Татьяна Левченко

Огненные зеркала

Летом Света в первый раз приехала с родителями на дачу — в новый, пахнущий краской, дом, светлый снаружи и радостный внутри. Весь день знакомилась с ним. Дом казался живым, словно тоже присматривался к маленькой хозяйке. Девочка ходила по комнатам, трогала тёплые, пахнущие смолой, бревенчатые стены. Разглядывала белые наличники, похожие на морозные узоры. Водила пальцем по деревянным завиткам, и в мечтах оживали сказочные звери.

«В таком доме, наверное, не страшно оставаться одной по вечерам, — решила Света. — Надо как-нибудь попробовать. Большая ведь уже».

Пока никто не видит, Света отодвинула в гостиной кованую решетку камина, забралась внутрь. Закопченная труба изгибалась и уходила так высоко, что вниз смог пробраться только крохотный солнечный зайчик.

— У-гу-гу! — дразнясь, крикнула Света.

Вверху раздался шорох, что-то ухнуло в ответ:

— Г-у-у… — и посыпалась сажа.

Девочка испугалась, опрокинула решетку, выбежала из комнаты, и только тут поняла, что «шутит» эхо.

«Нет, всё-таки и здесь одной страшновато…»

Вечером с мамой пекли пирожки. Света смотрела через стекло, как внутри плиты, на газовом огне, белое тесто волшебством тепла превращается в румяный хлеб. И так удивительно, легко и сладко, пахнет яблочными пирожками!

— Жалко, что вместо печки сделали камин, — мама вынула пирожки, каждый умыла сладкой водой, и накрыла хрустящим льняным полотенцем. — В печке получились бы еще вкусней.

— Не жалко, а жарко у нас, девушки, — добродушно проворчал папа. — Открыли бы окно.

Света распахнула створки и выглянула во двор. На соседнем участке, за старыми деревьями с узловатыми стволами, прятался огромный кирпичный дом, потемневший от времени, словно закопченный. По углам, выше крыши, поднимались круглые башенки, а над трубой замер жестяной флюгер, похожий на маленького человечка. Свете представилось, как человечек — флюгер развернулся, спрыгнул на трубу и крикнул в неё: «Г-у-у…»

Тут налетел ветер, и флюгер, действительно, заскрипел и покачнулся. Ойкнуло Светино сердечко, и даже показалось, что из трубы идёт дым. Но, присмотревшись, поняла, что просто маленькое облачко летит по небу. А окна закрыты ставнями, накрест заколочены досками, и от калитки до крыльца разрослись колючие кусты, везде высокая густая крапива. Дом заброшенный и немножко страшный. Кто знает, что в нём творится. Стёкла незрячие, черные… Может, кто-то прячется за ними?

«Ладно, разве я трусиха? — спросила себя Света. — Вот еще! Бояться неинтересно. Можно прозевать самое загадочное. Да и чего бояться, глядя из окна?»

— Мама, — спросила Света, вдоволь наевшись пирожков и выпив большую чашку чаю, — кто-нибудь живёт в заколоченном доме?

Мама посмотрела внимательно и ответила строго:

— Туда бегают лаять собаки, которые не боятся жгучей крапивы. В траве можно наступить на ржавый гвоздь. А еще там жила маленькая девочка с любопытным носом. Однажды она сунула его в заколоченную щель, и нос расплющился так, что девочку теперь никто не узнаёт и не пускает домой. Поэтому она живёт в городе и лечит нос в больнице. Понятно?

Свете было очень даже понятно. Особенно про ржавый гвоздь и любопытный нос. Она обещала, что никогда-никогда даже близко не подойдёт к старому дому и, по привычке, добавила:

— Честное-пречестное слово!

— Конечно, слово надо держать. Но, если в одиннадцать лет всё будешь твердить про «никогда-никогда» и «честное-пречестное слово», то навсегда останешься маленькой, — рассмеялся папа. — Ну-ка, смотри, что это?..

— Где? — оглянулась девочка.

— Да ты стала ниже ростом!

Света на секунду по-настоящему испугалась, а потом принесла цветной карандаш и попросила папу отметить на двери её рост. Так, на всякий случай…

Лето только началось, и Света ни с кем пока не подружилась в посёлке. Даже в мяч приходилось играть самой. Однажды подул сильный ветер. Лёгкий мячик, как живой, вырвался из рук, пролетел по воздуху и упал в траву за забором.

Конечно, Света помнила, что нельзя подходить к заброшенному дому, но не знала, на что мама рассердится больше — на непослушный потерявшийся мячик или нарушенное слово. Света представила одно, потом другое, и решила, что ничего плохого не случится, если войдёт в соседнюю калитку и заберёт свой собственный мяч, который к тому же лежит близко, под солнцем и на виду.

Только взяла мячик в руки, как из кухни вышла мама: «Света, пойдём обедать!» Тут девочка решила, что будет трудно объяснить, почему нарушила обещание. Замерло сердце — она вдруг поняла, что не сдержала слово, а ведь так обычно и начинаются сказки со всеми их ужасными неприятностями. Но Света знала, что мама в сказки не верит. Зато отсюда были видны заколоченные окна — тоже с красивыми наличниками, только из камня, а дверь… как будто приоткрыта!

Чтобы проверить, действительно ли начинается сказка, Света подняла мячик над головой, прошептала:

— Мячик, мячик — лети!.. — и легонько подбросила вверх.

И мячик полетел! Его снова подхватил ветер, да непростой, потому что началась гроза. Близко в небе загремел гром. Из сада потянуло холодком. Стало быстро темнеть, только из-за дальней кромки тучи пока светило солнце.

Мяч упал на порог старого дома, заросшего мхом. Приглашал войти? А обед? Обед подождёт. Тем более, в кармане запасной пирожок. Света чуть толкнула большую дверь… Нырнула под перекладину из доски, мешавшую взрослому, и бесстрашно вошла. Почему бесстрашно? Потому что тут, действительно, началась сказка. А это, как известно, такое место, где самые маленькие дети ведут себя почти по-взрослому. Ведь мамы рядом нет.

* * *

Внутри темно и грустно — окна затянуты пылью — и так тихо, будто время остановилось. Большие часы, с маятником и гирями, молчат. Совсем не скрипят половицы. Никто не смеётся, не плачет, не мурлычет под нос песенку и не роняет на пол чашку. Видно, много лет сюда никто не заходил. Но в дальней стене настежь раскрыта дверь, а за ней, в глубине совсем уже тёмной комнаты, невысоко над полом тлеет рыжий огонёк. И Света вошла в эту дверь…

Поначалу она решила, что видит кукольный театр. Во всю стену, до самого потолка, вырос игрушечный дворец. Въезд запирали широкие кованые ворота. Квадратная башня уходила в небо. На карнизах по углам, расправив крылья, замерли летучие мыши, а на гладких изразцах, справа и слева от островерхих окошек, распустили хвосты огненные Жар-птицы.

И тут Света поняла, что это печка… Такая, в которой мама мечтала печь пирожки. Ну да, от неё и веет теплом. Точно! Внизу, через маленькую дверцу, светят рыжие угольки, провалившиеся из топки. От них уютно и совсем не темно.

Света поставила под ноги маленькую резную скамеечку, забралась и потянула деревянную ручку кованых печных «ворот». Тугая заслонка поддалась, распахнулась. Дохнуло жаром. Яркий свет ударил в глаза. Воздух за спиной рассекли крылья. Неужели летучие мыши ожили и сорвались с печного карниза? А потом кто-то маленький, невидимый быстро-быстро прошлёпал через комнату. Девочка испугалась, зажмурилась, мяч выскользнул из рук. Скамейка покачнулась… Свету подхватили, подняли в воздух и тут же осторожно поставили на ноги.

«Открой глаза…» — прошептали тихо.

Протянула руку, коснулась холодной стены: «Ой!» Распахнула глаза — что это? Нет ни жара, ни яркого огня. Пахнет сыростью и паутиной. Похоже на пещеру с закопченным сводом. Света схватила мячик и побежала к выходу из пещеры. Увидела за ним огромную комнату и поняла, что сама стала маленькой. Где же она? Да внутри печки!

Девочка сделала шаг, и чуть не провалилась. Пол не сплошной, сквозь решетку видно, как внизу тлеют рыжеватые угольки в золе.

Света осторожно сошла с чугунной решетки на каменный пол… И тут впереди, в сырой темноте, кто-то заразительно чихнул. Потом еще, и еще раз… Света потёрла переносицу — тоже отчаянно захотелось чихнуть.

Отчихавшись, простуженный голос сказал:

— Девочка, мы с сестрой сейчас подлетим и покажемся на глаза. Ты нас, пожалуйста, не бойся… Ап… ап… ап — чхи!

— Будьте здоровы! А вы с сестрой ап… ап — чхи… кто?

— Мы… ап… ап… ап… ух! Шаровые молнии. Мы немножко простужены, но совсем не заразно. Ап — чхи!

Свете всё же стало не по себе, когда из темноты медленно выплыли сёстры. Они были похожи…

— Ах, это одна из нас! — молния щекой прижалась к мячику, который Света выронила от растерянности и испуга. Он тут же зашипел, расплавился и лопнул. Слёзы сами полились из глаз — нет больше Светиной любимой игрушки.

Да. Шаровые молнии похожи на маленький детский мяч…

— Новая хозяйка дома! — молнии обрадовались, запрыгали, затанцевали.

— Никакая я не хозяйка, — всё громче ревела Света. — Мне мяч мой жалко. Я в печку попала, я домой хочу-у-у…

— Подумаешь, пустяки! Обратно в дом тебе нельзя, ты вон какая маленькая. Давай-ка проводим тебя в… ап… ап… чхи! в Гончарный Замок.

— Точно! — подхватила вторая сестра. — Ей надо познакомиться с Илькой. Спорю, он такого же роста, что она.

— Замок? Так вы, правда, из сказки? — слёзы высохли на глазах, как только Света представила яркую картинку из книжки — разноцветные домики под черепичными крышами, остроконечные башенки с флажками на высоких шпилях, людей в старинных нарядах, и одну большую радугу над всем городом.

Молнии ничего не ответили, даже не чихнули. Они просто тихо плыли в воздухе, поджидая, когда девочка пойдёт за ними… И Света решилась.

Медленно раскрылись тяжелые ворота.

— Это Круглая Башня, — шепнули молнии.

Света оглянулась. Сказка похожа на музей — без машин, асфальта, столбов с проводами. Всё настоящее, из камня, дерева и железа. По склону к городской стене бежала дорога, и тоненькой ниточкой терялась в долине, у гребня высоких гор… Рядом настоящий замок, очень похожий на печку, и на карнизе — ну просто огромные летучие мыши! Сбоку, из крутого обрыва, вырастала увитая плющом Круглая Башня.

— Это Гончарный Замок?

Молнии покачнулись в воздухе:

— Да.

Ворота сами собой закрылись.

Дома по обе стороны дороги — почти как представляла Света. Только не цветные, а будто нарисованные угольком на картоне, даже без теней. Лужи затянуты льдом — не искрящимся, весёлым, а тёмным и рыхлым, с крупинками сажи. За тяжелыми чернильно-синими тучами не видно солнца. И нет на сером небе радуги цветов.

Со склона оврага, такого крутого, что смотреть страшно, съезжали на санках мальчишки — по укатанной до блеска золе. Бросались снежками из серовато-бурой сажи. Её хлопья летели с неба, как снег. Света поёжилась — холодно в летней одежде!

Мимо промчались санки, задели полозьями горбатый булыжник мостовой, перевернулись и полетели прямо на Свету. От испуга она вскрикнула, поскользнулась и, конечно, упала. Санки больно ударили по ноге, показалась капелька крови.

Из санок выбрался мальчик, перепачканный сажей, подал руку и помог подняться. Лет ему, похоже, было столько же, сколько Свете. Он улыбался.

— Девочка, ты откуда? Я думал, знаю в городе всех детей. Как тебя зовут?

— Она приш-шла из Круглой Баш-шни, — прошипели молнии.

— Я Света. Сама не знаю, что делаю в вашем городе, — и размазала по щекам густую сажу со слезами. — Тоже мне, сказка! А ты кто, принц, наверное?

— Ну, вот еще! Нет у нас принцев. Я Илька. А на девочку из сказки больше похожа ты. Что это у тебя на ноге?

— Санки оцарапали. Ужас, как больно! А ты что, крови не видел? Я её, знаешь, как боюсь!

Вообще-то, царапина была совсем маленькой. Но никто не спорит, что была…

— «Больно»? У нас этого нет. Болеть вредно. Пойдём, тебе надо почистить платье и… как это… починить, залатать царапину. Если честно, я соскучился по новым знакомым, жалко с тобой расставаться. Пойдёшь?

Света оглянулась на Круглую Башню. Задрала голову кверху. Окна на башне — два глаза, нос, рот — сложились в добрую улыбку.

— Согласна!

— А вы улетайте обратно! — Илька махнул молниям, и они нырнули в окна Башни.

— Надо же, слушаются!

— Моей заслуги мало. Просто знают, чей я сын.

— Чей?

— Магистра Гончарного Замка.

— Магистра… Мага? Фокусника!

Илька ничего не сказал, только покачал головой и подхватил санки.

* * *

Они шли через залы, где вместо рыцарских доспехов на стенах висели скрещенные кочерёжки, факелы, каминные щипцы, лопаты… В общем, все предметы, при помощи которых растапливают печь. А под ними, на рельефах из блестящего черного камня, изображены печки, камины, поленницы дров. Но, хотя в каждой комнате настоящая печка, было холодно и зябко. А стрелки на каминных часах не двигались с места.

В высоком зале с синими окнами, спиной к свету, на возвышении сидел человек:

— Илька, подойди, покажись. Опять изгваздался в саже. Катался с обрыва? Вчера лазил на башню, Кобольд рассказал. Выбираешь самые опасные места?

— Ты же знаешь, ничего не случится. Надоело быть маленьким. Хочу вырасти и делать фейерверки, как раньше ты.

— Про это забудь, нет больше фейерверков. Приведи себя в порядок и садись за стол. Будем завтракать.

— Пап, мы уже завтракали. Сейчас обед.

— Пусть обед, неважно. Кто с тобой?

— Света, она вышла из Круглой Башни. А это — магистр Гончарного Замка, мой отец.

Магистр сразу поднялся и подошел. Он был высокого роста, в глухой черной одежде с головы до пят. Такую не испачкаешь сажей. И волосы черные. Глаза внимательные, не добрые, но и не злые. Свете стало неуютно от его взгляда.

— Ты дочка новых хозяев дома? И зовут тебя Света? Опасное имя! Слишком близко к Огню. Честно говори — хотела растопить печку?

— Я печку топить совсем не умею… — Света растерялась, не зная, хорошо это или плохо.

— Папа, не смотри так, ей же страшно!

— Ни капельки! — обманула Света.

— Как, разве ты не знаешь волшебных слов: загнётка, поддувало, колосники? — не унимался магистр.

— Не-а!

— Ну и хорошо. Коли не врёшь!

— У вас есть йод? — Света вспомнила про царапину.

— Что это?

— Который щипается. Я немножко оцарапалась. Сама…

Магистр провёл над царапиной рукой в черной перчатке. Рана затянулась.

— Здорово, так моя мама умеет — подует, и сразу не больно! А почему у вас перчатка только на правой руке?

— Любопытная! Всё тебе скажи… Там ожог, страшно смотреть. Но ты храбрая девочка, не выдаёшь друзей, — магистр улыбнулся, взглянул на Ильку. — Есть хочешь? Садись за стол. Только скажи правду — вкусно или нет!

Света так проголодалась, что не заставила себя упрашивать, просто набросилась на еду, хотя это, конечно, неприлично. Попробовала одно, потом другое… Каша и котлеты хорошими не бывают, вам любой ребёнок скажет. Но вот клубника, конфеты, шоколад! Всё было пресным и невкусным, как таблетка.

— Ну что, понравилось? — подмигнул Илька.

Света никак не могла признаться, что еда невкусная! Иначе подумают, что невоспитанная:

— Я без хлеба не могу, — и это было чистой правдой.

— Что такое хлеб? — удивился Илька.

— Вот! — Света вынула из кармана завёрнутый в фольгу пирожок.

Магистр встал, посмотрел на пирожок и резко крикнул:

— Кобольд!

Откуда ни возьмись, со свистом разрезая воздух, влетел маленький носатый человечек, совсем черный. Невероятно ловкий и проворный, он запрыгнул на люстру и, раскачиваясь, кривляясь, представился Свете:

— Великий мастер ордена летучих гномов — хранителей огня, его волшебное безобразие…

— Брысь с люстры! — погрозил магистр. — Что безобразие — и так видно! Не бойся, девочка. Это раньше Кобольд был злым горным духом. Теперь простой домовой, хранитель очага.

«Его безобразие» потянулось, раскачалось и по-кошачьи плавно соскользнуло с люстры прямо на стол.

Одетый в угольно-черный кафтан, Кобольд имел вид самый обыкновенный, волшебный. На левом боку сверкала рубиновым огнём раскалённая кочерга. За каблуками сапожек крутились, разбрасывая тоненькие искры, колёсики огненных шпор.

— Поздоровайся, — шепнул Илька.

Света робко протянула руку и тут же отдёрнула — хохотун горяч, как раскалённые угли.

— Кобольд, там хлеб! — магистр показал на пирожок.

Кобольд кивнул, направил сверкающую кочергу на пирожок, как шпагу, и пискляво выкрикнул:

— Гном и молния!

Из кончика «шпаги» выстрелил синеватый зигзаг, пирожок вспыхнул и превратился в настоящий уголёк. Запахло подгоревшим тестом…

— Зачем он это сделал? — удивилась и обиделась Света.

— Привыкай к нашей еде, — магистр грустно посмотрел на кашу.

— Здесь страшно. Я хочу домой! Меня мама ждёт.

— Помнишь вспышку огня, когда открыла печку?

— Да…

— В этом огне сгорело всё, что было с тобой раньше. Теперь придётся жить здесь.

— В ненастоящем холодном городе? Ну, вот еще! — Света изо всех сил старалась не испугаться. — Здесь одиноко и неуютно. И вообще, знаете, что моя бабушка говорит?

— В сказке хорошо, а дома лучше! — Кобольд показал черный язык, подпрыгнул и снова повис на люстре.

— Да… Откуда ты знаешь?

— Подумаешь! Все бабушки так говорят.

— Я пойду обратно в башню, молнии помогут вернуться домой. А там… что-нибудь придумаю, чтобы снова стать большой.

— Илька, раз девочка не верит, что навсегда осталась в сказке — покажи ей Круглую Башню.

* * *

Потайным ходом из замка Илька со Светой вошли в башню. Она оказалась… пустой. Кирпичной пещеры — печки в старом доме — как не бывало. В темноте курлыкали голуби. Узкие ступени вели вдоль стен на головокружительную высоту, на самый верх башни, к двери на чердак.

К стенам прислонены полированные камни разной формы и величины. От них шел неяркий матовый свет, похожий на дневной, хотя уже давно стемнело.

— Где же дом, где печка?

— Иногда кто-то входит к нам через Круглую Башню, но никому не удавалось вернуться назад.

— А дверь наверху?

— На чердаке лежат петарды.

Тут в башню, кувыркаясь, влетел Кобольд, и началась потеха. Первым делом он пробежался по ступенькам вверх, и оттуда запустил в зеркальный камень молнию из шпаги-кочерги. Огненные зигзаги прыгали от одного камня к другому. Тот, в который попадала молния Кобольда, становился пламенно — ярким.

— Это огненные зеркала, — объяснил Илька. — В каждом доме есть такое, только маленькое. Когда темно, от него идёт свет. У одних «зеркала» ярче, у других тусклее. Смотря сколько тепла в самом человеке. И еще есть легенда — зеркала рассыплются золой, когда в них отразится «умеющий вернуться». Тот, кого отпустит Круглая Башня.

Света подбежала к одному зеркалу, заглянула в другое… Нет, ничего не видно. Зато в одном месте между зеркалом и стеной была щель, в которую можно просунуть руку.

Она вспомнила мамину историю про девочку и нос, но было поздно — вдвоём с Илькой зеркало сдвинули в сторону, и из ниши посыпались лёгкие слоистые камешки с серебристо — синим отливом. Некоторые — отполированные до зеркального блеска.

— Ох ты, нашли… — Кобольд подлетел, начал собирать камешки обратно в тайник, но они только больше рассыпались по полу. — Прячьте скорей! Меня магистр потушит, если узнает про…

— Про уголь? — и Света подняла маленький камешек. В нём ярко засветились тёмно-синие прожилки: — Я догадалась, из чего сделаны зеркала! И картины в Гончарном Замке. Знаешь, как уголь хорошо горит?

— Еще бы не знать! Отдай, отдай мой уголёк! — прыгал и плакал Огненный Гном. — Весь уголь мой! Этот — древесный, тот — каменный. Сердце моё греет! Отдайте, прошу вас…

— Ну что, выдадим магистру? — поддразнила Света.

Илька кивнул:

— Обязательно! Если Кобольд не скажет правду — почему остановилось время и как его расколдовать?

Огненный Гном подоткнул кулачком немытую угольно-черную щеку и пригорюнился — то ли всерьёз, то ли для вида. Кто же сразу сознаётся, что хочет раскрыть секрет…

— Ох, и жалко мне вас, детки, так жалко! И себя тоже. Я ведь мог смотреться в пламя, как в зеркало. Зажигать в очагах дрова, разлетаться искрами, когда поворошат кочерёжкой. Плакать ветром в трубе. Рассыпаться горячей золой. Снова оживать в огне. А теперь — остываю… Вчера играл с Обжорой на щелбаны, он смухлевал, подрались. Обжора стукнул меня по носу. Даже дыма не было, не то, что огня! Потекла солёная красная вода, человеческий огонь.

— Кобольд, так ты поможешь? — спросила Света.

— Ладно уж, слушайте. В башне жил волшебник. Он построил Гончарный Замок. Каждую неделю в городе был праздник фейерверков. Огонь ему подчинялся, но потом случилась беда, и волшебник потерял всё самое дорогое. Всё, кроме сына. И попросил тех, кто сильнее, оставить с ним сына навсегда. За это он дорого заплатил. Огонь, что всё сжигает и рождает, запрещен. Время остановилось. — Кобольд взмахнул огненной кочергой: — Только этот твёрдый огонь и разрешён в городе.

— Илька никогда не станет взрослым?! — догадалась Света. — А волшебник — это магистр? С тех пор он носит перчатку?

— Да. Ожог не заживает, зато лечит других.

— Илька, давай искать дорогу в мой дом. Там нет огненных зеркал, там настоящее солнце.

— Меня у вас никто не ждёт.

— Неправда. Я тебя буду ждать.

— Бросить отца — предательство. Оставайся здесь. Когда-нибудь я расколдую город и стану таким же весёлым фокусником, каким был раньше отец. Обещаю.

— Но я же расту! Видишь, уже повзрослела на пять минут, и даже рукава стали короче! А ты всё такой же… маленький. Это несправедливо.

— Кобольд, про то, что случилось с отцом, я знаю. Лучше скажи, как победить колдовство!

— Уговорили… Хлеб и огонь разрушают заклятие. Если магистр отведает испеченного на огне хлеба, то в небе появится солнце, а в Гончарном Замке пойдут часы.

— Так просто?

— Так только кажется. Угля хватит растопить маленькую печку. Я зажгу его своей кочергой. Но, чтобы испечь хлеб, нужны молотые зёрна пшеницы. Раньше это называлось мука.

— Знаю, у кого её можно найти! — обрадовался Илька. — У Обжоры.

— Ладно, пойдём к Обжоре. Только в глаза так не называй. Превратит еще в вафельного человечка.

— А как называть? — спросила Света.

— Кондитер Максимилиан. Он всё, что хочешь, превращает в еду. С тех пор, как запретили готовить на очаге, только его волшебство и кормит людей.

— Кондитер Максимилиан… Не выговоришь! Нет, Обжора лучше.

* * *

Домик кондитера Максимилиана… ну, то есть Обжоры, прилепился к Гончарному Замку, так что своих стен было только три. И крыша с трубой.

Обжора занимался любимым делом — колдовал над шахматными фигурками:

«Вот ладья. Как хрустят вафельные бортики!»

И в рот её — вафельную ладью!

«Якорь из карамели… Ох, пальчики оближешь! Шоколадные вёсла».

И вёсла — в рот!

«Слоны страсть как хороши, запеченные в тесте…»

— Привет, Обжора, — забыв собственное предупреждение, поздоровался Кобольд (но ему, как другу, можно), — не помешаем?

— Отчего же, давно пора сделать обеденный перерыв. Устал. Короля ловлю-ловлю, никак не поймаю — делает рокировки. Королева ушла, а из неё получится неплохой клубничный джем.

— Чем ты питаешься, в таком случае?

— Да вот, пешек щелкаю, как семечки.

И пешки, действительно, из рук семечками посыпались на стол. Обжора поднял пустую доску, понюхал, попробовал на зуб:

— Превращу во фруктовый лёд. Один кубик будет черный, другой белый, один черный, другой белый, один…

— Не надо, — и Огненный Гном доску отобрал.

— Почему?

— Конь поскользнётся на льду.

— Коней я съел вчера. Слушай, Огненный Гном, принеси немножко бильярдных шаров. Обожаю всмятку! А какая из них глазунья!.. Нет? Не принесёшь? Так подари хоть домино — это же настоящий черный шоколад, белая глазурь.

Обжора покосился на Свету:

— Ты кого привёл, девочку? Карамельно-шоколадно-вафельную, из пастилы и цукатов? С бантиком из сахарной ваты? Нет? Жалко! Девочка, если ты несъедобная, иди сюда, не бойся. Я настоящих детей не ем. Смотри!

Обжора распечатал карточную колоду. Масти стряхивал в тарелки — отдельно пики, вини, черви, трефы — для пирожков начинка. Чистые листочки, будто сами собой, превращались в слоёное тесто.

— Вообще-то, карты нужно перебирать перед употреблением, как гречку, а то попадётся джокер, и вкус испортит, — посоветовал Огненный Гном.

— Вообще-то, — передразнила Света, — детям нельзя играть в карты!

— Да-да, — подхватил Кобольд, — и смотреть даже опасно на то, что из них получится.

— Что? — немедленно спросила Света.

— Хрустящие жареные бубны! — Обжора облизнулся.

— Их лучше сырыми есть, — не согласился Огненный Гном.

— Сырые бубны жестковаты. Прости, но они и пахнут селёдкой! А трефы, те вообще сырыми есть нельзя, можно перепутать с пиками и наколоться!

— Да, — подтвердил Огненный Гном, — солёные трефы неплохо запасать в зиму, мешать с квашеной капустой и мазать поверх домино.

Вдруг из карточной колоды выскочил крошечный человечек в шутовском колпаке с бубенчиками. Со всех ног, обутых в деревянные башмачки, бросился под стол.

— Ловите, это джокер! — закричал Обжора, и втиснулся под стол, но джокер ловко проскочил в щель. — Их тут уже больше, чем мышей, — ворча, Обжора с трудом вылезал из-под такого же низкого, как сам, столика на толстых ножках.

— Вы съедите этого человечка? — испугалась Света.

— Что ты! Пусть живёт. У джокеров жесткие колокольчики на колпаках, их надо долго варить. Но! — всё же, нет ничего вкуснее, чем заливной язык джокера. Косточки в нём есть, но легко вынимаются.

— Как, разве язык не без костей? — удивился Огненный Гном.

— Еще бы! Когда о ком-то говорят, что «у него язык без костей», то этим сравнивают с другим языком, костлявым.

Света рассматривала дом Обжоры. Вроде бы, самый настоящий, но весь сложен из кусочков сахара, украшенных тмином и корицей. Вот почему в доме так приятно пахло! Конечно, Обжора мог сделать стены из вафлей, или даже из молочного шоколада, а крышу выложить из мятных лепешек. Но тогда он, наверняка, не удержался бы и съел весь дом. Поэтому колонны в главном зале были выточены из большой глыбы каменной соли, местами сильно зализанной, а пол расцвечен плитками самого прочного и горького шоколада.

Только кресла Обжора не отказал себе в удовольствии превратить в рассыпчатое печенье, а витражи на окнах сложил из сладких леденцов.

Обжора очень удивился, когда его попросили наколдовать, да побольше, простой муки. Но Гном дружил с Обжорой, и без труда уговорил превратить соль в муку. Обжора постарался. Даже саму большую солонку превратил в сливочный пломбир, главным достоинством которого было то, что не таял в тепле…

Света немножко испугалась, что её тоже превратят в шоколадного зайца.

— Ну, началось в деревне лето… Что ты, девочка! — рассмеялся Обжора. — Я же не какой-нибудь злой и вредный волшебник.

Света удивилась:

— А несъедобное в еду превращать — разве не волшебство?

— Волшебство — когда из совсем НИЧЕГО получают какое-нибудь ЧЕГО, чаще всего ненужное. А когда из одной хорошей вещи делаешь другую хорошую вещь — это не волшебство, а обычная работа. Иногда даже скучновато бывает ото всех превращений. К вечеру — не поверишь! — от усталости спина болит.

— Я бы никогда не смогла научиться таким превращениям!

В ответ Обжора достал из пряничного стола лист самой настоящей бумаги и коробку обычных карандашей:

— Видишь, лист пустой, — Обжора поднял его над головой, чтобы видели все, кто присутствует (хотя присутствовали только Света, Илька и Огненный Гном). — Бери карандаши — рисуй, что хочешь.

Ну, тут Свету не надо было дважды просить. Скоро на бумаге с трудом находилось место для новых рисунков.

— Хватит, хватит! Видишь, во что превратился белый лист?

— Значит, я тоже умею волшебно превращать?

— Умеешь! Один раз в жизни каждый человек способен совершить волшебство. Карандаши и бумагу возьми, дарю!

— Они волшебные?

— А как же!.. — улыбнулся Обжора и захрустел карамелькой.

* * *

Наколдованную из песка муку Обжора высыпал в холщовый мешочек, пломбирную солонку оставил себе — нарезал ломтиками и, глотая слюнки, красиво уложил на большую тарелку из фруктового льда.

Тяжелый мешочек Света не захотела отдавать Ильке, и на обратной дороге чуть не уронила. Сжала его посильней — мука заскрипела.

— Странно! Та мука, из которой пекут пирожки, совсем не скрипучая.

Света не знала, как самой замесить тесто, она ведь только помогала маме. Делать нечего! Размешала муку с водой — получилась круглая лепёшка. Кобольд принёс из башни угля, сложил по всем правилам в печке, произнёс заклинание:

— Гном и молния! — и уголь вспыхнул.

Огонь разгорелся, девочка поставила внутрь лепешку из теста. Но она не испеклась, как положено хлебу, а расплылась молочной рекой, зашипев на горячих углях.

В соседнем зале раздались шаги. Дверь распахнулась. Вошел магистр.

— Эх, девочка, девочка… Думала, так лучше? На самом деле, лучше, если ты не станешь взрослой. Сейчас перестанешь чувствовать холод, и Гончарный Замок станет твоим домом. Назад вернуться не захочется никогда… Да будет так! — и резко взмахнул рукой.

Лютой стужей повеяло от черной перчатки. Захохотали летучие мыши. Треснули и посыпались из окон синие стёкла. А на оставшихся показались страшные личины из инея и льда.

— Всё равно холодно! — твердила Света.

— Ты из упрямства так говоришь.

— И из упрямства, и по правде.

— Магистр, а вдруг это девочка из легенды, что пришла и возвратится домой…

Кобольд не успел увернуться, только выставил перед собой раскалённую кочергу. Магистр плеснул полный ковш воды. Раздался шипящий звук. Огненная кочерга потемнела, выпала из рук гнома и загремела о пол простой железякой:

— Ой, помогите, ой, как мокро!

С треском, под брызги искр, Кобольд нырнул в горячую печку и захлопнул за собой заслонку.

— Пока огонь не потух, надо сжечь весь уголь, — магистр снимал со стен каменные рельефы.

— Картины-то зачем? Жалко!

Кобольд высунул длинный нос из-за печной заслонки. На лице его было блаженство, гном нежился в огне.

— Если небо над городом очистится, тебе придётся навсегда уйти в печные дымоходы. Сам знаешь, кобольды не выносят солнца. Обжора крахмал вместо муки сделал ради тебя.

— Скрипучая мука! — догадалась Света. — Обжора слабый, а вы… Знаете, вы кто?

— Ну?

— Сейчас, только слово вспомню… Эгоист!

Магистр не ответил, и даже на Ильку не посмотрел. Молча повернулся и, уходя, закрыл за собой дверь.

— Обиделся на меня! — сказал Илька. — Первый раз в жизни.

Кобольд выбрался из печки, по-кошачьи встряхнулся, разбрызгивая искры, и поднял с пола остывшую кочергу:

— Как же я теперь без неё… Без угля. Эх, навечно в сырости оставаться.

Света достала из кармана карандаши, подарок Обжоры, и листок бумаги. Нарисовала тарелку, на ней — горку муки. Потом закрыла глаза, сказала «пых-пых-пых», и снова посмотрела на рисунок. Ничего не изменилось. Тарелка осталась нарисованной.

— Волшебство без труда не получится, — сказал Кобольд. — Надо рисовать не муку, а то, с чего она начинается.

И Света нарисовала поле, на котором растёт пшеница. Лошадь, везущую мешки с зерном. Ветряную мельницу, где зерно превращается в муку. Мельница вышла почти как настоящая.

Опять — «пых-пых-пых», зажмурила глаза. Шорох — и лист бумаги засыпала отборная пшеничная мука.

Девочка прибавила к муке многое из того, что нашла в кладовке Гончарного Замка. В ней кондитер Максимилиан хранил запасы. Получилось настоящее тесто. Даже сырое, оно вкусно пахло. Света гладила его, разговаривала, как с живым, упрашивала побыстрей подниматься. И тесто, действительно, росло на глазах.

Огонь в очаге разгорался. Окна замка осветила вспышка молнии. Раскатисто прогремела гроза. Ветер рвался в окно. Началась настоящая буря. Волны ливня накатывались на стены и били молнии сквозь черноту. Илька подбежал к окну, распахнул створки. Лицо залепило мохнатой водяной паутиной.

— Кобольд, такого ливня, наверное, сто лет не было!

— Сто одиннадцать. Закрой окно, пожалуйста! Я бы сам, да пальцы водой обожгу.

Через рваное полотно туч в город забралась луна. Как на ладони, лежали самые дальние улицы, все в молочных лунных озерцах. На черном бархате ночи сверкали огоньки в домах, а далеко за крепостной стеной, в тумане, высились шатры гор. На востоке начало светлеть небо.

* * *

И тут, как назло, упал огонь в очаге, появились синие язычки. Кобольд запрыгнул внутрь, язычки ластились к ногам, разговаривали на своём языке с Огненным Гномом.

— Огню не хватает сил. Надо раскрыть Круглую Башню, — объявил Кобольд, выбравшись из печки. — Тогда появится тяга, и огненные зеркала зажгут очаги во всём городе. Смотри — уголь почти прогорел, скоро погаснет, и хлеб не испечем.

— А как раскрыть башню?

— На чердаке петарды, надо их взорвать. Но без огненной шпаги их не зажечь. У тебя, девочка, внутри много тепла. Я видел, как светился уголёк в твоих руках. Пойдём в башню. Дотронешься до каждого из больших зеркал. Сила его проснётся, вверх ударит огненный луч, и воздух ворвётся в печь.

Света так и сделала. И вот уже лучи света резали тьму. Но им не хватало сил дотянуться до чердака башни. Зато в одном из зеркал девочка увидела своё отражение.

— Гном и молния! Оказывается, добро делать намного приятней, чем мелкие пакости. Когда будешь сидеть возле костра, присмотрись к пламени, там я, — и Кобольд огненным зигзагом вонзился в гладь зеркала. Оттуда эхом долетели его слова: — Прощай, девочка! Верь в сказку! — и пропал.

Тут же не один луч, а целая башня света поднялась над головой. Взорвались петарды на чердаке, посыпались вниз поломанные доски. Над Круглой Башней взлетали и рассыпались разноцветные снопы искр.

Загудел ветер. Разом вспыхнул огонь во всех печах Гончарного Замка. Весело трещал горящий уголь. Небо постепенно светлело, и фейерверк уже не казался таким ярким, как ночью. Зато дома, умытые дождём, становились сказочно разноцветными.

Шаровые молнии вылетели из Круглой Башни. Они спускались в печную трубу каждого дома, зажигали огонь в очаге, и летели дальше. Скоро над всеми крышами поплыли уютные дымки. Окна замка осветили первые солнечные лучи.

* * *

Тесто уже поднялось настолько, что оставалось «посадить» каравай на железный лист и отправить в печь. Из нарисованной муки получился румяный, настоящий каравай. Света положила его на медное блюдо, умыла водичкой, нагретой тут же, в печке, и поцеловала.

Вдвоём с Илькой понесли тяжелый поднос с хлебом в Синий Зал.

Магистр стоял у окна, смотрел, как всё выше поднимается солнце. Потом повернулся и долго, словно не веря глазам, рассматривал каравай. Подошел, взял в руки, потёрся щекой о тёплую хлебную боковушку:

— Как пахнет домом… — отщипнул и проглотил маленький кусочек.

Потом осторожно, медленно стянул с руки перчатку. Света отвернулась, но краем глаза всё же посмотрела — ожога нет. Зато в волосах магистра появилась седина.

Раздался скрежет — в больших часах с маятником поползла вниз гиря на цепи, над циферблатом раскрылась маленькая дверка, и деревянная кукушка прокричала:

— Теп-ло, теп-ло, теп-ло.

— Я совсем старый, Илька. Скоро вырастешь, и расстанемся навсегда. Никогда в это не верил, но всегда знал, что так будет. Потому что ожог не заживал. Теперь его нет. Конец сказке и волшебству!

— Ты же самый сильный!

— Сильней всех тот, кому нечего терять. Но это незавидная сила. У каждого есть что-то дороже самой жизни — тебе не принадлежит, а потерять больней всего.

— Что же это?

— Наши друзья и родные. Илька, попрощайся со Светой. Ей пора вернуться в Башню. Если девочка отразится в огненных зеркалах, Башня отпустит её домой. Надо спешить. Зеркала скоро превратятся в золу.

Фейерверки давно погасли, не было и лучей, исходящих от зеркал. Но в каждом из них Света видела своё отражение. В одном промелькнул маленький человечек с длинным носом и большими ушами, вылитый Кобольд. Потом зеркала треснули и превратились в золу.

Дорога была одна — по ступенькам на верх башни. Света не умела прощаться, просто сказала Ильке:

— До свидания, — и сразу отвернулась, чтобы мальчик не подумал, что она плачет. Хотя, это было действительно так.

— До свидания, Света! Иди осторожней, не смотри вниз…

Она уже поднялась почти до самого верха, когда захотелось еще раз увидеть Ильку. Глянула вниз, голова закружилась. Света оступилась и полетела вниз…

Раздался шелест огромных крыльев. Одна из каменных летучих мышей ожила и сорвалась с карниза. Цепкими коготками подхватила девочку, подняла над башней и опустила на крышу замка. Света увидела огромные глаза, узкий раздвоенный нос и тонкие крылья, похожие на складной зонт.

* * *

Огненная вспышка мелькнула перед глазами. И Света очутилась на крыше старого кирпичного дома, рядом со своей дачей. Вместо огромной, заросшей мхом и диким виноградом Круглой Башни — маленькая угловая башенка, и в неё нельзя больше вернуться. Совсем рядом — печная труба. Старый заржавевший флюгер поскрипывал, раскачивался, хотел повернуться, но не мог. В жестяном человечке Света сразу узнала Кобольда.

— Значит, ты не боишься солнца, раз сидишь на крыше?

Но жестяной гном ничего не ответил.

— Света, ты ужинать идёшь или нет? Смотри, гроза собирается…

Мама стояла на крыльце и всё так же звала Свету. Выходит, что время, действительно, остановилось?!

С другой стороны дома кто-то прислонил к крыше деревянную лестницу. Раньше Света побоялась бы подняться дальше второй ступеньки, не то что слезать с крыши. Но после сказочных происшествий это показалось таким пустяком!

Девочка не помнила, как спустилась, прибежала домой, и обняла маму:

— Мам, я есть совсем не хочу. Ты только скажи — часы идут или остановились?

— Часы? — удивилась мама. — Конечно, идут.

В кармане лежали карандаши — подарок Обжоры. Они не пропали, когда летучие мыши подхватили Свету в башне и вынесли из сказки. Девочка дала папе волшебный карандаш и попросила, чтобы еще раз отметил её рост на двери.

Папа удивился:

— Ты стала выше на целый сантиметр? Нет, я сам ошибся. Ты вертелась и мешала сделать правильную черту.

Девочка знала, что папа не ошибся, но ничего ему не сказала.

* * *

Ночью Свете снилась луна над сказочным городом, шелест крыльев летучей мыши и запах первого в жизни самой испеченного каравая. Утром разбудил шум машины. Света подбежала к окну. В раскрытую калитку соседнего дома вносили вещи, с окон снимали ставни.

Мама обрадовалась:

— Теперь не надо бояться, что рядом заброшенный дом. В нём, говорят, особенная старинная печка, вот дом и купил мастер печных дел. Знаешь, Света, у него сын. Твой ровесник, зовут Илья. Хочешь познакомиться?

— Хочу!

Света выбежала во двор.

Мальчик вышел из машины и направился к дому. Был ли он похож на Ильку? Наверное, да.

Тут снова хлопнула дверца. Маленький вертлявый человечек, смуглый, с огненными колёсиками шпор на сапожках, незаметно прошмыгнул в дом. Но это Свете, уж точно, показалось. «Интересно, что будет, если снова войти в старый дом и открыть печную заслонку…»

— Мам, а знаешь, что главное в сказке? — за завтраком спросила Света.

— Что?

— Она никогда не заканчивается.

Татьяна Левченко © 2012

Content

Татьяна Левченко
Огненные зеркала