Дмитрий Дивеевский

Ось Земли

И вокруг долины той любимой,

Полной света вечных звезд Руси,

Жизнь моя вращается незримо

Как Земля вокруг своей оси

Н.Рубцов

Часть первая

2002 год. Русский пароход

Линии горизонта на Востоке были зыбки и неясны. Казалось, они вздымались и падали, будто там, где сходятся земля и небо, существует особое пространство, в котором крутится черная воронка времени, вызывая невидимые глазу трагедии и неслышную издалека боль в голосах людей. Там, в России, в тысячах километров от благополучного Дрездена, продолжалось содрогание мира. Уже миновала пора разграбления страны кучкой горлохватов, уже опустились руки последних борцов за справедливость и начало расползаться отупение души, а линии горизонта все вздымались и вздымались, словно в невидимой глубине населяющего эту землю народа зарождалась воля, способная могучим движением стряхнуть с себя наваждение чужеродного гипноза.

Россия – ось земли, ее сакральная сердцевина. Без нее немыслимо движение земного мира к свету. Придавишь ее, принизишь – и над Землей расстилается мгла. Придавили незваные гипнотизеры живородный дух этой особенной страны и тут же поползли по континентам черные тучи войн – некому их остановить. Повалили социализм в бурьян – и не стало для порабощенных народов светлой полосы над горизонтом, затянуло их в круговорот собственных национальных катастроф. Все в мире связано с самочувствием русского пространства, все связано с ним.

Александр Зенон стоял у окна и смотрел на покрытые легкой порошей виллы Дрездена, спускающиеся ярусами к Эльбе. Один из красивейших городов мира, выросший в период расцвета Ренессанса, Дрезден источал нескончаемую симфонию застывшей в камне музыки. Фасады его дворцов притягивали жизнерадостными и прихотливыми переливами барокко, соборы возносились в небо могучими аккордами германской готики, над его шпилями вились голоса менестрелей, а с Эльбы манило к себе «Голубое чудо» – мост, сплетенный из ажурных металлических конструкций. Ушедшая война нанесла городу чудовищные раны и уничтожила большинство из его неповторимых строений. Он сильно изменился, но Зенон помнил его таким, каким он был много лет назад и воспроизводил его в своей памяти в деталях. Александр Александрович обладал уникальной памятью, которая с годами становилась только ярче и ярче.

Зенон отошел от окна, открыл ящик письменного стола и достал пожелтевшие от времени документы, написанные на рыхлой бумаге стальными перьями фирмы Золинген. Все они относились к переселению семьи Зенонов из Москвы в Германию восемьдесят лет назад. Его тогда еще не было на свете, но все равно, от документов веяло чем-то необычным, возбуждающим воображение. В них содержалась переписка и дневники его покойной матери, которая до самой смерти вела ежедневную хронику семейных событий. Иногда он спрашивал себя, почему его так тянет к этим свидетельствам давно ушедшего времени. Что такого дорогого таится в них для него, человека постиндустриального общества? И сам себе отвечал профессор Дрезденского университета, что эти свидетели времени таят в себе совершенно иной, ушедший мир человеческих отношений, который кажется ему неизмеримо дороже того мира, который бурно катит свои дни за окном его кабинета.

Александр Зенон приехал в Дрезден десять лет назад из Саарбрюкена, где жил до воссоединения Германии. Приехал он сюда и поселился здесь именно потому, что провел в этом городе лучшие годы своей жизни – с 1926 по 1938. Самые дорогие воспоминания о детстве и отрочестве в семье родителей никогда не умирали в нем и с давнего времени его тайной мечтой было вернуться в город, где он был счастлив. Он вернулся в Дрезден и к удивлению своему обнаружил, что вилла, которую когда то занимали родители, снова не занята. До недавнего времени в ней жил какой-то высокий партийный чин, но его выселили и поставили жилье на распродажу. Зенон не раздумывая купил ее и теперь каждый день возвращался в детство и в пройденный свой путь.

Путь его семьи по чужой земле начался с «русским пароходом», на котором в 1922 году советская власть выслала за границу сливки русской интеллигенции. В число высланных попал и его отец, Александр Зенон, профессор славянской филологии, выдающийся знаток этой науки, с молодых лет приобретший мировую известность. Он довольно быстро устроился в дрезденский университет и семья стала жить сносно для того времени. С приходом национал-социалистов обстановка стала тревожнее. Правда, русских эмигрантов новые власти до поры до времени не трогали, усматривая в них резерв в предстоящей борьбе с СССР. Однако старший Зенон не мог принять фашистского режима. Он вступил в переписку со своими британскими коллегами и сумел получить приглашение на преподавательскую работу в Кембридж. Семья успела уехать в Англию уже под скрежет маршей и треск барабанной дроби поднимавшегося к войне национал-социализма. Сразу после победы Зеноны вернулись в Германию. В Англии они не прижились. Ни климат, ни люди Альбиона не смогли стать родными для них. Странным образом немцы, прошедшие через заболевание нацистской чумой привлекали их больше, чем англичане. Зеноны, конечно, всегда мечтали вернуться на родину, только такой возможности не было. Александр пошел по стопам отца, изучил в Гейдельберге славистику и также стал преподавателем. Однако преподавал он ради куска хлеба, а истинным его увлечением была история родины. С годами он начал публиковаться, приобретать известность и превратился в знатока русской цивилизации. Теперь, на закате своих дней он вернулся в гнездо из которого выпорхнул шестьдесят четыре года назад и впал в умиротворение духа.

Будто исполняя ежедневный ритуал, Александр Александрович открыл воспоминания матери о первых днях в Германии, о «русском пароходе» и погрузился в прошлое:

Кончается лето 1922 года. Жарко, душно, парит. К пристани Штеттина причаливает видавший виды пароход «Пруссия» с пассажирами из России. На пристани малолюдно, пароход никто не встречает.

С него сходят известные в России люди – Бердяев, Трубецкой, Ильин, Франк, Кизеветтер, большая толпа прибывших из России эмигрантов. Они грузят свой багаж на фуры и бредут по жаре вслед за повозками в город, где их никто не ждет. Они не разговаривают. Все уже давно сказано в мучительные годы после октябрьского переворота, и особенно, за время путешествия на пароходе. Вот они, цвет нации, умнейшие и прозорливейшие, философы и ученые, выкинутые Лениным и Троцким с родной земли.

И на чужую землю они ступили таким же разобщенным табором, каким были в жизни империи. И ждала их также судьба обитателей временно сбившегося в кучу табора. Вскоре каждый из них найдет себе нищий уголок в Европе и они будут сидеть по своим уголкам, лишь изредка общаясь в эмигрантским пристанищах.

Потом они будут возвращать себе то качество, которое растеряли в прошлом – осознание ответственности перед собственным народом. Оно придет к ним слишком поздно, но все же придет. Наконец-то у России появятся не Герцен и Чернышевский, не Горький и Маяковский, бездумно крушившие русский мир, а мыслители, сумевшие соизмерить Россию и время. Они напишут фундаментальные исследования о русской цивилизации. Но эти сокровища пролежат невостребованными целые десятилетия в библиотеках зарубежья. Те, кто должен был читать, их не прочитают и поэтому в России наступит очередная, теперь уже антибольшивистская революция. Эта революция точно также выбросит не прочитавших и оттого ничего не понявших советских интеллигентов на обочину жизни и заменит их суетливыми стяжателями земных благ. И как семьдесят лет назад поплывет эмигрантский пароход, но теперь не за границу, а по разоренным городам и весям своей земли. Это будет особая эмиграция, которую власти создадут для русских писателей и драматургов, художников и музыкантов, не вышвыривая их насильно за пределы страны. Просто их лишат голоса, глумливо указывая на то, что все диктует рынок и умалчивая о том, кто на рынке хозяин. И точно таким же униженным и разобщенным табором будет выглядеть эта интеллигенция. Она окажется способной лишь апатично взирать на грызню инородных кланов, грабящих и раздирающих их родину на куски.

Зенон читал российские газеты и журналы и видел, что все повторяется снова. Будто и не минула целая эпоха, будто не преподавалась русским мыслителям суровая наука истории. Они снова были разобщены и бессильны и не хотели признавать, что в очередной раз являются виновниками того позорного положения, в котором оказалась их родина. Эта интеллигенция не напишет исследований о себе самой, окаянной, обманутой и совращенной как недоразвитая девица, отдавшая девственность за фантик от конфетки.

Профессор наблюдал, как из нее выползают лицедеи, которые пойдут на сотрудничество с новыми хозяевами и будут душить культуру народа, чтобы превратить его в дойное стадо олигархов. Они будут поливать ложью и клеветой русскую историю и откроют ящик Пандоры со скотскими инстинктами, а за это власть распахнет перед ними свои закрома.

И лишь в темных трюмах этого парохода будет биться живое сердце немногих мыслителей, не потерявших совесть, не продавшихся за зеленые бумажки. Они возьмут на себя каторжную работу удержания от гибели русского духа, игнорируемые и презираемые новорусской знатью. Они будут работать на грядущие поколения русских людей. В беспросветном своем труде они будут постоянно задавать себе вопрос: не постигнет ли плоды их работы судьба дел светочей первого «русского парохода»? Услышат ли их те, для кого они стараются сегодня?

Александр Зенон держал в руках пожелтевшие бумаги и смотрел на зимний Дрезден. Ему было грустно. Он думал о вечном пароходе русской интеллигенции, который, кажется никогда не найдет собственного причала. Он вспоминал свое детство, безоблачным голубым небом проплывшее в его жизни. Из этого неба приходили слова его матушки, которые сопровождали его всю жизнь:

«Ты русский человек, Сашенька. Тебе суждено всю жизнь русским оставаться. Где бы ты ни был, что бы ты не делал, русская кровь всегда будет в тебе звенеть и от этого ты всегда будешь любить свою землю. Будешь ее любить, будешь ее бедами и праздниками жить. В этом и есть человеческое счастье».

Он действительно жил своею землей, которая стала для него волшебной и недосягаемой Атлантидой, существовавшей только в его сознании. Зенон знал историю России так, как ее мало знал кто-нибудь из его современников. Он сумел совместить в своей голове те исторические знания, которое были накоплены в России и те знания, которые были накоплены в Европе и Америке о России. Получился необыкновенный результат, соизмеряющий Россию с общим потоком человеческой цивилизации, и указывающий на ее место в этом потоке.

После прихода к власти демократов Зенон получил возможность поехать к себе на родину, потому что ранее проходил по запретным спискам, как сын своего отца. Тогда еще была жива жена Софья Андреевна, также дочка русских эмигрантов из семьи состоятельного торговца мануфактурой Клыкова и они отправились в путешествие вдвоем. Волнующая встреча с Родиной оказалась и прекрасной и горькой, и вдохновляющей и разочаровывающей. Сначала супруги посетили Санкт-Петербург, где когда то жили их родители. Они нашли родительские квартиры на Литейном и Гороховой, но не просили впустить их внутрь, потому что понимали, что никаких дорогих для них следов там не осталось. Старики бродили по улицам города в поисках знакомых строений, изображенных на фотографиях семейного архива. Узнавали их и плакали от радости. В душах их соединялись вехи времени, вызывая сладкую боль. За неделю жизни в гостинице «Европейская», уже ставшей пристанищем новых нуворишей и проституток, они увидели, как на поверхности жизни устраивается новый класс богатых, ничего, кроме денег не имеющий за душой, и как бедствует простой человек. Зенону как воздух нужны были беседы с власть предержащими для того, чтобы понять, как они осознают ситуацию, куда держат курс. Его попытки встретиться с мэром города Анатолием Собчаком были поначалу безуспешными и, наверное, закончились бы неудачей, если бы не проректор питерского университета Валентин Козлов, который знал Зенона по его публикациям. Александр Александрович воспользовался академическими каналами и попросил Козлова организовать встречу с Собчаком. Мэр Санкт-Петербурга смог выделить для него двадцать минут, но их вполне хватило для того, чтобы сделать нужные выводы.

Руководитель города встретил его у дверей кабинета и усадил за богато сервированный чайный столик. Поглядывая в листочек на краю стола сказал, что много слышал о работах Зенона и надеется, что теперь историк внесет свой вклад в создание нового облика демократической России за рубежом. Зенон пытался внимательно слушать его, с трудом преодолевал удушье от сильного запаха парфума, которым Собчак видимо только что пользовался. Ему, прожившему жизнь в скромных трудовых условиях, сразу не понравился шелковый костюм собеседника и его яркий галстук от какого то кутюрье. Все в мэре говорило о том, что он выставляет себя напоказ, красуется перед окружением и, похоже, видное место в его жизни занимает женское внимание. Даже секретарша в его приемной шокировала Александра Александровича своим слишком смелым для официального места костюмом. Старику хотелось услышать от Собчака только одно: как демократы относятся к страшной социальной несправедливости, захлестывающей страну. Он терпеливо слушал мэра, который в режиме монолога рассказывал об успехах новой власти и наконец, вставил вопрос о бедности. Ответ поразил его:

– Вы же историк, Александр Александрович и знаете, что есть фазы развития общества, которые нельзя обойти. Сейчас Россия находится в фазе перераспределения общественного богатства и накопления частного капитала. Представить, что такая фаза может быть справедливой невозможно. Ведь это процесс во многом стихийный. Прав Егор Гайдар, когда говорит, что равномерное распределение богатства затормозит создание крупных капиталистических мощностей. Сейчас он готовит программу шоковой терапии, которая ускорит этот процесс. Конечно, будут пострадавшие, но мы должны понимать объективную необходимость классовых различий.

Зенон всегда отличался смелостью своих суждений и не стал изменять своему обычаю:

– Такая трактовка хорошо известна, она представлена младореформаторами, хотя широко не рекламируется. Правда, Вы о ней раньше не говорили. Я читал Вашу полемику с Лигачевым в зрелые годы перестройки. Тогда Вы как раз упирали на несправедливость, порожденную КПСС. Едва ли стоит сравнивать ту несправедливость и эту. Так вы полагаете, что присвоив общественные богатства, новые русские капиталисты созреют для более человечного отношения к своим согражданам?

– Так говорит мировой опыт.

– Здесь я бы поспорил. Мировой опыт очень разный, и, казалось бы, нам следует заглянуть в собственную историю и сделать выводы из нее. Знаете, например, почему провалилась реформа Столыпина?

– Это общеизвестно. Архаическая крестьянская община ее не приняла.

– Это верно. Только почему не приняла? Потому что крестьяне были настолько глупыми, чтобы не видеть собственных выгод? Ан, нет, господин Собчак. Премьер Столыпин, бывший некоторое время губернатором в остзейских землях, вывел модель землепользования оттуда. А та модель отличалась тем, что владелец хутора, нанимая батраков, выполнял свои условия перед ними. Казалось бы мелочь, да? Но в русских условиях эта мелочь обернулась катастрофой. Новые кулаки, так называемые мироеды, навязывали наемным работникам такие кабальные условия, что получалось чистое издевательство. К тому же, даже этих договоренностей по найму кулаки поголовно не выполняли. Батраки сплошь и рядом не получали своих грошей. Их обсчитывали или просто выгоняли без расчета. Зачастую били и унижали. Тогдашний «новый русский» оказался не готов к цивилизованным отношениям. Он показал себя как варвар. В результате крестьяне стали ненавидеть новый порядок, а вместе с ним и Столыпина. Кулаков жгли повсеместно. По России гулял «красный петух», а в ответ появились «столыпинские галстуки». Это очень плохая национальная особенность русского человека. Плохая у богатых, плохая и у бедных. Вы не думаете, что проецировать западную культуру отношений на новый русский капитализм означает повторять ошибки Столыпина? Чем глубже социальная пропасть, чем слабее обманутый, тем страшнее будут издевательства над ним, а значит и уродства нашей жизни будут страшнее, чем на Западе. Я так считаю.

Собчак разочарованно смотрел на интуриста. Он никак не ожидал столь резкой отповеди своим взглядам. Как правило, гости с Запада говорили противоположные вещи. Его тон стал официальным, хотя и вежливым.

– Конечно, с позиций Германии все смотрится по-другому. Но мы имеем и другие мнения, к стати, в той же Германии. И будем ориентироваться на эти мнения. Мне было интересно послушать Вас, господин Зенон. Надеюсь и Вам тоже. До новых встреч. Собчак встал и протянул Зенону руку. Тот вышел из кабинета как оплеванный.

С тех пор он стал внимательно наблюдать за процессами в российском правящем классе и делать записи на память.

Помимо этого, поездка в Россию оказала влияние на Зенона и с другой, совершенно неожиданной стороны. Супруги посещали православные святыни, без которых встреча с Родиной была бы неполной.

Зенон был воспитан атеистом, так как оба его родителя в соответствие с модой молодой русской элиты начала века были неверующими. Но они все таки выросли в православных семьях и это отразилось на их нравственности. Однако икон в доме не держали и в церковь не ходили. Саша же тем более стал «объективным материалистом» и никогда не обращался к вопросу о том, есть ли Бог?

Поначалу Зенону казалось, что посещение Троице-Сергиевой лавры будет для него чисто культурным мероприятием и он шел туда наполненный научным любопытством, ведь лавра прямо связана с важнейшими событиями в истории русского народа. Однако его поразило поведение супруги, которая неожиданно встала в очередь к раке святого Сергия Радонежского и приложилась к ней со слезами на глазах. Александр Александрович, очень любивший свою жену, также почувствовал в душе что-то трогательное, непривычно трепетное. Это было похоже на состояние причастности к родине через святыни.

– А ведь и мои предки к нему ходили на поклон – подумал он – а я-то что же? Я же их потомок.

Он встал в очередь и вскоре приблизил свое лицо к поверхности раки. Что-то неуловимое творилось в пространстве. Будто от раки исходило магнетическое притяжение, которое несло в себе любовь и тепло. Он прикоснулся губами к раке и подумал:

– Наконец – то.

Отойдя, спросил себя: Что, наконец? Я это подумал или кто-то мне на ухо шепнул? Так и не ответив на вопрос, он пошел дальше по лавре, все больше погружаясь в волны времени.

Зенон обладал ярким воображением, и хорошо зная подробности истории, представлял себе те времена, когда русские собирали силы против татар, видел Дмитрия Донского и преподобного Сергия, видел рати дружинников и толпы провожающих их поселян. Или, может быть, он всего лишь думал, что это игра памяти, а на самом деле сознание его включалось в глубокие пласты времени и каким-то неведомым образом участвовало в прошлом?

Зеноны посещали святыню за святыней и чем дальше, тем больше Александр Александрович замечал, что с ним происходит нечто необычное. В каждом новом историческом месте он воспроизводил в памяти картины минувшего и каждый раз поражался их реальности.

С его памятью происходило что-то загадочное: она будто начинала жить самостоятельной жизнью, которая по своей яркости и убедительности ничем не отличалась от реальности. Что-то здесь было не так, но что именно – оставалось тайной. Он даже стал предполагать, что прошлое – это не просто оживающие в его сознании фотографии, а бурлящая действительность, находящаяся будто бы за пройденным углом и можно вернуться за этот угол, надо только постараться.

Мысль эта овладела профессором, когда он захотел воспроизвести в памяти крестный ход с возвращением нетленных мощей убиенного царевича Дмитрия из Углича.

Зенон загодя посетил Кремль, потом уединился в своей комнате в гостинице «Москва», попросил супругу не беспокоить его и сконцентрировался на 3 мая 1606 года. Вспомнить все: светлый весенний день, полная людьми Красная площадь, процессия с гробом Дмитрия появляется с Ильинки, стрельцы раздвигают среди людей проход и по нему навстречу гробу спешит государь Василий Шуйский. Нетленное тело царевича вынимают из гроба и Шуйский несет его на руках на Лобное место. Там укладывает на высокую подставку для всеобщего обозрения. Мимо Лобного места нескончаемым потоком льются люди, а царевич лежит, как живой, через 15 лет после убийства, лишь лицо его белее муки, да руки худы до кости. Александр Александрович идет мимо покойника в теснящейся толпе, среди рыдающих людей и плачет вместе со всеми, будто виноват в трагедии далекого прошлого. Слезы застилают ему глаза, сердце сжимает боль совести, и он видит, что признаки эпохи исчезают вокруг. Толпа превратилась в вечных людей, издававших вечный стон над телом убитого ребенка.

Зенону стало страшно и он захотел вырваться из этого пронизывающего душу стона и мысленно представил себя в номере гостиницы. Сцена тут же переменилась и профессор почувствовал на голове руки Софьи Андреевны, которая говорила: «Сашенька, милый, проснись, проснись, ради Бога…». Когда он открыл глаза, супруга рассказала ему, что была вынуждена прервать его одиночество и войти в комнату, потому что из нее раздавались рыдания. Она решила, что профессор уснул и видит во сне какой-то ужасный сон, поэтому разбудила его.

Но профессор знал, что это был не сон…

Вскоре после возвращения из России Софья Андреевна скоропостижно отошла к Господу, словно только и ждала, когда случится ее свидание с Родиной, чтобы завершить свой земной путь.

Скорбное состояние души, овладевшее Александром Александровичем после утраты, казалось, поселилось в нем навсегда. Но и желание искать истину в прошлом все больше овладевало им. Иногда он словно спохватывался и спрашивал себя: что со мной происходит? Может быть, я схожу с ума? Невероятно, чтобы с помощью памяти я попадал в реальное прошлое! Крохотная мыслишка иногда мелькала в его сознании, вызывая озноб: а что если попытаться посетить покойную жену? Ведь эта встреча все прояснила бы. Они были неразлучной парой, которая прошла не только через счастье, но и через совместную беду. У Зенонов долго не было детей и Софья Андреевна забеременела только в тридцать семь лет. Поначалу все шло хорошо, но чем дальше, тем больше анализы показывали, что ребенок будет неизлечимо болен. Немецкие врачи твердо рекомендовали прерывать беременность и после долгих мук, супруги решились на аборт. Четырехмесячному мальчику прервали жизнь. После этого существование их превратилась в один неизбывный стон. Неизгладимая боль от содеянного и жжение совести преследовали их постоянно. Зенон понимал, что это будет иметь последствия при его переходе в мир иной, и, наверное Софья Андреевна уже столкнулась с этим. Профессор постоянно носил в сердце желание посетить супругу, и в тоже время страх столкнуться с чем-то таким, что только увеличит его страдания, останавливал его.

Потом произошел особенный случай и в его путешествиях в прошлое появился спутник, который стал путеводителем по закоулкам дней минувших.

Александр Александрович начинал все смелее «ходить в историю», но всегда его экскурсии были краткими и несмелыми. Новый для него способ познания казался не только необычным, но и опасным. Те несколько вылазок, которые он осмелился сделать в качестве наблюдателя, мало что давали. Профессора так и подмывало вступить в контакт с жителями прошлого. Вот это было бы настоящий доступ к сокровищам истории! Зенон потихоньку дозревал до такого дерзновения и однажды дозрел.

Как-то он наткнулся в своих изысканиях на материалы комиссии Министерства культуры СССР, которая в 1963 году вскрыла гробницу Ивана Грозного и его семьи. Останки царя и его сыновей подверглись экспертизе и выяснилось, что в костях присутствует ртуть, в 2600 раз превышающая по своему количеству предельно допустимые цифры. В 2600 раз! И в останках его сына Ивана то же самое. Кости были настолько изуродованы наростами, что при жизни видно, причиняли страшные мучения.

А в останках младшего сына Федора ничего не обнаружено. Но его-то как раз травить не надо было, потому что он родился слабоумным.

Зенон вспомнил, что в свое время по Европе ходила болезнь «сумасшедшего шляпника». Она появлялась у мастеровых, применявших ртуть при изготовлении шляпного фетра. Симптомы этой болезни похожи на помешательство, при котором психические депрессии сменялись приступами буйного гнева, опасными для окружающих.

Все это навело профессора на мысль, что ртуть играла немалую роль в поведении Ивана Грозного и он решил посетить Кремль в период, когда заболевание царя стало очевидным, то есть, после 1570 года.

К решению этому его подтолкнули сведения об иностранном лекаре, врачевавшем государя. Не значит ли все это, что припадки Ивана Васильевич носили искусственное происхождение? Не было ли за всем этим тайного плана? Профессор перестал спать ночами, любопытство извело его окончательно и однажды утром настал момент активных действий.

Завершив ознакомление со всеми материалами, Александр Александрович задвинул шторы на окне, откинулся в кресле и закрыл глаза. Вспомнить все, что знаешь, оживить картины прошлого… Вот Кремль, стены уже сложены из красного кирпича, На Ивановскую площадь бросает гигантскую тень недостроенная колокольня, стоят Архангельский и Успенский соборы, площадь вымощена грязным деревянным торцом, В небе светит солнышко, сентябрьский день дарит миру последнее тепло. Меж соборами кучками торчат остатки пожелтевшего разнолесья, слышался стрекот сорок. Площадь безлюдна – лишь пробежит фигура в темной рясе да на крыльце царских хором две молодые девки выбивают пуховые перины. С заднего двора за хоромами несет дымком. Зенон огляделся, потопал ногами по земле – все в порядке, ноги стоят на Ивановской площади. Он набрал в легкие свежего сентябрьского воздуха и начал движение по давно ушедшей эпохе. Для начала подошел к углу, глянул на задний двор и увидел вертел, на котором висело уже обуглившаяся тело какого-то человека. Под вертелом опричник в черной епанче ворошил угли. Неподалеку сидели на бревнах еще несколько опричников, пили вино из дубового бочонка и закусывали мочеными яблоками. Один из них, приземистый и густо заросший волосом, увидел его и призывно махнул рукой:

– Поди сюда, подьячий, отпей вина.

По маленькому росту и звероватому, поросшему густым волосом лицу, Зенон догадался, что это Малюта Скуратов. Стало страшно, но осознавая нереальность происходящего, он подошел и присел на бревнышко. Взял протянутый ему оловянный кубок и подставил под струю вина. Глотнул большим глотком, утерся рукавом и спросил, указывая на вертел:

– Это кто такой будет?

Малюта уставился на него:

– Ты что, раб божий, белены объелся? Не ты ли дознание записывал?

Зенон не нашелся что ответить, но тут вмешался сидевший рядом с ним опричник, сверливший профессора острыми карими глазками. Это был грузный мужчина с сизым носом, опухшим ноздреватым лицом, клочкастой бородой и длинными, до плеч волосами. Он засмеялся и сказал испитым басом:

– А он, поди, бегучего серебра лизнул, которое у лекаря нашли. Вот у него голова-то и треснула.

Остальные опричники тоже хохотнули, а остроглазый продолжал:

– Я, чай, и сам вечор его попробовал – вот мне тошно-то было! Когда лекаря вязали, штоф-то с серебром опрокинули и оно по столу разбеглось. Мы с Антипкой его перстами в штоф обратно сгоняли. Видать, оно к перстам прилипло, потому как после трапезы нам тошно стало. Ох, отрава, прости Господи!

Малюта вскочил на ноги:

– Чисто ли серебро прибрали? Не осталось ли чего?

– Чисто, как есть, чисто. Все до пылинки собрали, право дело.

Малюта успокоился и приказал снимать тело с вертела. Два опричника подняли вертел за концы, положили на плечи и ушли.

– Ну, все. Сегодня работы больше нет. Расходись до всенощной, соколы.

Опричники разбрелась по двору, а Зенон пошел со своим спасителем. Он уже понял, что этот человек не прост и не стал ходить вокруг да около.

– Как Вы догадались, господин, кто я такой?

– Должен сказать, что я не догадался кто Вы такой, сударь. Просто мне ясно, что Вы такой же скиталец по времени, как и я. И судя по Вашей физиономии, тех же российских кровей, что и Ваш покорный слуга. Хорошо, что хоть борода у Вас имеется, а то бы схватили без промедления. Теперь, может, с моей помощью спасетесь.

– От кого?

– От Малюты, от кого же еще. Неужели Вы думаете, что он Вас не заподозрил? Дьявол, а не человек. Он зрительно в Вас подьячего увидел, только Ваш нелепый вопрос в его мозгу тысячу искр высек. Но следуйте за мной. Смотришь, все устроится.

Они вышли из Кремля через Тайницкую башню и тут незнакомец проявил удивительную прыть. Он схватил Зенона за руку, метнулся в переулок между лачугами, густо облепившими спуск к реке, и заставил присесть за кусты бузины. Профессор увидел, что следом за ними выскочил парнишка в одеянии опричника и тут же спрятался за грудой кирпичей. Потом осторожно выглянул и стал искать взглядом пропавших. Не нашел, перебежал к лачугам и принялся внимательно оглядываться. Тут взгляд его наткнулся на незнакомца, который уже поднялся и стоял совсем рядом. Опричник от неожиданности дернулся, а незнакомец сграбастал его в охапку, подтащил к берегу и столкнул в реку. Парень явно не умел плавать и стал тонуть, а незнакомец спокойно наблюдал, как тот хлебает воду. Наконец, опричник исчез в глубине, не оставив никаких следов и незнакомец, повернувшись к Зенону сказал:

– Теперь самое время давать стрекача. Держитесь за мной.

И потрусил мелкой рысью, легко неся свое грузное тело. Догоняя его, профессор, задыхаясь спросил:

– Как Вы могли человека утопить? Юношу в цвете лет…

Незнакомец глянул на него искоса, смачно плюнул и продолжал бег.

Через полчаса они сидели на пожелтевшей травке в березовой рощице и отдыхали. Незнакомец, отдуваясь сказал:

– Вы, милейший, так сказать, реалии эпохи должны осознавать. Юношу в цвете лет! Этот юноша князю Бутурлину язык отрезал и собакам скормил. Тут крутиться надо, а не то, быстро секир башка сделают. Но это к слову.

Да, странника по времени я в Вас признал, а вот кто Вы – не знаю-с. Однако, будучи человеком не самого дурного воспитания, позволю себе представиться: Порфирий Петрович Поцелуев, в свое время известнейший литературный критик. Почил в бозе в 1937 году от переизбытка хереса в организме. А Вы, почтеннейший, позволительно спросить, чьих будете?

– Александр Зенон, профессор славистики Дрезденского университета.

– Здесь какое-то недоразумение. В моих заклятых врагах числился Александр Зенон, профессор славистики Петербургского университета. Но тот имел совсем другую внешность. Правда я его еще молодым знал. И должен сказать, горько печалился над его ехидными отзывами о моих статьях.

– Думаю, что речь идет о моем родителе, только не понимаю, причем здесь ехидные отзывы.

– Что же тут непонятного? Папаша Ваш выдавал себя за ревнителя чистоты русского языка. Теперь вспомните, какое время было тогда в Петербурге, какие нравы! Декаданс! Свобода любви, свобода слова, свобода кисти и мазка. Поэты упивались этим дивным состоянием творчества: ничевоки, имажинисты и другие прочие. Конечно, и Ваш покорный слуга позволял в своих статьях некоторые вольности с родным языком, ведь надо было искать новые формы выражения смысла. И я находил их! Но меня буквально преследовал Ваш батюшка. Он просто не оставлял меня в покое. Никогда не забуду, как едко он издевался надо мной за следующий пассаж. Я отрецензировал тогда «Балаганчик» Саши Блока, который прямо скажем, был вещью мрачной и сомнительной. Сашу тогда безумно мучила его жена своими изменами, хотя, следует сказать, что ничего необычного для людей сцены она не делала. Богема, знаете ли. Саша должен был знать, куда отпускает Любовь Дмитриевну, но он был поэт с большой буквы. Тем не менее, я очень снисходительно, даже щедро отозвался о его бледно-синем «Балаганчике» и написал следующее. Процитирую на память:

«Поэт вновь продемонстрировал интуитивно-ассоциативный механизм своего могучего творческого либидо в сочленении с духовидческим апофеозом». Согласен, я несколько вольно обращаюсь с терминами, но, бесспорно, суть блоковской поэзии схвачена как железной петлей. Согласитесь!

– И что же написал по этому поводу мой родитель?

– Он позволил себе пересмешничать, что не очень красит профессора университета! Единственное, что его извиняет, так это его молодой возраст. Он был самым молодым профессором Петербурга. Так вот, ваш папаша написал следующее. Никогда не забуду:

«Поцелуев вновь продемонстрировал свой могучий ассоциативно – писсуативный механизм в сочленении с литературным анурезом»

Согласитесь, грубо и недостойно. И что это за фамилия такая поганая: Зенон! Будто футбольный клуб, я извиняюсь?

Александр Александрович вспылил:

– Как видно, для того чтобы стать литературным критиком, ничего кроме слов анурез и апофеоз знать не надо. Прав был мой родитель, что так Вас под орех отделал. А фамилию Зенон добровольно взял мой прадедушка, когда его Александр Первый в Париж помощником военного агента посылал. С русской фамилией разведкой не так сподручно было заниматься, нежели чем с такой эллинской. Взял он ее не случайно, потому что широко образованным человеком был. Так вот, существовал в Элладе философ Зенон Элейский, основавший субъективную диалектику, которая кажется парадоксальной, но до сих пор не опровергнута. Долго я вас утомлять не буду, но главное в этой диалектике то, что он доказал единство и недвижимость сущего бытия. Время по Зенону не существует, множественности нет, а движение – плод человеческого воображения. Вы, конечно, можете спорить, но то, что происходит с нами, говорит больше в его пользу.

– Да-с, согласен. С марксистской диалектикой мы бы тут с Вами с ума рехнулись. Шастаем, понимаешь, по времени туда-сюда.

– А как же Вы в странники времени попали?

– Уникальным образом, к сожалению. Но уже в другую эпоху, будучи человеком советской формации.

– Вот это необыкновенно интересно!

– Да, я искренне принял социалистическую революцию и пошел ей честно служить. Вместе с Маяковским, с Пешковым, с Леоновым. Мы были не разлей вода. В ту пору я сошелся с театральным критиком Васькой Тарарашкиным. Тот щелкал перышком вокруг Мельпомены и жил превосходно. Вы, наверное, знаете, в тридцатые годы наша Мельпомена просто фонтанировала талантливыми вещами. Правда экспериментальный театр уже уходил в тень, но классика возвращалась. Премьера за премьерой, сенсация за сенсацией. И при этом в театрах просто предавались чревоугодию и винопитию. Спросите меня: почему? Не отвечу. Возможно, традиции. А может потому, что НЭП приказал долго жить, времена настали голодноватые и у людей в такие периоды открывается тяга к пресыщению. У тех, кто может себе позволить, конечно. А в театральных буфетах водилось все, что душе захочется. В недоступных для публики, разумеется. Туда ведь руководители партии и правительства заглядывали. А быть вхожим в Мельпомену было делом обязательным. Тем более мне, чей голос звучал на литературной ниве в полную силу. Я буквально не вылезал из-за кулис от Мейерхольда и частенько принимал участие в их попойках. И вот однажды, после банкета по случаю новой постановки «Турандотки» мы с Тарарашкиным, сели на спор пить херес в буфете. Тарарашкин был питок достославный и брюхо его прозывали пожарной бочкой. Я тоже был не из слабых, как никак, в молодые годы большую школу прошел, но тут просчитался. Дело кончилось тем, что после четвертой бутылки упал я под стол. Меня отнесли в номер и, как полагается, бросили одного, а сами продолжили бражничать. Когда же Тарарашкин, добрая душа, догадался меня наведать, сердце мое уже не прослушивалось, хотя, как потом оказалось, все же потихоньку стукало. Вызвали карету скорой помощи, помчалась она с гудками в Хамовники, но на Бережковской набережной ее занесло на сырой дороге и слетела она в Москву-реку. Слетела и была такова. Розыски ни к чему не привели. Как говорится, ищут пожарные, ищет милиция…. По тем временам народ еще темный был, про дыры времени ничего не знал, а карета как раз в такую дыру и угодила. И вот, вместо того, чтобы попасть, как полагается на Страшный Суд, помчались мы всей компанией: водитель, врач и два санитара по спирали времени. Попутчиков моих быстро разбросало по сторонам и где они, я не знаю. А я сначала в царстве Елисавет Петровны плюхнулся, но потом смекнул, как с этим временем управляться и перебрался к Ивану Васильевичу. Вот и все. Уже седьмой десяток скитаюсь в этих пампасах без руля и ветрил. Ни родных, ни знакомых. Так, эпизоды истории. Да вот иногда такой гость как Вы заглянет.

– Что, и такие случаются?

– Случаются, однако, не все они приятны.

– Позволю себе вернуться месту нашего знакомства. Что там, собственно происходило?

– История достославная. Государь заподозрил, что немочь его происходит от стараний лекаря Елисея Бомелии. Мы – то давно знали, что голландец этот – волхвует над царской фамилией, да государь все не верил. Ну, наконец, поручил он Малюте за лекарем глаз держать. Тот выследил, что Елисей государю ртутный настой в яства подливал. А Елисей – то, хоть и голландец, в настоящем услужении у англичан состоял. Это мы выявили. Англичане ух как не любят нашего государя. Он ихних купцов пошлиной с ног до головы обложил и торговать с Индией не дает. Сначала волю торговать дал, а как они сюда понаехали – обложил. И поделом, кстати. Сущие псы.

Дальше все по закону. Лекаря схватили, пытали, выкрутили признание и казнили.

– Не слышал, чтобы так на Руси казнили. Вертел…

– Опричники много нового в эту науку внесли, собачьи головы. Они прежде, чем на вертел его насадить, еще и кровь из него пустили.

– Господи, страсти какие!

– Бросьте Вы, господин Зенон. Чай у нас на дворе шестнадцатый век. Польская шляхта вон малороссами дороги украшает. Знаете как?

– Как же?

– А вот нападут на взбунтовавшееся село и вдоль дороги всех бунтарей на кол сажают. Едешь и любуешься, как они там сутками умирают.

– Ужасно. Знаете, это мне напоминает Палестину конца тридцатых годов, когда англичане с еврейским терроризмом пытались бороться.

– И как же?

– Там у еврейских поселенцев специальные группы были, которые английских чиновников крали и на крестах распинали. Бывало, вдоль дороги тоже представители Империи на крестах рядком висели и в страшных муках умирали.

– А как же Его Британское Величество?

– Его Величество мог, конечно, в один момент навести порядок, только в чьих руках находятся мировые деньги? Поэтому он таких вещей не замечал, а мечтал побыстрее от мандата на Палестину отделаться.

– Да, дела. И зачем же Вы к нам прибыли?

– Да вот как раз с ядами хотел разобраться. Значит, говорите, ртуть у Елисея нашли? И зачем он это делал?

– Сам-то он ничего не придумывал. Колдун, он и есть колдун. У него заказчик должен быть. Да. И заказчиком таким был Ричард Ченселор, посланник английского короля. Вот вражина, так вражина! Этот все про русское государство понял. У них-то, у англичан уже во всю протестантизм развивался, а мы в Третий Рим стали превращаться. Вот тебе и историческая сшибка. Потому как Третий Рим для протестантов хуже отравы, хуже католиков. Третий Рим как стена на пути у лихоимства стоял, больше преград не было. Католики уже сдались, разрешили деньги в рост давать. А православный государь – ни в какую. Лихоимцы же всегда с врагами коварно поступали и резать их из-за угла не боялись. Змеиное племя. Поэтому план был простой – подсечь голову русскому православному государству, привести его к падению и поставить своего человечка. От ртути бывает бред, буйные припадки, галлюцинации. Царь становится словно буйнопомешанный и рожает слабоумное наследство. Это все призвано было подорвать народную любовь к царю, внушить народу, что царская власть отвратительна. Дальше пойдут волнения в государстве, а, там глядишь и его развал. Вот и получилось, что сам Иван Васильевич и все здоровые члены его семьи были отравлены ртутью. А в результате Смута, подставные правители. Русь едва устояла.

– И сколько лет действовал этот Елисей?

– Четверть века.

– Что ж, похоже на англичан. Теперь многое становится понятным. А Вас что здесь, с позволения сказать, держит?

– Как что? Свобода!

– Я не ослышался?

– Свобода, свобода! Что Вы на меня так уставились? Опричники – это свободные люди! Мы как птицы небесные сами себе работу ищем, сами службу сочиняем, сами Господу поклоняемся.

– А как же царь?

– А царь у нас главный монах. Не знаете, что ли как он себя кличет? Игумен земли русской!

– Неужели и вправду хорошо?

– Ну, уж если совсем в открытую говорить, то служу я из идейных соображений.

– ???

– Что Вы так на меня уставились, господин историк? Скажите мне, чем была опричнина при Иване Васильевиче?

– Это общеизвестно. Средством борьбы с боярской оппозицией. Орудием установления единовластия.

– Все точно сказано, да главного не слышно, господин хороший. Поди, боярская-то оппозиция ничем от других стран не отличалась. Хотела власти и богатства. Возьмите хоть шляхту, хоть какого-нибудь, прости Господи, герцога Оранского. Все бояре, если им волю дать, за власть борются и тем самым образуют в стране разброд и шатание. Ну, к примеру, установят они в Речи Посполитой свою шляхетскую республику и что в результате? В результате полное полоумство и перекобыльство. Значит, чуть погодя растащат эту шляхетскую республику на части более сильные соседи. А соседи какие? Империи! Габсбурги, Романовы, да и Фридрих Второй тоже успеет Силезию оттяпать. Поэтому я сегодня помогаю боярскую республику к чертовой бабушке предотвратить, а единовластие установить. Потому как на такой огромной земле, как Россия о республиканской федерации может говорить только последняя свинья. Единовластие! Вот единственно возможная форма благополучного существования нашей Отчизны!

– Это все и школьнику понятно. Только среди наших современников вопросец один имеется, о цене этого единовластия. Как свидетельствуют хроники, Иван Васильевич вельми жесток был с боярской оппозицией. Ни самих бояр, ни их семя не жалел. Море кровушки лилось. А Вы тоже, что ли кровь пускали?

– Сударь, меня кровушкой не усовестить! Кто ее на Руси не лил? Хотите поведаю, как я к крови в первый раз отношение поимел?

– Любопытно!

– Уж не знаю, что Вы сейчас скажете. Так вот, юность свою я сутенером начинал в северной столице. Да-с, сутенером. Время было бурное, конец девятнадцатого века, Россия бурлила. Промышленность дымила, деревня в город лезла, купечество богатело и так далее. Короче говоря, батюшка мой, из самых ничтожных обывателей, никаких денег на учебу дать не мог, а на бесплатный билет я своими доблестями не вытянул. Малый я был с ленцой. И прибило меня к развлекательному заведению господина Мосина, которое торчало посреди грязной Чухонской улицы, что за Финляндским вокзалом. Заведение состояло из трактира на первом этаже и нумеров на втором. Сначала меня наняли половым, а через год я уже посетителей встречал и куда надо распределял, о качествах барышень рассказывал, да и сам их добротой порою пользовался, чего уж скрывать. А потом стал девушек к постоянным клиентам на дом водить. Так вот, в номерах тоже живые люди работали. Там всякие были, но в основном из наших, из городских мещанок. Девки, конечно, конченные, пьющие, больные, а то и заразные. Эти желтые билеты – все ерунда. И вот однажды произошел такой случай.

Появилась у нас девчушка одна из деревни. Как ее занесло – не знаю. Только свежа была, словно малина и слух о ней тут же в округе прокатился. Так вот, хаживал к нам один парень молодой, путиловский рабочий. Собою видный, при копеечке. Путиловские тогда хорошо получали. Он в девушку эту влюбился и взял ее к себе на содержание. Уголок какой-то снял, то да се. А господин Мосин не хотел эту работницу терять – больно прибыльная. И подсылал меня к Манечке с мелкими подарками, а заодно справиться: что да как, не бросил ли ее жених, не пора ли назад возвращаться. Вот от этого и стал я невольным свидетелем народной трагедии. Как потом оказалось, сделалась Манечка от этого парня тяжелой и просила его о женитьбе. А что ей делать, куда с ребенком? Как по Вашему, хорош у парня выбор? Взял на содержание проститутку, влюбился в нее, а потом пришла пора жениться. На ком? На проститутке! В слободе засмеют. Прохода не дадут. Люди-то у нас добрые! Парень, видно стал сильно колебаться, но в конечном итоге решил ей отказать. А в это время дружок его, к их брачному ложу совсем непричастный, но видно душой милосердный, решил божескую милость сделать и Манечку взять. Такое на Руси бывает. Ей куда деваться? Любит она дружка или не любит, уже не главное. В общем, прибежал я с очередным подарочком от Мосина к ней на квартирку, а там только что все свершилось. Женишок с топориком встретил Манечку и дружком на выходе из квартирки, съезжали они уже, и всех порешил. Остался ли дружок в живых – не знаю. Тот ему плечо разрубил, рана большая, кровь так и хлыстала. А Маненчку обушком в висок, она сразу и готова. Лежит как живая, только в виске дыра да крови лужа возле головки. Глаза огромные, синие и улыбка ангельская на губах. Видно, хотела убийце доброе слово сказать.

– А сам с собой ничего не уделал?

– Нет-с. Ничего. Как бы ножичком перочинным себя в сердце пырнул, да что-то промахнулся. Я одним из первых свидетелей был. Ох, тошнехонько мне тогда было. Рвало-крутило, навыворот выворотило от этой картины. Едва разум не потерял. Потом народ сбежался.

– И что Вы этой сценой хотели рассказать?

– А то, сударь, что было мне всего восемнадцать лет и глянул я на жизнь и смерть в обнаженном их виде и понял, что жизнь могуча, а смерть еще могучее. Она тенью за жизнью ходит и в любой момент, легким движением может ее остановить. Поэтому ничего диковинного при дворе Ивана Васильевича я не обнаружил. Зря ему особую жестокость приписывают.

Время тогда такое было. Когда его отец умер, Иванушке всего-то три года было и насмотрелся он, как вокруг бояре друг друга душили. Любовник его матери, Елены Глинской, поганый Ванька Овчина-Телепнев-Оболенский начал с того, что сразу после смерти отца его дядьев удушил и голодом извел, да так и покатилось. Цена жизни была копеечная, а цена государству – историческая. Поэтому сильно убиваться по поводу кровопролития я давно не могу. Хотя сам ни разу себя кровью не запачкал. Я все же гость из будущего.

– Вы нигилист!

– Хотите со мною размолвиться? Не советую. Присмотритесь по началу ко всему. Может и Вы на мою точку зрения встанете.

– Нет, не встану. Я тоже кое что за свою жизнь видел и ни за что происки смерти спокойно воспринимать не стану.

– Ваше дело, господин Зенон. Только ругаться нам не с руки. Мы теперь нужны друг дружке.

– Но я сейчас вернусь в двадцать первый век, а Вы останетесь здесь.

– Это верно. Только Вы ведь теперь вечный ходок по прошлому. Поверьте мне. И никуда Вам от меня не деться, потому что я, Порфирий Поцелуев, Вас по любой жердочке проведу между Сциллой и Харибдой и все, что Вам надо, Вы с моей помощью узнаете. А без меня Вас любой Малюта прищучит. Я Вам, лучше одно дельце предложу – пальчики оближете. Если согласитесь – все про Россию и ее душу поймете.

– Это что же за дельце такое?

– А такое – пеньком притвориться, этаким непрошенным зрителем. Присутствовать время от времени незаметным образом при одной дамочке. А дамочка эта такой путь прошла, о котором и сам Достоевский не писал. Она душу чертям продала и за это власть получила. И такую картину падения собой продемонстрировала, что Фауст прямо ребенок по сравнению с ней. А ведь Родина наша – тоже женского полу. Ее тоже бывало, из крайности в крайность заносило. Или нет? Вот тут Вы для себя все главные аналогии и сыщете. Как выдающийся литературный критик вам говорю.

– И что же это за дамочка?

– А вот летите прямо в 1922 год в нижегородское управление ГПУ. Там отыщите сотрудницу Ольгу Хлунову и бывайте при ней регулярно невидимым образом аж до 1937 года. Тогда все поймете.

1922 год

Город распластался на мерзлой земле как голодный, обессиливший зверь. Улицы темны и пустынны. В редком окошке тусклый отсвет лампады. Холод, безмолвие. Город опустил к Волге голову с закрытыми веками ставней и лакал черную воду языком причала. Льдины кружились и тыкались в причал, словно потерявшие дорогу путники. Великая река уносила ледоходом остатки двадцать первого года: следы навоза, дохлых птиц, скелеты животных. Россия встречала еще одну суровую революционную весну, а в бездонной Вселенной над ней мерцали звезды, равнодушные к человеческим страстям, изменяющим жизнь, но бессильным изменить вечность.

Холодным апрельским вечером 1922 года в общежитии сотрудников нижегородской ГПУ справляли «красные крестины». Правда, новорожденной стукнул уже почти годик и праздник несколько запоздал. Маленькая Воля начало своей жизни прожила без регистрации и сегодня ей выдали справку о рождении. Она увидела свет в селе Саврасове, где жили ее бабушка и дедушка. Мать ее, Ольга, приехала рожать к родителям, потому что мужа у нее не имелось. Отец Воли, начальник окояновской уездной ЧК Антон Седов бросил Ольгу ради другой женщины, а потом и вовсе погиб при подавлении крестьянского бунта.

Ольга тяжело переживала свою беду, так неудачно начавшую ее взрослую жизнь. Шел уже второй год с тех пор, как Антон покинул мир земной, а она все страдала от его измены. Образ его не уходил из ее памяти, постоянно напоминая об унижении покинутой души. Измена подняла в молодой женщине неведомые ей ранее темные силы, хотя где-то на краешке ее сознания нет-нет да и мелькала догадка, что не все так просто в этой истории, что за неправедное овладение Антоном с помощью приворота она была наказана кем-то таинственным и могучим, охраняющим мир от этой неправедности. Великое дело для молодой девушки – приворотить лучшего в уезде жениха и завладеть его любовью. Конечно, она была на седьмом небе с Антоном, но всегда ее чувство было пропитано ощущением тайного обладания им. Все шло так, как она хотела, и желанная беременность должна была вскоре увенчаться их браком. И вдруг приворотившая Антона колдунья Фелицата необъяснимо и страшно сгорает в собственной бане, а жених, словно в один день переменился и отвернулся от нее.

После случившегося Ольга почувствовала в душе холодную пустоту, в которой будто шевелились невидимые злые твари. Ей хотелось отомстить за свое несчастье всему миру, который устроен так несправедливо, в котором существует невидимая сила, управляющая ходом вещей по своим законам. В ней теплился протест против этой силы, и она не хотела думать, что страшная смерть Фелицаты стала воздаянием за ее колдовство. Это страдание изводило ее и с его приходом в ней стало увядать чувство любви к своим близким. Будто сердцем она уже не принимала участия в повседневных делах, и только голова творила свои холодные рассудочные мысли.

Иногда, по вечерам, на нее накатывали воспоминания о прошедшей любви. Начинали душить слезы, хотелось плакать навзрыд. Но она находила в себе силы сдерживать рыдания и выпускала вперед них темную злобу. Лицо ее искажалось спазмами, а пространство вокруг будто сгущалось от невидимого напряжения. Верунька, тогдашняя хозяйка домика, где квартировала Ольга, приходила в оторопь от вида своей постоялицы.

– Сильна ты, матушка, страстями, ох сильна – говорила она – не дай Бог под твой гнев попасть. И что же это тебя так бесы корежат? Чай бы уж смирилась. И суженный твой в земле лежит и ребеночек в утробе покоя просит. А ты все гневом исходишь!

Ольга понимала правоту хозяйки. Поздно уже с Антоном счеты сводить. Но ничего не могла с собой поделать.

Осев у родителей в ожидании родов, она больше всего размышляла о будущем. Что делать? Оставаться в деревне не хотелось. Вокруг сплошная нужда и грязь, беспросветная, убогая жизнь. Ей, проработавшей целый год в уездной ВЧК, на хорошем пайке и в чистых условиях, было ясно одно – после рождения ребенка надо возвращаться в город. Постепенно в голове ее образовался план возвращения.

Когда родилась девочка, Ольга не стала ее крестить в местной церкви, как и завещала колдунья Фелицата, а записала в подушной книге сельсовета по имени Воля. Односельчане охали и плевались: девчонка нехристь и имя у нее как у нехристя. Что за Воля такая? Местный народ отсталый, еще не знал того, что успела узнать Ольга в городе. Сегодня на революционные имена мода. А Воля – это свобода. С таким именем при советской власти жить будет легче. Она на время оставила ребенка у родителей, перетянула натуго переполненные молоком груди и поехала в Нижний Новгород. Путь ее снова лежал в ЧК, которая была ей ясна и понятна, а главное, не страшна. Поначалу Ольга думала рассказать свою историю с Седовым, выдав себя за несостоявшуюся вдову погибшего чекиста. Но потом решила, этого не делать. Кому неудачники нравятся? Поэтому, попав на прием к заместителю председателя Губчека Потапову, она опустила в своем рассказе связь с Седовым, зато толково изложила заранее выученную историю о том, что поработав в окояновской чрезвычайке, прониклась страстью борьбы с врагами советской власти. Потапов велел придти через неделю. Ему понравилась бойкая и смазливая девица, явно годившаяся для редкого ремесла женщины-оперативницы. Все при ней: и происхождение из неимущих сельских учителей, и пролетарская сознательность, и опыт работы в ЧК. Хоть и секретаршей, а тоже важно. Значит, много знает, много понимает. Он запросил Окоянов телеграфом и получил положительный ответ. Девушка характеризовалось со всех сторон хорошо. Правда, в вопросе с отцовством ее дочери высказывалось предположение, что основным виновником являлся Антон Седов, но на то и революция, чтобы крушить устои старого мира. Свободная любовь рыцарей новой жизни тоже заслуживала уважения.

В тесной комнатке Ольге стояли сдвинутые столы, накрытые газетами, на них красовался большой чугунок вареной картошки, нарезанное тонкими ломтиками сало, деревенская квашенная капуста, корзина ржаного хлеба и бутыль со спиртом. Все это было конфисковано при обысках у контрреволюционеров и спекулянтов и выдано со склада Губчека по торжественному случаю. Гости, десять чекистов, шумно разговаривали, раскрасневшись от выпитого.

Виновница торжества уже сладко спала в уголке материнской койки и громкие голоса ее совсем не тревожили. Рядом с ней сидела мама Ольги, Анна Егоровна, приехавшая помочь дочери в уходе за ребенком.

Очередной тост взял начальник опергруппы Сергей Доморацкий, бывший матрос речной флотилии.

– Дорогая Оленька, любимый ты наш товарищ Хлунова! Знаешь ли ты, какое значение имеет для нас всех факт твоей работы в нашей чрезвычайной комиссии? Нет, не знаешь. Вот я прихожу на службу и думаю: сейчас увижу товарища Хлунову, и как же она меня оценит? Все ли у меня в порядке с внешним видом, какие такие советские манеры я ей продемонстрирую? Думаю я об этом, и значит, себя соответственно воспитываю. А еще больше имеет значение то, что ты у нас находишься на самом ответственном участке борьбы с внутренним врагом и многое о наших делах знаешь. И опять, для меня не просто так, что думает товарищ Хлунова о моих успехах в этом нелегком деле? Вдруг она считает что я недорабатываю? С одной стороны, на это есть начальство. Но начальство – дело служебное, а товарищ Хлунова – так сказать душевное. Перед ней тоже лицом в грязь ударять не стоит. В первую голову потому, что она у нас передовица борьбы с контрреволюцией и за короткий срок работы уже немало на этом передовом фронте сделала. Так давайте все выпьем за здоровье нашего маяка товарища Оленьки Хлуновой!

Присутствующие дружно подхватили тост и с веселым шумом выпили за здоровье хозяйки. А она смотрела, улыбаясь на гостей, и ставшая привычной манера давать каждому человеку трезвую оценку, порождала в ее голове непрерывную цепочку мыслей.

Вот Сергей Доморацкий. Веселый, добрый парень. Живет делом революции, настоящий чекист. Но в нем прячется еще один человек, совсем не похожий на этого. Был случай, когда ей пришлось увидеть того человека. В самом начале ее карьеры по наводке осведомителя чекисты схватили подпольного спекулянта крупой. Никчемный, грязный мужичонка прятал у себя в курятнике три мешка перловки и на развес менял крупу на всякие цацки. Когда Домораций вытащил из земляной дыры узел с золотыми украшениями и высыпал его перед хозяином на стол, тот упал на колени и завыл собакой. За такое ничего, кроме расстрела ждать не полагалось.

Сергей отвернулся от него и коротко бросил:

– Собирайся, пойдешь под трибунал.

Мужичонка медленно поднялся с колен, вытер рукавом лицо и, неожиданно злобно сверкнув глазами, ответил:

– Пойду, куда же денусь. Только и твоя очередь придет, душегуб!

Доморацкий медленно повернулся к арестованному. На лице его играли желваки, рука нашаривали кобуру. Сердце Ольги сжалось от крайнего напряжения. В помещении назревало что-то страшное.

– Душегуб, говоришь – произнес Сергей сдавленным голосом – душегуб! А ты подводы видел, которые по утрам мертвых беспризорников собирают? Дети от голода мрут, а ты крупу на золото, е…. твою сучью маму, сволочуга!

Он одной рукой схватил спекулянта за грудки, а другой дергал ремешок кобуры, не желавшей открываться. Мужичонка вырвался, отскочил к стене, сжался в комок, не в силах взглянуть смерти в глаза. Сергей, наконец, выхватил из кобуры револьвер и навел на задержанного. Лицо его свело судорогой, глаза остекленели. Мужичонка почуял смертный миг, по-заячьи вскрикнул: «Не надо»! но комнату уже заполнил грохот выстрелов. Пули с чавканьем входили в тщедушное тело, выбивая из него брызги. По комнате пополз запах пороховой гари и крови.

Жена мужичонки завизжала и бросилась на чекиста с горящей керосиновой лампой в руке, но тот не глядя ударил ее ногой в пах и она рухнула на пол.

Ольга была заворожена происходящим. Сначала ее охватило состояние жуткого страха, но потом к нему добавилось острое возбуждение, распирающее сердце и наполняющее тело пьянящим состоянием неизведанного доселе восторга. Потом, возвращаясь к этому состоянию, она вспоминала ночь, когда они с колдуньей Фелицатой привораживали Антона. Что-то похожее владело ей при звуках заклинаний. Такая же радость от возможности управлять невидимой частью мира, нарушать законы, которым следуют все. И ведь получилось! Антон стал ее добычей. Конечно, тогда эта мысль не приходила ей в голову. Она была влюбленной девушкой, познавшей огонь настоящего чувства. Но потом, когда все кончилось, эта мысль обнажилась: да, она завоевала Антона с помощью колдовства и нисколько об этом не пожалела. Есть в этом тайном мире огромное наслаждение невидимой властью. Жаль, что колдунья погибла, обязательно Ольга пришла бы к ней за наукой.

После расстрела спекулянта Ольга поняла, что твари, поселившиеся в ее душе в момент колдовства, хотят этого необычного торжества и не оставят ее в покое. Ей уже хотелось перешагивать через заповеди и правила, охраняющие сложившийся порядок и получать от этого тайное наслаждение.

И совсем непонятно ей было поведение Доморацкого, который после операции повел себя странно. Вернувшись в управление, он закрылся в своем кабинете и никого не впускал. Ольга испытывала беспокойство: что там происходит? Она дождалась позднего вечернего часа, когда большинство сотрудников разошлось по домам, и тихо постучала в дверь Сергея. После длительной паузы ключ изнутри повернулся и в проеме появился ее начальник. Он был сильно пьян. За его спиной, на письменном столе виднелась недопитая бутыль самогона. Доморацкий посмотрел на Ольгу мутным взглядом и едва пошевелил рукой, показывая на стул:

– Садись. Что пришла?

– Страшно стало. Вы закрылись, не появляетесь. Случилось что?

Сергей грузно сел на свой стул и заговорил медленно, едва ворочая языком.

– На днях батя ко мне приезжал. Из Кстова. Жестянщик. Ночевал. Думаешь, что говорил?

– Нет, Сергей Михайлович, не догадаюсь.

– Лучше бы не догадалась. Говорил, его в поселке боятся. Говорят, сын в чрезвычайке душегубом работает. Приедет, любого к стенке поставит. Слышишь, душегубом! И этот, которого сегодня стрельнули, тоже говорил: душегуб. Неужели мне легко стрелять в него было? Ведь вся душа переворачивается, такой крик стоит внутри, а я стреляю! Потому что надо! Я врагов революции караю, а родной отец говорит: душегуб. Родной поселок говорит: душегуб. Враги говорят: душегуб. Я душегуб?!

– Что Вы Сергей Михайлович, нет конечно. Вы – боец революции.

– Я тоже так думаю, только почему они говорят?

– Отсталые они….

– Отсталые? Может быть. А мне от этого не легче. Не хочу, чтобы мой отец так говорил, понимаешь? Не хочу! Я не душегуб, не душегуб!!!

Голос Доморацкого поднялся до страдальческого надрыва, руки затряслись, по лицу его потекли слезы. Он схватил бутылку, вылил в стакан остатки самогона и лихорадочно выпил двумя большими глотками. Задержал дыхание, выдохнул и уже спокойнее сказал:

– Все. Иди отдыхай. Я спать лягу. Все дорогая, иди.

Под глазами его темнели круги, на лице лежала печать неимоверной усталости. Ольга достала носовой платок и стала вытирать ему слезы. Он сидел, закрыв глаза. Потом взял ее руку в свои ладони и стал целовать.

– Люба ты мне, очень люба – вымолвил он. Ты ведь знаешь…Может, сойдемся?

Ольга улыбнулась, молча покачала головой и вышла из кабинета. Ей тоже нравился этот чекист, железный только с виду. На самом деле он был очень раним и страдал от чужой боли. Это ей подходило. Такого легко прибрать к рукам. Ольга шла по коридору управления и ноги будто несли ее по воздуху. Снова ей улыбалась удача и снова с руководящим чекистом. Только колдовство на сей раз не понадобится. Она уже решила, что Доморацкий станет ее мужем. Но спешить не надо. Пусть дозреет.

Хлунова вернулась из воспоминаний в настоящее. В комнате стоял пьяный гомон, который прервал Сергей. Он достал с подоконника свою тальянку с зелеными в золото мехами, развернул ее и гаркнул:

– Сормовские частушки – и тут же под мелкую россыпь гармошки зачастил:

Как на сормовском базаре

У цыгана хрен украли

А цыганов без хрена

Нету больше ни хрена

Рядом с ним вскочил Костя Бедовых и подхватил дальше:

Моя милка – лесопилка

Меня пилит цельный день

А я милку только ночью

Так и делаем детей

Два бывших слесаря из мастерских Парамонова Василий Кошкин и Матвей Сладков выскочили на крохотный пятачок у двери, задробили ногами по доскам и грянули в два голоса:

Ах, ух, сразу двух

Ох, эх, даже трех

Я бывало ублажал

За ж….акетку держал

Ольга вспомнила саврасовские посиделки, махнула Сергею, чтоб ладил под нее и низким, приятным голосом запела:

Ах, на небе нету света

И копенка колется

Посиди, мил, до рассвета

Может, что отколется.

Веселье остановила маленькая Воля. Она заворочалась в своем уголке, а затем издала такой рев, что взрослые сразу стихли. Пора было и честь знать. Выпив еще по одной, гости стали прощаться. Все они, за исключением двоих, жили здесь же. Доморацкий уходил последним. Он мялся и в нерешительности медлил, но когда Ольга закрывала за ним дверь, тихо сказал:

– Может, дочку с мамой оставишь на часок. Погуляем….

Ольга лукаво стрельнула глазами и закрыла перед ним дверь. Все должно идти по плану.

1922 год. Окояновский поселок

По всем расчетам потребно было поднять не менее сорока десятин пашни под зерновые и еще почти столько же под картошку и коноплю. Восемьдесят десятин при царе могли иметь два-три кулака с конными дворами. Теперь целый ТОЗ, состоявший из двенадцати подворий, думал, как вспахать этот надел плодородного чернозема, редкого в окояновском районе.

С восьмидесяти десятин товарищество могло обеспечить себя прокормом на следующий год и выплатить продналог. А при хорошем урожае – приобрести кое-что из самого необходимого товара. Но как поднимать землю? На все хозяйство сегодня имелось всего семь немощных лошаденок, на которых надежда совсем плохая. Справный конь поднимает за пахоту пять десятин, а если его стегать, еще две – три и потом его можно вести на скотобойню. Тозовских же лошадок язык не поворачивается назвать справными. Они не поднимут и половины угодий, и все остальное придется пахать собственной тягой. Только вот народ оголодал, устал. Зима была трудной.

Дмитрий Булай черпал деревянной ложкой толокно из глиняной миски и смотрел через окно на ветки терновника, на которых оживленно щебетали воробьи. Солнышко пригрело, на дворе стояло начало мая, надвигалась посевная. Два его сына – семилетний Толик и двухлетний Севка уже умяли свои порции толокна и их веселые голоса раздавались с улицы. Жена Аннушка тоже успела позавтракать, пока он задавал корма скотине и молча сидела напротив. Глаза ее были тревожны. На муже лежал груз ответственности за судьбу ТОЗа и нести этот груз было ох как нелегко. Созданное два года назад товарищество изначально было малосильным. Переехавшие из города люди не имели нужного инвентаря и привычки к крестьянскому труду. Хуже всего обстояло с лошадьми. Не каждое городское подворье могло привезти в деревню тягловую силу и на все товарищество поначалу насчитали девять лошадей, три из которых пали наступившей зимой от бескормицы. Первый год жизни на селе был очень тяжелым. Поставленные наспех дома были щелясты, новые, не прокаленные печи из переложенного кирпича дымили и плохо грели. На беду зима выдалась лютой и люди боролись с морозами из последних сил. Каждый подъем утром в промерзшем за ночь доме становился мучением. Но больше всего изводил голод. Питались в обрез, экономили на всем. К весне ослабли. На посевную, которая должна была открыть дорогу к новой жизни вышли, едва держась на ногах. Сколько мужу понадобилось тогда силы убеждения и воли, чтобы вдохнуть в земляков надежду, добиться от них приложения истощенных сил! К счастью весна в том году порадовала хорошей погодой, ни дождей, ни ранней засухи. Те клочки земли, которые вспахали с горем пополам и засеяли казенными семенами, дали дружные всходы. Всем селом каждый день молились о том, чтобы урожай выжил. Хлеба собрали немного, но он давал возможность уверенно дотянуть до следующего года и выйти к посевной с собственными семенами. Государство уже не грозило поборами и продовольственный налог установили более-менее щадящий. Урожай-то собрали, но когда сели считать, чего и сколько нужно купить, то схватились за голову. Потребностей накопилось много, а возможностей мало. В первую очередь нужно было приобретать лошадок и инвентарь, но на вырученные деньги ни того, ни другого не купишь. Мозговали, мозговали и решили, что лучше на себе не экономить, больше на голодный паек не садиться, иначе к следующей весне пахать некому будет. Ограничились покупкой одной лошадки и одного плуга. Остальные деньги разделили. Кто сумел на них завести корову, кто скотинку помельче, но вроде бы вздохнули с облегчением. А зима снова оказалась трудной. Зерна и муки в обрез, все на укороченном питании: и люди и скотина. Да тут еще осенью ящур по соседним районам пошел, который коров как косой выкашивал. Булай запретил товарищам выезд в город и наложил самый строгий карантин на поселок. Ящур – это полная гибель всему делу. Вроде бы, беда прошла стороной и теперь можно снова подниматься к полевому труду. А труд будет едва ли легче, чем прошлой весной.

Булай покончил с толокном, выпил ковшик квасу и пошел на сбор. Мужики собирались смотреть угодья. Земля подсыхала и через пару-тройку дней нужно будет начинать пахоту. Подтягивались к большому амбару, присаживались на бревно, грелись на солнышке. Лица после зимы бледноватые и похудевшие. Одеты в овчину собственной выделки, на ногах лапти, опорки. Головы и бороды нестриженные. В голодное время люди ухаживают за собой неохотно, экономят силы.

Сворачивали самокрутки, откашливались, тягуче перебрасывались словами. Все Булаю известны много лет. Он знает, кто на что способен, от кого что можно ждать.

Собрались, пошли.

Первым делом направились к ближнему полю, что начиналось прямо за поселковой дорогой. Дома в поселке вытянулись в один ряд, а на другой стороне росли лишь ветлы да кустарник, за которыми начиналась пашня. Здесь земля была наилучшей – комья чернозема с супесью разваливались в руках в мелкое крошево. Этот участок отдавали самым слабым.

– Ну что, товарищи – обратился к землякам Булай – здесь пашня поспела. Опять бабам ее отдадим?

– А каким бабам? – отозвался Федор Юдичев. – Гляди, Дмитрий Степаныч, из прошлогодних наших пахарей моя жена на сносях и у Петруниной Лидии живот на нос полез. Считай, не работницы. Вот, двух уже не досчитываемся. А их на это поле три штуки надо. Кто тогда плуг потянет? Я что ли? Я на арский взгорок пойду с парнишками моими. Втроем будем плуг тягать, там сам знаешь, земля суглинистая. Две недели отдай, не греши.

– Ну, кроме твоих, у нас еще молодки есть. Я тут прикинул, вместе с девками пятнадцать бабочек могут выйти. Дадим им коровенок.

– Без этого не обойтись. Сейчас у нас их восемь штук более менее ходячих. У Коробкова корова не годится, на ногах едва стоит. У меня тоже не работница…

– А у тебя отчего, небось, кормил неплохо.

– Да не задалась она, малахольная какая-то…

– Ну, Федор, гляди, здесь все на виду…

– Гляжу, гляжу…

– Значит, бабочкам коров дадим, глядишь, поднимут землицу всем женским полом.

Потом перешли к полю, которое называли лесным, хотя на самом деле оно охватывалось осиновым подлеском лишь вполовину, а его открытая часть кончалась оврагами. Здесь были самые тяжелые участки, не паханные четыре года, почти целина. Часть площади проросла мелкими осиновыми кустиками.

Осмотрев угодье, Булай сказал:

– Тут много сил положим. Но деваться некуда, надо посевы расширять, инак будем нищенствовать. Сюда не меньше двух плугов ставить надо. Сам возьмусь. Кто еще со мной?

Мужики помолчали. Каждый из них знал, что такое пахать заброшенный пар. Потом Федор Юдичев сказал:

– Меня бери. Когда зачинать будем?

– Прикинуть надо – ответил Булай – Если, даст Бог, дождей не прольется, можно с понедельника выходить.

– А питание?

– Как всегда, общее. Ковылиху на казан поставим, пусть варит и с внуками по пахарям разносит. Да, надо впрок коз запасти на мясо. Возьмем у Коробкова, у него их пять штук. Потом зерном вернем. Без мяса мы не работники. Пока двух забьем, может хватит. Будем по-царски питаться, кулешом с картохой. С пахотой дней за десять управиться надо.

Булай оглядел собравшихся. Лица их прояснились, глаза заблестели. Предчувствие труда на земле радовало их. Тяжелый это труд, изматывающий, но и радостный, потому что земля – она матушка. Человек ее облагораживает, от нее питание получает и на нее уповает. И хорошо, что труд артельный. Первый, кто со своим наделом управится, переходит на помощь самым слабым. От этого чувство общества возникает. Очень нужное чувство.

В понедельник, до появления первых полос света над горизонтом, в поселке началось шевеление. Потянулись из дворов телеги с водруженными на них однолемеховыми плужками, замычали коровы, на которых приспособили лошадиную упряжь, заблеяли по стойлам растревоженные козы и овцы. Люди молча шли рядом с животными на свои участки. Каждый собирался с силами. Кончилась зимняя недвижная жизнь, начиналась страда.

Первыми поставили на запашную борозду коров и баб. Командовала ими тетка Левониха, жена Мишки Бусарова, которую он взял из поселения местных белорусов. Левониха была крепка в кости, неутомима телом и несгибаема духом. К тому же, любила петь песни. Она перекрестилась, положила на Восток земной поклон, кивнула своей свекрови, взявшей поводок, встала за плуг, нажала на ручки и крикнула: Ну, залетные!

Корова дернулась от неожиданности, уронила на землю лепешку и, пригнув голову к земле, с натугой сделала первые шаги. Мужики засмеялись. Страда началась.

Булай взял на себя дальний конец лесного поля, а Юдичев – ближний к дороге. Дмитрий работал вместе с семьей. Лошадь Буньку вели за узду поочередно Аннушка и Толик. С самого начала пар поддавался туго, Дмитрию приходилось постоянно ложиться на рукоять всем весом тела и упираться ногами в землю. Лошадь тянула так, что крупные вены на ее грудине и ногах вышли наружу и пульсировали спазматическими толчками. Уже после первых двух часов пахоты, он почувствовал, что силы кончились. Остановился, с трудом разогнул спину и вытер пот со лба. Все тело сковывала болезненная усталость. Рядом опустив голову, стояла Бунька и хрипло дышала, обмахивая хвостом вспотевший круп. Булай оглянулся на пройденный участок – всего лишь неширокая черная полоска образовалась на краю поля. А поле раскинулось от края до края сажен на двести и длиной было еще шире. На дальнем краю его было видно, как трудно продвигается упряжка Федора. Потребуется не менее десяти дней от рассвета до рассвета такого труда, не меньше.

«Ничего, ничего. Это только поначалу после зимы так трудно. Потом втянусь, пойдет дело. Выдержу. Вот выдержит ли Бунька?» – думал Булай, очищая лемех от налипшей земли.

– Бать, когда ждрать будем? – услышал он голос Толика. Толик – мальчишка шустрый, боевой, хватал всякие слова на лету. Вообще в поселке говорили на том языке, к которому приучили прежние поколения – на степенном, неторопливом, свободном от всяческой непотребщины. Бранных слов избегали сознательно, потому что вера запрещала этот грех. Но поселок был отдельным островком, а в городе, особенно в городских окраинах, где вповалку жил по баракам самый пропащий человек, бранная речь лилась рекой. Здесь пили, заражались дурными болезнями, матерились и дрались, а бывало и убивали. Толик наведывался в гости к своей старшей сестре в Окоянов, и быстро набрался от городских дружков сквернословия.

– Что мы будем? – спросил отец.

– Ну, ждрать, ждрать – нетерпеливо повторил Толик.

– Мы будем не жрать, а обедать. А ты, коли такой шустрый и не брезгуешь ругательным словом, то посидишь на посту.

– Бать, ты что, я же есть хочу!

– Чего ты хочешь?

– Есть!

– А, есть. Ну, тогда подожди. Вот солнце над той вершинкой встанет, и будем есть.

Булай глотнул из крынки воды и снова взялся за плуг. Толик потянул за уздечку и пахота продолжилась.

Когда солнце встало над орешником, Булай остановился у своей телеги, распряг Буньку и задал ей сена. Другого корму не было, да и этот с гнильцой. Зимой сеновал подмело залетным снегом через щели в крыше и часть сена испортилась. Теперь докармливали его.

Махнул рукой Федору – полдничать. Тот пришел со своим сынишкой Генкой. Сели на дернине, поджидали Аннушку, которая несла с общинной кухни завернутый в полотенца обед. Ковылиха сварила обещанный кулеш с козьим мясом. Козы были тощими, кулеш получился ненаваристым, но после длиной мясопустной зимы и он казался объедением. Толик с Генкой первыми наелись из общей миски, запили обед водичкой и тут же заснули на подстилке под телегой. Дмитрий тоже прилег, положил голову на колени жене и смотрел в безоблачное майское небо. Федор сидел рядом, дымил самокруткой и покашливал. Говорить не хотелось. Странные мысли текли через разум Булая. Странные мысли для русского пахаря. Он вспоминал свои путешествия в Америку, Англию, где деревня живет совсем по-другому. Там тоже много неравенства и несправедливости, много людей ненужных, отвергнутых. Но наряду с этим существует какой-то невидимый глазу закон общества, который не позволяет уничтожать село, худо-бедно управляет обменом товаров, а главное, держит сельского жителя гражданином своей страны. Здесь же происходит противоположное. Каторжный труд его земляков даст трудные, плоды, но они не знают, что станет с этими плодами. Законы и постановления Совнаркома меняются с калейдоскопической быстротой. Никто не удивится, если снова объявят принудительное изъятие урожая, который назовут «излишками», и снова село будет голодать. Отчего такое наказание русскому пахарю, отчего в душе его должна жить постоянная тоскливая тревога за детей, за земляков, за всю свою землю?

Не было у Булая ответов на эти вопросы. Одно он понимал – не волею сталинистов или троцкистов страну бросает из стороны в сторону. Что-то куда более могучее распоряжалось ее судьбой. И не было конца проискам этой невидимой силы. Булаю уже в который раз приходила в голову мысль: может быть, бросить крестьянский труд? Использовать свою грамотность, устроиться где-нибудь на железной дороге учетчиком? Наверное, это не сытнее, так хоть такой каторги больше не будет?

Но что-то тяжелое и тягучее поднималось в душе в ответ на эти мысли. Нет, нельзя землю бросать. От нее вся сила, от нее ты на земле человек. Нельзя земляков бросать. Ты с ними – одно единое. Плоть от плоти. Все вместе: и беда и радость, и труд и праздник. С ними нельзя разлучаться. Вот и получается: под ногами земля, вокруг земляки – нерасторжимый мир, в котором надо жить любой ценой.

Чем дальше продолжалась пахота, тем невыносимее становилось напряжение. Пахари уже не ходили домой ночевать, хотя ходу всего ничего. Сил не хватало. Они падали в свои телеги обессиленные и проваливались в сон, прикрывшись овчинкой в обнимку с ребятишками. На заре едва вставали, заставляли себя размять непослушные руки и ноги, запрягали лошадей, пили холодную воду и снова вели борозду, не видя вокруг белого света. Часам к десяти уже лишались сил и валились спать хотя бы на пару часиков. Потом подкреплялись ковылихиным кулешом и снова пахали, забыв обо времени и о себе. В головах жила только одна мысль: быстрее закончить, успеть до дождей. А впереди еще ждал сев. Каждый вечер перед тем, как лечь спать, Булай находил в себе силы и шагами измерял оставшийся просвет между его и федькиной пахотой и этот просвет, казалось, уменьшался страшно медленно.

Вторую весну подряд погода улыбалась земледельцам. Они завершали пахоту, не попав ни под один проливной дождь, какие случаются в этих местах в мае довольно часто. Смывают зимнюю грязь, а заодно затопляют пашню. Нет, не затопил дождь на этот раз пашню. На день святого Епифана, который издавна в народе отмечают как «Рябиновку», поселок вышел из поля.

К вечеру последнего дня собрались все на бабьем участке завершать работу. Последний клочок земли поднимали уже не Левонихины коровы, а освободившиеся лошади. Мужики быстро прошли легкий чернозем и собрались на краю поля, у дороги. Стояли, негромко говорили о том, как далась земля. Голоса звучали утомленно, над всеми витала усталость. Потом грузили плужки на телеги, бросали в них утварь и подстилки, хлопали лошадок по потным шеям и ждали пахарей с дальних делянок. Наконец все съехались. Прибавилось разговору, шуму. Каждый едва стоял на ногах, лошади опустили головы, бабы лежали на телегах обессиленные, но воздухе ощущалась радость. Они радовались, потому что начало удачно положено. Дай Бог, чтобы так и дальше пошло. Когда все погрузились, Булай повернулся к темневшей в алом закате пашне, перекрестил ее широким крестом и перекрестился сам. С ним перекрестились и остальные товарищи.

– Ну, что ребятки, теперь и отдохнуть малость можно. Пошли по домам. Завтра на посевную только мужики выходят. Теперь уж, слава Богу, главное сделано.

Не спеша заскрипели колеса телег, звякнули пустые баклаги из под воды и раздался задорный голос неутомимой Левонихи:

По Дону гуляет, по Дону гуляет,

По Дону гуляет казак молодой…

Песня разлилась по округе и движущийся темный табор подхватил ее, запевая все громче и громче, расплескивая мелодию до леса.

Приготовившийся ко сну лес втягивал в себя песню и возвращал ее гулким, раскатистым эхом.

Жизнь продолжалась.

2002 год. Булай в Дрездене

Данила Булай шел по притихшему ночному Дрездену, покрытому нежным январским снежком. Затихла бурная встреча нового 2002 года, на какую по количеству пиротехики способны лишь только немцы. Минуты прихода Санта Клауса в Германию по световому и шумовому эффекту вполне сравнимы с бомбардировками страны союзниками в конце Второй Мировой войны. А сейчас Дрезден засыпал, являя собою дивную сказку доброго сказочника Ганса Христиана Андерсена. Шпили его кирх, фигурные мосты и волшебные линии Цвингера светились в мглистой ночи снежным серебром. Казалось, вот-вот зазвенит бубенчик и появятся запряженные оленем сани с Каем и Гердой, увитые алыми розами.

Булай любил этот город особенной любовью, какой наверное может любить только разведчик. Здесь он проводил операции, в которых переплелись боль и страсть, честь и обман, любовь и ненависть. Такие дьявольские коктейли чаще всего замешивают писатели и драматурги, но их герои живут на страницах произведений. А коктейли разведки шипят и пузырятся в реальной жизни. Данила любовался городом после длительной разлуки и шел по пешеходной зоне к одной из центральных гостиниц. Ранним праздничным утром, когда к завтраку встают только те, кому это крайне необходимо, у него была назначена необычная встреча. Он восстанавливал связь с источником, который отказался от сотрудничества двенадцать лет назад и теперь проявился снова. Данила приехал сюда из Праги, где находился теперь в долгосрочной командировке.

Воспоминания о том времени чередой приходили в голову Булая. Он помнил, как начиналась третья немецкая революция, в которой Дрезден сыграл особую роль. Именно здесь начались самые массовые манифестации против режима коммунистов, здесь власть начала пятиться под напором протеста. Протест же гремел уличной, хмельной революцией. Люди, будто напившись неизвестного зелья, сбивались в толпища и словно следуя указке невидимого дирижера, могучим миллионоголосым хором вздымали в небо протуберанцы своей страсти. Глаза их блистали стеклянным блеском, глотки их хрипели: «Свободу! Свободу!» руки их сжимались в кулаки и те, кто слышал их рев за стенами тихих кабинетов, цепенели от страха. Люди неслись к «свободе» в завихрениях неудержимой симфонии бунта, в надежде на прорыв в волшебные пространства Несказанного Благополучия и воля их была настолько могуча, что проломила мрачную берлинскую стену, и в разверзнутую брешь хлынули навстречу друг другу потоки окрыленных душ.

Как это случилось? Булай помнил летнее счастливое настроение конца семидесятых: под беззаботные мажорики повсюду гремевших песен, в деловитом тарахтенье «Трабантов» и «Вартбургов», резво мельтешивших на улицах Берлина, в уютном покое чистеньких кафе и беззаботной, беззаботной, полной надежд жизни этих же людей царило душевное благополучие. Куда все это пропало? Они были счастливы эти люди, они были счастливы, и этого нельзя было не видеть. Меггельзее, зеленые берега, белые яхты, летняя лень за кружкой пива, детский смех, они были счастливы. Древняя крепость под самым куполом голубого неба, стайки туристов, нежные виды Саксонии, розы на каменных стенах и легкое, воздушное настроение на улицах, легкое, беззаботное…. Тогда ими еще владело упоительное освобождение от теней прошедшей войны, они дышали воздухом обновления. Они хорошо помнили, что значит – открыть душу перед бесами тьмы и ненависти. Они этого еще не забыли и радовались тому, что все это позади. Но потом незримым верхним эфиром приплыла мелодия из флейты Крысолова. Упитанная тень этого флейтиста падала на луга и горы за Люнебургской пустошью, он пританцовывал на равнинах междуречья Рейна и Эльбы, среди голубых отрогов Альп, в своей фетровой шляпе и полосатых гетрах, розовощекий и голубоглазый. Его пальцы весело бегали по дудочке и она выбрасывала в эфир радостные свистки о жизни ТАМ. Мелодия звала к себе и люди стали прислушиваться к ней. Потом они стали подпевать, не замечая, что эта музыка будит боль зависти, тревогу неполноценности, зуд протеста. Они просто подпевали ей, подавляя большие и мелкие заботы своей жизни и не догадываясь, что позже она завоюет их полностью. И вот их слабенькие голоса стали объединяться в хор, этот хор следовал за флейтой Крысолова и овладевал ими, не давая умолкнуть даже тем, кто со страхом замечал, что вместо сладкой мелодии флейты в воздухе уже стоит визг валькирий, появившихся неизвестно откуда. Валькирии закружили их черной бурей, заставляя кричать лишь об одном – о разрушительном протесте любой ценой. Потом наступила весна, буря затихала в ожидании заключительного удара литавр – подписания договора об объединении Германии. Да, это была репетиция спектакля, который не был новым для советской разведки, но она была бессильна сделать против него хоть что нибудь. Потому что в заглавных ролях этого действа было запрограммировано и выступление советских руководителей, сознательно или по врожденному идиотизму, согласившихся сыграть роли приглашенных звезд.

* * *

Потом он вернулся в своей памяти к группе «Астра», которая после долгого перерыва вышла на связь. Все эти двенадцать лет он хранил в сердце любовь к этой группе и надежду на то, что она однажды подаст сигнал вызова на встречу. Когда такой сигнал поступил и он узнал об этом, он испытал гордость и счастье. Гордость за то, что такие люди есть у его службы и счастье от того, что он снова будет бороться с ними плечом к плечу. Их связывало многое и в первую очередь, то доверие и уважение, которое появляются только в условиях жестоких испытаний.

Разведка работает с душами как с тончайшими музыкальными инструментами, исполняющими свои партии в многоголосье жизни. Когда разведчик с тонким слухом улавливает в звучании одинокой скрипки крохотный диссонанс, он незаметно берет ее в руки, подкручивает колки, а затем уверенной рукой проводит смычком по струнам и скрипка звучит по-иному. Она звучит так, как нужно разведчику. Что, что? Вы говорите, что он заставляет нежную скрипку играть по чуждой ей партитуре? Полноте! Главное в мире – красота. А он, разведчик, всегда уверен, что именно его партитура лучше всего подходит для этой скрипки. Он наслаждается ее звуком и она отдается его искусству.

И вот этой гармонии наступал конец. Слаженная музыка инструментов берлинской резидентуры стала сменяться какофонией беспорядка. Не выдержавшие навалившегося на них полета валькирий, инструменты начали сбиваться и замолкать.

Данила вспоминал последнее дело, которое поставило точку в их сотрудничестве.

Группа «Астра» – два молодых в ту пору немца Хайнц и Хельга, работавшие на сугубо идейной основе. Они являлись сотрудниками аппарата социал-демократической партии Германии и имели доступ к нужной информации, однако на самом деле оказывали помощь по гораздо более широкому кругу вопросов. «Астра» была связана с советской разведко й уже несколько лет, а ее возникновение началось с вербовки Хельги в Москве. Булай снова и снова перебирал в памяти все обстоятельства этого дела, во многом раскрывшего ему глаза на происходящее…

При всей веселенькой джазовой демократичности послевоенного общества ФРГ, кроме сытого зрительного зала, утонченной оркестровой ямы и солистов на сцене, в нем были еще и машинные подвалы. И Господь Бог распорядился начать жизненный путь Хельги как раз там, в сумраке этих подвалов, – точнее говоря, в семье портового докера, простого трудяги, на плечах которого и стоит цветущая и пахнущая пирамида жизни. Подрастая на портовых задворках города Киля, девочка телом своим и душою училась понимать, что звучащая на главных улицах азартная музыка, не предназначается для нее. Конечно, она могла включиться в танцы веселящихся под нее детишек. Только у нее не было красивых платьиц и панталончиков, чтобы не выглядеть в хороводе пугалом. Потом ей пришлось на себе испытать унижение грошовыми тряпками и скудным пропитанием в студенческом беспорядочном дикстиленде. Она знала, что у нее есть голос, но голос молчал, потому что вольно петь могли только состоятельные студенты. Они, эти сыновья и дочери богатых, танцевали рок, взметая шелка вечерних платьев и посверкивая молниями штиблет, они рокотали басами «мазератти» и «поршей», лечили тонкую зависимость от кокаина у лучших знатоков наркотических блюзов. Хельга видела, что после выпуска главным рычагом трудоустройства будет не столько ее отличный диплом, сколько близость родителей к дирижеру. Но ее родители были бесконечно далеки от дирижера в своих машинных отделениях, а близкие связи имели разве что среди портовых такелажников, поэтому она могла рассчитывать исключительно на себя. Имея крепкое молодое здоровье, Хельга сидела над учебниками день и ночь и хотела только одного: сделать себе маленькую партию в политологии еще до завершения университета, так, чтобы эта музыка была услышана ценителями и ее пригласили в приличный оркестр. Она перерабатывала курсовые работы десятками раз и обрела глубокие знания в нужных предметах. Старательность девушки не была незамечена и профессора считали ее подающей надежды студенткой. Ближе к выпуску ей нужен был старт, нужна была работа, которая заставила бы говорить о ней хотя бы в Университете. Когда ей представился шанс поехать на стажировку в Москву, Хельга поняла, что эта поездка дает надежду на рывок. Так и случилось. Материал по советской молодежи лег в основу ее дипломной работы и она была признана лучшей студенткой года. Однако наряду с этим, случилось и другое важное событие.

Когда Хельга поселилась в общежитии МГУ, она поняла, что русские играют другую музыку, как раз такую, какая нужна ей. Здесь тоже были дети богатых русских начальников. Но их было меньше, чем детей простых людей, их танцы были почти не видны и не оскорбляли слуха, а дети простых людей жили веселой и щедрой на дружбу коммуной, в которой звучал хор равных среди равных. Она полюбила этот молодой концерт и включилась в него, сразу обнаружив способности солиста. Поэтому советской разведке было достаточно легко установить с Хельгой контакт и начать с ней оперативную работу. Девушка оказалась хорошо организованной и очень понятливой помощницей. За полгода конспиративных встреч она успешно прошла науку, которую другие агенты усваивают годами. Главной же в ней была та целеустремленность и волевой напор, перед которыми валились любые преграды. В ФРГ она возвращалась уже обученной сотрудницей с заданием держать курс на карьеру внутри социал-демократической партии Германии. Хельга взялась за дело с присущим ей напором и вскоре стала одной из наиболее ярких фигур молодежного крыла партии в Западном Берлине.

Принявший ее на связь Данила не мог нарадоваться ее успехам и немного завидовал тому мужчине, который когда-нибудь познакомится с Хельгой и станет ее мужем. Она была красивым и притягательным человеком. Однако предположения Булая о том, что это случится «когда-нибудь» не оправдались. Будучи двадцати четырех лет от роду, Хельга сообщила ему, что у нее есть жених, также бывший студент-политолог, с которым они решили пожениться. После помолвки Хельга рассказала суженому о сотрудничестве с советской разведкой и предложила ему присоединиться к этому делу. Хайнц без колебания дал согласие. Как говорится, знала, кого выбирала. Данила вознамерился было отругать ее за несанкционированную вербовку, но Хельга засмеялась, поцеловала его в щеку и сказала:

– Вы, мужчины, дети в вербовочных делах. Я принесла тебе в зубах моего котенка, но я знаю, что это будет настоящий солдат. Поверь мне, товарищ ведущий офицер.

Вскоре Булай имел возможность убедиться, что она права. Эта пара отличалась высокой оперативной отдачей и считалась одной из лучших в резидентуре.

Перед ними была поставлена задача по поиску подходов к Отто Вилау, руководителю Представительства ФРГ в Западном Берлине, которое называлось по немецки Бундесхаузом. Виллау был одной из центральных фигур немецкой восточной политики, в его канцелярии курсировала нужная советской разведке информация. О вербовке его самого едва ли стоило мечтать, но среди сотрудников его аппарата числилась сорокалетняя делопроизводительница, с которой тот находился в нежных отношениях. Привлечение этой женщины было бы решением многих проблем. Резидентура отследила ее маршруты, сделала фотографии, изучила режим работы и бытовых дел, но не было агента, который мог бы взяться за нее. Мужской вариант здесь не походил, потому что Герда была привязана к своему Виллау и, кажется, страдала от того, что их многолетняя связь не приводит ни к каким подвижкам в ее личной жизни. Начальник не собирался разводиться со своей мегерой и предлагать ей руку и сердце. Эта драма заставляла ее углубляться внутрь себя и подвод к ней другого мужчины – дело дорогое и трудоемкое, мог окончиться впустую. Поэтому у Булая появилась идея подвести к ней молодую пару, которая может с ней подружиться, а в дальнейшем, смотришь, войти в доверие и изучить возможную основу вербовки. Такие дела делаются не быстро и Данила был удивлен, когда после постановки задания уже на следующей встрече группа «Астра» доложила о завязавшемся знакомстве. Ребята взяли на прокат дешевенький «фольксваген», подкараулили Герду при выезде из дома и протаранили заднюю дверь ее «опеля». При этом Хельга имитировала глубокий обморок. Пока вызывали скорую помощь и пытались «привести в себя» Хельгу, что назывется, «сблизились в шоке». Некоторе время спустя ребята позвонили Герде, благодарили за ее участие в «спасении» Хельги, пригласили на бокал вина и сумели ей так понравиться, что вскоре все вместе выехали на совместный пикник. Булай еще раз убедился в ценности этих сильных и изобретательных людей. Потом они продумали дальнейший план работы и снова инициатором была Хельга.

– И все-таки я предлагаю построить работу вокруг ее передка – сказала Хельга. Она так и не утратила привычки говорить на студенческом сленге, который изяществом образов, видимо, не отличается ни в одной стране мира – все разговоры про женскую верность выдумал мужской род. Нет такой женщины, которая хотя бы раз не посадила рога своему мужику. А большинство занимаются такими посадками регулярно. Ты не смотри на меня так, дорогулечка, я у тебя исключительное исключение – обернулась она к мужу.

– Да, но ты же сама говоришь, что Герда никого кроме своего Виллау знать не хочет, ведет себя замкнуто, и вообще, довольно мрачная особа.

– Это не совсем так, Данила. На пикнике она просто излучала радость. Она раскрепощалась от этой пошлой жизни, в которую ее загнал Виллау. Он, конечно, негодяй. Я бы давно ему устроила какой-нибудь сюрприз за его эгоизм. Просто Герда – человек довольно скромный и слабый. Представляешь, каждую пятницу этот гаденыш везет ее на свою виллу в Тегеле, пользует в течение часа, а потом дает денег на такси, чтобы она добралась к себе на квартиру. Везти ее самому домой не охота. Все, точка. Вот такая любовь уже в течение шести лет. А ей тридцать восемь. Ей надо срочно рожать ребенка и жить нормальной жизнью. Ты думаешь, он хоть раз об этом заикнулся? Нет, конечно. Это типичный баварский пердун, который ни черта кроме своей толстой задницы знать не хочет. Как же я его ненавижу!

– Успокойся, Хельга, ведь это не имеет к тебе прямого отношения.

– Имеет, мой любимый ведущий офицер. Еще как имеет. Ты дал нам задание по Герде. Мы сблизились с ней и не можем не сочувствовать ее беде. Самой настоящей беде, понимаешь? Потому что ей остается или спиться или повеситься. А она хорошая, хорошая женщина. Все вы сволочи, мужчины, ненавижу Вас!

– Вот так, Хайнц, и мы с тобой получили на орехи. Ну, нам не привыкать. Так что ты предлагаешь, девочка ты наша драгоценная?

– Я предлагаю подвести к ней героя-любовника и поиграть на этом.

– Это так просто в твоем представлении?

– Просто, просто. Виллау едет в составе делегации Западного Берлина в Москву. Какие-то встречи с вашими московскими фюрерами. Герду он берет с собой в качестве постельной принадлежности. В работе делегации она принимать участия не будет. Значит, предпочтет всю неделю гулять по улицам и площадям столицы вашей родины. Чего уж проще?

* * *

Настройщиком скрипки по имени Герда стал известный специалист по струнно-смычковым инструментам Олег Старков, он же начальник отделения Московского Управления Трехзначного Ателье. Олег был виртуозным музыкантом, но его Вышестоящие не ценили этих качеств. Нет, нет, они ценили его искусство, но не могли смириться с его образом жизни, ведь в те времена у нас властвовали аскетические нравы и сами Вышестояшие были исключительно безупречными блюстителями этих нравов. А Олег Старков, не умевший держать талант в железной клетке аскетизма, уже трижды развелся по любви и умел сдобрить эти порывы немалым количеством вдохновляющей мальвазии с этикетками армянского коньяка. К тому же в запасниках его памяти громоздилось такое количество скрипок, что из них можно было бы составить Мировой Оркестр Во Славу Любви. Он был красив той самой проникающей красотой, которая хватает скрипку за гриф мягкими, но сильными пальцами и та нежится в его руках, готовая к мелодиям под его управлением. Французский актер Жан Поль Бельмондо отдаленно напоминал очертания Олега, но любая из скрипок, если бы ее попросили сделать сравнение, произвела бы только пренебрежительный визгливый звучок в адрес Жана Поля.

Все случилось так просто, как случается только в работе большого профессионала. Старкову показали Герду, прогуливавшуюся неподалеку от центрального телеграфа с еще одной сотрудницей делегации. Олег вышел из машины наружки, пристроился сзади к этой парочке и потом, нагнав ее, спросил по французски:

– Простите, Вы не назначали здесь свидания с молодым человеком из советского МИДа?

Подруга Герды, работавшая переводчицей делегации, увидев Олега, сомлела и на ломаном французском ответила, что вообще то, нет. При этом всем своим видом показала, что струны ее давно не знали руки мастера и нуждаются в срочной настройке. Французский язык был избран чекистами для установления контакта не случайно. Олег говорил и на французском и на немецком, но начинать с немецкого было бы слишком прямолинейно, тем более что Герда, закончившая Гейдельбергский университет, владела русским и французским языками.

Старков продолжил солировать:

– Понимаете, меня зовут Андрей. Один мой знакомый из Парижа прислал мне передачку с какой-то своей сотрудницей. Мы договорились по телефону встретиться здесь и я думал, что одна из вас – это она. Так Вы не из Парижа?

Женщины объяснили, что они из Западного Берлина и встреча пошла по разработанному сценарию.

Четыре из шести дней пребывания делегации в Москве, Герда приходила к Олегу на конспиративную квартиру, которую тот выдавал за свою собственную и они погружались, как говаривал Старков, в «чувственную метель».

Он не выдумал ничего нового в акте совращения этой измученной внутренним неблагополучием немки. В первый же вечер Олег усадил ее перед собой в кресло, налил бокал мальвазии и взмахнул смычком. В пространстве родился осторожный и чувственный звук, плававший где-то совсем низко, наверное, не выше их кресел. Звук переливался октавами мужского баритона, потрескивающими хрипотцой и следами ушедших страстей. Неспешная, скрыто-страстная мелодия стала медленно ускоряться, образуя вокруг Герды невидимый кокон, все больше и больше кружа ей голову. Затем она взмыла вверх, почти вертикально, с предельным надрывом, вырываясь в самые верхние слои эоносферы, где уже нет сущего и только болиды горящих сердец чертят траектории и свиваются в удивительные двухцветия беспамятного упоения.

Сначала расстроенная скрипка Герды вяло и недоверчиво резонировала с обвивающей ее музыкой. Потом в корпусе ее родился слабый отзвук, мотыльком перелетевший на струны. Мотылек потрогал лапками немощные канатики, и они услышали его нежнейшее прикосновение. О женская скрипка любви! Свершилось чудо! Струны сами подтянулись на колках и вдруг ответили мощным, глубоким аккордом.

Все четыре дня на конспиративной квартире Трехзначного Ателье упивались распутным озорством незримые троли – электросварщики губ и кожи. Они весело тыкали своими штоками высокого напряжения в губы влюбленных и те, соприкасаясь, обжигались голубыми искрами, падавшими на подушки, а кожа их расплавлялась и соединяла две плоти в одну. И две мелодии, оторвавшиеся от тонких, сотворенных Великим Мастером корпусов, тоже соединились в одну, и она кружила над постелью, включая в свой узор их глухие от страсти голоса. Волшебная, волшебная музыка любви!

Герда улетела из Москвы не на самолете, а на собственных крыльях. Ее поддерживали с двух сторон электрические троли и губы ее продолжали ронять в пространство горячие голубые искры. Перед разлукой они договорились встречаться в Восточном Берлине, куда «Андрей» мог прилетать сколь угодно часто, а она – беспрепятственно выезжать по своему западногерманскому паспорту. Первая встреча состоялась уже через десять дней и обеспечение работы Старкова в Восточном Берлине взял на себя Булай. Он возил Олега на своей машине, инструктировал по особенностям обстановки в городе и пытался вместе с ним найти линию по приобщению женщины к передаче советской разведке нужной информации.

* * *

«Астра» докладывала, что Герда сильно изменилась. Она нашла в Хельге и Хайнце душевных друзей и стала делиться с ними своими тайнами. И хотя бывала лаконична в таких разговорах, но того, что она говорила, было достаточно для понимания ее состояния. Сначала эти беседы передавались в письменных сообщениях, а потом Булай попросил сделать магнитофонную запись для ее анализа психологами Центра. Слушая диалог Герды и Хельги, он удивлялся той прямоте, с которой могут общаться немки. Хотя, как знать, бывают ли сдержаннее влюбленные русские женщины.

– Ты понимаешь, я себя совсем другой жизни ощущаю. Как будто это не я, а другой человек. Нет, я не то говорю. Я себя ощущаю одним большим и постоянным ЖЕЛАНИЕМ, понимаешь? У тебя с Хайнцем такое было?

– Ну, чтобы одним большим ЖЕЛАНИЕМ, наверное, нет. Хотя он очень хорош в постели. Иногда так меня пользует, что вот-вот на части развалюсь, просто отбойный молоток. Мой Хайнц – классный любовник.

– Это все не то. Андрей – он нежный. Под ним не развалишься. Но он так всю тебя одурманит, что только думаешь – я женщина, я хочу его, я хочу его, я женщина. Он, конечно, волшебник.

– А почему у него такое странное имя, он что, не немец?

– Нет, но это не важно. Я сейчас о немцах худшего мнения. Такого с ними я не испытывала, даже в студенческие годы.

– Слушай, а как же с Отто? Ведь он однажды может догадаться, что у тебя кто-то появился.

– Может… Тогда я вылечу с работы и мне придется искать другое место. Правда, при новой «восточной политике» я со своим русским языком что-нибудь подходящее подыщу.

– Так Андрей – русский?

– Ну что ты заклинилась на этом пункте! Кто бы он ни был – он настоящий мужчина.

– А как же ты будешь ложиться с Отто? Противно же, наверное?

– Пока как раньше. Он же все равно жил со мной как свинья. Не заботился о моем возбуждении. Грудь не поцелует, живот не погладит, поставит в коленно-локтевую позу как дешевую проститутку и сопит сзади минут сорок. Потом уйдет в туалет, а выходит уже одетый. Это что, любовь, по-твоему?

– А ты не начнешь испытывать к нему отвращение?

– Я его уже давно испытываю. Иногда хочется лягнуть его в пах, а когда он скорчится от боли, взять кухонные ножницы и отстричь ему его драгоценный кусок дерьма…

Анализ записи показывал, что Герда в целом готова к взятию ее в разработку на морально-психологической основе. У этой разработки будет три стороны. Первая – углубление ее любви к «Андрею». Вторая – развитие ее ненависти к Виллау с тем, чтобы однажды эта ненависть подтолкнула ее к передаче любовнику секретных документов. Внедрение этой мысли станет третьей составляющей разработки. По оценке Булая, шансы на приобретение добротного источника в Бундесхаузе были неплохими.

А как же мораль? – спросите Вы, ведь на лицо циничное злоупотребление чистейшими чувствами несчастной женщины! Да, мы согласны. На лицо. Но признаемся честно, ни Булаю, ни Старкову это не давалось легко. Они были вполне нормальными людьми и совсем не циниками. Просто законы выживания государства, за которое они боролись, несколько отличаются от наших с Вами взглядов на мораль.

Но финал разработки оказался неожиданным и печальным для обоих друзей. Заключительный аккорд Герда украсила двумя шифровками, содержание которых уже не выветрится из памяти Олега и Данилы. Иногда разведчики спрашивают сами себя, отчего у них такая хорошая память на отдельные эпизоды работы. Наверное, оттого, что с этими эпизодами связаны кое-какие эмоции.

Не будем утомлять Вас сухим бюрократическим текстом первой телеграммы. Сообщим лишь, что в ней западногерманский МИД дает Отто Вилау указание собрать информацию о том, какова может быть реакция Москвы, если присоединение ГДР к ФРГ произойдет без должного международно-правового оформления. Понять интерес западных немцев можно. Ведь каждая пядь Восточной Германии полита кровью советских солдат и отнимать это завоевание без спроса довольно рискованно.

А вот ответ Виллау достоин того, чтобы его процитировать в полном объеме.

Бонн Сов. секретно

Руководителю советского отдела

Восточного департамента МИД ФРГ Фрицу Шрайберу.

По сумме доверительных разговоров, которые нам удалось провести в правительственных и партийных структурах ГДР, восточные немцы оценивают позицию СССР по германскому вопросу следующим образом.

1. Они считают, что с момента образования тандема Горбачев-Шеварднадзе начался очевидный дрейф к пересмотру основ советской внешней политики. При этом, с их точки зрения, Шеварднадзе играет роль сознательного разрушителя всей внешнеполитической конструкции СССР, а Горбачев выступает при нем в качестве подмастерья. Никому не понятны причины столь враждебного отношения Шеварднадзе к достижениям СССР и стремлению эти достижения уничтожить. Видимо, это является на сегодня загадкой для всех. Можно предположить, что в психике Шеварднадзе имеет место какое-то тайное извращение, которое получает столь гротескные формы. Не исключено, что он является наиболее уродливым продуктом советской партноменклатуры, развивавшейся по противоестественным законам. Однако это всего лишь догадки. Фактом является то, что этот министр активно разрушает советские внешнеполитические позиции на добровольной основе. О Горбачеве ничего нового добавить не можем. Сторонники воссоединения считают его гением, а ортодоксы – неисправимым болваном. Однако очевидно, что он равнодушно относится к утрате СССР международных позиций, и возможно, не понимает, какие глобальные последствия это будет иметь. Как его сторонники, так и противники сходятся во мнении, что Горбачев весьма неустойчив в отстаивании собственной позиции и легко поддается чужому влиянию.

2. Высокопоставленные восточногерманские политики считают, что никакой концепции по германскому вопросу в ЦК КПСС нет и быть не может. Деятельность ЦК парализована Членом Политбюро А.Бабакиным, который по мнению восточных немцев, объективно выполняет роль американского агента влияния. Выражается мнение, что под руководством Горбачева и Шеварднадзе, СССР просто согласится на воссоединение Германии, не выговорив себе никаких условий и, тем более, преференций. Считаем эту информацию достоверной, так как восточные немцы неплохо осведомлены о положении дел в Кремле и, скорее всего, правы.

3. Среди советских дипломатов в Берлине царит полная растерянность. Они дезориентированы. На письма и телеграммы посла Кочемасова о положении в ГДР Москва не отвечает. Известно также, что доклады КГБ по этому вопросу генеральным секретарем не рассматриваются. У нас имеются все основания не опасаться международных последствий стремительного и решительного поглощения восточной зоны. Москва не проявит на этот акт никакой суверенной реакции.

4. На основании вышеизложенного считаем необходимым вести дело к воссоединению де факто, без предварительной международно-правовой проработки всех аспектов этого предприятия, ограничившись согласованием с СССР на уровне доверительного разговора в верхах. По нашему убеждению, Горбачев и Шеварднадзе не в состоянии адекватно оценить воссоединение с точки зрения его глобальных последствий и понять, что оно будет означать начало конца системы мирового социализма. Мы же, в таком случае будем иметь все необходимые выгоды, в частности, заплатим за вывод советских войск лишь столько, сколько сами посчитаем необходимым, и включим восточную часть в зону ответственности НАТО. С точки зрения дипломатической истории, это будет беспрецедентная, триумфальная победа.

Отто Виллау

25.02.90

Герда принесла копии этих телеграмм Старкову и без слов передала ее ему в номере отеля «Штадт Берлин». К тому времени их оперативные отношения были совсем не развиты. Она оказалась очень трудной в разработке. Говорить напрямую о сотрудничестве было невозможно. Герда представляла собой в этом плане отлаженную немецкую канцелярскую машину, знающую только букву закона.

Отчаявшись найти политические основы, Данила с Олегом придумали легенду, соответственно которой он пишет диссертацию по Западному Берлину и у него есть трудности с некоторыми разделами. Старков привозил такой раздел на встречу и отдавал на ознакомление Герде с незаполненными пробелами, которые по замыслу, она должна была бы заполнить закрытыми сведениями.

– Представляешь, Данила, лежу на ней, она подо мной кипятится, а мне не до чего. Думаю, как ей свой труд впаривать буду. Потом она на расслабленных ногах подходит к тумбочке, надевает очечки, наклоняется над моей бумагой, выставляет репку в белый свет и начинает водить носом по строчкам. Водит, водит, водит, блин, и потом говорит: «Нет, милий Андрэ, это есть секретный информаций. Я не мог тебе его давай. Пойдем снова на койка». Ну, что делать?

Они обдумывали все новые и новые варианты, однако прогресса не было. Герда являлась на редкость верной своему долгу Брунгильдой и умела не путать две очень разных формы любви: любовь к отчизне и любовь к мужчине. Поэтому, когда Олег увидел копии телеграмм, он слегка опешил:

– Герда, что это? Почему?

– Потому что Германия хочет обмануть Россию. Вас будут обманывать. Я не хочу обмана. Надо вести честный политика. Я украла этот документ на прощание, потому что ухожу из Бундесхаус. Я сказала Виллау, что у меня есть настоящий любовник, а не такое животное, как он, и больше к нему не вернусь. Меня уже ждут на преподавательской работе в Гейдельберге.

Олег застыл в неподвижности. Полгода работы ухнули зазря. Кому нужна преподавательница университета?

– Ты что, все уже решила и сделала?

– Конечно дорогой, теперь нам уже ничто не мешает. Я теперь никакой не секретоноситель, вот!

– Герда, блин горелый, что же ты наделала!

– Ты хотел от меня секретов, Андрэ? Это напрасно. Через полгода будет единый Германий и наш Бундесхауз распустят. Все сотрудники будут искать новую работу. А ты будешь искать там девочку-секретоносителя, правда?

– О чем ты говоришь?

– Ты есть КГБ, Андрэ. Я сразу это поняла, когда увидела твои глаза. Женщину нельзя обмануть глазами. Я поняла, что ты не правда, но мне нужен был мужчина. Ты был прекрасный мужчина. Очень прекрасный-прекрасный мужчина. Я полгода была с тобой женщиной. Я не давала тебе секретов, потому что ты был КГБ. А теперь я уволилась ото всюду: из Бундесхауза, от тебя, от прошлой жизни. Эти документы – моя благодарность за профессиональную любовь. Спасибо КГБ, что имеет такие мужчины. Но это все. Я больше не буду.

Потом он проводил ее до выезда из Берлина. Герда свернула на парковку у автобана, выключила мотор и начала бурно плакать. Она ревела, наверное, также, как ревут все женщины на свете, вынужденные потерять любимого человека. Она причитала, целовала и гладила его. Потом плач прекратился. Герда повернула ключ зажигания, посмотрела на Олега протрезвевшими глазами и сказала:

– Все. Уходи. Прощай.

Его подхватил Данила, ехавший сзади на своей машине, и они отправились на конспиративную квартиру. Там разведчики открыли холодильник, достали все спиртное, что было, еще раз прочитали принесенные Гердой документы, и стали пить.

Олег Старков был очень крепок в этом деле. Он был наследственным выпивохой и рассказывал о своем отце так:

– Полковник военно-транспортной авиации Николай Старков всегда утверждал, что водка бывает только хорошая и очень хорошая. По первому стакану его экипаж наливал, когда убирал шасси после взлета. По последнему – когда ставил машину на тормоз.

У Данилы этого опыта тоже было немало. Но сегодня причина была особой. Они прикоснулись к самому страшному – к документальному свидетельству бесполезности собственной жизни. Оба проработали по двадцать лет в КГБ, искренно веря, что продолжают дело тех, кто защищал собой страну. Они были готовы сделать это в любой момент и делали, когда это было надо. И теперь на них обрушился невыносимый груз предательства с самого верха. С того самого верха, который назывался в разведке Инстанцией. Эта Инстанция всегда была для них неким священным местом. Когда Данила узнавал, что его информация уходила в Инстанцию, он радовался. Это была очень высокая оценка. В их сознании не было царя-государя, но была вместо этого Инстанция. А теперь они воочию убедились, что во главе Инстанции стоят иуды, которым безразлична судьба их страны и судьба их народа.

Эмоциональный Олег напился первым. Он уперся лбом в растопыренную пятерню и стал говорить, раскачиваясь в кресле:

– Братишка, Данилка, за что я эту бабу уродовал, за что? Она же классный человек, эта Герда. Я к ней проникся…, может даже полюбил, понимаешь? И ударил. Ради чего ударил, чтобы этому козлу информацию добывать? Да его в нужнике утопить надо! Мы здесь себя расходуем до самого дна, все отдаем и силы и совесть и нервы, а зачем, для этого гада? Для Шевика? Данила, они же власовцы, понимаешь, власовцы. Ведь те тоже вроде как за благо родины боролись, а наших отцов убивали. Вот и Горбатый с Шевиком такие! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Данила слушал его и пил рюмку за рюмкой. Полученная Олегом информация не была для него новой, но ставила четкую точку в предположениях и подозрениях. От нее становилось тошно. В глазах стоял сумрак. Темнота в профессии. Темнота в стране. Также как и у Олега, у него выросло острое чувство ненависти к Горбачеву. Не зная личности этого деятеля в деталях, Булай, упорным и опасным трудом прокладывавший свою дорогу по жизни, понимал, что этот человек, ни по уму, ни по совести, ни по характеру не готовый к управлению огромной державой, принесет страшную беду его народу.

– Что с телеграммами делать будем, кому они нужны? – спросил Старков.

– Они не нужны никому. Хуже того, не дай Бог, какая-нибудь гнида еще и Герду засветит. Дай мне их сюда – ответил Данила.

Старков достал из тайного отделения барсетки переданные немкой телеграммы. Данила отнес их в туалет, тщательно порвал и спустил в унитаз.

* * *

Потом «Астра» прекратила работу. Однажды ребята пришли на встречу, наполненные хмурой решительностью. Как всегда, быка за рога взяла Хельга.

– Данила, мы с Хайнцем всю ночь не спали, говорили о наших общих делах и пришли к одному серьезному решению.

Сердце Булая сжалось, он понял, о чем сейчас пойдет речь. От разведки уходили лучшие люди. Те самые романтики, которые пришли к ней делать жизнь лучше. Теперь они отворачивались от нее. Значит, случился горький поворот в той стране, которой принадлежала разведка.

– Нам страшно неприятно тебе говорить, товарищ ведущий офицер, но мы не можем молчать – продолжала Хельга – Пойми нас правильно. С тобой лично у нас все в порядке. Все нормально, даже хорошо. Но что делает твое правительство? Ты видел картину Брейгеля «Слепые»? На ней слепой поводырь ведет за собой цепочку слепых к краю пропасти. Они уже начинают падать в эту неизвестность, но не знают, что их ждет, и даже хохочут от страшного восторга. Ведь это же твои правители!

– Я понимаю тебя, Хельга, и разговора этого я ждал. Но согласись, мы ведь не на правительство работаем, а на страну, правильно? Ей помогать надо, на нужный курс выгребать. Иначе никто не знает, что с ней будет.

– А ты что, разве не видишь, что с ней будут? Если все Ваши газеты и журналы в один голос порочат прошлое и восхищаются Америкой, то Вы скоро будете разрушать социализм и строить новую Америку. Это будет ужасно. Потому что Вы разрушите не только социализм, но и всю страну, да вот никакой новой Америки не построите.

– Ты очень строго судишь, девочка!

– Во первых, мальчик, я изучала политологию и была лучшей ученицей. Мне не надо объяснять, что там у Вас происходит. Если ты до сих пор не понял, то тебе я объясню: ренегатское руководство КПСС вместо того, чтобы обновить ее во всех отношениях, взяло курс на ее развал. Знаешь, почему это понятно? Потому что вместо нормального разговора в Вашей стране слышен самый настоящий собачий лай. Значит, вражьи силы уже взяли верх и они развалят оплот мирового социализма. Так же, как развалили ГДР. Между прочим, снова же при активном участии Горбачева. Этот человек вообще не понимает, какое он преступление уже совершил и еще, наверное, совершит. Как может главный коммунист мира поверить в сказки о том, что западная демократия – это хорошо, и что социализм – это плохо?! Почему он решил, что русские сумеют построить такой же паразитический рынок, как в Европе, а не такой донорский, как в Бразилии? А что, если вы превратитесь в Уругвай, в эту свободную страну, где люди дохнут от болезней и насилия как мухи? Ты хоть думал, что ваш социализм был недостижимой мечтой для простых людей в большинстве этих ублюдочных демократий?

– Но Горбачев намерен создать не ублюдочную, а настоящую демократию.

– Это детский лепет, Данила. Никто ему не позволит сохранить сильный Советский Союз, понимаешь? Этот колосс никому не нужен в процветающем виде. Он могучий конкурент Западу, поэтому его и убирают с дороги. Да и по состоянию умов выходцы из социализма в первом колене не способны построить западную систему. Это будет ужасное крушение!

– Я думаю, на Горби сильно подействовала судьба его ближайшей родни при Сталине. Знаешь, голод, насильственная коллективизация, кое-кто попал в тюрьму.

– Но ведь даже человек при рождении проходит родовые муки. Были они у Вас, были! Так же как и у западных демократий. Только американцы не рвут на себе волосы оттого, что еще вчера линчевали негров, а их цветные граждане до сих пор нюхают дерьмо на помойке процветающего рынка. И ваши родовые муки уже уходили в прошлое. После всего ужаса революции русский народ своим инстинктом сумел создать основу для справедливого общества. Это уникальный народ, которому мы обязаны самой жизнью. Ведь совсем недавно советский эксперимент проходил удачно. Вы на огромной скорости обгоняли западную систему и Запад этого панически боялся. И что же мы видим сейчас? Вместо этого все разрушает свора мерзавцев и недоумков. Она разрушает первый в истории планеты справедливый общественный строй! Ценой этому станет мрак новых испытаний для русского народа. Неужели он заслужил этого? Вся горбачевская компания работает на стороне американцев, чем дальше, тем беззастенчивей. Мы с Хайнцем не будем в этом участвовать. Запомни, Данила: придет время, и история напишет имя Горбачева черными буквами на своих страницах. А мы не хотим, чтобы где-то ниже, совсем маленькими буковками стояли и наши имена.

Данила сделал все, чтобы удержать их от разрыва, но не смог добиться своего. Ребята приняли окончательное решение. Единственное, о чем они смогли договориться – это вызов на встречу с их стороны в случае возникновения необходимости. «Астра» получила три листка для тайнописи и конверт с адресом, по которому она могла направить тайнописный вызов с условиями встречи.

* * *

В рассветном сумраке показались очертания отеля, к которому направлялся Данила. Внизу, в стеклянном аквариуме уже светились лампы и редкие гости завтракали за накрытыми белыми скатертями столиками. Сердце Булая учащенно забилось. Он ждал двенадцать лет и теперь шел на эту долгожданную встречу.

1924. Ольга Хлунова

«Мое время настало, мое» – частенько думала Ольга, ложась спать после напряженного рабочего дня. Оперативная работа доставляла ей неподдельное наслаждение. Околоплодные воды новорожденного советского общества были мутны и зловонны. В этих водах водилось немало всякой рыбешки, нужной ОГПУ и ее можно было ловить в избытке, было бы только желание. Крестьянская нижегородчина кишела контрреволюционными элементами, пытавшимися укрыться на ее просторах. Область размерами своими приближалась к среднеевропейской стране, но в отличие от Европы, у нее была хорошо развита лишь столица с пригородом. На севере же царила настоящая лесная глухомань, где открывалось приволье всяким беглецам. Не зря беглый люд облюбовал речку Керженец еще во времена раскола при Алексее Михайловиче. А сейчас в забытых Богом деревнях и скитах укрывались бывшие белогвардейцы. На юге, в хлеборобном окояновском уезде, покрывавшем по длине около ста верст, до восемнадцатого года пышным цветом цвели эсеровские организации. После попытки переворота эсеры попрятались в отдаленных деревнях, но выявлять их было не слишком сложным делом. На это были брошены немалые силы и чекисты быстро очищали от эсеровских функционеров деревню. Большая часть из схваченных эсеров подвергалась ускоренному следствию и отправлялась в спецлагеря. Те, кто участвовал в вооруженном сопротивлении, приговаривались к расстрелу. Помимо эсеров в области водилась еще масса всякого антисоветского люду, начиная от скрывавшихся жандармов, кончая отбившимися от чехословацкого корпуса солдатами.

Ольга уже забыла, что всего лишь два года назад она начинала оперативную работу совсем неопытной помощницей Доморацкого. Поначалу выполняла секретарские обязанности: протоколировала допросы, заполняла анкеты, подшивала папки. Но это ее никак не устраивало и она постоянно просила Сергея быстрее ввести ее в оперативную работу. Доморацкий посмеивался, но навстречу ей шел, потому что отношения между ними давно переросли служебные и они уже проживали в одной комнате общежития.

Ольга страстно хотела включиться в тот напряженный и жестокий мир, в котором вращалась оперчасть, с ее постоянными рейдами, захватами, тем столкновением характеров и судеб, которое ее так привлекало. На дне ее души жило постоянное желание острых ощущений и она осознавала, что эти ощущения появляются тогда, когда она имеет власть над людьми. Вид испуганных и готовых на все ради спасения себя людей приносил ей чувство собственного превосходства, осознание себя как властительницы чужих судеб. Тело ее наполнялось радостной легкостью и будто парило в пространстве. И чем тяжелее наказание грозило арестованному, чем униженнее и запуганнее он себя вел, тем сильнее было ее чувство парения. Ольга осознавала, что в корне этого удовольствия лежит насилие над людьми, но не боялась этой мысли а напротив, рвалась на оперативную работу.

Мало по малу, Доморацкий стал брать ее на встречи с осведомителями, учил искусству проведения беседы. Ольга быстро поняла: в деле борьбы с контрреволюцией главное всегда заключалось в классовом подходе. Если человек бывший царский чиновник – значит за ним надо следить. Следить – значит подозревать. Подозревать – значит детально выспрашивать осведомителей о всех подозрительных моментах. Если осведомитель затрудняется – помогать ему правильно сложить мысль.

Через полгода выездов на операции и конспиративных встреч Ольга получила на связь секретных сотрудников и приступила к самостоятельной работе. Теперь темные стороны души обнажились и прямо требовали своего. Они требовали причинять людям зло, и дарили ей за это пьянящее состояние собственной исключительности. Иногда Ольга пыталась задуматься о причинах этого состояния, и всегда ей на память приходил образ колдуньи Фелицаты. Заронила ведьма своим колдовством в ее душу черные семена, заронила. Но какие сладкие они, эти семена! Ольга вспоминала, что именно в момент приворота впервые ощутила какое-то сотрясающее всю плоть торжество от свершения заведомо неправедного дела. Ведь именно в этом заключается тайная исключительность посвященных! Это торжество осело на дне души и каждый раз поднималось, когда она достигала своих целей неправдой. Оно же руководило ею и теперь. «Ты же морфинистка, подружка – говорила она сама себе – тебе же хочется терять рассудок от чужого страдания. Это же страшно! – Ну и пусть – рождался в ней чей-то голос. Ну и пусть, зато какое неземное наслаждение!»

Ее первой осведомительницей была комендант военных курсов Тонечка Курина, молодая незамужняя женщина из рабочей семьи, завербованная для наблюдения за военспецами. Антонина цвела пышным цветом готовящейся к умножению природы. Упругое тело ее, с высокой грудью и развитыми бедрами, говорило о женской силе и плодородии. Постоянная веселая улыбка с тайной сумасшедшинкой давала понять знающему человеку, что Антонина на много готова ради святого дела продолжения жизни, неиссякаемый оптимизм говорил о стойкости и живучести. Осведомительница носила тонкую гимнастерку цвета хаки, перепоясанную широким ремнем и тесную юбку, при ходьбе сообщавшую случайному глазу томные движения ее бедер. Она прибегала на встречи в конспиративной квартире всегда заметно возбужденной и сыпала новостями, словно из рога изобилия. Никаких мучений по поводу доносительства на своих знакомых она не испытывала. Поначалу Ольге трудно было разобраться, где слухи, а где правда в болтовне Антонины и ей казалось, что толку от помощницы будет мало. Комендантша ни с одним военспецом близка не была и конечно, их умонастроений не знала. А речь шла не просто об умонастроениях. Нужно было выявление антисоветских заговоров. Из оперативной информации Ольга знала, что одним из наиболее деятельных военспецов является бывший поручик артиллерии Валерий Тягушев, преподававший ныне стрелковое дело. Этот тридцатилетний, рослый красавец, потерявший семью во время гражданской войны, жил холостяком в военном общежитии. Несмотря на тяжелые утраты, Тягушев был человеком веселым и общительным. Вокруг него постоянно вращались люди. Не обходили его комнату стороной и женщины, бывало, устраивались вечеринки. Правда, изредка Тягушев уходил в запои и в такие моменты бросал работать. Он на несколько дней запирался у себя в комнате, лишь иногда появляясь в коридоре по крайней нужде, опухший и небритый. Начальник курсов, его бывший фронтовой командир, ему эту слабость прощал, потому что, в то трудное время идеальных людей было мало, а офицером он был исправным.

Попытки Ольги выведать о нем что-либо подозрительное через Антонину ничем не кончались. Никаких достойных внимания сведений от осведомительницы не поступало. Хлунова начинала нервничать. В других отделах управления регулярно арестовывали контрреволюционеров, рапортовали наверх, получали ордена и премии, а на ее участке дело не двигалось. Либо военспецы училища были слишком опытными заговорщиками, либо она не там искала. Тем не менее, она инстинктом чувствовала, что если и есть в училище плесень, то она должна непременно водиться вокруг бывшего поручика. Именно на него она решила организовать наступление. На очередной встрече с осведомительницей Ольга пыталась договориться о плане действий, но разговор пошел не по плану.

– Тонечка, надо сблизиться с Валерием. Он скрытничает. А ведь где-то бывает, с кем-то встречается. Похоже, плетет свои сети. Но толком ничего не ясно. Как бы войти к нему в доверие?

– Ольга Николаевна, да он на меня не смотрит даже. Как я сумею?

– Давай подумаем вместе. Мы же обе с тобой молодые женщины. Ты ведь не девушка, правда?

Антонина зарделась, опустила голову и замолчала. Потом подняла глаза на Ольгу и ответила:

– Девица я.

– Господи, а я-то думаю, что у нее ничего не получается! Конечно, с таким багажом мало что наработаешь. А ведь тебе уже двадцать три года.

– У меня родители строгие, верующие. Отец столяр-краснодеревщик на стапелях. Раньше яхты красным деревом отделывал, хорошо получал. Мать тоже богоугодная. Они меня всю дорогу блюли. Я при отце в уборщицах начинала, но у нас в доке ребята честные, на главное дело не посягали. Гуляют, целуются, обжимаются, но на это – нет. А нахальные, особенно из мастерских, мне не нравились. Выпьет и сразу руки под юбку. Потом я в комсомол поступила и меня вот в коменданты назначили, уж два года скоро. Тут что курсанты, что командиры, под козырек здороваются….

– Но ты же алым цветом цветешь, неужели не предлагают?

– От чего же. Просто в самом начале курсант Ванюткин, очень выпивший, меня в дежурной комнате хотел ссильничать. Я отбилась и начальству пожаловалась. Его уволили, а меня теперь как огня боятся.

– Вон оно что. И как же ты без мужчины обходишься. Трудно, наверное?

– Терплю. Что тут скажешь.

Ольга смотрела на эту переполненную соками девушку и думала, что нужно приложить совсем немного усилий для превращения ее в весьма информированную осведомительницу. Надо только перевести ее в мир взрослых людей и она сама наберет быстрый ход. Сил в ней не сосчитать.

Теперь на конспиративной квартире они разговаривали откровенно и Ольга готовила Тонечку к решительному шагу. Ей нужно было, чтобы Тонечка сблизилась с Тягушевым. Она понимала, что простенькая и не очень культурная девушка не может увлечь племенного поручика. Нужен был какой-то особенный прием, чтобы такое случилось. И они его нашли.

Тонечка, будучи комендантшей имела ключи от всех комнат общежития, в том числе и от комнаты Тягушева.

Во время очередного запоя поручика она сделала то, на что никогда не решилась бы, не будь на то воли ее начальницы. Девушка проникла ночью в комнату крепко спавшего хмельного офицера и легла к нему в постель. Дождавшись, когда поручик стал проявлять первые признаки отрезвления, Тонечка побудила к близости. С приходом рассвета Тягушев пришел в себя и с удивлением обнаружил обнимавшую его комендантшу. Напрягши память он восстановил несколько эпизодов прошедшей ночи, а когда увидел на простыне кровавое пятно, то покрылся холодным потом.

Тонечка же, проснувшись, отверзла очи и будто отвечая на его молчаливый вопрос, с ангельской улыбкой молвила:

– Я так долго ждала, Валерочка, что ты меня позовешь. Вот, вчера вечером позвал, я и прибежала. Теперь я твоя.

Поручик лежал безмолвный и беспомощный. Он проклинал себя, свою проклятую жизнь и пагубную слабость. Что он теперь будет делать с этой милой, но совершенно не нужной ему девушкой? В пьяном бреду обесчестил ее, дочку простых, неимущих людей. Много ли у них богатств, кроме ее девственности? Так он и девственность отнял! Пьяная скотина, насильник, позорящий офицерский мундир. Будь ты трижды проклят!

Глубоко вздохнув, Тягушев сказал:

– Как сложилось, так и сложилось. Давай будем вместе.

С тех пор Тонечка начала оставаться у поручика на ночь, но в официальный брак они не вступали. Время было простое, и не такое позволяло.

Девушка быстро присохла к Сергею телом и душой, хотя тот был к ней снисходительно равнодушен. Это ее расстраивало, но психикой ее овладел образ красивого и сильного мужского тела, которое каждую ночь берет ее. Она чувствовала в себе неутолимое желание впускать его и отдавать ему всю свою щедрую ласку.

На встречах с Ольгой Тонечка быстро почувствовала нежелание рассказывать о Валерии. Ольга сразу сделала выводы и перешла от ласкового обращения к жесткому принуждению. Куда было Тонечке деваться после того, что она сделала? Хлунова устраивала осведомительнице жесткие и беспристрастные допросы, которые, тем не менее, ничего не давали. Теперь Тонечка знала, кто ходит к Сергею и о чем они говорят, но ни о каких заговорах речи не шло. О работе, о знакомых, развлечения, вечеринки, игра в подкидного дурака. Все, что угодно, но не заговоры.

В конце концов Ольга потеряла терпение и решила завершать игру по собственному сценарию. Она принесла на очередную встречу с Тонечкой видавший виды, завернутый в тряпку офицерский наган с заряженным барабаном.

– Завтра днем зайдешь к поручику в комнату, когда он будет на занятиях. Вот это подложишь под матрац, в изголовье кровати. Потом сразу же сообщишь мне.

Тонечка побледнела и молча покачала головой. Она сразу все поняла.

– Что молчишь, как березовое полено. Не хочешь выполнять задание?

– Побойтесь Бога, Ольга Николаевна, это же……

– Это от того, что мы не можем по настоящему работать, дорогуша. Враг он, враг, на лице написано. А мы все фантики нюхаем. Не выполнишь задание – сама загремишь под ревтрибунал.

Разговор продолжался долго. Тонечка упиралась, плакала и ни в какую не соглашалась на подлог. Наконец, она ушла, спрятав сверток в портфель.

На следующий день в обеденный перерыв комендантша позвонила Хлуновой и сказала, что поручение выполнено.

За общежитием было установлено наблюдение, и как только Тягушев вернулся домой, в его комнату ворвался наряд сотрудников ОГПУ во главе с Ольгой. Поручику было объявлено обвинение о незаконном хранении оружия и начат обыск, который быстро дал результаты. Один из сотрудников положил перед Хлуновой на стол сверток. Она осторожно развернула его и спросила Тягушева, указывая на револьвер, что это такое.

Поручик, до сего момента не проявлявший никаких эмоций, ровным голосом ответил:

– Мадам, я думаю, Вам известно, что такое дактилоскопическая экспертиза. Боюсь, если ее провести, то на револьвере обнаружатся отпечатки только Ваших пальчиков.

Тягушев был арестован и помещен в следственную тюрьму, которая работала как конвейер. Из десяти арестованных на свободу выходило в лучшем случае один – два человека. Остальные отправлялись в концентрационные лагеря или под расстрел. Ни для кого из чекистов не было секретом то, что укороченная до немыслимого предела следственная процедура была лишь формальностью. На самом деле пролетарское государство освобождалось от ненужных ему классов. Поручик также относился к классово чуждым и нужно было совсем немного материала, чтобы решить его судьбу. Обвинение в незаконном хранении оружия являлось достаточным для нескольких лет лагерей.

Однако целью Ольги было нечто большее. Она надеялась, что попав в под арест, Тягушев ослабнет духом и даст показания на своих коллег, которые можно будет подвести под контрреволюционный заговор. Именно раскрытие заговора было наиболее престижным достижением в оперативной работе. Она решила вести допросы сама, хотя к тому времени в ОГПУ уже формировался следственный отдел.

Поручика приводили на допросы из общей камеры, небритого, дурно пахнущего и изможденного почти неосязаемым тюремным пайком. Он сидел перед Ольгой, опустив голову, не отвечая на вопросы. Судьба уже казалась ему решенной, а играть в пустые бирюльки с молодой ведьмой ему не хотелось. То, что Ольга ведьма, он решил еще во время ареста, наблюдая за ее поведением. Отрешенная холодность лица, тайная жестокость в глубине глаз говорили лишь о том, что чекистка безжалостна в самой своей сути. Душу ее заполняет темнота, наверное, темнота бесовская.

Она не стала ходить вокруг да около, а прямо изложила свою версию: если у поручика обнаружено оружие, значит, он вынашивал вражеские планы. Если он их вынашивал, значит, у него есть сообщники. Если у него есть сообщники, значит, назревал заговор. В таком случае, единственный способ спасти себя – это назвать имена сообщников. Тягушев не проявлял никаких эмоций, выслушивая Ольгу. Шел уже седьмой год революции и он хорошо знал, что творится в ЧК. Поручик давно был готов к тому, что жерло красной мясорубки разверзнется и перед ним. Поэтому, когда пришла пора ответить Хлуновой, он спокойным, даже равнодушным голосом произнес:

– Товарищ следователь. Вы не учитываете одной простой вещи:

человек отличается от животного тем, что имеет достоинство. Вы предлагаете мне стать животным. Но я этого не могу. Больше, я думаю, нам говорить не о чем.

Ольга сидела за столом напротив арестованного и наполнялась темным желанием причинить ему страдание. Душа ее уже поднималась к потолку, потому что он – он, большой и здоровый мужик – ее трофей. Она повелительница его жизни и смерти, она может сделать с ним все, что хочет. Может убить или причинять боль, все в ее силах. Но что лучше сделать? Какой боли он боится больше всего? Она еще никогда не пытала людей, но желание это уже прорвалось наружу. Что попробовать? Пальцы ее зудели от нетерпения, мысли путались. Щипать? Колоть? Кусать? Да, конечно кусать, даже сводит челюсти от желания, даже язык просит вкуса его тела!

Ольга позвала караульного, приказала снять с арестованного гимнастерку и привязать его к стулу. Она наблюдала, как поручика опутывают веревкой и ощущала назревающее предчувствие наслаждения. Приказав оставить ее одну, Хлунова приблизилась к Валерию, по-прежнему смотревшему в пол. Двумя пальчиками подняла ему подбородок и взглянула в глаза. Поручик пытался держаться спокойно, но Ольга уловила на самом дне его серых глаз обычный человеческий страх. Страх боли. Казалось бы, надо использовать этот момент и поручик заговорит. Но ей хотелось другого – испытать неведомое наслаждение, которое раздирало ее плоть, сводило судорогой челюсть и свело спазмом низ живота. Глубоко дыша, Ольга стала гладить его хорошо развитые плечи, потом опустила руку на левый сосок, добиваясь отвердения. Когда же мягкий пупырышек налился кровью, она прильнула нему ртом и стала целовать. Затем, набрав воздуха в легкие, впилась в грудь поручика зубами. Тягушев издал горловой звук, и содрогнулся в конвульсии, а она терзала его плоть все сильнее и сильнее. Когда же его теплая, соленая кровь полилась ей в рот, ее тело стал бить судорожный оргазм, какого она никогда ранее не испытывала.

Наконец, оторвавшись от поручика, Ольга взглянула ему в глаза и он увидел две острые точки вместо зрачков, будто у неведомого зверя, лишенного даже отдаленной схожести с человеком.

* * *

Вернувшись из кабинета Хлуновой, где он «служил конвоиром» к себе в Дрезден, Зенон долго метался по дому, не в состоянии овладеть собой. Он понимал, что ему нужна какая-то помощь, чтобы придти в себя от увиденного. Сначала Александр Александрович пытался успокоить себя с помощью виски. Стоя перед окном и глядя в темно-синее звездное небо, он глотал обжигающий напиток, но спокойствие не приходило. Профессор понимал, что не уснет, а если уснет, то на него навалятся кошмары. Душа его стонала от увиденной бесовщины. Потом, когда уже было далеко за полночь, пришла мысль, что нужно читать Святое Писание. Профессор достал с полки Евангелие от Марка немецком языке и простые, выверенные до предела слова стали падать ему в душу. Он читал их и чувствовал, что будто капля за каплей падает на раскаленный камень его души благодатная прохлада и успокаивает ее горение…. Теперь он знал, перед тем как полететь в Нижний, и после возвращения оттуда надо молиться…

Зенон в разведке кайзера

Александру Александровичу не давал покоя Анатолий Собчак. После беседы с питерским мэром развалились на куски надежды старика на лучшее будущее родины, и Собчак не уходил из головы. Теперь он знал, чем Собчак похож на Троцкого: для обоих русский народ был ни чем иным, как глиной для лепки фигур, нашептанных с Запада. И оба были весьма сходны в манере поведения. Как-то Зенон вспомнил архивную фотографию Лейбы Бронштейна, сделанную в тюрьме в день его бракосочетания с Александрой Соколовской, которую он позже оставит вместе с двумя детьми. Молодой Лейба сидит на стуле, устремив взгляд вдаль и глаз его блистает искрой величия. Грудка надута, подбородок приподнят, волосы закинуты назад, ни дать ни взять, вождь человечества. А ведь тогда еще ничем о себе не заявил. Мелкий заключенный одесской тюрьмы. Мелкий не мелкий, а откуда-то амбиций на целый мир хватало. И Собчак такой же! Мозгов на убогую кандидатскую едва достало, а в планах перековка целой России! Что это, как понять такое состояние человека? Что касается Лейбы, тут понятней: человек заразился мессианским марксизмом с младых ногтей. А Собчак, может он тоже из этой породы? Мессианский коммивояжер нового помета?

Червячок точил душу Зенона и в конце концов тот решил сползать к истокам троцкизма, который раньше казался ему явлением не сложным, происшедшим из иудейского мессианства. Александр Александрович покрутил головой, почесал затылок и решил, что самый верный способ правильно начать это дело состоит в том, чтобы проникнуть в кабинет к начальнику германской разведки накануне прибытия Ульянова в Петербург. Профессор кое-что знал из той таинственной истории и не разрывал эпопею Ульянова и эпопею Бронштейна. Эти вожди были пальцами одной перчатки, натянутой на известную руку.

Однажды вечером Александр Александрович притушил свет у себя в кабинете, расслабился в кресле и стал рисовать в воображении берлинский апрельский вечер 1917 года, пахнущий мятными лепешками и суррогатным кофе, мелькание темных фигур в свете газовых фонарей, величественный силуэт Рейхстага на фоне новой луны и кабинет начальника разведки – большой, зашторенный тяжелой драпировкой, освещенный желтыми электрическими люстрами. Он уже видел себя стоящим в приемной перед кабинетом и был, кажется, адъютантом, приготовившим очередную пачку документов на доклад. Ничтоже сумняшеся, Александр Александрович подошел к тяжелой двери, чтобы войти в кабинет, как вдруг обратил внимание на дежурного в форме офицера генштаба, сидевшего за столом при входе. Тот смотрел на Зенона маленькими карими глазками и на обрюзгшем лице его играла знакомая ухмылка.

– Порфирий Петрович, какой необычный случай! Какими судьбами здесь?

– Никакого случая, сударь. Я просто взял за правило отслеживать Ваши, так сказать, турбуленции во времени и предостерегать вас от оплошностей. Вы, ведь полагаете, что опасность Вам не грозит и в любой момент можете, образно говоря, вынырнуть на поверхность?

– ???

– Нет, любезнейший. Путешествия по времени не так безопасны, как Вам кажется. Утопших в этих приключениях предостаточно. А мне будет обидно, если Вы утопнете. Симпатичный вы человек. Чистая душа, знаете ли.

– Спасибо преогромное за заботу. А в чем сегодняшняя опасность меня подстерегает?

– Ну, конечно, всемогущий начальник кайзеровской разведки Вам по плечу. Он Вас не угадает и не заподозрит, а Вы у него все выведаете, ведь Вы для него – его личный адъютант. Однако хочу предупредить: Макс Варбург является одним из влиятельнейших иллюминатов. Это Вам что-нибудь говорит?

– Ну, да. Орден иллюминатов хорошо известен. Масоны наиболее жестокого толка, последователи Люцифера. По некоторым данным, практикуют тайные беснования.

– Кое что Вы и на самом деле знаете. Так вот, Александр Александрович, беснования эти не совсем обычны. На оргии хлыстов совсем не похожи. Иллюминаты приобщаются к тайному знанию и видят в людях то, что не дано больше никому. Не все, конечно там такие ясновидящие, но Варбург – один из подобных. Вы что думаете, он просто так Ульянова в агенты взял, когда тот в немецкое консульство в дырявом сюртучке припылил? Кто тогда был этот Ульянов для немецкой разведки? Один из многих проходимцев, каких в Европе пруд пруди. Русские социалисты всех мастей по Европе стадами шастали, а уж пойти на платную службу каждый из них счел бы за счастье. Все ведь – голь перекатная. До того, как в агенты записаться, Ульянов с Крупской на переводы от его сестры Машеньки жили, а знаете, каковы были эти переводы? По десять рубликов в месяц! А то и меньше, Машенька-то сама не миллионерша была.

И вот получает Макс Варбург от своего резидента барона Гисберта фон Ромберга из Берна депешу о возможности завербовать фюрера могучей фракции большевиков, которая в составе трех десятков человек обещает опрокинуть российский трон, лишь бы пару марок дали. Получает он такую депешу от своего резидента и вдруг отдает приказ: завербовать Владимира Ульянова и поставить его на денежное довольствие германской казны. А, между прочим, среди социалистов российских куда сильнее партии имелись, взять хоть тех же меньшевиков. Уж про эсеров я вообще молчу, те их в десятки раз превосходили. Так что, начальник кайзеровской разведки такой слабоумный, чтобы на этого замухрышку ставку делать?

– Он заочно увидел в Ульянове человека истории?

– Да-с. Сказано точно. Увидел заочно, с помощью того самого умения пользоваться тайными знаниями. И сегодня он уже послал его в Петербург при полном понимании его титанических способностей. Этот иллюминат зарядил Ульянова в свой магический арбалет и выстрелил в трон Романовых.

Вы хотите войти к нему, чтобы он зарядил и Вас тоже в свой арбалет и выстрелил в темную неизвестность?

Зенон покрылся гусиной кожей от ощущения опасности.

– Я пришел, собственно, разузнать больше о Троцком, чем о Ленине.

– Адрес Вы избрали правильный, это говорит о Вашей эрудиции. Но по тем же соображениям я не рекомендую Вам входить в эту дверь. Пока Вас несло по времени в этот кабинет, я подготовил Вам пару документов. Не скрою, кроме архивной справки здесь есть и мое творчество. Слаб, знаете ли, на перо, иногда ужасно хочется написать что-нибудь бессмертное. Так что получайте вот эту папочку и быстренько всплывайте на поверхность. Здесь очень опасно.

Через неуловимый промежуток времени Зенон обнаружил себя в собственном кабинете, все на том же месте, только на столе перед ним лежала тонкая папка из плотного и темного картона с надписью Zulassungsstufe 1. Geheimsache.

Он раскрыл ее и прочитал первый документ на русском языке:

«Пути Господни неисповедимы, поэтому судить о путях человеческих можно только после их завершения. Иначе можно впасть в ошибку по незнанию или непониманию, или еще хуже, можно оказаться обманутым. Много суждений явлено миру об апреле месяце 1917 года, но сколь различны они и сколь непохожи друг на друга. Много лет уже прошло с тех пор, а в тайных закоулках мировой памяти, которая не забывает ничего, сидит в своем полутемном кабинете начальник кайзеровской разведки Макс Варбург и напряженно ждет депеш о продвижении пломбированного поезда с его агентом Владимиром Ульяновым и группой активистов РСДРП на Петербург. Варбург волнуется, ведь начата мировая игра с очень высокими ставками. А на другом конце земли, в Нью Йорке, его родной брат, финансист и бывший председатель совета директоров Федеральной Резервной Системы Пауль Варбург с нетерпением ждет известий о следовании парохода с его агентом Львом Троцким и группой активистов на Петербург. Да, Паулю пришлось уйти из совета директоров, когда выяснилось, чем занимается его брат в Германии, но что поделать, такова цена больших проектов. Зато он продолжает оставаться одним из крупнейших денежных мешков Америки и твердо намерен превратить Россию в новую территорию освоения. Он тоже волнуется, потому что отвечает за вторую часть плана, исполнение которого уже началось. Группа Троцкого везет с собой собственного финансиста Чарльза Крейна, представителя кампании Вестингауз и председателя финансового комитета Демократической партии. В распоряжении Крейна 20 миллионов долларов, которые приравниваются по реальной стоимости к 1 миллиарду в конце 20 века. Этот человек станет валютным эпицентром деятельности ленинцев и троцкистов в преддверии переворота.

Конечно, эти группы не с неба упали, их готовили долго и планомерно. Первые эксперименты с беглыми эсдеками американцы начали еще в 1905 году. Тогда в Лондоне состоялась их установочная встреча и большевики получили первую проплату на подготовку будущей революции. Деньги давало благороднейшее общество Фабиана в лице одного их его виднейших представителей Иосифа Фельса. В том же году другой американский миллионер Якоб Шифф ассигновал Японии 30 миллионов долларов на войну с Россией, полагая, что поражение царя в войне наряду с деятельностью эсдеков перевернет империю. Оказалось, что тогда заговорщики были слишком романтичны и неопытны. План не получился, хотя Лев Троцкий яростно пытался раздуть огонь революции 1905 года в России. Тогда не получилось, и теперь, 12 лет спустя две группы заговорщиков, общей численностью более 500 человек активных и умелых агитаторов преимущественно еврейского происхождения, подготовленные и снабженные деньгами двигаются с разных концов земли, чтобы в одно и тоже время сойтись в революционном Петербурге, соединить силы и исполнить проект, задуманный далеко от России. Словно два конца бикфордова шнура тлеют на пути к Петербургу, грозя принести России большую беду.

Память человечества хранит в себе не только истину, но и большую ложь, которая подчас владеет умами миллионов людей. Такой ложью является ложь о сотрудничестве Владимира Ульянова с разведкой кайзеровской Германии. Это пример великолепной мистификации, которую позже назовут наукой управления сознанием. Да, на самом деле Владимир Ленин пришел в Швейцарии к германским представителям с предложением своих услуг за конкретную плату и те начали с ним агентурное сотрудничество. Действительно память человечества хранит целый ворох его расписок за полученные от немцев деньги. Только дело в том, что военные разведки того времени по определению не занимались подготовкой государственных переворотов такого масштаба. Они и сейчас этим не занимаются. Рядовые разведчики кайзера имели задание вывести Россию из войны через продвижение Ленина к власти. Но они и вообразить себе не могли, что означает приход марксистов к управлению Россией для мировой истории и для самой Германии. Память человечества не хранит никаких долгосрочных планов кайзеровской разведки, касательно отдаленного будущего в результате переворота. Зато эти планы имели Пауль и Макс Варбурги, которые хорошо знали, чего они хотят от Ульянова и Троцкого. Приход Ульянова и Бронштейна к власти открывал новые перспективы для работы американских банкиров в России и Европе. С этой точки зрения становится понятным, почему меньшевик Троцкий, прибыв в Петербург, моментально преобразился в большевика и открыл перед Ульяновым американскую кассу.

Во всей этой истории есть еще одна темная глава о масонстве, в особенности об ордене Иллюминатов, и о том, что все эти финансисты и разведчики были участниками масонских лож, что и обусловило столь мастерское создание легенды об использовании Ленина кайзеровской разведкой. Эта легенда создавалась про запас, на тот случай, если мировой пролетариат паче чаяния узнает, что все эти марксистские борцы за его пролетарское счастье были всего лишь исполнителями чужой воли.

Главное для ее авторов было скрыть правду. Правда же заключается в том, что руками кайзеровской разведки действовали те же американские финансисты, давно решившие, что континентальные империи являются преградой в их деятельности и сделавшие ставку на тандем Ленина и Троцкого.

За передвижением этих групп следят не только их хозяева, но и неустанное око Лондона, потому что он видит в задуманном спектакле огромную опасность для себя. Его Величество не напрасно обеспокоено возней еврейских финансистов, взявших под контроль государственные машины Германии и США, потому что те упорно идут к своей цели – к отстранению Британской империи от главного места у мировой кормушки и созданию нового порядка в мире, где главными будут они, стоящие под звездно-полосатым флагом.

Скоро тление бикфордова шнура достигнет российской столицы и произойдет взрыв, и в поднявшемся шторме схлестнутся миллионы людей, не подозревающих, кто и для чего на самом деле вершит их судьбы.

П.П»

«Это творение Порфирия – подумал Зенон – увидев инициалы автора. А ведь недурно написано, с темпераментом. Молодец Поцелуев. А что еще у нас есть?»

Еще в папке имелась телеграмма на немецком языке.

«Статс-секретарь иностранных дел – послу в Москве.

Берлин, 18 мая 1918 года.

Телеграмма 121

На телеграмму 122

Используйте, пожалуйста, крупные суммы, так как мы заинтересованы в том, чтобы большевики выжили. В Вашем распоряжении фонды Рицлера. Если потребуется больше, телеграфируйте пожалуйста, сколько. Отсюда трудно сказать, кого следует поддерживать в случае падения большевиков. Если будет действительно сильный нажим, левые эсеры падут вместе с большевиками. Мне кажется, это единственные партии, которые основывают свои позиции на Брест-Литовском мире. Кадеты, как партия, против Германии, монархисты тоже будут за пересмотр Брест-Литовского мирного договора. Не в наших интересах поддерживать монархическую идею, которая воссоединит Россию. Наоборот, мы должны, насколько возможно, помешать консолидации России, и с этой целью надо поддерживать крайне левые партии.

Кюльман.»

Дальше шло письмо на английском языке.

Премьер-министру Великобритании Стэнли Болдуину

«Дорогой Стенли! Прости за опоздание с ответом на твой запрос. Дела обстоят так, что я больше бываю в Европе, чем в своем офисе. Боши не успели придти в себя после поражения, а уже ведут напористую дипломатическую работу. Они активно заигрывают с Москвой и, похоже, добиваются в этом деле успеха. А если иметь в виду, что наше посольство там не работает, то мы плетемся в хвосте у событий.

Теперь ближе к делу. Усиление троцкистов в Москве вызывает у меня серьезные опасения. Я уверен, что Великобритания сделала ошибку, когда вслед за Америкой прекратила помощь Колчаку и Деникину. Хотя с самого начала мы должны были понимать, что большевистское руководство – это кровавые дети Антихриста, взявшиеся за строительство мирового кагала. В центре этой группы палачей стоит Лев Троцкий, о котором нам в свое время подробно сообщал Брюс Локкарт. Характеристикой Троцкому с самого начала его правления может послужить варварская резня, устроенная большевиками в Финляндии.

4 января 1918 года они признали независимость этой страны, а 28 февраля в нее вторглись беспорядочные солдатские толпы с целью установления там большевистской власти. В Гельсингфорсе началась Варфоломеевская ночь. «Классовых врагов» убивали тысячами и без разбору. Если бы не немецкий генерал Фон дер Гольц, который провел со своей дивизией стремительный рейд и выбил большевиков, то неизвестно, чем бы это все закончилось. Очевидцы рассказывали, что трупы казненных финнов лежали штабелями в общественных дворах и подъездах. Это была работа троцкистов, одержимых мировой революцией.

В тот момент Лев Троцкий делом показал, как он будет проводить мировую революцию за пределами России. Но, тем не менее, мы бросили белое движение и ушли с фронта.

Дорогой Стэнли! Наш фактический проигрыш в русской гражданской войне всего лишь малое зло по сравнению с тем, что может случиться. В настоящее время в России столкнулись две силы и исход их схватки может оказаться катастрофическим для Европы. Во главе первой силы стоит «бес мировой революции» Лев Троцкий. Он объединяет вокруг себя подавляющее большинство руководства большевистской партии. Практически все они являются революционерами-интернационалистами, получившими опыт работы за границей и хорошую политическую подготовку. Этот костяк может смести с дороги любого противника. К тому же, большинство сторонников Троцкого являются евреями по национальности, а это дополнительно скрепляет их традиционной круговой порукой. Стратегия троцкистов ясна: они намереваются провести так называемое «первоначальное накопление социалистического капитала» принудительными методами, а потом развернуть окрепшую страну на мировую революцию. Судя по тому беспощадному способу, которым они закрепляют захваченную власть, в крови захлебнется не только Россия, но и вся Европа. Троцкий не знает жалости и снисхождения. Он действительно «бес революции» и я вижу грядущий Апокалипсис, если он захватит власть в России.

Другую силу возглавляет Иосиф Сталин, которого мы мало знаем. Этот политик утвердил свои позиции в недрах партийной машины и также пользуется большим влиянием. По сведениям того же Локкарта, Сталин проявил себя во время войны как хороший организатор и отважный командир. Также умеет быть беспощадным и хитрым. Однако нам трудно оценить, какова его реальная сила на сегодня. Скорее всего, он противостоит Троцкому с меньшинством партийных деятелей и ведет сложные маневры. Шансов победить огромную троцкистскую силу у него немного.

У нас нет достаточной информации, чтобы судить, насколько выгодна его победа Великобритании. Но исходя из того, что мы знаем о Троцком, мне кажется, что победа Сталина нам все равно выгодна.

Хочу отдельно заметить: наши разногласия с американскими коллегами в отношении России весьма опасны. Группировка покойного Якоба Шиффа отодвинула нас от российских дел и мы лишены реального участия в них. Думаю, следовало бы обсудить это положение на нашем Высшем совете и принять серьезные решения.

Искренне твой Джорж Керзон

2 февраля 1923 года

Александр Александрович еще не стряхнул с губ сладковатый привкус хорошего английского языка, как в ушах его зазвучал хрипловатый голос с кавказским акцентом.

«Корпус кавалерии хотел в Индию послать….. Дюжину секретарей себе назначил, Бонапартом себя возомнил… Ильич умер, он даже не приехал на похороны. В Сухуме отдыхал, думал, его телеграммой пригласят: извольте стать нашим вождем. Жулик, авантюрист.

Еще раньше, когда Ильич заболел, он выдержку потерял, пошел в атаку на линию партии, хотел инициативу перехватить и ЦК возглавить. Все тогда поняли – Троцкий власти хочет. Верховной власти. Своих вокруг себя собрал: Косиора, Осинского, Карахана. На партийную программу напал – все ему не нравится, подавай ему трудовые армии, военную организацию промышленности. А главное – Антонова-Овсеенко подбил, тот бунтом в армии стал грозить. Хорошо Фрунзе помог, быстро антоновских командиров заменил и о верности армии ЦК рапортовал. Тринадцатая партконференция все правильно решила. Армия в сторонку отошла, и тут Бонапарт обгадился. Куда гонор делся. Понял, что переворот не удался, не выберут его новым Наполеоном. Затих, стал новое наступление готовить. И ведь удачное решение нашел – влить еврейскую компартию в ВКП(б). А это семь тысяч функционеров. Не удалось тогда их остановить. Вот ведь сволочи, Зиновьев с Каменевым, постоянно хвостом вертят. Уже против Троцкого свои позиции заявили. Казалось, все, стой на своем. Нет, как только о ЕКП зашел вопрос, проголосовали за вливание в нашу партию. Будто не понимают, что это проделки иудушки Троцкого, что они лично ему помогают. Проголосовали и теперь эти люди расползаются по всему аппарату. Но ничего. Придет время, я их всех из партии вытряхну. Неужели Зиновьев с Каменевым думают, что я им это забуду? Нет, не забуду. Мягкотелость с предателями недопустима. Не могу себе гуманного отношения к противнику позволить. Он этого не оценит и власть отнимет. А отдавать ее нельзя! Мне расслабляться запрещено, слишком большую цель взял. Большая цель, страшная, даже дух захватывает – страну от троцкистов защитить. Если с ней не справлюсь – революции конец. Троцкий свою страну в крови утопит и на Европу двинется. И все проиграет. Не взять сегодня Европу, слишком сильна. Поэтому буду троцкизм безжалостно искоренять. Ведь на кону первое в истории пролетарское государство. Устоим – будет немыслимая победа! Поэтому все силы надо борьбе отдать, а бороться с ним кроме меня некому. Так получилось. Я не дам слабину, не дам! Ни кому из этой кампании доверять не буду. Все они одним миром мазаны, все мерзавцы. Зиновьев с Каменевым такие же мерзавцы, только сегодня против Троцкого играют, решили его к власти не пускать. Поняли, каков он субчик. Он быстро свои порядки наведет, всех под каблук загонит. А им под каблук иудушки не хочется, о своей славе мечтают. Хорошо, пусть мечтают, этим можно пользоваться до поры, до времени. На них полагаться вообще нельзя. Их можно только использовать. Да, дело с ними придется иметь. Сильный узел они в партии завязали, все переплелись, переженились, друг друга тянут, глубоко эшелонировались, до самых глубин партии. Какую местную организацию не возьми – везде маленький троцкий сидит. Сразу эту сеть не расплетешь. Но расплетать надо, иначе она партию удушит. Ничего, по частям, по частям.

Иудушка не знает, что я в курсе его шашней с американской родней.

Когда слушал его выступления про мировую революцию, всегда думал: он сам в нее верит? Ведь уже в восемнадцатом стало ясно, что мировой революции не будет. Подавили спартаковцев в Германии, подавили красную республику Венгрии, затихло рабочее движение во Франции. Вывод простой – надо заниматься своими делами, строить новую жизнь. А он все твердит про мировую революцию. Что-то было в его речах не так. Стал думать: почему Троцкий не видит очевидных вещей? Что кроется за его политикой? Стало ясно во время конфискации ценностей церкви. Все вырученные средства должны были идти на закупку хлеба для голодающих. А Троцкий изъял деньги и отправил на поддержку революции в Европе. Выходит, ему надо деньги на ветер бросать, а мужик пусть подыхает. А ведь голод в стране позиции Ленина подрывал. Вот какая задумка у его кампании была! Заодно его дядюшка Животовский наше золото скупал.

Феликс молодец, доложил. Хорошо, что во главе чрезвычайки Феликс стоит. Честный большевик. Не друг мне и не брат, а о Троцком сообщил. Потому что понимает, как он опасен. Троцкий Россию ненавидит. Он для нее – смерть. Как он тогда торжествовал, когда в Крыму белые офицеры добровольно сдались! Всех приказал расстрелять. Десять тысяч отборных специалистов – за просто так. Очищал население Крыма от вредного элемента. Хоть Пурим после этого празднуй. Он весь русский народ так уничтожит и глазом не пошевелит. И эти два брата-акробата не лучше его. Только больше задницей вертят, сегодня с одним, завтра с другим вождем. Бухарина жалко. Запутался со своей демократией. Не хочет понять, что там, где драка, демократией только дураков отвлекают. Мечется по фракциям как дурень с писаной торбой. Говорил с ним не один раз, а он все свое – нельзя диктатуру допускать. Сам себе противоречит: хочет, чтобы пролетарскую диктатуру демократическая партия осуществляла. Не понимает, что такого не может быть. Диктатура она и есть диктатура, и никакой демократии тут не предполагается. Запутается он, а жалко. Хороший экономист, много пользы бы принес. Но с кем поведешься, от того и наберешься. Жалко.

Большая задача – собрать единомышленников. Партия бурлит, каких только группировок не проявилось. Да, после смерти Ленина все лишаи наружу вышли. Понятнее стало, кто друг, а кто – враг. С Троцким в первую очередь понятно. Будем драться. Хорошо, что Надежда помогает. Есть в жизни опора. Молодец. Детей растит, сама учится, меня любит. Молодец»

Голос затих и Александр Александрович пришел в себя.

«Выходит Порфирий и мысли исторических деятелей транслировать может – подумал он – ну и Поцелуев, ну и литературный критик. Каков молодец!».

1925. Окояновский поселок

Единственную улицу поселка залило холодным осенним дождем. Начиная с середины сентября небесная водица лилась сверху непрерывным потоком. Лишь иногда хляби небесные немного стягивались, чтобы дать земле впитать влагу, а потом снова безжалостно разверзались. Последние полосы картошки пришлось убирать по щиколотку в грязи, а свекла осталась в поле поджидать первых заморозков. Но главное дело успели сделать – зерновые, хоть и небогатые, но скошенные и обмолоченные ждали своего часа в амбарах.

Дмитрий Булай смотрел через открытую дверь правления, как односельчане не спеша тянулись на собрание. Шли семьями, прихватив с собой малолеток. Отдельного здания для правления у поселян не было. Под собрания использовали самый большой амбар, в котором хранилось общественное добро – конские сбруи, инвентарь, мешки с семенами и всякая мелочь. Здесь же, на незанятой половине поставили лавки и стол для делопроизводства. Поселковое товарищество по обработке земли было маленьким – всего сорок пять работников, включая стариков и подростков. Первые пару лет жили от урожая к урожаю, а в последние два года дело вроде бы стало налаживаться. С тех пор, как вместо продналога ввели денежный налог и в соседнем Окоянове заработал рынок сельхозтоваров, в безнадежной мгле стали проблескивать светлые пятна. Государство создало товарный фонд кооперации, который продает крестьянам нужные вещи, в том числе и одежду в обмен на сельхозпродукты. Все говорят о новой экономической политике и она, вправду, начинает работать. Однако Дмитрий Степанович не очень сильно вскармливал в себе надежды на лучшее будущее. В свои сорок пять лет он многое повидал и старался прислушиваться, к тому, что происходит в Москве. А в Москве во всю шла борьба с «левой оппозицией» во главе с Троцким, которая увидела в НЭПе возвращение к капитализму и резко ему сопротивлялась. Как знать, не победят ли «левые», не одолеют ли они «нэповцев». Булай знал троцкистов по прежним годам и ничего хорошего от них не ждал.

Когда пять лет назад он организовал из оголодавших окояновцев товарищество по обработке земли, которое предполагало только соединение усилий в работе на земле, ни об общем хозяйстве, ни об общей кассе не думали. Какое тут общее хозяйство, пашню поднимали собственной тягой. Но с горем пополам пережили самый трудный начальный период, окрепли и сразу стал вопрос об общинном пае. Тогда порешили делать, как встарь делалось в крестьянских общинах: сначала одолеть беду всем миром, а уж потом думать о дележе прибытку. За пять лет общая конюшня выросла до двенадцати лошадей, для которых построили конный двор, появился совместный инвентарь, в виде стальных сормовских плугов и механической веялки, ручку которой могли провернуть только два здоровых мужика.

Народ постепенно собирался. Мужчины снимали мокрые суконные кацавейки, закуривали самокрутки, женщины опускали платки на плечи: стесняться было некого– почти все поселяне связаны родственными узами. Темнело, окон в амбаре не было, поэтому зажгли большую линейную лампу и приступили к собранию.

Булай осмотрел присутствующих и объявил:

– Ну, вроде все пришли, кроме Митьки Белого. Его ждать не будем, не велика честь. Начнем, помолясь. На обсуждении два вопроса: как быть с нынешним урожаем и что готовить на весну. По первому вопросу прошу дать мне слово.

– Говори, Дмитрий Степанович – отозвалось собрание.

– Значит, так. У нас собрано без малого две тысячи пудов ржи, столько же овса, пятьсот пудов гороха и считай две тысячи пудов картошки. Урожай свеклы тоже будет неплохим. Мы тут примерно прикинули, что на текущие нужды уйдет примерно половина всего урожая. На коней, на молочное стадо и на собственный прокорм. Значит, остается, скажем приблизительно, половина урожая на продажу или раздел между товарищами. Как будем решать?

– Надо поделить – громко сказал Матвей Слабкой, молодой, недавно женившийся мужик. – Поделить и все. А там каждый по своему решает, кто продает, кто в два горла питается.

– Поделить дело простое – раздался голос конюха Коробкова. – Только на чем ты следующей весной пахать будешь? Почитай, половина конюшни уже в годах. Лошадок-то менять требуется. Покупали их не жеребятами, да и поработали они всласть.

– Лошадок надо, а инвентарь не надо? Где это видано, чтобы траву косами косили, как при царе Горохе? Жнейка нужна на конной тяге, да не пензенская трещотка, а настоящая американка на двух конях, чтобы по лугу летала – вступил в разговор кузнец Петрунин.

Собрание зашумело, высказывая всяческие предложения и было видно, что единства ему не достичь.

Булай постучал по столу линейкой:

– Дайте председателю слово сказать. Так вот, уж если мы товарищество, то общий пай нам иметь надо. Если бы не он, мы бы такого урожая не посеяли и не убрали бы. И если подумать, то этот пай следует увеличивать. Те ТОЗы, которые только совместно землю пашут на своих конях и без пая живут, от нас отстали. Можно сказать, загибаются. В них уж кое кто из товарищей в батраки к кулакам пошел. Поэтому предлагаю таким путем и дальше идти: половину урожая поделить, она хорошим приварком к дворовому хозяйству будет, а вторую половину на обновление пая пустить. Что бы к весне хозяйство было наготове. Пару лошадей купим, сеялку механическую, я сам такую видел в Нижнем, да жнейку новую. Потом, надо и о запасе думать для помощи пострадавшим товарищам. Вот сейчас, слава Богу, у нас есть из чего Евдокии помочь, а запас-то должен быть постоянным. Год на год не приходится.

При этих словах Булай взглянул на Евдокию Мякинину, незаметно притулившуюся в углу амбара. Прошедшей зимой погиб ее муж Николай. Студеным февральским утром он вез в санях поселковых детей в окояновскую школу. Лошаденка едва тащила сани с семью малолетками из которых двое были его собственные. Было темно и вьюжно. Где-то на полпути лошадь стала вести себя тревожно, и Николай понял, что за санями пошли волки. Он передал вожжи самому старшему, велел стегать изо всех сил, а сам побежал рядом с топором в руках. Когда волки вынырнули из темноты, он остановился и принял бой. Звери были голодны и свирепы. Одного он сумел смертельно ранить, но остальная стая разорвала его на части. Страшно было хоронить. Сани счастливо достигли Окоянова, детишки остались живы, а Евдокия с тремя ребятами стала иждивенкой товарищества. Она старалась участвовать в работе как могла, но начислять ей пай по труду было слишком мало.

– Так и запишем: после оплаты денежного налога решить, какие сделать приобретения. Для этого отрядим в Нижний председателя и в помощь ему Федора Юдичева, как самого образованного жителя нашего поселка.

Федор был, действительно, мужиком грамотным. Помимо всего прочего он успел до революции два года поучиться в окояновской прогимназии и умел говорить о материях, другим его товарищам не знакомым.

– Дмитрий Степанович, меня возьми в Нижний. Дюже хочется, николи там не была – раздался из полумрака певучий голос Насти Рюминой, мужней вдовы, давно смущавшей земляков своим игривым поведением. Муж Анастасии, Михаил, два года назад отбыл на отхожий промысел с артелью плотников, да так и не вернулся. Ни письма от него, ни грамотки. Погиб ли, сбежал ли, неизвестно. Настя его все ждет, но, похоже, терпение ее подошло к концу.

– Возьми-возьми, Дмитрий Степанович, помоги Настасии культурно развлечься от наших то грязей – послышалось дребезжании настиной свекрови, с которой у молодки дело давно не ладилось.

– Развлекусь от ваших грязей Прасковья Петровна и глядишь, сынка вашего встречу на высоком Волги берегу – не полезла в карман за ответом Анастасия, под одобрительное оживление собравшихся. Прасковья в силу поганого своего характера симпатиями на поселке не пользовалась.

Булай уже собирался прекратить ушедшие в сторону прения, как на пороге появился Митька Белый, он же поселковый гуляка, каковые водятся в каждом населенном пункте России. Митька являл собой рослого белобрысого парня, с белыми же ресницами и отвислыми толстыми губами. Маленькие серые глазки его были хмельны, фигуру облегал пиджак черного сукна, прозванного «чертовой кожей», полосатые люстриноваые штаны заправлены в кирзачи с отворотами. В зубах парня красовался окурок городской папиросы, а в руках он держал трехрядку арзамасской артели «Гармонист». Митька считал себя парнем хоть куда и с ходу приступил к своему номеру. Он развернул с веселым переливом трехрядку и гаркнул:

– А ну, бабы, нашу, окояновскую – и пошел гоголем по амбару:

Эх, мать-перемать,

еду елочки ломать

Запрягу козу лохмату

Буду хреном погонять

Из рядов поднялся молодой женатый мужик Андрей Бусаров и подошел к весельчаку:

– Ну ты, Шаляпин, кончай срамные частушки петь. Здесь тебе не кабак.

– А чо?

– А то, тебе объяснять бесполезно. Дураком родился, дураком и помрешь. Дай-ка лучше гармонь.

Андрей взял трехрядку, присел на табурет, помолчал, словно набираясь сил, перебрал лады, а потом взял аккорд и начал зычным баритоном:

Из-за острова на стрежень

На простой речной волны

Выплывают расписные

Стеньки Разина Челны

Его уверенный и сильный голос звал за собой и сразу несколько человек подхватили песню:

На переднем Стенька Разин

Обнявшись сидит с княжной

Свадьбу новую справляет

Сам веселый и хмельной

Песня поднялась под небо грозной и могучей силой и уже все собрание включилось в нее.

Позади них слышен ропот:

Нас на бабу променял

Только ночь с ней обнимался

Сам на утро бабой стал

Они пели так, как работали и любили: забыв про все, отдаваясь музыке своей натруженной и не разучившейся жить душой.

Все было в это песне: и воля вольная, и любовь смертельная и честь неподкупная. Они пели, словно плыли в бесконечности русского времени, такого невыносимого, такого трудного, требующего предельной жертвенности и предельной честности. Они пели и ощущали себя частью этой общей судьбы, этого русского пространства, которое без них исчезнет в небытии, которое живет свечением их простых, но неповторимых православных душ.

Закончив песню, Андрей встал, топнул ногой о пол и пропел зазывным голосом:

– Кадри-и-ль!

Пальцы его побежали по пуговкам и, пританцовывая, он пошел вдоль скамеек. Навстречу ему павой выплыла Анастасия, картинно поклонилась и ударила каблучками в половицы. Она пошла дробить полы вместе с гармонистом, а к ним присоединились уже и семейные пары. Взявшись за руки вперехлест, они плыли в тусклом свете лампы, поворачиваясь и улыбаясь друг другу, а тела их летали в воздухе от состояния любви и красоты, будто пришедшей к ним от родной земли. Так похожи они были на дубки и рябинки обнимающиеся под порывами ветра, так красивы были их движения, повторяющие движения живой природы в ее искренней и божественной красоте. Они были частью природы и были счастливы от этого. Они забывали обо всем, отдаваясь танцу, и даже дети самозабвенно прыгали вокруг конюха Коробкова, который тоже стукал клюшкой о пол и приплясывал на месте.

Веселье продолжалось до темноты и Булай ушел домой до его завершения.

Мальчишки уже спали, а Дмитрий Стеавнович с женой сели вечерять. Он описал ей собрание и сказал, что видно, на днях соберется за маклаками. Эти посредники снова появились на селе, и хотя они брали немало за услуги, без них трудно было обойтись с вывозом урожая. Хороший маклак сам пригонял обоз под зерно и картошку и рассчитывался на месте. В Окоянове маклаки пока еще не завелись, нужно было ехать в Арзамас.

Потом оба пошли в баню, спрятавшуюся в вишеннике, сполоснулись теплой водой, обтерлись полотняным полотенцем и вернулись в дом. Встали перед иконами, прочитали вечернее правило, и, обнявшись, уснули до рассвета.

Данила и Хельга

Булай сразу узнал Хельгу, хотя прошло немало лет с тех пор, как они расстались. Она не очень изменилась, но печать времени не обошла и ее лица. Скорее, печать жизненного опыта, которого на ее тридцать семь лет было более, чем достаточно. Хельга уже давно работала в аппарате председателя социал-демократической партии Германии и вместе с ним вошла в Ведомство Федерального Канцлера, когда Герхард Шредер стал главой государства. Должность сотрудника ведомства федерального канцлера предполагает не только высокий уровень знаний, но и человеческую зрелость. Через нее проходит информация такой важности, которая не терпит ни легкомыслия, ни безответственности.

Хельга завтракала в почти пустом зале ресторана, углубленно глядя перед собой в тарелку. Булай вспоминал особенности поведения своей лучшей помощницы – нет, она не изменилась. Безотрывный взгляд перед собой по-прежнему свидетельствовал о предельной концентрации и решимости.

«Какая же ты золотая девочка – подумал он – ждешь, в комок собралась – а ведь никто не заставлял. Сама решила. Все и всегда сама». Булай сел напротив Хельги не здороваясь. Слова были не нужны.

«Странно – подумал он – мы не были любовниками, а оба волнуемся больше любовников». Хельга тоже молчала. Между ними происходило то, что бывает между людьми, втянутыми в драматическую ломку мира, в войны явных и неявных сил, в необходимость жертвовать и карать, прощать и ненавидеть. Происходило воссоединение двух единомышленников, когда-то разъединенных трагической ситуацией, но не переставших от этого быть единомышленниками. Логика борьбы снова сводила их вместе.

Хельга положила прибор на стол, аккуратно промокнула салфеткой губы и сказала:

– Если бы вы не одолели этих зверей в Чечне, я бы не проявилась. Но вы их одолели и я знаю, что русские повернули куда надо. Поэтому я дала сигнал.

Данила улыбнулся и ответил:

– Мы не могли не одолеть. Ты не могла не выйти на связь. Я не мог не прилететь к тебе. Как ты живешь, радость моя? Почему мы встречаемся в Дрездене?

– Как сотрудник самой лучшей в мире разведки, ты должен знать, что я вхожу в группу советников по политическим вопросам Герхарда Шредера. Сейчас он по делам здесь, поэтому мы и встречаемся в этом чудном городе. А живу я неважно. У меня нет надежды на светлое будущее простых людей. После того, как Горбачев предал социалистический лагерь, наши дела стали никудышными. До этого среди социал-демократов было твердое ядро – последователи годбадесбергской программы. Почти коммунисты, уверенные в том, что мы своим путем придем к социализму. Сегодня они исчезают. Мы уже ничем не отличаемся от черных. Такие же филистеры, такие же продажные карлики. Партия повторяет свой путь перед первой мировой войной. Если бы вы не победили чеченских варваров, я бы загнулась от тоски. Но вы победили.

– Почему ты так прямо связываешь эту войну с будущим мира?

– Можно подумать, что ты не связываешь. Ты был моим учителем и я никогда не поверю, что ты думаешь по-другому. Россия сделала выбор. Американским надеждам конец.

– Вот прямо так?

– Прямо так. Кого вы уничтожили в Чечне? Щупальцы американской Медузы Горгоны. Она вам этого не простит, потому что не умеет прощать никого. Но вас нельзя победить. Американцы надорвутся. Логика борьбы неумолима. Вы упретесь со Штатами лоб в лоб совсем скоро. Может быть, лет через пять-семь. Только если в прежние времена на стороне американцев стоял западный мир, а против были соцлагерь и развивающиеся нации, то теперь Штаты останутся вдвоем со своей клевреткой – Англией. Европа от янки просто ошизела и следом не потянется.

– Узнаю свою боевую подругу. Ты права, схватка с Горгоной неизбежна, и расклад мировых сил будет иной. Однако попотеть придется. Насколько я понял, ты решила попотеть вместе с нами?

– Я потею только с Хайнцем, мой дорогой ведущий офицер. А с вами я напрягаю мышцы головы. Дай поцелую тебя, я сильно скучала по твоим приколам.

Потом она убежала к Шредеру начинать рабочий день, а он снова целый день бродил по своему любимому городу и они продолжили беседу вечером.

Конечно, Хельга пришла не с пустыми руками. Она рассказала, что месяц назад на нее вышел американский дипломат Ник Кулиш и стал довольно незатейливо ее обхаживать. На второй встрече Хельга безошибочно определила, что Кулиш намерен взять ее в вербовочную разработку. Здесь она не могла не вспомнить о Даниле, дело было в высшей мере стоящее.

Хельга рассказывала о том, как ее вербует американец и Данила наслаждался ее остроумными и глубокими наблюдениями. С оперативными способностями и чувством юмора у нее все было в порядке.

– Представляешь, Данила, этот гамадрил решил подкатить ко мне не традиционно. Нет бы просто позвонить в бюро, получить официальное согласие на встречу, мол я дипломат, интересуюсь политикой, разрешите побеседовать… и так далее. Он притерся ко мне в фитнесс-центре. Я туда хожу дважды в неделю, всех посетителей знаю. Там у нас постоянный состав. Иногда появляются новички, но мы близко не знакомится. Так, перекинемся приветствиями и все. В баре только вода и соки, поэтому особенно не засидишься. Короче, знакомства не завязываются. Так вот, смотрю, появляется этот тип. Пыхтит на тренажере, живот сгоняет. Есть что сгонять. Он же урожденный поляк, хотя и янки. А у них, как у нашего брата – немца, животы висят ниже ремней. Любят жрать все без разбору. Значит, пыхтит и на меня поглядывает. Я собой загордилась. Ого, думаю, в мои годы я еще нравлюсь.

– Ладно тебе, Хельга. За тобой, наверное, шлейф мужиков волочится.

– Ну, уж конечно, шлейф. Знал бы ты, какие свиньи эти немцы. Смотрят на женщин как на животных. Ни романтики, ни почитания. Шлейф! Хорошо хоть муженек мой умеет быть мужчиной. Сама научила. Ну, так вот, стал этот Ник со мной раскланиваться и мне улыбаться. Потом познакомились. Догнал меня на выходе из центра, спросил какую-то блажь и представился. Что-то еще прокукарекал а потом говорит: не хотите ли выпить со мной по чашечке кофе?

Мне сразу весело стало, с какого перепуга, думаю, я с тобой кофе пить должна. Уж если ты шпион, так создай нужную обстановку для предлога. Скажи, что тебе моя прическа нравится, и ты хочешь выяснить, у какого мастера я обслуживаюсь. Или еще что нибудь. А то подходит и говорит, я Ник Кулиш, сегодня неплохая погода, пойдем выпьем кофейку. В ваших спецшколах тоже так учат?

– Хельга, ты забыла, что он не папуас какой нибудь, а американский Кулиш. От одного этого ты должна проникнуться ожиданием счастья и броситься с ним пить кофе, правильно?

– Вообще-то ты прав. Я забыла. Ну вот, пойду, думаю, повеселюсь. Но поддерживать тебя, чмо ты жирное, не буду. Крутись сам.

Сели за столик. Заказали кофе. Я молчу. А он стал из себя слова выдавливать. Снова про погоду, как ему тут в Германии хорошо и что он в восторге от немцев. Я молчу, смотрю на него внимательно. Он потеет. Потом спрашивает, а Вы чем занимаетесь? Сечешь мастерство? Просто гений вербовки. Я тужусь чтобы не расхохотаться и серьезно так говорю: секретаршей тружусь, не разгибая позвоночника. А что?

Очень говорит, Вы интересная женщина просто от вас глаз оторвать не могу и хочу с вами провести немножечко времени, так сказать, в приватной обстановке. Представляешь, этот балбес, зная, что я замужем, настолько о себе возомнил, что даже и не сомневался, что я соглашусь.

– А ты?

– А я согласилась. Мне уже не терпелось посмотреть, что дальше будет. Только Герхарду решила по началу не докладывать. Про тебя вспомнила.

– И что дальше?

– Дальше я стала ломаться. Мол, сегодня не могу, позвоните завтра. Пока встречи с тобой дождешься, целая вечность пройдет.

– Так вашего интимного свидания еще не было?

– Нет. Отложила до консультации с тобой. Теперь на следующей неделе.

– А Хайнц знает?

– Неужели я буду скрывать. Ты что?!

– Ну и как?

– Он в отличие от тебя мне верит на все сто.

– Я тебе верю на все двести.

– Ну да, знаю я вас русских. Вы дикий народ.

– Кому-то сейчас натреплют уши.

– Давно пора, они соскучились по руководящим трепкам.

– Ладно, шутки в сторону. Можете с Хайнцем организовать видеозапись твоих свиданий с Ником?

– Другого я и предположить не могла. Все подряд наверное, не сможем, но сцены за столиком в ресторане – попробуем.

– Как ты думаешь, он знает твоего мужа в лицо?

– Может и знает. Досье на меня наверняка завел. В нем, поди, и фотография Хайнца имеется. Но фотография фотографией, а если Хайнца малость изменить, например, наклеить усики и надеть очки – ни за что не опознает.

– Да, это надо сделать, потому, что без его помощи не обойтись. Ему придется находиться в зале и заниматься документальным кино.

– Это он с удовольствием. Любовь к американцам у нас семейное хобби.

– Техника у вас какая?

– Ясное дело, малогабаритная японская камера. Можно спрятать в мужскую сумочку, положить ее на стол и снимать. Только со звуком будут проблемы, наверняка мало что запишется. Шум, музыка да и далековато наверное будет. Не сядет же Хайнц за соседний столик.

– Вот тебе эта зажигалка. На самом деле это магнитофон с продолжительностью записи в четыре часа. Будем писать изображение и звук отдельно, а затем наложим одно не другое. Отдаю из собственных запасов.

– Слушай, Данила, этот балбес, кажется, не прочь забраться мне под юбку.

– Ты это определила из разговора в дверях фитнесс-центра?

– Ваши шутки неуместны, товарищ. Женщина может такие вещи определять даже из окна проходящего мимо автобуса.

– Согласен, согласен. Сдаюсь. Ваши действия фройлен?

– Оторвать ему яйца.

– Это решение противоречит интересам российской разведки.

– Советуешь зачать с ним еще одно американское чмо?

– Это уж слишком. Но сделать глазки и позволить лишнее движение все же можно. А потом дать ему за это по рогам. Вы женщины применяете этот приемчик сплошь и рядом. Почему бы его не применить во славу русского оружия?

– Ради вас приходится рисковать самым дорогим.

– Я награжу тебя за это специальным Орденом Неразорванной Подвязки. Что ты обещаешь принести на следующий раз?

– Первую серию остросюжетного детектива «Приключение янки под столом у Шредера»

– С Богом. Возьму билет на первый ряд. Желаю тебе успеха. Будь осмотрительна. Привет Хайнцу. Денег хочешь?

– Только путем насильственного вручения.

– Хорошо, потом намекнешь, когда созреешь для насилия. – Есть, мой ведущий офицер.

Началась прерванная десять лет назад работа. Только теперь Данила приезжал в Германию из Чехии и они встречались в городках вокруг Берлина.

Зенон и Порфирий

Озаботившись возрождением в России троцкизма в новой форме, Зенон стал вынашивать мысль встретиться с самим Лейбой, чтобы разобраться в происходящем. Он прочитал об этом деятеле массу документов, изучил множество его работ, но все же никак не мог уразуметь, почему троцкизм уже много лет так популярен по всему миру. Особенно среди западных студентов и молодых интеллектуалов. В чем тут загадка? Ведь авантюризм этой революционной «теории» был очевиден каждому. Ему казалось, что многое в приближении к сути троцкизма мог бы дать разговор с его основоположником.

Поэтому Александр Александрович наметил себе дату незадолго до снятия Троцкого с поста наркома военных и морских дел и решил посетить его под видом одного из делегатов 14 партконференции для доверительной беседы. Однако, когда после преодоления временного пласта он очутился в приемной наркома, то первым делом увидел там Поцелуева.

Порфирий важно вышагивал по красной ковровой дорожке в тускло освещенном кабинете, сцепив руки пониже спины. Его обычно неряшливые волосы были аккуратно подстрижены, фигуру облегал зеленый френч, на ногах блестели мягким светом хромовые сапожки. Появление Порфирия у дверей Троцкого Зенону не понравилось. Поцелуев явно превращался в цербера, препятствующего встрече профессора с ключевыми персонами истории.

– Сейчас Вы объявите, Порфирий Петрович, что Троцкий является гением проницательности и сразу определит во мне гостя из будущего. А посему моя встреча с ним опасна.

– Как удивительно, что такой культурный человек, как товарищ Зенон, не изволит здороваться при появлении в нашем времени. Или я стал вам настолько нелюбезен?

– Здороваются при встрече, товарищ красный командир Поцелуев Порфирий Петрович. А мы с Вами будто бы и не расставались. Я уже подозреваю, что Ваше невидимое присутствие меня вообще не покидает.

– Ну, это Вы преувеличиваете. Разъясняю Вам еще раз, что пока Вас несет в избранную Вами точку времени, я успеваю получить все необходимые сведения о Ваших планах и соответственно подготовиться. Время, как Вы теперь знаете – понятие растяжимое. А что касается проницательности Троцкого – так не смешите меня. Этот петух так увлечен самолюбованием, что не видит вещей очевидных. Идите к нему хоть сейчас. Только пользы от этого будут мало. Все равно он Вам правды не скажет. Врет всем напропалую.

– Тогда зачем Вы перехватили меня в приемной?

– А поболтать охота. Давно не виделись.

– Так я и поверил.

– Ну, ладно, скажу. Признайтесь, чего Вы так к троцкизму привязались? Чего в нем такого особенного? Вот невидаль! Обычный еврейский номер с переодеванием. Любому дураку ясно: увлечь пролетариев под красное знамя и построить их руками царство всех царств для избранного народа. Вы это лучше меня знаете, по глазам вижу.

– Я, собственно, по делам советской перестройки. Представьте, что заподозрил я в этой самой перестройке тот же самый номер с переодеванием, ведь перестройщики опять какую-то международную модель в России построить вознамерились. Я изучаю классический так сказать троцкизм только с этой точки зрения. Но здесь Вам меня понять трудно. Ведь, насколько я понимаю, эпоха, наступившая после Вашей безвременной кончины, то есть после 1937 года, Вам недоступна.

– Теперь я вижу, что Вы от папеньки недалеко упали, такая же язва. Это касательно моей кончины. А касательно эпохи после 1937 года, то она действительно для меня закрыта. Явиться в нее я не могу, но сведения о ней получаю. И хотя аз, грешный, нахожусь в ограниченном состоянии и на земную жизнь влиять не в силах, происходящее вижу. А что касается до Ваших догадок, то давно спросили бы. Дело-то ясное.

– То есть, Вы согласны с моими догадками?

– Какие это догадки? Это чистой воды логические выводы. Просто людям Вашей эпохи так зашпаклевали мозги, что они черное принимают за белое. У нас там сейчас диктатура либерализма. Все как положено. Кто не либерал – тот враг человечества. А либерал – надежа страны. Даже сумасшедшие вроде Новодворской учат всех, как жить. А за всей этой шпаной стоят все те же силы, которые спровоцировали октябрьский переворот. Если Вы хотите назвать их новыми троцкистами – воля Ваша. От истины Вы недалеки, хотя я бы их так называть не стал.

– Почему?

– Потому что цели у них такие же, как у троцкистов – отнять у русских Россию. А способы уже другие. Сами знаете. Ну, да называйте, как знаете. Главное, что Вы до сути докопались: все та же неутомимая рать валит нашу Родину наземь. Все века она ее валит и все никак не свалит. Но что в этом интересного? Вы лучше понаблюдайте, как себя при этом англичане ведут. Вот уж чертово отродье, прости Господи! Умеют же на тайные рычаги истории нажимать. Ни от кого Россия не получала столько подлости, как от этих псов. И всегда они действовали безжалостно.

– Никак Вы, Порфирий Петрович, новый объект для наскоков себе сыскали. Опять ревматизм разыгрался?

– Эх, Алексаша, дорогой – неожиданно перешел на «ты» Порфирий – Блажен, кто не ведает! Не знаешь ты ни черта, историк липовый, а я тебе про англичан по пунктам перечислю, слушай:

Стоило Павлу Первому заключить альянс с Наполеоном, как послишка англицкий Уитворт сплел заговор с русскими масонами. Гвардейцы отправили императора на тот свет, а на трон взошел выкормыш английских масонов Александр Первый, которого они стравили с Наполеоном.

Дальше. Стоило России укрепиться в Персии, как в Тегеране правоверные растерзали весь состав русской миссии во главе с Грибоедовым. А из-за спин правоверных торчали английские уши. Так? Так!

Стоило англичанам узнать, что Григорий Распутин стал склонять Николая Второго к заключению сепаратного мира с Германией, как они организовали его убийство через князя Юсупова. Князь-то погряз во всевозможных грехах, был натурой слабой и управляемой и с англичанами сотрудничал. Англофил, поди, и педераст. А так как он был размазня, исполнение задания контролировал сотрудник британского посольства Освальд Райнер, который и сделал последний выстрел в «старца». Небось, не слышал? А документики то в английском королевском архиве имеются! Да не подлежат разглашению вечно! Вот так вот.

А царек-то наш вяло отвечал на подлости своей британской родни. Родственные чувства, знаешь ли…Что это я на «ты» перескочил, забылся что ли?

– Да ладно уж – махнул рукой Зенон. Он стал привыкать к богемной манере Порфирия.

– Зато советская власть была не в пример решительней – продолжал литературный критик – как только большевики отказались от всех обязательств России перед Антантой, английский консул Локкарт начал готовить переворот. Но ЧК ему показала, что теперь шуток не будет. Так по заговорщикам шарахнули, что по всему миру звон пошел. Жаль, что Локкарта не расстреляли, а выменяли на Литвинова. Англичан нельзя миловать, они воспринимают это как слабость. Как только мы во время войны им послабление дали, так они снова обнаглели и взорвали в 1955 году крейсер «Новороссийск» в севастопольской бухте. Погибло более тысячи моряков. Был у них такой герой подводной борьбы по фамилии Крэбб. Вот он и рванул. КГБ не ожидал такого сюрприза, но сделал правильные выводы, когда годом спустя Крэбб решил подобраться к крейсеру «Орджоникидзе», на котором Хрущев с делегацией приплыл в Великобританию. Замысел был такой: на рейде в Портсмуте прилепить к нему мину, а рвануть ее уже на обратном пути, в открытом море. Если бы Хрущев с Булганиным и еще кучей министров утопли в результате взрыва, то мировой кризис был бы неминуем и в дело пошли бы атомные бомбы, которых у Америки в ту пору было куда больше, чем у СССР. Вот такие у нас британские друзья. Правда Креббу в тот раз не повезло. У «Орджоникидзе» уже была подводная охрана, которая ему и отрезала башку вместе со шлемом к чертовой бабушке. Мину наши водолазы отлепили, а британского героя только через год нашли в море, разумеется, без башки.

Подобные примеры можно приводить без конца. Поэтому я Вам советую обратить внимание не столько на схватку Сталина и Троцкого, сколько на возню англичан вокруг нее. Ведь именно благодаря им история свернет на дорогу новой мировой войны. Вот Вам письмецо Джоржа Керзона британскому премьеру Стэнли Болдуину. Весьма интересное письмецо.

Поцелуев достал из кармана листок гербовой бумаги.

Перед глазами Александра Александровича побежали строчки документа Форин Офис.

Лондон. Секретно

Канцелярия премьер министра. Личное письмо

Сэру Стэнли.

Дорогой Стэнли!

Еще недавно я высказывал мнение, что поддержка Троцкого будет губительна для нас. Троцкий казался мне самым опасным зверем во всем большевистском руководстве. Теперь мое мнение начинает меняться. Судя по перипетиям схватки в Кремле, Сталин становится сильнее Троцкого. Самое негативное заключается в том, что, он последовательно распространяет свое влияние на бюрократический механизм партии большевиков. К тому же, он проявляет умение играть на чувстве единения русских. Думаю, что указанные обстоятельства позволят ему победить Троцкого, который не придумал ничего нового и пытается объединить вокруг себя большевиков-евреев, что у него не получается в силу их внутренних склок. Я вижу в несомненной победе Сталина весьма опасный знак для нашей империи. Его дискуссия с Троцким показала, что он отказался от классического марксизма и будет создавать в России еще не виданную в историю национально ориентированную пролетарскую диктатуру. С колоссальными человеческими и природными ресурсами России, он создаст могучего противника. В твое отсутствие мы проводили Высший совет, который пришел к выводу, что у нас в распоряжении не более 7-10 лет, после чего начнется прямое влияние сталинского государства на европейских и английских рабочих. Он подает им весьма дурной пример. Совет пришел к выводу, что следует искать в Европе силы, способные противопоставить Сталину свою политику. Надеюсь посоветоваться с тобой о наших делах при личной встрече.

С уважением, искренне твой Джорж».

12 февраля 1925 года

Прочитав письмо, профессор вопросительно взглянул на Порфирия:

– Это все прекрасно. Ну, а к Троцкому мы пойдем или нет?

Поцелуев досадливо шлепнул губами, крякнул, а затем открыл дверь в кабинет и протрубил внутрь:

– Лев Давыдович, тут участник партконференции, руководитель талдыкурганской делегации товарищ Зенон к Вам просится.

– Прошу, прошу – раздалось из кабинета, и входя в огромное помещение, профессор увидел идущего ему на встречу сухощавого мужчину среднего возраста с бледным, усталым лицом и внимательным прищуром глаз. Мужчина был быстр в движениях и, несмотря на явную утомленность, энергичен. Он усадил Зенона в кресло за чайным столиком, заказал чаю помощнику и спросил:

– Как Вас, простите, по батюшке?

– Александр Александрович.

– Ах, да, Александр Зенон, известный критик, так вот Вы какой! Что ж, я иногда почитывал ваши работы в царской прессе, но никак не думал, что Вы станете большевиком и даже приедете на партконференцию, где меня будут бичевать как римского раба.

Профессор смущенно крякнул. Ему совсем не хотелось признаваться, что Троцкий принял его совсем за другого Зенона. Поэтому, набравшись нахальства, которого у него заметно прибавилось со времен знакомства с Поцелуевым, он сразу перешел к делу:

– Я понимаю, Лев Давыдович, как вы сильно заняты, поэтому хочу услышать ответ только на один вопрос: почему разгорелась такая борьба с троцкизмом, почему партия не может успокоиться?

Троцкий рассмеялся напряженным дробным смешком:

– Это не партия, дорогой Александр Александрович. Это товарищ Сталин и собранная им группа сторонников, вроде Молотова, Зиновьева, Каменева и еще некоторых не хотят успокоиться. В чем обвиняют товарища Троцкого? В том, что он не хочет остановить революцию в рамках СССР а это, по их мнению, приведет к катастрофе. Утверждая это, приводят мою теорию перманентной революции. В ответ я имею полное право сказать, что во-первых, теория перманентной революции выдумана не мной, а великим Марксом. Во-вторых, попробуйте, поищите хоть слово в моих выступлениях, где я уже сегодня настаивал бы на прямом экспорте революции за границу. Да, это было в 1918 году, когда бушевало пламя в Германии и российские революционеры были обязаны поддержать это пламя. Сегодня ситуация изменилась и я говорю совсем о другом: о накоплении сил на будущее. Но разве не о накоплении сил говорит любой политик, кому дорого будущее его страны? Поэтому обвинения в фактической контрреволюционности ложные. Сталин и его группа просто не хотят, чтобы я с помощью моего авторитета и влияния стал первым человеком в государстве. Они фабрикуют обвинения. Только и всего.

– Простите, тогда совсем другой вопрос. В наших рядах шепчутся, что Вы имеете отношения с американскими финансистами. Называют имя вашего дяди Абрама Животовского, людей покойного Шиффа….

Троцкий вскочил с кресла и прервал вопрос профессора:

– А о заговоре против русского народа у вас не шепчутся?

Как не стыдно, уважаемый коллега, верить в такую брехню! Это все идет от высланных интеллигентиков, которых мы отправили в Европу. Они там распространяют о вождях всякую грязь, а Вы ее подхватываете. Чудовищно!

– Вы имеете в виду «русский пароход»?

– Да, да, именно его. Мы на нем всех этих реакционеров попросили удалиться от нового будущего страны.

– Но какие же они были реакционеры. Там университетские профессора, литераторы, философы…

– Вот именно, философы! Только их философия была насквозь контрреволюционна. Все о Великой России твердили, об особом пути русского народа и прочих глупостях. Нет у русского народа никакого особого пути! Он отличается от европейских народов только своей неимоверной отсталостью и дикостью. Именно это мы и намерены вытряхнуть из него! А вот такие шептуны как Вы – нам помеха!

Троцкий разошелся не на шутку. Глаза его сверкали, он перешел на крик. Ситуация накалялась. В этот момент в кабинете возник Поцелуев. Он подбежал к Льву Давыдовичу, что то пошептал ему на ухо и нарком стремительно вышел. А Поцелуев показал знаком профессору, что пора быстро ретироваться. Они вместе покинули кабинет и вышли на улицу. Стоял темный осенний вечер. Поцелуев повлек профессора по безлюдным улицам и вскоре привел к себе на квартирку на Кузнецком мосту. Пока шли, молчали. Лишь раздевшись в теплом и уютном уголке Поцелуева, продолжили разговор:

– Ну что, побеседовал? – спросил Порфирий с ухмылкой – а я тебя предупреждал, что он будет врать. Так оно и было. Я ведь разговорчик ваш подслушал.

– Разве это прилично? – устало поинтересовался Зенон.

– Прилично печься о судьбе близкого своего, особенно такого неразумного, как ты, Сашхен. Вот вызывал бы нарком стражу и велел тебя расстрелять в течении 20 минут. Он ведь такой у нас, горячий. Поэтому я и пошел на преступление против моральных устоев, подслушал ваш идейный диспут. И, глядишь, в самый страшный момент закрыл бы тебя своим бренным телом – Поцелуев заржал.

А профессор, уже отогревшийся от промозглого холода в диванных подушках Порфирия, начал приходить в себя от разговора.

«Как много пишут о Троцком, о его величии. Где оно? Какое величие я увидел? Он споткнулся на простейших вещах. На том, что сегодня неоспоримо. Но он, сам того не подозревая, был прав: Сталин отгоняет его от власти. Не потому что существует какая-то и теория перманентной революции, а потому что Троцкого нельзя допускать к ней. Для него русский народ – быдло» думал он.

Расслабившийся Зенон задремал и услышал мелкую скороговорку Лейбы Бронштейна:

«Откуда Феликс узнал о моих встречах с Ходжсоном? Этот Зенон, что приходил в гости, явно ставил вопросы под диктовку чекистов. Зенона подослал Феликс, это точно. Но не мог же он подсушивать кабинет военного наркома! Откуда ему известно, как Ходжсон обсуждал со мной политическую ситуацию? Я это понял по вопросам и по выражению глаз подосланного критика. Да, тогда сказано было много. Официальный агент заливался соловьем, тоже хочет историю попасть, и заодно и Его Королевскому Величеству послужить. Теперь Феликс нашепчет этой троице таких сведений, что они меня загрызут. Ну и троица образовалась: Апфельбаум, Розенфельд и Джугашвили, в миру Зиновьев, Каменев и Сталин. Два обрезанных и абрек. Смертельная дружба! Только для кого смертельная? Если меня победят, то между собой схлестнутся. А кинжалом из них троих только Коба владеет. Эти два засранца – пустобрехи и трусы. Он их выпотрошит как баранов. Будет им поделом! Как они на съезде по делегациям бегали, уговаривали завещание Ленина не зачитывать! Боялись меня вперед пропустить, самим в вожди захотелось. А ведь съезд ждал моей инициативы. Революционеры России любят меня и ценят, я в этом сто раз убеждался. Я для них настоящий вождь. Но если ни один из них свой голос в мою поддержку не подал – я сам не пойду. Либо массы выносят своего кумира на поверхность сами, либо он плывет по лону времени в одиночестве и только история оценит его личность. Не вынесли меня массы. А ведь я в своей речи все сказал! Имеющий уши должен был услышать. Но троица все обстряпала и вместо Ильича назначили Рыкова. Рыкова! Кто он по сравнению со мной? Политический пигмей, не имевший к Октябрю никакого сравнимого отношения. Но теперь он председатель Совнаркома, а Каменев стал Председателем Совета Труда и Обороны. Не прощу им предательства!

Но сейчас нужно придумать какое-нибудь оправдание по беседам с англичанином. Там тяжелый материал, придавит меня. О чем мы говорили?

Во первых об усилении партии моими кадрами. Это было. Вскоре после нашего разговора еврейская компартия подала прошение о приеме ее в ВКП(б). Коба уперся, почувствовал опасность. Сопротивлялся изо всех сил. Но тут засранцы помогли. Все-таки своя кровь. Проголосовали «за». Я еще раз встречался с Ходжсоном. Потом я сумел продавить это решение через партконференцию. Наши влились в ВКП(б), сейчас почти все заняли неплохие посты. Усиление невероятное плюс мои сторонники в армии. Тут Коба ничего поделать не сможет, этот забег я выиграл. Все прошло демократическим путем, комар носа не подточит. Но успокаиваться нельзя. Заведет абрек на всех принятых особые списки и будет ждать своего часа. Не такой он человек, чтобы с подобными поражениями мириться. Каждый из семи тысяч принятых – это моя опорная точка в партии. Его задача заключается в поддержке моей линии в собирании сил.

О чем еще говорили? Об американской родне, о Шиффе и дядюшке. А покойный Шифф засветился еще перед царской разведкой во время русско-японской войны, когда помогал микадо деньгами. Документы об этом перекочевали в ЧК из царского Генштаба. Тоже отягощающий момент.

Что о Животовском говорили? Говорили разное, хотя, впрочем, какая разница. О моих связях с дядей Феликс всегда знал. И никогда не думал, что я их прерву. В конце концов, мне американский паспорт не повредит. Может быть, это вообще моя последняя надежда. А в Америке мне без Абрама не обойтись. Имеющиеся счета конечно жизнь обеспечат, но политическую деятельность – нет. Теперь как никогда ясно, какой нужный тыл – мой дядюшка. Очень нужный.

Что еще обсуждали? Ах, да! Использование масонских лож для антисталинской пропаганды в Европе. Пусть англичане через масонские каналы в прессе завещание Ленина пополощут. Чтобы каждый европейский рабочий знал, каков новый состав Политбюро и лично товарищ Сталин.

Да, Феликс много знает. Он хитрый чекист, но и не действует сгоряча. Чувствительный очень. Где это видано, чувствительный председатель ВЧК? Когда Тухачевский на Варшаву шел и не очень бережно с польскими военнопленными обращался, так он телеграммами засыпал, чтобы не нарушали революционную законность. А Миша нарушал, давил шляхту как клопов. Миша человек крутой, беспощадный, настоящая опора в борьбе.

А уж про приговоренных к смерти ксендзов вспоминать смешно. Феликс истерику устроил: нельзя попов стрелять! Как нельзя, когда они контрреволюционной пропагандой занимались? Не простит мне Феликс работу против Сталина. Из своего поганого большевистского принципа не простит. Вот же порода людей появилась! Все с себя снимут ради принципа. Будто не из плоти и крови сделаны. Теперь Мехлис мне доносит, что обо мне плохие мнения ходят, мол заносчив, двадцать секретарей имею. Роскошью себя окружил и так далее. Но на то я и второй после Ленина человек в стране, чтобы быть особенным. Не такой, как этот серый мешок Коба! Он даже перед народом выступать не может. А когда я говорю – замолкают пушки! Моя фамилия всегда стояла второй после Ленина. А теперь я борюсь за выживание! Я промолчал как рыба весь 12 съезд. А этот съезд должен был расправиться со Сталиным и сделать вождем меня! Как же я ненавижу этого грузина! Хитрая и коварная скотина, он постоянно наносит мне удары из-за угла. Ведь тупой и недалекий чиновник, а сумел внести раскол среди моих соратников. Мне не на кого опереться. Соратников много, но все не того калибра. Титаны нужны, а Коба всех титанов перессорил. Ненавижу, ненавижу его! Что у меня, депрессия или, может быть, страх? Неужели страх? Такого со мной никогда не было. Да, грузин берет верх в партии, берет верх, сволочь. Фракционная работа становится бесполезной. Надо решаться на военный переворот. Иначе вся огромная работа полетит псу под хвост. Многие годы беззаветной борьбы полетят псу под хвост. Не бывать этому, не бывать. Буду говорить с Тухачевским напрямую. Миша меня поддержит. За ним и его группой большая сила. По крайней мере, они между собой не переругались. Тухачевский, Уборевич, Гамарник, даже эти трое могут такую ударную группировку подготовить, что Сталин со своими конармейскими пастухами и маму позвать не успеет. Нужно говорить с Мишей».

1928 Ольга

Сергей крутил головой и хмыкал. Ольгу назначили начальником отделения, в которое она когда-то пришла стажером и поступила под его команду. Через шесть лет жена как кукушкин птенец вытеснила его из гнезда и заняла его место. Самого Доморацкого переводили с формальным повышением на хозяйственное управление. Сергей не хотел уходить с оперативной работы, хотя понимал, что чем дальше, тем больше отстает от политического момента. В стране ощутимо нагнеталась непонятная ему атмосфера страха. Если после революции враг был виден и понятен, то и бороться с ним было легко. Какие бы испытания не приносила ему оперативная работа, в самом главном он всегда осознавал, что борется с настоящим врагом. Теперь же шахтинское дело поплыло по стране как темный туман, смущая разум многих честных сотрудников ОГПУ, в том числе и Сергея. Своим нюхом старого оперативного волка Доморацкий чуял, что шахтинский процесс является каким то странным спектаклем. Так не ведут себя во время слушаний настоящие враги народа. А эти подсудимые охотно давали показания, улыбались и поддакивали прокурору, словно речь шла не о их, а о чужой судьбе. «Спектакль – думал Сергей, слушая трансляцию заседаний суда по радио – явный спектакль. Для чего?» Он не догадывался о вещах, которые быстро поняла Ольга: стране нужны условия для преследования оппозиции. Равноправная дискуссия с троцкистами и зиновьевцами слишком утомительна и безрезультатна. Она отвлекает от дел и мешает работать. Но страна не может позволить себе этого. Разговоры о будущей войне звучат повсюду. Значит, надо быстро устранять оппозиционеров и заниматься делом. Только как? Старый враг – буржуй и белогвардеец – был повержен. Значит надо найти нового и гнать его с таким шумом, чтобы под сурдинку разогнать и оппозицию. Ольга уже предчувствовала, что вслед за шахтинским процессом последуют новые громкие дела, и ловля врага станет главным занятием общества на ближайшие годы.

Для Сергея, любое оперативное расследование начиналось с конкретно го сигнала или факта. Но из Москвы уже начали поступать указания усилить борьбу против вредительства и основанием для разработки мог оказаться любой незначительный повод. Это действовало на него опустошающее. Многие его товарищи еще не совсем осознали, к чему клонится дело, но Доморацкий своим чутьем трудового человека сообразил: начинает твориться неправда. Сергей стал прикладываться к бутылке и бывало целыми ночами просиживал на кухне, напиваясь до пьяна и разговаривая сам с собой.

Ольга не очень беспокоилась по этому поводу. Попьет-попьет да и успокоится. Большинство сотрудников управления мало по малу входили в новый режим и в следственном изоляторе стали появляться первые арестованные по политическому подозрению, а не по факту противозаконной деятельности.

Большая часть из них была инженерами, на производстве которых случались чрезвычайные происшествия. Теперь любая крупная поломка агрегата или загорание ветоши в цехе рассматривалось только с точки зрения возможного вредительства и подозреваемые, конечно же, находились. Хлунова фигурировала среди передовиков, выявлявших наибольшее количество вредителей. Сергей не удивлялся этому. Он уже давно понял, что в Ольге прячутся темные силы. Это проскакивало и в семейной жизни, когда во время размолвок она пыталась ударить его побольнее, да и в отношениях с дочерью она не чуралась рукоприкладства. Слухи о том, что Ольга применяет насилие к арестованным доходили до него раньше. Но в тот период органы имели достаточно упорядоченный режим работы и даже внутренний контроль, который формально не допускал злоупотреблений. Хотя, в той или иной форме злоупотребления были всегда. Среди арестованных находились особо упорные и злобные, которым доставалось от следователей в виде затрещин или оплеух, а также шантажа и угроз. Но пыток в ту пору не было. Поэтому Сергей думал, что слухи об Ольге преувеличены и она скорее всего издевается над заключенными по мелочи – ущипнет, даст пощечину, пнет ногой. Баба она злая, что тут говорить. Но о том, что она с помощью насилия может выбивать показания и тем более всерьез причинять страдания, он никак не думал.

– Смотри, Ольгушка, тебе видней. Место ответственное, важное. На нем и погореть можно, если что. Так что тебе решать. Я-то за него не держусь, сама знаешь. Устареваю уже. А ты смотри – сказал он ей вместо напутствия.

А Ольга торжествовала. Теперь она станет владычицей целого отделения, в котором можно многое себе позволить. Хлунова не боялась тревожных времен, идущих сверху. Наоборот они ее вдохновляли. В следственном изоляторе теперь распространится слух о ее повышении, а вместе со слухом и страх. Сергей был одним из немногих сотрудников управления, не знавших, как на самом деле работает Хлунова. А она уже давно применяла истязания и добивалась нужных признаний. Другое дело, что следов у этих истязаний не было. Например, она любила привязывать допрашиваемого спиной к горячей батарее отопления и, хотя температура была недостаточной для появления ожога, десять минут в таком положении вызывали невероятные страдания. Люди начинали биться в конвульсиях и соглашались подписать что угодно. Были и другие способы, которые, впрочем, она применяла осмотрительно, так как можно было попасться. Теперь ее власть усиливалась и увеличивалась возможность дать волю своим тайным страстям.

А Сергей после перевода впервые за много лет взял полагающийся ему отпуск в полном объеме и поехал к родителям в Кстово. Как он не убеждал себя, что ничего особенного в его жизни не произошло, в глубине души саднило. Боль была тупой и ноющей, и нигде он не мог найти другого успокоения, как положив голову на руки матушки и слушая ее неспешные слова. Мать его, Полина Семеновна, ничем особенным от других женщин не отличалась, за исключением может быть, способности безответно дарить доброту окружающим, не ожидая благодарности. Да еще Сергей удивлялся тому, с какой болью они воспринимает беды далеких от нее людей. Было в душе ее растворено что-то подобное всеобъемлющей доброте, растворенной Господом в пространстве. Она очень любила своего единственного сына и радость от его появлений дома была светлой и бесконечной. Мать еще рано утром, когда он только едва проснувшись лежал в постели, присаживалась на краешке к кровати и начинала свои разговоры, которые лились журчащим ручейком и грели ему душу. Сергей только с годами стал понимать, как они ему необходимы, какая это великая ценность – материнская любовь. Вот и сейчас он не видел ни одного человека на свете, которому мог выплакать свою боль, кроме матери.

В их доме привычно пахло сухими травами и домашним хлебом. Старые сосновые бревна стен, ставшие красно-коричневыми от времени, источали приятный запах смолы. Сон в родительском доме был всегда легок и глубок. Доморацкий просыпался при первых лучах солнца и осознавал, что он находится далеко от мучивших его проблем, что все происходящее в управлении и в его семье, не связано напрямую с этим бревенчатым домом, с этим поселком, раскинувшемся на привольном волжском берегу. Как все это далеко от самой Волги, неспешным своим движением по-матерински успокаивающей завихрившееся в стране время. Он выходил на берег, ложился на подстилку и закрыв глаза слушал реку. Великая вода была частью великого пространства, которое шептало о вечности сущего и о бренности маленьких человеческих страстей. Сергей набирался мудрости и покоя под этот плеск волн. Он видел свою жизнь со стороны, как крохотную часть бесконечного бытия. Эта крохотная часть лишь на короткое время явилась под солнце и она уйдет снова во тьму и не надо оплакивать ее уход потому, что все великое движется без слез и страстей. Наполненный таким покоем он приходил к матери и они по долгу говорили о жизни. Сергей рассказал ей все, но при этом его уже не охватывало волнение. Он и рассказывал-то отстраненно, как будто это спокойным плеском шелестела неспешная волжская волна. Он говорил, что чувствует своим сердцем неправильное положение среди чекистов. Злые люди выбились вперед, а среди них его жена. Сергей уже не закрывал глаза на то, что Ольга злой человек. Пора ослепляющей влюбленности кончилась. Жесткий и закрытый от всех характер Ольги стал для него очевиден. Он осознал и то удовольствие, которое она получала от грубых разговоров, унижающих подчиненных и близких людей, ее готовность оскорбить и сделать больно.

– Она злая, мама, что мне делать? Ведь я дочку воспитываю, малышку совсем. И за семью обидно. А она как железная игла – колет любого, кто с ней хоть малость не по ее обращается.

– А на работе ее любят?

– Кто как. Рядовые сотрудники не любят, а начальству она нравится. А как же – передовица. Больше всех врагов народа ловит.

– Неужели столько у вас врагов народа?

– Есть, конечно, только думаю и безвинных стали арестовывать. Чем дальше, тем больше.

– А ты?

– Я ни за что. Меня за это в завхозы перевели. Может и дальше понизят.

– Уходил бы ты с этой работы, сынок. Хорошего, наверное, там не будет.

– Наверное, только куда я сбегу? Наша служба ведь всех под увеличительным стеклом держит. Где не работай – все равно будешь у нее на виду. Если что – к ногтю прижмут. Я уж лучше останусь, только не знаю, что получится. Да и с Ольгой дела совсем плохи. Не супруги мы уже.

– Да, характер у твоей женушки конечно тяжелый. Но и работа у нее тяжелая. Может быть ей больше помогать надо? Словом, лаской, помощью по дому?

– Мама, ты же знаешь, я не зверь. Всегда к людям по-доброму отношусь. А к ней особенно, только это без толку. Будто сидит в ней какой-то злой человек, который ею управляет. Я уж и забыл, как жена нежной бывает или ласковой.

– Не знаю, чем помочь тебе Сереженька. Может уйдешь лучше? Подашься в речники опять, плавать будешь.

– Какой из меня речник? Я ведь раньше простым матросом был, а теперь командир…Что делать, ума не приложу.

– И все же советую тебе с Ольгой расходится. Она тебя до нехорошего доведет.

– Не могу пока, да и Вольку очень люблю. Вроде, не родная, а так горячо ее люблю. Единственная кровиночка у меня.

– Ты молодой еще Сережа, новую семью заведешь.

– Нет, мама, не могу.

– Ну, поживи еще немножко у нас. Там, глядишь, по другому надумаешь.

Мать на минутку отлучилась, потом пришла с небольшой иконой Сергия Радонежского в руках.

– Вот, защитник твой небесный, святой Сергий. Я эту иконку давно купила, когда ты маленький был. Мы тогда в лавру с отцом ездили, на поклонение. Держу ее у себя в спаленке, молюсь ему о твоем здравии. А теперь, думаю, пришла пора тебе ее с собой взять. Тяжелое у тебя время начинается. Спрячь ее где нибудь подальше от Ольгиных глаз, да нет-нет и вспомни о своем небесном хранителе.

Сергей взял иконку и с ней вернулся в Нижний, умиротворенный, внутренне собранный. На душе его будто грело тихое тепло. Он знал, что матушка молится за него денно и нощно.

Доморацкий сосредоточился на своей новой работе, которая до поры до времени никаких горестей у него не вызывала и старался поменьше общаться с женой, потому что любое общение с ней вызывало внутреннюю дрожь и плохое самочувствие. Они окончательно стали жить, не замечая друг друга и единственным предметом их общей заботы оставалась Воля, которая была еще слишком мала, чтобы понять, что за внешним спокойствием этой семьи кроется большая черная пропасть между родителями.

* * *

Зенон не оставлял вниманием семью Ольги и ему было небезразлично, что происходит с Волей. Путь Сергея и Ольги уже можно было предугадать и он боялся о нем думать. Как и всякий живой человек, профессор не мог заставить себя воспринимать события, которые проходили перед его глазами, как дела далекого прошлого. Ему было страшно за эту семью и в первую очередь, страшно за девочку. Что с ней случится, кем она вырастет у такой матери? – думал он, возвращаясь из своих невидимых рейдов в Нижний Новгород.

Севка Булай

Юдичев пруд таил в себе огромные тайны. Он сверкал своей темной водой неподалеку от поселка на опушке леса. Когда-то давным-давно здесь был большой овраг, но потом какой-то крестьянин по фамилии Юдичев перегородил его плотиной и получился пруд. Наверное, крестьянин был богатырь, потому что плотина высотой метров пять и длиной метров тридцать. Пруд со всех сторон окружили деревья и кустарники, а вдоль берега плавают кувшинки. На кувшинках греют пузо зеленые лягухи, которые, сволочи, мешают ловить карасей. Севка с Толяном ходят на пруд с самодельными удочками и удят этих карасей. Караси всегда маленькие – с ладошку величиной. Но мать жарила их пацанам на черной чугунной сковородке, и они ели их за обе щеки даже с костями. Однако, это еще не тайны. Главные тайны, о которых узнали мальчишки, были следующие. Десять лет назад красные войска боролись здесь с бандитами Пупка Викентия Спиридоновича, уважаемого в здешних местах человека. Они этого Пупка окружили и велели сдаться. Однако бандит был хитрый. Он сдался, а пулемет "Максим" утопил в пруду, чтобы вернуться за ним после тюрьмы. Только из тюрьмы он так и не вернулся, и пулемет лежит на дне пруда. Мальчишки слышали эту историю от одного взрослого моряка, который приезжал на побывку к тетке Нехлюдовой. Моряк уехал, а мальчишки решили найти пулемет и пострелять из него. Сначала они ныряли на дно. Но пруд был большой, сажен пятьдесят в длину. Поди его обныряй. Да еще глубокий и вода в нем темная. Они ничего не наныряли и решили спустить пруд. Раскопать плотину и все. Вода уйдет, а пулемет покажется. Тогда они стали ковырять плотину и поняли, что ее тоже не раскопаешь. Большая очень и заросла вся деревьями.

Севка любил жить летом на поселке в пяти верстах от Окоянова. Зимой его отправят в город к старшей сестре, которая живет там с семьей и он будет бегать в школу. А все лето он у бати, в колхозе "Ясная Поляна". Колхоз маленький, всего двенадцать хозяйств. Раньше здесь ТОЗ был, а теперь колхоз. Батя счетоводом трудится, пасеку разводит, а Севка ему помогает – носится по окрестности как жеребенок, набирается сил на зиму. Здесь здорово. Поселок стоит на опушке старого леса. Войдешь в лес – а в нем гул стоит. Это гудит в высоких кронах ветер. Под деревьями в траве чего только нет. Во-первых, ежи. Эти дураки глупые людей не боятся. Заяц, небось, как задаст стрекача, только его и видели. а еж мимо бежит, на тебя внимания не обращает, мол, пошел ты, у меня и без тебя забот полно. Севка ежей ловит и приносит домой для борьбы с мышами. На дворе уже стая ежей. Живут в огороде, а жрать идут к матери, будто у нее лишний хлеб есть. Лишнего хлеба нет, потому что неурожай и государство налоги дерет. Это Севка не раз слышал из взрослых разговоров. Разговоры, конечно, невеселые, но Севке все равно. Кусок хлеба с утра он всегда получит, а картохи у них полно. Картоха здесь хорошо родится, ее даже на вывоз продают. Покупатели эту картоху так и называют: "окояновка". А как только медосбор начался, так батя и медком балует. В общем, неплохо Севке живется. Тут у него братишка Толик в компании да еще целая шайка ребятишек, потому что на двенадцать домов детей разного возраста приходится человек сорок. Из них севкиных ровесников, а ему уже стукнуло немного немало 10 лет, будет семь штук. Есть несколько взрослых парней и девок, а остальные мелкота сопливая.

Еще Севка думает, как быть дальше. Вот закончит он, например, семилетку, а потом что? Уезжать от родителей не хочется. Здесь хорошо. Севка каждое утро выходит на высокую опушку леса и смотрит вдаль. Батюшки мои! Сначала он видит дома и сады поселка. За ними пшеничное поле до самого края земли. На поле кое где кучками деревья стоят, значит там овраги. А левее, где виднеются Большие Ари, синеет в ложбине мелкая вода, в которой отражается и небо и розовая заря и весь этот мир. Севке хочется всегда здесь жить и всегда этот мир любить. А уезжать не хочется.

Только батя говорит, надо в жизнь идти. Батя иногда с ним по-взрослому разговаривает, рассказывает про то, что сам видел. А видел батя такого, что ни в одной книжке не опишешь. Весь мир объездил. Смелый он и сильный. Вот бы таким стать. Севка спрашивал, зачем весь мир объездил, а батя говорит: счастье себе и людям искал. Нашел? спрашивает Севка. Нет, – батя отвечает, – так и не удалось счастье найти. Ты, говорит, вместо меня теперь искать будешь. Севка думает: страшно, конечно. А кто же будет? Поселок то живет не очень припеваючи, может и надо счастье поискать и ему и себе тоже.

Вербовка

Хельга вышла на встречу с Кулишем как всегда пунктуально. За много лет работы в Германии Булаю не приходилось встречать немецкую агентуру, которая опаздывала бы на встречи или забывала об оперативных заданиях. В генетическом коде этой нации таких особенностей не заложено. Булай и Хайнц наблюдали за вступлением в контакт из запаркованного неподалеку автомобиля немца. Им пришлось приехать за три часа до встречи, чтобы проконтролировать обстановку: не готовится ли противник тоже к каким-либо акциям. Однако обстановка была спокойной. Парочка прошла в ресторан и в округе ничего подозрительного не произошло. Никто не занял новую позицию для наблюдения, никто не начал бормотать в воротник куртки или в мобильник, молчала аппаратура перехвата ближней связи.

«Кулиш пришел один – подумал Булай. – Понятное дело, они здесь чувствуют себя хозяевами. Тем более в Дрездене, вдали от основных сил БФФ. Хотя если бы он получше знал Герхарда Шредера, то не вел бы себя так беспечно. Этот политик слишком умен, чтобы выносить сор из избы, но если он что-то узнает, то на закрытых каналах разразится шторм в двенадцать баллов и едва ли его удастся удержать под ковром. Напрасно Кулиш ходит как павлин без обеспечения. Обнаглел. Хотя видно, что волнуется. С Хельгой работать – не груши околачивать».

Данила видел через витрину парочку, усевшуюся за стол и начавшую деловой разговор. Хельга вольно расположилась на стуле, свесив белокурую голову слегка на бок и белозубо смеялась.

«Золотая девчонка – подумал Данила – знает, что сейчас начнется заварушка а держится безупречно. Люблю, ей Богу».

Данила ждал, когда Кулиш втянется в беседу с Хельгой и с него спадет напряжение первых минут встречи. Он по себе знал, как каждый разведчик напряжен в начале встречи с ценным агентом. Эта встреча продолжительностью в полтора-два часа вбирает в себя все важнейшие моменты его оперативной судьбы. Такой агент дает уникальную информацию, но ее надо уметь получить. Потому что правильно понять ее ценность, уточнить и выделить главное и запомнить – это целое искусство. Даже если агент приносит документы, все равно разведчик проводит его опрос и, как правило, выясняет новые важные моменты. Если ценный агент доверяет тебе, то каждая новая встреча с ним несет новые открытия и подарки. Но всегда это предельная концентрация внимания и предельное напряжение нервов. Точно также напряжены нервы у тех, кто обеспечивает операцию. Они контролируют любое изменение обстановки вокруг места встречи и должны быть готовы действовать в стремительно меняющейся нештатной ситуации. Данила на всю жизнь запомнил свой первый боевой выход на обеспечение в 1978 году в Западном Берлине. Вдвоем с другим сотрудником Представительства КГБ в Берлине по фамилии Свирин он обеспечивал встречу своего коллеги Сергея Блинова с источником из числа американских военнослужащих. Время было суровое. Две противостоящие военные группировки в ГДР активно вели разведку друг против друга и в методах не стеснялись. Зачастую между ними разворачивались немилосердные схватки. И хотя по большей части в них участвовали военные разведчики, иногда подключались и работники политической разведки, потому что и они вербовали американских офицеров. Так было и в случае с Сергеем Блиновым, сумевшим привлечь к сотрудничеству американского штабиста. Как потом выяснилось, американец сдал его своей контрразведке и Данила оказался участником финального акта игры. В той специфической обстановке американцам казалось недостаточным заковать русского в наручники, дать пару оплеух, а через несколько часов выдать советскому консулу. Они настраивались на более конкретные формы мести. Встреча Блинова с американцем проходила в одном из кафе окраинного берлинского района Тегель. Она уже заканчивалась. Данила с напарником, наблюдавшие за кафе из скверика напротив, расслабились и решили было, что через час сядут втроем по ту сторону берлинской стены попить «Вернерсгрюнера» под рюмку корна и свиную рульку. Однако как только американец получил пачку денег, он нажал сигнализатор у себя в кармане. Этот импульс был перехвачен группой обеспечения. Оба еще не знали, что сейчас последует, но подали сигнал опасности Блинову и стали спешно приближаться к месту встречи. В этот же момент из-за угла с ревом вылетел военный «хаммер», резко затормозивший у кафе. В машине остался один водитель, а три парня в форме американских солдат выскочили из нее с орудиями расправы в руках. Орудия эти были уже знакомы советским разведчикам. Они представляли собой тугие кожаные мешочки с песком величиной с мужской кулак, на метровом ремешке. Умелый удар с размаха таким мешочком по голове превращал человека в инвалида, но не оставлял никаких следов. Парни бегом бросились в кафе, но врасплох застать Блинова уже не смогли. Тот получил сигнал тревоги, свалил агента на пол и бежал к двери со стулом в руках.

Неопытный Данила растерялся, не зная, что предпринять, но его товарищ не медлил ни секунды.

– Тащи водителя из машины – крикнул он и бросился к «хаммеру» со стороны пассажирского места. Данила понял. Он распахнул дверь, обхватил водителя руками за шею и силой потянул на себя. Тот вывалился из работающего джипа. Его место мгновенно занял Свирин, он включил скорость, выжал газ и направил тяжелую машину на витрину кафе. Раздался грохот разбитых стекол. Джип, переваливаясь через низкий парапет витрины ввалился в полупустое помещение и, разбрасывая столы и стулья, двинулся к группе дерущихся. Американцы на миг обалдели от этой картины и Блинов использовал появившийся шанс. Он обрушил стул на голову подвернувшегося противника и, прорвав блокаду, выскочил на улицу. Следом вылетел покинувший джип Свирин и лишь Данила замешкался, потому что водитель пытался удержать его за ноги. Чем для него кончилось бы дело, неизвестно, но вошедший во вкус Блинов, пробегая мимо, двинул американца башмаком в ухо и тот с воем откатился в сторону, а друзья бросились в рассыпную в берлинские дворы. Благо, расположение квартала было хорошо им знакомо, так как этого требовали условия подготовки к операции. Уже убегая, они услышали гудки полицейских автомашин, но теперь главное было сделано. Быстро надеть спрятанные в карманах ветровки и головные уборы, расслабиться и не спеша влиться в большой универмаг неподалеку. Потом взять такси и доехать до бюро «Аэрофлота». Позже их заберет посольская машина с дипномером и перевезет в Восточный Берлин. Если же в бюро «Аэрофлота» попасть не удастся, например потому, что у входа появится усиленный наряд полиции, то до вечера придется побыть в городе и не пересекать пограничный КПП на Фридрихштрассе. Вечером же они приблизятся к КПП, но не будут переходить через него, а попадут на ту сторону тайным подземным туннелем, контролируемым немецкими друзьями. Эта возможность использовалась в самых крайних случаях.

* * *

На сей раз обеспечения из берлинской резидентуры не было. Данила приехал из Праги самостоятельно, а на подмогу Хельга взяла Хайнца. Ставки были очень высокими и если операция пойдет не по плану, Хельге и Хайнцу придется скрываться. Но Данила был уверен, что все пойдет по сценарию. Он хорошо знал американцев и не переоценивал их бойцовских качеств. Фильм «Спасти рядового Брайена» придуман ими для наивных людей. Американец слишком самовлюблен, чтобы жертвовать собой любимым ради каких-то там высоких идеалов.

Булай не спеша вошел в зал, приблизился к столику с беседующими и, не спрашивая разрешения сел напротив Кулиша рядом с Хельгой. Сегодня ему придется играть роль плохого, очень плохого парня.

Кулиш с недоумением посмотрел на незнакомца и в глазах его появилась искорка возмущения, после которой следует ожидать фразы: «Вы чего, собственно, хотите, мистер?» Однако эта искорка погасла и вместо нее появился огонек узнавания. Огонек все разгорался и наконец Кулиш вымолвил:

– Дьявол, неужели….?

– Сами вспомните фамилию, мистер Кулиш, или напомнить? Это меня Вы пытались отправить на тот свет двенадцать лет назад. Как, вспоминаете?

Кулиш вспомнил. Взгляд его напрягся, лоб покрылся испариной. Он отчаянно пытался понять, в какую ситуацию попал. Хельга бесспорно работает на русского. Это очевидно. Но что она успела сообщить? Что русский успел задокументировать? Если у него нет ничего, кроме ее рассказов, то тогда посмотрим, чья возьмет.

Данила с усмешкой следил за бегающими глазами американца:

– Не мучайтесь догадками, Ник. Мы сняли на видео Ваши встречи с Хельгой в полном объеме. Получился полнометражный документальный фильм под названием «Странная любовь ЦРУ к немецкому народу». Диск с этим фильмом Вы обязательно увидите. Хотя показывать друзьям Вы его вряд ли захотите. Лента ярко свидетельствует о том, что помощницу федерального канцлера Германии пытался завербовать американский кретин. Хельга на Вас очень обижалась, правда, дорогая?

Хельга печально кивнула головой:

– Правда. Он словно только вчера с пальмы упал.

«Золотая девочка» – подумал Данила и продолжал:

– Они все такие, Хельга. Это их дядя Сэм такими штампует. Он им говорит: любите себя больше всего на свете и будете счастливы. Вот они и ловят кайф, где только могут, вместо того, чтобы по-настоящему делом заниматься. Но это так, к слову. На самом деле я хочу продать Вам дискету, мистер Кулиш, с Вашими похождениями в Германии. Как, будем торговаться?

– Вы не понимаете, на кого замахнулись – наконец обрел голос Кулиш – Вам этого не простят.

– Я на Вас не замахиваюсь, Ник, охота мне руки пачкать. Я просто защищаю честь невинной женщины, которую Вы своими грязными методами хотели склонить к предательству родины.

– Если бы только это – вмешалась Хельга – он и в постель меня тащил, польская свинья.

– Я американец – буркнул Кулиш.

– Хельга, за что Вы немцы так не любите поляков? Если бы не театр, которые они устраивают в Европе последние триста лет, тут и жить-то было бы неинтересно. Впрочем, ты записала акт своего совращения на камеру?

– Так я ему и далась, этому уроду. Но с голой задницей он на экране наверное фигурирует. Знаешь, как мне было противно. Я даже не проверяла запись. Когда он ушел меня два раза вытошнило.

– Вот какие плоды атлантической дружбы порождает Ваша неумеренная активность, мистер Кулиш. Немцев от нее даже тошнит. Хельга так разочарована Вашим поведением, что предлагает сразу ознакомить с фильмом Герхарда Шредера. А Вы так нехорошо отзываетесь о нем в этом фильме. Более того, пытаясь убедить Хельгу, Вы имели глупость сказать, что платите ХДС-ХСС немалые деньги в кассу через подставных лиц. У меня даже дух захватывает от того, что будет. Вы сами как думаете, что будет потом?

Вместо американца ответила Хельга:

– Я думаю, его ждет судьба использованного кондома.

– Нет, подружка моя – глумливо засмеялся Булай. – Это в блаженные времена Эйзенхауэра невидимых героев ЦРУ с почестями отправляли отдыхать на ранчо. А тут совсем другое дело. Во-первых, скандал не замнешь. Худо-бедно три часа видеозаписей с самыми веселыми номерами в исполнении мистера Кулиша. В них ведь имеется и сцена получения секретного документа от тебя, и выдача вознаграждения за него. Кстати, что он дал тебе за нашу фальшивку?

– Брильянтовую брошь. Я отнесла ее ювелиру на оценку. Оказалось, что это цирконий.

– Боже мой, как обеднело ЦРУ, коль платит лучшим источникам подделками. Или может, Вы отдали настоящую брошь своей любовнице, Ник, а цирконий впарили Хельге? Нет, Вы действительно позаботились о спектакле мирового масштаба. Планета будет долго шуметь на этот счет. Скорее всего, назовут это дело Кулиш-гейт или еще смешнее. Атлантическая дружба получит пробоину, способную повалить на бок весь корабль. К тому же надо понимать, что если позволить мистеру Кулишу и дальше украшать собою белый свет, то он непременно захочет заработать пару долларов на воспоминаниях и напишет сагу о себе неподражаемом. Представляешь, какая соль на раны его конторы? Какой отсюда вывод? Вывод простой. Для того, чтобы повернуть монету другой стороной, ЦРУ ничего не останется делать, как убрать мистера Кулиша с поверхности земли и объявить, что вся афера, начиная от появления записей, кончая его трагической кончиной, является делом рук российских спецслужб. Тут уж никто не потребует его допросов и прочей мишуры. Скандал сам собою помрет. Правда, вместе с Ником Кулишем. Его супруге сообщат о том, что он героически сгорел в машине и передадут урну с пеплом с ближайшей скотобойни, на которую навесят «Пурпурное сердце», а его самого посадят в мешок как обгадившегося кота и отвезут на этническую родину под звуки полонеза. Там, как известно, имеется специальное секретное заведение на одном из аэродромов, где из врагов Америки выжимают соки на механической соковыжималке и ставят на них всякие полезные эксперименты. В результате этих экспериментов мистер Кулиш однажды превратится в кучу биомассы и его закопают в земле предков. Так ведь, милейший? Или Вы твердо верите в гуманизм своей конторы?

– Не надо меня запугивать!

– Вот еще не хватало. Ставлю вопрос прямо: дискетку купишь?

– Я не пойду на сотрудничество с Вами. Это исключено.

– Мистер Кулиш, мы работаем в жанре, законы которого неизменны. Я не для того долго и неустанно трудился, чтобы выбросить эту бомбу на помойку. Если Вы ее не купите, она непременно рванет. Вопрос только в моем терпении. Дать Вам десять минут на раздумье или попрощаться сразу?

Мы играем в опасную игру и если Вы не дадите ответа, через два часа дискетку будет смотреть Шредер. Он по случаю отдыхает здесь, в Саксонии.

Сейчас мы закажем кофе и потом расстанемся. Все должно решиться в эти десять минут.

Кулиш закрыл глаза, сцепил руки и сжал их до побеления. Он сидел, раскачиваясь на стуле, словно впавший в транс йог, ничего не слыша и не видя вокруг. В голове и душе его бурлили мысли и чувства, постепенно вырабатывая вектор решения. Наконец он пришел в себя, положил руки на стол и четко выговаривая слова сказал:

– Вы за это крупно заплатите. Я сделаю все, что бы Вы заплатили. Я не прощу Вам этого никогда. Я ненавижу вас. Вы негодяй. Да, вы негодяй.

Потом он снова замолчал, словно уйдя в себя. Данила постучал ложечкой по бокалу:

– Алло, рассадник демократии, так Вы будете сотрудничать или нет?

Кулиш мочал, сцепив зубы. Данила выждал еще немного и затем стал подниматься из-за стола.

– Ну что ж, Хельга, нам пора. Надеюсь больше с Вами не встречаться, мистер Джеймс Бонд.

Кулиш хлопнул ладонью по столу и сказал, не глядя на Булая:

– Ладно. Останьтесь. Будем говорить.

Данила улыбнулся и снова сел за стол.

– Вот видите, это совсем не страшно. Давайте договариваться.

Данила снова опустился на стул и продолжил:

– По общим правилам, с агентом следует дружить. Но в Вашем лице мы имеем не типичный случай. Я слишком хорошо знаю Вас, чтобы искать с Вами приятельских отношений. К тому же, вы хотели меня убить, а это моветон. Чтобы избежать новых проявлений дурного вкуса с Вашей стороны, предупреждаем, что материалы на Вас депонированы не только в Ясенево. Хельга попросила сделать так, чтобы они автоматически сработали в случае несчастья с нею или ее мужем. Так что берегите ее от несчастного случая. Он не в Ваших интересах.

Теперь о деле. Я не буду проводить с Вами встречи в условиях повышенного риска, поэтому Вас ждут путешествия в сопредельные страны. Так что добро пожаловать в Чехию, Словакию и даже Австрию. Думаю, Вы пока еще мечтаете о реванше, но сразу после первого переданного материала успокоитесь, потому что поймете, что шанса на реванш у Вас нет. Чтобы закрепить нашу договоренность передаю Вам две дискетки. На одной копия Ваших подвигов с Хельгой, а на второй – обширное информационное задание и система связи. Изучите ее на досуге.

– А деньги?

– Бог подаст. Таким, как Вы, мы не платим. Будете крепить дружбу между народами на безвозмездной основе.

– Это не вписывается в законы жанра.

– Ишь ты, о жанре вспомнил – вмешалась Хельга – а когда хотел меня изнасиловать, небось, не вспоминал, грязная свинья.

– Хельга, ты повторяешься – рассмеялся Данила – эту фразу мы уже записали.

– Так Вы записываете эту встречу?

– Я же говорила, что он только вчера с пальмы упал – рассмеялась Хельга.

– Да, мистер Кулиш, мы ее записываем. Мы любители любительских видеозаписей. Как в передаче «Камера смеется с нами». Наши начальники умирают со смеху над этими записями. Помните, как Вы говорили Хельге, что если она умыкнет тайную переписку Шредера с Путиным, то это послужит делу мира. Я лично рыдал над этой сценой.

– Надо же, до чего эта свинья тебя довела – сочувственно вставила Хельга.

«Обожаю тебя» – подумал Данила и продолжал:

– Мистер Кулиш, сегодня мы не назначаем ни места, ни времени встречи. Вас вызовут в Прагу способом, о котором я скажу позже. Вы приедете в этот город, Вам позвонят по мобильному телефону и скажут куда идти. Не беспокойтесь, этот телефон не будет на контроле у неприятеля. Не советую срывать встречи и заниматься тактикой проволочек. В таком случае бомба взорвется. Честно говоря, мне очень хочется попробовать. Согласитесь, фейерверк будет славный, правда?

– Я не смогу приехать в Прагу без разрешения начальства.

– А Вы спросите разрешения. Чехия настолько прекрасна, что достойна нескольких посещений: Прага, Брно, Чешский Краловец и так далее. Потом осмотрим Австрию, Словакию. Вы же любопытный человек, Вам все интересно. Не могут же Ваши начальники запретить Вам повышать культурный уровень.

– Какой у него уровень – снова вмешалась Хельга – он до вчерашнего дня думал, что Микеланджело – это хозяин пиццерии рядом с их посольством.

– Он просто бережет свою нервную систему от лишних перегрузок. Но снова к делу. Вот Вам солнечные очки в футляре, Ник. Если Вы нажмете иголкой вот в это микроскопическое отверстие, то в футляре приоткроется второе дно. Положите в него флешку от цифрового фотоаппарата и нажмете на крышку дна. Она замкнется.

– Флешку с чем?

– с фотографиями всех входящих и исходящих телеграмм резидентуры за период между встречами.

– Это большой объем.

– Тайник вполне вместительный. Надо будет – положите еще одну флешку. Значит, так. В отпуск Вы отправляетесь в августе. Перед отпуском навестите Прагу с миссией дружбы. Уточнение получите на свой мобильник очаровательным женским голосом турагента чешской кампании. Из сообщения Вы все поймете.

Ну а теперь позвольте поздравить Вас с вливанием в армию борцов с американским глобализмом. Надеюсь, Ваш вклад будет полезным и ощутимым.

1928. Высылка Троцкого

Не нужно верить утверждениям о том, что осень в Лондоне является самым дрянным и скверным сезоном. Такую глупость могут сообщать только граждане, видавшие столицу бритов лишь через окно автобуса или вообще в ней не бывавшие. Человек, там поживший, хорошо знает, что осень в Лондоне чаще всего бывает солнечной и прохладной, а сама столица одевается нарядами из многочисленных гирлянд и куртин поздних цветов. Лондон осенью очень даже мил, в отличие от Лондона зимой, когда сумасшедшие ветра с океана гоняют по небу если не целые деревья, то уж точно, листы кровли и шляпы прохожих.

Профессор Зенон знал, куда направить свои стопы, когда решил ознакомиться с обстоятельствами высылки из СССР беса мировой революции Лейбы Бронштейна. Хотя сами обстоятельства было бы проще увидеть непосредственно в Советской России, но его больше всего интересовало, что теперь думают делать в Великобритании. Ведь под руководством критика Поцелуева профессор отошел от классической методы изучения истории и стал искать в ней тайные места, которые, и в правду, оказывались подчас удивительно интересны и важны. Таким образом Александр Александрович хорошо усвоил, что на планете есть только один могучий центр планирования жизни этой планеты и прячется он именно в Лондоне. Все остальные правительства и международные организации в сравнении с этим центром выглядели как несмышленые дети. Это ведь только непосвященным людям кажется, что в Великобритании отдельно существует Форин офис, разведка, министерство обороны и прочие бюрократические наросты. На самом деле такое разделение чисто формально. Все они являются единым органом, который никогда не действует в разнотык. Более того, эти наросты – всего лишь вершина айсберга, а в невидимой части они подпираются могучими кланами финансистов, промышленников, богатой знати, тоже объединенной в единый организм. Организм этот огромен, работоспособен, и самое главное – он всегда хорошо знает, чего хочет. Он спаян какими-то особыми крепкими узами. Не догадываетесь, какими?

Все эти люди срослись осознанием себя, как имперского сообщества, распоряжающегося судьбами мира. Не правда ли, им есть чем гордиться от такого осознания? Порой кажется, что гордость переполняет их через край. Конечно, для простаков существует дешевый спектакль под названием «демократический процесс», идущий в режиме нон-стоп. Но если Вы однажды сумеете попасть хотя бы в один из закрытых клубов, что в два ряда стоят на улице Пэл Мэл, то Вы к изумлению своему обнаружите там воркующими за одним столиком политиков, которые только что на дебатах в парламенте обзывались почем зря и показывали друг другу кукиши.

Многие авторы знают об этом организме и пытаются придать ему мрачную таинственность наличием в нем тайных обществ, проще говоря, масонов. Не останемся в стороне и мы. Понятное дело, имперской идее без масонов никуда не деться, ведь они опутывают своими сетями весь мир. А почему, собственно, они так живучи и влиятельны? Потому, что тайные общества стали жизненно важным органом деятельности западных государств. Возьмите хотя бы для примера последнюю войну США в Ираке. Идея этой войны также зародилась в Лондоне и ее наиболее активным пропагандистом стал премьер Тони Блэр. Однако неистовый Тони не мог открыто сказать, что истинная цель войны заключается в устранении вражеского бастиона и захвате нефтеносных полей. Такие цели формулируются и озвучиваются лишь на секретных совещаниях руководителей тайных структур, а публике была предлагается некая демократическая бредятина и страшилки про химическое оружие Саддама. При этом проводилось такое мощное промывание мозгов, что многие в мире поверили в необходимость свергнуть супостата Хусейна. Был, правда один видный ученый химик Джон Келли, который взял и опубликовал статью с обоснованиями того, что Тони Блэр врет с начала до конца. Если бы он был не видный, то его статейку и не заметил бы никто. А Келли был очень авторитетным ученым и вдобавок входил в комиссию по расследованию преступлений Хусейна. Статья произвела эффект разорвавшейся бомбы. Через пару дней нашли его, беднягу, в лесопосадках убитым при неизвестных до сих пор обстоятельствах, а колесница войны покатилась дальше. Будучи уверенными, что в демократической Англии спецслужбы не могут совершать заказные убийства, мы волей не волей задумаемся о роли тайных обществ в этой смерти.

В общем, солнечным осенним днем 1928 года Александр Зенон, облаченный в сюртук и цилиндр, легко взбежал по ступеням Форин офис, приветно помахав перчатками швейцару, который «узнал» в нем старого знакомого. На сей раз профессор захотел ни много, ни мало проникнуть в канцелярию министерства и посмотреть бумаги под грифом «совершенно секретно», касающиеся событий в Москве. Он шел в хорошем настроении, потому что ко всему прочему встретился с городом своей юности. Отец часто привозил мальчика Сашу в британскую столицу из Кембриджа для посещения музеев и других культурный заведений.

Александр Александрович не спеша двигался по незнакомым для его коридорам министерства в поисках канцелярии. Солнечные лучи освещали старинные стены через сверкающие стекла высоких окон, по коридорам пробегали чиновники, во всем чувствовалась рабочая и деловитая атмосфера, которая невольно передавалась профессору.

Однако хорошее настроение испарилось, когда Александр Александрович увидел у входа в кантину знакомую фигуру человека, читавшего меню. Человек этот был одет в хвостатый фрак из черного персидского шелка, а ноги его украшали щегольские гамаши с белым фетровым верхом. Понятное дело, это был Порфирий, который с приветливой улыбкой повернулся в Зенону и сказал:

– А я Вас у дверей столовки поджидаю. Давайте зайдем, поланчуем, наши дела обсудим.

Зенон с чувством внутреннего раздражения и бессилия подчинился. Порфирий снова предлагал собственные услуги вместо того, чтобы открыть дорогу к нужным историческим фактам.

Они сели за столик и заказали кофе с кексом.

– Умный Вы человек, Александр Александрович. Другой бы материалы по высылке Троцкого где-нибудь в Гуверовском центре стал искать, а Вы прямиком сюда, в Лондон, на Уайтхолл стрит.

– Пользуюсь Вашими рекомендациями, Порфирий Петрович. И надо заметить, об этом не жалею. Кстати, костюм Вам очень к лицу. Вылитый мистер Пиквик.

– Признаюсь, этот маскарад меня развлекает. Не так много у меня развлечений, знаете ли. Это – одно из любимых. Кстати, Вы бы и у меня пораспрашивали про высылку Троцкого. Как никак, в ту достославную эпоху я жил и творил там, где эти события происходили.

– Да, свидетельства очевидца весьма интересны и я все время думаю взять Вас в оборот. Хотя, честно говоря, самое главное, о чем я хочу вас расспросить, это 1937 год.

– Всегда к вашим услугам. А чем же Вам 1928 год не интересен? Или уж кроме репрессий в СССР Вас больше ничего не интересует? А между тем, в Москве очень резвая общественная жизнь происходила. Прямо скажем, мало кто от нее в стороне находился. Патетика революции ведь еще вовсю звучала! Я сам на поэтические вечера в Политех хаживал. Ни одного не пропускал. И не в зале сидел, а на сцене, в президиуме. Вот так!

– Правда, что Владимир Маяковский на этих вечерах позволял себе эскапады?

– Такие это были вечера. Удивительного ничего нет. Вот пример: Володя вечно держал обе руки в карманах брюк. И однажды какой-то зритель ему крикнул: «Владимир, почему Вы держите руки в штанах?» И он ответил: «А это я играю в карманный биллиард» и тут же выдал четверостишие:

Долой прыжки, хоккей, футбол

И все иное прочее.

Предпочитаю спорт иной,

Шары в штанах ворочая.

– Нда-с. Так почему Вы привлекаете мое внимание к этому времени в Москве?

– Потому что Вы увлеклись англичанами и за сосенками леса не увидите. Английскими документиками я Вас, конечно, обеспечу. Но Вы из них только английские представления почерпнете. Могу сразу сказать, что высылка Троцкого была для них ударом. Их надежды на внутреннюю грызню не оправдались. Собственно, с этого времени они начинают готовить условия для похода Германии на Восток. А вот что в это самое время происходило внутри СССР – на мой взгляд, куда интереснее.

– Наверное, в разных слоях высылка воспринималась по-разному. История об этом довольно много пишет. Собственно этим актом Сталин вынес приговор легальной оппозиции. Начинается подготовка к репрессиям.

– Ну уж, ну уж. Так и к репрессиям. До этого еще почти десять лет.

Нет, друг мой. Я может и прилетел к тебе сегодня для того, чтобы одно дело рассказать, о котором ты у англосаксов ни одной строчки не найдешь.

– Опять интригуете, Порфирий Петрович.

– Думай что хочешь, но без этого дела ты ничего не поймешь.

– Не томите, господин критик.

– Вот вот, как раз как критик я сейчас и сгожусь. Слушай, архивариус.

Чем эта самая эпоха нам всем, то есть, людям мысли и чувства, запомнится? Тем, что сам собою назрел водораздел между крайними течениями искусства и корневым потоком, который никогда не исчезал.

Чтобы тебе понятней было, Сашхен, между реализмом и авангардизмом во всех областях. И в живописи, и в поэзии и в прозе и в драматургии. Спросишь, а почему они бок о бок не уживались? На это есть всякие ответы. У меня, например, такой. Тому было несколько причин. Первая и самая главная заключалась в том, что авангардисты стремились стать корневым потоком, а всех остальных оттеснить в сторонку. Нового здесь ничего нет. Их собратья в Европе это успешно сделали и к сегодняшнему дню выродились в невыразимую чушню. А в России у них не получалось. Корневые никак не сдавались. Была, конечно, слабинка сразу после Октября, но потом они опять в силу вошли. Короче говоря, водораздел.

– Что-то я не пойму, причем здесь высылка Троцкого.

– А при том, что авангардисты, как и сам Троцкий – все сторонники крайностей. Это направление является троцкистским по духу. И нет ничего удивительного, что в нем объединились сторонники Лейбы. Так сказать, идейные сторонники. И водораздел как раз тем и интересен, что обнаружилось тихое восстание творческой интеллигенции против Иосифа Виссарионовича. Этим людям сталинизм был хуже ножа, да не подумай, что от их демократической натуры. Какие троцкисты демократы? Смешно даже. Просто они почуяли близкий конец своего торжества. Как Вы помните, Иосиф Виссарионович придумал новый реализм, который назвал соцреализмом.

– Только не дурите мне голову рассказами, что Сталин разбирался в авангардизме или конструктивизме и осуждал их безыдейность. Для него это была черная дыра.

– Буду я тебе голову дурить, Сашхен! Сталин не был ни эстетом, ни знатоком всяких тонкостей, а вот соцреализм он с собой для чего-то привел и в моем лице вы видите стойкого приверженца именно соцреализма.

– Тогда объясните, зачем ему это надо было.

– Начну все-таки не с политики, а с пристрастий вождя. Он действительно, в тонкостях искусств не разбирался и перед «Черным квадратом» Малевича от восторга не описался бы.

Особенно важны, как Вы понимаете, литература, театр и кинематограф. Именно им вождь уделял самое пристальное внимание. Он очень правильно считал, что через эти средства можно агитировать как в пользу власти, так и против нее. Вот и вся загадка. Не культурные тенденции, а политика его интересовала в первую голову. И ничего удивительного в том, что он стал привлекать на свою сторону русские таланты и заменять ими космополитов, которые тогда все заполонили повсеместно. Почему? Потому что реалисты отражают реальную жизнь, в первую очередь, жизнь народа. Чьи симпатии они завоевывают, а Сталин вместе с ними? Конечно, народа. Какие могучие таланты тогда появлялись, батюшки мои! Возьмите хоть Корина, хоть Коровина, хоть Герасимова, хоть Довженко и множество других. Разве психические расстройства Филонова, которые он зафиксировал на бумаге, можно рядом поставить? А летающих евреев и козлов Шагала? Смешно, ей Богу! Смешно, братец. Шагал своими синими какашками весь потолок в Гранд-опера испоганил. А его единомышленники, языками цокают: ух, гениально, ах, неподражаемо! Тьфу! А вот соцреалисты действительно титаны! На пейзаж Пластова взглянешь – душа винтом в небо пошла, счастье чуешь во всем организме. Сталин изобрел оружие в борьбе за душу народа – соцреализм и это было сильное оружие. Другое дело, как им сталинские бюрократы пользовались. Тут, батенька мой, разыгралась целая драма. Но не об этом сейчас. Короче, с соцреализмом приверженцы Лейбы смириться не могли. Это был их смертельный враг, потому что показывал их пустоту. Они стали это дело саботировать типичным для них способом. Молодежь зажимали, стариков травили. Ничего не узнаете? Нет никаких параллелей с вашей современностью?

– Порфирий Петрович, выходит, любое независимое мнение – уже троцкизм. Тогда не только оппозиция, но и Пастернак, и Ахматова, и Мандельштам не имели права на существование?

– Ты мозги мне не дури, Сашхен. Никогда не поверю, что ты Пастернака писателем считаешь. В его «Доктор Живаго» только селедку заворачивать. Уж такой страдалец был этот лауреат нобелевской премии, что вся родная интеллигенция соплями по его нелегкой судьбе облилась. А я, как молотобоец писательского цеха, скажу: позволь мне непредвзятый критический анализ его писанины провести – расплющу ее в блин на своей критической наковальне. Так ведь и сегодня не позволят! Сидят, караулят, как бы кто бранное слово не сказал! Но это не главное. Главное, для кого творец пишет – для кучки кухонных шептунов, которые в его стишках смутные ассоциации вылавливают, иди для народа, которому ежедневный духовный свет нужен? Думаешь, народ в пастернаковщине хоть какой-то свет узрит? Знаешь ведь, что не узрит. И не потому, что он стихотворную заумь плодил. Нет, не поэтому! Народ инстинктивно антинародную писанину отторгает. А она у него антинародная! Простой человек в пастернаковских екивоках ясный подтекст увидит: не для тебя, быдло, написано!!!

И проза его с самого начала чисто антирусская. Этот дезертир со всех фронтов, докторишка Живаго, только о себе печется. Ему соборное страдание неизвестно. Поэтому романчик для русского человека слюнявеньким вышел и народ его читать не будет. Вот и вся свобода творчества!

– Но ведь правда то, что нельзя ограничивать свободу творчества одним направлением, тем более придуманным в ЦК!

– Каждой системе свойственна своя культура, мой ненаглядный! Николай Второй позволил процветание несвойственных его системе направлений духовной жизни и сгинул вместе с детишками и супругой в уральской шахте. Или ты полагаешь, что здесь нет никакой взаимосвязи, что его убийцы не знали «Песню о Буревестнике»?

Порфирий был прекрасен. Взгляд его блистал, поза народного трибуна напрягла его внутренние снасти, голос рокотал перекатами.

– Не бывает свободного и независимого искусства. Не бывает! Если в духовной жизни имеется пестрый балаган направлений, значит так нужно власти. Это ее устраивает, потому что балаган сбивает народ с толку. А вредным для себя направлениям она ходу все равно не даст. Только сделает это хитрее, чем Сталин. Сталин-то не хитрил. Он прямо сказал, что социалистической системе идейный балаган не нужен – громогласно трубил Поцелуев – И я с ним согласен, потому что он обязательно предполагает гнилой угол, который при известной слабости властей может превратить всю духовную жизнь народа в зловонное болото. Зачем народу на марше болото? Народу обманутому – без болота не прожить. Он его миазмами дышит и от этого успокаивающие галлюцинации получает.

И так ему в этих галлюцинациях хорошо, таким свободным он себя ощущает, так за себя радуется! Вот, например, такая галлюцинация, как свобода содомии. Сколько героической борьбы за свободу содомитов в Европе свершилось, сколько копий поломано, денег заработано и так далее. И ведь гордятся они, что у них каждый содомит может открыто заявить о себе как о содомите, а семейная пара содомитов может взять на воспитание ребенка, чтобы сделать и из него еще одного педераста. И вот результат – подавляющая часть творцов Европы являются педерастами. А Библия, между тем, содомию запрещает. И правоверные мусульмане ее жестоко преследуют. Почему? Ведь разные религии, а их отношение к педерастии одинаковое.

– Общепринятое понимание заключается в том, что таким образом общество защищается от вырождения.

– Плевать я хотел на это общепринятое понимание, которое педерастами и придумано. Уж больно мягкий вариант получается. Вырождение вырождением, а главное состоит в оскорблении Высшего Промысла, который всеми народами признается. Это оскорбление не может оставаться безнаказанным, вспомни Содом и Гоморру, которые как раз такими вещами грешили и в результате сгинули в испепеляющем пламени.

Вот так, уважаемый Александр Александрович, дорожка и прокладывается: от показушного страдальчества творца к его якобы гениальным плодам, дальше к требованиям некой свободы творчества, попирающей высшие ценности, а кончается самым настоящим нужником, в котором сейчас и барахтается культура нашего родного Отечества.

– Не могу с Вами согласиться, Порфирий Петрович. Вы меня уж простите, ради Бога, но оппозиционное искусство должно существовать.

– В каком таком мире, скажите на милость? Или может Вы в своей Германии обнаружили мощный поток оппозиционной литературы, которая против существующей системы работает?

– Конечно, есть критически мыслящие авторы…

– Дурака не валяйте, господин Зенон. Ваши Гюнтер Грасс или Генрих Бель и яйца выеденного не стоят со своей критикой, потому что они приспособились к системе и не брезгуют побарствовать. Люди не бедные и в модных салонах постоянные. Все их отличие от других таких же приспособленцев в том, что они каждый день бреются. Нет на Западе оппозиционного искусства. Есть свора творцов, обслуживающих буржуев. А рядом с ними существуют презренные маргиналы, которым грош цена. Настоящее искусство всегда одно. Его кисть – совесть, а мольберт – вера в Господа. А если художник в каком-то непонятном экстазе шваброй по холсту колотит и при этом грязные пятна оставляет, то это, пардон-с, всего лишь манифестация творческой несостоятельности. Тут с экстазом надо разбираться. Я-то уверен, что он от бесов.

– Порфирий Петрович, я смотрю, Вы на любимого конька сели, а я ведь по конкретному вопросу сюда явился.

– Документики? Вот Вам письмишко одного англичанина другому. Оба истории хорошо известны. Читайте. А я пока на англичан поглазею.

Лондон секретно

Канцелярия премьер-министра. Личное письмо

Сэру Болдуину

Дорогой Стэнли!

В январе 1928 советское правительство выслало Льва Троцкого в Алма-Ату. Вместе с ним выехали члены его семьи и ближайшие помощники. По оппозиции нанесен серьезный удар, который изменяет соотношение сил в стране. Форин офис оценивает ситуацию следующим образом.

– В правящей партии коммунистов прекращается дискуссия по вопросам демократии. После выдворения Троцкого следует ожидать ударов по его оставшимся сторонникам. В результате партия большевиков обретет еще большую монолитность.

– Троцкизм в широком понимании этого слова после высылки Троцкого в России не исчез. Сталин поборол лишь высшую политическую группу троцкистов. Но существует еще слой управленцев, набранных и воспитанных Троцким, который занимает весьма влиятельные позиции в Советской России. На уровне чиновников высшего звена в так называемых народных комиссариатах, особенно в армии и в тайной полиции, они занимают до 90 % должностей. Они тесно связаны с единомышленниками в литературе и искусстве, в печати, театре, науке. Это огромный потенциал, готовый к действиям. Сталин умело упреждает широкие выступления этой оппозиции, нанося своевременные удары по ее идейным центрам. До высылки Троцкого он буквально балансировал между несколькими группами непримиримых противников, но теперь его положение укрепилось.

Следует признать, что на данный момент положение Великобритании ухудшилось. Высылка Троцкого означает усиление СССР. Впереди борьба со Сталиным на международном уровне. Задача формирования для него стратегического врага на территории Европы переходит в практическую плоскость. Высший совет видит такую возможность в Германии. Вместе с тем историческая цель размягчения советского режима и внедрения в него бактерий брожения должна присутствовать в нашей политике всегда.

Остин Чемберлен 5 марта 1928 года»

1930. Окояновский поселок. Коллективизация

– Ну, что, товарищ Булай, собирай своих пахарей. Будем строить колхоз как положено – сказал уполномоченный по коллективизации Прохор Сердюков, прибывший в колхоз «Ясная Поляна» в соответствие с решением партии. Только что партия постановила приступить к сплошной коллективизации села наряду с искоренением кулака как класса. Решение о создании колхозов было принято еще на 15 съезде, но за прошедшие два года мало что изменилось. Крестьянин на уговоры поддавался плохо и добровольно не объединялся. Колхозов появилось немного, примерно в каждом седьмом-восьмом селе. Это не соответствовало планам партии, а главное, заводило страну в тупик. Стройки социализма забирали людей из деревни, она уменьшалась числом и могла прокормить город только передовым способом – с помощью коллективного труда и механизмов. Но тупой крестьянин не хотел этого уразуметь и партия решительно взялась за его перековку. С конца двадцать девятого года сплошная коллективизация шагнула на село. Правда, касательно колхоза «Ясная Поляна» все выглядело проще, чем в неохваченных селах. Здесь крестьяне свой кооператив организовали своевременно и даже дали ему светлое и радостное название. Но райкому было известно, что коллективизация в поселке прошла не до конца. Обобществили хитрованы только конную тягу да часть инвентаря. А все основное добро – рогатая скотина и мелкое дворовое население оставалось в руках частника. Сегодня же директивы партии были просты, понятны и не терпели возражений: всех в колхоз, всю скотину в общественный фонд вплоть до кур, нежелание считать сопротивлением, кулака ликвидировать как класс. На счастье, в поселке кулаки завестись не успели, а в соседних Больших Арях из ста дворов четыре были ликвидированы как кулацкие с выселением хозяев и сдачей их добра обществу. Сразу после выселения кулаков, крестьяне позажиточней, опасавшиеся попасть в разряд подкулачников, начали резать скот, оставляя себе козу или телку на вырост, чтобы не лишать детей молока. Булай слышал, что по соседним селам во всю идет забой скота. Таким способом крестьянин отвечал на решение партии и дело могло кончиться всеобщим голодом. Слабые урожаи в двадцать седьмом и двадцать восьмом году привели к тому, что государство не могло закупить нужного количества хлеба и прибегло к принудительным изъятиям. В ответ, также как и во времена продразверстки, крестьяне стали сокращать посевные, мол, все равно отберут. Теперь, вдобавок режут скотину и весной снова засеют меньше прежнего. А так как партия уже не может без вывоза зерна за границу, она отнимет все, что соберут. Зерно вывозят в Германию в обмен на станки и машины.

Булаю было тяжело видеть все это. С одной стороны необходимость превращения СССР в обороноспособную державу была понятна. В 1927 году Великобритания разорвала с СССР дипломатические отношения и стала напрямую грозить войной. На востоке во всю активизировался японец. По всему видно, что миру наступит конец. С другой стороны, та цена, которую село платило за подготовку к войне, изводила ему душу. И без того не ласковая к крестьянину, ВКП(б) становилась все злее. Теперь она напрямую заставляла делать людей то, что они не хотят.

– Собрание я соберу, но говорить Вы будете. Мне не с руки.

– Отчего же? Не одобряете линию партии?

– Не думайте обо мне плохо. Если мы не подготовимся к нападению врага, та цена, которую село сегодня платит, окажется цветочками. Но Вы уедете, а мне среди них жить. Здесь многодетные семьи имеются, которые в неурожай только с подворья и живут. Как я им в глаза смотреть буду?

– А ты их пропитанием с колхозного стола и обеспечь.

– Не привыкли они так, не умеют. Такие обычаи надо постепенно, шаг за шагом прививать. Вот увидите, не пойдет дело.

– Хватит рассуждать, собирайте сход.

Через час население поселка собралось в новом здании правления колхоза, которое представляло собой просторную бревенчатую избу с печкой-голландкой посередине. За окном стоял морозный февральский вечер. Помещение протопили, но по углам еще держался холод. Мужики расселись по скамьям, а бабы теснились у теплой печки. Слово взял Сердюков:

– Товарищи колхозники. Международное положение нашей страны заставляет нас принимать чрезвычайные хозяйственные меры. Вы все знаете, что международный империализм день изо дня точит на нас зубы и может коварно напасть. А в это время у нас нет нужных пушек и ружей, а рабочие на заводах не имеют прокорма для труда. Выход здесь только один – объединить руки и силы в коллективных хозяйствах и дать стране хлеба. Здесь каждый знает: частное подворье много хлеба не произведет. Не произведет оно и много мяса с молоком. Нужны фермы. Вот вы уже давно обобществили конную тягу. Теперь партия велит нам объединить и остальную животину.

– Всю подряд? – спросил чей-то голос.

– Да, товарищи, всю подряд. От мала до велика.

– И коров, и коз и кошек?

– Кошек можете оставить на развод, а полезную живность сведите в колхоз.

– Так у нас общих помещений нет.

– Найдете. Решения партии обсуждению не подлежат. Саботажники будут считаться кулаками и уничтожаться как класс.

– Значит, если я к примеру свою буренку не сдам, меня стрельнут? – просипел прокуренным голосом старик Коробков.

– Ликвидировать как класс – не значит стрельнуть. А экспроприировать и выслать в Сибирь.

– Чего-чего ексипировать?

– Лишить добра и отправить на мороз – подсказал старику Филька Пырин.

– Теперь уразумел. Так мы со старухой без буренки, почитай и так ексипированные будем. Только на мороз и остается.

– Предлагаю прекратить подстрекательские разговоры – прервал Коробкова Сердюков – я не уговаривать вас приехал, а привез вам распоряжение партии и правительства. В нем ясно сказано – коллективизация должна быть полной.

Народ безмолвствовал. Булай знал, что уже видавшие виды во времена «красного террора» и продразверстки, люди научились до поры до времени набрасывать платок на свой роток. До поры до времени они уполномоченного поостерегутся. А когда тот уедет, дадут себе волю.

После окончания схода Сердюков пошел ночевать к Булаю. Дети уже давно спали, а жена ждала его, читая Библию при свете керосиновой лампы. Дмитрий Степанович покрутил фитиль, сделал свет поярче, усадил гостя за стол и пошел в свои закрома добывать давно припрятанную бутылку самогона. Аннушка выставила на стол плошку отварной картошки, квашеную капусту и соленые грузди. Выпили по стопке и разговор принял тягучий, неспешный оборот. Булай раньше не был знаком с Сердюковым, которого перевели в Окоянов из Вадского райкома партии. Но он сразу понял, что это типичный выходец из работников мелких мануфактур, хорошо знающий народную жизнь, сметливый и не торопливый в решениях.

– Скажите, Прохор Петрович, как Вы теперь новую жизнь крестьянина видите? Ведь он с пеленок привык до зари вставать, скотиной своей заниматься, потом подворьем, землей… Это вся его жизнь. А мы ее отнимаем. Он нас не поймет, не поддержит.

– Согласен, Дмитрий Степанович, но что остается делать? Мы не от хорошей жизни людей через колено ломаем. Вот, оппозиция кричит: Сталин насильственную коллективизацию проводит, он враг русского народа. Таких крикунов сейчас хоть отбавляй. Хорошо, представим, что никакой коллективизации нет. Что мы имеем? Имеем простую вещь. С 1927 года сельское хозяйство начинает проседать. Почему? Во первых по тому, что наше земледелие сплошь средневековое и дает на одного работника очень малый урожай. А работников сильно поубавилось – ушли на стройки социализма. Во вторых, промышленность не в состоянии обеспечить товары народного потребления. Все наперед расписано, все обороне отдается. Нет в этом расписании обувных и одежных фабрик в нужном количестве. Что делает крестьянин? Очень просто он делает: нет у вас башмаков, так я вам зерна не продам. Вроде бы все понятно, но башмаков нет, потому что при бедном сельском хозяйстве государство не может построить дополнительных обувных фабрик. Оно не может построить, а крестьянин сокращает посевные, мол зачем мне излишки, все равно изымут. Замкнутый круг. Из него выход только один – принудительное укрупнение сельского производства. Как я уже сказал, через колено.

– Ох, велика цена, поймут ли ее люди?

– Я думаю, товарищ Сталин все правильно рассчитал. С мелкобуржуазной стихией бороться очень трудно, и село много страданий перенесет. Но, в конце концов советское село мы создадим. Другого хода нет.

– Значит, всю скотину до последней курицы обобществлять – правильный ход?

– Не испытывайте меня на верность партии, Дмитрий Степанович. Если она так решила, значит, правильный.

– А я как беспартийный Вам скажу, что сплошную коллективизацию скоро отменят. Знаете почему?

– Почему же?

– Потому что забой скота принимает массовые размеры. Есть планка, ниже которой нам нельзя опускаться, потому что без скота деревня жить не может. Забой надо срочно прекращать, а без уступок селу Вы это никак не сделаете.

– Да Вы правы, скотину забивают почем зря. На сотнинском хуторе все семь хозяйств коров зарезали, оставили только коз да овец. Страшно подумать, до какой степени народ не понимает текущий момент.

Прохор говорил с тоской в голосе. Он явно осознавал ненормальность положения и это его мучило. Однако Булай не стал углубляться в столь деликатные материи и предложил ложиться спать. Гостя уложили на топчане за печкой а Булай прилег к жене и никак не мог заснуть от тяжелых дум. Он давно чувствовал, что беда подбирается к деревне и вот, наконец, настал момент – она широко шагнула через порог.

Насилие над общинной жизнью, принудительные конфискации заработанного тяжелым трудом добра, полуголодное существование и невозможность дать детям сытую жизнь, подействуют на его товарищей удручающе. Прекратятся сельские праздники, стихнут песни. В село придет серая, угрюмая тоска выживания. Принудительная коллективизация ударит по самому главному в человеке – по желанию трудиться с легким сердцем. А значит и благополучной жизни ждать не надо. Надолго ли?

2002. Встреча с Кулишем

Работа с Кулишем шла трудно. Американец не срывал встречи, так как очевидно боялся использования компрометирующих материалов. В тоже время, он пытался утаивать информацию и саботировать задания. Булаю приходилось оказывать на него жесткий нажим, хотя это давалось ему тяжело. Каждая такая встреча изматывала его до предела.

На сей раз он встречались в Карлштайне. Маленький богемский городок со средневековым замком на горе с давних пор являлся местом притяжения туристов и был удобен для проведения встреч. Они сидели в небольшом ресторанчике, тепло натопленном изразцовой печью. За окном падал снег, на улицах царило рождественское оживление.

– Надеюсь, Ник, Вы не забыли принести флешку с пропущенной телеграммой?

– Не понял.

– На прошлой флешке не доставало одной телеграммы.

– Я принес все, что было.

– Наберитесь терпения на две минуты. Я зачитаю Вам выдержки из телеграммы, которую Вы не принесли.

Итак: «Одной из приоритетных целей резидентуры должен стать поиск компрометирующих материалов на президента Путина в период его работы в ГДР, а также о его контактах с немцами в должности чиновника мэрии Санкт-Петербурга. Помимо этого, представляют интерес немцы, знающие Путина лично и способные участвовать в создании компрометирующих материалов на него или в иных тайных акциях по данному вопросу.

Наиболее чувствительными темами компрометации являются:

– тайные банковские счета президента.

– связь президента с нарушителями закона.

– участие президента в нелегальных операциях бизнеса.

– злоупотребления служебными полномочиями.

– Личные поступки, нарушающие нормы морали.

– Неискренность в православной вере и принадлежность к тайной секте.

– Употребление наркотиков.

– заболевания, связанные с нарушение норм морали и общепринятой этики.

Помимо этого, заинтересованы в собственных соображениях резидентуры по компрометации Путина. Просим иметь в виду, что руководство агентства держит этот вопрос на контроле и ждет результатов». Что скажете, Ник?

– Мерзавцы, вы все же сумели использовать мои телеграммы для декодирования переписки. Мерзавцы!

– Полегче, Ник. Мерзавцы – это те, кто фальсифицирует материалы на чужих президентов. Мы этим не занимаемся, так что выбирайте, кто мерзавец. Да, нам удается кое-что получать из переписки ЦРУ благодаря вашим образцам. Но немного, потому что, как известно, ключи сегодня меняются по принципу случайного набора цифр. Поэтому продолжайте приносить телеграммы в полном объеме. Мне уже надоело Вам напоминать, что гуманный электрический стул готов избавить вас от бремени земных страданий в любой момент. Вы ведь не Олдрич Эймс, который сообщал нам только русский раздел информации и получил пожизненный срок. Вы сдаете планы ЦРУ практически по всему миру и высшей меры тут не избежать. Поэтому прекращайте свои игрушки.

– Так нельзя, мистер Булай, так не работают с агентурой! Вы не хотите создавать доверительных основ между нами.

– Послушайте Ник, за кого Вы меня держите? Вы утаиваете информацию, а я должен делать вид, что этого не замечаю и стараться как можно ближе с Вами сдружиться? В таком случае Вы быстро поймете, что этого тупого русского можно обвести вокруг пальца. Давайте все таки с уважением относиться хотя бы к мозгам друг друга. Не держите меня за человека, который позволит надувать себя в примитивной ковбойской манере. Если я пойму, что Вы никак не можете отделаться от этой вредной привычки – я легализую компрматериалы. Не забывайте, что я побывал на пороге смерти благодаря именно Вашим усилиям.

– Хорошо, я скажу Вам откровенно. Во мне сидит ненависть к русским, которую я не могу преодолеть по собственному желанию. Я не знаю, почему это так, но это так.

– Очень жаль. А я отношусь нормально как к польской, так и к американской нации. Люди как люди, с какой стати их ненавидеть? Другое дело, среди них есть такие как Вы. Вы ведь больны вирусом ненавистничества. Тяжелая болезнь, скажу Вам. Поэтому я и не пытаюсь с Вами найти доверительную тональность. Болейте себе на здоровье.

– Все равно победа будет на моей стороне, потому что Вы – неполноценная нация, вы русские – антиподы прогресса.

– Ого, а это уже стоящая тема. Тут я готов с Вами поговорить более обстоятельно. Скажите, Ник, вот Вы получили задание собирать на Путина всякую грязь. Ну, допустим, грех сладок, а человек падок. Есть какая-нибудь грязь и на Путина. Вы, естественно, запустите ее в общественный оборот. Грязь польется из газет, телеэкранов и так далее. Российская разведка такими вещами не занимается. Мы считаем что это не дело разведки. У нас другие задачи. Скажите, почему существует эта разница?

– У спецслужб нет морального кодекса, и у КГБ его никогда не было.

– Не путайте ослятину с курятиной Ник. И у КГБ и у СВР есть незыблемый моральный кодекс. Именно благодаря ему во времена КГБ предатели уничтожались. Сейчас этого нет, но презрение, которое они заслуживают в нашей организации настолько сильно, что мало в чем уступает расстрелу.

Теперь о главном: государству, которое чувствует свою правоту, не нужны грязные приемы спецслужб. У нас была и есть сильная агентура в США, и, кстати сказать, всегда будет. Но мы никогда не использовали грязь в работе против Ваших лидеров. А грязи, как Вы знаете, всегда было достаточно. Почему? Потому что это не разведка, а имитация разведки, которая мало что дает в реальном исчислении. Разведка – это информация и агенты влияния. Все остальное – зверинец.

– Разведка разведкой, а нация нацией. Я говорил не о разведке, а о русских вообще. От Вас всегда шла беда к соседям.

– Я так понимаю, что Вы имеете в виду несчастья польского народа, Ник. Очень жаль, что у Вас такой бытовой уровень понимания истории. Наши страны оказались соседями на географической карте и всякое между ними бывало. Но уподобляться в понимании истории домохозяйке нельзя. Знаете, в чем трагедия польского народа?

– И в чем же?

– А в том, что он является единственным славянским народом, до глубины души воспринявшим католицизм. Вы можете объехать все католические славянские страны: Чехию, Словакию, Хорватию и нигде не увидите такой истовой преданности вере.

– И что же в этом плохого?

– То, что поляки несмотря ни на какие испытания остались религиозными – прекрасно. Я искренне их за это уважаю. Но Ватикан всегда использовал эту религиозность в своих интересах. Он делал из Польши авангард своей агрессии на Восток. А для того, чтобы такой авангард был боевитым, его надо было накачивать русофобией. Согласитесь, угли вражды между русскими и поляками тлеют в Польше, а не в России.

– Это Вы расстреляли в Катыни наших лучших офицеров.

– Вот я и говорю, что угли тлеют в Польше. То, что поляки заморили голодом около ста тысяч русских солдат, взятых в плен после поражения армии Тухачевского, русские как бы забыли. А в Польше катынскую тему бередят уже больше полувека. А я Вам могу принести документы о том, что ваших офицеров расстреляли немцы.

– Но Горбачев и Ельцин принесли официальные извинения, У них были документы.

– К сожалению, начиная с времен Хрущева наши архивы регулярно заражаются фальсификатами. Есть у нас какие-то силы, которые очень хотят подправить историю. Я сам видел документ о переговорах Гитлера со Сталиным в 1942 году по поводу создания антиеврейского пакта. Каково? Сразу после разгрома немцев под Москвой. Правда, документ был исполнен весьма безграмотно, но ведь лежал в центральном архиве! Вот так, Ник. И катынские документы наши специалисты дотошно изучили. Это тоже довольно грубые подделки и не зря их сейчас спрятали. Есть основания считать, что их подделали люди из команды Шеварднадзе. У них была задача уничтожить все положительное в русской истории. Но это к слову. Русские считают себя виновниками собственных бед. Поляки тоже считают русских виновниками собственных бед. Только согласитесь, это болезнь. Рано или поздно от ее придется лечить. Но хватит об этом, давайте, перейдем к делу.

1933 Окояновский поселок. Голод

На рассвете в окно постучали. Булай отодвинул ситцевую занавеску и увидел женщину, обмотанную шалью. На руках она держала завернутого в ватное одеяло младенца, а рядом стояли еще два мальчика лет пяти-семи.

«Голодающие» подумал Булай и призывно махнув рукой, пошел открывать дверь. Тем временем поднялась с колен Аннушка, которая молилась перед киотом. Она взялась за ухват и стала доставать из теплой с вечера печи большой чугун с картошкой.

Весной тридцать третьего года в поселке стали появляться стайки голодающих из соседних областей. Все они просили подаяния, но невозможно было помочь каждому. Изможденные, похожие на покойников люди едва передвигались по улице, направляясь неизвестно куда. Путь их был понятен и ужасен: подальше от родных мест, где правит царь Голод и поскорее к последнему упокоению на обочине полевой дороги. Поселяне помогали беженцам как могли, но возможности их были крайне скудны. Сами они питались в основном картошкой и кое-какими соленьями. Хлеба было в обрез. Принудительные заготовки прошлой осенью были такими беспощадными, что ничего про запас припрятать не удалось. Заготовители подмели все колхозные сусеки, оставив зерна едва-едва на пропитание. Правда, обещали к посевной выдать семян из фонда государства. Окояновский район в зону самого страшного голода не попал, потому что здесь постоянно неплохие урожаи давала картошка. Вот на ней всем миром и сидели уже третий год. И хотя она подчас в горло не лезла, люди называли ее кормилицей. Заготовители, конечно, общественную картошку тоже изъяли, но у каждого колхозника были припрятаны в поле свои бурты. Кормилица, в отличие от зерна, в земляных ямах под снегом чувствовала себя неплохо, почти не гнила и сохранялась до следующего урожая.

Женщина устало переступила через порог, перекрестилась на образа и сказала:

– Спаси Вас Христос за то, что пустили погреться. Идем в Большие Ари, а дальше в Гагино.

– Раздевайтесь, отдыхайте, как Вас зовут? – отозвался Булай.

– Полина я, Полина Черкашина из города Лунино, что под Пензой. А это детки мои – Ванечка, Петечка и Машенька.

Булай взглянул на детей и сердце его сжало болью. Их огромные глаза и изможденные лица, тонкие пальчики и синюшный цвет кожи выдавали давнишний голод. Машенька лежала на руках у матери неподвижно, младенческие щечки ввалились, а кожа обтягивала совершенно лысую головку.

Аннушка поставила на стол плошку с большими неочищенными картофелинами и налила каждому понемногу козьего молока. Глаза детей заволокло желанием есть, но они не потянулись к миске, а посмотрели на взрослых. Видно случалось, что их били по рукам.

– Ешьте, хлопцы, ешьте. И Вы, Полина, кушайте.

Мальчики степенно и бережно взяли по картофелине и стали есть их прямо с кожурой. Они знали, что в кожуре много полезного. Полина тоже взяла картошину и, аккуратно пережевывая стала рассказывать о себе.

– У нас голод сильный. Особенно в Пензе и в районных городах. Все, что было съестного, давно съели. И собак и кошек. Этой зимой много людей умирает.

– А что, крестьяне ничего не привозят на обмен?

– Обмен запрещен – сразу трибунал. Положено сдавать в кооперацию, а там полки пустые.

– Может у крестьян тоже хлеба нет?

– Не знаю, как сказать. Вы ведь тоже крестьянин, еще обидитесь.

– Говорите, не обижусь.

– У нас в Лунино все говорят, что крестьяне хлеб придерживают. Конечно, больших запасов у них нет – уж который год урожаи худые. Но ведь худые-то урожаи все таки собирали, каждый знает. Кое-что запасли. Только люди говорят, партия мужиков коллективизацией обидела, они с ней и поругались. Не хотят ей помогать. У нас несколько восстаний было, уполномоченных по заготовкам убивали.

– Значит, на деревне голода нет?

– Ой, не знаю. У нас же у всех родня на деревне живет. Мы не слышали, чтобы там умирали. Раскулаченные по дороге в Сибирь от морозу и голоду точно мерли. Это доподлинно известно. В деревне, видать, полегче. А вот у нас, в Лунино, уже сколько человек раньше срока на погост снесли.

– Что, разве власть не помогает?

– Кому как. Начальство и рабочие на заводах пайки получают. А я вдова, муж мой год назад от тифа умер, рабочим на лесопилке был. Мне, почитай, ничего не дают. Вот и пошла по миру. Сейчас в Гагино перебираюсь, там у меня золовка с мужем, чай не выгонят.

– И чем же Вы в пути питаетесь?

– Чем Бог пошлет. Пока по голодному краю шли, мало кто помогал. Совсем уж из сил выбились. А потом, как мордовские села начались, легче стало. Там обязательно помогут. Мордва на помощь добрая. А в Вашем крае уж голода настоящего нет. Здесь в каждом доме сухарь найдется.

Пока говорили, мальчики наелись, и глаза их стали слипаться от желания поспать. Мать разбудила их очень рано и прошли они уже несколько верст.

– Пойдемте, я вам в бане постелю. Там тепло, вчера топили. А то и помоетесь, сказал Булай.

Он отвел мать с детьми в баню, положил им на полу старый ватный матрац и оставил отдыхать.

Потом задал корма стельной Чайке, бросил толченой картошки с сеном козе и пошел прилечь до начала трудового дня. Он лежал в постели и тяжелые мысли шли через его голову.

«Что за голод такой образовался у советской власти – думал он – ведь ни одной засухи не было. А голод есть, особенно по соседним областям и на Украине. Что власть не так сделала, почему положение изменилось? Во время НЭПа мы очень ходко из нужды стали выбираться. А теперь? В чем причина? Ну, возьмем наш колхоз в пример. Зерна в прошлом году собрали не много, но и не так уж мало. По сорок пудов с десятины выходило. Можно было кое-что и промкооперацию сдать. А колхозники воспротивились, потому что промкооперация в обмен нужного товара не предлагала. Керосиновые лампы уже у всех давно есть, сбруи и хомуты тоже, а вот обуви и одежды, да всякой домашней утвари там нет. Домны строят, а обувные фабрики забывают. Это раз. Что получилось? Не продали мужики зерно, уперлись. А зря, власти сами приехали и силой отобрали. Тогда мужик озлобился. По области пошли бунты, опять же на севере, уполномоченных жизни лишали. Ну, хорошо, у нас зерно отобрали, мы его не прятали. Другие колхозы попрятали, опыт еще с продразверстки имеется. Припрятали и сидят на нем, ждут у моря погоды. А город голодает. В Окоянове тоже пошли голодные смерти. Умирают в основном больные и дети от недостатка питания. Кто виноват? Да власть виновата, нельзя так с мужиком поступать. Он не быдло. Сначала без его согласия в колхозы погнали, когда дело не пошло так силком все хотели обобществить, потом испугались, ослабили хватку, и теперь снова по голове кулаком. Отбирают все продовольствие. А кто страдает? Рядовой горожанин страдает, в первую очередь из маленьких городков. Вот они где, мученики коллективизации.

Мужик, он двужильный. Выживет. Всех в Сибирь не загонят, надо кому-то и здесь работать, а коли так – он своего добьется. Вот скоро подоспеет посевная и придет власть к мужику на поклон – принесет ему семена – только сей родимый, корми нас, а то следующим годом всей советской властью окочуримся. Мужик, конечно, сеять будет, куда ему деваться. А власти думать надо. Либо она ему человеческие условия создаст, либо он ее голодом уморит.

Душу Булая наполнял гнев на советскую власть, так беспощадно и бесчеловечно проводящую свою политику. Слова о союзе рабочего класса с крестьянством оставались только словами. С мужиком обходились жестоко, потому что он никак не хотел уразуметь сталинскую линию.

Сталинскую ли? Чем Иосиф Виссарионович отличался от Троцкого, когда велел всю живность вплоть до курей в одно стадо сгонять? Всех мужиков силком в кооперативы? Чем он не Троцкий? А если не он, то его подчиненные, которые так безмозгло и бесчеловечно все это творили? Вспоминая прошлый опыт в партии эсеров, Дмитрий Степанович признавал, что от приказа до исполнения проходит длинный путь и на конце получается порой совсем не то, что хотел начальник. Так было с эсерами после революции 1905 года, когда руководство партии никак не могло остановить волну террора, развязанную под влиянием левых эсеров. Не получалось утихомирить распоясавшуюся вольницу, почуявшую губительный восторг убийства. Не происходит ли сейчас нечто подобное? Как много большевиков пришло в революцию с простым и понятным желанием сотворить насильно рай на земле прямо сейчас!

Страшное непонимание ценности чужой жизни, уверенность в правоте собственного нагана творили свою политику вдалеке от Кремля. Умение понимать эту стихию и управлять ей – это даже не умение, а гениальное искусство. Не стало ли письмо Сталина «Головокружение от успехов» признанием того, что он не сумел управиться с этой стихией и она перехлестнула через дозволенный барьер? Или он не сумел такого барьера даже и поставить? Одно понятно – Сталин дал задний ход. А почему – он один знает. Может, даже потому, что Троцкий ему из-за границы аплодировать начал: Ай, да Сталин, ай, да молодец! А мы его критиковали. Он, оказывается, самый настоящий троцкист. Такие слова Иосифу – хуже яда.

Все это так, но, наверное, главное состоит в том, что Сталин испугался. Бунты полыхнули по всей стране – а крестьянская Вандея в голодной стране – вещь ужасная. Армия состоит из крестьян. Они на своих изголодавшихся отцов и братьев не пойдут. Да, Сталин испугался. Только каков его путь дальше? Оставить сельское хозяйство единоличным означает гибель. Такое село подъем страны не потянет, производительность слишком низкая. Плодить крупные кулацкие хозяйства – значит наживать смертельного врага себе. Выбора у него нет, коллективизация продолжится. Будут построены тракторные заводы, будут идти в село казенные деньги, будут и дальше упрямо создавать колхозы. Сможет ли Сталин эту машину запустить, никто не знает. Мужество и силы ему понадобятся неимоверные. Нет в России более тяжелой на подъем и недоверчивой массы, чем крестьянство. Ну-ка его подними!

1934. Воля

Воля шагала впереди пионерского отряда по набережной Волги. Позади нее громко трубил горн и стучал барабан. Отряд направлялся на агитспектакль в клуб пролетариев Поволжья, расположенный неподалеку от речного вокзала. Сердце Воли прыгало от восторга. Она шла впереди отряда, а над Волгой плыли высокие белые облака, волны плескались в берег и сверкали солнечными зайчиками. С реки слышались гудки буксиров. Воля чувствовала себя участницей этой интересной и радостной жизни. Отряд строем вошел в клуб, где его ждала заведующая.

– Ребята поспешайте, все уже собрались. Какую композицию подготовили?

– «Скажем фашизму нет!»

– А, понятно, очень хорошо. Давайте переодевайтесь, через десять минут ваш выход.

После доклада о международном положении, который делал представитель горкома партии, в зале притушили свет и занавес раздвинулся. Зрителям открылась сцена с письменным столом в центре. За столом стоял Витька Пузин с зачесанной набок челкой и усиками под Гитлера. Он упер руки в бока, выпятил живот и смотрел в зал остекленевшим взглядом. За его спиной на стене висела большая черная свастика.

Витька начал:

Могучий самый в мире я

Имею очень планы.

Мне нужен русская земля

Моря и океаны.

Я скоро буду нападай

И всех возьму в рабы я

А первым делом – упадай

Советская Россия.

На сцене появляется еще один фашист, он же пионер Витя Худяков

Я-я, мой фюрер, хорошо,

Быстрее бы дорваться,

И разотрем мы в порошок

Всех красных оборванцев.

В зале засвистели. Кто-то бросил арбузную корку. На сцену выходит третий артист в цилиндре и подложенной под фрак подушкой. Это буржуй. Он обращается к фашистам:

Вы что-то очень медлить.

Давай-давай война.

Нам красные соседи

Не надо ни хрена.

Появляется немецкий офицер.

Мои войска готовы

Вы только приказать

И будем над Москвою

Победу получать

За сценой раздается шум, гам, хлопают хлопушки, гудит горн, появляется отряд пролетариев во главе с Волей. Пролетарии плотным строем подступают к фашистам. Воля встает лицом к зрителям, поднимает руку и декламирует:

Есть далеко на Востоке

Лучшая в мире страна

Люди куют себе счастье

Никому не грозит она.

И я, пролетарий немецкий

Знаю, что счастье мое

Лежит далеко на Востоке

Не дам я в обиду ее.

Врагам и отпетым фашистам

Скажу я слово свое:

Чтоб не было вас даже близко

От светлых границ ее.

С этими словами Воля поворачивается к пролетариям и восклицает:

Товарищ рабочий немец

Сегодня на много лет

Ты должен сказать открыто

Фашизму решительно нет.

Пролетарии хором повторяют:

– Фашизму нет! – и плотным строем наступают на фашистов и их приспешников. Те отступают сначала медленно, а потом бегут. Пролетарии преследуют их, размахивая флагами и исчезают за кулисами. Зал топает ногами и свистит.

Воля остается на сцене одна и слезы восторга текут по ее щекам. Она счастлива. Она в центре жизни. Она строит новый мир и идет в первых рядах его строителей.

Зал требует на бис остальных артистов и они тоже выбегают из-за кулис. Следом выходит заведующая клубом и обращается к залу:

– Товарищи! Вы просмотрели инсценировку пионерского отряда пятой городской школы, которую пионеры придумали сами. Руководителем их творческого коллектива является Воля Хлунова.

Она подтолкнула девочку вперед. Воля сделала шаг и отдала пионерский салют. Аплодисменты в зале и свистки усилились. Ребята явно попали в яблочко. В Европе разгорался фашистский пожар и не было на Поволжье пролетария, который не следил бы за ним с возрастающим напряжением.

Потом отряд разошелся по домам. Воля шла по набережной Волги, под Кремлем, наполненная переживаниями от успеха и думала о себе и своих родителях.

Она очень уважает своих родителей и делает все так, как хочет мама. Воля очень любит маму, хотя мама не очень ласковая. Она работает в ОГПУ, у нее тяжелая работа. Она поздно приходит домой, и часто остается на ночь. Она устает и постоянно нервничает. Она строга к Воле, но Воля любит ее и прощает ей ее строгость, потому что мама тоже строит новую жизнь. Волю любят в классе, потому что у нее такие родители. Ее папа тоже работает в ОГПУ. Но Воля никогда не зазнается, потому что это не хорошо. Она никого никогда не обижает, но в ней есть строгость к врагам народа и к врагам товарища Сталина. Воля всегда готова бороться с любыми плохими людьми, которые не хотят счастливого будущего. Она учится быть суровой. Она сурова к мальчикам. От них не нужно ждать ничего хорошего, так говорит мама. Один одноклассник хотел к ней приставать, но она этого не хотела. А он приставал, и Воля дала ему кулаком в нос и у него потекла кровь. Мальчишка убежал, а Воля осталась довольна. Она решила, что будет колотить в нос всех приставал.

У них очень хорошая семья, но мама не любит папиных родителей, которые живут в Кстове. Когда родители приезжают к папе, мама остается на работе и не приходит. Бабушка и дедушка знают про это и потихоньку плачут. Воля спрашивала у мамы, почему они плачут. Мама сказала, что не надо всяким слезам верить, потому что многие люди притворяются. Папины родители тоже притворяются. Они не хотят, чтобы папа работал чекистом и просят его уйти с работы. Мама сердится и их ненавидит. Воля тоже стала их ненавидеть, потому что работа чекиста очень важная и только плохие люди могут об этом просить. Папа расстраивается. Он хороший, хотя и не родной. Он добрый. Иногда по вечерам играет на гармошке и поет песни про Волгу. Но это песни крестьянские и мама говорит, что они отсталые. Еще мама говорит, что в городе много врагов народа и нельзя расслабляться. Раньше Воля об этом не думала, а теперь ей 13 лет и она об этом думает. Лучше бы не знать про врагов народа, но если они есть, то надо думать.

1934. Убийство Кирова

Зенон ловил себя на мысли, что троцкизм стал его фикс-идеей, которая не дает ни спать ни есть. Он уже понимал, что Троцкий не смог бы всколыхнуть такую волну, если бы не внутренняя готовность русского народа к троцкизму. Этот народ был готов к революции, а всякая революция – это насилие. И уж где-где, а именно в области насилия троцкизм появляется легче всего. Поэтому на самом деле он был широко распространенным явлением, готовым прибегать к террору везде, где найдется возможность. Когда очередь в изысканиях Зенона дошла до изучения случая с убийством Сергея Кирова, профессор попытался посмотреть на него с точки зрения сшибки двух общественных волн, каждая из которых была заряжена насилием – волны троцкизма и волны сталинизма.

Зенон перечитал все доступные документы об убийстве Кирова, но так и не сумел сделать однозначных выводов. Хотя кое какие заключения ему в голову пришли. Первое состояло в том, что в ленинградском ОГПУ были работники, сознательно допустившие выстрелы убийцы. Но это совсем не означало, что ими руководила Москва. Во вторых было видно, что множество сил сразу после убийства и годы спустя приложили руку к тому, чтобы запутать следы. Большинство из этих сил старались навести тень на Сталина. Однако со своим опытом пожившего на свете человека и искушенного историка, Александр Александрович не спешил увлечься этой версией. Даже если поверить множеству авторов, которые утверждали, что Сталин видел в Кирове соперника, то эта версия не сходилась по времени.

В начале 1934 года Сталин был избран на очередной срок генсеком и Киров для него никакой даже теоретической опасности не мог представить на ближайшие годы. Тем более, если вспомнить, что он ни в какую оппозицию к Сталину никогда не записывался. Все документы показывают, что Киров был доволен своим местом ленинградского начальника и поддерживал самые дружеские отношения со Сталиным. Между ними не было никаких проблем. Зато у питерских недругов Сталина под руководством Зиновьева был прямой интерес в устранении близкого соратника генсека.

После некоторых размышлений Зенон решил наведаться к Порфирию, который в 1934 году здравствовал и являл собою заметный персонаж в бурливой московской жизни. Профессор плюхнулся в кабинет Поцелуева как раз в тот самый момент, когда Порфирий, вдохновленный музой нежной страсти, читал собственные стихи какой-то начинающей поэтессе.

Грузную фигуру критика облекал шелковый халат, из под которого виднелись волосатые ноги со спущенными носками, лицо покрылось испариной вдохновения, вытянутые руки держали синюю рукописную тетрадку. Гостья же распростерлась в необъятной софе Поцелуева и полузакрыв глаза, внимала рифмам в той самой позе, которая предполагает ожидание стремительного броска мэтра.

Ты бросала мне ветки сирени,

И призывно кричала «Ау»,

И бежала быстрее оленя,

По цветному лесному ковру.

Я нагнал тебя словно зайчонка,

Нагоняет стремительный барс,

Обхватил за худые плечонки,

И испил синеву твоих глаз.

Ах, какая чудесная нега,

Расплескалась в болотной заре,

Ты была словно быль или небыль,

В моей жизни. Как снег в сентябре.

Когда Зенон явился в помещении, мутные глазки Порфирия прояснились, а лицо приняло недружелюбное выражение. Поэтесса растворилась в воздухе, а Порфирий внезапно протрезвел и сказал:

– В кои-то веки собрался вернуться в собственное прошлое, чтобы хоть немножко отдохнуть душой и тут появляется этот старый архивариус.

– Лучше бы мне не появляться, право дело. Таких пошлых стихов я в жизни не слыхал. Как это Вы, Порфирий Петрович, строгий ревнитель прекрасного, докатились до таких поганых виршей?

– По правде говоря, стишата эти я написал еще будучи уполномоченным публичного заведения господина Мосина. То есть, совсем безусым мальчишкой. А приплел их сейчас чтобы исполнить с Настюхой дуэт нежной страсти.

– С Настюхой?

– Ну, да. Настюха Лошак, она же Нателла Перецветова. Пишет стихи о комсомольской любви. А я их рецензирую. Такая вот у нас дружба.

– Что-то не помню такую поэтессу.

– Поэты, которые о комсомольских стройках чирикают, это вовсе не поэты, а рифмоплеты. А Настюха-то вообще в поэзии полный лошак. Вот, послушайте:

«Ты вздымал свой увесистый молот

Чтобы крепче отчизна была.

Отдала бы себя комсомолу

Всю, в чем мама меня родила»

И, выпучив глаза, Порфирий громко загоготал, а Зенон подхватил его смех, схватившись за живот. Потом, переведя дух, спросил:

– И Вы ее рецензируете?

Поцелуев глянул на профессора хитрыми глазками:

– Еще бы! Вот написал в «Комсомольской правде», что Нателла Перецветова являет собою редкий поэтический дар, в котором полет духа и стремление плоти переплетаются в органический дуэт. Но, сказать по правде, девка она редкая. Всю ночь без остановки в благодарность за отзыв мочалить может.

– Неужели Вы такой натурой плату берете?

– Вы, что Александр Александрович, за полового хулигана меня принимаете?! Да ни в коем разе! Я от этих поэтесс едва отбиваюсь. Женщины по другому мир воспринимать не умеют. Вы то, слава Богу, на свете пожили, должны бы знать.

– Досадный пропуск, Порфирий Петрович. Не знал-с. Только что-то не пойму, что Вы сейчас-то хотели с ней учинить. Наверное не очень важно, в каком виде Нателла способна отдаться, в чем мама родила или как-то по иному. Мы-то с Вами сегодня тени.

– Очень Вы много понимаете о нашей жизни. Лучше говорите, чего это Вы к нам пожаловали. Я тут отвлекся с поэтессой, не следил за Вашими изысканиями. Вроде и повода особого нет.

– Повод сейчас будет. Сегодня после обеда убьют Кирова.

– Ну и что с того? Мало ли всяких вождей поубивали.

– Какой же вы циник, Порфирий. Ведь это убийство откроет новую эпоху террора! Сталинизм вступает в фазу прямого насилия….

– Экой ты фантазер, Сашхен! Уж сколько времени по эпохам скачешь, а все в сказки веришь. Насилие, бессилие, Кирова, поди, жалко, слезы прошибают. А ты в ленинградский архив ГПУ загляни, ох, сколько приговоров за его подписью сыщешь. Смертных приговоров! Так что кончай мне тут детский сад устраивать. Хочешь, коньячку дернем и Нателлу с подружкой позовем? Там у нее такая французская булочка есть, просто пальчики оближешь.

Профессор взвился от возмущения над Порфирием как коршун:

– Ты что плетешь, негодяй? После этого убийства эшелоны невинных людей в лагеря пойдут. Эшелоны невинных! Как ты можешь…!!!

Порфирий оторопело отшатнулся от Александра Александровича. Таким он его еще не видел.

– Сашхен, дорогой, успокойся. Что ты, право дело, как ребенок. Эшелоны какие то придумал. Да лагеря с восемнадцатого года существуют, вот диво!

Ты, что, о невинных печешься? Тогда почему с сегодняшнего дня? Невинных уж двадцать лет как преследуют. Может, дернешь коньячку? Пять звездочек, «Самтрест».

Он налил профессору в стакан и тот, стуча о стекло зубами, сделал глоток. А Зенон продолжил:

– Ты, Сашхен, похоже, как исправный европейский политолог, весь корень зла видишь в Иосифе. Только это ерунда.

– А что не ерунда, кто тогда корень зла?

– Корень зла, дорогой профессор, в том, что в 1917 году Россию повалила и изнасиловала шайка разбойников. А потом они передрались между собой. Ты думаешь, кто нибудь из этих разбойников будет действовать по правилам? Смешно даже! Они дубасятся без всяких правил.

– Что, и твой любимый Сталин, по твоему, тоже разбойник?

– Ну, если он в молодости инкассаторов грабил, то кто же он еще?

– И это твой кумир?

– Кумир не кумир, а лучше остальных.

– Налей мне еще немножечко и объясни. Я совсем сбился с толку.

– А вот это мужской разговор. Давай по глоточку.

Друзья выпили и Порфирий продолжил:

– Родина наша, Сашхен, своей вселенской роли не выполнила и закономерно была поругана антихристом. Мы сегодня несем ответ за то, что сами допустили. Ну, вот, допустили беснование самых темных сил, которые между собой передрались. И что теперь, не видеть ничего? Ты можешь закрыть глаза, а я вижу, что на Сталина вся надежда. Если бы победил Троцкий, что бы случилось? Не стало бы России окончательно, правильно?

– Видимо, ты прав.

– А как по другому? Он же не скрывал, что для него Россия – бочка с порохом для подрыва всего мира. Но победил Сталин. Чего он хочет? Он хочет построить свою империю. Какую империю? Национальную! Он – национал-коммунист, но как мы с тобой знаем, из этой затеи ничего не получится. Так в чем его заслуга? В том, что он Россию от Троцкого уберег. И на этом низкий ему поклон.

– А цена не велика?

– Ты что, думаешь, мы цену уже заплатили? Нет, Сашхен, все еще впереди! Конечно, хорошо бы чтобы как у Блока, вместо Сталина «В белом венчике из роз впереди Иисус Христос». А он вместо белого венчика кровавый венец на себе пронес. Кровавый, из трупов сплетенный. Страшный человек, страшный. А Россию для истории сохранил. Приготовил для дальнейшего пути: бери, развивай империю. Только на его место уже толпа убийц и идиотов рвалась. Разве это не наша кара за предательство православия? Или думаешь, ну, теперь наконец-то все, точка, пришел Путин. Будет хорошо? Он и вправду, с царем в голове. А бесовский выводок разве куда нибудь делся? Нет! И он тоже здесь! Мы еще с этими чертями столкнемся, страданиями своими дорогу к справедливости будем прокладывать. Мы за нее большую цену заплатим! Такая уж нам дорога предначертана.

– Ты хочешь сказать, что Третий Рим, это…?

– Чего здесь непонятного? Хочу я того или не хочу, у Господа только одна надежда – на Россию. Вот и спрос такой беспощадный. А деваться то ведь некуда, Сашхен. Никто за нас спасать веру не будет.

– Уж не по всему ли миру ты думаешь ее спасать?

– Я ничего сам давно спасать не могу. А вот, полагаю, годков так через двадцать русский народ перед таким выбором и окажется. И будет ему этот выбор тяжким крестом. Господь-то, помнишь, у Отца в Гефсимании избежать чаши сей просил, да Отец по-другому решил. И мы чаши сей не избежим.

1936 Настя

Настя лежала в мягкой, усыпанной полевыми цветками траве на берегу Казенного пруда и смотрела в небо. Небо текло через ее глаза, а невидимые потоки прохладного воздуха носили душу между белыми облаками как легкую пушинку. Ей казалось, что вся она растворена в окружающем мире. Нет ни тела, ни мыслей, ни желаний. Просто посреди вселенной существует ее душа, готовая любить и приносить счастье. Ей уже немало земных лет, целых шестнадцать, и она прошла их закрытым от мужчин плодом познания. Никому недоступная, никем не тронутая, потому что с первых своих лет знала о будущей главной встрече, для которой ей назначалось беречь полученный от Господа Дар Жизни.

Ей было пять лет, когда мать привезла ее в Саров, к мощам Серафима Саровского. Советская власть во всю учреждала в стране атеизм, но в двадцать шестом году еще стояли многие церкви и монастыри, хотя им приходилось очень трудно. Еще год оставался до разорения Саровского и Дивеевского монастырей, хранителей мощей и реликвий великого молитвенника о земле русской.

Уже при подходе к Свято-Троицому храму, где хранилась рака, сердце девочки забилось громко-громко, наполняя всю грудную клетку ощущением волнующей тяжести. А когда она приблизилась к святыне, то скованное волнением тело ее ощутило теплую и любящую силу, которая будто переливалась ей в душу неизвестным сладостным напитком. Она вышла из храма, неся в себе ощущение внутреннего света. На выходе из храма им улыбнулась какая-то монахиня и погладив Настю по головке сказала:

– В тебе любовь святая, …. Храни себя, берегись бесов…

И затем обратила взгляд к матери:

– К вере ее веди. Не приведешь – грех будет.

Поездка оставила в Насте глубокий след на всю жизнь. Она поняла, что предназначена для чего-то очень важного. Ей трудно было понять, что предрекала монахиня, но зато это поняла ее мать. Она услышала в словах главный смысл: душа девочки настолько хрупка, что без защиты веры погибнет. С тех пор мать старалась брать девочку на все службы и причащать как можно чаще. Уже к десяти годам Настя наполнилась тем светом, которым наполняются люди, души которых посетил Дух Святой. Это было видно и в чистоте ее взгляда, и в необыкновенно искренней улыбке и в не по возрасту смиренном поведении. Уличные подружки дразнили ее монашкой, но она не проявляла никакой склонности подражать им в проказах и забавах. Будто навсегда отпечатался в ее сердце взгляд неизвестной монахини: «В тебе любовь святая, ….храни себя, берегись бесов»».

Когда девочке исполнилось пятнадцать лет, она запросилась в монастырь. На улице шел тридцать пятый год. Церковь уже подвергалась небывалым гонениям, но еще не все храмы разрушили, не все монастыри упразднили. Заключительный акт трагедии предстоял впереди. Идти в монастырь в такую пору было безумием, но мать повела Настю в женскую обитель.

Настоятельница монастыря мать Ирина долго и внимательно беседовала с Настей, а затем сказала:

– Нет, Настенька, не к нам твоя дорожка. Все у тебя правильно в сердечке, всем ты нам подходишь и можно было бы тебя на испытание взять. Только есть для тебя свой путь. Господь в твоем сердечке постоянно живет, и его промыслом все свершится. Не зря дивеевская монахиня о бесах говорила. Тебе среди них жить и свою роль играть. Какую роль – не знаю. То мне не ведомо. Только не в монахинях твоя планида. Поверь мне, не в монахинях. Поэтому иди девочка, в мир. Богу молись так часто, как только сможешь. Он тебе дорогу и укажет.

Настя пошла в мир и устроилась ученицей в швейную мастерскую, которую возглавляла мадам Кацман. Кода-то, при старом режиме, родители мадам Кацман имели на месте мастерской большое «ателье», в котором состояли клиентами все состоятельные люди уезда. Это было очень солидное заведение. Достаточно сказать, что его вестибюль украшали не только зеркала и пальмы, но даже портрет Его Императорского Величества в полный рост. В восемнадцатом году папаша и мамаша не перенесли конфискации их имущества революционным пролетариатом, который растащил швейные машинки и рулоны ткани по домам. Они отправились в лучший мир, а их «ателье» превратилось в постоялый дом для приезжих командированных партработников. Пару лет спустя, с приходом НЭПа дочка старых Кацманов Роза сумела отвоевать себе помещение в родительском доме и возобновить дело на разоренном пепелище. Она быстро стала законодательницей окояновских мод для местных совслужащих и их супруг, проявляя удивительную живучесть перед лицом рабоче-крестьянской инспекции. Но пришла пора и железная рука советской власти задушила это прибежище капитализма, хотя каким то чудом Роза Борисовна из владелицы ателье сумела перековаться в заведующую мастерской индивидуального пошива при районной промкооперации.

Мадам Кацман поручила тихой и незаметной девочке заниматься оторочкой дамских изделий, что оказалось делом довольно тонким. Но у Насти были сноровистые пальчики и уже через несколько дней она могла положить обметку и «елочкой» и «лесенкой» и другими мудреными фигурами. Вскоре она получила персональное рабочее место и день на пролет ловко подгибала и обметывала юбки жен новых хозяев жизни, а также жилеты их супругов. Для нее большая по уездным понятиям мастерская, в которой трудилось полдюжины человек, стала открытием взрослого мира, с его немилосердными законами.

Этот мир ворвался в ее жизнь уже в первые дни работы у мадам Кацман. В заведении трудились четыре швеи и закройщик Николай, мужчина лет тридцати от роду. Все швеи были женщинами в возрасте, две из них работали еще при родителях Розы Борисовны. Настя была единственной молоденькой работницей в этом коллективе. Закройщик, по всеобщему мнению, не смотря на разницу лет в свою пользу, являлся кавалером заведующей. Жена его, худосочная и бледненькая мещанка, ни в какое сравнение с сорокалетней хозяйкой идти не могла. Мадам Кацман считалась в городе первой дамой. Пышные смолистые волосы, игривые серые глаза и роскошный бюст мечтательных размеров делал ее тайным кумиром многих местных подвижников науки сладострастия. Но жизнерадостная улыбка Розы Борисовны и ее веселая манера общения вовсе не свидетельствовали о склонности к полуночным приключениям. Она воспитывала прелестную дочку Женечку, ровесницу Насте и подавала ей пример приличного поведения. Единственным счастливчиком, которому по случаю доставалось немного внимания хозяйки, был закройщик. Правда, будучи моложе ее на десять лет и беднее умом на несколько поколений, он никак не годился в серьез составить ей пару. Мужчина он был видный, гладкий лицом и чистый глазами, но никаких особо интересных качеств за ним не замечалось. Поэтому швеи давно и твердо решили, что Роза «тешит с ним беса», который, как известно у сорокалетних женщин частенько поселяется в складках одеяла и изводит их по ночам щекоткой.

В свободное от клиентов время Николай любил пройтись по помещению выкатив грудь и побалагурить со швеями. Шутки у него были простые, но и швеи тоже не благородных кровей. Смеялись охотно, лишь бы развлечься. Николай был в излишней мужской силе и редких утех с хозяйкой ему явно не хватало. Он частенько пощипывал швей, а при случае и норовил забраться под лифчик. Но те били по рукам и не позволяли баловать. К Насте закройщик не прикасался, словно чувствовал ее чистоту и побаивался ее. Но по его тайным взглядам она видела, что имеется у него к ней интерес и чувствовала, что однажды он этот интерес проявит. Так и случилось. На Духов день, который при советской власти стал рабочим, заведующая все же распустила сотрудников по домам пораньше, Настя задержалась на своем месте. Она не обратила внимания на то, что Николай тоже не ушел, а затих в своем закутке. Вскоре он появился в зале, заметно пьяный, и прямым ходом направился к девочке. Его голубые, на выкате глаза туманились предвкушением удовольствия, по губам блуждала хмельная улыбка. Закройщик сел напротив Насти и не раздумывая положил руку ей на колено.

– Ну что красивая, в игры играешь? – спросил он вкрадчивым голосом, источая запах перегара и лука. Настя в страхе сжалась. Она не знала, что отвечать и как себя вести. Николай понял это по своему, обнял ее за плечи, притянул к себе и шумно дыша, принялся расстегивать пуговицы на блузке. Жар большого чужого тела, запах водки и пота, страстное и шумное сопенье Николая вызвали отвращение у девушки. Страх куда-то делся. Но не гнев, а чувство оскорбленности за происходящее взяло в ней верх. Она уперлась кулачками в грудь мужчины, с трудом отстранилась и глянула ему в глаза.

– Ну что ты, что ты – сказала она дрожащим от обиды голоском – не надо. Ты же добрый.

Николай ошалело взглянул на нее и замер. Он ожидал все, что угодно, только не этих слов. Да и не слова сразили его, а взгляд Насти – взгляд, каким в детстве на него глядела мать, когда он болел. Чистый и милосердный, доходящий до самых корней души. Он встряхнулся, опустил голову. Посидел минуту. Потом, не поднимая головы, сказал:

– Прости, пьяный я.

Встал и вышел из дома, тихо прикрыв за собой дверь.

На следующий день, когда все разошлись по домам, закройщик снова подошел к Насте и сказал:

– Ты это… Если кто чего, мне сообщи. Я тебя в обиду не дам. Тут у нас всяких полно…Так что, если что… поняла?

Настя поняла и хотя ей к защите Николая прибегать не пришлось, ощущение незримой и побеждающей силы добра ее уже не покидало.

1936.Зенон. Связи Гитлера с Лондоном

Бодрый хор сильных мужских голосов исполнял «Вахту на Рейне». В этом пении было столько мощи и страсти, что казалось, уличный репродуктор сорвется со столба и грохнется на мостовую. Берлинские каштаны уже отцветали, уступив очередь желтому липовому прибою, который был так к лицу этому серому городу. Городовые на улицах заметно изменились и стали напоминать собою о старых добрых временах. Самой характерной фигурой берлинского пейзажа является городовой. По его внешнему виду и цвету лица всегда можно определить, как сегодня живется немцам. Еще совсем недавно, в период действующего Версальского мира, берлинский городовой являл собой тощую бледнолицую фигуру с потухшим взглядом. Он вяло передвигался по вверенному участку и не выражал в своих поступках имперского величия власти. Наоборот, он выражал в своих поступках слабость Веймарского правительства, бессильного перед лицом всенародного голода и падения нравов. Городовые, получавшие от правительства сущие гроши, блюли порядок у меняльных контор, расплодившихся в городе в невероятных количествах, и в глазах их отражался не только голодный блеск, но и плохо скрываемая ненависть к обитателям этих контор. Теперь же положение изменилось. Берлинский городовой приобрел осанку и розовый цвет лица. Одним из первых актов рейхсканцлера Адольфа Гитлера было укрепление немецкой полиции и улучшение ее материального обеспечения. Но это не главное. Главное в том, что Адольф Гитлер показал лягушатникам и англикосам, что Германия еще спросит с них за все обиды. В этом году он сделал самый главный шаг – вернул немецкие войска в демилитаризованную Рейнскую область и этим окончательно растоптал унизительный Версальский договор. Теперь Германия обеими ногами встала на своей земле и начала набирать силу. А эти, в меняльных конторах…. Им недолго осталось наслаждаться возможностью наживаться на чужой беде. Расплата близка…

Зенон и Порфирий не спеша прогуливались по Унтер-ден-Линден. Май 1936 года выдался жарким и щедрым на солнечные дни. Город шумел голосами прохожих, перезвоном трамвайных сигналов, смехом детей и чириканьем воробьев. На выносных лотках впервые за несколько лет в большом ассортименте появились прохладительные напитки и мороженое. На стойках пивных призывно желтели запотелые бокалы «Берлинер пильза» и пахло свиными сосисками, что было лучшим свидетельством возвращения добрых старых времен.

– Я недавно присутствовал на выступлении Гитлера перед представителями женских организаций – рассказывал Порфирий, одетый в твидовый костюм с брюками гольф – так не поверите, когда бесноватый достиг наивысшей октавы, многие немки писали в штанишки от восторга и вопили: хочу ребенка от фюрера.

– Да, я слышал, что он мастер владения аудиторией.

– Думаю, что аудиторию хорошенько подготовили французы с англичанами. Такого национального позора немцы давно не испытывали. Поэтому и такая волна раскрепощения.

– Порфирий Петрович, я смотрю, Вы слишком много значения уделяете проискам заграницы. Может, все-таки, гитлеризм это знак времени? Проще говоря, капитализм достукался до гитлеризма?

– Любезный Александр Александрович. Мне, литератору, с историком спорить не пристало. Единственное мое преимущество – горизонт обозрения времен, но знать о событиях – еще не значит, знать ответы на многие вопросы. Не буду я с Вами на эти темы рассуждать. Вижу, что Вы уже покусаться навострились. Предложу лучше отправиться в местечко Доорн, что в Нидерландах. Тут недалеко. Может, что интересного увидим, и заодно на Ваши вопросы ответы поищем. Хотите, через время нашим способом промчимся, хотите, на имперских железных дорогах ночку под стук колес поспим. Правда, в сидячем положении.

– Давайте нашим способом. На немецких дорогах я за свою жизнь накатался.

– Вот и славненько. Поехали.

Через неуловимый скачок времени они стояли на небольшом холме в виду Доорна.

Старинный сельский замок утопает в зелени вязов посреди ровных, как стол полей. К нему стекается несколько тихих улочек старого селения – вот и весь Доорн.

– В этом местечке, господин Зенон, проживает в изгнании сухорукий Вилли, он же бывший кайзер Германии Вильгельм Второй, пораженец Первой Мировой войны – начал свой рассказ Порфирий. – Поживает для пораженца не дурно. Вместе с семьей и прислугой, на средства выделяемые Германией для содержания его в достойном виде. Но это не главное. Кайзер не может раствориться во времени мгновенно, ведь он возглавлял целую империю, в которой было множество подданных, свято веривших в его незаменимость и богоданность. Особенно это свойственно военным людям, ведь они не умеют жить без воли свыше. К тому же у бывшего кайзера имеется куча родни при других европейских дворах, которые во всю играют в большие мировые игры. Трудно предположить, что эта родня забыла Вилли и оставила его не у дел. Конечно же, маленький Доорн стал местом, из которого летят курьеры и депеши, в который стекаются депеши и курьеры и в котором завязывается немало интереснейших интриг.

Странно было бы предположить, что такое влиятельное гнездо тайной политики оставят без внимания самые сильные разведки мира. Давайте войдем в вестибюль замка. Представимся двумя отставными офицерами рейхсвера и поглазеем на публику. Обратите внимание вон на того субчика в сером мышином пиджаке с черным бантиком, что выпорхнул из кабинета Вилли. Узнаете? Это Роберт Брюс Локкарт, которого всегда можно обнаружить в самых сумасшедших воронках истории. Не зря он тут околачивается, не зря. Да и наша родная разведка не дремлет. Вон, видите, на диване мышонок сидит, к генералу Хаммерштейну прилип? Это советский нелегал Феликс Кривицкий, в девственниках Гинзбург. Сейчас он выполняет задание Артузова и находится в очень деликатном положении. Он узнал от Хаммерштейна, что тот поддерживает секретные отношения с маршалом Тухачевским. Дело идет к заговору. Немецкие генералы вроде бы хотят скинуть Гитлера, и подговаривают наших маршалов скинуть Сталина. А потом объединить силы в борьбе против лягушатников и британцев. А ведь мысль замечательная, правда, господин Зенон? Вермахт и РККА, если объединить их усилия, сломят кого угодно.

И любят они друг друга, это точно. Тухачевский вообще всю Первую мировую в немецком плену просидел, в баварском городе Ингольштадте. Да что там, просидел. Неволя его была очень любопытной. Например, один известный и таинственный фриц Карл Хаусхофер не оставлял без внимания офицеров лагеря и выискивал среди них лиц, способных стать идейными сторонниками Германии. Он увидел в молодом Тухачевском весьма перспективную и полезную для фатерланда фигуру и стал проводить с ним воспитательную работу. А ведь он был основателем тайного общества «Германенорден». Чувствуете тонкость момента?

– Из «Германенорден» позже выделилось гитлеровское «Общество Туле».

– Проще сказать, Хаусхофер сделал его отдельным обществом. И Миша был посвящен в этот ядовитый бред. Я Вам скажу, что для человека наполеоновского склада бред очень подходящий. Сладкая каша о владычестве над временем и пространством. В общем, полюбил он немцев.

А уж немецкие то генералы всегда в русских души не чаяли. Может не потому, что у нас душа широкая, а потому что у нас народа много. Миллионы можем мобилизовать. Кому же не хочется такого союзника заполучить?

Вот только Феликсу Кривицкому не позавидовать. Что делать-то бедному разведчику? Информацию накопал на собственных друзей. Сам троцкист и о заговоре троцкистов узнал. Не Сталину же эти данные докладывать! Поэтому Гинзбург потихоньку готовится к измене родине. Дело это не простое. И деньгами надо запастись и информацией на продажу. И до последнего момента никаких поводов для подозрений не давать. Это самое трудное. Только что сбежал к англичанам его дружок Игнатий Рейс. Правда, спрятался он от НКВД в Швейцарии и получил Феликс указание Москвы предателя уничтожить. Бежать он был еще не готов, поэтому, чтобы не срывать планов, указание выполнил. Пристрелил лучшего друга как собаку. Жена Рейса, она же подруга Феликса, сначала очень возмущалась: мол, между нами кровь Игнатия. Потом правда, подобрела и продолжила дружбу с Гинзбургом. Женщина, что с нее возьмешь.

– К чему Вы все это мне рассказываете, милейший Порфирий? Ну, интригует бывший кайзер со своей родней и что?

– Сейчас объясню. Гитлер уже подавил своих красных противников, коммунистов и социалистов. Они выбиты. Кто может теперь оказать ему серьезное сопротивление? Конечно монархисты. Точнее, генералы-монархисты. У них связи в армии, они группируются вокруг Вильгельма, но им нужна заграничная поддержка. От кого она может придти и как ее организовать? Только через родственные связи кайзера при королевских домах Европы. Поэтому Вилли теснейшим образом конспирирует с английским Эдуардом Восьмым и даже получает от него помощь. В чем напряжение момента? Конечно же в вопросе: кого реально поддержат англичане, Вилли или Адольфа?

За всем этим процессом с 1935 года наблюдает глава абвера Канарис, который играет собственную партию. Он тайно ненавидит Адольфа и не в состоянии честно служить национал-социализму. По долгу службы Канарис должен наблюдать за кайзеровскими генералами. Но наряду с этим он тайно связан с Лондоном и подыгрывает англичанам. СИС считает его своим агентом, но это упрощенный взгляд на вещи. Скорее всего, Канарис подыгрывает СИС как противник Гитлера и далеко не все, что знает, сообщает в Лондон.

Теперь складывается такая ситуация: англичане, конечно же, были в курсе планов генералов вермахта через другую агентуру, например, через Локкарта. Но Канарис имел более надежные источники и довел до них системную информацию о готовящемся перевороте. Он надеялся на то, что СИС поддержит переворот. Но сильно ошибся. Вместо этого в 1935 году из Виндзора Гитлеру поступает два исторических посыла.

Первый посыл – о заговоре генералов – монархистов. Англичане сдали генералов и однозначно сделали ставку на Гитлера. Фюрер расправился с заговорщиками, однако здесь он не стал особенно усердствовать. Понимал, что эти военные имеют в армии огромный авторитет и нет смысла устраивать показательный процесс. Поэтому герои Первой мировой войны были по большей части отправлены в отставку и лишь их главарь Ганс фон Зект умер при таинственных обстоятельствах.

Второй посыл являлся развитием первого. Он звучит так: «Уж коли мы сделали ставку на тебя, то ты должен действовать». «Комитет 300» довел до фюрера, что он может сделать ключевой шаг в разрушении Версальского договора – ввести войска в демилитаризованную Рейнскую зону. Рейнская зона, извечный плацдарм нападения на Францию и Бельгию, по этому договору была объявлена демилитаризованной именно для того, чтобы у Германии больше никогда не появлялось этого плацдарма для новых нападений. И вот, всего лишь пятнадцать лет спустя после подписания договора, англосаксы дают отмашку Гитлеру – не зевай, возвращай себе этот плацдарм. Более того, Лондон подсказал, когда это нужно сделать: за день до истечения советско – французского и советско-чехословацкого договоров о взаимопомощи в отражении агрессии. Это была та цена, которую англичане платили в надежде на будущую лояльность Германии.

– С немцами понятно. А что касается второй части заговора – советских маршалов?

– О них речь пойдет чуть позже. Ведь аресты в Москве начнутся через год. Но предварительно могу сказать: ведомство Ежова проникло в заговор Тухачевского, если, конечно, его можно назвать заговором. Ничего кроме болтовни и взаимных уговоров за заговорщиками на тот момент не числилось. Но Сталин обо всем этом знал, и надо сказать, придавал большое значение. Сегодня болтовня, знаешь ли, а завтра… Так вот, то досье, которое поступит к нему от президента Чехословакии Бенеша, станет финальной точкой во всей этой афере. Но о досье Бенеша я расскажу Вам позже, милейший профессор. А сейчас потрудитесь прочитать мою справку. Я написал ее лично для Вас и не скрою, испытал при этом эстетическое удовольствие.

– Наверняка Вы уели в своей справке англосаксов.

– Вы угадали. Больше того, думаю, и Вы последуете моим настроениям. Читайте на здоровье.

Александр Александрович раскрыл небольшую сшивку, на титульном листе которой было начертано рукой Порфирия: «Got, strafe England»

Далее следовал текст.

«28 марта 1935 года в Москву для встречи с советским руководством прибыл известный британский деятель Энтони Иден. Сталин знал, зачем он приехал. Британская дипломатия стояла во главе работы по выпестовыванию гитлеровского режима, предназначенного для нового похода на Москву. Советская разведка доложила генсеку, что закончился решающий этап этой работы и в Берлине состоялась встреча Гитлера с министром иностранных дел Великобритании Джоржем Саймоном. Встреча происходила так, будто Гитлер не растоптал Версальский договор, не провозглашал открыто свои намерения восстановить «исторические территории Германии», не захлебывался от юдофобии и параноидального антисоветизма. Англичане не «замечали» что Германия вопреки запрету иметь армию и боевую авиацию к 1935 году уже имела тысячи боевых самолетов, объявила о введении всеобщей воинской повинности, сформировала армию, состоящую из 12 корпусов и 36 дивизий и принимала на вооружение новейшие виды оружия. Более того, когда другие подписанты Версальского договора предложили наказать Германию за нарушение договора, Великобритания выступила категорически против этого. Британская СИС доложила в Лондон и о совещании представителей «пятых колонн» Германии съехавшихся со всей Европы и получивших конкретные наставления о подготовке подрывной работы изнутри европейских стран, но и на это закрыли глаза. Даже знаменитому британскому разведчику Лоуренсу Аравийскому, (в миру Томасу Эдварду Лоуренсу) позволили дать согласие Гитлеру возглавить отдел диверсий Абвера. Правда, это сотрудничество не получило развития, потому что англичане не смогли уберечь своего героя и он разбился на мотоцикле при не совсем ясных обстоятельствах, возможно, более ясных на Лубянке. Лондон позволял Гитлеру все и на встрече в марте 1935 года Джорж Саймон прямым текстом сказал Гитлеру о том, что Великобритания не будет возражать «против его движения на Восток».

Сталин получил разведсообщение об этих переговорах и с внутренним ожесточением ожидал приезда Идена. Он устал от коварства Лондона и не был расположен играть в бирюльки. Сталин понимал, что Иден прибывает с целью установить, не прознал ли Кремль что-нибудь о переговорах, и если прознал, то успокоить его любым способом.

Однако успокаивать Идену пришлось самого себя, так как с самого начала на него был опрокинут ушат холодной воды. Сталин не стал скрывать, что он в курсе закулисных интриг Лондона, и осуждает их в самой жесткой форме. Когда Иден стал блеющим голосом оправдываться и говорить, что Англия всего лишь маленький остров, от которого не много зависит, Сталин заявил прямо: «Да, маленький остров, но от него многое зависит. Вот если бы этот маленький остров сказал Германии: не дам тебе ни денег, ни сырья, ни металла – мир в Европе был бы обеспечен». Затем оторопевшему англичанину была дана оценка английской политики в этом вопросе: «Сейчас было бы еще преждевременно сказать, в какую именно сторону Германия направит свой удар. В частности, вполне допустимо, и даже более вероятно, что первый удар будет направлен и не против СССР. Не забыла Германия и уроков истории, показывающих, что если удается иногда вторгнуться в пределы нашей страны, то не так легко там оставаться или без ущерба выбраться оттуда…..Вообще, Гитлер, выдвигая в настоящее время на первый план восточную экспансию, хочет поймать на удочку западные государства и добиться от них санкции на его вооружения. Когда эти вооружения достигнут желательного для Гитлера уровня, пушки могут начать стрелять совсем в ином направлении»

После встречи с Иденом у Сталина не оставалось ни тени сомнений в том, что англичане будут в кратчайшие сроки создавать предпосылки для гитлеровской агрессии против СССР. Поэтому в мае 1935 года Политбюро принимает Постановление о подготовке к войне и вслед за этим были в срочном порядке заключены советско-французский и советско-чехословацкий договора о взаимопомощи отражении агрессии.

1936. Севка

Колокола ревели отчаянными голосами, исторгая в пространство смертельный ужас. Собравшиеся на площади красноармейцы и студенты учительского техникума задрав головы смотрели на мелькавшую в звоннице черную фигурку, лихорадочно суетившуюся в сплетении веревок. Фигурка эта беспорядочно дергала за концы колокольных языков, явно не владея искусством звонаря, но от этого медноязыкий хаос становился только страшнее. Звуки катастрофического обвала мира, торжества дисгармонии и зла распространялись по округе, вызывая невольные мысли о конце света. В колокола бил настоятель храма отец Петр, проникший в колокольню с раннего утра, еще до того, как выставили оцепление. Он запер нижнюю дверь на столетний дубовый засов, и когда внизу собрались люди, ударил в набат.

Покровский храм умирал. С него уже сняли медную кровлю и водосточные трубы, неподалеку на площади тлело кострище от сожженных накануне икон. На сегодня был назначен подрыв самого здания. Огромное тело храма, вмещавшее по праздникам всех прихожан Окоянова, посерело под дождем и будто сгорбилось в ожидании смертельного удара. Командиру саперного взвода оставалось лишь покрутить ручку адской машинки, чтобы ящики динамита, рассованные под несущими стенами, сделали свое дело. Но командир ждал, когда, наконец, отца Петра снимут с колокольни. Взрывать храм вместе со священником приказа не было.

В толпе на площади изнывал от нетерпения пятнадцатилетний Севка Булай. Он никогда не видел взрывов, а тут вдруг такую громадину будут рушить!

«Вот ухнет, так ухнет – думал Севка – всем попищам будет наука. Ишь, опиум для народа распространяют. Поделом им».

Летом Севка закончил семилетку и отец определил его учиться на агронома. В заштатном Окоянове агрономического техникума не было, зато он был в поместье Ветошкино, что в тридцати верстах от уездного центра. Сказывают, что поместье это принадлежало графу Пашкову, известному российскому богатею, который построил там замок для своей сестры. Вот в этом замке и учредили техникум. Мать уже собрала Севке торбочку и на завтра был назначен его отъезд на учебу вместе еще с двумя парнишками. Отец одного из них имел подводу и вызвался доставить будущих агрономов к месту назначения.

Наконец красноармейцы выбили дверь в звонницу, повалили священника на пол и связали ему руки. Набат стих и вскоре отец Петр вышел из колокольни в сопровождении конвоя. Он повернулся лицом к храму, упал на колени и поклонился до земли. Прежняя жизнь для него закончилась. Шел тридцать шестой год – еще один год казни православия на Руси. Бесчисленные мученики церкви гибли и пополняли лагеря, из которых немногим суждено будет вернуться. Отец Петр знал, что и его не минует чаша сия. Отделившись от толпы, к нему уже приближались работники ОГПУ.

Командир взвода тем временем дал знак изготовиться. Оцепление оттеснило толпу от веревочного заграждения, сержант снял крышку с предохранителя подрывной машинки. Над толпой поднялась рука с красным сигнальным флажком. Вокруг наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь зловещим карканьем ворон в старом парке. Затем рука с флажком резко упала вниз и тут же, сотрясая землю чередой загрохотали взрывы. Храм окутался облаками пыли, присел на один бок и стал медленно распадаться на части, словно расколовшийся айсберг. С грохотом обрушилась колокольня, дождем посыпались мелкие осколки карнизов и пилонов. Через минуту на месте Покрова в тучах пыли виднелась груда огромных глыб красного кирпича, балок и мелкого камня.

Увиденное оглушило Севку. Вместо ожидаемого восторга его охватил страх. Парнишке показалось, что над руинами, в клубах пепла с ликующим хохотом кувыркается невидимая злая сила, победившая то, что всегда составляло привычную жизнь Окоянова. Она была враждебна ему и всем его землякам, и она была сильнее всех их. Севка почувствовал озноб и желание побыстрее уйти отсюда. Он выбрался из толпы и направился к себе домой на поселок, что лежал в пяти километрах от города.

Мальчик брел по полевой дороге, постоянно оглядываясь на город и не узнавая его. Раньше Окоянов возвышался над местностью как белокаменная твердыня, увенчанная куполами и крестами. Они появлялись на горизонте издалека, верст за пятнадцать, а когда до путника доплывал звон колоколов, то ноги сами несли его к белевшим вдали храмам. Ежедневно ходивший в школу из поселка, Севка привык к этой картине. Она радовала его душу, делала жизнь понятной и наполненной. Словно через эти храмы и через колокольный звон время приходило из прошлого в его жизнь и уносилось дальше в будущее. Теперь всего этого не стало. Виднелись лишь приземистые домики мещан среди яблоневых садов да каменные купеческие постройки. Накрапывал дождь, над местностью царила гнетущая тишина. Молчали птицы, молчали насекомые, не слышно было звуков человеческого труда. Глухая тишина висела вокруг. «Тошно мне – подумал Севка – что это со мной?» Он стал оглядываться по сторонам, силясь понять причину своей тоски и вдруг увидел ее: город стоял без головы. «Голову отрубили ему – с ужасом подумал он – голову!» Сердце его содрогнулось, к горлу подкатил ком. Он сел у дороги и тихо заплакал, мешая свои слезы с каплями небесной влаги. Так и плакали они вместе: небо, светлыми слезами Богородицы и деревенский мальчишка, горькими слезами обожженной души.

На следующее утро, с рассветом, Севка вышел на большак, по которому мимо поселка должна была проследовать подвода на Ветошкино. За спиной его висел холщовый мешок с краюхой домашнего хлеба, бутылкой молока да парой белья. Другим багажом родители снабдить его не могли. Деревня жила впроголодь. Коллективизация уже везде сказалась в полной мере и жить стало тяжелее, чем раньше, хотя и раньше житье тоже было скудное. Местные тощие земли никогда не давали высоких урожаев. Сеяли в основном рожь, дававшую одну удачную уборку на три года. От недорода не в диковинку были пустые года, а старики помнили и времена, в которые голодная смерть косила тысячи жизней. Поэтому в уезде в обязательном порядке занимались ремеслами. В каждой деревне был свой промысел. В одной гнули сани, в другой сбивали бочки, в третьей плели веревки или обжигали глиняную утварь. По понедельникам в Окоянове шумели базары, где плоды ремесел обменивались на провиант более зажиточных соседей. Мордва привозила мед и рыбу, сергачские татары – баранину и конскую колбасу, ардатовские пахари – муку со своих пышных черноземов.

С началом коллективизации положение изменилось. Необъяснимо жестокая борьба с крепкими крестьянами обернулась разорением деревни. Наряду с кулаками в Сибирь пошли и многие середняцкие хозяйства. Сгон бедноты в колхозы не приносил нужных плодов. Крестьянин от века трудился на земле как в храме, труд на своих десятинах для него превращался в литургию. Он молился Господу о дожде и тепле, о всходах и вызревании, осенял себя крестным знамением, берясь за рукоять плуга и кланялся крестам деревенской церкви, закрывая вечером конюшню. Теперь исчез храм земли и одна за другой пропадали деревенские церкви. Сельский труд из духовного призвания превращался в принудительную работу и не могла она дать богатых плодов. По всей стране расползалась скудная жизнь. Скудная, полуголодная…

Подвода медленно двигалась по разбитой дороге, минуя редкие деревни, притихшие среди полей. Севка сидел на задке повозки, свесив босые ноги и наслаждаясь ласковым прикосновением верхушек травы, которая высоко поднималась между колеями.

Ему было хорошо видеть это бескрайнее зеленое раздолье под родным небом, ощущать себя частью медленно вращающегося круговорота живой природы. Чувство любви ко всему сущему переполняло его. Но и начало новой жизни заставляла его сердце сжиматься от неясных ожиданий.

Вслушиваясь в щебетанье жаворонков, Севка смотрел на проплывавшие мимо картины и вспоминал напутствие отца, сказанное накануне вечером. Отец его, Дмитрий Булай, повидал в жизни всякого. Долгое время ходил в революционерах, был активным членом эсеровского движения. Преследовался царем, а затем большевиками и, в конце концов, от политики ушел, стал крестьянствовать. Уехал подальше от борьбы – на родину, в глубинку. Но и здесь его власти не забывали. Он постоянно получал сигналы от верных людей об интересе к нему со стороны «органов». Видно не могли чекисты забыть, что он когда-то принадлежал к группе видных боевиков и провел не одну ликвидацию врагов партии. Таких из внимания не выпускают до последнего дня. Но сейчас он не давал никакого повода для подозрений. Руководил колхозом, о политике не заикался, никаких связей с бывшими функционерами эсеров не имел.

О том, что Булай стал верующим человеком, знали все его близкие, но он никогда не выставлял свою веру на показ. В разговоры о Боге не вмешивался, в окояновский храм ходил не часто. Зато писал что-то в своих бумагах, которые никому не показывал. Лишь жена Аннушка знала, что писал он о своей судьбе и размышления о человеке в вере и в безверии.

– Ну вот, Сева, уходишь ты из под моего крыла – говорил отец – в новую жизнь уходишь. Дам тебе совет на прощанье, а ты послушай.

Раньше люди проще жили. Была вера, было Отечество, да семейный уклад, который от предков шел. Человеку этого хватало, чтобы себя в мире правильно поставить. Сейчас все порушено. Веры нет, Отечества нет. Вместо него мировая революция идет. Обычаи предков по боку. Новую жизнь строим, и главный учитель сейчас у нас партия. Но партия – это не Бог. Ею земные люди управляют, со своими слабостями, а то и пороками. Видишь, сейчас партия Сталина в бога превращает. Это, сын, дело ужасное. Такой бог наделает беды. Не вступай в партию ни в коем случае. Кого она в свою воронку закрутит – тому будет много испытаний. В стороне держись. И в комсомол не ходи, потому что это та же партия, только для молодежи. Живи своим умом. Станешь агрономом, на земле работай. Ни в какую политику не лезь, даже в самую мелкую. Те, кто в политике за власть и богатство борются, за это дорого платят. А счастье, оно не в богатстве, а в состоянии души. Будет твоя душа светлой от крепкой семьи, от любящей жены, от здоровых детей, да от радости труда – вот ты и счастливый человек. Понял?

– Батя, богато жить тоже хочется.

– Нет, сынок, в нашей стране хороший человек богато жить не может. Она так устроена, что в ней только негодяи богато живут. И вот еще что тебе скажу: всегда помни – если русский человек в Бога не верит, он на любую подлость способен. Так мы устроены, нас только Господь в узде держит. Я тебя в церковь не агитирую, но в себе Господа храни, иначе сам с пути собьешься. Это запомни крепче всего. Мы на земле для того ходим, чтобы в последний день перед всем миром чистую совесть иметь. А совесть – это вера.

– Значит, при честном труде буду в нужде жить?

– Да, сынок. При честном труде у тебя будет трудная жизнь. Но еще раз скажу: скудная еда и скромная одежда жизненному счастью не помеха. Запомни это накрепко. Бывает чаще наоборот – богатство ведет к несчастьям. Не стремись к нему. Друзей вокруг себя верных собирай, на женщине честной женись. Если увидишь, что жена к предательству склонна – сразу от нее избавляйся, не тяни, только жизнь себе испортишь. Ищи преданную женщину, их в нашем народе много. Детей с любовью выращивай. Вот и будешь счастлив. Не гонись за богатством, Сева.

Севка любил отца и слушался его. Слова старшего Булая глубоко запали ему в душу. Он чувствовал, что они будут ему помогать в той жизни, которая открывалась перед ним дорогой, ведущей в Ветошкино.

Отец Петр

В Потьме партию перегрузили в теплушку, влекомую моторной дрезиной и повозка устремилась, бряцая колесами на стыках узкоколейки, к столице Темлага. Отец Петр смотрел через зарешеченное окошко вагона на пробегающие мимо густые мордовские леса, в которых не встречалось и крохотной деревеньки, на голубое летнее небо и воспоминания неспешно приходили ему в голову. Особое это состояние – быть священником. Оно накладывает многие тяготы, но и облегчение дает совершенно нежданно. Отец Петр, в миру Павел Воскресенский пришел в неволю готовым к ней. Большинство священников арзамасской и окояновской епархии к моменту его ареста уже сгинуло в лагерях или были убиты. Поэтому и свой час он ждал с роковой неизбежностью, готовясь к нему в молитвах день и ночь. Отец Петр понимал, что обрушившаяся на его землю беда пришла не случайно. Для диктатуры нужна питательная среда и средой этой стало греховное состояние народной души. Священника, из самых откровенных исповедей прихожан знавшего это состояние, коробило при словах о необычности и величии русской души. Сейчас народная душа болела. Она не была ни прекрасна, ни величественна. Конечно, не сама она впала в греховность, имелись на то змеи-искусители. На его глазах еще при царе началось отвращение простых людей от собственной истории и собственных обычаев. Сколько писак всякого рода стрекотали о сладкой европейской жизни и о русском свинстве, сколько было их, превозносящих земные удовольствия против разумного воздержания. Сколько было прекрасных писателей, словно не понимавших, к чему ведут плоды их творчества. Даже Антон Чехов, гуманист из гуманистов, погружал читателя в мир, в котором не было Бога, который не давал никаких ответов на вопросы, мучавшие русскую душу, а значит, оставлял ее не окормленной. Хуже того, сам атеист, Чехов своим великим талантом прививал атеизм и читателю. А атеист для России – знак беды. Она вся создана из духовной мистики. Что ни возьми – хоть сказки, хоть песни, хоть легенды – везде душа, везде вера в чудо и высшую справедливость, вселенский взгляд на мир. Вселенский через всеобъемлющую доброту и смирение перед Богом. Оставь человека без веры в высшую справедливость, во всеобъемлющую доброту и оскудеет он душой, потеряет свою русскую особость. Вот они, атеисты из разночинцев и стали той закваской, которая разъедала русскую душу и порождала в ней всходы ненависти. Именно интеллигенция привела к разрыву привычных скреп жизни: страха перед Богом, совестливости, нестяжания. Разорвались эти скрепы – и полыхнула революция, а за ней гражданская война. Они окончательно опустошили народную душу, какое уж там величие! И как по своему находчиво поступили большевики, наполняя опустошенную народную душу новой химерой: рай без Бога построим на земле. Еще один новый удар по душе, потому что химера уводила от Бога, но не имела будущего. Чем дальше русский человек отходил от Бога, тем больше он дичал. Темные силы клокотали в его душе в поисках выхода. Священник вспомнил, что когда грянула Февральская революция, крестьяне окояновского уезда пошли громить помещиков. Из нескольких десятков помещичьих семей в живых осталась только одна. Остальных убивали топорами и кольями, заживо сжигали в помещичьих домах. Вчерашние прихожане, со слезами исповедовавшие мирские грехи, словно потеряв разум и забыв Бога, убивали ближних своих в каком то сумасшедшем угаре. Тогда он понял, что душой русских людей овладели бесы и хорошего ждать не нужно. Потом, когда к власти пришел Сталин, отец Петр увидел построение нового мира, весьма похожего на сатанинский театр, в котором все лгали: и актеры, и массовка и закулисные руководители. Наверное, Сталин и его высшие сотоварищи были искренни в своем революционном порыве, ведь они вынашивали его всю жизнь. Но откуда могла появиться искренность у сотен тысяч хлынувших в партию обывателей, еще вчера не знавших, что такое коммунизм? Конечно, они притворялись. Они играли под диктовку режиссера и кажется, многие из них были даже рады этому состоянию. Правда, театр оказался кровавым, на сцене предавали и убивали друг друга не понарошку. Бесы резвились на славу и чем дальше, тем страшнее становились их игры. Ему стало ясно, что из-за кулис руководит какая-то большая нечистая сила. Чудовищная неправда всей этой жизни-театра окончательно привела священника к заключению, что открывшаяся перед Россией дорога во тьме будет долгой и мучительной. Он потерял надежду на выздоровление русской души и понимал, что эта больная душа обязательно его погубит. Поэтому он стал готовиться к неминуемому уходу из жизни. Горячие молитвы к Господу и собирание сил перед испытанием не пропали даром. Ему было легче, чем другим арестованным переносить следствие, которое длилось совсем недолго – всего неделю. Сразу после ареста и доставки его в Арзамас, где находилось районное НКВД, отец Петр вошел в состояние полного смирения и готовности принять муки. Это наложило на него особый отпечаток, который не мог не подействовать на следователей. Священник ни отчего не открещивался, ничто не оспаривал. Молодой следователь арзамасского отделения НКВД Виктор Уваров, заряженный злостью на врагов народа и желанием отличиться в борьбе с ними, сразу повел на отца Петра оголтелую атаку. Ему было ясно, что этот окояновский звонарь вынашивает ненависть к советской власти и разговор с ним должен быть предельно жесток. Уваров уже успел попробовать себя в физическом воздействии на арестованных и знал, насколько оно эффективно. Поэтому в его планы входили избиения священника. Правда, в 1936 году официального разрешения на пытки арестованных НКВД еще не имело. Разрешение ЦК на «применение физического воздействия в отношении заклятых врагов рабочего класса» вышло в разгар репрессий 1937 года. Но следователи применяли насилие и без разрешения, потому что уже со времен шахтинского процесса 1928 года НКВД стало постепенно пропитываться атмосферой вседозволенности. Следователи порой избивали особо упрямых арестованных, а начальство закрывало на это глаза. Хотя кровавый конвейер насилия по-настоящему еще не заработал.

Однако уже после первого допроса подследственного у Виктора исчез злой настрой на выбивание добровольного признания кулаками. Священник вел себя покладисто и был на все готов.

– Молодой человек, вы напишите за меня любое признание. Я все подпишу, кроме оговора. И мы с вами хорошо разойдемся. На других людей я клеветать не буду. А в отношении меня можете придумывать любую ложь.

– Как мне понимать Ваше поведение?

– Вы думаете, что я предлагаю Вам что-то непривычное? Что Вы! Непривычными Ваши сочинения были бы в том случае, если бы вокруг была правдивая жизнь. Но ведь вокруг сплошная ложь. Почему же мы стесняемся добавить к ней какую-то мелочь?

– Что значит, вокруг сплошная ложь? Вы хоть понимаете, что занимаетесь антисоветской пропагандой и вам добавят обвинений?

– Сплошная ложь, Виктор Николаевич, это когда совсем нет правды. Если власть не признает, что она сажает в лагеря невинных людей, значит, правды нет. Я последний священник из окояновского клира, который еще недавно ходил на свободе. Остальные давно сидят или расстреляны. Правда в том, что все они пострадали невинно. Я знал их лично и могу крест целовать на том, что они не подкапывались под советскую власть. А она лжет, будто они враги народа. Просто советской власти не нужны священники и она их уничтожает. Это правда, Виктор Николаевич?

– Да вы что говорите…!

– Вы знаете, что я говорю правду, а советская власть говорит ложь.

– Так, гражданин, Воскресенский, вернемся к Вашему делу. Вы протестовали против разрушения идейного центра обмана народа. Значит, вынашивали против советской власти враждебные намерения. Наверное, вам следует признаться именно в таких намерениях и дело примет нужный оборот.

– Виктор Николаевич, я действительно протестовал против разрушения храма. Если Вы считаете его идейным центром сопротивления – воля Ваша, хотя как вы смогли усмотреть в православной церкви противника, мне непонятно. Для нее любая власть от Бога. Я полагаю, что Ваши московские начальники хотят уничтожить ее по совершенно другим причинам. Она мешает строить новое общество. Но давайте задумаемся, если организация, призывающая к любви и отказу от насилия, к отказу от смертных грехов кому то мешает, то кто же этот Кто-то?

– Мы строим безбожное общество с новой моралью!

– Вот здесь Вы ошибаетесь. Мораль всегда одна. Нет никакой новой морали и не может быть. Вся человеческая мораль как в капле воды видна в придании об Авеле и Каине. Это придание говорит о том, что для человека допустимо, а что нет. Вы не придумаете ничего другого.

– У нас есть мораль свободного человека. Она записана в манифесте коммунистической партии. Мы разрушим семью, будем иметь свободу отношений между мужчиной и женщиной, мы прекратим покупать и продавать рабочий труд, мы много чего нового придумаем.

– Очень жаль, что Вы считаете эти планы новыми. Ведь семья появилась не так давно. А до христианства процветало язычество и многоженство. Женщины в племенах зачастую не знали, от кого понесли своих детей. Вы туда хотите вернуться? Это не ново. Вы не хотите продавать труд? Так его не так давно стали продавать. Времена разделения труда на общую пользу тоже были! Так что же Вы построите?

Следователь пытался сформулировать ясную картину желанного будущего и к ужасу своему обнаруживал, что картина такая не складывается. Его не научили этому в школе! А священник, пользуясь его замешательством, продолжал страстно говорить:

– Вы создаете основу нового общества, а смотрите, что у Вас получается. В моей камере сидят двое заключенных, которых здесь пытают. Они, как дети, не хотят признаться в подготовке покушения на руководителей партии. Но ведь это покушение им уже приписали и за него осудят. Каждый день их приносят в камеру истерзанными до полусмерти. Вы считаете, что это построение счастливой жизни?

Вот Вы, я смотрю, человек с совестью. Еще не успели зрение потерять. Спросите сами себя: разве те, кто делал революцию, мечтали о муках невинных людей? Ведь в царских тюрьмах не было пыток, а в советских есть. Может, революция не туда свернула, а? Потом, посмотрите, каких личностей эти условия порождают. Меня водит к Вам надзиратель Курочкин. Он постоянно норовит толкнуть или пнуть меня, а за что? Только за то, что я священник? Понимаете? Этого человека очень жаль, ведь он лишился в душе своей человечности. Но почему?

Уваров пытался спорить, как мог, приводя примеры из газет о сопротивлении классового врага. Но все его доводы рушились на простом примере со священником. Отец Петр не был виноват ни в каком нарушении закона. Разговоры с ним приводили следователя в растерянность. Его предыдущие подследственные также были чаще всего невиновны. Но они боролись за себя, и страх гибели зачастую заставлял их лгать, изворачиваться, унижаться. Уваров был холоден к таким людям. Они не выдерживали испытания чистилищем. Но священник оказался выше этого ада. В одном из разговоров с ним следователю некстати вспомнилась строка из молитвы, которую часто читала его мать: «В ад сшедший и поправший силу дьяволю…» Это о Христе. И отец Петр, уподобляясь Богу, сходит в ад, спокойный и уверенный в своей высоте. Для него не существует страха пыток и казни. Он выше этих адских орудий, потому что верой своею попирает дьявола. Он существует с Богом и поэтому непобедим. Уварова брала жуть от этой человеческой высоты. Он чувствовал в священнике какую-то особенную силу, которую даже неизвестно как можно одолеть. Наверное, никак.

В конце концов, следователь сочинил дело об антисоветской агитации, которое с неприкрытой простотой было шито белыми нитками. Но это никого не удивило. Большая часть политических дел того периода были именно таковыми. Когда Уваров отправлял дело на Особое совещание, он даже немного волновался: не вернут ли на доследование? Уж слишком гладким выглядело преступление Воскресенского: хотел сколотить антисоветскую организацию, но никаких соратников не приобрел и решил действовать в одиночку. Стал выступать с амвона с подрывными проповедями, призывающими к борьбе с советской властью, в чем сам и признался на следствии.

Уварову не хотелось думать, что ему хочется добиться от Особого совещания самого мягкого приговора отцу Петру. Об оправдании речь не шла. Время исключительно редких оправданий врагам народа закончилось после убийства Кирова.

Особое совещание работало быстро, не углубляясь в подробности уголовных дел. Их поток с каждым днем нарастал, не давая времени на раздумье. За двадцать минут материалы были рассмотрены и гражданин Павел Воскресенский, получил десять лет лагерей.

Уваров уже оформил постановление о закрытии дела и собирался сдать его на хранение, как нагрянула проверка во главе с начальником 4 отдела областного управления Хлуновой. Эта молодая руководительница была хорошо известна своей холодной жесткостью и беспощадностью к заключенным. Побаивались ее и чекисты. Словно нюхом чувствуя наиболее слабые места в работе, она с ходу потребовала доложить ей имеющиеся материалы по антисоветской деятельности священнослужителей. Полистав дело на Воскресенского, она спросила, этапирован ли тот в лагерь, и узнав, что священник еще находится в следственном изоляторе, потребовала его на допрос.

– Но особое совещание уже приговорило попа, Ольга Николаевна – неуверенно сказал Уваров.

– Это хорошо, что приговорило. Только я смотрю, вас тут гуманизм пышным цветом расцвел. Священник явно в заговорщиках ходит, а вы ему десять лет, как карманному воришке. Будто и не усиливается классовая борьба. Пусть приведут, а Вы присутствуйте при допросе.

Когда отец Петр вошел в кабинет следователя и увидел Хлунову, внутри у него похолодело. От незнакомой начальницы исходила такая тяжелая и холодная волна неприязни, что сомнений никаких не было: перед ним духовный враг. Он взглянул на Уварова, скромно притулившегося на стуле сбоку и увидел в его глазах выражение едва прикрытого испуга, какое бывает у беззащитных людей.

Хлунова раскрыла дело на приговоре и, взглянув на священника прямым, сверлящим насквозь взглядом произнесла:

– Вы полагаете, что Вам повезло, Воскресенский. Сумели проскользнуть в игольное ушко. Ошибаетесь, не повезло. На Ваше несчастье приехала я. Приговор пересмотрят.

Отец Петр, уже сумевший перебороть холодный страх и войти в состояние смирения, ответил:

– Мне действительно повезло. Господь сподобил меня встречи с нечистой силой. Вот уж не думал…

Слова священника подействовали на Ольгу самым неожиданным образом. Она застыла, словно превратившись в истукана. Лицо ее окаменело, рот перекосило гримасой внутренней боли и ненависти. Уваров почувствовал распространившееся в комнате напряжение и затаил дыхание. Хлунова же схватилась за край стола пальцами обеих рук так сильно, что косточки побелели. Она посидела таким образом несколько секунд, потом повернула к Уварову изменившееся до неузнаваемости лицо и хриплым голосом произнесла:

– Крест с него сними…

Молодой следователь на ватных ногах приблизился к священнику, который стоял посреди комнаты заложив руки за спину.

– Рубашку расстегните, заключенный… и крестик…

– Что крестик! – закричала Ольга – что ты мямлишь, быстрей давай!

Она сама подскочила к отцу Петру, срывая пуговицы распахнула его рубашку и схватилась за тесемку, на которой весел серебряный нательный крестик. Тесемка из толстого витого шелка была очень крепкой и не хотела поддаваться. Ольга дергала за нее сатанея, от ненависти, а священник смотрел на нее и улыбался.

Она отскочила и вытянув вперед обе руки с острыми ногтями на пальцах завизжала:

– Тебе не жить, проклятый, не жить, не жить…

Отец Петр поднял глаза к потолку и шевеля губами читал молитву. Он знал, что с нечистой силой не следует разговаривать.

Мысли и чувства его были сжаты напором врага в одну точку и в этой точке билась Иисусова молитва: «Господи, Иисусе Христе Сыне Божий, милостив буди мне грешному». И словно невидимый барьер опустился между священником и Хлуновой, отражая исходящую от нее ненависть.

Ольга взяла себя в руки и сказала Уварову:

– Садись, пиши новый протокол допроса.

Затем повернулась к подсудимому:

– Он напишет, а ты подпишешь, ясно?

Отец Петр снова улыбнулся. Ему все было ясно.

Хлунова с ходу начала диктовать протокол допроса, из которого выходило, что священник вступил в преступный заговор с секретарем арзамасского райкома партии и начальником районной милиции. Они вынашивали планы по созданию вооруженной организации с целью свержения советской власти и уничтожения вождей партии.

Уваров писал под ее диктовку и покрывался потом. Он участвовал в фабрикации смертного приговора не только отцу Петру, но и двум другим людям, которые, наверное, сейчас мирно делают свои дела, не подозревая о происходящем в отделе НКВД. Он хорошо знал обоих и был уверен в их невиновности.

Секретарь райкома Иван Байков, совсем недавно заступивший на пост, родом из пролетариев, раньше работал в комсомоле. Молодой, улыбчивый и доброжелательный парень никак на врага народа не тянул. Начальник милиции, бывший чоновец Николай Страхов, прошитый бандитскими пулями в нескольких местах, полуграмотный и недалекий тоже на тайного заговорщика похож не был. Да и откуда отцу Петру знаться с арзамасским начальством? Однако в изложении Хлуновой показания священника выглядели довольно красочно. Байков – идейный глава заговора, отец Петр – духовный наставник, а начальник милиции – ответственный за вооружение.

Затем Хлунова достала из портфеля бумагу и зачитала из нее целый список фамилий, которые тоже были внесены в показания священника. Уваров с ужасом увидел в списке ряд видных арзамасцев, в том числе и двух своих однокашников, руководящих сейчас ОСОВИАХИМом.

Когда Ольга закончила диктовать, она, не поворачивая лица к отцу Петру сказала:

– Подписывай.

Отец Петр продолжал молча улыбаться и молиться про себя. Он уже увидел, что нечистая сила боится его.

– Подписывай – тихим, тяжелым голосом повторила Хлунова.

– Вам лучше сразу меня убить – негромко промолвил священник – тогда станет легче. А если не сделаете этого, то будете мучиться в корчах.

Ольга повернулась нему и он увидел в ее глазах вместо зрачков две крохотные черные точки, словно у зверя. Лицо ее сковало спазмом, движения стали тяжелы, словно ее связали путами. Не отрывая глаз от священника, Хлунова медленно опустила руку в портфель, вынула покрытую гравировкой «беретту», словно во сне навела пистолет и стала нажимать на курок. Напряженную тишину кабинета разорвали выстрелы, пули с визгом заметались по комнате, но ни одна из них не попала в отца Петра. Священник стоял неподвижно и неотрывно смотрел на Хлунову. Она же привстала со стула, вытянула руку с пистолетом, что бы сократить расстояние до жертвы и метила в грудь, чтобы не промахнуться. Пистолет плевал пулями почти в упор, но они летели мимо. Уваров замер на своем стуле, боясь пошевелиться. Наконец обойма опустела и выстрелы смолкли. По коридору загрохали шаги бегущих к кабинету а Уваров подскочил к Ольге, хотел было схватить ее за руки, но увидел, что та слабнет. Пистолет упал на ковер, она откинулась на спинку стула, закрыла глаза и затихла. Виктор махнул рукой открывшим дверь чекистам, чтобы они исчезли, стал наливать воду из графина, стуча горлышком о стенки стакана, но вдруг замер, оцепенев. Из горла Хлуновой вырвался стон боли, который не затихал, а стал переходить в животный вой. Она закатила глаза и выла, словно раненная волчица. Отец Петр упал на колени, повернулся в угол лицом и начал вслух читать молитву Господу.

– Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, иже везде сый и вся исполняяй, сокровище благих и жизни подателю, приди и вселися в ны и очисти ны от всякие скверны и спаси Блаже, души наша…

Вой внезапно прекратился, Ольга упала головою на стол и затихла. Виктор с ужасом смотрел на нее, постепенно осознавая, что стал свидетелем бесовщины.

Через несколько минут Хлунова пошевелилась и оторвала голову от стола. Глаза ее были пусты, губы обвисли, пальцы рук мелко дрожали. Она с трудом достала из портфеля пудреницу и начала приводить себя в порядок, словно не замечая присутствующих. Закончив, встала, устало поправила на себе жакет, подняла тяжелый портфель и молча покинула кабинет. Уваров и священник безмолвно смотрели друг на друга. Им все было ясно. Непонятно только, что теперь станет с ними.

Со священником однако ничего неожиданного не случилось На следующее утро его и еще пятерых осужденных посадили в теплушку для арестантов с назначением в Темлаг.

Темниковский лагерь Главного Управления Лагерей стал одним из наиболее крупных мест заключения в срединной России. НКВД предпочитало строить лагеря в местах, отдаленных от густого заселения но с толком для народного хозяйства. Лесной поселок Явас спрятался в густых лесах, в сорока верстах от железнодорожной магистрали Москва-Рузаевка. С начала тридцатых годов он стал центром, вокруг которого раскинулись «зоны» с заключенными. Обычно зона находилась в трех-пяти километрах от Яваса и жила практически автономной хозяйственной жизнью. Большинство зон Темлага занималось лесоповалом и обработкой древесины. Часть добытой древесины уходила на гражданское производство, а часть использовалась для изготовления мебели самими заключенными. Женщины работали на производстве рабочей одежды.

Из Яваса партию повели пешком в четвертое отделение. Преодолев несколько километров по песчаной лесной дороге, вошли в маленький поселок, прилепившийся к ограждению из колючей проволоки, за которым виднелись бараки. Поселок состоял из нескольких бревенчатых домов под кровельной крышей, окруженных огородиками. Как понял священник, в них жила и работала администрация зоны. Сама зона виднелась за стеной колючки и состояла из поставленных рядами бараков, позади которых были складированы пиломатериалы.

Ворота зоны закрылись за новичками. Их построили, началась перекличка. Каждому прибывшему называли номер барака, где он будет жить. В стороне от шеренги стоял невысокий, худой офицер с тонким горбатым носом и серыми, узко посаженными глазами. У ног его сидели две крупные черные овчарки. Офицер пристально смотрел на новичков, словно выискивая среди них знакомые лица. Позже священник узнал, что это был заместитель начальника зоны Станислав Сикора, поляк по национальности. Ходили слухи, будто он специально попросился лагеря, чтобы выместить здесь свою ненависть к русским. Сикора имел славу беспощадного садиста. Правда, сам он до своих жертв и пальцем не дотрагивался, но его овчарки были натасканы на людей и могли в два счета растерзать человека. Лейтенанта боялись в зоне как огня и старались не попадаться ему на глаза при его появлении.

Встреча с Кулишем

Американец появился у источника им. Гагарина за пять минут до назначенного времени. Данила специально выбрал Карловы Вары для встречи с ним, потому что этот курорт вернувший свою прежнюю мировую популярность, несколько растерянную за годы социализма, звенел всеми наречиями Европы. Иностранец в такой толпе не мог обратить на себя внимания. Светило ласковое летнее солнце, окруженный горами город радовал глаз жизнерадостной архитектурой утопавших в зелени домов.

Сели за столик открытого кафе в тенистом уголке улицы.

– Наша работа налаживается, Ник. Когда-нибудь Вы согласитесь, что она проводится к взаимной пользе.

– Подобные сказки можно рассказывать начинающим агентам. Я же наношу прямой ущерб своей стране и при этом ни копейки не получаю.

– Ну, если Вы своей страной считаете клан Бушей, то конечно. А если бы в вашем Агентстве нашлись люди, способные воспрепятствовать войне против Ирака, то они принесли бы пользу именно стране. Как мы с Вами понимаем, война скоро начнется. У Вас случайно нет братика, который рвется разделаться с Хусейном за его преступления перед человечеством?

– Если понадобится, у нас найдется нужное количество братиков для того, чтобы превратить Хусейна в роджер.

– Да, да череп на черном флаге, или роджер – это Ваша марка. Скажите, Вы реально верите в необходимость войны?

– В этом нет сомнений. Америка не будет Америкой, если не наведет там порядок.

– Здорово. Насколько я понимаю, помимо международных инспекций, ЦРУ ведет самостоятельный поиск признаков химического оружия в Ираке. Судя по Вашей решительности, материалов у Вас много. Нельзя ли с ними как нибудь ознакомиться?

– Я не имею доступа к этой работе. Ее ведет специальная группа.

– И знакомых в этой группе у Вас, конечно, нет?

– Я даже не знаю ее состава.

– Не беда. Состав я вам передам на следующей встрече и даже укажу на всякий случай, с кем из ее участников Вы когда-то пересекались. Повторяю, мне много не надо. Все эти мыловаренные заводы, которые Вы выдаете за химические объекты в Ираке, выглядят и без того нелепо. Мне нужно достоверно и без сомнений знать, требуется ли Дику Чейни хотя бы 1щепотка иракской поваренной соли для начала войны, или вопрос уже решен и группа просто валяет дурака. Запомните, Ник, ключевые слова: «валяет дурака». Если это так, то срок начала агрессии можно высчитать на пальцах. Подобные сведения Вы можете получить даже из приятельского разговора. А как его организовать, мы обсуждать не будем. Вы это легко сделаете.

– Хорошо.

– Легко соглашаетесь, Ник. Что-то случилось?

– Пока ничего. Просто это действительно несложное задание.

– Было бы невысоким классом заканчивать встречу таким детским заданием. Поэтому усложним его. Все, что касается планов по подготовке агрессии США против Ирака, представляет для нас интерес. Если Вам поступят ориентировки по усилению вербовочной работы по иракцам – мы должны о них узнать. Это знак войны.

– Они уже поступили.

– Вы передали их на флешке?

– Передал.

– Хвалю за исполнительность. Однако у меня есть еще один вопрос, который, думаю, интересует и Вас.

– Ого, похоже, Вы хотите перевести вербовку на идейную основу. Про такие фокусы я читал в наших учебниках. Ведь советская разведка считает, что идейная основа самая крепкая, так?

– Вы угадали. И русская и советская и российская разведки всегда предпочитали идейную основу. Думаю, и Вы сможете стать нашим единомышленником, не век же Вам ходить с одним закрытым глазом.

– Что-то я не понял.

– Вы вот тут о необходимости наведения порядка говорили. Сейчас в Америке многие так говорят, а с чего все началось? С катастрофы 9/11, так ведь? Не будь взрыва башен-близнецов, общественное мнение не достигло бы того градуса, при котором можно напасть на Ирак. Правда?

– Да, это так. Акция против террористов в Афганистане породила необходимость подавления Хусейна.

– Но разве талибы и Хусейн связаны?

– Они не связаны, но это две формы терроризма.

– А Вам не кажется, что существует еще одна форма терроризма, та самая, которая и уронила башни?

– Вы наступили мне на самое больное место. Среди наших оперативников давно ходят мнения, что организатором катастрофы была не Аль Каида. Когда профессионал начинает анализировать даже открытые материалы, то на свет вылезает неувязка за неувязкой. Могу себе представить, что понаписано в закрытых расследованиях.

– И Вы не хотите задаваться вопросом, где же правда? То есть, ходите с одним закрытым глазом?

– Вы неправильно сформулировали свой вопрос. Но сейчас я не буду на на нем останавливаться. Слишком рано. Скажу лишь одно: я чувствую, что работа по этой проблеме реально может подвинуть меня на Вашу сторону.

– Скорее всего, с позиций Берлина Вы не сможете глубоко вникнуть в нее.

– Это как сказать. Но пока для меня существует другой главный вопрос. Он звучит так: Кто Вы для меня, мистер Булай? Друг или враг? Промысел судьбы или шутка Сатаны? Пока я не решу этого главного вопроса, мне будет трудно определиться со всеми остальными.

– Уверен, что Вы решите его быстро и правильно.

– Откуда такая уверенность?

– Если Вы всерьез решили, что Ваше место на стороне Добра, то все случится быстро. Особенно, если Вы начнете копать катастрофу 9/11.

К тому же, Вы уже не видите во мне того ненавистного врага, которого видели на первой встрече. Будем откровенны, кое-какие нормальные отношения между нами уже наметились и как старые оперативные волки, мы не будем закрывать на это глаза. Мне больше всего не нравятся в работе трусы и слюнтяи. К счастью, Вас таким не назовешь, и это очень приятно.

– Мне непросто это сказать, но примерно такого же мнения и я о Вас.

– Вот и отлично. А теперь перейдем к стаду наших баранов.

Севка

Вместе с приятелями Севка робко ступил под своды Ветошкинского замка, поразившего его невиданной красотой. Еще в приближении к поместью он не мог оторвать глаз от высокого, поросшего старыми соснами холма, увенчанного необычной для этих мест замковой башней со шпилем, а затем и самим зданием, больше напоминавшим картинки из сказочных книг. Стены вестибюля были увешаны учебными планами и объявлениями, зато сквозь распахнутые парадные двери открывался вид зала, с мозаичным полом и дубовой резьбой от пола до потолка. Мальчики поднялись по лестнице в учебную часть и передали бойкой девушке направление от окояновского Наробраза на учебу в техникум.

– Успели во время – сказала девушка – сейчас общее собрание будет. Мешки у меня оставьте и давайте в актовый зал. Потом вернетесь, я вас в общаге размещу.

В актовом зале уже зажигали керосиновые лампы на стенах и рассаживались будущие студенты, в основном мужского пола. Девушек было немного и держались они отдельной стайкой. По одежке новичков было видно, что большинство из них вышло, как и Севка, из простых семей. Лишь чуть в стороне, на первом ряду сидели два молодых человека в толстовках хорошего сукна, аккуратно постриженные и солидно спокойные. На носу одного из них красовалось пенсне. Покрытый кумачом стол президиума заняло несколько человек, по виду преподавателей и самый старший из них открыл собрание:

– Рад приветствовать новую смену будущих агрономов в стенах этого славного техникума. Меня зовут Анатолий Васильевич Арбузов, я директор техникума и одновременно преподаватель науки о севооборотах. Что это такое Вы скоро узнаете. Помимо севооборотов Вам предстоит изучить еще много наук и Вы выйдете из этих стен подготовленными специалистами земледелия. Сегодня страна остро нуждается в Вас. Она распрощалась с отсталой многоукладностью, с примитивным землепашеством и стремится в ряды самых передовых сельскохозяйственных держав. Кому, как не Вам подхватывать это передовое знамя и делать нашу родину процветающей. Трудитесь, ребята, а мы, педагоги будем Вам помогать всеми силами. И давайте сразу поднимем над нашими учебными столами лозунг великого Льва Николаевича Толстого: самые лучшие знания – это те знания, которые усваиваются с желанием.

Затем выступила представитель райкома, моложавая женщина с сиплым голосом и решительной жестикуляцией. Она рубила ладонью воздух, говорила отрывочно, мрачно.

– Вы думаете, что взрослая жизнь начнется через четыре года, когда вы окончите техникум. Нет, дорогие товарищи. Взрослая жизнь уже началась. С завтрашнего дня вы студенты, с послезавтрашнего студенты-комсомольцы и даже студенты-коммунисты. Это полная ответственность за происходящее вокруг. А вокруг происходит борьба за будущее. И эта борьба, как указал нам товарищ Сталин, все обостряется. Мы создаем нового человека и новое общество. Это накладывает на каждого из вас обязанность бороться с проявлениями отсталости, с буржуазными выродками и белогвардейскими выползнями. Ваша бдительность и верность трудовому народу с момента поступления в техникум будут требоваться партии в ее работе.

Слушая партработницу, Севка внутренне сжался от ее резкого, голоса, словно наждаком ранящего неопытную душу. Ее слова были непривычны и жестоки. Еще вчера смотревший на взрослую жизнь со стороны, Севка почувствовал, что она требовательно затягивает его в свои объятья и эти объятья не сулят ничего хорошего. Слова о врагах и борьбе заставляли его внутренне напрячься. Где борьба? Какие враги? Неужели когда-то увиденная им отправка кулаков со станции Окоянова продолжается? В тот зимний день среди мальчишек разнесся слух будто на стации «контриков грузят» и они примчались к вокзалу, оцепленному мерзнувшими красноармейцами. Мальчики увидели, как по зимнику от Мерлиновки двигалась колонна крестьянских саней под конвоем вооруженных конников. Колонну завернули к вокзалу, где уже разгружались кулаки, пригнанные из Ивашкова. Под серым небом стоял гвалт. Орал конвой, орали метавшиеся в небе галки, орали малые дети на руках матерей, плакали матери и старухи. Стиснув зубы, тащили в теплушки семейные пожитки мужчины.

Картина эта надолго застряла у Севки в сознании, но не вызывала по его малолетству никаких вопросов. Раз грузят контриков, значит так надо. Но теперь голос партийной начальницы всколыхнул в душе былые воспоминания и вопросы появились. Значит это продолжается? Значит не зря взрослые замолкают при любом слове о политике. Что же такое страшное происходит вокруг, коли эта женщина зовет к борьбе и ненависти? Он искоса посмотрел на своих товарищей и понял, что и те попали под неприятное воздействие ораторши.

Затем выступил заместитель директора и рассказал студентам о предстоящей жизни. Все они устраивались в общежитии, тут же на территории поместья, в бывших служебных помещениях. Некоторым повезет больше и они получат места в замке, правда, на самой верхотуре. Питание будет казенное, три раза в день, а вот об одежке придется побеспокоиться самим. Ну и главное – занятия. Занятия целый день с перерывами на обед и отдых. Военподготовка для всех, не зависимо от пола. Помимо этого, желательно участие в ОСОАВИАХИМЕ, которое добровольное, но очень желательное. Все говорит о том, что советскую власть придется защищать с оружием в руках и никто не останется в стороне. В техникуме функционирует комсомольская организация с освобожденным секретарем. Принято в первый год подавать заявку и проходить испытательный срок. К концу года, если все сложится без замечаний – прием в организацию. На последнем курсе можно думать уже и о кандидатстве в партию, но для этого надо иметь самые хорошие показатели по всем статьям.

Поздно вечером, укладываясь в маленькой комнатке чердачного помещения, окояновцы обменивались впечатлениями.

– Одной овсянки дали на ночь, а я целый день с пустым брюхом – мрачно протянул Вовка Чуркин, упитанный темноволосый пацан – если каждый день овсянку давать будут, я тут ноги протяну.

– Погоди раньше времени стонать – отозвался его приятель Тимофей Кочнев – может, жратва лучше, чем дома будет. Дома-то, небось, тоже не сахар.

Севка не ввязывался в разговор. Он смотрел в маленькое башенное окно, отрывавшее вид на округу. День уже давно померк и лишь остатки зари освещали горизонт. Перед глазами открывалась обширная, покрытая синими лесами равнина, по которой поблескивая во мгле бежала речка Пьяна, прихотливыми зигзагами приближаясь к Ветошкину и полукругом обходя холм с замком.

«Как красиво – подумал Севка – будто в сказке. Сердце замирает от такой красоты. Наверное, хорошо мне здесь будет. Только домой все равно хочется. К мамке с батей. Там все равно лучше» С этими мыслями он улегся на жесткой казенной койке, прикрылся легоньким и крепко уснул.

1937. Палестина

Под грозовым небом Кесарии прибой Средиземного моря налился тяжелой черной ртутью и готовился ответить молниям яростными отблесками волн. Апрель 1937 года в Палестине выдался ветреным и пыльным. Невидимая пыль приходила с ветром из пустыни и проникала повсюду. Лишь на берегу моря, где шипела пенистая волна, тело получало прохладу, а зрение утолялось видом пальм и сырого песка. Остин Чемберлен захотел приехать из Яффо в Кесарию не просто для того, чтобы посмотреть руины дворца Понтия Пилата или пройтись по Городу Крестоносцев. Он относил свой род к тем защитникам Гроба Господня, которые достигли берегов Средиземного моря и основали этот город, вступив с сельджуками в бесконечную распрю, которую все же проиграли. Он был связан с этой землей памятью предков.

О, Палестина! Каждый клочок твоей глинистой земли пропитан кровью, каждый твой холм таит могилы бесчисленных завоевателей, в каждой колее твоих дорог замер скрип их повозок. В Кесарии отпечатались следы Римской империи и оттоманов, иудейской волны и панцирного движения крестовых походов. Эти волны сталкивались между собою, но нескончаемая драка не принесла определенных плодов. До сих пор на этой земле нет хозяина. И будто в глумливой усмешке обнажаются из откатывающей волны остовы дворца Понтия Пилата, почти две тысячи лет назад предсказавшего катастрофу этому краю.

Что будет с тобою теперь, Палестина, так неожиданно и причудливо связавшая себя с судьбой России?

Двадцать лет назад министр иностранных дел Великобритании лорд Бальфур в панике искал выход из катастрофического положения, сложившегося в войне с Германией. В России прогремела большевистская революция и русские воткнули штыки в землю. Затихание войны на восточном фронте означало катастрофу для Антанты. Французы и англичане были не в состоянии выдержать в одиночку натиск немецкого военного молоха, который срочно перебрасывал на Запад свои дивизии и к началу 1918 года уже оказался в численном преимуществе. У немцев было на тридцать дивизий больше и их Большая Берта начала кидать свои гигантские снаряды на Париж. Только включение в боевые действия Америки могло выправить положение. Но Вашингтон и не думал шевелиться. В Белом доме первую скрипку играли люди Луиса Барандайза, главы американских сионистов и советника президента Вильсона. Барандайз был известным изоляционистом и резко выступал против участия США в мировой войне. Он уверенно держал Вильсона в руках, ведь только благодаря помощи сионистов этот человек смог выиграть гонку и стать президентом США. Бальфур не знал, что предпринять.

Подсказку привезли американские финансисты Хаим Вейцман и Абрам Животовский, которые тоже хотели, чтобы США вступили в мировую войну и стали мировой державой. Их деньги требовали расширения географии вложения. И еще одно тайное соображение руководило ими: они очень боялись, что немцы воспользуются слабостью революционной России и промаршируют до Петрограда. Тогда многие их планы, связанные с русским пирогом накроются медным тазом. Включение США в войну решало все эти проблемы. Поэтому в начале 1918 года Вейцман и Животовский обнаружилась в Лондоне и срочно порекомендовали Бальфуру гениальный ход: если Британская империя даст гарантию сионистскому движению в том, что поддержит образование еврейского государства в Палестине, то Барандайз не устоит. Именно тогда Бальфур написал всесильному лорду Ротшильду письмо, в котором гарантировал евреям поддержку в деле образования «национального дома» в Палестине. Он не смог написать слова «государство», но Ротшильду этого было достаточно и он дал отмашку Барандайзу. Вопрос о подключении США к войне был решен. Президент Вильсон дал согласие. Бальфур спас Англию, а Вайцман и Животовский убили сразу двух зайцев. США вступили в Европу и одновременно были созданы гарантии выживания Ленина с Троцким. Немцам нужно было полностью переключаться на Запад и они предпочли Брестский мир с Россией. Они не стали добивать большевиков, а значит, план Вейцмана с Животовским удался. Тогда эти дельцы могли торжествовать: Троцкий остался на большевистском олимпе и имел все шансы забраться на его вершину. Но прошло двадцать лет и основания для торжества рассеялись. Сегодня, в 1937 году стало очевидным, что Троцкий не сумел справиться со своей задачей. Он не прорвался к власти, и огромные русские богатства проплыли мимо их носа. Троцкий проиграл Сталину схватку, и этот диктатор железной метлой выметает из СССР остатки троцкизма. Сегодня им не на кого опереться. Могучий отряд троцкистов из числа политиков, партийных чиновников и интеллигентов, способный играть нужную им роль, практически уничтожен. Да, ярость Вейцмана и Животовского можно понять. Они умелые игроки, не привыкшие проигрывать. Даже искушенного лорда Бальфура они использовали как марионетку в большой игре. А со Сталиным ничего не получилось. Сначала они проиграли Сталину в борьбе за влияние на Третий интернационал, который тот перекроил по собственному усмотрению, а потом проиграли в борьбе за расстановку сил внутри страны. Похоже, Усатый Джо будет навечно проклят на тайных сборищах масонов.

Но и Британия, благодаря их играм завязла в Палестине по самые уши. Надо было обещать евреям «национальный дом» и ввязываться в историю с мандатом! От того, что Лондон получил мандат на правление, ничего кроме лишних хлопот не выходит. Палестина – не Индия и не Родезия. Ни природных богатств, ни плантаций дешевых бананов, ни алмазных россыпей. Зато огромный аппарат чиновников безуспешно пытается обуздать рвущуюся к ключевым позициям массу поселенцев, и смирить арабов, готовых этих поселенцев извести любым способом.

Сегодня обстановка в Палестине грозит катастрофой. Только что прошли массовые столкновения евреев и арабов. Сотни погибших. И при этом не просматривается никакого разумного выхода. Евреи быстро заселяют Палестину, а арабы не хотят признавать никакой формы еврейской государственности. Абсолютно никакой. Хотя их можно понять. Когда писалась декларация Бальфура, евреев насчитывалось всего 80 тысяч на всю Палестину. А арабов и христиан – около миллиона. Это еще не стерлось из памяти и местное население не склонно принимать пришельцев как своих постоянных соседей. Зато поселенцы имеют деньги, организованы в ополчения и твердо намерены добиться своего. Война неминуема. Вопрос только, когда. И Англия оказалась втянутой в этот неразрешимый клубок по милости тех великих политиков, которые решили, что с сионистами можно играть на равных.

Отсюда придется уходить не солоно хлебавши и хорошо бы не вляпаться в очередную авантюру. В Европе назревает война и она грозит принять совсем не те формы, о которых когда-то Лондон договаривался с Гитлером. Возвращение на родину заставит вплотную заняться Германией. Гитлер оказался коварней и динамичней, чем полагали на Даунинг стрит. Кто бы мог подумать, когда ликвидировали Версальский договор, что Гитлер обретет такую мощь. Ему позволяли вооружиться и встать на ноги для того, чтобы он стал тараном в восточном направлении. Но он не хочет идти той дорожкой, которую ему нарисовали еще в самом начале тайных переговоров: прибирать к рукам территории на Востоке, двигаться к советской границе. Его амбиции идут куда дальше: он хочет отомстить за проигрыш в Первой мировой войне, а значит, видит Францию и Англию своими злейшими врагами. И это благодарность за помощь в воскрешении его страны! Гитлеру удалось сплотить нацию и он начинает готовиться к большой войне. Это ясно как божий день. Но не ясно, какова будет последовательность. Видимо, чтобы подталкивать его в нужном направлении придется класть на дорогу жирную приманку. Первой приманкой на Востоке будет Чехословакия. А второй придется сделать Польшу. Да, Великобритания идет к обладанию российскими богатствами самым длинным и многотрудным путем, жертвуя своими союзниками. На этом пути ей сослужит службу Гитлер и когда он, обессиленный в войне с Советами, падет к ногам Великобритании, тогда настанет очередь России. Прав был старый Маккиндер: Россия – это ключи к обладанию миром. Тот, кто сумеет их прибрать себе, надолго останется хозяином положения в мире. Надолго, может быть, навсегда.

Совет ложи непросто принимал решение по Чехословакии. Кормить Гитлера такой добычей значит – делать его сильнее. Но выхода нет. Последнее заседание Совета было бурным. Может быть, самым бурным за несколько лет, ведь среди масонов не принято открыто демонстрировать эмоции. В этой ложе участвуют особы королевских званий, не опускающиеся до крика. Заодно на этом заседании совет принял решение довести до Сталина досье на советских маршалов, что должно вбить последний кол в советско-германское сотрудничество. Этот шаг окончательно расставит все по местам. Сталин начнет маневры по подготовке к войне с Гитлером. Он не будет пассивно выжидать, и скорее всего, займет новые рубежи в западном направлении, в первую очередь, на утраченных территориях. Европу ждут неожиданные потрясения.

Когда-то Герберт Уэллс сказал, что Британия не станет великой державой если не будет действовать в категориях зла. Старик не выдумало ничего нового. Ложи поняли эту истину очень давно, а он лишь выразил ее художественным языком. Те, кто ищут честных путей и держат слово – всегда проигрывают. Потому что они крепко спят по ночам и не ждут удара в спину. Нет, ложи никогда не будут действовать в категориях добра и правды. Это путь для блаженных. Хотя избранный ими путь очень тяжел и несет в себе много испытаний. Неделю назад Совет постановил после разгрома Тухачевского поставить премьер-министром Британии брата Остина – Невила Чемберлена. Невила с детства считают дурачком. Но это не страшно. Политику будут делать за него. Сейчас он нужен лишь для того, чтобы исполнить главную роль в одноактной пьесе – в пьесе под названием «Измена». Союзники изменят Чехословакии и передадут ее в лапы разбойнику – Гитлеру. Невил сделает это, даже не понимая последствий собственного поступка.

Казалось бы, наши интересы опять совпадают с интересами Вайцмана и Ротшильда. Они хотят устранить Сталина, чтобы дорваться до российских сокровищ, нам также не нужен Сталин, потому что он создал русский коммунизм, грозящий нашему будущему. Но не получилось бы снова как в случае с Палестиной. Окажется, что мы будем таскать каштаны для Ротшильда и Вейцмана. Ведь Гитлера не надо подталкивать к войне с СССР, он придет к ней неизбежно. Война между Германией и СССР должна обескровить их обоих и дать возможность учредить в обеих странах нужные нам режимы. Но не режимы, нужные Вейцману и Ротшильду. Германия переместилась в центр европейской политики и надо очень внимательно присматриваться к маневрам американских финансистов вокруг нее. Они ведь имеют тайные связи с Гитлером и Бенешем. Очень сложный будет пасьянс, очень сложный. Пора на родину, в Альбион.

Показательные процессы

Добрался, добрался наконец Александр Александрович до процессов тридцать седьмого года. Заставил Порфирия отправиться с ним в путешествие в самую гущу событий – на эти самые процессы. Надо сказать, Порфирий вел себя неискренне и пытался всяческими способами от роли гида отмазаться. Он доврался до того, что стал ссылаться на боли в брюхе, но Зенон знал, с кем имеет дело.

– Порфирий Петрович, в Вашем возрасте стыдно симулировать слабоумие и врать, что ни попадя. Признайтесь лучше, что Вы, как идейный сталинист, очень не хотите попасть на эти позорные процессы, так ведь?

Порфирий кривился как от зубной боли, бормотал что-то невразумительное, но потом, загнанный в угол неумолимой логикой ученого, нахально заявил:

– Я может, потому не хочу туда лететь Сашхен, что мне за тебя страшно. Душа ты чистая, можно сказать, безупречная, а как насмотришься на этих троцкистов, так и возникнет в ней желание взяться за оружие или еще чего хуже.

– Спасибо за заботу, дорогой критик. Не извольте беспокоиться, не возникнет в моей душе такого желания. А вот сопроводить меня попрошу. Посмотрим, насколько Вы неколебимый сатрап диктатора.

– Но, но, без выпадов!

– Чье бы, так сказать, дойное животное мычало….

– Ну, архивариус, за все ответишь.

Выбрав для путешествия второй день процесса над «Параллельным троцкистским центром», друзья отбыли в Москву 12 января 1937 года.

– Напрасно ты, Порфирий, в литературные критики ударился – ехидно молвил Александр Александрович, глядя на своего дружка, облачившегося по случаю в полосатый костюм с галстуком, словно какой нибудь присяжный поверенный. Слабость Поцелуева к переодеваниям смешила Зенона. В этом необычном человеке явно пропадал талантливый лицедей. Сейчас он важно прохаживался по пустому залу заседаний Дома Союзов, готовясь к речи. Он так и не согласился провести Зенона на сам процесс над Радеком, Пятаковым и еще рядом бывших членов «ленинской гвардии», а притащил его в помещение ночью, под предлогом ознакомления с обстановкой. За высокими окнами Колонного зала мерцали мелкие зимние звезды, поблескивали лаком спинки дубовых стульев и массивные столы президиума. Поцелуеву, якобы, очень хотелось, чтобы профессор окунулся в незримую атмосферу темных страстей, которая еще не выветрились в зале, и понял, насколько тяжела и ответственна сейчас политическая жизнь Москвы. Завтра здесь будет происходить очередное судебное действо, которое Порфирий был не в состоянии оправдать, и его мучила тоска. Профессор же, в отличие от Порфирия воспринимал происходящее по своему. Он был пришельцем из будущего и его мало волновала правота или неправота таких процессов. Он просто хотел понять, что же это было такое. И еще ему было интересно, как себя будет вести Порфирий, попавший в совсем непростое положение.

Между тем, Порфирий взобрался на трибуну и откашлялся. Сделав значительную паузу, он устремил взгляд на профессора, сидевшего во втором ряду, вытянул в его направлении руку и прогрохотал своим великолепным баритоном:

– Разложившаяся Европа подменила ценности и понятия, овладев новой наукой одурманивания масс.

Зенон понял, что докладчик имеет в виду его прямую причастность к разложившейся Европе и заинтересовался докладом. А оратор продолжал:

– История распорядилась так, что масса всегда развивалась в категориях вождизма. Неважно, какого вождя хотела масса: диктатора, короля или генсека, важно то, что она всегда хотела такового. Хуже того, без вождя масса начинала вести себя антиисторически. Однако игра с истинными вождями Европе надоела. Много риску и много крови. Европа придумала подмену – псевдодемократические парламенты, как бы заменяющие вождей или предлагающие массам вялых вождезаменителей. Результат здесь простой: вместо истинных вождей Европа изобрела вождя группового, который прячется за спиной парламента. Именно эта группа лиц, обычно состоящая из богатейших граждан и управляет работой парламента, а соответственно и правительства. Какова цель такой конструкции? Цель эта проста – создать такую систему управления массами, которая удовлетворяла бы интересам этой группировки.

Явно довольный собой, Поцелуев отхлебнул из стакана и победно посмотрел на Зенона. Он явно был в ударе. Зенон вяло хлопнул в ладоши, зевнул и равнодушным голосом заметил:

– Мысли совершенно протухшие. Правда словосочетание «вялые вождезаменители» вызывает ассоциацию с секс-шопом. Прошу продолжить.

Зенон сверкнул глазом, но ввязываться в ссору не стал и продолжил:

– После Великой Октябрьской революции у русского народа не было принципиального выбора. Он хотел вождя и этот вождь все равно появился бы. Можно посмотреть на возможные варианты. Кто, если не Сталин? Ленин? Нет. Владимир Ильич был обречен. Троцкий? Возможно. Но тогда война и гибель революции. Киров, Орджоникидзе, Микоян? Все на голову ниже Сталина. Сталин был единственной достойной фигурой на место вождя и он стал им волею Господа!

Зенон аж подскочил на стуле и завопил:

– Ты опять за свое, Порфирий! Где это видано, чтобы Господь допускал к трону такого богоборца! Это вопреки его воли!

– Вопреки Господней воли и волос с твоей башки не упадет, Сашхен.

Другое дело, что Господь дает право выбора. Но это иной вопрос. Кого Сталин карал в своем богоборстве, истинных православных? Как бы ни так! Вся русская православная жизнь ближе к революции от Бога отпала. В грехе погрязли! Вот Господь Сталина своим орудием и сделал. Но заметь, щадящим орудием. Другие-то в сравнении с ним просто бесами были.

– Пусть так. В преследовании церкви особо шибко троцкисты постарались. Но ему-то с какой стати снисхождение делать? Не первым, так вторым богоборцем был! И дело не только в преследовании церкви. Дело в нарушениях заповедей Христа. Вот тут-то твой любимчик отличился. С противниками беспощадно расправлялся, что мы сегодня утром и увидим. Превышал, превышал Иосиф Виссарионович пределы необходимой самообороны. Заговор, может, только в головах его ненавистников появлялся, а он эти головы уже отрывал. А заодно и их родне.

Порфирий соскочил со сцены, подбежал к Зенону и схватил его за грудки. Глаза его бешено блестели:

– Да ты…! Да я…! Ты хоть думаешь, архивариус нечесаный, что несешь? Вы там, в Европе ни хрена не понимаете и понимать не хотите. Да Сталин сто раз прав был, когда оппозицию гнобил. В какой ситуации он находился? В страшной! С одной стороны – построение пролетарского государства. Он слабенький цветок надежды в народе посеял и дал ему прорасти. Вырос цветок надежды или нет, я тебя спрашиваю? Или ты не видишь, кто стал носителем надежды? Да мужицкие дети стали, которые сели за штурвалы истребителей, и рабочие, почуявшие себя вершителями новой истории, и офицеры из крестьянских хлопчиков, готовые жизнь за советскую власть отдать. Да много кто еще. Повторяю, цветочек очень хрупкий, невиданный, а вокруг тучи темных сил. Это и партбюрократия, готовая собственной задницей дело пролетарского государства задушить, это и внешний враг, а самое главное – политическая среда, несущая в себе либо буржуазную заумь, вроде Бухарина, либо троцкистский антихристианский космополитизм. Настоящая серная кислота для идеи пролетарского государства. И что получается? Если Сталин цветочек надежды на усмотрение серной кислоты отдаст, то сгубит она его! Удушит и в себе растворит. Понимаешь, архивариус!?

Тот же Тухачевский, честно тебе скажу, по закону не виновен. Прямых доказательств подготовки военного переворота нет. Ни одного приказа Тухачевского по стягиванию войск и концентрации их вокруг Кремля не имеется. Но они непременно были бы, не предприми Сталин мер пресечения. Сегодня с подачи Хрущова и внучат прежних троцкистов вокруг «заговора маршалов» навалили горы лжи. Как сказал Сталин, истину охраняют батальоны лжи. А истина в том, что заговор был и возглавлял его Тухачевский. Будь это семидесятые годы, госбезопасность стала бы ждать, когда преступный замысел дозреет до конкретных действий и только тогда прибегла бы к мерам пресечения. А тогда ситуация была такова, что НКВД не стал ждать перерастания преступного замысла в переворот, а пресек его на месте. Хотя, если желаешь, друг мой, я ознакомлю тебя с этой интригой более детально.

– Просто сгораю от любопытства.

– Тогда наберись терпения, потому что интрига запутанная, с большим числом участников.

Так вот. Начнем с того, что Тухачевский был германофилом, я тебе уже об этом говорил. И кстати, ненавидел англичан, о чем те хорошо знали. Во время дружбы РККА и вермахтом в середине тридцатых годов маршал часто встречался с немецкими генералами, в том числе с двумя генералами заговорщиками – Гансом фон Зектом и главнокомандующим сухопутными войскам Вернером фон Фричем. Эти заговорщики намеревались сместить Гитлера и следовательно находились «под колпаком» немецких спецслужб, в частности, Канариса. Канарис, он же агент влияния СИС, сообщал о них в Лондон и вел на них досье, в которое попали и сообщения об их контактах с заместителем наркома обороны СССР Михаилом Тухачевским. О чем сообщения? О том, что немцы задумали свергнуть Гитлера, а советские маршалы готовят переворот и установление военной диктатуры в Советском Союзе. После этого две хунты создают военный союз. Выглядит бредово, так ведь? Но вот цитата из беседы Тухачевского с германскими генералами в Берлине: «Если Германия изменит свою позицию (т. е. генералы уберут Гитлера), ничто не помешает дальнейшему советско-германскому сотрудничеству, как это было тогда, когда в прошлом обе страны получали преимущества своей дружбы, ведь тогда они могут диктовать свои условия всему миру». Как, друг мой, сильно сказано? Кто это говорит, глава государства, руководитель правящей партии, министр иностранных дел? Нет, это говорит военный командир, который почему то взял на себя такую роль, какую ему никто никогда не давал. Здесь виден человек исторических амбиций.

Но дело пошло по-другому. В 1936 году Гитлер получил из Лондона информацию о заговоре своих генералов и разогнал заговорщиков, а ее руководитель легендарный герой Первой мировой Ганс фон Зект скончался при таинственных обстоятельствах. Что дальше? Англичане обезопасили Гитлера и теперь обратились к «советской части» двойного заговора. Им нужно было наиболее эффективно использовать имеющийся материал.

Что они знали? Они знали, что между Тухачевским, Гамарником, Уборевичем, Примаковым и Путной обсуждались вопросы военного переворота и сроки его претворения в жизнь. Это все имелось в досье Канариса. Они также знали, что заговорщики поддерживают связь с Троцким, который имел в СССР широкую сеть сторонников. Они знали, что НКВД уже проник в заговор и в Москве начались аресты лиц из числа ближайшего окружения Тухачевского – Шмидта, Примакова, Путны и других. И они знали самое главное: с осени 1936 года, почуяв смертельную опасность, Тухачевский начинает торопить с переворотом. Почему англичане так боялись прихода Тухачевскогго к власти? Потому что они очень плотно работали с нацистсткими тайными организациями «Германенорден» и «Общество Туле». Соответственно их идейный вождь Клаус Хаусхоффер был под микроскопом СИС и англичане знали о его контактах с молодым Тухачевским. Тухачевский еще со времен своего плена в Ингольштадте был под кураторством Хаусхоффера и у СИС даже была версия, что он был им завербован. Ведь нее зря потом, когда Тухачевский попал в революционную Россию, его карьеру стал двигать бывший шеф киевских жандармов Николай Кулябко, в сговоре с которым Мордка Богров, убил премьера Столыпина. Англичане знали, что на самом деле Кулябко является агентом могучего клана финансистов Богровых, связанного с еврейскими международными финансовыми кругами и тайными обществами. Именно эти заслуги позволили ему подняться (или, точнее, известные силы в ЦК РСДРП его подняли) до члена ВЦИК и поста военного комиссара по обороне Москвы. Но самое главное заключается в том, что при В.Ленине в тот период (февраль 1918 года) работал представитель германской разведки майор Любертс, который получал от Ленина списки кандидатов во ВЦИК, передавал их в Берлин, а затем сообщал мнение своего начальства по кандидатам. Так вот, Любертс не только утверждал Кулябко, он рекомендовал его для включения в этот высокий орган. А Кулябко, следуя полученным инструкциям, продвинул Тухачевского в военный отдел ВЦИК и тот быстренько крестится в «коммунисты». И рекомендацию для вступления в партию ему снова же дает Николай Кулябко. Потом служебный рост Тухачевского курировал сам военный министр Лев Троцкий и их телеграфная и почтовая переписка заслуживает отдельной романтической истории. Таким образом, кого англичане видели в Тухачевском? Германофила? Помилуйте! Союз с германской военщиной был для Миши лишь техническим ходом для реализации более широких планов. Будучи преданным учеником Хаусхофера, а это видно даже из его выступлений,(маршал часто пользуется фразеологией немца), он на самом деле мечтал о нанесении разрушительных ударов по Британской империи, что полностью соответствовало целям американских финансистов. Приход Тухачевского к власти означал бы для англичан плохие новости. Тут их интересы полностью совпали с интересами Сталина, потому что приход Тухачевского к власти мог означать только уничтожение Сталина, вероятное возвращение в СССР «любимого учителя Миши» Льва Троцкого и установление военной диктатуры, не имеющей ничего общего с построением социалистического государства.

Поэтому Канарис получил из Лондона указание «слить» Москве информацию о заговоре. Насколько важна была эта информация? Она не была решающей. НКВД уже допрашивал подельников Тухачевского и те давали показания. Но для судьбы самого маршала она была жизненно важной. Досье решало вопрос о его жизни и смерти, а заодно и о жизни и смерти ближайшего окружения Миши. Здесь англичане рассчитали правильно. Утечка была начата очень осторожно, осенью 1936 года, а досье попало к Сталину только за неделю до планировавшегося переворота – 8 мая 1937 года. Передал его президент Чехословакии Бенеш, который получил его от начальника своей разведки Франтишека Моравца. Тот в своею очередь работал с подставой Канариса майором немецкой разведки Паулем Тюммелем (агент А-54) которому нетрудно было отыграть номер, потому что все в этом досье было достоверно. Получив досье, президент Бенеш проконсультировался с СИС, агентом которой числился с 1916 года и получил рекомендацию, передать его Сталину. Было ли досье для Сталина неожиданностью? Нет, не было. Но с точки зрения документальной наглядности, безусловно, имело сильное воздействие. Что знал Сталин на момент получения досье? Он знал много. Информацию о заговоре передавал его личный резидент в Париже граф Алексей Игнатьев, имевший очень хорошую агентуру в Швейцарии и Германии. После ареста Тухачевского граф был отозван из Парижа, награжден орденом, назначен на высокую должность в РККА и получил звание генерал-лейтенанта.

Аналогичную информацию сообщал резидент в Берлине Зарубин, имевший на связи блестящего агента «Брайтенбаха». Он также был вызван в Москву и в самый разгар процесса получил орден боевого Красного Знамени. Подобные сведения шли и от резидентуры НКВД в Париже, имевшей на связи агента № 138, он же близкий конфидент Троцкого банкир Дмитрий Навашин, знавший практически все о связях Льва Давыдовича с единомышленниками в СССР. Даже если забыть о том, что НКВД уже получил показания подельников Тухачевского, не менее интересные документы обнаружились в архиве А. М.Горького который именно в 1936 г. передала в Москву его прежняя любовница Мария Будберг-Бенкендорф, в миру Мура, проживавшая в Париже. Ах, какая откровенная переписка российских политиков и эмиграции с Алексеем Максимовичем имелась в этом архиве, который она никак не хотела отдавать Сталину. Но все же отдала. И кто же был тот оракул, который сумел уговорить ее на этот шаг? Ведь там не только Тухачевский упоминался, там фигурировали имена многих оппозиционеров, прямо или косвенно связанных с заклятыми врагами англичан – американскими финансистами? Представьте себе профессор, уговорил ее вездесущий Роберт Брюс Локкарт.

Так что для Сталина все было уже ясно. Другое дело – показательные процессы. Я ведь не все здесь рассказал. Например, Сталин получил информацию о том, что Миша сдал немцам мобилизационный план на 1936–1937 годы. С учетом этого плана они потом разрабатывали свой план «Барбаросса» проводили командно-штабные учения и так далее. Ну, и как использовать эту убойную агентурную информацию на судебном процессе? За сдачу мобплана в любой, самой демократической стране ставят к стенке. Это тотальное предательство всего и вся. А использовать сведения нельзя. Даже упоминать о том, что ты знаешь о факте предательства и то нельзя! Никак! Приходится скрывать наличие подобных убедительнейших агентурных данных и извините, ломать дурака, выбивая от обвиняемых признания в «связях с империалистическими разведками».

– Но где сегодня эти агентурные данные? История хотя бы с опозданием должна узнать истину!

– Досье Бенеша уничтожил Никита Хрущов. Ему нужно было обелить Тухачевского и максимально очернить Сталина. Однако многие эпизоды этого дела разбросаны по архивам. Они имеются и в особом архиве президента России. Может быть, когда нибудь, они увидят свет. В принципе их можно собрать в одно досье и создать более-менее ясную картину реальных событий.

Порфирий замолк и утер лицо клетчатым батистовым платком.

– Ну, хватит, Сашхен, я устал. Не советую смотреть завтрашний спектакль в этом театре. Недостойное зрелище, скажу тебе как литературный критик. НКВД сильно перестарался в подготовке обвиняемых. Тут я с Иосифом Виссарионовичем не согласен. Прямо скажу, палку он перегнул. Драка дракой, а вот лицедейство ни к чему.

– Значит, не такой уж ты и сталинист, Порфиша – перешел на свойственный собеседнику тон профессор – как только к деталям приближаемся, так ты воздух и спускаешь. Насчет необходимости насилия как коза начинаешь блеять.

– Ты, что, думаешь, я тебя сюда притащил, чтобы доказать, что процессы были нужны? Нет, братец! Тут с нашей меркой подходить нельзя. Отвратительные они были, эти спектакли. Для нас с тобой отвратительные. А как те люди их воспринимали, которые тогда жили и боролись, нам не понять. Потому что это другие были люди. Я в этом убежден.

– И чем же они от нас отличались?

– Ты, историк, лучше меня знаешь, какой была первая половина двадцатого века. Никогда люди не уничтожали друг друга с такой ожесточенностью, никогда на свете не существовало одновременно так много кровавых диктаторов. Когда я пытаюсь охватить сознанием то сумасшедшее время, знаешь, какая мысль у меня появляется?

– Интересно, какая?

– Это был широкий прорыв бесовщины в жизнь целых народов. Вот знаешь, сидели эти бесы за барьером религий, пакостили как могли, но в широкое поле их не пускали. Однако бесы барьеры эти подгрызали, подгрызали и однажды барьеры разом рухнули и тогда хлынула бесовщина в политику и грянула Первая мировая, а затем сразу несколько революций и разразился на Земле праздник нечистой силы. И длился этот праздник аж до 1945 года.

– Интересная картина. Что-то в ней есть. А дальше что?

– А то, Сашхен, что борьба-то в 1945 году не кончилась. Какие сегодня барьеры нашу с тобой Родину от бесов ограждают?

– Демократическая и гласная система. Она не даст им развернуться.

– Что ты говоришь! А Ельцин, по твоему ангел был? Или, может, его команда состояла из херувимов? Только враг человеческий мог такой урон стране нанести, какой тогда был нанесен. А ведь Ельцина и иже с ним демократическая система на свет произвела.

– Ну и что?

– А то, что в России еще ничего не решено. Вот что тебе показательные процессы должны были продемонстрировать! У российской власти совесть исчезла еще до революции. И до сих пор она не вернулась. Почему при Сталине нашлись тысячи людей, которые неправедный суд по всей стране творили? Потому что у них совести не было. Прокурор с Богом в душе, а значит и с совестью, таких приговоров не выносил бы. Они были все до одного безбожники. А эти, сегодня, кто? Не безбожники ли? Значит и их власть до неправедных судов, а потребуется и до показательных спектаклей может скатиться. Это закон жанра!

– Может, это ступень развития?

– Ты, Сашхен, пойми: чертовщина в России свободно гуляет. Ты посмотри, кто вокруг Путина собирается: дивизия «Мертвая голова», пустые души! Это стадо ослов, которые строят умные морды, сладко жрут и жутко размножаются. Но по скудости души, по равнодушию к народу и по страстной любви к самим себе они не в состоянии построить честную и достойную жизнь. И не дай Бог, в стране случится заваруха, недовольства и всякие протесты, в том числе и уличные. Власть без совести будет с ними бороться не только по-ельцински. Вдобавок она вспомнит и про неправедный сталинский суд. Попомни мое слово, Сашхен, вспомнит.

– А как же власти избежать такого пути?

– Только истинным верованием. Не свечкодержанием некоторых политиков, а ночными слезами перед киотом и стонами: «Боже, прости меня, грешного». Тогда и понимание пути придет. А эти …. Боже ж ты мой! Верой, страстной верой! Только тогда власть будет сильная и справедливая.

1937 год

Сергей Доморацкий мучился от непонимания и от неприятия того, что происходило в стране. Сумерки, постепенно опускавшиеся на Советский Союз с момента убийства Сергея Кирова в декабре 1934 года, окончательно превратились в ночь к началу 1937. Два года изо дня в день в стране накалялась атмосфера классовой борьбы. Партия во главе со Сталиным не покладая рук искала и находила новых врагов и врагами этими оказывались в первую очередь политические и государственные работники страны. Но не могло это всеобщее умопомешательство не затронуть и граждан, совершенно к делу государственного строительства непричастных. Сам подход к методам борьбы как к «чисткам» подразумевал, что вместе с «сором» будет выметена и часть чистого человеческого материала.

«Зачем это делают? – спрашивал себя Сергей – что дает эта массовая охота на людей, ведь она их только запугивает и делает хуже?». Но ответа он не находил, как не находили его и сотни его товарищей. В сознании каждого из них существовал образ мудрого и дальновидного товарища Сталина, который никак не соответствовал происходящим вокруг черным делам. Все они считали, что до Сталина не доходит правда об этих делах и все испытывали отчаяние от этого непонятного для них положения.

Своего апогея эта кампания достигла, когда чистки захлестнули и самих «чистильщиков» – органы НКВД. Правда, первые неправосудные расправы над чекистами прошли еще по расследованию убийства Кирова. Тогда была репрессирована большая часть ленинградского управления. Но это был только первый случай. Кровавый конвейер внутренних расправ наступил двумя годами позже. В органах установилась атмосфера истерического поиска врагов под каждым столом и эта атмосфера окончательно разделила сотрудников НКВД на два лагеря. Крохотное меньшинство из них сохранило в себе способность трезво оценивать происходящее. Они пытались протестовать против беспредельного террора, который волной накатывал на страну. Сначала их терпели, а потом пришла пора их причисления к лику врагов народа и ликвидации. Вслед за арестом бывшего шефа НКВД Генриха Ягоды в 1937 году Николай Ежов начал уничтожение всех сотрудников, высказывавших хотя бы малейшие сомнения в необходимости террора. Арестовывали и тех, кто никаких сомнений не высказывал. В Горьковском управлении сначала взяли заместителей, потом половину начальников отделов и четверть начальников отделений, затем очередь дошла до рядового оперативного состава. В Управлении работала выездная бригада из Москвы. Чекисты точно также ждали ночных арестов, как сотрудники обкома партии и областного исполнительного комитета.

В эту пору управление перешло на плановый график арестов иностранных шпионов и врагов народа. Каждый отдел получал помесячный план по числу шпионов. Помимо немецких, американских и прочих белокожих шпионов в Горьком предписывалось арестовывать агентов японской и турецкой разведок. При этом количество выявлений должно было расти с каждым месяцем. Дошло до того, что каждый оперативник отчитывался за выявление нескольких иностранных агентов, в том числе азиатских, в месяц. Если с арестом агентов европейских спецслужб дело обстояло проще и их можно было сочинить в любом советском учреждении, то за китайскими шпионами приходилось идти на рынок и подбирать там таджиков и туркменов. Однако показатели поимки шпионов мало помогали. У выездной бригады был свой план и она арестовывала сотрудников Управления без учета их оперативных успехов. В СССР наступили времена инквизиции и как бывает в такие времена, люди медленно скатились в состояние раздвоенности сознания, даже не замечая, что живут в сумасшедшем доме. Нормы морали растворились и исчезли. Их заменили инстинкты выживания. Каждый подозревал каждого. Доносительство процветало, потому что доносчики своими доносами надеялись выслужиться перед властью и сохранить себя. Это не получалось, потому что и сама власть превратилась в сумасшедший дом, в котором нормальная логика умерла. Того, кто слишком часто доносил, могли заподозрить в том, что он делает это для маскировки своей шпионской сути. Николай Ежов, врожденный ренегат крошечного роста, не обладал интеллектом, способным осознать весь ужас созданной им системы. Так же, как и обреченность своих попыток выслужиться перед Сталиным чудовищным террором. Даже Ягода, осквернивший звание человека мерзкими поступками, был по сравнению с Ежовым великой личностью. Ежов являл собою тупое и кровавое орудие Сталина, не способное понять ту меру ответственности, которая ляжет на него за искоренение нравственности в НКВД.

Сергей под чистку не попал, потому что должность хозяйственника не предполагала первоочередных подозрений в подрывной деятельности. Но внутри его окреп протест против происходящего и он знал, что однажды этот протест вырвется наружу. Он сильно изменился, стал замкнутым и нелюдимым. В свободное время уезжал к родителям в Кстово, благо поселок находился всего в двадцати верстах от областного центра и туда по Волге бегали пароходики. Иногда он безнадежно пытался спорить с женой, но понимания с ее стороны не находил. Ольга считала политику Сталина правильной и умела обосновать ее требованиями классовой борьбы.

Она вообще чувствовала себя в этой обстановке как рыба в воде. Ей нравилась атмосфера насилия, нравилось торжество темных сил в душе, хотя она никогда не демонстрировала их напоказ. Ольга совсем не боялась, что однажды придет и ее черед попасть под террор. Какая-то необъяснимая уверенность в собственной безопасности жила внутри нее. Уверенность в том, что сейчас пришло именно ее время и те силы, которые торжествуют в стране, ее не тронут.

Хлунова носила в управлении кличку «Тихоня». Сотрудники сплетничали, что Тихоня любит допрашивать женщин и при этом по применяет к ним особенные меры. С тридцать седьмого года «органам» было официально разрешено применять насилие над «врагами народа». Это привело к повсеместному насаждению средневековых пыток. Горьковское управление в этом деле ничем не отличалось от других управлений. В его камерах подследственных подвергали разным формам издевательств. Били палками по спине и конечностям, применяли дыбу, избивали ремнями и плетками, а также практиковали знаменитый конвейер: лишали сна и пищи при непрерывных допросах.

Некоторые следователи и оперативные работники быстро привыкали к крови и стонам арестованных и занимались пытками как само собой разумеющимся делом. Другие вынуждены были скрывать отвращение к ним, чтобы выжить. Редкие кончали с собой, осознав невозможность жить дальше в такой атмосфере. Но для Ольги это было лучшее время ее биографии. Каждый раз, направляясь на допрос, она ощущала подъем, будто ее ждала необычайная радость. Она и вправду начинала допрос с веселой улыбкой, но те, кто у нее уже побывал, знали, что будет дальше. Дальше всегда происходило одно и то же. Чем дальше, тем больше она теряла веселое настроение и озлоблялась. При этом не важно было, как ведет себя допрашиваемый. Она всегда была недовольна его поведением и доводила дело до пыток. Хлунова никогда не пытала в состоянии истерии, как это случалось с другими следователями. Она делала это спокойно и методично, словно исполняла формальные обязанности. При ней всегда была коробочка с иголками, которая хранилась в кармане гимнастерки. Поначалу она прокалывала женщинам соски грудей, а мужчинам загоняла иглы под ногти. Потом стала совершенствовать свое искусство и проконсультировавшись с тюремным врачом, научилась находить на теле нервные узлы, при уколах в которые арестованные беспамятно кричали и бились в конвульсиях.

Ольга работала по двадцать часов в сутки, забыв про сон и отдых, но получая при этом своеобразное наслаждение. Пытки, которые она устраивала для подследственных давно превратились для нее в оргии, потому что она испытывала при них острые оргазмы, невозможные в обычных условиях. Она стала зависимой от этой разновидности садизма, берущей человека в плен хуже наркотиков. Когда-то на курсах повышения в Москве Ольга видела документальные кадры об экспериментах немецких ученых-психологов над крысами. Ученые вживляли микроскопический электрод в «зону удовольствий» головного мозга грызуна и проводили в клетку рычажок включения импульса. Крыса быстро обнаруживала, что прикосновением к рычажку влечет острое наслаждение. Через некоторое время животное превращалось в автомат, который бесконечно жал на рычажок, падал от усталости и снова поднимался, чтобы жать на рычажок, вплоть до полного истощения сил. Теперь она напоминала собою это млекопитающее, рычажком которого стала жизнь других людей.

Приведение высшей меры в исполнение обычно происходило ночью. Приговоренных к расстрелу выводили небольшой подвальчик под зданием управления и группами по 4–5 человек расстреливали залпом отделения солдат из комендантского взвода. Однако с залпами не ладилось. Молоденькие солдаты вынуждены были стрелять почти в упор и тут постоянно случались происшествия. У некоторых отказывали нервы, и они падали в обморок, другие стреляли с закрытыми глазами и только ранили приговоренных, были и такие, кто впадал в истерику и кричал: "Лучше меня убейте". Это особенно касалось случаев, когда расстреливали врагов народа из числа крестьян, потому что почти все солдаты были набраны из деревни. Разбираться с такими случаями должен начальник ХОЗУ, которому подчинялся комендантский взвод. Но Сергей всеми правдами и неправдами старался избежать этой участи и исчезал из управления под удобным предлогом.

Поэтому однажды, не найдя Сергея, дежурный позвонил Ольге и та спустилась в подвал вместо мужа. Там она увидела группу приговоренных, стоящих у стенки и взбешенного командира отделения, который не мог заставить солдат стрелять. Среди приговоренных врагов народа из починковских крестьян стояла девушка лет двадцати, которую Ольга два часа назад обвинила в пособничестве английской разведке. Девушка работала почтальоном и якобы была связной между английской разведкой и ее агентами в Починках. Девчонку оговорил сексот из местных жителей, которому она отказала в приставаниях. На допросе та догадалась о причинах ареста и плача голосила – "он меня в солому повалил, а я ему по яйцам коленкой…" Сейчас она стояла у стены сжавшись в комок и явно не осознавала происходящего. Вчера утром ее схватили у починковской почты, а сегодня в ночь поставили под расстрел. Единственное чувство, которое можно было прочитать в ее глазах, был ужас. Она посинела от страха и тихонько подвывала. Видимо девушка и стала причиной того, что солдатики не могли стрелять.

"Мест не хватает в камерах, приходится постоянно освобождать, толком поработать с ней не удалось. А можно было бы…" – подумала Ольга. Она взяла у командира отделения револьвер, велела построить отделение и подошла вплотную к приговоренным. Три мужика и девчонка. Мужики нестриженые, оголодавшие, в драной одежде. Всех взяли тоже по доносу в доме одного из них по 58 статье – агитация и пропаганда. Пили самогон и клеветали на советскую власть. Сейчас стоят, трясутся – кому умирать хочется. Но поздно трястись. Нечего было клеветать.

Отделение построилось. Ольга оглянулась на солдат и сказала:

– Вот как надо.

Она уперла револьвер девчонке под ложечку и нажала на спуск. Раздался приглушенный выстрел и девчонка беззвучно съехала на пол. Она умерла мгновенно. Ольга давно знала, что для того, чтобы попасть в сердце, надо стрелять под ложечку, только слегка направить дуло в левую грудину. Потом она отошла от приговоренных и сказала:

– Этих сами кончайте.

Уже поднимаясь из подвала на первый этаж, услышала отзвук залпа.

После этого она стала частенько спускаться в подвал и упражняться в стрельбе в упор.

Тотальные чистки не могли обойти ситуацию в ее семье. И без того уже полностью выхолощенный, их семейный союз приближался к окончательному исчезновению. Ольга подозревала, что частые поездки мужа к родителям кроме всего прочего имеют под собою и одну особенную основу. Наверняка глубоко верующая свекровь забивала ему мозги религией и талдычила о смирении и прочих реакционных вещах.

И хотя Ольгу это уже мало волновало, потому что муж стал для нее чужим человеком, темные существа внутри заставляли ее с озлоблением встречать мужа при его возвращениях из Кстова. Они каждый раз узревали в нем особую просветленность и словно цепные псы кидались в атаку. Однако Сергей словно не замечал окаянства жены и не поддавался на скандалы. Это вызывало в ней дополнительные приступы бешенства.

Наступила очередная весна, а с нею для семейной пары Ольги и Сергея настал час испытаний.

Московская бригада добралась до друзей Сергея Василия Кошкина и Матвея Сладкова. Обоим предъявили обвинение в шпионаже в пользу иностранной разведки и шансов выжить у них не было. Основанием послужил донос одного из их сотрудников. Доносы в ту пору ценились не менее вещественных доказательств и оставалось всего лишь получить от обвиняемых признание в содеянном. Однако признательные показания выбить не удалось. Оба чекиста происходили из коренных пролетариев, прошли закалку нуждой и голодом в юности, повидали в своей работе немало всякого и держались героически. Оба знали, что им больше не жить и оба решили уйти из жизни по-мужски.

На сей раз Сергей вышел из своего состояния отстраненности и начал действовать. Он напросился к начальнику управления Матвею Погребинскому, которого знал много лет, положил на стол рапорт об увольнении из органов, удостоверение и пистолет.

– Матвей, я больше не могу. Творится черное дело. Лучшие чекисты гибнут. Кошкина и Сладкова знаю с молодости. Они не могут быть врагами народа. Подписывай рапорт о моем увольнении.

Начальник управления смотрел на Сергея устало и отрешенно. Он уже знал, что руководитель бригады Семен Ушиевич отправил в Москву запрос о взятии его в разработку. В той ситуации это могло означать только одно: опрос нескольких сотрудников и сексотов с целью написания постановления об аресте и дальнейшая Голгофа в роли врага народа. Комиссар третьего ранга Погребинский служил в органах с 1924 года и хорошо знал, как такие вещи делаются. Ему и самому приходилось ими заниматься раньше, но вот жизнь сделала необъяснимый кульбит и он попал в безжалостные тиски чистки. Тиски, из которых не было выхода. Он слишком много знал, чтобы надеяться на положительный исход своей судьбы. За ним придут со дня на день. Погребинский твердо решил не отдавать себя в руки "чистильщиков" и пустить себе пулю в висок.

Матвей вздохнул, отодвинул от себя пистолет и удостоверение Сергея и сказал:

– Ты прав, Сергей. В стране творится черное дело. Только те, кто его творят, сегодня при силе. Думаю, товарищ все Сталин знает и все санкционирует. Не может быть, чтобы о таких больших чистках он не знал. Вот так, товарищ заведующий хозяйством. И что теперь делать? Разбегаться всем? Не поможет. Надо будет, везде достанут. Мне точно не убежать, а ты, глядишь, проскочишь, это черное время переживешь и еще пользу принесешь. Видишь, как мало старых чекистов осталось. Всех "чистят". Так что держись. Рапорта твоего не подпишу. Иди, Сергей.

Однако Доморацкий не успокоился и напросился на прием к руководителю московской бригады майору госбезопасности Семену Ушиевичу.

Ушиевич происходил из семьи одесского биндюжника и с детства отличался склонностью к приключениям. Его подпольная работа в Одессе в период борьбы с разного рода гетманами вынесла его в разряд мелких руководителей областного ЧК, но даже это повышение не соответствовало его натуре. Схватить удачу за хвост, хорошо выпить и повеселиться, залезть под юбку аппетитной девчонке было его образом жизни. Он был человеком конкретных поступков, не склонным к кабинетным размышлениям и философским умозаключениям. Тем более неожиданным для него стал стремительный рост за последние полтора года, который происходил в результате выбивания московских кадров и беспорядочного замещения их кем попало. В результате начальник опергруппы одесского управления НКВД неведомым образом вырос до заместителя начальника отдела следственного управления народного комиссариата Союза и до сих пор не мог окончательно придти в себя от этой перемены. Тем более, он не успел избавиться от своей манеры поведения, которая прямо указывала на то, что он происходит их семьи беззаботного и остроумного одессита. Даже в период чистки, когда топор был занесен над каждым чекистом, и над ним в том числе, Семен оставался самим собой.

Ушиевич выслушал Доморацкого и ничего не ответил ему, а велел выйти в приемную и подождать. Потом приказал принести следственное дело на друзей Сергея, которое оказалось на редкость тонким. Всего несколько бумажек, включая донос и пара протоколов допросов, написанных следователем. Завершало дело постановление особого совещания о вынесении высшей меры наказания. Ушиевичу достаточно было только краем глаза глянуть в дело, чтобы все понять. Он велел вернуть Доморацкого в кабинет и сказал:

– Если ты хочешь, чтобы я подписался под их освобождением, то ты крупно попал пальцем в глаз. В деле имеет первое место чистосердечный донос на твоих дружков. Это раз. Приговор уже подписан и копия отправлена в Москву. Для их оправдания я должен вдогонку послать все наоборот с объяснениями собственного глупого поступка. Я похож на глупого поступка? Это два. И, наконец, три. Ты хочешь себе конца? Если будешь бегать по начальству дальше, то его получишь. А теперь иди спать.

– Являясь начальником ХОЗУ, я не буду отдавать коменданту приказ о расстреле моих друзей.

– Ай, напугал. Ну, иди, фельмаршал. Потом с тобой разберемся.

Доморацкий повернулся и не прощаясь вышел из кабинета.

По заведенному обычаю активность в управлении затихала к четырем утра. Ольга уже пришла из камеры в свой кабинет чтобы поспать на диване несколько часов. Надо было быть в форме к десяти утра. Однако прилечь не удалось. Ее вызвал к себе Ушиевич.

– Ольга Николаевна, вопрос трепещет словно рыбка. Ты знаешь, что твой муж отказался расстреливать врагов народа?

Ольга молча отвела глаза. Она не хотела комментировать поведение Сергея.

– Расклад понятный. Слушай сюда, Ольга – Ушиевич перешел на доверительный, дружеский тон. Твоему мужу еще час на воле чирикать. Мои орлы уже шьют ему сговор с Кошкиным и Сладковым. Чуешь, чем дело пахнет?

– Тоже вышка?

– А ты как думаешь?

– Других вариантов нет? А если лагеря?

– Если дам указание шить лагеря, то пошкантую следом через неделю. Там же все ясно, как закат в Одессе. Ни Сладков ни Кошкин политику чисток не поддерживали. Сигналы поступили в виде малявы. Сигналы верные, от их же друзей. Твой муж с ними был закадычным дружком. Голову даю, что и он осуждал. Да и ты знаешь, чего душой кривлять.

Ольга напряглась. Доморацкий давно стал ей чужим человеком. Но все-таки они прожили вместе 15 лет и ей было трудно согласиться так легко решить вопрос о его жизни и смерти.

– Я бы попросила лагеря.

– Ого, вот тебе и здрассте! Мадам, видите ли, просит лагеря. Ты не забывай, что ты станешь женой репрессированного, да не какой-нибудь гражданской юбкой – клеш. Ты сама руководящий сотрудник управления. Если даже я тебя прикрою, в Москве такой ситуацией заинтересуются. Как ты считаешь? Теперь ясно, что я имею в виду?

– Писать на Сергея?

– Это дело твое. Но я знаю, что если напишешь – останешься в своем кабинете. Не напишешь – попадешь совсем в другой кабинет.

– Что писать?

– О связях его со Сладковым и Кошкиным. Об антисоветских связях.

Еще скажу тебе. Нравится мне, как ты работаешь. Таких мало. Если сделаешь все как надо, заберу тебя в Москву. Там сегодня с кадрами проблем. Будешь крупной командиршей. Поняла?

– Я все поняла. Можно идти?

– Иди, Ольга.

Хлунова вернулась к себе в кабинет, села за стол и задумалась. Ситуация не предлагала ей выхода. Либо Сергей, либо собственная жизнь. Решать здесь нечего. Вариант один. Правда, на самом краю сознания какой-то тонкий голосок попискивал о верности любящих людей, но к Ольге это не относилось. Она точно знала, что никого никогда не любила и все ее увлечения ограничились юным чувством к Антону Седову, которое быстро кончилось.

Она положила перед собой листок бумаги и принялась писать

Начальнику Горьковского областного управления НКВД

СССР комиссару госбезопасности третьего ранга

Погребинскому М.И

Рапорт

На протяжении 1937 года я неоднократно обращала внимание на высказывания моего мужа Доморацкого Сергея Михайловича, который является в настоящее время начальником ХОЗУ управления. В своих высказываниях Доморацкий проявлял осуждение линии партии по усилению классовой борьбы и высказывал намерения выступить против этой линии. Мною было обращено внимание, что он часто обсуждал данные вопросы с сотрудниками управления Сладковым и Кошкиным, и они также вели осуждение линии партии. В связи с тем, что все трое имеют огнестрельное оружие, они в своих разговорах замышляли и террористические намерения против руководителей партии. Например, они обсуждали применение оружия против т. Сталина во время его речи, которая состоится 1 мая 1938 г. на Красной площади в столице нашей родины. Для этого они планировали выехать нелегально в г. Москву и добыть там пропуска на праздничную демонстрацию. В.Кошкин имеет своего родственника в управлении охраны Кремля и обещал посодействовать получению пропусков. Таким образом, сразу три вооруженных человека могли бы открыть стрельбу по руководству партии и государства. В связи с преступностью выявленных мною планов Доморацкого сообщаю в установленном порядке.

Ст.лейтенант госбезопасности О.Хлунова.

2.12.37.

Она положила рапорт в папку и пошла в приемную Погребинского. Начальник управления тоже не спал. В приемной его дремал дежурный офицер. Ольга сказала, что она по срочному делу и Погребинский пригласил ее к себе.

Он прочитал рапорт, устало потер глаза и посмотрел на Хлунову. Мир сходил с ума. Кровавая карусель приняла невиданный размах. Еще год назад Матвей и представить себе такого не мог. Хотя тогда становилось ясно, что дело идет именно к всеобщему сумасшествию. Бесполезно расспрашивать Ольгу о причинах написания рапорта. Ситуация была понятна. Хлунова спасала себя ценой жизни мужа. Матвей не любил Ольгу. Он считал ее кошкой, которая охотится на людей как на мышей, безжалостно и азартно. Молча взял ручку и начертал резолюцию:

Начальнику следственного отдела т. Рыбнику.

Пр. принять сигнал к производству.

Погребинский.

Когда Ольга ушла, Погребинский поднял трубку и позвонил Сергею.

Когда тот пришел, Погребинский молча протянул ему рапорт жены. Доморацкий читал иудину грамоту и ничто не шевелилось в его душе.

Весь его прежний совместный путь с супругой готовил его к подобному финалу. И вот финал этот наступил. «Тяжело-то как – думал Сергей – тяжело. Что же это за жизнь такая, за что мне все это? Неужели заслужил, Господи?» И будто ответом ему всплывали в памяти огневые первые годы революции, когда наган его работал без отдыха, когда вершился скорый суд. Он верил тогда, что это был правый суд, а всегда ли он был правым? Но Ольга… Сколько горьких открытий он с ней сделал, а ведь в упор не видел того, что обязан был увидеть.

Доморацкий вспомнил расстрел супругов Худяковых в далеком 1922 году. С наступлением зимы голод в городе обострился и чекисты применяли крайние меры для обуздания спекуляции. Тогда его группа устроила рейд в сормовский спецприемник для беспризорников и в результате обыска обнаружила недостачу продуктов. Продукты эти нашлись в каморке заведующего спецприемником Худякова, который ютился там со своей молодой женой. Сумка с двумя буханками хлеба и пакетом сахарина была спрятана на верху печки-голландки, в углублении для сушки вещей. Сергей знал Худякова по прежним временам. Тот трудился токарем в сухом доке и состоял в одной с ним партийной организации. Первая жена Худякова рано умерла и он женился на молоденькой фабричной красавице, с которой детей у него не было. В спецприемник они попросились добровольно.

Супругов вывели в палисадник и поставили к стенке. Они стояли обнявшись, прижав лицо к лицу и закрыв глаза. Пощады не просили. Сергей скомандовал группе «пли» и выстрелил сам. Жена Худякова метнулась вперед, защищая мужа, и почти весь залп пришелся на нее. Она сползла на землю, руки ее обнимали ноги мужа, а тело били конвульсии. От второго залпа рухнул муж. Он лежал, уткнув лицо в снег, но руками нащупал ее лицо и гладил его негнущимися пальцами. Снег вокруг Худяковых набух кровью, но оба никак не умирали. Никто из сотрудников группы не хотел их добивать.

Тогда к ним подошла Ольга и, постояв рядом, достала револьвер. Сначала почти не глядя, выстрелила в голову Худякова, а затем навела наган на женщину и не спеша прицелилась в ее высокий, прекрасной лепнины лоб. Хлопнул выстрел. Засовывая наган в кобуру, Ольга взглянула на Сергея и он увидел в ее глазах вместо зрачков две маленькие точки, словно у рыси. Тогда ему показалось, что Хлунова волнуется, ведь это было ее первое участие в расстреле. Теперь он знал, что глаза рыси означают совсем другое.

Доморацкий вернул рапорт начальнику управления и спросил:

– Могу идти?

– Иди, если успеешь. Приказ на твой арест Ушиевич уже выписал.

– Спасибо, Матвей. Прощай. Прости, если что не так сделал.

– Прощай, Сергей, прощай. И ты меня прости.

Разговор с Ароном Сольцем

– По тому, во что ты превратился, можно судить обо всей партии – сказал Сольцу Николай Бухарин незадолго до своего ареста. Он был единственным членом ЦК, который принимал Арона в служебном кабинете. Был. Теперь и его нет. Да, в свое время Сольц был ходячей рекламой партии большевиков. Бессребреник, до предела честный, до предела неподкупный член «ленинской гвардии», он вызывал неподдельное уважение среди товарищей. Все остальные члены «гвардии» давно стали боярами, не опускавшимися до трамваев и очередей в продмаги, а член ЦК Сольц упрямо ездил общественным транспортом, жил в захудалом углу и питался пайком рабочего. Он был идейный коммунист и не хотел поступаться своими принципами. Когда настало время повсеместного попрания этих принципов, Сольц решил поговорить со Сталиным. Ему было о чем напомнить Иосифу Виссарионовичу. Когда-то, весной семнадцатого года оба вернулись из сибирской ссылки и оба жили на одной квартире, спали в одной кровати. Они голодали, терпели нужду, прятались от полиции, и как казалось Арону, были близкими товарищами. Однако попасть на прием к Сталину не получалось. Вождь не хотел тратить время на человека, которого в партии давно стали считать сумасшедшим. Но не таков был Арон Сольц, чтобы сдаться на милость победителя. Он пришел к Сталину во сне.

– Ты не можешь меня убить потому, что твое тело помнит тепло моего тела. Оно не забыло, как мы спали в одной постели, в нетопленой комнатушке и ты грелся об меня как о грелку. Ты тогда еще не делал различия между евреями и гоями.

– Не ври, Арон. Скорее ты об меня грелся. На мне было хоть немного мяса, а ты и тогда был скелетом. Об тебя невозможно согреться. А различий я и сейчас не делаю. Я не виноват, что вокруг Троцкого собралось так много вашего брата.

– Я единственный человек во всем СССР, который не боится сказать тебе прямо: ты зарвавшийся террорист, не способный к настоящей политике. Это потому что ты террорист, ты вывернул всю жизнь наизнанку, ведь ты умеешь управлять только с помощью страха и убийства. Террористы во все века были такими. Но даже хромой Тимур, жестокий как безумный волк, не посылал свой народ на смерть такими огромными массами. Ему хватало инородцев и личных врагов. А ты шлешь в лагеря бесчисленных граждан. Знаешь почему? Потому что страх и ложь – это единственные средства, способные закрыть людям глаза. Иначе они увидят правду и поймут, что великий Сталин – на самом деле всего лишь тупой грузинский душегуб, прорвавшийся к власти.

– Успокойся, Арон. Ты всегда был пламенным оратором, но иногда необходимо говорить спокойно. Ты не хуже меня знаешь, что другого пути у меня нет. Лагеря основывались еще в первые годы советской власти и делали это твои дружки. Я еще воевал под Царицыным, когда они создавали эту мясорубку для классовых врагов. Я что-то не помню, чтобы ты тогда особенно возмущался, хотя уже славился как «совесть партии». «Совесть партии» тогда одобряла массовые репрессии против обычных людей, порой виноватых только в том, что родились не пролетариями. А сегодня что тебя так возмущает? То, что в лагеря пошли их основатели? Будто ты не знаешь, что если товарищ Сталин не успеет отправить их за решетку, то они его уничтожат.

– Не было и нет никакого заговора против товарища Сталина!

– Ты слеп, старик. Все те, кто выступают против моей линии, состоят в широком заговоре. Если я не сломлю этот широкий заговор, то моя линия будет уничтожена.

– Ты хочешь сказать, что Троцкий вел к власти других марксистов, не похожих на тебя?

– Он вел к власти людей, отказавшихся от марксизма так же, как он сам. Им нужна была в первую очередь власть, а все остальное они хотели решать потом. Широкий фронт сторонников Троцкого уже имел место и в нем созрел заговор маршалов. Если бы я не принял срочных мер, то они устроили бы кровавый переворот.

– Ты расправился над ленинской гвардией коммунистов. Ты уничтожаешь лучших из лучших.

– Ленинская гвардия, ты сказал. Кого ты имеешь в виду? В ленинском политбюро состояли разные люди и все они были гвардией. Там были Дзержинский и Крыленко, которые все для дела революции отдали. И были Троцкий с Зиновьевым и Каменевым, которые метались в революционном угаре из стороны в сторону. Это – гвардия? Это политические мародеры, которые неизбежно столкнулись с линией на построение пролетарского государства. Потому что такое государство означает пролетарскую законность, а им никакая законность не была нужна. Если бы я дал свободу Троцкому или Зиновьеву, меня бы уже закопали. Ваш брат умеет быть беспощадным. Беспощаднее товарища Сталина. Возьми убийство Сергея Кирова.

– Да! Ты показал, что можешь ответить на одно убийство сотней. Как это по большевистски!

– Что ж, в карательных мерах погибли и безвинные. Но убийства таких вождей не проходят бескровно.

– Ты восточный тиран! Ты даже не понимаешь, что давно забыл о бесценности каждой человеческой жизни. Для тебя народ – пыль под твоими сапогами.

– Да, Арон. Я взвалил на себя тяжелый груз власти. Скажи мне, как действовать по другому, чтобы избежать смерти от ненавистников и в то же время, избежать жертв? Ведь единственным условием мира может быть условие, при котором я отдаю им власть. Но я представляю огромный народ, который хочет построить новую жизнь.

– Так не строят новую жизнь! Вы с Троцким разорвали партию на куски. Вы устроили всесоюзную драку вместо созидания. И ты, победивший в этой драке, устроил себе кровавый пир!

– Успокойся, Арон. Жертвы твоих единомышленников и единоверцев застили твои глаза. Да, их сейчас преследуют в числе других. Но согласись, еще недавно они были неприкасаемыми и точно также преследовали тех, кого считали своими врагами. Разве это было справедливо? Я делаю страшную работу – я вычищаю из советского народа всех врагов нашей идеи. Я хочу сделать так, чтобы после чисток никакой смертельной борьбы у нас больше не было. Чтобы новый руководитель страны мог спать спокойно и знать, что если его и будут убирать, то без помощи оружия.

– Это отговорки. Я вчера шел за гробом Крупской и думал: ну все, если он отравил жену Ильича, значит, он перешагнул последнюю черту. Больше нет никакого малейшего тормоза для тебя, Коба. Я уж не говорю о святынях. Какие святыни! Что для тебя свято, Иосиф, скажи мне, признайся. Может быть, я узнаю твою цель и пойму, что ты в своем уме.

– Ты ничтожный сумасшедший, с которым я не буду разговаривать на такие темы. Скажи спасибо, что я тебя терплю.

– Спасибо Иосиф Виссарионович, что Вы еще терпите своего бывшего соратника. Вы теперь на вершине власти, а соратник копошится в грязи и нищете. Но у него есть ум и есть сердце и оба они спрашивают: а не стоило ли тогда, в апреле семнадцатого придушить тебя, немытого грузина, в постели, которую мы делили на двоих? Ведь ты по количеству народных несчастий за пятнадцать лет переплюнул все, что Романовы натворили за три века.

– Я рывком перекроил историю!

– Ты бросил советский народ в новый феодализм. В невиданный феодализм. Ты горе-революционер!

– Я сохранил в народном хозяйстве все, что только мог сохранить. Да, были большие ошибки, но я не пошел путем милитаризации хозяйства, как предлагал Троцкий. Ты говоришь – феодализм. Это ложь, свойственная троцкистам. А кто тогда феодал? Председатель колхоза, секретарь райкома партии, товарищ Сталин? Если председатель колхоза, то это плохой феодал. Он живет не лучше колхозника. Если секретарь райкома – то тоже плохой феодал. Он получает только один синий конверт с зарплатой, на которую может купить продуктов на неделю. Если товарищ Сталин – то это совсем негодный феодал. Посмотри мою квартиру и мою одежду. Ты все поймешь. Тогда зачем так нагло врать?

– Но Вы обираете колхозы, выкачиваете все соки из промышленности.

– Наступает тридцать восьмой год, Арон. Если мы не сумеем вооружиться и укрепиться, то через два года нас покорят иностранные интервенты. И если это будут немцы, то твоя личная судьба сложится хуже, чем при товарище Сталине, не так ли?

– У Вас в руководстве активные идиоты. Благодаря тебе, Иосиф. Ты их всех набрал. Идиоты! Тебе не нужны честные и сильные единомышленники. Ты их боишься.

– Ты опять начинаешь задыхаться от своих дурацких мыслей. Смотри, не подохни здесь, в моем кабинете. Я не люблю падаль!

– Ответ достойный вождя! Признайся Иосиф, вчера душа твоя ликовала, когда Крупскую закапывали в землю. Наверное, ты волновался при первых убийствах, еще неопытным был. А теперь пьянеешь от запаха крови. Поэтому так много и убиваешь. Ты же маньяк, Сосо!

– Не выводи меня из терпения, Арон! Или надеешься стать народным еврейским мучеником? Мученик Арон Сольц! Да тебя разотрут в порошок на Лубянке и никто даже этого не заметит.

– Ты уже растер меня в порошок, Коба. Я ведь искренне верил в революцию. Искренне отдавал ей последнее. И что я теперь имею? Я имею убедиться, что плодами любой революции пользуются негодяи.

И Ленин твой тоже был негодяем, потому что ничего дороже власти для него не было. Так чего он добился? Вставал на четвереньки перед смертью и тявкал по собачьи? К этому нужно стремиться? Ты, наверное, намерен подохнуть в глубокой старости в окружении плачущего народа. Не надейся. Твои царедворцы скоро дойдут до такой черты страха, что однажды ночью положат тебе подушку на морду и полным составом Политбюро сядут на нее жопами. Тебя обязательно удавят, но мне от этого не легче. Я, старый глупый еврей должен сам искать себе погибель от неправильно прожитой жизни. Будь я умный, я сидел бы сегодня в Америке и с омерзением читал бы газеты о твоих делах. Но я поверил в музу революции, о вей мне, вей! Если меня не убьют твои палачи, то я просто сойду с ума и умру под забором. Разве это лучше пули чекиста?

– Ты сойдешь с ума и умрешь под присмотром советских психиатров.

– Спасибо Тебе, Солнце Планеты, за это обещание. Я исчезаю и хочу, чтобы ты последовал за мной.

Финал Ольги

Ольга вернулась к себе в кабинет, закрылась и стала раздеваться, чтобы лечь подремать на диване. Неожиданно затрещал телефон. Звонил Ушиевич:

– Сейчас зайду. Дверь отопри.

Он пришел через пять минут, выбритый, пахнущий одеколоном, с портфелем в руках. По-хозяйски сел за стол, достал из портфеля бутылку коньяка, колбасу и хлеб.

– Не ужинала, поди. Давай восстановим силенки.

Сполоснул коньяком тонкие стаканы, выплеснул в урну ополоски и налил сразу по половине:

– Отдохнем.

Ольга мало пила и не любила спиртного. Но ситуация обязывала. Ушиевич уверенно брал ее судьбу в свои руки и она не привыкла упускать своего шанса. Коньяк ударил в голову. Быстро наступила слабость, захотелось спать. Она почувствовала, как смертельно устала за последние дни. Сидела будто в полуобмороке, различая гостя затуманенным зрением. А Семен веселился, словно не было за спиной многочасовой утомительной работы, связанной с человеческими страданиями. Он явно обладал незаурядной выносливостью и оптимизмом.

– Олюха, не грусти. Давай лучше выпьем за тех, кто чистит родную землю от всяких шибезгоев. Знаешь, кто такой шибезгой? Нет? А кто такой гой ты хоть знаешь? Ай-ай ай, Ольга Николаевна, Вы не знаете азбуки настоящих корневых революционеров. Гой – это неправильный мужчина. Шибезгой – это совсем неправильный мужчина. Кто сегодня против революции? Неправильные мужчины. А особенно – совсем неправильные из них. Я вижу, ты на допросах соплей не льешь, молодец. А этот Сладков, которого твой муженек защищал, не мог директора школы на чистую воду вытянуть! Директора школы, который отсиделся в гражданскую по белому билету и отравлял бедный детский разум своей пропагандой. Это был глубокий шибезгой, который говорил маленьким детям о победе Ивана Грозного над «жидовской ересью» в Новгороде. Когда я получил обеспокоенность коллектива учителей таким историческим эпизодом, то сразу понял: шибезгоя ставим к стенке, а благородных учителей не больше, чем на поселение. Потому что не прервали директора в момент агитации и пропаганды.

Ушиевич засмеялся:

– Как считаешь, правильный подход?

Ольга молча кивнула. Ей было все равно.

– Вот и я говорю, что без этого не обойтись. Те, кто боятся крови – не люди, а тени. Человечество всегда очищало свою кровь и не давало шибезгоям пройти к власти. Если бы они прошли, человечество бы умерло. Правильно?

Ольга снова кивнула. Ей уже было ясно, что за человек этот Ушиевич. По сути он человек мелкий, ничтожный. В кровь вляпался больше по идиотской тяге к приключениям, а теперь этой крови боится и выдумывает какие-то глупые оправдания. Мелкий суслик с петлицами майора госбезопасности. Ей было неприятно от того, что такое ничтожество стало выше ее по положению. В представлении Ольги подобную должность должна была занимать могучая и зловещая фигура.

А Семен выпил уже второй стакан коньяка и подвинул свой стул вплотную к Ольге. Она явно ему нравилась. Видимо, он был недалек от декадентский вкусов, когда котировались истощенные женщины с синими кругами под глазами, способные на все. Ольга уже давно не имела связи с мужчинами, потому что ее зависимость от садистких наслаждений стала гораздо сильнее естественной тяги к интимной жизни. Семен был ей неприятен и она с отвращением восприняла его приближение. А тот уже обнял ее за плечи и уперся носом в щеку, в попытке найти губы. Преодолев себя, Ольга поддалась и имитировала чувственный поцелуй, ощущая, как руки Семена начали шарить по ее груди и бедрам. Потом она отстранила Ушиевича и стала, как сомнамбула раздеваться, опасаясь только одного – не заснуть под ним в самый ответственный момент.

Они улеглись на диван и начали любовную работу, когда ручка двери повернулась а потом раздался голос Доморацкого:

– Ольга, открой!

Ушиевич вскочил с дивана, лихорадочно застегивая галифе. Он думал, что Доморацкий уже арестован и был застигнут врасплох.

Ольга с презрением смотрела на него, суетливо натягивающего хромовые сапоги и явно паниковавшего. Неудивительно. Сергей может выбить дверь и устроить побоище. Если он не арестован, значит и пистолет ТТ при нем. Сама Ольга никакого страха не испытывала. Постоянная погруженность в наркотическое состояние насилия, опустошенность души и сердца, полная извращенность чувств, лишили ее нормального восприятия явлений жизни и смерти. Иногда она думала, что может покончить с собой без колебаний и страха.

Доморацкий действительно начал бить в дверь ногами.

– Вот тебе и конец – подумала Ольга.

Она позвонила в комендатуру, где сидела охрана управления и сказала:

– Срочно направьте наряд к 48 кабинету. Здесь подозреваемый Доморацкий пытается избежать ареста. Он вооружен. Быстро.

Через минуту в коридоре раздались крики, прогремел выстрел и все стихло. Ушиевич с Ольгой вышли из кабинета и увидели лежащего на полу Сергея, которого взяли в наручники. Его левая сторона груди была прострелена, но он еще дышал. Сергей с усилием приподнял голову и посмотрел на Ольгу затуманенными страданием глазами:

– Ты… за все… заплатишь.

Голова его упала на пол и дыхание остановилось.

За окнами поднимался серый декабрьский рассвет. Ольга вернулась в свой кабинет и поняла, что сегодня работать не сможет. Ею овладело странное состояние тошноты и апатии. Не хотелось общаться с миром, не хотелось ни говорить, ни спать, ни жить. Она позвонила своему начальнику и голосом, не предполагающим возражений, сказала, что уходит домой. Тот не возражал. Ситуация была понятной.

Ольгу привезли домой на дежурной машине. Она поднялась в квартиру, еще не зная, зачем приехала и что будет делать. Открыла дверь и вошла в помещение, которое уже давно перестало быть для нее семейным гнездом. Воли не было дома, она рано уходила в школу.

«Надо выкинуть вещи Сергея – пришла ей в голову мысль – они напоминают обо всем». Стала ходить по квартире и выбрасывать вещи мужа из шкафов. На пол полетели сапоги, башмаки, костюм, рубахи, шинель, драповое пальто. Шкафы были уже пусты, когда она вспомнила о шапках. Встала на табурет, открыла дверцу антресолей и выгребла оттуда его шарфы, шляпу, военную фуражку и цигейковую шапку. Освободив большую часть антресолей, увидела неясное мерцание и раздвинула старые тряпки у стены. Темнота померкла и в глаза ей ударил жгучий свет. У стены стояла икона Сергия Радонежского, источавшая неземной, золотисто-голубой сноп лучей. Ольга ощутила нестерпимую боль во всем теле, голова ее закружилась. Она упала на пол и осталась недвижно лежать до прихода дочери.

Когда Воля обнаружила мать лежащей без памяти на полу, она очень испугалась и хотела привести ее в сознание самостоятельно. Прикладывала ей ко лбу мокрую тряпку, хлопала по щекам и кричала в уши. Потом, поняв бесполезность своих усилий, позвала соседей и те принесли нашатырного спирта, от которого Ольга очнулась. Однако, поднявшись на ноги, она продолжала вести себя странно. Пошатываясь, дошла до дивана и легла на не реагируя ни на какие вопросы. Она не встала на следующий день и не поехала в морг, где лежал Сергей. В связи с тем, что Сергей погиб от собственной руки, так и не успев стать врагом народа, его разрешили похоронить в установленном порядке на кладбище. Ольгу привезла на похороны служебная машина управления. Лицо ее было бледным как бумага, глаза замутнены странной серой дымкой. Она с усилием передвигалась и не реагировала на соболезнования. Воля не узнавала свою энергичную и волевую мать. Что-то в ней сломалось. Приехавших из Кстова родственников Сергея она не замечала. Накануне ночью девочка видела, как мать сидела на диване и беззвучно раскачивалась с закрытыми глазами. Теперь она стояла у могилы беспамятная и бледная, не видя ничего вокруг. Потом, когда на гроб упали первые комья земли, Ольга издала странный звук, какой издают испуганные ночные птицы, и рухнула без памяти наземь. Через два дня ее увезли в психиатрическую больницу. Она не узнавала людей и ничего не помнила. Врачи сказали, что это надолго.

* * *

Зенон и Поцелуев после похорон Доморацкого вернулись на Кузнецкий мост, на квартиру Порфирия, которая стала для них привычным местом встреч и разговоров. За окном стемнело, хозяин включил настольную лампу под шелковым абажуром персикового цвета и сразу перешел к делу:

– Ну, профессор, как дела с историческими аналогиями?

– Думаю, Порфирий Петрович, Вы все упрощаете. Если судить по Вашему, то Россия, подобно Ольге Хлуновой, впустила в душу бесов и прошла путь падения вплоть до полной потери рассудка. Так?

– Допустим.

– А как же Ваши планы защищать православие? Какое-такое православие в потерявшей рассудок стране?

– Не путай, профессор. Россия – не Хлунова. Я тебе не о таких аналогиях толковал.

– А о каких?

– О конце недопустимом, немыслимом, о конце света. Хлунова для себя устроила конец света. Россия, слава Богу, пока еще до этого не дошла. Но может дойти или нет, как по твоему?

– От нее зависит.

– Да не от нее, а от нас с тобой. Если ты, я, он, она против этого сползания к концу не поднимемся, он настанет.

– В чем главная причина сползания?

– В том, что русский народ разобщили. Теорию атомизации общества знаешь? Это когда каждый живет сам по себе, никому ничего не должен. Уже почти добились ее, этой самой атомизации. Вот когда последние связи между нами рухнут, тогда и настанет нашей земле кирдык. Ты заметил, что сейчас при застольях песен не поют? Это атомизация. И миллионы абортов – тоже атомизация. И два миллиона беспризорных детей и поголовное воровство чиновников – все это атомизация.

– А как бороться?

– Только воссоединением духовных связей между всеми и каждым.

– Порфирий, Вы тянете в прошлое, в общинность. Это не современно.

Поцелуев опустил голову, поскреб живот, потом поднялся с дивана и навис над профессором всей своей объемной фигурой.

– Как, говоришь, несовременно?

Профессор понял, что назревает скандал, и поспешил оправдаться:

– Так весь мир говорит: права индивида на частную жизнь, свобода секса, выбор религии и так далее….

Но его успокаивающее бормотанье не помогло, Порфирий уже набирал градус. Он могучим ударом ладони в донышко бутылки «самтреста» выбил пробку, винтом налил в тонкий стакан до краев коньяку, яростно взглянул на Зенона и одним махом выплеснул в глотку содержимое стакана. Затем, помолчал, выпучив глаза, и выдохнул:

– Ненавижу! Ненавижу вас, мозгляков, червей навозных! Ты чего за мной от Малюты бежал? Сказал бы гордо: я сам себе защита, нечего мне помогать. Мои права индивида мне помогут! А ты скакал за мной как кенгуру, на рысаке не догонишь. Что, понял? Ты понял, с какого рожна я тебя под защиту взял? Ты мне кто был? Какой-то хрен в очках упал с неба прямо Малюте в объятия и будьте добры его выручать. Да будь я «атомизированный», я бы может с удовольствием посмотрел, как опричники из тебя шашлык делают. На черта мне нужно вмешиваться? А я можно сказать молодую жизнь сгубил ради тебя. Молоденького опричника в Москве-реке, матушке нашей, к свиньям утопил. Что скажешь, фриц нечесаный?

– Я бы попросил, несмотря на все разногласия не обзываться. Вы, Порфирий Петрович, все-таки известный старатель пера и бумаги. Это во-первых. Во-вторых, я не свое мнение представлял, а так сказать, международное. Оно заключается в том, что по мере продвижения цивилизации, надобность во взаимопомощи и взаимовыручке отпадает. Человек становится самодостаточным. Он может жить индивидуально.

– Ты мне уши не заговаривай, доцент. Ты что сам по этому вопросу полагаешь?

– Как человек выросший в стороне от общинности, я ценю свободу индивидуума. Она весьма комфортабельна. А Вашу помощь мне в случае с гражданином Малютой Скуратовым следует рассматривать как акт общечеловеческого гуманизма.

Уже севший было на диван Порфирий снова подскочил:

– Ах ты, демагог, ах ты рожа немецкая! Издеваешься надо мной? Ты чего в Россию постоянно шастаешь, по всем векам уже проскакал, чего ищешь? Копался бы со своими германскими Фридрихами и Карлами в ихней вшивой истории. Ан нет! На родину потянуло! Чего тебя потянуло, отвечай!

– Вы со мной этот тон бросьте, ваше благородие. Не в публичном заведении господина Мосина находитесь. И я вам не пьяный посетитель! Ишь ты, раскричался. Не позволю!

– Вот! Все вы там, на Западе, от правды прячетесь. А я тебе скажу, Александр Александрович, чего ты без России жить не можешь. Скажу! Тебя ваша немецкая жизнь до кошмариков довела. Сладкая как жвачка, жуй, не хочу! А жизни то и нет! Человек то, он животное общественное. Ему индивидуальный комфорт в одиночестве поперек горла встает. Да! А на Руси об этом и слыхом не слыхивали. У нас все на миру. Все по совести. Да не от того, что мы уроды, а от того, что так природой предусмотрено. И природу эту не переделать. Общинность – это ответственность перед людьми. А ответственность перед людьми – это порядок и закон. Это справедливость. Что, съел?

– Хватит орать, Порфирий. Устал я от твоего крика.

Поцелуев немного успокоился и водрузил свое тело на диван:

– Вот так вот! Я брат, любого в порошок сотру, кто на нашу правду руку подымет. Бог одну правду нам дал и никакой «атомизацией» ее не заменить, согласен?

– Попробуй с тобой не согласись. Вы, сталинисты, уговорами не злоупотребляете. Сразу за горло…

– Да ладно, не прибедняйся только. Возьмешь тебя за горло. Да я и вообще учить тебя собираюсь. Чай, не мальчик уже.

– Не надо меня учить, Порфиша. Я потому на Родину стремлюсь, что в европах нынче модно верить в Сатану и не любить людей. И есть на Земле только одно место, где учат любить ближнего своего без притворства. Знаешь какое?

– Ну, что Сашхен, если ты дошел до мысли, что это место – православный храм, значит, еще не все пропало.

Отъезд Воли

Воля осталась одна. Нужно было что-то делать. С родственниками приемного отца из Кстова она почти не общалась, да те и не претендовали на теплые отношения, давно поняв, что им этого позволено не будет. Со стариками в Саврасове девочка дружила и каждое лето ездила к ним в гости. Вот и теперь она решила на время поехать к ним, но что предпринять дальше по большому счету, она не знала. Прошло уже три дня после похорон, но Воля не выходила из дома. Она пластом лежала в своей постели, плакала и стонала от обрушившегося на нее горя. На четвертый день поехала в Ляхов к матери, но врачи ее не пустили, сказали, что та никого не узнает и ни с кем не общается.

Потом она направилась в Кстово, но в тот же день уехала оттуда потрясенной. В бревенчатом доме, где жили старики она нашла одну бабушку, которая лежала под засаленными одеялами и сипло дышала. Оказалось, что дед умер сразу после возвращения с похорон сына и уже лежит на кладбище. За бабкой ухаживала дальняя родственница, которая прижилась в доме.

Она вернулась в Горький и узнала, что ее приглашает к себе начальник управления, который считал своим долгом принять участие в судьбе девочки.

Воля пришла к нему бледная и печальная, с заплаканными глазами.

Погребинский понимал, что его разработка заканчивается и не сегодня-завтра постановление об аресте будет подписано. Ему было трудно углубляться в дела с привычным вниманием.

«Повезло девчушке – думал он – отец застрелился, мать в психушке. Никаких указаний на причастность к заговорам. Не враги народа. Может быть, для нее это лучше всего. Сталин совсем с ума сошел, преследует детей своих жертв. Если бы Сергей не застрелился, быть бы девочке в Сибири. Теперь все проще. Надо ей помочь.

– Волечка, прости меня за то, что о твоем горе говорю. Но ничего уже не исправить. Папу не вернешь, мама неизвестно когда поправится. Что ты думаешь делать?

– Я буду жить и учиться. Мне до окончания школы год остался.

– А на что ты будешь жить?

– Пойду работать на завод.

– Тогда придется в вечернюю школу молодежи идти.

– Пойду в вечернюю.

– Ну, смотри. Ты девочка самостоятельная, взрослая. Сама выбирай. У меня к тебе только одно предложение будет, посмотри, вдруг тебе подойдет. В гагинском районе есть сельскохозяйственный техникум. Там у меня в райкоме близкий друг работает. Он тебя может в этот техникум пристроить. Какие плюсы? Во-первых, не надо заботиться о питании. В техникуме кормежка. Во-вторых будешь учиться и получишь хорошую профессию.

– Агронома?

– Агронома или там кажется, еще какие-то профессии связанные с землей есть. Зоотехники, мелиораторы, еще что-то. В-третьих, ты в школе комсорг, значит и там будешь комсоргом. Сначала избранным, потом освобожденным. Вот тебе и карьера. А главное, мой друг будет тебя оберегать. Мало ли что может случиться, жизнь сейчас непростая. Я ему наказ сделаю.

Воля задумалась. Не столько забота о хлебе насущном сейчас двигала ее мыслями и чувствами, сколько сложившаяся атмосфера в классе. Стать дочерью самоубийцы и сумасшедшей было страшно тяжело. Косые взгляды и шепот за спиной создадут на душе невыносимый гнет. Она даже не могла представить себе, как в первый раз после похорон отца придет в свой класс. Все ей стало немило в родном городе. Исчезло юное, восторженное восприятие жизни. Она стала холодна и равнодушна. Ритмы великой стройки уже не радовали сердце. Ни пролетавшие по улицам газики нового автозавода, ни бороздившие Волгу суда сормовских верфей, ни рев в небе истребителей не вдохновляли ее.

Она просидела всю ночь без сна в квартире, которая стала ей чужда и страшна. Утром позвонила Погребинскому и дала свое согласие на переезд. Тот сразу связался с гагинским райкомом, и согласовал ее приезд со вторым секретарем Владимиром Дмитриевичем Колосковым. Потом спросил, есть ли у нее деньги. Воля ответила, что немного осталось после родителей. Он посоветовал ехать поездом до Окоянова, а там с оказией до Гагина. Воля прибралась в квартире, сообщила коменданту дома о своем временном отъезде, собрала небольшой фибровый чемоданчик и отправилась на Московский вокзал.

В тот момент, когда она входила в плацкартный вагон поезда Горький – Пенза, в кабинет начальника управления вошел Семен Ушиевич с двумя своими сотрудниками для производства его ареста. Погребинский прочитал предъявленное ему постановление об аресте, вытащил спрятанный под бумагами браунинг и выстрелил себе в висок.

Ушиевич с бригадой завершил дела и отправился в Москву. На следующее утро при выходе из вагона на перроне Курского вокзала его пыталась арестовать опергруппа, но он ударился бежать, вскочил на подножку уходящего по соседним путям маневрового локомотива, получил пулю между лопаток и вскоре умер в клинике Склифосовского.

1937 год. Окояновский поселок

Страх витал над страной невидимым, гнетущим призраком. Не было в СССР ни одного населенного пункта, до которого не докатились бы вести о репрессиях. О процессах трубили газеты и радио, с опаской говорили между собой люди. Репрессии были не выдумками и не слухами. Они меньше касались простых граждан, но по настоящему сотрясали руководящие органы, и чем выше сидело начальство, тем больше у него было шансов попасть под «чистки». Очень сильно аресты ударили по армии. Из пяти маршалов Советского Союза трое было расстреляно, из 16 командующих армиями сгинуло 15, из 67 командиров корпусов погибло 60, из 169 командиров дивизий репрессировали 136, из 4 флагманов флота расстреляли всех, погибли сотни командиров полков, эскадронов, эскадрилий. Ни один самый свирепый враг не мог так опустошить цвет армии, как сталинские репрессии. К осени 1937 года в РККА оставался лишь младший и часть среднего командного состава, да и те не без убытку. В стране расплодились доносительство и оговоры. Созданная карательными органами атмосфера испытывала людей на перелом, вызывала к жизни во многих душах самые темные, затаенные качества. Почтовые ящики НКВД, предназначенные для получения доносов, постоянно наполнялись продукцией этих темных сторон души. Люди злые увидели для себя возможность мстить и приносить беду своим тайным и явным врагам. Люди добрые сжались будто под холодным секущим ветром от ожидания беды, которая может придти в любой момент неизвестно с какой стороны.

В крохотном окояновском поселке репрессировать было некого. Ни затаившихся кулаков, ни крупного начальства в нем не числилось. Но беда настигла и этот невидимый на карте страны населенный пункт. Ранним августовским утром запричитала во весь голос Анна Юдичева. Ее муж на заре принес из города тяжелую весть: их сын Виктор, командир роты пехотного полка где-то под Ленинградом, арестован как враг народа и приговорен к 10 годам лагерей без права переписки. В поселке уже знали, что означает «без права переписки» и Анна плакала так, как плачут матери, провожая свою кровиночку в последний путь. Земляки собрались у дома Юдичевых. Поселок жил одной семьей. Здесь не было чужого горя и чужой радости, все делилось на всех. Всегда ходили «на помочи» и подставляли плечо в беде. Но как помочь сейчас? Витька – враг народа…Мужики сидели на бревнах, понурив головы и дымя цыгарками, бабы сбились в кучку у крыльца. Тихо перебрасываясь ничего не значащими словами, не зная, что предпринять. Один Дмитрий Булай вошел в избу, присел на табурет у входа. Анна стояла перед киотом и причитала вслух, обращаясь к Господу, слезы текли по ее лицу. Федор молча сидел за столом, глядя перед собой. Булай с трудом подыскивал и выдавливал из себя слова сочувствия, но они получались кургузыми и неубедительными: ошибка… прояснится… выйдет на свободу…

У него самого было тяжко на душе. Два дня назад муж его старшей дочери Анны, работник районного исполкома Иван Лапин, доверительно шепнул ему, что в «органы» пришло распоряжение подметать остатки контрреволюции. То есть, «вычищать» последних бывших эсеров и меньшевиков, которых по району можно было пересчитать по пальцам. Все активисты этих партий были уже давно расстреляны или сосланы в лагеря, а на свободе находились лишь те, кто ничем себя в этих партиях не проявил и лишь числился в членах. Теперь наступала и их очередь. Дмитрий правильно понял сигнал. Хотя он с двадцатого года ни в какой политике не участвовал, за ним тоже придут.

Предчувствие беды поселилось в душе, а вместе с ним пришла бессонница. Он не спал, мучаясь в раздумьях и в поисках хоть какого-нибудь выхода. До Булая доходили разговоры о жестокости режима в лагерях, о невыносимой жизни осужденных и он спрашивал себя: что происходит? Почему советская власть, взявшаяся за построение счастливой жизни, так жестоко относится к своим изгоям? Ведь безоглядная беспощадность к врагам – тоже свойство несправедливого строя. Тот строй, который хочет справедливости, не доводит своих заблудших граждан до голодной и холодной смерти в лагерях, а дает им возможность исправиться. Однако не исправлением, а карой был сам принцип этой системы. Она была по настоящему карательной. И вся атмосфера окружающей жизни в стране также была пронизана ожиданием неправедного и жестокого осуждения. Что сделал он, Булай, против советской власти? Тянул крестьянскую лямку от зари до зари, кормил город, лишая своих детей необходимого куска хлеба? Сам был тягловым скотом, бесправным и бессловесным, когда власть отбирала у него «излишки» урожая, выращенные каторжным трудом? Почему в результате такой жертвенной жизни он должен сегодня ждать ареста и последующих издевательств?

Чувство протеста сжигало ему душу. «Не пойду в неволю, ни за что не пойду – думал он – но как этого добиться?». В одну из ночей Булай вспомнил, что когда-то давно, когда ему еще грозило преследование со стороны ЧК, ему пришла в голову сумасшедшая мысль сделать себя инвалидом. Тогда до преследования дело не дошло, и он прожил относительно спокойно целых семнадцать лет.

«А что, если лишить себя руки? Расстреливать меня не за что, я и пальцем против советской власти не шевельнул, и слова не сказал. А в лагеря однорукого…Зачем там человек с одной рукой нужен?»

Булай представил, какое испытание должен наложить на себя ради такой цели и внутренне содрогнулся. Недавно колхоз купил машину для трепки льна. В последние годы промкооперация агитировала колхозы разводить лен, который был нужен для оборонной промышленности и предлагала за него хорошую цену. «Ясная Поляна», имевшая два пруда, и способная вымочить в них довольно много льна, решила попробовать разводить его. Нынешним летом сняли первый урожай и сейчас он доходил отмочку в прудах. На днях планировалось приступить к трепке и Булай осмотрел машину в действии. Льнотрепалка представляла собой большой квадратный ящик с приемным жерлом, внутри которого вращался барабан с тяжелыми секущими лопастями. Барабан разгонялся вручную рукояткой через привод и когда его вращение набирало скорость, в жерло подавались снопы размоченного льна. Лопасти с силой били по стеблям растения, разбивали их твердые оболочки, освобождая мягкие волокна от костры. Работа с такой машиной требовала сноровки и опыта. Если под удары лопастей попадет рука – то от нее станутся только измочаленные лохмотья. Помимо страха перед добровольным калечеством угнетала и другая мысль – однорукий крестьянин не многое сможет делать по хозяйству. Ни копать, ни пахать, ни косить. Плохо, плохо все это. Но не хуже неволи, которая могла затянуться надолго. Государство малые сроки своим реальным и надуманным политическим врагам давало не часто.

Через два дня торжественно открывали новый для поселян процесс льнотрепания. На открытие собрался весь поселок. Машину установили на току, рядом сложили вязанки вымоченного льна. Два мужика взялись за ручку и начали раскручивать маховик. Из утробы льнотрепалки послышался нарастающий рокот. Это начал набирать скорость тяжелый барабан, лопасти которого секли воздух, вызывая басовитый гул. Через приемное жерло было видно, как лопасти теряют очертания и превращаются в сплошную полупрозрачную полосу, словно ждущую своей жертвы. На подачу вязанок встал сам Булай. Он ловко схватил первую вязанку за перевязь у основания и стал медленно задвигать ее в жерло. Послышался треск стеблей, по которым ударили лопасти, затем треск перешел в шумный клекот. Булай поворачивал вязанку вокруг оси чтобы обработать ее со всех сторон. Потом вынул ее и все увидели, что вместо короткого снопика льна он держал в руках распушенную льняную кудель, которую оставалось только отстричь от основания и вычесать остатки костры.

За первой вязанкой в жерло пошла вторая, третья, четвертая. Зрители, насмотревшись на работу машины, стали расходиться, и рядом остались только работники. Никто из них не заметил, как заправляя пятую вязанку, Булай споткнулся и подался вперед, провалившись левой рукой в жерло. Раздался треск кости и срежет лопастей, которые размалывали плоть. Из жерла брызнули струи крови, Булай громко вскрикнул и упал рядом с машиной. Рука его от кисти и выше представляла собою кровавые лохмотья, из которых торчали кости. Взвизгули в ужасе находившиеся рядом бабы, вскрикнули мужики. Федор Юдичев бросился к Дмитрию, вытянул из своих штанов сыромятный ремешок и туго перехватил его руку у локтя. Бабы уже кликали конюха Коробкова, который возился у себя на конном дворе. Тот быстро понял, что случилась беда и выгнал бричку, запряженную Орликом. Белого, как мел Булая погрузили в бричку, рядом на нее вскочил Федор и они помчались в Окоянов.

Через два часа хирург районной больницы Корольков закончил ампутацию части левой руки Булая. Льнотрепалка разможжила ему кисть и половину предплечья. Врач наложил последний шов на культю и сказал:

– Ну, вот, Дмитрий Степанович. Дело сделано. Сейчас начнет заморозка отходить. Будет больно, потерпи. Полежишь пока у нас под наблюдением. Посмотрим, что и как. Потом отправим тебя домой. А когда заживет, оформишь инвалидность. Считай, повезло тебе, только одной рукой в жерло провалился. А ведь мог бы и двумя…

После недельного пребывания в районной больнице Дмитрий Булай появился в поселке. Ему не хотелось выслушивать соболезнования земляков, но он знал, что без этого не обойтись. Они будут приходить, выражать сочувствие, расспрашивать, давать советы. Таков закон жизни. Надо терпеть.

Рука сильно болела и думать о работе было рано. Дмитрий Степанович большей частью находился дома, ковыряясь по мелочам по хозяйству и по долгу лежал в постели, укачивая ноющую руку.

Мысли о случившемся одолевали его. «Посмотреть со стороны – какое-то издевательство над здравым смыслом. – думал он – Ни в чем не виноватый человек ради сохранения своей свободы должен изуродовать себя. Наверное, даже и ради того, чтобы избавиться от самого страха ареста. Ведь увечье еще ни от чего не гарантирует. Что происходит со всеми нами? Все это в корне не нормально. Если подобные вещи случаются, значит, устройство общества неправильное. Неправильное! В чем? Только в том, что над крестьянством осуществляется насилие? А разве крестьянство главный страдалец? Нет. Главный страдалец – классовый враг. И кого только в классовые враги новая власть не записала, и что только она с ними не делала! Но страшней всего то, что она невинных родственников своих врагов тоже во враги зачисляет. Не по-русски. Совсем не по-русски и уж никак не по православному. У расстрелянных командиров и жен и братьев и сестер репрессируют. У того же Тухачевского весь корень вырубили. Одну малолетнюю дочь в Сибирь отправили, остальных всех к стенке. Разве это можно понять? Эти расправы сами по себе носят инородный характер. На Руси всегда были жестокие наказания. Но только в опричнину случалось, что изводили весь боярский корень, да и то редко. Но ведь сейчас торжество трудового народа, как можно сравнивать с опричниной? Странное, ужасное и странное состояние мы переживаем. Не должно такого быть при справедливой власти. Не должно».

Булая не арестовали. Сыграла ли при этом какую-то роль его потерянная рука, он так и не узнал. Он продолжил посильно трудиться в своем маленьким колхозике, взяв на себя теперь роль пасечника. С нового урожая «Ясная Поляна» купила две семьи пчел, и у Дмитрия Степановича появилась работа, которой он отдавался всей душой.

Часть вторая

И думаю я – смейтесь иль не смейтесь —

Косьбой проворной на лугу согрет,

Что той, которой мы боимся, – смерти

Как у цветов, у нас ведь тоже нет.

И свежий ветер веет над плечами

И я опять страдаю и люблю…

И все мои хорошие печали

В росе с косою вместе утоплю

Н.Рубцов

Зенон и Порфирий

Поначалу Александр Александрович полагал, что Порфирий потому больше всего любит возвращаться в тридцатые годы, в свою квартирку на Кузнецком Мосту, что в то достославное время он был на вершине популярности и ему там хорошо. Но чем больше профессор общался с критиком, тем больше понимал, что все не так просто. Постепенно он стал видеть, что Поцелуева привлекала атмосфера небывалых перемен, которые происходили в СССР. В стране бил вулканический источник воли большевистской партии, которая вела переделку общества непреклонным и размашистым способом. Имевший обзор над потоком времени, Порфирий видел, что нигде больше в мире нет такого дерзкого и самоотверженного рывка в будущее. И главное – он видел, что на пепелищах этого жестокого переустройства среди сорняков и пустоцветов пробился-таки цветок новой эры – эры социальной справедливости. Он был неказист и невысок, этот цветок, но он уже поднял голову и смотрел в небо.

– Я, Сашхен, при царе в ничтожестве досыта побарахтался. Правильно большевики говорят, что царизм прогнил, правильно. А уж с пятого по семнадцатый год такое безобразие в стране творилось, что вспоминать стыдно. Всем народом к катастрофе просто катились. Все рушилось, все насквозь продажным и лживым стало. А теперь я в молодой империи живу! Вон она как силы-то набирает! Горжусь, горжусь, Сашхен. И Славу товарищу Сталину пою. Он нас верной дорогой ведет. Можно сказать, в царство евангельской справедливости. А ты и тебе подобные на самом деле наследники Иуды Искариотского – вещал как-то Поцелуев, развалясь на своей софе, которую сам называл «гнездом разврата». При этом критик поигрывал бокалом армянского коньяку с видом человека, убежденного в превосходстве над собеседником – только мы, сталинисты – можем считаться прямыми наследниками Спасителя, потому что хотим воздвигнуть на земле равноправное общество. Без паразитов. Да-с.

Александр Александрович впадал в дрожь и терял самообладание:

– Я, не совершивший в своей жизни ни одного предательства, я, никогда не преследовавший наживы – наследник Иуды? Креста на Вас нет, господин хороший!

Порфирий делал большой глоток из бокала и отвечал в прежней подлой манере:

– Тридцать сребреников и доносительство – это все производные вещи, милейший. А главная причина – в гордыне! Чего Иудушка на самом деле хотел, тридцать монеток? Ан, нет! Он ненавидел Спасителя за то, что тот несопоставимо громаднее его своею личностью. Это была ненависть скудной душонки к совершенному богочеловеку! Зависть и ненависть отверзли черную дыру в душе предателя. Вот и вы там, в европах – все сплошь иудушки. Не смогли Господа постичь, погрязли в земных страстишках аки черви навозные. Сосед машину купил – сволочь, коллега в лотерею выиграл – подонок, знакомая удачно замуж вышла – потаскушка. Почему? Потому что веру растоптали и на ее место залезла гордыня.

– Уж если кто веру растоптал, так это марксисты. Чего Вы тут мне дурака валяете?

Порфирий начал злиться:

– Ты, давай Сталина с марксистами не путай – перешел он на грубый тон – Тоже мне, философ. Маркс и иже с ним как раз из иудиного семени и произрастают. Что такое марксизм? – это оболванивание пролетариата в целях строительства мирового кагала. «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма». И кому предложили с этой нечистью первыми поцеловаться? Конечно же, русскому человеку! Накося, выкуси! Не будем мы с ним целоваться. Ты, поди, и не знаешь, что Карлуша эту работу под надзором английского разведчика, умнейшей головы Маккиндера сочинял. Маккиндер-то геостратегом был. Ох, башка! На века вперед английское владычество расписал. Только не по его сложилось, Господь не поддержал. Поэтому марксисты Христову веру и растоптали. А Иосиф Виссарионович здесь не при чем. Конечно, он по молодости тоже ошибки делал. Но возьми все документы ЦК на период богоборства – ни одной подписи Сталина в пользу борьбы с церковью не найдешь. Другое дело, что оказался он на тот период в шайке богоненавистников и не мог сразу о себе заявить.

– Это что же так?

– А отравили бы его моментально. Это же просто душегубы были, один к одному.

– Ну да, будто церковь при нем страшные утраты не понесла!

– При нем, ни при нем! Все на Сталина списывай. Народ Христа в душе распял, а Сталин виноват. Теперь все на него!

– Ты, Порфирий, от ответа не увиливай. Причастен он или нет?

– Довел ты меня, Сашхен до умственной регрессии. Ну, причастен, причастен. Было дело. Не остановил богоборцев.

– Вот так вот, дорогой. Уж очень ты своего кумира лакируешь. Меру надо знать. И идеология его партии все равно была марксистская!

– Была марксистская, а стала имперская. Не мальчик ты уже, различать пора научиться. Коренной марксизм как таковой вместе с иудушкой Троцким у нас приказал долго жить. А Иосиф Виссарионович, хоть от названия не отказался, на самом деле не какой-то заполошный коммунизм строит, которого никто понять не может, а свою империю. Это тебе, брат, новое общество, в котором нет угнетателей, а есть вождь, есть партия вождя и есть каждому по способностям. Это как по твоему, не христианское равноправие?

– Какое равноправие?! – возмутился Зенон и тоже перешел на «ты» – Ты тут развалился в своем блудилище и коньяком балуешься, а по южным районам голод идет. Голодомор, как его позже назовут.

Порфирий вскочил с софы, затянул пояс на парчовом халате и заорал:

– Да, балуюсь, балуюсь коньяком! Да защищаю Сталина, потому что перед ним преклоняюсь! А перегибы то не его рук дело, оно у нас всенародное! Или не знаешь, как бедняк середняка грабил, а вместе они кулака травили?!

Может, думаешь, такие нравы только при большевиках обнаружились? Вот я недавно Степашкой Разиным интересовался, ушкуйником окаянным и в Арзамас меня занесло, где князь Долгорукий как раз над разбитыми войсками Стеньки суд вершил. Мамочка родная! Лучше бы я этого не видел. Арзамас – городок небольшой. Там штаб Долгорукого стоял, туда и бунтовщиков свозили. Сашхен, море крови, леса виселиц, кучи отрубленных голов! А местную предводительшу бунтовщиков монашку Алену вообще на костре сожгли. Как Жанну Д,Арк, понимаешь. Отчего такая жестокая расправа? Оттого, что бунт жестокий! И впрямь, пролили разинцы невинной кровушки немало. А все оттого, что разбой выше Бога поставили. Не боялись душегубства. Тут один знаток русской души метко написал: без Бога русская душа устремляется в пучину скотопадения. И сейчас речь опять же о русской жестокости, которую железной рукой обуздать требуется. Мы ведь любим себя хвалить: ах, русская душа, ах раздольная, ах привольная. А Хозяин ее всякую видел и знал, что она хороша только под Богом или под сильным правителем бывает.

У нас после революции обнаружилась классовая возможность посчитаться и пошло-поехало. Будто революция для того произошла, чтобы счеты сводили! Да тут еще троцкисты масла в огонь подливали. А ихние детишки теперь пишут, мол, Сталин был зверюга. Э, нет, брат, не обманешь! На момент коллективизации в стране накопился большой излишек скотоупавших революционеров и творили они страшные дела. Всяких мастей, конечно, они были, но главное, человеческой жизни не жалели. И если бы не вождь, точно столкнули бы Россию в пропасть. А Сталин что? Трудно ему было этой стихией управлять, трудно. Она ведь народная была. Но управился, перегибы остановил и перегибщиков к ногтю! К ногтю и нечего этого бояться. Для него большой счет всегда честным был. Честным! Ты вот про евангельскую справедливость не веришь, а скажи, чего этот человек хотел, коли сокровища земные его не влекли? Наслаждения властью? Так власть-то, она брат, не сама по себе нужна, она для чего то. Так для чего она Сталину нужна была?

– Конечно, это был человек исторических измерений. Он строил некую социальную систему. Но общепринято понимать, что методы его строительства были недопустимыми.

– Вон что. Общепринято понимать, что и в коллективизации и в индустриализации применялось насилие. Как, говоришь, это у вас обозначается, тоталитаризм, что ли?

– Да, именно так. Нельзя человека насильно загонять в кооператив или делать еще что-то подобное.

– Скажи мне, профессор, как ты смотришь на тотальную мобилизацию в армию в случае войны. Ведь насильно же в солдаты забривают!? Почему в таком случае правочеловеки не чирикают?

– Это чрезвычайная ситуация.

– То есть, СССР, как первое в истории государство трудящихся, не находился в чрезвычайной ситуации на заре своих лет? И Сталин, будучи врожденным дебилом, не понимал, что против СССР готовятся агрессивные войны? А коли они готовятся, то ведь любой нормальный руководитель должен прибегать к чрезвычайным мерам подготовки, не так ли? Почему же за ним не признается право чрезвычайной мобилизации страны? Или ты полагаешь, что без индустриализации и коллективизации СССР был в состоянии выстоять Великую Отечественную?

– Нет, конечно, но речь идет о его методах.

– Надоел ты мне, Сашхен, со своей либеральной бредятиной. Много бы Сталин с твоим либерализмом построил. Да и спрос с него что-то непонятно большой… С себя вы эдак не спрашиваете почему-то. Ты вон, справедливый демократ немецкой выгонки, собой довольный, не продал свою виллу, не послал вырученные деньги голодающим бывшей германской колонии Намибии! Что не послал, иудино семя? Небось соки – то всем немецким народом из этой Намибии сосали. Себе дороже! А Сталин то не для своего пуза жил. Он до последних дней шинелкой укрывался. Шинелкой, а ты его осуждаешь. За то, что он своих соратников приголубил. Страшное неравенство углядел в том, что у меня угол на Кузнецком и зарплата на ящик коньку. Вы там привыкли притворяться и к нам идиотские требования предъявлять: почему у сталинских партийцев синие конверты? Почему врагов народа по лагерям? Нехорошо-с! А что нехорошего? Небось, когда в Испании республиканское правительство к власти пришло, так легион «Кондор» прямо на жилые кварталы стал бомбы сыпать. На детишек! А в Европе молчок и тихое бульканье. Вам хорошо-с! Поди, не Сталин детишек уничтожает. Пусть! Иудино семя! Катись отсюда в свой Дрезден, не хочу тебя видеть.

Александр Александрович немедленно представил себя в Дрездене и безотлагательно «всплыл», унося на душе самые гадкие впечатления от сумбурных криков Порфирия, которого, видно, задел за живое. Но, попав в привычную обстановку, он поостыл, поразмыслил над криками «сталинского сокола» и по зрелому размышлению решил снырять прямо к истокам спора – в Иерусалим, на Святую Пасху.

* * *

Из оврага под восточной стеной тянет тошнотворным дымом – Геена горит постоянно, принимая в свои костры умерших Иерусалима. Весна этого года выдалась скудной на дожди. Мало зелени, мало цветов. Серо-желтый ландшафт оживляет лишь бледный бархат оливковых садов, да пятнистая зелень редких виноградников. У Львиных ворот города бивак римских легионеров. Жарят на вертеле быка. Легионеры воткнули копья в глинистую землю и развесили на них свою амуницию. Жарко. Душно. Крыши города вздымаются за стеной, словно панцирь гигантской черепахи. Узкие улицы, застроенные хижинами из дикого камня, ползут по склону кривыми ручьями. Хижины, хижины, иногда редкий дом богача. Лишь неподалеку от Львиных ворот выездная резиденция Пилата. Далеко на вершине виден лысый конус Голгофы и маленькие крестики распятий на нем. Сегодня шабат и распятия уже пусты.

Зенон миновал ворота и стал подниматься по улице вверх, к Голгофе. Жарко, душно. Небо затянуто темной пеленой. Пахнет сточными водами и ослиной мочой. Прошел мимо дворца Пилата с тенистой балюстрадой и лениво переговаривавшимися стражниками, свернул в торговую улицу. Лавки закрыты. Безлюдно. Лишь иногда за занавеской мелькнет темноокий женский взгляд. Над городом висит грозовая тишина. Город кажется вымершим. С улицы виден дворик, в нем голоса. Зенон заглянул внутрь. Трое по мелочи нарушают шабат – играют в кости и разговаривают. Он прикинулся усталым и присел на камень у входа. Игроки оглянулись на него, внимательно осмотрели. Но, не обнаружив признаков римского шпиона, продолжили беседу на арамейском.

– Иуда повесился еще вчера. Это плохой знак для нас. Почему он сделал это?

Как ты думаешь, Иаков?

– Этого нельзя объяснить. Он все сделал по законам нашей веры и должен был этим гордиться. Ведь он обезвредил великого смутьяна.

– Может быть, Иуда пожалел о предании смерти человека своей крови? А если бы смутьян был каким нибудь чужестранцем, то не было бы никаких мук его совести. Как ты думаешь, Израэль?

– Я думаю, что ни в том, ни в другом случае не может быть мук совести.

Что сделал Иуда? Он предал суду врага нашего племени. Врага нашей веры. Какая разница, что за кровь течет в его венах!

– Но ведь он повесился! Почему? Может быть потому, что первосвященник мало заплатил ему?

– Что ты говоришь, Иаков! Какой иудей повесится от недоплаты? Он бы просто не согласился на эту цену с самого начала. Но он согласился и ему честно заплатили. Хорошо заплатили и никто из нас от такой платы не отказался бы!

– Я бы отказался! – неожиданно заявил третий, самый молодой игрок.

– Ты просто сосунок, Илия. Ты не понимаешь, что говоришь!

– Иисус не был нашим врагом. Он хотел указать нам правильную дорогу. Вы же слышали, когда он въезжал в город, люди кричали ему: сын Давидов! Откуда народ взял это?

– Слышишь, Израэль, что оговорит этот сопляк? В его голове как раз те мысли, которые преступник хотел посеять среди нас. И кажется, это ему удалось! Ни один человек не должен последовать смутьяну, потому что это конец нашего рода! Мы сильны пока всем народом хотим стать властителями мира. Стоит нам только воспринять слова преступника о всеобщей доброте, как нас разнесет ветром и мы перестанем быть богоизбранным народом. Мир должен быть под нашими ногами!

– Это придумали фарисеи! Я не верю в то, что Бог бросит к нашим ногам весь мир. Не верю!

– Во что же ты веришь, мерзкий сопляк?

– Я не мерзкий сопляк, Иаков! Я верю в нашего Бога, он может сделать нас первыми среди первых, но не хозяевами всего человечества! Потому что даже у пастуха разбегается слишком большое стадо, ведь у него не хватает сил охранять. А как у нас хватит сил владеть человечеством? Великий Рим обладает бесчисленными армиями, но и он не может удержать свою империю в порядке. А какими армиями может обладать наш малый народ?

– Ты не понимаешь промысла Господа! Не мы, а Господь даст нам силу обладания!

– Уже три тысячи лет минуло нашему народу, но мы не дождались никакой особенной силы! Только книжники и фарисеи без конца повторяют эти выдумки. А Бог был на стороне проповедника! Поэтому он заставил Иуду повеситься, вот что!

– Молчи, щенок! Даже если Бог был на стороне преступника, мы должны заставить его действовать так, как мы хотим!

– Ха-ха-ха! От того, что тебя назвали Иаковом, ты возомнил, что можешь в самом деле заставить Бога служить своим глупым желаниям? Ты не заставишь его! Ты только обманешь всех остальных!

– Израэль, хватай и вяжи его! В его голову вселился враг, зови помощь!

Два зрелых мужа схватили молодого человека и пытались заломить ему руки за спину. Но тот был силен и изворотлив и не поддавался. Во дворе разгорелась настоящая схватка и профессор решил не оставаться в стороне. Он ринулся на помощь первому христианину, позабыв про свой возраст, и тут же был сбит с ног Израэлем. Воспользовавшись секундным замешательством нападавших, юноша исчез, а Иаков и Израэль навалились на профессора, заподозрив в нем сообщника сбежавшего бунтаря. Через минуту он был связан пор рукам и ногам и лежал на грязных булыжниках дворика.

– Не прошло и ночи, как у Иисуса появились сообщники – прохрипел Иаков – что будем делать с ним?

– Думаю, он достоин попасть на Голгофу вместе с другими ворами и убийцами.

– Прежде мы должны отвести его на допрос к первосвященнику. Но сегодня шабат. Не подождать ли нам рассвета?

– Да, ты прав Иаков. Запрем его в погребе и подождем рассвета. Так будет правильно.

Вскоре профессора втолкнули в тесный погребок с глиняными сосудами и дверь за ним со срежетом закрылась. Он оказался в полной темноте и лишь небольшая щелка между толстыми досками двери пропускала лучик света.

– Ну, так и быть. Коли уж твои проделки привели меня в еврейский винный погреб, то я начну с пробы их продукции. Только сначала распутаю тебя – услышал Александр Александрович знакомый голос и различил в темноте очертания Поцелуева. – Я ведь тебя предупреждал, что не все путешествия хорошо кончаются – говорил Порфирий, развязывая веревки на Александре Александровиче – Вот попробуй сейчас вернуться к себе на Грюне штрассе, а я посмотрю, что получится!

– Почему не получится?

– Профессор, ты меня удивляешь. Сегодня преддверие Воскресения Христова. Представляешь, сколько Высших Сил собралось в Иерусалиме? И среди желающих не только бесплотные херувимы. Тут и темной нечисти полно. Поэтому, чтобы не подвергать событие излишним испытаниям, так сказать, пролеты в пространстве временно прекращены. Поэтому тюремщики твои имеют шанс тебя на самом деле ….

– Этого не может быть!

Поцелуев налил в найденный черепок вина из кувшина, выпил и сплюнул:

– Тьфу, кислятина. Может, Сашхен, может.

– Я предпочитаю не употреблять ласкательных имен в общении с мужчинами. Гадость какая!

– Хорошее у тебя имя – Сашхен. Это у меня ласкательное дрянь – Порфиша. Меня так одна потливая писательша звала. Так вот Сашхен, лучше бы не ждать здесь, когда наступит полночь. Как знать, если Иаков передумает и донесет на тебя сегодня… Он ведь может один к первосвященнику сбегать, чтобы с дружком премией не делиться, понял? Поэтому будем выбираться.

– Как ты думаешь это сделать?

– Придумаем. Хочешь вина?

– Между прочим, еще идет Великий пост.

– Ну, постись да смотри в щелку, чтобы Иаков не ушел из дому. Если что – буди. А как стемнеет – начнем.

В темноте послышалось бульканье вина, которое вскоре сменилось сонным сопением Поцелуева, разлегшемся прямо на глиняном полу.

Александр Александрович сидел рядом, наблюдал, как медленно тускнеет свет в дверной щели и размышлял об услышанном разговоре. Ничего нового для него этот разговор трех иудеев не содержал. Учителя еврейского народа смогли глубоко заложить в его сознание стремление стать хозяевами мира. Оно много веков подряд объединяло иудеев и одновременно приносило им огромные страдания. Давно нащупав, казалось бы, безупречный способ подчинения своим интересам других народов – через сплетение продуманной финансовой паутины, они встречали ожесточенное сопротивление и несли исторические поражения. Их уничтожали и изгоняли в массовом количестве, но никакие трагедии не останавливали их, они продолжали идти к своей цели. Наверное, и Великая Инквизиция и Холокост воспринимались ими лишь как неизбежная плата за эту высокую цель. Здесь, в Палестине, они довели мусульман до взрывоопасного состояния, и будто не осознавая последствий, продолжают раскручивать маховик государственного терроризма против них. Это путь к еще одной катастрофе. Когда-нибудь соседи Израиля объединятся и евреям едва ли удастся победить. В ответ на израильскую атомную бомбу неизбежно появится мусульманская атомная бомба и тогда ставки станут равными. Смогут ли израильтяне когда нибудь понять, что в их национальной идее таится их собственная погибель? Или есть надежда на потомков этого парнишки Илии? Может быть, они однажды возьмут верх в Израиле?

Размышления профессора прервал Поцелуев. Он заворочался в темноте, потом кашлянул и спросил:

– Как ты думаешь, Сашхен, сколько сейчас времени?

– Не знаю господин критик. Темнота давно спустилась и могу предположить, что уже ближе к десяти.

– Тогда начнем, помолясь.

Порфирий кряхтя поднялся, приник к двери и начал орать на арамейском:

– Иаков, Иаков, поди сюда, зову тебя во имя Господа нашего!

Никто не отвечал. Видимо хозяева дома спали. Тогда Порфирий начал грохотать в дверь кулаками и завопил еще сильнее.

Наконец послышались шаги и голос за дверью спросил:

– Что ты не даешь спать, презренный бунтовщик, чего тебе надо?

– Я хочу договориться с тобой о том, чтобы ты меня отпустил.

За дверью раздался смех.

– И это все?

– Да, Иаков. Слушай меня. По пути в Иерусалим я зарыл свои деньги неподалеку от входа в город. Я боялся, что меня ограбят сборщики податей. Я зарыл два кошелька. Один маленький, для покупок, и один большой со сбережениями. Если ты отпустишь меня, ты получишь их. Давай договоримся, ты отведешь меня за город, мы добудем кошельки и ты отпустишь меня на свободу.

– Так я и поверил тебе, незнакомец. Скажи мне лучше, где лежат деньги. Я сам туда пойду и если найду их, то отпущу тебя.

– Хорошо, я готов. Но как объяснить тебе?

– Сейчас я принесу кусок кожи и уголь Ты нарисуешь путь.

Через некоторое время раздался скрежет засова, дверь отворилась и в проеме появился Иаков. Однако вместо связанного пленника, он увидел перед собой Порфирия, упершего руки в бока и выпятившего живот. Иаков от неожиданности открыл рот, а Поцелуев схватил его за грудки и рывком втащил в погреб. Друзья навалились на хозяина, связали его веревкой и воткнули ему в рот кляп из поцелуевского носка. Затем выбрались наружу и закрыли дверь на засов.

– Быстро на Елеонскую гору, там густая зелень – скомандовал Порфирий и они спорым шагом стали спускаться к Львиным воротам. Выйдя из города спустились к подножью горы и остановились передохнуть на краю масличной рощи.

– Еще малость подождем, до полуночи немного осталось, а там мы на свободе – сказал Порфирий усаживаясь на травку. – Ну, профессор, учудил. Чуть было жизни не лишился. Говори спасибо Порфирию Петровичу, ему приятно будет. Можешь назвать меня своим хранителем. Второй раз тебя выручаю. От Малюты увел, от Иакова тоже.

– А что это за Иаков такой?

– Популярное имечко среди иудеев. Согласно легенде юноша по имени Иаков надул всех: брата своего Исаака, соплеменников, а заодно и Господа. Родился он вторым после Исаака и тот должен был после отца возглавить племя. Но Иаков умудрился у полуслепого папы вместо Исаака выпросить благословение, а братца сделал пастухом. Потом подобным же образом обманул самого Саваофа. Короче, удачливый проходимец. Те, кто получают его имя, понятное дело, стремятся повторить его подвиги. Ну, ты теперь понял, что я тебе про иудино семя говорил?

– Ты мне про Европу, а не про Иудею говорил.

– А чем сегодняшняя Европа от Иудеи отличается? Тем, что книжники и фарисеи на современном языке говорят? Вам все того же надо – власти над миром. Тогда они представляли власть над миром в виде прямого рабовладения, а сейчас – в виде власти денег. Докажи, что я не прав!

В это время послышалось шлепанье ног целой группы людей, и приятели увидели приближавшуюся к горе толпу во главе с Иаковом.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день – прошептал Порфирий – давай быстро вверх, на вершину. Больше некуда.

Приятели стали подниматься, хватаясь за ветки и скользя по сырой ночной траве. Их заметили. Раздались крики: Вон они, все за ними! Началась погоня.

Они лезли вверх, царапаясь о сучки, падая на колени и сбивая себе ноги о каменистые выступы. Силы их быстро кончались и они слышали, что голоса преследователей приближаются. Наконец профессор плашмя лег на траву небольшой поляны и сказал:

– Беги один, Порфирий. Я больше не могу.

Порфирий сел рядом, тяжело дыша.

– Тащить тебя я не смогу, сам не молод. Буду оборонять до последнего.

Он огляделся вокруг и увидел кучу диких камней, которые остаются после окучивания маслин.

– Вот они, наши бронебойные. Любому башку расколю – и взял в свою лапу булыжник величиной с кулак.

Преследователи появились на краю поляны и Зенону стало по-настоящему страшно. Мысль о распятии вселяла в него ужас. Он инстинктивно перекрестился и пробормотал:

– Господи, помилуй!

Преследователи внезапно остановились, будто уперлись в невидимую стенку. Они пытались преодолеть эту стенку, но скользили и падали в сырой траве, не в силах приблизиться к беглецам и на метр. Порфирий также увидел это и мгновенно сообразил, в чем дело.

– Молись – прорычал он профессору и завопил:

– Слава Тебе Господи наш, Славе Тебе! Величаем, Величаем, тя…

Вдали над Голгофой пробежала зарница, и небо на миг осветилось необыкновенным лазурным светом.

– Ура! Мы победили, Христос Воскрес – прошептал Порфирий, обнял Зенона и заорал: всплываем!

Отец Петр

Отца Петра поселили в шестом бараке. Низкие потолки, засыпные стены с крохотными окошками, две круглые железные печки да два ряда грубо сколоченных деревянных нар составляли все внутреннее убранство барака. Старший по бараку, бывший директор семеновского леспромхоза Иван Клюев, показал священнику его место на нарах и коротко сказал:

– Повезло Вам. Наш барак самый лучший. Люди исключительно порядочные.

Позже отец Петр познакомился со всеми сорока обитателями барака и понял, что старший не солгал. Уголовников по неведомым причинам здесь было немного, хотя известное лагерное правило тех времен – перемешивать все статьи в одной зоне, никто не отменял. Однако как-то так получилось, что большая часть здесь была осуждена по 58 «антисоветской» статье, почти все они были выходцами из старой интеллигенции, перешедшей на службу советской власти. Многие до недавнего времени являлось членами партии. Священников, кроме отца Петра больше не было, но имелось немало людей, ранее считавшихся верующими. Они выросли еще до революции и были хорошо знакомы с той, прежней жизнью. Население барака в силу возрастных особенностей на лесоповале не использовалось, а занималось в основном обработкой древесины в мебельном цеху. Отцу Петру также отвели рабочий участок и он стал уборщиком опилок и стружек, которые нескончаемым потоком сыпались из под пил и рубанков его товарищей по неволе. Он всю смену передвигался со шваброй и тележкой по цеху, грузил отходы на тележку и вывозил в специально отведенное место, где их собирались целые терриконы. Наступал момент, когда несколько десятков заключенных начинали растаскивать эти терриконы за ворота, на проселочную дорогу, засыпая опилками рытвины и просто сваливая их в кювет. Работа для священника была не тяжелой, зато давала время углубиться в свои думы.

Отец Петр решил уйти во внутренний затвор и это облегчало ему жизнь. Он давно приучился к монашескому правилу – постоянно повторять про себя Иисусову молитву: «Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, милостив буде мне грешному». В голове его словно сложилось два слоя мыслей. В одном слое постоянно звучала эта молитва, а в другом незаметно текли размышления о сущем. Поначалу Отец Петр общался с внешним миром лишь по необходимости, что было скорее типичным образом поведения для лагеря. Людей мрачных и замкнутых здесь было немало. Он старался ни с кем сближаться, но это плохо получалось. Его скромная и молчаливая манера располагала к доверию и чем дальше, тем больше к нему стали тянуться другие заключенные. Многим хотелось излить душу, найти опору в свалившейся беде и отец Петр невольно оказывался единственным человеком, к которому можно было обратиться с исповедью.

В первые месяцы лагерной жизни тягостная тоска, сгустившаяся на душе священника после ареста, мешала ему помогать страдальцам, но выбора не было. Люди шли к нему и постепенно он втянулся в эту привычную для себя работу. Отец Петр с радостью почувствовал, что даже здесь, в жестоких лагерных условиях, бьется родничок веры. Его не удивляло то, что вчерашние атеисты и строители «светлого будущего», оказавшись в неволе, быстро обращаются к Высшей Силе в своих надеждах на лучшую долю. Будто не они еще вчера разрушали храмы и глумились над священнослужителями, будто не они считали себя пупом земли, выше которого ничего в мире нет. Оказывается, Господь смотрел на них всепрощающим взглядом и ждал, когда они придут к пониманию собственного своего бессилия перед Вечностью. Ждал и прощал.

Оживление духовной жизни вокруг отца Петра не осталось без внимания и у лагерного начальства. Однажды к работавшему метлой священнику подошел лейтенант Сикора со своими псами. Он молча постоял рядом, а потом, глядя в сторону, сказал:

– Религиозная пропаганда в СССР запрещена, заключенный Воскресенский. А в лагере за нее можно поплатиться жизнью. Понято?

И не дожидаясь ответа, неспешной походкой удалился. Священник хотел было вдогонку спросить лейтенанта, в чем тот усмотрел религиозную пропаганду, но понял, что это бесполезно и продолжил работать метлой. Напряжение, которое замутило душу при появлении лейтенанта, с помощью Иисусовой молитвы быстро улетучилось и он закончил день в умиротворенном состоянии духа. Он не видел нужды делать выводы из слов Сикоры.

Перед отходом ко сну отец Петр, как всегда, достал из под соломенного тюфяка небольшой крест, изготовленный им из сосновых брусков, приставил к изголовью, опустился на колени и стал творить вечернюю молитву. К нему тенью подошел Клюев и встал рядом. Он шептал молитву и крестился, а перед тем как закончить, также встал на колени. Отец Петр подумал, что теперь-то уж Сикора точно обвинит его во втягивании нестойких заключенных в религию, но ничего не сказал Клюеву. В душе его затеплилась искра радости, ведь Клюев совершил мужественный поступок ради веры. Значит, не зря эти муки. Значит, он нужен здесь, в неволе. Священник знал, что не выйдет из лагеря живым. Знание это пришло к нему простым и естественным образом. Когда в первый день пребывания в лагере, он обнаружил за бараком небольшое кладбище, на котором заключенные хоронили своих товарищей, он обратил внимание на дикую рябинку в углу погоста. Какой-то неведомый голос шепнул ему: вот под этой рябинкой твое место. Отец Петр с тех пор частенько приходил к рябинке в свободные минуты и присаживался под ее кроной. Рябинка шелестела своими резными листьями и словно шептала ему на ухо что-то ласковое и вечное, что должно звучать в душе каждого человека.

Отца Петра поместили в лагерь ранней осенью, а ближе к зиме в бараке вставали на молитву уже несколько человек. Они не собирались вокруг священника, каждый стоял у своих нар, но осеняли себя крестным знамением и у некоторых появились самодельные деревянные кресты. Отец Петр воспарил душой. Он уже чувствовал себя приходским батюшкой, у которого есть паства и который ей очень необходим. В то же время он ощущал, что в воздухе накапливается напряжение и ждал встречи с Сикорой. Встреча была неизбежна и он готовился к ней.

Встреча эта действительно произошла. В самом начале трудового дня, когда тусклый ноябрьский рассвет еще только-только побелил край горизонта, священник вез к террикону тачку опилок. Он был углублен в себя и как всегда повторял Иисусову молитву. Внезапно что-то могучее ударило его в спину и повергло на землю. Он упал лицом в мерзлую, пропитанную опилками грязь, услышал грозный собачий рык и ощутил острую боль от впившихся в шею клыков. Тут же последовал окрик и пес ослабил хватку. К отцу Петру неспешно подошел лейтенант Сикора и остановился над ним, похлопывая по сапогу концом поводка.

– Я не люблю, когда мои предупреждения не выполняются. Больше предупреждений не будет. Понято?

Он коротко свистнул псу. Тот соскочил со спины священника, встал рядом с хозяином и оба не спеша проследовали к дальним баракам.

Лагерный фельдшер из заключенных осмотрел раны от собачьих клыков на шее священника, промыл их карболкой, замотал шею сыпучим марлевым обрезком и сказал:

– Собаки у него как львы. Не думайте, что они вас покусали. Они только показали зубы. Если бы пес рванул мясо – порвал бы все сухожилия, а заодно и покрошил бы позвонки. Страшные звери. В прошлом году один заключенный сошел с ума и вырвался через колючку в лес. Как он это сделал – до сих пор не понятно. Колючка три метра высотой, в два ряда. Между рядами охраняемая зона, часовой на вышке. А он вырвался. Наверно, только сумасшедшие на такое способны, в них открываются невероятные силы. Ну вот, за ним пошла погоня и лейтенант тоже своих зверей спустил. Что они с бедным беглецом сделали – страшно было смотреть. Один волкодав ему все лицо свез, другой когтями живот порвал так, что кишки наружу выпали. Не связываетесь Вы с Сикорой. Он такой же зверь как его волкодавы.

Отец Петр знал, что лейтенант несравненно страшней своих волкодавов. Он происходил из той же породы, что Хлунова. Но выбора у него не было Его долгом было противостоять Антихристу и он не колеблясь шел своим путем.

Кулиш и Булай

На сей раз встречались в Чешском Краловце. Один из красивейших городов мира привлекал к себе толпы туристов, и посещение его входило в обязательную программу любого, кто захотел по-настоящему ознакомиться с со старой Европой. Расположенный на горных склонах южной Чехии, этот город поражал воображение необыкновенными пейзажами и архитектурой, в которую вложили свою душу и немецкие и чешские зодчие. Его крутые улочки, мосты и площади создавали такую непередаваемую игру городских видов, что хотелось бесконечно сидеть где-нибудь за столиком уличного кафе, вслушиваться в шум быстрой речушки и любоваться этой красотой, созданной сразу двумя гениальными стихиями: стихией природы и стихией человеческого духа.

Кулиш заметно изменил свое поведение и больше не демонстрировал показной ненависти. Была ли она у американца с самого начала, Булай не знал. Ему приходилось видеть всяких янки, в том числе и выдрессированных в центрах специальной подготовки. Они, как правило, обладали высокой психологической устойчивостью и способностью концентрироваться на поставленной цели, но с точки зрения идейной закалки оказывались беспомощными. Как правило, такие противники опирались на примитивный набор заложенных в их мозги формул и при появлении нестандартных аргументов просто впадали в клинч. Что-то подобное происходило и с Кулишем и Данила не торопил события. Он знал, что сам процесс сотрудничества будет постепенно изменять агента изнутри и вполне возможно, что однажды их отношения станут нормальными. Спешка здесь была делом неблагодарным.

Данила вел себя на встречах предельно сконцентрировано. Каждая такая встреча сжимала время и нервы в тугой узел и лишь несколько позже начинал разматываться весь логический клубок сказанного, вместе с выводами и заключениями.

– Можно, я задам несколько необычный вопрос, мистер Булай? – Кулиш начал встречу необычным образом. Данила внутренне напрягся, не зная, что сейчас последует.

– Конечно, мистер Кулиш.

– Некто Виктор Суворов, он же Резун, перебежчик из ГРУ, выпустил книгу «Ледокол», о деятельности советских спецслужб. Неужели все, что в ней написано, правда?

– Почему Вы спрашиваете о книге, которая была выпущена несколько лет назад? Кажется, о ней была достаточно много сказано.

– Вообще, меня интересует феномен предательства. Вот меня Вы принудили к сотрудничеству и я не могу назвать себя предателем. Но в советской разведке было много таких как Резун. Они предавали добровольно.

– Теперь я понимаю. Насколько мне известно, Вы происходите из верующей семьи. Ваши родители католики, так ведь?

– Почему Вы об этом спрашиваете?

– Потому что если Вы ориентируетесь в христианских понятиях, нам проще будет говорить о том, что такое предательство.

– Почему именно в христианских понятиях?

– Потому что они базовые. Перемена лагеря не всегда означает предательство, а Святое Писание такой поступок может объяснить. Ведь ни у кого не вызывает сомнения тот факт, что Иуда предал Христа, правда? А почему?

– Наверное, потому, что Христос олицетворял собою абсолютное добро. Предающий абсолютное добро без сомнения предатель.

– Вот видите, мы говорим на одном языке. Теперь возьмем святого Себастиана. Он был офицером римской армии и предал эту армию, став христианином. За это он был казнен. Христианство сделало его святым, а для римских язычников он являлся предателем. Кто он для Вас?

– Он перешел в лагерь абсолютного добра. Значит, он не предатель.

– То же самое можно сказать и о Савле, который преобразился в апостола Павла. Вот видите, как просто руководствоваться Святым Писанием. Теперь о Вашем случае. Да, мы применили принуждение в отношении Вас. Но разве Вы можете утверждать, что США является лагерем абсолютного добра?

– А Вы разве можете утверждать, что Россия является лагерем абсолютного добра?

– Лагеря абсолютного добра на грешной земле не существует, но в относительных понятиях, то есть, в сравнении с США, Россия является светлой стороной. Знаете почему?

– Почему?

– Потому что в Америке гений лихоимства уже давно торжествует, а Россия еще с ним только начала бороться, и, безусловно, его одолеет.

– Гений лихоимства – это что?

– Это та невидимая сила, которая создала американскую экономику, основанную на ростовщичестве. В Святом писании сказано о ростовщичестве, то есть, о ссудном проценте, как о тяжком грехе лихоимства. Такое общество само себя приговорило к гибели.

– Но каждое Зло утверждает, что оно Добро.

– Да, оно так утверждает и множество людей ему верят. Множество людей ослеплены его ложью. Но у Вас есть собственный опыт, чтобы избежать ослепления.

– Жизненного опыта недостаточно. Нужно еще что-то. Я, например, верю, что Америка является свободной страной, в которой люди живут лучше, чем где либо.

– Тут я поспорил бы. Есть много стран, особенно в Европе, которые для американцев являются недостижимым раем. Возьмите хоть Австрию, хоть Швецию, хоть дюжину других. В них нет тотального контроля государства и меньше изгоев.

– При чем тут изгои? Главное, что коренной американец имеет все конституционные права и живет благополучной материальной жизнью.

– При чем тут изгои, говорите? Вы уже не замечаете, что через двести лет после написания вашей конституции, у Вас не было ни одного чернокожего президента, а органах власти негров можно пересчитать по пальцам. Ваши бесчисленные «чиканос» вообще живут на положении бездомных собак и так далее. А ведь по Христу все люди братья. Если человек таких простых вещей не замечает, то ему трудно различить разницу между Добром и Злом. Но главное даже не в социальной несправедливости, ее везде хватает. Главное в том, какие причины ее порождают и устранимы ли эти причины в принципе.

– Наше общество прогрессирует, это несомненно.

– Несомненно то, что оно присосалось к кровеносной системе других народов. Теперь о причинах Вашей социальной несправедливости, которая при безумном богатстве Америки просто вопиет. Они заключаются в том, что стяжательская суть системы узаконена. Такая система будет бесконечно порождать несправедливость.

– Стяжательство не такой уж большой грех в сравнении с другими грехами.

– Формально этот так. Только оно порождает все остальные грехи. Согласитесь, ведь это правда.

– Мне трудно согласиться, потому что я вырос в этой системе и считаю ее естественной.

– Я Вас понимаю, тем более, что жилось Вам неплохо. Американцы начнут считать свою систему неестественной, когда другие народы сгонят Америку со своей шеи и она будет вынуждена обеспечивать себя всем необходимым по справедливым ценам. Тогда Ваши взгляды изменятся.

– Как раз против этого Америка и сражается.

– Это проигранное сражение. Мир не станет американским.

– И где же по Вашему прячется Добро?

– Добро сегодня действительно трудно различить. Его слишком долго преследовали и уничтожали. Но, все таки, не убили. Оно прячется в душах людей, исповедующих добро. Например, в душах Ваших родителей и в душах других многочисленных христиан по всему миру.

– Только христиан?

– Конечно же, и в душах других народов, которые верят в конечную силу Добра, будь то Христос, Магомет или Будда.

– Эти силы распылены и немощны.

– Как сказать. О католической-то церкви так уж точно утверждать нельзя. И мусульмане демонстрируют немалый потенциал. Да и православная вера находится на подъеме. Не так уж все безнадежно.

– Вы верующий разведчик?

– Чего же здесь удивительного? Удивительно то, что за всю историю нашей разведки был краткий период, когда в ней работали неверующие люди.

Только при советской власти это было правилом. А раньше, сами понимаете…

– Да, понимаю. Вера нашему делу не мешает. Правда, если найдешь компромисс сам с собой по проблеме греха введения в соблазн…Это ведь страшный грех. Помните, как Христос о совратителях детей говорил… «Лучше бы вам не рождаться на свет…. Жернов на Вашу шею и в море…» А ведь мы совращаем детей…, если перевести с библейского на современный язык.

– Когда я совращал вас, Ник, я не углядел в Вас ребенка, извините.

– Легко Вам язвить. Но на самом деле, как часто ничего не подозревающие люди попадаются в наши сети. Вот тут и думай о христианской морали…

– Не вижу противоречий. Надо постоянно возвращаться к главному: на кого мы работаем – на Добро или на Зло.

– По Вашему, все Зло в Америке.

– Объективно Америка работает на конец света. Но нельзя же каждого американца считать участником системы. Есть много людей, понимающих, в каком мире они живут. Может быть, и вы когда нибудь согласитесь с моей точкой зрения.

– С ней трудно не согласиться. Тем более, что я знаю больше, чем любой рядовой американец.

– Кажется, сейчас начнется самое интересное.

– Не знаю, будет ли Вам интересно, но я хочу поделиться информацией, которая пока не имеет никакого значения. Хотя однажды может заиграть.

– Я весь внимание.

– Все таки, мистер Булай, не пора ли нам перейти на деловые отношения? Я рискую свободой за бесплатно, а это очень обидно. Хотелось бы получать за услуги некоторую компенсацию.

– Давайте поговорим о Вашем материальном положении. Оно ведь не так отчаянно, правда?

– Оно неплохое, если судить с точки зрения среднего американца. Но для человека, не желающего иметь постоянных финансовых проблем, оно не блестящее.

– Вы хотите, как Олдрич Эймс ездить на «ягуаре»?

– Неудачная шутка, мистер Булай. Эймс был пьющим человеком, не способным адекватно оценить собственное поведение. Но его все равно не смогли вычислить наши контрразведчики. Он был предан одним из «кротов» в КГБ. Не хотел бы я идти его дорожкой.

– Прошу простить за неприятную аналогию, но все-таки напомню, что расходы сверх разумной нормы всегда были «ахиллесовой пятой» агентуры.

– Я никак не привыкну к тому, что меня называют агентом. В этом есть что-то ужасное.

– Это издержки нашей работы, мистер Кулиш. Однако к делу. Я не против того, чтобы перейти на договорные формы сотрудничества по марксистской формуле товар – деньги – товар. Если, конечно, Вы прекратите относиться ко мне как к врагу. Согласитесь, нелогично платить деньги человеку, который тебя ненавидит.

– Деньги ускорили бы процесс моего потепления.

– Вы уже ставите условия. Это неправильно. Давайте в таком случае отложим разговор на более благоприятный момент. Так какой необычной информацией Вы располагаете?

– Хорошо, я сообщу Вам эти сведения, опять же, в надежде, что они сделают Вас более щедрым.

Так вот, в Дрездене, который я уже не забуду никогда, проживает некоторое количество богатых арабов, которые учились в европейских университетах. Наша резидентура не обращала на них внимание, мало ли арабов шляется по Европе. Зато немецкая контрразведка держит их под контролем и два месяца назад передала нам данные о том, что несколько таких типов явно замышляют что-то нехорошее против Америки. Она перехватила их переписку в Интернете, которая содержит признаки связи с террористическими ячейками.

– И что же в этом необычного?

– Необычно то, что когда мы переправили депешу в Ленгли, воцарилось непонятное молчание. Хотя на такие случаи Ленгли должен реагировать в срочном порядке. Мы не дождались ответа и резидент Джон Меллоу позвонил своему дружку в штаб-квартире, который отвечает за подобные дела, чтобы прояснить вопрос. Как он потом рассказал, его дружок стал мямлить что-то наподобие «не помню такой бумаги… посмотрим, куда она делась и т. д.» Джон махнул на эту историю рукой, мол, мы свое дело сделали. Как штаб-квартира решит, так и будет, и больше к этому вопросу не возвращался. Тем более, что информация не наша, а немецкая. Я тоже уже начал забывать про этот случай, но напомнил мне его Эрих Зонненфельд из БФФ, с которым мы дружили еще в Бонне. Он спросил, что мы делаем по той информации, а когда узнал, что мы не делаем ничего, то замолчал, будто ему воткнули кляп в рот. Видимо, сообразил что-то такое, о чем я не догадывался. Я запомнил этот эпизод и задумался. Стало ясно, что история очень туманная и черт дернул меня в ней разобраться. С Меллоу я уже ничего не согласовывал, так как точно получил бы запрет на любые действия. Этот парень ориентируется строго на Вашингтон. Я по собственной инициативе направил своего агента из числа местных аборигенов поработать вокруг этих арабов. Источник мой работает в криминальной полиции. Он подготовил хорошую легенду и отправился в Дрезден. Каково же было мое удивление, когда он привез следующие плоды своей командировки.

Как вы понимаете, славные традиции немецкого сыска не позволяют полиции иметь прорехи в наблюдении за каждым гражданином, населяющим эту священную землю. Дрезденская криминалка довольно плотно присматривает за арабами. Мало ли что, наркотики, оружие, проститутки и так далее. Когда мой агент поднял досье на этих типов, то он обомлел от неожиданности: криминалка засекла контакты арабов с приезжими из Израиля. Точнее говоря, евреи имели документы граждан Египта и выдавали себя за египтян. Но эти «египтяне» наряду со встречами с арабами, провели еще встречу со своим агентом в синагоге, откуда и поступила утечка к немцам. Полиция смекнула, что ребята представляют «Моссад» и сообщила об этом в местное отделение БФФ. Видимо Зонненфельд и удивился, узнав, что мы ничего не предпринимаем. Но, тем не менее, сами по себе приезжие вели себя мирно, никаких нарушений закона не было и задерживать их на основе агентурной информации о том, что они не те, за кого себя выдают, было бы просто смешно. Поэтому немцы спокойно отпустили гостей с миром на их историческую родину. Как информация?

– Она конечно, очень интересная, но что в ней сенсационного? Израильские спецлужбы во всю вербуют арабов и используют их в своих целях. Видимо, это один из эпизодов.

– Вы хотите сказать, что арабы, имеющие связь с израильской разведкой с одной стороны и с террористами с другой – это не интересно?

– Скорее всего, арабы работают по заданию Моссад против террористов.

– Я в это не верю. Моссад не будет затевать такой спектакль для простой встречи с агентами. Можно пригласить их на любой средиземноморский курорт и спокойно там поработать, не рискуя попасть под наблюдение БФФ.

Не могу отделаться от впечатления, что утечка о встрече должна была состояться. Скажите, у Вас есть источники в БФФ?

– Мистер Кулиш, что с Вами случилось? Вы же знаете, что на такие вопросы не отвечают.

– Я думаю, не рассчитан ли спектакль на доведение какой-то информации до Вашей Службы. Но для этого у вас должны быть свои люди либо в дрезденской криминалке, либо в БФФ.

– Хорошо, объясните Вашу мысль подробнее.

– Я уверен, что заговор 9/11 со всех сторон обставлен ловушками. Слишком много желающих влезть в его тайну. Это – одна из ловушек. Контакты людей Моссада с арабами были слишком демонстративны.

– И каковы Ваши соображения по этому поводу?

– Понимаете, мистер Булай, мою семью приютила Америка, когда она бежала от Гитлера. Мы нашли в Америке самое главное – возможность достойно жить. Я вырос в достойной стране и продолжаю верить в ее достоинство. Мне становится тошно от одной мысли, что за событиями 9/11 кроется совсем другая Америка. Это для меня катастрофа. Я не хочу думать об этом.

– Знаете, я когда-то находился в подобной ситуации. Я тоже вырос с сознанием того, что моя страна – самая достойная на свете. Потом пришел Хрущев и объявил, что мы жили при сталинской диктатуре, которая лишила нас свободы. Теперь это же повторяют наши либералы обо всем советском периоде, но я уже успел сделать для себя выводы.

– Интересно, каковы же они.

– Мы действительно жили при диктатуре и у нас была действительно ограничена личная свобода. Но это не значит, что наш народ был похож на убогого и бесправного заключенного. Это ложь, которую нам пытаются внушить. В тяжелейших условиях сталинизма и после него народ строил свою жизнь, свою культуру, свою духовность. Это неоспоримый факт. И это был фундамент для построения совсем другого общества. Мы создали сильную, хорошо управляемую страну. По логике исторического движения, следующий этап должен был стать более светлым и свободным. Но одним из пороков сталинской политики было то, что он не оставил после себя достойного преемника имперской идеи, как это в Китае сделал Мао Цзе Дун. Как видите, однопартийная диктатура совсем не исключает появления крупных мыслителей исторического масштаба типа Дэн Сяопина. Этот человек сумел начертить будущую траекторию КНР без катастроф и поражений. А у нас однопартийная диктатура КПСС породила отрицательную селекцию руководящих кадров. Это и привело в конце концов к появлению на свет уродов вроде Горбачева и Шеварднадзе. В результате мы имеем то, что имеем.

– Тогда ради чего Вы тогда живете и боретесь?

– Я глубоко убежден, что моя страна освободится от западничества и вернется на путь своей исторической традиции.

– В чем он выражается?

– В объединении нации вокруг общей цели. А общая цель нашей нации – выживание в будущих катаклизмах. Это невозможно сделать корыстному обществу со слабым управлением и воровской элитой.

– И какова же эта новая система?

– На мой взгляд это должно быть социальное государство с сильным православным стержнем.

– Что-то вроде православного царства?

– Нет, конечно. Просто это будет собственная русская идеология. Идеология у каждого народа имеется, без нее нельзя. Вот у нас такая будет.

– Что ж, хорошо Вам жить с пониманием цели жизни. А меня пока такая благодать не посетила.

– Вы же верующий католик.

– Это так, но наша вера давно замылилась земными целями.

– Что ж, я надеюсь, что со временем Вы к пониманию цели жизни все равно придете. Знаете, есть такая закономерность: если человек не задумывается о том, зачем явился на свет Божий, то и ждать от него нечего. Протолкается до последнего дня у кормушки и со святыми упокой. А если такой вопрос хоть раз голову посетил, то человек уже про него забыть не может. Начинаются поиски, иногда мучительные. Но чаще всего человек все же к пониманию смысла жизни приходит.

– И это, конечно, вера.

– Точнее говоря, спасение души. Попробуйте придумать что-нибудь еще. Пока это никому не удавалось. Все мы боремся либо за земные сокровища, либо за небесные и те, кто стремится к земным, кончают всегда одинаково.

Все они перед смертью осознают, что свое богатство, свой идеал они на тот свет вместе с собою прихватить не могут. Поэтому они так боятся смерти. Это трагедия утраты смысла существования. А стяжатели сокровищ небесных ожидают встречи со своим конечным идеалом как раз после смерти. Им она не страшна. Для них смысл жизни продолжается после смерти. Но мы углубились в богословский диспут. Давайте лучше вернемся к дрезденским арабам. Вы думаете продолжить расследование?

– Еще не решил. Но желание очень большое, хотя даже холодок по сердцу идет.

– Страшно?

– Да, страшно.

– Что ж, тут Вы один в поле воин. Пожелаю Вам быстрее определиться. Наверное, это нужно в первую очередь Вам самому. А теперь перейдем к текущим делам.

Сталин о перманентной революции и о Троцком

Сталин-провокатор

1937 Виктор Уваров

Поначалу Виктор Уваров воспринял свое понижение по должности и перевод в Темлаг как удар судьбы. На смену цивилизованной жизни в Арзамасе пришли тоскливые дни в мордовской глухомани. Поселок Явас, в котором он стал оперуполномоченным спецотдела, находился в сорока километрах от железнодорожной станции Потьма, в глубине непроходимых лесов. В первый же день по прибытию начальник спецотдела, майор Яблоков определил Виктору участок – оперативное обслуживание второго и третьего отделений, расположенных в пяти километрах от поселка. Оперативное обслуживание зоны – это выявление антисоветских заговоров, подготовки побегов и диверсий. В каждом отделении Виктору предоставили отдельный кабинет, в котором он мог работать с агентурой, а при необходимости, ночевать. Для поездок ему полагалась лошадь с возницей, летом бричка, зимой – сани.

Сам Явас являл собой несколько десятков однотипных бревенчатых бараков, разбросанных в густом сосновом бору. Здесь жило начальство этого большого лагеря и часть обслуги. Кроме клуба в нем имелась одна продуктовая лавка и почтовое отделение.

Быт Яваса был на редкость скучным и тоскливым. Лагерное начальство разбавляло тоску охотой и рыбалкой в девственных дебрях да пило в одиночку. Еще с разгрома ленинградского управления НКВД, последовавшего после убийства Кирова в 1934 году, тень страха стала распространяться по «органам» и разрушать былую атмосферу товарищества. К тридцать седьмому году внутри организации уже царило враждебное недоверие каждого к каждому. Рвались даже крепкие связи между давними друзьями. Виктору, попавшему Темлаге в новый коллектив, трудно было рассчитывать на появление товарищей. Он заступил на должность в январе тридцать седьмого, а весной до него стали доходить новости о чистках в НКВД, которые в первую очередь касались большого начальства. Сначала пришла весть об арестах руководящих сотрудников управления, потом о самоубийстве начальника управления, а к концу года кровавая карусель раскрутилась на полные обороты. В этой карусели сгинуло несколько друзей Уварова из арзамасского отделения. Исчез вместе с ними и начальник отделения Иван Жохов, сыгравший спасительную роль в судьбе Виктора. Когда из Горького пришло указание за подписью Хлуновой провести служебное расследование по вопросу о халатности следователя Уварова в расследовании дела священника Воскресенского, Иван ознакомил Уварова с предписанием и спросил:

– Чем ты ей не угодил, Витя? Давай, рассказывай. Дело Воскресенского я помню, таких дел у нас гора. Не хуже и не лучше других. Что там у вас произошло?

Уваров рассказал о неудачной попытке Хлуновой принудить священника к доносительству и последовавшем затем странном припадке. Своей роли он здесь никакой не видел, разве что оказался невольным свидетелем столкновения двух характеров.

– Какие уж тут характеры, Витя – внимательно выслушав его, сказал Жохов – Это не характеры, это пострашнее будет. Хлунова, может и не человек вовсе, а нелюдь какая. А ты ее явление видел. Вот и пошла на тебя в атаку. Думаю, это только начало.

– Да что ты говоришь, Иван Иванович. Мы же научные атеисты!

– Что говорю? Вот послушай одну историю, научный атеист, может что поймешь.

Значит, слесарил я в мастерских Храмова до революции, что на Выездной улице стояли. Сейчас там артель «Красный жестянщик».

Парень я молодой, до женского полу охочий и приглянулась мне молодая жена Храмова Евгения, по прозвищу Китайка. Годов ей было около тридцати и смахивала она малость на китаянку, такая же черноволосая и раскосая. А глаз как уголь жгучий, нехороший глаз. Но по бабски сладкая была будто персик. Просто загляденье. Ходила всегда не спеша, бедрами ворочала и черным глазом, нас, мужиков, жгла. Стал я о ней мечтать, а подойти не умею. Опыта нет, да и смелости не хватало. Тогда не нашел я ничего лучшего, как за ней подглядывать. И лучше бы я этого не делал. Ночкой на дерево, прямо рядом с ее окном заберусь и видом Китайки наслаждаюсь. Надо сказать, спала она с Храмовым отдельно, что вообще не по христиански, поэтому находилась в комнате одна и производила там всякие действия, от которых у меня волосы на голове шевелились. Всего рассказывать не стану, ни к чему, но одну сцену расскажу. Была у нее большая фотография мужа с покойной женой и дочерью от первого брака. Большая картинка, в рамке, застекленная. Я ее хорошо разглядел. Фотографию эту она где-то прятала и только иногда вечером из тайника доставала. Так вот, разденется она бывало до нага, положит фотографию на стол плашмя, закроет черным платком, высыплет на платок пригорошню волос, думаю мужа и падчерицы, подожжет их свечкой, и начинает какому-то богу молиться. Но не православному, а колдовскому. За груди себя схватит, глаза закатит и зубами как волчица скрежещет. Страсть как жутко. Потом на фотографию плюнет, и будто силы теряет, прямо головой на стол падает. В общем, колдунья, нелюдь, какие на Руси всегда водились. Вот и Хлунова на эту похожа. Прямо копия, хоть и не Китайка.

– Ну и что от ее колдовства случилось? Может это придурь какая?

– Может и придурь. Только Храмов, мужик в соку, на пятом десятке захирел и Богу душу отдал, а вслед за ним и дочка отправилась. Значит, скоротечная чахотка у нее открылась. А Китайка стала наследницей мастерских, правда, после революции у нее дела не пошли.

– Как раз и должны бы дела пойти. Время безбожное началось.

– Может и так. Только ее дома мертвой нашли. Умерла от удушья. Что за удушье, как такое случается, не знаю. Может, кто еще из их племени с ней поразвлекся, как знать.

– Иван Иванович, ты что, в нечистую силу веришь?

– В общем, так, Виктор. Расследование мы проведем, твои недостатки отметим, на неопытность ссылку сделаем. Зеленый ты у нас еще. Предложим понизить в должности и сослать за Можай. Это лучше, чем понизить на два метра в грунт, правильно? Главное, чтобы Горький с предложением согласился. Дело мелкое, решать его может область. Еще спасибо Хлуновой скажешь, что так твоя жизнь сложилась. Лишь бы она дальше за тобой не погналась. С нее станется. Смотри, что вокруг творится: страшное дело какая резня надвигается. Много народу поляжет, а ты, глядишь, в лесах отсидишься. Так что, поезжай с легким сердцем. Твоя задача – выжить»

Похоже, так оно и было. В лагерях из начальства мало кого тронули. То ли спасли глухие мордовские леса от черного смерча, то ли еще по какой причине, но арестов не было. Уваров потихоньку привыкал к новому для себя быту, который ожидаемо оказался тусклым и безрадостным. Большую часть времени Виктор проводил в закрепленных за ним отделениях. Во втором отделении числилось по должности всего три офицера. Весь остальной персонал состоял из сержантов, командовавших взводами охраны, обслуживания и старшинами, заведовавшими матчастью и складами. Кроме военных, на производстве имелись еще вольные техники и инженеры, занимавшиеся ремонтом оборудования. Начальником отделения был старший лейтенант Борис Толмачев, обрюзгший от пьянства мужчина лет сорока, с вечно небритым лицом. Он жил здесь с женой Софией, дамой преждевременно располневшей и старавшейся с местным народом не общаться. Софья проводила большую часть времени у себя дома либо у подруг в Явасе и увидеть ее можно было лишь изредка. Место его заместителя было временно свободно. Еще одним офицером был лейтенант Станислав Сикора, заместитель начальника отделения по режиму, человек нелюдимый и высокомерный. Он пришел к Уварову знакомиться в первый день появления того в отделении. Оставил псов на ступенях барака и стукнув в дверь, вошел не дождавшись разрешения.

– Лейтенант Сикора, Станислав Брониславович – сказал он без улыбки – пришел познакомиться. Живу в соседнем бараке. Если станет скучно, приходите. Я один. Женщин здесь нет, за исключением зэчек на соседнем отделении, да вольняшек в Явасе. Все воняют смолой.

– Не понял.

– Здесь все сделано из сосновых бревен: и бараки, и кровати и столы и табуретки. Все течет смолой, которая липнет на одежду. Поэтому все пахнет смолой. Понято?

Сикора говорил отрывисто, будто перед строем. Серые, узко поставленные глаза его были холодны, лицо неулыбчиво.

Он встал, одернул гимнастерку:

– Познакомились. Хорошо. Я пошел.

И вышел из помещения, оставив Виктора в некотором недоумении. «Странный человек» подумал тот.

Уваров чувствовал себя в Темлаге свободно. Положение оперуполномоченного НКВД делало его неприкасаемым в мелких сварах, которые обычно бывают в замкнутых коллективах по любому поводу. Он был волен самостоятельно планировать свои командировки в отделения, и постоянно работал там, подбирая среди заключенных кандидатов на вербовку. Работа было неприятной, потому что в лагерях находился народ искушенный и подозрительный, обнажившийся до действительных качеств своей души, и лучше бы многим из них вообще не обнажаться. Лагерь ломает слабых и тогда на место слабости часто приходит подлость. Уваров проникался чувством неприязни к тем заключенным, которые сразу понимали суть происходящего и предлагали сотрудничество по собственной инициативе. В этом сотрудничестве, конечно же, были свои выгоды: опер мог подбросить лишнего харча на встрече, а то и выгородить из конфликтной ситуации, а главное, защитить от ужесточения репрессий, которые могли свалиться на лагерь в любой момент. Но была и цена за все эти прелести: рано или поздно подозрение падало на такого человека и он становился презираемым среди заключенных. Не всегда вокруг него поддерживался и заговор молчания. Бывало, что факт сотрудничество оглашался в бараке в глумливой и издевательской форме. Во втором отделении сидело много выходцев из интеллигенции, не способных на физические расправы. В соседних же отделениях, где отбывали срок «враги народа», осужденные за вредительство и саботаж, то есть выходцы из крепкого крестьянства, сексот мог быстро поплатиться жизнью.

Изучая дела населения лагеря, Уваров наткнулся и на карточку отца Петра, который не намного опередил его с прибытием в Темлаг.

Совесть тонкой булавкой кольнула где-то в самой глубине души. Ему было стыдно за то, что отправил этого чистого человека за решетку. Но и отсиживаться в сторонке Уваров не захотел и в очередной свой приезд во второе отделение, вызвал священника к себе в кабинет. Когда отца Петра привели под конвоем, сгорбленного и исхудавшего, сердце Виктора сжалось от жалости. Он усадил заключенного за стол, налил чаю и пододвинул сухарей, которые сушил из своего пайкового хлеба. Ему очень хотелось просить прощения у этого ни в чем не повинного старика за все, что с ним произошло, но язык не поворачивался это сделать.

– Вот и свиделись, Павел Николаевич. Я теперь тоже здесь служу.

– Это как, повышение у Вас вышло или понижение?

– Не знаю, честное слово. После того случая с нашей начальницей из Горького перевели.

– Тогда понятно.

– Очень тогда меня наши споры задели. Вот, хочу и дальше с Вами разговаривать. Благо, что здесь никто не помешает.

– А что мои товарищи скажут по зоне? У нас ведь каждый вызов к начальству особо отмечается.

– Ну, уж Вас-то подозревать ни в чем не будут. Мы ведь не прячемся.

– У нас всякие есть. Есть и злые люди. Им лишь бы придраться.

– Я что-нибудь придумаю. Например, переведу Вас в административном бараке убираться. Вот и получится все.

Так он и сделал. После того, как священник стал приходить в барак с метлой и совком, их беседы стали регулярными.

– Павел Николаевич, мы обо все уже, кажется, переговорили, но ясности у меня не прибавилось. Я знаю, среди заключенных вести с воли быстрее газет распространяются, поэтому вы в курсе происходящего. Мне интересно знать Ваши оценки.

– Не думаю, что знаю все, Виктор Николаевич. Скорее, наоборот, среди заключенных ходит много сплетен и домыслов. Но, я, конечно, в курсе террора, который происходит в стране.

– Вы называете чистки террором?

– Это власть называет террор чистками, а на самом деле это террор и больше ничего.

– Террор, это когда людей запугивают с помощью репрессий, так ведь? Но зачем советской власти устрашать массы?

– Виктор Николаевич, Вам не кажется, что мы с Вами сошли с ума? Вы спрашиваете меня о терроре в первом в мире государстве рабочих и крестьян. Почему в этом государстве, которое должно быть добрым, главенствует зло? Хотите, назовите его чистками, хотите еще как нибудь.

– Наверное, государство очищается от своих врагов.

– Не многовато ли у него врагов? Считайте, сотни тысяч людей в лагеря и под расстрел пошли. Вы сейчас скажете, что у новой власти действительно много врагов. А я Вам вот что отвечу, как священник: новая власть от крови сошла с ума. Ей давно уже не надо столько жертв, чтобы доказать свое преимущество. Но ей овладели бесы, и она не может остановиться. Мне кажется, если Господь не нашлет на нас внешнего врага, эта власть пожрет сама себя. Когда я по ночам молюсь и прошу Господа о милости к нашей стране, мне являются смутные картины каких-то страшных сражений. Наверное, ко мне снисходит ответ на мой вопрос: нам нужна война с иностранным врагом для того, чтобы опомниться от братоубийства и обратиться на защиту своей земли. И я знаю, что Господь нашлет на нас войну. Без этого мы не выживем и не очистимся.

Воля в Ветошкино

Колосков встретил Волю радушно. Он уже знал о самоубийстве Погребинского, но это не смутило его. Владимир Дмитриевич не был перестраховщиком и всегда действовал напористо и открыто. Эти качества и позволили ему вырасти до партийного руководителя районного звена, хотя неумение льстить и угождать начальству большого роста ему не обещали. К сорока годам Колосков стал вторым секретарем маленького заштатного райкома, что по тем временам было не так уж и много. Хотя в огромной горьковской области таких отсталых и непривлекательных районов было полно. Из семидесяти районов, может быть половина была похожа на гагинский. Район был крестьянским, слаборазвитым. Промышленных предприятий никаких, дороги скверные, население малограмотное. Русские села перемежались с мордовскими. До ближайших более-менее крупных центров, что до Окоянова, что до Сергача надо ехать почти тридцать километров. Само Гагино являло собой большое, затерявшееся в перелесках село, в котором жили и трудились около тысячи землепашцев, смешавших в себе русскую и мордовскую кровь. В центре Гагина стояло несколько административных зданий и средняя школа. По соседству, в лесу над Пьяной пряталось поместье известного героя наполеоновской войны генерала Жомини, превращенное в дом беспризорника, а еще чуть дальше, в Ветошкине, красовался замок известного русского масона Пашкова, в котором теперь действовал сельскохозяйственный техникум. Замок был исполнен в масонском стиле и любой, хотя бы чуть-чуть знающий это дело человек, безошибочно угадал бы в нем логово масонов. Владимир Дмитриевич в подобных делах не разбирался, но понимал, что судя по размаху ахитектуры и количеству масонской символики, это было какое-то масонское гнездо. Особенно его впечатляли мраморные статуи каких-то таинственных старцев, о которых ничего не было известно. Двенадцать этих скульптур возвышались вдоль фасада дворца, производя весьма неприятное впечатление своим зловещим видом. Впрочем, если царская власть навечно выслала Пашкова за его масонство из пределов империи, то большевики относились к этой братии на удивление спокойно и ничего не трогали. Так и стоял сельхозтехникум посреди соснового парка на высоком холме как декорация к какой-то фантастической сказке о плохих людях.

Вот и вся епархия, но Владимир Дмитриевич большего не хотел и выше не рвался, тем более, что чем выше, тем опаснее. Головы «на верху» летели как листья на ветру.

Когда Воля появилась у него в кабинете, он оценил ситуацию и предложил временно поработать в библиотеке ветошкинского техникума. А с началом нового учебного года обещал зачислить ее в студенты. Он привез девушку в Ветошкино на служебной автомашине, представил директору как дочь своих друзей и договорился о ее пребывании здесь. Затем обещал регулярно наведываться и исчез.

Волю поселили в общежитие в одной комнате с тремя сверстницами, которые завершали первый год обучения. Все были из больших сел, где имелись средние школы. Говорили окая и акая одновременно. Нижегородский говор необыкновенным образом совместил в себе обе этих особенности. Правда, в городе Воле приходилось редко слышать настоящую деревенскую речь, зато здесь ее было в достатке. В техникуме учились ребята, которые приехали за знаниями из деревни и собирались в нее же вернуться, не думая стать городскими. В первый день заселения Воли в общежитие, новые подруги немного стеснялись, и было видно, что они приучены держаться скромно. В них таилась какая-то простая, но очень милая природная стеснительность. Девушки с дружескими улыбками познакомились с Волей, украдкой поглядывая на ее одежду и короткую прическу. Воля почувствовала, что они не видят в ней своего человека и не знают, как с ней обходиться, поэтому взяла инициативу в свои руки.

– Вот приехала к Вам из Нижнего. Так получилось. Сейчас пока в библиотеке поработаю, а с осени учиться буду. Меня зовут Воля Хлунова.

Одна из девушек, видимо, побойчее других, спросила:

– Воля, это по-каковски? Вроде нет у нас таких имен.

– Это меня мама так назвала. Воля означает свобода.

– Вон как. А я сразу не сообразила. Ты агрономом хочешь стать?

– Так получилось. Жизнь заставила.

– Так ведь в деревне жить придется. Там, небось, не сладко.

– Я комсомолка, трудностей не боюсь. Сейчас многие в деревню едут.

– А хочешь с нами картошкой угоститься? А то до ужина долго еще.

– Картошкой?

– Ну да. Мы ее из дома привозим и подкармливаемся. У нас чугунок есть. Мы его на кухню носим и нам повариха варит.

– От картошки я бы не отказалась.

Девушки достали из шкафа чугунок с теплой картошкой в мундире, высыпали ее в миску и стали есть, макая в солонку. Хлеба не было. Его давали только в столовой во время еды. Потом пошли гулять по селу, и Воля узнала, что прежние хозяева разбили здесь прекрасный сад, который теперь поддерживал техникум. Потом лесом спустились к речке, которая светлыми струями омывала прибрежный песок. «Хорошо здесь – подумала Воля – спокойно, красиво, чисто». Она уже начала приходить в себя от пережитого несчастья, и жизнь снова стала казаться полной смысла. Ведь впереди так много интересного и нового. Все постепенно устроится. Надо дотянуть до начала следующего учебного года, а там дело пойдет.

На следующий день она уже училась работе коллектора библиотеки, которая оказалась не такой простой, как ей представлялось раньше. В техникуме обучалось четыреста студентов и книжный фонд был немалым. Он состоял из множества разделов, в которых следовало уверенно ориентироваться. Помимо этого, в ее обязанность входило и восстановление книг, которые порой приходили в полную негодность. Девушка днями сидела в отведенном для нее уголке невидимая глазу и занималась своим делом.

Владимир Дмитриевич не забывал Волю. Техникум являлся крупнейшим учебным заведением района и партийному руководителю не с руки было обходить его стороной. Он каждую неделю посещал Ветошкино и обязательно заходил к Воле. Небольшого роста, подвижный и улыбчивый, Колосков нравился девушке, хотя разница в возрасте между ними составляла больше двадцати лет. Мужественный профиль и уверенная повадка выдавали в нем сильного человека, хозяина жизни. Всегда готовый пошутить и приласкать словом, он стал для девушки внутренней опорой в возвращении к нормальной жизни. Воля ждала его приездов и встречала с искренней радостью. Иногда Колосков подолгу задерживался в библиотеке и подробно разговаривал с ней о самых разных вещах. Воля видела в его глазах живой интерес, но была далека от мыслей о любви. Ее опыт с мужчинами ограничивался только комсомольской дружбой с одноклассниками, которая не предполагала даже поцелуев.

Прошла весна, настало лето. Воля полностью освоилась в техникуме, стала своим человеком среди обслуживающего персонала и преподавателей, хотя студенты скромную работницу книжного коллектора знали хуже. Поварихи норовили подсунуть ей лишнюю порцию нежирного казенного супа, кастелянши давали постельное белье поновей.

С наступлением июля учебный год закончился и техникум закрылся на каникулы. Студенты разъехались по домам, преподаватели разошлись в отпуска, но Воля ехать в Горький не хотела. Она осталась в техникуме и копалась в библиотеке, приводя ее в порядок. В свободное время собирала ягоды в окрестных лесах или ходила к подругам в Гагино, где крутили кинофильмы в районном клубе, а по выходным устраивали танцы. Однажды девушка случайно столкнулась на улице с Владимиром Дмитриевичем. Тот обрадовался и затащил ее к себе в гости. Познакомил с женой, Ларисой Николаевной и дочкой Зоей, симпатичной девочкой двенадцати лет. Семья была веселой и гостеприимной и Воле понравилось у Колосковых. Они отобедали борщом с пампушками а затем пошли гулять на опушку рощи, которая приветливо звенела голосами птиц на берегу Пьяны. Владимир Дмитриевич играл с Зоей в догонялки, а Воля лежала на траве закрыв глаза и думала о том, что жизнь все-таки хороша, что все налаживается, что начнется новый учебный год и она заживет как все другие студенты. Потом она стала думать о Колоскове, о его красивом профиле, о белозубой улыбке и решила, что любит его. Она не знала, какова любовь, но чувствовала, что от взгляда этого мужчины что-то сжимается в ней и заставляет сердце неспокойно биться. Воля была хорошо развита физически и на семнадцатом году своей жизни точно так же, как и мать, созрела для продолжения рода. Правда раньше никто из парней не вызывал в ней таких чувств, как Колосков. Теперь наступала какая-то особенная пора.

Вернувшись в общежитие, Воля принесла с собой воспоминания о пикнике и постоянно возвращалась к тому солнечному дню, к веселым крикам отдыхающих, к ладной фигуре Колоскова в обтягивающей спортивной майке, к его ловким и быстрым движениям, к сверканию его улыбки.

«Я влюбилась – думала она – в старика влюбилась. Ведь ему почти сорок лет. Он женат, большой начальник. Все равно, я влюбилась».

Потом события покатились с неудержимой быстротой. Владимир Дмитриевич в очередной раз заглянул в техникум, когда там практически никого не было. Воля обрадовано встретила его и хотела как всегда повести в библиотеку, но он предложил пойти искупаться на речку. Стояла июльская жара, и предложение было принято. Воля захватила самодельный ситцевый купальник и они спустились к Пьяне. Прохладная река приняла их разгоряченные тела и они долго плавали, постепенно остывая от жары. Выросшая на Волге Воля чувствовала себя как рыба в воде, и они стали играть в догонялки. Когда Владимир Дмитриевич настигал ее и хватал за плечи, все тело девушки отвечало на прикосновение непроизвольным сладостным спазмом. Воля поняла, что ее тело готовится к чему-то очень важному. Потом они вышли на берег, обтерлись полотенцами и сели рядом на казенное волино покрывало. Колосков что-то улыбчиво говорил ей, но она не слышала его. Девушка легла на спину, закрыв глаза под ярким солнечным светом и слушала свой пульс, который бился все чаще и чаще. Она пыталась ничем не выдать нараставшего в ней внутреннего волнении и растерянности. Ей уже было отчетливо ясно, что сейчас должно произойти что-то очень важное. Об этом подсказывал стук сердца и мелкая дрожь в животе. Она нисколько не удивилась, когда почувствовала руку Колоскова на своем плече. Рука нежно гладила ее, опускаясь к груди, а над лицом нависла тень его головы и, не открывая глаз, девушка ощутила его поцелуй. Поцелуй был крепким и долгим. Голова девушки закружилась, она почувствовала расслабляющую негу и не стала противиться, когда его рука расстегнула пуговички купальника. Он снял с нее купальник и стал целовать грудь. Неизвестное ранее чувство наслаждение пронизало Волю, она застонала от желания и притянула его к себе. Они слились в единое целое и пришли в себя только после того, как миновали высшую точку.

Он сел рядом, крепко обнял Волю за плечи и сказал:

– Люблю тебя, люблю безумно.

Девушка сидела рядом растерянная и оглушенная случившимся. Хорошо ли ей было? Да, хорошо. Страшно ли ей было? Очень страшно. Жалела ли она о случившемся? Нет, не жалела.

Эвианская конференция

С наступлением марта в Эвиане уже достаточно тепло и оживленно для того, чтобы заработали уличные кафе – прелестная визитная карточка Франции. Вообще-то во всех городах старой Европы, за исключением, может быть, самых северных, в теплый сезон работают уличные кафе. Но нигде так не притягивает к себе уют глубоких соломенных кресел, опрятность крахмальных скатертей и запах утренней выпечки, как во Франции. Французы создали о себе множество мифов. Вы можете посмеяться над их россказнями о собственном благородстве и великодушии, потому что на свете нет больших жлобов, чем они, Вы можете хохотать над их враками об отваге и патриотизме, потому что никто быстрее их не убегает из окопов в перины к женам, Вы можете глумиться над чем угодно, но аромат свежего кофе, смешанный с запахом горячего круассана тихим солнечным утром, истекающий из открытых дверей уличного кафе – это не сказка, а реальная и прекрасная песня о маленьких чудесах земной жизни. Неизменно отличный кофе, неизменно чудесный джем на воздушной булочке, неизменно сердечное приветствие гарсона – вот нежные оковы, делающие Вас пленником уличного кафе. Есть что-то по-особенному приятное в этом незатейливом занятии – нежиться в лучах утреннего солнца, развалясь в соломенном кресле, не спеша потягивать кофе и поглядывать на спешащих мимо нарядных француженок. Совсем немного нужно для этого: чуть-чуть свободного времени, пару свободных франков и не занятую заботами душу. Однако все эти наши рассуждения никак не относятся к Александру Александровичу и Порфирию, которое только что объявились в Эвиане по совершенно конкретному поводу. Души их тяготились заботами и они совсем не были расположены к созерцанию местных красавиц. Мы увидели их как раз в то момент, когда Порфирий, торопливо глотая горячий кофе и расплескивая его на белоснежную скатерть, взволнованно доказывал профессору:

– Если ты не пойдешь на конференцию, то так ничего и не поймешь. Тебе надо сделать две вещи: сходить на конференцию, а потом почитать газеты. Тогда у тебя в голове все сразу встанет на место.

Профессор тоже волновался. Только что, сидючи на Кузнецком мосту они случайно коснулись темы международного еврейства, да так рассорились, что в свойственном ему припадке буйнопомешательства, Поцелуев притащил Зенона в Эвиан, в март 1938 года, где вот-вот должна была начаться международная конференция по спасению евреев гитлеровской Германии. А поводом послужило то, что Александр Александрович не хотел соглашаться с подлой ролью сионистов в международных делах. По его мнению, эти силы всегда занимались сугубо своими задачами и в большую политику не лезли. Не было у Александра Александровича случая убедиться в противоположном. Как большой ребенок, Зенон твердил, что цель сионистов заключается в собирании «земли обетованной», а на остальное им наплевать. Порфирий же, немало полазавший по разным эпохам, придерживался другой точки зрения. Впрочем, лучше прислушаться к их диалогу.

– Меня, Сашхен, в конспирологии не заподозришь. Ведь, что такое конспирология? Это вещь довольно простая. Корни ее идут от больших амбиций, которые построены на неграмотности. Вот захочет какой-нибудь чудак стать авторитетом в научных или околонауных кругах, а образования у него кот наплакал. Что он тогда делает? Он заявляет о чем-то трудно проверяемом, в чем кроме него, якобы, никто не разбирается. Этой публики много, тут тебе и экстрасенсы и ведуны и контактеры с инопланетными цивилизациями. Так вот отдельной группой среди них стоят конспирологи – специалисты по тайным обществам, которые, якобы, правят миром. Эти организации никто на белый свет не вытаскивал, поэтому фантазировать можно как Бог на душу положит. На сегодня такой бредятины развелось невероятное количество. Это и есть конспирология. И только очень редкий человек на самом деле знает, каковы эти тайные организации, что они могут, что они в реальности делают, что им под силу, а что нет. Такой человек не конспиролог, а реалист. Вот я, Сашхен – реалист. Может, сионисты и вправду, своей конечной задачей ставят обретение земли обетованной, только их деньги не могут обойтись без политики. Денег у них много и этим деньгам политика нужна. Она для них новые возможности создает, чуешь? Про эту сионистскую компанию я кое-что знаю, потому что очень внимательно за ее маневрами вокруг товарища Сталина наблюдал.

– А что, были такие маневры?

– Пока Троцкий был жив – еще какие. Но Иосиф Виссарионович им никогда не доверял. Никогда. Когда он Троцкого из страны выслал, они маску-то с себя сорвали. Стали иудушку на руках носить. Будто президента принимали. В Нью Йорке тысячные кавалькады, пресс-конференции, манифестации трудящихся, с ума сойти можно. Думаю, товарищ Сталин всегда об этой дружбе подозревал, но тут он воочию увидел: вот кого сионисты хотели красным Мошиахом сделать, вот кто должен был над миром восседать. Плохую службу они тогда иудушке сослужили. Лучше бы не показывали с ним своих тесных связей. Если бы не этот их хоровод, не послал бы Иосиф Виссарионович в Мексику агента Меркадера ставить точку ледорубом. А то ведь обидели они можно сказать, все идейное руководство ВКП(б) своим коварством: убедилось оно, что тот, с кем бросала молодость на Кронштадтский лед, оказался всего лишь говнюком, исполнявшим заказ современных книжников и фарисеев. Поэтому, Иосиф Виссарионович не простил Бронштейну такой подлой метаморфозы. Что, профессор, теперь насчет христианской сущности сталинизма ничего чирикнуть не хочешь? Не хочешь вспомнить, как Христос сказал: «не миром пришел я к вам, а с мечом»? Тоже мне: «сионизм ничем, кроме собирания земли обетованной не занимался». Занимался, да еще как. Вот сейчас судьба германских евреев решается и ты увидишь, каков он, твой сионизм.

– Он не мой, Порфирий Петрович. Он сам по себе. Просто я не терплю попытки всяких антисемитов накрутить на еврейском вопросе семь верст до небес.

– Соглашусь с тобой, архивариус. Типы такие имеются. Но это, опять же, конспирологи. Я тебе про факты говорю. Специально тебя сюда привез, чтобы ты своим носом в факты уткнулся. Чуешь?

– Ты, что, думаешь, я ничего про эту конференцию не знаю? Знаю, Порфирий. Другое дело, что она для меня раньше не интересна была. А про сионистов я в этой связи ничего не копал. Не хочу я здесь время убивать. Расскажи лучше свою версию. А я подремлю на солнышке.

– Ах ты, старый негодяй, привык на мне верхом ездить. Конечно, три дня болтовню на конференции слушать нелегко. Любому тошно станет. Да и зачем, когда есть Поцелуев? Он в момент все растолкует. Хорошо, я не жадный. Запрягай меня, эксплуатируй. Можешь смежить веки, а я тебе, как Арина Родионовна, телеграфным стилем материал для статейки надиктую.

Профессор взял в руки чашку кофе, блаженно откинулся в кресле и закрыл глаза. А Порфирий, напротив, выпрямил спину, достал из пиджака лист бумаги и стал читать голосом заправского лектора.

«В марте 1938 года по инициативе американского президента Рузвельта во Франции, в маленьком городке Эвиан была созвана международная конференция по организации вывоза евреев из Германии и Австрии. Сначала сионисты приняли ее с восторгом и даже дали ей название «Конференция совести мира». Они надеялись, что конференция отдаст Палестину под заселение евреям и заставит Англию принимать еврейских беженцев.

Но конференция занималась планами спасения евреев, а не планами заселения Палестины. Все делегаты говорили о возможности приема беженцев в своих странах и никто не давил на Англию по палестинскому вопросу. Это вызвало у сионистов гнев. Глава сионистского движения Хаим Вайцман отменил свое выступление на конференции, мол, нечего метать бисер перед свиньями. Словно по команде включилась сионистская пресса: мы покинуты, у мира не оказалось совести, никто нас не утешит.

Но конференция продолжала решать вопросы, для которых собралась. Вырабатывались договоренности о приеме беженцев в разных странах и сионистам стало ясно, что о массовом заселении Палестины можно не мечтать. Один из сионистских лидеров Джорж Ландауер писал другому лидеру Стивену Вайзу: «Больше всего мы боимся, что конференция подвигнет еврейские организации на сбор средств для переселения еврейских беженцев, а это повредит нам в сборе денег на наши цели». И Хаим Вайцман заявлял то же самое: «Для переселения еврейских беженцев в любой стране будет нужно много денег, значит, сионистские финансы будут подорваны. Если конференция увенчается успехом (то есть поможет еврейским беженцам эмигрировать из нацистской Германии), она нанесет непоправимый ущерб сионизму. Не дай Бог, чтобы страны – участницы конференции явили свое великодушие и пригласили евреев Германии в свои пределы, тогда Палестина будет отодвинута другими странами, евреи не дадут денег и англичане не будут давать разрешения на въезд в Палестину.»

Собралось заседание всемогущего Еврейского Агентства, на котором Ицхак Гринбойм говорил о «страшной опасности Эвиана». И сам Давид Бен Гурион сказал, что она принесет страшный вред сионизму. Он дал прямое указание сорвать конференцию. Сионисты саботировали усилия других стран по спасению евреев. На самом деле ситуация для евреев в Германии складывалась драматически. С 1933 по 1938 года из страны выехало всего лишь 137 тысяч евреев, не смотря на антисемитские нюрнбергские законы. Это было неудивительно: люди не хотели бросать нажитых мест и благосостояния, надеясь на то, что преследование прекратится. Однако большие политики знали, что преследования еще только начинаются и пытались найти пути оказания помощи. Возможность договориться с нацистами была. Германия согласилась не гнать 200 тысяч стариков, а прочие страны заявили о готовности принять полмиллиона евреев в течение 3–4 лет. Из них США – 100 тысяч, Бразилия – 40 тысяч, Доминиканская республика – 100 тысяч и так далее. 12 ноября 1938 года в Германии уже прогремела Хрустальная ночь – ночь массового погрома евреев, а будущий министр Израиля Моше Шерет заявил на заседании Еврейского Агентства: Еврейское агентство не должно быть соучастником массовой эмиграции евреев в другие страны. Ицхак Гринбойм выразился еще определеннее: «Нужно сорвать организованную эмиграцию из Германии и начать открытую войну против Германии, не задумываясь о судьбе немецких евреев. Конечно, евреи Германии заплатят за это, но что поделаешь».

Сионисты срывали планы переселения евреев в Британскую Гвинею и Таньганьик. «Пусть они лучше погибнут, чем живут в бывших немецких колониях» сказал Стивен Вайз. Правитель Доминиканской республики Трухильо изъявил о готовности принять 100 тысяч евреев. У него была своя выгода – увеличить процент белого населения, привлечь финансы и улучшить отношения с США. Международное Еврейское Агентство энергично взялось за срыв этого предложения. Развернулась кампания о притеснении черных в республике, о недопустимости смешанных браков, а главное, на переселение не давали денег. В Доминиканскую республику переселилось всего несколько десятков семей, а остальных ждали Освенцим, Треблинка и другие врата ада».

– Ну, что профессор, выслушал? Это к слову, занимаются сионисты политикой или нет и какие они на самом деле друзья мирового еврейства.

– Сказать по чести, Порфирий, такой интерпретации Эвиана я почему то не встречал.

– А как ты ее можешь встретить, когда ты только те газеты читаешь, которые под контролем еврейского капитала находятся? То есть, западную прессу. Вот они тебе и изложили свой вариант. Или ты чего другого хотел?

– После того, как начинаешь понимать, насколько безразличны все эти деятели были к судьбе простых евреев, мир становится каким-то гнусным. Оказывается, мировая организация по защите интересов евреев, на самом деле служит тем же потомкам книжников и фарисеев, которые довели Израиль до разрушения Римом. Наверное, и эти доведут.

– Тут ты прав, Сашхен. История еще раз повторится, потому что, как и две тысячи лет назад, хозяином этих людей остается Сатана.

Севка

В августе тридцать восьмого года Севка Булай приехал на побывку домой после завершения полевой практики. После второго курса студентов направляли набраться опыта в колхозы и Булаю повезло. Он пробыл целый полевой сезон в совхозе «Гигант» в Ростовской области. Это хозяйство основанное при участии Максима Горького, было во всех отношениях передовым и советским. Оно раскинулось в безбрежных сальских степях, богатых плодородной землей. Его отделения были разбросаны по гигантской площади и расстояние между ними порой достигали нескольких километров. Это было новое хозяйство и во всем, в постройках, сделанных по единому образцу, в технике, поступавшей сюда в первую очередь, была видна печать новой жизни. Здесь если что и было, пришедшее из прежних времен, так это люди. Совхоз собирал хорошие урожаи, что неудивительно для целинных земель. Пора истощения почвы еще не наступила и Севка впервые увидел, какой по настоящему сытной может быть жизнь землепашца. Его поселили на четвертом отделении в семье механизатора дяди Коли Лабинского, тучного мужчины из местных кацапов. Дядя Коля с женой теткой Ниной занимал большую двухкомнатную квартиру в типовом доме на четырех хозяев, сложенном из селикатного кирпича. Они держали обширное домашнее хозяйство, которое таких усилий, как у Севки на родине, не требовало. Домашняя птица паслась прямо в степи, сена для буренок можно было заготовить сколько угодно, лишь бы не прозевать поспевания трав, пчелы носили степного меда столько, что хозяин не знал, куда его девать. Дядя Коля бывал в средней России и видел, как там живут люди. Поэтому он любил угостить Севку всякими местными лакомствами.

– О, побачь, Севка, яка у нас сметана – говорил он, пододвигая парню стакан со сметаной – ложка в ней стоймя торчит, бачишь? Хозяин изъяснялся на дивной ростовской мове, смешавшей украинский и русский языки, но ложка действительно стояла в густой, как глина сметане, которая к тому же была сладковатой от степных трав.

– Сьишь цей стакан и все – никакая дивчина тебя не выдержит – смеялся дядя Коля. – Да ишь, ишь, скоро мои хлопчики приидут, от увидишь, какие здоровяки.

Хлопчики и вправду, однажды явились к родителям на побывку из Ростова. Два брата-погодка, Колька и Валерка, вошли в отчий дом и подперли затылками потолки. Оба были двухметрового роста, оба румяны и широки в плечах.

– От, мои орлы – сказал дядя Коля – знакомься, они добры ребятишки.

Колька и Валерка действительно оказались добрыми и веселыми хлопцами, студентами Ростовского учительского института. Они по-приятельски приняли практиканта и все свободное время троица проводила вместе.

Братья хорошо знали округу и начали знакомить с ней Севку. Тот и представить себе не мог, что степь таит в себе так много интересного. Взять хотя бы выходы за дрофами, которые братья устраивали вместо развлечения. В конце июля степная дрофа нагуливает такой вес, что теряет способность летать и может только бегать. Вся задача заключалась в том, чтобы обнаружить семейство дроф в высокой, спелой траве и прутиком погнать одну-две в направлении дома. Птицы были настолько тучными, что даже убежать от людей не могли. Тетя Нина варила из них жирный борщ с помидорами и баклажанами и Севка скоро забыл о своем скудном студенческом пайке в Ветошкине. За лето в «Гиганте» он заметно изменился, окреп и набрался сил.

Набрался он и знаний. Его поражала слаженная и производительная работа механизаторов на полях, так не похожая на тягостный труд земляков. Здесь земля отвечала благодарностью за вложенные усилия и люди работали с удовольствием. Севка прошел на практике уборочную, обмолот, стогование, подготовку к зиме. Лето здесь раннее и жаркое и пока в нижегородчине только готовились к уборке, ростовчане уже запирали закрома. Рабочая тетрадь практиканта пополнилась записями и заметками. И главное – прошла та глубоко спрятавшаяся тоска, залегшая в душе от увиденных картин раскулачивания. В «Гиганте» Булай поверил в правильности колхозной системы. Здесь со всей очевидностью было видно преимущество коллективного труда. Конечно, ему было понятно, что этот показательный совхоз без помех снабжался всем необходимым в первоочередном порядке и мало где крестьяне имели такие благоприятные условия быта и труда. Но ведь власть говорит о подтягивании всех остальных до уровня «Гиганта».

За практику в качестве помощника агронома Севка получил кучу денег, на которые купил белые парусиновые брюки, белые же парусиновые туфли, полосатую футболку и съезжавшую на ухо кепку-восьмиклинку. Дополнял этот наряд серый чесучовый пиджак с хлястиком, который, будучи наброшенным на плечи говорил о готовности хозяина к серьезному разговору с девушками. В фибровом чемодане, купленном на ту же зарплату, хранились подарки матери и отцу, а также бритвенный прибор и престижный одеколон «Тройной», без которого не обходился ни один уважающий себя мужчина той эпохи. Вот в таком образе и появился бывший мальчишка, а теперь молодой человек Всеволод Булай у себя на родине теплым августом тридцать восьмого года.

За два года его отсутствия на родине произошли серьезные изменения. В Окоянове провели радио. На центральной площади водрузили столб, с которого в разные стороны смотрели квадратные раструбы громкоговорителей. Теперь в провинциальную сонную тишь с утра до вечера неслись бодрые голоса дикторов, музыка и новости со всего мира. Город стал засыпать и просыпаться под бой кремлевских курантов и гимн СССР. Громкоговорители сделали жизнь Окоянова частью жизни большой страны. Он оказался неожиданно близко к ее кипящей энергии. Эта энергия молодости и задора выливалась из громкоговорителей на город и город словно сам наполнялся ее силой.

Севка не узнавал своей родины. Рядом с базарной площадью появилась дизель-электростанция, от которой по проводам побежало электричество в жилые дома. Свет от нее был мерцающий и тусклый, но не сравнить с керосиновой лампой. На окраине города заработали машино-тракторные мастерские и машино-тракторная станция, предназначенные для обслуживания нужд колхозов. По улицам носились «газики» автохозяйства. Запыхтел сушильными цехами кирпичный завод, поставлявший стройматериал для районных и областных новостроек. В небе тарахтели учебные самолеты клуба ОСОАВИАХИМ. Большой пустырь на берегу Теши превратился в городской стадион, на котором тренировалась местная футбольная команда и носились легкоатлеты. В Доме культуры, оборудованном в бывшем монастыре, давал спектакли самодеятельный коллектив и показывали кино. Но самая главная перемена заключалась в людях. В их походке и разговоре появилась бодрость, они стали больше шутить и смеяться. А ведь еще несколько лет назад, они, живущие близко к земле, словно пригнулись под пятой коллективизации, жерновом придавившей деревню, в которой почти каждая окояновская семья имела родню. Теперь стало легче, тяжелая память притуплялась. Правда, ходили слухи о репрессиях партийных кадров. Постоянно сообщали об арестах видных деятелей в Москве и Горьком, трясло райком и исполком, где за два года сменилось по четыре состава начальства. Зимой арестовали несколько инженеров депо и мастерских за вредительство. Были и аресты рядовых окояновцев. Все они совершались по доносам, и совсем скоро в маленьком городе становилось ясным, кто доносчик. От всего этого народ прикусил язык. О политике предпочитали не разговаривать. Но повальных арестов не проводилось и в городе считали, что коллективизация была куда страшней. Зато материальная жизнь налаживалась. Появилась возможность получить работу и начать более-менее сносное существование после долгих лет нужды. В старом городском парке появилась танцплощадка на которой по вечерам играл духовой оркестр. Там молодежь собиралась по вечерам на танцы, в первый же день своего приезда отправился туда и Сева.

Толком танцевать он не умел. Под медленное танго или что-то другое незамысловатое он еще мог выйти на площадку. А вальс и фокстрот ему не давались, поэтому по большей части Севка стоял в группке со своими бывшими одноклассниками, покуривая едкие елецкие папироски. Среди девушек, также державшихся отдельно, он приметил нескольких миловидных особ, но не решался пригласить их на танец. Севка с завистью поглядывал на парней, залихватски крутивших партнерш в вихре вальса. Согласно моде у некоторых из них в зубах был зажат цветок.

За два года учебы Севка вытянулся и превратился из мальчишки в юношу. Жизнь научила его держаться независимо и достойно, к тому же постоянное кормление овсянкой пошло на пользу мускулатуре. Он был худощав, но крепок и вынослив. Его звание студента агротехникума вызывало уважение у ровесников. Совсем скоро он станет агрономом в МТС, где они крутят баранки и жмут на педали. Но Севка особенно не зазнавался, хотя и отдавал себе отчет в том, что у него будет чистая работа. Он слушал буханье барабана духового оркестра и с грустинкой думал о том, что снова пойдет домой один. Потом он обратил внимание на девушку, которая держалась среди подруг особняком. Ее никто не приглашал и когда объявили «белый танец» она тоже не пошла никого приглашать. Девушка особенной красотой не выделялась, хотя была миловидна. Невысокая, худенькая, с густой копной светлых волос и большими серыми глазами, она казалась немного скованной и стеснительной, и это в ней особенно привлекало. Чем больше Всеволод смотрел на нее, тем больше в душе его расплывалась теплота, будто кто-то грел ее изнутри солнечным светом.

– Вон та, с сером платье, тоненькая, кто такая? Спросил он у Филяя, знакомца по босоногому детству, который осел в Окоянове и знал здесь всех наперечет.

– Настена Дружинина, портниха. В швейной мастерской работает. Недотрога. Тут за ней некоторые пытались бегать. Всех отбрила. Мы решили что она прынца ждет. А что, ей можно. Только восемнадцать стукнуло. Еще года два прынца подождет, а потом, глядишь, и за шофера согласится.

Когда танцы закончились и молодежь потянулась из парка, Сева набрался храбрости и подошел к Насте.

– Разрешите проводить Вас до дому – сказал он, не обращая внимания на ее подруг, делавших вид, будто не замечают столь важного момента. Настя побледнела от волнения, ничего не ответила и пошла, глядя перед собой. Сева поплелся следом, не зная, что делать дальше. Когда они вышли из парка, Булай нагнал ее и пытаясь выглядеть тертым кавалером заговорил бойко:

– Я тут уж два года не был и что-то Вас не припомню. Вы в большой школе не учились что ли? Я там всех знал…

– Нет, не училась – отвечала Настя – я семилетку на Ямской заканчивала. А потом стала на пошиве работать.

– Вон оно что – искусственно оживился Севка – а я думаю, почему ее не признаю. Вон оно что. Быстро время идет. А я вот Ветошкине учусь, на агронома.

– Ветошкино, это где, на Волге что ли?

– Нет, там до Волги сто верст. Это не так далеко, рядом с Гагиным. Там речка Пьяна. Места красивые. Замок, лес сосновый, здорово.

Они разговорились и, как полагается юным людям в романтическом возрасте, расстались за полночь, условившись о новом свидании. На прощанье Настя подала Севке руку и он почувствовал, как из ее ладошки в его ладонь переливается пульсирующее тепло. Потом Булай не спеша брел по рассветной дороге к себе на поселок. Навстречу ему поднималась заря, окрасившая небо дивными малиновыми красками, в зените зазвенели жаворонки и душа его улетала в самую высь от какой то неизвестной радости, способной напоить собою весь мир.

* * *

Какими разной может оказаться дорога длиной в пять километров. Бывало, она казались бесконечностью, когда Севка брел из дому в окояновскую школу ненастной дождливой погодой. Бывало, что она пролетала в один миг, когда он бежал на встречу с родным домом после недельной разлуки. Теперь же она стала еще и его сообщницей в любви к Насте. Будто придорожные кусты и полевые цветы качали ему головами в знак одобрения начавшейся счастливой поры. До сентября еще оставалось две недели, а Севка каждый день летал до поселка и обратно к Насте словно на крыльях. Они проводили вместе вечера. На танцы уже не ходили, а сидели на заветной скамеечке в саду Настиного дома и наслаждались близостью друг друга. Первая любовь быстро разгорается, а потом становится неудержимым пламенем. Всю первую неделю свиданий Севка не решался поцеловать Настю. Он боялся натолкнуться на неприятие своего порыва и лишь когда прочитал в глазах девушки ласковое согласие, коснулся губами сначала ее щеки, а затем нашел губы, которые не стали ускользать, а ответили горячим движением. Для обоих это был первый в жизни поцелуй и обоих он обжег с ног до головы, как прекрасный пролог в новую жизнь. Оба решили, что первый поцелуй – это обет любви и верности на все их дальнейшее будущее. Они еще не произнесли главные слова, но эти слова уже лежали в их сердцах и ждали своего часа. Севка и предположить не мог ранее, что сидеть рядом с любимой девушкой, ощущать под рукой ее теплое плечо, вбирать в себя огненный ток ее губ – это так неповторимо прекрасно. Иногда они могли безостановочно говорить, а иногда замолкали и лишь замерев, смотрели на медленно движущиеся в ночном небе звезды. Над ними опустило свое покрывало любовь, какая от века предназначается чистым и открытым добру людям.

Однажды Настя сказала, что хотела бы познакомить Севку со своей мамой. Сначала парень смешался, а потому почувствовал внутреннюю радостную легкость – конечно, сказал он – как это я сам не догадался?

Они пришли в дом в обеденную пору и Анна Матвеевна приняла Булая как давнишнего гостя:

– Проходи Севочка, будь как дома. Настена мне о тебе все уши прозвенела. Ишь, как вы подружились.

Севка не почувствовал никакой скованности в этой новой для себя ситуации. Действительно, словно домой к себе пришел. Все здесь просто, как у родителей, все привычно. Только икон больше. У мамки лишь в спаленке киот стоит, а здесь и в прихожей иконка и в горнице венчальные красуются. И травами другими пахнет. Дома отец зверобой под балку стелет. А Анна Матвеевна, похоже, чебрец. Приятный запах, уютный. И сама Настина мама тоже уютная. Голос ласковый, руки добрые.

Сели обедать. Хозяйка налила в глиняные миски окрошку с воблой и нарезала черного хлеба. Окрошка, приправленная сметаной, показалось парню очень вкусной. В тридцать восьмом году люди стали жить заметно лучше. Уже не голодали, многие окояновцы держали по дворам скот, который как в деревне по утрам собирали в стадо и выгоняли на выпас. Поэтому и сметана и молоко стали не в диво. На окраине города крутили крыльями две ветряные мельницы, производя из зерна местную муку, как правило, с добавлением отрубей. Хлебный вопрос решался тяжелее, чем молочный. Хлеб требовался армии, поэтому его скупало государство и в магазинах он был дефицитом.

Разговорились о жизни. Анна Матвеевна спрашивала Севку о планах. Планы у парня были простые: завершить учебу и вернуться агрономом на родину, если на него выпишут отсрочку от армии как на специалиста. О трудоустройстве он не беспокоился, его специальность была нужна повсеместно и на него уже делали виды в райкоме. Правда, могли сразу назначить заместителем председателя какого-нибудь колхоза, что случалось довольно часто. Но Севке этого не хотелось, мечтал работать по специальности. К тому же, несмотря на то, что его роману с Настей не исполнилось и месяца, он уже подумывал о женитьбе на ней. А значит, и жить было бы подсобней не в деревне, а в Окоянове.

Неспешно мать Насти завела разговор о вере. Она узнала, что Севка не вступает в комсомол и спросила о причинах.

– Сначала батя не велел – признался парень. А теперь я и сам вижу, что не для меня это. Там голосистые ребята нужны. А я пахарь, чего мне на их митинги ходить? Я дело хочу делать, а они политику обсуждают. Вот и получилось, в прошлом году в техникуме тридцать человек приняли, а в этом десять за политическую незрелость исключили. Не хочу я этого. Буду сам по себе.

– А не накликаешь беду на себя?

– Я же не делаю ничего плохого. Только не хочу и все. Что мне за это будет?

– Много в техникуме таких как ты?

– Есть маленько. Не один я такой.

Потом Анна Матвеевна перешла к более серьезному вопросу.

– Гляжу я на тебя, Сева и вижу, что парень ты хороший. Серьезный, основательный. Коли Настя тебе понравилась, то видать надолго. Это хорошо. Да и родителей твоих знаю, весь век в одном городишке живем. Мамочка твоя – золотая женщина. Столько на себе вынесла и ни разу Бога жалобой не прогневила. И отец тоже мужик из настоящего материала сработанный. И думаю, что с Настей у вас хорошая пара образовалась. Загадывать пока нечего, рано еще.

Вмешалась Настя.

– Мама, ну зачем ты. Ну не надо…

– Надо дочуня. Обязательно надо. Вот в чем дело, Сева. Настя у меня девочка особенная. Когда еще совсем крохотулька была, возила я ее в Дивеево. И сказала нам там одна монахиня такие слова:

«Святая в ней любовь, береги ее». Вот как. Я свой долг исполняю, берегу дочку как могу. Потому что вижу: правда это. Святая в ней любовь живет. Необыкновенная и пречистая, через человека к Богу уходящая. Понимаешь, какой подарок тебе драгоценный выпал и как беречь его надо?

Севка молчал пораженный таким разговором. Он и о любви то с Настей ни разу не говорил. А тут такое.

– Я не знаю что и сказать, тетя Анна.

– Ничего не говори сынок. Еще не пришло для этого время. Я ведь тебе просто для того говорю, чтобы ты знал. И вот еще что. Я так поняла, что ты парень неверующий. Крестика православного на тебе нет. Это нынче не модно. А Настя верующая, хотя среди подружек тоже об этом не говорит. Но крестик носит. Эта вера – ее охранительница. А твоя охранительница кто? Наверное, мамины молитвы. Только в этой жизни хватит ли их? Вон она какая лихая, эта жизнь. Ты бы хоть один шажок к вере сделал. Поверь, потом поможет.

Севке стало неприятно от этих слов. Он знал, как травили верующую молодежь в Ветошкине и не хотел попасть в подобное положение.

– Как-то не знаю, тетя Анна…

– Ну ладно, разговор этот деликатный. Не будем больше. Только помни, что если трудно придется, вера тебе поможет.

Настя глядела на Севку ласковыми любящими глазами и словно кивала в подтверждение: поможет, поможет.

Начало учебного года налетело со скоростью экспресса и наступил день расставания. В душе Севки все восставало против разлуки с любимой и в голову приходили в самые фантастические мысли, чтобы не допустить этого. Даже мысль бросить учебу мелькала в его мозгу. И лишь одна обманная надежда на то, что Ветошкино недалеко и можно будет по выходным видеться, грела его. На самом деле раньше он не бывал дома долгими месяцами. Потому что при наличии лишь гужевого сообщения дорога длиною в сорок верст тоже становилась немалой проблемой. Они не могли расстаться всю ночь. А на рассвете, перед уходом, Севка надел на руку Насти свои часы «Победа», купленные на летнюю зарплату.

– Взглянешь на них и вспомнишь меня – сказал он.

Настя прижалась к нему:

– Милый мой, пиши мне каждый день, теперь вся моя жизнь – ожидание.

Утром он сел на подводу, как и четыре года назад отправлявшуюся в том же составе в Ветошкино, и проехал мимо милого оконца из которого ему махала любимая рука.

Решающая встреча

Данила не узнавал Кулиша. Обычно вальяжный и не очень собранный американец на сей раз выглядел взволнованным и напряженным. Он начал встречу сразу с рассказа о своих расследованиях эпизода с людьми Моссада в Дрездене.

– Я проанализировал всю полученную от своего агента информацию по его поездке в Дрезден. В ней было одно обстоятельство, которое привлекло мое внимание. Глава группы арабов, которые живут в Дрездене, был не арабом, а курдом по имени Тарик. Агент проверил его по дактилоскопическим учетам и выявил, что тот хорошо известен многим спецслужбам мира. Тарик – это его последнее имя. Раньше его звали Мустафа Азал и он долгое время занимался заказными политическими убийствами. Действовал в основном против «врагов ислама» и охотилась за ним целая куча разведок. Лет десять назад его завербовали люди Хусейна и использовали в убийствах курдских лидеров. Одно из убийств было совершено в Париже. Сюрте насьональ сумело выйти на след и объявило Тарика в международный розыск. Он сменил документы и скрылся в Дрездене, однако в группе о его прошлых подвигах знали, о чем и разведал мой агент. Я решил играть ва-банк и вышел прямо на Тарика. Парень оказался тертым и не особенно испугался. В драку не полез и спокойно меня выслушал. Я же изложил ему все, что известно о встречах его группы с Моссадом и предложил разъяснить ситуацию. В качестве альтернативы предложил его выдачу французской контрразведке, которая с подобными типами не церемонится. Пожизненная конура в три погибели ему в таком случае гарантирована.

Тарик некоторое время ломался. Пытался сообразить, нет ли возможности увильнуть от прямого разговора, но потом понял, что единственный способ не оказаться за решеткой – рассказать хотя бы часть правды. Теперь слушайте в оба уха, мистер Булай.

Я оказался прав – демонстративный визит моссадовцев в Дрезден был ловушкой. Они не напрасно засветились в синагоге, ибо это был верный путь раззвонить по всей еврейской диаспоре о своей «тайной» миссии.

Именно Тарик должен был сообщить им, не появились ли после визита в его окружении любопытные немцы или другие иностранцы.

Теперь вопрос: почему о визите не знает резидентура ЦРУ, ведь именно ее люди могут заинтересоваться происходящим и влезть в комбинацию как слон в посудную лавку?

– Почему же?

– Потому что это не были люди Моссада. Иначе нас непременно поставили бы в известность об операции. Не потому что мы страшно доверяем друг другу, а просто для того, чтобы мы не вмешались по незнанию.

Когда я слушал Тарика, я думал: кто же расставляет ловушки? Но гадать долго не пришлось. Курд сам рассказал, кто стоит за этим делом. А его рассказ просто интригует. Значит, так. Начнем с самого начала.

Летом 2000 года он выехал из Дрездена в Баден-Баден для встречи со своим ведущим офицером из иракской разведки. К тому времени он уже не получал заказов на убийства, а «надзирал» за курдской диаспорой, которая тут довольно велика. Так вот, вместо знакомого оперативника на встречу вышли два человека, говоривших только по-английски. Они с ходу заявили, что представляют Моссад, что его оперативник ликвидирован, а работать Тарик теперь будет с ними. Материалов для принуждения, у них, понятное дело, было достаточно. К французскому розыску они добавили еще пару убийств, о которых им каким-то образом стало известно. Короче говоря, он согласился сотрудничать под их руководством. Ему дали легенду «связника Аль Каиды» и поручили вербовать мусульман для «акта возмездия» американцам. Люди Моссад объяснили ему, что формируемая группа, якобы на самом деле никаких террористических актов проводить не будет, зато явится тем магнитом, к которому потянутся настоящие террористы, которых и будут обезвреживать. Способ известный еще со времен Адама и сама идея не вызвала у Тарика сомнения. Зато вызывали сомнение сами вербовщики. Чем дальше, тем больше он подозревал, что они не имеют отношения к Моссаду. Тарик хорошо знал израильских разведчиков, как никак, всю жизнь от них бегал и видел, что той школы, какую демонстрируют израильтяне, у этих парней нет. Они вели себя достаточно профессионально, но как-то по-другому, ну а самое главное в отличие от Тарика – они плохо знали структуру Моссад и он это быстро понял. Вербовщики появлялись в общей сложности пять раз, а когда убедились, что дело пошло, поставили на связь с курдом довольно молодого парня из Хайфы. Тот, якобы не являлся профессионалом, а был завербованным связником. С такого и взятки гладки. Его проверяй не проверяй, все равно ничего не знает.

Но Тарик нашел к парню подход совсем с другой стороны. Деньги на вербовку наемников ему передавали немалые и он начал «делиться» со связником. Потом сумел самостоятельно оборудовать свою квартиру скрытой видеокамерой и сделал видеосъемку передачи денег связнику. Компрматериал не смертельный, но весомый. Потом показал связнику это кино и попросил разъяснить, какие силы с ним играют. Парень струсил. Как оказалось, компрматериал для него был совсем не слабым. В тех кругах, которые его прислали, за такие вещи можно было поплатиться самой жизнью. Да, парень струсил и кое-что сказал. Но только кое-что, потому что страх возмездия за разглашения тайны пересилил страх возмездия за воровство. А сказал он то, что я давно подозревал: всю эту возню затеяли английские тайные общества. Правда, их только условно можно назвать английскими. Они уже давно срослись с нашими, но тем не менее, мозги сидят в Лондоне.

Теперь общее очертание пейзажа с теми допусками, которые я считаю позволительным сделать:

– тайные общества набирали мусульманских террористов для какой-то загадочной цели. Допускаю, что в дальнейшем их использовали в акте 9/11

– группа террористов, набранная Тариком, переправлена в США. Это одно из подтверждений моего допуска.

– Нам неизвестно, какое именно тайное общество занимается этим. Исходя из силы и могущества я бы предположил что это «Великая объединенная ложа Англии». Она пронизала все структуры государства, в том числе армию и спецслужбы и может многое.

Я и раньше кое-что знал про масонов. У нас их полно. Но всерьез их не очень воспринимал. Но 9/11 заставил меня посмотреть на все эти дела по новому, ведь другой силы, кроме тайных обществ, такого масштабного теракта сделать не смогла бы. Я основательно освежил свои знания и узнал много нового. Например, то, что тайные общества стоят за большинством современных войн. И если они затевают очередную войну, то ведут ее коварно и беспощадно, на полное уничтожение врага. Самый подходящий пример – война против сталинского СССР. Ведь в истоках войны стоит не Гитлер, а именно английские масоны, которые реализовали традиционный для себя сценарий: стравили Германию и Россию. Ни рассматривали оба этих государства как своих основных соперников на континенте и исполнили поистине дьявольский план. Ведь сама закваска нацизма была разработана именно в Лондоне и затем через «Общество Туле» внедрена в идеологию гитлеровской партии. Потом, используя свое влияние на Гинденбурга, Лондон привел Гитлера к власти и стал шаг за шагом направлять его против СССР.

– Ник, Вы не преувеличиваете роль тайных обществ?

– Я уже упоминал Гинденбурга. Скажите, почему он назначил Гитлера канцлером еще до победы нацистов на выборах? Ведь победу своей партии Гитлер обеспечил уже будучи главой государства. На этот таинственный вопрос есть много ответов, но поверьте, самый правдивый ответ хранится в Лондоне под семью печатями. Это один из самых убедительных примеров работы тайных обществ.

Теперь в прицеле мусульманский мир. Но для развязывания такой войны нужна новая «операция Глейвиц».

– Ник, Вы неплохо подготовлены для сотрудника ЦРУ, простите за не очень уважительное отношение к вашим коллегам.

– Охотно прощаю. Если бы я не был поляком, я бы возможно тоже ничего не знал об этой операции. Но про радиостанцию Глейвица, которую захватили нацисты в формах польских солдат и транслировали на весь мир провокационные заявления, знает каждый поляк. Ведь после этого Германия объявила войну Польше. Так вот, мусульманский мир несравненно больше Польши и провокация здесь должна быть куда масштабней.

Такую дерзкую и масштабную операцию, как 9/11 не в состоянии провести ни одна террористическая организация, а уж тем более Аль-Каида, пронизанная нашей агентурой. Решиться на такое, а затем осуществить замысел могла только очень могучая тайная организация, которая владеет всеми позициями и ничего не боится. Думаю, мы имеем дело с классической ситуацией: как всегда идея родилась и разрабатывалась в Лондоне, а на этапе реализации к ней были подключены американские тайные общества. Это видно по почерку. Только американцы могли наделать так много ошибок и не просчитать их последствий. Вообще, секретная информация об этой истории похожа на огромный презерватив, наполненный гнилой водой, который висит над миром. Может хватить одного крохотного прокола этого изделия, чтобы оно лопнуло и на мир обрушился поток невероятной информации. Именно поэтому они так боятся прокола и ставят ловушки.

– Что Вы теперь намерены делать?

– Я буду раскапывать эту историю.

– Вы понимаете, насколько это опасно?

– Да, понимаю, но буду копать. Я вырос в достойной стране и не позволю этим свиньям превращать ее в свинарник. Заговор должен быть выявлен.

– Что ж, Ник. Вы мужественный человек. Храни Вас Господь. Но я надеюсь, Вы не уволитесь из агентства и не оставите нас без куска хлеба?

– Судя по всему мое агентство не осталось в стороне от этой грязной истории, и я не вижу оснований отказывать Вам в работе против него. Как то все очень быстро меняется, даже голова не сразу усваивает эти новые вводные. Но, все-таки, коли Господь сделал нас разведчиками, мы должны держать себя под контролем, правда?

– Правда, Ник. Такое бывает. Значит, мы продолжим в прежнем духе, и дополнительно к тому Вы будете держать меня в курсе Ваших расследований, так?

– А не лучше ли Вам отойти в сторону? Ведь если тайные общества заподозрят меня, они выйдут и на Вас. Это большой риск.

– Я за риск от правительства деньги получаю. Ох, какие крупные деньжищи!

– Ну, коли Вы шутите, значит нам по пути.

Октябрь 1938. Сталин и профессор

Александр Александрович шел пешком от гостиницы «Берлин» в Кремль. Через полчаса ему, а точнее говоря немецкому пролетарскому писателю Фрицу Вольфу, за которого он себя выдавал, предстояла встреча со Сталиным. Зенон находился в прекрасном настроении: он наконец-то смог обвести прилипчивого Поцелуева вокруг пальца. Оказывается, когда профессор погружался в поток времени внезапно, без предварительной кропотливой проработки исторических материалов, Порфирий не успевал его перехватить. Вот и сейчас он рассчитывал на то, что дружок не спохватится во-время и не помешает достичь цели. Зенон появился в гостинице «Берлин» час назад и тут же позвонил в секретариат Сталина со ссылкой на предварительную договоренность. Все сработало безупречно, секретариат даже предлагал писателю прислать за ним автомобиль, но товарищ Вольф решительно отказался, сказав, что хочет насладиться видами столицы.

Москва и вправду, радовала глаз. Она словно стряхнула с себя пыль времен и выглядела молодым городом. Фасады старых зданий на центральных улицах были очищены и покрашены, повсеместно привлекали глаз новой советской архитектурой только что выросшие строения, булыжные мостовые исчезли под асфальтовым покрытием, по проезжей части улиц с гудками проносились автомобили. На угловых столбах висели репродукторы, из которых доносилась музыка. Уличная толпа выглядела деловито и весело. Он шел по чистому, аккуратному, наполненному энергией городу.

Ему не пришлось ни минуты ждать в бюро пропусков. Какой-то невысокого роста человек в белой гимнастерке и белом картузе неведомым образом определил товарища Вольфа среди посетителей и сразу провел в служебное помещение к Поскребышеву. Тот усадил профессора так, чтобы через дверь видеть приемную, предложил чаю и попросил немного подождать, так как товарищ Сталин еще не закончил встречу с группой советских писателей. Принесли крепкого, хорошо заваренного чая и Фриц Вольф успел на ломанном русском языке рассказать помощнику вождя кое-что о положении в Германии, из которой он эмигрировал в Швейцарию два года назад. Он хотел было поделиться и своими московскими впечатлениями, но в это время из больших дверей в приемную вышло несколько человек во главе с вальяжным Алексеем Толстым и Поскребышев, сделав извинительный жест, исчез в кабинете Сталина. Через минуту он вышел и пригласил профессора к вождю.

Когда-то мысленно проигрывая перед собой варианты встречи, Александр Александрович испытывал волнение: каков он, этот тиран, как он воспримет его, играющего чужую роль, какими будут их первые слова?

Однако сейчас волнение покинуло его, и он не знал, почему. Потому ли, что вся атмосфера вокруг была умиротворяющей, наполненной неспешным деловым ритмом, потому ли что запах табака «Герцоговина Флор» настраивал на какое-то размыслительное настроение, так свойственное неспешным курильщикам, либо потому, что не было в окружающей обстановке ничего провоцирующего тревогу.

Сталин встал из-за стола и пошел навстречу профессору. Он улыбался легкой, приветливой улыбкой.

– Рад видеть вас, товарищ Вольф, читал ваши произведения. Очень понравились. Давно ли в Москве?

Сталин смотрел прямо в глаза и его негромкий голос словно обволакивал. Он, безусловно, имел какое-то излучение, располагавшее к себе. Может быть, это излучение подарила ему природа, может быть, оно стало результатом постоянного общения с множеством самых разных собеседников, что не может не научить способного человека тайному управлению невидимыми волнами, возникающими между людьми.

Александру Александровичу вдруг стало стыдно за то, что он обманывает этого человека, так тепло и искренне начавшего разговор.

– Иосиф Виссарионович, приготовьтесь услышать неожиданную для себя новость – сказал он легко и просто, будто это ничем ему не грозило. В глазах Сталина появилось напряжение, но он продолжал улыбаться:

– Вы хотите сказать, что Вам не понравилось в нашей стране?

– Нет, нет, товарищ Сталин. Как может немецкому коммунисту не нравиться СССР!? Но дело в том, что я не немецкий коммунист, и если бы я не знал, что имею дело с выдающимся человеком, я ни за что не решился сказать правду.

Сталин молчал. Он явно был шокирован сказанными словами, и возможно, не знал, как реагировать. Наконец он тихо вымолвил:

– Тогда кто Вы?

– Попробуйте поверить в то, что я скажу: я гость из будущего. Я русский профессор дрезденского университета Александр Зенон. Занимаюсь историей России, живу в двадцать первом веке.

Сталин, казалось, никак не реагировал на эти слова. Он подошел к коробке папирос, лежавшей на столе, достал одну, разломал ее и набил свою трубку. Затем не спеша раскурил и, пустив облачко синего дыма, вымолвил:

– Вы не похожи на сумасшедшего. Кроме того, мировая наука доказала относительность земного времени, а следовательно, существует и возможность путешествовать по нему взад и вперед. Если Вы гость из времени, зачем Вы пришли, чтобы рассказать мне о будущем?

– А Вы хотели бы услышать о будущем страны или партии или о Вашем личном будущем?

– Нет, не хотел бы. Знаете почему?

– Почему?

– Потому что в знаниях будущего заинтересованы слабые, неуверенные в себе люди. Я же убежден в том, какое будущее ждет мою страну и поэтому мне безразлично собственное будущее. Хотя я знаю, что мою память будут многократно осквернять.

– Вы убеждены в великом коммунистическом будущем СССР?

– Вам, как гостю из будущего, который, как я понимаю туда же и вернется, я открою, что партия не может создать коммунистического общества. Это противоречит природе современного человека. Лишь прожив несколько веков в условиях материального сверхблагополучия, человек начнет изменять свою эгоистическую природу и заглушит в себе инстинкты хищника. Сегодня эти качества считаются врожденными, а на самом деде – они результат многовековых условий существования. Христос был прав, когда призвал отказаться от них. Но его призыв до сих пор не превратился в реальность. А мы пойдем долгим путем постепенного преобразования человека.

– Тогда зачем Вы уже сегодня пользуетесь коммунистической риторикой?

– Так сложилось и менять ее уже поздно. Тем более, что на очень отдаленные времена она оправдает себя. Но не при моей жизни. Я хочу построить систему, уже ушедшую от капитализма, и ставшую прологом к новому будущему. И я убежден, что именно таким путем пойдет русский народ. Но этот путь будет очень труден, и скорее всего он не будет прямым. Мы сегодня ломаем сопротивление всего мира и этот мир еще ответит нам многими коварными выпадами. Попытка превратить меня в исчадие ада будет совсем крохотным выпадом по сравнению с другими. Поэтому о будущем мы говорить не будем. Мне больше всего интересна сегодняшняя ситуация вокруг СССР. Вот смотрите – он подвел профессора к огромной карте Европы, висевшей на стене. – Ситуация имеет весьма определенные тенденции. После присоединения Судетской области Гитлер не будет долго ждать. И года не пройдет, как он захватит всю Чехословакию. Далее на очередь неизбежно встанет Польша. Все идет по английскому плану. Пока идет, но, думаю так будет не всегда.

– Вы полагаете, что Гитлер не оставит англичан в покое?

– Я в этом уверен. Здесь они просчитались. Гитлер умеет мыслить геополитически, хотя слишком доверяется своим хиромантам. Он знает, что время нападения на Советский Союз наступит только тогда, когда он всю европейскую силу соберет под собой. Не только Чехословакию и Австрию, но обязательно Бельгию и Францию – эти огромные индустриальные районы. И Англию он должен будет парализовать на морях, иначе широкий маневр для него невозможен. Поэтому я думаю, что впереди еще два года, может быть, три года европейской войны. Он их всех подомнет и потом развернется на нас.

– Почему Вы уверены, что Германия повергнет европейских соседей?

– Она сильней их в самом главном – в мобилизованности духа немецкого народа. Гитлер очень умело объединил нацию. А кто такие его соседи? Это народы, уже полностью разложившиеся от буржуазного эгоизма. Остатки их патриотизма являются всего лишь фиговыми листьями, мало что прикрывающими. У немцев же сегодня буржуазный эгоизм искоренен полностью и вместо него вложена сверхцель – создание Третьего рейха. Третий рейх – это выдумка, миф, но он делает из немецкого народа очень боеспособный отряд, который сластолюбцев-соседей разгонит как зайцев. Только советский народ, имеющий свою сверхцель – государство справедливости, сможет победить Германию.

Да, Германия начинает придвигаться к советским границам. Сегодня уже можно готовить план превентивной операции. Упреждающим ударом мы многое выиграли бы. Но Гитлер имеет более высокую боеготовность. В одиночку мы не сможем, а Европа с нами идти не захочет. Остается только отодвигать опасность от сегодняшних границ. Сейчас лучше всего было бы заключить союз с Польшей. Вместе мы могли бы сдержать Германию. Но поляки не способны на честные отношения. Вертят хвостом, думают увернуться от гитлеровцев.

Сталин выглядел устало. Его лицо отсвечивало синевой, в движениях чувствовалась утомленность.

– В международном праве превентивные удары осуждаются, Иосиф Виссарионович – осторожно заметил профессор.

– Странно слышать, господин Зенон от Вас, историка, такие суждения. Согласитесь, что существует большая разница между агрессией и превентивным ударом. Агрессия направлена против мирного государства, а превентивный удар против агрессора, который изготовился для прыжка на вас. Таким образом, мы облегчаем себе победу в неизбежной войне, сбережем жизни своих сограждан. Конечно, западные политики и журналисты тут же заполнят мир ложью о ваших истинных оборонительных намерениях, но мы ведь не в угоду им действуем, а ради интересов народа. Поэтому, когда Польша откажется сотрудничать с нами, а она обязательно откажется, мы отберем у нее исконно русские земли и отодвинем границы на Запад. Это будет тоже превентивной операцией.

– Иосиф Виссарионович, а Вам никогда не приходила в голову мысль, что все приобретения СССР, которые достигнуты под Вашим руководством, будут однажды пущены на распыл Вашими последователями?

– Вы неверно ставите вопрос, профессор. Мои последователи такого сделать не могут. А вот новые политики после моей смерти – скорее всего.

– Вы полагаете, такие люди могут появиться у руля страны?

– Должен с горечью сказать, что они обязательно появятся. Дело в том, что наша партия обречена на вырождение. Мои чистки дали только временные результаты. Я очень старался создать нового функционера – человека идеи, преодолевшего свой эгоизм. Но не получилось. Я вижу, что после моего ухода сегодняшняя гвардия будет также разлагаться, как когда-то разлагалась ленинская гвардия. Не могу без отвращения думать о «верном ленинце» Чичерине. Устроил в наркоминделе содомский вертеп. Сожительствовал с немецким послом, негодяй.

– Почему ваши партийцы тоже будут разлагаться?

– Потому что условия борьбы не позволили нам выстроить конкурентную систему. А если нет конкуренции или строгого хозяина, то будет разложение.

– Что Вы имеете в виду под невозможностью выстроить конкурентную систему?

– После Октября у нас была только одна самостоятельная оппозиция – левые эсеры, которые вступили в заговор с Троцким и хотели захватить власть вооруженным путем. Их разгромили. Вся остальная оппозиция не была самостоятельной политической силой. И троцкисты и зиновьевцы были агентурой американских финансовых кругов. Им нужна была абсолютная власть и ни о каком политическом диалоге речи не шло. Смертельная схватка.

– Но как это объяснить? Почему столкновения носили такой нетерпимый характер?

– Я знаю объяснение, хотя никогда не скажу и не напишу по этому поводу ни слова. Только с Вами я могу поделиться в силу Вашего особого положения.

Дело в том, что революционный отряд Ленина-Троцкого был изначально заряжен только на мировую революцию, в которой России предназначалась роль детонатора. Это было космополитическое видение мировой революции, которое ничего общего не имело с интересами русского народа. Я тоже участвовал в первом этапе революции на их стороне, не зная глубинных замыслов этого плана. Хотя их оголтелые нападки на церковь заставляли меня задуматься, потому что на первый взгляд они не имели разумного объяснения.

– Вы не боролись против этих нападок?

– Я не поддерживал их, а остановить их было невозможно. Дело в том, что царское правительство сделало крупнейшие ошибки накануне революции. Оно не смогло отдать землю крестьянам. Именно этого ждали крестьяне. Не получив землю, они прокляли самодержавие и поддержали революцию. А самодержавие в народном сознании отождествлялось с православием. Поэтому народ отвернулся и от православия. Я, конечно, немного упрощаю, но суть вещей была именно такой. В ту пору защищать церковь означало то же самое, что защищать царя. Даже став генсеком я видел, что это бесполезно.

Русская эмиграция в Париже пытается обвинить в гонениях на церковь большевиков. Но это не вся правда. Инициативы большевиков подхватила значительная часть народа.

Ну, так вот, когда Ленин стал отходить от дел, а Троцкий пытался продолжить мировую революцию, я понял, что этот путь никак не соответствует моим представлениям. Я совсем не хотел, чтобы Россия стала пороховым складом, который взорвут ради целей американских финансистов. Мы начали борьбу, но когда мы одолели Троцкого, мы увидели, что его знамена подняли Зиновьев и Каменев. Потом история повторилась с другими политиками помельче, но каждый раз, когда мы побеждали очередного противника, новый противник снова работал на интересы все того же вражеского лагеря.

– Хорошо, Троцкий был связан с американцами. Это факт. Но Бухарин, Зиновьев?

– Во-первых, не надо ограничиваться рассмотрением только лидеров. Надо видеть, какие силы за ними стоят. А стояли за ними вполне известные силы революционеров преимущественно нерусского происхождения, получившие большой опыт заграничной эмиграции и сохранившие там связи. Теперь о личностях. По моему заданию НКВД составил досье на крупнейших мировых финансистов и связанных с ними политиков. Оказалось, что это по сути один большой клан, состоящий из групп, связанных родственными связями. Американские, немецкие, французские, английские банкиры разными способами входят в одну большую еврейскую родню. По крови и через браки. Этот могучий синдикат в состоянии воздействовать на мировую политику. И наши оппозиционеры оказались членами этого синдиката. Для меня не было никаких сомнений, на кого работают Лев Троцкий, Зиновьев или Каменев, если их кровные связи уходили в США.

– Но ведь никаких серьезных доказательств их подрывной деятельности не предъявлено. Простите, они были явно сфабрикованы.

– Доказательства их подрывной деятельности содержатся в их политических концепциях и в настроениях их сторонников, которые образуют опасную внутреннюю силу. Но, ведь, согласитесь, это не судебный материал. А мы были поставлены перед необходимостью показать советскому народу их враждебную сущность. Это парадокс политической борьбы, когда судебной системе не хватает доказательств, потому что она несовершенна, а сам факт подрывной деятельности не вызывает сомнений. Что делать? Ведь вопрос о выживании революции. В таких исключительных случаях приходится фабриковать доказательства для широкой общественности, хотя ни мне, ни моим соратникам они не нужны. Мы точно знаем, что преступление было. Это против всяких устоев римского права, но мы живем не в Древнем Риме, и я убежден в своей правоте. Мы живем в эпоху беспощадной борьбы без правил. Тот, кто соблюдает придуманные кем-то правила, никак не отражающие реальные условия борьбы, оказывается проигравшим. Судьба династии Романовых это очень хорошо показывает. Именно потому, что самодержец применял придуманные сто лет назад законы в борьбе против революционеров, он проиграл. Я этим путем не пойду. На мне историческая ответственность за судьбу первого в мире государства трудового народа.

– Разве у Николая Второго были шансы победить?

– Если бы он до 1905 года подавил оппозиционную прессу, поголовно связанную с еврейским капиталом, он бы сумел навести стране порядок. Но царь, напротив, предоставлял своим смертельным врагам все больше и больше свободы. Они же никаких правил игры не соблюдали и уничтожили его.

Повторю: насколько убедительные доказательства враждебной деятельности оппозиции добыл НКВД – меня не очень беспокоит. Тот, кто за ними стоит – международный финансовый интернационал, является историческим и неисправимым врагом нашей страны и я давно понял, что он ведет борьбу самыми грязными и подлыми методами. В белых перчатках его не одолеть.

– Хорошо, позвольте задать Вам другой вопрос. Скажите, почему, если Вы знаете, что Ваше дело предадут новые политики, Вы так последовательно строите пролетарскую империю?

– Да, предадут, хоть и трудно с этой мыслью смириться. Но дело в том, что русская судьба – это не мой каприз. Я надеюсь, что уловил линию русской судьбы. Россия предназначена для мировой роли. Ее нельзя ставить в ряд заштатных притворных демократий, это не ее место. Те предатели, которые наше государство разрушат, сделают это по своей слепоте. Они как раз и будут приспосабливать Россию к задворкам Европы. Думаю, что финансовый интернационал поймает их на демократическую приманку и они приведут страну к катастрофе. Но наша страна с ролью задворков Европы не сможет смириться самой сутью своей и обязательно стряхнет с себя эти тряпки. Она будет превращаться в мировую державу и мой опыт пригодится.

– Вы верите в глобальную роль России?

– Я надеюсь, что хорошо знаю русского человека. В его душе живет понимание неотмирности собственной роли на этой земле. Это одна из его коренных черт. От нее русские становятся самой стойкой и творческой породой людей. Как же ей не стать опорой человечества?

Когда профессор вышел из кабинета Сталина, он увидел Порфирия, который от волнения покрылся потом и возбужденно трусил по помещению взад и вперед. Он повлек Александра Александровича за рукав из приемной, и миновав посты охраны, вывалился вместе с ним на площадь перед дворцом.

– Ну, ты меня испугал. Как ты мог, сумасшедший! Да ты знаешь, чем дело могло кончиться?

– Успокойтесь Порфирий Петрович, что Вы так трясетесь?

– Как же не трястись, милый мой, ведь ты у вождя побывал! У самого Иосифа Виссарионовича! Это же историческое событие. Я бы не смог! Убей меня Бог лаптем, не смог бы. Ну, о чем говорили?

– Интересный получился разговор. Я не скрывал своего происхождения, а он мне сразу поверил и это его не смутило.

– Ну, говори быстрей, что он про перестройку сказывал?

– Конкретно ничего. Сказал только, что его империю разрушат, а потом новую построят.

– Ага! Видишь! Я прав был. Сталин ленинский западный проект к чертям похерил и свой построил. А потом его стройку опять западный проект одолел. А он говорит: недолго музыке играть, недолго Мишке танцевать. Опять сталинская стройка возродится. Только другой вождь придет. Правильно?

– Не знаю, не знаю. Уж чего не хочется опять увидеть, так это вездесущего носа НКВД и прочих прелестей.

– Ну, мы об этом уже говорили, этого нельзя допускать. Обязательно все копировать, что ли? Я же про другое талдычу, понимаешь? Сегодняшние ваши правители чего хотят? Хотят, чтобы Россия как другие была. Как Германия, как Франция, как еще какая-нибудь европейская страна. Но это же невозможно! Невозможно, профессор, дорогой! Сталин это понимал, народ это понимал, а вы сегодня понимать не хотите! Они свою державу строили, ни на что не похожую, а вы уподобляетесь. Из этого уподобления обязательно получится прогнивший сверху донизу уродец. Просто голова у меня раскалывается от того, что такие простые вещи приходится доказывать.

– Эко ты Порфирий расходился, успокойся. Все вернется на круги своя.

– С такими, как ты, вернется! Поступки надо совершать, бороться за свои убеждения а не в бороде копаться. К Иосифу Виссарионовичу без меня прорвался! Как ты меня обошел, черт косматый, признавайся, почему я не в курсе был?

– Обошел и обошел. Надоела мне твоя опека. Водишь меня за руку как малолетнего и никуда не пускаешь. Почему не пускаешь никуда, а?

– Не дозрел ты еще до настоящих встреч, профессор. Мозги у тебя зеленые, в классовой борьбе ни черта не смыслишь. В общем, типичный социал-демократический примиренец. Прямо скажу, примиренец несчастный. Тебя еще долго на помочах водить надо.

– Слушай, сводник заведения господина Мосина! Я терплю-терплю да и дам тебе по физиономии. Просто доконал меня своими издевательствами!

– Попробуй, дай, дохлятина немецкая! Я из тебя быстро котлету по-киевски сваляю. Тоже мне, нашел, кого защищать. Кровососов, жуликов, мироедов. Иди отсюда, всплывай на свою Грюне штрассе и не прилетай ко мне больше. Надоел со своим блеяньем.

Профессор обиженно фыркнул и воспарил в Дрезден. Порфирий достал его до самых печенок.

Воля и Колосков

Привычный мир канул в прошлое. В голове и в душе Воли творилось невообразимое. Хотя первым и главным было тело, которое страстно ждало каждого приезда Колоскова. Воля была не в состоянии упорядочить в сознании происходящее, в ее голове носились сумасшедшие мысли, несовместимые ни с собственным положением ни с положением ее возлюбленного. Плоть ее страдала от нетерпения, душа горела любовным пожаром. Она уже представляла себя женой Владимира Дмитриевича и построила в голове целый семейный мир совместно с ним. Однако Колосков приезжал в Ветошкино не чаще раза в неделю, а бывало и реже. Для молодой девушки такие длинные перерывы казались вечностью и каждая встреча выливалась в мешанину из любовных признаний и слез. Чувства Воли углублялись, а Колосков уже опомнился от первого беспамятства и стал думать, как выходить из ситуации. Для него, крепкого семьянина и партийного руководителя, продолжение романа было опасным. Девушка определенно, теряла над собой контроль, и чем дальше это будет продолжаться, тем вероятнее были непредсказуемые поступки с ее стороны. Хуже того, если поползут сплетни о его связи с несовершеннолетней Хлуновой, то это такой скандал, который ему встанет дороже дорогого. Для него разбирательство грозило как минимум потерей поста, к которому он поднимался немалым трудом. К тому же, Колосков никогда не думал разводиться со своей женой, которая была сильнее его характером и умела совершать решительные поступки. Сама мысль о том, что Лариса Николаевна узнает об измене, бросала его в дрожь. Пуще огня Колосков боялся беременности Воли, что было весьма вероятно, потому что они никак не предохранялись и появление дитя регулировалось лишь Божьей волей. Постепенно Колосков избрал простую тактику затягивания свиданий и стал появляться в Ветошкине все реже и реже. Правда, свои появления он обставлял как полагается: привозил подарки, вел себя исключительно нежно, но от внимания Воли не ускользнуло и то, что он совсем перестал говорить о своих чувствах. Девушка не спала по ночам, пытаясь понять, что происходит. Она перебирала всякие варианты поведения, хотя все они были наивными. Воля и представить себе не могла, какими цепями Колосков прикован к семье и какие последствия для него может иметь их роман. Но постепенно в ней заговорил голос, который достался ей по крови. «Надо действовать, надо бороться за себя» – шептал ей этот голосок. День ото дня он становился все навязчивее и настал момент, когда доведенная до отчаяния Воля решила действовать. Однажды, в один из дней позднего августа она оказалась в квартире Колоскова, когда там находилась только Лариса Николаевна. Добродушная и хлебосольная женщина приветливо встретила девушку, усадила за стол и стала собирать угощение. Однако Воля не была настроена на задушевный разговор. Она сидела насупившись, уставив глаза в одну точку.

– Что с тобой, девочка, что случилось? – Спросила Лариса Николаевна, обняв ее за плечи.

– Мы с Владимиром Дмитриевичем любим друг друга – выпалила Воля, глядя в пол.

Лариса Николаевна ослабла в ногах и опустилась на стул рядом с Волей.

– Что ты говоришь, Волечка, не понимаю тебя…

– Мы любим друг друга – повторила Воля и заплакала – только он Вас боится…

– Как это… боится?

– Он бы меня взял, потому что любит. А Вы ему развода не дадите…

Дайте ему развод…пожалуйста…

Лариса Николаевна изумленно смотрела на девушку и никак не могла понять, что происходит. Она хорошо знала слабость мужа к женскому полу. Колосков не пропускал ни одной возможности при случае забраться под чужую юбку. Но всегда был осмотрителен и в серьезные отношения не ввязывался. Несколько раз за их совместную жизнь Ларисе Николаевне приходилось всерьез одергивать мужа, но чтобы такое…Наверное, девушка преувеличивает.

– Так ты что, живешь с ним?

Закрыв лицо рукой, Воля кивнула.

– А сколько тебе лет?

– Семнадцать исполнилось…

Лариса Николаевна вышла в спальню и прилегла на кровать. Сердце жгло каленым железом. Она почувствовала, что на лбу выступили капельки пота, тело стало непослушным. «Надо взять себя в руки. Надо успокоиться. Девочка не виновата. Это все он…». Полежав несколько минут, Лариса Николаевна вышла из спальни, зачерпнула ковшиком воды из ведра, сделала несколько глотков и снова села рядом с Волей.

– Ну, хорошо. Не плачь. Взрослая уже. Видишь, я же не плачу. Оставайся у нас, подождем, пока Владимир Дмитриевич с работы придет. А там и поговорим.

Потом она оставила Волю одну в доме и ушла к соседке. Сидеть и ждать вместе с девушкой ей было невыносимо. Когда стемнело, она вернулась и заварила чай. Молча пили из фаянсовых чашек, не глядя друг на друга. Будь на месте Воли взрослая женщина, Лариса Николаевна, может быть постаралась бы узнать от нее побольше подробностей любовной связи. Но сейчас ей этого не хотелось, настолько проста была эта история. Девчонка клюнула на похоть ее мужа и вообразила, что между ними любовь.

Наконец по окнам избы пробежал косой свет фар автомобиля, хлопнула дверь «эмки» и затем послышался звук шагов Колоскова. Он вошел усталой походкой и как вкопанный встал на пороге, увидев Волю, сидевшую на диване и жену, расположившуюся за столом. Воля смотрела в темный угол комнаты, а Лариса Николаевна сверлила его немигающим взглядом. Колосков все понял, снял пиджак, бросил его на кровать и тихо спросил:

– Что здесь происходит?

– Этот вопрос я хотела поставить тебе – так же тихо ответила жена – расскажи мне, что происходит.

– Я, конечно, расскажу, только позвольте мне узнать, зачем сюда пришла Воля. Волечка, в чем дело?

– Я больше не могу так жить. Не могу – девушка сорвалась на плач. – Я думала, что любовь – это счастье. Оказывается, что любовь – это беда. Почему мы должны прятаться и врать, почему? Я все рассказала Ларисе Николаевне.

– Да, дорогой. Она все рассказала. Теперь я знаю, что у тебя несовершеннолетняя любовница и ты последняя скотина.

– Выбирай выражения, Лариса. Не давай себе волю.

– Ну, да. Волю себе давать можешь только ты. Скажи мне, во сколько мне обойдется твой блуд? Ты бросишь меня?

– Что за чертовщина. Я не готов к такому разговору.

– Ну, да. Кое к чему ты готов в любом положении. А к разговору не готов. Раньше я терпела твои проделки. Всех моих подруг перетоптал, мерзавец. Но, хватит. Заявлю в обком и пусть с тобой разбираются.

Потом она повернулась к Воле:

– А ты, дорогуша, скоро получишь своего возлюбленного. Без работы, без угла, без штанов. Его выкинут из партии с позором, этого коммуниста-руководителя. И начинайте себе жизнь в шалаше.

Колосков хлопнул по столу ладонью:

– Хватит! Хватит устраивать здесь сумасшедший дом. Да, попутал меня бес с девчонкой. Но я и думать не думал о разводе! Что ты на меня уставилась? Осуждаешь? Осуждай! Слаб. Слаб, не могу мимо красивой женщины пройти. Что мне теперь делать? Оскопиться что ли?

Потом он обернулся к Воле:

– Солнышко мое, прости меня. Не можем мы счастливого брака построить, потому что исключат меня из партии и стану я безработным босяком. Какой тогда будет счастливый брак? Я с семьей останусь.

– А как же я? – повысив голос спросила Воля? – Я то, выходит, никому не нужна? Попользовались мной, Владимир Дмитриевич, и выбросили!!!

– Но ведь по взаимному согласию.

– Нет, ты мне обещал, обещал. Любить обещал всю жизнь, я ничего не забыла. Обманул!

Девушка зарыдала во весь голос.

К ней подсела Лариса Николаевна:

– Успокойся, девочка. Это в жизни обязательно случается. Все мы проходим через первую любовь, через первые страдания. Ты не первая и не последняя. Конечно, он негодяй. А кто из них ангел? Все они одним миром мазаны. Смирись, девочка, здесь нет другого выхода…

– Вам хорошо говорить, он с Вами останется. А я? Я одна во всем мире и он меня обманул…

– Ничего, ничего. Все у тебя будет. И муж и любовь и семья и дети.

Разговор продолжался далеко за полночь. И чем больше они говорили, тем больше Воля понимала, что оказалась случайным человеком в этой семье, которая и не думала распадаться. Поначалу она хотела пригрозить письмом в партийные органы, а потом подумала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Зато она лишится помощи Колоскова.

Наконец они легли спать. Воля с Ларисой Николаевной в доме, а Колосков ушел в сарай, где благоухала разнотравьем копна свежего сена.

Рано утром, когда на Востоке еще только пробиваются первые светлые полосы, Воля вышла из дома. Она не стала дожидаться завтрака и обещанной Колосковым машины. Постояв на пороге, девушка глубоко вдохнула утренний воздух и пошла в направлении Ветошкина. На сарайчик, где спал Колосков даже не взглянула. Она закрыла за собой калитку и не спеша пошла по дороге, присыпанной мелкой пылью. Спиной чувствовала, как из-за занавесок ее провожает взгляд Ларисы Николаевны и поэтому гордо распрямилась и сделала свою поступь увереннее. Когда Воля достигла Пьяны, она разделась донага и прыгнула в ее быстрые светлые воды. Холодная вода омыла ее с головой и принесла в тело чувство животной радости. Это была радость молодого и сильного человека, одолевшего свою первую сердечную невзгоду. Жизнь и вправду, обещала еще очень много хорошего и интересного. Только одного Воля больше никогда не будет делать – полагаться на мужчин и верить в их любовь. Теперь она постарается быть хозяйкой положения.

Булай и Кулиш

Тов. Снегову. Сов. секретно

На очередной встрече агент «Ричард» сообщил, что один из имеющихся у него на связи источников вышел на группу лиц, которая якобы работает под контролем англо-саксонских тайных обществ и была напрямую замешана в подготовке террористического акта 11 сентября 2001 года.

«Ричард», являясь убежденным патриотом США, выражает намерение провести самостоятельное расследование этой информации, не посвящая в замысел собственное руководство. Он предполагает, что тайное общество имеет своих людей в ЦРУ и Пентагоне, поэтому намерен соблюдать строжайшую конспирацию в расследовании.

Для этого источник предполагает использовать своего надежного агента из германской криминальной полиции «Марка» и его вспомогательного источника «Клина». В настоящее время «Ричард» разрабатывает план операции. Мы полагаем, что полученная источником информация может представить интерес как с точки зрения освещения обстоятельств теракта 9/11, так и с точки зрения выхода на представителей тайных кругов, разрабатывающих новые масштабные планы международного терроризма. «Ричарду» даны рекомендации по созданию легендированной группы «добровольных борцов с террористами», которая на свой страх и риск вступает в единоборство с тайными обществами.

Конкретное подключение к работе источника осуществим в случае согласия Центра и получения конкретных рекомендаций.

Литвин

Сов. секретно

т. Литвину

Данные об участии британских и американских тайных структур в террористическом акте 9\11 поступали к нам ранее из различных источников, однако полной картины до сих пор не имеется. Сами обстоятельства теракта не оставляют сомнений в том, что как в ЦРУ, так и в министерстве обороны США существуют секретные организации, имеющие собственные центры управления. Одним из серьезных доказательств этого является тот факт, что управляемые взрывы башен-близнецов были проведены с использованием большой массы взрывчатки, которая закреплялась по несущим конструкциям специалистами высокой квалификации. Наличие в башнях многочисленных прикрытий ЦРУ заставляет предполагать, что именно сотрудники данного агентства имели наилучшую возможность сделать это.

Проникновение в структуру заговора представляет актуальный разведывательный интерес. По имеющимся в Центре данным, именно эти структуры системно участвуют в подготовке других провокаций, предшествующих началу локальных и региональных войн.

В этой связи заинтересованы в разработке «Ричардом» нелегальных структур, в том числе и британских тайных обществ с целью создания в них агентурных позиций. Просим обратить особое внимание источника на «Великую объединенную ложу Англии» Справку и рекомендации высылаем отдельно.

Желаем успеха, Снегов.

Совершенно секретно

Тов. Снегову

Совместно с «Ричардом» нами составлен поэтапный план разработки британского тайного общества (далее «Склеп») в целях получения информации о его воздействии на политику правительств англо-саксонских государств.

В целях реализации плана «Ричард» создал своей агентуры легендированную группу «Международная антимасонская лига» под руководством «Марка», которой поручено искать выходы на членов «Склепа» с целью их вербовки для получения информации по его деятельности. Справку на группу направляем отдельно.

Литвин

Отец Петр и Уваров

Странным образом складывалась судьба Виктора Уварова. Он, неверующий в Бога, тем не менее, ощущал, что жизнь его течет по какому-то неизведанному плану, независимо от его личных желаний и представлений. И теперь главным действующим лицом в его жизни стал отец Петр, который превратился в его постоянного собеседника во время приездов во второе отделение. Виктор ловил себя на мысли, что его тянет туда, и каждая встреча со священником становится глотком свежего воздуха. Они начали говорить настолько доверительно, что подслушай кто их разговоры и донеси «куда следует», обоим бы не поздоровилось. Но так устроен человек. Он нуждается в правде и если правда оказывается где-то рядом, он стремится к ней, забыв про все.

Больше всего Уварова волновало происходящее в стране. Он видел, что так не должно быть, но не знал, как быть должно. Выстраивая в голове известные объяснения происходящему, он сразу же наталкивался на иную точку зрения отца Петра.

– Согласитесь, Павел Николаевич, ведь сейчас идет обострение классовой борьбы, так?

– Я бы так не стал утверждать. На сегодня все классовые враги уже запуганы и уничтожены. Сегодняшние репрессии являются отражением другого столкновения. Можно сказать, столкновения цивилизационного.

– Какого, какого?

– Цивилизационного. Все победители разделились на группы и борются за власть. Все они мечтают о власти. О безраздельной власти. Какие бы революционер на себя покровы не натягивал, будь он сталинцем, троцкистом, бухаринцем или кем еще, главное, что владеет его разумом – это жажда безраздельной власти. Вот это и есть цивилизационный признак всех марксистов.

– Как это?

– Власть над людьми является наибольшей ценностью западной цивилизации. Почитайте Шекспира, у него почти в каждой пьесе речь идет именно об этом и раскрыта душа европейца с удивительной глубиной.

– Но вопрос о власти в конце концов универсален!

– Здесь Вы ошибаетесь. Вопрос о власти – это оселок, на котором проверяется истинная вера человека. В Европе можно и не проверять, там все понятно. А вот в России Николай Второй добровольно отказался от власти. На его месте любой европейский король залил бы страну кровью, но власть добровольно не отдал бы. Только по принуждению! А Николай отдал добровольно, потому что он был истинно верующим человеком и пожертвовал собой для того, чтобы предотвратить кровавую резню среди русских людей. Правда, жертва его не помогла, но он поступил по Богу и по Совести. Вот в Вам цивилизационное отличие и, он был в этом смысле на голову выше своих губителей.

– Что Вы имеете в виду?

– Вот смотрите, в каких условиях живут заключенные? В нечеловеческих, так ведь? А они люди. Православное самодержавие таких условий для осужденных не создавало. Политические вообще не в лагеря, а на поселения отправлялись. Что же получается? Получается, что сегодняшние коммунисты опустились в своем цивилизационном состоянии ниже предшественников. Прямо скажем, в средние века. В стране царит атмосфера страха. Точно также как при Святой Инквизиции, могут схватить и убить за одно неосторожно сказанное слово. Что же случилось? А случилось то, что к власти пришел тиран, который построил инквизиторский аппарат насилия. Сегодня настоящего правосудия в нашей стране нет, Вы сами знаете. Сила везде господствует. Сила и неправда в интересах диктатуры.

А кого этот аппарат в первую очередь преследует? Во-первых, претендентов на трон вроде троцкистов и бухаринцев. Это такие же хищники как сама власть. Во вторых всю просвещенную публику, знающую, что диктатура – это плохо. Грамотных интеллигентов, творческих людей и так далее. А заодно и православное духовенство, для которого марксизм является воплощением сатанинского замысла. Поэтому на самом деле сейчас происходит столкновение трех цивилизационных потоков. На первом плане столкнулись представителей космополитической революционности, во главе которых стоял Троцкий и национального диктаторского режима, нацеленного на создание безбожной империи с безбожным императором, который возглавил Сталин. Ни один из них для русского человека не лучше другого. А третий поток, почти уже уничтоженный, православный, попал между двумя этими жерновами. Сейчас диктатура уже одержала победу над троцкистами и бухаринцами. Скоро всех представителей космополитической революционности окончательно уничтожат и наступит время Великого Государя Иосифа Беспощадного. Надо только заметить, что Господь издевательства над собою не попускает: те революционеры – космополиты, которые разрушали православную цивилизацию, сегодня гибнут от руки средневековой тирании. Вот уж, действительно, страшное наказание. Они, атеисты, не верили в Страшный Суд на небе, а он их настиг на земле.

– С этим можно согласиться, но почему Вы и другие безвинные тоже оказались под этим катком?

– Какой же я безвинный? Я-то уж виноват в полной мере. Человек я духовно грамотный, знающий прекрасно, что такое цена веры и как эту цену надо защищать. И где я, молодой священник, был в семнадцатом году? Пошел защищать самодержавие и веру? Попытался поднять за собою прихожан? Нет, не пошел, нет, не попытался. Так же как и тысячи других священников. Мы, духовные пастыри, несем сегодня ответ за свою растерянность, за нерешительность, за трусость. Неважно, чем бы закончилось объединенное выступление церкви против революции, если бы оно состоялось. Может быть, разгромом, Скорее всего, разгромом, потому что народ был уже предельно развращен. Да, так. Но мы погибли бы с честью и подали великий пример новым поколениям. Великий, исторический пример православия, как духовного человеческого стержня. Когда нибудь церковь все равно возродится, Но если бы перед будущими поколениями стоял пример героизма духовных отцов, это возрождение произошло бы быстрее. А теперь мы несем то наказание, которое заслужили и при этом самое страшное еще впереди. Как нас примет Господь на том свете – большой вопрос. А ведь в случае протеста такой вопрос бы не стоял.

– А простые прихожане?

– Невинные маленькие люди? Разница, конечно, есть. Но не такая уж и большая. У каждого человека есть совесть, по которой он измеряет и себя и других. Ну, не понял поначалу маленький человек, какая власть к нему пришла. Зато потом хорошо рассмотрел. И что? Полыхнуло в Тамбове крестьянское восстание. Огромное восстание, настоящая война. Подхватили его нижегородцы? Нет! Отчего, может они сладко жили? Какое там! Голодуха. Зато голодали по поговорке «моя хата с краю, ничего не знаю». Не помогли соседям, не откликнулись на другие бунты. Ну и получайте, коли такие хитрые.

– И, правда, средневековье. Тогда крестьяне Пугачева не поддержали, который хотел Екатерину сковырнуть, а теперь….

– Да. Господь сделал человека человеком не для того, чтобы он ничтожным червяком прикидывался. Господь собою великий пример борьбы с неправдой подал, а мы как слепцы этот пример не видим. Оттого с нами как с червяками и обходятся.

– Интересно вы о цивилизациях рассуждаете. Ну а дальше то как дело будет выглядеть?

– Дальше Европа окончательно от марксизма освободится. И какой-нибудь другой «изм» себе выдумает. А мы еще долго в средневековье побарахтаемся. Потом начнем опять что-нибудь свое делать, а Европа нам со своей стороны свой «изм» начнет подсовывать.

– Выходит, наши правители всегда на Европу будут равняться?

– Кажется Карамзин сказал: «При крепостном праве мы были под гнетом чужой воли, а после – под гнетом чужой мысли». Великая правда в его словах! И до тех пор будем находиться под гнетом чужой мысли, пока не вернемся к осмыслению мира через Бога. Если мы русские люди ощущаем под собою землю и знаем, что она вращается вокруг какой-то оси, то для нас эта ось – вера в Господа Иисуса Христа. Только она дает правильное осмысление мира. Другого не дано.

После этого длинного разговора Виктор осознал, что отец Петр не просто принес ему новое понимание жизни. Случилось нечто большее – в его молодой душе образовалось неприятие происходящего. Теперь он рассматривал заключенных не как врагов народа, а как людей, чьи судьбы попали в жернова страшной исторической схватки. Уваров понял и другое: подобные жертвы были неизбежны и в том случае, если бы верх взял Троцкий. И парадоксальным образом, он репрессировал бы опять тех же по большому счету не нарушивших закон людей по причинам их несоответствия доктрине «перманентной революции». Только места репрессированных стали бы занимать не троцкисты, а сталинисты. «Значит дело не в той власти, которая пришла в результате революции, а в том, что случилась сама революция – думал Виктор – а случилась она потому что мы всем миром перекосили устройство прежней России».

Вместе с тем, молодой чекист видел, что ни заключенные, ни лагерное начальство не понимают реальных причин происходящего. Для них все выражалось либо в понятиях «несправедливо осужденный», либо «враг народа». Таких как отец Петр были единицы и в сердце Уварова выросло желание как только можно защищать старика. Он быстро определил, что главным врагом священника является лейтенант Сикора. Его отношения с заместителем начальника отделения оставались на начальном уровне. Виктору был несимпатичен этот угрюмый офицер, а тот в друзья не навязывался. Друзей у него вообще не было и, казалось, все свое свободное время он проводил с собаками, которых довел до состояния управляемых машин. По всей вероятности, умные животные тоже осознавали свое особое положение в зоне и ходили по ней величавой походкой хозяев.

Инстинктивно угадывая предстоящее столкновение с Сикорой, Виктор навел о нем справки через свои возможности и узнал, что тот грешит разведением «стукачей», хотя такая обязанность ему не вменялась. Более того, право на агентурно-оперативную работу имел только оперуполномоченный НКВД и тот, кто перебегал ему дорогу, мог иметь серьезные неприятности. Но это по уставу, а на практике в лагерях ГУЛАГ начальство сплошь и рядом заводило осведомителей, независимо от того, было это ему позволено или нет. Разница была лишь в том, что оперуполномоченный должен был вести на осведомителя досье и отражать в нем работу с ним, а начальник зоны обходился без формальностей. Тем не менее, то, что Сикора вербовал «стукачей», являлось пунктиком, за который можно было при случае зацепиться. Случай такой вскоре представился.

Уваров получил информацию, что Сикора активно собирает сведения на отца Петра и по всей вероятности готовит против него какую-то акцию. Возможное нападение Сикоры на священника могло выглядеть только двумя способами: либо его осведомитель по команде вываливает лагерному начальству кучу компрометирующего материала на заключенного, либо лейтенант устраивает над ним личную расправу с помощью псов. Плохо зная Сикору и не будучи в состоянии предугадать его поведение, Уваров решил действовать наверняка и запретить ему работать по священнику. Однажды во время своего пребывания в отделении, утром после развода, когда наступает пауза в жизни лагерного начальства, он послал дежурного заключенного разыскать Сикору, а сам стал готовиться к встрече с ним. Понимая, что встреча будет трудной, он пытался собрать все свои моральные силы в кулак и думал о предстоящем разговоре. Ощущая сильное напряжение, он вдруг поймал себя на мысли, что надо перекреститься. Станет легче. Виктор повернулся к углу, в котором не стояло никаких икон, вообразил, что там стоит икона Спасителя и вдруг почувствовал, что рука его словно налита чугуном. Рука не слушалась его и он с внутренним изумлением увидел, что наложить на себя крестное знамение очень трудно. Он не знал, получилось ли бы оно тогда, если бы не шаги Сикоры в коридоре. Шаги звучали громко и уверенно, словно предвестие начинающейся схватки. И рука его сама поднялась ко лбу…

Сикора вошел не здороваясь и не снимая фуражки. Лицо его выглядело словно окаменевшая маска безразличия. Он явно понимал, что сейчас предстоит. Но Уваров был уже достаточно опытен, чтобы с ходу принять предложенный вид прямого фехтования. С этим еще успеется. Он улыбнулся и широко развел руками:

– Выбирайте любой стул, Станислав Брониславович…посидим, поговорим.

Сикора продолжал стоять, но со скрытой издевкой произнес:

– Предпочитаю стоять в присутствии столь высокопоставленных персон.

Он пришел для открытого столкновения. Если иметь в виду, что это было столкновение с оперуполномоченным «органов», проводивших страшную «чистку» по всей стране, такое поведение говорило о силе характера. Виктор понял, что играть в тактические игры с этим человеком бесполезно. Поэтому он решил перейти в атаку. Он сел, помолчал, затем закурил и задумчиво проводил взглядом клуб синеватого дыма. Затем сказал спокойно, в растяжку:

– Я послал запрос на Вас Станислав Брониславович. Что-то много у Вас в биографии неясных моментов. Взять хотя бы родословную…

Ему показалось, что Сикора внутренне дрогнул, хотя продолжал сохранять на лице высокомерную и холодную мину. На самом деле у Уварова не было никаких серьезных зацепок за обстоятельства биографии лейтенанта, за исключением одной мелочи: он происходил из местности, где когда-то были расположены лагеря красноармейцев, захваченных в плен во время польско-советской кампании 1920 года. Лагеря были огромные и власти привлекали местных жителей к работе в них надзирателями и прочей легерной прислугой. Часто случалось так, что именно эти работники отличались особыми издевательствами над пленными и доводили их до голодной смерти, отбирая последние крохи. Как знать, может быть, Бронислав Сикора как раз с такой стороны себя и показал. Судя по той ненависти, какую демонстрирует его сынок по отношению ко всему русскому…

– Так вот, ответ на мой запрос придет попозже, а пока я хочу сказать Вам о другом. Вы активно вербуете осведомителей в отделении. Кто Вам это санкционировал?

– А кто мне это запретил? Это люди, которые добровольно исполняют свой гражданский долг.

– Судя по всему, у Вас гражданский долг выполняют не только люди, но и собаки. Ведь они нападают именно на тех, на кого указывают Ваши осведомители. Вы, наверное, забыли, что живете при советской власти, у которой нет такой системы наказания, как стукачи в связке с собаками. Если Вам непонятно, что Вы нарушаете социалистическую законность, то я могу помочь этой беде с помощью вышестоящей инстанции.

– Меня не запугать такими угрозами. Тем более тем, кто связался с антисоветски настроенными попами.

– Ах, вот оно что! Тут налицо попытка вмешаться в оперативный процесс. Вы выслеживаете, с кем работает лагерный оперуполномоченный, это уже статья. Исходя из тех прав, которые я здесь имею, приказываю Вам прекратить вербовку осведомителей, а псов ликвидировать как опасных для жизни и здоровья персонала.

После этих слов Виктор увидел, как бледно-серые глаза Сикоры затянулись пеленой бешенства, руки его жались в кулаки, губы задрожали. Затем, преодолев себя, Сикора процедил сквозь зубы:

– Говном подавишься, пся крев – и вышел из кабинета, не закрыв за собой дверь.

Виктор знал, что он будет делать, поэтому вызвал дежурного и сказал:

– Следуй за лейтенантом на расстоянии и смотри в оба. Если увидишь, что он спускает на кого-нибудь собак – сразу ко мне.

Через пять минут дежурный влетел к нему в кабинет:

– Лейтенант ведет куда – то попа из цеха. Похоже, за бараки…

Виктор проверил барабан своего нагана и поспешил к пятому бараку, за которым уже скрывались фигуры офицера и священника вместе с собаками. Чуя неладное, он бросился бежать, но когда завернул за угол, то увидел лежащего на талом снегу отца Петра, горло которого рвала овчарка. Сикора стоял поодаль, держа на поводке второго пса. Увидев Уварова, он отпустил поводок и указывая на оперуполномоченного скомандовал «фас». Огромный пес, сжимаясь и разжимаясь как стальная пружина, помчался на Виктора и прыгнул на него, заученно нацелив лапы в грудь. Уваров выбросил руку с револьвером вперед, поймал стволом грудину зверя и успел выстрелить два раза. Пес с воем упал, придавив собой чекиста. Едва Виктор свалил с себя труп первого пса, как увидел разинутую пасть второго, целившегося схватить его за горло. Он снова выстрелил почти наугад, угодил псу в пах и тот обрушился рядом, перевернувшись на спину.

«Сикора вооружен, будет стрелять» мелькнула в его голове мысль и, перекатившись по снегу, он не поднимаясь выстрелил в лейтенанта, который подбегал к нему с револьвером в руках. Пуля ударила в живот, и словно наткнувшись на невидимую преграду, Сикора рухнул на колени. Лицо его исказила гримаса невыносимой муки, но с трудом подняв револьвер, он пытался навести его на врага. Виктор еще раз перекатился по снегу и выстрел лейтенанта ударил в снег рядом с ним. Уваров приподнялся на левом локте, чтобы еще раз выстрелить и увидел, что его противник рухнул лицом в снег, и у его живота растекается кровавое пятно.

Виктор хотел встать, но вдруг почувствовал, что совершенно обессилел. Он на коленях подполз к отцу Петру и увидел, что лицо священника уже заострилось и стало непривычно чужим. Горло его было разорвано вместе с трахеями.

К месту схватки подбегала охрана и свободные от работы заключенные.

– Заключенных не подпускать – приказал Уваров солдату охраны – Вызвать начальника отделения.

Когда прибежал Толмачев, Уваров сказал: оформляй протокол инцидента. Смысл: Сикора сошел с ума, натравил псов на всех подряд, в том числе на оперуполномоченного. Пришлось открыть стрельбу на поражение. В инциденте погибли заключенный Воскресенский и сам Сикора. Его псы ликвидированы.

Борис с сомнением посмотрел на оперуполномоченного, но ничего спрашивать не стал. Он тоже кое-что знал о происходящем в зоне от своих осведомителей, но решил в это дело не вмешиваться.

Ночью Уваров пришел в фельдшерский пункт, где лежал отец Петр. Он включил тусклую электрическую лампочку и поднял закрывавшую священника простыню. Лицо покойника стало неузнаваемым. Было видно, что душа уже не оживляет его черт, и останки лишь ждут упокоения, чтобы окончательно прервать линию жизни русского человека Павла Воскресенского. В голове чекиста гудело пустое черное пространство. Он пришел к отцу Петру сказать ему прощальные слова и вдруг обнаружил, что слов нет. Уваров стоял перед священником и чувствовал, как тело наливается свинцовой тяжестью, а в душе, словно горячий вулкан назревают рыдания.

И они вырвались жгучей лавой, лишая его сил и воли. Он упал на колени и зарыдал глухо, словно зверь, извергая из себя боль и ненависть к этому миру, убивающему своих праведников. Он не помнил, сколько пробыл перед лежавшим на столе священником и очнулся, когда за окном залаяли овчарки, выводимые на утренний развод. Настала пора уходить. Виктор еще раз огляделся в полумраке тихой комнаты и словно увидел на стенах тени других невинно убиенных светильников своей земли. Снова спазм сжал его горло, но он преодолел его. Достал из кармана крест священника, который к нему в кабинет принесли вместе с его личными вещами, и поставил его в угол комнаты. Потом поцеловал отца Петра в лоб и тихо ушел в рассветную зимнюю муть.

Через день из Саранска приехала комиссия, которая не стала проводить доскональное расследование. Ей было известно, что Сикору перевели сюда из-за аналогичных инцидентов в Ельнинском лагере. Поэтому подобный исход представлялся ей логичным. Составив протоколы опроса участников и написав заключение, комиссия завершила работу хорошим ужином с лагерным начальством и следующим утром села в запряженные парой каурых сани.

Виктор махал рукой вслед гостям и чувство огромной правоты распирало его душу. Он нашел свой путь в жизни.

Булай и Кулиш

– Ну, что, Ник, как поездка на родину?

– Честно говоря, я ехал туда с надеждой, что все, мои подозрения рассеются и я вернусь в Германию с легкой душой.

– Не получилось?

– Вообще-то я понимал, что надежды мои безосновательны. Просто очень хотелось верить в чистоту нашей системы. Но Вы правы. Не получилось. Те парни из моего агентства, с которыми я смог поговорить доверительно, выложили мне такую кучу грязи, что я даже растерялся. Понимаете, с самого начала там стали происходить таинственные события. Ведь, к примеру, если согласно официальной версии, мы не обратили внимания на сведения о подготовке саудитами теракта, то проводится расследование, а потом, по его результатам выносится заключение, с которым знакомятся все сотрудники, кого это касается. Следующим актом является раздача наказаний и необходимые изменения в организации работы. На сей раз ничего такого не было. Этот новый монстр – Агентство внутренней безопасности, подмял все под себя и мы не знаем, что он накопал. Зато ребята, которые оказались рядом с этим делом рассказали мне следующее.

Из агентства добровольно уволились несколько парней, которые раньше работали по терроризму. При этом все они были специалистами по Ближнему Востоку, то есть, имели отношение ко всей этой публике, которая находится под колпаком англичан и израильтян. Парни уволились очень хорошо. Никто из них не жалеет, похоже, кто-то дал им неплохие отступные. Я разузнал кое что о них и установил, что среди них значился Боб Тимбер, с которым я когда – то учился во флотском офицерском училище. Он был неплохим парнем, этот Боб, не то чтобы рубаха-парень, но мы были немного приятелями и я решил с ним встретиться. Черт, это было непросто, потому что он уже имеет крутой офис в Хьюстоне и распоряжается целой кучей частных детективов. Но все-таки я сумел. Ностальгия по юности многое может. Мы встретились в его штаб-квартире, выпили «Бурбона» и я изложил легенду, что меня хотят опросить по делу 9/11 какие-то типы. Я работал по арабам в Германии, наверное поэтому и хотят опросить. Позвонили и хотели назначить встречу. Но не из нашего агентства. Темнили и не говорили откуда. Правда, я уехал в отпуск и встречи не было. Но они снова появятся, когда я вернусь в Германию. Я спросил его, что это может быть.

Боб теперь свободен и он кое-что сказал. Если бы он был в штатах ЦРУ, он, конечно, не сказал бы. Но теперь сказал. Он сказал, что не знает, кто это может быть. Но возможно, мне будет полезна следующая история. У одного нашего сотрудника появилась навязчивая идея: узнать, куда делся самолет, который, якобы ударил в Пентагон. Ясно, что никакой самолет в Пентагон не ударял, а ударила крылатая ракета, а тот рейс № 77 просто куда-то делся и все об этом молчат. Представляешь, целый самолет с людьми растворился в воздухе и это никого не волнует. Однако в диспетчерской имеются записи слежения маршрутов. Он сунулся в диспетчерскую, где его отшили. Мол, все записи забрала комиссия по расследованию. Тогда он решил поговорить с тем диспетчером, который тогда сидел у экрана. Ведь по логике, он должен был запомнить, что в зоне его наблюдения № 77 отклонился от маршрута. Но, оказалось, что диспетчер исчез и находится в розыске. Тогда парень решил поговорить с его женой. Созвонился с ней, но при подходе к ее дому его встретили два типа и предупредили его, чтобы он этим делом не занимался. Иначе исчезнет вслед за диспетчером. Парень был не из слабаков, хотел этих типов задержать. Получил пулю в живот и перед смертью в госпитале успел рассказать своим близким эту историю. Жена в отчаянии пыталась дать интервью в местные газеты. Кое-что из ее рассказов успело мелькнуть в местной прессе и затем настал молчок. Вот и все, сказал мне Боб. Еще он сказал, что возможно, со мной хотят поговорить люди из той самой конторы, которая отправила на свет его знакомого.

Я сделал из этого рассказа простой вывод: раньше диспетчерскую в оперативном плане обслуживало ФБР. Значит, его люди были замешаны в том, что рейс № 77 ушел в другом направлении и затем вся информация об этом деле исчезла.

– И куда по Вашему, исчез самолет?

– Судя по тому, что никаких свидетелей его судьбы нет, его утопили в океане вскоре после вылета. Наверное, он был первым из всех четырех самолетов, которые тогда погибли.

– А что касается падения башен?

– В том, что они разрушились от взрыва, ни у кого из экспертов нет ни малейших сомнений. Температура горения отделочных материалов и авиационного бензина не приводит к плавлению стальных несущих конструкций. К тому же, разрушение происходило и там, где никакого пожара не было. Несколько уцелевших пожарных поначалу заявили, что слышали взрывы, но потом как по команде замолчали. Я не стал искать выхода на них, потому что это сразу приведет к провалу. Вообще, наиболее уязвимая сторона этой аферы заключается в том, что примерно за две недели до катастрофы довольно много людей стали скупать акции кампании-владельца башен-близнецов.

– В чем смысл этих операций?

– У нас есть такой вид покупки акций, когда покупатель получает право вернуть продавцу акции в случае падения их котировки под заранее оговоренную сумму и эта сумма несколько выше закупочной цены. Сильные кампании практикуют такую политику, так как она привлекает клиентов. Так вот, на этот раз достаточно много людей знало, что акции повалятся, никаких ежегодных дивидендов они не принесут, а вот если купить их побольше и разом вернуть в момент падения их цены, то можно сорвать неплохой куш, ведь кампания не останется банкротом и будет в состоянии выдержать условия покупки.

– Даже после террористического акта?

– Ну, если за две недели до этого акта застраховать здания на кругленькую сумму, то кампания как минимум убытков не понесет и расплатится со всеми желающими.

– Что, такая страховая операция была осуществлена?

– Вот именно. Однако совсем не просто доказать, что она была проведена с известными целями. Скорее всего, страховка будет выплачена. А это более 4 миллиардов долларов.

– Ну а люди, которые провернули успешные манипуляции с акциями известны?

– Их много, но все они анонимны. Уверен, что многие из них имеют контакт с заговорщиками или сами являются заговорщиками. Это рядовые американцы, потому что их покупки были не очень значительны. Всего таким образом было возвращено акций лишь на несколько миллионов. Выходит, кто-то заработал пару тысяч, кто-то двадцать, а кто-то и сто. В любом случае, следствие должно было зацепиться за эту ниточку, но никто и пальцем не пошевелил. Не заметили.

– Выходит, десятки людей знали о приближающейся катастрофе, но никто не принял мер, чтобы ее остановить?

– Эта страшная мысль тоже пришла мне в голову, Дан. Выходит, те американцы, которых нам показывают в кино, не настоящие. Настоящие совсем другие.

– Но Вы то должны были это знать!

– Кажется, я задержался в мире американских иллюзий. Наше общество окончательно переродилось, а я все надеялся, что в нем имеются порядочные люди. Я не могу представить себя на месте пилотов тех истребителей, которые сбивали боинги с невинными людьми, на месте тех сотрудников ЦРУ, которые закладывали взрывчатку в башнях-близнецах, на месте тех офицеров армии, которые пустили крылатую ракету по своим коллегам в Пентагоне. Не могу, Дан! Этот мир обезумел. Сотни людей готовили массовое убийство и у каждого из них не было в голове ничего другого, кроме доллара. Доллар стал их единственным Богом!

– Наверное, точнее сказать, что с помощью доллара ими завладел сатана.

– Да, это так, но ведь и для меня это означает совсем другой выбор: теперь я не могу хотеть или не хотеть расследовать это дело. Молчание и бездеятельность будут означать, что и я на стороне сатаны, как и тысячи американцев, которые знают, но молчат. Если я опущу руки, то на меня найдет сатанинская тьма и у меня вырастут рога и хвост, потому что выбор только один: либо ты на стороне света, либо на стороне тьмы. Боже, разве я мог предполагать, что моя свободная страна поставит меня перед таким выбором? Зачем нам такая свобода, в которой происходят такие страшные вещи? Разве это свобода?

Воля и Севка

Первое сентября 1938 года открывали торжественной линейкой во дворе техникума. Пода выдалась на редкость солнечной и теплой. Площадь перед замком, окруженная старыми липами, еще пестрила клумбами маргариток и уличной герани, создававших праздничное, веселое настроение. Факультеты построились в рядами, перед ними вышли преподаватели техникума во главе с директором. Предстояло выслушать приветственные речи, но Воля мало обращала на них внимание. Она стояла в ряду агрономов-первокурсников и с любопытством рассматривала собравшихся. Многих она уже знала по первым месяцам своей работы в библиотеке, другие казались ей незнакомыми.

Ребята были очень разными. Тут стояли и явные выходцы из деревни, плохо постриженные, в яловых сапогах и хлопчатных пиджачках, и посланцы близлежащих мелких городков, в штиблетах и сшитой местными умельцами одежке и даже представители Горького, заметно отличавшиеся внешностью. Эти парни были подстрижены под полубокс и красовались в куртках с выпущенными наверх воротниками рубашек и брюках-клеш.

После приветственных речей появился фотограф, который стал поочередно снимать факультеты. Дошла очередь и до агрономов. Мастер соорудил из присутствующих «композицию» – построил весь факультет в пять рядов. Задние встали на скамейки а передние легли на траву. После этого он вставил в камеру стеклянную пластину, покрытую хром-серебром, заставил всех замереть, сорвал с объектива заглушку, и, с видом фокусника, сделав ею круговое движение, вернул на место. Сеанс закончился, студенты стали расходиться. Воля, стоявшая во втором ряду, за сидевшими на стульях, обнаружила, что позади нее находился рослый, светловолосый парень с затаенной усмешкой на губах. Он повернулся к девушке спиной и спокойно ждал своей очереди выйти из ряда. Кажется, он был ей знаком, наверняка приходил в библиотеку, но точно она его не помнила. Судя по всему, парень был старшекурсником и происходил не из беднейших слоев населения. На нем красовался дорогой чесучевый костюм, из под которого виднелась шелковая рубашка. Он был интересен, хотя девушка не могла понять, чем именно. Может быть, уверенной манерой поведения, может быть, затаенной улыбкой или светлыми серо-голубыми глазами.

Вечером у клуба, расположенного в графской церкви, по обычаю организовались танцы. На лужайке перед входом собралась молодежь. Парни по одну сторону от аккордеониста, девушки – по другую.

Аккордеон томно выводил мелодии конца тридцатых годов. В них отсутствовала сильная мужская нота, напротив, они были полны романтической нежности. Так было не только в России, по всей Европе властвовала эта музыка – будто кто-то невидимый знал о приближающейся катастрофе и дарил людям возможность быть по-особенному чувственными. «В парке Чаиз распускаются розы….».

Севка стоял в толпе парней и наблюдал за танцующими. Он пришел сюда не в поисках пары. Сердце его было полно Настей, но скоротать скуку, поглазеть и послушать… почему бы и нет. Ребята травили анекдоты, смеялись, поглядывая на девчонок, шли приглашать их на танец и снова возвращались на место. Над светлой полоской горизонта, там, где за Пьяной грядой поднимались хвойные леса, сверкали зарницы, но гром далекой грозы не долетал до Ветошкина. Красиво, тревожно, необычно. «В парке Чаиз распускаются розы….».

Потом Севка решил идти спать и, покинув приятелей, побрел к техникуму. Дорога шла через старинный парк, который тоже, будто впитав в себя тревогу далекой грозы, шумел своими темными ветвями, навевая беспокойные чувства. На аллее его окликнули и он увидел двух девушек – свою землячку Зину Кулькину и еще одну студентку, лицо которой показалось ему смутно знакомым, но он не признал ее.

– Севка, можно мы с тобой пойдем, а то страшно – сказала Зина.

– Пойдем, коли страшно – улыбнулся парень. Авось, втроем нас не съедят. А Вы девушка, откуда будете, что-то не признаю вас, первокурсница что ли?

– Я из Горького. С весны здесь в библиотеке работала. Вы к нам заходили, я помню. Меня Воля зовут.

– Теперь вспомнил. Значит, теперь учитесь?

– Да, мне здесь нравится. Агрономом буду.

Слово за слово ребята разговорись и расстались у дверей девичьей комнаты общежития. Севка пошел спать, а Воля легла в кровать, укрылась простыней с головой и стала думать.

Она уже чувствовала, что не сможет дальше вести прежний девственный образ жизни. Колосков разбудил в ней женщину и молодое тело властно требовало своего. Порой ее желания были настолько остры, что она была готова простить обиду и принять Владимира Дмитриевича. Но тот, видимо сильно испугался последнего разговора и больше не казал носа в техникум. Прошло всего две недели с момента их разрыва, а Воля уже поняла, что на месте Колоскова должен появиться другой мужчина и это появление невозможно без конца откладывать. Да, Севка похоже подходил ей. Он городской, культурный, аккуратный. Видный собой, хотя худой. Плечи широкие, лицо приятное. Наверное, по мужски сильный. Как ей нужна была эта сила! Она думала о Севке и решение постепенно вызревало.

Когда на следующий выходной Воля пришла на танцы, план действий уже полностью созрел в ее голове. Она увидела среди парней Севку и внутри у нее сработала какая-то пружина. Теперь она будет действовать так, как задумала.

Севка, как всегда не танцевал, но когда объявили «белый танец», Воля увидела, что Зинка направляется к толпе парней и явно целится пригласить Булая. Белый танец за весь вечер объявляли всего один-два раза и Воля решила не упускать возможности. Она обогнала Зинку, подошла к Севе. Поклонилась ему кивком головы и пригласила на танец. Севка, слегка обескураженный вышел в круг, взял ее руки, и вдруг почувствовал легкое прикосновение груди девушки. Затем, в движениях танго случилось еще прикосновение их ног и парня начало трепать возбуждение. Ему исполнилось восемнадцать лет, он был полон сил, и прикосновение молодого женского тела затуманивало ему мозги. А Воля ласково и податливо смотрела ему в глаза и он читал в нем обещание того, о чем не смел мечтать. Она обещала ему это!

Танец закончился, и она тихо сказала:

– Пойдем, погуляем.

Он последовал за ней, чувствуя, что не может сопротивляться ее зову.

Сразу за техникумом начинался старый лес, покрывший склон холма, ведущего к Пьяне. Они пошли широкой, хорошо утоптанной тропинкой к реке и вскоре достигли ее берега. Быстрые воды Пьяны сверкали под луной таинственным жемчужным светом. Где-то в ивняке посвистывала иволга, прохладная сентябрьская ночь уже опустилась на округу. Они сели на траву у берега. Дрожащий от возбуждения Севка обнял девушку за плечи и увидел, что она повернула к нему свое лицо, закрыв глаза. Севка поцеловал ее и теряя разум от нетерпения, повалил на траву. Воля не сопротивлялась. Пока Севка снимал с девушки белье, странные мысли прыгали в его сознании. Он видел лицо Насти, какой-то голос кричал ему, что он преступник, а другой голос одобрительно смеялся. Парень не мог понять, кто же из них прав, и ему казалось, что сейчас надо сделать самое главное – перейти в новую жизнь, стать мужчиной.

Все кончилось неожиданно быстро и он ничего не успел толком понять. Он сидел рядом с Волей растерянный и недоуменный. «Что я наделал, – думал он? Зачем я это сделал? Чепуха какая-то. А как теперь быть с Настей? Что теперь делать с Волей?»

А Воля не спеша привела себя в порядок, села к нему на колени. Обняла за шею. Крепко поцеловала и сказала:

– Теперь мы всегда будем вместе. Правда?

Зовет гора Магнитная

Встреча со Сталиным стала рубежной для Александра Александровича. Всю свою долгую жизнь он прожил в спокойном понимании правоты своих убеждений. Убеждения эти были просты и покоились на либеральных ценностях западного общества. В старости к нему пришла православная вера, но и она не заставила по иному взглянуть на свой внутренний мир, складывавшийся многими десятилетиями. Но вот сначала появился суматошный Поцелуев, у которого, казалось и системы взглядов-то не было, но его разговоры заставляли Зенона мучительно задумываться над тем, что, казалось бы, совсем недавно не вызывало сомнений. Особенно сильно Порфирий поколебал мнение профессора в отношении сталинизма. Раньше тот был уверен, что Сталин – явление чуждое для России, чуждое, враждебное и губительное. Жестокий диктатор, интриган, убийца. Он никак не мог понять, отчего Порфирий, представитель свободно мыслящей богемы, верующий христианин, человек, узнавший тайны времен, так яростно защищает Сталина? Что за наваждение такое? Когда же Александр Александрович лично повстречался с вождем, его представления о диктаторе изменились. Да, Сталин спокойно говорил о своем пренебрежении к общепринятым нормам буржуазного права в борьбе со смертельными противниками. При этом в высказываниях его чувствовалось неколебимая убежденность. Западный политик такие вещи никогда бы не высказал. А на практике? Разве закулисная жизнь европейской и американской политики не полна злоупотреблений правом? Разве не финансовые группировки привели к власти диктаторов тридцатых годов, которые издевались над законами как хотели? Может быть, Сталин прав: вся юриспруденция западного мира выдумана совсем не для того, чтобы торжествовала справедливость, а для того, что бы сильнейшие могли ею пользоваться в своих интересах? И следовать ее постулатам – означает играть роль глупенькой жертвы? Но то, что делал сам Сталин, вызывало в душе Зенона протест. Профессор в конец запутался и очень хотел наконец-то прояснить всю эту путаницу. Но как? Однажды, в минуту мучительных раздумий ему пришла мысль окунуться в гущу сталинских строек социализма и посмотреть изнутри, как происходит нарождение нового общества, что думают простые люди о происходящем.

Зенон без труда подбил Поцелуева на путешествие в Магнитогорск и ему казалось, что здесь, в немыслимых условиях труда, в грязи и болезнях, в полуголодном быту рабочих, Порфирию будет непросто доказать, что социализм – общество будущего.

Они переместились в 1932 год, на строительство гигантского магнитогорского металлургического комбината. Стоял октябрь, было холодно. Небо источало непрерывный мелкий дождь, заливший все дороги между бараками, в которых жили строители. Бараки, бараки, бараки – бесконечное море дощатых, бревенчатых, брусовых общежитий, без воды, без удобств, со скудным светом слабых электрических груш, с кислым запахом просыхающей мокрой одежды и бесконечным гомоном жильцов за стенками. Бараки словно короста облепили всю местность вокруг заводов и домен, ветхостью своею указывая на временность собственного появления. Они и вправду, начали понемногу отступать. По окраинам стройки уже стояли кирпичные жилые дома, но их пока хватало только на иностранных специалистов и инженеров. Большая часть строителей с семьями ютилась в бараках, над которыми стоял зловонный запах помоек и выгребных ям.

Комната, точнее, отсек, в котором поселили «двух новых сотрудников многотиражки», находился в длинном, холодном строении с земляным полом, населенном семьями каменщиков. Каждая семья отгородилась от соседей самодельными стенками из подручных материалов, через которые было слышно практически все. Плач ребенка на одном конце барака был также слышен на другом.

– Завтра с утра в редакцию – сказал Порфирий – А пока давай готовиться ко сну. Вот рукомойник с тазиком. Можешь умыться. Нужник прямо перед входной дверью в барак. Пробежишь метров пятнадцать по доскам и найдешь. А я пока сварю пайковой каши. Нам с тобой выдали полкило гречки и фунтик чаю. Будем вечерять.

Профессор содрогнулся от перспектив посещения общественного нужника, но других вариантов не было, и он побрел по указанному Порфирием адресу. Потом под гомон, смех, плач и крики барака готовили ужин, без особого аппетита поели гречки и легли спать. Подъем предстоял рано – в пять часов утра.

В пять утра без всякой побудки барак зашумел, загомонил сонными голосами, к которым добавился плач разбуженных детишек. Снова запахло гречкой, которую разогревали на керосинках, откуда-то принесло запашок травного чая. Сполоснув лица холодной водой из рукомойника и съев по две ложки вчерашней каши, друзья надели брезентовые плащи, выбрались на улицу и пошли в толпе рабочих, которая рукавами растекалась по участкам. Дождь прекратился, но серая мгла застилал небо и покрыла верхушку горы Магнитной, вокруг которой раскинулась стройка. Они шли по доскам, брошенным в жидкую грязь, ежились от забиравшейся под одежду сырости и прислушивались к разговорам попутчиков. Их попутчики перебрасывались словами о нормативах, о пайках, о болезнях детишек. Они еще не совсем отошли от сна, в них не проснулась упругая мускульная сила, но они шли походкой людей, знающих свою цель и одобряющих ее.

Друзья нашли барак с табличкой «Редакция газеты «Красная Магнитка» и постучали в кабинет главного редактора. За дверью был слышан говорливый шум. Кто-то распахнул ее и друзья увидели на пороге небольшого курчавого человечка в роговых очках с толстыми линзами. За спиной его в густых облаках дыма сидели члены редакции. По всему было видно, что шла оперативка.

– А, новенькие! Привет, привет, мне вчера звонили о вашем приезде. Здорово, очень здорово. Надо, очень надо. Я главный редактор газеты Семен Марусич. А это – редколлегия. Садитесь, потом поплотнее познакомимся. А сейчас прямо к делу. Вы, видимо, товарищ Поцелуев, как мне сказали, специалист по вопросам культуры и искусства. Прекрасно! У нас кавалеристов хоть отбавляй, а таких как Вы – просто ни одного. А трудящиеся требуют культуры. А Вы, я так понимаю, товарищ Зенон, да?

– Правильно понимаете.

– Значит Вы – и в истории и в политике и в чем угодно мастак. Будете отвечать за политическую колонку. А тебя Сентюрин – он повернулся к чубатому парню в серой толстовке – я перекину на производство. Не тянешь ты политику. Вчера Чемберлена премьером Франции назначил, хорошо, хоть я успел прочитать. Опозорились бы на всю страну. Газета наша прямиком в Кремль идет. Дело не шуточное. Теперь беремся за верстку на завтра. Кто у нас на передовице?

Началось обсуждение материалов. Александр Александрович сидел среди сотрудников редакции и пытался привыкнуть к новой обстановке. Все было непривычным: и убогий вид бараков за окном, и бедная обстановка в редакции, и большой портрет Сталина над столом Марусича и многодневная щетина на серых лицах новых товарищей, их прокуренные пальцы, скромная, застиранная одежда.

Но еще необычнее были их разговоры. Зенон понимал, что попал в какую-то неведомую цивилизацию, где мысли, образы и убеждения в головах людей формируются по неизвестным ему законам.

– Опять сбиваемся на бытовщину – критически выговаривал Марусич коллективу. Какой раздел ни возьми – обязательно привязка к серому быту. Никак не выпрыгнем из этой дерюги. Шатков, посмотри, как ты подаешь борьбу с педикулезом:

Первое – вошь – источник сыпного тифа

Второе – надо чаще мыться

Третье – не скрывать вшивости, обращаться к санитарам. Это все?

– А что еще? – недоуменно спросил низенький и толстый Шатков, видимо в целях борьбы с педикулезом побритый наголо.

– То, дорогой мой, что начинать надо с общей культуры. С культуры надо начинать и товарищ Шатков должен петь громкую песню о том, что без культуры не бывает гигиены, а без гигиены будут вши. У нас из десяти тысяч землекопов девять с половиной бывшие крестьяне из глухих деревень. Они чаще одного раза в неделю в баню от века не ходили, в страду не раздеваясь спали, мыла один кусок на целый год имели. Со вшами боролись умеренно. Вычесывали их специальными гребнями. А теперь они с утра до вечера по маковку в черноземе, им тех, прежних привычек уже недостаточно. Им нужна культура чистого тела. Потребность должна быть в том, чтобы вечером жена чугунок воды нагрела и дала ему с ног до головы вымыться. С мылом с мочалкой. Прямо за занавеской в бараке. Вот с чего надо начинать. С потребности в чистом теле, Шатков! Мы с тобой воспитываем нового человека. Из старого, дремучего, мы воспитываем нового, передового. Так, как нам велит партия, как указывает товарищ Сталин. А новый человек – это новые потребности, и духовные и физические.

Зенон слушал этот диалог и понимал: такое может быть только в СССР. Партия заботится о культуре землекопов. Но еще интереснее сложилось его интервью с передовиком труда каменщиком Алешиным. Иван Алешин, невидный мужичок сорока лет, взял и произвел на свет трудовой подвиг – выложил за смену десять кубов черновой кладки. При норме в пять кубов. Не сказать, чтобы норма была великодушной. Пять кубов – это более тысячи кирпичей, и каждый нужно поднять, подослать раствор и красиво положить на свое место. Чтобы выложить пять кубов надо класть два кирпича в минуту. Чтобы выложить десять – четыре кирпича в минуту без остановки, не разгибаясь. Это казалось невозможным, но это случилось. Редакция послала Зенона взять интервью у Алешина. Профессор нашел героя у подножья домны, где он начинал выводить один из приделов этого циклопического сооружения. Зенону показали мастера со стороны и он не стал сразу подходить к нему, полюбовался из дали. Алешин стоял к профессору спиной и работал как автомат, практически не передыхая. Не знакомый с ремеслом кирпичной кладки, профессор не понимал особенностей этой работы, а лишь отмечал, что движения мастера были очень гармоничны. Правой рукой он настилал мастерком раствор, левой брал кирпич и клал его в ряд, снова правой, не выпуская мастерка подправлял и пристукивал его и опять тянулся за новым кирпичом. Двое подсобных рабочих подтаскивали ему кирпич на носилках и раствор в жестяной колодке.

– Смотрите, как он левой рукой работает – сказал профессору сопровождавший его начальник участка. – Обычно мастер левой рукой только помогает, а раствор и кирпич кладет правой. Для этого ему надо то и дело освобождать руку от мастерка.

– Но Алешину работать удобнее, почему же другие так не делают?

– Вы попробуйте левой рукой кирпичи поднимать – на десятом она у Вас онемеет. А у Ивана левая рука их две тысячи за смену поднимает. В этом и есть его уникальность. То ли с детства такой, то ли специально натренировался, но скорость большую дает и качество не хуже чем у других.

Они подошли к мастеру и начальник участка сказал, что корреспондент «Красной Магнитки» хочет с ним поговорить для статьи. Алешин улыбнулся и положил мастерок, это было ему лестно.

– Иван Трифонович, хотим про Вас статью в газету написать. Найдете для разговора пять минут?

– Отчего же, найду, конечно.

– Мы вот тут сейчас со стороны наблюдали, как Вы работаете. Прямо скажу, славная картина. Каким чудом у Вас руки такие сильные?

– Секрета тут нет никакого. С малолетства кирпичи кладу. Вот и натренировался.

– Отчего же другие так не могут?

– Что мне за других говорить. Я за себя только говорю. Конечно, один секрет у меня есть – это моя родословная. Папанька покойный, плотником всю жизнь проработал и тоже дюже сильный был мужик, хотя не крупней меня телом. Особенно в зубах. Ну, просто чудо какой был человек.

– Это как в зубах?

– А так. Скажем, плотничает он в каком нибудь селе, где его мало знают, а тут престольный праздник. Ну, село поголовно гуляет. И его тоже пригласят, а как же без этого. И в самый разгар папанька спор устроит, мол спорим, что я зубами стол с закуской от пола оторву. Стол с закуской, как? Столы тогда дубовые делались и для больших крестьянских семей. Да еще на нем всякой снеди полно, и самовар с чаем и четверти с самогоном. Кто не поспорит? Не поднять такой стол зубами. А папанька поднимал. Сам видел: найдет у длинной стороны стола самую серединку, отмерит ее пальцами, чтобы стол не мотался направо-налево, опустится на колени, ухватит зубами, глазыньки закроет, руки за спиной сцепит, замычит как буйвол и начинает поднимать. Весь трясется, пот с него пошел, а стол не шелохнется. Потом стол дрожать начинает, сначала ближние ножки в воздух приподнимутся, а потом и дальние. И держит он его эдак секунд, может, пять. В одном селе был ученый учитель физики, который сказал, что это невозможный мировой рекорд. Вот, может я от папаньки тоже кое-что унаследовал.

– Скажите, Иван Трифонович, Вы с таким искусством неплохо могли бы и на отхожем промысле зарабатывать. Опять же в городах здания строятся. Там чище, культурней, нет таких трудностей.

– Нет, уважаемый. Что до чистоты, так моя работа всегда грязная. Хоть где, хоть в селе, хоть в городе. Конечно, в Москве сейчас можно и в хорошем общежитии пристроиться и по каменным мостовым гулять и столько приблудного люда не видеть. Здесь ведь много приблудных. Они так, не работники, а перекати-поле. Но мне здесь лучше дышится.

– Отчего же?

– От того, что я в Москве скажем, уж не один дом сложил. Помню их все до одного, но особо не горжусь. Сложил и сложил, вот невидаль. А здесь я домну ложу, да еще какую. Вот даст она плавку, пойдет от этой плавки металл на оборону, на трактора, еще на что и я знать буду – моя домна работает. Это как, не радость? А потом, ответственность какая! Вон, год назад на одной стройке при пуске домна взорвалась, сколько людей погибло. А все отчего? От того, что мастера такие клали, едри их. Я такую кладку не дам. У меня все по инженерному. Я за себя отвечаю. Как проект прописал, так точка в точку и положу.

– А что те мастера, у которых домна взорвалась, вредители были?

– Их вредителями назвали и правильно сделали. Сознательно они вредили или нет, поди, разбери. Но если твой труд к такому несчастью привел – будь здоров надевать на себя такое прозвание. Другого ты не заслуживаешь. Я так считаю. Поэтому для меня вредительство – это вопрос рабочей совести. Правильно товарищ Сталин говорит – когда ремесленного умения мало – возможность вредительства увеличивается. Это святая правда.

– Вам сейчас наверное, премию выпишут за Ваши результаты. Что делать с нею будете?

– Обещали выписать. Пока ничего делать не буду. Мне здесь деньги особо не нужны. Поеду на родину в отпуск, возьму с собой. Там пригодятся. Там у меня братеня с большой семьей, тоже ремесленник. На деревянном производстве работает, им гостинцев куплю. Матушка еще жива, ее порадовать надо.

– Сами-то откуда?

– Из Богоявления, что под Нижним Новгородом. Большое село. Храм у нас стоит на горе, по всей округе виден. Такой храм, что душа летает.

– Вы верующий?

– Что сейчас об этом говорить, чай Вы в газете про это не напишете?

– Нет, это я к слову спросил. Спасибо вам за разговор, читайте завтра нашу газету. Будет статья.

Чем дальше профессор работал на Магнитке, тем больше понимал: эти массы грязных, тяжело работающих людей несут в себе надежду на будущее. Не все, конечно. Были здесь и откровенные воры и убийцы и другой сорный люд. Но основная масса приехавших была зажжена стремлением в новую жизнь. Оказывается, такая идея преображает все вокруг. Даже этот беспросветный быт, от которого любой европейский рабочий бежал бы как от чумы, становится терпимым, и среди страданий возникают радостные песни, песни о счастье.

Профессор не стал домогаться доказательств Порфирия о том, что социализм имеет будущее. Он увидел это сам. Главный же вывод, который он сделал неожиданно для себя заключался в том, что, оказывается, человек в состоянии отодвинуть собственный эгоизм ради высоких целей. Он увидел в грязи и нужде этой стройки те искры, о которых взывал Христос! Зенону стало не по себе. А как же индивидуализм, на котором стоит весь западный мир? Ведь он неизмеримо слабей, чем то состояние духа, которое безошибочно видно в строителях. Может быть, индивидуализм – это всего лишь веселящий газ, который не дает видеть, что происходит на самом деле? А происходят события необычайные – взлет русской народной души.

И все-таки, увидев, как большая идея может преображать массы людей, профессор никак не хотел поверить в то, что Сталин стал близок русскому народу. Это выходило за грань его понимания. Он снова призывал Поцелуева к помощи и тот не отказывал ему.

– Потому и принял русский человек Сталина, что тот в его душеньку заглянул и все про нее правильно понял.

Сказал как-то Порфирий, начиная разговор.

– Окстись, Порфирий, что ты говоришь! Разве русский человек принял Сталина?! Не поверю!

– Сашхен, ты на Магнитке уже две недели в самой гуще людей обретаешься. Ты слышал хоть раз бранное слово о Сталине?

– Может народ боится!

– Теперь ты окстись, Сашхен, на дворе тридцать второй год, ни о каких репрессиях и слуху нет. Чего бояться? Признай лучше, что Сталин народу надежду в душу вложил, и народ ее принял. Признаешь?

– Ну…

– Не ну, а да. Признавайся уж, историк, коли решил правду сыскать.

Сталин потому стал великим политиком, что в величие русского народа поверил. А что такое великий народ? Это народ, одухотворенный великой идеей. Вот тебе и ключик ко всем вопросам. Одухотворенный народ способен совершать чудеса. Как ты знаешь, русские под руководством Сталина такие чудеса совершали. Что тут спорить. Другое дело, куда он страну вел. Вот вопрос вопросов.

– И куда же он вел страну?

– А сам ты как думаешь?

– Я уверен, что он создавал тоталитарное общество с исполнителями-винтиками, лишенными личной свободы.

– И зачем же он его создавал?

– Таков был его исторический маршрут.

– Так объясняют ваши европейские гадалки и шаманы. Исполнитель-винтик не может иметь шансов подняться до верховной власти. А в СССР власть до самого верху состояла из бывших рабочих и крестьян. Ошибка Сталина, мой друг, совсем в другом состояла. Его идея социализма была атеистической, то есть, сугубо материальной. Такая идея не может служить вечно. После победного взлета она обязательно вернет людей к эгоистическим настроениям. На этом все и стало рассыпаться. Оказалось, что в массе своей среди бывших героев сталинских строек завелась все та же плесень. И еще. Самая большая трагедия Сталина в том, что апостолов сталинизма не нашлось. Того беззаветного отряда руководителей, которые святость идеи охраняли бы. И эти тоже потихоньку покрывались плесенью. Поэтому великий рывок народа в светлое будущее был обречен. Но мы ведь о другом говорим, о том, принял ли народ сталинское насилие. Так вот я утверждаю, что принял. Потому что себя, родного, народ хорошо знал.

– Что за ересь ты несешь, Порфирий!

– Ересь, говоришь? Вот в сегодняшней России, в демократической такой, куда ни плюнь – везде бандиты. Спасибо, что хоть президент и премьер у нас там не члены организованных преступных группировок, За министров уже не поручусь. Все насквозь прогнило. Все продажно. Везде несправедливость. А правительство то, когда его окончательно криминал прижмет, начнет с ним демократическими методами бороться: мол, давайте все цивилизованно, мирком да ладком. Придумаем программу борьбы, назначим уполномоченных из тех же бандитов и добьемся результатов. Сколько эта борьба длиться будет, я не знаю, но когда наступит ее полный провал, то ничего другого не останется, как прибегнуть к сталинским методам. Без всяких демократических программ, резким ужесточением законов начинать преследование криминала. Только в таком случае мы будем иметь страх остальных членов общества перед наказанием. Они уже так нагло воровать не будут. В обществе восстанавливается законный порядок. Справедливость восторжествовала. Ура, товарищи!

– Это средневековье!

– Это сегодня в России правит средневековье. Ничто не пошевелится без взятки. Не имеющий денег подыхает без медицинской помощи, которая вроде как даже бесплатна. Так может, со средневековьем нужно бороться беспощадными способами? Может, оно сподручней будет?

– Не согласен, не согласен. Нужно вводить цивилизованную культуру исполнения законов всеми членами общества!

Порфирий поднялся со своего ложа, картинно прошелся перед Александром Александовичем взад и вперед, откинул назад сальную гриву волос, блеснул сумасшедшим глазом и вдруг запел хорошо поставленным, хриплым баритоном:

– А я Сиби– Сибири не боюся

Сибирь ведь тоже русская земля

Развевайся чубчик кучерявый

Мы живем на свете не зазря.

– Чуешь, профессор, о чем пою? Вот ты с таким песенником и поговори о цивилизованной культуре исполнения законов. А он тебе в ответ: живем на свете не зазря! Думаешь на нашей земле когда-нибудь такие песни петь перестанут? Если перестанут, тогда ты им о цивилизованной культуре и толкуй. А пока надо проще. Состоишь в бандгруппе, сучий сын? Состоишь! Ну и что с того, что сегодня на тебя следственного дела нет? Все равно бандит! Пошел в Сибирь, по признаку принадлежности к бандгруппе!

– Это нарушение прав человека. Это презумпция виновности!

Порфирий махнул рукой:

– Ну, тебя, с Сашхен. Надоел ты мне со своей талмудистикой. Говорю тебе: без таких мер в России ничего не добиться. Этот момент Сашка Керенский точнейшим образом отразил. Поначалу я Сашку терпеть не мог. Есть такая порода людей – первую половину жизни все их дурнями считают, а потом бац – и мыслитель оказался. Вот и Керенский такой. По молодости много глупостей наделал: в масоны затесался, с Бьюкненом, послишкой английским снюхался, вместо того, чтобы своей башкой думать, его советам следовал и буржуазную революцию не за понюх табаку профукал, в результате чего пришлось ему из России удирать. Но к старости многое понял. Так вот что он про Сталина писал, слушай: «Великий человек. Двое таких было: Петр Первый и он. Оба сделали Россию державою. Только деспотизм способен из хаоса и нищеты сделать нечто великое. Добром в политике ничего не добьешься. Я слишком поздно это понял. Насилие, железная дисциплина, но ради высокой цели можно и пострадать. Россия пребывала в спячке, он пробудил ее. Индустриальный гигант, военный колосс. Это его заслуга. Провел народ сквозь ад и вернул ему чувство собственного достоинства. Нынче каждый вынужден считаться с Россией». Чуешь профессор, как дело-то выглядит? Он мужика в колхоз силой, силой, кровью, индустриализацию силой, народ мычит, страдает, а в конце что? В конце трудовой человек видит себя совсем в другом качестве. Он – главная опора страны. Замечай, Сашхен, вчерашний раб при Сталине почувствовал себя вершителем истории! Диссидентишки то все тужились доказать, что это обман, иллюзия. Мол, коммунисты эксплуататорами были, а трудяга зря себя хозяином страны возомнил. Это его обманули. Поди, обмани его! Нет, брат, шалишь! Был он в ту пору хозяином страны и вершителем истории. Не зря всем народом пели:

«Широка страна моя родная

Много в ней лесов полей и рек

Я другой такой страны не знаю

Где так вольно дышит человек.

Народ за такое состояние души все простит.

– Ишь, какой лакированный вождь у тебя получился – ядовито отреагировал Зенон. Он не любил подобной патетики – может, объяснишь, почему тогда русская интеллигенция культа личности не простила и простить не сможет. А? Может потому, что он нашел с мужиком общий язык в ценностях средневековой давности: великая Россия, непобедимый русский богатырь, скатерть самобранка и конек-горбунок? А на современные вызовы он не готов был даже реагировать?

– Это что ты имеешь в виду?

– А то, что после войны в Западной Европе во всю расцветало, а в сталинском лагере замалчивалось: истинная демократия, многопартийность, права человека и так далее. Слабовата кишка оказалась у твоего кумира?

Зная огневой характер Поцелуева, профессор ожидал яростной вспышки, однако вопреки обыкновению, Порфирий насупился, задумался, а затем медленно изрек:

– Ты, друг мой, эпохи не путай. Сталин жил и правил в эпоху диктаторов. Сколько их тогда по всей Европе расплодилось! Начиная с Бенито Муссолини, кончая Салазаром. А вот сразу после войны разница, действительно обозначилась. Знаешь в чем разница? В исторической искушенности врагов социализма. Они не только правильные выводы сделали, но и воплотили их в реальность. В сорок пятом году социализм в европейские двери ох как громко постучал! И они за ценой не постояли: не только классовое угнетение убавили, но и демократический балаган настолько усовершенствовали, что даже появились многочисленные люди, которые стали верить в его исключительную незаменимость.

Тут и началось поражение социализма, потому что последователи Сталина такой же гибкой системы в ответ не создали. А могли бы! Да что теперь об этом говорить. Какие Вы там демократы, стало ясно после того как СССР развалился. Поползли по всем континентам завоевательные войны с участием демократических государств. Даже там, где, казалось бы, никто и предполагать не мог, например, в Югославии. После краха СССР чем дальше, тем больше не хотят эти политики себя демократическим притворством утруждать. Не доказали, что у Саддама есть оружие массового уничтожения? Нет, не доказали! Плевать, все равно будем воевать.

А Сталин в свое время и не думал уподобляться западным демократиям, потому что в отличии от тебя прекрасно видел их лживый характер. Он-то на своей шкуре испытал, что все либерально-демократические разглагольствования – лишь словесное прикрытие для постоянной агрессии англо-саксов, которые задают тон на Западе. Агрессия – это способ существования англо-саксонской политики и надо быть шутом гороховым, чтобы не понимать, что все разговорчики и договорчики на самом деле лишь маскируют ее. Стыдно, Сашхен.

– Я не позволю тебе обзываться. Либо ты ведешь политкорректный научный диспут, либо мы прекращаем отношения.

Поцелуев устало откинулся на спинку софы и прикрыл глаза.

– Если бы передо мной сидел какой-нибудь начинающий депутат или журналист, я бы с ним терпеливо вел разъяснительную работу. А с тобой, профессор, какую работу вести надо? Ты жизнь прожил, миллион книг прочитал и о какой-то западной демократии щебечешь! Ты, что, слабоумный? Вон, в Америке заговорщики в ЦРУ и Пентагоне гигантский террористический акт провели, взорвали торговый центр в Нью Йорке. Взорвали под руководством больших политиков. Теперь наружу вылезли белые нитки и что? Расскажи мне, какое-такое расследование ведет американская демократия, чтобы вывести это историческое надругательство над народом на чистую воду. Покажи на примерах, как по требованию общественности учреждаются комиссии, возбуждается прокуратура, кипит Конгресс и так далее. Нету этого! Факты провокации и подлога на лицо, целый ряд гражданских инициатив требует реального расследования – и не делается ничего. Террористический акт, в котором погибли три тысячи человек, террористический акт с применением самолетов и крылатых ракет спецслужбами против собственного народа, террористический акт в котором два американских пассажирских самолета были сбиты американскими же истребителями, этот теракт не расследуется. Напротив, его прикрывает весь американский правящий класс, потому что по итогам этого теракта получил войну-кормилицу. Вот это фратерните, вот это либерте! Вот это демократия! Давай встанем и поклонимся статуе Свободы, у которой в голове дыры!

Сталин строил свою систему. Я, свидетель и участник этого строительства, могу присягнуть на Библии, что при всех ее недостатках, она предназначалась для того, чтобы однажды появилось равноправное и счастливое государство всех рабочих людей. Да, оно было обречено на катастрофу из-за своего безбожия, но все-таки оно уже появлялось из кровавой пены развернувшейся вокруг него борьбы. Появлялось, несмотря на то, что весь капиталистический мир ополчился на него.

– Только не говори, что сталинизм вернется в Россию!

– Лучше, чтобы в том виде, какой уже был, он не возвращался. Не дай Бог! Но если России предначертано возродить свое величие, то с сегодняшней лживой и гнилой системой она такую задачу не решит. Ей понадобится другая власть, и я думаю в той, грядущей власти она кое-что позаимствует от Иосифа Виссарионовича.

Измена Воли

Всего два месяца минуло их близости, а Севка окончательно потерял голову. Свет в его глазах сошелся клином на Воле. Они постоянно находили возможность побыть вместе, то в комнате Булая, то у нее, и встречи эти погружали парня в состояние блаженства. Он словно нырял в Волю и нежился в ней, принимая ее страстные движения и поцелуи. Им не хватало времени на разговоры и узнавание друг друга. Все время властно отнимала молодая плоть, готовая трудиться день и ночь.

Севка забыл о Насте. Лишь иногда воспоминания о девушке покалывали его душу, заставляя неприятно ежиться. Совесть его была нечиста.

Незаметно приблизились праздники Октября. Студенты готовились на четыре дня разъехаться по домам. Засобирался и Севка. Воля решила ехать вместе с ним и познакомиться с его родителями. Для нее вопрос об отношениях с Севкой был решен – Булай ее устраивал. Парень добр характером, не конфликтен и слушается ее. К тому же хорошо учится, имеет перспективы неплохо устроиться в жизни. Такой будет подходящим мужем и хорошим отцом. По неопытности девушка переоценила свое влияние и неожиданно натолкнулась на нежелание Булая брать ее с собой в Окоянов. Севкины родители ни сном ни духом не знали о появлении у него зазнобы и он не хотел делать им такой сюрприз. Будет время, поедет… К тому же, ему предстоял трудный разговор с Настей и он не хотел, чтобы Воля крутилась рядом.

Воля быстро сообразила, что спорить не следует, ведь отношения пока сшиты «на тонкую нитку» и согласилась не ехать. Она вполне отдавала себе отчет в том, что не любит Булая. Вся их история была делом ее рук, а такие дела не становятся частью души. В глубине ее души по прежнему царил Колосков – мужчина совсем другого склада, нежели только начинающий жить Булай. Севка еще не научился так овладевать душой и телом женщины, чтобы ее дыхание останавливалось от невозможности выразить все чувства, чтобы она теряла разум и ощущение времени. А Колосков это умел и расставаясь с Севкой, Воля тайно подумала о том, что предоставляется возможность…

Утром шестого ноября за старшекурсниками-окояновцами прибыл тарантас из сельхозотдела райкома партии. Партия заботилась о своих будущих специалистах. Трое парней и девушка укутались в овчины, погрузились в повозку и отправились на родину. Севка сидел на деревянной скамье тарантаса, высунув нос из овчины и думая о своем. С неба падали редкие белые мухи, грунтовая дорога подмерзла и повозка ходко катила меж пологих холмов, покрытых перелесками. Леса еще не совсем разделись перед долгой зимой и были расцвечены то суриковыми кострами сухого орешника, то рубиновым отсветом рябиновых листов, то ярко-желтым полыханием березок. Вся эта последняя осенняя музыка так хорошо вписывалась в серые низкие облака, что не хотелось отрывать от нее глаз.

Странным образом отсутствие Воли сразу же сказалось на состоянии его души. Он только начал осознавать, что девушка занимает непомерно большое пространство внутри него и это порождает какую-то непривычную тяжесть. Вот сейчас нет ее – и стало легче. Севка еще учился жить и не знал, что вся его история с Волей не освещена любовью, а значит, скоро настанет отторжение девушки, как бы ласково она себя не вела. Но сейчас ему стало легче и он невольно возвратился в мыслях к Насте. Что он будет ей говорить, как оправдываться? Чувствует ли он свою правоту? Все эти вопросы повисали в воздухе. Севка не знал на них ответа.

Уже в полной темноте повозка поравнялась с окояновским поселком, который можно было угадать по тусклому свету окон внизу покатого лога. Севка попрощался с друзьями и бегом помчался к родному дому. Через несколько минут он уже барабанил во входную дверь. Как мила встреча с родным домом, даже если и прошло в разлуке всего два месяца! Его встречал отец. Прошли в избу, Севка сел на свое место в углу за столом. Мать принесла щи, пирогов с картошкой и луком, которые напекла к празднику, отец вытащил бутылку водки, сели разговаривать.

– Подобрела власть к мужику – говорил старший Булай – в сравнении с прежними временами – не узнать. Главное, конечно, в машино-тракторных станциях. Летошним годом нам МТС и вспахала и скосила, за что ей большое спасибо. Можно сказать, главную работу нам облегчили. Техника, конечно, другой урожай дает, чай не сохой землю ковыряем. Урожай в общем неплохой вышел. Так что правильную дорогу ты выбрал сынок. В колхозах работать можно.

– С этого урожая прибавка колхозу будет?

– Будет, конечно. Другое дело не все в промкооперации имеется, чего хотим. Но главное – инвентарь – прикупим. Теперь у нас хороший инвентарь заводится: и сеялки, и культиваторы, про бороны уж молчу. Мы тут даже размечтались свой колесный трактор купить, да пока решили с эти делом не торопиться. Молодежь, видишь, опять же на электрическую машину нас подбивает, мол, купим на поселок дизель-генератор, по вечерам с лампочкой будем сидеть. А я думаю погодить. И с керосиновой лампой не облезем. Зато вот общественное помещение надо построить. Тут тебе и собрание, тут тебе и клуб. Кино теперь каждую субботу привозят, а смотрим в амбаре. Не дело. Так что зимой на сруб кругляка заготовим, а с весны строиться будем.

– А с семенами как?

– В районе теперь семенная лаборатория имеется. Они нам пробу делают и если надо – протравят. Значит, семена теперь проверенные, есть надежда. Да, сынок, сильно жизнь меняется. Похоже, село на ноги встает, страну своим хлебом обеспечивает и на вывоз кое-что есть. Хотя видно, что трудно государству. К войне готовимся.

– Думаешь, будет война?

– Будет, Сева. Ты знаешь, я не сторонник большевиков был, в эсерах числился. И революцию не поддержал. Что бы из страны вышло, если бы у руля Ленин и Троцкий оставались, я не знаю. Но со Сталиным она сильно окрепла и можно сказать, былую мощь себе вернула. Этого ей не простят.

– Почему к сильному Советскому Союзу такое враждебное отношение?

– Сталин железом и кровью старую Россию переломал и новую страну создал, где простой человек совсем другое положение имеет. Лучше сказать, будет иметь в дальнейшем. Сейчас все только начинается. Простому человеку сейчас трудно, но он ведь помнит, как раньше было и на светлое будущее надеется. Он Сталина поддержит и свой пример другим трудящимся покажет. Это европейским капиталистам – смерть. Они нам этого не могут простить. Поэтому нападут.

– Батя, ты про Сталина никогда хорошо не отзывался.

– Про таких больших политиков трудно отзываться хорошо или плохо. Все в них есть. Я ведь много ночей в сомненьях мучился и прямо скажу, советскую власть осуждал. А сейчас вижу, что она на прямую дорогу выбралась. Ведь невероятные достижения, сынок! Где это видано, чтоб индустриализацию громадной страны провести за пять лет!? А это не сказки. Она ведь и до нас дошла: в МТС целая рота тракторов районные земли пашет. Всего пятнадцать лет назад в окояновском уезде ни одного трактора не было. Верунька Бусарова неделю назад в районной больнице загибалась по женскому делу – из Горького за ней аэроплан прислали. Это как? Разве это не надежда? А грузовики за урожаем приезжают? А электричество по району бежит? Конечно, все еще в самом начале. Но начало обнадеживает.

Говорили долго за полночь и Севка набирался от отца того понимания крестьянской жизни, которое может появиться только у человека много повидавшего. Старший Булай мог сравнивать прошлую и сегодняшнюю жизнь, оценивать пройденный этап советской власти и взглянуть на него крестьянскими глазами. Он не был безоглядным обожателем этой власти и ее вождя, но трезвым своим рассудком видел, что впервые в русской истории государство своей огромной силой пришло на село и вдыхает в него новую жизнь. Всяким оно было по отношению к земледельцу. Было и жестоким, было и нерасчетливым. Но сегодня оно заботилось о том, чтобы земледелец работал продуктивно, и этого нельзя было не замечать.

На следующий день Севка отправился в Окоянов. Он нарочно не стал искать оказии подъехать и решил пройтись пешком, чтобы приготовиться к разговору с Настей. Несмотря на молодое свое легкомыслие и неумение глубоко понять последствия своих поступков, Булай все же предчувствовал, что разговор будет тяжелым. Не зря тетка Анна предупреждала его об особой душе девушки, о ее хрустальном сердечке. Как ни старался Севка сосредоточиться и наметить план разговора, у него ничего не получалось. То его доводило до озноба ожидание Настиного взгляда, то он вспоминал жаркие ночи с Волей и наполнялся жаром желания, то мысли улетали как воробьи к серому небу, ронявшему на поля редкий снежок вперемешку с каплями дождя.

Наконец он достиг знакомой калитки. Дом Дружининых стоял в глубине участка, от калитки к нему вела узкая тропинка на которой была видна только одна цепочка следов. Занавески на окнах были задернуты, из трубы едва заметно парил белый дымок.

«Кто-то дома есть» – подумал Булай и быстрым шагом преодолев расстояние, взбежал на крыльцо и постучал в дверь. Дом ответил тишиной. Севка снова постучал и стал ждать. Наконец в коридоре раздалось медленное шарканье шагов, дверь отворилась и он увидел тетку Анну.

Женщина сильно изменилась. Она словно ссутулилась, лицо ее похудело, карие глаза смотрели скорбно и неприветливо.

– Здравствуй Сева – сказала она тихим голосом – зачем ты пришел?

– Я хотел поговорить с Настей.

– Поговорить? Ты два месяца не давал о себе знать. Наверное, не хотел говорить. А сегодня что-то случилось?

– Да, но я хотел бы лично….

– Нет, Сева. Лично ты с ней говорить не будешь. Она не для таких, как ты. Прости, что я ошиблась и не распознала тебя сразу. Если бы распознала, то в тот же день попросила бы нас не беспокоить. А ты обеспокоил. Ох, как обеспокоил! Уходи. Тебя здесь не ждут.

– Тетя Анна…

– Какая я тебе тетя. Ты человек бессердечный или безголовый. Не знаю, где правда. Я родней такому быть не хочу. Все, прощай.

Дверь за ней захлопнулась.

Севка понурив голову побрел прочь от дома. На душе его скребли кошки, в голове мелькали обрывки бессвязных мыслей. Он понимал свое ничтожество и не мог ничего возразить.

Все-таки они встретились. После разговора с матерью Насти Севка потерял покой. В душе его шевельнулись воспоминания о недавних днях душевного блаженства с Настей и ему нестерпимо захотелось повидаться с девушкой. Студенческие каникулы были длиннее праздников и когда город вышел на работу, он пришел к пошивочной мастерской. Парень появился рядом с заведением ближе к концу рабочего дня и терпеливо дожидался появления Насти. Наконец она вышла в группе портних и сразу увидела его. Слабо улыбнулась и подошла.

– Здравствуй, Настя, прости меня – с самого начала выпалил Севка.

Настя достала из сумочки наручные часы и протянула ему:

– Вот, возьми. Теперь они не мои.

Севка взял часы. Действительно, история должна иметь логическое завершение.

– Я хочу объяснить тебе, что случилось.

– Ты бросил меня, вот и все, что случилось. Наверное, не просто так бросил. Причина имеется.

– Да, Настя, я сошелся с другой девушкой. Как это случилось, сам не пойму. Будто не я это был.

– На совсем сошелся, или как со мной?

По Настиному лицу текли слезы.

– Ты прости меня, я не знаю, как тебе описать.

– Ты уже все описал. Сошелся с другой девушкой. Раз сошелся, значит, это твоя судьба. Будешь, наверное, с ней семью строить.

– Ну, что ты говоришь, я не думал об этом.

– А я подумала. Будешь строить. Счастья тебе.

– Я тебе тоже желаю…

– Давай прощаться, Сева. Я, наверное, уеду отсюда. У меня в Муроме тетка живет. Там тоже работа есть. А здесь ни на что смотреть не могу. Прощай.

Настя пошла, глядя себе под ноги. В ссутулившейся ее спине читалась боль и унижение обиженной души. Души, открывшейся навстречу любви и получивший беспощадный удар. Севка смотрел ей вслед и его раздирали противоречивые чувства. Где-то на самой окраине его сознания свербила мысль, о том, что он совершил огромную ошибку. Но молодой его разум и неопытная душа не обращали внимания на эту мысль. Воля своим теплым телом и страстным чувством заслоняла весь белый свет.

Силы небесные не делают скидок на неопытность и молодость. Поступок против совести наказывается всегда, только расплата, бывает, приходит не сразу. Севка не знал, что в тот самый момент, когда он разговаривал с Настей, в дверь Волиной комнаты в Ветошкино постучали и вошел Колосков. Точно также, как и Воля, Владимир Дмитриевич не остыл в своих чувствах и настал момент, когда он не смог больше сдерживаться. Он приехал в пустой техникум, и пришел к Воле переполненный ожиданием чуда. Он знал, что она примет его. И она приняла, потому что ждала его прихода. Они сразу же слились в единое целое и комната наполнилась их шумным дыханием.

Беременность Воли

Наступил 1939 год. В техникуме его праздновали шумно и весело. Студенты чутко воспринимали ритмы страны, а страна находилась на подъеме. Газеты трубили о свершениях строек социализма, армия демонстрировала танковые и авиационные армады, крестьянство пересаживалось на механическую тягу. Комсомол и пионерия стали главными властителями дум молодежи и она едва ли кто из студентов мог подумать о том, что где-то в лагерях и темных уголках столичных квартир существовали остатки тех сил, которых Сталин подверг беспощадному преследованию. Среди этих сил было много людей, не преступивших закон и вся их вина заключалась, как правило в том, что они имели отличные от сталинистов взгляды на происходящее в стране. Теперь они были сломлены и бессильны, но у всех у них появилось объединяющее начало, о котором не хотел думать вождь: жестокая ломка инакомыслия породила ненависть не только к нему, но и к той власти, которую он строил. Эта ненависть спряталась до поры до времени в московских и питерских квартирах интеллигенции и лишь обитавшие в них дети напитывались ее миазмами, чтобы став взрослыми, отомстить за родителей разрушением всего советского строя. Сталин совершал великие достижения и делал великие ошибки. Одна из самых больших его ошибок заключалась в организации широкого преследования оппозиции по принципу «лес рубят – щепки летят». Этих щепок было много, и, превратившись во врагов Сталина, они постепенно становились детонатором исторического реванша.

Однако в Ветошкине таковых не числилось и праздники проходили в том, новом, советском стиле, который надолго станет стилем жизни нескольких поколений. Сплоченная кампания окояновцев соединилась с выходцами из близлежащих сел и устроила в комнате Воли новогодний вечер. Собрали вскладчину закуску, вынули из сундучков припрятанный до случая домашний самогон, украсили комнату вырезанными из чайной серебряной бумаги листьями и зайчиками и сели за стол. Сначала танцевали под гитару и гармонь. А в двенадцать затихли, стали слушать новогоднее обращение Молотова по радио. Черная бумажная тарелка хрипела и трещала, но голос руководителя можно было разобрать. Он говорил об успехах советской власти, ее несокрушимой мощи и уверенной поступи в будущее. Затем раздался бой курантов. С криками «Ура!» ребята подняли стопки с самогоном и выпили. Затем снова начали танцевать. В комнате царило феерическое веселье. Севка веселился заодно со всеми, однако замечал, что Воля держится как-то необычно и по большей части сидит на кровати. Удивительного здесь было мало. Теперь весь техникум знал, что Хлунова является городской задавакой, с которой по-простому не поговорить. Она всегда может неожиданно вспылить или отбрить за неудачно сказанное слово. Открытому и веселому парню совсем непросто с такой подругой. По всеобщему мнению, они не очень подходили друг другу. Сегодня Воля держалась особенно отчужденно и всем своим поведением хотела привлечь внимание Булая. Ей нужно было, чтобы тот заметил ее особое состояние и сам начал разговор о причинах. Причины же были весьма серьезными. Она почувствовала, что несет в себе ребенка. Правда, вопрос об отцовстве был для нее не совсем ясен. С Колосковым Воля встречалась довольно редко. Обычно Владимир Дмитриевич приезжал в техникум без водителя. Приезды всегда случались вечером, когда занятий уже не было. Сделав дела, выезжал на окраину села и прятал машину среди разрушенных графских конюшен. Через полчаса туда подходила Воля и они лихорадочно соединялись прямо в машине. Все случалось быстро и совсем скоро Хлунова уже снова была в техникуме. Она не знала, догадываются ли о происходящем ее подруги, но надеялась, что не догадываются, ведь у всех на устах был ее роман с Булаем.

Наконец Севка подошел к ней и спросил:

– Тебе нехорошо, что-то стряслось?

Она кивнула:

– Стряслось.

– Выйдем, поговорим?

Они вышли в коридор и сели на подоконник. Воля вынула из кармашка юбки носовой платок и молча заплакала, аккуратно промокая слезы.

– Я беременна.

Севка смотрел на нее будто не понимая, о чем речь. Он уже несколько месяцев сожительствовал с девушкой и никогда всерьез не задумывался о последствиях. Блаженное состояние души сделало его ленивым и самодовольным. Он существовал так, как наверное люди могут существовать очень редкие периоды в своей жизни. У него все было хорошо, и он поднимался и ложился спать не потревоженный чем либо. Теперь все круто менялось. У них будет ребенок. Первоначальная растерянность прошла и парень обрадовался:

– Отлично! Будет сын!

– Сева, мы же учимся.

– Ну и что? Поедешь рожать к моим. А попозже я подъеду. Будем жить-поживать и добра наживать.

Воля внутренне расслабилась. Она побаивалась сообщить Булаю о беременности, но все обошлось. Значит, теперь можно завести речь и о женитьбе.

– Мы не расписаны.

– На весенних каникулах распишемся, это быстро делается.

– Меня даже твои родители не знают.

– Вот беда, узнают. Поедем к ним с ближайшей оказией и узнают.

Они вернулись в комнату, где веселье шло полным ходом. Теперь Воля тоже танцевала и подхватывала застольные песни.

В жизни Севки начался новый этап – он стал привыкать к мысли, что скоро станет отцом. Состояние это приносило ему благостную расслабленность и светлое восприятие всего происходившего вокруг. Он не замечал даже того, что несмотря на беременность, Воля относилась к нему все холодней и холодней. Парень списывал эту холодность на ее особенное состояние, хотя беременности было всего несколько недель сроку и Воля переносила ее без труда. Она с затаенным чувством напряжения ждала знакомства с Севкиными родителями, потому что инстинктивно понимала, что от них очень многое зависит в ее дальнейшей судьбе. Главное для нее сейчас заключалось в том, чтобы создать будущее для себя и ребенка.

Наконец настал праздник 8 марта и техникум распустили на трехдневные каникулы. На дороге еще уверенно держался зимник и окояновцы добирались домой на санях. Выехали поутру под звуки капели, звонко извещавшей о конце зимы. Воля полулежала в сене, закутанная в тулуп, чувствовала на животе теплую руку Севки, который притулился рядом, смотрела в синее мартовское небо и грустные думы чередой проходили через ее голову.

Да, ей не повезло в самом начале жизни. Она родилась в благополучной семье и имела все шансы добраться до хорошего положения. Ведь не случись трагедии, перед ней открылся бы путь в любой горьковский институт, а затем и престижная работа была бы обеспечена. Престижная работа, интеллигентный муж, большой, красивый город, культурная жизнь. Все это было вполне достижимо. Но трагедия перечеркнула будущее черной жирной полосой. Вместо престижной работы и приличного мужа впереди жизнь в грязном Окоянове или еще хуже, в деревне, с нелюбимым человеком в ранге аж колхозного агронома, воспитание босоногих и чумазых детей, которые будут играть с козами и свиньями…Да и этого еще надо достичь. А то, не дай Бог, не так будущей свекрови слово скажешь, и ляжет она поперек женитьбы…

Отец и мать встречали молодых на пороге. Севка заранее передал с оказией весточку о том, что приедет с невестой. Родители улыбались гостям, но в их глазах читалось пристальное внимание к девушке. Какова она, что за пара будет нашему сыну?

Сходили с дороги в специально для них протопленную баньку и затем вернулись в дом розовые от жара и березового веника. Сели за стол, начали неторопливый застольный разговор. На сей раз его вела мать Севки, Анна Егоровна. Она подала гостям куски горячего пирога с гречкой, налила молока.

– Слава Богу, стали жить по человечески. Есть чем гостей попотчевать да и сами не голодаем. Слава Богу. Кушайте, кушайте, Волечка. У нас все по деревенскому, все просто.

Воля уже успела мельком осмотреться и понять, что это правда. В севкином доме стояла простая мебель местной выделки, кованые сундуки для белья, горка для посуды, железные кровати с коваными же решетками, на некрашеных полах лежали домотканые половики. Единственным украшением комнаты был двухведерный никелированный самовар с медалями, доставшийся семье по наследству. В красном углу, перед киотом мерцала лампада, на стене висело несколько старинных фотографий и часы-ходики. Дом по деревенским понятиям был просторным. В нем имелась одна большая и две маленьких комнаты, разделенных дощатыми перегородками, а также кухня с большой печью, способной уместить на лежанке четырех взрослых человек. На кроватях горой лежали подушки с вышитыми наволочками, на печи, за занавеской, сохли валенки, источавшие запах мокрой овчины. За печью, на скамье хозяйка поставила бадьи с приготовленным на утро кормом для животных. Из этого угла также наплывал кислый запах свекольного и картофельного варева.

Вся эта картина вызывала у Воли раздражение, но она через силу улыбалась и кивала головой.

– Ну что Вы, Анна Егоровна. Ваши угощения для нас одно объедение. В техникуме не балуют.

– Знаю, знаю, Сева рассказывал. А все же лучше, чем никак. Кормят, все таки. Вон Сева какой на овсянке вымахал – выше отца. Да и в плечах тоже не хлипкий. Ты сама-то ведь городская, я слышала. Небось, нелегко к нашей жизни привыкать?

В разговор вмешался Севка:

– Мам, у нас разговор посерьезней будет. Жениться мы хотим.

Родители, конечно, знали, что коли сын везет невесту, то дело пойдет к этому. Но чтобы так сразу….

– Как то неожиданно сынок – вступил в разговор Дмитрий Степанович. А как же вы устраиваться думаете?

– Воля осенью родит. Вот от этого и будем танцевать. Я закончу учебу, пойду работать, пока в армию не заберут. Воля со мной. А как заберут – с вами будет жить. С ребенком.

– Родители слушали сына слегка оторопев. Он был для них еще несмышленышем, совсем недавно покинувшим родительский дом. И тут вдруг такое. В тоже время, удивляться было нечему. В крестьянстве всегда рано женились и обычай этот пока сохранялся. Севке в этом году стукнет девятнадцать – не такой уж и зеленый возраст. Да и невеста не ребенок.

– Ну, что ж Сева, Воля, вы уже взрослые, знаете, что делаете. Коли решили, значит так тому и быть – молвил старший Булай. А тебя, Волечка мы с радостью в свой дом примем. Лишь бы между вами все было хорошо.

Дмитрий Степанович сказал последнюю фразу с нажимом. Девушка ему не понравилась. Он понял, что она играет первую скрипку в отношениях с сыном и имеет тяжелый характер. Он давал Воле понять, что понял ситуацию и смотрит за ней. Воля тоже почувствовала смысл сказанного и напряглась. Ей не понравились проницательные карие глаза будущего тестя. Этот похожий на цыгана мужик был не из простых. Он грамотно говорил и прожигал своими глазами насквозь.

Незаметно за разговорами наступил вечер. Стали собираться спать. Анна Егоровна постелила гостям в маленькой комнате одну кровать. Чего уж тут спать раздельно, коли ребеночка сделали. Хотя сердце ее протестовало – не по-христиански все это. На следующий день молодые отправились в Окоянов к севкиным дружкам праздновать Международный день женщин и вернулись поздно вечером. Воля порядком устала и запросилась спать. Хозяйка разобрала ей постель, а Севка сел с матерью на кухне чаевничать. Сначала в полголоса разговаривали обо всем на свете, а когда из за перегородки послышалось тоненькое посапывание крепко уснувшей Воли, мать осторожно завела разговор о ней.

– Знаешь, сынок, я старая уже стала, наверное новых порядков не пойму. Но ты мне скажи, как так получается: ты приехал с беременной невестой, сидите рядышком за столом. Она ни разу к тебе не прислонилась, ни разу твою руку в свои руки не взяла, ни разу к тебе не приласкалась. Разве девушки любящие себя так ведут? Я вот себя помню в ту пору. Глаз оторвать от отца не могла, просто им дышала. А Воля на тебя вообще не смотрит. О своем думает.

– Ну, мам. Ей сейчас трудно. Да и стесняется она. Боится себя не так показать.

– Может быть ты прав. Дай Бог. Но я в ней особой стеснительности не заметила. Она в дом очень уверенно ступила. Да Бог с ней. Что я, старая, понимаю. Тебе видней. Когда свадебку надумали играть?

– У нее уже три месяца. Тянуть некуда. Крайний случай – на майские праздники.

– У нас это время пустое. Старый урожай подъели, нового пока нет. Трудно. Но для тебя в доску разобьемся, а свадьбу справим. Лишь бы меж вами все хорошо было. Тревожно у меня на сердце Сева, тревожно.

– Ничего, мам, все устроится.

На следующий вечер парочка вернулась в Ветошкино и студенческий быт пошел своим чередом, хотя где-то в самой глубине севкиной души залег тревожный холодок. Слова родителей не пролетели мимо его ушей.

Тов. Снегову сов. секретно

К № 3681

Характеристика на агента «Марк».

Агент «Ричард» имеет на связи собственного агента-групповода из числа немецких криминалистов «Марка». «Марк» – Иоганн Брюмер, 01.01 1944 года рождения, немец, гражданин ФРГ, начальник отдела Ведомства криминальной полиции, женат, имеет дочь, проживает по адресу: Берлин, Глокенштрассе 8. Имеет звание равнозначное полковнику, занимается оперативной работой по наиболее серьезным делам, связанным с преступлениями иностранцев. В силу своей должности постоянно посещает другие города Германии, где при необходимости может возглавить ведущееся расследование.

«Марк» родился в Дрездене, отец погиб на фронте, а мать при известной бомбежке Дрездена авиацией союзников в апреле 1944 года. Затем он рос в детских приютах Германии, а повзрослев, связал свою биографию с работой в полиции. Имеет жесткий, бескомпромиссный характер, физически силен, умеет быть беспощадным. В криминальном мире его боятся и уважают, коллеги по работе относятся с почтением. Он приближается к пенсионному сроку, но начальство пока не рассматривает вопроса о его увольнении в силу его особой ценности как криминалиста.

По политическим взглядам – сторонник возрождения сильной и нейтральной Германии, агрессивные войны США не поддерживает, с уважением относится к победе СССР в Великой Отечественной войне. Убежденный противник неофашизма.

«Ричард» сумел завербовать «Марка» на ЦРУ после теракта 9/11 в связи с тем, что многие связи террористов уходили в Германию и существовала реальная необходимость в сотрудничестве. «Марк» добросовестно помогает ему и между ними сложились доверительные взаимоотношения. Приступив к самостоятельному расследованию теракта 9/11, «Ричард» посвятил «Марка» в свои планы и заручился его поддержкой. Эта поддержка может оказаться неоценимой, потому что «Марк» в состоянии использовать в интересах «Ричарда» имеющийся у него на связи агентурный аппарат, а также при необходимости под легендой своих служебных задач привлекать силы федеральной полиции. Существенным мотивом в согласии «Марка» работать по английским тайным обществам было то обстоятельство, что Дрезден в 1944 году был уничтожен по английскому замыслу и преимущественно британской авиацией. Он вынашивает ненависть к этой стране.

Для реализации плана операции «Марк» запросил спецсредства категории «Сирень», интегрированные в детали одежды, желательно в мужскую рубашку с накладными карманами, размер воротничка 43.

Считаем возможным снабдить его указанными спецсредствами. Просим Ваших указаний.

Литвин.

Свадьба

Первомайские праздники выдались теплыми, но серенькими и дождливыми. В Ветошкинском парке по-весеннему запахли смолой старинные сосны, ивняк над Пьяной покрылся сизой дымкой развернувшихся почек. Везде царило весеннее настроение. Студенты готовились к экзаменам, крестьяне – к посевной. Вешние дожди прошли во время и дружно. Пашня подсохла, будто изготавливаясь подставить плугам свое лоно. Деревенские старики довольно кряхтели: год обещает быть удачным.

Беременность Воли стала очевидной, заканчивался уже шестой месяц. Правда, ничего кроме небольшого животика не указывало на ее особое положение. Она не располнела, была чиста лицом и в меру подвижна. После долгих обсуждений и переговоров с родителями молодые решили играть комсомольскую свадьбу в техникуме, не отягощая родственников излишними заботами.

Поздним утром первого мая в Ветошкино прибыла бричка с гостями из Окоянова. Приехали родители и старшая сестра Анна с мужем. Старший брат Севки Анатолий, давно покинувший дом, служил в армии. Волины подруги временно переселились в другие комнаты общежития, освободив молодоженам помещение. Там молодые обустроили брачное ложе, украсили комнату ранними весенними цветами и ближе к обеду собрались ехать в ЗАГС. Когда вышли грузиться в тарантас, провожать их собралась большая толпа студентов. Однокурсники обступили пару, говорили напутствия, жали руки, целовали. Наконец уселись со свидетелями в повозки и отправились в Гагино регистрировать брак. Под дугой упряжки весело звенел специально по такому случаю повешенный бубенец, оглобли пестрели цветными лентами. Следом катили еще две брички с родней и друзьями. Когда тарантас с женихом и невестой остановился у дверей ЗАГСа и они стали выгружаться, в окне расположенного рядом здания райкома Воля увидела Колоскова. Лицо его было печально и неподвижно. Потом он помахал рукой и исчез. Сердце девушки сжалось. «Убежать бы к нему» – подумала она и взяла Севку под руку.

Пожилая служащая ЗАГСа без излишних церемоний поставила штампы в паспорта молодых, выправила им свидетельство о браке и затем сказала краткое поздравление, по тону больше похожее на соболезнование. Она прожила долгую жизнь и ей с первого взгляда было ясно, каковым будет этот союз.

Родня и друзья поздравили молодоженов и отправились в Ветошкино пировать. Столы были накрыты в столовой техникума. Их украшали миски с винегретом, тарелки с солеными огурцами и вареной картошкой, бутылки с водкой и графины с компотом. На кухне готовились к подаче свиные котлеты, изготовленные из привезенного родителями мяса. Над всем этим угощением царил запах горячего хлеба, который выпекали местные пекари.

Когда молодожены появились в зале, самодеятельный струнный оркестр грянул марш Мендельсона и все расселись за столы. Первые здравицы сказали директор техникума и секретарь комсомольской организации, затем настала очередь родителей.

Когда Дмитрий Степанович поднялся с рюмкой в руке, в зале уже стало шумно. Он постучал ножом о графин.

– Позвольте слово молвить!

Присутствующие притихли.

– Сегодня хочу пожелать молодым новой жизни. Не такой, какую прожили мы, а другой, счастливой и полной радости. Сейчас мы все такую жизнь строим и она у нас обязательно получится. Знаете почему? Потому что в моей молодости я не имел возможности приехать в такой вот техникум и получить специальность. Из меня дед хотел сделать полуграмотного приказчика, да я убежал. А перед вами все двери открыты. Хочешь, в агрономы иди, хочешь в инженеры, а хочешь – в летчики. Значит, вы такую жизнь себе можете сотворить, какую сами захотите. Вот мы с матерью и желаем, чтобы у Севы с Волей такая жизнь сложилась, какую они сами выберут. В добрый путь!

Воля слушала свекра и слезы текли из ее глаз. Пусть все думают, что она прощается с девичеством. Никто не узнает, что она на самом деле прощается с Колосковым. Все подняли рюмки, подняла и она, повторяя про себя любимое имя.

Оркестр в углу снова заиграл и начались танцы.

– Специально для невесты наша самодеятельность исполняет народный танец «Барыня» – зычным голосом крикнула профсоюзная заводила Настена Шумилина и, взявшись за концы наброшенной на плечи косынки, поплыла по кругу. Следом вприсядку, выбрасывая ноги в хромовых сапожках пошли Сергей Телегин и Иван Серов. Оба статные, пружинистые, прыгучие. Они рассыпали вокруг Настены мелкую дробь, а она, улыбаясь оборачивалась то к одному, то к другому и так била каблучком в пол, что все видели: огонь-девка. Огневая пляска затянула остальных гостей и скоро весь зал плясал: «Барыня, барыня, сударыня барыня». В этом коллективном движении мелькали раскрасневшиеся лица, светились радостные глаза, слышались веселые выкрики.

Веселились все, только Воля сидела с трудом состроенной улыбкой. Ей не нравилось это простое веселье. Деревня, она и есть деревня. Все уже порядком пьяны, лица потные, улыбки бессмысленные, разговоры дурацкие. Девушка чувствовала себя глубоко несчастной, потому что все это было для нее чужим. Особенно шокировал ее разговор с Анной Егоровной. Свекровь немного выпила, и против своей обычной сдержанности подсела к Воле с разговором. Она обняла новую родственницу за талию и спросила ласковым голосом:

– Волечка, а мамой ты меня будешь называть?

Волю всю внутренне перевернуло. «Мамой? Никогда – подумала она – У меня уже есть мама». Но внешне только слегка кивнула головой и, отвернувшись к Севке спросила его о чем-то. Анна Егоровна все поняла и с грустным лицом вернулась на свое место. В душу ей закралась печаль.

Танцы приостановились и гости вернулись за столы. Снова звучали здравицы и выступления самодеятельности. Потом танцевали до прихода сумерек. Свадьба получилась веселой.

Когда шум улегся и разошлись последние гости, молодые пришли к себе в комнату. Севка, измученный скоротечной и редкой близостью в условиях общежития, надеялся отдаться любви по-настоящему. Он обнял молодую жену, стал целовать ей лицо и шею, но Воля молча отстранила его, разделась, легла на кровать лицом к стене. Когда Булай прилег рядом и положил руку ей на бедро, она резко стряхнула ее с себя.

– Не трогай меня, мне нехорошо – сдавленным голосом произнесла она и разрыдалась.

Агент «Клин»

Ганс Фромм не случайно был отобран «Марком» для поездки в Лондон. Групповод исходил из того, что его посланец может попасть в Туманном Альбионе в крупную переделку и ему потребуется мужской характер, чтобы из нее выбраться. Более того, повидавший в своей жизни немало англичан, «Марк» не сомневался, что переделка обязательно случится и точно знал, кого в нее послать. Таким человеком мог быть только Ганс Фромм, с которым их связывали очень непростые и в то же время очень крепкие отношения. Во первых, у Ганса полный порядок с мужским характером. Он силен, надежен и упрям. К тому же в голове Ганса прячется та толика народной смекалки и природной сообразительности, которая не раз помогала ему выпутаться из очень непростых ситуаций.

Фромму исполнилось тридцать лет и он являл собою коренастого и мускулистого парня с незамысловатым выражения лица, какие по немецкому народному поверью имеют вагабунды – жители германских приморских территорий, головы которых, по всеобщему мнению насквозь продуло солеными балтийскими ветрами. Вагабунд – это такой придурковатый и в то же время смешной тип, над которым не грех похихикать всем народом. Советские писатели Ильф и Петров тоже создали подобный типаж, увековечив его в образе Шуры Балаганова.

Ганс Фромм действительно родился на балтийском побережьи, происходил из рода ловцов трески и получил от родителей всю необходимую подготовку для продолжения этого общеполезного дела. И, наверное, он пошел бы по стопам отца, и после выпуска из школы сел бы на его дырявый баркас, что бы каждый день к шести утра привозить на рынок свежую рыбу. Но узнав с ранних лет, что такое плеваться соленой водой, вытягивая сеть в четырехбальном шторме, Ганс не особо горел желанием заниматься этим всю свою жизнь. Не все гладко складывалось у Ганса и в школе. Постигать немыслимые премудрости про открытия Ньютона и Паскаля было для мальчишки невыносимой мукой. Он уже верховодил среди школьных хулиганов и точно знал, что профессором физики или лирики ему никогда не быть. Зато возглавляемая им маленькая кампания друзей успешно добывала жизненные блага более доступными для нее методами и была вполне счастлива такой жизнью. Будучи в десятом классе Ганс наладил умыкание из общественных туалетов настенных автоматов для продажи презервативов, что в каждом отдельном случае приносило доход от двадцати до ста марок ФРГ. После того, как кампания выпотрошила несколько автоматов, ее следы были выявлены полицией и настал час расставания Ганса со школой, а чуть позже и с родительским домом, где законопослушный отец покушался на физическое здоровье отпрыска с помощью пеньковой рыбацкой веревки, оставляющей лиловые полосы на спине.

Теперь началась взрослая жизнь Ганса Фромма, которая закономерно привела его в те орбиты, где сила и смекалка конвертируются в средства к существованию. Надо сказать, что парень всегда отличался недюжинной силой. То ли ранние упражнения с сетью на баркасе, которые не каждому взрослому мужчине по плечу, то ли просто здоровое наследство, но Ганс был сильнее своих сверстников, а главное – в нем было гораздо больше силы, чем можно было предполагать по его комплекции.

Тело Ганса было сплетено из сухожилий, способных неистово напрягаться и производить могучие усилия. Ни в одном портовом кабаке Германии знающие люди не садились тягаться с парнем в армрестлинг. Собственно с этого армрестлинга и началась его карьера. Однажды, когда Ганс промышлял как раз этим способом, его заприметил и пригласил на роль вышибалы хозяин борделя «Старая Роза», что на знаменитом Рипербане в портовом городе Гамбурге. Должность эта хлопотная, но хорошо оплачиваемая. На этой улице красных фонарей собирается матросня со всего света и нравы здесь царят самые крутые. Конечно, Германия является добропорядочной державой и ее доблестная полиция не позволит разгореться целому побоищу из-за какой-нибудь шлюхи даже на Рипербане. Но быстротечные обмены ударами стулом по голове или оперкотами в челюсть здесь дело обычное. Теперь представьте себе, какую силу и сноровку надо иметь, чтобы вышибить из борделя пару разбушевавшихся мореманов с накаченными мускулами и готовностью бить не раздумывая. Ганс умел это делать и его сноровка не осталась незамеченной. Поработав в «Старой розе» пару лет он получил приглашение вступить в компанию мужчин, освобождавших от денежных излишков кассы игровых залов, маленьких банков и прочих мелких финансовых учреждений. Компания не располагала знаниями в области передовых технологий и пользовалась дедовским инструментом в разрезании сейфовых жалюзи на окнах сберкасс и вспарывании банкоматов, для чего требовалась хорошая мускулатура, которой у Ганса было в избытке. Группа действовала довольно долго и ловко. Правда, время от времени полиция выходила ей на след и даже задерживала кое-кого из членов, но до большого провала дело не доходило. Однако всему прекрасному бывает конец и однажды он настал. К тому времени Ганс стал главарем шайки и имел большой авторитет не только в ней, но и во всем криминальном мире Германии. А это ко многому обязывает и в первую очередь это обязывает не допускать потери авторитета, в том числе не сдаваться полиции по первому сигналу. Так Ганс и поступил, когда настал решительный момент.

Как-то свеженьким летним утром, когда жители германского города Ганновера еще спали в своих пуховых перинах, банда Фромма была заблокирована полицией в помещении казино, куда она уже успела вломиться в свойственных для нее целях. Полиция давно гонялась за бандой Ганса и не думала шутить. Это было видно из количества офицеров и видов обнаженного ими оружия. Друзья Фромма подняли лапки вверх. Поднял их и Ганс. Но когда полицейские собрались замкнуть на его запястьях браслеты, он сделал то, что делает крупная щука, попав в садок. Фромм разбросал полицейских, ворвался в полицейский микроавтобус, вытолкнул из него водителя и, сбив сразу двух стражей порядка, вылетел в переулки старого города. С образованием у Ганса было негусто, но он сообразил, что в догонялки с полицией играть не стоит и бросил автобус сразу, как только оказался в мертвой зоне от преследователей. Фортуна была на его стороне и сделала так, что поблизости оказался канализационный люк, которым он и воспользовался. Полицейские были, безусловно, лучше образованы, но никто из них не умел так ориентироваться в средневековых подземельях Ганновера, как Фромм. А ориентироваться парню нужно было очень умело, потому что один из сбитых им полицейских умер от травм и ему светила персональная месть федерального криминального ведомства.

Ганс, конечно же, срочно покинул промозглый север Германии и переехал в Саксонию, столица которой, Дрезден, был прекрасным местом для приложения его талантов. Вскоре нашлись желающие объединить с ним усилия и он уже принялся за прежний промысел, полный новых надежд на светлое будущее, но жизнь неожиданно повернулась к нему совсем другой стороной.

Однажды вечером, когда Ганс отдыхал в обществе роскошной турчанки, предлагавшей сверх прейскуранта танец живота, в дверь его логова постучали. В мониторе наружного обзора Фромм увидел солидного человека, который улыбаясь, держал перед объективом его собственный портрет. Он подошел к окну и увидел внизу цепочку полицейских с автоматами и овчарками на поводках.

Ганс открыл дверь и в его жизнь шагнул «Марк». Проститутка была вежливо отправлена домой без оплаты вызова, а в логове Ганса состоялась вербовочная беседа, в результате которой он дал согласие оказывать помощь органам правосудия в обмен на свободу.

Кто мог получиться из Ганса в результате сотрудничества с полицией, если бы не «Марк», угадать трудно. Часто полицейские агенты являются людьми никудышными и не уважающими сами себя. Но криминалист сумел поднять Ганса в собственных глазах, потому что популярно объяснил ему, что такое карась в пруду и для чего нужна щука. Ганс Фромм, человек сильный и волевой, нуждался в идейном служении и он нашел его в сотрудничестве в полицией. Это был высококлассный агент, на которого «Марк» мог положиться в самых ответственных делах.

Коэн Хейли

«Алистер Кроули был самым превосходным Внешним Главой ложи за все ее времена. Правда, простаки считали его Великим мастером, но на то они и простаки, чтобы водить их за нос. Великий мастер не покидает ложу надолго, если конечно, это серьезная ложа, а не какая-нибудь шайка слабоумных. А Кроули жил за границей по нескольку лет и для знающего человека сразу становится ясным, что слухи о его высокой должности распускаются кем-то специально. Вообще, если быть точным, эти слухи мы распустили в Германии, когда он приехал по заданию ложи охмурять бошей еще в середине тридцатых годов. Алистер выполнял очень деликатную задачу по воспитанию верхушки Третьего Рейха в нужном нам духе. Он уже тогда сильно привязался к кокаину и это очень помогало ему в преподавании фашистам эзотерики и прочей блажи. Кокаин вдохновлял его на такие проникновенные речи, от которых земля ходила ходуном даже у последних скептиков. Не напрасно все посвященные в дело Аненэрбе были от него без ума. Удивительный был человек! Где это видано, чтобы наркоман со стажем прожил семьдесят два года? Это невозможно по определению. Но он прожил и оставил после себя большое идейное наследство. Для ложи его наследство бесценно потому, что он указал главный инструмент будущего управления миром – наркотики. Много и плодотворно трудятся англосаксонские ложи над этим инструментом и все больше убеждаются, что это правильный путь.

А этот немчик, который сегодня приходил – типичный уголовник. Его кто-то подослал и нужно разобраться, кто именно. Он ясно намекал на Мальтийский орден. Да, это серьезные враги. Хотя последние схватки с ними случились уже лет сорок назад, не следует думать, что они затихли навсегда. Черные монахи этого ордена умелы и беспощадны. Но чтобы подсылать к нам уголовника, да еще немецкого!? В чем замысел врага, а это, безусловно, посланец врагов? Что сказал посланец? Он сказал, что один влиятельная организация хочет вступить с нами в контакт по делу 9/11. Если мы дадим положительный ответ на следующий день, он передаст условия связи. Надо проанализировать всю ситуацию. Вопрос первый: что они хотят обсудить по вопросу 9\11? Хотят сообщить, что знают, кто организовал акцию и потребовать отступных?

Второй вопрос: они любители или профессионалы? Скорее всего, профессионалы. Не воспользовались телефоном, понимают, что связь можно размотать в обратном порядке. Пошли на личную встречу, значит, не трусливы. Хотя понимают, что с нами шутить нельзя.

Вопрос третий: какова их тактика? Они подослали уголовника. Значит, наверняка это человек мало информированный. Возможно, вообще используемый втемную. Брать его на допрос скорее всего бесполезно. Ничего не даст. Видимо хотят, чтобы мы вывели на них своего человека. Зачем? Мы не будем выводить носителя знаний. Мы тоже выведем на контакт привлеченного гомункула. Они тоже от него ничего не добьются. Ответа нет.

Вопрос четвертый: нужно ли продолжить игру при такой диспозиции? Они прямо сообщили, что дело идет о 9/11. Это главное. Мы должны знать, какой информацией они располагают. Здесь возможен крупный разворот событий».

Коэн Хейли задумавшись сидел в своем кресле-качалке перед открытыми дверями во внутренний дворик, где умиротворенно журчал небольшой фонтанчик, спрятавшийся в кустах азалий. Ему только что исполнилось шестьдесят лет и он уже получил удостоверение пенсионера Ее Величества, что позволяло проводить безбедные дни заслуженного человека. Но Коэн не и думал о покое, потому что его основная деятельность не имела прямого отношения к той должности, которую он только что покинул. Точнее, она, конечно, имела отношение, но знал об этом совсем небольшой круг посвященных лиц. А работал Коэн до недавних пор начальником аналитического управления объединенного комитета по разведке. Должность не очень заметная и престижная, есть много должностей получше, но она была очень нужна ложе. Не потому, что руководители ложи мало знали. Отнюдь! Они знали больше, чем знал Коэн. Но вот такого аппарата аналитиков не было даже у них, да и какой смысл подобный аппарат заводить, когда к их услугам сам Хейли. Теперь Коэн готовился к еще более ответственному этапу своей биографии – он станет главным консультантом Великого Мастера по международным делам.

У Хейли не появилось вопросов, почему именно к нему пришел посланник Мальтийского ордена. Тридцать лет назад один сумасшедший журналист пытался расследовать заговор вокруг иранской революции, в результате которой к власти пришел имам Хомейни. Тогда ложа неплохо поработала и все произошло по ее сценарию. Был сделан один из важнейших шагов всего стратегического плана: барьер на пути коммунистической революции в этом регионе мира был создан. Этот журналист какими – то правдами и неправдами раскопал, что к свержению шаха Реза Пехлеви имела отношение «Объединенная великая ложа Англии». Он правильно высчитал, что ни одна другая сила в мире не имеет такого потенциала стратегического предвидения. На свою беду журналист сумел каким – то чудом опубликовать одну статейку во второстепенной газете и этого хватило, чтобы он распрощался с жизнью. Но кое-какие фамилии были им названы. В том числе и фамилия Хейли, который в наиболее горячий момент находился в Тегеране. Понятно, что те, кому надо следить за подобными вещами, этой статейки не пропустили. Выходит, немчика к нему подослали силы, которые много знают и много умеют. Что ж, доложим Великому Мастеру, а уж он будет принимать решение.

* * *

Через два часа одетый в темный костюм Хейли докладывал о подходе немца секретарю Великого Мастера, который исполнял все текущие обязанности руководителя ложи. Резиденция Великого Мастера находилась в Виндзорском дворце, где можно было спокойно говорить на любые темы, не опасаясь быть послушанным никем, кроме собственных спецслужб. Масоны уже давно поняли, что в разведке и контрразведке помимо их братьев имеются еще и тайные враги, которые пытаются следить за ними. Эти мерзавцы запустили щупальца в их каналы связи, несмотря на то, что ложу возглавляет наследный принц. Таковы нравы Королевства: не пойман не вор. А то, что это серьезная проблема, стало очевидным несколько лет назад, когда негодяи из МИ-5 дали утечку перехвата ночных переговоров Чарльза с Камиллой. Негодяи! Вся Англия тогда хохотала над этими записями: «Я хочу быть твоим тампоном, Камилла!» Да, Чарльз представляет собой полноценный образец вырожденца и только номинально возглавляет ложу. В отличии от своего коллеги за океаном, он не отличается выдающимся IQ, за что масоны зовут его за спиной «бедняжка Чарли».

Зато секретарь Великого Мастера был полон энергии и той англосаксонской хватки, которая до сих пор держит за горло весь мир.

– Вы думаете, мистер Хейли, это серьезно?

– Моя интуиция и мой опыт подсказывают, что с данным эпизодом следует детально разобраться. В деле 9/11 задействовано много людей, не исключена вербовка противником кого-то из весьма осведомленных участников. А это чревато крупным скандалом.

– Давайте оценивать опасность реально. Даже если начнется утечка самых серьезных сведений о нашем предприятии, мы не дадим им ходу. Все главные СМИ ориентируются на наши указания. Что Вы думаете, Хейли?

– Сэр, у нас слишком мало исходных данных, чтобы выдвигать предположения. В намеки посланца на Мальтийский орден я не очень верю. С чего бы это ему вдруг активизироваться?

– А если проанализировать их мотивы по глубже?

– Едва ли, сэр. Думаю, что реальность может оказаться сложнее нашей фантазии. Единственное, что я осмелился бы заявить, заключается в том, что эти силы несомненно являются нашими врагами. То есть, врагами нашего исторического курса. Кроме того, они до определенной степени посвящены в наши дела. До какой – пока также не ясно.

– Вы исключаете, что это может быть чья-то разведка?

– Нет, не исключаю. Но разведка должна исполнять заказ правительства. Ни одно западное правительство такого заказа не сделает, так как всем очевидно, что на самом деле 9/11 – это не работа арабских террористов, а работа наших структур.

– Всем очевидно?

– Да. Только интерпретации разные. Но главное заключается во фразе, которую повторяют все эксперты: «9/11 – это домашняя работа». Зачем Шредеру или Шираку еще раз убеждаться в том, что им и без того понятно? Только китайцы или русские были бы заинтересованы в получении дополнительной информации в силу их непосвящености в реалии нашей политической кухни. Им это интересно и они могут даже вознамериться однажды использовать такие данные в своих целях, хотя это глупость.

– Значит, нужно прорабатывать вариант выхода на нас чьей-то сильной разведки. Какие у Вас опции?

– У китайцев не решена проблема белого агента. Отдельные вербовки белых европейцев у них есть, но создать легендированную организацию из белых они едва ли смогут.

– Значит, русские?

– Да, русские. У них отличный опыт игры в поддавки. Пожалу й, более искусной разведки в этом смысле нет. Но это всего лишь подозрения. Я бы начал все-таки с версии о какой-то антиглобалистской организации, которая решила устроить нам бой в данном вопросе. Сейчас среди антиглобалистов кого только нет, в том числе и бывших сотрудников спецслужб. Они могут действовать довольно квалифицированно.

– Тогда задерживайте связника и сразу начинайте с допроса. Мы не сможем переиграть их с повязкой на глазах, если они уже сделали ход белыми. А играть под их контролем нет смысла. Берите связника и выбивайте из него все, что сможете.

– В таких случаях связники мало информированы. У него может не оказаться никаких зацепок.

– Думаю, все гораздо проще. Наверняка связник имеет фальшивые документы. Если вы заставите его говорить правду, цепочка начнет разматываться. А там посмотрим. В конце концов, бояться нам нечего, мы контролируем положение по всей Европе и немного дальше.

* * *

Ганса Фромма заблокировали когда он подошел к особняку Хейли и уже намеревался нажать на кнопку дверного звонка. Дверь неожиданно для него открылась и он увидел перед собой двух гостеприимно улыбавшихся мускулистых молодых людей. В руках одного из молодцев был виден большой черный мешок. Ганс не успел раскрыть и рта, как кто-то толкнул его в спину и он упал в объятья парней, которые ловко накинули на него мешок и замкнули на руках наручники.

Через четверть часа езды на автомобиле его ввели в какое-то помещение и сняли мешок. Комната напоминала средневековую пыточную камеру, о чем красноречиво свидетельствовала дыба, деревянный станок для растяжки тела, «испанский сапожок» и прочие изделия, хорошо знакомые знатокам из хроник эпохи борьбы с ересью. Вся обстановка была рассчитана на устрашение клиентов и эта мысль сразу появилась в голове Ганса. Вместе с ней он вспомнил и инструктаж «Марка»: тебя будут запугивать, но не бойся, ты им нужен живым как единственная ниточка, через которую они вытянут нашу организацию. От тебя будут требовать твое настоящее имя и имя человека, который тебя послал. Назовешь свое новое имя, а меня обозначишь меня Фрицем Туммелем и дашь адрес конспиративной квартиры, в которой мы встречаемся. Изложишь им легенду нашего знакомства и все. Точка. Ты – уголовник – одиночка, на которого я вышел в собственных целях.

В помещении находилось еще два человека, как видно, специалисты по допросам. Один из них, невысокий хрупкий человек с большими серыми глазами оказался главным. Он вежливо кивнул Гансу на стул и произнес:

– Садитесь пожалуйста. Извините за грубый способ Вашего задержания. Думаю, Вы на нас не обижаетесь. Мы хотели бы немного узнать о том, кто Вы есть, кто Вас послал и вообще в чем замысел вашего появления в сфере внимания нашей организации. Будете говорить добровольно и правдиво, или пытаться ввести нас в заблуждение? Хочу сразу предупредить: за попытки обмана мы применим к Вам болевые методы допроса. Как видите, здесь для этого все есть.

– Все, что здесь, есть похоже на рухлядь в брошенном замке Шпееров. Знаете такой замок в Германии? – неожиданно для собеседника промолвил Ганс. Тот удивленно глянул на задержанного и озадаченно ответил:

– Что-то слышал.

– Вы, возможно, смотрели кинокомедию по этот замок – продолжал набирать темп Ганс – очень смешная, надо сказать, комедия.

Гансу было интересно видеть, что его упрощенный английский как-то по-особенному действует на допрашивающих. То ли это языковой барьер, то ли какие – то особенности языка, но они не брали инициативу в свои руки. – А послали меня добрые люди из Германии, которые точно, являются немцами. Голову даю на отсечение. Я тоже немец и они немцы. Они просили меня передать мистеру Хейли то, что я передал и амба. Все. Больше ничего.

Большеглазый, наконец, перешел в наступление:

– Помедленнее приятель – сказал он. С твоим английским черт ногу сломит. Помедленнее. Вопрос первый. В твоем кармане мы обнаружили немецкий паспорт на имя Ганса Веллера. Это твое настоящее имя?

– Клянусь своим пупком, настоящее.

– Ты кто по профессии?

– Мне неудобно говорить.

– Ты кто по профессии?

– Это моя личная тайна, я никому ее не выдаю.

– Будем применять дыбу?

– Зачем вы так шутите. Я медвежатник.

– Тогда еще раз спрашиваю, как твоя настоящая фамилия?

– Зачем Вам это, ведь это ничего не дает.

– Повторяю вопрос.

– Хорошо, моя настоящая фамилия Борн. Ганс Борн. Я медвежатник.

– Учти, у нас штрафные санкции. Если ты соврал и на этот раз, тебе не миновать пары минут на дыбе.

– Я не соврал. Честное слово.

– Хорошо, Кто тебя послал?

– Я уже сказал: добрые люди.

– Генрих, давай подвесим его на дыбу – сказал большеглазый своему напарнику, упитанному рыжеволосому парнишке – может дурь из него выйдет.

– Не надо меня на дыбу. Меня послал Фриц Туммель. Уважаемый Фриц Туммель.

– Кто такой Фриц Туммель?

– Откуда мне знать, кто такой Фриц Туммель? Вы видели, чтобы заказчики рассказывали медвежатникам о себе?

– Он твой заказчик? Что ты для него делал?

– Я два раза вскрывал сейфы в государственных конторах.

– В каких именно?

– Один раз я забрался в отдел мобилизации земельной обороны, а другой – в отдел регистрации переселенцев и стырил там учеты.

– Какие учеты?

– Откуда мне знать. Он сказал: сейф номер 3, файлы номер 5 и 6. Много я в них понимаю.

– Как Вы с ним познакомились?

– Мы с ним не знакомились. Он сам ко мне пришел. Я тогда лежал на дне, потому что на мне убитый полицейский. Я лежал на дне, а он ко мне пришел. И сказал: будешь выполнять мои задания. Иначе убитый полицейский встанет и приведет тебя в тюрьму. Вот и все. Я выполнял его задания. А теперь он послал меня к вам.

– Ты знаешь, где он живет?

– Нет, не знаю.

– Как вы встречаетесь?

– У него есть явка в одной квартире в Дрездене. Я прихожу туда по его звонку.

– Ты помнишь адрес?

– Если я выдам адрес, он меня убьет.

– А за то, что ты выдал его имя, он тебя не убьет?

– Клянусь пупком, это имя не настоящее.

– Ты знаешь настоящее?

– Вы принимаете его за дурака? Поверьте, он не дурак. Если вы к нему сунетесь, он вас провернет в мясорубке. Он не дурак. И у него есть ребята.

– Какие ребята?

– Спросите, что полегче. Я их не знаю. Только когда я прихожу к нему на явку, у дома всегда крутится пара мордоворотов. Не чета вам.

– Говори адрес явки.

– Не могу.

– Ну что ж, Ганс, воля твоя. Считай, что первая часть собеседования нами завершена. То, что ты решил нам не говорить, ты скажешь на дыбе. Мы еще раз поставим тебе те же вопросы и посмотрим, как ты на них ответишь. А в тех местах, где у нас есть сомнения, мы будем немного подворачивать колесико.

– Как же так! Я честно на все ответил!

– Не ломай дурака, милейший. Здесь не детский утренник. Ребята, на дыбу его.

Трое мужчин подняли Ганса со стула, перехватили наручниками кисти рук за спиной и подвесили на дыбу. Острая боль пронизала его локтевые и плечевые суставы, хотя он еще мог стоять на полу. Большеглазый подкрутил колесо, укорачивающее веревку дыбы и петля пошла вверх, поднимая тело над полом. Ганс привстал на кончики пальцев, извиваясь от острой боли.

– Так как, говоришь, твоя фамилия?

– Борн, Ганс Борн.

Колесо чуть чуть пошевелилось и пол стал уходить из под ног, а тело потянуло вниз, выворачивая суставы. Голова Ганса упала на грудь от невыносимой, лишающей сознания боли. Он захрипел.

– Скажи свою настоящую фамилию. Или я подниму дыбу еще выше.

– Борн, Ганс Борн. Другой нет.

Большеглазый не ослаблял натяжения веревки.

– И кто тебя послал?

– Фриц Тюммель.

– Адрес явки?

– Не скажу.

Палач еще приподнял петлю. Ганс потерял сознание. Его сняли с дыбы, положили на топчан. Через некоторое время он пошевелился и поднял голову.

– Где я? – спросил он по-немецки.

– Не валяй дурака, ты знаешь, где ты. Сейчас продолжим разговор.

– Все болит. Все болит невозможно. Что вам надо? Я все сказал!

– Нам нужна правда и только правда. Мы не намерены верить всяким идиотским россказням. Мы должны знать правду и мы ее узнаем. Ты скажешь свое настоящее имя, адрес явки или снова хочешь на дыбу?

– Тюркенштрассе 5, квартира Блюма.

– Ты понимаешь, что тебе будет за ложь?

– Да, только не вешайте на дыбу.

Ганс понял, что его партия отыграна. Дальше будет только повторение. Все что нужно было выдать ложе, он выдал. Теперь настало время выбираться.

– Зря надеешься. У нас будет третья попытка. Мы пройдемся по вопросам еще разок.

– Если вы не хотите, чтобы я обделался на дыбе, пустите меня в туалет.

– В туалет? В туалет можно, Но дверь ты закрывать не будешь. Погадишь под нашим присмотром.

– Если вам это нравится…

– Пошли.

Его вывели в холл, где находился туалет. Один из охранников поставил стул напротив двери и сказал:

– Давай, делай. Смотреть на тебя мне противно. Оставь дверь полуоткрытой, чтобы я твои копыта видел. Мне хватит.

Расправляя ноющие от пытки руки, Ганс вошел в туалет. Пошевелил плечами, локтями – все цело, разрывов сухожилий, кажется нет, спасибо тренировкам. Хотя больно. Он прикрыл дверь, сел на унитаз и прикинул ситуацию. В помещении, куда его привезли, похоже, никого кроме двух охранников и двух палачей нет. Судя по длительности поездки, оно не так далеко от виллы Хейли. Значит, это пригород Лондона. Здесь должен быть общественный транспорт и возможность вызвать кэб по телефону. Это ясно. Что не известно? Неизвестно, как выйти из этой тюрьмы. Есть ли на выходе охрана, какова она. Насколько серьезны преграды. Что ж, придется действовать наугад. Первая часть операции выполнена. Противник получил запланированную дозу сведений.

Ганс аккуратно оторвал накладной клапан правого грудного кармана рубашки и положил его в рот.

«Не перепутай, Ганс – вспомнил он фразу «Марка» – та, что на сердце – отрава, та, что справа – спасение». Клапан был пропитан антидотом – нейтрализатором боевого отравляющего вещества. По инструкции антидот разжевывается не более, чем за минуту до активизации отравы. Он жевал клочок ткани и чувствовал, как из него начинает выделяться кисло-горькая, тошнотворная пена. Пена медленно заполняла рот и когда ее набралось с чайную ложку, он с отвращением сделал глоток. В голове сразу зашумело. Теперь нужно быстро активизировать отраву, иначе станет плохо. Ганс оторвал клапан левого кармана рубашки, нащупал в уголке шва крохотную головку запала и ширкнул ей о штанину.

Запал издал тихое шипение и из шва выползла струйка дыма. Охранник за дверью заподозрил неладное, встал со стула и пошел к туалету. В это время из-за двери туалета навстречу ему вылетел дымящийся клочок материи, который упал на пол и выпустил клуб белого дыма. Охранник схватился за горло, вскрикнул, упал на колени, а затем на спину. Услышав шум, в помещение вбежали остальные участники пытки и также подверглись воздействию нервно-паралитического газа. Они пытались бежать, но было поздно. Дым является лишь продуктом горения, а летучий газ не имеет цвета и распространяется мгновенно в закрытом помещении. Послышались крики, хрипение, биение тел в конвульсии и через пятнадцать секунд все было кончено. Ганс выплюнул изо рта кусок материи с антидотом, добежал до окна, открыл фрамугу и снова вернулся в свое убежище, плотно закрыв за собой дверь. Через пару минут он вышел в проветрившееся помещение и осмотрелся. Все четверо его палачей лежали на полу без признаков жизни. Отравление было сильным, граничащим со смертельным риском. Если в течение ближайших минут они не получат медицинскую помощь, то уже никогда не увидят белого света. Но таковы правила игры с безжалостным противником. Других он не понимает.

Запах газа быстро исчезал. Ганс вернулся в туалет и подставил голову под струю холодной воды. Ему было плохо. Яд имел концентрацию выше средней, какую назначают только в исключительных случаях и антидот не мог нейтрализовать все последствия отравления, хотя он плотно закрыл дверь, после того, как выбросил отраву в помещение. Подержав голову под струей минут пять, он вернулся в пыточную и преодолевая головокружение осмотрел ее. Открыв дверцу книжного шкафа, обнаружил видеокамеру, которая продолжала работать. Вынул из нее кассету и засунул в грудной карман куртки, затем вернулся в холл. Подобрал остатки клапанов, спустил их в унитаз. После этого стащил отравленных в одно место и выложил из них крест. Для усиления эффекта раздвинул их руки над головой и получился мальтийский крест. Картина была страшноватой, но впечатляющей. Отравленные нервно-паралитическим газом обычно умирают с искаженными страданием лицами и очень страшны.

Затем он осторожно отодвинул массивные засовы на входной двери и приоткрыл ее. К своему удивлению, он обнаружил за дверью тихую пустую улочку, по которой неспешно ехал велосипедист.

«Кажется, расклад в мою пользу» – подумал он и выскользнул из дома. Оглянулся и запомнил табличку: Стоун стрит 10. Затем неспешным шагом повернул за угол и увидел за низкими крышами старинную башенку железнодорожного вокзала. Через пять минут он читал вывеску на входе в помещение вокзала, свидетельствующую о том, что находится где-то совсем недалеко от виллы Хейли. «Нитка тонкая – подумал он – если меня начнут искать, то тут сразу найдут. Оглядевшись, он увидел в на другой стороне небольшой привокзальной площади пару дежуривших кэбов. «Рискну» – решил он и отправился к ним. Через две минуты Ганс Фромм ехал в гостиницу «Ориент», где он снимал номер под другими данными, нежели те, которые были найдены у него сотрудниками «Спрута». В тот же вечер он выехал рейсовым автобусом во Францию. Последний раз Ганс испытал напряжение, когда автобус грузился на паром через Ламанш и английские пограничники проверяли документы. Однако они трясли в основном цветную публику, а гражданин Германии был ими пропущен без проволочек. Когда паром отчалил от гостеприимных берегов Альбиона, Фромм с облегчением вздохнул и заказал себе на стойке бара пинту светлого пива. Его миссия была выполнена.

* * *

Брат Секретарь отложил в сторону фотографию с крестом из отравленных сотрудников ложи, взглянул мимо Коэна Хейли и с холодной яростью произнес:

– Это были не самые нерадивые мои сотрудники. Наш следственный отдел составляет всего десяток человек, и сразу четырех из них мы лишились по Вашей вине.

– Помилуйте, в чем же моя вина?

– В том, что Вы, первый аналитик Империи и без двух часов советник Великого Мастера, а точнее, главный специалист по внешней политике, не сумели увидеть в немчике опасного и коварного врага – мальтийцев. Только этот орден может действовать таким умелым и безжалостным образом. Вспомните, сколько братьев лишились жизни в битве с ним в прежние годы.

– Когда это было!

– Это было всегда. Можете повесить эту фотографию на стене своего кабинета, чтобы постоянно помнить, с кем Вы имеете дело. Теперь ответьте мне, чего хотят мальтийцы?

– Сэр, я не стал бы спешить с выводами. Раздвинутые над головой руки, конечно, являются указателем. Только чьим? Этот мальтийский крест, который Вы видите на фотографии – скорее всего ложный след. Однако сделали его знающие люди. По крайней мере, они знают, что между нами и мальтийцами когда-то были проблемы.

– Тогда кто это может быть?

– Думаю, это одна из первых птичек Европы, которые все громче поют антиамериканскую песнь и начинают вести себя агрессивно. Уверен, что это какая-то тайная антиамериканская организация вроде новых немецких наци, которых хлебом не корми, дай помахать кулаками. Но активисты активистами, а деньги на операции они должны от кого-то получать. В Германии это всегда были национально ориентированные промышленники. Не удивлюсь, если мы обнаружим кошелек этих ребят где-нибудь в Мюнхене или Нюрнберге. Вот к чему приводит самонадеянность. Я много раз говорил: не следовало демонстрировать наших ушей в 9\11. А удар по Пентагону крылатой ракетой был просто абсурдным. Да, маленький американец понял нашу силу и прижал уши. Для Америки задумка была верной. Но в мировом измерении мы сделали крупную ошибку. Теперь количество желающих доказать, что 9/11 была делом тайных обществ множится со дня надень. Ведь это сенсация! Наконец-то сказки о масонах превратятся в быль. Тайные общества убивают своих сограждан ради новой войны! И мы вынуждены принимать специальные меры, чтобы не дать этим разговорам превратиться в политический процесс. Хотя главное уже стало для всех ясным: за политикой глобализма стоим мы, дело осталось за доказательствами. И как им нужны доказательства! Они будут шуметь об этом и рано или поздно такую постановку вопроса на официальном уровне усвоят наши крупнейшие противники: русские и арабы. Именно для того, чтобы это предотвратить, мы должны устроить этим любопытным показательную порку.

– Тогда конкретнее. Что вы намерены дальше делать?

– Цель прихода немчика заключалась в подбрасывании нам конспиративной явки, на которую мы должны клюнуть. И сделано это в высшей степени профессионально. Надо отдать им должное. Это серьезные люди. Их посланец выиграл один против четырех. Поэтому на их инициативу следует реагировать предельно осмотрительно. Если наши люди приедут брать Тюммеля, то и второй раунд будет за ними. Заговорщики их задержат и применят к ним те же способы, что мы применяли к немчику. Затем получат максимум информации по нашему участию в 9/11 и попытаются ее легализовать.

– Не очень все просто получается? Они что, не понимают, что мы просчитаем эту схему?

– Они рассчитывают на нашу ярость. Мы в их представлении сейчас являемся разъяренным кабаном, который пошел напролом. Кстати, они недалеки от истины. Хочется захватить всех, кто может оказаться на явке и пустить им кровь.

– Так что Вы думаете делать?

– Я думаю применить в этой истории серьезные силы. Конечно, соваться на явку глупо. Квартира не может пустовать, в ней должна быть по крайней мере засада, которая периодически сменяется. Поэтому можно выследить ее обитателей и установить их. Для того, чтобы хвост был квалифицированным, нужна группа в двадцать человек. Иначе мы проколемся. А вот если мы установим настоящие данные посетителя явки, то тогда и поговорим.

– У вас есть двадцать человек, говорящих на хорошем немецком?

– Этого не требуется. Им придется по большей части молчать. Главное, чтобы они хорошо отрабатывали наблюдение.

– Что вы сделаете с пойманным?

– Постараемся через него выявить весь немецкий филиал наших врагов. Их не может быть много. Возможно десяток-полтора активистов. Главарей мы возьмем и доставим на остров. Здесь Вы будете решать, что с ними сделать. Но я считаю, что четверо из них должны пойти вслед за нашими братьями. Как минимум. Возможно, вдвое больше. Далее, на мой взгляд, нужно будет установить, кто из влиятельных немцев дает им деньги и устроить над этими спонсорами хорошее политическое шоу, чтобы все, кто хоть чуть чуть понимает происходящее, сделали нужные выводы. Но это второй этап операции.

– В вашем плане имеется один изъян, мистер Хейли. Даже если он пройдет без сбоев, сама картина наказания антиглобалистов сильнейшим образом возбудит христиан. Ведь именно среди них кроются главные очаги антиглобализма.

– Я уверен, что этого не следует бояться. Напротив их надо постоянно прессинговать. Христианство не раз доказывало свою живучесть и может случиться так, что оно начнет быстро расширять свое влияние. Тогда у нас будут плохие новости. Слишком много у нас заслуг в его разрушении и эти заслуги нам припомнят.

– Самым серьезным ударом по христианству было разрушение русского православия. Но, насколько я помню, среди большевиков не было наших братьев.

– Да, членов нашей ложи среди них не было, хотя несколько членов Великой ложи Востока в большевистском руководстве числилось. Их деятельность лежала в русле нашей идеологии: выкорчевывание христианских догм огнем и мечом. Можно сказать, что это была наша и их победа! Поэтому, когда русские опомнятся, их гнев падет не только на большевиков, но и на тайные общества.

– Вы думаете, они опомнятся?

– Я придерживаюсь иной точки зрения, чем большинство наших коллег. Их уверенность в том, что закрепившийся при Ельцине режим продержится до полного развала России, у меня лично вызывает скепсис.

– Отчего же? Ведь социальные попытки Путина малоэффективны. Они не будут работать в условиях контроля олигархата над экономикой. Судя по всему, это положение сохранится. Сегодня в России закрепляется потрясающее социальное неравенство, какое мало где можно отыскать. От такого неравенства до геноцида один шаг. В этой ситуации страна должна распасться на куски.

– Я не доверяю расчетам наших экспертов. Если верить им, русская элита доведет промышленную базу до полного одряхления к двадцатым годам начавшегося века. Русские станки остановятся и на этот момент Россия уже будет со всех сторон окружена нашими базами и ей ничего не останется делать, кроме как пойти на наши условия.

Но это наши расчеты. Боюсь, что все будет сложнее. Я фиксирую, что уже сегодня социально обделенная часть русских начинает оживать для протеста. Те сегодняшние школьники, которые возьмут на себя социальную ответственность к 2015 году, не будут похожи на своих безвольных родителей. Система Путина закрывает перед ними двери в социальные лифты. Выходцы из большинства средних семей не могут оплачивать обучение в университетах и, следовательно, получать достойные профессии. Кроме того, перед ними закрыты двери к улучшению жизненных стандартов: ни нового жилья, ни качественной медицинской помощи, ни многого другого они получить не смогут. В результате в них накапливается социальный гнев. Социальный гнев в целом поколении молодежи – это бочка с порохом. Он уже сегодня ощущается в появлении банд бритоголовых маргиналов, а завтра эти банды превратятся в колонны штурмовиков. Такая масса неизбежно произведет на свет своего бунтарского лидера. Скорее всего, в 2015 году в России назреет социально-политический кризис и сегодняшняя ожиревшая элита не сможет его локализовать. К власти придет радикально ориентированный вождь-бунтарь наподобие венесуэльского Чавеса. Хорошо, если все обойдется без крови.

– И, соответственно, Россия сделает резкий разворот от сегодняшнего курса?

– Если вождь-бунтарь будет настоящим, то да. Тогда наш план сорвется.

– Тогда логично думать о не настоящем вожде.

– Мы уже думаем. Я дал поручение просеивать списки русских молодежных активистов на предмет поиска кандидата в лидеры, с которым мы могли бы договориться. Больше всего таких живчиков в «Единой России». В эту партию сбежались все беспринципные политики страны. Но людей с серьезным темпераментом мы пока не обнаружили. Такое впечатление, что там собралась стая прожорливых прилипал.

– Хорошо, вернемся к началу разговора. Мы начали с пересмотра русскими прошлого. Так, значит, он начнется с пересмотра роли Ленина и Троцкого?

– Судя по всему, дело идет к этому. Как только они поймут принципиальную разницу между тандемом Ленин – Троцкий и Иосифом Сталиным, пересмотр истории станет неизбежным. В таком случае они придут к выводу, что Ленин и Троцкий вели дело к уничтожению русской нации исходя из своего атихристианства, а в основе антихристианства лежит наша идеология.

Сталин же сумел отодвинуть антихристианство в сторону и подменить его имперской идеей, которая взнуздала русских на целые пятьдесят лет. Наше счастье, что дело кончилось появлением двух таких ублюдков, как Горбачев и Ельцин.

– Вы так нелестно отзываетесь о наших лучших друзьях.

– Сэр, на территории Ее Величества укрывается множество русских предателей, и все они недостойны рукопожатия. Но если бы эти двое были англичанами, я не смог бы жить на свете.

– Успокойтесь, Коэн. Давайте лучше продолжим. Значит, Вы считаете, что наша политика в России не так успешна, как хотелось бы?

– Я уже докладывал Вам примерно год назад, что в русском медиа-пространстве начинают происходить странные вещи. Такого нет нигде в Восточной Европе. Несмотря на то, что главные проекты на русском телевидении заряжены нашей идеологией, средний русский начинает отворачиваться от экрана. Он похож на упрямую корову, которая не хочет есть сладкую солому. Это уникальное явление. Рейтинги включения наших проектов имеют тенденцию к падению. Что больше всего удивляет – это реакция русской молодежи. Даже самые привлекательные темы, которые везде действуют безошибочно, у них притягивают только самую недоразвитую часть. Шоу с эротическим подтекстом смотрят в основном несовершеннолетние дебилы, у которых нет будущего. А нам нужна та молодежь, которая станет социально определяющей. Но стоит только русскому парню чуть-чуть набраться знаний, как он начинает игнорировать наши молодежные проекты и уходит в Интернет, где ругает нас во всю силу своих молодых мозгов.

– Мне кажется, Вы говорите о них с уважением.

– Было бы легкомысленно игнорировать эту генетическую стойкость. В них непонятным образом пробуждается голос предков. Поэтому речь идет не об уважении, а о выборе: что делать с этим народом. Пока он существует, он не позволит нам реализовать глобальный проект.

Ведь акт 9/11 был первой почти открытой заявкой на новый мировой порядок, которую принял весь мир. Но когда мы сделаем следующий шаг, а это будет ядерное нападение на Иран, русские обнаружат предельно жесткую реакцию. Начнется новая эра наших отношений. Самое страшное случится, если у русской молодежи появится сильный вождь. У них гигантский пассионарный и интеллектуальный потенциал.

– Хорошо, Коэн. У нас еще будет возможность об этом поговорить.

Теперь о наших дальнейших действиях. Я не верю, что в Дрездене приготовлена ловушка для наших рядовых сотрудников. Это слишком глупо. Что противник возьмет с простых исполнителей? Крохи несистематизированной информации. Нас приглашают в Германию для концептуального разговора. Скорее всего, о купле-продаже серьезных сведений.

– Почему они не делают этого в Лондоне?

– Потому что они нас боятся. Основания для этого имеются, не правда ли? А вот у себя дома они могут в спокойной обстановке поторговаться. Я в этом уверен. Думаю, что пока нам опасаться нечего. Самое главное начнется после того, как противник откроет карты. Надо выходить на переговоры и выяснять, что нам приготовили. На переговоры поедете Вы.

– Но я секретоноситель высшей категории. А если ко мне применят специальную химию?

– Они не для того нас заманивают, чтобы сразу приступить к пыткам. Просто любой другой на Вашем месте не поймет всей сложности начавшейся комбинации. Поезжайте.

Хейли вышел из кабинета Брата секретаря в отчаянии. Для него было ясно: он провалил первый этап операции и его просто бросают в безжалостную машину возмездия. Он поедет в Германию исправлять положение. И если дело снова сорвется, то …. Впрочем, об этом лучше не думать.

Тов. Снегову Сов. секретно

По заданию «Марка» агент «Клин» осуществил выход на одного из предполагаемых руководителей «Склепа» Коэна Хейли, в дальнейшем «Вий». Созданы предпосылки для работы с его представителями на территории Германии. О ходе работы будем информировать.

Литвин

Несчастье

На каникулах молодые жили у родителей. Воля была уже на сносях. Лицо ее покрылось коричневатыми пятнами, большой живот опустился. «Вот-вот ребеночек запросится – говорили поселковые бабы – езжай, милая, в роддом». Откладывать не стали и прохладным августовским утром Дмитрий Степанович заложил колхозную линейку, чтобы отвезти невестку в Окоянов. Вместе с ними поехал и Севка. Он искренне надеялся, что после рождения ребенка отношение жены к нему наладиться. Срок беременности для молодой семьи протекал очень напряженно. Воля постоянно была готова вспылить по любому поводу, не стеснялась говорить резкости свекру и свекрови. Те сначала терпели, понимая ее особое положение, но однажды Анна Егоровна не выдержала и сказала ей:

– Я, милая, не раз в твоем положении была, но никогда себе такого не позволяла. Ты знай, что ничего просто так не бывает. Если в тебе зло сидит, так оно тебя саму и погубит.

Воля устроила в ответ на эти слова истерику и с тех пор практически не общалась со свекровью. Дмитрий Степанович был шире жены натурой и умел найти юмор в любой ситуации, поэтому с ним хоть какие-то отношения у Воли сохранялись. Но и у него однажды вырвалось в разговоре с сыном:

– Ты где ее нашел? Она же нас всех терпеть не может.

Они ехали не спеша по большаку к городу, который появился ввиду как только линейка покинула тенистый окояновский лес. Дорога шла по холмам, то довольно круто спускаясь в широкие овраги, то выбираясь на гребень. Рельеф местности здесь был живописный, с большими перепадами поросших зелеными травами и пшеницей холмов. В синем небе звенел жаворонок, еще теплый воздух ласковыми волнами набегал на лицо, заставляя нежиться от своего прикосновения. Окоянов уже надвинулся пологой горой утонувших в яблоневых садах домиков, когда Воля почувствовала первые схватки. Она почему-то испытала не только боль, но и отталкивающее чувство к своим попутчикам, будто они были в чем-то виноваты.

– У меня, кажется, схватка, – сдавленным голосом сказала она и свекр тут же дернул поводья. Лошадь пошла трусцой, линейка затряслась на грунтовой дороге, ускоряя следующую схватку. У Воли перекосило лицо:

– Тише Вы, я же раньше времени рожу, проскрипела она сквозь зубы и Дмитрий Степанович виновато замедлил бег повозки. Ехать до роддома оставалось еще с полчаса и всякое могло случиться. Севка растерянно держал в руках сумку, в которую мать предусмотрительно положила два чистых рушника. Он не знал, что с ними делать. Воля пока держалась, но по учащающимся приступам было видно, что ждать осталось не долго. Когда они подкатили к роддому, она была уже близка к последним мгновениям. Опираясь на мужа она прошла в приемное отделение, откуда ее сразу повели на родильный стол.

Отец вытер со лба появившийся от волнения пот, улыбнулся Севке и сказал:

– Слава Богу, успели. Теперь будем ждать.

Ждать пришлось долго. Они дождались вечера, но результатов не было. Воля никак не могла разродиться. Дежурная акушерка неотступно возилась с ней, однако дело не шло. Наконец она вышла к мужчинам и сказала:

– Езжайте отдыхать, а мы в ночь пойдем. Видно не скоро.

Они поехали к Нюре, выпили у нее по чашке чаю и сразу уснули.

При первых бликах рассвета Севка осторожно выбрался из спящего дома и побежал к больнице. В пустом приемном отделении жужжала проснувшаяся муха и через окно наплывал на стену розовый луч зари. Булай постучал в окошечко и после некоторого промедления оно открылось.

– Это ты, парень – узнала его медсестра – не повезло тебе. Помер младенчик ваш.

Голова у Севки пошла кругом:

– Как помер?

– Врач говорит, жена твоя плохо тужилась. Он никак не выходил, и, значит, задохнулся.

Севка повернулся и вышел на улицу. Подошел к окну палаты, вскарабкался на фундамент и заглянул внутрь. Воля лежала к нему головой и всхлипывала.

– Воля – позвал он – я тут. Как ты?

Она заплакала громче и махнула рукой: уходи.

Севка не помнил, как пришел домой. Отец обнял его, прижал голову к плечу:

– Крепись Сева. Смерть, она рядом с нами ходит. Вот ты с ней в первый раз и столкнулся. Крепись сынок, пойдем, будем твоего сыночка хоронить.

Через три дня Волю выписалась из больницы и поселилась у родителей Севки. Большую часть времени она проводила в постели, мало общаясь с окружающими. Говорить с мужем о своих переживаниях она не хотела, а когда Севка пытался проявить нежность и погладить ее, устало отводила его руку. К началу учебного года Воля восстановила здоровье и молодые отправились в Ветошкино. Севкины родители смотрели на исчезающую за поворотом бричку и молчали. Им было ясно, что сыну не видать счастья в этом браке.

Плохие новости

«Марк» появился в российском консульстве в Праге без предупреждения и потребовал встречи с Булаем. Данила в это время находился в городе и должен был вернуться только поздно вечером. Консул сообщил об этом немцу и предложил придти завтра, так как прием закончится до возвращения Булая. Но тот был неколебим – он будет ждать Булая столько, сколько нужно в приемном помещении. Поняв, что дело не так просто, консул отвел «Марка» в специально отведенную для особых посетителей квартиру и оставил там до приезда Данилы. Поздно вечером состоялась встреча Данилы с Максом.

Немец сразу перешел к делу:

– Херр Булай, случилось непредвиденное. Вы, конечно, знаете, кто я. Меня зовут Иоганн Брюмер, я сотрудничал с господином Кулишем и выполнял его задания по английским тайным обществам. В связи с тем, что дело оказалось крайне рискованным, господин Кулиш доверил мне на крайний случай Ваши данные и рассказал, что Вы являетесь давними друзьями, и Вы в курсе всего нашего предприятия. Он рекомендовал в крайнем случае обратиться к Вам.

– А в чем крайний этот случай?

– Господин Кулиш исчез, и никто не знает где он.

– Давно это случилось?

– Уже две недели.

– Вы беседовали с его близкими?

– Нет, он исчез вместе с женой. У меня есть агентура, которая обслуживает американских дипломатов. В посольстве об исчезновении много говорили и мои источники кое-что подхватили. Например, то, что господин Кулиш выехал в короткий отпуск в США и исчез именно там.

– Что Вы думаете по этому поводу?

– Ничего хорошего, херр Булай. Эти масоны каким-то образом вышли на его след.

– Это может быть связано с адресом на Тюркенштрассе? Если раньше ваша квартира фигурировала в его отчетах в ЦРУ, информация могла придти оттуда. Оставалось только связать воедино оперработника и подконтрольную квартиру.

– Нет. Это едва ли возможно. Мы подобрали квартиру специально для этого дела и ни в каких отчетах ее не показывали. Ни я, ни он.

– Значит, скорее всего, кто-то заподозрил его во время первой поездки в отпуск. Как мне рассказывал Ник, он пытался вести там расследование.

– Этого я не знаю. Будем надеяться, что мистер Кулиш все же вернется домой. Но теперь скажите мне, что делать дальше. Я не имею указаний.

– Что происходит вокруг адреса на Тюркенштрассе?

– Я обставил его и окрестные улицы через свои возможности видеокамерами. Мы думали, что англичане возьмут адрес под плотное наблюдение, чтобы выявить его обитателей. Но все пошло не по плану. Никакой наружки мы не видели, за то два дня назад некий господин оставил на двери квартиры визитку. Вот она.

«Марк» передал Даниле визитку с золотым обрезом. На ней было написано на английском языке:

«Джон Денби. Писатель». И приписанный снизу адрес дрезденской гостиницы «Пале-рояль».

– Мы его установили и сфотографировали. Вот его фотография. «Клин» опознал в нем Коэна Хейли, к которому я его посылал.

Лицо человека на фотографии было незнакомо Булаю. Но то, что этот англичанин выдает себя за представителя породы «голубых кровей» не вызывало сомнения. На это указывала вся его ухоженная внешность, дорогая одежда и даже выражение лица. Судя по всему, владелец визитки представлял влиятельные силы и приглашал заговорщиков к серьезному разговору.

Данила понял, что англичане решили пока не ввязываться в драку и провести доразведку мирными средствами. В том, что рано или поздно они отомстят за гибель своих сотрудников, он не сомневался. Было бы странно предполагать иное. В тоже время, в его голове появилось опасение, что Кулиш захвачен в качестве заложника. Поэтому они будут использовать фактор его жизни для получения данных об организации. Довольно умный ход.

– Продолжайте наблюдать за адресом. Давайте отработаем условия связи на случай необходимости встретиться в Германии. Как мне Вас найти?

– У меня есть мобильный телефон для особых связей. Его не знает даже жена. Я дам Вам его. Кроме того, у меня есть дача на Меггельзее, где я провожу свободное время. Там постоянно живет мой престарелый тесть, который всегда в курсе моего местонахождения. Ну, и на крайний случай возьмите мой адрес в Берлине. А как мне найти Вас?

– Вы можете посетить мой электронный адрес «dan», и оставить сигнал вызова в виде слова «Поздравляю». Я быстро выйду на вас.

Тов. Литвину Сов. секретно

На переданной Вами фотографии действительно изображен бывший начальник аналитического управления объединенного комитета спецслужб Великобритании Коэн Хейли. В настоящее время находится на пенсии. Характеризуется как весьма эрудированный, дальновидный и коварный человек. Наш официальный представитель пытался наладить с ним деловой контакт в 1989 году, однако он от встреч уклонился. Имеются основания полагать, что Хейли играет заметную роль в тайных структурах британского истеблишмента. По неподтвержденным данным, он принимал участие в разработке теракта 9/11. В работе с ним просим соблюдать максимум осторожности.

Снегов

Встреча Булая с Хейли

Данила в бессчетный раз пересек чешско-германскую границу и поселился в маленьком, известном своим фарфоровым заводом городке Майсене, неподалеку от Дрездена. Оттуда он установил связь с «Марком» и начал подготовку к встрече с Денби.

«Марк» доложил, что мистер Денби проживает в гордом одиночестве и никаких контактов с внешним миром не поддерживает. Как и полагается английскому джентельмену чистых кровей, он ведет размеренный образ жизни, никаких порочных наклонностей не проявляет. За две недели его проживания в Дрездене к нему на два дня приезжала некая мисс Анжелика Сандерс из Лондона, по всей вероятности дорогая проститутка, у которой он был постоянным клиентом и на этом круг его связей исчерпался. Контроль его телефонных переговоров и переписки по интернету также ничего привлекающего внимания не выявил. Посетитель явно ждал контакта. После всестороннего анализа ситуации было решено выйти на «писателя».

Данила позвонил в отель «Пале Рояль» и попросил соединить его с номером мистера Денби.

– Слушаю, – раздался голос в телефоне.

– Я говорю с мистером Денби? – спросил Данила на немецком языке.

– Да, это я – ответил тот также на немецком практически без акцента.

– Вы оставили свою визитную карточку на Тюркенштрассе. Я имею отношение к этому адресу. Правильно ли я понял, что Вы ждете звонка?

– Вы поняли правильно, если, конечно, догадываетесь о цели моего приезда.

– Насколько я понимаю, это совсем не осмотр памятников Саксонии.

– Вы правильно меня понимаете. Один из ваших приятелей был с неофициальном визитом в Великобритании и оставил нам предложение, от которого мы не можем отказаться.

– Значит, мы понимаем друг друга. Скажите, когда Вы будете готовы встретиться со мной?

– Простите, между уважающими себя людьми принято пользоваться именами. Не можете ли Вы назвать свое имя?

– Конечно, конечно, прошу простить меня. Знаете ли, необычность момента… Меня зовут Алекс.

– Мистер Алекс, я приехал специально для этой встречи и готов увидеться с Вами хоть сегодня вечером. Приходите ко мне в апартаменты.

– Ну что Вы, мистер Денби. Как писатель со стажем вы понимаете, что это исключено. Уж коли Вы у нас в гостях, прошу последовать нашему приглашению. Давайте увидимся сегодня в ресторане «Август Сильный», что на Вальдштрассе. Вам идти пешком от отеля не более десяти минут. Я буду ждать вас в семь вечера.

– Что ж, договорились.

Весь остаток дня люди «Марка» тщательно контролировали поведение Денби. Однако тот не предпринимал никаких контактов, никуда не звонил и не связывался по электронной почте. Похоже, англичанин решил выйти на встречу без прикрытия.

Ближе к семи вечера Данила сидел в ресторане «Август Сильный» и ждал Денби. Он не сомневался, что опознает его по фотографии.

В ресторане занял также позицию «Марк». «Клин» сидел в машине неподалеку. Появления подозрительных лиц вокруг и внутри ресторана они не выявили.

Англичанин вошел не спеша и остановился у входа. К нему уже спешил старший кельнер, когда он увидел привставшего за столиком Булая, который поднял руку. Денби улыбнулся и направился к нему.

– Вот мы и встретились, мистер Алекс. Я надеюсь, Вы не из тех, кого выставляют в качестве приманки, а имеете все полномочия к переговорам.

– Не сомневайтесь, я их имею. Думаю и Вас направили в Дрезден не для того, чтобы водить нас за нос.

– Хорошо бы узнать, кто это опасается, что мы будем водить его за нос.

– Было бы странно раскрываться перед вами, Ведь первый раунд прошел в нашу пользу и Вы, конечно, будете искать возможность реванша.

– Это совсем не обязательно. Все зависит от того, что вы хотите и как можно договориться.

– Давайте подойдем ближе к делу. Вы представляете «Великую объединенную ложу Англии», которая стоит у истоков террористического акта 9\11. Не вы его исполнили, но без вас он просто не состоялся бы.

– Пожалуйста, не спешите. Вы утверждаете то, что еще нужно доказать.

– Доказывать надо мировой общественности. А уж Вам то этого не надо делать. Мы оба хорошо знаем, что это чистая правда.

– Допустим, что дальше?

– Дальше мы имеем следующее предположение. Несмотря на вашу силу и кооперацию с американской ложей «Череп и кости», Вы опасаетесь массированной утечки информации о правде касательно 9\11. Именно массированной утечки, которая не даст возможности отыграться. А это могут быть только документальные видеозаписи разговоров руководства вашей ложи о подготовке 9/11. Один из членов вашей организации в силу неизвестных вам обстоятельств сумел сделать такие записи. Причем, этот материал может быть распространен через каналы, которых вы не контролируете. Таких каналов сегодня немало. Само по себе это уже сенсация. Но наша организация провела дополнительное расследование его сведений, нашла еще с дюжину людей, которые вольно и невольно подтвердили его информацию и в результате мы подготовили бомбу, которая перевернет мир.

– Это все крайне интересно. Но насколько я понимаю, имеет смысл вести дальнейшие переговоры только при условии, если мы увидим хотя бы небольшие сюжеты из вашего материала. Иначе все может оказаться большим обманом. Вы ведь хотите продать нам его?

– Нет, сюжетов Вы пока не увидите, потому что мы не хоти давать оснований для того, чтобы вы стали искать исполнителя. Если это случится, то лишь в самом крайнем случае. А вот распечатку ряда отрывков из ваших разговоров, с комментариями, кто из вашего совета и каким образом участвовал в создании замысла террористического акта и затем, в его организации, мы Вам передадим. Надо сказать, мистер Хейли, нам известно, что у Вас в этом деле особая роль.

Англичанин вздрогнул. Такого хода он не ожидал.

– Вы уже успели выяснить мое имя. Это доказывает, что Вы не из числа начинающих. Но вернемся к главной теме нашей встречи. Я могу предполагать, что Вы хотите получить крупный куш?

– Я похож на человека, жадного до денег?

– Я бы так не сказал. Я бы даже не сказал, что Вы похожи на немца. У вас какой-то неуловимый акцент. Мне чудится что-то скандинавское. – Не ломайте голову. Это бесполезно. Считайте, что я вагабунд.

– Тогда чего Вы хотите?

– Я бы, конечно, призвал вас бороться за мир во всем мире, но боюсь, что не буду услышан. На самом деле, все гораздо прозаичнее.

Когда Вы прочитаете наши материалы, Вы поймете, насколько серьезные последствия вам грозят. Вы уверовали в собственную ненаказуемость и вместе с американскими ложами убили три тысячи человек за один раз. Легализация таких данных даст возможность в международном масштабе ударить по тайным обществам. Я лично за это. Правительства по всему миру начали бы выявлять масонов в своих структурах и повсеместно запрещать их. Даже Ее Величеству пришлось бы пойти навстречу требованиям общественности. Вы ведь опутали своей паутиной всю Англию. Но мы хотим другого: ваш ставленник Тони Блэр, которого вы даже не посчитали нужным посвятить в высокий градус, начинает тайно готовить почву для новой войны против Ирана. Великий специалист по Востоку Тони Блэр спешит застолбить свою роль в истории. Если это случится, и американцы вместе с Израилем начнут эту войну, то мировая ситуация содрогнется. Мы опасаемся, что будет открыт путь к очень большой катастрофе. Поэтому наша главная цель – не допустить этого. Мы бы хотели, чтобы «Великая объединенная ложа Англии» приняла решение отказаться от данного проекта.

– Как Вы поверите нам, что мы отказываемся от данного проекта?

– Вы дадите утечку о подобных планах в Форин офисе и разведке, а затем организуете громкое осуждение этих планов во всем мире. Это будет надежно.

– Я наделен большими полномочиями для переговоров, но не настолько большими, чтобы говорить «да» или «нет».

– Вы можете поехать в Виндзор за консультациями, а затем мы встретимся еще раз. На следующей встрече, кстати, Вы получите обещанные мною выдержки из нашего материала.

– Вы хотите продать нам кота в мешке.

– Уверяю Вас, это не так. Может быть, вы еще обратитесь ко мне с персональной просьбой вырезать фрагменты о вашем участие во всем этом ужасном террористическом акте.

– Я не убивал людей.

– Достаточно того, что Вы активно участвовали в составлении плана и выдвинули немало конкретных предложений. Вы один из палачей этих несчастных людей.

– Я отказываюсь с вами разговаривать в такой тональности.

– Это к слову. Так мы договорились?

– Я не знаю, что Вам ответить. Мне необходимо посетить Лондон и посоветоваться с моими коллегами. Потом мы можем встретиться еще раз.

– Я не имею ничего против такой постановки вопроса. Удачной дороги. Когда вернетесь в Дрезден, прикрепите, пожалуйста снова вашу визитку на дверь в по старому адресу. Я на Вас выйду.

* * *

Через день Хейли докладывал о встрече брату Секретарю.

– Безусловно, это был один из руководителей организации. Судя по тому, что он не немец, организация имеет международную структуру. Скорее всего, ее центр находится не в Германии. И амбиции у них тоже не малые – участие в большой политике. В целом ясно, что они имеют какие-то материалы о нашем участии в 9\11. Похоже, материалы серьезные. В любом случае, от них не следует отмахиваться.

– Откуда они взяли, что мы планируем удар по Ирану? Неужели они получили реальные документы? Ведь пока все находится на стадии разработки замысла. Это святая святых нашей канцелярии.

– Не исключаю, что они дошли до этого вывода аналитическим путем. Ведь серьезные специалисты видят нашу руку в том, что мы подталкиваем правительства на шаги, на которые он сами могут не решиться. Без нас ни Израиль, ни Вашингтон не пошлют на Иран заряды даже самой малой мощности. А мы сумеем их на это подвигнуть через наши возможности. Но то, что заговорщики просчитали наши планы говорит об их сильной аналитической структуре.

– Это успокоительный вывод. А не логичнее ли нам исходить из того, что у них в ложе появился источник? В «Великой объединенной ложе Англии»! Когда такое было!? Впрочем, пока это всего лишь одна из версий.

– Я не понял, каково Ваше мнение о дальнейших шагах?

– Надо идти на захват переговорщиков и допросы с пристрастием. Пока они контролируют ситуацию, мы ничего не добьемся. Ту бумагу, которую они Вам собираются передать, можете сразу выбросить. Даже если источник реально существует, им придется так купировать его материалы в целях его же безопасности, что и читать нечего будет. Лучший способ переломить ситуацию – захватить их представителя и выжать из него все возможное. Думаю, в отличие от первого немчика, он знает куда больше. А вот когда мы получим от него достаточно информации, тогда и предпримем главный шаг, который будет для них неожиданным. Мы не дадим каким-то негодяям диктовать нам свою волю и не забудем о четырех наших братьях. Приступайте к планированию операции. Разработайте план очередной встречи с их представителем в Дрездене с курсом на его захват. Но обстряпайте все так, что бы комар носа не подточил. Кстати, этот американец из ЦРУ, кажется Кулиш, не мог иметь отношения к данному заговору?

– Трудно судить, сэр. Правда, тот факт, что он работал в Берлине, говорит в пользу этой версии. Но сигналы о его нездоровом интересе мы получили в США и там же была попытка его ликвидации.

– Он, что, хотел разобраться со сбитым самолетом, который летел на Кемп Дэвид?

– Да, каким-то неведомым образом он нашел пилота одного из двух истребителей, которые отправили «боинг» к праотцам и хотел склонить его на свою сторону. Уговаривал дать показания. Причем действовал довольно умело и парень даже заколебался.

– Пилот – член ложи?

– Да, но «Череп и Кости» завербовала его именно под эту акцию. Он, видимо, не очень хорошо соображал, насколько все серьезно. Однако американцы быстро локализовали этот неприятный случай.

– Ничего себе, локализовали! Кулиш пережил покушение и исчез вместе с женой. Это скандал!

– Да, американцы плохо подготовили операцию. Они не знали, что парень носит бронежилет. К тому же он оказался бравым малым, ловко отбился от киллера, а после этого скрылся.

– И где он сейчас?

– Следы ведут в Мексику. Если, конечно, это не ложные следы. Но мы его найдем.

– А члены семьи?

– У него двое взрослых сыновей. Выпускники Колумбийского университета. Пока их не трогаем. Это наш последний резерв.

Вторая Мировая война

Начало учебного года было тревожным. Второго сентября прилетела весть о том, что Германия вторглась в Польшу. Вслед за этим ей объявили войну Англия, Франция и Канада. Где-то совсем рядом началась большая война. В воздухе повисла тревога. Неслышные громы боевых действий словно докатились до Ветошкина. Среди выпускников ходили разговоры о том, что грядет усиленный призыв в армию. Севка, как и другие студенты, не мог не думать о будущем. Он видел, что его семейная жизнь с Волей не получилась и понимал, что насильно мил не будешь. Это мучило его и в то же время, он надеялся на то, что после выпуска жизнь каким-то образом расставит все по своим местам. Однако выпуска ждать не пришлось. 17 сентября СССР вступил на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии, а вслед за этим военкоматы начали расширенный осенний призыв. Кроме набора в рядовой состав, производился набор в командиры работников партийного и комсомольского звена.

Поздно вечером в последний день сентября к техникуму подъехала «эмка» Колоскова. Районный руководитель на сей раз не стал соблюдать условности. Он постучал в комнату Булаев, вошел и поздоровался. Севка изумленно смотрел на Владимира Дмитриевича, а Воля замерла в сладком восторге. Именно такого поступка она ждала от своего возлюбленного.

– Извини, Всеволод, что так получилось. Вот, пришел с вами попрощаться. Завтра ухожу в армию. Хочу сказать несколько слов Воле.

Севка не мог произнести ни слова от сковавшего его шока. Воля поднялась с кровати и вышла в коридор. Потом они спустились в темный парк и остановились среди сосен. Колосков схватил Волю в свои объятья и стал бурно целовать. Они упали на сырой мох и соединились, почти теряя сознание от страсти.

Колосков и Воля не видели, как совсем рядом с ними словно призрак прошел Севка. Почти не соображая, что он делает, охваченный невыразимой болью, Булай бродил по лесу в надежде увидеть жену и остановить этот ужас. Но он никого не нашел и вернулся к себе в комнату посиневший от холода и страданий.

Воля вернулась поздно ночью, молча собрала чемодан со своими вещами и ушла к подругам в другую комнату. Севка, проживший за эти часы целую жизнь, не двигаясь смотрел на происходящее. Он превратился во внешнее подобие человека, не способного на нормальное поведение. Понадобится еще немало времени, прежде чем Булай придет в себя от шока, справится с болью, сковавшей его душу раскаленным обручем. А пока в его голове словно чугунный маятник качалась лишь одна фраза: «За что?»

Они продолжили учиться рядом, но практически не общались. Приход Колоскова открыл Булаю глаза на причины холодного отношения к нему жены. Он все понял и надобность в объяснениях с Волей отпала. Теперь все его существо подвергалось предельному испытанию на выдержку. Он перестал спать, его бросало из боли убитого мужского самолюбия в ярость мстительных желаний. Мысли его были неразборчивы, чувства смешались. Душа невыносимо страдала. Но сквозь всю эту боль стала пробиваться мысль: «может быть это мне за то, что я сделал с Настей?» Мысль стала посещать его все чаще и чаще. Он думал о девушке и неведомым образом эти воспоминания приносили ему облегчения.

А Воля была счастлива. В ту решительную ночь Колосков поклялся в любви и обещал после возвращения из армии развестись и жениться на ней. Теперь же они договорились о переписке.

Так совпали бурные перемены в жизни Булаев с переменами в мире. В ноябре началась финская кампания и страна стала постепенно погружаться в атмосферу военного лагеря. Люди в военных формах заполнили улицы. Газеты сообщали о победах советских войск, хотя чувствовалось, что не все так гладко. В кинотеатрах шли военные кинофильмы, по радио звучали военные песни. Наступал сороковой год, в мире бушевала война и СССР не мог не чувствовать ее жаркого дыхания. В людях словно проснулось предчувствие пожара. Не зная грядущего, они все равно готовились к худшему. Ощущение общей опасности нависло над страной.

После новогодних праздников Севка вместо того, чтобы ехать в Ветошкино, ринулся в Муром. Он добрался с попуткой до Арзамаса и сел в единственный, забитый сверх всякой меры пассажирский вагон почтово-багажного поезда Сергач-Москва. Отстояв всю ночь в набитом и прокуренном тамбуре, на рассвете Булай спрыгнул на перрон станции Муром. Единственное, что он знал, это то, что Настя работала в воинской части, расположенной в бывшем Спасском монастыре. Спрашивая у ранних прохожих дорогу, парень дошел до древнего монастыря, расположенного неподалеку от спуска к Оке. Его стены и башни необыкновенно красивой кладки несли на себе печать времени и возвышались на фоне рассветного неба древней сказкой.

До начала рабочего дня оставалось еще два часа и Булай побрел к реке. Она не совсем замерзла, в ее стремнине бурлила черная вода. В Муроме Ока приобретает былинный размах и несет свои воды с величавой и неудержимой неспешностью. Севка всегда впадал в восторг от вида большой воды. Есть в этом виде что-то необыкновенное, что-то колдовское. Он стоял на высоком берегу и смотрел, как первые блики рассвета выбеливают тусклый снег, как светлеет Восток и вся окружающая природа начинает просыпаться. Запиликали на берегу какие-то зимние птахи, загуляла в стремнине рыба, чадя угольным дымом пропыхтел в направлении Горького речной буксир, появились бабы, несущие корзины с бельем для полоскания. А над всеми этими картинами пробуждающейся жизни, в дымах окрестных деревень медленно заполняла небо малиновая зимняя заря.

К началу смены Севка стоял у входа в монастырские ворота, за которыми располагался пропускной пункт. В ворота проходили группками и по одному горожане, среди которых было много женщин. До начала работы оставалось всего несколько минут, когда он увидел Настю. Она издали узнала его и замедлила шаг, будто ослабла в ногах. Наконец, подошла и сразу сказала:

– Севочка, не надо было тебе приезжать. Ничего уже не вернуть.

Севка растерянно и заикаясь начал бормотать:

– Я виноват, Настенька, я все понимаю, черт попутал, что-то непонятное…

– Мне главное понятно, Севочка. Ты на нашу любовь наступил и раздавил ее. Больше ничего не будет. Уезжай.

Опустив голову, Настя проскользнула мимо и скрылась за монастырскими воротами.

Надежды Севки на прощение рухнули. Он стоял один среди снегов древнего города, опустошенный и потерянный. Город уже проснулся и улыбался солнечными зайчиками в окнах, блеском монастырских куполов, переливами инея на старых липах. Он звал к радости жизни, но из схваченного спазмами горла Булая вырывались лишь глухие рыдания.

* * *

Весна 1940 года пришла вместе с победой на финском фронте и завершением учебы в техникуме. Выпускникам дали всего две недели на отпуск, а в конце мая Всеволод Булай был призван на действительную военную службу и вскоре воинский эшелон уже увозил его в Монголию, где он станет рядовым артиллерийского полка на конной тяге.

Севка стоял в тамбуре последнего вагона, без конца курил, смотрел на майскую зелень за окном и думал о том, что все устроится.

С Волей он даже не попрощался. Последним случаем их общения было посещение ЗАГСа для оформления развода. Они пришли туда как чужие люди, а вышли как люди незнакомые.

Поезд мчался на Восток, а на Западе разгорались алые стяги заката и Севке казалось, что там, далеко за горизонтом, небо уже окрашивается кровью войны.

Схватка

«Марк» доложил, что на Тюркенштрассе снова появлялся мистер Денби, который как было обусловлено, прикрепил к двери свою визитную карточку. Этот факт зафиксировала видеокамера. Агент решил провести оперативный эксперимент и послал за карточкой сотрудника, экипированного под почтового курьера. Результаты эксперимента заставили его срочно связаться с Булаем. Курьер покинул Тюркенштрассе и двигался на своем «жучке» под наблюдением видеокамер еще три квартала. Никаких подозрительных признаков не фиксировалось. Затем, когда прошло уже минут десять, полицейские обратили внимание на красный кабриолет, в котором сидела молодая девушка, изредка пользовавшаяся рацией. Кабриолет провел курьера несколько сот метров и скрылся, а его заменил старенький опель с двумя парнями в кабине. Они также пользовались рациями. Эта машина недолго повисела на хвосте у объекта, а потом ее заменил мотоциклист на «ямахе». Стало ясно, что «курьера» ведут. Тот получил указание прибыть на почту и дожидаться в служебном помещении конца рабочего дня. Выявленные номера автотранспорта были тут же проверены по учетам полиции. Все они оказались только что купленными на вторичном рынке, все покупатели были английскими гражданами, прибывшими в Дрезден под разными предлогами. Девушка в кабриолете намеревалась пройти в местном университете курс археологии, парни занимались биржевыми бумагами, мотоциклист изображал из себя туриста, остановившегося проездом в этом дивном городе. По указанию Данилы «Марк» проверил, кто из английских граждан арендовал в последнее время жилье в Дрездене. Результаты впечатлили. Вокруг Тюркенштрассе было выявлено двадцать таких случаев. Причем один из арендаторов поселился на углу этой улицы, а в цветочном горшке на его балконе была спрятана видеокамера, которая и фиксировала все подходы к адресу. Все арендаторы являли собою молодых, мобильных людей, способных действовать командой. Осталось установить, каким типом коротковолновых раций они пользуются, но у «Марка» были сомнения, что это сильно поможет. Наверняка они шифровались.

– Теперь не будем спешить с выходом на англичанина – сказал ему Булай – Похоже противник затевает совсем не тот вариант встречи, который мы ему предлагаем. Наша слабость в том, что мы не знаем, как Хейли управляет этой бригадой. Наверняка у него есть только один связник, или старший бригады, через которого он это делает. Если мы выявим этого человека и сумеем взять под контроль их переговоры, тогда все станет яснее. Попробуйте поработать в этом направлении. Думаю, надо плотнее обставить Хейли в отеле. В номере мы ничего не увидим, но не исключено, что он встречается со связником где-то в коридорах. А для того, чтобы управление было гибким, у них должно быть постоянное время встреч, два-три раза в день. Надо усилить скрытое видеонаблюдение в помещениях отеля. Наверняка встречи происходят где-то там. Особенно внимательно проследите за контактами Хейли утром, возможно, во время шведского стола. И надо выявить короткие волны¸ на которых работает бригада. Очень может быть, что Хейли тоже пользуется рацией.

Еще через два дня «Марк» принес результаты своей работы. Оказалось, что связник живет в том же отеле и имеет паспорт гражданина Чехии. Он чех по национальности и выдает себя за коммерсанта. Каждый день они накоротке встречаются после завтрака в холле второго этажа и связник получает от Хейли записку с письменной инструкцией. Далее он выходит в одно из дрезденских интернет-кафе и оттуда связывается с электронными почтовыми ящиками, известными группе. Те, в свою очередь, читают также из интернет-кафе сообщения в установленное для этого время и высылают отчеты. Переписка ведется на условном языке, который непросто раскодировать. Рациями группа пользуется очень лаконично и только в период активной работы, так как эти волны запрещены для любителей и это грозит нездоровым интересом со стороны властей.

– Что ж, обзор над системой взаимодействия противника мы имеем. Расшифровка его переговоров требует дополнительного времени, а его у нас нет. Поэтому приступим ко второму раунду с тем, что есть – решил Булай – Начнем, помолясь.

В тот же вечер в номере Хейли раздался звонок.

– А я уж думал, вы струсили, Алекс – с заметной издевкой сказал тот в трубку – я жду Вас уже неделю.

– Прошу с пониманием отнестись к моей медлительности. Мы, немцы, не любим торопиться – последовал ответ – Зато я готов встретиться с Вами хоть сейчас.

– Вот и отлично – обрадовался англичанин – давайте встретимся вечером. Думаю, это будет подготовка к самому главному.

– Вы хотите сказать, что привезли для меня обнадеживающие новости?

– Именно так, дорогой Алекс, именно так.

Булай положил трубку и посмотрел на «Макса», который слушал разговор через параллельный аппарат.

– Собирайте силы, Иоганн. Наступает самое главное, самое веселое представление. Кстати, под каким предлогом Вы мобилизуете местную полицию в наших делах?

– Речь идет о разработке банды, занимающейся торговлей людьми. Соответствующие агентурные сообщения и другие оперативные документы я оформил.

– Что ж, похоже, Ваша легенда не так далеко ушла от истины.

* * *

Встреча вечером была предельно коротка. Они вступили в контакт в баре гостиницы «Пале рояль» и Хейли предложил основную часть беседы провести завтра утром на экскурсионном теплоходе «Саксония», который отходит от пристани в 10 утра. Туристический сезон уже закончился, теплоход будет пуст, и никто не помешает им совершить «самое главное» без посторонних лиц. «Самое главное» же в его представлении должно заключаться в том, что Алекс передаст ему обещанные материалы, а он Алексу – некий меморандум ложи, в котором будет выражено намерение следовать достигнутым устным договоренностям. Конечно, англичане не могут в документе изложить суть вопроса, это просто невозможно, но Алекс может исходить из того, что они будут соблюдать условия меморандума. Ведь в ином случае Алекс может запустить в действие те рычаги, о которых он говорил.

Данила слушал Хейли и чем чистосердечнее звучал его голос, тем меньше он ему верил. «Панама – думал он – Все с начала до конца большая английская панама. Ты задумал что-то другое, дружок. Ну, поживем, увидим» Договорились, что Алекс с телохранителем сядет на теплоход в Дрездене, а Хейли – на следующей его остановке. Он будет один. До того, как «Саксония» причалит к следующей пристани, они подпишут документы, обменяются ими и Хейли сойдет, чтобы отбыть на свою туманную родину. На этом их отношения прекратятся.

Булай возвращался на такси в Майсен в задумчивости. Перед посадкой в такси он хорошо проверился в Дрездене и «хвоста» за собой не выявил. Это говорило только об одном – у англичан уже есть хорошо разработанный план и они не хотят рисковать, выставляя за ним наружку. Ведь ее выявление заставит его предпринять дополнительные меры страховки, а то и вообще не выходить на встречу. В голове у Данилы прокручивалось сразу несколько версий завтрашней операции и он планировал обсудить их с «Марком», который должен был подъехать позже. Но в гостинице его ждала неожиданность.

– Херр Булай, Вас ожидают – сказал ему метрдотель и он увидел сидящего в холле Кулиша. Они обнялись и прошли в пивной бар, где была меньше вероятность подслушивания.

Кулиш сильно изменился. Он похудел, некогда пышные волосы были коротко пострижены, усы исчезли, а на носу сидели роговые очки со слабой оптикой. В целом с его внешностью произошли существенные изменения.

– Какая приятная неожиданность, Ник. Никак не ожидал Вас увидеть. Мы с Иоганном уже потерялись в догадках.

– Немудрено было потеряться, потому что я сам бегу по миру как кролик.

– Так что произошло?

– Произошло вот что. Под предлогом личных дел я взял недельный отпуск и полетел с супругой в Штаты. Мне не терпелось провернуть там одно дельце, которое, как мне казалось, должно выгореть. Вот в чем суть. Я через возможности своего агентства вышел на закрытый портал президентской охраны, которым пользуется и авиационное крыло, прикрепленное к ней. Короче говоря, я сумел высчитать по их разговорам, какая именно пара дежурила 11 сентября на подлете к Кэмп Девиду. Остальное дело техники. Мне удалось установить одного из двух дежуривших тогда пилотов и завести с ним заочное знакомство. Он оказался собирателем копий самолетов со всего мира, а это хороший предлог для общения. Вскоре я установил, что он еще и верующий парень, и это меня вдохновило на личный контакт. Я помчался в Вашингтон. Мы встретились, я подарил ему редкую копию МЕ-221, от чего он был счастлив. Тут мне повезло, я случайно раскопал ее в одной антикварной лавке. В разговоре я стал подводить дело к теме к 9/11. Он напрягся, от прямого разговора ушел, но все-таки дал понять, что сам «боинг» не сбивал, был вторым номером. В то же время, в его глазах просто читалось, что первый пилот и вправду, сбил гражданский самолет. Это была проблема для парня, Дан, совершенно точно. Она его угнетала. Он оказался сопричастным к страшному делу. Я решил взять быка за рога и сказал, что представляю организацию, которая выясняет правду и мне нужны его показания. При этом гарантировал, что никто не будет знать о его причастности к утечке. Ведь о том, что это случилось, в авиакрыле знала куча людей. Он очень колебался. Его просто ломало. Но все-таки я сумел довести его до кондиции. При этом особенно нажимал на его христианский долг. Короче говоря, мы договорились встретиться для интервью на следующий день в одном мексиканском баре. Он пришел, как договорились, но не успели мы заказать по коктейлю, как в бар вломился парень, похожий на наркомана и начал стрелять в меня из револьвера. Парень был явно не готов к большой крови, потому что боялся стрелять мне в голову. Его двадцать второй калибр так разнес бы мне мозги, что этот бар пришлось бы неделю отмывать. Он стрелял мне в грудь, а на мне был титановый жилет. У него были толстые свинцовые пули, но совсем не бронебойные. Хотя револьвер очень мощный и пули мой бронежилет все-таки пробили, только вошли неглубоко, застряли в мускулах. Дело кончилось тем, что я обрушил ему на голову столик, а потом вывернул руку и трахнул башкой о стенку. Стрелок отключился, а я помчался за Долли, чтобы успеть первым же рейсом улететь в Мехико, потому что времени у нас было в обрез. Правда ситуацию облегчало то, что люди «Марка» заранее выправили нам фальшивые американские паспорта и заблокировать наш вылет было не так просто. Вот и все. Теперь Долли сидит в Мехико, а я прилетел прямым рейсом до Франкфурта и примчался сюда. Надо закончить расчеты с этими негодяями. Теперь зови меня Дик. Если полностью – Ричард Хопкинс.

– А что тот летчик, он сдал тебя?

– Честно говоря, не знаю. Теряюсь в догадках. В любом случае негодяи как-то установили, что он обещал выдать мне тайну. Сам ли он стукнул куда надо, или по глупости решил с кем-то посоветоваться, я не могу судить. В любом случае, не думаю, что ему сейчас хорошо.

– Ну, что ж Дик, я очень рад, что ты выкрутился из положения. Молодец. Теперь нам предстоит весьма интересное дельце.

Предстоит решающая встреча с Хейли.

– Ты, конечно, возьмешь меня с собой.

– Нет, дорогой. Для тайного общества ты исчез навсегда и не надо лишний раз его провоцировать. Ты будешь ждать здесь.

* * *

На следующее утро Булай и «Клин» поднялись на палубу «Саксонии» и отправились в туристическое путешествие по Эльбе. Их посадку контролировал по видеонаблюдению из ближайшего полицейского участка «Марк». Ничего подозрительного вокруг не происходило. Его люди доложили, что за посадкой следил также один из членов группы Хейли, который немедленно сорвался с места сразу после отправки теплохода и присоединился к группе из еще трех англичан, которые поехали в частный речной клуб. Там они взяли на прокат большой прогулочный катер на восемь пассажиров с рулевым и пошли на нем в противоположную от «Саксонии» сторону. «Марк» сообщил об этом Даниле по мобильному телефону и добавил, что по берегу теплоход никто не сопровождает.

«Кажется, будет морской бой» – подумал Данила – и отработал с «Марком» вариант на этот случай.

Салон-ресторан теплохода был почти пуст. Стоял январь, Эльба не привлекала особой красотой. Ее слегка припорошенные снегом берега могли бы вызвать восторг у какого-нибудь особенного любителя германских пейзажей, но на вкус обычного туриста виды были не ахти. Серая вода била в борт теплохода, в снастях посвистывал неприятный зимний ветерок. Если кто и захочет воспользоваться услугами теплого салона, то разве что влюбленные парочки да одуревшие от безделья пенсионеры. Так оно и было. В углу ресторана прижались друг к другу совсем зеленые юноша и девушка, в центре веселились четыре пенсионера, уже выпившие с утра свой «фрюшоппен» – ранний бокал вина.

Теплоход шел с частыми остановками и Булай с «Клином» едва успели выпить по бокалу пива и шнапсу, как он стал приближаться к причалу, на котором торчал замерзший Хейли в теплой куртке колокольчиком и тирольской шляпе. «Клин» засмеялся:

– Клиент похож на филина.

– Не расслабляйся, Ганс – ответил Данила – этот филин стоит дюжины стервятников.

Хейли вошел в салон и словно споткнулся, увидев «Клина». Встречи с этим головорезом он никак не ожидал. Но останавливаться было поздно.

– Вы привели с собой человека, который нанес нам тяжелую травму, Алекс – это не по-джентельменски. Мы ведь подписываем документы о мире.

– Точнее говоря, мы подписываем акт вашей капитуляции, мистер Хейли – давайте говорить прямо. А в таких случаях присутствие победителей не возбраняется.

Он увидел, как в глазах англичанина сверкнули огоньки бешеной ненависти, но тут же исчезли. Тот смиренно улыбнулся:

– К сожалению, Вы правы. Давайте обмениваться грамотами. У меня всего пять минут.

Данила положил на стол кожаную папку и уже собрался было вынуть из нее подготовленную в центре подборку по 9/11, как за бортом раздался вой полицейской сирены и он увидел через окно катер, который на полном ходу приближался к теплоходу. По его бортам стояли трое полицейских с автоматами в руках. Катер причалил к борту «Саксонии», с него забросили веревочный трап и все три офицера, топая тяжелыми башмаками промчались к салону и влетели в него оружием наготове и с криком «Полиция! Не двигаться!» Они приблизились к Булаю и «Клину», поставили их спиной к стенке и обыскали. Затем толчками выгнали наружу, заставили спуститься в катер и надели наручники. Войдя в маленькую каюту катера, Данила увидел лежащего на полу немецкого рулевого и четвертого «полицейского» за штурвалом.

Хейли тем временем сел на капитанское место, достал из куртки фляжку с виски и коробку с сигарками. Он отхлебнул из фляжки, раскурил сигарку:

– Вы что-то говорили о победителях, Алекс, – промолвил Хейли. Что касается Вашей участи, пока не ясно, а вот этого победителя – он указал на «Клина» – ждут адские муки. Эта сигарка – он приложил горящий глазок к голове «Клина» – просто наслаждение по сравнению с тем, что его ждет. «Клин» сжал зубы, а Данила с отвращением отвернулся от запаха паленых волос. Хейли продолжал:

– А сейчас, пока ваши соратники ждут моего выхода на следующей остановке, мы направимся в другую сторону. Давайте ребята, жмите на газ.

Катер развернулся и на полной скорости пошел вверх по течению, к границе с Чехией.

«Расчет понятный – подумал Данила – Чехи принципиально продались англосаксам с потрохами и наверняка ждут катер на своей стороне. А проскочить немецкий погранпункт – раз плюнуть. Там давно нет на воде никакого постоянного поста. Пограничники днями дуются в карты у себя в бараке, плавсредства сами причаливают к ним для проверки. В Чехии же Хейли будет хозяином положения. Плыть до границы минут двадцать-тридцать, если не меньше.

Катер разрезал форштевнем речную гладь. Англичане убрали с него полицейские знаки и сирену, сняли полицейские формы и выглядели так, как должны выглядеть боевики: крепкие парни с короткими стрижками, в свитерах и брюках с широкими ремнями. Они контролировали реку, изредка поглядывая на пленников. Хейли же, казалось, забыл обо всем. Он развалился в кресле, мечтательно созерцая Эльбу через лобовое стекло, время от времени отхлебывая из фляжки. Похоже, ему удалось решить труднейшую задачу и его перспективы снова смотрелись неплохо.

Наконец показались пограничные сооружения на берегах и рулевой до предела выдвинул вперед ручку газа. Катер с ревом шел по осевой линии фарватера, высоко подняв нос и оставляя за собой метровые крылья волн. Хейли вцепился в ручки кресла и с напряжением смотрел вперед. Еще минута и победа станет явью!

Катер уже почти поравнялся с пограничным пунктом, когда из-за густых зарослей прибрежного ивняка поперек его движения вылетел мотобот немецких пограничников и резко пошел на сближение. На носу его стоял «Марк», по бортам вооруженные офицеры.

«Внимание – прокатился над рекой усиленный динамиками голос «Марка» – остановить движение, вы подлежите досмотру».

Хейли вцепился в ручку сиденья и просипел рулевому:

– Обходи его слева, выжимай, все что можешь, осталось чуть-чуть.

Катер заложил крутой вираж в попытке обойти пограничников. Казалось бы, это ему удается, но в это время от нейтральной зоны навстречу ему вышел второй мотобот и было видно, как солдат на баке быстро расчехляет крупнокалиберный пулемет.

«Приказываю остановиться – снова прокатилось над водой – или мы будем вынуждены открыть огонь».

Теперь англичане оказались зажатыми с двух сторон.

– Тормози – тихо сказал Хейли. Затем он повернул к Булаю побледневшее лицо и почти неслышно прошептал:

– Я просчитался. Но Вас это не спасет.

В борт сильно ударил баком мотобот и пограничники ворвались в каюту. Раздался приказ: «Не шевелиться, немецкая пограничная полиция». Затем появился «Марк»:

– Нами расследуется дело о краже германских подданных. Прошу предъявить документы.

– Мы подданные ее Величества и не позволим…

– Мне безразлично, чьи вы поданные. Вы угнали арендованное судно, лишили свободы рулевого и украли еще двух немецких граждан. Это будет занесено в протокол. Вам придется отвечать по немецким законам.

Через пять минут катер в сопровождении мотоботов причалил к погранпосту, где задержанные были посажены в полицейский автобус и «Марк», поблагодарив пограничников за помощь, отправил всю компанию в Дрезден.

1940 год. Сталин и сатана

«Хорошая телеграмма пришла из Мексики. Хорошая телеграмма. Прикончили Иудушку. Все, конец. Сколько мы c ним воевали, двадцать лет? На третьем съезде началось. Тогда Иудушка меня даже не замечал. Великий политик, златоуст. Сам Ленин его слушал. Хотя меня Ленин тоже выделял. Но Троцкий на меня как на пустое место смотрел. Долго он меня пустым местом считал, долго, пока мы его на тринадцатой партконференции не прокатили. Вот тогда опомнился, хотя не понимал, почему так много коммунистов от него отвернулось. А ведь все не так сложно. На себя со стороны посмотреть надо. И что мы видим? Все члены политбюро в скромных квартирках живу, хоть и в Кремле. Холод и голод между собой делят. Пайки небогатые, никаких дополнительных привилегий. А Троцкий имение Юсуповых занял, челядью себя окружил, барствовал напропалую. Он барствовал в голодной Москве и думал, что его делегаты на руках носить будут. Мол, в его положении все можно себе позволить. Ошибался Троцкий. Ну, ладно. Поздно уже, спать буду»

– Подожди спать, Иосиф. Я к тебе пришел.

– Кто ты, почему только силуэтом появился?

– У меня нет одного образа, но я могу предстать перед тобою кем ты хочешь, за исключением того, о ком не могу говорить.

– Я понял, кто пришел. Оставайся силуэтом, мне все равно. Что тебе надо?

– Помнится, когда убили Кирова, ты сам хотел со мною повидаться. Что, уже расхотел?

– Да, когда убили Сергея, мне стало страшно. Не скрою. Я хотел увидеть тебя, чтобы понять, что ты еще способен замыслить. Теперь мне этого не требуется. Мне не страшно.

– Ну, да. Ты убил самого главного своего врага. Теперь тебе не страшно.

– Да, я убил его по законам беспощадной борьбы. Мы не могли жить на одной Земле вместе. Один должен был уйти в мир иной. Эту схватку ты проиграл, сатана.

– Ты знал, что Троцкий был моим уполномоченным?

– Это знали все, у кого было хоть чуть чуть рассудка. Настолько он был похож на тебя. Если ты пришел мстить за Троцкого, то это смешно.

– Уж не думаешь ли ты, что я не способен уничтожить тебя?

– Наверное, ты можешь испепелить меня одним взглядом, но этого не случится, потому что мою миссию определил не ты.

– Ты много на себя берешь, Иосиф. Ты не знаешь, кто определил твою миссию. Может быть, это был я? Ведь по количеству убитых тобою людей ты опередил всех современных душегубов. Ты убил даже больше, чем Троцкий.

– Ты всегда был глупее Создателя и сейчас в очередной раз выдаешь свою глупость. Иосиф Сталин не был в состоянии лично убить такие массы людей, которые погибли в России. Он причастен к использованию вакханалии в России в политических целях, но люди убивают людей всегда по собственному выбору. Коли миллион людей сделал выбор в пользу убийства другого миллиона, значит, что-то было неладное со страной.

– И ты, конечно, непричастен к этому неблагополучию?

– Разве февральская революция не была выбором народа к насилию? Где были большевики в этот момент? Тряслись в пломбированных вагонах? Они захватили власть в стране, которая уже захлебывалась от насилия. Не твои ли прихвостни оттеснили в народных душах Бога и отравили их жаждой захвата собственности и уничтожения эксплуататоров?

– Да, это была очень хорошая работа. А ты ее продолжил.

– Не ври. Я именно этих прихвостней и уничтожал. Ибо они раздували сатанинский пожар революции вместо того, чтобы строить нормальную страну. Я принял власть в стране, которую уже нельзя было остановить уговорами.

– Ты убивал невиновных.

– Уж не ты ли решил стать верховным судией и решать, кто виновен, а кто нет? Не ты ли толкал и вправду несознательных мужиков на погромы? Не ты ли плодил заговоры оппозиции? Что, или это неправда? Это правда! Может быть, моим органам безопасности попали под горячую руку невинные. Много невинных. Может быть! Но разве без моей дисциплинирующей диктатуры страна выстоит то, что ей предстоит выстоять?! Или ты думаешь, я не знаю, что ты замыслил?

– Уж не хочешь ли ты сказать, что ты читаешь мои мысли?

– Разве трудно читать мысли обезьяны? Ты обезьяна, сатана. Ты – обезьяна Бога и мысли твои, как бы они ни были зловещи – это мысли обезьяны. Ты задумал напустить на нас нацизм. Это страшная сила. И я готовлюсь к этому испытанию. Я сделаю из страны военный лагерь, в котором каждое слово командира будет исполняться снизу до верху. За неисполнение – тюрьма и расстрел. Это условие нашего выживания.

– Видишь, какой ты насильник. К тому же ты задумал войну против Польши. Это мне подходит. Ты близок мне по духу, Иосиф!

– Нет, не близок. Ты – исчадие зла. Моя война против Польши – это освобождение украинцев и белорусов, которые стонут под панским ярмом. Ты таких вещей не делаешь. Ты делаешь противоположные вещи. А еще я отодвигаю фашистов от границ моей державы. Я знаю, что я прав. И я действую против твоих интересов, потому что твои интересы состоят в том, чтобы на нашей земле пролились реки крови.

– И все-таки ты работаешь рука об руку со мной. В твоей работе видны мои приемы. Ты интригуешь и убиваешь. Ты – тиран.

– Да, я работаю в окружении твоих сатрапов. С ними нельзя быть искренним и доверчивым. Они сразу же уничтожат такого человека. К сожалению, к власти в человеческом обществе всегда рвутся самые яростные и неудержимые типы, для которых человеческая жизнь разменная монета. Я – единственный среди них, кто работает не ради власти, а ради идеи. Но я вынужден пользоваться их приемами, чтобы исполнить свою идею.

– Ха-ха-ха. Строительство государства справедливости подлыми методами!

– Нет, не подлыми. Просто есть условия борьбы за власть, от которых еще никому не удалось отвертеться. Либо ты принимаешь их, либо гибнешь. А строительство этого государства идет своим путем и я построю его, как бы ты не вертелся!

– Ты фантазер!

– Нет, я хорошо знаю заповеди Христа!

– Не называй имя его…!

– Мне жаль тебя, обезьяна Бога. Ты становишься ничтожеством при одном упоминании имени Его. Так вот, ты умеешь только разрушать. Тебе Господь не дал права созидания. И твоим сатрапам тоже. Все, что может создавать Гитлер – это орудия разрушения. Мне же дано право созидания и я буду созидать первое в истории государство трудовых людей. А твое племя я буду давить беспощадно.

– Ну-ну, диктатор. Посмотрим, посмотрим. Я не хочу больше с тобой говорить, но знаю, что ты плохо кончишь со своим фантазерством. Победа будет за мной!

– Если Он разочаруется в людях и позволит тебе порвать цепь, на которой ты сидишь, может быть. Но это не при моей жизни. Уходи.

Последний разговор Зенона и Порфирия

Так и не могли два друга сойтись во мнении на Россию. Так и продолжались их споры, и казалось, конца им не будет.

– Мы с тобой, Сашхен, типичные представители русской интеллигенции, то есть, люди, которые мало знают, но много болтают и за свою болтовню ни перед кем не отвечают.

– Это тот редкий случай, когда я с тобой соглашусь, Порфиша. Будь у нас хоть какое-то приближение к истине – давно бы мы уже покончили со спорами. Но нету его, нету.

– Я так понимаю, что и не будет. Не дано нам узнать Божий промысел, поэтому и тычемся в потемках. Хотя нам с тобой проще простого заглянуть в будущее. Меня-то правда, законы времени дальше тридцать седьмого года не пускают. А ты, поди, и в будущее смог бы слетать. А?

– Нет, Порфирий не хочу я заглядывать в будущее.

– Почему, изволь объяснить.

– Боюсь.

– Чего ты боишься, профессор? Ты же знаешь, что по последним данным физики время является величиной постоянной. Оно не движется. Все, что должно случиться, уже случилось, просто мы с тобой пока не в курсе. Может, стоит слетать?

– Время, может и постоянная величина, Порфиша, а человеческие мозги – величина текучая. Если Господь не дал им способности заглянуть в будущее, то не надо Божью волю нарушать. А то окончательно растекутся.

– Может ты и прав. Но заглянуть, честно говоря, страсть как хочется. Просто, зуд по коже. Я вот тебе намедни чуть нос не расквасил из-за Иосифа Виссарионовича. А ведь, поди, как просто заглянуть в будущее и узнать, кто из нас прав. Может, сидит в 2020 году в Кремле новый гуманный диктатор и управляет Россией своей твердой рукой, и она от этого становится только сильней и красивей. А может, там какой-нибудь ставленник международных финансистов и сам тайный миллионер сидит и запускает в нашу державу всякую торгашескую мразь, которая ее соответственно разворовывает.

– А может, сидит там демократически избранный президент и суровой рукой направляет все органы по пути закона и порядка.

– Ой-ой-ой, Сашхен, не смеши. Уже направил один такой демократически избранный, теперь на две пролетарские революции делов хватит разгребать. Или, думаешь, все само собой рассосется?

– Хватит со мною шутить, Порфирий. Ты можешь, хотя бы не на долго побыть серьезным. Дело-то нешуточное.

– Ну, уж прямо таки, нешуточное. Можно подумать, от нас с тобой что-то зависит.

– Тебе не понять, критик, насколько зависит. Отвечай на мои вопросы:

Ты верующий или дурака валяешь?

– Ну, допустим, верующий.

– Допускать в своих критических статейках будешь. Отвечай прямо.

– Верую я.

– В Господа нашего Иисуса Христа или еще в кого?

– Что за вопрос? Конечно в православного Бога.

– Теперь ответь, есть в заповедях Евангелия хоть слово о диктатуре?

– А то нет. Господь всем обещает устроить страшный суд. И вообще он бескомпромиссен. Не то что твои либералы-кошкодралы.

– Не ответил ты на мой вопрос. Тогда я отвечу: для него диктатор – это Понтий Пилат, существо не посвященное в тайну бытия. То есть, человек, лишенный божественного призрения. Аутсайдер. Понял?

– Чего?

– Того. Нет на свете ни одного вида справедливой власти, если она не опирается на веру. И стыдно тебе, православному, Сталина славить. Стыдно!

– Долго ты меня, Сашхен, слушал, а ни черта не услышал. Да, славлю Сталина. Славлю! Только не потому, что он диктатор, как ты не поймешь! Вот рушилась Россия в пропасть, летела вверх тормашками. Что бы с ней случилось, приди Троцкий к власти? И тут схватил ее за шиворот этот жестокий гигант, вытащил из пропасти, поставил на дорогу и сказал – смотри, какая ты сильная, какая могучая. Иди этим путем! Вот за что ему низкий поклон! Как же по-другому!? Да, потом, после него все пошло на перекосяк. Что мы видим потом? Потом мы видим, что не хватило у этого гиганта света в голове, чтобы на православную стезю страну поставить. А ведь мыслимое дело! Но не решился или не захотел. А может, не успел. И стал тогда сильный и могучий советский народ Западу уподобляться и снова обрушился. Но разве заслуги Сталина от этого меньше? Ведь исторический-то опыт никто у нас не отберет. Мы уже такими, как немчики и французики не станем!

– И что же плохого в немчиках и французиках?

– Что плохого? Да ты на себя посмотри. Эти твои либералы давно уже из европейцев и американцев дураков сделали. Мало того, что демократию свою окончательно в балаган превратили, так теперь еще и международный Бильдербергский клуб сочинили. Раз в год со всех сторон съезжаются и все там решают: на кого напасть, кого президентом выбрать, какие цены на нефть сохранить.

– Это преувеличение. Докажи!

– Эх, ты, архивариус. Вот тебе цитата от самого ихнего начальника Дэвида Рокфеллера. Изрек он данные слова в выступлении перед редакторами крупнейших газет, кои умалчивают всю информацию о работе сего заведения. Благодарит, значит. Слушай:

«Нам было бы невозможно разработать наш план для всего мира, если бы он был предан огласке в те годы. Но мир устроен сложнее и готов идти к мировому правительству. Наднациональная верховная власть интеллектуальной элиты и банкиров мира, несомненно, более предпочтительна, чем национальное самоопределение, практиковавшееся в прошлые столетия. Таким образом мы обязаны удержать прессу в неведении относительно наших убеждений, составляющих историческое будущее нашего века». Как, Сашхен, крепко сказано? Это я к твоим завываниям о свободе и демократии. Сталин, хоть и диктатор был, таких целей не имел и не заявлял. Может под конец жизни у него с головой что и произошло. Не знаю. Но с Бильдербергом его не сравнить. Мировое правительство, понимаешь, о котором никто ничего не знает! А ты спрашиваешь, чего это сегодняшний российский президент каких-то министров-ассенизаторов терпит, которые только делу вредят. Слетал бы лучше на слет бильдербергских пионеров и послушал за стенкой. Глядишь, и тебе все понятнее стало. А будь сейчас Иосиф Виссарионович у власти, небось, в его правительстве никто министров не тасовал бы. Он сам кого хочешь перетасует.

– К сожалению, ты прав. Западная демократия давно уже в олигархическую власть вырождается. США рано или поздно навяжут Европе новый тоталитаризм. Это я вижу, это я понимаю. Но не знаю, где правильный путь.

– Только Порфирий Петрович тебе, профессор правильный путь укажет. Долго я над тобой эксперименты ставил и всячески тебя испытывал. Долго, пока не понял, какой ты есть человек. А теперь знаю, ты есть человек честный и ищущий. К сожалению, недавно к вере пришедший, а от этого еще не все понявший. Так вот, слушай:

Первое. Ты правильно догадался, что вера в Бога всему голова. Без нее ни одно общество правильным путем не пойдет. Молодец! Власть без Бога обязательно оказывается в лапах темных сил.

Второе. Справедливая власть не может терпеть тот рынок, который олигархи построили. Западный рынок весь от ссудного процента раздулся, и мы уже забыли, что его родоначальник – это ростовщик, грязный паразит, который тянет соки из других людей. Сегодня, как две тысячи лет назад, большинство участников рынка опутаны неправедным ссудным процентом. Это против Бога. Либо мир повернется к десяти заповедям, которые в мирской жизни называются декалогом, либо пойдет к своему концу.

Третье. Только одна страна имеется на Земле, в которой православная вера может стать главной опорой жизни. Только у нас мыслимо возрождение заповедальных отношений. Если чуму стяжательства из жизни изъять, то дело по-другому будет выглядеть. Но помыслить об этом можно только в России. Никто никогда не предскажет, какой будет в России власть, если там вера станет главной опорой. Личная, групповая, общественная. Что за рынок в ней без ростовщичества обнаружится, никто не скажет. Но если мы к этому не повернемся, то американцы приведут мир к катастрофе. На Россию вся надежда. Она – последняя опора Господа.

– Не знаю, Порфирий, сколько мне еще думать придется, но кажется мне, над твоими словами стоит подумать.

– Это, тебе Сашхен, мое последнее слово. Ухожу я.

– Куда, Порфирий Петрович?

– Думаешь, мне охота без конца по временам мотаться? Сделал меня тот несчастный случай бессмертным и худо мне от этого неестественного состояния. Не должно так быть.

– И что ты задумал?

– А ничего особенного. Вернусь я в тот самый вечер, когда мы с Тарарашкиным херес пили, только до полусмерти напиваться не стану но дохлым прикинусь, а когда машина в речку упадет, быстренько вынырну из воды и повлекусь на Байкал, в скит, подальше от людей. И стану там Богу молиться до скончания века. Вот так Сашхен. А ты когда нибудь заберешься в архивы советской литературной критики и найдешь обо мне биографическую справку, мол, был такой-сякой Порфирий Поцелуев, литературный мародер и туполобый соцреалист, который бесславно исчез из творческого процесса и следы его потерялись во времени. Ну, прощай. Долгие проводы – лишние слезы.

Александр Александрович даже не успел понять сказанное его приятелем, как тот исчез, словно поставил точку в последней главе таинственной книге их дружбы.

Допрос «Вия»

Микроавтобус въехал к одному из полицейских участков Дрездена. Из машины в сопровождении охранников вышли пятеро англичан в наручниках. Следом на полицейском автомобиле подъехал «Марк».

Четверых боевиков под надзором дежурного полицейского оставили в зарешеченном помещении для задержанных, а Хейли провели через черный выход снова на улицу и посадили в машину «Марка». Через несколько минут она въехала в подземный гараж, в дальней стене которого виднелась металлическая дверь. «Марк» нажал на сигнализатор и дверь начала открываться. За нею обнаружилось помещение вроде жилой трехкомнатной квартиры с кухней, гостиной и кабинетом. Полиция использовала это помещение для укрытия агентуры, которая оказалась под угрозой. Там уже находились Булай и «Клин».

Хейли провели в кабинет, он по прежнему был в наручниках и их пока не снимали, потому что не знали, нет ли в его одежде яда. Уже давно люди подобного рода не носили ампулы с ядом в воротничках своих рубашек, зато яд мог содержаться в совершенно неожиданном месте, например, в обшлаге или еще где-нибудь. В случае самоубийства Хейли вся операция оказывалась напрасной и этого нельзя было допустить.

Они знали, как начнется разговор. Англичанин постарается их запугать. Он и вправду, начался именно с этого.

– Я и не знал, что имею дело с самоубийцами – не спеша и желчно произнес Хейли – независимо от того, останусь я жив или нет, вас найдут и обезвредят в течении недели. Вы так и не поняли нашу силу.

– Ну, что Вы, мистер Хейли, мы знаем, насколько велика та сила, что стоит за Вами. Это неимоверно могучая сила. Тем хуже для Вас, у нас нет выбора.

– Мы еще ни разу не проигрывали своих сражений. Ни разу. А враги у нас бывали пострашнее, чем ничтожные второразрядные заговорщики, вроде присутствующих здесь.

– Ну, ну, арестованный, не считайте нас неграмотными глупцами – прервал его «Марк» – лучше вспомните, как трещало на костре мясо вашего идола, трижды проклятого Якоба Моле. Между прочим, вместо того, чтобы гордо умереть со своими заклятьями на устах, этот негодяй визжал как недорезанный осел. Об этом свидетельствуют хроники. Уверен, что Вы тоже уподобитесь своему кумиру. Куда спесь денется.

– Мне смешно на вас смотреть. Крохотная кучка недоумков решила спасти мир! От кого? От силы, которую уже нельзя остановить. Вы спите с вашими самками в пуховых постелях, мечтаете о покупке всяких железяк, а в наших тайных кузницах уже выковываются планы Армагендона, который принесет нам господство над миром.

Данила повернулся к «Марку»:

– А ты знаешь, что план господства над миром номер один был разработан в Лондоне еще в двадцатых годах и этот план предусматривал приведение к власти Гитлера с дальнейшим нападением Германии на Советский Союз?

– Я что-то слышал об этом.

– Эти гадюки в английских тайных обществах всегда искали возможности стравить наши народы и устроить себе пир на этом пепелище. Тогда у них получилось стравить, но с пиром вышла незадача. Вместо пира их империя развалилась на мелкие кусочки. Потом они стали готовить атомное нападение американцев на русских, и почти все было готово, но русские испытали первый спутник, и оказалось, что теперь Штаты досягаемы для их ракет. Так что этот змеюшник, бывает, преследуют незадачи. Не такой он всемогущий. А теперь незадача постигла лично мистера Хейли.

– Алекс, почему ты называешь их змеями? – спросил «Марк».

– Мне кажется, что это их точно характеризует. Представляешь, существует нормальный мир людей. Они работают, любят, делают открытия и занимаются политикой. Но существует еще закулисье, где обитают существа, которые все это ненавидят. У них одна цель – захватить как можно больше власти и богатств в мире для своего змеюшника. В их копошеньи постоянно рождаются планы новых войн, которые принесут им еще больше богатства и власти. Они лишь по воле Сатаны носят обличье человеков. Знаешь, что это змееныш скрипел здесь об Армагедоне? Ведь не так сложно предопределить их действия.

– Интересно.

– Не столько интересно, сколько страшно. Вот сейчас «бедняжка Джорж», так они называют американского президента за его скромные умственные способности, постоянно твердит о ядерном оружии Ирана. При этом, хоть кол на голове теши, американцы утверждают, что оно у Ирана есть. И поверь мне, будут твердить. Но проект этот, как и все остальные, зародился в Лондоне. И дальнейшее развитие будет разрабатываться там же. Кончится эта история тем, что на Иран будет осуществлена ракетно-ядерная атака и история перевернет новую страницу. Начнется эпоха ядерных войн. И кто перевернет эту страницу? Опять же эти твари, не знающие радости человеческого существования. Что, мистер Хейли, не по этой ли дорожке Вы запланировали двигаться к Армагедону?

– Вам нельзя отказать в проницательности. Зато мы отказываем вам в дееспособности. Можете продолжить болтовню, а мы все равно пойдем к своей цели.

– Это понятно – вмешался «Марк» – Оставим в стороне конец света, мистер Хейли и перейдем к вашему персональному концу. Как Вы понимаете, он не за горами. Не знаю, что по этому поводу думают мои друзья, но я лично постараюсь это событие максимально приблизить. Я не считаю полезным наше совместное пребывание на этом свете. Уж слишком ваши дела отвратительны. К тому же, наш выбор весьма скуден. Но у Вас есть выбор: Вы отвечаете на мои вопросы и после этого мы рассмотрим варианты приговора. Либо Вы не отвечаете на мои вопросы и Вами займется тот самый член нашей организации, которому Вы прижгли голову сигарой. Думаю, Вы уже имели случай убедиться в его квалификации. Это к слову о Якобе Моле.

Хейли опустил голову. Он хорошо знал немцев и понимал, что этот суровый полицейский не бросает слова на ветер. Ставки предельно высоки.

– То, что вы узнаете от меня, может только навредить вам. С такой информацией долго не живут.

– Хорошо, мы согласны. Начнем?

– Начинайте, если получится.

– Принято ли решение о начале войны против Ирака?

– Да, принято. Война начнется 20 марта сего года.

– Каковы цели относительно Хусейна?

– Он будет уничтожен в любом случае.

– Какую реакцию в мире вы ожидаете?

– Плевать мы на нее хотели. Главное, что русские ничего не смогут поделать.

– Каков план после захвата Ирака?

– При удачном развитии операции распространить ее на Иран. Таким образом под нашим контролем оказывается огромное пространство: Афганистан-Иран – Ирак.

– Не слишком ли много?

– Мы заставим союзников участвовать в контроле. Мы все – в одной лодке.

– Почему Тони Блэр так активен в подготовке войны, что это дает ему лично?

– Если он не справится с заданием, у него не сложится биография после окончания срока премьерства. Если справится, то как минимум станет членом наблюдательного совета в одной из корпораций.

– С миллионной зарплатой?

– Разумеется.

– Как осуществляются контакты между вашим обществом и обществом «бедняжки Джоржа»?

– По каналам разведки. Специально шифрованными телеграммами.

– Начальники шифрорганов – ваши члены?

– Иначе быть не может. Существует специальная система передачи информации. Непосвященные руководителей спецслужб о ней не знают.

– Руководители разведки также имеют высокий градус посвящения?

– Нет. Они наемные служащие, которые приходят и уходят. Таких редко посвящают в высокий градус.

– Значит, важнейшие разведоперации проводятся без их ведома?

– Они нам не нужны, в спецслужбах мы имеем параллельные структуры.

– Директор ЦРУ Тенет знал о подготовке 9/11?

– Нет, не знал. Но подозревал и боялся нас. Поэтому дал добро на устранение контроля над рядом своих людей, которые активно работали по нашему плану.

– А руководство СИС и Моссад?

– Они были полностью в курсе этого плана.

– А «Бедняжка Джорж»?

– Не смешите меня. С ним лично работал Дик Чейни. Он вел «бедняжку» как ребенка.

– Почему в афере 9/11 так много проколов? Ведь любое непредвзятое следствие выявит всю схему операции.

– Слишком велико участие американских тайных обществ. Они, в отличие от нас, крайне не надежны. С ними сложно работать. Но мы пошли на это, потому что непредвзятого следствия никогда не будет.

– В вашей ложе принято вечное решение уничтожать всех, кто будет вести глубокое расследование, или оно имеет срок действия?

– Борьба будет вестись 30 лет.

– Почему так мало?

– Вообще то, мы будем владеть миром через 20 лет.

– Вам не кажется, что Вы представляете сумасшедший дом?

– Разве 9\11 осуществила группа сумасшедших? Если бы вы знали, как много людей участвовало в операции. Это как раз те, кто не сомневаются в том, что Америка будет господствовать в мире, а ее политикой будем управлять мы.

– Теперь о главном. Вы будете называть всех известных Вам членов тайного общества и вашу агентуру.

– Я знаю очень мало. Мы общаемся через псевдонимы.

– Не держите нас за идиотов. В Вашем положении большинство руководителей ложи известно Вам лично. Во всяком случае, Вы знаете гораздо больше нас. Мы считаем это несправедливым и можем обидеться. Не забывайте, что в игре ваша жизнь.

– Это Вы не забывайте, что в игре Ваша жизнь. Возможно, меня уже ищут.

– Тем хуже для тех, кто ищет. Думаю, после Вашей пропажи, ложа спрячет голову. Она ведь знает, как много проколов было совершено вокруг 9/11. Сейчас лучше не высовываться.

– Плохо Вы нас знаете. Я не буду называть имена и фамилии. Это исключено.

– Тогда давайте поговорим серьезно. Как сегодня выглядит мистер Хейли в глазах руководителей ложи? Вот его расклад:

– В начале операции по его вине потеряно четыре сотрудника следственной группы.

– Затем он сделал ставку на игру с фиктивным меморандумом о мире, чтобы выкрасть руководителей вражеской организации. Операция провалилась. Вместо того, чтобы выкрасть, он сам попал в ловушку. Будучи в руках противника, мистер Хейли обделался и дал первые показания. Как Вы понимаете, видеозапись нашей беседы мы пошлем по известному нам адресу. В глазах Вашего начальства Ваши показания не так уж безобидны. Ну, и самое главное. Мы выпустим Вас на свободу и даже поможем добраться до границы. Но ни четверых ваших боевиков, ни шестнадцать других членов группы, которые сейчас затаились в Дрезене, мы никуда не выпустим. Все они имеют поддельные документы, всех их мы обвиним в нелегальной деятельности на территории Германии, в том числе в организованной краже людей и хранении оружия. Устроим следствие, из которого полезут и уши «Великой объединенной ложи Англии». Само собой обнаружится, что эта ложа разбойничает на территории Германии. И виновником всего этого скандала будете Вы, господин Хейли. Как Вам нравится этот букет?

Хейли молчал. Ситуация, действительно, складывалась крайне неблагоприятно. Он нарушил самый главный и самый строгий догмат масонов – тайну предприятия. Тайна его операции разваливалась на глазах, обнажая то, что ни при каких обстоятельствах нельзя обнажать – причастность ложи к невидимым рычагам, приводящим в движение мировую политику. Этого не прощают. Едва ли ему простят этот провал. Он вспомнил, как три месяца назад принималось решение по ликвидации известного биохимика Джона Келли, осмелившегося опубликовать несколько статей, в пух и прах разваливающих официальную версию об иракском оружии массового уничтожения. Тогда на совете ложи даже не ставился вопрос о возможных публичных последствиях устранения. Никто и глазом не моргнул. Через день Келли был найден в посадках за городом, удавленный проволочной петлей, и газеты обошлись лишь краткими упоминаниями о его таинственной смерти. Не будет ничего удивительного, если и по его скромной персоне решение будет принято также легко. Он ведь он даже не имеет такой известности как тот ученый.

– Что вы хотите от меня?

– Очень немногого, мистер Хейли. Мы хотим отпустить Вас на свободу. Мы отпустим также и ваших людей. Вы вернетесь в Лондон и доложите о срыве операции. О случайном срыве по вине немецких пограничников, которые почему-то решили досмотреть катер и обнаружили в нем украденных немцев. Вы сумели выкрутиться на следствии, потому что пострадавшие не предъявили вам официальных обвинений. Вас отпустили и Вы с повинной головой вернулись в ложу. Вот и все. Неизвестно, как сложится Ваша карьера, может быть, Вас понизят, но едва ли изгонят из тайного общества. В нем Вы, скорее всего, останетесь. И в этом качестве Вы нам очень нужны.

– Вы хотите сделать из меня агента?

– Мне показалось, что это Вы хотите стать нашим агентом. Ведь это наилучший выход из положения.

– Это немыслимо!

– Немыслимо что? Два раза в год приезжать на встречу со мной в одну из европейских столиц, или отправиться в мир иной до запланированного срока? Вы уже не мальчик, мистер Хейли, чтобы метаться в поисках выбора. Выбор здесь однозначен.

– Что последует, если я соглашусь?

– В таком случае мы будем закреплять Вашу вербовку. Знаете, как это делается? Мы снимем наручники, удобно устроимся вот за этим столом, достанем виски и содовую, поставим хорошую видеокамеру с софитом и начнем неспешную беседу обо всем, что Вы знаете касательно ложи. О ее структуре, руководстве, явных и тайных агентах в политических и правительственных организациях, о текущих операциях и планах на будущее. Врать Вы не сможете, потому что мы кое-что знаем и сразу увидим ложь. А для изложения правды, думаю, часика два-три нам понадобится. Потом Вы сможете возвращаться к себе на родину, а мы будем уверены, что Вы не покаетесь перед своим начальство и не начнете грязную двойную игру. Потому что в таком случае Ваши рассказы мы будем демонстрировать не Вашему начальству, а мировой общественности.

– Я могу выпить глоток виски?

– Насколько я понимаю, это пролог к длинному разговору. Конечно, без виски нам не обойтись.

Совершенно секретно

Тов. Снегову

О завершении операции «Вий».

10 января с.г. завершена операция «Вий». Операция прошла в целом по плану. Как и предполагалось, «Вий» попытался осуществить упредительную акцию в отношении нашей опергруппы и захватить ее с помощью своих боевиков. Усилиями «Марка» попытка «Вия» была пресечена и он вместе с четырьмя боевиками был задержан по «подозрению в организованной краже людей». В дальнейшем была проведена вербовочная беседа и «Вий» дал показания по всему списку полученных от вас вопросов. С ним достигнуто согласие о сотрудничестве в разработке «Склепа». Следующая встреча назначена в Дублине в феврале с.г. Условия связи направляются отдельной справкой.

Оперативная группа согласно вашему указанию расформирована, ведущий оперработник завершает свою ДЗК в ЧР и возвращается на родину. Агент» Ричард» получил материальную помощь в санкционированном вами размере и намерен осесть в Финляндии под чужими документами. Он изъявляет готовность продолжить сотрудничество с нами. Агент «Марк» передается на связь берлинской резидентуре.

Захваченные вместе с «Вием» граждане Великобритании отпущены на свободу вместе с ним. Он изложил им легенду беседы со следователем, соответственно которой, они отпущены за недостаточностью улик. Подробный отчет о ходе операции направим почтой.

Литвин

Расставание

– Теперь самое главное – уберечь твоих сыновей, Ник – сказал Данила – Эти негодяи могут до них добраться.

– Я постоянно думаю об этом, Дан, но задача не из простых. Очень сложно говорить с моими ребятами в открытую. Для начала они мне просто не поверят. Да и выходить на них сейчас опасно. Наверняка их линии связи под контролем.

– Думаю, что если ты не будешь беспокоить заговорщиков дальнейшей активностью, они прекратят твой розыск. Сделают вывод о том, что ты потерял запал. Согласись, это в наших общих интересах.

– Едва ли я прощу им 9/11. Я не успокоюсь.

– Понимаешь, борьба с таким мощным заговором – не дело одиночки. Тут очень подходит русская поговорка: один в поле не воин. Давай делать это вместе, но так, как всегда делают разведчики – тихо и незаметно. Думаю, в таком случае у нас будет больше шансов.

– Это так, вместе мы сила. Ты возвращаешься в Москву?

– Да, теперь я некоторое время поживу на Родине. Но наших отношений это не касается, буду прилетать на встречи с тобой куда угодно.

– Хорошо, что на связи останешься именно ты. Мы сработались.

Ты намерен еще долго служить?

– Пока ноги носят.

– Что тебя держит, ты же часто недоволен политикой ваших главных людей?

– Я не им служу, а стране. Хочу, чтобы она поднялась.

– Понял тебя. Прощай. Прощай друг. Береги себя.

Они обнялись на прощанье и расстались до новых встреч. На следующий день Данила уже упаковывал свои чемоданы в Праге. Он даже не подозревал, что в любимом им Дрездене тоскует в пустом доме профессор Зенон, судьба которого мистическим образом завершила очередной виток именно в эти же дни. Потеряв Поцелуева, профессор понял, что и его жизнь исполнила свое предназначение.

Он прожил на земле все что мог, узнал все, что хотел, и в конце концов пришел к простой и ясной мысли: настала пора уходить к той, с которой всегда был неразделим – к своей жене. И к своему сыну, который, конечно же, ждет его вместе с матерью и простил ему его смертный грех. Глядя через окно на заснеженный пейзаж немецкого города, он вспомнил, как умирали русские православные старики. Они всегда чуяли приближение смерти и, готовясь к ней, ложились под образа.

Профессор достал привезенные из России иконы, поставил их на полку, зажег свечи, помолился и лег на диван, погружаясь в воспоминания прошлого. Перед его внутренним взором вереницей проходили картины его жизни с папенькой и маменькой, с женой, с любимыми друзьями. Он мысленно протягивал к ним руки и говорил о своей любви к ним, ко всему, что ему подарил Бог и счастливое чувство исполненности земного пути порождало в его сердце тихую и благодарную песнь Творцу. Потом, когда в окне появилась ночная звезда, разум его стал затуманиваться тем легким старческим сном, который однажды поднимает чистые души в бесконечный и высокий полет.

Content

Дмитрий Дивеевский
Ось Земли

Часть первая

2002 год. Русский пароход

1922 год

1922 год. Окояновский поселок

2002 год. Булай в Дрездене

1924. Ольга Хлунова

Зенон в разведке кайзера

1925. Окояновский поселок

Данила и Хельга

Зенон и Порфирий

1928 Ольга

Севка Булай

Вербовка

1928. Высылка Троцкого

1930. Окояновский поселок. Коллективизация

2002. Встреча с Кулишем

1933 Окояновский поселок. Голод

1934. Воля

1934. Убийство Кирова

1936 Настя

1936.Зенон. Связи Гитлера с Лондоном

1936. Севка

Отец Петр

Встреча с Кулишем

Севка

1937. Палестина

Показательные процессы

1937 год

Разговор с Ароном Сольцем

Финал Ольги

Отъезд Воли

1937 год. Окояновский поселок

Часть вторая

Зенон и Порфирий

Отец Петр

Кулиш и Булай

1937 Виктор Уваров

Воля в Ветошкино

Эвианская конференция

Севка

Решающая встреча

Октябрь 1938. Сталин и профессор

Воля и Колосков

Булай и Кулиш

Отец Петр и Уваров

Булай и Кулиш

Воля и Севка

Зовет гора Магнитная

Измена Воли

Беременность Воли

Свадьба

Агент «Клин»

Коэн Хейли

Несчастье

Плохие новости

Встреча Булая с Хейли

Вторая Мировая война

Схватка

1940 год. Сталин и сатана

Последний разговор Зенона и Порфирия

Допрос «Вия»

Расставание