Иван Галин

(Валерий Цуркан, Анна Правдик)

Я, мой отец, моя мать и Иаким

В этой квартире мать встречалась с любовником — Иаким вроде бы его звали. Они проводили время вот на этой кровати, и, может быть, этот Иаким надевал вот эти домашние туфли или пользовался вот этим банным халатом. В сущности, неважно.

Тойве переехал сюда после поступления в университет, и последние годы его не оставляло ощущение, что они — мать и её любовник, этот вроде-Иаким, появляются здесь каждый раз, когда юноша оставался у отца. Дурное чувство, которое он в себе старательно подавлял. В сущности, их отношения — не его ума дело.

Вчера он ходил в терминал забрать кое-какие украшения и карту памяти. Потом переночевал у отца и утром вернулся, стараясь не глядеть на кровать, на бутылки с вином на столе. Выпил кофе, взял книги и отправился в университет. Шёл пешком, благо было недалеко, чтобы привести разум в порядок, избавившись от размышлений о матерях и их любовниках, о ружьях, которые вдруг обнаруживаются под кроватями, и прочей ерунде.

Конечно, пройтись спокойно можно было только ранним утром, чуть позже запустят рекламу, и интерактивные баннеры будут преследовать прохожих, таскаться за ними и приставать с требованиями: «Купи меня!», «Хоти меня!», «Посмотри на меня!», «Я — то, что тебе нужно!», и особенно-проникновенно: «О чём ты мечтаешь?».

Мечтал Тойве убить одного человека, заполучить другого человека, и стать первым в студенческом рейтинге. На первые два дела у него не хватало духа, а на последнее почти хватило усердия, и если бы с Радованом что-то случилось, Тойве не пришлось бы искать способа устранения соперника. И два других желания осуществились бы разом.

На улицах стал собираться народ — очередной митинг. Нагнали танков, которые протискивались по узким улицам, грозя подавить припаркованные легковушки. Дорожные службы уже растаскивали автомобили на тротуары, торопились. Митинги под стволами танков — это так актуально, все равно, что канарейки: попели — и в клетки. Непонятно, чего хотят добиться — против танков, но, наверное, интересно проводят время. Особенно после того, как выпустят рекламу, и баннеры слетятся к скоплению людей, как мухи на дерьмо. То левые, то правые, то зеленые, то голубые. Тойве всегда старался обходить эти митинги: поди потом докажи, что не сочувствующий, ну, или не голубой.

На перекрестке его выловил полисмен. Вежливо представился, вежливо помахал перед носом значком и очень вежливо попросил показать содержимое сумки. Обычная проверка, имеют право. Тойве скинул с плеча рюкзак, расстегнул молнию, полисмен сунулся носом внутрь — даже это у него получилось крайне вежливо. Ничего запрещенного — учебники, электронная читалка, древний и глючный коммуникатор. Полисмен расстроился, но вежливо извинился и, вернувшись на пост, заскучал. Не надолго, ведь пока ещё изменения в законе «О рекламе», запрещающем баннерам преследовать стражей порядка, только рассматриваются.

Вот кто сейчас не скучает, так это мать и её Иаким, чтоб их.

* * *

Ситуация была бы почти анекдотичной — обманутый муж, заставший любовников в постели — если бы не ружьё, которое этот обманутый муж держал. Иаким и Хана пытались прикрыться одеялом, выдёргивая его друг у друга, потом до Ханы дошла глупость происходящего, и она без смущения — а кто из них не видел её обнажённой? — села, откинувшись на подушки, недобро разглядывая Маркуса. Иаким же скатился с кровати, заворачиваясь в одеяло до подбородка, и стал суетливо шарить по полу в поисках штанов.

Штаны обнаружились рядом с Маркусом, который направил на Иакима ружьё, и тот не решился их поднять. Он доковылял до кровати, усаживаясь на краешек, подальше от Ханы.

— Трус! — выкрикнула она.

Иаким прикрылся рукой, будто опасался, что она сейчас кинет чем-нибудь.

— У него ружьё, — пробормотал он.

Хана готова была сама его пристрелить.

— Трусливая окуклившаяся гусеница!

Иаким на это ничего не ответил, казалось, будь его воля, завернулся бы в одеяло с головой. Его откровенно жалкий вид мог бы и позабавить Маркуса, если бы эта гусеница не кувыркалась в постели с его женой.

Малогабаритная квартира-студия, где встречались любовники, хранила следы бурно проведённого вечера: на столе остались бокалы с недопитым вином и пустая бутылка, и одна начатая. По немытой посуде размазаны остатки, наверное, романтического ужина. Довершал всё букет нежно-розовых ранункулюсов в кувшине.

— Господа, не желаете сесть за стол? — предложил Маркус. — А то лицезреть вас в кровати просто тошнотворно.

Любовники не проявили никакого желания, и ему пришлось выразительно помахать перед ними оружием.

— Рогоносец с ружьём, — Хана накинула на себя блузку.

— Дорогая, зачем? Ты прекрасно выглядишь.

— Да и пожалуйста, — она, нагая, прошла к столу, наливая себе вина.

— Гусеница, вперёд! — сказал Маркус, отодвигая стул.

Иаким послушно сел на предложенный стул.

* * *

Радован был редкостным придурком, но его имя всегда значилось первым в списках успеваемости. Потому что его отец сидел в сейме, и быть не первым Радовану не полагалось по статусу. Можно конечно вступить в конфронтацию, но такому, как Тойве, это совершенно не выгодно. А выгодно сдавать за Радована экзамены, и самому намерено слегка ошибаться в ответах. Что, оказывается, ещё сложнее, чем просто хорошо учиться. Радован платил хорошие деньги, а Тойве в данный период жизни любил деньги больше, чем своё честолюбие. Честолюбие подпитывалось обещаниями, что когда-нибудь будет реализовано. Когда Тойве заведёт нужные знакомства, накопит достаточную сумму денег, получит хорошую должность в крупной компании, близкой к госструктурам, станет сверхнезаменим, и его позорное происхождение не будет уже никого не волновать.

Над осуществлением этого плана Тойве работал долго и упорно, дипломатично и деликатно, и хоть и считался ботаном, но ботаном вменяемым, уважаемым, незаменимым. Ботаном, которому надо платить деньги. И позволял редкостному придурку лапать девушку, которая ему самому нравится. Потому что с редкостным, но богатым придурком, ботану необходимо поддерживать хорошие, лживо-дружеские отношения. Потому все свои романтические представления о Нате Тойве зарыл глубоко в подсознании, позволяя фантазии овладевать им лишь дома, в полном одиночестве. Эти фантазии что-то переворачивали внутри него, оставляя после себя ощущение яростного стыда. За то, какой в этих фантазиях были Ната и он, и за то, кем Тойве являлся на самом деле.

— Ты сегодня какой-то странный, — сказал Радован. — Более странный, чем обычно. Не отошёл после вчерашнего?

— Наверное.

— Но принёс?

«Какая забота», — подумал Тойве, передавая «работодателю» реферат и переписанные лекции.

— Салют! — к ним подошла Ната, и Радован тут же полез её целовать, далеко не целомудренно, и не слишком она сопротивлялась, хотя пробормотала что-то вроде «здесь же люди!».

Тойве передёргивало, но лицо его, как всегда, осталось бесстрастным. И почему хорошие девушки влюбляются не в тех парней?

— Где ты видела здесь людей?

Это Радован так шутит. За что и получил от Наты оплеуху, лёгкую и невесомую. Лживо-ненастоящую. Это она для порядка его осадила, потому что сыну политика неприлично подобное говорить. Она заботилась о его репутации. Они с Радованом даже одеты были почти одинаково. Вот дерьмо.

— Тойве, это на тебе «ДиЖю»? — спросила она, переводя тему. — Так дорого!

А что? Хочешь много получить, надо сначала себя выгодно продать. Тойве был очень стильным ботаном, в брендовой одежде и хорошей обуви. Он был дорого выглядящим ботаном, чёрт возьми. Потому что все утверждения, что главное — внутреннее содержание, а внешность не важна — это самая большая ложь. По одежде встречают, по одежде провожают. Если к хорошей одежде прилагается ещё и приятная внешность, хорошая фигура, манеры и речь, ну и мозги, — то в их обществе ты будешь на высоте. Или хотя бы на плаву. Внешность — это необходимый ресурс для удачной карьеры, для удачной женитьбы, для удачного бизнеса. И Тойве в этот ресурс очень много вкладывал. Он был сочувствующим метросексуалом, мать их. Он хорошо выглядел, он дорого одевался, у него были отполированы ногти, у него была стильная причёска, и отбеленные ровные зубы, и красивая улыбка. Его женщины, однако, утверждали, что Тойве — сухарь и зануда. Занудный метросексуал, мать их. Да, обаянию и харизме ещё предстоит научиться. Время есть. Пока что он работал на отцовскую гордость — хорошие оценки, никаких алкоголя-сигарет — упаси Боже — наркотиков и разнузданных вечеринок. Отцовская гордость. Твоя жена с каким-то Иакимом сейчас, отец.

* * *

— Что ты здесь делаешь? — спросила Хана.

Её, в отличие от любовника, словно и не волновало ружьё, она села на стол, представляя себя более выгодно, более соблазнительно. Будто ещё чего-то хотела от супруга.

— Что я здесь делаю? Это я должен спрашивать, хотя… — Маркус махнул ружьём на кровать и отвратные ранункулюсы. — Спрашивать тут не о чем. У сына вашего поинтересуйся, что я здесь делаю. И особенно поинтересуйся, откуда он знает.

— У нашего сына, — прошипела Хана. — У нашего!

— У нашего? Нет, родная, у вашего. Если ты, конечно, не спала с кем-то помимо этой гусеницы! Или… ты спала?

Хана запустила в Маркуса бокалом, от которого тот, впрочем, успел увернуться. Женщина яростно, в исступлении высказывала мужу, куда ему следует пойти, и где она его видела. Признаться, несмотря на возраст и то обстоятельство, что лучшие её годы всё же прошли, обнажённой выглядела она очень и очень, так что Маркус, да и Иаким, залюбовались. И потому до Иакима не сразу дошло, и лишь затем он прервал её выкрики своим тихим вопросом: «У нас есть сын?»

Ситуация всё же была крайне анекдотична и в таких случаях, наверное, принято говорить: «повисла неловкая пауза». Глядя на одутловатое, бледное лицо Иакима, рогоносец расхохотался, не опуская, правда, оружия. В результате он неловко нажал на курок, и раздавшийся выстрел стал большой неожиданностью для всех. Пустая бутылка разлетелась вдребезги.

— Ты дебил? — закричала Хана.

— Люблю тебя, родная, — Маркус сел за стол, прислонив к нему ружьё.

Иаким смотрел на него с опаской и всё норовил спрятать голову в кокон из одеяла. Того и гляди, у него отрастут глаза на рожках, и он превратится в улитку. Слизняк.

Какое-то время они сидели молча, представляя собой, наверное, весьма абсурдное зрелище. Маркус силился вновь раздуть в себе пламя ярости, но вид обнажённой женщины этому почему-то не способствовал. Он выразительно и оценивающе её разглядывал.

— Ненавижу, — прошипела она.

— Зачем тогда вышла замуж?

— Ненавижу!

— Тебя застрелить?

— Давай, стреляй!

Иаким откашлялся.

— Эгхм, господа, — сказал он. — Ну что вы, право. Давайте будем вести себя цивилизованно.

— Смотрите-ка, говорящая гусеница! — Маркус ткнул пальцем в его сторону. — Можно сдать его зоологам за приличные деньги!

— Попрошу без оскорблений! Какое право…

— Ты спал с моей женой, недоделок, вот моё право! И вот эта двустволка — тоже моё право!

— Перестаньте угрожать мне… нам… убийством! Вы ничего нам не сделаете. Вы сами уже мертвы!

— Какой умный… Нет, родная, что ты в нём нашла? Налей мне выпить.

Хана налила супругу вина, хотя по виду её можно было подумать, что она испытывает огромное желание плюнуть в бокал. Маркус залпом осушил бокал и даже закашлялся.

— Хорошее вино.

* * *

Успехи в учёбе стоили Тойве не менее дорого, чем забота о внешности. Он не помнил, когда отдыхал, когда ходил в кино, или просто смотрел фильмы дома, или гулял с друзьями по вечерам. Отец был, как это называется, — мелким клерком, и дослужился до должности мелкого начальника какого-то мелкого отдела. Оплачивалась должность соответственно мелко. Отец, как ни старался, не скопил даже малого состояния. Никто и звать его никак. И будучи никем, тянул за собой сына. Тойве не помнил, требовал ли отец от него когда-либо хорошей учёбы, ругал ли за плохие оценки, за разнузданное поведение, за позднее возвращение домой. Нет, нет и нет. Он только гордился, чтоб его, но ничего, ни-че-го не требовал. В жёсткие рамки своей жизни Тойве загнал себя сам, стремясь что-то изменить, подняться чуть выше той скромной отцовской квартиры, и той студии, принадлежавшей раньше матери, и где теперь жил он сам, и где его мать с вроде-Иакимом откровенно предавались разврату. Он никогда бы не признался вслух, но это давило. Давило и топило. Отцовская гордость, одинокая студия, вроде-Иаким, чиновничье вороньё, что-то постоянно от него требовавшее, что-то проверяющее. Анализ ДНК, этот чёртов анализ ДНК, который портил ему существование, чёртов вроде-Иаким, откуда он вообще взялся?

Помнится, отец водил Тойве к психологу, дескать «мальчик очень замкнут, плохо сходится со сверстниками, чересчур зациклен на учёбе, крайне болезненно воспринимает неудачи». И психолог о чём-то спрашивала, заставляла писать какие-то тесты и смотреть на идиотские картинки. «Понимаете, — это психолог, она так и говорила с придыханием. — Понимаете, у мальчика имеет место подсознательное желание оправдать своё существование». И не нужно на него давить, и отец не давил, не заставлял учиться, не заставлял трудиться, не заставлял быть сильным и бороться за лучшее будущее для себя. Ничего, Тойве сам себе хозяин и господин, он оправдывал своё существование и будет оправдывать. К чёрту психолога с придыханием.

Я лучше сам уйду,

Чем выгонят меня,

Я дожидаться этого не буду —

Я тень свою возьму,

И в руки взяв себя,

Уйду, и всё, что было, позабуду.

С этих строк Тойве пытался было вести дневник, но бросил. Нечего плакаться на бумагу. Этот вроде-Иаким матери плакался в тошнотно-романтических письмах. Она их прятала в постельном белье в мешочках для саше, потому что отец туда не лазит. Зачем мужчине лазить в мешочки для саше?

После окончания занятий Тойве зашёл в кафе, но не потому, что так уж хотел, а чтобы не бегать от рекламы, буйствовавшей на улицах. Заказал настоящую говядину. Хотя кто ее знает, насколько она настоящая и насколько говядина. Но в подобных заведениях всегда приятно думать, что ты платишь деньги не за тем, чтобы тебя обманули и накормили искусственной соей.

Когда рекламу отключили, он наконец вышел на воздух и столкнулся с Натой и Радованом. Они, конечно, его не видели, и Тойве, словно мазохист, проследовал за ними до парка. Редкостный придурок держал руку на её талии, норовил опустить ниже, и Ната в такие моменты одаривала его лживыми оплеухами. Если бы не правила приличия, Ната была бы не против, опусти он руку ниже. К чёрту.

Тойве сплюнул, и бросился назад, пока его не оштрафовали за плевки в общественных местах, мимо вежливого полисмена, замученного, и потому особо злого, мимо всё тех же левых-правых-зелёных-голубых, которые не намеревались расходиться с площади, мимо танкистов, хмурящихся на камеры. Внутри боевых машин они ковырялись в носу и пили сидр, потому что кто будет атаковать танки, и их работа — это изо дня в день торчать на площади в обществе политически агрессивных граждан. Это в хорошие дни. И в обществе агрессивных голубых граждан. Это в дни плохие.

И это любовь? То, что он не набьёт морду Радовану? То, что Ната изображает, будто ей нравится, когда её лапают на виду у всех? То, что Радован платит ей за это? Потому что интересы у Радована специфические, а ему, как сыну политика, нужна девушка приличная. Это любовь? Или то, что его мать рожает от другого, хотя отец столько лет горбатился и выбивал разрешение на ребёнка?

Нет любви. А Тойве оправдывал своё существование и будет продолжать оправдывать.

* * *

Иаким осмелел и даже расправил плечи, вытягивая шею, нет — форменная улитка.

— Попрошу вас оставить нас в покое!

— Не оставлю. Родная, милая моя проститутка, налей мне ещё.

Хана поджала губы и скрестила руки на груди.

— Ах ты скотина…

— А разве ж ты не проститутка? Хочешь, буду звать тебя куртизанкой. Ну, или гейшей. Так больше нравится? Саке мне налей, луноликая гейша… Слизень бамбук поедает в саду. Душа самурая страдает, — продекламировал Маркус.

— У тебя нет ни души, ни сердца, ничего, что могло бы страдать, — выдавила женщина. — Иаким, выставь его, в конце концов!

— Ну… это… — пробормотал любовник. — Перестаньте оскорблять Хану!

Хане оставалось лишь прошипеть: «Гениально!». Она встала и прошла к раковине мыть посуду, только чтоб не встречаться глазами с этими двумя мужчинами, одного из которых видеть больше никогда не хотела, а другого ещё чуть-чуть и тоже не захочет.

— Если наденешь передник, то сбудется моя эротическая фантазия! — сказал Маркус. — Повяжи бантик над филеем.

Хана разбила тарелку о пол.

— Какого чёрта ты явился? Только чтоб мне это всё высказывать?!

— Я ждал двадцать лет! Не нужно лишать меня этого удовольствия!

— Ты двадцать лет ждал, чтоб помереть? Как трогательно.

Иаким снова откашлялся.

— Может, чаю? — предложил он. — Я, право, не люблю конфликтов, мы же цивилизованные люди. И про сына я не совсем понял…

Хана оставила своё занятие, разглядывая Иакима, будто он действительно был гусеницей.

— Поражаюсь тебе. Он тебя убил, а ты с ним хочешь цивилизовано говорить.

— Я его не убивал, дура!

— Нет, нет, он меня не убивал! — запротестовал любовник. — Это… Ну так получилось… Может, всё-таки чаю? Я, когда нервничаю, знаете, у меня анемия и астма была, и я когда нервничаю, у меня всё внутри так крутит, так крутит. Вот горячее питьё очень помогает. Чтоб не крутило.

— Слушай, какой забавный, — умилился Маркус. — Мне он начинает нравиться. Могли бы жить дружной шведско-финской семьёй. Налей, гейша, питья самураю. Зелёный чай — бальзам для кишок. Понос и запор у слизня проходит.

Хана сжала кулаки, но стала готовить чай. Признаться, она начала замерзать, а этим дебилам, похоже, нравилось над ней издеваться. Обоим.

— Я могу одеться?

Маркус и Иаким внимательно её оглядели, что и говорить, обнажённая, в коротком переднике с оборками она была обворожительна, и это несмотря на возраст.

— Позволим ей одеться? — Иаким промолчал, и Маркус, добавил: — Нет, не позволим. Нас всё устраивает.

— Вы дебилы, а если Тойве вернётся?

— А что Тойве? Твой не по годам развитой сын хранит на компьютере чудное и очень извращённое видео. Его мать и слизняк.

Хана побледнела и схватилась за голову.

— Я когда увидел, что он это смотрит, — продолжил Маркус, — тут же получил инфаркт, не помню, правда, что больше послужило причиной — то, что моя жена кувыркается с моим подчинённым, или же что твоё половозрелое дитя поглядывая на экран, слушает классику в плеере и продолжает готовиться к английскому. По-моему, моими последними мыслями было: «Со мной она такого себе не позволяла, жаль. Мальчик вырос. Ни хрена себе, мальчик-то вырос. Какой молодец — учится, не отвлекается». И вот тут оно и случилось.

— Что?

— Ну что… остановка сердца.

— Поздравляю! — захлопала Хана.

Иаким снова закашлялся.

— Эмм… ну что я могу сказать… эммм, добро пожаловать, — пробормотал он. — Но, можно всё-таки чаю, у меня и правда крутит…

* * *

Вчера были похороны, и куча незнакомых людей соболезновали Тойве, и пожимали руки, и шептались за спиной — «бедный мальчик», и «бедный старина Маркус» — и ему хотелось набить им морды. Потому что эти соболезнования были такими же лживыми, как и его приятельские отношения с Радованом. Потому что в этом мире все сами по себе. И после похорон он вернулся домой, где никогда не заправлял постель, отчего казалось, что мать и этот Иаким, который вроде как его отец, провели здесь ночь. Тело того мужчины, что вырастил и воспитал, но оказался не отцом, подавлял его и при этом ничего не требовал взамен, вчера было сожжено. Предварительно скопировали образ и поместили в терминал памяти. Тот, общегосударственный. Копию образа выдали на карте памяти. «Карту памяти приносите свою, на всех не хватает», сказали ему.

Хранить её было негде, потому что единственный домашний терминал уже был занят чтоб-его-вроде-Иакимом, копию которого мать выпросила у родни своего любовника. Её он подселил туда же, и теперь, в совместной конференции, они иногда развлекались и бранились. Отвратное зрелище, надо сказать. Его родной отец похож на слизня. Вчера Тойве подключил отцовскую карту памяти к домашнему терминалу, надеясь, что машины всё же разум не имеют, и совместные конференции сами не организовывают.

Поэтому вчера он смотрел две разные конференции на одном терминале, и впервые пил за упокой души всех троих, пил очень дорогое вино, но оно казалось ему горьким. Хорошим вином дело не ограничилось. Поминки — это продолжение банкета.

Вернувшись, Тойве убрал со стола и сел перед экраном домашнего терминала памяти. Ну и дела. Искусственный разум скоро захватит мир. Он подключился к конференции, чего раньше никогда не делал.

Хана завопила, стараясь прикрыться.

— Ааа, сыночек, не смотри!

— А ты не поворачивайся к нему филеем, он ничего не увидит. И вообще, что он там не видел, — пробурчал Маркус. — Это каким надо быть извращенцем — смотреть хоум-видео с собственной матерью!

Тойве лишь развёл руками.

— Это каким надо быть извращенцем, чтобы такое видео снимать. Я его не снимал.

Иаким опять закашлялся.

— Вы больной? — спросил Тойве.

— Я? Ну есть немного…

— Как можно болеть после смерти?

— Ну… что ж сразу так… — Иаким пил чай, оттопырив мизинец. — Не забывайте, что мы всего лишь образы, копии сознаний, копии памяти, и ничего более. Если душа, или что там даёт нам жизнь, и существует, то она уже того… фьююю… где-то не здесь. Нам остаётся лишь банальная карта памяти и немного виртуальных радостей.

Маркус хохотнул, хлопая себя по коленям.

— Радостей у вас хоть отбавляй, — сказал он. — Какого хрена ты кувыркалась с ним, дура? Он тебя бросил!

— Вы её бросили? — удивился Тойве.

— Позвольте, я не бросал! Я… кхе… кхе…

— Этот придурок бросился с балкона, когда в дверь позвонили. Он думал, что это ты.

— Я вообще здесь не бывал! — воскликнул Маркус.

— Здесь же пятый этаж, — добавил Тойве.

— Он дебил потому что, — женщина налила себе чаю и даже соорудила бутерброд с маслом. — Дебил и трус. Вместо того чтобы меня отбить, он прыгнул с пятого этажа.

— Хана, я бы попросил! — возмутился Иаким. — Да, я поступил опрометчиво, кхе, кхе…

— Ты поступил, как трус и дебил.

— Опрометчиво… немного…

Маркус разглядывал ружьё и Хану, размышляя, почему раньше так прохладно относился к оружию, хотя оно, может быть, не мене привлекательно, чем женщина.

— Понятно, почему он такой пришибленный, — сказал он.

— Я бы всё же попросил… Прекратите меня оскорблять в конце концов!

Тойве отводил взгляд от матери, хотя при первом просмотре того злополучного видео, он увидел всё, что только можно. Но теперь, сидя напротив, пусть она лишь образ той женщины, что подарила ему жизнь, Тойве чувствовал себя неуютно. Этот Иаким действительно был слизняком, мать проституткой, а отец рогоносцем, воспитавшим чужого ребёнка.

Они, эти трое, кричали друг на друга, ругались и превращали сам факт его появления на свет в нечто пошлое и абсурдное. Они так не соответствовали его «ДиЖю», и его стильной укладке и отполированным ногтям, и строгому виду, и грандиозным планам на будущее, и Тойве понял, что стыдится их.

— Какого ты с ним сейчас кувыркалась? — допытывался Маркус. — Не ты ли меня уверяла, что он редкостный дебил, испортивший жизнь, и ты с ним никогда и ни за что?

— Мне было скучно!

— Ах, проститутка заскучала?

— Позвольте, кхе, как скучно?! Я бы попросил.

— Это он виноват! — выкрикнула Хана, указывая на Тойве.

— Причём здесь я, мама? — спросил юноша.

— О, перестань, я не твоя мать! Я лишь простая копия её сознания, того, которое имело место быть в этой глупой голове в момент её смерти! В тот момент я была зла на этого идиота, но любила его! Теперь, двадцать лет спустя, меня вновь с ним сводят, но то, что он расшиб голову об асфальт и с сознанием у него не всё в порядке, никого не волнуют! И я, как последняя шлюха…

— О, да…

— Заткнись, Маркус! И я, как… как проститутка, я ненавижу этого труса, потому что он дебил, и хочу его, потому что… потому что… Ещё и ты врываешься с ружьём!

— А я виноват?! Это было моё желание. Прибить вас обоих. Ну там много всяких желаний было. Я знал, что ты спишь с ним, но знать одно, а видеть, согласись, другое…

— Я согласен, кхе, кхе…

— Молчи, Иаким! — воскликнула Хана. — Слушайте, я не отвечаю за её поступки, ни за её измены, ни за её идиотскую влюблённость, ни за добровольный обмен жизнями…

— Дура! — Маркус ударил по столу. — Язык без костей, как был, так и остался.

Все замолчали, и только гусеница-Иаким переспросил: «Добровольный обмен, ты что, поменялась с ним местами?», за что получил увесистую оплеуху от женщины.

Тойве не мог понять, что происходит. Добровольный обмен…. Добровольный обмен… Театр абсурда внезапно превратился в трагедию.

Тойве глубоко вздохнул и выдохнул, потом ещё, приводя мысли в порядок.

— Добровольный обмен отменили, когда я ещё не родился.

Все молчали.

— Мама? Папа?

Хана откашлялась.

— Хочу вина, — сказала она и полезла в кухонный шкаф, не заботясь о том, что Тойве увидит «её филей».

— Не уходите от ответа.

— Всё верно, — сказал Маркус. — Когда ты ещё не родился. Но в тот момент, когда слизень тебя сделал, закон ещё действовал. На самом деле по-дурацки всё получилось, потому что мы едва ли не последние, кто под него подпал, остальные оказались умнее. Но, видимо, идиотизм заразителен.

— Я бы попросил.

— Что вы сделали? — спросил Тойве. — Что вы сделали? Вы с ума сошли? А ты? — обратился он к отцу. — Ты пошёл на это? Ты же так старался выбить разрешение на ребёнка? Ты мне постоянно об этом твердил? «Тойве, Тойве, тебя было так трудно получить», — передразнил он отца. — «Я так долго выбивал разрешение на ребенка. Года два собирал документы. И мне наконец выдали разрешение. Я был так счастлив!» И всё закончилось банальной изменой! Почему ты не потащил её на аборт?

Хана всплеснула руками:

— Вы только посмотрите на него! Ему жизнь подарили, а он недоволен!

Маркус скривился.

— А что я? Что я мог сделать? Я хотел ребенка от жены, она хотела стать женой ему и родить ему, а этот слизень хотел только секса.

Иаким вскочил, гневно размахивая руками, будто хотел броситься на Маркуса.

— Ну почему вы меня оскорбляете?! Я ничего такого не хотел! То есть хотел, но не этого! То есть! Тьфу! Я просто не успел. Да, да, я — дебил, я с испугу выпрыгнул с пятого этажа, я гусеница, но прекратите уже оскорблять меня и Хану. Я бы на ней женился! Если бы не умер…

— Она бы не вышла за тебя замуж, — ухмыльнулся Маркус. — Потому что ты бы не смог достать разрешение на ребёнка. Она хотела выйти за тебя замуж, но не вышла бы.

— Это правда?

Хана промолчала.

«Какой дурдом», — подумал Тойве, отключаясь от конференции. Он ещё не отошёл от вчерашнего и разборки родителей его состояние не улучшили. Он расхаживал по комнате, размышляя, как всё же хорошо, что он понимает всю ситуацию, как хорошо, что он надеется подняться выше, выйти на новый уровень, как хорошо, что он выше этих сумасшедших, низменных людей, которые обманывали друг друга, изменяли друг другу и умерли в общем-то глупой, нелепейшей смертью. Один идиот выпрыгнул из окна. Одна глупая женщина, попадавшая под закон о добровольном обмене, вместо того, чтобы избавиться от неразрешённой беременности, зачем-то обменяла своё право жить в государстве, на право жить ему, Тойве. И ещё один глупый мужчина, уверенный в том, что любит её, зачем-то ей это позволил и воспитывал чужого ребёнка. Какая в сущности глупость. Вот он бы так не смог… Никогда… Ни за что.

И Тойве плакал навзрыд, как не плакал никогда в жизни, корчась на полу, скребя отполированными ногтями дешёвый жёсткий ковролин, и проклиная всё и вся: дурацкое перенаселение, дурацкие танки, подавившие столько народу, что отменили дурацкий закон, дурацкие терминалы памяти, и свои дурацкие попытки что-то из себя представлять.

* * *

— Я надеюсь, он всё же нас по разным терминалам будет хранить, — проворчал Маркус. — Потому что видеть вас у меня нет никакого желания.

— Аналогично, — сказала Хана.

— Я, кхе, согласен. А пока может ещё чаю?

Галин Иван © 2012

Content

Иван Галин
(Валерий Цуркан, Анна Правдик)
Я, мой отец, моя мать и Иаким