Оксана Устинова

Тайна Рдейских болот

Всякое состояние Вселенной есть следствие предыдущих и причина последующих ее состояний.

Пьер-Симон Лаплас

Сильная головная боль сковывала лоб и виски, спускалась на плечи. Тугим корсетом стягивала грудь. Руки шевелились с трудом. Скоро боль спутает ноги, и передвигаться станет невозможно. Это означало только одно: Дар пытается вырваться наружу, и бьётся в теле, как мощная рыба в сетях рыбака. Больше всего на свете Лида ненавидела свой Дар. Даже больше страха за бабушку, которая голодает в блокадном Ленинграде. Даже больше фашистов, которые заставили её проститься с детством в шестнадцать лет.

Она сползла на корточки и охватила голову руками. Как же хотелось стянуть этот тесный шлем боли, стиснувший виски. Затошнило, и перед глазами поплыли синие круги. Они почти закрасили серый дневной свет, падающий в избу из маленьких окон.

Но звуки Лида воспринимал по-прежнему четко, поэтому и услышала шум приближающегося самолёта.

Сквозь синий туман она увидела, как Михаил поднял руку, заставляя всех замолчать, и поднял лицо вверх, прислушиваясь к шуму:

— Тихо, — он сдвинул густые брови, что обрамляли его красивое лицо с волевым подбородком. — Мессершмитт!

Шум мотора слышался всё отчётливей. Самолёт быстро приближался, и ставший уже привычным страх кольнул под ребром. Люди в избе засуетились, заполнили пространство возбужденным гулом.

«Воплощение абсолютного зла» уже кружило над домами деревни.

— Сидим тихо! — скомандовал Михаил, и Лида подумала, что командир очень предусмотрителен. Он заранее приказал всем сидеть в избах и не высовываться, что бы ни случилось. Хорошо, что лошадей в сараях укрыть успели. Должно быть, сверху деревня выглядит заброшенной.

Послышалась стрельба. От боли почти не оставалось сил бояться, но поднимая налитые свинцовой тяжестью веки, Лида видела страх на лицах людей.

— Вот тварь! Простреливает деревню на бреющем! — прошипел старик Нестор.

Запахло гарью.

— Дом горит, — сказала испуганно Нина.

— Не паниковать, — обрубил Михаил. — Вылезем — поляжем все.

— Я отгоню его, — выдавила Лида и поймала удивлённые взгляды.

Закрыть глаза и сосредоточиться. Она впитывала шум летящего самолёта. Зеленоватый тоннель возник почти сразу. Он вращался и извивался, перебирая возможные цели. Лида направила тоннель вверх и мысленно двинулась по пути. Он должен привести к цели, и Лида выпустит Дар на волю. Если этого не сделать, головная боль вернётся в десятикратном объёме, и её просто невозможно будет вынести.

Птица. Хочется зацепиться хотя бы за неё, но времени нет. Сквозь пелену слышался плач Нины, кашель старика Нестора. Сильный запах дыма мешал дышать.

Двигаться дальше. Плотная осязаемая преграда. Есть! Чужой разум был приятен на ощупь и окрашен возбуждением и азартом. Это хорошо. Эмоции отвлекают.

Разум не успел воспротивиться, и Лида быстро овладела им, накладывая незримую лапу. «А теперь ты улетишь. Тут никого нет, тут скучно, серо…» Лида окрашивала эмоции в мрачные тоскливые тона. Разум впитывал эмоции. Через пару минут он развернул самолёт. Шум мотора удалялся. Лида постепенно и аккуратно отпустила его.

— Нестор, кто-нибудь! Поднимите её, — звучал сквозь завесу голос Михаила.

Головная боль ушла. Но вместе с этим блаженством пришло опустошение. Тоннель свернулся и исчез, забирая с собой силы. Кто-то подхватил Лиду и понёс прочь из избы, которая уже пылала.

1 декабря 1941 г.

Ночные воздушные тревоги всё чаще, и я плохо сплю. Снабжение по карточкам стало еще хуже, и мне страшно думать, что будет дальше.

Недавно появился первый снег, но сугробы убирать некому. Перестал ходить транспорт, большое количество трамваев и троллейбусов застряло на улицах. В городе темнота, и это очень угнетает.

Завернутых в одеяла живых и мертвых, теперь возят на детских санях. На окраинах появились трупы людей, умерших на улицах и не убранных. Появились и недовезенные трупы, в одеялах, на санках, брошенные ослабевшими людьми. Наш патологоанатом доктор С. И. Варзар заперлась у себя в квартире, не стала хлопотать карточку и умерла. А я даже не смогла помочь ей…

Весенний запах сырости и талого снега щекотал ноздри. Проснулась Лида глубокой ночью. Голова не болела. Сосны шумели от ветра, но, под тёплой шкурой было тепло. Сани подрагивали от неспешного хода.

Лошадью правил Нестор, рядом сидела Нина.

— Тут еще пройдём, а вот дальше то как? Ведь болота непроходимые, — тихо говорила Нина. — Неужто кто проходил?

— А как же! — отвечал Нестор. — Мой отец к заброшенному монастырю один добирался.

Лида села и осмотрелась. Среди чуть белесого сумрака ночных болот слегка покачивались тёмные ветви елей. Сквозь эту сетку перекатывалась серебряная луна.

— Ой, не нравится мне это, — говорила Нина. — Ходят слухи, что в развалинах давно нечисто.

— Ерунда, — отмахнулся Нестор. — Главное, на немцев не нарваться. Они, небось, пострашнее твоей нечисти. А уж от монастыря и до излома рукой подать.

Старик невольно вызывал уважение. Как, впрочем, и все, кто не побоялся отправиться с обозом. Когда на партизанском собрании в деревне Круглово впервые заговорили о хлебном обозе для ленинградцев — идея казалась абсурдной. Но жители оккупированных деревень отозвались сразу. Они делились последним, что удалось схоронить в потайных ямах и складах. Через неделю в распоряжении партизан оказалось уже более двухсот подвод. И партизаны решили рискнуть.

Лида вцепилась в эту возможность, как репей в волосы. Ведь в родном Ленинграде, зажатом тугим обручем фашистских амбиций, остался единственный близкий человек — бабушка.

Возчиками брали всех, кто способен управлять лошадью. Старики, женщины и дети вели обоз, а разведчики под командованием Михаила Харченко прокладывали путь.

На рассвете остановились. Старик мирно посапывал среди мешков с мукой, лошадью правила Нина.

— Что там? — спросила Лида, присаживаясь рядом.

Нина, сощурив глаза, смотрела вперёд.

— Дальше трудно идти. Сани проваливаются в воду.

Подступила тревога, ведь останавливаться нельзя. От разведчиков Лида слышала, что в этих местах действует отряд карателей.

— Возьми хлеб. Там в мешке, — кивнула Нина. — Ведь со вчерашнего дня ничего не ела, стрекоза.

— Говоришь, как моя бабушка, — улыбнулась Лида и потянулась к мешку. Есть и вправду очень хотелось. Ледяной хлеб студил пальцы, так что пришлось сунуть его за пазуху, чтобы отогреть.

— А где она? — спросила Нина и подстегнула лошадь.

— Там, — Лида почувствовала, как горечь снова подступила к горлу. — В Ленинграде.

— А родители где?

— Нет никого. Только бабушка. Она у меня врач. Когда началась война, я летом была с комсомольским отрядом в Пскове. Вернуться домой не успели — немцы оккупировали город. А потом еще и Ленинград попал в блокаду.

Лида помолчала и добавила:

— Вот бы вернуть тот бидон с молоком.

— Какой бидон? — не поняла Нина.

— Однажды, когда я была маленькой, бабушка ушла за молоком, а я бегала во дворе. Когда она вернулась, то села на лавочку рядом с соседкой. Бидон поставила тут же. А я подбежала, чтобы её обнять, и случайно опрокинула бидон. До сих пор помню, как молоко водопадом падает на землю, а потом быстро впитывается, так что на земле только белесый след и остался.

— Эх, ты, разиня! — засмеялась Нина.

— Вот и соседка так же сказала. А бабуля только улыбнулась и ответила ей: «Ну и ладно. Значит, молоко плохое». Сейчас бы ей этого молока.

Лиде вдруг стало неловко, что она вспомнила какой-то нелепый случай. Но Нина только понимающе покачала головой. Она помолчала и ответила:

— Сирота, значит. Ну, ничего. Вот доставим продукты в Ленинград и бабушку твою накормим!

Они замолчали. Только бы успеть.

Лида достала хлеб и откусила. Голод куда-то ушел, и это не предвещало ничего хорошего. Головная боль возвращалась.

Странно. Так часто Дар не переполнялся никогда. Но на этом странности не заканчивалась. Тревожило необычное чувство, будто кто-то наблюдает за ней.

— Что-то нехорошо мне — сказала Нина, и несколько раз зажмурила и открыла глаза.

— Подменить? — спросила Лида.

— Да вроде рано еще, — с сомнением сказала Нина. — А чувствую себя так, будто двое суток не спала. Это дерево, — она указала на сосну, стоящую слева от пути. — Только сейчас заметила, а ведь мы уже тут четверть часа стоим.

На вид дерево казалось обычным. Но ветви выглядели гуще и как будто ярче, чем у остальных деревьев. Звенящее ощущение, что за ней наблюдают, не проходило.

Лида закрыла глаза, и потянулась к дереву, вызывая зелёный тоннель, но окрик с соседней подводы, передаваемый по цепочке, заставил её остановиться:

— Лида, тебя Харченко вызывает!

Она вздрогнула и открыла глаза. Дерево исчезло.

— Ох! — вскрикнула Нина и прижала ладони к щекам. С испугом в глазах она смотрела в то место, где только что стояло дерево.

В санях, мигом очнувшись от сна, сел старик.

— Чего застряли? Влипнем, ведь, — пробурчал Нестор и заворочал мешок с мукой, под которым лежала винтовка.

— На всякий случай, — пояснил он перепуганной Нине.

Что-то холодное и колкое било по щекам, воздух на глазах наполнялся хаотично мечущимся крупяным снегом.

— Метель началась, — удивленно сказал Нестор, поглубже закутываясь в тулуп. — Да быстро как!

А метель густела, белой гущей пронизывая сырой воздух. Холод щипал щеки, забирался в ноздри. Возчики на соседних санях уже казались едва заметными бледными пятнами.

Пробираться в начало обоза было трудно, головная боль уже ясно давала о себе знать, стянув виски и лоб. Лида шла по снегу, почти на ощупь, держась рядом с санями и лошадьми. В такой метели и заблудиться не долго.

У головных саней уже стоял Михаил Харченко с парой помощников.

— Помощь твоя нужна, девочка. Как с самолётом, — сказал Михаил, и указал на сани.

Обессилевшая лошадь застряла в снегу, смешанном с талой водой, и мальчишка возчик безуспешно дёргал за вожжи, пытаясь высвободить её.

Лида почти не удивилась, что Дар переполнился так быстро, уже во второй раз. Он как будто не принадлежал ей, и жил своей собственной жизнью. Часто мучил вопрос: за что ей это наказание. И, кажется, впервые в жизни ответ на этот вопрос начал проясняться.

Глаза закрылись, и Лида провалилась в зеленоватый тоннель.

Она — лошадь. Ледяная вода, страх и ступор…

Сделать шаг вперёд. Там впереди тепло и сухо, надо только немного пройти. Вперёд! Шаг, еще шаг. Возьмём левее, чтобы обойти полынью.

Лошадь двинулась. Сквозь пелену звучал голос Харченко:

— По местам!

Пустота и слабость сменили уходящий тоннель.

Очнулась Лида уже в своих санях, и услышал голос Нестора:

— Ну, всё. Скоро и монастырь.

И беспокойный тихий голос Нины:

— Нас словно ведёт кто-то.

18 января 1941 г.

Мне очень тяжело совершать такой длинный путь от дома до наших госпиталей. Взвешиваться на весах страшно. Несмотря на отеки ног, мой вес катастрофически падает и дошел до 49 килограмм, теперь, наверное, вешу как Лидочка.

Как там моя внученька? Всё время думаю об этом. Надеюсь, с ней всё в порядке и она не голодает.

Вспомнилось, как она в детстве опрокинула бидон с молоком. А я еще сказала, что, наверное, это молоко плохое. Сейчас бы хоть глоток этого молока! Ну, вот опять. Все мысли возвращаются к еде. И не у меня одной. Пью много горячей воды и больных пою. Хорошо, что в госпитале можно её согреть.

Начались страшные морозы до −43 C°, иногда с ветром. Участились обстрелы днем и ночные бомбежки с воздуха, особенно в лунные ночи. Я подсчитала: к февралю 1942 года меня в живых не будет…

К монастырю добрались уже к закату. Заброшенное строение почти не сохранило штукатурку. Но, несмотря на голый, раскрошившийся местами бурый кирпич и пустые окна, монастырь всё-таки впечатлял. Так должно быть выглядел красивый гордый раб, избитый надзирателем. Синяки и ссадины не могут скрыть его непокорного взгляда, согнуть стройное тело или сделать его жалким.

Нужно обязательно раздобыть для бабушки что-нибудь на память из монастыря. Лида подошла ближе и встала под окном. Ветер с весенней яростью теребил ели, окружающие строение, залетал в окно и хозяйничал внутри, нудно поскрипывая резной, наполовину оторванной решеткой. Странное чувство вернулось. Казалось, теперь сам монастырь, зияющий темными глазницами окон, наблюдает за ней. Конечно, это просто усталость.

Возчики уже спали на санях, укрывшись шкурами, Лиду же вызвали к Харченко. Она подошла к сидящему у костра командиру с товарищами, и подсела рядом. Языки костра отдавали теплом на щеках и отражались оранжевыми бликами на лицах сидящих.

Лида смотрела на Харченко. Крепкий, статный, широкоплечий. Густые брови вразлёт, чистый высокий лоб. А в глазах — огонёк.

— Значит, кольцо смыкается? — спросил он у товарища.

— Да, но медленно. Излом линии фронта в этом месте очень удачный. Спасибо болотам, — отвечал худощавый бородач. Он, защищаясь от ветра, сворачивал цигарку. Ветер выдувал труху, но бородач бережно придерживал её пальцами и торопливо завёртывал.

— А если не успеем? — спросил третий сидящий у костра широкоскулый здоровяк. В его голосе чувствовалось беспокойство вперемешку с усталостью.

Но Харченко, затянувшись папироской, только улыбнулся:

— Большие мощности подтянуть не успеют. А для малых у нас есть козырь.

И посмотрел на Лиду:

— Ну, рассказывай. Что ты умеешь.

В очередной раз пришла мысль: как же умеет командир вселять уверенность! Это читалось по глазам остальных.

— Умею на время подчинять чужой разум людей или животных.

Бородатый присвистнул.

— Да вы и сами всё видели, — сказала Лида и смутилась.

— Значит так. Теперь поедешь со мной, — деловито сказал Харченко. — Если на изломе нам придётся вступить в бой, то возьмёшь под контроль их командира. Я укажу тебе на него. Внушишь ему, чтобы он увёл остальных. Сможешь?

— Думаю да, — сказала Лида и почувствовала, как краска прилила к лицу.

— Завтра же и проверим. А теперь — всем спать, — приказал Михаил и поднялся.

Лида вызвалась затушить костёр, но когда все ушли, она еще некоторое время сидела, щурясь на тёплые языки пламени, и думала о том, что же принесёт завтрашний день. Встала, и, прежде чем завалить костёр комьями снега, подожгла небольшой факел, заготовленный заранее. Бабушка будет счастлива, если она привезёт ей что-нибудь из храма. Может, удастся найти какой-нибудь обломок фрески.

В сумерках монастырь выглядел не спящим, но дремлющим великаном. Лида подошла к темному входу. Ощущение, что там кто-то есть, стало почти осязаемым, и это злило, потому что было глупо. Разведчики проверяли развалины так же, как и всю прилегающую местность загодя до прибытия обоза. Взяв себя в руки, Лида шагнула внутрь.

В темноте, нарушаемой лишь дрожащим светом факела и ночной синевой, сочащейся из окон, терялись границы большого круглого помещения. Лида посмотрела под ноги. Пол был засыпан кусками штукатурки и комьями грязи. Воняло пылью и еще чем-то нежилым. На потолке угадывались остатки росписи.

Порыв ветра щелкнул узорчатой решеткой на окне, ворвался внутрь и, лизнув завитком факел, затушил его.

Некоторое время глаза привыкали к темноте. И тогда Лида увидела маленькую точку света на полу недалеко от себя. Удивившись, она шагнула к ней. Точка задрожала и плавно двинулась в сторону, оставляя тоненькую нить света. Лида присела, рассматривая нить света. Источник её появления оставался загадкой. Любопытство съело остатки осторожности и как зачарованная, Лида встала и пошла за ней.

Они миновали ступени, спускаясь вниз. Точка засветилась ярче в узком проходе со стенами из голого кирпича почти без остатков штукатурки. Вскоре проход закончился массивной стальной полукруглой дверью. Открылась она на удивление легко. И Лида шагнула внутрь.

Ровный зеленоватый свет, такой до боли знакомый, освещал небольшую квадратную комнату с серыми каменными стенами, таким же полом и низким потолком. Углы комнаты терялись в темноте. В центре стоял деревянный массивный стол и два стула. Лида робко сделала шаг вперёд.

— Присаживайся.

От неожиданности остатки факела выпали из рук. Навстречу из тёмного угла шагнул незнакомец. Пожилой человек с волосами цвета талого весеннего снега смотрел немигающим взглядом светлых, почти прозрачных глаз. Одежда на нем была светлая и чистая. Это удивляло.

Угрожающе он не выглядел, но Лида всё же с опаской отступила назад и спросила:

— Кто вы такой?

Незнакомец медленно опустился на стул и, не отрывая светлых глаз от Лиды, ответил:

— Это сложный вопрос. Если хочешь, можешь сама дать мне имя.

А вот это уже совсем не понравилось Лиде, и она развернулась, чтобы убежать. Дверь исчезла. Теперь комната оказалась совершенно замкнутым пространством. Страх подкатил к горлу.

— Не бойся. Я не причиню тебе вреда. Если бы считал это возможным, то сделал бы это раньше. Только поговорим, — голос казался спокойным и чистым.

— Раньше? Значит, это вы следили за мной?

— Не следил. Наблюдал, чтобы с тобой ничего не случилось. Ты думаешь, это метель скрыла обоз от врага?

Странные слова сбивали с толку, и Лида по-прежнему не доверяла ему. Но, немного подумав, всё же села на второй стул.

Незнакомец удовлетворенно хмыкнул, и, сложив руки замком на ноге, изрёк:

— Ну, раз ты не желаешь давать мне имя, зови меня Априор.

— Ты ангел? — спросила Лида.

Старик вскинул брови, а в глазах промелькнула искра иронии. Он улыбнулся:

— А ты веришь в Бога?

Лида провела пальцем по идеально гладкой поверхности стола, по всему совершенно нового и, поймав взгляд Априора, одёрнула руку:

— Моя бабушка верит. Она много всего мне рассказывала.

— Вот если бы здесь сейчас оказалась твоя бабушка, то она бы видела ангела. Ты же видишь то, что удобнее видеть тебе.

Это ничего не объясняло, но подумать над этим старик не дал. Он встал и торжественно произнёс:

— Ты моя гостья! Чувствуй себя как дома. Чего бы тебе сейчас хотелось?

Не дожидаясь ответа, он поднялся и удалился в тёмный угол комнаты, откуда послышался стук деревянной дверцы. Старик вернулся с блюдцем в руках, на которых восхитительным завитком лежало мороженое.

Лида потянула носом запах ванили и сглотнула. Тяготы войны быстро заставили повзрослеть её, забыть радости, звуки и вкусы детства. Сейчас тщательно утрамбованные вглубь сознания слабости дрогнули, и откуда-то с самого дна, всплыл, выбился этот вкус. Хотелось прикоснуться губами к самой верхушки завитка, откусить кусочек, ощутить на языке это волшебный вкус детства. Рассудок почти отключился, и вопрос «как раздобыть в это время и в этом месте мороженое» убежал, забился куда-то в уголок сознания.

Вскоре блюдце оказалось на столе прямо перед ней. Маленькая поблёскивающая ложечка лежала рядом. Лида не заметила, как ложка очутилась у неё в руке, потом в мороженом, а следом и во рту. Блаженство! Закрыть глаза и забыть обо всём, что было. Отмотать плёнку до того момента, когда бабушка водила внучку в парк и там, в тени тополей, за маленьким круглым столиком они ели такое же мороженое…

Бабушка! Лида резко открыла глаза, и, помедлив, усилием воли заставила себя положить ложку на место.

— Спасибо, но я не могу. Там, снаружи, целый обоз подростков, которые уже много дней не ели ничего кроме хлеба.

Априор усмехнулся и вкрадчиво сказал:

— Открою тебе секрет. Это не настоящее мороженное. Оно — одно из твоих воспоминаний. Впрочем, как хочешь, — пожал плечами старик и медленным, но твёрдым движением руки смахнул блюдце со стола.

Лида онемела. Она облизнула губы и проводила взглядом упавшее на каменный пол мороженое. Взяв себя в руки, она спросила:

— Вы… Трогали мой разум?

— Ну, можно и так сказать. То, что ты умеешь — это лишь капля того, что умею я.

Он добродушно и немного виновато улыбался. Лиде стало не по себе:

— Что вам нужно?

— Тоже что и тебе. Я хотел бы вернуться домой, — просто ответил Априор. — Видишь, как много у нас общего?

Мысли каруселью проносились в голове, но всё это не укладывалось в понятную картину:

— Но, я-то тут причем?

— Только ты можешь мне помочь. Собственно, поэтому ты тут и оказалась.

Слова Априора не прояснили ситуацию, но вызвали раздражение:

— Вы ошибаетесь. Я тут проездом, — ответила она холодно, добавив ехидности в голос.

— Нет, это ты ошибаешься, — спокойно парировал старик. — Посмотри на мороженое.

Лида посмотрела на остатки белой массы, под которой уже образовывалась лужица. А старик продолжил:

— Я не для того угощал тебя мороженым, чтобы образовалось лужа. Наоборот. Лужа появилось потому, что я скинул мороженное со стола. Понимаешь?

— К чему вы клоните, — осторожно спросила Лида. Он вдруг почувствовал, что старик вовсе не так доброжелателен, как кажется.

Априор вальяжно откинулся на спинку стула, и театрально щелкнул пальцами. На столе появилась бутылка с красной жидкостью, бокал, пепельница и спички в красивой коробке. Рядом с Лидой появилась чашечка с черным дымящимся напитком.

— Пей кофе, — кивнул старик на тонкую белую чашечку. — А то уснёшь.

Лида решила, что пить и есть иллюзии хоть и бесполезно, но зато безопасно. Она поднесла чашку к губам. Напиток обжигал нёбо и оказался невероятно вкусным. Приятное тепло, однако, разлилось по телу.

Старик вставил у губы длинную тонкую сигарету и, чиркнув спичкой, удовлетворённо затянулся.

— Я изучаю цепочки событий. Причинно-следственные связи явлений, — сказал старик. Когда мороженое испариться, на его месте возникнет липкое пятно. Очевидно, что причиной пятна является упавшее мороженное.

— Но ведь это и так понятно. Что тут изучать? — удивилась Лида.

Старик аккуратно потянулся к бутылке, и рубиновая искрящаяся струйка наполнила бокал. Априор поднёс бокал к губам, поводил носом, и, с видимым удовольствием, пригубил напиток.

— Это очень простая цепочка. Я же изучаю сложные.

Это вызывал массу вопросов, и Лида заметила:

— Я понимаю. Если бы Ева не надкусила яблоко, этой войны бы не было?

— Это так, — помедлив, улыбнулся Априор. — Но, если бы Ева не надкусила яблоко, не было бы ничего. Ты взяла узловую точку «веера». Я же изучаю прямые цепочки. Люди на земле возвели это в основу своей цивилизации. Вся ваша жизнь, научный и культурный прогресс подчинены этому. И нет лучшего места для изучения этой науки.

Лида допила кофе. Сигаретный дым окутывал комнату, подчеркивая нереальность происходящего. Беловолосый старик в светлом костюме растворялся в пелене, и Лида вдруг ясно осознала, что ничего этого нет. Нет никакого старика, а есть нечто, природу чего она понять не в состоянии. От осознания этого накатил страх безысходности.

— Тебе не надо меня бояться, — сказал Априор. — Я никогда не применяю насилие. Сама посуди, зачем мне это? Я могу разобраться в самой сложной паутине причинно-следственных связей, и увидеть нужную мне ниточку, следуя которой я получу желаемое.

— Но, тогда, почему ты не можешь вернуться домой? — Лида неосознанно перешла на «ты».

— Мне не хватает ресурсов. Я неосторожно провёл опыт — дернул не за ту ниточку. И сжег весь запас. Тебе, чтобы двигаться и существовать, нужна еда. Мне нужна энергия иного рода. Стены этого строения излучают небольшой запас такой энергии. Мне хватает её, чтобы существовать. Но я не могу уходить слишком далеко от монастыря. Но, главное, я не могу вернуться в свой мир.

Нехорошее предчувствие кольнуло где-то внутри. Но выбора уже не оставалось.

— Но чем же я могу тебе помочь?

Старик поставил опустевший бокал на стол и ответил:

— Мне нужна энергия твоего Дара. Вернее, не твоего. Ты — всего лишь «коробка от посылки».

Лида молчала. Сколько сил и нервов потратила бабушка, чтобы вылечить внучку от «недуга». Сколько коллег она привлекала — всё без толку. В детстве она часто замечала, как бабушка ночью украдкой доставала маленькую иконку, и, думая, что Лида спит, молилась. Но даже это не помогало.

Старик продолжал:

— Я — причина. Ты — следствие. Я должен вернуться домой, а ты — избавиться от страданий. Когда я тут застрял, в тебе зародилась эта энергия. И я знал, что ты придёшь. Это должно было произойти, ведь даже вечность с чего-то начинается. Пришло время всё расставить всё на свои места.

Мысли крутились в голове. Как же часто мечта о том, чтобы голова больше не болела, терзала её. Но именно сейчас, когда Дар может стать единственной возможностью пробраться в город…

— Мы везём продукты в блокадный Ленинград, — начала Лида.

Но старик не дал ей продолжить. Он встал, и, описав рукой дугу, сказал:

— Я знаю.

В воздухе, где только что мелькнула рука Априора, появился прозрачный квадрат, который вспыхнул и засветился. Через мгновенье на нем отразилась знакомая картинка.

У Лиды перехватило дух. Болото, сосны, грязный весенний снег и… сани, запряженные лошадьми. Это же Нестор! Точно, вот и Нина рядом. А вот и она!

Девушка в санях села, потирая глаза, и с удивлением уставилась со светящегося квадрата прямо на Лиду настоящую.

— Я запечатлел это вчера, — сказал старик, и в памяти вдруг всплыло странное дерево. — И метелью укутал вас от врага. Помнишь?

На светящемся квадрате замелькали сосны, среди которых отчетливо просматривались фигуры солдат в серых шинелях. Их было много, они суетились, некоторые тащили пулемёты.

Волна ужаса окатила всё тело, сжавшись в одну точку в груди, которая неприятно заныла.

— Если ты отдашь мне энергию — я смогу тебе помочь, — голос Априора заставил Лиду вздрогнуть и отвлечься от мрачной картинки.

Надежда тоненькой искоркой засветилась внутри.

— Что, если нам придётся вступить в бой?

— Получив энергию, я полностью восстановлю силы. Скоро обоз приблизится к излому, и я смогу, например, ускорить тебя. Так сильно, что тебе будет казаться, будто всё вокруг застыло. Я провожу тебя, пока ты не окажешься в безопасности.

— А как же остальной обоз? Ты сможешь помочь всем?

Старик встал.

— К сожалению, не смогу. Задавать ускорение такому количеству людей и лошадей требует слишком больших ресурсов. Но не это главное. Я не стану нарушать причинно-следственные связи чужого мира. Мы с тобой одна линия. Остальные — нет.

Лида опустила голову. Лужица от мороженого испарилась, вместо неё бледнело пятно. Всё так, как должно быть? А что, если её Дар — это единственный шанс для всего обоза?

— Решай. Скоро рассвет, и обоз отправится в путь — поторопил старик.

Один шанс из десяти, что обоз столкнётся с немцами. И даже если она выживет, то будет страдать от головной боли всю оставшуюся жизнь. А если не выживет? Кто тогда поможет бабушке?

Лида сглотнула и тихо сказала:

— Я согласна.

Стол вдруг ожил, оплавился и, как послушный кусок пластилина в руках скульптора, свернулся, перетекая в кровать с большой подушкой и одеялом в белоснежном пододеяльнике.

Лида уже не помнила, когда в последний раз спала на кровати, а не на ящиках или на мешках. Сейчас она в полную силу осознала, насколько устала.

— Ложись. Тебе нужно отдохнуть. Когда проснёшься, всё уже будет кончено.

Мягкая перина и уютное одеяло убаюкивали, не давая оформиться какому-то вопросу, который ютился где-то в уголке сознания. Перед глазами всё стоял тот бидон с молоком. Плохое молоко… Из последних сил Лида цеплялась за явь, как за скалу над пропастью, но сорвалась в сон.

23 февраля 1941 г.

В квартире Семеновых нет ни стекол, ни рам. Хотя Пётр и провозил дрова на санках, в комнате, где окно закрыто только ковром, нагреть температуру выше трех градусов не удавалось. Праздник отметили последним жареным котом, студнем из кожи и овсяными лепешками из отрубей. Пили жидкий суррогатный кофе с глицерином вместо сахара.

Я оперирую по три раза в неделю. Но состояние мое ухудшается, у меня начались частые голодные обмороки. Несколько дней назад два часа не могла подняться после обморока на пустыре при возвращении из Бехтеревки.

Скучаю по Лидоньке. Как она там?

Тяжелые набрякшие облака полноправными владельцами затянули небо, и где-то внизу, чуть выше деревьев, словно пожухлое за зиму яблоко, гостило бледным диском в красном ободке солнце.

Как это странно, вдохнуть ранним утром сырой весенний воздух с примесью запаха талого снега. Головная боль всегда отключала обоняние, а между приступами притупляла его. Но сейчас Лиде казалось, что с лица сорвали маску, мешающую дышать.

На рассвете обоз продолжил путь. Лида ехала на подводе разведчиков. Она встала и обернулась. Далеко сзади тянулся обоз. На открытой ладони болот, покрытой редкими елями, двести с лишним саней казались длинной черной гусеницей, осторожно ползущей по седым топям.

— Через пару часов будем на месте излома.

Длинный палец Михаила Харченко упёрся в точку на старой пожелтевшей карте, что лежала у него на коленях. Если доберёмся без приключений — проскочим на скорости. Сразу окажемся под защитой восьмой гвардейской дивизии.

Лида чувствовала себя виноватой. Она никак не могла решиться сказать Михаилу, что не сможет помочь. И еще одна мысль её мучила. А что если старик обманул насчет помощи, чтобы выманить согласие?

К излому подошли к полудню. Тяжелые тучи не разошлись, а напротив, затянули всё небо, сырой ветер трепал полы одежды, забираясь в рукава и за воротник.

Где-то за деревьями раскатилась густая пулемётная очередь, и Лида вздрогнула.

— Засада! К бою!

В первое мгновенье страх сковал движения. Усилием воли Лида поборола первый панический приступ.

— Отводите обоз! — закричал Михаил, как будто его могли услышать. Он выхватил ракетницу и выпустил два залпа в небо. Лида знала, это приказ обозу сворачивать на запасной путь. Она представила, что сейчас там творится. Наверное, Нестор размахивает руками, раздаёт инструкции, и медленно, неуклюже первая подвода, которой правит мальчишка с огромными от ужаса глазами, сворачивает в сторону.

Немцы полукругом приближались к разведчикам, их каски мелькали между деревьями.

— Рассредоточиться! — крикнул Харченко. Лида увидела, как врассыпную повалили люди с саней. Сама она кинулась за Михаилом.

— Много их, — сказал бородач, что полз слева от Харченко.

И, указав рукой вверх, добавил:

— Через десять минут будет еще больше.

Лида посмотрела наверх и увидела красную летящую ракету.

Наперебой затараторили автоматы. Бородатый дёрнулся и упал. Из уголка губы сочилась струйка крови, и через мгновенье его взгляд остекленел. Лида закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Михаил, пополз вперед и неистово застрочил из своего оружия. Одновременно упали два немца, и заглохла ближняя очередь.

Отчаяние сковало грудь. Она чувствовала себя совершенно бесполезной.

— Ну, всё, теперь только на чудо надеяться, — прошептал Михаил, но Лида его услышала. Она зажмурилась и…

Как будто выключили звук. Она медленно открыла глаза и увидела застывший крик на перекошенном лице Харченко, и руки, вцепившиеся в автомат. Она видела плотного бойца, застывшего с автоматом в руках чуть впереди. И его ушанку, сбитую пулей и висящую в воздухе в метре от него. Чуть сзади ссутулился парень, совсем еще мальчишка, с глазами, полными ужаса, и с руками, прижимающими к себе винтовку.

Она медленно встала.

— Всё готово. Можем идти, — услышала она сзади знакомый голос.

Лида посмотрела на странную девственную дорогу, ведущую вдаль. Туда, в советский тыл. Туда, где работает дорога жизни, и она сможет попасть в город к бабушке. На секунду вспомнила картинку из детства. Улыбающаяся бабушка в летнем сарафане с бидоном молока идёт во двор. Позже она скажет, что это плохое молоко.

— Ну же. Путь свободен, — Априор был как всегда спокоен.

Она обернулась. Застывший фашист с деловым, почти спокойным лицом, приготовил к броску гранаты.

— Подожди, — сказала Лида Априору.

Тишина. Даже деревья не покачиваются. Мёртвая дорога белой нитью уходит вдаль.

— Я остаюсь.

Априор покачал головой.

— Не совершай ошибку. Вы не выживете. Ты бессмысленно погибнешь, а я нарушу причинно-следственную связь, если не помогу тебе.

— Значит, надо выбрать верный путь, — сказала Лида. — Ответь мне. Зачем разлился тот бидон с молоком?

— Это просто, — ответил старик, чуть помедлив. — Чтобы ты сильнее любила бабушку, и чтобы…

— Чушь! — воскликнула Лида. — Я бы всё равно её любила.

Старик молчал.

— Тогда я тебе скажу. Ты ошибся. А бидон разлился тогда, чтобы я поняла истину сейчас. И я поняла её!

— Ты не можешь понять, — возразил Априор. — Но всё же, интересно послушать.

Лида набрала воздуха.

— Ты решил, что мой дар, вернее проклятье, мучившее меня всю жизнь, возник потому, что нужен тебе? Всё совсем наоборот. Это ты застрял тут, чтобы помочь мне. Всем нам! Ты такое же «плохое» молоко, которое разлилось, как оказалось, не напрасно, Ведь даже вечность начиналась для чего-то! Ты просто ошибся отправной точкой.

Старик думал.

— Если даже так. Война — очень сложный клубок причинно-следственных связей. Пересчитывать нет времени.

— Но что, если я права? — настаивала Лида. Сейчас она играла ва-банк, и ставка слишком высока, чтобы колебаться. Пришло время пустить в ход последний козырь:

— Подумай хорошо. Если ошибаюсь я, то ты всего лишь нарушишь эту свою причинно-следственную нить. А если ошибаешься ты? Ты обрушишь огромный веер. Разве это не катастрофа?

Априор блуждал отрешенным взглядом, и, казалось, мысли с бешеной скоростью бегают в его голове. Вернее в том, что казалось человеческой головой. И Лида сказала:

— Ты часть этой цепочки и тебе придётся нам помочь. Если у тебя не хватает энергии, чтобы ускорить нас, то помоги нам выиграть это бой. Для этого ты тут!

Лида понимала, что блефует. Ведь существовал еще третий путь. Априор мог просто решить бездействовать, чтобы не совершать новых ошибок. Но об этом думать совсем не хотелось.

Он всё еще не отвечал. Потом раскинул руки в стороны, и начал медленно исчезать. Ну, вот и всё…

Странно, но Лида думала, что ускорение пропадёт сразу, а оно истлевало постепенно. Сначала медленно зашевелились ветви елей, потом медленно задвигались люди.

Крики, стрельба и запах смерти заполнили пространство. Промозглая холодная земля щедро делилась сыростью. Лида попыталась дотянуться до оружия.

В какой-то момент сильная рука схватила её и потащила в сторону. Краем глаза Лида успела увидеть, что это Михаил.

Через несколько мгновений в том месте, где они недавно были, рвануло. Огненное зарево обожгло глаза, и Лида зажмурилась. А немцы всё прибывали.

— Лида! Видишь того офицера? Возьми его, — Михаил показал на немца в фуражке, размахивающего руками.

Она отрицательно замотала головой:

— Я не могу!

Михаил непонимающе посмотрел на ней, через мгновенье в глазах мелькнуло разочарование. Он отвернулся и ринулся в бой.

Она опустила голову и закрыла лицо руками. Это несправедливо, ведь она сделала, что смогла! Она пыталась. Так что пусть её простят. И бабушка, и Харченко, и все остальные…

Что же это дрожит? Она от рыданий или земля? Лида замерла, прислушиваясь. Это дрожит земля! Лида медленно оторвала руки от лица и смахнула слёзы.

Поднялся сильный ветер, он почти сбивал с ног, разметал волосы, сорвал с саней мешок с провизией. Первые мгновения сознание оказывалось верить в происходящее. Земля за спинами немцев вспучилась и росла горой, из которой вдруг с грохотом вырвался крутящийся вихрь из пыли и воды.

Бой замер, пожух и скомкался. Немцы, реагируя на шум за спиной, оборачивались. А вихрь всё увеличивался в размерах, с нарастающим грохотом он принимал формы огромной воронки.

Мальчишка с винтовкой попятился назад, и Лида, рупором приставив ладони к губам, попыталась перекричать шум:

— Миша, это помощь!

И, убедившись, что Харченко её услышал, она повернулась к воронке и изо всех сил закричала:

— Априор! Дави их!

Вихрь разрастался, выдирая с корнем деревья, подбирая камни, слизывая куски почвы. Он вплетал их в чудовищную карусель. И замер на одном месте, как словно выбирая путь.

Михаил Харченко, оправившись от потрясения, оторвал взгляд от воронки и махнул рукой:

— Всем отойти!

Немецкий офицер что-то кричал и жестикулировал, указывая на воронку. Снова застрочили автоматы, гранаты взрывались, покрывая воронку огненными вспышками. Вихрь поплыл на офицера, и тот, развернувшись, побежал прочь. Но тщетно! Воронка поглотила его, и, как тряпичная кукла с разбросанными руками и ногами, он, в последний раз мелькнув на поверхности, исчез в недрах вихря.

Среди немцев началась паника. Многие бросали оружие и бежали прочь, но далеко им уйти не удавалось. Казалось, что огромный вихрь, верхушка которого терялась высоко над деревьями, шел медленно. Но это была только иллюзия. Немцы бежали изо всех сил, но рядом с воронкой казались едва ползущими муравьями. Они не успевали укрыться от стихии, и смерч поглощал всех, кто попадался на пути. Оправившись от шока, партизаны подключились к бою. Они расстреливали всех, кто сумел избежать воронки.

Бой закончился внезапно угомонившимся ветром. Сразу наступила тишина. Партизаны с опаской смотрели на воронку, которая замерла в одной точке. Лиде вдруг на мгновенье показалось, что это Априор стоит и смотрит на неё.

Воронка вращалась всё медленней, и вдруг рассыпалась густым водопадом камней, тел и деревьев. Когда облако пыли улеглось, Лида увидела маленькую точку света, которая на миг вспыхнула ярче и юркнула в небо.

— Спасибо, — прошептала она. — И счастливого пути…

Ночью обоз на полном ходу проскочил излом линии фронта и встретился с передовыми патрулями 8-й гвардейской дивизии имени Панфилова. Лида помнила тусклую штабную лампу, горячий чай в жестяных кружках и доклад Харченко. Когда он рассказал командиру дивизии Чистякову, как партизаны и колхозники собирали обоз для ленинградцев, старый генерал заплакал…

На железнодорожной станции передали для дальнейшей отправки продукты, которые заняли пять вагонов. Не раз в пути на станциях и полустанках жители многих сел спешили пополнить обоз для ленинградцев. Вечером 29 марта 1942 года партизаны прибыли в Ленинград. Михаил во главе партизанской делегации отправился в Смольный, а Лида поспешила домой.

Еще в подъезде она почувствовала, что в доме никого нет. То ли звенящая тишина, нарушаемая лишь постукивающей рамой выбитого стекла, то ли запах покинутого помещения наталкивали на эту мысль. Подойдя к двери своей квартиры, она почувствовала пустоту. Даже ключ почему-то не стала искать. Толкнула дверь, и правда: та оказалась не запертой.

В полутьме квартиры слышалось тиканье часов. Лида коснулась комода в прихожей, провела рукой. Потёрла пальцами, чувствуя на них скрип пыли. Тихо вошла в зал и привалилась к косяку, гладя на привычную, но покинутую обстановку. На тёмном круглом столе в центре зала белела тетрадь. Лида медленно подошла, взяла её в руки. Подошла к окну и, при свете весенней северной седой ночи, перевернула первую страницу.

Строки бабушкиного дневника лились прямо в душу, и Лида читала, не замечая времени, пока не перевернула последнюю страницу. Там пронзительно чернела всего одна строчка.

10 марта 1942 года

Дорогая внученька! Прости, что не дождалась тебя. Но больше я тут никому и ничем помочь не смогу…

Запись обрывалась так внезапно, что Лида невольно перевернула страницу, в надежде увидеть продолжение. Но, на тыльной стороне пожухлого листа ничего не было.

Губы задрожали, и Лида медленно сползла на пол, прижимая к себе дневник. Она не помнила, сколько просидела так. Но за окном уже рассвело, а она всё баюкала тетрадь и не находила сил подняться.

Скрипнула входная дверь, и в комнатном проёме возникла фигура Михаила.

— Вот ты где! — он подошел к Лиде и рывком поднял её на ноги. — Я к тебе с хорошими вестями. Про наш обоз уже весь город знает! Вот смотри, свежий выпуск, — он сунул Лиде газету.

Она механически развернула её, там были фотография Михаила Харченко с другими партизанами, и большая статья, которая заканчивалась стихотворением Виссариона Саянова:

Кто в метелицу выехал? Кто там? —

Это мы — пусть крепчает мороз!

По дорогам глухим, по болотам

Партизанский проходит обоз…

— Но я не из-за этого пришел, — сказал Михаил, когда Лида оторвала взгляд от газеты. — Пользуясь положением, я узнал твой адрес и выяснил насчет твоей бабушки. С ней всё в порядке. Её эвакуировали вместе с соседями в середине марта.

Тугая пружина, засевшая в груди и мешавшая дышать, выпрямилась так резко, что Лида пошатнулась. Как будто острый осколок резко выдернули из сердца. Она закрыла лицо руками и, впервые за долгую тяжелую ночь, заплакала.

Лида с Михаилом шли по набережной. Скупое северное весеннее солнце роняло первые лучи на утренний измождённый город. Тысячи людей, воодушевлённые подвигом партизан, вышли на расчистку улиц. Только один вопрос мучил Лиду. Что такое война? Это причина или следствие?

Некоторые горожане, узнавая Михаила, радостно приветствовали партизанских посланцев. Глядя на уставших, двигающихся из последних сил людей, Лида решила, что не будет думать про войну. Распутать правильно такой клубок не смог даже Априор. Другое дело — победа. Абсолютно ясно, что победа — это следствие из множества причин. Михаил со своей отвагой. Ленинградцы, дух которых невозможно сломить. Крестьяне осаждённых деревень, собирающие продовольствие под носом у фашистов. И она, рискующая самым дорогим, но поступающая так, как велит сердце. Одно бесспорно — победа будет за нами!

Оксана Устинова © 2010

Content

Оксана Устинова
Тайна Рдейских болот