Ипполит Калиткин

День крысы

Подснежником в наших краях местах называют сон-траву. А надо бы назвать мать-и-мачеху, с её жёлтыми невзрачными цветочками: вот настоящий городской подснежник.

Сейчас везде лес, города нет. А весна, говорят, в этом году поздняя. В деревне, из которой я иду, люди вели календарь, истерзав зарубками два столба за долгую осень и совсем уж длинную зиму. Что это была за зима — выжившие запомнят.

Мать-и-мачеха, медуница. Сосны, покорёжившие не только асфальт, но и трупы автомобилей. Тополя с прозрачно-зелёными от не выросших листочков кронами. Тополей мало, сосны их вытесняют — жалко. Мне до сих пор холодно после ночлега в нетопленой квартире. Город вообще плохо приспособлен для жизни. Но некоторые вещи можно найти только тут, например соль. За стеной. Всё, что перед ней, давным-давно обшарили.

Стена — вот она. Слепящее, но холодное свечение перегораживает путь.

С каждой новой пройденной стеной мне кажется, что все эти стены сливаются в одну и крепнут, что всё толще барьер, отделяющий меня от дома. Настоящего дома. Но дороги назад нет, а вперёд идти приходится. Так что я просто зажмурился и пошёл, с привычной аккуратностью переставляя ноги. Пока не иссякло золотистое свечение и ещё немного.

А как сюрпризы надоели… Гораздо хуже, чем стены. Вот такие, которые начинаются раньше, чем откроешь глаза — особенно.

На голову свалилась пахнущая землёй мешковина, сквозь которую проникали колющие лучики света — на этот раз солнечного. Пыль посыпалась в глаза. Толчок швырнул меня влево, кто-то ударил по ноге, вынуждая сдвинуть ступни. Руки вздёрнули, ноги впилась верёвка или ремень. Я дёрнулся и упал бы, но меня держали цепко.

— Научились вязать, — с удовольствием отметил женский голос.

— Ну дык, не первый раз, — отозвался другой, тоже женский.

— Девчонки, вы чего, — произнёс я. В рот тоже полезла земля.

Мешок потянули кверху. Я завертел головой, уворачиваясь от колючих лучей.

Их было не больше десятка. И вовсе не только девчонки, всех возрастов тётки. Хотя, девушкой можно и бабушку звать — не обидится.

Женщины молчали, ждали чего-то, рассевшись на площадке, кто где мог. Успел отодвинуться надоедливый луч, и я, наконец, осмотрелся.

Не было сосновой поросли, зарослей, выбитых временем стёкол.

Не было автомобилей. Почти. В углу двора тосковал ярко-красный запорожец с отдушинами на крыльях, на вид совершенно новый. Ине было трупов. Совсем.

И ещё — не было никакой весны, было местное лето. Пышное лето с густым запахом тополиной листвы, с кистями отцветающей персидской сирени, с яркими, как в детстве, огоньками одуванчиков в некошеной траве газона, с голыми женскими руками и плечами. Бледными плечами: видно, тепло случилось недавно. Была детская площадка с качелями и полной золотистого песка песочницей и турником, к которому меня привязали. Левее, ближе к дому, начинался асфальт: трещины, но не от корней или травы, горелые спички, окурки…

А девчонки молчали и смотрели на меня не по-хорошему.

— Да чего тебе ещё, Анька, — заговорил наконец кто-то ворчливым мужским голосом.

Появилась в поле зрения Анька, немолодая и неопрятная особа, одетая не по-летнему, а в ватник и камуфляжные штаны. Махнула в мою сторону рукой:

— Забирай, Серёга! Тёпленький ещё.

Вот здорово-то…

— Ну, ладно, — хмуро сказал Серёга. — А что вы за это хотите?

— От Костика отстань, что!

— Отвяжись, Анна, — Серёгин голос зазвучал, как у мужа, который в доме хозяин. — У нас с вами договорённость чёткая. А с Костиком твоим ничего не случится.

— Ничего? — удивилась Аня. — Ах, ничего? — повторила она истерически. — Ах ты… тварь ароматная! Сучий вы**к…

Ругалась она вдохновенно, но грязно, неженственно. Серёга не ответил, а когда тётка кинулась на него, просто оттолкнул её и пошёл своей дорогой. Анна ухватила стоявшую у яблони лопату и бросилась снова.

— Ах ты…! — Сергей был немногословен, он вырвал лопату у женщины из рук. Я видел, как Аня упала с рассечённым лбом, а мужчина спокойно исчез в проходе между домами, где в асфальт были врыты столбики. От машин.

— Опять, блин, — сказала одна из сидевших вокруг меня тёток. — Ублюдок, опять. Сколько можно?

— Уберём её, — глухо сказала другая, и остальные согласно поднялись и пошли к Ане. Только одна, мелкая и лохматая, всхлипнула: «Не хочу!» и постояла немного, с ненавистью разглядывая меня, потом поплелась за товарками.

Меня оставили привязанным удивляться такой реакции на убийство подруги. Я многое повидал, но меня до сих пор передёргивает. А их, вроде бы, и нет…

— Видел? Между прочим, пока ты не появился, нас не убивали. Тебя убивали когда-нибудь?

Оказалось, ещё не все ушли, и на бортике песочницы сидит ещё одна девица, конопатая, и задумчиво таращится на меня и играет столовым ножом.

— Убивали, — согласился я. — Но не убили.

— Ладно, — изрекла она невпопад. — Только не думай, что я ради тебя это делаю. Просто убивать не намного лучше, чем когда тебя убивают, а с девчонок и так хватит на сегодня. Ну-ка, гуляй до завтра!

Она приблизилась с решительным видом, будто собралась сдирать с меня этим ножиком шкуру. Лезвие ножа неожиданно легко перепилило стянувшую мои ноги бельевую верёвку. Потом девушка освободила мои руки, отступила и снова оглядела с подозрением.

— Иди, — мотнула она головой в сторону стены. — А то хуже будет, вот честно, хуже!

Своеобразные обычаи в этой общине. Я ничего не понял. Но надо уходить, когда так гонят. Я пожал плечами, зажмурился и пошёл в стену.

Сделать десять, двадцать осторожных шагов. Потом ещё десять шагов, пока режущий глаза золотистый свет не ослабнет…

На этот раз мне просто дали по голове, без всяких затей. Когда прояснилось перед глазами, тётки опять сидели вокруг, и снова било в просвет между домами утреннее летнее солнце. Я лежал на травке, две женщины деловито обматывали мои ноги. Это были те же самые бабы: я сразу узнал курносое веснушчатое лицо своей «благодетельницы».

— Стоило меня отпускать, — сказал я ей укоризненно.

— Это ты вчера его отпустила, Верка? — спросила та, которая вчера предложила унести Аню.

— Не вчера, — оскорбилась Верка. — Врёт, как козёл. — Неделю назад — да, отпустила. Вчера его Сергей задушил. Быстро так, сразу. Как этот его достал, непонятно. А позавчера он из подвала исчез, кто его выпустил? Не я.

Никто не признался — кто отпустил.

— Прощелыга, — с удовольствием сказала Верка. — Проходимец. И ещё врёт, как сивый мерин.

— Так козёл или мерин?

Маленькая изящная девушка подошла ко мне вплотную, заглядывая в лицо, опустилась на колени, ухмыльнулась. И вдруг неторопливо, изящным, как ей, вероятно, представлялось, жестом стянула через голову майку и осталась в коротко и неровно обрезанных брюках. Лифчика под футболкой не было.

— Давайте уколем ему стимулятор, — задумчиво предложила она. — И пусть он подохнет от спермотоксикоза. Глянь, как вытаращился! Ты что, поверил, что я тебя трахать буду?

Она повела передо мной крепеньким бюстом с тёмными налитыми сосками и заржала, как пони. А я и правда чуть было не решил, что они тут озверели без мужиков.

— Ты гад, — сообщила она проникновенно.

Ну вот, теперь ещё и гад.

— Девчонки, — сказал я осторожно. — Что я такое сделал-то?

Моих слов будто не слышали.

— Иуда хуже насильника, — заявила, поднимаясь, Аня.

Точно, Аня! Я даже вздрогнул, когда немытая, в рваном халате под ватником баба подошла ко мне и свирепо заглянула в глаза. Живая, и никаких следов от лопаты на лбу. Фанатичный блеск в глазах лишал желания исповедаться в особенностях интимной жизни, так что я проглотил заверения, что я не насильник и вообще смирный.

— Знаешь, что, подлюка? Сегодня ты никого не изнасилуешь.

Она так нехорошо улыбалась.

— Ань, ты что это собралась делать, — попыталась нерешительно возразить Верка. — Ты разве знаешь, как такое делают?

— Как, как! Как кота! Просто.

— Ань, ты же сама говорила, он вам помочь пытался, — на этот раз вмешалась немолодая рыхлая женщина с бледным лицом. — Серёгу не одолел, но если бы знал, что тот левша…

— Брось, Тамара! Всё честно, — оборвала её девица с крепеньким бюстом. — Так и надо! Знаете, можно леской, затянуть и дёрнуть…

— Как бы ни так, за меня он заступался! Свою шкуру вытаскивал.

— Какой там леской, щипцы надо или ножницы. И прижечь.

— Прижигать ещё? Обойдётся!

Действия мужчин бывают очень мерзкими, но они хотя бы подчинены логике. Скажу честно — я растерялся, когда цепкие ручонки этих фурий опять вцепились меня, связанного по рукам и ногам. Придавили к земле плечи и руки, рвали джинсы и расстёгивали ремень…

Слишком быстро и невразумительно всё происходило. Потом я ослеп от боли в паху.

Потом почувствовал, что меня поднимают.

— Иди-иди, — приказал знакомый женский голос, а у меня не было сил послать её в ответ.

— Уходи, не фиг тут помирать! Да вали, или нравится мучиться?

Идти я не мог, но меня так толкнули в спину, что я сделал несколько шагов. Потом, кажется, упал.

* * *

Солнце, летнее солнце, жаркое, слепящее. И очень хочется пить. Надо пойти, купить воды в киоске.

— Какой тебе воды? Газировки в гастрономе нет!

Наверное, нет. Да и денег у меня только пятнадцать копеек — на мороженое, сегодня должны завезти. Только бы не пломбир, он стоит целых восемнадцать…

— Сходи домой. Мама мальчику компотику даст.

Это Людка с ободранными коленками. Ухмыляется. А что, вообще-то, плохого или странного в том, что человек хочет пить?

Говорят, из всех живых существ, кроме человека только крыса способна смеяться. Не знаю, ни разу не замечал. У меня была крыса — очень ласковый, доверчивый и смышлёный зверёк, и даже голый хвост оказался приятно шершавым и тёплым на ощупь. Я её очень любил, пока я однажды не забыл закрыть клетку с попугайчиком. Крыса забралась туда и моментально схватила заметавшуюся в ужасе птичку. И отказывалась разжать зубы, когда я пытался отобрать у неё добычу. Тогда я понял, что называют крысятничеством.

— В сыщики-разбойники, — деловито предлагает между тем Колька и вытаскивает из кармана украденный в школе мелок. — Чур, я сыщик!

Я тоже хочу быть сыщиком. Но больше хочется домой, где стоит в холодильнике трёхлитровая банка с чайным грибом. Да хоть воды из-под крана. Надо подняться, надо идти…

Я встал.

Больно било сквозь веки золотое сияние.

Я очень терялся поначалу от настигающих при переходе стены глюков, а потом привык. Этот сон о дворе и детстве — именно такой бред, а подлинный бред стал привычной уже реальностью. Нельзя вернуться в прошлое.

Стены не пустят.

А пить хотелось всё больше, надо было идти. Не умирать же от жажды тут, в пронизывающем золотистом свете. Я закрыл голову руками, понимая, что это бесполезно, но делая уступку малодушию. Потом открыл глаза.

Ничего не случилось.

Солнце, как и раньше, било в простенок между двумя хрущевками-пятиэтажками, и я отошёл вправо так, чтобы оно не слепило меня.

Я стоял на детской площадке один. Баб не было. Джинсы мои были целы. Остальное, кажется, тоже. Я постоял немного, ничего не решая, впитывая запахи и звуки летнего утра.

Двинулся к ближайшему подъезду и чуть не столкнулся с женщиной в рваном ватнике и камуфляжных штанах. Под ватником у неё был рваный ситцевый халат, а в дырах просвечивал грязный лифчик.

— Аня, — сказал я и невольно отступил на шаг. Вот будет сейчас визгу…

Аня спросила спокойно и без удивления:

— Ты чего так рано пришёл?

— Рано?!

Она близоруко прищурилась.

— Я тебя не помню, — сказала она недовольно (как будто у меня были причины для радости). Ты новенький, что ли? Оттуда? — она махнула рукой в сторону стены. — Давно новеньких не было. Оттуда, ага?

— Оттуда, — согласился я.

— А меня откуда знаешь?

Временные петли и раздвоение реальности — дело обычное, а всё-таки неприятно.

— Ты на мою знакомую похожа, — мрачно соврал я. — Она тоже Аня.

На Лидку она была похожа, а ни на какую не на Аню. Вредную белобрысую крысу с нашего двора.

— Ну иди, — согласилась она. (А мы уже и так шли, вот только куда?) — Или ты к мужикам хочешь? Они все в той девятиэтажке живут, где пивной ларёк.

— Я пить хочу, — сообщил я. Раз она меня не помнит или делает вид, пусть так и будет. Пить… должна тут быть вода?

Или, вон — квас. На углу замаячила жёлтая бочка с надписью на боку. Пустая?

— Квас есть, — подтвердила Аня, старательно стягивая ватник на груди. — Только закрыто, надо замок ломать. Показать тебе, где инструменты?

Она не притворялась, она правда на меня не злилась.

— Покажи.

Инструменты оказались дворницкими. Среди них нашёлся ломик для сколки льда, отмычка на все случаи жизни.

— Слушай, — сказала Аня, глядя, как я с удовольствием взвешиваю железяку в руках. — Может, ты нам магазин откроешь?

Ну, магазин так магазин…

Вход был тут же, со стороны двора, среди ящиков с пустыми стеклянными бутылками, и я сорвал здоровенный амбарный замок. Этот магазин во времена моего детства именовался тридцать четвёртым гастрономом, позднее супермаркетом «Еда». Потом его переименовывали столько раз, сколько он менял хозяев.

Дверь загрохотала. Аня сразу же полезла в какой-то ящик (я едва мог разглядеть после яркого света), достала связку ключей, стала деловито открывать внутренние двери.

— Вот молодцы, что дверь открыли, надоело по битому стеклу ходить, — заявила, врываясь следом за нами, рыжая девица. Её я тоже узнал: Верка, та самая, отпустившая меня (вчера? Сегодня? Неделю назад?) А она меня, по-моему, не узнала. Как и Анна.

— Откуда ты такой? — бросила она, открывая холодильник и доставая колбасу с белыми жиринками на розовом срезе. Я вспомнил, что не только давно не пил, но и давно не ел.

— Ещё один на нашу… голову. Не говори.

— Ну, одним больше, — сказала Верка беззаботно, однако взглянула искоса и неодобрительно. — Там дальше торговый зал, — предупредила она меня. — Много не напасёшься, основное-то под прилавком.

Со сложным чувством я вышел в полутёмный зал и рассмотрел кусок маргарина на страшненьком железном поддоне. Лежащий на наклонных полках хлеб вызвал у меня острый приступ ностальгии. Крупы, сахар, карамельки. И «Завтрак туриста»! Я нашёл и спички — настоящее сокровище. Никакого тлена или мышей — и никаких продавцов за прилавками. А продукты разложены по полкам, даже хлеб не успел засохнуть. Как будто люди всё приготовили и ушли.

— Чего найдёшь, много не хапай, — бросила мне расторопная Верка. Она уже спешила назад, прижимая к груди пирамиду из трёх картонных коробок. — У нас с мужиками договорённость — не больше половины уносить!

Мне некогда было вникать, о каких половинах речь. Я увидел соки в трёхлитровых банках и нетерпеливо искал, чем снять железную крышку. Не нашёл, сорвал о край стола, припал губами к краю…

Хорошо. Ух, как хорошо. Сок томатный, в меру подсоленный. Яблоки, где не вымерзли, у нас растут, с помидорами хуже.

Жить стало намного легче.

Скоро мой мешок раздулся и карманы оттопырились: подмосковный батон (за восемнадцать копеек), сливки с жёлто-полосатой крышечкой из фольги, банки скумбрии и шпротов из подсобки. Родители утверждали, что водка раньше была отлично очищенной. Мы вышли через другой, центральный вход. Аня тащила большой пакет из толстого полиэтилена, полный сарделек. Старую телогрейку она сменила на белоснежный халат.

Вывески «Еда» над магазином не было. Я уже и забыл, когда магазин назывался просто тридцать четвёртым. На углу улиц перед студенческой столовкой тогда стояли два киоска — красно-белая «Союзпечать» и бело-голубое «Мороженое».

Я посмотрел. Киоски были на месте. Это был мир моего детства, прочно забытый и до боли знакомый.

Мир, в который нельзя вернуться.

* * *

— Нету мороженого, — с сожалением сказала Верка, поймав мой взгляд. — Не завезли, жалко! Слушай, ты нам дров наколоть не поможешь?

Не знаю, почему мои палачихи решили меня использовать, как рабочую силу. Но дров я им нарубил. Девчонки принесли мне хороший топор, натащили кучу деревянных ящиков, несколько стульев, показали, какую дверь надо снять с петель — она хорошо горит. Всё в этом мире им было знакомо и обжито. Газа и электричества тут не было. Вода, как мне объяснили, бывает на двух нижних этажах и до обеда. Две тётки в глубинах столовой запасали воду, пока другие разводили костёр в ближайшем дворе под железным приспособлением — выбивалкой для ковров. Несколько девчонок ушли и вернулись через полчаса мокроволосыми, в чистых сарафанах.

— Иди помойся, Верка. И ты, Алина, тоже. Ваша очередь сегодня!

Верка с Алинкой оторвались от широких кастрюль, которые удобно стояли на низкой решётке выбивалки. Оторвались почему-то неохотно — я удивился, как женщины любят кухонные горшки, а потом тоже улизнул. Не для того, чтобы совершить омовение холодной водой, просто пора было отдохнуть от добровольных работ.

С мужиками знакомиться я не спешил, пошёл в ту сторону, где их (по словам Ани) не было. За углом дома мальчик-подросток разрисовывал стену. Не из баллончика, а большой малярной кистью, открытые банки с цветным содержимым стояли рядком. Значит, тут и дети есть? И даже краски. Краски, магазин с нетронутыми продуктами, столовая. Просто благословенный уголок, оазис, да и только.

Навстречу метнулась Аня. Что-то зашипела мальчишке, дала походя подзатыльник. Сын, что ли? Прыгнула мне навстречу — просто ошалевшая драная кошка.

— Ты зачем тут шляешься?

— Где же можно отдохнуть? — спросил я покладисто. Сука, она любой реальности сука. Вернее, всё-таки крыса.

— Туда иди!

Я пошёл. Выбрал квартиру на четвёртом этаже, дверь открыл тем же ломом. Пускай тут нет воды, но не отдыхать же над самой землёй, когда даже решёток на окнах нет. Картонная дверь, несерьёзная цепочка. Вот жили когда-то люди!

Стандартная «трёшка» с двумя полулоджиями на разные стороны дома. Прямо за перилами одной из них — слепящая стена, с другой стороны золотистый барьер тоже подходит довольно близко. Тут было чисто, только кровать в боковой комнате не застелена. Естественно, никаких признаков запустения и запахов гнили. Газеты «Правда» и «Труд» на журнальном столике, детские игрушки в картонной коробке. Чувствуя себя ворюгой, забравшимся в квартиру, пока хозяева на работе, я заглянул в шкафы, но взял только новый рюкзак и футболку. Достал батон и кефир, разлёгся на диване, совершенно разомлев от забытой роскоши.

Долго отдыхать не дали, позвали обедать.

Над костром исходили паром две кастрюли супа. С курицей (и мяса в супе много), и не с травой какой-то или крупой, которую как бы можно есть. С настоящими овощами. Сардельки поджарили над углями. А в третьей кастрюле была варёная картошка. К ней масло, молоко, рыбные консервы, лечо… Бог с ними, с консервами, но картошка!

Она, конечно, прорастает самосейкой. Но то, во что она выродилась за тридцать лет, это уже не картошка. Найдутся старательные селекционеры, которые, взрыхляя, сажая, удобряя, получат клубни приличной величины. Лет через несколько. Сейчас любые уверения, что я-де ем каждый день жареную картошечку, это пустая похвальба перед соседями. Не верьте.

— Садись, — сказали мне и дали полную, дымящуюся тарелку.

Вот так! Я сидел у одного огня с теми самыми тётками, которые то ли вчера, то ли неделю назад проделали надо мной препаскудную операцию. Делил с ними хлеб, разговаривал совершенно по-приятельски. И узнал много интересного.

Почти все женщины были пациентками туберкулёзного диспансера, среди них затесалась одна невзрачная докторица Тамара. Проснувшись, они держались одной большой группой, хотя с едой плохо стало сразу. Кое-кто из туберкулёзников быстро стал загибаться, остальные, как ни странно, поздоровели. Видимо, в силу необходимости, ведь лечиться стало нечем. Глубокой осенью больницу решила приватизировать бандитская группировка, часть женщин решилась бежать. Таких историй я наслышался десятками. Необычным было то, что они попали сюда, в этот слой. Иначе неизвестно, как бы пережили зиму.

— Так халат у Ани ещё больничный? — спросил я, вспомнив, как она запахивала ватник, скрывая от меня прорехи на груди. — Но ведь тут одежды много? По домам?

— Вот в этом и фокус, — непонятно объяснила Тамара. — Просыпаемся, кто где лёг, в первый раз, когда сюда пришли. А одежда на нас старая. Вот в чём сюда попали, в том утром и оказываемся. Мы, конечно, сразу переодеваемся, уже и знаем, где что взять. А на другой день опять в старье рваном!

— Ты объясни человеку толком, — оборвала её Верка. — Тут вроде как день сурка, вот что. Только не для одного кого-то, а для всех сразу. И помним всё, что было вчера, хотя день опять тот же самый. Ну, как в том кино. Даже синяки и ссадины, у кого за день появились, утром исчезают. И вещи все, какие брали, каждое утро у нас пропадают, появляются на прежнем месте, и продукты в магазине и в столовой не съедены! Вот Костик по утрам заново картину рисует, каждый раз новую, а краски опять в магазин возвращаются, и банки не распечатаны…

Я подметил взгляд, каким Аня осадила говорливую Верку.

— А Лиля каждый день по «Наполеону» ест, — торопливо затараторила та. — Цветы вот нельзя вырастить, жалко. И сирень уже почти осыпалась… осыпается.

— Ты и сама не дура до тортиков, — возмутилась рыхлая блондинка.

— И перевязочных материалов нет. Даже ваты нет. За углом детская поликлиника, там наверняка что-то да осталось, а не пройдёшь! Стена.

— Ему про твои вечные месячные неинтересно, — вставила Лиля.

— Дура! — вспыхнула Верка. — Тогда сама рассказывай.

Но Лиле рассказывать не хотелось. Верка чуть помолчала, но слова в ней не держались, и она закончила с каким-то мрачным удовольствием:

— Главное — отсюда выбраться нельзя. Через какую стену не проходишь, снова сюда попадаешь, в утро следующего дня. Того же, но следующего… ну, ты понял. У нас уже почти все пробовали. Никак. А пятачок между стенами маленький. Это кажется, что целая улица, а стены сходятся прямо тут, в углы дома уходят… а с той стороны совсем круто закругляются. И не выйдешь, всё, — закончила она.

Вот оно как. Я уже понял, что возвращался на ту же точку не случайно. И Верка меня выгоняла за стену — и на другой день меня ждали уже… Каждый день, выходит, ждали. Вот только хронология у нас не сходится. Все эти «вчера» — «через неделю». Я — другой! Может, всё-таки смогу выбраться?

Если только захочу покинуть слой-оазис. Или не слой? Так, прослоечку.

Если не побоюсь оказаться в этом же месте, но в другом витке реальности, где одуревшие бабы ждут меня с дубинкой, верёвкой и прочими приспособлениями.

Я передёрнулся, вспомнив, как это было.

— А мужики после уже пришли, своей группой, — продолжала трещать Верка, злорадно поглядывая на меня. Почему-то ей доставляло удовольствие, что мне тоже отсюда не выбраться. И вдруг осеклась.

— Этот суп наш? — деловито спросил мужской голос. — И картоха?

Мужики пришли. Группой.

Трое парней, выбритых и относительно аккуратных. Девушки сразу замолчали, засуетились. Стали наливать кипяток в подготовленные термосы. Верка и Алина поднялись, придвинули к краю выбивалки десятилитровую кастрюлю, приготовились тащить.

— Завтра… кто у вас тут дежурный? — лениво осведомился один из мужиков. Я заметил, как блеснула запонка на манжете его белоснежной рубашки. Вот пижон. — Сергей сказал, чтобы пораньше приходили. Часам к десяти.

— Да вы сдурели, — возмутилась вдруг флегматичная Тамара. — На весь день к вам, что ли? Надо же, не хватает им. Козлы, а?

«Пижон» неприятно посмотрел на женщину.

— Тамарка — тоже идёшь с нами! Потому что Серёга сказал: кто будет выделываться, тому вне очереди! Вроде как наряд. Так что готовься, сегодня пойдёшь по всем. То есть по всем, кто захочет, — он оглядел Тамару ещё раз, пренебрежительно прищурившись. — Ну чего сидишь, пошли, я сказал! Возьми сардельки. И тарелки. Или ещё и на завтра хочешь наряд?

Тамара побледнела, хотела что-то сказать, но только плотнее сжала губы и поднялась. Да, вот тебе и благословенный уголок. Оазис…

— А это кто, новенький? — пижонистый снизошёл до того, чтобы заметить меня. — Новичок, надо бы зайти, представиться, э? Нехорошо так-то, за девчонок прятаться. Вон, помоги им лучше кастрюльку донести.

— Сам не сдюжишь? — удивился я. — Ты пуп в детстве надорвал, да?

— Как хочешь, — невозмутимо согласился мужик. Остальные так и не раскрыли ртов за время нашего разговора. — Не хочешь быть вежливым, не надо. Мимо не пройдёшь.

Слишком спокойно, уверенно он говорил, мне это не понравилось. Уж лучше бы сразу наваляли по морде, втроём-то. Ну, что ж.

— Дежурство у вас, значит, — пробормотал я, глядя вслед удалявшейся команде, забравшей почти всю приготовленную еду. Очерёдность у них, и месячные не помеха. А меня, выходит, привечали потому, что задабривали в надежде — может, не слишком буду издеваться…

— Да уж… дежурство, — отозвалась одна из немногих оставшихся у костра девушек. — Серёга, придурок, ещё и полы мыть заставляют. Любит чистоту, скотина! Мне, говорит, вот эта комната очень нравится, только прибраться в ней надо. Это, говорит, комната для вечерних часов. Аристократ хренов.

Она со злостью швырнула на землю жалобно звякнувшую тарелку и пошла к столовой. Ещё две тётки следом за ней тяжело поднялись с земли. Собирать и мыть посуду никто не собирался. Сама назавтра вымоется и вернётся на место, надо полагать. Туда, где её оставили неизвестные, но добросовестные работники столовой.

— Спасибо за угощение, — сказал я девушкам вслед. Постоял, задумчиво поднял на плечо свой обновлённый рюкзак.

Зашёл ещё раз в гастроном. По дороге видел мужиков у киоска с пивом, они вели себя тихо и воспитанно, меня проигнорировали. Ещё один загорал на газоне с книжкой. Интеллектуалы… Я вернулся в знакомую, так понравившуюся мне квартирку на четвёртом этаже, оставил часть припасов, сам спустился на второй и немного повозился с мебелью.

А завтра, если верить женщинам, вся эта рухлядь вернётся по местам, будто я и не трудился. Какая глупая аномалия.

Я заглянул на чистенькую кухню, нашёл в нутре холодильника согревшиеся, но совсем не испортившиеся продукты, даже вчерашний борщ. Завтра это всё окажется на прежнем месте и нетронутым. Если вдуматься, ещё более глупо. Когда человеку не надо бороться за выживание, а ежедневные усилия обращаются в нуль, до чего докатится человек? Дежурства по сексу, это фигня. Кстати, я до сих пор не знаю, как там живётся мужикам.

Мужики пожаловали, когда я пил на балконе разболтанный в воде из чайника растворимый кофе с сахаром. Холодный, но всё равно очень вкусный. Эх, разучились лет сорок спустя делать приличную растворимку. И сгущёнку тоже.

— Эй, дядя! — закричали снизу.

— Сергей предлагает тебе зайти и поговорить, — довольно приветливо сказал парень, которого я ещё не видел.

— Вы его адъютант? — доверительно спросил я, перегнувшись через перила. — А Сергуня, он у нас кто? Не-не, потом, — продолжал я, потому что парень медлил с ответом. — Потом, сейчас не могу. Стихи пишу.

— Что, законопатился там? И ещё выёживается? — это прибыл в поддержку действующих сил ещё один парень. Он подошёл и взялся за столбик посреди лоджии, по такому забраться наверх легче, чем по канату на уроке физкультуры. Каприз архитектора.

— Выёживаюсь, — согласился я, нигибаясь. Ох и тяжёлые раньше делали телевизоры… Мммлин… И с хорошими кинескопами…

Великолепный цветной «электрон» полетел через перила. Получилось шумно и вообще эффектно. Один из парней кинулся под укрытие подъезда, я позавидовал его умению выражаться. Второй молчал. Зато скоро послышался шум от входной двери, которую я старательно забаррикадировал. Войска подтягивались. И ясно было, что долго заслон не выдержит. Слишком много любопытства возбуждает новый персонаж, появившийся в маленьком замкнутом мирке, не оставят меня в покое.

Я с сожалением оглядел оставшиеся телевизоры, стоявшие рядком. Такие тяжёлые, а не пригодились. Вышел на вторую лоджию, деликатно тюкнул ломиком в люк в потолке. Выбрался по лесенке наверх. Вы, ребята, тут вряд ли жили, я пацаном все чердаки излазил. Ловили голубей, а потом отпускали…

— Молодец, — сказал кто-то, и мне грубо заломили руки и дали под дых.

И правда, вот молодец. Позёр! Нет, чтобы сразу спрятаться спокойно и подумать как следует.

— Ребята, — сказал я, когда смог вдохнуть. — Вы что, так и будете меня держать? Охота же…

Получил ещё раз.

Парни так и держали меня, пока не препроводили в соседнюю пятиэтажку. Двое вели меня, а третий заботливо нёс следом за мной мой рюкзачок и ломик. На втором этаже конвоиры мои заглянули в одну из квартир и неожиданно позволили распрямиться. Я тоже заглянул. На кухонном столе, покрытом старой клеёнкой, Алина исполняла стриптиз. В маленькую кухню набилась неожиданно большая толпа. Мужиков явно было больше, чем я думал — намного больше, чем женщин, и они таращились на голую Алину с большим удовольствием.

Всё верно. После хлеба — зрелище. Секса плебс у вышестоящих не требовал. Видать, своими силами обходился.

— Мы сюда и шли? — спросил я невинным голосом. Конвоиры окрысились.

— Иди!

На третьем этаже один из парней метал ножи в распятую у двери Веру.

— Между пальцами, — говорил он. — Да что ты пищишь? Тебе сегодня только со мной осталось. Сама ж говоришь, надоело? Вот, вместо этого бросок…

Послышался стук и Веркин истошный визг.

— Ай да стрелок, — похвалил кто-то. — Она так и будет до завтра орать? Лучше добей…

— Идиот, ты сам-то сколько раз умирал?

— Ну, веди к стене, раз такой умный!

Меня ощутимо ткнули под рёбра, приглашая идти дальше. На четвёртом этаже я увидел, наконец, Сергея. Впрочем, я его видел уже один раз, когда он прибил лопатой Аню.

Ему было лет тридцать пять. На вид ничего особенного, вид не воинственный, жирок на брюшке завязался от сытой жизни. Хотя, я всяких предводителей повидал. Он сидел на кровати с панцирной сеткой, я уж и забыл, что такие были. Тамара в милом передничке на голое тело подавала чай. Умиротворяющая, после метания ножей, картина.

— Тебе предлагали по-хорошему.

— Предлагали, — согласился я. — Это ты Серёга?

— Это я Серёга, — согласился он. — А ты не знаю, на что рассчитывал, деваться тут некуда. И тебе, и нам. Мы живём, как умеем, и развлекаемся, как умеем. Понимаешь?

— Понимаю, — согласился я.

— Хорошо, что понимаешь. Каждый вечер, как жара спадёт, игра. В кошки-мышки! Так что, дорогой, быть тебе всегда мышкой. Потом, может, посмотрим на твоё поведение, а пока так! Лучше бы ты пришёл сразу, было бы по-честному. Да ещё Пашку прибил. Выходит, напросился. Верно?

— Верно, — согласился я. — А что с мышкой делают, когда изловят?

— Узнаешь.

Он ухмыльнулся.

— Любишь прятаться, да? Тебе понравится играть. Но это чуть позже. А пока — на новенького, как полагается! — И он кивнул своим шестёркам: — Разденьте его. И постройте, как надо.

Тьфу ты, что за мерзкий мирок.

А Серёга переплюнул баб. Или нет? В любом случае, он старался. Ненавижу таких кругленьких, зажравшихся. Ненавижу геев. А уж сытеньких гомиков…

Я улыбнулся как можно ехиднее.

— Ну, ты даёшь, гей-Сергей, — сказал я. И пацана ты, значит, оприходовал. И всё тебе мало. Гигант!

— Какого пацана? — рассеянно удивился он. — Да вы не стойте, работайте… Развесили уши.

— Костика. Художника.

Картинка моего появления здесь сложилась, наконец, чётко. Стало понятно, и при чём тут Костик, и Анина истерика. Вот только я забыл в тот момент, что в этой реальности я только сейчас здесь появился. Значит, Сергей про Костика не знает. Ведь это я ему и наболтал. А уже за это меня…

— Художник есть, — прервал мои злые мысли один из шестёрок. — Каждое утро новую стенку малюет. Пацан, говоришь? Его бабы прячут, что ли? Нехорошо. Его в крайнем подъезде надо искать, если так. Проверить, Серёга?

— Там? — Сергей уставился на меня, как красный командир на допросе фашиста. Тьфу.

— Я про этого пацана, — ткнул я наугад в одного из Серёгиных подпевал, помоложе. — Он у тебя и впрямь художник. Просто чувствую, как у меня на морде шедевр проступает.

Серёга отвернулся, как от ребёнка, который пристаёт не вовремя.

— Проверь, Илья.

Вот и готово, наболтал. Хотя, если вспомнить, какое паскудство сотворили со мной Аня со товарищи, то не очень-то и хочется её выручать. Пусть даже она этого пока как бы не делала. Не говорите мне, что человека делает выбор. Человек делает выбор.

Вот только, когда в комнате появился ведомый Ильёй Костик и встрёпанная Аня, которую без видимых усилий отталкивали в сторону два бугая, мне стало совсем гадко. Не потому, что жалко их. Не люблю я таких Серёг, я же говорил.

— Не боись, Анька. Всё назавтра у него зарастёт, — деловито сказал Сергей. — А ты молодец. Ну пошли, давай подставляйся, первый кнут доносчику.

Меня опять скрутили сразу двое… нет, всё-таки один. Не разбирая, что изменилось, я сумел вывернуться и пустить в дело честный удар в подбородок. Тогда уже увидел, как Аня стукает по темечку одного из своих бугаёв — они, видно, не вовремя на меня отвлеклись. Второго бугая она уже стукнула. Столешницей журнального столика. Плохая мебель раньше была, но крепкая.

Ну как в кино, прям.

— Ты так и не понял, дурачок. Разве девчата тебя не просветили? Тут ведь и пытка может быть бесконечной. Каждый день заново, со свежими силами…

Это Серёга выступил. Языком он болтал, а времени не терял. Я ушёл от удара только потому, что вдруг всплыли в памяти слова «если бы знал, что Сергей левша…» С левшами так, с ними аккуратно надо. На меня кинулись опомнившиеся ребята. Не как в кино — по одному, а разом! Я отскочил, чтобы не мешать им толкаться, и дотянулся до своего лома.

Дальше было быстро, шумно и невразумительно. Я пел «Против лома нет приёма» на мотив «По долинам и по взгорьям». Не потому, что слова хорошо ложились, но песня эта упорно вертелась в голове, ассоциируясь с семидесятыми, моим детством. Временами изображал геликоптер, вращая лом. Ужасно мешалась Аня, крутилась под ногами, махала уже не спинкой кровати, а какой-то железякой, и очень противно визжала. Мы пробились из дома во двор и добрались до соседнего дома.

Мы пробились, но нам, очевидно, просто позволили это сделать. Решили, что торопиться некуда. Да и мне было ясно, что рано или поздно меня одолеют, что сопротивляться бессмысленно и неразумно. Не зря Серёга про пытки говорил, и меня ждёт очень насыщенная жизнь. Но об этом подумать я ещё успею. А вот так просто сдаться не могу. Это было бы не интересно.

В результате мы оказались на крыше. Пустой, покрытой толем, фактически без ограждения — вот родители-то не знали в своё время, где мы шастаем. Здесь было хорошо видно, как сходятся стены света. С одной стороны стена круто входит в угол дома, с другой — идёт вдоль краешка крыши, и тоже проходит через угол здания. И обе линии в этом месте выгибались, как если бы тело рыбки готовилось перейти в её хвост. Что, если попробовать пройти между стенами и пробраться в этот «хвост»? Внизу мешает стенка дома — не светящаяся, а кирпичная, а здесь виден только край крыши, дальше слепящий свет. Но я-то знаю, что там, за краем, не пропасть, а ещё одна крыша, метра на два ниже! Вплотную к дому пристроен ещё один. Я вырос в этом районе, я помню.

— Хотите попробовать? — предложил я Ане, объяснив всё это. Они немного поспорили с Костиком — кажется, тому не хотелось прыгать в неизвестность. Мне показалось, мать попросту столкнула его вниз. Я в их разговор не вмешивался, стоял в стороне и с удовольствием заехал в лицо, появившееся в проёме выхода на крышу.

Ничего, к утру всё зарастёт!

Потом сам отошёл к краю.

— Что, до завтра, дядя, что ли? — послышалось сзади. — Больно прыгать, однако! Бо-ольно… Ну, как знаешь.

Да, прыгать в золотую бездну было неприятно. Ничего не было видно, кроме ослепительного света, и тело не верило, что поверхность близка. Не верилось, что я окажусь у печально знакомой точки входа, где меня с нетерпением дожидаются не тётки уже, а мужики. Скорей напорюсь брюхом на сук или разобьюсь о землю.

Обошлось — поверхность крыши жёстко, но безвредно стукнула по подошвам. Я отряхнул ладони, осторожно прошёл вперёд.

Там заглянул за край крыши.

Зелёное море густой сосновой поросли. Если очень постараться, можно найти в тёмной хвое турник и качели. Над соснами — светлые, полупрозрачные тополя с не выросшей ещё листвой. Не знаю, сколько тут, в этом слое, прошло дней. Немного. И погода опять солнечная, но холодная. Женщина и мальчик-подросток успели продрогнуть на ветру. Слишком легко, не по сезону были одеты: Аня в ситцевом сарафанчике, Костик в футболке и шортах. Мне проще, я с курткой в любую погоду не расстаюсь. И с рюкзаком.

И даже лом я из рук не выпустил. Теперь он сослужил мне последнюю службу. Я легко открыл проржавевшие двери на крышу и на чердак, после чего оставил ломик у стены. Хорошая вещь, но для похода тяжеловата.

— Ну идёмте, что ли, — сказал я Ане и Костику. Они молча послушались. Так и молчали, пока мы спускались, пока собирали хворост; молчали, протягивая руки к огню. Очень удачно, что я успел набрать спичек. Вот соли взял мало — тяжёлая она, зараза. Но это ничего. Не может быть, чтобы в домах не осталось соли и какой-нибудь одежды.

Но хлопот с женщиной и ребёнком мне предстоит немало. И кормить их чем-то надо, и желательно так, чтобы не похудели за несколько дней, пока дойдём до нужного места. Мясо всегда в цене, не только голодной весной, ведь зверьё заново научилось сторониться человека. А человеческое мясо питательно и вкусно.

А потом я вернусь. Слишком хорош этот островок безбедной жизни, чтобы просто проплыть мимо. Не знаю, смогу ли снова попасть в прослойку, но не зря же девчонки говорили о днях, которых я не помню? Я вспомнил, что говорила Верка: меня душили, я убегал из подвала… Наверно, было и что-то ещё, о чём мне не сообщили. Я поморщился при мысли о том, что мне предстоит. Но всё преодолимо. Нет ничего недостижимого для человека с интеллектом. Надо только хорошенько приготовиться и продумать, что делать с Серёгой… и всеми остальными.

И я вернусь обязательно.

Ипполит Калиткин © 2013

Content

Ипполит Калиткин
День крысы