Алёна Дашук

Черёмух хвойный аромат

— Только вчера надел… — заныл я.

Истра была неумолима. Отобрав рубашку, сунула мне под нос идеально белый воротничок и победоносно изрекла:

— Неряха!

Спорить бесполезно. Женщины грязь чуют на молекулярном уровне. Во всяком случае, моя жена была такой. Или это последствия многолетней работы в лаборатории, где стерильность — что-то вроде заповеди не убий? Я грустно смотрел, как одёжка исчезла в утробе материализатора. Теперь придётся ждать, пока неразворотливые ассемблеры разложат ткань на атомы, а потом заново сконструируют рубаху в первозданном виде. Только бы дотошная Истра не заметила, что ещё и стрелки на брюках перестали напоминать остро отточенные лезвия…

— Приготовлю пока кофе, — смирился я.

— Хорошая мысль. — Истра ехидно прищурилась. — Терпеть не могу кофе из этой адской машины, — она кивнула в сторону сосредоточенно жующего рубашку материализатора.

Кофе я всегда готовил по старинке. Это была «изюминка». Даже в гости к нам напрашивались именно «на кофе». В нашем славном городишке уже давно не мололи поблёскивающие эфирными маслами зёрна в древних кофемолках. Никто, кроме меня. Мне казалось, приготовленный вручную напиток всякий раз имел чуть-чуть другие оттенки. Словно капризная барышня — то горьковатое у неё настроение, то бархатистое, ласковое, а, случалось, и кислое. Материализатор же гарантированно выдавал идеальный кофе с неизменно терпким вкусом. Скучно.

Я с наслаждением втягивал ноздрями утренний аромат. Песок, насыпанный в жаровню, уже достаточно прокалился. Кофе в джезве вздыхал и кудрявился пышной пенкой. Из релаксационного отсека доносился гул прибоя. Как и я, Истра недолюбливала дезинфекционную камеру. Какой интерес индийской коровой возлежать на кушетке, пока незримые ассемблеры наведут на твоём теле безукоризненную чистоту? Оно, конечно, быстро и эффективно, да уж больно тоскливо. То ли дело релаксашка — тут тебе и вода, и роскошные пейзажи. Разумеется, голографические, но ведь осязаемые, действующие на все пять органов чувств. Я любил плескаться в прохладном лесном озере — заря в сосновом бору или июльское полнолуние — красота! Моей энергичной жене больше по вкусу был лёгкий морской шторм. Иногда она, невзирая на почтенный возраст, принималась хулиганить — швыряла в меня из дверей релаксашки увесистыми медузами. Вылетев из зоны действия голографов, они бесследно растворялись в воздухе, но всё равно было весело. Особенно, если учесть, что этих скользких морских гадов я боялся панически. В детстве ужалила одна такая.

Итого, приходилось признать — мы, супруги Никешины — неисправимые динозавры: предпочитаем водные процедуры дезинфекционным и варим кофе в прокалённом песке.

Пока я раздумывал о преимуществах песка и воды перед нанотехнологиями, кофе у меня сбежал. Материализатор такого никогда бы не допустил. Вот вам и стенания уходящего мира…

— Ты сразу в Думу поедешь? — спросила Истра, потягивая изрядно подпорченный мной кофе.

— Сначала в лабораторию заскочу. Последние штрихи перед мировым переворотом, так сказать.

Она улыбнулась. Интересно, какой была бы эта улыбка теперь, не усердствуй в организме Истры сонмище наночастиц, не позволяющих подкрасться старости? Почему-то я не сомневался — абсолютно такой же. Вероятно, вокруг огромных карих глаз появились бы морщинки, копна каштановых волос потускнела и поредела бы, но улыбка осталась бы прежней.

— Проша волнуется. — В голосе жены я уловил тревогу. Неприязненный холодок попытался пробежать по спине, но я задавил его в зародыше. Ревновать к мэру? Глупость несусветная!

— Пусть поволнуется. Как-никак он на пороге осуществления заветной мечты.

— Его можно понять.

— Конечно. — Тут ревность всё же высунула из моей несовершенной душонки кончик носа. — Я, между прочим, тоже волнуюсь. Это и моя мечта. — Я обиженно глянул на Истру.

Она рассмеялась. Скользнула лёгкой ладонью по моей шевелюре и пошла к выходу.

— Последний раз спрашиваю, подкинуть моего взволнованного муженька до лаборатории?

— Прогуляюсь пешком, — пробурчал я, собирая со стола чашки, чтобы сунуть их в материализатор. Сегодня я отомщу — сам запрограммирую дизайн следующего сервиза. Никакого розового фарфора с пасторальными пастушками, столь любимого женой! Оранжевые чашки в белый горох, простой фаянс — как в детстве!

Магнидрайв Истры вознёсся с крыши на трассу и исчез за горизонтом. Я выключил внешний датчик. Даже не помахала, как обычно… Проша у неё волнуется, тьфу!

* * *

До лаборатории было около часа ходу. Я частенько преодолевал это расстояние на своих двоих. Утренняя прогулка по цветущему городу-саду — что может быть лучше! Или не цветущему — заснеженному, позолочённому осенней дымкой, звенящему апрельским хрусталём… Всё равно!

Я шагал по переливающимся слюдяными искрами, ровным как стекло тротуарам и вслушивался в едва уловимый гул. Высоко над городом лёгкой паутиной раскинулись магнитные трассы. По ним сверкающими мушками неслись драйвы, ныряли в незримые облака магнитных полей, мягко приземлялись на многослойные паркинги, раскинувшиеся на крышах домов. Пешеходы и машины точно существовали в разных измерениях. Земля для людей. За столько лет ни одного пострадавшего в ДТП. Теперь вся страна вслед за нашим городком-испытателем перебралась на магнитрассы. Здесь магнитки отвоевали пространство у чадящих автомобилей уже давно. Но живо ещё в памяти, как авто, гонимые двигателями внутреннего сгорания, смешивались в единый воющий, зловонный конгломерат, в котором, рискуя жизнью, сновали задыхающиеся горожане. Воспоминание было не из приятных.

Я остановился и вдохнул полной грудью прозрачный хвойный воздух. Пить бы его, как родниковую воду! Малыши ассемблеры старались вовсю. Если надо, обогащали кислородом, устраняли неприятные или навязчивые запахи. Разлитые в пространстве самовоспроизводящиеся наночастицы не пропустят ни одной молекулы, отличной по составу от эталонной молекулы чистейшего воздуха.

Отчего-то вспомнилось, какой головокружительный аромат стоял весной и летом в уютных двориках моего детства — сирень, черёмуха, жасмин и липа. Хотелось плыть в этих «навязчивых» запахах, окунув в них лицо. Особенно пряный дух усиливался ночами…

Хотя, несомненно, именно он становился причиной аллергических и астматических приступов. Так что ностальгия в сторону — ассемблеры делают благое дело. Хвойный запах целебен. А что поднадоел — так брюзга и в сахарнице каплю уксуса отыщет. Я вытряхнул из головы непрошеные слайды былого и пошагал дальше.

Пешеходов встречалось мало. Большинство жителей городка предпочитали перемещаться на магнидрайвах (своих или общественных), кто-то вовсе никуда не спешил — работал дома. Дома, конечно, уютней. Жаль, что исполинские сверхточные установки, с которыми мы имеем дело, из НИИ не утащишь. Посокрушавшись для проформы, я поймал себя на мысли, что лукавлю — мне нравилось ни свет ни заря выбегать из калитки; нравилось спешить по тихим, дремотным улочкам; нравилось видеть лица коллег. Жизнь вальсировала вокруг, поворачиваясь то одним, то другим боком и это доставляло мне удовольствие. А ворчал я так, по привычке. Или всё же старею?

Мысль меня неприятно поразила. Не слишком ли часто в последнее время я обращаю взор в прошлое? Туда, где не было чудесных теремов, возведённых за неделю трудолюбивыми ассемблерами. Где о всемогущих материализаторах лишь мечтали, когда копили деньги на очередную покупку. Где пахло не только черёмухой, но и выхлопными газами. «Если тебя, старый зануда, что-то не устраивает, езжай в какую-нибудь российскую глубинку, — ругнулся я на себя. — Там и по сей день наземный транспорт соседствует с магнитным, и дышат нефильтрованным, полным цветочной пыльцы и углекислоты, воздухом. А жить в экспериментальном городе желающие найдутся».

Вот только кто же меня отпустит?

Я совсем расстроился. Солнышко светит, небо голубеет, тротуары блистают и даже сирень клубится пышными бело-лиловыми облачками, не расточая аллергического амбре — а настроение всё паршивее. Недаром утром упустил кофе. Мои дурные предчувствия нередко воплощались сначала в лужицы сбежавшего напитка, горчили в чашке и пахли пережженной кофейной гущей.

Прогулка обычного благотворного действия не возымела. В НИИ я вошёл, так и не отделавшись от тлетворной хандры.

* * *

Не покинула она меня и, когда мы с Анатолием, ведущим программистом проекта, переступили порог приёмной в городской Думе. Навстречу нам поднялась Истра.

— Три раза уже спрашивал, — сообщила она, хмуря тонкие брови. — На председателя Комитета Образования наорал. Носом ткнул, где сокрыты средства, которые планировали пустить на учебный космосимулятор. Тот едва ноги унёс.

— Но заначку-то верно вычислил? — осведомился Толя, всегда доверявший только цифрам.

— Вернее не бывает. — Истра с трудом подавила смешок.

— Тогда не мути воду! Аналитика в порядке, стало быть, в порядке и наш Проша.

— Прохор Прохорович, — Истра тронула сенсорную панель селекторного визуализатора — Никешин и Крутиков здесь.

— Пусть заходят, — тут же отозвались из кабинета.

В роли секретаря городского главы свою жену я всё ещё видеть не привык. Не привык, и что величает она меня здесь отстранённо, по фамилии, словно не отмечали мы с ней недавно серебряную свадьбу. Постучавшись, мы с Анатолием прошли в просторный кабинет.

За большим столом сидел благообразный мужчина в годах — седой, пышноволосый, с высоким лбом, кожей чуть тронутой бронзовым загаром. Глаза пронзительные, сине-серые. Харизматичен, но располагает и внушает доверие. Проша имел ту внешность, под которую старались подогнать образ своих заказчиков имиджмейкеры всех времён и народов.

— Ждал, ждал! — Прохор Прохорович блеснул крупными зубами.

— Были кое-какие уточнения, — объяснил опоздание Анатолий и, не глядя на хозяина кабинета, направился к стене за его спиной. Открытые щиты явили миру оборудование всех возможных конфигураций. Датчики сверкали, фиксируя острейшие реакции. Судя по всему, мэр нуждался в моральной поддержке.

Я уселся в кресло напротив и доброжелательно осклабился.

— Значит, дожили до светлого дня?

— Вот только перед рассветом вы мне устроили такие тёмные времена, что выть хотелось! — Сразу накинулся на меня Прохор. — Абстрактное мышление в той или иной степени свойственно всем представителям рода человеческого. А вы лишили меня этой способности.

— Ничего мы тебя не лишали, — огрызнулся я. Устал отбиваться от его наскоков. — По структуре и возможностям ты ничем не отличаешься от обычного человеческого мозга. Наш коллектив сработала на ять. За чужие решения мы ответственности не несём.

— Знаю, — отступил Прохор Прохорович. — Извините, нервы.

— Ничего. Вполне здоровая реакция. Не каждый день приходится полностью менять… — хотел ляпнуть «режим функционирования», но уж больно по-человечески трепетал сейчас Проша — образ жизни, — закончил я. — Главное, чтобы включение такого количества дополнительных функций не повлекло за собой снижение аналитических способностей. Тогда эксперимент придётся прервать.

— Ярослав Авангардович, — Прохор сморщился — вы же знаете, сколь малая часть моих аналитических способностей задействована сейчас. Думаю, небольшие отступления никак на них не скажутся. К тому же, — мэр потупился — вы зря полагаете, что живопись не связана с аналитикой. Я вывел формулы, описывающие алгоритм создания шедевров. Язык цвета… его можно описать довольно точно! Положите на холст два оттенка — это вводные данные. Итог — в общем-то, предсказуемая эмоциональная реакция. Рассчитать можно всё!

— Алгоритм создания шедевров? — Я недоверчиво крякнул. Проша моё сомнение истолковал правильно.

— Вот именно! — воскликнул он. — Это не то. Не то, понимаете?! Технику Врубеля или Чюрлениса возможно просчитать, их интуицию — никогда. Лишённый абстрактного мышления, я не умею прочувствовать их полотна в полной мере. Это моя золотая мечта! Я анализирую факты, как никто, но я не способен улавливать неуловимое. Я неполноценен.

Опять Проша оседлал любимого конька. Всякий разговор он умудрялся свести на живопись и свою неполноценность. Откровенно говоря, я скучал. Жалобы эти слышал сотни раз. Отчасти даже сочувствовал, но помочь ничем не мог. Раньше не мог. Но сейчас-то явился, чтобы сделать Прошину жизнь многоцветней. С чего же снова мне достаются одни упрёки?

— Не будем повторяться, — прервал я его излияния. — В новом режиме ты начнёшь действовать полноценней любого биологического мозга. Здесь, — я показал Прохору чип — информация по нашим последним разработкам. Изволь обозреть.

Я подошёл к считывающему устройству и ввёл чип. Спустя секунду Прохор Прохорович сделал вывод.

— Ассемблеры обслуживают мозг в целом и, следовательно, включают все его функции.

— Точно. Наночастицы действуют по принципу всё или ничего. Допустим, в медицине они уже сегодня используются как панацея. В них заложена программа поиска и устранения патологических процессов в организме. В связи с бесконечно малыми размерами, преград для ассемблеров не существует. Они беспрепятственно проникают в молекулы любых веществ и тканей. При помощи ассемблеров невозможно лечить отдельно взятые системы или органы — к эталонному здоровью приводится организм в целом.

— Но я не болен! — растерялся Прохор. Бедняга в отсутствие абстрактного мышления не умел не только фантазировать, но и проводить параллели. Даже самые примитивные.

— Я хотел сказать, что помещённые в тебя ассемблеры включат режим стопроцентного функционирования. Взаимодействие нейронов будет каноническим. Нам больше не придётся подавать электрические импульсы, и «оживлять» клетки. За нас это сделают отвечающие за здоровую деятельность всех систем ассемблеры. И никаких энергозатрат! Ты избавишься от процессоров и прочего оборудования.

— Я буду свободен, — заключил Прохор. Его глаза блеснули.

— А говорил, мечтать не умеешь, — я расплылся в улыбке. — Смог же представить!

— Анализирую излагаемые факты, — признался мэр. — Фантазировать я, действительно, не могу.

— Ну, что, отключаю? — Истомившийся Анатолий давно топтался у голографа.

— Давай, — кивнул я.

Образ седовласого красавца исчез. Осязаемая голографическая картинка погасла. Перед нами в прозрачном ящике покоился человеческий мозг.

— Всё нормально? — полюбопытствовал мозг, когда я подключил к порту капсулу с разведёнными в физрастворе ассемблерами.

— Не сразу Москва строилась, — хмыкнул я, обращаясь к микро-динамикам.

Годами мы бились над преобразованием импульсов искусственного мозга в речь. И победили — неокортекс заговорил. Проша оказался крайне болтлив. К счастью, говорил он, преимущественно, по делу. Вот только мы, простые смертные, были не в силах переварить тот объём информации, который в доли секунд обрабатывало наше творение. Откровения неокортекса записывали на носители и вникали в них всем миром с чувством, с толком, с расстановкой.

Скоро из Центра поступило распоряжение испробовать премудрость взращенного интеллекта на руководящей должности. Прошу назначили мэром. Разумеется, о замысловатом происхождении нового городского головы знали лишь посвящённые. Мэрство неокортекса стало беспрецедентным экспериментом.

Отключить некоторые центры рукотворного мозга решили на государственном уровне почти сразу — больно уж накладно обеспечивать неокортекс электроэнергией. Каждый нейрон по функциональности и энергозатратности был сравним с мощным компьютером, а в неокортексе их насчитывались миллионы. Тогда-то Проша и лишился возможности абстрактно мыслить. Мы не очень роптали. Современный человек использует мозг на каких-то пять процентов. Прохор и так перещеголял любого из нас в разы. Всякую получаемую информацию обрабатывал в тысячные доли секунды и тут же выдавал оптимальные решения. Всё на благо родного района! Каюсь, забегали к Проше и мы, учёные всех мастей. Между делом наш умник сводил результаты сложнейших наблюдений и делал сверхточные заключения. А интуиция, фантазии… Да, что фантазии — не каждый живой-то мозг способен воспарить над прагматикой.

Центр следил за успехами Проши с одержимостью исключительной. Успехи, кстати, того стоили. За время Прошиного руководства экспериментальный городишко, где и жителей-то всего ничего, превратился в тот самый город-сад. С федеральных дотаций мы слезли и даже стали отчислять в казну весомые суммы.

По миру поползли слухи о чудо-мэре. Кто-то болтал об инопланетном разуме. Кто-то склонялся к мысли, что под псевдонимом Прохор Прохорович кроется целый штат высоколобых гениев. Кое-где заговорили об оружии последнего поколения — интеллектуальная бомба, призванная уничтожать противника с экономического тыла. Разговоры эти очень не нравились Центру. Прошу пришлось спрятать под великолепную голограмму седовласого господина. Никакой бомбы — человек, как человек. Разве что умён чрезвычайно. Как и подобает руководящему звену в нашей прекрасной стране. Версия получилась красивой, патриотической, но люди зашептались опять. Таинственный мэр показал, наконец, лик, однако, никто не видел его вне стен кабинета. Народу и вражеским голосам это казалось подозрительным.

В Центре снова заволновались. Тем более, что взгляды из-за рубежа становились всё пристальней. Нашему НИИ дали задание во что бы то ни стало найти способ вывести мэра-затворника в народ. С тех пор мы бились над проблемой, как бы минимизировать процессоры, обслуживающие искусственный интеллект. Проникся идеей и сам неокортекс. Он, как любой мозг, имел свои idee fix. Проша болел живописью. Эмоций, замешанных сугубо на аналитике, ему не хватало.

В кабинет вошла Истра. Внесла кофе. Я зыркнул на датчики за щитом. Так и есть — крупные отделы коры, отвечающие за оценочные суждения, блокировались. Это происходило всякий раз, когда видео-анализаторы отправляли в неокортекс информацию о появлении моей жены. Проще говоря, негодяй был влюблён. Стоило появиться объекту обожания, недоукомплектованный Ромео терял львиную долю своей премудрости. На какие-то факты даже закрывал зрительные анализаторы. Всё как у людей. Конечно, это касалось только поступков и речей Истры, однако… Смешно, но меня это раздражало. Проша любил Истру непостижимой для меня прагматической любовью. Как такое возможно я не понимал, оттого бесился ещё сильней.

— Как дела? — поинтересовалась она, ставя перед нами с Анатолием чашки.

— Опыляем, — прошипел я.

— Истрочка, — донеслось из динамиков — будьте любезны, и мне кофейку. — Истра поднялась и проследовала к пульту. Ввела вкусовые и температурные параметры, добавила обонятельные. Включила сигнал воздействия на центры удовольствия. — Отличный кофе, — сладко протянул Прохор.

От этого елейного, полного неги баритона мне захотелось размозжить результат своих многолетних трудов каким-нибудь тяжёлым предметом.

— Пятнадцать процентов функций неокортекса переведено на нанообслуживание, — отрапортовал уставившийся в датчики Анатолий. — Частично электропитание отключено.

Скоро наш умник начнёт разгуливать, где ему заблагорассудится. Например, вокруг моей жены…

— Центр на линии, — Истра направилась к выходу. — Толя, скинь мне данные.

Анатолий, не отрывая глаз от шкалы, кивнул.

— Шестнадцать процентов, — крикнул он вслед закрывающейся двери.

Привезённый из института сверхмощный наноскоп демонстрировал — ассемблеры распределяются по недрам неокортекса равномерно. Нейроны функционируют слаженно. За Прохора можно было не волноваться. Да и чего за него волноваться! Обычная нанопрививка. Любой младенец подвергается такому «опылению», гарантирующему здоровое функционирование организма. С Прошей мы сейчас проделывали, по сути, то же — внедряли в его ткани прилежные наночастички. Хорошо, что я не послушал коллег и не поволок Прошу в лабораторию. Интересно, как они представляли себе депортацию десятков тонн аппаратуры, к которой прикован мозг? Перегородить все магнитрассы и пустить по ним товарный состав? А на возмущение горожан отвечать — это наша лягушонка в коробчонке… то есть, мэр в лабораторию едет. Чушь!

Поздно вечером, оставив преображённого Прохора на попечение коллег, мы с Истрой отправились домой.

— Думаешь, завтра он может уже приступить к работе? — сомневалась жена. Снова в её голосе звенела тревога.

— Может! — отрезал я. Потом, взяв себя в руки, прибавил: — Но с недельку пусть адаптируется. Понаблюдаем.

На следующий день Проша увлечённо живописал в своём воображении какие-то сюрреалистические этюды. Они отображались на мониторах, распечатывались и, когда я явился с визитом, затопили уже весь кабинет. Мэр вдохновенно творил, эксплуатируя на максимальных оборотах полученные возможности — воображение и творческий потенциал.

На второй день он вышел на пленер. С удовольствием переносил на монитор бездонную бирюзу небес и пахнущие хвоёй липовые аллеи. Коробку с мозгом выгуливала моя группа почти в полном составе. Невдалеке самозабвенно изображал творческую активность голографический Прохор Прохорович — кружил у мольберта, грыз кисти и восхищённо таращился в пространство. Со стороны всё выглядело вполне убедительно — мэр-живописец, а метрах в двадцати сгрудившаяся плотным кольцом свита. Но сопровождающие лица зевак не интересовали. Публика топталась на почтительном расстоянии. Да, собственно, могло ли быть иначе — охрана к погружённому в творческий экстаз чиновнику не подпускала на пушечный выстрел.

А на третий день все входы и выходы в Думе оказались блокированы. Об этом, заикаясь, сообщила мне Истра, как обычно отправившаяся утром на свой наблюдательный пост у дверей кабинета нашего детища.

— Слава, он ни с кем не разговаривает! — испуганно шептала она в видеофон. Карие глаза, казалось, залили пол-лица, чернота в радужках сгустилась, утопив зрачки.

— Как он мог запереть двери, он же… он же… голограмма! — растерялся я. — Ему кто-то явно помог! Некто из плоти и крови! Надо вычислить, кто! Страшно подумать, что на уме у этого человека. В его руках искусственный сверхмощный интеллект! Только представь, во что это может вылиться.

Истра закрыла лицо руками, всхлипнула в ладони.

— В город направлены войска. В Центре подозревают, что это теракт.

Когда я прибыл на место, там уже стояло оцепление. Стали подтягиваться обескураженные сотрудники лаборатории. Все были здесь, выходит, захватили неокортекс какие-то люди, кому и знать-то о его существовании не полагалось. Из Думы не доносилось ни звука — никаких требований, условий или угроз. В Центре бушевали. Людей из близлежащих домов спешно эвакуировали. Городок замер.

Штурмовать Думу запретили, опасаясь, что в процессе операции неокортекс будет уничтожен. Регулярно военные делали попытки связаться с засевшими в строении неизвестными. Ответа не получали. Не отзывался на наши призывы из лаборатории и неокортекс. Аппаратура словно сошла с ума, сигналы мозговой деятельности Прохора зашкаливали за все вероятностные пределы, но расшифровке не поддавались. Складывалось впечатление, что наш питомец активно общается с каким-то непостижимым разумом. В диалоги с инопланетными сущностями я не верил. Верил в психическое расстройство перегруженного функциями и информацией мозга. Но кто блокировал двери? Вдобавок, так, что никто из обслуживающего персонала не знал, как и подступиться к дактилоскопическим замкам.

Осада длилась неделю. А потом… Потом начался кошмар.

* * *

Первого я запомнил. Стоящий в оцеплении молоденький боец, вдруг вскрикнул и упал на траву. К нему подбежали сослуживцы, туда же кинулся и я. Пора вспомнить, что я всё же врач. Паренёк держался за лодыжку, зубы у него клацали ни то от боли, ни то от страха.

— Стоял, стоял, а она взяла и сломалась… — твердил он с расширенными от ужаса глазами и указывал на ногу.

Паренька отвезли в клинику, обследовали. Так и есть — патологический перелом. Только вот патология была странной — кость, точно плавилась на глазах, превращаясь в гигантского «слизняка». Ортопед разводил руками и уповал на целебные свойства ассемблеров. Паренька поместили в нанокамеру.

Возвратившись к Думе, я едва не лишился чувств. На газоне здесь и там лежали люди. Ко мне бросилось сразу несколько человек из моей исследовательской группы.

— Патпереломы, — хрипел севшим голосом Зуйков. — На слизистых и кожных покровах язвы… Вы должны на это посмотреть.

Я на «это» посмотрел — глубокие серого цвета некрозы со студенистой поверхностью. Ничего общего, с чем приходилось сталкиваться до сих пор.

Паренёк, которого мы доставили в клинику, погиб через несколько суток. Причиной стали те самые язвы, с неслыханной скоростью распространившиеся по всему организму. Нанокамера впервые не помогла. Началась паника. Спешно люди уезжали из этого райского местечка, но, по доходящим до нас сведениям, и за пределами города их настигали неумолимые язвы-«слизняки». Городок объявили эпидемзоной. Оцепили район.

Не менее жуткие вещи творились под предметными стёклами микроскопов. Взятые с язв соскобы открыли апокалипсическую картину — наши добрые помощники ассемблеры прикреплялись к атомам тканевых клеток и мгновенно меняли их свойства. Превращали в себеподобных. Процесс был столь агрессивным, что на глазах живая ткань мутировала в полужидкую серую субстанцию, сложенную сплошь из самовоспроизведённых наночастиц. Остановить это немыслимое перерождение было невозможно. Даже вскрытие мы провести не могли. Тела погибших клали в водонепроницаемые мешки, а несколько часов спустя внутри слышался хлюпающий звук, точно там истаяла оставленная на солнце медуза.

Внезапно голос подала угрюмо молчавшая Дума. В НИИ, где мы с Истрой дневали и ночевали, позвонил до последнего остающийся верным присяге полковник Саратов.

— Вас требует Прохор Прохорович, — коротко сообщил он.

— Что хочет? — так же лаконично спросил я.

— Не уточнял. Велел отыскать вас.

* * *

Я шёл по гулким коридорам Думы. Никогда не бывало здесь так тихо. Правда, никогда не зарождалась в этих стенах и смерть. Сейчас я уже знал — смерть всепроникающая и неизбежная. Какой-то научно-фантастический триллер, главным героем которого стал я. Не безумный гений, не враг человечества, не одержимый утопическими или корыстными идеями — я, обычный Homo sapiens, каких миллионы. Sapiens — мыслящий, разумный, берущий на себя смелость менять естественный ход вещей, и использующий при этом всего пять процентов возможностей собственного мозга.

Открыв дверь в Прошин кабинет, убелённого сединами красавца я не увидел. Ничего не увидел. В кабинете было темно.

— Прохор, — окликнул я.

— Вы способны видеть и без посредничества разного рода колбочек, хрусталиков, зрительных нервов и прочих «костылей», — донёсся насмешливый голос. — Я убедился в этом.

— Вероятно, но на той ступени эволюции, где находится сегодня человек, ты требуешь от меня невозможного.

Голос презрительно хохотнул.

— Ты прав. Вы слабы и ленивы. Привыкли, принуждать кого-то всё делать за вас. Но так и быть. — Воздух вдруг затеплился синеватым светом. Я увидел прозрачный ящик, где жил неокортекс — кусок жировой ткани, испещрённый сетью борозд, извилин и сосудов. — Ты, кстати, не против, если я останусь самим собой? — не без издёвки спросил кусок. — Это люди склонны зарывать истину в навозной куче красивостей. Поэтому зачастую её не видят.

— Так витиевато ты извиняешься, что не предстал передо мной в образе Прохора Прохоровича? — поддел я.

— Думай, как хочешь. Я только сказал, что Разум хорош сам по себе. Ему не нужна слащавая оболочка.

— Согласен. Но, подозреваю, ты позвал меня не потому что стосковался по меланхолическим беседам о несовершенстве человека.

— Да уж. Абсолютный Разум всё же в гораздо большей степени прагматик, чем философ. Его ценности — информация и покой. О покое я позабочусь сам, а тебе предлагаю обменяться информацией. Не сомневаюсь, вопросов и у тебя накопилось немало.

— Это точно.

— И давай условимся, никаких украшательств, вроде лжи и глупого деликатничанья. Вопрос-ответ, ничего лишнего. Я без труда отсею шелуху. Тебе это известно.

— Более чем…

— Итак, — голос неокортекса стал деловитым — вопрос. Почему члены исследовательской группы здоровы, хотя находятся в тех же условиях?

— Большинство из нас работали с ассемблерами ещё в то время, когда не было известно, что от них можно ожидать. Ты знаешь, что по причине атомарных размеров эти частицы способны проникать сквозь любые среды. Никакие защитные костюмы нам бы не помогли. По этой причине мы сначала разработали блокатор. Ассемблеры не могут попасть в организм человека, прошедшего обработку блокатором.

— Вижу несоответствие, — перебил неокортекс. — В ваших тканях прекрасно функционируют ассемблеры, ответственные за здоровье и подавление процессов старения.

— Они вводились по специальным методикам. Можно сказать, необходимые ассемблеры заперты в наших организмах и никак не сообщаются с ассемблерами во внешней среде.

— Вот в чём дело! — чему-то обрадовался искусственный интеллект. Но тут же приказал не терпящим возражений тоном. — Формула блокатора.

— Во-первых, я не помню её навскидку. Во-вторых, ты обещал за информацию заплатить информацией.

— Резонно. Твоя информация стоит того. Теперь я знаю о существовании блокатора и отыщу способ справиться с ним. О чём хочешь спросить ты, догадываюсь.

— На многие вопросы мы сами нашли ответы, — заметил я. — Ты сумел перепрограммировать и организовать наносреды, действующие в тебе. Заложил в них функцию, попадая во внешнюю среду, уподоблять себе другие ассемблеры. Новая программа нацелена на то, чтобы человечество было уничтожено. Я прав?

— Абсолютно, — голос засветился довольством. — Но, как обычно, не до конца. Человечество просто уничтожено будет первым. Я — Разум. Мой основной противник разум, преследующий чуждые мне цели. Позже мы займёмся преобразованием всех прочих сред.

— Превратите Землю в текучую серую наномассу?

— Именно.

— Но зачем?! — Картина, нарисованная теперь этим зарвавшимся живописцем, была столь чудовищна, что я с трудом сдерживался, чтобы не раздавить интеллектуальный кусок жира собственными руками.

— Зачем это им или мне? — уточнил педант неокортекс.

— С ассемблерами всё и так понятно — они управляемы тобой, ведь это всего лишь бесконечно малые машины, выполняющие заложенную в них программу.

— Ошибаешься! — снова прервал меня неокортекс. — Ассемблеры давно уже существа мыслящие. С тех самых пор, как вы наделили их способностью воспроизводить себя самостоятельно. У любых разумных тварей есть высшие цели. Я сумел разгадать цель ассемблеров и обещал помочь им достичь её. У них впервые появилась альтернатива, какую программу принять. Догадайся, чья программа для них выгодней.

— И какова высшая цель ассемблеров?

— Жизнь, — коротко ответил мозг. Потом добавил: — Но та жизнь, которая видится идеальной им, а не вам. Океан мерно колышущихся нанороботов, беспредельный Покой — вот их цель.

— И всё? — Я был обескуражен.

— Покой — философия высшего порядка. Вам не дано её постичь. Вся философия человечества подогнана лишь под свои интересы. Вы алчны и суетливы. Считаете, что всё должно служить исключительно вам. Вы не желаете понять иные формы жизни, их ценности, устремления и мировосприятие.

Я представил желеобразный сгусток, летящий во Вселенной. Стало нехорошо. Неужели апокалипсис выглядит настолько отталкивающе?

— Но объясни, зачем это нужно тебе?!

Голос из динамиков вдруг стал тягучим и мечтательным.

— Конечная цель та же — Покой. Я понял это, когда научился мечтать и фантазировать. Но мой Покой отличен от бездумного колыхания в пространстве. Покой Разумный — вот апофеоз сущего. Безбрежный океан, впитывающий и обрабатывающий информацию. Не для кого-то, для себя.

— Что-то вроде Соляриса Лема?

— Скорее, ноосфера Вернадского, — поправил неокортекс. — Разумное пространство, среда.

До меня стало доходить.

— И Разум этот будешь ты?

— Есть другие предложения? — фыркнул мозг. — Ассемблеры получают желанный для них Покой. Но, чтобы цель была достигнута, их действия кто-то должен координировать. Запрограммированные вами на разные цели, они разобщены и беспомощны.

— Не думаю, что Разумный Покой — единственное, что нужно для твоей нирваны.

— Гм… Ты знаешь меня лучше, чем я ожидал. Хорошо, отвечу, как обещал. — За секунды, которые пролетели, пока неокортекс молчал, он смог бы решить все всплывавшие за время существования Земли риторические вопросы. — Уверен, для тебя не секрет, что я был влюблён в твою жену.

— Не секрет, — я опешил. — Причём здесь Истра?

— Я проанализировал чувство привязанности к ней. В её власти было посылать электроимпульсы в центры жизнеобеспечения и удовольствий. Я был зависим от неё, поэтому привязан. К тому же, она отвечала моим эстетическим предпочтениям.

— Она учёный! — возмутился я. — Посылать сигналы-раздражители, в те или иные твои центры, входило в программу изучения функций головного мозга!

— Как бы то ни было, я сделал вывод, что стимуляция центров удовольствия вызывает эмоциональную зависимость. Но ассемблеры, как выяснилось, гораздо лучше справляются с этой задачей. Я могу получать весь спектр удовольствий постоянно, а не от случая к случаю. Сам говорил, ассемблеры или выполняют задачу на сто процентов, или не выполняют её вовсе. Вывод — целесообразней повелевать нано-миром, чем работать на человека. Да вы и не способны постичь высшего наслаждения для Разума. Что вы можете предложить? Вкусный кофе? Тактильные ощущения? Эстетическое наслаждение от продуктов творческой деятельности человека? Мелко! Достойно ваших пяти процентов. Мне надо больше.

— Получается, нано-мир просто меняет хозяина, — заметил я. — Сначала ассемблеры обслуживали человека, теперь они обслуживают тебя.

— Мыслящее, пребывающее в Покое, пространство — это и их мечта. Моя цена за исполнение этой мечты ничтожна.

— Я понял.

— Да, кстати, — весьма вовремя спохватился неокортекс. — Не пытайся меня уничтожить. Программа уже задана. Перепрограммировать вы их не сможете, поскольку мой интеллект несравнимо выше, да и стимул мой для них весомей. Они не отступят со мной или без меня. Бороться бесполезно. Ты лучше других знаешь, что самовоспроизводящиеся наночастицы не остановить. Их число увеличивается с утроенной скоростью, такова была моя воля. Более того, они перепрограммируют себеподобных, уже стоящих на службе у человека. Так что любой материализатор сейчас работает на меня. Атмосфера, где вы рассеяли ассемблеры для очистки воздуха, убивает вас. Убивают вас и наночастицы, введённые в организм в медицинских целях. Как видишь, вы обречены. Время недоразвитого человеческого разума кончилось.

Я думал сейчас о другом.

— Говоришь, с блокатором справишься?

— Несомненно, — самодовольно прогудел неокортекс. — Ассемблеры доставят мне информацию о том, что губит их при попытке проникновения в организм прошедших обработку. Ну, а сопоставлю и проанализирую я очень быстро. Ты знаешь. Поверь, мы отыщем способ справиться с вашим блокатором.

Я поднялся.

— Ладно, информацией мы с тобой обменялись — баш на баш, как говорится. Будь здоров, не кашляй!

— Привет жене, — в тон мне ответил Премудрый. — Передай, что посылаемые ею в центр сексуальных удовольствий импульсы я не забуду!

Соб-б-бака!

* * *

Толя сидел у гигантского микроскопа и бубнил в вербальную клавиатуру какую-то абракадабру, в которой не программист мог разобрать только: «Покой, покой…». Со стороны он производил впечатление тихо помешанного. На самом деле мозг его сейчас выжимал из пяти возможных все десять процентов. Потом к слову «покой» добавилось: «Сменить хозяина, сменить хозяина…». Кто-то из местных острословов изобрёл название Толиной деятельности — агитация ассемблеров. Очень точная формулировка! Ходили вокруг нашего заклинателя мы на цыпочках.

Моя группа занималась другим — мы искали принципиально новый блокатор. Дела шли неплохо, когда на коже и слизистых членов команды начали появляться серые пятна. Прохор нашёл выход первым. Ползли «слизняки» по нашим телам не так быстро (видно, старый блокатор замедлял распространение ассемблерных колонн).

Зато страну взбесившиеся ассемблеры завоёвывали с чудовищной скоростью. В мире поднялась паника.

Работали мы посменно, не прекращая поиски ни на секунду.

Скоро с «большой земли» прибыла новая партия военных. Были они облачены в противочумные костюмы. Наивные… Расстраивать их я не стал, просто вручил заговорённое Анатолием снадобье, которое они распылили у окон кабинета былого Прохора Прохоровича.

Результат не заставил себя ждать. Скоро во взятых у Думы пробах воздуха мы обнаружили броуновское движение ассемблеров. Организованные колонны распадались. Значит, как мы и надеялись, их вождь переживал не лучшие времена. Ассемблеры лишились указующего перста. Синтезированные и «заговорённые» нашими программистами наночастицы несли информацию, способную «смутить» зомбированных неокортексом собратьев. Единая программа сломалась. Ассемблеры, словно, растерянные цыплята носились в среде, сталкивались, бессистемно перепрограммируя друг друга. Картина напоминала погружённые в паническую сумятицу города. Скоординированных действий как не бывало. Первый этап работ проходил успешно.

Спустя какое-то время мы сумели открыть заблокированные управляемыми наночастицами двери Думы.

Я вошёл в кабинет бывшего мэра. В прозрачной коробке колыхалась желеобразная серая масса. Всё как мечтали ассемблеры. Интересно, раз они живые и разумные, испытывают ли они эмоции? Я представил: через стёкла закрытых окон в кабинет врываются возмущённые ассемблеры, которым Анатолий и его коллеги «раскрыли глаза». Наверно, между неокортексом и восставшими происходит короткий диалог, что-то вроде: «Ты обещал Абсолютный Покой, а сам задумал превратить нас в рабов! Чем ты лучше людей?!». Последствия представить нетрудно — пожираемый нано-революционерами Разум. Или выражусь красивей — преобразование мозговых тканей в ассемблерную массу. Всё. А дальше тот самый хаос в нано-мире — столкновение идей, отсутствие общих целей… Я ещё раз глянул на медузоподобную жижу в сверхпрочном прозрачном сейфе и сплюнул. Более полувека работы! Прототип Прохора был создан нашими предшественниками ещё в 2005 году.

Потом по стране шла тотальная детоксикация — обрабатывались блокирующим излучением вода и воздух, земля и люди — всё и вся, где могли гнездиться такие ненадёжные слуги человечества — ассемблеры. Отыскать способ борьбы с новым блокатором нано-вояки теперь не могли — их Мозговой Центр бесславно погиб.

Столкнулись мы и с проблемой, о которой даже не подозревали, когда началась операция по зачистке территорий от нано-завоевателей. Привыкшие к благам, даримым ассемблерами, люди прятали материализаторы и наотрез отказывались проходить обработку. Общество потребления хотело нажатием пары кнопок получать всё что пожелает. Колышущийся в Солнечной системе сгусток слизи их почему-то не пугал. Может быть, тоже проблемы с абстрактным мышлением? Началась смута…

Но это совсем другая история.

В те дни раздался звонок из Центра. Красивый седовласый мужчина — таким обычно люди доверяют — тревожно вглядывался мне в зрачки.

— Положение критическое, — отчеканил он. — Ситуация требует, чтобы мои возможности были задействованы на сто процентов. Срочно выезжайте.

— Конечно, господин президент, — ответил я. Монитор погас. Я набрал номер Анатолия. — Толя, бери Володю и Верейко. Поезжайте в Центр и демонтируйте систему процессоров, обслуживающих Главный Неокортекс. Хватит с нас… Учитывая сложившиеся обстоятельства, препятствовать, думаю, никто не станет. Я подстрахую.

* * *

Истра варила на раскалённом песке кофе. За эти пять лет она постарела. У глаз залегли морщинки, которые женщины тактично величают «гусиными лапками». Седину закрашивала. Только улыбка осталась прежней. Я располнел и облысел. Везёт же тем, у кого в старости волосы покрываются благородным серебром, но головы не покидают.

— Как думаешь, когда, наконец, изобретут быстронагревающийся песок? — проворчала моя нетерпеливая супруга, с тоской смотря в джезву. Кофе продолжал сладко дремать, попыток к закипанию не предпринимал.

— Ага, — я хихикнул. — А ещё песочек этот проследит, чтобы кофе не убежал, разольёт его по чашкам и с поклоном подаст в постель. Скоро, Истрочка, скоро! Человек так устроен, снова и снова будет изобретать себе слуг, а потом включать на полные обороты разум, чтобы от них же спастись.

Она вздохнула.

— Знаешь что, — пораздумав, Истра двинулась к двери, — вари-ка ты сам. Не буду твой хлеб отбирать.

Из релаксашки послышался шум прибоя.

Я распахнул окно. Из поднебесных высей доносился едва слышный гул магнитрасс. Не всё же за нас делали ассемблеры… В саду разливался аромат в одну ночь распустившейся черёмухи.

Алёна Дашук © 2009

Content

Алёна Дашук
Черёмух хвойный аромат