Мария Некрасова

Большая книга ужасов – 52 (сборник)

© Некрасова М., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Мария Некрасова

Лагерь ужасов

Глава I

Овраг

Невидимые челюсти вцепились в мой бок и дернули изо всех сил. Сон вылетел из головы, я распахнул глаза. Даже, кажется, треск услышал: опять! Ночь. На телефоне половина второго. Да я и трех минут не проспал! Почему это всегда приходит неожиданно и все норовит выдернуть из сна?!

Боль сверлила в боку. Зубы, или что там, впивались в меня и тянули в темноту. Нет, шевелиться нельзя, только хуже сделаешь. Я подтянул ноги к подбородку и вцепился в матрас: вот так! Попробуй теперь, сдвинь меня с места! Но это не желало так просто отдавать добычу. На этот раз оно вцепилось мне в ногу, дернуло… Дернуло, дернуло, дернуло… Мама!

Я прикусил кусок спальника: от крика сразу проснется Кит и начнет, как всегда, разглядывать мои вены, бить по щекам… В конце концов, покрутит у виска и даст снотворного, а этого мне совсем нельзя. Нельзя засыпать слишком крепко. Нельзя раздеваться перед сном, нельзя… Да ничего мне уже нельзя! Можно только бояться и ставить крестики в календаре: день прожил – и слава богу.

Ногу не отпускали. Я, кажется, даже слышал, как хрустнула кость, но только сильнее вцепился в матрас. Главное – остаться на месте, не дать себя унести. Если не идти на поводу у минутной боли, не поддаваться, это уйдет, я знаю. Подергает за ноги, понюхает, полижет и уйдет, я все-таки невкусный для него. Для кого? Понятия не имею. Даже не знаю, зверь это или птица. По ощущениям, вроде похоже на гигантский птичий клюв…

Как будто подтверждая мою догадку, где-то в лесу закричала сова. Из окошка палатки пахнуло холодом, зашумели деревья снаружи. За сутки я уже в который раз подумал: случись что, здесь нас будут искать в последнюю очередь. Скорее, вообще никому не придет в голову ехать сюда, в огромный лес, где до ближайшей деревни не знаю сколько, но грибников не встречал. От станции мы добирались на попутке, наверное, час, а потом еще столько же шлепали пешком. Вот занесло-то! И ведь сами, сами на карте искали лесок подальше, чтобы никто даже случайно не нашел наш секрет. Мой секрет. И вот как все обернулось. Если что – никто нас тут не найдет.

Нога уже онемела, и я почувствовал, что замерз. Зубы стучали. Заледенели даже сжатые кулаки… А хватка ослабла. Значит, на меня напала птица. Они не вгрызаются, они клюют… Или все-таки зверь? Я привычно зажмурился и закрыл глаза руками: если птица, то странно, отчего сразу не начала с самого вкусного, с глаз? По пальцам ударили, как ножом. Еще и еще… Привет пернатым. Я закрывал руками глаза, стараясь не оставить ни щелочки. Невидимый клюв долбил упорно, царапая руки, кажется, мне залило кровью лицо. Я подтянул ноги еще выше, уткнул в них физиономию, закрылся сверху руками, и свежая боль ударила меня в колено.

Вот тварь! Лети домой к своим птенцам, я невкусный, вот привязалась! Невидимый клюв хватал то за пальцы, то за коленку, силясь добраться до глаз. Я лежал, свернувшись в клубок, и молился, чтобы это поскорее закончилось. Я всегда молюсь, когда оно приходит. В окопах не бывает атеистов, на войне как на войне. Даже убежать не могу, потому что не убежишь. Как в любом бою: откроешься – получай под дых, только не рукой, а клювом или зубами… А главное: не видишь, кто перед тобой, можно только гадать по силе укуса. Сегодня зверь, завтра птица, и ты не видишь ее и не знаешь, когда она придет… Остается только свернуться клубком и молиться.

– Уходи, уходи… – Слова молитвы бежали в уме как будто сами, вслух я шептал это нелепое: «Уходи» – и еще думал о Ваське: как он там без меня? Я крепкий, я и не такое выдержу, а он… Господи, пусть у Васьки все будет хорошо. Я выдержу, лишь бы он сам…

Клюв воткнулся под лопатку. Я взвыл и на секунду отнял руки от лица. Птице этого хватило, чтобы полоснуть меня по виску, еще б миллиметр, и прощай глаз. Слезы кольнули где-то в носу: Ваську жалко. Зачем я оставил его одного в лесу, он же не сможет один, он же маленький! Пусть Васька будет молодцом! Пусть у него все будет в порядке, пусть… Я, кажется, уже молился вслух, жуя несчастный спальник, когда птица лениво стукнула в плечо и притихла.

Меня снова обдало холодом. Под кожей будто бегали маленькие льдинки, и тонна зимней одежды меня не спасала. Улетела тварь? Необязательно. Если бы я хоть что-то видел, а так… Нет, я не буду раскрываться, пока не пойму, что птицы больше нет рядом. К тому же холодно. Я свернулся еще плотнее и натянул спальник на голову. Мне последнее время вообще неохота раскрываться. Если бы в школу не гнали, я бы так, свернувшись, и лежал целыми днями. Не надоело бы! Когда тебя могут убить в любую минуту, такая ерунда не может надоесть.

Классе во втором, когда по утрам не хотелось в школу, я мечтал о собственной комнате в четвертом измерении. Этаком пространственно-временном кармане, не знаю, как правильно назвать. Из любого времени, из любого места шагнул в сторону – и ты уже там. В малюсенькой комнате, чтобы только диван помещался и компьютер, конечно. Комната отдыха, комната для тайм-аута: сиди себе, хоть весь день, никто тебя не найдет, никто не хватится. Потому что вернешься ты из нее в то же самое время и место, откуда пришел.

Здорово? Я вот мечтал о такой. Потом подрос и понял, что шуточки с субъективным временем добром не кончатся, что состарюсь я быстро, может быть, даже слишком… А сейчас мне плевать! Я снова, и гораздо, гораздо больше, чем тогда, мечтаю о такой волшебной комнате. Черт со мной, что я там быстро состарюсь. Ведь пока я там, ничего не случится. Это же здорово: пространственно-временной карман, да я бы с удовольствием там состарился, если бы у меня такой был!.. Там никто не достанет, и я хотя бы высплюсь.

Кит сопел в полуметре от меня, даже не проснулся. А если бы и проснулся, какой от него толк? Нет, Кит хороший друг. Из тех, кто сперва согласится поехать с тобой в лес дождливой осенью, а потом уже спросит зачем. Он не верит во все эти мистические штучки и меня последнее время держит за сумасшедшего. А я, кажется, и правда схожу с ума. Пару месяцев назад, когда мы оставили Ваську в этом лесу, Кит сказал: «Надеюсь, ты наконец-то вернешься на землю?» Я был бы рад, но как? Как это вообще можно, спокойно жить, ходить в школу, ругаться с отцом, зная, что за много километров от тебя Васька пропадает в лесу? Здесь полно хищных зверей и птиц, здесь болото, наверное, здесь… Я не смог. Я уговорил Кита вернуться забрать Ваську, если еще не поздно. Место, где мы его оставили, конечно, никто не запомнил, я специально не запоминал, не рассчитывал, что вернемся… Мы блуждали уже вторые сутки, с перерывами на ночевку, и надежда найти Ваську таяла с каждым часом. Еще я почти перестал спать.

Я свернулся покрепче и в очередной раз почувствовал себя огромной мокрицей. Они сворачиваются в такие серые шарики, будто великан козявки катал. Вот этим самым я себя и почувствовал. Бросил Ваську. Птичку боюсь так, что вставать не хочется. Не хочется – и не буду. Я уже привык засыпать в одежде (ее труднее прокусить) и свернувшись так, что никто не подступится. Я привык, и от этого хотелось выть больше всего. Я бросил Ваську. Бросил Ваську – от этих двух слов сосало под ложечкой и стучало где-то в животе. Я боялся, что Васька нас не дождется, не доживет. И сам себя спрашивал: «Чем ты думал, когда сам же привез его сюда?»

Думать об этом было невыносимо. Мне захотелось вскочить и прямо сейчас бежать в лес одному и без Васьки не возвращаться. Ночь длинная, я найду. Еще вернуться успеем до того, как проснется Кит. Фонарик у меня хороший, не заблужусь. Страшно? Страшно, когда Васька один неизвестно где. Я его найду, и все будет хорошо.

Я разогнул пораненные, затекшие ноги, боль резанула коленку, но тут же прошла. Надо идти. Потихонечку расстегнул «молнию» спальника (Кит нервно всхрапнул), выбрался в предбанник. Нашарил фонарик в рюкзаке, сапоги (надеюсь, мои) и ступил в ночь.

По лицу тут же ударил ветер и горсть осенних листьев, как пощечина: ищи давай иголку в стоге сена. Пальцы сейчас же скрючило от холода, даже мыслишка предательская мелькнула: «Скорее назад в палатку!» – но нет. Хватит терять время, надо искать. На цыпочках я отошел от палатки и включил фонарик. Наконец-то рассмотрел свои руки: думал, тварь до кости исклевала, а нет, пустяки. «У страха глаза велики» – это про меня. Руки как руки. Красные, шершавые, чуть подпачканы кровью, несильно, будь фонарь послабее, я бы не заметил. Пара царапин всего. Нельзя ж так всего бояться!

Позади послышался шорох целлофана. Разбудил Кита! Или ветер? Я направил луч на палатку. Целлофановый тент развивался на ветру. Плохо закрепили. Но шуршал не только он, мне показалось, я слышал звук застежки или…

Изнутри палатки правда дергали «молнию» и как будто лупили в брезент кулаком. Нервно так дергали. Стучали, как будто очень, очень торопятся. Ну да, проснулся Кит, увидел, что меня нет, заволновался, спешит искать.

– Я здесь! Не доламывай застежку. – Прятаться уже не было смысла.

Кит задергал бегунок еще сильнее и почему-то не ответил.

– Я здесь, глухая тетеря!

Сразу два кулака врезались в стену палатки, что-то зашуршало внутри…

– Эй, ты не молчи там!

На входе уже открылась малюсенькая щель, но бегунок, похоже, заклинило.

– Кит! – Звон бегунка и больше ничего.

– Да что происходит?! – Я рванул «молнию» и получил в лицо залп холодного воздуха.

Из палатки на меня вылетела огромная черная птица, может быть, ворон, кто их ночью разберет. Она мазнула меня крыльями по лицу и пропала в темноте. Я отшатнулся, больно ударился копчиком и сел в грязь. Перед глазами поплыли цветные пятна. «Птица. Это всего лишь птица», – я твердил про себя, чтобы успокоиться. Сердце стучало в ушах. Как она проникла туда? Мы же застегнулись на все застежки? И как там Кит?

Я притушил фонарик и осторожно заглянул в палатку. Цветастый горб-спальник плавно вздымался и опускался, и никакие птицы не мешали ему. Вот сон у человека! Я даже позавидовал. Разбудить, что ли? Все не одному маяться. Пусть идет со мной искать Ваську, в конце концов, мы вместе в это влипли, вместе и выплывать. А он – спит. Хотя ночью, пожалуй, Кит не пойдет. А то и меня не пустит. Скажет: «Совсем ты сбрендил!» – и будет прав. Я действительно совсем сбрендил.

Потихоньку выбравшись из палатки, я сто раз проверил, хорошо ли застегнута «молния», отошел, стараясь не шуршать листьями, и только тогда включил фонарик. Там, где мы оставили Ваську, был овраг и, кажется, заброшенный погост. Кит подозрительно посматривал на низенькие давно заросшие холмики, слишком аккуратные, чтобы не быть рукотворными, но молчал. Я тоже молчал, потому что не хотел его пугать, а сам думал, что в таком месте Ваську точно никто не найдет. За двое суток мы прочесали, наверное, две трети этого леса, мне осталось совсем чуть-чуть. Может быть, управлюсь до утра, и поедем домой. Я сверился с компасом и решительно свернул вправо.

В самой чаще ветра почти не было, я слышал каждый листик под ногами и каждый шорох в кустах. В Интернете пишут, что зверь здесь водится, но мы лично с Китом не видели ни одного. А если все-таки есть? Я даже замер на несколько секунд, чтобы получше осветить все кусты вокруг. Если здесь водится кто-то крупнее белки, то как раз сейчас, по закону подлости, ему самое время выскочить на меня. Я один, без Кита…

В кустах как будто что-то мелькнуло, мелко зашуршали осенние листья под чьими-то шустрыми лапками. Явно мелочь. Надо идти. Я направил вперед луч фонаря и услышал новую порцию шорохов. Кто-то впереди торопливо уходил, ломая ветки. Эти шаги были уже тяжелые, как в ботинках на толстой подошве. Неужели человек? Ну и что, даже если так? Может, оно и к лучшему, что здесь встречаются люди. Не так страшно.

– Эй, кто здесь? – Собственный голос показался далеким и каким-то жалким. Как будто не я звал, а меня. Несколько секунд я стоял и прислушивался, но никто не ответил. И даже не шуршал больше листьями. Но мне нужно было именно туда, откуда послышались шаги. Я выждал еще немного и пошел. Интересно, кто там и почему прячется? Может, такой же ненормальный трус, как я? Даже ответить испугался? Или бомж какой-нибудь, зачем ему незваная компания? Еще, говорят, сектанты любят такие места, где можно без свидетелей провести какой-нибудь ритуал с жертвоприношениями. Они бы, конечно, предпочли кладбище, но ведь и здесь где-то есть заброшенный погост.

Я думал все это и шел вперед за лучом фонаря, туда, откуда слышал шаги. А может, все-таки крупный зверь? Пройдя несколько метров, я зашарил лучом по кустам, где мой невидимый спутник? Шагов больше не было слышно, значит, ушел он недалеко. Может, это Кит за мной шпионит? Скорее всего, так оно и есть, где еще такого дурака найдешь, гоняться за мной ночью по лесу?

– Кит! – позвал и тут же передумал. Я ведь не так далеко ушел от палатки, вдруг он там спит себе и ни о чем не подозревает. А тут я ору из леса…

Никто не отозвался. В луче фонарика кривлялись ветки, поблескивала грязь и мокрые опавшие листья. Никого живого. Я медленно шел, оглядываясь на каждый свой шаг, казалось, что ветки хрустят не только под моими ногами. Скорость пешехода в лесу два-три километра в час. Да нам столько и осталось того леса! Вперед!

С этой мыслью я решительно ступил на особо громкую ветку. Она хрустнула так, что зубы заболели, а земля на секунду ушла из-под ног. За одной веткой хрустнула другая, третья… Я уже осознал, что скатываюсь в яму, а ветки еще хрустели за спиной пулеметной очередью. Из-за толстого слоя одежды я почти не чувствовал их, только слышал хруст и уже гадал, сумею ли выбраться из той ямы.

Звуки стихли разом, даже птицы замолкли. Я лежал на земле и смотрел, какое светлое, оказывается, небо в ночном лесу. Над отвесными черными стенами оврага плыла светло-серая полоса неба. Слава богу, я уж испугался, что угодил в волчью яму. Хотя откуда им тут взяться-то! А овраг – не беда. Из оврага как-нибудь выберусь.

Я сел и стал нашаривать вокруг упавший фонарик. Выключился, конечно, выключился, по закону подлости, иначе никак. Под руки попадались ветки, камни, даже обломки каких-то железок и осколки (а я-то вообразил, что мы далеко от цивилизации!). Я загребал руками, как экскаватор, и все попадалось не то. Плюнул, стянул перчатку и тут же схватил в кулак здоровенный кусок стекла!

Боль врезалась почему-то в обе ладони, я отбросил стекляшку и заткнул царапину скомканной салфеткой. Вот и сходили в поход! Несколько секунд я просто сидел, вглядываясь в черное дно оврага: вдруг блеснет где-нибудь мой фонарик? Корпус металлический, что ж ему не блеснуть? Царапина болела, я зачем-то сильнее сжимал кулак, хотя от этого становилось только хуже. А наверху шелохнулись сухие листья.

Я поднял голову. На краю оврага на фоне светлого неба чернели стволы. Мне показалось, я видел какое-то движение там, между ними, но сколько ни вглядывался, деревья оставались неподвижными. Нервный я стал последнее время! Ох, какой нервный! Фонарь вот найти не могу, хотя не мог он здесь далеко укатиться. Осторожно, рукой в перчатке я ощупывал дно оврага. Ветки, камни, корни. Поползал на карачках туда-сюда, не мог он, правда, далеко закатиться. Вот остаться наверху или зацепиться за что-нибудь на стене оврага – запросто. И почти наверняка так и произошло. Вот радость-то! Теперь мне выбираться вслепую.

На ощупь я нашел какой-то выступ в стене оврага, поставил ногу. Схватился за длиннющий корешок, торчащий из земли, подтянулся… и рухнул навзничь! В лицо мне посыпались комья земли, да много так! Я увертывался, даже отряхиваться успевал, а земля сыпалась и сыпалась, как будто надо мной ковш экскаватора. Как будто, вырвав этот корень, я обвалил всю стену оврага. Корень я еще держал в руке. Комья земли летели в лицо, как мокрые пощечины, я еле увертывался, а под ногами уже была приличная насыпь. Что ж, легче будет вылезать. Где-то наверху опять хрустнула ветка. Но это все обвал, и внимания обращать не стоит. Я все-таки инстинктивно глянул в ту сторону и опять заметил движение среди стволов. Ветер. Обвал. Ерунда, надо выбираться. Фонарик я теперь точно не найду.

Землей меня засыпало по колено, пришлось побарахтаться, чтобы встать на насыпь. Стена оврага после обвала стала еще более отвесной, как будто ее заровняли великанской лопатой. Я пощупал землю здоровой рукой, поймал на макушку несколько запоздалых комьев, нет, здесь не вылезти. Надо пройти дальше по дну оврага, может, найдется более пологая стена. Кое-как продираясь сквозь насыпь, я побрел вперед. Из стен торчали коряги, впереди поблескивали серые стволы с ободранной корой. Бурелом. По нему-то и выберусь. Первые минуты я не видел почти ничего, кроме этих стволов, но скоро из-за туч показалась луна, и овраг показался мне во всей красе.

И кто из нас решил, я или Кит, что здесь не ходят люди?! В метре от меня на земле валялась белая тряпка, чем-то перепачканная. Я зачем-то шевельнул ее носком сапога, и пятна, подсвеченные луной, показали свой цвет. Ржаво-красный цвет крови. Я еще соображал, что бы это значило, а глаз уже отметил, что тряпка когда-то была чьей-то майкой, просто ее разодрали на бинты. Рядом валялся пустой аптечный пузырек темного стекла. Ничего страшного. Просто кто-то здорово поранился здесь в овраге, вот и все. Вон сколько острых сучков! Потом ему полегчало, он снял бинт и ушел, а тряпки остались. Здесь же никого нет!

Хрустнула ветка. На этот раз впереди, в самом буреломе, я аж подпрыгнул, так близко был звук. Луна освещала поваленные стволы, сухие ветки, ковер пожухлых и недогнивших листьев с пробивающимися запоздалыми травинками. Особняком стоял засохший куст борщевика. И могу поклясться, что секунду назад он был еще целым! Зонтики его еще покачивались на обломанных ножках, как маятники, здесь точно кто-то был и выскочил передо мной!

Зверь. Это зверь. Если испугался меня, значит, некрупный, а то пришел бы сам разбираться, что я делаю на его территории. Всего лишь зверь. И он убежал. Я сел на землю и уговаривал себя, наверное, даже вслух, что это зверь, и бояться нечего. Да и что бы там ни было, оно уже ушло и оставило мне бурелом, чтобы спокойно вскарабкаться наверх.

Осторожно одной ногой я наступил на поваленный ствол и попробовал его на прочность. Вроде ничего, держит. Подергал ветки повыше – сойдет, вцепился, подтянулся… И еле успел отскочить, чтобы здоровенное бревно не рухнуло на меня. Остатки подгнившего ствола свалились мне под ноги и рассыпались ошметками. Надеюсь, они не все такие? Следующую ветку я выбирал долго. В конце концов, нашел поцелее, но она оказалась слишком короткой, чтобы до нее дотянуться. Тогда я стал карабкаться по стене, лишь иногда опираясь на поваленные деревья. Одно чуть не уронил себе на ногу, другое скатилось само и устроило еще один обвал. Воевать в темноте с сухими ветками – то еще удовольствие. Я зажмуривался, отворачивался, и все равно исцарапался весь. А самое главное: мне казалось, что я и на миллиметр не приблизился к свободе. Как будто овраг проседал подо мной, хотя под ногами был уже добрый метр пройденного пути, его верх казался таким же далеким.

Где-то закричала птица, и луна ушла за тучи. Я выкинул наконец-то скомканную окровавленную салфетку, которую держал все это время, вцепился в очередную ветку, шагнул. Наверху кто-то хмыкнул так близко и отчетливо, как будто ждет меня на краю оврага и не верит, что я выберусь сам.

– Кто здесь?

Сухие листья шаркнули под чьей-то ногой, и снова все стихло. Кит, что ли, за мной шпионит?

– А я тут застрял!

В ответ наверху захихикали. Негромко, но высоко, точно Никита меня выследил! Вовремя он!

– Эй, Кит! Ты, чем прятаться по кустам, дал бы руку или… Ногу…

Там наверху сделали шаг, и до меня как-то сразу дошло, что никакой это не Кит. Кит выше ростом, и не носит на голове такого дурацкого цветастого платка по самые брови…

Я отпустил корешок, который держал, съехал на пузе вниз и рванул через бурелом дальше, по дну оврага. Стволы и корни под ногами я перепрыгивал каким-то чудом, ни разу не споткнулся тогда. Нашла нас! Добралась! Ничего, мы еще посмотрим, кто из нас раньше найдет Ваську!

За себя я, конечно, тоже боялся. Боялся и летел через бурелом, как по гладкому асфальту. Боялся и думал: где-то ведь кончается этот овраг. Что тогда? Она спустится за мной? Обязательно спустится, я видел, как она неспешно бредет по краю оврага, а я там бежал, и мы двигались наравне. Я был в ловушке. В любой момент она могла спуститься, и тогда… Она просто играла со мной, как сытая кошка с едой, даже не с мышкой, а куском, например вареной курицы. Мышка хоть бегать умеет.

Я бежал и боковым зрением продолжал видеть ее платок, как я прежде-то не заметил, идиот, она небось меня вела от самой палатки! Откуда она взялась, я уже себя не спрашивал.

Луна стояла высоко в небе, а впереди показалась серая от листьев отвесная стена оврага. Приплыли! Кончился овраг! Черный цветастый платок мелькнул наверху, я заметил, что он стал еще ближе ко мне, может быть, на пару шагов. Стены оврага стали ниже. Впереди маячил тупик, а я все бежал и притормозить не мог, как тут затормозишь! У самой стены я даже зажмурился, поднажал, сделал несколько тяжелых быстрых шагов по размытой земле, вцепился на ощупь в какой-то корень и выбрался.

Под ногами уже была ровная земля, вокруг лес, а в метре от меня была она. Я нырнул в кусты и побежал напролом, не считая царапающих веток. Не спотыкался я просто чудом, казалось, что самые разлапистые коряги в лесу специально сползаются мне под ноги. Я смотрел только на черный платок в метре от себя и молился, чтобы он отстал. Деревья сгущались передо мной, я боялся, что сейчас не впишусь, рухну, и она меня тут же схватит. Вытянул руки и летел на ощупь, пока не выскочил на поляну, где стояла наша палатка.

Навстречу мне выбежал Кит. Он махал руками и что-то кричал, я не слышал что. Приближался к нему, но не слышал лучше. Остановился я только тогда, когда заметил, что платка больше нет рядом.

Глава II

Местные

– Вот же неймется людям! Выловить бы по одному! – Кит сплюнул на песок розовую слюну и посмотрел на меня так, будто я во всем виноват. Видок у него был аховый: нос разбит, над глазом наливается здоровенная слива, на неделю как минимум. Кулаки ободраны, будто стену каменную лупил. – …Так ведь они только стадом ходят, бе-е! – Он показал язык в сторону поселка, где, скорее всего, и жили наши обидчики. И ведь приличный с виду поселок: аккуратные новые домики и целая улица навороченных таунхаусов. А сами – шпана шпаной, как в старых детских фильмах!

– Спорим, теперь не отвяжутся?! – ворчал Кит, загребая из реки водички с песком, чтобы отмыть руки. – Каждый день нас тут караулить будут, а может, и в лагерь явятся. А все ты!

Я умывался в реке и рассматривал свое помятое отражение: вроде ничего, отделался разбитой бровью. До Кита мне было далеко.

– Чего я-то? Сам не захотел никого с собой брать: «Да ну их, настучат еще!» Пошли бы большой компанией, фиг бы кто к нам привязался.

– Настучат! Помнишь, что в прошлый раз было?

В прошлый раз нас тут поймали тепленьких: Леха, воспитатель нашей группы, пошел купаться после отбоя и наткнулся на своих. На нас. Я думал, такие глупые ситуации бывают только в кино: непонятно, кто кого застукал. И если бы один придурок (Сашкой звать) не побежал к Лехе первым и не начал оправдываться, то все бы обошлось. Но что сделано, то сделано: нагоняй с донесением родителям получили все, а кое-кто чуть не вылетел из лагеря, потому что попался не в первый раз.

Кит приложил к больному глазу камешек из реки:

– Теплый, черт… Теперь точно стукнут! Над нами пол-лагеря хохотало. – Он кивнул на решетчатый забор в паре сотен метров от нас. Между лагерем и берегом реки – ни куста, ни деревца. Через голое скошенное поле было прекрасно видно, как на заборе висит малышня и, кажется, горячо обсуждает постыдно короткую драку между нами и местными, которую только что видели. Надеюсь, они хотя бы болели за нас.

Пересчитывать раны, когда на тебя пялятся, было неуютно, как будто ты случайно уселся в праздничный торт на сотню человек и подвернул ножку. Обычно мы сбегаем купаться под откос, дальше по берегу, то место от забора не видно. Но в этот раз местные пришли к реке раньше нашего… Долго рассказывать. Мы сидели на берегу напротив самого лагеря, как на ладони. Битые и злые.

– Ну и пусть! – Я поднял камешек, демонстративно швырнул в сторону забора и, конечно, не добросил. – Нам-то что? Домой все равно не выгонят. Сколько там, говоришь, путевки стоили?

– Да не, я так. – Кит опять потрогал заплывающий глаз. – Сходили окунулись! – Он загоготал так противно, что я понял: расстроился.

Я в детстве думал, что «местные» – это ругательство. Приедешь в лагерь, тебе сразу: «За территорию не ходи, местные побьют»; а если в лагере пропадет или сломается что-то ценное, говорят: «Местные балуют». Мы с Китом каждое лето куда-нибудь ездим, у него отец торгует путевками в детские лагеря… И везде эти местные! Мне кажется, они специально селятся рядом с лагерями, чтобы всех там доставать.

– Давай, – говорю, – хоть стекла им побьем для острастки. А то ведь правда не отвяжутся. Узнаем, где живут…

– Я видел дом! – Кит вскочил, сверкая опухшей своей физиономией, и выставил вперед скрюченный палец. – Вон туда они побежали к убогой избушке. Она небось заброшена давно, вот они там и кучкуются! Набирай камней! – Сам присел и поспешно стал собирать камни в снятую майку.

Убогий бревенчатый домик стоял чуть на отшибе, как будто сторонясь раскрашенных новеньких избушек и таунхаусов. На их фоне он и правда здорово выделялся, как будто забыли снести. Но вид имел вполне жилой: занавески на окнах, в огороде парник и какая-то ботва…

– Ты уверен?

– Точно тебе говорю, туда они побежали!

К нам домишко был ближе всех, и к лагерю – тоже, удирать будет удобно. Я набил карманы камушками и побежал за Китом, который уже хромал по песку вершить правосудие. Камень в окно – и бегом. Ой, а как он побежит, хромой-то?

– Погоди! – кричу. – Давай хоть велики в лагере возьмем, у тебя нога!

Кит только отмахнулся и прибавил скорости, как будто показывая, что нога ему не помеха. А я уже засомневался в своей идее. Вот всегда так: сперва ляпну, а потом жалею.

– Да подожди ты! Слушай, ну не все же они в одном доме живут?!

– Не дрейфь, Котяра, будешь толстый и красивый. Какая тебе разница? Проучим одного, другим неповадно будет. Я видел, как они бежали сюда, а кто из них тут живет, не все ли равно?

На «толстого и красивого» я обиделся, потому что я и есть толстый и красивый. У каждого свои недостатки, что ж теперь, всякий раз напоминать?! Но момент был неподходящий для ссоры, так что пришлось обижаться молча.

Я пощупал камни в кармане. Чем ближе мы подходили к злополучному дому, тем больше я сомневался: стоит ли? Вот кто тянул меня за язык? На заборе лагеря висела мелкота, предвкушая зрелище, точно ведь стукнут! Но Кита было уже не остановить. Он вприпрыжку прибежал к щербатому дощатому забору, раздраженно оглянулся: «Ну где ты?» – и присел, как будто его так не видно из дома.

Окна были наглухо зашторены, но в заборе не было половины досок. Если бы эти в доме захотели, они бы нас увидели. Но к окнам пока никто не подходил.

– Тщ! – Кит потянул меня за майку, заставляя пригнуться. – Обходи с той стороны, а я здесь. Бросим камни одновременно, чтобы сразу с двух сторон зазвенело. Ух они забегают! – Он побрякал камнями в майке и выбрал один. – Иди уже!

Я послушно пополз вдоль забора на другую сторону и вполз прямехонько в заросли репейника. Укрытие было хорошее, я присел и раздвинул лопухи, ожидая команды.

– Давай! – Кит махнул рукой, и тотчас послышался звон. Надо же, сразу попал! Я швырнул один камень не глядя (мимо), полез за вторым и тут в доме хлопнула входная дверь.

На порог вышла женщина. Платок на ней закрывал пол-лица так, что возраста не разберешь. Она рассеянно уставилась прямо на меня, но, кажется, не видела. Губы ее шевелились, но я не слышал ни воплей, ни ругательств, будто она сама с собой разговаривала или напевала. А где все? Ну эти, которые, Кит говорил, побежали в этот дом?

С другой стороны дома послышался такой топот Кита, что я сразу очнулся и решил, что пора удирать. Кинул второй камень наугад, услышал, как со звоном посыпались стекла. Вскочил, оставив репейнику хороший клок своих волос, и рванул к лагерю. А тех, местных, в доме-то и не было! Хотя, может, просто не захотели выходить. Женщина что-то крикнула мне вслед, но кто же прислушивается к проклятьям в спину!

Я бежал к забору и думал, что меня она точно запомнит и точно в лагерь явится искать. Шевелюра у меня приметная: белобрысая, а сейчас на солнышке выгорела – вообще седой стала. Запомнит! Как пить дать, запомнит! Из-за моего дурацкого языка мы с Китом можем запросто уехать домой раньше срока, сколько бы там ни стоили путевки. Вот всегда я так! На днях Егору сказал, что он придурок, прям при его бабушке. Узнал много новых ругательств, а подзатыльник получил такой, что до сих пор голова гудит. Трудно жить балаболам. Но весело!

Мелочи у забора уже не было, похоже, все ушли на обед. Сейчас и нас хватятся! А Кит, кажется, еще не пришел. Странно, он же убежал вперед меня… Я потихоньку шел вдоль забора к перелеску, наверняка Кит ждет меня там, чтобы не светиться в скошенном поле.

У деревьев меня окликнули.

– Наконец-то! А то мы ждем-ждем, неудобно вас как-то по одному лупить. И так много чести! – Между березами стоял долговязый парень, в спортивной куртке на голый торс и девчоночьих красных кедах. Из-за этих кед я его и запомнил, а то лица у всех местных какие-то одинаково сизые, не различишь.

За спиной у «кед» стоял парень в тельняшке и двое мелких без особых примет. Мне даже весело стало: надо же, подкрепление вызвали: полчаса назад мелкий в этой компании был только один. Напротив, ко мне спиной, стоял Кит и теребил в руке камешек.

– Вы что это хулиганите, стекла вздумали бить в чужом поселке? – «Кеды» некрасиво сплюнул под ноги и вопросительно уставился на Кита.

– А что, дует? – спрашиваю.

– Я те ща дуну! – Парень в тельняшке рванул на меня с кулаками, но «Кеды» его удержали.

– Погоди ты, не горячись! Просто интересно, чем люди думали…

– А ты чем думал, когда на берегу пристал? – проворчал Кит и слета получил от «буйной тельняшки». Конечно, дал сдачи, конечно, получил еще. «Кеды» и мелкие сначала пытались разнять, но, кажется, специально зацепили меня по носу, и кулаки мои среагировали сами.

Дальше плохо помню. Я врезал разок «Кедам», а потом пытался достать мелких, пока затылок мой не встретился с землей. В небе закружились верхушки деревьев, по лицу неловко мазнула чья-то нога, «Кеды» сказал: «Хватит», – и мы с Китом опять остались пересчитывать раны. Еще одна короткая бесславная драка. Вторая за час, причем с теми же самыми.

– Не, ну ты видел? – Кит присел на корточки, опершись на ствол спиной. Его глаз, подбитый на берегу, заплыл окончательно, разбитые кулаки опять закровили. Вид был жутковатый, Лехе на глаза лучше не попадаться.

– Просто им скучно жить в деревне, вот они и цепляются к городским.

– Да ну! – Кит потрогал подбитый глаз. – Давай, что ли, ребят из лагеря соберем…

– Стенка на стенку? Нас тогда точно выгонят. Если в драке не убьют.

– Вот они где! Вас весь лагерь ищет! – Сашка подкрался, как тот капец. Он стоял по другую сторону забора и старательно вдавливал свою физиономию между прутьями.

– Тебе чего? – Кит повернулся к нему лицом, и Сашка отпрянул. Я бы тоже отпрянул.

– Ой! Никита, кто тебя, а? – Сашка даже оглянулся, будто опасаясь, что Китов обидчик еще где-то прячется и вот-вот выскочит, чтобы Сашке тоже досталось.

– Не бойся, – говорю. – Они уже ушли.

Кит раздраженно зыркнул на него, неужто хочет отыграться на Сашке?!

– Кто надо. Чего хотел?

Сашка поймал его взгляд и на всякий случай отошел от забора:

– Так, в столовку идите. Только потихоньку, как будто вы там и были. Вас уже ищут все… Ну Никит, правда, кто? Вась, хоть ты скажи!

Я промолчал, потому что я не «хоть».

– Будешь много знать, такой же красивый будешь. Пошли. – Последнее Кит бросил мне и полез прямо через забор.

Лагерь как будто вымер. Никто не носился по дорожкам туда-сюда, малышня не выскакивала из кустов с брызгалками, на баскетбольной площадке не стучал мяч, даже на стадионе никого не было. Ну и что, что время обеда! Обед – дело добровольное, и совсем не такое, чтобы обезлюдел весь лагерь. Мы брели к столовке, а я ловил себя на дурацком страхе: сейчас зайдем, а там – никого.

У самой столовки все-таки нашлись два живых человека. Они ревели в голос, изредка обмениваясь короткими тумаками с расстояния вытянутой ноги. Я прибавил шагу, потому что один из них явно был Егор. Приметный парень, здоровенный, выше и шире даже нашего физрука. То, что он выл, как малявка рядом с ним, и гримасы корчил такие же, могло означать только одно…

– Вот ведь злобный карлик! – прошипел Кит и рванул бегом. Странно, что на рев еще не сбежались воспитатели, значит, мы успели к самому началу. Вечно мелкоте неймется!

Кит подскочил к парочке первым и тряхнул малявку за шиворот:

– Так! Быстро отдал ему банку!

При слове «банка» Егор нервно обернулся и вопросительно глянул на нас типа: «Где?» Отчего-то мне всегда неловко смотреть ему в глаза. Я быстро уставился на мелкого, будто он меня очень интересует.

– Уже! – Мелкий всхлипнул и поднял физиономию, украшенную здоровенным фингалом.

– Черт… Где болит, говори. Руки-ноги гнутся? Пошевели пальцами…

Мелкий опасливо косился на Кита, украшенного синяками, но сопротивления не оказывал. Только всхлипывал, размазывая по лицу грязь, похоже, Егор успел его и в земле повалять.

– Тебя мама учила не связываться с придурками? – спрашиваю.

Егор не расслышал меня, потому что опять заревел, как сто бизонов, а малолетка неоригинально ляпнул:

– Я пошутил.

– Ну и дурак. – Кит подтолкнул его в спину. – Получил, пойдем теперь к медсестре сдаваться. Только быстро.

– Я сам. – Мелкий вырвался и дал стрекача, будто боялся, что Егор или мы побежим догонять. Бежал он в правильном направлении, так что все нормально.

Егор стоял к нам спиной и выл, прижимая к себе пакет с драгоценными своими банками. Обычными металлическими из-под всякой там кока-колы. Они у него всегда с собой в этом замусоленном пакете с порванной ручкой, завязанной узлом. Егор даже спит, говорят, с пакетом в обнимку. Что с него, дурачка, взять! Где он эти банки находит в лагере, который день и ночь убирают тучные стада техничек, – загадка. Подозреваю, что он так и приехал со своим пакетом. Однажды, когда мы пошли купаться с его группой, Егор чуть не погиб из-за такой вот банки. Увидел на дне и пытался достать, пока трусы за корягу не зацепились. Ревел потом, потому что так и не достал. Уходить не хотел, еле уволокли.

Киту нравится думать, что Егор эти банки сдает. Так хоть какая-то польза есть, а значит – и какая-то логика в Егоркином поведении. Но это все Китовый трусливый оптимизм. Мне, может, тоже хочется думать, что все инвалиды в метро вечером расправляют подогнутые ноги и едут домой ужинать. А вот чтобы Егор добровольно отдал кому-то банку, даже за деньги, я себе не представляю. Это не заработок, это страсть. Ненормальная, больная, как все страсти. Только еще и дурацкая. Так-то Егор хороший парень, добрый, если святое не трогать. Но угадайте, какое любимое развлечение у малышни в лагере и за что получил конкретно тот пацан?

– Злобный карлик! – Кит сплюнул мелкому вслед, а Егор успокоился, как по команде, и разулыбался нам:

– Вы купались?

– А? Черт, волосы-то мокрые! – Кит зло потянул себя за челку и выжал на нос пару капель.

– Нет, – говорю. – Вспотели просто, бегали. В столовку с нами пойдешь?

Егор покачал головой и ушел, брякая своими банками. Призывать его к порядку, говорить: «Думай иногда, кого бьешь», – было бы глупо. Егор старше нас, а читает по слогам.

Кит толкнул дверь, и я не услышал привычного столовского гвалта, но удивиться не успел, вошел. Все были здесь. Несколько сотен человек сидели за столами – не стучали ложками, не болтали, как все нормальные люди, а, кажется, пялились на нас. Кит, ничего не замечая, уже шел к нашему столу, а я так и застрял в дверях, неудобно, когда на тебя все смотрят. Я уставился в ответ поверх голов типа: «Че пялитесь!» – а сам слушал Китовы шаги, такая была тишина. Но кто-то в конце концов стукнул ложкой, кто-то разочарованно брякнул: «Живые». Мне стало смешно, я захихикал, кто-то подхватил, и столовка тут же наполнилась нормальными человеческими звуками вместо этой похоронной тишины.

У нашего стола Кита уже отчитывал Леха. Меня увидел:

– И тебя касается! Поедите – сразу ко мне. Пока без вещей. Родителям долго за вами ехать, успеете собраться.

– Леш, да ты что! Мы только на минутку вышли!..

– Я все сказал. Жду. – И ушел с таким видом, будто у него дел много.

– Остынет! – подмигнул мне Кит и пододвинул поднос с обедом. – Держи, я тебе уже взял. Здесь, говорят, в первую смену кто-то пропал, вот все и стали параноиками. Будем ныть, что вышли на минутку за улетевшим мячом. Простит, он отходчивый.

– А вы что, у забора в футбол играли? – Только сейчас я заметил Сашку. Этот балбес сидел прямо рядом со мной и пальцами выуживал ягоды из компота.

– Да! – Мы рявкнули это хором с Китом, потому что нечего всяким Сашкам правду знать.

– А подрались-то с кем?

– Между собой. Понял?

– Так бы и сказали. А то Леха весь лагерь на уши поднял, меня вот послал вас искать… В ту смену в нашей группе, и правда, двое мальчишек пропало. Одного нашли потом мертвого.

Сашку мы уже не слушали. Кит вдохновенно налегал на картошку, а я ковырялся в тарелке и думал, что домой не хочу. Не наотдыхался еще. Мне и здесь неплохо. Есть, конечно, свои минусы. К речке, вот, приходится сбегать, потому что режимом предусмотрено два купания в неделю, да и на те Леху не уговоришь. Этот человек будет счастлив тогда, когда мы все разляжемся по кроватям и заткнемся. И чтоб до конца смены! Думаю, он бы и еду нам в постель приносил, лишь бы не рыпались никуда. Когда его нанимали воспитателем, похоже, не предупредили, что работать придется в детском лагере, а не в доме престарелых. Вот он и злится.

– …А живот у него был вспорот очень странно: ни на зубы, ни на нож не похоже, а как будто руками рвали. Все кишки…

– Фу! Че за столом рассказываешь?! – Я залепил Сашке подзатыльник и локтем опрокинул тарелку. Красная лужа борща стекала со стола мне на штаны. Вот и поели.

– Псих! Дуй за тряпкой давай! Я правду говорю, а ты дерешься!

– Сам знаю, куда мне дуть! Поговори еще!

Кит изумленно уставился на нас обоих: он, похоже, и про кишки не слышал, был занят своими мыслями. Я, конечно, пошел за тряпкой, выслушивая в спину, какой я псих. А когда вернулся, застольная беседа о трупах была в разгаре.

– Ты видел? Ну, кишки, живот вспоротый, что там еще… Ты же здесь вроде с первой смены кукуешь. Должен был видеть!

– Нет, – насупился Сашка. Кит пожал плечами, о чем, мол, тут говорить, и занялся своей картошкой.

– Но мне Леха сам рассказывал! – не сдавался Сашка. – Он врать не будет!

Мне даже смешно стало.

– Он, – говорю, – чтобы ты за территорию не ходил, и не такое соврет. Погоди, сейчас послушаем, что он для нас с Китом придумал. Я тебе перескажу, вместе посмеемся.

Сашка надулся, а я вытер стол, отнес тряпку, сел и стал ждать Кита. Есть больше не хотелось, не люблю, когда мне за столом про кишки рассказывают.

– А что ж тогда вторую смену собрали и лагерь не закрыли? – Похоже, Кит просто дразнил наивного Сашку.

– Так поймали одного. – Сашка тут же забыл, что надулся, и с удовольствием продолжил: – Из местных. Только он еще до суда в камере повесился. Потому что не виноват.

– Не виноват, так чего бояться?

– Много ты понимаешь! Тело второго мальчика не нашли. Убийца бы не забыл, куда спрятал. А самое главное, я слышал: человек не мог нанести такие раны. Да и зверь…

– А кто ж тогда? И что в тех ранах особенного?

– Не знаю, но…

– Не знаешь, не говори!

– Только парень умер не от ран, а от испуга.

– Кишки наружу, а умер от испуга? – влез Клязьма. – Я б от такого испуга…

– Дурак! Раны уже потом нанесли, а помер он целехоньким.

– Откуда знаешь? На вскрытии был?

– Рассказывали. – Сашка пробормотал так жалобно, что мы засмеялись.

Я тогда подумал, что это очередная лагерная страшилка. Этакий детский фольклор, в котором правда, может, и есть, но весьма в умеренном количестве. Мальчики, может, и пропали, но нашлись, например, где-нибудь в автобусе по дороге домой. А Киту было интересно:

– И кто, по-твоему, его так напугал?

Сашка сразу сделал серьезное лицо и выдал:

– Думаю, это какая-то потусторонняя сущность!

– Красная рука! – крикнул Клязьма (все-таки за общим столом никуда не деться. Все тебя слышат и всегда готовы поддержать разговор). Мы заржали, но Кит неожиданно нас одернул:

– Погодите вы! Мне ведь отец тоже что-то такое рассказывал про эти места. Я сам не верил, но когда вторую историю подряд слышишь про один и тот же лагерь…

Даже я навострил уши. Кит ничего такого не говорил, когда мы сюда уезжали.

– Так вот, один парень стоял у корпуса администрации… Высоченный стеклянный корпус, я специально проверил на днях, там до сих пор окно не вставили…

– Разбилось?

– Ага. Причем как будто само изнутри. Во всяком случае, те, кто был в здании, признаваться не спешат. И осколок, значит, рухнул прямо на того парня. Шейные позвонки ему перебил, почти обезглавил.

– Как это, почти?

– Голова на одном куске кожи болталась, шеи уже не было толком. И знаете, что самое интересное? В метре от того места, где все произошло, под дерном нашли прикопанного глиняного человечка. Без головы.

Я отодвинул стакан с компотом: теперь уже и пить не хотелось. Санек тоже вынул из стакана мокрые пальцы и даже не облизал:

– Магия вуду? Здесь, в лагере?

– Я тоже не очень верю, – пожал плечами Кит. – Может, совпадение. Мало ли по лагерю всяких глиняных поделок раскидано без рук – без ног. Только стекла в том окне до сих пор нет, можешь проверить. И поделка, говорят, была особенная. У нее были приклеенные волосы, очень похожие на волосы того парня…

– Да ну, фигня! – Клязьма встал и демонстративно начал собирать тарелки, он дежурил сегодня. – Это древняя магия рабов. Ты хоть одного негра в поселке видел?

Мне стало смешно, а Кит, похоже, оскорбился. Сашка встал на защиту:

– Ну и что! Все магии древние, и у всех есть первооткрыватели, что с того? Теперь их используют все, кому не лень, и необязательно негры. Вон в битве экстрасенсов…

– Уймись! – цыкнул Кит. – Хотя Клязьма правда ерунду говорил. При чем здесь негры?

– А ты ту куклу видел? – не унимался Клязьма. – Черт с ним, со стеклом….

– Можно поискать, – пожал плечами Кит. – Вряд ли ее кто-то взял на память. Скорее всего, выкинули в яму – и все. Только я не пойду! Мне как-то фиолетово, верите вы мне или нет. Оно не стоит того, чтобы копаться в мусоре.

– Ну и не болтай тогда, – пробубнил Клязьма и ушел со своими тарелками. Могу поклясться, что он тогда поверил и, может быть, даже собирался навестить здоровенную мусорную яму на задворках лагеря. Но замечен не был, так что не считается.

К Лехе мы шли, обсуждая эту историю. Кит показал мне выбитое окно и место, где, по его прикидкам, все случилось. Место как место. Подъезд без козырька, наверняка парень заходил или выходил по каким-то своим делам, а тут… Не свезло. Я зачем-то вглядывался в штукатурку на стене, сам не понимал, зачем, пока не увидел малюсенькие красные крапинки. Хотя нет, ерунда, мне тогда так показалось. Случись что, кровищи было бы побольше. Хотя, может, ее затерли давно…

– Скажи честно, что ты все выдумал. Ну почему, например, я не слышал? Если бы такое было, шумиха была бы на всю страну! В Интернете бы точно…

– Не было тогда еще Интернетов, деточка, – не моргнув глазом, сообщил Кит. – Этой истории лет двадцать. Просто отец увидел знакомое название на путевке и вспомнил. Он же сто лет этим занимается, про каждый лагерь страшилок понарасскажет, только спроси.

– Так бы и сказал… Погоди, а стекло?

– А что стекло? – пожал плечами Кит. – По-твоему, в здании администрации не может быть выбито стекло?

Леха встретил нас на улице и кивнул, пошли, мол. Мы побрели в его комнатку, оклеенную плакатами и календарями двадцатилетней давности. В комнате еле помещались кровать, стол и стул, такие же древние. Леха уселся на стул, оставив нам только возможность топтаться в проходе.

– Что ж, родителям я вашим позвонил, но выгонять пока не буду. Смотрите, чтобы в последний раз!

Мы заверили его, что раз самый что ни на есть последний, и уже собирались сматываться, довольные, что легко отделались. Но Леха не может без нотаций:

– Я смотрю, вы с местными успели познакомиться. – Он провел пальцем у меня над бровью, а Кита щелкнул по распухшему носу. – Вот за это у меня в другой раз и вылетите. Это не шутки.

– А что? – прикинулся шлангом Кит.

– А то! О пропавших пацанах вам уже небось доложили? Мало вам?

– Так ведь поймали того…

– Сего! Поймали не поймали, а с местными лучше не связываться, ясно?

– Ясно. Они психи. – Кит потрогал распухший нос. – А это что у тебя? – Он кивнул на коробочку на столе, откуда торчали фитили, как иголки ежа.

Леха покосился на коробку как-то виновато, но быстро нашелся:

– У малышни отобрал, фейерверки. Вроде до Нового года еще далеко, а все в лагерь с собой петарды тащат. Что за игры у вас!

– Это не у нас!

– Да идите уже! Чтобы в последний раз, вы слышали?!

Мы хором рявкнули: «Да!» – и побежали восвояси. Кит, конечно, улучил момент и стянул за фитиль одну петарду (Леха удачно отвернулся). Я, конечно, тоже не отстал и стянул еще одну. Да ни за чем! Сперва сделал, потом подумал, что у Лехи они, наверное, все сосчитаны.

Глава III

Стук

Я проснулся от чувства, что, если сейчас не открою глаза – мне хана. С похожим ощущением просыпаешься за минуту до звонка будильника, но не с таким, чтобы в ушах стучало!

Стучало. Звук доносился как будто со всех сторон, негромкий, но уверенный стук. Как будто кто-то идет вдоль корпуса и ведет палкой по ребристой стене… И по крыше. И по полу снизу. Звук доносился отовсюду сразу, у меня мурашки забегали от него.

Ребята спали. Я отчего-то робел даже сесть на кровати: лежал и гадал, что бы это могло быть. Не вставая, глянул в окно, и там ждала новая странность: на улице не горел фонарь! Ни один. Лагерь просто утыкан этими дачными фонариками, которые днем заряжаются от солнца. И с чего бы им не гореть?

Стук приближался. По стене из дальнего конца палаты он потихоньку усиливался, подходил все ближе, мне уже казалось, что этот с палкой стоит прямо напротив меня за стеной. Неужели правда местные явились? Да ну, с чего бы, спят небось у себя там давно. Хотя испорченные фонари – это на них похоже.

Я осторожно толкнул Кита на соседней кровати, но он только повернулся на другой бок, проворчав что-то вроде: «Ща как дам!» Ну и ладно! Придется одному пойти посмотреть, кто там стучит среди ночи?

На крыльце я споткнулся и чуть не расквасил себе нос, такая была темнота. Фонари действительно погасли во всем лагере. Я на ощупь спустился с крыльца и пошел по стеночке вдоль корпуса. Стук усиливался. Казалось, вот сделаю еще шаг и уткнусь в спину того, кто стучит. Я уже обошел корпус и оказался с той стороны, откуда звук был слышен лучше всего, именно отсюда я его слышал, когда проснулся. С той стороны нет окон, так что я мог не бояться, что меня увидят из палат.

Я прислонился к длинной стене корпуса и смотрел вдоль нее, но только и видел, что границу между улицей и стеной. А звук был рядом. Как будто источник прямо подо мной, как будто… Из палаты казалось, что стучат снаружи, а теперь, похоже, наоборот. Чушь какая-то. Я уже собрался возвращаться, не такой я любопытный, чтобы искать на неосвещенной улице невидимого дятла. Но тут в шаге от меня мелькнула чья-то белая майка.

Вот буквально перед носом: только что был один, а тут… Белое пятно в темноте хорошо было видно. Хозяин майки уходил от меня торопливыми шагами, и стук тотчас прекратился. Местные! Надо же, до чего дурные, поперлись ночью в лагерь, чтобы в стенку постучать. Мне тогда не пришло в голову, отчего, например, майка только одна, эти же всегда компанией ходят. Или почему они стучали, а не кинули камень в окно. Я так обрадовался, что странным звукам в ночи нашлось простое объяснение, что драпанул за белым, не думая.

– Стой!

Майка прибавила шагу, и я тоже побежал. Под ногами ни черта не было видно, да и вокруг – так себе. Робкий свет отражали стены белых корпусов, но не так уж их было много. Я бежал за белым пятном и думал: если этот выскочит за территорию, мне за ним бежать или ну его? Это здесь он один, а там… Огребать ни от местных, ни от Лехи больше не хотелось. Белый свернул в перелесок. Я напоролся ногой на корень, но старался не отставать: за перелеском будет забор, «майка» его перемахнет, и прости-прощай…

Пятно удалялось. Я поднажал, хоть это и было нелегко, под ноги то и дело попадались корни, пеньки, да и распоротая нога болела. А перелесок все не кончался. По моим прикидкам, нам уже давно пора было выскочить к забору, наверное, «майка» заблудился в темноте и забирал чуть в сторону. Я влетел лобешником в какой-то ствол, схватился за ушибленное место, а когда отнял руку, «майки» передо мной уже не было.

Перед глазами плясали рыжие пятна. Я заморгал, потому что не сразу понял, что это такое. Впереди, в сотне метров от меня горели костры.

Много-много маленьких костерков, вместе они складывались в причудливый рисунок или даже надпись, но я так и не смог ни прочесть, ни разглядеть толком, что же это изображено. Костерки весело потрескивали. От них тянуло дымом и хвойными ветками, кто их жжет-то на территории лагеря, и на территории ли? Я тогда подумал, что сплю. Ущипнул себя, ойкнул, и тут кто-то сзади быстро зашагал в мою сторону.

Я рванул сначала вперед, но к кострам уж совсем не хотелось бежать. Рванул назад – там хрустнула ветка. Похоже, этот сзади, специально гнал меня в сторону костров, как собака зайца. Спотыкаясь о корни, я сделал крюк и, думая, что обманул невидимого преследователя, ушел в чащу. Место было незнакомое. Перелесок-то малюсенький, днем насквозь просматривается, а тогда я совсем потерялся и не представлял, в какой стороне лагерь, в какой забор. Летел наугад. Под ногами хрустели ветки, а я гадал, только ли мои это шаги или чьи-то еще. Стволы больно шаркали по плечам, а я летел, не разбирая дороги. Пока впереди не показался белый корпус первой группы.

Эта махина стояла вообще в другом конце лагеря, как я ухитрился по перелеску сделать такой крюк, до сих пор не понимаю. А тогда тем более было не до того. У корпуса мирно прогуливался Егор, побрякивая своим пакетом с банками. С азартом дорвавшегося грибника он шевелил траву кривой палкой и заглядывал в каждую мусорку. Увидев меня, улыбнулся и помахал.

Светало. В перелеске проснулись птицы и орали, кто во что горазд. Кеды моментально намокли от росы, стало холодно. Точно не сплю. Я помахал Егору в ответ и опять бегом помчался к своему корпусу. Меня же в любой момент могли хватиться! Да и вообще, странно это все.

Глава IV

Опять местные

Утром Леха утроил бдительность. Я сквозь сон слышал, как он заходит в палату, стоит тихо-тихо, смотрит. Чего высматривает? А потом он подошел к моей койке и от нее – на улицу в ближайшую дверь, но тут же вернулся. Следы! Ночью меня где только не носило, конечно, я натащил грязи. Я на щелочку приоткрыл глаза, оценить палево, но Леха меня уже засек:

– Открывай глаза, бить не буду.

Я еще полежал, делая вид, что не слышу и вообще не понимаю, к кому обращается Леха. Но когда это прокатывало?

– Кот, хватит притворяться! Открой глаза и посмотри, как ты спалился. У нас, кажется, был с тобой разговор вчера?

Пришлось смотреть. От входной двери до моей кровати лежала хорошая дорожка грязи. Такая, что не отмажешься. Ребята потихоньку просыпались и с любопытством смотрели на меня, интересно же, что я придумаю и куда вообще ночью ходил.

– И где ж ты был? Только ври убедительно.

Я и не стал врать:

– Ночью в стенку стучали. Я выходил посмотреть, но он убежал.

– Кто?

Я только плечами пожал: откуда мне знать, кто, если он убежал?

– Просил же врать убедительно! Похоже, придется тебя отправить домой.

– Стучали-стучали, – не моргнув глазом заявил Кит. Санек молча закивал, поддакивая. – Я поленился, а Васька вышел.

– И?

– Я почти спал, лень было расспрашивать.

Ребята захихикали, но Леха, кажется, поверил.

– Говорил вам, не связывайтесь с местными! Он один был? Ладно, разберусь. А вы двое. – Он посмотрел на нас с Китом. – Теперь будете подходить ко мне каждые полчаса и отмечаться. Раз пропустите – поедете домой. Я не желаю бегать за вами по всем окрестностям днем и ночью.

– Что, и ночью подходить?

– Смотря, как вести себя будете, – не моргнув глазом ответил Леха. – И убери за собой! – Он кивнул на глиняную дорожку к моей кровати и вышел.

Я пошел за шваброй, а когда вернулся, все накинулись на меня с вопросами:

– Что, правда кто-то стучал?

– Правда-правда, я тоже слышал!

– Да ну, тебе приснилось! Я полночи не спал, не слышал ничего. Как Кот выходил, помню, но никто не стучал.

Кит странно посматривал на меня, было видно, что он тоже ничего не слышал, а Лехе соврал из солидарности. Я заметал шваброй следы и не верил своим глазам. Следы были не одни!

Вот мои: подошва елочкой, сороковой размер, все правильно. А вот еще одни: подошвы нет, босая нога. И размерчик посолиднее. Кто-то из ребят, что ли, ночью подходил? Или сам Леха наведывался посмотреть, не убежал ли я? Было бы похоже, но что-то в этих следах было не то. Я даже швабру отставил, чтобы получше разглядеть. Пальцы ног на тех следах располагались как-то странно…

– Чего разглядываешь? – Кит свесился с кровати посмотреть на след, и у него глаза округлились. – Кто тут еще босиком шлялся?

– Не знаю, – говорю. – Видишь, какой странный след.

Ребята притихли и уставились на следы. Сашка подошел с видом знатока и закивал:

– Это ведьмино копыто. Видишь, средний и безымянный пальцы срослись? Такое часто бывает, особенно у женщин. Считается признаком колдовской силы.

Все разом смолкли и уставились почему-то на меня. Было слышно, как в своей комнате через две стены щелкает мышкой Леха.

– Это, по-твоему, женская нога? – очнулся Кит. – Мой сороковой поменьше будет! – Он поставил свою ногу рядом со следом для наглядности – правда меньше.

– Да Леха это! – крикнул Клязьма. – Больше некому. Косолапый большеногий и с ведьминым копытом…

– Что, правда такой?

– Не приглядывался. Но посуди сам, кто еще? Снежный человек?

Клязьма меня почти убедил. Я быстренько затер следы, чтобы больше не сомневаться, и нас позвали на зарядку.

Над лагерем стоял туман, садовые фонари тускло светили, надо же! А ночью притворялись поломанными. Леха бежал первым, и мы за ним ленивой цепочкой. Кит хромал впереди меня и ворчал, что добежит до ближайшей лавочки, а дальше – без него. Леха это будто слышал, и повел нас не по территории, а сразу в перелесок.

Мокрые ветки (вроде не было дождя-то) задевали плечи, майку на мне уже можно было выжимать. Все бежали и пыхтели – скукота, а я вглядывался в перелесок, пытаясь вспомнить, где меня вчера носило? Даже в тумане заблудиться было трудно, все насквозь просматривается, вон он, корпус первой группы… Я высматривал выжженную полянку (не приснилось же мне вчера!), но ничего такого не видел в тумане.

Кит пыхтел впереди и примерялся к пенькам, чтобы присесть отдохнуть. Наконец, выбрал подходящий поваленный ствол и плюхнулся на него. Я присел рядом из солидарности и рассказал ему про ночные костры.

– Ничего себе ты погулял! Мог бы и позвать. Вдвоем, может, и поймали бы кого.

– Думаешь, это местные?

– А кто? Тебе уже мистика мерещится? Нельзя столько страшилок слушать, Сашка на тебя плохо влияет.

Мне действительно мерещилась мистика, но пока я старательно отгонял такие мысли, и уж совсем не хотел говорить о них Киту. Мой друг удивительно неверующий Фома. Даже если у него во дворе приземлится летающая тарелка, он найдет этому простое объяснение и докажет инопланетянам, что их не бывает. Краем глаза я следил за ребятами, они нарезали круги поблизости.

– Пойдем, пока Леха нас не хватился!

И мы пошли. Ребята бежали вдоль забора, отделяющего лагерь от внешнего мира. За низенькими кустами с той стороны решетки я прекрасно видел косматую макушку, но не придал этому значения. Пристроился у Сашки за спиной, побежал… И тут раздался взрыв!

Меня обдало песком и комками глины, за шиворот полетели камешки. На голову, куда только можно, насыпалась земля. Стоял бы к эпицентру лицом, точно бы без глаз остался. Глянул на Кита, он озадаченно отряхивал макушку. Ребята испуганно оборачивались, Леха уже бежал к нам, но, увидев, что два придурка в хвосте живы-здоровы, замедлил шаг и стал издали показывать кулаки. Я только шепотом спросил Кита: «Это ты?» – уже зная, что нет.

За забором хохотали местные. Они не скрывали своих лиц и голосов, что ж, Леха хотя бы на нас не подумает. Он подошел, оценил наш видок и этих за забором:

– Брысь отсюда, пока не поймал!

– Ой, боюсь! – вякнул мелкий.

«Кеды» (сегодня он был в сапогах) с вызовом уставился на Леху.

– А повежливее нельзя? Мы вообще ничего не делали, сами испугались. Что тут у вас взрывают пионеры, а?

Его компания покатилась со смеху. Леха буркнул нам что-то вроде: «Говорил, не связывайтесь с местными» – и побежал, увлекая за собой остальных. В спину нам еще долго гоготала эта компания. Я хотел бежать их лупить прямо сейчас, но Кит благоразумно меня остановил. Вот ведь привязались!

– За нас никто не подпишется, – неожиданно сказал Кит уже в столовке. Я и забыть успел про этих местных, а он… Хотя вру, конечно, не забыл, просто думал в тот момент о другом.

– А если подпишется, – говорю, – сильно об этом пожалеет. Они отмороженные какие-то, эти местные. Давай колись, что придумал. Только не забудь, что нам у Лехи отмечаться каждые полчаса.

– А мы ненадолго отойдем. Отметимся, сбегаем и вернемся, как раз через полчаса. – Он оттопырил карман и потихоньку показал мне фитилек от петарды. А я, понятное дело, кивнул и показал ему точно такой же фитилек.

– Они думали, у нас петард не найдется! – добавил я, и на душе стало легче.

В разведку послали Сашку. Его задачей было сидеть на заборе и обозревать окрестности с безопасного расстояния. Как только близко появятся наши друзья, Сашка звонит нам, и мы бежим к ним навстречу, стараясь уложиться в лимитные полчаса. Но то ли батарея у него села, то ли местные не попадались на глаза, мы ждали Сашкиного звонка, наверное, до обеда. Пока не надоело. Да, все это время мы каждые полчаса бегали к Лехе отмечаться. Я надеялся, что скоро ему самому надоест, но Леха – кремень, так и не сказал «довольно». В общем, дело шло к обеду, а Сашка все не звонил, и ничего хорошего это не предвещало.

Мы выждали еще полчасика, в сто первый раз показались Лехе и рванули к забору наперегонки. Сашки там не было.

– Купаться пошел, – оптимистично решил Кит, но через забор, конечно, полез. Я – за ним. Подтянулся, спрыгнул, пробежал вперед несколько шагов и почти сразу заметил Сашку.

У развалюхи (так я про себя назвал дом, где мы побили стекла) торчала его светлая макушка, а вокруг… Ну да, те четверо. Кит сообразил быстрее меня, осалил по плечу типа: «Не тормози!» – и побежал вперед. Мы летели Сашке на выручку, а у развалюхи уже начиналась драка: один дернул его за нос, другой сделал подсечку…

– Чего ему на заборе не сиделось… – ворчал Кит, прибавляя шагу. – Эй, там! Четверо на одного! Нас подождать не хотите?

И тут произошло странное. То ли шпана не узнала нас издалека, то ли правда испугалась (один – это вам не трое! Хотя двоих нас они уже били), но, пнув напоследок Сашку, вся четверка дала стрекача.

Если Кита это удивило, то виду он не подал. С криком: «Бей их!» – он в два прыжка настиг последнего, сделал ему подсечку, но останавливаться не стал, помчался за остальными, на ходу поджигая петарду.

Шпана ловко сиганула через забор развалюхи, я подумал: «Уйдут!» – и тоже поджег петарду. Пока возился, двое успели скрыться на участке за ботвой, а третий уже лез к ним через забор. Кит ловко столкнул его, метнул петарду в спину убегающим и, спрыгнув, стал месить ногами мелкого, кажется. Я перемахнул через забор, попал мелкому на спину, зачем-то извинился и поискал глазами остальных. В глубине огорода шевельнулся какой-то куст. Я метнул петарду туда и, подхватив Кита, который увлекся поединком с мелким, полез обратно через забор.

Вся погоня не заняла и минуты. Сашка еще сидел на земле, а мы уже были на полпути к нему, когда бабахнуло: почти одновременно у забора и в кустах. С безопасного расстояния ругательства шпаны казались просто музыкой.

Хлопнула дверь, я обернулся. На порог опять вышла женщина, та, что и в прошлый раз. Я думал, она будет искать раненых, но шпану как ветром сдуло: только что в огороде бурлила жизнь, а тут раз – и никого…

– По кустам попрятались. – Кит тоже заметил. – Значит, обошлось без увечий. Случись что, сразу бы к мамочке побежали.

Женщина стояла на пороге и бубнила под нос. А в огороде даже кусты не шевелились. Хоть мы и были уже далеко, мне казалось, что она смотрит прямо на нас.

Глава V

Контуженая

Некоторые говорят: «Я не верю во всю эту мистику-шмистику, не видел привидений и сглазов не боюсь. Меня нельзя сглазить, раз я в это не верю». Ерунду говорят. Незнание законов не освобождает от ответственности. Особенно законов природы. Я вот в физике не силен, но бутерброду по фиг: у меня он падает маслом вниз так же, как у профессоров физфака. Или вот кирпич. Ну теоретически, если кто-то добрый столкнет его мне на голову с крыши, то кирпичу будет все равно, знаю я физику или нет, верю в нее или считаю мракобесием. А главное – так всегда было. И задолго до рождения Ньютона предметы и люди падали с высоты, вот в чем штука. Даже когда ученых сжигали на кострах, земля все равно вертелась. Но это я так, от расстройства.

К вечеру у меня жутко разболелся живот. Еле дошел до палаты, плюхнулся на кровать и тихо корчился. Леха дал мне таблетку, но легче не становилось. В животе как будто поселился единорог и рвался на волю, пробивая себе путь рогом. Я отчего-то вспоминал рассказ Сашки про того парня, которого нашли с распоротым животом: ни человек ножом, ни животное, а как будто рвали руками. Вот что-то похожее я тогда чувствовал.

В глазах было темно, а на лбу – мокро. Краем уха я слышал, как в палате бурлит жизнь: кто-то за чем-то приходил, кто-то зачем-то уходил, все норовили поделиться со мной новостями, как будто все в порядке. Наверное, час я так пролежал, пока Леха не сообразил вызвать «Скорую». Синее расплывчатое пятно с дыркой вместо лица мужским голосом сказало: «Аппендицит», – а дальше начался мрак.

Трястись по колдобинам в «Скорой» с болью в животе – то еще удовольствие. Я пересчитывал кочки и бугорки, по которым проезжала машина, уговаривал себя, что это «лежачий полицейский», а значит, дорога уже асфальтовая и скоро приедем. Но мы все ехали и ехали, а живот мой все рвали на части. Я в красках представлял себе того парня в лесу, и казалось, что я уже выгляжу похоже. Синее пятно впереди иногда оглядывалось на меня, показывая дырку вместо лица. Оно что-то бубнило, и я даже ему отвечал. А сам только считал ухабы и мысленно просил меня пристрелить. Отчего-то казалось, что если попрошу вслух, мне не откажут.

Потом мы все-таки приехали, мне даже стало легче от того, что больше не трясет. Еще помню – лифта ждали долго и лифтерша (противное розовое пятно) возмущалась, что ее отвлекли от чая. Она склонилась надо мной так низко, я даже почувствовал, как щекочутся ярко-рыжие волосы.

– Не знаю его. Из лагеря, что ли?

– Бу-бу-бу, – ответил синее пятно-врач. Я тогда подумал, что он говорит, как другие врачи пишут – не разобрать. Значит, матерый. Вылечит.

– Ну да, из лагеря. Контуженую трогать – других дураков нет. Когда вы ее уже подожжете?

– Бу!

– Верь не верь, а что ни лето, так ребят из лагеря к нам везут с острым животом, а то и чем похуже. Эй, пионер! – Она похлопала меня по щекам. – Признавайся, трогал Контуженую? Эту… Марьпалну? Яблоки небось воровал, да?

Я сказал, что не знаю никакой Марьпалны, и яблоки еще зеленые. Лифтерша довольно хмыкнула:

– Что ж вас вожатые-то не учат, что с местными связываться нельзя!

– Бубубу, – возразил доктор.

– И ничего не выдумываю! Отчего, по-вашему, ее хибару до сих пор не снесли? Торчит, как бельмо, в элитном поселке. Думаете, ей вариантов не предлагали? Предлагали, да предлагатели быстро кончились. Вы травму спросите, сколько у них агентов-шмагентов перебывало? Я тот год только и возила, что на второй этаж.

Тут мы, наконец, приехали. Рыжие волосы лифтерши уплыли, по глазам резанул свет ламп. Откуда-то из-за головы женский голос крикнул: «Острый живот приехал!» Звучало по-дурацки, но я в тот момент был совершенно согласен с формулировкой. А потом почти сразу меня отпустило.

Я видел странный сон. Как будто бегу по перелеску с Лехой, Китом и всеми нашими на зарядку. И вижу в кустах ноги. Подхожу, а там тот парень с распоротым животом. Лежит, смотрит, как живой, и ни тени боли на его лице. «Ты, – говорит, – зря с Контуженой связался. – А голос, как у лифтерши. – Берегись теперь». Я говорю: «Не знаю я никакой Контуженой, мы в поселке только с парнями дрались». А тут Леха подходит, берет меня за руку и ворчит, оттаскивая: «Сколько раз говорить, не связывайся с местными».

Проснулся я уже утром. Живот побаливал, но терпимо. Открыл глаза – никого. Палата на четверых, и я один. Окно рядом. Я глянул: ничего себе, мы вчера проехали! А мне казалось, петляли целый час! За окном торчали одинаковые крыши таунхаусов и покосившийся домик, в котором мы били стекла. Даже забор лагеря было видать. Надо же! Совсем рядом.

Я смотрел на ботву в огороде и ситцевую юбку (верхняя половина склонилась над грядкой). В голову стучалось что-то важное, но я плохо соображал. Вспомнил лифтершу и ее: «Не трогай Контуженую», – и гадал, не приснилась ли? Парень-то с распоротым животом понятно, что приснился. Когда у самого болит живот, хоть вой, и не такое приснится. А вот лифтерша и какая-то Контуженая, чей дом, как бельмо в элитном поселке… Не шучу, я на эту Контуженую смотрел целый час, а до меня все не доходило. Мне было легко после вчерашнего и тяжело после наркоза. Голова не хотела думать о плохом, но голос лифтерши упорно стоял в ушах, а цветастый зад Контуженой маячил перед глазами.

Я однажды палец порезал, сильно, до кости. Смотрю и думаю: «Так не бывает». Отрицание – защитный механизм стариков и смертников. Вроде и вот оно, а я не верю. И тогда, глядя в окно, я чувствовал что-то похожее.

Глава VI

Сосед

Первые дни в больнице я почти не помню, все время спал. Иногда открывал глаза, потому что приходил доктор или сестра опять совала под мышку градусник. Иногда я просыпался просто так, но за окном была ночь, и приходилось засыпать опять.

День на четвертый палату стали осаждать родители и Леха с ребятами. Ко мне еще никого не пускали. Санитарка бегала с записками туда-сюда и медленно зверела. Мать писала, что они будут рядом до моей выписки, уже сняли квартиру в таунхаусе почти у меня под окнами. Кит ограничился лаконичным «выздоравливай». Только Лехе хватило ума передать мне рюкзак со шмотками, зубной щеткой, телефоном и всем необходимым.

Я радостно копался в рюкзаке, а санитарка еще стояла над душой, ей надо было убедиться, что мне не прислали ничего съедобного. В куче барахла нашелся бумажный пакет, хорошенько замотанный скотчем. В рюкзак я такого не клал, но мало ли… Было жутко любопытно, и пакет я, конечно, вскрыл.

Сперва на пододеяльник посыпалась грязь. Я прицыкнул на нехорошее предчувствие и дорвал бумагу. На одеяло вывалился кусок глины. Повертев это в руках, я все-таки разглядел в куске человечка с хорошим пучком волос на голове. Волосы мягкие, точно не синтетика. В животе у куклы была ямка, будто след от иглы…

Не дав мне толком осознать, что это вообще такое, санитарка начала брезгливо стряхивать глиняную крошку с моего одеяла. На человечка она смотрела так, будто мне прислали живую змею.

– Гадость какая! Нашли куда поделки передавать, здесь послеоперационное отделение, а не санаторий! Дай сюда, выкину! – Она так требовательно протянула руку и так это сказала, что я дал. Завернул обратно в пакет с дурацкими котятами и дал. Сейчас и писать такое боязно, а тогда просто вложил пакет в протянутую руку и спросил, когда можно будет поесть. Санитарка пробубнила что-то невнятное, сунула мой пакет в карман и вышла.

В рюкзаке нашелся телефон, я успел по нему соскучиться. Битый час ковырялся в настройках просто так, потому что мне это нравилось. Потом поочередно врубал игрушки, уже старые, давно надоевшие, но тогда мне жутко нравилось в них играть. Соскучился. Меня никто не трогал, и я сам не заметил, как уснул.

Свет ламп щипал глаза, я видел только его и потолок. Сам, кажется, лежал на столе. Рядом цокали по полу каблуки, до меня доносились голоса:

– Вот хирургам-то подарочек от волков!

– От волков? Откуда у нас волки?

– Ну может, кабан какой… Или собака так озверела. Проснется – расскажет.

– Там грязи – полная рана, просто битком. Сепсис там, а не проснется.

Разговаривали женщины, судя по голосам, немолодые. Кажется, они обсуждали меня, но причем тут собака, волк и какой-то сепсис? Живот болел немилосердно. Я пытался спросить: «Что со мной?» – но не услышал собственных слов.

– Будет труп, опять скажут: «Врачи виноваты».

– Нам-то что?

– За державу обидно.

Я подумал, раз эти две – не врачи, мое дело совсем плохо. Боль в животе резанула так, что хотелось орать, но я физически не мог издать ни звука, даже мычать не мог. Судя по разговору, я точно в больнице, и меня покусала какая-то собака. Но это чушь, я же помню, как сюда попал. А почему так больно и что эти две несут?

– Ладно, мне еще этаж мыть. Убирай.

Громыхнуло жестяное ведро, и лампочки на потолке сдвинулись. Вперед, вперед и вперед. Я понял, что меня куда-то везут, хотя по-прежнему ничего не видел вокруг, кроме этих лампочек. Даже не видел, кто везет. Хотел спросить, и опять не смог даже открыть рот. Свет вспыхнул перед лицом, тотчас погас, и стало темно и холодно. Ужасно болел живот.

Меня как будто парализовало. Хотелось вскочить, завопить, а я не мог даже пошевельнуться. Меня окружала темнота, и мелкие щипки холода продирались сквозь кожу, заглушая боль. Я продрог. В морг меня отправили, что ли? Очень похоже: здесь холодно, и я не могу пошевелиться. Мама! Как там называется это состояние, когда человек кажется мертвым, а сам вполне себе живой? Живой, а его хоронят?

Я пытался уговаривать себя, что такое было только в глубоком Средневековье, с его средневековой медициной и такой же диагностикой. В современности это просто невозможно, но факты – упрямая вещь. Я в холодном темном месте, и я не могу говорить и двигаться!

Осознав это, я стал дергаться изо всех сил, ну то есть пытаться, и орать тоже. У меня было чувство, что я хочу вырваться из собственного тела, которое стало чужим и тяжелым. Каменные руки и каменые ноги не хотели слушаться, но мерзли, отчаянно мерзли, как живые. Я напряг связки, выдавил из себя какой-то мычащий звук, и сразу открыл глаза.

За окном шел дождь. Уличный фонарь подсвечивал капли и белые бугры подушек на пустых кроватях. На одной шевельнулась тень… Ничего, просто ветка за окном. Холод не проходил. Изнутри меня как будто разрывали тысячи мелких ледышек. Я дотянулся и стащил одеяло с соседней кровати. Темное, колючее, без пододеяльника, но кого это волнует, когда такой дубак. Я закутался в два одеяла и попробовал уснуть, но не смог. Я отчаянно мерз, как будто лежу в сугробе, а не в теплой больнице. А за окном сверкнула молния.

Обычно я не боюсь гроз, но тут в голову полезла всякая ерунда. Молния ведь может ударить, куда ей вздумается. Внизу, в одном из таунхаусов мои родители. А я здесь, может быть, я не зря оказался один в пустой палате. Если рассказы про ведьму – правда, то точно не зря. Пока я один, сюда может ударить молния, и случайные люди не пострадают. Только неслучайные. Только я. Ведьмы, они ведь умеют управлять стихией.

Громыхнуло так, что задребезжали стекла. Я плотнее закутался (холод не проходил) и вслух зубубнил дурацкую присказку: «Огонь-вода, не тронь меня». Это, кажется, осам говорят, но я другой не знаю. Молния за окном сверкнула ближе. Я ведь не боюсь гроз. Совсем не боюсь… Холодно. Я сидел на кровати (все равно не уснуть), кутался, стучал зубами, бубнил свой нехитрый заговор. А в углу напротив застонали.

Я так вздрогнул, что в животе кольнуло. От этого вырвался непрошеный вопль и потревожил моего соседа в углу. Он опять застонал, и я разглядел кое-как, на какой кровати он лежит. Свет фонаря с улицы туда почти не попадал, вот я и не увидел сразу. Наверное, его привезли, пока я спал. В темноте был виден только белый пододеяльник и темные волосы на подушке.

– Вы как там? Я вас не видел. Медсестру позвать?

Сосед что-то промычал, потом четко сказал: «Кукла!» – и захрипел, как в кино. Я не знал, что живые люди так могут. Конечно, вскочил (боль в животе опять резанула, но ходить было можно), подбежал к нему. Парень как парень. Лехе нашему ровесник. Закрыт одеялом до подбородка и весь утыкан капельницами. Надо, наверное, позвать медсестру. Я уже развернулся, а он сказал:

– Стой! Не уходи, а то она меня достанет.

– Кто? Да я просто медсестру позову…

– Нет никакой медсестры. Не уходи, слышишь?

Я подумал, что парень бредит, мне под наркозом и не такое виделось. Решил не спорить и потихоньку попятился к дверям, бормоча: «Конечно-конечно».

– Стой! – взревел мой сосед. В этот момент я уже дернул ручку двери, и мне стало по-настоящему страшно.

Дверь была заперта. Я дернул, потянул, толкнул, дернул-потянул-толкнул, дернулпотянултолкнул… Дверь была как будто замурована, она вообще не двигалась. Не шаталась, не ходила ходуном, когда дергаешь ручку. Она стояла намертво, куском дерева, вросшим в стену, а этот на кровати еще громче орал:

– Не уходи!

Я подумал, что на такие вопли медсестры должны сбежаться сами, и прислушался. Где ты, где, долгожданный стук каблуков по коридору, появись, пока я не сошел с ума в компании буйного!

– Ты еще здесь?

Молния за окном сверкнула совсем близко. В коридоре было тихо-тихо, я прислонил ухо к замочной скважине и услышал белый шум. Как в телефонной трубке. Что ж такое? Отчаявшись, я разбежался и долбанул в дверь плечом. Боль моментально отозвалась в животе, а уж потом в ключице, но чертова дверь так и не шелохнулась.

Я забарабанил в нее кулаками и завопил почему-то:

– Я здесь! – Как будто кто-то меня искал. Ах да, сосед.

Он даже успокоился, услышав мои вопли. Шумно выдохнул, шевельнулся…

– Эй, мы заперты. И медсестру не дозовешься… Апокалипсис прям.

Он шевельнулся странно, мне показалось, что он махнул рукой. За окном опять сверкнула молния. И этот еще… Чем я-то могу помочь? Ему и воды, наверное, нельзя, если он после операции.

– Что с вами?

Он, казалось, меня не слышал. Лежал и что-то бубнил в потолок, от наркоза еще не отошел, точно. Я стоял, прислонившись к двери, одним ухом слушая тишину в коридоре, а другим – соседа. Слов было толком не разобрать, я выхватил только: «лес», «ведьма», «хана». А потом он распахнул глаза, блестящие в темноте, и совершенно четко произнес:

– Береги куклу.

Я опять подумал, что он бредит, и он, будто подтверждая мои слова, забубнил так монотонно, будто рэп читает: «Глина, волосы – чушь, глина, волосы…»

На меня опять накатил холод, за окном громыхнул гром. Молния сверкнула прямо в окна и осветила лицо моего соседа. Зрачков у него не было.

Наверное, мне показалось тогда, но подойти посмотреть я уже не решился. С криком я вскочил на свою кровать и подобрал ноги, как будто от мышки спасаюсь, глупо. Тогда я шумно опрокинул тумбочку (ну явись же, медсестра, хоть на грохот падающей мебели!) и стал отвинчивать ножку – какое-никакое оружие. Меня продирала дрожь, то ли от холода, то ли от происходящего. Ножка поддавалась плохо, засаленная годами, она выскальзывала из рук. Я взял полотенце, и пошло веселее.

Сосед все еще бубнил про глину и волосы, а я наконец-то отвинтил ножку. Винт из нее торчал тоненький и длинный – то, что надо. Заточить бы еще… На пробу я ткнул ножкой в ладонь и взвыл, не рассчитав удара. Кровь моментально залила простыни, я намотал полотенце на руку, чтобы остановить. Жесткое, вафельное, оно больно впивалось в рану. Свободной рукой я сжимал ножку от тумбочки. Холод, продиравший меня до костей, казалось, усилился. Я смотрел на соседа, не зная толком, чего от него ждать. Казалось, если он захочет, легко встанет и доберется до меня. Но он только нервно мотал головой, как будто потерял меня из виду. И все бубнил свое: «Глина-волосы-чушь». Я сидел и потихоньку пальцем пробовал остроту винта на ножке тумбочки. Так и уснул с этой ножкой.

Глава VII

Больница

Проснулся я от телефонного звонка. Мать радостно сообщила, что молния ночью повредила трансформатор, и весь поселок теперь без электричества. «Телик не посмотришь, ноут надолго не включишь, делать нечего, идем к тебе телефоны заряжать. Готов?» Шуточки у нее иногда, не соскучишься. Я сказал, что готов и чтобы они поторапливались, потому что… На этом месте я проснулся окончательно. Распахнул глаза и сам испугался собственных рук. Та, что держала телефон, замотана вафельным полотенцем с просочившимся пятном крови. Другая – еще сжимает ножку табуретки винтом наружу. Как я во сне не поранился – чудо… А кровать в дальнем углу была пустой.

Огляделся – никого, я один в палате. Похоже, моего соседа увезли ночью, а я не слышал. Санитары, наверное, долго ржали над моим видом.

– Что-то случилось? – Ах да, мать на связи.

– Нет, – говорю, – нормально все. Приходите скорее, у меня тут скукота.

Это я, конечно, соврал, чтобы не пугать раньше времени. Придут – сами увидят, что меня тут держат взаперти… Я отключился и быстро подскочил к двери: если ночью здесь кто-то был, может быть, он не запер дверь, когда уходил? Нет такого порядка, чтобы пациентов под замок, мы не в психушке. И туалета в палате тоже нет. Еще я ужасно хотел есть, пить и одеяло потолще: мерз как цуцик, пальцев на ногах не чувствовал. Завернулся в одеяло, какое было, пошлепал к двери, толкнул, дернул. Дверь по-прежнему была заперта. Что за ерунда?

Я стал стучаться и вопить, но, когда замолкал и прислушивался, коридор отвечал мне белым шумом. Разве такое бывает? Чтобы в длиннющем больничном коридоре не было ни души, ни шороха, ни писка. Ночью дежурная медсестра, допустим, спала, а сейчас белый день, а больница не подает никаких признаков жизни. Да ко мне уже почти сутки никто не подходил! Ночные санитары, забравшие соседа, – не в счет. Если он вообще был, сосед. Я не видел, как его привозили, как увозили. Приснился, может?

С перепугу я так вмазал в дверь ногой, что живот разболелся. Я стоял, согнувшись от боли, наверное, пять минут, и успел кое-что придумать. Странно, что раньше не догадался.

Я вытряхнул из рюкзака барахло, нашел нож и просто скрутил пластину допотопного больничного замка. Сломать личинку оказалось сложнее (молотка-то нет!), пришлось долбить ножкой табуретки. Упрямая личинка поддалась не с первого раза. Я так по ней грохотал, что на шум уже должна была сбежаться вся больница, но никто не пришел. Когда я выломал, наконец, личинку, сдвинул ножом язычок и вышел, в коридоре было так же тихо.

Дежурной медсестры за столом не было. За приоткрытой дверью кухни никто не мельтешил и не гремел кастрюлями, даже вода в туалете не шумела. Туалет я навестил первым делом. Потом вернулся в коридор. У двери кухни стояли холодильники с двусмысленной надписью «для пациентов», я, конечно, полез. Можно – нельзя, мне никто не сказал, так что ж теперь, сидеть голодным? Наверняка мать еще вчера передала мне что-то съедобное.

В холодильнике почти ничего не было. Одинокое яблоко, явно давно забытое и бумажный пакет с накарябанной карандашом моей фамилией. Старательно не думая, куда делись все пациенты вместе с продуктами, я вытащил пакет, развернул…

На руки мне выпал кусок сухой глины с приклеенными волосами. Дурацкая поделка! Я ж ее вчера в руках держал, дал санитарке выкинуть. Наверное, перепутала, сунула в холодильник. Вот и поели. Я стал звонить матери, чтобы поесть принесла, вдруг забудет. Последние дни все кувырком… Куклу я автоматически сунул в карман треников.

Трубку не брали. Ну да, у них же электричество вырубило! Телефон небось разрядился…

Я рассеянно прошел по коридору. Сунулся в ординаторскую (никого), на лестницу выглянул, но не стал спускаться, боялся пропустить мать. Заглядывать в палаты я откровенно побоялся: сейчас сунусь, а там пусто. Я один на всем этаже, с чего вдруг? И доктор не приходил уже сутки, разве так бывает?

Первый час я бродил по коридору туда-сюда, иногда выглядывая на лестницу: не идет ли мать? И хоть бы кто-нибудь протопал или хоть лифт зашумел – тихо. От нечего делать я нажал кнопку вызова лифта. Вместо звука работающего механизма раздался резкий звонок: ну да, больничные лифты управляются изнутри. Сейчас кто-то познакомится с лифтершей… Но и лифтерша ко мне не торопилась. Из шахты не доносилось ни звука, что за чертовщина! В конце концов я вышел на лестницу, спустился в холл. Диван, пальма в кадке. Куча бахил в углу. И опять никого. Дернул входную дверь – заперто.

Тут меня переклинило, я начал дергать все двери подряд: «для персонала», «ординаторская», «главврач»… Некоторые были заперты, другие поддавались и открывали пустоту. В комнатах не просто никого не было, там не было жизни. Я не сразу понял, отчего мне так показалось, а сейчас дошло. Открытые шкафы, тумбочки, – все в комнатах пустовало. Ни бумаг на столе, ни курток на вешалке, ни частокола папок в шкафу за стеклом. Все ушли, а я остался, вот как выглядели комнаты. В открытой кабине лифта стоял одинокий стул. Я угнал ее на свой этаж и пошел ломиться в палаты: неужели я здесь правда один?!

Большинство палат было заперто, но те, куда я попал, встретили меня тишиной. Даже кровати были не везде. Что же случилось, куда все девались и почему оставили меня? Я прогулялся еще по этажам (везде было заперто) и спустился в холл дожидаться мать. Вообще, ей давно уже пора было появиться, тут всего-то сто метров пройти. Но мало ли какие дела могут задержать в доме без электричества. Электричество! Наверное, молния зацепила и больницу, вот и пришлось в срочном порядке всех эвакуировать! В темноте небось не прооперируешь… А почему меня забыли?

Казалось, это чей-то дурацкий розыгрыш или сон. Я даже ущипнул себя: сколько можно спать-то?! Ладно, сейчас мать придет… Я глянул на телефон: с момента, когда звонила мать, прошло уже часа четыре. Долго же она собирается! Набрал ее номер, послушал, что аппарат абонента выключен, и вспомнил про чертову молнию. А если что-то случилось? Мне тогда казалось, что случиться может все, что угодно. Я сидел один в абсолютно пустой больнице, не зная, почему и как это получилось, а мать все не шла. Несколько раз я поднимался в свою палату, чтобы посмотреть из окна на таунхаусы, не видно ли где родителей? Домишки стояли тесно, такие одинаковые, и на балконы никто не выходил.

Я переоделся в уличное (все равно здесь не останусь), собрал рюкзак и снова спустился в холл, дожидаться мать. Я мог бы пойти к ним сам, но понятия не имел, где конкретно обосновались родители. Эти домишки такие одинаковые! К тому же я боялся разминуться с матерью. Я уселся с ногами на диван, показав язык невидимой санитарке (даже мечтал, чтобы она выскочила и дала мне по шее), положил под голову рюкзак и опять уснул.

Проснулся от того, что луна за стеклянными дверями больно бьет в глаза. На улице была глубокая ночь, где-то в деревне лаяли собаки. Несколько секунд я привыкал к темноте, потом разглядел на стене выключатель, щелкнул… Света не было. Ну да, поэтому все и уехали, оставив меня здесь. Садовые фонарики на улице, подзаряженные за день солнышком, ничего толком не освещали, только светили в лицо, создавая еще больший мрак.

Я достал телефон, чтобы подсветить: двенадцать пропущенных вызовов! Надо же так крепко уснуть! Все были от матери. Она ведь собиралась ко мне, а почему не пришла? Случилось что? Ладно, если звонила, значит телефон у нее заряжен. Я набрал мать и опять услышал про «аппарат абонента выключен». Сердце заколотилось так, что его звук отдавался в телефонной трубке. Что за… И тут я услышал шаги.

Кто-то легкий, женщина или ребенок, бодро бежал вниз по лестнице, перескакивая ступеньки. Я нырнул за диван и тут же подумал: «Вот глупость, это наверняка мать ищет меня по всей больнице!» Ну и что, что я лежал у самого входа: во-первых, темно, а во-вторых, мимо спящего легко пройти, не заметив. Но выбрался я не сразу. Вскакивать и кричать: «Мам, я здесь», – было отчего-то боязно. Я осторожно высунулся и стал смотреть на дверь черной лестницы, кто бы там ни был, мимо меня не пройдет.

И тут меня накрыл приступ кашля. В горле свербило так, что я боялся выплюнуть легкие. Кашель мой эхом разносился по пустой больнице, перебивая шум шагов. Еще я подумал, что, кто бы там ни был на лестнице, теперь он меня точно заметит. А раскашлялся я не на шутку, аж слезы выступили. В какой-то момент мне показалось, что меня держат за горло: воздуха не хватало.

Я хрипел, а шаги приближались. Вот сейчас откроется дверь… Дверь действительно хлопнула, но не та, на которую я смотрел. Не помню, чтобы здесь был еще один выход… Если мать (а это, скорее всего, она) опять меня не найдет, мне несдобровать. Я, наконец, прокашлялся, подхватил рюкзак и побежал к лестнице, подсвечивая дорогу телефоном. Видно было прекрасно, даже песчинки на серой напольной плитке. Я потянул дверь на кондовой дребезжащей пружине и оказался на черной лестнице.

Здесь было темнее, чем в холле, окошко между пролетами совсем маленькое, и лунный свет почти не проникал.

– Мам…

– Я здесь. – Голос доносился будто из-под земли. Никаких посторонних дверей видно не было: лестница вверх, лестница вниз, в подвал… Туда она, что ли, отправилась? Проскочила выход, бывает. А почему не торопится выходить? Я спустился к подвалу и подергал дверь:

– Мам! – Заперто.

На всякий случай я постучал ногой и прислушался. За дверью был белый шум, как в телефонной трубке. Не знал, что в помещениях такое бывает. Показалось?

– Мам, ты здесь?

Тишина. Похоже, я и правда перележал в больнице. Но в любом случае кто спускался по лестнице и хлопнул дверью? Я подумал, что мать спустилась с этажа на этаж, но вспомнил, что все двери, кроме нашего отделения, были заперты. Я пробежал пару этажей вверх, но быстро выдохся. Отрезанный аппендикс напомнил о себе, и мне пришлось сесть на ступеньку передохнуть. На лестнице было тихо, я только свое дыхание и слышал. Дышалось тяжело, и шов побаливал. Я сидел и шарил по углам лучом телефона. Не знаю, что я хотел увидеть, но тут сзади кто-то легонько потянул меня за рюкзак.

Вопль вырвался сам собой, я даже не понял сразу, что ору. Рванул вперед, споткнулся, протаранил подбородком пару ступеней, вскочил… Телефон я держал впереди себя, как щит. И в голубом свете луча никого не было. Я завертелся на месте, как собака за своим хвостом, освещая обзор телефоном. Никого.

– Эй! Я таких шуток не люблю.

Тихо. Я пощупал рюкзак за спиной: «молния» застегнута. Опять показалось? Каких только вымышленных чудищ не встретишь ночью на пустой лестнице! В свет луча на полу попали чьи-то грязные следы, бахилы надевать надо. Что-то меня в этих следах смутило, но я не стал вглядываться, решил, что с меня хватит. Стал спускаться и все равно на полдороге понял: хозяин следов ходил босиком. Я четко видел пальцы, причем два из них… Чушь, чушь, хватит, хватит!

Первым делом, я вышел обратно в холл, там светлее. Уселся на подоконник и попробовал еще раз позвонить матери. «Аппарат абонента выключен», – кто бы сомневался. Вообще, пора было валить из больницы, даже если на лестнице была мать, она рано или поздно соберется домой. Дойду до поселка, там разберусь. Хоть бы эсэмэской номер дома скинула, чем звонить двенадцать раз!

Ворча, я дернул ручку входной двери: конечно, заперта! Прекрасно, прекрасно, я заперт ночью в пустой больнице, мои родители неизвестно где, а телефон у них не отвечает…

Вот я болван! Как будто мне больше позвонить некому! Совсем здесь в больнице одичал. С этой мыслью, я стал набирать номер Кита. Ну и что, что второй час ночи, у меня экстренный случай. Трубку взяли сразу:

– Ну? – Конечно, я его разбудил.

– Кит! Меня заперли в больнице одного, представляешь? У них с электричеством что-то, все и уехали. Скажи Лехе, чтобы сказал моим, чтоб… Выручай, в общем! Я, конечно, могу высадить стеклянные двери…

– Какие двери? – Голос у Кита сонный-сонный, ясно, ничего человек не соображает. – Какие двери, когда тебя еще вчера выписали?

– Да никто меня не выписывал! Я здесь, в больнице, один…

– А что ты там делаешь? – Я пообещал себе, что прибью Кита, как только окажусь на свободе. Пока крикнул ему: «Спи!» – убрал трубку и решительно оглянулся в поисках чего-нибудь тяжелого. Дома меня, конечно, по головке не погладят, но не сидеть же здесь, пока не починят электричество?

Для начала я все-таки поковырял замок ножом, но чертова пластина сидела на очень мелких винтиках, мой нож был толще. Придется бить стекло. В холле стояли цветы на длинных металлических подставках. Я разгрузил одну, взял за ножку и попробовал на вес: то, что надо!

…Уже размахнулся, чтобы как следует садануть подставкой по стеклянной двери, и тут меня накрыл новый приступ. Кашлять в этот раз не хотелось и не моглось, горло как будто сдавила невидимая рука. Я решил, что это от волнения: не каждый день я линяю из больницы и бью там стекла. Пальцы разжались сами собой, подставка звонка брякнула об пол. Я присел на пол и хватал воздух ртом, но его отчаянно не хватало. Уличные фонарики забегали перед глазами цветными пятнами. Знакомый голос где-то за спиной сказал: «Береги куклу», – и я шмякнулся головой об пол.

Легко стало почти сразу. Голова болела нещадно, зато стало можно дышать. Я еще лежал какое-то время, ни о чем не думая, просто наполняя легкие кислородом. Совсем расклеился я в этой больнице, уже в обмороки падаю. Надо вставать и выбираться отсюда. Сейчас ка-ак!.. Но едва я встал, горло опять стиснула невидимая рука. Присел – стало хуже. Тогда я растянулся на полу и сразу задышал. Что за ерунда?! Если я буду лежать, то сегодня отсюда не выберусь. И завтра и… Когда там все соизволят вернутся? Я вертелся на полу, ища удобную позу: рюкзак мешал. Тогда я его снял, отпихнул, и меня накрыл новый приступ удушья. А не надо было делать резких движений! Я корчился так и этак, пытаясь лечь поудобнее, но невидимая рука по-прежнему сжимала горло, и перед глазами заплясали цветные фонарики. Я запрокинул голову, больно ударился о рюкзак, и тот гулко свалился на пол. Тогда мне сразу стало легче. Несколько секунд я просто дышал и наслаждался тем, что дышу. А потом попробовал встать.

Голова болела, и отчего-то гудели ноги, но дышал я нормально. Вот ведь невезуха! Бегом-бегом отсюда, на волю в пампасы! Я уже потянулся к своей подставке, но тут за спиной послышались шаги.

Конкретные такие шаги, тяжелые, бряканье ключей, кашель… Я потянулся за телефоном, но меня первого ослепили лучом фонарика:

– Кто здесь?

– Я. – Трудно было придумать более глупый ответ, и я развил тему: – Проснулся – на этаже никого. Меня должны были скоро выписать, может, потому и забыли…

Охранник в синей форме разглядывал меня с таким сомнением, будто я залез грабить больницу. Моя подставка, аккуратно приготовленная у двери, в луч его фонарика не попадала. А вот рюкзак…

– Что в рюкзаке?

– Вещи же! Зубная щетка там… Домой вот собрался, а тут заперто везде.

Я плохо видел его лицо, но мог поспорить, что он мне не верит. Интересно, что можно украсть в больнице? Ах да, лекарства! Наркота…

– Фамилия?

Я сказал. Охранник велел мне ждать и удалился, брякая ключами. Не знаю, где он искал мою фамилию, но ждать мне пришлось столько, что казалось, будто больничный журнал заложили в фундамент и залили бетоном, а охранник его выдалбливал. Наконец, он вернулся и зашарил ключами в замочной скважине:

– Иди уже, Вася. Спать надо меньше.

Я бросил: «Спасибо!» – и мухой вылетел в ночь, пока этот подозрительный не заметил опрокинутую подставку. В лицо тут же ударил свет фар, а навстречу мне как из-под земли выскочил отец:

– Наконец-то! Я уже в больнице все окна обстучал, пока этого охранника добудишься… Здравствуй. Чего днем-то не вышел, я тебя здесь с обеда караулю.

Отец меня малость ошарашил. Хотя здорово, что он приехал меня встречать, а то куда бы я пошел-то.

– Мать сказала – придет, я ее и ждал, пока не уснул…

– И пропустил все звонки! Ясно. На работу ее вызвали срочно. Вот она и попросила тебя встретить. Небось звонила предупредить, а кто-то трубку не брал.

– Сказал же!..

– Ладно! – Отец открыл машину и буквально затолкал меня на переднее сиденье. – Едем посмотришь, как мы обустроились. Матери здесь нравится, хочет остаться до конца отпуска. Ты как, не против?

Глава VIII

Рыжий

Проснулся я от очереди эсэмэсок: «Абонент мама звонил вам полночи, да так и не дозвонился». Похоже, мать добиралась до Москвы электричкой и собрала по дороге все заглушки. Я набрал ее номер и опять услышал про «аппарат абонента выключен», что за ерунда?! Надо отца спросить, может, он дозвонился? Встал я не сразу. Голова кружилась, и воздуха как будто не хватало, хоть я и лежал в шаге от распахнутого окна.

В квартире, которую сняли родители, обстановочка была спартанская, точнее, почти никакой. В моей комнате: кровать, стол, стул, в большой – диван и телик, на кухне – плита и стол. А все остальное – место, чтобы в футбол играть. Квартира была огромная, здесь вполне могла встретиться парочка футбольных команд и еще болельщикам бы место осталось. Из моего окна на втором этаже была видна часть поселка, берег да кусок лагерного забора. На больницу выходили окна большой комнаты, я пошел туда будить отца. То есть сперва потихоньку сел, дождался, пока отбегают перед глазами цветные пятна… За сутки, оказывается, можно приноровиться ко всему. Встал, постоял, пока голова не перестала кружиться, и пошел на чужих ватных ногах.

Диван в большой комнате был уже сложен. Откуда-то издалека доносился треск масла на сковородке и запах жареного. Тут и потеряться недолго! На кухне отец.

– Как спалось на новом месте? – Он стоял ко мне спиной и жарил что-то на газовой плитке. Ну да, электричества нет.

– Нормально. Слушай, ты с матерью когда созванивался последний раз? Мы уже сутки друг другу дозвониться не можем.

– Не звонил. – Отец поставил передо мной тарелку, спихнул туда половину яичницы со сковородки. – На электричку вчера посадил и за тобой поехал. Набрал разок тебя, тут-то телефон и сдох. – Он уселся за стол и загреб на вилку желтковый глаз. – Погоди, дозвонишься еще. У нее сейчас небось совещание какое, вот и отключила телефон. Не просто же так из отпуска выдернули!

Я сделал вид, что согласился, но на душе было неспокойно. Есть не хотелось, хоть я и не ел уже тысячу лет. Из вежливости ковырялся в тарелке и думал обо всем этом. О больнице, о Контуженой, о следах, топоте, моем странном соседе и о том, что мы с матерью никак созвониться не можем. Может, это все и правда чреда глупых совпадений, и вся мистика-шмистика имеет рациональное объяснение. Как то, почему я остался один в больнице. Выписали меня еще позавчера вечером, а выгнать забыли в суматохе. Больница действительно осталась без электричества из-за той грозы, так что пришлось срочно перебираться в город. Про меня просто забыли, вот и все. Вспомнили, позвонили родителям. Но все равно было не по себе. Это все дурацкие совпадения.

В окно ударил камешек. Отец подскочил, как будто из нас двоих это он – мальчишка с глючным телефоном, и его друзья зовут на улицу таким первобытным способом. Он прилип к окну и вглядывался куда-то, словно и впрямь искал знакомые лица своих облысевших друзей.

– Никого. Местные балуются.

Я тоже глянул в окно. Не знаю, куда смотрел отец, но я сразу же увидел рыжую макушку около забора. Местный из компании «Кед»… И что ему надо? По шее? Ну за этим в гости не ходят. Хотя кто их знает, местные нравы…

Рыжий с независимым видом попинал камушек на дороге, поднял, замахнулся и тут увидел меня. Несколько секунд он пялился, будто гадая, я это или нет, а потом нерешительно махнул рукой типа: «Выходи».

Дружков его поблизости не наблюдалось, но это ничего не значит, они могли прятаться… Не могли! Ни кустов, никаких подходящих мест для засады в поле зрения не было. Разве что, они очень далеко… И как узнали-то, где я живу?!

Я сглотнул остатки яичницы и решил, что лучше выйти сейчас, а не ждать, пока внизу соберется вся компания.

– Пойду, пожалуй. – Мне уже стало любопытно, с чего вдруг Рыжий завалился ко мне один. Шпана ходит стаями, а нетипичное поведение всегда настораживает. Я оделся, взял у отца ключ от калитки и быстренько спустился во двор.

Двором это можно было назвать с большой натяжкой: три метра – дорожка до калитки, а все остальное – газон. Рыжий висел на калитке и делал вид, что меня не замечает. Калитку я открыл, вышел, захлопнул, прокатив Рыжего на двери (легонький!). Не заметить меня после этого было тяжело, но он старался.

– Чего тебе? – спрашиваю.

Рыжий пожал плечами. Хочет в молчанку играть? Его право.

– Ну раз ничего, то я пошел. – И потянулся ключом к замку. Тогда Рыжий грубо хлопнул меня по руке:

– Погоди! Мог бы и спасибо сказать… И вообще, с тебя сто баксов!

Поворот был неожиданный. Нет, я слышал о сельских нравах и бытовом рэкете, но чтобы так внаглую…

– Это кто придумал? – спрашиваю. – Твой дружок в девчачьих кедах? А сам чего не зашел, побоялся? Или ты у него шестеришь? – Драться с Рыжим совсем не хотелось, я после операции был неважный боец. Но его требовалось отлупить быстро и сразу. Пусть поймет, что не на того напал. Начнешь выспрашивать, почему да за что, не отвяжешься. Потому что, если спросил, значит, допускаешь возможность, что ты ему чего-то там должен.

Рыжий глянул на меня странно: без злости, а с любопытством и жалостью, так новенькие глядят на Егора.

– Не горячись ты, оперированный. Ты совсем ничего не понял?

Я понял, что меня берут на понт, и ударил первым. Рыжий ловко ушел от удара, и я врезал кулаком в решетку забора. Прутья дзынькнули, палец хрустнул, как печенье под ногой, боль тотчас отдалась в животе. Мазила! Я сунул кулак между колен и старательно сглатывал слезы. Рыжий в это время бегал вокруг меня и приговаривал:

– Подожди беситься, дай сказать! – Будто его перебивали.

Палец синел на глазах. Я шепотом ругался на решетку и ждал от Рыжего сдачи, но ее не было. Что-то совсем на него не похоже! Минуты через две только, не меньше, я смог выдавить из себя слова без слез:

– Ты чего?

Рыжий сочувственно глядел на мой палец. Точно не собирался бить! Я что, опять уснул?

– Ладно. – Он взял меня за плечо. – Я пошутил про деньги. Пойдем, поговорим где-нибудь, тут небось из каждого окна пасут.

Я молча кивнул. Рыжий повернулся спиной и пошел вперед меня в сторону реки. Я подумал, может, там нас его дружки поджидают, но отчего-то сам себе не поверил.

– Ты меня-то не бойся, тебе есть теперь кого бояться! – рассуждал Рыжий. – О Контуженой небось еще в больнице наслушался?

Я опять кивнул, хоть он и не мог видеть.

– Эта. – Рыжий махнул рукой куда-то в неизвестность. Я догадался, что он показывает на старый дом. – Она ведьма. Настоящая, понимаешь? Может пожар тебе устроить или что похуже. Стройка, – он кивнул на таунхаусы, – знаешь, сколько раз горела? Контуженой, видишь ли, не нравилось, что у нее под окнами техника гремит.

– Что же теперь, поджигать?

– Дурак, что ли? Она ведьма, понимаешь? Ей ничего поджигать не надо, она только захочет, и все само сгорит. Первый пожар вообще не смогли определить, как начался. Загорелось – и все. Ни следов поджога, ничего вообще.

– А второй?

– Прораб с сигаретой уснул. Выжил! Только выскочить успел, как деревянные стены рухнули.

– Ну вот, а говоришь, ведьма!

– Дурак! – неоригинально выдал Рыжий. – Да что с тобой, дураком, говорить!

Мы вышли на берег. Рыжий уселся на бревно и смачно плюнул в воду. Я с интересом ждал продолжения, но Рыжий демонстративно смотрел в реку.

– Чего надулся? – говорю. – Продолжай уже.

А Рыжий вдруг повернулся и двинул мне в нос.

– Так ты все-таки за этим меня позвал?! – Я вскочил и врезал ему, сидящему, с ноги в подбородок и добавил сверху. Такая злость меня разобрала, даже не на него, а на себя. Купился, как маленький, вышел «поговорить» с тем, с кем только и можно что драться. Что я хотел услышать? Да бред это все! Он ездил мне по ушам, а сам небось поглядывал, когда подойдут его дружки. Их, кстати, не было видно.

– Ну и где твои друзья?! – Я сплюнул на песок, поближе к его физиономии. – Опаздывают, да? Я-то думаю, что это он мне по ушам ездит…

– Погоди! – Рыжий сел и уставился на свои руки, как на чужие. – Ты куклу, случайно, не выкинул?

Вот уже второй человек за последние дни говорит мне об этой дурацкой кукле. Я, конечно, читал про магию вуду, но это же бред. Да и откуда той магии взяться в наших пампасах?

– Нет вроде, – говорю. – Дома лежит. Ты давай, не финти…

– Тащи сюда! – приказал Рыжий. – Если мать еще не выбросила. Я тебе лучше покажу. Я таких кукол по всему поселку находил, с тех пор как упустил свою… Тащи, чего стоишь?!

Бегом я, конечно, не бросился. К тому же у меня назрел вопрос:

– А ты, между прочим, откуда знаешь?

– А кто тебе, по-твоему, ее в рюкзак сунул? Не спрашивай, как мне это удалось. – Он потер разбитый нос, вытер кулак о джинсы… Мне отчего-то его жалко стало, и я сказал:

– Пойдем вместе. – Если пойдет, значит, не обманывает. Мне так почему-то казалось.

Рыжий поупирался, поворчал: «Это мне, что ли, надо», – но пошел, украдкой вытирая лицо. Правильно, у меня отец дома.

– Эта Контуженая, она ведь не просто так, – уверял меня Рыжий по дороге. – Она правда такая.

– В смысле с головой не дружит?

– В смысле воевала. Ну и с головой… Ее правда контузило, понял? Зрение потеряла, комиссовали ее. А дома – никто не ждал. Сестры решили, что им одного калеки хватит – отец у них старенький был, уже неходячий. Ну и завели ее в лес подальше, как в сказках прям. Бросили. Возвращаются, а дома уже враги с винтовками. Даже в дом не дали войти, прямо у калитки их уложили.

– А отец?

– Выжил. Эти, которые в дом залезли, даже ночевать не остались, пограбили и ушли. Похоже, его просто не заметили.

– И как она из леса…

– В том-то и дело! Вернулась сама, представляешь?! Жила с отцом до конца войны, потом одна. Похоже, там-то в лесу у нее и открылся этот ведьмин дар. Жить захочешь – и не такое откроется! Говорят, она даже что-то видит. Не буквально, а так, внутренним взором. Сумела же как-то из леса выйти!

Я вспомнил этот пустой взгляд, устремленный прямо на тебя, вот она разгадка… И повезло же человеку с сестрами!

– То-то она так людей не любит.

– Ага! В прошлом году ей переехать предлагали. Поселок раньше другим был, это теперь, вишь, понастроили. А стояли домишки, как у нее, обычные, без распальцовок. Все снесли, она осталась. Ей сто раз предлагали переезжать, а она…

– Знаю. Все агенты попали в больницу с травмами. Слушай, а тамошняя лифтерша тебе не родственница?

Из-за лифтерши Рыжий неожиданно обиделся:

– Не веришь, твое дело. Только скажи, что ты не веришь, и я уйду. Что мне, больше всех надо, что ли?!

Я, конечно, не сказал, и Рыжий приободрился:

– Тогда бегом, пока мать не выкинула! У меня предчувствие…

– Что, тоже экстрасенс? – не выдержал я и нажал на звонок.

Отец не ждал меня так скоро, да еще и с гостем. Вышел такой в трениках, увидел Рыжего с разбитой физиономией и решил не стесняться своего вида.

– Ты чего это? Нагулялся?

– Мы на секунду, пап. – Я протащил Рыжего в свою комнату. Отец шел за нами и, казалось, как-то странно смотрел на меня.

Еще с порога я увидел то, чего боялся Рыжий. Мой рюкзак валялся на кровати выпотрошенный, и в куче барахла я не увидел приметного бумажного пакета с котятами.

– Телефон искал, – объяснил отец. – Мой-то сел давно…

Я молча переворошил кучу на кровати – пакета не было. Краем глаза смотрел, как вытягивается у Рыжего лицо. Кажется, только присутствие отца мешало ему бежать копаться в мусорном ведре.

– Тут пакетик был…

– С глиной? Я выкинул, извини. Зачем он тебе?

Я побежал к помойке, потому что иначе Рыжий бы меня опередил. Он все равно первый ворвался на кухню, дернул дверцу шкафа под раковиной и осторожно, держа за края рваный пакет, вытащил куклу.

– Видишь, царапину на лице? – Он плюхнул глину прямо на стол (отец пока не видел) и показал на кукольную голову, утыканную песчинками, волосками, исчерканную мельчайшими трещинками, как это бывает со всеми необожженными поделками из глины.

– Допустим. Со стола убери.

Из комнаты к нам шел отец, ему тоже было интересно, что за ценный такой комок грязи, который и выкинуть нельзя. Рыжий торопливо завернул куклу:

– Пойдем на улицу поговорим спокойно.

Отец еще не закрыл за нами дверь, а Рыжий уже рассказывал мне о той загадочной царапине на лице. По его, выходило, что он не сам меня ударил только что на берегу, а сделал это потому, что отец сильно швырнул куклу головой в ведро.

– И так во всем, понимаешь, во всем! Ее нельзя ронять, царапать, даже просто хранить там, где мало воздуха. Сам задыхаться будешь. Это как смерть Кощеева на игле, только хуже, потому что далеко не спрячешь. А ты ее в рюкзак…

Я вспомнил приступы удушья в больнице и сегодня с утра. Верить Рыжему не хотелось, в конце концов он сам меня ударил. Но приступы-то были, пока кукла лежала в рюкзаке. Я вертелся, елозил по полу с рюкзаком на спине, и кукла внутри тоже болталась. Приступы проходили, когда она переваливалась поближе к верху, к свежему воздуху. А мой аппендицит…

– Дай-ка! – Я взял у него сверток и осмотрел глиняное пузо: вот она, вмятина от иглы, я ж ее видел, просто забыл…

– Ага, с иголкой нашел, – подтвердил Рыжий. – Они все попадаются с иголками, реже – сломанные, тогда хана. Тебе еще повезло.

Мы опять пришли на берег и уселись на бревнышко у самой воды. Я подумал, если Рыжий так спокойно говорит о таких странных вещах – точно разыгрывает. Но мне бы хотелось тогда, чтобы он меня разыгрывал. Так понятнее, и вообще.

– Где, – спрашиваю, – попадаются? Ты их ведрами, что ли, собираешь, как яблоки, да?

Рыжий пожал плечами:

– Чаще всего, в перелеске. Причем в одном и том же квадрате, я тебе потом покажу. Думаю, там какая-то волшебная земля, иначе Контуженая давно сменила бы место. Я ж их откапываю, иголки вынимаю. Наверняка она замечает. В том году двоих нашел с иголками. В этом тоже…

– И куда деваешь?

– Тебе первому отдал, уж больно шевелюра приметная. А так разве поймешь, где чья? Прикапываю в правильном месте, они тогда перестают действовать. Теоретически. Так-то разве узнаешь?

– А ее не боишься?

Рыжий так на меня посмотрел, что сразу стало ясно: не боится. Надо же, а я его за труса держал!

– А остальные? Как вообще поселок до сих пор жив, с такой соседкой? За разбитое стекло!..

– Сторонимся… Кстати, что это вам приспичило ей стекла бить?

Я рассказал. Хотя мог бы и не рассказывать, Рыжий перебил меня:

– Ну да, Витек любит заманивать москвичей к ней на участок. Очень удобно, вроде и сам не виноват… – Он зло уставился на воду и в десятый раз, наверное, пока мы тут сидели, потрогал шею. Прям, нервный тик! Еще я подумал, что он банально поссорился со своим Витьком, а нет, так мы бы здесь и не сидели.

– Он добегаться так не боится, Витек твой?

– Боится, наверное. Мы все чего-нибудь боимся, правда? Это ж не повод отказывать себе в развлечениях.

Тут я был готов с ним согласиться. А все равно звучало по-дурацки: куклы какие-то, ведьмы-ветеранки. Не хотелось мне верить Рыжему. Потому что если поверишь, то хана.

Я представил, как через несколько лет иду с этой куклой, например, в армию. В ранец убрать нельзя – задохнешься, придется нести так. Засмеют – полбеды, но ведь каждому захочется потрогать, повертеть в руках, а у меня потом синяки будут. А если скажешь: «Не дам», – покажешь слабину, то все. Будут забавляться, как мелкота над Егором с его банками. Выкрадут и начнут швырять по казарме от одного к другому, а ты бегай между ними, как дурак, потому что разобьется кукла – и ты разобьешься. Или без затей нечаянно сядут сверху, тогда вообще никто не поймет, от чего ты умер. Правильно Рыжий сказал: игла Кощеева, только еще хуже.

– И как мне теперь?

Рыжий опять потрогал шею.

– Да прикопаем по правилам – и все. Только тебе придется подождать, новолуние еще не скоро… – Он увидел мою перекошенную физиономию и добил: – И не забудь, что Контуженая будет искать куклу, почти наверняка. Я точно не знаю, но скорее всего она за ними возвращается в тот перелесок. Иначе я бы больше находил. Мое-то место она пока не спалила…

Я вспомнил топот на лестнице и как там кто-то потянул меня за рюкзак. Может быть, то и была ведьма? Да ну бред, откуда ей знать, что кукла у меня?! Хотя кому она еще нужна… А кто тогда приходил ко мне ночью в лагерь, когда никакой куклы еще не было?

– Слушай, а у этой Контуженой ноги большие?

– Не приглядывался. А что?

Я рассказал ему про след «ведьминого копыта» в лагере и в больнице. Рыжий крепко задумался. Минут пять в реку плевал с отрешенной физиономией и все трогал шею. Я уже решил, что он забыл, но тут он очнулся:

– Знаешь, я что думаю? Жертвы проклятий становятся ближе к миру мертвых. Могут слышать голоса или видеть что-нибудь странное. Мертвые к ним тянутся, потому что уже держат за своих, понимаешь?

– Обнадежил!

– Да ладно тебе! Сказал же, прикопаем, и забудешь… А мертвяки только в сказках страшные. В жизни – наоборот: могут, например, предупредить об опасности или даже спасти, если у тебя протекция хорошая.

– Чего?!

– Ну в семье ведь умирал кто-нибудь, правда? Бабушка там…

– Была бабушка! Только я ее почти не помню…

– А она тебя помнит. И очень заботится, чтобы ты, балда, не лез, куда не надо, и не делал, чего не надо… Предупреждает, понимаешь?

– Что-то я ее не видел.

– Вот дурной! Она что тебе, должна явиться и сказать прямым текстом?! Это просто, что ли, по-твоему?! Нет, дорогой, она предупредит так, как сочтет возможным, с помощью знаков, знамений, просто попросит тех, кто умер где-то поблизости и недавно…

– Так следы-то откуда?

– Следы, может быть, и ведьмины. А вот то, что ты выходил и она тебя не застала…

– Понял-понял! Это меня, значит, мертвяки выманили. – Как-то складно у Рыжего все получалось. – А ты меня не дуришь?

Вместо ответа Рыжий взял у меня сверток, развернул. На колени ему выпал кусок глины с волосами. В нем с трудом можно было разглядеть фигуру человечка, но Рыжий осторожничал, будто у него в руках и правда что-то живое. Он взял глиняную руку и несколько минут дышал на нее, чтобы разогреть. Я смотрел, не вмешивался. А Рыжий: раз! Резко, двумя пальцами согнул там, где у бесформенной кукольной руки должно было быть запястье.

– Жди.

Я уже догадывался, чего конкретно ждать, и уселся нарочито смирно, положив руки на колени. Если я так буду сидеть и никуда не рыпаться, то ничего не случится. Я медитативно уставился на воду, а потом и вовсе закрыл глаза. Никуда не залезу, ни с кем не подерусь, запястье будет цело, и Рыжий обломается со своим розыгрышем. И тут меня хлопнули по спине:

– Вот ты где?! А я его ищу! Отец твой сказал… – Дальше я уже не слушал. Потому что от неожиданности клюнул носом реку. Вынырнул, схватился за бревно. Подтянулся и уже почти вылез, но в последний момент поскользнулся и больно мазнул по бревну запястьем. Левым. Тем самым, которое согнул Рыжий.

Первым делом я стянул мокрую майку и запустил в Кита. Будет знать, как подкрадываться. Рыжий вскочил с бревна и теперь суетливо заворачивал куклу в бумагу с котятами, опасался, что Кит увидит. Правильно, я сам не очень-то верю пока, а то, что Кит не поверит, – можно не сомневаться.

– И тебе здравствуй. – Кит поймал мою майку, тряхнул-расправил и повесил на куст. – Мы тебя в лагере ждем-ждем, я уже и у отца твоего побывал…

Рыжий исподтишка протянул мне сверток:

– Только не забудь, это очень важно. Я, пожалуй, пойду. – Он трусливо глянул на Кита и так драпанул от нас по берегу, что песок летел из-под пяток. А Кит как будто и не заметил его.

– Видок у тебя бледноватый после больницы. Идем уже, в лагере обсохнешь!

Я не стал спорить, в лагерь так в лагерь. К тому же в больнице я жутко соскучился по нашим.

Глава IX

Лес

У корпуса нас окружили ребята. Все наперебой расспрашивали о больнице, а Сашка и Клязьма делились новостями:

– Леха нас сегодня в лес ведет, прикинь? Прямо на него не похоже!

– Да это Лена придумала! Представляю, сколько ей пришлось его уговаривать!

Лена – воспитатель девчонок. Девчонки в первую смену не пропадали, поэтому Лехиной паранойей она не страдала. Зато отличалась активностью и занудством, я уверен, что Леха поддался ее уговорам, чтобы только отвязаться.

Ребята уже собирались у корпуса с рюкзаками, как будто не в лес ближайший, а пешком в Москву собрались.

– Ой, а ты чего мокрый? – заметил Сашка.

Я уже сам успел забыть. Солнышко хорошо припекало, и мне было нормально в мокрых штанах, а майка в руке уже почти высохла.

– В реку свалился от радости, когда меня увидел, – ответил за меня Кит и подтолкнул меня в спину. – У меня там на кровати спортивки валяются.

Я кивнул и пошел переодеваться. В палате уже никого не было. Я быстро скинул мокрые штаны, отнес в сушилку, к обеду высохнут. А когда вернулся в палату, на моей кровати сидел какой-то пацан. Пацан как пацан, мне ровесник. Новенький, что ли? В середине смены?

– Привет, – говорю. – Ты новенький?

Пацан смотрел на меня такими круглыми глазами, будто у меня нос на боку или там третья рука…

– Не. Я тут… По соседству.

– Из другой группы, что ли? Ну давай знакомиться. Я Васька или просто Кот.

Пацанчик пожал протянутую руку, но имени своего называть не спешил. Он вообще был какой-то зашуганный. Не приняли его, что ли, в другой группе, вот и драпанул к соседям? Всякое бывает. Новеньких и у нас в школе любят потравить.

– Я Володя, – выдал он спустя полминуты. – Ты куда-то собираешься?

– В лес идем.

– А это у тебя что? – Он кивнул на мой сверток. Мне на секунду стало даже не по себе: что это все так интересуются моим свертком?!

– Так, деталь одна для отцовой машины… А хочешь, с нами пойдем? В лес, а? Скажи, из какой ты группы, я договорюсь?

– Не… – Пацан встал и направился к выходу. – Я пойду лучше, ты собирайся.

– Как хочешь. Ну заходи тогда.

– Ага. Если что, я тут, по соседству.

– Да в какой ты группе-то?

– Рядом. Мы скоро увидимся. Только деталь свою здесь оставишь, и увидимся. – Он быстро вышел, а я так и стоял со штанами Кита в руках, соображая, что это было. Парень из местных, что ли? Похоже, если номер группы не назвал. А чего хотел? Ненормальный какой-то.

Тогда я, наконец, оделся и повертел в руках пакет с куклой: брать с собой, не брать? Да ну, в лесу еще потеряю… Звери сожрут. Уже тумбочку открыл, хотел сунуть сверток туда, но в последний момент меня что-то остановило. Вот как будто за руку взяли: «Не клади». Тогда я сунул куклу в карман штанов и пошел.

Леха поймал меня на выходе:

– Ты с нами, пациент? Смотри, не теряйся. Я уже позвонил твоему отцу, он дал «добро». В палате есть кто еще?

Я помотал головой и побежал к своим. Нелегко дается Лехе этот поход! Интересно, он всем родителям звонил или только моему? Леха между тем пересчитал всех по головам (спасибо, хоть парами не построил), поскандалил с кем-то из опоздавших девчонок и наконец сказал, что можно идти. Сам он пристроился в хвосте (впереди шла Лена), и я чувствовал его взгляд у себя на затылке. Иногда я даже оборачивался и встречался с ним глазами. «Шаг в сторону – расстрел при попытке к бегству», – вот что читалось в его взгляде.

Сашка всю дорогу расспрашивал меня про больницу и хвастался, что сам ни разу туда не попадал. Кит цыкал на него и делился новостями из дома (кто из наших одноклассников куда поехал и как там вообще). Я сам не заметил, как мы дошли до леса.

Позади виднелись раскрашенные таунхаусы, крыша больничного корпуса и еще малюсенький кусочек лагерного забора. Леха вышел вперед и выдал нам суперкраткий курс молодого туриста:

– Шаг в сторону – билет домой. Вопросы есть?

Клязьма, конечно, поумничал:

– Плацкартный или купе? А может, на самолет? Ну если я широко шагну?

– А за широкий шаг – у нас белый билет! – крикнула Лена уже из леса.

Недосохшую майку я оставил в сушилке, о чем тут же пожалел. Оголодавшие лесные комары набросились на меня с такой яростью, будто я один тут гуляю. Лена впереди что-то вещала про север и мох, Леха в хвосте прожигал меня взглядом. Я отмахивался от комаров, они ухитрялись прокусывать даже повязку на животе. Честно говоря, первые полчаса в лесу я только и видел, что комаров и затылки девчонок впереди. По дороге Леха велел собирать хворост, но мне было как-то не до этого.

– А того парня, кстати, в этом лесу нашли. – Сашка ловко скакал туда-сюда за сухими веточками и ни к кому особо не обращался. А я, признаться, уже успел забыть эту историю. Вот честно! Все-таки люди быстро забывают все страшное.

– Какого?

– Не ори, Леха услышит! Который в первую смену пропал, я же рассказывал, помнишь?

– Ты его тут видел? – включился Кит.

Сашка обиженно засопел, я даже не успел сообразить, о каком таком парне речь.

Девчонки между тем приглядели поляну для костра и вон то бревнышко, чтобы сидеть. Сашка с Китом пошли за бревнышком. Мне, как прооперированному, Леха велел собирать хворост в поле зрения, а сам занялся костром.

Наблюдать, как Леха добывает огонь, было вообще-то увлекательно. Он взял с собой здоровенный рюкзак с шампурами, мясом, бумагой, я подглядел через плечо, когда Леха все это доставал. А вот зажигалку он не припас. Когда дрова, хворост и бумага были разложены, как полагается, настал момент истины. Леха рассеянно шарил в рюкзаке, при этом на лице у него была такая обреченность, что ясно: зажигалку он туда не клал и надеялся на чудо. Наконец, рюкзак был выпотрошен, а чуда не произошло.

– Огонь у кого-нибудь есть?

Тишина. Огонь есть, дураков нет. Так предложишь человеку зажигалку, а он тебе сразу: «Ты куришь?» Доказывай потом, что в жизни полно других поводов носить в кармане источник огня. В Китовых штанах на мне тоже болталась какая-то зажигалка, но я помалкивал.

– Я спрашиваю, огонь есть? Что, все некурящие?

– Да! – раздался робкий девчоночий голос.

Мы дружно заржали, потому что кто-то явно спалился.

– Ладно, некурящая, давай мне свою зажигу, а я закрою глаза и не буду видеть, откуда она прилете… – В этот момент ему попало по лбу. Веселое это занятие, поход в лес!

Сашка с Китом притащили бревно, Леха уселся, продолжая ворчать, а Лена отправила их за следующим, посадочных мест явно не хватало. Мне она сказала: «Хватит хвороста, посиди», – хотя я только и успел поднять пару веточек. Рядом с Лехой уже громоздилась приличная куча хвороста, опять все сделали за меня. От нечего делать я стал подсовывать Лехе бумажки из рюкзака. Он ворчал, что пока не надо, но принимал и поджигал.

Наконец, костер разгорелся. Леха умиротворенно отбросил зажигалку в толпу: «На кого бог пошлет», – и вытянул ноги. Ребята принесли еще бревен, и я сразу пересел к Сашке и Киту, подальше от зануды-воспитателя. Ребята не обратили на меня внимания, они шепотом заканчивали какой-то дурацкий разговор, начатый, похоже, еще в лесу.

– Убедился, Фома неверующий?!

– Нет, – стоял на своем Кит. – Там ничего не написано. Может, он в то дерево на квадроцикле въехал.

– По ухабам и буреломам?

– Ну и что? В этом поселке психопатов, как деревьев в лесу. Как раз, по дереву на каждого…

– Нельзя так говорить…

– Хорошо, мой впечатлительный друг, пусть это будет волк, росомаха, черт с ним, маньяк пусть будет. Но никакой мистики…

– А мне не хотите рассказать? – Надоело подслушивать.

Кит подпрыгнул, как будто сам чего-то маньячил и его застукали. Нет, он бы все равно мне рассказал, но тогда почему-то растерялся.

– Мы лучше покажем. – Сашкин театральный шепот, похоже, слышали все. – Пойдем! – Он неосторожно вскочил, и Леха тут же среагировал:

– Куда это вы собрались?

– За хворостом. Я ему говорю, что хватит, а он…

– Хватит, – подтвердил Леха. – Лучше вон шашлыки нанизывайте. – Он подтолкнул нам рюкзак с мясом и шампурами и продолжил рассказывать Лене какую-то пургу, над которой смеялись только девчонки и он сам.

– Ну и глупо, – ворчал Сашка, нанизывая мясо. – Все равно все узнают и все увидят. Сейчас кто-нибудь в кусты пойдет…

– У Лехи, пожалуй, сходишь, – парировал Кит. – Котяра, блин, это мои последние треники! – Он шлепнул меня по колену, и только тогда я почувствовал жжение. Синтетические широкие штаны мирно тлели от шальной искорки, мне только тепло было, и все. А теперь, когда паленая ткань коснулась кожи…

Я вскочил с воем и принялся хлопать по штанине руками. Кит швырял в меня землей, кто-то из девчонок схватил первую попавшуюся бутылку, но я успел прочесть: «жидкость для розжига» – и ловко увернулся. Сашка вопил: «Снимай, снимай», – а я не слушал и все пытался затушить штаны руками. Наконец, Лена отыскала у себя бутылку минералки и щедро облила мою ногу.

Паленая синтетика воняла утюгом. Я задрал штанину, ерунда: парочка маленьких красных пятен, быстро заживет. Нога и не болела толком… Правая, на которой штаны горели. А вот левую жгло как огнем. Я даже штанину потрогал, может и эта занялась? Нет, порядок вроде. А нога болела. Я закатал треники: на левой ноге, которой не касался огонь, было здоровенное красное пятно, от щиколотки до колена.

– В крапиву, что ли, лазил? – буркнул Кит.

А я, уже не стесняясь никого, достал из правого кармана свой бумажный сверток. Бумага не горела, а вот фигурка от жара, должно быть, чуть размякла с левой стороны. Глиняная нога была горячей и мягкой.

– Что это у тебя? – Кит полез руками, но я его оттолкнул и перепрятал сокровище в другой карман.

– Отсядем подальше.

– Давно пора. Ты, Котяра, малость одичал после больницы. Я тебя боюсь.

Я сказал, что сам себя боюсь и сунул в карман кусок холодного мяса, чтобы охладить кукольную ногу. Кажется, я и правда схожу с ума. Кусок говядины со спичечный коробок величиной целиком закрывал размякшую ногу куклы. Моей собственной левой ноге от этого становилось легче и прохладнее. А кукла теперь лежала в правом кармане.

Сашка с Китом притихли. Девчонки достали гитару, кто-то уже что-то пел. Запахло шашлыком, быстро-то как. Я сидел и слушал, как отпускает больную ногу, даже комаров перестал замечать. Или они сами отстали, испугавшись дыма от костра?

– Там венок. – Ни с того ни с сего поведал Сашка, когда я уже успел забыть о разговоре. Леха протянул нам по шампуру, со смешной озабоченностью спросил меня: «А тебе-то можно?» Я с благодарностью принял и утвердительно ответил уже с набитым ртом. Леха отвернулся, а я опять успел забыть про какой-то там венок.

– Венок с фоткой пацана в лесу, слышишь? – не отставал Сашка.

– Угу. На квадроцикле, что ли, влетел?

Кит захихикал, а Сашка посмотрел на меня, как на врага народа, и сказал:

– Ничего смешного. Идем. – Он потянул меня так решительно, что я подвинулся: проще посмотреть, он же не отстанет! Сунул Киту свой шампур и, пригибаясь, чтобы Леха не увидел, драпанул за Сашкой в лес. Леха за спиной пел что-то лирическое, перекрикивая всех остальных. Мне хотелось верить, что он закрыл глаза.

Сашка тянул меня в какие-то колючие кусты, а я все еще думал, что за венок такой и что за пацан. Чтобы лезть сюда на квадроцикле, надо вообще не иметь ума или подвеску иметь такую, что ума не надо. Я споткнулся о корень, чуть не влетел в тонкое деревце, на котором висел венок, и забыл про все квадроциклы. При чем тут они вообще!

На маленькой лиственнице висел тяжелый венок с черной лентой и цветной фоткой. Пацан, мне ровесник. Лицо его мне показалось знакомым.

– Видал? – Сашка кивнул на венок.

– Знакомая физиономия…

– Дурак, это парень, который пропал в первую смену. Здесь его тело нашли, помнишь, я рассказывал? И спал он на твоем месте.

Зачем он это сказал, я не понял. Попугать, что ли, хотел? Но пацана я тотчас же вспомнил, он приходил ко мне час назад. Этот странный в палате, который не знал номера своей группы. Я прилип к фотке и целую минуту разглядывал с разных ракурсов, мало ли что? Нет, точно он.

– Чушь какая-то. У него брата не было?

– Сестра младшая. А что?

– Он ко мне в палату приходил час назад.

– Такое бывает. – Сашка кивнул с таким пониманием, будто не удивился. – Мертвые могут наведываться к живым, чтобы предупредить о чем-нибудь… Что он тебе сказал?

– Чушь не пори! Просто похож. Да и не сказал он ничего информативного. Все не мог вспомнить, из какой он группы. Говорил: «Я здесь, по соседству, мы скоро встретимся»…

– Вот видишь! – Сашка испуганно уставился на меня. – Точно предупреждал! Как можно встретиться с мертвяком, если сам живой? Только… Тебе что-то угрожает! Еще что-нибудь говорил?

Я прикусил язык и поверил Сашке. Вот венок, вот фотка. Рядом с лагерем, по соседству. Скоро встретимся, значит… Нет, он сказал: «Только оставь сверток здесь, и мы сразу встретимся». Я не оставил. В последний момент будто за руку отвели. Значит, парень и правда предупреждал?

– Чего притих? – Сашка испуганно поглядывал то на меня, то на венок. – Он должен был еще что-то сказать, что-то конкретнее, там: «Не садись в желтый автобус», а? – Это звучало как полный идиотизм, но было правдой. Я отмахнулся:

– Все нормально. Пойдем, нас, наверное, уже ждут. – И поплелся по кустам к костру. Все и правда было нормально, куклу я взял с собой, нигде не оставлял, мне ничто не угрожает…

– Ты не бойся! – Сашка продирался за мной и еще пытался успокаивать: – Может, тебе показалось, может, и правда кто похожий, а?

Такой он Сашка и есть: сперва страшилок понарасскажет, а потом успокаивает.

– Может быть. – Я сказал, хотя как такое может показаться? Разве что меня кто-то разыгрывает? Ну, допустим, фотку на венке и визит парня легко устроить. Шаги на лестнице, с аппендицитом просто не повезло… Но вот ожог, ожог на левой ноге, это, извините, как? Нет. К тому моменту я уже не просто верил. Я знал, что влип, причем по уши… Из-за дурацкого разбитого стекла. Интересно, этот на фотке чем провинился?

К костру я вернулся притихший и злой. Леха ничего не заметил, а Кит умял мой шашлык, но до этого ли мне было? Я ждал, когда Кит спросит: «Ну как?» – или что-то вроде того, но он не спросил, и хорошо. Я с чистой совестью мог молчать, смотреть на огонь и думать: когда это все кончится? А главное – чем? Если ко мне уже мертвяки в гости захаживают, есть над чем подумать, правда? К Киту вон никто не приходил. Я вдруг подумал: «А почему? Стекла же вместе били?» Думал-думал, и выходило, что не почему! Я не мог сказать, что насолил Контуженой больше, чем Кит, и почему я должен огребать за двоих, мне было неясно. Может, это все правда дурацкий розыгрыш и Кит – инициатор? Я его, конечно, сто лет знаю, но именно поэтому… Нет, ерунда, Кит бы давно спалился на какой-нибудь ерунде. Просто мне не повезло. Просто я один из нас двоих оставил кусту репейника свои волосы.

Остаток дня я почти не помню. Мы жарили шашлыки, что-то пели, во что-то играли, опять жарили шашлыки… А когда, наконец, пришли в лагерь, нас ждал сюрприз.

Сашка первый влетел в палату, да так и встал в дверях, не давая никому войти. Я по инерции наскочил на него, все-таки протолкнул внутрь и увидел. В палате был бардак. Нет, не так: в палате явно был обыск, но полицейские вместе с понятыми нас не дождались. Перевернуто было все: матрасы, тумбочки, выпотрошены сумки, и даже подушки лежали отдельно от наволочек. Содержимое сумок и тумбочек валялось на полу одной живописной кучей, тут же громоздились матрасы с кроватей и одеяла без пододеяльников. Я присел на голую кровать и увидел, что моей тумбочки нет. На ее месте валялась теперь гора щепок, будто топором рубили.

– Ничего себе!

– Хорошо погуляли.

– У кого что пропало? Надо Леху позвать…

Ребята обводили палату ошалевшими взглядами и ныряли в кучу вещей на полу, выискивая свои. А я уже знал, что ничего не пропало.

В палату влетел очумевший Леха, огляделся и, выкрикнув: «Разберемся!» – побежал обратно. Через секунду он вернулся, будто что-то забыл, бросил мне: «За тобой отец пришел» – и уже сбежал окончательно.

Я не спешил. Зашел в сушилку, переоделся, попутно осмотрев каждый сантиметр штанов и майки: вдруг там булавка или что там втыкают ведьмы, чтобы сделать тебе гадость. Сказал всем: «Пока», – хоть почти никто и не ответил, все разгребали гору барахла на полу. А когда вышел, отец с порога вцепился в мой рукав и потащил восвояси:

– Не могу связаться с матерью. Уж бабушке, деду позвонил из лагеря, никто до нее дозвониться не может. Прокатимся в город, ладно?

Глава X

Дорога

Поселок показался мне до безобразия длинным, я весь извертелся, ожидая, пока отец наберет скорость. На скорости было отчего-то удобнее сидеть, рана от операции меньше болела и ожоги… И ушибленный о решетку палец, и рука… Обо мне как будто вспомнили все болячки разом, я извелся весь, пока не выехали на шоссе. На скорости было легче.

Вдоль дороги уже загорались фонари, куда девался день? Отец нервно рулил, объезжая мизерные ямки и даже, кажется, камушки. А я отчего-то был спокоен за мать, даже странно. Еще утром волновался, а теперь… Теперь мне казалось, что уж с родителями ничего мистического и просто плохого не может случиться. Особенно с матерью. Что может произойти с человеком, который, выходя из дома, сто раз проверит, выключен ли газ, целы ли набойки на каблуках, не истек ли срок годности у газового баллончика и достаточно ли близко он лежит, ежели что. Да у нее топлива в машине никогда не бывает меньше чем полбака! Если стрелка показывает половину, это ужас-ужас, надо срочно заправиться, а то обсохнем прямо на шоссе. Меня эти привычки жутко бесят, а отец вообще старается с ней не ездить, но сейчас, что может случиться с таким человеком?

Вот я и ехал спокойный, как шланг: мать в городе, отец со мной, кукла… Кукла! Я пощупал карман, тот, где она была все это время, но мог бы этого не делать. На мне были узкие джинсы, в их карманы и брелок-то еле влезал. А кукла осталась в лагере в просторных трениках Кита.

В голову шибанула паника, я завопил отцу:

– Стой! – И он резко встал, будто перед ним пешеход. Несколько секунд он еще смотрел на дорогу, похоже, и правда, высматривал невидимого пешехода. Потом вопросительно глянул на меня. И что ему сказать?

– Я кое-что важное забыл. Давай вернемся.

Несколько секунд отец молча смотрел сквозь меня. Я знал, что в голове его открывается окно «яндекс-пробок». Час туда, час обратно, потом еще сколько-нибудь, и утром мы въедем в самый затор…

– Что, интересно, ты мог забыть? Все документы у меня, телефон твой вот… – Он тронулся с места, чтобы прижаться к обочине, а я уже внутренне запаниковал: неужели не вернемся!

– Это правда очень важно.

– Я тебя слушаю.

И что прикажете говорить? Наверное, надо было быстро придумать какой-нибудь чужой и очень ценный гаджет, который срочно требовалось доставить в Москву больной бабушке, но у меня как будто соображалка отключилась.

– Ну я…

– Говори уже! Хочешь до утра тут простоять?! – Это он из-за матери психовал.

– Кит просил кое-что передать домой.

– А до конца смены не подождет его грязное белье?

– Ну, пап, это очень срочно!

– Сутки потерпит. Никто ведь не думал, что ты уедешь сегодня, правда? А если дома все в порядке, мы все вместе вернемся завтра-послезавтра. Устроит тебя?

Такого глупого провала у меня, пожалуй, еще не было. Все-таки страх способен начисто лишить рассудка. Отец уже тронулся с места, а я еще раздумывал, как заставить его повернуть. Первый шанс я уже упустил, и теперь мне требовалось что-то совсем уж фантастическое. Отец, что отец, он собрался домой и едет себе. Чтобы развернуть его в лагерь, лагерь должен по меньшей мере гореть, а отец – везти в цистерне-прицепе последнюю в округе воду. Тогда, может, и согласился бы…

За окном мелькали фонари и деревья. Отец рассказывал какую-то ерунду, наверное, чтобы не уснуть, а я чувствовал себя как тот Кощей, у которого ларец сперли. Со смертью, ага. Причем Иван-царевич, чтоб ему пусто было, уже в пути. И в любой момент… Я прикидывал, что такого он может мне сделать, и тихо паниковал от разнообразия вариантов. Кит может не глядя скомкать штаны и сунуть в пакет с грязным бельем. Тогда я себе что-нибудь сломаю или задохнусь. Кит может все-таки достать пакет и банально выбросить. На помойке меня поджидают собаки, вороны или жуткая смерть под ковшом экскаватора. Куклу можно разбить (необожженной глине много не надо) и просто нечаянно сломать так, что ни один хирург не пришьет мне отломанного. Сжечь на той же помойке. Утопить под дождем, просто забыв пакет на улице. И, в конце концов, до куклы может добраться Контуженая. Утром увижу мать, сяду в электричку и поеду в лагерь один. Скорее доеду, а то пока отец соберется…

Под капотом странно щелкнуло, панель приборов засветилась всеми огоньками сразу. Отец чертыхнулся и вырулил на обочину.

«Началось!» – Я аж подпрыгнул от этой мысли. А вслух проворчал:

– Говорил же: вернемся.

– Тебя никто за уши не тянул, – огрызнулся отец и стал нашаривать фонарик в бардачке.

Я уже знал, что нам оттуда не выехать. Поломка может быть какая угодно, да только автосервис далеко, и дурака, чтобы нас туда отбуксировать, ночью не встретишь.

– Иди держи фонарь!

И я пошел держать фонарь. Поломку заметили сразу: ролик натяжителя разлетелся от старости, и ехать нам было не на чем. В городе это было бы ерундой: я бы сам сбегал в «Автозапчасти», выбрал нужный ролик и заменил. Не с закрытыми глазами, даже с отцом, но заменил бы. Ночью же на пустой трассе о таком даже мечтать было неумно.

Отец остался на дороге ждать чуда, а мне велел сидеть в машине и помалкивать. Он прошел чуть вперед по обочине и встал под фонарем, чтобы его было видно с дороги. Машин не было совсем, кто нас тут подберет?!

Я устроился на переднем сиденье, подобрав ноги, и стал себя ругать за то, что не уговорил отца повернуть в лагерь. Нет бы сказать: «У меня живот болит», – слова абсолютно волшебные, и так они способны остановить даже пассажирский самолет (ну если бы отец был пилотом), а с учетом того, что я на днях из больницы… Уступил. Или просто надуться, проворчать: «Ну и ладно, обойдусь», – и демонстративно уставиться в окно. Отец бы повернул в лагерь из принципа, как бы ни торопился в свою Москву, он всегда покупается на этот фокус. Ничему его мать не учит!.. И сломались бы мы тогда у самого лагеря, в поселке, где сколько хочешь машин, а может, и магазинчик запчастей найдется…

Отец стоял под фонарем и даже руки не поднимал: за десять минут на шоссе так никто и не появился. Вдоль обочины шевелились на ветру высоченные сосны. В темноте они казались гуще, так сразу не поймешь: лес или просто полоса у дороги. В окно постучали.

У машины стояла девушка, лет на пять меня старше. У нее были красивые рыжие волосы и здоровенный синяк на скуле. Откуда она появилась, я не заметил. На всякий случай, глянул в зеркало: машин за нами по-прежнему не было. Девушка опять постучала в окно, мелко барабаня пальцами, как будто спешила. Я сперва опустил стекло, а уж потом подумал: может, не стоило? Ночь, трасса…

– Здравствуйте. Я тут сломалась…

Похоже, девчонка плохо разглядела меня в темноте, но все равно было лестно, что ко мне обращаются за помощью. Лестно-то лестно, а что я сделаю-то?

– Тут недалеко! – Она по-своему истолковала мое молчание. – Всего пять шагов. Мне бы только машину вытащить, а дальше…

– Вы в яму, что ли, съехали?

– Ну да! – Вот тебе и синяк на скуле. А я, признаться, не видел ничего, даже не заметил, как она подошла. Может, теперь так машины грабят? Деньги-документы отец взял с собой… Хорошая мысль – позвать отца!

– Сейчас! У меня отец рядом… – Я вышел, хлопнул дверью (пусть угоняют, а я посмеюсь!). Стоя девушка была выше меня на голову и уже могла бы разглядеть, что перед ней подросток, но звать отца все равно не захотела.

– Не надо, мы справимся. – Она взяла меня за руку и, раньше чем я успел возразить, быстро потащила вниз по склону.

У меня перед глазами только мелькали заросли лопухов, кусты, деревья. Ничего себе она улетела! Если, конечно, не врет. Вопить «пап!», когда тебя уже волокут в кусты выручать девушку, было все-таки неловко. Я высматривал машину, но видел только деревья, мусор и ветки под ногами, даже аварийные огоньки нигде не горели.

– Эй, погоди! Надо все-таки отца позвать, хотя толку… Мы ведь сами тут сломались…

Сзади послышался визг тормозов, жуткий грохот и почему-то бряканье цепи. Девчонка резко встала, и я влетел носом в ее спину. Потом оглянулся и увидел, как тяжеленький кузов, радостно мигающий аварийкой, катится кубарем вниз по склону. Колеса мелькали, как лапы здоровенного диковинного животного. Казалось, что оно так играет. На том месте, где секунду назад стоял наш автомобиль, все еще тормозила фура.

Водитель выпрыгнул из кабины (мне показалось, что на ходу) и побежал вниз к нашей машине. Наверное, он думал, что там есть люди. Отец тоже бежал к машине и меня, конечно, не видел в темноте среди кустов и деревьев. Наверное, тоже думал, что я там. Я хотел крикнуть ему и почувствовал, что мою руку отпустили.

– Вот и приехали! Отец расстроится… – Я повернулся к девушке, но ее больше не было. Ни впереди, ни справа, ни слева, я еще минуты три вертел головой: куда ж она подевалась? И где ее машина, которую надо вытаскивать? Я даже сделал несколько шагов дальше в заросли, пока не запутался в кустах и не понял: машина бы тут все поломала. Не было никакой машины!

– Васька! – В пятидесяти метрах от меня отец пытался открыть помятую дверь нашей перевернутой легковушки. Даже фонарик не включил, иначе бы давно увидел, что меня там нет. Грохот стоял такой, будто он чеканит по двери кувалдой. Надо было бежать, чтобы успокоить его, а я стоял, как дурак, будто в землю врытый, и все думал: «А где девчонка-то? Где машина?» Пока тормозил, ноги среагировали вперед головы и все-таки побежали в нужную сторону. Надо было крикнуть, но голос пропал, как в страшном сне. Я поднял руку и помахал, хотя вряд ли отец смотрел в мою сторону.

– Васька!

Я не смог выдавить из себя никакого ответа. Бежал к отцу, пока не запнулся о какую-то проволоку. Растянулся на земле и буквально носом уткнулся в еловый венок.

– Я здесь, пап! – Это сказалось само, в обход головы. Я все еще валялся на земле, уставившись на еловые лапы, переплетенные грязной лентой. На обочинах много таких венков. Без имени, без фотки и даты. Но тогда, лежа на пузе в двадцати метрах от перевернутой машины, я точно знал, кому повесили этот. Похоже, не в этом году дело было: вон как все вокруг заросло.

– Васька, жив? Ты как здесь?!

– Вышел.

Отец сгреб меня в охапку и так держал долго-долго. Я даже успел кое-как осознать произошедшее и заодно изучить лицо водителя фуры. Он стоял в шаге от нас, курил и деликатно отворачивался, что-то бормоча под нос. Вроде не пьяный, а вот не заметил машины, мигающей аварийкой…

– Посидите у меня в кабине, пока дэпээсников ждем. – Голос у него был молодой. А на вид не скажешь. Я бы дал ему лет сорок.

Отец что-то пробубнил в ответ. Я так понял, что он согласился, и побежал вперед, бросив: «Мне нужно позвонить!» Отец еще кричал что-то из-за спины типа: «Осторожнее там», – а я уже отыскивал номер Кита. Ну и что, что ночь! Мое дело не терпит.

– Где пожар на этот раз? – Голос у него был не сонный, уже хорошо.

– Я у тебя сверточек забыл в трениках.

– Видел. Там что-то бьющееся? Я долбанул нечаянно, извини. – Он говорил об этом так спокойно, как будто там и правда дурацкая глиняная поделка. Кривая чашечка маме на Восьмое марта. Детский сад, вторая группа, Вася К.

– Что ж ты!.. Не выкинул хотя бы?

– Не, в тумбочке лежит.

Уже хорошо.

– Сделай одолжение, разверни сейчас и посмотри, что там конкретно отколото.

– Тебе делать нечего?

– Кит! Я тебе все объясню при встрече. Не телефонный разговор. Просто сделай, не спрашивая зачем.

В трубке послышалось шуршание, Кит разворачивал сверток. Я замер, как у врача на осмотре.

– Что за дрянь?!

– Конкретнее, Кит, конкретнее!

– Да почти пополам разломлено… Держится на одном корешке… Это что, кукла вуду, что ли? С волосами…

Я так и присел, где стоял. Представил себе смерть под колесами фуры. Груженая – сорок тонн. Да мне бы и одной за глаза хватило…

– Ты что, веришь в эту фигню?

– Потом, Кит. Я хочу, чтобы сейчас ты потихонечку нагрел ее в сушилке и слепил, как было. Только очень осторожно, лады?

– Ты чего, Котяра, совсем спятил? Ночь на дворе! Да хоть бы и день…

– Кит! Сделай, что просят, а? Объяснения потом.

– Да ну, глупости! Спи давай! – И он отключился.

Я так и стоял, прижимая к уху мертвую трубку, потому что не мог так сразу поверить в такое легкое и быстрое предательство. Кит просто не понял, как все серьезно, надо было сразу ему объяснить… Я опять принялся тыкать кнопки, но Кит, похоже, отключил телефон.

Глава XI

Ночь

Кабина фуры оказалась неожиданно просторной. За двумя передними сиденьями, как в поездах, была полка. Георгий (водитель фуры) торопливо сбросил оттуда ворох грязных тряпок, припрятал куда-то под сиденье и велел:

– Ныряй, поспи. А мы с отцом дэпээсников подождем. – Голос у него был очень усталый.

Он плеснул мне чаю в крышку здоровенного металлического термоса, сунул пакет с колотым печеньем и голубой флисовый плед с мишками. Я отчего-то подумал, что дальнобойщика, наверное, бабушка в рейс собирала. Очень эти мишки нелепо смотрелись на фоне грязноватой кабины, пахнущей дерматином и топливом, обклеенной, где только можно, тетками в купальниках.

Я принял у Георгия горячую крышку. Чай в ней был налит до краев, а руки у меня еще тряслись. Конечно, я плеснул на штаны и даже не почувствовал кипятка.

Отец сидел впереди и смотрел на меня в зеркало. Взгляд у него был скорбный и невидящий, как на похоронах.

– Хочешь вернемся?

Я покачал головой, я уже ничего не хотел. Меня задавила такая апатия, будто я все-таки попал под эту фуру и уже ничего не могу ни чувствовать, ни хотеть. Пальцы с трудом удерживали крышку термоса. Я вернул ее Георгию, пробубнил «спасибо» и отвернулся к стене.

Спать тоже не хотелось. Отец и Георгий молчали, наверное, чтобы мне не мешать, а меня пугала эта тишина, от нее уж совсем не до сна становилось. Я лежал и рассматривал обивку салона: рубчик черный, рубчик красный, дыра, бахрома… Потом отец захрапел и через несколько минут к нему присоединился Георгий. Потом в кабине стало светлее, а на улице зачирикали птицы и воздух посвежел, даже прохладно стало.

…Телефон показывал четыре утра. Перед моим лицом лежала отцовская сумка. Быстро, чтобы не передумать, я стянул оттуда ключ от съемной квартиры в таунхаусе, немного денег и блокнот. Написал записку, оставил на сумке, чтобы отец на нее сразу наткнулся.

Когда вылезал из машины, конечно, всех разбудил, но быстро нашелся и буркнул: «Я скоро». Еще минут десять простоял у фуры, ожидая, пока отец с Георгием опять уснут. Боялся, что именно сейчас, не вовремя, приедут дэпээсники, и тогда меня хватятся.

Попутка поймалась на удивление быстро и взялась отвезти меня почти до самого лагеря. Молодой парень на «Жигулях» сперва возмутился, что я лезу на заднее сиденье, потом спросил, не сбежал ли я из лагеря, и я ответил, что сбежал, но сейчас передумал. Парень еще рассуждал о том, что: «Правильно, а то дома заругают, вот я в твои годы тоже»… А я уже засыпал на заднем сиденье. Успел подумать: «Отчего мне не спалось раньше, ведь во сне совсем не страшно умирать».

Глава XII

Собака

Стемнело за окном быстро, как будто солнце выключили. В поселке во всех домах горел свет (быстро же починили электричество!), только в доме Контуженой зияли черные окна. Ей небось лампочки не нужны… Я тоже сидел в темноте. У меня был здоровенный телик в полстены с домашним кинотеатром и кучей дисков. Еще вчера я бы включил его просто из любопытства, а теперь мне это и в голову не пришло. Я забрался с ногами в кресло у окна, прижал к себе сверток с куклой и нацелился так просидеть всю ночь. Мне хотелось стать невидимкой. Хотелось, чтобы все разом позабыли обо мне и вообще об этой квартире в таунхаусе или хотя бы об этом кресле. Нет меня, ясно? Точнее, нас нет.

Далекий перелесок серебрился на ветру, в одном из дворов поблескивал костерок да мелькали светоотражающие полоски на одеждах. Похоже, кто-то затеял шашлыки. Где-то шумела газонокосилка, и даже какая-то музыка с улицы доносилась до меня сквозь толстый стеклопакет. Было странно осознавать, что вокруг кипит жизнь, когда у меня такое. Я был один в пустой огромной квартире с вай-фаем и прочими благами цивилизации. Я мог всю ночь долбиться в онлайн-игрушки и даже погонять в футбол (в прихожей завалялся хозяйский мячик, а места было в избытке). Не хотелось. Даже не думалось об этом. Если уж совсем честно, я не мог ни шуметь, ни развлекаться, ни даже думать о чем-то, кроме глиняной куклы. Кроме того, что произошло вчера и что вообще происходит. Мне как будто отрезали какой-то важный орган: ногу, почку, а судя по всему, голову. Дали в руки и сказали: «Носи так, а то обратно не пришить».

Я вертел куклу в руках и невольно высматривал на ней следы поломки. Целый день склеивал. Залез в лагерь через забор, когда все еще спали, только Егор бродил по территории, громыхая своими банками. В палате быстро нашел свой сверток, Кит даже не проснулся. Заходи, кто хочешь, бери, что хочешь… Отнес куклу в сушилку, чтобы глина от тепла стала мягкой, и весь день склеивал под шепотки Клязьмы и Сашки и язвительные замечания Кита.

С Китом мы разругались вдрызг. Он, когда увидел, сказал, что я помешался на своем дурацком куске глины, а я, понятно, что ему нельзя доверить даже такой дурацкий кусок. В конце концов, из-за него меня чуть не переехала машина. Об одном жалею, что не выдержал тогда и рассказал Киту обо всем. О кукле, о Контуженой, об аварии, конечно, и о том, почему она случилась. Не стал говорить только, откуда у меня кукла, я ведь Рыжему обещал. Кит, конечно, мне не поверил. «Это, – говорит, – эффект плацебо, только наоборот. Внушаем ты очень, вот и понавнушал себе ужасов».

После обеда ко мне в сушилку пришел Егор и предложил помощь. Я догадался, кто его на это подбил и на что этим хотел намекнуть. Пошел и врезал Киту хорошенечко. Мало правда, Сашка вовремя нас разнял.

Вечером позвонила мать и радостно сообщила, что попала в больницу с каким-то отравлением, но бабушка с дедом уже привезли ей зарядку для телефона и все, что нужно, так что мы можем не дергаться, она сама к нам скоро приедет. Я спросил: «Что ж они нам-то не сказали, отец с ума сошел!» – и услышал то, что всегда говорят в таких случаях: «Наверное, не хотели вас пугать». Бабушки иногда отжигают. Матери я сказал, что отец все равно уже в городе, так что пусть лучше звонит ему. То-то ему было весело приехать в пустую квартиру! Про аварию говорить не стал, пусть лучше отец сам…

В общем, так и прошел день. Я поссорился с Китом, склеил куклу, узнал, где пропадала мать. Отец позвонил позже, когда я уже перебрался в таунхаус. Убедился, что я в порядке и доехал, доложил, что сам добрался, и про мать, будто я не знаю… Не ругал, но, похоже, обиделся.

…В кухне я нашел полбанки кофе, полпакета молока и коробку сахара. Налил себе кружку сырой воды и грыз сахар, размачивая. Это вкусно, если запивать. И успокаивает. Хотя я все равно пугался этого хрупанья в ушах: мало ли что может случиться под шумок.

Вдоль забора деловито трусила кудлатая собака. Она остановилась прямо у меня под окнами. У навеса, куда на ночь выставляли мусорные баки, но, похоже, мусор ее не интересовал. Собака села, уставившись прямо на меня, задрала башку и завыла. Никогда их прежде не боялся, но на эту спокойно смотреть не мог. Чего она? Говорят, собаки воют к покойнику…

Я задернул занавеску, не вставая с кресла, и плотнее прижал к себе Ваську. Ну да, как еще называть глиняную фигурку, сделанную по твоему образу и подобию? Не то чтобы слепили очень похоже, но какая разница? Мне тогда уже начало казаться, что он живой, что у него есть характер. Неодушевленный предмет не может так регулярно находить себе неприятности.

Под окном зажегся фонарь. Свет его проник в кухню и попал на мое кресло. Я замер, как олень в лучах фар. Собака выла, как в страшных фильмах. Чертова псина, шугануть ее, что ли? Я открыл окно и стал шикать на собаку, но она была так увлечена своей песней, что не слышала меня. Что ж, сама напросилась. Радуясь, что хоть кто-то отвлекает меня от дурных мыслей, я не спеша выбрал литровую пивную кружку из хозяйской коллекции (этих кружек там была, наверное, сотня, на полках под самым потолком. Пришлось поставить на стол табуретку, чтобы достать), набрал водички похолоднее, открыл окно:

– Заткнись, кому говорят!

Водяной шлейф описал красивую дугу в воздухе и приземлился у собаки между передних лап. Псина захлопнула пасть и удивленно понюхала лужу. Мне показалось, что она даже пожала плечами. Лакнув из лужи бесцветным языком, она опять задрала башку, готовясь завыть. Похоже, что на нее не попало ни капли. Но это мы поправим! Во мне проснулся снайперский азарт, я быстро наполнил следующую кружку, плеснул…

Что-то тяжелое и пестрое мелькнуло перед глазами и чуть было не улетело вслед за струей воды. Я успел. Я сообразил в последний момент, высунулся по пояс из окна и схватил свой драгоценный сверток. Выпущенная кружка мелькнула в луче фонаря, упала в темноту и шумно разбилась об асфальт. Собака вскочила на лапы и удивленно отпрянула – наконец-то!

В доме тоже услышали. Кто-то хлопнул оконной рамой, кто-то крикнул: «Хулиганье!» Самое время было закрыть окно и прикинуться ветошью да подумать, как теперь быть с разбитой хозяйской кружкой. А я стоял у открытого окна, освещенный фонарем, прижимал к себе Ваську и думал, что и в этот раз обошлось. Не уронил, не разбил, жить пока буду. Может, Кит прав: я и впрямь слетел с катушек?

Когда внизу хлопнула дверь подъезда (похоже, кто-то из соседей вышел посмотреть, в чем дело), я, наконец, очнулся. Закрыл окно, отодвинул подальше кресло, чтобы фонарь на меня не светил… Кит, небось, уже спит себе, а я сиди тут, бойся. Чего? Да всего! Уронить куклу, забыть куклу, оставить на ночь на подоконнике и поздно проснуться, когда ее уже расплавит солнце. Ввязаться в драку с куклой в кармане, чтобы ее на кусочки раздробило… Оказывается, на свете есть куча способов умереть. А Кит живет и не знает. Говорит, что я помешался.

В глубине квартиры упало что-то тяжелое. Я вцепился в сверток и долго вглядывался в темноту дверного проема. Темнота казалась осязаемой, будто там повесили черную штору или встал кто-то очень большой в черном. Тишина. Я прислушивался, как мог, но если бы тогда хоть ветерок зашелестел листьями на улице, у меня, наверное, случится инфаркт. Кажется, я даже слышал белый шум, как в телефонной трубке. Как тогда в больнице.

Прижимаясь к стене, я потихоньку пошел в комнату, откуда донесся звук. Окна в комнате были большие, и света от уличных фонарей проникало много, но все-таки недостаточно. Я прекрасно видел центр комнаты, даже рисунок на ламинате, но все углы оставались темными и диван… Он и так черный, а в темноте на нем мог запросто кто-нибудь сидеть, я бы не увидел его. Зиял чернотой проем в следующую комнату. Скорее всего, упало именно там…

Я крался вдоль стены, полируя спиной обои. Все злодеи в кино нападают сзади. Обернешься, а там… Я старался не оборачиваться, а когда не выдерживал, видел только стену и темноту в углах.

По улице проехала машина, из крана капнула вода, и снова тихо. Я подошел к дверному проему и быстро щелкнул выключателем. В комнате никого не было. На полу у кровати валялась отцовская сумка, забыл, надо же! Скорее всего, она и громыхнула. Господи, ну нельзя же так бояться каждого шороха! На всякий случай я прошел дальше, в коридор, врубил там свет и несколько секунд зачем-то разглядывал обивку входной двери. Даже в глазок заглянул – никого. Совсем сбрендил, что тут говорить!

В кухню я возвращался, громко топая и везде включая по пути свет. Никого тут нету, я один, нервные клетки не восстанавливаются! Кажется, я выкрикивал это вслух. Совсем осмелев (или струсив?), врубил телик на полную громкость, так, что у самого уши заложило. По трубе тут же застучали соседи: здравствуй, жизнь, я по тебе соскучился! Я нарезал круги по ожившей квартире, заглядывая в углы, доказывая себе, что бояться тут нечего. Но чем больше я храбрился, тем больше меня щекотало чувство, будто я забыл что-то важное…

Васька! Я раз пятнадцать прошел мимо кухонного стола, где оставил его. Даже успел стянуть еще пару кусков сахара. Развернувшись, где стоял, я рванул опять к кухонному столу и распахнул глаза: свертка не было!

Чтобы осознать этот факт, мне понадобилась, наверное, минута. Минуту я стоял и хлопал глазами перед кухонным столом. Внутренний голос отчаянно шептал, что неплохо бы просто поискать, прежде чем впадать в панику. Сверток мог банально упасть на пол… Столешница была стеклянной, и я, не нагибаясь, видел, что на полу никакого свертка нет. Достала! Все-таки. Она меня достала! Сам виноват. Надо было хватать Ваську и сразу ехать домой. Ну и что, что вернулся бы за полночь! Теперь вообще не вернусь…

Я прислонился к стене, и тут что-то коснулось моей спины. Не завопить было сложно, но я сдержался. Обернулся: никого. Схватился за спину и тут же нащупал твердый бумажный сверток. Васька! Наверное, я его автоматически сунул под майку и забыл. Нашелся! Я достал сверток и готов был его расцеловать. Сам же забыл и уже напридумывал похитителей.

И тут раздался звонок.

Я схватился за телефон, хотя, конечно, понял, куда звонили. Началось. Дождался. Надо было сразу ехать домой, а не оставаться здесь на ночь…

Крадучись, будто мои шаги можно расслышать через железную дверь, я подошел к глазку и… Не заглянул. Я знал, кого я боюсь там увидеть, и отчего-то думал, что она тоже может разглядеть меня с той стороны двери. Я боялся встретиться с ней глазами. Я боялся незрячих глаз, которые могут видеть сквозь лес, а может, и сквозь стены. Надо быстро выключить телик! Путь думает, что меня нет!

Пока я на цыпочках бегал искал пульт, меня все-таки засекли. В окно ударил камешек. На ведьму это уже не похоже! Я выключил лампочку на кухне и осторожно из-за шторы глянул на улицу. Внизу под самым фонарем, не скрываясь, стоял Рыжий.

Тьфу ты, блин, напугал! Я уже хотел распахнуть окно и крикнуть ему, чтобы поднимался, но что-то остановило меня. Странное внутреннее «стой», которое не позволило мне оставить Ваську в палате, когда мы уходили в лес. Оно опять появилось. Но это же просто Рыжий! Или нет?

Отчего-то мне тогда настойчиво не хотелось открывать ему дверь. Не от того, что ночь на дворе, не от того, что просто так в гости ночью не ходят (значит, там что-то срочное, к чему я не готов). Не поэтому. В горле шевельнулся ком – клубочек страха за хрупкий кусок глины, от которого теперь зависит моя жизнь. Я просто боялся впускать Рыжего, я видел в нем непонятную угрозу. Да что он может сделать?! А вот не знаю, но это-то и страшно. Просто мой мир столько раз перевернулся за последние дни, что я уже не знал, где свои, а где чужие.

Рыжий вглядывался в окно, а потом пошел в подъезд. Там вроде кодовый замок, а он открыл дверь спокойно, хотя из-за козырька я его манипуляций не видел, но… Нет, лучше не пускать!

В коридор я все-таки вышел. Прилип к глазку и стал ждать. Мне казалось, опасность должна выдавать себя взглядом или видом. Хотя знал, что нет. А все равно прилип. Рыжий взлетел на этаж, будто за ним черти гнались, и затрезвонил в дверь. Я не хотел его пускать тогда, но у меня сработал какой-то неведомый рефлекс: человек торопится – пусти, потом разберешься. Рука сама потянула задвижку, ноги сами сделали шаг назад. Рыжий влетел и захлопнул за собой дверь, а еще спиной к ней прижался, как в кино про погоню.

– Тщщ! Она меня заметила!

Объяснять мне не пришлось.

– Она где-то здесь?

– У тебя под окнами! Шутка… – Рыжий прошел в комнату, плюхнулся на то, что подвернулось, и попал на пол. – Во дворе она у себя. А я к тебе огородами бежал, чуть не наступил на нее, прикинь!

Фонарь за окном освещал встрепанную шевелюру Рыжего и надорванный рукав на несвежей футболке. Это зрелище меня неожиданно успокоило: я пошел на кухню, включил чайник, крикнул Рыжему, чтобы топал сюда, и уселся грызть недоеденный сахар.

– Ты чего это, меня чаем вздумал поить?

– Кофе. Больше нет ничего.

– К черту кофе, нам идти надо. Ночь сегодня подходящая, новолуние. Если хочешь избавиться… – Он поискал глазами Ваську и прямо уставился на него. – У тебя тут небось и совочка детского нет. И я не захватил ничего. А, ладно, пошли! По росе земля мягкая… – Он порылся в кухонных ящиках и достал деревянную лопатку для жарки. – Палка-копалка! Сойдет. Ну пошли уже! Меня, знаешь ли, не премируют за ночные прогулки.

Он был так уверен, что я вот сейчас встану и с ним пойду, как будто все уже решено. Меня он не спрашивал, хочу я избавиться от Васьки или нет. По его выходило, что есть единственное верное решение, и я его, конечно, принял, иначе и быть не могло…

– Котяра, ты что? – Мы не включали света на кухне, и я молчал, но Рыжий как-то заметил мои колебания. Подошел, поигрывая лопаткой, заглянул в глаза, близко, будто бить собирается. – Кот, ты нормальный? Я тебе говорю, пошли! – Он говорил это так нахраписто, а глазки были неуверенные, как у торговца, который вламывается в квартиру и навязывает свое барахло.

Я даже улыбнулся.

– Спасибо, Рыжий. Давай в другой раз.

– Какой в другой раз? – Он так и замер с этой дурацкой лопаткой. – Сегодня новолуние. Я сегодня и вырвался. Следующее через месяц, але! Да и ты уезжать собрался вроде…

Звучало убедительно. Для лохов, которые покупают всякое барахло у гуляющих по квартирам торговцев. А я вот не знал, слушать его или нет. Хотя вру: я не сомневался. Я был уверен, что закапывать Ваську нельзя ни в коем случае. Я к тому времени уже убедился: если его зарыть в землю, я тут же отправлюсь следом. Когда его проткнули булавкой, я загремел в больницу с аппендицитом. Когда его припекло костерком, у меня появился ожог. Когда его разбили…

– Решайся уже! Мне тут особо некогда… – Рыжий все больше походил на торговца. Мне не нравилось его рвение, совсем не нравилось: «Новолуние сегодня»; «Только вырвался»… Да какое Рыжему до меня дело?! И, кстати, о том, что я приеду из города именно сегодня, никто не знал.

– Ты откуда вообще узнал, что я здесь?

– Дружок твой сказал.

– Кит?! Вы же друг друга терпеть не можете!

– Так и ты его тоже теперь не жалуешь, а?

– Какая разница! – Хотя если Рыжий знает даже о нашей ссоре с Китом, то не врет. Был он в лагере. Оттуда и узнал. И все равно: что за нездоровый интерес к моей кукле?!

– Идем уже! Время не резиновое! Нам пять километров топать! Ты без меня не найдешь.

«Это самое выгодное предложение, в магазинах дороже», – пронеслось в моей голове. Нет, мне решительно не нравился Рыжий!

– Слушай, вот тебе что за дело до меня?

– Помочь хочу. Да ты что, Котяра, я ж тебе эту куклу приволок! Ты не веришь мне?! Совсем тебя запугали.

– Не твое дело. А мне последнее время одни только мертвяки помогают.

– Но помогают же! – Рыжий ни капельки не удивился «мертвякам». Даже не моргнул. Я понял: ему было важно меня убедить закопать куклу, и какая разница, что я там болтаю?!

– Слушай, хватит. Сегодня я никуда не пойду, усвой, пожалуйста, это. Спасибо за помощь. – Я встал, готовый его выпроваживать.

Но Рыжий был с этим не согласен:

– С ума сошел?! Ты без меня то место не найдешь! Ты уедешь завтра!

– Так оставь телефончик. Вообще, какая тебе разница?!

– Не могу. Не прогоняй меня, Васька, тебе же хуже будет!

А вот это уже была угроза. За нее и по шее дать не грех. Я шагнул к Рыжему, но он разгадал мой маневр и драпанул к выходу:

– Дурак, я ж тебя спасти хочу!

Квартира была длинная, но, пока я гнался за Рыжим, так и не придумал ответа. Уже с лестницы он еще раз крикнул: «Дурак», – и все. Я осознал, что больше не слышу его топота и дверь подъезда тоже не хлопнула.

– Еще раз явишься – точно получишь! – крикнул я пустой лестнице и захлопнул дверь. Потом сразу побежал на кухню, проверять, как там Васька. Васька был на месте. Он лежал на кухонном столе, черная глина выделялась на блестящей стеклянной столешнице. Закопать – ишь, чего удумали! Да я сам кого хочешь закопаю. Я теперь ученый.

Глава XIII

Тварь

Я проснулся от грохота. Кресло, подпирающее дверь, ходило ходуном. Тяжелые лапы с той стороны ритмично долбили по полотну, и кресло приплясывало от ударов. Удар – прыжок, удар – прыжок. Оно отпрыгнуло сантиметров на пять, прежде чем я вскочил и вцепился в него со своей стороны. Придвинул, сел. В окно светил уличный фонарь, часы на телефоне показывали половину второго. Я поспал всего полчаса, и этот сон мог стоить мне жизни. Хлипкая дверь из ДСП ритмично ударялась о спинку моего кресла. Тварь с той стороны визжала и поскуливала, для нее это была всего лишь игра. Если бы ей захотелось, она бы снесла эту чертову дверь двумя ударами.

Ногой я притянул к себе тумбочку, где ночевал Васька, и сунул куклу под майку. Так будет сохраннее, если тварь все-таки ворвется. Дверное полотно стучалось о мое кресло. В окно скреблась ветка. Я сидел, упершись ногами в пол, прижимая к себе Ваську, и молился, чтобы это все поскорее закончилось.

Кресло отлетело на добрый метр от двери, когти шваркнули по дверному полотну, щелкнула дверная ручка. Тварь! Значит, не приснилось? То есть приснилось, но… Снова громыхнуло кресло, по полу цокнули когти, совсем рядом со мной. Тварь подпрыгнула, дыхнув мне в лицо тухлятиной, прихватила меня за майку, и я физически ощутил ее зубы на своем горле.

Я распахнул глаза, сон улетучился, как не было. Часы на телефоне показывали половину второго. Тварь теребила майку в зубах, а у меня перед глазами забегали цветные круги. Она держала за горло Ваську, а не меня, но я чувствовал его боль, как свою. Переносицу и виски как будто намазали ментолом, так бывает, когда проваливаешься в обморок. Только отключиться мне сейчас не хватало! На ощупь я схватил двумя руками слюнявую челюсть, провел рукой вниз, к шее, нажал и оттолкнул… Тварь взвизгнула. Я глотнул воздуха, и в глазах тут же прояснилось. Под ноги удачно попался стул, я схватил его, замахнулся, но Тварь оказалась проворнее, только когти шкрябнули по полу – и нет ее.

Я смотрел за перемещением ножек кресла по полу. Сантиметр, два, пять… В комнате было уже светло: вот и еще ночь пережили. Я прижал к себе Ваську и смотрел, как Тварь с той стороны двери прорывается сквозь мою хлипенькую баррикаду.

Тяжелая туша распахнула дверь, плюхнулась на четыре лапы и деловито оглядела комнату. Мне показалось, что Васька даже шевельнулся у меня под майкой. Вот уже третью неделю Тварь с удивительным упорством пытается его сожрать, демонстрируя при этом чудеса сообразительности. Она открывает двери, шкафы, выдвигает ящики… Из-за нее, Твари, я уже весь в мелких царапинах и один крупный шрам обещает остаться… Но тут я сам виноват: не надо было вбегать во двор, не убедившись, что собак вокруг нету.

Я нащупал на подоконнике пульверизатор (мать цветы поливала и оставила) и наставил на Тварь как пистолет:

– Брысь!

Тварь вздохнула и плюхнулась на пол в дверях, скорчив при этом умильную рожу: «Ну пусти!» Тогда я нажал на курок. Струйка воды метко брызнула в кожаную ноздрю, где легко поместился бы мой большой палец. Тварь обиженно взвизгнула, неуклюже вскочила и поцокала прочь, виляя задом. Наконец-то! Когда я уже повешу на дверь крючок?! Кучу нервов сэкономил бы, да никак руки не дойдут. А все отец!

Нет, я сам просил собаку. Но это было давно, до Васьки. Отец долго отмахивался, а после той аварии понял что-то свое и купил Тварь. Я из лагеря приехал – она дома. Сюрприз! Не знаю, какой она породы, но точно не девчачья собачка в сумочке. Когда этот щеночек встает на задние лапы, мы лицом к лицу получаемся. Тварь.

Еще месяц назад я бы до потолка прыгал от такого подарка, а тогда уселся в прихожей и заревел. Хорошо, мать не видела. На собачьей морде прямо написано было: «Ваське хана». И я тогда не обманулся. Тварь, конечно, грызет ботинки, мебель, все, что положено, но Васька, похоже, цель ее жизни. Она днем и ночью дежурит у меня под дверью, чтобы проскользнуть, улучив момент, и стащить вожделенный сверток. Стоит мне выйти, Тварь врывается в пустую комнату и ищет-ищет, где спрятан Васька. Однажды нашла, но я стараюсь об этом не вспоминать. Скажу только, что мне пришлось приклеивать Ваське голову, а сам я опять видел мертвяка. Тварь и ящики стола выдвигать научилась… Так что, теперь я всегда беру Ваську с собой.

Часы на телефоне показывали полшестого утра. Я уже не помню, когда высыпался последний раз, кому каникулы, а кому… Надо сегодня же повесить на дверь крючок. Отца, что ли, попросить, пусть купит? Я, признаться, не очень-то рвусь выходить из дома последнее время. На улице всякое может произойти. Иногда мне кажется, что это вообще большое чудо, то, что мы все еще живы.

Я встал, скрипнув кроватью, и тотчас за дверью раздалось требовательное поскуливание. Рано же еще! Но нет, встал – будь добр гулять! Я пытался донести до матери, что неплохо бы пристроить Тварь в хорошие руки, но она и слышать ничего не хочет. «Это твоя собака, я в свое время о такой могла только мечтать», – прямо за отцом повторяет. Она сама сейчас чувствует себя неважно, еще после больницы в себя не пришла. Говорит, когда рядом собака, ей становится легче. А я сражайся. Баррикадируй дверь, ходи в туалет с куклой, мечтай о дверном крючке, а это, как выяснилось, не так-то просто. Одного Ваську дома не оставишь – Тварь сожрет, а на улице – тоже хватает опасностей. Последний раз, например, нас чуть не сбил мотоциклист.

Тварь требовательно поскуливала в коридоре и звенела своим поводком. Вот кто ее этому научил? Не в кино же она видела, как собаки приносят хозяевам поводок, чтобы намекнуть на прогулку. В другое время я бы, наверное, порадовался, что мне досталась такая умная Тварь, а тогда… Тогда поправил кресло, баррикадирующее дверь, достал сверток с Васькой и задвинул поглубже на шкаф, чтобы видно не было. Вдруг матери приспичит у меня убраться? Выкинет же! Вообще она уже лет пять себе такого не позволяет, но и на старуху бывает проруха. В последнее время все вокруг дружно сошли с ума (один отец со своим подарочком чего стоит!), так что не будем рисковать.

Оделся я быстро, Тварь, штурмующая мою комнату, не давала расслабиться. Бочком протиснулся в коридор, чтобы собаку в комнату не впустить, пристегнул поводок и выкатился по лестнице во двор.

На улице было свежо и пусто, только птицы орали, как ненормальные, и одинокий дворник с газонокосилкой примерялся к траве под окнами первого этажа. Сейчас как заведет жужжальник свой в шесть утра, сразу получит за шиворот ведро воды. У меня бы получил. Я уже не помню, когда последний раз высыпался по-человечески, меня будить – опасно для жизни. Тварь знает. И все равно ломится ко мне в комнату по нескольку раз за ночь и потом целый день.

Газонокосилка взревела почти над ухом, я аж подпрыгнул. Хотел уже высказать дворнику, что он не прав, а потом увидел, что шумит не только дворник. Во двор заезжал старенький «Мерседес» Никитиного отца. Эта штука с дизельным двигателем тарахтит, как трактор, даже Тварь моя вздрогнула, услышав звук. На заднем сиденье, заваленном барахлом, сидел Кит и таращился прямо на меня. Приехал, значит.

После того случая в лагере я не очень-то хотел с ним разговаривать. Но пойти поздороваться с его отцом было надо, а то неудобно как-то. Я подсек поводок, выдернув Тварь из-под куста, и пошел к парковке.

– Ну и зверюга у тебя! Пап, смотри! – Кит выскочил из машины и побежал тискать мою Тварь. Я поймал себя на том, что не расстроился бы, если бы она испугалась этого резкого придурка и тявкнула своим басом, перебудив вторую половину двора. Кит бы в штаны, может, и не навалил, но все равно приятно.

– Откуда она?! – Кит теребил Тварь за брыли и уже по локоть вымазался в слюнях. Вид у него был совершенно счастливый, да и Тварь не возражала особо.

– От родителей, откуда…

Никитин отец помахал мне с парковки и стал выгружать из машины барахло, не обращая на нас внимания. Я тоже ему помахал. Приличия соблюдены, можно уходить.

– Я домой…

– Погоди ты! Все еще дуешься? У меня для тебя потрясающая новость, только никуда не уходи, хорошо?

Я пожал плечами, а Кит вскочил на ноги и, отбиваясь от слюнявых объятий Твари, побежал к машине. Он поднял с земли вытащенный отцом рюкзак, стал потрошить… Ждать не хотелось. Ну что он мне может показать? Наверняка какую-нибудь ерунду, диплом компьютерного кружка, самострел, глупости все это. Мы последнее время живем в разных мирах, и я не про лагерь и город. Пару месяцев назад я бы, конечно, впечатлился и самострелом, и дипломом, и собственной Тварью. Сейчас же для меня все на свете либо ерунда, либо угроза Ваське, как Тварь, например. И что бы там ни вытряхнул из рюкзака Кит, нам просто нечего обсуждать.

Тварь с любопытством смотрела в Китову сторону и заинтересованно прядала ушами. Вот ей было интересно, что за хмырь такой: прибежал, потискал, теперь в рюкзаке копается, может, пожрать даст? Кит лихорадочно копался в рюкзаке, поглядывая на меня: не ушел ли? И я ушел. Дернул поводок и побежал к подъезду: неинтересно мне, да и некогда… Васька дома один. Кит что-то кричал мне вслед, но я успел хлопнуть дверью подъезда и ничего не расслышал.

Мать встретила меня в прихожей. Судя по ее виду, она встала, нет, вскочила секунду назад и побежала…

– Ты с собакой ходил? – У нее было заспанное лицо и совершенно ошалевшие глаза. – Кто же тогда в твоей комнате?

«Васька!» – кажется, вслух я этого не сказал. Сунул матери поводок и, не разуваясь, ворвался к себе. Васька, Васька там один, не знаю, что слышала мать, но что, если…

Комната казалась пустой, только окно распахнулось от ветра, должно быть, я плохо закрыл. Мать из прихожей ворчала про грязные лапы. А я полез этими грязными лапами на стул, чтобы снять Ваську со шкафа. Встал, протянул руку и только тогда увидел ее.

Ворона. Всего лишь ворона влетела в открытое окно и заинтересовалась крошечным блестящим камушком на Васькином лице. Очищать глину, перед тем как куклы лепить, вряд ли входило в привычки слепой ведьмы. Этот камушек у Васьки был на месте глаза, но только один.

Ворона сидела на шкафу в десяти сантиметрах от меня и не улетала. Угольный блестящий глазок с любопытством разглядывал мою физиономию над шкафом. Глянцевый острый клюв, с палец длиной и толщиной аккуратно щипнул Ваську за живот и заинтересованно приоткрылся. Внутри ворочался короткий черный язык. Я смотрел в этот открытый клюв как, наверное, смотрят в дуло пистолета: чернота, темень, смерть. Да ну, это всего лишь птица!

Я замахнулся и, как пощечину, залепил вороне под зад ладонью. Ворона каркнула, что-то ударило меня в плечо, но я успел схватить сверток с Васькой и сунуть под майку. За спиной скрипнула дверная ручка, это вошла мать, но мне хватило, чтобы споткнуться и рухнуть навзничь с табуретки. Я еще летел, а по лицу хлопали черные крылья, меня снова кольнуло в плечо. Мать кричала: «Кыш» – и размахивала собачьим поводком. Карабин больно стеганул меня по глазу, и наконец моя спина встретилась с полом. Я даже сгруппироваться успел, так медленно падал. Почти не ушибся. Лежал и смотрел, как ворона мечется по комнате, громко каркая, как мать, размахивая тем же поводком, выгоняет ее в окно и как, радостно лая, скачет вокруг Тварь.

– Вы чего здесь? – Отец вошел аккурат в тот момент, когда ворона все-таки улетела. Мать с поводком он застал на подоконнике, Тварь – на столе у окна, а меня – лежащим посреди комнаты ботинками кверху.

Глава XIV

Кит

Ворона долбанула меня в плечо, причем дважды. Я нашел похожие царапины на Ваське, замазал и понадеялся, что это все. В поликлинику мать меня, конечно, погнала, мол, надо сделать укол от столбняка… В общем, утро я провел в очереди к врачу. А когда вернулся, меня уже поджидал Кит.

Он сидел на кухне, теребил за ухо Тварь, а в свободной руке держал кружку с чаем и то и дело подносил ее ко рту (судя по его страдальческой мине, кружка была не первая и даже не третья). В промежутках он отвечал на расспросы матери про лагерь. Она отчего-то решила, что это ее болячки мне отдых испортили. А больницы моей как будто и не было. И теперь с сожалением слушала рассказ Кита о том, какой зануда Леха и какая гадость эта столовская каша.

– Пришел! Ну как ты?

– Жить буду. А этот че приперся? – Я кивнул на Кита, но должного эффекта не последовало. Воспитанный человек сказал бы: «Могу и уйти» – и ушел бы восвояси, а Кит только сделал загадочное лицо.

– Увидишь. – Покосился на мать и потеребил свой рюкзак, намекая, что там какая-то страшная тайна. Мать поняла. Сказала: «Ладно, секретничайте» – и ушла к себе. Кит дождался, пока щелкнет дверная ручка в ее комнате, и достал из рюкзака пожеванную газету:

– На, болезный. И не говори потом, что ты не видел.

– Сам такой. – Хотя обижаться тут было не на что. Плечо мне, конечно, перевязали, но рука теперь плохо поднималась, да и двигалась с трудом. В общем, я возненавидел ворон после того случая.

Газета была не московская, судя по бумаге и незнакомым физиономиям на первой полосе. Кит ткнул пальцем в заметку и откинулся на стуле с видом триумфатора.

Это был некролог, и фотка женщины рядом показалась мне очень-очень знакомой. Я стал читать статью, уже догадавшись, о ком речь. Взгляд мой почему-то все время соскальзывал в сторону на фотку, сколько я ни пытался сосредоточиться на чтении. Глаз мой выхватывал только отдельные фразы: «на восемьдесят шестом году жизни»; «ветеран войны»; «героиня труда» – что там обычно пишут, когда умирают старики. С фотки на меня смотрела Контуженая, без платка, закрывающего пол-лица, она совсем не была похожа на ведьму. У нее даже имя человеческое было – Мария Павловна.

– Чего притих, Котяра? Скорбишь?

– Думаю. Обычная бабулька вроде. Не из Африки, даже не с юга. Вон написано, что она родилась в Вологодской области. Откуда у нее это все? Вуду…

– Так ты все еще веришь?! – Наверное, в этот момент я так взглянул на Кита, что он сам поверил. И выдал что-то правдоподобное:

– Так бабки любят всякую магию-херомантию. Может, телика насмотрелась, может, в газете объявление прочла, а может, ей правда голоса в голове нашептали, контузию-то никто не опровергает!

– Она слепая была.

Кит пожал плечами:

– Какая теперь разница? Главное, все кончилось. Выкинь свой кусок глины и вернись, наконец, к нормальной жизни. Я новую игрушку принес… – Он повертел перед моим носом коробкой с диском.

Мне так захотелось ему поверить, что я уже оттянул ворот майки и полез за Васькой, чтобы широким жестом отдать куклу Твари. Чтобы убедиться. Чтоб раз – и все: обрубить, не вспоминать, не задавать в пустоту глупых вопросов. Умерла так умерла.

Васька у меня в ладони будто похолодел, хотя в кухне была жарища. Я тоже почувствовал какой-то странный холодок внутри. Ком в горле, который не оставлял меня все эти недели, будто стал больше… Глупости! Надо покончить с этим одним махом: раз!..

Быстро, чтобы не передумать, я выдернул Ваську из-под майки и швырнул Твари. Она ловко поймала зубами и радостно закрутила башкой: добилась, чего хотела, сбылась мечта идиота! Так бы мои мечты сбывались…

Я смотрел, как щенячьи молочные клыки-иголочки крошат сухую глину в муку, и физически чувствовал кукольную боль. В мой собственный бок будто впивались невидимые челюсти, и дышать опять стало трудно. Тварь шваркнула куклу на пол, и у меня в ушах загудело, как от удара по голове. Боль была несильной, такой, будто на тренировке, где удары принято лишь обозначать. Чтобы ощутить в полную силу все, что делала с Васькой Тварь, мне понадобился бы нож или кастет и парочка гопников. Но кое-что я все-таки чувствовал.

– Дай сюда! – Я отобрал у Твари Ваську и заметил, что руки у меня трясутся. Кит покрутил мне у виска и уставился в газету с некрологом, будто раньше не читал. Мне было плевать. Я дышал на глиняную куклу, разогревая материал и заглаживая-замазывая раны. Бок, там, где у меня ребра, был вообще разодран, и на затылке такая вмятина… Может, все-таки пронесет? Господи, пусть пронесет, спасали же меня прежде те, кого Ты прибрал. От бо́льших повреждений спасали. В конце концов, ведьма же умерла, почему тогда… Кит зашебуршил газетой. Я поднял голову и увидел дату.

– Погоди! Это ведь не сегодняшняя?

– Ну да, вчерашний номер. Умерла она позавчера, а что?

А все. Я убрал куклу под майку, как было (Господи, пусть в этот раз пронесет!). Плечо, покусанное вороной, еще болело. Слишком болело, чтобы поверить в чудо.

– А то. Иди ты знаешь куда, Кит, со своими игрушками!

Он еще что-то говорил про то, что я придурок и окончательно сбрендил после больницы. Что никакой магии вообще не бывает, а я себе все придумываю, и неизвестно, откуда у меня этот кусок глины.

– Ты бы лучше повнимательнее за ним следил, – говорю, – когда тебе его на сутки доверили. Может, я бы и меньше сбрендил тогда.

Но Кит меня не слушал, он бесился:

– Где ты ее вообще взял?!

– Рыжий принес. При тебе, между прочим.

– Не знаю я никакого Рыжего. Ты правда свихнулся с этим куском глины…

В общем, я его выгнал. Газету оставил себе, потому что не верил ни Киту, ни глазам своим, мне надо было видеть эту газету. Игрушку Кит оставил нарочно, чтобы я хоть на что-то отвлекся. Я сперва и думать о ней не хотел, мне и так было, о чем подумать. А потом как-то успокоился, забаррикадировал дверь креслом, зарядил диск…

Герой игры носился по катакомбам, мочил врагов, искал клады. Я давил на клавиши и думал, что вот она, долгожданная свобода, а я сижу, как дурак, и не могу решиться. Не выдержав, щелкнул Ваську по лбу и через полминуты сам приложился лбом о подставку для клавы, когда полез под стол за упавшим телефоном. Может, совпадение? А кто его теперь-то знает, совпадение или нет? Кто его вообще знает, почему так и спасет ли меня смерть злодея, как бывает в сказках? Когда Рыжий настаивал на том, чтобы Ваську закопать, я ему не верил. Не верил, что иначе будет хуже.

Глава XV

Трое

Вечером родители ушли в гости. Звали с собой, но куда я с Васькой-то? Одного тоже не оставишь – дома Тварь. Я так и сидел у себя, забаррикадировавшись верным креслом, и долбился в игрушку, оставленную Китом. Мать сказала их рано не ждать, и я предвкушал полночи компьютерной игры. Если, конечно, не усну.

Часов в одиннадцать раздался звонок. Отец из гостей просил занести ему диск с каким-то фильмом. Я бы ни за что не пошел, но разве от него отвертишься! «Тут, – говорит, – две автобусных остановки всего. Заодно с собачкой выйдешь. Не гулял еще небось?» Возразить было нечего: с собачкой я, и правда, еще не гулял.

Ваську я оставил на шкафу. Памятуя об утреннем происшествии, десять раз перепроверил, закрыты ли окна-двери, даже подергал вентиляционную решетку на кухне: вдруг у нас крысы водятся! Я уже предполагал самое невероятное, дальше только вторжение инопланетян. Лучше перебдеть. С утра вот не подумал о вороне и был наказан.

Тварь радостно скакала вокруг меня и рвала поводок в разные стороны. Две автобусные остановки мы прошли очень быстро, я все-таки боялся, что Васька дома один, и поэтому спешил. Отец сам открыл мне дверь. Вышел на лестницу, увлекая за собой еще пяток веселых гостей. Начался обычный спектакль: «Это мой сын, это мой пес!» – «Надо же, как вымахал» (от незнакомых людей); «Как в школе дела?» (летом-то!). Потом, наконец, вышел хозяин и стал приглашать нас с Тварью войти. Я решил, что пора сматываться: быстренько вручил отцу диск (он, похоже, успел забыть, зачем меня звал) и сбежал, соврав, что уроков много. Кажется, мне поверили.

Обратно я летел еще быстрее, даже Тварь еле поспевала. За горло держал непонятный страх. Честно говоря, он меня и не отпускал последний месяц, но в тот раз был сильнее, чем обычно. Я просто знал: случится что-то плохое. И оно случилось. Я смотрел под ноги и по сторонам, обходил далеко все компании, какие встречались, даже лужи зачем-то обходил.

Они буквально вынырнули из-под земли. В метре, нет, в шаге от моего подъезда. Я уже ключи достал, когда меня тронули за плечо.

– Куда спешим? – Трое. Лет на пять старше меня, а рожи такие, что и днем лучше обойти. Один держал меня за плечо, крепко, но не сильно. У двоих руки были в карманах. Интересно, что там у них? Ножи или кастеты? Хотя какая разница, эти и ручками поколотят, мало не покажется.

– Домой. Собачка не в настроении гулять. Опять на прохожих бросается.

Они заржали, и я их понял: врать надо красивее. Тварь, ошалев от такого количества новых товарищей по играм, скакала на кривых ногах и пыталась лизнуть каждого в лоб, не ниже. Я ее, конечно, удерживал, но такого восторга на собачьей морде не могла скрыть даже темнота.

– Телефончик дай позвонить. Очень надо.

Я думал, это анекдот такой. А нет, они и правда промышляют телефончиками. Я бы и дал, ученый, даже карманы ощупал автоматически. Да только телефона у меня с собой не было.

– Не взял. Забыл.

– Ночью пошел гулять, а телефон забыл? А если найду?

И вот тут я сделал глупость: вместо того, чтобы развернуться и бежать, открыл бипером дверь подъезда. Резкое движение спровоцировало ответку, и что-то царапнуло меня по ребру. Я даже успел проскочить в подъезд. Дернул дверь на себя, понадеявшись, что они не успеют протиснуться за мной.

…А потом я ударился затылком об пол, получил в челюсть, и перед глазами опять забегали цветные пятна. Три тени молча шманали мои карманы, а я радовался, что не взял с собой Ваську. Его бы они разбили или сломали просто для того, чтобы разбить или сломать. Тварь повизгивала и скакала по мне, кажется, все еще норовя лизнуть кого-нибудь из этих придурков. На прощание меня ткнули в ребра ножом, и я, наконец, отключился.

Эпилог

Лес как будто уснул: не шумели деревья на ветру, даже ветки под ногами не хрустели. Сапоги чавкали по невидимой грязи, под лучом Китова фонарика я видел метра на два впереди – и все. Тварь носилась по кустам в дурацкой жилетке со светоотражающими полосками. Жилетку я позаимствовал из отцовского багажника.

– Ты сам виноват, – авторитетно заявил Кит, втыкая в землю ржавую саперскую лопатку. – Учи ее, чтобы тебя охраняла. А то что за собака получается?

– Жалко… Маленькая еще.

– Как ее зовут-то?

– Не знаю. Надо у матери спросить.

На самом деле, мать мне, конечно, говорила, как зовут Тварь, да и сама при мне, наверное, звала ее тысячу раз, просто я не запомнил. Для меня это была Тварь.

– Ну вот тебе нужник, наслаждайся. – Кит почтительно отстранился от выкопанной ямки. – Заклинание читать будешь?

– Иди ты!

Друг меня понял и действительно отошел еще метра на два, только и видно было среди деревьев тонкую полоску света. Я и правда собирался читать заклинание, и нечего ему было подслушивать. Васька под майкой заледенел, и мне холодило живот. Я достал его и быстро, чтобы не передумать, швырнул в ямку. «Пусть проклятие, обращенное против меня, будет предано земле, как предана земле эта кукла». Дурацкое заклинание, но другого в Интернете не нашлось.

Я ведь так и не смог связаться с Рыжим. Обзвонил всех из лагеря, поспрашивал, ни у кого не то что телефона его не было, они вообще отказывались вспоминать, кто такой Рыжий. Я даже еще разок съездил в лагерь сам. Полдня болтался по поселку, получил по шее от «кед» и компании. Но даже они не смогли припомнить никакого Рыжего. Хотя, может быть, просто вредничали.

Ваську я присыпал монетками (так надо) и быстро-быстро забросал землей вперемешку с прошлогодними листьями. Тварь увидела и, приняв за игру, сама начала расшвыривать землю задними лапами. Мне в лицо залепила здоровенный комок, и даже Киту, кажется, досталось.

– Ты скоро?

– Идем уже.

Мы брели на шум электрички по ночному лесу. Коротенький лучик Китова фонаря освещал метра два впереди – и все. Лес молчал, только невидимая грязь чавкала под ногами. Я рукавом вытирал лицо, испачканное Тварью, и думал, что ком в горле потихоньку рассасывается.

Следы в темноте

Глава I

В которой Влад бежит, а поезд «Сапсан» набирает скорость

Тучная тетка заслонила кабину водителя, и Влад не видел света фар на дороге. За окнами была такая темень, что казалось, автобус едет вслепую, по лесу там или под землей. Вот сейчас повернем и врежемся в толстенный вековой дуб, влетим в высоковольтный кабель или въедем по какому-нибудь секретному подземному тоннелю прямо в метро, да и прокопаем автобусной мордой новую ветку.

В салоне светло, за окнами – мрак. Кто-нибудь помоложе и поглупее наверняка навоображал бы в этой темноте всяких привидений, оборотней и ведьм, которые гонятся за автобусом со скоростью шестьдесят километров в час. Влад не воображал. Он видел. За окном, в салоне и просто так перед глазами он видел пожар и слышал горький смог даже в сладком парфюме соседа. Когда знаешь, чего бояться, перестаешь выдумывать всякие глупости.

Компания с гитарой выла на весь автобус, Влад не вслушивался в слова, но мотивчик был какой-то похоронный. Тучная тетка заплатила за проезд, но отходить от кабины не собиралась, поболтать ей приспичило, что ли? Сосед Влада уснул над кроссвордом. Все были такие спокойные, что хотелось облить их холодной водой. Влад бежал, и ему казалось, что все вокруг должны бежать. От огня, от пожара, от того, кто его устроил и может устроить еще что покруче с молчаливого согласия едущих в автобусе. Всех.

Он чувствовал себя виноватым, хотя прекрасно знал, что ничего не сделает. Но мог бы хоть предупредить… Не-а. Его никто не слушал. Да он бы сам себя не послушал, он и не верил глазам своим, пока не случилось то, что случилось. Трус? Сам такой. Легко быть храбрым, когда ты не один и когда ты прав. Последнее, пожалуй, даже важнее. Когда ты прав – уже не один. С тобой Уголовный кодекс, инструкция пожарной безопасности, ну или где там та правда написана, хоть учебник какой. Про Владькину правду никакие учебники не писали. Да и была ли она, та правда? Сейчас в теплом автобусе по дороге домой уже кажется, что все приснилось. Бывают же такие сны, реалистичные, как будто и правда все было. И чаще всего кошмары. Такой это и был сон. И какая уж тут правда? И как тут можешь быть «не один»: массовые трансляции снов пока еще не изобрели? Вот и получается, что ты один со своей то ли правдой, то ли сном. Сейчас еще дома всыплют за то, что из санатория убежал. Вот как им объяснишь почему?

Автобус въехал в город, и за окном включился свет: фонари, окна домов. Влад как-то сразу встрепенулся и стал думать о насущном. Что, в самом деле, сказать дома, а главное – в школе. Он и ехать-то не хотел в этот дурацкий санаторий, звучит несолидно, как будто ты больной или старикашка, кто еще по санаториям ездит?

Для ребят в школе пришлось выдумать спортивный лагерь. Не летний, не зимний, а так, когда родители наскребут на жутко дорогую путевку (только так, иначе какой дурак поедет в конце учебного года?).

Заодно добавил себе очков в глазах Коляна и Санька, они не первый год ездят по спортивным лагерям. Возвращаются и потом еще полгода показывают приемчики Владу с Толстым. Да такие это приемчики, хоть беги. Друзья, называется! Влад в этом дурацком санатории, конечно, тоже успел кое-чему научиться, но не так, чтобы рваться показывать. Особенно Саньку. К нему как не зайдешь, он либо гантели дергает, килограмм по шесть каждая, либо лупцует в коридоре старую грушу своего брата-морпеха. С таким другом сложно сохранять лицо, нет-нет да и уложит тебя на лопатки. С таким другом ты обречен быть вечно вторым. Даже третьим, есть же еще Колян. Ну и Толстый – номер четыре.

Когда на Толстого находит в очередной раз (обычно после Нового года и ближе к весне), он начинает бегать по утрам и отжиматься на время, болтается на турнике по полдня, в попытках подтянуться хоть разок. И все время зовет с собой Влада как равного. Как будто они оба толстые. Обидно ужасно, но Влад все равно бежит и подтягивается, потому что друг, да и лишним не будет.

Коля и Санек старательно подбадривают, но заниматься в компании не идут. Понимают, кто здесь номер один и два, а кто – три и четыре.

И кто при таком раскладе скажет друзьям, что поехал в санаторий? Вот и пришлось этот лагерь выдумывать. Классная в школе, конечно, знает, куда отправился Влад, ну да она не из тех, кто обсуждает с учениками хоть что-то, кроме уроков.

Теперь предстояло всем объяснить, почему Влад вернулся раньше, наплевав на дорогую путевку, олимпийские нагрузки и что он там еще наплел, уезжая. Скажешь: «Сбежал», – засмеют, подумают, что ты этих самых нагрузок не выдержал. Доказывай потом, восстанавливай репутацию, бабка и так пилит из-за каждого синяка. Травму себе выдумать, что ли? Тоже нехорошо: легко спалиться, забыть, например, на какую ногу вчера хромал, да и по-лузерски это как-то – травма. Надо что-то такое придумать: взрыв, теракт, пожар – тогда поверят.

Пожар… Влад мысленно сплюнул под ноги: над ним издевались его собственные фантазии. Хотя пожар – нормально, получится, что даже и не соврал.

«Скажу, что сгорел стадион, – решил он. – И родителям – тоже. Кто там разбираться будет и пепелище искать?! Да бабка от одного слова «пожар» в обморок упадет, и на расспросы ее уже не останется».

Почти довольный Влад полез в телефон: пока едем, надо разобрать фотки. Луков на стадионе и в спортзале он понаделал на два лета вперед, осталось подчистить палево. В кадр нет-нет да и влезал какой-нибудь дурацкий стенд на заднем плане: «Детский санаторий «Солнышко». Наши рисунки» – позорище.

Фотки с Еленой тоже пришлось удалить. Жаль, но ее выдавал бейджик с логотипом санатория. С Васечкой удалил штук двадцать: этот дурачок мало того, что везде ходил за Владом, так еще и просил всех подряд их сфотографировать. Влад убегал. Прятался в палате соседей, в туалете, в спортзале (вот откуда столько спортивных фоток), а кто бы не бегал на месте Влада?! Увидят же с Васечкой – засмеют: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Васечка, правда, умнее, чем выглядит, но выглядит, как дурачок. Такой и есть. И вроде ничего дурковатого не устраивал: не ловил рыбу в толчке, не поджигал кухню, а на лице написано: «дурачок». Раз увидишь, сразу поймешь, кто перед тобой. И на фотках – тоже заметно.

Поудалял убогую санаторную столовку, речку – против ветра переплюнешь, да еще и купаться не пускали, говорили рано, вот кончится май… В море, у которого стоит воображаемый спортивный лагерь, купаться небось уже можно. Надо прошлогодние фотки в компьютере найти и в телефон залить. Влад с матерью тогда в Крым ездили.

Из сотни фоток осталось меньше десятка: в спортзале, на стадионе и с Войтековой, хотя Владу казалось, что он там один. На фоне однотонной стены без всяких там стендов и картинок Влад видел себя одного, только не в центре кадра, а чуть правее. Маринку это и выдавало. Влад-то помнил, что они фотографировались вместе. Васечка тогда по своему обыкновению пристал к ней: «Сфотографируй нас с Владом», Войтекова и щелкнула. Даже не смеялась, добрая душа, обычно девчонки не упускали такого случая. Щелкнула, и сует телефон Васечке: «А теперь, – говорит, – и ты нас». Зачем? Говорят, ведьмы могут сделать с тобой что хотят, если у них в руках твоя фотка. Но Маринка и перекачать не просила, как будто хотела не с Владом щелкнуться, а наоборот – ему свою фотку оставить. «Смотри, мол, Владик, любуйся пустым местом и меня вспоминай». Хотя все остальные Маринку на фотке видят, это Влад один такой ненормальный.

…Вот и остановку свою чуть не проехал! Влад выскочил в последний момент, поднырнув под рукой необъятной тетки (она так и стояла у передней двери, закрывая кабину водителя), услышал в спину приятное пожелание, огрызнулся: «Сама такая». Обошел остановку, ступил в темноте в лужу (новые кеды!) и оказался в своем дворе.

В беседке под сиренью сидел один Пашка (что, все вымерли, что ли? А! К экзаменам готовятся!). Его противная овчарка возилась в кустах неподалеку. Если к Пашке подкрасться и гавкнуть, она как пить дать выскочит и сама облает, а то и прихватит за штаны. Ну и ладно! Влад нашарил на земле камушек и запустил Пашке в спину.

– Ой!

– Здоро́во. Где все?

– Зубрят. Химичка завтра пробный экзамен грозилась устроить… Меня с собакой выгнали на десять минут. Животом мается. – Он кивнул на овчарку.

– Сожрала что-то?

– Не… Хотя… – Пашка хихикнул. – Цапнула на днях какую-то тетку, а утром и заболела.

– Бешеную?

– Да похоже! Я узнал много новых слов.

– Потом расскажешь. – Влад не любил, когда ругаются. Дай ты по уху, когда душа просит. Если некому – хоть грушу побей. А так сотрясать воздух – зряшное дело. И некрасивое.

Пашка повздыхал, глядя на торчащий из кустов хвост овчарки, и все-таки вспомнил:

– Погоди, ты вроде на все лето уезжал?

Влад сделал специально отрепетированное значительное лицо, но Пашка в темноте явно не разглядел и продолжал болтать:

– Ой, а ты-то как же теперь с экзаменами-то? Вроде в лагере сдавать собирался?

– А я уже все сдал. – Это была правда. А что еще делать в санатории, где компьютерный класс – один на триста человек, а в речке еще нельзя купаться?! И учителя там были нормальные, готовые принять экзамен, когда тебе удобно, а не с общим потоком.

– Все?

– Ага. Завтра в школу бумажки занесу. Привет химичке. – Влад сделал вид, что собирается уходить, но тут Пашка небрежно сунул руку в карман и протянул Владу тоненький кусок пластмассы:

– Мать расщедрилась. Хотела на окончание учебного года подарить, да я выпросил пораньше.

Влад повертел в руках тонюсенький телефон: ни у кого в классе такого не было. Щелкнул на пробу овчаркин хвост в кустах. Сумерки сумерками, а качество что надо. Не то что Владькин убогий агрегат, года два назад покупали, и уже тогда он был не новый.

Влад кивнул в знак одобрения и торопливо вернул телефон Пашке, пусть не воображает.

– Ладно, пойду.

– Погоди, а чего ты вернулся-то?! Вроде на все лето…

– Да из-за пожара. – Влад старался говорить небрежно, хотя после того пожара до сих пор поджилки тряслись. – Стадион там сожгли, вот и разъехались все. Что в спортивном лагере делать без стадиона?

– Сожгли?! Кто?

– Может, террористы. Все, я пошел, а то мои еще не знают. Сейчас небось эсэмэски мне шлют на украинскую симку: «Как ты, Владик, отдыхаешь-поправляешься?» А тут я в дверь позвоню: сюрприз!

– Террористы? Ух ты!.. – Но это Пашка кричал уже Владу в спину. К утру всем растрезвонит. Ну и хорошо, а то каждому отвечать, почему вернулся, получится, как будто оправдываешься, неизвестно за что.

В светящемся окне возник силуэт бабки. Влад помахал, пусть подготовится, может, и не упадет в обморок, когда увидит его на пороге. Бабка припала к стеклу, заслонившись от света руками: не показалось ли ей? Влад помахал еще. К бабке в окне подошли мать и Лиза, вот и хорошо: при Лизе скандалить не будут. Лиза – подруга матери. Мать настаивает, чтобы Влад ее называл Тетьлиза, а Лиза отмахивается: «Не называй меня тетей». Влад не называл ее никак и был страшно доволен своими дипломатическими способностями.

Он еще поднимался на этаж, а замок уже щелкнул, и на лестницу посыпались разговоры:

– Говорили – к первому сентября.

– Значит, раньше осени дозрел. Или случилось что.

Влад поднял голову, увидел всех и прирос к лестнице. Мать, бабка и Лиза стояли в дверях, вопросительно глядя на него. С перепугу сперва показалось, что они все такие… Нет, только Лиза. Она одна странно двоилась в глазах, как будто смотришь стереофильм, а очки не надел. Она была такая, Лиза. Как Маринка Войтекова, как математичка в санатории, как… Ведьма? Может быть. Влад еще сам не понял, что он видит. Зато усвоил: от таких не жди ничего хорошего.

Уж про Лизу никогда бы не подумал… Она ведь у них в гостях с утра до ночи торчит, от матери не отходит! Вот уж «повезло»! Влад лихорадочно просканировал мать: от дурацких зеленых тапочек до торчащего из прически волоска. Синяков, гипса и тому подобных бонусов, которые дает близкое соседство с ведьмами, не нашел, но разве тут успокоишься!

– Привет, девчонки! – Он даже улыбнулся, чтобы «девчонки» не набросились на него с кулаками сразу, а дали объясниться. – В санатории пожар был, я и смотался. Не хочу все лето на пепелище жить. Переночевать пустите? А то так есть хочется, что у Пашки новый телефон.

– Ты еще старый в туалете не утопил, – пробормотала мать и отступила, чтобы пропустить Влада. В далеком детстве он действительно утопил в школьном туалете свой первый телефон. Ну а кто их просил покупать такой неудобный чехол, без кнопки и «молнии»?! Мать тогда неделю ворчала.

Влад продолжал ее рассматривать: «И не хромает вроде. Что ж за подругу ты себе выбрала, а?»

– Погоди, какой пожар? Прямо в корпусе? – Бабка очнулась, и это не предвещало ничего хорошего. – Вы не угорели? Пострадавшие есть? Да я им сейчас устрою!.. – Она побежала к телефону, но мать ловко и незаметно цапнула ее очки со столика и сунула в карман чьей-то куртки на вешалке.

– Где-то у меня был их номер… – Бабка стояла у тумбочки с телефоном и листала толстенную записную книжку. Эта книжка лежала здесь, сколько Влад себя помнил, и с возрастом только набирала вес. Владу казалось, что в ней записаны все телефоны на свете: хочешь врача, хочешь адвоката, да хоть президенту Африки позвоним, если язык знаешь!

Влад уже разулся и шлепал на кухню.

– Домик из частного сектора… Кормить будут? И стадион, – добавил он, чтобы не путаться, что кому соврал. – Все живы, ба.

Все живы. Елена (медсестра) по страшному секрету объяснила потом, что, если бы Влад не перебудил полсанатория и частный сектор заодно, в доме никто бы не выжил. Горят заживо только ведьмы на костре в сказках. А в жизни сначала угарный газ тихо и не больно отправляет спящего на тот свет, а уж потом огонь добирается до мертвого тела. Неспящий выскочит, а спящий не проснется. Это она сказала ему одному без свидетелей, как будто стеснялась своей правды. Или утешала. Ей-то что?

– Очки не могу найти… Ладно, напомни мне завтра, я им устрою… Погоди, если частный сектор, ты тут при чем? – Иногда бабкина въедливость просто бесит.

– Я сам все поджег, и меня выгнали. – Влад взял тарелку и нарочито загромыхал кастрюлями.

– Нет, я хочу знать! Мать с бабкой старались, искали путевку…

– Оставь его, мам. Пожар и пожар, что тебе мало, что ли?

– При чем здесь…

– Да ни при чем! Не хочу отдыхать без стадиона, ясно?

– Еще и грубит…

Мать взяла бабку за плечи и повела вон из кухни:

– Лизка, покорми его, пока он на себя кастрюлю не вывернул.

Влад быстро наполнил тарелку и сел (мало ли, что теперь ждать от Лизы). Когда мать и бабка ушли – дотянулся ногой и прихлопнул за ними дверь. Запоздало сообразил, что жест получился двусмысленный: Лиза-то осталась. Теперь подумает, что Влад нарочно вызывает ее на приватную беседу. А она знает, что он знает? Такие чувствуют, что их засекли?

Лиза проследила траекторию двери, взяла табуретку и села, подперев дверь спиной.

– Ну мне-то расскажешь, почему ты убежал?

…Не чувствуют. Добрая идиотка Лиза, такая ты там или нет, но ждать от тебя подставы – самому надо быть дураком. Ты даже не понимаешь, что Влад уже не маленький, и такие фокусы, как в третьем классе, уже не пройдут. Тогда еще можно было воспользоваться доверием, узнать правду, и полунамеками, не предавая вслух, донести до матери, что все в порядке, просто у мальчика свои маленькие тайны.

– Говорю же, из-за пожара. Что в том санатории делать, когда стадиона нет?

– В санаториях лечатся…

– От чего? От бабкиных скандалов?

Не хотелось вспоминать, но мать с бабкой правда много ссорились последнее время. Может, Влада затем и отправили в санаторий, чтобы он этого не видел? Идея с поездкой была бабкина, так что очень может быть. Это в ее духе. Чуть что – «Владик, иди погуляй» или спать, если ночь на дворе. А тут экзамены на носу. Да и вообще на все их скандалы не нагуляешься. Вот бабка и решила его сбагрить в этот санаторий.

Лиза вздохнула: типа все поняла. Теперь доложит матери, что он сбежал, потому что боялся, как они тут с бабкой без него? Не поубивают друг друга? У дураков и взрослых всегда готов ответ на все вопросы, даже если они задают их тебе.

Ну и ладно! Лишь бы отстали и обратно не отправили. Влад специально застучал ложкой, чтобы не слышать, что там Лиза еще скажет, перед тем как уйти. Но Лиза – добрая, хоть и идиотка. Она только скрипнула дверью.

Влад уже поел в гордом одиночестве, но в комнату не торопился. У них с бабкой одна на двоих – вот уж повезло. Сидел себе над пустой тарелкой, смотрел в окно.

За кухонной дверью громко перешептывались мать и бабка. Значит, Лиза уже ушла домой, и мать осталась без громоотвода. А бабке надо было срочно войти и провести с Владом короткую воспитательную беседу. Что-то вроде: «Сбежал так сбежал, иди спать, завтра в школу».

Ну и что, что не надо в школу? Влад однажды ногу сломал: гонял на улице в футбол да и долбанул ногой по воротам. Так бабка потом каждое утро спрашивала: не может ли он еще ходить? Ну что там идти до школы-то, четыре остановки? Клюшку мою возьмешь, если надо. Она как поезд «Сапсан»: летит с бешеной скоростью и никогда не свернет с рельсов-то. А перед остановкой до-олго тормозит. Небось пол-лета еще будет в школу будить…

Сейчас мать стояла на страже Владькиной приватности, и радиоспектакль за дверью можно было игнорировать. Вот уйдет она завтра на работу, и будет Влад целый день отбрыкиваться от бабки сам. Шепот за дверью набирал децибелы. Сейчас бабка перейдет на визг, и тогда хоть беги. Влад взял со стола забытую поварешку и грохнул об пол, чтобы там за дверью притихли.

– Ты чего посуду бьешь?!

Влад не ответил. Мать снова что-то громко зашептала, и у нее получилось: поезд «Сапсан» ушел в депо, шаркая тапочками. Мать еще постояла под дверью, охраняя Владькин покой, и тоже пошла к себе.

Окно на пятом этаже в доме напротив светилось, как всегда в это время. Под нелепым торшером в кресле с газетой сидел Владькин невидимый друг. На таком расстоянии Влад видел только силуэт человека в кресле, даже не знал, молодой он или старый, мужчина это или женщина. И ни разу не видел, чтобы человек за окном вставал и куда-нибудь шел или, наоборот, приходил и садился в свое кресло. Он был там всегда, когда горел свет. И днем, когда за темными окнами ничего не разглядишь, Владу казалось, что он по-прежнему там в своем кресле под торшером, как на посту. Иногда из-за газеты появлялась рука с телефоном или пультом, иногда переворачивались, как будто сами собой, страницы газеты. Владу нравилось наблюдать за этим чудаком, который никогда не уходит и не приходит. Порой хотелось помахать, чтобы убедиться, что там человек, а не робот, но Влад не решался. И про себя называл этого в кресле «Мой невидимый друг», хотя какой он друг, когда ему и помахать-то стесняешься?!

«Хоть что-то не меняется в жизни». – Мать так говорит, когда Влад в очередной раз приходит с синяками или с двойкой или просто просит новый телефон. Вот именно так он любил своего невидимого друга: «Хоть что-то не меняется в жизни», – Влад сейчас именно это и чувствовал.

Но вообще-то это секрет. Если во дворе или в школе кто узнает, что Влад по вечерам подглядывает в окно за каким-то одноруким креслом, да еще помахать стесняется, ему несдобровать.

– Владик, ты спать собираешься? Завтра в школу! – Поезд «Сапсан» ворвался в кухню, усыпив бдительность матери.

– Ща… – Влад не поленился, вышел в коридор, выкопал из рюкзака дневник и еще кучу бумажек, подтверждающих, что экзамены сданы и будить его завтра в школу не стоит. Проснется – так и быть, занесет документы. А лучше пусть сама занесет, может, хоть директриса ей объяснит, что летом в школу не ходят. – На. Директрисе завтра отдай…

– А ты что, в школу не пойдешь?

– Нет.

– Почему это? – Она вертела в руках дневник с проставленными отметками и не могла связать причину и следствие.

– Потому что я все сдал. Больше мне до сентября в школу не надо.

– Что, совсем не надо?!

Поезд «Сапсан» долго тормозит.

Глава II

В которой пациенты обязуются соблюдать режим, а Влад оказывается в дураках

Медсестры в голубых робах выстроились в шеренгу напротив главного корпуса.

– А шутить-то здесь не любят! – гаркнул Влад на весь автобус. – Сейчас возьмут под белы рученьки – и в палаты. Вон и рубашечки приготовили.

Автобус дружно загоготал: у одной медсестры действительно была в руках гора белья неопределенного вида.

– Точно психушка! – выкрикнул кто-то.

Все снова заржали, а парень с переднего сиденья протестующе взвыл:

– Мама сказала: «Санаторий»!

– А папа передумал! – подвыл ему вихрастый Владькин сосед – Серега.

Все опять захохотали, а этот на переднем сиденье продолжал отжигать:

– Нечестно! Я домой хочу! Не хочу в психушку, отправьте меня домой! – У парня была физиономия полного придурка, Влад ему даже позавидовал: во артистизм у человека!

– Доктор сказал в морг, значит, в морг! – подыграла девчонка с дурацкой сумкой. Девчонка сидела в соседнем ряду, и ее рыжая соседка все время косилась на Влада и хихикала.

– Доктор? – недоверчиво переспросил парень и уставился на шеренгу медсестер за окном.

Елениванна, которая сидела рядом с ним и все это время молча слушала безобразие, наконец проснулась:

– Не волнуйся, Васечка, осенью поедешь домой. А пока в мор… – Автобус опять заржал. – Пока побудешь с ребятами в санатории. И ничего смешного нет! – последнее она сказала явно «ребятам».

Все разом притихли и, наверное, хором подумали: «Васечка-то, похоже, не придуривается». Лысый парень в хвосте автобуса запоздало передразнил:

– Васечка… – Но уже никто не смеялся.

Елена строго взглянула на шутника и стала отчитывать девчонку с дурацкой сумкой:

– А ты, Войтекова, думай, что говоришь.

– Да! В морг только по пятницам, выдача трупов с трех до четырех, – не унимался Лысый. Похоже, он единственный, кто ничего не понял. Так и запишем: дурак впереди, придурок сзади. Влад высунулся в проход, чтобы рассмотреть того и другого, но тут автобус круто свернул и затормозил.

По коленкам больно ударила Серегина сумка, песчинки на полу впились в ладони. Влад автоматически перекувырнулся и пришел аккурат на колени Рыжей. Той самой, что косилась на него и хихикала.

Дурацкое положение надо было спасать. Первый день в санатории, да так вляпаться! Влад нарочито пригладил волосы, поправил несуществующий галстук, откашлялся:

– Мадам, не подбросите до угла?

– Да легко! – Рыжая и правда легко взяла его за ремень и за ногу и рыбкой выкинула в проход: – Лети, космонавт!

Автобус заржал. Влад отряхнулся, наигранно поблагодарил, не выходя из образа вежливого придурка.

– Космонавт, – повторил Васечка, глядя на Влада влюбленными глазами.

Но тут двери открылись, Влад выскочил из автобуса прямо к медсестрам и подумал, что так рождаются прозвища. Елена чинно вышла за ним, держа за руку Васечку, развернула обоих лицом к медсестрам и велела строиться.

– А как ты упал! Космонавт! – повторил Васечка, не сводя с Влада обожающих глаз.

Надо же так влипнуть! Влад хотел шагнуть в сторону, но Елена крепко держала его за плечо. Другой рукой она держала за плечо Васечку, со стороны, наверное, та еще картина. Из автобуса выгружались ребята. Они это видели, обсуждали и хихикали. Вот ведь… Влад вытянулся по стойке «смирно», дождался, пока выйдут все и построятся (Елена построит!), шагнул к медсестре строевым шагом и отчеканил:

– Товарищ главврач дурдома «Солнышко»! Отряд по вашему приказанию прибыл!

Медсестра сделала такие глаза, как будто за ее спиной уже давно прятался кто-то со шприцем и только сейчас решился сделать укол. Отряд одобрительно загоготал. Бейджики медсестер с названием санатория (и правда, «Солнышко») синхронно колыхнулись, кто-то из персонала проворчал:

– Каждую смену одно и то же! Когда уже поменяют это название!

– Не нужно ничего менять, Марина Ивановна. – Елена еще сильнее вцепилась во Владькино плечо. – Я предлагаю назначать таких смельчаков старостами. Возражения есть?

Ребята притихли.

– Вот и славно, будешь старостой, Влад, раз ты такой смелый. А ты, – она подтолкнула сияющего Васечку, – будешь его помощником.

– Я?! – Васечка улыбнулся и посмотрел на Влада, как щенок на палочку. Сзади захихикали.

– Марина Ивановна, проводите всех по комнатам, а вы двое идите со мной.

Вот это влип! Влад брел за Еленой, нарочно наступая на газон, все равно она не видит. Васечка (Елена все еще вела его за плечо) то и дело оглядывался, чтобы одарить Влада придурковатой своей улыбкой и одними губами прошептать: «Космонавт». «Не съест же он меня!» – уговаривал себя Влад, прекрасно понимая, что лучше бы съел.

За спиной еще был слышен гомон ребят, Влад так и не успел ни с кем толком познакомиться, с Серым только, да Лысого запомнил, и девчонок еще… А его, похоже, теперь запомнили все. Староста! Мама, забери меня отсюда.

Елена подвела их к подъезду с пафосными стеклянными дверями, да и свернула к двери, маленькой железной, с надписью карандашом «Служебное помещение». Надпись, похоже, обновлялась не каждый год, а вот дополнялась каждый день. «Здесь халявный Интернет», – накалякал кто-то ручкой. «Но компьютер не работает», – уточнили маркером. «А еще у нас полно кофе, но чайник сломался. Одолжите чайник». «Фиг вам! Пусть Елена сперва вернет мой ноут. А то ишь, халявный Интернет». «Нечего было играть по ночам на полной громкости!» Всю переписку Влад дочитать не успел: Елена повела их по лестнице в подвал.

По коридору сновали медсестры с тележками, полными белья и котлов, под ногами вертелись коты разных мастей и размеров. Страшенный тигровый котяра с одним ухом кинулся Владу под ноги и побежал за ним, требовательно мякая басом, как будто только его и ждал. Влад сперва игнорировал, потом отпихивался, но кот был напорист: он вцепился зубами в капюшон Владькиной куртки, повязанной вокруг пояса, да так и бежал за ним, как собачонка.

– Животных в палаты не берите, нельзя, – заметила Елена. – Здесь вообще-то им тоже не место, но либо коты, либо крысы.

Влад не ответил, потому что не понял, к кому она обращается: к нему или к Васечке. Котяра, вцепившийся в куртку, не отставал, но Елена шла впереди и его не видела.

В подвале, как в игре-бродилке, за каждым поворотом пряталось какое-нибудь чудовище. Одноглазые и одноухие коты (похоже, и правда воюют за территорию с крысами), допотопный диван такого вида, будто его специально пытались уничтожить и огнем, и водой, и лобзиком, но ничего не помогло, хотя следы остались. Один раз на них выскочила санитарка со шваброй и завопила:

– Бахилы наденьте!

Васечка даже испугался, и Елене пришлось его успокаивать:

– Она добрая, просто других слов не знает. Это она так поздоровалась. Да, Марьсергеевна?

Марьсергеевна зарылась носом в химические кудри, как баба-яга, и пробубнила:

– Ходят, топчут, бахилы надевайте!

Влад захихикал, а котяра, про которого он уже успел забыть, вспрыгнул ему на плечи и зашипел. Елена испуганно обернулась.

– Похоже, они в контрах, – улыбнулся Влад. – Не любят коты надевать бахилы. Что, правда надо? Здесь?!

– Где ты взял, выбрось! – Елена уставилась на кота, но того занимала только санитарка. Вцепившись когтями в плечи, он шипел так, будто сейчас оттолкнется всеми четырьмя, и не будет больше никто надевать бахилы. Они уже разминулись, а кот все шипел, повернувшись мордой назад, глядя вслед санитарке. Она торопливо уходила по серому коридору и, сама в грязно-серой робе, сливалась со стенами. Только красная палка от швабры торчала над ее головой, как пустой флагшток. Палка странно двоилась перед глазами, ну и освещение в этом подвале!

– Ведьма, – задумчиво отметил Васечка, глядя санитарке вслед.

Кот наконец успокоился, слез да и слился с подвальной грязью, как будто и не было его.

– Ушел, – выдохнула Елена, провожая взглядом кота. – Вы тут осторожнее, они дикие. Только поваров признают, а на остальных могут и наброситься. Пришли. – Она свернула в очередной коридорчик, и стены сразу стали прилично белыми, а грязный подвальный пол – ковролином. Даже окошечко маленькое было под потолком.

Стол, диван, шкаф с бумагами. На столе компьютер (видимо, тот, сломанный) и маленький ноут (видимо, тот, конфискованный).

Влад уселся, не дожидаясь приглашения, и Васечка рядом с ним. Елена села за стол напротив ребят, сложив руки, как примерная ученица.

– Значит, слушай. Если ты теперь староста, твоя задача следить за дисциплиной в корпусе. Будешь назначать дежурных, проверять порядок в комнатах, и чтобы никто не убегал за территорию, а то есть у нас любители…

– Я?!

– Ты же самый главный выскочка. Вот и отрабатывай свою неостроумную шутку.

– Одну – все лето?

– Через месяц, может, найдется кто другой, – сказала она так, что дураку понятно: тот другой должен крепко накосячить, чтобы его выбрали старостой.

– А если он найдется раньше?

– Хитрый какой! Нет, только через месяц. Если с кем-то будут какие-то проблемы, спрошу с тебя. И вот возьми. – Она протянула Владу пачку листовок. – Раздашь всем.

Листовки были поросячьего розового цвета, много, пачка с палец толщиной. «Правила поведения в санатории», – прочел Влад и поспешно сунул пачку Васечке:

– Ты же мой помощник? Вот и раздай!

Еще не хватало самому такое распространять. Что он, придурок, что ли?

– Вопросы есть?

– Да. Можно я не буду старостой?

– Нет. Ваша группа на втором этаже. Сами дойдете?

Влад оскорбился, хотя видно было, что Елена и правда беспокоится, выйдут ли ребята без нее из подвала.

– Так я и думал. Идем. – Он кивнул Васечке и шагнул на грязный бетонный пол.

Обратно шли быстро: в подвале было, конечно, интересно, но жутковато, да и компания неподходящая. Васечка не затыкался и норовил взять за руку:

– Ты меня выведешь, космонавт? Я бы один заблудился.

– Не заблудимся. А если что, тут мы всегда найдем, у кого спросить дорогу.

– Только не у той ведьмы.

– Мне она тоже не понравилась.

– Интересно, где она?

– Что, боишься, что сейчас выскочит?

Васечка то ли оскорбился, то ли так замолчал. Влад шел по ориентирам: диван, лежбище страшных котов, лужа… Персонал с тележками сновал туда-сюда, как таджики на вокзале.

– Подвез бы, что ли, кто…

– Как?

– Забудь. Вон, кажется, выход. – Влад толкнул дверь, и за ней правда оказался выход на улицу, но, кажется, не тот.

Вместо газонов и асфальтовой дорожки ребята увидели пустырь, где-то вытоптанный, где-то перекопанный. Если пустить в ход воображение и принять, что вон те огрызки колышков могут быть футбольными воротами… Вокруг футбольного поля уныло нарезал круги одинокий бегун. Поодаль на брусьях висела девчонка уже без дурацкой сумки. Она так вертелась, ловко перехватывая перекладину, что в глазах рябило и двоилось. Выглядело круто. Спортсменка, значит. Ее рыжая подруга сидела на соседней перекладине. Впереди за этим импровизированным стадионом торчали посеревшие крыши домиков. На заборе, который отделял великолепие от частного сектора, болтали ногами мальчишки, явно местные.

– Где мы? – Васечка опасливо покосился на красные трусы бегуна.

– Просто вышли с другой стороны. Сейчас обойдем корпус и найдем своих. Листовки не потерял?

Васечка гордо показал пачку розовых бумажек. Лучше бы потерял! Влад хотел подбить его дать листовку бегуну, но решил, что сперва надо вернуться к своим, а уж потом развлекаться.

Бегун поравнялся с ребятами и помахал. Влад не узнал его, а Васечка отчаянно замахал в ответ и сам побежал к этим красным трусам со своими листовками. Все-таки дурацкие мысли перемещаются в ноосфере с бешеной скоростью.

Пока Васечка догонял бегуна, тот поравнялся с брусьями, на которых вертелась девчонка, да и пнул их ногой как следует. Девчонка разжала пальцы, перекувыркнулась в воздухе и неудачно приземлилась на бок. Рыжая спрыгнула сама, что-то крикнула красным трусам и побежала к подруге. Бегун встал, где стоял, обернулся, но не решился подойти. Похоже, он не ждал такого эффекта. Местные на заборе загоготали и даже зааплодировали. Рыжая поднимала подругу, ругаясь на «трусы», Васечка, наконец, подбежал и стал совать всем свои листовки.

Со стороны смотрелось чудно́, как будто Васечка инспектор ДПС и штрафует всех за неправильную парковку – вон как бодро раздает квитанции. Или сумасшедший рекламщик в торговом центре. Закончив, он погрозил всем пальцем и побежал догонять Влада. Компания на стадионе дружно расхохоталась ему вслед, даже упавшая девчонка. Влад почувствовал, что краснеет, и быстро потащил Васечку прочь.

Они обошли корпус, отыскали главный вход, и тут-то Влада ждал сюрприз. Медсестра в голубой робе смерила вошедших взглядом и завопила куда-то в коридор:

– Пришли!

– Нас Еленаванна задержала, – стал оправдываться Васечка, но медсестра только отмахнулась:

– Пойдемте. Последняя комната свободная осталась, как раз на двоих.

С досады Влад чуть не плюнул ей в спину. Правильно! Пока он болтался по подвалу и отбрыкивался от Елены, все давно перезнакомились и поселились в комнатах по двое, предоставив Владу соседствовать с Васечкой. Вряд ли в группе найдется второй дурак, чтобы уговорить его поменяться местами.

Они шли по веселенькому желтому коридору, утыканному большими цветочными горшками, сталкивались с ребятами, знакомыми в лицо, но не по имени. Влад ловил на себе любопытно-насмешливые взгляды и понимал, что время упущено. В этот драгоценный первый час, впустую потраченный в подвале (автобус не в счет), сложились компании, клубы по интересам, нашлись друзья и враги. И Влад, неосторожно прикоснувшись к Васечке, сам занял место штатного дурачка и вечного изгоя. Конечно, еще не совсем поздно…

– Располагайтесь. – Медсестра приоткрыла дверь. – Не вздумайте мусорить, убирать будете сами. И вообще убирать будете сами. Ужин через час. Ты староста? Зайдешь ко мне потом, у меня есть несколько поручений.

Она вышла прежде, чем Влад успел возразить, а Васечка – похвастаться статусом помощника, и закрыла за собой дверь. Комнатка чуть больше кухни. Две кровати, две тумбочки, два чемодана Влада и Васечкин, они занимали почти весь проход.

– Не разбежишься.

– Тесно, – согласился Васечка.

– Ладно, распаковывайся, раздавай листовки, я пошел с народом знакомиться. – Влад быстро вышел, закрыл дверь и побежал по коридору, как будто за ним гнались.

Куда бежать, сразу стало ясно: дверь в конце коридора была приоткрыта, и оттуда раздавался такой многоголосый хохот, что не глядя можно было удивиться: как столько народу влезло в одну комнату? Влад заглянул: на кроватях, на подоконнике, в проходе и даже в дверях стояли и сидели ребята – вся группа, точно.

На кровати в самом уголке расположился толстый парень с немытыми волосами, он рассказывал анекдоты. Влада никто не заметил. Он опустился на корточки в дверях и сделал вид, что уже давно тут сидит вместе со всеми.

Анекдоты были древние и давно не смешные. Влад слушал и только возмущался про себя: ну баян же, чего все смеются?! Неужели из двадцати человек никто не слышал про лошадь в баре, про колобка и зайца, да и детские они какие-то, может, просто забыли все? А они смеялись, девчонки просили: «Дима, расскажи еще». Жирный Дима заливался румянцем и рассказывал очередной баян. Они что все, с необитаемого острова?

Влад исподтишка поглядывал на Диму и компанию, но перетягивать внимание на себя не спешил. Надо приглядеться, может, они и правда все дикари и старых анекдотов не слышали, а может, смеются из вежливости, но не двадцать же человек сразу? Где, кстати, этот лысый придурок, который дразнил в автобусе Васечку? Он бы не стал слушать, сразу бы крикнул: «Баян!» Лысый обнаружился в проходе, аккурат в ногах у Жирного Димы. Влад совсем загрустил: если уж этот здесь…

– А я тебя потерял, – сказали в самое ухо. Серый! Влад поднял голову и сразу перестал чувствовать себя одиноким на этом острове дикарей.

– Елена привязалась с поручениями, не смог отбрехаться. – Он старался говорить равнодушно. – Ну да я Васечке перепоручил всю тряхомундию. Ему в кайф.

На Влада шикнула рыжая девчонка (откуда она здесь? Только что была на улице). Серый ее увидел и вспомнил:

– А Маринка с брусьев свалилась. Похоже, руку сломала.

– Он видел, – громко перебила Рыжая. – Дайте послушать спокойно.

Серый вопросительно уставился на Влада типа: «Расскажи». Пришлось шипеть:

– Ее парень толкнул, похоже, кто-то из старших.

– Не кто-то, а Левкоев из второй группы, – влезла Рыжая. – Может теперь чемоданы паковать, Маринка ему не спустит, так и передай.

– Я-то при чем?

– А то вы не знакомы? Видела я, как он тебе махал.

– Да он не мне, он Васечке…

Рыжая хихикнула, и Санек тоже.

– Ну вот ему и передай, дружку своему…

– Да какой он мне дружок!

Они говорили уже вслух, и все всё слышали. Жирный Дима перестал рассказывать очередной анекдот и с живым любопытством спросил:

– А Васечка этот, правда, того? Или придуривается?

Все уставились на Влада. Перетянул внимание, называется.

– Я еще сам толком не понял. Но в любом случае он умнее, чем выглядит. – Ему казалось, прозвучало солидно. А Лысый в ногах у Жирного Димы все испортил:

– Так ты поэтому с ним в одной комнате?

Все заржали, даже Серый. Влад сдержанно улыбнулся:

– Других не осталось. – Получилось жалко, будто он оправдывается. В этот момент Влад ненавидел придурка Лысого, Жирного Диму, Рыжую, Елену и вообще весь санаторий. Лысого придется отлупить. После и под другим предлогом, но обязательно, а то начнет смеяться, а за ним и остальные подхватят. Вот и нажил себе врага. – Вы лучше потише, а то он сейчас придет сюда листовки раздавать. С правилами поведения в санатории.

– О да! – Рыжая разулыбалась, достала розовую листовку и стала читать вслух:

«Пациенты санатория «Солнышко» обязаны…»

Все слышали, пациенты?!

Пациенты дружно загоготали, вспомнив автобусную шутку про дурдом.

– «Бережно относиться к имуществу санатория (Дима, встань с кровати, раздавишь). Соблюдать режим» (ходить в туалет строем и по команде)…

– Тихо все, Елена идет!

Елена сунулась в комнату, чуть не споткнувшись о Влада и Серегу, и радостно спросила:

– Ребята, чайник никто не одолжит?

Влад заржал в голос и совершенно один. Не сообразил сразу, что никто, кроме него, не видел переписку на служебной двери. Елена покраснела и быстренько поставила его на место:

– Что ж ты Васечку бросил? Он тебя обыскался.

«Относиться с уважением к персоналу санатория», – прочел Влад через плечо Рыжей и про себя уточнил: «Не убивать Елену в первый же день».

Глава III

В которой Войтекова мстит, а Жирный Дима получает по шее

Ночью договорились убежать в частный сектор на дискотеку. От местных в клубе можно было и схлопотать, если тебя никто не знает, но Жирный Дима уже успел познакомиться с парнем из поселка, и тот обещал провести.

После ужина Влад развил бурную деятельность старательного общественника: нашел компьютерный класс, записал своих в очередь на завтра, велел Васечке назначить дежурных по палатам, выполнил кучу мелких поручений от медсестер и, когда уже начало темнеть, пошел по корпусу изучать входы и выходы.

На три несчастных этажа лестниц понастроили, наверное, сто километров. Влад заглянул наверх к старшим, сунулся во все комнаты на своем втором, выяснил, что на первом живет весь персонал, и это было паршиво, потому что выходов оказалось всего два: один – напротив сестринской, другой – еще хуже, у комнаты санитарок.

Первую дверь на волю заперла Елена прямо при нем, да еще сказала: «Хватит по лестнице болтаться, скоро отбой». Со второй было интереснее. Влад вышел в коридор, толкнул железную дверь на улицу и увидел на пороге санитарку. Ту самую, из подвала.

Вблизи и в сумерках она выглядела не так страшно. Влад даже поздоровался. Несколько секунд санитарка разглядывала его, потом включилась и приветливо спросила:

– Бахилы надел?

– Да, – соврал Влад, пряча ноги за приоткрытой дверью. Санитарка поняла это как приглашающий жест и прошла в коридор прямо сквозь Влада. Он стоял в дверях, перекрыв собой вход, и даже не почувствовал, чтобы его хотя бы задели.

Не успел он толком удивиться, как санитарка взяла ведро и, будто герой компьютерной игры, достала из кармана пластиковую бутылку с чем-то бордовым. С серьезно-злой миной, с какой обычно работают санитарки и уборщицы, она вылила бутылку в ведро, окунула туда швабру и принялась надраивать пол.

Ноздри тут же забил странно знакомый запах, как будто нос разбили, но почему-то не больно. Неужели кровь? Да ну, глупости! И голова закружилась, задвоилось в глазах, причем как-то странно: диван, лестница, пальма в кадке – были по одному, а вот санитарки – две.

– Интересная у вас химия…

– Бахилы надевай! А то сам химией станешь!

Ого! Неужели и правда кровь? Елена сказала: она хорошая, просто других слов не знает, кроме: «Бахилы надень». Ну другие слова, предположим, Влад уже слышал. А вот Елена, похоже, не в курсе, кто с ней работает. Он подошел и заглянул в ведро. В нос ударил соленый запах и затошнило. Где она ее берет? Не убивает же в самом деле пациентов? Может, все-таки химия такая?

То, что у санитарки не все дома, он уже понял, но не настолько же! А если настолько, то как же ее здесь держат? Влад прошел по стеночке в коридор, сел на диван, поджав ноги.

– Нет, правда, чем это вы пол моете?

– А тебе что за интерес? Бахилы надень! – Кто бы сомневался! Санитарка радостно натирала пол, он блестел под белыми лампами, в нем отражались цветы и санитаркина нелепая прическа.

– Я так, прогуляться вышел. Познакомиться с обстановкой, так сказать…

– Ходят и топчут… Надевай бахилы!

– Обязательно. А во двор можно?

– Проваливай. Обратно пойдешь – надевай бахилы.

– А дверь на ночь разве не запирается?

– Да на! – Она швырнула Владу тяжеленькую связку ключей. – Проваливай! А то ходят, топчут.

Влад уставился на связку, не веря своей удаче, надо же: и от сумасшедшей санитарки польза есть! Но тут у лестницы громыхнуло.

– Ты чего тут сидишь?! – Жирный Дима встал на ноги и тут же рухнул опять: кровь на полу – все-таки скользкая штука. – Тебя Елена обыскалась, уже отбой был. Хочешь всех спалить? Договорились же: в полпервого, не раньше….

Влад приложил палец к губам и покосился на санитарку: мало ли что у нее на уме, но Жирный Дима ее как будто не видел. Он встал на ноги и враскоряку побрел к Владу, причитая:

– Нас будут ждать, я не хочу подвести парня. Идем скорее!

Санитарка молча надраивала пол. Влад вскочил, на цыпочках подбежал к Жирному Диме и потащил его вверх по лестнице, нашептывая:

– Чего орешь? Не видишь, что ли?

– Что? – не понял Дима. – Да нет уже никого, расслабься. Персонал у другого выхода. О, да ты ключи достал!..

– А это? – Влад показал на санитарку. – Прикинь, она моет пол кровью! Или чем-то похожим. И ключи мне дала. Совсем с головой не дружит.

– Кто?

– Да вот же, эта!

Дима глянул на санитарку, как на пустое место, и выдал:

– Ушла уже, наверное. Погоди, ты что сказал? Разыгрываешь меня, да? Про Кентервильское привидение начитался?

– Да нет же!..

– Брось. Скажи честно: стащил ключи, а про санитарку выдумал.

Санитарка между тем взяла свое ведро и, ворча про бахилы, правда ушла. Сквозь закрытую дверь. Влад потряс головой и спросил Жирного Диму:

– Ты совсем ее не видел?

– Днем-то, может, и встречал. Как она выглядит?

Влад молча отмахнулся и пошел дальше по лестнице. Надо быстро повиниться перед Еленой и сделать вид, что он ложится спать. Ключи он сунул в карман, и тот теперь неудобно топорщился, как будто Влад мятой бумаги напихал.

Он такой придурок, этот Жирный Дима, что в нем все нашли? В компании выставляется, пытается перетянуть внимание на себя, травя бородатые анекдоты, тоже мне, клоун – любимец публики. Но не злой! Влада с его помощничком сто раз мог подколоть и высмеять так, что за все лето не реабилитируешься, а не стал. Влад за это даже был ему благодарен, хотя все равно этот Дима – придурок. И голову не моет: его прической можно дверные петли смазывать, чтобы не скрипели. И когда идет, не замечает ничего на пути, натыкается на все подряд. Влад почти не удивился, что Жирный Дима не заметил чудо-санитарку. Ребятам бы рассказать, да не поверят!

Елена встретила их в коридоре, молча показала кулак и кивнула на двери комнат: мол, спать пора, а вы все где-то ходите. Радуясь, что хоть оправдываться не надо, Влад подмигнул Жирному Диме и шмыгнул в их с Васечкой комнату.

Свет не горел. На Васечкиной койке зашевелилось одеяло и село на кровати улыбчивым сугробом:

– Пришел…

– Ходил санаторий осматривать и заблудился. Спи!

Сугроб-Васечка послушно лег, но не замолчал:

– Домой хочешь?

– Угу, – не стал отпираться Влад. – Здесь все какие-то чокнутые. Санитарку сейчас видел, представляешь, так она полы кровью намывала.

Васечка помолчал, может, на чокнутого обиделся? А Влада так и распирало от впечатлений, да и кто ему поверит здесь, кроме Васечки?

– Прямо бутылку в ведро вылила и намывала. Представляешь?

Васечка молчал. Влад шагнул к нему и увидел, что сосед крепко спит. Рассказец о чудо-санитарке подействовал на него, как вечерняя сказка на малышей.

Даже обидно стало. Влад разобрал постель, залез одетый под одеяло и стал смотреть в окно.

Скупой огрызок луны кое-как освещал крыши домиков частного сектора. На крышах поблескивали белые бока то ли местных котов, то ли голубей или, может быть, куриц. Пока Влад раздумывал, может ли курица забраться на крышу и чем же таким надраивала полы чудо-санитарка, подошло время Ч. За спиной скрипнула дверь…

– Кто здесь?!

– Тише ты! – зашипела Рыжая. – Дружка своего разбудишь, не отвяжешься потом.

– Это ты…

Рыжая пожала плечами, мол: «А кого ты ждал?» – и кивнула на дверь:

– Дима велел собираться внизу. Северный выход, где санитаркина каморка, знаешь?

Еще бы не знать, когда Влад был там час назад! Он даже оскорбился:

– Дима велел? Ты, значит, у него на посылках?

Рыжая молча дернула плечом и вышла. Влад затолкал под одеяло так и не разобранный чемодан и выскочил следом. Они ведь и ждать не станут, Жирный Дима такой… Влад осторожно прикрыл дверь, на цыпочках сбежал вниз по лестнице. У выхода уже стояли Жирный Дима, Серега и Рыжая.

– А мы тебя ждем!

Правильно: ключи-то у него! Влад достал связку и демонстративно стал перебирать ключ за ключом, пусть поймут, что без него никуда!

– Дай я! – Жирный Дима отобрал связку, моментально нашел нужный ключ, вставил-повернул: – Свобода! Что бы вы без меня делали!

Влад выскочил первым. Хотелось сказать этому Диме пару ласковых, но было почему-то неловко. Он выбежал прямо в свет фонаря, злорадно подумал, что из окна их точно спалит Елена и что не очень-то ему хочется на ту дискотеку, это он так, чтобы от народа не отрываться. И что за побег выгонят всех, в том числе Жирного Диму.

– Отойди! – шикнул Дима, и Влад неспешно отошел. Дима только покачал головой. «Вот придурок!» – говорил его взгляд. Конспирация была напрасной: до забора, отделяющего санаторий от частного сектора, можно было добежать только через освещенный стадион. Ребята перебегали по одному, зачем-то прижимаясь к столбам. Влад пересчитывал на ходу видеокамеры и с удовольствием думал, что это их последняя ночь в санатории. Ну да, не хотел ехать, бабка выгнала.

Влад легко оседлал забор, помог забраться Рыжей (Серега перемахнул еще раньше) и с удовольствием уселся наблюдать за Жирным Димой: как-то он полезет?

…А Дима просто отодвинул доску, выломал еще две, просочился, да еще и сказал: «Идем?» – как будто все ждали только Влада.

Ночной клуб сиял разноцветными гирляндами и был похож на сельский домик из американских фильмов, украшенный к Рождеству. Во дворе кипела жизнь: тут и там стояли небольшие компании. Кто-то разговаривал, кто-то смеялся, кто-то дрался. Совсем рядом на лавочке четверо вправляли мозги пятому, который показался Владу знакомым.

– Тебя кто сюда звал?

– А че, нельзя? Я отдыхать приехал…

– Отдыхай подальше…

Парня Влад узнал: спортсмен, который сбил Войтекову с брусьев. А парень узнал Жирного Диму и стал отчаянно махать.

– Твои друзья?

Парень не ответил, шагнул к ребятам и чуть ли не обниматься полез:

– Я жду-жду, пойдемте скорее…

Двигаться с места никто не спешил. Все уставились на Жирного Диму. Кажется, даже Рыжая, далекая от мужских разборок, поняла, что дело нечисто.

– А ты говорил, он местный… – буркнула она себе под ноги.

Четверо пошушукались, да и пошли к ребятам. Жирный Дима посмотрел куда-то сквозь Спортсмена и повторил:

– Я думал, ты местный!

– А я думал, ты народу побольше возьмешь, – перешел в наступление Спортсмен, и, кажется, все разом поняли, что сейчас получат.

Шпана была выше и старше ребят, даже Спортсмена. Не одиннадцатый класс, а какой-нибудь пятый курс, ну если они вообще где-то учились. Судя по лицам, последний раз они сидели за партой в подготовительной группе детского сада, а вот в школу их уже не приняли.

– Так, мы чет не поняли, ты еще и друзей прихватил?

Жирный Дима быстренько нацепил иронично-добродушное выражение лица и вышел вперед:

– Вы здесь что, охранниками работаете?

Шпана загоготала, но снизошла:

– Охранниками-охранниками. Достала уже школота санаторная! Идите по-хорошему, я сегодня добрый.

Кажется, сама идея работы в охране польстила шпане, но Диме было мало, он продолжал играть дурачка:

– А если вы нас пропустите, вас что, начальство заругает?

– Чего?! Да меня тут все знают, кто мне указ?! Спроси, кого хочешь, кто такой Ленчик Панфилов, тебе расскажут.

Дима огляделся с такой придирчиво-вопрошающей миной: мол, кого бы правда спросить, кто такой Ленчик Панфилов? Может, он хвастается, Ленчик этот, м?

Ленчик оценил и пошел с козырей:

– Хочешь, проведу? Никто мне ничего не скажет! Никто тебя не тронет, если ты с Ленчиком Панфиловым! Ром, скажи?

Молчаливый Рома солидно кивнул. Влад уже размечтался: «И на дискотеку попадем, и по шее не получим. Ленчика и компанию придется терпеть недолго, им и правда неинтересно со школотой».

Он посмотрел на раздолбанное крыльцо клуба, на компании, курящие у входа, и увидел Маринку Войтекову. Она вышла из клуба одна (во смелость!). И врут все про перелом: руки-ноги были целы, да надолго ли это в этих джунглях?! У Влада опять задвоилось в глазах, причем двоилась только Маринка…

Странная она все-таки. Он помахал ей, Маринка помахала в ответ. Она подошла молча, и никто с ней не поздоровался. Влад кивнул, конечно, а кроме – никто, как будто ее и не было. Да и Маринка не спешила привлекать внимание. Она зашла за спину Спортсмену и сделала странную вещь: провела пальцем по его затылку, как будто рисует мишень. Вот так: круг и крест… Спортсмен ничего не заметил. А Маринка ногой, как бумажку, подтолкнула бетонную плиту на земле, прямо к Спортсменовым пяткам. Еще сантиметр – и сбила бы с ног. И опять никто ничего не заметил.

Влад мысленно нашаривал на земле упавшую челюсть, а никто не обращал на Маринку внимания, как будто не видел ее вообще. Все были заняты интеллектуальной беседой со шпаной и смотрели на Ленчика Панфилова. А Маринка дотянулась, да и дала Ленчику подзатыльник.

Парень вроде как не почувствовал. А вот настроение у него переменилось! Он грубо ткнул Спортсмена под ребра:

– Только его не возьмем. Он вас подставить хотел.

Вообще-то Ленчик Панфилов был прав. Но Жирный Дима, кажется, совсем не умел ссориться:

– Он просто сглупил. Не ждал проблем, понимаешь. И сам, наверное, испугался…

Вот тут-то Спортсмен и разозлился. Как же, парень из младшей группы сказал «испугался» про него!

– Да что ты несешь, что ты придуриваешься! Кто мне сам наплел: «Полсанатория со мной придет, будет порядок! Да мы этих деревенских…»

Все уставились на Диму: неужели правда?! А Ленчик сделал выводы быстро и болезненно.

Первым получил Дима. Ленчик только ткнул его пальцем куда-то под ребро, и Жирный сел на землю, согнувшись. Тоже мне боец! Эх, были бы здесь Санек с Коляном!.. Спортсмен красиво, по-боксерски, закрылся руками, но Ленчик просто сделал ему подсечку. Тут-то и подвернулась под ноги бетонная плита. Спортсмен споткнулся, странно выкрутил ногу и приземлился головой на бетон.

– Бежим! – крикнул Дима, и Влад драпанул вместе со всеми, несмотря на то что идея была Димина. Ну и что, у него тоже иногда бывают хорошие идеи! Спортсмена жалко, надо бы врачам в санатории сказать, вдруг один не дойдет! Влад подумал: «Точно не дойдет!» – нырнул под какой-то колючий куст и затаился. Где-то рядом захихикала Войтекова.

Ребята отстали или убежали в другую сторону, а Влад сидел под кустом один, пытаясь отдышаться и оглядеться. Огород – деревья-грядки, вон там – погасшие окна дома. Он понадеялся, что хозяева правда спят, а не патрулируют свой огород с ружьем. Встать бы да оглядеться. Влад совершенно не помнил, в какую сторону бежал. И куда теперь идти, как отсюда выбираться? Фонарей поблизости вроде нет, никто его не увидит… Влад выпрямился, стал оглядываться, и тут кто-то осторожно взял его за руку.

– Ой! Привет… – Пацанчик, первоклашка или младше, в нелепой белой пижаме, которая ему велика.

– Пойдем, здесь опасно. – Пацан деловито потянул его через огород прямо к дому.

– Эй, погоди! Ты куда меня ведешь?! Где санаторий, знаешь?

Пацан молча тянул его за руку через огород прямо к дому. За калиткой Влад уже видел пустырь, забор и корпуса санатория.

– Ты здесь живешь? – Влад показал на дом с погасшими окнами.

Пацан кивнул.

– Иди домой. Я дальше сам, спасибо.

– Не могу. Мой дом сгорел.

Влад уставился на бревенчатый сельский домик, и правда черный в темноте. Да нет, вроде целый…

– Ты об этом доме говоришь?

– Угу.

Не успел Влад удивиться, как в трех окнах первоклашкиного дома зажегся свет, а за окном возник пацанчик, точно такой же, какой держал сейчас Влада за руку.

– Это что, твой брат?

– Уходи, здесь опасно, – повторил первоклашка, отпустил руку и пропал. Был – и нету, как в воздухе растаял.

Зато первоклашка за окном развернул бурную деятельность: забегал по дому так, что Владу с улицы слышно было, завопил: «Папа, в огороде кто-то есть!» – в общем, Влад предпочел сперва ретироваться, а уж потом гадать, что это было.

Глава IV

В которой Ленчик срывает экзамены

– Маринка, не упади! – Лысый хохотал во все горло, остальные, человек двадцать, старательно сдерживались.

Жирный Дима опять всех развлекал бородатыми шутками: они с Серегой устраивали Войтековой полет на стуле. Маринка эту шуточку точно не знала, иначе что ей за интерес, а остальным, похоже, было плевать, главное, что весело.

Войтекова сидела на стуле с завязанными глазами. Серега и Жирный Дима встали по бокам и объявили, что сейчас будут ее поднимать вместе со стулом (ты только не спрыгивай, а то струсишь, и аттракцион сорвется). Маринка вцепилась в их плечи: одной рукой в Серегино, другой – в Димино, а потом… Ну да, парни стали ме-едленно присаживаться, приподняв стул разве что на сантиметр. Войтекова, не видя, что происходит, но почувствовав, что точки опоры уходят далеко вниз, вопила так, что класс уже не мог сдерживать хохот.

Влад вздохнул и поплелся на свое место. Глупо говорить «баян», когда над Диминой шуткой все смеются, а ты, как дурак, пришел отмечать, кто отсутствует. У Васечки свои уроки, так что здесь, в школе, на него не свалишь обязанности старосты. Влад и экзамен-то давно сдал и совсем не хотел опять видеть математичку. А надо: хоть на минутку загляни, отметь отсутствующих, а потом гуляй не хочу.

Глупые правила, но не хотелось подводить Елену. По вечерам она пускала Влада и Васечку в свой подвальный кабинет пошарить в Интернете (только Диме не говори, а то здесь полгруппы будет. Пусть ходят в компьютерный класс); поила чаем, рассказывала всякую ерунду про учителей. Влад учил ее компьютерным премудростям, которые некоторые взрослые до сих пор не освоили: что где качать, как ломать защиту. Васечка жадно слушал обоих и делал вид, что все понимает.

Эта странная дружба на безрыбье помогала Владу жить в санатории, учиться, сдавать экзамены и не сойти с ума. Жирный Дима (а значит – и вся группа) отстранились от него буквально с первых дней. То ли из-за старосты, то ли из-за Васечки. Ну не из-за того же случая в поселке?!

Спортсмен тогда отделался сотрясением мозга. В поселок за ним прибежали, наверное, все санаторные медсестры и один толстый охранник за главного. Под таким напором местный бомонд отдал пленного Спортсмена без боя, и его быстренько отправили в больницу. Ребята в санатории странным образом ничего не узнали. Знал Серега, Жирный Дима, Рыжая, Влад, Елена, все медсестры и охранник, а из ребят – никто. Войтекова, когда Влад не выдержал и припер ее к стенке, подняла его на смех и предложила самому подвигать ногой бетонные плиты. И правда, получилось глупо. Больше Влад никому не рассказывал о том, что видит. Только Васечке иногда, и то не все.

Так вот, после той ночи Жирный Дима стал сторониться Влада, как будто не сам всех подставил. Остальная группа брала пример с Димы, не спрашивая почему. Хотя, может, он все-таки что-то им наплел? Не бывает же так? Или это Войтекова начала со своей бетонной плитой? Хотя нет, тогда бы Влада еще и дразнили.

Елена после того случая отчитала Влада под чай с пирогами у себя в подвальном кабинете.

– Это же, – говорит, – сто первый километр! Здесь живут одни уголовники, алкаши и Татьяна Санна (математичка). Если так погулять охота, к ней бы и зашли, она любит гостей.

«И еще двоится перед глазами, как Войтекова и чудо-санитарка», – добавил про себя Влад. Надо ли говорить, что идея ему не понравилась! Хотя вообще математичка была невредная, на уроках особо не лютовала.

Маринка вопила под хихиканье класса. Вот делать людям нечего, у них, между прочим, экзамен! Влад, похоже, один сдал все досрочно и теперь жалел. С народом-то веселее, вон как хохочут.

– Глаза развязать не хочешь?

– Ну на фиг!

– Тогда опускаем. Готова?

– Аааа! – Маринка не выдержала и рыбкой сиганула со стула. Похоже, отбила все коленки о Владькину парту: думала-то, что прыгает с высоты, а тут…

Чтобы не получить коленом в лицо, Влад выскочил из-за стола, но неудачно: споткнулся и закатился под шкаф с гигантскими транспортирами, линейками…

– Я убью тебя, Жирный Дима! – громко пообещал Влад из-под шкафа. Класс уже стонал. Похоже, ни у кого никогда еще не было такого веселого экзамена.

Вошла математичка и увидела прекрасное: на карачках у первой парты – Войтекова с завязанными глазами, рядом, тоже на карачках, но со стулом – Серега и Жирный Дима. И все ржут.

– Не прячьтесь, не успеете. Дима, я тебя вижу. А где Войтекова?

Маринка стащила повязку, потирая колени и ворча: «Дураки! Хотя было здорово», – поплелась на свое место. Похоже, она так и не поняла, в чем прикол.

– Теперь вижу и Войтекову. Что ж, надеюсь, все готовы, все присутствуют…

– Гришко нет! – выкрикнул Влад из-под шкафа. Выбраться оказалось труднее, чем залезть: когда Татьянсанна его заметила, он успел вылезти только наполовину.

– Спасибо, Влад, ты нам больше не понадобишься. – Математичка профессионально хранила невозмутимость. – Можешь лезть обратно.

Все опять заржали. Обидно было до чертиков, как будто его уже давно приняли в штатные дурачки вместе с Васечкой. Да так оно и было: Влад уже раза три слышал, как кто-нибудь говорит про них: «Дурачки». «Сейчас дурачки придут, запишемся в компьютерный класс на завтра», – как-то так.

Математичка быстро раздала задания, пожелала удачи и уселась за стол что-то писать. Влад только и успел отряхнуться, когда в дверь постучали.

– Диму на минуточку можно?

В дверях возникла физиономия Ленчика из поселка. Вид у него был самый задрипанный: джинсы, оборванные, как шорты, майка-алкоголичка (и загар по ее форме), видавшая виды кепка козырьком назад. Через плечо в класс заглядывали его дружки, ничуть не краше. Ленчик узнал Влада, кивнул и вопросительно уставился на математичку.

– У нас вообще-то экзамен. – Она оглядела Ленчика с головы до ног и обратно. «Спасибо, что хоть майку надел», – читалось в ее глазах. Но Ленчик, простая душа, не понял. В его Ленчиковом мире, если человек приходит в майке и вежливо просит, ему вообще все должны, и немедленно. Просит же, а не требует, и даже ни разу не ругнулся, как такому отказать?

– Да мне на секунду буквально, Татьянсанна!

– Ты что, не понял? У нас экзамен. Поговорите позже. – При этом она смотрела на Жирного Диму с едва заметным: «Ну скажи ты ему!» Жирный Дима уткнулся в листок, делая вид, что поглощен заданием и вообще тут ни при чем.

Влад уже понял, что Диму зовут не в футбол играть. Сам виноват, нечего было связываться с этим Ленчиком. Взрослый парень, не слишком удачливый, не слишком умный, не слишком правильный. Лимита и гопник, если без эвфемизмов, что у них с Димой общего? Но тщеславный Дима захотел быть своим для всех. Он ведь так и не отдал Владу ключи от корпуса. Чудо-санитарка о них не спрашивала, Влад и забыл совсем. А Дима, оказывается, бегал по вечерам за территорию, раз к нему Ленчик заходит. Интересно, чем ему Дима успел насолить? То, что парни явились не с добром, видно сразу. Надо будет потом поспрашивать, битый Дима наверняка станет разговорчивее, и, может быть, даже снизойдет до штатного дурачка.

А Ленчик уже терял терпение.

– Ну нам правда срочно, Татьянсанна! Мы поговорим и уйдем.

Математичка занервничала и так забуравила Диму взглядом, что любой бы не выдержал. Но Жирный упрямо смотрел в свой листок. Точно будут бить.

– Я сказала «нет»! Выйди из класса.

Ленчик смачно хлопнул дверью и выругался уже с той стороны. Влад решил, что случай подходящий, чтобы сбить с Димы спесь, и наивным голосом пообещал:

– Я догоню, Дим! Узнаю, что им было надо! – Пусть побоится Жирный. Ему полезно.

Войтекова глянула на него как на идиота, но Влад сделал вид, что не заметил. Его ведь уже записали в штатные дурачки, так какой с него спрос? Немного покопавшись в рюкзаке для проформы (не собирался же он в самом деле догонять Ленчика), Влад тихонько вышел и прикрыл дверь.

В коридоре стояла тяжелая экзаменационная тишина. Почти за каждой дверью что-нибудь писали или отвечали. А ты здесь свободный, как ветер. Пару минут можно позлорадствовать, а потом – все. Вязкая свобода изгоя: делай что хочешь, но делай это один, потому что у всех экзамены. И ведь полно народу сдавало экзамены досрочно вместе с Владом, но только не все предметы сразу. Кто один сдал, кто два. Каждый себе что-нибудь да оставил на конец мая. Эх! К Елене, что ли, заглянуть, тоже компания.

Влад плелся по коридору, когда его догнал запах дыма. Опять кто-то в туалете курит! Просил же, как людей… Не выдержали нервишки на экзамене! Влад развернулся, чтобы дойти до туалета и высказать курильщикам все, что о них думает, но туалета больше не было.

Барашки вонючего черного дыма валили из дальнего конца коридора и заполняли пространство вокруг себя. Из классов уже выскакивали ребята и учителя, прижимая к лицу тряпки (мокрые же надо, а не меловые!) и тут же скрывались в дыму. Влад закашлялся, натянул на нос майку, шагнул в дым… И передумал. Что он, камикадзе, что ли?! Надо охрану позвать, пусть сами тушат.

До лестницы он бежал уже на ощупь. Ребята и учителя натыкались на него в дыму, все кашляли и ругались, кто-то крикнул: «Туалет подожгли!», кто-то вспоминал террористов. Когда Влад спустился на первый этаж, охранник уже доставал из ящика огнетушитель и продирался сквозь толпу:

– На улицу все, нечего здесь!..

Дверь была заперта, и кто-то бегал искал санитарку, а Дима, у которого точно имелись ключи, стоял в сторонке и старательно смешивался с толпой. Наконец дверь отперли, охранник убежал со своим огнетушителем.

Дым уже спускался на первый этаж, все рванули на улицу. Влад получил тычок сзади, влетел носом в чей-то рюкзак. По лбу шарахнула дверь, и вот он, свежий воздух.

Сразу же неизвестно откуда вынырнул Васечка, деловой весь, и начал пересчитывать своих по головам: «Серый, Маринка, Дима…» – каждого норовил осалить по макушке. Все уворачивались и недовольно поглядывали в сторону Влада, особенно Дима. Такое лицо у него было: «У нас тут серьезные дела, а вы, дурачки деятельные, фигней маетесь, по головам всех пересчитываете. Еще парами построиться предложи, чтобы совсем смешно было». В общем, для того, чтобы ставить Диму на место, момент был самый подходящий. Влад подошел и небрежно протянул руку:

– Ключи верни. Охранник минут десять искал свои, мы все могли угореть. – И со вкусом добавил: – Надо же так бояться!

– Чего? – Жирный Дима хотел сделать вид, что не понял, но вовремя глянул на физиономии Серого и Маринки. Влад же при них ему ключи давал. – Я их в палате оставил, меня бы наверх и не пустили. Что я, ключница, с собой таскать?

– Потом вернешь, – не сдавался Влад. – Они тебе не на пользу. Это небось твои друзья всю школу завоняли. Где только таких откопал! – Влад ляпнул, потому что ляпнулось, и сразу понял, что угадал.

Нет, санаторий, конечно, большой, но экзамен сегодня у всех, и кому охота идти на пересдачу? А так – все понятно: не позвали человеку Жирного Диму, он обиделся и решил выкурить объект вместе со всем санаторием. Значит, этот Ленчик где-то рядом…

– Смотри, с плохой компанией свяжешься – плохо кончишь! – прошамкал Жирный Дима старушечьим голосом.

Девчонки заржали. Ну и пусть! Тем более что Ленчик стоял в двух шагах и Жирного уже заприметил.

– Да мне-то что! – Влад развернулся и пошел искать Елену. – Вон твои друзья пришли! – бросил он уже через плечо и приказал себе не оглядываться, хоть любопытство и разбирало. Этот Ленчик не постесняется поколотить Диму при всех. Подумаешь!

Елена с Васечкой сидели на скамейке у стадиона, смотрели на кросс (у кого-то и по физре экзамены) и обсуждали произошедшее. Делиться своей догадкой насчет Ленчика Влад не собирался. Хотя все равно Елена дотумкает, и все равно все будут думать, что это Влад настучал… Эх!

– Чего такой грустный? – заметила его Елена. – Тебе-то экзамены не сорвали. Это кто-то из одиннадцатых. Там двоечник на двоечнике, вот и решили отсрочку получить.

– Думаете?

– А чего тут думать, не первый год уже!

Не успели Влад и Васечка потребовать подробностей, как подошла злющая Татьянсанна.

– Нет, ну это уже ни в какие рамки не вписывается! Третий год покупаю путевку перед каникулами, и третий год она пропадает из-за этих пироманов! Одни подожгут, другие не сдадут с первого раза… – Она махнула рукой и пошла куда-то дальше, бормоча под нос: «Ничего, я знаю, кто в сельпо неваляшек скупает»…

Если Влад что-то и понял из этой тирады, так это то, что добрая математичка который год жертвует заслуженной Турцией, чтобы принять переэкзаменовки. При чем здесь какие-то неваляшки из сельпо? Он посмотрел на Елену: она улыбалась так загадочно, как будто сама подожгла эту дымовуху в туалете.

– Надо же, что-то в этой жизни не меняется… – мечтательно проговорила она сама себе. Перехватив любопытные взгляды Влада и Васечки, все-таки объяснила:

– Эти неваляшки, красные, вы, наверное, и не помните, из какой-то особенной пластмассы. Если раскрошить и поджечь, можно завонять полшколы. Мы так в свое время уроки срывали. Я и не знала, что их еще продают…

– Вы тоже так делали? – спросил наивный Васечка, а Влад только уверился в своей догадке. Этот Ленчик, он же Елене ровесник. Только еще не оставил школьные шалости.

Глава V

В которой Владу никто не верит, а чудо-санитарка показывает себя

Васечка дрых, положив подушку под ноги (Елена сказала, что это полезно), Влад глядел в окно на поселок. Во дворе клуба в который раз починили фонари, но людей там не наблюдалось. «Он же только по выходным работает, – вспомнил Влад неизвестно откуда, – спит себе Ленчик. Или по улицам шляется».

– Вставай!

Влад вздрогнул и обернулся. У его кровати стоял пацанчик, лет семи, вроде знакомый, но не настолько, чтобы помнить имя и номер группы.

– Ой! Ты чего здесь? Заблудился? Пойдем, я тебя отведу… – Влад засуетился, впрыгнул в джинсы, попутно припоминая, что такие малявки живут в своих корпусах на другом конце санатория. – Эк тебя занесло-то! Что-то искал?

– Тебя. – И все-таки малявка был знакомый. И разговаривал так странно коротко, первоклашки обычно трещат без умолку. – Пойдем скорее. Мой дом горит.

Вспомнил! Ночь, драка у клуба, чей-то огород и этот парень: «Некуда идти, мой дом сгорел». Дом, кстати, был целый, и сейчас (Влад глянул в окно) – ни намека на пожар, в поселке темно и безлюдно…

– Ты ничего не путаешь? Ты откуда взялся?

Мальчик молча потянул Влада за штанину. Пришлось идти. Кто его знает, что там на самом деле? Влад последнее время видит такое, что устанешь удивляться и гадать.

Парень бесшумно ступал по коридору, так и ведя Влада за широкую штанину. Влад попробовал взять его за руку, но она просочилась сквозь пальцы, как вода. «Вот оно что!» – вздохнул про себя Влад, но что конкретно, так и не решил. Пацанчик прибавлял скорость, и Влад, прихрамывая, бежал за ним, стараясь не нашуметь.

В холле у выхода натирала полы чудо-санитарка. И все-таки кровью. От запаха опять затошнило, где она ее берет? Неужели убивает кого-то?

…И ключи у Димы. Давно пора их вернуть.

– Куда?! – Санитарка встала на пути со шваброй наперевес, как стражник королевского замка с секирой.

– Во двор. Чтобы не натоптать вам тут, – нашелся Влад, но не угадал.

– В какой еще двор? Ну-ка, быстро спать! А ты… – Она глянула на пацана, тот мелко затрясся, отпустил штанину и драпанул вверх по лестнице. Санитарка бросила швабру, оторвалась от пола и полетела за ним, как привидение в кино:

– Ну-ка, живо домой! И не смей вмешиваться в дела матери, сопляк! – Голос доносился уже со второго этажа, Влад потерял призраков из виду. Решив, что за пацана стоит заступиться (черт ее знает, откуда кровь в ведре у санитарки), он рванул по лестнице с воплями: «Не трогайте, его дом горит!»

Санитарка тут же возникла перед лицом (пацан куда-то испарился) и холодной рукой взяла Влада за горло:

– Ты, значит, решил ему помочь? – Ее пальцы не растекались как вода, а держали уверенно и крепко. Перед глазами забегали разноцветные пятнышки, а далеко в черноте за окном полыхнул огонь.

«Правда, горит», – спокойно подумал Влад. Перед ним была санитарка и лестничный пролет без окон, а то окно и тот огонь он все равно видел. Видел тот дом, у которого прятался, когда Ленчик задирался с ним у ночного клуба. Видел две комнаты: большую и поменьше, их уже заволакивало дымом, хотя огонь был еще снаружи, в дощатой пристройке для сена: ух, как эти пристройки горят! И скотины-то в доме нет (Влад откуда-то это знал), сено осталось от бывших хозяев. Сгнило уж наполовину, а как горит! Дым гулял по комнатам, забирался под одеяло, где пацанчик – Владькин ночной гость – морщил теплый еще нос. Соседний дом, кстати, тоже горел, но почему-то Влад не видел в этом опасности. Может, там и нет никого?

Надо бежать. Ледяная рука по-прежнему сжимала горло. Где-то за спиной санитарки стоял пацан-фантом и монотонно бормотал: «Мой дом уже горит». Санитарка держала крепко. Но если Влад все еще на ногах, значит, может…

Влад схватил санитарку за кисть, нащупал нужные пальцы для болевого приема, надавил, вывернул, отшагнул… А такие вообще чувствуют боль? Хотя Маринка вопила, когда упала с турника.

– Бежим! – Пацанчик уже тащил Влада за штанину вниз по лестнице. Санитарка барахталась где-то на втором этаже. Влад бежал, чудом удерживаясь на ногах, и думал, что дверь наверняка заперта.

Фантом легко прошел сквозь железо, явно забыл, с кем имеет дело. А Влад решил, что искать охранника с ключами некогда, хотел открыть окно… И увидел, что ручек нет.

«И правда, как в психушке, – меланхолично подумал он, перебирая горшки с цветами. – Сами дураки со своими тюремными порядками». Тяжеленький горшок полетел в окно. Звон резанул по ушам, и Влад вспомнил, что комната охранника рядом. Пара секунд на то, чтобы выдернуть из рамы два крупных осколка и… Не успел.

– Ты что здесь? Ну-ка быстро спать! – Охранник был по-ночному растрепанный, в смешных трениках и майке. Ему бы кепку – и вылитый Ленчик.

– В частном секторе пожар. Надо бежать.

– Где? – Охранник уставился в окно. – Ты стекло разбил?

– Заперто же…

– Я тебе покажу «заперто»! Нет там никакого пожара. Глаза разуй! Дома деревянные, если бы полыхнуло, весь стадион бы светился!

Влад выглянул сам: да, отсюда и правда не видно. И как этому охраннику объяснить?

– Я спрашиваю, зачем стекло выбил? Фамилия? Группа? – Охранник лютовал, а пристройка для сена горела. Соседний дом уже полыхал вовсю, рядом с ним стоял другой, заброшенный, еще немного – и его зацепит. А в следующем доме – люди.

Влад хотел без разговоров сигануть в окно, пусть охранник дальше орет, но тот как почувствовал: встал, заслонив собой весь проем, да еще схватил Влада за рукав.

А огонь разрастался. Перед глазами опять возник пацанчик и крикнул: «Беги!» – Влад вывернулся и побежал наверх. Охранник, тяжело топая, рванул за ним, ну и плевать. Если есть в санатории человек, который ему поверит и без лишних проволочек откроет дверь, то человек этот спит сейчас в сестринской с другой стороны корпуса. Надо только пробежать по этажу и спуститься в точно такой же холл, а там – пусть охранник его ловит, сам же получит от Елены за то, что проспал стекло.

Влад летел по этажу, уже не боясь нашуметь, пусть их просыпаются, на пожаре руки нужны. Успеть бы! Из воздуха на пути возникла чудо-санитарка и распахнула руки, как для объятий. Влад обогнул ее, но санитарка летела быстрее, и через секунду кто-то сзади больно дернул за воротник.

«Не успею», – подумал Влад, разглядывая потолок. Затылок гудел – здорово его приложили. Охранник уже подскочил, готовый сцапать Влада под хихиканье санитарки. Ну нет! Одним прыжком Влад оказался на ногах и рванул вниз по лестнице – вот же она, сестринская, спасение, спасение!

Влад громыхнул дверью, влетел в темную комнату, и охранник сразу приотстал, а санитарка и вовсе испарилась.

– Лена, в частном секторе пожар! У тебя есть ключи и огнетушитель? Скорее, этот меня не выпускает…

– Он стекло разбил в том крыле, – встрял охранник. – И пожара никакого нету. – Он уставился в окно: – Ну где пожар-то твой, где?

Елена спала на собранном диване как есть: в сестринской робе и тапочках. Глаза она открыла на слове «пожар». Вскочила, цапнула со стола кружку и деловито потрусила в коридор мимо Влада и охранника. Через несколько шагов остановилась и переспросила:

– Что?

Охранник, Влад и опять возникшая чудо-снитарка наперебой принялись объяснять. Елена трясла головой, требовала говорить по одному, но ее никто не слушал.

А дом горел. Дым уже заполнил комнаты, и Влад еле видел безмятежно спящего пацана и еще женщину в соседней комнате. Пламя еще не добралось до крыши. Из санатория его не было видно.

– Пойдемте, я вам покажу, чтобы вопросов не было! – Охранник увлекал Елену в другое крыло смотреть на окно, разбитое Владом. Мимо двери, которую всего-то надо, что открыть…

– Елена, некогда! Дай ключи!

– Погоди, может, он успокоится.

– Да не успокоюсь я! Хоть позвонить дай!

Позвонить в пожарку Влад мог и сам, все равно охранник волок их в другое крыло через этаж. Забежать к себе, взять телефон… Ох, как долго!

– Дай ты ключи, наконец!

– Тихо! – В сонной Елене проснулась воспиталка. – Пока не разберемся, ни на какой пожар ты не пойдешь, ясно?

Приехали! Влад взлетел по лестнице, ворвался в их с Васечкой комнату, где этот чертов телефон?! Пока шарил на тумбочке, нашел кучу незнакомых вещей и Диму.

Жирный сперва накрыл Владькину руку своей, а потом сел на кровати и поинтересовался:

– Ты че? Потерял я твои ключи, остынь.

– Потерял?! – рявкнул Влад так, что рядом на кровати вскочил Серый, и в соседней комнате завозились. – Черт! – Влад продолжал шарить на тумбочке в поисках телефона. – Ну Дима, ну растеряха, нашел время.

– Да что тебе надо-то?

Влад вспомнил, что ему надо и что хотел проскочить вперед охранника и вылезти в разбитое окно. Крикнул на весь этаж:

– В пожарку звони, поселок горит. – Вдруг Дима не пожелает это сделать, а так, может, услышит кто и выскочил коридор.

Охранник и Елена уже шли впереди (да что ж такое!), в полный голос обсуждая пожар и стекло. Из палат уже высовывались разбуженные ребята. Влад еще раз крикнул, чтобы звонили в пожарку, и пошел на обгон. Охранник профессионально подставил ножку, Влад полетел кувырком, но поймать себя не дал. Добежал до лестницы, съехал по перилам и полез в разбитое окно.

Джинсы шваркнули по битому стеклу, но, кажется, устояли. Влад спрыгнул во двор, пробежал пару шагов и опять столкнулся с чудо-санитаркой.

– Не ходи, пожалеешь. – Она выставила вперед ладонь, бледную, с коричневатыми влажными бороздками, и Влад подумал, что шутки кончились. Чудо-санитарка утопит его в своем ведре, пустит ему кровь и помоет ей полы, как обещала, и сил ей хватит. Она же двоится в глазах! Она же летает! Она же такая!

Перед глазами услужливо встал горящий дом и комната пацана, уже задымленная так, что ни черта не видно. Фантом тоже был здесь. Он стоял у санитарки за спиной и бубнил свое: «Скорее. Мой дом горит».

За спиной охранник уже вылезал в окно, Елена у двери возилась с ключами, и он отчаялся дождаться выхода через дверь:

– Убежит в частный сектор, ищи его потом! – донеслось до Влада. Значит, не пожар тушить они бегут, а его ловить. Огня за высоким забором еще было не видно. Только тонкий дымок, еле видимый в темноте, но разве эти поверят? Скажут: «Чей-то костер, а ты паникуешь. Тебе приснилось, и вообще пациент обязан оставаться на территории».

Влад поднырнул под руку санитарке, споткнулся, упал, вскочил, опять споткнулся.

– Не ходи! – крикнула санитарка за спиной.

Влад вскочил опять и опять оказался на земле. Колдует она, что ли?!

– Попался, голубчик! Я из-за тебя в окно вылез. – Охранник схватил Влада за штаны и вывернул руку: сопротивление бесполезно.

– Там пожар! Вон посмотрите, дымок уже видно. – Влад показал то место над забором, но охранник и приглядываться не стал:

– Идем в кабинет воспитателя, там все расскажешь.

Елена стояла тут же, молча сложив руки на груди, показывая, что слушать она его, конечно, собирается, но не здесь.

– Да вы что?! Там же люди! Там пацан вот такой! – Он показал свободной рукой рост фантома.

У открытой двери корпуса уже толпились любопытные. Жирный Дима в дурацкой полосатой пижаме что-то объяснял остальным, все смеялись. Вот ведь…

– Ты опоздаешь. – Фантом стоял совсем рядом, между охранником и Еленой. Да что ж это делается!

Влад рванулся вперед. Чуть сам не сломал себе руку, но охранник вовремя отпустил.

– Держи его!

Стриженая трава блестела под ногами, Влад бежал тяжело, спиной чувствуя, сколько же народу за ним гонится! А почему? Потому что он видит то, чего не видят они. Думают, псих, наглый нарушитель режима, хулиган. Но ни за одним психом или хулиганом не погонится полсанатория среди ночи. Может, все-таки верят? Хоть краешком левой пятки, а?

У ограды смог пожара уже прекрасно виден, слышим, дым забивался в нос. Влад оседлал забор, оглянулся на погоню: м-да. Елена, охранник, вся группа с Жирным Димой в хвосте, десяток ребят постарше, стайка разбуженных медсестер… Откуда они все? Ну да, Влад же сам летел по коридору, вопя: «Пожар!» – чтобы все повскакивали. Интересно, кто-нибудь догадался вызвать пожарку?

– Не опоздай. – Фантом висел над задымленным домом. Ух, как там небось внутри жарко-то!

Влад ухнул с ограды вниз и попал на мягкое.

– Ачесовсем?! – Голос был знакомый: Ленчик или кто-то из дружков. Нашел место, где прикорнуть.

– Ятечемешал?! – Точно Ленчик. Хотя кто их различит в темноте да в дыму? Только драки сейчас не хватало. Как эти Ленчики всегда не вовремя!

Влад хотел шмыгнуть мимо, но этот сцапал его за майку и притянул к себе:

– Я не понял, ты…

– Отойди от забора, – спокойно сказал Влад. – Сейчас оттуда полсанатория ссыплется. И вообще, это не твой дом горит?

«Полсанатория» Ленчик демонстративно пропустил мимо ушей. Запальчиво рявкнул:

– Какой дом?! – закашлялся и заметил: – Ух ты е-перный театр! Не мог раньше сказать?! – Он сделал два прыжка вперед и пропал в темноте и дыму.

Влад кинулся за ним, но тут с ограды рухнул охранник и по инерции схватил Влада за руку:

– Кто здесь?

– Да пустите уже! – Влад вырвался и побежал вперед к фантому, дома и двора он уж не видел. «Не опоздать бы. Не опоздать».

Грядки путались под ногами и царапались ботвой. Фантом висел в воздухе, как маяк, и серьезно смотрел на Влада. Приснится еще! Какие тут компьютерные бродилки! В жизни все гораздо сложнее. На лицо сама собой села мокрая тряпка – белье сушится. Очень кстати. Прижав тряпку плотнее, Влад прибавил скорость и влетел ногами в крыльцо. Чертовы ступеньки, в дыму не видать. Сзади слышался топот ног и крики: «Пожар!» Влад влетел на крыльцо, дернул дверь… Толкнул. Дернул. Толкнул-дернул, толкнулдернул, – с ума посходили – на ночь запираться?!

Звякнуло разбитое стекло, но не здесь, а далеко в соседнем дворе. Ну да, там тоже горит. Все там и тушат, не зная, что опасность-то здесь. Здесь люди. Позвать кого? Ну их! Пока добегут… Думай-думай… Окно же, окно! Влад наудачу кувырнулся через перила, встал и пошел вдоль дома, ощупывая стену. Окна в этом доме есть? А если есть, то чем бить?!

Окно нащупалось высоко, только пальцы доставали до подоконника. Влад вскочил на приступок, подтянулся и врезался башкой в тонкое кондовое стекло. Он влетел в комнату кувырком с осколком в ухе и землей из цветочного горшка на физиономии. Вскочил на ноги и рванул в комнату, которая до сих пор стояла перед глазами. Фантом тоже стоял в дверном проеме и смотрел на Влада.

– А ну стой! – Из темноты к нему шагнула фигура в белом с блестящим предметом в руке. Ну нет, Влад не даст этим тварям сжечь пацана. От чудо-санитарки ушел и от этой…

– Стой, сказала! Ванька, включи свет.

Фантом в дверях ожил и щелкнул выключателем. «Он живой», – дошло до Влада, а дальше открытия так и посыпались. В комнате почти не было смога, так, горьковатый запах – и все, ни дыма, ни огня… Пацанчик таращился на Влада сонными глазами и явно не собирался гореть заживо. За руку Влада держала математичка Татьянсанна в белой ночной рубашке. В другой руке у нее была кочерга.

Странное ощущение – словно резануло где-то в ухе. Влад выдернул стекляшку, но это было не то. А была это такая дурацкая ситуация, что лучше уж потерять штаны у доски. Хорошо, что Жирный Дима не видит. Влетел среди ночи в закрытое окно. Стекло разбил макушкой. И к кому? К училке! А она и не горит вовсе. Так, пованивает.

– Там пожар, – буркнул Влад, заполняя паузу, и уселся на пол.

– Ой, мам, можно я сбегаю посмотрю? – Паршивец Ванька так и запрыгал.

– Нет, – пришла в себя математичка. – Замотай лицо мокрым полотенцем и лежи. А я схожу за врачом для нашего спасителя. Заодно гляну, что там.

В слове «спаситель» издевки вообще-то не было. Но Влад услышал. За окном уже топали, шумели, шикали пенным огнетушителем.

– Что там?

– Сараюха ваша да Лехина крыша. Потушили уже, можете спать.

– А… А то у меня ученик перепугался. Влетел в окно с цветком на шее: «Горим!» – кричит…

– Он сюда полсанатория привел, как будто мы, деревенские, сами не справимся.

– Защитник!

Математичка с неизвестным голосом болтали и смеялись, как будто речь шла не о пожаре, а о какой-то ерунде, а Влад – дурак и паникер. Говорили как о чем-то обыденном, они что тут, каждый день горят, эгей! Все-таки он их спас, было дело? А за окном смеялись. Это все Владькина дурацкая невезуха: вечно он попадает в глупые положения! Теперь Жирный Дима точно узнает и не даст проходу.

Ванька подбежал к окну и прилип к стеклу носом, закрывшись от света ладонями.

– Не видно ни черта! Хоть бы фонарь починили. А больно было стекло головой разбить? – Он смотрел на Влада, как на полного придурка. Как будто это не его фантом час назад просил о помощи. И в глазах, кстати, пацанчик не двоился. Значит, не такой? А как же тогда фантом? Откуда он? Хотя если его мать такая, всякое может быть. Может, они потому и не сгорели, что хозяйка дома – того? Немножко не человек? Влад, кстати, не знал, что это ее дом.

– Ты не ответил! – Пацан капризно скривился, только Владу еще не хватало в няньки записываться.

– Отстань. Уже не больно, а как было, я не помню, думал о другом. – Он быстро вышел на улицу, чтобы Ванька не успел привязаться с дурацкими вопросами.

По двору туда-сюда сновали местные с фонариками, и кое-какой свет все-таки был. На лавочке у калитки Елена болтала с математичкой. Увидела Влада и поманила рукой.

– Я не буду ругаться, ты только скажи, кто?

– Что кто? – прозвучало по-дурацки. Математичка улыбнулась, но унимать Елену не спешила.

– Кто поджег? Ты ведь знал, что будет пожар? Откуда?

Вот и приехали! Рядом на грядках с клубникой пасся Жирный Дима и его вечная компания: Серега, Маринка и Рыжая. Клубники, понятно, не было (май на дворе), что они там обрывали – загадка. Дима оторвался от грядки и помахал Владу:

– Космонавт в пожарные подался! – Девчонки захихикали. А что тут смешного-то? Был человек космонавтом, теперь пожарником будет. А вместе с Васечкой они дурачки. Вот уж повезло!

– Влад, я серьезно. – Елена потянула его за рукав, но Влад вывернулся и пошел к забору. Назад, в санаторий. Хватит с него.

Глава VI

В которой Влада делают виноватым

А ночь не кончалась. Длинная и страшная, она растянулась как будто на несколько дней. Со вторника по четверг Влад мог поклясться, что не видел белого света.

Он пришел в санаторий один (остальные еще торчали в частном секторе). Не было видно охранника, медсестер и даже чудо-санитарка куда-то делась. Васечка дрых, положив ноги на подушку. Фантом – сынок математичкин, паникер малолетний, уже поджидал у изголовья кровати.

Влад подошел не сразу. Сходил умылся, застирал майку, поразглядывал царапину на ухе (единственная – и то хорошо). Даже зубы почистил и, когда уже стало нечем себя занять, вышел к фантому.

– Ну?

– Мой дом горит, – сказал пацан и вжал голову в плечи. Не зря, потому что врезать ему хотелось. Влад шумно плюхнулся лицом на кровать (Васечка крепко спит) и сделал в подушку: «Пф-ф-ф».

– Слушай, а ты другие слова знаешь? Мама, папа, крепдешин? Ты вообще разумный? Или спам-бот? Получаса не прошло, как твой дом потушили!

– Мой дом горит, – несмешно повторил пацан. Точно бот! Чего только не бывает в потустороннем мире!

– Слушай, ты… – Влад сел на кровати, чтобы подробно рассказать фантому, что о нем думает. Мельком глянул в окно…

И тут же подскочил к нему, не веря своим глазам. За дырявым забором, отделяющим санаторий от частного сектора, полыхало. Яркое в темноте пламя плясало тут и там, казалось, что горит весь поселок… Нет, только два дома, может, три. Отсюда не видно. Все эти дома пустовали, Влад откуда-то это знал. К тому же по стадиону в сторону корпуса не спеша шли математичка с Ванькой-настоящим, Елена, Жирный Дима и еще полсанатория. Они не видели, что творится у них за спиной. Несколько десятков человек – и не видели.

А может, никакого пожара и нет? Может, огонь – фантом, вон как этот? Влад подумал, что сходит с ума от этой потусторонней мути, и запустил подушкой в Васечку:

– Глянь в окно!

– Не хочу. Там страшно, – пробубнил сонный Васечка, но тут же вскочил и послушно уставился в окно: – Горим!

– Значит, не глюк, – успокоился Влад, но действовать не спешил. Васечка сам распахнул окно, замахал идущим по стадиону, вопя про пожар. Те обернулись, увидели. Ага!

А что, собственно, «ага»? Охранник и несколько ребят из старшей группы тут же побежали в сторону поселка. Елена удерживала своих и математичку с Ванькой-настоящим. Ей быстро удалось убедить их: вся компания осталась на стадионе наблюдать за пожаром. Васечке тоже приспичило в люди:

– Пойдем!

Влад помотал головой:

– Без нас справятся.

– А я пойду! – с вызовом ответил Васечка и правда ушел на стадион. Фантом, забытый в углу, озабоченно засеменил следом. У дверей он обернулся и осуждающе глянул на Влада, но тот недвусмысленно показал ему кукиш. Отчего-то Влад был уверен, что все будет в порядке: пожар быстро потушат, и не пострадает никто. Его охватила какая-то странная апатия, сам не заметил, как уснул.

…А уже в семь Елена пришла будить ребят, как обычно. Пациент обязан соблюдать режим, и гори огнем все на свете пожары. Влад сказал ей: «Спасибо», – и перевернулся на другой бок: экзаменов у него не было. Васечка тоже свои сдал и обещал сегодня сам появиться в классе отметить отсутствующих.

В общем, спать бы Владу да спать, но Елене приспичило поговорить. Она дождалась, пока соберется-уйдет Васечка, делая вид, что поторапливает его, а когда он ушел, полезла к Владу с разговорами.

– Ну и пожарище был вчера! Только в третьем часу потушили. Татьянсанна с Ванькой пока поживут в санатории. Дом выгорел, внутри дышать невозможно – гарь. Пока отремонтируют…

– Угу. – Влад еще лежал, накрывшись с головой, и делал вид, что спит. Елена сидела на Васечкиной койке и делала вид, что не замечает.

– Еще этого… Ленчика дом, который к Диме вчера приходил, помнишь? Сгорел до бревнышка. Не знаю, как он теперь будет.

– Угу. – Влад уже догадывался, чего от него хотят. Елена же еще вчера спрашивала: «Скажи, кто, я не буду ругаться… Иначе, откуда ты знал?» А что ему говорить?

– Вовремя ты всех разбудил, – со значением повторила Елена, но Влад не сдавался:

– Угу.

Одеяло слетело на пол, и Влад увидел осуждающие очки медсестры:

– Ты понимаешь, насколько это серьезно?

Влад хотел напомнить ей, как вчера они с охранником гоняли его по корпусу, не хотели выпускать. Не понимали, насколько это серьезно, точнее, не верили. А теперь…

Но вышло очередное: «Угу», – и Елена взбесилась. Вскочила на ноги, сверкнула очками, дернула дверь:

– Подумай до вечера, может быть, тебе все-таки есть что мне рассказать!

Дверь хлопнула, каблуки негодующе уцокали дальше по этажу, а в дверях появилась радостная физиономия Лысого:

– Ну ты даешь, староста! – Лысый вошел, плюхнулся на Васечкину кровать, покачался на пружинах, цапнул с тумбочки яблоко:

– Надо же квартиру шишки поджечь! – восторгался он с набитым ртом.

Влад так ошалел, что даже не сразу понял:

– Какой еще шишки?

– Вот балда-скромник! Я говорю: «Надо же – математичку поджечь!» А чем она тебе насолила-то? Ты ж вроде все сдал?

Влад потряс головой: не послышалось ли, а Лысый продолжал гнуть свое:

– Да ты не отпирайся, все уже знают! Весь санаторий только про тебя и говорит!

– Что говорит?

– Ну ты заперся, как на допросе! Кто первый заметил и всех на уши поднял? В последний момент испугался, да? Ничего, я бы тоже… А кого не было на стадионе, когда уже второй раз тушили? Где прятался-то? Думал под койкой отсидеться? А мы тебя вычислили!

– Кто? Погоди, я не…

– Да ладно отпираться-то! Никто ничего не докажет, хотя Татьяне лучше не попадаться. Ох и злая она!

Влад вскочил и стал одеваться. Чем оправдываться перед придурком Лысым да обсуждать весь тот бред, пойдет-ка он к математичке да объяснится. Не думает же она, в самом деле, что это Влад ее поджег! Она вон в огне не горит. А как вышла из дома, так и заполыхало. У нее на уроке списать невозможно, потому что она все видит. Потому что она такая.

– Ты куда сейчас? – Лысый сглотнул остатки яблока и встал, готовый сопровождать Влада, куда ему вздумается. Вот тебе и заработал авторитет у самых отмороженных слоев населения. Только Лысого им с Васечкой не хватает в компании дурачков.

– Пойду корпус администрации подожгу. Все равно выгонят.

Лысый проводил его ошалевшим взглядом. Не увязался – и на том спасибо.

В коридоре, несмотря на экзамены, было шумно и людно. У подоконников толпились ученики: то ли ранние пташки, сдавшие быстрее всех, то ли группы поддержки тех, кто в классах. Дверь кабинета математики была распахнута: никаких человеческих следов. Ни портфелей брошенных, ни забытых ручек на столе. Не было переэкзаменовки? С Татьянсанной точно все в порядке, он же вчера ее видел. Что тогда?

Влад заприметил у подоконника рыжую макушку – значит, и Жирный Дима где-то рядом. Не хотелось ему идти к этой компании, но надо же математичку найти?

Войтекова заметила его первой:

– О! Пожарник! Ну ты здоров языком трепать!

– Зато он теперь знаменитость! – кривлялся Жирный Дима. – Так что, ребята, завидуем молча.

Компания и правда притихла, когда Влад подошел ближе. Только Рыжая хихикала.

– Может, хоть вы мне объясните, что за ажиотаж вокруг моей персоны?

– Они просто завидуют! – выдавила Рыжая сквозь смех.

– Я серьезно.

– Конечно, серьезно, – подхватил Дима. – Ты вообще серьезный парень, математичку поджег. Мы все тебя боимся. – В этот раз заржали все.

– Да не поджигал я! Кто вообще пустил этот глупый слух?!

Войтекова посерьезнела и честно ответила:

– Мы думаем, что ты сам. – Надо же, а Влад не считал ее дурой.

– Зачем?

– Ну, тебе виднее. – Дима заржал, и остальные следом.

Ну и дела! Кто пустил слух, Влад, например, догадывался: Елена со своими безумными подозрениями вряд ли могла сидеть молча. Одного спросила, не видал ли он Влада перед самым пожаром и со спичками, у другого поинтересовалась, где Влад, когда все на стадионе, и какие у них вообще отношения с математичкой. Ребята сделали выводы – и готов слух. Но кому пришло в голову, что Влад сам его пустил, чтобы прослыть крутым… Да Диме же и пришло! Вот уж кто интриган хуже девчонок!

…Зато над бровью Димы переливался зеленоватый синяк, замазанный тремя слоями пудры. Девчонки небось не один час колдовали, а все равно заметно!

– Тебе Ленчик привет передавал, – буркнул Влад и пошел искать математичку.

Он спустился на первый этаж, заглянул во все комнаты персонала, там сказали, что Татьянсанна с Ванькой у Елены в кабинете. К Елене соваться совсем не хотелось, да и Васечка небось уже там, поговорить не даст. Но было надо.

Влад вышел на улицу, толкнул исписанную дверь в подвал. С того дня, как он сюда приехал, посланий прибавилось. «Я люблю Диму», – гласила свежая надпись зеленым фломастером. «Ну и дура», – был рядом ответ черным маркером. «Дима, не зазнавайся», – приписал кто-то карандашом, и Влад мысленно сказал ему спасибо. На асфальте у дверной коробки кто-то заботливо пристроил старенький маркер. Влад поднял его, послюнявил (кислятина!) и, чтобы не одному жить с этой мыслью, вывел: «Математичка – ведьма».

Одноухий котяра привычно кинулся в ноги. Влад ничего не припас для него и виновато пожал плечами. Казалось, что кот в курсе санаторных сплетен и, только не дай колбасы, начнет тебя высмеивать человеческим голосом. Одноухий молча пристроился рядом, как собачонка, и бежал, осуждающе поглядывая на Влада. Значит, и чудо-санитарка здесь? Кот ее боится, вечно спасается у Влада на плечах.

Они миновали траченный жизнью диван, вечную лужу, и котяра, царапнув в очередной раз, вспрыгнул Владу на шею. Из-за угла на них шел кое-кто поинтереснее санитарки.

– Татьянсанна! А я вас искал! – Котяра на плечах зашипел и впился когтями. Он осаживал Влада, как наездник лошадь: «Не подходи!»

Математичка отстранилась и прибавила ходу.

– Татьянсанна! – Влад развернулся и побежал за ней. Неужели правда думает, что он виноват?! Ведь знает же! – Это не я, Татьянсанна! Вы же знаете, что не я!

Математичка вдруг развернулась и пошла к нему навстречу. Что-то в ней было не так. Ах да, она не двоилась в глазах, как обычно днем, она была прозрачной. Как чудо-санитарка по ночам или Ванькин фантом. И что это значит? Кто бы разобрал эту нечисть?!

Одноухий на плечах шипел, как сковородка под краном. Владу показалось, что он даже дымится от негодования. Протянуть руку и осадить кота он однажды попробовал, но с тех пор завязал. Математичка подошла вплотную. Сквозь ее лицо было видно серую грязь подвала, трубы и лужу с плавающими окурками. Она злилась.

– Ты! Сжег мой дом.

– Я? – Вот уж от кого Влад не ожидал обвинений. – Да я же… Вы же сами…

Одноухий взвыл и мазнул когтистой пятерней сквозь прозрачное лицо. Математичка почему-то отпрянула, как будто не знала, что кот ее не поранит.

– Скажи спасибо Елене, что она вас иногда пересчитывает! – Она ушла быстро и бесшумно, а кот все продолжал шипеть и махать лапами.

– Не, ну ты видал?! – Влад повернулся к коту, да и получил шальной лапой в бровь. Кот виновато глянул на царапину и быстро свалил в темноту.

Идти к Елене расхотелось, хотя после того, что наплела математичка, было нужно не идти, а бежать. Если накосячил и не попадаешься на глаза, уровень доверия к тебе падает каждый час. Елена сидит себе в кабинетике и выдумывает все новые подробности твоего преступления, подгоняя их под факты. Надо было сразу ей объяснить… «Что объяснить-то?» – спросил себя Влад и сел на трубу.

Ночь не кончалась. В темноте подвала сновали разнокалиберные коты, иногда громыхали мимо тележки, запряженные работниками кухни. На Влада никто не обращал внимания, да и плохо его было видно в темном углу на трубах. Пять минут прошло или пять часов, но, когда Влад решился идти, Елена возникла перед ним сама.

– Вот ты, значит, где? Заходить уже боишься?

Влад пожал плечами и добавил для ясности:

– Думай, что хочешь, а математичку я не поджигал. Хотя она мне тоже не верит.

Елена подняла брови над очками (неужели поверила?!) и на всякий случай одернула:

– Не математичку, а Татьянсанну. И меня, будь добр, называй на «вы». Это Васечке можно для адаптации, а ты-то… – Кажется, она хотела сказать «не дурак», но отчего-то промолчала.

– Я тоже дурак, – заявил ей Влад. – Не надо было вас предупреждать, сейчас бы жил себе спокойно.

– Не передергивай. Просто…

– Что просто? Свалить больше не на кого?! – Влад сперва ляпнул от обиды, а потом понял, что угадал. Что так оно и бывает: кто первый поднял тревогу, на того и падают подозрения. Даже поговорка вроде какая-то есть на эту тему… Забыл.

У Елены стало такое беспомощное лицо, что Влад понял: самое время повернуться и гордо уйти. Что он и сделал. Парень боялся, что Елена его окликнет, даже извинится и вынудит-таки зайти в кабинет на разговор. Что он тогда скажет? Лучше обиженно молчать. Дураком он уже прослыл, только ярлыка психа недоставало. Или экстрасенса. – Жирный Дима любит красивые прозвища.

Влад почти убегал по подвалу и все-таки расслышал за шумом собственных шагов, как Елена разочарованно уцокала к себе в кабинет.

На пути ему встретился Васечка и долго допытывался, почему Влад идет не к Елене, а обратно. Просил пойти с ним или хоть проводить, а то он крыс боится. Что Влад ему наплел – сам не помнит.

Вышел во двор, а там – вся группа. Жирный Дима, конечно, в центре внимания со своими бородатыми анекдотами. Увидел Влада, что-то сказал, все сразу – давай ржать и перешептываться. Надпись на двери не осталась без внимания. Красным маркером, перечеркивая «Диму», шла надпись: «Воробьев, я тебя убью».

«Дикие люди, – подумал Влад Воробьев без особого страха. – Настенная переписка, наскальная живопись. Интернет же есть!»

Ночью пришла математичка. Васечка давно спал, в частном секторе погасли все окна, Влад уже клевал носом, а тут – она. Прозрачная, как днем в подвале, и злющая.

– Ты поджег мой дом.

– Да с чего вы взяли-то?! – Влад сел на кровати, но ведьма толкнула его назад. Влад ударился головой о подоконник и решил, что лучше не спорить.

– Видеть тебя не могу. Убирайся отсюда, а то тебе несдобровать.

– Прямо сейчас?

– Подерзи мне еще! И чтобы никто не узнал о том, что произошло в санатории, ясно?

– А что произошло?

– Понял, молодец. – Хотя Влад ни черта не понял. Она из пожара хочет сделать тайну? Да его весь поселок видел и весь санаторий!

– Завтра ночью, если ты еще будешь здесь, приду и накажу. – Она шагнула назад и пропала.

На следующий день после обеда, когда все разбрелись по кружкам, Влад потихоньку собрался, оставил записку на подушке Васечки, легко и бесшумно стащил ключи у Жирного Димы (почему он не сделал этого раньше?!) и поехал домой. Пусть сами разбираются, кто там кого поджег. Влада и так уже задразнили.

Глава VII

В которой на бабку нападает Черный монах, а потомок Жана Бодена оказывается занудой

А как дома-то хорошо! На своем диване, на своей подушке, под своим ночником, напротив окна с давно привычным видом. Бабка в углу храпит, но она тоже своя. Влад, сколько себя помнил, засыпал под эти звуки.

Сквозь тюль просачивался свет фонаря. Невидимый друг был на своем посту. За окном дома напротив под нелепым розоватым торшером в кресле сидел человек и листал газету. Из-за развернутой газеты было совсем не видно его самого. Только рука иногда взлетала, плавно, как у пианиста, чтобы перевернуть страницу.

Бабка храпела. Влад смотрел в окно на своего Невидимого друга, и ему казалось, что никуда он не уезжал. Что не было этого санатория, этого пожара, Васечки, парня-фантома, училки-ведьмы и чудо-санитарки. Отдельно не было Жирного Димы и его тупой компании, которую веселят Димины боянистые анекдоты. Влад их представлял и мысленно зачеркивал кислым маркером, который нашел у двери в подвал. Никуда он не ездил. Ничего этого не было, все приснилось. Он спал все это время на своем диване под бабкин храп, и Невидимый друг сторожил его сон.

Газета за окном напротив странно замерла и легла на подоконник. Силуэт человека в кресле, Владькин Невидимый друг повернул голову и посмотрел в окно. Никогда он раньше этого не делал. Свет от торшера падал так, что Влад по-прежнему не видел, молодой там человек или старый, мужчина или женщина… Судя по стрижке, все-таки мужчина.

Влад поежился и сел на кровати. Казалось, что Невидимый друг смотрит прямо на него, хотя, что он там разглядит в темной комнате из дома напротив?! Человек за окном встал, чего тоже никогда не делал раньше. Влад даже думал, что он инвалид, потому что никогда не видел, как он приходит или уходит. А тут он встал у окна, продолжая смотреть как будто прямо на Влада.

Бабкин храп на секунду оборвался. Сейчас проснется, скажет: «Чего торчишь, ну-ка быстро спать!» Но Влад сидел на кровати, не в силах оторвать глаз от окна. А Невидимый друг поднял руку и помахал.

Влад вскочил, забыв о бабке, подбежал к окну: может, во дворе кто-то есть, не ему же, Владу, махали?! Фонари освещали пустую детскую площадку и перевернутую лавочку. Никого. Невидимый друг (кажется, все-таки мужчина) дождался, пока Влад взглянет на него, и помахал еще раз. А потом мотнул головой типа: «Заходи», – и отошел от окна.

Влад выскочил в коридор. Надо было бежать в дом напротив, туда, к Невидимому другу. Зачем, почему, он сам не знал, но тянуло так, что дух захватывало. Только бы не проснулись мать с бабкой! Хотя что тут бежать, до соседнего дома-то?! Влад только на минуточку, узнает, кто там живет и что ему нужно. Его и хватиться-то не успеют! Он быстро переобулся, прикрыл за собой дверь, тихонько, чтобы не хлопнула, и побежал вниз по лестнице.

Предвкушение чего-то волшебного и невероятного распирало изнутри и заставляло прибавлять скорости. Влад не помнил, как пересек двор, как открыл дверь подъезда (домофон, что ли, сломан?), влетел на пятый этаж и толкнул нужную дверь. Поддалась! Не заперто! Значит, его ждали?!

Влад осторожно прикрыл дверь за собой, шагнул в коридор и громко кашлянул. Ну неудобно же врываться в чужую квартиру в час ночи да еще орать, как в кино: «Але! Эни бади хоум?!» Если его ждут, выйдут сами. А если нет? Точнее, если ждут не его? Если Невидимый друг махал кому-то во дворе и для него же открыл дверь, а Влад с чего-то решил… Уверенность улетучивалась так же быстро, как пришла. Навстречу Владу никто не выходил. Он кашлянул еще раз и еще – тишина.

Из комнаты в прихожую пробивался свет нелепого торшера. Ну не съедят же Влада здесь?! Он осторожно шагнул в комнату. Скрипнула половица, и парень вжал голову в плечи: ну теперь-то его точно заметили? Тишина. Пустое кресло под торшером – первое, что бросилось в глаза. Рядом – столик с брошенной газетой. Листы ее рассыпались на кресло, на пол и подоконник. Кактус на подоконнике. В глубине комнаты – диван, сервант, как в старом кино, здоровенный платяной шкаф, где можно спрятаться всем двором, и ни души.

Влад обошел комнату, заглядывая то за шкаф, то зачем-то под диван: однокомнатная квартира, и никого тут нет. Он обернулся на прихожую: в зеркале отражалась приоткрытая дверь ванной – и там темно. Не совсем понимая, что хочет увидеть, Влад распахнул эту дверь, включил свет… Видавшая виды сантехника, зубная щетка в стакане, упавшая с крючка мочалка на дне ванны.

И где хозяин? Может быть, он вышел ненадолго во двор? Ну, к тому, кому махал? Значит, скоро вернется, даже дверь вон не запер. А Влад здесь… И мать с бабкой могут его хватиться в любую минуту. Вот понесла же его нелегкая в ночь… Влад еще раз вернулся в комнату. Он чувствовал себя, как в игре-бродилке, где некоторые двери не открываются, пока не заглянешь в предыдущие. В ванной-то он побывал! Может быть сейчас… В комнате по-прежнему никого не было. Влад уже по-хозяйски заглянул в шкаф (тряпки и никого), переворошил на столе газету. Номер был позавчерашний, и на первой полосе красовалась фотография Жирного Димы с компанией. Влад там тоже был. Наверное, снимок одного из первых дней в санатории.

Влад поднес газету ближе к торшеру и плюхнулся в кресло: ничего себе! «Школьник поджег деревню, чтобы отомстить учительнице», – гласил заголовок. Поглядывая на дверь прихожей (и все-таки, где хозяин?!) он лихорадочно стал читать. «В п????????????????????????????????:???????????????????????????????????????.?.????????????.??????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????.?????????????-????????????????????????????????????????????.?????????????????????????????????????-?????????????????????????????????????????????????????????.???????????????????????????????????????????????????????????????.????????????????????????????.одмосковной Горжетовке произошло ЧП: сгорел дом учительницы математики Ивановой Т.С. и два соседних. Потерпевшая подозревает в поджоге одного из своих учеников, пациента санатория «Солнышко», который находится по соседству с деревней. По ее словам, кое-кому в санатории не нравятся методы ее преподавания. Поскольку никаких доказательств вины кого-либо из учеников не найдено, дело скорее всего не будет передано в суд. По некоторым данным, поджигателя замучила совесть, и он сбежал из санатория. Имя его потерпевшая не называет».

Вот те на! Влад оторвал глаза от газеты и уставился в окно. В доме напротив, во Владькином доме, на его этаже в его комнате включился ночник. Бабка проснулась! Влад отшвырнул газету и со всех ног побежал домой. А ну и что?! Скажу, что в туалете был. Лишь бы она не поперлась в коридор сама. Да она и сообразить-то ничего не успеет. Нет, то, что Влада нет на его диване, пожалуй, заметит. Если ночник включила – заметит…

Влад взлетел на свой этаж, тихонько, чтобы замок не щелкнул, отпер дверь. В прихожей темно – это радует. Если бы его хватились, свет бы горел везде. У матери тоже свет не горит – прекрасно. Что творится в их с бабкой комнате – из коридора не разглядишь, надо скорее разуться, отдышаться, напустить на себя сонный вид…

Бабкин храп прервал все мысли, надо же – спит. Проснулась, включила свет, увидела, что Влада нет, и уснула? А почему нет-то? Что он, маленький, за ним по туалетам бегать? И чего это Влад, в самом деле, запаниковал? «Увидит, что меня нет, испугается, побежит в ночь, по кустам труп разыскивать!» Бабка, конечно, параноик, но не настолько же! Или настолько? Отчего-то Владу казалось, что бабка и не вставала вовсе. Просто он заглянул в чужое окно, увидел чужой свет и рванул домой, не разглядев. Или все-таки не в чужое?

Бабка храпела, тапочки у ее кровати валялись так же, как полчаса назад, пачки таблеток на тумбочке лежали аккуратной стопкой. Не вставала. Или вставала? Ругая себя паникером, Влад дотянулся и осторожно потрогал бабкин ночник – холодный. А он-то испугался: хватятся, побегут искать!

Влад нырнул под одеяло, но как тут уснешь?! Свет в квартире Невидимого друга погас. Значит, хозяин уже вернулся? Ну нет, больше Влада туда не заманишь. Спать, спать… Не засыпалось. Уже все окна погасли в доме напротив, уже бабкин концертный храп близился к антракту, а Влад все лежал на боку и рассматривал доски ламината под бабкиной кроватью и у двери. Простенький узор: прямоугольник темный, прямоугольник светлый, в шахматном порядке. На некоторых лежала тень больших цветов с тюлевой занавески, получалось диковинно, хотя некрасиво.

Только Влад об этом подумал, как широкая тень легла на пол, перекрыв цветы занавески. Кто-то открыл дверь и встал на пороге.

Влад повернул голову: да, дверь нараспашку. Должно быть, мать открыла у себя форточку и устроила сквозняк. За дверью была темнота прихожей, только слишком уж необычно густая. В прихожей зеркало, крючки на вешалке блестят, ключи валяются без счета, висит который год Владькина белая ветровка, бабка все не дает ее выбросить. Но ничего этого не было видно. Дверной проем как будто замазали черной краской, во дела! Влад смотрел в эту черноту, он разглядел складки черной ткани, висящей в полуметре над полом. Как будто на дверь повесили театральный занавес, тяжелый, светонепроницаемый.

Занавес качнулся, как живой, и в комнату вплыло нечто. «Черный монах», – неизвестно откуда Влад это вспомнил: больше всего черное пятно напоминало человека в плаще, укутанного с головой. Только ног не было. Пятно задумчиво повисело в центре комнаты, изучило Владькину физиономию (глаз нет, а все равно понятно, что смотрит на тебя) и направилось прямиком к бабке.

Оно зависло над кроватью, вытянулось струной, как хищник перед прыжком. «Сейчас набросится!» – прозвучало то ли в голове, то ли за ухом, где там у людей внутренний голос? Влад резко сел на кровати. Плащ как будто вздрогнул, заколыхался, как занавеска на сквозняке. Из-под полы его высунулась рука и потянулась к бабке.

С криком «брысь!» Влад вскочил и хорошенько наподдал бабкиной тумбочке, потому что нога прошла сквозь монаха. Пузырьки, таблетки, журналы с кроссвордами взметнулись над монахом, как брызги, и оглушительно посыпались на пол.

– Что?! – Бабка села на кровати и уставилась на пришельца. Она его видела! Влад мог поклясться, что видела, видела! Значит, он еще не сошел с ума…

– Да вот, ручонки к тебе потянул, – безразлично сказал Влад и даже сделал еще шаг в сторону монаха.

– Кто? – Бабка смотрела на пришельца в упор, и Влад не сразу сообразил, что она смотрит сквозь него.

– Да вот же!

– Где? Тебе приснилось.

Монах дернулся к двери. Влад так осмелел, что уже попытался его схватить, но не поймал: черное пятно растворилось где-то в прихожей.

Бабка включила ночник, пошарила на тумбочке в поисках очков, близоруко взглянула на пол. Очки валялись под кроссвордом, между пачкой таблеток и гороскопом. Влад молча подал их бабке и стал убирать бардак. Не видела. Чуда не случилось, он сошел с ума…

– Ложись, Владик. – Она сказала это робко, как буйному психу. – Это все пожар твой шутки с тобой шутит. Испугался ты, вот и снится всякое. А завтра я тебя в церковь отведу, вот увидишь, станет легче…

– Отстань. – Влад водрузил на бабкину тумбочку гору барахла с пола и подумал, что церковь в его положении – не такая уж плохая идея. Он плюхнулся на диван так, чтобы пружины скрипнули, и буркнул: «Спокойной ночи».

Он еще спал, когда бабка встала и ушла в школу относить документы (Поезд «Сапсан» выходит точно по расписанию). Он проснулся, когда уже был дома один, сразу подбежал к окну и обругал себя идиотом. Что можно разглядеть в окне дома напротив, когда торшер не горит?

Ждать вечера было невыносимо. Влад сам не знал, чем ему там намазано, в той квартире, ждут ли его там вообще. Тянуло – вот и весь ответ. Не так, как тянет за компьютер после школы или в давно обещанную матерью поездку на море. Тянуло так, что голова отказывалась соображать, что делает тело, а тело-то уже оделось и бежало с нечищеными зубами через двор.

Дверь была открыта. Не просто не заперта, а распахнута, мол, заходи, только тебя здесь и ждут. Влад шагнул в прихожую и оробел. На полу валялись ботинки, брошенные кое-как, на тумбочке – раскрытая сумка, газета, ключи. Кто-то явно забежал впопыхах, наверное, что-то забыл, сейчас возьмет и вернется. Потому и дверь нараспашку…

– Заходи-заходи! Не пугайся, у меня не прибрано. – Мужской голос, не молодой, не старый, а так. Но не Влада же он ждет, в самом деле!

– У вас дверь открыта.

– Естественно, я же тебя жду. Была бы закрыта, ты бы побоялся звонить, не так ли?

Влад не нашел, что сказать. Неужели правда ждут его? Если бы кого-то другого, то незнакомца насторожил бы чужой голос. Еще он думал: разуться или повременить? Вдруг убегать придется?

– Так и будешь торчать в прихожей? Я думал, что застенчивость – не твоя черта.

Влад еще поколебался и, не разуваясь, шагнул в комнату. Незнакомец сидел на своем обычном месте: в кресле под нелепым торшером. Только торшер не горел, и никто не мог увидеть в окне Владькиного Невидимого друга. Но это не значило, что его нет.

Незнакомец поднял голову от газеты: не старый, но с бородой. На Владькиного историка похож. Сейчас как выгонит из класса…

– Здрасьте…

Несколько секунд этот в кресле молча рассматривал Влада, как будто и правда он учитель, а Влад ученик, и кто-то сейчас получит за неопрятный внешний вид или там за опоздание…

– Так вот ты какой… – наконец выговорил незнакомец.

– Какой? – на всякий случай огрызнулся Влад и поежился. У незнакомца был тяжелый взгляд. Говорят «рентгеновский», но разве кто-нибудь чувствует на себе работу рентгена? Фотоаппарат – и все. А Влад чувствовал, как его просвечивают взглядом.

– Не огрызайся, мал еще. Вообще, со мной лучше дружить, если, конечно, не хочешь сойти с ума раньше времени.

«А что, когда-нибудь придет это время?» – подумал Влад, но вслух спросить не решился.

– Вы кто? И почему ждали меня? Вы ведь меня ждали?

– Слишком много вопросов. А первый – вообще хамский, но я тебя прощаю. Садись. – Он кивнул на старый диван в другом конце комнаты, и Влад с удовольствием отошел подальше от странного незнакомца. Он этого зануду называл своим Невидимым другом?

– Кстати, как ты меня называешь? – Зануда отложил наконец-то газету и повернулся к Владу. – Ну, про себя? «Тень-в-Окне», «Мужик-с-Газетой», м?

– Какая разница? – Врать не хотелось, и отвечать правду – тоже.

– Любопытно. Мальчишки вроде тебя неизобретательны. Либо «Тень», либо «Мужик», либо просто «Этот».

– Я тоже неизобретателен, – уклончиво ответил Влад. – А вы не ответили.

– Ну тебе-то я отвечать не обязан. – Он улыбнулся, как русичка перед диктантом, но, видя, как вытягивается разочарованная физиономия Влада, поспешил исправиться: – Но кое-что по секрету скажу. Я твой друг. Товарищ, так сказать, по несчастью. И позвал тебя, чтобы сообщить…

– Пренеприятнейшие известия. Знаю! Бабка скоро придет! – Этот зануда с бородкой уже действовал Владу на нервы. За пять минут разговора ухитрился не сказать вообще ничего!

– Ты куда-то спешишь? – Незнакомец сделал строгое лицо и правда стал похож на русичку. Ну если бы она взяла у историка бороду поносить. – Поверь, более важных дел у тебя сегодня уже не будет. Да и не сегодня… Сиди и слушай, заболтал ты меня уже, зануда!

Влад хрюкнул в спинку дивана и сел поудобнее.

– Так вот, – продолжал Незнакомец. – Я в некотором смысле такой же, как ты. Я, конечно, постарше, поумнее и уже лишен таких очаровательных вихров во все стороны. – Он погладил себя по лысине. – И даже уши мне давно никто не обрывал. Подрался, что ли? – Он показал на Владькино порезанное ухо, но Влад только кивнул: пусть думает, что хочет. Лишь бы не уходил от темы.

– Но кое-что общее у нас все-таки есть. Ты догадываешься что.

Влад уже давно догадывался и старательно сдерживался, чтобы не крикнуть: «Да не томи уже!» Незнакомцу, похоже, нравились длинные предисловия. Или ему просто поговорить не с кем?

– Да, я вижу по твоему лицу, что ты уже догадался. Да-да, мальчик, мне тоже приходится наблюдать то, что люди, особенно в моем возрасте, видеть не должны. Вам-то все игрушки…

– Хороши игрушки! – не сдержался Влад, но тут же прикусил язык. Незнакомец хищно улыбнулся:

– Вижу, ты уже осознал, насколько ситуация серьезна. Что ж, для экономии времени, которого я уже и так на тебя потратил слишком много, предлагаю тебе просто задавать вопросы. Если они у тебя, конечно, есть.

Есть ли у Влада вопросы?! Да этот с бородой, похоже, просто издевался! Вопросов был миллион, и они рвались наружу одновременно, норовя скомкаться в одно предложение.

– Почему я, бабка и Лиза подожгли математичку? – Влад сам ошалел от такого набора слов, но незнакомец не выказал удивления.

– Что ж, первый вопрос я понял: «Почему я?» Наверное, потому же, почему и я. Мы с тобой, мальчик, потомки великих инквизиторов. В моих, например, числится демонолог Жан Боден. Только не разочаровывай меня, не говори, что его не знаешь!

Влад замотал головой типа: «Не буду», – хотя и правда не знал.

– Инквизитор, как ты знаешь, может разглядеть ведьму в любой толпе, причем без особого труда и даже против свой воли. Живую ведьму или ее фантом. Никаких призраков, вампиров и прочих сущностей.

– То есть ночью к бабке приходила…

– Не перебивай. Я понятия не имею, что ты там видел ночью, но точно знаю, что утром оно проснется и пойдет на работу или в школу. – Он глянул на часы. – Уже пошло.

– Там и ног-то не было!

Незнакомец пожал плечами: догадайся, мол, сам, но кое-что уточнил:

– Они могут принимать пусть не любые формы, но кое-что все-таки умеют. Ведьма не сможет прикинуться, например, тобой, а животным или там птицей – пожалуйста. Хотя и к этому они прибегают только в крайнем случае, когда боятся, что их могут узнать… Я ответил на твои вопросы?

– Не на все. Математичка. Она же знает, что это не я! Почему она…

– Так это ты! – Незнакомец ткнул пальцем в газету. – То есть не ты? А кто? Математичка, как я понял, ведьма?

Влад кивнул и поведал незнакомцу всю историю пожара. Почему-то думалось, что этот с бородой сам все должен знать, а вот и нет. А строит из себя…

Незнакомец слушал, невежливо поглядывая на часы, а когда Влад закончил, он уже откровенно ерзал на стуле.

– Прямо детективная история, ты не находишь? – Он встал, свернул газету и положил на краешек стола, явно собирался уходить. – Но я, кажется, знаю ответ. Математичка ваша хотела сжечь соседний дом. С ее бы домом ничего не случилось, если бы она оставалась внутри. Но ты вынудил ее выйти на улицу, и пламя тут же перекинулось на ее крышу. Думаю, она не наговаривает, а правда считает, что ты виноват.

– А пацан?

– Похоже, он просто испугался. Прознал о маминых планах или проснулся не вовремя… Спокойно спать в горящем доме – выдержки хватит не у каждого взрослого. Он испугался по-детски и позвал на помощь, как сумел.

– Но он не…

– Ну и что? Ты можешь увидеть фантом даже обычного человека, особенно если он в беде. Парень с перепугу так вопил в ноосферу, что ты поймал сигнал.

– Чего?

Потомок Жана Бодена подошел к дивану и бесцеремонно подтолкнул Влада на выход:

– Мне пора. Когда я буду тебе нужен, я сам тебя позову.

– Но…

– Все, я сказал. Пока информации тебе более чем достаточно. – Он вывел Влада в коридор, буркнул: «Разуваться надо», – и захлопнул за ним дверь.

– А если б разулся, сказали бы больше? – спросил Влад у исписанных стен подъезда и глянул в окно. Домой через двор возвращалась бабка.

Глава VIII

В которой Пашка ищет свою овчарку, а Влад побеждает Черного монаха

Влад сбежал на два пролета вниз и передумал. Ну бабка, ну и что? Будет рассказывать сейчас, как хорошо в школе и какой ты дурак, что не был. Или переспрашивать, точно ли Влад закончил восьмой класс, после того как сама же отнесла документы – запросто. Или в церковь потащит, как обещала. После разговора с Невидимым другом идея уже не казалась заманчивой. Владу стало легче. От того, что он не один такой, и вообще.

Странно, что потомок Жана Бодена не сказал одну вещь. Самую важную вещь: что со всем этим делать? Ну видит он ведьм, не для того же, чтобы стоять и смотреть? Обезвреживать их как-то надо или что? Страх остался во вчерашнем дне, до визита в квартиру к Невидимому другу. Влад чувствовал себя почетным миссионером, которого снарядили в поход, да только задание дать забыли. Ничего, сейчас этот спустится (он ведь куда-то собирался?), и Влад его спросит. Он уселся на подоконник и стал ждать.

Бабка вошла в подъезд, столкнулась в дверях с Пашкиным отцом, который тащил на руках огромный мешок с мусором. Ремонт у них, что ли? Пашка не говорил. А Пашкин отец погрузил мешок в багажник и укатил. Значит, не мусор?

На скамейке у детской площадки сидел Алик и задумчиво вертел в руках початую бутылку пива. Влад сразу вспомнил о Ленчике (как там Жирный Дима с ним ладит?), и было отчего. Алик – просто вылитый Ленчик. Ленчик – просто вылитый Алик. Та же майка, те же оборванные джинсы, та же вечно помятая физиономия и перманентное желание с кем-нибудь сцепиться. Алика во дворе побаивались, как побаивались в деревне Ленчика. Говорят, у него есть какое-то уголовное прошлое, хотя, может, и ерунду болтают. Наколки точно есть. Обычно в это время Алика не встретишь, он спит до обеда и не работает. Чего сейчас вышел?

Да ну, ерунда! Надо подняться поторопить Невидимого друга, а то, шпионя с подоконника, совсем деградируешь. Будешь, как бабка на лавочке обсуждать, кто куда пошел…

Влад поднялся в квартиру, нажал звонок – не работает. Толкнул дверь, вошел.

– Эй, вы где? А говорили торопитесь. Я спросить хотел…

Он вошел в комнату и увидел пустое кресло, пустой диван и распахнутый шкаф, где тоже никого живого не было, кроме моли. Потомок Жана Бодена испарился. Вылетел в окно. Телепортировался. Может, и Влад теперь так умеет? Он зажмурился, представил, как переносится в свою комнату, появляется там из воздуха, на глазах изумленной бабки… Не получилось. Ну и ладно. Надо будет спросить инквизитора, как он это делает. Влад чувствовал, что ему теперь все по плечу, что там какие-то Лиза с математичкой! Невидимый друг, конечно, зануда, но он есть, и с ним не страшно.

Не зная сам, что ищет, Влад еще побродил по пустой квартире. Смотреть там было особо не на что, он изучил узор на ковре, кактус в горшке, пролистнул газету. Вроде этот собирался взять ее с собой, забыл? Или это уже другая?

Газета была завтрашняя, и опять такая же, без названия. Явно какая-то криминальщина или хроники происшествий. Влад рассеянно читал наискосок, узнал о двух пожарах, одной эпидемии гриппа в детском саду и паре десятков несчастных случаев. А кровожадный этот инквизитор, хотя по виду не скажешь. Сам плюгавенький с бородкой, а читает всякие ужасы…

Газета Владу быстро наскучила. Он еще побродил по пустой квартире (если этот ушел и дверь не запер, значит, можно) и спустился во двор, прикидывая, что бы сказать бабке, чтобы отмазаться от похода в церковь. Теперь ему это не нужно. Теперь не страшно.

Двор жил своей жизнью. Алик уже ушел, а школьники еще не пришли. Сейчас была смена бабушек и мамаш с детьми. Одна мамаша у беседки уже распекала припозднившегося собачника: «Заберите на поводок, здесь дети!» – а сама так здорово двоилась перед глазами, что Влад подумал: «Собачке не жить».

Собачке? Не жить?! Уж не с собачкой ли мешок выносил Пашкин отец? Пашка говорил, овчарка животом маялась, после того как укусила какую-то бешеную тетку… Хотя что это Влад, в самом деле! Вот к мешку привязался! Он даже не знает, кого та овчарка кусала и кусала ли!

Он шел и отгонял грустную мысль, а на душе было неспокойно. Странное для подростка чувство, что смерть близко. Не твоя. Не человеческая даже, но рядом. Вот так выведешь собачку в неуставное время, и не будет собачки, просто потому, что она не понравилась такой. А таких много. Влад вон только домой приехал, а сразу двух новых увидал, случайно, не вглядываясь в толпы на улице и компании во дворе…

Влад свернул в соседний двор, спокойно плюхнулся на лавочку и стал думать. Почему этот в окне не сказал самого главного?

По чужому двору сновали дети и мамы-бабушки с ценными указаниями: «Не ходи, не лезь, не трогай». Из кустов вынырнул Пашка с отрешенным видом и с таким же видом нырнул обратно в кусты. Что это он? Влад ему свистнул, но эффекта не последовало. Только бабка с площадки крикнула: «Чего свистишь?!» Бабка была не такая, а самая обычная бабка, но Влад все равно не стал свистеть второй раз. Подождал, пока Пашка вынырнет, и помахал ему. Тот явно удивился, но подошел торопливо и все время оглядываясь.

– Ты чего здесь? – Они спросили хором, но Пашка первый сказал:

– Мою собаку не видел? Отец говорит, вывел с утра, а она возьми и драпани за велосипедистом.

«Трепло твой отец», – чуть не ляпнул Влад, но в последний момент передумал. Вот тебе и мусорный мешок. Вот тебе и пропала. Отец-то Пашку пожалел, оставил надежду, а сам потихонечку вывез мусорный мешок. Влад уже не сомневался, что так оно и было. И не допускал, что мешок – всего лишь мешок, а собака и правда убежала.

Самое интересное, что неделей раньше он бы и внимания не обратил, что там поволок Пашкин отец, и уж точно не догадался бы раньше самого Пашки. Пашка поймет, не маленький. Поищет пару дней и поймет. А Владу, похоже, вместе с даром инквизитора еще и дедукции перепало. Или интуиции? Да кто ж его разберет, откуда что. Он просто знал, что Пашкиной собаки больше нет, потому, что она покусала такую. И той собаки, что сегодня с площадки гоняли, возможно, тоже не будет. И к бабке будет захаживать ночной гость, пока чего-нибудь не найдет. И может быть, даже математичка вздумает разыскать Влада… А этот в окне так и не сказал, что со всем этим делать.

– Не… Санек с Колей знают? И Толстый?

– Толстый в соседнем дворе ищет. А эти двое обещали вечером подключиться. – Пашка вертел в руках поводок. – У них какие-то дела.

Ясное дело! Санек с Колей отправились на тренировку, что им какая-то Пашкина овчарка! Дружба дружбой, а спортзал по расписанию. За Пашку было обидно. Влад хлопнул его по плечу, сказал:

– Я тоже пойду поищу. – И пошел.

Куда? Не овчарку же искать, в самом деле! А дома бабка…

Чужие дворы встречали собачьим лаем. Дети обрывали остатки сирени под окнами домов. Иногда из окон высовывались бабушки и орали. Такие и не такие. А если такие, то детям за сирень они тоже отомстят? Будут являться ночью, подожгут что-нибудь или так вовремя подвинут какой-нибудь снаряд на детской площадке, чтобы ребенок свалился? Глупость не глупость, а подвинула же Войтекова бетонную плиту? И чудо-санитарка не по доброте душевной натирала пол кровью? Если такие на каждом шагу, понятно, откуда на каждом шагу столько неприятностей.

Спать он лег раньше всех. Откуда-то взялась уверенность, что ночной гость обязательно придет еще, и скорее всего не один. Что с ним делать, Влад понятия не имел, но боялся пропустить. Нашел на кухне чеснок, серебряную ложку, спички зачем-то взял, в конце концов должны же ведьмы бояться огня? Если их на костре сжигали?

Собрав это добро под подушку (если бабка заметит, похода в церковь точно не избежать), Влад залег на свой диван с каким-то древним автомобильным журналом и сделал вид, что читает. Бабка подошла, пощупала ему лоб и тоже улеглась, уткнувшись в книжку с кроссвордами. Иногда она украдкой поглядывала на Влада или спрашивала про какую-нибудь реку из пятнадцати букв. Обычно, если ее что-то настораживало в его поведении, она тут же бросалась к нему с градусником и устраивала часовой допрос, где был и не промочил ли там ноги. По бабке было видно: ей очень хочется так поступить, и она сдерживает себя изо всех сил. Влад листал журнальчик и тихо радовался бабкиному прогрессу. Похоже, она еще помнит минувшую ночь и боится лишний раз травмировать возбудимого психа. Сидит тихонько, присматривается. Влад осторожно глянул на нее поверх журнала и поймал точно такой же вороватый взгляд. Бабка уже несколько минут не спрашивала ни про какие реки, а потихоньку наблюдала за Владом.

– Зря ты в церковь идти отказался. – Она говорила так нарочито равнодушно, как будто в церкви показывали новый фильм, а Влад уже скачал плохую копию в Интернете. – Ты же службу никогда не видел, тебе бы понравилось.

– Слово из шести букв, первая «о», последняя «и».

Бабка зашевелила губами, считая на пальцах буквы. Кажется, она перебирала в уме знакомые ругательства. Влад смотрел поверх журнала, уже не на бабку, а в окно. Невидимый друг был на посту. Он сидел, как обычно, закрывшись газетой, так, что Владу была видна только рука. Ох, надо, надо к нему зайти! Спросить, как жить дальше. Но сейчас бабка не поймет и, пожалуй, не отпустит.

– Что там в окне-то? – Если сказать «ничего», она, пожалуй, встанет, проверит, да и придумает Владу какую-нибудь любовь из дома напротив. Хотя, может, тогда отвяжется?

– Мужик с газетой.

Бабка все-таки встала, неуклюже нагнувшись, надела тапочки, и прошаркала к двери:

– Пойду чайку выпью. Что-то сон не идет. – Перед тем как уйти, она глянула в окно и близоруко прищурилась. – Только пятна и вижу. Очки надо новые.

Едва она прикрыла за собой дверь, Влад подскочил к окну. Не может ведь этот с газетой вот так его бросить, не сказав главного. Значит, сейчас позовет. Это он при бабке стеснялся подойти помахать, а сейчас-то… Очень хотелось проскочить в прихожую мимо бабки, звенящей посудой на кухне, и рвануть туда без приглашения. Мало ли, может, этот забыл про Влада, а он тут жди, мучайся. Но отчего-то Влад не решался. Сказано же: «Буду нужен – сам позову». Нужен, ох как нужен! Невидимый друг по-прежнему сидел, укрывшись за своей газетой. Влад помахал, но разве тот увидит? Только силуэт кактуса, черный в свете торшера, ехидно торчал в окне дома напротив. Плюнуть на все и бежать туда было все-таки боязно. Влад решил подождать еще.

На кухне шумел чайник, и мать вышла из своей комнаты на этот шум, что-то буркнула бабке и забрякала посудой. Во дворе еще торчал Пашка. Он уже не искал собаку, а просто сидел в беседке, как вчера. Как всегда в это время. По привычке Влад даже глянул на кусты сирени: где там торчит наглый хвост? Он не любил Пашкину овчарку: у нее была дурацкая привычка бесшумно подкрадываться из кустов и гавкать в ухо. Но Пашка-то при чем? Может, спуститься к нему? А там и зайти в дом напротив, раз уж все равно вышел? А что ему сказать? Влад не сможет врать долго, как Пашкин отец, если Пашка начнет ныть, он не выдержит и обязательно скажет… Не. Пусть живет.

…А Невидимый друг так и сидел за окном со своей газетой. Он продолжал сидеть, пока мать с бабкой громко шептались на кухне и шелестели оберткой сухарей. Он сидел неподвижно, когда бабка зашла позвать Влада пить чай (теперь точно придумает ему какую-нибудь любовь из дома напротив. Он ведь так и не отошел от окна). Он не пошевелился, когда бабка залегла на кровать и резко щелкнула ночником типа: «И ты не засиживайся».

Влад лег, отвернулся к стенке (черт с тобой, Невидимый друг) и тут же повернулся обратно: лежать спиной к двери было страшновато. Ночной гость вернется. Обязательно вернется.

Он лежал и вглядывался в открытую дверь: зеркало в прихожей блестит, куртка белеет, никто не идет, все в порядке. Зеркало блестит, куртка белеет, зеркало блестит, куртка белеет, зеркало…

На секунду Владу показалось, что в зеркале мелькнуло чье-то лицо. Он сел на кровати и тут же ощутил колебание воздуха у себя за спиной. Как будто кто-то махнул рукой или птица пролетела. Обернулся – никого. Зато в дверном проеме возник Ночной гость.

Под коротким плащом не было ног, а под капюшоном – лица. В комнату вплыл пустой плащ и, как вчера, завис под люстрой. Влад даже успокоился и про себя сказал: «Здрасьте». Он ждал визита и дождался, теперь можно не волноваться. Но в зеркале в прихожей опять мелькнуло отражение. Может, от этого тень? Влад потихоньку встал (гости гостями, а бабка спит) и прокрался в прихожую. Зеркало, свое родное зеркало, – сто лет висит, одни и те же физиономии показывает, – отражало какую-то белиберду.

Куча народу каким-то чудом уместилась в одно зеркало. Крошечные женщины и парочка мужчин копошились за стеклом, как муравьи в аквариуме с песком. Здесь были старухи, корпящие над котлами, как ведьмы в кино, вроде маленькие, а Влад прекрасно мог разглядеть черты их лиц и даже морщинки на сероватой коже. Посторонние звуки и запахи заполнили прихожую. Болтовня, бурление воды, визг железа, разные стуки. Поток запахов: травы, костра и почему-то крахмала, хлынул на Влада из зеркала.

Две женщины в правом верхнем углу разделывали тушку какого-то мелкого животного (кролика?). Влад слышал запах сырого мяса и даже почувствовал брызги на носу, когда младшая слишком размахалась ножом. Старшая шлепнула ее по рукам и отчитывала, тараторя так, что слов было не разобрать.

Была здесь и чудо-санитарка. Склонив над ведром химические свои кудри, она подсыпала туда какие-то травки, помешивала ручкой от швабры, и в результате получалось что-то очень похожее на кровь. От запаха опять затошнило.

Мужчина, чуть ниже, без затей точил топор и плотоядно поглядывал куда-то перед собой. Влад видел белые бороздки на точильном камне, и крошка его щекотала ноздри. Железо визжало противно, до мурашек… А у парня знакомое лицо! Ленчик? Оборванные джинсы, майка-алкоголичка, похож вроде, но все-таки не он. Круглое лицо, молодое и знакомое-знакомое… Влад вглядывался в лица человечков-муравьев, даже свет хотел включить, но побоялся, что они исчезнут. В комнате упал стул, и Влад наконец-то вспомнил о Ночном госте.

Монах висел у бабкиной кровати и уже высунул из-под полы черную, тоненькую, будто обгоревшую руку. Он тянулся к бабке. Влад нашарил под подушкой свой нехитрый арсенал и запульнул в бабку головкой чеснока.

Храп оборвался. Монах замер, но руку не убрал. Капюшон на нем странно просел, будто этот в плаще смеялся. Ах ты!..

Бабка всхрапнула опять, Влад изловчился и закинул серебряную ложку прямо этому в капюшон, в лицо, если оно есть. Ложка пролетела насквозь и оглушительно брякнулась на пол. За спиной в зеркале хихикали ведьмы, и монах смеялся вместе с ними. Звука не было слышно, но капюшон мелко трясся, и горелая черная ручка утирала невидимые слезы. Горелая? Ну ты сам напросился!

Влад нашел под подушкой спички, в руки сам собой попался журнал, старый, не жалко. Монах у бабкиной кровати вытянулся струной, у него даже как будто появились ноги. Что? Страшно?! Влад зажег спичку, поднес журнал…

Он сам не ожидал такого эффекта. Наверное, журнал был очень засаленный, он вспыхнул, и сразу в комнате стало так светло, что Влад даже увидел под капюшоном лицо монаха.

– Получай, пока бабка не проснулась! – Он хотел прошептать, но вышло в полный голос. Он ударил рукой с факелом прямо в капюшон, туда, где было лицо. Раз! Другой! Третий!..

Монах весь как-то сжался и стал размером, наверное, с кошку. Комната моментально пропахла жженой бумагой. Журнал обжег пальцы, Влад выронил, затоптал… По коленке пробежала черная тень: удирает!

Вспыхнул ночник. Влад сощурился и подумал, что от похода в церковь теперь точно не отвертеться. Да что там церковь, как бы Поезд «Сапсан» психушку не вызвала! Надо же так вляпаться!

Бабка молчала. Было слышно, как мать в своей комнате нашаривает тапочки и, чап-чап, идет посмотреть, что случилось. Влад потихоньку разлеплял глаза, что сказать-то, что же сказать?.. Ошарашенное бабкино лицо, ни капли не сонное, намекало, что думать надо быстро.

Внутренний заяц Влада, привыкший ловко обманывать контролеров Поезда «Сапсан», затараторил, придумывая варианты. Внутренний контролер сверкал погонами и не верил ни единому зайцеву слову.

– Скажу, что пробовал курить.

– Журнал? Тогда по тебе точно психушка плачет!

– Тогда, что журнал от ночника загорелся. Я читал, а он…

– А ты уверен, что это возможно? Да и лампочка небось уже остыла…

– О! Скажу, что читал потихоньку в темноте, подсвечивая себе спичками.

– А на кухню выйти – не судьба? Включил бы себе свет и читал, никому не мешая…

В бабкиных ошалевших глазах щелкал секундомер. Ну скажи уже что-нибудь!

– Я это… Решил попробовать читать в темноте, а фонарика не нашел. И вот….

Бабкино ошалевшее лицо потихоньку обретало обычный вид. Вечный подозрительно-озабоченный взгляд сверлил Влада и почему-то мать.

– И взял спички? А на кухню выйти почитать не мог? – Она закашлялась и встала, чтобы открыть окно. Мать суетливо сбегала за веником, быстренько замела, исподтишка глядя на Влада, как на больного. Хорошо, что он вовремя изловчился и запинал под кровать упавшую ложку. Чеснока на бабкиной койке не наблюдалось, должно быть, сам куда-то закатился…

– Странный запах… Может быть, ты курил?

Влад мысленно выдохнул: пронесло! Мать молча ушла в свою комнату, а бабка пустилась в длинные рассуждения о том, как вредно курить, особенно в постели.

Глава IX

В которой Влад наживает нового врага и узнает старого

Утром Влад первым делом побежал в дом напротив. Ну и что, что его там не ждут, ведь Владу именно сейчас нужен совет. Может, этот напыщенный мужик с газетой про Влада забыл давно. Что ж теперь, пусть ведьмы атакуют? Хоть монаха и получилось прогнать – надолго ли это? В конце концов, кому надо, приходит сам. Влад взбежал на пятый этаж, нажал неработающий звонок и толкнул дверь.

– Я пришел!

Никто не отозвался. Конечно, потомок Жана Бодена мог промолчать просто из вредности. Влад зашел в комнату: стол, газета, пустое кресло, торшер. И правда никого. Жаль. Придется подождать.

Он уселся в кресло у окна и лениво уткнулся в газету, как будто сидит в приемной у врача или ждет мать из парикмахерской. Эта газета оказалась аж послезавтрашней. Влад даже заглянул в календарь на телефоне, может он числа перепутал с этими каникулами? Нет, газета была послезавтрашней и опять про чернуху. «Сгорела аптека», «В парке травят собак», «Школьника убили за телефон»…

От нечего делать Влад прочитал полгазеты (вторую не осилил, сколько можно вынести кошмаров одному человеку)… А тот школьник, которого за телефон убили, – сам дурак: в полицию надо было бежать, а не меряться силой со взрослым бандитом. И телефон-то был не его, а приятеля… Дурак, в общем, и не лечился.

Влад сложил газету и уставился в окно. Пашка уже сидел в беседке, как на посту, и даже с поводком в руках. Поводок Влада бесил больше всего. Зачем он, когда пристегнуть больше некого?! Пашка нытик и занимается самоедством с утра до ночи, сидя в этой беседке! Без него паршиво…

И где только ходит этот плешивый инквизитор?! Влад еще побродил по пустой квартире, попинал стулья, полил кактус. В конце концов, оставил записку: «Надо поговорить. Влад», – и пошел во двор.

Дощатая беседка, посеревшая от времени и дождей, торчала на краю двора, как скелет выгоревшего дома. Пашка сидел, как обычно, уставившись куда-то в кусты, и Владу опять показалось, что вот-вот мелькнет в сирени наглый хвост. Он подкрался и от души хлопнул Пашку по спине, как следует, чтобы носом клюнул:

– У тебя что, экзаменов нет? Торчишь тут целыми днями…

Пашка испуганно поднял голову. Как будто не Влад пришел, а целый директор школы или кто похуже. Да еще начал оправдываться:

– Сегодня консультации только. Я уже был.

Влад кивнул и уселся рядом на низенькую стену беседки. Говорить было не о чем, работать жилеткой не хотелось. Из вежливости Влад все-таки спросил про собаку.

– Весь вечер искали. – Пашка теребил в руках поводок и не сводил глаз с кустов сирени. – Колян с Саньком, как с тренировки пришли, сразу побежали искать.

– И?

– Сейчас придут, узнаем. Хотя думаю, если бы нашли, позвонили бы.

Услышав, что ребята сейчас придут, Влад приободрился. Как же давно он их не видел, с тех пор как уехал в санаторий! Вроде и недолго, а как будто все лето прошло!

Влад завертел головой, высматривая ребят, но Пашка все равно их увидел первым. Робкая надежда с его физиономии моментально сползла под напором разочарования. Ребята подходили со стороны своего двора и, конечно, без какой-либо собаки.

Колян, кажется, успел еще подрасти за эти две недели. Он прошел под турником, едва не задев макушкой, но специально не пригнулся. Похоже, ему нравилось замерять этим турником свой рост. Санек – номер один в их компании, успел отрастить себе челку. Светлые волоски стояли торчком, и Санек не без удовольствия пригнулся, проходя под турником. Следом во двор вкатился Толстый – номер четыре. Он обошел турник и зачем-то стал разводить руками и мотать головой, как будто и правда не видно, что собаку не нашли.

– Здорово, спортсмен! – Коля ловко перемахнул через стенку беседки, за ним – Санек. Толстый тихонько вошел по ступенькам. – Как жизнь в лагерях? Слыхал, что у Пашки случилось?

Влад закивал, его мысли были далеко от Пашкиной овчарки. Он смотрел на ребят и все думал: сказать – не сказать? Пашка – нытик, ему одному Влад нипочем бы не рассказал о своем новом таланте и потомке Жана Бодена. А вот при ребятах…

С Коляном они с первого класса за одной партой сидели. Во втором пришли Санек и Толстый. Толстый – не то что Жирный Дима, не противный, и шутки у него нормальные, не из прошлого века. Влад им доверяет, как себе, и знает, что смеяться они не будут, но вот поверят ли? Вон, Толстый вечно всех разыгрывает! То изобразит на уроке адские боли в животе и сматывается, беря в провожатые кого-нибудь из ребят; то позовет всех к себе, якобы на новый фильм, а сам устроит подставу типа ведра с водой над входной дверью. И все ему верят! Каждый раз покупаются, даже скептик Санек! Скорее всего, просто из любопытства: что еще Толстый выкинет? А Влад хочет рассказать такую длинную и скучную правду, которую к тому же показать-то нельзя…

– Слыхал… Нормально в лагерях, но скучно. Я уж все экзамены сдал.

Ребята смотрели на него и явно ждали чего-то необыкновенного. Сказать? А как они удивятся!.. И не поверят ни единому слову. Ну то есть сначала поверят, а потом скажут: «Покажи!» – И Влад будет мямлить, что ведьмы показываются только избранным, ему да потомку Жана Бодена… Инквизитора предъявлять – дохлый номер. Этот зануда не впечатлит ребят, только все испортит.

Колян болтал ногой, и цепь от ключей, торчащая из кармана, раскачивалась туда-сюда, задевая стену беседки. Она противно постукивала, но никто не говорил: «Прекрати», – все смотрели на Влада. Сказать?

– Пашка говорил, тебя террористы из лагеря выжили? Давай колись, жутко интересно!

Влад мысленно выдохнул: да! Террористы! Нельзя сознаваться в одной лжи и тут же плести слишком странную правду. Точно не поверят. Сказал террористы, значит, террористы.

Пришлось рассказывать про пожар. Где-то Влад приврал, где-то умолчал, показал порезанное ухо… Он уже почти смирился, что с ведьмами придется воевать самому. Обидно, конечно, что друзья не могут тебе помочь. Может быть, потом, когда будет подходящий случай. Ведь это с ним навсегда!

Влад только что это понял и даже замолчал от такого открытия, как раз на интересом месте, когда математичка – пособник террористов обвиняла в поджоге его…

Но ребятам, кажется, уже наскучил его рассказ.

– Ну ты даешь! – делано восхитился Толстый. – А у нас на экзамене вчера…

– Идет, – глухо перебил Пашка, и все уставились куда-то за Владькину спину.

Из подъезда не спеша выходил Алик. Он был явно при параде: в чистой одежде, бритый и трезвый. Влад в очередной раз удивился, как все-таки Алики и Ленчики похожи между собой. Как будто поджигатель неваляшек специально отмахал сто километров, чтобы и в Москве без него не скучали. Или наоборот? Алика-то он знает дольше. Сколько лет самому Алику, никто понятия не имел, он был таким всегда. Как будто старшеклассника законсервировали, вон, все волосы масляные.

С Аликом старались не связываться не только из брезгливости. Говорят, у него есть знакомые бандиты, да и сам он на руку нечист. Он нигде не работает, значит, точно имеет проблемы с законом, а иначе на что он живет? Говорят, он даже сидел, да много чего про него говорят. Достаточно, чтобы не связываться. А Колян, балбесина, ткнул в спину Влада и сказал:

– Пошли.

– С ума сошел? – Это Влад говорил, уже плетясь за ребятами в сторону Алика. Что они задумали? Перегрелись, что ли?

– А говорил знаешь, что у Пашки стряслось. – Санек посмотрел на него так подозрительно, как будто Влад виноват в пропаже овчарки.

– Собака-то при чем?

– Да не собака!.. Ты же спортсмен? – Санек говорил, как будто берет на слабо, хотя было видно, что сам боится.

– Скажи хоть зачем?

Но времени на объяснения уже не было. Ребята технично преградили дорогу Алику, Пашка-нытик вяло ударил его первым вместо «здрасьте». Ну если уж Пашка…

Дальше надо было не рассуждать, а бить. Алик – мастер отмахиваться, и Пашка уже кувырнулся через низкую оградку подоконного садика. Через секунду за ним полетел Толстый. Колян повис у Алика на руке, Влад вцепился в другую: захват, контроль, подшаг… Дальше Алик должен был аккуратно лечь на землю, но ему мешал повисший на руке Колян.

Алик просто выл от боли и отмахивался ногами от Санька, который норовил засветить ему в челюсть. Влад сильнее вцепился в кисть, надавил на локоть: падай, или перелом! Но Колян упасть не давал. Алик взвыл, достал, наконец, ногой Санька, но тут подоспели Пашка и Толстый. Пашка сделал подсечку, и Алик, наконец, рухнул на землю (Владу показалось, что он слышит вздох облегчения). Толстый двинул поверженного по коленке и без церемоний принялся обшаривать его карманы.

– Если пропил – убьем, – пообещал Колян, а Толстый вытащил из Аликова кармана Пашкин телефон. Так вот оно что! И когда подрезать успел, Пашка не жаловался. Ну теперь-то все в порядке!

Влад выпустил захват (кажется, он все-таки сломал Алику руку). Поверженный встал, зыркнул на него:

– Пожалеешь! – И ухромал в свой подъезд. Прежде чем за ним захлопнулась дверь, Влад заметил еще кое-что и сам себе не поверил.

Алик двоился перед глазами.

– Как тебя угораздило-то? – спросил он то ли Пашку, то ли сам себя. Некстати вспомнил заметочку «Школьника убили за телефон» и подумал, что этой ночью гостей прибавится. Надо же: раньше двоились только женщины. Так вот что за парень точил топор в зеркале! Ох…

– Да вчера! Подкараулил меня вечером одного и… – Пашка махнул рукой. – Хорошо хоть продать не успел.

– Обращайся, если что, – сказал Колян, не дожидаясь «спасибо». Тут и Толстый очнулся, со своим: «Вы видели, как я его?» – в общем, до обеда ребятам было что обсудить.

А потом все разошлись, кроме Пашки, конечно. Этот наивный так и остался караулить свою овчарку. Толстый пошел обыскивать дворы, Коля и Санек обещали присоединиться вечером и сбежали на свою тренировку.

Влад еще разок зашел к Невидимому другу, постучал в уже запертую дверь. Значит, он был дома? И записку видел? Ну тогда позовет, как появится. А пока – домой. Бабки сегодня нет, значит, можно спокойно пережить утро и приготовиться к ночи.

Мать была дома. Она возилась в кухне и, когда Влад вошел, глянула на него специальным виноватым взглядом, заготовленным для бабки. Да еще и оправдываться начала:

– Меня пораньше отпустили. Высокое начальство в отпуске, вот завотделом и устроил нам праздник непослушания.

Влад пожал плечами «мне-то что?» и уже собрался к себе, но тут из комнаты вышла Лиза. Сперва, в полумраке прихожей Влад не разобрал толком, что у нее с лицом. Но потом Лиза прошла в кухню и села прямо напротив окна, как будто специально, чтобы Влад мог рассмотреть.

Лицо было жуткое. Красное и раздутое, как будто Лиза весь день провела в солярии, но ей показалось мало и захотелось заглянуть еще на пасеку.

«Ожог, – отметил про себя Влад. – Здравствуй, Черный монах».

Мать брякала чашками где-то у раковины, как ни в чем не бывало. Влад сел за стол напротив Лизы и уставился на нее, как следователь на допросе. Спрашивать: «Чем вам бабка насолила?» – он все-таки постеснялся. Лиза первая заговорила:

– Ты только бабушке не говори, что мать рано с работы пришла. Ты ж ее знаешь!

Влад кивнул и продолжал молча пялиться на Лизино лицо. Конечно, Поезд «Сапсан» – тот еще подарочек, но никаким Лизам…

– Мне просто за нее обидно, – сказала Лиза, непонятно о чем. – Взрослая тетка, а мамочку боится…

– А уж мне-то как за себя обидно! – Мать шумно поставила чашки на стол. – Но это мой крест…

– Это наш Поезд «Сапсан», – хрюкнул Влад и захрустел конфетами с каким-то странным облегчением.

– Ты не бойся теть-Лизу, она в солярии пересидела. – Мать сменила тему, наверное, чтобы Лизу осадить, но та не обиделась, а только виновато пожала плечами:

– Хотела встретить лето во всеоружии.

…И волосы надо лбом у нее были сожжены. В солярии так не обгорают.

Влад быстренько допил чай и пошел было к себе подумать, но в прихожей ждал сюрприз. Нет, не бабка. Зеркало! Отражения ведьм никуда не исчезли. Те же люди-муравьи. Шумы и запахи, ночь прошла, они остались. И Влад опять увидел Алика.

Только теперь Алик стоял на перилах, лестничных или балконных, и раз за разом, как на анимированной картинке, сбрасывал оттуда огромный мешок. Мешок шевелился и орал слишком знакомым голосом, чтобы не догадаться, кто внутри.

Алику показалось мало, и он возник в другом углу зеркала. Тот, второй Алик был одет в перепачканный кровью фартук мясника и недвусмыслено помахивал топором. Третий Алик… Да, еще был третий, четвертый и пятый. Как будто Алик-настоящий просто сидит дома и придумывает Владу казнь, а зеркало все показывает. Ну нельзя же все это проделать с одним человеком…

– Можно, – шепнуло зеркало. И ведьмы наперебой стали помигивать Владу, казалось, что сейчас они спрыгнут в прихожую и мало уже не покажется.

«Надо поговорить с этим в окне», – подумал Влад и опять побежал во двор. Пашка еще сидел в своей беседке. Влад проскочил мимо и битый час колотил в запертую дверь: ну не мог же этот в окне просто уйти, когда он так нужен! Влад пытался вспомнить: может, его как-то вызвать можно? Ну что, например, он делал, о чем думал последний раз, перед тем как Невидимый друг его позвал? Ну должен же быть способ!

Вышла соседка, сказала: «Чего стучишь?» – и Владу пришлось топать домой.

Весь день, до самого вечера он бегал к окну смотреть, не пришел ли Невидимый друг. Лиза подозрительно поглядывала, но ничего не говорила.

Глава X

В которой Лиза ведет себя странно

Бабка читала долго, иногда косясь на Влада (чего не спишь?) Приходилось притворяться. Он уже почти уснул, когда в прихожей послышался стук.

Влад открыл глаза. Бабка храпела, в доме напротив погасли все окна, и даже фонарь во дворе не горел. В дверь стучали. Кто же это в такое время? Ночные гости проходят сквозь стены, что им какая-то дверь? Неужели Невидимый друг о нем вспомнил?! Влад вскочил, прокрался в прихожую, глянул в глазок.

На лестничной клетке было темно. Силуэт гостя, здоровенный, явно принадлежал не потомку Жана Бодена. Влад прилип к дверному глазку, пытаясь разглядеть, кто ж там такой? Здоровенный, лысый, одна рука неестественно болтается, как будто на клочке кожи. Палка какая-то в другой руке… Алик!

А почему не заходит? Хотя неважно, наоборот, хорошо!

«Не пущу», – шепотом пообещал Влад и уселся на табуретку в прихожей. Если бы Алик мог, давно вошел бы, а так – постучит и уйдет. Вот хорошо!

Алик стучал и дергал ручку. Нашел дурака! Дверь уже ходила ходуном от ударов. Влад знал, что мать и бабку это не разбудит, главное – самому не шуметь…

– Открывай! – рявкнул Алик, и дверь затряслась, как будто ломится стадо слонов. – Открывай по-хорошему!

Влад молчал. «Ничего ты мне не сделаешь, ничего ты мне не сделаешь». – Он бормотал это про себя и сам не верил.

– ОТКРЫВАЙ!

Ноги защекотало. Влад прищурился: в прихожую сквозь дверь просачивалось черное пятно. Лиза! Вот только тебя нам не достает! Он чиркнул зажигалкой (вечером купил, когда бегал в последний раз в пустую квартиру) и молча показал монаху. Черное пятно подобралось, вытянулось и замерло в углу прихожей у самой двери.

А дверь между тем поддалась. Влад до последнего думал, что ему кажется, будто амплитуда двери, ходившей ходуном, становится все больше. Как будто одна петля уже соскочила, и вот…

– Вот ты где?! – Алик отшвырнул в сторону дверь. Владу попало по ноге. Не сильно, а ровно столько, чтобы опомниться, вскочить…

Алик занял собой весь дверной проем, да еще и руки расставил, как вратарь. Бежать в комнаты? Влад не такой дурак. Он выставил впереди себя зажигалку, чиркнул… И полетел на пол. Алик вывернул ему руку так, что нельзя было не упасть. Этот приемчик Влад сам проделывал с ним несколько часов назад. Сломанная рука болталась у Алика на клочке кожи, что не мешало ей действовать как здоровой.

Влад больно ушибся о тумбочку в прихожей, но тут же вскочил на ноги, благо Алик его выпустил. Зажигалка закатилась куда-то под шкаф, Алик заслонял собой дверь, да еще эта Лиза…

Лиза повела себя странно. Вместо того чтобы идти нападать на бабку, пока никто не мешает, она спикировала под ноги Алику, закружилась… И получилась такая подсечка, что Влад едва успел отскочить, прежде чем Алик рухнул на пол.

Влад с удовольствием шагнул через него и побежал вниз по лестнице! Сзади послышалась возня, потом – грохот: неуклюжий Алик тяжело топал следом. Он хрипло дышал, вроде далеко, а казалось – в самое ухо. Ухо болело, да. Порезанное. Влад цеплялся за перила, чтобы не свалиться с лестницы (тогда точно схватит!) и царапнул руку торчащим гвоздиком. Алик за спиной прибавил шагу. Чует кровь! У самой двери Влад еще очень-очень долго не мог найти кнопку домофона – темно. Пока еще нашаришь, тебя сто раз догонят. Но повезло. В последний момент, когда Алик уже протягивал к нему руку, Влад нащупал чертову кнопку и вылетел из подъезда.

Направо-налево? Вперед, через двор, к Невидимому другу, он укроет… А если нет? Свет не горел. Если квартира опять заперта, Влад окажется в западне: в подъезде, на пятом этаже… Он бежал через двор по лужам, перемахнул через оградку палисадника: в кустах попробуй найди. Только и продираться сквозь кусты нелегко. И слышно! Хрустнет веточка под ногой: вот он я, лови меня, Алик… Плохая была идея.

Влад замер под ветками сирени: если Алик подойдет ближе чем на два шага – считай попался. Лампочка под козырьком подъезда хорошо освещала ту часть палисадника, где топтался Алик. Он не спешил продираться сквозь кусты, просто стоял и слушал. У него было припухшее красноватое лицо давно пьющего человека и нечеловеческие мутные глаза, лишенные зрачков. Вот и пойми, куда он смотрит!

Алик странно водил носом, широким, расплющенным, – говорят, ему еще в школе кто-то сломал… Широкие поры на носу, заметные даже Владу из кустов, шевелились и покрывались капельками пота. На улице было по-ночному прохладно, а этот вольно стоял в одной майке и дурацких то ли шортах, то ли трусах, как будто холод ему нипочем. Влад видел обломанные ногти с черной каймой. Кожа на подушечках пальцев шелушилась, как будто обгрызанная. Через локоть проходил длиннющий шрам, похоже, Алик закрывался рукой от ножа… И рука! Так сломать ее Влад не мог. Алик явно принарядился к ночи, обнажив желтоватый сустав и кокетливо распустив мышечные волоконца. Над плечами торчали мелкие волоски, кулаки сжимались и разжимались, шевелились ноздри, втягивая воздух, а глаза… Вот кто их разберет, пустые бельма. На Влада он смотрит или в сторону? Сейчас ка-ак набросится!

Влад запоздало заметил, что Алик потихоньку по шажку двигается в его сторону. Их разделяло уже меньше одного шага – поздно бежать. Алику осталось только протянуть руку, если Влад выдаст себя шумом… Ноздри раздулись, показывая влажные волоски внутри, рыжие в свете лампочки. Влад понял, что попался. Он и вздохнуть не успел, как в майку вцепились ногти с черной каймой. Один был совсем черный, как будто Алик попал молотком по пальцу. Вот так и думай: нечисть или человек? Живой или не очень? Днем-то живой, а теперь с таким глазами…

Подбородок царапнула ветка, по глазу хлестнула кисть сирени, забив ноздри сиреневым своим запахом. Резануло под лопатками, и ноги потеряли опору. В лицо пахнуло гнилью, и здоровенные кучерявые ноздри замаячили перед глазами. Влад запоздало охнул: Алик держал его за майку перед собой.

Майка противно врезалась в спину. У Алика пахло изо рта, Влад попытался вывернуться, но получил такую оплеуху, что лампочка над подъездом задвоилась в глазах и поплыла.

Чтобы удержаться в этом мире, Влад стал смотреть на доску с объявлениями. «Мыши, тараканы, Голосуйте за Иванова». После «тараканов» стояла запятая, а дальше – «Ивановым» заклеили. Смешно получилось.

– Оклемался? – Алик больно тряхнул его за майку – вот уж не до смеха. В нос опять шибануло гнилью. Алик шевельнул свободной рукой, и перед лицом блеснул топор. Маленький с железной ручкой, когда осенью ходили с классом в поход, такие топоры давали девчонкам. Мелкие царапинки на железе плясали перед глазами.

– Ну? – Алика тянуло поговорить. – Тебя пришить сразу или помучить? – Заточенное лезвие топора медленно царапало щеку. – Алик явно наслаждался казнью. Лампочка над подъездом опять пошла пятнами: если Влад хлопнется в обморок, то церемониться с ним не станут. Что за удовольствие: истязать того, кто не вопит и не молит о пощаде?

А идея хорошая! Влад набрал воздуху и заорал.

Лампочки над подъездом сразу собрались в одну и «мыши-тараканы» стали читабельными. Влад смотрел в белые глаза и зачем-то в кучерявые ноздри и от души вопил.

За окном первого этажа возникла бабулька, погрозила кулаком: «Чего орешь?» – и тут же спряталась от греха. Алик на нее отвлекся, и Владу хватило этих двух секунд. Не переставая орать, он как-то вывернулся, кувырнулся спиной вперед, царапнул лицо веткой сирени и побежал напролом.

– Стоять! – Алик летел по пятам, хрустя кустами. Бабулька высунулась по пояс и кричала что-то про полицию, но Влад уже выскочил на ровный асфальт и припустился дальше во дворы. Куда бежать? Ночь длинная.

Он летел по песку на детской площадке, перемахивал через низенькие ограды и думал, что долго так не протянет. Второй раз Алик догнал его через минуту, повалил на асфальт и уже занес топор, но Влада спасла неожиданная машина из-за поворота. Она только чуть коснулась его плеча, как выскочил водитель и рывком поднял Влада на ноги.

То ли рывок был такой силы, то ли Алик некрепко его держал, но он откатился в сторону и тут же вскочил опять.

– Быстрее отвезите меня в церковь! – Влад вырвался из рук водителя и успел нырнуть на пассажирское сиденье и захлопнуть дверь. В следующую секунду на дверь опустился топор.

Стекло хрустнуло, боковое зеркало отлетело в сторону. Водитель так и стоял перед мордой машины, осовело глядя на Влада и покореженную дверь. Он же Алика не видит! Зато Алик видит все. Пока хозяин машины пытался что-то сообразить, Алик полез на водительское сиденье. Влад успел выскочить. Алик – за ним. До хозяина машины дошло, что сбитый парень цел, а дверь – покорежена. Не важно как, важно, что сбитый парень пытается удрать, а ведь, кроме него, испортить дверь было некому.

– А ну стой! – Он сгреб Влада в охапку, чем здорово помог Алику. Тот замахнулся топором, Влад только успел пригнуться.

– Ты что ж делаешь?! – В последний момент Алик отдернул топор, видя, что бьет не туда. Но хозяина машины все равно мазнуло по плечу. Влад увидел порванную на плече куртку, почувствовал, как ослабла хватка, и выскользнул.

Убежать бы тогда дальше, во дворы, но страх решил, что на машине быстрее. Двух секунд ему хватило, чтобы влезть на водительское сиденье и заблокировать двери. Водитель подбежал и стал дергать дверцу здоровой рукой, Алик обрушился на нее с топором. Глазами водителя это, должно быть, выглядело странно: дергаешь дверь, а на ней появляются вмятины, да стекло похрустывает и осыпается мелкими осколками. Но он видел только, что машину угоняют, – вот пацана достанет и разберется, что происходит.

Окно осыпалось, Алик с водителем протянули руки и схватили Влада за майку. Где тут сцепление-тормоз-газ и что с рычагом? Разбираться с автоматической коробкой было некогда: Влад нажал какую-то педаль, и водитель отпустил, пробежав по инерции пару шагов. Что он при этом выкрикивал, Влад предпочел бы не слышать. Алик же просто повис над землей, вцепившись одной рукой в оконный проем, другой – так и держа Влада за майку. Девчачий топор гордо торчал из-за пояса его штанов и недвусмысленно поблескивал.

Машину мотало в стороны. Влад выруливал дворами на дорогу: кто ж его помнит, где здесь выезд? Он за рулем последний раз сидел у соседа на даче, а на машине через эти дворы не выезжал никогда. Тут вон и столбиков понаставили…

Алик между тем не хотел останавливаться на достигнутом. Потихоньку, по сантиметру он подтягивался и пробирался в салон, точнее, Владу на колени. Так! Хватит! Не будем играть в боевик, и себя жалко, и чужую машину. Такими темпами быстрее бежать пешком… Влад затормозил, выскочил через пассажирское сиденье, чуть не столкнулся с хозяином машины (недалеко же они уехали!) и побежал. Хозяин ругался ему вслед, Алик за спиной топал, как тысяча командоров. Из этого двора надо вырваться к дороге, а там метров сто до церкви. Бежать, правда, по открытому месту, Алик заметит и враз догонит! Но выбора особого нет.

Влад бежал, надеясь на свою скорость. Топот за спиной не затихал.

– Зря бежишь, все равно достану. Только время мое тратишь. Ну куда ты, дурачок, собрался?! Ну! – Он говорил спокойно, словно не запыхался совершенно, а у Влада уже сердце выскакивало изо рта. Вот ведь нечисть! И голос его звучал уже над ухом.

Влад поднажал и выбежал к дороге. Еще каких-то пятьдесят метров. Еще чуть-чуть. Он уговаривал себя, чувствуя, что выдыхается, а этот уговаривал его:

– Эх, зря бежишь. Умрешь уставшим, это, говорят, больнее. Постой ты смирно секунду, и сразу станет легче. Вот увидишь.

Отвечать дыхания не хватало. Еще чуть-чуть… А у церкви такой забор, что не возьмешь с разбегу. Глухой, дощатый, метра полтора. Владу бы хоть три секунды форы… На обочине валялась банка, Влад хотел пнуть ее назад, Алику под ноги, но неудачно споткнулся сам и влетел в забор носом.

– Кто там? – С той стороны услышали стук.

– Пустите, за мной… – Алик уже зажал ему рот и сгреб в охапку. С той стороны лязгнула задвижка. Из калитки выглянул парень с редкой, как будто выщипанной бородкой и такими же волосами. Посмотрел на Влада, а тот и сказать ничего не мог.

– Ну заходи уже! – Парень потянул его за руку и легко втащил за ворота.

Глава XI

В которой потомок Жана Бодена умывает руки

– Даже если это правда, то мне тебе нечем помочь. – Игорь отхлебнул из железной кружки, мятой, как будто черти в футбол играли.

За подсобным помещением церкви, в служебной комнатушке, или как она там называется, все было как у людей. Только печенье постное. Стол, стул, диван, электрический чайник, плакат с мотоциклом для демократичности. Игорь со своей нечесаной бородкой прекрасно вписывался в интерьер, да и говорил о земном, насущном.

– Я тебя даже по ночам здесь прятать не смогу. Меня утром самого выгонят. На одну ночь еле напросился. – Наверное, Влад опять подозрительно глянул на его прическу и наряд, поэтому Игорь быстро объяснил: – Проездом я здесь. В область собрался, трудником. А сам – северный, у меня в Москве – никого. Ну и… Думал, не прогонят же меня из церкви!

– Гастарбайтер, значит?

Игорь хрюкнул в чашку, обрызгав плакат с мотоциклом.

– Ну и чудной ты! То у тебя ведьмы, то гастарбайтеры… Трудники, да, от слова труд, но мы при монастырях трудимся, а не на стройках.

Влад разницы не понял, но решил промолчать. Игорь истолковал по-своему:

– Тебя не возьмут, мал еще. Да и пока справки все соберешь, сожрут тебя твои ведьмы. Хотя, конечно, для тебя это оптимальный выход. – При этом у парня было совершенно серьезное лицо.

Если бы не волосы и эта бородка, Влад бы принял его за десятиклассника. Но не может же десятиклассник на полном серьезе рассуждать о монастырях и оптимальных выходах? Вчера Влад бы только посмеялся над ним. Бежать? Прятаться? Да еще в монастырь на край света? А дальше что? Как, например, ходить в школу, да вообще жить, когда ведьмы кругом? Нет, прятаться не выход.

Но сегодня за забором дежурил Алик, Влад это чувствовал и прятался в церкви. И, кажется, готов был поверить, что это навсегда. Страх заполнял черепную коробку и порезанное ухо, не оставляя места ни мыслям, ни планам. Влад хотел рассмеяться парню в лицо, а спросил:

– Что за справки?

– Как в лагерь. Там еще рекомендация от духовного наставника… Забудь, не возьмут тебя. Но адресок я тебе чиркну. Приезжай, если совсем припрет, может, и не прогонят. А ты не врешь?

Влад покачал головой. Надо же: вот Игорь весь такой верующий, по монастырям ездит, а о ведьмах слышит в первый раз. Ну, может, не первый, но все равно удивлен.

– Слушай. Может, ты мне что-нибудь посоветуешь? Ну, что церковь говорит с ними делать? Не на костер же тащить?

– В том-то и дело! Лет пятьсот назад кинули бы в прорубь твоего Алика и забыли. А теперь даже изгнание дьявола шарлатанством считается. Да и не припомню я, чтобы кто-нибудь это делал.

– И здесь помочь не можешь.

Игорь смущенно пожал плечами, поставил пустую чашку и достал откуда-то из-под себя камуфляжный спальник.

– Ложись. До службы прогонят, вон светает уже. Адресок я тебе чиркну, приезжай, если что. – Он вышел, а Влад так и сидел с недопитой кружкой и спальником.

Он жалел уже, что рассказал Игорю о своей беде. Еще один человек на Земле считает Влада придурком или просто ненормальным. Ну кому еще ведьмы мерещатся?! Не поверить-то не поверил, а вон адресок обещал. Монастырь не может отказать в приюте убогому, который чертей ловит по ночам. Может, и сам этот Игорь – того? Нарик, например? Ну с чего вдруг молодому парню в монастырь идти? Эх…

Влад, одетый, плюхнулся на диван, положил под голову спальник, не разворачивая, и только глаза прикрыл, как его затормошили:

– Пора. Выходи потихоньку, чтобы не видели. Я сам здесь на птичьих правах. – В руку легла скомканная бумажка с адресом, и Влад сразу вспомнил, как он здесь оказался.

Бабка, в новом халате ради такого случая, сидела у подъезда на низком заборчике палисадника. В руках она держала мухобойку – вылитая фрекен Бок. Рядом суетилась мать и уговаривала Поезд «Сапсан» ехать в депо и не позориться. В окнах первого этажа уже показались любопытные старухи – дело принимало серьезный оборот.

…А Пашка так и сидел в своей беседке. Не уходил он, что ли?

Бабка увидела Влада и замахала мухобойкой с воплями: «Иди сюда, бить не буду»; мать его тоже увидела и закричала, чтобы он бежал и дома не появлялся, пока она не придет с работы. Пашка тоже зачем-то звал, а бабки, торчащие из окон, громко обсуждали увиденное.

А Владу хотелось домой спать. Он прошмыгнул через двор, ловко поймал бабку под руку, державшую мухобойку, и поволок домой под бодрое: «Где ты ходишь, у матери чуть инфаркт не случился». Мать плелась следом и бубнила рефреном: «Не трогай его, мам». В подъезде еще откуда-то нарисовалась Лиза. Влад шепнул ей, что сбежал на дискотеку в клуб, и заперся в их с бабкой комнате. Лиза объяснит, не впервой. Девчонки сами разберутся, а Владу нужно поспать.

Он скинул кроссовки, воображая, какое у бабки будет лицо, когда она увидит (дома в уличной обуви, что ты себе позволяешь!), плюхнулся на диван и уснул без задних ног, как будто не было этой жуткой ночи.

Проснулся ближе к обеду, в такой тишине, что даже странно. Обычно бабку запорами не удержишь: начнет ломиться, вопить, что забыла в комнате очки, кроссворд и вчерашний день, а тут – дала поспать, надо же!

Влад вышел на кухню, по дороге споткнулся о бабкины тапки в прихожей: ушла. На столе стояла еще теплая тарелка супа, как будто Влад сам себе не разогреет, а под ложкой – записка: «Ушла в полицию. Нечего шляться по ночам. Бабушка».

Влад хрюкнул и припрятал записку в карман: нечего мать расстраивать. Это он уже проходил, классе в шестом. Забегался во дворе, а когда все-таки пришел, бабка потащила его к участковому на профилактическую беседу. Надо было видеть его лицо! У человека серьезные дела, между прочим, а тут бабка с пацаном: «Вразумите моего внука, чтобы он по улицам допоздна не шлялся и делал уроки». Он и вразумил. Обоих. Бабке тогда досталось больше: «Внуками заниматься надо, а не по милициям таскать». Ну да Поезд «Сапсан» шла и не на такие жертвы ради торжества педагогики. Вот классе в четвертом…

Есть не хотелось. Влад мельком глянул в окно и увидел то, чего ждал все эти сутки. Потомок Жана Бодена снизошел наконец и махал из своего окна.

Как он очутился в этой квартирке на допотопном диване, Влад сам не помнит. Наверное, открылся талант телепортации. Невидимый друг развалился в своем кресле и был очень недоволен юным инквизитором.

– Ну ты натворил делов, молодой человек! Тебя же предупреждали! – Он потряс в руке газету, как будто вытрясал пыль: – Это я для кого оставил, для Пушкина?! Читать ты умеешь, нет? Вот выкручивайся теперь, как хочешь! – Он уставился в окно, как обиженная девчонка, и, пока Влад соображал, при чем здесь газета, буркнул:

– Школьника убили за телефон.

Влад сразу вспомнил эту статейку. В ней не было имен, да и ситуация – не редкость, он даже не думал…

– Завтрашний номер, – добил инквизитор. – Хотя он должен был грохнуть тебя еще сегодня ночью. Я и не ждал, что ты явишься.

– Так вы знали?

– Какая претензия в голосе! По-твоему, я должен был тебя, дурака, спасать? Ты, между прочим, тоже знал. – Он опять потряс газетой. – И сделал все, чтобы нарваться.

Влад не знал, нападать, оправдываться или, может, у виска покрутить. Суть претензии он уловил: в газете…

– Газета предупреждает, да?

– Газета предупреждает, – передразнил инквизитор. – Ты на номер-то смотри! Если новости завтрашние…

– Понял-понял. – Влад вспомнил о пожаре в детском садике и еще паре трагедий, о которых его предупреждала газета. А он… Инквизитор хренов. – Я вас затем и искал, чтобы спросить, что делать-то? В смысле как с ними бороться?

– Да как ты с ними поборешься! – Потомок Жана Бодена вздохнул – не сердится. – Вот в былые времена покидали бы мы с тобой всех в прорубь или на костер, и был бы порядок. А теперь…

– Что теперь?

– Да ни шо! Кончилось наше время! Мы с тобой – недоразумения. Ошибки природы. – Он отбросил газету и заходил по комнате. – У нас нет никаких полномочий. Запомни: никаких! Все, что мы можем, это читать газету и не нарываться, не связываться! – Он остановился перед Владом и объяснил, как маленькому: – Ну не принято в наше время отправлять людей на костер.

– А как же я?

– А так же! Отправляйся к тому, кто тебя инициировал. Я больше не покажусь. Газета всегда в твоем распоряжении. – Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Влад встал и пошел восвояси. Ему тоже поднадоел этот ненормальный. Может, оно и к лучшему. Уже в дверях он вспомнил:

– Ой, а кто меня инициировал-то?

– Тот, кто был рядом, когда ты начал видеть! Ищи, он должен помочь!

Дома ждала бабка. Она пила чай на кухне с таким скорбным видом, словно у нее день рождения, а гости не явились.

– Участковый ушел, – пожаловалась она, как будто и правда ждала сочувствия. – Посидел десять минут, потом говорит: «Если загулял, то это надолго. А меня дела ждут». Даже чаю не попил. – Она шумно отхлебнула из блюдца и жалобно спросила: – Ну в кого ты такой?! Хоть бы записку оставил! – Поезд «Сапсан» умеет размазать муху до размеров слона.

– Я потомок Жана Бодена. Или Аввакума какого-то.

– Че-го?

– Проехали. Я больше не буду.

Бабка кивнула и заявила как о давно решенном:

– Сейчас допью – в церковь пойдем. Спятишь ты со своими аввакумами-бакуганами. Говорила тебе мать: «Не сиди за компьютером с утра до ночи»!

– А я уже был. – Влад радостно плюхнулся на табуретку и налил себя чаю, поглядывая за метаморфозами на бабкином лице. Вряд ли она ожидала от внука такой сознательности. Так и было.

– Когда это ты успел-то?

– Ночью. Когда из клуба шел. – Влад рассказал ей о своей ночевке в церкви, об Игоре-труднике и о справках в монастырь, как в лагерь. Бабка слушала, замерев с полным блюдцем в руке и открытым ртом.

– Нет, ну ты точно сошел с ума! Постучаться в церковь, ночью… Что ты там забыл?

– Мимо шел. Ты же сама… Да! Он сказал, чтобы я ехал назад в санаторий, – быстро соврал Влад. – Типа взглянул страху в глаза, ну и отдохнул все-таки. А то в городе совсем сбрендить недолго. – Он уставился на бабку честным взглядом нашкодившего кота, и она проглотила:

– Ну если ты готов… Деньги за путевку они не возвращают… Сегодня же позвоню! – Она встала, радуясь, что для нее нашлось занятие, и долго полоскала под краном чашку.

– Ой, только ехать самому придется, автобус же за тобой не пришлют. Может, мне тебя отвезти?

Влад с набитым ртом замотал головой и ретировался в комнату. «Отвезти» – еще не хватало!

Глава XII

В которой Алик поет, а Васечка показывает харизму

– А голову обязательно надо побрить.

– Кому?! – Влад представил себя бритоголового и вздрогнул от такой перспективки. Ребята поймут (в смысле посмеются и перестанут), а вот Поезд «Сапсан» будет ездить по ушам до тех пор, пока волосы не отрастут и не выпадут снова лет через тридцать. Тогда Влад сможет отмазаться: «Лысина – моя собственная, отвали». Хотя к тому времени бабка может совсем ослабнуть зрением и попросту не поверить ему.

Васечка, важный, как продюсер, сидел по-турецки на трубе в подвале. У его колена, как верный Мухтар, пристроился Одноухий и как будто тоже рассуждал на своем кошачьем, что делать с ведьмами.

Когда потомок Жана Бодена сказал: «Ищи того, кто тебя инициировал», – Влад поначалу и подумал на кота. В крайнем случае на Елену. Он ведь первый раз увидел ведьму именно здесь, в подвале. Они шли втроем: Влад, Елена, Васечка. Потом выскочил Одноухий, забрался Владу на плечи, и появилась чудо-санитарка… Но Васечка первый сказал: «Ведьма». Васечка видел ее, даже когда никто, кроме Влада, не видел. Вот же подкинула судьба подарочек!

И сейчас этот великий инквизитор, которого до семи лет учили штаны надевать, сидел на трубе и рассказывал Владу, как бороться с ведьмами. Со стороны послушать – бред сумасшедшего. А может, и правда бред.

– Ведьме, конечно! Обязательно надо побрить голову…

– Чтобы раскрылись чакры… Что ты несешь? Я поверить не могу, что с тобой связался, а это, оказывается, ты…

– Нет, не чакры. Просто так положено. Побрить голову, а потом крестить. Только ночью обязательно, а то не подействует.

Это Влад уже слышал. Васечка все время, как увидит математичку, Войтекову или чудо-санитарку, повторяет: «Ее нужно крестить, ее нужно крестить».

Математичку, кстати, что-то не видно. Экзамены закончились и, если повезло и никто не остался на переэкзаменовку, она должна была уже улететь в свою Турцию. Елена Влада избегала, поняла, должно быть, что не права. Или, наоборот, еще сердится, что не признался ей неизвестно в чем. Так что узнать у нее о планах математички было невозможно.

– Может, у тебя и священник знакомый есть?

Васечка покачал головой. Вот и приплыли. Кто ж их ночью в церковь-то пустит?! Влад вспомнил, где провел минувшую ночь (а кажется, что целая вечность прошла, забыть успел) и полез в карман за бумажкой Игоря. Небось приехал уже в свой монастырь.

…И не так далеко этот монастырь, судя по адресу. Километров тридцать отсюда… Телефончик тоже был, и Влад поспешил на улицу, на ходу набирая номер. Васечка плелся за ним и вразумлял:

– Не ловит же в подвале! Выйти надо!

У знакомой исписанной двери Игорь наконец-то ответил. Он удивился звонку, как будто успел забыть Влада. А может, просто не думал, что он позвонит, да еще так скоро. Долго выспрашивал, кто такой, пока Владу не надоело и он не перешел сразу к делу:

– Мне нужно кое-кого крестить ночью. Поможешь?

Тишина в трубке. Владу казалось, что Игорь истово крестится и бормочет молитвы. Уж очень просьба неожиданная.

– Кого? Зачем ночью? Ты в порядке?

– Сам знаешь, кого. Мне рассказали рецепт. Их надо просто крестить, только обязательно ночью.

– А! Так ты инквизитор тот… Ненормальный… – Когда такое говорят, как-то неумно ждать помощи. Но других знакомых в церкви у Влада нет.

– Помоги, а? Мы в санатории, недалеко от твоего монастыря.

– Да не могу я! Нет у меня таких полномочий, я всего лишь трудник. Мне не положено! – Опять это положено – не положено. Как Васечка прям.

– У тебя целый монастырь. Неужели никого не уговоришь? – Влад ходил туда-сюда у дверей корпуса и умолял телефонную трубку. Жирный Дима и компания сидели поодаль на лавочке. Разговора они толком не слышали, но прекрасно видели Владькины гримасы и дружно хихикали.

– Второй такой ночи я не переживу! – Влад вдохновенно орал в трубку, и ему было плевать. – Он должен был грохнуть меня еще вчера! У тебя там кто, монахи или звери?!

Пять минут стенаний и позора, и трудник обещал подумать. Влад уже собрался нажимать «отбой», когда Васечка выдернул трубку и радостно проорал:

– Мы приедем ночью!

Что там ответил Игорь, Влад не слышал. Теперь трудник точно держит его за психа! Если Влад еще и завалится ночью с бритым Аликом в мешке… Ну и пусть. Лишь бы помог.

Влад показал неприличный жест Жирному Диме, приобнял за плечо Васечку. Ему было плевать, что подумает бомонд.

– Пойдем, что ли, в компьютерный класс, постреляем, а? Нового старосту еще не выбрали?

– Не… Елена хотела, но никто не соглашается.

– Значит, нас пустят без очереди. – Влад обернулся и еще раз показал неприличный жест Жирному Диме:

– Привет Ленчику!

Сон затягивал, как болото. Влад бегал умываться каждые пять минут, пока не столкнулся в коридоре с Еленой и не получил нагоняй, который слышал весь этаж. Если ты собрался ночью в монастырь, о конспирации забывать не стоит. Пускай все уснут да покрепче. Сегодня придется много шуметь.

Васечка безмятежно дрых, положив ноги на подушку. Попросил разбудить, когда начнется, и уснул. У дураков крепкие нервы. Влад стоял у окна и смотрел на крыши частного сектора. То и дело он оборачивался на дверь: казалось, Алик вот-вот возникнет у него за спиной. Или все-таки не возникнет? Математичка же не поехала за ним в Москву, да и сейчас что-то не торопится. Этот Алик здорово Влада напугал, откуда иначе такая уверенность, что он непременно явится? Ах да, газета! «Школьника убили за телефон». Впрочем, убить его должны были еще вчера, а он…

В дверь постучали. Влад вцепился в подоконник и прислушался, хотя надо было уже трясти Васечку и прятаться, дверь-то не заперта! Через секунду она шумно распахнулась, ударилась о стену и двинула Алика по носу. Влад только и успел шмыгнуть под стол и оттуда толкнуть Васечку. Дурачок всхрапнул и сел на кровати, сонно уставившись на Алика. Тот приложил палец к губам: «молчи», – и подошел к Владькиной кровати.

Свернутая куртка под одеялом сработала: Алик достал свой топор, замахнулся…

– Пора! – Васечка мартышкой скакнул со своей кровати прямо Алику на спину. Влад из-под стола бросился врагу под ноги: боднул, толкнул…

Визгнули пружины. Казалось, Алик продавил кровать своей массой. Главное, он упал! Васечка достал из-под подушки моток клейкой ленты, как кролика из шляпы.

– Заговоренная! – похвастался дурачок неизвестно кому.

Влад весь вечер приматывал эту ленту к своей кровати. Для полноценного бутерброда недоставало Алика.

Раз – и Васечка обмотал его ногу, два – протянул ленту через спину и кинул ролик Владу под кровать. Три – Влад получил такой удар в челюсть, что чуть не забыл, зачем он здесь. Но обошлось.

Следующими по плану были руки, но Васечка плохо справлялся один, пришлось вылезти помочь. Влад достал второй ролик из-под матраса и хорошенько примотал сломанную руку к решетке кровати. Работала она не хуже здоровой, а ужаса наводила, как две. Васечка кое-как примотал вторую к поясу и занялся последней ногой.

– Ты чего, пацан?! – подал голос Алик. – Ты думаешь, я завтра не приду? Думаешь, если однажды справился, то все?! Ха! Да я таких, как ты, пачками хоронил…

Влад слушал и покрепче приматывал Алика к кровати. Васечка закончил с ногой, оценил работу Влада и скомандовал:

– Бритву давай!

Если бы кто-нибудь это видел, Влад бы умер от позора. Но побежал, как миленький, к тумбочке за тупой бритвой, пожертвованной кем-то из охраны. Жить хотелось.

Васечка уже полил Аликову голову пеной для загара и, приговаривая: «Не вертись», – пошел скрести тупым станком. Влад извлек из тумбочки приготовленную миску с водой и встал рядом, как верный ученик парикмахера. Этот Васечка все предусмотрел, даром что дурак. И миску, и станок, и скотч, и куртку под одеялом – он придумал. Вот только не сказал, как они повезут Алика в монастырь.

Алик между тем понял, что проигрывает, и сыпал угрозами:

– Ты чего, пацан, думаешь, справился? Думаешь, эта хиромантия твоя сработает? Да я завтра все равно приду, и тогда тебе не жить, понял? Я таких, как ты, в девяностые в бетонные ботинки закатывал. Много их в Москве-реке лежит, скоро сам познакомишься!

Васечка невозмутимо работал станком. Он улыбался, как положено дурачку, и, кажется, даже пел. Влад в стотысячный раз усомнился: тому ли он доверил свое спасение? Держится парень уверенно, но потому ли, что знает свое дело, или потому, что дурачок?

– Ты слышал? – Алик дотянулся и погладил Влада кроссовкой, пнуть, как следует, не позволял скотч. – В бетонных ботинках, говорю, стоять будешь.

Васечка заинтересованно поднял брови:

– Что такое «бетонные ботинки»?

Влад поспешно объяснил. Он боялся, что Алик начнет сам рассказывать, что за ботинки и с чем их едят. Этого Владькины нервы могут не выдержать. Васечка слушал внимательно и, кажется, ни черта не понял:

– Как же в воду-то? А если раствор затвердеть не успеет?

Влад тихонько взвыл и уселся на пол. Алик заржал и обещал дождаться, пока затвердеет раствор. В такой непринужденной обстановке они закончили бритье.

– И что теперь?

– Взяли, понесли. – Васечка отложил станок и приподнял свою сторону кровати. – Ну?

Все-таки дурак есть дурак. Ну как они потащат эту скрипучую железяку, да еще с довеском, по коридору, мимо охранника, по улице? Какой грузовик согласится их везти в первом часу ночи? Как…

– Идем! – Васечка нетерпеливо толкнул кровать, и Влад молча подчинился. А кто его разберет, инквизитора-инициатора, может, он и правда знает, что делает?

В коридоре Алик начал петь. Он лежал, как упал: лицом в подушку, от этого звук получался какой-то жеваный, как будто губы дверью прищемило:

– А не шпеши ты наш хоронит! А у нас ишо…

Влад испугался, но вовремя вспомнил: его же никто не слышит, кроме инквизиторов, ну и своих, наверное. Значит, Войтекова слышит. Проснется же, перебудит полсанатория!

Васечка уверенно пятился по коридору. Алик распевал, иногда для разнообразия покрикивая что-нибудь вроде: «Ого-го, залетные!» или «Тпру, не дрова везешь!» Под этот аккомпанемент они спустились на первый этаж, тут-то Алик и подкинул подлянку. Он поднял голову, насколько позволял скотч, просканировал холл подбитым глазом (охранник уже ушел спать) и завопил:

– Марьсергевна! Казенное имущество уносят! Будь человеком, Марьсергеевна, не губи! Из тебя же вычтут потом!

Васечка сделал круглые глаза и прибавил ходу. Ясно, что встреча с неведомой Марьсергевной в его планы не входила. Осталось-то несколько шагов, они успеют!

Влад закусил губу и вспомнил чудо-санитарку. Ну да, кто здесь еще может слышать Алика и бояться за казенное имущество!

Сальные кудри нависли прямо перед лицом, на плечо легла рука, бледная, сухая, в трещинах, такие бывают только у старух и уборщиц. Перебирая ворот пальцами, санитарка придушила Влада его собственной рубашкой и заглянула в глаза. Лицо у нее было такое, как будто им она тоже моет полы: сероватое, в мелких трещинах от сухости… Влад никогда ее близко не рассматривал, а теперь как будто увидел заново и заново испугался. Она перекрутила ворот рубашки, потянула на себя и сказала:

– Не пущу!

Васечка уже возился с замком. Кровать он придерживал коленом, опираясь спиной на дверь, и тревожно поглядывал на Влада, но не вмешивался.

– Не пущай, Марьсергевна! – вопил Алик. – Если каждый будет по кровати с собой уносить, за месяц в голых стенах останешься!

Санитарка едва заметно кивнула, рванула на себя ворот Владькиной рубашки, так, что перед глазами забегали цветные пятнышки, и рявкнула:

– А ну оставь казенную кровать!

Влад уже разжимал пальцы, но тут впереди лязгнул замок, Васечка рванул кровать на себя, выбегая на улицу, и Влад поскакал за ним, как миленький, волоча на воротнике прицепившуюся санитарку.

– Стоя-а-ть! – Бесплотная, она развевалась на ветру, как шарф, но воротника не отпускала. Васечка резво бежал спиной вперед, а Влад все думал, как покороче ему крикнуть, чтобы он развернулся и перехватил койку поудобнее. «Перевернись»? – не поймет. Остановится и будет думать, а Влада тем временем придушит чудо-санитарка. «Перехвати»? Кого? Что? Откуда? Эх, не привык Влад разговаривать с дурачками! Он бежал за Васечкой, потрясая санитаркой на воротнике, и только рулил: «Правее!» «Левее!» «Быстрее!»

Они обежали корпус, выскочили за проходную, и тут санитарка отвалилась сама. Владу показалось, что она зацепилась за калитку, так резко это произошло, а Васечка как будто того и ждал.

Он затормозил, отдышался, кивнул на санитарку, подмигнул типа: «Как мы ее!» – развернулся, наконец, лицом вперед и пошел не спеша в сторону шоссе.

– Справились, да?! Марьсергевна – лицо ответственное, рабочее место так просто не оставит. Ребят, а куда вы меня везете?

– В монастырь, – ответил простодушный Васечка и поднял руку.

На шоссе было темно и тихо. Влад думал, они тут до утра проторчат, но через секунду, как по заказу, подъехал грузовик. Васечка запрыгнул на колесо и начал что-то быстро говорить водителю. Влад так и не отпустил свою половину кровати, и Алик неудобно лежал, задрав ноги выше головы.

– Ну хоть в женский?

Влад и отвечать не стал: кто их туда пустит? У него и насчет мужского большие сомнения. Алик не унимался:

– Ничего: вот будет осень…

– И что?

– Да ничего! Осенью тебя во дворе поймаю и так отделаю, не дожидаясь ночи.

– Грузим! – Васечка спрыгнул с колеса и побежал опускать борта кузова.

За это время Алик успел поведать Владу всю свою тяжелую жизнь, спеть весь свой нехитрый репертуар и пригрозить, наверное, всеми возможными расправами, до которых когда-либо додумалось человечество. Влад ехал в кузове вместе с кроватью (в кабине ему не хватило места) и, когда приехали, с облегчением откинул борт и спрыгнул в лужу:

– В другой раз ты с ним поедешь!

Васечка хихикнул и отправил Влада обратно: кровать-то надо выгрузить!

Ворота монастыря, почти не подсвеченные, если не считать несерьезных фонарей на солнечных батарейках, были в двух шагах – удачно подъехали. На шум мотора тут же выскочила сутулая фигура, хлопнула калиткой – Игорь!

– Здорово! – Влад обрадовался ему, как родному. Хорош бы он был, если бы навстречу им вышел кто-то другой! – Ты не передумал? А то он меня уже четвертовать грозился!

Игорь осовело уставился на Васечку, потом на кровать, пустую, на его взгляд:

– А это зачем приволокли?

– А это мы и будем крестить. – Васечка без церемоний приобнял его за плечи и повел в сторону калитки, что-то объясняя. Уже за воротами он спохватился, вернулся и помог Владу втащить кровать.

– Не сюда, не сюда! – засуетился Игорь. – В огород тащите, тут мигом заметят!

– В огород?

– Какая тебе разница?! Ты хотел крестить, будет тебе крещение. А духовное лицо подставлять необязательно. Знаешь, сколько здесь народу? Если заметит кто?

Территория монастыря и правда была огромной, насколько хватало глаз в этом полумраке. Далеко впереди торчала длинная одноэтажная постройка (жилой корпус), а прямо перед ней – кусок земли за забором (огород, туда-туда тащите). Влад подхватил свой конец кровати и пошлепал по грязи за Васечкой. В темноте ему было не видно, что делает Алик, но он притих, и то хорошо. Игорь тоже притих. Он шел рядом и с любопытством разглядывал кровать.

– Неужели она и правда здесь?

– Не сомневайся! – заверил Васечка. – Только это он.

– Как он? А я читал…

– Плохая экология, тяжелое детство, неправильное питание… Вот и он.

Игорь хмыкнул, как человек, понимающий шутку, но, кажется, не поверил.

В огороде, прямо за калиткой, стояла здоровенная железная бочка для полива. Рядом с ней шевельнулась черная тень, и Влад разглядел священника в рясе. Ну да, Игорь говорил, что сам не имеет права никого крестить. Выходит, нашел добровольца?

Доброволец погладил бороду и шагнул к ребятам:

– Который из них? Здрасьте… За какие ж грехи вас, детей, дома-то крестить отказываются? – Он разглядывал Влада и Васечку, как будто пытался определить грехи на глазок. – Ладно, давайте живее, нам тоже спать надо. Раздевайтесь, кто там, и… – Он кивнул на бочку.

Пока Влад прикидывал, как запихнуть туда Алика, не отвязывая, Игорь и Васечка с двух сторон нашептывали священнику страшную правду. Даже в темноте было видно, как округляются глаза у служителя культа. Он только кивал, повторял: «Вот оно что!» – странно поглядывая на Влада. Выслушав, он обошел кровать, перекрестил ее несколько раз, чем вызвал у Алика очередной приступ болтливости:

– Не губи, начальник! Я еще такой молодой! Не бери греха на душу! – Было непонятно, паясничает он или правда молит о пощаде. Священник (неужели он это слышал?) удивленно вскидывал брови:

– Ишь как завывает! Ладно, погуляйте пока, ребятки, только тихо. Вон, морковки погрызите. – Он кивнул на какие-то грядки в дальнем конце огорода и повернулся спиной, показывая, что занят.

Было страсть как любопытно посмотреть на крещение Алика, но Васечка потащил Влада в огород, как трактор, не оставив никакой возможности остановиться и подсмотреть. До ребят доносились только вопли угрозы:

– Ааааааа!

– Буйный попался. – Васечка буркнул это с таким удовлетворением, но быстро изменился в лице и уставился за забор: – Ой! На зов сбежались… К забору не подходи…

Влад проследил за его взглядом и увидел свой ночной кошмар всех последних недель. Из-за забора, по всей длине, как головы врагов на частоколе, торчали ведьмы. Красивые и страшные, молодые и старые, мужчины и женщины…

– Хана. Придется здесь ночевать.

– Чтобы у Игоря твоего неприятности были? Монастырь большой, вдруг нас кто увидит? Лучше попросим его нас отвезти. У них там грузовичок есть…

– А из-за грузовичка неприятностей не будет? Только в кузове сам поезжай.

– Поместимся.

Ведьмы торчали над забором, да в нем же метра два! Они махали, тянули руки, что-то выкрикивали. В многоголосом хоре Влад не разбирал слов, но мотивчик получался заунывный. Он стоял и слушал, как под гипнозом. А Васечка уже тянул его за рукав:

– Зовут. Идем, до утра управиться надо.

Влад с трудом отвернулся от забора, но звук-то, звук не делся никуда, он закладывал уши все двадцать длинных шагов, пока они шли к бочке, где оставили Алика…

Алика там больше не было. Священник был, Игорь, кровать была, и даже заговоренный скотч еще бугрился, как будто им что-то примотано.

– Ушел? – глупо спросил Влад.

– Человеком стал, – уточнил Васечка. – Чистая работа. – Он поблагодарил священника, так, будто он его, Васечкин, ученик-отличник. Влад так и не понял, откуда взялась у дурачка эта харизма, но уже не сомневался, что Игорь их отвезет.

Как они ехали, разглядывая за окном пролетающих ведьм; как триумфально появились в санатории с кроватью и затаскивали ее на этаж, стараясь не перебудить всех; как уснули под утро, обсуждая свое ночное приключение, Влад почти не помнит. Потому что утром Васечки не стало.

Эпилог

Влад проснулся в палате с незнакомым мальчиком. Тот божился, что живет здесь с начала смены и никакого Васечки знать не знает. Елена все еще не разговаривала с Владом из-за математички, значит, было все, не приснилось! И Войтекова продолжала двоиться в глазах. Только Васечка исчез, как не было. Жирный Дима и компания по-прежнему смеялись над Владом, так что поспрашивать их не было никакой возможности. Да и что бы они сказали! То, что Васечка необыкновенный, Влад и так знал.

Два дня он искал и думал, что сошел с ума. Позвонил Игорю, тот все помнил, и Васечку тоже. А в санатории дурачка будто и не было. Помаявшись, Влад решил, что так надо. Захотелось необыкновенному Васечке исчезнуть без следа, и он исчез.

Исчез и московский Невидимый друг. Влад больше не видел ни света дурацкого торшера, ни силуэта потомка Жана Бодена. Поначалу одному было страшно: ведьмы-то никуда не делись. Но Влад думает, что справится. Справился же когда-то с Лизой! И от чудо-санитарки не раз уходил живым.

Лиза – Черный монах до сих пор является по ночам. Она висит над бабкиной кроватью, не решаясь ничего ей сделать. Но и не приходить совсем, кажется, не может, иначе давно бы оставила это дело. Влад больше не гоняет ее огнем, даже здоровается.

Математичка больше не появлялась, наверное, починила уже свой дом.

Алик однажды пришел, не призрачный, а настоящий, с монтировкой. Но он был настолько пьян, что даже не мог сформулировать свои претензии к Владу. Так и ушел со своей монтировкой и заплетающимся языком.

Нашлась Пашкина овчарка. Влад не чаял уже увидеть ее живой, но она действительно была в бегах, а мусорный мешок оказался просто мусорным мешком. Инквизиторы тоже ошибаются.

Игорь пишет из своего монастыря, зовет в компанию через несколько лет, когда Влад подрастет. Спрашивает, не надо ли еще кого крестить ночью в огороде. Влад пока не решается. Одному без Васечки все-таки боязно, да и многого еще не умеет инквизитор Влад Воробьев. Он оправдывается перед собой, что ведьмы, как люди, разные. Спасла же его Лиза в ту ночь, не трогает же математичка, хоть и грозилась. В конце концов, не так уж и донимают его эти ведьмы. Хотя Влад не забывает посмотреть в зеркало и забежать в пустую квартиру потомка Жана Бодена почитать газету. Когда-нибудь ему придется действовать самому.

Content

Мария Некрасова
Большая книга ужасов – 52 (сборник)

Мария Некрасова Лагерь ужасов

Глава I Овраг

Глава II Местные

Глава III Стук

Глава IV Опять местные

Глава V Контуженая

Глава VI Сосед

Глава VII Больница

Глава VIII Рыжий

Глава IX Лес

Глава X Дорога

Глава XI Ночь

Глава XII Собака

Глава XIII Тварь

Глава XIV Кит

Глава XV Трое

Эпилог

Следы в темноте

Глава I В которой Влад бежит, а поезд «Сапсан» набирает скорость

Глава II В которой пациенты обязуются соблюдать режим, а Влад оказывается в дураках

Глава III В которой Войтекова мстит, а Жирный Дима получает по шее

Глава IV В которой Ленчик срывает экзамены

Глава V В которой Владу никто не верит, а чудо-санитарка показывает себя

Глава VI В которой Влада делают виноватым

Глава VII В которой на бабку нападает Черный монах, а потомок Жана Бодена оказывается занудой

Глава VIII В которой Пашка ищет свою овчарку, а Влад побеждает Черного монаха

Глава IX В которой Влад наживает нового врага и узнает старого

Глава X В которой Лиза ведет себя странно

Глава XI В которой потомок Жана Бодена умывает руки

Глава XII В которой Алик поет, а Васечка показывает харизму

Эпилог