Виктор Мясников

Похождения сержантов

Стоял тоскливый осенний день, серый, как генеральская шинель, с золотыми кляксами опавших листочков на лацканах. Такая же серая склизкая дорога уползала за поворот, видно, ей тоже тошно было здесь торчать и мокнуть под мелким октябрьским сеевом. Пейзаж из заголившихся кривых деревьев и перепутанных кустов напоминал кладбищенский, тем более что вдоль дороги на телефонных столбах и древесных стволах висели понурые венки в память о лихих водилах, не вписавшихся в поворот. Не зря это место, где дорога завихрялась крутым виражом и тут же выворачивала в следующий — ещё круче, прозвали Чёртовым коленом. И даже бродили невнятные слухи, что чёрт тут и в самом деле ворожит, не зря же машины постоянно бьются, особенно на скорости от ста и выше.

Сержант товарищ Тубов стоял на обочине, впитывая воздушную влагу, как большая ноздреватая губка, стыл и впадал в тихое отчаяние от угнетающего пейзажа и отсутствия штрафопригодных транспортных средств. Ему уже хотелось слегка застрелиться. Напарник, тоже сержант, товарищ Хохматых грелся в служебном «жигуле» кофе с сигаретами, стремительно опустошая двухлитровый термос. Это тоже напрягало сержанта Тубова, потому что он лично термос из дома никогда не брал, всё ждал, когда напарник сообразит угостить. Но сержант Хохматых соображал довольно туго и за три года совместных дежурств так и не сообразил подобного пустяка. Видимо, дожидался, когда Тубов сам начнет угощать его своими сигаретами. Ага, как же, раскатал карманищи!

Тубов стоял, проклинал погоду, мысленно убивал из табельного пистолета мокрых ворон и вместе с атмосферной влагой напитывался жгучей ненавистью к автомобилистам, которые принуждали себя ждать. «Первого же заштрафую до последней стадии нищеты, босиком уйдёт, — думал сержант. — Всё здесь оставит — деньги, права, машину и прочее. Один паспорт оставлю — срам прикрыть».

И тут из-за поворота выкатился долгожданный автомобиль, какая-то чёрная угловатая иномарка. Ехала она весьма не быстро, почти ползком — километров сорок. За превышение не остановишь. Но Тубов все равно махнул полосатой кормилицей. Тачка подкатила со странным звуком. «Дыр-дыр-дыр», — бормотал мотор. Потом вякнул и затих.

За рулем сидел хипповый дед: длиннющие волосы схвачены кожаным хайратником, косоворотка с вышивкой, борода до пояса. Он высунулся из-за приоткрытой двери и пророкотал:

— Здрав буди, служивый! Случилось аль что?

— Нарушаем, папаша, — лениво сказал Тубов, прикидывая, достаточно ли у ветерана хиппизма бабла, чтобы утолить осеннюю тоску постового. Подошёл, заглянул в кабину и лениво подкинул ладошку к козырьку: — Права, документы на машину…

И тут он понял, что не надо придумывать, за что деньги взять. Потому как старикан сидел не в водительском кресле, а на деревянной скамейке. И пол кабины тоже был дощатый. И вся она изнутри напоминала грубо сколоченный дачный сортир. Слегка опупев, Тубов помотал головой и посмотрел на чёрный капот. А потом даже потрогал рукой. Так и есть — древесина. На ощупь и на вид, как племяшкино пианино.

Он еще раз заглянул в кабину. Руль — не руль, баранка. Свёрнут из какой-то древесной ветки прямо с корой. Педали тоже деревянные — просто обрезки доски-дюймовки. От них палки идут в дырки в деревянной стенке. К фанерной приборной панели прямо гвоздями присобачена пара облупленных циферблатов от ходиков. Без всяких стрелок.

Тубов поманил жезлом напарника. Хохматых подошёл и ахнул радостно, ладошки потёр, предвкушая. А на глазах расцветающий Тубов уже командовал старикану:

— Двигатель предъявите, уважаемый. Номера сверять будем.

— Да мне чего? Явлю, — сказал дед, откинул скрипучую дверь и бодро выпрыгнул на асфальт. — Любуйтесь. Не жалко. Да только смотреть там особо не на что.

И он задрал блестящую от сырости крышку, словно на рояле, подставив подпорку. Смотреть и вправду было не на что. Можно сказать, голый асфальт. Потому что дна не имелось вовсе. Однако на паре деревянных поперечин стоял небольшой ящик, сбитый грубо, но прочно. И в просверленные отверстия на задней стенке этого ящика уходили деревянные палки от педалей.

Ну, Тубов и не таких фокусников штрафовал. Так что он постучал жезлом в крышку ящика и строго спросил:

— Что внутри?

— Этот самый. Как бишь его?.. Двигатель, — дедок уставился на сержанта невинными младенческим глазами.

— Откройте! — скомандовал Тубов.

— Так ведь заколочено, — удивился старик. — Да и нельзя — улетит двигатель-от. Я как дале поеду? Ты что ли, служивый, мне колеса вертеть станешь?

— Надо будет, так и поверчу, — сказал сержант веско, словно кирпич положил.

— А я помогу, — добавил второй кирпич напарник. В руке его уже предусмотрительно блестела монтировка. — Заколочено, говоришь?

И не успел старый хиппи руками всплеснуть, как Хохматых хыкнул и со скрежетом поддел дощатый верх. В лицо милиционерам пахнуло скверно, как из недопитой бутылки пива, забытой в жару дня на три. Потом из ящика возникла небритая рожа, красноглазая, неумытая, совершенно бомжового вида. А следом явился весь двухметровый организм, к тому же практически голый.

— Паспорт! Регистрация! Миграционная карточка! — рявкнул Тубов автоматически. Уж больно чернявым был бомжара. Хотя спрашивать документы у голого человека — это надо быть настоящим законченным сержантом. Ещё Тубов успел подумать, что поместить в ящик этакого амбала можно, лишь сложив семь раз пополам.

— Дыр-дыр! — крикнул чернявый нудист и вознесся в воздух.

— Стоять, Автокатил! Шурум-бурум! — завопил дед, заподпрыгивал, затопал, замахал руками и волосищами. Но голый взмахнул руками и с демоническим хохотом ввинтился в небо наискосок, мгновенно пропав в низкой облачности.

— Чего это было? Не понял, — сказал Тубов, не особенно стараясь понять.

— Упустили демона, варнаки! И на чём я теперича на акционерное собранье доеду? — взревел старый хиппи и рванул на груди косоворотку. — Ну, не обессудьте, сами возжелали колеса вертеть.

— Уважаемый, — прервал его Хохматых, — чем оскорблять при исполнении, лучше проверьте, хватит ли наличности.

И старик его послушал, полез в свой сортир на колесах, зашарил в кожаной суме, звякая содержимым. Но продолжал бормотать:

— Я демона этого, Автокатила, заклинился замучивать. Э-э, то есть замучился заклинать. Легко думаешь, такого в ящик загнать? Это тебе не яйцо в утку, утку — в зайца… Сначала его в бочку, потом в бутылку, потом в ящик… Охрипнешь заклятья класть…

Сержанты к его жалким стонам не прислушивались. Они задорно перемигивались, пихались локтями и грели ладошки. Дед выпростался из своего рояля на колесах. Но в руке вместо подходящей пачки денег у него оказался похожий на луковицу круглый глиняный кувшинчик. По-хозяйски прищурившись на сержантов, старик трижды сплюнул через левое плечо и, как молодой, принялся чесать рэп:

— На семи ветрах, на пяти дождях, между небом и землей, между солнцем и водой, забубень-травой зелёной, коренной смолой ядрёной, лапой лягушиной, кожурой змеиной…

— Эй, уважаемый, уважаемый, кончай дискотеку! — попытался прервать его ухищрения Хохматых.

Но дед махнул глиняной луковицей и осыпал сержанта серым порошком. Тот захлебнулся. А Тубов сказал весело:

— Это вам, гражданин, в лишнюю тысячу встанет! Баксов!

Тут старик и на него сыпанул. У Тубова перехватило дыхание и страстно засвербило в носу — аж слезой пробило. А бородач приплясывал вокруг, перчил едким порошком служителей автомобильного закона, аки жареных поросят, и тараторил:

— Двигуны-колесуны, толкуны-вертуны устали не знают, колесо вращают! Резвые, трезвые, день и ночь полезные!

Тут Хохматых чихнул, и Тубов увидел сквозь выпуклые слезы, как напарник уменьшился ростом. Он чихнул второй раз и снова сократился на пару фуражек. Словно неведомая сила вбивала его в асфальт. «Эк тебя плющит», — подумал Тубов. Сержант продолжал чихать и уменьшаться, пока не стал размером с сапог. Маленький, толстый, как бочонок, в огромной фуражке на круглой голове, с квадратной кобурой на широком ремне. Весь какой-то мультяшный.

«Хохматых, кончай прикалываться», — хотел сказать Тубов, но вместо этого чихнул. Да так яростно, что едва не вывернулся на изнанку. И тут же топтавшийся рядом дед рванул в высоту. «Чихать нельзя!» — запаниковал Тубов, зажимая нос обеими руками, даже уши заложило, а фуражка сдавила голову. Не удержал. Снова чихнул, да так, что отбросило спиной на колесо. Сверху, как гром небесный, рокотал дед…

Потом Тубов протер глаза и очумело уставился на Хохматых, очумело уставившегося на него. «Во чучело!» — подумали оба. Тут их вознесло. Дед держал за воротник в каждой руке по сержанту и деловито разглядывал, как убитых бройлеров в универсаме. В отличие от тихих бройлеров, сержанты дергали лапками и грозили кукольными голосками.

— Годятся, — сказал дед и бросил их в ящик, провонявший демоном.

Сержанты плюхнулись на деревянную скамейку. Тубов тут же вскочил и попытался выбраться, вцепившись в занозистые края. Но старик отвесил ему щелбан в центр фуражки, припечатал к лавке. Потом накрыл крышкой.

— Мы передумали! — запищал Тубов. — Штрафовать не будем!

Ответом был похоронный стук молотка. Потом грохнул капот, как крышка гроба, и стало совсем темно.

— Чего я жене скажу? — взволнованно заверещал Хохматых.

Тут донесся глухой крик деда:

— Сцепление!

Сержанты почувствовали, как им в ноги сунулись какие-то педали. Потом раздалось:

— Газу!

И в их зады вонзились гвозди, которыми, оказалось, заканчивались палки, что шли от педалей в ящик. Сержанты взвыли и задрыгали ногами.

— Полный газ! — рявкнул дед, втопил деревянную педаль, и Тубов с Хохматых взревели, бешено вращая тугой механизм.

Наручные часы Тубова, сделавшиеся большими, как будильник, отмигали светящимися цифирками полтора часа, прежде чем дед нажал на тормоз. На фуражки сержантам упала увесистая рейка, они вякнули, подпрыгнули, схватились за головы и перестали работать ногами. Ручник со скрежетом заблокировал педали. Приехали…

Снаружи доносился разный невнятный шум. Вот дед заскрипел и брякнул дверью. Заговорил с кем-то:

— Здрав буди, Михоня!

— И ты здрав буди, Левонтий! Люди бают, ты самого Автокатила в тачку приспособил?

— Людям сбаять, что собаке слаять. Ты лучше скажи, Михоня, чего там кудесники в бухгалтерии начудили, что ни прибытку, ни дивиденду? А то я этой ведьме секретарше звоню, а она кобенится. Чую, нового гендиректора выбирать надо.

— Не ты один, Левонтий, эдак чуешь. Лесовики предлагают в генеральные двинуть главного волхва внешнеэкономического отдела…

Голоса стали удаляться и стихли.

— А я нисколько не устал, — деревянным голоском порадовался Хохматых.

— Ты лучше прикинь, как у полковника отмазываться будешь, — охолонул его Тубов. — Пост оставили, машину тоже. Небось, в розыск уже объявили…

Тут раздалось подозрительное царапанье, и сержанты примолкли. Под них явно копали. С нездоровым скрежетом грызла грунт лопата, шуршала выгребаемая земля, торопливо пыхтели невидимые копари.

— Эй! — позвал Хохматых. — Уважаемые!

— Шурум-бурум! — зашипели снизу. — Не анафемствуй, сотоноил! Запри гортань!

— Наши уже здесь, — запищал Тубов в ухо напарнику. — Выследили. ОМОН или СОБР. Ругаются, родимые!

— Хватит? — перешёптывались под ящиком. — Или ещё копнуть?

— Нормаль. Пилу давай.

Зажикала поспешная ножовка, и сержанты задами зачуяли сладкую дрожь близкой свободы, заёрзали радостно. Невидимый освободитель перепиливал планки, на коих зиждился тюремный ящик. Потом треск — ящик выпал. Тут сержанты сообразили, зачем нужен подкоп — иначе ящик из-под машины не вытащить, высоковат будет. Их болтало внутри, кидало на стенки, но не больно. Потом ящик установили горизонтально, и кто-то скомандовал хрипло:

— Ну, пошла метла по кочкам! По кочкам, кусточкам, по узеньким дорожкам, через пень-колоду, каменья да воду, прыг-поскок деревянный конёк, мети помелом, только пыль столбом!

И их понесло по кочкам. Катало и колотило так, что будь сержанты из материала пожиже, из свинца, например, или олова, то их укатало бы в шары. Наконец раздалось:

— Стой, тормози, дальше не вези! — и ящик шмякнули на землю.

— Получи демона, Макитрыч, и гони пятьсот бульденов, как договаривались, — сказал кто-то хриплый.

— А это точно он? — спросил некто прокурорским голосом.

— Обижаешь, начальник! Печати видишь? — прохрипел продавец. — Левонтий как запечатал, так он там и сидит.

— Вижу, вижу. И нюхом того пуще чую, — удовлетворенно пророкотал прокурор-Макитрыч и хохотнул: — Вот колдун удивится!

— Еще как удивится! — подхихикнул хриплый. — Начнет сцепку дёргать да газку поддавать, ан тачка-то и не шелохнётся! Ты бульдены-то давай считай, Макитрыч. Сюда вот в кузовок.

Прокурор быстро забормотал, отсчитывая. И часто, как вода из недовернутого крана, послышалось: буль-буль-буль…

— Жидкая валюта! — догадался пришедший в себя Тубов.

— Буль, буль, буль… дзынь…

— Стой, замени!

И снова:

— Буль, буль, буль…

— Нас продали, — с горечью пропищал Хохматых. — Как хомяков… С ящиком…

Неведомый Макитрыч постучал кулаком в крышку и сказал по-прокурорски:

— Шурум-бурум, Автокатил! Сейчас в бутылку пойдешь. Слышишь меня, сотоноил этакой?

— Ладно, давай бутылку! — подал кукольный голосок находчивый Тубов. — Поднимай люк, переходить буду.

— Так я тебе, демону, и поверил. В боковую дыру пойдёшь. Тащи на себя затычку.

Хохматых взвыл и подпрыгнул, врезавшись головой в крышку. Это Макитрыч принялся проталкивать внутрь рычаг газа.

— Штопором надо пользоваться, а не внутрь пихать! — проверещал Тубов. Он хотел заглянуть одним глазком в открывшуюся дырку, но с наружной стороны к ней уже оказалась приставлена бутылка тёмного стекла. И тогда сержант сунул в дырку палец. Наш мужик ведь ни одну дырку не пропустит — обязательно что-нибудь да всунет. На этом и ловится.

— Шурум-бурум! — строго сказал Макитрыч и, словно в районном суде статьи по пунктам обвинения, принялся перечислять: — Первый палец, за ним другой, за сим всею рукой, за рукой — рука, за ногой — нога, нос, глаз, поясница, таз! Десять на двенадцать, семь на девять, пять на сем, три на четыре, полтора на полтора!

— Хохматых, он меня оцифровал! — зашёлся писком Тубов. — Держи меня, а то сожмёт и упакует!

Оба упёрлись ногами в стенку, барахтались в темноте — оказывали посильное сопротивление, аж фуражки взмокли. А Макитрыч сорвался на обличительный крик:

— Летал, мотался, по свету шлялся, повсюду болтался, а теперь попался! Не топырься, не ярись, моей силе покорись! Получи по затылку — полезай в бутылку! Не полезешь добром — получишь багром!

Тут он замолк. То ли дыхание переводил, то ли заклинание окончилось. Но Тубов с резким шпоком палец выдернул и зажал между колен, вереща:

— У-у-у, чуть всего под ноготь не втянуло! Дай огонька, Хохматых, погляжу.

Напарник жихнул колёсиком зажигалки, взметнулось пламя, словно из паяльной лампы, осветив пыльные закоулки. Палец сержанта надулся и покраснел, как томатный чупа-чупс.

— Не гаси, прикурю, — попросил Тубов, доставая пачку, огромную, как будто там стиральный порошок. И достал сигарету, похожую на жезл с фильтром. Затолкал в рот, затянулся по самые пятки, аж на заду форменные брюки по шву разорвало, и сапоги вздулись. Выдохнул паровозную струю никотинового дыма, заполнив весь доступный объём. И тут же весь дым всосало в бутылку.

— Опаньки! — раздалось за стенкой ящика. — Пошёл родимый! Яви сноровку — заполняй поллитровку!

— А ну, ещё дай копоти! — зашептал Хохматых.

Тубов пыхнул ещё раз от всей души. Макитрыч взвыл от счастья. Через несколько затяжек сигарета догорела до фильтра, а бутылка заполнилась тяжёлым плотным дымом. Сержант затопал окурок сапожищем. Макитрыч забил в бутылку пробку, намазал глиной и приложил перстяную печатку. Полюбовался и сказал:

— Жаль, стекло тёмное, рожу твою демонскую не видать. А вонища! Будто козлячья пасть после трёхдённого шабаша. Ну, ничего, будешь у меня мельничное колесо вертеть, проветришься. А от тары мы сейчас избавимся.

Сержанты заметались внутри, как мыши в ведре. А вдруг ящик в огонь кинут? Но Макитрыч их успокоил:

— Вот так! И концы в воду!

Они поняли, что летят. Потом шлепок и ящик закачало.

— Вода! — обрадовался Тубов. — Плывём, брат!

Их качало и болтало, крутило и мотало, ударяло и вертело быстрым течением. И было страшно — вдруг в океан унесёт: ищи потом.

Но вдруг ход замедлился, что-то зарацарапало снаружи, и бодрый юный голос, малость гнусавый, воскликнул:

— Гляди, мамо, городская еда!

— И что ты разную дрянь в рот тащишь! — это уже женский вопль.

— Это не дрянь, — прогундел в ответ молодой, — это чипсы!

И с хрумканьем откусил кусок ящика.

— Эй, уважаемый! — заорал Тубов.

Снаружи притихли, а потом изумленно завопили:

— Мамо, там хто-то есть!

— Кто там может быть? Паразиты какие-нибудь, — сделало вывод мамо. — Я же говорю: не ешь всякую дрянь. Ты хоть знаешь, на чём эти чипсы делают? На олифе!

— У-у, вот почему они такие вкусные… А когда на масляной краске — вообще объеденье…

Довольное хрумканье, счастливое ворчание и жадное сопение наполнили ящик. Через минуту верхний правый угол оказался сгрызен начисто, и внутрь просунулась мохнатая морда с мокрыми ноздрями и парой торчащих вперед острых резцов.

— Ни хрена себе! Морская свинка! — ахнул Тубов. — Совсем оборзели!

— Я — бобёр! — возмутилась морда.

— Совсем бобры оборзели! — возмутился Тубов. — По-человечески заговорили! Давно, видать, ОМОН не гонял…

— Мамо! — завопил бобёр, убравшись из дыры. — Они по-нашему разговаривают! Совсем оборзели паразиты! — Он отхватил резцами кусок доски и спросил с набитым ртом: — Мамо, а вдруг это съедобный человечек буратино?

— Ну, что ты, малыш. Съедобные человечки только в сказках. А это… — Словно глазок в двери камеры в, дыре возник большой круглый глаз и ощупал взглядом отпрянувших сержантов. — А это, малыш, двигуны. Низкокачественные демонозаменители. Брось их в воду. На что они нужны?

— Я те брошу! — вскинулся Хохматых. — Я те так брошу — зубы через хвост вылетят! А ну стоять! Стрелять буду! — Рука его уже рвала из кобуры квадратный «макаров». — Первый вверх, второй на поражение!

Он выстрелил. Пуля пошла в небо, словно реактивный самолет, оставляя прямой светящийся след. На лету ритмично вспыхивала жёлтым огнём, издавая негромкое «бип-бип-бип»…

— Тикай! Браконьеры! — раздался пронзительный, как сирена ПВО, вопль бобрёнка.

И только столбы воды поднялись в небо, словно при бомбёжке. Это спасались бобры. Хохматых высунулся из дыры, повиснув на растопыренных локтях. Поводил пистолетом, выискивая подходящую цель. Не нашёл, выбрался на крышку и удовлетворенно сунул «макарова» в кобуру.

— Попрятались грызуны! Ну, ничего, выберусь отсюда — куплю своей Люське бобровую шубу, будут знать…

Следом высунулся из дыры Тубов, деловито огляделся и скомандовал:

— Полный вперёд!

Шмякнул по воде ладошкой, принялся широко загребать. Хохматых присел, тоже приложил руку к полному продвижению вперёд. Довольно скоро ящик уткнулся в бобровую плотину. По торчащим сучьям сержанты вскарабкались на гребень сооружения, только что подновлённый свежим слоем чёрной грязи. Мокрая, скользкая, хранящая разлапистые следы бобровых пятерней, грязь замечательно липла к сапогам, самостоятельно вползая вверх по голенищам. Пискляво чертыхаясь, напарники одолели стокилометровую, как им показалось, плотину под внимательными взглядами высунувшихся из тины её строителей.

Перелезая через сваленные и искусанные бобрами осины, сержанты добрались до болота. Дальше брели, хлюпая бурой торфяной жижей между высоких кочек, раздвигая жестяную обоюдоострую траву, бурую, словно заржавевшую.

— А куда мы идём? — спросил Хохматых.

— Не понятно, что ли? — удивился Тубов. — Домой.

— А я так думаю, надо того деда найти — Левонтия. Пусть обратно нас вернёт в натуральный размер.

— Где ж его теперь найдёшь? — Тубов остановился. — Он хрен знает где, а мы и того дальше. В болоте… — Он ударил подлетевшего комара кулаком в глаз. — Ещё эти кровопивцы поналетали тут. Откуда только взялся — осень уже. Присосётся такой гад — за две минуты целиком человека выпьет, как кружку пива. Одна пена на дне останется. Эх, надо было документы у деда поглядеть — фамилию, прописку.

— Мы же милиционеры, найдём! — с преувеличенным оптимизмом отозвался Хохматых. — Имя редкое — Левонтий, внешность запоминающаяся. Марка машины опять же деревянная. Дадим ориентировку, опера подсуетятся…

— Охолонись, Хохматых. — Тубов оказался скептиком. — Кому ты ориентировку дашь? Да нас в отделение на порог не пустят в таком виде. Самим придётся подсуетиться. Надо искать, где у этих кудесников акционерное собрание было, или Макитрыча с мельницей найти. Через них выйдем.

— А чего мы тогда от речки ушли? — недовольно пропищал Хохматых. — Надо было вверх идти, откуда приплыли.

— Вечно ты настроение испортишь, — обиделся Тубов. — Типа мы теперь дураки — зря в болото забрались. А хищников уже забыл? Опасно на реке. Да и не понятно, в какой она стороне. Трава выше головы. Не видно ничего. — Он подпрыгнул, повис, вцепившись в травину, вскарабкался на кочку. — Лес кругом. О, дом! Слышь, Хохматых! — Он съехал с кочки обратно в тёмную воду. — Тут дом недалеко.

— Это лесник живёт, — возбудился напарник. — Он тут всех знает. На мельницу приведёт, мы Макитрыча за цугундер…

Он кинулся вслед за Тубовым, который шнырял меж кочек, как перепёлка, стараясь не потерять направление. Прояснившийся день склонялся к закату. Облачность разнесло, а жухлую траву обсушил ветерок. Жёлтое осеннее солнце лениво растекалось по горизонту, словно яичный желток по холодной сковородке.

Дом появился неожиданно, как проверяющий из главка. И такой же мрачный. Даже не дом — ветхая изба, чёрная, в лишайниковых коростах. Перекосившееся крылечко скрипело и ходило ходуном. Дверка оказалась такой низкой, что при своем естественном росте сержантам пришлось бы вползать в неё на карачках. Половину избушки занимала печь. На печи лежал чёрный кот, сливаясь с закопчённым потолком, пялился осуждающе зелёными зыркалами. Крохотное оконце света почти не давало, но сержанты углядели большой сундук, покрытый ветошью, деревянную лохань в углу и пучки сухих трав по стенам.

— Бомжатник какой-то, — сделал вывод Тубов. — И как тут лесник живёт? А может, кто другой обитает?

— Да кто другой в лесу жить захочет? — возразил Хохматых.

— Лесоруб, например, — предположил Тубов.

— Лесорубы на речке ящики грызут. А ты хоть одно дерево срубленное здесь видел? Ого, а печка-то горячая! Где же хозяин?

— На работе, где ж ещё. В лесу.

— А чего в лесу делать? — спросил Хохматых и задумался.

— Ну, мало ли, — Тубов задумался тоже. — Скворечники развешивает. Или белок отстреливает, чтоб шишки не портили.

Изба содрогнулась — это чёрный кот спрыгнул с печи, потянулся мордой к сержантам. Брезгливо наморщил усы, бесстыже тронул Тубова лапой за зад. Шелест донёсся из всех углов, перетоптывание, шепоток прошуршал от оконца к порогу. Пара красных глаз сверкнула из-за лохани.

— Чур, делим на всех, — хрипло проворковала из-под печи какая-то невидимая тварь.

Тубов выхватил пистолет:

— Назад! Порешу!

Выпалил в потолок, на миг осветив обстановку. Сверху упало несколько пластов сажи, разбилось об пол. Пуля с тугим скрипом ввинчивалась в матицу, посверкивая и издавая «бип-бип». Кот вышиб лбом дверь, скатился в болото.

— Выходи по одному, граждане уголовники! — бушевал милиционер. — Это вам говорю я — сержант Тубов!

Из тёмных углов хлынула живность. Из-за сундука выкатился ёж, облепленный тёмными лоскутьями. Сиганул через порог. Следом прошмыгнула пара крыс. Летучие мыши сбились в клин и вылетели вслед за совой. Последними ушли тараканы, крупные — в палец, штук шестьдесят. Колонной по четыре.

— Понял, почему лесников в лесу селят? — спросил Тубов напарника и сам же ответил: — Прикинь, такой зоопарк в городской квартире развести? Соседи бы вешаться стали…

Тут за дверями раздались шум, деревянный скрежет тормозов, кряхтенье и оханье. Потом кот завыл — ябедничал, подлец. Заскрипели ступени под хромой походкой: тип-топ, тип-топ. Дверь распахнулась, и возникла женщина преклонных лет. На одной ноге стоптанный валенок, на другой — мужской ботинок. Коричневое плюшевое пальто подпоясано павловским платком, второй такой намотан на голову. Глазки мелкие, как нынешние копейки, нос приметный. Ноздри, как у бобра, нюхтят воздух, шевелятся и шмыгают вразнобой. Улыбочка лисья. Оперлась крепкими натруженными руками на клюку. Ещё разок втянула воздух, прижмурилась.

— И до чего ж аппетитно пахнет! — проскрипела жизнерадостно. — Никак гости? Это кто ж такие? Не разберу без пенсне.

— День добрый, гражданочка, — Тубов сделал шаг вперёд. — Милицейский наряд, сержанты Тубов и Хохматых. Проводим оперативные мероприятия. Разыскиваем гражданина Левонтия. Возраст на вид шестьдесят тире восемьдесят лет. Рост около ста семидесяти. Волосы седые длинные, борода тоже. Лицо круглое. Знаком ли вам данный гражданин?

— Да кто ж его не знает, Левонтия? — ласково улыбнулась старушка. — Знатный колдун. А вы, я гляжу, тоже с ним знакомы?

— Тут мы вопросы задаем, — веско пропищал Хохматых. — Где проживает данный гражданин? Адрес, телефон, место работы?

— Вы бы, молодые люди, сперва отужинали, в баньку сходили, об жизни поговорили, а потом бы уж и вопросы задавали, — рассерчала бабка. — Совсем от ндравов отбилась молодёжь. Небось, обидели колдуна, вахлаки.

— Но-но, уважаемая, — строго сказал Тубов. — Отвечайте на поставленный вопрос.

— На поставленный, говоришь? — хмыкнула старушенция. — А отгадай загадку: его ставят, не стоит, а зачешешь — побежит. Что такое? Не знаете, темнота. И на что вам колдун сдался? Работа для вас и у меня найдётся. Избушку перетащить, овса намолоть. Что скажете, двигунцы?

— Какие мы вам, гражданка, двигунцы? Попрошу без оскорблений, — обиделся Тубов.

— Обычные двигуны, — хмыкнула старушка, — какие колёса крутят силой заклятья. А вы, родимые, похоже, недавно в двигуны попали? Левонтий подсуропил, не иначе. Не ходили бы вы к нему. Он колдун злой, засадит в генератор, и будете ему электричество крутить, интернет да холодильник обеспечивать круглосуточно. А у меня, сами видите, никаких механизмов. Одни каменные жерновки да куриные ноги артритные.

— Нам бы это, снова большими стать, — отчего-то смутился Хохматых. — Хотели Левонтия попросить, чтоб обратно, значит…

— У-у, милые, и не надейтесь. Он, говорят, демона Автокатила упустил, через это злой сделался. — Старушка вздохнула участливо. — А большими я и сама вас сделать могу. И возьму недорого — по четыре пуговицы гербовых. Ну, что, по рукам?

— Да у меня их на куртке всего четыре, — оторопел Тубов. — И вообще, нарушение уставной формы. Давай одну за двоих? Хохматых, отдай гражданке пуговицу.

— Ну, и оставайтесь двигунами, жмоты, — махнула рукой вредная старуха. — Небось, Левонтий вас лет на тридцать заклял.

— Да мы согласны! — заверещал Хохматых. — Четыре, так четыре. Можем и фуражки в придачу.

— Фуражка мне ни к чему, а вот палку полосату… — оживилась бабка. — Палку заберу, уж больно хороша.

И она буквально выдрала из руки Тубова жезл. Да тот уже готов был весь мундир отдать, тем более что штаны на заду все равно лопнули.

— А коли согласны, так пожалуйте сюда.

Старуха вынула из-за печи деревянную лопату, отполированную до смуглого блеска многолетней эксплуатацией. С мечтательной улыбочкой, лизнув губу, провела пальцем по длинному ряду зарубок вдоль древка. Положила лопату на сундук, указала:

— Ложитесь рядком. Ручки сложить на груди. И не забудьте сперва пуговицы оторвать, — она цыкнула зубом.

— Одну минутку, гражданочка, — Тубов с пыхтеньем рвал пуговицу.

— Можете звать меня баба Таня, — улыбнулась старушка по-доброму и снова прицыкнула. — Я сейчас ещё печку маленько подтоплю, и начнём обряд, благословясь.

Старуха загремела печной заслонкой, труба взвыла, затрещали поленья. Кот с мурчанием тёрся о валенок, опасливо поглядывая на сержантов. А те уже сложили пуговицы кучкой на краю сундука, сами вскарабкались следом и умостились на лопате.

— Баба Таня, а что за обряд? — полюбопытствовал Хохматых.

— А я вас, голубчики, натру всякими снадобьями волшебными, посыплю порошками чудесными, потом в печь поставлю. И там вы сразу начнёте расти, расти, а когда вырастите, выйдете вон. Только раньше не выскочите, а то останетесь недоростками. И позже тоже нельзя — вымахаете с коломенскую версту.

— Ну, это не беда, — даже обрадовался Тубов. — Меня бы метр девяносто пять устроил.

— Баба Таня, — подал голос Хохматых. — А я вот тоже вопрос спросить хочу. Чего это нам все за шурум-бурум кричат?

— А это, голубчик, милый ты мой, такое заклятие — демонов успокаивает. Старинное, персидское ещё. Шурум-бурум — сильная вещь.

Она подошла с берестяным туеском, выхватила горсть крупнозернистой серой соли и принялась кидать сержантам за воротник и в рукава. Пояснила:

— Энто, голубчики, четверговая соль, самая сильная. Сейчас на неё заклинание скажу. — Она откашлялась, запритопывала валенком. — Солёный, ядрёный, в печку сажёный. Расти высоко, раздавайся широко. Румяный, душистый, пышный да плечистый. Сочный, смачный, кругом удачный. Девкам в удовольствие, мне, старой, на продовольствие. — Последнее слово произнесла особенно невнятно. И тут же сменила тон: — Под мышки чесночок зажмите. Злые чары отгоняет — исключительно! А запах! Сейчас ещё волшебной мазью вас напомажу, голубчиков.

Она принялась поливать сержантов из пластикового ведёрка густой белесой жидкостью. Тубову ее запах показался подозрительно знакомым.

— Баба Таня, а это зачем? — спросил он. — Форму же не отстирать будет.

— А это чтобы ты стал красавцем писаным, вот зачем.

— Блондином с голубыми глазами? — Тубов аж подскочил. — И рост метр девяносто пять?

— Конечно, — ласково улыбнулась баба Таня, заливая чудесным составом сержанта с ног до головы. — И бицепс, как у Шварценеггера.

Тубов хотел что-то сказать, но поперхнулся — в раскрытый рот пролилась волшебная мазь. Когда проглотил, воскликнул удивлённо:

— Да это же майонез!

— А ты чего ожидал? — сварливо избоченилась баба Таня. — Верблюжьего кумыса? Или «Шато де Пессак-Леоньян» восемьдесят пятого года? Чем богаты — тем и рады. Лежи давай смирно, а то будешь пузатым карликом, а не белокурым бестием. Мой майонез ему не по ндраву. Ты слышал, Сигизмунд? — обратилась она к коту.

Кот осуждающе мявкнул.

— Да не, я ничего, — пошёл на попятный Тубов. — Хороший майонез, вкусный.

— Вот потому лежи и помалкивай, — строго приказала старуха. — А я выйду на огород. Ещё одну травку найти надо. Облом-трава называется. Духовитая…

Скрипнула дверь, потом крыльцо. Донёсся приглушённо голос бабы Тани:

— Сигизмунд, ну-ка быстренько укропчику мне сооруди пару пучков.

— Дюже мне всё это не нравится, — вздохнул Хохматых. — Особенно кот.

— Да и мне подозрительно, — поддакнул Тубов, слизывая с верхней губы майонез. — Где это видано, чтобы кота Сигизмундом звали? — Он сел на лопате. Майонез сползал с него как покрывало с юбилейного памятника.

Изгнанное выстрелами зверьё возвращалось в избу. Тараканы, как обычно, строем. Ёжик продефилировал на задних лапах, растопырив иголки, пофыркивая презрительно. Мышей пришло явно больше, чем убегало. Крыс тоже. Мыши летучие повисли на потолке и разглядывали сержантов, настороженно шевеля ушами. Потом явился какой-то хорёк, которого вообще тут не стояло. С важым видом уселся возле печи, заткнув за ворот белый платочек и держа в одной лапе вилку, а в другой — столовый нож. Потом в дверную щель, цокая когтями, проскользнула какая-то облезлая серо-бурая лисица, села рядом с хорьком и начала разглядывать Тубова, словно портной, собирающийся снять мерку. Или гробовщик, прикидывающий габариты клиента.

— Кто там пришёл? — высунулся из майонеза Хохматых.

— По-моему, пришел песец, — уныло ответил напарник.

— Что? — подпрыгнул Хохматых. — Ты, как знаешь, а я линяю.

Он решительно сполз с сундука и побрёл к дверям, пятная грязные половицы майонезными кляксами.

— Чего ты? — Тубов соскочил следом, схватил напарника за скользкий рукав. — Не хочешь быть блондином, стань брюнетом.

Сзади раздалось противное хлюпанье. Это песец торопливо жрал с пола майонез, кося жадным глазом на сержантов. Хорёк, отложив нож и вилку, стирал салфеткой слюни с разочарованной морды.

— Знаешь, я тоже, пожалуй, пойду, — сказал Тубов, расчищая ладонью кобуру.

Часто оглядываясь, они подбежали к двери, распахнули и разом вывалились на крыльцо. Прямо перед ними стояла в бурой траве свежеоструганная бочка из цельного чурбана с привязанными по бокам дворницкими метелками. Бочку украшал велосипедный руль со звоночком.

Тубов хотел юркнуть в болотные кочки, но Хохматых схватил его за отворот куртки. Зашипел:

— Сюда давай! Это вертолёт!

— Какой на хрен вертолёт? — удивился напарник, но тоже принялся карабкаться по метелке в бочку.

Тут раздался тревожный вопль Сигизмунда, а следом крик бабы Тани:

— Голубчики, вы куда! Назад! Вон из ступы!

Она шкандыбала, размахивая клюкой. Рядом скакал на трёх лапах кот, зажимая под мышкой колючий сноп жёлтого укропа.

Хохматых уже сидел, свесив ноги внутрь ступы, вцепившись в рукоятку метлы. Он злорадно крикнул:

— Пошла метла по кочкам! По кочкам, кусточкам, по узеньким дорожкам!

Однако ступа, вопреки его ожиданиям, с места не стронулась.

— Фу, напугали хулиганы, — баба Таня остановилась, утерла лоб рукавом, высморкалась в угол платка. — Ладно, пошалили и хватит. Ступайте обратно. Продолжим обряд, сделаем вас красавчиками. Я вот и облом-траву уже припасла…

— Оставь себе свой облом! — крикнул Тубов. — Смотри, Хохматых, ключ в замке!

И точно — прямо в ступу оказался врезан обычный дверной замок, и из него торчал ключ. Тубов повис одной рукой на руле, другой повернул ключ. Ступу качнуло и приподняло над землёй.

— Голубчики, не погубите! В кредит брала на сто лет, век не рассчитаться будет! Двойной форсаж, мягкая посадка!

— Зажарить хотела, уважаемая! — верещал в ответ Хохматых. — Я сразу раскусил твои преступные намерения.

— Не для себя старалась, миленький! — Вопила баба Таня. — Исключительно для науки и искусства. Кулинарного! Никто ж ещё не готовил сержантов в мундире. Не улетайте, касатики! Я вас обратно большими сделаю!

Попала в точку. Напарники переглянулись и задумались.

— Ладно, делай нас обратно большими, — сказал Хохматых. — Но только гляди, одно лишнее движение — и мы улетаем. Навсегда.

— Точно, улетаем, — поддакнул Тубов, свесив ноги по сторонам рулевой колонки и вцепившись в пластиковые рукоятки.

Хохматых для гарантии вытащил пистолет.

— Голубчики, я мигом! — Старушка вскарабкалась в избушку, через минуту выползла с металлической банкой из-под растворимого кофе в руке. Показала: — Читай, что написано.

— Увеличительное стекло, — прочёл по складам Хохматых кривые буквы на косо налепленной влажной бумажке.

— Значит так, — деловито принялась объяснять баба Таня. — Берёте по горсти и быстро глотаете, не разжёвывая. — Ждёте минут пятнадцать и начинаете расти. Вот и вся хитрость.

Она протянула банку. Хохматых заглянул и увидел, что та на две трети наполнена битым стеклом.

— Точно увеличительное?

— Не сумлевайся, мил-человек, — закивала баба Таня.

Сержант запустил маленькую ладошку, попытался подцепить горсть и порезался. Посмотрел на кровоточащий палец, вскинул пистолет и внушительно пропищал:

— Сейчас стреляю кота, потом песца, потом хорька. Потом мы улетаем, а ты остаешься кредит платить.

— А ещё крышу разберём, чтоб было чем печку топить зимой, — добил Тубов и потянул штурвал на себя.

— Стой! Вот она! — зычно завопила баба Таня, выхватив из кармана плюшевого пальто круглый глиняный кувшинчик, похожий на красную луковку. — Вот она — кубышечка с волшебным порошком, — сказала уже спокойно. — Посыплю, и станете прежними.

— Ага, так мы тебе и поверили, — саркастически пискнул Хохматых. — Посыплешь, а с нас форма слезет вместе со шкурой и майонезом. Чем докажешь?

— Сигизмунд! — топнула валенком баба Таня, разбрызгав торфяную жижу. — Доставь-ка мальца.

Сигизмунд, бросив облом-траву, ринулся в избушку и через секунду явился обратно, выпустив из лапы на крыльцо мышонка.

— Гляди, коль не веришь, — старушка выдернула из кубышки затычку и сыпанула пепельное облачко. — Расти большой, не будь лапшой!

Мышонок громко чихнул, потом ещё, ещё… Он рос рывками, пока не заполнил почти всё крылечко. И оказался бобром. Баба Таня двумя руками спихнула его в траву. И скомандовала:

— Гони его, Сигизмунд! Понастроили плотин, всю экологию забочажили, мелиораторы окаянные. — Кот молча бросился на бобра, яростно погнал по кочкам. Старушка проводила его ласковым взглядом: — Ох, не люба Сигизмунду водичка.

— Кидайте сюда кувшин, — сказал Тубов, расставив руки. Ловко принял кубышку на грудь. Правда, чуть не свалился в ступу. — А теперь надо бы постираться. Не можем же мы в таком виде к начальству явиться. А, баб Тань?

— Ладно, так уж и быть, — проворчала старуха и вынесла из избушки помятую алюминиевую кастрюлю с крышкой. — Вот моя расчудесная стиралка-посудомойка. Без мыла и порошка отмывает грязи хоть два вершка. Полезайте внутрь, касатики, обратно выйдете чистёхоньки.

— Опять кулинарное искусство? — подозрительно спросил Хохматых.

— А вот посмотри. — Баба Таня схватила только что вернувшегося довольного Сигизмунда и запихала в кастрюлю. Кот взвыл, задёргался, но было поздно — крышка захлопнулась. Старушенция с хитрым видом приподняла кастрюлю за ручки и сделала несколько круговых движений. Послышалось мерное бульканье. — Кручу-верчу, очистить хочу. Оба-на!

Жестом фокусника подняла крышку и перевернула кастрюлю. На крылечко выпал абсолютно белый Сигизмунд, прижался к трухлявым доскам. Боязливо сполз по ступенькам. Рыдая по-кошачьи, поплёлся в кусты.

— Вот, — сожалеюще вздохнула баба Таня, — пока не запачкается, в избу не вернётся. Мыши смеются, лабораторным обзывают. Он ведь у меня белый и пушистый.

— Хохматых, держи кувшин. Если что — стреляй.

Тубов съехал по метле, опрокинулся в кастрюлю. Захлопнулась крышка. Плеск, крышка открылась. Сержант появился в свежепостиранной и отглаженной форме и начищенных сапогах. Только пуговиц на куртке не хватало. С обалдевшим видом вытащил из кобуры пистолет, заглянул в ствол и даже понюхал.

— Оружие тоже почистили, — сообщил не менее обалдевшему напарнику.

Тот уже съезжал по метле, прижимая к себе кувшинчик. Через минуту и он приобрел свежий и бравый вид. Оглядев себя, сказал:

— Теперь пуговицы наши отдай и можешь быть свободна, гражданочка.

— Берите, только проваливайте поскорей, — махнула клюкой старушка. — Одни проблемы с этой милицией.

— Слышь, мамаша, — Хохматых застенчиво поправил фуражку, — ответ на загадку-то скажи. А то я всё думаю, думаю…

— Какую ещё загадку? — баба Таня сделалась сварлива и недовольна.

— Ну, это: ставишь — не стоит, а зачешешь — побежит…

— А это… Чего тут неясного? Велосипед.

— Да ну? — Хохматых обескураженно стянул фуражку и снова натянул. — Что-то не похоже.

— А без окон, без дверей, полна горница людей — сильно похоже на огурец? Чешите давай отсюда.

И они почесали.

Сержанты, насвистывая, маршировали среди кочек.

— Смотри, Хохматых, — сказал Тубов, — Время уже ночь, а есть совсем не хочется. И спать тоже. И не устал.

— Курить тоже не хочется, — согласился напарник. — Ничего, выйдем на дорогу, увеличимся, тогда всего захочется. И закурим, и выпьем.

— Потом сто объяснительных писать, выговор влепят…

— А мне ещё и с Люськой объясняться…

— Даже возвращаться не хочется…

— Мне тоже.

— Вот так на воле денёк побудешь и поймёшь, каково это — на свободе без начальства. — Тубов остановился. — Всё-таки быть двигуном — это кое-что. Двигай куда хочешь. Можно любые мечты свои осуществить. Знаешь, Хохматых, давай без меня. Я остаюсь.

Напарник тоже остановился, задумался. Потом подошёл к огромному дубовому пню, закатил в рытвину под корнями кубышку, отряхнул руки:

— Ну, их всех, надоели. Я тоже остаюсь. Тубов, а ты кем мечтал стать в детстве?

— В детстве я мечтал стать неуловимым мстителем.

— Кому мстить-то?

— Какая разница кому? Всем!

— А-а, ну, так-то и я хочу.

Ночь накрыла леса и дороги, бобровые плотины и мокрые луга. По тёмным лужам раскинулся Млечный путь, как дорога в счастливое будущее. Они пошли, разбрызгивая звёзды.

* * *

О, многоопытный читатель, ты ожидаешь, что двух удалых сержантов-мстителей ждут необыкновенные приключения, лихие схватки, страшные ужасы и кошмарные встречи? А ты ничего об этом не узнаешь, поскольку автор холодной рукой завершил свое повествование? Не расстраивайся понапрасну! Никаких особенных приключений больше не случилось. На другой день двух неуловимых мстителей съели бродячие болонки…

Хотя… Ну, да ладно…

Виктор Мясников © 2008

Content

Виктор Мясников
Похождения сержантов