, запахи, запахи…

— Запаха тебе и так хватает, — заметил ягненок, который как раз вошел в амбар. — Я отсюда твой запах чувствую. Ты у нас тут самый пахучий.

Уилбер опустил голову. В глазах у него блеснули слезы, Шарлотта заметила его смущение и сурово обратилась к ягненку.

— Оставь Уилбера в покое! — сказала она. — Он имеет полное право пахнуть, особенно если учесть его окружение. Тоже мне выискался — букет душистого горошка. Кроме всего прочего, ты перебил очень интересный разговор. О чем мы говорили, Уилбер, когда нас так грубо прервали?

— Я уже не помню, — сказал Уилбер. — Да ладно, все равно. Давай не будем больше разговаривать, Шарлотта. Мне что-то спать хочется. Ты иди, латай свою паутину, а я тут прилягу и буду на тебя смотреть. Такой вечер приятный! — Уилбер вытянулся на боку.

Над амбаром Зукерманов спустились сумерки, повсюду воцарилась тишина и покой. Ферн знала, что уже пора ужинать, но никак не могла уйти. Ласточки, бесшумно взмахивая крыльями, сновали взад и вперед и приносили еду для своих птенцов. Где-то через дорогу посвистывал козодой: ви-вить, ви-вить. Лерви сел под яблоней и закурил трубку. Животные почуяли знакомый запах крепкого табака. До Уилбера доносились трели ночной жабы, да время от времени хлопала кухонная дверь.

От всех этих звуков Уилберу становилось уютно и радостно, потому что он любил жизнь, а в летний вечер было так приятно сознавать себя частью огромного мира. Он лежал себе и лежал, но тут ему вспомнились слова старой овцы. Мысль о смерти настигла его, и он задрожал от страха.

— Шарлотта, — тихо позвал он.

— Да, Уилбер.

— Я не хочу умирать.

— Конечно, не хочешь, — Шарлотта старалась подбодрить поросенка.

— Мне так хорошо здесь в амбаре, — проговорил Уилбер. — Мне все тут нравится.

— Ну конечно, — сказала Шарлотта. — Нам всем гут хорошо.

Появилась гусыня и за ней семеро гусят. Они вытягивали тоненькие шейки и мелодично попискивали: ни дать, ни взять оркестр из крошечных трубачей. Уилбер слушал их, и сердце его переполнялось любовью.

— Шарлотта, — позвал он.

— Да, — отозвалась Шарлотта.

— Помнишь, ты обещала, что не дашь им убить меня? Ты это серьезно?

— Серьезней не бывает. Я не допущу, чтоб ты погиб, Уилбер.

— Как же ты меня спасешь? — спросил Уилбер, которого донимало любопытство.

— Я пока точно не знаю, — рассеянно ответила Шарлотта. — Я разрабатываю план.

— Ой, как здорово! — воскликнул Уилбер. — Ну и как, план подвигается, а Шарлотта? Ты уже далеко продвинулась? Дело идет? — Уилбер снова начал дрожать, но Шарлотта по-прежнему сохраняла хладнокровие и сдержанность.

— Все идет нормально, — небрежно произнесла паучиха, — работа над планом в самом начале, и пока еще он не вполне созрел, но я продолжаю его обдумывать.

— А когда ты его обдумываешь? — не отставал Уилбер.

— Когда свисаю вниз головой в верхней части паутины. Я всегда думаю именно в таком положении, потому что вся кровь приливает к голове.

— Как бы мне хотелось хоть чем-нибудь тебе помочь!

— Да нет, я одна справлюсь, — сказала Шарлотта. — Одной мне лучше думается.

— Ладно, — Уилбер не стал настаивать. — Только непременно скажи мне, если окажется, что я могу что-нибудь сделать, хоть самую малость.

— Ну что ж, — отозвалась Шарлотта. — Ты должен попытаться взять себя в руки. Тебе нужно как следует высыпаться и не нервничать. Не спеши, не мельтеши. Тщательно пережевывай пищу и обязательно все доедай, разве что Темплтону можешь оставить, чтоб он не сидел голодный. Прибавляй в весе и не болей, это и будет твоя помощь. Будь здоровым и бодрым и не вешай носа. Понял?

— Понял, — ответил Уилбер.

— Тогда ложись спать, — приказала Шарлотта. — Сон — это очень важно.

Уилбер поспешил в самый темный угол загончика и торопливо улегся. Он закрыл глаза. Через минуту он снова заговорил.

— Шарлотта, — позвал он.

— Да, Уилбер?

— Можно, я подойду у кормушке и посмотрю, все ли я доел за ужином? Мне кажется, уш меня там осталось чуть-чуть картофельного пюре.

— Хорошо, — позволила Шарлотта. — Но чтоб немедленно спать.

Уилбер помчался во дворик.

— Потише, потише, — сказала Шарлотта. — Не спеши, не мельтеши.

Уилбер умерил шаг и медленно побрел к кормушке. Он отыскал в ней кусочек картошки, тщательно его прожевал, проглотил и отправился обратно спать. Он закрыл глаза и некоторое время полежал молча.

— Шарлотта, — зашептал он.

— Да?

— А можно мне немножко молока? По-моему, в кормушке еще осталась на донышке капелька молока.

— Нет, в кормушке совершенно сухо, а тебе надо спать. И больше никаких разговоров! Закрывай глаза и спи!

Уилбер крепко зажмурил глаза. Ферн встала со своей скамеечки и пошла домой. Ее переполняли впечатления от всего увиденного и услышанного.

— Спокойной ночи, Шарлотта, — сказал Уилбер.

— Спокойной ночи, Уилбер!

Некоторое время стояла тишина.

— Спокойной ночи, Шарлотта!

— Спокойной ночи, Уилбер!

— Спокойной ночи!

— Спокойной — ночи!

10. Взрыв

День за днем, повиснув вниз головой, паучиха ждала, что ее осенит какая-нибудь идея. Час за часом она проводила в неподвижности, погруженная в размышления. Она пообещала Уилберу спасти его жизнь и твердо намеревалась сдержать слово. Терпение было у Шарлотты в характере. По опыту она знала, что если подождать подольше, в паутине непременно появится муха, и потому не сомневалась, что если подольше подумать над Уилберовой проблемой, в голове непременно появится идея.

Наконец, в одно прекрасное утро в середине июля, идея наконец появилась. «Да это же проще простого, — воскликнула про себя Шарлотта. — Чтобы спасти Уилбера, нужно обдурить Зукермана. Если уж я могу перехитрить жука, — продолжала размышлять Шарлотта, — то уж человека точно смогу. Жуки-то поумнее людей будут».

В этот момент появился Уилбер.

— О чем ты думаешь, Шарлотта? — спросил он.

— Я как раз думала о том, что люди очень легковерны, — ответила паучиха.

— Что такое «легковерны»?

— Значит, их легко провести, — объяснила Шарлотта.

— Ну и хорошо, — сказал Уилбер, прилег в тени изгороди и крепко уснул. Паучиха же и не думала спать: она с любовью смотрела на поросенка и размышляла о его будущем. Лето уже было в середине. Она понимала, что времени остается немного.

В то утро, как раз когда Уилбер заснул, к Зукерманам во двор забрел Эйвери Эрабл. Вместе с ним была Ферн. Эйвери нес в руках живую лягушку, а на голове у Ферн красовался венок из маргариток. Дети побежали на кухню.

— В самый раз подоспели, — сказала миссис Зукерман, — вот вам по куску черничного пирога.

— Глядите, какая у меня лягушка! — объявил Эйвери и, протягивая руку за пирогом, плюхнул лягушку на доску, где лежала вымытая посуда.

— Убери ее отсюда немедленно! — закричала миссис Зукерман.

— Ей же жарко, — сказала Ферн, — она уже полудохлая, лягушка твоя.

— Ничего не полудохлая, — возразил Эйвери. — Она позволяет мне почесать ей между глаз. — Лягушка прыгнула и шлепнулась в таз с мыльной водой, в котором миссис Зукерман мыла посуду.

— Ты весь измазался пирогом, — сказала Ферн. — Тетя Эдит, можно я схожу поищу яйца в курятнике?

— Ступайте оба на улицу! И оставьте кур в покое!

— Он весь измазался, — успела крикнуть Ферн. — Весь в пироге!

— Давай-давай, лягушка! — орал Эйвери. Он выхватил лягушку из таза. Она дрыгала ногами и мыльные брызги летели в черничный пирог.

— Ну вот, теперь жди неприятностей, — заныла Ферн.

— Пошли на качелях покачаемся, — предложил Эйвери.

Дети побежали к амбару.

У мистера Зукермана были самые лучшие качели во всей округе. С балки над северным входом свисала длинная толстая веревка. Нижний конец был завязан громадным узлом, который служил сиденьем. Качели были устроены так, что человек мог качаться сам — раскачивать было необязательно. Забираешься по лестнице на сеновал, потом берешься за веревку, встаешь на краю и смотришь вниз, и от страха начинает кружиться голова. Потом усаживаешься верхом на узел, как в седло. Потом призываешь на помощь все мужество, набираешь побольше воздуху и прыгаешь. Секунду тебе кажется, что ты несешься прямо вниз и сейчас рухнешь на пол амбара, но внезапно веревка подхватывает тебя и со скоростью миля с минуту ты влетаешь в дверь амбара, и ветер залепляет глаза, уши и волосы. Потом ты снова взмываешь в поднебесье и глазеешь на облака, а веревка закручивается, и тебя крутит и вертит вместе с ней. А потом ты обрушиваешься с небес и летишь-летишь-летишь вниз, и тебя вносит в амбар, и ты долетаешь чуть не до самого сеновала, и снова тебя выносит наружу (но на этот раз уже не так далеко), а потом обратно в амбар (но уже не так высоко), и снова наружу, и обратно внутрь, и наружу, и внутрь, а потом ты спрыгиваешь и падаешь и даешь покататься следующему.

Матери всех окрестных ребятишек не знали покоя из-за зукермановских качелей. Они боялись, что кто-нибудь из детей свалится. Однако никто ни разу не упал. Дети почти всегда держатся крепче, чем думают родители.

Эйвери засунул лягушку в карман и полез на сеновал. — Когда я последний раз качался на этих качелях, я чуть не налетел на ласточку, — прокричал он.

— Ну-ка, вытащи лягушку, — потребовала Ферн.

Эйвери оседлал веревку и прыгнул. Он пролетел в дверь вместе с лягушкой и всем прочим и взмыл в поднебесье опять же вместе с лягушкой. Потом влетел обратно в амбар.

— У тебя язык фиолетовый! — крикнула Ферн.

— У тебя тоже! — проорал в ответ Эйвери, снова вылетая наружу вместе с лягушкой.

— У меня под платье сено попало! Чешется очень! — крикнула Ферн.

— Ну так почеши, — крикнул в ответ Эйвери, влетая обратно.

— Смотри моя очередь, спрыгивай! — потребовала Ферн.

— У Ферн чесотка! — вопил Эйвери.

Он спрыгнул и бросил веревку сестре.

Ферн крепко зажмурилась и прыгнула. Сначала она с головокружительной скоростью летела вниз, а потом веревка подхватила ее и понесла. Когда Ферн открыла глаза, перед ней было синее небо, а сама она уже влетала назад в амбар.

Дети катались по очереди целый час. Когда им наскучили качели, они спустились вниз к пастбищу, набрали дикой малины и съели ее. Ферн попалась ягода, в которой сидел жучок, во рту остался неприятный вкус, и Ферн стало противно. Эйвери нашел пустую коробку из-под конфет и положил в нее лягушку. После катанья на качелях вид у лягушки был неважный. Дети медленно побрели к амбару. Они тоже устали и еле переставляли ноги.

— Давай построим домик на дереве, — предложил Эйвери. — Я хочу жить на дереве с лягушкой.

— Я пойду к Уилберу, — заявила Ферн.

Они перелезли через забор и лениво плелись по дорожке в направлении Уилберова загончика. Завидев их, поросенок поднялся навстречу.

Эйвери заметил паутину, а подойдя поближе, обнаружил и Шарлотту.

— Эй, гляди-ка, какой здоровый паучище. Просто огроменный.

— Оставь паучиху в покое, — скомандовала Ферн. — У тебя уже лягушка есть — хватит с тебя.

— Отличный паук, сейчас я его поймаю, — заявил Эйвери. — Он открыл крышку конфетной коробки. Потом взял палку. — Щас сшибу этого паучищу прямо в коробку, — сказал он.

Когда Уилбер понял, что сейчас произойдет, у него замерло сердце. Если мальчишка поймает Шарлотту, ей конец.

— Эйвери, не смей! — кричала Ферн.

Эйвери встал одной ногой на загородку Уилберова загончика. Он уже замахнулся палкой, чтобы сшибить Шарлотту, как вдруг потерял равновесие. Он покачнулся и, падая, зацепил край Уилберовой кормушки. Кормушка сильно накренилась и опрокинулась. Гусиное яйцо лежало прямо под кормушкой. Раздался глухой треск, яйцо раскололось, и от него пошел отвратительный запах.

Ферн закричала. Эйбери вскочил на ноги. Газы и смрад от тухлого яйца заполнили все вокруг. Темплтон, который отдыхал в своем доме, примчался обратно в амбар.

— Ну все! — завопил Эйвери. — Уходим! Ну и вонища! Давай скорей отсюда!

Ферн плакала. Зажав нос, она побежала к дому. Эйвери бежал вслед за ней и тоже затыкал нос. Увидев, что Эйвери удаляется, Шарлотта вздохнула с облегчением. Еще немножко, и ей пришел бы конец.

Вскоре с пастбища потянулись овцы, ягнята, гусак, гусыня и семеро гусят. Все принялись жаловаться на ужасный запах, и Уилберу пришлось снова и снова рассказывать о том, как все произошло: как мальчишка Эраблов хотел поймать Шарлотту и как в последний момент вонь от разбитого яйца обратила его в бегство.

— Тухлое гусиной яйцо спасло Шарлотте жизнь, — повторял Уилбер.

Гусыня очень гордилась своим участием в драматических событиях.

— Я так рада, что из яйца никто не вылупился, — тараторила она.

Темплтон, конечно, горевал об утрате любимого яйца. Но в то же время он не мог не похвастаться.

— Вот как полезно бывает беречь вещи, — ворчливо говорил он. — Крысы знают: мало ли что когда может пригодиться. Я вот никогда ничего не выбрасываю.

— Ладно, — сказал один из ягнят, — все это хорошо кончилось для Шарлотты, а что будет с нами? Разит просто нестерпимо. Кому охота жить в амбаре, который благоухает тухлым яйцом!

— Да не волнуйся, постепенно привыкнешь, — ответил Темплтон. Он присел на задние лапы, глубокомысленно подергал себя за длинные усы и отправился в очередной поход на помойку. Наступило время обеда, и с ведерком еды для Уилбера подошел Лерви. Он встал как вкопанный, в нескольких шагах от загончика, потянул носом воздух и поморщился.

— Черт, это что еще такое? — проговорил он. Он поставил ведерко, взял палку, которую бросил Эйвери, и перевернул обратно кормушку.

«Крысы, — догадался он. — Фу, гадость. Надо было сообразить, что крыса устроит себе нору под кормушкой. Ох, ненавижу я этих крыс».

Лерви оттащил Уилберову кормушку через двор и, подгребая ногой комья земли, замуровал крысиную нору вместе с разбитым яйцом и со всем имуществом Темплтона.

Потом он снова взялся за ведро. Уилбер стоял в своем корытце, от голода у него текли слюни. Лерви вылил содержимое ведра в кормушку. Пойло приятно стекало по глазам и ушам. Уилбер захрюкал. Он хлебал и глотал, и глотал и хлебал, чавкая, хлюпая и стараясь заглотнуть все разом. Бда была отличная: снятое молоко, пшеничная шелуха, остатки оладий, половинка пончика, тыквенная корка, два кусочка зачерствевшей гренки, кусочек имбирного печенья, рыбий хвост, апельсиновая кожура, несколько вермишелинок из бульона, пенка с какао, кусочек заветренного рулета с вареньем, кусок бумаги, которой застилают мусорное ведро, и ложка малинового желе.

Уилбер ел с большим аппетитом. Сначала он собирался оставить Темплтону половинку вермишелинки и несколько капель молока, но потом вспомнил, как Темплтон помог спасти жизнь Шарлотте и что Шарлотта собиралась спасти его, Уилбера жизнь, и оставил целую вермишелинку вместо половинки.

После того, как разбитое яйцо было погребено под землей, воздух очистился, и в амбар снова вернулся приятный запах. День подходил к концу. Тени удлинились. Ласковая вечерняя прохлада проникала через окна и двери. Шарлотта задумчиво поедала слепня и размышляла о будущем. Через некоторое время, однако, она заставила себя встряхнуться.

Она сползла к центру паутины и принялась перерезать нити. Все остальные обитатели амбара уже погружались в сон, а Шарлотта все продолжала свой неторопливый, но упорный труд. Никто и не заметил, что она работает. Уилбер посапывал на своем мягком ложе. Гусята, забившись в свой любимый уголок, насвистывали ночную песню.

Шарлотта убрала изрядное число нитей, и в паутине открылось довольно большое окошко. После этого она снова принялась ткать, заполняя чем-то образовавшуюся дыру. Когда около полуночи Темплтон вернулся с помойки, Шарлотта все еще трудилась.

11. Чудо

На следующий день выпал туман. Все вокруг было пропитано влагой. Трава превратилась в волшебный ковер, грядка со спаржей — в серебряный лес.

В утреннем тумане Шарлоттина паутина была особенно красива. Каждая ее нить сияла десятками крошечных водяных бусинок. Паутина переливалась в лучах света, она походила на тончайшую вуаль, в ее узоре было что-то прекрасное и загадочное. Даже Лерви, который не слишком интересовался всякими там красотами, обратил внимание на паутину, когда принес поросенку завтрак. Он заметил, какая она огромная, как искусно сплетена, как отчетливо видна в ней каждая нить. А потом он взглянул на паутину еще раз, и то, что он увидел, заставило его опустить ведро на землю. В самой середине, тщательно вытканное печатными буквами, красовалось послание. НУ И ПОРОСЕНОК! — говорилось в нем. Лерви прямо стало дурно. Он протер глаза и еще раз внимательно вгляделся в Шарлоттину паутину. «Это мне мерещится», — прошептал он. Он опустился на колени и торопливо помолился. Вслед за тем, позабыв об Уилберовом завтраке, он направился в дом за мистером Зукерманом.

— Надо бы вам сходить к загончику, где поросенок, — произнес он.

— А в чем дело? — поинтересовался мистер Зукерман. — С поросенком что-нибудь?

— Н-не совсем, — ответил Лерви. — Пойдите, посмотрите сами.

Вдвоем они молча зашагали к Уилберовой загородке. Лерви указал на паутину.

— Вон там, видите? Или мне померещилось? — проговорил он.

Зукерман долго смотрел на слова, написанные в паутине. «Ну и поросенок», — пробормотал он. Потом он взглянул на Лерви. Обоих била дрожь. Шарлотта, утомленная ночной работой, наблюдала за ними с улыбкой. Пришел Уилбер и встал прямо под паутиной.

— Ну и поросенок! — вполголоса проговорил Лерви.

— Ну и поросенок! — прошептал мистер Зукерман.

Они стояли, не сводя глаз с Уилбера. Потом перевели взгляд на Шарлотту.

— Ты же не думаешь, что паучиха… — начал было мистер Зукерман. Покачав головой, он оборвал себя на полуслове. Потом повернулся и с серьезным, озабоченным лицом зашагал обратно к дому.

— Эдит, тут у нас кое-что произошло, — проговорил он слабым голосом. Он прошел в гостиную и сел. Миссис Зукерман вошла вслед за ним.

— Эдит, мне надо кое-что сообщить тебе, — произнес он. — Сядь, пожалуйста.

Миссис Зукерман опустилась на стул. Она побледнела и с тревогой смотрела на мужа.

— Эдит, — заговорил мистер Зукерман, стараясь, чтобы голос его звучал твердо, — я должен тебе сказать одну вещь. Наш поросенок — необычный поросенок.

— Хоумер Зукерман, — произнесла миссис Зукерман в полном замешательстве, — что это ты такое говоришь?

— Это очень серьезно, Эдит, — ответил мистер Зукерман. — Наш поросенок совершенно особенный.

— Что ж такого необыкновенного в этом поросенке? — осведомилась миссис Зукерман. Она уже несколько оправилась от страха.

— Ну, пока это трудно сказать, — ответил мистер Зукерман. — Но нам дан знак, Эдит, тайный знак. На нашей ферме случилось чудо. Над дверью в подпол, что под амбаром, прямо над загончиком, где наш поросенок, висит большая паутина. Сегодня утром Лерви пошел задать корм поросенку, и поскольку был туман, паутина сразу бросилась ему в глаза. Знаешь, в туманную погоду паутина всегда особенно заметна. И в самой что ни на есть середине этой паутины красуются слова «Ну и поросенок». Слова вытканы прямо в паутине. Понимаешь, Эдит, они как бы часть этой паутины. Я знаю, что говорю, потому что я сам там был и видел. Там написано «Ну и поросенок». Ясно написано, ясней некуда. Тут ошибки быть не может. Случилось чудо, и нам сюда на землю подан знак, прямо на нашу ферму, и стало быть — это у нас непростой поросенок.

— Знаешь что, — сказала миссис Зукерман, — мне кажется, тут ты попал пальцем в небо. Мне кажется, если у нас кто и необычный, так это паук.

— Нет-нет, — возразил Зукерман, — конечно же поросенок. В паутине-то прямо так и сказано.

— Ну, не знаю, может и так, — сказала миссис Зукерман, — но как бы то ни было, я хочу сама посмотреть на этого паука.

— Паук как паук, серый такой, — сказал мистер Зукерман.

Они поднялись и вместе отправились к Уилберову загончику.

— Вот видишь, Эдит, обычный серый паук.

Уилберу было очень приятно, что ему уделяют столько внимания. Лерви так и остался стоять около него, а теперь пришли еще и мистер и миссис Зукерман. Они стояли все втроем, стояли уже около часа и все читали и читали слова в паутине и смотрели на Уилбера.

Шарлотта была в восторге от того, как удалась ее выдумка. Она сидела, не шевеля ни единым мускулом, и слушала, о чем говорили люди. Когда маленькая мушка, залетела было в паутину прямо над словом «поросенок», Шарлотта стремительно бросилась вниз, опутала мушку и убрала с глаз долой.

Через некоторое время туман рассеялся, паутина высохла и слова уже не просматривались так отчетливо. Зукерман вместе с Лерви пошли обратно к дому. Прежде чем уйти из загончика, миссис Зукерман бросил последний взгляд на Уилбера.

— А знаете, — произнес он торжественно, — я всегда знал, что наш поросенок лучше всех. Это поросенок что надо. Всем поросятам поросенок. Ты замечал, какая у него крепкая грудь, а, Лерви?

— Ну еще бы, конечно замечал. Я всегда понимал, какой у нас поросенок. Поросенок, хоть куда.

— Он длинный и гладкий, — продолжал Зукерман.

— Точно, — подтвердил Лерви. — Таких гладких только поискать. Ну и поросенок.

Вернувшись в дом, мистер Зукерман снял рабочую одежду и надел выходной костюм. Потом он сел в машину и поехал к священнику. Он провел у священника час и рассказал, что у него на ферме произошло чудо.

— Пока что на всем белом свете только четыре человека знают об этом чуде, — добавил мистер Зукерман. — Я сам, моя жена Эдит, мой работник Лерви и мы.

— Никому больше не говорите, — сказал священник. — Мы еще не знаем, что это означает, но я поразмыслю и, возможно, дам объяснение в воскресной проповеди. Нет сомнений, что ваш поросенок совершенно необыкновенный. Я скажу об этом в проповеди и непременно отмечу, что чудесное существо посетило нашу общину. Кстати, у поросенка есть имя?

— Да-да, конечно, — ответил мистер Зукерман. — Моя маленькая племянница зовет его Уилбером. Она весьма странный ребенок, с фантазиями. Она выкармливала этого поросенка молоком их бутылки. Я купил его у нее, когда поросенку был месяц от роду.

Он пожал священнику руку и вышел.

Не так-то легко сохранить тайну. Задолго до воскресенья новость разлетелась по всей округе. Люди прознали, что на зукермановской ферме в паутине появился знак, и со всех концов устремились к Зукерманам, чтобы посмотреть на Уилбера и прочесть слова в Шарлоттиной паутине. Дорожка, ведущая к дому Зукерманов, с утра до вечера была запружена автомобилями и грузовиками — тут были «форды» и «шевроле», вездеходы и пикапы, «плимуты» и «студебеккеры», «паккарды», «джипы» и «понтиаки». Весть о диковинном поросенке дошла и до горных жителей. Тамошние фермеры спускались в долину в грохочущих Телегах и повозках и часами простаивали в Уилберовом загончике, глазея на удивительного поросенка. Все повторяли, что отродясь не видывали такого.

Когда Ферн сказала матери, что Эйвери хотел сбить палкой Шарлоттину паутину, миссис Эрабл была так возмущена, что в наказание отправила Эйвери спать без ужина.

Все последующие дни мистер Зукерман только и делал, что принимал гостей, и забросил всю работу на ферме. Теперь он все время ходил в выходном костюме — надевал его прямо с утра. Миссис Зукерман готовила для Уилбера особую еду. Лерви постригся и стал каждый день бриться. Главной его обязанностью стало кормить поросенка в присутствии посетителей.

Мистер Зукерман велел Лерви кормить Уилбера четыре раза в день вместо трех. Зукерманы были так заняты гостями, что совсем забыли о других делах. Поспела черника, а миссис Зукерман не сварила черничного варенья. Уже пора было мотыжить кукурузу, а Лерви все никак не мог выбрать для этого время.

В воскресенье церковь была полна народу. Священник объяснил смысл случившегося чуда. Слова на паутине доказывают, сказал он, что чудо может случиться в любую минуту и человек всегда должен быть готов к этому.

Так или иначе, зукермановской свиной загончик стал центром всеобщего внимания. Ферн была счастлива: она поняла, что Шарлоттина выдумка удалась и жизнь Уилбера будет спасена. Правда, теперь в амбаре было не так хорошо, как прежде, — слишком уж много там толпилось народу. Ей гораздо больше нравилось, когда она была там одна со своими четвероногими друзьями.

12. Собрание

Как-то вечером, через несколько дней после того, как на Шарлоттиной паутине появилась надпись, паучиха созвала всех животных на собрание в подпол под амбаром.

— Сначала я проведу перекличку. Уилбер?

— Здесь, — отозвался поросенок.

— Гусак?

— Здесь-здесь-здесь! — ответил гусак.

— Такое впечатление, что у нас тут три гусака, — проворчала Шарлотта. — Ты что, не можешь сказать просто «здесь»? Почему ты все время все повторяешь?

— Так уж я устро-тро-троен, — ответил гусак.

— Гусыня?

— Здесь-здесь-здесь! — откликнулась гусыня. Шарлотта метнула в нее сердитый взгляд.

— Гусыня с первого по седьмой?

— Га-га-га! Га-га-га! Га-га-га! Га-га-га! Га-га-га! Га-га-га! Га-га-га! — ответила гусыня.

— Да, собрание получается солидное, — заметила Шарлотта. — Можно подумать, что у нас три гусака, три гусыни и двадцать один гусенок. Овцы?

— Бе-е-е, — хором отозвались овцы.

— Ягнята?

— Бе-е-е, — хором отозвались ягнята.

— Темплтон?

Нет ответа.

— Темплтон?

Нет ответа.

— Ну что ж, собрались все, кроме крысенка, — сказала Шарлотта. — Думаю, мы можем начать без него. Я полагаю, все заметили, что тут происходит последние несколько дней. Послание, прославляющее Уилбера, которое я выткала в паутине, было получено. Зукерманы попались на мою хитрость, а с ними и все остальные. Зукерман считает, что Уилбер необыкновенный поросенок, а стало быть, не станет ни убивать его, ни есть. Осмелюсь утверждать, что моя выдумка сработала и жизнь Уилбера будет спасена.

— Ура! — закричали все.

— Большое спасибо, — сказала Шарлотта. — Теперь далее. Я собрала вас, чтобы выслушать ваши предложения. Мне нужны новые идеи для паутины. Людям надоело читать «Ну и поросенок!» Если кто-нибудь может придумать какое-нибудь другое послание или высказывание, я с удовольствием вытку его в паутине. Ну, какие будут предложения по новому лозунгу?

— «Превосходный поросенок» не подойдет? — спросил кто-то из ягнят.

— Не годится, — решительно заявила Шарлотка. — Похоже, будто мы еду расхваливаем.

— Как насчет «Красавец, красавец, красавец»? — предложила гусыня.

— Два лишних «красавца» убрать, и будет то, что надо, — решила Шарлотта. — Я думаю слово «красавец» должно произвести впечатление на Зукерманов.

— Шарлотта, — протянул Уилбер, — но я же не красавец.

— Это не имеет никакого значения, — заявила Шарлотта. — Никакого. Люди всегда верят печатному слову. Кто-нибудь знает, как пишется «красавец»?

— По-моему, так, — сказал гусак: — «К», потом два «р», потом два «а», потом два «с», потом два «а», потом два «в», «е» и два «ц».

— Я вам тут не акробат, — с негодованием проговорила Шарлотта. — Только тот, кто страдает пляской святого Витта, может выткать такое слово в паутине.

— Прости-прости-прости, — сказал гусак.

Тут заговорила старшая овца.

— Я согласна: если мы хотим спасти Уилберу жизнь, надо, чтобы в паутине появилось что-нибудь новое. А если Шарлотте нужна помощь в поиске слов, ей надо обратиться к нашему другу Темплтону. Он регулярно бывает на свалке и может там достать старые журналы. Пусть он оторвет кусок, где есть реклама, принесет к нам в амбар, а Шарлотта скопирует нужные слова.

— Прекрасная мысль, — сказала Шарлотта. — Только я не уверена, что Темплтон захочет нам помочь. Вы уж знаете, какой он: всегда думает только о себе, никогда не позаботится о ближнем.

— Я его уговорю, можете не сомневаться, — сказала старая овца. — Я буду взывать к его низменным инстинктам, а их у него, хоть отбавляй. Вот он идет. Я объясню ему, в чем дело, а вы пока помолчите.

Темплтон вошел в амбар в своей обычной манере: крадучись и держась поближе к стене.

— Что здесь происходит? — спросил он, увидев, что все в сборе.

— У нас тут важное совещание директоров, — ответила старая овца.

— Ой, кончайте, а? — проговорил Темплтон. — Меня точка берет от этих собраний. — Темплтон полез вверх по веревке, свисавшей вдоль стены.

— Послушай, Темплтон, — обратилась к нему старая овца, — в следующий раз пойдешь на помойку, сделай кое-какие вырезки из журналов. Шарлотте нужны новые идеи — она напишет послание в паутине и спасет Уилберу жизнь.

— Да пусть сдохнет, — отозвался Темплтон, — мне наплевать.

— Совсем будет не наплевать, когда зима наступит, — отвечала овца. — Совсем не наплевать, когда проснешься январским утром, на дворе ноль, а Уилбера нет в живых, и никто не придет с ведром чудесного теплого пойла и не выльет его в кормушку. Уилберовы объедки — это твое главное пропитание, Темплтон. И ты это знаешь. Уилберова еда — это твоя еда, и потому какая судьба будет у Уилбера, такая будет и у тебя. Если Уилбера убьют, его кормушка опустеет, и ты так отощаешь, что у тебя живот станет просвечивать насквозь.

У Темплтона дрогнули усы.

— Может, ты и права, — проворчал он. — Завтра после обеда схожу на помойку. Если найду кусок из журнала, принесу вам сюда.

— Спасибо, — сказала Шарлотта. — Собрание откладывается. У меня сегодня вечером много дел. Мне надо расчистить место в паутине и написать там «красавец».

Уилбер покраснел.

— Шарлотта, но я же никакой не красавец. Я просто обыкновенный, средний поросенок.

— Я считаю, что ты красавец, если тебя интересует мое мнение, — с чувством в голосе произнесла Шарлотта. — А это самое главное. Ты мой лучший друг, и я считаю, что ты очень красивый. Ладно, хватит спорить, иди спать.

13. Большой успех

Уже давно наступила ночь, и все обитатели амбара спали, а Шарлотта без устали трудилась над паутиной. Сначала она оборвала несколько круговых нитей, расположенных ближе к центру. Нити, идущие из середины к краям, она оставила, поскольку на них предстояло крепить надпись. Шарлотта работала всеми восьмью ногами, да еще помогала себе зубами. Она любила ткать и делала это мастерски.

Нити у пауков бывают разные. Для основы нить нужна сухая и прочная, а чтобы получилась надежная ловушка, из которой никак не выбраться, требуются липкие волокна. Шарлотта решила сделать новую надпись из сухих волокон.

«Если я напишу слово „красавец“ липкой нитью, — подумала она, — в ней будут застревать всякие жуки, и весь эффект пропадет. Ну что ж, начнем. Первая буква „К“».

Шарлотта вскарабкалась наверх по левому краю паутины. Там она повисла, зацепившись прядильниками, закрепила конец нити и ринулась вниз. Пока она летела, заработала вязальная трубка, и из нее потянулась нитка. Шарлотта закрепила ее у нижнего края паутины. Получилась левая палочка от «К». Впрочем, этим Шарлотта не удовлетворилась. Она опять поднялась наверх и закрепила еще одну нитку, почти в том же месте, что и в первый раз. Потом она снова протянула нить вниз — получилась двойная линия. «Если я все сделаю двойной ниткой, будет лучше смотреться», — решила Шарлотта.

Она снова добралась до верхнего края, чуть-чуть правее, чем раньше, зацепилась прядильниками за паутину и протянула еще одну линию вниз: получилась верхняя правая палочка от «К». Она повторила эту операцию, чтобы сделать двойную линию. Все восемь ног трудились не переставая.

— Теперь «Р»!

Шарлотта так увлеклась работой, что начала приговаривать себе под нос, словно отдавая себе команды. Если бы вы сидели в тот вечер в амбаре, то услышали бы примерно вот что: «Теперь А! Наверх! Закрепляй! Вниз! Выпускай нить! Вот так! Закрепляй! Хорошо! Давай наверх! Повторяй! Закрепляй! Вниз! Выпускай нить! Молодец! Так держать! Закрепляй! Выпускай нить! Закрепляй! Снова вверх! И опять вниз! И опять вверх! В середине закрепляй! Влево! Закрепляй! Отлично! Аккуратней, клади нити плотней! И вот здесь! И вот так! Молодец!»

Разговаривая сама с собой, паучиха продолжала свой нелегкий труд. Когда все было закончено, она почувствовала, что проголодалась. Она съела небольшого жучка, который был у нее припрятан про запас, и легла спать.

На следующее утро Уилбер проснулся и встал прямо под паутиной. Он вдохнул свежий утренний воздух. Капельки росы переливались на солнце, и паутина была прекрасно видна. Когда Лерви пришел с завтраком, он увидел чудесного поросенка, а над ним изящными прописными буквами было выткано слово «Красавец». Новое чудо!

Лерви побежал звать мистера Зукермана. Мистер Зукерман побежал звать миссис Зукерман. Она побежала к телефону и позвонила Эраблам. Эраблы вскочили и, не отрываясь, глядели на паутину и снова и снова перечитывали написанное там слово. А тем временем Уилбер, который почувствовал себя и в самом деле красавцем, тихо стоял рядом, выпячивая грудь и поводя пятачком из стороны в сторону.

— Красавец, — выдохнул Зукерман, восхищенно взирая на Уилбера. — Эдит, позвони-ка корреспонденту «Еженедельных новостей» и расскажи, что тут у нас произошло. Уверен, его это заинтересует. Не исключено, что он привезет с собой фотографа. Во всем штате ни у кого нет такого красавца-поросенка, как у нас.

Новость разнеслась повсюду. Те, кто приезжал посмотреть на Уилбера, когда он был «ну и поросенком», спешили полюбоваться на Уилбера-красавца.

После обеда мистер Зукерман отправился доить коров и чистить стойла. Он не переставал думать о том, какой удивительный у него поросенок.

— Лерви! — позвал он. — Чтобы в загончике у поросенка больше не было навоза. Мой поросенок — красавец. Я хочу, чтобы ты каждый день приносил моему поросенку свежую подстилку из чистой, свежей соломы. Понял?

— Да, сэр! — ответил Лерви.

— И еще, — продолжал Зукерман. — Надо соорудить для Уилбера ящик. Шестого сентября будет ярмарка — я возьму Уилбера с собой. Сколоти большой ящик, выкраси его зеленой краской и сделай надпись золотыми буквами.

— А что написать? — спросил Лерви.

— Напиши «Знаменитый поросенок Зукермана».

Лерви взял вилы и пошел за свежей соломой. Он уже понял, что коли появился такой важный поросенок, работы будет невпроворот.

От яблоневого сада вниз спускалась дорожка. Она вела к свалке, куда мистер Зукерман выбрасывал мусор и всякий ненужный хлам. За порослью ольхи и кустами дикой малины открывалась небольшая площадка: на ней высилась здоровенная гора бутылок, консервных банок, грязных тряпок, железок, битого стекла, погнутых дверных петель и пружин от матрацев, севших батареек, старых журналов, истертых посудных мочалок, рваных комбинезонов, ржавых колесных спиц, дырявых ведер, пробок неизвестно от чего и разной ненужной дребедени, вроде крутилки от сломанной мороженицы.

Темплтон любил бывать на свалке, он излазил ее вдоль и поперек. Там хорошо было прятаться — прекрасное местечко для крысы. Кроме того, в какой-нибудь консервной банке всегда можно было отыскать остатки еды.

Туда-то и отправился Темплтон и теперь рылся там и сям. Он вернулся в амбар, держа в зубах рекламное объявление, добытое им из какого-то скомканного журнала.

— Ну что, годится? — спросил он, протягивая Шарлотте объявление. — Здесь написано «Хрустящий». По-моему, «хрустящий» вполне подходящее слово для твоей паутины.

— Решительно никуда не годится, — заявила Шарлотта. — Хуже быть не может. Совершенно ни к чему, чтобы Зукерман решил, что Уилбер хрустящий. Это может навести его на мысль о поджаристом беконе или аппетитном окороке. Незачем подавать ему такие идеи. Мы должны прославлять благородные качества Уилбера, а вовсе не вкусовые. Давай-ка, Темплтон, пойди и принеси какое-нибудь другое слово.

Темплтон был крайне раздражен. Тем не менее он снова отправился на помойку и скоро вернулся с каким-то белым лоскутком.

— Ну, а это как? — спросил он. — Это ярлык от старой рубашки.

Шарлотта изучила ярлык. На нем написано «Из искусственного волокна».

— Ты уж извини, Темплтон, — сказала Шарлотта, — но «из искусственного волокна» на подходит решительно. Зукерман должен точно знать, что Уилбер самый настоящий поросенок, а не какой-то там искусственный. Придется тебе потрудиться еще раз.

— Что я тебе — мальчик на побегушках? — проворчал Темплтон. — Я не нанимался всю жизнь лазать по помойкам и разыскивать для тебя рекламные объявления.

— Ну пожалуйста, посмотри еще разок, — попросила Шарлотта.

— Я знаю, что я сделаю, — сказал Темплтон. — Я видел, в дровяном сарае лежит пачка стирального порошка. Там много чего понаписано. Я тебе принесу кусок коробки.

Он вскарабкался по веревке, свисавшей вдоль стены, и исчез в дыре под потолком. Вскоре он появился снова с куском бело-голубого картона в зубах.

— Вот, — победно произнес он. — Как тебе это?

— «Новый эффект. Сияние и белизна». Что это значит? — переспросила Шарлотта, которая ни разу в жизни не пользовалась стиральным порошком.

— Я-то почем знаю, — ответил Темплтон. — Ты прочла слова, я тебе принес слова. Теперь тебе еще и словарь принести?

Вдвоем они внимательно изучили рекламу порошка.

— Новый эффект. Сияние и белизна — медленно повторила Шарлотта.

— Уилбер! — позвала она.

Уилбер спал, зарывшись в солому. Он проснулся и вскочил на ноги.

— Побегай кругом! — скомандовала Шарлотта. — Я хочу посмотреть, какой ты производишь эффект, есть от тебя сияние или нет.

Уилбер помчался в угол двора.

— Теперь обратно и побыстрей! — приказала Шарлотта.

Уилбер галопом понесся обратно. Его шкура сияла. Хвостик завился красивым крепким колечком.

— Подпрыгни! — крикнула Шарлотта.

Уилбер постарался подпрыгнуть как можно выше.

— Колени не сгибать, ушами коснуться земли! — продолжала командовать Шарлотта.

Уилбер сделал, как было приказано.

— Прыжок назад с полупереворотом, — кричала Шарлотта.

Уилбер прыгнул назад, дернулся всем телом и перевернулся в воздухе.

— Хорошо, Уилбер, — сказала Шарлотта, — можешь снова идти спать. Ладно, Темплтон, думаю, мыльная реклама подойдет. Уж не знаю, получается ли у Уилбера сиять, но эффект интересный.

— Вообще-то, мне кажется, что я сияю, — сказал Уилбер.

— Да? — переспросила Шарлотта, глядя на него с нежностью. — Ты славный маленький поросенок, и ты будешь сиять, я уверена. Я так глубоко влезла в это дело, что теперь уж непременно доведу его до конца.

Устав от прыжков и беготни, Уилбер улегся на чистую солому. Он закрыл глаза. Соломенная постилка кололась — то ли дело навоз: так хорошо было раньше, когда он лежал на мягкой навозной куче. Уилбер сдвинул солому в сторону и растянулся в навозе. Он вздохнул. День выдался нелегкий — первый день красавца-поросенка. За день во дворе перебывали десятки людей, и Уилберу нужно было стоять и красоваться перед ними и стараться изо всех сил, чтобы все убедились, что он и в самом деле красавец-поросенок. Уилбер устал. Пришла Ферн и тихонько устроилась на своей скамеечке в уголке.

— Шарлотта, расскажи что-нибудь, — попросил Уилбер. Он лег, но еще не успел заснуть. — Расскажи, а?

Шарлотта, конечно, тоже устала, но все же решила выполнить просьбу.

— Была у меня красавица-кузина, — начала она. — Ей удалось сплести паутину над небольшим ручейком. Как-то раз над водой выпрыгнула малюсенькая рыбка и запуталась в паутине. Кузина, конечно, страшно удивилась. Рыба билась изо всех сил. Кузина просто не знала, как к ней подступиться. Но в конце концов она решилась. Она кинулась на рыбу сверху и опутала ее всю длиннющей нитью. Она мужественно боролась, чтобы победить рыбу.

— Ну и как, удалось? — спросил Уилбер.

— Это было незабываемое сражение, — ответила Шарлотта. — Паутина удерживала рыбу только за один плавник, рыба колотила хвостом, и чешуя ее сверкала на солнце. Паутина совсем провисла под тяжестью рыбы.

— А сколько весила рыба? — поинтересовался Уилбер.

— Не знаю, — ответила Шарлотта. — Кузина метала туда-сюда, рыба трепыхалась и безжалостно колотила ее по голове, а она ловко уворачивалась, и все вытягивала нить и боролась до последнего. Она нанесла удар левой по хвосту. Рыба отпрянула. Кузина дернулась в сторону и снова налетела справа, и еще раз справа, и набросила нить на плавник. Затем она нанесла рыбе сильный удар по голове, а паутина ходила ходуном и растягивалась.

— А что произошло потом? — спросил Уилбер.

— Ничего, — сказала Шарлотта. — Рыба проиграла сражение. Кузина так ее всю опутала, что она и пошевелиться не могла.

— А потом что? — снова спросил Уилбер.

— Ничего, — ответила Шарлотта. — Кузина подержала рыбу некоторое время, а когда она была уже совсем готова, кузина ее съела.

— Расскажи еще что-нибудь! — попросил Уилбер.

Шарлотта рассказала о другой кузине, которая занималась воздухоплаванием.

— А что такое воздухоплавание? — спросил Уилбер.

— Это когда летают на воздушном шаре, — сказала Шарлотта. — Это моя кузина становилась на голову и выпускала столько нитей, что получался воздушный шар. Потом она отрывалась от земли, поднималась в воздух, и теплый ветер уносил ее ввысь.

— Это на самом деле, — подтвердила Шарлотта. — У меня совершенно выдающиеся кузины. А теперь пора спать, Уилбер.

— Спой мне что-нибудь, — попросил Уилбер, — закрывая глаза.

Шарлотта запела колыбельную. В траве стрекотали кузнечики, в амбаре постепенно стемнело. Вот какую песню пела Уилберу Шарлотта.

Спи, мой любимый, спи мой родной.

В мягком навозе, ночною порой

Спи и не бойся, я рядом с тобой.

Мир прославляют птицы в лесах,

Вторят лягушки им в камышах.

Страха не ведай, ты рядом со мной.

В мягком навозе ночною порой.

Уилбер уже спал. Когда песня закончилась, Ферн встала и отправилась домой.

14. Доктор Дориан

Назавтра была суббота. Ферн стояла около кухонной раковины: мама мыла посуду после завтрака, а Ферн вытирала. Миссис Эрабл молчала. Она думала о том, что хорошо бы Ферн пошла гулять с другими детьми, вместо того чтобы опять сидеть в амбаре у Зукерманов и наблюдать за животными.

— Шарлотта так замечательно рассказывает истории, просто лучше всех, — заговорила Ферн, тщательно вытирая глубокую тарелку.

— Ферн, — строго сказала миссис Эрабл, — нельзя все время выдумывать, чего нет. Ты же знаешь, пауки не могу ничего рассказывать. Пауки вообще не умеют разговаривать.

— А Шарлотта умеет, — возразила Ферн. — Она, конечно, не может разговаривать громко, но говорить умеет.

— Что же она рассказала? — спросила миссис Эрабл.

— Ну, она рассказала про свою двоюродную сестру, как в ее паутину попала рыба. Правда, здорово?

— Ферн, девочка моя, ну как же рыбка может попасть в паутину? — проговорила миссис Эрабл. — Ну ты же понимаешь, что этого не может быть. Ты же все это сочинила.

— Да нет, все это было на самом деле, — настаивала Ферн. — Шарлотта никогда не врет. Ее кузина сплела паутину над ручьем. Однажды она там сидела, а какая-то маленькая рыбка выпрыгнула из воды и запуталась в паутине. Понимаешь, мама, рыбка зацепилась одним плавником, она бешено била хвостом, чешуя ее сверкала на солнце. Представляешь себе, как провисла паутина под тяжестью рыбы. Шарлоттина кузина металась туда-сюда, рыба трепыхалась и безжалостно била ее по голове, а она ловко уворачивалась и выпускала…

— Ферн, — в голосе матери звучало раздражение, — прекрати! Прекрати выдумывать дурацкие небылицы.

— Я ничего не выдумываю, — возразил Ферн. — Я рассказываю, как было.

— Ну и чем дело кончилось? — поинтересовалась мать, которую несмотря ни на что разбирало любопытство.

— Шарлоттина кузина победила. Она опутала рыбу своими нитями всю целиком, а потом съела ее, когда рыба была совсем готова. Паукам тоже надо есть, как и всем прочим.

— А, наверное, — рассеяно проговорила миссис Эрабл.

— А еще у Шарлотты есть другая кузина, так она воздухоплаватель. Она встает на голову, выпускает много-много нитей, и ветер несет ее по воздуху. Правда, здорово, а мама? Неужели тебе бы так не хотелось?

— Да, пожалуй, было бы неплохо, — согласилась миссис Эрабл. — Ферн, послушай меня. Я бы хотела, чтобы ты сегодня не ходила к дяде Хроумеру, а пошла погулять на воздухе. Найди своих подружек и поиграйте во что-нибудь интересное. Ты слишком много времени проводишь в амбаре. Мне не нравится, что ты все одна да одна.

— Одна? — переспросила Ферн. — Одна? Там в амбаре мои лучшие друзья. Мы там все вместе, и нам совсем не скучно.

Ферн зашагала по дороге, ведущей к дому Зукерманов, и вскоре скрылась из виду. Мать принялась вытирать пыль в гостиной. Но и за работой она все время думала о Ферн. Как-то странно, чтобы маленькая девочка так интересовалась животными. В конце концов миссис Эрабл решила, что надо посоветоваться со старым доктором Дорианом. Она села в машину и поехала в деревню, где он вел прием.

У доктора Дориана была густая борода. Он обрадовался прйходу миссис Эрабл и усадил ее в мягкое кресло.

— Я насчет Ферн, — объяснила миссис Эрабл. — Ферн слишком подолгу просиживает у Зукерманов в амбаре. Мне кажется, это ненормально. Она сидит на скамеечке в углу амбара и часами наблюдает за животными. Просто сидит там и слушает.

— Как это замечательно! — воскликнул он. — Там, наверное, такая чудесная тишина. У Хоумера, кажется, есть овцы?

— Да, — ответила миссис Эрабл. — Вообще-то все это началось с поросенка. Мы позволили Ферн выкармливать его из бутылочки. Она зовет его Уилбером. Потом Хуомер купил этого поросенка, и с тех пор Ферн ходит к своему дяде, чтобы побыть с поросенком.

— Я кое-что слышал об этом поросенке, — отозвался доктор Дориан, открывая глаза. — Говорят, это чудо-поросенок.

— А слышали о том, что в паутине появились надпись? — с тревогой спросила миссис Эрабл.

— Да, — ответил доктор.

— Ну, и как это надо понимать? — спросила миссис Эрабл.

— Что понимать?

— Вам понятно, как могла в паутине появиться надпись?

— Ох, нет, — проговорил доктор Дориан. — Этого я не понимаю. Но уж если на то пошло, я и вообще не понимаю, как это пауки плетут паутину. Когда там появились эти слова, все стали твердить, что это чудо. Но никому не пришло в голову, что паутина сама по себе уже чудо.

— А что такого удивительного в паутине? — недоуменно спросила миссис Эрабл. — Не понимаю, почему вы говорите, что паутина — это чудо. Паутина она паутина и есть.

— А вы никогда не пробовали соткать паутину? — спросил доктор Дориан.

Миссис Эрабл нервно заерзала в кресле.

— Нет, — ответила она, — но я умею вышивать салфетки и вязать носки.

— Конечно, умеете, — сказал доктор, — но вас кто-то научил этому, так ведь?

— Да, меня научила моя мать.

— Ну, а кто учил паучиху? Молодая паучиха знает, как плести паутину без всяких там объяснений. Ну признайтесь, разве это не чудо?

— Да, наверное, вы правы, — согласилась миссис Эрабл. — Я никогда об этом не задумывалась. И все-таки я решительно не возьму в толк: как в паутине появились слова. Мне это непонятно, а непонятных вещей я не люблю.

— Никто не любит, — вздохнув проговорил доктор Дориан. — Я врач, а врачам полагается все понимать. И тем не менее я понимаю далеко не все и совершенно не собираюсь из-за этого расстраиваться.

Миссис Эрабл снова занервничала.

— Ферн считает, что животные разговаривают друг с другом. Доктор Дориан, вы верите, что животные умеют разговаривать?

— Сам я ни слова от них не слышал, — ответил доктор Дориан. — Но это еще ничего не доказывает. Вполне вероятно, что какое-нибудь животное и обращалось ко мне со всей учтивостью, а я даже и не понял, потому что просто не обратил внимания. Дети гораздо наблюдательнее взрослых. Если Ферн утверждает, что у Зукерманов в амбаре животные разговаривают, я готов ей поверить. Может быть, если бы люди поменьше разговаривали, животные могли бы сказать побольше. Люди болтают без умолку, это уж вы мне поверьте.

— Ну что ж, пожалуй, вы меня немного успокоили насчет Ферн, — проговорила миссис Эрабл. — Так вы действительно считаете, что я зря волнуюсь?

— Она хорошо выглядит? — спросил доктор.

— Да, вполне.

— Аппетит хороший?

— О да, ей все время хочется есть.

— Ночью спит хорошо?

— Да, конечно.

— Тогда беспокоиться нечего, — заключил доктор.

— Как по-вашему, ведь не всю жизнь у нее на уме будут одни коровы, да свиньи, да гуси, да пауки?

— Сколько лет Ферн?

— Восемь.

— Что же, — сказал доктор Дориан, — я полагаю, она всегда будет любить животных. Но не думаю, однако, что она проведет всю жизнь в зукермановском амбаре. Kafc насчет мальчиков — она дружит с мальчиками?

— С Генри Фасси, — радостно ответила миссис Эрабл.

Доктор Дориан снова прикрыл глаза и глубоко задумался.

— Генри Фасси, — пробормотал он. — Хм-хм, — превосходно. На мой взгляд, у вас нет ни малейшего повода для беспокойства. Пусть Ферн проводит время со своими друзьями из амбара, если ей нравится. Осмелюсь утверждать, что с пауками и поросятами ничуть не менее интересно, чем с Генри Фасси. И все же, я предсказываю, что придет день, и Генри скажет что-то невзначай, и его слова вдруг заинтересуют Ферн. Дети поразительно меняются год от года. А как поживает Эйвери? — спросил доктор, снова открыв глаза.

— Эйвери? — миссис Эрабл заулыбался. — Ну, Эйвери как всегда прекрасно. Вечно весь в волдырях и укусах. То пчелы его жалят, то осы, притаскивает домой змей и лягушек, крушит все, что попадает ему под руку. В общем, с ним все в порядке.

— Ну и хорошо! — сказал доктор Дориан.

Миссис Эрабл поблагодарила доктора Дориана за совет и распрощалась с ним. На душе у нее сильно полегчало.

15. Сверчки

В траве стрекотали сверчки. Они затянули унылую однообразную песню о том, что лету приходит конец. «Лету конец, лето прошло», — пели сверчки. «Конец наступил, конец наступил, лето совсем умирает».

Сверчки считали своим долгом возвестить всему миру, что лето не может продолжаться вечно. Даже в прекрасное время — в дни, когда лето переходит в осень — сверчки разносили весть о грядущих переменах.

Песню сверчков услыхали все. Эйвери и Ферн Эрабл услышали ее, шагая по пыльной дороге. Они подумали, что скоро снова надо будет ходить в школу. Песня донеслась до молодых гусей, и они догадались, что никогда уже больше не буду гусятами. Шарлотте песня сверчков напомнила, что времени у нее осталось совсем немного. Миссис Эрабл услыхала сверчков, стоя на кухне. «Вот и еще одно лето прошло», — с грустью подумала она. Лерви услышал песню, когда мастерил ящик для Уилбера, и понял, что пора копать картошку.

«Лету конец, лето прошло», — твердили сверчки. «Скоро ударит первый мороз», — пели сверчки. «Лето, прощай, лето, прощай».

Овцы услышали стрекотанье сверчков и так разволновались, что проломили дырку в изгороди, окружавшей пастбище, перешли через дорогу и разбрелись по полю. Дырку обнаружил гусак, провел через нее свое семейство, и все они отправились в сад и стали клевать упавшие яблоки. Небольшой клен, что рос на болоте, заслышав пенье сверчков, так встревожился, что стал совсем пунцовым.

Уилбер теперь постоянно был в центре внимания на ферме. Хорошее питание и режим сделали свое дело: таким поросенком можно было гордиться. Был день, когда целых сто человек явилось на ферму полюбоваться Уилбером. Шарлотта выткала в паутине слово сияющий — в золотистых солнечных лучах от Уилбера и вправду исходило сияние. С тех пор, как паучиха взялась ему помогать, Уилбер старался, как мог, чтобы оправдать свою репутацию. Когда в Шарлоттиной паутине было выткано «Ну и поросенок!», Уилбер делал все возможное, чтобы казаться поросенком хоть куда. Когда Шарлотта написала «красавец», Уилбер из кожи вон лез, чтобы выглядеть покрасивее. А теперь, когда паутина объявила его «сияющим», он стремился блистать изо всех сил.

Сиять не так-то просто, но Уилбер энергично и со страстью принялся за дело. Он слегка поворачивал голову и взмахивал длинными ресницами. Потом он глубоко дышал. А если видел, что зрителям это наскучило, подпрыгивал и в воздухе совершал кувырок назад с полупереворотом. Тут уж толпа вопила и ревела. «Ну как, — самодовольно спрашивал мистер Зукерман, — ничего себе свинка, а? Сияет, да и только!»

Кое-кто из друзей Уилбера со скотного двора опасался, что слава может вскружить ему голову и он начнет зазнаваться. Ничего такого, однако, не случилось. Уилбер был скромный поросенок, и даже известность его не испортила. Он по-прежнему с тревогой думал о будущем: ему не верилось, что обыкновенная йаучиха сумеет спасти ему жизнь. Время от времени по ночам его мучил страшный сон. Ему снилось, что за ним гонятся люди с ножами и ружьями. Но это был только сон. Днем Уилбер был, как правило, весел и спокоен. Ни у одного поросенка не было таких верных друзей, а Уилбер уже успел понять, что дружба — одна из самых прекрасных вещей на свете. Даже Ъесня сверчков не слишком его опечалила. Уилбер знал, что приближается время окружной ярмарки, и ему не терпелось отправится в путешествие. Если на ярмарке он покажет себя молодцом, то может выиграть какой-нибудь денежный приз, и тогда Зукерман уж точно сохранит ему жизнь.

У Шарлотты были свои причины для беспокойства, но о них она помалкивала. Как-то утром Уилбер заговорил с ней о ярмарке.

— Ты ведь поедешь со мной на ярмарку, правда, Шарлотта, — спросил он.

— Право, не знаю, — отвечала Шарлотта, — это ярмарка в неудобное для меня время. Мне будет трудно отлучиться из дому, даже на несколько дней.

— Почему? — удивился Уилбер.

— Ну, просто мне не хотелось бы расставаться с моей паутиной. Здесь столько всего происходит.

— Ой, ну пожалуйста, поехали вместе, — стал упрашивать Уилбер. — Шарлотта, ты мне так нужна. Я не могу ехать на ярмарку без тебя. Ты должна поехать со мной.

— Нет, — сказала Шарлотта, — я думаю, мне лучше остаться дома и заняться кое-какими делами.

— Какими? — поинтересовался Уилбер.

— Мне пора обзавестись яичным мешком, чтобы потом отложить в него яйца.

— Я не знал, что ты умеешь откладывать яйца, — удивился Уилбер.

— Конечно, умею, — сказала паучиха. — Я универсал.

— «Универсал» — это тот, у которого внутри яйца? — спросил Уилбер.

— Да нет, «универсал» означает, что я могу без труда переключаться с одного занятия на другое. Это означает, что я вовсе не должна только и делать, что плести паутину, заманивать кого-то в ловушку и все такое прочее.

— А давай, ты поедешь со мной на окружную ярмарку и там будешь откладывать свои яйца, — стал упрашивать Уилбер. — Вот здорово будет!

Шарлотта дернула за паутину и задумчиво следила за тем, как она раскачивается.

— Боюсь, это не получится, — проговорила она. — Ты совсем не понимаешь, как это бывает, когда откладываешь яйца. Я не могу приспосабливать свои семейные дела к ярмарочным мероприятиям. Уж если подоспеет пора кладки яиц, ярмарка — не ярмарка, а яйца класть придется. Впрочем, я не хочу, чтобы ты из-за этого переживал — можешь потерять в весе. Давай договоримся так: если смогу, я непременно поеду на ярмарку.

— Вот и хорошо, — сказал Уилбер. — Я знал, что ты меня не бросишь в такой момент, когда ты мне особенно нужна.

Уилбер провел весь день в своем загончике, безмятежно полеживая на соломе. Шарлотта отдыхала и ела кузнечика. Она знала, что скоро уже не сможет помогать Уилберу. Через несколько дней ей придется бросить все дела и приступить к изготовлению хорошенького мешочка, в котором потом будут храниться ее яйца.

16. На ярмарку

Накануне открытия окружной ярмарки все улеглись спать пораньше. Ферн и Эйвери в восемь уже были в постели. Эйвери снилось, что чертово колесо остановилось и он оказался на самом верху. Ферн снилось, что ее укачало на качелях.

Лерви улегся в полдевятого. Ему снилось, что он целится бейсбольным мячом в тряпичную кошку и получает приз: настоящее индейское покрывало. Мистер и миссис Зукерман отправились спать в девять: миссис Зукерман снился большой морозильник, а мистеру Зукерману снились сны об Уилбере. Ему грезилось, что Уилбер ужасно вырос и стал аж сто шестнадцать футов в длину и девяносто два фута в высоту, что он выиграл все призы, какие только есть на ярмарке, и весь украшен голубыми ленточками — даже на кончике хвоста у него красуется голубой бантик.

Обитатели нижнего этажа в амбаре тоже рано заснули, — все, кроме Шарлотты. Назавтра ожидалась ярмарка, нужно было встать пораньше и проводить Уилбера навстречу неведомым приключениям.

Утром, лишь только рассвело, все уже были на ногах. День выдался жаркий. Неподалеку, в доме Эраблов Ферн притащила к себе в комнату ведро горячей воды и как следует вымылась мочалкой с мылом. Она надела свое самое красивое платье — ведь на ярмарке будут мальчики. Миссис Эрабл мочалкой отдраила Эйвери шею, намочила ему волосы, сделал пробор и долго приглаживала щеткой вихры на макушке, пока они не легли гладко — только какие-нибудь шесть волосков остались стоять торчком. Эйвери надел чистые трусы, чистые джинсы и чистую рубашку. Мистер Эрабл оделся, позавтракал, потом вышел из дому и протер грузовик до блеска. Он вызвался отвезти всех на грузовике, включая и самого Уилбера.

С утра пораньше Лерви выстелили Уилберов ящик с: вежей соломой и поставил его в загончик. Ящик был зеленый. Надпись золотыми буквами гласила:

ЗНАМЕНИТЫЙ ПОРОСЕНОК ЗУКЕРМАНА

Шарлотта постаралась, чтоб в такой день паутина выглядела покрасивее. Уилбер не спеша позавтракал. Он помнил о том, что должен сиять и чтоб еда не попала в уши.

В кухне миссис Зукерман неожиданно объявила:

— Хоумер, я собираюсь искупать поросенка в пахте.

— В чем? — переспросил мистер Зукерман.

— В пахте. Я сейчас вспомнила, что моя бабушка своего любимого поросенка купала в пахте, когда он был грязный.

— Уилбер не грязный, — с достоинством произнес мистер Зукерман.

— У него за ушами грязь, — сказала миссис Зукерман. — Когда Лерви наливает ему пойло, оно течет у него по ушам. Потом это все засыхает, и получается корка. Кроме того, у него большое грязное пятно на боку, оттого что он лежит в навозной куче.

— Он лежит на чистой соломе, — поправил ее мистер Зукерман.

— Ладно, все равно: он грязный, и его надо помыть.

Мистер Зукерман обессилено опустился на стул и стал жевать пончик. Миссис Зукерман отправилась в дровяной сарай. Она вышла оттуда в резиновых сапогах и старом дождевике, неся ведро с пахтой и маленький деревянный валек.

— Эдит, ты сошла с ума, — пробормотал Зукерман, но жена не обратила никакого внимания на его слова. Вдвоем они подошли к загончику. Миссис Зукерман, не теряя времени, влезла за загородку к Уилберу и принялась за дело. Она обмакивала валек в пахту и терла им поросенка со всех сторон. Гуси, овцы и ягнята столпились поглазеть на небывалое зрелище. Даже Темплтон потихоньку высунул голову и глядел, как Уилбер принимает пахтовую ванну. Любопытство Шарлотты было так велико, что она спустилась вниз на длинном тросе, чтобы ничего не упустить. Уилбер зажмурился и стоял, не двигаясь. По бокам у него стекала пахта. Он открыл рот и туда тоже немного затекло. Оказалось очень вкусно. Он чувствовал, что сияет, и ему было очень хорошо. Наконец, миссис Зукерман закончила работу и насухо вытерла Уилбера. Свет еще не видывал такого чистого и красивого поросенка. Он был прямо белоснежный, а на ощупь гладкий, словно шелк.

Зукерманы пошли наверх переодеться в праздничную одежду. Лерви побрился и надел клетчатую рубашку и фиолетовый галстук. Про обитателей амбара все забыли.

Семеро гусят вышагивали вокруг матери.

— Пожалуйста, ну пожалуйста, возьмите нас на ярмарку, — упрашивал один утенок. Вслед за ним стали приставать все остальные.

— Ну пожалуйста, ну пожалуйста, ну пожалуйста, — они трещали не умолкая.

— Дети — резко оборвала их гусыня. — Мы спокойно-ойно-ойно сидим дома. Только Уилбер-илбер-илбер едет на ярмарку.

Тут вмешалась Шарлотта.

— Я тоже поеду, — мягко проговорила она. — Я решила ехать вместе с Уилбером. Я могу ему понадобиться. Мало ли что там может произойти. Рядом с Уилбером должен быть кто-то, кто умеет писать. Думаю, что и Темплтону стоило бы поехать — мне нужен будет помощник, чтобы выполнять мои поручения и вообще заниматься всякими делами.

— Никуда я не поеду, — проворчал Темплтон. — Меня ярмарки не интересуют.

— Просто ты никогда не был на ярмарке, — отозвалась старая овца. — Ярмарка — настоящий рай для крыс. На ярмарке повсюду валяется еда, целый пир для крысы, стоит только вылезти попозже ночью. В беговой конюшне рассыпано полным-полно овса. На траве внутри беговой дорожки, там, где обычно сидят зрители, всюду разбросаны коробки из-под завтрака, а в них остатки бутербродов с ореховым маслом, крутых яиц, крошки печенья, недоеденные пончики и сырные корки. А вечером, когда на площадке с аттракционами гаснут яркие фонари и люди разъезжаются по домам, можно найти настоящие сокровища: кукурузные хлопья, застывшие капли сладкого яичного крема, обкусанные засахаренные яблоки, которые дети поленились доесть, фруктовые конфеты, соленые орешки, вафельные стаканчики из-под мороженого с обрызганными краями и деревянные палочки от леденцов. На ярмарке крыса всюду найдет, чем поживиться — в палатках, киосках, на сеновале всякой дряни остается столько, что можно целую армию крыс накормить.

У Темплтона засверкали глаза.

— Это точно? — переспросил он. — Все эти слова сладкие басни — это правда? Я ведь люблю красиво пожить, так что не скрою, твой рассказ меня заинтересовал.

— Все это чистая правда, — сказала старая овца. — Поезжай на ярмарку, Темплтон. Попомни мои слова, то, что ты увидишь, превзойдет твои самые смелые ожидания. Ведра с остатками сусла, консервные банки с прилипшими кусочками тунца, жирные пакеты, набитые протухшими…

— Хватит! — закричал Темплтон. — Ни слова больше! Я еду!

— Вот и хорошо! — отозвалась Шарлотта, подмигнув старой овце. — Ну что ж, нам нельзя медлить. Уилбера скоро посадят в ящик. Мы с Темплтоном заберемся в ящик прямо сейчас и там спрячемся.

Не теряя ни секунды, крысенок помчался к ящику, пролез между планками и притаился, зарывшись в солому.

— Отлично, — сказала Шарлотта. — Теперь я.

Она плавно перелетела по воздуху, выпустила нить и мягко приземлилась. Потом поползла вверх по стенке ящика и, добравшись до самой верхней доски, скрылась в дырке от выпавшего сучка.

Старая овца одобрительно кивала головой.

— Ну и груз, — проговорила она. — На ящике следовало бы написать «Знаменитый поросенок Зукермана и два „зайца“».

— Осторожно, люди идут-дут-дут! — закричал гусак. — Замолчите-чите-чите!

Мистер Эрабл сидел за рулем большого грузовика и медленно подавал назад по направлению к амбару. Лерви и мистер Зукерман шагали рядом с машиной. Ферн и Эйвери стояли в кузове, прижавшись к борту.

— Слушай меня, — зашептала Уилберу старая овца. — Когда они откроют ящик и будут запихивать тебя внутрь, отбивайся! Не сдавайся без борьбы! Поросята всегда сопротивляются, когда их куда-нибудь запихивают.

— Но если я буду сопротивляться, я же запачкаюсь, — возразил Уилбер.

— Все равно, делай, как я тебе говорю. Отбивайся! Если ты сам, своей волей полезешь в ящик, Зукерман решит, что на тебя навели порчу. Он может испугаться и не поехать на ярмарку.

Из соломы высунулась голова Темплтона.

— Ты, конечно, можешь отбиваться, если надо, — проговорил он, — но помни, пожалуйста, что я тут сижу в соломе и мне не хотелось бы, чтобы меня топтали ногами или заехали мне копытом в физиономию, чтоб меня колотили, давили, мяли, колошматили, увечили, молотили и трепали. Я просто хочу сказать, будьте поаккуратней, господин Сияющий, когда вас будут сюда запихивать.

— Успокойся, Темплтон, — сказала овца. — Убери голову, они уже идут. Сияй, Уилбер. Прячься, Шарлотта. Гуси, гогочите погромче.

Двигаясь задом, грузовик поравнялся с загончиком и остановился. Мистер Эрабл заглушил мотор, вылез, обошел грузовик и откинул задний борт. Гуси загомонили. Миссис Эрабл вылезла из грузовика. Ферн и Эйвери спрыгнули вниз. Миссис Зукерман вышла из дома и направилась к собравшимся. Все столпились у загородки и постояли минутку, восхищенно взирая на Уилбера и на великолепный ящик. Никто и не подозревал, что в ящике уже сидят крысенок и паучиха.

— Просенок хоть куда! — сказала миссис Эрабл.

— Красавец! — сказал Лерви.

— Он так сияет, — сказала Ферн, вспоминая день, когда Уилбер родился.

— Ну что ж, — сказала миссис Зукерман, — во всяком случае, он чистый. Не зря я его пахтой вымыла.

Мистер Эрабл внимательно оглядел Уилбера со всех сторон.

— Невозможно поверить, что он родился недомерком, — проговорил он. — То-то славная будет ветчина да бекон, когда придет время резать эту свинку, а, Хоумер?

Уилбер услышал эти слова, и у него замерло сердце. — Ой, мне плохо, — прошептал он старой овце в ответ. — Надо, чтоб кровь прилила к голове.

Уилбер подогнул колени, все сияние ушло. Он прикрыл глаза.

— Смотрите! — закричала Ферн. — Ему дурно.

— Эй, глядите на меня, — завопил Эйвери и стал на четвереньках вползать в ящик. — Я свинья! Я свинья!

Ногой Эйвери задел притаившегося в соломе Темплтона.

«Какое безобразие! — подумал крысенок. — Что за нелепые существа эти мальчишки! И зачем я ввязался в эту историю?»

Гуси увидели Эйвери в ящике и загоготали.

— Эйвери, а ну сию минуту вылезай из ящика! — приказала мать. — Что ты тут устроил?

— Я свинья! — вопил Эйвери, расшвыривая солому во все стороны. — Хрю-хрю-хрю!

— Папа, грузовик сейчас укатится! — закричала Ферн.

За рулем никого не было, а грузовик между тем медленно съезжал вниз по склону. Мистер Эрабл бросился к кабине и дернул ручной тормоз. Грузовик остановился. Гуси гоготали. Шарлотта вся съежилась в дырочке от сучка, стараясь стать как можно меньше, чтобы Эйвери ее не заметил.

— Вылезай немедленно! — кричала миссис Эрабл.

Эйвери вылез из ящика на четвереньках и скорчил Уилберу страшную рожу. Уилбер потерял сознание.

— С Уилбером обморок, — объявила миссис Зукерман. — Плесните на него водой.

— Лучше пахтой! — вставил Эйвери.

Гуси гоготали.

Лерви побежал за водой. Ферн забралась в загончик и присела на корточки рядом с Уилбером.

— У него солнечный удар, — решил Зукерман. — Сегодня слишком жарко.

— А может он умер? — предположил Эйвери.

А гуси все гоготали.

— Эйвери, сию минуту вылезай, я сказала! — кричала миссис Эрабл.

Эйвери послушался материнского окрика и забрался в кузов грузовика, откуда ему лучше было видно. Лерви вернулся с ведром холодной воды и опрокинул его на Уилбера.

— И на меня вылей! — заголосил Эйвери. — Мне тоже жарко.

— Да замолчишь ты или нет? — закричала Ферн. — Замолчи, слышишь! — Глаза ее были полны слез.

От холодной воды Уилбер пришел в себя. Он медленно поднялся на ноги под звуки гусиного гогота.

— Он встал, — объявил мистер Эрабл. — С ним все нормально.

— Я есть хочу! — заявил Эйвери. — Хочу засахаренное яблоко.

— Уилберу уже лучше, — сказала Ферн. — Мы можем ехать. Я хочу покататься на чертовом колесе.

Мистер Зукерман, мистер Эрабл и Лерви схватили Уилбера и стали запихивать его головой в ящик. Уилбер принялся отбиваться. Чем сильнее они его пихали, тем сильнее он упирался. Эйвери спрыгнул с грузовика и кинулся помогать мужчинам. Уилбер бил ногами, вырывался и хрюкал.

— Ну, с этим поросенком все в порядке, — весело произнес мистер Зукерман, подталкивая Уилбера коленом под зад. — Ну, ребята, все вместе — взяли! Подна-жали!

Последним усилием они наконец впихнули Уилбера в ящик. Гуси гоготали. Лерви тут же приколотил несколько досок, чтобы Уилбер не мог выбраться наружу. Мужчины поднатужились и, подняв ящик, взгромоздили его в кузов. Они и не знали, что в соломе прячется крысенок, а в дырочке от сучка сидит большая серая паучиха. Они видели одного только поросенка.

— Все в машину! — скомандовал мистер Эрабл. Он включил мдтор. Дамы уселись рядом с ним. Мистер Зукерман, Лерви, Ферн и Эйвери ехали в кузове, держась за борта. Грузовик тронулся. Гуси загоготали. В ответ им раздались радостные вопли детей, и все покатили на ярмарку.

17. Дядюшка

Ярмарка встретила их громкой музыкой. Высоко в небе поворачивалось чертово колесо. По беговой дорожке только что проехала поливальная машина, и в воздухе сильно пахло влажной землей. Еще пахло свежими гамбургерами. В вышине парили воздушные шары. В загонах блеяли рвцы. Из громкоговорителя раздался оглушительный голос: «Внимание! Водитель автомобиля номер Н-2439, пожалуйста, уберите машину с площадки для запуска фейерверка».

— А вы мне дадите немножко денег? — попросила Ферн.

— И мне, — вставил Эйвери.

— Я хочу выиграть куклу, там такая игра, колесо крутится и надо, чтобы оно остановилось на нужном номере, — сказала Ферн.

— А я хочу туда, где реактивные самолеты, они там сталкиваются. Там можно сесть за руль и сталкиваться с другими самолетами.

— А воздушный шарик можно? — попросила Ферн.

— А мне мороженое и гамбургер с сыром и газировки с малиновым сиропом, — не отставал Эйвери.

— А ну-ка дети, пока мы не сгрузим ящик с поросенком, чтоб я вас не слышала, ясно? — прикрикнула миссис Эрабл.

— Давай их лучше отпустим — пускай ребятишки развлекаются в свое удовольствие, — возразил мистер Эрабл. — Ярмарка ведь всего раз в году бывает. — Мистер Эрабл дал Ферн две монетки по двадцать пять центов и две по десять. Эйвери получил четыре десятицентовика и четыре пятицентовика. — Бегите, — сказал мистер Эрабл, — но помните, этих денег вам должно хватить на весь день. Не тратьте все сразу. А к полудню возвращайтесь сюда, будем вместе обедать. И не наедайтесь всякой дряни, а то живот заболит.

— Если пойдете на качели, держитесь покрепче, — наказала миссис Эрабл. — Слышите, что я вам говорю? Держитесь как следует.

— И не потеряйтесь, — добавила миссис Зукерман.

— Не пачкайтесь!

— Не бегайте слишком, а то вспотеете!

— Берегите карманы! — наставлял их отец.

— Не перебегайте дорожку во время забега, — крикнула миссис Эрабл.

Схватившись за руки, дети вприпрыжку помчались в сторону карусели, туда, откуда неслась веселая музыка, где их ждали чудесные игры и развлечения, в прекрасный мир без родителей, без советов и наставлений, в счастливый свободный мир, где каждый может делать, что ему вздумается. Миссис Эрабл смотрела им вслед. Потом она вздохнула, вынула платок и высморкалась.

— Как ты думаешь, ничего, что мы их отпустили? — спросила она.

— Что ж поделаешь, — ответил мистер Эрабл. — Пора им понемногу привыкать к самостоятельной взрослой жизни. Пусть начинают с ярмарки, думаю, это самое подходящее место.

Пока Уилбера сгружали, вытаскивали из ящика и устраивали в новом загончике, вокруг собралась толпа. Все глазели на надпись ЗНАМЕНИТЫЙ ПОРОСЕНОК ЗУКЕРМАНА. Уилбер тоже глазел на собравшихся и старался выглядеть как можно лучше. Новый дом пришелся ему по душе. В загончике росла трава и был сделан навес, чтобы укрыться от солнца.

Шарлотта улучила подходящий момент, выбралась их ящика и по столбу залезла на крышу. Никто ничего не заметил.

Темплтон не пожелал вылезть при свете дня и остался тихонько сидеть на дне ящика, зарывшись в солому. Мистер Зукерман плеснул Уилберу в кормушку снятого молока и постелил чистой соломы и вместе с миссис Зукерман и семейством Эраблов направился к коровнику взглянуть на породистых коров. Потом они собирались просто побродить по ярмарке, посмотреть, что там есть хорошего. Мистера Зукермана особенно интересовали трактора. Миссис Зукерман мечтала посмотреть на морозильники. Лерви шлялся сам по себе, надеясь повстречать приятелей и вместе поразвлечься на аттракционах.

Как только люди ушли, Шарлотта обратилась к Уилберу.

— Хорошо, что тебе не видно того, что видно мне, — сказала она.

— А что такое? — спросил Уилбер.

— В соседнем загоне сидит поросенок, огромный. Боюсь, что он гораздо больше тебя.

— А может, он просто старше, и у него было больше времени, чтобы подрасти, — дрогнувшим голосом проговорил Уилбер. Глаза его наполнились слезами.

— Я попробую спуститься и получше рассмотреть, — сказала Шарлотта. Она поползла по балке и оказалась над соседним загоном. Затем она выпустила нить и повисла прямо перед носом у большого поросенка.

— Извините, пожалуйста, как вас зовут? — вежливо осведомилась Шарлотта.

Поросенок воззрился на паучиху.

— У меня нет имени, — добродушно пробасил он. — Зовите меня просто Дядюшка.

— Дядюшка, так Дядюшка, — согласилась Шарлотта. — А когда вы родились? Вы весенний поросенок?

— Ясное дело, весенний поросенок, — отозвался Дядюшка. — А вы что, думали, я весенний цыпленок? Ха-ха-ха, правда отличная шутка, а, сестренка?

— Да, в общем, ничего, — отозвалась Шарлотта. — Впрочем, бывают шутки и посмешнее. Рада была с вами познакомиться, но теперь мне пора.

Она не спеша поднялась и вернулась обратно к Уилберу.

— Он утверждает, что родился весной, — сообщила Шарлотта, — может, так оно и есть. Одно несомненно: это очень неприятный тип. Фамильярный, шумный и шутит глупо. Кроме того, ты гораздо чище и воспитаннее, даже сравнивать нельзя. Я совсем чуть-чуть с ним поговорила, и он мне очень не понравился. Боюсь, что это опасный соперник — он берет размером и весом. Тем не менее с моей помощью ты его одолеешь.

— Когда ты будешь плести паутину? — спросил Уилбер.

— Сегодня ближе к вечеру, если не очень устану, — ответила Шарлотта. — Последнее время я быстро устаю. Силы уже не те, что раньше. Видимо, возраст дает себе знать.

Уилбер взглянул на Шарлотту. Она вся раздулась, и Уилберу показалось, что вид у нее какой-то вялый.

— Мне очень жаль, что ты неважно себя чувствуешь, Шарлотта, — проговорил Уилбер. — А может, сплетешь паутину, поймаешь пару мух и все наладится?

— Может быть, — рассеянно отозвалась Шарлотта. — У меня такое ощущение, будто сейчас конец длинного-предлинного дня. — Она устроилась вниз головой на потолке и задремала, оставив Уилбера в большой тревоге.

Все утро мимо Уилберова загончика шлялся народ. Десятки зевак останавливались поглазеть на него, полюбоваться на белую шелковистую кожу, хвостик колечком, сияющий доброжелательный взгляд. Потом они проходили дальше, к соседнему загончику, туда, где лежал большой поросенок. Уилбер слышал, что многие одобрительно отзывались о Дядюшкиных размерах. Он невольно прислушивался к этим замечаниям и все больше тревожился. «А тут еще Шарлотта плохо себя чувствует… — подумал он. — Вот ведь незадача».

Темплтон мирно проспал все утро, зарывшись в солому. К середине дня стало нестерпимо жарко. В полдень Зукерманы и Эраблы вернулись к Уилберову загончику. Через несколько минут явились Ферн с Эйвери. Ферн держала в руках игрушечную обезьяну и грызла сладкие орешки. Эйвери жевал засахаренное яблоко, к уху он прицепил воздушный шарик. Дети были потные и чумазые.

— Ну и жарища, а? — проговорила миссис Зукерман.

— Ужасная жарища, — отозвалась миссис Эрабл, обмахиваясь рекламным проспектом морозильника.

Один за другим все забрались в кузов и развернули пакеты с едой. Солнце шпарило вовсю. Бсть никому не хотелось.

— Когда жюри будет решать насчет Уилбера? — спросила миссис Зукерман.

— Не раньше завтрашнего дня, — ответил мистер Зукерман.

Появился Лерви с призом — ему-таки посчастливилось выиграть индейское покрывало.

— То, что надо. Покрывала нам как раз и не хватало, — сказал Эйвери.

— Вот именно. — Лерви развернул покрывало и накинул eit> на грузовик, так что концы свисали с бортов. Получилось что-то вроде палатки. В тени под покрывалом дети сразу почувствовали себя лучше. Они растянулись в кузове и уснули.

18. Вечерняя прохлада

Когда ярмарку опутали сумерки и наступила прохлада, Темплтон вылез из ящика и огляделся. Уилбер спал на соломенной подстилке. Шарлотта плела паутину. Чуткий нос Темплтона учуял множество замечательных запахов. Крысенок проголодался и хотел пить. Он решил разведать окрестности. Не сказав никому ни слова, он двинулся в путь.

— Принеси мне какое-нибудь слово, — крикнула ему вслед Шарлотта. — Я должна сегодня сделать последнюю надпись.

Крысенок что-то пробормотал себе под нос и исчез в темноте. Он не любил, когда с ним обращались, как с мальчиком на побегушках.

Вечер принес всем долгожданное облегчение после дневной жары. Чертово колесо светилось огнями. Оно совершало в небе круг за кругом и казалось вдвое больше, чем при дневном свете. Вся площадка с аттракционами была ярко освещена, потрескивали игральные автоматы, со стороны карусели неслась музыка и слышался голос лотерейщика, выкликавшего номера.

После дневного сна дети вновь чувствовали себя превосходно. Ферн встретила своего приятеля Генри Фасси, и он пригласил ее покататься на чертовом колесе. Он даже купил ей билет, так что Ферн не пришлось ничего платить. Миссис Эрабл взглянула наверх в звездное небо и увидела, что ее маленькая дочурка сидит рядом с Генри Фасси и колесо уносит их все выше и выше. Вид у Ферн был невероятно счастливый. Миссис Эрабл покачала головой.

— Боже мой, — проговорила она, — Генри Фасси, подумать только!

Темплтон старался никому не попадаться на глаза. В густой траве за коровником он нашел газетный сверток, а в нем остатки еды: бутерброд с остро пахнущей ветчиной, немножко швейцарского сыра, кусочек крутого яйца и огрызок червивого яблока. Крысенок забрался внутрь свертка и все съел. Потом он оторвал кусок газеты с каким-то словом, скатал его в шарик и пустился назад к Уилберову загончику.

Когда Темплтон вернулся со своей добычей, Шарлотта уже заканчивала паутину. В середине она оставила пустое место. В этот час людей около загончика не было, так что крысенок, паучиха и поросенок были предоставлены сами себе.

— Надеюсь, ты выбрал хорошее слово, — сказала Шарлотта. — Это будет последнее, что я напишу в своей жизни.

— Вот, глядите, — Темплтон развернул принесенную бумажку.

— Что там написано? Прочти ты, — попросила Шарлотта.

— Тут написано «Безропотный», — ответил Темплтон.

— «Безропотный»? — переспросила Шарлотта. — «Безропотный» значит две вещи: во-первых, скромный, то есть тот, кто ничего себе не требует, а во-вторых, тихий. Ну точь-в-точь Уилбер! Он такой и есть: скромный и тихий.

— Надеюсь, ты довольна, — проворчал Темплтон, — потому что я тут не собираюсь выслушивать твои «подай-принеси». Я на ярмарку развлекаться приехал, а не газеты разносить.

— Ты очень мне помог, — сказала Шарлотта. — Беги себе, если хочешь еще поглазеть на ярмарку.

Крысенок ухмыльнулся.

— Я уж себе устрою вечерок что надо. Старая овца была права: ярмарка — настоящий рай для крыс. Какая еда! Какие напитки! И спрятаться есть где, и порыскать! До свиданьица, Уилбер, безропотный ты мой! Прости-прощай, Шарлотта, старая заговорщица! После этой ночи будет что вспоминать.

С этими словами он скрылся в темноте.

Шарлотта снова взялась за работу. Уже совсем стемнело. Где-то в отдалении уже начали пускать фейерверк. Взлетали шутихи, в небе рассыпались огненные шары. Когда Эраблы и Зукерманы вместе с Лерви вернулись с ярмарочной площади, Шарлоттина паутина была уже готова. В середине было аккуратно выткано слово «безропотный». В темноте никто его не заметил. Все пришли усталые и полные впечатлений.

Ферн и Эйвери залезли в грузовик и улеглись, укрывшись индейским покрывалом. Лерви кинул Уилберу охапку свежей соломы. Мистер Эрабл потрепал поросенка по спинке.

— Нам пора домой, — сказал он, — до завтра.

Уилбер услышал шум мотора, и грузовик медленно отъехал. Если бы рядом не было Шарлотты, ему было бы тоскливо и одиноко. Но Уилберу никогда не было одиноко, если с ним была Шарлотта. Со стороны карусели по-прежнему доносилась музыка.

Прежде, чем заснуть, Уилбер завел разговор с Шарлоттой.

— Спой мне еще раз эту песенку про навоз и темноту, — попросил он.

— Сегодня не могу, — тихо сказала Шарлотта. — Я очень устала.

Уилберу показалось, что голос идет не из паутины, а откуда-то еще.

— Где ты? — спросил Уилбер. — Я тебя не вижу. Ты в паутине?

— Я тут наверху, — отозвалась Шарлотта. — Сзади, в углу.

— Почему ты не в паутине? — спросил Уилбер. — Ты же почти никогда не вылезаешь из паутины.

— А вот сегодня вылезла, — сказала Шарлотта.

Уилбер закрыл глаза. Помолчав немного, он заговорил.

— Шарлотта, ты, правда, думаешь, что Зукерман оставит меня в живых, что он не убьет меня, когда наступят холода? Ты, правда, в это веришь?

— Конечно, — ответила Шарлотта. — Ты знаменитый поросенок. Кроме того, ты в самом деле прекрасный поросенок. Завтра ты, наверное, получишь приз. О тебе узнает весь мир. Зукерман будет счастлив и горд, что он хозяин такого поросенка. Тебе нечего бояться, Уилбер, и не о чем беспокоиться. Быть может, ты будешь жить вечно, кто знает. А сейчас ложись спать.

Некоторое время стояла полная тишина. Потом раздался голос Уилбера.

— Что ты там делаешь, Шарлотта?

— Да так, кое-что, — ответила она, — чем занимаюсь обычно.

— Что-нибудь для меня? — поинтересовался Уилбер.

— Нет, — ответила Шарлотта, — на сей раз это кое-что для меня.

— Ой, а что это? — Уилберу стало ужасно любопытно.

— Утром скажу, — ответила Шарлотта. — Когда в небе появится первый солнечный луч, когда зачирикают воробьи, коровы начнут греметь привязью, прокукарекает петух и погаснут звезды, когда, шелестя шинами, по шоссе пронесутся первые автомобили, ты посмотришь наверх, и я тебе кое-что покажу. Я покажу тебе мой шедевр.

Она еще договаривала последние слова, а Уилбер уже спал. Шарлотта прислушалась к его сонному дыханию и поняла, что он крепко спит, зарывшись в солому.

Вдали от ярмарки, в доме Эраблов мужчины сидели в кухне за столом, ели консервированные персики и обсуждали события минувшего дня. Эйвери уже ушел наверх, улегся и заснул. Миссис Эрабл укутывала Ферн одеялом.

— Понравилось тебе на ярмарке? — спросила она, целуя дочь.

Ферн кивнула.

— Мне так понравилось, мама, никогда в жизни не было так здорово.

— Ну что ж, — сказала миссис Эрабл, — вот и чудесно.

19. Яичный мешочек

На следующее утро, когда в небе появился первый луч света, когда на деревьях зачирикали воробьи, когда коровы загремели железной привязью, когда прокричал петух, а по шоссе прошелестели колеса первых автомобилей, Уилбер проснулся и стал искать глазами Шарлотту. Он обнаружил ее наверху, в заднем углу под навесом. Она сидела притихшая, широко растопырив все восемь ног. Уилберу показалось, что за ночь она несколько уменьшилась. Рядом с ней прилепленный к потолку виднелся какой-то странный предмет. По виду он напоминал мешочек или кокон. Он был персикового цвета и похож на съедобную сладкую вату.

— Ты нё спишь, Шарлотта? — тихонько позвал Уилбер.

— Нет, — раздалось в ответ.

— Что это за штука там у тебя такая красивая? Ты ее сама сделал?

— Да, я ее сделала сама, — слабым голосом проговорила Шарлотта.

— Это игрушка? Ею можно поиграть?

— Поиграть? Да, пожалуй, нет. Это мой яичный мешочек, мой шедевр.

— Я не знаю, что такое шедевр, — признался Уилбер.

— Это французское слово, — объяснила Шарлотта. — Оно означает «великое произведение». Этот яичный мешочек — мое великое произведение, самое прекрасное, что я когда-либо создала.

— А что в этом мешочке? — спросил Уилбер. — Яйца?

— Пятьсот четырнадцать штук, — отвечала Шарлотта.

— Пятьсот четырнадцать? — изумился Уилбер. — Правда?

— Чистая правда. Я их пересчитала. Я начала пересчитывать, ну и досчитала до конца, так, чтоб голову чем-нибудь занять.

— Ужасно красивый мешочек, — голос Уилбера просто звенел от счастья, как будто яичный мешок был его собственным творением.

— Да, хорошенький, — ответила Шарлотта, поглаживая мешочек двумя передними лапками. — По крайней мере, прочный, это я гарантирую. Я его изготовила из самого плотного материала. Кроме того, он водонепроницаемый. Так что яйцам будет тепло и сухо.

— Шарлотта, — мечтательно, проговорил Уилбер, — так что же, у тебя будет пятьсот четырнадцать детей?

— Если все будет в порядке, то да. Но они появятся не раньше следующей весны, — в Шарлоттином голосе Уилберу послышалась печаль.

— Почему ты такая грустная? Я думал, ты рада.

— Не обращай внимания, — ответила Шарлотта. — Просто я уже не та, что прежде. Пожалуй, я грущу оттого, что никогда не увижу своих детей.

— Почему это ты не увидишь своих детей? Обязательно увидишь. Мы все их увидим. Представляешь, как будет здорово, когда наступит весна и по всему амбару разбегутся пятьсот четырнадцать паучат. У гусыни появятся новые гусята, у овец — новые ягнята…

— Может, и так, — тихо промолвила Шарлотта. — И все-таки у меня такое предчувствие, что не суждено мне увидеть плоды моих вчерашних трудов. Я совсем скверно себя чувствую. Уж если говорить правду, судя по всему, я скоро угасну.

Уилбер не понял, что значит «угасну», и хотя ему не хотелось надоедать Шарлотте вопросами, но он был так встревожен, что не мог не спросить:

— Что такое «угасну»?

— Ну, это значит, что близится мой конец, возраст дает себя знать. Я ведь не молода, Уилбер. Но мне бы не хотелось, чтобы ты из-за меня беспокоился. Сегодня у тебя важный день. Посмотри-ка на паутину, правда же, сейчас, в капельках росы, она видна особенно хорошо?

Никогда Шарлоттина паутина не была так прекрасна, как в это утро. Каждое вололоконце было усыпано блестящими капельками росы, каждое отчетливо проступало в лучах восходящего солнца. Узор был продуман и выполнен с безупречной точностью. Через час-другой нахлынет толпа посетителей, все будут восхищенно читать надпись, глазеть на Уилбера и дивиться чуду.

Пока Уилбер разглядывал паутину, откуда ни возьмись показались усы, а вслед за ними вылезла остренькая мордочка. С трудом переставляя лапки, Темплтон пересек загончик и рухнул в углу.

— Вот я и дома, — просипел он. — Ну и ночка!

Крысенок весь раздулся и казался вдвое больше обычного. Его огромный набитый живот был похож на банку с вареньем.

— Ну и ночка! — вновь проговорил он хриплым голосом. — Вот уж пир так пир. Я бы даже сказал обжираловка! Я, наверное, штук тридцать чужих завтраков доел. В жизни не видел столько еды, да чтоб еще как следует полежало на жаре, настоялось как надо. Да, друзья мои, это было великолепно, ничего не скажешь.

— Как тебе не стыдно! — с отвращением проговорила Шарлотта. — Вот живот заболит, будешь знать. Впрочем, так тебе и надо.

— Можешь не беспокоиться о моем желудке, — огрызнулся Темплтон. — Он что хочешь переварит. Между прочим, я принес вам скверные вести. Когда я проходил мимо соседнего загона, ну там, где тот поросенок, что зовет себя Дядюшкой, я заметил на Загородке голубую табличку. Значит, он выиграл первый приз. Боюсь, что ты проиграл, Уилбер. Можешь не суетиться — никто тебе не собирается вешать на шею медаль. Не удивлюсь, если Зукерман изменит свое решение. Вот, погоди, захочется ему свежей свининки, копченого окорока да хрустящего бекона. Тут-то он к тебе, мой дружок, с ножом и придет!

— Замолчи, Темплтон! — оборвал его голос Шарлотты. — Живот себе набил чуть не до ушей, раздался весь и несешь невесть что. Не обращай внимания, Уилбер!

Уилбер старался не думать о том, что сказал Темплтон. Он решил перевести разговор на другую тему.

— Если бы ты так не одурел от еды, Темплтон, — заговорил он, — ты бы заметил, что Шарлотта сделал яичный мешок. Она скоро станет матерью. Если хочешь знать, в этом маленьком розовом мешочке пятьсот четырнадцать яиц.

— Да? — переспросил крысенок, недоверчиво поглядывая на яичный мешок.

— Да, так оно и есть, — вздохнув, подтвердила Шарлотта.

— Поздравляю, — пробормотал Темплтон. — Да, ну и ночка выдалась, ничего не скажешь. — Он закрыл глаза, зарылся в солому и погрузился в глубокий сон. Уилбер с Шарлоттой были очень рады, что хоть ненадолго от него отделались.

В девять часов утра грузовик мистера Эрабла въехал на ярмарку и остановился у Уилберова загончика. Все пассажиры вылезли.

— Смотрите! — закричала Ферн. — Смотрите на Шарлоттину паутину! Смотрите, что там написано!

Дети и взрослые стояли, держась за руки, и разглядывали надпись.

— Безропотный! — произнес мистер Зукерман. — Ну в самую точку, это наш Уилбер и есть.

Все были вне себя от радости, оттого что опять повторилось чудо с паутиной. Уилбер с любовью вглядывался в родные лица. Он был сама безропотность и доброта. Ферн подмигнула Шарлотте. Лерви без промедления взялся за работу. Он вылили в кормушку ведро теплого пойла, и пока Уилбер завтракал, Лерви слегка почесывал его гладкой палочкой.

— Ой, глядите! — закричал Эйвери. — Посмотрите-ка сюда! — Он показал на голубую табличку на Дядюшкином загончике. — Первый приз уже присужден.

Зукерманы и Эраблы замерли, не сводя глаз с голубой таблички, миссис Зукерман заплакала. Никто не проронил ни слова. Все, не отрываясь, глядели на табличку. Потом перевели глаза на Дядюшку. Потом снова на табличку. Лерви вытащил огромный носовой платок и громогласно высморкался — так громко, Что услышали даже конюхи на конюшне.

— Дайте мне, пожалуйста, немножко денег, — попросила Ферн. — Я хочу покататься на аттракционах.

— Никуда ты не пойдешь! — отрезала мать. Ферн заплакала.

— Что это тут все разнюнились? — заговорил мистер Зукерман. — Давайте-ка за работу! Эдит, ну-ка принеси пахту!

Миссис Зукерман терла платком глаза. Она пошла к грузовику и принесла здоровенный жбан с пахтой.

— Пора принимать ванну! — весело провозгласил мистер Зукерман. С этими словами он перелез в Уилберов загончик, за ним последовала миссис Зукерман и Эйвери. Эйвери понемножку лили пахту Уилберу на голову и на спину, пахта стекала по щекам и бокам, а мистер и миссис Зукерман терли Уилберову щетинистую спинку. Те, кто шел мимо, останавливались посмотреть на это зрелище. Вскоре собралась целая толпа. Уилбер стал изумительно белым и гладким. Утреннее солнышко просвечивало сквозь его розовые уши.

— Может, этот поросенок и не такой здоровенный, как тот, что в соседнем загоне, — заметил кто-то из толпы, — зато он почище будет. Мне это нравится.

— Мне гоже, — сказал другой.

— И к тому же он безропотный, — сказала: какая-то женщина, прочитав надпись в паутине.

Всякий, кто подходил к загончику, говорил об Уилбере добрые слова. Все восхищались паутиной. Шарлотту, разумеется, никто не замечал.

Внезапно из громкоговорителя раздался голос:

— Мистера Хоумера Зукермана просят доставить его знаменитого поросенка к столику жюри, который расположен перед главной трибуной. Через двадцать минуту там состоится вручение специального приза. Приглашаются все желающие. Мистер Зукерман, просим вас посадить поросенка в ящик и срочно явиться с ним к столику жюри.

Целую минуту после объявления Эраблы и Зукерманы стояли как вкопанные, не в силах произнести ни слова. Потом Эйвери схватил горсть соломы, подбросил ее высоко в воздух и издал громкий вопль.

Солома разлетелась, как конфеты, и застряла у Ферн в волосах. Мистер Зукерман заключил в объятия миссис Зукерман, мистер Эрабл поцеловал миссис Эрабл. Эйвери поцеловал Уилбера. Лерви пожимал всем руки. Эйвери обнял Ферн. Миссис Эрабл обняла миссис Зукерман.

А в это время наверху под потолком в темном углу, скрючившись, сидела Шарлотта, обхватив передними лапками яичный мешок. Сердце ее едва билось, она как-то вдруг постарела и ослабла, но зато она твердо знала: жизнь Уилбера вне опасности. На душе у нее было спокойно и радостно.

— Скорее, скорее, — закричал мистер Зукерман. — Лерви, давай помогай мне засунуть его в ящик.

— Дайте мне, пожалуйста, денег, — попросила Ферн.

— Да подожди ты, видишь, тут не до тебя, — отмахнулась миссис Эрабл.

— Сунуть пустой жбан из-под пахты обратно в грузовик, — скомандовал мистер Эрабл. Эйвери схватил жбан и помчался к грузовику.

— Я не очень растрепалась? — забеспокоилась миссис Зукерман.

— Все отлично! — торопливо отозвался мистер Зукерман. С помощью Лерви он установил ящик прямо перед Уилбером.

— Ты даже не взглянул на мою прическу, — обиженно сказала миссис Зукерман.

— Ты прекрасно выглядишь, Эдит, — вмешалась миссис Эрабл. — Не волнуйся.

От всей этой суматохи проснулся спавший в соломе Темплтон. Он не успел толком разобраться, что происходит, но когда увидел, что мужчины запихивают Уилбера в ящик, то решил последовать за ним. Он улучил момент и никем не замеченный юркнул в ящик и спрятался в соломе, рассыпанной по дну.

— Готово, ребята! — крикнул мистер Зукерман. — раз-два взяли!

Вместе с мистером Эраблом, Лерви и Эйвери они подняли ящик и сначала взгромоздили его на ограду загончика, а оттуда перегрузили в грузовик. Ферн запрыгнула в кузов и уселась на ящик. В волосах у нее все еще торчала солома, а лицо было возбужденное и прехорошенькое. Мистер Эрабл завел мотор. Все влезли в грузовик и покатили к судейской будке перед главной трибуной.

Когда они проезжали мимо чертова колеса, Ферн высоко задрала голову. Ей так хотелось быть в самой верхней кабинке и чтобы рядом сидел Генри Фасси.

20. Час торжества

— Экстренное сообщение! — торжественно объявил голос из громкоговорителя. — Организаторы ярмарки имеют честь представить вам мистера Хоумера Зукермана и его знаменитого поросенка. Грузовик, в котором находится его замечательное животное, в настоящий момент приближается к площадке в центре ярмарки. Убедительная просьба расступиться и дать грузовику возможность проехать! Через несколько секунд поросенка снимут с грузовика и поместят на помост перед главной трибуной, где состоится вручение специального приза. Убедительная просьба посторониться и дать грузовику дорогу. Спасибо за внимание.

Услышав объявление, Уилбер весь задрожал. От счастья у него закружилась голова. Грузовик на малой скорости подкатил к главной трибуне. Вокруг собралась толпа, так что мистер Эрабл ехал очень осторожно, чтобы никого не задеть. Наконец он добрался до судейской трибуны. Эйвери выпрыгнул и опустил задний борт.

— Я боюсь до смерти, — прошептала миссис Зукерман. — Тут сотни людей, и все на нас смотрят.

— Не волнуйся, все просто замечательно, — успокоила ее миссис Эрабл.

— Пожалуйста, сгружайте поросенка! — раздалось из громкоговорителя.

— Ну, ребята, все вместе — взялись, — скомандовал мистер Зукерман. Несколько мужчин из толпы вызвались помочь. Самым активным помощником оказался Эйвери.

— Эйвери, заправь рубашку в штаны! — крикнула миссис Зукерман. — И подтяни ремень! Штаны потеряешь!

— Я же занят, не видишь что ли? — недовольно буркнул Эйвери.

— Ой, смотрите, вон Генри! — закричала Ферн, показывая пальцем.

— Не кричи, Ферн, — строго сказала мать, — и не показывай пальцем.

— Ну, пожалуйста, дайте мне денег, — попросила Ферн. — Генри опять пригласил меня покататься на чертовом колесе. У него, наверное, уже денег нет, все потратил.

Миссис Эрабл открыла сумочку.

— Вот, возьми, — сказала она, — тут сорок центов. Только, пожалуйста, не пропадай. Встречаемся на обычном месте около загончика, приди поскорее.

Ферн кинулась на поиски Генри, ловко пробираясь сквозь толпу.

— Сейчас Зукерман выпустит поросенка из ящика, — объявили из репродуктора. — Ждите наших следующих сообщений!

Темплтон съежился и поглубже зарылся в солому на дне ящика.

— Какой идиотизм! — бормотал он. — Столько шуму из ничего!

Над Уилберовым загончиком безмолвная и одинокая сидела Шарлотта. Двумя передними лапками она обхватила яичный мешок. Она слышала все, что доносилось из громкоговорителя, и это придавало ей мужества. Настал час ее торжества.

Толпа приветствовала Уилбера аплодисментами и радостными криками. Мистер Зукерман снял шляпу и раскланялся. Лерви вытащил из кармана огромный носовой платок и вытер потную шею. Эйвери уселся прямо в грязь рядом с Уилбером и с важным видом стал его деловито поглаживать. Миссис Зукерман и миссис Эрабл стояли на подножке грузовика.

— Дамы и господа! — заговорил голос из репродуктора, — разрешите представить вам выдающегося поросенка мистера Хоумера Зукермана. Весть об этом уникальном животном достигла самых отдаленных уголков и привлекла множество достойнейших гостей в наш славный штат. Многие из вас помнят тот незабываемый летний день, когда в амбаре мистера Зукермана в паутине таинственным образом появилась надпись, которая и возвестила всем и каждому о том, что этот поросенок совершенно необыкновенной. Это чудо так и не удалось объяснить, хотя в свинарнике мистера Зукермана побывало немало ученых мужей в надежде найти разгадку этого удивительного явления. Последние выводы утверждают, что мы просто-напросто имеем дело со сверхъестественными силами и потому должны испытывать чувство гордости и признательности. Дамы и господа, разрешите мне закончить словами из паутины: «Ну и поросенок!»

Уилбер покраснел. Он стоял, не шевелясь, и старался выглядеть как можно лучше.

— Этот великолепный поросенок, — продолжал голос, усиленный репродуктором, — воистину красавец. Дамы и господа, взгляните на него! Обратите внимание, какой он гладкий и белый, посмотрите, какая щетина — ни единого пятнышка, какое здоровое розовое сияние исходит от ушей и рыльца!

— Это все пахта, — шепнула миссис Эрабл миссис Зукерман.

— Посмотрите, как он весь лучится! Вспомните тот день, когда слово «сияющий» ясно проступило в паутине. Откуда могла появиться эта таинственная надпись? Не паук же ее соткал в самом деле, тут не может быть сомнений. Пауки ловко плетут паутину, но излишне говорить, что писать пауки не умеют.

— Конечно, не умеют, куда им, — пробормотала себе под нос Шарлотта.

— Дамы и господа! — продолжал голос из репродуктора. — Не хочу долее занимать ваше внимание. От имени устроителей ярмарки имею честь вручить специальный приз в размере двадцати пяти долларов мистеру Зукерману. Ему также вручается бронзовая медаль тонкой работы с соответствующей надписью в Знак нашей искренней благодарности за ту роль, которую сыграл этот поросенок — сияющий и безропотный красавец-поросенок — в привлечении столь большого числа посетителей на нашу замечательную окружную ярмарку.

В продолжение всей длинной хвалебной речи Уилбер чувствовал, что голова у него кружится все сильнее. Когда раздался новый взрыв аплодисментов и радостные выкрики, он внезапно потерял сознание. Ноги его подкосились, в голосе стало пусто, и он рухнул на землю без чувств.

— В чем дело? Зукерман, что там у вас происходит? — вопрошал громкоговоритель. — Что стряслось г вашим поросенком?

Эйвери присел около Уилберовой головы и стал его поглаживать. Тут же суетился мистер Зукерман, обмахивая Уилбера своей шляпой.

— Все в порядке! — крикнул мистер Зукерман. — С ним иногда так бывает — просто он очень скромный и не выносит похвал.

— Послушайте, но мы же не можем вручить приз мертвому поросенку, — сказал репродуктор. — Такого никогда еще не бывало.

— Он не мертвый! — завопил Зукерман. — Он просто в обмороке. Это он от смущения. Лерви, сбегай, принеси воды!

Лерви спрыгнул с судейской площади и исчез.

В этот момент Темплтон высунул голову из соломы. Совсем рядом с собой он увидел кончик Уилберова хвостика. Темплтон ухмыльнулся. «Это по моей части», — хохотнул он. Он ухватил хвостик зубами и впился в него изо всех сил. От боли Уилбер пришел в себя. В следующее мгновение он вскочил на ноги.

— Ой-ой-ой! — закричал он.

— Ура! — взревела толпа. — Он очнулся! Поросенок очнулся! Молодец Зукерман! Ну и поросенок! — Толпа ликовала. Больше всех был счастлив сам Зукерман. Он с облегчением вздохнул. Темплтона никто не заметил. Он отлично сделал свое дело.

Член жюри с призами в руках поднялся на трибуну. Он вручил мистеру Зукерману две десятидолларовых бумажки и одну пятидолларовую. Потом он надел Уилберу на шею медаль. Потом пожал руку мистеру Зукерману, а Уилбер стоял и краснел. Эйвери тоже протянул руку, и судья пожал ее. Толпа приветствовала их радостными криками. Фотограф сфотографировал Уилбера.

Радость переполняла и Зукерманов, и Эраблов. Для мистера Зукермана это был один из прекраснейших моментов его жизни. Ведь так приятно, когда тебе вручают приз на глазах у целой толпы.

Уилбера уже запихивали обратно в ящик, как вдруг появился Лерви. С ведром воды в руках он прорывался сквозь толпу. Вид у него был безумный. Не мешкая ни секунды, он поднял ведро и рванулся к Уилберу, намереваясь окатить его. От волнения он промахнулся и обдал холодной водой мистера Зукермана и Эйвери. Вода текла с них ручьями.

— Боже милостивый! — завопил насквозь промокший мистер Зукерман. — Спятил ты, что ли, Лерви? Не видишь, где я, а где поросенок?

— Вы же велели принести воды, — миролюбиво ответил Лерви.

— Но ведь не для того же, чтоб душ принимать! — возразил мистер Зукерман.

Толпа умирала от хохота. В конце концов рассмеялся и мистер Зукерман. Эйвери, разумеется, пришел в полный восторг и принялся кривляться и гримасничать. Он изображал, что моется под душем, корчил рожи, приплясывал и делал вид, будто намыливает под мышками. Потом он стал вытираться воображаемым полотенцем.

— Эйвери, прекрати сейчас же! Сию минуту перестань паясничать! — кричала мать.

Толпа с удовольствием глазела на Эйвери, который не слышал ничего, кроме аплодисментов. Ему представлялось, будто он клоун на арене, а вокруг — переполненные трибуны и все взоры прикованы к нему. Вдруг Эйвери заметил, что в ведре еще оставалось на донышке воды. Он схватил ведро, поднял его высоко в воздух и, кривляясь, опрокинул его на себя. Дети на трибунах взвыли от восторга.

Наконец, все стало стихать. Уилбера взгромоздили в кузов. Мать увела Эйвери с площадки и усадила его в грузовик сохнуть. Мистер Эрабл сел за руль, и грузовик медленно двинулся задним ходом к загончику. На сиденье блестело пятно от мокрых штанов Эйвери.

21. Последний день

Шарлотта с Уилбером остались вдвоем. Взрослые отправились на поиски Ферн. Темплтон спал. Уилбер прилег отдохнуть от пережитых волнений. Медаль все еще висела у него на шее: если скосить глаза, он даже мог ее разглядеть.

— Шарлотта, — позвал Уилбер через некоторое время, — ты чего примолкла?

— Да так, люблю спокойно посидеть. Я вообще никогда не отличалась болтливостью.

— Да, но сегодня ты какая-то особенно тихая. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Пожалуй, я немного устала. Но вообще мне хорошо и спокойно. Твой успех сегодня утром на ярмарке — это ведь отчасти и мой успех. Теперь ты можешь уверенно смотреть в будущее: твоей жизни ничто не угрожает, опасность миновала. Никто не причинит тебе иреда. Дни будут становиться все короче, начнутся холода. С деревьев опадут листья. Наступит Рождество и придет снежная зима. Ты увидишь, как красиво вокруг, когда все замерзает, потому что Зукерман теперь дорожит тобой и никогда не сделает тебе ничего дурного. Никогда. Потом зима кончится, дни снова станут длиннее, в пруду на пастбище растает лед. Снова прилетят и запоют птицы, проснутся лягушки, надует теплый ветер. И все это ты увидишь, Уилбер, и услышишь все эти звуки и почуешь запахи — мир вокруг тебя будет прекрасен, и каждый чудесный летний день принесет тебе радость…

Шарлотта умолкла. По Уилберову рыльцу покатилась слеза.

— Ах, Шарлотта, — проговорил он, — подумать только, что когда я впервые встретил тебя, я думал, что ты жестокая и кровожадная!

Уилбер замолчал, весь во власти охвативших его чувств. Потом он справился с собой и снова заговорил.

— Почему ты все это сделала для меня? — спросил он. — Я этого не заслуживаю. Я-то совсем ничего для тебя не сделал.

— Ты же мой друг, — ответила Шарлотта. — Для меня это важнее всего на свете. Я ткала для тебя паутину, потому что я тебя люблю. Что есть жизнь в конце концов? Мы рождаемся, сколько-то себе живем, а потом умираем. В паучьей жизни мало радости: все время думаешь, как бы кого заманить в ловушку, да мух ешь. Помогая тебе, я, наверное, старалась сделать свою жизнь более возвышенной. Я уверена: у каждого должно быть что-то такое в жизни.

— Знаешь, — сказал Уилбер, — я не мастер красиво говорить. У меня нет такого дара красноречия, как у тебя. Но ты спасла меня, и я с радостью отдам за тебя жизнь, Шарлотта, честное слово.

— Я верю тебе. И я очень благодарна тебе за твои добрые чувства.

— Шарлотта, сегодня мы все поедем домой. Ярмарка уже почти кончилась. Правда, здорово будет снова вернуться в наш амбар к овцам и гусям? Тебе хочется домой?

Шарлотта немного помолчала. Потом она заговорила, но так тихо, что Уилбер едва мог ее расслышать.

— Я не поеду обратно в амбар, — произнесла она.

Уилбер вскочил на ноги.

— Не поедешь? — воскликнул он. — Что ты такое говоришь, Шарлотта?

— Пришел мой конец, — проговорила Шарлотта. — Через день-другой я умру. У меня уже нет сил сползти вниз и перебраться в ящик. Я даже не уверена, что той нити, что осталась в прядильниках, мне хватит, чтобы спуститься вниз на землю.

Услышав эти слова, Уилбер, вне себя от горя, бросился наземь. Его тело сотрясали рыдания. Он скорбно вздыхал и хрюкал.

— Шарлотта! — простонал он. — Шарлотта, мой верный друг!

— Ну-ну, будет, — сказала паучиха, — не надо устраивать сцен. Успокойся, Уилбер. Перестань метаться!

— Но я не перенесу этого, — вопил Уилбер. — Я не брошу тебя умирать здесь в одиночестве. Если ты не едешь домой, то я не поеду тоже.

— Не говори глупостей, — возразила Шарлотта. — Ты не можешь остаться здесь. Зукерман, Лерви, Джон Эрабл и все остальные вернуться с минуты на минуту. Они запихнут тебя в ящик, и ты, как миленький, отправишься домой. Кроме того, тебе нет никакого смысла оставаться. Тут никто тебя не накормит. Ярмарка скоро опустеет, здесь не будет ни души.

Уилбер совершенно потерял голову. Он кругами носился по загончику. Внезапно он задумался: он вспомнил о яичном мешке и о пятистах четырнадцати паучатах, которые должны появиться на свет весной. Если Шарлотта не может вернуться домой в амбар, он должен, по крайней мере, забрать ее детей.

Уилбер подбежал к загородке. Он встал на задние ноги, передними оперся о верхнюю перекладину и огляделся. Издалека приближались Эраблы и Зукерманы. Уилбер понял, что необходимо действовать быстро.

— Где Темплтон? — спросил он.

— Он спит там в углу, в соломе, — сказала Шарлотта.

Уилбер кинулся туда. Крепким пятачком он подцепил крысенка и подбросил его в воздух.

— Темплтон! — крикнул Уилбер. — Слушай меня!

Сначала у крысенка был сонный вид, но в следующую минуту он злобно уставился на Уилбера, который посмел его разбудить.

— Что за дурацкие шутки, — проворчал он. — Нельзя уж и вздремнуть спокойно, и непременно придет какой-нибудь хам и подбросит тебя в воздух.

— Слушай меня! — закричал Уилбер. — Шарлотта тяжело больна. Ей осталось жить совсем недолго. Ей очень плохо, и она не может ехать с нами домой. Я обязательно должен забрать с собой ее яичный мешок. Но мне его не достать, я ведь не умею лазать. Только ты мог бы до него добраться. Нельзя терять ни секунды. Люди идут сюда, они вот-вот будут здесь. Темплтон, пожалуйста, прошу тебя залезь наверх и достань оттуда яичный мешок.

Крысенок зевнул. Потом расправил усы. Потом поднял голову и посмотрел на яичный мешок.

— Ну что? — неприязненно проговорил он. — Опять старина Темплтон должен всех выручать? Темплтон, сделай то, Темплтон, сделай се, Темплтон, сбегай на помойку, принеси обрывок журнала, Темплтон, одолжи мне кусочек веревки, мне надо сплести паутину.

— Ну, скорее же! — молил Уилбер. — Темплтон, ну пожалуйста, скорее!

— Ага, теперь ты говоришь «Темплтон, поскорее», да? Хо-хо-хо! А что мне будет за все эти услуги, хотелось бы знать? Никто Темплтону слова доброго не скажет. Только и слышишь, что оскорбления да шуточки, да язвительные замечания. А доброго слова не дождешься.

— Темплтон, — в голосе Уилбера звучало отчаянье, — если ты сейчас не замолчишь и не начнешь действовать, все пропало. Это разобьет мне сердце, и я умру. Ну, пожалуйста, залезь наверх!

Темплтон лениво разлегся на соломе. Он заложил передние лапки за голову, а задние закинул одну на другую. Всем своим видом он давал понять, что решительно не намерен себя утруждать.

— «Это разобьет мне сердце», — передразнил он. — Ах, как трогательно! Боже ты мой! Я заметил, что чуть только у тебя какие-то сложности, так ты всегда ко мне бежишь. Но что-то я не припомню, чтоб у кого-нибудь сердце разрывалось из-за меня. Куда там! Кого интересует какой-то там старина Темплтон!

— Поднимайся! — заорал на него Уилбер. — Ты ведешь себя, как избалованный мальчишка!

Темплтон ухмыльнулся и продолжал лежать.

— Кто без конца бегал на помойку? — вопрошал он. — Как же, конечно, старина Темплтон. Кто спас Шарлотте жизнь, шуганув сынка Эраблов с помощью тухлого гусиного яйца? Разрази меня гром, это был старина Темплтон! Кто укусил тебя за хвост и привел в чувство, когда ты сегодня утром хлопнулся в обморок при всем честном народе? Опять старина Темплтон. А тебе не приходило в голову, что меня уже тошнит от всех этих поручений и одолжений? Кто я такой по-твоему? Крысенок на побегушках?

Уилбер чувствовал, что теряет последнюю надежду. Люди были уже близко. А Темплтон отказывался ему помочь. Внезапно его осенило: Темплтон же любит поесть!

— Темплтон, я даю тебе клятву: только достань Шарлоттин яичный мешок, и я всегда буду пускать тебя первым в мое корытце, когда Лерви будет приносить мне еду. Ты будешь выбирать себе оттуда, все что захочешь, и пока ты не наешься, я даже не притронусь к кормушке.

Крысенок приподнялся.

— Честно? — спросил он.

— Слово даю! — Вот тебе истинный крест.

— Что ж, идет, — решил крысенок.

Он подошел к стене и стал карабкаться. Живот у него все еще был раздут после вчерашнего обжорства. Со стонами и причитаниями он медленно подбирался к потолку. Он лез и лез, пока не добрался до яичного мешка. Шарлотта двигалась ему навстречу. Она была уже при смерти, но из последних сил старалась подползти поближе. Темплтон оскалил безобразные длинные зубы и начал перекусывать нити, которыми мешок крепился к потолку. Уилбер смотрел за ними снизу.

— Пожалуйста, будь крайне осторожен, — повторял он. — Все яйца должны остаться целы.

— Эта фтука жалепила мне весь рот, — ныл Темплтон. — Невкушная — ужаш, на конфету шовшем не похоже.

И все-таки Темплтон делал свое дело. Ему удалось срезать мешок на весу, не повредив его, и спуститься с ним вниз. Он положил его перед Уилбером. Уилбер вздохнул с огромным облегчением.

— Спасибо тебе, Темплтон, — произнес он. — Я никогда в жизни этого не забуду.

— Я тоже, — отозвался крысенок, ковыряя в зубах. — Я как будто моток ниток съел. Все, пора домой!

Темплтон залез в ящик и зарылся в солому. Он спрятался как раз вовремя. В тот же момент появились Лерви, Джон Эрабл и мистер Зукерман. А вслед за ними миссис Эрабл, миссис Зукерман, Эйвери и Ферн. Уилбер уже придумал, как доставить до дому яичный мешок. Был всего один способ: он осторожно положил маленький комочек в рот и прижал его кончиком языка. Он помнил Шарлоттины слова, что яичный мешок крепкий и не боится воды. Уилбер почувствовал странный привкус, и рот у него сразу наполнился слюной. Кроме того, Уилбер, разумеется, не мог произнести ни звука. Когда его запихивали в ящик, он взглянул наверх на Шарлотту и подмигнул ей. Шарлотта догадалась, что Уилбер, как сумел, попрощался с ней. И еще она поняла, что ее дети в безопасности.

— До свиданья! — прошептала она. Потом собрала последние силы, подняла одну из передних ножек и помахала Уилберу.

Больше она ни разу не пошевелилась. На следующий день, когда разбирали чертово колесо, беговых лошадей грузили в прицепы, а ярмарочные артисты складывали пожитки и разъезжались кто куда, Шарлотты не стало. Вскоре ярмарка совсем обезлюдела. Павильоны и киоски опустели. Повсюду валялись бутылки и мусор. Из сотен людей, побывавших на ярмарке, ни один не узнал, что большая серая паучиха сыграла самую главную роль в ярмарочных событиях. Никого не было рядом, когда она умерла.

22. Теплый ветер

И вот Уилбер вернулся домой в амбар к своей любимой навозной куче. Это было не совсем обычное возвращение: на шее у него висела медаль, а во рту он держал мешочек с паучиными яйцами. «Как же хорошо дома», — подумал Уилбер, укладывая пятьсот четырнадцать неродившихся Шарлоттиных детей в безопасное место. В амбаре стоял чудесный запах. Уилберовы друзья — овцы и гуси — радовались его приезду.

Гуси шумно его приветствовали.

— Поздра-поздра-поздравляем! — кричали они. — Ты молодец! Потрудился на славу!

Мистер Зукерман снял с Уилберовой шеи медаль и повесил ее на гвоздь над загончиком, чтобы посетителям было хорошо ее видно. Да и сам Уилбер тоже мог в любой момент на нее полюбоваться.

Ему хорошо жилось в эти дни. Он еще больше вырос и уже не боялся, что его убьют. Он знал, что мистер Зукерман не расстанется с ним до конца его дней. Уилбер часто вспоминал Шарлотту. В дверном проеме еще висели клочья старой паутины. Всякий день Уилбер бросал взгляд на длинные серые нити, и комок подкатывал у него к горлу. Ни у кого никогда не было такого друга — такого любящего, такого преданного, такого изобретательного.

Осенние дни становились все короче. Лерви принес с огорода урожай кабачков и тыкв и сложил их в кучу на полу в амбаре, чтобы в холодные ночи их не побило морозом. Листья кленов и берез окрасились в яркие тона. Они дрожали на ветру и падали на землю один за другим. На пастбище, где росли дикие яблони, Земля была густо усыпана мелкими красными яблоками. Их грызли овцы и клевали гуси, к ним принюхивались лисицы, приходившие по ночам. Незадолго до Рождества выпал снег. Он засыпал дом, амбар, поле и лес. Уилбер никогда раньше не видел снега. Когда наступило утро, он вышел и стал просто так для забавы разгребать во дворе сугробы. Ферн и Эйвери притащили санки. Они покатились вниз по дорожке к лугу и прямо на замерший пруд.

— Больше всего на свете люблю кататься на санках, — сказал Эйвери.

— А я больше всего на свете люблю кататься на чертовом колесе с Генри, и чтоб колесо остановилось, когда мы на самом верху, а Генри раскачивал бы кабинку и чтоб вокруг все было видно далеко-далеко.

— Господи, неужели ты до сих пор вспоминаешь это дурацкое чертово колесо? — презрительно сказал Эйвери. — Ярмарка же кончилась сто лет назад.

— Я все время об этом вспоминаю, — проговорила Ферн, вытряхивая из уха снег.

После Рождества температура упала до десяти градусов мороза. Стало совсем холодно. Пастбище обледенело, и ветры продували его со всех сторон. Коров теперь почти все время держали взаперти. Иногда, если утро выдавалось солнечное, их впускали наружу, и они жались к куче соломы за амбаром, прячась от ветра. Бели им хотелось пить, они ели снег. Утки бродили по двору словно мальчишки, что шляются вокруг лавочки, где торгуют мороженым и газированной водой. Чтобы им было повеселее, мистер Зукерман бросал им кукурузные зерна и турнепс.

— Спасибо болыыое-болыпое-болыиое, — неизменно тараторили гуси при виде еды.

С приходом зимы Темплтон переселился в тепло. В его норе, которую он вырыл под Уилберовой кормушкой, стало холодно, и он соорудил себе уютное гнездо в амбаре за ларями, где хранилось зерно. Он обложил свое новое жилище грязными газетными обрывками и тряпками, а если ему случалось найти какую-нибудь интересную штуковину, он тащил ее к себе и прятал. Он по-прежнему трижды в день наведывался к Уилберу, всякий раз точно поспевая к столу. Уилбер остался верен данному слову. Он пускал Темплтона вперед себя и не начинал есть сам, пока крысенок не наестся до отвалу. От обжорства Темплтон постепенно вырос в такую огромную толстую крысу, каких и свет не видывал. Он стал громадный, размером просто-таки с целого сурка.

Как-то раз старая овца решила поговорить с Темплтоном о его весе.

— Если будешь есть поменьше, дольше проживешь, — сказала она.

— А кому нужна эта вечная жизнь? — огрызнулся Темплтон. — У меня натура такая: люблю поесть. Просто сказать не могу, какое я получаю наслаждение, когда удается попировать вдоволь. — Он похлопал себя по животу, ухмыльнулся, полез наверх и там улегся.

Всю зиму Уилбер заботился о Шарлоттином яичном мешке, как будто это было его собственное потомство. Он вырыл для мешка ямку в навозной куче поближе к забору. В холодные ночи он специально ложился так, чтобы согревать мешок своим дыханьем. Для Уилбера в целом свете не было ничего дороже этого маленького шарика, все остальное просто не имело значения. Он терпеливо ждал конца зимы, когда должны были появиться маленькие паучата. Когда живешь в ожидании какого-нибудь события или высиживаешь детенышей, жизнь наполняется покоем и смыслом. В конце концов зима кончилась.

— Я сегодня слышала лягушек, — объявила овца в один прекрасный вечер. — Прислушайтесь, сейчас их снова слышно.

Уилбер встал и навострил уши. Со стороны пруда неслись нестройные звуки многоголосого лягушачьего хора.

— Весна, — задумчиво произнесла старая овца. — Вот и снова весна пришла. — Когда она повернулась уходить, Уилбер увидел рядом с ней крохотного ягненка. Ему было всего несколько часов от роду.

Снег таял, и ручейки разбегались во все стороны. Канавы заполнились водой, она неслась шумными пузырящимися потоками. Прилетел воробей с полосатой грудкой и запел свою песню. Стало больше света, солнце всходило все раньше и раньше. В овчарне что ни день появлялся новый ягненок. Гусыня высиживала девять яиц. Казалось, небосвод стал просторнее и выше, задул теплый ветер. Он сорвал последние нити, оставшиеся от Шарлоттиной паутины, и они улетели Бог весть куда.

Как-то раз, ясным солнечным утром, Уилбер стоял и присматривал за своим драгоценным мешком. Мысли его витали далеко. Он все стоял, как вдруг услышал какое-то шевеление. Он подошел поближе и пригляделся. Из мешка выполз крохотный паучок. Он был размером с песчинку, не больше булавочной головки. Тельце у него было серое, с черной полоской на животике. Ножки серые с коричневыми подпалинами. Он был как две капли воды похож на Шарлотту.

Когда Уилбер его увидел, он задрожал с головы до ног. Паучок помахал ему. Уилбер пригляделся повнимательнее. Вот еще два паучонка выползли и помахали лапкой. Они ползали кругами по мешку, осматривая мир, открывшийся их взору. Выползли еще три паучка. И еще восемь. И еще десять. Шарлоттино потомство наконец появилось на свет.

У Уилбера часто забилось сердце. Он пронзительно мавизжал. Потом стал носиться кругами, разбрасывая ногами навоз во все стороны. Потом подпрыгнул и перекувырнулся в воздухе. Потом встал на задние ноги и так замер, стоя перед Шарлоттиными детьми.

— Эй, привет! — сказал он.

Первый паучок тоже поприветствовал Уилбера, но таким тоненьким голоском, что Уилбер его не услышал.

— Я старинный друг вашей мамы, — сообщил Уилбер. — Очень рад вас видеть. Все здоровы? Все благополучно?

Паучки махали ему передними лапками. По их жестам Уилбер понимал, что они рады его видеть.

— Могу я чем-нибудь помочь? Что-нибудь вам нужно?

Паучки продолжали махать лапками. Несколько дней и ночей они ползали туда-сюда, махали Уилберу, осматривали свой новый дом, а за ними тянулись тоненькие ниточки. Их было много десятков. Уилберу не удавалось пересчитать их, но он знал, что у него много новых друзей. Они быстро росли. Вскоре каждый был размером с пульку от духового ружья. Все они плели около мешка крошечные паутинки.

Как-то утром пришел мистер Зукерман и, нарушив тишину, распахнул дверь, выходившую на север. В амбаре потянуло теплым ветерком. Воздух медленно поднимался вверх, и пахло влажной землей, хвоей и сладким запахом весны. Паучата почувствовали теплое весеннее дуновение. Один из них вскарабкался на забор. То, что произошло вслед за этим, привело Уилбера в крайнее изумление. Паучок встал на голову, растопырив прядильники во все стороны, и выпустил из себя целое облачко тончайших шелковистых нитей. Из шелка образовался воздушный шарик, и на глазах у Уилбера паучок взлетел над забором и поднялся в воздух.

— До свидания! — крикнул он, вылетая в дверной проем.

— Погоди! — закричал Уилбер. — Куда ты?

Но паучок уже исчез из виду. Потом еще один паучиный малыш вскарабкался на забор, встал на голову, изготовил воздушный шарик и отправился в полет. За ним еще одни. А следом еще один. Вскоре воздух заполнился крошечными воздушными шариками, и на каждом шарике летел паучок.

Уилбер был вне себя от горя. Шарлоттины малыши стремительно разлетались во все стороны.

— Дети, вернитесь! — взывал он.

— До свидания! — доносилось в ответ. — До свидания, до свидания!

Наконец, какой-то маленький паучок задержался, чтоб сказать Уилберу несколько слов, прежде чем улететь на воздушном шаре.

— Мы улетаем на теплой воздушной волне. Сейчас нам как раз пора отправляться в путь. Мы же воздухоплаватели, вот и разлетаемся по всему свету, чтобы повсюду плести свою паутину.

— Но куда же вы летите? — спросил Уилбер.

— Куда ветер понесет. Мы летим вместе с ветром вверх и вниз. Порхаем поблизости и улетаем вдаль. На восток и на запад, на юг и на север. Вместе с ветром летаем, куда пожелаем.

— Неужели вы все улетите? — Уилбер все продолжал спрашивать. — Не может быть, чтобы все! Я же тогда останусь один, совсем без друзей. Вашей маме это бы не понравилось, я точно знаю.

В воздухе было так много шариков, что казалось, будто в амбаре спустился туман. Они взмывали вверх, кружили, через дверной проем вылетали наружу, и там их подхватывал теплый ветерок. Слова прощания едва долетали до Уилбера. Он был больше не в силах йа это смотреть. В тоске он бросился на землю и закрыл глаза. «Раз уж Шарлоттины дети меня покидают, — думал Уилбер, — значит, всему конец». Поросенок плакал и плакал, пока не уснул.

Когда он проснулся, была уже вторая половина дня. Уилбер взглянул на яичный мешок. Мешок был пуст. Он поднял глаза. В воздухе не было ни одного воздушного шарика. В глубоком унынии он подошел к дверному проему, где раньше висела Шарлоттина паутина. Там Уилбер и остался стоять, думая о Шарлотте, как вдруг услышал тоненький голосок.

— Мое почтение! — сказал голосок. — Я тут наверху.

— И я! — подхватил другой тоненький голосок.

— И я тоже, — присоединился третий. — Мы втроем остались здесь. Нам тут нравится, и еще нам нравишься ты!

Уилбер взглянул наверх. Наверху, над дверью одновременно сооружались три небольшие паутины. И во всех трех усердно трудились Шарлоттины дочки.

— Правильно ли я понимаю, — начал Уилбер, — что вы приняли решение жить здесь, в амбаре, и что у меня будет теперь целых трое друзей?

— Да-да, все так, — последовал ответ.

— А как вас зовут? — Уилбер дрожал от радости.

— Я скажу, как меня зовут, — ответила первая маленькая паучиха, — если ты скажешь, отчего ты так дрожишь.

— Я дрожу от радости, — признался Уилбер.

— Тогда меня зовут Радость, — сказала паучиха.

— А с какой буквы начиналось второе имя моей мамы? — спросила вторая паучиха.

— С буквы «А», — сказал Уилбер.

— Тогда меня зовут Аранея, — объявила вторая паучиха.

— А я как же? — спросила третья. — Выберите мне, пожалуйста, какое-нибудь красивое имя, чтоб было не слишком длинное, не слишком замысловатое и чтобы не звучало по-дурацки.

Уилбер погрузился в глубокое раздумье.

— Может быть, Нелли? — предложил он.

— Чудесное имя. Мне очень нравится, — сказала третья паучиха. — Можешь звать меня Нелли. — Она ловко закрепила круговую нить на следующем лучике паутины.

Счастье переполняло Уилбера. Он подумал, что по такому случаю необходимо сказать речь.

— Радость! Аранея! Нелли! — начал он. — Добро пожаловать в амбар. Для своей паутины вы выбрали благословенный дверной косяк. Думаю, я вправе сказать вам, что я был глубоко привязан к вашей матери. Я обязан ей жизнью. Она была выдающейся личностью, красавицей, преданным другом. Память о ней я навсегда сберегу в своем сердце. Дочери Шарлотты! Я клянусь вам в верной дружбе на вечные времена!

— Я тоже клянусь, — сказала Радость.

— И я тоже, — сказала Аранея.

— И я, — сказала Нелли, которой только что посчастливилось поймать небольшого комара.

Это был радостный день для Уилбера. А за этим днем последовала еще целая вереница счастливых и спокойных дней.

Время шло, проходили месяцы и годы, а Уилбер всегда был окружен друзьями. Ферн, правда, почти перестала заглядывать в амбар. Она повзрослела и считала, что только глупым малышам интересно сидеть возле поросячьего загончика на скамеечке для дойки. Но Шарлоттины дети и внуки, а потом и правнуки год за годом плели паутину все в том же дверном проеме. Каждую весну на смену старому поколению вылуплялись новые паучата. Большинство из них разлеталось на воздушных шариках. Но два или три паучка оставались в амбаре, чтобы их дом в дверном проеме всегда содержался в порядке.

Мистер Зукерман преданно заботился об Уилбере до конца его дней. Уилбера частенько навещали друзья и поклонники — все помнили его блестящую победу и загадочное происшествие с паутиной. Жизнь в амбаре была так хороша — и ночью, и днем, и зимой, и летом, и весной, и осенью, и в ненастные дни, и когда светило солнце. Уилбер был уверен, что его чудесный теплый амбар — самое лучшее место на свете: тут гомонят гуси, одно время года сменяет другое, пригревает солнышко, снуют ласточки, возятся крысы, невозмутимые овцы живут под боком. Здесь пауки дарят свою любовь, здесь пахнет навозом, и все так изумительно прекрасно.

Уилбер всегда помнил Шарлотту. Как ни любил он ее детей и внуков, все-таки никто из молодых пауков не сумел занять Шарлоттино место в сердце Уилбера — оно навеки принадлежало ей одной. Никто не мог с ней сравниться. Не всякому посчастливится встретить в жизни настоящего друга, да к тому же еще и наделенного даром слова. И то, и другое Уилбер нашел в Шарлотте.

Content

Элвин Брукс Уайт
Паутина Шарлотты

1. Перед завтраком

2. Уилбер

3. Побег

4. Одиночество

5. Шарлотта

6. Летние дни

7. Скверные новости

8. Домашние разговоры

9. Уилбер хвастается

10. Взрыв

11. Чудо

12. Собрание

13. Большой успех

14. Доктор Дориан

15. Сверчки

16. На ярмарку

17. Дядюшка

18. Вечерняя прохлада

19. Яичный мешочек

20. Час торжества

21. Последний день

22. Теплый ветер