Заяицкий Сергей Сергеевич

Внук золотого короля

С. С. Заяицкий

Внук золотого короля

Повесть

I. Клейменый

— Клейменый идет! Клейменый идет!

— Клейменый, Клейменый! Ззз!..

Так кричали мальчишки, купавшиеся в Москве-реке под набережной Храма Спасителя.

Был жаркий июльский день, и весь песчаный берег кишел голыми телами, из которых одни были белые, другие — почти черные, третьи — наполовину черные, наполовину белые: должно быть, владельцы их имели обыкновение ходить без рубашек, а штаны снимали лишь на время купания.

— Клейменый идет!

Эти крики относились к белокурому мальчику лет пятнадцати, который, посвистывая, спускался по широкой каменной лестнице, засунув руки в карманы и с удовольствием поглядывая на реку. Очевидно, он думал о том, как приятно будет нырять и плавать в этой синей воде, а потом валяться на песке и сушиться под горячими лучами летнего солнца. По Каменному мосту ползли трамваи, громыхали телеги, гудели тяжелые автобусы. Ярко зеленел поросший травою противоположный берег.

— Клейменый!

Среди кричавших особенно выделялся коренастый мальчишка с неприятным и злым выражением лица. В то время, как другие кричали весело и даже с некоторым восхищением, он выкрикивал это слово «клейменый» с какою-то злобою и насмешкою.

Клейменый между тем спустился с лестницы и, не обращая ни на кого ни малейшего внимания, принялся стаскивать с себя рубаху.

— Холодная вода-то, ребята? — спросил он.

— Мы для тебя специально ее нагрели.

Все захохотали.

Тот тоже рассмеялся и скинул штаны. Тело его было покрыто ровным коричневым загаром, а на груди у ключицы лиловело странное родимое пятно в виде совершенно точно обрисованного треугольника. Оно действительно напоминало какую-то метку или клеймо.

— Это, чтоб он, ребята, не пропал.

— Отметка, значит, на какой фабрике сработан.

Клейменый между тем, разбежавшись, два раза перекувырнулся и встал на руки, болтая в воздухе ногами.

— Во ловко!

— Ай да Клейменый!

— Молодчина!

— А тебе, Васька, так не сделать.

Эти слова относились к мальчику с злым выражением лица.

Васька только фыркнул презрительно.

— Очень мне нужно.

— А ведь он тебя сильнее!

— Он-то?.. Да я его!..

— Ну что?

— На левую возьму.

— Взял один такой!

Клейменый между тем шлепнулся в воду, взметнув кверху сноп светлых брызг. Он поплыл саженками и скоро был на самой середине реки.

Река отсюда казалась широкой, словно море. Он перевернулся на спину и любовался облаками, бегущими по синему небу. Нырнул в прозрачную глубь и, вынырнув, с наслаждением отплевывался. Потом поплыл обратно. Скоро ноги его нащупали мягкий песок дна. Он шел, бухая ногами по воде, как вдруг — бац! Что-то пребольно ударило его в самое клеймо, так что он даже вскрикнул. На берегу послышался хохот.

— Ай да Васька!

— Ловко нацелился!

Васька, самодовольно усмехаясь, натягивал рогатку и готовился повторить выстрел.

Но Клейменый одним прыжком очутился подле него, вырвал и сломал рогатку.

— Я тебе дам пулять.

— Что? Ах ты!..

И Клейменый полетел на песок, сбитый с ног здоровым Васькиным кулаком.

Упав, он тотчас же вскочил, но так как был мокрый, то один бок у него стал серо-желтый от приставшего к нему песка. Он, впрочем, не обратил на это внимания и закатил Ваське здоровый улар в плечо, после чего оба они покатились по песку, тузя друг друга.

— Будет вам, ребята!

— Васька, брось!

— Пускай дерутся!

Все с интересом следили за борьбой, хотя исход ее казался неизбежен, ибо у Васьки спина была по крайней мере вдвое шире спины Клейменого. Но Клейменый был необыкновенно ловок, и все ахнули от удивления и восторга, когда он, извернувшись, словно змея, вдруг подмял под себя Ваську и, придавив его лопатками к песку, крикнул:

— Сдаешься?

— Сдаюсь! Пусти, чорт!

Клейменый встал, не обращая внимания на восторженный ропот зрителей, и стал обчищать на себе песок.

Васька, тяжело дыша и дрожа от ярости, сидел на земле.

— Вот так силач!

— Ловко он тебя!

— А хвастал: на левую возьму! Эх, ты!

Васька исподлобья глядел кругом, потом начал одеваться.

— Ты куда же?

— А ну вас всех к дьяволу!

Клейменый, посвистывая, выпячивал грудь и похлопывал по ней руками.

Васька вдруг почувствовал желание отомстить хоть как-нибудь. Одевшись, он схватил башмаки, штаны и рубаху Клейменого и побежал вверх по лестнице.

Тот между тем залез было в воду. Услыхав крики мальчиков, он оглянулся, сообразил, в чем дело, и бросился преследовать Ваську.

Васька уже бежал по набережной, а Клейменый, голый, бежал за ним, обжигая пятки о раскаленный асфальтовый тротуар. Прохожие хохотали, ибо понимали, что это не воровство, а просто глупая шутка.

Бегал Клейменый куда быстрее Васьки, и Васька, зная это, вдруг бросил похищенную одежду и побежал тише, со смехом оглядываясь назад.

А Клейменый, смущенно озираясь по сторонам, надевал штаны и башмаки, поглядывая, чтобы кто не стащил рубаху.

Он был очень взволнован и разгорячен бегством, а потому не заметил одного странного обстоятельства.

Неподалеку от него остановился большой блестящий, как зеркало, автомобиль с каким-то пестрым флажком впереди.

Два человека с необыкновенным вниманием смотрели на него из этого автомобиля. Люди эти были очень хорошо одеты, в серых костюмах и таких же шляпах, в руках у них были тросточки с золотыми набалдашниками. Один был в огромных круглых очках и с бородкой, другой был гладко выбрит, и во рту у него торчала прямая трубка.

Оба они пристально смотрели на Клейменого, потом удивленно переглянулись между собой.

Между тем Клейменый надел башмаки и штаны и собирался надевать рубашку. Впрочем, с этим он не торопился, ибо уж очень хорошо грело июльское солнышко.

Бритый человек вылез из автомобиля и пошел к нему.

Клейменый с удивлением вдруг увидал перед собой высокого и так прекрасно одетого человека. Башмаки у него были малиновые, остроносые, с какими-то особыми необыкновенными шнуровками.

Клейменый хотел поскорее надеть рубашку, но тот остановил его и внимательно оглядел.

— Мальчик, как тебя зофут? — спросил он с иностранным акцентом.

— Меня? Я Володька... Владимир Лазарев.

— Ти кто?

— Я? Да никто... так... в школе учусь.

— У тебя есть папа, мама?

— Мама есть, а папа помер. Есть отчим...

— От... отцим. Гм... Тебе сколько лет?

— Пятнадцать...

— Ти?..

Бритый человек хотел что-то сказать, но задумался.

— Ти... хочешь быть...

Он опять задумался. Потом вдруг спросил:

— А кто твой от... отчий?

— Отчим? Да он в общем сортировщик... Материи сортирует.

— Ты бедный?

Клейменый недоуменно повел носом.

— Теперь какие же богачи! Вот, с голоду не умер.

— Я хочит знать, где ти живешь.

— Да вон там... В Лесном... пятый номер дом.

Незнакомец вынул из кармана чудесную зеленую записную книжку и каким-то необыкновенным карандашиком записал адрес.

— А вам все это на что? — с некоторым смущением решился спросить Володя.

— Ти не пойся. Я тебе не шелаю зло. О, нет! Я добрый.

Он как-то не очень искренно улыбнулся и потрепал Володю по плечу. Рука у него была худая и длинная, но твердая как железо.

Затем он повернулся и пошел к автомобилю.

Володя видел, как, сев в него, он что-то горячо стал говорить своему спутнику.

Машина тронулась. Бритый человек помахал Володе рукою в знак прощания.

Володя постарался как можно любезнее кивнуть головою.

Блестящий вид автомобиля и его седоков поразил его.

— Ну и ну! — пробормотал он. — Заграничные граждане.

Васька, исподлобья наблюдавший издалека всю эту сцену, видимо, томился любопытством.

— Володька, — крикнул он, с осторожностью подходя, — давай мириться! Это кто ж такой был?

Володя почувствовал, что момент его полного торжества наступил.

Он засунул руки в карманы, подергал носом и сказал с самым равнодушным видом.

— Так это... человек один знакомый.

И, доконав этим ответом Ваську, отправился домой, раздумывая об удивительной встрече, а в особенности о поразившей его записной книжке.

«Вот бы мне такую!» — думал он.

II. Домашний очаг

Идя домой, Володя невольно все больше и больше замедлял шаги.

Дома его не ждало ничего хорошего, и ему всегда хотелось по возможности оттянуть момент своего возвращения. Отчим ненавидел Володю, а мать была добрая, но такая бесхарактерная женщина, что никак не могла заступиться за сына. Да она и боялась своего мужа, который не только ругал ее с утра до вечера, но даже иногда пускал в ход кулаки. Володя не раз думал о том, как бы удрать из дому, а главное — куда удрать. Но вопрос этот был неразрешим.

Приключение с иностранцами улетучивалось из памяти, чем ближе Володя подходил к дому. Когда он дошел наконец до двери и позвонил три раза, он уже не мог ни о чем думать, кроме как о предстоящем свидании с отчимом. Тот, наверное, напустится на него за то, что Володя опоздал к обеду. Сам отчим хотя и не отличался аккуратностью, но от других требовал ее с необыкновенным ожесточением.

Отпер один из жильцов (они жили в густо заселенной квартире большого кирпичного дома); его отчим и мать сидели за столом и обедали.

— Ну, вот и твой дармоед пришел, — сказал отчим, злобно поглядев на Володю. — Нахулиганился вдоволь, теперь пожрать надо. Житье!

Он был человек лет тридцати пяти, с глупым лицом, напоминающим слегка злую собачью морду. Звали его Петр Иванович Улиткин.

Володина мать, робкая и смирная женщина, с некоторой тоской поглядела на Володю и покачала головой.

— Все опаздываешь.

— А что ж ему не опаздывать! Знает, что все равно ему жрать дадут. Дармоед и есть дармоед.

— Вы не волнуйтесь, — сказал Володя, — я есть не буду.

— Как так не будешь?

— А вот очень даже просто.

— Это что ж, ты мне, что ли, в пику?.. Вот, мол, подыхаю с голоду... Так, что ли?

— Не так, а вот не буду есть. Не хочу.

— А я тебе говорю: ешь!

— Не желаю!

— Ешь, сукин сын!

Володя ничего не ответил, а взяв с подоконника потрепанную книжку, принялся читать.

— А, ты так!

Петр Иванович вскочил, вырвал у него из рук книжку и швырнул ее в окно.

Володя побледнел и сжал кулаки, но мать, словно догадавшись о его намерениях, встала между ними.

— Что ты, Петя? — сказала она мужу. — Тебе вредно волноваться.

— Да уж загонит меня в гроб твое отродье. Ну... ешь.

Володя сделал движение к двери.

— Куда?

— Книжку-то надо поднять.

Мать махнула рукой.

— Я схожу. Ты уж садись.

Она вышла.

Володя, нахмурившись, сел за стол и взял ложку. Но есть ему было противно, хотя и хотелось после купания.

— Его, верзилу, кормят, одевают, обувают, — сказал Петр Иванович, — а он еще сцены закатывает... Приводит в раздражение. Да ведь мне стоит слово сказать, и духу твоего здесь не будет... Я и тебе и матери твоей благодетель. Дармоед... Ученый какой. Школу кончать...

Он выпил большую рюмку водки.

— Ну, а она где шатается? Тоже одна порода! Марья!

Володина мать принесла книгу и положила ее на стол.

— Тебе кто велел книгу приносить?

Та робко уставилась на мужа.

— Мальчишки бы, пожалуй, утащили... она ведь рубль стоит.

— А... рубль стоит?...

Он взял и снова швырнул в окно книжку.

— А кто позволил за нее рубль платить? Кто позволил? Твои деньги?

— Мои... это из тех, что я за белье получила... Помнишь, шила...

— Все равно... кто здесь хозяин, я или ты?

— Да что ты, Петя?

— Молчать! Говори, кто хозяин!..

— Ну, ты...

— Да, я! Так ты это и знай и помни... Дура этакая!

Володя вскочил.

— Вы не смейте так ругаться!

— Что-о?

— Володечка, — закричала мать, — милый, что ты!..

— Да, не смейте так руга...

Он не договорил, ибо Петр Иванович нанес ему здоровый удар кулаком прямо по челюсти.

Очевидно, это был день крупных сражений.

Володя ответил ударом наотмашь и от этого удара Петр Иванович вдруг скрючился, схватился за живот и заорал:

— Убил! Убил!

Марья кинулась к нему.

— Петенька! Голубчик!

И, обернувшись к Володе, сказала с упреком:

— Ах, что наделал, душегубец!

Но у Володи еще сильно горела челюсть, и ему было не до жалости.

Он сердито посмотрел на мать, махнул рукой и вышел.

— И чтоб духу твоего!.. Чтоб духу не было!.. — орал Петр Иванович.

Володя пошел на грязный, раскаленный двор, где ребята играли в чижика и, не зная, что делать, направился к воротам.

«Ни за что не вернусь», — думал он. И тут же с болью в сердце подумал, что ему деться некуда.

Он даже плюнул, до такой степени противно ему было это сознание.

Какой-то карапуз, пробегая мимо него, прошепелявил:

— Клейменый!

Он легонько дал ему по затылку и мрачно вышел на улицу.

И первое, что он увидел, был тот самый роскошный автомобиль.

Из него вылезал бритый незнакомец.

— А, ты вот где? — сказал он. — Я приехал знать... Твой мама и папа тебя пустят... ко мне?.. Я хочу коварить с твой мама и папа?

— Пустят, — сказал Володя, усмехаясь. — Они вот меня из дому выгнали.

И сказав это, он тут же пожалел, что сказал. Зачем было этому незнакомцу знать его семейные дела. Но слово не воробей.

— Выкнали? — переспросил незнакомец с интересом. — О, какой дело! Хочешь ехать со мной?

Вокруг автомобиля собралась толпа ребятишек, живших в доме.

Володя преисполнился гордостью.

— Хочу! — сказал он. — Если можно!

— Можно. Садись!

И Володя покраснел даже от удовольствия, услыхав, как ахнули все ребята, когда за ним захлопнулась тяжелая дверца.

Автомобиль взвыл и плавно покатился, все ускоряя ход.

Володина мать появилась в воротах.

— Ребята, Володю не видали?

— А он вон... на автомобиле уехал.

— Ну, чего врете!

— Ей-богу!

III. Любители наследств

Если вы посмотрите на карту Северной Америки, то немного южнее сороковой параллели, на западном берегу найдете большой город под названием Сан-Франциско. Сан-Франциско — главный город Калифорнии. Американцы сокращенно называют его Фриско.

Этот город очень велик, это самый большой порт на западном берегу Северной Америки, и в нем очень много и чрезвычайно богатых и чрезвычайно бедных людей. Летом в Сан-Франциско становится жарко, и тогда богатые люди переезжают в свои загородные дома, роскошные дачи с громадными садами и парками.

В один августовский вечер на большом шоссе, идущем из Фриско мимо всех этих роскошных загородных строений, заметно было необыкновенное оживление.

Толпы народа шли из города по этому шоссе, уступая поминутно дорогу велосипедам, мотоциклетам и автомобилям, которые давали о себе знать нетерпеливыми звонками и гудками. Повидимому, все эти люди шли в одно и то же место и по одному и тому же делу, ибо никто не спрашивал другого, куда он идет. Только когда навстречу попадался велосипедист, все окликали его и одновременно спрашивали:

— Еще жив?

На это получали ответ:

— Жив!

Иногда, впрочем, торопившийся велосипедист вместо ответа предпочитал просто отмахнуться.

Время от времени в толпу сзади врезался особенно нетерпеливый автомобиль, который раздраженным ревом расчищал себе дорогу, ослепляя людей гигантскими прожекторами.

— Доктора едут! Доктора! — говорили в толпе.

— Гляди! Гляди! Это вон знаменитый профессор из Нью-Йорка.

— Который? Который?

Толпа, подобно реке, текла по шоссе и как бы вливалась в озеро — в огромную толпу, собравшуюся у торжественных ворот загородного дворца миллиардера Джона Эдуарда Рингана — золотого короля, самого богатого человека в Калифорнии.

Здесь был целый стан. У дороги валялись мотоциклетки и велосипеды, владельцы которых похаживали тут же или сидели в траве, покуривая трубочки. Мужчины и женщины самого разнообразного вида, лавочники, конторщики, рабочие, нищие — все толпились у огромных чугунных ворот с золотыми львами и все смотрели на ярко освещенные окна дворца и в особенности на два окна менее яркие, озаренные каким-то таинственным красноватым светом. В ярко освещенных окнах мелькали тени, так что со стороны можно было подумать, что в доме Рингана происходит какое-нибудь торжество.

Но по настроению толпы и по тревожным лицам людей, входивших и выходивших из ворот, сразу можно было угадать, что происходит что-то, правда, очень важное, но далеко не веселое.

Сторож, стоявший у ворот, имел весьма таинственный вид и пренебрежительно отвечал на беспрестанно задаваемые ему вопросы:

— Не орите, вы!.. Не то велю вас всех отсюда гнать в шею.

— Фу какой важный!

— А вот дождетесь!

— Но неужели он не переменил своего решения?

— Ведь это же небывалый случай!

— Это первый случай в истории Америки!

— По-моему, это шутка!

— Какая же шутка, когда всюду объявлено.

— Пять миллиардов.

— И вдруг я...

— Ого! Не по чину захотел!

— Каково родным-то!

И все поглядывали друг на друга, словно стараясь угадать, кто тот счастливец, кому достанется по жребию огромное наследство Рингана.

— Говорят, он непременно хочет сам вынуть жребий, чтоб перед смертью повидать своего наследника.

— А зачем же представители от населения?

— Ну, чтоб все было правильно.

— Уж очень много народу в Фриско. А ведь выиграть только один может.

— Его счастье будет.

— Эх, кабы мне!

И все снова с надеждою глядели на два таинственных окна, за которыми, как все знали, лежит умирающий миллиардер.

— Уж все билетики, говорят, заготовлены и в урны сложены. Три урны. Из каждой урны по билетику, а потом из трех один.

— Он бы хоть на троих разделил!

— Не хочет!

— Ну, а сын его?

— Что ж сын. Из себя, небось, выходит. На него тоже билетик положен.

— Сердит он на сына.

— За что?

В это время вдали на шоссе послышался шум и бешеный рев автомобильной сирены.

Люди с ругательствами разбегались перед мчавшимся автомобилем, который, видимо, вовсе не заботился о безопасности пешеходов.

Машина с воем и ревом устремилась к воротам дворца.

Какой-то человек, высунувшись из окна автомобиля, крикнул что-то сторожу, и тот вдруг кинулся отворять ворота.

— Сын Рингана! Томас Ринган! — пронеслось в толпе.

Автомобиль въехал в ворота и, шурша по гравию, понесся к подъезду.

— То-то рожа у него больно кислая.

— Еще бы! Пять миллиардов!

— Да! На дороге не валяются!

IV. Золотой король

Покуда у ворот дворца собравшиеся люди толковали о наследстве, покуда корреспонденты газет нервно расхаживали около своих велосипедов и мотоциклеток, готовые каждую секунду помчаться в редакцию с каким-нибудь «последним известием», вот что происходило в одной из гостиных роскошного дворца странного миллиардера.

На голубом атласном диване сидела очень красивая молодая женщина, одетая в черное шелковое платье, и нервно играла нитью жемчуга, два раза обвивавшею ее шею. Перед женщиной стоял высокий, прямой, как палка, седой джентльмен в черном сюртуке и курил сигару, заботясь о том, чтобы пепел с нее не упал на ковер раньше времени. Американцы любят курить сигары так, чтобы пепел не падал возможно дольше, а иногда устраивают даже состязания, кто сумеет удержать пепел дольше всех.

— Вы поймите, мистер Томсон, — говорила дама, — ведь это же чудовищное, неслыханное самодурство. Лишить наследства своего сына и назначить наследником по жребию одного из граждан города Сан-Франциско... Это... это... возмутительно! Я не нахожу слов... Это варварство какое-то... Томас — его сын — участвует в жеребьевке наравне с какими-то грузчиками и зеленщиками... Я не могу!.. Я умру!.. Сам!.. Сам!.. Где он?.. Сам!..

В гостиную просунулась широкая рожа негра.

— Сам, дайте мне воды... только очень холодной. Нет! Холодного шампанского! Скорей! Да, мистер Томсон. Я глубоко возмущена... Ну, пусть он сердит на меня, за то, что я не уберегла Эдуарда... Ну, чем же я виновата?.. И потом... это было так давно! Я, правда, всегда подозревала, что старик на меня сердится, но я никак не могла предполагать, что ненависть его так глубока, что он вздумает мстить нам так жестоко. Из любви к внуку лишить наследства сына! Я не знаю... как назвать это!.. Мистер Томсон! Неужели нет закона, который запрещал бы подобное самодурство?.. Я уверена, что такой закон должен существовать. Нельзя же позволять людям совершать такие злые, мерзкие поступки.

Джентльмен покачал головой.

— Поскольку мистер Ринган находится в здравом уме и твердой памяти...

— Какой же здравый ум?..

— Однако все самые лучшие психиатры...

Негр вошел в комнату с бокалом шампанского на подносе. На том же подносе лежала телеграмма.

Молодая женщина схватила депешу и быстро проглядела ее. Она вздрогнула.

— Прочтите! — сказала она мистеру Томсону взволнованно и испуганно.

Тот стал читать, и брови его при этом поднимались все выше и выше. Однако он не забывал коситься на сигарный пепел.

— Гм... приостановить жеребьевку хотя бы на час! — произнес он. — Легко сказать...

— В чем дело?... Почему он это просит?

— Может быть, он...

Мистер Томсон осекся и посмотрел на негра, который почтительно стоял с полным бокалом на подносе.

— Вон! — крикнула ему мистрис Ринган.

Сам мгновенно вылетел из гостиной и, очутившись за дверью, для успокоения осушил бокал.

— Я думаю, мистрис Ринган, что Томас, пока он ехал из Нью-Йорка, ничего не знал о жеребьевке. Приехав теперь во Фриско...

— Эта телеграмма еще с дороги.

— Ну, он мог, конечно, узнать и в дороге об этом... Естественно, что он просит подождать... Может быть, он надеется еще как-нибудь уговорить отца.

— Эго невероятно. Он знает его характер. Знает, что отец не может ему простить того же самого, чего он не может простить и мне. Но как приостановить жеребьевку? Это нужно сделать!

Мистер Томсон пожал плечами.

— Я попробую поговорить с врачами, — сказал он.

— Да, да... пожалуйста.

Старый джентльмен слегка поклонился и, осторожно держа сигару, направился к двери. Когда он растворил ее, мистрис Ринган увидала, как по огромному, ярко освещенному залу лакеи катили какие-то странные барабаны, поставленные на тележки с резиновыми шинами. То были три урны, одна из которых в недрах своих таила имя будущего миллиардера.

Молодая женщина упала на диван и от досады расплакалась.

Мистер Томсон шел между тем по залу, озираясь по сторонам. Публика, находившаяся в зале, на этот раз представляла довольно странное зрелище. Возле громадной двери на террасу стояли три представителя от населения, окруженные адвокатами, членами муниципалитета и наиболее ловкими журналистами, сумевшими с помощью «чаевых» проникнуть во дворец умирающего миллиардера.

Представители населения были: Тфайс — колбасник, мистер Кроунс — часовщик, и Джек — полувор, полунищий. Тфайс был толстый человек, с почтительным удивлением глядевший на окружающее его великолепие; Кроунс, похожий на аиста, мрачно и уныло ковырял во рту зубочисткой; а Джек, веселый парень, хихикал потихоньку в кулак от удовольствия. Он был, видимо, доволен, что влип в такую интересную историю.

В другом углу зала сидела группа обиженных дальних родственников. Они, хотя особенно и не могли надеяться на наследство, однако обижались уже на то, что Ринган не захотел выделить их из общей толпы санфранцискских граждан.

— Ну, на сына он зол, а мы при чем?

— Хотел его наказать, оставил бы нам.

— Я всегда говорила, что он бессердечный человек. Совершенно бессердечный!

— Ну, уж это разумеется!

Особою группою держались доктора. Среди них стоял приехавший из Нью-Йорка знаменитый профессор и, презрительно кривя рот, пожимал плечами.

— Если бы я знал, — говорил он, — что придется иметь дело с таким самодуром, я бы не приехал... Я не могу мчаться сломя голову четверо суток в экспрессе, чтоб потом мне предпочли какого-то горохового шута...

— Чорт знает что! — говорили почтительно другие врачи. — Это в самом деле возмутительно.

— Если бы я был мальчишкой...

— Ну, тогда другое дело...

— А то ведь я... Я бросил все свои дела... университет... лекции... Я не понимаю!

К этой группе подошел мистер Томсон.

— Скажите, мистер Бумбинг. — обратился он почтительно к знаменитому врачу, — как вы полагаете, можно ли было бы отложить жеребьевку еще на час?.. Дело в том, что сын мистера Рингана очень просит об этом... Он телеграфировал... Он едет.

— При чем тут я?.. Он не желает со мною разговаривать... Обратитесь к этому... индейцу какому-то...

— Но по вашему мнению...

— Я уже говорил свое мнение... Но я не могу высказаться вполне определенно, пока я его основательно не исследую.

— А он не дается, — ввернул молодой врач.

— Да... Он, изволите ли видеть, больше доверяет какому-то индейскому колдуну... Ну и пусть... пожалуйста... Я только удивляюсь...

— Но вы все же полагаете?..

— Он может умереть с минуты на минуту.

— Но почему он все-таки откладывает жеребьевку?

— Он уже не откладывает... Видите, урны стоят у его дверей.

— А почему он откладывал до сих пор?

— Не знаю.

— По каким-то своим соображениям! Чего-то все ждал!..

— А если сказать, что сын его просит?

— Нет, нет... Он не может слышать его имя. Он страшно рассердится.

Мистер Томсон поглядел на урны и покачал головой. Потом он снова покосился на сигару. Она уже сгорела почти наполовину, а голубой пепел все еще не падал.

* * *

В огромной спальне миллиардера был полумрак.

Лишь возле его кровати горела маленькая электрическая лампочка с красным шелковым абажуром, и этот таинственный красный свет привлекал внимание людей, толпившихся у ворот дворца.

Джон Эдуард Ринган, золотой король, самый богатый человек в Калифорнии, лежал на широком ложе под балдахином, обложенный подушками и вытянув свои длинные худые руки на голубом шелковом одеяле. Лицо его было бледно и сурово. Копна седых волос обрамляла высокий лоб, серые строгие глаза пристально смотрели на сидевшего возле постели прямо на ковре старого, пестро разрисованного индейца.

Индеец сидел неподвижно, приложив ухо к большой, причудливой формы раковине. Он словно прислушивался.

— Вот, вот... она приближается... Вот пролетела мимо великой Звезды Ягуара... Но она все летит... Она летит...

«Она» это была смерть.

Джон Эдуард Ринган вздохнул.

— И ничто не удержит ее полета? — проговорил он тихо и недовольно.

— О... кто же удержит ее? Нет того, кто бы мог удержать стрелу, пущенную с неба...

Ринган позвонил.

Испуганный лакей мгновенно появился в спальне.

За его спиной в дверях зала на миг показались любопытные лица.

— Сейчас мы начнем, — произнес Ринган.

— Она летит, она летит, — бормотал между тем индеец, продолжая прижимать к уху раковину.

Ринган посмотрел на него, и по этому взгляду никак нельзя было сказать, верит ли он тому, что говорит ему этот краснокожий колдун, или это просто одно из его обычных чудачеств.

Двери распахнулись...

Три лакея, ступая на цыпочках, толкали впереди себя три урны.

Сзади, сопровождаемые юристами, выступали представители. Колбасник Тфайс шел с искаженным от ужаса лицом, ибо на него вдруг, должно быть, от волнения, напала жесточайшая икота, и он сдерживал дыхание и зажимал рот рукою, дабы не осрамить и себя, а заодно и всех колбасников. Кроунс был мрачен и угрюм по обыкновению, а Джек только почесывал нос от удовольствия и любопытства, воображая, каким успехом будет он завтра пользоваться на базарной площади. То-то нарасскажет. Того гляди, в газете еще его рожу напечатают! Потеха!

Урны бесшумно подкатились к ложу умирающего.

V. Начало сенсаций

Молодая мистрис Ринган между тем пошла к себе в спальню. Там она могла на свободе предаться своему отчаянию. Она, словно разъяренная тигрица, ходила из угла в угол, мелькая в двух огромных зеркалах, отражение которых было настолько ясно и чисто, что, казалось, три одинаковых женщины ходят по разным направлениям, то сталкиваясь между собою, то снова расходясь. Все они одинаково потрясали кулаками и яростно закидывали назад голову. Вдруг все три схватили с трех столиков по статуэтке и бросили их на пол. Но, разбившись, зазвенела осколками лишь одна статуэтка. Те, в зеркалах, разбились бесшумно. Этот бессмысленный поступок словно успокоил на миг молодую женщину, но затем она в новом порыве отчаяния схватилась за голову.

— Пять миллиардов, — бормотала она. — Старый негодяй!

Внезапно за дверью раздались поспешные шаги.

Без предварительного стука дверь распахнулась, и в комнату не вошел, а вбежал ее муж Томас Ринган, таща за руку неизвестного ей мальчика. За ним следовал их друг Альберт Нойс.

— Жив? — крикнул Томас. — Жребий еще не вынимали?

— Не знаю... Кто этот мальчик?..

Но Томас ничего не ответил и даже не поцеловал жену, которую не видал больше пяти месяцев.

Он сразу побежал, таща мальчика через зал в спальню отца.

Альберт Нойс, ухмыляясь, поцеловал руку мистрис Ринган.

— Как же вы, мистрис Ринган, не узнали, кто этот мальчик?

— Понятия не имею.

— Да ведь это же ваш пропавший сын!.. Эдуард!..

* * *

Теперь нам нужно сделать шаг назад. Вернуться к тому моменту, когда Володя сел в автомобиль и, покачиваясь на мягких рессорах, помчался по московским улицам.

Он едва узнавал эти улицы, до того необыкновенными представлялись они ему из этого роскошного плавного автомобиля. Все они были, во-первых, очень коротки и почти мгновенно сменяли одна другую. Они не успели обогнуть сквер Храма Спасителя, как очутились возле Румянцевского музея. Моховую проглотили как-то сразу или ее вообще не было, потом вдруг появился Большой театр. Крутой поворот, и они остановились у высокого серого дома «Гостиница Савой».

Бритый господин повел Володю (тому было очень жалко расставаться с автомобилем) по широкой лестнице и затем по длинному коридору. Он втолкнул его в довольно большую комнату, где у окна сидел тот самый «другой» в круглых очках и с бородкой.

Бритый что-то сказал так странно, словно пролаял.

Потом показал Володе на стул.

— Мальчик, садийсь. Ти хорош мальчик!

Затем он умолк и долго раскуривал трубку.

Бородатый вдруг принялся хохотать и тоже что-то пролаял.

— Ау, уо, лай, бью, эуой!

— Уа, кэм, бьюоаукаиоу! — отвечал бритый.

— Оуаэй?

— Оуоаумью!

— Йес!

— Но!

— Олл райт! Вэри уэлл!

Затем оба опять умолкли.

Володя едва не фыркнул, слушая этот удивительный разговор. Но потом он сообразил, что смеяться тут нечего. Вероятно, это родной язык этих иностранцев. Ну что ж! А им, может быть, мой русский язык смешным кажется. Ничего не известно.

Бритый джентльмен обратился к Володе.

— Ти хочешь быть богат?

Володя опешил.

— Отчего же, — сказал он, — ежели, конечно, впрочем, без подлости... А то еще...

«Уж не жулье ли какое!» — подумал он.

— Ти честный мальчик!.. Харашо. Уэлл! Уэлл — значит харашо... Хочешь знать английский язык?

— Хочу.

— Я пуду тебя учить... Йес... йес... это «да»...

— Йес! — повторил Володя.

— Йес! Уэлл! Вери уэлл — очень харашо. Ти, значит, не хочешь бить домой?

— Дома мне делать в роде как... нечего.

— Ферно! Вери уэлл!.. Мальчик... Если ти хочешь быть богат... ти слушай меня и не перебивай и не возрашай... Слюшай... Тебя как совут?

— Володя Лазарев.

— Нет... ти — Эдуард Ринган...

— То-есть?..

— Молчи... Ти — Эдуард Ринган... Когда ти был вот такая маленькая (бритый незнакомец показал на аршин от полу) тебя украл цыгане, и ти пропадил. Эдуард Ринган пропадил... Никто не мог найти, ни папа, ни мама... а теперь я тебя нашел... Я узнал тебя... фот... по родимому пятну... здесь (он ткнул в то место, где было клеймо). Я — Томас Ринган. Я — твой папа... ти — мой син.

Володя смотрел на него, выпучив глаза.

Бородатый человек, отвернувшись, как-то странно трясся, не то хохотал, не то плакал, растроганный этой встречей отца с сыном.

— Как ваш сын? — пробормотал Володя, — папа мой был Лазарев Дмитрий Иванович.

— Но! «Но» — значит «нет». Но! Я — твой папа!

— Да право же!..

— И я тебя возьму с собой в Америку!

— В Америку?

Володя даже подпрыгнул.

— Только ти должен учить английский язык и знать, что я твой папа...

— В Америку... ого... да это что ж!

Володя ясно представил себе свой дом и свое возвращение туда после сегодняшнего скандала. Хоть на Марс удрать, не то что в Америку. Но внезапная мысль заставила его побледнеть даже.

— А вы не шутите? — спросил он.

— О, но. Ит из трю! Это ферно! Так едем в Америку. Я тебе куплю все... нофый костюм... федь ти мой син.

Володя потер себе лоб.

«Была не была, сын так сын», — подумал он.

— Так я с удовольствием.

В дверь постучались.

Служитель подал телеграмму.

Томас Ринган прочел ее, и вдруг лицо его изобразило сильную тревогу. Бородатый, стоя сзади него, читал одновременно с ним.

— Ауоэйоуэ?

— Оу, шоу, тайм, ауоэ.

— Фидишь... нам надо скорей ехать... Заполел твой дедушка.

— Дедушка?

— Ну да, мой папа...

Володя мысленно махнул рукой. «Дедушка, так дедушка». Он с обалделым видом глядел на беседующих джентльменов, стараясь только ясно понять, сон это все или действительность. Он даже исподтишка ущипнул себе здорово ляжку, но не проснулся. «Стало быть, не сон, — решил он. — Ну и здорово. В Америку! Ну, уж это действительно. Вот, это даешь!»

То, что произошло дальше, вполне напоминало чудный сон. Володе купили костюм в магазине Москвошвея, пальто, шляпу, башмаки. За всеми покупками ездили всё на том же мягком и быстром автомобиле. Потом через несколько дней помчались в роскошном вагоне скорого поезда, в котором со всех сторон слышались такие же непонятные речи: «ауэоау» и хорошо пахло сигарами.

Потом совсем перестала раздаваться русская речь, а они все мчались, мчались уже в другом поезде по Германии, деревни и города которой совсем были не похожи на русские. Совсем не видно было деревянных изб, а церкви были остроконечные, словно кто-то ущипнул их и потянул кверху.

От нечего делать Томас Ринган и Нойс (так звали бородатого) давали Володе уроки английского языка. Но Володю очень развлекало все то, что делалось за окошком, и он слушал учителя только одним ухом и в книгу смотрел только одним глазом.

Но самое замечательное началось тогда, когда они приехали в Калэ, французский город, расположенный на берегу моря, и перешли на гигантский океанский пароход под названием «Левиафан».

Володя, во-первых, поражен был бесконечным водным простором, открывшимся перед ним, но особенно изумило его неимоверная величина океанского парохода. Он ходил по палубе и никак не мог себе представить, что он находится на судне, среди океана. Ему все казалось, что это какой-то город, который одним своим боком, наверное, примыкает к суше. Только когда он увидел вдали такой же огромный пароход, величаво плывший им навстречу и обкуривавший небо из толстых высоких труб, он сообразил, что и сам он тоже плывет на таком же пароходе.

Один раз испытал он тоску по Москве и в особенности по своей матери, которая, наверное, страшно беспокоится о нем. И тут же он выругал себя за то, что до сих пор не дал ей знать о себе.

Ринган разрешил ему послать матери краткую записку: «Жив, еду в Америку. Володя».

Письмо опустил он в Нью-Йорке.

В Нью-Йорке он едва не отвертел себе голову, любуясь небоскребами, которые словно огромные башни уходили в голубую высь.

Но Ринган не дал ему времени заниматься осмотром города. Приехав утром, они уже днем неслись по Тихоокеанской железной дороге в сумасшедшем экспрессе, который почти нигде не останавливался и даже воду брал на ходу особыми помпами.

Из окна видны были бесконечные поля пшеницы, разделанные ровно, как шахматные доски. Огромные тракторы ковыляли на них по всем направлениям, издали напоминая стада каких-то сказочных животных.

Ринган нервничал. На каждой большой станции он спрашивал, нет ли ему телеграмм, и сам посылал депеши. Нойс хладнокровно курил трубку и давал Володе уроки английского языка.

На пятый день к вечеру на одной станции подали Рингану срочную депешу. Прочтя ее, он побледнел, послал ответ и внезапно стал очень злым и суровым.

Когда Володя спросил его, как называются горы, видневшиеся вдали, он грубо огрызнулся на него, поднял воротник пиджака и сделал вид, что спит. Нойс тоже нахмурился и все качал головой, словно не одобрял медлительности поезда. Но экспресс мчался, как буря. У Володи даже дух захватило, когда он подумал, что бы случилось, если бы поезд вдруг сошел с рельс. Вот была бы каша. Бррр...

Наступила ночь, и вдали, все разростаясь и разростаясь, начали сверкать огни. Рельсы расползались кругом. Тысячи товарных и пассажирских вагонов толпились на них, маневрировали огромные красавцы-паровозы. Пестрели огни семафоров. Наконец поезд с грохотом влетел под купол вокзала.

У Володи голова шла кругом от этого двухнедельного путешествия, но едва он успел размять ноги на вокзале, как снова уже мчался в огромном крытом автомобиле, и хотя они неслись, как угорелые, Ринган беспрестанно кричал шофферу в рупор: «Скорее! Скорее!»

Володя едва стоял на ногах, когда Томас Ринган тащил его за руку по роскошному, ярко освещенному залу дворца. Он слышал вокруг удивленный ропот, видел смутно людей, с любопытством и удивлением глядевших на него.

Он очутился вдруг в большой полутемной комнате, где на огромной постели лежал бледный худой старик, которого поднимали за плечи какие-то два человека. Старик протянул свою худую руку к одному из трех странных барабанов на колесиках и словно готовился вынуть из него что-то.

— Папа! — крикнул Ринган. — Папа!

И затем.

— Аоумайэоуа!

Старик вздрогнул, и глаза его с какою-то дикою жадностью уставились на Володю... Все бывшие в комнате замерли. Джек — один из народных представителей — хлопнул себя по бедрам да так и застыл, выпучив глаза и бессмысленно улыбаясь.

Томас Ринган между тем подтащил Володю к старику, продолжая бормотать что-то, и быстро расстегнул и развел курточку и рубашку на груди у мальчика.

Старик вскрикнул. Он схватил Володю за руку и все глядел, глядел на него.

Томас сделал повелительный жест...

Урны укатились. Народные представители и вся их свита вышли на цыпочках из полутемной спальни. В зале царило уже невероятное волнение, которое, словно по радио, мгновенно передалось толпе, стоявшей у ворот.

— Внук нашелся! Отменили жеребьевку!

— Жулик! Слова не сдержал.

— Да ведь внук!..

— К дьяволу внука!

— А!.. О!.. Черти! Мерзавцы!

На шоссе творилось нечто невообразимое.

Все журналисты, бродившие у ворот, вдруг вскочили на мотоциклеты и устремились в город. Это была неслыханная бешеная гонка, лавина ревущих мотоциклов, перед которой в ужасе расступались все, предпочитая свалиться в канаву, чем остаться на шоссе с переломанным хребтом.

Возбуждение толпы у ворот достигло таких пределов, что был вызван наряд конной полиции. Всем было ясно: пять миллиардов проехали мимо носа.

VI. Шутка смерти

А Володя стоял перед стариком и только моргал глазами.

Джон Ринган удалил всех из комнаты, в том числе и своего сына. Он дрожащими руками гладил мальчика по голове и внимательно его разглядывал.

Володя был до крайности сконфужен. Он вдруг подумал, что им воспользовались для устройства каких-то своих дел и заставили его играть перед этим стариком довольно некрасивую и даже гнусную роль. «Сказать ему, что это обман», подумал он, но тут же сообразил, что он никак не сумеет объяснить это, старик ведь не знает по-русски, а тех уроков английского языка, которые он получил в дороге, было, конечно, еще недостаточно для выражения такой трудной мысли. «А потом, как знать, — пришло ему в голову, — может, я и в самом деле не я. Разве я помню, что было со мною, когда мне было два года!» К довершению всего он так устал, что едва стоял на ногах.

Несмотря на нервный подъем, который он испытывал, он чувствовал, как глаза его против воли смыкаются, а нижняя челюсть так и тянется зевнуть во всю глотку.

Старик улыбался, глядя на него.

За дверью между тем в опустевшем зале (в нем были теперь лишь Томас, его жена, Томсон, Нойс, врачи и два-три лакея) наследники проявляли крайнее волнение.

— Я не понимаю, — говорил Томас, — пора приступать к составлению завещания. Ведь он может умереть с минуты на минуту.

— Да, но как напомнить ему об этом?

— Это ужасно.

— Мистер Томсон, — умоляюще говорила молодая женщина, — пойдите к нему вы.

— О нет, в такую минуту... напоминать о деньгах...

— Господи... он оставит нас нищими.

— Нойс, что делать? — говорит Томас. — Посоветуйте.

— Что я могу сказать!.. Пойдите к нему вы... как сын.

— Ни за что!

— Ну, так как же быть?

Внезапно из комнаты умирающего прозвонил резкий звонок. Лакей мгновенно съежился и юркнул туда.

Все ждали, затаив дыхание.

Лакей вышел.

— Приказали дать побриться.

— Кто?

— Барин...

— Как побриться? Ведь он же умирает!

— Они ожили...

Томас Ринган, не в силах больше выносить ожидание, решительно вошел в комнату. Войдя, он буквально оцепенел.

Его отец очень бодро и твердо сидел на постели, поддерживаемый неизвестно откуда опять появившимся индейцем, и, смеясь, глядел на Володю, который громко храпел, свернувшись в кресле. Увидав сына, старик усмехнулся.

— Ну... я раздумал умирать, докторов гони к дьяволу! Дай-ка вон с того стола зеркальце.

И он стал внимательно оглядывать свои обросшие седым мохом щеки.

* * *

— Что это значит? — спросил Томас, выйдя в зал. Он смотрел на докторов сердито, словно они украли у него что-то или насмеялись над ним.

Нью-йоркский профессор пожал плечами.

— Внезапное нервное потрясение. Я же вам ничего не говорил определенного. Он не давал себя исследовать.

— Отец велел вам убираться к дьяволу! — грубо сказал Томас.

Он мрачно пошел к себе в комнату, только теперь почувствовав, до чего устал. Жена следовала за ним, понурив голову.

Доктора расходились, негодующе разводя руками: «Какое хамство!» И только Нойс, оставшись один в зале, так долго и весело хохотал, что негр Сам, поглядев на него с минуту, по собственному почину поднес ему на подносе стакан лимонаду.

Нойс выпил.

— Сам, — сказал он, — ты видел когда-нибудь людей, действительно оставшихся в дураках?

— Только самого себя, масса Нойс, раз десять, а то и пятнадцать.

— Ну так смотри еще на своих господ и на меня!

И весело хлопнув по плечу удивленного негра, он велел постелить себе постель в одной из бесчисленных «комнат для гостей».

VII. Мистер Нойс решает проявить инициативу

На следующий день во всех газетах были одинаковые заголовки, напечатанные огромными буквами.

Джон Эдуард Ринган выздоравливает!

Чудесное возвращение его внука Эдуарда!!

Отмена назначенной жеребьевки!!!

Далее шли подробности.

«Вчера, в тот самый миг, когда умирающий золотой король занес над урной свою худую породистую руку, двери в его спальню распахнулись, и его сын Томас вошел с радостным криком:

— Отец, Эдуард нашелся!

О, это было трогательное зрелище!

Оказывается, Томас Ринган, будучи в красной Москве, куда он ездил для установления торговых связей с большевиками, случайно увидел голого мальчика, у которого было на груди то самое родимое пятно, в виде треугольника, о котором столько писалось в свое время. Ошибиться было невозможно. Вряд ли даже шутница-природа могла позволить себе дважды такую шутку, тем более, что и по возрасту и по цвету глаз мальчик вполне мог быть Эдуардом. Вдобавок его прошлое очень темно и, очевидно, неизвестно ему самому. Мальчик, украденный цыганами, вполне мог попасть в Россию. Кто откроет, кто расскажет о том, какие мытарства претерпел бедный двухгодовой младенец, чтоб из солнечной Калифорнии очутиться в столице снегов и медведей? Но теперь он забудет все эти неприятности. Джон Ринган, увидав возвращенного внука, немедленно отменил жеребьевку, ибо, как известно, назначил ее, лишь дабы наказать своего сына и свою невестку, которые не смогли уберечь ребенка.

Но замечательнее всего, что сам Джон Ринган в результате нервного потрясения почувствовал себя гораздо лучше и не только не умер, но, напротив, стал проявлять прекрасный аппетит и необыкновенную для него жизнерадостность».

Далее шла беседа с нью-йоркским профессором и фотография родимого пятна, очевидно, перепечатанная из старых объявлений о пропавшем мальчике.

В Сан-Франциско в тот день едва не произошел бунт, ибо каждый считал, что у него украли пять миллиардов. Хотели громить дом Рингана, который пришлось оцепить полицией. Колбасник Тфайс с досады высек всех своих детей, мрачный Кроунс повесился, но был во-время снят с крючка, и лишь Джек отнесся вполне равнодушно к своей потере. Он был поглощен своим торжеством, ибо фотография его была напечатана во всех иллюстрированных журналах. Он теперь пользовался на базаре в любой палатке даровым угощением.

* * *

Володя зажил странною для него жизнью.

Жизнь эта была настолько непохожа на его прежнюю московскую, что ему порою казалось, не другой ли это человек там в Москве купался в реке, дрался с мальчишками, и ругался с отчимом.

Здесь он жил в большой комнате с двумя окнами в сад, при чем в комнате этой стояли такие чудесные кресла, стулья, шкафы и комоды, что он просто боялся подходить к ним. Не сидеть же в самом деле на таких креслах. Еще смущала его очень необыкновенная чистота постельного белья. Каждый раз, ложась в постель, он напрягал все мускулы, чтобы возможно меньше смять эти гладкие простыни, казавшиеся еще белее от того, что стелил их черный, как ночь, Сам.

Окруженный со всех сторон английской речью, Володя начал очень быстро ее усваивать. Он уже начинал вести по вечерам с Самом беседы наполовину словами, наполовину знаками, при чем оба они при этом чуть не лопались от хохота.

Томас Ринган, а в особенности его жена, относились к Володе очень сдержанно. Ему даже ни разу в голову не пришло обнять или поцеловать свою «мать». Он, несмотря ни на что, верил, что его настоящая мать живет там, в Москве, и по ней он часто грустил бессонными ночами. Однажды тайком от всех послал ей открытку. Негр согласился опустить.

Почти весь день Володя проводил с дедушкой.

Тот учил его английскому языку, учил его сидеть за столом, как подобает миллиардеру, учил играть в шахматы.

Володя начинал очень тяготиться своею ролью, и его стала забирать тоска по Москве, по товарищам.

«Влип я в историю! — думал он, поедая кровавый ростбиф и запивая его каким-то очень душистым вином, — сейчас бы „дедушкина кваску“. Эх! Даешь!» И лицо его при этом омрачалось.

Но тогда «дедушка» словно пугался и начинал всячески развлекать внука, возил его кататься по парку на автомобиле, стрелял с ним в цель, устраивал гонки своих любимых борзых по главной аллее парка.

Между тем, все доктора продолжали сильно опасаться за жизнь старика, тем более, что он не исполнял врачебных предписаний и словно нарочно утруждал свое сердце, готовое и так ежеминутно лопнуть.

Однажды, после бурного объяснения с женою и Нойсом, Томас решился напомнить старику о завещании.

— Ах да, завещание... Да, да, — сказал старик и велел позвать к себе мистера Томсона, с которым и заперся на два часа в своем кабинете.

В голубой гостиной царствовало необычайное волнение.

— Все-таки нам здорово повезло! — говорил Томас. — Нужно же, во-первых, чтоб была такая двойная игра природы, и, во-вторых, чтоб мы встретили этого малого...

— Да, но если, мистер, ваш отец проживет еще десять лет?

— Это невозможно. Вы слышали, что говорят доктора. Малейшее новое потрясение... какой-нибудь его припадок ярости, как помните, Нойс, когда он запустил в вас бронзовой вазой.

— Он меня терпеть не может. Не знаю, за что.

— Да, большое, большое счастье, что нам попался этот малый. — Томас обратился к жене.

— Почему ты так печальна?

— Ах, милый мой, я не жду от твоего отца ничего хорошего. Я уверена, что он нисколько не изменился к нам... Мальчишку этого он любит, а нас...

— Глупости! Он к нам безусловно начал благоволить!..

— Увидим!

Мистер Томсон вошел в комнату.

— Ну? — радостно повернулся к нему Томас. — Готово?

— Готово!

— Слава богу! Кто же, кроме нас, удостоился?

— Наследник один!

Томас с торжеством поглядел на жену.

— Наследник один, — повторил нотариус спокойно, — Эдуард Ринган.

— Как Эдуард?.. А я?

— Вы? О вас не упоминалось!

Мистрис Ринган вздрогнула.

— Значит, иными словами, все получает этот мальчишка? — вскричала она.

— Да. To-есть ваш сын, мистрис Ринган.

Молодая женщина покраснела. Томас быстро и сурово поглядел на нее.

— Да, — повторил он дрожащим голосом, — наш сын... это... очень хорошо. А кто же опекун?

— Я! — отвечал мистер Томас и, холодно поклонившись госпоже Ринган, вышел из комнаты.

— Негодяй! — вскричала та и разрыдалась.

Муж схватил ее за руку.

— Ты ужасно неосторожна.

— Да, — сказал Нойс, — мистер Томсон очень был озадачен выражением «этот мальчишка». Это странно звучит в устах матери, обревшей свое дитя.

— В конце концов, — сказал Ринган, — может быть, он и в самом деле наш сын. Не в этом дело.

— А в чем же?

— В том, что если отец умрет, мы будем не при чем... С таким опекуном, как этот Томсон, не сговоришься. Он не даст нам ни копейки. По-моему, надо созвать совет психиатров и объявить отца ненормальным. Нелепое завещание!

— Ничего нет нелепого в том, что дед завещает все внуку.

— Когда жив сын?

— Э, полноте глупости! Неужели он не понимает, как вы к нему относитесь? Что за наивность! Вы сами желаете его смерти. Вот вам и возмездие.

— Но что же делать? Что делать?

Мистрис Ринган встала и крикнула в бешенстве:

— Будь проклят час, когда я вышла за вас замуж!

И она ушла, страшно хлопнув дверью.

Томас мрачно ходил большими шагами по комнате.

— Что делать? — повторял он.

Нойс засунул руки в карманы.

— To-есть вы в самом деле хотите знать, что делать?

Томас круто остановился.

— Вы... вы знаете, что надо делать?

— Думаю, что да.

Томас положил ему обе руки на плечо.

— Если вы в самом деле дадите мне мудрый совет, Нойс, — сказал он взволнованно, — я вам обещаю один миллиард из наследства... один миллиард!

Нойс опустил руку в карман.

— Уэлл, — сказал он, — подпишите вексель.

VIII. Биль и Боб

Была яркая звездная ночь.

Океан мерцал фосфорическими отсветами, созвездие Южного Креста сияло над горизонтом. После жаркого тропического дня приятно было ощущать ночную прохладу.

«Кашалот», пыхтя и кряхтя, резал носом теплые волны. Это был старый «коптильник», давно нуждавшийся в основательном ремонте, совершавший товарные рейсы между островами Океании. Он своим поношенным винтом, казалось, с трудом пенил воду, оставляя позади себя до самого горизонта широкую фосфорическую дорогу.

На канатах, свернутых и сложенных на носу «Кашалота», сидели и молча глядели на Южный Крест два моряка. Один был уже довольно стар, с тем суровым и даже жестким выражением лица, которое обычно приобретают люди, много испытавшие в жизни. Когда-то, видно, он был очень силен и здоров, но теперь он поминутно кашлял и растирал себе грудь, словно ему душно было даже среди этого простора. Другой был, напротив, очень юн, почти еще мальчик. Он спокойно глядел на океан с видом хозяина, осматривающего свои владения, и тихонько посвистывал. По воде вдали иногда проплывали какие-то бесформенные черные предметы — деревья, вырванные с корнем недавним ураганом и унесенные в море.

— Таити недалеко теперь! — сказал старик.

Потом он задумался.

— Если я умру внезапно, — сказал он, — смотри, Эд! Хоронить меня в море! Даже, если я умру там на суше, все равно хорони в море! С лодки!

Юноша кивнул головой.

— Хорошо! — просто сказал он.

— А что, Эд, — продолжал старик, — как по-твоему, страшно это — умирать?

Эд покосился на него и пожал плечами. Очевидно, он очень мало задумывался над этим вопросом.

— Не знаю!

— А жить тебе нравится?

— Странные вещи ты спрашиваешь, дед! Конечно, нравится!

— И ты совсем доволен своей жизнью?

— Доволен!

— Ну, а скажи, Эд, тебе бы хотелось быть богатым человеком? Страшно богатым!.. Иметь целые сундуки... кой чорт... не сундуки, целые вагоны денег...

— А зачем мне это нужно?

— Ну, как зачем! Ты жил бы во дворце, имел бы слуг... ездил бы всюду в автомобиле... Не работал бы!

— Чудак ты, дед! О чем речь завел! Не знаю... Думаю, что ни к чему это все мне.

— Чтоб не работать ради куска хлеба.

Эд задумался.

Его работа состояла в том, что он или мыл палубу, подставив свою загорелую спину солнцу и соленому ветру или болтался в бочке, повешенной высоко на мачте, и «смотрел вперед». Лазить в бочку по веревочным лестницам, жмурясь от ветра, и потом сидеть там высоко над морем было очень приятно. У Эда не было никаких причин отказываться от этой работы, тем более, что за нее он получал сытный обед, сухари и еще немножко мелких денег, на которые он мог на островах купить хороший складной ножик, книжку или просто повеселиться с другими моряками в каком-нибудь кабачке.

Поэтому он ответил довольно решительно.

— Нет... я бы не хотел никакого богатства.

Старик усмехнулся.

— Ну, что же, — сказал он, — это хорошо... хорошо. А вот послушай-ка такую историю.

«Давно это было. Тогда еще только начали говорить о том, что в Клондайке, на Аляске в земле находится очень много золота. И, конечно, всякий, кто был жаден до золота, потянулся туда, чтоб скорее набить себе карманы, покуда место еще свеженькое и не обшмыганное.

А в Новом Орлеане жили тогда два приятеля: одного звали... ну, скажем, Биль, другого — Боб... Друзья они были с самого детства и когда-то решили, что все всегда у них будет пополам... Торжественно поклялись друг другу в полночь на кладбище и даже для верности накололи себе кинжалом пальцы. Известно, что кровная клятва самая верная. И вот на другой же день после клятвы они решили ехать в Аляску поразнюхать насчет золота. Люди они были молодые и здоровые, не имели ни родных, ни имущества. Сразу снялись на последние гроши и поехали. В Клондайке, нужно сказать, в то время собралась со всей Америки самая темная публика. Человек, у которого на душе были только грабежи, мог считаться среди них святым. Большинство же из них были настоящие авантюристы, бандиты с самым кровавым прошлым, и вращаться среди всех этих джентльменов было далеко не безопасно. Но Билю и Бобу было на все это наплевать. Во-первых, у них были здоровые кулаки и острые ножи за пазухой, а во-вторых, они были далеко не робкого десятка. Золотоискатели распространились по всей стране, рыскали всюду, ища золота, и найти вполне свободный участок было довольно трудно. Однако Биль и Боб не унывали и пробовали счастье в разных местах. Но счастье от них увертывалось. Они нажили себе на ладонях здоровенные мозоли, а карманы их оставались попрежнему пусты, и ни о каком золоте не было и помину.

Вот однажды заехали они на ночь в какое-то паршивое поселение, где был всего-навсего один постоялый двор и имелся, конечно, трактир, и там, по обычаю золотоискателей, происходила мертвая попойка. Среди черных и мрачных рож всех этих голодранцев обращал на себя внимание один, очень красивый и симпатичный на вид молодой человек. Он держал себя совсем иначе, чем окружавшие его и, видимо, чувствовал себя не совсем приятно в этом милом обществе. Поэтому он сразу же подсел к Билю и Бобу, в которых признал людей, никого еще, как и он, на своем веку не укокошивших. Он оказался инженером Кардью и, разговорившись с новыми друзьями, сообщил им под секретом, что знает место, где наверное есть золото, что имеет при себе даже планы того места, и предложил ехать туда вместе с ним. Сначала, по его словам, он хотел один заняться этим делом, но, пожив в Аляске и познакомившись с своими товарищами по золотоискательству, он решил, что втроем действовать будет и веселее и безопаснее.

Они после этого поехали в Клондайк за необходимым снаряжением. Остановились в одной и той же гостинице, при чем Биль и Боб ночевали в одной комнате, а Кардью в другой. Несколько дней провели в хлопотах, заказали все, что необходимо для заправских золотоискателей. Наконец все было готово, и вот накануне отъезда они хорошо выпили. Утром рано Биль будит Боба и говорит: „Зачем ты, Боб, это сделал?“— „Что?“ — „Зачем ты убил мистера Кардью?“ — „Я убил мистера Кардью? Белены ты объелся!“ Но Биль только грустно качал головою и вышел из комнаты, а Боб, полагая, что друг его все еще пьян, повернулся на другой бок и захрапел, как грузовой автомобиль. Проснулся он от не слишком любезного пинка и увидал, что вся комната наполнена жандармами. Жандармы рылись в его чемодане. Боб был так этим потрясен, что, ничего не говоря, сел на постели и смотрел кругом бессмысленным взглядом. „Ага!“ — сказал жандарм и вытащил из-под белья с самого дна чемодана какой-то бумажник. „Ну, что, — сказал старший, — будешь ты отрицать?“ В это время Биль вошел в комнату. „Несчастный, — вскричал он, — так, значит, это в самом деле ты?“

И он закрыл в ужасе лицо руками.

Улик было много, и Боба закатили на двадцать лет одиночки. В те времена очень строго карали всякие такие преступления, связанные с добычею золота. Их редко удавалось раскрывать, но уж если открывали, не церемонились.

Просидев двадцать лет в тюрьме, человек либо сходит с ума, либо делается святым, либо разбойником.

Боб вышел из тюрьмы седым озлобленным дьяволом и стал заниматься грабежами. Что еще он мог делать? Однако его тянуло в Новый Орлеан. С шайкою бродяг он всякими правдами и неправдами пробрался туда и едва узнал свой родной город. На той улице, где он жил, не уцелело почти ни одного старого дома, но Бобу посчастливилось. Там был один нищий, всегда стоявший на углу и болтавший головою, словно заведенный. Нищий этот продолжал стоять на своем углу, как-будто и не прошло вовсе двадцати лет с того времени, как Боб его видел в последний раз. Он только очень подряхлел и во рту у него не осталось ни одного зуба. Но головою он продолжал болтать, как и прежде. Нищий, на счастье, отличался необыкновенной памятью. Он знал все, что случилось на этой улице за сорок, по крайней мере, лет, и он рассказал Бобу, что Биль приехал из Аляски очень разбогатевшим. Где он был теперь, нищий не знал. Куда-то уехал. Боб тут же дал себе клятву отомстить Билю и для верности надкусил себе палец. Ему было ясно, что Биль тогда или сам убил Кардью или воспользовался случайным убийством, чтоб оклеветать Боба и одному использовать золотоносное место. Ему досталось золото. А что досталось Бобу? Боб был зол, как чорт!

Но где найдешь Биля? Уняв свою злость, Боб продолжал скитаться по Америке и попал однажды в Сан-Франциско. Там он облюбовал себе бойкий угол возле гастрономического магазина и стоял с протянутой рукой, взывая к милости „добрых господ“. Вдруг мимо него проехал огромный автомобиль. В нем сидел... Биль, а рядом с ним дама с младенцем на руках. Биль очень постарел, но Боб сразу узнал его. Вид он имел весьма важный и довольно презрительно поглядывал по сторонам. Боб обратился к прохожему. „Кто это проехал?“— „Ринган — золотой король“. Боб не побежал за автомобилем, как хотел было сначала. Ринган все равно не уйдет от него теперь. Это не иголка. Он стал собирать о нем сведения. Жена его умерла несколько лет тому назад, а теперь Ринган с ума сходит от любви к своему внуку Эдуарду. И вот Боб решил отомстить Билю за все. С помощью своих приятелей цыган он похитил Эдуарда... а чтоб Ринган знал, кто его карает, он послал ему записку: „Помни Боба!“ Говорят, Ринган тогда стал в одну ночь дряхлым стариком... Он делал объявления во всех газетах. Предлагал половину своего состояния, потом все свое состояние. Но Боб только смеялся. Боясь, чтоб цыгане не предали его, он удрал от них и скитался с младенцем по таким дебрям, о существовании которых ни один порядочный американец и не подозревает. Потом он... дал ребенка мне, а я его воспитал моряком... Сам Боб уже умер... У ребенка была одна примета: треугольное родимое пятно на груди...»

Старик умолк.

Эд смотрел на него пристально и недоуменно.

— Я тебе это все рассказал, Эд, — сказал старик, — потому что мне не долго осталось жить... а может быть, ты... захочешь уйти туда.

Он махнул рукой в ту сторону, где должна была быть Америка.

— Бобу теперь все равно, а я, хоть и привык к тебе... но... одним словом, думай. По этому пятну тебя сразу узнают.

И старик, кашляя, заковылял по палубе.

Эд молча глядел ему вслед. Потом опять посмотрел на море, пожал плечами и принялся насвистывать свою песенку.

* * *

На другой день был довольно сильный ветер, и судно сильно качало.

Старик, стоя на борту и держась за рею, что-то делал возле шлюпки.

Эд привязывал к мачте сорвавшийся спасательный круг.

Вдруг он задумался и потом крикнул:

— Боб!

Старик мгновенно оглянулся и в то же время, потеряв равновесие, полетел за борт. Никто этого не заметил. Но Эд в ту же секунду надел круг и уже летел в бурлящую возле парохода пену. Океан принял его на свои плечи и могучей волной понес куда-то.

— Дедушка! — кричал Эд, — дедушка!

«Кашалот» быстро уходил от него.

Никого не было видно в волнах. Соленая вода заливала ему рот. Океан был бесспорно огромен и перекатывался под ним широкими волнами.

«Кашалот» и не думал поворачиваться.

Должно быть, и прыжка Эдуарда никто тоже не заметил.

Эд почувствовал страх. Беспокойство за участь «дедушки» сменилось животным ужасом за самого себя.

Неужели вот так и умереть и навсегда потерять из виду это море, эти облака?.. Вздор!.. Ни за что! И он, напрягая все силы, выпрыгивал из воды, чтоб осмотреться. «Кашалот» был уже еле виден вдали. Вода была теплая, и держаться на ней благодаря кругу было легко. Но он весь холодел от одной мысли: акулы. Они, наверное, следовали за «Кашалотом» и, наверное, уже учуяли падение человека. Силы на секунду оставили Эда, но затем он с еще большей энергией поплыл, ибо увидел вдруг неподалеку от себя какой-то большой странный предмет. Он сообразил, что это было дерево. Эх, если бы дедушку увидать. Они бы вместе добрались до этого пловучего лесного гиганта и недурно бы на нем устроились. Он снова выпрыгнул из воды и закричал:

— Дедушка!

Спина мелькнула среди синевы волн. Он плыл туда, стараясь сохранить все силы, чтобы во что бы то ни стало спасти старика.

В следующую минуту он уже стремительно плыл обратно с искаженным от ужаса лицом, стиснув зубы, чтоб не вопить от отчаяния.

То, что он принял в волнах за спину старика, было на самом деле спиною огромной акулы.

* * *

Эд нередко плавал на скорость, состязался в этом искусстве с другими моряками и часто оказывался победителем. Но еще никогда в жизни не плавал он с такою необычайною быстротою. Он видел, как расстояние, отделявшее его от дерева, ежеминутно уменьшается, еще несколько хороших взмахов, две-три благоприятные волны, и он ухватится за ветви.

Дерево было громадное, с большою развесистою кроной, которая одною половиной высоко поднималась над водою.

Издалека это дерево можно было принять за некоего великана с всклоченными волосами. Что будет после — наплевать. Лишь бы ухватиться за длинные корявые ветви. Уж влезть-то он сумеет. И тут он внезапно увидал, вернее, почувствовал на себе чей-то страшный пристальный взгляд. Высоко над ветвями, сам словно толстая ветвь, поднимался и раскачивался огромный удав и пристально смотрел на плывущего маленькими спокойными глазками. Казалось, он говорил этим взглядом: я кажусь тебе очень страшным и злым, но я вовсе не злой, а просто мне хочется есть, и я тебя, конечно, съем, потому что ты вполне подходящ для этого. Разве можно считать тебя жестоким за то, что ты ешь цыпленка?

Эд сразу перестал плыть. Он ясно понял, что через две или три секунды он навсегда расстанется с этим небом, с этими белыми, как снег, облаками... Акула настигала его.

Он закрыл глаза...

IX. Убийство, не предусмотренное законом

Здоровье Джона Рингана между тем снова сильно ухудшилось.

Предчувствуя, очевидно, что жить ему остается недолго, он стал очень нервен и раздражителен. Только в обществе Володи он чувствовал себя как-то спокойнее и иногда даже улыбался.

А Володя начинал все больше и больше тяготиться своею жизнью. Правда, он ел каждый день очень вкусные вещи и вволю, одевался чудесно, спал по-царски, но... очевидно, всего этого мало, чтобы создать счастливую жизнь. Что бы он теперь дал, лишь бы побегать со своими приятелями по берегу Москвы-реки и почитать свои любимые книжки из библиотеки в Антипьевском переулке. Он хотя и научился уже немного говорить (а читать стал даже хорошо) по-английски, но говорить-то ему было не с кем. Выразить все, что он хотел, он не мог, да и старик, видимо, обижался, когда он слишком восторженно рассказывал о своих московских похождениях. Только по вечерам в обществе негра Сама он чувствовал себя в своей тарелке, и они смешили друг друга разными веселыми рассказами, а иногда даже боролись в шутку. Борьбой этой, впрочем, приходилось заниматься с осторожностью, ибо негр был силен, как бык, и мог, сам того не желая, легко сломать пополам своего противника.

* * *

Джон Ринган простился с внуком и стал ложиться спать. Два лакея молча и быстро раздели его и, словно тени, вышли из комнаты. В спальне горела, по обыкновению, только одна лампа на ночном столике у изголовья. Джон Ринган взял книжку, но тотчас отложил ее и задумался. Он думал о том, как обидно и противно сознавать себя дряхлым, беспомощным стариком и как счастливы те люди, которые умирают в полном расцвете сил, до последней минуты не веря, что они умирают. Потом мысли его перешли на Эдуарда. Трудно перевоспитать мальчика, который до пятнадцатилетнего возраста жил совсем в иной обстановке, чем та, в которой он должен был жить, и привык к таким людям, к которым он не должен был привыкать. Как-раз в этот день он подарил Володе чудесный изумрудный перстень. Он сам надел ему кольцо на палец и хотел полюбоваться эффектом, который должен был произвести такой подарок.

Но Володя спросил его только:

— Оно дорогое?

— Это неважно. Оно, по-твоему, красивое?

— Не знаю... вероятно, красивое!

И он вертел смущенно кольцо, словно не понимая, зачем нужно такой штукой утруждать палец.

И Джон Ринган как-то тоже почувствовал вдруг бесполезность этого перстня и пожалел, что подарил его.

— Что лучше: перстень или велосипед?

— Конечно, велосипед!

Все это вспомнил Джон Ринган, лежа в постели.

От этих мыслей сердце его забилось, он взволновался. Вспомнил, что врач запретил малейшее волнение. Постарался успокоиться. Стал думать о себе, о своем богатстве, о своей власти. Если бы за деньги можно было вернуть молодость, здоровье, счастье... Лицо его омрачилось, словно какое-то тяжелое воспоминание всплыло вдруг, непрошенное, со дна. Он вздохнул и прошептал: «Теперь все равно». Вдруг он вздрогнул. Ему почудилось, что кто-то пристально глядит на него из самого угла спальни. Он быстро приподнялся на локте и сорвал абажур с лампы. Он увидал цыгана с большой черной бородой и в пестром тюрбане...

Лакеи вбежали, протирая глаза, испуганные резким звонком.

— Там, там, — говорил Ринган, указывая на угол.

Громадная люстра в потолке озарила ярким светом всю комнату. Никого в спальне не было, кроме самого Рингана и двух лакеев.

Он, тяжело дыша и держась за сердце, упал на подушки.

— Ступайте. Мне почудилось... Во сне...

Лакеи бесшумно вышли, погасив люстру. Но Ринган уже не мог лежать спокойно. Какое-то страшное предчувствие вдруг птицей забилось в его сердце. И он опять позвонил.

— Узнайте, — сказал он и остановился. — Узнайте, — повторил он с усилием, — здоров ли Эдуард!.. Мне снилось... Узнайте только, и больше ничего!..

Он ждал. Прошло, как ему показалось много времени. Ожидание стало томительным, перешло в страшное беспокойство. Но странно, он не решался звонить... Он прислушивался, затаив дыхание. Раздались поспешные шаги.

К его удивлению, ненавистный ему Нойс вошел в комнату.

— В чем дело? — вскричал Ринган, хватаясь за грудь и боясь, что шум в висках помешает ему расслышать ответ.

— Эдуард снова пропал! — резко ответил Нойс. — Его нигде нет.

* * *

А в голубой гостиной в это время Томас Ринган занимался странным делом — сжигал в камине какую-то пеструю ленту и какие-то черные волосы. Зубы у него стучали, как у больного лихорадкой.

Его жена сидела тут же в кресле и бессмысленно смотрела на огонь. От времени до времени и она вздрагивала так, словно ей было очень холодно. Пахло паленым.

Нойс вошел в комнату. Он был бледен, как смерть, но на губах его прыгала судорожная улыбка.

— Милый друг, — произнес он, — приготовься услыхать печальную новость. Я просто не знаю, как сказать тебе.

— А, полно! — с раздражением вскричал Томас. — Ну, в чем дело?

— Дело в том, что твой отец скоропостижно скончался.

X. «Моя фамилия — Ринган, сэр!»

«Мерипоза» совершала пассажирские рейсы между Сан-Франциско и островами Таити.

Это был огромный четырехтрубный пароход, величаво двигавшийся по Великому океану. Он уже пересек экватор и вступил в зону Полинезии.

Солнце жгло так, как ему подобает жечь в тропической зоне, где в полдень оно стоит прямо в зените, над самою головою, и где лучи его немилосердно прямо впиваются в землю. Пассажиры I класса сидели на палубе в креслах под растянутым над их головою тентом и с жадностью ловили каждое движение ветерка, которое, впрочем, не приносило с собою особой свежести.

— Нам-то еще хорошо, — говорил один лорд, совершавший кругосветное путешествие, — но подумайте, каково кочегарам.

Мысль о том, что кому-то могло быть еще жарче, показалась всем несколько успокоительной.

— Я не понимаю, как можно выбирать такую профессию?

— Не человек выбирает профессию, а профессия человека, — сказал лорд и тут же записал эту мысль в записную книжку.

— Что вы думаете о смерти Рингана? — спросил доктор Норд, подходя к беседующим.

— Вы все никак не можете успокоиться?

— Меня это очень заинтересовало, ибо я ведь присутствовал при его «первой» кончине.

— А, это когда собирались тянуть жребий!

— Вот-вот! Не скажу, чтоб он тогда мне очень понравился, но он показался мне весьма своеобразным человеком.

— Вы, стало быть, видели и его знаменитого внука? Этого нового миллиардера.

— Видел... да...

— Какое он на вас произвел впечатление?

— Мальчишка славный... но...

— Но не стоит пяти миллиардов.

Все засмеялись.

— Через три года это будет предмет воздыханий всех американских девиц.

— За исключением тех, у которых уже есть свои пять миллиардов.

— Но удивительно, что его нашли как-раз перед смертью Рингана.

— По-моему, это не только удивительно, — сказал доктор.

— А что же?

— Это по-до-зри-тель-но!

— Вы думаете, что это не внук?

— Не знаю! Пятно на месте!..

— В пятне все дело! Иначе как вы докажете?

В это время среди моряков на судне произошло некоторое движение.

Капитан, бритый коренастый человек, весь в белом, приложил трубу к глазу.

— Ого! — сказал он. — Сейчас, господа, вы увидите интересное зрелище.

Навстречу «Мерипозе» плыло огромное дерево с широкой развесистой кроной. Оно проплывало в ста метрах от судна и при ярком свете отчетливо была видна каждая ветвь.

— Глядите в бинокли, господа.

Все бинокли поднялись, и одна молодая девушка вскрикнула, уронив за борт свой бинокль.

— Там змея, — говорила она с дрожью отвращения и ужаса.

— Да, это боа, — говорил капитан, очень довольный, словно он сам устроил своим гостям такое редкое зрелище. — Очевидно, он жил в дупле этого дерева, а на прошлой неделе ураган смел его в море вместе с квартирой.

— До чего он страшен!

— Да... не советую пробовать с ним обниматься. Ха-ха...

Капитан захохотал, как пушка.

— Надо его убить.

— Попробуйте.

Лорд сбегал в каюту и вернулся с маузеровской винтовкой.

Он долго целился, положив дуло на борт.

Некоторые дамы зажали уши.

Но выстрел мягко грянул в этом просторе.

В бинокль было видно, как удав медленно уплывал, покачивая головою, словно не одобрял такого плохого выстрела.

— Неудачно, милорд.

— Чертовски далеко.

— Пусть плывет.

— Глядите! — вдруг пронзительно вскрикнула девушка.

По голубой поверхности океана плыло безжизненное человеческое тело. Оно не тонуло, поддерживаемое спасательным кругом, но видно было, что жизнь уже не управляет им.

— Мальчик!

— Шлюпку!

Блоки заскрипели.

Через четверть часа тело Эда было торжественно внесено в амбулаторию.

Доктор Норд наклонился над ним.

— Он еще жив! — сказал он и разрезал ножницами фуфайку на груди.

И потом он вздрогнул от удивления и наклонился, рассматривая что-то на груди у мальчика.

— Ранен?

— Нет, нет! Господа, я прошу всех выйти... Необходима полная тишина.

Все недовольно вышли. Остался лишь капитан.

— Смотрите, — сказал ему доктор, в то же время слушая сердце мальчика.

Капитан поглядел и выпучил глаза...

— Да ведь это же...

— Внук Рингана!

— Другой внук.

— Капитан, если вы умный человек, вы никому об этом не скажете.

И капитан, словно сообразив что-то, сказал очень серьезно.

— О, разумеется, никому.

Когда Эд вполне очнулся, он стал рассказывать капитану и доктору свою историю. Когда он рассказал о том, как увидал удава и сразу понял, что его ждет непременная гибель или от змеи или от акулы, оба слушателя содрогнулись, и мороз пробежал у них по спине.

— Я приготовился к смерти, — спокойно сказал Эд, — и перестал плыть. Я сообразил, что попасться удаву еще хуже, чем акуле. Акула прямо потащит в глубь, а «этот» будет тебя мять и слюнявить. Но в тот же самый миг я услыхал, что кто-то зовет меня... То был дедушка. Он тоже плыл к этому дереву и впервые увидал меня среди волн.

У Эда навернулись на глазах слезы.

— Акула повернула к нему, сэр... не знаю, что было дальше... я... должно быть, я тогда потерял сознание... Больше я ничего не помню.

Доктор покачал головою.

— Ну и ну, — сказал он. — Одно могу сказать. Во-время подвернулся акуле твой дед... Ему все равно жить бы не долго, а тебя он спас.

Капитан надул щеки и с шумом пыхнул воздухом.

— Не хотел бы я попасть в такую передрягу.

— Нда! А как тебя зовут мальчик?..

— Эдуард!

— А фамилия?

— Меня всегда звали Эдуард Войс, сэр, как дедушку, но...

— Что «но».

— Судя по тому, что рассказал мне дедушка вечером накануне смерти...

— Ну?

— Моя фамилия — Ринган, сэр!

XI. Странное предложение

В тот миг, когда Нойс говорил Джону Рингану «Эдуард пропал», Володя на самом деле спокойно спал у себя в кровати. Нойс вел рискованную игру, но выиграл. Он убил старика этими словами, хотя такое «словесное» убийство едва ли могло быть подведено под американские уголовные законы. Поэтому Нойс был вполне спокоен.

Негр Сам первый прибежал сообщить Володе о печальной новости.

Володя очень удивился, но ему так хотелось спать, что он скоро опять уткнулся головой в подушку и захрапел.

Сам между тем, прислушавшись к его храпу, осторожно взял с ночного столика изумрудный перстень и долго его рассматривал. Его бесхитростные глаза при этом выражали крайнее восхищение. Он даже примерил кольцо на свой толстый черный палец.

Но кто-то его позвал, и негр испуганно побежал, положив перстень на место.

* * *

Получить в наследство пять миллиардов при известных обстоятельствах очень просто, но владеть пятью миллиардами очень непросто при всяких обстоятельствах.

Володя убедился в этом на другой же день после роскошных похорон своего «деда».

Во-первых, ему не давали покоя газетные корреспонденты, фотографы, представители «кино-газеты». Его снимали во всевозможных позах и задавали ему самые удивительные вопросы.

Но особенно поражало Володю, что в газетах печатали всегда не то, что он говорил на самом деле, а то, что хотелось напечатать газете.

Например, на вопрос, как ему жилось в Москве, Володя отвечал: «Очень хорошо!» В газете же было написано: «Когда мы спросили молодого мистера Рингана, как ему жилось в Москве, лицо бедного юноши исказилось от ужаса, и только когда мы напомнили ему, что кругом нет большевиков, он немного успокоился, и дар слова к нему вернулся». На вопрос, что он думает о советской власти, Володя сказал: «Власть хорошая». В газете так и было напечатано, но с таким добавлением: «Власть хорошая, — отвечал юный миллиардер, сопровождая свои слова горьким смехом, в котором звучала бесконечная ирония».

На фотографиях Володя тоже выходил всегда непохожим на самого себя, и он сильно разочаровался в газетах.

Кроме того, его опекун, мистер Томсон, решительно и спокойно объявил ему, что он отныне должен стать настоящим Ринганом и обучаться всему, чему должен обучаться человек, имеющий пять миллиардов.

У Володи голова затрещала от множества наук, которые сразу обрушились на него, от множества театральных представлений, которые он посетил вместе с Томсоном, от множества людей, с которыми ему пришлось иметь дело.

Конечно, Володя отлично чувствовал, что вся эта комедия должна чем-нибудь кончиться, и он ни одной даже минуты не ощущал себя настоящим миллиардером. Его интересовало только, как все это кончится. А надоедать все это начинало порядочно.

Володе приходили в голову разные комбинации. Во-первых, недурно было бы удрать. Но куда он денется. Миллиардеру удрать не так-то просто. Поэтому мысль о бегстве он отбрасывал, как негодную. То решал он покориться своей участи, выждать совершеннолетия, а потом просто уехать в Россию. Но долго было ждать. Решительно ничего хорошего он не мог придумать.

Развязка наступила сама и такая, которую, конечно, Володя никак не мог предвидеть.

Однажды, мистер Нойс, утром, когда Володя только-что проснулся, вошел к нему в комнату.

Володя был этим очень озадачен, ибо всегда инстинктивно побаивался бородатого джентльмена.

Тот спокойно сел в кресло и прямо сказал:

— Вот что. Ты нам кажешься малым сообразительным. Ты, конечно, не воображаешь, что мы в самом деле считаем тебя внуком Рингана.

Хотя Володя и сам не считал себя таковым, но ему показалось это обидным. Оскорбил его тон, каким это было сказано.

«Велика штука — внук Рингана». Но он ничего не сказал, а кивнул головой.

— Так вот... Я вижу, что тебе здесь надоело и что тебя тянет назад в Москву.

— О, мистер Нойс! Еще бы!

— Знаю. Мы можем тебе устроить возвращение в Россию, но с одним условием. Ты должен согласиться на то, что я тебе сейчас предложу.

— Конечно, мистер Нойс.

Володя был заранее согласен на все.

— Видишь ли в чем дело. Если ты просто напросто исчезнешь, то тебя будут искать и, может быть, найдут, задержат по дороге. Твой опекун Томсон поднимет на ноги всю американскую полицию. Если же ты умрешь, то Томас Ринган получит все состояние, чего он, конечно, очень хочет. Поэтому ты должен согласиться умереть... Тогда мы отправим тебя в Москву.

Володя бессмысленно моргал глазами.

— Как умереть?

— Так умереть. Разве поездка в Россию не стоит того, чтобы умереть ради нее...

— Но как же?..

— Слушай, — сказал Нойс и наклонился к самому его уху.

XII. Мистер Томсон и чернослив

Мистер Томсон сел ужинать по обыкновению в девять часов вечера.

Он жил в небольшом домике в одном из самых тихих кварталов.

Поужинав, он собирался заняться делами и уже разложил на столе папки с надписями «Дело Рингана», как вдруг он почувствовал себя дурно. Холодный пот выступил у него на лбу, а руки и ноги похолодели и онемели. Он не имел сил дотянуться до звонка, чтобы позвонить. Голова у него страшно кружилась, а во рту был какой-то неприятный горький вкус. «Я отравился» — подумал он и припомнил все, что он ел за ужином. Потом он вдруг вспомнил, что к нему приезжал Нойс и угощал каким-то особенным японским черносливом, который тот только-что купил у знакомого капитана. Чернослив вообще очень полезен, однако мистер Томсон чувствовал себя с каждой минутой все хуже и хуже. Он попытался было встать, но едва не сполз под стол. Хотел крикнуть и не мог. Затем он потерял сознание от слабости и страшной боли в желудке.

Мистер Томсон пролежал в постели целую неделю почти без сознания, а когда очнулся, то был так слаб, что не мог заниматься никакими делами. Ему не давали даже читать газеты, да, впрочем, он и не интересовался ничем, ибо чувствовал себя еще совершенно разбитым.

Когда он начал понемногу оживать, врач объяснил ему, что он, по всей вероятности, чем-нибудь отравился: колбасой или консервами.

— А может быть, черносливом? — спросил тихо Томсон.

— Ну, это менее вероятно. Разве, что кто-нибудь хотел вас отравить.

Доктор посмеялся над своим предположением.

— Но теперь вы вне опасности.

— Может меня навестить Эдуард Ринган?

Доктор смутился.

— Подождите еще денька два... вам нужен покой.

Мистер Томсон начал понемногу вставать. Он страшно сердился на доктора, запрещавшего ему читать газеты.

— Я же могу умереть от скуки! — говорил он.

Но доктор был неумолим. От скуки не умирают. Разрешил только прогулки по саду.

И вот, в один теплый осенний день мистер Томсон сидел в саду в кресле и поглядывал на большой многоэтажный дом, возвышавшийся по ту сторону улицы.

Из одного окна вылетела вдруг «галка», сделанная из старой газеты, и, причудливо извиваясь, полетела по воздуху. В окне послышался детский смех, и выглянули две головы. Дети следили за полетом, и мистер Томсон от нечего делать занимался тем же.

Галка летела так, словно она могла обсуждать и обдумывать свои движения. Она то останавливалась, то поворачивалась стремительно, то снова застывала и летела в противоположную сторону. Наконец она успокоилась у ног мистера Томсона. Тот поднял ее и помахал ребятишкам, которые восторженно захлопали в ладоши.

И тут же мистер Томсон прочел на крыле «галки»:

«Похороны юного Рингана».

Сердце у него замерло.

Мистер Томсон дрожащими руками развернул газету.

«Печальное зрелище, — писал журналист, — представляют собою всякие похороны. Но когда мы хороним старика, у нас есть хоть то утешение, что умерший совершил свой жизненный путь и получил заслуженный, а может быть, и желанный отдых. Но тут... Какое может быть у нас утешение? Юный, красивый, богатый, он был внезапно похищен ненасытною смертью!»

Мистер Томсон не стал читать дальше.

— Понимаю, — пробормотал он, — отравили меня и за это время разделались с ним... И, небось, не позволили вскрыть тело. О, мерзавцы! И никаких улик! Никаких улик!.. Но им то что... Пусть их подозревают. Деньги-то у них в кармане. О, мерзавцы!

Он встал и, хотя был очень слаб, направился к дому.

Лакей выбежал ему навстречу.

— Вас там спрашивают, мистер Томсон, по очень важному делу... Я было не хотел пускать, да уж очень просили.

Лакей не сказал, что просьба состояла главным образом в том, что ему дали десять долларов.

Мистер Томсон вошел в дом, и опираясь на мебель и стены, направился в гостиную.

Там его ждала странная группа.

Коренастый загорелый моряк в белоснежном кителе, какой-то джентльмен «докторского» типа и бронзового цвета мальчик в изящном костюме, который нескладно сидел на его широких плечах.

— Чем могу служить? — спросил мистер Томсон удивленно.

— Здесь нас никто не услышит? — вместо ответа произнес доктор.

— Никто!

— И никто сюда не войдет?

— Никто!

Доктор сделал мальчику знак.

Тот с самым равнодушным видом снял пиджак и поднял рубашку.

— Что? — вскричал Томсон. Чтоб не упасть, он ухватился за кресло.

— Это настоящий внук Рингана! — сказал капитан и захохотал было как пушка, но сразу осекся и испуганно поглядел на доктора.

Мистер Томсон крепко сжал себе голову обеими руками. Он чувствовал, что без этой предосторожности череп его неминуемо лопнет.

XIII. Никогда не следует соглашаться умирать

Когда Володя согласился «умереть» и собирался ложиться в гроб, он еще раз спросил мистера Нойса:

— А вы скоро меня освободите?

— Говорю тебе, что в тот же день, как только стемнеет. Ты не беспокойся. В гробу будут дырочки, мы дадим тебе бутербродов и бутылку с водою, и ты там устроишься великолепно. В землю тебя не зароют, а поставят в семейном склепе Рингана. В тот же вечер я тебя освобожу оттуда, дам тебе прямой билет до Москвы и денег...

— А если меня узнают?

— Надень вот эти синие очки, ну и корчь какую-нибудь рожу, пока не уедешь из Сан-Франциско.

И Володя «умер».

Врач после краткой беседы с мистером Нойсом констатировал факт смерти, а несчастная «мать» была в таком отчаянии, снова потеряв «сына», что никого не подпускала к нему. Конечно, если бы мистер Томсон не был тяжело болен, комедия не удалась бы. Он созвал бы консилиум врачей, потребовал бы вскрытия тела, ибо несомненно заподозрил бы преступление. Он слишком хорошо знал молодых Ринганов. Но мистер Томсон лежал без сознания и если не умер, то, очевидно, лишь благодаря тому, что мистер Нойс положил в чернослив такую дозу яду, которая должна была лишь вышибить мистера Томсона на время из строя, но не убить. Одновременная смерть опекуна и опекаемого была бы подозрительна. И то уж в городе перешептывались. Но никто не мог, да и не хотел браться за это дело. И стоило ли ссориться с Томасом Ринганом. Лучше было, напротив, подружиться с ним, чтобы как-нибудь коммерчески использовать эту дружбу.

Похороны были обставлены очень трогательно и торжественно. Пастор сказал проповедь такую печальную и чувствительную, что дамы рыдали навзрыд, а мистрис Ринган крикнула даже: «Похороните меня вместе с ним».

Нойс при этом закрыл лицо носовым платком. Очевидно, он плакал.

Володя лежал в гробу и, слушая проповедь, из которой он, впрочем, понял только половину, пришел в грустное настроение. Как-никак лежать в гробу было не особенно весело. Воздуху, правда, ему вполне хватало, но одно сознание, что он заколочен и не может подняться, было довольно неприятно. Он хотел было для развлечения поесть бутербродов, но побоялся, чтоб кто-нибудь не услыхал, как он будет жевать. Был мучительный миг, когда ему вдруг ужасно захотелось чихнуть. Он облился холодным потом и страшно сжал нос пальцами. К счастью в это время мистрис Ринган начала биться головою о крышку гроба и никто не расслышал подозрительного звука, который он издал носом. Затем его понесли.

Володя готов был сейчас на все, до такой степени его радовала и восхищала мысль снова увидать Москву. Да и поездка в поездах и на пароходе представлялась ему очень заманчивой. Как интересно будет рассказать обо всем этом московским приятелям. Только ведь не поверят, вот что досадно. Пожалуй, придется поклясться революционной совестью. И то, пожалуй, не поверят.

Когда гроб везли по улицам, было совсем хорошо, ибо дул с моря очень сильный ветер и во все дырочки основательно продувало.

Тут он уже рискнул закусить. Спать он боялся, чтоб как-нибудь во сне не стукнуть ногою или рукою. А спать ему очень хотелось, ибо все эти дни он от волнения почти не спал. И к тому же его укачивал мягкий катафалк.

Наконец раздались кругом голоса, движение прекратилось и гроб снова понесли.

«А вдруг зароют в землю, — подумал он. — Бывают же недоразумения».

Впрочем, он тут же решил, что при первом же, брошенном на гроб комке земли, он заорет благим матом. Да и, наверное, в Америке не случается таких недоразумений.

Гроб снова замер неподвижно.

В последний раз послышались рыдания его «бедной матери».

Затем все затихло. Свет в дырочках исчез. Очень сильно пахло цветами. «Должно быть, венки», — подумал Володя, и так как кругом было теперь совсем тихо, он заснул.

Проснулся он сразу, в полной темноте и хотел встать. Здоровый удар лбом о крышку гроба сразу напомнил ему, где он находится. Он упал на подушку и вдруг испытал ужас. Ему ясно представилась вся его беспомощность. Ведь если Нойс не придет его освободить, он непременно умрет здесь. Дышать в закрытом склепе было уже трудно, да и от проклятых цветов исходил такой сильный запах, что его начинало тошнить. Голова невыносимо болела, сердце билось. Володя закричал. Но он почувствовал, что крик его остался в гробу. Он только оглушил себя этим криком. Склеп Ринганов хорошо закрывался, да и кладбищенский сторож был, небось, далеко.

Володя, потеряв от ужаса способность соображать, стал пихать руками и ногами крышку гроба. Но с таким же успехом он мог пихать каменную стену. Он был прочно запакован.

Тогда, собрав всю силу воли, он замер и стал прислушиваться. Вокруг была полная, действительно могильная, тишина. А что если Нойс не придет? И Володя весь окаменел от одной этой мысли.

* * *

— Вы, поймите, Нойс, — говорил Томас Ринган, расхаживая по своему кабинету и с некоторым ужасом поглядывая на темное окно, — что я вовсе не баба и не тряпка. Но в данном случае я с вами не могу согласиться. Это будет бессмысленное убийство и очень жестокое к тому же. Обрекать этого мальчишку на такую смерть. Он-то ни в чем не виноват в конце концов.

— А в чем был виноват ваш отец?

— Ну... это другое дело. Он был уже стар, и меня он ненавидел. Нет! Я считаю, что вы должны исполнить свое обещание. Мальчишка уедет в Россию, и дело с концом.

— Вы думаете, что он так глуп. Это очень хитрый малый. Он, конечно, захочет устроить скандал, как только мы его выпустим...

— Ничего он не захочет.

— Ну, даже предположим, что так. Ведь уверенности у вас в этом быть не может. А итти сознательно на такой огромный риск невозможно. Это нелепо.

— Слушайте, но ведь это же чорт знает что такое...

Мистрис Ринган, сидевшая на диване, пожала плечами.

— Неужели вы не знали, мистер Нойс, с кем вы имеете дело! Разве это мужчина?

— Я положительно удивляюсь вам, Томас, — сказал Нойс. — Не стоило затевать всю эту историю. Ведь вы же рискуете не только одним своим состоянием. Если вся эта история всплывет наружу, вам придется удирать из Америки. Вы рискуете подвергнуться суду линча. Вы знаете, как все сейчас интересуются этим делом с наследством.

— Считайте меня дураком, — сказал Томас нерешительно, — но мне все же кажется: вдруг это действительно наш сын!

Нойс расхохотался.

— Ну, Томас... это уж вы хватили!

— А почему бы нет?

Мистрис Ринган встала, сверкая глазами.

— Считать своим сыном какого-то советского мальчишку!

— Я, конечно, не утверждаю... но...

— Слушайте, — сказал Нойс, — надо было говорить об этом раньше.

— И вот мысль, что я обрекаю своего сына на такую ужасную смерть... Ведь он же там задохнется от этих цветов.

— А если бы это не был ваш сын?

— Ну тогда... это было бы все-таки легче.

— Томас, рассуждайте логично... Ну, как мог ваш сын попасть в Москву? Что за нелепость! Неужели вы думаете, что если бы он был жив, его бы давно не вернули бы вам? Ведь Ринган отдавал за это чуть ли не все свое состояние.

— Да, вы правы... но все-таки...

— Ну, задохнется он там... В конце концов, велика ли важность... одним хулиганом меньше.

В этот миг прозвонил телефон.

— Алло! — сказал Томас, беря трубку. — А, мистер Томсон. Как ваше здоровье? Что? Что вы говорите?

Он покраснел, потом побледнел.

— Хорошо, мы вас ждем.

— В чем дело? — спросил Нойс с беспокойством.

— Томсон говорит, — произнес Ринган дрожащим голосом, — что наш настоящий сын отыскался... Он сейчас приедет с ним сюда!

Если бы кто-нибудь заглянул в этот миг в кабинет, где происходил разговор, он, наверное, подумал бы, что эти люди или только-что видели привидение, или посреди кабинета взорвалась бомба. Такой странный вид они имели.

XIV. Бубби

А Володя между тем корчился и кривлялся в гробу, задыхаясь и уже ничего не соображая от ужаса. Он отбил себе коленки и кулаки, посадил на лбу две здоровые шишки, он плакал, вопил, выл, умолял, просил, кому-то угрожал. Потом он начал бредить. Ему представлялось, что какие-то мальчишки запихали его в ящик и издеваются над ним и не пускают его вылезти.

— Это свинство! — кричал он. — Это не по-товарищески!

И голос его странно гудел, словно кричал он в погребе.

— Зачем вы цветов-то сюда запихали? — кричал он. — Цветы возьмите. Задыхаюсь! Черти!

Но над ним все только смеялись, и сердце его билось, как пулемет, вот-вот лопнет.

Обессиленный, он вытянулся вдруг и замер неподвижно.

Он понял, что наступает смерть.

Уж если так, скорее бы только.

Очевидно, смерть не так уж страшна, ибо вдруг повеяло свежим воздухом. Вот только нехорошо, что больно палец. Ой, как больно.

Володя вдруг очнулся и открыл глаза.

Дышать ему стало необычайно легко. Кругом было темно, но прямо перед собой он видел синий квадрат, сверкающий звездами.

На фоне этого квадрата обрисовывалась темная фигура. Она наклонялась над ним и что-то делала с его пальцем.

— Ой! — вскрикнул он.

Фигура, как мячик, отлетела в сторону и скрылась в темном углу.

Володя сел в гробу.

— Это вы, мистер Нойс? — спросил он. — Я уж думал, что вы не придете? Ну, и натерпелся же я страху!

Ответа не было, но кто-то тяжело дышал в темноте.

Володе стало жутко.

— Это вы, мистер Нойс? — спросил он уже менее уверенно.

Но ответа попрежнему не было, и только какие-то хриплые вздохи продолжали раздаваться во мраке.

* * *

Негр Сам был женат.

Жена его была негритянка, очень толстая и очень злая, и звали ее Бубби.

Хотя Сам был чрезвычайно силен, почти атлет, но Бубби была вдвое сильнее его, и Сам боялся Бубби. Главным образом доставалось ему из-за денег. Бубби все казалось, что он слишком много тратит, мало копит и что-то от нее утаивает. Она была очень жадна и корыстна. Сам нередко давал себе зарок удрать от нее куда-нибудь, но его останавливала мысль, что Бубби все равно найдет его и тогда уж, наверное, просто убьет.

В день похорон «юного Рингана» Сам всплакнул, ибо очень любил «масса Эдуарда».

— Кому-то теперь достанется его кольцо? — сказала Бубби, не склонная к чувствительности и привыкшая все переводить на практическую почву.

Сам заплакал еще горше.

— Его так с кольцом и похоронили.

— Как? С таким дорогим кольцом?

— Да... ы-ы-ы...

Бубби ничего не сказала, но какая-то мысль крепко засела в ее черной голове. И мысль эта сама тоже была черная. Днем она куда-то ходила.

Когда стемнело, она сказала Саму:

— Я сейчас была на кладбище. Склеп не заперт. Завтра должны там еще что-то устраивать.

Сам вместо ответа только вздохнул.

— Слушай, Сам, — продолжала Бубби. — Ты сейчас пойдешь на кладбище, отвинтишь вот этою отверткою крышку от гроба масса Эдуарда...

Сам разинул рот.

— ...И возьмешь кольцо...

— Что ты, Бубби! Ни за какие коврижки.

Но Бубби только посмотрела на него, и через полчаса Сам шел впереди нее по дороге на кладбище.

Бубби за день все осмотрела и нашла лазейку, через которую можно было добраться до склепа.

Они шли мимо памятников и плит.

Ночь была ясная, но безлунная.

Когда подходили уже к самому склепу, кто-то тронул Бубби за плечо и крикнул: — Эй, красавица!

То был сторож.

В следующий миг он уже лежал неподвижно на земле, оглушенный страшным кулаком красавицы. Сам, дрожа, как в лихорадке, влез в склеп, а Бубби осталась сторожить.

Пока он в темноте возился с крышкою гроба, она озиралась по сторонам и как-то не очень спокойно.

Бубби была зла и сильна, но она была к тому же еще и глупа. Очевидно, она забыла об этом своем свойстве или, вернее, совсем о нем не догадывалась. Очутившись ночью среди могил, она вдруг почувствовала суеверный страх. А вдруг все эти мертвецы, лежащие в земле, сейчас встанут и вцепятся ей в горло. Ее нервы (у Бубби, как оказалось, имелись нервы) были до крайности напряжены. Поэтому, когда из склепа раздался вдруг голос покойного масса Эдуарда, она помчалась, как сумасшедшая, и опомнилась только тогда, когда забилась под постель у себя в комнате.

А бедный Сам сидел в темном углу склепа, закрыв глаза и готовый к страшной расправе со стороны рассерженного покойника.

Однако звуки живого голоса несколько успокоили его.

Мертвецы, по его мнению, должны были говорить совсем иначе. Как? Он в точности не знал, но только совсем не так. Может быть, они должны были рычать или завывать. Но оживший масса Эдуард не завывал и не рычал. Напротив, он говорил даже как-то испуганно.

Сам поэтому открыл глаза и тут окончательно убедился что ничего нет страшного.

— Масса Эдуард! — прошептал он.

— Это ты, Сам?

Володя выскочил из гроба.

— Вот спасибо тебе, миленький!

И он стал целовать негра и кружиться с ним по склепу.

— Спас ты меня! От смерти спас!

И он, как мог получше, рассказал Саму всю историю.

— Но ты-то как сюда попал?

Сам сконфузился и стал чесать свою курчавую голову.

— Я больше домой не пойдет, — сказал он, вместо всякого ответа. — Я с тобой в Москва поехал.

Володя даже подпрыгнул от восторга.

— Едем! Едем!

Но тут же он призадумался.

— А как же мы до Москвы доберемся?

Ему ясно представилось огромное земное полушарие, которое надлежало для этого объехать.

— А далеко до Москва? — спросил негр.

— У! Далеко! Только скорей пойдем отсюда.

— Да, да... пошла оба.

И они быстро помчались между могилами.

— А кто это там лежит на дорожке? — спросил на бегу Володя.

Но Сам только махнул рукою.

XV. Мертвое тело

Решительно наступил газетный праздник.

Директора и акционеры крупных газет готовы были поставить памятник Ринганам. Они сумели занять внимание общества.

Уже одной истории с жеребьевкой было бы достаточно, а тут еще: 1) возвращение внука; 2) выздоровление старика; 3) его смерть; 4) смерть внука.

Но и этого оказалось мало. Сразу всплыли еще две невероятных сенсации: 1) появление второго, «настоящего» внука; 2) таинственное исчезновение из гроба тела «первого» внука.

Этого почти уже нельзя было вынести!

Америка сходила с ума.

Новый внук рассказал свою историю, из которой несомненно явствовало, что он-то и есть Эдуард Ринган.

Кладбищенский сторож, очнувшись на рассвете, нашел гроб вскрытым и пустым.

Газета «Новости Калифорнии» предлагала десять тысяч долларов тому, кто разыщет мертвое тело.

С начальником полиции сделался нервный удар.

* * *

А «мертвое тело» между тем сидело в густом кустарнике верстах в десяти от города и дожевывало бутерброды.

Рядом в траве лежал Сам.

Это был первый день, начавшийся для негра в отсутствии супруги, и он считал этот день счастливейшим в своей жизни. Бывают же такие удачи.

Но Володя после первых минут радости, вызванной воскресением из мертвых, начинал испытывать некоторую тревогу. А что же делать дальше?

Денег у них не было. Пойти просто так в полицию он боялся. Он начинал уже ощущать и понимать силу денег. Мистер Нойс внушал ему инстинктивный ужас.

На всякий случай он решил послать негра на разведки, а сам решил пока что сидеть в кустах. Здесь было по крайней мере вольно и спокойно среди зеленого кустарника. Точно на даче под Москвою.

Сам отправился в город. У него в штанах был зашит доллар, который он однажды припрятал от Бубби.

Теперь на этот доллар он решил раздобыть какое-нибудь продовольствие.

Он сделал громадный крюк, чтоб попасть в такой квартал, где уж никак не мог встретить Бубби.

Он шел, испытывая в себе необыкновенную легкость.

Спина у него в первый раз не чесалась.

В городе, даже на окраинах он заметил необычайное оживление. Мальчишки газетчики носились, как угорелые, и около некоторых из них образовывались «хвосты». Газет нехватало.

Сам заметил, что люди толпятся у каких-то объявлений, расклеенных по стенам.

Он хотел было протискаться, чтоб узнать, в чем дело, но это оказалось невозможным.

— В чем дело? — спросил он у какого-то угольщика.

— Да вот, — ответил тот, — десять тысяч дают тому, кто найдет тело умершего внука Рингана. Оно, вишь ты, пропало из гроба. Займись этим делом, черномазый. Я тогда за тебя свою дочь выдам.

Толпа захохотала.

Сам не был очень глуп, но когда человеку говорят, что он легко может получить десять тысяч долларов, то чтобы не обалдеть, надо быть уж очень умным, даже мудрым. Мудрым Сам не был, и поэтому он обалдел.

Он понимал одно: на десять тысяч долларов он сможет вместе с Володей уехать в Москву. А Москва совсем на другом конце земли, и Бубби там его ни за что не найдет.

Поэтому, не учитывая всех других последствий, он прямо пошел по указанному в объявлении адресу (то была редакция газеты) и прямо заявил.

— Мой знает, где тело масса Эдуарда!

Вокруг него мгновенно образовалась толпа.

Замелькали фотографические аппараты.

Вызвали полицию и судебного следователя.

Затем вся кампания торжественно двинулась на пяти автомобилях.

На переднем сидел Сам и давал шоферу указания.

Позади автомобилей на мотоциклах мчались журналисты, бежали зеваки.

Суматоха была невообразимая.

Сам был немного смущен всем этим, но отчасти гордился. Он мечтал о том, как обрадуется Володя, узнав про десять тысяч. Ведь они теперь поедут с ним в Москву на самом лучшем пароходе.

Сам указал, где остановиться, и затем все двинулись кустами, при чем полицейские ни на минуту не упускали негра из вида.

— Вот! — сказал негр.

Володя мирно спал, уткнувшись носом в землю.

Все затаили дыхание.

Полицейский врач взял тело за плечо и повернул лицом вверх.

Володя вскочил, как встрепанный.

— Ух! — одновременно вскрикнули все и даже присели.

— Да он живой! — вскричал судебный следователь.

— Это его тело, — робко сказал Сам, боясь, чтоб как-нибудь не упустить десять тысяч.

По шоссе уже гудели мотоциклы. То снова мчались по редакциям корреспонденты. Обращал на себя внимание один юноша. В стороне от дороги он хохотал и странно плясал вокруг валявшейся в траве машины.

То был молодой корреспондент «Голоса Фриско». Его ум не выдержал этой новой сенсации. Он спятил.

XVI. Упражнение мускулов

Сам сидел в кресле очень дорогого номера «Гранд Отеля».

Он получил в тот же день десять тысяч долларов и теперь наслаждался сознанием богатства и свободы.

На допросе он заявил, что зашел поплакать над могилою «масса Эдуарда» и вдруг услыхал его стоны и крики.

Сторож после полученного тумака, к счастью, забыл все, даже свою фамилию. Негр сочувствовал бедняге. Бубби уж если хватит, то уж действительно. Забудешь любую фамилию.

Володя тоже давал показания, и, выслушав их, издатели газеты решили выпустить особую газету «Рингановские новости».

Сам сидел и мирно покуривал трубочку.

Внезапно дверь распахнулась.

Сам посерел: Бубби стояла на пороге.

— А ну-ка, — сказала она, — давай десять тысяч!

Дрожащими руками тот выложил пачку.

Она пересчитала.

— Тут девять тысяч девятьсот девяносто пять долларов. Давай еще пять долларов.

Не будучи в состоянии говорить, Сам молча указал на свою шею. Оранжевый галстук, только-что купленный, красовался на ней.

Бубби молча развязала и сняла с него галстук и сунула его себе за пазуху.

— Идем, — сказала она.

Выходя из гостиницы, бедный Сам увидал свой огромный портрет, украшенный соответственной надписью. Весь город был оклеен такими же портретами.

Сам теперь понял, как нашла его Бубби.

Бедняга забыл о существовании прессы.

* * *

Володя в течение трех или четырех дней был героем дня.

Но потом все как-то сразу про него забыли. История с наследством Рингана сразу всем вдруг надоела.

Володя остался не при чем, без гроша в кармане.

Томас Ринган, его жена, мистер Нойс исчезли неизвестно куда, захватив драгоценности. Оставаться в Америке им было невозможно. Теперь во дворце Рингана жил Эдуард под опекой мистера Томсона.

Мистер Томсон был идеальный опекун. Ни одной копейки не тратил он зря. Когда Володя попросил дать ему денег на поездку в Москву, мистер Томсон покачал головою и сказал, что он не имеет морального права производить такой расход, ибо не он привез его в Америку.

Мистер Томсон потребовал даже, чтобы Володя вернул перстень. Он считал, что покойный Джон Ринган подарил его не Володе лично, а своему внуку. Раз Володя оказался не внуком, кольцо естественно должно было быть у него отнято. Володя не стал возражать. Он был так сбит с толку всем происшедшим, что ничего не соображал. К тому же он всегда чувствовал, что кольцо это словно и не его.

Положение было во всяком случае незавидное.

Сам при виде Володи только вздыхал и безнадежно махал рукою.

Впрочем, мистер Томсон, беседуя с Володей в последний раз, великодушно предложил ему поступить на службу в дом Рингана в качестве телефонного мальчика. Он должен был подходить к телефону, когда тот звонил, и говорить: алло.

Работа эта не была трудной, и Володя охотно за нее взялся. Перспектива остаться без гроша в кармане в чужом городе ему не улыбалась.

К тому же ему приятно было видеть все время Сама.

Бедный негр проклинал свою глупость.

Ему надо было бы, как он теперь понял, молчать про «тело».

Они вдвоем пробрались бы как-нибудь в Техас, а там можно было бы продать кольцо какому-нибудь скупщику «случайных вещей».

Заправские убийцы и те сбывают таким образом краденое.

А на деньги, вырученные за перстень, они, конечно, смогли бы добраться до России.

Когда негр думал об этом, он только колотил себя по лбу и говорил горько:

— Ах, что у тебя тут имеется, черный скотина?

Володе даже приходилось утешать его, хотя сам он вовсе не был весел.

Работа, которой занимался Володя, не представляла трудности, но она была очень скучна и неинтересна.

Володя сидел, зевая, возле двух телефонных аппаратов и ожидал звонка. Это было очень нудно. Решительно ему не повезло.

— Ну, — думал он, — и поколочу же я этого Ваську, если когда-нибудь только вернусь в Москву... Ведь если бы он у меня тогда не спер одежу, я бы не впутался в эту историю. Хорошенькое дело! То миллиардер, то мальчик телефонный... Да что я им за шутиха такая?..

Телефон помешался в коридоре, в котором была большая стеклянная дверь. Сквозь дверь виден был большой, отделанный золотом белый зал.

По этому залу слонялся молодой Эдуард Ринган. Он был очень широкоплеч, с загорелым, несколько суровым лицом, и красивый костюмчик нескладно болтался на нем. Он все время крутил головой, словно хотел вылезти из крахмального воротничка, и от времени до времени зевал с риском свихнуть себе челюсти.

В это утро, бродя по залу, он зашел и в коридор, где сидел Володя.

Увидав Володю, он остановился и смерил его опытным взглядом.

Володя злобно поглядел на него, он был в дурном настроении.

Повидимому, и Эдуард был не в духе.

— Какой... сидит! — сказал он. — Ого!

— Какой стоит! — отпарировал Володя, до сих пор не проникшийся еще почтением к «барину».

— Таких мы бивали! — сказал Эдуард.

— Руки коротки!

— И очень больно!

— Побил один такой!..

Эдуард поглядел на него с какою-то жадностью.

— Давай подеремся? — вдруг предложил он очень дружелюбно.

— Давай!

— Пойдем ко мне!

— А телефон?

— Чорт с ним!

Эдуард жил в огромной светлой комнате с ковром во весь пол.

Он запер двери, с наслаждением снял воротничок и пиджак.

Володя снял куртку.

Однако начать драться просто так, ни с того ни с чего, было как-то неудобно.

Эдуард, очевидно, почувствовал это, ибо вдруг сказал дерзко:

— Вот так пигалица!

Володя моментально отрезал.

— От червяка слышу!

— Это я-то червяк, ах ты... сморчок!

— Мразь!

— Гнида!!

— Тля!!!

Бац!

Они налетели друг на друга.

Володя был здоров драться, но Эдуард был моряком, и мускулы у него были тверды, как морские канаты. Поэтому он сразу подмял под себя Володю, но так как ему, очевидно, хотелось подольше подраться, то он нарочно, как бы случайно выпустил его. Володя воспользовался этим. Со свойственной ему ловкостью он снова налетел на Эдуарда и на этот раз сшиб его с ног.

Дзынь! Бум!!

Со звоном полетели на пол какие-то фарфоровые безделушки.

— А, ты так?..

— Да, так-то!..

Они катались, пыхтя и тяжело дыша. Сила столкнулась с ловкостью. Эдуард мял, как медведь, но Володя извивался угрем. Кресла, стулья с грохотом летели на пол.

Красные, как раки, с прилипшими ко лбу волосами, они восторженно тузили друг друга, стискивая зубы, чтоб случайный стон не был понят противником за просьбу о пощаде.

Оба опомнились, лишь когда в дверь раздался сильный стук.

— Что вы делаете, Эдуард? — раздался сердитый голос мистера Томсона.

— Лезь под кровать, — шепнул Эдуард Володе.

Володя понял и полез туда, забрав свою куртку.

Эдуард отпер.

— Что это? В каком вы виде?

— Я занимался гимнастикой, сэр.

— Гимнастикой? Разве это гимнастика?

— Я... думаю, что да...

— Что за безумие! Если вы уже непременно хотите заниматься гимнастикой, я найму вам учителя. Оденьтесь сейчас же и ступайте в гостиную. К вам приехала одна ваша дальняя родственница.

Мистер Томсон ушел.

Володя вылез из-под кровати и надел куртку.

Оба они корчились от смеха.

— А я все-таки сильнее тебя!

— А я ловчее!

Теперь у Володи был верный новый друг.

По вечерам Володя тайком приходил к нему, и они рассказывали друг другу про свою прежнюю жизнь. Володя говорил про Москву, Эдуард — про океан. В этих беседах принимал еще участие Сам, которого Володя «представил» Эдуарду.

Очень часто по вечерам, когда все уже спали, они возились втроем. Мальчики пытались повалить Сама. Но негру стоило только раздвинуть руки, и оба они летели в противоположные углы.

— Какой ты здоровый, Сам! — воскликнул раз Эдуард. — Скажи, тебя кто-нибудь когда-нибудь бил?

Сам вздохнул.

— Ох, били, масса Эдуард, — сказал он, — крепко били...

— Посмотреть бы хоть на того, кто бил.

— Ой, — с ужасом пробормотал Сам, — лучше уж не смотреть!

Теперь стало жить веселее.

Однако Володя вовсе не предполагал удовлетвориться такою жизнью. Он поставил себе непременною целью вернуться в Москву и решил добиться этого во что бы то ни стало.

Эти его мечты вполне разделял Сам.

Москва представлялась ему каким-то сказочным городом, в котором, во-первых, нет Бубби, а во-вторых, любят негров.

Эдуард тоже с интересом прислушивался к рассказам Володи.

Он тоже не собирался успокаиваться на той жизни, которую он вел. Плавать по океану — это другое дело. А это что? Ходи, как кукла какая-то, разговаривай с какими-то старухами, приучайся к каким-то денежным делам. Да чорт ли мне в этих миллиардах!

— Знаете что, давайте удерем! — предложил он.

— Но как?

— Трудно. Мистер Томсон такую тревогу забьет. Сцапают, как пить дать.

— Надо выдумать что-нибудь поосновательнее!

XVII. Надежды и разочарования

Мистер Томсон был очень недоволен своим питомцем.

«Трудно с этими полудикарями, — думал он по вечерам, сидя у себя в кабинете, — его интересует совсем не то, что интересует нас. Надо будет посоветоваться с опытными педагогами».

Опытные педагоги очень долго обсуждали, как лучше поступить в этом случае. В кабинете у мистера Томсона было собрано специальное заседание, на котором было принято следующее мудрое решение.

«Так как юный Ринган провел всю жизнь на океане и океан, стало быть, является для него как бы родной стихией, о которой он несомненно тоскует, то было бы целесообразно купить ему яхту, могущую совершать океанские рейсы, и отправить его путешествовать в сопровождении учителей и воспитателей. От подобного путешествия могла бы получиться лишь польза и в физическом и в моральном отношении».

Мистер Томсон одобрил такое решение педагогического совета.

Когда наступил день рождения Эдуарда, он предложил ему съездить на автомобиле в порт. Эдуард согласился, немного удивленный.

Там на синем море недалеко от пристани стоял на якоре красивый белый пароход, убранный пестрыми флажками.

Моторная лодка быстро донесла их по волнам от пристани до белого парохода.

На носу его Эдуард прочел золотую надпись: «Джон Ринган».

Когда он, все еще недоумевая, поднялся по трапу, вся команда выстроилась на палубе, и капитан приветствовал его громким «ура», подхваченным всеми.

— Это ваше судно, — сказал мистер Томсон, — вы можете на нем путешествовать.

* * *

«Джон Ринган» через три дня уже снялся с якоря.

Эдуард упросил мистера Томсона отпустить с ним Володю и Сама.

Сам был вне себя от восторга и ревностно занялся стряпней, помогая коку.

Володя тоже был очень доволен. Все-таки развлечение.

Эдуард же чувствовал себя крайне глупо.

Прежде капитан «Кашалота» либо щелкал его по затылку, если был им доволен, либо стегал его канатом, если бывал сердит.

Но этот прекрасный с виду, бравый капитан с рыжими баками почтительно называл его «сэр» и за обедом сажал рядом с собою — почетное место на корабле.

Эдуард смущенно отвечал на поклоны матросов и краснел, слыша, как они пересмеиваются за его спиной.

И здесь он чувствовал себя какой-то наряженной куклой и не ощущал жизни. Жизнь, по его понятиям, состояла в лазаньи по канатам, в «смотрении вперед», в мытье палубы, одним словом, в той веселой деятельности, которую прежний дед его называл работой. А это разве жизнь — ходить по палубе и смотреть на чаек? С тоски подохнешь!

Учитель географии объяснял ему разные очень интересные вещи, научил его определять широту и долготу местности по высоте солнца, научил его пользоваться секстантом, подзорною трубою и другими морскими инструментами. Эдуарда все это очень интересовало, но ему было досадно, что всем этим он занимается как любитель, как праздный путешественник. «Когда капитан смотрит в трубу, — думал он, — он смотрит за делом. Я смотрю так, просто... здорово живешь».

И поэтому, глядя на милый ему океан, Эдуард очень часто зевал во все горло, не потому, что хотел спать, а потому что ему было невыносимо скучно.

— Не угодно ли мистеру Эдуарду посмотреть туда? — сказал однажды капитан, подавая Эдуарду подзорную трубу.

Тот посмотрел.

— Маркизские острова! — вскричал он радостно, как вскрикивает человек, увидавший старого знакомого.

— Они вам знакомы?

— Еще бы... я тут... бывал когда-то.

Он вспомнил, какая бывало суета поднималась прежде при виде этих же самых островов. Надо было все приготовить ко входу в порт, во-время стать на свое место, увернуться от поощрительного тумака кого-нибудь из старших. А теперь что? Кто-то суетится вокруг него, а сам он стоит, сложа руки, и только любуется этими зелеными душистыми островами.

С горя он даже пошел в каюту и заснул.

Он не видал поэтому, как входили в порт.

Разбудил его Володя, ворвавшийся в каюту красный, как кумач, возбужденный и взволнованный.

— Ленинград! Ленинград! — кричал он.

— В чем дело? — спросил удивленно Эдуард.

Володя еле мог говорить.

— Русский пароход «Ленинград» стоит на рейде! — наконец пробормотал он, хотя еще решительно не знал, почему это так для него важно. Но нет. Особым чутьем он понимал, что это для него очень важно.

Москва как-то сразу стала ближе. Немного, но все-таки ближе.

* * *

Была теплая облачная ночь.

По палубе «Джона Рингана», осторожно крались две тени.

Они скользили неслышно, пробираясь к носу судна, поминутно останавливаясь и прислушиваясь.

Они замерли вдруг, вглядываясь в темноту и задерживая дыхание.

Тихий свист донесся из мглы.

Тогда обе тени перекинулись через борт судна и скрылись во мраке.

Послышался легкий всплеск.

Вахтенный, клевавший носом, поднял голову.

Однако все было так тихо, что он тотчас же снова задремал.

Да и в самом деле, что могло случиться на яхте, предназначенной исключительно для развлечения, да еще во время стоянки на рейде? Решительно ничего.

* * *

«Ленинград» вышел на рассвете в открытое море.

Он прошел мимо неподвижной белой яхты, наполовину окутанной утренним розовым туманом.

— Хороший пароходик, — заметил капитан Моргунов.

— Недурная игрушка! — отвечал его помощник, Павловский. — Буржуазная штука.

«Ленинград» шел хорошим ходом, держа курс на запад.

Погода была чудесная.

Солнце только-что взошло и было еще сравнительно милостиво.

Утренний ветерок приятно обдувал, и море было гладко, как зеркало.

— Смотрите-ка, товарищ, лодка!

— И в ней трое.

— Двое белых и один негр.

— И машут нам.

— Надо посмотреть, в чем дело.

* * *

— Так, — сказал капитан Моргунов, выслушав историю Володи.

Он переглянулся с Павловским и развел руками.

— Чорт возьми, какое дело!

Он помолчал.

— Ну, тебя и еще, пожалуй, этого черномазого приятеля я смогу взять с собою... но вот его... Ведь ты пойми... меня же обвинят, что я детей краду у миллиардеров. Америка еще, чего доброго, из-за этого с Россией поссорится. Нет, парень, нельзя никак. Ни под каким видом.

И капитан по-английски сказал то же самое Эдуарду.

Тот стал мрачнее тучи.

В это время заработал радио.

Павловский пошел к аппарату и принял депешу.

— Ну вот, — сказал он, — уже! «Пропал Эдуард Ринган, сто тысяч указавшему, где он...» Все, как по-писанному.

— Видишь, — сказал Моргунов. — Ну. нельзя. Ничего не выйдет. Такая история.

Володя и Сам приуныли.

Про Эдуарда и говорить было нечего.

— Вот идет встречный пароход, — сказал Моргунов, — придется тебя на него пересадить. Пойми, не могу я тебя укрывать. Денег мне не надо, я не из-за денег тебя выдаю, а не могу. Дипломатия, братец! Торговые сношения наладились, нельзя нам сейчас с американскими дядюшками ссориться.

Павловский взял рупор и остановил встречный пароход.

Эдуард чуть не плакал.

Но когда он взглянул на судно, с капитаном которого переговаривался русский, он весь преобразился.

— «Кашалот»! — вскричал он. — Ну, капитан Джек меня не выдаст. Вот повезло-то!

Он бодро простился с Володей и Самом. При этом все всплакнули даже. Эдуард сел в шлюпку.

Но чем ближе подплывал он к «Кашалоту», тем удивленнее и мрачнее становились его глаза.

Капитана Джека, доброго капитана Джека, с красным, как слива носом, не было видно.

Вместо него на капитанском мостике стоял какой-то высокий худой моряк и сурово на него поглядывал.

— Мистер Эдуард Ринган, — произнес он, — пожалуйте!

Эдуард, красный и злой, оглядывал знакомые лица моряков.

Эх, если бы капитан Джек!

Но капитан Джек, как оказалось, был болен, и его временно заменял капитан Брамс, очень сухой и сердитый джентльмен.

Он насмешливо указал Эдуарду на одну из кают и мысленно поздравил себя с получением ста тысяч долларов.

Эдуард сквозь иллюминатор глядел на океан.

Вдали среди лазури, алея своим флагом, уплывал «Ленинград».

Уплывали его друзья — Володя и Сам. Уплывали куда-то, где, вероятно, им будет очень хорошо. А он? Он вернется снова к мистеру Томсону, который теперь удвоит, утроит за ним надзор. Шагу ему теперь не даст ступить.

Эдуард упал на койку и горько зарыдал.

В этот миг кто-то дернул его за ногу.

Эпилог

В Москве была зима.

Она была совсем не похожа на зиму в Сан-Франциско, где зимою только один раз на полчаса выпадает, и то случайно, снег.

Зима была белая, с трескучим морозом.

Марья Ильинична Улиткина простудилась и слегла.

Она жила теперь совсем одна, ибо Петр Иванович сидел в тюрьме за какое-то темное дело, в роде растраты, а Володя был неизвестно где. Далеко.

Денег у нее не было. Работать, больная, она не могла, и обед ей давала «из жалости» соседка.

Но соседка сама была почти нищая и потому, хотя и давала обед по доброте, но всегда при этом огрызалась.

Марья Ильинична, впрочем, и не ела почти ничего, ибо ее мучил сильный жар. В комнате было холодно, но ей все время казалось, что, напротив, слишком жарко, и когда она засыпала, ей снилось лето и что кто-то привязал ее к дереву на самом солнцепеке и не дает пить. Она будто может очень легко освободиться от веревок, стоит только ей сделать маленькое движение. Но как только она делала это движение, она просыпалась, а заснув, опять оказывалась привязанной к дереву.

Сквозь сон она слышала шопот:

— Пожалуй, умрет.

— Ну, конечно, грипп теперь, знаешь. Хуже тифу! Косит!

— Ох-ох-ох! Все люди, все человеки!

— Да ей и жить ни к чему!

Марья Ильинична не открывала глаз, ибо не хотела никого и ничего видеть. Лучше было так лежать и грезить. Уж если смерть, так скорее. И вдруг удивленный голос:

— Улиткину? Да вот она Улиткина. Батюшки! Это кто же?

Кто-то наклонился над ней.

Она открыла глаза.

Вот хороший сон: Володя. Давно не снился. Только зачем рядом с ним трубочист. И зубы у трубочиста такие белые.

— Мамочка, — произнес знакомый голос, — это ты что же?

Хороший сон.

Она уже не раскрывала глаз, чтоб не видеть трубочиста...

Потом вдруг открыла их и сразу поняла.

Володя вернулся.

— Володя!

— Я. Я... Я сейчас доктора. А он с тобой посидит.

И, показав ей на ухмыляющегося трубочиста, он выбежал из комнаты.

Доктор объявил: опасности нет. Сердце хорошее. Прописал лекарство.

Через неделю Володя уже стоял посреди двора среди почтительно слушавших его мальчишек. И рассказывал, и рассказывал.

А рядом стоял Сам, страшно черный на фоне белого снега, и умиленно поглядывал по сторонам, на дома чудесного города, где нет Бубби.

* * *

В одном из магазинов МПО в Москве особенно любят толкаться мальчишки. Им очень любопытно посмотреть на черного, совершенно черного негра, который развешивает сахар и крупу и улыбается так, что больно смотреть на его ослепительно белые зубы. Он говорит по-русски очень смешно, но уже отлично умеет читать надписи на коробках и жестянках.

— Сам, — кричат другие приказчики, — отпусти масла.

— Мясла? Кяряшё!

Недавно рассмешил всех один ребенок.

— Вон, мама, — сказал он, — какой этот гражданин черный, а его никто мыться не заставляет!

И вообще все дети уважают и любят Сама. И он тронут. В Америке белые учат своих детей презирать негров.

Недавно в магазин зашел молодой человек, должно быть, монтер, потому что из его сумки торчал электрический провод. Он пожал руку негру, и они заговорили на непонятном языке:

— Аоу-эо-ао...

Понято было из всего только одно слово сказанное негром: Вольёдя.

— Это что ж, они понегритянски, что ли, говорят? — спросил какой-то покупатель у другого приказчика.

— По-английски, — отвечал приказчик, — этот вот молодой гражданин из Америки привез черного того товарища... А теперь он, стало быть, в школе учится и вот на станции электрической работает.

И приказчик шопотом начал было рассказывать покупателю всю историю.

Но старший приказчик сказал:

— Не отвлекайтесь, товарищи, посторонними разговорами.

И покупатель, забрав покупки, ушел, еще раз поглядев на Володю.

Вид у него был веселый и очень довольный. У Сама тоже.

* * *

А Эдуард?

Когда «Кашалот» вошел в порт, капитан Брамс тотчас же заявил, что у него на судне находится Эдуард Ринган. Но когда дело дошло до самого Эдуарда, его нигде не оказалось.

Три дня капитан Брамс рвал и метал, чувствуя, как сто тысяч долларов уходят у него из-под носа, а через три дня «Кашалот» снова вышел в открытое море уже под командой выздоровевшего капитана Джека.

Капитан сидел у себя в рубке и заносил что-то в журнал, когда старый моряк Мартин шепнул ему на ухо какую-то, видимо, важную новость.

Капитан Джек так и замер.

— Ну! — сказал он. — Приведи-ка его.

В каюту робко вошел Эдуард.

— Ты что же это, а? Спрятался? А? Злодей!

И Эдуард, путаясь и заикаясь, рассказал и объяснил ему все.

Капитан слушал и моргал глазами.

Потом он встал, щелкнул Эдуарда по затылку и поднялся на палубу.

Там же он выстроил всю команду.

— Ребята, — сказал он. — Вот Эд... Он, значит, хочет быть с нами. Говорит, нет у него никого, кроме нас... Он уже, стало быть, не маленький... его дело. Но заявляю. За него обещано сто тысяч долларов. Так вот... Решайте: выдавать его и деньги поделить или не выдавать? А, ребята?

Капитан умолк, глядя на загорелые лица.

И вся команда, как один человек, гаркнула:

— Нет!

Выдать нельзя было и за миллион.

Эдуард был их товарищ.

Content

Заяицкий Сергей Сергеевич Внук золотого короля

С. С. Заяицкий Внук золотого короля Повесть

I. Клейменый

II. Домашний очаг

III. Любители наследств

IV. Золотой король

V. Начало сенсаций

VI. Шутка смерти

VII. Мистер Нойс решает проявить инициативу

VIII. Биль и Боб

IX. Убийство, не предусмотренное законом

X. «Моя фамилия — Ринган, сэр!»

XI. Странное предложение

XII. Мистер Томсон и чернослив

XIII. Никогда не следует соглашаться умирать

XIV. Бубби

XV. Мертвое тело

XVI. Упражнение мускулов

XVII. Надежды и разочарования

Эпилог