Елена Логунова

Бонд, мисс Бонд!

Вместо пролога

На балконе с видом на море стояли двое – мальчик и еще мальчик. Именно так обоих называл третий мужчина, прятавшийся в затемненном номере.

Море, на которое смотрели условные мальчики, называлось Средиземным, омываемый им берег – Лазурным, а город на берегу именовался Каннами и у подавляющего большинства цивилизованных граждан ассоциировался с красной ковровой дорожкой.

Двое на балконе примыкали к большинству, с одной существенной поправкой: красная ковровая дорожка у них ассоциировалась с катафалком, и именно этим специфическим транспортом они страстно желали поскорее «эх-прокатить» скандально известного олигарха Якова Яблонского, он же просто ЯЯ.

Яблонский вышеуказанное желание отнюдь не разделял, не приветствовал, упорно не позволял ему сбыться и в настоящий момент рассекал волны синего Средиземного моря на собственной яхте, габаритами лишь незначительно уступающей тому отелю, на балконе которого томились мальчик и еще мальчик.

– Суета сует, мальчики мои, суета сует! – скучающим голосом произнес третий мужчина, мелодично позвенев кубиками льда в стакане для виски, наполненном чем положено. – Этак, в лоб, к нему не подобраться, надо издали заходить.

– Через Чукотку? – не без язвительности спросил Первый мальчик.

– Не путай олигархов друг с другом, малыш, – хмыкнул Третий. – И я имел в виду не расстояние, а время. Поройтесь в прошлом уважаемого Якова Аркадьевича, найдите что-нибудь человеческое в этой бронзовой статуе, ведь есть же люди, которым он доверяет.

– Уже нет, – сказал Второй мальчик.

– Рядом с ним, конечно, нет, а вот где-то там, в туманных далях его незабываемого прошлого наверняка хоть кто-нибудь остался, – уверенно предположил Третий и снова набулькал себе полный стакан. – Хватит пасти клиента по заграницам! Ступайте домой, в поле, в глушь, в деревню. Найдите у корней и истоков какого-нибудь его родного человечка.

– То есть шерше ля фам? – проявил эрудицию Первый мальчик.

– Не обязательно ля фам, совсем не обязательно, – возразил Третий. – Ищите бывшую любимую, школьного друга, неразлучного институтского товарища, соратника по первым славным авантюрам – любую душеньку, чей призыв способен вызвать теплый ностальгический отклик у нашего кровососа. Придумайте, как зацепить этого аллигатора за живое! Вышибите из него сладкую крокодилью слезу! Выдерните его на тайное романтическое свидание! И в теплой дружеской обстановке сделайте то, что нужно.

Второй мальчик проворно повернулся к морю задом, к номеру передом:

– А вы слышали, что в юности ЯЯ мечтал стать писателем и в течение пары лет вел дневник? Вот бы его почитать!

– Вот бы его найти для начала, – пробурчал Первый.

– Вот и молодцы, мои мальчики, вот и умницы, – похвалил их Третий. – Найдите дневничок, это верная тема. Полистаем, почитаем, подберем наживку для золотой рыбки!

На секретные поиски «дневничка» ушло два месяца. Разных ниточек мальчики перебрали не меньше, чем работящие ткачи-ковроделы, и наконец одна из них привела к бизнесмену помельче. Бывший приятель ЯЯ, он, предположительно, сохранил его юношеские записи.

Мальчики предвкушали занимательное чтение.

Вторник

Петрович накрыл ладонями чадящий костерок в мусорном баке и зажмурился – от дыма и от удовольствия разом.

Языки пламени потянулись лизнуть задубевшую кожу, и это было как ласка – преступная, случайная и заведомо короткая. Вот-вот кто-нибудь увидит на сизом металлическом экране забора отсветы огня, и тогда поджигателя прогонят криками, а то и тумаками.

– Ах ты, сволочуга, пьянь подзаборная, опять за свое!

Спина под драным пальто зачесалась особенно сильно, как будто гневный бабий крик разодрал не только вечернюю тишину, но и зудящие струпья под лопатками.

Петрович оглянулся, спешно выдернул руки из жаркой вонючей пасти контейнера, ссутулился и заторопился прочь, приволакивая ноги в разбитых башмаках.

– Нет, вы только посмотрите, люди добрые, что делается! – продолжала возмущаться крикливая баба.

Ее массивное тело в белом халате наполовину заполнило собой окно пищеблока.

– Что творится-то, а?! Этот бомжара, тварь вонючая, опять нашу мусорку подпалил!

– Вера Ивановна, немедленно прекратите ругаться, у нас тут дети! – привстав на цыпочки, строго сказал главврач Семин в открытую форточку.

– Дети, – эхом повторил Андрей, не отрывая взгляда от человеческого силуэта в желтом прямоугольнике другого окна.

Здание центра построили «книжкой», и из кабинета главврача хорошо просматривалась палата, расположенная под углом.

– Ему спать не пора? – не оборачиваясь, спросил Андрей доктора.

Фантомас уже с полчаса неподвижно сидел на подоконнике, глядя в ночь, где не происходило ничего интересного.

– Не хочет, – вздохнул Семин.

– Да он ничего не хочет! – раздраженно сказал Андрей.

Он видел, что коробка с очередной новой игрушкой стоит на полу возле кровати. Фантомас ее даже не распаковал.

– То-то и оно! – снова вздохнул доктор.

Андрей выругался гораздо круче, но гораздо тише, чем Вера Ивановна, и прижался лбом к холодному стеклу.

Мальчик на подоконнике был похож на изящную статуэтку – хрупкие плечи, тонкая шея, аккуратные уши, голая голова. Отсутствие бровей и ресниц подчеркивало чистоту и гладкость восково-желтой кожи.

Андрей закрыл глаза и тихо спросил:

– Сережа, сколько еще?

– Андрюша, дело не в деньгах, ты же знаешь, мы делаем все, что можно!

– Я не о деньгах! – Андрей обернулся, сверкнул глазами. – Я спрашиваю, сколько ему осталось?!

– Бог знает, – доктор Семин отвел взгляд в сторону. – Беда в том, что он уже не хочет бороться.

– Он ничего не хочет, – повторил Андрей и вновь посмотрел на сына.

Семь лет. Всего семь! Господи, как ты бываешь несправедлив!

Угловатая фигурка на подоконнике изменила позу. Теперь Фантомас стоял на коленях, прижавшись лицом к стеклу. Под желтыми ладошками и расплющенным в пятачок носом расплылись туманные пятна.

– Куда это он засмотрелся? – удивился доктор Семин.

Зимой роскошные больничные клумбы прятались под снегом, и на лавочках в поздний час не было ни души.

Но кто-то же запустил эту штуку?!

Призрачно белея в темноте, в звездное небо медленно возносился большой целлофановый пакет. Под ним, распухшим, как подушка, яркой звездочкой горел живой огонек.

Андрей дернул раму и настежь распахнул окно.

Подхваченные ветром, со стола доктора вспорхнули бумаги, и стало слышно, как в своей палате смеется Фантомас.

Летательный аппарат прошел совсем близко, и Андрей успел разглядеть и сам пакет (большой мешок для мусора!), и подвешенную под ним на тонких стропах-проволочках горелку – донышко пивной жестянки.

– О-бал-деть! – запрокинув голову, по слогам восторженно произнес доктор Семин.

Андрей скользнул изумленным и недоверчивым взглядом по расплывшейся в широкой улыбке мордашке Фантомаса и выбежал из кабинета, даже не потрудившись закрыть за собой дверь.

– Андрей Палыч, куда?! – спохватился скучавший в коридоре водитель-охранник.

– Витя, давай за мной! – на бегу скомандовал Андрей и, проскочив мимо лифта, запрыгал вниз по ступенькам.

Старик на балконе пятиэтажки докурил сигарету и по крутой дуге отправил бычок к земле – как будто самолет пошел на посадку. Петрович запомнил место его приземления, выждал немного и пошел подбирать окурок. В этот момент во двор влетели и закружились вокруг чадящего мусорного бака два мужика.

Петрович прижался к стене и боком-боком двинулся вдоль нее к выходу со двора.

– Стой! – заметив движение, гаркнул, как выстрелил, один из тех мужиков.

Петрович замер и зажмурился.

– Витя, не бей его! – подоспел второй мужик.

Он был постарше и очень хорошо одет. Солидный дядька, только весь расхристанный, запыхавшийся и с глазами, как у больной собаки.

– Твоя работа? – указательным пальцем запыхавшийся мужик потыкал вверх.

– Нет, нет, это не я! – забормотал Петрович.

– Ага, не ты! Ври больше! – громко фыркнул мужик помоложе.

– Я больше не буду! – жалко скривился Петрович.

– Еще как будешь! Витя, в машину его! – мужик постарше повернулся и зашагал в темноту.

– Андрей Палыч, он же грязный! – возмутился молодой.

– Отмоем! – донеслось из темноты.

– Девчонки! А что я вчера видела, вы не поверите!

Люся сделала глаза круглыми стеклянными пуговицами и шваркнула свою сумку на стол, едва не перевернув тарелочку с печеньем.

– Людмилексанна, я вас попрошу! – по обыкновению, слепив имя-отчество коллеги в одно слово, строго сказала Жанна Марковна.

И, не договорив, о чем она, собственно, просит, длинно и нежно подула на блюдечко – легендарное, с голубенькой каемочкой.

Она держала его на треноге коричневых артритных пальцев, как казалось Оле, в неустойчивом равновесии. Тем не менее за годы ежеутренних чаепитий в учительской блюдечко Жанны Марковны ни разу не проявило себя как летающее.

Жанна Марковна держала под контролем всех и вся. У нее даже фонтанирующие эмоциями подростки ходили по струночке, что уж там говорить о тихих неодушевленных предметах.

Пятьдесят лет педагогического стажа – это сила и мощь, которую не спрячешь в чемоданчик с красной кнопкой!

– Ой, извините, Жанночка Марковочна! – подобострастно улыбнулась Люся, сдернув свою сумку со стола, как нашкодившую кошку. – Я очень взволнована.

– Как обычно, – едко заметила старуха, протягивая руку за печеньем.

На блеклом фоне старожилов учительской Люся, совсем недавно выпорхнувшая из стен пединститута, смотрелась интригующе и ярко, как фингал под глазом.

Люсю отличали: повышенная нервная возбудимость, неукротимая гиперактивность и детская склонность к безудержным фантазиям. Спаянный педагогический коллектив принял резвую младую училку в свои объятия и теперь сдавливал ее, как застывающий цемент, но непокорная Люся рвалась из оков.

Оля с укором посмотрела на бунтарку.

Сколько раз ей говорить, чтобы не связывалась с Марковной!

Начинающей учительнице никак нельзя портить отношения с завучем, это как теленку с волком бодаться: Марковна, если захочет, в два счета испоганит Люсинде ее молодую цветущую жизнь! Способов много: расписание составить такое, чтобы учитель с утра до вечера в школе торчал, поурочные планы на проверку затребовать, поставить бесплатно замещать заболевших коллег, непрофильных нагрузок добавить…

Тут Оля вспомнила, что на большой перемене ей снова придется дежурить в столовой, и тихо вздохнула. Уж лучше бы ей, как Люське, пришкольный участок с детьми копать, честное слово!

На прошлой неделе Ольга села на диету и теперь переживала мучительный разлад между разумом и телом.

Разум требовал максимально дистанцироваться от высококалорийных продуктов питания, а тело реагировало на вредную пищу, как железная гирька, конфигурацией до обидного схожая с плотным женским телом, на мощный магнит.

Вчера, когда неразумные первоклашки затеяли перебрасываться столовской едой, Ольге Павловне внезапно захотелось подпрыгнуть и зубами выхватить из воздуха помятую котлетку!

То-то было бы зрелище для первоклашек…

Пожалуй, детки вызывали бы прыгучую Ольгу Павловну на бис до тех пор, пока у поварихи тети Маши не иссякли бы запасы котлет!

– Так вот, что я видела, девочки! – оживленно продолжила Люся, нисколько не смущенная ни репликами Марковны, ни взглядами Ольги, ни самоочевидной неуместностью обращения «девочки» применительно к старшим коллегам, среди которых, к тому же, далеко не все были женского пола. – У нас на улицах похищают людей!

– Доложите по форме: на каких улицах, каких людей, почему сразу похищают? – забрюзжал преподаватель ОБЖ Александр Аркадьевич – классический армейский дуболом на пенсии.

– Санаркадьич! – покачала головой Жанна Марковна.

– Докладываю!

Неуемная Люся расправила плечи и затарахтела:

– Вчера вечером, около двадцати часов по московскому времени, я следовала с мусорным ведром в направлении ближайшей к нашему дому помойке и стала невольным свидетелем похищения гражданина типа «бомж»! С легкостью преодолев его слабое сопротивление, два мордоворота затолкали беднягу в джип и увезли в неизвестном направлении!

– Бомжей на джипах не возят! – авторитетно сказала Жанна Марковна и хрустнула печеньем.

– Наши люди в булочную на такси не ездят, – шепотом припомнила Оля незабываемое из «Бриллиантовой руки».

– Вот именно! – Люся кивнула и наконец присела, но не успокоилась: завертелась на стуле юлой, успевая обращаться ко всем сразу и к каждому в отдельности. – Я думаю, его похитили, чтобы продать на органы!

– Ах, опомнитесь, Людмилексанна, – скривилась Жанна Марковна. – Вы с ума сошли? Какие органы у бомжа?! Наверняка, он весь больной и насквозь проспиртованный.

– А помните, в прошлом году мы милицию вызывали, потому что девочки пожаловались, что под окно раздевалки приходит дяденька в пальто на голое тело? – Вынырнув из шкафчика с журналами верхней половиной тела в синем трико, не без мечтательности припомнила сие обстоятельство сорокалетняя дама-физрук Наталья Анатольевна. – Все видели, какие у него были здоровые органы!

– Наталянатольна!

Александр Аркадьевич громко крякнул и покраснел. То ли потому, что обеспечение физической и моральной безопасности учащихся на школьной территории было его обязанностью, то ли от неизбывной зависти к дяденьке с органами. Супруга Александра Аркадьевича, состоящая при школьной столовой в должности повара, бестрепетно выносила сор из супружеской постели и прилюдно называла мужа старым мерином.

Оля выдернула из стопки, приготовленной для словарного диктанта, половинку тетрадного листа в линейку, аккуратным почерком «русички» настрочила:

«Люсинда, ты дура! Смени тему, пока ЖМ не окрысилась!» – и передала записку Люсе.

Привычку обмениваться такого рода посланиями они приобрели в ходе скучных затяжных педсоветов.

Прочитав записку, хитрая Люся кивнула и громко сказала:

– Жанна Марковна, я хочу у вас совета спросить, можно? Как вы считаете, стоит ли разрешить Коробейникову из четвертого «В» сделать доклад по мотивам его поездки в Италию? У нас как раз по программе Древний Рим, а у Коробейникова куча фотографий с Колизеем и Пантеоном, и я в растерянности: с одной стороны, эффект присутствия и личные впечатления – это прекрасно, а с другой – никто из ребят за границей не бывал, один Коробейников у нас путешествует, будет ли это педагогично?

– Умница! – беззвучно проартикулировала Оля, оценив Люсину сообразительность.

Жанну Марковну хлебом не корми – дай поделиться стратегическими запасами педагогического опыта с молодыми коллегами.

Забыв про мужиков и их органы, старушенция принялась наставлять Люсинду. Та кивала и хлопала глазами, всем своим видом выражая полное согласие со сказанным и тихую радость от счастливого приобретения внушительной порции мудрости.

Оля посмотрела на часы, подхватила со стола журнал и пачку тетрадей и пошла в кабинет.

Первым сегодня у нее был условно мирный шестой «В», в котором диверсантом и провокатором сидел хулиган и двоечник Витька Овчинников – страшный сон Ольги Павловны.

Каждый выход Овчинникова к доске имел характер смертельного номера в исполнении дрессировщика и тигра, причем Ольга Павловна не рискнула бы утверждать, что укротителем является именно она.

И опаздывать на урок в шестом «В» было очень рискованно: чуть задержишься, придешь – а личинка дверного замка уже забита спичками.

Или кнопки на учительском стуле лежат, или классная доска парафином натерта, или голодный хомяк заперт в ящике с тетрадками для диктантов!

Или вообще ужас: на украшающем подоконник могучем кактусе восседает, обалдев от такого негостеприимного «ландшафта», живая жаба!

Прозвенел звонок, день вошел в привычную колею и покатился с обычной нервной тряской, зато быстро и нескучно.

– А в школе небось учат, что свет распространяется быстрее, чем звук? – хмыкнул Жора, указав на светофор небритым подбородком.

Как будто она не видела, что загорелся зеленый, и не слышала, что скопившиеся позади машины сигналят, как свадебный поезд!

«Вот козел!» – подумала Ксюша и больно закусила пухлую губу, всерьез рискуя попортить качественную работу хирурга-пластика.

Шуточками про школу Ксюшу донимал не только инструктор. Большинство ее знакомых тоже очень веселило это сочетание: гламурная Ксюша – и средняя школа!

Они были из несовместимых миров, как игрушки из разных наборов: кукла Барби – и тарахтящие заводные монстрики. Поместить их в одну коробку стандартного здания школы было возможно, но зачем?!

Этого не понимал никто.

Кроме бабушки Эльвиры.

Бабушка Эльвира решительно сказала:

– Порезвилась, милочка, и хватит, взрослая уже, пора начинать жить по уму.

Подразумевалось, что до сих пор Ксюша в большинстве своих поступков руководствовалась исключительно дуростью, с чем сама она была не согласна, потому что считала, что к двадцати двум годам добилась немалых успехов.

Самым большим из них, бесспорно, была прекрасная искусственная грудь четвертого размера, но и удлиненные штырями в бедрах ноги, и манящие силиконовые губы, и пышная парикмахерская грива платиновых волос, и безупречные ногти, и гладкая кожа, и соблазнительный загар тоже чего-то стоили!

Чего именно, лучше всех знал папа, который, как деловой человек, четко оплачивал счета от специалистов индустрии красоты в обмен на Ксюшино обещание непременно закончить университет. Спасибо рыночной экономике, экзамены и зачеты прекрасно можно было купить, так что свое обещание Ксюша выполнила и желанный диплом папуле в белых ручках принесла.

Диплом свидетельствовал, что Ксения Ивановна Марковцева благополучно отучилась на факультете романо-германской филологии и получила аж две специальности сразу: переводчика и преподавателя иностранного языка.

– Вот и славненько, – сказала бабушка Эльвира. – Пойдешь работать в школу.

– В к-к-какую еще школу? – заикаясь от неожиданности, спросила Ксюша.

– В среднюю образовательную, Ксения Ивановна, в какую же еще! – спокойно ответила бабушка, легким движением руки осадив на взлете шокированную маму с ее вполне предсказуемым протестом. – Всем молчать, я дело говорю!

– Но, мама… – начал было папа.

– Я уже сорок семь лет мама! – отрезала бабушка Эльвира. – А ты уже двадцать два года отец, а родительских обязанностей своих до сих пор не понял! Ты кого вырастил, Иван?

– А кого мы вырастили? – с вызовом спросила мама, формулировкой вопроса акцентировав свое участие в процессе.

– Вы, Леночка, вырастили лоботряску и паразитку, – безмятежно ответствовала бабушка Эльвира, повторно отмахнув все их возражения и протесты. – Не спорю, Ксения – красавица, но она редкая бестолочь – вся в маму! Надо же понимать, что такую броскую внешность мужчины воспринимают совершенно однозначно, и ни один приличный человек не возьмет девицу с наружностью, привычками и образом жизни нашей Ксении в законные супруги!

– О! – коротко сказала мама, прикусив кулачок.

Ксюша поняла, что только что потеряла союзника.

– Какого именно приличного мужчину ты имеешь в виду? – спросил деловой человек папа.

– Сына Громовых, – коротко ответила бабушка Эльвира, и папа задумчиво кивнул.

Тогда Ксения поняла, что папа тоже ее не поддержит.

Громовы были не только богаты, но и очень респектабельны. Чтобы породниться с Громовыми, деловой человек – папа – наладил бы дочку Ксюшу не только учительницей в российскую школу – хоть миссионершей в Конго!

– Ты будешь носить элегантные деловые костюмы и шелковые блузки, – попыталась утешить дочку мама.

– И никаких ночных клубов! – сказала бабушка. – Люди должны думать, что ты не только красивая и хорошо образованная, но также скромная, добрая и очень, очень любишь детей!

– Как настоящая принцесса! – поддакнула предательница мама.

– Меня подружки засмеют, – мрачно сказала Ксюша.

– Хорошо смеется тот, кто смеется последним! – напомнил деловой человек папа. – Твои подружки обзавидуются, когда ты выйдешь за Громова.

Это был аргумент.

– Так что, Ксения Ивановна? Куда путь держишь – в бордель или в школу? – весело спросила бабушка.

– В школу, – хмуро сказала Ксюша и подняла пальчик. – Но только на один год! И с двумя условиями.

– Слушаю, – кивнул деловой человек папа.

– Во-первых, мой учительский гардероб будет из Парижа и Милана, иначе – никаких костюмчиков с блузками! А во-вторых, мне нужна машина. И ты, папа, платишь за все.

Папа крякнул, но тут на сторону Ксюши неожиданно встали мама и бабушка:

– Ну, Иван, не может же девочка, одетая в парижские костюмы, толкаться в трамвае!

И вот теперь у Ксюши есть прекрасный «Пежо» и ужасная работа…

– Спим? – с ехидной нежностью поинтересовался инструктор.

Ксюша очнулась.

Так, что делать?

Снять ногу с тормоза.

Перебросить ее на газ.

Выжать сцепление…

Нет, сначала выжать, а потом перебросить…

Или все-таки сразу?!

Учебная «шестерка» взревела, затряслась и затихла, напоследок конвульсивно дернувшись.

Очередь из автомобилей с нормальными водителями, наоборот, разразилась новой серией возмущенных гудков.

Утренний туман редел, немилосердно открывая Ксюше вид на застопорившийся позади нее караван.

Ксюша тихо выругалась, сдула со лба серебристую челку и аккуратно, как учили, стронула машину с места – к сожалению, уже на желтый свет.

– О господи! – Жора обморочно подкатил глаза к серому дырчатому потолку машины.

– Ручная коробка – это полный отстой! У меня на «Пежо»-автомат! – с вызовом сообщила ему Ксюша, лихо подрезав «Газель», отпрянувшую к обочине, как настоящая трепетная лань.

– Тебе бы лучше пулемет! – Жора опасливо покосился в боковое зеркальце. – Сделай в своем «Пежо» люк, посади туда стрелка и сможешь ездить по городу даже в час пик!

– Пошел ты! – Ксюша обиделась.

– Сама иди! – огрызнулся Жора. – Слава богу, доехали уже! Давай, паркуйся. Храни нас бог…

Ксюша рывками притерла «шестерку» к бордюру газона, обрамляющего сквер, и перегнулась через спинку кресла, доставая с заднего сиденья учительскую торбу с тетрадями и пакет с туфлями.

– Шевелись, шевелись! – Жора включил аварийку.

Ксюша переобулась в элегантные «лодочки» и сунула мокасины в пакете в торбу, освободив место в ней за счет пачки тетрадей. Их она извлекла наружу, чтобы все в школе издали видели: Ксения Ивановна Марковцева от своих обязанностей не отлынивает.

– Учительница первая моя-а-а! – с притворной нежностью напел зубоскал Жора.

– Садись, два! – строго сказала Ксения Ивановна, уступая инструктору место за рулем.

Она демонстративно пристроила пачку ученических тетрадей на согнутый локоток, как младенца, и пошла на каторгу – в свою школу на другом краю сквера.

Первого и второго уроков у Ксении Ивановны сегодня не было, и это позволило ей немного попрактиковаться в вождении, но теперь пора было впрягаться и пахать на ниве просвещения.

Спустя несколько минут учебная «шестерка», следуя по обычному маршруту к полигону, въехала на мост.

– Куда ты катишь, дурачок? Тебя ж повяжут! – злорадно хохотнул разговорчивый инструктор Жора, в отсутствие живого собеседника обращаясь к грузовику в зеркале заднего вида.

Тяжелая машина уже два квартала висела на хвосте у «шестерки». Водитель грузовика, очевидно, не заметил дорожного знака, запрещавшего въезд на мост многотонным автомобилям.

– Вот идиот! – порадовался образцовый водитель Жора, предвидя теплую встречу горе-шофера с постом ДПС на другом берегу.

А в следующую секунду грузовик ускорился, как будто собираясь обойти «шестерку» по встречной, но вместо этого вильнул, ударил ее в бок – и направил прямиком на ограждение моста.

Под отчаянный матерный крик инструктора Жоры «шестерка» проломила перила и косо кувыркнулась с моста в рябые и темные, как пашня, речные воды.

Ксения Ивановна совсем-совсем немного опоздала: второй урок закончился, началась большая перемена – генеральный «прогон», репетиция Апокалипсиса в стенах отдельно взятой средней школы.

По двору, разгоняя туман, с воплями и визгами неуправляемыми стадами носилась засидевшаяся за партами малышня, на лестницах образовались водовороты из старшеклассников, на приступочке памятника Юному Барабанщику в холле опасно накренилась дежурная учительница с красной повязкой на рукаве. С Барабанщиком, беззвучно наяривающим палочками, она смотрелась вполне гармонично, потому что держала в зубах свисток, периодически издававший пронзительные трели. Однако на них, как и на неслышные миру музыкальные экзерсисы Барабанщика, никто не реагировал.

– Здравствуйте, Ксения Ивановна! – проорал охранник, грамотно отсиживающийся за барьером в прихожей.

Ксюша его не услышала.

Выставив вперед заградительный локоть и морщась, она прокладывала себе дорогу к учительской на втором этаже и, разумеется, не видела идущую встречным курсом Ольгу Павловну. Та тоже продвигалась в нужном направлении с упорством ледокола и тоже имела «на борту» большую стопку тетрадей.

У самой учительской «русичка» и «англичанка» встретились и, обменявшись напряженными улыбками, одновременно потянулись к дверной ручке. Однако войти в тихую гавань они не успели, потому что в них с разбегу врезался человек-ядро – Семен Блохин из пятого «А».

Боевые товарищи человека-ядра восторженно завопили, сраженные пушечным выстрелом училки ахнули и пали, рассыпавшиеся по полу тетради зашептали-зашелестели что-то жалобное…

В радиусе трех метров от места попадания человека-ядра образовалась мертвая зона, за пределами которой продолжал бушевать Апокалипсис большой перемены.

Не найдя в лексиконе дипломированного филолога подходящих к случаю приличных слов, Оля беззвучно пошевелила губами. Ксюше было проще: в отсутствие продвинутых старшеклассников она могла позволить себе выругаться по-английски.

– Ольгапална! Ксениванна! – из учительской выглянула вездесущая и всеведущая Жанна Марковна. – Что случилось?

– Так, ничего особенного, – пробормотала Оля, поднимаясь и отряхивая юбку.

Отдавать на расправу завучихе бронебойного Блохина она пожалела. Объяснила уклончиво, не называя имен:

– Мы тут столкнулись и тетради рассыпали.

– Петров! Катаев! Что вы стоите, как памятники, помогите все собрать! – распорядилась Жанна Марковна.

Названные персоны тут же пали ниц и поползли, без разбора сгребая с пола тетрадки.

– Потом рассортируем, где чьи, – сказала Оля Ксюше.

И сердечно поблагодарила Петрова с Катаевым за построенную ими в рекордные сроки Пизанскую башню из помятых тетрадок.

Сортировку производили уже после пятого урока.

У Ксюши было «окно», у Оли занятия закончились, осталось только проверить тетради. Тащить их домой не хотелось, чтобы не нервировать родственников, особенно маму, которая очень боялась, что Оля снова станет «синим чулком».

Первый – и пока что последний – в жизни Ольги серьезный роман начинался бурно, но постепенно иссяк, как пересохший ручей. Отчего так случилось, она не могла объяснить не только маме, но даже себе самой. Мама же очень переживала, что ее непутевая взрослая дочь упустила единственного кавалера, и на школьные тетрадки, учебники, поурочные планы и прочие атрибуты педагогической деятельности смотрела волком.

– Шла бы ты лучше, Олька, в папин таксопарк диспетчером! – все настойчивее советовала она дочке. – Голос у тебя приятный, говоришь гладко, мужикам это понравится. А мужиков в таксопарке много, и неженатые есть, авось, нашла бы себе кого-нибудь для счастья в личной жизни!

– Перебьюсь пока жизнью общественной, – обычно отвечала Оля.

Но дополнительно нервировать мамулю не стоило, поэтому засиживаться до ночи над тетрадками на кухне она прекратила.

– Это твоя! Это моя! Моя, твоя, твоя, – Ксюша проворно раскладывала перемешавшиеся тетрадки на две кучки. – Тоже твоя! Ой, а это чье?

Оля посмотрела: Ксюша, хмурясь, разглядывала выпавшую из какой-то тетрадки бумажку. Обыкновенный клетчатый листок с примитивным рисунком в виде кружочка с крестообразным хвостиком.

– Взрослеют детки! – хмыкнула Оля. – Это же символ Венеры, знак, используемый для обозначения женского пола. Вряд ли это из моих тетрадок выпало, пятиклашки в гендерном вопросе не так продвинуты.

– У меня восьмые, – вздохнула Ксюша. – Они еще не такое рисуют! Вот недавно…

– Привет, девчонки! Что это у вас? – в учительскую вихрем ворвалась Люся.

– Шедевр примитивизма! – хмыкнула Оля.

– Ну-ка!

Люся бесцеремонно выхватила у Ксюши бумажку и вытаращила глаза в показательном ужасе:

– Ого! Какое зловещее послание!

– Почему это оно зловещее? – удивилась Оля.

– Как это почему, тут же могила с крестом нарисована! Прям «черная метка»! Это кому же? – Люся завертела головой, переводя заинтересованный взгляд с Оли на Ксюшу и обратно.

– Типун тебе на язык, Люсинда, какая могила с крестом?! – возмутилась Ксюша. – Ты неправильно держишь бумажку, переверни ее, и получится мирный женский символ.

– А по-моему, правильно я ее держу, иначе подпись будет не под картинкой, а сверху и вниз головой, – уперлась Люся.

– Какая подпись?!

Оля вытянула шею и заглянула в бумажку.

А там – в углу – и вправду имелась крупная четкая подпись, которую она прежде не заметила, потому что ее закрывал палец Ксюши.

– О-о! – многозначительно обронила Люсинда. – Где-то я это уже видела…

– Да где только я это не видела! – в сердцах сказала Ксюша. – Это же каляка-маляка Жанны Марковны!

– Это Бяка-закаляка кусачая, – пробормотала Оля, вспомнив незабываемый детский стишок. – Я сама из головы ее выдумала…

– Точно, выдумала, – Люся хмыкнула. – Мне всегда было интересно, как этот шикарный автограф соотносится с фамилией нашей старушенции? Она же просто Новак, а тут – раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять – девять петелек и две хитрые загогулины! Может, она по паспорту какая-нибудь Новаковичешвильская-заде-оглы?

– Иван Иванович Иванов-Вано, – вспомнила Оля впечатлившее ее когда-то ФИО из телевизионных титров.

– Она не просто заде, она завуч, – хихикнув, напомнила Ксюша. – Большой начальник в наших широтах! А начальнику положена внушительная подпись, чтобы придавала должный вес резолюциям.

– Странная какая-то резолюция – могилка с крестиком! – Задумалась Люся. – Что она может означать? «Сим повелеваю всем без промедления сдохнуть!»?

– Почему сразу – всем? Могилка нарисована всего одна, – напомнила Оля.

– Зато красной пастой! – сверкая глазами, зловеще сказала Люся. – Как кровью!

– Типун тебе на язык, – досадливо повторила Ксюша. – Какой еще кровью? Обычной учительской ручкой с красными чернилами.

– Что возвращает нас к предположению о том, что это – распоряжение завуча! – Люся помахала бумажкой в воздухе. – Подписанный самой Жанной Марковной смертный приговор! Интересно, кому? А?

– Если так, то либо мне, либо Ксюше: «Казнить, нельзя помиловать», – Оля сказала это в шутку, но получилось не смешно. – Да ладно вам, девочки! Люсинда, хватит глупостей, иди… куда-нибудь, мне нужно тетради проверить.

– Пойду за плюшками, – легко согласилась Люся и грациозно протанцевала к двери. – А вы тут поосторожнее! Мало ли что! «Черная метка» от завуча – это вам не шуточки!

Она демонически захохотала и выскользнула за дверь.

– Вот дурында, – в сердцах сказала Ксюша.

– Да не глупая она, просто избыточно жизнерадостная, – справедливости ради возразила Оля.

И втайне позавидовала Люсиному характеру, однако не стала об этом говорить вслух.

– О боже!

Секретарша Милочка уронила телефонную трубку на рычаг и схватилась за голову, украшенную свежей укладкой, о чем Милочка никак не могла забыть, и это лишило ее хватательные движения должной экспрессии.

– Ну? – сердито буркнула бухгалтерша Алла Валентиновна, без отрыва от калькулятора покосившись на секретаршу, которая щупала собственный череп осторожно и вдумчиво, как искушенный покупатель, выбирающий спелый арбуз.

– У нас катастрофа! – слезливо сообщила Милочка, воздержавшись от настоящих рыданий из-за того, что у нее были накрашены ресницы, каковое обстоятельство, естественно, тоже являлось незабываемым.

– Что, шкаф разбили?! – взволновалась бухгалтерша, нетерпеливо ожидавшая доставки нового стеллажа со стеклянными дверцами.

– Хуже! Ноль тридцать пятая машина упала с моста!

Продолжая удерживать правую руку на калькуляторе, Алла Валентиновна возложила левую на область сердца, как будто приготовившись принести клятву на самом дорогом:

– Как упала?!

– Так!

Милочка двумя руками изобразила сложный кувырок:

– Прямо в воду! Упала и утонула!

– А кто в машине был?

– Должно быть, Жора Гвоздев, ноль тридцать пятая – это его «шестерка», – уверенно ответила Милочка и аккуратно, чтобы не размазать помаду, прикрыла ладошкой страдальчески скривленный рот.

– Один Гвоздев? У него же с утра занятия были! – Алла Валентиновна торопливо зашуршала листами журнала дополнительных занятий. – С кем же… Ага, вот: с Ксенией Марковцевой из третьей группы! Мила, звони ей! Господи, спаси и сохрани…

Милочка прекрасно понимала охвативший бухгалтершу страх.

Судьба учебного транспорта незавидна, ноль тридцать пятая «шестерка» была обречена закончить жизнь в ДТП, о чем администрация автошколы заранее не печалилась, ибо все машины «Тройки» были застрахованы. Застрахован был и водитель-инструктор Жора Гвоздев – довольно противный малый с предосудительной привычкой увозить симпатичных курсанток за город и настойчиво предлагать им отдохнуть от занятий в режиме секс-паузы в лесополосе.

Потерю Жоры и его «шестерки» администрация автошколы могла пережить без больших моральных страданий и материальных потерь, но присутствие на борту ученицы меняло картину в корне, поскольку оплата за дополнительные занятия взималась неофициально.

Алла Валентиновна без промедления сунула журнал с «левой» бухгалтерией за борт пиджака, отчего ее фигура заметно перекосилась.

– Жорка не отвечает, – прослушав серию гудков в трубке, сообщила Милочка. – И Марковцева не отвечает. В настоящее время абоненты недоступны или находятся вне зоны действия сети!

– Немедленно звони родным и близким, – Алла Валентиновна вскочила, придерживая компромат под полой, и ринулась к выходу. – А директору я сама скажу! Кто будет спрашивать – ты ничего не знаешь. Все, держи меня в курсе дела!

– Какого дела? – нахмурив выщипанные бровки, спросила секретарша у захлопнувшейся двери.

Дверь не ответила, но Милочка и сама сообразила, что за катастрофой неизбежно последует разбирательство и, значит, надо ждать появления в конторе бравых полицейских парней.

Поэтому Милочка сбегала к зеркалу, поправила прическу и макияж и только после этого позвонила «родным и близким».

Людмила Александровна Пинчикова уже третий месяц служила в городской средней школе номер тридцать один в штатной должности учителя начальных классов, но все еще воспринимала свою скромную работу как ежедневное шоу.

Людмиле Александровне с ее складом характера гораздо больше подошли бы в качестве жизненного поприща цирк шапито, театр-варьете, на худой конец – генеральный штаб воюющей армии.

Не случайно и ученики, и коллеги предпочитали называть Людмилу Александровну экстравагантным прозвищем Люсинда.

Люсинде жизненно необходимо было находиться в эпицентре внимания, сверкать, очаровывать, впечатляться и полной грудью дышать атмосферой чудес.

Не исключено, что в прежней жизни она была новогодней елкой!

Люсинда совершенно не выносила скуки и без устали расцвечивала серую канву тоскливых будней розетками, гирляндами, бандельверками, персидскими огурцами и разными прочими декоративными орнаментами своей богатой фантазии.

Чего ей не хватало, то она придумывала на раз-два-три: «Крэкс! Пэкс! Фэкс!» – и нате вам, чудо.

Не хватало Люсинде, главным образом, трех вещей: слепого обожания влюбленного в нее человечества, увлекательных приключений и старой доброй порки, коей родители маленькой Люсинды в свое время опрометчиво пренебрегали, о чем теперь частенько сожалели, как сожалеет и все прогрессивное человечество.

Тем не менее, слепого обожания последнего – то есть человечества – Люсинда периодически добивалась, хотя и ненадолго.

Чтобы слепо обожать Люсинду, нужно было потерять не только зрение, но и рассудок.

Коллективный разум человечества перманентному сумасшествию сопротивлялся, однако Люсинда без устали изобретала эффективные способы временного отключения мозгов окружающих. На весь мир ее не хватало, но закрытые помещения средней кубатуры радиус поражения, как правило, покрывал.

В раннем детстве для покорения мира и окрестностей Люсинда успешно использовала вопли в диапазоне четырех октав с уверенным захватом верхнего «си».

Ультразвуковой удар пронзал народонаселение мощной судорогой, и ближнее человечество желейной массой падало к ногам младой Люсинды с затребованными ею дарами: конфетами, куклами, бантами и прочими средствами, служащими для моментального превращения жизни в праздник.

Когда из-за жестокого акустического геноцида отзывчивые особи в окружении крикливой Люсинды вымерли как вид, она разучила вежливые слова и некоторое время результативно поражала современное ей человечество убийственной вежливостью.

Однако человечество вскоре адаптировалось и стало воспринимать изысканные манеры манипуляторши Люсинды как норму жизни.

Тогда Люсинда освоила вымогательские поцелуи – градом – в сочетании с умильными взглядами веером.

Человечество сначала растаяло и стекло к ногам Люсинды розовыми соплями, но через некоторое время снова собралось и оформилось в убедительное подобие крепостной стены.

Борьба щита и меча продолжалась. Люсинда оттачивала стратегию и совершенствовала тактику. Человечество то шло у нее на поводу, то взбрыкивало.

В настоящее время Люсинда покоряла педагогический коллектив городской средней школы номер четырнадцать, приучая его буквально есть у нее из рук.

Вкусняшки – вот что стало оружием, с помощью которого Люсинда в очередной раз завоевывала мир!

Расчет Люсинды был верен и прост.

Среднестатистический учитель российской школы – это кто?

Тургеневская барышня бальзаковского возраста, то есть незамужняя женщина «под сорок», загибающаяся сутулым кренделем в тщетных попытках скомпенсировать низкую зарплату высокой нравственностью, а неказистую наружность – роскошным внутренним миром.

А в условиях крайне ограниченных материальных возможностей среднестатистическая учительница стабилизирует расшатавшиеся нервы – чем?

Не покупкой бриллиантов, которые есть лучшие друзья какой-то другой девушки, а душевными разговорами, фильмами, книгами и – внимание! – вкусняшками.

За день до Первого сентября коварная Люсинда оформила скидочную карточку постоянного покупателя в кондитерской «Пале-Рояль» и приступила к продолжительной захватнической операции под кодовым названием «Ни дня без плюшки».

Регулярно появляясь в учительской в облаке соблазнительных кондитерских ароматов и с пакетом, полным вкуснейшей выпечки, она живо завоевала сердца коллег марш-броском через желудки.

Даже старая грымза Жанна Марковна, не способная разгрызть своими ядовитыми зубами суровый столовский коржик, от изысканных кондитерских подношений Люсинды таяла, как бисквит во рту. А победоносная Люсинда специально для Жанны Марковны приносила диетическое «Птичье молоко» на сорбите – покушайте, дорогая Жанночка Марковочна, позвольте вас побаловать, вы ж все в трудах, все в трудах, как та пчела…

К слову сказать, никакого корыстного интереса Люсинда не преследовала. Ей просто нравилось нравиться людям.

Желательно – всем.

Желательно – всегда!

Определенно, прагматичная Люсинда была идеалисткой.

Такой вот парадокс.

Впрочем, люди ей действительно симпатизировали – очень многие и очень разные.

Даже бездомный побирушка, мимо которого Люсинда каждый будний день пробегала к трамваю, удивительно быстро проникся к ней теплым чувством, градус которого отнюдь не соответствовал ее скромным пожертвованиям. Кому другому за пару «двушек» божий человек и «спасибо» не сказал бы, а вот Люсинде он улыбчиво кивал, признательно прижимал руку к сердцу и давал полезные советы типа: «Нынче зря на остановке не стой, на маршруте поломка, «четверку» долго ждать придется». Правда, и Люсинда не заносилась, душевных бесед не чуралась, за что и называема была общительным бомжом ласково и не без почтительности – Люся Александровна.

Изгнанная из учительской Олей и Ксюшей, засевшими за проверку ученических тетрадей, Люся Александровна, она же Люсинда, она же Людмилексанна, направилась прямиком в «Пале-Рояль» и меньше чем через полчаса вернулась в места постоянной дислокации педагогических сил с дежурным пакетом, в котором высился внушительный бастион из свежайших эклеров.

Поскольку венчало эту башню нежное и трепетное пирожное для Жанночки Марковочны, именно его Люсинда извлекла из пакета самым первым – со всей возможной осторожностью, не делая резких движений и даже почти не дыша.

– Ах, Людмилексанна, милая моя! Не метали бы вы бисер перед свиньями! – укоризненно произнесла Ксюша с узнаваемыми интонациями завуча.

– Да ладно тебе, Ксю, – одернула ее добрая Оля. – ЖМ не такая уж свинья.

– Как же не свинья? – заспорила Ксюша. – Она мне выговор за вчерашнее опоздание влепила, это ли не свинство?!

– Включите чайник, девочки! – миролюбиво пропела покорительница сердец и желудков Люсинда, выплывая из учительской с «Птичьим молоком» на тарелочке.

Жертвенное пирожное нервно вздрагивало, предвидя роковую встречу с грозной ЖМ.

Начался третий урок второй смены.

В пустых и гулких школьных коридорах сгущалась сизая завеса из оседающей пыли, предвечерних сумерек и сигаретного дыма, предательски просачивающегося из-под двери мужского туалета.

– Мальчики! – пропела Люсинда, притормозив у клозета. – Минздрав предупреждает!

– Тут никого нет! – нарочитым басом ответили из клозета.

– Овчинников, не придуривайся, – узнала Люсинда. – Ты почему не на уроке?

– Меня к завучу вызвали.

– Вот и иди! – велела Люсинда.

Жанна Марковна на ее месте без колебаний распахнула бы дверь, чтобы шугануть курильщиков так, как и не снилось бесхребетному Минздраву. Люсинда же не хотела портить отношения с учениками, поскольку воевала исключительно за мир во всем мире.

– Вот я Жанне Марковне скажу! – пообещала она и действительно процокала каблучками в направлении «пытошной», как выразительно называли в школе келью завуча.

На двери «пытошной» белела аккуратно приклеенная бумажная таблица «Средняя заработная плата учителя в отчетном месяце» – высокомерный и неискренний ответ администрации школы на предпринимаемые родителями учеников попытки мелкого подкупа предметников.

В правом нижнем углу документа красовалась затейливая подпись Жанны Марковны – действительно, шедевральный иероглиф.

Люсинда в очередной раз фыркнула, прочитав бессовестное утверждение, будто заработок учителя с ее опытом и квалификацией составляет не менее двадцати тысяч рублей.

Менее, менее, намного менее! Едва хватает на пирожные!

Она вздохнула, со скрипом поскребла ногтем лживые цифирки объявления и позвала:

– Жанночка Марковочна, к вам можно?

Старуха не ответила, что с равной вероятностью могло означать как разрешение на вторжение, так и категорический запрет.

Люсинда все же толкнула дверь и, держа перед собой тарелочку с пирожным, словно пропуск, вошла в кабинет.

В «пытошной» было сумрачно и холодно, как в настоящих застенках. Верхний свет не горел, настольная лампа – тоже.

– Есть кто живой? – шутливо позвала Люсинда и шумно похлопала по плакату на стене, нащупывая прятавшийся под ним выключатель.

Пикантность ситуации заключалась в том, что учебный плакат по предмету «Анатомия человека» украшало красочное изображение мужского торса в продольном разрезе, а пимпочка выключателя хоронилась аккурат в интимной зоне репродуктивных органов.

Из-за того, что по ним постоянно хлопали, органы эти непристойно потерлись и замарались, на что Жанна Марковна почему-то совершенно не обращала внимания. Возможно, полностью абстрагировалась от пикантной темы по причине своих преклонных лет.

Длинная лампа на потолке загудела и замигала, разгораясь.

Люсинда тоже моргнула, испуганно ойкнула и снова выключила свет, в спешке стукнув по плакату с такой силой, что пимпочка выключателя прорвалась через истончившуюся бумагу черной точкой.

Люсинде показалось, что Жанна Марковна спит в своем кресле.

Или не спит?

Ой, мама!

Люсинда прикусила губу и снова беспощадно врезала по точке «джи» на плакате.

Грозно затрещала лампа.

С накренившейся тарелочки с влажным звуком ляпнулось на пол содрогавшееся от свежести пирожное «Птичье молоко».

– Жанночка Марковочна? – жалобным голосом позвала Люсинда.

Старуха согнулась в кресле, уткнувшись лицом в бумаги на столе. Наполовину раскрутившийся жидкий белесый пучок лежал на ее затылке кривым поросячьим хвостиком.

– Жанна Марковна, вы спите? Ау! Алло! Э-ге-ге!

С замирающим сердцем Люсинда на цыпочках подкралась к столу и слабо потрясла костлявое плечико в старом, замахрившемся от затяжек, трикотажном жакете.

Если бы сейчас старуха подняла голову и гневно рявкнула: «Вы с ума сошли, Людмилексанна?!» – Люсинда испытала бы чувство огромного облегчения.

Но Жанна Марковна даже не шелохнулась.

Дрожащими пальцами Люсинда пощупала сухое пятнистое запястье и не нашла там никакого пульса.

– Жанночка Марковочна, вы что, умерли? – плаксиво уточнила она очевидное.

А взгляд ее уже прилип к бумажке, зажатой в морщинистом кулаке.

– Не может быть! – вмиг передумав рыдать и преисполнившись нездорового энтузиазма, вскричала Люсинда, узрев каракули на клетчатом листке.

С бесцеремонностью, которую оправдывало только вполне понятное равнодушие к происходящему бездыханной ЖМ, она выхватила помятую бумажку и ринулась к двери.

– Девочки!

Люсинда ворвалась в учительскую.

– Да, Людочка? – первым с подкупающей готовностью отозвался на «девочек» расслабленный чаем с пирожными пожилой преподаватель ОБЖ Александр Аркадьевич.

Люсинда развернулась на голос и доложила:

– Санаркадьич, Жанна Марковна умерла!

– Как умерла, где умерла, почему умерла?! – заволновался ответственный за внутришкольную безопасность.

– У себя, в «пытошной». Отчего – не знаю, но она упала на стол и лежит, не дышит.

Санаркадьич охлопал себя по бокам и выбежал вон, озабоченно вытянув шею и издавая клокочущие горловые звуки, как дикий гусь на взлете.

С грохотом отодвинув столик, дружно, как в спринте, сорвались с дивана почтенные физкультурники, Наталья Анатольевна и Борис Борисович.

Оля с Ксюшей тоже вскочили, но Люсинда посмотрела на них долгим взглядом практикующего гипнотизера и внушительно покачала головой.

– Что? – оробела Ксюша.

– Сидите, там без нас разберутся, – сказала Люсинда. – Кстати, Оль, твой Овчинников опять в сортире курит. Нет, сиди! Парня ЖМ вызывала, но теперь уже точно его не примет. – Она с размаху припечатала к столешнице помятую бумажку из кулака покойницы: – Вот! Видите? Я говорила, говорила, что это «черная метка», а вы мне не верили!

– Во-первых, если это и метка, то не черная, а красная, – рассудительно поправила нетерпимая к ошибкам Ольга Павловна. – А во вторых, откуда у тебя сей манускрипт?

– Из рук усопшей! – пугающе тараща глаза, многозначительно сообщила Люсинда.

Щеки ее расцвели румянцем, ресницы трепетали, грудь вздымалась – красота, да и только!

– То есть? – напряглась Ксюша.

– То есть эта самая бумажка была в кулаке у мертвой Жанны Марковны, – объяснила ей сияющая Люсинда и преувеличенно заботливо направила собеседниц к дивану. – А вы, девочки, присядьте, присядьте, вам о себе позаботиться нужно, не ровен час…

– Люська! – взвизгнула Ксюша.

– Ты на что намекаешь? – нахмурилась Оля.

– Ох, какие же вы, девочки, непонятливые, – сокрушенно вздохнула Люсинда, бочком присев на валик диванных перил. – Вы же видите, какие тут каракули?

– Такие же, как тут!

Оля вытянула из кармана листочек, найденный среди перемешавшихся тетрадок.

– Ну-ка! – взволнованная Ксюша забрала у нее бумажку и сравнила ее с той, что принесла Люсинда. – Да, тоже могилка с крестиком.

– И чернила те же, – подхватила Люсинда. – И та же самая подпись завуча!

– Тут три одинаковые подписи, – уточнила дотошная Ольга Павловна. – И что же это значит, по-твоему?

– Как – что?! – Люсинда всплеснула руками, едва не обрушив с подоконника кудрявую традесканцию в горшке. – По-моему, совершенно очевидно, что это – зловещее пророчество! Тот, кому адресовано это послание, должен умереть!

– Почему это? – возмутилась Ксюша.

Ее обширные планы на будущее никак не учитывали возможность собственной скоропостижной кончины.

– Так ведь ЖМ умерла!

– Так ведь ЖМ было за семьдесят! – тоже начиная избыточно волноваться, напомнила Люсинде Ольга. – И у нее сердце было слабое! Говоришь, она упала головой на стол? Наверняка это просто инфаркт!

– Похоже, что инфаркт, – подтвердил в этот момент Александр Аркадьевич, озабоченно «просквозивший» через всю учительскую к телефону на своем рабочем столе. – Не поднимайте шума, товарищи, сохраняйте спокойствие, я сообщу, куда надо.

– Слышала? Жанна Марковна умерла от инфаркта, – шепотом уела Люсю Ксюша.

– Какая разница, от чего она умерла? Важно, что умерла! – не задержалась та с ответным шепотом. – А еще важнее – она заранее ЗНАЛА, что умрет!

– И сама себя об этом проинформировала письменным сообщением? – хмыкнула Оля. – Зачем? Чтобы не забыть о своей скорой смерти… по причине старческого склероза?

К сожалению, иронизировать шепотом не получалось.

– Конечно! – убежденно кивнула Люсинда. – Она же такая зануда была – воплощенная бюрократия: заявления ей пиши, объяснительные пиши, планы пиши – ни шагу без бумажки за подписью!

Оля и Ксюша переглянулись.

Пухлые губы Ксю загнулись уголками вниз, превратившись в подобие алого пуфика на кривых ножках.

– Давайте подытожим, – спрятав в карманы внезапно задрожавшие мелкой дрожью руки, твердым учительским голосом предложила Ольга Павловна. – Вот тут у некоторых есть дикое предположение, будто Жанна Марковна неведомым образом предвидела собственную скорую смерть, а также гибель одной из нас, о чем и уведомила сама себя, а также меня или Ксюшу, символическими посланиями с ее личной подписью, так?

– Так, так! – как бойкие часики, протарахтела Люсинда.

– Тогда какого черта она не сказала прямо: «Ольгапална, вы скоро умрете!» – не выдержала Ксю.

– А почему сразу я? – огрызнулась Оля. – Почему не «Ксениванна, вы скоро умрете»?

– Девочки, не ссорьтесь! – довольно жмурясь, попросила Люся. – Негоже это – ссориться перед смертью.

Девочки, изрядно ошарашенные суровой прямотой приговора, послушно замолчали.

– Я думаю, Жанночка Марковочна сделала свое зловещее пророчество бессознательно, – как ни в чем не бывало продолжила знатная фантазерка Люсинда. – Знаете, как это бывает с медиумами? В полном трансе они озвучивают длиннющие послания с того света, а потом ни единого словечка не помнят.

– Так то медиумы! А это – наш завуч! – ожила возмущенная Оля.

– Ой, только не надо мне говорить, что у Жанны Марковны вовсе не было сверхъестественных способностей! – отмахнулась Люсинда. – Вспомните, сколько раз она ловила прогульщиков и курильщиков? Как знала, где они спрячутся! А как она комиссии встречала? Никто заранее не знал, что будет проверка, а Жанна Марковна уже с утра пораньше шорох наводила, будто чувствовала!

– А мне она в прошлом месяце вопросы для окружной контрольной работы подсказала, – неохотно припомнила Ольга Павловна. – И ведь угадала четыре из шести!

– А мне велела вызвать родителей Сунькова за день до того, как он разбил стекло! – похолодела Ксюша.

– Вооооооот! – торжественно протянула Люсинда и растянула губы в зловещей улыбке.

– Чего сидим, кого ждем? – пробегая мимо них в обратном направлении, неодобрительно поинтересовался Александр Аркадьевич. – Не скапливаемся, расходимся, освобождаем помещение!

– Как – расходимся, это же я ее нашла, я свидетель! – вскинулась неуемная Люсинда.

– Свидетель она, – неласково буркнула Ксюша.

– А я пойду! – Оля встала с дивана. – Я не свидетель.

Мысль о том, что она может стать потерпевшей, по-прежнему казалась ей бредовой, но укрепляла в здоровом желании поскорее оказаться дома – в безопасности.

На обед был суп-пюре из шпината, хрустящие тосты с авокадо и тыква, запеченная с сухофруктами и пряными травами, – все вкусное, изысканное, полезное для красоты и здоровья.

Однако бабушка Эльвира бестактно заявила:

– Я не какая-то лошадь, чтобы питаться травой! – и потребовала себе свиную отбивную.

Невестка бабушки Эльвиры постаралась не показать своей обиды, хотя – по бабкиной логике – получалось, что «какая-то лошадь» – это она, изящная Елена Николаевна.

Она лишь едко заметила:

– С вашим холестерином, дорогая мама, свиная отбивная – это надежное орудие самоубийства! – и грациозно поволновала серебряной ложкой зеленый супчик.

– Все смерть мою торопишь, дорогая Леночка? – хохотнула бабушка Эльвира, придвигая к себе тарелку с мясом. – Не дождешься! Я вас всех переживу!

– Не гневите бога, мама, – вздохнула невестка.

Продолжать эту тему она не собиралась, чтобы не нарушить идеально сбалансированный вкус полезных блюд – пикировка с язвительной старухой была бы к ним слишком острой приправой.

Однако провидение рассудило по-своему и очень скоро заставило бабушку Эльвиру горько пожалеть о ее опрометчивых словах.

Затрезвонил домашний телефон.

Елена Николаевна сняла трубку, и девичий голос, тугой и звонкий, как натянутая струна, вопросил:

– Квартира Марковцевых, да? А вы, простите, Ксении Марковцевой кто будете?

– Ксения – моя дочь, – с большим достоинством ответила Елена Николаевна.

– Ох! – опечалились в трубке.

– А в чем, собственно, дело? – заволновалась Елена Николаевна. – Вы кто?

– Я секретарь директора автошколы «Тройка», – печально, как будто огорчаясь этим фактом, ответил голос в трубке.

– Что случилось?!

– Что, что случилось? – эхом повторила бабушка Эльвира.

Она вытянула шею и замерла над растерзанным мясом, как настороженный гриф.

Елена Николаевна, бледнея, выслушала ответ звонкоголосой девушки, уронила трубку мимо телефона и тяжело, без какого-либо намека на грацию, опустилась на тумбочку.

– Лена, что?! – хрипло гаркнула бабушка-гриф.

– Мама, Ксюшина учебная машина попала в аварию…

– В какую аварию?!

– В катастрофу!

Елена Николаевна вскочила и, продолжая птичью тему, заметалась по комнате, как обезглавленная курица:

– Машина упала с моста! В реку! И утонула! И никто не выбрался!

– И Ксюша была в той машине?

Елена Николаевна резко остановилась:

– Было начало одиннадцатого, по расписанию – как раз ее время!

– Лена!

Бабушка Эльвира шумно выдохнула, покрутила головой и постучала кулаком по лбу:

– У Ксюши сегодня в десять тридцать урок в шестом классе! Звони в школу, она должна быть там!

Но к телефону в учительской никто не подошел, а Ксюшин мобильник был выключен.

– Без паники! – торопливо кутаясь в манто и тоже запаниковав, скомандовала бабушка Эльвира. – Это ни о чем еще не говорит, потому что Ксения всегда выключает сотовый на время уроков. Лена, ты еще не одета?! Живо собирайся! Мы едем в школу!

Несмотря на то что в последний раз стремительные сборы в школу Елена Николаевна производила лет тридцать тому назад, снарядилась она быстро. Правда, в жертву скорости пришлось принести красоту.

Непричесанная, без макияжа и украшений, Елена Николаевна была сама на себя не похожа, и обычно приторно любезная консьержка с ней даже не поздоровалась – не узнала.

– Тетя Лена, это вы?! – усомнилась и девица-красавица, сидевшая в притормозившей при виде Елены Николаевны машине.

– Ой, Мариночка, здравствуй!

Елена Николаевна смутилась, потупилась, благодаря этому увидела, что неправильно застегнула шубку, и дрожащими пальчиками взялась за крючки.

Позориться перед девицей Мариной было нельзя.

Девица Марина приходилась родной сестрой тому самому «сыну Громовых», за которого бабушка Эльвира сватала Ксюшу.

– Мариша, тебя нам бог послал! – Бабуля не растерялась: крепко вцепилась в приоткрытую дверцу авто. – Не подвезешь нас? Это очень важно!

– Конечно, подвезу!

Девица Громова кивнула и засмотрелась на Елену Николаевну в перекрученной собольей шубке поверх домашнего халата с интересом, в котором только очень внимательный человек обнаружил бы долю брезгливости.

– Садитесь скорее, теть Лен, вам ведь холодно в тапочках!

Девица Громова была очень хорошо воспитана и никогда не позволила бы себе прямо сказать почтенной даме, что та выглядит, как жертва экстренной эвакуации из погорелого театра.

Впрочем, узнав по дороге, какая пугающая новость выгнала тетю Лену и бабушку Эльвиру босиком на мороз (ну, почти босиком и почти на мороз), девица Марина прониклась серьезностью ситуации и с рекордной скоростью привела свою «Хонду» к средней школе номер четырнадцать по такому маршруту, который и не снился всезнающему спутниковому навигатору.

– Простите, ближе подъехать не смогу! – извинилась она, резко осадив свою юркую «япошку», когда та уже почти поднырнула мордой под шлагбаум у школьных ворот.

Смеркалось. Начинался дождь.

Долговязые кривошеии фонари «подметали» школьный двор бледными светлыми конусами, похожими на марлевые сачки.

В ямках и трещинах разбитого асфальта блестели звезды.

Ранний вечер был пугающе прекрасен и зловеще тих.

Шаркая парчовыми тапками и размахивая крыльями шубок, жертвы экстренной эвакуации из театральной костюмерной взяли штурмом школьное здание.

Через несколько секунд оттуда, покачивая головой, с недовольным видом вышел хилый желтушный охранник.

– Отъезжай, отъезжай! – замахал он на «Хонду». – Не загораживай проезд, сейчас спецтранспорт подъедет!

– А что случилось-то? – высунулась в окошко Марина.

Разглядев ее хорошенькое кукольное личико, охранник немного подобрел.

– ЧП у нас, девушка, – со вздохом сказал он. – Учительница умерла! Вы уж переставьте машину, пожалуйста.

– Я уже уезжаю, – покивала ему Марина – и не удержалась, спросила: – А какая учительница?

– Хорошая, – с сожалением ответил охранник.

Он повернулся и потрусил назад на крыльцо, без разбору попирая ботинками созвездия мелких лужиц.

– Очень хорошая! – эхом донеслось до девицы Громовой.

– А шапочку? – заботливо напомнил Витя.

Шапочка к новому зимнему велокостюму, выписанному втридорога из Норвегии, больше походила на маску, потому как оставляла открытыми только нос и глаза. Поэтому на месте Виктора сам Громов спросил бы иначе: «А намордничек?» – но вышколенный водитель, конечно, не мог себе такого позволить. Он даже не улыбнулся при виде шефа, затянутого в черное термотрико, хулигански разрисованное белыми костями а-ля Кощей Бессмертный.

Для Кощея, впрочем, Громов был уже слишком массивен, хотя велосипед его выдерживал. Велосипед тоже был новый, с карбоновой рамой – необычно легкий и очень дорогой. Он имел еще одно «невесомое» преимущество – высокую скорость, но был жестковат и не переносил резких точечных ударов, так что требовал грамотной эксплуатации и аккуратного обращения. В гараже любимой игрушке Громова отвели отдельный бокс, и Витя лично присматривал за двухколесным транспортом босса.

Велик, бег и плавание позволяли Громову держать себя в хорошей форме. Раньше Андрей катался дома, за городом, у него в саду были прекрасные дорожки, достаточно протяженные и извилистые, чтобы сойти за трек. Но с тех пор, как обязательным пунктом его ежедневного расписания стали затяжные визиты в больницу, находить время на долгие велопрогулки стало сложно, поэтому Громов перевез велик в город и время от времени выкраивал «окошко» в конце рабочего дня. Благо, офис его располагался в самом центре, что позволяло проложить маршрут по паркам и скверам.

– Я быстро, – натягивая маску с принтом в виде зубастой улыбки скелета, пообещал водителю Громов и оседлал своего карбонового коня.

Тем временем Ольга Павловна скакала по лужам, торопясь укрыться от штормов и потрясений сумасшедшего рабочего дня в тихой гавани родного дома.

В такт неровным прыжкам у бедра ее подпрыгивала сумка, а над головой трясся бордовый зонт, так что со стороны уважаемая учительница сильно смахивала на самоходный кривобокий гриб – из тех безусловно ненормальных грибов, которые вызывают галлюцинации.

Не будь Ольга Павловна на вечерней улице трагически одинока, это не выглядело бы так забавно, но до восемнадцати ноль-ноль – времени массового исхода из контор и офисов других грибовидных зонтов – оставалось еще минут тридцать. Собственно, именно поэтому Оля скакала так резво: торопилась успеть на троллейбусную остановку до наступления часа пик.

Половина шестого вечера в середине декабря – воистину смутное время, пограничная территория между сумерками и тьмой.

В свете розовых и желтых фонарей, бледной луны, голубоватых звезд, автомобильных фар, светофорных огней, пульсирующих неоновых реклам тени объектов и субъектов то и дело меняют глубину цвета, размер и очертания. Они оживают, растут, сплетаются, опадают, растекаются, застывают в новых формах и вырываются из них для следующего танца.

Близорукой, но гордой девушке, не желающей уродовать себя очками в свободное от работы время, бывает очень трудно отличить реальность от вымысла в половине шестого вечера в середине декабря!

У Оли фантазия была не такая буйная, как у Люсинды.

Педагог со стажем, Ольга Павловна воспитывала свою фантазию в строгости и особой воли ей не давала. Но бредовая история с красными метками от безвременно усопшей Жанны Марковны Ольгу Павловну смутила и запутала. Она подсознательно ждала чего-то плохого, хотя и не понимала, чего именно ждет.

Из-под арочного края зонта преодолевавшая водные преграды Ольга Павловна опасливо поглядывала на Суворовский сквер по правому борту. Там было совсем темно, только призрачно белели расставленные вдоль аллеи мраморные бюсты полководцев.

Каменные черты воинственных истуканов хранили суровое выражение, соответствующее их профессиональной деятельности.

Маленькие детки, выведенные неразумными мамками-няньками в Суворовский сквер белым днем, после непродолжительной прогулки между бюстами начинали хныкать и проситься на ручки, а взрослые люди искательно хлопали себя по карманам, подсознательно желая выбросить белый флаг и сдаться на милость победителей.

К сожалению, именно через этот сквер пролегал кратчайший путь к ближайшей остановке троллейбуса.

Оля подавила вздох, повернула направо и углубилась в аллею.

В неверном свете фар мчавшихся мимо сквера автомобилей мраморные физиономии гримасничали, вызывая у знатока и ценителя русской литературы вполне уместные, но огорчительно пугающие ассоциации с незабываемым произведением Александра Сергеевича Пушкина «Каменный гость».

Отшатнувшись от мраморного Дениса Давыдова, который вроде бы наклонился в ее сторону и даже присборил свою простоватую физиономию смешливыми морщинками, словно собираясь гаркнуть что-то вроде «У-уххх, плутовка!», Ольга Павловна в утешение самой себе пролепетала незабываемое, пушкинское:

– Уж, верно, нет; он человек разумный и, верно, присмирел с тех пор, как умер! – и тут же стрельнула глазами в демонически хохочущего Григория Потемкина.

Князь Таврический моментально разгладил беломраморное чело и замер, как и положено статуе.

– Креститься надо, когда кажется! – громко сказала себе Ольга Павловна и поступила в полном соответствии со сказанным.

Как на это отреагировали полководцы, она смотреть не стала, ускорила шаг, и ее каблучки застучали по серым плиточкам аллеи. Она торопилась поскорее избавиться от общества пугающих каменных мужиков.

Налетевшее на нее из глубины аллеи привидение Ольга Павловна увидела за несколько секунд до столкновения, но ничего не предприняла, потому что попросту не поверила своим глазам.

Привидение имело классический вид живого скелета, весьма высокую скорость передвижения и громкий голос, переливавшийся тревожным колокольчиком.

– Идет по улице скелет, на нас с тобой похож, ему совсем немного лет, и он собой хорош, – вспомнилось ошарашенной Ольге Павловне стихотворение Иртеньева.

Должно быть, скелет и впрямь был не стар годами, потому что летел он очень быстро и от удара не рассыпался – в отличие от Ольги Павловны, от которой «отвалились» зонт и сумка.

Сама же Ольга Павловна очень удачно упала на самшитовый куст.

Удачей такое падение стало для нее, а не для куста, который потерял горделивую форму шара и приобрел жалкий вид скончавшегося в конвульсиях дикобраза.

Скелет же совершил красивый кувырок вперед, крепким черепом пробил брешь в стене молодых голубых елей и исчез из виду, оставшись, впрочем, на слуху.

Слезая с поруганного самшита, Ольга Павловна отчетливо слышала перемежавшиеся однообразной руганью стоны.

Совсем рядом с ней что-то мучительно заскрипело.

Ольга Павловна отодвинула закрывавший это «что-то» зонт и испытала непередаваемые чувства, увидев застывший в неловкой и мучительной позе спортивный велосипед.

Его переднее колесо глубоко застряло в решетке люка ливневки, а заднее накренилось и замедленно вращалось, царапая землю, как лапа умирающего зверя.

– О боже, – пробормотала Оля, прозревая и осознавая истину. И тут же встрепенулась, подхватилась, позвала: – Товарищ! Вы там как?!

– Каком кверху, – очень грубо и неласково пробормотал невидимый за елочками «товарищ».

Оля как кукушечка в часах выглянула в «организованное» им сквозное отверстие и спросила так, чтобы получить ответ по сути, а не тупую шуточку:

– Вы живы?

С тыльной части товарищ скелет выглядел неповрежденным и устойчиво держался не только на ногах, но и на руках – стоял «домиком», в котором верхней точкой была пятая.

Ругаясь и охая, скелет переконфигурировал свой «домик» в букву «Г». Немного постояв в этой неприличной позе, он ощупал свои нижние конечности, потом повернулся, как подъемный кран, «сориентировался» лицом к смущенной Оле и медленно разогнулся.

– Ой! У вас нога! – пискнула Оля.

Белоснежные кости, нарисованные на темном велосипедном трико, в районе правого колена замарало некрасивое пятно. Присмотревшись, Оля увидела, что там образовалась дырка, а в ней кровоточит свежая рана.

– У меня две ноги, – угрюмо огрызнулся раненый скелет и захромал в обход елочек, сильно припадая на правую ногу.

– Я помогу вам! – спохватилась Ольга Павловна и полезла в еловую дырку.

Она быстро догнала раненого и, игнорируя его явное недовольство ее попытками оказать ему помощь и поддержку, настойчиво пыталась подставить ему свое плечо до тех пор, пока они оба не рухнули в кусты.

В этот момент и в последующие тридцать секунд дипломированный филолог Ольга Павловна узнала несколько новых для нее исконно русских слов.

В переводе на литературный язык непристойная брань приблизительно сводилась к простым вопросам: «Кто вы?», «Что вам нужно?» и «Зачем я родился на свет?».

Рассудительно отнеся последний вопрос к числу риторических, Оля коротко и ясно ответила на первый и второй:

– Я учительница, иду с работы к троллейбусу.

– Я Красная Шапочка, иду к бабушке с пирожками! – передразнил ее сердитый раненый. – Слезьте с меня, вы мне и вторую ногу сломаете!

– Ничего я вам не ломала! – Оля возмутилась, но поспешила выбраться из кустов. – Вы сами на меня наехали! А я ничего не делала, спокойно стояла!

– Никого не трогала, примус починяла, – съехидничал раненый, с треском «вылупляясь» из куста.

Любительница классики узнала цитату и против воли подобрела:

– Булгаков, «Мастер и Маргарита»!

– Вас так зовут? – опять съязвил ехидный пострадалец.

– Нет, меня зовут не так.

Ольга Павловна взяла себя в руки и заговорила тем доброжелательным и строгим учительским голосом, который маленьких деточек приводит в норму, а взрослых дядечек – в бешенство.

– Меня зовут…

Ольга Павловна не успела представиться, потому что в кармане ее пальто пойманной в сети рыбкой забился мобильник.

Поднесенный к уху хозяйки, телефон безжалостно выстрелил ей прямо в мозг одиночным воплем:

– Ольга!

– Очень приятно, – саркастически пробормотал пострадалец, очевидно, обладавший достаточно острым слухом.

Впрочем, Люсинда в трубке орала так, что даже мраморные бюсты, будь у них руки, непременно зажали бы ими свои каменные уши:

– Ольга, радуйся! Ситуация проясняется! Оказывается, смерть с косой идет не к тебе, а к Ксении!

Хотя в последнее время Ольга Павловна совсем не думала о смерти с косой, так как была всецело занята скелетом с велосипедом, она моментально поняла, о чем речь, и быстро уточнила:

– Почему ты решила, что к Ксении?

– Ты представляешь, оказывается, Ксю сегодня уже чуть не погибла! – охотно объяснила Люсинда. – Та машина, которая привезла ее в школу, на мосту попала в аварию, упала в воду и утонула! Так что смерть и Ксю разминулись буквально на минуту!

– Слава богу!

Свободной рукой Ольга Павловна истово перекрестилась и свирепо глянула на пострадавшего, беззастенчиво подслушивавшего чужой телефонный разговор.

– Но, к сожалению, это не столько проясняет ситуацию, сколько запутывает ее! Понимаешь, минуту назад я тоже попала в ДТП! – заявила Оля.

– Да лааааадно?! – восторженно взревела Люсинда. – Правда?! Где, как, с кем?!

– В нашем сквере на меня налетел сумасшедший велосипедист, – ответила Ольга Павловна и с трудом удержалась, чтобы не показать язык упомянутому господину.

– Ты в порядке?

– Я-то да, а скелет разбил колено.

– Какой скелет?

– Который ехал на велосипеде.

Разговор принимал такой оборот, при котором впечатление сумасшедшей производила уже сама Ольга Павловна.

– Прикатил велосипед, а на нем сидел скелет, – срифмовала она, начиная идиотски хихикать.

– Ольга! Ты чего ржешь?! – возмутилась Люсинда. – Дело-то серьезное! У Ксю ДТП, у тебя ДТП, один-один получается! И по-прежнему непонятно: кому из вас ЖМ прислала «красную метку»?

– Она сказала «красную сетку» или «красную ветку»? – беспардонно уточнил любопытный пострадавший.

– «Красную метку»! – безупречно артикулируя, повторила Ольга Павловна. – По буквам: Маша, Ева, Таня, Катя, Аня. Метка!

– Оль, ты правда в порядке? – не поверила Люсинда. – Оль, может, тебе надо к врачу?

– Мне не надо к врачу, мой-то скелет не пострадал, – ответила Ольга Павловна и бурно захохотала.

– А у вас истерика началась, – злорадным тоном Карлсона, сообщающего Фрекен Бок: «А у вас молоко убежало!» – констатировал пострадалец.

Склонив исцарапанную щеку к плечу, он наблюдал, как загибающаяся от смеха Ольга Павловна запихивает в карман свой голосистый телефон.

Тот протестующе вибрировал и норовил вылезти обратно.

– Простите, – отсмеявшись, извинилась Оля. – Такая, знаете ли, нелепая история… Не обращайте внимания. Как ваша нога? Может, вам «Скорую» вызвать?

– Не надо мне «Скорую».

– Не надо так не надо, – сговорчиво согласилась Ольга. – Тогда я пойду?

– Идите.

– Спасибо, до свиданья!

Они раскланялись: дама сделала книксен, а джентльмен шаркнул неповрежденной ножкой, и Ольга Павловна поспешила продолжить свой многотрудный путь к троллейбусу.

Мужчина в испорченном велосипедном костюме проводил ее заинтересованным взглядом, в котором плескалось веселье, крайне странно сочетавшееся с его пугающим нарядом и общим потрепанным видом.

– Ольга, значит, – повторил он. – И неожиданно с преувеличенной душевностью напел абсолютно не подходящим ему козлиным тенором: – А-а-ах, О-о-ольга, я тебя любил! Тебе единой посвятил рассвет печальный жизни бурной…

Эрудированная Ольга Павловна наверняка узнала бы арию Ленского из оперы «Евгений Онегин», но она ничего не услышала.

Жизнь действительно становилась все более бурной, а до рассвета было еще о-го-го как далеко.

«Черт, как же ее зовут?!»

Елена Николаевна, мама Ксюши, ожесточенно копалась одновременно в памяти и в ридикюле.

Практикующую гадалку-ясновидящую с превосходной репутацией и очень трудным именем ей посоветовала подруга. Затейливое имя кудесницы Елена Николаевна записала на бумажке, а бумажку положила в…

«Черт, куда же я ее положила?!»

– Я слушаю тебя, женщина. Задай свой вопрос!

– Э-э-э…

– Эуфимия, – подсказала проницательная кудесница.

У нее был глубокий оперный бас, густые косматые брови и седые усы над губой.

Голосом госпожа Эуфимия походила на певца Шаляпина, а лицом на канцлера Бисмарка, переодетого в женское платье. Сходство портила только мощная грудь, которой не было ни у Бисмарка, ни даже у Шаляпина. Грудью госпожа Эуфимия походила на могучую деревянную деву с носа старинного корабля.

Внушительные крепкие выпуклости госпожи Эуфимии были окутаны нежно-зеленым шелком и щедро декорированы серебром и нефритом.

Елена Николаевна засмотрелась на все это великолепие и снова забыла имя гадалки.

– Какого знания ты ищешь? – чуть более нетерпеливым тоном вопросила госпожа Эуфимия.

«Какого черта ты пришла?!» – почудилось Елене Николаевне.

– Эу…

– Эуфимия.

– Дорогая госпожа Эухимия! – трудное имя выскакивало из памяти моментально.

– Фимия!

– Что?

– Фимия, а не химия! Эу-фимия! – недовольно пророкотала кудесница, уведя впечатляющий оперный бас в такие низы, куда Шаляпин и не заглядывал.

– Эу, – беспомощно согласилась Елена Николаевна. – Извините, что я к вам нагрянула так внезапно… никогда не думала, что мне понадобятся услуги специалиста вашего профиля. Мне вас порекомендовала подруга, Марианна Тушина, вы знаете ее – жена банкира Тушина.

– Что ж, можете звать меня Фимой, – смилостивилась кудесница.

Елена Николаевна признательно кивнула.

– Я пришла посоветоваться насчет дочери.

– Имя?

– Фима! То есть, Эу…

– Имя дочери!

– Ах, дочери! Ксения. Вот ее фото.

Елена Николаевна открыла портмоне и заодно со снимком Ксюши удачно нашла бумажку с именем гадалки.

– Эу-фи-мия, дорогая! Посмотрите на мою славную девочку. Неужели похоже, что ее ждет скорая смерть?!

Во всех смыслах дорогая, Эуфимия благосклонно посмотрела не то на фото, не то на портмоне.

– А почему вы спрашиваете? Что побудило вас задуматься о скорой смерти дочери?

– Предсказание! – Елена Николаевна всплеснула руками.

– Чье предсказание?

Госпожа Эуфимия нахмурилась, сведя брови в одну линию, густую и лохматую, как меховая аппликация.

Конкуренции она не любила.

– Ах, да ничье! Не поверите – школьной учительницы, старушки завуча! Она прислала моей девочке записку, смысл которой уловить крайне трудно, но там такие, знаете, неприятные символы – крест, могилка… И мы крайне встревожены!

– Так почему бы вам не задать свои вопросы этой… даме?

– Да потому, что она умерла!

– О!

«Бояться конкуренции уже не нужно», – подумала гадалка и улыбнулась, повторив вслух:

– Бояться не нужно. Если вы будете слушаться меня во всем, я помогу вам уберечь дочь от опасности.

– Мы будем слушаться, – пообещала Елена Николаевна и догадливо открыла бумажник.

– Прекрасно, – пророкотала госпожа Эуфимия и закрыла глаза, прикидывая, какую сумму можно «снять» с очередной доверчивой мадам.

Не наговорившись вдоволь по мобильному, Люсинда опрометчиво атаковала домашний телефон Ольги Павловны.

Трубку сняла Олина любящая мама, Галина Викторовна, что однозначно обещало долгий задушевный разговор в том своеобразном стиле, который успешно практиковали святые отцы инквизиции.

Отличительными чертами святой матери инквизиции, а также Оли и Костика Романчиковых, Галины Викторовны, были безудержная забота и сокрушительное человеколюбие. От природы она была ничуть не менее любопытна, чем ее собеседница, но за годы жизни гораздо лучше поднаторела в проведении бесконтактных телефонных пыток, так что вопрос: «Расколется Люсинда или не расколется?» вообще на повестке дня не стоял.

Спасти подвергавшуюся виртуозному допросу Люсинду от сдачи всех ключей, паролей и явок мог только внезапный и продолжительный обрыв телефонной связи.

Убаюканная ласковым голосом Галины Викторовны и польщенная ее живейшим интересом к ее повествованию, Люсинда успела выдать Олиной маме две новости – как водится, одну плохую и одну хорошую.

Она рассказала Галине Викторовне о безвременной кончине Жанны Марковны (это была плохая новость, хотя немалое количество истомившихся под гнетом ЖМ школяров и даже педагогов могло бы с такой оценкой весьма аргументированно поспорить) и о чудесном везении Ксю, которая безвременной кончины, наоборот, избежала.

С этих дальних стратегических рубежей основательная рассказчица Люсинда намеревалась подступить к животрепещущей истории с «красной меткой», что было примерно так же разумно, как и попытка прооперировать гланды через задний проход.

Узнай Галина Викторовна об угрозе жизни, нависшей над Ольгой Павловной, она поставила бы под ружье весь клан Романчиковых, а вооруженные, шагающие по тропе войны колонной по четыре Романчиковы были силой, вполне способной парализовать нормальную жизнедеятельность целого спального района.

При таком раскладе любимая дочь, скорее всего, оказалась бы заточена в многоэтажной башне, у основания которой сменяли бы друг друга в карауле папа, дядя, дедушка, брат и кузены, в то время как женская часть клана со скалками и сковородками защищала бы милую Олюшку от всевозможных врагов и напастей на ближних подступах к квартире.

Оле такая перспектива отнюдь не улыбалась.

Именно поэтому, едва войдя в квартиру и увидев в углу прихожей спину мамы (в бархате), конспиративно прятавшей в рукаве халата телефонную трубку и завлекательно мурлыкавшей: «Ой, что вы говорите, Люсенька? Да неужели?!» – она повела себя отнюдь не как благовоспитанная барышня.

Даже не поздоровавшись, Оля вырвала у мамы телефонную трубку, за которую Галина Викторовна несколько минут сражалась, как спартанцы за Фермопилы, и, как спартанцы в той неравной битве, полегла, осев на тумбочку у трюмо с притворным сердечным приступом.

– Да! Это Ольга, – неласково рявкнула Оля в трубку, информируя воркующую Люсинду о смене собеседника. – Ну, что у тебя еще?

– Дошла? – обрадовалась Люсинда.

– До ручки! – подтвердила Оля.

И одной из этих ручек помахала «умирающей» Галине Викторовне, указывая ей направление к более удобному, чем полированная тумба, раскладному двуспальному смертному одру в гостиной.

– Что ты наговорила моей маме, Люся? Она в обмороке!

Якобы пребывавшая в обмороке мама зажмурилась, как сова, и навострила ухо, как зайчик.

– Папа, забери маму! – крикнула Оля в сторону гостиной.

– Оставь себе! – донеслось оттуда.

– Паша?!

Мама обиделась, мгновенно вышла из комы и полетела выяснять отношения с нечутким папой.

Оля одним движением руки опустила, как рычаг, рогатую вешалку в углу, превратила ее в баррикаду, перегородившую проход, и только тогда проникновенно сказала в трубку:

– Люсинда, я тебя умоляю! Ради всего святого, не втягивай в это моих родных! Вообще никому не рассказывай про «красную метку», пожалуйста! Пусть эта пугающая фантазия останется между нами. Между тобой, мной и Ксю!

– А Ксю своим уже все рассказала!

– Зачем?!

– Как это – зачем?! – искренне удивилась Люсинда. – Они примчались в школу, не зная, жива ли их дочь и внучка или нет! Мы же должны были их успокоить!

Местоимение множественного числа – «мы» – выдавало основного добросердечного информатора с головой.

– То есть, это не Ксю, а ты им рассказала про «красную метку»? – поняла Оля. – То-то они, наверное, сразу успокоились! Люсинда, ты – чудовище.

– Дикое, но симпатишное, – согласилась непробиваемая Люсинда. – Короче, я чего звоню-то?..

– Действительно, – пробормотала Оля.

– Я звоню сказать тебе, что мы с Ксю и ее родней немного подумали и решили, что вам совсем не обязательно умирать!

– Вот спасибо, – буркнула Оля.

– Хотя мы по-прежнему не знаем, кому из вас Жанна Марковна адресовала свою «красную метку», есть один обнадеживающий факт.

– Ну-ка?

– На той «красной метке», которая была у ЖМ в кулаке, сразу три подписи! А на вашей-то – всего одна!

– И какие же надежды это нам внушает?

– Очень даже светлые! – заверила ее Люсинда. – Мы думаем, это значит, что в своей собственной смерти Жанна Марковна была гораздо больше уверена, чем в вашей!

– Втрое больше уверена, – сообразила Оля.

А ее хорошо воспитанное, но порывистое воображение моментально нарисовало картинку, на которой Жанна Марковна, брюзгливо поджав губы, решительно утверждала свою скорую и неминуемую погибель троекратно повторенной каракулей.

– В общем, если три подписи под изображением могилки с крестиком – это, как показывает практика Жанны Марковны, гарантированная смерть, то одна подпись, по идее, должна соответствовать риску в тридцать три целых и три десятых процента! – радостно объявила Люсинда. – Не такие уж плохие шансы, по-моему!

– В таком случае – до завтра! Два к одному, что мы еще увидимся, – резюмировала по-прежнему сердитая Оля.

За стеклянной дверью гостиной угрозой неминуемого вторжения маячила фигура любящей мамы. Чтобы избежать допроса, Оля убежала в санузел и добрый час отмокала в горячей ванне.

Судя по тому, что никто не ломился к ней с криком «Детка, ты не утонула?», в данный момент родители Романчиковы не испытывали особого беспокойства за жизнь дочурки.

Стало быть, болтушка Люсинда не успела полномасштабно просветить Галину Викторовну относительно Олиных шансов на выживание.

Это радовало.

Слабо, но все же – радовало.

Тем же бурным вечером едва не разорвалось еще одно женское сердце – девицы Громовой.

Приняв к сведению сообщение школьного охранника о смерти «хорошей учительницы», она решила, что худшие опасения тети Лены и бабушки Эльвиры Марковцевых сбылись: Ксюша погибла.

Хотя это трудно было заподозрить по ее внешнему виду, Марина Громова получила хорошее воспитание. Оказавшись некоторым образом причастной к трагедии Марковцевых, она должна была обозначить свое отношение к случившемуся. Не позвонить тете Лене и бабушке Эльвире с соболезнованиями было бы крайне невежливо.

Мысленно набросав короткую прочувствованную речь и определившись с приветствием («Добрый вечер» отпадало однозначно), Марина набрала номер домашнего телефона Марковцевых и печальным тоном произнесла:

– Здравствуйте! Это Марина Громова.

– О, привет, – ответил ей несколько нервный, но ничуть не скорбный женский голос. – Ты где пропадаешь? Когда увидимся?

– Когда скажете, – осторожно ответила Марина, имея в виду не назначенный еще день похорон.

– Давай на той неделе?

– Конечно, – согласилась Марина, недоумевая, отчего это дата печального «торжества» отодвинута на несколько дней.

– В ближайшее время я не смогу, меня тут заперли, – пояснила ее собеседница.

«Где это?!» – испуганно вопросил Маринин внутренний голос.

– Кто это?! – по-своему спросила сама Марина, уже узнавая голос и ужасаясь перспективе встречи с покойницей.

Даже если на той неделе – все равно рано! Марина рассчитывала еще немного пожить.

– Здрасьте! Неужто не узнала? Это же я, Ксюша!

Именно в этот момент сердце Марины едва не выпрыгнуло из груди – его смертельный кувырок остановил упругий силикон обширного бюста.

– Ты же умерла!

Бесспорно, это было бестактное заявление.

Хорошее воспитание девицы Громовой закатило глаза и сокрушенно покачало головой.

– Нет, слухи о моей смерти сильно преувеличены! – бодро хохотнула Ксюша, запертая, очевидно, не в гробу.

– Я рада, – пробормотала Марина и положила трубку.

А потом полезла в бар за коньяком.

Воспитание воспитанием, а потрясение – потрясением!

Когда приятельница то умирает, то оживает, да еще назначает тебе скорую встречу – непонятно, на каком именно свете, – не напиться, право же, грешно.

Среда

«Ко всему можно привыкнуть, даже к смерти, которая ходит за тобой по пятам», – философски думала Оля по дороге на работу.

Кроме невидимой смерти, по пятам за ней тянулись отчетливо видимые разнополые граждане в количестве, заведомо превышающем грузоподъемность троллейбуса. И хвост этот все удлинялся.

Сознавая растущую конкуренцию, Оля не мешкала и на ходу незаметно, без явного вызова, разминала плечи.

Для посадки в переполненный троллейбус в утренний час пик требовалось объединить в едином порыве собственные физические силы и родовую память, которая с революционных времен сохранила опыт штурма поездов крестьянами-мешочниками.

О смерти, которой ей (или не ей) грозила (или все-таки не грозила) «красная метка» Жанны Марковны, Оля уже почти не думала.

Правда, утром за завтраком она из опасения отравиться отказалась от вчерашнего бутерброда с рыбой, но «красная метка» тут была ни при чем. Солидарная с классиком, Ольга Павловна считала, что рыба должна быть только первой свежести, демократично применяя этот принцип не только к благородной осетрине, которой она отродясь не едала, но и ко всем плебейским жаберным.

И в мучительно поскрипывающий лифт она не вошла не потому, что побоялась смертоубийственным образом ухнуть в недра лифтового приямка девятиэтажки, а только ради пущего комфорта соседки, оккупировавшей кабину с целым выводком слюнявых мопсов на одной сворке.

В общем, не пугало здравомыслящую Ольгу Павловну невнятное зловещее пророчество.

А зря!

Неоднократно обрезанный, сто раз ломавший ветки, благословляемый за редкую тень и проклинаемый за густой пух старый тополь на углу отчего-то выбрал для окончательного сведения счетов с жизнью именно это декабрьское утро.

– Хр-р-р-р-ряссссь!

С оглушительным слоновьим храпом и чихом старый тополь переломился и рухнул поперек дорожки – к счастью, не настолько быстро, чтобы шеренга потенциальных пассажиров троллейбуса не успела брызнуть врассыпную.

– О боже! – пробормотала Ольга Павловна, созерцая присыпавшее ее сапоги древесное крошево. – О боже, боже! О боже, боже, боже!

– Чего встала, как мертвая?! – рявкнул на нее какой-то краснолицый дед. – Едешь? Шевелись!

Оля спохватилась и полезла в троллейбус.

Внезапное падение тополя произвело на нее самое тягостное впечатление.

Через сквер она бежала строго по осевой линии самой широкой аллеи, с нескрываемым подозрением косясь на елки по сторонам, а в школьном холле далеко обошла раскидистый фикус.

– Живая? – обрадовалась ее появлению Люсинда.

Она сидела за столом, с аппетитом завтракая творожными ватрушками с ванилью.

– Как видишь, – ответила Оля, с новым для нее чувством рассматривая цветочный горшок на шкафу.

Ведь свалится же он однажды кому-нибудь на голову, как пить дать!

– Вижу, – согласилась Люсинда и призывно потрясла шуршащим пакетом с выпечкой. – Бери плюшку! Можешь даже две взять, Ксю сегодня не будет, она на больничном.

– А что случилось?! – Оля приготовилась ужаснуться.

– Пока ничего, просто ее родственники на семейном совете решили, что постельный режим в родном доме – это сейчас самое безопасное времяпрепровождение для Ксю. Ее маман помчалась к ясновидящей, и та велела Ксюшу придержать, чтобы она не сновала туда-сюда, мешая ясновидящей разбирать запутанные линии мироздания.

– Мило! А я, значит, одна буду барахтаться в путанице линий? – насупилась Оля.

Она поняла, что семейство Ксю приносит ее в жертву, и почувствовала себя задетой, но вздернула подбородок и объявила:

– Мне нельзя на больничный, у меня завтра четвертные диктанты!

– Молодец, – похвалила ей аппетитно чавкавшая Люсинда. – Двум смертям не бывать, а одной не миновать!

– Девочки, по пятьсот рублей на похороны сдайте, пожалуйста! – встрепенулся при упоминании о смерти Александр Аркадьевич, копошившийся в недрах своего портфеля.

– Ну вот! – Люсинда расстроилась. – Скоро Новый год, нужны деньги на подарки, а тут – минус пятьсот рублей!

– Как тебе не стыдно! – прошипела сознательная Оля и полезла за кошельком.

– Мне не стыдно, мне жадно, – пробурчала бессовестная Люсинда, неохотно доставая портмоне. – Эх…

– Похороны завтра, в пятнадцать ноль– ноль, – сообщил Санаркадьич. – Надеюсь, все понимают, что явка строго обязательна!

Люсинда томительно долго отсчитывала сотенные бумажки, с большим нежеланием отдала их Санаркадьичу и, возвращаясь к своему столу, проходя мимо Оли, шепнула ей на ухо:

– Хоть ты пока не помирай, пожалуйста, совсем нет лишних денег на похороны!

Вероятно, это была просто шутка в духе черного юмора, но Оля обиделась.

В «красную метку» она по-прежнему не верила, но в ощутимо враждебном мире чувствовала себя крайне неуютно.

Вовсе не обязательно было идти за покупками самому, это прекрасно могли сделать секретарша или водитель, но Андрей хотел хоть что-то сделать лично. Он просто не мог упустить возможность сделать для Фантомаса хотя бы самую малость – ведь эти возможности были так редки!

Когда спец по сверхмалой авиации – бомж Петрович – на полном серьезе предупредил, что нынче большие листы папиросной бумаги купить очень трудно, поди их еще поищи, Андрей только хмыкнул. С его возможностями не составило бы труда быстренько прикупить целую папиросную фабрику, а нет – так он был готов безотлагательно взяться за изготовление нужной бумаги по древнему китайскому рецепту. Он даже жалел в глубине души, что такого подвига от него не требуется.

Для Фантомаса он без раздумий и с радостью совершил бы какой угодно подвиг.

На самом деле, оказалось достаточно зайти в магазин «Юный техник».

В советские времена этот специализированный магазин занимал весь первый этаж жилого дома напротив парка, однако с годами городская популяция юных техников уменьшилась в разы, и теперь товары для Самоделкиных занимали всего одну секцию. В остальных разместились дорогие механические и электронные игрушки, спортивные товары, галантерея и даже косметика.

И именно в галантерейный отел заскочила, стыдливо прикрывая ладошкой «стрелку» на коленке, раскрасневшаяся Ольга Павловна Романчикова.

Она отчаянно торопилась купить колготки и исправить возмутительный непорядок в своем туалете до того, как оставленные «под честное слово» восьмиклассники закончат писать внеплановое сочинение «Как я провел минувшие выходные», находясь под ненадежным присмотром глуховатой технички бабы Клавы.

В кассу стояла очередь. Ольга Павловна нервничала и, переминаясь с ноги на ногу, непредумышленно охватила этим процессом и чужую конечность: наступила на легкий, не по сезону, башмак какого-то гражданина.

– Осторожнее, девушка! – закономерно возмутился тот.

– Простите, ради бога!

Покаянно прижав к сердцу ладонь, Оля обернулась к обиженному гражданину и была неприятно удивлена:

– Это опять вы?!

– Учительница Ольга! – он тоже ее узнал. – Вы решили меня совсем без ног оставить?

– Я уже извинилась, – напомнила она, с досадою краснея. – И за вчерашнее, и за сегодняшнее!

– Опять попали в ДТП?

Свободной рукой Андрей бестактно указал на ее коленку, отмеченную предательской «стрелкой».

– Нет! Это бандитская пуля! – съязвила Оля и в свою очередь выразительно воззрилась на покупки собеседника. – Козьи ножки крутить собираетесь?

– Почему обязательно козьи ножки? Папиросная бумага, чтоб вы знали, вещь разнообразно полезная! – усмехнувшись, туманно и многозначительно ответил на это Андрей.

Ольге Павловне в его словах почудился некий вызов.

Можно было подумать, что собеседник обидно намекает на неискушенность простушки-учительницы, не имеющей никакого представления об увлекательных и даже, может быть, непристойных вариантах использования папиросной бумаги.

Хорошо воспитанное воображение Ольги Павловны закусило удила и понеслось…

– Вы покраснели, – констатировал Андрей.

– Здесь очень жарко, – огрызнулась она.

И тут же ее мысли приняли другое направление.

Здесь-то жарко, а вот на улице сегодня – ниже нуля. Между тем собеседник ее экипирован неподобающе легко: тонкие брючки, жиденький свитерок, потрепанные туфли…

Ольга Павловна сразу же вспомнила, что неимущие бездомные в холода утепляются газетами, и покраснела пуще прежнего, устыдившись своей черствости.

Ах, бедняга, так вот зачем ему целая пачка папиросной бумаги!

Андрей не понял, почему ехидная училка внезапно сделала жалостливое лицо и с неподдельным сочувствием осмотрела его кашемировую водолазку, превосходно пошитые костюмные брюки из тонкой шерсти и ручной работы мокасины из рубчатой акульей кожи.

Ольга Павловна тем временем с искренним стыдом припомнила, что накануне пассивно поспособствовала утрате ее собеседником жалкого транспортного средства типа велосипед, и ей стало нестерпимо стыдно.

Господи, какой позор! Она обидела убогого!

То есть убогим-то он не выглядел – вполне себе симпатичный мужчина лет сорока, бритый, мытый – видно, что следит за собой, из последних сил и средств.

Пахнет…

Она принюхалась.

Пахнет детским мылом! Ну да, оно же грошовое.

Одет, как уже отмечалось, не по сезону, но очень аккуратно.

Стрижка чисто номинальная – крайне незатейливый короткий ежик, не от крутого стилиста прическа, от дешевой парикмахерши с машинкой, но ему к лицу.

Само лицо – интересное, но бледное, под глазами залегли тени. Должно быть, недоедает, бедняга!

А ведь образованный, судя по всему, человек, не пьянь подзаборная, не иначе – жертва обстоятельств.

– Что это у вас с лицом? Оно перекосилось, – заметил Андрей, не подозревающий о том, что его записали в интеллигентные нищие. – Вы знаете, что это один из признаков инсульта?

– Слушайте, мне сейчас совершенно некогда, я ужасно спешу, у меня там дети сочинение пишут, – торопливо расплачиваясь в кассе, скороговоркой протарахтела расстроенная Ольга Павловна. – Мы могли бы с вами встретиться здесь вечером, ближе к шести?

– Так ведь магазин в семнадцать часов закрывается, – машинально напомнил ей Андрей, озадаченный этим неожиданным предложением.

– Тогда на том же месте, что и вчера, хорошо? – Ольга Павловна с извиняющейся улыбкой попятилась к двери. – Только вы обязательно приходите, ладно? Вы не подумайте чего плохого, это по делу и только в ваших интересах.

– Ну, ладно, – неуверенно согласился Андрей, которому еще никто никогда не назначал интересных деловых встреч под кустом в темном сквере.

Расплатившись за бумагу, он вышел из магазина и сел в терпеливо ожидавшую его машину с водителем.

– Поехали, Витя.

Из окна комфортабельного автомобиля он машинально высматривал предприимчивую училку и увидел ее на пешеходном переходе.

Ольга Павловна в развевающемся пальто и драных колготках маршевым шагом направлялась к родимой школе, деловито прикидывая в уме свои возможности по оказанию скорой гуманитарной помощи малознакомому нуждающемуся интеллигенту.

Девице Громовой срочно нужны были деньги.

Не сказать, чтобы таковая ситуация была для нее непривычной – регулярных папенькиных подаяний «на булавки» Марине всегда недоставало, но прежде в случае возникновения пиковой финансовой ситуации ей удавалось выпрашивать дополнительные пособия.

У папеньки денежек хватало, во всем отечественном птицеводстве не набралось бы столько кур, чтобы все склевать. И жадиной по отношению к любимым девочкам – жене и дочке – папенька не был. К сожалению, с некоторых пор он проявлял характер и с запозданием перевоспитывал транжиру и гулену Марину. Наказывал ее за неразумие и непослушание рублем, точнее, его отсутствием.

– Энди, вся надежда на тебя! Ты же не допустишь, чтобы твоя единственная сестричка умерла от голода? – требовательно спросила девица Громова старшего брата.

Андрей поморщился.

Во-первых, он терпеть не мог производных от своего имени: Энди, Эндрю, Анджей, Андрэ – вся эта иностранщина звучала невыносимо претенциозно и столь же глупо, как дурацкое прозвище Дрон, за которое он в школьные годы не одну наглую морду начистил до самоварного блеска.

Во-вторых, сестрица явилась к нему в офис в неподходящий момент и в неподобающем виде. На фоне аккуратно причесанных барышень в строгих костюмчиках патлатая девица Громова в бобровой шубке до пупа и драповых шортах поверх ажурных колготок, винтообразными путями уходивших в глубину замшевых ботфорт, смотрелась натуральной девицей по вызову.

Кроме того, от нее отчетливо попахивало вчерашним коньячком.

– Чего тебе, Маруся? – неприветливо поинтересовался Андрей, платя сестрице той же монетой.

Девица Громова терпеть не могла простонародные варианты своего имени.

– Денег, чего же еще! – чистосердечно призналась Марина. – Братской любви и заботы не прошу, возьму наличными.

– Сколько? – торопясь откупиться, любящий брат потянулся за портмоне.

Марина озвучила сумму.

– Сколько?! – удивился в меру любящий брат. – Это на пропитание? У тебя новая диета – полкило белужьей икры трижды в день?

Суммы, запрошенной жадной сестрицей, хватило бы, чтобы на месяц избавить от голода население небольшой африканской страны.

– Мне очень нужно, – сообщила Марина и самым непристойным образом оседлала стул, демонстрируя готовность навеки поселиться в офисе приличной фирмы.

– Кто бы сомневался, – проворчал Андрей. – Ты – просто воплощение большой нужды! Не дам я тебе таких денег, даже не надейся.

– А сколько дашь? – быстро спросила Марина, сообразив, что начался торг.

– Четверть.

– Три четверти!

– Четверть!

– Половину – и я до конца года не появлюсь в твоем офисе!

– До конца года осталось всего две недели, – напомнил Андрей, которому очень хотелось убрать сестрицу с глаз долой.

В приемной уже собирались участники важного совещания – сплошь приличные деловые люди. Девица Громова в их компанию не вписывалась категорически.

Девица Громова отлично вписалась бы в банду Махно – картинно стоя на декорированной пулеметом телеге и с гиканьем нахлестывая взмыленных лошадей.

– Ладно, я дам тебе треть, но только вечером, – пообещал Андрей. – А испаришься ты прямо сейчас.

– Договорились! – Кавалер-девица Громова лихо перебросила ногу через спинку стула и без промедления двинулась на выход пешим ходом. – Вечером – в шесть, идет?

– Нет, как раз в шесть не пойдет, – помотал головой Андрей. – В шесть у меня свидание с девушкой.

– С Куксей? – кисло скривилась Марина.

– Мою подругу зовут Ксюша, а не Кукся, – холодно напомнил ей Андрей.

– Кукся – это не имя, это ее суть, – ухмыльнулась его сестрица. – Твоя подруга – маменькина дочка, трусиха, плакса и рохля. Если ты женишься на ней, она испортит нам породу!

– Не твое дело.

– Как это – не мое дело?! Я не хочу племянников, бесхарактерных и вялых, как примороженные анемоны!

– А денег ты хочешь? – с намеком поинтересовался Андрей. – Крепких, как огурцы, зеленых долларов?

– Ухожу, ухожу, ухожу!

– То-то, – победитель ухмыльнулся. – Дверь за сестрицей уже закрывалась, когда он зачем-то добавил: – Кстати, свидание у меня вовсе не с Ксю.

Должно быть, Марина этого шокирующего признания не услышала, потому что дверь за ней закрылась.

– Андрей Павлович, все собрались! – в кабинет заглянула секретарша.

– Приглашайте, – разрешил он, пряча бумажник.

Что-что, а расписание школьных звонков Ксения Ивановна выучила как «Отче наш».

Если у тебя никотинозависимость, которую нужно скрывать от окружающих, а до ближайшего местечка, где можно укрыться с сигареткой, две минуты ходу по сильно пересеченной местности хозяйственного двора, расписание и регламент потенциальных перекуров запоминаются крепко-накрепко!

Ничего удивительного, что она позвонила ровно через минуту после завершения пятого урока первой смены. Этой минуты Люсинде как раз хватило, чтобы дойти до учительской. Оля подошла немногим позже и тоже успела на переговоры.

– Стоп, Ксю, Олька подошла! – увидев ее, обрадовалась Люся. – Включаю громкую связь!

– Ксюша, привет! – устало произнесла Оля, подойдя поближе. – Ты как там?

– Нормально, а ты?

– Она тоже нормально, – заверила Люсинда, не желая выпускать из рук бразды правления ситуацией. – Жива и здорова, хотя вчера вечером попала под велосипед.

– И что?

– И ничего. «Лошадь отделалась легким испугом», – процитировала Оля незабываемое из Ильфа и Петрова. – Но сегодня утром рядом со мной неожиданно упало старое дерево. Признаюсь, меня это взволновало. А у тебя что?

– Да, Ксю, что там у тебя? – повторила Люсинда.

– А меня появилась информация о вчерашнем ДТП, – невесело похвасталась Ксюша. – Папа в полиции был, узнал, что «шестерку» ударил грузовик, водителя которого не нашли.

– А грузовик нашли? – догадалась Оля.

– Сразу за мостом – брошенным, – подтвердила Ксюша. – Его владелец даже не заметил, что машину угнали, он свой транспорт каждый вечер на улице возле дома парковал, идиот! Говорит, думал так – кому эта развалюха понадобится? А кому-то понадобилась!

– Интересно, кому? – вслух задумалась Люсинда.

– Боюсь, этого мы не узнаем, – вздохнула Ксюша. – Папа сказал, полиция не будет землю рыть копытом. Типа, это была трагическая случайность.

– Кто бы сомневался, – пробормотала Оля.

– А твое ДТП с велосипедистом – случайность или как? – спросила Ксюша.

– Случайность, – уверенно ответила Оля. – Если честно, я сама виновата: стояла столбом посреди темной аллеи, вот он на меня и налетел.

– Налетчик, – фыркнула Люсинда, которой – по лицу видно было – очень хотелось понагнетать атмосферу, да как-то не с чего было.

– Да нет же, он вполне приличный человек, – возразила Оля с горячностью, которой и сама удивилась.

– Так-так! Все, Ксю, пока, позванивай! – Люсинда оживилась, как поросенок, почуявший трюфель. – А ты колись, Ольга Павловна: с чего взяла, что он – приличный человек?

Ольга вздохнула.

Она совершила ошибку, а Люсинда повела себя вполне предсказуемо и понятно: поспешила закончить сеанс громкой связи и перейти к интересной беседе тет-а-тет.

Определенно, если бы заслуженный мастер допроса Галина Викторовна Романчикова вела в пединституте практикум по развязыванию языков, Люсинда была бы у нее любимой ученицей.

– Я встретила его сегодня в магазине «Юный техник», – честно призналась Оля, экономя время и силы. – Я там покупала колготки, а он – папиросную бумагу.

– Он много курит? – остро прищурилась Люсинда.

– Не знаю.

– Или он курит вовсе не сигареты? – с суженными глазами Люсинда стала похожа на Чингисхана.

– Не знаю! – с досадой повторила Оля. – Но на наркомана не похож, если ты на это намекаешь, да и табаком от него вовсе не пахло.

– И тебе он понравился! – резюмировала Люсинда. – Я угадала? А ты не подумала…

– Я думаю, что мне пора бежать, сейчас звонок будет, – вывернулась Оля.

– Беги, беги, – проворчала Люсинда, провожая отступавшую подружку цепким взором с монголо-татарским прищуром.

Ей было совершенно ясно, что Ольга что-то недоговаривает, но добывать информацию методом промывания мозгов она не собиралась. Слишком уж это долго и неэффективно!

– Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать! – провозгласила любопытная Людмилексанна, решив немножко последить за скрытной Ольгапалной нынче же ввечеру.

– Что касается моего вчерашнего распоряжения…

Не договорив, Андрей покосился на скрипнувшую дверь. Возникший на пороге водитель-охранник Витя многозначительно пошевелил бровями и глубоко кивнул.

– Так, все свободны! – Андрей поспешно встал и в обход просторного стола для переговоров двинулся к двери.

По коридору он почти бежал, наступая на пятки Виктору, а в машине сразу же достал мобильник.

– Андрей, это просто невероятно! – загудел в трубке густой бас доктора Семина. – Они его склеили! Честно говоря, я сомневался, но эта штука и вправду похожа на шар, только бумажный, и он уже просох, и все готово, и ты давай поторапливайся, потому что Петрович уже идет разжигать костер, и… Мне отпустить с ним Диму? Он очень хочет!

– Я сейчас! Пять минут! – радостно проорал в трубку Андрей и от избытка чувств подпихнул локтем улыбающегося водителя. – Витя, прибавь газу, а то опоздаем! Ты слышал? Он очень хочет! Понимаешь? Хочет! Очень!

– Я понял, Андрей Палыч, понял, долетим, как на ракете!

Они успели вовремя.

Сияя глазами и до блеска отмытым и выбритым лицом, Петрович с хрустом ломал картонные коробки. Рукава нового свитера он закатал повыше и старался не прислоняться к мусорному контейнеру животом.

Тепло одетый Фантомас стоял рядом, с благоговейным восторгом взирая на рукотворное чудо – похожий на шар многогранник из папиросной бумаги.

Чудо, широко растопырив локти, держал доктор Семин. Лицо у него было напряженное и сосредоточенное, как во время серьезной операции.

– Вить, спички есть? – на ходу охлопывая себя по карманам, спросил Андрей.

– Зажигалочку дать могу!

– Мы сами! – отказался от помощи Петрович.

Он уже не робел в их присутствии и разговаривал веским тоном.

– А мы тоже хотим поучаствовать! – возразил Андрей и подмигнул зарумянившемуся Фантомасу.

– Тогда вот это держите, – Петрович сунул в руки Виктору жестяную трубу. – Ровно держи, прямо над костром!

– Горячий воздух по трубе зайдет в шар, и он полетит! – оживленно сообщил отцу Фантомас.

– Конечно, полетит! – Андрей взлохматил меховую оторочку на капюшоне детской куртки и решительно шагнул к мусорному баку. – Так, а мне что делать?

– Вы вот это колечко фиксируйте! Дима, иди сюда тоже, будешь стропы держать… Доктор, наша с вами задача – расправлять оболочку, понятно?

– Понятно! – доктор Семин заметно напрягся.

– Ты, с трубой! Ровненько держи… Ну, приступим!

– А не подпалим? – опасливо пробормотал доктор Семин.

Тонкая бумага сделалась желтовато-розовой и теплой, шар зашевелился, потихоньку натягивая стропы.

– Как живой! – восхищенно прошептал Фантомас.

– Ах вы, сволочи, морды пьяные, опять нашу мусорку подожгли?! – донеслось из-за забора.

– Вера Ивановна, заткнитесь! – не отрывая глаз от шара, рявкнул главврач.

Вера Ивановна послушно заткнулась.

– Отпускай! – скомандовал Петрович, и бело-золотистый шар гигантской медузой поплыл в глубины неба.

– Красота необыкновенная! – провожая его взглядом, растроганно сказал водитель Витя.

Андрей смотрел на сына. Фантомас смеялся, бил в ладоши и даже подпрыгивал.

– А в другой раз вы сделаете ракету! – сказал Андрей и требовательно посмотрел на Петровича. – Ведь сделаете же?

– Отчего же не сделать? Сделаем, – тот пожал плечами. – Бумага понадобится, картон тонкий, клей, фольга алюминиевая, что еще? Ага, липкая лента или пластырь…

– Будет вам пластырь! – кивнул доктор Семин.

– Трубочка пластмассовая, пробка, скрепки, гвоздик, винтик и гайка, – добросовестно продолжал перечисление необходимых деталей Петрович. – Ну и пара шариков воздушных – для двигателя.

– И полетит? Прямо в космос полетит?! – восхитился Фантомас.

– Хочешь в космос – полетит в космос! – пообещал Андрей и осторожно обнял сына за хрупкие плечи.

– Ну, все, кому-то пора в палату! – кашлянув, сказал доктор Семин.

– Дядя Юра, а вы завтра придете? – Фантомас настойчиво потянул Петровича за едва раскатанный свитерный рукав.

– Конечно придет! – поспешил ответить Андрей. – И завтра, и послезавтра… У дяди Юры теперь такая работа будет. Постоянная, на каждый день.

На крыльце центра они расстались – доктор Семин повел Фантомаса в палату, Андрей и Виктор пошли к машине.

– Ну? Чего стоим? Шагом марш за мной! – Андрей обернулся к замявшемуся Петровичу.

– Да я… Это… Ну, спасибо! – заторопился тот.

Белое пятнышко в черном небе видно было и из окна машины.

– У тебя вообще документы-то какие-нибудь есть? Или надо делать? – помолчав, спросил Петровича Андрей.

– Так, нету…

Перестав быть главным, Петрович снова заробел и смутился.

– Ясно, – Андрей потянулся за телефоном. – Ладно, это мы решим… Как зовут?

– Так, это…

– Забыл, что ли? – Андрей хмыкнул и деловито заговорил с кем-то: – Владимир Андреич, приветствую тебя! Помощь твоя нужна, буду очень обязан. Тут один хороший человек документов лишился, надо бы ему паспорт сделать… Как зовут?

– Так, Петрович…

– Юрий Петрович! – с нажимом подсказал водитель Витя. – А фамилия?

– Так, это…

– Юрий Петрович его зовут! – громко повторил Андрей для своего телефонного собеседника. – А фамилия…

Он покосился на второго пассажира и ухмыльнулся:

– Ты не поверишь, Владимир Андреич: Гагарин его фамилия! Юрий Петрович Гагарин. Да, почти как космонавт.

– Поехали! – широко ухмыльнулся водитель Витя и нажал на газ.

На светофоре как раз загорелся зеленый свет.

Не зная в точности, за кем из ее подружек увязалась смерть с косой, Люсинда чувствовала себя совсем как обезьянка из анекдота с ее коронной фразой: «Умные – налево, красивые – направо… А мне что, разорваться?!»

Рвать жизнь и душу, как матрос тельняшку, отчаянной Люсинде было не жаль, просто она понимала, что заведомо скудный результат погони за двумя зайцами одновременно вряд ли ее удовлетворит.

К счастью, Ксюша засела дома под прикрытием группы родственников, так что в догляде и присмотре теперь нуждалась только одна потенциальная жертва – Оля.

Подумав, Люсинда решила, что в стенах школы смертушка Ольгу не найдет.

Классическая Смерть-с-косой в обычном школьном коридоре уже через минуту забьется в угол за фикусом, крепко обнимая свое «орудие труда» и тихо поскуливая – черный балахон в отпечатках детских башмачков, капюшон заляпан жеваными бумажками, на спине ехиднейшей пародией на ангельские крылышки трепещет бумажка с надписью: «Я лох!»

В общем, в школе за Ольгу Павловну можно было не беспокоиться.

Дома ее пусть родня охраняет, это их святая обязанность.

А вот на улице Оля рискует, это уже очевидно: вчера – ДТП с велосипедом, сегодня утром – упавшее дерево… Логично было бы ожидать и нынче вечером какой-нибудь засады.

Вот, кстати: Оля собралась на встречу с каким-то сомнительным типом. А ну, как он и есть чрезвычайный и полномочный посол самой Курносой?!

В таком контексте намерение Люсинды проследить за Ольгой не только далеко выходило за рамки банального бытового шпионажа, но даже приподнималось до уровня подвига! В самом деле, разве это не благородно – презрев все-все собственные дела, неусыпно охранять подружку?!

Люсинде очень нравилась ее героическая роль.

Естественно, ей потребовалось должным образом экипироваться – нельзя же прятаться в кустах в белоснежном пуховике!

С одеждой и обувью проблем не возникло. Будучи учительницей начальных классов, Люсинда лично вела у малышей физкультуру, так что теплый спортивный костюм и кроссовки всегда лежали у нее в шкафчике. Предательские белые полоски на темно-синих штанах и такой же куртке Люсинда, попыхтев, аккуратно заклеила черной изолентой, позаимствованной у трудовика.

А вот головной убор у нее, к сожалению, имелся только цивильный – пушистая шапка из серебристого песца. В темном парке ее за версту будет видно, не спрячешься.

Подумав, Люсинда сбегала в «Юный техник» и прикупила там недорогую обновку: скромную трикотажную шапочку из черной шерсти.

– Никак, у девок новая мода пошла, – как-то непонятно прокомментировала ее покупку немолодая продавщица.

Маникюрными ножничками Люсинда аккуратно прорезала в вязаном полотне дырки для глаз, которые при классическом варианте носки шапочки даже не были видны под отворотом. Зато натянутая в омоновском стиле – до самого подбородка, – скромная шапочка сделалась зловеще эффектной.

В этом Люсинда убедилась во время примерки.

Восьмиклассник Пыжиков, с напускным смирением явившийся для выволочки к классному руководителю, заглянув в учительскую и увидев у зеркала поблескивающую изолентой Люсинду в спортивном костюме нинзя и черной шапочке «до плеч», поперхнулся заготовленной покаянной речью и ускоренно вернулся в народ с предупреждением: «Пацаны, похоже, сейчас будет серьезный шмон, у кого что лишнее – выбрасывайте срочно!»

И никогда еще мусорка в мужском туалете не ломилась от такого количества едва початых сигаретных пачек.

А пожилая ботаничка по прозвищу Мухоморина при виде Люсинды в бандитско-омоновском убранстве схватилась за сердце, так что пришлось отпаивать бедняжку чаем и вдохновенно что-то врать о костюме для новогоднего бала.

В карнавальном наряде секретного бойца, но без оружия, если не считать таковым связку ключей и пилку для ногтей, Люсинда минут за десять до ожидаемого выхода Ольги спряталась на детской площадке в соседнем сквере.

В качестве наблюдательного пункта она заранее наметила расписную фанерную избушку на детской площадке с окошками на все стороны света. Из-за сквозняка там было холодно, зато обзор открывался замечательный.

– Андрей Палыч, а дубленочку? – огорченно закричал в окошко Витя, тишайшим ходом катя вдоль сквера.

– Я сказал, стой и жди! – не оборачиваясь, огрызнулся Андрей и ускорил шаг.

Он опаздывал, было уже начало седьмого. Перед Новым годом пробки в городе разбухли безобразно, и рассчитать время в пути стало и вовсе невозможно.

Учительница Ольга уже высилась в оазисе света под фонарем, как аравийская пальма, прямая и длинная. При виде Громова ее лицо осветилось столь сострадательной улыбкой, что он непроизвольно заозирался в поисках того колченогого шелудивого песика, которому могла быть адресована эта сердобольная гримаса.

– Вы пришли! – вскричала Ольга и покачала головой, не одобряя легкость Громовской экипировки. – Пойдемте скорее в тепло!

– Да у меня там…

Андрей оглянулся на свою машину.

– Тут есть прелестная рюмочная! – решительно оборвала его Ольга, стартуя в другую сторону.

– Рюмочная?!

Громов искренне изумился.

Он покатал это слово во рту, как глоточек редкого вина, и с интересом прислушался к своим ощущениям.

У слова «рюмочная» был живой, сочный и стойкий вкус русской водки с бодрящими тонами чесночного сала и мажорной ноткой мятого соленого огурца.

Андрей не без сожаления вспомнил, что уже тысячу лет не пробовал ничего подобного.

– Вы, наверное, кодировались? – по-своему трактовала громовскую нерешительность чуткая и понимающая учительница Ольга. – Не волнуйтесь, мы спиртное пить не будем, только кофе. Там делают отличный кофе с молоком и бутерброды с колбасой, это, можно сказать, фирменное блюдо: я эту рюмочную уже тридцать лет знаю, и колбаса на бутерброде там всегда сантиметровой толщины! Держат марку!

– Удивительно, – пробормотал Громов, послушно топая в рюмочную.

Его спутница мало походила на алкоголичку с тридцатилетним стажем, но громко и восторженно расхваливала это легендарное заведение.

Оно и впрямь оказалось совсем рядом, буквально за углом, в нижнем этаже сталинского дома с такими могучими стенами, что полуметровые подоконники с внутренней стороны запросто можно было использовать как столики. Только сидеть рядом с ними пришлось бы на корточках, потому что никаких стульев в заведении не было. В двух небольших смежных комнатах теснились высокие круглые столики, идеально подходящие для небольших компаний, соображающих «на троих».

Громов с интересом огляделся.

Местечко было уютное, как старая варежка.

На стенах – полутораметровой высоты панели из вагонки с потемневшим облупившимся лаком, выше – суровая побелка, под потолком – мутно-белые лампы дневного света и крапчатые от мушиных следов плафоны, вперемежку, под ногами – выкрашенный коричневой краской цементный пол.

Вокруг – разнообразнейшие человеческие типы: и тихие алкаши, и философствующие интеллигенты, и студентик с ноутбуком, и даже заботливый папаша с ребенком лет пяти.

Тепло, даже жарко. И вкусно пахнет полузабытой плебейской едой: жареным луком, котлетками, картошечкой, пирогами с капустой и кофе с цикорием.

– Вот, угощайтесь!

Добросердечная учительница подвинула к Громову тарелку с бутербродами, снова убежала и вернулась с полными стаканами.

Громов пытливо обозрел натюрморт.

Тарелка была толстая, фаянсовая, белая, с отколотым краешком. Стаканы – раритетные, как теперь говорят, «винтажные»: граненые, честно наполненные неопознаваемой жидкостью серо-сиреневого цвета с белой пенкой. Сложенные аккуратной башней бутерброды в срезе демонстрировали богатые залежи плотной розовой колбасы.

Громов представил, что сказал бы по этому поводу его французский повар, и шумно сглотнул слюну.

– Кушайте, кушайте, – ласково повторила добросердечная училка и меланхолично подперла щеку ладошкой.

Громов решительно взял бутерброд и съел его в три укуса. Запил тем, что было в стакане, вопросительно посмотрел на Ольгу.

– Обычный кофе с молоком, – душевно объяснила она. – Во-он из того бака.

Громов послушно посмотрел на бак.

Бак был пятиведерный, похожий на культуриста: большой, бронзово-коричневый, лоснящийся, с мощным «торсом» и трогательно маленьким изящным краником.

Кофе, наливаемый из этого бака, совсем не походил на одноименный напиток из бронзовых турок, электрических кофеварок и хитроумных кофемашин.

Определенно, это был не Kopi Luwak, рекламируемый как самый дорогой в мире кофе с удивительно приятным и изысканным вкусом, но что-то не менее необыкновенное.

– Тут настоящее молоко? – догадался Андрей.

– Самое обыкновенное, из пакетов, – ответила Ольга, сочувственно подумав: «Бедняга, как мало ему надо для счастья! Немного натурального молока!»

Громов, который давно уже пресытился даже птичьим молоком, блаженно жмурился, прихлебывая «кофе» с разведенным водой коровьим.

Ольга растроганно улыбалась.

На засиженном мухами плафоне люстры под потолком сидел, болтая пухлыми, в перетяжках, ножками, маленький голый ребенок с игрушечным арбалетом.

Раскрасневшаяся Ольга стянула с головы теплую шапку и выпустила на волю недлинную и нетолстую косу того невнятного цвета, который очень вежливые парикмахеры в присутствии клиентов деликатно называют среднерусым.

Громов допил свой кофе, поставил стакан и твердым голосом, предназначенным не для рюмочной, а для переговорной, спросил:

– Ольга, а вы не хотите сменить прическу?

Она растерянно моргнула, затеребила косицу:

– В смысле?

– Я спрашиваю, не хотите ли вы подстричься?

– С какой это стати?!

Ольга отодвинулась от стола.

«Сумасшедший!» – внятно произнес ее внутренний голос.

– С той стати, что я вам за это хорошо заплачу, – сказал сумасшедший.

«Извращенец!» – взвизгнул внутренний голос.

– Как это – вы мне заплатите?!

– Деньгами, – коротко ответил Громов и достал из кармана внушительный бумажник.

Ольга с недоумением посмотрела сначала на солидное портмоне, а потом на пустую тарелку и граненый стакан в сероватых разводах.

Превращение нуждающегося в благотворительной помощи малоимущего интеллигента в состоятельного психа-извращенца произошло слишком быстро. Обстоятельная учительница за этой стремительной эволюцией не поспевала.

– Вам сделают хорошую стрижку и укладку в дорогой парикмахерской, разумеется, все за мой счет, – пообещал Андрей. – Прическа будет вам к лицу, не волнуйтесь!

– Я вовсе не волнуюсь, – соврала Ольга Павловна и отступила еще на шаг.

Не по сезону раздетый ребенок под потолком нахмурил розовый лобик, сполз с плафона, сделал вокруг него пару кругов, глядя вниз, принял решение и вылетел в форточку.

– Стойте! – Громов выбросил руку, как осьминог щупальце, сцапал вздрогнувшую жертву и подтащил ее к столику. – Ради бога, не пугайтесь, сейчас я вам все объясню.

Он вздохнул, бесцеремонно отхлебнул из ее стакана и обзавелся красивыми сиреневыми усами.

– Сюрреализм какой-то, – в смятении пробормотала Оля.

– Сейчас будет вам суровая правда жизни, – покривился Громов. – Слушайте! Не знаю, за кого вы меня приняли, но я – не голь перекатная. Я хозяин «Рублика», может, слышали о таком? Андрей Павлович Громов меня зовут.

– Ого! – как филин, ухнула Оля.

«Рублик» знали все. Это была крупнейшая в крае сеть недорогих продовольственных супермаркетов, своего рода предмет региональной гордости, ибо обширную торговую паутину за двадцать лет сплел свой, местный товарищ – Андрей Громов. Из тех, знаете, Громовых, в предыдущем поколении которых был руководитель Крайпотребсоюза, а еще раньше – председатель райисполкома и главбух знаменитого конезавода «Буденновские зори».

Что и говорить, родословная у Андрея Громова была для современной России очень и очень приличная, да и сам он не оплошал, не посрамил фамилию и к сорока пяти годам почти уже выбился в олигархи федерального масштаба.

– Вы в порядке? – без пяти минут российский олигарх пытливо посмотрел на ошарашенную учительницу.

– В полном, – слабым голосом ответила Ольга Павловна, отчаянно стараясь сохранить лицо.

Лицо самовольничало, упорно превращаясь в трагикомическую маску древнегреческого театра.

– Ну, раз вы Громов, тогда за кофе с бутербродами сами платите!

– Естественно. Сколько?

Андрей открыл бумажник.

– Сто четырнадцать рублей сорок копеек.

Громов ухмыльнулся.

Копейки его особенно умилили!

– Я, вообще-то, не об этом. Я спрашиваю, сколько вы хотите за то, чтобы сменить прическу?

– Паспорт покажите, – после минутной паузы, заполненной сердитым сопением и стуком пальчиков по столу, потребовала Ольга. – Может, никакой вы не Громов. Может, вы сумасшедший с манией величия!

– Вы мне льстите, – сказал Андрей. – Не думаю, что поголовье Наполеонов и Цезарей в городской психиатрической больнице уже сократилось за счет самозваных Андреев Громовых… Знаете, а ведь у меня при себе нет никаких документов, как-то не нужны они мне обычно… А, вот! Смотрите.

Он подтянул рукав, снял скрывавшиеся под ним часы, перевернул их и показал Оле гравировку на плоском круглом брюшке золотого хронометра «Андрею Громову от ЯЯ».

– Это от какого «ЯЯ»? От опального олигарха Якова Яблонского? – машинально уточнила Оля, читавшая не только книги, но и газеты.

– Когда-то мы дружили, – коротко объяснил Андрей и вернул дорогие часы на запястье. – Итак, я не псих, с головой у меня все в порядке и с деньгами тоже. Считайте, что я богач с причудами, в данном случае, вполне безобидными. Вы поменяете прическу, и я заплачу вам за это… – Он окинул собеседницу взглядом, который заставил ее неуютно поежиться, и договорил: – Десять тысяч.

– Долларов? – съязвила Оля.

– Это не стоит десяти тысяч долларов, – серьезно ответил бизнесмен. – Десять тысяч рублей. И, разумеется, все парикмахерские манипуляции – за мой счет.

– Знаете, каково это – растить косу? – насупилась Оля. – У меня ушло почти семь лет!

– Ладно, тогда четырнадцать тысяч, – нетерпеливо сказал Громов. – По две за каждый ушедший на косу год! По-моему, хорошая цена. Ну? Что вы молчите?

– Я думаю, – буркнула Оля и отвернулась, чтобы не смущаться под пристальным взглядом олигарха с причудами.

Четырнадцать тысяч – это немногим меньше, чем ее зарплата за месяц.

На четырнадцать тысяч можно купить замечательные новогодние подарки всем родным: папе – спиннинг, о котором он мечтает, маме – жилет из овечьей шерсти, Костику – фирменные кроссовки, а деревенским Романчиковым, например, спутниковую тарелку – чтобы они не так часто вырывались за культурной жизнью в город…

Громов наблюдал за девушкой с понимающей усмешкой. Не торопил, помалкивал, позволяя ей забыть о своем присутствии и насладиться предвкушением нежданного-негаданного праздника под названием «Четырнадцать тысяч рублей».

Он был уверен, что она согласится.

Зауряднейшей наружности мужичонка в неприметной темной курточке, банальных синих джинсах и гладкой черной шапочке, придававшей его голове комическое сходство с шаром для боулинга, появился в легендарной рюмочной вскоре после Громова со спутницей, но никоим образом не афишировал причинно-следственную связь этих событий.

Мужичонка скромно устроился в уголке, главным достоинством которого был хороший вид на дверь и на оба окна одновременно.

Знающие люди такие виды ценят.

Маленькими глоточками попивая фирменный кофе с молоком и цикорием, скромный ценитель видов из-под прижмуренных от напускного удовольствия ресниц наблюдал за парочкой, при этом не упуская из виду окружающую действительность.

Наблюдателю понадобилось не более пяти минут, чтобы обнаружить откровенно нездоровую конкуренцию: в окна на разных сторонах здания, высовываясь и снова прячась, в хаотичном режиме заглядывали некие темные личности.

– Дупло, Дупло, я Филин, – удостоверившись в том, что любопытные люди в черном ему не мерещатся, тихо пробормотал мужичонка в ухо своей кроличьей шапки. – Похоже, за объектом еще кто-то смотрит. Двое в черном, ждут снаружи, заглядывают в окна.

– Понял, Филин, глянем на этих черных, – интимно хрюкнув, ответил ему треух.

В этот момент загадочную и пугающую фигуру во всем черном, включая шапочку на морде, увидела и Ольга Павловна.

Темная личность мгновенно скрылась, но очень скоро вновь высунулась, встретилась с Олей взглядом, поколебалась немного, пожала плечами и игриво учительнице подмигнула.

Оля моментально забыла про четырнадцать тысяч, вспомнила о «красной метке» и встревожилась.

Некто в черном, тихо подкравшийся поближе и по-свойски подмигивающий, – это определенно не к добру!

– Что с вами? – спросил Андрей, заметивший страдальческую гримасу учительницы.

Оля машинально посмотрела на него, зацепила взглядом второе окно и успела увидеть другую черную тень! Та поспешно «стекла» вниз, но не настолько быстро, чтобы Оля не опознала в очертаниях шустрой кляксы человеческую фигуру.

Итак, за ней следят! И кто? Как минимум, две подозрительные личности в экипировке, идеально подходящей для реализации самых злостных намерений!

«Люди в черном! Кто они?»

Оле стало страшно.

– Вы побледнели, – удивленно заметил Громов, впервые наблюдающий парадоксальную реакцию милой дамы на довольно-таки щедрое денежное предложение.

– Что?

Оля похлопала себя по щекам, не удержалась – подняла ладони выше и закрыла ими глаза. Потом развела пальцы, посмотрела в щелочки и явственно увидела в двух окнах пару некрупных ниндзя.

– Ладно, вы меня уговорили, я согласна, – моментально приняв решение, сказала она. – Стрижка так стрижка, можно даже цвет волос поменять, мне не жалко.

– Вот и умница, – спокойно улыбнулся Громов.

– Да уж не дура, – пробормотала Оля, вспоминая, есть ли в этом заведении черный ход.

Должен быть, наверняка продукты на кухню подвозят со двора…

– За мной! – скомандовала она, едва маячившие в окнах ниндзя синхронно спрятались.

Сейчас она оторвется от неизвестных преследователей, потом сменит прическу, а на обещанные Громовым четырнадцать тысяч купит себе новую одежду – и тогда ее будет не узнать!

Смерть-с-косой еще побегает за ней, так просто не настигнет!

– Куда это мы? – удивился олигарх, утаскиваемый в кухню.

– К парикмахеру! – рявкнула Оля.

И непредумышленно, но очень удачно обрушила штабель деревянных поддонов, преградивших путь возможным преследователям – и Филину в том числе.

В домике на детской площадке Люсинда не задержалась: короткими перебежками от дерева к дереву она потянулась вслед за Ольгой и ее новым знакомым к рюмочной.

Сам факт их стремительного перемещения из сквера, где они были как на ладони, в уютное питейное заведение показался Люсинде подозрительным.

Вот так и попадают в дурные истории хорошие девочки!

– Сейчас он ее напоит, и что тогда будет? – ворчала Люсинда, обтирая черным костюмным животом побелку со стены величественного сталинского дома.

Богатое, как алмазные залежи Голконды, воображение подсказывало ей великое множество вариантов развития сюжета, начинающегося с брудершафта в рюмочной. И ни один из этих вариантов не превращался в добрую сказку со счастливым концом.

По мнению Люсинды, уважающая себя девушка, не жаждущая приключений, должна была следовать примеру графа Монте-Кристо, который никогда ничего не ел и тем более не пил в компании врага.

Не факт, конечно, что новый знакомый Ольги настроен по отношению к ней враждебно, но тут уж лучше перестраховаться.

Жизнь, как известно, дается нам один раз, и надо прожить ее так, чтобы не было мучительно больно. Как-то так сказал классик, в этом духе.

Периодически заглядывая в окно, Люсинда убедилась, что Оля пьет всего лишь кофе, и это ее немного успокоило.

Как правило, напиток определяет стиль общения.

Вечер, начавшийся с распития обезжиренного кефира, обычно не переходит в активный мордобой, тогда как посиделки, стартовавшие с водки, имеют высокие шансы на бурный финиш.

Пожалуй, единственное исключение из правила – кофе. С чашечки этого универсального напитка, годного в употребление в какое угодно время суток и в любой компании, может начаться и любовная история, и детектив, и триллер.

Впрочем, старый добрый советско-общепитовский вариант с молоком, цикорием и мерзкой бледной пенкой в смысле дальнейших перспектив выглядел наиболее безобидным образом.

Люсинда перестала отчаянно тревожиться, расслабилась…

И именно в этот момент сбоку к ней притерся неприметный мужичок, единственной особенностью которого был шарф, повязанный так, как его носят только маленькие дети в мороз и разбойники при исполнении: до самых глаз.

– Бу-бу-бу, – успокаивающе пробормотал он и выбросил к ней руку так стремительно, что Люсинда не успела даже вякнуть: «Че?»

Шерстяная перчатка плотно зажала ей рот, и свое протестующее собственное «Бу-бу-бу!» пленница изрекла уже за углом.

Через пять секунд она лежала в машине, через шесть – покинула место происшествия, через семь услышала:

– А ну, цыц, а то хуже будет! – и послушно притихла.

Богатое, как алмазные прииски, воображение тоже виновато помалкивало: такого поворота сюжета не предвидело даже оно.

– Ну, как вам? – спросил Андрей, разглядывая Ольгу со странным выражением лица.

Никак не понять было, нравится ли то, что получилось в результате парикмахерских трудов, ему самому.

– Восхитительно! Блондирование, шелковое биоламинирование, стрижка горячими ножницами, укладка…

– Я спрашиваю даму, – Андрей обрезал соловьиную песнь куафера, не шевельнув бровью и не повысив голоса.

– М-м-м, я даже не знаю, – неуверенно протянула Оля, поворачивая голову вправо-влево с осторожной медлительностью жертвы шейного радикулита.

В зеркале отражалась персона, скромной учительнице незнакомая: весьма эффектная блондинка с прической, определенно выдающей работу дорогого мастера.

Невзрачная сизая косица пропала без следа, а с нею вместе исчез и образ непритязательной скромницы. Игривые золотистые локоны прикрыли немного слишком уж округлые щеки («Все равно жрать надо меньше!» – сурово напомнила себе Оля), открылась стройная длинная шея, лицо порозовело, глаза заблестели…

– Пожалуй, мне нравится, – все еще неуверенно постановила новоявленная блондинка.

– Прекрасно, – сухо обронил Андрей.

Он рассчитался с мастером, компенсировав не прозвучавшие в его адрес комплименты деньгами, и бесцеремонно потянул Олю из кресла:

– Давайте-ка поторопимся.

– Куда еще?

На ходу застегивая пальто, категорически не подходящее к ее новой прическе (лучше всего ее суровая шинель подошла бы к рваным вихрам в круговой бинтовой повязке, увенчанной буденовкой), Ольга Павловна вынужденно быстро спускалась по лестнице: сзади ее мягко, но непреклонно подталкивал водитель Витя.

– Вы обещали мне четырнадцать тысяч! – сварливо напомнила она Громову, оказавшись на крыльце.

Витя поторопился подогнать машину.

– Будут вам четырнадцать тысяч, – пообещал Андрей.

Голос его показался Ольге недобрым.

– Садитесь в машину.

– Сначала деньги! – уперлась Ольга Павловна, у которой изменилась прическа, но не характер. – Утром деньги, вечером стулья!

Тихо чертыхнувшись, Громов полез в бумажник:

– Возьмите!

– У меня нет сдачи, – неприязненно сообщила Ольга Павловна, увидев три внушительные бумажки по пять тысяч рублей каждая.

– Возьмите, я сказал! – Андрей без всякого почтения к крупным купюрам сердито затолкал их в карман ее пальто, дернул на себя дверь машины. – Будем считать, еще тысячу я вам плачу авансом.

– За что это?

Он обернулся.

Ольга Павловна так и стояла на ступеньке, как мраморная статуя на пьедестале: высокая, прямая, с гордо задранным подбородком белокаменной твердости.

– Аллегорическая фигура «Непреклонность», – язвительно прокомментировал Андрей. – Ну что вы встали как вкопанная, милая девушка с веслом? Не съем я вас, не бойтесь. Покажу одному человеку – и сразу отвезу домой.

– Какому человеку? – спросила Ольга.

– Спросите еще – к кому домой! – хмыкнул Громов. – Да садитесь же! У нас мало времени, у человека в двадцать один ноль-ноль отбой!

Ольга Павловна еще немного помедлила. На ее беломраморном челе отразилась нешуточная работа мысли.

Надо думать, тот, кто отправляется в постель в девять часов вечера, – человек мирный, домашний, безвредный.

С другой стороны, как-то подозрительно: почему это Ольгу Павловну спешат доставить к этому человеку как раз к отбою?

– Вы же не думаете, что я лягу с ним в постель? – поколебавшись, прямо спросила она.

– А вот это абсолютно исключено! – уверенно заявил Громов, тогда как водитель Витя отчетливо захихикал.

– Не вижу ничего смешного, – с достоинством сказала Ольга Павловна, сходя с крыльца и усаживаясь в машину.

– Вот тут вы правы, – вздохнул Андрей и коротко кивнул водителю.

Оля видела, что тот поглядывает на нее в зеркало заднего вида, но притворилась, будто погружена в свои мысли, а потом и в самом деле задумалась.

Не хотелось признавать, что фантазерка Люсинда права, но пресловутая «красная метка» и впрямь походила на роковое знамение: с ее получением нормальная жизнь Ольги Павловны Романчиковой закончилась.

Может, именно это и предвещало загадочное послание покойной ЖМ? Конец привычного существования, а не жизни вообще?

В глубине души Оля чувствовала, что она созрела для перемен.

Люсинда ничего не видела, перед глазами у нее было черным-черно, и удивляться этому не стоило.

Во-первых, декабрьские вечера заведомо темнее майских.

А во-вторых, маскировочную шапочку ниндзя на ее голове неведомый враг повернул таким образом, что прорези пришлись на затылок, где у Люсинды, к сожалению, вовсе не было глаз.

Зато перед ее внутренним взором разворачивались картины одна другой интереснее: богатое воображение стремилось реабилитироваться и вовсю генерировало сценарии.

Относительно трезвый разум сортировал варианты, раскидывая их по виртуальным папочкам с грифами: «Полный бред», «Это вряд ли» и «Ох, не дай бог!».

С сожалением были отвергнуты версии о похищении прекрасной девы тайным воздыхателем, благородными разбойниками и добрыми инопланетянами.

Насчет злонамеренных инопланетян и беспринципных разбойников еще были сомнения.

Хотя инопланетяне, наверное, утащили бы пленницу в свою комфортабельную летающую тарелку, а Люсинда явственно чувствовала, что сидит она на холодном камне.

При этом руки ее были связаны за спиной.

«Значит, остаются разбойники», – подытожило богатое воображение.

Оно скупыми штрихами набросало портрет прекрасной девы в интерьере холодного подземелья.

Отошло на шаг, прищурилось и симметрично разместило по обе стороны беспомощной фигурки пару сливочно-желтых скелетов в толстых ржавых цепях.

Осталось довольно и приступило к сочинению трогательной мольбы неблагосклонным небесам.

– Эй вы, какого черта?! – не дожидаясь подсказки эстетствующего воображения, простецки воззвала Люсинда. – А ну, развяжите меня!

Ей было холодно. Маскировочный костюмчик нинзя не спасал от ледяного ветра.

«А тут есть ветер? О, так это не подземелье! – встрепенулось воображение. – Возможно, склеп».

И оно живенько перерисовало картинку, заменив скелеты в оковах на мощи в саванах.

– Сначала поговорим, – зловеще прошелестел потусторонний голос.

Скелету в саване он подошел бы идеально.

– Я не разговариваю с незнакомцами! – огрызнулась Люсинда и опасливо прислушалась в ожидании ответа.

Потусторонний голос был слишком тихим, чтобы уверенно слышать его сквозь шапочку, закрывавшую не только глаза, но и уши.

– Дзинь-дзинь! – узнаваемо и бодро прозвенел в отдалении трамвай.

«А, так это и не склеп! – бурно обрадовалось воображение Люсинды. – Максимум, просто кладбище!»

Оно мгновенно заменило мощи в саванах на добротные гробы, секунду помедлило и волнисто-шипастой линией изобразило на заднем плане аккуратный ряд могилок с крестами.

– Прекрасно, давайте знакомиться, – неожиданно сговорчиво согласился Зловещий Голос. – Меня зовут Иван Иванович Иванов. А вас?

– А нас не зовут, мы сами приходим! – дерзко ответила Люсинда.

Иван Иванович Иванов совсем тихо пробормотал что-то про украденную реплику, и тут до Люсинды дошло:

– Минуточку! Вы что же, даже не знаете, кого похитили?! Тогда зачем вы это сделали?!

– Чтобы узнать, кого мы похитили, – ответил Иван Иванович Иванов и, кажется, хихикнул.

«Псих», – постановило богатое девичье воображение.

Оно живо стерло гробы с могилками и нарисовало безликую фигуру в смирительной рубашке, нависающую над беспомощной пленницей в виде вопросительного знака.

Люсинда подумала, что с психом лучше не спорить.

Психи – это не разбойники и даже не инопланетяне, с ними никакого героического сюжета не получится, не стоит и пытаться.

– Меня зовут Людмила Александровна Пинчикова, – со сварливым достоинством сообщила Люсинда, выпрямляя спину.

«Фрейлина Ее Императорского Величества», – оценив ее тон, подсказало безудержное воображение.

– Учительница начальных классов, – не повелась на провокацию Люсинда.

– Серьезно? – искренне удивился Иван Иванович Иванов. – А чем докажете?

– Документов, извините, при себе не имею, – язвительно ответила Люсинда. – Одна лишь печать интеллекта на лбу! Она вас устроит?

– Меня устроит чистосердечное признание, – опять посуровел потусторонний голос. – За кем вы следили в кафе?

«Ясновидящий?» – задумалось воображение.

Люсинда взвешивала варианты.

Сказать правду? Признаться, что она следила за подругой, которой усопшая пророчица (в миру – завуч средней школы) предсказала скорую погибель?

«Он подумает, что это ты – сумасшедшая», – предупредило воображение.

Тогда полуправду?

– У моей подруги в том кафе сегодня было первое свидание, – решилась Люсинда. – Я хотела незаметно посмотреть на ее парня.

– Имя парня?

– Понятия не имею! Нас не знакомили!

– Имя подруги?

Люсинда замялась.

Сдавать неведомой нечистой силе добрую душу Олю Романчикову ей не хотелось. Ольге ведь сейчас и без того несладко приходится, бедняжка живет в тревоге и страхе, не зная, с какой стороны к ней подкрадывается смертельная опасность.

С другой стороны, в данный момент если не жизнью, то здоровьем, которому не пойдет на пользу продолжительное «заседание» на холодном камне, рискует сама Люсинда!

– Оля ее зовут, Ольга Павловна Романчикова, – неохотно призналась она.

– А она кто?

– Вы не поверите – тоже наша учительница! – фыркнула Люсинда.

– Не поверю, а проверю, – прошелестел посланец темных сил И. И. Иванов и потянулся к шее беззащитной пленницы.

Прикосновение было теплым и легким.

«Точно, он живой!» – успело ввинтить реплику воображение.

А в следующий момент Люсинда сама обмякла, как мертвая.

Но вот оглохла она не сразу.

– Пустышка, – сказал тот, кто назвался Ивановым. – С этой Филин перебдел.

– Второго бы пощупать, – с сожалением произнес еще кто-то.

– Пощупали бы, кабы взяли, – буркнул Иванов.

Голоса расплылись, стали тягучими и утекли в такие глубокие басы, что стало невозможно разобрать слова.

А Люсинда отключилась.

Оля не следила за дорогой – в этом не было смысла.

Она крайне редко путешествовала по городу иначе, чем на трамвае или троллейбусе, да и тогда каталась по двум-трем привычным маршрутам. Свой район она еще кое-как знала, но город в целом оставался для нее территорией тайн и загадок. Редкие марш-броски в кино, в парк, по библиотекам и музеям не очень-то способствовали уменьшению белых пятен на воображаемой карте. Домоседкой Ольга Павловна не была, но какие могут быть эскапады при перманентном дефиците свободного времени, денег и компании?

В какой-то момент Громов скомандовал:

– Тормози!

И выскочил из машины, едва она причалила к тротуару.

Оля выглянула в окно и округлила глаза.

Суровый олигархический парень Громов метался за стеклами ярко освещенного салона-магазина Accessory, как переполошенная рыбка в закипающем аквариуме.

– И часто это с ним бывает? – ехидно поинтересовалась Ольга Павловна, сквозь большое витринное окно наблюдая за тем, как без пяти минут олигарх в окружении стайки юных дев нетерпеливо теребит связку дешевых шарфов.

Водитель Витя смущенно кашлянул. Он и сам в последнее время удивлялся неожиданным порывам обычно респектабельного босса.

Громов вернулся с добычей – шелковым шарфиком цвета фуксии.

– Одевай!

– Я?! – ужаснулась этому внезапному подарку Оля. – Мне не пойдет!

– Побежит! Одевай! – рыкнул Громов, собственноручно наматывая шарфик на шею Ольги в бестрепетной манере венецианского мавра Отелло.

– Не «одевай», а «надевай», – пытаясь сохранить лицо, сердито поправила Оля.

Пытаясь сохранить в целости шею, она оттолкнула руки Громова и обмотала эту часть тела дареным шарфиком сама.

– Трогай, – распорядился Андрей.

– Я тронута, – проворчала Оля, прежде чем сообразила, что Громов обращался к водителю.

Машина рыбкой ныряла то в один, то в другой поворот. Подгоняемый хозяином водитель Витя торопился и рокотал:

– Успеем, Андрей Палыч, успеем!

Оле хотелось спросить – куда, к кому, зачем? Но обращенный к ней коротко стриженный затылок Громова топорщился колючим ежиком, словно предупреждая: держись на расстоянии!

И Оля держалась.

Минут через двадцать они заехали на охраняемую территорию. Судя по скорости, которую Витя нисколько не снизил, шлагбаум браво отсалютовал хорошо знакомой машине.

Вывеску на воротах Оля не разглядела.

Просторный двор больше походил на парковую территорию с лавочками, клумбами и газонами, густо утыканными островерхими елками.

Проигнорировав широкий нисходящий пандус, машина обогнула казенного вида многоэтажку и причалила к неприметной двери без всяких опознавательных знаков.

Витя, выскочивший первым, сунулся в прорезанное в двери окошко, велел кому-то:

– Открывай! – и успел предупредительно распахнуть зловеще лязгнувшую дверь перед Громовым.

– За мной! – не оборачиваясь, скомандовал тот.

– А волшебное слово? – мрачно поинтересовалась Ольга Павловна, едва успевшая свесить за борт авто одну ногу.

– Пожа-а-алуйста! – нетерпеливо и досадливо выдохнул Андрей и передернулся, словно вытряхивая попавшую за шиворот колючку.

– Так-то лучше, – проворчала Ольга Павловна и вошла в подъезд.

За дверью был стол, за столом – немолодой дядечка в синем костюме, похожем на форму.

Небезупречное тело дядечки застыло в полупоклоне, невыразительное лицо его крепко зафиксировало улыбку.

– За мной, – повторил Громов и шагнул в тесный лифт.

В кабинке не было ни зеркала, ни каких-либо листовок на стенах. Невысказанный вопрос «Блин, да где же мы?» клокотал в обкрученном розовым шарфиком горле Ольги Павловны, грозя прорваться наружу непечатной версией.

Светлый коридор с похожими на таблетки приплюснутыми круглыми лампами на потолке был пустым, чистым и безликим. Бледно-желтые стены, коричневая ковровая дорожка, с двух сторон – одинаковые пронумерованные двери.

«Поедем в нумера!» – припомнилось Ольге Павловне нечто ухарски-гусарское.

У целеустремленно шествующего куда-то Громова был такой вид, словно он с разбегу выбьет нужную ему дверь ногой.

– Я в группе захвата? – язвительно поинтересовалась Оля у Вити, который шумно сопел за ее плечом.

– Вы идите, идите, – ответил тот, подталкивая ее.

– Я иду, иду! – рассердилась Оля и дернула плечом, сбрасывая направляющую руку.

Против ожидания, Громов не шарахнул в дверь ногой, наоборот, остановился и деликатно постучал в филенку согнутым пальцем.

– Войдите! – после короткой паузы ответил ему женский голос.

И тут изумленная Ольга узрела метаморфозу, почти столь же эффектную, как превращение мерзкой бородавчатой лягушки в прекрасную и премудрую царевну.

Вздыбленная шерсть на громовском затылке сама собой пригладилась, подбородок и скулы потеряли каменную твердость, пружинистая походка сделалась плавной. Изменились и голос, и манера говорить:

– Привет, Фантомас! – несмотря на пугающее имя, это прозвучало действительно приветливо, ласково, мягко.

Из-за плеча неспешно вошедшего в помещение Андрея Оля увидела торопливо поднявшуюся со стула женщину в байковом халате. В руках у нее были спицы с незаконченным вязаньем, шерстяной клубок мягко упал на пол. Не останавливаясь, Громов наклонился, поднял его и мимоходом отдал женщине. Он пришел не к ней.

Оля увидела узкую кровать, накрытую синим одеялом, тумбочку с картонными коробочками лекарств, долговязую капельницу – и поняла, что они в больнице.

В детской больнице.

Угол за узким гардеробом был завален разнообразными игрушками, на дверце маленького холодильника красовались яркие магнитики, а вокруг стула, на котором сидела женщина с вязаньем, изогнулась петля игрушечной железной дороги.

От нормальной детской комнаты палата отличалась девственно-чистыми стенами: ни карандашных каракулей, ни бумажных рисунков, ни плакатов или карт.

Это потому, что маленькие жильцы здесь не задерживаются, поняла Оля.

А потом она увидела фигурку за столом.

Стол был неожиданно большой, просторный, совершенно нетипичный для больничного интерьера. Он протянулся вдоль стены, где могла бы стоять вторая узкая койка. Могла стоять, но не стояла: очевидно, маленький жилец в этой палате был один.

А женщина с вязаньем, должно быть, сиделка, догадалась Оля, с острой жалостью глядя на ребенка за столом.

Плечики у него были костлявые, а шейка хрупкая, как стебелек, и безволосая голова в свете лампы блестела, как фарфоровая. Казалось – тронь его неловко, и он разобьется.

– Ну, как? Получается? – все тем же ласковым, мягким, как байка, голосом спросил Андрей.

Замедленно, бережно, нежно он обнял мальчика за плечи.

Оля наконец увидела, что на столе перед Фантомасом аккуратно разложены бумажные детали, похожие на выкройку.

Из папиросной бумаги!

– Дядя Юра сказал, что получится, – тихо ответил мальчик и опустил голову.

По фарфоровому затылку скользнул желтый блик.

– Раз дядя Юра сказал, значит, так и будет, – проворковал этот новый, непривычный Громов, едва коснувшись губами фарфоровой гладкой головки.

Он обернулся, и Ольга вздрогнула, встретив его пронзительный молящий взгляд.

– Я не понимаю, – прошептала она, действительно не понимая, зачем она тут, что она может сказать или сделать для этого мальчика и этого мужчины, совершенно очевидно нуждавшихся в какой-то помощи.

– А у меня для тебя сюрприз, Фантомас, – не отпуская взглядом Ольгу, произнес Громов. – Ты посмотри, кто к тебе пришел!

Фарфоровая голова повернулась, и прозрачные серые глаза под выпуклыми дугами воображаемых бровей уставились на Олю.

– Узнаешь? – байковый голос Громова сорвался, треснул, как сухая веточка.

Пытливый взгляд серых глаз метнулся к фотографии на тумбочке, вернулся к Оле, потом к застывшему в мучительном ожидании лицу Громова и снова к Оле.

Она напряглась, не понимая, что происходит, и отчего-то заранее пугаясь.

– Мамочка? – плаксиво кривясь, шепнул ребенок. – Мамочка, ты вернулась!

Не раздумывая, потому что в этот момент невозможно было раздумывать и взвешивать свои и чужие поступки, Оля наклонилась и подхватила ринувшегося к ней малыша. Прижала к себе сотрясающееся худенькое тельце и зашептала:

– Тише, милый, тише, успокойся, все хорошо, ты только успокойся, тише, тише…

– Святый боже! – с неподдельным чувством произнесла женщина в халате.

Она уронила вязанье, и покатившийся на полу клубок потерянным щенком ткнулся в ногу Ольги.

– Мамочка, ты моя мамочка, – шептал ей в шею, сделавшуюся горячей и мокрой, чужой мальчик.

А поверх его фарфоровой головы молящим взглядом смотрел на нее без пяти минут олигарх Андрей Громов.

– Ну… Здравствуй, сыночек, – помедлив, шепнула Оля.

Ваня Жук огляделся, никого не увидел и потянул из кармана часы. Хорошие часы – марки «Полет», старые, конечно, но вполне исправные. Винтажные, как теперь говорят.

Такие часы и на запястье носить было бы не стыдно, не только в кармане, но на руке их было бы видно в тот ключевой момент, когда Ваня мучительно тянулся за подаянием.

Курточные рукава были ему коротковаты, а никакого свитера под верхней одеждой не имелось, одна лишь теплая шерстяная жилетка – экипировка продуманная, подобранная в специальном расчете на добрых самаритян. Упакованные в теплые пальто и шубы прохожие, видя костлявую голую руку побирушки, одетого совсем не по сезону, делались добрее и щедрее.

Ваня спрятал часы, еще раз огляделся, ловко отстегнул грубо выструганный деревянный протез и сразу же спрятал его в потертый рюкзак, который вытащил из-под себя. Взамен достал башмак и обулся. Подвернутая нога, конечно, затекла, и колено болело, а что делать!

Кому сейчас легко?

Свой кусок хлеба – он за просто так не дается!

Пересыпав из пластикового стакана в карман денежную мелочь, набравшуюся за последний час, Ваня сноровисто свернул туристскую «пенку» и поторопился удалиться в глубь темного сквера.

Час пик миновал, офисные здания опустели, поток пешеходов иссяк, и Ванин рабочий день завершился. Зимой он всегда заканчивал рано, вот летом – дело другое. Летним вечером работа у него только начиналась, потому что расслабленные принаряженные граждане гуляли в уютном сквере до глубокой ночи.

Прихрамывая – нога еще не разработалась, – Ваня Жук по неприметной тропинке вышел в глухой аппендикс центральной аллеи.

Летом этот тупичок, с трех сторон огороженный зелеными стенами из самшита, украшал старомодный элегический фонтан, который Ваня про себя горделиво именовал: «Моя зимняя резиденция».

Хотя это было не совсем правильно, потому что летней резиденции у него не имелось. Да и зачем она ему? В теплое время года в южном городе можно с удобством ночевать хоть под кустом, хоть на клумбе.

На зиму фонтан заботливо законсервировали: водомет и подсветку выключили, сток закупорили, чашу накрыли конструкцией из деревянных балок и плотного полиэтилена. Глаз это защитное сооружение не радовало и гуляющих не привлекало, а посему в тупичке, который Ваня Жук считал своим двориком, было темно и тихо.

Ваня предвкушал приятный вечер и скромный ужин, для организации которого, что особенно радовало, не требовалось дополнительных финансовых вложений.

В рюкзаке негромко стукались друг о друга жестянка пива и банка тушенки – дары одного сердобольного мужика и одной доброй тетки, а в кармане куртки (не в том, где лежали часы) похрустывал бумажный пакет со слегка зачерствевшими слойками – обычное пожертвование продавщицы Мани из пирожковой «Ешь-ка».

Нераспроданные за день пирожки с начинкой, богатые сыром хачапури и сосиски в тесте хозяйственная Маня забирала домой, кормить семью и собаку, а пустые слойки частенько отдавала побирушке Ване. Не выбрасывать же! Пусть человек поест.

Человек слойки ел, Маню благодарил, денежки экономил, копил на заветную мечту – хибарку с огородиком в деревне. Все-таки его «зимняя резиденция» в парке имела характер временный, а Ваня был человеком основательным и планировал однажды покинуть суетный город и прочно осесть на земле.

Он остановился.

В закутке у фонтана кто-то был!

Ваня вовремя услышал негромкие голоса и спрятался за деревом. Высовываться не спешил – выжидал. Нарываться на неприятности ему не хотелось.

В укромном тупичке у фонтана иногда собирались небольшие небезопасные компании – то мелкое дворовое хулиганье, то безнадзорные детишки приличных, но вечно занятых мам и пап, то сладкие парочки и даже троечки-четверочки. Впрочем, для плотских утех скамья у фонтана была приспособлена плохо: и узкая, и короткая, и холодная, потому как из натурального камня. Жарким летом, конечно, имелся спрос и на это условно лежачее место, а вот демисезонная и зимняя любовь у фонтана бывала короткой, как выстрел.

Ваня обоснованно полагал, что незваные гости на подступах к его резиденции не задержатся, и оказался прав. Вскоре мимо него быстрым шагом проследовали три мужика.

Вековой народной традиции незатейливого выпивона на свежем воздухе, фигурально называемого «соображать на троих», они соответствовали количественно, но не качественно. Внимательный к деталям Ваня Жук заметил, что ни на завзятых пропойц, ни на застенчивых алкашей-подкаблучников эти трое не походили нисколько.

Крепкие подтянутые мужики, неброско, но добротно одетые, с ясными глазами и свежими лицами, без признаков одутловатости и выразительных красно-синих прожилок.

Может, спортсмены. Может, менты. А может, и похуже кто, мало ли… Но явно – не Святая Троица.

Пропуская их мимо себя, Ваня задержал дыханье и сросся с дубовым стволом, как древесный гриб.

Пронесло.

– Уффф!

Ваня пригнулся, тихо скользнул на аллею, подобрался к фонтану, держась поближе к зеленой изгороди и не возвышаясь над ней…

Да так и замер, скрюченный, на одной ноге:

– Что за черт?!

На лавке полусидя-полулежа покоилась темная фигура, весьма похожая на упомянутый персонаж.

Вот только…

Ваня присмотрелся.

Только без хвоста и рогов!

Хотя небольшие рожки вполне могли спрятаться под шапкой.

Ваня подумал-подумал – и осторожно потянул эту шапку, ухватив ее за самый краешек.

С вязаного полотна ведь отпечатки пальцев снять нельзя, не так ли?

Мысль об отпечатках сама собой возникла у Вани по причине подозрительной неподвижности темной фигуры.

Вот, кстати, те трое, удалившиеся отсюда совсем недавно, на убийц походили гораздо больше, чем на пьяниц!

Ваня еще не придумал, что делать с телом, но заранее знал, что оставлять его тут, на лавочке, нельзя.

Утром труп обнаружат, набегут сыскари – и прости-прощай, секретная зимняя резиденция Вани Жука! Следаки от его нехитрого секрета камня на камне не оставят, а самого Ваню – тут и к гадалке не ходи – безотлагательно переселят на нары. И будет гражданин без определенного места жительства Ваня Жук отвечать за убийство, которого он не совершал. И даже не знает, кого это тут порешили!

Собственно, именно для того, чтобы это узнать, он и потянул с головы предполагаемой жертвы трикотажную шапочку.

Из-под нее выскользнули гибкие спиральки туго закрученных волос.

Ваня крякнул, бережно отвел завитые пряди от бледного лица и горестно охнул.

– Ну, Люсь Александровна! – расстроенно воскликнул он. – Говорил же тебе Ваня: не ходи в темноте одна! Ваня же не дурак, Ваня эту паскудную жизнь отлично знает!

– Ваня…

– Никак живая! – обрадованный Ваня завертел девушку с боку на бок, как мешок с картошкой. – И вроде невредимая! Эй, Люсь Александровна, ты чего тут разлеглась?

– Вань, ты? А откуда у тебя взялась вторая нога?

Люсинда похлопала ресницами, налаживая резкость в затуманенных очах.

– Люсь, ты? – передразнил ее, скалясь в неполнозубой улыбке, Ваня Жук. – А откуда ты сама тут взялась?

– Ой, не знаю… А этот где? – Люся подняла голову и опасливо огляделась. – Такой… Злощавый!

Спонтанно родившийся неологизм объединял в себе два слова: «зловещий» и «слащавый».

Люся повторила:

– Злощавый, да, – и решила, что это определение подходит ее таинственному собеседнику просто идеально.

Голосок у него был то приторный, заигрывающий, то пугающий до оторопи.

– Только что трое тут были, – ответил Ваня Жук, послав озабоченный взгляд в дебри парка. – Очень даже пугающие мужички, я бы с такими не связывался!

– Я бы тоже не связывалась, да меня не спросили, – пробормотала Люсинда и со стоном поднялась с ледяной скамьи. – Ой, я промерзла насквозь!

– Тихо!

Ваня прислушался. Люсинда застыла, испуганно округлив глаза.

– Слышишь?

– Слышу!

– Отсекай его, отсекай! Заходи слева! – донеслись с большой аллеи азартные крики.

– Не знаю, что это за подвижная игра на свежем воздухе, но у меня вовсе нет желания в ней участвовать, – призналась Люсинда. Она дернулась в сторону, охнула и осела обратно на лавку: – Замерзла – ног не чувствую!

– Так, Люсь Александровна, слушай мою команду: давай руку и ползи за мной, – заторопился Ваня. – Убежать, я вижу, не получится, так что будем отсиживаться в укрытии.

– Где?! – затравленно огляделась Люсинда.

– В укрытии, говорю! – повторил Ваня Жук и потянул ее к фонтану.

Низкая восьмискатная крыша на его круглой чаше только выглядела единой и нерушимой. Одно из мутно-белых полиэтиленовых крыльев давно уже крепилось к раме не гвоздями, как все остальные, а двусторонним скотчем. Конструкцию в своих личных целях и надобностях усовершенствовал сам Ваня Жук.

– Живо полезай в хату, – велел он Люсе, с привычной ловкостью отгибая край полиэтиленового полотнища. – Прыгай. Не бойся, там не глубоко, не расшибешься.

– Уверен? – усомнилась Люсинда.

Но спорить не стала, присела на бортик фонтана, крутанулась на попе, перебрасывая ноги на другую сторону, и прыгнула вниз – словно нырнула в воду «солдатиком».

Воды в чаше не было, приземлилась она на кучу сухих листьев.

Не разгибаясь, подняла голову.

– Отползай, отползай! – зашептал сверху Ваня.

Люсинда проворно отбежала в сторону на корточках – прекрасное упражнение для ног, между прочим, не зря она его регулярно проделывает с первоклашками, – и тут же на ее место канул Ваня.

– В ямку – бух! – прокомментировала Люсинда, вспомнив о своих малышах.

Ваня сноровисто закрыл импровизированную дверь и замер на полусогнутых ногах, пытливо глядя вверх.

В этот момент он очень походил на персонажа из учебника по предмету «Окружающий мир» – любознательного питекантропа с картинки «Эволюция человека». Саму себя четвероногая Люсинда иронично проассоциировала с обыкновенной обезьяной. К сожалению, распрямиться в полный рост высота конструкции не позволяла.

Осмотреться тоже было сложно – люстр и канделябров в зимней резиденции господина Жука не имелось, а мутный полиэтилен пропускал слишком мало света.

Сам Ваня, впрочем, в собственном жилище ориентировался прекрасно и быстро извлек из нагромождения узлов небольшой предмет, который Люсинда в первый момент приняла за курительную трубку.

Оказалось – ошибочка вышла, это был перископ!

– Ух ты! – восхитилась Люсинда. – Сам сделал?

– Товарищ помог, он на такие штуки мастер, – ответил Ваня, выталкивая прибор наружу через неприметную прорезь в пленке. – Тут и надо-то было всего ничего: клей, картонка, зеркальце и немного ума… Иди-ка, посмотри, это не твой ли Злощавый?

Люсинда придвинулась к импровизированному окуляру.

Опознать Злощавого она не надеялась, потому что никогда его не видела, но это же не повод отказываться от занимательного опыта! Поглазеть в перископ было очень любопытно.

Наверху происходило что-то интересное.

Мимо фонтана так быстро, что Люсинда не успела повернуть перископ, промчался невысокий худощавый индивидуум повсеместно черного окраса – то ли темнокожий в наряде голого африканского короля, то ли костюмированный – примерно так же, как сама Люсинда.

– Прям твой двойник! – заметил это сходство Ваня Жук.

– Действительно, – задумчиво пробормотала Люсинда.

Какое-то дельное соображение «в тему» промелькнуло у нее в голове, как нигерийский бегун, но слишком быстро – Люсинда не успела его отследить.

Судя по всему, за черным человеком велась погоня, но преследователи прошли за кустами, так что увидеть их Люсе не удалось.

– Интересное кино, – заключил Ваня Жук, убирая перископ.

– Очень интересное, – поддакнула Люсинда. – Вань, а можно я еще немножко у тебя побуду? С полчаса посижу, пока все стихнет, а потом пойду себе потихоньку…

– Только шапку на морду не надевай, – посоветовал Ваня. – Шапка на морде – верный способ нарваться на неприятности! А еще лучше – возьми у меня плащик для маскировки. Могу тебе предложить совсем новый целлофановый дождевик, розовый, самый подходящий цвет для симпатичной девушки.

– «Дикой, но симпатишной», – вспомнила Люсинда и захихикала.

В двадцать один ноль-ноль их вежливо, но твердо выпроводили из отделения, и Оля безропотно проследовала за Громовым в машину, ожидавшую у служебного входа.

Нетипичная для нее покорность объяснялась очень просто: Оля была не в состоянии связно мыслить и решительно действовать.

События этого бурного вечера ее основательно запутали, дезориентировали и обескуражили, так что к проведению в жизнь стройной линии поведения Ольга Павловна была способна не больше, чем слепой – к целенаправленному перемещению по сильно пересеченной местности. Она нуждалась в помощи собаки-поводыря, за которую вполне сошел командно гавкавший Громов.

Вскоре они уже сидели за столиком в заведении, которое отличалось от давешней рюмочной примерно так же, как Монсеррат Кабалье от Людмилы Зыкиной.

Нет худа без добра: поскольку Оля и без того уже была деморализована, ее нимало не смутило обилие зеркал, розового мрамора и золотой лепнины, и похожему на хлопотливого пингвина черно-белому официанту она на полном автопилоте брякнула:

– Мне консоме из пулярок! – отчего нервозный Громов закатился совершенно истерическим смехом.

Официант, кстати, и ухом не повел, спокойно записал заказ и вопросительно посмотрел на Громова.

– Не надо консоме, – сказал он, отсмеявшись. – Мне как обычно и даме то же самое.

– Уверены? – желчно спросила Оля, едва официант отошел.

Затейливой барской еды, которую станичные Романчиковы пренебрежительно называли «разные фундыки-мундыки», она отродясь не едала. «Консоме из пулярок» всплыло из глубинных слоев ее классического образования.

Однако пахло в ресторане вкусно, и от этих гастрономических ароматов у диетички Ольги Павловны свело желудок.

Определенно, с голоданием надо было заканчивать – какая уж тут диета, когда происходит черт знает что и нужны силы, чтобы адекватно реагировать на эту чертовщину?

– Вы не любите лягушачьи лапки и виноградных улиток? – вздернул брови Громов.

– Б-е-е-э, – лаконично отвергла лягушек с улитками скромная и честная учительница.

– Не беспокойтесь, я пошутил, это будет просто стейк, – ухмыльнулся Громов.

Оля посмотрела на него внимательно, как психиатр.

Громов то подкатывал, то одергивал рукава свитера и так ерзал на «стуле из дворца», словно пытался нежным филейным местом нащупать зашитые в обивку бриллианты.

С удовольствием, которого психиатры в общении с пациентами то ли не испытывают, то ли не показывают, Ольга Павловна констатировала:

– А вы ведь тоже нервничаете!

– Конечно, нервничаю, – Громов не стал запираться. – Я принял важное решение и совершил рискованный поступок, не имеющий обратного хода. Теперь слишком многое зависит от вас, и это меня беспокоит.

Ольга Павловна улыбнулась. Ей крайне редко случалось серьезно беспокоить мужчин, уже вышедших из школьного возраста.

– Замечательно, – одобрительно сказала Ольга Павловна Романчикова-Фрейд и шевелением бровей побудила пациента к продолжению беседы. – Хотите об этом поговорить?

– Придется, – пациент пожал плечами.

Тут О. П. Фрейд невольно отметила, что плечи у пациента возмутительно широкие и крепкие, руки мускулистые, а шея такая, что не всякий лошадиный хомут на ней сойдется.

Право, можно подумать, что господин Андрей Громов не олигарх, а лесоруб!

В бытность свою учительницей, до спонтанной переквалификации в психиатры-психоаналитики, Ольга Павловна наивно полагала, что олигархам присущи только две рельефные выпуклости: брюхо, как у миллионера из известного произведения Самуила Яковлевича Маршака «Мистер Твистер», и оттопыренный бумажником карман.

– Только сначала давайте поужинаем, – мужественно выдержав ее испытующий взгляд, предложил неправильный олигарх.

Официант-«пингвиноид» как раз доставил заказ. Оля слегка отклонилась, не мешая приземлению на стол перед ней обширной летающей тарелки, заглянула в нее и ощутила головокружение.

Стейк был огромен и прекрасен! Красно-бурый, пышущий жаром, усыпанный зеленью, он выглядел, как модель африканского континента (1:10 000) и вызвал бы бурю негодования у активистов Общества помощи голодающим детям Нигерии и Зимбабве. У самой Оли он вызывал обильное слюноотделение.

Громову подали «Евразию».

– Приятного аппетита, – сказал он и глубоко вонзил нож и вилку в свой «макет».

Уничтожая превкусные мясные «континенты», сотрапезники общались лишь скупыми жестами и одобрительным мычанием.

К тому моменту, когда от ее хорошо прожаренной Африки остался кусочек, сопоставимый с территорией ЮАР, Оля разрумянилась и подобрела. Будь у нее по-прежнему «руса коса до пояса», она бы до умиления походила на русскую красавицу-матрешку.

Именно этот момент коварный олигарх выбрал для продолжения разговора.

– Ну а теперь слушайте.

Громов решительно скрестил на опустевшей тарелке нож и вилку.

Холодно звякнул металл.

Ольга Павловна подобралась.

– Предупреждаю вас сразу: все, что я вам расскажу, глубоко конфиденциально. Надеюсь, вы умеете хранить тайны?

Оля закатила глаза к потолку, оценила величие многоярусной хрустальной люстры и перевела взгляд на собеседника.

Собеседник по-прежнему нервничал. Очевидно, секрет, которым он собирался поделиться с новой знакомой, был ему так же дорог, как пирату – настоящая карта острова сокровищ.

– Может, не надо? – без сочувствия спросила Ольга Павловна. – Зачем мне ваши тайны? Оставьте их себе. Я вовсе не хочу, чтобы меня отравили полонием.

– Каким полонием? – Громов заметно опешил.

– Радиоактивным!

– Зачем?!

– А я почем знаю – зачем? С вами, олигархами, только свяжись!

Олигарх испустил долгий вздох, похожий на шипение сдувающегося воздушного шара.

– Я с вами сейчас не как олигарх разговариваю, а просто как человек, – мрачно зыркнув на нее, заявил он.

– Андрей Громов, олигарх и человек, – кивнула Оля. – В блюдечках-очках спасательных кругов…

– Вы будете слушать или нет?!

– Не знаю. Не уверена. У меня своих неприятностей хватает, – пробормотала она.

Потом пристально посмотрела в темное окно, резко вздрогнула и передвинула вазу с букетом на столе, загородившись ею от возможных взглядов с улицы.

– Серьезно? – олигарх и человек недоверчиво покрутил головой. – Уверен, это какие-нибудь пустяки. Впрочем, я обещаю вам, что разберусь со всеми вашими проблемами, как только мы решим одну мою.

– Вот как?

– Именно так!

– Хм… Тогда рассказывайте.

Ольга Павловна подперла щеку рукой, изобразила чистосердечный интерес и поморгала, приглашая олигарха приступить к рассказу.

– Вы видели Димку, – хмуро сказал Громов. – Это мой сын. Его мать была алкоголичкой.

Он говорил короткими резкими фразами – как будто рубил дрова. Оля поджала ноги под столом, словно растущая поленница рубленых фраз могла их придавить.

– Я не был на ней женат. Она не сказала мне о рождении Димки. Я узнал о нем, только когда Леля умерла. Лариса Львовна сказала мне, Димкина бабушка.

– Это она с ним сейчас в больнице? – зачем-то уточнила Оля, вспомнив пожилую женщину с вязаньем.

Громов кивнул:

– Она. До своей болезни Димка жил с ней. Я помогал им, как мог.

– А можете вы много.

Это был даже не вопрос – утверждение.

– Мог. – Громов посмотрел ей в глаза: – Теперь я мало что могу, к сожалению.

– Дима серьезно болен?

Громов отвернулся.

Оля опустила глаза, рассматривая нитяной узор льняной скатерти.

– Я просто хочу, чтобы он был счастлив. Чтобы он порадовался, понимаете?

– Понимаю, – кивнула Оля. – Я все это понимаю, только… Я-то тут при чем?

– При всем! – Громов подался вперед, заговорил жестким тоном: – Лариса Львовна уверила Димку, что его мама не умерла, просто уехала. Далеко и надолго. Ей казалось, что так он будет меньше страдать. Я считал, что это глупо, но тоже молчал. До сегодняшнего вечера!

– Так-так, – пробормотала Оля, уже понимая, что к чему, и от невозможного, невероятного и возмутительного этого понимания закипая, как чайник. – А сегодня вы позволили мальчику поверить, что его мамочка вернулась. И мамочкой этой без спросу и разрешения назначили меня! Да как вы смели?!

– Я подумал, что это последний шанс.

– В смысле?

– Вы учительница, значит, любите детей. Вы – добрая, я понял это, когда вы кормили меня бутербродами.

Оля покраснела.

– И вы достаточно сильно похожи на Лелю. Вернее, с этой новой прической и в розовом шарфе вы достаточно похожи на ту единственную фотографию, которая есть у Димки.

– И что с того?!

Громов глубоко вздохнул.

– Что, что… Разве не ясно? Я прошу вас стать Димкиной мамой. Я хорошо вам заплачу.

Оля хлопнула глазами:

– Это что – предложение руки и сердца?!

– Это предложение работы.

– Это очень странная работа!

– И очень высокооплачиваемая!

– Все в порядке?

Только увидев, что у их столика, скривив шею в знаке вопроса, стоит встревоженный «пингвиноид», они осознали, что орут друг на друга, как скандалисты-супруги с большим стажем.

– Все хорошо, – Громов жестом отослал официанта. – Извините, я слишком разволновался. Прошу прощения. Давайте поговорим спокойно. Сколько вы хотите за то, чтобы исполнить роль мамы маленького больного мальчика?

– Это запрещенный прием!

Оля вспомнила хрупкую фигурку, серьезное угловатое личико и огромные глаза без ресниц.

Малыша было жалко.

Но каков затейник его папочка! Надо же, что придумал… Псих ненормальный.

Но малыша все-таки жалко…

– И как долго мне надо будет притворяться? – хмуро спросила она.

– Боюсь, что недолго.

– Нельзя ли конкретнее?

И тут до нее дошло:

– О господи! Андрей Павлович, вы хотите сказать, что Димка… Он что… Он может и не выздороветь? И вы… Не знаете даже, сколько ему еще осталось?

Громов молча кивнул.

– Бред какой-то, – растерянно прошептала Оля и с силой растерла щеки. – Бред и кошмар…

Собственные ее страхи – «красная метка» Жанны Марковны, упавший перед ней тополь, непонятные люди в черном – вмиг показались ей надуманными и глупыми.

– Пусть он будет счастлив, – тихо попросил Громов.

Попросил ее, Олю Романчикову, как, наверное, не раз просил Бога. Только Бог ему не ответил и не внял, а Оля торопливо закивала:

– Да, конечно, я согласна!

– Прекрасно! Давайте обсудим детали.

На взгляд чувствительной девушки, любящий отец слишком быстро превратился в цепкого дельца.

Олю это несколько остудило.

Она нахмурилась и возразила:

– Нет уж, детали обсудим завтра. Мне сегодня еще тетрадки с диктантами проверять!

– Хорошо. На сегодня и в самом деле достаточно.

Олю отвезли домой. За тетрадки она, впрочем, даже не взялась, потому что больше всего ей хотелось рухнуть в постель и часиков на семь-восемь забыться сном.

– А как же ужин?! – возмутилась любящая мама, Галина Викторовна, мигом уяснив намерение дочки, переодевшейся не в домашний халат, а сразу в ночную рубашку.

– Я поужинала с девочками в кафе, – соврала Оля, чтобы избежать утомительных расспросов.

– Как же ты замуж-то выйдешь, если все с девочками да с девочками, – недовольно бурчала за дверью Галина Викторовна, пока Оля укладывалась спать.

– Не знаю, как насчет мужа, но сын у меня уже есть, – несколько нервно хихикнула Оля.

Чтобы не отвлекаться на мамино ворчанье, она укрылась одеялом с головой и не увидела, как в открытую форточку протиснулся пухлый голый ребенок с крылышками на спине и с луком в руке.

Он удобно устроился на книжной полке, терпеливо подождал, пока беспокойно спавшая Оля выпутается из одеяла, тщательно прицелился и безошибочно послал стрелу под украшенную скромным кружевом «кокетку» девичьей ночнушки.

– Шеф, мы собрали информацию об учительнице, – в позднем телефонном звонке сообщили И. И. Иванову. – Романчикова Ольга Павловна, тридцать четыре года, не замужем, живет с родителями и братом, адрес у меня есть. Работает в средней школе номер тридцать один, преподает русский язык и литературу.

– Литературу, говоришь? – задумался И. И. Иванов. – Это же книжки, брошюрки, тетрадки, записи всякие – целые кучи макулатуры. Что думаешь?

– Думаю, не исключено, – согласился его собеседник.

– Проверьте.

– Сделаем!

– Жду.

Четверг

Утро началось с сюрприза.

Выйдя на крыльцо, Оля увидела у подъезда знакомую машину.

Вообще-то, в автомобилях Ольга Павловна не разбиралась.

Нет, она уверенно отличала винтажный украинский «Запорожец» от старого тольяттинского «жигуля», но современные модификации даже этих непрестижных марок запросто могла перепутать. Что уж говорить о дорогих иномарках и их многочисленных моделях, отличающихся одна от другой такими тонкостями, как наклон стоек, прорези воздухоотводов и форма решетки радиатора.

К тому же уважаемая Ольга Павловна была близорука и без очков, которые она стеснялась носить вне работы, не отличила бы «Лендровер» от бегемота.

А вот цвета она различала – не дальтоничка, чай!

Машина, подкатившая к крыльцу так нагло, что бабки на лавочках у подъезда поджали не только губы, но и ноги, была светло-серой. Но не такой серой, как мышь или дождевая туча, а металлически-серебристо-жемчужно-серой.

Необыкновенно приятный, переливчатый, прямо-таки живой цвет! Как у Олиного любимого и единственного шелкового платья – за каковое сходство, собственно, ей эта машина и приглянулась.

Предательскую мыслишку о том, что приглянулась ей не столько машина, сколько ее владелец, Оля моментально отогнала прочь воинственно боднув головой морозный воздух.

– Здравствуй, Оленька! – вразнобой, но одинаково слащавыми голосами протянули околоподъездные бабки.

– Доброе утро, бабушки! – ответила Оля громко, чтобы ни одна глуховатая зараза не вздумала после ее ухода затеять дискуссию на тему «Какая невоспитанная пошла нынче молодежь».

Но добрым это «сюрпризное» утро не было.

– Здравствуйте, Ольга Павловна! – донеслось из знакомой машины.

Перепрыгивая через старушечьи «валенки», знакомый водитель обежал капот и распахнул для покрасневшей Оли жемчужно-серую дверцу.

– Здравствуйте, Витя, – обреченно ответила она.

В ряду старушек обозначилось нездоровое оживление. Как огни новогодних гирлянд, загорелись не по возрасту зоркие глаза. Надтреснутые голоса возбужденно задребезжали:

– Здрааасьтя…

– А хто ето?

– Добренькое утречко!

Так, теперь точно будет оживленная дискуссия на тему «А шо это за кавалер у дочки Романчиковых?!»

Оля закатила глаза и увидела нечто страшное: с балкона, всерьез рискуя вывалиться за борт с шестого этажа, далеко высунулась самозабвенно любящая мама, Галина Викторовна. Ее бронированная металлическими бигуди голова блистала, как зеркальный шар на дискотеке, а парадный парчовый халат безжалостно слепил глаза.

Без промедления последовал и акустический удар:

– О-о-о-олюшка, де-е-е-е-тка! – горной козочкой призывно проблеяла с высот Галина Викторовна.

В голосе любящей мамы отчетливо слышалась бурная людоедская радость.

Не было никаких сомнений, что заботливая родительница немедленно начнет бомбить дочурку бестактными вопросами, а востроглазые бабушки охотно окажут ей огневую поддержку.

Умудренная опытом многолетней борьбы с любопытной родней, Ольга Павловна сделала единственное, что могло отсрочить ее бесславную капитуляцию, – поспешно нырнула в гостеприимно открытую машину.

– Доб… – развернувшись к ней с переднего сиденья, внушительно начал Громов.

– Р-р-р-рое утрро! – с рычанием закончила за него Оля и тут же бесцеремонно скомандовала водителю: – Витя, гони!

Интонации ее голоса побудили водителя рвануть, как на гонках.

Олю вдавило в сиденье. Громов отчетливо клацнул зубами.

А он-то собирался сделать мадам комплимент по поводу того, как элегантно она выглядит!

Вчерашнюю суровую шинель Ольга Павловна сменила на песочного цвета пальто. Оно было недостаточно теплым для середины декабря, зато прекрасно подходило к ее новой прическе.

– Ну, вы даете! – сказал вместо этого Громов.

Что относилось не столько к внешности, сколько к манерам мадам.

Бабушки привстали, и их мохнатые, облаченные в шубы попы зависли над лавкой. Бабки дружно поворачивали головы вслед за уносившейся вдаль машиной, как подсолнухи за солнцем, только гораздо быстрее.

– Остеохондроз у них, как же! – неприязненно пробормотала Оля.

Громов внушительно кашлянул и с нескрываемым ехидством поинтересовался у Вити:

– Замахнулся на Михаэля, понимаешь ли, нашего Шумахера?

«А не замахнуться ли нам на Вильяма, понимаете ли, нашего Шекспира?» – припомнила Ольга Павловна первоисточник.

Все это было смешно, и она захохотала.

– Какая вы порывистая, – с откровенным неодобрением буркнул Громов.

– Вся в маму, – призналась Оля и вытерла заслезившиеся от смеха глаза.

М-да, все это было бы смешно, когда бы не было так грустно…

Мама-то теперь запытает ее до смерти – чья это машина, что да почему?.. Прям хоть домой не возвращайся!

– Куда едем? – негромко спросил водитель.

– Куда дама спешит! – отмахнулся Громов.

– В городскую среднюю школу номер тридцать один, пожалуйста, – кротко попросила Оля.

– Нам нужно поговорить, – напомнил Громов.

– Давайте поговорим, – согласилась Оля.

– В машине?

Она пожала плечами:

– Хотите, приглашу вас в учительскую.

– Хотел бы, но в другой ситуации, – сердито сказал он.

Неожиданно Ольга Павловна ясно поняла, что без пяти минут олигарх был бы страшно рад, если бы его хоть раз пригласили в учительскую для разговора о хулиганском поведении Фантомаса.

Да он был бы просто счастлив получить от педагога нагоняй за то, что вырастил непослушного озорника!

Оле стало грустно и почему-то совестно.

– Вообще-то, у меня есть минут двадцать, – призналась она. – Может, выйдем, пройдемся до школы по парку? Заодно и поговорим.

– Витя, останови у парка, – распорядился без пяти минут олигарх.

Они вышли из машины и двинулись по аллее с видом людей, которые никуда не спешат, просто прогуливаются, однако со стороны было видно, что оба напряжены и чувствуют себя неловко.

Громов молчал и с независимым видом разглядывал розовые верхушки голых березок. Ольга Павловна покосилась на него и подумала, что без пяти минут олигарх похож на двоечника у доски.

Что ж, такая ситуация была ей привычна.

Ольга Павловна деликатно кашлянула и подсказала:

– Андрей Павлович, вы хотели со мной поговорить.

– Я хотел с вами поговорить, Ольга Павловна, – откликнулся Громов и снова замолчал.

Подождав еще с минуту (березовая аллея закончилась, началась кленовая), Ольга Павловна уже несколько нетерпеливо завела разговор сама, начав с классического:

– Прекрасная сегодня погода.

– Да, чудные нынче погоды стоят! – с преувеличенным энтузиазмом отозвался Громов и всей ногой ступил в лужу.

Свинцовая жижа с готовностью засосала щегольской ботинок из тонкой кожи и сладострастно хлюпнула.

– Зеленя аж взопрели, – одновременно восторженно и злобно закончил фразу Громов, тряся ногой.

– Должно, свекла уродится расчудесно, – пробормотала, поддерживая этот идиотский разговор, Ольга Павловна и не выдержала – захрюкала придушенным смехом.

Громов остановился и гневно воззрился на нее.

– Не… Не серчайте, сударь! – выдавила из себя Оля. – Не извольте гневаться!

– Вам смешно?

– Смешно, – призналась Оля.

– Почему это вам смешно?!

– Да потому, что мы стоим тут с вами, как два идиота! – брякнула она, окончательно выпав из элегического образа барышни-крестьянки. – Серьезные взрослые люди, а ведем себя, как клоуны!

– Это я серьезный и взрослый, а вот вы… – Громов посмотрел на нее искоса.

– А я – клоун, – согласилась она. – Ладно, давайте о деле. Что-то вы подозрительно мнетесь, прямо удивительно, что акула империализма так застенчива!

– Это потому что дело очень личное, – признался Громов.

– Дело личное, – Ольга Павловна доброжелательно улыбнулась и глубоко кивнула, побуждая двоечника продолжать. – И?..

– Я, кстати, и сам себе удивляюсь – обычно я более решителен, – заметил подбодренный ею Громов.

Ольга Павловна снова кивнула:

– Вы себе удивляетесь. И?..

– Нет, с вами невозможно разговаривать! – психанул олигарх.

Ольга Павловна с видом оскорбленной невинности захлопала глазами.

– В котором часу вы заканчиваете?

– Уроки – в три часа, а потом…

– А потом вы подъедете ко мне в офис – я пришлю за вами Виктора, и мы составим контракт.

Олигарх не то шаркнул ножкой, не то топнул ею – в любом случае, создалось такое впечатление, что он все сказал.

– Контракт? – озадаченно повторила Оля.

– Контракт! – Громов повернулся лицом к своей машине. – До встречи, сударыня!

– За сим позвольте откланяться, – пробормотала Оля и снова удивленно повторила, прислушиваясь к звучанию веского слова: – Контракт…

Жемчужно-серая карета сударя Громова юркой рыбкой влилась в поток машин на проспекте.

У Люсинды утро выдалось огорчительно обыкновенным.

С ней самой – с момента пробуждения в родном доме до появления в школьной учительской – ничего занимательного не приключилось, и потому она тешила себя надеждой, что хоть что-нибудь экстраординарное произошло с потенциальными жертвами проклятия завуча – Ксениванной и Ольгапалной..

Ксю безмятежно спала, об этом Люсинде, позвонившей подружке, заговорщическим шепотом сообщила ее маман.

Зато Ольга свет Павловна Романчикова явилась на занятия с таким отсутствующим видом, словно ее совершенно перестали волновать вопросы повышения грамотности подрастающего поколения!

– Ну?! – вместо приветствия воскликнула Люсинда, утащив задумчивую подружку в уголок – в классической манере паука из сказки «Муха-Цокотуха». – Рассказывай!

– А что рассказывать? – вяло процокотала Оля.

– Что было-то? Где ты была вчера после распивочной?

– Рюмочной, – автоматически поправила Ольга Павловна, не сообразив спросить, откуда Люсинда знает о ее вчерашнем вечернем походе в это заведение. – После рюмочной я была в больнице.

– Где-е?! Что он с тобой сделал?!

– Кто? – Ольга Павловна очнулась и внимательно посмотрела на подружку. – Так, так!

– Да, я за вами следила, – незамедлительно призналась Люсинда. – Но только до рюмочной, а потом меня… гм… отвлекли. Так почему ты попала в больницу? Отравилась бутербродами?

– Там прекрасные бутерброды, – машинально возразила Оля. – И никто мне ничего не сделал…

«Если не считать того, что голову заморочил!» – проворчал ее внутренний голос.

– Никто ничем не отравился, – упрямо продолжала Оля, помассировав область сердца, где прочно засела невидимая стрела. – А в больнице я…

Тут она подумала, что не вправе выдавать чужой секрет, и договорила уклончиво:

– …навещала одного человека.

И, поскольку любопытная Люсинда уже открыла рот, явно намереваясь выспросить все возможные подробности, Оля широким жестом подкинула ей жирную кость:

– А потом мы ужинали в шикарном ресторане.

– Ну?!

– Да.

– И?!

– Что?

Люсинда многозначительно, тонко усмехнулась.

– Что ты придумываешь? – рассердилась Ольга Павловна. – Потом он отвез меня домой.

Если она думала, что инквизиторша этим удовлетворится, то очень ошиблась. Люсинда поплотнее уселась на стуле и приступила ко второму акту марлезонского допроса:

– Ну и кто же он?

Оля вздохнула.

Вообще-то, ей и самой хотелось поделиться с кем-нибудь хотя бы ложечкой той каши, которая заварилась как-то сама собой. Люсинда с ее неуемным аппетитом к сенсациям и незаурядной способностью переваривать неудобоваримое была подходящим человеком. Уж точно куда более подходящим, чем Олина мама!

– Ладно, скажу. Он почти олигарх.

– Кто-о?

– Андрей Громов.

– Что-о-о?!

– Да-да, – скромно кивнула Оля.

Люсинда промолчала.

Утомившись застенчиво ковырять мыском туфли паркет, Оля подняла на нее глаза и почувствовала настоящую гордость.

Люсинда была ошарашена.

Ошарашить Люсинду – это был неслабый подвиг! Куда там «войне с Англией» барона Мюнхгаузена!

– Теперь мне все понятно, – наконец изрекла Люсинда, печально покачав головой. – Ксю может спать спокойно, в смертельно опасные неприятности вляпалась именно ты!

– Неприятности – это ужин с олигархом? – уточнила Оля не без язвительности.

– Неприятности – это второе имя любого олигарха! – заверила ее Люсинда. – Ты читаешь газеты? Телевизор смотришь? Олигархи – они как зубры. На олигархов все охотятся! Государство – чтобы их раскулачить, конкуренты – чтобы разорить, киллеры – чтобы пристукнуть, папарацци – чтобы опозорить, авантюристы всех мастей – чтобы лишить их покоя, и охотницы за женихами – чтобы окольцевать!

– Сейчас я запла`чу над горькой судьбой олигархов, – съязвила Оля.

– Не надо, он выкрутится. Олигархи – они как мамонты. Большей части этой мышиной возни они не заметят, всех затопчут и уйдут на тот свет последними. А вот разная примкнувшая к ним голопузая мелочь вымрет на счет «раз-два-взяли»!

– Что взяли? – не поняла Оля.

– Руки в ноги взяли – и бегом! – объяснила Люсинда. – Это мой тебе совет – как новоявленной подруге олигарха.

– Я ему не подруга, – возразила Оля.

– А кто ты ему?

Оля нахмурилась. Признаться, что со вчерашнего дня она – мать его сына, было немыслимо. Такая информация собьет с ног даже Люсинду, а ей еще вести уроки у первоклашек.

Нельзя так безответственно срывать учебный процесс.

– Да никто, – сказала Оля и с нехарактерной для нее радостью услышала трель звонка на урок.

– Где мои деньги?!

Марина Громова ворвалась в кабинет брата, как штурмовик, – на плечах секретарши.

– Катя, оставь нас, – распорядился Андрей.

Секретарша ретировалась.

– Ты обещал мне денег, – напомнила Марина.

Вид у нее был обиженный. Ни дать ни взять – пай-девочка, у которой отобрали конфетку. Однако Громов, который в далеком детстве не раз пытался отбирать конфетки у этой самой девочки, не забыл, как яростно Марина защищает свое.

– Я обещал тебе денег вчера, – напомнил он из чистой вредности. – Где ты была? Мы договаривались встретиться вечером.

– Вчера я не смогла.

– Ты не смогла вчера, а я не могу сегодня.

– Эндрю, не нервируй меня!

– Почему же? Это так приятно.

Марина надулась, как рыба-луна. Громов хмыкнул и выдвинул ящик стола:

– Не пыжься, Марусенька, вот твои деньги.

– Спасибо.

Особой признательности в голосе неблагодарной девицы Андрей не услышал.

– Так зачем тебе деньги? – запоздало поинтересовался он в спину уходящей сестры.

– Куплю себе новых друзей, – ответила та и насмешливым голоском напела: – Лучшие друзья девушки – это бриллиа-анты!

– Ох, и дура ты, Маруська, – заключил Громов.

И подумал: хорошо, что не все «девочки-пай», вырастая, превращаются в «девочек-покупай».

При этом ему вспомнилась новая знакомая – Ольга Павловна Романчикова.

Добрая знакомая.

Вроде действительно добрая.

Ну, дай-то бог!

Андрей открыл на мониторе документ, который поспешно свернул при появлении в кабинете Марины, и еще раз пробежал глазами убористые строчки под заголовком «Контракт».

Он составлял его сам, без юриста, но полагал, что не сделал ошибок.

Интересно, как оценит эту письменную работу учительница русского языка?

Постучав, в кабинет заглянул водитель Витя:

– Андрей Палыч, я еду за Ольгой Палной?

– Мы едем, – Громов акцентировал местоимение.

– Понял.

Физиономия невозмутимая, тон нейтральный.

Хороший личный водитель сообразителен, но не любопытен и не болтлив. Вите, конечно, интересно, почему это большой босс, позабросив дела, гуляет с учительницей, но ни вопроса, ни даже намека на вопрос он себе не позволит.

А вот Громов самого себя, признаться, спросил: почему он вдруг собрался в школу, когда у него через два часа важная встреча?

– Кать, перенеси переговоры с «Контессой» на завтра! – попросил он, придавив кнопочку селектора.

– Хорошо, Андрей Павлович, – тоже ни тени удивления в голосе.

Личный секретарь у него такой же вышколенный, как и личный водитель.

Помахивая пластиковой папочкой с пресловутым контрактом, Громов вышел из кабинета, строго сказал своему отражению в зеркальной стене лифта: «И нечего тут, батенька, улыбаться, как клоун!» – и сел в машину.

Выяснить номер телефона Ольги Павловны он позабыл – кстати, странная оплошность для делового человека, – зато знал, где находится школа. А учительница, в свою очередь, знала, что машину за ней пришлют к трем часам.

– Надеюсь, она пунктуальна, – пробормотал Андрей, посмотрев на ручной хронометр.

Было пятнадцать ноль три.

Выехали они вовремя, даже с запасом времени, но водитель потратил минут десять, пытаясь припарковаться поближе к школе.

– Коллапс, – лаконично прокомментировал Громов дорожно-транспортную обстановку вблизи учебного заведения.

Вдоль улицы на полквартала в обе стороны все условно парковочные места были заняты, а ближе к воротам и вовсе образовалась пробка.

Витя сбегал на разведку и вернулся с сообщением:

– Это все на похороны граждане собрались, заслуженную учительницу провожают.

Судя по скоплению автомобилей, заслуженная учительница вывела в люди немало народу. Люди толпились и во дворе школы, откуда то и дело выбегал, чтобы из-под козырька ладони посмотреть на дорогу, суетливый пожилой дядечка с траурной повязкой на рукаве.

Наконец он замахал руками, как крестьянский мальчик при виде барской кареты:

– Едет, едет!

Толпа во дворе перестроилась в шеренгу по три. В середине колонны Громов разглядел Ольгу Павловну с букетом алых гвоздик и досадливо прищелкнул языком. Очевидно, обсуждение и подписание контракта откладывались.

Мимо с черепашьей скоростью проехал автобус с черной полосой на борту. Дядька-распорядитель забегал с удвоенной скоростью, распихивая по машинам толпу скорбящих. Укомплектованные автомобили один за другим втягивались в траурный кортеж, и в считаные минуты улица у школы опустела.

– Давай за ними, – скомандовал Андрей.

У кладбища история повторилась: найти место для машины оказалось весьма проблематично.

Громов уже был зол, а при виде погоста настроение у него испортилось катастрофически.

Созерцание глухого бетонного забора, из-за которого тянулись вверх ржавые навершия могильных памятников и узловатые черные ветви деревьев, наводило на мысли, которые Громов старательно гнал от себя уже три месяца подряд – с того момента, как Фантомас безвылазно поселился в клинике.

Чутко уловив настроение шефа, Виктор кашлянул и предложил:

– Может, отъедем чуток, подождем на кольце? Отсюда дорога одна.

– Нет, я пойду.

Ему подумалось, что похороны конкретного человека – чужого Громову и оплакиваемого незнакомыми ему людьми – произведут на него менее тягостное впечатление, чем панорама обширного погоста, тихо, терпеливо и неотвратимо поджидающего его Фантомаса.

Заслуженную учительницу хоронили в новой части кладбища, в унылом поле.

На краю длинного ряда свежевыкопанных могил с рычанием ворочался небольшой бульдозер, под ногами было месиво из бурой глины и затоптанной прошлогодней травы, над обнаженными головами провожающих с криками кружили черные птицы. Размеренно бухавший барабан небольшого нестройного оркестра быстро спрессовал атмосферу глухой тоски до плотности войлока – так, что дышать стало нечем.

Громов расслабил галстук и нашел взглядом Ольгу.

Она уже избавилась от цветов и теребила в руках перчатки. Рядом с ней, с видом скорбным до невозможности, ломала руки пухленькая румяная барышня с горящим взором идейной курсистки. Бок о бок с бледной долговязой Ольгой она смотрелась комично, но сама о том не знала и образцово-показательно страдала: кривила губы, утирала слезы, закатывала глаза и дополняла особенно звучные пассажи похоронного оркестра тонким жалобным щенячьим завыванием. Чувствовалось, что терзаться всеми этими муками барышне где-то даже нравится и прекращать это занятие она пока что не собирается.

Похороны меж тем приблизились к финалу: обтянутый кумачом и декорированный черным кружевом дешевый гроб опустили в могилу, и народ потянулся к ней с ритуальными комьями глинистой земли в руках.

Громов поглубже засунул руки в карманы пальто.

Ольга Павловна, наоборот, освободила кулачок от перчаток и встала в очередь к земляной куче.

Сырые комья стучали по дереву гулко и страшно. У гроба кто-то завыл – по-настоящему скорбно, и пухлощекая барышня рядом с Ольгой пристыженно замолчала.

Толпа придвигалась к могиле медленно, по кругу, как вода к сливному отверстию ванны. Простившиеся, замкнув кольцо, отступали в сторону.

Действо шло по заведенному порядку, и вдруг его плавное течение нарушилось.

Что именно случилось, Громов не увидел. Вероятно, кто-то поскользнулся на измазанной глиной траве и упал, толкнув идущих впереди. По плотной массе людей прошла короткая волна, энергично выплеснувшая к могиле знакомую Громову долговязую фигуру.

Ольга Павловна Романчикова закачалась, взмахнула руками, беспомощно вякнула:

– Ай! – и, скособочившись, рухнула в последний приют покойницы.

Толпа загомонила, пошла складками, отпрянула от могилы и вновь прихлынула к ней.

Румяная барышня с надрывом вскричала:

– Ольга! – и закусила кулачок.

Громов выпростал руки из карманов и, решительно работая локтями, полез в гущу событий.

На краю могилы уже лежали и вытянули к упавшей даме руки два мужика в грязнейших комбинезонах – штатные кладбищенские копатели. Отчетливо слышалась неформатная для столь богоугодного мероприятия, как погребение, нецензурная ругань.

Громов прислушался: матерные пассажи исполнялись исключительно мужскими голосами. Ольга Павловна Романчикова, досрочно канувшая в могилу, молчала, как убитая.

Подпихнув елозивший по грязи сапог копателя, Громов опустился на одно колено и заглянул в могилу. В глубине ее со всхлипами и хлюпами ворочалось что-то темное, не особенно-то напоминающее собою элегантную даму в песочного цвета пальто.

– Вы живы? – перекрывая встревоженным голосом чужой неинформативный мат, спросил Громов.

– Я – да, а Жанна Марковна – нет, – донесся до него снизу испуганный голос.

– Вы целы?

– Я – да, а Жанна Марковна – не знаю! Кажется, доски треснули!

– Черт, – Громов тоже выругался. – Вылезайте!

– Только не вместе, пожалуйста, – опасливо пробормотал один из копателей, явно встревоженный неоднократным упоминанием имени усопшей Жанны Марковны.

Громов критически осмотрел существо, извлеченное им из могилы:

– М-да… Придется менять гардероб.

– Там стоит вода, – огрызнулось существо. – Внизу глубокая грязная лужа, и Жанну Марковну опустили прямо в нее!

– Да будет вода ей пухом, – пробормотал копатель.

– Ольга!!!

Откуда-то принесло румяную барышню.

Она возбужденно подпрыгивала, желая, но не решаясь обнять спасенную.

– Я так и знала! Теперь ты видишь?! Она пытается забрать тебя на тот свет!

– Тише, Люся!

Кривясь и морщась, Ольга Павловна в погубленном пальто некогда песочного цвета засеменила прочь от могилы.

Люди перед Олей расступались – не то из уважения к пережитому ею потрясению, не то из опасения испачкаться.

Громов, не заботясь о чистоте своего собственного пальто, решительно взял ее под руку:

– Идемте.

Оля пискнула и скривила чумазое лицо в болезненной гримасе:

– Моя рука…

– Болит?

Громов остановился, посмотрел и присвистнул.

Упомянутая рука висела плетью.

– Должно быть, я ее сломала, – всхлипнула Оля.

– Я отвезу вас к травматологу.

Громов перестроился и подцепил ее под другую руку.

– Олька! Олька! – румяная барышня догнала их и колобком покатилась рядом. – Это он? Тот самый?!

Ее азартный шепот не услышала разве что Жанна Марковна.

Оля убыстрила шаг. Громов поволок ее прочь с заметным ускорением.

– Куда он тебя тащит?!

Коротконогая Люсинда от них явно отставала.

– Куда, куда! В больницу! – не останавливаясь, ответила Оля и невесело усмехнулась: – Традиция, однако!

– В каком смысле – традиция? – сухо поинтересовался Громов, которому не очень-то понравилось, что его непочтительно и с каким-то недобрым намеком назвали «Тот самый».

– Каждая наша с вами встреча заканчивается либо травмой, либо посещением больницы! – объяснила Оля.

– Либо два в одном, – кивнул Громов и тоже усмехнулся.

Жуткая вроде бы история, а ему почему-то стало весело.

Витя, увидев Громова в роли сопровождающего лица какого-то «смоляного чучелка», выронил из округлившегося рта сигарету.

Угадав намерения шефа по его целеустремленному движению к машине, вышколенный водитель мигом растерял свою кротость, растопырил руки и заметался вдоль корпуса авто, как футбольный голкипер в воротах:

– Куда?! Андрей Палыч, нет! Оно же грязное!

– Оно разденется, – не сбавляя хода, пообещал Громов.

– Не будет оно раздеваться! – возмутилось Смоляное Чучелко.

– Еще как будет, – сказал Громов и остановился в метре от Вити, который растопырился морской звездой, прикрывая своим телом обе дверцы разом. – Витя, дай какую-нибудь картонку, клеенку – что-нибудь, что можно под ноги постелить.

– Извиняйте, красной ковровой дорожки не имеем, – пробурчал водитель, неохотно перемещаясь к багажнику.

Открывая его, он с подозрением поглядывал на Громова, видимо, опасаясь, что тот коварно внедрит Чучелко в незащищенную дверь без предварительной санобработки.

Очень удачно в багажнике нашелся картонный пакет с логотипом дорогого магазина.

– Разувайтесь и становитесь на картонку, – велел Оле Громов.

– У меня рука, – напомнила она.

Громов молча опустился на корточки, с треском расстегнул на ее сапогах застежки-молнии и нетерпеливо повторил:

– На картонку!

Испохабленная обувка кувырком полетела в ближайший куст.

– Что вы делаете?! – всполошилась Оля. – Это же мои единственные зимние сапоги!

– Стойте смирно!

Брезгливо морщась, Громов вытолкал скользкие от грязи пуговки из петель и стащил с нее пальто, умудрившись сделать это энергично, но аккуратно, не причинив боли поврежденной руке.

Зашвырнув некогда песочное пальто туда же, куда он бросил сапоги, он потребовал у Вити влажных салфеток, получил их и, старательно вытирая руки, критически оглядел Олю снизу доверху.

Она поежилась.

– Юбку тоже с нее снимите! – потребовал Витя.

– А полный стриптиз не желаете?! – возмутилась Ольга Павловна.

– Юбка у нее снизу вся грязная! Не поедет она в юбке! – заупрямился Витя.

– Без юбки я тем более не поеду! – уперлась и Оля.

Громов молча рванул на себя дверцу машины, покопался в бардачке и вытащил ножницы.

– Это вам зачем? – с подозрением спросила Оля.

Она бы попятилась, если бы не стояла босыми ногами на узкой картонке.

– Легким движением руки… – интригующе молвил Громов и энергично защелкал ножницами. – Юбка превращается… Превращается юбка… Юбка превращается в элегантное мини!

Оля опешила.

– Пусть еще чулки снимет, они тоже грязные и мокрые, тогда пущу в машину, – сказал неумолимый Витя.

Громов, склонив голову к плечу, с интересом созерцал не то свое рукоделие, не то открывшиеся его взгляду ободранные коленки учительницы.

– Отвернитесь! – свирепо прошипела Оля.

Мужчины поспешно совершили полуоборот вокруг своей оси.

Оля стянула колготки, скомкала их и метким броском отправила в компанию к пальто и сапогам.

– Все.

Громов обернулся, посмотрел на босоногую деву и перевел вопросительный взгляд на своего водителя:

– Так нормально?

– Так очень хорошо! – подтвердил Витя и любезно открыл для них заднюю дверцу.

– Он прав, так хорошо, – сказал Громов Оле и снова засмотрелся на ее коленки.

– Отлично, так и буду ходить, пока не накоплю на новую одежду, – фыркнула Оля.

Она ужасно злилась, правда, больше на себя, чем на олигарха с его чистюлей-шофером.

Это какой же надо быть идиоткой, чтобы так осрамиться на похоронах! Грохнулась в чужую могилу в присутствии коллег, трех поколений учеников и их родителей!

Кстати, это было не только стыдно, но и страшно. И больно! Рука ныла, коленки саднило, к тому же она сломала два ногтя.

Если бы не Громов с его назойливой помощью, Оля сидела бы сейчас в укромном уголке старого кладбища, оплакивая свою – в буквальном смысле слова – подмоченную и запятнанную репутацию и обдумывая – это уже потом, когда слезы закончатся, – недавнее заявление Люсинды.

«Покойница зовет тебя с собой!» – так или почти так сказала она.

Боже, неужели ужасная «красная метка» – не выдумка?!

Отстав от Ольги, Люсинда обернулась и просканировала взглядом окружающую действительность на предмет обнаружения в ней признаков присутствия потусторонних сил.

Богатое воображение нарисовало на краю могилы костлявую, в старческих пигментных пятнах, руку, пальцы которой сжимались и разжимались в попытке ухватить чью-нибудь тонкую щиколотку.

Люсинда с наслаждением вздрогнула, присмотрелась и вздохнула: померещилось.

– Людмилексанна, в машину, в машину, все едем на поминальный обед! – прогалопировав мимо нее, распорядился разрумянившийся от холода и энтузиазма Санаркадьич.

– Обед – это хорошо, – согласилась Люсинда, не успевшая совершить традиционный набег на любимую кондитерскую.

Она еще раз оглядела нестройные ряды участников печальной церемонии, прикидывая, с кем бы ей сесть за столом в отсутствие подружки Ольги.

Это был важный вопрос, от решения которого зависело, сможет ли Люсинда поесть. По соседству с неподдельно скорбящими родственниками усопшей наворачивать за обе щеки будет неловко, а в компании представителей старшего поколения придется во вред аппетиту изображать почтительное внимание.

В толпе мелькнуло девичье лицо, показавшееся Люсинде знакомым.

Причем ассоциировалось у нее это смутно знакомое лицо с приятным времяпрепровождением.

Для выбора цели этого было вполне достаточно.

– Привет! – сказала Люсинда, пристраиваясь к смутно знакомой девице параллельным курсом. – Ты меня помнишь?

– Извините, вы меня с кем-то путаете, – девушка сделала попытку обойти Люсинду с фланга.

В принципе, именно это говорило о том, что они не были знакомы. Иначе девушка знала бы, что уворачиваться от Люсинды, пикирующей на цель, дело безнадежное. В одной из прежних жизней Люсинда наверняка была добычливым ястребом.

– Я путаю? Я никогда ничего не путаю! Ты же Маша, правильно?

– Неправильно.

– Ах да, ты зовешься Мари, – Люсинда вспомнила и довольно хохотнула. – Имя нерусское и фамилия какая-то заковыристая.

Мари остановилась.

– Вот фамилию я вспомнить не могу, – призналась Люсинда. – Какая-то польская. Так?

– Ну так, – Мари вздохнула. – И что?

– Как – что? Давай держаться вместе. Ты же идешь на поминки?

Люсинда подцепила Мари под локоток. Та задергалась:

– Нет, не иду!

– Как это – не идешь? – Люсинда сделала большие глаза. – Надо! Ты у Жанны Марковны училась, наверное? Или вы вместе работали? – Тут она вспомнила еще кое-что: – Ах да, нас же познакомила Ксюша Марковцева! В какой-то компании… Ах да, в ночном клубе «Сласти»! Ты ее…

– Однокурсница, – вздохнула бесфамильная Мари.

– Ах да. Все понятно.

Люсинда кивнула и взяла курс на машину, в которой приехала на кладбище.

– Значит, нельзя не идти на поминки! Мы, педагоги, борцы за народное просвещение, в этой жизни должны держаться вместе!

Тут перед ее мысленным взором опять промелькнуло навязчивое изображение мертвой руки, цапающей живую ногу, и она обеспокоенно добавила:

– Жить будем вместе, но умирать хотелось бы порознь и без опережения графика. Тебе, кстати, Ксюша про зловещую метку ЖМ не рассказывала?

– Про какую еще метку?

– Про мрачное пророчество!

– Чего?!

– О, я тебе все расскажу! – Люсинда похлопала себя по карману, где лежала роковая записка. – И даже покажу! Ты удивишься, это такая таинственная история…

Бесфамильная Мари прекратила сопротивление.

Увлекая ее за собой, Люсинда тихо радовалась: она не только обеспечила себе приятную компанию, но и нашла увлекательную тему для застольной беседы.

Посплетничать о проблемах их общих знакомых – что может быть приятнее для милых дам?

Через четверть часа они уже были в ближайшем травмпункте.

Вообще-то, догадаться, что эта неприступная крепость – травмпункт, было бы очень трудно даже проницательному человеку.

Красная кирпичная коробка в два этажа, с похожими на бойницы узкими окнами под самой крышей, железной дверью и высоким, в шесть ступеней, крыльцом не только без пандуса, но даже и без перил, больше всего походила на блокгауз, вполне готовый к вражеской осаде.

Без здоровых и крепких сопровождающих у увечных граждан имелось мало шансов проникнуть в эту цитадель. С травмированными ногами немыслимо было взобраться на крыльцо, с травмированными руками – одолеть тяжелую дверь, с травмированной головой – придумать способ обратить на свое бедственное положение внимание персонала, забаррикадировавшегося внутри.

Оле повезло: у нее были двое помощников – рыцарь-олигарх и его верный оруженосец-водитель.

Громов без разговоров завернул страдалицу в свое пальто и понес ее к доктору на руках, а Витя на манер герольда мчался впереди, распахивая двери и возвещая об их прибытии стуком и криком.

Смущенная Оля кривилась и жмурилась, но помалкивала. У нее не было обуви, что означало – у нее не было выбора.

А в медсанбате не было аншлага.

В сумрачном коридоре со сводчатым потолком в полном одиночестве гуляло эхо, но Витя мгновенно навел шороху на сонное царство, и в кабинете специалиста рыцаря с девицей на руках встречал весь наличный состав богоугодного заведения: заметно нетрезвый лекарь в криво застегнутом голубом халате и дородная санитарка в белом.

Относительно санитарки с первого взгляда было понятно, что это натура цельная, как мраморная статуя. Лицо ее было сделано из какого-то крайне неподатливого материала и активно противилось попыткам хозяйки придать ему приветливое выражение. Лекарь же не без мечтательности улыбался и демонстрировал готовность к профильной работе, потирая руки, каждая из которых напоминала добрый испанский хамон. Сквозь тонкую ткань нагрудного кармашка халата предательски просвечивала пятисотрублевая купюра – несомненно, верительная грамота, которую успел вручить доктору шустрый оруженосец Витя.

– Вот, – выдохнул утомленный подъемом Громов, опустив Ольгу на покрытую холодным полиэтиленом кушетку. – У нее что-то с рукой.

– Посмотрим, – благожелательно мурлыкнул лекарь и повыше засучил рукава на своих хамонах.

– Может, не надо? – оробела пациентка.

– Надо, Федя, надо! – убедительно сказал Громов, заставив ее улыбнуться.

Потом был осмотр, потом делали рентген, потом придирчиво и почему-то всем составом, как будто все присутствующие разбирались в медицине, рассматривали снимки.

Потом доктор сказал, что перелома он не видит, и Оля обрадовалась, а оживившийся Громов начал рассказывать, как в тысяча девятьсот каком-то замшелом году его папенька вот на таких же пленках с костями слушал запрещенный джаз.

Потом лекарь сказал, что видит он трещину, и всем стало грустно. Громов нахмурился, Витя сочувственно скривился, санитарка с облегчением прекратила свои попытки «переформатировать» суровую мину физиономии в благостную, а Оля всхлипнула. И даже предоставленный ей галантным доктором выбор между гипсом и жесткой лангеткой нисколько ее не утешил.

– Как я домой вернусь в вашем гипсе? – расстроилась она. – Меня же мама убьет!

Потом ей пришло в голову, что убийством неразумной дочери Галина Викторовна не ограничится, и она не без злорадства сказала Громову:

– Кстати, вас она тоже убьет!

– А нас-то за что?! – возмутился Витя.

Его хозяин задумчиво поскреб подбородок.

– А кто меня сегодня утром из дома увез? – парировала Оля. – Заметьте: я была в добром здравии!

– В пальто, в чулках и в обуви, – подхватил и продолжил список ее утрат обстоятельный Витя.

Оля вздохнула, а доктор кашлянул, очевидно, давая понять, что ему не очень-то хочется знать обстоятельства, при которых пациентка лишилась столь многого.

Громов же веско сказал:

– Я подумаю об этом.

– Завтра? – язвительно подсказала ему Ольга.

И олигарх, узнав цитату, хмыкнул.

В машине, куда он вернул немного потяжелевшую из-за гипса деву (с заметным трудом), рыцарь пошептался с оруженосцем и объявил:

– Значит, так. С одной стороны, в таком виде вам нельзя возвращаться домой и не нужно завтра идти на работу.

Оля покорно кивнула.

Явиться в школу, пред светлые очи коллег и учеников, сразу после кошмарного шоу на кладбище было немыслимо. Больничный лист в этой ситуации казался спасением! Потом будет Новый год, начнутся зимние каникулы, у всех появятся свежие яркие впечатления – авось после праздников она сможет показаться на люди, не сгорая от стыда.

– С другой стороны, нам с вами нужно обсудить и подписать контракт.

Оля снова кивнула, но уже с менее уверенным выражением лица.

– Витя, домой, – распорядился Громов и обернулся к пассажирке: – Придумывайте теперь, что же вы скажете строгой маме. Сегодня вы дома не ночуете. Мы едем ко мне!

– Будем смотреть коллекцию ируканских ковров?

– Как пожелаете.

С мрачным удовлетворением Ольга Павловна подумала, что не такой уж он умник, Стругацких-то не читал, и тут увидела, что ее спутник трясется от еле сдерживаемого смеха.

– Что это с вами? – обиженно спросила она.

– Не вижу, почему бы благородному дону не показать даме свою коллекцию ируканских ковров, – задыхаясь, выдавил из себя Громов.

«Ишь, умник!» – сказал ее внутренний голос с непонятным удовлетворением.

– А где?.. – Люсинда завертела головой.

Она потихоньку, чтобы не мешать произносимым в память Жанны Марковны речам, выскользнула из-за стола «попудрить носик», а по возвращении увидела, что пустует не только ее собственный табурет, но и соседний.

Кафе, где проходил поминальный обед, называлось «Маша и медведи». Маша в интерьере представлена не была, а о медведях напоминала дубовая мебель топорной работы.

– Ваша подруга вышла покурить, – шепнула ей незнакомая дама.

В голосе ее звучало такое неодобрение, словно она говорила от лица и по поручению Минздрава. Она осуждала курение, подругу, которая курит, и Люсинду, у которой такая подруга.

– Ясно.

Люсинда села на пенек и съела пирожок.

Маша-Мари, очевидно, дымила, как паровоз. Прошло с полчаса, а она все не возвращалась.

«Слиняла!» – поняла наконец Люсинда и немного обиделась.

Она так старалась обаять эту полузнакомую Машу, интригующим шепотом под стук ложек, вилок и ножей рассказала ей о «красной метке» и даже показала этот раритетный документ, развернув его под столом. А неблагодарная девица при первой же возможности смылась без следа и слова прощания!

Проверить карманы своего пальто на общедоступной вешалке в углу зала Люсинда и не подумала, а потому пропажу раритета обнаружила только на следующий день.

– Остановитесь, пожалуйста, у какой-нибудь столовой или кафе попроще, – после напряженного раздумья попросила Ольга Павловна.

– Проголодались? – встрепенулся Громов.

Пока она молчала, придумывая, что сказать родителям, он делал вид, что дремлет.

Ольга Павловна с сожалением вспомнила о поминальном обеде, на который она не попала, но признаваться в том, что голодна, посчитала ниже своего достоинства и объяснила:

– Мне нужен подходящий шум.

– Впервые слышу, чтобы в кафе ходили за шумом, – заметил Громов. – Обычно туда ходят за едой.

Очевидно, ему хотелось поболтать, но Оля уже настроилась на непростой разговор со штандартенфюрером мамой и не могла себе позволить отвлекаться на пустой треп.

Мама, если ее что-то очень интересовало, с легкостью устраивала филиал гестапо в отдельно взятой квартире. А задурить голову Галине Викторовне было не легче, чем обмануть детектор лжи.

Оля должна была мастерски перепутать правду и ложь в тугой клубочек, убедить мамулю, что это и есть путеводная нить, и наладить ее в долгий путь по ложному следу. Теоретически принцип обмана был понятен и прост, но практики в этом деле у Оли было маловато.

Витя остановил машину у заведения с гигантской вывеской «Харчевня номер три». Ни в этой, ни в одной из двух предыдущих харчевен Ольга Павловна не бывала, а потому не стала возражать против эскорта.

Хотя было ясно, что Громов вызвался сопровождать ее не из галантности, а по причине обуревающего его любопытства. Беспардонному олигарху было интересно послушать, как благородная учительница будет обманывать своих папу и маму.

В поисках подходящего шума им пришлось пройти через все три обеденных зала. В первом из них праздновали свадьбу, во втором пели караоке и только в третьем просто трапезничали.

Ольга Павловна закрыла глаза, немного послушала и кивнула:

– В принципе, годится.

– Тогда присядем? – Громов провел ее к столику.

Оля села и решительно отодвинула меню. Она заранее определилась с выбором:

– Тарелку борща и рюмку водки.

– Сермяжно! – оценил ее стиль олигарх.

– Это вам! Я буду разговаривать, а вы, уж будьте так любезны, ешьте и пейте.

Ольга Павловна повела рукой, как дирижер симфонического оркестра, и объяснила:

– Фон тут хороший, но не хватает чавканья и бульканья на ближнем плане.

– Чавканья?! – возмутился олигарх.

– И бульканья, – твердо повторила Ольга Павловна. – Вы мне поможете или нет?

Сермяжный или не сермяжный, но сделанный ею выбор стилистически весьма точно соответствовал атмосфере заведения. Какое-нибудь консоме из перепелок в харчевне пришлось бы ждать до морковкина заговения, а борщ и водку доставили моментально.

Громов заглянул в тарелку, где в окружении бурой жижи, запятнанной редкими жиринками, полуразрушенным замком высился пугающий обломок мозговой кости, и неуверенно вооружился ложкой.

– Давайте, приступайте! – Оля подбодрила его жестом.

Олигарх приступил – поначалу неуверенно, но с явно прибывающим энтузиазмом.

Дождавшись правильного, по ее мнению, ритмического «узора» из чавканья и бульканья, Ольга Павловна мелко перекрестилась и набрала знакомый номер.

– Алле? – моментально откликнулась трубка бодрым голосом Галины Викторовны.

Определенно, мамуля сидела в засаде, подстерегая дочь.

– Мамулечка, привет, это я, – приветливо и грустно произнесла Ольга Павловна.

– Где ты, Оля? Я звонила в школу, но там никто не снимает трубку, а твой мобильный недоступен!

– Тише, мама, – вполне натурально поморщилась Оля. – Разумеется, в учительской никого нет, мы все на поминках. Ты забыла? Я же тебе рассказывала, наша завуч Жанна Марковна умерла, и сегодня были похороны. А мобильник я выключала. Сама понимаешь, звонки на кладбище – это неприлично.

Громов, не прекращая старательно чавкать и булькать, показал ей большой палец.

– А с кем это ты утром уехала, Олюшка? Что за машина тебя забрала? У тебя новый друг? – задала свой главный вопрос бдительная мама, оставляя тему смерти ради жизни на Земле.

– Ну что ты, мама! Это машина председателя школьного родительского комитета, Сидоров его фамилия, отец Кати Сидоровой из моего класса, – недрогнувшим голосом соврала Ольга Павловна.

«Сидоров» напротив нее скривился, очевидно, оценив как сермяжный и выбор своей новой фамилии.

– Мы с ним утром на кладбище ездили, он и похороны, и поминки оплатил, а я венки выбирала.

– Почему это как на кладбище или в больницу, так непременно тебя посылают! – расстроилась любящая мама. – Оля! Ты молодая еще, тебе личную жизнь устраивать надо, а не на общественной надрываться!

– Мама, сколько можно! Хватит об этом! – неподдельно рассердилась Оля. – Похороны – это святое, я не могла отказаться. Ты же знаешь, каким замечательным человеком была Жанна Марковна! Сколько она мне помогала, как самоотверженно трудилась, сама, без мужа, дочку вырастила! А дочь у нее, между прочим, инвалид!

– Да это-то все так… – пошла на попятный родительница.

– И, кстати, с дочерью Жанны Марковны кому-то нужно немного пожить, – отнюдь не сбавила натиска Оля. – Так что мы с коллегами установили дежурство, и сегодня я домой не приду, заночую у дочки Жанны Марковны, царство ей небесное.

– Оля! Тебе не с дочкой надо ночевать!

– Все, мама! Вы с папой учили меня, что людям надо помогать.

– Эх, детка…

– Пока, мамулечка, целую, я тебя люблю, – скороговоркой произнесла Ольга Павловна и выключила трубку. – Уфффф…

– А вы умеете врать, – одобрительно сказал Громов и промокнул залоснившиеся губы салфеткой. – Результативно поговорили, и как быстро! Борщ как раз закончился.

– Увы, – вздохнула Ольга Павловна.

– Не расстраивайтесь, в вашем возрасте пора уже регулярно обманывать родителей. На этом все? Дипломатический момент завершен, мы можем ехать?

Он встал из-за стола. Хотя на самом деле сокрушенное «увы» Ольги Павловны относилось к информации об «иссякшем» борще, объяснить это Громову она постеснялась.

– Приехали, – Витя заглушил мотор и обернулся к шефу. – Андрей Палыч, так я могу быть свободен?

– Да, на сегодня все.

– Спасибо, а то меня мама просила… Ну, это неважно, – водитель смешался и поспешил выбраться из машины, чтобы открыть дверь пассажирам.

Скромный приют без пяти минут олигарха оказался трехэтажным особняком, выстроенным в виде буквы «П», хотя Ольга Павловна при виде его озвучила совсем другую букву:

– О!

– Продолжайте, – разрешил Громов.

Со стороны олигарха это было тем более любезно, что он стоял под моросящим дождиком, держа на руках Ольгу Павловну, которая даже с учетом пропущенного обеда весила не менее семидесяти кило.

– Сами продолжайте, – обиделась она.

Громов понял это как пожелание поскорее оказаться в здании и занес Ольгу Павловну в дом.

Дверь перед ними сама открылась и сама закрылась – уже позади них.

Просторный темный холл сам собой озарился рассеянным светом островерхих лампочек, венчающих ветвистые канделябры.

Громов поставил Ольгу Павловну на пол, и она вздрогнула, увидев свое отражение в огромном серебряном зеркале.

Ее отражение разительно не гармонировало с особняком, при виде которого с губ срывалось одно только: «О!»

Ее отражение вызывало желание озвучивать совсем другие буквы, складывающиеся в нехорошие слова.

Такого пугала, как в этом зеркале, Ольге Павловне не доводилось видеть даже на конкурсе чучел, ежегодно проводимом в тридцать первой школе в преддверии Масленицы. А ведь она присутствовала в жюри этого конкурса уже восемь раз!

Ольга Павловна поспешно отвернулась от зеркала и, оказавшись лицом к лицу с лоснящимся циферблатом на диво рослых старинных часов, почувствовала себя Золушкой, к стыду своему досрочно превратившейся в замарашку.

– Боммммм! – подтвердили эту версию часы и повторили сказанное еще семь раз.

– Эмма! Эмма! Эмма!.. – трижды воззвал Громов, уместив это звучное имя точно в паузы между колокольными ударами.

Сама собой воссияла многоярусная хрустальная люстра под потолком. На полированные дубовые панели брызнули радужные блики. Ольга Павловна снова изрекла свое коронное:

– О! – и на сей раз не засмущалась.

При виде этой люстры от сакраментального «О!» не удержался бы и сам основатель компании Сваровски.

– Я здесь, – молвил женский голос с небес, и одновременно из-за некоего крутобокого предмета мебели, название которому замарашка подобрать затруднялась, выглянул мордатый кот.

В этом уже было что-то готическое и даже мистическое.

– Ужинать будете? – поинтересовался женский голос с небес.

Ольге Павловне захотелось развить неопределенное «О!» до безоговорочно согласного «О да!», но она опять постеснялась.

– Позже, – ответил Громов. – Сначала – в душ и переодеться.

Оголодавшая Ольга Павловна стрельнула в домовладельца взглядом, который смело можно было рассматривать как прототип боевого лазера, но смолчала.

– Идите с Эммой, – велел ей Громов и сам пошел, шаркая войлочными тапками, в сумрачную даль коридора. Ишь, уже успел обувь сменить!

– С тобой, что ли? – Оля присела на корточки и поманила к себе обладателя – или обладательницу – усатой морды. – Кис-кис! Эмма, Эммочка!

– Это я Эмма, – произнес прохладный женский голос.

На сей раз он прозвучал гораздо ближе.

Оля подняла голову и увидела седовласую пожилую даму в строгом черном платье с белым кружевным воротничком.

– Я Эмма, а кота зовут Дебендранатх.

– О, как папу индийского писателя Рабиндраната Тагора? – небрежно уточнила Ольга Павловна, решив блеснуть эрудицией, раз уж это не вышло у нее с манерами.

Блеснуть получилось.

– О?! – донеслось из коридора, в глубины которого еще не канул пеший странник-олигарх.

– Очень может быть, – седовласая Эмма пожала плечами. – Я не знаю, за что Андрей Палыч так обозвал несчастного кота, вообще-то, он любит животных.

– В тот день я был сильно простужен! – весело прокричал из коридора пресловутый любитель фауны. – Я кашлял, а Дебендранатх решил, что так звучит его имя! И да, я очень люблю животных!

– «Любит ли Слонопотам поросят? И если да, то КАК именно он их любит?» – пробормотала Оля, разгибая спину.

В коридоре захихикали.

– Пойдемте со мной, – пригласила ее невозмутимая Эмма и развернулась на каблуках, как гвардеец на параде. – И не трудитесь надрывать горло, обычно кота зовут просто Бен.

Апартаменты, которые отвели Ольге Павловне, скромно и непритязательно именовались «комнатой для гостей». При этом состояли они из двух комнат, были примерно вдвое больше фамильной «хрущобы» семейства Романчиковых и располагались на втором этаже особняка с видом на рукотворное озеро.

Сколько именно рук занималось его сооружением, задним числом подсчитать было бы затруднительно, но в получившемся благоустроенном водоеме вполне могла бы маневрировать новая яхта старого друга «почти-олигарха» Громова – «вполне-олигарха» Яблонского.

А в парке, нещадно облагороженном ландшафтным дизайном, смогли бы найти себе уголок по вкусу все до единого пассажиры Ноева ковчега, включая даже красноухую черепаху и паукообразную обезьяну, которых, как известно, очень трудно содержать в неволе.

– О! – сказала заоконным просторам Ольга Павловна, не поломав традицию.

Стараясь не намочить изрядно мешавший ей гипс, гостья совершила омовение и переоделась в пушистый махровый халат, который сам собою появился и вальяжно разлегся на кровати, пока она плескалась в ванне. Сунув ноги в тапочки, которые ждали на коврике, она за неимением поблизости других коренных обитателей дома вежливо сказала устроившемуся на том же коврике коту:

– Большое спасибо.

И, немного подумав, пошла искать хозяина усадьбы, в глубине души надеясь еще раньше найти кухню, а в ней – хоть что-то съедобное.

Мечта сия не сбылась. Громов нетерпеливо поджидал ее у основания лестницы, которая великолепно подошла бы для съемок драматической ссоры Скарлетт и Ретта.

В бледно-голубых линялых джинсах и эластичном черном джемпере «почти-олигарх» выглядел совсем как человек. Короткий ежик свежевымытых волос под люстрой имени основателя австрийской хрустальной империи блистал, как новая щетка из медной проволоки.

Ольга Павловна потянула носом и брякнула, не подумав:

– Почему от вас всегда пахнет детским мылом?

– А чем от меня должно пахнуть? – недобро сощурился олигарх. – Гавайскими сигарами и виски? Ну, вот еще! Вы, кстати, тоже не благоухаете Clive Christian номер один!

– Я даже не знаю, что это такое, – Ольга Павловна примирительно улыбнулась. – Извините, я не хотела вас обидеть. На самом деле, мне нравится. Запах детства! А что такое «Клайв…» – как вы сказали?

– Это самые дорогие духи в мире.

– О! Тогда это точно не для меня.

Они немного помолчали, рассеянно глядя на спускавшегося по лестнице кота.

– Ме-е-е? – спросил тот, встревоженный их вниманием.

– Козленочком станешь, – сказал ему хозяин и спохватился: – Итак, займемся, наконец, контрактом. Прошу за мной.

«Лучше бы ужином! – подумала Оля. – Где же его гостеприимство?!»

«Лучше без ужина! – возразил ей внутренний голос. – Где же твой гуманизм? Женщине, которую то и дело носят на руках, похудеть не помешает!»

Это был аргумент.

Оля смирилась и пошла в библиотеку.

В библиотеках она бывала и раньше, поэтому никаких сюрпризов от помещения с таким названием не ждала.

Напрасно!

Громовская библиотека разительно отличалась от Пушкинской и Ленинской своей меблировкой. То есть битком набитые книгами шкафы там тоже присутствовали, но в качестве сидячих мест имелись только мягкие диваны и глубокие кресла, похожие на гигантские бейсбольные перчатки из красной кожи. В углу у камина, куда с порога направился Громов, ласково блестел коричневый крендель качалки.

– Прошу, – именно на нее указал хозяин гостье, заметно озабоченной выбором посадочного места.

Устраиваться в купальном халате на диване она не рискнула, опасаясь, что это будет выглядеть как приглашение, а красные пасти кресел ее откровенно пугали.

Одинокая качалка выглядела вполне невинно, но только до того момента, пока Оля в нее не села.

– О боже!

Полозья проказливо скрипнули, спинка кресла нырнула вниз, Олины ноги подбросило вверх.

Громов невозмутимо сказал:

– Ну что вы. Обращайтесь ко мне запросто, по имени – Андрей.

Ольга Павловна с трудом подавила всплеснувшееся в ней желание обозвать коварного олигарха еще более просто, проще некуда – народным ругательным словом.

Полы ее халата разошлись, и при свете танцующего в камине огня заблистали голые ноги, оригинально украшенные нашлепками пластыря на коленках.

Пытаясь прикрыться, Ольга Павловна завозилась и этим привела качалку в еще большее волнение.

Это кресло, зараза такая, превращало самую легкую дрожь в штормовую качку! Нет сомнений, что гадкий Громов об этом прекрасно знал и нарочно выставил ее идиоткой.

Она посмотрела на него злобно-презлобно (работа над взглядом-лазером вошла в стадию испытаний), и гадкий Громов нарочито удивленным тоном поинтересовался:

– Что такое?

– Прекратите это немедленно! – потребовала Ольга, выжигая в лобастой голове неприятеля сквозную дыру.

Очевидно, какой-то нервный центр она все-таки задела, потому что у гадкого Громова вдруг проснулись способности к чтению мыслей, и он без разговоров придавил стопой полоз гадкой качалки.

Кресло остановилось. Ольга Павловна выкарабкалась из него, оправила на себе халат, потуже завязала пояс и с вызовом вздернула подбородок.

Гадкий Громов с каменным лицом взял с каминной полки две бумажки на скрепке и протянул их Ольге, лаконично пояснив:

– Это наш контракт.

– Занимательное чтение, – прокомментировала Оля, привычно пробежав глазами недлинный текст по диагонали. – Сами сочинили?

– Естественно.

– Мастер слова, – похвалила она.

– А что не так? – напрягся мастер.

– Да нет, шикарный опус. – Она переместилась к ближайшему дивану, не отрывая взгляда от бумаг, опустилась на красную кожу и начала читать сначала, на этот раз вслух: – «Мы, нижеподписавшиеся, договорились о нижеследующем: Согласно пункту один-один Приложения номер один к Договору номер один от такого-то числа сего года, Андрей Павлович Громов, именуемый далее Заказчиком, выплачивает Ольге Павловне Романчиковой, именуемой далее Исполнителем, за выполненную работу вознаграждение по следующему расчету: один календарный день – три тысячи рублей».

Тут Ольга Павловна Романчикова подняла голову, посмотрела на Андрея Павловича Громова и заметила:

– Это намного больше, чем мне платят в школе.

– Я не жадный, – буркнул Громов.

– И этим выгодно отличаетесь от Министерства образования, – кивнула Оля, возвращаясь к тексту. – Читаем дальше: «Оплата производится путем перевода Заказчиком суммы вознаграждения на расчетный счет Исполнителя пятнадцатого числа каждого месяца».

– И я дам вам аванс, – перебил ее Громов.

– «Вот спасибо, хорошо, положите на комод», – скороговоркой процитировала Оля совсем другой источник.

Громов криво усмехнулся.

– Так, дальше: «Настоящее Соглашение составлено в двух экземплярах, каждый из которых имеет одинаковую юридическую силу…» Что ж, с этим все понятно. – Она перевернула страницу, сделала паузу и недоверчиво спросила: – Вы нанимаете меня… «для исполнения роли в приватном любительском спектакле»?!

– А как, по-вашему, можно определить эту деликатную работу? – Громов потер лоб.

Раньше ему никогда не казалось, что переговоры и подписание контракта – такое трудное дело.

– М-да. «В присутствии несовершеннолетнего Дмитрия Андреевича Латышева…» У Димки не ваша фамилия?

– Нет. – Громов скрипнул зубами.

– Ага. Итак, «в присутствии несовершеннолетнего Дмитрия Андреевича Латышева, а также в ситуациях, о которых ему может стать известно, Исполнитель обязуется придерживаться роли, суть которой Сторонами оговорена, согласована и разглашению не подлежит». – Она снова остановилась. – Это не слишком ли расплывчатая формулировка?

– О!

Оля отметила, что Громов украл у нее реплику.

– Хорошо, конкретизируем этот пункт. Давайте так и напишем: в роли матери, – буркнул он.

– В роли матери несовершеннолетнего Дмитрия Андреевича Латышева, – кивнула Ольга Павловна, подпавшая под обаяние канцелярского стиля. – И я бы еще добавила отдельным пунктом: «Роль матери несовершеннолетнего Дмитрия Андреевича Латышева не совпадает с ролью жены совершеннолетнего Андрея Павловича Громова, каковую роль Исполнитель на себя не берет ни при каких условиях»!

– «За исключением обоюдного желания Сторон, если таковое, паче чаяния, возникнет»?

– О! – Ольга Павловна смутилась. – С чего это оно вдруг возникнет? Это маловероятно.

– Крайне маловероятно, – согласился Андрей Павлович. – Но надо предусмотреть все нюансы. Контракт – это документ.

– Ну, если только документ…

– Давайте его сюда. – Громов шагнул к дивану, забрал у нее бумаги и поспешно отступил с ними к камину. – Я внесу необходимую правку, и завтра мы это подпишем.

– Прекрасно. – Оля встала.

Она вовсе не думала, что все происходящее прекрасно или хотя бы хорошо, но Громов дал ей отсрочку до завтра, и она могла еще немного подумать.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – черкая в бумажке, отозвался Громов.

Оля уже потянула на себя дубовую дверь, когда Андрей серьезным голосом сказал:

– Знаете, мне очень нужны ваши…

– Что? – перебила она, обернувшись.

«Понимание, терпение, великодушие, – выдал свою версию внутренний голос. – А может, даже нежность и любовь?»

Оля почувствовала, что ее сердце замерло.

– Паспортные данные и реквизиты банковского счета, – договорил бездушный Заказчик, и остановившееся было сердце глупого Исполнителя заработало в прежнем режиме.

Ничто не изменилось. Она по-прежнему одинокая немолодая училка, которая никому, никому не нужна!

Разве что маме с папой. И немного – брату. И совсем чуть-чуть – своим шестиклашкам…

И еще одному маленькому мальчику – несовершеннолетнему Дмитрию Андреевичу.

– Я предоставлю вам необходимую информацию в ближайшее время, – холодно сказала она и, хлопнув дверью, оставила удивленного Громова в одиночестве.

Мертвое тело в кустах у дорожки обнаружил сорокалетний «мамин сын», принужденный в полночный час вынести мусор. По авторитетному мнению его матушки, до утра этот мусор подождать не мог.

Послушный сын возражать деспотичной родительнице не стал и в результате схлопотал неприятности в полном ассортименте. Сначала он едва не помер с перепугу, споткнувшись о хладный труп, а потом весь извелся, объясняясь с полицией. Если бы не матушка с ее внезапными порывами, и мусор, и труп расчудесно полежали бы на своих местах до утра!

Сорокалетний «мамин сын» впервые всерьез пожалел о том, что он – такой бесхребетный подкаблучник.

– А чего ты хочешь? Бесконтрольной свободы ты хочешь? С девками якшаться, в кабаках пьянствовать и на дискотеках дрыгаться? – возмутилась авторитетная мама, чутким ухом диктатора уловив слабый ропот угнетенного отпрыска. – Так сам убедился, до чего доводит вольность нравов! Видал, как девка-то кончила?

Девка, к моменту встречи с «маминым сыном» превратившаяся в бездыханное тело, кончила плохо. Вернее, это ее кто-то безжалостно прикончил, прямо сквозь модную короткую шубку засадив под левую лопатку ржавое шило.

Происхождение орудия убийства сыскари определили быстро. Это самое шило уже сто лет лежало на подоконнике в подъезде, с его помощью все новые поколения жильцов открывали окно, с рамы которого давно пропала ручка. Бесхозное шило прошло через множество рук, и вполне вероятное намерение сыскарей снять с орудия убийства отпечатки пальцев повергло в волнение всех любителей свежего воздуха. Тут сорокалетнему подкаблучнику повезло: мама еще в раннем детстве строго-настрого наказала ему «не трогать эту каку», он и не трогал. Так что оснований обвинять его в убийстве этой девки вовсе не было.

Бабушки и тетушки, обсудившие ночное ЧП на утренней конференции в соседней булочной, пришли к выводу, что девка была непутевая, через то и пострадала. Нечего было шататься ночью у вокзала!

– Небось на заработки ходила, проститутка, – предположила авторитетная мама.

Заработки у предполагаемой жрицы любви, очевидно, были отличные. Даже мало искушенные в моде участницы конференции в булочной оценили как «страшно дорогие» ее норковую шубку и усеянные блестящими камешками ботфорты. В сумочке бывшей красавицы, правда, вовсе не было кошелька, но именно это укрепило и бабушек, и сыщиков в мысли, что девицу ограбили.

Поутру жильцы многоквартирного дома с возмущением наблюдали, как полиция разворачивает прибывшую по обычному делу мусороуборочную машину. Доступ к контейнерам преградили для всех, в баках долго и тщательно, как бомж со стажем, копался эксперт.

Наконец было обнаружено шикарное портмоне. Денег в нем не было, даже мелочи, зато сохранились пластиковые карточки с выдавленным на них именем владелицы.

Бабушкам и тетушкам его, конечно, не сказали, а вот начальству сообщили.

– Ох, ни… себе! – непечатно отреагировало начальство.

И сыскарям стало очень, очень жарко.

Укладываясь спать, Оля прошептала в подушку:

– На новом месте приснись, жених, невесте! – и тут же устыдилась собственной глупости.

Совершенно дурацкая привычка, еще с детства, но она ведь уже давно не девочка! Пора быть умнее и не идти на поводу у бабушкиных суеверий.

Наказанием за глупость стала затяжная бессонница.

Растревоженная мыслями о женихе, невеста вздыхала, мяла подушку и ворочалась с боку на бок до тех пор, пока ее внутренний голос не прорычал с прямым намеком на ситуацию: «Покатаюся, поваляюся, Ивашкиного мяса поевши!»

– О! – Оля села в постели.

Точно, проблема была не в Ивашке или ином каком женихе. Причиной Олиного бессонного катания и валяния был обыкновенный голод!

Она нашла на тумбочке свою сумку и здоровой рукой торопливо обшарила все ее закоулки в поисках какой-нибудь завалящей конфетки. Увы! Разнообразного мелкого хлама в сумке было полным-полно, но конфеток – ни одной, вообще никаких съестных припасов, если не считать жевательной резинки.

В слабой надежде обмануть бунтующий желудок Оля закинула в рот мятную подушечку и прислушалась.

Желудок пробурчал что-то вроде: «Ищи дурака!»

Тогда она спустила ноги с кровати, нащупала ими тапки, надела халат, сунула в карман мобильник и отправилась в поисковую экспедицию.

Теоретически она представляла, где в этом доме находится еда: в кухне, конечно.

Но где в этом доме находится кухня?!

Ольга Павловна не имела никакого представления о планировке особняка. Все, что она знала, – в конце коридора есть лестница, откуда ей нетрудно будет найти дорогу в библиотеку.

Однако в библиотеку, против обыкновения, интеллигентной девушке идти нисколько не хотелось. Хотелось в столовую, в буфет, в кухню, в кладовку, на худой конец – в винный погреб.

Она могла бы, наверное, опознать коридор, ведущий к наружной двери, но выходить в поисках пищи из дома не имело смысла.

До густонаселенной части города с ресторанами и круглосуточными супермаркетами пешком не дойти, а добыть подножный корм в окружающем особняк парке невозможно по причине зимнего времени и коварных происков ландшафтных дизайнеров, обошедших своим вниманием плодовые деревья и съедобные растения.

Ольга Павловна воспользовалась методом тыка, привнеся в него свойственные ей основательность и последовательность. Она профессионально методично обследовала все помещения первого этажа: открывала каждую дверь, которая не была заперта, направляла внутрь комнаты рассеянный свет мобильника и присматривалась, а для надежности еще и принюхивалась.

Едой и не пахло. Экспедиция затягивалась, мобильник садился, в душе Ольги Павловны крепла классовая ненависть к олигарху, проживающему во дворце с уймой комнат и хорошо замаскированным пищеблоком.

Откуда-то явился кот Дебендранатх. Он проигнорировал наводящий вопрос о местоположении его миски с кормом, но органично влился в поисковую экспедицию как разведчик, внедряющийся в каждое вновь открытое помещение. Дело пошло веселее, Ольга Павловна уже не чувствовала себя одинокой и неожиданному появлению еще одного персонажа отнюдь не обрадовалась.

Повернув за угол, внезапно столкнуться со смутной темной тушей – это было слабое удовольствие!

Ольга Павловна истошно взвизгнула и отпрянула. Придавленный ее ногой Дебендранатх негодующе взвыл. Неопознанный объект проворно зашуршал прочь.

– О боже! – простонала Оля, обессиленно привалившись к стене, оказавшейся дверью, которая распахнулась без каких-либо дополнительных манипуляций с ее стороны.

– Я же говорил, называйте меня по имени! – подхватывая падающую Ольгу Павловну, досадливо произнес Громов, и все повторилось.

Она завизжала и отшатнулась, а кот завопил и ускакал в темноту, где кого-то настиг и атаковал, но был отброшен обратно могучим пинком, откатился под ноги Ольге и уронил ее в объятия Громова.

– Стоп! – гаркнул тот, сообразив, что этот процесс рискует зациклиться. – Не орите и не дергайтесь! Все хорошо.

– Да-а-а, вам-то хорошо, – плаксиво возразила Оля.

– Мне замечательно, – согласился Громов и щелкнул выключателем.

В комнате зажегся свет. Оля увидела край просторной кровати и смутилась. Опять она опозорилась – вломилась в хозяйскую спальню!

Однако предаваться самобичеванию девушке было некогда. Громов притиснул ее спиной к стене и весьма неласковым тоном спросил:

– Что вы тут вынюхиваете?

Это было очень подходящее слово.

– Еду! – отбросив скромность, рявкнула Оля. – Вы не накормили меня ужином, я не смогла уснуть и пошла искать кухню, но тщетно, потому что в этом замке с привидениями сто миллионов комнат и ни единой кормушки!

– О!

Громов отступил.

Ольга Павловна видела, что он смутился. Это преисполнило ее душу мрачным торжеством.

Внутренний голос с интонациями Люсинды посоветовал – для полноты моральной победы немедленно рухнуть в голодный обморок, но Оля посмотрела под ноги, увидела обиженного ею кота и не стала падать, чтобы не придавить его снова.

– Виноват, исправлюсь, – сказал Громов и оттопырил локоть, явно предлагая его полуобморочной даме в качестве поддержки.

Но локоть его был голым, как и почти все тело.

– Вы бы оделись к ужину-то, – посоветовала Оля, отворачиваясь, чтобы не глазеть на мужчину в трусах.

Громов тихо выругался, вернулся в комнату и вышел из нее в роскошном бархатном халате.

– Кухня – там.

– «Там, за горизонтом, там, за облаками! Там! Там-парам, там-парам!» – печально напела Оля, пускаясь в неблизкий путь.

– И никакой не миллион, всего восемнадцать тут комнат, – шагая по коридору, проинформировал ее олигарх. – А привидений вообще никаких нет, это же новый дом, без какой-либо трагической истории.

– Я не настаиваю на том, что это было именно привидение, тем более что привидения бестелесны, а я столкнулась с кем-то крупным, плотным и лохматым, – согласилась Оля.

После пережитого потрясения и в виду скорой трапезы она сделалась разговорчивой.

– Возможно, это был домовой? Здоровенный такой, под стать домишке в двадцать комнат? – спросила она.

– Восемнадцать, – поправил ее Громов. – Не надо выдумывать.

– Я не выдумываю, я слегка преувеличиваю!

– Не надо преувеличивать!

– Не надо на меня орать!

– Да кто на вас орет?!

Оля моргнула. Громов навис над ней, как рассерженный джинн из бутылки.

– Вы орете, – шепотом сказала она.

– О-о-о!!!

Джинн воздел могучие руки, круто повернулся (с пола донесся страдальческий мяв), мощным кулачным ударом послал в нокаут дубовую дверь и возвестил:

– Кухня! Кушать подано!

– Идите жрать, пожалуйста, – пробормотала Оля.

Громов хрюкнул.

– Будьте здоровы, – сказала Оля, устремляясь к холодильнику. – Ум-м-м-м! Сырок, колбаска, а что у нас в кастрюльке? М-м-м-м! А вы будете?

– Нет.

– Уверены? – Она заглянула под крышку. – Тут есть сациви, его как раз едят холодным!

– Ну, разве что сациви.

Громов приблизился и тоже заглянул в холодильник.

– И вот это тоже доставайте, это очень вкусная штука.

– Баклажаны в сметане, – мигом определила Оля, навострившаяся принюхиваться. – Действительно, вкусно. А где у вас хлеб?

– Э-э-э…

Олигарх завертел головой.

– Тут, – Оля распахнула шкафчик. – Нет, не тут. Тогда тут. Ага!

Победным жестом воздев к потолку батон, она оглянулась на Громова. Тот сладострастно облизывал палец в сметанном соусе и выглядел совсем по-домашнему.

– Давайте тарелки и вилки, – велела она ему и хищно куснула батон. – Ум-м-м-м!

В три руки (одна рука Ольги была занята батоном) они быстро накрыли на стол и первым делом стремительно прикончили чудесное холодное сациви. Поедая баклажаны в сметане, Громов вспомнил:

– А вино? Тут же нужно сухое красное! – и моментально организовал сопровождение пище в виде бутылки «Киндзмараули».

– Хорошо! – постановила насытившаяся Ольга Павловна, слегка ослабив пояс халата.

– А что плохо?

– В смысле?

– Вы говорили, что у вас что-то плохо, – напомнил Громов. – А я обещал, что решу ваши проблемы.

– Вы обещали, что решите все мои проблемы после того, как мы покончим с единственной вашей, – продемонстрировала еще свою хорошую память Ольга Павловна. – А мы еще не подписали контракт.

– Так давайте подпишем!

Громов уметнулся и вскоре вернулся, потрясая в воздухе бумажками.

Сытный ужин и вкусное вино сделали свое дело.

Ольга Павловна забыла о своих сомнениях и оставила размашистый автограф на каждой странице документа. Громов тоже его подписал, и в честь этого события они допили «Киндзмараули», после чего осмелевшая Оля спросила и получила чашку кофе, с бонусом в виде коробки конфет.

– Есть в жизни счастье! – съев бомбошку, возвестила она.

– А если нет, то будет, – поддакнул Громов. – Итак, рассказывайте. Какие у вас проблемы?

– А вы не боитесь? Это очень страшная история! – Оля съела еще конфетку и вдохновенно начала: – Недавно я получила таинственную «красную метку»…

Рассказывала она хорошо, шестиклашки заслушались бы, но без пяти минут олигарх оказался куда менее благодарной публикой. По ходу повествования он саркастически хмыкал, а в эпилоге выдал:

– По-моему, это все полная ерунда! Где-то выдумка, а где-то – случайное совпадение. Вы сами-то верите в «красную метку»?

– Скорее нет, чем да, – призналась Оля. – Особенно теперь, когда рассказала эту историю здравомыслящему человеку. Понимаете, моя подруга Люсинда мастерски умеет нагнетать обстановку, а у меня не такой характер, чтобы крепко держаться своего мнения. Боюсь, я внушаемая.

– Так это же замечательно! – хищно обрадовался Громов.

Он свел в одну линию брови и заострил взгляд, явно намереваясь ей что-то внушить, но тут пришла Эмма в строгой, как офисный брючный костюм, темно-синей пижаме, и с нескрываемым изумлением посмотрела на сотрапезников поверх дужки очков.

Оля смутилась, предоставила возможность объясниться с Эммой Громову и ретировалась к себе – благо, ей хватило соображения в качестве метки прилепить на дверь своей спальни комочек жвачки.

А вот отключить за ненадобностью функцию побудки в своем мобильном телефоне она не додумалась, из-за чего утро наступило решительно и внезапно.

Пятница

Как обычно по будням, аппарат невыносимо бодрым голосом затянул: «Дети, в школу собирайтесь, петушок пропел давно!» – и Ольга Павловна с сожалением поняла, что больше уже не уснет. Условный рефлекс выталкивал ее из постели под душ, на завтрак и далее – по этапу трудового дня.

В поисках душа Оле снова пришлось изрядно поплутать, потому что двери всех подсобных помещений в просторных апартаментах были одинаковыми. Первым нашелся и как раз пригодился туалет, вторым – каморка со стиральной машиной, третьим было пустое помещение с веревками для сушки белья, четвертым – кухня!

– Блин! – с чувством сказала Оля, осознав, что вчера вполне могла обрести частичку простой пищи и без многотрудной ночной экспедиции.

Она нашла растворимый кофе, сахар и крекеры, включила электрический чайник и проследовала за дверь номер шесть, где неторопливо и с удовольствием приняла душ.

За седьмой безликой дверью обнаружилась гардеробная, а в ней – джинсы, свитер и короткий пуховик с капюшоном, все новое и точно по ее размеру.

– Та-а-ак! – сказала Ольга Павловна и проверила свои подозрения, выдвинув ящик комода.

Там, как она и предполагала, лежало новенькое белье: трусики, маечка, бюстгальтер и носки, идеально подходящие под джинсы. Все вещи были удобными, и облачиться в них не составило труда даже с травмированной рукой.

Ясно было, что все это кто-то приготовил для нее. Неясно – каким образом этот кто-то так точно угадал ее размеры.

– Глаз-алмаз, – смущенно изрекла Ольга Павловна, отчаянно надеясь, что суперзоркость проявила почтенная Эмма.

Одевшись, она позавтракала, взяла сумку, куртку и спустилась вниз, не совсем четко понимая – что у нее в дальнейшей программе дня?

Громов явился минут через двадцать. К тому времени Оля успела выпить еще чашку кофе и съесть омлет, который поставила перед ней непреклонная Эмма.

– Ешьте, ешьте, вам надо поправляться, – твердила она, настойчиво скармливая Оле теплые булочки.

Это настолько совпадало с ежеутренней мантрой Олиной мамы, что девушка почувствовала себя как дома.

Впрочем, это ощущение моментально развеялось с приходом Громова. Он был бледен, сердит и так спешил, что отмахнулся от Эммы с предложением завтрака на бегу. Уронив булочку, Оля выскочила в коридор и воззвала к его напряженной спине:

– Андрей Павлович!

Громов обернулся и чертыхнулся.

Оля поняла, что он совершенно забыл о ее присутствии!

Сердце ее упало.

– Как это некстати, – с досадой пробормотал переменчивый нравом олигарх. – Э-э-э…

– Ольга Павловна, – холодно подсказала Оля.

– Да помню я, что вы Ольга Павловна, – вздохнул олигарх. Судя по всему, никакой радости это воспоминание ему не доставляло. – Оставайтесь дома, сегодня вы свободны, – решил Громов. – И тут же снова передумал: – Или нет, подождите, Витя вернется и отвезет вас в больницу.

– Я подожду, – с достоинством согласилась Оля.

Деваться ей было некуда, контракт она подписала, аванс в виде новых шмоток получила, и теперь его надо было отрабатывать.

Дверь за Громовым захлопнулась с пушечным грохотом.

Оля посмотрела на Эмму:

– Он всегда такой?

– Вовсе нет.

– Значит, что-то случилось?

– Боюсь, что так.

Эмма ушла в кухню. Рассеянно слушая, как она звенит там посудой (пожалуй, слишком уж громко), Оля прикидывала, что могло случиться с без пяти минут олигархом.

Что-то с Димкой? Вряд ли, иначе Громов отменил бы ее сегодняшний визит в больницу.

Какие-нибудь олигархические проблемы, наверное. Типа, парочка конкурирующих холдингов слилась в экстазе без разрешения Андрея Павловича, или индекс Доу – Джонса рухнул, придавив ему больную мозоль.

– Бизнес, просто бизнес. Ничего личного, – уверила себя Ольга Павловна и скоротала время до приезда Вити за изучением найденного на диване в холле иллюстрированного журнала.

Витя прибыл, отвез Олю в больницу к Димке и снова уехал, пообещав забрать ее вечером. Отражая настроение хозяина, вышколенный водитель тоже был мрачен и неразговорчив, так что расспрашивать его о здоровье «падучего» Доу – Джонса Ольга Павловна не рискнула.

Мобильник начал вибрировать еще во время урока, но Люсинда даже не взглянула на трясущуюся сумку. К работе она относилась ответственно.

Только на перемене, когда освободившаяся от гнета урока мелюзга с гиканьем и визгом вымелась из кабинета, она достала телефон, оценила количество входящих – четыре звонка с неведомого номера! – и перезвонила настойчивому незнакомцу.

– Люсинда? – сдержанно обрадовался мужской голос.

– Только для друзей, – важничая, уточнила Люсинда. – Для всех остальных – Людмила Александровна. Вы разве мой друг?

– Еще какой, – заверил ее незнакомец. – Старший лейтенант Колобков, УВД Западного округа!

– Интересно, – чистосердечно призналась Люсинда, не чурающаяся дружбы с представителями самых разных профессий и социальных слоев. – А чего вы от меня хотите?

– Хочу с вами побеседовать.

– О чем?

– О жизни, о смерти…

– Масштабно, – одобрила Люсинда, нисколько не убоявшись размаха предстоявшей ей беседы. – И это, видимо, срочно?

– Очень!

– Тогда вам придется приехать ко мне на работу.

– Конечно. Где вы работаете?

– Вы не знаете? А еще другом называетесь, – Люсинда не удержалась от шпильки. – Средняя школа номер тридцать один.

– Уже еду.

– Уже жду, – передразнила она, но ее самозваный полицейский друг успел положить трубку.

Люсинда сдула упавший на глаза локон и посмотрела на часы. До конца перемены оставалось пять минут – достаточно, чтобы в темпе сделать пару звонков.

– Да! – браво отозвалась Ольга Павловна, высвистанная по тревоге первой.

– Привет, быстро говори, ты где? – протарахтела Люсинда.

– Привет, в больнице!

– С рукой?

– Со всеми руками-ногами!

– Значит, ты цела, отлично, пока!

Проверив одну подружку, Люсинда тут же вызвонила другую.

– Алле-уо? – игриво пропела Ксюша.

– Скажи мне, ты жива-здорова?

– Ну да, а что?

– А то, что ко мне в школу зачем-то срочно едет полисмен Колобков, и я боялась, что с тобой или с Ольгой случилось самое страшное, – объяснила Люсинда.

– Не знаю я никакого Колобкова!

– Завидую тебе, мне-то придется с ним знакомиться.

Люсинда заправила за ухо непослушный локон и убрала телефон как раз вовремя: прозвенел звонок, и в класс повалили раскрасневшиеся от беготни детки.

Старлей Колобков прибыл к концу урока и оказался брутальным красавцем, знакомство с которым при других обстоятельствах многие девушки посчитали бы немалой удачей. К сожалению, находясь при исполнении, Антон Колобков интересовался не многочисленными живыми девушками, а одной-единственной мертвой, точнее даже, убитой.

– В кармане ее шубки была обнаружена вот эта бумажка, – сообщил он, припечатав к столу сложенную треугольником салфетку. – Что вы на это скажете?

– Какой ужас! Это же мой телефонный номер! – Люсинда схватила бумажку, повертела ее, зачем-то посмотрела на просвет и даже понюхала. – Надо же, еще пахнет капустой… Я сама это написала.

– Кому?

– Я думала, вы спросите – зачем! Чтобы как-нибудь созвониться и вместе куда-нибудь сходить.

– Кому вы это написали? – не сбился с курса старлей Колобков.

– Маше!

– Какой Маше? Фамилия, адрес!

– Фамилию не помню, – развела руками Люсинда. – Я ее слышала только раз, когда нас познакомили.

– Кто?

– Я думала, вы спросите – где! В ночном клубе «Сласти», клевое место, вы там бывали?

– Кто?

– Вы! Бывали?

– Я спрашиваю, кто вас познакомил с Машей?!

– Ксю, – Люсинда надула губы. – Теперь вы помчитесь к ней, не объяснив мне толком, что случилось?

– А вот теперь – угадали.

Огорчительно деловитый старлей Колобков записал телефон и адрес Ксюши и откланялся.

«И это называется «поговорили за жизнь»?» – с обидой подумала Люсинда.

Утешали ее только два обстоятельства: во-первых, чуть позже она сама допросит Ксю; а во-вторых, у сурового полицейского красавца осталась бумажная салфетка с телефоном Люсинды.

Может, он ей еще позвонит.

В больнице все прошло и лучше, и легче, чем она ожидала.

Конечно, травмированные конечности не соответствовали профилю онкологии, и в отделении на Олю с загипсованной рукой посматривали с недоумением. Зато Фантомасу не нужно было ничего объяснять, он сам понял: мама тоже больна, потому и сидит с ним в больнице.

Оля боялась, что мальчик станет спрашивать ее, где она пропадала все это время и чем была так занята, что не могла вернуться раньше, но Фантомас оказался великодушным маленьким мужчиной. Сомнительное прошлое «мамы» предметом их беседы не стало.

На Олино счастье, сейчас Фантомас был настолько увлечен воздухоплаванием, что говорил лишь об авиамоделях. «Мама» сумела заработать призовые очки, вкратце пересказав «сыну» роман «Пять недель на воздушном шаре» Жюля Верна и пообещав завтра же принести ему замечательную книжку писателя-летчика Сент-Экзюпери.

Сложнее оказалось наладить отношения с Ларисой Львовной.

Димкина бабушка поджимала губы всякий раз, когда Оля откликалась на обращение «мамочка» и называла мальчика «сынок». По логике, саму Ларису Львовну Оля должна была называть мамой, но она понимала, что той это будет неприятно, и предпочла не столь вызывающее «бабушка». Это было нормально, ведь во многих семьях с появлением детей взрослые начинают обращаться друг к другу так, как это привычно малышам: папа и мама ребенка называют собственных родителей бабушками и дедушками, и те не спорят, принимая свою новую роль как главную.

В свою очередь, Лариса Львовна тоже называла Ольгу не дочкой, а деткой или просто по имени. Она поглядывала на самозванку-маму настороженно, но не враждебно, и к вечеру долгого дня, проведенного в больнице, оптимистка Ольга Павловна обрела надежду, что всем им удастся подружиться.

Андрей Павлович за весь день не напомнил о себе даже телефонным звонком. «Не снизошел большой босс до мелкой наемной служащей», – ядовито подумала Оля.

Приехал Виктор, отвез ее в усадьбу Громова.

Эмма предложила Оле поужинать, но она отказалась. Не из скромности, а потому, что Фантомас закормил ее конфетами и фруктами, которые ему каждый день привозили в количествах, явно превышающих запросы всего отделения.

Эмма не стала настаивать, хотя и высказала согревшее Олю мнение, что ей не мешало бы немного поправиться. Сама Оля считала, что у нее имеются лишние килограммы, и даже в точности знала, где именно они «залегли». Было приятно, что для кого-то эта информация остается секретной.

Громов еще не вернулся.

До темноты Оля прогулялась по саду, распланированному с такой математической точностью, что ей было совестно нарушать эту гармонию своим присутствием.

Складывалось впечатление, что весь парковый коплекс задумывался как виртуальное пространство, которым следует любоваться издали – с борта частного самолета, например, с вертолета, с верхней палубы огромной яхты или хотя бы с балкона. При этом из Олиных окон полностью рассмотреть хитрый иероглиф из окаймленных зеленью дорожек было невозможно. Должно быть, отличный вид открывался из окон хозяйской спальни!

О том, что она уже заглядывала в эту спальню, Ольге Павловне хотелось бы забыть.

Ночное рандеву с олигархом в трусах с большой натяжкой подходило под уклончивое определение «встреча без галстуков», и все же оно не вписывалось в концепцию деловых отношений, предложенную самой Ольгой Павловной.

А Громов в трусах был неприлично хорош! Облегающее нижнее белье не оставляло простора для фантазии, так что теперь Оля могла представить себе фигуру Андрея во всех подробностях. И очень досадовала на себя за то, что постоянно делает это.

Едва лишь она закрывала глаза, как впечатляющий образ олигарха в неглиже возникал перед ее внутренним взором – и волновал, и смущал, и заставлял злиться на весь мир, устроенный так дурно, что скромная учительница может неразумно плениться миллионером, как будто у нее и без этого мало проблем!

Ольга Павловна очень трезво оценивала свои внешние данные и полагала, что в шеренгу претендующих на участие в конкурсе красоты ее могли бы поставить только замыкающей, исключительно для того, чтобы обозначить крайний предел минимальной женской привлекательности.

Она прихватила с собой наверх несколько книжек из хозяйской библиотеки, включая обещанного Фантомасу «Маленького принца», но, растревоженная вредными мыслями и пустыми мечтаниями, не смогла сосредоточиться на чтении.

Голубой экран ее тоже не увлек, потому что там показывали полную ерунду.

В телевизионной студии три эффектные девицы соревновались за внимание одного потасканного хлыща, невыносимо гордого таким ажиотажным спросом на него на рынке невест. Ведущая, плотно сбитая тетка с ухватками матерой бандерши, вела программу в беспардонной манере базарной торговки рыбой, нахваливая невест и их таланты так назойливо, что становилось стыдно за весь женский род. Оля критически рассмотрела жениха, оценила его по пятибалльной шкале как ноль без палочки и выключила телевизор.

Вот Андрей Павлович Громов по той же самой шкале тянул у нее на пять с плюсом!

Оля снова замечталась и не заметила, как уснула.

Разбудил ее шум на лестнице. Там кто-то шествовал на заплетающихся ногах, которые топали, шаркали, оступались и выдавали в итоге сложный ритмический узор, дополненный скрипом ступеней и гудением сотрясаемых мощною рукою перил. Потом послышался ругательный возглас, и сразу же – звонкое стокатто покатившейся вниз бутылки.

Оля села и встревоженно прислушалась. Она вдруг вспомнила неведомое чудище, с которым столкнулась в ходе ночной экспедиции.

Кто это был?

Переключившись на олигарха без галстука, она так и не прояснила личность чудища!

Шум все приближался – и вдруг затих.

Оля живо вообразила себе лохматого монстра вроде снежного человека йети, наскоро приглаживающего нательный мех перед тем, как вломиться к ней в комнату.

Ду-дух! Дверь содрогнулась от удара. Очевидно, стучаться монстра не учили, он ломился в запертую дверь всей своей тушей, судя по звуку, – большой и крепкой.

– Кто там? – срывающимся голосом спросила Ольга Павловна, прекрасно понимая, что защелка замка не продержится долго.

– Й-я-а-а! – прорычал неистовый йети и снова изобразил некий энергичный и пугающий звук «ду-дух!».

Ольга Павловна прикинула свои шансы выжить после прыжка из окна – маловероятно. Спрятаться под кроватью, в шкафу, в кладовке, в душе, в барабане стиральной машины – тоже не вариант.

«А если?» – кровожадно подсказал внутренний голос.

Яростно кивнув, Ольга Павловна вытряхнула из наволочки подушку, затолкала на ее место все библиотечные книги, закрутила ткань вокруг этой немаленькой по весу стопки и получила увесистый узелок наподобие молота на гибкой ручке.

Таким узелком младой Михайла Ломоносов на пути в стольный град запросто мог бы отбиваться от лихих разбойничков.

«Ударим автопробегом по бездорожью и разгильдяйству!» – где-то в тему припомнил внутренний Олин голос.

– Знания – сила! – решительно возвестила она.

Кряк! – хрустнул дверной замок.

– У-ти, моя птичка! – Ольга Павловна замахнулась и встретила влетевшее в комнату чудище ударом в корпус.

– Твою мать! – взревело чудище.

Ду-дух! грохнула о стену дверь.

Бух! грянул об пол сиротский узелок с могучими знаниями.

– Мья-уа! – взвыл вездесущий невезучий кот.

– Стой, стрелять буду! – в отчаянии выкрикнула Ольга Павловна.

– Еще и стрелять?! – возмутилось чудище и зарифмовало со сказанным популярное русское народное слово, нелестно характеризующее особу женского пола.

Оля глубоко оскорбилось, но тут чудище хлопнуло лапой по стене – и в свете воссиявшей люстры превратилось в красавца.

«По пятибалльной шкале – на три с минусом!» – отступая, машинально оценила Оля.

Это был Громов – помятый, расхристанный, краснолицый и откровенно пьяный. Он потирал рукой ушибленную грудь, кривил рот и щурил глаза, как будто сомневаясь в том, что видит.

Оля ножкой сдвинула в сторону высыпавшиеся из наволочки книжки – это сошло за книксен – и сделала невинное лицо.

– Добрый вечер, Андрей Павлович! Ошиблись дверью?

– Вовсе нет! – Громов широко шагнул вперед и грубо намотал на кулак воротник ее халата: – Кто ты такая, а?! Что за аферу ты задумала?! Да я сотру тебя в порошок!

– Ага, в гипсовый! – Оля с вызовом подняла повыше травмированную руку.

В ипостаси пьяного чудища Громов был ужасен, но она его не боялась – наверное, потому, что не чувствовала за собой никакой вины.

– Твою мать, – повторил Громов и отпустил ее. – Сядьте! Я пришел поговорить, и вам придется рассказать мне все. Все! Вам понятно?

– Все так все, – присев на кровать и расправив полы халата, согласилась Ольга Павловна. – С какого момента начинать? С сотворения мира?

Громов снова выругался.

Ольга Павловна внутренне усмехнулась.

Спокойствие, только спокойствие! Хладнокровная невозмутимость Снежной королевы – это то, что надо, чтобы урезонить распоясавшегося хулигана.

Во всяком случае, с шестиклашками это всегда срабатывает.

– Чего вы хотите? Что вам нужно? Денег? Вы же взяли деньги! Зачем вы ее убили?

– Стоп, стоп! – Оля вскинула руку – не ту, что в гипсе.

Ту, что в гипсе, она выставила перед собой на манер барьера.

Сохранить спокойствие ей не удалось.

– О чем это вы говорите? Какие деньги? Кого убили?! – ввиду серьезности всех этих сумбурных обвинений Громова Ольга Павловна заметно встревожилась.

– Мою сестру.

Громов отвернулся, с силой провел рукой по лицу и бешено пнул мягкий пуфик.

– Вашу сестру?! Какую сестру?!

– Родную! Марину!

Оля нервно сглотнула:

– Андрей Павлович, я не понимаю, о чем вы говорите! Я не знакома с вашей сестрой!

– Врете, – прошипел Громов и неловко, как будто это у него были травмированы руки, полез в карман своего безобразно измятого пиджака.

Попал в него с третьей попытки, вытащил помятую бумажку, швырнул ее Оле в лицо:

– Что, и это вам не знакомо?

Оля наклонилась и подобрала спорхнувшую на пол бумажку.

Половинку тетрадного листа в клеточку.

С примитивным изображением креста на могиле и размашистой подписью Жанны Марковны.

«Красная метка»!

– Откуда это у вас?!

– Из сумочки моей сестры.

– Я ничего не понимаю, – беспомощно повторила Оля.

Громов сверлил ее взглядом.

Некоторое время они так и смотрели друг на друга – он с ненавистью, она с недоумением, потом Громов шумно выдохнул, сел на пол, привалился спиной к стене и крепко зажмурился. Оле показалось, что он сдерживает слезы.

– Этой ночью мою сестру Марину нашли на улице мертвой. Ее убили, ударили в спину шилом, – не открывая глаз, сказал Громов. – При себе у нее была очень крупная сумма денег, я точно знаю, я сам ей их дал, вчера она приезжала за ними ко мне в офис. Деньги из сумочки исчезли. Зато появилась эта бумажка. – Он открыл глаза и уставился на Олю: – Та самая «красная метка», которая прежде была у вас!

– Не совсем так. – Ольга Павловна сосредоточилась, стараясь говорить просто, понятно и убедительно. – Мы нашли ее, я и Ксюша. Но ни ей, ни мне не захотелось оставить зловещую «красную метку» у себя, и бумажку забрала Люсинда… Вы позволите, я сделаю один звонок?

– Вы не в полиции, – Громов пожал плечами. – Пока что!

– Спасибо, – она предпочла проигнорировать этот язвительный выпад.

Люсинда еще не спала.

– Как здорово, что ты позвонила, я как раз хотела рассказать тебе такое, такое! – заторопилась она.

– Секундочку, – попросила Ольга Павловна и демонстративно придавила на аппарате кнопочку, включающую громкую связь.

Теперь азартное тарахтение Люсинды слышал и Громов.

– Люся, все рассказы потом, ладно? – попросила Оля. – У меня к тебе очень важный вопрос. Скажи, та бумажка, «красная метка» Жанны Марковны, она еще у тебя?

– Так я об этом и хотела тебе рассказать! Нет, не у меня! Одна девчонка утащила ее и – представь! – стала жертвой проклятья!

Громов заворочался, но Ольга Павловна пришпилила его к стене пронзительным взглядом и покачала головой:

– Какая девчонка, как стащила? Объясни толком, все по порядку, только, пожалуйста, без этих твоих фантазий! Только факты!

– Ну, как именно она это сделала, я не знаю, не видела, – вынужденная придерживаться фактов, Люсинда заговорила медленнее: подрезанные крылья фантазии не позволяли ей поддерживать привычную скорость повествования. – Если по порядку, то дело было так. На кладбище я встретила знакомую, и за поминальным столом мы с ней сидели рядом. Старики толкали печальные речи, все было так грустно, и, чтобы отвлечься, я рассказала Мари про «красную метку».

– Мари? – повторила Оля, вопросительно взглянув на Громова. – А как ее фамилия?

– Фамилию не помню, какая-то польская.

– Странно, – сказала Оля.

Будучи филологом с университетским образованием, она не усматривала в фамилии «Громова» ни единого польского корешка.

– Еще как странно, – охотно согласилась Люсинда. – Пока я ходила в туалет, эта самая Мари зачем-то стащила у меня из кармана пальто писульку Жанны Марковны и ушла с ней – по-английски, не прощаясь. А теперь самое странное и одновременно страшное! Ты готова?

– Всегда готова, – вздохнула Оля.

– Так вот: той же ночью эту самую Мари убили и ограбили! Это ли не подтверждение моей теории о том, что «красная метка» есть обещание скорой смерти?!

– Опять фантазируешь, – с досадой сказала Оля. – Вернемся к фактам. Откуда ты знаешь, что Мари убили?

– Из самого что ни на есть достоверного источника – от старшего лейтенанта Колобкова! – похвасталась Люсинда. – Он приходил ко мне расспросить про убитую, а я послала его к Ксюше, потому что это она познакомила меня с Мари.

– Какая Ксюша? – одними губами спросил Громов.

– Какая Ксюша? – повторила вопрос Ольга Павловна.

– Ну, ты даешь, Ольгапална! – возмутилась Люсинда. – С глаз долой, из сердца вон! Наша Ксю, Ксюша Марковцева, Ксениванна, с которой мы вместе в школе работаем!

Громов снова закрыл глаза и несколько раз крепко и звучно стукнулся затылком о стену.

– И что Ксю?

– Ксю припомнила фамилию, только я опять ее забыла, – призналась Люсинда. – Начинается с «ново». Новокакойская, типа того. Мари Новокакойская. Или Новокакая-то.

– Понятно. У тебя все?

– Как это – все? А обсуждать ситуацию мы разве не будем? – обиделась Люсинда. – Держать военный совет и все такое?

– Потом подержим, – пообещала Оля и выключила связь.

Громов сидел, свесив голову на руки.

– Мне кажется, теперь ваша очередь давать объяснения, – мягко, но решительно сказала ему Ольга Павловна. – Мне особенно непонятно про польскую фамилию.

– Важенска, – сквозь пиджачные рукава голос Громова звучал невнятно и глухо. – Марина любила представляться девичьей фамилией матери, у нее и странички в соцсетях такие были.

– Важенска? – повторила Оля. – А где же тут «ново»?

Громов поднял голову:

– Я думаю, ваша подружка так услышала: Марина Важенска – Мари Новоженская.

Они помолчали. Оля думала о том, что на месте Громова, безобразно напившегося и учинившего дикий скандал, она бы теперь, пожалуй, извинилась за свое поведение, а внутренний голос внушал ей, что на месте Громова, потерявшего близкого человека, она бы еще не так разошлась. Напряженный внутренний диалог не просочился наружу ни звуком. Тем не менее Громов неохотно произнес:

– Кажется, я должен извиниться. Прошу прощения за весь этот шум, но учтите, я непременно разберусь с этой странной историей!

– Буду только рада этому и всецело готова вам помочь, – сухо сказала Ольга Павловна, от души желая стукнуть по коротко стриженной макушке олигарха своей гипсовой рукавицей.

Кто-то ведь должен прочистить мозги идиоту, способному заподозрить в гнусных кознях простую, скромную и, черт побери, влюбленную в него учительницу!

Суббота

Позавтракав в атмосфере скуки в своей светлице кофе и крекерами, Оля спустилась вниз в полной готовности к очередному визиту в больницу – с книжкой под мышкой и с улыбкой на устах.

Улыбку, правда, она долго фиксировала у зеркала – вручную приподнимая пальцами уголки губ, ибо сама по себе улыбка на лице не держалась, сползала, как мокрый осенний лист по стеклу. Настроение у Ольги Павловны было очень так себе – по пятибалльной шкале примерно на «троечку».

– Андрей Павлович оставил вам деньги, – приветствовав ее добросовестной улыбкой на твердую «четверку», сообщила Эмма.

Рассудительная Ольга Павловна сделала из этого сообщения два вывода: первый касался умственных способностей олигарха, в погоне за наживой гробящего свое здоровье работой в выходной день, а второй – ее собственной трудовой деятельности. Очевидно, Громов не надумал расторгнуть контракт, который они подписали, и даже выдал ей аванс.

Оля заглянула в конверт, оценила стопку купюр и подумала: а не переквалифицироваться ли ей в артистки, раз их непыльный труд так хорошо оплачивается?

– Андрей Павлович просил сказать, что у вас сегодня выходной, – сообщила Эмма.

– Что ж, прекрасно, спасибо.

Оля спрятала конверт в сумку, подумав, положила туда же томик Сент-Экзюпери и вышла из дома. Она обещала Фантомасу, что привезет ему книжку, и не собиралась обманывать ребенка.

Уж если Ольга Павловна Романчикова взялась изображать собой мать – это будет хорошая мать! Всем матерям мать! Великодушнее героини одноименного романа Горького, заботливее мамы Малыша из книжки про Карлсона, начитаннее Матушки Гусыни и уж точно порядочнее, чем мать Гамлета.

«Да, мать их так!» – поддержал ее внутренний голос, успевший набраться плохого от некультурного олигарха.

Выйдя за ворота, Оля отыскала на протяженном заборе табличку с названием улицы, вызвала по указанному адресу такси, терпеливо дождалась его и поехала в больницу к Фантомасу.

Тот был занят – клеил что-то сложное на пару с застенчивым мужиком, который при виде Оли заметно смутился. У мужика было красное шершавое лицо, похожее на кирпич, в который перед обжигом зачем-то влепили пару голубых бусин-глазок, и стрижка в духе парикмахерского минимализма. На гувернера этот тип решительно не походил.

Ольга Павловна посмотрела на него с подозрением, предположив, что перед ней еще один доморощенный актер, задействованный в любительском спектакле режиссера Громова в качестве доброго дядюшки.

Очевидно, бесконечно занятой олигарх окружал своего маленького сына покупным вниманием других людей, приобретая это внимание оптом, как это водится у крупных капиталистов.

– Сегодня с Димочкой Юрий Петрович побудет, – подтверждая эту версию, сообщила Лариса Львовна, и Оля, оставив Фантомасу книжку, откланялась до завтра.

Выйдя из клиники, она немного постояла во дворе, размышляя, куда бы ей податься. Очень хотелось домой, но неохота было объясняться с мамочкой и папочкой по поводу почти что сломанной руки.

Что им сказать? Правду – упала, мол, в могилку, очнулась – гипс? Но это поставит под сомнение версию о гуманитарных ночевках у инвалидной дочки Жанны Марковны, потому что какая же из увечной Ольги Павловны помощница – с одной-то рукой! Добрая маменька неизбежно начнет допытываться – где ее дочурка ночевала, а зачем доброй маменьке это знать?

С другой стороны, не может же она прятаться от родителей две недели, пока не снимут гипс.

По-хорошему, травму следовало «легализовать».

Оля еще немного поразмыслила и пришла к выводу, что мама и папа, далекие от медицины люди мирных профессий, вряд ли сумеют определить, что гипс у дочки на руке второй свежести. Значит, можно придумать щадящую ее собственные нежные чувства версию, в которой никак не упоминается позорный инцидент на кладбище.

И она позвонила домой, чтобы сказать, что травмировала руку, поскользнувшись на мокрой траве.

«На мокрой газонной траве», – предусмотрительно уточнил внутренний голос.

Детализация себя оправдала – мамуля уцепилась за слово и дробной рысью пошла по ложному следу:

– Зачем тебя вообще понесло на газон?!

– За котенком, – ловко сочинила Оля. – Там сидел такой маленький хорошенький котеночек, совсем один, он очень жалобно мяукал, и я подумала…

– Разумеется, ты подумала, что надо его усыновить и поселить у нас дома! – это мама сама придумала, но не на пустом месте – в свое время бывали прецеденты.

– Конечно! – охотно подтвердила Оля. – К несчастью, бедный глупый котик кинулся наутек, а я побежала за ним, поскользнулась и упала. Но ты не волнуйся, пожалуйста, я уже была в травмпункте, показалась доктору и сделала рентген. У меня не перелом, просто трещина, и через пару недель я буду в норме.

Должно быть, травмированная рука неразумной дочери показалась Галине Викторовне не слишком высокой платой за отмену угрозы разделить и без того скудные квадратные метры с очередным усатым-полосатым сироткой, беспородным и предельно септическим. Наказав Оле немедленно ехать домой и пообещав тотчас поставить вариться холодец, исключительно способствующий укреплению костей, Галина Викторовна малый телефонный допрос закончила.

А Оля мамулиным распоряжением пренебрегла и вызвонила Люсинду, чтобы «подержать» с ней военный совет.

Встречу назначили в зоне питания торгового центра.

– Я угощаю, – предупредила подружку Оля, щедро профинансированная работодателем-олигархом.

После военного совета она собиралась пробежаться по магазинам, чтобы немного прибарахлиться и не выглядеть в богатом доме как жалкий приемыш.

Люсинда примчалась даже раньше назначенного времени. Глаза у нее горели, из ноздрей шел дым, стальные подковки каблуков выбивали ямки на ступеньках эскалатора – ни дать ни взять богатырский Сивка-Бурка, прискакавший по сигналу боевой трубы.

– Вот! – падая на стул, но продолжая нервно перебирать ногами, вскричала она вместо приветствия. – Я же говорила, а вы с Ксю мне не верили! А я говорила!

– А мы не верили, – кивнула Оля.

– А я говорила! И снова скажу: эта «красная метка» – страшная вещь! Кому попала – та пропала!

– Это ты про Марину Важенску?

– Точно! – Люсинда звонко хлопнула себя по лбу, точно комара прибила. – Мари Новоженская, именно так ее и звали!.. А ты откуда знаешь?!

– Мне сказал ее родной брат.

Оля испытующе посмотрела на подружку: хватит ей этой информации или не хватит? Поняла, что не хватит, и неохотно договорила:

– Ее брат – Андрей Громов.

– Твой Громов – ее брат?! – Люсинду подбросило на стуле.

– Тише, – поморщилась Оля. – Никакой он не мой, у нас с ним чисто деловые отношения. Он нанял меня заниматься с его сыном.

– Погоди, погоди…

Люсинда картинным жестом схватилась за голову и талантливо изобразила персональный мозговой штурм, строя страшные гримасы.

– Громов – брат Мари, а с Мари меня познакомила Ксю, а Ксю… О боже! Так это – ее Андрей!

Странное дело, Ольге Павловне, только что вслух отказавшейся от претензий на Громова, вовсе не понравилось, что он – чей-то еще.

– Что значит – ее Андрей? Чей?

– Ксюшин!

Ольга Павловна поняла, что теперь уже ей отчаянно не хватает информации.

– Ксю ведь нам рассказывала, что у нее есть кавалер, Андрюша, – напомнила Люсинда. – Немолодой, но красивый и очень богатый, настоящий миллионер.

– Но она же не называла его фамилию! Может, это вовсе и не Громов! – Ольге Павловне вдруг очень захотелось, чтобы это был не Громов.

– Ты думаешь, в нашем городе так много миллионеров, что сразу двое из них носят одно имя?

– Андрей – распространенное имя, – упорствовала Оля.

– Согласна. Но немолодой и при этом красивый? По-моему, это редкое сочетание.

– А по-моему, Люся, ты находишься в плену замшелых стереотипов, – желчно сказала Ольга Павловна. – Ты думаешь, что все миллионеры – толстые и противные, как мистер Твистер из известного стихотворения Маршака?

– Я думаю, не стоит гадать, если можно узнать точно.

Люсинда достала из сумочки свой мобильник и, прежде чем Оля успела ее остановить, позвонила:

– Ксюшенька, милая, здравствуй!

Оля тихо застонала и закрыла лицо рукой.

– Ксю, может, я неправа, ты поправь меня, если я ошибаюсь, но я тут подумала – а эта погибшая девушка, Маша, не сестра ли она твоего друга Андрея?

Оля перестала стонать и прислушалась.

– Ох, – сокрушенно вздохнула Люсинда. – Я как почувствовала! Ты, наверное, очень огорчена, сестра почти жениха – это ведь почти член семьи… Да… Да… Мы с Олей очень вам всем соболезнуем, да, и тебе, и Андрею… Конечно. Пока!

Оля виновато подумала, что не выразила должного сочувствия Ксюшиному жениху.

Настроение у нее совсем испортилось.

– Что и требовалось доказать, – спрятав мобильник, с победным видом констатировала Люсинда. – Погибшая Маша – сестра Громова, а он – жених нашей Ксю. Мир тесен, и с каждым днем становится все теснее, чему способствует и «красная метка» Жанны Марковны, царствие ей небесное. И не спорь со мной, я в этом совершенно уверена! Какое счастье, что мы избавились от этой бумажки!

– Полагаешь, вместе с ней мы избавились и от угрозы смерти? – заинтересовалась Оля.

– Похоже, что так. Должно быть, мы ошибались, полагая, что «красная метка» предназначена либо тебе, либо Ксюше. Получается, это не адресное послание, а что-то вроде бумаги на предъявителя!

– Но это же ужасно!

Оля побледнела.

– Почему – ужасно? – Люсинда с удовольствием приложилась к коктейлю. – То есть, Машу, конечно, жалко, не повезло девчонке, что и говорить. Зато теперь эта «красная метка» наверняка подшита в папочку уголовного дела и надежно похоронена в каком-нибудь полицейском архиве.

– Как бы не так! – Оля вскочила, постояла, вытянувшись в струнку, как суслик, и снова упала на стул. – Ох, Люся, она вовсе не похоронена… Нашу «красную метку» сыщики отдали Громову!

– Ксюшиному Громову?! – ужаснулась Люсинда. – Ну, все! Теперь он – следующий кандидат в очереди на тот свет!

– Это мы еще посмотрим, – пробормотала Оля, осмотрительно проглотив окончание фразы: «Ксюшин он там или не Ксюшин».

Впрочем, против досрочного ухода Андрея Павловича на тот свет она тоже возражала.

Наскоро составив план спасательной операции, она заручилась обещанием Люсинды кое-чем ей помочь и отправилась по магазинам.

Спасательная операция была запланирована на поздний вечер, раньше-то олигарх-трудоголик домой не явится.

«Хорошая мать – чуткая мать!» – любила повторять Галина Викторовна, явно превосходившая по названному показателю иную заслуженную пограничную собаку.

После долгого трудового дня она проявляла материнскую чуткость в буквальном смысле слова, обнюхивая сына и дочь на предмет обнаружения подозрительных запахов: чужого парфюма, табака, алкоголя и ароматов общепита, неразумно предпочтенного ими яствам домашней кухни.

По выходным материнская чуткость дополнялась материнской зоркостью и проводилась расширенная проверка, которую Костик любовно называл «наш субботний шмон», отец семейства комментировал одним словом: «Ахтунг!», а Оля предпочитала вообще его не замечать, чтобы не портить любящей маме удовольствие от мероприятия.

Помимо обнюхивания и визуального осмотра, субботний шмон включал в себя тотальный обыск всех карманов и иных потенциальных захоронок, и надо было видеть, в какое волнение порою приходила Галина Викторовна, обнаружив короткие серо-рыжие волосы на подоле длинной Олиной юбки! Любящая мама так радовалась, воображая, что к ногам ее дочери пал благородный, в летах, английский лорд с редеющей, но все еще яркой шевелюрой цвета «красный перец с солью»! Просто язык у Оли не поворачивался признаться матушке, что это был соседский пекинес.

Субботним изыскательским работам Галины Викторовны никто не мешал. Костик на полдня уходил в бассейн и тренажерный зал, папа – в гараж, а Оля – в библиотеку, в музей или в парк, смотря по погоде.

Очередная суббота исключением не стала.

Поговорив с Олей по телефону, Галина Викторовна водрузила на плиту полуведерную кастрюлю для варки обещанного дочери холодца, вооружилась лупой и приготовилась проинспектировать вещички сына.

Она всегда начинала субботний шмон с него, это было очень хорошо для разминки. Восемнадцатилетний Костик был весьма бесшабашным человеком и не особенно старался прятать от маменьки следы своих мелких прегрешений. Ему даже нравилось подбрасывать ей разные шокирующие штучки, вроде початой коробочки презервативов или рубашки со следами помады на воротнике.

Иное дело – скрытная скромница Оля! Чтобы найти что-нибудь эдакое у нее, Галине Викторовне приходилось нещадно напрягать все органы чувств плюс фантазию.

На этот раз в кармане Костиковой куртки нашлось колечко от жестяной банки – может, пивной, а может, из-под пепси. В любом случае, это был криминал.

Не прекращая обыска, Галина Викторовна начала сочинять обличительную речь в фольклорном стиле: «Не пей, мальчик, гадость, козленочком станешь», и в этот момент Костик сам напомнил о себе пугающей эсэмэской: «Попал в аварию, срочно вези в грудной центр мои документы».

Увеличительное стекло выпало из рук Галины Викторовны и треснуло, придя в негодность. Обличительный пыл сменился крупной нервной дрожью.

Костик попал в аварию! В какую аварию, где, почему?! В бассейн он поехал на автобусе!

Галина Викторовна метнулась в гостиную, включила телевизор и, в страхе ожидая новостей, еще раз прочитала полученное сообщение.

Оно пришло с телефона Костика, но почему же он не позвонил? Не мог говорить? Потерял дар речи? Что же у него повреждено?

Новый центр торокальной хирургии, называемый в народе попросту «грудной центр», располагался на окраине города и славился уникальными операциями по пересадке органов.

Боже, боже! Что случилось с мальчиком?!

Тщетно стараясь не паниковать, Галина Викторовна отыскала паспорт и медицинский полис сына, быстро и небрежно оделась и побежала к соседнему универмагу, где всегда можно было поймать такси.

Люсинда еще некоторое время посидела в кафе, рассеянно барабаня ногтями по столешнице. Она обещала посильную помощь одной подружке, но при этом чувствовала себя виноватой перед другой.

Было понятно, что Оля далеко не равнодушна к Громову, проще говоря – влюблена в него, как дурочка, каковой она, вообще-то, отнюдь не являлась, а потому заслуживала чего-нибудь получше, чем авантюрный романчик с чужим женихом.

В самом-то деле, зачем она олигарху?

Что мистер Твистер будет делать с интеллигентной порядочной женщиной, не блещущей светскими манерами и неземной красотой?

Поматросит и бросит! Если вообще заметит бедняжку на местности.

С другой стороны, и Ксю не заслужила, чтобы ей портили личную жизнь, сбивая с истинного пути, ведущего прямиком под венец, ее среднеспелого жениха.

Ксения – девица яркая, холеная, с давней пропиской в буржуинском царстве и со всеми положенными барскими манерами. Ей по плечу окрутить хоть миллионера, хоть миллиардера, и уж она-то столь большим и жирным куском не подавится.

Картина была ясна.

– Мир – народам, землю – крестьянам, Громова – Ксюше! – постановила Люсинда и отправилась к означенной подружке – проведать ее, просветить и, если понадобится, поддержать.

– Тук-тук! – вслух возвестила о своем приходе Оля.

Постучать она не могла, потому что одну ее руку отягощали пакеты с покупками, а другую – гипс.

На ее «тук-тук» никто не отреагировал. Пришлось вульгарно колотить в дверь ногой.

Крепкие спортивные ботинки на ребристой, как танковые траки, подошве – подарок практичного олигарха – при столкновении с обитой металлом дверью производили эффектный грохот. Тем не менее, ответа вновь не последовало!

Уже сердясь, Оля поставила на пол пакеты, достала ключи и открыла дверь.

Вошла в дом и ужаснулась: в квартире было дымно, как в курной избе, и омерзительно воняло гарью!

– Костик! – закричала она, не усомнившись, что это именно братец устроил в их мирном доме не то пожар, не то газовую атаку.

В младые лета Костик питал предосудительную слабость к петардам и шутихам, которые часто делал сам, преступно нарушая правила пожарной безопасности и душевный покой обитателей всего дома.

Магниевые «бомбочки» мастеровитого Костика вплотную приблизили к инфаркту не одну старушку, «заседательницу» околоподъездных лавочек, а его удивительно горючие самодельные бенгальские огни во избежание пожара в квартире однажды пришлось накрыть кастрюлей, под которой они злобно шипели минут десять, оставив на паркете черный круг, похожий на след шаровой молнии.

По окончании школы с ее явно провоцирующим юных пироманов курсом общей химии Костик огненными потехами уже не баловался, но приближение Нового года вполне могло пробудить в нем былые склонности.

Бросив свои пакеты, Оля побежала в кухню («В горящую избу войдет!» – одобрительно прокомментировал ее внутренний голос) и распахнула окно настежь. Дымные тучи грозовым фронтом потянулись вон, видимость в пищеблоке немного улучшилась, и Оля увидела, что коптит, чадит и воняет эмалированная кастрюля на плите.

Она выключила газ, помахала рукой, разгоняя дым над емкостью, опасливо заглянула в кастрюлю и поморщилась при виде безобразного темного кома, из которого торчала мучительно скрюченная и дочерна обугленная куриная лапа. Поскольку Костик при всей его изобретательности подобных ингредиентов для изготовления петард не использовал, стало ясно, что дымовая завеса – дело рук Галины Викторовны.

– Мама! – возмущенно позвала Оля. – Ты что, уснула?

Сердито топая, она прошла в гостиную, а оттуда – в родительскую спальню, но маму нигде не нашла.

«Субботний шмон», – кашлянув, напомнил ей внутренний голос. Это был деликатный намек на то, что маменька вполне могла прозевать пожар, сосредоточившись на обыске Олиной комнаты.

– А что у меня там такого? – вслух подумала Оля, направляясь к себе и всерьез недоумевая, чем же мама так увлеклась.

Она толкнула дверь – и ахнула.

Галины Викторовны в комнате не было, а что касается риторического вопроса: «Что у меня там такое?» – то ответить на него можно было только трехэтажным матом.

Литературным языком можно было сказать, чего в комнате нет: чистоты, порядка и уюта.

Всегда были, и вот – пропали без следа, уступив место потрясающему разгрому!

На столе, на полу, на диване – повсюду! – толстым слоем лежали бумаги и бумажки, листы и листочки, записки, тетрадки, рисунки и прочие макулатурные сокровища, прежде бережно хранившиеся на книжных полках, в бюро и в выдвижных ящиках письменного стола.

– Мама! – ошеломленно повторила Оля.

Определенно, пора срочно менять семейные традиции! Доселе тихий и, в общем-то, безвредный субботний шмон вошел в неконтролируемую стадию бандитского погрома.

И, кстати, непонятно было, куда же делась начинающая, но очень результативно действующая погромщица – мама?

– Надеюсь, она не понесла свой разрушительный порыв в массы, – пробормотала Оля, неловко топчась по бумагам.

Она не могла сообразить, с чего ей начинать уборку.

Галина Викторовна тем временем пережила еще более тяжкое потрясение, потому что в грудном центре, куда она примчалась на такси, пациента Константина Романчикова не могли отыскать – никак, хоть ты тресни.

Треснул в результате халат на главвраче, которого истомленная страхом и тревогой Галина Викторовна в конце концов запросто схватила за грудки и прижала к пальме в холле, точь-в-точь как Бармалей Айболита. После этого инцидента привлеченный к поискам персонал клиники получил могучий мобилизующий пинок от главного, но и это не принесло результата.

Ни бумажные карточки, ни компьютерная база центра, ни живые люди, опрашиваемые и допрашиваемые в лучших гестаповских традициях, о пациенте Романчикове знать не знали.

Наконец, с двадцатой или тридцатой попытки, Галина Викторовна дозвонилась на мобильный телефон сына.

– Да, мам? – невозмутимо поинтересовался Костик сквозь размеренное чавканье.

– Костя, ты где?! – вскричала любящая мать таким голосом, что в лаборатории зазвенели пробирки.

– Вышел из бассейна, пирожок ем, жду троллейбус, а что?

– Как это – что?! А как же авария?!

– Какая авария, мам? Что случилось? – заволновался Костик. – С папой что-то?! Мам! Не молчи!

Галина Викторовна молча хватала ртом больничный воздух, густо пахнувший лекарствами и кислой капустой.

Персонал, измученный бурными поисками несуществующего пациента, взирал на нее с мрачным подозрением.

– Я сейчас, – неискренне пообещала Галина Викторовна медикам и дезертировала во двор.

В трубке, которую она на бегу прижимала к взволнованно вздымавшейся груди, встревоженно квакал блудный сын.

– Так ты жив и здоров?! – уточнила родительница, не скрывая своего возмущения этим фактом. – Ну, Костик, все, это была твоя последняя шуточка. Я тебя сама убью, своими руками!

На пути домой смертоубийственный порыв разозленной Галины Викторовны только окреп, превратившись из сотрясавших воздух угроз в твердое намерение всыпать сыночку по первое число в районе пятой точки. С этой целью уже в подъезде хорошая мать, совершившая эволюционный скачок от любви до ненависти, отстегнула со своей сумки кожаный ремень широкого назначения. Сумку она бросила на лестничной площадке, и, держа руку с ремнем на отлете, как казак – шашку, ворвалась в квартиру с воплем:

– Ну, я тебе покажу!

Оля, успевшая подобрать с ковра охапку бумажек, бросила на атакующую маму один-единственный взгляд и сразу же решила, что ей уже достаточно показали. Мама была заметно не в себе и в таком состоянии даже без ремня в руке запросто разогнала бы по углам шестой палаты самых буйных Наполеонов, Тутанхамонов и Чингисханов.

– Мамочка, я больше не буду! – на всякий случай пообещала Оля и отступила в угол.

– Где он? Где это чудовище?! – кружась по комнате с ремнем в руке, кричала Галина Викторовна.

Оля решила, что мама спрашивает о Громове – ну а что же еще могло ее так взволновать? – и заявила:

– Если он тебе так уж не нравится, я могу с ним порвать!

– Я сама его порву! Я его породила, я его и убью!

– В смысле?! – моргнула Оля.

А ее внутренний голос с негодованием произнес: «Это просто какое-то индийское кино! Марина – сестра Громова, Ксюша – невеста Громова, а моя мама – мать Громова?!»

– Весь мир сошел с ума, – пробормотала Оля.

– Ма! – в рифму откликнулся Костик, торопливо шагнув в дверь, которая так и стояла нараспашку. – Что с папой?!

– С каким еще папой?! – еще больше напряглась Оля, решив, что сейчас для Громова еще и папашу «подберут».

– А что с Ольгой?! – увидев гипс на руке сестры, Костик задал новый вопрос. – Мама! Это ты ее избила?!

– Нет, она только комнату мою разгромила, руку я повредила сама! – поспешила реабилитировать буйную, но любимую маму добрая дочь.

– Какую комнату?! – возмутилась этой напраслиной Галина Викторовна.

– Кажется, она не понимает, где она и кто она, – громким шепотом сообщила Костику Оля. – Думает, что она – мать одного моего знакомого!

В этот момент в гостеприимно распахнутую дверь вошел папа, заметно перекосившийся на бок под тяжестью пластмассовой канистры.

– Какого еще знакомого? – с подозрением спросил он, посмотрев на супругу. – Галя! У тебя есть еще какие-то дети, кроме наших?!

– Какие еще дети, мне и этих много! – закричала Галина Викторовна, отчаянно замахнувшись на отпрянувшего Костика ремнем от сумки.

– Ой, прости, пап! – извинился Костик, наступив родителю на ногу. – Что, ты машину разбил?

– Как – разбил?! – занервничал папа.

– Ну, в аварии?

– В какой аварии?!

– Эй, наверху! У Романчиковых! – закричали от основания лестницы околоподъездные бабушки. – Шо там у вас, пожар или убивают кого?

– Пожар? – Папа шумно понюхал воздух. – Ой, а я с бензином!

– Нет у нас никакого пожара! – возразила Оля.

– Що, шо она орет? Пожар у них, да? Пожар?! – загомонили в подъезде.

– Поубивал бы старых дур, – проворчал Костик.

– Не, не пожар, у них там убийство! – заволновались глуховатые бабки.

Оля молча обошла маму, столбом застывшую посреди комнаты, Костика – на пороге, папу – в коридоре, и громко захлопнула дверь.

Как бы то ни было, посторонних их дела семейные не касались.

Где-то через час, соединенными усилиями отняв у мамы ремень, проветрив квартиру и поставив отмокать пригоревшую кастрюлю, Оля, Костик и папа собрались на кухне за успокоительным чаем. Маму не звали – берегли ее и свои нервы, но Галина Викторовна вышла сама и кротко поинтересовалась: за что же родной сынок над ней так издевается? Вопрос сопровождался публичным показом сообщения на экране мобильника.

Костик поклялся, что злополучную эсэмэску не отправлял, и предположил, что это чей-то злой розыгрыш. Мол, кто-то влез в его шкафчик с одеждой в бассейне, взял мобильник и отправил Галине Викторовне дурацкое сообщение.

Мама поклялась, что сегодня она даже не заходила в Олину комнату, а вчера там все было в полном порядке.

Папа поклялся, что полдня он безотлучно провел в гараже и вообще не понимает, что за чертовщина у них тут происходит.

А Оля поклялась, что во всем разберется, допила свой чай и поехала «ночевать к подруге», то есть, на самом деле, к Громову.

Нет худа без добра, разгром в комнате сыграл ей на руку: макулатурные развалы отнюдь не выглядели наилучшим местом для отдыха, и мама отпустила Олю в гости без вопросов.

Без пяти минут олигарх Громов, заглазно обвиненный Ольгой Павловной в трудоголизме, провел субботний день отнюдь не в офисе. Он занимался не делами, а лишь одним делом, притом уголовным.

Андрей настоял на своем участии в расследовании смерти Марины, привычно использовав как веский аргумент твердую валюту. Бегло ознакомившись с конвертом, полным аргументов, важный полицейский генерал лично препроводил Громова в курилку, где как раз релаксировал, забросив на подоконник гудящие ноги, Антон Колобков.

– Вот вам, старший лейтенант, напарник, – веско сказал генерал Колобкову, уронившему сигарету от неожиданности. – Зовут его Андрей Павлович, фамилию не скажу – пусть это будет секрет, и звание его вам тоже знать не обязательно. Прошу любить, жаловать и держать в курсе дела. Вам понятно?

– Понятно, – безбожно соврав, подтвердил Антон.

Он понял только одно: начальство из каких-то своих высших соображений пристегнуло к нему темную лошадку, с которой Антоша теперь должен носиться, как дурень с писаной торбой.

Генерал изобразил некий невразумительный жест, очевидно, символизирующий передачу торбы в хорошие руки, пожелал напарникам успеха и удалился.

– Можно просто Андрей, – сказал Громов, доставая свои сигареты.

Наладить полный контакт в режиме первого перекура не получилось – Антон при всем старании не мог изобразить внезапный всплеск товарищеских чувств, но Громова такие лирические тонкости волновали мало.

С утра до вечера он неотлучно сопровождал Колобкова на пути к развязке детективной истории и за это время узнал много нового о своей покойной сестре.

Оказывается, в друзьях у Марины Громовой были не только мажорные юноши и гламурные девушки, но и вполне приличные люди того и другого пола, включая даже двух работающих учительниц – и одной из них была Ксюша Марковцева.

И кавалеров своих Марина давно уже не меняла как перчатки, потому что без малого год состояла в серьезных отношениях с порядочным юношей по имени Иван, бедным студентом из интеллигентной семьи.

Иван сей оказался невысоким коренастым малым с русыми кудрями, шкиперской бородкой и глазами цвета лесных незабудок. Громову он напомнил героя старых советских фильмов – простого честного парня, геолога, там, или полярника, романтика дальних странствий и любителя бардовской песни. Или, скажем, простодушного русского богатыря, вроде Илюши Муромца, засидевшегося на теплой печке.

Марину этот славный малый, похоже, любил, хотя и странной, на взгляд олигарха, любовью – без энергичных попыток прибрать красавицу к рукам и на законных основаниях внедриться в богатое семейство.

– Да я бы охотно женился на Мариночке, но ясно понимал, что ее семья будет против, – доверительно объяснил Иван Колобкову и Громову. – Кто я для них? Голь перекатная, и так оно и есть. К сожалению, я не смог бы обеспечить Мариночке тот образ жизни, к какому она привыкла.

– То есть жениться вы на девушке не собирались, но спали с ней? – в лоб спросил нежного юношу грубый Колобков.

Тут Громов почувствовал симпатию к старлею, хотя его и покоробила чеканная формулировка.

– Я не хотел! – взвился Иван.

– Жениться?

– Спать!

– Что-о-о?! – возмутился и Громов.

– То есть я был не против, – голубоглазый Иван потупил взор – незабудки поникли. – Тем более, что Мариночка настаивала… Но я всегда говорил ей, что не могу дать ей ничего, кроме большой и чистой любви.

Колобков и Громов синхронно фыркнули. У них обоих было совсем другое представление о большой и чистой любви.

– Поверьте, я предлагал отпустить ее! – вздохнул Иван. – Я даже просил ее забыть меня и устроить свою жизнь с кем-нибудь другим, более подходящим ей по положению, привычкам и принципам.

– Тьфу! – с чувством сказал Колобков.

– Но вы же не знали Мариночку! – обиделся Иван.

– Это точно, – согласился Громов, терзаемый чувством вины.

– Мариночка никак не хотела сдаваться! Она постоянно тянула меня в светское общество, престижную работу мне искала, а мою сестру Наталью все пыталась знакомить с разными важными господами. – Он усмехнулся: – Надеялась, глупенькая, вылепить из меня подходящую партию.

– Я его слепила из того, что было, – с отвращением пробормотал Громов.

А грубый Колобков с понятным намеком помянул конфетку из дерьма.

– Мы, Суворовы, вовсе не дерьмо! – обиделся Иван. – У нас, между прочим, дворянские корни!

– Корни у него, – повторил Громов, разглядывая нежного богатыря с нехорошим интересом. – Ну, прям, кудрявый дуб! А вот интересно, если тебе в лоб дать, ты устоишь или как?

– Как-то странно вы, господа полицейские, разговариваете! – попятился Иван. – У меня, между прочим, горе, я любимую девушку потерял, а вы меня избить угрожаете! Это за что же, скажите, пожалуйста?

– Просто так, в воспитательных целях, – ответил Колобков, придерживая слишком ретивого напарника. – Впрочем, вы не обязаны принимать и это предложение. Не хотите в лоб – не надо. Не желаете жениться – ваше право. Всего вам доброго!

– Счастливо оставаться! – сказал, как плюнул, Громов и про себя с большим чувством добавил: «Чтоб ты сдох, скотина!»

На душе у него было мерзко.

– Хреновый из меня был старший брат! – признался он за вечерним чаем Ольге Павловне. – Я совсем не уделял внимания сестре, я от нее откупался. Денег давал, сколько просила, только чтобы она не беспокоила меня своими проблемами. А если ей требовалась какая-то конкретная мужская помощь, водителя вместо себя посылал. Витя с Маринкой возился больше, чем я: и по магазинам с ней таскался, и машину водить ее учил, и из злачных мест ее забирал, один раз даже из милиции! А я что делал? Поучал девчонку, ругал ее, думал – бестолочь она, избалованная дурочка. А она была отчаянно влюблена в неподходящего человека и не знала, что с этим делать.

– А вы бы на ее месте знали? – не поднимая глаз от тарелки, спросила Оля.

Она не смотрела на Громова, боясь его смутить и пресечь исповедальный порыв.

– Не знаю. Я давно не влюблялся в неподходящих женщин.

– Вот видите, – Оля печально улыбнулась. – Если бы даже Марина пришла к вам за помощью, вы бы не знали, что делать. А раз так, не надо себя слишком уж сильно казнить.

– Вы говорите, что я не виноват в несчастье сестры?

– Да.

– Вы меня утешаете.

– Да.

– Но на самом деле вы думаете, что я – тупой бессердечный болван.

– Да. Ой, нет! – Она прикрыла рот ладошкой. – Это я по инерции, вы же понимаете.

– Понимаю! Очень хорошо понимаю! – Громов встал из-за стола, зачем-то обошел его по кругу и вернулся на свое место. – Ну, а сами-то вы?

– Что?

– Вы когда-нибудь влюблялись в неподходящего мужчину?

– О! – Оля занервничала и отвела глаза.

Впервые она влюбилась, когда ей было шесть лет – в Сережу Жолтикова из детского сада «Солнышко». Жгучее чувство пришло к ней одновременно с пониманием, что ВСЕ девочки из старшей группы неровно дышат к этому самому Сереже.

Оля уже не помнила, как он выглядел.

Помнила, как они бегали по двору, играя в салочки… И она летела, как на крыльях, через клумбу, где хилые астры загибались в объятиях могучей крапивы… А великолепный Сережа Жолтиков сопел и топал позади, заставляя Олю отчаянно волноваться в ожидании неизбежного прикосновения его крепкой, как деревянный совочек, ладошки к ее крыловидным лопаткам.

Ольга Павловна до сих пор волновалась и трепетала в ожидании первого прикосновения. И в том, что от тактильного контакта у нее обычно подкашиваются коленки, всецело винила быстроногого Сережу Жолтикова: ведь это он в той давней игре в салочки беспардонно обрушил ее лицом в лопухи! Должно быть, с годами у нее рефлекс закрепился.

Впрочем, Сережу Оля разлюбила очень скоро и в один момент.

В тот роковой день они бок о бок скакали на деревянных лошадках, играя в красных дьяволят, преследующих белогвардейцев. «Будем двигаться быстро, но тихо!» – скомандовала Оля, а красный дьяволенок Жолтиков возразил ей: «Так не бывает!» Он не понял, что слово «тихо» в контексте сказанного означало «бесшумно».

Оля попыталась рассказать ему про слова-синонимы, но натолкнулась на глухую стену непонимания. О ее незыблемую твердь и разбилось ее самое первое нежное чувство.

С тех пор она бежала от неинтеллектуальных и малоэрудированных мужчин, как одинокий недобитый беляк от эскадрона мстительных красных дьяволят.

– Мне не всегда удается вовремя понять, что мужчина – неподходящий, – призналась она.

– Значит, влюблялись, – сделал правильный вывод Андрей и ухмыльнулся.

– Послушайте, забудем эти глупости, – сердито покраснев, сказала Оля. – У меня к вам есть серьезный разговор.

– Какая-нибудь поправка к контракту? – неподходящий мужчина кокетливо склонил голову к плечу.

Широкому плечу, рельефному плечу… Тьфу, да о чем она думает!

– Вовсе нет, контракт тут ни при чем, – строго сказала Оля. – Речь о «красной метке». Она у вас?

– Та бумажка с каракулями? Да, лежит в сейфе, а что?

– А то, что вы должны от нее немедленно избавиться! Я понимаю, это глупо звучит, но складывается такое впечатление, будто эта бумажка действительно приносит несчастье. Вы же не хотите, чтобы проклятье ЖМ вас убило?

– Я – нет, а вы? – Громов снова склонил голову к плечу и даже похлопал ресничками. – Вы дорожите моей жизнью?

– Я дорожу работой, которую вы мне предоставили!

Оля вспыхнула и встала. Ножки стула пробороздили паркет, проскрежетав что-то непечатное и весьма созвучное мыслям Ольги Павловны.

– Спокойной ночи! – чопорно сказала она.

– Ну-ну, – отозвался олигарх.

«Совсем неподходящий мужчина!» – сердито подумала Ольга Павловна и ушла, хлопнув дверью.

Этот стиль вечернего расставания становился у них традицией.

– Думаешь, у них еще ничего не было? – уже не в первый раз спросила Ксюша.

Глядя в зеркальце пудреницы, она подкрашивала губы.

– Секса не было, точно, я Ольку знаю, – уже не в первый раз ответила Люсинда, нетерпеливо притоптывая ногой.

Ей хотелось поскорее перейти к активной фазе операции по возвращению спорного кавалера его законной владелице. По праву первой ночи Громов принадлежал Ксюше, ибо у нее-то с Андреем секс был, а Оля, как выяснила Люсинда, спала под кровом Громова, но – не в его постели.

Если честно, пламенного чувства к жениху Ксения не испытывала, но миллионер – это миллионер, такие ценные призы потому и не валяются на дороге, что ими не разбрасываются.

– Надеюсь, Оля на меня не обидится, – сказала Ксюша, с треском закрыв пудреницу.

Это прозвучало, как сигнал стартового пистолета.

– Пошли? – обрадовалась Люсинда.

Несмотря на тревожные воспоминания, связанные со спортивно-боевым костюмом ниндзя, Люсинда вновь облачилась в этот практичный наряд, поскольку он отлично подходил для намеченной операции, во-первых, и здорово ее стройнил, во-вторых. При других обстоятельствах второе обстоятельство было бы первым, но сегодня Люсинда не собиралась красоваться перед публикой, наоборот, она планировала оставаться невидимкой.

Ее боевая задача была скромной и простой: помочь Ксюше проникнуть на территорию домовладения, обнесенного трехметровой оградой.

– В ворота я не сунусь, даже если они распахнуты настежь, – заранее объяснила ей Ксюша. – От ворот до дома – метров двести, меня камеры на территории десять раз засекут, и никакого сюрприза не получится.

Эффект неожиданности был важной составляющей плана Ксю.

– Все будет просто: я перелезу через забор и выйду к дому в таком месте, где камеры не засекут, – рассказывала она, пока группа поддержки – в лице и умелых ручках Люсинды – устанавливала у ограды стремянку.

Стремянка приехала вместе с ними на верхнем багажнике такси. Шаткую лесенку предприимчивые девушки без спросу позаимствовали в школьной библиотеке и для конспирации завернули в пыльное полотнище, бывшее в прежней мирной жизни старой шторой из актового зала.

Упакованная в малиновый бархат стремянка неприятно напоминала собою сплющенный гроб и пугала таксиста, запросившего за перевозку подозрительного груза совершенно неприличную сумму. Ксения, нацеленная на блицкриг в личной жизни, заплатила, не дрогнув.

Спасибо стремянке и придерживавшей ее Люсинде: восхождение на стену Ксюша совершила легко и быстро. Оседлав черепичный гребень, она благополучно втащила наверх стремянку – Люсинда ассистировала ей, как могла, – но с установкой лестницы по ту сторону ограды возникла проблема. Опущенная вниз стремянка на неровной почве клумбы встала криво, с наклоном во двор, так что перебраться на верхнюю ступеньку можно было только в прыжке, который неизбежно завершился бы падением.

– Вот, блин, Пизанская башня! – обругала неустойчивую лестницу Ксения. – Люсь, брось мне попону!

Скрученная в тугой ком портьера попала в руки Ксении только с пятой попытки. Четыре предыдущие щедро украсили ее темными земляными пятнами.

– Маскировочный окрас, – оценила эту новую расцветку Ксения.

Она свесила один край полотнища во двор, другой спустила Люсинде и недовольно прищелкнула языком.

На трехметровой стене портьера смотрелась, как собачья попонка на лошади, и при этом была распределена неравномерно. На стороне Люсинды осталось примерно два метра – иначе она не могла дотянуться до края, на стороне двора – меньше метра.

– Придется прыгать, – решила Ксения и начала опасный спуск.

Люсинда не ожидала, что ее изящная и стройная подружка окажется такой тяжелой, и отпустила свой край портьеры слишком рано.

Ксения шлепнулась на клумбу с полутораметровой высоты, а сверху на нее волной стек серо-буро-малиновый бархат.

– Тоже хорошо, – сказала неунывающая Ксения и тихим ходом, не разгибая спины, двинулась прочь от пограничной стены.

Со стороны она очень походила на гигантскую галапагосскую черепаху, каковое прелюбопытное сходство совершенно некому было оценить, потому что именно в этой части домовладения у сторожевых камер было «слепое пятно».

Охранник у монитора не видел уютную бухточку, полоску пляжа с искусственным песочком и повышенной упругости травяной газон, по основным характеристикам соответствующий двуспальной кровати размера кинг-сайз.

«Бельмо» это было оставлено по личному распоряжению Громова, который в хорошую погоду и в подходящем настроении любил поплескаться в водичке и поваляться на травке в приятной компании.

Поскольку пару раз такую компанию ему составляла Ксюша, секретная информация о зияющей бреши в охране миллионерской крепости была ей прекрасно известна.

Серо-буро-малиновая галапагосска беспрепятственно прошуршала по траве-мураве, одним могучим оленьим прыжком пересекла парковую дорожку и потрусила по зеленому лабиринту, в итоге пройдя его с рекордной скоростью, недоступной даже дрессированным лабораторным грызунам.

В непосредственной близости от входной двери Ксения разогнулась, расправила плечи и гордо вздернула подбородок. Занавеска волочилась за ней, как бархатный шлейф.

Начиналось самое интересное.

Кто был ей рад, так это кот. В огромном доме с плотностью населения меньшей, чем в горах Тибета, он с трудом удовлетворял свою тягу к общению. Вечно занятой хозяин удостаивал его своим вниманием весьма редко, а домоправительница регулярно кормила – и только. С ними коту было скучно.

Оля ему понравилась сразу.

Она не воспринимала его, как часть интерьера, подобно Громову, но и не гонялась за ним по дому с истошным: «кис-кис» и с руками, расставленными словно бы для перемотки пряжи, как это делали случайные гостьи хозяина. Ольга Павловна перед Дебендранатхом не заискивала, но и не панибратствовала, не избегала его, но и не навязывала зверю свое общество. Она держалась со спокойным достоинством, вполне соответствующим кошачьим представлениям о правилах хорошего тона, и Бен потянулся к гостье всей своей душой и телом. Саму Олю это обстоятельство несколько стесняло, потому что упитанная кошачья тушка то и дело путалась у нее в ногах.

Злясь на Громова, Ольга Павловна кругами бегала по комнате, и каблучки ее домашних туфель гремели, как подковы, а компанейский кот выписывал по линии ее шагов синусоиду, рискуя попасть под лошадь. Ольга Павловна чувствовала себя не то дрессировщиком Куклачевым, не то клоунессой, и это ее дополнительно унижало.

Наконец она рухнула в кровать и затряслась в приступе тихого злобного плача.

Дебендранатх немедленно запрыгнул на ложе и принялся с громким урчанием переминаться передними лапами на Олином бедре. Это напомнило ей антицеллюлитный массаж и не улучшило настроения.

– Мо? – вопросительно молвил Бен.

– Он дал понять, что я для него – неподходящая женщина! – сердито шмыгнув носом, пожаловалась Оля.

– Моу, – примирительно сказал кот.

– Да? – запальчиво возразила Оля. – А ты бы не обиделся?

Кот задумался, сузил глаза и принял позу сфинкса.

– А я-то беспокоилась, как бы он не умер! – призналась Оля. – Вот ведь идиотка!

– Муррр, – не открывая глаз и иронично улыбаясь, сказал кот.

– В смысле? – с подозрением спросила Оля. – Хочешь сказать, что я и сейчас о нем беспокоюсь?

– Муррр.

– Черт! – Оля кулаком врезала под дых подушке, села и с тоской посмотрела в слепое темное окно. – Да, я беспокоюсь! Но исключительно потому, что не желаю, чтобы его смерть была на моей совести!

Для проверки она на секунду представила Громова в гробу в белых тапках и сразу же поняла, что это не то зрелище, которое может ее порадовать.

Мудрый мини-сфинкс был прав: Оля вовсе не желала, чтобы Громов внезапно погиб смертью храбрых – или не храбрых, неважно, она просто хотела, чтобы он жил.

Причем долго и счастливо.

Причем с ней!

А этот отвратительно богатый, бесчувственный, заносчивый, самовлюбленный сноб имел наглость намекнуть бедной влюбленной девушке, что она ему не подходит!

Разумеется, зачем миллионеру бедная девушка! Ему королевишну подавай!

«Вообще-то, он не так сказал», – вступился за Громова Олин внутренний голос.

– А ты вообще молчи! – окоротила его хозяйка, и кот, услышав, что она с кем-то разговаривает, открыл глаза и заинтересованно огляделся.

Он охотно затеял бы какую-нибудь подвижную командную игру, но других двуногих в комнате по-прежнему не было. Одна Ольга Павловна, тет-а-тет со своей совестью.

«Даже если Громов – такая свинья, это еще не повод позволить ему пасть жертвой проклятия, – твердо сказал голос совести. – Его надо спасти хотя бы ради сына».

– Кстати, ведь сын у нас теперь общий, – припомнила Ольга Павловна, и это решило вопрос.

Что такое родительские чувства, она понимала. Высокий пример Галины Викторовны, то и дело приносящей на алтарь материнства ум, честь, совесть, толерантность и демократию, маячил у нее перед глазами в течение многих лет. Ольга Павловна давно свыклась с установкой, что нещадно заботиться о благе ближних, даже вопреки их ясно выраженной воле, – это нормально.

Значит, надо спасти Громова от смерти, даже если сам он тупо настроен на марш-бросок на тот свет. Если понадобится, Ольга Павловна сдернет с отца своего сына пресловутые белые тапки, вместе с носками и прочей амуницией!

«Вот-вот, тебе лишь бы раздеть мужика!» – пошло пошутил внутренний голос.

– Все, хватит, довольно пустой болтовни! – порозовев, постановила Оля. – Отставить истерику и хиханьки-хаханьки, начинаем действовать по плану.

План она составила заранее, еще по дороге в усадьбу Громова, и даже успела привести в исполнение его первый пункт, уговорив Эмму провести для нее краткую экскурсию по дому.

– Понимаете, я не знаю, где тут что находится, и из-за этого попадаю в неловкие ситуации, – вполне правдоподобно объяснила она домоправительнице свой интерес к планировке дома. – Прошлой ночью, к примеру, я так проголодалась, что пошла искать кухню и по ошибке вломилась в спальню Андрея Павловича!

– Просто ужасная ошибка, – заметила Эмма и едва заметно усмехнулась.

– Пришлось ему лично провожать меня в кухню и кормить поздним ужином, – договорила Оля, втайне радуясь возможности уесть собеседницу: нечего ехидничать, если в доме, где ты хозяйничаешь, голодают званые гости!

– В таком случае сегодня я лично прослежу за тем, чтобы вы остались сыты, – сухо пообещала Эмма, но короткую экскурсию по дому все-таки устроила.

Так Оля узнала, где расположен кабинет Андрея Павловича.

Это помещение интересовало ее потому, что именно там, как подсказывала логика, и находится хозяйский сейф. А в нем, как сказал ей сам Громов, лежит записка Жанны Марковны – та самая «красная метка», которая вроде бы грозит скорой смертью тому, в чьих руках она находится (или в чьем сейфе).

В общем, Олин план по спасению жизни отца ее сына был незатейлив и включал всего-то парочку нарушений статей Уголовного кодекса: несанкционированное проникновение в чужой кабинет и мелкую кражу со взломом.

Как именно она вскроет сейф – Оля раньше времени об этом не думала. Может быть, ей повезет, и он будет открыт. Может быть, Громов просто забудет его запереть.

Напьется, например, – и забудет!

И за ужином она сделала все возможное, чтобы напоить хозяина сейфа до беспамятства.

А поскольку Эмма, чью профессиональную гордость задел завуалированный упрек в негостеприимстве, делала все возможное, чтобы накормить Олю до отвала, на финише трапезы и гостья, и хозяин имели изрядно осоловевший вид и мечтали об отдыхе. Поэтому вечерний сеанс их общения не затянулся.

Оля, исполнив благодарственный книксен с грацией раскормленного бегемота, неповоротливым дирижаблем улетела к себе на второй этаж – полежать перед предстоящим нападением на кабинет. А Громов, по-моряцки раскачиваясь и «пунктирно» вытирая плечами дубовые панели в коридоре, перебрался в библиотеку – «догоняться» коньяком.

Эмма удалилась восвояси – в свои личные апартаменты в мансардном этаже.

Кот Дебендранатх растянулся под боком у Оли.

В доме воцарилась тишина – совсем как в театре перед началом нового действия.

Тем временем на исходной позиции за стеной томилась без действия Люсинда.

Вынужденная пребывать в неведении, она не обязана была оставаться на одном месте, потому вскоре переместилась к воротам, сквозь чугунные завитки которых было видно хоть что-то: хорошо освещенную подъездную дорогу, угол теннисного корта, плотный массив хвойной зелени и башенки особняка.

Чтобы не вызывать подозрений у охраны, наверняка посматривающей на картинки на камерах наблюдения, Люсинда переформатировала свою омоновскую балаклаву в невинную спортивную шапочку, притворилась физкультурницей и время от времени пробегала мимо подъезда замедленной трусцой с равнением на ворота.

Могло показаться странным, что она снует туда-обратно в челночном режиме, но криминала в этом не было никакого. Свободные люди в свободной стране могут бегать где угодно, когда угодно и как угодно, если это не нарушает демократических прав других граждан, правил дорожного движения и законов государства!

Тем временем, в полном соответствии с народной мудростью «свято место пусто не бывает», на точке, покинутой Люсиндой, появились другие ниндзя, снаряженные значительно лучше, чем девичья пара со стремянкой и попонкой. Эти двое свою амуницию добыли явно не в библиотеке и не в актовом зале средней школы, поскольку располагали прибором ночного видения, арбалетом, бухтой тонкого тросика и аппаратиком вроде тех, которые носят слабослышащие.

– Дупло, Дупло, я – Белка, начинаю, – «наушничал» аппарат.

– Белка начинает и выигрывает, – ухмыльнулся первый ниндзя.

– Шутки в сторону, – с досадой скривился второй. – Белка, все по плану?

– Да. Сигнал – огонек зажигалки в окне.

– Ждем.

И две фигуры в зоне, не просматриваемой камерами, замерли в ожидании.

Тем временем Ксения, величественно задрапированная в военно-маскировочный плюш, посмотрелась в зеркальное стекло входной двери и придавила пальчиком кнопку электрического звонка.

Мелодичная трель разбудила Эмму, Олю и кота. Громов в звукоизолированной библиотеке ничего не услышал и продолжал упиваться скорбью и коньяком.

Ольга Павловна, пребывавшая в своей светлице, поспешила к окну, выглянула наружу и увидела сверху элегантную башенку прически и протяженную бархатную мантию, нуждающуюся в заботах пажа, который ее подобрал бы с земли, и горничной, которая ее почистила бы. Золоченой кареты, шикарного автомобиля или хотя бы серой в яблоках лошади под дамским седлом у порога не наблюдалось, герольдов с трубадурами – тоже. Было похоже, что к без пяти минут олигарху явилась с неофициальным визитом принцесса, знававшая лучшие времена.

«Что, накаркала? – упрекнул Олю внутренний голос. – Вот и королевишна появилась!»

– Ну и хорошо, – сказала Оля то, чего не думала. – Теперь они с Громовым уединятся в опочивальне, и никто не помешает мне проникнуть в кабинет!

Голос ее сочился ядовитой горечью, как дерево анчар, но благородные (хотя и противозаконные) намерения изменений не претерпели.

Вооружившись найденным на мини-кухне складным ножом со множеством полезных функций и мобильником, способным сойти за фонарик, она разулась и бесшумно двинулась по направлению к кабинету.

На лестничной площадке ей пришлось спрятаться за апельсиновым деревом в кадке, чтобы пропустить мимо домоправительницу, поспешавшую к входной двери.

Щелкнул замок.

– Здравствуйте, Эмма! – с интонацией, отработанной на варианте приветствия «Здравствуйте, дети!», произнес знакомый Оле голос.

– Ксюша! – тихо охнула она и залилась краской, затмив цветом щек апельсины, произраставшие в непосредственной близости от обладательницы ланит.

– Добрый вечер, Ксения Ивановна, извините за задержку, я не знала о вашем визите, – впуская гостью, сказала Эмма.

– О, я не могу оставить Андрюшу наедине с этим ужасным горем!

– Сама ты – ужасное горе! – обиженно прошептала Оля, не сообразив, что Ксю имеет в виду смерть Марины.

– Он у себя? – Ксения повела плечами, сбрасывая мантию из занавеса, и целеустремленно двинулась к лестнице.

Оля забилась поглубже в угол.

– Андрей Павлович в библиотеке, – сообщила Эмма. – Одну минуту, я ему доложу.

– Кто-о-о? – значительно раньше, чем через минуту, донеслось из-за неплотно закрытой двери библиотеки. – Вот черт!

– Сам ты черт! – обиженно пробурчала Ксюша.

«А он не рад королевишне!» – оживился Олин внутренний голос.

– А мне все равно, – соврала она.

Наконец Эмма провела позднюю гостью в библиотеку и вернулась к себе. Оля, сросшаяся с деревом, как растение-симбиот, пропустила ее мимо себя, дождалась хлопка закрывшейся двери под крышей мансарды и тогда только выбралась из укрытия.

Ей отчаянно хотелось узнать, что происходит в библиотеке, где уединились олигарх с королевишной, но совестно было шпионить. Кроме того, Оля понимала, что она очень расстроится, если парочка там интимничает, хотя ее благородно-криминальному плану все это только на пользу: уж наверно, хотя бы с полчаса Громов будет занят. В библиотеке вполне удобный диван.

«Пора, брат, пора!» – почти что лермонтовским стихом поторопил Олю внутренний голос, и она взяла курс на кабинет.

Все-таки красться под покровом темноты по шикарному особняку не в пример удобнее, чем по малогабаритной квартире!

В собственном доме ночью Оля не могла до туалета дойти без помех и шумов, под ноги ей непременно попадались чьи-нибудь тапки, сумки, книжки, к тому же половицы скрипели, а босые ноги шлепали по линолеуму, как тюленьи ласты.

В богатом доме Громова даже в коридоре на полу лежала мягкая ковровая дорожка, густой ворс которой приятно ласкал голые ступни и совершенно заглушал звуки легких шагов. А Дебендранатха, имевшего опасную привычку путаться под ногами, Оля предусмотрительно заперла в своих апартаментах.

Бесшумно подойдя к кабинету, она мягко нажала на дверную ручку.

Язычок замка не клацнул, петли не скрипнули.

Оля проскользнула в помещение, прикрыла за собой дверь и включила мобильник, временно исполнявший обязанности фонарика.

Призрачный голубой свет разлился у нее под ногами жидкой лужицей. Толком что-либо рассмотреть при таком освещении было трудно, и Оля не сразу отыскала сейф, а человека, спрятавшегося за портьерой, и вовсе не увидела.

Ей повезло: сейф был не заперт! Он даже не был закрыт: его толстенная дверца оттопырилась, как плавник акулы. Акулы бизнеса, скажем.

«Надо меньше пить!» – злорадно высказался Олин внутренний голос в адрес перебравшего Громова.

Она заглянула в сейф.

Он был двухкамерный, как холодильник. Условная «морозилка» была закрыта, а в камере побольше теснились стройными рядами аккуратно пронумерованные папки. Тут же лежала стопка разномастных блокнотов и общих тетрадей, подписанных на корешках чрезвычайно занимательно: «Дошкольное», «Школьное», «Институтское», «На конкурс», «Для журнала» и так далее. Оля вытянула одну тетрадку, раскрыла и прочитала:

– Мы спросили у соседей:

Вы не видели медведя?

Он на лавочке сидел,

Он на ласточек глядел.

«Не может быть! – изумленно ахнул Олин внутренний голос. – Никак, господин Громов стишки сочиняет?! Тогда понятно, почему он такой нетипичный буржуин!»

– Удивительно, – согласилась Оля со своим внутренним голосом.

Хотя теперь-то ее не удивляло, что господин Громов на лету подхватывает цитаты из культовых произведений: раз он сам пишет, значит, и читает много. Культурный, понимаете ли, капиталист!

Ей захотелось перевернуть страницу и дочитать стихотворение про соседей и медведя, но совесть не позволила. Она без спросу залезла в его сейф, но не хотела делать то же самое с нежной душой творческого человека. Тем более что и повода перебирать тетрадки у нее не было: бумажка с каляками Жанны Марковны лежала на полу. Должно быть, выпорхнула из сейфа, когда его хозяин порывисто выдернул из несгораемого сундука мешок с золотом или чемодан с валютой.

Оля схватила бумажку, вернула на полку тетрадку с ранней громовской лирикой и заторопилась к себе.

Дальнейшие свои действия она заранее продумала и теперь осуществила на автопилоте. В своей символической кухне она положила бумажку на тарелку из термостойкого стекла, полила ее растительным маслом и подпалила.

«Красная метка» моментально превратилась в огненный шар!

Должно быть, масло в рецепте мини-поджога было лишним.

Ойкнув, Оля поспешно опустила свой факел на первую попавшуюся горизонтальную поверхность – ею оказался подоконник – и заметалась по кухне в поисках средства тушения пожара.

– Вижу! Есть сигнал! – встрепенулся куковавший под забором ниндзя с арбалетом. – Второй этаж, третье окно справа!

Его напарник посмотрел и не удержался от реплики:

– Ничего себе зажигалка у Белочки! Прям пионерский костер!

Чтобы заметить такой условный сигнал, прибор ночного видения был вовсе не нужен.

– Я стреляю, – предупредил первый ниндзя и тщательно прицелился.

От меткого удара полотенцем бешеное пламя погасло, и по кухне полетели клочья копоти. Оля чихнула и почувствовала, что стена содрогнулась.

– Будь здорова, – машинально пожелала она сама себе и прижала зудящий нос к ледяному стеклу, чтобы посмотреть, что случилось.

Ощущение было такое, словно в стену между окнами врезался небольшой метеорит – не такое уж удивительное дело, после Челябинска-то…

Она скосила глаза и отчетливо увидела серебристый след, протянувшийся снизу вверх.

«Это какой-то неправильный метеорит!» – справедливо заметил внутренний голос.

– Это какие-то неправильные пчелы, и они делают неправильный мед, – автоматически воспроизвела верную цитату Ольга Павловна и открыла окно. – Ой! Это что такое?!

В фигурной кирпичной кладке глубоко засела стрела!

Нормальная такая стрела, крепенькая, совершенно классическая, если не считать отсутствия птичьих перьев, вместо которых из тыльной части снаряда тянулся под уклон тонкий тросик. Оля задумчиво потрогала его пальцем. Тросик отозвался басовитым гудением.

Она высунулась подальше и внимательно осмотрела прилегавшую к дому территорию – может, все-таки прибыли трубадуры, герольды и прочие рыцари недавно пожаловавшей королевишны?

Тросик сам собой нетерпеливо дернулся, не то чего-то требуя, не то на что-то намекая.

– Ничего не понимаю! – сказала Оля и закопченными пальцами яростно почесала в затылке.

В это время в домашней библиотеке события разворачивались совсем не так, как того хотелось Ксюше и как совсем не хотелось Оле.

Громов вовсе не кинулся обнимать и лобзать очаровательную гостью. Он даже не встал, чтобы ее поприветствовать. Наоборот, откинулся в кресле и с отчетливым неодобрением в голосе поинтересовался:

– Как ты попала в дом?

– Здравствуй, Андрюшенька, – Ксю сладко улыбнулась, но не смогла удержать взятый тон и сорвалась на предъявление претензии: – Так-то ты мне рад?!

– Ты же знаешь, я не люблю сюрпризов, – Громов жестом предложил ей присесть на диван и потянулся к телефону. – Охрана? Я не понял – откуда на участке посторонние?

Голос в трубке виновато сообщил, что тоже этого не понимает, но немедленно выяснит, и тут же рявкнул куда-то в сторону:

– Саня, живо разберись, у нас чужие!

– Вижу! Возьму! – браво отозвался Саня.

– Разбирайтесь, – холодно одобрил их действия Громов, и охранник Саня немедленно стартовал.

Он действительно видел цель, и этой целью была Люсинда, в очередной раз пробегавшая мимо ворот в черепашьем темпе и с шеей, недвусмысленно повернутой в направлении двора.

Увидев пионерский костер в одном из окон, она невольно остановилась и слишком поздно заметила приближавшуюся к ней опасность по имени Саня.

– Стой! – крикнул охранник, на бегу пугающим жестом цапая выпуклость на поясе. – Стой, стрелять буду!

Охраннику Сане было сорок лет, и в службу охраны он пришел из борцовского клуба. Он давно не бегал на короткие дистанции, никогда не ловил нарушителей границы и на форменном ремне носил не пистолетную кобуру, а футляр для очков, без которых даже глазами не мог стрелять как следует. Сане понадобилось несколько секунд, чтобы вооружиться очками для дали, и убегавшей во все лопатки Люсинде эти секунды показались мучительно длинными, так как она ожидала, что в нее вот-вот начнут стрелять. Чтобы уйти от пули, она нечеловечески ускорилась и понеслась во тьму, не разбирая дороги.

Два ниндзя, засевшие под забором, услышав множественный топот и крик «Стой, стрелять буду!», сделали то же самое – побежали, бросив снаряжение и тем самым подложив свинью Люсинде.

Косо натянутый тросик в ночи был почти невидим!

Люсинда запнулась о него и со всего маху рухнула наземь, пропахав целину под забором, совсем как тот метеорит, о котором как раз подумала Оля.

– Андрей Палыч! – возбужденно загомонила телефонная трубка в руке Громова, ожидавшего результатов погони в прямом эфире. – Есть! Мы ее взяли!

– Кого – ее? – удивился Андрей Палыч.

– Ах, ты сегодня ждал другую?! – колко молвила Ксения.

– Бабу в маскировочном костюме! – радостно доложила трубка. – В слепой зоне засела, сука, не поверите – с арбалетом!

– С кордебалетом?! – недослышала Ксения. – Андрей, я думаю, нам пора серьезно поговорить!

– Она что – стреляла? – загораживаясь плечом от рассерженной подруги, Громов честно пытался понять, что происходит.

– Ну да! Засадила куда-то в стену, кажись, у гостевых апартаментов, туда тросик уходит! – Голос в трубке перестал ликовать и встревожился: – Андрей Палыч, это не для подъема тросик – для спуска, кто-то из дома линяет по-тихому!

– Бабу в дом, всех впускать, никого не выпускать! – гаркнул Андрей Палыч и выбросился из кресла, будто катапультировался.

– Андрей, что происходит?! – крикнула Ксения и, не дождавшись ответа, поспешила вдогонку за Громовым.

И снова она сидела на диване в библиотеке – на сей раз в компании подружек, подпиравших ее с обоих боков.

– Три девицы под окном врали поздно вечерком, – оглядев их, язвительно продекламировал Громов.

– Пряли, – поправила цитату Оля.

– Врали! – повторил Громов и жестом отослал охрану прочь.

Санек и его коллега вышли и закрыли за собой дверь.

Громов встал перед диваном, сложил руки на груди а-ля Наполеон и покачался с пяток на носки.

– Дрожание моей левой икры есть великий признак, – снасмешничала Оля.

Она дерзила, потому что была обижена и напугана.

Тот Громов, который ворвался в ее кухоньку, распахнув дверь могучим пинком, был ей совсем не знаком. Тот Громов обозвал Олю матерным словом, больно выкрутил ей здоровую руку и притащил девушку в библиотеку, не реагируя на ее возмущение. И тот Громов никуда еще не ушел: он завис у Оли над душой, гневным взглядом выжигая у нее на лбу клеймо преступницы.

– Послушайте, да что такого я сделала? Подумаешь, сожгла одну бумажку! Я же это для вас, чтобы снять проклятье! – не выдержала этой молчаливой пытки Оля.

– Ты сожгла «красную метку»?! – встрепенулась Люсинда. – Надеюсь, это поможет, и больше никто не умрет!

– По-моему, не поможет: нас убьют прямо здесь и сейчас, – сердито сказала Ксюша.

– Проклятье! – повторил Громов, прибавив еще пару непечатных слов. – Закройте рты, вы будете говорить, когда вас спросят!

– Не ходи за него замуж, Ксю, он грубый и злой! – вздохнула Люсинда.

– Не пойду, – согласилась Ксюша. – Пусть другую дуру найдет. Я не сиротка без роду и племени, чтобы выйти за монстра, даже если он – миллионер!

– Это я монстр?! – искренне удивился Громов.

– А кто? Не мы же!

Громов почесал в затылке, подтащил поближе кресло и сел напротив дивана – один против троицы девиц, по его мнению, необоснованно претендовавшей на звание Святой.

– Убивать я вас не буду, но задержу до тех пор, пока не получу ответы на все свои вопросы!

– Только не спрашивайте, есть ли жизнь на Марсе, – попросила Люсинда. – Мне самой интересно, но ответить пока не может никто.

Громов тихо зарычал.

– Ладно, задавайте свои вопросы, – устало сказала Оля. – Что вы хотите знать? Почему я залезла в ваш сейф? Я уже ответила: чтобы забрать и уничтожить «красную метку».

– А меня вы, наверное, хотите спросить, почему я бегаю в костюме ниндзя! – вклинилась в разговор нетерпеливая Люсинда. – Отвечаю: в прошлый раз я хотела незаметно посмотреть, с кем встречается Оля, потому что беспокоилась о ней из-за «красной метки». А сегодня я помогала Ксюше со стремянкой.

– С какой стремянкой? – озадачился Громов.

– С библиотечной! – дружно ответили Лю и Ксю.

– Минуточку! – Оля повернулась к Люсинде. – Что значит – в прошлый раз?! Когда это ты следила за мной в костюме ниндзя?

– Когда вы в рюмочной были.

– Значит, это была ты?! – Оля звонко хлопнула по коленке ладошкой. – А я-то испугалась! Подумала, что двое в черном, заглядывающие в окна, – это и есть посланцы злого рока!

– Почему двое? – спросила Ксюша.

– Точно двое, – кивнула Люсинда. – Кроме меня был еще кто-то в черном, не знаю – кто. За ним гонялись люди Иванова.

– Какого Иванова?

Громов не успел понять, кто это спросил. Он с трудом следил за разговором, который шел в темпе финального матча чемпионата мира по настольному теннису.

– Да никакого не Иванова, я думаю, он просто так назвался, чтобы скрыть свое настоящее имя, – объяснила Люсинда. – Его люди схватили меня, когда я шпионила за Олей и Андреем в рюмочной.

– Зачем?! – это уже Громов включился.

– Зачем шпионила? Я уже объясняла: тревожилась из-за «красной метки»!

– Нет, зачем схватили?

– Хотели знать, за кем я слежу, – Люсинда виновато поглядела на Ольгу. – Я призналась, что за тобой, назвала твое имя и даже место работы. Прости. Я испугалась!

– Минуточку, – снова попросила Оля.

Странное дело: на этот раз все замолчали, давая ей возможность подумать.

– Получается, что за мной в рюмочной была двойная слежка? Или даже тройная?!

– Во-первых, я, во-вторых, еще одна персона в черном, в-третьих, люди Иванова, – быстро подсчитала на пальцах Люсинда.

– И все они про «красную метку» знали и тревожились из-за нее? – усомнилась Ксюша. – И люди Иванова, и второй ниндзя?

– Вторая, – поправила Люсинда. – Я думаю, это была женщина. Для мужчины фигурка была уж слишком тоненькой и гибкой, да и ростом она не вышла. К тому же, я вспомнила еще кое-что. Когда я покупала в «Юном технике» черную шапочку, продавщица сказала что-то вроде: «Не иначе, у девок новая мода пошла».

– То есть такую же шапочку до тебя купил кто-то еще, – мигом сообразила Оля. – Какая-то другая девушка! Ксюшенька, а это не ты была? Я бы не удивилась.

– Нет, я в это время дома сидела, хоронилась от неведомой опасности, – с явным сожалением ответила Ксюша. – Досадно, столько интересного пропустила!

– Зато теперь ты с нами, – утешила ее Люсинда.

– Страшная вещь – эта женская дружба, – пробормотал Громов.

– Андрей Палыч, можно вас на минуточку? – заглянул в библиотеку старший товарищ Санька.

– Ни с места, – поднимаясь, предупредил подружек Громов.

Он выглянул в коридор, коротко пошептался с охранником, не удовлетворился этим и вышел, закрыв за собой дверь. С вызывающим скрежетом повернулся ключ в замке.

– Что это значит, мы под арестом?! – возмутилась Люсинда. – Но почему? За что?!

– Андрюше очень не понравилось, что я пришла без предупреждения, – вздохнула Ксения.

– Подумаешь! Он просто тиран, – сказала Люсинда. – И где ты такого нашла?

– Нас познакомили бабушки, моя и Андрюшина, – объяснила Ксю. – Они дружат уже сто лет и вместе составили хитрый план, как нас свести. У Андрея в прошлом была какая-то крайне неудачная связь, после которой он упорно не заводит серьезных отношений.

– Боится влюбиться в неподходящую женщину, – усмехнувшись, подсказала Оля.

– Точно, и всех женщин нашего круга он считает неподходящими, – фыркнула Ксюша. – Такими, знаете, легкомысленными и безответственными вертихвостками, безмозглыми куклами без сердца и души!

– Неужели?! – Оля почувствовала, что ей становится по-настоящему интересно.

– Да! И не хочет жениться!

– Какое свинство! – возмутилась Люсинда. – По статистике, у нас в стране на десять женщин приходится всего восемь мужчин, из которых один – импотент, один – гей, один – алкоголик и двое не способны содержать семью, а тут молодой здоровый миллионер – и он не хочет жениться! По-моему, вот это и есть настоящая безответственность!

– Ксю, продолжай, – попросила Оля.

– Продолжаю, – Ксюша пересела на место Громова, чтобы лучше видеть аудиторию. – И вот несколько месяцев тому назад Андрей неожиданно удивил семью сообщением о том, что намерен жениться.

– На ком?!

– Вот, это самое интересное! Ни на ком! То есть, он еще не знал, на ком именно, просто решил, что срочно должен жениться… – Она выдержала интригующую паузу и объявила: – На учительнице!

– Какая необычная гуманитарная акция в поддержку народного образования! – съязвила Оля.

– А что? Я его одобряю! – энергично кивнула Люсинда. – Молодые учительницы – девушки образованные, скромные, неиспорченные, добрые, душевные, трудолюбивые и ответственные. Посмотрите хотя бы на нас троих!

Тут трудолюбивая и ответственная Ольга Павловна вспомнила, что до сих пор не проверила тетрадки с контрольным диктантом, – и устыдилась, но отложила воспитательное самоедство на потом, чтобы повредничать:

– Странно, что не было соответствующего оповещения по линии гороно! Мол, миллионер женится на учительнице, объявлен конкурс! Помнится, когда принц из сказки решил жениться на девушке, которой подойдет хрустальная туфелька, герольды трубили об этом по всему королевству!

– Так то в сказке, а тут была секретная информация, только для членов семьи! – засмеялась Ксюша. – А они очень даже продвигали свои кандидатуры! Андрюшина бабушка пошепталась с моей, и меня живо пристроили работать в школу, хотя уже была договоренность с крупной иностранной компанией, что я приду к ним референтом генерального директора на очень хорошую зарплату.

– Какие ловкие бабушки, – пробормотала Оля.

– Не только бабушки: сестрица Громова тоже активно пыталась навязать ему свою знакомую учительницу, так что я выиграла в честной конкурентной борьбе, – похвасталась Ксю. – Между прочим, это было непросто, Андрей с Натальей уже вовсю встречался, когда нас познакомили.

– Это с какой же Натальей? В какой она школе? Мы ее знаем? – заинтересовалась Люсинда.

– Ты ее видела, мы тогда вместе были в ночном клубе: я, Наталья, Марина и Ваня, Наташин брат. Я же тебя со всей компанией знакомила!

– Ваню помню, да, красивый парень. Он разве не Маринин кавалер?

– Это же не мешает ему быть чьим-то братом!

– Значит, Марина первой успела представить Громову свою протеже? – спросила Оля.

– Ага, – кивнула Ксюша. – Мариночка была большая ловкачка!

– Царство ей небесное, – напомнила подружкам Люсинда и показательно опечалилась.

Сама собой образовалась минута молчания, которую прервал лязг ключа в замке.

– Ольга Павловна, будьте так любезны, выйдите к нам, пожалуйста, – пугающе-вежливым тоном позвал из коридора Громов.

Оля встала. Люсинда тоже вскочила.

– Сидите, – сказала ей Оля. – Я выйду, не съест же он меня.

– Не уверена, – пробормотала Ксюша, фатально разочаровавшаяся в женихе.

Оля вышла в коридор.

Громов барабанил пальцами по дубовой панели и гипнотизировал приближавшуюся к нему девушку взглядом голодного удава.

– Слушаю вас, – вздернув подбородок, сказала Оля.

– Нет, это я вас хочу послушать, – возразил Громов и выбросил длинную руку на манер шлагбаума, отсекая ей путь к отступлению. – Я определился с вопросами, их у меня всего два. – Он придвинулся ближе и обманчиво мягким голосом спросил: – Где дневник и на кого вы работаете?

Юношеский дневник Якова Яблонского нашелся именно там, где его особенно тщательно искали, – в гостевых апартаментах, занимаемых Ольгой Павловной.

– Это что? – спросил Громов, указав на вереницу мелких кухонных помощников, выстроенных на рабочем столе по размеру: кофеварка, электрочайник, ростер, тостер, термос и чашка с подогревом.

– Термос? – прищурилась близорукая Оля.

Из кухонной техники она успела протестировать только электрический чайник.

– Похоже на термос, – согласился Громов, развинчивая блестящий тубус. – Ну-ка, что тут у вас? О! Как необычно!

Он вытащил из тубуса скрученную в трубочку тетрадь.

– Смотрите-ка, это же Яшин дневник!

– Послушайте, – досадливо сказала Оля. – Я не знаю, кто такой этот ваш Яша и чем интересен его дневник.

– Яша – это знаменитый опальный олигарх Яков Яблонский, – охотно пояснил Громов. – А из его юношеского дневника ловкие люди могли бы извлечь уйму ценной информации.

– Понятно, это настоящее сокровище для шпиона. Но я не Джеймс Бонд! – продолжала горячиться Ольга Павловна. – И я не знаю, кто засунул его дневник в этот ваш термос!

– И не мой, и не термос! – замотал головой Громов. – Это контейнер. Видите колечко? Его очень удобно защелкнуть на том тросике, который тянется от вашего окна за забор моего дома.

– Вы это на что намекаете?! – ощетинилась Оля.

– Да какие уж тут намеки, – Громов вздохнул, махнул охраннику, и тот крепко ухватил Ольгу Павловну за запястье здоровой руки. – Отведите девушку в какое-нибудь изолированное помещение без окон. Найдется у меня в доме такое?

– А как же! Например, слепая комнатка в северной башенке, – с горечью подсказала арестованная, успевшая совершить познавательную экскурсию по просторному дому.

– Как хорошо вы подготовились, мисс Бонд! – похвалил ее Громов. – Отлично, посидите в башенке, совсем как принцесса. А Саня будет стеречь за дверью, совсем как дракон! Созреете для чистосердечного признания – зовите меня, я охотно вас выслушаю.

– Вы совершаете большую ошибку, Андрей Павлович, вы заблуждаетесь на мой счет, – оглянувшись на пороге, грустно сказала Оля. – Потом вам будет очень стыдно!

– Мне уже очень стыдно, – признался Громов, глядя на нее со сложным чувством, которое Оля затруднилась классифицировать.

Там были и гнев, и отчаяние, и тоска, и еще что-то – разбираться ей не хотелось, и она отвернулась.

– Какой же я дурак!

Это было бесспорно.

Оля позволила себя увести.

Комната в башенке до сих пор пустовала, потому что никто не удосужился придумать для нее подходящее назначение. Это был некий архитектурный аппендикс – неправильной формы помещение без окон, с необлагороженными штукатуркой или обоями кирпичными стенами и островерхой крышей на деревянном каркасе. Пол был выложен терракотовой плиткой, с потолочной балки свисала грушевидная лампочка на длинном шнуре. Она единственная указывала на принадлежность помещения ко времени более позднему, чем махровое Средневековье.

Ольга Павловна, оскорбленная в лучших чувствах, намеревалась терпеть притеснения без стонов и жалоб, но толком пострадать ей не пришлось. Пока она озиралась, в импровизированную тюрьму доставили раскладушку с полным комплектом спальных принадлежностей, табурет, электрический обогреватель и личные вещи заключенной – сумку и косметичку.

Мобильный телефон, однако, у нее конфисковали, и правильно сделали: разобиженная Оля уже лелеяла мысль позвонить родителям, адвокату, дежурному по УВД, в Страсбургский суд по правам человека и в Организацию Объединенных Наций.

В отсутствие телефона, телеграфа, сквозных отверстий, в которые можно было бы покричать прямо сейчас, и голубей, которых со временем, если ее заключение затянется, можно было бы поймать, приручить и убедить стать почтовыми, никаких возможностей для связи с большим миром не имелось.

Найденной в сумке пилочкой для ногтей Оля без особой надежды поковыряла раствор между кирпичами, вздохнула, выругалась и опустилась на раскладушку.

Делать было нечего, оставалось только ждать, что тиран и деспот Громов к утру проспится, одумается и вернется к идеям демократии и гуманизма.

Оля вот уснуть не могла никак.

Шептать в подушку своеобычное девичье «На новом месте приснись, жених, невесте» Ольга Павловна не стала, потому что настроение у нее было совсем не марьяжным, а эффективного заклинания для вызова Морфея она не знала. Дотошный подсчет воображаемых овец не помогал, дыхательная гимнастика – тоже.

Поняв, что бессонницу ей не одолеть, Оля включила свет, придвинула к раскладушке табурет, соорудив таким образом стол, и достала из сумки пачку школьных тетрадей и ручку с красной пастой.

«Ленин в заключении строчил химические письма, Оскар Уайльд сочинил «Балладу Реддингской тюрьмы», Достоевский прямо на стене своей камеры написал рассказ «Поп и дьявол», – восхищенно напомнил ее внутренний голос. – Но ты, Оля, круче всех! Никто еще, сидя в застенках, не проверял тетрадки с диктантом!»

– Если не я, то кто же? – пробормотала Ольга Павловна, открывая первую тетрадку.

Какое счастье, что она повредила не правую руку, а левую!

«Если не здесь, то где же? – подхватил внутренний голос. – Если не сейчас, то когда же?»

Кажется, он издевался, намекая на неуместность и несвоевременность ее занятия, но Ольга Павловна была тверда, как кирпичная кладка. Она сосредоточилась на работе и успела почеркать и оценить с десяток работ, прежде чем наткнулась на совершенно неправильную.

Во-первых, она была выполнена на листочке, а не в тетради, как положено. Во-вторых, содержала абсолютно посторонний текст, озаглавленный не: «Зимняя сказка», как у всех, а почему-то: «Васька дурак». Причем в дальнейшем тема ограниченных умственных способностей Васьки если и раскрывалась, то как-то невнятно, загадочными пиктограммами в виде смайликов, ноликов, крестиков…

Крестиков?!

Оля ахнула и поднесла листочек поближе к глазам. Перевернула его – и ахнула повторно.

На обороте не было ни букв, ни цифр, ни рисунков, только знакомые учительские подписи: ее собственная, Ксюшина и Жанны Марковны. Каждая – в нескольких вариантах.

– Не может быть! – с чувством произнесла Ольга Павловна – Ах он, паршивец!

«Кто?» – спросил внутренний голос.

До него еще не дошло.

– Овчинников из шестого «В», кто же еще! – она потрясла бумажкой в воздухе. – Это его тетрадка, его почерк, вся его хулиганская манера! Он подделывал учительские подписи, паршивец! Не иначе, завел для папы с мамой фальшивую отчетность. То-то они давно уже не реагируют на двойки и замечания в его дневнике!

«Погоди-ка! – встрепенулся внутренний голос, и в голове у Оли что-то зашевелилось, заворочалось, щелкнуло и сложилось, как пазл. – Значит, «красная метка» – это еще одна тренировочная работа Овчинникова, и подпись Жанны Марковны была поддельной, а могилки с крестиками вообще не несли никакой смысловой нагрузки!»

– Теперь-то я понимаю! – Оля выронила бумажку и схватилась за голову. – Боже мой! Получается, что это Овчинников, дурак несчастный, довел бедняжку ЖМ до инфаркта! Вот почему «красная метка» была у нее в кулаке: она рассматривала Витькино криминальное творчество, и ей стало плохо.

«Верно! – воскликнул внутренний голос. – Помнишь, Люсинда сказала, что Витька курит в туалете, хотя должен был идти к Жанне Марковне? Точно: это она его из-за бумажки с подписями и вызывала!»

– Повезло Витьке, что Люсинда в «пытошную» успела войти раньше его, – заметила Оля. – Был бы стресс у пацана на всю жизнь!

Внутренний голос высказался в том смысле, что хороший стресс с применением родительского ремня Овчинникову не помешает, и Оля пообещала себе – и голосу – заняться этим при первой же возможности.

Сна у нее не осталось ни в одном глазу, и проверять тетради дальше она тоже больше не могла. В мозгу ее с деловитым жужжанием, как пчелы, щекотно роились мысли, в ногах загудели пружинки – ей захотелось вскочить и куда-то побежать.

Оля вскочила и принялась расхаживать по комнате.

Время от времени она застывала в задумчивости, замирала на одной ноге и спохватывалась, уже теряя равновесие. Это было опасно.

«Так и грохнуться недолго и еще что-нибудь сломать!» – припугнул мыслительницу внутренний голос.

Тогда она заставила себя сесть, закуталась в одеяло, закрыла глаза и замерла, пропуская, так сказать, сквозь сито логики раздробленные на мелкие элементы факты, свои соображения и догадки.

Люсинда придумала «красную метку», а Оля в нее поверила – и в дальнейшем объясняла чуть ли не все происходящее действием проклятья, которого на самом деле не было и в помине!

Значит, существовала какая-то другая закономерность, иное объяснение тем фактам, которые она уже привыкла воспринимать как часть одной цельной истории.

Ольга Павловна – дипломированный специалист по художественным текстам – чувствовала, что вполне способна разобраться и в этом сюжете. Ей бы только выделить красную нить…

Но путеводная ниточка мелькала слишком уж редким пунктиром, появлялась и снова пряталась, упорно не даваясь в руки. Оля совсем измучилась, плюнула на весь этот детектив и легла спать.

На этот раз получилось – она уснула, но сон ее был непрочным и беспокойным. Его пронизывали трассы быстрых, как пули, мыслей и расшатывало колокольное гудение дурацкого рефрена про новое место, жениха и невесту.

– Вот привязалось! – стыдясь своей внезапной зацикленности на брачной теме, посетовала пробудившаяся Оля.

И вдруг – поняла, ухватила нужную подсказку, которую так настойчиво предлагало ей подсознание.

Жених и невеста! Да!

Громов не сразу понял, что его разбудило.

В спальне было темно. Квадратное окно, которое он с вечера оставил незашторенным, смотрелось увеличенной копией главной работы Малевича. Непохоже было, что наступило утро светлого воскресного дня.

Громов похлопал ладонью по прикроватной тумбочке, нашел часы, сфокусировал взгляд на циферблате и выяснил, что светлое воскресное утро наступило пока что только в Японии и на Камчатке. На часах было три с копейками, самая что ни на есть глухая ночь. Какого черта он проснулся – непонятно!

Громов заворочался, поудобнее устраиваясь в постели, покидать которую досрочно вовсе не собирался. Матрас под ним хрустнул, и этот звук отозвался эхом у входной двери, где что-то скрипнуло.

Громов поднял голову.

– Андрей Палыч, вы не спите? – с надеждой прошелестел тихий голос.

– Кто здесь?

– Это я, Андрей Палыч, не бойтесь, – прошелестело в ответ.

Громов не испугался, просто неприятно удивился, потому что никогда не верил в существование замковых привидений, а тут к нему плыл конкретный шотландский призрак, клетчатый, как шахматная доска.

– Кто это – я? Я бывают разные! – сказал он подозрительным голосом умного Кролика из мультфильма про Винни-Пуха и сел, натянув одеяло по подбородка.

Призрак бесшумно приблизился и воплотился в растрепанную барышню, завернутую в толстое одеяло.

– Чего тебе, куколка? – неласково спросил ее Громов, имея в виду явно выраженное сходство ночной гостьи с толстой гусеницей в коконе.

– Ой, вы уже не сердитесь! – обрадовалась та, забыв, что она-то тоже обижалась и злилась. – Как хорошо!

– Не вижу ничего хорошего, – возразил Громов. – Три часа ночи! Все нормальные люди видят десятый сон, какого черта вам-то не спится? И как вы выбрались из башни? Почему Саня вас выпустил?

– Потому что он, в отличие от меня, нормальный человек и видит десятый сон, – хихикнула ночная гостья. – Андрей Палыч, вы обещали выслушать меня в любое время дня и ночи.

– Но не в любом месте и не в любом виде, – возразил Громов и потянулся за халатом. – Отвернитесь!

Он с сожалением покинул теплую постель, надел халат, сунул ноги в тапки и недовольно сказал:

– Я так понимаю, у нас с вами будет серьезный разговор, для проведения которого моя холостяцкая спальня не очень-то подходит?

– Э-э-э… да. Я думаю, нам лучше пройти в библиотеку или в кухню.

– В кухню, – выбрал Громов. – Заодно кофе выпью, чтобы глаза не слипались.

По тихому и темному ночному дому они перебрались в кухню, не перебросившись по дороге ни словом, следуя один за другим на расстоянии, не допускавшем никаких физических контактов. Несмотря на неуставную форму одежды, встреча предполагалась сугубо деловая, без лирики и интима.

Растрепанная Ольга Павловна в одеяле и босиком шествовала по ковровой дорожке с независимым и гордым видом номинантки на «Оскар». Громов окончательно проснулся и взирал на мелькавшие ниже клетчатого одеяльного края розовые пятки с мрачным раздражением. Он думал, что Оля явилась к нему с повинной, и пытался угадать: на кого же она все-таки работает?

На спецагента ФСБ, МОССАДа, английской разведки Ми-какой-нибудь, вообще любой организации серьезнее детско-юношеской банды «Тимур и его команда» Ольга Павловна решительно не походила.

Сама Оля в это время чувствовала себя Штирлицем и Мегрэ в одном приятном женском лице.

– Присядьте, Андрей Палыч, – предложила она, готовясь продемонстрировать ему свои детективно-шпионские таланты. – Хотите чаю с мятой? Он успокаивает, а мне предстоит вас неприятно удивить.

– Удивляйте, – разрешил Громов и присел на подоконник, всем своим видом показывая, что он способен перенести любой удар.

И Ольга Павловна удивила его, объявив без всяких предисловий:

– Кажется, я поняла, почему убили Марину!

Это было совсем не то, чего ожидал Громов, но он ничего не сказал, только пересел с подоконника на стул.

– «Красная метка», о которой я вам рассказывала, – никакое не проклятье. Это просто бумажки, на которых один трудный мальчик из шестого класса тренировался подделывать подписи учителей.

– А при чем тут убийство Марины?

– Я вам сейчас расскажу.

Оля налила себе чаю, открыла сахарницу. Она не тянула время, ей просто необходимо было чем-то занять руки – это удерживало ее от излишне экспрессивных жестов в духе Люсинды. Оля чувствовала, что бурной жестикуляцией и безумной мимикой Громова не убедить, с ним надо разговаривать очень спокойно.

«Как с буйным сумасшедшим», – подсказал ей внутренний голос, не забывший мгновенного и пугающего превращения культурного миллионера в жестокого деспота.

– Помните, вы рассказывали мне, что Марина была отчаянно влюблена в одного парня?

– В Ивана.

– Она очень хотела выйти за этого Ивана замуж, но он был неподходящей партией. Ваши родители его не приняли бы, а Марине было важно, чтобы они одобрили этот брак, так?

– Конечно, – Громов тоже говорил подчеркнуто безэмоционально, как будто они обсуждали какую-то абстрактную ситуацию. – Папа не стал бы содержать тунеядца, я тоже не поставил бы их на довольствие, и молодым просто не на что было бы жить.

– Поэтому Марина пыталась, что называется, сделать из Ивана человека: устраивала его на престижную работу, знакомила с полезными людьми, тянула в свою компанию, но все было бесполезно, – продолжила Оля.

– Потому что он – тряпка! – Громов уже начал сердиться. – Слюнтяй, лентяй и тряпка! Сам по себе Маринкин Ромео – полный ноль, его невозможно на что-либо умножить. Будь у него крепкий тыл – приличная семья, фамильные капиталы – на то, что сам он ни на что не годен, еще можно было бы посмотреть сквозь пальцы… Но родня у него – такая же серенькая и бедненькая, и этого уже никак не исправить.

– А вот тут вы ошибаетесь! – остановила пылкую речь Громова Оля, посемафорив ему чайной ложечкой. – По крайней мере, Марина думала по-другому. Она нашла способ сделать так, чтобы к родне Ивана у вас и у ваших родителей претензий не было.

– Это каким же образом? – Громов моргнул, с трудом оторвав взгляд от гипнотизировавшей его блестящей ложечки.

– Простым и надежным: выдав родную сестру Ивана за очень богатого и респектабельного человека.

Громов снова моргнул.

– За вас, – пояснила Оля, не дождавшись признаков интеллектуального прояснения во взоре собеседника. – Вы разве не знали, что учительница Наталья, с которой вы встречались до знакомства с Ксюшей, – сестра Ивана?

– Не знал! – Громов потер лоб. – Слушайте, я передумал, дайте и мне чаю… Или лучше коньяку.

– Чаю, – твердым учительским голосом сказала Ольга Павловна и налила Громову почти сплошную заварку.

Он сделал глоток, скривился от вкуса мятной горечи, но не отставил чашку. Было похоже, что сейчас ему все равно, что пить.

– Знаете, а ведь это могло сработать, – помолчав, не без удивления признался Громов. – Марина была умна! Это ей необходимо было одобрение родителей, а против моего выбора они не стали бы возражать. Я же, в свою очередь, поддержал бы брата моей жены.

– К сожалению, вы так и не сделали предложение Наталье, – напомнила ему Оля, вовсе не испытывая каких-либо сожалений по этому поводу. – Вы познакомились с Ксенией, которая вам понравилась больше, и при этом девушка тоже соответствовала вашему основному требованию: она работала учительницей!

– Только временно, – поморщился Громов. – Две хитрые бабки пристроили ее в школу, в специальном расчете на то, что я на это клюну и женюсь.

– Вы знали? – удивилась Оля.

– Узнал вчера вечером, – Громов хлюпнул чаем. – Не удивляйтесь: я подслушал вашу милую девичью беседу в библиотеке.

– О! – сказала Оля. – И вам не стыдно?

– Стыдно, – согласился Громов. – Ужасно стыдно быть таким дураком!

Оля вспомнила, что нечто в этом роде он уже говорил, и поспешила вернуться к теме беседы.

– Скажите, вы действительно так торопились жениться на учительнице, кем бы она ни была?

– Ну-у-у… На фрекен Бок я не стал бы жениться!

– Фрекен Бок была воспитательницей, а не учительницей, – поправила Оля. – Учительницей была Мэри Поппинс, но вы все-таки не ответили на вопрос!

– На Мэри Поппинс я бы женился.

– А на Наталье?

Это был важный вопрос.

– Если бы я не встретил Ксению, то женился бы на Наталье, – неохотно признался Громов. – Ради Димки! Чтобы у него была хорошая, заботливая, добрая мать.

– Вот! Что и требовалось доказать! – Оля снова взмахнула ложечкой, теперь уже как саблей. – Если бы ваши отношения с Ксюшей прекратились, вы вернулись бы к мысли о браке с Натальей, потому что никакой другой учительницы у вас на примете не было.

– Тогда – не было, – согласился Громов, глядя в сторону.

В стороне располагался массивный резной буфет. Оля тоже посмотрела на него и нашла, что он – просто загляденье!

– А много ли нужно было для того, чтобы вы расстались с Ксюшей? – спросила она, с преувеличенным вниманием рассматривая завиток из красного дерева.

– Да нет, немного, – небрежно ответил Громов тому же буфету. – С глаз долой – из сердца вон… На самом деле, я не так уж дорожил связью с Ксенией Ивановной.

– То есть, если бы Ксюша куда-нибудь пропала, скажем, на недельку-другую оказалась прикована к больничной койке, вы возобновили бы отношения с Натальей, чтобы не терять зря времени?

Громов оторвал взгляд от буфета и пожаловался:

– Как-то неприятно вы это формулируете!

– Но – да? – теперь они смотрели друг на друга в упор.

– Ну, да…

Громов вновь отвел глаза.

Оля вздохнула. Ей предстояло сказать Громову кое-что по-настоящему неприятное.

– В понедельник учебная машина, на которой Ксюша училась вождению, попала в аварию. На мосту ее толкнул грузовик. Машина упала в реку, водитель-инструктор погиб. Ксения спаслась случайно: она раньше времени вышла из машины, буквально за минуты до аварии. Грузовик нашли неподалеку, он был угнан с соседней стройки. Угонщика так и не нашли.

– Вы намекаете, что это было покушение на Ксению, подстроенное моей сестрой? – Громов нахмурился. – Я уверен, что это была не она!

– Я тоже в этом уверена, – сказала Оля. – За рулем грузовика был совсем другой человек, не Марина. Тот, кто ее убил!

– Так, – Громов откинулся на стуле. – Продолжайте!

– Продолжаю! Итак, Ксюша не пострадала в аварии, но все равно, перестала с вами встречаться, потому что родители заперли ее дома, испугавшись «красной метки». Было непонятно, кому именно из нас, учительниц, адресовано проклятье, и Марковцевы решили не дать смерти выбора, уведя из-под удара свою девочку.

– И подставив вас, – безжалостно договорил Громов.

– И подставив меня, – не стала спорить с ним Оля. – Казалось, так и вышло: вы помните позорный инцидент на кладбище, когда я сломала руку, а могла бы и шею сломать?

– Я помню, – тут Громов мечтательно улыбнулся, воскресив в памяти образ чумазого чучелка в драных колготках.

– Не вижу ничего смешного, – обиделась Оля. – Я испугалась! Тогда и я, и Лю, и Ксю – мы все решили, что меня преследует проклятие ЖМ, хотя на самом деле меня просто столкнули в могилу. Марина ведь присутствовала на кладбище, хотя ей совершенно нечего было там делать, она не была ни ученицей, ни коллегой, ни просто знакомой Жанны Марковны! Зачем же она пришла?

– А зачем она вас толкнула?

– Все за тем же! Как вы не понимаете?! Ксюша, наиболее вероятная кандидатура на роль вашей невесты, взяла самоотвод, но это не расчистило дорогу для Натальи, потому что вы как раз начали встречаться с другой учительницей!

– С вами! – Громов нервно хмыкнул.

– Конечно, между нами не было ничего такого, – с напором продолжила Оля. – Но Марина-то этого не знала!

– Постойте, а как она узнала, что мы встречаемся? – Громов задумался и сам ответил на свой вопрос: – Ах да, я сказал ей, что вечером у меня свидание с девушкой, но не с Ксюшей…

– И в тот вечер она за вами следила! Помните, Люсинда сказала, что под окнами рюмочной было два шпика в черном – сама Люсинда и еще кто-то, невысокий и хрупкий, предположительно тоже девушка?

Громов это предположение не опроверг, и Оля договорила:

– Это была Марина. Когда люди Иванова – кстати, насчет них я пока не поняла, откуда они и зачем… Так вот, когда люди Иванова схватили Люсинду, Марина убежала, но подслушала их разговор, точнее, допрос Люсинды в парке. И узнала, кто я такая! Лю ведь назвала Иванову мое имя, должность и место работы! Марина встревожилась тем, что вы встречаетесь с еще одной учительницей, явилась в школу, оттуда увязалась за нами на кладбище, а там попыталась меня устранить. Между прочим, это была хорошая попытка: даже если бы я осталась цела и невредима, все равно взяла бы отпуск, только чтобы не ходить в школу, пока не забудется мой позор.

– Все это очень интересно, – после паузы, за время которой он сосредоточенно допил свой горький чай, резюмировал Громов. – Но не имеет отношения к первоначально заявленной вами теме – к убийству моей сестры!

– Сейчас я и об этом расскажу, – пообещала Оля. – Еще чаю? Нет? Ладно, тогда слушайте. На следующий день после аварии, в которой погиб инструктор Ксюши, Марина попросила у вас денег. Много?

– Очень.

– И вы не спросили – зачем?

– Она сказала – на новые бриллианты.

Ольга Павловна, отродясь никаких бриллиантов не имевшая, невесело усмехнулась:

– Буржуины… Нет, Андрей Павлович, я думаю, деньги Марине понадобились для того, чтобы откупиться от человека, который ее шантажировал. От того, кого она наняла, чтобы организовать аварию учебной машины!

– Марина не могла желать смерти Ксюше!

– Слушайте, да что вы как маленький! – психанула Оля. – Могла желать, могла не желать… Это же ДТП, его разве можно спланировать в точности?! Допускаю, что Марина не заказывала убийство, но уж получилось так, как получилось. Случайно!

– Или не случайно, – задумался Громов. – Возможно, этот мерзавец нарочно устроил все так, чтобы Марина оказалась у него в руках… Он мог пригрозить, что объявит ее заказчицей убийства. И она заплатила ему за молчание…

Оля молчала – она ждала.

– Нет, не сходится! – решил Громов. – Непонятно, почему он ее убил? Он мог тянуть у нее деньги постоянно, Марина платила бы. Она никогда не пошла бы в полицию, не призналась бы, что причастна к такому преступлению!

– Она не призналась бы полиции, – согласилась Оля. – Это действительно было для нее немыслимо, потому что стало бы позором для всей семьи. Но понимаете, в чем дело… Ей ведь совсем необязательно было обращаться в полицию. В первый раз она заплатила шантажисту, да. Но если бы это не помогло, если бы вымогательство повторилось… – Она посмотрела в глаза Громову: – Сестра могла рассказать вам!

– И я бы ее, дуру, простил и прикрыл, а убийцу и шантажиста наказал и нейтрализовал? – Громов покачался на стуле, искательно заглянул в пустую чашку и вздохнул. – Умная вы, Ольга Павловна!

– Спасибо.

– «Спасибом» вы не отделаетесь! – Он вдруг перегнулся через стол, оказавшись совсем близко к ней. – Кто убийца? Вы же умная, вы знаете!

– Я догадываюсь, – сказала Оля. – А чтобы узнать точно, мне нужна ваша помощь. Скажите, я могу завтра выйти из дома? Или вы по-прежнему настаиваете, чтобы я сидела в башне?

– Не настаиваю, вы свободны, – буркнул Громов. – Что еще?

– Еще – мне нужна машина, если можно. Витя завтра работает?

– Сегодня, – ворчливо уточнил Громов, коротко взглянув на часы. – Уже воскресенье, у Виктора выходной, но машина с водителем у вас будет, это не проблема. В котором часу вам подать экипаж?

– Пораньше. Часов в семь, наверное. Можно?

– Опять не высплюсь, – посетовал Громов и со скрежетом отодвинул свой стул. – Что вы на меня так смотрите? Ну да, вашим водителем буду я, а кто же еще? Это дело меня живо интересует. Или вы против?

– Нет, я вовсе не против. – Оля почувствовала, что улыбается. – Если только у вас есть водительские права и машина не будет «Роллс-Ройсом». Я бы попросила что-нибудь совсем неприметное.

– В таком случае встретимся за завтраком, в шесть сорок, – Громов пошел к двери. – И не задерживайтесь, я терпеть не могу девушек, которые опаздывают на свидания!

– Да, – улыбаясь, сказала Оля.

«Что – да?» – сварливо поинтересовался ее внутренний голос.

– Все – да, – прошептала Оля.

У нее было такое ощущение, будто ей только что сделали предложение.

«Дурочка», – сказал внутренний голос.

– Да! – радостно повторила она.

Воскресенье

В семь ноль-ноль они вышли из дома и сели в машину, которая оказалась не «Роллс-Ройсом», а «Майбахом».

– Я же просила неприметную машину, – искренне расстроилась Ольга Павловна, оглядывая кожаный салон.

– Вы нетипичная девушка, – заметил Громов, поворачивая ключ в замке зажигания.

Он выглядел свежим, как будто проспал не три часа, а все восемь, и веселым, как будто у них и впрямь было свидание. Ольга Павловна, у которой болела голова, настроилась на детектив с элементами боевика и чувствовала себя дура дурой в непритязательных брючках и пуховичке. Громов вырядился в шикарную замшевую куртку и дизайнерские джинсы, извратив идею простоты и неприметности так, как на это способны только миллионеры.

– Я бы предпочла «Калину», – сообщила Оля.

– Хорошо, будет вам «Калина», – пообещал Громов и насмешливо покосился на нее, надувшуюся, как воздушный шар. – Эй, не расстраивайтесь! Миллионер на «Майбахе» – это не худший вариант! Есть еще и миллиардеры на «Феррари»!

– «Феррари» дороже? – сухо поинтересовалась Ольга Павловна, не различавшая иномарки иных, нежели Запорожский автозавод, производств.

– «Феррари» 250 GTO одна тысяча девятьсот шестьдесят третьего года выпуска – самая дорогая машина в мире! Их было выпущено всего тридцать шесть штук, и за одну такую мой знакомый олигарх, Яша Яблонский, заплатил пятнадцать миллионов фунтов стерлингов, – просветил ее скромный миллионер на «Майбахе».

– Вашему олигарху, наверное, не приходится маскироваться на местности, – сказала Оля. – А нам придется! Если, конечно, вы все еще хотите поймать убийцу.

– Хочу, – Громов перестал улыбаться. – Просто у меня не нашлось неприметной машины. Вы не поверите, как быстро люди с деньгами привыкают к хорошим автомобилям! У меня даже охранники, даже Эмма – все купили неплохие иномарки!

– А Витя на чем ездит?

– Условно-скромно – на «Пежо»!

– А нам бы «Калину», – упрямо повторила Оля.

– Понял, – сказал Громов. – Пристегнитесь.

И уже через пятнадцать минут в ближайшем автосалоне из тех, что во множестве выстроились вдоль дороги к буржуинскому царству, он поменял свою роскошную иномарку на скромное детище отечественного автопрома.

– Вы купили «Калину» специально для слежки?! – ужаснулась Ольга Павловна.

– Нет, просто взял покататься, – успокоил ее Громов. – Хотя могу и купить. Вам не нужен автомобиль?

– Я не умею водить.

– А я вас научу.

Они болтали о чем угодно, только не о том, кого именно поджидают, сидя в неприметном автомобиле на окраине города. По единственному, но прекрасно обустроенному шоссе в буржуинское царство пролетали дорогие машины. С той стороны движения практически не было: хозяева жизни еще спали, туда-сюда мотались только их слуги.

Синий «Пежо» появился в половине девятого.

– Та-а-а-ак, – протянул, увидев его, Громов и помрачнел.

– Давайте за ним, – тихо тронув его за рукав, попросила Оля.

– Значит, Виктор?!

Он выругался.

– Что ж, если Марину шантажировал Виктор, понятно, почему ему пришлось ее убить. Маринка могла заплатить ему за молчание, но не сумела бы общаться как прежде, по-приятельски. Предательства она не прощала. Думаю, мы бы очень скоро заметили, что былая дружба превратилась во вражду, и тогда Виктор потерял бы хорошую работу.

– Это как минимум, – кивнула Оля. – Он мог потерять много больше. Насколько я понимаю, Марина могла попытаться свести счеты, а с ее фантазией и предприимчивостью этого стоило опасаться.

– К тому же, теперь мне понятно, почему Виктор не мог надеяться получать от Маринки отступные деньги раз за разом. Уж Витя-то знал, что своих собственных денег у нее нет, а папа оплачивает счета, но не дает дочке крупных сумм наличными. Ох…

– Что – ох? – спросила Оля.

– Я же сам рассказал ему, что Маринка выпросила у меня крупную сумму и впредь я ей деньги давать не стану, хватит уже, пусть учится жить по средствам! – Громов поморщился. – Похоже, я слишком много болтаю…

– Вовсе нет, – быстро сказала Оля. – Во всяком случае, со мной можете болтать сколько угодно, я не Виктор, я вас не предам.

– Надеюсь. Знаете, крайне печально разочаровываться в доверенных людях, – Громов снова скривился, как будто съел что-то очень невкусное. – Но неужели все-таки Виктор?

– Думаю, да, – Оля не отрывала взгляда от синей машины. – Мы сейчас узнаем.

– Как?

– Проследим за ним до того места, куда он едет. Если я права, это банк.

– Маринкины деньги? – без пяти минут олигарх соображал быстро.

– Да. Это же были наличные, правда? И крупная сумма. – Оля коротко взглянула на Андрея и снова приклеилась взглядом к бамперу синего «Пежо». – По моим расчетам, у Виктора не было времени избавиться от денег. Марина отдала ему их в четверг поздно вечером. Помните, Виктор отпрашивался у вас, когда привез нас домой? Было темно, значит, банки уже закрылись.

– А в пятницу и в субботу он с утра до вечера был при мне, – вспомнил Громов. – Но почему вы думаете, что он отнесет деньги в банк, а не спрячет их дома?

– После вчерашнего – не будет он этого делать, – уверенно сказала Оля. – Вы забыли, какой шмон устроили в поисках пропавшего дневника? Небось не нашли бы вы его в моей комнате, так перетрясли бы весь дом, от фундамента до крыши! Думаю, вас насторожило бы, что Виктор прячет у себя сумму, великоватую для накоплений с шоферского жалованья и которая к тому же совпадает с той, что была у убитой Марины при себе.

– Несомненно, – согласился Громов, выворачивая голову.

– Вот, кстати, пока мы едем, не объясните ли мне, что это за история с дневником, в краже которого вы обвиняли меня?

Громов кашлянул:

– Ну, извините… Но вы так подозрительно шастали ночами по дому!

– Не я одна! Помните, я даже вам рассказывала, что столкнулась с кем-то лохматым!

– Ага, с домовым, – Громов фыркнул. – Это прозвучало не слишком правдоподобно! А вот ваши пальчики на дверце сейфа и приготовленный для отправки контейнер с похищенным дневником – это убедительно указывало на вас. Конечно, я подумал, что это вы – засланный казачок. Втерлись ко мне в доверие, чтобы добраться до документа.

– Я не втиралась, – обиделась Оля.

Громов покосился на нее, независимо хлюпающую носом, и сжалился:

– Вы не втирались, а другие втирались. Думаете, Иванов и компания в рюмочной следили за вами? Нет, милая, за мной! Они изучали мое окружение, искали способ подобраться поближе. Знаете, за последние месяцы моя охрана пресекла не одну попытку пробраться в дом. Кто только нас не посетил! Один очень любознательный пожарный инспектор, электрик, водопроводчик – а вы когда-нибудь слышали, чтобы они приходили сами, без вызова? Дважды мне доставляли продукты, которые никто не заказывал, по одному разу приходили сектанты с брошюрками и агитаторы с выборного участка. Вдруг приехали дальний родственник из Сибири, первая любовь и школьный приятель – и все хотели пожить у меня. Я как-то насторожился и перестал проявлять гостеприимство, – Громов договорил скороговоркой, выворачивая голову.

Они проехали мимо «Пежо», остановившегося у «Бета-банка».

– И что теперь? – спросила Оля, тоже разворачиваясь к окну. – Пойдем следом и схватим его за руку?

– Зачем? – Громов хищно улыбнулся и достал из кармана мобильник. – Сейчас я кое-кому позвоню… Алло, Вась, привет! У тебя в банке на Советской охрана умная? Дашь команду – нормально поймут? Тогда слушай: один шустрый парнишка меня обокрал и, сдается мне, как раз сейчас кладет мои денежки в твой банк. Четыреста тысяч, Вася, немного, конечно, но важны не деньги, а принцип… Да, пусть они его придержат. Я подскочу.

Он выключил телефон и подмигнул Ольге Павловне.

– А кто у нас Вася? – осторожно спросила она.

– Он тоже на «Майбахе», – ответил Громов. – Простой российский миллионер, банкир, мы с ним в теннис играем, ну и дела ведем тоже. Ты поняла? Сейчас Васины мальчики Витю встретят, приветят и задержат.

– Надолго задержат?

– Ты же слышала – пока я не подскочу!

– Так мы же уже здесь.

– Уже нет, – Громов выкрутил руль.

– Я ничего не понимаю! – призналась Ольга Павловна.

– Ты не поверишь, как мне приятно это слышать! – осклабился Громов. – Все-таки это неправильно, когда жена умнее мужа!

– Жена? – тупо повторила Оля, чувствуя себя уж и вовсе дурочкой.

– Ну а кем, по-твоему, должна быть мать моего сына?

– И мы с этим сумасшедшим подали заявление, – сообщила Оля, покрутив у виска пальцем – не указательным, а безымянным, на котором сверкало прозрачным камнем простое колечко от «Тиффани». – Вернее, мы подали два заявления: одно в ЗАГС, а другое – в полицию. Вы же помните, в тот вечер был огромный скандал из-за сейфа, из которого что-то пропало? Андрюша еще думал, что это я его взломала!

Оля фыркнула. Люсинда, не отрывая взгляда от кольца, облизнулась. Ксюша наставительно сказала:

– Вот именно поэтому лично я никогда не выйду за тирана и деспота! Наплачешься ты еще с Громовым, Олька! Он такой неуравновешенный и вспыльчивый, просто жуть!

– У меня двенадцать лет педагогического стажа, как-нибудь справлюсь, – хихикнула Оля. – Так вот, насчет сейфа. Оказалось, что это водитель Андрея, Виктором его звали, открыл сейф и украл из него четыреста тысяч рублей.

– Вот мерзавец! – возмутилась Люсинда.

– Каков хозяин, таковы и слуги, – сказала Ксюша.

Она все-таки была немного обижена.

– А почему ты сказала, что его звали Виктором? – спросила Люсинда. – Звали, а не зовут?

– Потому что он погиб, – опечалилась Оля. – Вышел из банка, где его задержали с деньгами, сел в свою машину…

– А почему в свою, а не в полицейскую? – опять вмешалась дотошная Люсинда.

– Потому что Андрюша за него поручился, пообещал, что Виктор не станет скрываться от полиции.

Оля замолчала.

Вообще-то, Громов пообещал, что Виктор не уйдет от наказания…

– И что? – поторопила ее Люсинда.

– Что? – Оля очнулась. – А, ну и сел он в свою машину, поехал…

– И что?!

– И то! – Оля сделала огромные глаза, которые больше подошли бы Люсинде. – Потерял управление и рухнул вместе с машиной с моста!

Лю и Ксю дружно ахнули:

– Какой ужас!

– Какое совпадение!

– Да… Совпадение, – поежилась Оля.

– И какое счастье! – с большим чувством произнесла Люсинда. – Какое великое счастье, что ты сожгла эту ужасную «красную метку»! Хотя… она ведь была не в единственном числе?

– Во всяком случае, других таких больше не будет, – пообещала Оля.

«Если, конечно, Овчинников сдержит слово, которое он тебе дал», – договорил ее внутренний голос.

Обещание обещанию рознь. Между близкими по смыслу формулировками «не скроется от закона» и «не уйдет от наказания» разница была – и огромная. Громов знал это лучше всех.

Передать Виктора полиции он не мог. За кражу тому дали бы лет пять, а разве это достаточная цена за две жизни? Виктор убил водителя учебной машины и Марину. Он должен был за это заплатить. Пусть не по закону. Зато по справедливости!

В закон битый жизнью без пяти минут олигарх Андрей Павлович Громов не очень-то и верил, а справедливости привык добиваться сам.

– Я не буду спрашивать, как вы это сделали, просто спасибо, я в вас не сомневался, – сказал Андрей Громов, вручая мужчине с красным, словно кирпич, лицом, небольшой пакет. – Вот, как договорились.

– Все-таки высшее техническое образование, – криво улыбнулся его собеседник. – Наскоро организовать маленький взрыв под капотом – это не сложнее, чем склеить воздушный шар.

Он развернул пакет, взглянул на старую тетрадь, кивнул и вновь завернул ее в бумагу.

– Я не буду спрашивать, что вы намерены с этим делать, просто передам Яше копию, – предупредил Громов.

Его собеседник пожал плечами:

– Мое дело было это достать. Ох, и нелегко же оказалось к вам подобраться, Андрей Палыч!

– Ну, вы нашли подход, – Громов поморщился.

– Работа такая. Простите.

– Прощаю.

Они помолчали, отчего-то не спеша разойтись.

– Андрей Палыч, а как вы поняли, что это я открыл ваш сейф? – помявшись, спросил краснолицый.

– А кто у нас технический гений? – хмыкнул Громов. – Он же – особо крупный домовой…

– Какой домовой? – краснолицый удивился.

– Гигантский! Который бродил ночами по дому, пугая девушку своей лохматой рожей!

– Так я ж побрился, – ухмыльнулся краснолицый.

– Не побрился, а снял свои накладные лохмы! – погрозил ему пальцем Громов. – Если бы борода и усы были настоящими, на морде остались бы светлые пятна, а она у тебя вся равномерно обветренная, ага? Вот я и понял.

– Прокол, – почему-то весьма довольно хмыкнул краснолицый. – На мелочах-то оно и бывает…

– Ракету-то доделаешь? – отрывисто спросил его Громов. – Или все, вперед, труба зовет?

– Ракету? – Краснолицый задумался, поднял глаза к небу. – А и доделаю! Завтра же доделаю! Отчего нет?

Громов тоже посмотрел на небо, где плыли нежные, светлые, похожие на детские кудри облака.

Точно такие же локоны были у Фантомаса – пока не выпали от химиотерапии. Тогда Громов, чтобы подбодрить малыша, тоже побрился налысо. А теперь вот девушки интересуются, отчего это у него такая простецкая прическа? А он отвечает, что это ерунда, волосы вырастут. И у него, и у Фантомаса. И сам Фантомас тоже вырастет, обязательно вырастет, доктор Семин говорит, что они справятся. Уже справляются.

И это тоже справедливо.

– Справимся, все сделаем, – бормотал краснолицый. – Картон у нас есть, клей, фольга тоже, трубочка еще нужна, пробка, скрепки, что еще?

– Может, сердце? – предположил Громов, проводив взглядом уплывающий облачный завиток. – Чтобы влюбиться в кого-нибудь неподходящего, а там, глядишь, все как-нибудь наладится.

– Это да, – согласился краснолицый. – Наладить всегда можно.

В чем в чем, а в технике он понимал!

Content

Елена Логунова
Бонд, мисс Бонд!

Вместо пролога

Вторник

Среда

Четверг

Пятница

Суббота

Воскресенье