Светлана Демидова

Отдай мне мужа!

Заглядывая в прошлое, мы отыскиваем тот роковой момент, когда русло нашей жизни безнадежно повернуло в сторону, момент начала необратимого движения в новом гибельном направлении. Перемена может быть случайной или следствием целенаправленных действий; мы оставляем за собой счастье и горе и устремляемся – еще не ведая о том – к еще большему горю. И назад пути нет. Это может быть миг, когда мы чуть-чуть повернули руль автомобиля, переглянулись с кем-то, произнесли фразу; это может быть длинный день, неделя или сезон мучительных сомнений, когда руль многократно поворачивается из стороны в сторону, и незначительные в отдельности события накладываются одно на другое.

Часть первая

Это был последний вечер уходящего года, сырой и мрачный, когда туман, размывая очертания предметов, многократно усиливает тревогу.

Анна

Она все же не выдержала! На это, разумеется, и был расчет, но она сломалась раньше, чем я предполагала! Даже несколько обидно. Я слишком долго готовилась к этому дню. Конечно, можно было бы просто прийти и сказать ей: «Мы с твоим мужем любовники, – и еще добавить: – Уже давно». Результат был бы тем же самым, но мне хотелось растянуть ее мучения хотя бы на час, раз уж мы наконец решили, что пора поставить ее в известность. Конечно, какой-то час – ничто по сравнению со всей моей жизнью, но я собиралась сгустить ее страдания так, чтобы ей захотелось выкупить этот час собственной смертью. Это, кстати, многое упростило бы, не надо было бы мудрить. Но поскольку в людях слишком силен инстинкт самосохранения, делать ставку на суицид глупо, а потому лучше все же претворить в жизнь детально разработанный план. Первый пункт уже выполнен на «отлично». Нет, я не маньячка. Я не пытала ее каленым железом. Я не угрожала и даже не травила ядом слов. Я излучала доброжелательность и полное приятие существующего порядка вещей. Я была лучезарна и празднична, как и подобает под Новый год. Но я делала все, чтобы она окончательно уверилась в том, что мы с ее мужем любовники. Конечно, она догадывалась об этом и раньше. Чаще всего жены вычисляют любовницу в первом же приближении. Возможно, в качестве компенсации обманутым супругам свыше дается особое чутье, позволяющее улавливать взаимные интимные эманации любовников, и видение, как у ночных хищников, дающее возможность разглядеть эфемерные связующие нити. Правда, некоторые не желают не только видеть эфемерное, но отрицают даже и очевидное. Может быть, так проявляется любовь – люблю, а потому принимаю все. Или эгоизм – этот человек мой в любых обстоятельствах.

Вряд ли она умеет любить. Она с раннего детства привыкла принимать любовь и поклонение. Те, которые много берут, как правило, не любят возвращать заем. А ей и вовсе не надо было напрягаться. Уходили одни кредиторы, так и не сняв с ее души сливок ответной приязни, а на их еще не простывшее место тут же заступали другие. Ее всегда все любили. Я, конечно, понимаю почему, но мне все равно странно, как можно покупаться на взгляд, который выражает только одно – дай! Дай денег, шмоток, внимания, сочувствия, утешения, любви; жертвуй своим положением, своими интересами, своим временем; наступай на горло своим желаниям, забывай об обязанностях, и тогда за все тебе будет бесценная награда – ее благосклонность.

В общем, она не могла не догадываться о моей связи с ее мужем и, по его словам, даже бесконечно истерила, но безличностно. То есть как бы вообще. Слишком большим ударом по самолюбию было бы признать, что муж изменяет ей со мной. Она всегда оставалась доброжелательной и изысканно вежливой, но всем своим видом давала понять, что никаких перспектив у меня нет, поскольку я всего лишь блажь, а настоящая его любовь – она. Я делала вид, что ничего не читаю в ее взгляде. Она делала вид, что верит в это. Мы обе лицедействовали, приседали во взаимных реверансах, но с каждым новым поклоном ненавидели друг друга все сильней и болезненней.

Когда ее муж предложил мне встретить Новый год втроем: мы с ним и она, – я согласилась не сразу. Мне показалось, что это будет до того натужно и искусственно, что мы в конце концов осатанеем и перегрызем друг другу глотки. Он сумел убедить меня, что в нашей ситуации это всего лишь очередная ступень к свободе, что нужно взять себя в руки, не сатанеть, а продумать свое поведение до мельчайших подробностей и играть, как на сцене. Поразмыслив над его предложением, я нашла в нем больше плюсов, чем минусов, и отправилась в универмаг, чтобы выбрать подарок для его жены. Людям с достатком выше среднего найти достойный подарок очень трудно – у них все есть. Но мне надо было не столько порадовать женщину, сколько раздражить. И я купила ей ожерелье с кристаллами Сваровски. Оно было шикарным, выглядело очень богато, но я знала, что она никогда его не наденет. Не только потому, что оно от меня. Снобизм не позволит ей украсить себя модными блестючками вместо бриллиантов. В ее окружении это моветон.

Когда я вышла из лифта, сразу услышала крики. Они проникали на лестничную площадку даже сквозь массивную двойную дверь. Я догадывалась, что скандал уже разгорелся и наверняка из-за меня. Собственно, это тоже входило в наши с ним расчеты. Конечно, она не хотела меня видеть, но не могла не пускать на порог своего дома. Не было к тому объективных причин. Внешне мы были с ней в прекрасных отношениях.

Я нажала на кнопку звонка. Его мелодичный перелив заставил скандалящих замолчать. Потом послышался звук открываемых замков. Я приготовилась увидеть унылую физиономию Елены, их домработницы, но весь дверной проем загородил своим мощным телом мой любовник. При одном взгляде на него, на эту прекрасно вылепленную фактуру, возникало желание и у менее искушенной женщины.

Он пропустил меня в просторный холл своей квартиры. В свете ярких светильников его лицо оказалось не просто красным, а багровым. Да-а-а… похоже, он неплохо выступил на разогреве. Очень достоверно. Теперь наступила моя очередь. Я взглянула ему в глаза. В них плескалась ярость. Мне стало несколько не по себе. Не перегнул ли он палку? Не переактерствовал ли? Она не должна прямо сейчас вышвырнуть меня вон… Еще не время…

– Все! С меня хватит! – оглушающе крикнул он и, открыв створку шкафа, вытащил свое щегольское пальто. – Я умываю руки! Разбирайтесь здесь сами!

После этого он подмигнул мне. Я вздрогнула. Дурашливое, клоунское подмигивание совсем не шло человеку, которого, казалось, вот-вот хватит апоплексический удар, или, говоря современным языком, разобьет инсульт. Я, замерев на месте, не могла сообразить, как лучше среагировать на это. Он пожал плечами, накинул пальто и вышел из квартиры, выразительно хлопнув сначала одной дверью, потом другой. Через несколько минут в коридоре появилась его жена. В отличие от мужа, она казалась абсолютно спокойной. Любой тут же уверовал бы в это спокойствие, но я знала ее очень хорошо. Трепещущие ноздри и биение голубоватой жилки на виске выдавало и ее смятение. Тем не менее она приветливо поздоровалась со мной и даже подставила щеку, которой я не могла не коснуться своей щекой. Ритуал был соблюден.

Я махнула рукой в сторону входной двери и спросила:

– Что тут у вас происходит?

– Не обращай внимания! – отозвалась она. – Проветрится и вернется. Не станет же он встречать Новый год на улице или в машине. Проходи…

Очередной раз удивившись отсутствию домработницы, я вынуждена была сама повесить свою шубу в шкаф. Плечи мои закрывал тонкий ажурный шарф. Я решила снять его в комнате, когда мы, как две светские дамы, расположимся в креслах друг против друга. И я сделала так, как задумала. Ее ноздри опять дрогнули, когда я сняла свой ажур и бросила его на спинку дивана. Не отреагировать на мой новогодний туалет она не могла. Я явилась к ней в платье от Ирэн Панкратовой. Панкратова шьет для очень узкого круга лиц. Эти самые лица платят ей за каждый наряд бешеные деньги, чтобы у нее не было желания расширять клиентуру. Пробиться к Ирэн, которая на самом деле – обыкновенная толстая Ирка, без протекции нет никакой возможности. Мне сделал протеже муж моей визави. Это было ясно как день.

Не узнать Иркино платье нельзя. Она всегда делала на правом плече крохотную вышивку со своим вензелем – И.П. По желанию заказчицы буквы могли быть выполнены в тон платью или, наоборот, нитями, контрастными по цвету. Носить на плече панкратовский логотип было очень престижно, но хорошим тоном считалось – делать его не слишком бросающимся в глаза. Я наплевала на условности и попросила вышить мне буковки серебристым шелком, мотивируя тем, что платье – новогоднее, а значит, может быть несколько вызывающим. Вызывающим было и глубокое декольте, и высокий разрез на боку. Глубокий синий цвет очень шел к моим серым глазам, добавляя им голубой оттенок. Витое серебряное колье с жемчужинкой гармонировало с серебристым вензелем на плече. Я нравилась себе в этом наряде.

Она сразу заметила логотип Ирэн. Не заметить его было невозможно, поскольку он являлся единственным украшением платья очень простого, но безупречного кроя. Ей бы удивиться и спросить, как я познакомилась с Панкратовой, но она этого не сделала, поскольку сразу просчитала варианты и все поняла правильно. Ее щеки мгновенно порозовели, как бывало всегда, когда она сталкивалась с чем-то неприятным и раздражающим. Еще ей явно не понравилось, что я была свидетельницей супружеской размолвки. Тем не менее она постаралась остаться приветливой и гостеприимной. Она сразу предложила мне кофе, поскольку до праздничного застолья было еще далеко. Я отказываться не стала. Высокий старинный кофейник из серебристого сплава, три фарфоровые чашки, одна из которых, конечно же, предназначалась ушедшему мужу, и вазочка с сухим печеньем уже стояли на низком столике в гостиной. Из носика кофейника струился пар.

– У тебя отличный кофе, – сказала я, отхлебнув из крошечной, почти прозрачной чашечки. – Правда, последнее время я полюбила пить кофе с корицей. И еще хорошо бы посыпать перцем чили. Чуть-чуть, для особого аромата. Ты не пробовала?

Я отлично знала, что она никогда не стала бы пробовать такой напиток, поскольку последнее время у нее вдруг появилась аллергия на корицу. Кофе с корицей и чили любил ее муж. Он пытался и меня к нему приучить, но безрезультатно. Я предпочитала классический вариант, но его жене необязательно об этом знать.

Я видела, как дрогнула ее рука, и чашечка даже чуть пристукнула о блюдце. Мой очередной удар попал точно в цель, но она все еще держалась достойно: красиво улыбнувшись, поднялась с места и достала из встроенного в стену бара две изящных никелированных мельницы: одну – с перцем, другую – с пряностями. Я тоже улыбнулась. Но не ей. Своему знанию того, где в их квартире стоят эти мельницы.

– Я люблю простой кофе, но ты можешь насыпать себе и корицы, и чили, – сказала она.

Я перебухала чили, но пришлось выпить, не морщась. Хорошо, что в такой посудине кофе всего на три глотка.

Потом мы говорили о разных пустяках, но я чувствовала, как в ней растет напряжение. Она немного щурилась, как делала всегда, когда обстоятельства требовали от нее повышенного внимания. Она явно искала в моих словах потаенный глубинный смысл, ждала подвоха, и я, решив, что настала пора вознаградить ее ожидания, спросила:

– Чем собираетесь заниматься в рождественские каникулы? Куда-нибудь поедете? В какой-нибудь круиз? В горы? На море?

Она так съежилась в стильном кресле, что мне на минуту даже сделалось ее жалко. К счастью, минуты истекают быстро, и потому я моментально справилась с собой. Мне ли жалеть? Ее ли? Да я буду очень довольна, если она прямо на моих глазах выпьет яду кураре. Даже не подумаю выбивать роковой сосуд из ее рук! Впрочем, откуда ей взять кураре? Яды вообще не так-то просто раздобыть.

Пока она раздумывала, как лучше мне ответить, я, небрежно развалившись в кресле, но сумев при этом выставить вперед плечо с вензелем Панкратовой, чтобы он мозолил ей глаза, лениво произнесла:

– А я третьего числа уезжаю в Альпы. Думаю, что заслужила пару недель отдыха. А то все работа да работа… Надо и о здоровье подумать… Ты ж помнишь, я всегда любила лыжи…

Я отлично знала, что она уже больше никогда не совершит ни одного путешествия вместе с мужем. Она же знала только то, что в рождественские каникулы ее супруг собирался поехать на какие-то деловые переговоры во Францию. Альпы, конечно, довольно протяженная горная система, но она уже сложила в уме два и два: Альпы и Францию. Получила – Куршевель. Я могла бы поручиться, что она видела у мужа билет на самолет именно на третье января. Возможно, даже вспомнила, что он взят до Гренобля, где находится ближайший к Куршевелю аэропорт. Во всяком случае, от ее лица отхлынула краска, что говорило: я на верном пути. Ее бледность, пришедшая на смену излишней розовости щек, недвусмысленно указывала на то, что она находится в самом смятенном состоянии. Стоило продолжить ковать железо, пока оно горячо, и я с большим воодушевлением собралась это делать дальше. Домашних заготовок у меня было еще много, но воспользоваться ими не пришлось. Бледное лицо моей собеседницы приобрело серый оттенок, и нежная бледно-розовая помада (ее любимый цвет) стала выглядеть на нем вульгарно-ядовитой. Она нервно сглотнула и очень тихо сказала:

– Ты зря так напрягалась. Можно было сказать открытым текстом – вы любовники. Ты же весь разговор строила так, чтобы я перестала сомневаться в этом. А я уже и так… давно не сомневаюсь.

Я сочла за лучшее промолчать, но победной улыбки сдержать не смогла. Она моментально отреагировала, поскольку терпеть не могла моих улыбок. Люди улыбаются, когда им хорошо, а с ее точки зрения, мне априори не должно быть хорошо. Я всегда должна быть лишь бледной ее тенью, которой не стоит вылезать на солнечный свет.

– Ты, наверно, думаешь, что он тебя любит… – некрасиво кривя рот, произнесла она, а потом без всякой связи с предыдущей фразой крикнула в глубь квартиры: – Елена! Принеси клубники! Я просила тебя купить! И… И убирайся, наконец.

Я по-прежнему молчала, но про себя отметила, что домработница нынче ведет себя весьма странно. Жена моего любовника тоже больше не произнесла ни слова до тех пор, пока Елена не принесла блюдо из знакомого мне чешского сервиза розового фарфора, полное крупной клубники, две таких же розовых глубоких розетки и две изящные вилочки для ягод.

– А где сливки? – все так же громко крикнула она, хотя домработница стояла рядом. – Ты же знаешь, что я люблю клубнику со сливками. И ложки принеси. И сахар.

Елена, женщина лет сорока с некрасивым длинным лицом, вышла и через пару минут вернулась с подносом, на котором стояло все, что потребовала хозяйка.

– И вот так во всем. Ничего не помнит, все забывает. На что мне такая домработница? – Она обращалась ко мне, но я понимала, что вопрос риторический, а потому очередной раз смолчала. Ее отношения с домработницами, которых она меняла чуть ли не каждый сезон, меня не касались.

– В общем, так! – она опять обратилась к Елене. – Доделай все, что от тебя требуется: салаты там… пирог… И чтобы больше я тебя никогда не видела в моем доме! Расчет ты уже получила, включая сегодняшний день, так что… – И она сделала рукой жест, который давал понять бедной женщине, что ей лучше побыстрей убраться подальше от раздраженной хозяйки.

Елена все так же безмолвно вышла из гостиной.

– В баре есть какое-то вино, – сказала жена моего любовника, накладывая себе клубнику и поливая ее сливками. – Если хочешь, плесни себе. Там стоят и фужеры…

Я не хотела, а потому не двинулась с места. Она отправила в рот ягодку клубники и начала:

– Так вот: я давно не сомневаюсь… Давно…

Потом ее вдруг будто прорвало, и она начала кричать так громко, что домработница не могла не слышать ее голоса в дальних комнатах. Мне это понравилось. Пусть Елена знает, как надрывается ее бывшая хозяйка. Уволенной женщине это будет очень приятно.

– Вы думали, что я полная кретинка, да?! Да ты же наверняка специально поливала его пиджак своей туалетной водой! Ты ведь все делаешь специально! Мне ли не знать запаха этой воды, если ты ее полюбила после того, как я тебе ее в первый раз подарила! Я! Тебе! Но ты не умеешь быть благодарной…

Последнюю фразу она произнесла невнятно, поскольку решила заесть ее клубникой. Я не собиралась ей возражать. К чему? Ну… да… Да! Эту воду действительно она мне как-то подарила. Ну и что? Мало ли кто кому чего дарит… Не одна я пользуюсь ароматами Нины Ричи… Правда, в данном случае это тоже играло мне на руку. Конечно, он приносил ей мой запах!

– Да, мы любовники, – сказала я. – И очень хорошо, что ты теперь это твердо знаешь.

Она принялась сосредоточенно мять в розетке ягоды, будто собиралась сделать из них пюре.

– Слушай, а зачем ты… то есть вы с ним… оба… все это… – она помахала в воздухе рукой, и кольца на ее пальцах засверкали своими камнями, – делаете? Любовники обычно скрывают свои отношения. Не будешь же ты утверждать, что муж собрался меня бросить ради… ради тебя…

Она выставила в мою сторону палец с длинным перламутровым ногтем. В ее взгляде я прочитала брезгливость. Мой ответный взгляд был не хуже. Кроме брезгливости, которую она у меня тоже вызывала, я постаралась вложить в него еще и жалость. Сейчас она действительно была жалка, поскольку начала уже заметно нервничать. Ее точеный носик покраснел, пальцы дрожали. Ей наверняка хотелось выпить любимого виски, что она часто делала, когда замечала, что ситуация выходит из-под контроля, но сейчас я не дам ей спрятаться в дурман!

– Думаю, что именно это он и собирается сделать, – спокойно произнесла я, глядя прямо в ее глаза.

Она часто-часто заморгала, будто собиралась заплакать. Так обычно у нее начиналась истерика. Как же она предсказуема! Я могла бы поспорить, что сейчас она начнет повышать голос до самых высоких истеричных нот.

Она действительно принялась кричать, все больше и больше распаляя себя:

– Даже не рассчитывай, что у тебя что-то выйдет! Он… он… всего лишь… мужик! А они все такие… Чего только не обещают любовницам… лишь бы они… лишь бы те… лишь бы ты… А ты и купилась! Идиотка! – Она самым отвратительным образом расхохоталась. – Он никогда… Никогда! Слышишь! Ничего у тебя не выйдет!

Я медленно расстегнула сумку и вытащила круглый бархатный футляр винно-красного цвета. Так же, не спеша, я открыла крышечку. В специальных выемках, обтянутых черным шелком, покоились массивные золотые серьги и кольцо с бриллиантами. С настоящими, а не с кристаллами Сваровски, на которые я, похоже, зря выбросила деньги. В сложившейся ситуации уже невозможно преподнести ей колье.

Камни моих кольца и серег были не крупными, но чистой воды. Они испускали голубоватые искры и казались светящимися. Она знала, что я никогда не могла бы позволить себе купить столь дорогие украшения. Такими бриллиантами не мог бы меня порадовать ни один мой поклонник из числа тех, кого она знала. Ее муж – мог. Она поняла это сразу и запустила в меня розеткой с клубничным пюре. Я легко уклонилась. Розетка упала на диван. На желтую сатиновую обивку вылилась розовая сливочно-клубничная масса. Мокрое, склизкое пятно обезобразило диван. Ее лицо тоже было безобразно.

– Убира-а-а-айся!! – крикнула она мне. Потом набрала в грудь воздуха и завопила еще громче, очевидно, чтобы слышала в кухне и Елена: – Все убира-а-а-айтесь! И как можно быстре-э-э-й!

Она поднялась с дивана и, не глядя на меня, вышла из комнаты. Это меня вполне устраивало. Моя миссия в ее доме была выполнена.

Возле входной двери мы столкнулись с Еленой. Она везла за ручку чемодан на колесиках. Лицо ее было абсолютно непроницаемым. Ни за что нельзя было бы сказать, что она сейчас испытывает: унижение, сожаление или, может быть, облегчение. Я подумала, что ежедневно сходила бы с ума, если бы по моему дому разгуливала подобная мумия. Пожалуй, ее и надо было уволить, чтобы не свихнуться от одного ее вида. Впрочем, это меня не касается. У меня полно своих забот и проблем. Я так долго изображала в доме моего любовника неколебимое спокойствие и уверенность в себе, что теперь, когда уже не надо притворяться, на меня накатила неприятная слабость. Мне вдруг стало холодно в моем голом платье, несмотря на то что сверху я уже надела мутоновую шубку. Подняв воротник, я на минуту задержалась на площадке, раздумывая, не сбежать ли мне вниз по лестнице, чтобы не ждать лифт вместе с этой мертволицей домработницей. Но именно в это время кабинка услужливо распахнула свои двери прямо передо мной. Из лифта вышел мужчина и столкнулся с Еленой. Пока они рассыпались друг перед другом в извинениях, я сделала шаг вперед, двери за мной закрылись, и я поехала вниз. Без Елены. Кто она такая, чтобы я ее ждала? Никто.

На улице мне удалось почти сразу поймать такси. Обычно в праздничный день это сделать почти невозможно. Хороший знак. Пусть все сложится так, как мы задумали. Я назвала адрес, и машина повезла меня к отелю «Альтаир», где мы договорились встретиться с Бусем. Да, я так его звала. Это прозвище, однажды слетев с моих губ, закрепилось за этим человеком в моем сознании намертво. Сначала он возражал. Еще как! Он, правая рука владельца фирмы, один из ее директоров – и вдруг какой-то Бусь. Разве не смешно? Разве не унижает его достоинство? Но я не собиралась уступать. Смеясь, я объяснила ему, что Бусь – это вовсе не то же самое, что вульгарный Бусик. Бусь – это Бусик в превосходной степени! Бусь – не чья-то правая рука, а глава всех Бусиков, Пусиков и Дусиков, вместе взятых. Бусь – это круто!

То, что я так и продолжала называть любовника Бусем, несмотря на его недовольство, оказалось самой верной тактикой в поведении с ним. Ему уступали все, кроме жены, но она брала другим – нудежом и капризами. Кроме того, она была наследницей огромного состояния отца, в ее руках были и деньги, и акции компании. Бусю приходилось принимать ее такой, какой она была.

Думаю, что он имел любовниц и до меня. Наличие любовниц не только норма в среде бизнесменов, но является еще как бы негласным пунктом морального кодекса их поведения. Любовница – это естественно и правильно, когда у мужчины много денег. Женщины Буся, конечно, соглашались на все условия богатого и красивого мужчины. Одна я выбивалась из общего ряда, поскольку ни на какие уступки ни в чем не шла. Бусь устроил мне по этому поводу несколько сцен, но я осталась тверда, и он смирился с тем, что мой характер оказался сильнее, чем у всех его знакомых женщин. Он довольно скоро привык и к своему прозвищу, поскольку, как выяснилось, никто и никогда ранее не называл его никакими ласковыми именами. Его мать была человеком сухим и строгим и не позволяла себе опускаться до сюсюканья с сыном, из которого растила настоящего мужчину. Остальные его женщины не могли даже помыслить о том, чтобы назвать высокого и широкоплечего красавца уменьшительным именем. А он теперь иногда даже подписывал мне эсэмэски: «Твой Бусь». Это прозвище еще более сблизило нас, наши отношения стали теплее и сентиментальнее. Нас объединяло нечто такое, чего он не имел никогда с другими женщинами – особый интимный язык, понятный только нам двоим.

Жену Буся я даже в мыслях давно уже не называла по имени. Только – она. Я особым образом произносила это местоимение, когда говорила о его жене. Бусь с ходу понимал, о ком пойдет речь. Она – это была обезличивающая кличка, низводящая ее до уровня женщины из толпы.

Я провела рукой по намокшему меху шубы. Да… погода не новогодняя. Лучше было бы, конечно, надеть пуховик. Его и мочить не жалко, и удобнее в нем, но шикарное платье от Панкратовой никак не вязалось с обыденной одежонкой. Шуба у меня, конечно, не норковая, но очень ладная, будто специально на меня сшитая. Одеваясь дома, я представляла, как небрежным движением плеч сброшу ее на руки Елены… Впрочем, сбросить не удалось… Да и где теперь та Елена…

Такси остановилось.

– Пробка… – односложно пробасил таксист, приятный седовласый мужчина.

Я посмотрела в окно. В ярком свете праздничной новогодней иллюминации было видно далеко вперед. Вся улица действительно была запружена машинами. Похоже, мы остановились надолго. Впрочем, это даже хорошо. Хоть какая-то иллюзия деятельности: я еду навстречу судьбе и всего лишь пережидаю пробку. В номере отеля без Буся мне было бы очень неуютно. Он собирался приехать к одиннадцати. Пока до встречи с ним – уйма времени. Когда мы встретимся, первым делом он, конечно же, потащит меня в постель. Хочется мне этого или нет, он даже не удосужится спросить, поскольку уверен, что я только и жду соития с ним. Впрочем, я еще не встречала мужчин, которые не были бы уверены, что все женщины в любой миг и час готовы к совокуплению. Именно с ними. С другими-то, может, и не готовы и не хотят, а с ними, такими мачо, – всегда и сразу.

Был ли Бусь мачо? Внешне – да: высокий, огромный, но не грузный, а подтянутый, с легкой, стремительной походкой. Он понравился мне сразу, когда я увидела его в первый раз в фирме отца, куда зашла за лекарством от мигрени, которое папочка для меня купил в Штатах. Бусь в этот момент читал какие-то бумаги, сидя в отцовском кабинете за столом для переговоров. На его руке блестело обручальное кольцо, но я огорчилась этому не слишком. Люди, живущие бизнесом, ревностнее, чем представители других социальных слоев, придерживались определенного дресс-кода: строгий темный костюм, светлая рубашка, изящный компактный кейс от Dominiko Vakka из кожи питона, стоимостью, сравнимой, пожалуй, с ценой на отечественную машину «Ока». Обручальное кольцо на пальце удачливого бизнесмена считалось такой же естественной и непреложной деталью, как галстук в тон костюма или рубашки. При этом окольцованный господин мог жить не с женой, а сразу с тремя любовницами, но на корпоративных мероприятиях и даже в некоторых деловых поездках ему по протоколу предписывалось быть с женой, как бы он к ней ни относился. При смене жены бизнесмены, возможно, даже не меняли одно кольцо на другое – к чему лишние траты. Деньги текут только к деньгам.

В общем, наличие у этого человека жены меня не слишком огорчило, но посмотреть на нее, конечно, очень хотелось. Интересно же, с кем придется соревноваться. К тому же нельзя было сбрасывать со счетов, что его супружеский союз все-таки мог в корне отличаться от тех, какие мне приходилось наблюдать ранее. Возможно, деловой партнер отца любит свою жену. Ну… любит… Пусть… Я слишком хорошо знаю, что это чувство не вечно. Он вполне может ее и разлюбить.

Очень скоро мне удалось увидеть жену Буся. На дне рождения отца. При воспоминании об этом у меня до сих пор сводит скулы. Его женой оказалась она. Она! Конечно! Разве могло быть по-другому?! Все самое лучшее всегда доставалось ей. К тому времени мы с ней не общались уже несколько лет. Я знала, что она вышла замуж, но на свадьбе не была. Как отец ни уговаривал меня преподнести сестре в качестве свадебного подарка возобновление наших отношений, я не согласилась. Мне казалось, я вычеркнула ее из жизни навсегда. Да, она была мне сестрой. Сводной. По отцу. Я неоднократно хотела вычеркнуть из своей жизни и отца, но так и не смогла, сколько ни пыжилась. Я его любила. Любила, вопреки всему. Вопреки тому, что он бросил нас с мамой, когда мне было всего пять лет. Мама так и не смогла оправиться от этого удара. У нее всегда было слабое сердце, а разрыв с отцом сломил ее окончательно. Я помню, как она целыми днями лежала лицом к стене и не хотела ни с кем разговаривать. Пятилетней крохе очень нужна материнская ласка, но мама никогда больше так и не смогла быть со мной ласковой до самой своей смерти. Будучи еще совсем маленькой девочкой, я поняла: когда глаза женщины слишком глубоко опускаются в почерневшие глазницы, она уже никогда не сможет никого любить. Некоторые женщины не могут жить без любви. Такой была моя мама. Сначала у нее отняли ее любовь, а потом, через два года после юридического развода с отцом, оборвалась и ее жизнь. Официальной причиной смерти считался сердечный приступ, но я знала: ее своей нелюбовью убил отец. Как же я хотела его ненавидеть! Как хотела! И как ждала встречи с ним!

Несмотря на то что был снова женат, обо мне он никогда не забывал. Я жила с бабушкой, но он обязательно каждую неделю нас навещал. Бабушка была простой женщиной без особых затей. Мои переживания она называла страстями-мордастями и считала их вымороченными, искусственными страданиями гнилой интеллигенции, к каковой относила и свою так рано умершую дочь. Она сделала все, чтобы как можно раньше выбить из головы внучки эту дурь, и очень в том преуспела. Когда мне было двенадцать лет и мои ровесницы начали влюбляться в мальчиков, я дала себе слово никогда и никого не любить. Я уже знала, что от любви можно и умереть ненароком. Я хотела жить. Я хотела стать такой, как отец.

– Поехали, – услышала я голос таксиста и посмотрела сквозь лобовое стекло. Вереница машин впереди нас действительно двинулась. В боковые стекла уже ничего нельзя было разобрать, так как они покрылись мелкой рябью дождя. В каждой маленькой капле дробился и преломлялся свет фонарей, блики новогодних гирлянд и автомобильных огней. Помню, что в детстве я любила смотреть на дождинки на стекле сквозь прищуренные глаза. Мир за окном сразу делался сказочно сверкающим, как страна хрустальных замков. Тогда еще, несмотря на бабкину науку, я все же оставляла один процент на возможность сказочных перемен в этом жестком мире. Например, отец однажды мог бы взять меня к себе жить… Но его жена очень скоро родила ему новую дочку, и мое детство на этом закончилось. Я наложила вето и на бесплодные мечты. Бабуля оказалась права. Надо не мечтать, а жить сегодняшним днем и брать от него все, что только он может дать. Ни от кого не стоит ничего ждать. Никто никому ничего не должен. Каждый живет своим, и до чужого ему нет дела.

Если бы отец совсем забросил меня, наверно, это было бы лучше всего. Потеряв в детстве и его, я в конце концов привыкла бы к тому, что у меня нет родителей. Ведь смирилась же я со смертью матери. Но он продолжал каждую неделю приходить к нам. Ежемесячно отец давал бабуле деньги на мое содержание, но не очень много, за что она называла его жмотом и скупердяем. А я всегда с восхищением смотрела на высокого, статного мужчину с седыми висками. Как часто бывает с абсолютными брюнетами, он поседел рано, но очень красиво. Помимо висков, у него была совершенно седой челка. Он зачесывал ее назад, но несколько серебряных прядей всегда картинно падали на лоб. Я с детства знала, что мужчина, которого выберу себе (а я уже тогда была уверена, что выбирать буду только я), обязательно будет статным брюнетом. Бусь таким и был.

Я взглянула на приборную доску такси. Было четверть седьмого вечера. Если все сложится, как мы задумали, через несколько часов меня ждет интим. Предновогодний. Потом он мне вручит еще какую-нибудь бархатную коробочку с золотом. Я не большая любительница украшений, но пусть они у меня будут в качестве залога. Залога чего? Того, что этот мужчина останется со мной до конца. Он уже слишком много вложил в меня денег, а инвестиции обычно удерживают бизнесменов крепче любых обязательств. Да и вообще… мы теперь с ним связаны навсегда.

Я расплатилась с таксистом и быстрым шагом прошла к гостинице. Надо было всего лишь взобраться на невысокое крыльцо, но мое лицо и руки успели покрыться влажной паутиной. Когда же прекратится эта невыносимая морось?

Номер был заказан заранее. Молодая, но очень полная блондинка-портье вручила мне ключ.

Тревожное состояние, которое не покидало меня с момента ухода из квартиры сестры, усилилось перспективой долгого ожидания.

Встречаясь с Бусем, мы никогда не бывали в одном и том же месте два раза – всегда меняли гостиницы и отели, чтобы не намозолить глаза служащим. В «Альтаире» я еще не бывала никогда. Это был частный отельчик средней руки, который занимал всего лишь два этажа старинного здания на улице Рубинштейна в самом центре Питера. Номер выглядел мертвым и безликим, как больничная палата. Чистым, но уж очень невыразительным. Впрочем, тому, кто снимает номера в этом третьеразрядном отельчике, затерявшемся на узкой улочке в стороне от шикарных гостиниц Невского проспекта, вряд ли нужна выразительность. Большую часть номера занимала огромная кровать под голубоватым гобеленовым покрывалом. Я подумала, что гобелены – уже давно вчерашний день. Впрочем, вся эта гостиница являла собой яркий образец анахронизма. Мне показалось, что в номере даже пахнет так, как пахло в сундуке моей уже давно почившей бабули, где она хранила старую одежду, которую, как мне казалось, лучше было бы сразу выбрасывать. Но из сундука на помойку отправлялись нижние слежавшиеся слои и только тогда, когда сверху уже невозможно было что-то положить, поскольку сундук не закрывался.

Я подошла к окну, чтобы приоткрыть фрамугу. Вот! Даже стеклопакеты не удосужились вставить. Впрочем, мне нет до этого никакого дела. Я плюхнулась на кровать, прямо на туго натянутый гобелен и поморщилась, опять подумав о сексе. Не хочу!

Когда я первый раз увидела Буся, я хотела именно этого. Я мечтала заполучить его с потрохами. Кажется, моя мечта начинает сбываться… Что-то я не испытываю никакой радости… Скорее всего, мне просто нервно – и в этом все дело. Пройдет этот день, эта ночь и еще несколько дней – и все устроится так, как нам хотелось…

У Буся внешность победителя. В этом он похож на нашего с ней отца. У него волосы чуть светлее и совсем не тронуты сединой, не так высок лоб, но во всем остальном они были красивой парой – два хозяина жизни: тесть и зять. О том, что зять сильно уступает своему тестю, стало ясно только тогда, когда отец скоропостижно умер. Тоже от сердечного приступа. Как мама. Я тогда сразу подумала, что это расплата за нее. Отец был еще полон сил и энергии, на него продолжали заглядываться женщины всех возрастов, но однажды он был найден мертвым в своем рабочем кабинете. Его пальцы сжимали кофейную сигариллу (он их очень любил), рядом с телом валялась дорогая золотая зажигалка. Он собирался закурить – явно был не намерен прощаться с жизнью. Но получилось не так, как он рассчитывал.

Бусь оказался не столь хваток и дальновиден, как отец. Фирма, конечно, и сейчас продолжает приносить большой доход, но, думаю, только благодаря тому, что отец когда-то хорошо наладил дело. Бусь лишь снимает сливки, благо молока еще достаточно.

Мне всегда хотелось работать у отца, но он никогда не подпускал меня к себе близко. Возможно, он испытывал чувство вины перед моей рано умершей матерью и не хотел, чтобы я своим видом напоминала о ней. Я всегда чувствовала, что он меня не любит, а только выполняет свой отцовский долг. За всю жизнь он ни разу не обнял меня, не прижал к себе. Даже в мой день рождения отец ограничивался только холодным поцелуем в лоб. Когда была девочкой, мне часто снилось, как я иду одна по пустынной дороге, а впереди маячит едва различимая фигура. По мере приближения делается ясно, что мне навстречу идет отец. Я с радостным визгом срываюсь и бегу к нему, он тоже прибавляет шагу, и очень скоро мы бросаемся в объятия друг к другу. Отец поднимает меня на руки, прижимает к себе и беспорядочно целует в щеки, лоб, подбородок. А я смеюсь, уворачиваюсь, а потом сама обнимаю его за шею и тоже начинаю целовать. Мы оба счастливы.

Не знаю, был ли когда-нибудь счастлив мой отец. Я – никогда. Ну… разве что в тот день, когда Бусь впервые остался у меня на ночь. Да… Тогда я наконец почувствовала и себя победительницей. Шикарный мужчина у моих ног. И не просто шикарный. У моих ног – ее муж. Он и сейчас у моих ног, но, как выяснилось, лучше бы было наоборот, то есть – я у его ног… Мне хотелось бы подчиняться и чувствовать себя за мужчиной, как за каменной стеной. Но таких жизнь мне никогда не посылала. Возможно, потому, что я всех своих мужчин всегда сравнивала с отцом, и все они перед ним проигрывали. Здорово проигрывали…

Отец всегда держал руку на пульсе моей жизни. В детстве он редко баловал меня игрушками и нарядами, но у меня всегда было вдоволь книг и учебников. У меня первой из моих приятельниц появился компьютер, а потом и мобильный телефон. Отец покупал для меня абонементы в театры и концертные залы. Мы ходили с ним по картинным галереям и всевозможным выставкам. Самыми счастливыми в моей жизни были зимние каникулы в десятом классе. Отец вывез меня тогда в Москву, чтобы познакомить с достопримечательностями столицы. Он был со мной сух и строг, как всегда, но я радовалась тому, что он со мной, а не с ней, со своей другой дочерью, которую я уже тогда ненавидела.

Чтобы соответствовать красавцу-мужчине, с которым ходила по музеям Москвы, я тогда впервые накрасила губы бледно-сиреневой помадой, которую выпросила у подруги. Отец, увидев на моих губах помаду, тут же потащил меня в ванную и так долго тер мое лицо мочалкой, что содрал кожу на подбородке. Я не задавала лишних вопросов. Понимала: раз отцу не нравится, значит, не надо этого делать. Он вообще не церемонился со мной. Например, он запросто резким движением мог выбить из моей правой руки вилку, если я забывала, что в ней надо держать нож, когда ешь мясо. Думаю, я делала бы куда меньше ошибок, если бы правила хорошего тона преподавали мне с любовью. Но отец не умел любить. Никого. Возможно, это было главным несчастьем его жизни. Возможно, это неумение он передал по наследству своим дочерям: и мне, и ей. Но мы с ней не умели любить по-разному. Любят по-разному. Не любят, как оказалось, – тоже.

Что касается меня, то, может быть, дело и не только в наследственности. Я отдавалась ненависти к своей сестре с такой силой, что меня не хватало ни на что другое. Человеческие возможности не безграничны. Если одно чувство заполняет душу под завязку, другому просто нет в ней места. Бусь иногда застывал, вглядываясь в мое лицо, а потом неизменно спрашивал одно и то же:

– Ты меня любишь?

Я так же неизменно отвечала:

– Конечно.

Но он, видимо, чувствовал зыбкость наших отношений. Причину, правда, скорее всего, видел не во мне, а в том, что женат на другой. Я его не разубеждала.

Вот и сегодня он наверняка очередной раз задаст мне все тот же вопрос. И я отвечу… Впрочем, было бы кому ответить! Что-то его слишком долго нет…

Я взглянула на экран мобильника. Хоть я и отвлеклась на воспоминания, время все же ползло медленно. Но по-настоящему тревожиться рано. До одиннадцати все еще далеко. Может, заказать кофе с булочками? Последний перекус у меня был днем и тоже всего лишь кофе с бутербродом. Крошечную чашечку арабики с корицей и чили, что выпила у сестры, не стоит даже принимать в расчет. Может, заказать что-нибудь посерьезнее? Нет, есть мне не хочется. Разве что убить за едой время и хоть как-то снять нервное напряжение? Или принять душ? Возможно, он меня взбодрит. Кофе в этом отеле наверняка паршивый.

Душевая кабина в номере была далеко не новой. Она так же сверкала чистотой, как все вокруг, но стыки пластика пожелтели от времени и, видимо, уже не оттирались никакими моющими средствами. Я понимала, почему Бусь выбирал для наших свиданий подобные отельчики. Самое подходящее место для адюльтера. Никому не пришло бы в голову искать нас в подобных заведениях. Зять моего отца никогда не смог бы до них опуститься. Он даже шлюх должен был бы (все по тому же протоколу) водить только в пятизвездочные отели. Что же до меня… В общем, Бусь понимал, что отец никогда не одобрит измену одной дочери с другой и вышвырнет его из совета директоров одной левой, потому он серьезно страховался и конспирировался. Теперь, когда отца уже нет в живых, Бусь своим привычкам не изменяет. Я не протестую, поскольку понимаю – это все еще правильно на данный момент. Береженого бог бережет. Наше время придет. Хочу думать, что уже пришло. Во всяком случае уже можно, пожалуй, и позвонить.

Я вытащила из сумки мобильник и набрала номер. Пока в ухо пищал зуммер, заметила, что ладонь почему-то взмокла, и пришлось сделать усилие, чтобы аппарат не выскользнул из нее холодной лягушкой. Надо признаться: я никак не ожидала, что буду нервничать до такой степени. Даже не знаю, стало бы мне легче, если бы никто не отозвался на мой звонок. Но трубку стационарного аппарата сняли. Женский голос жадно выкрикнул:

– Алло! – потом еще три раза то же самое со все нарастающей силой.

Я отключила трубку и вздохнула с некоторым облегчением. Как ни странно, но я обрадовалась тому, что все пока оставалось на своих местах. Это означало, что не пошел еще отсчет времени от того события, когда уже ничего нельзя будет повернуть назад. Пожалуй, можно немножко расслабиться. А не заказать ли все-таки кофе? Что-то как-то зябко… Впрочем, нет. Сначала стоит послать сообщение и только потом согреваться напитком…

Я принялась набирать текст. Мне казалось, что я почти успокоилась, но палец все время попадал не на те буквы. Потом вдруг почему-то сама собой включилась латиница. Я чертыхнулась, стерла английскую тарабарщину и тут заметила, что набираю текст на своем телефоне. Фу-ты! Спасибо латинице, а то отослала бы СМС со своего аппарата – и все коту под хвост! Заставив себя сосредоточиться и унять дрожь в пальцах, я достала из сумки другой мобильник и написала все, что нужно, правда, удалось мне это все равно только с третьего захода. Пальцы слушались плохо. Да что же это такое?! Кофе! Надо срочно выпить кофе! Станет легче!

Кофе принесла длинная тощая девушка в синем форменном платье и маленьком белом передничке. Я подумала, что она неплохо смотрелась бы на подиуме в каких-нибудь экстремальных туалетах от ведущих дизайнеров, но в отеле с подносиком в руках выглядела заморенной служанкой деспотичных господ, которые кормили ее через два дня на третий.

Сделав с опаской один глоток, я с большим удовольствием выпила сразу полчашки. Кофе оказался превосходным. Круассан был в меру подогретым, с хрустящей поджаристой корочкой и нежным шоколадным кремом внутри. Я пожалела, что заказала только один. После перекуса по телу разлилось приятное тепло, руки перестали дрожать. Мне очень захотелось позвонить по тому же номеру еще раз, но я не позволила себе этого сделать. Зачем мне туда звонить? Надо просто быть уверенной в том, что все идет по плану, и именно так будет идти дальше! А я могу пока со спокойной душой посмотреть телевизор.

На многочисленных каналах вовсю резвились ненавистные мне юмористы. Их выступления прерывались почти одинаковыми рекламными роликами с Дедами Морозами, наряженными елками и бокалами с шампанским. Пощелкав кнопками на пульте, я отыскала канал, где шла «Ирония судьбы», и с прежним удовольствием погрузилась в события чуть ли не до каждой реплики знакомого фильма. Но как бы я ни старалась полностью раствориться в любовной истории Жени и Нади, на очередном возвращении в дом на улице Строителей Ипполита я вдруг почувствовала, как во мне опять начало нарастать напряжение. Само собой.

Шел десятый час. Я продолжила смотреть телевизор, но плохо понимала, что происходит на экране. Сосредоточиться на фильме было уже невозможно, и я, как механическая кукла, щелкала кнопками пульта в бесконечном режиме. Передо мной мелькали лица знакомых телеведущих, артистов, певцов. Я видела обрывки новостей, телесериалов, развлекательных программ. В конце концов праздничное телевещание слилось в одно абсурдистское шоу, которое грозило, как сейчас любят говорить, вынести мне мозг. Я выключила телевизор и заказала еще кофе.

Девушка с подносом в синем платье в этот раз показалась мне слишком игривой для ее угловатых форм, диктующих, как мне думалось, отстраненную сдержанность, кофе – жидким, а круассан – резиновым. Когда я неверной рукой вывалила себе на платье от Панкратовой шоколадный крем из нутра круассана, то поняла, что слишком нервничаю. Мне нужно было удостовериться, что события развиваются по плану. И поэтому я решила сделать еще один звонок.

Когда незнакомый мужской голос аллекнул мне прямо в ухо, я вздрогнула и закаменела. Там не должно быть мужчины! Там уже вообще никого не должно быть! Мне надо было бы сразу отключиться, но рука с мобильником будто приросли к уху. Мужчина повторил свое «Алло!» несколько раз и положил трубку, а я так и сидела недвижимо на кровати, прижимая к уху аппарат без всякой для себя пользы. Не без усилия оторвав телефон от уха, я с надеждой на то, что набрала чужой номер, уставилась на экран. Цифры некоторое время самым отвратительным образом прыгали перед глазами, потом как-то успокоились и замерли на своих местах. Стало ясно, что номером я не ошиблась. Это означало, что в наш детально разработанный план внедрилось нечто неучтенное, непредусмотренное и принялось разрушать его на том участке, где мы даже не могли предположить сбоя.

В 22.30 Бусь в отеле так и не появился. В 22.40 – тоже. С трудом поборов нервную дрожь, которая уже начала сотрясать все тело, я решила съездить к дому, откуда отозвался голос незнакомого мужчины. Это не было предусмотрено ни планом «А», ни запасным – «Б». Приходилось на ходу менять пункты. Я вызвала такси. Ждать машину в номере у меня не было сил. Наскоро одевшись, я выбежала на крыльцо. Лицо сразу облепило паутиной мороси. В сумеречном тумане очертания расплывались, размывались, и я казалась себе затерявшейся в липкой бездне, заполненной влажной взвесью. Я вытащила мобильник. Захотелось позвонить Диме.

Дмитрий Иконников был другом Буся и отличным хирургом, что очень кстати как раз в этом случае, когда события начали выходить из-под контроля. Конечно, в предновогодние часы тридцать первого декабря Дима вряд ли находится в клинике, но мы с Бусем точно знали, что для любых больных, а тем более для друзей, он всегда готов был покинуть праздничный стол любой степени обильности. Дмитрий был прежде всего врачом и только потом семьянином, гражданином и проч., и проч., и проч. К тому же он ни при каких условиях не употреблял алкоголь. Его невозможно было уговорить или заставить выпить. Он так решил для себя еще в юности, когда учился в институте и подрабатывал медбратом в хирургических отделениях больниц. Этому однажды принятому решению он не изменял никогда.

Я замечала, что едва Иконников видел меня, у него сразу менялось лицо: делалось напряженным и беззащитным. Очевидно, я очень ему нравилась. И Бусь догадывался об этом, но нисколько не беспокоился на сей счет. Я была женщиной друга, и Дмитрий никогда ничего лишнего в отношении меня себе не позволил бы. Во мне Бусь тоже был уверен. Доходы хирурга, даже имеющего свою клинику, не шли ни в какое сравнение с его собственными. Но даже если бы я презрела его материальную основательность, Иконников, худой, как его собственный хирургический скальпель, в вечном черном джемпере и одних и тех же потертых джинсах, с точки зрения Буся, никак не мог бы вызвать во мне ответного интереса. Не скажу, что не вызывал. Мне всегда импонировали увлеченные делом, аскетические мужчины, каковым, безусловно, являлся доктор Иконников. В нем самым удивительным образом сочетались деловая хватка бизнесмена, которая позволила ему сколотить средства на организацию собственной клиники, и способность к идущей от самого сердца благотворительности. Определенную часть своих доходов он то и дело передавал в разные фонды по реабилитации всякого рода больных. Иногда я даже подумывала о том, не сменить ли мне Буся на Иконникова, который неизменно вызывал во мне большое уважение, но тут же гнала от себя эти мысли. Моя ненависть к сестре требовала жертв, и я принесла в жертву Дмитрия. Именно муж сестрицы должен находиться в моей постели, и он будет в ней столько, сколько захочу я.

Кстати сказать, не исключено, что я просто идеализировала доктора Иконникова, поскольку любой женщине всегда хочется верить в существование благородных рыцарей без страха и упрека, особенно если эти рыцари оказывают им определенные знаки внимания, а потому всегда могут быть оставлены про запас, когда те, которые не слишком благородные, окончательно осточертеют.

Конечно, Бусь тоже был человеком дела, но не столько по складу характера, сколько ввиду сложившихся определенным образом обстоятельств. Думаю, если бы он сам был хозяином своей судьбы, то, скорее всего, выбрал бы профессию, связанную с автомобилями, которые очень любил и в которых разбирался настолько хорошо, что обычно устранял все неполадки в своей машине сам, никогда не пользуясь услугами сервиса, хотя сейчас уже мог бы позволить себе самого дорогого мастера в городе. В экономический институт его засунули родители, которых он в юности даже не помышлял ослушаться. После его окончания Бусь тихо и мирно работал в экономической службе хлебобулочного завода, пока моя сестрица не приметила его на авторалли, куда случайно забрела от скуки вместе со своей приятельницей. Бусь там тоже присутствовал в качестве зрителя. Их места оказались рядом, и Бусь тут же на нее запал, что постоянно случалось с мужчинами, которым какое-то время приходилось находиться около нее. Никакая, даже самая яркая подруга никогда не могла перетянуть на себя внимание мужчин, если рядом была моя сестра. Я долго не могла понять, чем она их так притягивала, поскольку красавицей в полном смысле слова никогда не была. Сестра, в отличие от меня, не унаследовала от нашего отца ни стати, ни горделивой осанки. Она вообще больше походила на свою мать, Тамару Игнатьевну, внешне ничем не приметную маленькую женщину, все достоинство которой заключалось в бездонных голубых глазах миндалевидной формы. Скорее всего, наш отец прельстился даже не столько ее чудесными глазами, сколько ее «родословной» и связями. Отец Тамары был замминистра в министерстве черной металлургии, а мать работала редактором в журнале «Коммунист» и некоторое время даже заседала в Ленсовете. В те-то, советские времена! Конечно, это было серьезно. Вторая жена отца имела знакомства самые престижные и выгодные. К тому же она была по-своему довольно мудра и очень энергична. Ее связи помогли отцу занять должность директора института, где он тогда работал, а в перестроечное время – «перестроиться» так, что за довольно короткий срок он смог создать и возглавить частную производственную фирму. Тамара Игнатьевна оказалась жесткой женщиной и, умудрившись подчинить своей воле отца, чего до нее никому не удавалось сделать, все время подталкивала мужа к новым финансовым вершинам. Надо отдать ей должное: она помогла отцу поднять дело на такую высоту, что конкурирующие фирмы одна за другой закрывались, объявляя себя банкротами. Отец был обязан Тамаре Игнатьевне своими успехами в делах, многочисленными удачами в бизнесе и потому, как мне кажется, боялся поступать ей наперекор. Женщина с фантастически красивыми глазами, повадками записной светской львицы и гнилым нутром сводни, сплетницы и приспособленки будто накинула на шею мужа петлю – теперь он ей вечно должен был быть благодарен. В случае неподчинения она с легкостью затянула бы эту петлю так, чтобы отец не смог ни пикнуть, ни вздохнуть. Боюсь, что при этом он лишился бы и своей фирмы, и шикарной квартиры, и всех тех благ, к которым привык и без которых себя уже не мыслил.

Сестрица была такого же невысокого роста, как Тамара Игнатьевна, но более хрупкая. Я терпеть не могу таких кукольных женщин, которые еще и специально делают все, чтобы казаться слабее, чем они есть на самом деле. У нее были длинные и тонкие пальцы, обтянутые полупрозрачной кожей, тонкая талия, длинная гибкая шея и густые, пышные золотисто-каштановые волосы. Сестра собирала их в небрежный узел на затылке. Из него во все стороны выбивались нежные, чуть курчавившиеся прядки, что придавало ее облику нечто воздушно-неземное. Глаза, как у матери, были необыкновенными: сильно удлиненными к вискам и удивительного лилово-голубого цвета. Под хорошеньким аккуратным носиком всегда изгибались в улыбке небольшие пухлые губки. Вся она, такая зефирно-карамельная, прозрачная и нежная, будто писанная акварельными красками по фарфору, разумеется, производила впечатление абсолютно беззащитной и безответной особы, что абсолютно не соответствовало действительности. Любой мужчина рядом с ней казался себе и выше ростом, и шире в плечах. И каждого тут же тянуло на подвиги: защитить, уберечь, сразиться с каким-нибудь Соловьем-разбойником, победить и положить к ее ногам полцарства. Но она ни в чем половинном не нуждалась, поскольку ее царство было вполне полным. Наш с ней общий отец никогда ни в чем ей не отказывал. Сестра имела все то, чего была лишена я: платья в бесчисленном количестве, меха, дорогое белье, золотые украшения. Они втроем жили в шикарной четырехкомнатной квартире, тогда как мы с бабушкой ютились в однокомнатной, которая осталась нам после маминой смерти. На все мои недоуменные вопросы, которые я себе все-таки иногда позволяла задавать, отец отвечал, что мне он дал гораздо большее, чем сестре, а именно: умение выживать в жестокостях современного мира, делая акцент на главном и вечном, не размениваясь на пустяковое и сиюминутное. Но я, ни на минуту не задумываясь, променяла бы это свое умение, которого действительно у меня было не отнять, на ее норковую шубку, бриллиантовое ожерелье, хорошую квартиру и возможность в любое время отдыхать на лучших курортах мира. Я поменялась бы с ней именами, поскольку даже ее имя претендовало на некую исключительность, первородность. Не случайно мне никогда не хотелось его произносить. И еще я хотела ее мужчину, красивого и статного, которого она привела в его дом сразу после того знакового посещения ралли. Тогда Бусю опять пришлось подчиниться судьбе. Вместо ралли он теперь принялся усердно посещать корпоративные совещания отцовской фирмы, куда скоро был принят экономистом. Да и как же иначе? Негоже зятю главы просиживать штаны и протирать локти на хлебобулочном заводе. Не комильфо. Он был принят в клан и обласкан. И это, разумеется, помогло ему сделать быструю карьеру. Я познакомилась с Бусем уже тогда, когда он носил только строгие темные костюмы, светлые рубашки, галстуки в тон и выработал кучерявую подпись, которую лихо выводил на деловых бумагах как член совета директоров. Я поклялась себе, что этот мужчина падет к моим ногам во что бы то ни стало, ведь если этого добьюсь, будут у меня и шубы, и бриллианты, и самые пряные курорты. Я с большим удовольствием забуду про все жестокости современного мира и сосредоточусь на самом приятном из того, что в нем есть. Шубу Бусь мне еще не подарил, но бриллианты уже имелись. Поездку на горнолыжный курорт в Куршевеле в январе, скорее всего, придется отменить, но я из-за этого совершенно не расстроюсь. К теплому морю мне хочется гораздо больше. И мы с Бусем обязательно полетим куда-нибудь в Акапулько, если все у нас получится, как запланировали.

На мысли об Акапулько я очнулась. Зачем я держу в руках мобильник? Ах да, я хотела позвонить Диме… Какая ерунда! Зачем мне сейчас Дима? Где такси, которое я вызвала еще в номере? Похоже, его нет уже минут двадцать… Опять взглянув на экран телефона, я в этом убедилась. Уже одиннадцатый час… Скоро вступит в свои права новый год, а я так еще не отъехала от «Альтаира». Теперь уже будет волноваться Бусь. Я уговаривала его купить телефон для связи вместо того, который он специально забыл дома, чтобы жена не могла ему позвонить, но он отказался. Он уверил меня, что у него для пущей убедительности не должно быть телефона вообще, а если уж очень понадобится созвониться, всегда можно попросить телефон у прохожего, хорошо заплатив за звонок. А мне он купил дешевую мобилу, с которой я уже отослала сообщение. Серьезно заплатить пришлось за то, чтобы номер этого телефона не определялся.

Черт возьми, уже столько времени, что Бусь, пожалуй, мог бы мне и звякнуть по телефону прохожего! Совершенно раздраженная и разнервничавшаяся до неприличного дрожания рук, я набрала номер службы такси.

– А что вы хотите, девушка?! – ничуть не смутилась диспетчер, когда я спустила на нее всех собак. – Праздничный день! Весь город перемещается с места на место! Этого следовало ожидать! Всюду пробки! – Потом она, видимо, связалась с водителем и уже более спокойным голосом сказала: – Машина подъедет минут через пять. Ждите. И… С наступающим вас Новым годом!

Я не собиралась любезничать с ней ответно. В ее служебные обязанности входило осуществление вежливого обслуживания клиентов, а я в данный момент находилась вне всяких служебных обязанностей и потому просто нажала кнопку разъединения. Обойдется и без моих поздравлений, не развалится!

Мелкий дождь продолжал лить, словно сквозь сито. Черт! Черт! Черт! Дороги наверняка скользкие, как вымазанные маслом… Только бы с Бусем не случилось ничего непредвиденного!

Очень скоро я почувствовала, как по лицу текут водяные ручейки. Я вытерла щеку рукой, она сделалась черной. Во как! Тушь поехала! Представляю, на кого я сейчас похожа! Пришлось вытащить зеркальце. Из него на меня глянула особа, сильно смахивающая на испитую профессионалку, подрабатывающую на трассе. Осталось только поднять руку и начать голосовать.

Я вытерла со щек потеки туши, слегка взбила просевшую под тяжестью мириадов дождевых бисерин прическу и стряхнула воду с шубы. Собственное настроение меня ужаснуло. Не расслабляться! Подумаешь, мужской голос в трубке… Наверняка этому есть какое-нибудь самое простое объяснение… У нас все получится! У меня еще будут шубы! Не чета мутоновому манто!

В этот момент к крыльцу отеля, под козырьком которого я безуспешно пыталась скрыться от мороси, наконец подъехало яркое, как яичный желток, такси. Я села на заднее сиденье, пошире разложив полы шубы, чтобы, мокрые, они все же меньше мялись. В голову настойчиво лез этот неучтенный мужчина, который снял трубку. Кто он? Зачем он там? Я вытащила мобильник, еще раз набрала номер и долго слушала гудки. Никто так и не отозвался. Как к этому относиться? Куда делся мужчина? Или его и не было, и все это только плод моего расстроенного воображения? Или он тоже… Нет! Хватит себя изводить! Ни к чему хорошему это не приведет! Приеду на место и… узнаю… Даже если и не узнаю, съездить стоит. Конечно, это опасно – я могу подвести нас обоих, но сидеть в номере больше нет сил. Впрочем… меня никто не увидит, а я смогу наконец правильно сориентироваться, а потом быстро вернусь к пункту ожидания.

Что если Бусь струсил? Нет, это невозможно… Надо успокоиться и подумать о чем-нибудь приятном. О чем? Ну… например, о том, как после нескольких лет размолвки я впервые ехала в квартиру сестры, которая была уже куплена на деньги мужа, а не отца. Мне, конечно, было абсолютно ясно: если бы этот муж не был бы мужем именно моей сестры, он никогда не заработал бы таких денег. Я тогда точно так же, как сейчас полы шубы, раскладывала по заднему сиденью такси широкую юбку летнего шелкового платья, которым собиралась наповал сразить мужа сестры. Квартира находилась в элитном комплексе «Жемчужная долина», который не так давно был выстроен на берегу Невы. Въезд в «Жемчужную долину» был отделен шлагбаумом. Приподнималась эта красно-черная балка для машин гостей комплекса только после переговоров вооруженной охраны с жильцами. Пройти на территорию можно было без особых сложностей, а вот проехать – ни-ни!

Лифт дома, где проживала сестра с мужем, поражал воображение своим масштабом, зеркальными стенами и мягкими диванчиками. Квартира была не просто большой, а огромной, из пяти комнат и большого числа всякого рода и вида помещений, включая отдельные комнаты для сушки и глажки белья. В конце концов отец, видимо, понял, что гнусная однокомнатная квартирка в спальном районе у его родной дочери не делает чести именно ему, и помог мне купить вполне приличную двухкомнатную почти в центре города. Так вот: площадь большой комнаты моей квартиры, как мне показалось, равнялась комнате для сушки белья в квартире сестры. Обрадовать это меня не могло. Стиснув зубы от злости и очередного прилива жгучей ненависти, я рассматривала остальные достопримечательности ее жилища и думала о том, что если бы у меня были такие деньжищи, я бы обставила помещения совершенно по-другому. Сестре всегда не хватало вкуса. В тот день на ней был надет навороченный многоярусный и многоцветный брючный костюм. Я не понимала этого стиля, когда из-под одной вещи торчит другая, а из-под той – третья. В детстве у нас это называлось «из-под пятницы суббота» и подлежало осмеянию. Я так и не приняла этой моды, поскольку всегда была сторонницей элегантной простоты. Шелковое платье, которое я так берегла в такси, именно таким и было, простым и стильным: стального цвета, с облегающим лифом, который украшала всего лишь изящная лодочка выреза, и с широкой струящейся юбкой. Я сразу увидела, что мое платье произвело на мужа сестры должное впечатление, что, разумеется, улучшило мое настроение сразу на несколько порядков.

В тот день праздновался день рождения сестры. Мы с ней любезничали друг с другом, делая вид, будто никаких недоразумений между нами никогда не было. Впрочем, многочисленным гостям до этого не было никакого дела. Ну… или мне так казалось. Я вообще плохо помню застолье, поскольку чаще, чем вокруг, смотрела в глаза мужчины, сидящего напротив. Сестра допустила серьезный стратегический просчет, когда посадила меня напротив мужа. Впрочем, тогда она еще ничуть не сомневалась в своей исключительной женской притягательности, а меня в качестве соперницы вообще не рассматривала. В качестве хозяйки она должна была координировать торжество, а потому не могла постоянно следить за нашими взглядами, да, собственно, тогда еще и не догадывалась, что за ними надо следить. А мы уже купались во взглядах друг друга. Мне казалось, что я чувствовала на своих щеках и обнаженной шее легкое дуновение его дыхания. Это было фантазией чистой воды, поскольку ширина стола, уставленного яствами, бутылками и низкими вазами с гортензиями, не позволяла уловить даже парфюмерных ароматов, исходивших от гостей. Тогда я находилась в эйфории предчувствия любви. Предчувствие всегда острее свершившегося, слаще и горячее.

После дня рождения сестры мы с Бусем, который тогда не мог бы даже представить, что когда-нибудь станет откликаться на подобное прозвище, не скоро смогли встретиться еще раз. Потом выяснилось, что оба искали повода, никак не могли найти достойного и, как часто бывает, встретились случайно. В винном отделе дорогого универсама. Я искала бутылку в подарок мужу моей приятельницы и никак не могла ни на чем остановиться, поскольку в алкоголе разбиралась слабо и боялась промахнуться.

– Здравствуйте, Анна, – раздалось над моим ухом. Его голоса я не узнала и с удивлением повернула голову. Передо мной стоял тот, о ком последнее время мне так сладко мечталось перед сном. Он очень импозантно выглядел в распахнутом черном плаще с шарфом, небрежно обмотанным вокруг сильной шеи. Живое воплощение обобщенной женской мечты. В руках он держал высокую коричневую ламинированную коробку с изображенной на ней бутылкой то ли коньяка, то ли какого-то другого крепкого напитка.

Мне хотелось выкрикнуть на весь магазин: «Наконец-то!», – но я лишь сдержанно поздоровалась и произнесла, указывая на коробку в его руках:

– Вы очень кстати! Мне тоже нужно выбрать напиток в подарок одному мужчине, но просто не приложу ума, на чем остановиться. Может, вы мне подскажете?

Я сознательно выделила голосом сочетание «одному мужчине». Откуда ему знать, что этот мужчина – муж моей приятельницы, который не вызывает у меня никакого романтического интереса. Мне с первой встречи хотелось заставить его ревновать. Пусть считает, что ему придется за меня побороться. Это сильно возбуждает мужчин.

Муж сестры повернул голову в сторону стеллажа с напитками, достал такую же коричневую коробку, какую держал в руке, и протянул мне со словами:

– Не прогадаете. Это лучший коньяк из тех, что мне приходилось когда-либо пить.

Я посмотрела на ценник и чуть по-мальчишески не присвистнула. Дело было даже не в том, что эта бутылка в данный момент мне элементарно была не по карману. Убогий Витька Погребняк, муж приятельницы, никак не заслуживал столь дорогого подарка. Я, сделав вид, что внимательно разглядываю надписи на коробке, попыталась придумать приличный предлог, чтобы не покупать этот коньяк, но Бусь вдруг сказал:

– Дороговато, конечно, но я заплачу, если вы на такую сумму сейчас не рассчитывали.

Я начала возражать, но он меня перебил:

– Потом отдадите… – и добавил: – Если захотите. – Затем бросил на меня жаркий взгляд и, улыбаясь, сказал: – Вашему мужчине не может не понравиться. Поверьте…

Я ответила ему не менее пламенным взглядом и пошла вместе с нарядной и довольно тяжелой коробкой к кассе. Поскольку я даже не вынимала из сумочки кошелек, мой спутник заплатил за обе бутылки. Нелепость ситуации, когда один мужчина оплачивает подарок другому, меня нисколько не беспокоила. Теперь все, что касается меня, пусть беспокоит его.

В тот вечер я не пошла на день рождения к Погребнякам и даже отключила оба телефона: и стационарный, и мобильный, чтобы они не пытались меня разыскать. Объясниться с ними можно будет и позже, от них не убудет. Обе бутылки дорогущего коньяка остались у меня и были распиты позже, мной и им, тем, кто очень скоро стал моим Бусем. Я, правда, до сих пор не понимаю, почему этот напиток стоил таких бешеных денег. Впрочем, я не разбираюь в алкоголе.

Когда мы вышли из универсама, муж сестры, разумеется, вызвался меня подвезти. Разумеется, я согласилась, и когда машина подъехала к моему дому, конечно же, пригласила его на чашечку кофе. Естественно, он согласился, поскольку не мог не почувствовать, что мое предложение – вовсе не дань вежливости, а недвусмысленный женский зов.

Мы начали целоваться уже в лифте. Нам мешали коробки с коньяком, и, если бы за них не было заплачено столько денег, возможно, бросили бы их на пол, возможно, даже разбили бы бутылки и, вдыхая пьянящие пары дорогого напитка, топтали бы осколки ногами до тех пор, пока не изрезали бы их в кровь, совершенно этого не ощутив. Впрочем, такие тяжелые бутылки, да еще и грандиозно упакованные, вряд ли легко бьются.

Я всегда была женщиной последовательной, несколько педантичной и очень брезгливой. Интимные отношения со своими поклонниками, переведенными в статус любовников, всегда начинала не с бухты-барахты, не от порога в пальто, а с обязательного романтичного ужина. И даже если принимала ванну перед приходом мужчины, все равно после нашей с ним трапезы еще раз пользовалась душем и обязательно чистила зубы. Пока принимал душ тот, кого было решено допустить до тела, я уже лежала на заранее раскинутом на полкомнаты и застеленном красивым и чистым бельем диване и настраивалась на секс. Да, прежде мне всегда надо было настраиваться, чтобы удовольствие получил не только допущенный. Я была уверена, что такой уж меня устроила природа: несколько медлительной и плохо разгорающейся. Оказалось, что просто еще не встретила в жизни своего мужчину. С мужем сестры мне не надо было настраиваться, поскольку я была настроена на него уже давно, с самой первой встречи в кабинете отца. Сегодня в универсаме эта моя настроенность перешла в степень сильнейшего желания, а в лифте уже трансформировалась в такую страсть к мужчине, когда не до душа и не до застеленного чистым бельем дивана. Все произошло прямо в коридоре. Раньше подобное я видела только в фильмах и всегда считала кинематографической натяжкой.

После такого бурного начала все потекло вообще в полном беспорядке относительно той последовательности, которой я придерживалась, когда принимала любовников у себя дома, чего я не могла с удивлением не отмечать на каждом последующем этапе. После коридорного интима, кое-как сорвав с себя растерзанную одежду, я отправилась в душ. Струи горячей воды, льющиеся на разгоряченное тело, не успокаивали, а возбуждали еще сильней, и я с трудом держала себя, чтобы не выскочить из душа и не броситься снова в объятия мужчины, который впервые в жизни разбудил во мне настоящую женщину. Очевидно, этот мужчина испытывал те же чувства, потому что пришел ко мне в ванную, и там мы продолжили то, что начали в коридоре.

Потом был ужин. Отнюдь не романтический. Я включила чайник, и пока он грел воду, достала из хлебницы полузасохшую нарезку батона, чтобы приготовить бутерброды. Сыр и колбасу я кое-как порубала на части, будто мы собирались закусывать не на цивильной кухне, а где-нибудь на бугорке посреди леса. Мой мужчина в этот момент открывал бутылку того самого элитного конька из коричневой ламинированной коробки. Мы вполне могли бы сесть за стол и спокойно перекусить, но почему-то с жадностью ели стоя, запивая все дорогущим коньяком, который, наверно, надо было пить наперстками. Однако мы пили прямо из бутылки большими глотками, совершенно забыв о согревшемся чайнике.

После опять был жаркий секс уже в комнате. Мы, конечно, нашли в себе силы оторваться друг от друга, чтобы раскинуть для пущего удобства диван, но бельем его застилать не стали – жалко было терять на это драгоценное время. Покрывала и декоративных подушечек было вполне достаточно. Когда все было кончено, совершенно обессиленная, обездвиженная и обескураженная, я лежала, вытянувшись рядом с мужчиной, и с наслаждением вдыхала его запах. Такого со мной еще не было никогда. Возможно, все дело в химическом сродстве тел, их оболочек – человеческой кожи. Они либо гармонируют, либо нет. Либо сочетаются и сплавляются в единую ткань, растворяясь друг в друге и обновляясь, либо ничего не происходит. Как ничего не происходит, когда неисправна вилка электрического прибора или перепутаны контакты на распределительном щитке. Но когда механизм срабатывает – а сегодня он сработал, – тогда раскалывают небо стрелы и пылают леса. И пусть я проживу до девяноста лет, выйду замуж, рожу пятнадцать детей, второй такой ночи у меня не будет – не брызнет осколками мир, не сгорит у меня на глазах.

Но даже в тот момент запредельного физического счастья я отдавала себе отчет, что особый вкус и терпкость происходящему придавал элемент преступления, запрета. Заповедь «Не возжелай жены ближнего своего», безусловно, вбирала в себя и другие варианты, включая: «Не возжелай мужа сестры своей». Я не только возжелала мужа своей сестры. Я предалась с ним любви и убеждена была, что не в последний раз.

Сначала я думала, что являюсь для него просто очередной любовницей. Конечно, он говорил мне, что я особенная, не похожая на остальных, самая-самая, что ничего подобного у него не было никогда в жизни, но я на подобные мужские клише уже давно не покупалась. Подобные слова мне уже говорили мужчины, которых жизнь приводила в мою постель. Их у меня было не слишком много, но никто из них оригинальностью не отличался. Возможно, им казалось, что после таких определений женщина непременно захочет им соответствовать на все сто процентов и примется учинять им какие-нибудь особо изощренные праздники плоти. Ни один из моих предыдущих мужчин этого от меня так и не дождался. Я была уверена, что просто несколько холодновата по натуре. Оказалось, что я просто не хотела им устраивать никаких праздников, поскольку они все для меня были чужими. Моим мужчиной оказался муж моей сестры.

Когда мы познакомились поближе, я поняла, что Бусь говорил правду. Как он мне потом рассказал, сестра никогда не старалась для него в постели. Она только позволяла ему пользоваться ее телом в том объеме, в каком ему хотелось. Первое время он был этим счастлив. Он женился на нежной хрупкой девушке с ангельским лицом, и было бы странно, если бы она вела себя в супружеской постели, как бывалая проститутка. Но время шло, а поведение жены не менялось. Муж пытался намекать ей на то, что ему тоже иногда хочется особой ласки, похожей на ту, какую она получает от него в полной мере, но моя сестра не понимала, о чем он ведет речь, или, скорее всего, делала вид, что не понимает. Какое-то время он пытался разбудить в ней чувственность, но, поняв всю бесплодность собственных попыток, завел себе любовницу и даже, как ему сгоряча показалось, обрел необходимое равновесие. У него наконец было все, чего только может желать мужчина: работа в солидной богатой компании, деньги, дом – полная чаша, дорогой автомобиль, красавица-жена, каждый пальчик которой ему все еще хотелось целовать, и любовница, которая еженедельно зацеловывала его с ног до головы. Потом его стала раздражать двойственность подобного положения. Нет, он вовсе не тяготился тем, что изменяет жене. Почти для каждого мужчины это является нормой жизни. Выводило из себя, что он хочет ту женщину, которая не хочет его. Целовать же ту, которая обожает его, у него не было никакого желания. Первым делом он сменил любовницу на другую, потом вторую – на третью, но ни одна из женщин, которые влюблялись в него, не вызывала в нем ответной страсти. Свою жену он скоро уже начал тихо ненавидеть. Она, конечно, догадывалась о любовницах, устраивала скандалы и даже несколько раз делала попытки отравиться. Разумеется, сестра глотала таблетки только тогда, когда в доме находилась домработница, чтобы на самом деле случайно не отойти в мир иной. Несколько раз Буся вытаскивали с важных совещаний, поскольку его жена находилась якобы при смерти. Потом ей промывали желудок, он покупал ей очередное дорогое колье или сумочку, и жизнь как-то налаживалась опять до того момента, пока сестре не приходило в голову снова принять штук двадцать снотворных таблеток одновременно, поскольку муж продолжал ей изменять.

Конечно, я спрашивала Буся, почему он не ушел от моей сестры. Мне было любопытно, что он ответит, поскольку сама не сомневалась в причине, по которой он не желал с ней разводиться. От таких денег, которые ему принесла в клюве жена, не уходят. И Бусь не стал меня обманывать, что тут же пошло ему в плюс. Он сказал, что привык к обеспеченной жизни и начинать все заново ему не хочется, тем более что еще один шанс разбогатеть и зажить в свое удовольствие ему, безусловно, не выпадет. Деньги приносят не только материальные блага, они дают определенную степень свободы, а потому с истеричной и фригидной женой ему приходится мириться, как с неизбежным злом.

Когда умер отец, наследницей его состояния и фирмы, разумеется, стала моя сестра, и Бусь оказался прикованным к ней намертво. Конечно, я его понимала. Я давно уже не питала иллюзий и реально смотрела на вещи, а потому даже и не рассчитывала, что из любви ко мне мужчина может пожертвовать своим благосостоянием. Да мне и не нужны были такого рода жертвы. Мне Бусь нужен был только вместе со своими деньгами, то есть с деньгами жены.

На то, что мне может отойти какая-то часть отцовских денег, я тоже не рассчитывала, поскольку мне уже давно было указано мое место, но считать такое положение вещей справедливым, конечно, не могла и мириться с этим не собиралась. Если отец лишил меня всего, пусть меня вознаградит мой любовник. Хотя бы за то, что ему со мной очень хорошо, и не только в постели. То, что обычно ему приходилось получать в разных местах и потом пытаться скроить из этих разрозненных частей некое подобие мужского счастья, он наконец нашел в отношениях с одной женщиной, то есть со мной. Мы были созданы друг для друга, но назвать наши отношения любовью я, пожалуй, не решилась бы. Одно время мне, конечно, казалось, что именно любовь осенила нас своим крылом на дне рождения сестры, когда мы, сидя за праздничным столом, посылали друг другу призывные взгляды поверх густых венчиков гортензий, но сейчас я понимала, что нас связывает воедино и намертво нечто более сильное: страсть и ненависть.

– Приехали, – услышала я голос таксиста и удивилась тому, какая бездна воспоминаний может пронестись в голове человека за время переезда из одного конца города в другой. Пока я вытаскивала и отсчитывала деньги, туманность воспоминаний окончательно рассеялась, и передо мной опять встал вопрос, что делать. Я уже сожалела о том, что приехала именно сюда. Пожалуй, мне надо было бы мчаться совсем в другое место. Я задумалась, совершенно забыв, что пора бы уже и расплатиться с водителем. Через несколько долгих минут, в течение которых таксист терпеливо дожидался денег, я буркнула ему:

– Подождите меня здесь. – И вышла из машины.

Раздумывая, не подняться ли мне все же в квартиру, раз уж все равно сюда приехала, я машинально подняла голову к знакомым окнам. Мне показалось, что в них в это самое мгновение погас свет. Или они и были темны, и в стеклах мелькнул всего лишь отблеск фар проехавшей по проспекту машины? Кто теперь может это сказать?

Я продолжала вглядываться в окна. Они по-прежнему были темны, но в одном из них мне почудилось какое-то движение. Возможно, это отбросили в сторону занавеску, чтобы наблюдать… За кем? За мной? Не может такого быть! Откуда кому-то знать, что за мной надо наблюдать? Кто вообще мог знать, что я именно в это время подъеду к дому на такси? Я сама об этом не знала еще полчаса назад! Похоже, там два лица… два светлых пятна за стеклами… Или это мое воображение чрезмерно разыгралось? Пожалуй, я не смогу подняться и позвонить в квартиру… И что же тогда делать? Тогда надо…

Я решила больше не тратить времени на ненужные размышления, села обратно в такси и сказала:

– Пожалуйста, высадите меня на параллельной проспекту улице.

Таксист кивнул, и мы поехали. Выйдя из машины, я, чуть-чуть пробежав вперед, заскочила в вовремя остановившийся автобус. Никто больше не должен меня разглядывать. Таксисты очень наблюдательны – я больше не поеду в такси. В автобусе я не привлеку ничьего внимания. Опаздывающие к праздничному столу заняты только собой. Им не до меня.

Игорь

Без четверти два в мою захламленную каморку ввалился главный редактор нашей газеты Ларкин. У него была маленькая голова с пухлыми вислыми щеками и коротенькие ножки. Широкую грудь, выпирающую из лацканов темного строгого костюма, всегда обтягивали кипенно-белые рубашки. Из-за неизменного черно-белого гардероба, а также из-за привычки резко, по-птичьи, наклонять голову, Ларкина прозвали в редакции Пингвином. Он застыл перед моим компьютером.

– Последний абзац никак не дается, – отвечая на незаданный вопрос, промямлил я.

– И что? Это повод испортить нам встречу Нового года? – Пингвин склонил голову, словно клюнул воздух.

Когда-то кто-то сказал ему, что его слова всегда полны сарказма, и Ларкин, уверовав в это, сознательно окрашивал свою речь преувеличенно патетическими интонациями.

– Еще десять минут, – попросил я.

Мое сердце билось тревожно и неровно, одежда липла к телу. В комнате стояла ужасающая духота: фрамугу заедало, а кондиционер мне не могли починить уже неделю.

– Я сделал неправильный вывод из нашей беседы накануне, что ваша статья готова? – выдержав паузу, спросил Ларкин.

Все три года моей службы в редакции главный планомерно подтачивал мою веру в силу журналистских выступлений. Он считал, что наша задача проста – не упускать сколько-нибудь значимых в городе событий и объективно излагать их, но статьи не должны напоминать предварительных дознаний, а интервью – перекрестных допросов. Факты – вот альфа и омега любого материала! Но мне казалось, что факты подобны бабочкам. Их так трудно поймать, а будучи пойманными, нанизанными на иголку и внесенными в каталог, они часто лишаются всей своей привлекательности. Я горячо спорил с шефом. Поединок двух журналистов обычно заканчивался вымарыванием наиболее острых, на мой взгляд, абзацев и лишением меня премии.

– Вы должны наконец понять, что ваша неистовость ни к чему не приведет, – наставлял меня Пингвин. – Она напоминает мне шаманские заклинания, просто-таки отчаянные попытки вынудить высшие силы как-то проявить себя в наших маленьких делишках. Должно быть, в вас говорит провинциальная зависть к идейным вдохновителям прошлых революций. Увы, мой друг, времена не те!

Сегодня я понимал, что настаивать на своем не стоит. Я задерживал и главного, и технический отдел – впереди небольшие новогодние каникулы, и всем не терпится поскорее опрокинуть по стопочке за грядущие праздники, закусить лимончиком и разъехаться по домам, где уже наверняка витают соблазнительные ароматы кулинарных сюрпризов к новогоднему столу. В общем, я распечатал статью как есть и, крайне недовольный собой, вручил Пингвину. После недолгих посиделок с коллегами я отправился домой в самом скверном расположении духа.

За рулем нашего с Лизой раритета, «Волги-24», купленной по случаю за пятьдесят тысяч и доведенной волшебником Жориком Караяном до совершенства, я размышлял о том, что в последнее время привычное мироустройство вокруг меня как-то разладилось и расползлось прорехами, будто ветхая ткань. Я потерял смысл. Чего? Возможно, своего существования. Все сместилось, вышло из пазов и раздражало именно своей бессмысленностью. То есть раньше, когда я говорил человеку «хорошего дня», мы оба чувствовали, что день и вправду будет неплохим. Нужные книги приходили в руки и открывались на нужной странице. Нужные люди встречались на пути в нужный момент. Я был на своем месте, и окружающие меня – друзья, коллеги – составляли со мной цельный, единственно возможный в своей уникальности союз. Тихое волшебство судьбы. Теперь все изменилось. И кто в этом виноват? Вечный вопрос русского интеллигента. Провинциального интеллигента, поправил я себя. Возможно, Ларкин прав, и я всего лишь неисправимый романтик, неудачник, вечный студент?

После окончания Краснодарского университета я несколько лет проработал на кабельном телевидении в родном Пятигорске – достаточно долго для того, чтобы почувствовать, как мной овладевают разъедающие душу самодовольство и успокоенность. Вначале приглушенная (и, казалось бы, беспочвенная) неудовлетворенность, привкус которой стал отравлять все, чем я бы ни занимался, постепенно охватывая весь мой мир, превратилась в некую духовную клаустрофобию. Именно это стало выталкивать меня в большой город – в мир расширяющихся горизонтов. В результате неимоверных усилий и больших утрат (друзей и огромной квартиры) мы перебрались в питерский пригород, в крошечную квартирку трехэтажной обшарпанной «хрущевки». Работа поначалу радовала, и я, напитываясь воздухом Большого Города, чувствовал себя взявшим тайм-аут чемпионом, которому уже рукой подать до вершины.

Со временем пришло понимание, что бои местного значения, которые я достаточно профессионально, как мне казалось, вел с тайными интригами и бюрократической ревностью ведомственных служб, ничего не меняют в облике города и жизни городских муравьев. Я показывал им ярко раскрашенные картинки, восковых кукол, марионеток, участвующих в шарадах, и только. Истинный смысл их жизни ускользал от меня, потому что все мои многочисленные познания были книжными, а повседневный опыт давал мне лишь те крупицы, те жалкие обрывки сведений, что подбирает в чужой стране турист. Почти все мои коллеги, помимо Ларкина, не упускали случая дать понять, что отсутствие некоторого цинизма объясняется каким-то существенным изъяном в моем организме, с чем приходится считаться как с неприятной неизбежностью.

Лиза, моя жена, изо всех сил старалась поддержать и утешить меня. Она говорила, что работа в почти столичной газете – удача для провинциального журналиста, а когда судьба посылает нам подарок, то заворачивает его в проблему. И чем в большую проблему она его заворачивает, тем больший подарок скрывается под оберткой.

Когда я вернулся домой, Лиза с Игнашей уже уехали к Караянам. Этот Новый год мы решили встретить у них на даче – к восторгу Игната. Их дом, построенный и до мельчайших деталей отделанный Геворгом (все называли его Жориком), напоминал старинный постоялый двор в английском стиле с настоящим каретным сараем, где размещался гараж. Геворг работал в крупной строительной фирме, был влюблен во все английское, прекрасно владел языком и, как только представлялась возможность, отправлялся с женой в отпуск в Англию. Двое их детей, к нашей зависти, заговорили на английском раньше, чем на русском и армянском.

Мы как-то сразу подружились с Жориком и Кариной три года назад, в поезде, который вез всех нас из Пятигорска в Петербург. Караяны возвращались от родственников, а мы с Лизой перевозили на новое место жительства вещи, не вошедшие в уже отправленный ранее контейнер.

Жизнь даже питерского пригорода после тихого и несколько сонного Пятигорска показалась Лизе чересчур бурной, перенасыщенной и чрезмерно громкой. Ее утомляли улицы, переполненные снующими взад-вперед угрюмыми людьми, ей казалось, что многие из них замышляют что-то недоброе против нас и нашего сына. Поселившаяся в ее сердце тревога в конце концов переросла в страх темноты, который Лиза и сама считала по-детски глупым. Тем не менее стоило солнцу скатиться за горизонт, она поспешно зажигала свет во всех помещениях нашей двухкомнатной квартирки. Возможно, жильцы дома напротив, в окна которых беспощадно била Лизина иллюминация, считали, будто мы каждый вечер устраиваем приемы, чем наверняка здорово раздражались.

Уходя из дома, Лиза никогда не утруждала себя тем, чтобы гасить свет по очереди во всех комнатах. Она просто открывала щиток в коридоре и опускала рубильники двух автоматов. Зная это, я сунул руку за дверцу щитка, поднял рубильники, и квартиру тут же залил яркий свет. Дверь в гостиную была приоткрыта, и я сразу увидел наряженную елку. В этом году Лиза сменила ее разномастное убранство на одинаковые ярко-красные блестящие шары. Мне было жаль старых смешных игрушек, многие из которых остались со времен нашего с Лизой детства, но я не мог не отдать должного новым шикарным украшениям. Старую гирлянду из лампочек в виде разноцветных снежинок жена тоже сменила. Теперь елку обвивали тонкие сверкающие нити. Это выглядело настолько стильно, что наше деревце вполне могло бы достойно украсить зал какого-нибудь недешевого ресторана. Правда, за два дня, что елка простояла у нас дома, она слегка привяла. Вокруг нее на полу валялись сухие иголки. Лиза каждый день выметала их, но они падали снова, и я находил в этом какое-то щемящее и странное удовлетворение – поскольку это было правильным и закономерным. В конце концов, потеряв блеск и роскошную мишуру, елка окажется лежащей в глухом прямоугольнике двора. И это точнее, чем календарь, обозначит нам, что год минул и, как вихрь, налетел следующий; что за разной нелепой кутерьмой непоправимо и безвозвратно пролетело время.

На столе, накрытом бежевой кружевной скатертью, лежало несколько свертков, упакованных в разноцветную блестящую фольгу. Свет елочных гирлянд отражался в фольге, дробился в ее складках, и свертки напоминали огромные драгоценные камни. К каждому свертку с подарками была приколота записка с именем и прозвищем того, кому предназначался подарок, например: домовенок-Каринка, Давид-ворчун, Жорик-Аладдин. К стоявшей рядом початой бутылке виски была прислонена грифельная доска Игната, на которой Лиза написала мне послание:

«Мой дорогой неисправимый Дон Кихот! Карина заехала за нами пораньше, чтобы я помогла ей с праздничным столом. Сейчас сидит внизу в машине, ждет нас. А ты захвати, пожалуйста, подарки. Я их специально оставила дома, чтобы вручить только с боем курантов и раньше времени не смущать детишек!

Постарайся приехать к нам еще до наступления следующего года!!! Ждем!

Целую, твоя Лиза».

Внизу рукой Игната был пририсован сильно заваливающийся на бок полосатый кот, какового я узнал только потому, что сам учил сына рисовать кошек. Надо заметить, что я очень плохой рисовальщик, и потому Игнатовы коты всегда получались весьма уродливыми. А этот, который исключением не стал, явно был готов зарыдать. Под рисунком Игнат написал: «Это папа». Впору было подивиться детской прозорливости. Внутренне я рыдал.

Я любил их обоих без памяти, а о том, что Лиза станет моей женой, мечтал с детства. Милая Лиза… Она вызывала во мне непроходящую, мучительную нежность. Хрупкая, невесомая, она будто парила над землей, а я рядом с ней казался себе слишком тяжеловесным, слишком неуклюжим. Легкая, воздушная, фантазерка, искрящаяся весельем, она была в то же время и очень земной, и практичной. Она была мудрой, моя Лиза. Парадоксально мудрой, вопреки здравому смыслу. То, что она говорила, в чем уверяла, порой казалось бессмысленным и бестолковым, но потом становилось совершенно очевидным, что именно одна Лиза и была права. И от каждого ее очередного провидения и предвидения у меня всякий раз тревожно билось сердце, и хотелось удержать в душе этот миг погружения в безоглядные Лизины дали. Но потом эти дали опять затягивались туманной дымкой, я снова возвращался на землю и снова начинал подвергать сомнению доводы жены и пренебрегать ее советами, тем более что и сама Лиза уже не парила над буднями, а распоряжалась сиюминутными делами, обыденными и привычными.

Крутя в руках ярко-оранжевый сверток с подарком, я вдруг вспомнил, что впервые увидел Лизу с рыжим апельсином в руке. Нам было по десять лет…

Мне сразу захотелось опуститься на диван, закрыть глаза и предаться сладким воспоминаниям, но я понимал, что времени на это у меня нет.

Я отыскал на антресолях корзину из ивовых прутьев, которую нам как-то подарили Караяны. Мы никак не могли найти ей применения, и я обрадовался, что сегодня могу дать понять Карине – их подарок служит нам самым замечательным образом. Я сложил подарки в корзину, затем тщательно побрился, чтобы дамы, которым предстояло поздравить меня с Новым годом, могли ощутить бархатистость моих щек. Вылив на себя чуть ли не четверть флакона туалетной воды, запах которой особенно любила Лиза, я вышел из дома.

Погода была такой сырой, как будто стояла осень. Всю первую половину декабря держались морозы, выпал снег, но обрадоваться настоящей зимней погоде под Новый год мы не успели – внезапно наступила отвратительная, нездоровая оттепель. Нечто неприятно маслянистое падало на асфальт, растекалось по нему тонкой пленкой, и блестящая скользкая мостовая, отражающая многочисленные праздничные огни, была словно подернута гигантской липкой паутиной. На каждом дорожном спуске свет фар утыкался в жидкий молочный суп. Я подумал, что ехать к Караянам будет небезопасно. Настроение испортилось окончательно.

А улицы города были заполнены веселыми людьми, которые не обращали никакого внимания на декабрьскую мокрядь. Одни направлялись в магазины, чтобы купить то, что по какой-то причине забыли. Другие с довольными лицами торжественно несли домой покупки в нарядных пакетах с красноносыми Дедами Морозами и румяными Снегурочками в кокошниках. Особенно много народу было возле уличных «развалов» с мелким товаром и сувенирами. Я бросил ревнивый взгляд в сторону газетного киоска. Возле него не было ни души. Да, конечно, в данный час людей интересовало разве что, кто из соседок по застолью наденет платье «от-кутюр», какой новый салат выставит хозяйка, да какой подарок найдешь в полночь под елкой. Я только вздохнул от досады.

После поворота с главной городской улицы я включил радио. Органная музыка напомнила мне о протестантской церкви в Пятигорске – симпатичный домик, с крышей, обитой дранкой, с круглыми окнами, – куда водила меня в детстве бабушка и где настоятель прихода отец Аристарх, маленький суетливый грек, дал мне впервые прочесть Библию. Перед моими глазами встал образ преподобного отца с лысым, странно заостренным черепом. А вообще он напоминал старого доброго клоуна, его потешные ужимки, должно быть, весьма веселили Господа Бога. Когда Аристарх начинал песнопение, его вставная челюсть то и дело выскакивала изо рта, и он коротким отработанным движением отправлял ее на место.

В Пятигорске, как сообщал метеопрогноз, сейчас выпал снег и, несмотря на яркое зимнее солнце, держался уже три дня. Жалко, что сейчас я нахожусь за тысячи километров от него. В этот вечер мне казалось, что тихий уютный городок у подножия Машука – единственное место в мире, где чувствуешь в себе силы не бояться грядущего года, пусть даже там выпал снег.

Дорога, усыпанная опавшими листьями, казалась непроезжей, но через несколько километров должно было начаться хорошее шоссе, и я рассчитывал уже через час добраться до дачных поселков Петербурга. Это было западное шоссе, и обычно я пользовался им, но поскольку времени было в обрез, а Караяны жили на севере от города, я решил выиграть время, найдя на карте путь покороче.

В конце концов я заблудился, оказавшись в каком-то заводском квартале Питера, меня окружали закопченные стены и трубы. Плохо вымощенные улицы перерезали трамвайные пути; водители грузовиков поносили мою белую машину последними словами, и часть пути я был вынужден ехать по тротуарам, потому что на мостовой асфальт был вспорот, виднелись канализационные трубы. Видимо, случившуюся аварию предотвратили, а закапывать и стелить новый асфальт собирались после праздников.

Я не имел ни малейшего понятия, где нахожусь. Вереница машин ползла, не останавливаясь, не давая мне никакой возможности выбраться из кабины и спросить дорогу.

Наконец, после многих поворотов и разворотов, я выехал на длинную, унылую улицу. Вокруг фонарей плясал туман, а обглоданные кустарники вдоль нее напомнили мне степные ковыли после пожара, которые я видел когда-то в детстве. Немногочисленные прохожие торопились быстрее попасть к своим новогодним столам. От этой картины веяло тоской, затхлыми запахами безнадежной жизни, давно утраченными иллюзиями.

Я устремился вперед. Улица растворялась в тумане, который в неопределенной перспективе становился разноцветным благодаря угадывающимся огням центральных улиц города. Я продвигался дальше. Позади огни, исчезая в тумане, становились все слабее, слабее от одного к другому – словно падал ряд костяшек домино.

Думая о Лизе, я старался угадать, какой наряд она выбрала для последнего вечера этого года. Я представлял ее смеющуюся, взбудораженную в уютной гостиной караяновского дома, занимавшей весь верхний этаж. Представлял себе, какой шум подняли сейчас около елки наши расшалившиеся малыши, пока женщины заняты приготовлением сюрпризов и угощений.

Мы часто туда ездили – в разрастающийся дачный поселок, расположенный вблизи небольшого темного озера. Нам нравилась атмосфера дома, веселая суматоха семьи Геворга и Карины, гости наших друзей, которые приезжали с детьми на выходные или праздники – годился любой повод.

Мне стало хорошо. По радио передавали какую-то веселую музыку. Я надеялся, что еду правильно, но все же следил, чтобы стрелка спидометра не заползала за отметку в шестьдесят километров в час.

Красный свет. Я остановился. Справа от меня возвышался темный зубчатый силуэт многоэтажного новодела. За перекрестком улица была более оживленной. Магазины с яркими витринами придавали ей веселый вид.

Светофор замигал красным глазом. Сразу за перекрестком стоял большой черный «Вольво». Водитель только что вышел из него и, облокотившись о дверцу, повернулся лицом к движению. Казалось, он собирается перейти дорогу – путь был свободен, – но почему-то колеблется.

Когда зажегся зеленый свет, между мной и приковавшим мое внимание мужчиной у перехода было расстояние в несколько шагов. И я, тронувшись, тут же притормозил, потому что подумал, а не решится ли он именно сейчас перейти улицу. Но он по-прежнему продолжал стоять и только необыкновенно пристально вглядывался в меня. Отпуская педаль тормоза, сквозь лобовое стекло я поймал его взгляд. Меня поразила напряженность и даже обреченность этого взгляда: голубые глаза широко распахнуты, словно в каком-то экстазе. В них было нечто неуловимое – страх, принужденность. Я уже приближался к этому человеку. И тогда он, отпустив дверцу, которая сама захлопнулась, неожиданно рванулся вперед, словно пленник от своих стражей. Чтобы очутиться перед моей машиной, странному пешеходу довольно было лишь шагнуть вперед. И он сделал это. Круглый глаз правой фары, брызнув золотистыми лучами, потух в его пальто. Руль передал мне удар. Вернее, это был даже не удар, а всего лишь легкий толчок. Я всем своим весом вдавил педаль тормоза. Машина остановилась как вкопанная. Все произошло так быстро, так молниеносно! Нервный спазм, от которого я задрожал, длился дольше, чем обмен взглядами. Через долю секунды придя в себя, я решил, что не произошло ничего серьезного. Не могло быть ничего серьезного! Человек отступил. Его не отбросило в сторону, он сам отступил. Но где же он? Может быть, отступая, зацепился каблуком за мостовую и опрокинулся на спину? Я подождал немного, надеясь, что он сейчас поднимется, но он все не возникал из-за капота, поэтому я вышел и обогнул свою «Волгу» спереди.

Мужчина действительно лежал на спине. К нему уже спешили прохожие, вокруг нарастал шум. Эта широкая улица, казавшаяся мне пустынной, вдруг в одну секунду завихрила вокруг меня людской водоворот. Какой-то тип в кожаном пальто схватил меня за воротник куртки и заорал, распространяя водочные ароматы:

– Вот эта сволочь! Он нарочно сбил его! В таком гробу можно наехать на кого угодно! У него наверняка тормоза не работают!

Тут вмешался пожилой, сухопарый, интеллигентного вида человек в длинном пуховике и берете.

– Успокойтесь, прошу вас, – сказал он, – я прекрасно видел, что произошло. Пешеход сам бросился под колеса.

Я не мог подойти к человеку, распростертому на дороге. Меня сковал шок. Слова долетали приглушенными, будто сквозь толщу воды, но все происходящее воспринималось невероятно четко. Я чувствовал, как в людях растет враждебность ко мне. Все произошло очень быстро, но на меня навалилась такая усталость, будто я долго бежал кросс.

Двое мужчин склонились над потерпевшим, осторожно ощупывая его. Они были в явном замешательстве, не зная, как определить, серьезно ли он ранен.

– Он, наверно, просто потерял сознание… – неуверенно произнес я.

Люди безмолвно расступились. И тогда я увидел сбитого мной человека. Его голова лежала на бордюре тротуара, неестественно вывернувшись набок. Глаза были открыты, казалось, он смотрит на меня, но взгляд его был пуст, ужасающе пуст.

– Думаю, что он мертв, – заявил один из мужчин и добавил взволнованно: – Посмотрите! У него из уха течет кровь, а это плохой признак.

– Надо вызвать милицию… то есть… полицию, – сказал интеллигент и выжидательно посмотрел на меня.

Я послушно вытащил из кармана мобильник, набрал «02», но внезапно сообразил, что даже не знаю названия улиц у перекрестка.

– Пожалуйста… Я не могу. – Я протянул мобильник человеку в берете.

Тот взял трубку, и я услышал:

– Несчастный случай… похоже, летальный исход…

«Не может быть… Этого просто не может быть», – стучало в голове. Мне стало страшно, очень страшно…

Я вспомнил школьные годы. Однажды с несколькими друзьями мы пошли гулять и добрели до заброшенной электростанции. Продвигаясь по ее территории, мы зашли в тупик. Дул сильный ветер, но в том странном месте стояла оглушающая тишина: ни шорох листьев, ни крик птиц не проникали через невидимую границу. Вскоре одна из девчонок сказала, что у нее заболели сразу все зубы. Мы кожей ощутили, как нарастает нервное напряжение вокруг, как под ребра проникает страх. Он накрывал нас тяжелой волной, но какое-то время мы не могли сдвинуться с места. Так до сих пор и не знаю, в чем там было дело. Что-то похожее происходило со мной и сейчас.

Подъехала полицейская машина.

Молодой сержант расстегнул пальто и пиджак потерпевшего, приложил руку к груди и долго пытался уловить биение его сердца. Полицейский попался весьма обстоятельный. Затем он встал, что-то сказал напарнику, повернулся к нам и сурово спросил:

– Кто водитель машины?

Я назвал себя.

В это время коллега сержанта, высокий простуженный парень, шея которого была обмотана толстым шерстяным шарфом, широко развернул принесенную накидку и накрыл ею лицо и грудь лежащего на мостовой мужчины. Стало как-то легче, когда смерть обрела только геометрические очертания безымянного тела.

– Есть свидетели? – обратился ко мне сержант.

Все молчали. Я поискал глазами человека в берете. Он стоял возле полицейской машины, опустив голову. Мне пришлось дотронуться до его руки и просительно произнести:

– Товарищ… господин… Вы ведь свидетель. Пожалуйста…

Он быстро перекрестился и кивнул.

Сержант отвел его в сторону, и они принялись беседовать. Полицейский записывал что-то в блокнот. Я спросил у его напарника, что мне делать, и тот ответил, что следует подождать, пока приедет машина «Скорой помощи» забрать тело, а затем я должен буду отправиться с ними в отделение, поскольку случилось ДТП со смертельным исходом. Я подумал, а не арестуют ли меня?

Несмотря на весь ужас произошедшего, меня не оставляло воспоминание о странном поведении этого человека, что лежал сейчас с раскинутыми ногами на грязной мостовой, перед тем как он бросился под мою машину. Да, он сам бросился, и все же это не походило на самоубийство. Конечно, мне никогда прежде не приходилось видеть человека, добровольно выбравшего смерть. Но, надо думать, у него должны быть совсем другие глаза перед последним шагом. К тому же я ехал медленно, и если бы он случайно не оступился, то не получил бы и царапины. Почему же этот человек так взволнованно, так умоляюще взглянул на меня, прежде чем шагнуть под машину? Загадка его поступка сверлила мне мозг, как бормашина.

Зеваки, потеряв интерес к мертвецу, медленно расходились. В освещенных окнах квартир мелькали темные силуэты. Там люди готовились к встрече Нового года. Полные надежд, желаний, они смеялись, выбирали наряды. В доме напротив располагался магазин электротоваров, в его витрине было выставлено с десяток телевизоров. С их экранов, десятикратно повторенная, молодая женщина обвиняла в чем-то пожилую, которая всю передачу сидела боком к ней, глядя в камеру. И дело не в отсутствии такта – просто нужно было, чтобы зрители постоянно видели ее лицо, как и лицо ее обвинительницы. Я хотел дождаться того момента, когда они, закончив разговор, повернутся друг к другу. Мне в голову пришла нелепая мысль: как изменились бы отношения между людьми, если бы установился такой обычай – приступая к разговору, собеседники всегда разворачивались бы и смотрели в одну сторону.

Внезапно мной овладела странная апатия, ощущение, что и я смотрю со стороны на эту улицу, на себя самого – растерянного, возле неуклюжей белой машины; на темную ткань, брошенную на асфальт. Наконец приехала «Скорая помощь». Санитары уложили на носилки труп.

– Теперь поехали! – приказал мне полицейский в вязаном шарфе. – Я сяду с вами, чтобы показать дорогу.

Он удобно развалился на сиденье и сообщил, что со мной вряд ли будут долго возиться: все и так ясно. К тому же праздник на носу, и вообще…

Я вдруг вспомнил, что меня ждут у Караянов, ломают голову, куда я запропастился. Наверное, нужно позвонить им, но я не мог себя заставить. Даже если тот человек решил свести счеты с жизнью, роль спускового механизма досталась мне. Я только что убил человека. Человека, которого наверняка где-то дожидались его близкие, чтобы вместе встретить Новый год.

Отделение полиции находилось недалеко от места происшествия, в маленьком, хорошо освещенном переулке. Здание выглядело новым, но внутри и стены, и мебель были обшарпанными, и во всем чувствовался дух казенного учреждения.

За деревянной стойкой, покрытой толстым стеклом, молча курили трое: капитан и два старлея. Тот, что сидел подальше от входа, уткнулся в экран компьютера, лениво шлепая одним пальцем по литерам клавиатуры. Полицейский, который на улице констатировал смерть от несчастного случая, уже был здесь, приехав раньше нас. Он успел доложить о происшествии дежурным оперативникам, поэтому те ничуть не удивились моему появлению. Капитан, маленький толстячок с редкими волосами, гладко зачесанными назад, уже составлял рапорт. Он потребовал у меня документы.

– Меня задержат? – спросил я.

Толстяк, продолжая изучать мои водительские права, равнодушно бросил:

– Сделаем тесты на наличие алкоголя, наркотиков, снимем отпечатки. Следствие, конечно, будет. Вас вызовут для дачи показаний – простая формальность, не беспокойтесь. Свидетель категорически утверждает: человек хотел покончить жизнь самоубийством. А старикан раньше работал в следственном отделе. Уж он-то мог правильно оценить обстановку. Говорит, сразу обратил внимание на этого психа – уж больно был напряжен. Вам повезло со свидетелем.

После того как все неприятные процедуры закончились, капитан попросил еще раз рассказать, что произошло, распечатал мои показания, дал мне их подписать и зарегистрировал.

– Весьма сожалею, – выдохнул я, возвращая ему ручку.

Он пожал плечами и равнодушно сказал:

– Это не ваша вина. После праздников поговорим с родными потерпевшего – для протокола.

Воцарилась тишина. Я убрал свои документы в бумажник. Закурив сигарету, толстячок выпустил дым.

– Кстати, кто предупредит семью? – спросил он товарищей. Так как никто ему не ответил, он безапелляционно заявил: – Сам я на дежурстве.

Лейтенант, оторвавшись от экрана компьютера, словно только сейчас включился в происходящее, поинтересовался:

– А где жил этот му… – Метнув взгляд в мою сторону, лейтенант спохватился: – Потерпевший?

Элегантный бумажник крокодиловой кожи с золотыми инициалами и документы покойного лежали на столе.

– На Петровском бульваре, в «Жемчужной долине», возле набережной, – произнес третий оперуполномоченный, до этого молчавший и что-то невозмутимо писавший в регистрационном журнале. – Это на другой стороне, через весь город пилить, – добавил он недовольно.

Толстяк подошел к нему, захлопнул журнал и спросил:

– Ну, так что? Сгоняешь?

Писавший не ответил. Это был худой парень с желтым лицом, впалыми щеками и злыми глазами. На нем был дурно сшитый костюм и нелепая полосатая рубашка.

Толстячок наседал:

– Придется сгонять, больше некому.

– Сегодня я праздную Новый год у тестя в Горелово, это тридцать километров от Питера, – довольно мрачно отрезал парень.

– Вот, блин, вкачу тебе наряд вне очереди! – Толстячок сердито дернул стул и сел на свое место.

Я им был больше не нужен и мог уйти. И все же не уходил, хотя меня уже заждались у Караянов. Словно какая-то невидимая сила продолжала удерживать меня в отделении полиции.

Лейтенант за компьютером безучастно бросил:

– А позвонить нельзя? Разве у твоего покойничка не было телефона?

– Мобильника не нашли. Можно, конечно, позвонить по городскому.

Он потянулся к телефонному аппарату, но внезапно сообразил, что я все еще оставался с ними. Холодно улыбнувшись мне, он произнес:

– Мы вас больше не задерживаем.

Я не пошевелился. Что-то угнетало меня. Я думал о семье погибшего. Через несколько секунд раздастся телефонный звонок, и незнакомый голос расскажет жене или матери о случившейся трагедии…

Я шагнул к стойке и нерешительно произнес:

– Пожалуйста, капитан…

Он уже взялся за трубку, но повернулся ко мне. На его мясистом лице явственно читалось раздражение:

– Что?

– Если хотите, я сообщу родственникам погибшего сам. Так будет более… более правильно.

Все трое переглянулись, решив, наверное, что у меня не все дома. Затем толстячок опустил трубку.

– Хотите статью тиснуть? Вы ведь журналист? Ну что ж… Если это вас не затруднит… Я запишу имя и адрес…

Он вырвал из блокнота бледно-голубой листок и протянул мне.

– Скажете вдове, что тело отвезли в морг… это сразу за нашим отделением, на Вавиловых, 13. Да, вот еще что… Скажите, чтобы кто-нибудь отогнал машину. Вы видели его машину?

– Да. Черный «Вольво».

Капитан вздохнул:

– И свидетель так показал. – Не сдержавшись, полицейский с ноткой зависти добавил: – Везет дуракам! В общем, не забудьте о машине сказать.

Я кивнул и, не попрощавшись, вышел, думая о том, что замечание капитана в свете последних событий выглядит весьма спорным.

У меня кружилась голова, то ли от переизбытка эмоций и переживаний, то ли от того, что после душного помещения меня несколько опьянил свежий воздух. Забравшись в свою «Волгу», я положил руки на руль, но понял, что сразу поехать не смогу. Надо хоть чуть-чуть прийти в себя.

Все вокруг, включая даже убогую новогоднюю иллюминацию на деревьях, было знакомым и привычным, а потому мне самому уже с трудом верилось, что я только что вышел из полицейского участка. Тот кошмар будто происходил с другим, незнакомым человеком, участвующим в какой-то детективной постановке, мне же достался билет в первом ряду партера.

Я открыл окно в салоне и уставился на мокрый асфальт. Мостовая поблескивала, словно усеянная слюдяной крошкой. На серебристой пыльце лежал брошенный кем-то обрывок оберточной бумаги, алый, точно капля крови. Наконец я тронулся с места.

Дом потерпевшего находился на территории шикарного жилого комплекса «Жемчужная долина». Фасад красивого здания из светлого камня украшали удлиненные, будто вытянутые к небу, окна. Нимбы фонарей выхватывали из вечерних сумерек кованое кружево окружавшей дом чугунной ограды. От нее к подъездам вели дорожки, выложенные фигурной плиткой, красиво поблескивающей влажной пленкой. Все вокруг дышало роскошью и достатком.

Просторный холл подъезда тоже был выложен плиткой, белой и черной, меньшего размера, чем дорожки, и явно более дорогой; по периметру стояли керамические вазоны с причудливыми живыми растениями. Широкая лестница покрыта ковром, укрепленным на ступенях стальными прутьями, вдетыми у основания поручней в блестящие крупные медные кольца. Я подошел к комнате консьержа.

Раздраженный мужчина неопределенного возраста неприветливо уставился на меня из маленького окошка. Должно быть, он еще не настолько проникся величием «своего дома», что при встрече с незнакомцами позволял себе выражение «чего надо?», а не «чего изволите?». А может, все дело было в его лице: оно принадлежало к той категории гладких предпенсионно-подростковых физиономий, которые, похоже, не способны даже в момент наивысшего душевного волнения выразить нечто иное, чем раздражение.

– Вы к кому? – Голос его прозвучал одновременно неприязненно и снисходительно.

Мне было ужасно не по себе, но я постарался как можно естественнее спросить:

– Скажите, пожалуйста, на каком этаже квартира восемьдесят семь?

– Вы к ним на вечеринку?

Я подумал, что консьерж, которого никак не касаются вечеринки жильцов, слишком много на себя берет, но в данный момент это мне было на руку: я понял, что семья покойного дома, и мог не задавать больше никаких вопросов. Правда, я окончательно утратил присутствие духа. Они, стало быть, ждут гостей, а тут я со своим известием…

Постаравшись унять волнение, я сказал:

– Да, к Панкиным. Надеюсь, что не опоздал.

Консьерж, услышав фамилию хозяина квартиры восемьдесят семь, наконец перестал с подозрением меня разглядывать и объявил:

– Третий этаж, налево!

Я пересек холл и вызвал лифт. Где-то вверху невидимый певец с сильно заложенным носом выворачивался наизнанку, чтобы взять особенно высокую ноту посреди мощных оркестровых всплесков. А если он заливается у Панкиных? Я опять представил, как вдруг появляюсь в разгар веселья и бухаю жене: «Я только что сбил насмерть вашего мужа». Я почувствовал себя негодяем. Некоторые жестокие поступки требуют определенной смелости, мне ее явно недоставало. Может, объяснить все мужику в окошечке, оставить письмо, а самому убраться, пока не поздно? Поехать наконец к жене и сыну… Но голос совести все же заставил меня шагнуть в лифт, гостеприимно распахнувший передо мной свои двери.

Выйдя на третьем этаже, я сразу столкнулся с двумя женщинами. Одна из них, молодая красивая брюнетка с удлиненным аристократическим лицом, одетая в черную шубку, обошла меня, точно неживой предмет, и шагнула в лифт, который еще не успел закрыться. Вторая женщина в дутом пальто, безвольное и подобострастное выражение лица которой выдавало в ней прислугу, замешкалась передо мной, засуетилась, перегородив дорогу своим чемоданом. В ее глазах, красных, как у человека, проплакавшего несколько часов подряд, застыли мольба и укор. Аристократическая брюнетка, посчитав, видимо, ниже своего достоинства ждать прислугу, поехала вниз. Женщина в пальто проводила кабину глазами, тяжко вздохнула и, наконец справившись со своим чемоданом, покатила его к лифту, но в этот момент одно колесо чемодана, чиркнув по плиткам, отскочило к противоположной стене, чемодан накренился, крутанулся в руках женщины и рухнул на пол.

– Ну что за день такой… – простонала женщина, подняла чемодан, однако тот не желал ни стоять, ни катиться.

Мне стало жаль незадачливую хозяйку чемодана. Я поднял колесо и сказал:

– Может, внизу у консьержа есть отвертка?

– Даже если есть, он удавится, но ни за что не даст.

– Не может быть, – самым бодрым голосом сказал я, поднял колесо, вызвал лифт и, взяв на себя тяжелую ношу огорченной женщины, поехал вместе с ней вниз.

Консьержу действительно не хотелось давать мне отвертку, хотя я по глазам видел, что она у него есть. Пришлось сказать, что поведение обслуживающего персонала дома может не понравиться господину Панкину. Женщина в пальто при этом бросила на меня странный взгляд, однако ничего не сказала, а консьерж тут же не только нашел отвертку, но даже услужливо распахнул перед нами дверь своей служебной комнаты, где я и прикрутил колесо к чемодану. Я несколько раз ловил себя на том, что работаю неоправданно медленно. Похоже, я неосознанно пытался оттянуть момент, когда мне все-таки придется позвонить в квартиру восемьдесят семь. Кому хочется выглядеть черным вестником в канун Нового года? Никому! Я уже десять раз пожалел, что сам на это напросился в полицейском участке.

Починив чемодан, я тщательно помыл руки в крошечном санузле, оборудованном в этом же помещении за тонкой пластиковой перегородкой, тщательно вытер руки маленьким махровым полотенцем и поплелся к лифту.

К моему удивлению, дверь квартиры восемьдесят семь, где проживал Герман Михайлович Панкин, мой черный человек, призрак, который ворвался в мою жизнь, перевернул ее и, неузнанный, исчез навеки, была чуть приоткрыта. Никаких звуков праздника слышно не было, что меня несколько приободрило.

В открытую дверь всегда неловко стучаться, но мне все-таки пришлось это сделать. Никто на мой стук не ответил. Я вынужден был без приглашения войти в ярко освещенный, богато обставленный холл, пол которого был устлан синим ковром. На стене в холле висела полутораметровая картина Клиффа Оллингтона – популярного в семидесятые годы английского художника, писавшего в стиле Пикассо. Изображенные на ней фигуры, разделенные на геометрические плоскости, вступали в диссонанс с мягким колоритом картины, зато своей надломленностью точно соответствовали моему душевному состоянию и всей ситуации в целом.

Кем же, интересно, был этот господин Панкин? В его жилище витал тонкий аромат духов. Аромат утонченных женщин, одновременно бесстыдный и горький, но всегда притягательный. Такая квартирка и такие женщины стоят уйму денег!

Все двери, выходившие в коридор, были распахнуты настежь. За дверью слева, очевидно, находился кабинет хозяина. Из холла был хорошо виден угол массивного стола, монитор компьютера и какая-то штука, похожая на факс. Напротив входной двери явно была гостиная.

– Здра-а-авствуйте! – крикнул я в глубь квартиры, растягивая «а», будто это могло помочь хозяевам расслышать меня получше. Поскольку никто не отозвался, мне пришлось крикнуть еще раз: – Есть здесь кто-нибудь?!

Полная тишина. Я вошел в гостиную – полукруглую комнату, обставленную диванами и мягкими креслами. За стеклами шкафов разместилась целая коллекция маленьких флакончиков чеканной работы с серебряными крышечками, возможно, для ароматических солей или духов. В свете огромной причудливой люстры испускали разноцветные искры хрустальные флаконы, переливались маленькие золотые амфоры, инкрустированные драгоценными камнями… Ничего подобного раньше мне не приходилось видеть. Изысканно и необычайно прелестно. Искрящееся, как шампанское, прошлое, оттененное кружевами…

На столиках и старинных тумбочках тонкой работы стояли великолепные хрупкие украшения: статуэтки из алебастра и порфира, саксонский фарфор, часики эпохи Людовика XV – настоящий музей!

Мне было крайне неловко находиться одному в такой квартире, набитой ценностями и антиквариатом, у незнакомых людей, к которым я явился, чтобы сообщить о случившемся несчастье. Я подошел к высокому окну, выходившему на набережную. Сквозь ветви деревьев мерцали далекие огни парка, окруженные маревом тумана. «Сегодня ночь Оберона, – подумал я. – Все здесь заколдовано: и этот яркий свет, и эти синие тени, и сама жизнь, которая кажется и реальной, и призрачной одновременно. Время остановилось. В такую ночь словно бы и нельзя умереть».

Я взглянул вниз на лежавший подо мной бульвар. По нему, глухо ворча, проехал переполненный автобус. Я проводил его завистливым взглядом: его пассажиры, скорее всего, едут домой или в гости, в приподнятом настроении, рассчитывая окунуться в предпраздничную суматоху. Я опять подумал о Лизе. Как там она? Как Игнашка? Они наверняка сходят с ума от беспокойства. Я собрался с силами, чтобы позвонить жене, но вздрогнул от телефонного звонка, раздавшегося в квартире. От звука, показавшегося мне слишком пронзительным и злым, нервы напряглись еще больше. Поискав телефон глазами, я обнаружил его на маленьком низком столике с изогнутыми ножками.

Звонок раздался еще раз, потом еще и еще… Мне хотелось закричать, чтобы заглушить его, но телефон наконец смолк. Тишина показалась еще оглушительней. Меня не так-то легко напугать, но тревожное состояние продолжало нарастать. Квартира с гостеприимно распахнутыми дверями казалась мышеловкой. На меня со всех сторон наступало несчастье. Сейчас я осознавал смерть Германа Панкина острее, чем тогда, на улице. Чем дальше, тем сильнее она ужасала меня. Если бы прежде чем броситься под мою машину, он не взглянул мне в лицо, то, наверное, остался бы для меня безымянным мертвецом. Это может показаться невероятным, но за какую-то долю секунды я словно принял от него некое послание, которое до сих пор никак не могу расшифровать. Может быть, поэтому я и нахожусь в его квартире, среди его коллекции маленьких флакончиков, чтобы хоть как-то понять причину его поступка…

Телефон зазвонил вновь. Почему-то я был уверен, что звонит тот же человек, что и прежде, и точно знал, что теперь он долго не будет класть трубку. От столика с телефоном сквозь ряд растворенных дверей была видна пустая лестничная клетка. Как бы мне хотелось, чтобы кто-нибудь пришел, все разъяснил, взял на себя те обязательства, которые я зачем-то взвалил на свои плечи. Но сегодня был такой вечер, в котором моему хотению не было места.

Телефонный звонок с каждым разом, казалось, становился все громче. Он был настойчивым, отвратительным, сводил с ума, я тонул в нем, как изнуренный человек в бушующем море. В конце концов не выдержав, я резким движением сорвал трубку. От рывка аппарат с жалобным звуком, как будто кто-то чихнул, упал на ковер. Я поднял его. Связь не прервалась.

– Слушаю.

Мужской голос тотчас спросил:

– Господин Панкин?

– Нет.

В голос на том конце провода вкралось явственно различимое разочарование, даже, скорее, досада:

– Вы его друг?

Какая ирония! Час назад я и не подозревал о существовании этого господина. Я убил его, и теперь меня спрашивают, друг ли я ему!

– В общем… то есть… видите ли… – мямлил я, обливаясь потом.

Но мой собеседник не стал дожидаться подробной информации по поводу наших взаимоотношениях с господином Панкиным.

– Послушайте! Это говорит Боб, бармен из «Оскара». Я звоню по поводу жены Германа Михайловича. Она в ужасном состоянии, нужно немедленно приехать за ней!

Поскольку я не отвечал, он с напором продолжил:

– Вы знаете наш ресторан?

– Нет, – отозвался я.

– Поворот на Морской проспект от «Жемчужной долины», где светофор, знаете?

– Представляю. Я только что проезжал мимо.

– Ресторан прямо напротив светофора. Увидите наши огни! Только поторопитесь! – И назвавшийся Бобом поспешно отключился.

Я застыл с телефонной трубкой в руке. Что все это значило? Жена Панкина в ужасном состоянии… Получается, она знает о несчастье, приключившемся с ее мужем?.. Но тогда почему она в каком-то «Оскаре»? Что она делает в ресторане?

Все эти странности сводили с ума. Надо срочно брать себя в руки. Больше нет сил корить себя за то, что влип в историю, которая спровоцировала ту череду происшествий, которые никак не входили в программу моих персональных действий на сегодняшний вечер. Впрочем, любые наши планы в точности никогда не осуществляются. Мы обречены спотыкаться на каждом шагу, скользить на каждой банановой корке. Последствия любых наших попыток непредсказуемы, но плоды этой непредсказуемости мы пожинаем в полной мере. Единственное событие, из которого мы никогда не сможем извлечь опыта, – это смерть. Древние ассирийцы верили в бессмертие и в то, что душа умершего человека стережет его близких и оберегает его жилище. Здесь, в совершенно пустой квартире, я явственно ощущал чье-то присутствие – словно мертвый хозяин следил за мной, побуждал идти дальше, не отступать. Я чувствовал, я был почти уверен: помимо несчастного случая на перекрестке произошло еще что-то необычное, само по себе исключительное, а потому все же решился отыскать ресторан, рассказать все вдове, как бы ни было это мучительно, и… И все же отступить.

Уже издали, как и обещал бармен Боб, я увидел играющую огнями броскую вывеску «Оскар». Этот маленький ресторанчик на самой набережной тоже входил в комплекс «Жемчужная долина» и предлагал, вероятно, меню, соответствующее его адресу, и цены, соответствующие тому и другому. Перед входом была эффектно декорированная в духе английского садика площадка с подстриженными деревьями, ветви которых опутали сине-серебряные рождественские гирлянды.

Я вошел в полутемный зал. Тяжелые шелковые портьеры закрывали все окна, высокие стулья аккуратно стояли группами по два, по четыре, по шесть; многие столы пустовали, но накрыты к новогоднему ужину были все, и на каждом горели свечи. Ресторан ждал нашествия гостей, вероятно, ближе к полуночи.

С другой стороны от входа располагался бар. В бары такого рода деловые люди заходят выпить аперитив в полдень, а респектабельные – назначают здесь свидания. За стойкой я заметил чуть более приглаженную и причесанную разновидность Джонатана Свифта: пепельные взбитые локоны спускались до плеч, остроносое лицо – круглое, будто надутое. Одет он был во что-то среднее между сюртуком и камзолом, зеленое и блестящее. При ближайшем рассмотрении я заметил, что бармен молод и довольно упитан. Маленькая искусственная елочка с гирляндой из крохотных лампочек, стоявшая на стойке красного дерева, отбрасывала разноцветные отсветы на его лицо, что придавало ему зловещий, но вместе с тем уморительный вид.

– Это с вами я разговаривал из квартиры Панкина? – спросил его я.

– Да. – Бармен кивнул. – Ее надо забрать. Идемте.

Следуя за ним, я разглядел в колеблющемся свете свечей страстно целующуюся парочку, перед которой стояли высокие стаканы с чем-то ярко-синим. Однажды мне довелось попробовать такой напиток, он называется поэтично – блю-кюрасао.

В глубине зала на небольшом возвышении красовался раскрытый рояль, а позади него, привалившись к столику, сидела элегантная молодая женщина. Она подняла бледное лицо и уставилась на нас. Пожалуй, ей было около тридцати. Глаза, мрачные и мутные, тем не менее поразили меня: совершенно необыкновенные, миндалевидные, как у египетских сфинксов. Женщина была светлой шатенкой с тяжелым узлом волос на затылке, который, казалось, оттягивал ее голову назад. Она устроилась на мягком диванчике, не снимая норковой шубки. Она была пьяна, абсолютно пьяна и явно плохо осознавала происходящее вокруг. Ее взгляд, пустой и отсутствующий, напомнил мне остановившийся взгляд ее мертвого мужа.

– Она уже около часа в таком состоянии! – сообщил бармен.

– И что она пила?

– Виски со льдом. – В его интонации так и слышалось невысказанное: «идиот!» Видимо, в окружении Германа Панкина все знали, что его жена предпочитает виски. – Выцедила почти целую бутылку. Но могло быть и хуже.

Напустив на себя скорбный вид, он вытащил из кармана прозрачную пластиковую трубочку с таблетками и бесцеремонно сунул мне в ладонь. Я оторопело посмотрел на непроизвольно пугающий предмет. В полутемном помещении мне было не прочесть названия лекарства.

– Что это? – спросил я.

– Фенобарбитал. Если бы я не приглядывал за ней, то… – Боб посмотрел на меня так многозначительно, что я понял: с ним придется расплатиться за проявленную бдительность. – Надо сказать, она вела себя весьма странно… Я никогда не видел ее такой.

– Вы ее хорошо знаете?

– А как же! Она часто бывает здесь с мужем. Ее папаша – владелец ресторана. – И, словно спохватившись, бармен уточнил: – Был владельцем. Теперь «Оскар» отошел ей.

Молодая женщина попыталась встать, но у нее ничего не получилось, и она снова рухнула на диванчик. Юбка ее задралась, обнажив стройные ноги. Я с неохотой оторвал от них взгляд. Странно говорить такое про пьяную женщину, но она была очень красива. И казалась абсолютно беззащитной. В мужчинах, когда они рядом с такими женщинами, просыпается дух рыцарства: им хочется взять их под свое покровительство, совершить безрассудство.

Бармен Боб пустился в дальнейшие рассуждения. Теперь тон его стал патетически-театральным.

– Видите ли, сначала я подумал, что она кого-то ждет: она выглядела совершенно нормально. А потом она принялась пить…

Слушая Боба вполуха, я пытался прикинуть, могла ли женщина уже до моего прихода получить известие о смерти мужа. Теоретически, конечно, могла. Но если она после этого сидит здесь и накачивается виски вместо того, чтобы бежать в морг и рыдать на груди у покойного, значит, вся эта история еще драматичнее, чем я предполагал. Может быть, желание покончить с этой драмой и заставило молодого и благополучного с виду человека броситься под мою машину?

Боб между тем продолжал:

– Естественно, я не мог не присматривать за госпожой Евой! Мало ли что… Приходилось, между прочим, то и дело оставлять стойку! А я – материально ответственное лицо!

Я догадался, что денег ему придется дать больше, чем собирался.

– Да… Так вот! Когда я пришел сюда в очередной раз, – не умолкал Боб, – госпожа Ева как раз достала из сумочки таблетки… Я хорошо знаю эту упаковку… ну… В виде такой тонкой трубочки… У нас одна официантка отравилась именно фенобарбиталом… У нее в автомобильной катастрофе погибли сразу и муж, и сын. Она сначала пыталась держаться, а потом взяла да и проглотила целую горсть и залила стаканом коньяка, а то и двумя… там… В служебном помещении… Я тогда нашел точно такую же трубочку. Потом говорили, что если эти таблетки смешать с алкоголем, то – привет! Летальный исход. Ну, там понятно: муж, сын… А зачем такое госпоже Еве, скажите на милость?

Парень так хотел угодить лицу, связанному с хозяйкой заведения, что выглядел очень комично. Несмотря на всю серьезность ситуации, я не смог удержаться от улыбки. Бармен, похоже, на это обиделся:

– Я вижу, вас это забавляет! А мне, между прочим, пришлось попотеть, чтобы вырвать у нее из рук эту чертову трубочку. Я подумал про себя: только не это, госпожа Ева! Только не в ресторане! Травитесь лучше дома, если уж вам приспичило, и… когда протрезвеете! Но вы… – Боб опять обращался ко мне, – даже представить себе не можете, сколько силы появляется у женщин в такой ситуации! Чтобы хоть как-то отвлечь ее внимание, мне пришлось налить ей еще виски. Тут уж я фенобарбитал-то у нее и отобрал… Ну что, вы заберете ее?

Я кивнул, достал кошелек, вытащил из него две первые попавшиеся купюры и сунул бармену. Похоже, Боб был вполне удовлетворен суммой, в которую была оценена его забота о госпоже Еве, потому что сразу предложил:

– Вы погодите… Я сейчас попрошу кое-кого присмотреть за моей стойкой и помогу вам ее вывести через служебный вход, – и тут же растворился в полумраке зала.

Я попытался своими силами поднять женщину с диванчика, сначала уговорами, а потом – потянув за руку. Она резко вырвала свою руку из моей и свернулась на сиденье калачиком, явно собираясь вздремнуть. К счастью, очень скоро вернулся Боб. У него, конечно, был богатый опыт общения с подвыпившими клиентами, поэтому он не стал тратить время на пустые разговоры. Он отодвинул ногой столик, нагнулся к женщине и, схватив за отвороты шубки, резко встряхнул. Она тут же открыла глаза.

– Госпожа Ева! – крикнул он ей в ухо. – Живенько встаем! Взгляните, за вами пришел друг…

Она с явным усилием все же смогла сосредоточить на мне свой взгляд. Госпожа Ева даже в таком растерзанном виде была очень хороша. Тяжелое опьянение не смогло лишить ее очарования. Она была из тех женщин, на которых невозможно не смотреть даже тогда, когда рядом находится собственная супруга. В ней чувствовалась порода. На ее лице почти не было косметики, только на одной щеке от губ к виску тянулась полоса бледно-розовой помады.

– Я хочу видеть моего мужа, – пробормотала она и снова рухнула бы на диванчик, если бы Боб не держал ее за талию.

– Ну же! Вам пора, госпожа Ева!

– Я ж-жду Г-германа!

– Но ваш муж уже давно дома, – сладко пропел бармен, подмигнув мне. – Вот и ваш друг скажет, что Герман дома и дожидается там свою женушку…

Ситуация напоминала сцену из дурно поставленного водевиля во второсортном кабаре. Вместо ответа я подхватил Еву с другой стороны, и мы с Бобом потащили ее к служебному выходу. Прижав голову к моей груди, женщина беспрестанно вздрагивала. Опытный в делах такого рода бармен не забыл прихватить и ее сумочку.

Довольно скоро мы втроем оказались на улице. Дождевая взвесь, которая сеялась на город весь день, окончательно сгустилась в туман. Свет фонарей тонул в этом тумане, силуэты прохожих были нечетки, расплывчаты. Дома сливались в единую, похожую на обрыв стену, через которую едва пробивался свет окон.

Нам пришлось завернуть за угол здания ресторана, чтобы можно было пройти к месту, где я припарковал машину. Продолжая одной рукой придерживать Еву, другой рукой я не без труда вытащил из кармана ключи, нажал на кнопку блокиратора сигнализации, на что автомобиль отозвался привычным звуком.

– Держите ее крепче, а я отворю дверь, – догадался бармен, отлепился от Евы, открыл переднюю дверь, бросив назад женскую сумочку, и выкрикнул: – Ух ты! Антиквариат! Это ж «Волга». Вы, наверно, коллекционер?

– Да, – я решил со всем соглашаться.

– Славная тачка. Много жрет?

– Много.

Я аккуратно усадил Еву на переднее сиденье, ее глаза тут же закрылись, голова склонилась набок. Точно так же лежала на бордюре тротуара разбитая голова ее мужа. Я с силой надавил на веки ладонями, чтобы прогнать это, уже измучившее меня до предела, видение.

– Простите, – опять начал Боб. – Вы, конечно, мне уже заплатили за… Ну… мы оба понимаем, за что… Но… вот тут еще есть счет за выпитое виски! Конечно, мадам Ева владелица ресторана, но существует отчетность… Разве потом что докажешь?

– Сколько? – спросил я и снова достал из кармана бумажник.

– Две восемьсот.

Я отдал ему три тысячи и сказал, что сдачу он может оставить себе. Интересно, как подобные заявления, учитывая размер сдачи, расцениваются барменами из кабаков типа «Оскара»: как верх остроумия клиента или как предложенный им тест – на профпригодность распорядителя бара, в смысле его выдержанности и вышколенности? Лицо Боба не давало никакой подсказки.

Очутившись за рулем машины наедине со столь шикарной и столь же пьяной женщиной, я опять усомнился в правильности своих действий. Я не знал, что мне делать. Отвезти ее домой – это понятно, а что дальше? Я не мог оставить ее там даже на попечение домработницы – та ведь ушла. Конечно, я был полным идиотом, решив сообщить о смерти Германа Панкина самолично. Если бы я не вмешался в работу полицейских, то сейчас наслаждался бы праздничной атмосферой у Караянов. Шумная возня детворы, свет, смех, виски «Бурбон», шампанское помогли бы мне забыть все случившееся… Теперь же я ясно видел всю нелепость происходящего. Часом раньше, пусть против своей воли, я послужил причиной смерти человека, а сейчас еду в машине-убийце с его женой! И по какому праву я вмешался в жизнь совершенно не знакомых мне людей? Только ли чувство вины заставило меня это сделать, или же чертик любопытства, живший во мне, подталкивал меня?

Из курса русской литературы я усвоил тот взгляд на жизнь, что твой характер – это твоя судьба, а успехи и неудачи – следствие твоих же достоинств и недостатков. Однако теперь я не был так в этом уверен. Конечно, я не считал себя безупречным человеком, но все-таки был хорошим мужем, верным другом, добросовестным работником. Я не был жестоким, не нарушал законов, никого не предавал. И все же… все же судьба вовлекла меня в мрачную драму, разыгравшуюся на многолюдном перекрестке и продолжавшуюся в этой машине. Скорее всего, характер и вектор судьбы не связаны прямой закономерностью. Случайность правит бал – бросишь ли игральные кости, откроешь ли карту. Следует, подобно игроку, полагаться лишь на удачу. Быть может, у меня характер игрока? Но как бы то ни было, сейчас получается, что я должен довести начатое до конца.

– Госпожа Панкина… Ева…

Я легонько встряхнул руку женщины, погладил мягкие шелковистые волосы. Женщина не ответила. Ее плечо скользнуло к двери, и она прижалась к ней в трогательной позе испуганного зверька, прячущегося в своей клетке.

Из-за тумана я опять потерял ориентир. Мне пришлось поколесить по узким улочкам, похожим одна на другую – те же редкие фонари и голые деревья. Наконец я выехал к ее дому. Ева по-прежнему находилась в забытьи. В таком состоянии любой мог отвезти ее куда угодно. Я неоднократно пытался заговорить с ней, но она только жалобно стонала. Мне пришлось потрудиться, чтобы вытащить ее из машины. Она собрала остаток сил и воли и вцепилась в сиденье. Я, стараясь разжать ее пальцы, раздраженно прошипел:

– Да идемте же!

Она простонала:

– Нет, не хочу! Не хочу!

Она была похожа на маленькую девочку.

– Посмотрите, мы уже у вашего дома! Вы узнаете ваш дом?

Тихо качнув головой, она взглянула на фасад. Затем последовал кивок согласия.

– Тогда пойдемте! – Я опять потянул ее за руку.

– Нет. Я пойду только тогда, когда Герман сюда придет. – Ева прицельно боднула меня в подбородок.

Проклятие! Навязавшуюся на мою голову дамочку надо было скорее доставить в квартиру. Чтобы переломить удвоенное алкоголем упрямство молодой женщины, я подло солгал, прошептав срывающимся голосом:

– Он наверняка ждет вас дома!

Это дошло до ее замутненного сознания. С трудом сфокусировавшись на мне, она неуверенно улыбнулась уголками губ и спросила:

– Вы так считаете?

– Давайте посмотрим! – выдохнул я.

На этот раз она покорилась. Я вытащил ее из машины и прислонил, как неустойчивый манекен, к дверце. Затем, с почти акробатической ловкостью изогнувшись, поднял с коврика упавшую сумочку. Сумочка была узкая и длинная, и я сунул ее в карман шубки женщины.

Она прикрыла лицо руками.

– Все кружится…

– Обопритесь на меня. Еще чуть-чуть, нам нужно только пересечь бульвар…

Я обхватил Еву за талию и почти приподнял, чтобы быстрее перейти дорогу. Я держал ее, как ребенка. Она пыталась вырваться, норовя пнуть меня, но ноги не слушались ее. Так мы добрались до подъезда. Навстречу нам из дверей вышла молодая пара: она – в вечернем платье, он – в смокинге. Они ошеломленно уставились на нас, но дверь придержали. Когда я затаскивал Еву в подъезд, молодой человек пошутил:

– Рановато начали праздновать!

Мне удалось завести мою подопечную в лифт, который, к счастью, оказался свободен. В лифте она сразу рухнула на диванчик. Пока я разбирался с кнопками, Ева сняла одну туфлю и вяло ткнула в меня мыском.

– Я сломала каблук, – прохныкала она.

Я не ответил.

– Да скажите же хоть что-нибудь! – настаивала Ева. – Посмотрите! Мой каблук… Я потеряла его…

Она разразилась бурными рыданиями, словно потеря этого чертова каблука была для нее катастрофой. Невозможно описать, как я был раздосадован тем, что она пьяна. Я спрашивал и спрашивал себя, как же мне объявить этой почти невменяемой женщине, что тело ее мужа лежит в морге при больнице на другом конце города.

Наклонившись, Ева безуспешно пыталась надеть свою туфлю. Когда лифт остановился, она, подавшись вперед, упала к моим ногам. Это могло бы показаться отвратительным или смешным, если бы в опьянении Евы не было чего-то бесконечно трогательного.

– Вот мы и приехали! – преувеличенно бодро прокомментировал я. Полагаю, бодрый тон нужен был мне самому: Ева слабо реагировала на слова, тем более, на интонации.

Я помог ей подняться, и она доковыляла до своей двери. Слабая надежда на то, что домработница могла вернуться и сейчас займется своей хозяйкой, все-таки придала мне сил, и я нажал на кнопку звонка с непроизвольным вздохом облегчения. Я почему-то себя уверил, что дверь тотчас откроется, но тишина, последовавшая за звонком, вконец обессилила меня, будто проткнули иглой воздушный шарик. Я снова позвонил, уже более настойчиво. Никто не отвечал. Ни единого звука не доносилось из квартиры. Я отчаянно старался удержать Еву в вертикальном положении, но она обвисала в моих руках, как кукла.

– Послушайте! – Я, как мне показалось, чувствительно ее встряхнул. – Куда могла уйти ваша домработница? Ей можно позвонить?

Она не ответила. Я вновь нажал на кнопку звонка, зная уже, что это бесполезно. Просто нужно было чем-то занять себя, пока я думал. Что делать с этой пьяной женщиной? Кому передать ее? В очередной раз я проклинал себя за то, что не завершил для себя эту проклятую историю – например, когда мы столкнулись перед лифтом с той красивой брюнеткой в темной шубке. И почему я не рассказал ей все! Уж она-то точно имела непосредственное отношение к чете Панкиных.

Я опять подумал о своих. Наверняка из-за того, что меня нет, у них у всех испортилось настроение.

Я усадил Еву на коврик под дверью, прислонив к косяку, а сам бросился вниз по лестнице, чтобы позвать на помощь консьержа. Другого выхода я не видел.

В холле первого этажа у меня буквально защемило сердце из-за очередной неудачи: окошко комнаты консьержа было темным, а на стекле белела записка: «Консьерж будет в 8:00 первого января». Тягостный кошмар сгущался. Так бывает, когда тебе снится сон, будто ты болен, мечешься в бреду, а когда просыпаешься, вместо того чтобы успокоиться, убеждаешься, что действительно болен, и наяву никак не выкарабкаться из ночного бреда. Впервые после несчастного случая я посмотрел на часы. Без десяти минут семь. Нелепо заканчивал я старый год!

Поднявшись наверх, я нашел Еву там, где оставил. В той же позе. Она не спала, но как бы пребывала в некой летаргии. Ее туфля со сломанным каблуком только подчеркивала всю несуразность картины. Из кармана норковой шубки торчала сумочка. У меня не было иного выхода, как вытащить ее и открыть. При этом я почувствовал, что краснею от стыда: впервые в жизни я проникал в святая святых любой женщины, а сидящая на полу незнакомка была не в состоянии этим возмутиться. Так, надо думать, действуют мелкие трусливые воришки.

Заглянув в сумочку, я сразу увидел фотографию Германа Панкина. Снимок был сделан, похоже, совсем недавно. На ней муж Евы был в строгом деловом костюме и с папкой под мышкой. Он казался моделью со страниц «Golden man» – элегантный, уверенный в себе, красивый мужчина. Что же заставило такого человека броситься под машину в предпраздничный вечер? Кроме фотографии в сумочке была косметика, деньги, какие-то квитанции и, наконец, связка ключей. Одним из них я и открыл входную дверь, торопясь поскорее затащить Еву в квартиру.

В холле я на ощупь нашел выключатель. От вспыхнувшего света веки Евы дрогнули. Она еще сильнее зажмурилась, а потом неожиданно резко открыла глаза. Затем безучастно, как только что прооперированный больной, приходящий в себя после наркоза, огляделась.

– Где Герман? – пробормотала она.

Я провел Еву в гостиную. Там было тепло и уютно. Коллекция маленьких флакончиков под мягким светом люстры заискрилась и засверкала. Ева, скинув на пол шубку, спотыкаясь, добрела до широкого дивана, обтянутого желтой тканью, обессиленно рухнула на сиденье и уткнулась лицом в одну из сине-желтых подушек, разбросанных на нем. Я поднял шубку, положил на кресло и подошел к Еве. Черное, на вид безумно дорогое платье плотно обтягивало ее восхитительное тело. Все в ней было прекрасно: линия спины, красивого рисунка бедра, тонкие предплечья, длинная шея с нежным пушком совсем светлых волос. И в этот момент я увидел всю сцену как бы со стороны: очаровательная женщина, лежащая на роскошных подушках, а на краешке дивана, точно лицеист, пришедший в гости к очень красивой подруге семьи, – неуклюжий, скованный, обливающийся холодным потом худосочный господин.

– Что же делать? – прошептал я.

Нас окружала полная тишина, я слышал только стук собственного сердца. Мне почему-то казалось, что я знаю эту женщину с очень давних пор. Я осторожно коснулся ее плеча. Она ничего не почувствовала, оставшись совершенно безучастной к моему прикосновению. На столе я заметил в оправе из черненого серебра еще одну фотографию ее мужа. На ней он был запечатлен в теннисной форме. Герман улыбался, и улыбка преобразила его лицо, сделав молодым, почти мальчишеским. Надпись, исполненная свободным и смелым почерком, пересекала белую рубашку: «Моей любимой красавице – от всего сердца». Не очень-то оригинально, но разве может быть оригинальным влюбленный мужчина?

– Ева! – позвал я.

Мой голос словно вывел ее из гипнотического состояния, и, повернувшись, она взглянула на меня. К лицу ее от того, что она лежала, уткнувшись в подушку, прилила кровь. Вглядевшись в меня, она страшно удивилась, потому что наконец осознала, что я незнаком ей.

– Кто вы? – спросила Ева.

– Меня зовут Игорь Вишневский, я журналист, – представился я. – Я должен поговорить с вами.

– Журналист? – Женщина выглядела обескураженной. – Вы пришли к Герману? Но его сейчас нет…

Эти слова вызвали в ней какую-то непонятную тоску. Не ту, которая беспричинно нападает на пьяного человека, а настоящую, что причиняет душе нестерпимую боль.

– И может быть, он никогда больше и не вернется, – прошептала она.

Я вздрогнул.

– Почему вы так говорите?

– Он выбежал из дома, как сумасшедший. Ему все надоело… О, Господи! Герман, мой любимый…

Бурно зарыдав, она прижалась ко мне. Рыдания сотрясали ее тело. Пальцы больно вцепились мне в плечо, волосы щекотали лицо. Я нежно обнял женщину и принялся баюкать, как убаюкивают огорченного ребенка. И она затихла, успокоилась, только продолжала судорожно цепляться за меня.

Так прошло некоторое время – мы не пошевелились. Я старался дышать как можно легче, чтобы не разрушить странного очарования этой минуты. Затем она тихо, так тихо, что я с трудом расслышал ее, прошептала:

– Я так люблю тебя, Герман, так люблю! – Она вдруг обвила обеими руками мою шею, дохнув перегарным жаром в самое ухо.

Я резко отстранился. Ее голова безвольно качнулась, остекленевшие глаза были похожи на кукольные.

– Я не Герман! – попытался отрезвить ее я.

Она отшатнулась.

– Кто вы?

– Я уже сказал вам. Я…

По тому, как она смутилась, мне показалось, она вспомнила наш разговор.

– Ах да! Кажется, вы хотели написать статью о Германе…

– Нет, госпожа Панкина, к сожалению, нет! Я здесь совсем по другому поводу.

Мой удрученный вид, видимо, развеселил ее, и она рассмеялась.

– Дайте мне пить, меня мучает жажда, – наконец попросила она.

– Что вам налить?

– Виски. Там, на столике, бутылки и стаканы. И положите побольше льда.

– Думаю, вам лучше выпить кофе.

– Я хочу виски!

– Хорошо, сейчас сделаю!

Прежде чем подняться, я усадил ее поудобнее, подперев со всех сторон подушками. Поза была совершенно неестественной – как у человека, проходящего курс подготовки к полету в космос. Опьянение физически утомило ее, и она задыхалась.

Со столика-бара на колесиках я взял резной хрустальный стакан. Столик был щедро уставлен бутылками виски разных сортов. Большинство из них были еще не начаты. Я подумал, может, Панкины сегодня вечером ждали гостей. Как было бы хорошо, если б сейчас позвонили в дверь гости и избавили бы меня от грустных обязанностей. Налив виски на донышко стакана, я отправился в кухню. По дороге я чуть не наступил на мобильный телефон Евы. Видимо, он выпал из кармана шубки. Я поднял его и положил на столик рядом с диваном.

Просторная кухня была чиста до хирургической стерильности. Это впечатление усиливалось множественными никелированными или хромированными деталями интерьера, типа держателей с блестящими баночками для специй, стояками с искрящимися на свету разнокалиберными фужерами и рюмками, подставок под столовые приборы. У задней стены находилась высокая стойка, похожая на барную, вокруг – стулья вровень; возле окна стоял небольшой овальный стол с широкими плетеными креслами. Кухня была так обильно оснащена разными приборами и приспособлениями, что походила на выставочный стенд. Интересно, насколько комфортно и непринужденно может чувствовать себя здесь дружеская компания? Или в мире Панкиных непринужденность – явление небывалое? Впрочем, вряд ли эти люди встречаются в кухне…

В громадном холодильнике оказалось полно продуктов и емкостей с уже готовыми блюдами. Взяв из морозилки изящную серебряную ванночку для льда, я вытащил из нее три кубика и бросил в стакан Евы. И заодно решил сварить кофе: я рассчитывал, что чашка этого крепкого напитка все же приведет хозяйку в чувство. Мне не терпелось избавиться от моей тайны, она жгла меня!

Но, вернувшись в гостиную, я обнаружил, что Ева заснула. Это было не то коматозное состояние, в котором она совсем недавно пребывала, а почти нормальный, здоровый сон, что было понятно по ее дыханию. Я вылил содержимое стакана в горшок с экзотическим цветком, по-моему, орхидеей. Мне, наконец, следовало позвонить жене и во что бы то ни стало успокоить ее. Я вытащил из внутреннего кармана пиджака мобильник. Черт возьми! Экран был черным. Этого еще не хватало – телефон разрядился. Понятно, почему до сих пор я не услышал звонков ни от жены, ни от Жорика. Надо попробовать дозвониться по городскому.

Я взял с низкого, словно сделанного из деревянного кружева, столика причудливый аппарат – у него был достаточно длинный шнур – и вышел в холл. Сюда с лестничной клетки доносился шум голосов. Наверное, к другим жильцам начинали собираться гости; там, за дверью, чувствовалась атмосфера веселья и беззаботности.

Когда я набрал номер и мой друг снял трубку, в уши мне ворвались звуки далекого праздника. Я услышал музыку, смех, детские крики.

– Алло! – Мой призыв прозвучал тоскливо.

Геворг закричал:

– Где тебя черти носят, старый пень? Все уже в сборе! Мы подыскиваем нового мужа бедной Лизе!

– Со мной произошел несчастный случай, – отозвался я.

Жорик перестал кричать и после небольшой паузы спросил изменившимся голосом:

– Что-то серьезное? Ты в порядке?

– Я-то в порядке, но… Словом… представь, какой-то тип бросился под мою машину…

– Ты сбил его?

– Сбил…

– Насмерть?

– Насмерть.

– А где ты сейчас? В полиции?!

– Нет… Потом про полицию… Сейчас я у его жены… этого… сбитого… Она… она в ужасном состоянии! Я не могу ее оставить.

– Ерунда какая-то! Что тебе там делать! Немедленно приезжай. Тебя ждет жена! Дать ей трубку?

– Нет. Объясни Лизе как-нибудь помягче, что со мной ничего ужасного не случилось, но я вынужден задержаться. Главное, постарайся ее не пугать.

– Попробую… А ты давай-ка разрули все побыстрее! Не ищи себе лишних приключений!

– Попробую… – выдавил я и тяжело вздохнул.

Повесив трубку, я почувствовал, как отчаяние все сильней охватывает меня. Нужно во что бы то ни стало успокоиться, не раскисать.

Я не знал, как выпутаться из этой истории. В комнате все оставалось по-прежнему, Ева не шевелилась. Ее грудь поднималась в коротком и легком дыхании. Какой же трогательной казалась она мне в этой позе брошенного ребенка!

После секундного колебания я прокашлялся и довольно громко произнес:

– Ева!

Услышав свое имя, она открыла глаза. Теперь я должен был собрать всю свою волю в кулак и рассказать, что произошло. Мне показалось, что сейчас она уже была в состоянии выслушать мое сообщение. Прекрасные, длинные с поволокой глаза смотрели на меня по-детски простодушно. Я был не в силах выдержать ее пристальный взгляд, мне виделся в нем упрек, страх и надежда. Я опустился на пуфик рядом с диваном и начал, не глядя на нее:

– Госпожа Панкина, умоляю вас, соберитесь с духом и не волнуйтесь. Сегодня вечером произошла одна ужасная вещь…

Язык отказывался мне служить. Я покосился на бутылки с виски. Сейчас я бы с удовольствием опрокинул целый стакан.

– Я ехал в гости за город… – опять начал я, – и вот на перекрестке… И на перекрестке один мужчина неосмотрительно бросился под мою машину. Он… он упал… его голова стукнулась о… как его… бордюр тротуара… Это очень опасно. Очень, очень опасно! Думаю, что вы уже все поняли: тот человек – ваш муж…

Тишина, последовавшая за моим признанием, отозвалась болью в сердце. Мертвая тишина! Наверное, я сразил ее этой вестью. Я медленно повернулся к Еве. Оказалось, что она снова заснула и ничего не услышала. Ничего!

Я тупо уставился на нее. Происходящее вызвало во мне одно из воспоминаний детства. Тогда самым мрачным местом на земле я считал поселок Суворовский, близ Чегемского ущелья. Там не было водопровода, автобусы проходили раз в два дня, а телевизор казался обитателям Суворовского недоступной роскошью. Суровые горы, нависающие над поселком, таили, мне чудилось, невидимую постоянную угрозу. Мой дед, мамин отец, жил там, и я каждый год приезжал к нему на летние каникулы. Однажды в поселке устанавливали новую линию высокого напряжения. Под фундамент бетонных опор землекопы в блестящих касках вырыли повсюду глубокие ямы. И вот однажды я рискнул прыгнуть в одну из ям. Мне уже давно хотелось испытать себя подобным образом. Но, прыгнув, я подвернул лодыжку и не мог выбраться наверх. Мои башмаки скользили по глинистым откосам, как по льду. Боль разрывала ногу, я изломал ногти до крови, пытаясь выбраться. Это было ужасно! Совсем рядом с ямой проходили люди, они могли бы вытащить меня, но я не решался позвать на помощь: дурацкая гордость не позволяла крикнуть. Мне было страшно и стыдно. Я просидел в этом глиняном колодце несколько часов, дрожа от холода и страха, как загнанный зверь. К вечеру дед бросился искать меня. Ему помогали местные мальчишки. В конце концов меня нашли. Я изворачивался, как мог, чтобы дед поверил, что со мной произошел несчастный случай, чтобы он не догадался, что я прыгнул нарочно, из бахвальства, потому что он, как и я, ненавидел хвастовство…

Чувство, которое я испытал, увидев, что Ева спит и моя речь не поставила точку в принудительном пребывании в этом шикарном доме, было сродни пережитому мной, когда я сидел в той глинистой яме. Нет ничего более опустошающего, чем бессмысленная храбрость. Рассказ о несчастном случае стоил мне неимоверных усилий, но они оказались напрасными. Неужели придется сидеть всю ночь рядом с этой женщиной? Надо разбудить ее, растормошить, наверняка у нее есть родственники. Мне достаточно связаться с кем-нибудь из них, чтобы они взяли на себя заботы о ней.

Наклонившись над диваном, я очередной раз встряхнул Еву. Она вздрогнула, открыла глаза и улыбнулась мне.

– Пришел Герман? – Это были первые ее слова.

Я вынужден был ее огорчить:

– Нет.

– Он не звонил?

– Нет.

– Наверное, не может позвонить. Он забыл свой мобильник дома. Обычно он звонит по три, по четыре раза. Даже когда весь день у него расписан поминутно. Понимаете?

Я кивнул. Ева прикоснулась к вискам. Видимо, у нее болела голова.

– Наверно, я слишком много выпила… – сказала она.

Я опять вынужден был кивнуть. Ей явно было лучше. Язык еще чуть заплетался, взгляд блуждал, но способность осознавать мир вокруг к ней почти возвратилась.

– Я была огорчена, понимаете?

– Почему? – спросил я. Мне казалось, что ее ответ может хоть как-то прояснить ситуацию.

– У нас с Германом произошла ссора.

– Из-за чего?

– Из-за… из-за одной женщины. Она… дальняя родственница моего отца…

Перед моими глазами сразу возник образ молодой женщины в черной шубке, которую я увидел, когда впервые пришел в дом Панкиных. Я почему-то был уверен, что речь идет о ней.

– Что она сделала? – опять спросил я.

– Не важно.

Она с трудом излагала свои мысли. Все сказанное ею было очень туманно. Но я почему-то понял, что эти люди связаны между собой в любовном треугольнике, и потому Еве неловко об этом рассказывать постороннему человеку.

– Да, я понимаю, – согласился я, однако решил уточнить: – Эта женщина живет с вами?

– Нет. Но она последнее время стала к нам приходить… часто… Мы собирались вместе встретить Новый год, но… сильно поругались… Понимаете?

Я опять кивнул, поскольку мне действительно казалось, что многое понял. Муж Евы наверняка спал с этой «дальней родственницей отца». Похоже, днем в доме произошла какая-то ужасная сцена, после которой Герман Панкин в ярости ушел. Но не мог же такой богатый и благополучный человек свести счеты с жизнью из-за банального адюльтера! С другой стороны, адюльтер мог быть и не банальным, всех нюансов я не знал. Мне подумалось, что с этой родственницей отца неплохо было бы поговорить, и спросил:

– А куда она могла отправиться… ну… ваша родственница?

Ева с удивлением посмотрела на меня, но все же ответила:

– Не знаю, наверно, домой…

Если бы я только мог снова встретиться с этой девицей! Какой же я идиот, что отпустил ее!

Ева прикрыла глаза руками. Наверняка голова у нее разболелась еще сильней.

– Вы очень любезно поступили… – тихо сказала она.

– Что вы имеете в виду? – удивился я.

– Вы… Вы привезли меня из ресторана. Я это поняла. – Ева резко придвинулась, схватила меня за руку и воскликнула в каком-то исступлении: – Умоляю вас, не оставляйте меня одну! Без Германа я не чувствую в себе сил жить! Я думала, что он придет в «Оскар», когда успокоится. Мы часто встречались там… Но он не пришел… Если бы вы знали, что я собиралась сделать…

Я это знал: ведь трубочка с фенобарбиталом была у меня в кармане.

– Успокойтесь, прошу вас! – Я слегка дотронулся до ее плеча.

– Если он не вернется к полуночи, я… – Ева опять с силой сжала мою руку. – Я еще не знаю, что сделаю, но я обязательно что-нибудь сделаю… Если б вы знали, как я люблю его!

Мужчине всегда неприятно слышать от красивой женщины, что она любит мужа. По сути, все мужчины подсознательно ревнуют к своим собратьям едва ли не каждую красивую женщину.

Ева потянулась за фотографией Германа и даже любовно погладила рукой стекло.

– Посмотрите, вот он.

С трогательной гордостью она буквально сунула мне под нос фотографию смеющегося теннисиста. Снова вспомнился взгляд мертвеца. Кивнув, я мрачно пробурчал «да», что ничего не означало. Я явился сюда, чтобы рассказать этой женщине о смерти ее мужа, а сам сижу и слушаю разговоры о нем, будто он жив и вернется с минуты на минуту.

Ева, которая так еще ничего и не узнала от меня, наверно, вновь вспомнила ссору, из-за которой муж ушел из дома, и разрыдалась. Я не знал, что сказать, и потому терпеливо стал ждать, когда ее слезы иссякнут. Как только Ева перестала всхлипывать, я предложил ей прилечь и попытаться уснуть. Ей бы это не повредило, да и я бы получил возможность какое-то время не сообщать ей о смерти мужа. Ева легко согласилась, что было объяснимо – похмелье не самое лучшее состояние.

Поддерживая, я проводил ее в спальню. Эта комната не уступала по размерам гостиной. Такая же полукруглая, она была обшита панелями темного дерева, на стенах висели картины в тяжелых рамах. Я неплохо разбираюсь в живописи и потому сразу заметил, что картины в спальне очень ценные. В одном углу стоял столик, похожий на старинную конторку, настоящее произведение искусства. Повсюду цветы в больших вазах, низкие удобные пуфики, деревянные стулья. Кровать была огромной. Такая невольно навевает грешные мысли. Да, насущные потребности хозяев удовлетворялись явно роскошно!

Ева легла прямо на кремовое шелковое покрывало. На его фоне ее черное платье выглядело траурным. Я поспешил задать мучивший меня вопрос, пока она вновь не впала в забытье:

– Скажите, вы собирались провести этот вечер с друзьями?

– Нет, я думала, что мы будем только вдвоем, а он пригласил Анну… Я не хотела, понимаете?

– М-да… – буркнул я, а потом спросил: – У вас есть родственники?

– Мать, – отозвалась Ева. – Но она сейчас в Штатах. Наслаждается солнцем и океаном. Давно мечтала.

– М-мда… – опять повторился я. – А у вашего мужа?

– Что у мужа?

– У него… есть родные?

Я чуть было не употребил прошедшее время и остановился в самую последнюю секунду.

– Зачем вам это? – воскликнула Ева, охваченная внезапной тревогой.

Может быть, она почуяла беду? От ее расширившихся зрачков пошел такой ток страха, что мне опять стало нехорошо.

– Что вам известно?! Говорите же! – крикнула она.

Это был подходящий момент для того, чтобы рассказать ей все, но меня словно парализовало. Я выдавил из себя:

– Нет, что вы, Ева… уверяю вас. Мне ничего не известно… Просто любопытство…

Как же я себя ненавидел в этот момент! Что я за трус такой! Секунду она пристально смотрела на меня, потом вновь опустилась на кровать, уронив руки вдоль тела. Ева, казалось, успокоилась. Скоро ее дыхание стало ровным, и я на цыпочках вышел из спальни.

Я ругал себя последними словами, понимая, что так продолжаться больше не может. Из-за желания смягчить удар я хожу вокруг да около и потому веду себя, как последний дурак. Эта женщина должна знать правду. Пусть она поспит несколько часов, а когда настанет утро, я смогу связаться с ее знакомыми или хотя бы поговорю с консьержем. Консьержи многое знают. В общем, нужно набраться терпения. Но для чего? Охранять ее покой и сон и испортить встречу Нового года моей жене, друзьям и детям? Дети так ждут подарков, сваленных в моей машине! Наверное, именно сейчас их кормят ужином, и они задают кучу вопросов, почему же меня так долго нет. А моя милая Лиза умирает от беспокойства. Я чуть было снова не позвонил Караянам. Но что я мог сказать им? Ведь сам я не принял еще никакого решения. Конечно, я порчу своим близким встречу Нового года, но как мне оставить эту одинокую женщину в таком жутком состоянии, чуть живую от горя и виски? Только на меня она могла рассчитывать, только я был у нее в этот момент в целом мире. Но под угрозой мой семейный очаг, мои друзья, дорогие мне традиции…

Последние часы умирающего года… Что же делать? Впрочем, в любом случае этот вечер для меня потерян. Даже если я отправлюсь сейчас к жене и друзьям, я не смогу влиться в общий радостный хор, зная, что Ева Панкина в полном одиночестве дожидается в своей роскошной квартире любимого человека, а тот уже никогда не вернется…

Именно в этот момент на резном столике зазвонил телефон. Может, человек на другом конце провода ответит на тот жгучий вопрос, который я без устали задаю себе – что же мне теперь делать? Я уже тянулся за трубкой, как вдруг открылась дверь спальни и оттуда выбежала Ева. Она казалась абсолютно трезвой и совершенно успокоившейся.

– Нет, не берите трубку! Если это Герман, я не хочу, чтобы… – Она буквально сорвала трубку с рычага и крикнула: – Алло!

Очевидно, никто не ответил.

– Алло! Алло! Алло! – настойчиво кричала хозяйка дома, как будто звала на помощь.

В конце концов она повесила трубку и неподвижно застыла перед телефонным аппаратом, руки у нее безвольно повисли, волосы закрывали лицо. Платье все измялось, на ногах не было туфель. Она напоминала легкомысленную девицу после бурно проведенной ночи. Представляю, что могло бы прийти в голову любому человеку, появись он здесь в этот момент и обнаружив ее в таком виде в компании некоего, явно не вписывающегося в шикарную обстановку, мужчины. Даже в голову Лизы, несмотря на все ее доверие ко мне.

– Ошиблись номером? – спросил я.

– Не знаю… нет… – Она покачала головой. – Не думаю. Я слышала в трубке дыхание, но человек молчал. Все-таки что-то происходит… Что-то должно случиться…

От ее слов и у меня поползли мурашки по телу, но я постарался ободрить напуганную женщину:

– Если это действительно звонили вам, то, безусловно, перезвонят. Сегодня много звонков, линия перегружена. Может, это ваша мама звонила, чтобы поздравить?

Ева не отреагировала. Так мы и сидели друг против друга, будто загипнотизированные телефонным аппаратом. Этот изящный инструмент связи казался в ту минуту чудовищем, попавшим сюда с другой планеты, подлым и жестоким, прикинувшимся мертвым, но на самом деле в любой подходящий момент готовым броситься на нас. Не знаю, сколько прошло времени, а мы так и сидели, не шевелясь. Первой прервала молчание Ева:

– Вот видите, никто не перезванивает.

– Значит, это все-таки была ошибка.

– Нет! Понимаете, в трубке было… дыхание… Если кто-то ошибся номером, он бы заговорил.

Она была права. Я тоже не мог подавить волнения.

– Который час? – спросила Ева.

– Восемь, – отозвался я.

– Восемь! А Герман не подает никаких признаков жизни!

Я вздрогнул, услышав от нее это выражение. Пора наконец набраться решимости и покончить со взятым на себя обязательством.

– Давайте поговорим, Ева, – очень серьезно начал я.

Она нахмурилась. Из-за моей внезапной серьезности? Или, может быть, протрезвев, посчитала меня слишком фамильярным? От ее взгляда затравленного, загнанного зверька мне стало невыразимо скверно. Через мгновение ее жизнь полностью изменится. До сегодняшнего дня она знала лишь огорчения, а теперь из-за меня ей придется учиться переносить горе. Я взял ее за руку и почувствовал, как на глаза навернулись слезы. Ну, что за размазня! Никогда не знал, что я настолько чувствительный. Может, все дело в том, что есть люди, которым не к лицу горе. Ева, казалось мне, была именно из той породы – созданных для счастья. Она никак не отреагировала на мое прикосновение.

– Что-то случилось? – подавленно спросила она.

Голос у нее был бесцветным, глухим, без всяких эмоций.

Я кивнул.

– С Германом?

– Да.

Она словно окаменела. Ее губы побелели, лицо помертвело и стало похожим на маску. Я ощутил, как похолодела ее рука. Ужасно! У меня не было сил продолжать.

И тут раздался странный звук, как будто кто-то ударил по барабану. Протяжный, резкий и дрожащий, он напоминал звук гонга, сзывающего пассажиров корабля на обед. Я не сразу сообразил, откуда идет этот звук.

– Это сообщение, – прошептала Ева. – Дайте же мне телефон. – Она развернулась к столику, на который я положил ее мобильник. – Я не могу… Вы меня до смерти напугали…

Телефон! От неожиданности и напряжения предыдущей минуты я разозлился на это чудо электронной техники, но все же взял его со столика и протянул Еве.

Женщина буквально вырвала его из моих рук.

– Это от него!

Она держала телефон перед глазами, то приближая экран к себе, то отдаляя, как человек с плохим зрением.

– Прочтите, пожалуйста… Я никак не могу, – попросила она. – Буквы расплываются перед глазами.

Я начал читать ярко светившиеся на широком экране слова:

«Моя дорогая!

Меня сбила машина. Ничего серьезного, но я должен поехать в больницу. Сразу вернусь. Будь веселой. Забудь нашу сегодняшнюю ссору. Бог наказал меня. Я люблю тебя.

Твой Герман».

У меня было чувство, что мне заехали ногой в низ живота. Подобным ощущениям соответствовало испытанное мной потрясение. Через секунду я понял, что сижу с открытым ртом. «Наверно, я выгляжу очень глупо», – подумал я.

Ева, скрестив руки на груди, прошептала:

– Боже! Сбила машина! Бедняжечка мой! Именно это вы и хотели мне сказать?

Я кивнул, не в силах говорить. Ева же, несмотря на то что волнение до конца не оставило ее, заметно успокоилась. Несчастный случай, произошедший с мужем, не мог унять ее тревоги, однако Ева все же почувствовала некоторую уверенность: любимый человек рано или поздно все равно вернется к ней.

– Только бы он ничего не скрывал от меня! Он не пишет, где находится?

– Нет.

– Просмотрите до конца. А с какого телефона он послал сообщение, ведь свой он оставил дома?

Я судорожно нажимал на кнопки. Это непостижимо! Вновь перед моими глазами предстал лежавший на проезжей части человек с неестественно запрокинутой головой. Я видел, как полицейский накинул ему на лицо темную ткань. «Номер не определен», – высветилось на экране.

– Неизвестно, с какого номера отправлено сообщение, – сказал я. – Он не определяется. Извините меня, но… Вы уверены, что это не шутка кого-то из ваших друзей?

Мне показалось, что от потрясения мой голос стал напоминать карканье простуженной вороны. Но Ева ничего не замечала, она рассердилась:

– Что значит шутка? Вы же сами сказали, что хотели сообщить мне об этом? Или – у него все же травма?

– Нет, нет! – заторопился я. – Ничего серьезного. Просто я думал, что он не будет вам сообщать…

Я совсем запутался. «Этого не может быть… этого не может быть…» – вертелось в голове. «Ничего серьезного», – сказано в сообщении. А если Панкин был всего лишь оглушен ударом? Тогда он, без сомнения, пришел в себя в машине «Скорой помощи», а в отделении полиции стало известно об этом уже после моего ухода! Получается, он жив!

Ева наблюдала за мной, но волнение или, может быть, еще не до конца выветрившийся алкоголь мешали ей сосредоточиться.

– Он должен был точно написать, где находится. Я бы примчалась к нему в больницу! «Сразу вернусь» – значит, он уверен в том, что с ним все в порядке?

– Думаю, так, – поспешил я ответить.

– Как же это хорошо! Мой дорогой… – Ева судорожно вздохнула. – Он любит меня! Он пишет, что любит меня, понимаете!

Мне было не до этого. Я подумал о телефонном звонке, который раздался незадолго до того, как пришло сообщение. Эта тишина в трубке, это дыхание. Нет… тут что-то не так. И человек на асфальте выглядел мертвым. Я чувствовал, что мрак отчаяния начал снова накрывать меня. Я был взят в оборот некой неведомой силой, я просто физически ощущал ее; она давила мне на плечи, побеждала меня… А я никак не мог определить, что же она такое.

– Ева, – обратился я к ней. – Вы ведь прочитали, что муж хочет, чтобы вы были веселой и красивой. Может, вам еще немного поспать, пока Герман не вернулся?

– А вы? – с испугом спросила она.

– Мне нужно ехать домой: меня ждут встречать Новый год! Жена ждет… Друзья… Наши дети…

– Нет! Не оставляйте меня одну. Прошу вас! Я боюсь оставаться одна!

Ева судорожно вцепилась в мой рукав, и я опять не смог отказать ей. Эта женщина имела надо мной какую-то странную власть.

– Ладно, я останусь, – согласился я. – Подожду вашего мужа здесь, в гостиной. А вы все же постарайтесь уснуть.

Мне нужно было остаться одному и хорошенько обо всем подумать.

Мы прошли в спальню, и она снова улеглась на свою роскошную кровать.

– Скажите… как вас… Я забыла… – смущенно произнесла Ева.

Я снова назвал свое имя.

– Игорь… Конечно! Я вспомнила… А как получилось, что вы узнали об этом несчастном случае?

– В общем… Я был в ресторане, когда туда позвонила ваша домработница, чтобы узнать, там ли вы, – довольно неловко начал я завираться. – С барменом я на дружеской ноге…

– Гадина! – вдруг резко выкрикнула Ева.

– Почему вы так говорите? – удивился я.

– Она знала, что муж попал в катастрофу, и все-таки ушла. А если бы вы не отвезли меня домой? Что бы со мной стало?

– Не думайте об этом. И постарайтесь заснуть. Я рядом.

– Спасибо вам!

Она улыбнулась мне доверчиво и нежно. У меня дрогнуло сердце, и, потушив свет, я вышел из спальни с тяжелым чувством.

Похоже, мне надо съездить в морг и убедиться, что Германа там нет. Если это так, я наконец поеду к Караянам встречать Новый год. И я снова набрал номер дачи Геворга. На этот раз трубку сняла Лиза. Мне сразу стало легче от этого родного голоса с взволнованным придыханием. Лиза вообще говорила по телефону так, словно каждого звонка ждала, как приглашения на бал. Сейчас же она даже заикалась от волнения.

– Дорогой, что же, в конце концов, происходит? Жорик сказал, что ты сбил насмерть человека?

– Надеюсь, что не насмерть. Я должен это проверить.

– Что проверить? – изумилась Лиза.

– Долго объяснять. Мне нужно… навестить его в больнице. А вы начинайте ужинать без меня, я приеду через часок! – преувеличенно бодро закончил я.

– Зачем тебе навещать его в больнице?

– Я потом тебе все объясню! Пожалуйста, не волнуйся!

Но моя жена не могла не волноваться.

– Хочешь, я приеду к тебе? – предложила она. – Степан может подбросить меня.

Степан был младшим братом Жорика, его помощником и самым близким другом. Я порадовался, что он все же сумел приехать к Геворгу с Кариной, несмотря на то что еще вчера сомневался в том, что будет встречать Новый год с нами.

– Не стоит, Лиза, моя хорошая. Да! У меня же разрядился телефон! – вспомнил я. – Я сам буду звонить, если найду откуда! Но все будет нормально, уверяю тебя.

Изобразив поцелуй, я быстро повесил трубку, пока Лиза не забросала меня новыми вопросами. Ступая на цыпочках, я зашел в спальню посмотреть, как там Ева. Она заснула, и в полумраке ее лицо показалось мне совершенно спокойным. Так же на цыпочках выйдя, я потушил свет в гостиной и в холле. Ключи так и оставались в замке, за что я мысленно выругал себя. Я вытащил их, положил в свой карман, а дверь просто захлопнул.

Дорогу к полицейскому отделению я помнил очень хорошо, машин в этот час на дороге почти не было, поэтому я довольно быстро доехал до больничного комплекса, разместившегося сразу за уже знакомым мне зданием полиции. Охранник, вышедший из будки перед въездом на больничную стоянку, коренастый пожилой мужик с тяжелым подбородком, никак не хотел поднимать шлагбаум. Я, на ходу сочиняя «легенду», сунул ему под нос свое журналистское удостоверение. Казалось, прошла целая вечность, пока охранник с недоверием изучал мою маленькую бордовую книжечку.

– У вас что, горит? – наконец соизволил спросить он. – Нельзя подождать пару дней?

Я наплел ему, что делал материал об их больнице и морге и забыл там свой диктофон.

– Он мне сегодня же понадобится. У нас ведь в праздники самая работа, – закончил я и протянул ему купюру. – С наступающим вас!

Деньги тут же возымели действие, и суровый страж не только освободил проезд, но даже объяснил, как лучше подъехать к служебному входу морга.

Я припарковал машину рядом с двухэтажным приземистым зданием, за матово-темными окнами которого изредка мелькали неясные тени, и магазином ритуальных товаров, где скорбящие родственники могли приобрести все необходимое для усопших. В морге горели только два окна на первом этаже. Крыльцо перед дверью было не освещено, и я, спотыкнувшись, грохнулся плашмя на каменные ступени. Мне показалось, что на долю секунды я потерял сознание. С трудом поднявшись, я потрогал нос – слава богу он был цел, но кровь все же шла, – и со злостью вдавил кнопку звонка.

Дверь мне открыл жующий тип. Взглянув на меня с уважением, точно я явился с того света, он перестал жевать.

– Пожалуйста, мне нужна помощь… – неловко начал я.

Тип снова задвигал челюстями.

– По-моему, приятель, ты к нам поторопился – произнес он. – Может, тебе сначала все же обратиться в травму? Это сразу за моргом!

– Вы не поняли, мне нужна от вас информация. – Я опять выудил из кармана свое удостоверение с предусмотрительно вложенной туда купюрой и добавил: – Это очень важно!

Голубоватая ли бумажка или мой жалкий вид произвели на местного Харона большее впечатление, не знаю, но он пропустил меня внутрь. В нос ударил тошнотворный сладковатый запах: смесь формалина и гниющего тела. Наши шаги гулко отдавались в пустом вестибюле. Точно шаги Командора, подумал я. Служебное помещение, куда мы зашли, имело обычный вид, ничего зловещего. В углу стоял высокий застекленный шкаф, в котором, видимо, хранились медицинские инструменты для вскрытия покойников. Я невольно передернул плечами. Мой проводник уставился на меня сквозь толстые стекла. В этих очках он напомнил мне какую-то экзотическую рыбу.

– Ну, что там у вас? – спросил он.

Я поспешно заговорил о статье, которую якобы пишу сейчас, и о руководителе крупной фирмы, который, по непроверенным данным, попал сегодня сюда; мне очень нужно это уточнить, номер газеты должен выйти завтра и т. д., и т п. Парень, слушая меня, то и дело зевал, словно не спал неделю.

– Вообще-то так не полагается, – с трудом подавляя зевоту, сказал он.

– Но вам всего-то нужно заглянуть в регистрационный журнал, или как там у вас называется, где вы ведете учет ваших клиентов.

Я произнес это с таким отчаянием, что парень, промычав что-то нечленораздельное, склонился над стареньким компьютером. При этом он отхлебнул какой-то бурды из стоявшего тут же замызганного бокала. Рядом лежал надкусанный толстый бутерброд. От вида пищи меня замутило.

– Панкин Герман Михайлович. Тело привезли в 17.42. – Он обернулся ко мне. – Все?

– Где он? – тупо спросил я.

Молодой человек уставился на меня, очевидно поставив странному посетителю окончательный диагноз.

– И где, вы думаете, ему быть? – с иронией спросил он и сам же ответил: – Лежит у меня в холодильнике!

Я не помню, как добрался до машины, как выехал со стоянки. Снова пошел дождь, и казалось, весь мир растворился в его струях. А мой мир, целостную картину которого я собрал полчаса назад, еще раз разлетелся на куски. Итак: под колеса моей машины бросается человек, его смерть официально установлена стражами порядка, его тело доставлено в морг около шести часов вечера. А в восемь часов жена этого человека получила от него сообщение о том, что он жив и здоров. От этого можно было сойти с ума, напрочь свихнуться! Щетки дворников шуршали по ветровому стеклу автомобиля. Их равномерные покачивания, похожие на движения стрелки метронома, только усугубляли чувство тревоги. Никогда в жизни прежде я не испытывал ничего подобного. Погиб Герман Панкин. Молодой, здоровый, благополучный мужчина. Я познакомился с его красавицей-женой, с его домработницей, увидел его квартиру, ресторан, который он посещал, кабинет, в котором он работал. Я даже был в его спальне. Я уже не мог делать вид, что он остается для меня чужим, незнакомым жителем огромного города и что проблемы, связанные с его преждевременной смертью, меня совершенно не касаются. Но эта его смерть и обстоятельства, связанные с ней, были по-прежнему покрыты мраком тайны.

Несмотря на все переживания, я все-таки постарался взбодриться. В конце концов, сверхъестественного не существует. У всей этой истории есть разумное объяснение. Поскольку Герман погиб, то не мог отправить жене сообщение. Вывод: отправил не он. Кто-то, зная о несчастном случае, сделал это вместо него. С какой целью? Панкины – богатые люди. Вполне возможно, что не семейная мелодрама толкнула Германа под колеса моей машины. Недаром я чувствовал в подобном объяснении очень большую натяжку. За фатальным шагом этого делового человека могли стоять неразрешимые проблемы, связанные с бизнесом, с большими деньгами. А, стало быть, люди, пославшие сообщение, начали охоту на его жену. Странный звонок в квартиру Евы тоже укладывался в такую схему. Во всем этом надо разобраться. Придется вернуться к Еве, хоть мне этого совершенно не хочется делать. Нужно как можно скорее снова оказаться рядом с ней, чтобы спасти от неведомой опасности. Мне уже чудилось, что над нею витает некая угроза. Там, в ее квартире, я ощущал это очень остро. С другой стороны, можно поехать в полицию… Но что я им предъявлю, кроме таинственного сообщения да молчания в трубке? Еще поднимут меня на смех, а то и хуже – заподозрят неладное с этим наездом и засадят меня до выяснения всех обстоятельств. В таком случае я не смогу помочь Еве и уж точно не обрадую Лизу и наших друзей своим присутствием за новогодним столом. И все же… все же меня не покидало чувство, что я упускаю что-то важное. Существовала вполне ощутимая брешь… Сквозь нее свищет ветер догадок и умозрительных построений. Но, может, никакой тайны и нет, а все лежит на поверхности, но я почему-то не вижу этого. Кто знает, может, мое великодушие или то, что я за него принимаю, – палка о двух концах. Своим желанием разгадать тайну смерти Германа Панкина я могу навредить живым.

Усилием воли загнав поглубже всяческие сомнения, я крутанул руль, решительно поворачивая «Волгу» в сторону Петровского бульвара. Улицы были почти пусты – народ уже вовсю провожал старый год за праздничными столами. Только изредка на бешеной скорости в веере брызг, слепленных из дождя и тумана, проносились встречные машины.

Окна третьего этажа помпезного дома Панкиных были темны. Странно было доставать из кармана ключи, входить в этот чужой дом, как к себе. Чтобы не стоять в ожидании лифта в пустынном холле, я поплелся на третий этаж пешком.

В квартире меня встретила такая же тишина и уже знакомый запах жилища Панкиных. В тот момент, когда я собирался снять куртку, за дверью, ведущей в гостиную, раздался телефонный звонок. Опрокинув в темноте стул, я бросился зажигать свет. Все это получилось довольно громко. Невольно у меня вырвалось проклятье. Плечом я стукнулся об один из шкафов в комнате, и маленькие флакончики еще долго дребезжали на стеклянных полках. Наконец мне удалось включить свет. У меня все похолодело внутри: наверное, я ожидал увидеть при свете нечто ужасное, но в гостиной все оставалось без изменений. За дверями спальни послышались приглушенные шаги. Телефон, не переставая, звонил. Я снял трубку.

– Алло!

Молчание.

Я ждал, не говоря ни слова. На другом конце провода я явственно слышал чужое дыхание. Мы оба были настороже – мой загадочный собеседник и я. Каждый ждал, чтобы другой каким-то образом проявил себя. Ни он, ни я не хотели вешать трубку. Напряжение становилось невыносимым. В дверях спальни появилась Ева Панкина. Еще более потерянная, чем прежде. Она хотела было спросить о чем-то, но я сделал ей знак молчать и продолжал слушать. Теперь на другом конце провода не слышалось даже легкого дыхания. Не знаю, сколько продолжалась эта игра в кошки-мышки, но уже никак не меньше двух минут. В конце концов сдался мой «собеседник» и отключился.

– Что это было? – прошептала Ева.

– Я не понял… Думаю, ваш телефон не в порядке. Вам надо обратиться в ремонтную службу.

Но ее не так-то легко было одурачить.

– Неправда! Снова было то же самое!

– Что «то же самое»?

Она слегка задержалась с ответом, а потом прошептала:

– Дыхание…

Я увидел, что, произнеся это слово, Ева буквально содрогнулась от страха.

Мне пришлось как можно небрежнее пожать плечами.

– Не забывайте, что сегодня праздничный вечер. Ошибки связи. Или кто-то из ваших друзей просто шутит.

– Нет! У нас мало друзей, и все они – серьезные люди. Я не понимаю, почему… – Ева остановилась на полуфразе, с удивлением оглядела меня, а потом испуганно спросила: – Вы уходили?!

– Видите ли… – начал я, но она меня перебила:

– Вы промокли и… Боже мой! Что это у вас – кровь?

Я машинально провел рукой по лицу, обнаружив под носом бугорок с засохшей коркой.

– Я забыл закрыть свою машину. Когда вернулся, чтобы сделать это, поскользнулся и упал…

Ложь была неловкой, очевидной, но Ева, погруженная в невеселые мысли, никак не отреагировала на мои слова. Сейчас и речи быть не могло о том, чтобы рассказать ей о смерти мужа. Этой женщине явно угрожала опасность, и прежде всего надо постараться защитить ее. Возможно, сообщение от лица Германа было послано с одной-единственной целью: заставить ее остаться дома. А звонили для того, чтобы убедиться, что она действительно никуда не ушла.

Ева устало потерла глаза.

– Не понимаю, почему Германа до сих пор нет. Если он не ранен, что за причина так задерживаться! Наверное, нам следует обзвонить все больницы, чтобы найти его?

– Их слишком много, – невесело ответил я. – И потом сегодня вообще трудно до кого-либо дозвониться.

– Тогда нужно объехать все больницы! Если вы не согласитесь, я вызову такси. Я должна знать, что с ним и где он.

Желая очередной раз оттянуть момент, когда все же придется сказать ей правду, я горячо и, как мне казалось, убедительно заговорил:

– Если бы с ним случилось что-то серьезное, он прислал бы вам адрес больницы. Он же хотел, чтобы вы ждали его дома. Ну, представьте: вы уедете, а он в это время возвратится домой. Вы опять поссоритесь.

Мне было тошно от собственной бесстыдной лжи, но страх признаться во всем, перспектива невообразимой истерики, которая, несомненно, последует вслед за признанием, оказались сильнее. Я сам себя опутал паутиной беспросветного вранья и уже отчаялся выбраться из нее. Мои слова, однако, отрезвили и немного успокоили ее.

– Да, вы правы, – согласилась она.

– Ева, наверно, можно позвонить кому-нибудь из ваших родных, чтобы они побыли с вами.

– Нет! – Она резко вскинула голову. – Никаких родственников! То есть они, конечно, имеются, но у нас… прерваны дипломатические отношения, – закончила она с усмешкой.

Милое семейство. Я разозлился: своих родственников она, судя по всему, не жалует, а родных мужа терпеть не может. Ну, почему бы мне не послать эту женщину к черту? Повернуться, захлопнуть дверь и никогда больше даже не проезжать мимо ее дома! Однако возникшая в мозгу картинка, как я читаю в газете сообщение о жертве насилия или даже убийства в элитном квартале и узнаю на фотографии Еву, остудила мой гнев.

– Как вы себя чувствуете? – спросил я.

– Отвратительно, – отозвалась она и скривилась. – Голова плывет. Очень тревожусь за Германа… Вдруг он все-таки получил травму?.. Может, ему сделали рентген и обнаружили перелом?.. Простите, но мне нужно выпить…

Ева взяла бутылку обеими руками, но они так тряслись, что она вынуждена была поставить ее на место.

– Пожалуйста, плесните мне, – попросила она. Ее взгляд был умоляющим и в то же время требовательным.

Я решил не отговаривать ее. В конце концов, возможно, ей действительно станет лучше. Когда я протянул ей стакан, она с просительной интонацией произнесла:

– А лед? Просто так я не могу выпить… Я не люблю теплое виски, да и слишком крепко…

Пришлось отправиться на кухню за льдом. Когда я вернулся, Ева успела осушить стакан без всякого льда.

– Вы поступили неблагоразумно, Ева, – с укором произнес я.

Это еще было слабо сказано: алкоголь ударил ей в голову, будто ее хватили дубинкой по затылку, глаза помутнели. Через несколько минут она, почти лишившись чувств, перевесилась через подлокотник кресла вмиг ослабевшим телом. Я понял, что пока я ходил за льдом, она все же умудрилась налить себе еще. Бросив кубики льда в горшок с орхидеей, я взял Еву на руки и отнес в постель.

Бог никогда не посылает испытаний сверх того, что может вынести человек. Так не раз утверждал в своих проповедях настоятель Аристарх. Если верить старому чудаку, то я, скорее всего, вплотную приблизился к критической границе.

Я покосился на враждебно молчавший, словно затаившийся, телефон. Нужно вызвать Лизу. Надежда на встречу Нового года за веселым столом на караяновской даче рухнула окончательно. А так мы хотя бы вместе встретим праздничную полночь. К тому же, если я останусь в одиночестве в этой треклятой квартире, точно сойду с ума. Степан еще успеет привести сюда мою жену и вернуться на дачу к бою курантов. По какой-то причине, о которой никто никогда его не спрашивал, он уже два года не брал в рот ни капли спиртного, и наша компания этим беззастенчиво пользовалась.

Набрав номер, я услышал голос Жорика. Мои друзья, пока меня ждали, успели крепко выпить, и Жорик хрипел, как испорченный магнитофон.

– Ты все еще там?! – возмущенно проскрипел он.

– Да, – отозвался я. – Все оказалось очень скверно. Тот человек умер, и его жена совсем не в себе. Я не могу от нее уехать. Пусть Степан подбросит сюда Лизу. Она мне уже предлагала это, но я отказался. Теперь понимаю, что ее присутствие просто необходимо…

– А ты знаешь, что уже начало одиннадцатого?

– Если Степан прямо сейчас поедет, то успеет вернуться к бою курантов. Я отдам ему подарки, которые для вас приготовила Лиза! Дети же их ждут!

– Ты совсем рехнулся! – Мне показалось, что от возмущения Жорик даже протрезвел. – Какого лешего ты должен сидеть с какой-то чужой бабой? Еще и Лизу тащишь!

Я сдержался, чтобы не крикнуть.

– Мы приедем к вам с Лизой утром. Я все-все объясню, и ты поймешь, что я действительно не мог поступить иначе. Прошу тебя, запиши адрес.

– Может, ты темнишь? Вдовушка приглянулась? – Геворг немного помолчал и, сообразив, что несколько перегнул палку, уже спокойно сказал: – Ладно. Давай адрес. Записываю…

Я продиктовал, объяснил, как быстрее проехать к «жемчужному» комплексу, и попросил посигналить по прибытии.

Неожиданно я понял, что зверски проголодался. Несмотря на все драмы, аппетит никуда не пропал, и я побрел на кухню. Я уже находился на том витке стремительно раскручивающейся пружины событий, что вопросы деликатности меня больше не беспокоили. Но все же я не стал трогать праздничные блюда, а отрезал кусок сырокопченой свинины, достал из хлебницы пару ломтей ржаного хлеба и соорудил себе внушительный бутерброд. Потом, немного поколебавшись, снова открыл холодильник и отыскал в нем помидоры и зеленоватый столбик лука-порея. Я намеренно долго и тщательно нарезал на кружки помидорину и лук, пытаясь успокоиться за этим будничным занятием, что почти удалось. Уложив кусочки овощей на свинину, я залил все это великолепие майонезом. Если бы здесь были Лиза и Игнаша, они бы одинаково наморщили носы – фу, как вульгарно. «Но вас тут нет, милые дамы и господа», – подумал я и откусил кусок. Вкус показался мне великолепным. Мудрец Конфуций говорил: от кого пахнет, как от свиньи, тот ест, как волк. Да уж, сегодня я вел себя, как самая настоящая свинья.

Я отдал бы все на свете, чтобы не было этого несчастного случая. Но сейчас мне оставалось только поклясться себе – никогда больше не поддаваться благородным порывам вроде того, что поразил меня в полицейском участке, когда я вызвался исполнить скорбную миссию черного вестника. На душе было муторно, и колкие слова Жорика усугубили мое состояние. Мне даже вспомнился постыдный эпизод из моей жизни, который я изо всех сил пытался забыть.

Это случилось пять лет назад, когда редакция телевидения Кавминвод откомандировала меня в Москву. Там проходил Международный экономический форум, освещавшиеся на нем вопросы касались проблем Северного Кавказа. Я был аккредитован вместе с другими делегатами – в основном из городского парламента и администрации.

Нас поселили в гостинице «Космос», гигантской полуподкове, недалеко от исторического центра столицы. После двух дней непрерывных заседаний, бесед с разными людьми – хорошо известными, красноречивыми, облеченными властью и вносившими в разное время законопроекты, от которых дыбом встают волосы, – я пребывал в несколько сомнамбулическом состоянии. А вечером был роскошный прием для всех участников форума. Я чувствовал себя не в своей тарелке и временами досадливо морщился, когда алкоголь начинал влиять на крутые извивы беседы за столом, но все же учтиво держал рюмку и принужденно улыбался. В тот момент, когда я обдумывал возможность незаметно слинять из ресторана, со мной заговорила женщина, представившаяся тоже журналисткой. На вид ей было лет тридцать пять, и выглядела она ошеломительно: роскошное тело, матовая кожа, большие темные глаза и волнистые каштановые волосы, рассыпавшиеся по плечам.

– Я наблюдала за вами весь вечер, – улыбаясь, произнесла она. – Бедняга, вы словно отшельник. Вы не здешний?

– Это так заметно? – удивился я.

– Есть такой грех. Но не расстраивайтесь. Я видела вас за работой. Что ж, вполне профессионально. – Она взглянула на часы. – Я здесь уже отбыла положенное, и никто не посмеет сказать, что я не умею себя вести в светском обществе. Вы свободны?

– Да, – ответил я, пораженный ее напором.

– Тогда… Правильно ли мне показалось, что вы не прочь уйти отсюда?

– Ну, в общем-то… э-э-э…

Она не стала дожидаться, когда я найду нужные слова, рассмеялась, легонько тронула меня за руку и предложила:

– Тогда уйдем вместе. Жду вас в холле. Будьте паинькой, объясните своему оператору, что вам срочно нужно написать материал.

Не успев удивиться, откуда она знает про оператора, через мгновение я уже растерянно следил, как она идет сквозь толпу гостей, надменная и неприступная. Сроду мне не приходилось встречать таких женщин. И уж я и вообразить не мог, что в эту же ночь окажусь в ее постели. Сохранив юношески-наивный облик, застенчивый, заикающийся от смущения, я всегда был неуверен и неловок с представительницами лучшей половины человечества.

Ольга – так звали мою новую знакомую – пригласила в свой номер «поболтать на сон грядущий и выпить стаканчик-другой». Пока мы возносились на одиннадцатый этаж в бесшумном скоростном лифте, я успел отметить, что у нее очаровательная улыбка.

Как только мы вошли в ее апартаменты, она обняла меня и поцеловала. Поцелуй был восхитительным.

– Вы беззащитны, и я соблазню вас, – сказала она и, посмеиваясь, повела за руку в небольшую гостиную.

От поцелуя и выпитого за вечер голова моя была в тумане, и комнату я толком не рассмотрел. Заметил лишь высокий изящный торшер, изливающий мягкий свет, диван и удобный письменный стол с грудой бумаг на нем. Ольга, неторопливо двигаясь по комнате, достала блюдо с бутербродами, бутылку отличного красного вина и два высоких фужера. При этом она рассказывала низким мелодичным голосом, хотя я ни о чем ее не спрашивал, что она разведена, свободна и независима, что зарабатывает обзорами в экономическом еженедельнике, иногда публикуется в разных других изданиях – по мере необходимости. Она не особенно любопытствовала относительно моей персоны, забавляла рассказами о присутствовавших на приеме могущественных гостях, коротко и зло обрисовывая их. Попивая вино, она искусно вязала узелки того невода, который собиралась накинуть на наивного провинциального журналиста.

В какой-то момент Ольга, прервавшись на полуфразе, поднялась и вышла в другую комнату своего «люкса». Я, словно зачарованный, потянулся за ней. В темноте спальни эта женщина, все так же посмеиваясь, подвела меня к кровати, повернула кругом и подтолкнула так, что я упал на спину.

– Остальное – уж моя забота, – сказала она.

Если Ольга в своем ведомстве была так же деятельна, как в постели, то ее не зря держали на службе.

Она умело и быстро раздела меня. Насколько я помнил, последний раз меня раздевала мать, когда мне было шесть лет и я заболел корью.

Я отдался на волю течению, утонченной сладостной пытке. Ласковые руки, мягкие губы, сладострастный язычок продлевали и продлевали невыразимо блаженную муку. Ольга стонала, раскачиваясь взад-впред, запрокинув голову, всхлипывая, упиваясь любовью. О-о-о… какая женщина…

Потом она обессиленно обмякла, скатилась с меня, растянулась на животе и затихла. Я вытянул руку и осторожно, почти бережно прикоснулся к влажному округлому плечу.

– Очень хорошо! – через секунду сказала она. – И ты был хорош.

– Всегда оцениваешь своих любовников?

– Ты вовсе не мой любовник. Я назвала бы тебя привлекательным мальчиком с хорошими манерами. Вчера ты мне определенно понравился, и у тебя хватило смелости на короткое время зайти ко мне. Подчеркиваю, на короткое время.

– Понятно, – кивнул я.

Я пытался натянуть на себя скомканное покрывало, мне всегда казалось, что мужчина, оставаясь раздетым после занятия любовью, выглядит не особо привлекательным и очень уязвимым. Ольга, опершись на локоть, внимательно наблюдала за мной.

– У тебя такое не часто случается, верно? – со снисходительной улыбкой спросила она.

– Откровенно говоря, нет, – признался я. Мне казалось, что эта женщина видит меня насквозь, а потому сочинять о себе небылицы не имело никакого смысла.

Она поднялась, накинула шелковый халатик.

– Мне завтра, точнее, уже сегодня, рано вставать, и я должна выглядеть свежей, – сказала она, уже не глядя на меня.

Я понял, что мне пора уходить, и спросил:

– Когда снова буду в Москве, позвонить тебе в твой еженедельник?

– Если у тебя не будет ничего лучшего.

– А ты захочешь увидеться со мной?

– Если у меня не будет ничего лучшего.

– Неужели ты такая жесткая, какой хочешь казаться?

– Жестче, мой милый, много жестче.

Она зашла в ванную, и я услышал шум льющейся воды.

Я оделся и вышел, не попрощавшись, унося в душе занозу уязвленного самолюбия и вины, которая с тех пор довольно часто напоминала о себе в супружеской спальне. И утешением не становилось оправдание моего приключения тем, что я был пьян и так надолго уехал от Лизы.

Три длинных автомобильных гудка прервали мои тягостные воспоминания. Но я и так узнал старый черный джип Степы Караяна, потому что уже минут десять глядел в окно. Не закрывая двери, я бросился к лифту.

В этот момент в глубине квартиры раздался телефонный звонок. Сломя голову я понесся обратно и с разбега выдернул вилку из розетки. Звонок, всхлипнув, оборвался. Несколько секунд я прислушивался, не разбудил ли звонок Еву. Мертвая тишина.

Я спустился вниз. Степан вышел из машины и прокричал мне сквозь шум дождя:

– Странные забавы ты придумал себе под Новый год! А заодно и нам всем!

Я изо всех сил сдерживался, понимая, что не имел никакого права злиться на друга, однако раздражение скрыть не удалось:

– Сожалею, что пришлось побеспокоить тебя, но именно сейчас один человек встречает Новый год в морге – по моей вине.

Он передернул плечами и пробасил:

– Несчастный случай – это несчастный случай!

Тем временем Лиза, обогнув машину, подошла ко мне и взяла под руку.

– Дорогой, это действительно ужасно. Но кто заставляет тебя оставаться здесь?

Моя жена надела для праздничной ночи костюм, недавно купленный в дорогом магазине: широкие темно-синие шелковые брюки и серо-голубую шелковую блузу, которая начинала поблескивать, как только на нее падал свет. На плечи была наброшена старенькая дубленка, но на Лизе даже она выглядела элегантно. Свои упругие волосы она уложила аккуратным пучком низко на затылке, а подводка и тени на веках зрительно увеличивали глаза и придавали им загадочность и глубину. Я знал, что мужчины оборачиваются ей вслед; в то же время ее нельзя было назвать красивой, блистательной или даже особенно хорошо одетой. Она выглядела… (внутренне я удивился, когда нашел подходящее слово) интеллигентной. И еще больше удивился тому, что не утратил способность давать оценку окружающему.

– Что у тебя с лицом? – спросила Лиза, внимательно в меня вглядываясь.

Я очень хотел успокоить ее, поэтому глупо пошутил, слегка перефразировав слова героя известного кинофильма:

– Поскользнулся, упал, очнулся… нос разбит.

Степа подошел к нам ближе, стараясь тоже рассмотреть меня. Его яркие веснушки, заметные даже в неверном свете ночных фонарей, забавно подпрыгнули на скулах от ехидной ухмылки.

– И где же это ты поскользнулся? – спросил он.

У меня не было желания реагировать на дурацкие шуточки.

Ветер яростно швырял потоки дождя на трепещущие деревья и обезлюдевшую мостовую. Я отослал Лизу укрыться в подъезде дома, а сам направился к своей машине.

– Чем трепаться, Степик, давай-ка лучше перегрузим подарки, – начал я. – Дома вы без труда с ними разберетесь. Лиза написала имена на пакетах. А тебе лучше поторопиться, если не хочешь вернуться к своим в следующем году.

– Он еще командует! – пробурчал Караян-младший, залезая в джип.

Когда я поставил ивовую корзинку рядом с ним на сиденье, он ухватил меня за воротник куртки и спросил:

– Ну, скажи правду – зачем ты тут торчишь?

Сейчас совсем не время было объяснять причины.

– Дамочка сильно пьяна, ей никак не втолковать, что муж погиб, – все же буркнул я. – Обратиться не к кому, а одну ее оставить я не могу.

– А почему ты в это влез? Полицейские могли бы сами с ней объясниться.

– Не дави на мозоль: сам себе задаю этот вопрос весь вечер. Но вышло, как вышло. Ладно, с Новым годом!

Мой приятель, явно раздосадованный, наконец тронулся в путь.

Лиза ждала меня в подъезде. Ее знобило, хотя было совсем не холодно. От дождя завитки волос прилипли к вискам, а косметика потекла. Но несмотря на это – какой красавицей она казалась мне! Она не была прекрасна, как статуя или картина; она была прекрасна, как луг, овеваемый ветром. В ней билась жизнь, которая чувствовалась в каждом ее взгляде, в каждом устремлении. Моя мужественная, преданная женушка! Сейчас Лиза с тревогой глядела на меня.

– Игорь, а теперь расскажи мне всю правду! – потребовала она.

И я поведал ей в мельчайших деталях обо всех перипетиях сегодняшнего вечера, включая поездку в морг. Выложив то, что камнем лежало у меня на сердце, я почувствовал облегчение. Свой рассказ я заканчивал на лестничной площадке, перед дверью Панкиных. Их квартира казалась мне мрачным капищем, где поклоняются жестоким богам.

– Но почему ты не позвонил в полицию? – спросила Лиза.

– Да пойми же, пока не произошло ничего незаконного!

– А сообщение? Ведь его отправил кто-то другой, уже после смерти Панкина. И у этого неизвестного могут быть преступные цели.

– Но в самом сообщении нет ни угроз, ни намека на шантаж. Дорогая, пока мы не имеем доказательств обратного, его можно рассматривать всего лишь как дурацкую шутку.

– Ты что, хочешь сам получить доказательства? Ты уверен, что твоя затея безопасна?

– У меня нет никаких затей. Ты тоже считаешь, что у кого-то, возможно… нечистые планы?

– Пожалуй…

– Вот поэтому я и хочу, чтобы рядом с этой женщиной кто-нибудь находился, но… В общем, я никого не нашел…

Дальнейшие попытки Лизы возразить я оборвал поцелуем. Она крепко прижалась ко мне. На несколько секунд время, казалось, остановилось, мы растворились в поцелуе, слившись в единое целое, полные нежности и благодарности друг другу. Потом Лиза подняла глаза и лукаво улыбнулась:

– Твой нос похож на вульгарную открытку с моря.

– Зато он будет отлично смотреться, когда завтра утром я зайду в костюме Деда Мороза в комнату к детям!

Лиза рассмеялась, и мы вошли в квартиру. Из чисто мальчишеского бахвальства мне захотелось провести экскурсию. Словно заправский агент по продаже недвижимости, я показывал жене квартиру, как если бы она являлась потенциальным покупателем. Мы даже заглянули в тот уголок, о котором я не подозревал, находясь весь вечер в жилище Панкиных. Узкий коридор прямиком из центрального холла привел нас в комнату, убранную в деревенском стиле: выбеленные стены, маленькое окошко, обрамленное деревянными наличниками; пестрые, вручную тканные половички на полу, массивные, сработанные явно в давно минувшие времена, кровать, комод и шкаф.

– Комната для гостей? – спросила Лиза.

Я пожал плечами.

– Может, тут обитала домработница? – предположил я, вспомнив ее и злополучный чемодан, который тащила та маленькая женщина с заплаканными глазами.

Лиза реагировала на всю эту роскошь совершенно по-женски. Несмотря на странность нашего визита и серьезность положения, она не могла удержаться от восхищенных восклицаний:

– Какая красота! Сколько вкуса! И, разумеется, денег!

Напоследок я завел Лизу в спальню. В полумраке лицо Евы казалось восковым. Она спала беспокойно, с хрипом втягивая воздух и временами вздрагивая. Должно быть, ей было нехорошо. Мне подумалось, что ее подсознание все-таки работает и предчувствует тяжкую правду.

Плотно закрыв за собой дверь, чтобы даже звуком не потревожить тяжелый сон хозяйки, мы устроились в гостиной. Взгляд жены упал на фотографию Германа Панкина.

– Это он? – спросила она.

– Он.

Она долго разглядывала веселого теннисиста, потом осторожно поставила портрет на место и покачала головой.

– Не хотела бы я оказаться на месте его жены. Даже если предположить, что ей ничего не угрожает.

– Да уж… К тому же у меня сложилось впечатление, что Ева, несмотря на все свои миллионы, или сколько там у нее есть денег, не способна держать удар.

– Ах, вот как – Ева! – в голосе Лизы послышались ревнивые нотки.

– Я тебя умоляю! – Я привлек жену к себе, ласково поглаживая, вдыхая аромат ее волос. Мне было хорошо оттого, что мы вместе.

– Дети легли?

– Нет, они ждут подарков. И еще – обещанного выступления Деда Мороза. А ты выступаешь здесь в роли сыщика.

В последнем замечании слышался упрек. Что ж, я заслужил сегодня любые упреки, но решительно не видел возможности в данный момент изменить ситуацию.

– Что будем делать? – после минутного молчания спросила Лиза.

Я пожал плечами.

– Вот ты мне и скажи. – Я тяжело вздохнул. – Специально для этого тебя сюда вызвал… Хочешь выпить? Тут такое разнообразие – как в дорогом баре.

Лиза отказалась:

– Лучше попробуем понять, кто отправил сообщение. Видишь ли, Игорь, очень мало людей могут знать, что Герман погиб: не считая тебя, только полицейские и человек из морга. Так?

– Еще были свидетели несчастного случая.

– Свидетелям неизвестно имя пострадавшего. А ты больше ничего никому не рассказывал?

– Кому бы я мог рассказать, дорогая?

– Например, бармену из ресторана, когда ты забирал ее оттуда.

Моя жена старательно не называла Еву по имени. Забавно. Но, наверное, в этом не было ни предубеждения, ни нарочитости. Как каждый мужчина бессознательно ревнует любую красивую женщину, так и каждая женщина бессознательно видит в другой соперницу.

Я отрицательно покачал головой. Лиза потерлась носом о мою щеку и снова начала говорить:

– Ты рассказывал, что, приехав сюда, встретил двух женщин, выходивших из квартиры, причем тебе показалось, что домработница плакала.

– Ну и что?

– А то, что из полиции могли все-таки позвонить сюда. И это произошло в тот момент, когда ты уже уехал от них, но сюда еще не приехал. Тогда обе женщины знали, что хозяин погиб.

– Ты думаешь, узнав подобную новость, они могли уйти? Посуди сама: одна из них какая-то родственница Панкиных, а возможно, любовница погибшего. Пусть даже домработнице на него наплевать, но все равно они не ушли бы просто так.

Лиза помолчала, потом предложила:

– А что, если поговорить с соседями? Может быть, они скажут, как найти родственников или, на худой конец, консьержа?

Я задумался. Кому охота брать на себя чужие проблемы? Да еще в праздник? И вряд ли жильцы элитного дома знают адрес своего консьержа. Он для них всего лишь безликий обслуживающий персонал. Кроме того, сильнее, чем жалость к Еве, меня теперь удерживала здесь таинственность всей этой истории. Я был снедаем любопытством, оно перекрывало мне все пути к отступлению, я стал его пленником. Все это я и объяснил жене.

Она вздохнула:

– Ты неисправим! Журналист в тебе всегда берет верх над здравомыслящим человеком.

Тем не менее Лиза поняла меня, как всегда понимала и поддерживала. Жена высвободилась из моих объятий и подошла к окну.

– Как ты думаешь, какая опасность ей угрожает? – спросила она.

– Если бы я только знал… Сначала пытались заставить ее остаться дома, поэтому прислали сообщение. Потом, возможно, решили убедиться, что она его прочла и следует… указаниям мужа…

– Только во второй раз ответил ты, и мужской голос чертовски взволновал кого-то. До такой степени, что он или они были вынуждены позвонить и в третий раз.

– Почему ты решила, что в третий раз звонил тот же человек? Ведь я выдернул вилку телефона из розетки и понятия не имею, кто звонил.

– Ну… так мне кажется… Впрочем, все эти рассуждения нам ничего не дают.

Лиза заметно сникла и, отвернувшись от меня, стала смотреть, как дождь за окном молотит по тротуару.

– Выключи свет! – внезапно потребовала она, отступая в сторону и прижимаясь к стене.

– Зачем?

Она нетерпеливо махнула рукой в сторону выключателя. Я погасил свет. Комната погрузилась в темноту. Только слабо светилось окно. Сквозь тонкую сетку тюля были видны длинные штрихи дождя. Лиза приподняла край занавески и осторожно выглянула из-за нее. Я встал позади жены, пытаясь рассмотреть поверх ее головы, что же так заинтересовало ее за окном. Редкие фонари освещали бульвар блеклым светом. На другой его стороне прямо напротив окон квартиры остановилось такси.

– Знаешь, в этом такси нет ничего удивительного, – сказал я. – Может, запоздалый гость к кому-то из жильцов…

– Нет. – Лиза покачала головой. – Из машины никто не выходит. Мне кажется, за окнами наблюдают. Такси остановилось так, чтобы был виден весь дом.

Может, она была права. Затаившись, мы ждали. Вдруг дверца машины распахнулась, из нее вышла пассажирка. Она сделала два шага по направлению к дому и остановилась в нерешительности. Свет фонаря упал ей на лицо, и я с изумлением узнал ту самую женщину в шубе, которая покидала квартиру Панкиных, как только я приехал. Незнакомка смотрела прямо на нас!

– Это она… – прошептал я.

– Кто? – таким же шепотом спросила Лиза. Мы оба будто боялись, что женщина на улице услышит нас.

– Та самая родственница Панкиных…

– Ее нельзя упускать. Перехвати ее и приведи сюда. Тогда мы спокойно сможем уехать отсюда.

– Сейчас спущусь, – согласился я.

Я собрался отойти от окна, но зацепился рукавом джемпера за держатель штор, и занавеска, отъехав в сторону, оголила окно. Похоже, это заметила женщина у такси, потому что снова метнулась к машине.

– Она садится! Скорее, а то сейчас уедет! – Лиза была в отчаянии.

Сбежав по лестнице со скоростью марафонца-победителя, я бросился к входной двери. Но пока возился с кнопками электронного замка, упустил время и, выскочив на дорогу, увидел только исчезающие в тумане огни задних фар.

Я поднял голову. Лиза открыла окно и прокричала:

– Машина поехала в сторону центрального парка и свернула направо!

Для очистки совести я объехал весь квартал, но такси, конечно, не нашел.

Удрученный, вернулся я в квартиру. Лиза огорчилась не меньше, а даже больше моего. Точно с исчезновением загадочной родственницы Панкиных растаяли и все наши надежды покинуть этот дом.

– Я же не виноват, что зацепился за этот дурацкий крючок! – Мне хотелось хоть как-то оправдать себя.

– Ты зацепился за дурацкий крючок своего благородства… или любопытства. Не знаю, что вернее… – проговорила Лиза.

– Ну, не расстраивайся так, моя дорогая! Мы выпутаемся из этой истории.

– Конечно, я расстроилась. Между прочим, пока ты гонялся за такси, пробила полночь. Уже прошло десять минут нового года.

Я неловко обнял жену и поцеловал ее в макушку.

– С Новым годом! Желаю тебе, чтобы он был наполнен приключениями более приятными и спокойными. Кстати… – спохватился я, – ну и свинья же я…

– Не имею ни малейшего возражения на это, – улыбнувшись, ответила Лиза.

Я схватил свою куртку, брошенную второпях на кресло. Из внутреннего кармана, застегивающегося на молнию, я извлек плоскую коробочку, завернутую в серебряную фольгу и перевязанную голубой ленточкой.

– Вот! Это тебе! С Новым годом! – торжественно провозгласил я.

– Что это? – с любопытством спросила Лиза.

Я пожал плечами.

– Так… Ничего особенного… Мыло. Хозяйственное. Совсем забыл.

Она недоверчиво распаковала коробочку и, открыв ее, ахнула.

– Ну, как? – спросил я с опаской. Раньше я никогда не покупал жене драгоценностей и поэтому нервничал. – Тебе нравится?

Лиза держала двумя пальцами тонкую, как ниточка, золотую цепочку и поворачивала ее, любуясь маленьким сапфиром, переливающимся холодным синим светом.

– О, Игорь… Как красиво…

Я видел, что она вот-вот расплачется, и был одновременно счастлив и встревожен.

– Милая, не говори много, лучше надень цепочку.

– Игорь, но мы не можем себе позволить…

– Тсс… За год я все-таки кое-что заработал… Да и не такой уж он дорогой.

– Сколько?

– Не скажу! Даже под пытками! – ответил я и рассмеялся, поскольку никак не мог не признаться: – Одиннадцать тысяч!

– Одиннадцать! – Лиза обняла меня так внезапно и крепко, что у меня перехватило дыхание. – Ты с ума сошел!

– Все указывает на это! Надень, пожалуйста…

– Не здесь. – Лиза теплыми губами ткнулась мне в шею и интимно прошептала: – Когда мы будем только вдвоем. В нашей спальне. Я надену сапфир и… ничего больше.

– Жду не дождусь, – так же трепетно отозвался я.

– Так давай побыстрее закончим твой детектив! – Лиза решительно вернула меня к действительности. – Я думаю, тебе нужно немедленно позвонить в полицию. Эта женщина следила за квартирой. Она села в такси в тот момент, когда ты зацепился за шторный держатель.

– Ты права, – согласился я. – Только я не буду звонить, а съезжу в то отделение, где меня допрашивали.

– Зачем обязательно ехать?

– Если я позвоню по «02», мне придется объяснять все с самого начала. А в отделении капитан, который меня допрашивал, в курсе происшедшего. Я слышал, как он говорил своим коллегам, что дежурит всю ночь.

– Можно спросить номер отделения по «02».

– Они так просто не скажут. А у меня нет сил еще раз все рассказывать.

– Можно узнать телефон по Интернету.

– Я не знаю ни номера отделения, ни точного адреса. Зато знаю, как туда проехать.

– Тогда поедем вместе! Я не хочу здесь оставаться! – Лиза взяла с кресла дубленку.

– Дорогая, все-таки не стоит оставлять Еву одну. – Я отобрал у нее дубленку и бросил обратно в кресло. – А я вернусь очень быстро, с полицейскими, обещаю тебе.

– Но я боюсь! – упрямилась Лиза.

– Я запру тебя на все замки и ключи заберу с собой. А ты ни под каким предлогом не подходи к двери. К тому же: если против хозяев строились козни, сейчас злоумышленники, кто бы они ни были, знают, что Ева не одна, и сюда не сунутся.

– Можно подумать, что она тебе дорога, эта Ева! – с обидой почти выкрикнула Лиза.

– Не говори глупостей! – возмутился я. – Просто я морально несу за нее ответственность, поскольку стал случайным виновником смерти ее мужа, и… сам ввязался в эту историю. Мы с тобой уже пошли на жертвы, и будет глупо преспокойно уехать сейчас, рискуя ее безопасностью, да еще оставив в полном неведении.

– Но что я ей скажу, если она проснется?

– Ты бы видела, в каком она была состоянии! Уверен, она проспит до утра. А к утру нас здесь уже не будет.

– Надеюсь, – с сомнением произнесла Лиза.

Она уступила мне, но я чувствовал, что в душе жена не согласна с моим решением. Бедняжка пыталась храбриться, но видно было, что она обижена и растеряна.

– Не сердись на меня, – попросил я, – ты же первая будешь беспокоиться, если мы ее бросим.

– Вот еще! – фыркнула она.

– Я же тебя знаю!

– А я – тебя. Ты и Папу Римского убедишь, что Святое Причастие – это только хлеб и вино.

– Ты самая проницательная жена на свете! – Я поцеловал ее в губы. – Включи пока телевизор. И выпей глоточек за новый год и за удачу. Виски тут хватит на целый полк, а лед и газированную воду найдешь в холодильнике.

На лестнице царил полумрак, откуда-то доносились отголоски чужого праздника. Поворачивая ключ в замке, я уже был не столь уверен в своей затее с путешествием. Я оставлял Лизу одну в незнакомой квартире, где даже две массивные металлические двери, обитые лакированным деревом, казались мне слишком хрупкой защитой.

Свежий ночной воздух немного взбодрил меня. Не было видно ни одной живой души. Зато почти во всех окнах домов горел свет. Дождь прекратился, черные деревья, казалось, пережили наводнение. Словно укутанные в вату, фонари утонувшего в тумане Елагина острова выглядели маленькими лунами на облачном небе. Дорога походила на мелкую речку, вышедшую из берегов.

Из соседних домов доносились смех, музыка, звуки застолья. Я с грустью подумал, что в нынешнюю новогоднюю ночь ее немудреными радостями наслаждаются все, кроме меня. А ведь я так ждал этой ночи. Караяны и все остальные наши друзья, наверное, давно забыли о нас. Хотя, возможно, несколько тостов они и подняли за наше здоровье.

Я сел за руль своей верной «Волги». Кожаные сиденья были холодны, неуютны, а от запаха мокрой резины меня затошнило. Подобные ощущения испытываешь, когда утром, после короткого и скверного сна, входишь в прокуренную за ночь комнату. Я чувствовал себя безмерно уставшим, как будто уже наступил тоскливый рассвет. Во мне был тот же внутренний холод, та же снедающая печаль, как после любой праздничной ночи. Мое состояние усугубляла тревога за жену и за женщину, с которой сегодня свела меня череда непредвиденных обстоятельств. Собственно, что могли предпринять против Евы Панкиной? Ее недоброжелатели, наверное, убедились, что не могут добраться до нее, потому что в квартире находятся посторонние люди. Они должны оставить свои замыслы или, по крайней мере, отложить их. Надеюсь, что дальнейшее уже не будет моей заботой.

Постепенно набирая скорость, я почувствовал, что мало-помалу нервы мои расслабляются. Всегда, когда я бывал в дурном расположении духа, езда на машине успокаивала меня. Шины мирно шуршали по мокрому асфальту, а мотор, стараниями Жорика, работал так тихо, что я едва слышал его.

С удовольствием отдавшись движению, я проскочил поворот. Черт! Теперь надо как-то развернуться. Что же все-таки нужно было от Евы Панкиной звонившему ей и отправившему сообщение на мобильник? Почему он хотел уверить ее в том, что муж еще жив? Зачем ему требовалось, чтобы она оставалась дома? Ради разгадки смысла происходящего я сейчас готов был пожертвовать своим дипломом победителя на всероссийском журналистском конкурсе. Впрочем, полиция, надо надеяться, окажется более проницательной, чем незадачливый журналист.

Кому-то стало известно о несчастном случае. Как? А что, если он узнал об этом, потому что находился рядом с пострадавшим? Перед моими глазами снова встала незабываемая сцена: Герман, опираясь на дверцу «Вольво», колеблется, затем – взгляд на меня, и в самый последний момент – бросок на дорогу. Я еще успел подумать: будто он вырывается из чьих-то объятий. Да, скорее всего, он был не один. Может быть, спутник Панкина находился в машине, а потом, воспользовавшись суматохой, вышел из нее и смешался с толпой?

Но возможно, события развивались по-другому. Мысль, озарившая меня, совершенно ошеломляла: Герман был один, но он хотел оторваться от преследователя. Некто шел по пятам за Панкиным, и, чтобы избавиться от слежки, муж Евы «добровольно» бросился под мою машину. Вполне можно представить, что за успешным бизнесменом охотились, а тот не мог обратиться в полицию. Богатые люди не всегда в ладу с законом. Я снова вспомнил глаза несчастного. Этот человек явно переживал какую-то драму. Итак, за ним гонятся, он хочет избавиться от своих преследователей, но не может искать защиты у полицейских. Что же он решает сделать? Он попадает в автокатастрофу, чтобы от него отстали. Я ехал медленно, очень медленно. Я не мог его смертельно ранить. Беда не в том, что я сбил его, а в том, что он ударился головой о бордюрный камень. Вот в чем суть! Он не хотел умирать, он лишь хотел, чтобы на него наехали, чтобы позже он смог сыграть роль раненого. Тогда бы его отвезли в больницу, где он чувствовал бы себя в безопасности! Теперь я понимал его колебания, его взгляд… Меня охватила ярость: мало того что из-за своих врагов Панкин погиб, теперь они еще преследуют его жену!

Я должен был проверить свое предположение. Прежде чем отправиться в отделение, нужно завернуть к месту происшествия и обследовать машину Германа. Может, в ней спрятано какое-нибудь доказательство, подтверждающее версию о преследовании. Автомобиль должен еще находиться на том перекрестке – вряд ли в новогоднюю ночь им станет заниматься полиция. Вполне возможно, мне удастся обнаружить что-то, что я ранее упустил.

Оказавшись снова на знакомых улицах, я почувствовал, как у меня сжалось сердце. Вчера вечером все здесь выглядело по-другому: улицы казались гораздо шире, уходящими в бесконечность. Поскольку сейчас я ехал в обратном направлении, мне было не очень понятно, где точно находится место происшествия. Я только помнил, что несчастный случай произошел неподалеку от многоэтажного дома, расположенного напротив магазина электротоваров.

Я машинально притормозил и поехал на той же скорости, на какой ехал тогда. Мой взгляд поймал дерущихся перед дверями кафе мужчин и женщин, которые кричали и пытались их расцепить. Меня обогнала пожарная машина, завывающая сиреной. Она выглядела так, будто за ней гналась вырвавшаяся из ада бесовская свора. Две здоровенные фуры стояли друг за другом. Их водители не выключили моторы, один из них мочился на заднее колесо своей машины и что-то кричал напарнику, высунувшемуся по пояс из кабины. Картинка явно не с новогодней открытки. Я пересек один перекресток, затем другой. Он заканчивался короткой улочкой, которая выглядела так, точно была после бомбардировки. Я узнал ее по вздыбленному асфальту и обнаженным трубам канализации. Я понял, что предстоит сделать еще несколько поворотов.

Я объехал дыру на мостовой по тротуару, миновал ложбину, наполненную грязной жижей, проехал еще пару перекрестков и смутно знакомых улиц, поднялся к островку новых домов, сиявших разрисованными окнами и разноцветными гирляндами. И вдруг слева возникла та самая многоэтажка – приметно уродливый новодел. Вдоль тротуара искомой улицы тянулись припаркованные легковые автомобили. Но черного «Вольво» не было видно.

Я проехал светофор, и неожиданно – мне даже подумалось, что это галлюцинация, – перед глазами у меня оказался автомобиль Германа. Он стоял сразу за перекрестком, зловещий, как чудовище, впавшее в зимнюю спячку.

Я проехал дальше, развернулся и остановил «Волгу» на другой стороне улицы так, чтобы она не слишком бросалась в глаза. Мало ли что… Вдруг я не один решил обследовать машину Панкина…

Ступив на асфальт, я ощутил себя не в своей тарелке. Пока находишься в роли водителя, мир за окнами автомобиля кажется враждебным и бессмысленным. Даже почувствовав под ногами землю, не сразу становишься одним из пешеходов. К этому состоянию мне, например, всегда надо было привыкать. Я двинулся в сторону «Вольво».

Воздух был свеж, ночной ветер обжигал лицо ледяным дыханием. Здешняя тишина была не такой, как на Петровском бульваре: не так величественна, но более зловеща. В магазине электротоваров окна были темны, металлические решетки защищали выставленные на витрине телевизоры, их погашенные экраны отражали мерцающий голубоватый свет фонарей. Шатаясь, прошел пьяный. Он прятал руки в карманах распахнутого пальто и что-то бормотал под нос.

Я бросил взгляд на смертоносный бордюр тротуара, отбрасывающий черную тень. Восемь часов назад здесь погиб человек. Подумать только, этот богач, живший в роскошной квартире рядом с Елагиным островом, скончался в бедном городском квартале! Человек ведет активную жизнь, любит, страдает, играет в теннис, пьет виски, читает книги, покупает машины, не зная, что где-то его уже ожидает бордюрный камень, неотвратимый, как черта под колонкой цифр дотошного аудитора. Именно в этот момент я прочувствовал, что означает слово «рок».

Рядом с «Вольво» никого не было, чему нельзя было не порадоваться. Я заглянул в окна машины: ничего не было видно. Я взялся за ручку дверцы. Волнение мое было не меньшим, чем тогда, когда входил в квартиру Панкиных. Я вторгался в чужую личную жизнь. Но сейчас необходимо как-то открыть дверь автомобиля, вырубить сигнализацию. Плевать, если привлеку чье-нибудь внимание.

Когда дверь легко распахнулась, я даже вздрогнул от неожиданности. Значит, Герман так «торопился» под колеса, что не успел закрыть машину. Хотя, с другой стороны, он рассчитывал на благополучный исход. Возможно, после того, как суматоха уляжется, он собирался спокойно сесть в свою машину и поехать в больницу или с кем-нибудь из полицейских в отделение.

В салоне зажегся свет. Белый, почти больничный, он падал на сиденья из мягкой серой кожи, на хромированные детали на черной приборной доске, на экзотические побрякушки, висевшие над рулем и, видимо, привезенные из разных путешествий. Я сел за руль. Это произошло совершенно бессознательно, я и сам не понял, зачем это сделал. Мне на ум пришла наивная мысль, что, оказавшись на месте Германа, я смогу проникнуть в тайну его смерти. Я открыл бардачок, при этом внутренность его осветилась. Там оказалось несколько музыкальных дисков, новая автомобильная свеча, водительские перчатки, прибор для измерения давления в шинах и электрическая лампочка.

Я исследовал передние и задние сиденья, заглянул под них, вытащил торчащий из кармашка водительского кресла свернутый в трубочку журнал, пролистал его, но ничего интересного не обнаружил. Обычный номер «Автомира», никаких зацепок. Расследование по поводу смерти человека, которого я сам убил, не приносило обнадеживающих плодов.

Мне не оставалось ничего другого, как только отправиться в отделение полиции. Перед тем как захлопнуть за собой дверцу машины, я решил затолкать журнал обратно: пусть не останется следов чужого вторжения. Но журнальная трубка никак не хотела опускаться в кожаное дно кармашка. Мне стало любопытно, и, встав коленями на сиденье, я сунул руку в карман. Из него я извлек маленький плоский сверток.

Развернув несколько слоев полиэтилена, я нашел серебряный контейнер, разделенный на аккуратные квадратики. Ванночка для приготовления льда – точно такая же, из какой я доставал кубики, готовя для Евы выпивку. Еще в свертке оказался картонный футлярчик, похожий на те, в которых продают губную помаду. В нем лежала пустая стеклянная ампула и отдельно запакованные – отпиленный от ампулы кончик с осколками, а также стальная аптечная пилочка. На стекле не было названия препарата. Может, какой-то наркотик? Почему все это так тщательно сохраняли, даже вместе с отпиленными обломками? В истории, преподнесенной мне под Новый год, одна тайна следовала за другой. И всякий раз, надеясь получить какое-то объяснение, я натыкался на новый знак вопроса. Да уж, блистательный Герман Панкин мог бы вдоволь посмеяться: сложную задачу задал он мне, прежде чем уйти на тот свет. Поколебавшись мгновение, я прихватил находку с собой и вернулся к своей машине.

Мучительно захотелось курить. Вообще-то курю я редко, поэтому могу где угодно оставить и зажигалку, и сигареты. Но на этот раз они были при мне. Вкусно затянувшись, я задумался: как примут мой бессвязный рассказ в отделении… Как я объясню, почему до сих пор не проинформировал вдову, зачем вернулся на место происшествия и залез в машину жертвы? Чего доброго, полицейские решат взыскать с меня за противоправные действия, или еще хуже – углядят в этом намек на их профессиональную некомпетентность и безответственность. Снова увязнув в тине собственных сомнений, я с тоской всматривался в мертвую перспективу улицы. Свет из окон домов, отражаясь от мокрой мостовой, рикошетом уходил в небо.

Один из последних ночных автобусов с тяжелым гулом подъехал к остановке. Из него вышел единственный пассажир. Вернее, пассажирка. Женщина в элегантной черной шубке быстрым шагом пересекла улицу. Я сразу же узнал ее, словно давнюю знакомую. Это была та самая загадочная родственница семьи Панкиных, которая выходила из квартиры в сопровождении домработницы и которую я упустил у роскошного дома на бульваре. Странно было видеть ее совсем одну посреди пустынной ночной улицы.

Я поспешно нырнул в кабину «Волги». Мне не хотелось, чтобы красивая брюнетка меня видела. Она походкой манекенщицы пошла к машине Германа. Я заметил, как, раскрыв сумочку, женщина достала из нее связку ключей. Нажав на кнопку блокиратора сигнализации и не уловив никакого ответного сигнала, она застыла в недоумении перед дверцей «Вольво». Затем неуверенно подергала за ручку. Дверь распахнулась. Женщина отступила в испуге, огляделась по сторонам, потом осторожно заглянула в салон.

«Здрасьте вам через окно!» – как говорят в Одессе. За какую ниточку, интересно, дергала эта красотка в клубке сегодняшних хитросплетений? Как она могла узнать, где находится автомобиль, откуда у нее ключи от него? Выходит, она была рядом с Германом, когда произошел несчастный случай? Но это совершенно невозможно! Зачем же тогда она приезжала к дому Евы на такси? Хотела сообщить о несчастье? Но почему ушла в первый раз?

Свет зажегся в салоне панкинского автомобиля. Наверное, женщина обследует его, как это делал я несколько минут назад. Если я хочу рассеять тьму, еще более сгустившуюся над чертовой историей, мне следует, не теряя времени, взять дамочку в оборот. Я уже собрался присоединиться к ней, как увидел, что она снова оказалась на тротуаре и направилась к автобусной остановке.

Я не успевал переваривать меняющиеся с бешеной скоростью события. Все логически обоснованные решения и предположения никак не согласовывались с результатами по ходу поступления фактов. Мыслительный процесс явно выбивался из колеи реалий.

Женщина в шубке закурила. Я смотрел, как она нервно стряхивает пепел, на крошечную оранжевую точку, погасшую в луже; как прикуривает новую сигарету. Ее смятение было очевидным. Может, предложить подвезти? А по пути расспросить? Но моя машина хорошо просматривалась с остановки, и если сейчас подъехать к незнакомке, то она вряд ли примет мое предложение. Более того – это вызовет подозрение, и она опять растворится в ночи.

Прошло минут двадцать, а я никак не мог ни на что решиться. Наконец женщина, видимо, поняв, что городские транспортники закончили работу, еще раз перешла дорогу и села в «Вольво». Она сразу включила зажигание, и автомобиль медленно отъехал от тротуара. И я, не без труда развернувшись, отправился следом за ней, старательно выдерживая дистанцию, поскольку старая «Волга» не лучшая машина для слежки. Я полагал, что таинственная Евина родственница поедет по известному адресу, но на следующем перекрестке она свернула в другую сторону. Я притормозил, чтобы дать ей возможность оторваться от меня, предполагая, что моя громоздкая машина заполнила собой все зеркало заднего обзора «Вольво». На центральных улицах при интенсивном движении такое преследование еще могло остаться незамеченным, но в переулках мой реликт уж слишком бросался в глаза.

Через некоторое время черный автомобиль выехал на широкую улицу. По-моему, мы оказались где-то на Васильевском острове. Потушив фары своей машины, я сбавил газ. Задние огни автомобиля Панкина светились передо мной, мы ехали друг за другом на безопасном, как мне казалось, расстоянии. На перекрестке женщина притормозила и повернула направо, на уютную улочку, по обеим сторонам которой горделиво красовались старинные особняки. Она ползла на минимальной скорости, из чего я сделал вывод, что скоро мы прибудем на место. Действительно, несколько минут спустя черный автомобиль остановился возле здания, расположенного как бы в уличной нише. Его окружало плотное кольцо деревьев, собственно, и образующее эту нишу. Летом зеленая стена, вероятно, заслоняла спрятавшийся дом от любопытных глаз. Я встал в глубине этого закутка, в пятидесяти метрах от преследуемой машины, выключив фары. Здесь было довольно темно. Небольшое пространство перед входом в здание освещалось только горящими на всех этажах окнами и одиноким фонарем неподалеку.

Я думал, что сейчас женщина выйдет из машины. Но она оставалась сидеть за рулем. Сквозь затененное заднее стекло машины Германа я еле различал смутный силуэт. Я опять включился в режим ожидания. С кем же надеется встретиться здесь эта элегантная дама в чужом автомобиле? Ведь кого-то она поджидает. Все же вряд ли она сама была с Германом в момент трагедии. Когда я появился на лестничной площадке перед квартирой Панкиных, она оттуда выходила. Теоретически ей вполне могло хватить времени вернуться с места аварии, пока я давал показания в отделении, но тогда, если б она была свидетельницей происшествия, она бы узнала меня, когда мы столкнулись у дверей квартиры. А я запомнил ее абсолютно безразличный взгляд, которым она меня удостоила. Она смотрела сквозь меня. У красотки, безусловно, есть сообщник, или, скорее, она сама была сообщницей некоего господина Х, который старался испортить жизнь семейству Панкиных. Вот он-то и был рядом с несчастным. Затем он потихоньку смылся и… Нет, хватит придумывать новые версии. Я убедился, что они ни к черту не годятся. Мне остается только ждать и наблюдать. Что-то обязательно должно произойти.

Поскольку я выключил мотор, стекла моей натрудившейся за безумный день и вечер «Волги» начали запотевать. Время от времени я протирал ветровое стекло тыльной стороной ладони. Недалеко от того места, где я стоял, показалась развеселая компания. Пьяный смех и крики долетели до меня. Одна из девиц выбежала на хорошо освещенную дорогу и принялась выделывать замысловатые па, хлопая в ладоши, отбивая ритм. Странно, но это была единственная компания, проплывшая по улице. Спокойствие и тишина вокруг как-то не сочетались с празднично-новогодней атмосферой. Даже петарды не взрывали. Может, еще не настало время, еще не закончилась застольная пора?

«Вольво», казалось, дремал. Насколько я мог видеть через стекло его заднего окна, женщина в салоне не шевелилась. В силуэте, склонившемся к дверце, в его нечеловеческой неподвижности, было что-то от призрака. Подобно инфернальному персонажу из рождественской фантасмагории, он материализовывался в женском обличье то у дверей квартиры, то на бульваре под окнами дома, то из позднего пустого автобуса и исчезал, словно ночная виллиса. Не заснула ли сидящая за рулем? У меня не было в том уверенности. Зато я чувствовал, что вот-вот засну сам, вымотанный изнурительными гонками. Чтобы избежать предательской дремы, я бесшумно опустил боковое стекло и выглянул наружу. Опять пошел дождь, льдистые капли короткими очередями били мне в лицо через открытое окно, но этот душ слегка взбадривал. Может, в окруженном деревьями здании проходит какой-то прием – на махоньком пятачке перед входом я заметил несколько автомобилей. И, может, дамочка приглашена на него. Она ждет кого-то, чтобы вместе отправиться туда. Этот кто-то – сообщник? Внутренний голос подсказывал мне, что ключ от всех загадок был в руках у пресловутой Евиной родственницы. Она должна знать о причине телефонных звонков, о сообщении, а возможно, и о том, что означает найденная мной ампула в контейнере для льда. Стоило, конечно, сейчас задать ей парочку вопросов. Но она возьмет да и пошлет меня подальше. И в участок тащить ее пока не с чем. Нет, без неопровержимых доказательств ее причастности к преступлению мне думать о таком не следует.

Вдруг я увидел, как открылась дверца «Вольво», и женщина ступила на тротуар. Она вглядывалась в здание, словно не решалась войти туда. Но все-таки сделала несколько неуверенных шагов по направлению к дому, постояла перед дверью, посмотрела на часы и зашла внутрь. Радуясь, что тягостное ожидание закончилось, я вылез из машины и двинулся за красоткой. Когда я подошел ближе, моему взору предстал широкий портик перед входом в здание, ярко освещенный фонарем оригинальной ручной работы.

Потоптавшись у крыльца, я собрался с духом, чтобы проникнуть на прием. В этот момент дверь распахнулась, из нее буквально вылетела все та же женщина в расстегнутом манто. Я едва успел отскочить в сторону. На долю секунды ее лицо оказалось в световом фокусе, и я заметил искаженные страхом черты. Она кинулась к черному автомобилю, села за руль, и «Вольво» вихрем сорвался с места. Все произошло молниеносно! Опомнившись, я сломя голову бросился к «Волге». Но пока усаживался, пока возился с зажиганием, машина Германа скрылась из виду.

На всех парах я помчался на поиски «Вольво», притормаживая у каждого перекрестка, чтобы оглядеться вокруг, но нигде не видел знакомых огней. Я рыскал вокруг этого квартала, как сумасшедший. Тщетно! Я потерял женщину, которая могла бы помочь раскрыть загадку дела о наезде. Чтобы найти ее, мне оставалось лишь одно: вернуться в дом, из которого она только что выбежала, и расспросить его обитателей о недавней посетительнице. Это мне совершенно не улыбалось, но другого выхода я не видел.

Особняк производил впечатление пустого, несмотря на свет и автомобили во дворе. Промелькнула мысль: войду внутрь, а дом окажется пуст, как гнилой орех, и я найду там лишь обломки рухнувших перекрытий. Я нажал на металлическую кнопку, но звонка не услышал. Тогда я толкнул тяжелую дверь и вошел. Мне открылся вестибюль, выложенный бело-розовой плиткой, уставленный зелеными растениями. В глубине его возвышалась небольшая елка, увешанная электрическими лампочками и странными ангелочками на крылатых лошадях, что придавало ей ярмарочный вид. Запах здесь был какой-то подозрительный – так пахнет в больницах. Справа от входа стоял вытянутый в длину полукруглый стол, на котором светился включенный компьютер; слева – пухлый кожаный диван, рядом журнальный столик с креслом. Из кресла поднялся высоченный охранник, который до моего вторжения просто пялился в экран плазменного телевизора.

– Я… э-э-э… прошу прощения… э-э-э, – затянул я, посматривая то на самого охранника, то на внушительных размеров кобуру, пристегнутую к его поясу. – С Новым годом. Мне нужно… э-э-э… кое-что узнать.

Колоритный страж был первым человеком, с кем я говорил в новом году. Хотелось бы надеяться, что последующие триста шестьдесят пять дней мне не придется так заикаться.

– Что узнать? – грозно спросил он.

– Можете вы сказать мне, что это за дом?

Колючие глазки с подозрением ощупывали меня. Уже третий человек за последние сутки сомневался, наверное, в моей вменяемости. Я заторопился объясниться:

– Понимаете, недавно отсюда вышла девушка в черной шубке. Мы собирались вместе встретить Новый год, но поссорились. Я ревновал ее и… следил за ней. Она так поспешно уехала, что я не успел и… Что это за дом? – беспомощно закончил я.

– Ну, частная клиника. И что?

Меньше всего я готов был услышать это. Чувствуя, что хмурый охранник сейчас выдворит меня, я понесся на волне вдохновения и отчаяния:

– Умоляю вас, скажите, что хотела эта девушка? Я так ее люблю! И она меня тоже. Я боюсь, как бы она не выкинула какую-нибудь глупость.

Охранник усмехнулся:

– Она искала не тебя, приятель.

– А кого?

– Вот скажешь такому, а потом неприятностей не оберешься.

– Умоляю вас… – Мне так нужно было это узнать, что, видимо, выглядел я очень достоверно.

– Одна-а-ко! – со злорадством протянул долговязый тип. – Нервишки надо лечить!

Достав бумажник, я протянул ему купюру. Похоже, вся моя зарплата, которую я утром снял с карточки, пойдет отнюдь не на новогодние развлечения жены и сына.

– Вообще-то не положено, – буркнул охранник и торопливым движением засунул бумажку в карман. – Я слышал, она справлялась о каком-то Германе.

– Не может быть!

– Я так слышал. Она спросила у медсестры, не привезли ли вечером человека по имени Герман… фамилию забыл. Вроде он пострадал во время какого-то несчастного случая.

– А дальше?

– А дальше – ничего! Она убежала. Эй, приятель, а с тобой-то все в порядке?

– В порядке, – обнадежил я охранника, но он все же крикнул мне вслед:

– Гляди не грохнись в обморок!

В обморок я, разумеется, не грохнулся, но прийти в себя никак не мог. Что же получается? Родственница Евы возвращается на место происшествия за машиной Германа, следовательно, она в курсе его гибели. Далее она чего-то ждет – сначала на перекрестке, затем в нескольких метрах от клиники. Но, отправившись туда… она просто справляется о Германе. Или против меня в эту ночь был составлен хитроумный заговор с непредставимыми целями, или я сошел с ума и уже много часов просто брежу…

Вопреки собственному зароку не строить больше новых предположений, я принялся именно за это. Итак, после того, как произошел несчастный случай, неизвестный мне господин X спросил, куда отвезут тело. Его могли ввести в заблуждение, сказав, что пострадавшего отвезут в частную клинику. Допустим, в карманах Панкина находилось нечто, что господин X хотел заполучить любой ценой. Эту задачу он поручил родственнице жены Германа. Вполне логично: закон позволяет предъявлять родственникам тело и вещи покойного. Но в такую схему не укладывается простой запрос о поступлении человека в клинику. И непонятно ожидание в «Вольво». Я, конечно, выяснил массу вещей, но по-прежнему не понимал, как все полученные мной удивительные факты согласуются между собой. Ладно, пусть уж в этом разбираются полицейские! Хватит строить из себя Шерлока Холмса, мне давно следовало отправиться в отделение.

Но избавиться от неотвязных мыслей я никак не мог. Из тысячи вопросов особо занимала меня загадка «Вольво». Я не понимал, зачем женщина отправилась за машиной своего… скажем так… любовника. Этот поступок казался мне нелогичным и неосторожным. Или же он как раз соответствовал некоему четкому плану? Чертова машина играла какую-то существенную роль во всей истории.

Словно во сне, где причины, побудившие действовать, меняются вне всякой логики, я уже плохо понимал, зачем опять мчусь в ночи по бесконечной дороге. Так бывает: ты делаешь всего один шаг, самый обыкновенный, такой же, как и все твои шаги в жизни, и вдруг, незаметно для себя, переступаешь границу действительности. Ты остаешься самим собой, живым, бодрствующим, но в то же время оказываешься в чьем-то сне – ну, предположим, своего соседа по спальне в общежитии. И ты все идешь и идешь, уверенный, что ты пленник этого совершенно нелепого мира, хотя и точной копии настоящего, но ужасного тем, что в любую минуту он может улетучиться из головы твоего приятеля, и ты исчезнешь вместе с ним.

Остановившись возле какой-то станции метро, я принялся изучать дорожную карту. Приобретенный месяц назад навигатор по неизвестной причине приказал долго жить, а я пока не удосужился купить другой. Подозреваю, что подсознательно я сопротивлялся покупке: уж слишком резким диссонансом выступал современный электронный прибор с допотопной машиной, и это нарушало органически присущее мне чувство равновесия и гармонии. Через несколько минут я понял, как мне ехать дальше, и все-таки не двинулся с места, с новой силой зажатый в тисках сомнений. Ну, как я буду выглядеть в глазах полицейских? Несчастный «ботаник», погрязший в сантиментах и потому не удосужившийся поставить в известность вдову, вызвавший к ней для безопасности собственную жену, обшаривший зачем-то машину покойного и забравший, возможно, единственное «вещественное доказательство». Ампула! Я совсем про нее забыл! Предположим, Герман был наркоманом. И его возлюбленная, как-то узнав о трагедии, решила забрать компромат. Но для чего она поехала в клинику, ждала столько времени? Нет, не вытанцовывается! И потом – эти звонки, сообщение… А что, если в ампуле содержался не наркотик, а кое-что похуже? Если к какому-то преступлению причастен как раз Герман? Не выдержали нервы, и он бросился под машину. Дамочка – его сообщница, хотела замести следы, изъяв из автомобиля нечто, компрометирующее ее саму. Или, наоборот, подложив туда что-нибудь. Она наверняка была в курсе всех его дел. Раньше мне такое не приходило в голову, поэтому, скорее всего, я мог пропустить некую деталь. Например, шприц, с помощью которого извлекли препарат из ампулы. Обыскивая «Вольво», я не обыскал землю вокруг. Конечно, наивно допускать, чтобы серьезную улику Панкин выбросил прямо на улицу рядом с автомобилем. С другой стороны, у него не было времени на размышления… Так что, вполне вероятно, какое-нибудь свидетельство причастности Германа к преступлению до сих пор лежит на обочине тротуара. Полицейские не сочли нужным осмотреть даже машину, торопясь выпить за праздники и решив, что происшедшее – банальный несчастный случай.

Но все же мне казалась более логичной гипотеза, доказывающая, что Панкин стал жертвой шантажа или мафиозных разборок и его гибель не случайна. Я понимал, что, сидя в кабине машины, ничего не добьешься, хоть выверни себе мозги. Как ни крути, мне придется вернуться на место происшествия и еще раз хорошенько там оглядеться. Я решил, что поеду в отделение, если обнаружу что-нибудь существенное. Мне не хотелось признаваться себе в том, что из боязни выглядеть дураком я оттягивал повторный визит в полицию, как раньше у Евы тянул с сообщением о смерти ее мужа. Даже в глазах Лизы я рисковал упасть, если сейчас отправлюсь ни с чем на Петровский бульвар. Именно поэтому, а вовсе не из-за того, что в детстве не получил необходимой дозы приключений, я мечтал найти разгадку запутанной истории.

Вокруг опять начал клубиться туман, постепенно заключая дорогу в светящуюся от отраженных огней белую капсулу. В моей голове крутились невеселые мысли. Я чувствовал себя картонной фигуркой, попавшей в резинку огромной рогатки – когда бедняга снова и снова рвется вперед, пока потенциальная энергия резинки не сведет на нет актуальную энергию бегуна.

Я боролся со сном. С усилием поднимая брови, я таращился прямо перед собой, на самый яркий участок освещенного фарами пространства, чуть впереди той мглистой полосы, где сами фары уже тонули во мраке ночи. Когда проносились встречные машины, мне приходилось тратить полсекунды на то, чтобы переключиться на ближний свет, и эти полсекунды я удерживал руль всей тяжестью тела. Я ехал осторожно, но упорно не снижал скорости. Еще ничего не потеряно. Ничего больше случиться не может. Нужно набраться терпения максимум на час. Осмотрю место стоянки «Вольво», газон и тротуар рядом, а потом отправлюсь к знакомому капитану и сдам ему свою тяжелую вахту.

Когда я подъехал к проклятому перекрестку, то был так напряжен и озабочен, что не сразу заметил черный автомобиль. Он стоял на том же месте, чего я никак не ожидал, и явно был пустым. Брюнетка в шубке опять исчезла. Но почему она вернула машину на место?

Я был захвачен зыбким ощущением дежавю. От того мгновения, когда я оказался здесь впервые, меня отделяло всего несколько часов, восемь или девять, но мое воспоминание казалось искаженным, таким же далеким, как сны после пробуждения. Я собирался обследовать пустое место, где стояла машина, но поскольку брюнетка вернула ее на место, открыл дверцу и скользнул на сиденье. Внутренне я был готов чуть ли не к тому, что обнаружу в салоне труп. Если бы такое случилось, я бы даже не моргнул глазом – настолько возможным казалось мне в этом деле все, что угодно. Но в салоне было пусто. Я тщательно все обследовал – на задних сиденьях и под сиденьями, в бардачке и под ковриками. Все поиски оказались тщетными. Я уже собирался выйти из машины и осмотреть землю вокруг, но именно в этот момент увидел на ветровом стекле, прямо против руля, ряд некрупных цифр, разделенных черточками дефисов – безусловно, номер телефона. Похоже, надпись была сделана губной помадой. С какой целью? Для чьих глаз она предназначалась? По всей вероятности, писала дама в манто. Хотела ли она запомнить этот номер, или это было послание, адресованное господину X? Если верным было второе предположение, то господин X должен сюда пожаловать. Они по какой-то причине не встретились у клиники, как договорились, и женщина давала понять, где ее можно найти. Значит, мне нужно выяснить, чей это номер, и отправиться по добытому адресу. Ах, как жаль, что под рукой нет «Желтых страниц» и мой мобильник сдох! Я позвонил бы Лизе или Жорику и попросил бы их мне помочь. Первые три цифры номера принадлежат телефонной станции, обслуживающей Центральный район. Пожалуй, надо отправиться в интернет-кафе, там я все узнаю. Я знал одно такое кафе как раз в Центральном районе. Делал о нем несколько рекламных материалов. В заведении меня знают и не откажутся помочь. Оно работает до двух ночи. Но сегодняшняя ночь – новогодняя, и кафе, должно быть, еще не закрылось. С учетом почти замершего движения на дорогах, доберусь туда быстро. Переписав номер телефона в рабочий блокнот, с которым никогда не расстаюсь, с новыми силами я отправился в путь на многострадальной «Волге».

В центре повсюду бурлило веселье. Из дверей ресторанов доносились обрывки забубенной музыки. Люди, сбившиеся в разношерстные подвыпившие компании, смеялись, нестройно пели, выкрикивали поздравления. Тут и там зажигались бенгальские огни, метались всполохи «римских свечей», с треском разворачивались над головами прохожих разноцветные веера петард. Как бы мне хотелось хоть на мгновение слиться с бесшабашной нарядной толпой, раствориться в гомоне мимолетных, пустячных разговоров!

Кафе «Шато», как я и предполагал, было открыто. Два небольших зальчика окутала плотная пелена густого сигаретного дыма. У меня сразу заслезились глаза. Проморгавшись, я оглядел разукрашенные столы с включенными компьютерами, кресла с высокими спинками, в этот час в основном пустующие. Шум и гам доносились из второго, банкетного, зала. Там находилась барная стойка, облепленная разгоряченными посетителями. Низкие столики были уставлены бутылками, тарелками с недоеденными образчиками кулинарных талантов шеф-повара. У задней стены – бильярдный стол; крики рядом с ним, казалось, взрезали намертво прокуренное помещение.

Я отыскал знакомого администратора. Он предупредительно улыбнулся мне, поправив на голове колпак Санта-Клауса. Несмотря на улыбку, вид у него был измочаленный. Я давно заметил, что работающие ночью выглядят так, будто отбывают наказание за какой-то тяжкий, им неведомый грех.

– С Новым годом! – бодро поприветствовал его я, стараясь перекричать шум и на всякий случай помахав своей выручалочкой – журналистским удостоверением. – Недавно я брал интервью у вашего владельца Вадима. Помните?

– Да. – Администратор неопределенно махнул рукой.

– Мне нужно бы воспользоваться вашим компьютером или телефонным справочником. Это срочно. До завтра подождать никак не может.

– Мы завтра и не работаем. И потом, завтра… – он взглянул на свое запястье, которое украшали пижонские часы «Montegrappa», – это уже сегодня.

Его смех был похож на визг трамвая на повороте.

– Разберетесь сами? – крикнул он. – У меня тут… – И он опять неопределенно взмахнул рукой.

Я кивнул и вернулся в первый, почти пустой зал. В нем была только парочка девушек, которые о чем-то спорили у окна, и парнишка, сосредоточенно рубящийся в компьютерное мочилово. Включив еще один компьютер, я уже через десять минут обнаружил то, что искал. Номер телефона принадлежал частному отелю, расположенному неподалеку.

Анна

Руки дрожали и не слушались, пальцы без конца попадали не на те кнопки, и телефон соединял меня то с какой-то организацией, в помещении которой, очевидно, встречали Новый год корпоративно, то с раздраженным стариком с вязким, липким голосом, то с жизнерадостным звонким ребенком. Несмотря на мое взвинченное состояние, я успевала пожалеть и организацию, которая наверняка в рабочие будни занимается какой-нибудь ерундой, и ребенка, поскольку он, несчастный, даже еще не подозревает, что ему придется в жизни испытать, и старика, так как его жизнь уже прожита, и это гораздо хуже всего, ибо не подлежит никакому исправлению. Служащие справочных отделений или приемных покоев больниц, до которых я все же через раз умудрялась дозваниваться, в один голос утверждали, что Панкин Герман Михайлович к ним не поступал. Больниц в Петербурге уйма, но я умудрилась обзвонить все, даже несмотря на то, что бесконечно соединялась с ненужными мне развеселыми людьми. Я в десятый раз просматривала страницу в телефонном справочнике, пытаясь найти еще хоть один номер телефона, который от волнения могла пропустить. Номер не находился, но я не могла оставить свои попытки, поскольку если наконец согласиться с тем, что в приемные покои больниц Бусь не поступал, то надо начинать звонить совсем по другим телефонам. Я убеждала себя: никакие другие телефоны мне ни за что не понадобятся.

Мне казалось, что сейчас я готова была отдать все, что имела, лишь бы наконец открылась дверь, и в номер зашел Бусь. Я, конечно, здорово сглупила, когда, испугавшись лиц за окнами его квартиры, решила отправиться к месту запланированной аварии. Паника – не самое лучшее состояние. Ох, не надо было мне там появляться. Тем более, ни при каком развитии событий мне не стоило садиться в машину Германа и ехать в Димину клинику. Слава богу, что там я не наткнулась на знакомых – меня ведь могли узнать. Впрочем, что сделано – то сделано, и нет смысла все это пережевывать по сто раз.

Оставив машину Буся на обочине, я написала на лобовом стекле номер телефона отеля, где мы договорились встретиться. На всякий случай. Если произошел какой-то сбой нашего плана и мы разминулись, то когда Герман все же вернется к своему «Вольво», сразу поймет: я оставила ему весточку о том, что все еще жду его в этом отеле. Конечно, это очень и очень опасный шаг, но я совершенно отчаялась и не знала, что еще можно сделать.

Кстати говоря, в новогоднюю ночь не так-то просто добраться из рабочего района Питера до «Альтаира», который находится в центре города. Автобусы уже не ходили. Диспетчер такси утверждала, что все машины разобраны, и в конце концов до центра меня добросил врач-нарколог, который перед самой праздничной полночью ехал прерывать запой у клиента на улицу Маяковского. От этой улицы до Рубинштейна – рукой подать.

Меня совсем не интересовал пациент нарколога, но из вежливости я стала о нем расспрашивать. Оказалось, что это какой-то артист кукольного театра, которому уже завтра надо выступать в новогоднем спектакле, а он не просыхает аж с самого католического Рождества, а сейчас начал буянить и гонять домашних. Я посочувствовала наркологу, которому нет покоя даже в новогоднюю ночь, но он пошутил, что поехал бы к клиенту даже в первую брачную, поскольку за такие вызовы их частная клиника платит очень неплохие деньги. Таким образом, благодаря кукольнику, который начал отмечать новогодние праздники с католического Рождества, я довольно скоро оказалась у отеля «Альтаир».

За стойкой портье я увидела все ту же курпулентную блондинку. Она, без сомненья, меня узнала, но общалась со мной так, будто видела впервые. Оно и понятно. Большинство постояльцев отеля наверняка снимали комнаты для подобного же рода встреч – интимных или деловых – и не хотели, чтобы их лица в таких заведениях запоминали.

Именно в тот момент, когда я почти совсем отчаялась, в номер постучали. Бусь, конечно, не стал бы стучать, но я решила, что он просто шутит не очень умно, как часто бывало. Впрочем, он ведь не знает, что мне сейчас вообще не до шуток. Я рывком открыла дверь и даже вся подалась навстречу, чтобы сразу повиснуть у Германа на шее и забыть все свои треволнения разом. Но на пороге стоял не он. Невысокий мужчина – лицо его почему-то мне показалось смутно знакомым – в видавшей виды затрапезной куртке, неловко склонив голову набок, спросил:

– Разрешите войти?

– С какой стати? – довольно раздраженно спросила я. – Что вам нужно, можете объяснить и здесь. Я вас слушаю.

– Не думаю, что здесь удобно… Мне нужно получить от вас кое-какие объяснения. Я пришел… чтобы сообщить вам о Германе… О Германе Михайловиче Панкине…

У меня сразу ослабли колени. Этот мужчина не мог ничего знать о Бусе. Он не должен был знать… А если знает, тем хуже для Германа, для меня, для всех… Мне надо было бы отступить в глубь номера, чтобы дать пройти этому человеку, но я только сильней и сильней стискивала дверной косяк. Мне казалось, что если я отпущу его, то сразу упаду. И даже не на пол. В бездну, черную и бездонную. Мужчина зачем-то начал шарить в кармане куртки, потом вытащил какое-то удостоверение в темно-бордовых корочках, сунул мне под нос и сказал:

– Меня зовут Игорь Вишневский. Я журналист, газетчик. Вот, взгляните на мое удостоверение.

– Журналист… – прошептала я, уже с трудом ворочая языком, поскольку мне тут же явственно представилась авария, которая… В которой… Но почему он пришел ко мне? Какая связь могла быть между мной и каким-то ДТП? Впрочем, его приход обнадеживает. Скорее всего, его прислал Герман. Я не без усилия отлепилась от дверного косяка, сделала пару шагов назад и сказала: – Проходите…

Сунув в задний карман брюк удостоверение, в которое я так и не сумела вглядеться, мужчина прошел в номер, потом зачем-то застегнул свою расстегнутую куртку, снова расстегнул, переложил во внутренний карман свои корочки, огляделся вокруг и задал неожиданный вопрос, уже не сводя с меня своего внимательного взгляда:

– Вы узнаете меня?

– Мне кажется, я вас где-то видела, только никак не могу вспомнить где.

Меня колотила нервная дрожь.

– Мы столкнулись вчера вечером на лестничной площадке перед квартирой Панкиных, – сказал он. – Вас трудно не запомнить. Вы яркая женщина.

Я вспомнила, как уходила из квартиры после скандала с Евой.

– И чего же вы хотите? – Я старательно выговорила каждый звук этого вопросительного предложения, словно преувеличенно отчетливая дикция могла помочь мне скрыть смятение.

Он предложил:

– Давайте сядем.

Меня взбесили эти церемонии, которые ничего хорошего не предвещали, но я сочла за лучшее промолчать и плюхнулась на смятое покрывало постели, а ему указала рукой на кресло у окна. Он сел, пару раз поднял и опустил язычок молнии, и когда я уже окончательно потеряла терпение, наконец произнес:

– Видите ли, именно я стал причиной смерти Германа Михайловича Панкина. Это накладывает на меня некоторые обязательства, например, в отношении его вдовы. Надо как-то поставить ее в известность… Вот я и пришел к вам, поскольку вы родственница…

Он продолжал говорить, но я уже не слушала, поскольку все сказанное им дальше уже не имело значения. На всякий случай я решила переспросить:

– Правильно ли я поняла, что Герман… – Мне пришлось замолчать, поскольку произнести роковое слово я никак не могла. Журналист понял мое состояние, кивнул и подтвердил:

– Да, Герман Панкин погиб. Он бросился под мою машину, хотя я совершенно ни при чем… И все же, если бы меня там не было, он, возможно, был бы жив! И если бы вы…

Он что-то еще говорил и говорил, но я могла думать только об одном: Герман погиб… Погиб… Мне казалось, что я была уже готова это услышать после бесплодных поисков Буся в питерских больницах, но тем не менее сообщение журналиста повергло меня в шок. Мне показалось, что на какое-то время я вообще выпала из реальности. Возможно, оно так и было, поскольку у меня вдруг появилось полное ощущение того, что я только что проснулась. Обретя наконец собственное «я», помотала головой, чтобы определиться с тем, где и зачем нахожусь. Удалось это далеко не сразу. Зато когда удалось, до меня наконец дошло, что означают слова журналиста «Герман Панкин погиб». Я раньше довольно часто употребляла выражение «я в шоке», совершенно не представляя, что оно означает на самом деле. Оказалось, это полная дезориентация в пространстве, потеря ощущения времени и даже выпадение из памяти куска действительности. Разумеется, я говорю о себе. Кто его знает, как другие ощущают шок. В кино я часто видела, как женщины, услышав о смерти любимого или просто близкого человека, моментально теряют сознание, или с ходу начинают рыдать, или кричать дурным голосом: «Как?! Этого не может быть!» Я почему-то сразу поверила в то, что все обстоит именно так, как сказал журналист. Буся больше нет… Возможно, обморок – это очень кинематографично. Разве можно иначе показать, что человек при таких сообщениях на какое-то время ощущает себя вообще вне мира. Рыдать я не могла, потому что на это у меня не было сил, равно как и на крик.

– Понимаете, он сам шагнул под мою машину… – дрогнувшим голосом проговорил мой незваный гость.

Он ведь представился, но я никак не могла вспомнить его имя. Мне почему-то казалось, что если вспомню, мне будет легче. Я напрягалась, однако имя никак не находилось, и легче мне не делалось. Вместо этого я вдруг отчетливо представила, как случилась беда. Я ведь говорила Бусю, что такой вариант развития событий исключать нельзя. Но даже я не могла предположить, что вечером тридцать первого декабря в этой ситуации рядом с Германом вдруг окажется журналист.

– Вы хотите написать статью… – проговорила я без вопросительной интонации, удивившись слабости своего голоса.

– Нет! Что вы все заладили про статью? Я чисто по-человечески… Это ведь ужасно – осознавать, что ты лишил человека жизни. Это произошло совершенно непреднамеренно.

– Непреднамеренно… Наверняка превысили скорость…

– Что вы! Нет! Это вообще было невозможно, так как я как раз собирался переезжать переход. Для пешеходов горел красный свет. Понимаете, красный! Не зеленый! Я видел вашего… В общем, Германа Михайловича. Видел, что он хочет перейти дорогу. Он колебался, и я не прибавлял скорость. Я ждал, когда он наконец поймет, что переходить дорогу уже поздно. И тем не менее все равно готов был пропустить его, если он все же решится. Я тут же нажал на тормоз, как только он рванулся вперед!

– И все-таки вы его не пропустили…

– Да он не хотел быть пропущенным! Он хотел быть сбитым! Я теперь это очень хорошо понимаю! После происшествия я все время изводил себя вопросом, почему он выбрал именно мою машину? Почему в предновогодний вечер все это досталось именно мне, а не кому-то другому? За что? Мы ведь с ним успели посмотреть друг другу в глаза. Он должен был видеть, что я не желаю ему зла и даже не раздражаюсь тем, что он топчется на переходе. За что мне все это? Потом сообразил, что вопрос надо изменить в корне: не «за что?», а «почему?»! Ваш Герман видел, что я не тороплюсь, а потому ни за что не смогу сбить его насмерть. Возможно, как раз это и толкнуло его под колеса именно моей машины! Он просто хотел попасть в дорожно-транспортное происшествие, и я на своей медленно едущей «Волге» подходил для этих целей лучше всего!

– И все-таки вы сбили его насмерть… – сказала я, удивившись тому, как уже буднично прозвучало слово «насмерть».

– Нет! Все было не так! Я сбил его, но не насмерть! Моя машина просто слегка толкнула его, а он готов был падать! Он собирался это сделать! И все бы обошлось, если бы, падая, он не ударился головой о бордюр. Это видели люди… свидетели… Они сами об этом рассказали полиции. Я не виноват… То есть виноват, но не в его смерти!

– Но что конкретно вы хотите от меня?

– Я хочу наконец разобраться, в чем дело – слишком глубоко влез в эту историю. Да, я журналист! Привычка к журналистскому расследованию, возможно, уже стала второй натурой. Но я не собираюсь писать статью о том, как лишил человека жизни под Новый год, пусть и по несчастливому стечению обстоятельств.

– А что вы собираетесь делать? – не могла не спросить я. Я очень сожалела о Германе. Я раньше не могла даже предположить, что мне будет так плохо, если с ним случится какое-нибудь несчастье. Но в тот момент мне надо было отодвинуть мысли о Бусе на второй план. Я думала о другом: о том, как этот журналист вышел на меня?

– Пока я хочу только поговорить с вами, – отозвался он. – Видите ли, сначала я решил, что господин Панкин собирался специально спровоцировать ДТП, чтобы скрыться в больнице от каких-нибудь преследователей, возможно, от конкурентов или кредиторов. Но потом…

Журналист замолчал и неприятно пристально посмотрел мне в глаза. Пришлось спросить:

– И что же потом?

– Потом я нашел в машине Германа вот это… – И мой собеседник вынул из кармана куртки серебряный контейнер для льда. Мне при этом стало до того не по себе, что язык во рту сразу сделался сухим и шершавым. Очень захотелось пить, но не говорить же ему об этом.

– И что же это? – спросила я, стараясь изо всех сил сохранять спокойствие.

Журналист раскрыл контейнер, и я увидела вскрытую ампулу. Ту самую… И аптечную пилочку…

– А разве вы не знаете? – спросил настырный журналист.

– Почему я должна знать?

– А разве не ее вы искали в «Вольво» Германа Михайловича, который тот оставил на перекрестке? Я видел, как вы обшарили всю его машину, прежде чем поехали на ней в больницу… то есть в частную клинику. То есть вы предполагали, что господину Панкину может понадобиться медицинская помощь. А если это так, то вы наверняка знали и о том, что он собирается попасть в больницу… или клинику. То есть план действий вы составляли вместе, не так ли?

Я всеми фибрами ненавидела этот иезуитский вопрос «Не так ли?». Обычно его задают тогда, когда полностью уверены в том, что все действительно обстоит именно так.

– Я не понимаю, о чем вы… – этим заявлением я тянула время. Мне надо было собраться с мыслями, которые упрямо расползались в стороны.

– Бросьте! Все вы понимаете! Герман ведь даже дал вам запасные ключи от своей машины. Я видел, как вы пытались ее открыть, поскольку не знали, что она и без того открыта.

Вместо того чтобы ответить, я вдруг вспомнила, как Бусь учил меня водить машину. Ему очень нравилось, что я оказалась способной ученицей. Его жена никогда не водила собственный «Lexus», который он как-то подарил ей на день рождения. У нее были права, и она пару раз проехалась на нем по городу, но потом поставила, как яхту, на прикол. Ей не нравилось, что на дороге приходится излишне напрягаться, и предпочитала ездить по своим делам на такси. Я же, наоборот, за руль какой бы машины ни садилась, всегда сразу чувствовала полное соединение с ней. Машина у нас была в плане. Герман обещал мне ее купить, когда… Словом, это «когда» теперь никогда не наступит. На меня вдруг обрушилось всей своей силой это жуткое слово «никогда». Нечасто мне приходилось особенно вдумываться в его смысл. Я произносила его, скорее, в утвердительных контекстах. Например, сказать, что я никогда не буду делать то или это, утверждало, что мне никакого труда не составит не заниматься этим, поскольку мне оно неинтересно или без надобности. К тому же я всегда могла изменить свое мнение, и однажды всуе произнесенное «никогда» отвалилось бы сухим листом. Трагическая суть этого слова вступает в свои права, только когда речь идет о смерти. Никогда не вернется ко мне мама, я никогда больше не увижу отца. Ко мне никогда больше не прикоснется Бусь. Оказалось, что я не могу думать об этом спокойно. Горло перехватило так, что воздух показался разреженным и не утоляющим легкие. Нет, я не стану рыдать. Я не попрошу воды. Это ничему не поможет. Я просто отдышусь и расскажу этому дотошному журналюге то, что ему так хочется услышать. Конечно, не все. Зачем ему все? Разве он в состоянии понять, что смерть Германа для меня является полным крахом? Крахом всего. Я много раз подвергала сомнению нашу с ним любовь. Страсть была, да. Мы идеально подходили друг другу физически. На жизнь смотрели одинаково, ценили одно и то же. Оба хотели быть обеспеченными людьми. Не только ради денег как таковых. Мы хотели быть свободными в выборе поступков, в проявлении собственной воли, в осуществлении желаний, не хотели зависеть от других и подчиняться чужой воле. И, самое главное, мы оба ненавидели ее! Еву! Она была постоянным источником наших унижений. Мы во всем были с Германом заодно. Вряд ли именно такая общность зовется любовью. Впрочем, кто может точно знать, что ей зовется. Возможно, у любви множество лиц. Вот сейчас, когда я знаю, что со мной никогда больше не будет рядом того, кто всегда был со мной заодно, мне не хочется жить. Я понимаю, что уже никогда не смогу получить доступ к деньгам, на которые могла рассчитывать, став его женой. У меня так никогда и не будет ни той машины, что Бусь мне обещал, ни дорогой шубы. Я никогда не войду хозяйкой в ту квартиру, в которой гостиная ломится от антиквариата. Мы не полетим с ним не только в Акапулько, но никогда не поедем даже на берег Финского залива. Но не это главное! Я не так примитивна! С потерей Германа вокруг меня опять образовывалась звенящая пустота. Я потеряла поддержку и опору. И я отвечу на некоторые вопросы этого… Игоря… О! Вспомнила! Журналист назвался Игорем Вишневским.

– Да, вы правы, – выдохнула я. – Я действительно хотела найти этот контейнер. Но, судя по всему, вы нашли его раньше меня.

– Да, это так… Хотя на ампуле нет названия, я предположил, что это яд. И, думаю, поскольку вы в курсе того, что господин Панкин собирался шагнуть под чью-нибудь машину, вряд ли яд предназначался для него. Вы кого-то отравили вместе со своим любовником? Вы ведь любовники?

– Вы забыли добавить «не так ли?», – сказала я и усмехнулась.

– Не по-о-онял… – протянул Вишневский.

– Ладно, это не важно, – отмахнулась я. – Мы с Германом действительно любовники… то есть… были любовниками. И яд… Да… Он предназначался для одного человека… Бу… то есть Герман придумал – спровоцировать ДТП. Я отговаривала, поскольку считала, что очень опасно – специально лезть под машину, но он настаивал именно на этом.

– Почему?

Я посмотрела на журналиста. У него было хорошее лицо, но какое-то слишком честное, что ли. Люди с такими лицами, как правило, неисправимые романтики и Дон Кихоты. Борются с мельницами и ничего не имеют от этой борьбы. Такие люди даже чем-то похоже друг на друга. Наверно, беспорочным выражением лица. Он, видимо, такой же фанат своей профессии, как Иконников – хирургии. Но Дмитрий, кроме того, что замечательный врач, еще и неплохой бизнесмен, иначе не открыл бы своей клиники. Этот Вишневский, скорее всего, ничего не смыслит в бизнесе или, чтобы не признаваться себе и окружающим в том, что не способен организовать собственное дело, объясняет свою неспособность презрением: бизнес – подлое и грязное дело. Как же мне жаль таких, как он. Впрочем, может, я смогла бы в такого влюбиться. По-настоящему. Без всякого расчета. Хотя… такие мужчины сами влюбляются раз и навсегда. У него на правой руке блестит кольцо. Это означает, что он занят. И никогда не изменит своей жене. Да, мое подсознание опять вытолкнуло слово «никогда». Относительно журналиста оно означает лишь констатацию факта: он всегда будет любить только одну женщину, свою жену.

– Герман был уверен, что все рассчитает правильно и не сможет серьезно пострадать при столкновении с машиной, – ответила я. – Он сказал, что выберет регулируемый и хорошо освещенный перекресток и такого водителя, на которого в этом смысле можно понадеяться. Он неплохой психолог, Герман… То есть был им…

Журналист покусал нижнюю губу в раздумье, а потом сказал:

– Да, пожалуй, он действительно все рассчитал правильно. Я не мог бы нанести ему никаких увечий. Он мог получить только ушиб при падении, да и то, если бы специально не стал удерживаться на ногах. Произошло непредвиденное. Он не мог предположить, что зацепится за бордюр…

Я кивнула, соглашаясь с ним:

– Да, кроме точно рассчитанного, существует еще такая коварная штука, как случайность… Ее учесть невозможно. Герману казалось, что он придумал самое замечательное алиби. Он будет зарегистрирован дорожной службой как участник ДТП практически в тот самый момент, когда… Словом, его не заподозрили бы…

– А если бы Герман все-таки пострадал? На дороге было мокро, скользко. Даже опытный водитель мог не рассчитать пробег машины!

– Он готов был немного пострадать. Попросил бы отвезти его в клинику друга. У нас, знаете ли, есть друг – отличный хирург… Он не раз собирал людей после аварий чуть ли не по частям, но, как я уже сказала, Герман был уверен, что даже в случае неудачи отделается лишь легкими ранениями. У нас с ним было разработано два плана. Если бы он почти совсем не пострадал, то после составления протокола поехал бы в гостиницу, где мы договорились встретиться. План «Б» предполагал, что ему придется на некоторое время задержаться в клинике нашего знакомого доктора. После того как там зафиксировали бы его обращение, сделали бы рентген и прочее, Герман собирался вернуться… не важно куда… Он бы вернулся и положил рядом… с-с-с… трупом ампулу с пилкой. Будто бы человек сам, понимаете? – Журналист кивнул. – А потом Герман бы сам и вызвал полицию… Будто бы пришел, а человек уже мертв…

– А как же ампула? На ней же должны быть отпечатки… ну… жертвы…

– О! Вы напрасно беспокоитесь! На ампуле есть отпечатки жертвы! Она, жертва, не так давно помогала Герману собирать ампулы с пола… то есть с мягкого ковра, на котором они не могли разбиться при падении.

– Собирала ампулы с ядом?! – ужаснулся Вишневский.

Я нетерпеливо тряхнула головой и сказала:

– Конечно же, нет! Где бы набрать столько яда? Герман не так давно проходил курс лечения, делал уколы. Вот и рассыпал оставшиеся ампулы… будто случайно, а среди них была та самая, роковая… Ну а… жертва… она подняла. Вам ясно? Мы хорошо подготовились.

Журналист хмыкнул, немного помолчал, а потом опять задал вопрос:

– Ну, хорошо, допустим, он считал, что для себя везде соломки подстелил! А вы? А как же вы?

– Я? А что я? Со мной тоже все должно быть в порядке… да… Герман уговорил жену праздновать встречу Нового года втроем… и…

– Втроем? – перебил меня журналист. – Это начало каких-то новых традиций – приглашать любовниц праздновать Новый год вместе с женами!

– Я не только его любовница. Я сестра его жены.

Вишневский присвистнул.

– Сводная, – уточнила я. – По отцу.

– И что, она ни о чем не догадывалась?

– Догадывалась, но… Словом, Герман пригласил меня специально, чтобы спровоцировать скандал. Чтобы он мог уйти на пике этого скандала. Чтобы я ушла… И чтобы домработница видела, как я ухожу. И чтобы консьерж видел. Я даже намеренно задержалась возле его окошка, поговорила по телефону с приятельницей…

– То есть вас тоже видели несколько человек: и Ева, и домработница, и консьерж, и могли бы подтвердить ваше алиби, так?

– Ева? – удивилась я, но тут же сообразила, что журналист еще не понял, кто должен умереть. Что ж, так даже лучше. И я поторопилась сказать: – Да, вы все поняли правильно…

– А как же сообщение? – не унимался Вишневский. – Оно пришло в такое время, когда господин Панкин был уже мертв. Надо сказать, что я обрадовался, когда его увидел. Подумал, что человек все-таки выжил, снова поехал в полицию, потом в морг… Но… Это вы послали сообщение?

Я вспомнила, как Бусь убеждал меня в том, что может случиться непредвиденное, и он ни на минуту не останется один (полиция, друг-доктор), а сообщение нужно отправить пораньше, чтобы еще более взвинтить нервы Евы. Из осторожности, конечно, следовало именно мне взять на себя сообщение.

– Да, я… – Я согласно кивнула, и тут меня вдруг осенило и пробрала настоящая дрожь. – Вы-то откуда знаете про сообщение? И вообще… про все? Как вы оказались возле машины Германа? Почему вы за мной следили? Как вы меня здесь нашли? Я не понимаю!

– Я специально за вами не следил! Откуда мне было знать, что это надо делать? Я просто хотел осмотреть «Вольво»… А тут вы… Я поехал за вами, когда вы сели в машину Панкина. В тот момент я действительно решил проследить за вами. Когда вы вернули машину туда, где ее оставил Герман, я снова осмотрел ее и увидел на стекле все, что нужно.

Меня охватил настоящий ужас, и я с трудом задала очередной вопрос:

– Что вы делали у квартиры Панкиных?

– Как что? Впрочем, да… вы правы, мне там не следовало бы появляться. Лучше было бы, если бы с этим известием к вдове господина Панкина явились официальные люди. Но я должен был хоть что-то… как-то… Я чувствовал себя виноватым… Мне хотелось… не знаю, как сказать… может быть, получить свою порцию страданий, чтобы снять с себя хоть часть вины… Вы меня понимаете?

Я никак не могла сообразить, про какую такую вину он пытался мне втолковать. Мне было не до его вины. Теперь я поняла, чей голос слышала в телефонной трубке, когда звонила в квартиру Буся. Я звонила, чтобы узнать, явилась ли Ева домой. Когда она подходила к телефону, это означало, что она еще не выпила виски с тем, отравленным льдом. А потом вдруг я услышала незнакомый мужской голос… Вот чьим он был… Журналист ничего не говорит о смерти сестры… Неужели она все еще жива? Буся уже нет, а она все еще жива? Неужели она будет жить всегда? Она бессмертна?

– То есть вы видели… Еву? – зачем-то спросила я, хотя и так было ясно, что он ее видел.

– Да, конечно, видел.

– Вы сказали ей о том… ну… что Герман…

– Нет… Я не смог…

– То есть она этого так и не узнала?

– Пока нет…

– Пока? То есть с ней все в порядке?

– Ну… В относительном… Если не считать, что она мертвецки пьяна, то… пожалуй, да, пока все в порядке. Не знаю, что с ней станется, когда она узнает о смерти мужа. Поскольку я полицейским сказал, что сам к ней съезжу, вряд ли кто-нибудь еще явится к ней с этим сообщением… Сейчас… – он посмотрел на часы, – народ еще отсыпается после новогодней ночи…

Мне плевать было на тех, кто отсыпается, и потому я снова спросила о Еве:

– Она пила при вас?

– Ну… при мне тоже пила… Я пытался у нее отнять, поскольку она и без того была уже хороша, но… Похоже, виски для нее был лекарством от нервного перевозбуждения…

– То есть она пила виски?

– Да.

– И, конечно же, со льдом?

Журналист пожал плечами и сказал:

– Ну, да. Она просила положить лед в стакан.

– Вы хотите сказать, что Ева пила виски со льдом… И ничего?

– Лед я не успел ей положить… Она выпила целый стакан неразбавленного виски и буквально…

Журналист осекся и замолчал. Он явно начал прозревать. Похоже, до этого он действительно не догадывался, кого мы с Бусем хотели отравить. Это ведь лежало на самой поверхности. Кого могут захотеть отравить любовники? Конечно, того, кто им мешает. Но этому Дон Кихоту, который вечно будет любить жену, похоже, не могло прийти в голову, что кто-то захочет отравить свою Дульсинею, когда она перестанет казаться совершеннейшей из женщин. Для него собственная жена всегда будет оставаться совершенством. Ей, конечно, можно только позавидовать… Возможно, Вишневский предполагал, что мы отравили моего мужа… Впрочем, то, что он считал раньше, не имеет ровным счетом никакого значения, поскольку сейчас он уже все понимает правильно.

– То есть… вы хотели… – начал журналист, – отравить жену господина Панкина? Но она же…

На его лице промелькнуло такое трогательное выражение, что я усомнилась в его донкихотстве. Неужели? Неужели эта чертова Ева зацепила даже его, такого честного и принципиального? Что же Бусь сделал не так? Да, мне бесконечно жаль Германа, но почему эта тварь жива?! Почему она не пила виски со льдом до прихода журналиста? После скандалов с мужем и со мной она просто обязана была напиться!

– Не может быть… – прошептал Вишневский побелевшими губами.

Я усмехнулась и ответила:

– В этой жизни все может быть! Ведь умудрилась же как-то Ева не напиться до вашего прихода, хотя должна быть даже не просто мертвецки пьяной… Она должна быть окончательно и бесповоротно мертва!

– Она напилась… только в ресторане… – рассеянно проговорил журналист, а потом вдруг проревел: – Что вы отравили конкретно?!

– Лед. А моя сестра пьет виски только со льдом! И мы рассчитывали…

– Как же… – перебил меня Вишневский. – Это же невозможно… Там же моя жена… Она тоже любит виски со льдом…

– Жена? Ваша жена? Что она там делает?

На мои вопросы журналист не ответил. Он бросился к телефону и набрал номер. Когда не смог дождаться ответа, яростно швырнул трубку на рычаг, вытащил из кармана мобильник, посмотрел на черный экран, буркнул: «Черт, он же разряжен…» – и вылетел из моей квартиры.

Часть вторая

Два с половиной года спустя

Игорь

Когда я оглядываюсь назад, то постоянно задаюсь неразрешимым вопросом: «Неужели Лиза пришла в этот мир именно для того, чтобы создать мне определенные стартовые условия и отыскать единственно возможное место для осуществления моих желаний и планов?» Конечно, меня самого манили столицы, где, как мне казалось, я мог бы реализовать свои способности более полно, чем в Пятигорске. Но именно Лиза предложила Петербург, а не Москву. Я долго сомневался. Мне приходилось общаться с москвичами, приезжавшими в наш городок на отдых, и я понял, что многие из них считают Питер чуть ли не такой же провинцией, как Пятигорск. Во всяком случае, в их голосах всегда звучало превосходство столичных жителей над остальными жителями России, включая петербуржцев. И я всерьез подумывал о том, что если уж менять замечательную квартиру в Пятигорске, то только на московскую. То есть на лучшее из возможного. Начинать новую жизнь, так уж с блеском. Лиза очень быстро доказала мне, что нужны весьма серьезные средства на доплату к нашей квартире, чтобы поселиться в Москве. Нам их не хватит даже после продажи дачного участка и комнаты в коммуналке, которая досталась Лизе от бабушки. Надо сказать, что я долго колебался. Мне казалось, что мы сможем выручить приличные деньги, если продадим в местный музей коллекцию пейзажей моего деда, известного в Пятигорске художника, а недостающие возьмем у друзей в долг. Лизины расчеты показали, что мне стоит спуститься с небес на землю и согласиться на приличную квартиру в пригороде Санкт-Петербурга. Даже припертый к стене цифрами, я хотел только в Москву и, думаю, залез бы в долги по самые уши, если бы не Лиза. Она, не делая сцен и даже особенно не настаивая, каким-то непостижимым образом все же сумела внушить мне, что наше место в Петербурге. Вырученных от всяких продаж средств действительно хватило на квартиру, правда, в питерском пригороде, зато мы не были никому должны и могли спокойно обживаться на новом месте. Разве можно было предположить, что моя жена мостит дорогу к собственной гибели? Если бы я настоял на своем и залез в сумасшедшие долги, Лиза была бы жива. Что такое деньги по сравнению с человеческой жизнью? С Лизиной жизнью! Всего лишь жалкие, ничтожные бумажки!

Когда я думаю, могло ли все сложиться иначе, у меня чуть ли не закипают мозги. Как ни прикидывай, несчастье непременно произошло бы. Должна была погибнуть женщина. Одна или другая. Могли погибнуть обе. Кто так распорядился? Те двое, которые планировали свое преступление, ничего не знали ни обо мне, ни о Лизе. Почему именно мы оказались втянуты в эту смертельную игру? Для чего я вытащил Лизу от Караянов? Я хотел спасти Еву и потерял Лизу. Я потерял Лизу, но спас Еву. Или не спас… Просто погубил Лизу… Возможно, Лизино присутствие рядом с Евой ни на что не повлияло. Ева была настолько пьяна, что, может быть, даже и не просыпалась вплоть до моего прихода. Кто теперь может это сказать? Ева ничего толком не помнит. А я сам предложил Лизе выпить виски. Сам! Кто знает, может быть, она не решилась бы распоряжаться в чужой квартире, и именно я наставил ее на гибельный путь! Неужели все именно так и должно было произойти, чтобы я… Неужели ценой Лизиной жизни? Неужели она рождена была только для меня?

Я плохо помню себя без Лизы. Я познакомился с ней у деда-художника. Мне было тогда всего десять лет. Я зашел к родителям отца просто так. Мы жили на соседних улицах, и я часто приходил к бабуле, чтобы поесть ее замечательных блинчиков. В тот раз я тоже пришел ради них. Пока бабушка замешивала тесто и пекла, я прошел к деду в мастерскую. Он работал. В основном дед писал пейзажи Машука, пятигорского «Цветника», Медовых водопадов и других туристически доминантных мест Минеральных Вод. Портреты ему давались плохо. Меня он так ни разу и не смог написать. То есть он пытался, и нам всем даже казалось, что получается неплохо, но дед каждый раз был чем-то недоволен и забеливал холст. Думаю, моя недописанная рожица до сих пор таится под некоторыми пейзажами, что сейчас висят в музее Пятигорска.

В тот день дед писал портрет девочки. Она сидела на стуле, уронив в подол простенького светлого платья руку с зажатым в ней апельсином, и вся была облита солнцем, струящимся в окно, с которого бабушка сняла занавеску, чтобы постирать. Легкие волосы девочки золотились, а нежный профиль был будто обведен сверкающим солнечным ободком. У меня аж дух захватило от красоты этой картины. Я онемело простоял за спиной деда до тех пор, пока не явилась бабуля и не прекратила сеанс. Потом мы вчетвером пили чай с бабушкиными блинчиками. Девочка была соседской Лизой, и я никак не мог понять, почему никогда раньше не замечал, как она хороша. Возможно, художникам более, чем другим, дано умение разглядеть необычное и прекрасное в обыденном. Может быть, кстати, они так требовательны к себе именно потому, что видят, сколь несовершенны их творения по сравнению с поразившей сердце красотой. Лизин портрет тоже так и не был до конца дописан.

Эта девочка, после сеанса уплетающая блинчики на бабушкиной кухне, занавешенной от слепящего солнечного света, наверно, была уже такой, какой я привык ее видеть, но с того дня для меня она навсегда осталась несущей солнце золотоволосой красавицей. При этом Лиза не была яркой, но я знал: таким образом Провидение защищает ее ото всех других. Только со мной она превращается в настоящую сказочную Золотовласку. Лиза – моя!

После этой встречи в мастерской деда для меня уже больше никогда не существовало других девочек, девушек, женщин… Только Лиза. Она тоже смотрела лишь на меня. В десятилетнем возрасте мы выбрали друг друга на всю жизнь. То есть мы так думали, что на всю… Лизина жизнь оказалась слишком коротка…

Наверно, если бы можно было, мы поженились бы уже классе в девятом. Нам было по пятнадцать, когда между нами произошла первая близость. Сейчас мне удивительно, что не раньше, слишком сильно было наше родство. Общность интересов, душевная близость самым естественным образом перетекли в близость физическую. Нам не было ни неловко, ни стыдно. У нас сразу все получилось, поскольку не получиться и не могло: мы были созданы друг для друга. Конечно, приходилось таиться от родителей, поскольку нашей такой ранней связи они бы не одобрили. Но мы жили в теплом краю, и недостатка в укромных метах у нас не было. О том, каким образом Лизе удалось избежать беременности, мы оба потом ломали головы. Нам даже в ум не приходило предохраняться. Но даже если бы пришло, думаю, мы этого делать не стали бы. Никакие лишние манипуляции не должны были нам мешать. Суть нашей любви друг к другу, возможно, была как раз в естественности всего того, что между нами происходило. Никакой натуги, никакой оглядки на то, что правильно, а что нет, только счастье обладания друг другом в той полной мере, какая предназначена природой. Игнат родился у нас только после свадьбы, – в том, что мы поженимся, никто из нашего окружения не сомневался. Сама свадьба как торжество нам с Лизой абсолютно не была нужна, но мы уступили нашим матерям, которые непременно хотели видеть Лизу в белом платье с фатой, а меня – в строгом темном костюме. Праздновать юридически оформленный брак нам было очень скучно: мы ведь и без печатей в паспортах фактически уже давно были мужем и женой. Поздравления и особенно наставления бывалых супругов смешили, поскольку мы давно уже приспособились друг к другу и не мыслили раздельного существования.

Возможно, такое положение вещей ненормально. Сколько бы я ни видел брачных союзов, ни один не был похож на наш. Абсолютно все мои друзья без конца бранились со своими женами, расходились, сходились и регулярно изменяли им, чаще охотно, а иногда назло или от нечего делать. Мне никогда не хотелось прикоснуться к другой женщине. Меня пытались высмеивать, подначивать, искушать, но моя верность жене не была искусственной, а потому с ней ничего нельзя было поделать. Тот единственный случай с журналисткой Ольгой я сбрасываю со счетов как не определяющий. Искушенная женщина воспользовалась хорошо выпившим провинциалом – и только. В конце концов друзья оставили меня в покое со своими подначками и даже, как мне казалось, завидовали. Потом нам с Лизой довелось познакомиться с супругами Караянами, отношения между которыми были очень похожи на наши. Возможно, именно поэтому наши семьи так крепко подружились. Нас четверых связывала самая настоящая теплая дружба, никто никогда не смотрел на чужого супруга или супругу с вожделением или интересом. Для Жорика главной женщиной его жизни была Карина, для меня – моя Лиза. Но даже Жорик иногда посмеивался над нашими трепетными отношениями и убеждал, что давно уже пора, как он выражался, охолонуть и дать друг другу больше свободы. Вовсе не для того, чтобы завести связи на стороне, а чтобы жить полнее и интереснее. А мы, будто предчувствуя, что не так уж много времени нам отмерено, не желали ничего более полного, чем наша любовь.

Возможно, Лиза действительно предчувствовала нависшую мрачной грозовой тучей беду. Может, именно с этим предчувствием связана иллюминация, которую она каждый раз устраивала в квартире с наступлением сумерек. Она постоянно ждала надвигающегося несчастья, но не могла предвидеть, с какой стороны его следует ждать. Та гостиная в чужой квартире, где оборвалась ее жизнь, тоже была залита электрическим светом, раздробленным и многократно усиленным гранями сверкающих антикварных посудин. В этот свет и сверкание безжалостным диссонансом врывалась почерневшая, мертвая орхидея, в горшок с которой я бросил кубики льда, когда Ева выпила виски, не дождавшись меня из кухни. Обе женщины, обездвиженно лежащие среди этого блеска, казались сказочными мертвыми царевнами. Только вот Лизу мой поцелуй не смог разбудить.

После похорон жены мне казалось, что моя жизнь кончена. Я не мог простить себе смерти Лизы. Из-за моего, как я сейчас это понимаю, больного самолюбия и эгоистичных устремлений мы поехали в Петербург. Столичный город казался мне самой подходящей стартовой площадкой для такого многообещающего журналиста, каким я себя считал. Мне надо было хранить то, что у меня было ценного: семью, Лизу, а я целиком отдался работе – интересовался сомнительными успехами в деле расширения горизонтов собственной деятельности. То, что я считал преступной успокоенностью и самодовольством, на самом деле было простым и незамысловатым человеческим счастьем, которое я не сумел распознать. Мне делалось до горечи стыдно, когда я вспоминал, с каким мрачным настроением в ту страшную предновогоднюю ночь я ехал из редакции домой. Я был раздражен и обессилен тем, что не успел сделать статью такой бескомпромиссно разящей, какой намеревался, и вынужден был сдать ее редактору в сильно выхолощенном виде. Мне надо было бы радоваться предстоящему празднику, тому, что меня ждут замечательные друзья Караяны, любимые Лиза и Игнат, а я красиво страдал неудовлетворенностью и предавался самой черной меланхолии. Помню, что как раз тогда, уже по пути к Караянам, я наконец нашел для своего состояния, как мне тогда показалось, очень точное определение – духовная клаустрофобия. Я даже прикинул, что в следующую статью непременно вставлю это нестандартное словосочетание. Если бы я думал о другом, об Игнаше и Лизе, если бы радовался предстоящей встрече Нового года в хорошей компании, возможно, я был бы внимательней на дороге, и меня не занесло бы на питерскую окраину, где случилось то кошмарное происшествие.

Или все и должно было случиться именно так? Кажется циничным, что я могу такое даже предполагать. Но ведь именно эта цепь случайных трагических совпадений привела к тому, что я сейчас имею. Хотел бы я повернуть время вспять и вновь оказаться в Пятигорске тогда, когда нам с Лизой было по десять лет, когда в ее руке золотился апельсин? Нет. Не хотел бы. Девочка Лиза была моим прошлым. Щемящим, по-прежнему волнующим, но прошлым… Хотел бы я вновь попасть на свою свадьбу с ней? Нет. Юная женщина Лиза должна остаться только в моей памяти. Хотел бы я изменить события той новогодней ночи с тридцать первого декабря на первое января, когда погибла Лиза? Не знаю… Да, вот так… Не знаю… Я не был знаком с Германом Панкиным, которого сбил на перекрестке, а потому не могу искренне сокрушаться о его смерти. Тем более, что если бы я его не сбил, то… А как же Лиза? Неужели мне не хотелось бы, чтобы она осталась жива? Конечно, хотелось! Да, хотелось бы… Или уже не хотелось бы? Я извелся и замучался, задавая себе этот вопрос уже несколько лет подряд. Пожалуй, для Лизы лучше не знать того, что случилось потом… Если бы она не умерла от яда, то, возможно, покончила бы с собой, когда узнала бы о другом. А она непременно узнала бы. Я никогда не смог бы ее обманывать и сказал бы обо всем сам. Но может быть, мне и не пришлось бы ее обманывать, поскольку все между нами осталось бы как прежде… Кто теперь может знать, что было бы, если бы… Ох уж это «если бы»…

После того как не стало Лизы, я не мог смотреть на Игната, потому что он слишком живо напоминал мне погибшую жену. У него были Лизины глаза и Лизина улыбка. Мне казалось, что лицо сына обжигало мне глаза. Лизина мать увезла его с собой в Пятигорск после сороковин. Игнашка поехал с ней охотно, поскольку тоже слишком тяжко чувствовал себя в нашей квартире, где все еще дышало Лизой. Я остался один, но для меня тогда это было самым лучшим вариантом. Мне не хотелось ни с кем общаться, не хотелось делиться своим горем и отвлекаться от него. Караяны сначала пытались окружать меня сочувствием и заботой, но потом поняли, что лучше всего оставить в покое, один на один с воспоминаниями о Лизе, с моей виной перед ней.

Я был на суде над Анной, сестрой Евы, но процесс помню очень плохо. Я проходил свидетелем, и меня это возмущало. Помню, что я пытался доказать суду, что я виновен не меньше Анны и что место мое – на скамье подсудимых рядом с ней, и вроде даже все время рвался к этой скамье. В памяти запечатлелись крупные круглые часы, что находились над дверью в зале суда, и серьги женщины-судьи, висячие, доходившие до плеч, с крупными, искрящимися камнями. Я тогда еще подумал, что у людей горе, а у нее серьги до плеч. С другой стороны, может быть, ей больше их некуда надеть, кто знает?..

После похорон жены наш главный редактор, прозванный Пингвином, хотел отправить меня во внеочередной отпуск, но я отказался наотрез. Что бы я делал в отпуске один? Наверно, совсем свихнулся бы от тяжких раздумий. Я, наоборот, окунулся в работу, правда, без былого рвения, только лишь для того, чтобы забыться. Я брался за любой репортаж, выезжал на самые пустячные события в городе, на которых больше никто из нашей газеты не хотел присутствовать.

Через какое-то время наши мужички несколько раз попытались познакомить меня с женщинами, но я шарахался от них, как от заразных больных. Мне тогда казалось, что с женщинами покончено навсегда. У меня не было никаких сексуальных желаний. Я думал, что вообще умер как мужчина. Я превратился в бесполого и беззубого журналиста, которого перестали интересовать глобальные проблемы, мировое зло и карьера. Я спекся.

Однажды Пингвин предложил мне поехать в детский дом, куда муниципалитет перевел серьезные средства на приобретение новой мебели, белья и оборудование медицинского кабинета.

– Есть подозрение, что половина денег уже разворована, – сказал главный редактор, стараясь не смотреть мне в глаза. Я понял, что он проверяет меня: соглашусь ли опять заняться вопросами более серьезными, чем брать интервью у супругов, доживших до золотой свадьбы, и делать репортажи с мест реконструкции новых детских площадок.

Мне не хотелось. Мне очень не хотелось. Я больше не желал сражаться со злом ни в каком его виде. Я уже нажегся. Мне было дорого то, что у меня осталось. Конечно, я наезжал в Пятигорск не часто, но достаточно для того, чтобы держать руку на пульсе жизни Игнашки. Мне казалось, что если я опять озабочусь амбициями, собственными или нашего печатного органа, жизнь снова скорчит мне козью морду в ответ на то, что я так и не извлек урока из своей трагедии. Но отказать Пингвину я не мог. Я его понимал. Слишком расточительно тратить повышенные средства на мою зарплату, если с репортажами о бравых золотоносных супругах вполне может справиться любой стажер с мизерным окладом. И я поехал.

Детский дом находился на окраине города, в здании так называемой Камышовой дачи. Вовсе не многочисленные камыши, которыми заросли берега речки Быстринки, что была неподалеку, дали название сему сооружению. Еще в сталинские времена эту дачу отгрохал себе партийный функционер по фамилии Камышов. Жители окраины, ютившиеся чуть ли не в бараках, всевозможными способами выражали свой протест: митинговали и устраивали пикеты с забастовками. В конце концов Камышова сняли с поста и выслали куда-то вместе с семьей. Его дача была отдана сначала под поликлинику, а потом в нее въехал детский дом, когда для медицинского учреждения построили специальное здание.

Камышова дача была деревянной, крашенной масляной краской, сильно облупившейся от времени. Конечно, ее неоднократно подновляли, но здание все равно производило удручающее впечатление, и потому я как-то сразу уверовал в то, что не обнаружу в детском доме ни новой мебели, ни белья, ни тем более заново оборудованного медкабинета. Похоже, не зря меня сюда заслал Пингвин. Он, видимо, кожей чуял места, где можно порезвиться газетчикам. Я уже живо представил себе несчастных бледных детей, скученных в этом гетто, приготовился к пренеприятному разговору с местным начальством и даже почувствовал былой журналистский азарт, но, попав в коридор детского учреждения, понял, что придется попотеть, прежде чем обнаружатся злоупотребления. Я же не бывал здесь никогда, а потому откуда мне знать, как тут все было устроено раньше, а бумагами и документами с липовыми цифрами можно втереть очки кому угодно. Но чем дольше директриса Валентина Семеновна водила меня по помещениям своего учреждения, тем больше я убеждался в том, что ни она, ни ее сотрудники никогда не смогут украсть у детей ни копейки. Эти самые дети, которых я представлял маленькими согбенными старичками в рубищах, имели розовые щеки, блестящие глаза и улыбающиеся рты. Они висли на директрисе, которую, очевидно, любили, и ей стоило труда объяснить им, что не надо мешать господину из газеты, приехавшему писать статью об их детском доме. В спальнях и столовой до сих пор так сильно пахло новой мебелью, что я попросил документы на нее только для порядка. Кроме медицинского мне показали еще и стоматологический кабинет, оборудованный по последнему слову техники.

– Вам бы еще как-нибудь обновить фасад, – сказал я Валентине Семеновне, когда мы уже пили чай в ее кабинете.

– Мне спонсоры уже не раз предлагали обить здание хотя бы сайдингом, но я отказываюсь. Дерево под краской дышит, и в помещениях здоровая атмосфера. Я, знаете ли, даже не слишком довольна новой мебелью. Вы же не могли не чувствовать запаха пластика. Никак не выветрится! Конечно, от дождей и снега краска на наружных стенах дома быстро лупится и выглядит не слишком красиво, но я больше пекусь о здоровье детей, чем о красоте фасада.

– Ваши дети выглядят довольными и счастливыми, – заметил я, наслаждаясь крепким чаем и пирогом с капустой, который приготовили детям на полдник. – Я представлял себе детдомовцев другими.

Валентина Семеновна невесело усмехнулась и ответила:

– Они не могут быть счастливыми. Каждому ребенку нужны родители. Вы, похоже, не догадались, что дети долгое время нас с вами сопровождали и висли на моих руках не только от любви ко мне или из любопытства. Они заглядывали вам в лицо: а вдруг вы чей-нибудь отец, который наконец узнал, где найти своего ребенка.

Я тут же собрался оправдываться тем, что у меня уже есть сын, но как раз в этот момент в дверь заглянула моложавая румяная женщина и, извинившись, обратилась к директрисе:

– Валентина Семеновна, госпожа Панкина приехала.

Я вздрогнул. Панкина?.. Я постарался выбросить из головы эту фамилию и никогда не вспоминать.

– Я скоро к вам приду, – пообещала своей сотруднице директриса. Та закрыла дверь, а Валентина Семеновна стала мне разъяснять: – Вот… Госпожа Панкина уже который раз приезжает с разговорами о том, чтобы усыновить мальчика… Павлика Ермакова… Хороший такой пацанчик. Я ее все время отговариваю…

– Отговариваете?.. – только и смог повторить за ней я.

– Да, отговариваю… Ева Константиновна, конечно, неплохая женщина… Она много денег жертвует нам, вещи детям покупает, игрушки… Но… Понимаете, она мне кажется слишком избалованной… неприспособленной какой-то… Денег у нее, конечно, много, но мальчику нужны не столько деньги, сколько… В общем, ребенок не игрушка, им надо заниматься… А мне кажется, что эта Ева сама как ребенок… У нее пару лет назад погиб муж… И она все еще одна. А мальчику отец тоже нужен. Не меньше, чем мать. Вы меня понимаете?

Что я мог ответить? Только кивнуть в знак согласия. Я встал и начал прощаться. В это время дверь отворилась, в кабинет влетела Ева собственной персоной и, не обращая на меня никакого внимания, закричала сразу с порога:

– Мне опять отказали в свидании с Павликом! Говорят, что вы запретили! Почему?! Это непорядочно, Валентина Семеновна! Я же… Вы же…

– Успокойтесь, Ева Константиновна, – примиряюще сказала директриса. – Я не запрещала. Я просто попросила, чтобы мне доложили, когда вы приедете, а потом уж…

– А что потом?! Вы опять будете меня мучить?! И Павлика! Он же меня уже полюбил!

– Наши дети готовы любить каждого, кто проявит к ним интерес, но это не значит, что…

– Вы хотите сказать, что его любовь ко мне не настоящая?!

– Я хочу сказать, что с его стороны это еще не любовь, а только большое желание обрести семью, мать…

– Ну вот! А вы хотите лишить его этой возможности!

– Ева Константиновна, не надо так переживать, – опять очень спокойно и мягко произнесла Валентина Семеновна. – Мы через некоторое время непременно займемся вашим вопросом, а сейчас разрешите вам представить… – она показала рукой на меня, – журналиста газеты «Наш город» Игоря Вишневского. Он будет писать статью о нашем детском доме.

Ева повернула ко мне лицо. На нем отобразился такой испуг, что я сразу понял: она тоже изо всех сил пыталась забыть меня и все, что со мной связано, и уж никак не ожидала встретить убийцу мужа именно здесь. Сказать она ничего не могла, а потому я вынужден был произнести:

– Очень приятно… Вы не волнуйтесь… Я уже ухожу, и вы сможете заняться вашим вопросом.

Я раскланялся с директрисой, отправился к выходу из кабинета, но неожиданно был остановлен Евой.

– Подождите! – окликнула она меня. – Вы не можете так просто уйти! Вы представитель прессы! Вы должны понимать, что детям нужен родной дом. Я хочу усыновить мальчика… Вы должны меня поддержать! Вы об этом напишете в вашей статье, и, может быть, другие люди тоже захотят… Они просто никогда об этом не думали, а когда прочтут… Иногда людям надо просто открыть глаза! И они тоже сюда придут, и многие дети обретут семью!

– Ева Константиновна, ну что вы такое говорите! – возмутилась Валентина Семеновна. – Никакая статья не заставит людей взять ребенка из детского дома. Это большая ответственность, и именно об этом я вам все время говорю!

– То есть вы считаете, что я…

Ева не успела договорить, потому что в кабинет опять вошла та же женщина, которая сообщила нам с директрисой о приезде госпожи Панкиной.

– Извините, что я опять врываюсь, но… Словом, Павлика сегодня лучше не тревожить. У него поднялась температура и…

– Как температура?! – с испугом выкрикнула Ева. – Опять температура! Он у вас только и болеет!

– Дети часто болеют, – сказала женщина.

– Если бы он был со мной, никогда не болел бы. Отдайте мне мальчика. Я вас прошу! Я уже все документы собрала! Вы не сможете ни к чему придраться!

– Ну, вот что! – уже довольно раздраженно произнесла Валентина Семеновна. – Ева Константиновна, давайте мы вернемся к этому вопросу несколько позже. Больному мальчику сейчас нужен покой и только покой. Не надо его тревожить. Мы сделаем все, что нужно. У нас есть квалифицированный врач. А вы приезжайте… через неделю… не раньше…

Ева совершенно сникла.

– Ну хорошо… Я привезла… Там… – Она махнула рукой в сторону коридора. – Пакеты… Я привезла… разное… Не только Павлику…

После этого она пошла к дверям. Директриса посмотрела на меня и выразительно пожала плечами. Я снова откланялся и пошел следом за Евой. На крыльце она остановилась, вытащила мобильник и начала искать чей-то номер. Ее лицо заливали слезы. Ева смахивала их, но безуспешно. Из-за слез она плохо видела экран телефона и потому никак не могла набрать нужный номер. Я не знал, что мне лучше сделать. Несмотря на то что она не обращала на меня никакого внимания, все же рискнул спросить:

– Может быть, вам чем-нибудь помочь?

Она подняла на меня мокрые от слез глаза, протянула мобильник и сказала:

– Пожалуйста, найдите телефон такси… У меня никак не получается… Я отпустила машину, которая меня сюда привезла, думала – побуду с Павликом…

Я взял в руки тот самый навороченный телефонный аппарат, который принял сообщение от подруги Германа, невольно содрогнулся, вспоминая былое, и хотел отыскать номер такси, но вовремя сообразил, что вполне могу сам довезти Еву до дома. Не очень-то мне хотелось это делать, но госпожу Панкину мне почему-то стало очень жаль. Собственно, мне и тогда было ее жаль, и именно поэтому… Впрочем, стоп! Стоп! На эти воспоминания давно наложен запрет!

– Не надо такси, – сказал я. – Я довезу вас. Пойдемте.

– Нет-нет! – опять испуганно проговорила она. – Я лучше на такси!

– Как хотите, – отозвался я и опять начал искать номер такси в ее телефоне, но она вдруг выхватила его у меня из рук и горячо произнесла:

– Хорошо! Я поеду с вами! Такси надо будет ждать, а у меня нет никаких сил! Где ваша машина?

Я показал на свою «Волгу», припаркованную за оградой детского дома. Странно, что Ева ездит на такси. Неужели у нее нет своего автомобиля с собственным водителем? Или со смертью мужа ее дела расстроились? Нет, не может быть! Валентина Семеновна говорила, что она много жертвует на детский дом. Да и без средств нет смысла усыновлять ребенка. И не дадут. Значит, такси – просто прихоть богатой женщины. Значит, нормально воспримет и мою старенькую машину. Такси тоже бывают всякими.

– У вас изменился адрес? – спросил я, когда Ева села на заднее сиденье. Я мысленно поблагодарил ее за то, что она не села со мной рядом.

– Нет, – односложно ответила она, и я повез ее в тот дом, в котором оборвалась жизнь Лизы. Я старался как можно реже вспоминать об этом, чтобы бессмысленно не травить себе душу, но сейчас все происшедшее два года назад встало передо мной во весь рост. Я чувствовал, что разнервничался за рулем так, что это могло стоить жизни теперь уже мне и Еве. Но, может быть, как раз кстати? Почему бы не оборвать прямо сейчас наши два никчемных существования? Судя по всему, Ева тоже абсолютно несчастлива, если вцепилась клещом в этого детдомовского мальчишку. Конечно, я не буду намеренно лезть в ДТП, но… Словом, будь что будет!

Но как я ни предавался воспоминаниям, как ни проклинал Германа Панкина и его Анну, как ни лихачил и ни превышал скорость, до «Жемчужной долины» мы доехали без всяких приключений. Скорее всего, человек не может погибнуть тогда, когда к этому приготовился и с возможной смертью смирился. Тому, кто распоряжается нашими жизнями, очевидно, это не в кайф. Ему хочется насладиться ужасом в глазах людей, которые осознают, что несутся навстречу своей гибели, и страшатся ее.

Всю дорогу мы молчали. Да и о чем нам было говорить друг с другом? Не о наших же погибших супругах. Не об этом же Павлике, судьба которого меня, признаться, вообще не интересовала. Мне бы умудриться вырастить собственного сына. Пока Игнаша еще является младшеклассником, он может продолжать жить у бабушки в провинции. Когда же перейдет в старшую школу, его непременно надо будет поселить у меня. Уровень подготовки провинциалов и столичной молодежи все же нельзя и сравнивать. Даже в пригороде Петербурга шансов нормально устроить свою жизнь после окончания школы у него будет во сто крат больше, чем в маленьком курортном Пятигорске. В общем, мне не было дела до Евы, а ей – до меня. Провидение сохранило наши жизни, а значит, станем влачить свое жалкое существование дальше, отдельно друг от друга.

Распростившись с Евой, как мне казалось, навсегда, я возле собственного подъезда осмотрел машину перед тем, как ее закрыть, и обнаружил на заднем сиденье мобильник своей пассажирки. Я от досады выругался. Если в этот момент могла услышать моя теща, она бы никогда больше не позволила мне видеться с Игнатом. Первым моим желанием было – выбросить телефон в помойку к чертям собачьим. Подумаешь, велика потеря! Жители «Жемчужной долины» в состоянии купить себе сто таких аппаратов. На месте хозяйки я сам давно выбросил бы его в помойку или прямо в реку и купил бы новый, чтобы навсегда забыть о телефоне, на который пришло злополучное сообщение.

И я уже отправился в сторону помойных баков, огороженных стеной, фигурно выложенной из светлого кирпича, намереваясь предварительно раскурочить аппарат каблуком, но он вдруг вздрогнул у меня в руке. Телефон сначала завибрировал, потом раздалась печальная мелодия. На экране высветилось: «Валентина Семеновна». Я сказал себе, что меня больше не интересует ни Валентина Семеновна, ни ее детский дом, поскольку статья у меня уже почти полностью сложилась в голове. Потом подумал, что могло что-то случиться с тем самым Павликом, на которого претендовала Ева. Когда мы находились в детдоме, у него поднялась температура. Вдруг мальчику стало до такой степени плохо, что помочь могут только деньги госпожи Панкиной.

Возможно, я все-таки разбил бы и выбросил аппарат, если бы он хоть на минуту прекратил свои трели и перестал препротивно вибрировать в моей ладони. Но он не умолкал. Мои нервы не выдержали, и я решил отозваться.

– Простите, я не туда… – начала Валентина Семеновна, услышав мужской голос, но я прервал ее, сказав:

– С вами говорит Игорь Вишневский, журналист. Я сегодня у вас был. Дело в том, что я подвозил Еву Константиновну домой. А сейчас выяснилось, что она забыла у меня в машине свой телефон, и я как раз раздумывал, что с ним делать.

– Ева Константиновна, видимо, излишне разволновалась, поскольку забыла не только телефон в вашей машине, но и свою сумочку у меня в кабинете. Я вынуждена была заглянуть в нее, чтобы понять, как скоро она может ей понадобиться, и ужаснулась. В сумочке паспорт, кошелек с большой суммой денег, ключи. Я хотела ей сказать об этом…

– Может, вам стоит позвонить на стационарный телефон в ее квартире! – предложил я. – Вы знаете номер?

– Знаю. Но он не отвечает. Возможно, Ева Константиновна не может попасть в квартиру, раз ключи остались в сумочке. Я прямо не знаю, что делать… Может быть…

Валентина Семеновна замолчала, и я тут же понял: ничего хорошего меня не ждет, что тут же и подтвердилось.

– Игорь… Простите, забыла ваше отчество… – опять начала она. – Может, вы заедете за сумкой Евы Константиновны? На машине ведь не так и долго! Тем более что вы теперь знаете, где она живет, и сможете отдать ее сумку, например, консьержке в их доме. Вдруг госпожа Панкина в свою квартиру действительно не попала… Хотя в богатых домах обязательно должна быть служба консьержей…

Мне очень хотелось чертыхнуться прямо в трубку, но я подумал, что директриса детдома этого явно не заслужила. А что до мадам Панкиной, то мы с ней квиты! Она потеряла мужа, а я жену, и потому ничего ей не должен. А как же мобильник? Так я ж хотел его разбить и выбросить! Ну, я дал! Такое можно было учинить только на нервной почве. Если бы кто-нибудь выбросил мой мобильник, я б его убил! Чего у меня только нет в его памяти! Одна телефонная база чего стоит! А если остаться еще и без денег, без паспорта и без ключей… Впрочем, у Евы наверняка этих денег столько, что потеря одного кошелька ее ни за что не разорит. Да и запасные ключи должны быть у консьержа. Мало ли, в таком элитном доме трубу прорвет! Не ждать же, пока отсутствующий хозяин явится. Такое богатство зальет, что мало никому не покажется. Так что запасные ключи обязательно должны быть. Да, но почему тогда Ева не отзывается на звонок стационарного телефона? А кто ее знает! Не хочет и не отзывается. Мне-то что за дело!

Размышляя подобным образом, я сел в машину, выехал с парковки возле своего дома и вдруг осознал, что еду за сумкой. Черт знает, что такое! Ну, раз уж все равно вырулил на проспект…

Поскольку госпожа Панкина не могла предупредить охранную службу комплекса, что к ней едет гость, мне пришлось оставить машину чуть ли не за квартал от «Жемчужной долины» – рядом с домом Евы припарковаться было абсолютно негде. Едва я зашел на территорию комплекса, меня накрыло ощущение дежавю, будто душной подушкой, которой кто-то хотел удавить меня наконец до смерти. Пожалуй, я был бы не против, но надо же было вернуть Еве сумку и телефон, раз уж я за это дело взялся.

Та катастрофа в жизни наших с Евой семей произошла зимней ночью, но атмосфера сегодняшнего осеннего вечера чем-то напоминала ту ночь. Низкое небо, как тогда, сеяло и сеяло мокрую липкую взвесь, и дорожка к подъезду элитного дома так же маслянисто поблескивала влажной плиткой.

Я с отвращением вошел в залитый ярким светом подъезд, намереваясь передать вещи Евы консьержу и побыстрей уйти из помещения, которое, казалось, давило на меня своими стенами и собиралось сплющить в блин. За застекленным окошечком консьержа видно не было, хотя на столе стояла кружка с дымящимся чаем. Я подождал пару минут, потом крикнул в глубь комнаты: «Алло! Есть тут кто-нибудь?!» – но ответа не дождался. Я подергал дверь, она оказалась заперта. Чуть не плюнув с досады на чистейший пол, я крикнул еще громче: «Так вас подорвут какие-нибудь моджахеды!» – и отправился к лифту. Мне хотелось побыстрей выполнить ту обязанность, которую я на себя взвалил, и поспеть домой хотя бы ко второму тайму футбольного матча. Футбол почему-то продолжал меня интересовать, несмотря на то что интерес ко всему остальному был почти полностью потерян.

Когда я вышел из лифта на площадке, где жила Ева, то ощущение дежавю усилилось стократно, до взмокших ладоней и дурноты. Я, правда, не столкнулся ни с какими женщинами и мне не пришлось ничего ремонтировать, но я предпочел бы до конца дней прикручивать колеса к чемоданам, только бы не видеть призывно приоткрытую дверь квартиры Панкиных. А она таки была приоткрыта, как в тот самый роковой предновогодний вечер. Мне очень хотелось шагнуть назад в кабину лифта, но двери закрылись за моей спиной с еле слышным хлопком, показавшимся мне чуть ли не предупреждающим холостым выстрелом в спину. Надув щеки, я резко выдохнул и все же взялся за ручку двери. Разумеется, она поддалась. Легко открылась и вторая дверь, и я вошел в квартиру. Она была так же ярко освещена, как тогда.

Известно, что в одну воду нельзя войти дважды, но эта «вода» была той же самой. За два года ничего не изменилось в холле квартиры Панкиных. Он был так же уставлен вычурной мебелью, на полу по-прежнему лежал синий ковер. На месте была и картина Клиффа Оллингтона. Пожалуй, я бы очень удивился, если бы двери в коридор не были бы распахнуты настежь, как в тот предновогодний вечер. Меня будто собирались свести с ума. Поддаться этому мне не хотелось, я быстрым шагом прошел в гостиную и, стараясь не обращать внимания на испускающие искры антикварные сосудики за застекленными дверцами шкафов, крикнул:

– Ева! Ева Константиновна! Вы где?!

Ответом была тишина.

– Да что же это такое! – в сердцах воскликнул я и пошел осматривать комнаты.

Ева так и не отозвалась. Более того, у меня создалось ощущение, что она и не заходила сюда после того, как я подвез ее к «Жемчужной долине». Да, но кто тогда открыл двери, если ключи от квартиры у меня? Как это кто? Я же убедил себя в том, что запасные ключи должны быть у консьержа… Ева взяла их у него и открыла двери. Но почему тогда она ушла, не заперев их? Неужели все повторяется с точностью до… Впрочем, нет… Нигде не видно ни одной бутылки, нет стаканов с остатками напитков. Может быть, Ева убрала бутылку в бар и вымыла стакан? Нет, это вообще ни в какие ворота: находиться в полном разуме для того, чтобы вымыть посуду, но при этом, уходя, забыть запереть за собой обе двери…

Я в изнеможении опустился на щегольской диван и тут же вскочил. На нем в ту ночь ничком лежала Ева, а рядом, у стола – Лиза… Бежать! Немедленно бежать из этой кошмарной квартиры, пока яркие картины из прошлого, всплывающие в мозгу, действительно не лишили меня рассудка!

Положив на диван сумочку, я бросился к двери и был остановлен звонком стационарного телефона. Меня продрал мороз. Я вспомнил звонок бармена из «Оскара», который в тот вечер предложил забрать госпожу Еву из ресторана. А вдруг Ева опять там? Не смогла попасть в квартиру и отправилась заливать эту неприятность виски, а денег заплатить за него нет… Дурь какая-то, но с этой Евы станется… Наверно, у меня на роду написано – вытаскивать эту женщину из всяких передряг, спасать… теряя… Стоп! Стоп! Стоп! Сейчас мне абсолютно нечего терять. Игнашка далеко, до него отсюда никто не дотянется. Кроме него, у меня никого и ничего нет, а потому можно все же помочь этой непутевой женщине, коли уж начал. Черт с ним, с футболом!

Конечно, Ева в ресторане, где ж ей еще быть! Правда, остается открытым вопрос об открытых дверях. Я усмехнулся тавтологии и решил все же подойти к телефону, поскольку он трезвонил не умолкая. Но когда я наконец снял трубку, в ухо запищал зуммер. Я слишком долго раздумывал, звонившему надоело ждать. Похоже, надо наконец прекратить колебаться и побыстрей отправиться в ресторан. Я вытряхнул на диван содержимое сумочки Евы. Первым делом положил в карман удлиненное женское портмоне из мягкой кожи вишневого цвета. Кто знает, на какую сумму она там уже выпила алкоголя, может, придется опять совать служащему ресторана, например, все тому же Бобу, тысячи. Своих денег у меня только жалкая пятисотка да никчемная в дорогих заведениях мелочь. Ключи на диван не выпали, и я, тяжело вздохнув, начал открывать молнии отделений и многочисленных кармашков внутри сумки. В одном из них отыскал небольшую связку ключей с детским эмалевым брелоком в виде забавной рыжей кошки. Эта женщина в душе действительно так и осталась ребенком. Права была директриса детского дома, когда не хотела отдавать ей славного пацанчика Павлика. А если госпожа Панкина еще и пьет…

В «Оскаре» Евы не было. Вместо знакомого мне Боба за стойкой стоял импозантный поджарый мужчина с седыми висками. Я спросил о Бобе. Бармен сказал, что работает в заведении уже года полтора, а на чье место заступил, его никогда не интересовало. Собственно, меня тоже Боб не интересовал отдельно от Евы, но оказалось, что новый бармен не знает и госпожу Панкину. Даже редкое имя он слышал впервые. Я попытался описать ему внешность Евы Константиновны, но по всему выходило, что она уже не только не являлась постоянной клиенткой ресторана, но уже больше и не владела им. Не знаю, зачем я спросил, кто теперь хозяин ресторана. Бармен назвал незнакомую мне фамилию. Я пожал плечами и вышел на улицу в полной растерянности, поскольку не знал, что мне делать дальше. В конце концов я решил вернуться в квартиру Евы, так как спешить мне особенно было некуда, никто меня нигде не ждал, а конец второго тайма футбольного матча можно посмотреть и завтра по Интернету. Может быть, Ева вернется домой, и я со спокойной душой отправлюсь к себе. А если не вернется, возможно, кто-нибудь позвонит ей на мобильник или на стационарный телефон, и я смогу перепоручить заботу о госпоже Панкиной каким-нибудь ее родственникам или друзьям. Тут же я вспомнил, что мобильник лежит у меня в кармане, и на него никто до сих пор не позвонил. Зато на домашний телефон, возможно, уже звонили неоднократно.

На этот раз мне пришлось долго и нудно объясняться с консьержем, который утверждал, что госпожи Панкиной нет дома, а потому мне незачем к ней подниматься. Наверно, мерзкий старикашка вызвал бы охрану, которая запросто выбросила бы меня не только из дома, но сразу уж и за ограду «Жемчужной долины», если бы я не сказал ему, что сам на него пожалуюсь и охране, и госпоже Панкиной. В ответ на его недоуменный вопль я, ерничая, сказал, что лично обезвредил преступника, который хотел поджечь почтовые ящики в то время, когда он сегодня оставлял вверенный ему пост. Поскольку я назвал точное время его отсутствия на рабочем месте, консьерж заткнулся, видимо сообразив, что действительно в тот момент куда-то выходил, и я прошел к лифту.

Открыв двери квартиры Евы, я опять вздрогнул. Уходя, я не погасил свет, и чужое жилище встретило меня такой же иллюминацией, какой темными вечерами обычно встречал родной дом, когда была жива Лиза. Я точно так же открывал ключом дверь, распахивал ее, чуть жмурился от яркого света, который слепил глаза после плохо освещенного подъезда, и в этот момент в коридор влетала жена. Чаще всего Лиза была в кухонном переднике, ее волосы пахли едой, которую она готовила или разогревала к моему приходу. Это был запах заботы обо мне…

Разумеется, никто навстречу мне не вышел. Чужой дом, что от него ждать… Зачем я сюда пришел? Что-то меня стало тянуть сюда, как преступника на место преступления. А я кто? Я и есть преступник: Германа Панкина сбил насмерть, Лизу не уберег.

Убедившись, что стационарный телефон работает, я сел в кресло с намерением просмотреть записную книжку в мобильнике Евы – может, найду кого-нибудь с фамилией Германа, расскажу о ситуации, пусть-ка займутся делами родственницы. Не успел я вытащить аппарат из кармана, как услышал поворот ключа в замке. Ну, слава богу! Явилась! Конечно, нашлись запасные ключи! Фу-у-у! Прямо гора с плеч!

Я бросил взгляд на часы – похоже, даже успею на конец футбольного матча – и пошел в холл навстречу Еве. Но передо мной оказалась не Ева. Сначала я решил, что женщина мне незнакома, а потом вдруг узнал ее и совершенно обомлел.

– Анна? – удивленно выдохнул я.

Женщина пару раз окинула меня взглядом с ног до головы, и через пару секунд я понял, что и она меня узнала.

– Вы? – не менее удивленно проговорила она. Было очевидно, что наличие моей персоны в квартире Евы ей здорово не понравилось.

Я несколько раз кивнул, будто одного раза было недостаточно, и принялся задавать вопросы, забывая их заканчивать:

– Но как же?.. Вы же должны… Почему вдруг?.. – Последний вопрос все же удался мне целиком: – Что вы здесь делаете?

– Я что делаю? – с большим сарказмом в голосе переспросила Анна с особым ударением на местоимении «я» и тут же ответила: – Я сестра Евы! У меня есть ключи от ее квартиры! – И она помахала перед моим носом связкой ключей. – А вот что вы здесь делаете?!

Я не нашел ничего лучше, как дурацким голосом повторить ее вопрос с таким же ударением на «я»:

– Я что делаю?

– Да! Что вы делаете в чужом доме? Может, мне сразу вызвать полицию?

– С какой стати?! – Я рассвирепел. Ничего себе ситуация! Через два с половиной года перед моим взором вдруг появляется особа, осужденная за убийство моей Лизы на шесть лет, и собирается сдать меня полиции! Неслыханная наглость! – Мне кажется, полиция скорее вас уведет под белые руки туда, где вы должны сейчас находиться!

Анна усмехнулась и надменно произнесла:

– Я нахожусь там, где и должна!

– Вам ведь дали шесть лет! Я, конечно, был несколько не в себе на суде, но приговор помню четко. Мне показалось, что вам мало дали, и потому мне очень странно видеть вас здесь!

– Приговор был обжалован.

– И что?

– Мне изменили меру наказания!

– Как? С какой стати?!

– Так! Вас не спросили… Два года… И те условно… Но и они уже прошли…

– Почему вдруг два года?! Из-за вас погибла моя жена! Ее не вернуть, а вы тут… разгуливаете…

– Не путайте, пожалуйста! Ваша жена погибла из-за вас! Вообще все из-за вас! Навязались на нашу голову!

Я задохнулся от возмущения.

– Да вы же… вы же… убийца! – ошарашенно произнес я. – Отравительница! И на свободе…

– Ничего подобного! Я никого не травила! Никто не заставлял вашу жену пить виски! Я ее вообще не знала, никогда не видела, а потому не могла желать ей смерти!

– Тем не менее она умерла!

– Да! В конце концов, суд квалифицировал мои деяния как убийство по неосторожности. От умышленного убийства оно отличается тем, что в таком случае нет намерения вызвать смерть! Неужели вам непонятно, что я не хотела смерти вашей жены!

– Да, но вы хотели смерти Евы!

– С чего вы взяли? – холодно спросила Анна, неприятно усмехнулась и посмотрела на меня, как на душевнобольного, с жалостью и презрением.

– Но вы же согласились, что в ампуле был яд!

– Вы ошибаетесь, мы с вами вообще не говорили о ядах. Где бы я могла достать яд, сами-то подумайте! Я действительно приносила сестре ампулу… С сильнейшим снотворным. Она давно мучилась бессонницей и просила меня об этом. Ваша жена по неосторожности выпила из стакана с растворенным лекарством, что наложилось на сильное алкогольное опьянение. Все это в сочетании вызвало острую сердечную недостаточность и как следствие – летальный исход!

Анна говорила быстро и бесстрастно, будто читала заученное и давно осточертевшее стихотворение.

– Что вы такое несете? – Я обомлел от ее наглости. – Я же сам достал ампулу из машины Германа… И вы мне признались, что…

– Чушь! – перебила меня она. – Я ни в чем вам не признавалась!

– Да как же… Да вы же… Это вообще… – от волнения я опять перестал заканчивать предложения, а женщина, стоящая передо мной, была абсолютно спокойна.

– Яд – это ваши пьяные фантазии! – сказала она.

– Пьяные? Почему вдруг пьяные?!

– Да потому что был предновогодний вечер, вы хорошо приняли на грудь, вот и насочиняли.

Я в изнеможении привалился к картине Оллингтона. Мне хотелось втиснуться в нее и найти прибежище среди геометрических плоскостей. Я даже готов был к тому, что они, эти плоскости, перережут и меня на несколько частей, как изображенных на полотне людей. Тогда не пришлось бы слушать эту женщину…

– То есть на самом деле вы белая и пушистая?.. – проговорил я. – А я… сумасшедший.

– Заметьте, не я это сказала!

– Но Ева… Я не понимаю, почему она допустила пересмотр дела. Из-за вас же погиб ее муж!

– Вы опять что-то путаете, милейший! – Анна неприятно рассмеялась. – Это из-за вас погиб ее муж! Скажите спасибо, что вас за это не осудили, а ведь могли.

– Не могли! Были свидетели, которые видели, как Герман Панкин сам шагнул под мою машину!

– Свидетелей можно найти любых! Интернет пестрит объявлениями типа: «Мы увидим все, что пожелают клиенты нашей фирмы»!

Я ошарашенно смотрел на женщину и медленно прозревал. Как же я сразу не догадался, что все дело в деньгах, в больших деньгах… Конечно, она же сестра Евы… У нее же тоже наверняка денег – куры не клюют…

– Ну, я вижу, что вы все поняли правильно! – Анна опять усмехнулась. – А теперь будьте любезны все же объяснить, что вы делаете в квартире моей сестры!

Я понял, что дальше не готов обсуждать тему ее освобождения. Пока не готов. И потому можно, пожалуй, ответить на поставленный вопрос:

– Видите ли, Ева пропала… Я…

– Она не пропала, – опять перебила меня Анна. – Ева в клинике.

– В какой клинике?! – Я с удивлением отшатнулся от этой ужасной женщины, но поскольку позади меня по-прежнему была картина, я пренеприятно стукнулся о раму затылком.

– В наркологической. Она слишком много пьет.

– Нет… Погодите… Этого не может быть! Я подвозил ее домой… где-то час назад… Она была совершенно трезвой!

– Вы просто не знаете алкоголиков. Им хватает трети стакана, чтобы впасть в полную прострацию. Чтобы опьянеть до потери рассудка, им и пятнадцати минут достаточно. Впрочем, я совершенно не обязана вам все это объяснять. Это вы объясните мне, как попали в чужую квартиру!

– Я… Я просто… Двери были открыты…

– Опять открыты? – Анна сморщилась. – Говорю же, что она совсем спилась…

Я вспомнил, как выглядела Ева в детском доме. Она была взволнована, расстроена, но никак не походила на опустившуюся алкоголичку, которых я на своем журналистском веку тоже повидал немало. Что-то не срасталось… Что-то во всем происходящем было не так, чувствовалось что-то противоестественное и даже жутковатое.

– Мне кажется, вы опять затеяли… – начал я, но Анна очередной раз не дала мне договорить:

– То, что я затеяла, вас никоим образом не касается, а потому я прошу вас покинуть квартиру!

– А если я не покину?

– А если не покинете, я все же сдам вас полиции. И вас арестуют за взлом квартиры моей сестры!

– Но я ничего не взламывал!

– Даже если и так, вы открыли ее украденными у моей сестры ключами. Кроме того… – Анна опять усмехнулась и показала на мою куртку, – у вас из кармана торчит кошелек Евы.

Я похолодел. Ответить на эти ее слова мне было нечем. Из кармана куртки действительно торчало удлиненное дамское портмоне вишневого цвета. Объясняться и оправдываться смысла не было. Я достал портмоне и бросил его на мягкий диванчик под картиной. Конечно, у меня хватило бы сил и ловкости, чтобы заломить этой стерве руки и привязать ее к барной стойке в кухне, например, длинным шарфом Евы, что брошен на тот же самый диванчик. Но что я буду с этого иметь? Ясно что: кражу, разбой, нанесение тяжких телесных… Пожалуй, не стоит так подставляться. С Анной надо бороться ее же методами. Правда, нормальному человеку, каким я себя все же считал, придется наступить на горло собственной порядочности, чтобы до этих методов опуститься… Но я это сделаю! Я буду не я, если не сделаю! В память о Лизе!

Я вышел из квартиры. Анна, глядя мне вслед, презрительно улыбалась. Она сразу заперла за мной обе двери. Я постоял на лестничной площадке, соображая, что предпринять в первую очередь. Ничего умного в голову не приходило, и я решил для начала забраться в свою машину, как в крепость, и чуть передохнуть от переизбытка впечатлений сегодняшнего дня. Возле машины я сунул руки в карманы джинсов, чтобы достать ключи, и наткнулся на мобильник Евы, который так и не выложил. Вот оно! До того, как явилась Анна, я же хотел просмотреть телефонную книжку ее сестры! Может, наткнусь на полезного человека!

Ни одного родственника Германа Панкина я не обнаружил. Такой фамилии в телефонной книге Евы не значилось вообще. Зато я нашел телефон Слесаренко Е.Г., адвоката. Недолго раздумывая, я позвонил Слесаренко.

– Добрый вечер, Ева Константиновна! – раздался у меня в ухе густой и раскатистый мужской голос. – Чем могу быть полезен?

– Это не Ева… Это ее… друг… – начал я. – Меня зовут Игорь Вишневский. Я работаю в газете… но… конечно, не в этом дело… Понимаете… мне кажется, что Ева Константиновна в опасности… Мне бы хотелось с вами поговорить… не по телефону…

Какое-то время Слесаренко молчал, видимо, размышляя о том, что услышал, потом спросил:

– А как я пойму, что вы ее друг?

Я смешался, тоже помолчал, соображая, как лучше ответить, и сказал следующее:

– У меня нет возможности сейчас это вам доказать в полной мере. Единственное, что я могу, это только дать понять, что многое о ней знаю. Например, я в курсе, что ее сестра Анна получила два года условно, что сама Ева хочет взять ребенка из детдома. Мальчика зовут Павликом… Я знаю, что…

– Достаточно, – прервал меня адвокат. – Про Павлика не знал никто, кроме меня, так что… Вы сможете подъехать в мою контору… где-то… через час?

– Конечно. Я на машине.

– Тогда записывайте адрес.

Адвокат Слесаренко Евгений Григорьевич вполне соответствовал своему мощному голосу. Это был высокий дородный мужчина лет пятидесяти, с хорошим умным лицом. Я долго, сбивчиво и, полагаю, довольно нудно вводил его в курс дела. Он слушал очень внимательно. Иногда, перебивая, задавал уточняющие вопросы, терпеливо ждал, пока я снова соберусь с мыслями и начну излагать более-менее связно, и даже делал какие-то пометки в блокноте.

– Это Ева Константиновна попросила меня заняться делом сестры. Она очень хотела изменить меру пресечения, и мы подали апелляцию на пересмотр дела в полном объеме, – сказал он, когда я наконец закончил.

– Но зачем?! – воскликнул я. – Не понимаю! Анна – страшная женщина! Я это сегодня понял окончательно! Ее место – в тюрьме!

– В этом деле важно не «зачем», а «почему». Понимаете, Ева Константиновна считала себя виноватой перед Анной.

– В чем?!

– Это старая семейная история. Их общий отец… Вы знаете, что Анна и Ева сестры сводные, по отцу? – Я кивнул. – Так вот! Их отец, Константин Иванович Полозов, не только лишил Анну наследства, но и при жизни не слишком ее баловал. Конечно, он не допускал, чтобы она впала в лишения и нищету, но помогал ей мало. Он, правда, способствовал тому, чтобы она получила хорошее образование, оплатил ее стажировку за границей. Кажется, в Англии… Но даже на работу в свою компанию ее не взял. Анне всего приходилось добиваться самой. А Ева имела все, что хотела…

– Отец не любил Анну?

– Откуда мне знать? Я вам передаю только то, что захотела мне сказать Ева Константиновна. Она говорила, что отец боялся ее матери, у которой были всюду большие связи, боялся лишиться бизнеса…

– Но Ева-то в этом не виновата!

– Видите ли, Игорь… по долгу службы мне приходилось много раз иметь дело с преступлениями, совершенными из зависти, перешедшей в неуправляемую ненависть. Не знаю, провинилась ли Ева перед Анной еще в чем-то, но и того, о чем я вам поведал, достаточно. Конечно, за отца дочь не может отвечать, но… В общем… Ева Константиновна винила себя в том, что долгое время считала такое положение дел нормальным, поскольку с этим выросла. Потом, когда поняла несправедливость отношения отца к Анне, тоже не могла ничего поделать. Матери и она побаивалась, а та запрещала ей любые благотворительные действия в пользу сводной сестры. Своих денег Ева не имела до тех пор, пока не скончался отец, а следом за ним – и мать. Ева Константиновна считает, что Анна просто не дождалась того момента, когда она могла бы отписать ей часть имущества отца, поторопилась.

– Ничего себе – просто поторопилась! – возмутился я. – Она же влезла между Евой и ее мужем. Да что там говорить – это из-за происков Анны Ева вообще лишилась мужа! Клянусь, он сам бросился под мою машину! Я ничего не мог сделать! Мне теперь приходится с этим жить! Я уж не говорю про свою Лизу…

– Дело в том, что Ева Константиновна оправдывает и мужа, который не мог шагу сделать без благословения отца. Герман был полностью во власти Полозова. Ева считает, что они с Анной просто были загнаны в угол. И потом… Герман расплатился за свою подлость собственной жизнью, что и вовсе сняло с него вину в глазах вдовы.

– Черт знает, что такое! – в сердцах воскликнул я. – Не понимаю, как можно оправдать людей, которые чуть не отправили ее на тот свет!

– Признаться, я тоже не понимаю, – согласился Слесаренко. – Мне кажется, я, наоборот, сделал бы все, чтобы Анна вообще никогда не вышла из тюрьмы. Поверьте, с деньгами, которыми сейчас полностью владеет Ева Константиновна, нет ничего невозможного!

– Вы хотите сказать, что Ева заплатила вам большие деньги, чтобы сестре скостили срок?

– Не стоит подозревать меня в стяжательстве! Мне она заплатила… ну… может, чуть больше, чем платят все остальные клиенты моей конторы. Но, знаете ли, было за что! Пришлось представить доказательства для переквалификации этого уголовного дела на менее тяжкий состав преступления. Для этого надо было найти промахи и противоречия в доказательствах, собранных в процессе предварительного следствия для признания в дальнейшем этих доказательств недопустимыми. Это, конечно, обычное дело в адвокатской практике. Но мне пришлось очень потрудиться, чтобы повторное расследование проводилось без вас, основного свидетеля, уж простите за это. И потом даже за непредумышленное убийство по УК положены три года лишения свободы. Мне удалось снизить срок до двух лет, да еще и условно. На это нужно было и время, и деньги. Мне пришлось задействовать все свои связи в юридических кругах.

– Неужели вот так можно выкупить на свободу любого преступника?! – с возмущением спросил я. Лицо адвоката Слесаренко уже не казалось мне хорошим.

– В принципе – да. В этом мире все покупается и продается. Но я не такая уж продажная скотина, как вы сейчас обо мне подумали.

– Вы очень прозорливы…

– Адвокат не может не быть прозорливым. Это профессиональное. В данном конкретном случае я оправдывал себя тем, что не сажал невиновного, а пытался помочь двум несчастным женщинам, Анне и Еве, которые были игрушками в руках бизнесмена Полозова. Ни Германа Панкина, ни вашей жены все равно не вернуть… опять-таки простите… за вынужденный цинизм… А две сестры могли начать жизнь сначала. У них никого нет, кроме друг друга. Ева собиралась отдать Анне половину состояния отца, чтобы наконец восторжествовала справедливость. Я решил ей в этом помочь.

– И что, она отдала?!

– Пока она успела только переписать на Анну часть каких-то акций и ресторан.

– Точно! – Я хлопнул себя по коленке. – А я все думаю, где я недавно слышал фамилию Полозова! В «Оскаре»! В ресторане! Я там Еву искал…

– Да, остальное пока не удалось… Какие-то там проволочки… Это уже не мое дело…

– Слава этим проволочкам! Скажите, вы можете посодействовать тому, чтобы проволочек прибавилось? Вы же понимаете, что нельзя допустить, чтобы Анна получила эту половину. Сестра Евы, не задумываясь, пойдет на следующее преступление, чтобы заполучить все!

– Да, я это понял…

– Получается, что вы помогли бедной Еве выпустить джинна из бутылки! Надо затолкать его обратно! Правда, у меня нет денег, чтобы вам заплатить… То есть вообще нет ничего, кроме зарплаты журналиста нашей местной газетенки. Но ведь у Евы есть деньги! Она потом вам непременно заплатит, когда удастся ее вытащить из клиники.

Слесаренко ничего мне на это не ответил, и я спросил опять:

– Вы с Евой Константиновной больше общались, чем я. Она действительно здорово пьет?

– Нет. Она вообще в рот ничего не берет с тех самых пор, когда погибли Герман и ваша жена, – ответил адвокат.

– А как же тогда?

– Я же вам сказал, что часть акций Ева переписала на сестру. Вероятно, Анна продала какую-то часть. Без денег такую операцию не провернуть.

– Я не понимаю, как ей вообще удалось это провернуть! Как можно абсолютно трезвого человека затолкать в клинику! Он же будет сопротивляться!

– Только хитростью, уважаемый… только обманом… И деньгами…

– Послушайте, Евгений Григорьевич, неужели вы мне не поможете выручить Еву? Неужели вам ее не жалко?

Слесаренко внимательно посмотрел мне в глаза и вместо ответа сказал:

– А позвольте вас спросить, на какой предмет вы так взволновались судьбой Евы Константиновны. Что вами движет?

Я растерялся и крепко задумался. Адвокат ждал, пока я что-нибудь скажу, продолжая сверлить меня глазами, и я начал:

– Я случайно встретился с Евой Константиновной в детском доме. Она приехала к Павлику. Он заболел, и ей не удалось его повидать. Она была этим страшно опечалена, и вообще… абсолютно несчастна… Потом Ева пропала, а тут является Анна, которую я не могу не винить в смерти своей жены, и выясняется, что ее сестра в клинике для алкашей, а я только что видел ее трезвой… Впрочем, похоже, что я начал сказку про белого бычка. Я же вам уже все рассказал…

– Значит, вы не имеете к госпоже Панкиной никакого бубнового интереса?

– Не имею. Мне ее просто жаль, особенно после ваших рассказов. Кстати, почему вы не помогли ей усыновить мальчика? Вы же сами сказали, что у вас огромные связи.

– Для этого мои связи не нужны. У Евы столько денег, что она могла бы выкупить не только Павлика, но весь детдом в целом.

– Так в чем же дело?

– Всего лишь в том, что директор этого детского дома – редкой порядочности женщина, которую на самом деле интересуют не деньги, а несчастные сироты. А Ева действительно производит впечатление совершенно не приспособленной к жизни особы. Как можно передавать в такие руки ребенка!

– Но ведь можно было бы подкупить каких-нибудь чиновников?

– Ева Константиновна хотела, чтобы все было по-честному.

– И что, у вас так и не возникло желания помочь этой женщине?

Адвокат Слесаренко по-мальчишески шмыгнул носом и сказал:

– Я попробую. – Потом оторвал листок от пачки стикеров и буркнул: – Напишите свои телефоны.

Я написал. Он прилепил стикер на стенку сейфа справа от своего кресла.

Слесаренко не захотел рассказать мне, как он вышел на нужную наркологическую клинику среди десятка учреждений подобного рода в Санкт-Петербурге. Я сам пытался обзванивать наркологии, но в каждой мне говорили, что лечение у них анонимное и потому они не имеют права никому называть фамилии своих пациентов.

– Вы нашли способы давления на Анну? – спросил я, когда Евгений Григорьевич мне позвонил и сказал, что отыскал Еву.

– Нет, – ответил адвокат. – Она не знает, что я наводил справки о Еве Константиновне. Я посчитал, что так будет лучше: Анна не забеспокоится, а потому не сделает никаких упреждающих шагов.

– Разумно, – согласился я.

– Вы сейчас готовы забрать Еву Константиновну?

– Я?

– А кто? Не я же! Вы затеяли это дело, а я вам только помог.

– Мне надо будет отвезти ее домой? – спросил я, сильно разволновавшись. Я вдруг осознал, какую опять собрался взвалить на себя ответственность.

– Послушайте, Игорь Николаевич! Этот вопрос не обсуждался! И я не стану его обсуждать сейчас даже за сумасшедшие деньги! Вы просили отыскать Еву – я вам ее нашел! Могу только подарить бесплатный совет: не стоит везти ее из клиники в «Жемчужную долину». По моим сведениям, в квартире Евы Константиновны сейчас находится Анна. А Ева Константиновна, думаю, будет пребывать не в лучшем состоянии здоровья. Ей надо будет прийти в себя.

– Понял, – ответил я. – Куда мне подъехать?

– Подъезжайте к станции метро «Звездная». Я буду ждать вас у входа.

– Разве мы поедем на метро?

– Что за глупости? Поедем двумя машинами. Просто я не знаю сейчас, где припаркуюсь.

После того как мы со Слесаренко вышли из своих машин во дворе клиники, адвокат сказал:

– Значит, так! Вы сейчас подождете в холле. Я переговорю с врачом один на один, потом представлю вас друг другу и уеду. Врач проведет вас в палату к Еве Константиновне, и вы сможете ее забрать. Вопросы есть?

– Есть, – отозвался я. – Несколько.

– Я вас слушаю.

– Первый. Как быть с оплатой ваших услуг по этому делу? Я предупреждал, что у меня не особо много денег, по крайней мере, на данный момент.

– Помню. Я подожду, пока вы разбогатеете.

– А если со мной этого так и не случится?

Слесаренко скупо улыбнулся и ответил:

– Тогда буду считать, что я… как там сейчас говорят… А-а-а! Вот! Буду считать, что я… лоханулся!

– А если серьезно?

– А если серьезно, то считайте, что я отработал свой просчет с Анной Полозовой и те деньги, что переплатила мне Ева Константиновна.

– То есть вы не станете… – начал я, но адвокат меня перебил:

– Совершенно верно! Я не стану помогать вам засовывать ее обратно в следственный изолятор и далее даже несмотря на то, что налицо новое преступление. Мне моя репутация дороже! Я сделал все, чтобы Полозову освободили, и негоже мне идти на попятный. Далее вам придется справляться самому. Это понятно?

– Вполне.

– Вы сказали, что у вас несколько вопросов ко мне. Слушаю следующий.

– Вы уже ответили на тот вопрос, который я хотел задать.

– Тогда идем в клинику?

– Конечно.

Седовласый, но очень энергичный врач в голубом халате провел меня по коридору. Мы миновали несколько дверей, запертых на кодовые замки. Я подумал, что заведение похоже на тюрьму, но, разумеется, ничего не сказал. Главное, чтобы нас с Евой выпустили отсюда.

Палата Евы находилась в самом тупике длинного коридора и была последней. На ее дверях тоже имелся кодовый замок. Врач долго нажимал кнопки, очевидно, код был сложным. Когда дверь отворилась, моему взору предстало небольшое помещение, очень чистое, с задернутыми плотными шторами и освещенное неярким ночником в виде шара, такого же голубого цвета, как врачебный халат. На высокой кровати с закрытыми глазами лежала Ева. Ее лицо было чрезвычайно бледным, и она живо напомнила мне сказочную мертвую царевну.

– Она спит? – испуганно спросил я, уже прикидывая, как понесу ее к машине длиннющим коридором. Это только в сказках всяческие царевны ничего не весят. Хотя… В клинике наверняка есть каталки.

– Нет, дремлет, – ответил врач, тронул Еву за руку и позвал по имени.

Веки женщины дрогнули и открылись, но глаза смотрели на врача абсолютно бессмысленно.

– Она сможет идти? – опять спросил я.

– Сможет, но вам придется ее поддерживать. Она несколько заторможена из-за медицинских препаратов.

– И как долго она будет находиться в таком заторможенном состоянии?

– Дня два точно. К концу второго дня она должна прийти в себя.

Я огляделся в поисках какой-нибудь сумки и спросил:

– А где ее вещи? Я же должен их забрать.

– Она поступила к нам без вещей. В тумбочке предметы личной гигиены и… кажется, фрукты. Можете все забрать.

Врач повернулся ко мне спиной, собираясь уходить, и мне пришлось задержать его за рукав.

– Подождите! Ева Константиновна ведь в ночной рубашке. Она же была во что-то одета.

– Да-да! Конечно! Я сейчас пришлю вам медсестру, она поможет пациентке одеться. Думаю, она может помочь вам довести даму до машины. Вы ведь на машине?

Я кивнул и сел на краешек стула в отдалении от кровати. Мне почему-то стало страшно.

Через несколько минут в палату зашла медсестра, молодая, длинноногая и грудастая, в таком коротком халатике, будто собиралась не пациентку одевать, а заниматься со мной эротическими ролевыми играми.

– Я подожду в коридоре? – предложил я, старательно отводя глаза от вздымающейся груди медсестры.

– У нас это не положено, – ответила она. – Вы можете пока просто отвернуться.

Когда Ева была готова, мы вместе с медсестрой повели ее тем же длинным коридором к выходу. Госпожа Панкина передвигалась с трудом. Она все время заваливалась на медсестру, халат которой задирался еще выше. Я подумал, что на месте главврача запретил бы подобную спецодежду, сам устыдился своих мыслей и дальше уже вел Еву совершенно бездумно, весь отдавшись процессу.

В машине Ева Константиновна заснула. Мне стоило большого труда разбудить ее. Конечно, я сумел бы поднять ее на руки и донести до квартиры, но, во-первых, тогда некому было бы закрыть машину, а во-вторых, мне не хотелось, чтобы глазеющие в окна старушки потом о нас сплетничали. Хотя… пусть бы сплетничали… Но Ева проснулась, и мы без особых приключений добрались до квартиры. Я радовался тому, что сегодня вечер пятницы и впереди два дня для того, чтобы Ева пришла в полное сознание и мы смогли бы с ней обсудить создавшееся положение.

Эти два дня были очень непросты. Есть Ева отказывалась категорически, только пила. Хорошо еще, что до туалета с моей помощью добраться могла. В эти минуты наших медленных маленьких путешествий по квартире она напряженно вглядывалась в меня, похоже, пытаясь вспомнить, кто я такой, но память не желала повиноваться и подсказывать. Поздним вечером в воскресенье она вдруг посмотрела на меня наконец осмысленно и сказала:

– Опять вы? Почему? Где я?

Я начал рассказывать, стараясь щадить ее самолюбие, но получалось плохо.

Когда я закончил, Ева глухо произнесла:

– Я отдам ей все… – и уткнулась лицом в подушку.

Я ждал, что плечи ее начнут вздрагивать и она впадет в истерику, но ничего такого не произошло. Она просто лежала ничком, как тогда. Господи, когда ж я перестану это вспоминать?

Неожиданно Ева Константиновна развернулась ко мне с совершенно сухими глазами, села на постели и сказала:

– Только прошу вас, помогите мне найти жилье. Может, комнату снять… Я совсем в этом ничего не понимаю… где, что… как надо действовать…

– О чем вы? У вас все есть! Надо просто выкурить из квартиры эту стерву!

– Судя по всему, Аня все равно не даст мне покоя. Ей нужно оставить меня ни с чем. Наверно, только тогда ее душа успокоится. Понимаете, она не виновата, что…

– Бросьте! – прервал ее я. – Мне ваш адвокат Слесаренко рассказал трогательную историю несчастной жизни Анны Полозовой. Она вовсе не была выброшена в какое-то гетто! Возможно, она и получила от отца чуть меньше, чем вы, но она не побиралась по помойкам, не стояла с протянутой рукой на паперти. Она просто ненавидит вас из зависти.

– Вы упрощаете!

– А вы усложняете! Похоже, вам нравится роль жертвы!

Ева уронила лицо в ладони. Я опять ждал рыданий, но она с собой снова справилась.

– Не то чтобы нравится… – задумчиво начала она. – Видите ли, я многое переосмыслила с тех пор… как Германа не стало… Анна права в том, что я вообще ни о ком, кроме себя, не думала до тех пор, пока вдруг не поняла, что мой муж мне изменяет. Понимаете, важно было даже не то, с кем изменяет, а то, что он – мой муж, изменяет мне! Мне! Я не могла в это поверить! До того, как это произошло, мне казалось, что земля вертится вокруг меня. У меня все получалось так, как я хочу, я имела все, все, что хочу. Те люди, которые были рядом со мной, делали то, что я хочу. Это, знаете ли, развращает…

– Отец так сильно любил вас?

– Нет… Пожалуй, не любил, но я это только сейчас поняла со всей очевидностью. Когда он был жив, я считала его отношение ко мне любовью. Я не знала, как можно любить по-другому. Была убеждена, что во всем этом и заключается любовь: в обеспечении своих близких материальными благами. Как же иначе? Меня все любили только так… Мать тоже заваливала шмотками, драгоценностями. И Герман не отставал. У меня целая шкатулка бриллиантов от мужа…

– А вы? Вы как любили?

Ева покачала головой и еле слышно произнесла:

– Не знаю… Наверно, я не любила… Нет, не так… Я любила людей в той же степени, что свои драгоценности. Я ничего никому не отдавала в ответ. Я даже не догадывалась, что тоже должна… – Она вскинула на меня совершенно больные глаза и с горечью воскликнула: – Богатство убивает душу! Можете ли вы это понять?! Когда все можно купить, человек теряет способность к проявлению чувств. Зачем кому-то сострадать, кого-то жалеть, когда можно дать денег? Зачем чего-то добиваться, к чему-то стремиться, когда можно заплатить и получить? И любовь… Как мне было узнать, что она собой представляет, когда каждый понравившийся мальчик, юноша, мужчина сразу были готовы на все, лишь бы мне угодить? Я не знала отказа! Мне не приходилось мучиться безответной любовью, ревностью. Я даже думала, что это все книжные фантазии… И вдруг понимаю, что Герман уже не со мной… не только со мной…

– Я не сочувствую Герману, – сухо сказал я и, спохватившись, начал оправдываться: – Я не о смерти, конечно! Он слишком рано погиб! Еще жить бы да жить… Я о том, что ему, видимо, тоже было мало того, что получил в результате женитьбы на вас. Он был так же завистлив и ненасытен, как ваша сестра! Два сапога – пара!

– Нет! Вы не понимаете! Я просто не умела… не умею… любить… – Ева сникла и, замолчав, уставилась в окно.

Я невольно принялся рассматривать ее и решил, что вряд ли Герман польстился только на деньги папаши. Ева Константиновна даже сейчас, измученная и сломленная, поражала нежной, изысканной красотой. И эти волосы… Тяжелые волны волос на плечах… Я хотел сказать что-нибудь ободряющее, но ей, видимо, хотелось выговориться:

– Отец многое дал Герману, но при этом подавлял его. Подминал под себя. Все его начинания, все его предложения подвергал сомнению и браковал. Иногда даже позволял себе высмеивать его прожекты (так он их неизменно называл) на совете директоров. Отцу важно было осознавать свое величие хотя бы в собственной компании, потому что дома… Словом, дома его давила мама. Она была женщиной с очень сильным характером и с большими связями. Отец очень от нее зависел и старался не ссориться. Он нашел мальчика для битья в лице Германа.

– То есть вы оправдываете всех и вините во всем себя, так, что ли?

– Я только пытаюсь понять, почему все произошло именно так и не иначе.

– Но это не повод подарить Анне квартиру и… все остальное!

– Я ей должна…

– Вы ей ничего не должны!

– Вы не понимаете!

– Ну, хорошо! – Я решил временно согласиться с ней. – А как же тогда мальчик, которого вы хотите взять из детского дома? Как же Павлик? Чтобы его растить, нужны средства. Вы хотите привести его в коммуналку, где будете снимать угол?!

Ева сокрушенно покачала головой и ответила:

– В тот день, когда мы с вами встретились в детдоме, я наконец поняла, что Павлика мне не отдадут никогда… Наверно, это правильно…

– Конечно, правильно! То есть я не имею в виду Павлика… Конечно, ему было бы лучше в семье, а не в казенном учреждении, но… В общем, вы еще молоды и привлекательны! Вы можете выйти замуж и родить собственного ребенка!

– Я больше не хочу замуж! – неожиданно громко выкрикнула Ева и посмотрела на меня такими глазами, что я сразу поверил: она не кокетничает, а действительно не хочет. Похоже, она ничего не хочет. Может быть, уже не хочет и Павлика. В ней умерли желания точно так же, как во мне. Я ее очень хорошо понимал. Но с этим надо было что-то делать. Я не мог согласиться с Евой в том, чтобы дать возможность Анне жить припеваючи. Эта гюрза должна быть раздавлена или, по крайней мере, лишена своих ядовитых зубов.

– Ну вот что! – Я решил подвести промежуточный итог нашим разговорам. – Завтра я вернусь с работы, и мы все еще раз обсудим на свежую голову.

– Как? Вы завтра уйдете? – испугалась Ева. – А как же я? Что же мне делать? Куда же мне…

– Никуда! Вы меня дождетесь, и все… В холодильнике есть вареная курица. Не бог весть что, но перекусить сможете. Чай, кофе, хлеб, даже печенье имеется… Можно яичницу сделать. Не пропадете! А я за день что-нибудь придумаю… мы с вами еще поговорим… Все будет хорошо, вот увидите!

Сам-то я не очень верил в то хорошее, что обещал Еве. Я совершенно не представлял, как мы выберемся из ситуации, в которую влипли. Уже сегодня, или завтра, или через несколько дней Анна узнает, что Еву забрали из клиники. Деньги развяжут рты доктору или грудастой медсестре, и Полозова явится к адвокату Слесаренко. Не факт, что он скроет от нее местонахождение сестры.

– Скажите, Ева Константиновна, без вас Анна может добраться до ваших денег и ценностей, если не считать того, что находится в квартире?

– Думаю, нет. Основные средства в банке, большая часть драгоценностей – тоже в банковской ячейке.

– Но у вас с собой ничего нет, даже ключей! Анна может воспользоваться вашими магнитными картами?

– Некоторыми может, которые в кошельке. Но на них не слишком много денег. А в банке она ничего не сумеет получить, поскольку там сканируют сетчатку глаза. Только я имею доступ. Но я же вам сказала: мне ничего не жаль. Пусть забирает все и оставит меня в покое!

– Ладно, – опять примиряюще сказал я, поскольку видел, что она начала сильно нервничать, – утро вечера мудренее. Давайте спать, мне завтра рано вставать. Хотя… давайте я согрею кусок курицы, вы поедите!

– Нет! Не надо, не хочу… Может быть, завтра…

Я пожал плечами и ушел в маленькую комнату, которая в нашей разрушенной семье считалась Игнашкиной. Мне казалось, что я засну сразу, как только донесу голову до подушки, так меня вымотали эти два дня. Эмоционально измучили, поскольку никаких физических усилий я за эти выходные ни к чему не прилагал. Но заснуть долго не получалось. Я слышал, как за стенкой ворочается в постели Ева. Ей тоже не спалось.

Утром я вскочил от трелей будильника в мобильном телефоне с больной головой и ломотой во всем теле. Спустив ноги на пол и распрямив спину со старческим прикрякиванием, я вспомнил все, что приключилось со мной в этот так называемый уик-энд, и поморщился. Черт знает, что делать дальше! Вот уж ни дать ни взять – купила баба порося!

После того как умылся и привел себя в относительный порядок, я приоткрыл дверь в комнату Евы и заглянул в щелку. Я был уверен, что она спит, но она, уже полностью одетая, сидела на постели и напряженно смотрела на дверь.

– Что такое? Куда вы собрались? – спросил я, зайдя в комнату и привалившись к дверям спиной, точно загораживая выход.

– Я пойду с вами! – нервным, срывающимся голосом сообщила она.

– Как это? Зачем? Я же на работу, в редакцию!

– Ну и что! Я не помешаю! Я буду тихо сидеть…

– Да где сидеть-то? В своей каморке я сам еле помещаюсь!

– Это ничего… Я могу, например, на… на подоконнике…

– Что за ерунда, Ева Константиновна? Я же вечером вернусь, и мы все еще раз обсудим. Я же говорил вам вчера!

– Я помню… Но я не могу…

– Что не можете? Не понимаю…

– Я не могу здесь оставаться.

– Почему? Вам что-то не нравится? Что-то не так? Вам что-нибудь нужно? Вы скажите, не стесняйтесь! Я вам куплю!

– Нет, не то… дело в другом… Понимаете, я… боюсь…

– Чего боитесь-то? Кого? Анны?

– Я не знаю… Может, Анны, может, чего-то еще, непонятного и необъяснимого… Понимаете, мне последнее время казалось, что в моем положении лучше умереть… Но когда все случилось, что почти умерла… все изменилось… У меня совершенно выпали из памяти те несколько дней, что я провела в клинике… Меня будто не было… И я поняла, что больше этого не хочу. Оказалось, что я хочу жить… Я сама этому удивилась…

– Напрасно. В людях очень силен инстинкт самосохранения. И я рад, что он вас не подвел.

– Да… Может быть… Но я не могу оставаться одна… Мне страшно…

– Знаете что, давайте-ка сначала позавтракаем! У вас прибавится сил, чтобы бороться с глупыми страхами.

Ева ничего мне не ответила, и я отправился на кухню, где сделал яичницу из четырех яиц и приготовил кофе.

Ева опять отказалась от еды. Сидя напротив меня, она только пила кофе, держа чашку обеими руками, как человек, который хочет согреть руки горячим напитком. Я же, в раздумьях о предстоящем дне, не заметил, как один умял всю яичницу. Еве Константиновне я только подливал кофе. Пока я переодевался, она так и сидела в кухне. Когда я вышел в коридор, чтобы надеть куртку, Ева соскочила со стула, уронив на пол чашку с остатками кофе, подлетела ко мне и, уткнувшись лицом в куртку, задушенно произнесла:

– Не оставляйте меня одну, прошу вас… Я очень боюсь…

Я вынужден был несколько приобнять Еву и даже провести рукой по ее волосам.

– Не надо бояться, – сказал я как можно мягче. – Здесь с вами ничего не случится. Главное, чтобы вы никому не открывали дверь. И к телефону не подходите, прошу вас. А я… Я буду звонить вам через каждый час. На мобильный. Вы и на звонки мобильного не отвечайте, кто бы ни звонил. Только мне, хорошо?!

Она кивнула, не убирая лица от моей куртки. Я осторожно отпустил Еву и достал из кармана ее мобильник. Удивительно, за все это время, что она находилась у меня, ей так никто и не позвонил. Телефон оказался выключенным.

– Разрядился, – объяснила Ева.

Зарядки для ее аппарата у меня, разумеется, не было. Я порылся в секретере и достал свою старую трубку, которую зачем-то хранил. Вот и пригодилась. Я подключил старый телефон к сети и сказал:

– Я буду звонить вам на этот аппарат. Больше никто не сможет. Я давно сменил симку, номер… По пути я положу на этот номер деньги, и вы тоже сможете мне позвонить, если возникнет в том необходимость. Вот, это мой номер… – Я нацарапал цифры на грифельной доске сына, которая так и стояла в комнате на столике, куда когда-то Лиза положила яркие свертки с новогодними подарками для Караянов. Как же давно все это было? Да и было ли? Сейчас со мной эта женщина, которой я должен помочь, и больше никого… А разве должен? Нет, я ей ничего не должен. Я просто хочу ей помочь.

Я еле высидел рабочий день. Мне надо было дописать статью о новой сети универсамов «Дешевле некуда», в которых продукты действительно продавали по бросовой цене, но есть их было опасно для жизни, поскольку все они были с истекшим сроком годности. На следующее утро статья должна была пойти в номер, а я никак не мог довести ее до ума даже во второй половине дня. Я все время отвлекался: звонил Еве не через каждый час, как обещал, а чуть ли не после каждого вымученного абзаца. Мне казалось, что если я не буду держать руку на пульсе, с ней непременно что-нибудь случится, и этого тогда я не прощу себе никогда. Не для того я вызволял ее из лечебницы, чтобы с ней снова произошла какая-нибудь беда. Ева тоже звонила мне несколько раз, и после ее звонков мне даже работалось легче.

Домой я приехал нагруженный пакетами с продуктами. Разумеется, не из универсама «Дешевле некуда». В одном из пакетов была бутылка красного сухого вина. Я подумал, что стоит отпраздновать с Евой ее освобождение. Адвокат Слесаренко сказал, что она больше не пьет, но ведь сухое вино – это не виски! Красное вообще полезно для здоровья, если употреблять его в умеренном количестве и с хорошей едой. А ужин у нас будет отличный: индейка со спагетти и овощами.

Ева сидела в коридоре на ящике с обувью. Как только я вошел, она вскочила и, как мне показалось, готова была броситься ко мне, но сдержала свой порыв.

– Что-то случилось? – спросил я, проходя мимо нее на кухню с провизией.

– Нет… – отозвалась она и как-то горестно покачала головой, – просто мне было не по себе…

Все то время, пока я готовил еду, она молча сидела на кухне. Я пытался разговорить ее, но получалось плохо. Потом она спросила:

– Вы… что-нибудь придумали? Что мне делать?

– Честное слово, я думал об этом все время, когда мог отвлечься от статьи. Решил, что нам надо ехать к вам домой. Вот сейчас поужинаем и поедем!

– Там, наверно, Аня…

– Ну и что? Это же ваша квартира! Если что, позовем охрану! Кстати, я так и не спросил, каким образом ей удалось сдать вас в клинику? Помню, вы были в здравом уме, когда я оставил вас у ворот в «Жемчужную долину».

– Да… Вы только уехали, и почти сразу приехала Аня. Она позвонила из машины, сказала, что большие неприятности в «Оскаре»… там полиция… Я испугалась… выскочила, в чем была… только пальто накинула… Мы приехали в ресторан… никакой полиции… Сели за столик, я выпила… кажется… кофе… И больше ничего не помню… Очнулась в палате, голова болела и была такой тяжелой, что все время хотелось спать… Я и спала… спала…

– Скажите, Ева Константиновна, а вы в таком состоянии не подписывали каких-нибудь бумаг, документов?

Ева вскинула на меня испуганные глаза и ответила:

– Не знаю… Я плохо помню…

– Ладно… Не волнуйтесь. Как говорится, выхода нет только из могилы, а мы, слава богу, живы.

В ответ Ева лишь кивнула. Из пучка на затылке вылетела заколка, и пушистые золотые волосы рассыпались по плечам. Ева, зачем-то извинившись, подобрала заколку и снова принялась собирать волосы в узел. Я невольно залюбовался ее грацией.

Я хотел помочь этой женщине, и больше ничего. Из-за ее сестры погибла моя Лиза. Как только мы справимся с обрушившимися на Еву проблемами, сразу расстанемся навсегда, чтобы никогда больше не вспоминать самые кошмарные дни нашей жизни.

Когда ужин был готов, я так и не смог предложить Еве вина. Все-таки рано нам еще праздновать. Кто знает, что уже смогла провернуть Анна за те дни, пока ее сестра была в клинике.

Как вскоре выяснилось, госпожа Полозова успела многое. Уже известный мне консьерж, завидя нас с Евой Константиновной, моментально выскочил из своей каморки и прямо-таки загородил своим довольно тщедушным телом проход к лифту.

– Не велено! – фальцетом выкрикнул он, стараясь не смотреть на Еву. – Даже не думайте! Я уже вызвал охрану! Вам запрещено!

– Что запрещено и кем? – спросил я, хотя, конечно, все было ясно и так. Консьерж не успел ответить, так как в подъезд зашел бритый наголо дюжий секьюрити с дубинкой.

– Васильсаныч! – в одно слово обратился к охраннику консьерж. – Тут госпожа Панкина… А госпожа Полозова… ну вы знаете…

Тот кивнул бритой головой и до смешного высоким голосом, который совершенно не соответствовал его мощной фигуре, сказал:

– Да уж… Ева Константиновна… Я не вникаю в то, что у вас там с госпожой Полозовой… Не мое это дело… Но раз уж вы ей продали квартиру, то будьте любезны… В общем, она не желает вас видеть, а наши правила вы отлично знаете.

На Еву было жалко смотреть. Она побледнела и начала пятиться назад. Я подхватил ее под руку, чтобы она ненароком не упала, и повел к машине. Уже сидя в салоне автомобиля, я сказал:

– Это можно было предвидеть. Ничего страшного не случилось. Главное, что основные ценности в банке, а квартира… Вы поживете пока у меня, а потом мы найдем управу на… вашу сестру, вот увидите!

Я, как мог, держался бодрячком. На самом деле плохо представлял, какую управу мы можем на нее найти. Но я не мог позволить Еве пасть духом.

Дома я согрел чаю и даже уговорил Еву съесть бутерброд с сыром.

– Вы не беспокойтесь, – наконец выдавила она из себя. – Я же уже сказала: пусть Аня забирает все… Просто я не думала, что все произойдет так скоро, вот и растерялась. Мне бы только жилье найти… Ведь вы поможете?

– Я сделаю все, что могу, – пообещал я.

На следующий день мне на мобильный телефон неожиданно позвонила Анна. Я опешил, а она, не давая мне опомниться, произнесла:

– Мне нужно с вами встретиться. Знаете ресторан «Оскар» в «Жемчужной долине»?

– Именно в этот ресторан меня совершенно не тянет, – сказал я, – но встретиться действительно надо. Предлагаю кафе «Рассвет» в центре города, недалеко от храма Вознесения Христова. Там всегда свежие круассаны и хороший кофе, не отравленный.

– Мне все равно. Пусть будет «Рассвет». – Анна никак не отреагировала на мою язвительность. – Я буду ждать вас там в полдень.

– И это с вашей стороны будет совершенно напрасно. Я, знаете ли, на работе. Официальный перерыв у меня в 14.00. В это время и встретимся.

Похоже, Анна не была настроена противоречить, а потому отозвалась односложно:

– Хорошо.

Выглядела госпожа Полозова шикарно. Я оценил ее красоту сразу, когда первый раз столкнулся с ней на лестничной площадке у квартиры Панкиных в тот роковой вечер. Но сейчас она выглядела еще лучше. Сняв бежевое кожаное пальто, сестра Евы осталась в узком, коротком платье цвета какао. Единственным украшением была жемчужная брошь у выреза. Темные блестящие волосы Анна как-то хитро завернула на затылке, открыв длинную стройную шею. Лицо с минимумом косметики все равно смотрелось ярко и выглядело бы замечательно на обложке дорогого глянцевого журнала. Конечно, такая женщина должна перекусывать в роскошном ресторане, а не в каком-то «Рассвете», но мы ведь, на самом деле, не есть сюда пришли и не впечатление производить.

– Итак! – сразу начал я, как только мы заказали кофе. – Начнем сначала. Как вы меня нашли? Откуда у вас номер моей мобилы? Понимаю, что человека в небольшом пригороде не так уж трудно найти, и все же… Меня сдал адвокат? Больше вроде некому.

Анна красиво и чуть снисходительно улыбнулась.

– Вы правы. Все дело в Слесаренко.

Я чертыхнулся, а Анна улыбнулась еще шире.

– Мне, конечно, наплевать на то, что вы подумали об адвокате, – сказала она, – но справедливости ради скажу, что он не дал мне ваш номер, когда я его об этом попросила. Да, Слесаренко держался молодцом, но… В общем, проруха бывает не только на старух, но и на адвокатов. Представьте, он не снял со своего сейфа стикер, где был записан телефон Игоря Вишневского. В общем, напрягаться мне почти не пришлось, хотя я даже придумала, чем его можно было взять.

– Разве адвокатов берут не деньгами?

– Разумеется, деньги – это беспроигрышный вариант, но на данный момент я не могу предложить ему столько, чтобы он взял. Слесаренко, знаете ли, не бедный. Но он большой любитель живописи, в частности Оллингтона. Помню, что у него чуть ли не слюна капала, когда он рассматривал картину в холле у сестры.

– То есть вы предложили бы ему картину?

– Да! И уверяю вас, он не смог бы отказаться. Сама я не в восторге от Оллингтона. А вы?

– Что я?

– А вы любите живопись? Или, может быть, антиквариат? Квартира Евы… бывшая ее квартира… набита антиквариатом! Не хотите ли посмотреть?

Я усмехнулся, глотнул кофе и спросил:

– Не означает ли это, что вы решили купить меня?

– Не совсем… – Она тоже поднесла к губам чашечку, отпила кофе и договорила: – То есть вы можете выбрать вариант.

Я вопросительно поднял бровь. Анна поставила чашечку на блюдце и начала говорить дальше:

– Я действительно могу вам предложить на выбор любую ценную вещь из коллекций, которые собирала вовсе не Ева. Сначала эти вещицы начал скупать отец… Мой отец! А потом продолжил Герман, который любил меня и которого вы… Впрочем, не будем сейчас о наших бедах… В общем, я имею право на эти коллекции не меньше, чем… она… Не интересуетесь антиквариатом, могу предложить деньги. Пока не очень много. Но есть и третий вариант, куда более выгодный. Для вас…

Анна посмотрела на меня таким взглядом, от которого мне стало не по себе. Он обещал мне не столько выгоду, о которой шла речь, сколько предложение совсем другого рода. Я не рискнул переспрашивать или уточнять, и она продолжила сама:

– Я предлагаю вам партнерство. Вы помогаете мне получить доступ к банку, а я вам после этого обещаю столько денег, что вы сможете открыть собственную газету или журнал. Но это только в том случае, если вас по-прежнему привлекает журналистская деятельность.

– А если я был бы готов ее сменить на другую?

– Тогда мы с вами могли бы возглавить совет директоров фирмы, служащие которой без жесткого руководства скоро вообще пустят по ветру состояние, нажитое отцом. Моя сестра позволила вести дела исполняющему обязанности главы фирмы рвачу, который только набивает собственные карманы. Его давно пора выбросить вон!

– Мне кажется, из меня не получится бизнесмен.

– Я помогу…

И Анна опять одарила меня таким взглядом, что мне сделалось нехорошо. Все-таки у меня слишком давно не было женщины. То есть не то чтобы уж совсем не было… Свидания, конечно, случались, но после них ничего не оставалось в душе. Женщин я в нашу с Лизой квартиру не приводил никогда, если, конечно, не считать Еву, но это совсем другой случай… А Анна… Она была чертовски привлекательна всегда, а сегодня как-то особенно… Но она… она же настоящая паучиха и, похоже, уже начинает оплетать меня своими липкими нитями, как какую-то жалкую муху.

– А как же Ева? – спросил я, не без труда выныривая из опасного омута ее магнетического взгляда.

– Ева… – Анна зло усмехнулась. – Знаете, Игорь, пожалуй, я вам благодарна за то, что вы уже второй раз не даете мне взять грех на душу. Как ни крути, а ваша жена все же погибла случайно… Но, конечно… – она замахала руками, – не будем об этом, не будем… Мы же начали о сестре… Так вот! Пусть живет… Но! Она должна наконец прочувствовать на своей шкуре всю низость положения, в котором я очень долго находилась! Я даже готова оставить сестре свою собственную двушку, но содержание Еве положу такое же, какое мне, как подачку, давал отец! Может, тогда она перестанет смотреть на меня с презрением, как на падчерицу! Я с большим удовольствием буду наблюдать, как она станет ходить с кошелкой в магазин и ездить в муниципальную поликлинику на рейсовом автобусе! Знаете, бывало, мы с бабушкой растягивали одного заморенного цыпленка на неделю, когда папенька был в отъезде по делам бизнеса и не мог к нам зайти, чтобы выдать свое жалкое пособие. Пусть-ка она теперь это на себя примерит!

Когда Анна говорила о Еве, ее красивое лицо делалось жестким и хищным, что сразу отрезвляло. Пожалуй, если бы Герман Панкин не погиб, она сожрала бы его с потрохами после особенно сладкой ночи, чтобы единолично владеть фирмой отца и всем его состоянием.

Госпожа Полозова, будто разгадав мои мысли, тут же сменила тактику и заговорила совсем по-другому, проникновенно и интимно-доверительно:

– Ну что вам в этой Еве? Я понимаю, она не может не нравиться мужчинам. Она всегда всем нравилась, но потом… Разве вам хочется обнимать в постели бесчувственное бревно! Простите, что я о таких интимных вещах, но ведь Герман не случайно ко мне переметнулся. Ева абсолютно фригидна! Она не знает, что такое плотская любовь! Ошибка природы! Ева способна только терпеть мужские прикосновения, не более того! Это очень скоро надоест любому партнеру! Может, вам уж лучше и не начинать или, если успели начать, прекратить как можно быстрее?

– Скажите, Анна, а любовь вы отрицаете? – на всякий случай спросил я.

– Помилуйте! – Моя собеседница расхохоталась. – Мне не восемнадцать лет! Я давно утратила всяческие иллюзии. Нет, конечно, я не отрицаю любовь как таковую. Особенно сильна – безответная! Но стоит людям соединиться, как она исчезает в никуда. Именно потому и не стоит делать на нее ставку. Вы со мной не согласны?

– Любовь проходит, да… Но не у всех… И не быстро…

– Это вы, конечно же, о чувстве к жене?

– Допустим…

– Ну… длительное счастье вообще редкость, и потом… вашей жены… уже нет, а Ева – не вариант!

– А вы? – Я откинулся на спинку стула и смерил ее намеренно откровенным, оценивающим взглядом.

Она ответила улыбкой, которая опять обещала мне претворение в жизнь самых смелых сексуальных фантазий, а потом сказала:

– Буду говорить начистоту: вы мне понравились сразу, в самую первую нашу встречу. Но у вас на лице была прописана верность жене, а у меня тогда был Герман… Теперь же… В общем, мы могли бы стать не только деловыми партнерами. Вы меня понимаете?

Я понимал. Красивая, холеная женщина предлагала мне себя и долю в бизнесе в обмен на сущую, на ее взгляд, мелочь: устранение с дороги препятствия в виде ненавистной сестры. Я решил уточнить одну деталь:

– А что вы собираетесь предпринять, если я не соглашусь на ваши весьма заманчивые предложения?

Взгляд Анны сразу потух. Она некрасиво поджала губы и жестко ответила:

– Тогда ей все-таки не жить… У меня нет выбора. Я от нее устала…

– Вы устали завидовать Еве?

– Называйте это как хотите!

– То есть вы все-таки готовы к очередному убийству?

– Фу, как грубо! Давайте не будем все начинать сначала! Я еще никого не убила! Пусть исключительно вашими стараниями, но все же не убила! «Не жить» – это всего лишь метафора. Сейчас я уже не буду действовать примитивно. Яд – это вчерашний день… И в наркологию я ее больше не повезу обманом. Но я сделаю все, чтобы Ева Панкина была признана недееспособной. Я вам уже как-то говорила, что у меня есть знакомый и весьма предприимчивый врач. Он давно и безнадежно любит меня, а потому, если я пообещаю ему то, что предлагала вам, плюс расширение его клиники до больничного городка, он сделает все, о чем я его попрошу. А вы не сможете караулить Еву ежечасно и не выпускать на улицу. Ей же нужен свежий воздух.

– Послушайте, Анна! А почему вам сразу было не обратиться к этому врачу, если он на все готов без длительных уговоров?

Госпожа Полозова опять обворожительно улыбнулась и ответила:

– Во-первых, я же вам сказала, что вы мне сразу понравились и продолжаете нравиться сейчас. А врач, увы… все же не слишком, но я готова принести себя в жертву ради… В общем, вы знаете, ради чего.

– А во-вторых?

– А во-вторых, друзья, перевербованные из бывших врагов, самые верные.

– Да ну? А как же выражение: «Единожды предавший предаст вновь»?

– Я не люблю афоризмов и пословиц! Они вне контекста!

– Ну что ж… – я взглянул на часы, – мой перерыв заканчивается. Мне надо вернуться в редакцию.

– Бросьте, Игорь! – сказала Анна, и ее взгляд опять сделался снисходительным. – У журналистов наверняка свободный график, а то как же они смогут вовремя реагировать на всякие неожиданные происшествия!

– Да, вы правы, – не мог не согласиться я, – хотя все равно существует регламентированное время обеденного перерыва. Разумеется, оно может сдвигаться в любую сторону. Но я прошу у вас тайм-аут. Мне нужно обдумать ваши предложения. Все-таки они неожиданны и слишком серьезны, чтобы решение принимать моментально. Мне надо взвесить все «за» и «против».

– Хорошо! – Анна отодвинула от себя чашку, из которой сделала всего пару глотков, первой встала из-за стола, сдернула с вешалки возле столика свое шикарное пальто, набросила на плечи, добавила: – Даю вам на обдумывание три дня. Потом позвоню. – И, не дожидаясь от меня ответа, пошла к выходу из кафе.

Мне действительно не обязательно было мчаться в редакцию. Я допил свой кофе и заказал еще, погорячее. Разумеется, я не собирался принимать предложение Полозовой, просто хотел выиграть время. Надо было каким-то образом защитить от нее Еву. Может, отправить ее к матери в Пятигорск? Но под каким соусом? Кем мне является Ева? Никем? Если я буду отправлять к матери всех, кто нуждается в защите… Но Ева не все… Надо быть честным хотя бы с собой. Эта чертова Анна права! Да! Мне нравится Ева! Более того, она мне понравилась давно… Надо наконец это признать! Я не стал бы заниматься ею в ту страшную новогоднюю ночь, если бы она не запала мне в душу уже тогда! Господи, как все перепуталось и переплелось! Только что то же самое относительно меня говорила Анна! Впрочем, ей веры нет! А Ева… Я действительно не хотел признаваться себе, что она меня зацепила уже тогда. У меня же была Лиза, которую я любил… Я считал, что я ее любил. Я гордился этой своей неиссякаемой любовью к жене, всячески отбрасывал от себя думы о Еве, но все равно думал о ней больше, чем о погибшей Лизе. При этом я пытался внушить себе, что просто жалею женщину, у которой погиб муж и которую чуть не отравила сводная сестра. Лизу-то уже не вернуть, а Еве – жить! Но я не хочу, чтобы она была несчастной и чтобы ее предали.

А что сейчас? А сейчас у меня такое ощущение, что наконец свершилось то, что давно должно было произойти. Ева живет у меня. И я каждый день спешу домой, потому что она меня там ждет. Мы не близки, нет… Но я знаю, что она меня ждет. Я перестал задерживаться в редакции, и Пингвин даже однажды меня спросил:

– Послушайте, Вишневский, вы что, завели себе кошку или, может, морскую свинку? Я, знаете ли, никак не могу свыкнуться с тем, что теперь после пяти вас как корова языком слизала.

– А вы считаете, что, кроме морских свинок, я никого не могу заинтересовать? – смущенно отозвался я.

– Нет, ну почему… Вы мужчина… интересный… Просто как-то неожиданно… И потом… У меня идеи часто почему-то рождаются именно после пяти, и мне всегда обидно, когда я не обнаруживаю вас на рабочем месте.

– Но вы всегда можете позвонить мне на мобильный. Я же понимаю, что у нас ненормированный рабочий день.

– И вы даже оторветесь от… – Пингвин не закончил. У него было такое уморительное выражение лица, что я рассмеялся и сказал, что для дела непременно оторвался бы и от десятка морских свинок.

Именно после этого разговора с главным редактором мне впервые пришло в голову, что когда была жива Лиза, я даже не думал спешить с работы домой. Не потому, что не хотел видеть жену и сына. Просто я знал, что они никуда не денутся. Они всегда были дома, когда бы я ни возвращался. Я же не думал, что однажды потеряю Лизу. А теперь получается, что смерть жены принесла мне… счастье… В этом страшно признаваться даже себе – ощущаю себя мерзавцем, подлецом и негодяем, но ничего не могу поделать. Ева не сказала мне ни одного ласкового слова, но она смотрит на меня так, что… Вот и сегодня, когда приду домой, она подарит мне свой взгляд, и я, черт возьми, жду его, как нецелованный мальчишка.

В тот день, после встречи с Анной, я чувствовал себя отвратительно. Мне казалось, что я виноват перед всеми: перед погибшей Лизой, перед Игнатом, перед бывшей тещей, которой сбагрил сына, перед своей матерью, которой давно не звонил, и почему-то – перед Пингвином. Выйдя на улицу и даже не взглянув, в порядке ли припаркованная машина, я вдруг скорым шагом пошел к храму Вознесения Христова, который находился недалеко от кафе, в глубине сквера. Я никогда не был по-настоящему религиозен, но сейчас почему-то почувствовал острую необходимость исповедаться. Не священнику, нет… Той высшей силе, которая допустила, чтобы со всеми нами произошло то, что произошло. Возможно, это было вовсе и не попустительство, возможно, нас с Евой сознательно толкали друг к другу. Нет! Не может быть, чтобы нам мостили дорогу трупами… Или может? Если иной мир лучше этого, то может… Мне хочется верить, что Лиза погибла не случайно, что она просто выполнила свою миссию на земле, и теперь, там, ей гораздо лучше, чем здесь. И, возможно, она видит, что со мной происходит, и ей тоже хочется, чтобы Ева мне наконец ответила. Лиза может желать мне только добра. Она же любила меня… Сможет ли полюбить Ева?

В храме было пусто. Служба закончилась. Согбенная бабулька в черном собирала в детское ведерочко для песка огарки свечей. Я старался ступать как можно тише и осторожнее, чтобы гул шагов не помешал нескольким истово молящимся прихожанам. Говорят, что в церквях не надо раздумывать, какому образу поставить свечку. Образ сам позовет. Надеясь на это, я купил две свечи. Одну сразу поставил к распятию, в память о Лизе. В душе билось птицей одно только слово «прости». Надеюсь, Лиза его слышала, чувствовала или воспринимала каким-то другим образом, как там у них заведено… Моя свеча мигнула и почти потухла. Я хотел зажечь ее снова от соседних, но она вдруг сама ярко разгорелась вновь. Может, Лиза таким образом дала мне знак, что приняла мою просьбу о прощении? Я неловко перекрестился и развернулся лицом к затемненному помещению храма. Какой образ позовет меня к себе, чтобы я поставил свечу во здравие Евы? Меня потянуло к раззолоченному изображению Божьей Матери. Я и раньше бывал в этом храме, но почему-то прежде никогда не видел этой иконы, хотя она казалась чуть ли не самой нарядной из всех. Дева Мария с Младенцем были облачены в царские одежды и заключены в венок из розовых и белых цветов. Богоматерь держала в руках жезл, тоже увитый пышными райскими цветами. Я прочитал название образа – Божия Матерь Неувядаемый Цвет.

Поставив свечу к Неувядаемому Цвету за здравие Евы, я еще раз перекрестился, как умел, и вышел из храма. Я не посмел просить у Богоматери ничего для себя. Пусть она позаботится о Еве. И если это будет нужно Еве, то между нами все же произойдет то, о чем я уже позволил себе мечтать. Мне захотелось курить. Я похлопал себя по карманам и вспомнил, что сигареты и зажигалка лежат в машине. Оглядевшись вокруг, понял, что иду по скверу в сторону, противоположную кафе, где осталась стоять моя «Волга». Обозвав себя идиотом, я все же решил не возвращаться, так как до чистого тротуара отсюда было ближе, чем от храма. Лучше идти по асфальту, чем по раскисшей дорожке. Выйдя из сквера, я оказался у цветочного магазина. Я всегда знал, что в этом месте находится магазин цветов, но сейчас его появление перед моими глазами показалось знаковым. Я поднял голову к вывеске. На ней было написано: «Розовый цвет». Раньше я ее тоже не замечал, хотя она явно висела давно, поскольку была заляпана застарелыми потеками дождя и тающего снега. По коже пробежали мурашки. Повсюду знаки, знаки… Лизины? Или это просто мое воображение распалилось?

Я тряхнул головой, но наваждение меня не оставило. Это Лиза хочет, чтобы я зашел сюда! И я зашел и купил букет розовых и белых роз, почти таких, какие цвели на жезле Богородицы. В редакцию я решил не ехать. Если что, потом отработаю вдвойне, втройне… Пингвин поймет. Он умный мужик, хотя иногда кажется настоящим бестолковым пингвином. Впрочем, кто сказал, что пингвины бестолковые?

Возле двери в свою квартиру я вдруг сдулся. Романтический флер испарился, и я показался себе смешным с букетом в руках в неурочное обеденное время. С чего я решил, что Ева ждет не дождется, когда я явлюсь к ней с райскими цветами? Жить у меня ее вынудили обстоятельства. Она и хотела бы съехать подальше от убийцы мужа, но пока некуда. И те взгляды, которые бросала на меня Ева Константиновна, могли означать только одно: «Когда ж, наконец, ты уйдешь из моей жизни навсегда?!»

Я хотел было спуститься вниз, чтобы бросить розы в урну у подъезда, но потом решил все же отдать их Еве. Зайду и скажу, что просто хотел порадовать затворницу, которая, кроме стен моей «хрущобы», ничего больше не видит. Соорудив на лице самое независимое выражение, я вошел в квартиру и сразу увидел Еву. Она сидела на ящике для обуви, как бывало всегда, когда я возвращался домой вечером. На мои розы она уставилась с ужасом в глазах.

– Что? Что случилось, Ева Константиновна? – испугался я.

– Ничего, – очень тихо произнесла она, не отрываясь от букета.

– Почему вы здесь сидите? Кто-то ломился в квартиру?

– Нет. Никто.

– Так почему вы здесь?

– Я всегда здесь.

– Как всегда? Зачем? Если даже вы все еще боитесь… кого-то… то в комнате, мне кажется, все равно как-то лучше и… теплее… Здесь здорово дует… Надо дверь менять, мне все не до того…

– Мне не дует. Я не замечаю…

Я как дурак стоял со своим букетом и не знал, что мне делать дальше. Она наконец отвела взгляд от цветов и посмотрела мне в глаза. И я понял, что сегодня все сделал правильно. Богородица меня благословила. И Лиза тоже… Я хотел сказать Еве, что цветы принес ей, но голос отказался мне повиноваться. Я еле выдохнул:

– Е-ва…

А она вдруг сорвалась со своего места, подбежала ко мне и обняла за шею. Ее голова оказалась у меня на груди. Мне ничего не оставалось другого, как обнять ее и прижать к себе. И мы долго стояли, тесно обнявшись и наслаждаясь этой жаркой теснотой. На полу возле нас лежал букет роз, выпавший из моих рук.

Потом случилось то, чего, как выяснилось, одинаково страстно мы желали оба.

– Я думала, ты меня должен ненавидеть… за Лизу… – сказала она, уже вытянувшись вдоль моего тела и еще слегка дрожа от только что пережитого.

– Но я же привез тебя к себе, – отозвался я и поцеловал ее в макушку.

– Я не могла понять зачем. Все гадала…

– Но ты же не могла не замечать, что я… говоря современным языком… тебя хочу!

– Откуда мне было знать, что ты не хочешь вообще всех женщин. Для мужчин это обычное дело.

– Для меня – нет. Я никогда не хотел никаких других женщин, кроме жены… А потом… кроме тебя. Конечно, в моей жизни случались женщины, но… В общем, я долго гнал от себя мысли о том, что между нами с тобой могло бы что-то произойти, поскольку рассуждал, как ты.

– Как я?

– Да. Я думал, что ты тоже никогда не сможешь простить мне смерть Германа.

Ева разомкнула руки и легла рядом на спину. Она помолчала немного, а потом сказала:

– Я никогда тебя в этом не винила.

– Почему? Это было бы так естественно.

– Не знаю… Может, потому, что когда я впервые тебя рассмотрела… не тогда, в пьяном угаре, а на трезвую голову, меня будто пронзило…

Она опять замолчала, а я, весь напрягшись, не смел расспрашивать дальше. То, что она сейчас скажет, может нас окончательно оправдать. Я очень надеялся на это. И Ева опять повернулась на бок, приподнялась на локте, пристально посмотрела мне в глаза и сказала:

– Меня пронзило осознание того, что ты – это… он! Он! Тот, который мне предназначен… Вовсе не Герман, а ты… Понимаешь?

Я сгреб ее в охапку, опять прижал к себе и прошептал на ухо:

– Я понимаю… Я все понимаю… Именно поэтому мы сейчас вместе… Я для тебя, а ты для меня – и только. А все, что было до этого, – лишь долгий и тяжкий путь друг к другу… Пострадали люди, но, наверно, без этого было не обойтись.

– Но это ведь жестоко!

– Жизнь – вообще очень жестокая штука. Но есть такие минуты, как сейчас… Их хочется прожить полнее и ярче именно потому, что знаешь: счастье зыбко, его запросто могут у нас отнять.

Ева вздрогнула и посмотрела на меня испуганными глазами. Я понимал, что она не могла не подумать об Анне. Разумеется, я не собирался рассказывать о встрече с ее сестрой. Я должен был успокоить Еву, но не знал чем, а потому стал снова ее целовать. Герман обманул Анну насчет фригидности ее сестры. Рядом со мной была живая, трепетная и очень эмоциональная женщина.

Я хотел увезти Еву в Пятигорск к матери. Теперь к этому были все основания. Она была моей женщиной! Моей! Той единственной, которую я должен был в этом мире обрести и обрел. Чтобы мы не прошли мимо друг друга, случилась эта страшная трагедия, но нас нельзя в этом винить. Все произошло помимо нашей воли. Мы не искали друг друга, мы жили, как умели. Я был уверен, что любил Лизу. Я и любил как мог до тех пор, пока не встретился с Евой. А Ева… Много позже она все рассказала мне о себе и Германе, и я понял, что он не обманывал Анну. Ева не могла откликнуться должным образом на его страсть, поскольку он не сумел разбудить в ней ее женское начало. Еве всегда казалось, что любовь – чувство духовное, нежели плотское, и постельные отношения не доставляли ей особенного удовольствия. Она просто терпеливо переносила их, раз уж мужчины без этого никак не могут существовать. «Я даже не могла предположить… Я не знала… Я не умела любить мужчину…» – говорила она.

Меня окатывало волной щемящей нежности, когда она просто с удивлением и восторгом смотрела на меня, лежащего рядом с ней. Я видел, я ощущал, как в ней просыпается настоящая женщина, страстная, ненасытная и, главное, по-настоящему любящая. Я не мог не сравнивать ее с Лизой, и Лиза проигрывала, хотя совершенно не была в этом виновата. Интимные отношения мы постигали с ней вместе и потому в постели были на равных. Еве я шаг за шагом открывал радости плотской любви, счастье полного обладания друг другом. Я знал то, чего она не знала, я умел то, о чем она не имела представления, и был горд собой, когда понимал, что доставляю ей такое наслаждение, какого она до меня не испытывала ни разу. Нет, я вовсе не чувствовал себе сексуальным наставником, эротическим гуру. С Евой я тоже многое постигал впервые. Например, я понял, что дарить любимой женщине радость телесной близости – это тоже счастье и оно по эмоциональному накалу, пожалуй, несравнимо ни с каким другим.

Лиза, как я теперь понимаю, могла бы существовать без меня. Мы с ней почти во всем всегда были равны, а иногда она будто бы парила надо мной и потому многое предугадывала и предчувствовала. Во мне часто зрел не до конца осознанный протест против такого женского засилья над мужским эго, я пытался поступать вопреки советам Лизы и почти всегда попадал впросак. Теперь, когда со мной была Ева, попасть в этот самый «просак» я не имел никакого права. Я чувствовал себя ответственным перед ней. С Лизой все было несколько иначе. Это тоже томило и мучило меня. Я понял, что сам подставил ее. Еву я никогда в жизни не смог бы оставить одну в чужом доме с незнакомой, мертвецки пьяной женщиной. Да что там… Я никогда не вызвал бы Еву себе на подмогу. Это я должен помогать ей. Я должен ее защищать, холить и лелеять. Я – ее, а не она меня. Это было для меня ново и очень важно. Это было мне нужно. Я был счастлив ощущать себя сильным, мужественным и единственным для этой женщины, которая без меня, в отличие от Лизы, существовать не могла, не хотела… Да, вот так выходило: я подставил Лизу, чтобы стать счастливым с Евой… Но почему она, Лиза, такая чуткая и прозорливая, именно в тот час не поняла, что едет навстречу своей гибели? Или все не так… Она именно поняла и осознанно принесла себя в жертву?

У меня всегда начинала болеть голова, когда я мучил себя этими неразрешимыми вопросами, я переключался на что-то другое, насущное и необходимое, но эти мысли упорно возвращались вновь и вновь. В конце концов я свыкся с ними и даже выделил им специальное время перед сном. И, может быть, именно потому, что я окончательно принял свою вину перед Лизой, эти мысли стали посещать меня все реже и реже. А может быть, в этом не было ничего мистического. Просто живым – живое. Мертвым – память и всегда вина перед ними, в любом случае.

Ева категорически отказалась ехать в Пятигорск.

– Там не будет тебя! – выкрикнула она с таким страхом, что я тут же понял: никогда не смогу ее отпустить от себя даже на день. Она должна быть рядом всегда. Я без конца звонил ей из редакции, я с радостью шел после работы в магазин, чтобы купить продукты, которые заказывала Ева. Она училась готовить, и у нее получалось неплохо. Она говорила, что это все для меня и ради меня. Словом, мы оба были счастливы, как никогда ранее.

Моей зарплаты хватало на очень скромную жизнь, но Ева не жаловалась, хотя тот гардероб, что мы вынуждены были ей купить, сильно отличался от того, что она привыкла носить. Я хотел съездить к Анне, чтобы забрать у нее хотя бы носильные вещи Евы, но та мне не разрешила.

– Как же ты не понимаешь, что я порвала с той жизнью, с тем домом, с теми вещами… – говорила Ева, захлебываясь слезами. – Мне ничего не нужно, кроме тебя…

Я ждал, когда Ева окончательно придет в себя после пережитого, чтобы все-таки заставить ее, разумеется, только вместе со мной, заняться вопросами, связанными с наследством Константина Полозова. Честно говоря, я с удовольствием и сам отдал бы Анне все движимое и недвижимое, чтобы отрезать от нас прошлое Евы и жить спокойно, но понимал, что так поступать нельзя. Нельзя позволить злу брать верх хотя бы там, где ты можешь этому противостоять. Если не считать той небольшой доли, что Анна успела получить от сестры правдой и обманом, Ева оставалась очень богатой женщиной, несмотря на то что сейчас ходила в дешевых сапожках и пуховике из магазина для среднего класса. Держать ее далее взаперти было нельзя. Это могло стоить ей здоровья. Анна же была опасна. И пока я ломал голову в раздумьях, что лучше предпринять, она не дремала.

Однажды вечером в квартиру позвонили. Стоило мне открыть дверь, как в коридор ворвалась серьезная компания из врача, двух огромных санитаров, сильно смахивающих на бойцов спецназа, и нашего участкового. Участковый предъявил мне обвинение в том, что я выкрал из психиатрической лечебницы душевнобольную Панкину Е.К., которая является социально опасной. По бумагам, которые он мне предъявил, выходило, что Ева содержалась в лечебнице уже более трех месяцев. Ее липовый диагноз я не смог не только запомнить, но даже правильно прочесть, настолько он был сложен. И я сомневаюсь, что мог бы один противостоять двум бойцам, на которых с трудом застегивались белые медицинские курточки, даже если не брать во внимание врача и участкового, но как раз тем вечером у нас в гостях находились Караяны. Я уже до этой встречи успел рассказать Геворгу все о нас с Евой и наконец решился пригласить его к нам вместе с Кариной для знакомства. Нет, мы с Жориком не скрутили санитаров и врача с участковым, нам это было бы не под силу. Все разрешилось по-другому. Когда Геворг понял, что в комнате происходит нечто нехорошее, он закрыл женщин в кухне, где мы мирно ужинали, и пришел мне на подмогу. Первым он увидел врача.

– Ба! Колян? – выкрикнул он. – Сто лет не виделись! А ты что тут делаешь?

Поскольку Колян не двинулся с места и ничего не отвечал, Жорик продолжил расспросы:

– А чего это ты весь в белом, как невеста? И шапочка… Погоди, ты что, в санитары подался? На «Скорой» подрабатываешь? А вы… – Караян обернулся ко мне, – «Скорую» вызывали?

– Послушайте, гражданин, что вы несете? – возмутился участковый, не дав мне ответить. – Это врач! Врач психиатрической больницы… Николай Иванович Петухов!

– Ага… Николай Иванович Петухов… – повторил Жорик. – Врач, говорите? Да я вместе с этим, с позволения сказать, врачом автомобильно-дорожный институт закончил! И я ему ни автомобиль покрасить бы не доверил, ни палец йодом смазать! А вы говорите – врач! Да еще психиатр!

– Что вы несете? – уже менее уверенно повторил участковый, но двух «санитаров» уже будто волной смыло. «Психиатру» Петухову скрыться не удалось. Старший лейтенант Пономарев свое дело знал.

Ева очень не хотела начинать очередной процесс против Анны. Она плакала и твердила, что не желает ничьей крови, что отдаст сестре все, только бы та оставила нас в покое. Мы с Караянами потратили уйму времени и сил на то, чтобы убедить ее в том, что Анна никогда не оставит ее в покое: ей сколько ни дай, все будет мало. А в запале бросать к ее ногам все состояние – полное безрассудство. Наверно, мы с Жориком никогда не смогли бы уговорить Еву, если бы не Карина. Она несколько вечеров подряд уединялась с Евой в комнате, а мы с Геворгом нервно курили в кухне. В конце концов Ева сдалась, но поставила нам условие, что мы постараемся не вредить ее сестре. Но Анна Полозова не дожила даже до начала судебного разбирательства. Она покончила с собой, приняв дозу все того же яда, которым собиралась отравить Еву и от которого погибла Лиза. Снабжавший ее этим препаратом и помогавший во всем доктор Иконников предстал перед судом, но нас его судьба совершенно не интересовала.

Ева так тяжело перенесла похороны сестры, что я серьезно боялся за ее здоровье. Но Карина сказала мне:

– Потерпи, Игорь. Эта женщина так любит тебя, что преодолеет все, чтобы с тобой остаться в полном здравии и рассудке.

– И ты не осуждаешь меня… за Лизу? – не мог не спросить я. – Вы же дружили…

– Да, мы дружили… – согласилась Карина и задумалась. Потом ласково погладила меня по плечу и добавила: – Лиза передала тебя в надежные руки.

– В какие такие руки?! Ева сама нуждается в бесконечной поддержке! Разве ты не видишь?

– Вижу. Сейчас очень нуждается, но она воспрянет и, поверь мне, будет хорошей женой.

Я смутился, поскольку так далеко старался не заглядывать, и ничего на это не ответил жене друга.

Постепенно Ева успокоилась. Поворотным моментом стал тот, когда Геворг однажды в сердцах сказал ей:

– Перестань ты себя винить и прекрати изводить Игоря! Пойми: поднявшая меч Анна от меча и погибла! За все приходится расплачиваться! Не поднимайте меча, и все будет нормально!

А потом мы с Жориком, то есть с Геворгом Амбарцумовичем, приняли на себя руководство фирмой, основанной отцом Евы и Анны. Я, гнилой интеллигент и вульгарный гуманитарий, как называл меня Караян, никогда не справился бы с этим в одиночку. В конце концов руководить я оставил Жорика – Ева поддержала меня в этом, потому что мои друзья стали и ее лучшими друзьями, а сам я открыл свою газету. Однако после выхода нескольких первых номеров газеты ко мне пришел Пингвин. Его щеки казались еще более обвислыми, чем всегда, а воротник неизменно белой рубашки, торчавшей из-под шарфа, был несвеж и здорово помят. Он самым категорическим образом отказался проходить в комнату, долго мялся в прихожей, несколько раз по своей привычке по-птичьи повел головой, потом будто клюнул воздух и в конце концов обозвал меня поросенком. Еще более гнилой интеллигент, чем я, Пингвин не знал ругательств забористее, чем это, но я не засмеялся, поскольку сразу понял, в чем дело. Моя газета, на финансирование которой у меня было достаточно денег, полностью перекрыла кислород детищу Пингвина, ведь его издание жило лишь на дотации муниципалитета нашего небольшого пригорода. Мне стало стыдно. Я сдуру предложил было Пингвину вариант слияния наших двух газет в одно хорошее добротное издание, но по его глазам понял, что нанес ему еще одну рану в самое сердце. Извинившись, я пообещал придумать что-нибудь другое.

Сейчас у меня свое издательство под названием «Елизавета». Так назвать его потребовала Ева. Разумеется, я не стал сопротивляться. Я издаю всякого рода литературу. Критерий у меня один – высокое качество. Начальником одного из редакторских отделов у меня работает Карина Александровна Караян.

А что же Ева? А Ева пока трудится дома. Мы с ней не только расписались в районном ЗАГСе, но и обвенчались в том самом храме Вознесения Христова, куда я забрел после встречи с Анной в кафе «Рассвет» и где находится удивительный красоты образ Богоматери – Неувядаемый Цвет. Я потом много раз приходил в храм, к этому образу, и просил прощения себе и благополучия нам с Евой. Мы не могли венчаться в другом месте.

У нас родилась дочка Машенька. Ева долго не могла поверить в свою беременность и специально ходила к врачам в разные клиники и консультации, но все подтвердили: она ждет ребенка.

– Герман хотел ребенка, но я не могла забеременеть, – как-то сказала мне она, заглядывая своими египетскими очами прямо мне в самую душу. – Он предлагал мне лечиться, искал врачей, но я не хотела ни лечиться, ни рожать. Ничего не хотела: ни его тела, ни его ребенка. При этом, представь, была уверена, что люблю его самой чистой любовью! Считала, что секс – всего лишь удовлетворение самых низменных потребностей, и потому женщина должна быть выше этого. Наверно, поэтому я и не могла забеременеть. Природа хранила меня для тебя и для твоего ребенка!

Я обнял ее, привлек к себе и интимно прошептал на ухо:

– Знаю, что теперь ты не считаешь секс грязным занятием…

– Не считаю! Сейчас я считаю себя самой счастливой женщиной, потому что люблю мужчину всей душой и всем телом! Ну… если, конечно, можно так выразиться… Как ты считаешь, – она рассмеялась, – можно любить телом?

Я расхохотался в ответ и сказал:

– Можно любить всем, что я тебе прямо сейчас и предлагаю сделать!

– Ой, а разве теперь можно? Я же беременна! Надо же быть очень осторожными.

– Я буду очень осторожен! Даже не сомневайся!!

Когда Машеньке исполнился год, Ева потребовала, чтобы я вернул из Пятигорска сына. Я долго колебался, но потом все же поехал за ним. Мне казалось, что Игнат не захочет жить с чужой женщиной, которая, как ни крути, приходится ему мачехой, а что пишут о мачехах в детских сказках, всем известно. Сын посмотрел на меня долгим Лизиным взглядом и сказал:

– Я очень скучаю без тебя, папа…

Эти простые слова пронзили меня стрелой. Я обнял сына и прошептал ему:

– Прости… У меня были тяжелые обстоятельства…

– Я понимаю, – просопел он в мой джемпер.

Игнат не сразу нашел общий язык с Евой. Поначалу ему казалось, что она излишне придирается к нему. Однажды, когда он в обиде крикнул ей:

– Вы так говорите, потому что я не ваш сын! – она ответила:

– Если бы у меня был сын, я и из него воспитывала бы настоящего мужчину. Но зачем мне еще сын, когда ты у нас уже есть!

Игнат был обезоружен, но еще много времени понадобилось на то, чтобы с Евой у него установились спокойные и доверительные отношения. А вот Машеньку Игнашка полюбил как-то сразу. Впрочем, ее невозможно не любить, как и ее мать! Мою Еву!

Content

Светлана Демидова
Отдай мне мужа!

Часть первая

Анна

Игорь

Анна

Часть вторая Два с половиной года спустя

Игорь