Максим Хорсун

Клинопись

Кровь соберу я, скреплю я костями.

Создам существо, назову человеком.

Воистину я сотворю человеков,

Пусть служат богам, чтоб те отдохнули.

Чтоб вечно мы слышали стуки сердца,

Да живет разум во плоти бога,

Да знает живущий знак своей жизни.

Не забывает, что разум имеет.

Поэма «О все видавшем»,

записанная со слов заклинателя из Урука Син-Леке-Уннини

Ишак надсадно ревел у дверей его дома.

Проклятая образина с бельмами на выпученных глазах и трижды проклятый хозяин – прокаженный дервиш! Ведь солнце еще не встало. Еще бы спать и спать… Но куда уж теперь спать?

Он лежал на спине и тяжело дышал. Исподнее пропиталось по́том, а вместе с ним и постельное белье. Влажные тряпки остро пахли; его словно сдобрили специями, завернули в листья винограда и затем уложили в лохань мариноваться… Да, уже утро. Такое же душное и пыльное, как предыдущие десять тысяч, а может, и все сто.

На потолке, окрашенном предрассветным светом в бирюзу, колыхались размытые тени, их отбрасывали ветви молодой алычи, царапающие оконное стекло. Открытая форточка поскрипывала на засоренных песком петлях, спальня наполнялась знойным воздухом: ветер этим утром дул из сердца пустыни.

Что дервиш вместе со своим ослом мог забыть у порога его дома? Как он осмелился вернуться в Пиджент? Или нищему монаху вчера растолковали недостаточно внятно, что все дороги, ведущие в город, для него заказаны?

Он протянул руку, коснулся несмятой простыни на второй половине кровати и ощутил пустоту. Все правильно, Настасья до сих пор гостит в Астрахани. У тетки-бегемотки Марты Изольдовны… Настасья говорит, что больше не может засыпать под вой пустынных шакалов, а просыпаться под молитву муллы. Но на самом деле она не в силах даже на версту отдалиться от могилы их сына, что почил, не прожив и года. Как пить дать и днюет, и ночует на городском кладбище в компании престарелых вдовушек и всенепременных ворон.

Эх, пустота в постели, пустота в душе. Будто ему сейчас легко. В одиночестве и с бременем государственной службы на плечах.

Ладно, довольно.

Он выбрался из постели, отлепил от плеч и шеи приставшую простыню. Первым делом зажег лампаду перед образами; опустился на колени и, часто крестясь, попросил за упокой души сына Василия и за здравие жены своей, Настасьи Петровны. Помянул матушку, которую он, надо сказать, совсем не помнил, и отца, с которым прибыл в городок на границе Империи шестнадцать лет назад и которого зарезали бандиты в тот же год.

Когда он поднялся с колен, солнце уже сверкало над морем дюн и пришла пора закрывать ставни.

Он подошел к окну и призадумался.

«Сегодня мне опять предстоит разговор с тем юношей. Как же его зовут? Столько лет знаю, а все из головы вылетает; имя-то простое, восточное… Ахмед? Нет. Али? Нет. Аб-дул-ла. Точно! Абдулла, мать его так!»

Он наскоро сжевал кусок черствого лаваша вприкуску с соленой осетровой икрой, выпил кружку горячего чаю с сахаром. Это так – не завтрак, а дрянь, но аппетит отсутствовал вовсе. Затем облачился в мундир (не забыв о белых перчатках); придирчиво осмотрел наган, вложил оружие в кобуру на поясе. Перекрестился. И вышел под солнце. Под сияющее раскаленной белизной солнце.

Дервиша за дверями не оказалось. Желтая пыль у порога была истоптана босыми ногами, тут же виднелись лунки, оставленные ослиными копытами. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: прокаженный настойчиво ищет встречи.

Зачем?

Пусть идет к бесу – больной старик, незваный гость из пустыни!

Как ни крути, а парень хитрит. Его и новичок бы вывел на чистую воду, чего уж говорить о Павле Артемьевиче Верещагине – капитане царской таможенной службы, который подумать страшно сколько лет досматривал караваны и стал в некотором смысле докой в тонкостях восточной культуры-мультуры общения.

– Это вкусное вино, старое! Бери – попробуешь дома! – Абдулла говорил по-русски без акцента. Крепкий, поджарый, уже не тот щенок, что когда-то пытался провезти через пост Верещагина африканские алмазы в задницах униженных и оттого чрезмерно угрюмых дромадеров. Но пока не волк, способный проглотить капитана не поперхнувшись. – Слушай, ты что, по-русски плохо понимаешь? Бери, я сказал! – Абдулла попытался вложить в руку Верещагина закупоренный замысловатой печатью кувшин.

Они стояли во дворе, в тени двухэтажного здания таможни. Над их головами шумели кудлатые кроны пальм; у деревьев и у распахнутых ворот переминались с ноги на ногу верблюды, рядом жевали овес коренастые мулы. Тюки с товарами Абдуллы были аккуратно разгружены посреди двора. Из-за невысокого глинобитного забора доносилось лошадиное ржание и рев ишаков.

Там же, за забором, Абдулла оставил своих людей. Караванщики разбили лагерь прямо на улице, они знали, что их господин у Верещагина на особом счету. А значит, успеет шайтан на горе свистнуть, прежде чем таможенник разрешит каравану подняться на борт парома. Поэтому они неспешно занялись стряпней. Запах плова и жарящегося на вертеле барашка достиг таможни, перебив вонь вьючных животных.

За спиной у Верещагина стоял мальчик-курд с дощечкой для записей и мелом в руках. Он служил при таможне сразу и курьером, и писарем, и уборщиком верблюжьего дерьма. Мальчуган хмурил лоб и внимательно вслушивался в разговор взрослых, пытаясь постигнуть премудрости профессии таможенника. А может, контрабандиста.

– Послушай меня, Абдулла! – Верещагин убрал руки за спину, кувшина он даже не коснулся. – Запомни раз и навсегда: Верещагин мзду никогда не брал и не возьмет!

– Какая такая мзда? – фальшиво удивился Абдулла. – Это лучшее вино из жаркого Ирана! Попробуй, не обижай старого друга!

Верещагин и бровью не повел.

– Смотрю я на товары, Абдулла, и диву даюсь. Вино, шербет, рахат-лукум, индийский перец и кардамон, какое-то сирийское старье… Тебя что, Аллах наставил на путь истинный? Ты стал честным торгашом, Абдулла?

Абдулла принялся загибать узловатые пальцы:

– Дед мой водил караваны, отец водил караваны…

– А ты стал контрабандистом, – закончил за него Верещагин. Мальчик-курд, открыв рот, внимал беседе. – Виноват ты передо мной, Абдулла. Виноват, голубчик. Провез-таки два месяца назад дурь-траву. Половина Астрахани до сих пор с зелеными лицами ходит. Взыскание я получил, едва погон не лишился. Такие дела, дорогой.

Таможенник заглянул в развязанный тюк: экзотические сладости таяли на солнце. Да-а, за них в России заплатят приличные деньги. И за вино тоже. Вот только это не манера Абдуллы: обычным барышом ему не насытиться. Чего-то здесь не хватало…

– Я удивляюсь: как у вас, восточных торговцев, в одном караване может оказаться и китайский фарфор, и побрякушки из черного африканского дерева, и специи из Индии…

– На то мы и караванщики! – благостно ответил Абдулла.

– Да? Это отец твой, Ибрагим-ага, был достойным караванщиком, – проговорил Верещагин, развязывая следующий тюк.

– Верно. Поэтому он и умер бедным.

Верещагин оторвался от узлов, вопросительно поглядел на Абдуллу: мол, договаривай!

– Я знаю, что вы с моим отцом уважали друг друга, – продолжил Абдулла, – поэтому в спину твою еще никогда… случайно… не втыкался кинжал.

Секунду-другую они смотрели друг другу в глаза. Городской гарнизон, в котором маялась от тоски лихая рота лейтенанта Краюхина, был расположен на противоположном краю Пиджента. То есть в двух минутах ходьбы быстрым шагом от таможни. Громкий крик, свист или тем паче выстрел – и истосковавшаяся по запаху порохового дыма солдатня не заставит себя ждать. Об этом знал Верещагин, об этом знал и Абдулла.

– В остальных тюках – то же самое? – спросил Верещагин, насупив брови.

Абдулла кивнул.

– Открывай все! – приказал Верещагин. – Кахи! – позвал он мальчика. – Скажи Антохе, пусть притащит большие весы, и сам мне понадобишься тоже: придется много записывать!..

Абдулла, ругаясь вполголоса, потрошил тюки. Верещагин дотошно проверял товар, он осматривал, ощупывал, а где нужно – пробовал на зуб. Кахи и Антоха, помощник Верещагина – долговязый увалень с широким рязанским лицом, – начисляли пошлину. Подвыпившие нукеры Абдуллы время от времени заглядывали через открытые ворота во двор; узрев бесчинства таможенника, они говорили «вай-вай!» и убирались прочь не солоно хлебавши.

Заглянув в очередной тюк, Верещагин решил, что Абдулла над ним насмехается.

– Что за черт?! – спросил он, глядя на уложенные штабелями глиняные плитки. Они были похожи на грубо изготовленную плоскую черепицу.

– Это багдадский камень, – послушно пояснил Абдулла.

Верещагин вынул из тюка первую попавшуюся плитку. Ее поверхность с одной стороны покрывали мелкие царапины – короткие черточки, которые пересекались друг с другом, образуя какие-то знаки.

«Это что – буквы? – спросил Верещагин сам себя. – Может, иероглифы?» Он поднес плитку к лицу и сдул пыль, покрывающую письмена. Странно, но когда пыли не стало, он понял, что порядок иероглифов изменился. Будто пока рассеивалось облачко серого праха, их кто-то быстро переписал.

– Что это за знаки, Абдулла?

– Ассирийская клинопись, господин капитан.

– Да? И что здесь написано?

– Не могу знать, – Абдулла пожал плечами. – Язык сей мертв давно, и даже восточные мудрецы теперь не растолкуют значений знаков. Осмелюсь предположить, что это налоговый отчет, реестр рабов, занятых на уборке урожая, запись наблюдений за погодой или перечень предметов на складах Ниневии или Аккада. Древние чиновники были не менее дотошны, чем сегодняшние слуги государства.

– Налоговый отчет? Складские списки? Неужели есть те, кто платит деньги за бесполезный багдадский камень? – спросил Верещагин, разглядывая клинопись.

– Один русский бей пожелал сложить усыпальницу из камней Древнего Востока, – пояснил Абдулла. – Бывает же!

– Бывает. Восток плохо действует на нежные умы русской аристократии, – неожиданно легко согласился Верещагин. – Вот только… знаком мне один чудесник… приноровился, каналья, прятать драгоценности в сырцовом кирпиче…

– Да? А как он их извлекал обратно? – с интересом спросил Абдулла.

– И сколько же багдадского камня ты везешь? – Верещагин не пожелал продолжать тему. Он взвесил плитку в руке, постучал по ее поверхности костяшками пальцев, понюхал. Глина есть глина, ничем другим она быть не может.

– Триста пятьдесят – четыреста штук… – пожал плечами Абдулла. – Мне за него заплатят оптом, а не по отдельности, поэтому я не потрудился сосчитать.

Тюков с плитками оказалось ровно десять.

– Отметь крестом! – приказал Верещагин Кахи. – И у себя отметь, и тюки обозначь.

Наконец он закончил осмотр товара, оставленного во дворе, и вышел на улицу. Прямо на дороге (широкой полосе утоптанного песка, присыпанного сверху морской галькой и сухими водорослями) у костра сидели шестнадцать караванщиков. Шестнадцать вооруженных ружьями и кинжалами дюжих ребят. Дубленные всеми ветрами, с лицами, покрытыми шрамами, они напоминали видом мирных торговцев не больше, чем Верещагин – Наполеона Бонапарта. Тут же стояли полукругом четыре крытые темной тканью повозки. У коновязи возле забора всхрапывали лошади, они были недовольны, что им приходится делить поилку с ослами.

– Эй, таможня! – оскалился один из караванщиков. – Садись с нами! Выпей!

– Не сейчас, ребятушки, – отмахнулся Верещагин. – Что в повозках?

Абдулла ответить не успел: Верещагин уже ковырялся в одной из них, бесцеремонно откинув полог.

Ничего, пусто. Даже немного обидно…

Заглянув в следующую, таможенник сразу же отпрянул: в лицо ему ударил поток воздуха, поднятый взмахами крыльев. Караванщики захохотали и загалдели на одном из тюркских наречий. Верещагин сплюнул и снова забрался внутрь: в этой повозке оказались клетки с павлинами.

Павлины… Как же ему нравились эти птицы! Почему-то при виде павлинов, истинных обитателей Востока, Верещагин вспоминал заснеженный Петербург и себя маленького. Давно же это было: вот он, вот молодой отец, на обоих – громоздкие шинели; отец ведет его за руку через резвящуюся на Невском вьюгу к павильону. У входа в павильон толпится народ, над дверями – яркая вывеска. Маленький Паша Верещагин читает ее по слогам: «Зве-ри-нец»…

Но не к месту предаваться воспоминаниям о зимней вьюге под белым солнцем пустыни. Верещагин подошел к третьей повозке. Она оказалась сверху донизу набитой разящим псиной тряпьем и какой-то неприглядной утварью.

– Разгрузить немедленно! На землю все! – приказал Верещагин и двинулся к последней повозке.

За ее пологом тоже оказалась куча тряпок, однако было видно, что в глубине скрывается пустота. Верещагин сбросил тряпье себе под ноги.

– Вот, драгоценный Абдулла, об этом и идет речь! Горбатого, говорят, исправит лишь могила.

В душном чреве повозки сидели, прижавшись друг к другу, пять одетых в чадру женщин.

– Откуда ясырь, Абдулла?

Караванщик невозмутимо заглянул внутрь, почесал бороденку, отвернулся.

– Это жены.

– Ты за кого меня принимаешь, пустынный орел? – рассердился Верещагин. – Я что, по-твоему, не знаю, сколько дают золотом владельцы столичных домов терпимости за восточных красавиц? Насколько в цене этот товар, пока он молод?

– Это мои жены, – повторил упрямец Абдулла.

– Понимаешь, в чем дело: я презираю рабство и работорговцев. Но больше всего мне за державу обидно – из-за твоего товара пять ни в чем не повинных русских девах лишатся работы. Выводи их сейчас же! – прикрикнул он.

Со стороны моря послышался утробный гудок. Верещагин оглянулся: к каменному языку причала подходил паром. «А если бы посудина прибыла чуть раньше? Значит, пока Абдулла заговаривал мне зубы, его люди уже провели бы женщин на корабль, – понял он. – Ай да сукины коты!»

Пять закутанных в темную ткань фигур застыли у дощатого борта повозки. В руках женщины держали узелки с нехитрыми пожитками.

– Никогда, Абдулла, никогда я еще не видел, чтобы караванщик брал с собой в путь жен, и уж тем более если он намерен идти через границу! – заявил Верещагин.

– Слышь, пропусти нас, а?

– Пропущу! Бери шербет, вино, бери треклятый багдадский камень и иди, черт с тобою! А женщины останутся в Пидженте.

– Сам захотел, да?

Верещагин хмыкнул. Одна из девиц в чадре, расшитой серебристыми слониками, в этот момент присела на корточки. Таможенник решил, что она обронила в песок что-то мелкое – монетку или фальшивый бриллиант из украшений – и сейчас станет шарить руками. Но нет: девица встала и отошла в сторону. На том месте, где она только что сидела, осталась пенистая лужа. Широкая, как Каспийское море.

Абдулла схватил Верещагина за локоть.

– Ну, выбирай: одну бери, две бери! Только остальных пропусти, да?

– Здесь таможня, а не рынок, дорогой. Но если тебе по душе торговаться, я могу позвать Краюхина. Специально для работорговцев он предлагает бесплатное повешение. И когда ты запляшешь в петле лезгинку, то поймешь, что я делал некогда выгодное предложение. В память о твоем уважаемом отце. Подумай!

– Пропусти, дорогой…

– Ты, кажется, русский язык понимаешь лучше меня. Паром отправляется из Пиджента завтра утром, так что время взвесить все «за» и «против» у тебя есть.

Верещагин отвернулся от Абдуллы и как ни в чем не бывало двинулся мимо расступившихся нукеров.

На дальней стороне улицы, у каменистого пустыря, граничащего с пустыней, возникло темное пятно. Это прокаженный дервиш застыл у въезда в Пиджент. Нищий аскет стоял, положив руку на гриву осла; казалось, он собирается присоединиться к столпотворению у главных ворот таможни. Но вот из проулка выскочила толпа голопузых мальчишек. Радостно визжа, они принялись швырять в больного старика камнями. Дервишу ничего не оставалось, кроме как отступить в пустошь.

Дорогу Верещагину заступил косматый таджик, но Абдулла осадил его резким окриком. Нукеры жгли Верещагина взглядами, шипели проклятия на своих языках и наречиях. Верещагин на миг представил, что бы с ним сделали, встреться они в пустыне, вдали от гарнизона. Уф! Наверняка закопали бы по шею в горячий, точно расплавленный свинец, песок – и дело с концом.

– Эй, слышь! – крикнул Абдулла Верещагину в спину. – Вытряхни пыль из нагана! Завтра утром те жители Пиджента, что останутся в живых, будут завидовать мертвым!

Обедал Верещагин традиционно – в конторе, на втором этаже. Там была довольно уютная лоджия: увитая виноградом и с видом на море. Ожидая, пока служанка по имени Зуфра сервирует стол, Верещагин задумчиво пощипывал спелую гроздь кишмиша и глядел в играющую барашками бирюзовую даль.

Море было безмятежно. В раскаленном небе висели, расправив крылья, молчаливые чайки. Паром едва заметно качался на волнах у причала; ни один человек, мало-мальски напоминающий головореза Абдуллы, к его трапам не подходил. Но Верещагина это затишье беспокоило с каждой секундой сильнее и сильнее. Он знал, что Абдулла не убрался из Пиджента, а перевел караван на дальнюю окраину, туда, где находилась старая топливная база.

Верещагин приказал Антохе идти к причалу и следить за паромом из ближайшей чайханы; Кахи он отправил на окраину – осторожно присмотреть, что затеял Абдулла; сам же с минуты на минуту ожидал капитана корабля.

На террасу поднялась Зуфра. Тут же на столе появилась супница с горячей шурпой и огромная, как солнце, лепешка лаваша. Через минуту по соседству с супницей разместилось блюдо кебабов, источающих пряный аромат чесночного соуса, а рядом пристроился «объевшийся имам» – жареный петух, фаршированный сладким рисом с курагой, черносливом и изюмом. Потом «имаму» пришлось подвинуться: служанка втиснула тарелку с «ливерным джихадом», что в традиционной русской кулинарии именовался конкретнее – «почки заячьи верченые», – и пиалу, наполненную ассорти из рубленой зелени. Затем Зуфра спустилась в ледник и достала оттуда запотевшую бутылку наливки и миску квашеной капусты с зеленым лучком.

Во дворе нехотя тявкнул пес. Верещагин привстал, приветствуя гостя. Им оказался не капитан парома, а командир гарнизона Краюхин.

То, что лейтенант пожаловал из-за Абдуллы, Верещагин понял сразу. Краюхин был слишком толстым и ленивым, чтобы тащить свои телеса в полуденный зной без серьезной на то причины. А вообще он – добрейший души человек… случается, что жесток со всяким отребьем, что из песков заявляется, но это больше для порядка.

Верещагин и Краюхин сдержанно раскланялись. Затем подпоручик выпил предложенную рюмку наливки, пожевал веточку кинзы и спросил:

– А как долго у нас, любезный Павел Артемьевич, Абдулла гостить собирается?

Верещагин задумчиво потер усы.

– Я не позволил этому паршивцу погрузиться. Вздумал он, Адольф Андреевич, бабами приторговывать.

– Да неужто?.. – выпучил глаза Краюхин.

– Паром уйдет завтра… Я сначала думал просить тебя помочь арестовать контрабандиста, но позднее передумал. Пусть этот конский хвост или выполняет мои требования, или убирается отсюда ко всем чертям. Я не позволю сделать в Пидженте перевалочный пункт для контрабандистов! – Верещагин достал из серебряного портсигара папироску. Закурил. – Ты ведь знаешь, Адольф Андреевич, если я арестую Абдуллу, через Пиджент тогда всего два каравана ходить будут. Да и те – могут отомстить и станут огибать нас через Сухой Ручей. Черт бы побрал сию культуру-мультуру и корпоративность! Захиреет вовсе городок, да, захиреет… к тому же царская казна не столь безразмерна, чтобы от какой-никакой пошлины отказываться.

Краюхин вытер вспотевшее лицо носовым платком.

– Я вот что тебе скажу, Павел Артемьевич, – проговорил он напряженным голосом, – отпусти на этот раз Абдуллу. Пусть паршивец делает то, что ему нужно.

– Не понял?.. – сухо проговорил Верещагин.

– Отпусти его, голубчик. Говорю это не от малодушия. Вынужден просить. Пришел мне сегодня приказ вести людей в Сухой Ручей. Говорят, замечена там банда Кара-Черкеза. – Краюхин вздохнул. – Так что прикрыть твою спину, любезный друг, мне сегодня, увы, не удастся. Прости.

Верещагин молча наполнил рюмки.

– Жарко нынче, – сказал он после того, как выпили еще по одной.

– В гарнизоне останется три человека, – продолжил Краюхин. – Из них – два ветерана и повар Сурепка, но он без ноги… Однако ты можешь на них рассчитывать в любой момент.

– Ага, на Сурепку с одной ногой – в особенности, – усмехнулся Верещагин. – А может, ты ему пулемет оставишь?

– Извини, Паша, но пулемет я не оставлю.

Вновь тявкнул пес, на этот раз известив о приходе капитана парома.

С прибытием парома жизнь на базаре Пиджента воскресла. Конечно, в крошечный пограничный городок серьезные купцы наведывались редко. Местное население всегда оставалось бедным, навариться на нем было сложно, да и цербер во главе таможни оставлял мало пространства для развертки масштабных торговых операций. Редкие караваны шли из пустыни через Пиджент в Россию, но никогда – наоборот.

Но вот кто-то из окрестных торгашей успел перекупить у предприимчивых морячков пшеничную муку, консервы и, непременно, настоящую русскую водку. Что не замедлило сказаться на базарных рядах. Спрос на эти продукты был, как всегда, высок, даже на спиртное, что перепродавалось по заоблачной цене – с тройной накруткой; и хоть население городка было преимущественно мусульманским… но ведь и мусульмане любят быструю езду!

И Верещагин отдавал предпочтение русской водке самогону на кураге пиджентского розлива (хотя здешняя абрикосовка была отнюдь не дурна), только не стал покупать он родимую у местных барыг. Капитан парома, Трофим Уварович, преподнес ему презент, как положено преподнес: без раболепства, без желания подмазаться. Просто подарил, продемонстрировал уважение. Ведро превосходной «смирновки». Вот было бы только подо что ее применить. Эх, скорее бы вернулась Настасья! Как бы Зуфра хорошо ни готовила шурпу, окрошку ей ни за что не осилить. Щи не осилить. А про отбивную из свинины вообще лучше не заикаться, если хочешь дожить в этих краях до старости.

Он шел по базару, на котором гудело все население Пиджента – от несмышленышей до аксакалов. То и дело со стороны пустыни налетали порывы суховея, шипастые шары перекати-поля шуршали в проходах между прилавками, как будто здесь был не центр города, а пески каких-нибудь Кизил-Кумов.

Верещагин заметил за прилавками новые лица. Этот бородатый бортник, видимо, пожаловал с парома. Русский мужик не хуже, чем азиат, расхваливал мед, что благоухал из раскрытого бочонка. А вот покрытый шрамами шельма – он покупал и продавал изделия из золота и серебра. Длинноволосый молодой человек притащил с корабля чудо-юдо патефон и терзал весь рынок записями современных оперетт и романсов. Тут же он предлагал купить какие-то пластины…

Трофим Уварович не внял совету Верещагина отплыть, Христа ради, хотя бы до утра, дабы не искушать бандита. Капитан парома ответил, что непременно уделит безопасности корабля особое внимание, но Пиджент – это не то место, куда выгодно заходить дважды; а каботаж в здешних водах – занятие рисковое, поскольку кругом мели. Капитан пообещал выставить усиленную вахту и, если в городе (упаси боже!) начнутся беспорядки, немедленно отдать концы.

Кахи же, вернувшись с окраины, рассказал, что Абдулла никуда из Пиджента уходить не собирается. Возле старой топливной станции из строительного мусора, оставленного царскими инженерами (когда-то в Пидженте планировали построить настоящий порт с инфраструктурой), Абдулла возводит укрепления. Пустынный орел, ясное дело, что-то задумал… Быть может, ему стало известно, что в окрестностях объявится Кара-Черкез и что Краюхин собирается увести своих молодцов, оставив Пиджент без защиты?

…Они въехали в Пиджент с трех сторон в то время, когда над горизонтом догорал последний луч солнца и багровый кисель сумерек обволок улицы. Они въехали в город тремя путями, и если бы кто-то из горожан задумал отправиться в пустыню, он бы понял: все дороги из Пиджента перекрыты. Перекрыты пришедшими из песков всадниками.

О нет, то были не торговцы. Никто из местных никогда не видел более странной компании. Это при том, что Пиджент был городком многонациональным. Да и караванщики каких только народностей сюда не захаживали. Вспомнить хотя бы нукеров Абдуллы.

А эти… Среди них были и арабы, и сирийцы, и, кажется, ливанцы. А кроме того – таджики, туркмены, курды… Все при оружии. Все терты песками и жизнью, все до единого – с печатью Каина на лицах.

Отряд возглавлял европеец. Высокий светлоглазый европеец. Он носил безрукавку из кожи буйвола; изношенные и много раз латанные брюки заправлял в высокие сапоги. На его голове сидела широкополая шляпа (таких здесь отродясь не видели), и вообще видом он походил на пастуха из Нового Света, вышедшего на тропу войны и забывшего с нее свернуть.

Бок о бок с европейцем ехал черный как ночь исполин. Видимо, это был и вовсе не человек. Как сын, рожденный женщиной, мог обладать столь темной кожей? И еще на исполине почти не было одежды. Его срам едва-едва прикрывала набедренная повязка, сделанная из шкуры нездешнего зверя, а поджарый торс крест-накрест опоясывали сыромятные ремни. На ремнях звенело в такт лошадиным шагам оружие: два клинка, два пистолета, топор с лезвием причудливой формы и карабин английского производства.

Три пути, ведущие в Пиджент, сливались на базарной площади. Здесь же слился в единое целое отряд загадочного европейца. Три дюжины пустынных странников – такими силами можно было при необходимости штурмовать гарнизон Краюхина. Три дюжины лихих клинков – слишком много для такого крошечного городка, как Пиджент.

Покупатели давно покинули базар. Разошлись уже по домам местные лавочники. Только заезжие торговцы пировали в тесном кружке, разложив снедь на одном из прилавков, да у белой стены новой почты засиделись за кальяном трое невозмутимых аксакалов.

Европеец подвел отряд к старикам. Те так же отрешенно, как и за минуту до того, пустили по кругу узорчатый мундштук. В воздухе возле них отчетливо пахло анашой. Европеец заговорил. Как и следовало ожидать, такое наречие зазвучало в Пидженте впервые, и никто из аксакалов не понял ни слова. Тогда из строя странников выехал туркмен в полосатом халате и тюбетейке.

– Мой господин спрашивает: кито в этом городе главный, да?

Один из аксакалов поднял на туркмена мутные глаза.

– Давно-о-о здесь сидим! – ответил он и захихикал.

Верещагин отдыхал в саду. Он лежал на тахте, в его руках была гитара. Рядом на столике дымила полная окурков пепельница и медленно нагревался ополовиненный графинчик со «смирновкой».

Подействовал на душу офицера своей музыкой длинноволосый юнец с патефоном, захотелось и Верещагину сочинить что-нибудь… романсик какой-нибудь на модных аккордах выдумать. Чтобы в нем и о любви, и о разлуке спето было, чтобы об удаче и об этих далеких от милого сердцу севера краях куплеты звучали. Он уже было подобрал гармонию, когда его прервал взбудораженный Кахи. Мальчишка без спросу ворвался в сад Верещагина, тараторя на ходу:

– Господин капитан! Какие-то люди приехали из пустыни, у них много оружия, господин капитан! Они спрашивают у аксакалов, кто у нас в городе старший, а у тех что ни спроси, до утра хихикать будут!..

Верещагин встрепенулся:

– Это не Абдулла?

– Не, я их здесь не видел ни разу. Совсем незнакомые, господин капитан, совсем чужие! – поспешил ответить Кахи. – И с ними черный дэв с белыми зубами приехал!

«Неужели Кара-Черкез перехитрил Краюхина, ушел от облавы и прорвался в Пиджент?»

Верещагин вскочил на ноги. Кахи помог ему натянуть сапоги. Да-с, не понос, так золотуха… Предположение о визите Кара-Черкеза показалось Верещагину единственно верным. И потому он испугался.

– Какой шайт… тьфу ты! черт принес их нам на голову! – пробормотал Верещагин. В чем был – в белой домашней рубахе и синих форменных брюках с лампасами – он выскочил на улицу. Сунул перед этим за пояс наган, хотя если в Пиджент пожаловал Кара-Черкез…

Кара-Черкез – это серьезно. Куда серьезней, чем Абдулла.

Он помчался вдоль пустынных улиц. Вперед, по шаткому деревянному мостику через арык. «Скорее, ваше благородие!» – подгонял он сам себя. Вперед, мимо мечети, через сгущающийся сумрак, под аккомпанемент цикад; вперед, мимо прокаженного дервиша, пробравшегося-таки в город, к зажатому двухэтажными постройками устью входа на базарную площадь.

А на базаре вовсю хозяйничали незнакомцы. Среди драных халатов странников выделялась мускулистая фигура исполинского негра. Людей этой расы в здешних краях отродясь не видели, поэтому неудивительно, что мальчик принял африканца за пустынного демона-дэва. Африканец ехал верхом на гнедой кобыле и был непристойно, как посчитали бы здешние блюстители морали, наг.

Испуганные торговцы вяло защищали свое добро. Они наверняка успели триста раз пожалеть, что не убрались с рынка вместе с местными в то время, когда отсюда ушли последние покупатели. Теперь же заезжих охотников за прибылью шутливо и беззлобно грабили охотники на двуногую добычу. Где-то на другой стороне рыночной площади раздался звон разбивающегося стекла. И следом – женский вопль…

«Нет, не Кара-Черкез, – понял Верещагин, – как бы не хуже…»

Он вынул пистолет и, мысленно перекрестившись, пальнул в воздух.

– Кто здесь искал главного? – проревел он. – Я – капитан Павел Верещагин! И я отвечаю за порядок!

За порядок в городке и окрестностях отвечал Краюхин… только зачем заезжим бандитам знать все нюансы?

Но на него уже глядели. Мгновение – и вот его уже теснят лошадьми и вокруг клацают затворы винтовок.

– Кто здесь хотел говорить? – вновь спросил Верещагин. Прозвучало это грозно и убедительно.

Всадники расступились, навстречу таможеннику выехал европеец. Он смерил Верещагина долгим взглядом и заговорил на фарси, обращаясь к одному из бандитов:

– Муса, спроси этого усатого кабана о караване. Если он ничего не знает – пристрели. Он меня раздражает.

Верещагин поспешил взять быка за рога. На фарси он говорил бегло, вопрос сам сорвался с языка:

– Скажи, кто ты и что здесь забыл?

Европеец рассмеялся.

– Мне нравится этот русский! – выкрикнул он, обращаясь к спутникам. – Но вопрос все же задам я, – он едва заметно наклонился вперед. – Видел ли ты здесь караван некоего Абдуллы, почтенный… э-э-э… Па-вел?

– Видел, – ответил Верещагин. – Он ушел из Пиджента.

Белокожий незнакомец нахмурился. Надул заросшие недельной щетиной щеки.

– Врешь, русский! Следы каравана вели в одну сторону… Абдулла еще здесь!

– Тогда или ищи его сам, или убирайся! – отрезал Верещагин. – Но безобразия чинить в городе я не позволю никому!

Главарь глубокомысленно закивал. Мол, боюсь-боюсь!

– Ты, хранитель порядка, напрасно покрываешь Абдуллу, – сказал он, не сводя с Верещагина пристального взгляда. – Абдулла – вор и мошенник.

– А чем лучше ты? Человек, пришедший из пустыни, не назвавший своего имени, говорящий на чужом здесь языке?

Европеец усмехнулся.

– Если желаешь, зови меня Имярек. А язык, на котором я говорю сейчас, похоже, устраивает нас обоих. Нет смысла говорить на английском, французском или немецком. К тому же у меня нет секретов от моих братьев по оружию. Верно, клинки?

«Клинки» разразились воодушевленным воплем.

«Дело – табак!» – понял Верещагин. Но не к лицу бравому капитану было юлить, хитрить или, более того, заискивать перед заезжим оборванцем в нелепой шляпе.

– Ищи-ка лучше своего Абдуллу сам! – проговорил он тоном, отметающим любые препирательства. Нужные интонации Верещагин отточил во время досмотров караванов и задушевных бесед с взбешенными караванщиками.

Он отвернулся и зашагал к сбившимся в безмолвную кучку приезжим торговцам.

– Муса!.. – коротко приказал главарь.

Дорогу Верещагину в сей же миг преградил всадник на кауром жеребце.

– Э! Хозяин не договорил с тобой, да? – окликнул таможенника конный, поигрывая перед его лицом плетью.

Верещагин вздохнул. Утер рукавом выступившую на лбу испарину.

То, что произошло дальше, заняло всего несколько мгновений.

Верещагин схватил жеребца за шею одной рукой, другой – за узду и дернул вниз и в сторону. Конь всхрапнул, завалился набок и упал на землю, подмяв под себя наездника. Пока бандиты изумленно таращились на то, как жеребец сердито лягается и пытается подняться, а поверженный всадник проклинает богов, Верещагин выхватил из-за пояса наган и метнулся обратно. Главарь был все еще рядом. Если бы схватить его и использовать в качестве живого щита!.. Вот тогда можно было бы побеседовать на равных.

С кличем «эг-хеу-хей!» на Верещагина бросился негр. В руках темнокожий воин сжимал топор. Верещагин успел разглядеть, что лезвие его оружия сделано из причудливо выточенной кости… Дикий народ – варварские нравы. Верещагин поднырнул под удар, пропуская костяное лезвие мимо себя, и оказался возле взмыленного крупа его лошади. Не мудрствуя лукаво, толкнул кобылу обеими руками, снова вложив в движение медвежью мощь своего тела. Как и жеребец за полминуты до того, кобыла визгливо заржала и рухнула набок. Ловкий негр черной ящерицей выскользнул из седла, чтобы на него не навалилась лягающаяся туша. Перекатившись по земле, он вскочил на пружинистые ноги и выдернул из ножен два изогнутых, точно львиные зубы, клинка.

В этот миг грянул залп из десятка ружей. Лошади заметались по рыночной площади, переворачивая пустые прилавки и сбрасывая с себя всадников.

У Верещагина заложило уши. Он поспешил убраться с дороги несущейся прямо на него кобылы; лошадь волокла за собой труп хозяина, застрявший ногой в стремени. Африканца Верещагин потерял из вида, но темнокожему, да и остальным бандитам, стало не до таможенника. С крыш домов, окружавших базарную площадь, невидимые стрелки поливали их свинцовым ливнем. И наступившая ночь не мешала видеть, как песок под копытами мечущихся лошадей покрывается пятнами крови.

Торговцы, позабыв о товарах, разбежались кто куда. Банда европейца, хаотично отстреливаясь, хлынула на дорогу, уводящую в пустыню. Верещагин бросился за перевернутый прилавок и из-за этого укрытия разрядил револьвер, целясь в увенчанную широкополой шляпой фигуру. Главарь бросил взгляд за спину, затем прижался к шее лошади и пустил ее галопом.

Верещагин переломил горячий наган и стал торопливо перезаряжать барабан, когда рядом скользнула чья-то тень.

– Эй, урус! Не стреляй, не надо! – окликнул его незнакомый голос. Тень переместилась ближе, и Верещагин узнал в ней косматого таджика – человека Абдуллы.

– Пойдем, урус! – позвал таджик. – Абдулла зовет.

Верещагин поглядел в сторону отступающей банды, но там, откуда только что раздавались выстрелы, лишь клубилась пыль. Бандиты растворились среди барханов.

– Вай, урус! Вай, шайтан! Конь руками повалил! Мои глаза это видели! Да!

Таджик вел Верещагина к топливной станции, где, по словам мальчика Кахи, обосновался Абдулла. Здесь граница между городком и пустыней была весьма размытой. Верещагин знал эти места как свои пять пальцев или даже лучше. Вот сейчас они взберутся на дюну, и оттуда откроется песчаная равнина, посреди которой – разбросанные в беспорядке каменные блоки и китовая туша нефтяной цистерны. Возле нее Абдулла, скорее всего, и разбил лагерь.

Точно! Абдулла не дурак: взобравшись на цистерну, один человек, вооруженный пулеметом, мог бы отбить нападение с любой стороны. Сам Верещагин как-то обговаривал с лейтенантом Краюхиным возможности обороны Пиджента, и они сошлись, что старую топливную базу можно было превратить в неприступный бастион. Причем минимальными усилиями.

Верещагин заметил тени, мчавшиеся с ними наперегонки. Так! Значит, остальные контрабандисты покинули Пиджент следом.

Он застал Абдуллу за странным занятием. Контрабандист сидел у костерка за нагромождением известняковых блоков и держал в руках одну из глиняных плиток из тюка с «багдадским камнем». Бережно держал, словно младенца. Едва не баюкал. Верещагин увидел, как Абдулла подносит плитку к лицу и осторожно дует на нее, морща лоб и высоко вскидывая черные брови. В тот же миг затрепетало пламя костра, взметнулись над головой контрабандиста то ли ночные птицы, то ли летучие мыши… Затем Абдулла передал плитку женщине в чадре. Та с очевидным нетерпением приняла «багдадский камень», отвернулась и что-то быстро зашептала, указывая пальцами, унизанными серебряными кольцами, в сторону окутанной темнотой пустыни. Верещагин почувствовал, как от этого шепота его тело покрывается гусиной кожей. Что за черт?! Шипящий шепоток, в котором звучал шорох песка, осыпающегося с верхушек барханов, вздохи ветра, несущего смерть из сердца пустыни, скорее мог принадлежать злобной эфе, чем женщине.

– Странная судьба ждет меня, однако, – проговорил Абдулла неспешно, будто продолжая прерванный разговор. – Я, говорят, умру вот здесь – возле этой самой цистерны. И ты будешь рядом…

Верещагин шагнул вперед, схватил Абдуллу за халат и легко, будто котенка, поднял контрабандиста в воздух. Крякнул, сплюнул, а затем швырнул горе-караванщика на груду блоков и следующим движением вдавил в его щеку дуло нагана.

– Но я умру не сейчас, – пояснил, закатив глаза, Абдулла. Верещагин почувствовал, что в правый бок его укололо острие кинжала, предупреждая. Пока только предупреждая. За его спиной стоял тот самый косматый таджик.

– Говори, Абдулла! – приказал Верещагин. – Ведь я успею спустить курок до того, как твой нукер рассечет мне печень.

– Что ты хочешь знать, дорогой? – спросил Абдулла.

– Что за чертовщина происходит в моем городе? Какие беды ты принес в Пиджент из пустыни?

– Эге! Убери руки и спрячь пистолет. У нас есть время до восхода луны. Будь моим гостем!

Верещагин выругался и отступил. Абдулла сел на землю. Потер надавленную щеку, поправил на груди халат.

– Ты видел британца?

– Британца? – машинально переспросил Верещагин. Перед его внутренним взором возник образ бандита-европейца.

– Его зовут Джордж Смит. Он одержим бесами, это очень хитрый и очень опасный человек, – сказал Абдулла.

– Но ведь и ты не сахар, – возразил Верещагин, подсаживаясь к костру.

– Ай, да забудь же о старых обидах! – Абдулла жестом подозвал таджика: – Махмуд, чаю господину капитану! Ты ведь захотел выяснить правду? – спросил он, щуря глаза. – Тогда слушай и не перебивай. А затем реши, в какую сторону станет палить твой наган.

…В году 1883-м газета «Лондон Экспресс» напечатала новость, которая всколыхнула ученые круги Европы и Америки: во время археологических раскопок на месте древнего Вавилона в Междуречье были обнаружены глиняные таблички, покрытые клинописными знаками. После долгих трудов клинопись удалось перевести…

«Багдадский камень»! Та корявая плитка среди товаров Абдуллы, догадался Верещагин. Вот оно что! А караванщик-то безграмотный излагает, словно кружева плетет. Что-то здесь не сходится. Как пить дать не сходится!

…Оказалось, что на табличках была записана эпическая поэма ассирийцев, которая получила название «Сказание о Гильгамеше». В эту поэму входили главы, содержащие первые на Земле описания сотворения мира, происхождения жизни, Вселенского потопа. Конечно, многих табличек не хватало. В повествовании то здесь, то там зияли смысловые разрывы. И тогда «Лондон Экспресс» объявил, что заплатит тысячу золотых гиней тому, кто найдет недостающие таблички…

Джордж Смит, скромный музейный служащий, у которого ранее не замечалось склонности к авантюрам, оставил музей, работу, семью и отправился в богом забытые земли, населенные дикими бедуинами. Он поехал на раскопки Ниневии – города на северо-востоке Междуречья. Сначала им руководила жажда денег, затем – научный интерес, потом он узнал, что семья потеряла родовое поместье из-за его долгов, и поиск табличек превратился в вопрос жизни и смерти. А далее (тут Абдулла перешел на шепот), когда пески почти выпили из него жизнь, пришла весть из Лондона о том, что его жена покончила с собой, не выдержав нищеты и унижений. Тогда Смит понял, что должен отыскать эти проклятые таблички во что бы то ни стало, иначе все жертвы окажутся напрасными…

– И что ты думаешь? Он нашел их! Нашел все! И даже больше, чем мог себе представить!

– Он нашел таблички, которые я почему-то вижу среди твоих товаров, караванщик! – проговорил, багровея лицом, Верещагин. – Ты украл их! Теперь понятно, почему умалишенный Джордж Смит рвет и мечет. Ты – верблюжье дерьмо, Абдулла. Ты – задница павиана. Из-за тебя жизни жителей Пиджента висят на волоске!

– Лучше выпей чаю, господин капитан. Ты выслушал только половину истории, – усмехнулся Абдулла. – Самое интересное ждет тебя впереди.

…Джордж Смит на самом деле отыскал таблички в том месте, где стояла древняя Ниневия. Он вынул их из основания зиккурата, на вершине которого приносили жертву богу Энлилю. Но находка эта не одарила Смита ни мудростью, ни славой, ни богатством. Его жаждущий возмездия безумный дух получил возможность воплотить в жизнь любой замысел мести, направленный против всего и вся. В руках у Джорджа Смита оказалась власть над пустыней, а может, и над миром.

– Поясни!

Абдулла указал пальцами на табличку, лежащую у женщины на коленях.

– Вот – настоящее сокровище Ниневии. Гюльшамаш тебе расскажет. Внимай же, господин капитан!

И женщина заговорила.

– Когда вверху неба названия не было, суша внизу не имела названия, – начал переводить ее шипящую речь Абдулла. – Апсу первородный, все сотворивший, и матерь Тиамат, что все породила, воды свои воедино мешали. Тогда в недрах зародились боги младые…

Гюльшамаш рассказывала историю столь древнюю, что времена библейских пророков казались днем вчерашним по сравнению с ней.

– Вот вероломные боги – нерадивые дети Тиамат и Апсу, младые и гордые, единожды отступившиеся, мать возжелавшие, власти взалкавшие над землею и небом. О, жестокая грянула сеча, в которой бессмертные лишали жизни бессмертных. И поднял на дерзких отпрысков длань Апсу первородный, и была отсечена та рука вместе с солнцеликой главой. Вдова-Тиамат помутилась рассудком и создала армию чудищ и демонов злобных. Назначила править ею любимца – грозное чудовище Кингу, лохматого ублюдка тины болотной, и послала сразить молодых богов, детей заблудших своих. Вместо меча в лапы Кингу вложила табличку судьбы и медный резец, чтоб мог менять он движение мира и вести свои полчища от победы к победе, от победы к победе…

Верещагин почувствовал, что слова Гюльшамаш вводят его в транс.

…И вот сквозь огонь костра он глядит сверху на болотистую долину Междуречья. Два трепещущих, словно синие вены, потока. Тигр и Евфрат. Шествует по воздуху строй одетых в юбки воинов с телами столь могучими и прекрасными, что им позавидовали бы греческие изваяния, если бы человеческие страсти имели над ними власть.

И грозили небу косматые полчища, выбираясь из топи, были повернуты к армии младых богов уродливые рыла. И на все происходящее безучастно взирало юное солнце…

– Но Тиамат ошиблась, – перевел шепот Гюльшамаш Абдулла, сам непроизвольно понижая голос, – в первом же сражении Кингу вынул табличку судьбы, сдул с нее пыль и взялся было за резец, но тут с изумлением и ужасом увидел, как та сама, без чьей-либо помощи, покрывается клинописью. И письмена эти предрекали поражение для Тиамат и страшную смерть для Кингу… Тогда Кингу понял, что даже боги не в силах переписать чью-либо судьбу… И дальше случилось так, как было написано на табличке. И завершилась эпоха Первородных… Дорогой?

Верещагин тряхнул головой, приходя в себя. Дэвы, шайтаны, ифриты и прочая восточная дрянь… И демоны, выбирающиеся из грязи в долине Междуречья… Казалось, отойди от освещенного костром пятачка на шаг, и тьма закружит тебя в смертельном вальсе, взорвется адским хохотом, забряцает копытами, заскрежещет клыками…

– Итак, табличка судьбы оказалась в руках у безумца? – спросил он Абдуллу. – Джордж Смит вознамерился воспользоваться ею в каких-то… м-м-м… личных целях?

– Понять его цель немудрено. По примеру Гильгамеша Смит собирался помериться силой с целым миром и обрести таким образом бессмертие. А именно – он планировал собрать воинство из безродного пустынного сброда. Затем захватить власть в каком-нибудь отсталом восточном государстве, на судьбу которого никто бы не обратил внимания. Далее он ввел бы войска в соседний эмират. И так далее, и так далее… безумец или воплотил бы дикие замыслы, или погиб.

Верещагин потер виски руками. Было странно и дико слушать такие откровения из уст контрабандиста, который всю жизнь шатался по пескам и захудалым окраинным городишкам. Но эта ночь преподносила сюрприз за сюрпризом.

– Ты же у нас – караванщик, сын караванщика и внук караванщика, – прищурился Верещагин, – откуда тебе все это знать?

Абдулла не смутился.

– В том, что я украл таблички у Смита и везу их в Россию, нет ничего странного. В тайной канцелярии Николая Второго хорошо платят эмиссарам, бороздящим вдоль и поперек дальние страны в поисках загадочных изделий древних. Надо ли говорить, что имеет самую высокую цену? Правильно: то, что некогда было оружием. Даже самым невероятным…

– Даже бесполезным?..

– Всего лишь знать судьбу – да, этого мало для богов, но для людей – достаточно, чтобы не проиграть ни одного сражения, – ответил Абдулла. – Табличка судьбы была создана, чтобы возвышать богов над богами. Здесь она оказалась бесполезной. Но возвысить своего владельца над людьми – она в силах. Возвысить народ над народом – она в силах.

– Тогда почему же ты не оставил табличку себе?

Абдулла расхохотался. Он смеялся, потирая живот, хватаясь за бока, утирая слезы.

– В моей клинописи… ха-ха-ха!.. в моей клинописи не сказано… ха-ха!.. что мне суждено носить корону!

– И ты решил отдать это оружие России?

– Моя жизнь – лишь вольный ветер! – ответил Абдулла, отдышавшись. – К тому же мне хорошо заплатили и заплатят еще больше, когда товар будет доставлен в Петербург. Поэтому я спрятал табличку судьбы среди трех сотен табличек с ассирийской поэмой и налоговыми отчетами… за них, кстати, я тоже получу немалые деньги: тысячу золотых… Но каким же было мое удивление, когда на таможне ты, господин капитан, открыл тот самый тюк и достал именно ее! Наверное, все это – шутки пресловутых давнишних богов.

Верещагин пригладил усы.

– Куда ни поверни, всюду у тебя выгода. Но никак не могу взять в толк, что помешало просто вывезти таблички в Россию, зачем ты потащил с собою женщин? Опять жадность проклятая?

Вместо Абдуллы ответила Гюльшамаш.

– Табличку судьбы с давних пор пытались выкрасть у Энлиля многие. Но владеть ею имеют право только боги. Если же табличка окажется в руках людей, изменится движение мира, разрушатся божественные законы, – перевел Абдулла и сейчас же пояснил: – Гюльшамаш – жрица бога Энлиля, которому было поручено присматривать за табличкой судьбы. Немцы, русские, туркмены – ей все едино. Она следует туда, куда направляется табличка, поскольку видит в этом волю Энлиля. Пока она рядом – боги полагают, что табличка в их власти. Если бы жрицу убил Смит или я… Но я решил везти Гюльшамаш с собой, потому что не хочу на собственной шкуре проверять, сколько правды в предупреждениях древних. В «Сказании о Гильгамеше» говорится, что моря уже выходили из берегов, что огонь вырывался из недр, обращая народы в прах, и все оттого, что кто-то дерзкий пытался завладеть табличкой. И я спрятал жрицу среди женщин, что были предназначены на продажу…

– Да, а иначе Земля бы налетела на небесную ось и рухнули бы столпы небесные… – недоверчиво хмыкнул Верещагин. – Она ведь – жрица, но никак не бог?

Гюльшамаш ответила.

– Она, по ассирийскому обычаю, – жена бога… – перевел Абдулла. Гюльшамаш натянула ткань платья у себя на животе. – …И носит бога у себя под сердцем, – закончил он перевод.

Взошла луна. Стал отчетливо виден силуэт нукера, замершего сверху на цистерне. За «льюисом».

У Абдуллы, оказывается, пулемет! Вот так честные торговцы!

– Э-э! Они идут! – прозвучало вдруг сверху.

– Начинается! – потер ладони Абдулла.

Верещагин взобрался на груду блоков. Поначалу он увидел лишь пыльную мглу, окутавшую дюны. Затем из мглы вырвался отряд Смита: бандиты шли к топливной базе полумесяцем, растянувшись редкой цепью. Их лошади ступали бесшумно, сами бандиты двигались четко, никак не хуже, чем вышколенный отряд драгун на маневрах.

Абдулла раздавал приказания на полудюжине языков. Справа и слева заклацали затворы винтовок, зашуршали вынимаемые из ножен кинжалы.

Верещагин понял, что половина нукеров залегла с ружьями на баррикадах из строительного мусора, а половина собралась возле навьюченных верблюдов. Женщины, включая и Гюльшамаш, забрались в повозку; зазвенели упряжью длинногривые мерины, готовые, заслышав свист кнута, потащить ценный груз хоть на край света.

Караван с секунды на секунду отправится в путь. Вот только куда?..

Тах-тах-тах… – послышались частые сухие хлопки. Речь «льюиса» было сложно спутать с чем-то иным.

«Ай да Абдулла! Ай да сукин сын! Все предусмотрел. Вот что значит иметь под рукой путеводитель по судьбе!»

Верещагин увидел, как подламываются ноги у лошадей атакующих, как они падают, переворачиваясь через головы и давя всадников. Пулеметный стрекот поддержала ружейная пальба… и строй бандитов Смита в тот же миг дрогнул, рассыпался. Остатки банды поспешили убраться за дюны. Слева, справа, сверху – со всех сторон раздался радостный клич нукеров.

– Все! Вперед! – приказал Абдулла. Караван сейчас же тронулся с места. Контрабандист встретился глазами с Верещагиным. – Смит потерял много людей, – пояснил он таможеннику, – и теперь мы сможем отбить любое его нападение. Здесь ждать нам больше нечего. Пойдем! Поспешим в Пиджент, пока паром еще у пристани!

– Это тоже было написано… там? – спросил Верещагин, с трудом веря в реальность происходящего.

– Да, да, да! И еще – что ты поможешь договориться с капитаном! – рассмеялся контрабандист.

Верещагин стиснул кулаки.

Караван пошел вдоль линии берега, у самой кромки пляжа по хрустящей гальке так близко к воде, что зачастую набегающие волны омывали верблюдам копыта.

Пустыня уже начала остывать. Пески щедро отдавали накопленное за день тепло звездам и медной луне, а ночной бриз окатывал караванщиков-контрабандистов соленым холодком.

Впереди показался Пиджент. Городок напоминал бессистемное нагромождение темных приземистых сопок – ни в одном доме в эту ночь не светилось ни огонька. Вероятно, их обитатели попрятались кто куда и теперь молились, дожидаясь утра. Зато паром сиял всеми огнями: топовыми, отличительными и гакабортными. Корабль еще стоял у причала, но, судя по мечущимся теням на его палубах, морякам тоже не спалось и они готовились отдать концы.

Абдулла привстал на стременах.

– Махмуд, Алим – за мной! Остальные – охранять караван! – приказал он и пришпорил коня. Верещагин направил свою лошадь следом за контрабандистом.

Бок о бок они промчались по улочкам Пиджента, проскочили мимо таможни и, не сбавляя ходу, въехали на причал.

– Трофим! Трофим!!! – позвал капитана парома Верещагин.

Трофим Уварович, капитан парома, стоял на нижней палубе, раскинув руки в стороны, словно огородное пугало. Капитан явно чувствовал себя не в своей тарелке. К его голове было приставлено дуло пистолета. Пистолет держал в руках Джордж Смит. Рядом с полоумным охотником за сокровищами возвышался его африканский помощник, вооруженный двумя револьверами. Верещагин заметил двух бандитов на шканцах и еще трех – на юте. Бросив быстрый взгляд за спину, он увидел, что причал неспешно перекрыли трое всадников.

На нижней палубе всюду валялся мусор: разбитые ящики, распотрошенные тюки, растерзанные товары… Чернели острые осколки пластин, сразу напомнившие Верещагину о длинноволосом любителе современной музыки с базара. То тут, то там в глаза бросались кровавые потеки. Корабль был захвачен и, как пить дать, обыскан бандитами от киля до стеньги грот-мачты.

– Я рад, что вы поспешили! – улыбнулся Смит. Говорил он в этот раз по-английски. – Однако в нашем распоряжении все равно очень мало времени. Покажите мне руки! Прекрасно! – Он удовлетворенно крякнул. – Итак, господа! Как только на причале покажется караван, вы, уважаемый вор и контрабандист, прикажете своим людям передать мне ту самую табличку и ту самую женщину. И чтоб без фокусов и без пальбы! Пески нынешней ночью и без того сверх меры напились крови…

– Обезьяна! Сын осла! – выругался Абдулла.

– Христа ради, господа!.. Христа ради… – неожиданно запричитал Трофим Уварович.

Смит рассмеялся и перешел на фарси:

– Я понимаю твой гнев, Абдулла! Ты упустил самый большой куш в своей презренной жизни. А вот вас, господин таможенник, я решительно не могу понять. Вы преступили закон, вы готовы способствовать тому, что контрабанда пересечет границу, и ради чего? Чего ради, спрашивается?

– Я не могу допустить, чтобы абсолютное оружие досталось безумцу, – ответил Верещагин.

– А кому оно должно достаться? – округлил глаза Смит. – Мне – человеку, готовому отнять у пустыни то, чего она меня лишила? России? Николашке Кровавому? Адмиралу Рождественскому, отправившему на дно Цусимского пролива Вторую эскадру? Да, я успел просмотреть прессу! – бандит пнул скомканную газету, которая валялась среди мусора. – Я знаю, что дела у вас – хуже не придумать! А может, табличка судьбы пригодится славному Вильгельму, королю Германии? Тому, на кого работает паршивый пес Абдулла!

– Он лжет! – бросил контрабандист. – Зубы заговаривает.

– Я желаю восстановить справедливость! – притопнул Смит. – Око за око! Я не собираюсь подбрасывать дров в огонь мировой войны, которая разразится в этом году.

– Какая… мировая война? – спросил Верещагин Абдуллу.

Контрабандист подернул плечами и ничего не ответил.

– Табличка должна остаться в пустыне, – продолжал увещевать Смит, – ни один коронованный тиран не должен, не имеет права владеть столь исключительным средством ведения войн.

– Христа ради прошу, Павел Артемьевич! Христа ради… – вновь забормотал капитан.

– Боится капитан, не хочет умирать, – назидательно проговорил Смит. – Вы уж не извольте шутить, господа, и тогда, быть может…

В руках капитана блеснуло лезвие. Смит внезапно захрипел и согнулся пополам. Абдулла бросился вниз, молниеносно выхватывая из кобуры «маузер». Трое бандитов Смита, что целились в их спины со стороны причала, наверное, ничего не успели понять; Абдулла расстрелял их из-под крупа лошади, свесившись с седла. У Верещагина не было времени оценить виртуозность трюка контрабандиста. Спешившись, он рванулся навстречу негру. Темнокожий небрежно пристрелил Трофима Уваровича и направил дымящиеся револьверы на Верещагина… но тут тяжелый, словно кузнечный молот, кулак врезался в его голову, расплющив нос, пробитый какой-то ритуальной деревяшкой.

Люди Абдуллы – Махмуд и Алим – в тот же миг метнулись на корабль. Один – на ют, второй – на трап, ведущий на шканцы. Загрохотали выстрелы, послышался дребезг разбивающихся стекол, запели среди рангоута рикошеты…

Одновременно со стороны берега послышались крики и частые выстрелы. Это остатки банды Смита, еще не зная о смерти главаря, но подозревая, что на корабле все пошло не так, как было запланировано, атаковали караван. Абдулла с гиком и присвистом помчался на помощь своему отряду.

Африканец, который только что пускал на палубе кровавые пузыри, вновь оказался на ногах. Верещагин почувствовал движение за спиной и обернулся… для того, чтобы содрогнуться от трех хлестких ударов подряд. Африканец дрался, как заправской боксер: он скользил вперед, бил, перемещался вбок, отходил и затем снова атаковал… Верещагин закрывался руками и отступал. Дикарь свирепел – то ли от запаха крови, то ли от осознания того, что главарь банды, святой мститель и не сложившийся император пустыни, мертв и валяется среди разбросанного на палубе мусора. Удары африканца становились все яростней и предсказуемей… пока черный кулак на излете не оказался зажат в тисках ладони таможенника. Вновь взметнулся молот Верещагина, и африканец обмяк. Но упасть навзничь ему было не суждено: Верещагин подхватил темнокожего на руки, поднял над головой и швырнул за борт.

– Помойся маленько…

– Эй, таможенник! – услышал Верещагин слабый голос.

Смит перевернулся на бок. Одной рукой он зажимал края страшной раны, протянувшейся поперек живота, а в другой держал револьвер. Оружие дрожало в слабеющей ладони умирающего.

Но с четырех шагов, разделяющих их, мог промахнуться только покойник.

– Кладите его на землю… голову выше!

Это Абдулла. А может, сама тьма.

– Все хорошо, дорогой, не надо волноваться! Ты на берегу, возле таможни. Жди следующего корабля, если захочешь повидать своего бога. Судьбу не перепишешь – на суше тебе не погибнуть… – Слова контрабандиста поглотила темнота.

Прохладный ветерок коснулся лица. Боли он не ощущал, боль придет чуть позже. Внутри пульсировала морозная пустота, будто у него вырвали сердце, заменив этот орган неподходящим по форме и размерам осколком льда. И никогда еще острее Верещагин не осознавал, что он – отец умершего ребенка.

– …господин капитан, ответьте! Дядя Павел!.. – плакал Кахи.

– Мы вынули пулю, он поправится. Надеюсь, жалеть об этом не придется… ни ему, ни нам, – сказал Абдулла.

– Абдулла!.. – прохрипел Верещагин.

Он снова пришел в себя. Ночь продолжалась.

– Абдулла!

– Что, дорогой?

– Ты работаешь на Вильгельма?

– Хе-е-е! Кому ты поверил? Смит – разбойник, сорвиголова…

– А ты – нет?

– Я – воин, господин капитан.

– Это правда… что он рассказал… о мировой войне?

– Э-э! – протянул с сожалением Абдулла. – Все уже написано на глиняной табличке. И изменить клинопись не легче, чем песчинке бросить вызов ветру, что гонит по пустыне высокие барханы. Однако…

Голос Абдуллы был заглушен надрывным гудком парохода. Где-то на дальней окраине Пиджента, словно откликаясь, завыл шакал.

– Вот и все, уважаемый, – продолжил после недолгого молчания контрабандист. – Каравану снова пора в путь.

– Абдулла… отвези табличку в пустыню. Выбрось проклятую в зыбучие пески…

– Молчи, уважаемый, тебе нельзя говорить.

– Не стоит вручать детям… ссорящимся детям… отцовскую саблю…

Когда он вновь пришел в себя, над Пиджентом занималось утро.

Хранитель таблички судьбы, Энлиль-странник, стоял на краю косы, размываемой приливом, и в волнах отражалось обличие дервиша, покаранного проказой. Слепой осел терся уродливой мордой о бедро божественного хозяина. Энлиль глядел на сливающуюся с небом линию горизонта, и нечеловечески зоркие глаза не отрывались от мачт парома.

Табличка судьбы вновь оказалась в руках одержимых страстями людей. Вот-вот одна держава посягнет на свободу другой. В раздор вмешается третья, и четвертая, и пятая… Земля содрогнется от поступи грозных армий. Кто-то, всенепременно кто-то дерзкий прибегнет к табличке Тиамат, в надежде тщетной изменить движенье мира и ход событий, и древняя клинопись станет вновь вершить народов участь.

Забытые боги Междуречья мечтать не могли о большем.

Content

Максим Хорсун
Клинопись