Алексей Силаев

Единая перспектива

Все-таки это был Борька.

Проклятая мысль крутилась в голове третий день. Позавчера я случайно встретил одноклассника. «Друга детства», как с пафосом сказал бы какой-нибудь стареющий интеллигент. Слишком чопорный, чтобы показывать чувства, но нежелающий прослыть сухарем.

Я не понял, что передо мной Борька ни потому, что не узнал его. Хотя действительно не узнал — он сильно изменился, но не в этом дело. Вернее, не только в этом. Такой поступок был ни в его характере, ни в его категории.

В классе Борька легко мог стать старостой. Когда его выдвигали, он отнекивался, мол дисциплины у него для старосты нет. Но мне всегда казалось, что ему просто лень. Во всяком случае, авторитет, или, как сейчас модно говорить — харизму, он для этого имел.

После школы он легко поступил в университет. В нашем классе училось всего два человека категории «зет», с правом на высшее образование. Вступительные IQ-тесты Борька сдал без труда. Но проучился только три курса, что-то у него там не сложилось. Говорили, он в Антарктиду подался, даже пару зимовок на полюсе провел.

Теперь вы понимаете, я просто не мог подумать на грязного обросшего мужика, собирающего подаяние, что это Борька. Да он бы скорей грузчиком или дворником стал, чем пошел на паперть с протянутой рукой.

Но как только я посмотрел ему в глаза, то сразу его узнал. Не зря говорят, глаза — зеркало души. У Борьки они были настоящим трюмо нараспашку.

Наверное, у меня самого во взгляде что-то промелькнуло, потому что он сразу отвернулся. Должно быть, тоже меня узнал… Я не стал к нему подходить, предпочел сделать вид, что не знаю этого человека. Милостыню я ему, конечно, не подал. Ангелом меня назвать трудно, но это не повод быть скотом.

Теперь я чувствовал себя самым последним мерзавцем. Надо было к нему подойти, предложить помощь. Просто предложить, ни о чем не спрашивая, не вдаваясь в детали.

Все эти три дня я не находил себе места. После первой бессонной ночи, я перестал чувствовать себя мужчиной. После второй, понял, что нужно делать.

Сейчас я стоял и тупо смотрел на тетку торгующую цветами. Стояла она рядом со спуском в «метро». Торговля шла бойко — место было людное.

Под землю и обратно на свет двумя непрерывными потоками шли люди. Там в глубине под слоями бетона и грунта располагался транспортальный узел. Кабинки городского, междугороднего и межматерикового радиуса действия.

Земля на поверхности дорогая. Кабинки установили под землей, в бывшем метрополитене. Т-узел, конечно, не был настоящим метро, функций он выполнял много больше, но старое название упорно не хотело забываться. А новое так и не прижилось. И уже никогда, наверное, не приживется.

Наконец решившись, я подошел к продавщице:

— Извините, вы не подскажете, где я могу найти Бориса Александровича?

— Чего? — спросила тетка, выплюнув шелуху от семечек. Одна кожурка прилипла к нижней губе и словно магнит притягивала взгляд.

Я сообразил, что Борька мог не назвать свое настоящее имя.

— Я говорю, вы не знаете, где человек, который два дня назад рядом с вами просил милостыню.

Покосившись на значок полного члена общества с правом репродукции на моем лацкане, она сказала:

— Гражданин, я тут каждый день лет десять торгую. Нету тут ни Борисов, ни Ирисов, ни прочих Исов. Нету, и никогда не было.

Я растерялся. Не должен получлен категории «дельта» мне перечить:

— Ну как же? Я позавчера сам и вас, и его здесь видел!

— Уж вы-то должны знать, гражданин, что у нас в государстве нуждающихся нет, — слово «гражданин» она произнесла по особому. — Ну-ка посторонись, всю торговлю мне закрываешь!

Все заготовленные мной слова разом застряли в горле. Действительно, нуждающихся нет. Зато есть требующие опеки, и они не побираются. По официальной версии.

На самом деле, наше общество очень гуманно. Оно следит и оберегает каждого человека, даже полугражданина. У нас нет безработицы, никто не умирает от голода. И все благодаря IQ-тестингу. Каждой специальности соответствует определенный уровень интеллекта и случайный человек просто не получит образования, работать по которому он не сможет.

Мне ничего не осталось, как буркнуть «извините» и развернуться. Я с сожалением посмотрел на людей. В самом деле, не брать же тетку за горло при народе.

Под землю спускаться я не стал. Межконтинентальный т-узел имени Кандализы Райс не был самым ближним от моего дома, но «прыгать» еще ближе мне не хотелось. Лучше пройдусь. Тем более «проездной» на этот месяц я еще не купил.

Тогда, я даже не подозревал, как это изменит мою жизнь. И так и не решил, благодарить ли провидение, толкнувшее меня на пешую прогулку, или проклинать его.

Я шел по узкой пешеходной улице. Хотя все улицы сейчас пешеходные, необходимость в машинах отпала давно. Вокруг возвышались многоярусные небоскребы спального квартала.

Я шел и думал, что надо обзвонить бывших одноклассников. Может, кто-нибудь знает, что с Борькой.

Наконец, я дошел до высотки ничем не отличимой от соседних и прислонил большой палец к пластинке рядом с дверью. Она открылась и вместе с этим информация о моем приходе ушла в местный орган опеки. Раньше, если человек пропадал, то надо было писать заявление и относить его в МОРО через три дня. Теперь все намного удобней. Если человек не приходит домой двое суток подряд, органы опеки узнают об этом немедленно. И начинают интересоваться, не случилась ли с человеком беда. Наше общество очень заботливо.

Лифт быстро доставил меня на сто тридцатый этаж. Благо, лифтовый проездной у меня до конца года. Один раз я не успел его купить, и пришлось целый месяц подниматься пешком. Теперь я брал проездной сразу на год.

Войдя в квартиру, я первым делом подключился к Сети и проверил почту. Новых писем пришло не много. «Анекдоты после тяжелого трудового дня», запрос на новую партию материал из Репродуктория и реферат от моего ученика.

«Анекдоты» я сразу удалил. Они приходили по подписке, но читать их я давно перестал. А отписаться как-то не доходили руки.

Письмо из Репродуктория пришлось отложить. Это уже их третий запрос, и оставлять его без внимания чревато.

Я вздохнул. Как же мне надоели проклятые бюрократы из департамента по делам репродукции. Видите ли, из моего материала получаются отличные заготовки, почти всегда проходящие выбраковку.

Ненавижу!

Сделав три глубоких вдоха, я взялся за письмо ученика. Парнишка был неглуп, но ленив до безобразия. Все крайние сроки сдачи работы минули давно, но я по доброте душевной дал ему последний шанс.

Реферат назывался «Причины поражения России во второй мировой войне и послевоенное обустройство мира». Я пролистал работу по диагонали. Ничего нового я там не нашел. Начиналось все с анализа первобытно-классового общества. Рассматривались его недостатки по отношению к обществу мирового Порядка, которые и послужили первопричиной поражения. Такие, как слабая подготовка руководящего класса. Его интеллектуальная слабость. Не умения адекватно реагировать на стремительно изменяющуюся реальность. И прочее, и прочее.

Учитель истории внутри меня брезгливо поморщился и поставил удовлетворительно.

Потом я немного походил по комнате. Вынес мусор. Приготовил ужин. Немного поковырял его вилкой. Отодвинул. Затем снова придвинул. Еще раз вынес мусор, оставшейся после еды. Почистил зубы и ботинки. И, наконец, взял телефон. Звонить мне не хотелось.

Года два назад я подхватил на свой сотовый вирус, который напрочь стер всю адресную книгу. Я нашел только чудом сохранившейся на клочке бумаги номер своего бывшего старосты. Его я и набрал.

В трубке раздались гудки. Если после четвертого гудка никто не ответит, то разорву связь, мысленно решил я. Трубку подняли после третьего.

— Алло, — я попытался придать голосу твердость. На ум пришла мысль, что японцы вместо «алло» говорят «маси-маси». Мысль показалось интересной. Меня немного отпустило. Было бы здорово ляпнуть вместо «алло» «маси-маси», но я на это, конечно, не решился. Ни с тем человеком мне сейчас предстояло говорить.

— Да, я вас слушаю, — сказал из трубки сухой голос.

— Это Виктор Владимирович?

— Да, это я. Говорите, — тон у голоса не изменился, но как будто прибавилось сухости. Словно голос хотел сказать, что его владелец очень-очень занятой человек и время для него не только деньги, и даже не большие деньги, а само бытие этого мира зависит от него.

Я понимал бывшего старосту. В свое время ему не хватило всего каких-то двух десятых балла до категории «зет прима». И теперь вместо того, чтобы быть на вершине мира, заботиться о благе граждан и полуграждан, он вынужден довольствоваться должностью ректора в провинциальном вузе. Он пережил это очень болезненно. А, может, и до сих пор не смирился.

— Вас беспокоит бывший одноклассник, Сергей Лыжный. Может, помните? — проговорил я.

— А, это ты, — сказал староста, давая негласное разрешение перейти «на ты». — Зачем звонишь?

— Понимаешь, я на днях мельком видел Борьку. Ты не знаешь, где он живет? Я хотел бы с ним встретиться, — сказал я.

В трубке повисла долгая пауза. Секунд на пять. Огромная прорва времени для человека с уровнем интеллекта категории «зет». Потом последовал ответ, какого я совсем не ждал.

— Не смей надо мной издеваться! Я тебе не сопляк какой-нибудь! Я мог бы стать сенатором, а вместо этого занимаюсь всякой ерундой. Для тебя нет ничего святого! Как ты можешь зубоскалить на такие темы, — проговорил он.

— Почему ты решил, что я зубоскалю? Ничего не понимаю, — сказал я.

— Ты точно ничего не понимаешь?

— Ну да. Почему ты так на меня набросился?

— Ты разве не знаешь, что Борис погиб? — сказал староста.

— Как, когда?! — вырвалось у меня. Внутри все похолодело, это новость меня ошеломила.

— В Антарктиде вся его группа попала в буран. Всех тел не нашли, у некоторых отказали спутниковые GPS передатчики. Борис так и остался во льдах. Это произошло года два назад, — сказал он, и, упрекая, продолжил. — Надо бы знать, что произошло с твоим другом детства, а не заниматься всякой…

Я положил трубку. Потом, если спросит, скажу, что оборвалась связь.

Чего-чего, а дисциплины у Виктора для старосты хватало всегда. Впрочем, как и лицемерия. Которому чуть не поддался я сам.

Узнав о смерти Борьки, на какой-то миг у меня шевельнулась мысль о том, что ничего делать не надо. Что все разрешилось само собой. Наступило облегчение. Но мысль шевельнулась и тут же пропала. Не мог я ошибиться. Там, радом с т-узлом был именно Борька. Живой и во плоти.

Дзинькнул компьютер, сообщая о новом письме. От неожиданности я вздрогнул. Немного помедлив, подошел к столу.

У меня по телу забегали мурашки. Письмо было от какого-то Бориса. Вернее, не от какого-то, я сразу понял чье это письмо. Хотя, может быть, у меня просто разыгралось воображение.

Текст письма озадачил. В нем было всего два предложения, которые запутали меня окончательно. Письмо гласило:

«Ни в коем случае не „прыгай“ т-кабинками! Чтобы получить ответы на вопросы воспользуйся посылкой».

Что за посылка? Почему нельзя пользоваться кабинками? Ничего не понимаю.

Тотчас раздался звонок в дверь. Он прозвучал как-то резко, хищно.

Я замер. Подходить к двери не хотелось. Мелькнула идея притвориться, что в квартире никого нет. На цыпочках, чтобы нигде ничего не скрипнуло, я прошел на кухню и взял разделочный нож. Потом прокрался в прихожую и прильнул к дверному глазку.

На площадке стоял парнишка лет четырнадцати и нервно переминался. В руках он держал с виду объемный завернутый в пластик сверток. Посылка, догадался я.

— Я знаю, что вы там, — неожиданно сказал мальчик. — Когда вы к двери подошли, в глазке свет погас. Откройте у меня для вас посылка.

Я решился, крепче сжав рукоять ножа, распахнул дверь и быстро втянул паренька в прихожую.

— Ты кто такой, отвечай? — сказал я, чуть не перейдя на крик.

— Я посылку вам принес, — дрожащим голосом сказал подросток. — Я посыльный.

— Кто тебе ее дал?

— У меня трудовая практика от интерната. Мне на почте ее дали. Сказали, чтоб я ее ровно в шесть вечера принес.

Я быстро взглянул на часы, потом перевел взгляд на паренька. Было видно, что мальчишка храбриться.

Неожиданно нахлынувшая подозрительность ушла. Я растерянно уставился на тесак, зажатый в руке. Неуклюже попытался спрятать его за спину. Мне стало стыдно.

— А зачем вам ножик? Вы ужин готовите, да? — сказал подросток.

— Да, ужин, — пробормотал я. — Ладно, давай посылку.

— Погодите, вам вот тут расписаться надо, — сказал он, протягивая мне листок.

Я расписался.

Посылка оказалась довольно увесистой.

С сожалением отложив ее в сторону, я сначала выпроводил подростка за дверь. Обиженным он, впрочем, не выглядел. Сразу припустил, как только оказался в коридоре.

Теперь можно было приниматься за нежданный подарок. Пластик никак не хотел поддаваться. Пришлось немного поддеть его ножом. Хоть на что-то этот тисак сгодился, мельком подумал я.

Наконец содержимое посылки показалось на свет.

— Боже мой! — я непроизвольно прикрыл рот ладонью. То, что я увидел, просто не могло существовать в природе. Это считалось нереальным, словно жизнь в недрах звезды. Но тем ни менее, сейчас это было прямо передо мной. Небольшой плоский ящичек наподобие ноутбука со стилизованной буквой «Т» на крышке. И с двумя разъемами на задней стенке. Я сразу догадался, для чего они нужны.

Я хотел было его подключить, но что-то меня остановило. Вернее не что-то, а письмо. Оно четко говорило, чтобы я не пользовался т-кабинками. Но с другой стороны, оно говорило, чтобы я воспользовался посылкой. Я снова запутался.

А может, это не та посылка?

Нет, оборвал я сам себя. Часто тебе присылают портативные т-кабинки, которые просто не могут существовать? Нет, не часто. Но я все равно не мог заставить себя лезть в это чудо современной техники. Может это всего лишь чья-то дурацкая шутка?

Снова дзинькнул компьютер. Почему-то это меня нисколько не удивило.

Письмо было на этот раз, что удивительно, понятным:

«Это от Бориса. Рядом с т-узлом ты видел меня, не удивляйся — я живой. Десять минут назад в МОРО поступил сигнал о том, что ты мной интересовался. Сейчас сюда летит бригада точечной опеки, через пять минут они будут у тебя. Посылка не должна попасть к ним. Уничтожь ее или воспользуйся ей. Она настроена на однократное применение, после этого саморазрушиться».

И приписка:

«Сергей, вся наша история — ложь. Если хочешь узнать правду, „прыгай“. Прощай».

Я решился. Нет, не из-за того, что меня могут поставить на опеку. И не из-за того, что во мне проснулось любопытство.

Я разозлился. Если бы Борька написал «до свидания», я бы ничего не стал делать. А так получалось, что он изначально в меня не верил. Говорил про ложь, прекрасно понимая, что как историк, я не смогу устоять. И все равно писал «прощай». Мне стало обидно, а потом я разозлился.

В свертке было еще два кабеля. Первый, я подключил к розетке. Т-кабинки потребляли электричество, словно сто ваттная лампочка. Иначе их применение не было оправдано экономически.

Т-кабинки считались тем, что спасло человечество, предотвратило энергетический кризис. В основном, нефть потреблял транспортный сектор. Когда появился дешевый, не энергоемкий, экологически чистый, моментальный вид транспорта, необходимость в автомобилях, а значит и в бензине, отпала сама собой. Правда, до сего момента ученые утверждали, что портативную т-кабинку создать нельзя.

Я подумал, какие возможности открывает эта технология. В каждый дом, в каждую квартиру ведет своя собственная т-кабинка. Дороги станут не нужны в принципе. Можно оставить только служебные проходы для монтажников и ремонтников. Или, скажем, мусор можно сразу переправлять к солнцу, а не пользоваться одним свалочным порталом на весь город.

Второй кабель я подключил к Сети. Вход в Сеть у меня не хороший, он у меня отличный, широкополосный. Принимающая т-кабинка тоже должна быть подключена к Сети.

Городские т-узлы под землей соединены в свою собственную сеть, а сигнал на межконтинентальные т-кабинки идет через спутник. Это особая закрытая система, с многочисленными устройствами страховки, перестраховки и переперестраховки.

Я, конечно, рисковал, отправляя свою личностную матрицу через обычную информ Сеть. Но думать об этом мне тогда не хотелось.

Послышалось низкое гудение, словно от трансформаторной будки. Верхняя крышка ящика с буквой «Т» приподнялась над базой. Вскоре она повисла у меня над головой. Между крышкой и основанием проскочило несколько голубых сполохов, запахло озоном. Я ступил на базу и оказался в тугом коконе электромагнитных полей.

Появились ощущения, будто я дотронулся до экрана работающего телевизора. Антикварного, разумеется. С электронной пушкой.

Затем пропало зрение. Мои глаза просто отказались служить мне. Потом исчезли все звуки. Гудение, конечно, никуда не делось, это уши перестали воспринимать звук. Затем… затем мир перестал для меня существовать. Или я для мира — я не силен в физике «скачка».

В момент «прыжка» человек подобен Богу — его нигде нет, и одновременно он всюду. За одним исключением. Человеческое сознание не может это воспринять и остаться цельным. Поэтому, перед «прыжком» приходиться сливать сознание и перемещать пустую оболочку. Нет, вернее не сливать, а тормозить. В мозгу постоянно идут процессы реверберации, когда слабенький электрический импульс бегает по кругу между нескольких замкнутых нейронов. Это и является основой памяти. Через какое-то время одни импульсы гаснуть, человек что-то забывает. Другие импульсы не затухают ни через недели, ни через месяцы, ни через годы. Это то, что нам особенно памятно. Первый поцелуй, первая компьютерная игрушка и прочее.

Электромагнитные поля передающей т-кабинки гасят процессы реверберации и передают информацию об них в принимающую, где циркуляция импульсов в мозгу возобновляется.

Когда я пришел в себя, то не сразу понял, что нахожусь в камере. В тюремной камере. «Прыжок» привел меня прямиком в каземат. Я был в помещении в два метра высотой, и длиной и шириной метр на метр. Меня окружали три стены и стальная решетка, через которую проникал свет. Аппаратура портала находилась тут же.

Рядом раздался голос:

— Эй, Борис, у нас новенький. Это тот, кого ты ждал?

На мгновение свет загородила тень.

— Да, это он. Выпустите его, — сказал давно забытый и от этого до боли знакомый голос. Но я все равно не стал обниматься и жать протянутую для приветствия руку. Не такого приема я ожидал.

— Ну, как знаешь, — сказал мужчина, делая вид, что ему не обидно. Хотя, может, ему действительно не было обидно, кто этих «зетов» знает? — Если ты из-за этого, — он махнул рукой в сторону каземата. — То извини. Предосторожность, сам понимать должен.

— Сволочь ты! Ты ведь специально «прощай» написал. Знал, на что меня купить!

— Специально, — он не стал отнекиваться.

Я улыбнулся. Если бы он сказал, что «так получилось», я бы послал его на три веселые буквы. Но я знал, что он так не скажет. Борька никогда не врал.

Он тоже улыбнулся. Мы обнялись, лед был сломлен.

— Ты ведь меня проверял, — сказал Борька. Он не спрашивал, утверждал.

— Так же, как и ты, — сказал я. — И вообще, что здесь происходит? Что ты делал рядом с т-узлом? Почему все считают тебя мертвым? Почему нельзя пользоваться т-кабинами? Откуда взялась портативная т-установка и почему ей пользоваться можно? И что такое с нашей историей, почему она ложь? И, в конце концов, где мы сейчас?

— Погоди, не все сразу. Пройдем ко мне, Людмила сделает чай, там обо всем и поговорим. Идет? — сказал Борька.

— Хорошо. Только, скажи хотя бы, где мы находимся? — сказал я.

Борька заговорщицки подмигнул.

— Ты все равно не поверишь? — и, видя, как я насупился, сказал. — Мы в Антарктиде. Это русская военная база.

Новость оказала на меня такое воздействие, какое, очевидно, он и ожидал. Видок у меня был, наверное, еще тот. Борька даже прищурился от удовольствия.

— Но ведь это невозможно. После эры первобытно-классового общества, Россия была в развалинах. Если бы не помощь США, если бы на Земле не установилось единое общество мирового Порядка, то о русских сейчас и не вспоминали бы. Как они могли построить… — начал было я читать лекцию, но Борька меня перебил.

— Вся история — ложь. История — это то, что человек думает, что произошло, а не то, что произошло на самом деле, — отрезал он. — Ни тебе ли как историку этого не знать?

Я заткнулся. Дальше мы шли молча, только перед дверью, он сказал:

— Разве ты не чувствовал этого? Наша история полна противоречий, которые наука не в состоянии объяснить.

— Да, чувствовал, — сказал я. Может быть, именно из-за этого я и шагнул в портал, а не из-за «прощай».

Будто почувствовав мое настроение, Борька продолжил:

— Знаешь, а ведь Юрий тоже русский.

Я затаил дыхание. Я видел в архиве фотографию этого мужчины. Старую, еще черно-белую, всю выцветшую. Человек, изображенный там, навсегда запал мне в душу. Собственно из-за этой фотографии я и решил стать учителем истории.

Этот человек в армейской фуражке улыбался такой доброй, такой открытой улыбкой, какой может улыбаться только русский.

— Я знал, я знал это! Я верил, что первым в космосе побывал наш человек! Русский! — на глазах у меня появились слезы. Теперь я был готов поверить всему, что скажет Борис.

— Это все пропаганда мирового Порядка. Имя «Юрий» помнили все, поэтому изменить на «Армстронга» его не удалось. Это имя не хотело уходить из людской памяти, слишком глубоко оно там сидело. Юрия просто сделали американцем, — сказал он. — И войну, кстати, выиграли тоже русские.

Мы вошли в кабинет. Весь комплекс, как я понял, находился под землей. Окошек в комнате, само собой, никаких не было. Пол стены занимали мониторы внутреннего и внешнего обзора.

Как только мы расселись, вошла Людмила с подносом чая. Я решил больше ничему не удивляться и только съязвил:

— Цветочки, вы должно быть уже распродали?

— А что я, по-вашему, должна была делать? Отзыва на пароль вы не знали. На кодовые слова не реагировали. Откуда я должна знать, что вы с Борисом Александровичем друзья? — ответила женщина.

— Ну-ну, Люда, не кипятись. Сергей уже все понял и больше не будет. Правда? — Борис посмотрел на меня, словно на расшалившегося котенка. Я пристыжено кивнул.

Больше Люда ничего не сказала. Расставила чашки и ушла, на прощанье вильнув задом. Я перевел взгляд на Бориса. Тот, прихлебнув чай, сказал:

— Ядреный, зараза.

— Да, крепкий, — согласился я, стрельнув взглядов в сторону двери.

— Я про чай.

— Я тоже, — соврал я.

— Ладно, шутки в сторону, — проговорил Борис. — Что ты хочешь узнать?

Я растерялся.

— Да, я ничего не знаю. Давай с самого начала, — сказал я.

— Хорошо. Скажи мне, каким образом в начале двадцать первого века президентом США сумела стать чернокожая женщина?

— Политкорректность…

— Чушь! — перебил меня Борис. — Хотя нет, начать надо не с этого.

Два года назад антарктическая экспедиция под моим руководством вместо нефти откопала русскую военную базу «Восток». А на базе мы нашли архив, не электронный. Бумажный. Именно поэтому информация пережила мировую чистку Сети.

Некоторые люди не смогли оценить архив по достоинству и собирались заявить в органы опеки. Нам пришлось сымитировать гибель экспедиции от бурана.

— Для некоторых это была вовсе никакая имитация, — чуть слышно сказал я. Борис продолжил, будто не заметив:

— Нам пришлось пойти на это, ибо мы не могли поступить иначе после того, что прочитали.

На заре мирового Порядка в США существовала военная доктрина «План единой перспективы 2015 года», который предусматривал создание АЭФов, аэрокосмических экспедиционных формирований. Это авиакрылья из бомбардировщиков, разведчиков, истребителей, летающих танкеров, штурмовиков, самолетов радиоэлектронной борьбы, для нанесения сверхточных ударов по территории противника. Это доктрина не оборонительной, а наступательной войны. Об этот тогда знали все. Но существовали еще закрытые файлы.

В то время США пережили страшную катастрофу, потрясшую весь мир. Но правительство поступило лицемерно. Они воспользовались трагедией по-своему — американские солдаты пришли в Афганистан. Нет, не для того, чтобы бороться за демократию или мстить террористам.

Это предусматривала начальная стадия «Плана единой перспективы». Захват контроля над наркотрафиком и перенаправления наркотических потоков в Россию и Китай.

Второй этап — захват сырьевых баз. Третий — точечные удары АЭФами по России и Китаю с дальнейшим захватом территорий.

Зачем США было это надо? В то время считали, что Земле грозит потепление, растают арктические и антарктические льды, вследствие чего Гольфстрим изменит направление и перестанет греть Атлантику. В Сибири же станет возможно растить ананасы. Прогнозы, конечно, не сбылись, но тогда это никто не знал. Мир стоял на грани третьей мировой войны.

Пока не изобрели т-кабинки.

Несколько первых образцов мы нашли на базе. Понимаешь, портативные образцы, это первые т-кабинки, стационарными их сделали после.

Сегодняшние т-узлы — это мишура. При «скачке» становится доступным вся человеческая память, все нутро. Все о чем человек думает, о чем мечтает.

Тот, кто контролирует т-кабинки, может редактировать эти мечты. Мечты не одного человека — всего человечества!

А историю делает правящая страта. Какая история им выгодна на данный момент, такую историю человечество и имеет.

Вспомни, общество мирового Порядка сложилось именно тогда, когда порталы стали повсеместны. Или ты думаешь, человечество смогло объединиться просто договорившись?

— Теперь я, кажется, понял, что вы делали рядом с «метро», — сказал я.

— Да, у нас есть сторонники по всему миру. Мы уничтожим эту заразу!

— А, может, ни такая это и зараза, — тихо проговорил я.

— Ты это о чем? — сказал Борька, как-то странно на меня посмотрев.

— Может, так лучше? В нашем обществе нет безработных, все при деле, все уверены, что смогут заработать на кусок хлеба. Раньше молодой человек сам не знал, чего хочет. Поэтому плодились экономисты, юристы, журналисты, которые не могли найти работу по специальности. Или просто не годились для такой работы. Теперь их не будут даже обучать профессии, которая не требуется обществу!

И войн тоже нет. Ни к этому ли стремилось человечество всю свою историю?

— Ты это брось! Тебе тоже мозги промыли!? Вспомни, какую цену мы за это платим? Вспомни «выбраковку»? Вспомни детей, которые не смогли пройти свой первый в жизни IQ-тест? И последний, — тихо добавил Борис.

Ненавижу!

— Ты прав, — просто сказал я. Пальцы сами собой сжались на подлокотниках.

Неожиданно тишину разорвал пронзительный вой сирен. Борька стрельнул взглядом в мою сторону и сразу повернулся к мониторам. Что-то сказал в микрофон, прижал к уху приемник. Снова подозрительно посмотрел на меня:

— Нас раскрыли. Сейчас сюда летят опековские Глобал Хавки. Минут через двадцать они тут все разбомбят к чертовой матери.

Немного подождал. Затем махнул рукой, словно на что-то решаясь. Подошел к ящику в углу комнаты, достал оттуда два автомата Калашникова. Один бросил мне:

— От прежних владельцев достались, — и добавил. — Пошли.

Вой сирены нарастал. У меня заложило уши.

Внутри меня словно что-то перевернулось, я сильней сжал калаш. Люди, забывшие свое прошлое, не достойны будущего.

Алексей Силаев © 2005

Content

Алексей Силаев
Единая перспектива