Владимир Ильич Райцес

Процесс Жанны д'Арк

Предисловие

Образ, знакомый по иллюстрации в школьном учебнике: девушка на коне, в латах, со знаменем и мечом въезжает в осажденный город. Легендарная Жанна д’Арк… Какой она была на самом деле?

Мы не знаем ни одного подлинного изображения Жанны. Единственный известный ныне ее прижизненный «портрет» - рисунок пером, который сделал секретарь парижского парламента на полях своего регистра 10 мая 1429 г., когда в Париже узнали о снятии английской осады с Орлеана. Этот рисунок не имеет ничего общего с оригиналом. На нем изображена женщина с длинными локонами и в платье со сборчатой юбкой; она держит знамя и вооружена мечом. Меч и знамя у Жанны действительно были. Но она носила мужской костюм, а ее волосы были коротко подстрижены.

Некоторые смутные и обобщенные черты внешнего облика Жанны можно установить по тем «словесным портретам», которые оставили ее современники. Люди, видевшие Жанну, говорили, что это была высокая, черноволосая и черноглазая девушка. Она отличалась крепким здоровьем, которое позволяло ей вести многотрудную жизнь воина. Силу ее личного обаяния испытал на себе каждый, кто встречался с ней, - даже ее противники,

Время не пощадило изображений Жанны. Но оно сберегло нечто бесконечно более ценное, нежели безгласные портреты и статуи: множество достоверных и выразительных свидетельств. Историк, изучающий жизнь и деятельность Жанны д’Арк, имеет в своем распоряжении обильные и разнообразные источники. О многом рассказала сама Жанна в показаниях перед церковным трибуналом, который судил ее в первой половине 1431 г. Материалы этого процесса сохранились. Они доносят до нас подлинные слова Жанны и воссоздают обстановку суда, который закончился вынесением обвинительного приговора и казнью подсудимой. Спустя четверть века, в 1456 г., дело Жанны д’Арк было пересмотрено: смертный приговор объявили судебной ошибкой, а Жанну признали невиновной. Реабилитации предшествовало длительное расследование, в ходе которого следственная комиссия допросила многочисленных свидетелей, знавших Жанну в разные периоды ее жизни. Материалы этого расследования также сообщают массу ценнейших сведений.

Деятельность Жанны д’Арк отразилась и в других источниках: ее письмах, письмах к ней, финансовых документах, хрониках, современных литературных произведениях и т. д. Все это составляет прочную основу для построения научной биографии Жанны и устраняет на пути исследователя многие препятствия, неизбежно встающие перед каждым, кто, не имея достаточно надежных путеводителей, предпримет путешествие по далеким векам.

О Жанне д’Арк мы знаем больше, чем о ком-либо другом из ее современников. Но это вовсе не значит, что мы знаем о ней все. Ее история изобилует неясностями, ее жизнь овеяна легендами, и вряд ли можно найти среди людей XV столетия другого человека, чей образ представлялся бы потомкам таким загадочным.

Кем только не объявляли Жанну! В ней видели служанку дьявола и орудие божественного провидения, инструмент политических интриг и спиритичку-медиума, незаконнорожденную принцессу и «нового Жака» - потенциального предводителя крестьянского восстания против феодалов.

Литература, посвященная Жанне д’Арк, необозрима. Ежегодно в самых разных странах появляются десятки новых книг и статей. Среди них имеются ценные публикации и исследования, значительно расширяющие наши знания о Жанне и ее эпохе. В 1960 г. во Франции были заново опубликованы протоколы обвинительного процесса. Это по существу первое критическое издание важнейшего источника по истории Жанны д’Арк, дающее исследователю научно выверенный текст. Осуществил это издание Пьер Тиссе - автор появившейся четырьмя годами раньше превосходной работы о суде над Жанной.

Впрочем, в литературе о Жанне таких работ немного. Среди книг на эту тему, вышедших во Франции в послевоенные годы, преобладают сочинения, весьма далекие от науки. Рассчитанные на дешевый успех, они привлекают внимание читателей сенсационными заголовками: «Была ли Жанна д’Арк сестрой Карла VII?», «Проблема и тайна Жанны д’Арк», «Была ли Жанна д’Арк сожжена?» и т. п. В одной из этих книг, появившейся в 1962 г., говорится, что «тайна» Жанны, секрет ее успехов имеет сверхъестественную природу. Автор другой книги (она была издана в Марселе в 1955 г.) ищет земную разгадку этой тайны и находит ее в том, что Жанна была - не больше, не меньше - внебрачной дочерью французской королевы Изабеллы Баварской и, стало быть, приходилась Карлу VII родной сестрой. В качестве едва ли не самого веского «доказательства» приводится такой аргумент: Жанна и Изабелла, обе они были брюнетками. По мнению автора третьей книги (год издания 1952), Жанна вовсе не была сожжена: она спокойно доживала свои дни в дворянском замке, в обществе мужа и детей, сохраняя тем не менее почетное звание Девы.

О подобных сочинениях, может быть, и не стоило бы упоминать: они находятся вне науки. Но дело здесь не столько в их содержании (оно смехотворно), сколько в общей тенденции, в стремлении «облагородить» национальную героиню Франции, приписав ей королевское происхождение, и оправдать ее убийц. Самый факт существования такой литературы свидетельствует о непрекращающихся попытках реакционной историографии фальсифицировать подлинную историю Жанны д’Арк.

Эта фальсификация далеко не всегда принимает столь крайние, патологические формы. Для современной буржуазной историографии о Жанне д’Арк характерно скорее стремление «примирить» науку и религию, интерпретировав научно установленные факты в свете мистики. Примером такого «научного мистицизма» может служить книга известного французского историка Режины Перну «Жанна д’Арк», вышедшая в 1959 г. Когда читаешь эту книгу, то кажется, что она написана разными людьми. В тех главах, где рассказывается о конкретной деятельности Жанны, автор выступает во всеоружии критического метода, основывая свое изложение на точных и тщательно изученных фактах. Но как только речь заходит о мотивах поступков героини, так сразу же историческое исследование уступает место наукообразной поповщине. Режина Перну видит истоки великого подвига Жанны в религиозном воодушевлении. «Считаться с одними только естественными качествами Жанны - значит совершить по отношению к ней предательство. Жанна - существо мистическое», - заявляет Перну в заключительной главе. Как видим, легенда о «святой Иоанне» жива по сей день, и разоблачение этой легенды составляет насущную задачу марксистской исторической науки.

История Жанны д’Арк... Это не только жизнеописание юной девушки, пришедшей в лихую годину на помощь своей родине. Это рассказ о французском народе, об испытаниях, выпавших на его долю, о его надеждах и его борьбе. И начать этот рассказ нужно издалека.

Глава 1. Столетняя война

Когда в 1314 г. умер французский король Филипп IV Красивый, ничто не предвещало близкого заката династии Капетингов. После Филиппа остались три его сына, и трудно было предположить, что все трое умрут в молодых годах и без прямых наследников. Но случилось так, что в течение каких-нибудь четырнадцати лет сыновья Филиппа - Людовик Х Сварливый, Филипп V Длинный и Карл IV Красивый - сменили друг друга на отцовском троне и умерли, не оставив сыновей. Вдова младшего из них разрешилась от бремени через три месяца после смерти мужа; родилась девочка. Династия прямых Капетингов, правившая Францией три с лишним столетия, пресеклась. Предстояло избрать нового короля.

Права на французский престол оспаривали два претендента. Первым был юный английский король Эдуард III - внук Филиппа Красивого (его мать Изабелла была французской принцессой, сестрой последних Капетингов); вторым - французский граф Филипп Валуа, приходившийся Филиппу Красивому племянником. На стороне Эдуарда было более близкое родство с угасшей династией; на стороне Валуа - давняя традиция престолонаследия, не знавшая передачи французской короны по женской линии (Эдуард был родственником Капетингов по матери, а Валуа по отцу). Победил Валуа. В апреле 1328 г. он был избран на престол Королевским советом и стал править под именем Филиппа VI.

Эдуард, казалось, смирился с неудачей. Летом того же 1328 г. он принес вновь избранному королю вассальную присягу за английские владения на территории Франции: герцогство Гиень в юго-западной части страны и графство Понтье на крайнем северо-востоке.

Его истинные намерения обнаружились через девять лет. Осенью 1337 г. Эдуард вновь заявил о своих правах на французскую корону и начал войну под предлогом возвращения ему престола предков. Он присвоил себе титул короля Англии и Франции и повелел вписать в свой герб рядом с леопардом изображение золотых лилий на голубом фоне - геральдический знак французских королей.

Так с династической распри началась длительная и кровопролитная война. Ее конец не суждено было увидеть ни участникам первых битв, ни их детям, ни даже их внукам. История назовет эту войну Столетней, но длилась она с перерывами более ста лет: с 1337 по 1453 г.

Ее ареной была Франция, которую война жестоко разорила. Когда в 1346 г. первые английские отряды высадились на нормандском побережье, они нашли, по словам современного хрониста, «тучную и плодородную землю, полные хлебом риги, ломящиеся от добра дома богатых горожан, телеги, повозки, лошадей, свиней, овец, баранов и великолепно откормленных волов». Столетие спустя хронист, побывавший в районах, которые только что оставила война, видел повсюду обезлюдевшие деревни и заросли густого кустарника там, где некогда были пашни.

Правовым обоснованием войны со стороны Англии неизменно оставались притязания английских королей на французскую корону. Эти притязания оставались в силе и тогда, когда в конце XIV в. произошел династический переворот в самой Англии, где на смену королям из рода Плантагенетов пришли Ланкастеры. Но, разумеется, ни сомнительные права Эдуарда III на французский престол, ни еще более сомнительные «права» его преемников не определяли истинных причин конфликта. Столетней войне предшествовала длительная борьба между Капетингами и Плантагенетами из-за земель во Франции, которые некогда принадлежали английским королям, а затем в ходе объединения страны под властью Капетингов перешли к своим естественным хозяевам - французам. Когда-то, в середине XII в., английский король Генрих II Плантагенет владел за Ламаншем более обширными территориями, чем его французский соперник. Но уже в начале  XIII в. большая часть этих земель была отвоевана французами, а накануне Столетней войны англичане удерживали на материке лишь часть Гиени и крошечное графство Понтье. Интересы формирующегося французского национального государства требовали ликвидации этих остатков «империи Плантагенетов»; потомки же Генриха II стремились, напротив, вернуть утраченные владения. Война давно назревала. Она была подготовлена всем ходом процесса территориального объединения Франции, и династические притязания Эдуарда III послужили для нее лишь удобным поводом.

[1]

То, что мы называем Столетней войной, было в действительности серией крупных самостоятельных операций, чередовавшихся с длительными перемириями и затишьями. Поначалу инициатива принадлежала англичанам, и им же сопутствовал успех. Английская армия, организованная на новых для того времени принципах взаимодействия пехоты и конницы, дважды - в битвах при Креси (1346 г.) и при Пуатье (1356 г.) - нанесла сильнейшие поражения французскому рыцарскому войску. В результате первой из этих побед англичане укрепились на севере Франции; вторая победа сделала их хозяевами юго-западной части страны (рис. 1). Но в 1360-х годах инициатива перешла к французам. Реорганизовав армию по образцу английской, но избегая больших сражений, они медленно вытесняли противника из занятых им районов и к исходу следующего десятилетия освободили почти всю оккупированную территорию. За англичанами остался только северный порт Кале (он будет возвращен Франции через два столетия, в 1558 г.) и небольшие территории на юге с городами Бордо и Байонна (рис. 2). Такое положение сохранялось в течение 30 с лишним лет.

[2]

В 1415 г. английский король Генрих V Ланкастерский предпринял новое вторжение на материк. Нарушив длительное перемирие, заключенное по просьбе Англии, и прервав переговоры об окончательном мире, он встал во главе тридцатитысячного войска, которое в ночь на 13 августа высадилось близ нормандского порта Гарфлер, в устье Сены. Спешно собранное французское войско было разгромлено в сражении при Азенкуре (25 октября). Спустя четыре года (по тем временам, когда воевали не торопясь, срок очень малый) англичане завершили оккупацию Нормандии; французы удерживали лишь крепость-монастырь Мон-Сен-Мишель, расположенную на неприступном скалистом мысе.

Успех англичан объяснялся, помимо их военного превосходства, тем, что вторжение было предпринято в то самое время, когда Францию терзала феодальная междоусобица - кровавая «распря бургундцев и арманьяков». Так назывались враждующие группировки, во главе которых стояли принцы из рода Валуа: герцоги Бургундский и Орлеанский, опиравшиеся на зависимое от них дворянство и имевшие сторонников в среде духовенства и горожан (фактически руководителем орлеанской группировки был тесть герцога, граф дАрманьяк). Эта распря началась в 1390-х годах из-за соперничества принцев по поводу регентства при безумном короле Карле VI; к моменту английского вторжения она переросла в настоящую войну, которая обескровила Францию, сделав ее легкой добычей завоевателей.

Вторжение из-за моря еще больше обострило внутренние смуты, так как многие французские феодалы стремились заручиться поддержкой интервентов, чтобы сокрушить своих соперников.

В 1416 г. бургундский герцог Жан Бесстрашный- з то время уже фактически независимый государь, объединивший под своей властью Бургундию, Фландрию, Франш-Конте и Артуа, - заключил тайное соглашение с англичанами. Он рассчитывал с их помощью завладеть восточными провинциями Франции и Парижем, который с 1413 г. был в руках «арманьяков». Расчет оправдался. В 1418 г. Жан Бесстрашный стал хозяином французской столицы. Он жестоко расправился с застигнутыми врасплох вождями «арманьяков», мстя им за те репрессии, которые за пять лет до этого они обрушили на его сторонников. Лишь нескольким руководителям арманьякской группировки удалось бежать, прихватив с собой 14-летнего наследника престола-дофина Карла. Но в руки герцога попал король Карл VI Безумный, от имени которого Жан Бесстрашный стал править Францией в качестве регента.

Правил он, впрочем, недолго. В 1419 г. Жан Бесстрашный был убит кем-то из «арманьяков» во время переговоров, которые он вел с дофином. Его смерть не разрядила грозовую атмосферу во Франции. Регентом королевства стал его сын, герцог Филипп Добрый, который поддерживал англичан уже совершенно открыто.

Союз бургундцев с англичанами имел для Франции трагические последствия. В мае 1420 г. герцог Филипп и его сообщница Изабелла Баварская, жена безумного короля, привезли Карла VI в подвластный бургундцам город Труа. Там король подписал документ, значение которого он вряд ли понимал до конца. То был мирный договор с Англией. Его условия выработали представители Генриха V совместно с уполномоченными герцога Филиппа.

По условиям договора в Труа законный наследник престола дофин Карл объявлялся лишенным прав на корону. Королем после смерти Карла VI должен был стать Генрих V Английский, обрученный с французской принцессой Екатериной, а за ним - его сын, рожденный от этого брака. Специальная статья поручала английскому королю привести в повиновение города и провинции, сохранившие верность «самозванному» дофину.

Это был смертный приговор независимости Франции. Отпраздновав свадьбу с Екатериной, Генрих V торжественно вступил в Париж и больше уже не покидал французской столицы, кроме как для наездов под стены крепостей, которые осаждали его солдаты. Еще не став французским королем, он рассматривал Францию как свою собственность. По его приказу было произведено массовое выселение жителей Гарфлера, и город заселили англичане. Чудовищно возросли налоги, поступления с которых шли на содержание оккупационных войск. Английские бароны и рыцари получали поместья на французской земле. А союзник англичан, бургундский герцог, прибирал тем временем к рукам Шампань и Пикардию.

Дофин Карл заявил, что он не признает договора в Труа. Он укрепился за Луарой, в городе Бурже, что дало врагам повод называть его «буржским корольком», и продолжал войну. К нему стали стекаться те, кто не хотел, как тогда говорили, «стать англичанином».

В дальнейший ход событий вмешался всемогущий случай. В августе 1422 г. умер Генрих V - умер внезапно в полном расцвете жизненных сил (ему только что исполнилось 36 лет) от болезни, которую называли «антоновым огнем». Через два месяца смерть унесла Карла VI. Умри он прежде своего зятя, Генрих возложил бы на себя корону Франции. Теперь же королем обоих государств стал десятимесячный Генрих VI, и для того чтобы совершить над ним обряд коронования, нужно было ждать целых девять лет.

Дядья короля-младенца, герцоги Бедфорд и Глостер, поделили между собой регентство: первый стал править в Париже, второй - в Лондоне. Королевство, однако, считалось единым, и титул верховного регента принадлежал Бедфорду - человеку молодому, деятельному и крутому. Его ближайшим помощником был Генри Бофор, кардинал Винчестерский, родственник короля, один из самых могущественных князей католической церкви.

Королевские троны вообще - а завоеванные троны в особенности - не могут держаться только на остриях копий. Эту истину Бедфорд понимал великолепно. И беспощадно подавляя малейшее сопротивление оккупационному режиму, он одновременно старался укрепить этот режим союзом с влиятельными общественными силами внутри самой Франции.

[3]

Такой силой была прежде всего церковь. Французское духовенство вовсе не стояло в стороне от, казалось бы, сугубо мирских распрей этого смутного времени. Она принимала в этих распрях самое деятельное участие. Позиция церкви определялась ее положением в феодальном обществе, где она была не только богатейшим сеньером, но и наиболее независимым от государства социально-политическим институтом. Подобно своим светским собратьям крупные церковные феодалы видели в усилении королевской власти угрозу своей независимости и поэтому стремились задержать поступательное движение государственной централизации. А это естественно влекло за собой переход значительной части французского духовенства на сторону врагов Франции - англичан и бургундцев.

Оккупанты нашли среди французских клириков немало верных слуг. Особенно усердно служили им богословы и юристы Парижского университета - самого влиятельного учреждения французской церкви, бывшего в те времена непререкаемым авторитетом в области теологии и церковного права. В начале XV в. университет представлял собой автономную корпорацию, защищенную от посягательств светской власти незримой стеной привилегий. Попытки королей пробить бреши в этой стене встретили решительное противодействие, а когда наступили времена кровавых междоусобиц, университет, став на сторону бургундской группировки, сумел еще больше расширить свою автономию и укрепить свое политическое влияние. Бургундцы передали корону Франции англичанам, и духовенство благословило эту предательскую сделку. Французская делегация на переговорах в Труа состояла почти сплошь из профессоров Парижского университета, которые теоретически обосновали проект создания «двуединой» англо-французской монархии: богословы и законники нашли в ней некое далекое подобие «божьего града», не знающего национальных разграничений и государственных границ.

Утвердившись в Париже, Бедфорд окружил себя клириками из числа тех, кого сами же современники презрительно называли «лжефранцузами». Прелаты входили в состав правительственного совета при регенте, занимали важные посты (канцлера королевства, государственных секретарей-министров, докладчиков регентского совета и т. д.) и выполняли ответственные дипломатические поручения. Их служба вознаграждалась прибыльными должностями, щедрыми пенсиями и богатыми земельными пожалованиями.

Они оправдывали свое предательство фразами о вненациональной позиции церкви, стоящей якобы над распрями земных владык. Когда впоследствии, во время суда над Жанной д'Арк, - а она предстала перед трибуналом, составленным из церковников «лжефранцузов», - судьи спросили ее: «Ненавидит ли бог англичан?», то они не только расставляли подсудимой ловушку, но и подчеркивали свое собственное, разумеется, мнимое беспристрастие: англичане и французы равно любимы богом и церковью.

Жанна ответила на этот вопрос так: «Мне ничего не известно о любви или ненависти бога к англичанам и о том, что он сделает с их душами. Но я твердо знаю, что все они будут изгнаны с французской земли - кроме тех, кого найдет на этой земле смерть»[4].

Это говорила сама Франция - ее народ, поднявшийся на борьбу с иноземными захватчиками.

***

Народное сопротивление оккупантам началось сразу же после вторжения англичан в Нормандию. Первоначально оно носило характер стихийной самообороны населения от солдатских грабежей, т. е. ограничивалось по преимуществу единичными выступлениями крестьян и горожан, возмущенных бесчинствами интервентов. Но вскоре это сопротивление превратилось в массовое народно-освободительное движение, участники которого вполне отчетливо сознавали его общую политическую цель - изгнание англичан. Это произошло в начале 1420-х годов, когда в завоеванных районах был установлен оккупационный режим - система упорядоченного разбоя и организованного грабежа, обращенная против всего населения захваченной территории. И в той мере, в какой различные слои его страдали от войны и оккупации, они принимали участие в этом подлинно общенациональном движении. В рядах его бойцов можно было встретить и дворян, чьи конфискованные земли были отданы английским феодалам, и купцов, разоренных тяжелыми контрибуциями, и ремесленников, лишившихся заработков в разграбленных и обезлюдевших городах, и бедных священников - представителей той плебейской части духовенства, которая близко стояла к народу и разделяла с ним его бедствия.

Главную боевую силу этой народной войны составило крестьянство. Его положение было особенно тяжелым. Крестьян грабили не только разбойничьи шайки солдат, рыскавшие по деревням в поисках случайной добычи. Их грабили - и не от случая к случаю, а систематически- налоговые чиновники. Новые сеньеры - англичане видели в подаренных им поместьях источник быстрого обогащения и, не ограничиваясь взиманием традиционных поборов, требовали со своих держателей дополнительных платежей. И разоренное войной, ограбленное бандитами, доведенное до нищеты вымогательствами сеньеров, задыхавшееся в налоговой петле крестьянство ответило героической борьбой.

В лесах Нормандии укрылись сотни партизанских отрядов. Малочисленные, подвижные, неуловимые, они держали оккупантов в постоянной тревоге. Их тактика была обычной тактикой народной войны в тылу врага: засады на дорогах, перехват курьеров, охота за финансовыми чиновниками, нападение на обозы и мелкие отряды, налеты на гарнизоны, размещенные в небольших городах и слабо укрепленных замках. Во многих отрядах от каждого нового бойца требовалась добровольная присяга в том, «что он будет всеми силами вредить англичанам и воевать с ними».

Английские власти обрушили на партизан жестокие репрессии. Устраивались карательные экспедиции, прочесывались леса и проводились массовые казни. За голову каждого партизана назначалась награда; выплачивалась также награда и за тех, кто давал «лесным братьям» убежище или оказывал им помощь. «Но, - замечает по этому поводу современный хронист, -на месте одной отрубленной головы тотчас же вырастали три других».

Значение партизанской войны в Нормандии и других оккупированных провинциях французского Севера не может быть сведено к тому непосредственному ущербу, который был нанесен английской армии боевыми действиями партизан, хотя этот ущерб и был весьма значителен. Еще более важным представляется тот факт, что война в тылу постоянно оттягивала на себя часть английских военных сил и распыляла эти силы. Оккупационные власти были вынуждены держать в тыловых крепостях большие гарнизоны, а крупные города, где также действовали тайные группы патриотов, были прямо-таки забиты солдатами. Под постоянной угрозой находились коммуникации, для охраны которых требовались немалые силы и средства. В итоге темпы продвижения англичан к югу, на свободную территорию, все больше замедлялись, пока, наконец, в 1425 г. на фронте не наступило затишье.

Затишье перед бурей.

***

Осенью 1428 г., когда с битвы за Орлеан начался решающий этап Столетней войны, политическая карта Франции выглядела чрезвычайно пестро. На севере господствовали англичане, которые оккупировали Нормандию и Иль-де-Франс. В их руках находились также земли на юго-западе, между побережьем Бискайского залива и Гаронной. Союз с герцогом Бургундским, войска которого заняли Шампань и ряд городов Пикардии, передал под их контроль восточные и северо-восточные районы. Зона англо-бургундской оккупации не была сплошной, внутри нее имелись небольшие и немногочисленные островки свободной территории. Одним из таких островков была крепость Вокулер с тяготевшими к ней деревнями, расположенная в глубоком бургундском тылу, на левом берегу Мааса. Это родина Жанны д'Арк.

На северо-западе находилось независимое в ту пору герцогство Бретань, правитель которого искусно лавировал между враждебными группировками. Независимыми от Франции были также Лотарингия, Савойя, Прованс и некоторые другие, более мелкие княжества.

Вся остальная территория составляла свободную Францию, владения дофина Карла. По своей площади эти владения не уступали территории, занятой англичанами и бургундцами. Однако реальная власть дофина распространялась лишь на земли, находившиеся к западу от Луары (Пуату, Турень, Берри, Марш и Лимузен), ибо остальные провинции вернули себе за время войны значительную часть былой независимости (рис. 4).

[5]

Чтобы полностью подчинить Францию,англичанам достаточно было перейти Луару,занять западные провинции и соединиться с той частью их сил, которая находилась в Гиени. Именно в этом состоял стратегический план Бедфорда, к осуществлению которого оккупанты приступили осенью 1428 г.

12 октября четырехтысячное английское войско подошло к стенам Орлеана. Английское командование придавало исключительно важное значение взятию этого большого хорошо укрепленного. города. Расположенный на правом берегу Луары, в центре ее плавной и обращенной в сторону Парижа излучины, Орлеан занимал ключевую стратегическую позицию, контролируя дороги, которые связывали Северную Францию с Пуату и Гиенью. В случае его захвата англичане получали возможность перейти в развернутое наступление, так как к югу от Орлеана у французов не было крепостей, способных остановить натиск противника. От исхода сражения на берегах Луары зависела судьба Франции.

Операция по овладению Орлеаном была тщательно спланирована и подготовлена. Понимая, что с их наличными силами город вряд ли удастся взять штурмом, англичане возлагали основные надежды на успех длительной осады. В августе и сентябре они захватили и крепости и замки, прикрывавшие Орлеан с обеих сторон по течению Луары и по обоим берегам реки. Выйдя на левый берег, они заняли предместье Понтеро и предмостный форт Турель, лишив город прямой связи с неоккупированной территорией. Затем они переправились на правый, берег и начали возводить вокруг городских стен цепь осадных сооружений.

Защитники Орлеана оборонялись с исключительным упорством. Первый удар приняло на себя городское ополчение, которое отбило атаку английской пехоты со стороны моста. Население заблаговременно подготовилось к длительной осаде. В Орлеан завезли большое количество боеприпасов и продовольствия, наладили производство оружия, наняли опытных пушкарей.

Правительство дофина Карла полностью отдавало себе отчет в значении борьбы за Орлеан и направило туда лучшие воинские части. В конце октября в город были введены отряды гасконцев и находившихся на службе у дофина итальянских арбалетчиков. Во главе этих отрядов стояли опытные и надежные военачальники: ветеран многочисленных битв, удачливый и храбрый Ла Гир, маршал Буссак, капитан Потон де Сантрайль. Общее командование осуществлял граф Дюнуа, побочный сын герцога Орлеанского. Молодой, честолюбивый, талантливый, он тогда еще только начинал путь полководца, но успел уже приобрести популярность в армии и народе.

Осада затянулась. Англичане предпринимали частые, но безуспешные атаки на укрепления перед городскими воротами, подвергали город непрерывному артиллерийскому обстрелу, нападали на обозы, подвозившие осажденным продовольствие и боеприпасы. Французы не оставались в долгу, производя частые вылазки и контратаки. Так прошло три месяца.

В начале февраля 1429 г. осажденные получили сильное подкрепление. В город вошел отряд шотландских стрелков, состоявших на службе у дофина; он насчитывал тысячу бойцов. Вместе с ними пришла еще одна рота гасконцев. Теперь четырем с половиной тысячам англичан, стоявшим под стенами Орлеана, противостояли две с половиной тысячи солдат гарнизона и трехтысячное ополчение горожан. На подходе к Орлеану находился также полуторатысячный отряд дворян Оверни, который вел молодой граф Клермонский. При таким соотношении сил французы имели вполне реальную возможность снять осаду и самим перейти в контрнаступление. Но дело обернулось против них.

9 февраля в Орлеане стало известно, что из Парижа идет английский отряд, насчитывающий полторы тысячи рыцарей и солдат, в том числе несколько сот лучников. Его сопровождает большой обоз с продовольствием. Сообщивший об этом Клермон просил французских капитанов выслать ему подмогу, так как он намерен был напасть на англичан и хотел действовать наверняка.

Сразу же по получении этого известия из Орлеана вышли шотландцы, предводительствуемые Вильямом Стюартом, и гасконцы во главе с Ла Гиром, Буссаком и Сантрайлем. Дюнуа со своей ротой двинулся навстречу Клермону еще раньше. Предполагалось, что удар по английскому войску будет нанесен соединенными силами орлеанских отрядов и дворянской конницы Клермона. Исход боя ни у кого сомнений не вызывал: на стороне французов был подавляющий численный перевес (они превосходили противника более, чем в два раза), и им же принадлежала инициатива.

По началу все шло как нельзя лучше. Утром 12 февраля отряды, вышедшие из Орлеана, обнаружили англичан у деревни Рувре-Сен-Дени, близ Арженвиля. Французские капитаны решили немедленно атаковать растянувшееся на марше английское войско. Но в тот самый момент, когда их люди изготовились для атаки и ждали сигнала к ее началу, подоспел гонец с письмом от Клермона: граф сообщал, что подойдет с минуты на минуту, и категорически запрещал начинать бой без него. В этот день его посвятили в рыцари, и он жаждал немедленной и легкой славы.

Французы замешкались, и благоприятный момент был упущен. Противник перестроился в боевой порядок. Его конница укрылась за заграждением из обозных возов, перед которым вырос густой частокол. Вперед выдвинулись лучники.

В два часа пополудни Дюнуа, не дождавшись Клермона, приказал трубить атаку. Первой пошла шотландская пехота, но полегла почти вся под градом стрел. Такая же участь постигла и гасконскую роту. Захлебнулась атака конницы, которую повел сам Дюнуа. А когда из-за укрытия вылетели на свежих конях английские рыцари, французское войско обратилось в паническое бегство.

[6]

А Клермон так и не вступил в сражение. Увидев, что дело приняло скверный оборот, он повернул назад и ушел в Орлеан. Туда же вернулись остатки войска Дюнуа.

Сражение при Рувре - англичане назвали это сражение «битвой селедок», потому что их обоз вез главным образом соленую рыбу, - резко изменило соотношение сил в пользу осаждающих. Положение осложнилось еще и тем, что в Орлеане начались раздоры между горожанами и солдатами. Горожане решительно отказывались понять, как можно было упустить победу, когда она была так близка, - упустить ее только потому, что командиры не смогли договориться друг с другом. Они открыто обвиняли Клермона в преступном бездействии и заявили, что не желают кормить из скудных запасов тех, кто забывает о своем долге. Незадачливый полководец был вынужден покинуть город. А вслед за ним потянулись и другие капитаны. Ушел Ла Гир, оставила город рота Сантрайля, увел своих людей Буссак. Капитаны, правда, поклялись перед уходом, что вскоре вернутся и приведут с собой свежие войска. Но их клятвам никто не верил.

Горстка солдат во главе с Дюнуа и необученное городское ополчение - вот все, чем располагали теперь защитники крепости на -Луаре. Положение казалось безнадежным. Англичане смыкали осадное кольцо. Они перерезали дорогу, ведущую к северным Парижским воротам, выстроили против западной стены несколько фортов (бастилий), соединенных глубокими траншеями. Захваченный в первые дни осады форт Турель по-прежнему блокировал город с юга. Орлеан еще не утратил связи с внешним миром, но дело шло к этому: неподалеку от восточных ворот, через которые осуществлялась эта связь, англичане захватили высокий холм Сен-Лу и укрепили его. Все труднее стало подвозить продовольствие, и над осажденным городом нависла угроза голода.

Городские власти уже не помышляли о победе. Они хотели лишь одного: любой ценой спасти свою жизнь и имущество. Муниципалитет направил делегацию к герцогу Бургундскому с предложением взять Орлеан под свою опеку. Это предложение пришлось герцогу по душе, но его попытки договориться с Бедфордом о снятии осады оказались безуспешными. Регент ответил, что он не желает расчищать кустарник для того, чтобы другие ловили в нем птиц.

В осажденном городе все чаще распространялись тревожные слухи. Говорили, что двое именитых горожан завладели ключами от ворот и намерены тайно впустить англичан. Народ роптал и вооружался. Он надеялся ныне только на самого себя. Городское ополчение предприняло несколько отчаянных вылазок.

И вот однажды - это было в марте 1429 г. - осажденные узнали о том, что к дофину пришла девушка, которую зовут Жанной. Она уверяет, что ее избрал господь для того, чтобы снять осаду с Орлеана, короновать дофина в Реймсском соборе, где издавна короновались французские короли, и изгнать англичан из Франции. Она шлет орлеанцам привет и просит их потерпеть еще немного. Скоро она придет им на помощь.

Глава 2. Подвиг Жанны  д'Арк

В родной деревне ее называли Жанеттой. Она была дочерью крестьянина Жака Дарка и его жены Изабеллы Роме, четвертым ребенком и старшей дочерью. Когда в 1429 г. ее спросили, сколько ей лет, она ответила: «Семнадцать или девятнадцать». Значит она родилась в 1410 или в 1412 г. Большинство биографов склоняется ко второй дате.

Мы пишем ее фамилию через апостроф. Современники писали ее слитно. Впрочем, они вообще не знали апострофа и не отделяли при письме «благородные» частицы «де», «дю» и «д'». Фамилию Жанны писали и произносили по-разному: и Дарк (Darс), и Тарк (Tarc), и Дар (Dare), и Дэй (Daye). Столь вольное обращение с фамилиями было вообще свойственно людям средневековья - эпохи, не знакомой ни с паспортами, ни с другими удостоверениями личности. Привычная нам форма написания фамилии Жанны появилась только в конце XVI в. под пером некоего орлеанского поэта, который, желая «возвысить» героиню, переделал ее фамилию на дворянский манер - благо сделать это было очень просто.

Девочка росла, как росли все крестьянские дети. Со слов матери она заучила три молитвы. Этим ее образование ограничилось - до того момента, когда, находясь при дворе дофина, она научилась писать свое имя. Ее рано приучили к домашней работе и женскому рукоделию. Когда она подросла, ее стали посылать в поле. В очередь с соседскими ребятишками она помогала взрослым пастухам пасти деревенское стадо.

У нее было много друзей, В праздничные дни молодежь ее родной деревни собиралась за околицей у столетнего бука. Его называли «деревом фей». Местное предание гласило, что некогда под его могучей кроной феи водили свои веселые хороводы, но когда священник окропил лужайку святой водой, они исчезли.

Когда судьям Жанны понадобятся улики, свидетельствующие о связи девушки с нечистой силой, они будут настойчиво расспрашивать подсудимую о ее играх под «деревом фей». На этом факте они построят обвинение Жанны в колдовстве и заклинании злых духов.

Зимними вечерами, взяв веретено и шерсть, Жанна уходила к своей подружке Манжетте или та приходила в дом д’Арка, и девочки, примостившись в углу, тихонько работали, прислушиваясь к неторопливой крестьянской беседе. Чаще всего разговор шел о делах родной деревни, но нередко говорили и о том, что происходило в большом мире.

Деревня Домреми, в которой родилась и выросла Жанна, стояла на большой дороге. Проложенная еще римлянами, она шла вдоль Мааса, связывая Фландрию с Бургундией и Провансом. В те времена это был один из самых оживленных трактов. Через Домреми проезжали купцы, рыцари, солдаты, брели монахи, паломники, нищие. Бывало так, что ночь заставала путника далеко от постоялого двора. Тогда он стучался в ближайший дом. Его впускали, давали место у очага, угощали овечьим сыром, ставили кувшин с вином. Платой за ужин и ночлег были рассказы о том, что делается на белом свете.

От проезжих людей узнавали крестьяне Домреми о важнейших событиях, происходивших тогда во Франции. Новости распространялись быстро, и хотя истинные сведения причудливо переплетались с вымыслом, жители этой деревни, расположенной на самой границе королевства, были неплохо осведомлены о том, что происходило в далеких городах и провинциях. Так дошли до них вести о предательском договоре в Труа. Народная молва обвиняла в этом королеву Изабеллу Баварскую, эту распутницу, которая отреклась от родного сына и продала трон англичанам. Симпатии народа были на стороне изгнанника-дофина, в котором большинство французов видело своего законного государя.

Но не только с чужих слов знали жители Домреми о войне. Она вторгалась в их родной край, сея смерть и опустошения. Небольшой район, центром которого был Вокулер, не подвергся оккупации, но его население испытало на себе все бедствия феодальной анархии и солдатского разбоя. Из-за Мааса нападали банды лотарингских дворян, слывших первыми разбойниками во всем христианском мире (а в те времена заслужить такую славу было совсем не просто). С ними соперничали шайки головорезов, находившиеся на службе у местных сеньеров. Окрестности Вокулера подвергались также частым и опустошительным набегам бургундцев.

Вокруг Домреми пылали деревни. Крестьяне дежурили на колокольнях церквей, жались к стенам укрепленных городков и замков, прятали скот и пожитки в укромных местах. Они жили в постоянном страхе и, не зная, когда и откуда нагрянет очередная беда, ждали ее всегда и отовсюду.

Не избежала общей участи и родная деревня Жанны. В 1425 г. наемная банда одного из местных дворян угнала из Домреми весь скот. К счастью, владелица другого ограбленного этой же бандой села обратилась за помощью к своему родственнику - могущественному в тех краях сеньеру, и тот немедленно снарядил погоню. В кровавой стычке его люди отбили скот и вернули его хозяевам. Спустя три года семье Жака д’Арка пришлось искать убежище в соседней крепости Нефшато: на Домреми напали бургундцы. Они разграбили опустевшие дома и сожгли церковь.

Так проходило детство и юность Жанны - суровые, наполненные тревогами военных лет, освещенные заревами дальних и близких пожаров.

Рассказы о бедствиях, обрушившихся на Францию, картины общего народного горя, проходившие перед глазами девушки, запали в ее душу и зажгли ее сердце горячим желанием помочь людям. Жанне, как она сама говорила, «стало жаль милую Францию».

Это глубокое патриотическое чувство приняло у нее естественную для того времени религиозную форму. Жанна была уверена, что сам бог избрал ее для спасения гибнущей Франции. Она черпала эту уверенность в широко распространенном среди народа пророчестве, которое приписывали волшебнику Мерлину - персонажу множества легенд и преданий. Пророчество гласило, что Францию погубит злая и порочная женщина, а спасет страну чистая девушка. Первую часть «пророчества Мерлина» народ относил к королеве Изабелле Баварской и с нетерпением ждал, когда сбудется его вторая часть. Вера в появление чудесной избавительницы была общераспространенной, но в разных местах Франции об этом говорили по-разному. На родине Жанны господствовало мнение, что девушка придет из Лотарингии, из деревни, подле которой растет дубовый лес. Жанна слышала эти рассказы, и у нее возникло убеждение, что они относятся именно к ней: ведь Лотарингия - вот она, за рекой, и дубовая роща шумит за стенами отцовского дома...

Яркое воображение девушки жадно впитывало и другие легенды о вмешательстве небесных сил в земную жизнь. Жанна знала предания о девах, которые отводили опасность от родных мест, слышала сказания о божьих посланцах, спасавших от бедствий целые народы. Ее интеллект формировался под влиянием народных религиозно-мистических представлений. Жанне казалось, что она слышит и видит святых. Здесь имело место самовнушение, работа расстроенного религиозной мистикой и потому особенно пылкого воображения; подобное явление часто встречалось в средние века. Жанне «являлись» архангелы Михаил и Гавриил, святые Екатерина и Маргарита. Это были наиболее почитаемые в народе святые. Они называли ее возлюбленной дочерью господа и внушали ей, что она избрана богом для великого дела. Жанне было тринадцать лет, когда она впервые услышала «голоса». В последний раз она говорила с ними в ночь перед казнью.

Жанна не сразу уверовала в свою миссию. Она долго колебалась, считая себя недостойной быть исполнительницей «божьей воли». Ее останавливала привязанность к родным, которых она должна была оставить, пугало неведомое будущее. Но, когда в Домреми пришло известие о начавшейся осаде Орлеана, Жанна обрела решимость: значение битвы на берегах Луары было понятно каждому. У девушки из Домреми созрел четкий план действий.

В январе 1429 г. Жанна тайком уходит из дому. В сопровождении своего дальнего родственника Дюрана Лаксара, жившего в другой деревне и ставшего первым ее поверенным, она идет в Вокулер и предстает перед комендантом крепости Робером де Бодрикуром. Жанна обращается к нему с просьбой дать ей провожатых: она должна идти во Францию (так жители окраинных провинций называли центральную часть страны), ко двору дофина. Там она получит людей, с помощью которых снимет осаду с Орлеана. Затем коронует дофина в Реймсском соборе и выгонит из Франции всех англичан. Такова воля ее господина. Кто этот господин? Царь небесный.

Нетрудно представить себе реакцию Бодрикура. Он рассмеялся Жанне в лицо. А успокоившись, посоветовал Дюрану Лаксару отвести девушку домой, к ее отцу, наградив ее предварительно парой добрых оплеух. Вероятно, любой другой на его месте поступил бы точно так же.

Но Жанна осталась в Вокулере. Она поселилась в доме возчика Анри Ле Ройе, и вскоре этот дом стал местом массового паломничества. Люди приходили туда, движимые чувством любопытства, но уходили уверенные в том, что они действительно видели ту чудесную спасительницу Франции, появление которой было предсказано древним пророчеством. Им невольно передавалась глубочайшая убежденность Жанны в ее призвании. Много лет спустя собеседники Жанны будут вспоминать о том впечатлении, которое произвели на них слова девушки, проникнутые непоколебимой, даже фатальной убежденностью. Вот что расскажет о первой встрече с Жанной бедный рыцарь Жан де Новеломон, по прозвищу Жан из Меца, ставший после этой встречи преданным другом девушки: «Когда я впервые увидел в Вокулере Жанну, на ней было поношенное красное платье. Я спросил у нее: „Что вы здесь делаете, милочка? Не следует ли нам изгнать короля, а самим превратиться в англичан?“. Она мне ответила: „Я пришла сюда, чтобы попросить сира де Бодрикура проводить меня к королю (т. е. к дофину Карлу, - В.Р.)или дать мне провожатых, но он не обратил внимания ни на меня, ни на мои слова. И все же нужно, чтобы в урочный час я была у короля - даже если бы мне пришлось ради этого стереть ноги до колен. Потому что никто на свете - ни короли, ни герцоги, ни шотландская принцесса (нареченная пятилетнего сына дофина, будущего короля Людовика XI, - В.Р.) - не смогут спасти Французское королевство. Никто, кроме меня. Я предпочла бы прясть возле моей матери. Но это от меня не зависит. Нужно, чтобы я шла“.

«И тогда, - продолжает Жан из Меца, - я протянул Жанне руку и поклялся, что с божьей помощью провожу ее к королю. В то же время я спросил у нее, когда она хотела бы выехать. „Лучше сегодня, чем завтра, и лучше завтра, чем послезавтра“, - ответила она. Еще я спросил у нее, намерена ли она ехать в женском платье, на что она мне ответила: „Я охотно переоделась бы в мужской костюм“. Тогда я дал ей одежду и обувь одного из моих людей»[7].

Задержимся на последнем эпизоде. Ни Жанне, ни ее собеседнику и в голову не могло прийти, что, переодевшись в мужской костюм, девушка совершила преступление против законов церкви. Они смотрели на это, как на совершенно естественный поступок, вызванный соображениями безопасности и удобства. Путь предстоял неблизкий - верхом, по дорогам, кишевшим разбойниками, и женское платье для такого путешествия не годилось. Та непринужденность, с которой Жан из Меца предложил девушке костюм своего слуги, и та легкость, с которой Жанна - очень щепетильная во всем, что относилось к внешнему благочестию, - приняла это предложение, свидетельствуют о том, что современники не придавали ее поступку решительно никакого значения. Женщины, по-видимому, часто переодевались в мужскую одежду, отправляясь в дальний путь.

Но во время суда такая, по словам самой Жанны, «ничтожная мелочь» приобретает значение одной из главных улик для обвинения в ереси. И этой улике суждено будет сыграть в судьбе девушки роковую роль. Впрочем, не будем забегать вперед…

Жители Вокулера поверили в Жанну. Она приобрела много друзей, готовых разделить с ней тяготы предстоящего путешествия. К Жану из Меца присоединился его товарищ Бертран де Пуланжи, и оба рыцаря настойчиво уговаривали Бодрикура уступить просьбе девушки. Сам комендант видел быстро растущую популярность Жанны, и это заставило его изменить свое первоначальное отношение к ней. А когда Жанну милостливо принял союзник дофина, герцог Лотарингский, который заинтересовался новоявленной «пророчицей» и пригласил ее в свою резиденцию, колебания Бодрикура исчезли. Он согласился дать Жанне провожатых и письмо к дофину.

Горожане сообща снарядили девушку в дорогу. Они купили для нее крепкую вороную лошадку. Портной сшил ей по мерке костюм: холщевую рубаху, суконную куртку, штаны, соединяющиеся шнурками с курткой. Сапожник вытачал маленькие сапоги на толстой подошве, с длинными голенищами. Жанна подстригла волосы в кружок, надела круглую шапочку, прикрепила шпоры, привязала справа к поясу меч, подаренный Бодрикуром, и стала похожа на мальчишку-пажа. Она уверенно держалась в седле, ловко управляла конем, и при виде ее никто не мог подумать, что это переодетая девушка.

13 февраля маленький отряд покидал Вокулер. Он насчитывал семь человек: Жанна, Жан из Меца и Бертран де Пуланжи с их слугами, некий лучник Рошар и королевский гонец Коль де Вьенн, привезший незадолго до этого письмо дофина и возвращавшийся ко двору. Большая толпа проводила девушку до ворот. Среди провожатых был и Бодрикур. Он оглядел ее с ног до головы, вздохнул: «Ну что же, езжай. И будь, что будет».

***

Прежде чем попасть за Луару, в Шинон, где находился тогда двор дофина, Жанне и ее спутникам предстояло проехать через Шампань, в которой хозяйничали англичане, и по враждебной Бургундии.

...Семь человек пересекают занятую врагами страну. Они едут по размытым весенними дождями проселкам, объезжая города, в которых стоят неприятельские гарнизоны, переправляются вброд через вздувшиеся реки, отдыхают под открытым небом или в брошенных домах. «Повсюду на нашем пути, - вспоминал позже Жан из Меца, - были англичане и бургундцы, и чтобы избежать встречи с ними, мы часто ехали по ночам».

По многу часов не слезает Жанна с седла. На привалах спит в сапогах и куртке. И ни одной жалобы, ни малейшего признака упадка духа. Жанна радостно возбуждена. «Во время одиннадцати дней пути, - вспоминал Бертран де Пуланжи, - мы находились в сильной тревоге. Но Жанна нам повторяла: „Не бойтесь ничего. Вы увидите, как ласково примет нас в Шиноне дофин“» (Q, II, 449).

По приезде в Шинон Жанну поместили на постоялом дворе, а ее спутники отправились в королевский замок, Девушка ждала, что с минуты на минуты ее проведут к дофину. Но замок молчал. Прошел день, другой - никто не приходил за Жанной.

Тем временем в королевском совете обсуждался вопрос о ее приеме. Сохранилось свидетельство одного из членов этого совета, президента счетной палаты Симона Шарля, о том, как проходило это обсуждение. Его рассказ заслуживает быть приведенным полностью, поскольку он точно воспроизводит реакцию двора на известие о появлении Жанны.

«На обсуждение совета был поставлен вопрос, должен ли король выслушать ее или нет. С самого начала спросили у нее, зачем она пришла и с какой целью. Она ответила было, что скажет об этом только королю, но когда ей заявили, что ее просят высказаться именем короля, она согласилась поведать мотивы своей миссии. „Мне, - сказала она, - небесный царь поручил сделать две вещи: во-первых, снять осаду с Орлеана и, во-вторых, повести короля на коронацию в Реймс“.

«Выслушав это, некоторые члены совета заявили, что король ни в коем случае не должен доверять этой девушке. Другие же были того мнения, что, поскольку она называет себя божьей посланницей, король должен по крайней мере выслушать ее. Сам король желал, однако, чтобы ее предварительно допросили клирики и люди церкви.»

«Наконец, не без затруднений, было решено, что король выслушает Жанну. Но когда она уже прибыла в Шинонский замок, чтобы предстать перед королем, он, подстрекаемый своими приближенными, все еще колебался в намерении дать ей аудиенцию. Тогда ему указали, что Робер де Бодрикур сообщил письмом о том, что он посылает эту женщину, и что она пересекла занятые врагом провинции, каким-то чудесным образом переправившись вброд через многочисленные реки, чтобы попасть к нему. Это убедило короля, и аудиенция Жанне была дана» (Q, III, 115).

Первое свидание дофина с Жанной состоялось в парадном зале Шинонского замка в присутствии многочисленных придворных. Девушку подвергли очередному испытанию: дофин спрятался за спинами придворных, а его место занял один из пажей. В общем разыграли сцену, более уместную на подмостках народного театра во время представления фарса с переодеванием, нежели в официальной резиденции государя. Ждали, как поведет себя Жанна. Сумеет ли она опознать истинного дофина, повинуясь лишь внутреннему чувству (было известно, что изображений Карла она не видела)? Если бы она обманулась, ее непрочная еще репутация «посланницы небес» оказалась бы безнадежно погубленной, и кое-кто из окружения дофина на это рассчитывал.

Надеждам этих людей не суждено было сбыться. Войдя в зал, освещенный неровным пламенем факелов, Жанна сразу же нашла дофина и приветствовала его низким поклоном. На присутствующих, и прежде всего на самого Карла, это произвело потрясающее впечатление.

Во время суда над Жанной следствие неоднократно обращалось к этому эпизоду. «В «сверхъестественной» проницательности подсудимой судьи видели проявление колдовских чар. Сама она объясняла все очень просто: «Когда я вошла в королевскую палату, я узнала короля среди других по совету моего голоса, который указал мне на него» (Т, I, 89). Думала ли она и впрямь так, или же хотела дать судьям еще одно доказательство божественного характера своей миссии - сказать что-либо определенное на этот счет невозможно. Но вот что обращает на себя внимание при знакомстве с материалами обвинительного процесса: на протяжении почти полугодового следствия и суда Жанна ни разу не назвала сама ни одного имени. Всякий раз, когда речь заходила о поступках, подсказанных ей другими людьми, она ссылалась на бога, «голоса», святых, ангелов, архангелов и т. д. Так, например, отвечая на вопрос следователя о причинах, побудивших ее переодеться в мужской костюм, Жанна заявила, что она сделала это по велению бога и его ангелов (в данном случае в роли ангела выступал Жан из Меца). Отвечая подобным образом, она не только защищала себя, но и стремилась отвести даже малейшую тень подозрений от своих друзей.

Вполне возможно, что этим в какой-то мере объясняется ее заявление, что она узнала неведомого ей прежде дофина по указанию божьего «голоса»: Жанна не хотела назвать того или тех, кто описал ей характерную внешность дофина - причем описал настолько точно и подробно, что она без труда смогла узнать дофина в толпе придворных.

В тот вечер в Шиноне, когда Жанна узнала дофина, он отвел ее в сторону, и они о чем-то долго и тихо говорили. Когда Карл отошел от Жанны, - все заметили, что у него было веселое лицо, а улыбался он редко.

Какие надежды пробудила Жанна в душе дофина, какими словами смогла она убедить его, чем она вызвала его расположение? Ответить на это можно лишь предположительно. Судя по кратким и не очень ясным показаниям очевидцев сцены первой аудиенции, на Карла произвела глубокое впечатление одна из немногих фраз, сказанных Жанной во всеуслышание. Она назвала дофина истинным и законным наследником престола. В устах Жанны эти слова имели совершенно определенный смысл: королем Франции должен быть французский принц. Говоря так, она выражала общее мнение народа, отвергшего предательскую сделку в Труа. Но дофин, по-видимому, понял ее иначе. В те времена ходили упорные слухи, что отцом дофина был не Карл VI Безумный, а один из многочисленных любовников королевы. Распускали эти слухи англичане и бургундцы. Изабелла их не опровергала и тем самым способствовала их распространению. На дофина это действовало самым удручающим образом: в глубине души он сомневался в своих правах на корону. В словах же «посланницы небес» он услышал ответ на мучивший его вопрос и проникся к ней доверием.

Однако решающее слово в определении дальнейшей судьбы Жанны должна была произнести церковь. Жанну послали в Пуатье, где находились парламент (верховный суд) «Буржского королевства» и университет. Там она предстала перед авторитетной комиссией, составленной из пятнадцами богословов и законников.

Комиссии предстояло определить природу «сверхъестественного» вдохновения Жанны, т. е. выяснить, от кого - от бога или от дьявола - исходят ее «голоса» и видения. Комиссия должна была также дать заключение относительно возможности допуска Жанны к войску.

Около трех недель допрашивали Жанну церковники. Это было мучительным испытанием для девушки. Чуть не ежедневно ее подвергали длительным допросам, засыпая множеством трудных, подчас каверзных вопросов. Протоколы допросов Жанны в Пуатье не найдены, но некоторые эпизоды словесных поединков известны из воспоминаний самих членов комиссии.

- По твоим словам, - заявил Жанне как-то профессор теологии Гильом Эмери, - бог хочет помочь французскому народу избавиться от бедствий. Но если Францию освободит сам бог, то зачем же тогда нужны солдаты?

- Солдаты будут сражаться, и бог пошлет им победу, - последовал быстрый ответ.

Другой богослов, монах-францисканец Сеген де Сеген, заинтересовался, на каком языке говорили с Жанной ее святые.

- На лучшем, чем ваш, - ответила Жанна. «Я  же, - поясняет брат Сеген, - говорил на лимузенском наречии».

Он стал требовать от нее, чтобы она дала некое «знамение», подтверждающее, что она действительно послана богом, а не является самозванкой, могущей погубить доверенных ей солдат. Тут Жанна уже не на шутку рассердилась: «Я пришла в Пуатье вовсе не для того, чтобы давать знамения и творить чудеса. Отправите меня в Орлеан, и я вам покажу там, для чего я послана. Пусть мне дадут любое количество солдат, и я пойду туда» (Q, III, 20).

Если бы комиссия захотела признать Жанну еретичкой, то в словах молодой крестьянки она нашла бы для этого сколько угодно поводов. Но люди, которые допрашивали Жанну, были трезвыми политиками и верными слугами дофина. Они отлично понимали, что девушка, полная такой непримиримой ненависти к врагам Франции, охваченная столь сильным желанием помочь своему народу, может оказаться очень полезной Карлу в это трудное время. Они видели, как с каждым днем росло влияние Жанны в простом народе.

В Пуатье произошло то же, что и в Вокулере. Еще до того, как комиссия вынесла решение, жители города признали в Жанне освободительницу родной страны. Толпами собирались они у дверей дома, где она жила, подолгу ждали ее появления, а когда она показывалась, приветствовали ее радостными криками. Вести о Жанне быстро разнеслись по другим городам. Народное признание, которое постоянно опережало признание со стороны «верхов», - вот в чем был секрет успехов Жанны. Опираясь на поддержку народа, слабая девушка обретала ту могучую силу, с которой не могли не считаться дофин и его советники.

Комиссия, допрашивавшая Жанну в Пуатье, не нашла в ней ничего такого, что внушало бы подозрения. «Мы считаем, - писали ее члены Карлу, - что, ввиду крайней необходимости и учитывая грозящую городу Орлеану опасность. Ваше Высочество может воспользоваться помощью этой девушки и послать ее в названный Орлеан». Впрочем, добавляли они, не следует слишком доверять ей.

Это было признание, высказанное сквозь зубы, но оно устраняло едва ли не самое главное препятствие на пути Жанны. Решение авторитетной комиссии рассеяло сомнения Карла, и он распорядился, чтобы Жанну допустили к войску.

***

Радостная покидала Жанна Пуатье. Ловко вскочила она в седло и поехала в город Тур, где ее ждали друзья. Там были уже Жан из Меца и Бертран де Пуланжи. Они вступили в войско дофина и готовились к походу на Орлеан. Жанне тоже нужно было позаботиться о снаряжении.

Один турский оружейник изготовил ей по мерке рыцарские доспехи: шлем с подымающимся забралом, панцирь, защищающий грудь, наплечники, нарукавники, перчатки, набедренники, наколенники и ботинки - все это было из стали. Не всякая лошадь могла нести на себе рыцаря в полном боевом снаряжении. Вороной лошадке, которая верно служила Жанне со дня отъезда из Вокулера, это было не под силу. Пришлось Жанне проститься со своим дорожным товарищем, и вскоре на королевской конюшне ей подыскали настоящего боевого коня.

О ее мече стоит сказать особо. Он был найден в часовне Сент-Катерен-Фьербуа, неподалеку от Тура, Говорили, что это тот самый меч, которым был вооружен франкский король Карл Мартелл - победитель сарацинов в битве при Пуатье в 732 г.

Было у нее и знамя - длинное белое полотнище, видное далеко и отовсюду. Его хорошо знали друзья, скоро оно стало известно и врагам.

[8]

Теперь все готово. В сопровождении группы солдат Жанна едет в Блуа, ближайший к Орлеану город, не занятый англичанами. Туда же отряд за отрядом стекается вся армия.

На этот раз к походу готовились очень тщательно. Был произведен набор солдат, закупили боеприпасы и продовольствие.

В конце апреля в Блуа собралось большое войско, насчитывающее 6-7 тысяч человек. Здесь были и остатки отрядов, покинувших в феврале Орлеан (командовали ими

уже знакомые нам капитаны), и вновь завербованные наемники - тем было все равно, с кем и где сражаться, лишь бы исправно платили жалованье.

Но в этом войске были и такие бойцы, которые отлично знали, за что они будут воевать. Это были люди, вступившие в армию для защиты своей родной земли. Присутствие таких людей, как бы их ни было мало, придавало французскому войску новый характер - характер национально-освободительной армии. А душой этой армии была девушка-крестьянка.

В четверг 28 апреля 1429 г. французская армия вышла из Блуа по направлению к Орлеану.

Две дороги вели из Блуа в Орлеан. Одна шла вдоль правого берега Луары, другая - вдоль левого. Которую из них предпочесть? Если первую, то она выведет войско прямо к воротам Орлеана, но в этом случае нужно пройти мимо занятых англичанами городов Божанси и Менга, а потом прорываться сквозь линию английских укреплений. Вторая дорога была более безопасной, но, если идти по ней, войску нужно будет переправляться через широкую Луару, так как все мосты между Блуа и Орлеаном были захвачены англичанами.

Все же французские капитаны решили идти вдоль левого берега. У самой Жанны были весьма смутные представления о том, на каком берегу стоит Орлеан и где находятся осаждающие; она просила только, чтобы ее вывели прямо к английским позициям. Ей это обещали.

На второй день пути французское войско оказалось напротив осажденного города. Увидев, что воды Луары отделяют ее от Орлеана и английских позиций, Жанна сочла себя обманутой: ведь она надеялась уже сегодня встретиться лицом к лицу с врагами. Ее гнев обрушился на некстати подоспевшего Дюнуа, который, переправившись через реку с несколькими солдатами, вышел навстречу французам.

- Это Вы Орлеанский батард? - спросила Жанна Дюнуа, когда он приблизился к ней.

- Да, и я рад вашему приходу.

- Так это Вы, - продолжала она, не обращая внимания на приветствие, - Вы посоветовали, чтобы меня провели этим берегом реки, а не прямо туда, где находятся англичане? (Q, III, 5).

Напрасно Дюнуа и другие капитаны пытались убедить ее, что они поступили правильно, проведя армию путем, который казался им наиболее безопасным, - она не желала их слушать. Действительно, возражать ей было трудно. Сами военачальники поняли, что попали в очень тяжелое положение: чтобы переправить через широкую реку большое конное войско и обоз, нужен был целый флот, а под рукой имелось лишь несколько рыбачьих лодок. О том, чтобы взять с ходу Орлеанский мост, нечего было и думать: форт Турель и предмостные укрепления защищали сильные гарнизоны англичан. В то же время переправу, проходившую на виду у противника, нельзя было затягивать. Как видим, французские командиры не продумали до конца план действий: подведя к осажденному городу большую армию, они не подготовили переправу.

После короткого совещания решили переправить в город обоз и небольшой отряд солдат. Все войско должно было вернуться в Блуа и оттуда снова двинуться к Орлеану, на сей раз уже по правому берегу.

Отдав необходимые распоряжения, Дюнуа обратился к Жанне. Он просил, чтобы она вошла в Орлеан вместе с ним сегодня же вечером: больше хлеба нужна теперь защитникам города уверенность в победе; орлеанцы уже знают, что к ним идет девушка-воин, они верят в нее, и жители будут в отчаянии, когда услышат, что от самых ворот города она повернула назад.

Жанна колебалась. Она боялась, что без нее войско утратит свой боевой пыл, а то и просто рассеется, как это уже случалось и с более крупными армиями. Но командиры и солдаты заверили ее, что они выполнят свой долг и непременно придут в Орлеан. А она - она должна быть там, где это сейчас больше всего нужно: в осажденном городе. Жанна согласилась.

Девушка попрощалась со всеми и села в лодку, где уже находились Дюнуа, Ла Гир, Жан из Меца, Бертран де Пуланжи. Другие лодки нагрузили продовольствием, там же разместилось несколько десятков солдат.

Долго качались шаланды на волнах у левого берега: дул противный ветер. В томительном ожидании прошло несколько часов. Наконец, ветер переменил направление, надул паруса, и лодки, проворно лавируя между островами, устремились к правому берегу. Причалили у деревушки Шеей, в нескольких километрах от восточной стены города. С этой стороны у англичан было только одно укрепление, и его удалось обойти.

В пятницу 29 апреля 1429 г. в 8 часов вечера Жанна д'Арк вошла в Орлеан через Бургундские ворота.

Все жители города высыпали на улицы. Жанна в сопровождении почетной городской стражи и факельщиков ехала на белом коне бок о бок с Дюнуа. Ликующая толпа прорвала цепь караула, оттеснила Жанну от ее спутников, плотно окружила девушку. Все перемешалось. Люди тянулись через головы стоящих впереди, чтобы дотронуться до Жанны или хотя бы до ее коня. Жанна тоже что-то кричала им в ответ, но ее голоса не было слышно. Все восхищало в ней: и приветливое лицо, и ладная посадка, и ловкость, с которой она потушила знамя, подожженное случайно одним из факельщиков.

Казалось, в образе этой девушки на коне, в латах, с мечом в город входит сама Победа.

Так она пересекла весь Орлеан: от восточных, Бургундских, до западных, Ренарских, ворот, возле которых в доме казначея Жака Буше ей было приготовлено жилье. Жанну ждал обильный ужин, но она так устала, что не могла есть. Она попросила только немного хлеба, выпила несколько глотков вина, разбавленного водой, ушла в отведенную ей комнату и крепко уснула.

***

То, что произошло в течение следующих дней, современники назвали чудом. В самом деле, более полугода стояли англичане под стенами Орлеана, и самые искусные военачальники, командовавшие опытными солдатами, не могли справиться с ними. А на девятый день после въезда Жанны в город осада была снята, и англичане потерпели жестокое поражение. Как же это случилось?

В начале Жанна надеялась, что можно будет обойтись без кровопролития. Еще в Блуа она продиктовала англичанам письмо, в котором призывала их вернуть французам ключи от занятых городов, заключить мир с ее королем и возместить весь причиненный войной ущерб. Это письмо отправили с герольдом в английский лагерь под Орлеаном. В нарушение всех обычаев англичане схватили посланца Жанны, заковали в цепи и объявили, что предадут его церковному суду как прислужника колдуньи.

Из Орлеана Жанна послала второе письмо с требованием к англичанам вернуть герольда и убраться подобру-поздорову. Это письмо отнесли в английский лагерь два гонца. Вскоре один из них вернулся и сказал, что англичане задержали его товарища и велели передать Жанне, что сожгут ее самое, как только она попадет в их руки.

Тогда Жанна решила сама поговорить с врагами. Сделать это было нетрудно: несколько десятков шагов отделяли баррикаду, возведенную орлеанцами на мосту, от Турели. Жанна прошла по мосту, взобралась на баррикаду. Она закричала, обращаясь к англичанам: «Верните моих герольдов и уходите, пока не поздно!».

В ответ раздались насмешки и угрозы.

На следующий день она вновь попыталась убедить англичан снять осаду и вновь безрезультатно. Больше нечего было надеяться на мирный исход дела.

В среду 4 мая Жанна поднялась на рассвете. Еще накануне было получено известие о том, что армия, вернувшаяся в Блуа, вышла оттуда и по всем расчетам должна наутро прибыть в Орлеан. Войско под командованием маршалов Буссака и Реца двигалось по правому берегу и благополучно миновало занятые англичанами крепости.

Вместе с Ла Гиром и другими капитанами Жанна выехала навстречу блуасцам. Она взяла с собой 500 солдат на случай, если англичане попытаются помешать проходу армии. Дюнуа со своим отрядом выехал еще раньше. Но дело обошлось без потерь, так как засевшие в своих укреплениях англичане без боя пропустили войско, не рискнув напасть на него.

Около полудня Жанна вернулась домой. Она пообедала и прилегла отдохнуть. Внезапно раздавшиеся звуки набата и громкие крики разбудили ее. Она вскочила и подбежала к окну: по улице в сторону Бургундских ворот бежали люди. Выяснилось, что Дюнуа со своими людьми напал на бастилию Сен-Лу, но англичане отбили нападение и сами перешли в контратаку.

Жанна выбежала на улицу, где ее ждал оседланный конь. Не успели окружающие опомниться, как она уже мчалась к Бургундским воротам. Навстречу несли раненых. Девушка придержала коня и, наклонившись к одному из них, заглянула в лицо. Потом она отвернулась и тихо сказала нагнавшему ее пажу: «Когда я вижу кровь французов, у меня волосы встают дыбом на голове».

И снова пришпорила коня.

Когда Жанна появилась у холма Сен-Лу, сражение, казалось, было уже проиграно. Французы в беспорядке отступали. Девушка кинулась им навстречу.

«Остановитесь! - кричала она бегущим солдатам. -  Не показывайте врагу спину!».

Она остановила нескольких человек и увлекла их за собой; к ним присоединялись другие. Тут подоспело подкрепление из города, и штурм укреплений Сен-Лу возобновился с новой силой.

Бастилия Сен-Лу была хорошо защищена, ее гарнизон, насчитывающий 300 отборных солдат, отчаянно сопротивлялся. На французов, которые медленно преодолевали крутой склон холма, сыпались тучи стрел. Атакующие, наверно, снова бы дрогнули, если бы впереди их не шла семнадцатилетняя девушка с развевающимся знаменем в руке. Она кричала, подбадривала, стыдила, звала за собой. И солдаты шли за ней; шли потому, что этой девушке удалось зажечь их сердца, вдохнуть в них веру в победу - удалось сделать то, чего не сумели сделать их капитаны.

Победа была уже совсем близка, когда французы заметили, что со стороны западных английских укреплений движется на помощь гарнизону Сен-Лу большой отряд. Он мог ударить в тыл атакующим; французам угрожала ловушка.

И вот в этот критический момент Жанна впервые проявила свои способности командира. По ее приказу городское ополчение, которое находилось в резерве штурмующих войск, развернулось и преградило англичанам дорогу. 600 бойцов стояли сплошной стеной, выставив впереди себя пики. По их виду было ясно, что они скорее умрут, чем отступят хотя бы на шаг. Из города, где продолжал гудеть набат, выбегали вооруженные люди и примыкали к ополченцам. Некоторое время оба отряда неподвижно стояли друг против друга. Потом англичане повернулись и ушли в свой лагерь. Исход битвы был решен.

После трехчасового штурма крепость Сен-Лу пала. Гарнизон, видя, что дальнейшее сопротивление бесполезно, поджег деревянные стены укреплений и ушел по другому склону холма. Впрочем, ушли далеко не все: 160 англичан было убито, а 40 человек французы захватили в плен.

Взятие укрепления Сен-Лу было крупным успехом. Теперь к востоку от Орлеана на правом берегу у неприятеля не осталось ни одного опорного пункта, и защитники города получили возможность подготовиться к атаке на форт Турель, так как теперь англичане не могли помешать орлеанцам переправиться на левый берег со стороны Бургундских ворот.

Но не это главное. Взятие Сен-Лу было первой победой французов за долгие месяцы осады после многих неудач и поражений. Вместе с тем сражение на холме - первая битва, в которой участвовала Жанна. Нетрудно представить себе, как воспрянули духом орлеанцы, с каким ликованием встречали они юную победительницу, когда она усталая, в залитых кровью латах, возвращалась в город.

Вечером 5 мая французские командиры собрались на военный совет. На нем присутствовали все военачальники, Дюнуа, маршалы Буссак и Рец, начальник орлеанского гарнизона Гокур, капитан Ла Гир и другие офицеры. «Забыли» пригласить только одного человека - Жанну. Военачальники-дворяне не желали допускать «пастушку» к командованию армией. Лишь после того как был выработан план действия, послали, за Жанной. Ей сообщили, что совет решил произвести завтра атаку правобережного английского лагеря Сен-Лорен, который находился против западной стены города. Это была правда, но не вся. На самом деле атака на Сен-Лорен была задумана лишь как отвлекающая операция. Предполагалось, что пока ополчение будет штурмовать лагерь, рыцари и солдаты переправятся через Луару и нападут на Турель - главный пункт осадной линии. Таким образом, в намечавшейся охоте горожанам отводилась роль приманки; ценой гибели ополчения дворяне рассчитывали стяжать себе победу.

Жанне ни слова не сказали о штурме Турели, но она сразу заподозрила, что от нее что-то скрывают. Здравый смысл подсказывал ей, что атака правобережного лагеря, даже если она будет успешной, не приведет к снятию осады; до тех пор пока неприятель владеет Турелью, он остается хозяином положения.

- Скажите мне по совести, что вы задумали и решили? Я умею надежно хранить и более важные секреты. - Говоря это, она взволнованно ходила по комнате.

После короткого молчания заговорил Дюнуа:

- Успокойся, Жанна. Мы не собираемся обманывать тебя. Все, что было сейчас сказано, - правда. Мы действительно так решили. Впрочем, - добавил он небрежно, - если англичане с левого берега придут на помощь своим людям на этой стороне, то мы переправимся через реку и ударим по Турели (Q, IV, 57).

Нужно признать, что это была очень ловкая речь. Проницательный Дюнуа понял, что обмануть девушку все равно не удастся, и перестроился на ходу. Жанна ответила, что она вполне удовлетворена этим объяснением. Она и в самом деле была удовлетворена: она узнала все, что хотела, и теперь ей было ясно, что нужно делать.

Наступило утро 6 мая. С рассветом ополченцы уже были на ногах. Они спешили к воротам, но не к Ренарским, находившимся напротив лагеря Сен-Лорен, а к Бургундским, Им уже было известно решение совета, и они, негодуя, отказались подчиниться ему: горожанам вовсе не хотелось устилать своими телами дорогу к легкой победе господ капитанов. Да и можно ли надеяться на победу? Они уже знают, как воюют эти господа («день селедок» накрепко запечатлелся в их памяти), знают, что рыцари и наемники умудряются проиграть сражение даже тогда, когда проиграть его очень трудно. Нет, на сей раз это не повторится! Горожане сами будут участвовать в сражении за Турель. У них есть предводительница, они ей верят и не желают подчиняться никому другому.

Но Бургундские ворота заперты, и перед ними выстроена сильная стража. Господин де Гокур, начальник гарнизона, приказал никого не выпускать из города. Сам он стоит тут же, надменно взирая на этих простолюдинов, возомнивших себя воинами. Толпа у ворот растет, уже слышны угрозы и проклятья. Перебранка вот-вот перейдет в столкновение. Но вдруг ополченцы смолкают и почтительно расступаются. К Гокуру приближается Жанна. Она не старается сдержать свой гнев:

- Вы дурной человек! Почему Вы не пропускаете этих людей? Знайте же, они выйдут все равно - хотите Вы этого или нет - и сделают свое дело так же хорошо, как и в прошлый раз!

Ободренная этими словами, толпа бросилась на стражников, Гокура прижали к стене, он понял, что ему не сдобровать.

- Идите, - закричал он. - Идите! Я сам буду вашим капитаном!

Ворота открыли, и ополченцы устремились к реке. Туда же еще раньше были выведены солдаты. «Так, - повествует об этом эпизоде хронист, - Жанна с одобрения и согласия горожан Орлеана, но против воли и желания всех королевских начальников и капитанов вырвалась [из города] и перешла Луару».

Жанна высадилась на левый берег одной из первых. Пока солдаты в поисках добычи обшаривали покинутый пост Сен-Жан-Ле-Блан, девушка повела своих людей на приступ укрепления Огюстен, прикрывавшего подступы к Турели. Первая попытка была неудачной. Нападающих было слишком мало, и англичане оттеснили их почти к самой реке. Жанна с несколькими верными товарищами прикрывала отход. И вдруг, когда гибель отряда казалась неминуемой, Жанна и ее друзья обернулись в сторону преследователей и ровным мерным шагом с копьями наперевес двинулись на врагов. Англичане опешили. Они растерялись на какие-то секунды, но то были решающие секунды. В этот момент подоспели на помощь Жанне отряды Ла Гира и маршала Реца, и англичане отступили.

Преследуя врага, французы ворвались на земляной вал. Жанна укрепила на насыпи свое знамя, к которому отовсюду устремились бойцы. В проходах между рвами завязались рукопашные бои. Но англичане не в силах были противостоять бешеному натиску атакующих, французы ворвались в здание, укрепление Огюстен взято.

Однако предстоит еще самое трудное - взятие Турели. Штурм форта был назначен на следующий день. Оставив в захваченном укреплении отряд, французы вернулись в Орлеан.

Утром 7 мая французское войско пошло на штурм Турели.

Сражение за Турель длилось весь день. Форт обороняли лучшие английские солдаты, которыми командовал опытный и храбрый капитан Вильям Гласдель. Нужно отдать должное защитникам Турели: они сопротивлялись с исключительным упорством.

Главный удар французы наносили против высокой баррикады, защищавшей форт со стороны Понтеро. Жанна по обыкновению шла впереди штурмующих. В этот день бойцы ее отряда проявили чудеса отваги. По словам современника, «они сражались так, как будто считали себя бессмертными». Осыпаемые стрелами, ядрами, каменными глыбами, прорывались они через насыпи, заваливали рвы. Они уже несколько раз достигали самого подножья баррикады, но взобраться на нее не могли.

После полудня натиск заметно ослабел. Солдаты устали, потеряли многих своих товарищей, уже с меньшей энергией подымались они для атаки на казавшуюся неприступной баррикаду. Тогда Жанна схватила лестницу, приставила ее к стене и с криком: «Кто любит меня, за мной!» - начала подыматься к гребню укрепления - туда, где ее ждали английские пики, секиры и боевые молоты. Она преодолела несколько ступеней, как вдруг зашаталась и упала в ров. Стрела из арбалета вонзилась ей в правую ключицу.

Ее подняли, отнесли в сторону и положили на траву. Жанна потеряла много крови, но была в сознании. Она приказала снять с себя панцирь, а потом сама, зажмурившись от боли, вытащила из тела стальной наконечник стрелы. К ране приложили тряпку, пропитанную жиром, и кровь остановилась. Вскоре девушка снова была на ногах.

Возобновившийся штурм не дал никакого результата. Французские военачальники поговаривали о том, чтобы отложить сражение на завтра. Дюнуа уже приказал было трубить отбой, и Жанна с трудом уговорила его подождать немного.

- Не отступайте, - говорила она, - вы очень скоро возьмете крепость, не сомневайтесь в этом. Пусть люди немного отдохнут, поедят и попьют. Англичане не сильнее нас.

После короткого отдыха солдаты выстроились для решающего штурма. Жанна обратилась к ним с короткой речью.

- Идите смело, - сказала она. - У англичан нет больше сил защищаться. Мы возьмем укрепление и башни![9]

И она первая бросилась к баррикаде, увлекая за собой остальных. Вскоре у подножья укрепления взвилось хорошо известное всем знамя: рискуя жизнью, доставили его туда оруженосец Жанны Жан д’Олон и солдат Баск.

Окутались пороховым дымом башни на южной стене: это ударила по форту городская артиллерия, Одновременно отряд городского ополчения пошел в атаку со стороны моста. Через разрушеннные пролеты было переброшено несколько бревен, и по ним устремились ополченцы.

А тем временем бойцы из отряда Жанны уже схватились с англичанами врукопашную на гребне баррикады, Англичане побежали. Они толпились на узком подъемном мосту, соединяющем форт с берегом. Тогда французы подожгли заранее припасенную барку, которую нагрузили смолой, паклей, хворостом, оливковым маслом и другими горючими материалами, и пустили ее по течению.

Огромный пылающий снаряд ударился о деревянный настил и поджег его. Огонь перекинулся на форт, запылали балки и стропила. По огненному мосту над глубокой рекой бежали люди. Некоторые из них срывались и падали в воду, другие погибали в огне. Охваченные ужасом смотрели на это страшное зрелище английские солдаты из большого лагеря на правом берегу. Никакая сила не могла сдвинуть их с места, чтобы прийти на помощь погибающим товарищам.

Когда по настилу проходила последняя группа англичан с Гласделем во главе, мост рухнул, и все находившиеся на нем оказались на дне Луары.

В шесть часов вечера остатки гарнизона Турели прекратили сопротивление. Спустя еще три часа Жанна первая проехала по только что восстановленному мосту и вошла в Орлеан через южные ворота, и «одному богу известно, - писал современник - с какой радостью встретили ее и людей ее отряда».

А назавтра, в воскресенье 8 мая, англичане ушли из-под стен Орлеана. Они так торопились, что оставили в укреплениях большую часть артиллерии и бросили на произвол судьбы всех своих раненых и больных товарищей. Это было постыдное бегство. Английские командиры поняли, что они не смогут противостоять натиску орлеанской армии, и решили спасти остатки своих войск от неминуемого разгрома.

***

Восторженно восприняла Франция известие о победе под Орлеаном, Страна отозвалась на это событие не только празднествами и торжественными процессиями, которые состоялись во многих городах, не только песнями и стихами, в которых осмеивались англичане и прославлялись победители. Она ответила на это прежде всего подъемом национально-освободительного движения против чужеземных захватчиков.

[10]

Со всех концов стекались к Жанне новые бойцы; особенно много новобранцев было из Орлеана и его окрестностей. В те далекие времена армии-победительницы обычно рассеивались столь же быстро, как и побежденные армии: солдаты-наемники, получив свое жалованье, расходились в разные стороны, а рыцари-дворяне, отслужив у своего сюзерена положенный срок, возвращались в свои поместья. Но у этой армии была иная судьба: она росла изо дня в день. В нее массами вливались крестьяне, которые вообще-то были туги на подъем. Оставив свои дома, вооруженные чем попало, шли они в войско, которым предводительствовала крестьянская девушка. Рядом с ними становились ремесленники и подмастерья. Многие мелкие дворяне, у которых за душой не было ни гроша, закладывали остатки своего имущества, чтобы приобрести вооружение; те, кто не мог этого сделать, шли простыми лучниками и копейщиками. К концу мая эта армия, которую мы вправе назвать армией освобождения, насчитывала 12000 бойцов.

В этой народной по своему характеру армии была установлена строгая дисциплина. Решительно пресекались попытки грабежей и насилий над мирным населением, которое, может быть, впервые видело столь дисциплинированное войско. Разумеется, любителей поживиться и здесь было немало, но ядро армии Жанны д’Арк образовывали патриоты, которые сражались для того, чтобы изгнать захватчиков и принести мир своей измученной родине.

За снятием осады с Орлеана последовало несколько блестящих побед, завершивших разгром англичан в долине Луары. 11 июня Жанна во главе восьмитысячного отряда вышла из Орлеана и направилась к крепости Жаржо, где находилась часть английской армии. На следующий день город был взят штурмом. Жанна, как всегда. шла впереди атакующих, благодаря ее отваге и находчивости французы овладели мостом, что решило судьбу сражения. Под Жаржо французы захватили в плен многих англичан, в том числе графа Сеффолька и его брата Джона Пуля. Другой английский отряд, ушедший из-под Орлеана, укрылся в стенах Менга и Божанси; им командовали Тальбот и Фастольф. 17 июня французы появились у Божанси, и в тот же день гарнизон крепости капитулировал. Назавтра войска сошлись для битвы у деревни Патэ.

Раньше французы выбивали англичан из укреплений, теперь же предстояло встретиться с врагом в открытом поле. Англичане, получившие незадолго до этого подкрепления, были еще очень сильны, и многие французские военачальники сомневались в исходе сражения. Вот какой разговор состоялся между Жанной и юным герцогом Алансонским, который формально считался главнокомандующим французской армии:

- Будем ли мы сражаться, Жанна?  - спросил герцог.

- Есть ли у вас добрые шпоры? - ответила она вопросом на вопрос.

- Чтобы удирать?

- Нет, чтобы преследовать! Побегут англичане, и вы должны будете крепко пришпорить вашего коня, чтобы догнать их (Q, III, 10).

В словах Жанны звучала та глубокая вера в победу, которая заставляла бойцов ее армии творить чудеса. Эти слова оказались пророческими: 18 июня в битве при Патэ французы одержали полную победу. Их авангард внезапно атаковал английских лучников, которые еще не успели приготовиться к бою, и смял их ряды. А в это время основные силы французов двинулись в обход. В рядах английских рыцарей, которые за последнее время утратили свою былую самоуверенность, поднялась паника. Сигнал к отступлению подал Фастольф, умчавшись первым с поля боя. За ним последовали другие всадники, оставив пехоту без защиты. Победители захватили в плен 200 человек, среди них был сэр Джон Тальбот, одно имя которого наводило прежде ужас на его противников. Говорили, что число убитых англичан чуть ли не в 10 раз превышало число пленных.

Итак, теперь вся долина средней Луары была очищена от врагов. Героические победы армии Жанны д’Арк сорвали вынашиваемый англичанами план полного подчинения Франции. И Жанна сразу же стала настаивать на том, чтобы, не теряя времени, предпринять поход на Реймс и короновать дофина.

Это был правильный план. Коронация, в результате которой Карл стал бы законным государем Франции, должна была ликвидировать последствия предательского договора в Труа, превратившего страну в вассальное владение Англии. Традиционная торжественная церемония коронования, совершавшаяся еще со времен Меровингов в Реймсском соборе, лишила бы англичан шаткой основы, которой они оправдывали оккупацию Франции. Ведь малолетний Генрих VI считался королем Англии и Франции, и на этом основании французы, боровшиеся с захватчиками, объявлялись бунтовщиками против «законной» власти. В таких условиях коронация Карла в Реймсе становилась актом провозглашения государственной независимости страны. Мысль о коронации была распространена в широких слоях французского общества, и Жанна, торопившая дофина с осуществлением этого плана, выражала волю народа. Но это было не в интересах крупных феодалов, так как в укреплении центральной власти они видели угрозу своей самостоятельности. Именно эти люди, составлявшие ближайшее окружение Карла, становятся убежденными врагами Жанны.

Когда на совете обсуждался план дальнейших действий, то многие возражали против похода на Реймс. Они предлагали направления в Нормандию, в Бургундию, даже на Париж - куда угодно, только не в Реймс. Ссылались на то, что по пути в Реймс придется пройти через сильно укрепленные города Шампани: Труа, Шалон и другие, занятые англичанами и их союзниками бургундцами. Однако опытные военачальники, поддерживающие план Жанны, считали, что армия в состоянии справиться с этой задачей, а овладение этими городами даст важные политические преимущества. В самом деле, заняв Шалон, Труа и Реймс, французы отрезали бы Бургундию от областей, оккупированных англичанами, и тем самым могли бы принудишь герцога Филиппа расторгнуть союз с Англией. После долгих споров восторжествовали сторонники похода на Реймс.

29 июня 1429 г., спустя одиннадцать дней после битвы при Патэ, армия выступила из Жьена на северо-восток. Поход, который даже самым горячим сторонникам Жанны представлялся длительной и тяжелой военной операцией, превратился в триумфальный марш. Напрасно Бедфорд и герцог Бургундский надеялись, что города Шампани окажут сопротивление армии «лотарингской колдуньи», как враги называли Жанну. Жители этих городов, немало натерпевшиеся от иноземцев, с радостью открывали ворота армии освобождения. Только под стенами Труа, где в 1420 г. был заключен позорный договор с Англией, войско задержалось на несколько дней: именитые горожане боялись мести со стороны дофина и потому особенно тщательно обсуждали условия капитуляции. Впрочем, и и других городах купеческая верхушка превращала сдачу города в выгодную торговую сделку, добиваясь от Карла новых привилегий.

1 июля капитулировал Труа, 13 - Шалон, а 16 июля армия вошла в Реймс. Весь путь около 300 км занял две с половиной недели.

В воскресенье, 17 июля. Карл был торжественно коронован в Реймсском соборе. Во время церемонии Жанна в рыцарских доспехах стояла неподалеку от короля, опираясь на свое знамя. Затем она попросила короля освободить жителей Домреми от налогов и сеньориальных повинностей. Это была, кажется, первая ее личная просьба, если можно так назвать ходатайство за земляков, и она была удовлетворена. Позже, отмечая заслуги Жанны, Карл дал ей и всей ее семье права дворянства. Но дворянские почести не вскружили Жанне голову, она как была, так и осталась крестьянкой.

***

Успешный поход французской армии на северо-восток и коронация дофина оказали огромное влияние на дальнейший ход национально-освободительной борьбы. Королевские войска почти без боя овладели обширной областью между Реймсом и Парижем. В столице Франции в это время находился лишь двухтысячный гарнизон бургундцев и почти не было англичан. К началу августа дорога на Париж была открыта. Казалось, еще одно небольшое усилие - и столица Франции будет освобождена.

И тогда-то в среде приближенных Карла был составлен и осуществлен заговор против Жанны д’Арк. Душой этого заговора были Ла Тремуй, ближайший советник короля, интриган, для которого война была источником обогащения, и реймсский архиепископ Реньо де Шартр. Воспользовавшись тем, что герцог Бургундский прислал своих послов для переговоров, они советовали королю не спешить с походом на Париж. Они заронили в душу Карла недоверие к Жанне. Впрочем, им для этого не нужно было прилагать особых усилий. Карл и раньше тяготился своей, как ему казалось, зависимостью от Жанны. Но он не мог отказаться от помощи крестьянской девушки, видя ее необычайное влияние на армию и простой народ. Теперь же, став королем, он решил отстранить Жанну от активных действий. Ему Жанна больше была не нужна.

А Жанна в это время рвалась в бой. Она несколько раз просила у короля войско, чтобы идти на Париж, но безрезультатно. Тогда она сама с небольшим отрядом верных людей направилась к Парижу. 8 сентября ее отряд предпринял отчаянную попытку штурма городских стен. Атака была отбита бургундским гарнизоном. Жанна получила ранение в бедро. Карл не только не помог ей, но и запретил повторять атаку. Дело в том, что он еще в конце августа заключил с герцогом Бургундским перемирие на 4 месяца. Это странное перемирие лишало французскую армию многих преимуществ, которые были достигнуты предыдущими победами, и признавало за герцогом право оборонять Париж от французов.

В середине сентября королевская армия была отведена на берега Луары. Большую часть ее распустили. Жанну удерживали при дворе, но не давали возможности действовать. Она просила, чтобы ее отослали к войску, - ее не слушали; она просила отправить ее домой - ее не отпускали. Наступили тоскливые месяцы бездействия. В марте 1430 г. Жанна не выдержала. Не поставив никого в известность, она с несколькими верными друзьями тайно покинула королевский замок. Спустя несколько дней она появилась в городе Компьене. Это была одна из ключевых позиций к северо-востоку от Парижа. Бургундцы долго и безуспешно осаждали город, который защищал французский гарнизон. Жанна пришла на помощь защитникам Компьена. Она успешно воевала там, но 23 мая 1430 г., в 6 часов вечера, во время вылазки, попала в плен.

Произошло это так. На Жанну и ее товарищей напал большой отряд бургундцев. Французы отбивались, отступая к подъемному мосту. Но когда они приблизились, то увидели, что мост поднят и ворота закрыты. Путь к спасению был отрезан. К Жанне кинулось несколько неприятельских солдат, и какой-то бургундский лучник стянул ее с коня.

Как случилось, что ворота французского города закрылись перед Жанной? Может быть, это было необходимо для спасения жителей? Нет. В Компьене находился гарнизон, достаточно сильный для того, чтобы отбить бургундцев.

Был ли поступок коменданта города Гильома де Флеви, по приказу которого перед девушкой захлопнулись ворота крепости, прямым предательством? Сейчас трудно ответить на этот вопрос с полной достоверностью:не в обычаях предателей оставлять явные улики своих преступлений. Однако ходили упорные слухи, что Гильом де Флеви состоял в тайном сговоре с врагами Жанны при дворе Карла VII; в частности, указывали, что он приходился близким родственником реймсскому архиепископу и выполнял какие-то поручения Ла Тремуйя. Возможно, что в майский день 1430 г. Жанну попросту выдали врагам.

Но если это и не так, если, как утверждали другие, девушка стала жертвой своей храбрости, то и это не снимает с имени Гильома де Флеви позорного пятна. Потомство вправе обвинить его в постыдной трусости, которая равносильна предательству.

Прошли недели и месяцы с момента пленения Жанны, и стало очевидным еще более низкое отступничество: орлеанскую героиню предали король Франции и его советники.

Глава 3. Жанна в плену

Жанну взяли в плен 23 мая. Через день об этом стало известно в Париже. Университет откликнулся немедленно. 26 мая он направил бургундскому герцогу письмо, в котором от имени генерального викария инквизитора Франции просил Филиппа передать пленницу церковным властям: она должна предстать пред судом инквизиции, как «сильно подозреваемая во многих отдающих ересью преступлениях». Такая расторопность свидетельствовала о том, что парижские церковники и стоявшие за их спиной англичане давно уже нашли способ расправы с Жанной и ждали лишь, когда им представится для этого случай.

Замысел исходил от англичан. Они ненавидели Жанну и жаждали ее смерти. Но заурядное убийство меньше всего соответствовало их планам. Жанна должна была умереть от руки правосудия, как официально осужденная еретичка и колдунья, пытавшаяся сокрушить с помощью дьявола поставленную богом власть. Только такая смерть могла развенчать ее в глазах религиозных современников. Только казнь по приговору церковного суда могла опорочить все успехи Жанны и прежде всего - коронацию Карла VII, которую общая молва приписывала новоявленной «посланнице небес». Суд над Жанной д’Арк был задуман в качестве средства воздействия на общественное мнение.

Таков был политический заказ оккупантов сотрудничавшим с ними французским церковникам. Те приняли его с готовностью - тем более, что он полностью совпадал с их собственными взглядами на «казус» Жанны. Парижские богословы объявили девушку еретичкой и колдуньей задолго до того, как получили возможность «доказать» это на инквизиционном процессе. Еще летом 1429 г., сразу же после разгрома англичан в долине Луары, в университетских кругах был составлен анонимный трактат, который объяснял недавние победы французов вмешательством дьявола, а Жанну называл его орудием. Теологи, державшие сторону Карла, не остались в долгу. Они ответили сочинениями, в которых доказывали божественный характер миссии Девы. Развернулась богословская полемика, в ходе которой у церковников, связанных с оккупантами, выкристаллизовалась мысль о предании Жанны церковному суду. Ее осуждение стало для Парижского университета делом собственного престижа.

***

Когда в Париже писали Филиппу Доброму письмо о пленении Жанны, авторы этого письма еще не знали, где и в чьих руках она находится.

Лучник, ссадивший ее с коня перед Компьенским мостом, уступил добычу своему командиру, а тот - командующему бургундским войском в Пикардии Жану Люксембургскому, сьеру де Линьи. Отпрыск знатного рода, давшего некогда Германии императора, а Чехии короля, Жан Люксембургский мнил себя воплощением всех рыцарских доблестей. На деле же это был самый обыкновенный кондотьер, искавший на войне не столько чести, сколько прибыли. Он шумно радовался неожиданной удаче и хотел извлечь из нее все возможное. В сущности ему было безразлично, кто выкупит у него Жанну, лишь бы уплатили хорошую цену.

Из лагеря под Компьенем Жанну перевезли сначала в Нуайон, а оттуда в принадлежавший сьеру де Линьи замок Болье, Там она пробыла до начала августа. Она не могла пожаловаться на жестокое обращение, но ее ни на секунду не оставлял страх за свою дальнейшую судьбу и мучило сознание того, что она бессильна помочь защитникам Компьеня.

Ее оруженосец Луи д’Олон, который был взят в плен вместе с ней, пользовался относительной свободой и передавал ей известия с воли. Как-то раз он пришел с невеселыми новостями:

- Город Компьень, который вы так сильно любите, окажется скоро во власти врагов Франции.

- Нет, этого не произойдет. Все крепости, возвращенные царем небесным при моем содействии благородному королю Карлу, не будут отняты у него. Только бы он сумел защитить их, - ответила Жанна (Q, IV, 35).

Вскоре после этого разговора, о котором нам известно из показаний Луи д’Олона на процессе реабилитации, Жанна пыталась бежать. Ей удалось проскользнуть незамеченной мимо стражника, охранявшего комнату в башне, где она была заключена, и выйти во внутренний двор замка. Но там ее увидел привратник и поднял тревогу.

Когда во время суда ее спросили, почему она решилась бежать, хотя и была уверена, что избавление от плена придет к ней от самого господа бога, Жанна ответила пословицей;«Помогай себе, а бог поможет тебе» (Aide-toi, Dieu t'aidra).

Близость к району военных действий заставила Жана Люксембургского увезти Жанну еще дальше на север. Там, в глубине пикардийских лесов, находился его родовой замок Боревуар - мрачная твердыня с высокой башней, обнесенной несколькими рядами стен. Пленнице отвели помещение в верхнем этаже башни.

Владетельный тюремщик чувствовал себя спокойно: бежать из Боревуара было почти невозможно, да и некуда. Жанна могла отныне надеяться только на помощь со стороны Карла VII.

***

Напрасные надежды. Ее «милый дофин», ее «благородный король», которому она верила и доброе имя которого она защищала на суде и перед эшафотом так горячо и яростно, как никогда не защищала самое себя, и пальцем не пошевелил для ее спасения. Король Франции не предпринял ни одной попытки спасти Жанну или облегчить ее участь. С этим вынуждены согласиться даже те монархически настроенные историки, которые сделали все возможное, чтобы оправдать поведение Карла.

Обычно они объясняют бездействие французского правительства тем, что любая попытка спасти Жанну была якобы заведомо обречена на неудачу. С их точки зрения, судьба Жанны была предрешена с того самого момента, как девушка попала в плен: бургундцы не продали бы ее никому, кроме англичан, а те ни за что не выпустили бы ее из своих рук.

[11]

Но Жанна еще не была во власти англичан. Она находилась в руках Жана Люксембургского, и лишь один человек, кроме него, имел бесспорное право распорядиться ее судьбой. Этим человеком был герцог Бургундский, который в качестве сюзерена Жана Люксембургского мог затребовать пленницу к себе.

Он не сделал этого. Филипп предпочел оставить Жанну у своего вассала. Не ответил он и на письмо Парижского университета от 26 мая. Почему? Не потому ли, что сам еще не принял окончательного решения относительно дальнейшей судьбы Жанны?

Проницательный политик, он великолепно понимал все значение разгрома англичан в долине Луары и последовавших за этим разгромом военно-политических успехов Франции. В его глазах дело Англии было безнадежно проигранным, а полная победа Франции представлялась лишь вопросом времени. Блюдя свои интересы, он начал исподволь высвобождаться из английской упряжки. Начиная с лета 1429 г. в политике Филиппа Доброго заметна осторожная тенденция сближения с Францией. Первым шагом в этом направлении было августовское перемирие. Оно оказалось, правда, недолгим, но и после возобновления военных действий дипломатические контакты между Бургундией и Францией не прекращались. Роль посредника взял на себя савойский герцог Амедей.

25 мая 1430 г. - через день после пленения Жанны - Филипп пишет из лагеря под Компьенем письмо Амедею, в котором просит выяснить, насколько серьезны намерения французского правительства начать мирные переговоры. В конце он сообщает о взятии в плен «той, кого они [«арманьяки»] называют Девой». Адресованное герцогу Савойскому, письмо это предназначалось для Карла VII. Его дата и содержание свидетельствовали о том, что Филипп связывал в какой-то мере дальнейшую судьбу пленницы с ответом Карла. Он делал ставку на Жанну в той политической игре, которую намеревался вести со своим кузеном, королем Франции.

Амедей немедленно переслал копию этого письма в Жьен, где находился тогда французский двор. Ответ Карла, датированный 29 июня и также адресованный савойскому герцогу, был весьма уклончивым: король приветствовал стремление своего бургундского кузена к миру, но отказывался вступать с ним в переговоры до тех пор, пока не выяснит мнение принцев крови. О Жанне не было сказано ни слова.[12]

Когда посланец Амедея Савойского вручил копию этого ответа Филиппу, тому стало ясно, что если случай и послал ему важный козырь в лице пленной Жанны, то использовать этот козырь в игре с Карлом VII он не может. Французский король ясно давал понять, что он нисколько не заинтересован в судьбе Жанны и не намерен действовать в ее защиту. Как бы отныне ни складывались франко-бургундские отношения, на участь девушки они уже никак повлиять не могли. Филипп мог теперь действовать в другом направлении, начав переговоры с англичанами об условиях продажи им «лотарингской колдуньи».

Эпизод обмена письмами между Филиппом Добрым и Карлом VII в мае-июне 1430 г. не связывался до сих пор с историей Жанны д’Арк. А между тем он имеет к ней самое непосредственное отношение. Как мы только что могли убедиться, французское королевское правительство сознательно пренебрегло возможностью выступить в защиту Жанны перед бургундским двором сразу же после того, как девушка попала в плен.

Не использовало оно и другие возможности, которые существовали уже после того, как Жанна была продана англичанам и предана церковному суду. Можно было попытаться войти в контакт с правительством Англии, чтобы договориться о размене пленных: в руках французов находились Тальбот, Сеффольк и другие английские военачальники. Можно было произвести соответствующие демарши перед папской курией или перед открывшимся весной 1431 г. Базельским церковным собором с тем, чтобы повлиять через эти высшие органы католической церкви на трибунал, судивший Жанну, и добиться смягчения приговора. Короче говоря, перед дипломатией Карла VII открывалось широкое поле деятельности; нужды же в искусных дипломатах король не испытывал. И тем не менее ничего сделано не было.

Безучастная позиция французского короля в деле Жанны д’Арк объясняется вовсе не бесперспективностью заступничества за орлеанскую героиню. Она объясняется нежеланием изменить участь Жанны. Карл VII отступился от самого славного своего «капитана».

Отступилось от Жанны и французское духовенство, причем оно сделало это совершенно открыто. Вскоре после того как Жанна попала в плен, реймсский архиепископ Реньо де Шартр направил прихожанам своей епархии послание, которое было оглашено со многих церковных кафедр. В нем говорилось, что несчастье, случившееся с Девой, произошло исключительно по ее собственной вине, ибо «она не следовала ничьим советам, но всегда поступала по-своему». Жанна была обвинена в гордыне: «Она не сделала того, для чего ее послал господь, но проявила собственную волю» (Q, V, 168, 169). Французская церковь устами своего главы осудила Жанну еще до того, как ей зачитали приговор инквизиционного трибунала.

Нетрудно понять мотивы, побудившие церковников, державших сторону Карла VII, отречься от той, кого они еще совсем недавно называли возлюбленной дочерью господа. Эти мотивы ясно видны в только что приведенных словах из послания реймсского архиепископа: «она не следовала ничьим советам, но всегда поступала по-своему». Прелаты рассчитывали сделать из Жанны послушное орудие «божьей воли», т. е. своей собственной политики. Используя колоссальный авторитет Жанны в народной среде, они надеялись укрепить с ее помощью позиции церкви. От имени Жанны делались заявления и составлялись документы, к которым она имела весьма отдаленное отношение. Таким документом было, например, письмо чешским повстанцам-гуситам, содержащее призыв к «еретикам» вернуться в лоно католичества и угрозы расправиться с ними, если они не внемлют этому призыву. Вполне возможно, что Жанна даже не знала о существовании этого письма: оригинал его, сохранившийся в архиве канцелярии германского императора Сигизмунда, подписан духовником Жанны, священником Паскарелем, в то время как другие известные нам письма имеют ее подпись (современные исследователи не сомневаются в том, что она подписывала их собственноручно).

Но Жанна разочаровала своих недавних покровителей. Она видела свою миссию в изгнании англичан из Франции, и ей были бесконечно чужды и придворные интриги, в которые ее пытались втянуть, и интересы «высокой» политики церкви. Менее всего подходила она для той роли, которую ей отводила верхушка французского духовенства. Она была бойцом, а не пифией, призванной произносить подсказанные жрецами речи. И чем явственнее убеждались в этом церковники из окружения Карла VII, тем быстрее остывал их первоначальный энтузиазм, уступая место подозрительности и страху.

Особенно встревожило их появление в различных районах Франции культа Орлеанской Девы. История знает немало культов святых, «спущенных сверху» и навязанных народу. В отличие от них культ Жанны д’Арк зародился в самой народной среде. Восхищение ее подвигом, любовь, благодарность - все эти чувства приняли такую естественную в XV в. форму выражения общественного самосознания, как религиозное почитание. Жанне воздавали почести, приличествующие только святой. В честь ее воздвигались алтари и часовни, служились мессы и устраивались процессии. Скульпторы и богомазы придавали ликам святых черты девушки из Домреми. На юге страны, в Перигё, толпы народа слушали проповедь о «великих чудесах, совершенных во Франции заступничеством девы, посланной богом». На севере, в оккупированной бургундцами Пикардии, муниципалитет Аббвиля заключил в тюрьму двух горожан за то, что они произносили по адресу Жанны «бранные речи» (Q, V, 142-145). Свидетельства современников единодушны относительно народных чувств к Жанне. «Все укрепились во мнении, - писал бургундский хронист, - что эта женщина была святым созданием».[13] С ним согласен и немецкий автор: «Народ видел в ней святую» (Q, III, 422).

Вот это-то больше всего и беспокоило верхушку французского духовенства. Церковь оказалась перед перспективой иметь в самое ближайшее время живую святую. Святую, чьи действия она не могла контролировать. Святую, бывшую олицетворением враждебных феодалам общественных сил. А церковь по собственному опыту знала, насколько опасен бывает такой народный святой: пример пражского магистра Яна Гуса был еще слишком свеж в ее памяти. Вот почему, узнав о пленении Жанны, влиятельные церковники не только не выступили в ее защиту, но поспешили дискредитировать героиню в глазах народа.

Жанна была в плену. Она ждала помощи. Но те, кто мог помочь, молчали. Молчал король, который был обязан ей короной. Молчал монсеньер архиепископ Реймсский, которому она вернула епархию. Молчали теологи, писавшие некогда трактаты о божественной миссии Девы. Молчал папа, прекрасно осведомленный о том, что происходило во Франции. Все они были безучастными свидетелями разыгравшейся вскоре трагедии. А в такой ситуации бездействие свидетелей приравнивается к соучастию в преступлении.

***

Итак, Жанну должны были судить как еретичку. Вначале было неясно, кто ее будет судить. Университет полагал, что Жанна предстанет перед верховным инквизитором Франции и что процесс будет проходить в Париже. Но англичане остановили свой выбор на епископе города Бове - Пьере Кошоне, в пределах епархии которого была схвачена Жанна. Выбор этот был отнюдь не случайным,

Пьер Кошон являл собой законченный тип прелата-политика. Сын виноградаря из Шампани, получивший от предков малоблагозвучную фамилию (по-французски она произносится так же, как и слово «свинья», хотя и пишется иначе), он избрал ту единственную в средние века карьеру, которая позволяла человеку из низов выбраться в верхи, - карьеру священника. Получив образование в Парижском университете, с которым он был тесно связан всю свою жизнь, Кошон легко одолел ступени ученой лестницы. В 1398 г. он стал лиценциатом канонического права, затем магистром искусств (так называлась степень, дававшая ее обладателю право преподавать на младшем факультете, где изучался комплекс предметов, называвшихся «семью свободными искусствами»), а затем доктором теологии. Он был, таким образом, и юристом, и богословом. В 1403 г. Кошона выбрали ректором университета; эту должность, согласно университетскому уставу, он занимал в течение трех месяцев,

Из университета этот умный и честолюбивый человек вынес не только обширные познания в богословии и юриспруденции, но и умение в совершенстве владеть интригой. Расставшись с наукой, Кошон целиком уходит в политику. В 1407 г. он едет в Авиньон в составе делегации, посланной Карлом VI, чтобы принудить «антипапу» Бенедикта XIII отречься от тиары. Вернувшись в Париж, Кошон сразу же оказывается втянутым в распрю между арманьяками и бургундцами. Университет примкнул к бургундцам; Кошон же стал одним из самых рьяных приверженцев Жана Бесстрашного. В сентябре 1413 г. верх взяли арманьяки. Бургундский герцог бежал из Парижа, и Кошон последовал за ним. Его преданность была замечена; в 1415 г. герцог послал Кошона на Констанцский церковный собор в качестве своего представителя.

Вторжение англичан открыло бургундцам дорогу в Париж. В мае 1418 г. герцог вернулся в столицу, и там сразу же оказался Кошон. Хозяин стал регентом королевства, а слуга получил прибыльную должность докладчика Королевского совета. Милости сыпались на него, как из рога изобилия, Кошон получал один церковный бенефиций за другим: он был одновременно капелланом собора в Тулузе и капеллы бургундских герцогов в Дижоне, архидиаконом кафедрального собора в Шартре, каноником (членом президиума епархиального совета) в Реймсе, Шалоне и Бове. Папа Мартин V, избранный Констанцским собором, на котором Кошон играл не последнюю роль, назначил его своим референдарием и хранителем привилегий Парижского университета. Это была поистине блестящая карьера, и чтобы продолжить ее, Кошону недоставало разве что епископского посоха. И в 1420 г. он получил - по ходатайству бургундского герцога - епископство Бовеское, находившееся на оккупированной англичанами территории Иль-де-Франса.

Разумеется, покровители Кошона лишь оплачивали оказанные им услуги. А этих услуг Кошон оказал немало. В распоряжение своим старым хозяевам - бургундцам и новым - англичанам он отдал всего себя: и знания, и незаурядные способности дипломата, и обширные связи в среде высшего духовенства. Ему поручали улаживать сложные внутрицерковные конфликты и вести ответственные переговоры с Римом. Не отказывался он и от чисто светских поручений. В качестве члена университетской делегации он участвовал в переговорах в Труа, завершившихся принятием губительного для Франции плана создания «двуединой» англо-французской монархии.

После смерти Генриха V Кошон продолжал служить регенту Бедфорду. Последний сделал Кошона членом Королевского совета по делам Франции, положив ему годовое жалование в 1000 ливров. Во второй половине 1420-х годов Кошон часто встречался с реймсским архиепископом Реньо де Шартром и вел с ним по поручению Бедфорда тайные переговоры. Встречи прелатов, принадлежавших к враждебным лагерям, никого не могли смутить, так как бовеская епархия подчинялась реймсскому архиепископству. У церкви, как известно, своя иерархия, и ее люди всегда могли договориться друг с другом через линии фронтов.

Вот этот-то шестидесятилетний человек, чье честолюбие не умерили годы, князь церкви, дипломат, богослов и законник, должен был возглавить суд над Жанной д’Арк. Английское правительство знало, на ком остановить свой выбор.

Очередное поручение Кошон принял с откровенной радостью. Прежде всего потому, что удачно проведенный процесс позволял ему достичь заветной цели - стать руанским архиепископом. Это место было вакантно с 1426 г., и многие священники из числа сторонников англичан стремились его занять. Но кардинал Винчестерский, в руках которого находились все нити церковной политики в оккупированных районах, не спешил назвать имя нового пастыря Нормандии: вакансия была приманкой, с помощью которой он подогревал рвение своих агентов. Трудно сказать, было ли дано Кошону какое-либо формальное обещание на этот счет; несомненно, однако, что сам бовеский епископ связывал исход предстоящего процесса со своими планами.

Кроме того, у него были личные причины ненавидеть Жанну. Дважды победы ее армии заставляли его бежать. Первый раз это произошло, когда французское войско заняло Реймс - его родину и излюбленную резиденцию. Кошон бежал в Бове. Но пробыл он там недолго. Современный хронист так рассказывает о последующих событиях: «В 1429 г. город Бове сдался королю Карлу VII. А в этом городе герцог Бургундский поставил епископом некоего парижского доктора по имени мессир Пьер Кошон, самого ревностного сторонника англичан. И вот против его желания горожане Бове отдались под власть французского короля, а названный епископ был вынужден бежать к герцогу Бедфорду».[14] Другая хроника сообщает, что вступлению французских отрядов в Бове предшествовало народное восстание, направленное против оккупантов и их ставленника - епископа.

Кошон бежал в Руан. Его земельные владения были конфискованы, а денежные доходы взяты в казну Карла VII. Потеря богатств вновь низвела его на положение платного агента в самом прямом смысле этого слова: жалование, пенсия и случайные платежи вновь стали единственным источником его существования. Легко представить, как ненавидел он Жанну, которую считал главной виновницей постигших его неудач, и как ликовал, когда ему неожиданно представилась возможность свести с ней счеты. Да, английское правительство знало, на ком остановить свой выбор.

***

Переговоры о продаже Жанны англичанам начались в середине июля и продолжались в течение полутора месяцев. Вел их Кошон, Он предложил от имени Генриха VI 10000 ливров, которые следовало распределить между «совладельцами» Жанны: Филиппом Добрым, Жаном Люксембургским и офицером, уступившим ему пленницу (Т, I, 10). По военным обычаям того времени такой выкуп платился за принца крови, коннетабля (главнокомандующего сухопутными силами Франции), адмирала, маршала или по меньшей мере генерального наместника маршала. Согласившись внести столь крупную сумму за дочь крестьянина, английское правительство официально приравняло Жанну к одной из этих высоких особ.

Это были поистине огромные деньги, и Бедфорд не собирался требовать их из королевской казны. С самого начала предполагалось, что выкупной платеж будет взыскан с населения оккупированной территории: за «арманьякскую ведьму» должны были платить сами французы.

В конце августа стороны пришли к соглашению относительно величины выкупа и распределения его между «совладельцами» пленной. В сентябре послушные воле оккупантов штаты Нормандии вотировали чрезвычайный побор, часть которого (10000 ливров) предназначалась для уплаты выкупа «за Жанну-Деву, отъявленную колдунью и предводительницу войск дофина» (Q, V, 178, 179). Не дожидаясь, пока вся сумма поступит в казначейство, английские финансовые чиновники авансировали ее для передачи представителям бургундского герцога.

Первая часть миссии Кошона была успешно завершена, и епископ поспешил уведомить об этом своих хозяев. «Я видел епископа Бовеского, - вспоминал позже руанский священник Никола де Гупвиль, - когда он отчитывался перед регентом и графом Уорвиком о переговорах по поводу выкупа Жанны. Он не смог скрыть радости и произносил с воодушевлением речи, кои я не мог понять» (Q, II, 325). И не мудрено: мессир Пьер Кошон говорил по-английски.

***

Жанна сама назвала то чувство, которое овладело ею, когда она узнала, что ее продали англичанам: это была сильная ярость. Не безысходное отчаяние, парализующее волю к сопротивлению, а именно ярость - источник быстрых и решительных действий. Ночью она пыталась бежать...

Когда авторы сочинений, посвященных Жанне д’Арк, подходят к этому эпизоду, в их рассказах часто появляется стандартный набор романтических аксессуаров: разодранные простыни, самодельная веревка, осторожный .спуск по отвесной стене и неизбежный - так хорошо знакомый всем по историческим романам - обрыв веревки. Любителей дешевой романтики приходится разочаровать: ничего подобного в действительности не было. Все произошло проще и трагичнее.

Поручив себя богу и святой Катерине, Жанна выбросилась из окна верхнего этажа башни и упала на плиты замощенного двора. Она чудом осталась жива. Ее подобрали утром - окровавленную и без сознания. Придя в себя, она сказала: «Лучше умереть, чем попасть в руки англичан» (Т, I, 144). Несколько дней она не могла ни есть, ни пить, и прошло немало времени, прежде чем она оправилась и окрепла настолько, что ее можно было передать людям короля.

Позже этот эпизод дал судьям повод обвинить Жанну в смертном грехе - попытке самоубийства. Трижды возвращалось следствие к «прыжку с башни Боревуара», допытываясь о его причинах и замысле, но оно так и не смогло доказать, что здесь имела место попытка подсудимой убить себя. Объяснения Жанны были предельно ясными: «Я сделала это не в безнадежном отчаянии, но в надежде спасти свое тело и пойти на помощь многим славным людям, которым эта помощь была необходима» (Т, I,153).

Она говорила о защитниках Компьеня, тревога за которых нарастала у нее с каждым днем. Эту тревогу не могло заглушить даже известие о бесповоротном решении ее собственной судьбы. Зная это, сторожа-бургундцы развлекались тем, что заводили в ее присутствии разговоры о скором падении Компьеня и участи, ожидающей его население. Что испытывала Жанна, слушая эти разговоры, - об этом можно узнать из протоколов ее позднейших допросов. «Спрошенная о причине, заставившей ее совершить прыжок с башни Боревуара, отвечала, что слышала, как говорили, будто все жители Компьеня, включая семилетних детей, будут преданы огню и мечу. А она предпочла бы умереть, чем пережить такое истребление славных людей. И это было одной из причин» (Т, I, 143, 144).

Ее тревога была напрасной. Защитники крепости на Уазе не только выдержали многомесячную осаду, но и сами перешли в контрнаступление. В конце октября стянутые под стены Компьеня французские отряды - ими командовали Ла Гир, Буссак, Потон де Сантрайль и другие соратники Жанны - нанесли бургундцам сокрушительное поражение. Жан Люксембургский, которому Филипп поручил общее командование (сам герцог еще в августе уехал в Нидерланды), поспешно отошел, оставив всю артиллерию. Развивая успех, французы заняли мосты и переправы на Уазе, что окончательно сделало их хозяевами положения. «Когда эти вести дошли до герцога Бургундского, который находился тогда в Брабанте, - сообщает анонимный хронист, - названный герцог распорядился произвести немедленный набор солдат. Но из этого ничего не вышло, потому что одни не имели лошадей, а у других совсем не было денег».[15]

Потерпев разгром под Компьенем, Жан Люксембургский по возвращении в Боревуар должен был выдержать еще одну «баталию» со своими домочадцами. Дело в том, что к Жанне за время ее жизни в замке успели искренне привязаться жена хозяина и его престарелая тетка. Вряд ли следует объяснять их привязанность какими-то политическими симпатиями (как это иногда делается) и видеть в этих женщинах тайных сторонниц «арманьяков». Обитательницы замка были очень далеки от политики, и их чувства к невольной гостье объясняются обаянием Жанны. Особенно горячо полюбила Жанну старшая хозяйка Боревуара мадемуазель де Линьи, у которой никогда не было детей. Обе женщины постарались, как могли, смягчить условия содержания пленницы и употребили все влияние на мужа и племянника, чтобы заставить его отказаться от постыдной сделки. Но разве могли они противостоять воле «святой инквизиции» и могущественных государей Европы, заинтересованных в гибели пленной девушки? Единственное, чего им удалось добиться, - это кратковременной отсрочки выдачи Жанны англичанам. Жан Люксембургский уступил, не желая ссориться с теткой, на богатое наследство которой он рассчитывал, предвидя, что она долго не проживет.

Мадемуазель де Линьи умерла 13 ноября. А спустя восемь дней ректор Парижского университета писал Кошону: «После удивлявших нас проволочек сия женщина (Жанна - В.Р.) должна быть передана сегодня, как нам сообщили, в руки людей короля... Соблаговолите сделать так, чтобы ее доставили сюда, в Париж, где достаточно ученых людей и где ее дело будет тщательно рассмотрено и решено» (Т, I, 11, 12). С такой же просьбой университет обратился в тот же день к Генриху VI.

***

Но Совет по делам Франции не внял просьбе университета. Люди английского короля получили приказ везти Жанну совсем другой дорогой, нежели та, что вела в Париж. Ее повезли кружным путем, через Аррас, Аббвиль, Сен-Валери и Дьеп, в самый центр английских владений - в Руан. В конце декабря 1430 г. зловещий кортеж прибыл в столицу Нормандии.

Решение Бедфорда провести суд над Жанной в Руане было продиктовано отнюдь не недоверием к парижским богословам и законникам. Определяющим мотивом было желание провести этот суд на французской земле, но в максимальном удалении от освобожденной территории.

В Париже оккупанты чувствовали себя непрочно. Над ними нависали мощные крепости французов, таившие угрозу внезапного нападения. Опасность подстерегала англичан и в самом городе, где действовали тайные группы патриотов. Полиция Бедфорда свирепствовала, раскрывая действительные или вымышленные заговоры, но она была бессильна подавить все растущие сопротивление. Кое-кто из парижан связывал надежды на освобождение с деятельностью Жанны д’Арк. Как раз в сентябре 1430 г. инквизиционный трибунал Парижа рассмотрел дело двух женщин, все «преступление» которых заключалось в том, что они говорили о Жанне похвальные слова; одну приговорили к сожжению, другую - к длительному тюремному заключению. В этой обстановке судить Деву в Париже было просто-напросто опасно.

Руан же был глубоким тылом, а его поредевшее и полностью терроризированное население не было пока что способно на сколько-нибудь серьезное выступление против оккупационных властей.

Была еще одна причина, побудившая организаторов процесса избрать местом его проведения столицу Нормандии. Жанна должна была предстать перед судом бовеского епископа. Но Бове находился в руках французов, и Кошону негде было судить «еретичку»; его судебные полномочия распространялись лишь на территорию подвластной ему епархии. Каноническое право предусматривало для таких случаев возможность проводить процесс в чужом епископстве с разрешения его владыки. Обратись Кошон с такой просьбой к епископу Парижскому, он вряд ли встретил бы отказ. Но это ставило его самого в чрезвычайно трудное положение: этикет требовал, чтобы честь председательствовать на суде была бы предложена хозяину.

В Руане же все обстояло как нельзя лучше. Архиепископская кафедра была вакантной, и Кошону предстояло лишь договориться с соборным капитулом, отправлявшим коллективно функции главы епархии, о так называемой «временной уступке территории» в пределах, необходимых для проведения суда. Правда, руанский капитул согласился на это не без колебаний, так как усмотрел в просьбе Кошона первый шаг к овладению архиепископской митрой (у местных клириков были свои кандидаты), но вмешался всемогущий регент, и дело было улажено. 28 декабря капитул особым письмом признал полномочия Кошона и уступил ему территорию руанского диоцеза (Т, I, 14-16). К тому времени Жанна уже находилась в Руане.

Ее передали коменданту города графу Уорвику, которому Бедфорд поручил охрану заключенной и непосредственное наблюдение за ходом процесса. Уорвик распорядился поместить пленницу (ибо Жанна еще считалась военнопленной) в Буврейский замок, служивший одновременно и крепостью, и королевской резиденцией, и тюрьмой для особо важных преступников. Там в железной клетке, не позволявшей ей разогнуться, прикованная короткой цепью к решетке провела Жанна первые недели заключения. Ее денно и нощно сторожила пятерка английских солдат, подчинявшихся самому коменданту.

Она была не единственной узницей Буврея. В подземельях и верхних этажах башен ждали суда десятки арестованных патриотов - участников партизанского движения в Нормандии. Ждали они недолго. Суд был скорым и беспощадным. Время от времени из замка выводили очередную партию осужденных. Их вели на площадь Старого Рынка, где устраивались массовые казни. По многу дней раскачивал ветер тела повешенных, а над городскими воротами торчали на шестах отрубленные головы. Руан был городом смерти. Известно, что осенью 1431 года в течение одного дня (Жанны тогда уже не было в живых) на площади Старого Рынка оккупанты казнили четыреста французов - и даже не партизан, а обычных военнопленных. «Жаль было видеть, как в короткий миг погибло столько отважных людей и пролилось такое количество крови», - сокрушался хронист, который был в общем-то благорасположен к оккупантам.[16]

А в парадных залах Буврея разместился английский двор. Еще летом 1430 г. в Руан привезли малолетнего короля Генриха VI, и он оставался там до осени следующего года, пока его не увезли в Париж на церемонию коронования. При нем постоянно находились Винчестер и Уорвик, часто наезжали Бедфорд, Глостер, Стаффорд, Сомерсет и другие влиятельные члены обоих королевских советов (по делам Англии и Франции). Процесс Жанны д’Арк проходил от начала до конца буквально на глазах английского правительства,

Мы, правда, не знаем, видел ли Жанну сам король; в источниках никаких упоминаний об этом нет. Скорее всего не видел. Опекуны и гувернеры постарались, по-видимому, уберечь десятилетнего ребенка от порчи, которую, по их глубочайшему убеждению, насылала «лотарингская колдунья». Но что Винчестер, Бедфорд, Уорвики другие реальные правители оккупированных территорий Франции не только внимательно следили за действиями инквизиционного трибунала, но и руководили процессом, контролируя и направляя каждый шаг судей, - в этом нет ни малейших сомнений.

Английское правительство нисколько не скрывало ни своей причастности к суду над Жанной д’Арк, ни того значения, которое оно этому суду придавало. Оно взяло на себя все связанные с ним расходы. Сохранившиеся и опубликованные документы английского казначейства в Нормандии показывают, что эти расходы были немалыми.

Во-первых, каждому члену трибунала выплачивалось регулярное жалование. Один лишь Кошон получил за ведение суда над Жанной 750 ливров, что было немногим меньше годового жалования, которое он получал как член Королевского Совета. Щедро были оплачены услуги второго судьи - инквизитора Жана Леметра, а также прокурора, следователя, секретарей и судебного исполнителя.

Что касается многочисленных заседателей-асессоров, то они получали разовое вознаграждение за присутствие на каждом заседании-20 су (1 ливр). Обычно на заседаниях трибунала присутствовало от 30 до 60 асессоров, а такие заседания проводились чуть ли не еженедельно в течение пяти месяцев. Членам делегации Парижского университета, прибывшей в Руан для участия в суде, выплачивались также дорожные, квартирные и суточные: так, 4 марта 1431 г. они получили 120 ливров, 9 апреля - столько же, 21 апреля - еще 100 ливров и т. д. (Q, V, 196-209).

Если прибавить к этому частые денежные премии-подарки судьям и асессорам, расходы по проведению предварительного следствия (жалование членам разъездных следственных комиссий, вознаграждение вызванных в Руан свидетелей), расходы по содержанию подсудимой и ее охране, а также различные разовые платежи (гонорары врачам, лечившим Жанну, и проповеднику, приглашенному для ее последнего увещевания, оплату «услуг» палача и его помощников), то в итоге получится весьма внушительная сумма, точную величину которой установить затруднительно. Во всяком случае она была никак не меньше суммы выкупного платежа. Не пожалев денег, чтобы заполучить Жанну в свои руки, англичане не жалели средств для того, чтобы осуществить свой план до конца. Но, разумеется, они расплачивались деньгами, собранными с населения оккупированных территорий.

Таков был замысел англичан: судить героиню Франции на французской земле французским церковным судом и за счет самих же французов.

***

3 января 1413 г. его величество Генрих VI, король Англии и Франции, особой грамотой передал своему «любимому и верному советнику» епископу Бовескому по его просьбе «женщину, которая называет себя Жанной-Девой», для суда над ней и приказал, «чтобы всякий раз, когда это понадобится названному епископу, люди [короля] и чиновники, которым поручена ее охрана, будут выдавать ему сию Жанну, чтобы он мог ее допрашивать и судить согласно богу, разуму, божественному праву и святым канонам» (Т, I, 14, 15).

С этого момента Жанна теряла статус военнопленной и становилась подсудимой церковного трибунала. И с этого же момента ее должны были перевести из светской королевской тюрьмы в тюрьму архиепископскую, поместив в особое женское отделение, которое обслуживали монахини. Это было непреложным процессуальным требованием церковного судопроизводства. Папские законы (декреталии) и наставления инквизиторам категорически запрещали держать лиц, подозреваемых в преступлениях против веры, в государственных или частных тюрьмах на том основании, чтобы не дать возможности еретикам распространять заразу, и церковные суды в своей практике следовали этому правилу неукоснительно.

Жанну же оставили в королевской тюрьме. Когда на первом заседании трибунала кто-то из асессоров осмелился указать на это явное нарушение процессуальных норм инквизиционного судопроизводства, Кошон резко осадил не в меру ретивого советника и наотрез отказался перевести подсудимую в церковную тюрьму. «Это, - сказал он, - не понравится англичанам» (Q, II, 8). Довод оказался вполне достаточным для того, чтобы асессоры раз и навсегда утратили интерес к условиям содержания подсудимой. Это была не их забота.

Как уже говорилось выше, первое время Жанну держали в железной клетке. Лишь в конце февраля, когда начались допросы, ее перевели в одиночную камеру, находившуюся под лестницей, которая вела на первый этаж большой башни Буврейского замка. Узкая амбразура выходила на внутренний двор; в камере стоял деревянный топчан, который позже заменили железной кроватью, намертво прикрепленной к каменным плитам пола. Не полагаясь на прочность стен и бдительность стражи, Уорвик приказал заковать заключенную в кандалы; их снимали. когда Жанну выводили на очередной публичный допрос. Днем ее опоясывали цепью длиною в пять-шесть шагов, которая крепилась к массивной балке. Все эти меры предосторожности были вызваны не только жестокостью тюремщиков, но и их страхом перед колдовскими чарами Жанны: боялись, что «ведьма» ускользнет.

Ее по-прежнему сторожили пятеро английских солдат, выбранных среди самых отъявленных головорезов; их называли «гуспилёрами» (от французского глагола houspiller - драться, сквернословить) (Q, II, 154). На ночь трое из них оставались в камере, двое других бодрствовали с наружной стороны двери. Во время своих долгих дежурств стражники изощрялись в бесконечных и разнообразных издевательствах над заключенной.

В таких условиях Жанна находилась не день, и не неделю, и немесяц, а без малого полгода - с самого начала процесса и до самого его конца.

***

Суд над Жанной д’Арк был инквизиционным процессом по делу веры, т. е. уголовным процессом, который церковные власти возбуждали против человека, отклонившегося от ортодоксальной религии. Исключительная компетенция в делах такого рода принадлежала церковному трибуналу. В католических странах суд над еретиком осуществлял епископ или монах-инквизитор - уполномоченный чрезвычайного органа, созданного папством в XIII в. для борьбы с ересью. В тех случаях, когда один из них вел процесс самостоятельно (а это бывало чаще всего), ему вменялось в обязанность держать другого в курсе дела; приговор выносился от их общего имени. В особо важных случаях - к их числу был отнесен и процесс Жанны - епископ и инквизитор судили совместно.

Свое право судить Жанну д’Арк Кошон основывал на том, что подсудимая была взята в плен на территории бовеской епархии. С точки зрения канонического права его притязания выглядели не вполне безупречно, поскольку в этом праве никогда не был четко сформулирован самый принцип ответственности еретика перед трибуналом по месту ареста.[17] Когда в 1455 г. материалы руанского процесса были переданы на консультацию специалистам в области церковного права, то кое-кто из них пришел к заключению о неправомочности Кошона как судьи в данном процессе. Авторитетный французский канонист Пьер Л'Эрмит указывал, в частности, на то, что Жанна не проживала на территории бовеского епископства и не совершила там никакого преступления. Сам же факт ее ареста на этой территории не давал еще Кошону бесспорного основания выступить в качестве судьи.

Трибунал, судивший Жанну, состоял из множества лиц. Но судьями в собственном смысле слова были лишь два человека: бовеский епископ и инквизитор Нормандии. Инквизитор, доминиканец Жан Леметр, занял место на судейской скамье только в середине марта 1431 г., когда предварительная стадия процесса была уже далеко позади и полным ходом шли допросы подсудимой. Задержка объясняется тем, что Леметр должен был получить специальное разрешение инквизитора Франции участвовать в процессе Жанны в качестве судьи, так как по своей должности он не имел к этому процессу ни малейшего отношения: хотя суд и проходил в Руане, но формально Жанну судил трибунал бовеской епархии, на который не распространялись полномочия нормандского инквизитора. Впрочем, брат Леметр присутствовал на первых заседаниях в качестве советника-асессора и был полностью осведомлен относительно всех обстоятельств дела.

Главную роль на процессе играл Кошон: он возбудил обвинение и руководил следствием. Он же назначил и членов трибунала. Так как сам Кошон судил Жанну не в своем епископском городе, а на временно уступленной территории руанского диоцеза, то ему заново пришлось укомплектовать весь состав суда. Это было сделано на заседании 9 января. На должность обвинителя (promotor - буквально «продвигатель») Кошон назначил своего доверенного человека Жана дЭстиве, бовеского клирика, бежавшего от армии Жанны вместе с епископом в Руан. Обязанности следователя (они заключались в допросе свидетелей) были возложены на местного священника Жана де Лафонтена, магистра искусств и лиценциата канонического права. Нотариусы архиепископской курии Гильом Маншон и Гильом Коль, по прозвищу Буагильом, были назначены секретарями суда, а руанский клирик Жан Массье - судебным исполнителем.

Обычно при расследовании дела о ереси на заседаниях суда присутствовало, помимо должностных лиц трибунала, несколько советников-асессоров, выбранных судьей из среды местного духовенства. Не будучи судьями в прямом смысле этого слова, т. е. не имея права выносить приговор, они тем не менее пользовались широкими полномочиями. Асессоры могли вмешиваться в дебаты, допрашивать подсудимого, наблюдать за процессуальной стороной разбирательства и сообщать судьям свое мнение по данному делу. И хотя судьи вовсе не были связаны этим мнением, они всегда к нему внимательно прислушивались. Число таких советников-асессоров редко превышало 10-12 человек.

Но суд над Жанной д’Арк не был обычным разбирательством по делу веры. Это был сенсационный процесс - то, что сейчас назвали бы «процессом века». И чтобы придать трибуналу особый авторитет, а самой судебной расправе видимость полной законности, организаторы процесса привлекли к нему великое множество асессоров, Общее их число составило 125 человек. Они представляли всю католическую церковь, все ее звенья и организации: епископат, инквизицию, университет, соборные клиры, монастыри, приходы, «нищенствующие» ордена. На заседательской скамье надменный прелат соседствовал со скромным кюре, настоятель аббатства с бродячим проповедником, прославленный теолог с безвестным монахом.

Конечно, степень влияния отдельных асессоров и характер их участия в суде были различными. В этой многолюдной толпе можно выделить три основные группы.

Самую многочисленную группу составили местные священники. Для участия в суде над Жанной было мобилизовано все руанское духовенство: каноники кафедрального собора, адвокаты архиепископской курии, монахи, кюре городских приходов. Самая многочисленная, эта группа была наименее активна и влиятельна. Участие подавляющего большинства руанских клириков в работе трибунала выражалось лишь в том, что они присутствовали на всех публичных заседаниях. Когда приходилось принимать решение, они присоединяли свои голоса к голосам лидеров. Это были статисты.

Они, как правило, охотно шли за организаторами судебной расправы. В тех же редких случаях, когда кто-либо из них пытался протестовать против беззакония и произвола, участь такого оппозиционера оказывалась незавидной.

Показателен в этом плане эпизод с руанским клириком Никола де Гупвилем, магистром искусств и бакалавром богословия. Как-то в частном разговоре он имел неосторожность высказаться в том смысле, что с правовой точки зрения компетенция суда в деле Жанны д’Арк представляется ему весьма сомнительной, поскольку трибунал состоит из одних лишь политических противников подсудимой, и что, кроме того, духовенство Пуатье, а также архиепископ Реймсский - церковный патрон бовеского епископа - уже допрашивали Жанну и не нашли в ее поступках и речах ничего предосудительного.

Об этих словах сразу же узнал Кошон. Он вызвал к себе Гупвиля и потребовал, чтобы тот их повторил. Гупвиль (если верить его показанию перед комиссией по реабилитации Жанны) отказался это сделать, заявив, что он, как член руанского капитула, неподвластен монсеньеру епископу. Он был немедленно арестован и брошен в королевскую тюрьму, откуда его с трудом вызволил один из влиятельных друзей.

Расправа с Никола де Гупвилем послужила наглядным уроком для тех асессоров, которые не сразу поняли, чего от них хотят, и полагали, что процесс Жанны можно и должно совместить с законными нормами судопроизводства. Впрочем, таких наивных людей было немного, и им быстро заткнули рты.

Другая очень влиятельная группа советников состояла из представителей высшего духовенства. К участию в процессе были привлечены епископы, настоятели крупнейших монастырей, приоры и архидьяконы. Самыми деятельными из них были епископ Лизье, который решительно высказался за осуждение Жанны, кутанский епископ Филибер де Монже, также поддержавший обвинительный приговор, и Жан де Шатильон - будущий кардинал, а в то время архидьякон Эвре, по настоянию которого руанский капитул вынес коллективное обвинение против Жанны.

На страницах официального протокола процесса изредка появляется имя теруанского епископа Людовика Люксембургского - брата недавнего «владельца» Жанны. Он не присутствовал при допросах подсудимой, его видели лишь на торжественных церемониях: во время так называемых «благочестивых увещеваний» Жанны, в день ее отречения и в момент казни. Ни один из относящихся к процессу документов не содержит его подписи. Нам неизвестен ни один его вопрос, ни одна реплика. Он молча и, казалось бы, безучастно наблюдал за всем происходившим. И все же современники считали его одним из главных виновников гибели Жанны.

Они не ошибались. Роль этого князя церкви (впоследствии он стал кардиналом) на руанском процессе была неизмеримо более важной, нежели это представляется по тексту протокола. Людовик Люксембургский принадлежал к той могущественной группе церковников, которая составляла ближайшее окружение герцога Бедфорда. Теруанский епископ был другом и доверенным советником регента, который в 1425 г. назначил его на пост канцлера Франции. Он выполнял самые ответственные поручения английского правительства: с успехом вел сложные дипломатические переговоры, был начальником английского гарнизона в Париже (сутана не служила этому помехой). В Руане он осуществлял контроль за судом над «лотарингской колдуньей»; оставаясь в тени, Людовик Люксембургский направлял работу трибунала.

Совершенно особое место среди многочисленных асессоров занимали члены делегации Парижского университета, прибывшие в Руан в конце января 1431 г. Их было шесть человек - шесть профессоров богословского факультета: Жан Бопер, Никола Миди, Тома де Курсель, Жерар Фейе, Жак де Турен и Пьер Морис.

Авторитетные теологи, они вовсе не были кабинетными затворниками. Политические страсти владели ими куда сильнее, нежели богословские абстракции, да и само богословие - как это с полной очевидностью показал руанский процесс - было служанкой политики. Цитадель теологии - Парижский университет был не только «мозговым трестом» католической церкви, но и влиятельнейшей политической организацией, а люди, которые представляли эту организацию в Руане, принадлежали к числу ее руководителей.

Жан Бопер, «выдающийся профессор святой теологии» (так величает его протокол процесса), был давним и добрым приятелем Кошона. Подобно бовескому епископу он занимал некогда должность ректора и выдвинулся благодаря покровительству бургундского герцога. Как и Кошон, он был активным участником Констанцского церковного собора, а в 1420 г. представлял университет на переговорах в Труа.

Никола Миди был ректором в 1418 г., когда бургундцы овладели Парижем, чему не в малой степени способствовала поддержка со стороны университета. Позже он от имени университетской корпорации приветствовал английского короля, когда того торжественно привезли в столицу Франции. Сразу же по окончании суда над Жанной д’Арк он отбыл на Базельский церковный собор, где с головой окунулся в сложные интриги и высокую политику. Трудно сказать, чем бы увенчалась его карьера, если бы ее внезапно не прервала проказа.

Успел побывать ректором и тридцатилетний Тома де Курсель, который, несмотря на свою молодость, считался одним из самых авторитетных докторов богословия. Что до его политической позиции, то она становится полностью ясной из того факта, что именно во время его ректората (первая половина 1430 г.) университет потребовал у бургундцев выдачи Жанны для церковного суда.

Остальные члены университетской делегации были менее примечательными личностями.

Вот эти-то люди и образовали штаб трибунала. Без их ведома, совета и согласия не предпринималось решительно ничего. Они неизменно присутствовали на всех допросах Жанны - как публичных, так и тайных (на последние допускались лишь особо доверенные члены суда). Зачастую Кошон поручал кому-нибудь из них вести самый допрос. Они составляли наиболее важные документы процесса - в том числе обвинительное заключение. Они ездили в Париж и привезли оттуда постановление университета, объявляющее Жанну еретичкой и колдуньей. Они произносили речи и проповеди. Они усердствовали изо всех сил, подчеркивая свое враждебное отношение к подсудимой. Жан Бопер изощрялся в изобретении провокационно-казуистических вопросов. Это именно он, ведя очередной допрос Жанны, спросил у нее, находится ли она в состоянии благодати (Croyez-vous etre en la grace de Dieu ?), хотя не мог не знать, что здесь нельзя сказать ни «да», ни «нет»; сказать «да» - значило впасть в смертный грех гордыни, так как по учению церкви никто из мирян не ведает, почиет ли на нем «божья благодать»; сказать «нет»-значило признать себя отверженной. Осторожность и находчивость, соединенные с теми элементарными сведениями из популярной теологии, которые Жанна усвоила, слушая молитвы и проповеди, подсказали ей единственно возможный ответ: «Если я нахожусь вне благодати, пусть господь мне ее пошлет; если я пребываю в ней, пусть он меня в ней хранит».

Какое чудовищное неравенство сил! С одной стороны - светила богословской науки, искуснейшие теологи и опытнейшие правоведы. С другой - молодая простолюдинка, которая, по ее собственным словам, не знала «ни а, ни б». Она должна вести с ними поединок. Одна. Без совета и помощи.

Численность и состав трибунала, среди членов которого решительно преобладали французы, были определены главной политической целью процесса. В Руане судили не просто молоденькую девушку, возомнившую себя божьей посланницей - для этого не нужно было созывать столь пышное и представительное собрание. Судили то дело, которому эта девушка посвятила себя: освобождение Франции.

«По тому, что я видел, - заявил на процессе реабилитации судебный исполнитель Жан Массье (а он видел и знал многое, - В.P.), - мне представляется, что [судьи] действовали не по здравому смыслу и благочестию, а из ненависти и страха, с умыслом унизить честь французского короля, которому служила Жанна».

Суд был призван не только физически уничтожить Жанну, но и, воздействуя на религиозные чувства современников, опорочить в их глазах всю ее деятельность. По замыслу организаторов процесса анафема должна была исходить от авторитетного церковного органа, составленного по преимуществу из соотечественников подсудимой.

А сами асессоры? Чем руководствовались они? Отдавали ли они себе отчет в истинном характере и причинах процесса? Заслушаем их собственные показания:

«Среди тех, кто присутствовал при ведении процесса, некоторые (как, например, бовеский епископ) повиновались своей приверженности англичанам, других (двух-трех английских докторов) побуждало желание мести, третьи (парижские доктора, например) были привлечены платой, четвертые (среди которых был вице-инквизитор) уступили страху» (Q, II, 351).

Эти слова принадлежат помощнику инквизитора доминиканцу Изамбару де Ла Пьеру. Они очень точно определяют те мотивы, которыми руководствовались члены трибунала: политические симпатии, месть, корысть, страх.

Что же касается действительного характера руанского процесса, то никто из его участников не строил здесь никаких иллюзий. Решительно всем было ясно, что они участвуют в инспирированном суде, подлинные причины которого весьма далеки от «дела веры». С безмятежным цинизмом говорил об этом Пьер Мижье, доктор богословия и приор Лонгвиля, который был на суде одним из самых рьяных подручных Кошона, а впоследствии стал лояльным подданным Карла VII:

«По моему убеждению, и как я мог судить об этом по фактам, англичане люто ненавидели Жанну и жаждали ее смерти любым способом. И это потому, что она оказывала помощь нашему христианнейшему государю.

Я слышал от одного английского рыцаря, что англичане боялись ее больше, чем сотни солдат. Говорили, что она наводит порчу. Само воспоминание об одержанных ею победах приводило их в трепет. Таким образом, процесс против нее затеяли англичане. Это по их наущению духовенство произвело судебное разбирательство» (Q, II, 361).

В свете этих откровенных признаний (число их можно без труда умножить) становится совершенно очевидной бесплодность попыток католических историков реабилитировать судей Жанны, представив их людьми, которых ввели в заблуждение организаторы процесса. В действительности же ни о каком «заблуждении» не может быть и речи. В Руане не было обманутых. Были церковники, которые выполняли - в большинстве своем сознательно и добровольно-политический заказ своих хозяев.

Глава 4. Суд церкви

Англичане избрали для расправы с Жанной д’Арк форму инквизиционного процесса не только потому, что могли использовать приговор церковного суда в качестве средства воздействия на общественное мнение. Немалое значение имело здесь и то обстоятельство, что благодаря упрощенному характеру самого инквизиционного судопроизводства эту расправу можно было осуществить сравнительно легко, сохранив при этом видимость полнейшей «законности».

В самом деле, инквизиционное судопроизводство не знало таких элементарных (выработанных еще юристами Древнего Рима) процессуальных норм, как прения сторон, гласность свидетельских показаний, право обвиняемого на защиту путем вызова в суд названных им свидетелей и т. д. В основе деятельности инквизиционных трибуналов лежал принцип презумпции виновности, согласно которому подсудимый считался в глазах судей заведомо виновным до тех пор, пока ему не удавалось доказать обратное. Другими словами, не обвинение должно было доказать вину подсудимого, а он сам свою невиновность. В полном соответствии с этим принципом средневековые юристы разработали учение о подозрении как достаточном основании для действий церковного трибунала. Человека можно было привлечь к суду, не имея никаких доказательств его вины, кроме подозрения в ереси, источником которого мог быть любой оговор, анонимный донос или мнение самого инквизитора. Инквизиционное судопроизводство было не чем иным, как узаконенным произволом.

Всю силу этого произвола пришлось испытать на себе Жанне. Ее привлекли к суду на основании голословного подозрения. Она не имела адвоката. От нее скрыли имена свидетелей и их показания. И, наконец, идя на первый допрос, она не знала ни того, в чем ее будут обвинять, ни того, каким материалом располагают судьи.

А они располагали очень немногим, хотя Кошон приложил максимум усилий для того, чтобы собрать компрометирующий Жанну материал. С этой целью еще до начала процесса следственная комиссия побывала на родине девушки и допросила нескольких жителей Домреми. 9 января на первом заседании трибунала Кошон информировал асессоров о результатах начальной фазы предварительного следствия. На основе собранных сведений были составлены некие «статьи и мемуары», которыми руководствовался следователь трибунала Жан де Лафонтен, допрашивая вызванных в Руан свидетелей. Их показания записывали секретари Маншон и Буагильом. 19 февраля Кошон огласил асессорам, среди которых были все члены университетской делегации, тексты свидетельских показаний и другие материалы предварительного следствия. После длительного обсуждения было решено, что имеющиеся в наличии сведения о речах и поступках обвиняемой вполне достаточны для вызова ее в суд. Так излагает ход предварительного следствия официальный протокол процесса.

Но вот что любопытно:

1) Не сохранилось ни одного документа предварительного следствия - ни протоколов работы следственной комиссии на родине Жанны, ни составленных на их основе «статей и мемуаров», ни записей свидетельских показаний. . Их долго и безуспешно разыскивали в 1450-х годах члены комиссии по реабилитации Жанны и, не найдя, заявили, что Кошон вообще не проводил предварительного расследования.

2) Те члены руанского трибунала, которые давали перед реабилитационной комиссией показания по этому поводу, единодушно утверждали, что им ничего неизвестно о предварительном расследовании. Секретарь Маншон заявил: «Как видно по протоколу процесса, судьи утверждали, что они произвели расследование. Но я не могу припомнить, чтобы мне зачитывали или показывали его материалы. Я твердо знаю, что, если бы расследование было произведено, то я бы внес его в протокол» (Q, II, 136). Маншону вторил его коллега Буагильом: «Было ли произведено предварительное следствие по делу Жанны? Не думаю. Во всяком случае, мне об этом ничего не известно». То же почти дословно говорил и асессор Тома де Курсель: «Было ли произведено предварительное расследование на родине Жанны или в Руане? Не знаю. Материалов его я не видел» (Q, III, 57).

Все трое лгали. Лгали беззастенчиво и неуклюже, несмотря на то, что перед членами реабилитационной комиссии лежал протокол обвинительного процесса, составленный Маншоном, отредактированный Курселем и заверенный Буагильомом. А там совершенно четко было сказано, что секретари Маншон и Буагильом не только знали о предварительном следствии, но и принимали участие в его проведении: они составили «статьи и мемуары», подытожившие работу следственной комиссии на родине Жанны, и записывали показания вызванных в Руан свидетелей. Что же касается Курселя, то он присутствовал на заседании трибунала 19 февраля, когда Кошон ознакомил суд с материалами предварительного следствия.

Чем объяснить эту ложь? Почему члены инквизиционного трибунала так упорно отрицали очевидные факты? И почему были уничтожены следственные материалы?

Очевидно, потому, что методы проведения предварительного следствия и его результаты не соответствовали даже правовым нормам инквизиционного судопроизводства. Следствие должно было подтвердить «дурную славу» Жанны как еретички и колдуньи. Однако оно не только не достигло этой цели, но и привело к прямо противоположным результатам. Следующий пример показывает это с полной наглядностью.

Один из главных пунктов обвинения гласил, что Жанна еще в ранней юности вступила у себя на родине в преступную связь с дьяволом. Жанну множество раз допрашивали о ее жизни в Домреми, особенно интересуясь пресловутым «деревом фей», подле которого, по мнению судей, подсудимая предавалась нечистой силе. Самый характер вопросов свидетельствует о том, что судьи опирались на сведения, которые были доставлены следственной комиссией, побывавшей в Домреми. Но на какие сведения?

«Во времена, когда в Руане слушалось дело Жанны, - показал на процессе реабилитации почтенный руанский буржуа Жан Моро, - туда приехал из Лотарингии некий именитый человек. Я познакомился с ним, так как был его земляком. Он сказал мне: „Я приехал из Лотарингии в Руан в связи с тем, что имел особое поручение провести расследование на родине Жанны и выяснить, что там о ней говорят. Я собрал сведения и сообщил их монсеньеру бовескому епископу, полагая, что мне возместят расходы и оплатят труды. Но епископ заявил, что я - изменник и негодяй, так как не сделал того, что должен был сделать во исполнение своего поручения“.

«Затем этот человек стал мне плакаться: ему не выплатили денег, потому что собранную им информацию епископ счел негодной. И в самом деле, он заявил мне, что хотел бы слышать о своей собственной сестре то, что говорили о Жанне» (Q, III, 192, 193).

Моро не называет имени незадачливого следователя. По-видимому, он имел в виду некоего Жерара Пти - прево (низшего королевского судью) округа Андело в Шампани, который в соответствии с грамотой Генриха VI проводил расследование в Домреми и соседних приходах. Ко времени процесса реабилитации самого следователя уже не было в живых, но перед реабилитационной комиссией предстал королевский нотариус того же округа Никола Байи, который в качестве секретаря сопровождал прево в поездке на родину Жанны.

Судя по его показаниям, следствию не удалось собрать решительно никаких сведений, которые свидетельствовали бы о впадении подсудимой в ересь и о ее связях с дьяволом. Напротив, выяснилось, что Жанна слыла на родине за добрую католичку, так как исправно посещала церковь и регулярно исповедовалась.. Что же до ее игр у «дерева фей», то на этом основании в пособники дьявола можно было зачислить всю молодежь Домреми, избравшую с незапамятных времен лужайку под огромным буком местом своих увеселений (Q, II, 451-453).

Таким образом, в этом очень важном пункте обвинение прямо противоречило данным предварительного следствия. Именно поэтому протоколы работы следственной комиссии на родине Жанны были уничтожены, а члены трибунала пытались скрыть свою причастность к этому явному беззаконию.

Выше уже упоминалось, что в ходе предварительного следствия были заслушаны показания свидетелей, которых специально вызвали в Руан. Мы не знаем ни их имен, ни степени осведомленности, ни содержания переданной ими информации. Но обращает на себя внимание тот факт, что вопреки обычаю никто из этих людей не был впоследствии подвергнут повторному допросу. Отсутствуют также и ссылки на их показания в многочисленных документах процесса: в протоколах допросов подсудимой, обвинительном заключении, приговоре и т. д. По-видимому, эти показания тоже разочаровали судей, не дав обвинению никаких существенных фактов.

В сущности, все следствие на руанском процессе свелось к допросам одного-единственного человека: самой подсудимой.

***

В среду 21 февраля 1431 г. в 8 часов утра преподобный отец во господе мессир Пьер Кошон, епископ и граф Бове, занял председательское место за судейским столом в королевской капелле Буврея. Подле него на расставленных полукругом скамьях разместились асессоры. Их было 42 человека: 15 докторов богословия, 5 докторов гражданского и канонического права, 7 бакалавров богословия, 11 лиценциатов канонического права и 4 - гражданского.

Зачитали документы, подтверждающие полномочия трибунала. Выяснили, что обвиняемой вручен вызов в суд. Выслушали заявление епископа о том, что накануне обвиняемая просила допустить ее к мессе. Согласились с его решением: ввиду того, что общая молва обвиняет ее в совершении многочисленных преступлений, а также ввиду того, что она упорно, отказывается снять мужской костюм, суд не может удовлетворить ее просьбу.

Затем ввели подсудимую.

Обратившись к Жанне, епископ потребовал, чтобы она поклялась на евангелии, что будет искренне и правдиво отвечать на все вопросы.

- Но я не знаю, о чем вы хотите меня спрашивать. Может быть, вы меня спросите о том, чего я не смогу вам сказать.

- Поклянитесь, что будете говорить правду обо всем, что относится, по Вашему разумению, к религии.

- Я охотно поклянусь говорить правду об отце, матери, о том, что я делала с тех пор, как отправилась во Францию. Но об откровениях, которые я получала от бога, я не говорила никогда и никому, кроме моего короля Карла, и не скажу ни слова, пусть мне даже за это отрубят голову.

Епископ настаивал. Жанна упорствовала. И победила: она поклялась давать показания лишь о том, что относится, по ее мнению, к существу процесса.

Начался допрос. Устанавливается личность подсудимой. Имя... прозвище... место рождения... имена родителей... место крещения... имена крестных... имя священника... возраст подсудимой... молитвы, которые она знает...

- Мать научила меня читать «Отче наш», «Богородица-дева, радуйся» и «Верую».

- Прочтите «Отче наш».

- Выслушайте меня на исповеди, и я охотно прочту.

Повторные требования не производят ни маЛейшего впечатления - только на исповеди.

Епископ готов уступить. Она не хочет молиться перед столь многочисленной аудиторией? Пусть тогда прочтет молитву в присутствии его самого и двух священников.

- Хорошо, но если они выслушают меня на исповеди...

Так и не прочла. Больше у суда вопросов нет. Остается последняя формальность: епископ запрещает подсудимой покидать без его ведома и разрешения тюремную камеру в замке. Попытка бегства будет рассматриваться как неоспоримое доказательство ереси.

- Я не принимаю этого запрета. Если мне удастся убежать, никто не сможет упрекнуть меня в нарушении клятвы, потому что я никому ее не давала.

Потом она попросила снять кандалы. Ей отказали на том основании, что она уже дважды пыталась бежать: из Болье и из Боревуара.

- Верно. Я хотела бежать, да и сейчас хочу. Это право каждого узника.

Приняв присягу стражников, которым поручили охрану заключенной, Кошон объявил заседание закрытым. Следующее заседание было назначено на завтра. Судебный исполнитель отвел Жанну в камеру (Т, I, 37-42).

Так начались допросы. Вначале они были публичными и проводились в одном из залов Буврейского замка. На них присутствовали все должностные лица трибунала и от 30 до 60 асессоров. На первый допрос были допущены зрители, но затем Кошон распорядился закрыть двери суда и поставить у них двух английских солдат: секретари жаловались, что посторонняя публика мешает им работать.

Чаще всего допрос вел не сам епископ, а кто-либо из асессоров, что было, кстати сказать, нарушением правил инквизиционного судопроизводства, которые обязывали судью лично допрашивать подсудимого, когда трибунал расследовал важное дело. Последний публичный допрос состоялся 3 марта. Ознакомившись с выписками из показаний Жанны, Кошон приказал перенести дальнейшие допросы в камеру подсудимой и проводить их при узком составе суда: сами судьи (епископ и инквизитор), обвинитель, следователь, секретари, несколько асессоров и два-три так называемых «свидетеля» из числа тех же асессоров.

Тайные допросы начались 10 марта и продолжались в течение недели. Работа шла ускоренными темпами. Кроме воскресенья, когда судьи отдыхали, и предпоследнего дня. когда они изучали материалы предыдущих допросов, Жанну допрашивали ежедневно, а то и дважды в день.

17 марта состоялся последний тайный допрос. Спустя неделю Жанне зачитали сводный протокол допросов. На этом первая стадия процесса, когда судьи, пока еще ни в чем формально не обвиняя подсудимую, вели расследование в силу своей должности, ex officio, была закончена.

Немыслимо тяжелый поединок вела Жанна со своими судьями. Были и холод, и усталость, и кандалы, и издевательства стражников, и унизительная, мучительно постыдная процедура «установления девственности», которой руководила супруга регента леди Бедфорд, и одиночество, и страх перед смертью. . . Были бесконечные допросы, когда судьи говорили все разом, и ничего нельзя было понять, и ей, подсудимой, приходилось призывать их к порядку («Господа, прошу вас, говорите поодиночке»), когда ее в сотый раз споашивали об одном и том же («Я уже отвечала на это. Справьтесь у секретаря»), когда секретарям запрещали записывать ее ответы под тем предлогом, что они якобы не относятся к существу дела («Вы записываете только то, что против меня, и не желаете писать того, что говорит в мою пользу»), когда ей зачитывали ее показания, искаженные до неузнаваемости («Если вы позволите себе еще раз так ошибиться, я надеру вам уши»).

Вот что говорили об этих допросах очевидцы, вспоминая о них спустя четверть века.

Свидетельствует секретарь трибунала Гильом Маншон: «Жанну утомляли многочисленными и разнообразными вопросами. Почти каждый день по утрам происходили допросы, которые продолжались по три-четыре часа. И очень часто из того, что Жанна говорила утром, извлекали материал для трудных каверзных вопросов, ее допрашивали после полудня еще в течение двух-трех часов. Не переставали менять сюжет и переходить от одного вопроса к другому. Несмотря на эти резкие переходы, Жанна отвечала осмотрительно. У нее была великолепная память. „Я уже отвечала вам на это“, - говорила она очень часто и добавляла. указывая на меня: „Я полагаюсь в этом на секретаря“» (Q, III, 141).

Асессор трибунала каноник Ришар де Круше: «Лишенная защиты, Жанна отвечала по своему разумению и, хотя она была совсем юной, давала осторожные и точные ответы. Я видел, как ее изводили трудными, двусмысленными и коварными вопросами. Хотели, как мне кажется, поймать ее на слове и исказить смысл ее речей... Я припоминаю, как однажды мессир Жиль, аббат Фекама, сказал мне, что и великий ученый с трудом ответил бы на те трудные вопросы, которые задавали Жанне. Она же, как мне известно, была совсем невежественной в праве и юридической практике» (Q, II, 357, 358).

Помощник инквизитора Изамбар де Ла Пьер (он присутствовал почти на всех допросах, в том числе и на тайных): «Жанна была молоденькой девушкой - девятнадцати лет или около того, - необразованной, но наделенной светлым разумом. И эту бедную девушку подвергали таким труднейшим, тонким и хитроумным допросам, что ученые клирики и образованные люди, которые там присутствовали, с великим трудом смогли бы дать на это ответ. Так перешептывались между собой многие присутствующие.

Очень часто, даже когда ее спрашивали о предметах, в которых она была совершенно невежественна, Жанне случалось находить правильные ответы, как это можно видеть по протоколу, составленному с точностью секретарем Маншоном.

Среди многочисленных речей Жанны на процессе я отметил бы те, в которых она говорила о королевстве и войне. Она казалась тогда вдохновленной святым духом. Но, говоря лично о себе, она многое придумывала. Все же я не думаю, что нужно было осудить ее за это, как еретичку.

Иногда допрос Жанны длился три часа утром и возобновлялся после полудня. Так я часто слышал, как Жанна жаловалась, что ей задают слишком много вопросов» (Q, II, 349, 350).

Эти запоздалые и бесстрастные признания интересны прежде всего с психологической точки зрения как своеобразные исповеди участников инспирированного процесса. Как видим, эти люди не были ни фанатиками, ни слепцами. Они не обманывались относительно истинных причин и целей процесса, и им была ясна связь этих причин и целей с методами ведения следствия. Эпически спокойно, без тени душевного смущения, без малейших проявлений сознания своей личной ответственности рассказывают они об этих методах: о длительных допросах., о системе сложных и каверзных вопросов, о попытках поймать подсудимую на слове, запутать в противоречиях, сбить с толку, застичь врасплох.

Но что касается самого содержания допросов, то историк, изучающий «дело» Жанны д’Арк, имеет в своем распоряжении несоавнимо более надежный источник, нежели воспоминания 25-летней давности: протоколы всех заседаний трибунала, на которых допрашивали подсудимую.

Составлялись они так. Во время допроса секретари-нотариусы Маншон и Буагильом делали беглые записи. Позже к ним присоединился секретарь инквизитора Никола Такель, но он ничего не записывал, а только слушал. Вечером секретари в присутствии нескольких асессоров обрабатывали свои заметки и устанавливали текст протокола. Если возникали неясности и сомнения, то ставили на полях значок (nota), чтобы переспросить назавтра Жанну по этому пункту.

[18]

[19]

Таким образом, протокол допросов с самого начала представлял собой не стенографически точное, адекватное воспроизведение показаний Жанны, а их редакцию. Записывались не все ответы и заявления подсудимой, но лишь те, что имели, по мнению судей, непосредственное отношение к существу дела. Такова была, впрочем, общая и узаконенная практика инквизиционных трибуналов.

Известно также, что во время заседаний Кошон и другие судьи требовали от секретарей изменять слова и выражения Жанны. «Они приказывали мне по-латыни, - говорит Гильом Маншон, - употреблять другие термины, чтобы исказить смысл ее слов и написать совсем не то, что я слышал» (Q, II, 13). Он, правда, тут же добавляет, что не подчинялся этим приказам и всегда писал «по совести».

Источниковедческая критика склонна высоко оценивать добросовестность Маншона и его коллег. По мнению новейшего исследователя процесса Жанны д’Арк и издателя его материалов Пьера Тиссе, протоколы были в целом составлены точно, хотя в них имеются пропуски и редакционные поправки.

***

Первое знакомство с протоколами допросов Жанны оставляет впечатление сплошного хаоса. На подсудимую без всякой системы и последовательности сыплется град вопросов. Они обгоняют друг друга, кружат, возвращаются, топчутся на месте, совершают головоломные скачки.

Вот только что на втором публичном допросе, который вел парижский теолог Жан Бопер, суд интересовался словами, сказанными Робером де Бодрикуром в момент отъезда Жанны из Вокулера, и секретарь записал ее ответ: «Показала, что названный де Бодрикур расстался с ней, говоря: „Езжай, и будь, что будет“». И без всякого перехода: «Далее показала, что хорошо знает, что господь бог горячо любит герцога Орлеанского и что она имела о нем больше откровений, чем о любом другом французе, исключая короля». И опять без связи с предыдущим: «Далее показала, что ей было необходимо переменить свое платье на мужской костюм». За этим следует: «Спрошенная, какое письмо послала она англичанам и что это письмо содержало, ответила, что она писала англичанам, стоявшим под Орлеаном, что им следует оттуда убраться» (Т, I, 50, 51). В подобном стиле велись все, решительно все допросы Жанны.

Другая их особенность - постоянные повторения и переспросы. Очень редко судьи удовлетворялись одним ответом на какой-либо вопрос. Как правило, они по нескольку раз возвращались к одному и тому же предмету. Так, например, о попытке Жанны совершить побег из Боревуара ее спрашивали трижды, о первой встрече с Карлом в Шинонском замке - четырежды, о «голосах» и видениях - 18 раз и т. д.

Ловушки подстерегали Жанну буквально на каждом шагу. Ее втягивали в такие богословские дебри, где легко мог заблудиться и опытный теолог. Вспомним хотя бы вопрос о благодати, который вызвал смятение даже среди присутствовавших на допросе клириков. Когда читаешь протоколы допросов, то временами кажется, что знаменитейшие профессора «святой теологии» и ученейшие прелаты видели в девушке, все богословское «образование» которой исчерпывалось знанием трех обязательных молитв, равного себе противника. Смертный грех и вечное спасение, божественное предопределение и свободная воля, почитание святых и идолопоклонство - эти и подобные им категории богословско-схоластической «науки» становились сплошь и рядом предметами следствия.

Знает ли подсудимая через откровение свыше, что ее ждет вечное блаженство? Полагает ли, что уже не может больше совершить смертный грех? Считает ли себя достойной мученического венца? - вот вопросы, которые задавали Жанне церковники, отлично представлявшие себе их явно провокационный характер. Ибо на эти вопросы (как и на вопрос о благодати) нельзя было дать ни положительного, ни отрицательного ответа. Тот же заколдованный круг: объявить себя неспособной совершить смертный грех - значило уже впасть в грех «гордыни»; признать, что она может совершить смертный грех. - значит выставить себя орудием дьявола. И Жанна отвечает смиренно и осмотрительно: «Мне об этом ничего не известно, но я во всем надеюсь на господа».

Сколько их было - этих словесных баталий и поединков, когда одна неосторожная фраза могла стать основой для самого страшного из обвинений - обвинения в ереси и колдовстве.

Таковы были методы допросов. Впрочем, следствие не ограничивалось только допросами подсудимой. Чтобы вернее погубить Жанну, организаторы процесса подослали к ней соглядатая.

Среди асессоров трибунала был некий руанский священник по имени Никола Луазелер. Близкий друг Кошона, он пользовался полным доверием епископа и выполнял самые «деликатные» его поручения. Во время первых публичных допросов Луазелер контролировал работу секретарей: спрятавшись за занавеской, прикрывавшей оконную нишу, он вел протокол допроса, который затем сопоставлялся с записями Маншона и его коллег. А когда следствие зашло в тупик и стало ясно, что допросы подсудимой не дадут нужного для обвинения материала, метр Луазелер получил новое задание.

Однажды в камеру Жанны ввели немолодого человека в светской одежде. Выждав, пока стражники оставят его наедине с заключенной, он обратился к ней со словами привета, назвавшись ее земляком - лотарингцем и сторонником французского короля. Жанна, которая давно не видела ни одного приветливого лица и не слышала ни одного доброго слова, сразу же прониклась доверием к этому человеку и охотно отвечала на его многочисленные вопросы. Ей и в голову не могло прийти, что ее доброжелательный собеседник - агент Кошона, так как Луазелер никогда не появлялся открыто на заседаниях трибунала. Не подозревала она и о том, что весь их разговор слышен в соседней камере, где в этот момент находились Кошон, Уорвик и два секретаря. Вот что нам известно об этой сцене из показаний судейского секретаря Маншона.

«В соседней камере имелась отдушина, подле которой посадили меня и моего коллегу, чтобы подслушивать то, что скажет Жанна. Мы сидели там, слыша все и оставаясь незамеченными. Луазелер пустился в разговор с Жанной, сообщая ей выдуманные им новости. Поговорив о состоянии дел [французского]короля, он начал расспрашивать о ее откровениях. Жанна отвечала на его вопросы, уверенная, что он ее земляк и сторонник. Епископ и граф приказали нам занести в протокол ее ответы, но я возразил, что не следует этого делать, ибо бесчестно вести процесс таким путем, и что, если бы Жанна говорила подобные вещи в условиях нормального судопроизводства, то мы бы охотно их зарегистрировали.

Луазелер держал нас, нотариусов, в курсе всего, что дружески и по секрету говорила ему Дева, находя все время средства возвращать ее в зону нашей слышимости. Позже им был составлен мемуар, который использовался во время допросов для того, чтобы поймать Жанну врасплох и с поличным» (Q, III, 140, 141).

Никола Луазелер был не только шпионом, но и провокатором. Пользуясь доверием Жанны, он советовал ей, как она должна вести себя перед судьями. Странные это были советы. Луазелер внушал девушке, что она ни в коем случае не должна доверять людям, судившим ее от имени церкви: «Если ты доверишься им, то погибнешь». «Я полагаю, - осторожно замечает по этому поводу секретарь Буагильом, - что бовеский епископ был полностью в курсе дела, потому что иначе Луазелер не смог бы отважиться на такое поведение» (Q, III, 162). Только ли «в курсе дела»? Конечно, нет. Все, что нам известно о характере Луазелера и его взаимоотношениях с патроном, позволяет утверждать, что эти провокационные советы были подсказаны самим монсеньером епископом. На руанском процессе судья был заинтересован не в чистосердечных признаниях подсудимой, но в ее запирательстве, которое производило неблагоприятное впечатление на других членов суда и усугубляло в их глазах вину Жанны. Позже, открыв свое духовное звание, но по-прежнему выдавая себя за сторонника французов, Луазелер стал исповедником подсудимой, которая, по словам Маншона, никогда не появлялась перед трибуналом без предварительной беседы со своим наставником. Нужно ли говорить, что каждая исповедь тотчас же превращалась в допрос, а все, что поверяла Жанна духовнику, немедленно становилось известным судьям?

***

Ознакомившись с методами ведения следствия, перейдем к самому главному в первой фазе процесса: к содержанию допросов и к их результатам.

Жанну, как известно, привлекли к церковному суду на том вымышленном основании, что «общая молва» подозревает ее в ереси и колдовстве. С точки зрения христианской догматики, это были различные преступления: под ересью понималось отклонение от ортодоксальной веры и норм поведения христианина, под колдовством - общение с нечистой силой. Считалось в то же бремя, что будучи различными, эти преступления тесно связаны друг с другом. Зависимость здесь была обоюдной: с одной стороны, дьявол не мог овладеть душой безгрешного человека, с другой - само наличие греховных поступков и помыслов указывало на присутствие поблизости врага рода человеческого. Такова была общая «теоретическая предпосылка», из которой исходили судьи, стремясь извлечь из показаний подсудимой материал, подтверждающий первоначальное подозрение.

На руанском процессе обе стороны были согласны между собой в одном единственном пункте: подсудимая является орудием сверхъестественных сил. Но каких именно? Здесь мнения судей и подсудимой решительно расходились. Сама Жанна неколебимо верила в божественный характер своей миссии. И эту веру она не только не скрывала от судей, но постоянно и настойчиво подчеркивала, набрасывая подчас мистический покров на самые естественные свои поступки. Когда, например, ее спрашивали о том, по чьему совету она переменила женское платье на мужской костюм, она отвечала, что сделала это по велению бога и его ангелов.

Подобными ответами она невольно облегчала судьям их задачу. Им не нужно было доказывать, что подсудимая находится во власти потусторонних сил. Им нужно было «лишь» доказать, что она находится во власти дьявола.

Это оказалось нелегкой задачей. Версия о том, что Жанна прелюбодействовала с дьяволом, отпала сразу же: комиссия, составленная из опытных матрон, освидетельствовала девушку и признала ее непорочной. Впрочем, это вовсе не устраняло дьявола из дела Жанны д Арк, ибо, по мнению теологов, союз женщины с сатаной не обязательно принимал форму плотской связи. Дьявол мог, не посягая на честь своей подопечной, вручить ей талисман или поведать магическую формулу, благодаря которым она приобретала чудодейственную власть. Именно из этого исходили судьи, когда они дотошно расспрашивали Жанну о ее мече, знамени, перстнях, девизе и т. п.: они хотели найти материальное прибежище колдовских чар, некое реальное, физическое их воплощение.

Их усилия в этом направлении оказались столь же настойчивы, сколь и тщетны. В самом деле, не могли же они, не рискуя навлечь обвинение в богохульстве на самих себя, утверждать, что девиз «Иезус-Мария», который значился на знамени и письмах Жанны, был в действительности бесовским заклятием. Или что меч, найденный, как гласила общая молва, за алтарем церкви Сент-Катерен-Фьербуа, был подложен туда дьяволом: вход в освященный храм был сатане заказан строго-настрого. К тому же выяснилось, что клинок меча отмечен пятью крестами, а дьявол, как известно, не переносит вида и одного из них.

Дважды пытались добиться от подсудимой признания в том, что она хранила при себе корень мандрагоры («адамова голова»), приносящий, по широко распространенному поверию, богатство. Но и здесь следователей постигло разочарование: Жанна категорически отвергла это обвинение, а никакими доказательствами суд не располагал.

Особенно горячо защищала Жанна честь своего знамени. «Спрошенная, что она любила больше, - меч или знамя, отвечала, что больше, в сорок раз больше любила знамя» (Т, I, 72). «Спрошенная, почему во время коронации в Реймсе ее знамя внесли в собор, отдав ему предпочтение перед знаменами других капитанов, отвечала, что оно было в (ратном) труде и ему по справедливости подобало быть в почести» (там же, 178, 179).

В конце концов судьи были вынуждены отказаться от версии о талисмане и заклятии. В окончательном варианте обвинительного заключения об этом не говорилось ни слова.

Но обвинение в связи с дьяволом осталось. Оно основывалось, во-первых, на том, что подсудимая у себя на родине поклонялась «дереву фей», и, во-вторых, на том, что она действовала по воле «голосов» и видений. Последнему пункту следствие придавало исключительно важное значение,

«Голоса» и видения были главным предметом внимания следствия. Им посвящено более половины протокольных записей. Восемнадцать раз возвращалось следствие к этому предмету, и ни о чем другом Жанну не допрашивали с такой придирчивой мелочностью и с таким ревностным крючкотворством.

Здесь не упускалось из виду решительно ничего. Когда подсудимая впервые услышала таинственный голос? Когда он говорил с ней в последний раз? Сопровождался ли он появлением света? Откуда этот свет исходил? Кто из святых явился ей первым? Как она узнала в нем архангела Михаила? Как она отличала святую Маргариту от святой Катерины? Какие на них были одежды? Как они говорили-вместе или порознь? И на каком языке? Девушке, которая была абсолютно несведуща в богословии, задавали очень сложные и откровенно недоброжелательные вопросы. У нее спрашивали, например, исходил ли «голос» от самого бога или от архангелов и святых, имеют ли св. Михаил и св. Гавриил «натуральные» головы, полагает ли она, что бог создал святых такими, какими она их видела и т. д.

Жанна защищалась, как могла. На некоторые вопросы она наотрез отказалась отвечать: ей это запрещено. На другие отвечала с наивным лукавством. «Спрошенная, был ли он нагим (следователь интересовался, в каком виде предстал перед ней архангел Михаил, - В.P.),отвечала: „Неужели вы думаете, что господу не во что одеть своих святых?“. Спрошенная, имел ли он волосы, отвечала: „А с чего бы ему быть стриженым?“» (Т, I, 87).

В другой раз между Жанной и следователем произошел такой диалог:

- На каком языке говорили с тобой святые? (Вспомним, что тот же вопрос ей задавали богословы в Пуатье).

- На прекраснейшем, и я их хорошо понимала.

- Как же они могли говорить, не имея органов речи?

- Я оставляю это на усмотрение господа. Их голос был красив, мягок и звучал по-французски.

- Разве святая Маргарита не говорит по-английски?

- Как же она может говорить по-английски, если она не англичанка?

Обычно же она отвечала прямо и просто. Да, она слышала «голоса». Слышала так же явственно, как слышит сейчас голос следователя. Да, она видела святых. Видела так же ясно, как видит сейчас перед собой судей. Это по их воле она оставила родной дом и пошла на войну. Да, она уверена, что именно ее избрал господь для спасения Франции: «Все, что я сделала, было сделано мной по велению бога и не иначе».

«Спрошенная, ненавидит ли бог англичан, отвечала, что ей ничего не известно о любви или ненависти бога к англичанам и о том, как он поступит с душами. Но она твердо знает, что все они будут изгнаны из Франции, кроме тех, кого найдет здесь смерть» (Т, I, 169).

Казалось бы, ничего большего судьям и не требовалось. Заявления подсудимой о том, что она получает приказы непосредственно от бога и его святых, - разве не были эти заявления неопровержимой уликой ереси, поскольку они не оставляли места для церкви, посредницы между богом и людьми? А если церковь здесь не при чем, то не ясно ли, что «голоса» и видения Девы - не что иное, как дьявольское наваждение?

Но все это было не так просто. Церковь никогда не отрицала возможности непосредственных контактов между человеком и божеством. Больше того, на признании возможности таких контактов основывалось само представление о святых. Главная трудность заключалась в том, чтобы отличить «божественное откровение» от «дьявольского наваждения».

Богословско-схоластическая «наука» оживленно дебатировала этот вопрос - особенно в конце XIV-начале XV в., когда он приобрел исключительную остроту и актуальность. В эти смутные времена постоянных войн, разрухи, массовых эпидемий и голодовок во Франции и в других странах Западной Европы появилось великое множество «пророков», «провидцев» и «ясновидящих». Их проповеди и призывы были далеко не всегда безобидными с точки зрения классовых интересов церкви. В форму мистических «откровений» облекались подчас идеи, угрожавшие самим основам феодального строя. «Революционная оппозиция феодализму, - замечает Энгельс, - проходит через все средневековье. Она выступает, соответственно условиям времени, то в виде мистики, то в виде открытой ереси, то в виде вооруженного восстания».[20] В этих условиях сама жизнь поставила перед теологией проблему критерия «откровений». Требовалось установить некие общие правила, руководствуясь которыми компетентные церковные органы могли бы в каждом конкретном случае решить, от кого исходят «голоса» и видения - от бога или от дьявола.

В те времена, о которых здесь идет речь, эта проблема была решена. Критерий был найден, и правила установлены. Богословы пришли к выводу, что все дело в личности «ясновидящего», в его поведении и (что особенно важно) в цели деятельности. Если он преисполнен христианского благочестия и ставит перед собой добродетельную цель, то он осенен «святым духом». Отклонения же от норм христианской морали указывали на дьявольский источник «вдохновения». Все, следовательно, зависело от оценки личности и поведения испытуемого тем или иным церковным органом. Это был субъективный критерий, который открывал безграничные возможности для произвола.

В деле Жанны д’Арк этот произвол проявился с полной очевидностью. Как известно, руанский трибунал не был первым церковным органом, который заинтересовался, от кого исходят «голоса» и видения Жанны. До него этим же вопросом занималась богословская комиссия в Пуатье. В обоих случаях богословы имели дело не только с одним и тем же человеком, но с теми же самыми фактами. И членам комиссии в Пуатье, и руанским судьям Жанна говорила одно и то же. Но, опираясь на одни и те же исходные данные, два в равной мере компетентных органа пришли к диаметрально противоположным выводам.

Комиссия в Пуатье отвергла предположение о дьявольских кознях и позволила девушке присоединиться к войску, посылаемому в Орлеан, «чтобы дать там знамение божьей помощи». Основанием для этого вывода послужила моральная чистота испытуемой (комиссия не нашла в ней «ничего, кроме доброты, смирения, целомудрия, честности и благочестия»), а также добродетельный и богоугодный характер той цели, которую она перед собой поставила: изгнание англичан.

Но руанские судьи не могли, конечно, признать эту цель ни добродетельной, ни богоугодной. В намерении Жанны идти на войну и в ее военных успехах, т. е. в том самом, в чем богословы, принадлежавшие к иному политическому лагерю, видели залог и знамение божьей помощи, они находили одни лишь сатанинские козни и происки. А поскольку сама подсудимая заявляла, что она действовала по воле «голосов» и видений, то, стало быть, эти «голоса» и видения исходили ни от кого иного, как от дьявола.

Совершенно категорически высказался на этот счет факультет теологии Парижского университета, на экспертизу которого было передано обвинительное заключение по делу Жанны. По мнению столичных богословов, предмет, характер и цель «откровении», а также отвратительные личные качества обвиняемой указывали на то, что «голоса» и видения Жанны представляют собой «ложные, обольстительные и опасные наваждения». Профессора полагали, что духов, наславших эти наваждения и доставивших тем самым столько неприятностей англичанам, звали Белиал, Сатана и Бегемот (Т, I, 361).

Теологи решали вопрос о природе «откровений» Жанны д Арк в полной зависимости от своей политической позиции.

Точно так же подходили они и к оценке личности и поведения девушки. Судьям во что бы то ни стало нужно было обнаружить в поступках подсудимой отклонения от норм христианской морали, ибо, только обнаружив такие отклонения, они получали право говорить о сатанинском источнике «откровений». Обвинение в связи с дьяволом тесно переплеталось с обвинением в ереси.

В каких только грехах не обвиняли Жанну! Она преступила заповедь дочернего послушания, покинув отчий дом без ведома и согласия родителей. Совершила святотатство, осмелившись атаковать ворота Парижа в богородицын день. Нарушила христову заповедь прощения врагам, распорядившись отдать под суд некоего Франке Арраского - предводителя бургундской наемной шайки, взятого французами в плен во время одной из стычек под Компьенем. Пыталась покончить с собой, бросившись с башни Боревуара и т. д. и т.п.

Важнейшей уликой ереси были в глазах судей мужской костюм и прическа Жанны.

«Да не наденет жена мужское платье, а муж - женское; содеявший это, повинен перед господом», - гласила древняя церковная заповедь, подтвержденная многочисленными соборными постановлениями и папскими декретами.

Жанна нарушила ее.

Преступление было налицо. Оно отягощалось упорным нежеланием подсудимой снять богомерзкий костюм. «Названная женщина утверждает, - говорилось в обвинительном заключении, - что она надела, носила и продолжает носить мужской костюм по приказу и воле бога. Она заявляет также, что господу было угодно, чтобы она надела короткий плащ, шапку, куртку, кальсоны и штаны со многими шнурками, а ее волосы были бы подстрижены в кружок над ушами и чтобы она не имела на своем теле ничего, что говорило бы о ее поле, кроме того, что дано ей природой... Она отвергла кроткие просьбы и предложения переодеться в женское платье, заявив, что скорее умрет, нежели расстанется с мужской одеждой» (Т, I, 361).

Парижские эксперты-богословы квалифицировали поведение Жанны как богохульство, нарушение святых заповедей и канонических установлений, заблуждение в вере и пустое тщеславие. Более определенно высказались их коллеги-юристы, члены факультета канонического права: подсудимая - вероотступница и еретичка.

Как будто на сей раз обвинение полностью соответствовало фактам и базировалось на безупречной правовой основе. Надев мужской костюм, Жанна действительно преступила церковный запрет. Но было ли это преступление столь велико, чтобы дать суду бесспорное основание обвинить девушку в ереси? Взглянем на него глазами современников.

Здесь сразу же обнаруживается поразительный факт. Никто, решительно никто, кроме руанских судей и их парижских единомышленников, не считал Жанну вероотступницей и еретичкой из-за того, что она носила мужской костюм. А ведь в этом костюме ее видели десятки тысяч людей. В нем она не только воевала, но и посещала церкви, молилась, исповедовалась, принимала причастие, получала пастырские благословения. Она общалась с множеством священников, но ни разу не слышала от них упрека по поводу неподобающего плат ья.

Больше того. Мужской костюм был на Жанне и тогда, когда она стояла перед комиссией в Пуатье, которая специально выясняла вопрос о соответствии слов и поступков девушки нормам христианской морали. Профессора богословия и знатоки канонического права, входившие в эту комиссию, не нашли в поведении испытуемой ничего предосудительного. Стало быть, и их не смутило столь, казалось бы, явное нарушение канонического запрета.

Отсюда ясно, что этот запрет вовсе не обладал той всеобщей и обязательной силой, которую ему приписывали авторы обвинительного заключения по делу Жанны д Арк и парижские эксперты. Он допускал исключения, и его можно было обойти. По мнению крупнейшего французского теолога того времени Жана Жерсона, этот запрет представлял собой не общеобязательную правовую норму, но этическое правило, главной целью которого было пресечение распутства и разврата. Жанна же надела мужской костюм с богоугодной целью. «Бранить Деву за то, что она носит мужской костюм, - писал Жерсон, - значит рабски следовать текстам Ветхого и Нового заветов, не понимая их духа. Целью запрета была защита целомудрия, а Жанна подобно амазонкам переоделась в мужчину именно для того, чтобы надежнее сохранить свою добродетель и лучше сражаться с врагами отечества. Воздержимся же от придирок к героине из-за такого ничтожного повода, как ее одежда, и восславим в ней доброту господа, который, сделав девственницу освободительницей сего королевства, облек ее слабость силой, от коей нам идет спасение» (Q, III, 305). Это было написано 14 мая 1429 г. - через неделю после освобождения Орлеана.

Мнение Жерсона. разделяли и другие ученые клирики. Так, в частности, адвокаты папского трибунала Теодор де Лелиис и Паоло Понтано, ознакомившись во время подготовки реабилитации Жанны с материалами обвинительного процесса, пришли к заключению, что, надев мужской костюм и отказавшись его снять, Жанна вовсе не нарушила канонического запрета. Напротив, оба юриста усмотрели в этом свидетельство нравственной чистоты девушки, ибо с помощью мужского костюма она защищала свою честь от посягательств со стороны солдат и стражников.

Как видим, и теоретическое богословие, и прикладная юриспруденция не считали ношение неподобающей своему полу одежды безусловным проявлением ереси.

***

Допросы шли уже четвертую неделю, и организаторы процесса с каждым днем все больше убеждались в том, что следствие-если оно будет идти прежним путем не соберет неопровержимых доказательств вероотступничества подсудимой. «Голоса» и видения, мужской костюм, «дерево фей», «прыжок с башни Боревуара» - всех этих фактов вполне хватило бы для того, чтобы вынести обвинительный приговор в обычном инквизиционном процессе: церковь отправляла «еретиков» на костер на основании еще более скудных улик. Но чтобы убедить общественное мнение в том, что Жанна действительно является еретичкой, этих фактов было явно недостаточно. Суду не хватало безупречных доказательств.

И их создали.

Утром 15 марта в камеру явился следователь трибунала Жан де Лафонтен, который часто замещал на допросах бовеского епископа. Его сопровождали инквизитор и четверо асессоров.

Жанна ждала обычных вопросов - о «голосах», видениях, костюме и т. д. Но вопрос прозвучал неожиданно: «Согласна ли ты передать свои слова и поступки определению нашей святой матери церкви?».

Девушка не сразу поняла, чего от нее хотят. Она попросила уточнить, о каких поступках идет речь. «О любых. Обо всех вообще, - сказали ей. - Желаешь ли ты подчиниться воинствующей церкви?».

Выяснилось, что подсудимая не знает, что такое воинствующая церковь. Ей объяснили: есть церковь торжествующая и церковь воинствующая. Первая - небесная, вторая - земная. Торжествующая церковь - бог, святые и ангелы - правит спасенными душами. Воинствующая церковь - духовенство во главе с папой - борется за спасение душ.

Жанна задумалась. Она догадывалась, что в вопросе о подчинении воинствующей церкви скрыт подвох.

- Я не могу вам сейчас ничего ответить (Т, I, 154, 155).

Следователь не настаивал на немедленном ответе. Он перешел к другим предметам.

Так была расставлена ловушка, в которую судьи рассчитывали завлечь подсудимую. Их расчет строился, во-первых, на том, что Жанна была совершенно несведуща в вопросах теологии, и, во-вторых, на том. что она была глубоко убеждена в божественном характере своей миссии. Вопрос о подчинении воинствующей церкви был поставлен так, что девушка, считавшая себя избранницей бога, увидела в этом требовании посягательство на свое избранничество. И когда на следующем допросе 17 марта у нее вновь спросили, желает ли она передать все свои слова и поступки, хорошие и дурные, суду и определению воинствующей церкви, т. е. папе, кардиналам, прелатам, духовенству и всем добрым христианам-католикам, - «церкви, которая как целое непогрешима в своих суждениях и направляется святым духом», - Жанна ответила; «Я пришла к королю Франции от бога, девы Марии, святых рая и всепобеждающей небесной церкви. Я действовала по их повелению. И на суд этой церкви я передаю все свои добрые дела - прошлые и будущие. Что до подчинения церкви воинствующей, то я ничего не могу сказать» (Т, I, 167).

Ничего большего судьям и не требовалось. Они добились всего, чего хотели. Подсудимая отказалась признать над собой власть земной церкви. Необходимое доказательство ереси - убедительное, неопровержимое, безупречное - было налицо. Отказ подчиниться воинствующей церкви станет с этого момента главным обвинением. Ловушка захлопнулась.

В тот же день допросы были прекращены.

***

Сразу же по окончании следствия прокурор трибунала Жан дЭстиве приступил к составлению обвинительного заключения. Ему помогал парижский теолог Тома де Курсель. Работа была кропотливой: извлекли из протоколов допросов все, что говорило против Жанны, или то, что можно было обернуть против нее, препарировали этот материал, подчистили и сгруппировали. В результате на свет появился обширный документ, состоящий из длинной преабмулы и 70 статей. 27 марта в малом зале Буврейского замка подсудимой в присутствии должностных лиц трибунала и 37 асессоров зачитали первую половину этого документа; оставшуюся часть огласили на следующий день. По каждому пункту Жанна давала краткие показания. С этого началась вторая стадия судебного разбирательства - процесс с участием обвинителя.

Преамбула обвинительного акта перечисляла в общей форме преступления подсудимой. По мнению прокурора, «сия женщина Жанна-Дева» была колдуньей, чародейкой, идолопоклонницей, лжепророчицей, заклинательницей злых духов, осквернительницей святынь, смутьянкой, раскольницей и еретичкой. Она предавалась черной магии, злоумышляла против единства церкви, богохульствовала, проливала потоки крови, обольщала государей и народы, требовала, чтобы ей воздавали божественные почести.

Прокурор не упустил решительно ни одного из всех мыслимых преступлений против веры. Излюбленный прием фальсификаторов и лжецов: чем меньше конкретных доказательств, тем более грозно должны звучать общие обвинения.

Их, правда, полагалось, хоть как-то обосновать. Но за этим дело не стало. В 70 статьях перечислял метр д'Эстиве преступные деяния, речи и помыслы обвиняемой, восполняя по мере надобности отсутствие весомых улик передержками и измышлениями.

Во многих случаях обвинение прямо противоречило данным следствия. Так, например, в VII статье прокурор, ссылаясь на протокол допроса от 1 марта, утверждал, что «названная Жанна некоторое время хранила у себя на груди корень мандрагоры, надеясь этим средством приобрести богатство и земные блага». В протоколе же было сказано следующее: «Спрошенная, что она делала со своей мандрагорой, отвечала, что у нее нет мандрагоры и никогда не было» (Т, I, 86). Следующая статья обвиняла Жанну в том, что в возрасте 20 (!) лет она отправилась без разрешения родителей в город Нефшато, где нанялась на службу к содержательнице постоялого двора. Подружившись там с женщинами дурного поведения и солдатами, она научилась верховой езде и владению оружием. На самом же деле - и прокурор это прекрасно знал - девушка жила в Нефшато вместе со своими родителями и односельчанами, которые укрылись в стенах этого города от бургундских шаек. Что касается дружбы Жанны с проститутками и солдатами, то она представляла собой плод фантазии метра дЭстиве. Для чего эта «дружба» понадобилась обвинителю?

Ознакомимся со следующей (IX) статьей: «Находясь на службе [у содержательницы постоялого двора], названная Жанна привлекла к церковному суду города Туля некоего юношу, обещавшего на ней жениться, по случаю чего она часто посещала названный Туль. Этот юноша, проведав, с какими женщинами зналась Жанна, отказался от брака с ней, и Жанна в досаде оставила упомянутую службу». Следует выписка из протокола допроса от 12 марта, из которой явствует, что дело обстояло как раз наоборот: не Жанна принуждала юношу к браку, а он сам обвинил ее перед церковным судом в том, что, дав слово выйти за него замуж, она отказалась от своего обещания.

Страницы обвинительного акта изобиловали подобными измышлениями. Если верить метру д'Эстиве, так Жанна с детства обучалась у старух искусству магии и ведовства (статья IV), ходила по ночам на бесовские игрища под «деревом фей» (статья VI), похвалялась, что родит трех сыновей, один из которых станет папой, другой - императором, а третий - королем (статья XI), сама подложила в церкви меч, «чтобы обольстить государей, сеньеров, духовенство и народ» (статья XVI), заколдовала свой перстень и знамя (статья XX), скупала предметы роскоши (статья LV) и т. д.

Широко использовал прокурор и другой метод фальсификации - полуправду. Он утверждал, например, что Жанна наотрез отказалась переодеться в женское платье, даже когда ей обещали, что за это ее допустят к мессе и причастию. Она же предпочла не присутствовать на богослужении и не причащаться святых тайн, лишь бы сохранить свой богомерзкий наряд. Прокурор расценил это как доказательство упрямства подсудимой, ожесточения во зле, отсутствия благочестия, непокорности церкви и презрения к божественным таинствам (статья XV). В действительности же отказ Жанны снять мужской костюм не был столь категоричным. Девушка настойчиво и неоднократно просила суд допустить ее к мессе, соглашаясь переодеться на это время в женское платье. «Дайте платье, какое носят девушки-горожанки, т. е. длиный плащ с капюшоном, и я надену его, чтобы пойти к мессе», - гласит запись ее показаний в протоколе от 15 марта (Т, I, 157). Эту запись прокурор, конечно, оставил без внимания.

Но нагромождая одну небылицу на другую, заполняя страницы обвинительного заключения нелепостями и клеветой, переплетая откровенную ложь с полуправдой, прокурор упустил из виду одно чрезвычайно важное обстоятельство.

Он не учел, с каким противником ему предстоит иметь дело. Он не принял во внимание интеллект и характер подсудимой - ее живой ум, прекрасную память, умение быстро схватывать существо дела, поразительную способность мобилизовать в критические минуты все свои душевные силы. Эти качества еще раз сослужили Жанне отличную службу.

Она стойко защищалась, отводя одно обвинение за другим. Большинство приписываемых ей «преступлений» она отрицала начисто, уличая прокурора во лжи и ссылаясь на свои предыдущие ответы и показания. Но с отдельными статьями обвинительного акта она. соглашалась - полностью или частично, ограничиваясь лишь иным объяснением своих слов и поступков. Так бывало, когда прокурор касался военной деятельности подсудимой.

Обвинительное заключение было пронизано откровенной политической тенденцией. Жанне ставилось в вину намерение изгнать англичан из Франции (статья VII), убеждение в том, что «мир можно принести только на острие копья» (статья XVIII), обращение к англичанам с письмом, в котором «Дева, посланная богом», требовала отдать ей ключи от завоеванных городов и убраться восвояси; текст его воспроизводился полностью (статья XXII). «Из содержания этого письма, -заключал прокурор, - ясно видно, что Жанна находилась во власти злых духов, с которыми часто советовалась, как ей надлежит действовать» (статья XXIII). По мнению ренегата, идею освобождения родины мог подсказать только дьявол,

И вот когда речь заходила о таких «преступлениях», подсудимая, как правило, ничего не отрицала. Да, она действительно взялась за неженский труд, но ведь «на женскую работу всегда найдется много других» (Т, I, 213). Неверно, будто бы она была врагом мира вообще. Она и письменно, и через послов просила герцога Бургундского помириться с ее королем. «Что же касается англичан, то мир с ними будет заключен лишь после того, как они уберутся к себе в Англию» (Q, I, 334). Ее обвиняют в том, что она присвоила себе права военачальника, став во главе 16-тысячного войска? Что же, это правда. Но «если она и была военачальником, то только для того, чтобы бить англичан» (Т,  I,  262).

В этих прямых и гордых ответах вся Жанна. В английском плену, окруженная врагами, перед лицом инквизиции, обвиненная во всех преступлениях, какие только могла измыслить озлобленная фантазия судей, одинокая и измученная девушка борется не за свою жизнь (ибо только смирением может она смягчить собственную участь), но за правоту дела, которому служила и продолжает служить.

Двухдневное чтение обвинительного акта превратилось в поединок между подсудимой и прокурором, и в этом поединке прокурор потерпел поражение.

Труд метра д'Эстиве пропал даром. Судьи убедились, что составленный ими документ никуда не годится.

Во-первых, он был перенасыщен обвинениями. Прокурор поступил вопреки мудрому правилу, гласящему, что «тот, кто слишком многое доказывает, ничего не доказывает». Он доказывал слишком многое, не позаботившись отделить главное и основное от случайного и второстепенного. Среди массы мелких и вздорных обвинений затерялись те, которым судьи придавали решающее значение: отказ подчиниться воинствующей церкви, «голоса» и видения, мужской костюм.

Во-вторых, слишком уж явно проступали в обвинительном заключении политические мотивы процесса, У каждого, кто мог ознакомиться с этим документом, складывалось твердое убеждение, что Жанну судили не за преступления против веры, но за ее военную и политическую деятельность, т. е. за то, что не подлежало компетенции церковного суда, С другой стороны, прокурор слишком открыто заявлял о своей приверженности англичанам, лишая тем самым судебное разбирательство видимости беспристрастия.

«Семьдесят статей» были забракованы на заседании трибунала, которое состоялось 2 апреля в резиденции бовеского епископа. На том же заседании было решено составить обвинительное заключение заново. Сделать это поручили парижскому теологу Никола Миди. Через три дня новый документ лег на судейский стол.

Он содержал всего лишь 12 статей и не имел ни преамбулы, ни общих выводов. В нем вообще не давалось оценки поступкам и словам подсудимой. Каждая статья представляла собой подборку показаний Жанны, относящихся к одному из главных предметов следствия. Были убраны явные нелепости и прямые политические выпады. Осталось наиболее существенное: «голоса» и видения, «дерево фей», мужской костюм, непослушание родителям, попытка самоубийства, уверенность в спасении своей души и, конечно, отказ подчиниться воинствующей церкви.

Подобно первому варианту обвинительного акта «Двенадцать статей» были фальсификацией, но более тонкой и квалифицированной. Она заключалась в одностороннем подборе извлечений из показаний Жанны и в их тенденциозной редакции. Так, например, в VIII статье, где речь шла о «прыжке с башни Боревуара», воспроизводились (неточно) слова Жанны о том, что она предпочитает смерть английскому плену, и опускалось то место из ее показаний, где она говорила, что, бросившись с высокой башни, она думала не о смерти, но о побеге. Следующая статья приписывала подсудимой уверенность в собственной непогрешимости: «...она полагает, что не может больше впасть в смертный грех». В действительности же, отвечая на соответствующий вопрос следователя, Жанна сказала, что ей об этом ничего не известно, но она ждет милости от господа. В таком же духе были обработаны и другие ее показания.

Через много лет, во время процесса реабилитации Жанны, богословы и законники вынесут документу, составленному Никола Миди, уничтожающий приговор. «Что касается „Двенадцати статей“, - скажет теолог Гильом Буйе, - то лживость их очевидна. Составленные бесчестно и с намерением ввести в заблуждение, они искажают ответы Девы и умалчивают об обстоятельствах, которые ее оправдывают» (Q, III, 326). Римский канонист Паоло Понтано заявит, что этот документ составлен неполно, лживо и клеветнически (Q, II, 65). И даже Великий инквизитор Франции брат Жан Брегаль отзовется о «Двенадцати статьях» как о плоде злого умысла и коварства, Но все это будет сказано через много лет.

5 апреля суд одобрил и утвердил обвинительное заключение. С «Двенадцати статей» сняли копии, которые разослали многочисленным консультантам и экспертам. В сопроводительном письме Кошон и Леметр просили сообщить в наикратчайший срок мнение относительно содержащихся в обвинительном заключении показаний подсудимой: «Не противоречат ли эти показания или некоторые из них ортодоксальной вере, святому писанию, решениям святой римской церкви, одобренным этой церковью мнениям и каноническим законам; не являются ли они возмутительными, дерзкими, преступными, посягающими на общий порядок, оскорбительными, враждебными добрым нравам или как-нибудь иначе неблаговидными, и можно ли на основе названных статей вынести приговор по делу веры?» (Т, I, 289, 290). Сама постановка вопроса допускала возможность только утвердительного ответа; консультантам оставалось лишь выбрать любые из предложенных определений. Так они и поступили.

Не прошло и двух недель, как трибунал получил более 40 экспертных заключений. За осуждение подсудимой высказались 2 епископа, 3 аббата, 18 докторов богословия, 4 доктора канонического права, 8 бакалавров-теологов и 11 лиценциатов-правоведов. Обвинение поддержали руанский капитул и коллегия адвокатов архиепископского суда. В том, что этот многоголосый хор провозгласил анафему Жанне, не было, конечно, ничего удивительного: копии «Двенадцати статей» рассылались тем, кто полностью зависел от английской администрации и ревностно служил оккупантам.

Оставалось услышать решающее слово. Его должен был произнести Парижский университет - самое авторитетное учреждение французской церкви, оплот теологии, гонитель ереси. В середине апреля четыре члена университетской делегации во главе с Бопером отправились в Париж, чтобы привезти оттуда заключение Сорбонны.

«Двенадцать статей» стали, таким образом, предметом широкого обсуждения. И только одно заинтересованное лицо ничего не знало об их содержании. Суд не счел нужным ознакомить с обвинительным заключением саму подсудимую. От Жанны скрыли текст этого важнейшего документа.

Грубое нарушение процессуальных норм судопроизводства? Разумеется. Но не первое и далеко не последнее. На этом суде элементарные понятия законности попирались буквально на каждом шагу.

***

Процесс вступил в заключительную стадию.

Теперь перед судьями встала новая задача: заставить Жанну отречься от своих «грехов». Причем отречься публично. Это должно было, по замыслу организаторов процесса, окончательно развенчать Деву в глазах ее религиозных современников.

В ход пустили все средства. Сначала - «милосердные увещевания».

В середине апреля Жанна тяжело заболела. Думали, что она не выживет. Но и болезнь не избавила девушку от визитов судей и настойчивых попыток принудить ее покориться воле церкви и определению трибунала, который эту церковь представляет. 18 апреля в камеру явился Кошон в сопровождении большой группы асессоров.

„Я больна и, кажется, смертельно, -записывает секретарь слова Жанны. - Если бог желает оказать мне последнюю милость, то прошу вас принять мою исповедь, дать мне причастие и похоронить в освященной земле“. На это ей было сказано: „Если хотите приобщиться к таинствам церкви, покоритесь ей, как добрая католичка». Ответила: „Я ничего не могу сейчас сказать“. Тогда ей было сказано, что если она боится за свою жизнь, то тем более должна искупить грехи; не подчинившись же церкви, она не имеет права требовать у нее чего бы то ни было. Ответила: „Если я умру в тюрьме, то, надеюсь, вы похороните мое тело в освященной земле“ (т. е. на христианском кладбище, - В.Р.)» (Т, I, 329, 330). Больше от нее ничего не удалось добиться.

Смерть Жанны от болезни не входила в планы организаторов процесса. Уорвик распорядился послать за врачами.

«Позаботьтесь о больной, как следует, - сказал он им. - Ни за что на свете король не хотел бы, чтобы она умерла естественной смертью. Она ему дорого стоила, и он желает, чтобы она погибла от руки правосудия. Ее нужно сжечь. Сделайте же все необходимое, заботливо ухаживайте за ней и постарайтесь ее вылечить».

Осмотрев больную, врачи нашли у нее лихорадку и предложили пустить кровь.

«Никаких кровопусканий, - заявил Уорвик. -Девчонка хитра и может убить себя» (Q, III, 54). Кровь все же пустили, и Жанна выздоровела.

Едва она оправилась от болезни, как ее привели в малый зал Буврейского замка, где собралось 65 асессоров. Это было самое многолюдное заседание трибунала за все время процесса. Увещевать подсудимую поручили нормандскому прелату Жану де Кастильону. Жанна снова услышала ...откровения... дьявольские козни... мужской костюм... гордыня... «Милосердное» увещевание закончилось прямой угрозой:

- Если вы не доверитесь церкви и будете упорствовать, вас сожгут как еретичку.

- Мне нечего вам сказать. Когда я увижу костер, то и тогда повторю лишь то, что уже говорила.

9 мая Жанну привели в застенок, показали орудия пыток и вновь предложили отречься.

- Поистине вы можете вывернуть мне члены и даже убить меня, но я не скажу ничего другого. А если и скажу, тo потом заявлю во всеуслышание, что вы заставили меня говорить насильно» (Т, I, 349).

12 мая Кошон вызвал к себе нескольких асессоров и поставил перед ними вопрос, применить ли к подсудимой пытку. Десять советников высказались против, мотивируя тем, что «не следует давать повода для клеветы на безупречно проведенный процесс» (Т, I, 351). Трое настаивали на пытке. Среди них был метр Никола Луазелер, который заявил, что пытка кажется ему лучшим средством врачевания души Жанны. Но председатель трибунала присоединился к мнению большинства, и от пытки отказались.

14 мая Парижский университет на специальном заседании утвердил заключение факультетов теологии и канонического права по делу Жанны. Оба факультета квалифицировали «преступления» Жанны как ересь и ведовство. Сообщив это определение руанскому трибуналу, университет направил письмо Генриху VI, умоляя короля распорядиться, «чтобы это дело было бы срочно доведено правосудием до конца, ибо промедление и оттяжки здесь очень опасны, а отменное наказание крайне необходимо для того, чтобы вернуть народ, который сия женщина ввела в великий соблазн, на путь истинного и святого учения» (Т, I,356).

Решающее слово было произнесено.

23 мая Жанну ознакомили с определением университета и снова (в четвертый раз) предложили отречься.

- Когда меня осудят и я увижу костер и палача, готового поджечь его, и даже когда я буду в огне, то и тогда я не скажу ничего, кроме того, что уже говорила на суде. И с этим умру.

Председатель трибунала объявляет слушание дела оконченным. Вынесение приговора назначено на завтра.

***

В четверг 24 мая, рано утром, Жанну под сильной охраной привезли на кладбище аббатства Сент-Уэн. За ночь там соорудили два помоста - один большой, другой поменьше.

На большом помосте разместились судьи, асессоры и именитые гости, приглашенные присутствовать на церемонии оглашения Приговора. Среди них был сам Генри Бофор, кардинал Винчестерский.

Жанна поднялась на малый помост и стала рядом с проповедником, которому предстояло обратиться к ней с последним увещеванием. Среди членов суда не было недостатка в искусных риторах. Но Кошон предпочел пригласить странствующего проповедника Гильома Эрара; предполагалось, что слова незнакомого священника произведут на подсудимую большее впечатление, нежели речи человека, которого она видела на судейской скамье. Там же находились секретари трибунала и судебный исполнитель Жан Массье.,

Толпа горожан заполнила площадку между помостами, а поодаль стояла тележка палача, готовая отвезти осужденную к месту казни.

Темой проповеди метр Эрар взял текст из евангелия от Иоанна: «Лоза не может приносить плоды, если она отделена от виноградника». По словам официального протокола процесса, он «торжественно» развил эту тему, подчеркнув, что своими многочисленными заблуждениями и пагубными деяниями подсудимая поставила себя вне церкви - истинного вертограда божьего, насаженного рукой Христа. Покончив с Жанной, проповедник перешел к Карлу VII:

- О, Франция, о благородная французская династия - ты, которая всегда была оплотом христианства и защитницей веры, - как ты обманута! Твой правитель и самозванный король Карл положился, как еретик и схизматик, на слова и дела пустой и бесчестной женщины. И не только он, но и все покорное ему духовенство, которое испытывало эту женщину и не наставило ее на истинный путь.

Проповедник указал на стоявшую рядом девушку:

- Я обращаюсь к тебе, Жанна, и говорю, что твой король - еретик и схизматик.

- Со всем почтением осмелюсь вам заметить, мессир, что мой король вовсе не такой, как вы утверждаете, Клянусь жизнью, он самый благородный из всех христиан.

- Заставьте ее замолчать, - приказал Эрар судебному исполнителю (Q, II, 14-17, 333-335). В конце проповеди он вновь обратился к Жанне:

- Перед тобой сидят судьи, которые много-много раз убеждали и просили тебя передать свои слова и поступки определению нашей святой матери церкви, доказав, что cреди этих слов и поступков есть многое, чего, по мнению клириков, не следовало бы ни говорить, ни поддерживать.

- Я вам отвечу. Что касается подчинения церкви, то я просила судей отослать мое дело в Рим, на суд святому отцу-папе, которому я вручаю себя - первому после бога. Что же касается моих слов и поступков, то в них не повинен ни король, ни кто-либо другой. А если в них и было что дурное, то в ответе за это только я (Т, I, 387).

Это была просьба об апелляции - если не формально, то по существу. Девушка, главным «преступлением» которой был отказ подчиниться воинствующей церкви, всенародно апеллировала к главе этой церкви. Просьба передать дело на суд папы была с точки зрения канонического права вполне законной, и если бы трибунал придерживался правовых норм, то он был бы обязан отложить вынесение приговора, рассмотреть просьбу обвиняемой и сообщить ей свое мотивированное решение. Но о каких правовых нормах и процессуальных гарантиях могла идти речь на этом судилище?

Жанне заявили, что папа находится слишком далеко и что каждый епископ является полновластным судьей в своей епархии. Затем ей трижды предложили отречься. И трижды она отвечала отказом.

Кошон начал читать приговор. В документе, который он держал в руках, не было слова «смерть». Церковь передавала осужденную в руки светской власти, прося эту власть обойтись с осужденной снисходительно и «без повреждения членов». Но эта лицемерная формула означала не что иное, как казнь: еретика, от которого отвернулась церковь, ждала немедленная смерть на костре.

Кошон читал медленно и громко. Он прочел уже большую часть приговора, когда произошло то, чего так нетерпеливо ждали постановщики этого трагического спектакля.

Прервав епископа на полуслове, Жанна закричала, что она согласна принять все, что соблаговолят постановить судьи и церковь, и подчиниться во всем их воле и приговору.

«И, - как гласит текст официального протокола, - не единожды повторила, что если священники утверждают, что ее видения и откровения являются ложными, то она не желает больше защищать их» (Т, I, 388). «Тогда же, - продолжает протокол, - на виду у великого множества клириков и мирян она произнесла формулу отречения, следуя тексту составленной по-французски грамоты, каковую грамоту собственноручно подписала» (Т, I, 389).

Жанна произнесла слова покаяния, и ожидавший ее смертный приговор заменили другим, который судьи заготовили заранее, рассчитывая на то, что обвиняемая отречется. В нем говорилось, что суд учел чистосердечное раскаяние подсудимой и снял с нее оковы церковного отлучения. «Но так как ты тяжко согрешила против бога и святой церкви, то мы осуждаем тебя окончательно и бесповоротно на вечное заключение, на хлеб горести и воду отчаяния, дабы там, оценив наше милосердие и умеренность, ты оплакивала бы содеянное тобою и не могла бы вновь совершить то, в чем ныне раскаялась» (Т, 1, 393).

Огласив приговор, Кошон распорядился увести осужденную в Буврейский замок. Инквизиционный процесс по делу о впадении в ересь «некой женщины Жанны, обычно именуемой Девой», закончился.

***

Почему Жанна отреклась? Что заставило смириться девушку, которая выдержала многомесячную неравную борьбу со своими судьями?

На этот вопрос ответила сама Жанна: страх перед костром.

До сих пор ее поддерживали не только исключительная сила духа и естественный оптимизм юности, отвергающий самую мысль о возможности близкой смерти, ее поддерживала также вера в свою счастливую судьбу. Эту веру Жанна черпала из собственного короткого, но богатого жизненного опыта. Ее судьба и впрямь была необыкновенной. В 17 (семнадцать!) лет она достигла того, о чем мечтала, осуществив самые, казалось бы, несбыточные планы. И именно поэтому она была уверена, что бог, избравший ее орудием своей воли, не допустит, чтобы она погибла, не завершив того, для чего была призвана. Она твердо верила в свое спасение - верила до самого последнего момента.

Но вот ее привезли на кладбище, окружили стражей, подняли над толпой, показали палача и начали читать приговор. Вся эта до мелочей продуманная процедура была рассчитана на то, чтобы вызвать у нее душевное потрясение и страх смерти.

Расчет оправдался. Никогда еще Жанна не чувствовала себя такой одинокой. Ее окружала враждебная толпа. Английские солдаты осыпали ее проклятиями и угрозами. Они вопили: «На костер ведьму!». В воздухе свистели камни.

Никогда еще смерть не казалась ей такой неотвратимой - неотвратимой и близкой. И только теперь она поняла, что чуда не произойдет, что никто не придет к ней на помощь и что она стоит перед выбором: отречься или умереть. И она отреклась.

От чего?

В официальном протоколе процесса мы находим грамоту, которую Жанна якобы собственноручно подписала на кладбище Сент-Уэн (Т, I, 389, 390). Это истинное, составленное по всей форме покаяние еретички, вероотступницы и колдуньи, в котором Жанна признавалась во всевозможных преступлениях против веры. Там говорилось, в частности, что она взялась за оружие с умыслом проливать людскую кровь. Документ многословный и торжественно-велеречивый: напечатанный убористым шрифтом, он занимает в последнем издании протокола процесса страницу с лишним (почти 50 строк).

Но вот что заявили членам комиссии по реабилитации Жанны очевидцы сцены отречения. Доктор медицины Гильом де Ла Шамбр (он лечил Жанну во время ее болезни): «Жанна прочла короткий текст, состоявший из 6-7 строчек на сложенном вдвое листе бумаги; я стоял так близко, что мог легко различить строчки и их расположение» (Q, II, 52). Секретарь инквизитора Никола Такель: «Я хорошо помню Жанну в момент, когда метр Жан Массье читал ей формулу отречения. В этой формуле было около 6 строк, написанных крупным почерком» (там же, 192). Асессор трибунала Пьер Мижье: «Чтение формулы отречения заняло столько же времени, сколько нужно для того, чтобы прочесть „Отче наш“» (там же, 132). И, наконец, сам судебный исполнитель Жан Массье: «[Проповедник]Эрар передал мне грамоту, чтобы прочесть ее Жанне. Я читал ее перед ней. Я помню, что в этой грамоте было сказано, что Жанна не будет впредь носить оружие, мужской костюм и прическу „в кружок“, не считая других пунктов, каковые я не припоминаю. Я утверждаю, что эта грамота содержала не более 8 строк! Я твердо знаю, что это не та грамота, которая помещена в протоколе процесса, ибо та, что помещена там, отличается от той, которую я прочел и которую Жанна подписала» (там же, 112).

Исследователи процесса Жанны д’Арк неоднократно пытались реконструировать подлинную формулу отречения. В последнее время утвердилось мнение, что эта формула содержится во французской рукописи протокола (так называемая Орлеанская рукопись). Прежде эту рукопись считали сокращенным переводом с официального латинского протокола, который в свою очередь представлял собой перевод с не дошедшего до нас первоначального французского текста. Новейшие же исследования доказали, что Орлеанская рукопись восходит непосредственно к первоисточнику. Содержащаяся в ней формула отречения действительно отличается от той, которая помещена в официальном латинском протоколе. Она намного короче формулы официального протокола и - что важнее всего - лишена тех откровенных политических инвектив, которыми извбилует формула официального протокола. Судя по ней, Жанна отрекалась от «голосов» и видений и обещала снять мужской костюм.

Вполне возможно, что и формула Орлеанской рукописи также не является адекватным воспроизведением текста той грамоты, которую подписала Жанна, ибо текст формулы никак не укладывается в те 6-8 строк, о которых так настойчиво и единодушно говорили очевидцы сцены отречения. Но как бы там ни было, ясно одно: формула официального протокола представляет собой подделку, цель которой заключается в том, чтобы распространить задним числом отречение Жанны на всю ее предыдущую деятельность. Вероятнее всего, на кладбище аббатства Сент-Уэн Жанна не отреклась от своего прошлого. Она лишь согласилась подчиниться впредь предписаниям церковного суда.

***

Политическая цель процесса была достигнута. Английское правительство могло оповестить весь христианский мир, что колдунья и еретичка, замышлявшая сокрушить с помощью дьявола поставленную богом власть, всенародно покаялась в своих преступлениях.

Но вырвав у девушки слова покаяния, организаторы процесса вовсе не полагали дело законченным. Оно было сделано лишь наполовину, ибо за отречением Жанны должна была последовать ее казнь.

«Святая инквизиция» располагала простым средством для того, чтобы пересмотреть первоначальный приговор и казнить Жанну на безупречно «законном» основании. Нужно было лишь доказать, что после отречения она совершила «рецидив ереси»: человек, вторично впавший в ересь,, подлежал немедленной казни. А что Жанна, приговоренная к пожизненному тюремному заключению, рано или поздно совершит нечто такое, что можно будет расценить как «рецидив ереси», - в этом судьи, хорошо знавшие характер своей жертвы, нисколько не сомневались. «Не тревожьтесь, сэр. Мы ее снова поймаем», - сказал Кошон графу Уорвику, когда после окончания церемонии на кладбище Сент-Уэн тот встревожился, что Жанне удалось избежать казни. «Милосердный приговор» был в глазах самих судей лишь временной отсрочкой казни, и единственное, что их заботило, - чтобы эта отсрочка не затянулась. Торопили англичане, да и сами прелаты хотели поскорее покончить с этим затянувшимся делом, так как многие из них спешили на Базельский церковный собор. Ход событий нужно было решительно ускорить.

Перед отречением Жанне обещали, что, если она покается, ее переведут в женское отделение архиепископской тюрьмы и снимут кандалы. Но вместо этого по приказу Кошона ее снова доставили в старую камеру Буврейского замка. Там она переоделась в женское платье, и ей обрили голову. Кандалы не сняли и английскую стражу не убрали.

Прошло два дня. В воскресенье 27 мая по городу распространился слух, что осужденная вновь надела мужской костюм. На следующий день Кошон, Леметр и семь асессоров направились в Буврей, чтобы выяснить, так ли это. Оказалось, что так. Жанна встретила судей одетая в свой старый костюм.

У нее спросили, кто принудил ее сделать это. «Никто, - ответила Жанна. - Я сделала это по своей доброй воле и без всякого принуждения». Тогда ее спросили о причинах. В ответ Жанна повторила то, что не раз говорила раньше: «Находясь среди мужчин, приличнее носить мужской костюм, нежели женское платье». И затем сказала, что она надела мужской костюм потому, что судьи не выполнили своих обещаний.

«Спрошенная, слышала ли она после четверга свои голоса, отвечала, что да. Спрошенная, что они ей сказали, отвечала, что господь передал через святых Катерину и Маргариту, что он скорбит о предательстве, которое она совершила, согласившись отречься, чтобы спасти свою жизнь, и что она проклинает себя за это» (Т, I, 397). Потом она сказала, что отреклась из-за страха перед костром (de paour du feu elle a dit ce quelle a dit).

Вечером в доме епископа собрались секретари трибунала. Они обработали записи утреннего допроса, выправили, не слишком исказив смысл, кое-какие фразы и, переписав весь текст набело, скрепили его своими подписями. Так появился протокол последнего допроса Жанны - трагический документ, в котором сама Жанна рассказывает обо всем, что она пережила после отречения: об отчаянии, котopoe охватило ее, когда она поняла, что ее обманули, о презрении к самой себе из-за того, что она испугалась смерти, о том, как она проклинала себя за предательство, - она сама произнесла это слово, -и о победе, которую она одержала, - о самой, пожалуй, трудной из всех ее побед, потому что это была победа над страхом смерти.

На полях протокола, против того места, где говорилось, что Жанна проклинает себя за отречение, кто-то из судей сделал пометку: responsio mortifera - «ответ, ведущий к смерти». Судя по этой пометке, трибунал усмотрел в словах Жанны свидетельство «рецидива ереси». Но вовсе не эти слова решили участь подсудимой. Судьба Жанны была окончательно предрешена в тот самый момент, когда она снова надела мужскую одежду. Именно тогда она вторично впала в ересь, т. е. совершила преступление, которое неминуемо влекло за собой смерть на костре.

Как это произошло? Вопрос этот может показаться на первый взгляд совершенно излишним. Разве сама Жанна не ответила на него? Разве она не заявила, что надела мужской костюм добровольно, и не объяснила, почему она это сделала? К чему же искать загадки там, где их нет? История Жанны д’Арк и без того изобилует неясностями.

Все это так. И тем не менее с тех пор, как были опубликованы материалы руанского процесса (а с того времени прошло более ста лет), историки - и не любители эффектных сенсаций, а вдумчивые и осторожные исследователи - вновь и вновь спрашивают себя: как это произошло? Спрашивают потому, что обстоятельства, при которых Жанна вновь надела мужской костюм, являются в действительности неясными и загадочными.

Во время процесса реабилитации некоторые свидетели, допрошенные следственной комиссией, выдвинули версию, согласно которой английские стражники насильно заставили Жанну надеть мужской костюм. Особенно подробно и даже красочно рассказал об этом судебный исполнитель Жан Массье:

«Вот что случилось в воскресенье на троицу (27 мая)... Утром Жанна сказала своим стражникам-англичанам: „Освободите меня от цепи, и я встану“ (на ночь ее опоясывали цепью, которая запиралась на ключ). Тогда один из англичан забрал женское платье, которым она прикрывалась, вынул из мешка мужской костюм, бросил его на кровать со словами „Вставай!“, а женское платье сунул в мешок. Жанна прикрылась мужским костюмом, который ей дали. Она говорила: „Господа, вы же знаете, что мне это запрещено. Я ни за что его не надену“. Но они не желали давать ей другую одежду, хотя спор этот длился до полудня. Под конец Жанна была вынуждена надеть мужской костюм и выйти, чтобы справить естественную нужду. А потом, когда она вернулась, ей не дали женское платье, несмотря на ее просьбы и мольбы.

«Все это, - добавляет Жан Массье, - Жанна мне поведала во вторник после троицы, в первой половине дня. Прокурор вышел, чтобы проводить господина Уорвика, и я остался с ней наедине. Тотчас же я спросил у Жанны, почему она вновь надела мужской костюм, и она ответила мне рассказом, который я вам передал» (Q, II, 18).

Свидетельство Жана Массье воспринимается на первый взгляд как вполне заслуживающее доверия. Это впечатление создается прежде всего благодаря наивной непосредственности рассказа, изобилующего теми бытовыми деталями, выдумать которые бывает обычно труднее всего. А если учесть также несомненную осведомленность судебного исполнителя относительно многих тайных сторон процесса и то обстоятельство, что тюремщики Жанны вполне могли поступить так, как об этом рассказал Массье, то становится понятным, почему авторы многочисленных сочинений безоговорочно приняли версию о насильственном принуждении. Можно сказать, не рискуя впасть в преувеличение, что описанная Массье сцена стала в полном смысле слова хрестоматийной. Именно поэтому ей следует уделить особое внимание.

Несмотря на всю свою кажущуюся достоверность, свидетельство Жана Массье весьма уязвимо для критики. Оно является в сущности единственным, где изложены конкретные обстоятельства дела. Другие современники говорили о том, что Жанну насильно заставили надеть мужской костюм, в более общей и осторожной форме. Уже упомянутый выше врач Гильом де Ла Шамбр передавал слух, источник которого был неясен ему самому. «Спустя короткое время после отречения, - заявил он, - я слышал разговоры, будто англичане подвели Жанну к тому, что она вновь надела мужской костюм. Рассказывали, что они похитили у нее женское платье и подложили мужскую одежду; отсюда заключали, что она была несправедливо осуждена» (Q, III, 53). Еще более неопределенно высказался секретарь трибунала Буагильом: «Я полагаю, что Жанну подтолкнули сделать то, что она сделала, ибо некоторые участники процесса с великим ликованием и радостью узнали, что она вновь надела мужской костюм» (там же, 164).

Думается, что показанием де Ла Шамбра можно в данном случае с чистой совестью пренебречь: свидетель был далек от закулисной стороны событий и знал о ней ровно столько, сколько сообщала общая молва. Иначе обстоит дело с показанием Буагильома - человека очень осведомленного. Но в нем-то как раз не было сказано ни единого слова о том, что у Жанны похитили или отняли женское платье.

Не говорили об этом ни коллега Буагильома Маншон, ни монах-доминиканец Мартин Ладвеню, принявший последнюю исповедь осужденной, ни другие осведомленные члены трибунала. На процессе реабилитации Маншон и Ладвеню выдвигали другую версию: по их мнению, Жанна надела мужской костюм, чтобы защититься от стражников. пытавшихся ее изнасиловать. Объяснение малоубедительное, ибо появись у стражников такое намерение, они бы без труда его осуществили, и костюм жертвы не был бы этому помехой. Что могла поделать девушка с пятью солдатами, будь даже на ней стальные латы? Но солдаты и не помышляли о насилии. «Дьяволица» внушала им такой суеверный ужас, который защищал ее честь лучше любого костюма.

Как видим, никто из сколько-нибудь осведомленных современников не поддержал версии Жана Массье. И не потому, что они хотели снять с себя ответственность за вторичное «грехопадение» Жанны, ибо в таком случае им следовало бы поступить как раз наоборот, взвалив эту ответственность на безымянных стражников. Нет, они действительно ничего не знали о той драматической сцене, которая, по словам судебного исполнителя, разыгралась в. камере осужденной. Ровным счетом ничего. Даже тех слухов, на которые ссылался де Ла Шамбр.

Но, конечно, более существенным является то, что показание Массье прямо противоречит заявлению самой Жанны на последнем допросе. Напомню читателю это место из протокола: «Спрошенная, почему она надела мужской костюм и кто заставил ее надеть его, отвечала, что она надела его по своей воле и без всякого принуждения (elle l'а prins de sa voulente, sans nulle contrainct)». Яснее сказать невозможно.

Нет решительно никаких оснований сомневаться в достоверности протокола в этом его месте, хотя, как известно, секоетари подчас записывали совсем не то, что говорила Жанна, и не записывали того, что она говорила. Но, как правило, все мало-мальски существенные искажения и пропуски были вскрыты на процессе реабилитации. Об этих фактах охотно говорили и асессоры и сами секретари. Бояться им было нечего: вся вина падала на покойного бовеского епископа, по приказу которого производилась фальсификация текста протокола. И если бы слова Жанны о том, что она надела мужской костюм добровольно, были бы измышлены ее судьями, то об атом безусловно узнали бы члены реабилитационного трибунала. А они уж в свою очередь радостно ухватились бы за объяснение, избавляющее их от необходимости искать другие оправдывающие Жанну обстоятельства. Но документы молчат, и это молчание свидетельствует о том, что запись допроса верно воспроизводит показания подсудимой.

Жанна не только заявила, что она надела мужской костюм добровольно, но и объяснила, почему она это сделала и на каких условиях она согласна вновь подчиниться воле церковного суда. Условия эти были следующими: ее допускают к мессе и причастию, освобождают от кандалов, переводят в церковную тюрьму и помещают под надзор женщины. Короче говоря, она потребовала, чтобы судьи выполнили все свои обещания. Мотивировке ее поступков нельзя отказать в убедительности, а самим поступкам - в последовательности, и это почти начисто исключает предположение, что в основе поведения Жанны лежало грубое насилие над ее волей. Если бы все произошло так, как рассказал Массье, то почему Жанна не протестовала перед судьями?

Из всего сказанного следует, что версию, выдвинутую Массье, нужно отнести к числу тех апокрифических сказаний, которыми изобилует история Жанны д’Арк. Эта версия появилась во время реабилитации Жанны и в интересах реабилитации. Легко понять тех, кто ее выдвигал и поддерживал. Они хотели дать такое объяснение «рецидива ереси», которое одновременно обеляло бы и Жанну, и ее судей. Жанну - потому, что ее насильно заставили совершить этот рецидив. Судей - потому, что они были в полном неведении относительно истинных обстоятельств дела.

В действительности же все было гораздо проще. Проще и вместе с тем сложнее. Никто не отнимал у Жанны женское платье. Она сама по своей доброй воле переоделась в мужской костюм. И не находясь в состоянии крайней нервной экзальтации, как это иногда утверждается, а вполне обдуманно. Это был протест против судей, которые обманули ее, не выполнив ни одного из своих обещаний.

Но этот протест был спровоцирован организаторами процесса. Обманув осужденную, они предвидели, какова будет ее реакция. Больше того, они сумели сделать так, что протест Жанны вылился в нужную им форму «рецидива ереси». Откуда в камере осужденной взялся мужской костюм? Одно из двух: либо его не убрали после отречения, либо подложили потом. Но и в том и в другом случае преднамеренный характер этих действий совершенно очевиден.

Провокация удалась. Инквизиционный трибунал мог теперь приступить к слушанию дела о вторичном впадении в ересь. Это дело было рассмотрено в течении двух дней. В понедельник 28 мая состоялся единственный допрос подсудимой; о нем уже говорилось выше. Во вторник трибунал принял решение о выдаче Жанны светским властям. Эта формула была равнозначна смертному приговору. Кошон приказал судебному исполнителю доставить осужденную на площадь Старого рынка завтра, в среду 30 мая 1431 г., в 8 часов утра,

***

О том, что ее сегодня казнят, Жанна узнала на рассвете, когда в камеру к ней пришли монахи Мартин Ладвеню и Жан Тутмуй. Их прислал епископ, чтобы они подготовили девушку к смерти. «Ее состояние, - вспоминал позже Ладвеню, - было таким, что я не могу передать это словами». А когда в камеру пришел Кошон, он услышал: «Епископ, я умираю по вашей вине».

Она исповедалась и причастилась - в этой последней «милости» церковники ей не отказали. Потом ее вывели из тюрьмы, посадили на повозку и повезли к месту казни. На ней было длинное платье и шапочка. Она тихо и горько плакала.

Толпы народа стояли на ее пути. Английское командование опасалось беспорядков и вывело на улицу весь гарнизон нормандской столицы. 120 солдат сопровождали повозку, еще 800 выстроились на площади Старого рынка. Там, неподалеку от церкви Спасителя, сложили костер...

Не прошло и недели с того дня, когда на кладбище аббатства Сент-Уэн была разыграна сцена отречения. И вот снова стоит Жанна на высоком помосте, а на противоположном помосте восседает духовенство во главе с кардиналом Винчестерским.

Снова читают проповедь. Тема, правда, другая и проповедник другой. «Если один член болен, все члены больны», - более часа разглагольствует метр Никола Миди на текст из послания апостола Павла к коринфинянам. Он заканчивает словами:

«Ступай с миром, Жанна. Церковь не может больше защищать тебя и передает светской власти».

И снова Кошон объявляет приговор - на сей раз окончательный и бесповоротный:

«Во имя господа, аминь... Мы, Пьер, божьим милосердием епископ Бовеский. и брат Жан Леметр, викарий преславного доктора Жана Граверана, инквизитора по делам ереси... объявляем справедливым приговором, что ты, Жанна, в народе именуемая Девой, повинна во многих заблуждениях и преступлениях...».

Рассказывали, что, прочтя приговор, Кошон прослезился. Возможно, так оно и было. Монсеньер епископ лицедействовал перед зрителями. Слезы, которые он проливал для всеобщего обозрения, должны были убедить тех, кто сомневался в его пастырских чувствах, как глубоко скорбит он о заблудшей душе и с какой болью он был вынужден произнести только что формулу церковного отлучения:

«... мы решаем и объявляем, что ты, Жанна, должна быть отторжена от единства церкви и отсечена от ее тела, как вредный член, могущий заразить другие члены, и что ты должна быть передана светской власти...».

Представитель этой власти - королевский судья, его наместник и сержанты - находятся тут же. Они ждут, когда прозвучат последние фразы приговора - лицемерные фразы о снисхождении:

«... мы отлучаем тебя, отсекаем и покидаем, прося светскую власть смягчить свой приговор, избавив тебя от смерти и повреждения членов».

Кошон замолкает. С помоста, на котором стоит осужденная, спускаются священники. Какое-то мгновение Жанна стоит одна - высоко над копьями английской стражи, лицом к лицу с монсеньером Кошоном, братом Жаном Леметром и его преосвященством кардиналом Винчестерским.

Королевский судья дает знак сержантам. Они поднимаются на помост, стаскивают с него Жанну и подводят к судье. Он должен огласить свой приговор. Но англичане так громко выражают недовольство затянувшейся процедурой, что судья решает пренебречь этой формальностью и сразу же передает девушку палачу: «Исполняйте свой долг»...

В четыре часа пополудни костер догорел. Пепел и кости бросили в Сену. Таков был приказ кардинала Винчестерского. Англичане боялись, что останки сожженной могут стать реликвиями.

Говорили, что сердца Жанны огонь не тронул.

***

Убийцы Жанны не скрывали своего преступления. Напротив, они постарались оповестить о нем всех, кого могли. В июне английское правительство направило письмо императору Германии, королям, герцогам и «другим государям всего христианского мира». В нем оно излагало историю «некоей колдуньи, появившейся недавно во французском королевстве и понесшей только что наказание за свои преступления». В письме подчеркивалось, что Жанну судили не за ее политическую деятельность, а за ересь и ведовство. В таком же духе была составлена грамота Генриха VI, адресованная духовенству, дворянству и горожанам оккупированных районов Франции. Парижский университет сообщил в свою очередь папе, императору и коллегии кардиналов об исходе руанского процесса, воздав хвалу тому рвению, с каким епископ Бовеский и брат Леметр защитили целостность христианской религии. «Столь ясный пример покажет всем верующим христианам, что нужно следовать учению церкви и наставлениям прелатов вместо того, чтобы внимать выдумкам женщины, погрязшей в ложных суевериях», - этим назиданием заключили богословы свою реляцию.

Удалось ли организаторам процесса скрыть от современников подлинные причины суда над Жанной д’Арк?

Мы не знаем, как откликнулись на известие о казни Жанны европейские дворы. Но вот что писал вскоре после суда венецианский купец Морозини, человек, далекий от высокой политики: «Англичане сожгли Жанну по причине ее успехов, ибо французы преуспевали и, казалось, будут преуспевать без конца. Англичане же говорили, что, если эта девушка погибнет, судьба не будет больше благосклонна к дофину».[21]

Как видим, современники - и даже не французы, а иностранцы - нисколько не обманывались относительно истинного характера руанского процесса.

Глава 5. Запоздалое оправдание

Когда отряд теряет командира, когда гибнет лучший боец - это потеря, но не поражение. Жанна погибла. Франция продолжала борьбу.

Исход ее. был предрешен. Народное сопротивление оккупантам, спасшее страну от национальной катастрофы, по-прежнему оказывало решающее влияние на ход войны и на изменение в пользу Франции общей военно-политической обстановки.

Англичане с помощью инквизиции убили Жанну. Но они были не в силах уничтожить ее побед. Времена их успехов ушли в прошлое - и безвозвратно.

Пытаясь парализовать впечатление, произведенное коронацией Карла VII, кардинал Винчестерский собственноручно короновал своего племянника двойной короной Англии и Франции. Эта церемония была устроена в Париже в декабре 1431 г. Но никто не воспринял ее всерьез: Франция уже имела законного главу государства - залог и символ национальной независимости. Характерно, что даже герцог Бургундский - и тот отклонил предложение присутствовать на коронации Генриха VI, ограничившись сдержанным и сугубо официальным поздравлением, переданным через послов.

Выше уже говорилось, что после разгрома англичан в долине Луары летом 1429 г. и победоносного марша французской армии к Реймсу в политике Филиппа Доброго наметилась тенденция сближения с Францией. Последовавшие затем военные неудачи бургундцев, самой крупной из которых было поражение под Компьенем, заставили их отказаться от завоевательных планов. Неспокойно было и в самой державе Филиппа Доброго. Города Фландрии и Бургундии отказывались оплачивать дорогостоящие авантюры герцога. Льеж восстал. Другие города были готовы последовать его примеру. В начале 1430-х годов резко ухудшились внешнеполитические позиции герцогства: Карл VII заключил союз с германским императором Сигизмундом, который был встревожен распространением бургундского влияния на нижненемецкие земли. Все это вместе взятое заставило Филиппа сделать решительный шаг. 21 сентября 1435 г. он подписал в Appace мирный договор с представителями Карла VII. Бургундия выходила из войны и обещала Франции дружественный нейтралитет. Этот нейтралитет был, впрочем, щедро оплачен: помимо того, что Филипп удерживал за собой Пикардию и Артуа, Карл уступал ему графства Маконэ и Оксеруа, а также несколько городов в Шампани. Аррасский договор не уничтожил противоречий между Францией и Бургундией, ибо территориальное объединение Франции не могло быть завершено без присоединения захваченных бургундцами чисто французских земель. Но эту задачу будут решать следующие поколения. А пока что мир с Бургундией развязал Франции руки для борьбы с главным противником. Это был крупный политический успех, последствия которого не замедлили сказаться.

Весной 1436 г. французская армия подошла к Парижу. 13 апреля в городе вспыхнуло вооруженное восстание. Парижане изгнали англичан и их приспешников; столица была освобождена. Сбылись слова Жанны, сказанные на суде: «Не пройдет и семи лет, как англичане потеряют свой самый ценный залог во Франции».

Среди тех, кто бежал из Парижа, был Пьер Кошон. Что ж, ему это было не в диковину: когда-то он бежал из Реймса, потом из Бове. Руанским архиепископом он так и не стал и вынужден был довольствоваться тощим епископством Лизье в Нормандии. Там он и умер в 1442 г. Его покровитель, кровавый регент Бедфорд, умер еще раньше, в 1435 г., за неделю до подписания Аррасского договора, в том самом Буврейском замке, где провела свои проследние месяцы Жанна.

Окончательное изгнание англичан из Франции оказалось нелегким делом. Измученная страна не могла вести непрерывную войну, так как не имела средств для того, чтобы содержать большую постоянную армию. Отсюда тактика «малой войны»: осады отдельных городов, медленное продвижение, частые перемирия и затишья. Лишь в конце 1440-х годов, после того как были упорядочены государственные финансы и произведена военная реформа. французская армия, очистив от врага территорию Иль-де-Франса, вступила в пределы Нормандии.

Там ее ждали партизаны. Провинция была объята пламенем народной войны, описания которой вызывают в памяти современного читателя рассказы о боевых действиях героев Сопротивления. Вот свидетельство нормандского прелата Тома Базена, автора «Истории Карла VII». Он был преемником Кошона по епископству Лизье и таким же прислужником оккупантов.

«Эти люди, способные на все, которых обычно называли „разбойниками“, творили чудеса в Нормандии и в других занятых англичанами областях и землях... Они постоянно нападали на англичан, убивая их без всякой жалости всякий раз, когда представлялся случай. Те их непрерывно разыскивали, обшаривая леса, которые окружали и прочесывали отряды солдат с собаками. Был опубликован указ, обещавший тем, кто убьет разбойников или выдаст их правосудию, награду из королевской казны, и это вдохновляло английских солдат на уничтожение сего опасного отродья. Однако, как у гидры, этого вида змеи, о которой говорят поэты, на месте одной отрубленной головы тотчас же вырастали три других. Говорили, что за один только год трибуналы Нормандии приговорили к смерти и повесили более десяти тысяч этих разбойников и тех, кто давал им убежище. Цифру эту легко проверить, обратившись к государственным счетам, поскольку, как мы уже говорили, выплачивалась премия за каждую голову разбойника, переданного правосудию или убитого при облаве. Но несмотря на все старания, провинция была очищена от этой чумы не раньше, как пришел конец английскому господству и [Нормандия] была возвращена своим природным хозяевам - французам. . . Остатки этих бандитов влились в регулярную армию и получали там жалование; другие же вернулись к себе домой и вновь взялись за обработку земли или за ремесло, если его знали, работая отныне, чтобы прокормить себя самих, жен и детей».[22]

Благодаря совместным действиям армии и партизан Нормандия была освобождена в течение одного года. В июле 1449 г. Дюнуа, назначенный генеральным наместником провинции, которую еще предстояло завоевать, начал кампанию. В августе французы овладели городами южных районов: Вернелем, Пон-Левеком и Лизье. В октябре народное восстание открыло им ворота Руана.В декабре капитулировал Гарфлер, в январе - Гавр, 15 апреля В битве при Форминьи, близ Байе была одержана победа над спешно переброшенным из-за Ламанша английским войском. Французы взяли реванш за Азенкур; неприятель оставил на поле боя около 4 тысяч убитых; командующий и сорок знатных рыцарей попали в плен. Результатом этой победы было взятие Авранша, Байе и Кана. Освобождение Нормандии закончилось в августе, когда гарнизон Шербура оставил крепость и бежал в Англию.

Одновременно на юге страны развернулись боевые операции по освобождению Гиени. Здесь англичане оказали особенно упорное сопротивление, так как им грозила потеря земель, которыми они владели почти три столетия. Первоначальный успех французов, занявших летом 1450 г. Байонну и Бордо, оказался непрочным: в октябре 1452 г. у стен Бордо высадилось семитысячное английское войско, и столица Гиени была вновь потеряна. Впрочем, ненадолго. 17 июля 1453 г. у городка Кастийон-сюр-Дордонь произошло сражение, в котором англичане потерпели сокрушительное поражение. Это была последняя битва Столетней войны. 19 октября авангард французской армии вступил в Бордо.

Война кончилась. Народ свершил свой подвиг. Оправдались пророческие слова Жанны, которая верила в победу тогда, когда в нее не верили самые опытные политики и самые прославленные полководцы: англичане были изгнаны с французской земли - кроме тех, кто нашел в этой земле могилу.

***

Когда Жанна попала в плен, Карл VII не сделал ничего, чтобы спасти ее. Когда она предстала перед церковным судом, он промолчал. Когда ее сожгли, он не вспомнил о ней.

[23]

Если бы историк, изучающий заключительный период Столетней войны, имел в своем распоряжении только официальные документы французского правительства, то он и не подозревал бы о существовании Жанны д’Арк, потому что ни один из этих документов - ни многочисленные королевские указы, ни послания «добрым городам», ни победные манифесты - не упоминает о ней ни единым словом. Как будто ее не было вовсе.

Это молчание объясняют обычно отвратительными личными качествами короля. В какой-то мере это объяснение справедливо. Карл VII был личностью малосимпатичной. Холодный эгоист, ревниво относящийся к чужой славе и столь же ревниво оберегающий собственный титул «победоносца», который преподнесли ему придворные льстецы, он обладал истинно королевским качеством: умением забывать тех, кто в трудные времена приходил ему на помощь. Чувство благодарности никогда не было его отличительной чертой. К тому же он не любил вспоминать и не желал, чтобы ему напоминали о той далекой поре, когда он - ныне общепризнанный государь Франции, король-победитель - был всего-навсего лишь жалким «буржским корольком», готовым отказаться от прав на родительский престол и бежать в Кастилию. Короче говоря, у Карла было действительно много личных причин для того, чтобы «забыть» Жанну.

Но не следует упускать из виду и другого. Карл был прежде всего политиком, великолепно умевшим отделять политические интересы от личных эмоций и подчинять последние первым. Жизнь заставила его пройти полный курс политического лицемерия, и он в совершенстве владел этим искусством. И если бы он видел хоть малейшую выгоду в том, чтобы тотчас же после казни Жанны обратить себе на пользу самый факт этой казни, он безусловно не промолчал бы. Но он не считал это выгодным. Больше того - любое открытое проявление сочувствия к памяти Жанны д’Арк со стороны Карла VII было до поры до времени не в интересах короля. Прежде всего потому, что ему, христианнейшему королю, не пристало сожалеть вслух о казни женщины, которая была официально осуждена церковью за преступления против веры.

Во-вторых, потому, что публично выраженное сожаление о казни Жанны было бы воспринято как недружелюбный жест по отношению к герцогу Бургундскому, о причастности которого к делу «лотарингской колдуньи» знали решительно все. Ссориться же с Филиппом в этот момент Карл не хотел.

И наконец, такое сожаление звучало бы открытым упреком в адрес Парижского университета - влиятельной организации, в поддержке которой король нуждался до тех пор, пока не почувствовал себя достаточно сильным для того, чтобы лишить университет политического влияния и подчинить его своему контролю. Но это произошло значительно позже, а до тех пор Карл чутко прислушивался к голосу университетских кругов и не желал раздражать эти круги понапрасну.

Единственное, в чем Карл был действительно заинтересован, - так это в официальном, т. е. произведенном самими церковными властями, пересмотре дела Жанны д’Арк и в отмене приговора, поскольку это дело затрагивало его престиж. И он терпеливо ждал, когда представится такая возможность. Ждал целых 18 лет.

В 1449 г. был, наконец, освобожден Руан. 10 ноября 1449 г. Карл VII на коне, убранном белым бархатным чепраком с вышитыми золотом лилиями, в короне и со скипетром торжественно вступил в столицу Нормандии. У кафедрального собора его встретило духовенство во главе с архиепископом Раулем Русселем, бывшим в свое время асессором инквизиционного трибунала по делу Жанны. Прелат преподнес королю святые реликвии, которые тот благоговейно поцеловал, опустившись на колени. Затем он клятвенно подтвердил привилегии местного духовенства и прослушал благодарственную мессу. Общее прощение всем, кто сотрудничал с англичанами, было даровано еще раньше.

Спустя три месяца после этой трогательной сцены, 15 февраля 1450 г.. Карл поручил своему советнику Гильому Буйе, доктору богословия и профессору Парижского университета, произвести предварительное расследование обстоятельств процесса Жанны и дал ему необходимые для этого полномочия. В первых числах марта Буйе опросил семерых свидетелей, осведомленность которых не вызывала сомнений. Это были бывший секретарь трибунала Гильом Маншон, бывший судебный исполнитель Жан Массье, бывший асессор Жан Бопер, а также четыре монаха-доминиканца из руанского монастыря Сен-Жак, принимавшие участие в работе инквизиционного трибунала в качестве асессоров инквизитора. По окончании следствия Буйе представил королю протоколы показаний вместе с составленным им докладом.

Так начался последний процесс Жанны - процесс ее реабилитации. Он был таким же политическим процессом, как и процесс осуждения, но преследовал, разумеется, противоположную цель. Если осуждение Жанны было задумано как удар по престижу Карла VII, то ее реабилитация должна была очистить короля от подозрений в связи с «еретичкой» и «колдуньей». Об этом совершенно прямо говорилось в записке Буйе: «Дальнейшее .молчание относительно этого несправедливого обвинения нанесет явный ущерб королевскому достоинству... Какое пятно на будущее, если враги смогут заявить, что французский король держал в своих войсках еретичку, которая общалась с демонами».[24]

***

Казалось бы, процедура реабилитации не займет много времени, так как налицо было все, что требовалось для отмены несправедливого, приговора: желание могущественного государя, необходимые документы (и прежде всего официальный протокол руанского процесса, рукопись которого Маншон вручил королевскому уполномоченному) и показания участников суда над Жанной, вскрывшие в полной мере его инспирированный характер. Но прошло более шести лет с начала пересмотра дела, прежде чем приговор был отменен и Жанну признали невиновной.

Возникли прежде всего трудности чисто юридического характера. С правовой точки зрения расследование, произведенное Гильомом Буйе, не значило решительно ничего. Сам Буйе был клириком, но в данном случае он действовал как представитель короля, т. е. как уполномоченный светской власти. Жанну же осудила церковь, и только церковь могла ее реабилитировать. Это было ясно. Неясно было другое: какому именно церковному органу принадлежало право отменить приговор, вынесенный епископским судом совместно с инквизицией. Система католической церкви была очень сложна, и на роль кассационной инстанции могли претендовать самые различные учреждения: трибунал реймсского архиепископства, которому была подчинена епархия Бове, Парижский университет, имевший статус высокого духовного суда, инквизитор по делам веры во Франции, общее собрание французских прелатов  и т. д. Трудность эта усугублялась тем, что пересмотр дел был вообще вещью необычной в практике церковных трибуналов. «Святая инквизиция», накопив к середине XV в. огромный опыт осуждения еретиков, почти не располагала прецедентами обратного порядка.

Юристы из окружения Карла VII, которые вели подготовительную работу по процессу реабилитации Жанны (деятельность их почти не оставила следов в документах), остановились в конце концов на самой высокой из всех возможных инстанций - на римской курии. И не только потому, что это был наиболее авторитетный орган, но и потому, что само дело Жанны д’Арк имело международный характер, и, следовательно, арбитром по этому делу должен был выступить международный церковный трибунал. В самом деле, если бы Жанну оправдал только французский суд, то цель, к которой стремился Карл VII, не была бы достигнута: англичане не преминули бы обвинить суд в пристрастии. Оправдание же, вынесенное от имени папы, выглядело совершенно иначе.

Значительно легче был решен вопрос о том, кому следует выступить в качестве истца. Французское правительство предпочло остаться в тени, просьба о пересмотре дела исходила формально от родственников осужденной.

В апреле 1452 г. после каких-то продолжительных и оставшихся нам неизвестными переговоров кардинал д'Эстутвиль, легат папы Николая V во Франции, начал официальное следствие по процессу Жанны, имея в виду его пересмотр и реабилитацию осужденной. Вместе с Великим инквизитором Франции Жаном Брегалем он допросил в Руане пятерых свидетелей - в том числе Маншона, де Ла Пьера и Ладвеню, которые уже давали показания перед метром Буйе. Процедура следствия была обычной: каждый свидетель отвечал на вопросы заранее составленного формуляра, причем редакция этих вопросов зачастую подсказывала нужный ответ. Текст вопросника до нас дошел, и, судя по нему, следователи возлагали всю ответственность за казнь Жанны только на покойного епископа Бовеского и безымянных «англичан», совершенно замалчивая роль Парижского университета и второго судьи - инквизитора. Через несколько дней на основе собранных показаний составили новый и более подробный, но проникнутый той же тенденцией вопросник, по которому передопросили пятерых старых и 11 новых свидетелей. 12 мая д'Эстутвиль осведомил Карла VII о результатах расследования, заверив короля, что он употребит все влияние, чтобы довести дело до конца: «... потому что я знаю, что оно весьма сильно затрагивает Вашу честь и положение» (Q, V, 336).

Вернувшись в Рим, кардинал-легат передал все имеющиеся у него материалы (в том числе и копии протокола обвинительного процесса) на экспертизу двум выдающимся знатокам канонического права - адвокатам папской курии Теодору де Лелиис и Паоло Понтано. Те ответили обширными богословско-юридическими трактатами, в которых «казус» Жанны д’Арк рассматривался как с процессуально-правовой точки зрения, так и по существу. Не формулируя окончательных выводов (чего от них, впрочем, и не требовалось), эксперты тщательно отметили все сомнительные моменты формально-правового характера и указали на обстоятельства, которые, по их мнению, оправдывали поведение Жанны до суда и во время процесса. Они оспорили правомочность бовеского епископа судить Жанну, поскольку она не совершила на территории его диоцеза никакого преступления; подчеркнули, что подсудимую держали в светской тюрьме и не дали ей защитника-куратора; осудили недозволенные методы следствия: угрозы, запугивание, шантаж и т. п. Как уже говорилось выше, Паоло Понтано дал уничтожающую оценку «Двенадцати статьям», заявив, что составители этого документа пренебрегли истиной и прибегли ко лжи и клевете. Он же высказал критические замечания относительно важнейших пунктов обвинения. Так, в частности, Понтано полагал, что Жанну нельзя считать преступницей за то, что она носила мужской костюм. В доказательство он приводил следующие доводы.

1. Жанна надела этот костюм по вдохновению свыше.

2. Канонические установления, запрещающие женщинам носить мужское платье, направлены на то, чтобы предотвратить распутство и непристойность; Жанна носила этот костюм, чтобы защитить свою девичью честь.

3. Она часто выражала желание переодеться в женское платье на условиях, которые она выставляла.

4. Она соглашалась, в частности, на это, чтобы присутствовать на мессе и получить причастие.

5. Возможно, она поклялась королю не снимать мужской костюм.

6. В конце концов, уступив требованию судей, она переоделась в женское платье; стало быть, она не упорствовала в своем отказе.

7. То, что она затем вновь надела мужской костюм, не может быть квалифицировано как вторичное впадение в ересь, поскольку не было налицо первоначального преступления.[25]

Инквизитор Франции доминиканец Жан Брегаль запросил в свою очередь мнение авторитетных французских теологов и канонистов. Те с готовностью откликнулись. В короткое время вокруг «дела» Жанны д’Арк возникла целая богословско-юридическая литература: известен добрый десяток трактатов и мемуаров, авторы которых с энтузиазмом высказывались за оправдание Жанны. Некоторые из этих сочинений содержали обстоятельный анализ материалов обвинительного процесса; авторы других, не утруждая себя излишней аргументацией, доказывали невиновность Жанны с помощью простейшего силлогизма. Он сводился к следующему: французская монархия по самой своей природе неспособна доверять или покровительствовать еретикам; Жанна служила этой монархии; отсюда с необходимостью следует, что обвинение в ереси, выдвинутое против Жанны, ложно.

Церковный хор, провозгласивший некогда анафему живой Жанне, был готов ныне провозгласить ей, мертвой, аллилуйю. В этом хоре особенно выделялись голоса тех, кто прежде верой и правдой служил англичанам, а теперь лез из кожи вон, чтобы заслужить милость нынешнего монарха.

Дело, однако, вновь застопорилось-и по причинам чисто политическим. Главной из них было ухудшение отношений между Римом и Францией, вызванное настойчивым желанием папы Николая V добиться отмены или смягчения Буржской прагматической санкции 1438 г., которая ограничивала права римской курии на территории французского королевства. Но все усилия папы ни к чему не привели, а поэтому он до конца своих дней оставался глух к просьбам дать реабилитации Жанны дальнейший ход.

Весной 1455 г. Николай V умер. Его преемником стал Каликст III (испанец Альфонсо Борджиа). Он был избран благодаря поддержке французских кардиналов и не остался перед ними в долгу. Выборы нового папы состоялись 8 апреля 1455 г., а уже 11 июня Каликст III подписал рескрипт, назначавший архиепископа Реймсского и епископов Парижского и Кутанского апостолическими комиссарами по проверке и пересмотру дела Жанны с правом вынесения окончательного приговора.

Реабилитационный трибунал приступил к работе 7 ноября, собравшись на первое заседание в Соборе Парижской богоматери. Перед прелатами предстала мать Жанны-Изабелла Роме, которая последние годы жила в Орлеане на пенсию от муниципалитета. Ее сопровождали сыновья Жан и Пьер, адвокат семьи и несколько именитых граждан Орлеана. «С великими стенаниями и вздохами» (так сказано в протоколе) просила Изабелла высокий суд очистить память ее покойной дочери от пятна бесчестия. Суд внял этой просьбе.

Начались новые расследования. Теперь предстояло проверить не только материалы процесса обвинения, но и обстоятельства жизни Жанны до плена и суда, чтобы установить, не была ли она действительно колдуньей и еретичкой. Проверка потребовала полгода напряженной работы. Уполномоченные трибунала и сами его члены опросили свидетелей в Руане (декабрь 1455 г.), Домреми, Вокулере и Туле (январь-февраль 1456 г.). Орлеане (февраль-март), Париже (март-апрель) и снова в Руане (май). Перед следователями прошли десятки людей.

Это было фантастически пестрое общество. Мужчины и женщины. Миряне и клирики. Крестьяне, принцы, монахи, рыцари, епископы, ремесленники, чиновники, врачи... Среди этих людей были друзья Жанны и те, кто отправил ее на костер. Одни из них знали Жанну очень хорошо, другие же видели ее издали и мельком.

Для одних она была родственницей, крестницей, соседкой, другом детства. Для других - боевым другом, таким же солдатом, как и они сами, с которым они в давно минувшие годы штурмовали Турель, сражались на мосту Менга, преследовали англичан у Пате, шли через Шампань к Реймсу. Для третьих - подсудимой, которую они допрашивали по многу часов подряд в одиночной камере Буврейского замка.

Разные люди вспоминали о Жанне. Но кто бы то ни был - ее любимая подруга Манжетта или подручный Кошона, асессор инквизиционного трибунала Тома де Курсель; никому неведомый пахарь из Домреми Мишель Лебуен или светлейший герцог Алансонский; дядюшка Жанетты Дюран Лаксар, проводивший ее к Бодрикуру, или доминиканец Мартин Ладвеню, принявший последнюю исповедь осужденной, - их показания, дополняя друг друга, воссоздают удивительно цельный образ девушки, у которой оказалась столь необыкновенная судьба. И хотя они вспоминали о ней через много лет, годы не могли стереть впечатления, и Жанна предстает в рассказах знавших ее людей как живая.

Показания свидетелей процесса реабилитации имеют совершенно исключительное значение для истории Жанны д’Арк. Благодаря им мы не только узнаем бесчисленное множество драгоценных подробностей, которые иначе никогда бы не стали достоянием потомков, но и получаем возможность взглянуть на эту историю глазами современников - а такая возможность представляется не часто. Чего стоит, например, признание рыцаря Бертрана де Пуланжи, вспоминавшего о том, как он сопровождал Жанну к дофину: «Я был молод тогда, но несмотря на это, не испытывал к сей юной девушке никакого телесного влечения: настолько добродетели, которые я в ней видел, внушали мне уважение» (Q, II, 458). Удивлялся сам себе и Дюнуа, который славился своими галантными похождениями и не упускал случая приумножить эту славу: «Ни я, ни другие, будучи рядом с ней, не могли и помыслить о ней дурно. По моему мнению, в этом было что-то божественное» (там же. III, 15). А признание незаурядных военных способностей Жанны? Можно, конечно, скептически относиться К показаниям тех, кто подобно герцогу Алансонскому или Тибо дАрманьяку видел в 17-летней девушке прирожденного полководца, умевшего руководить войском так, «как если бы она была капитаном, провоевавшим 20 или 30 лет» (там же, II, 100). Но здесь важна сама точка зрения современников, важен самый факт таких заявлений со стороны опытных военачальников.

О многом мы узнаем из показаний свидетелей реабилитации. Но могли бы узнать о большем. Могли бы в том случае, если бы следствие не обходило тщательно некоторые периоды жизни и деятельности Жанны.

Еще первый издатель материалов обоих процессов Жюль Кишера обратил внимание на следующий, показавшийся ему загадочным факт. Свидетельские показания, изобилуя сведениями о Жанне до момента коронации Карла VII (Домреми, Вокулер, Шинон, Пуатье, Орлеан  и т. д.), почти ничего не говорят о последующих событиях: о попытке взять Париж, о «почетном плене» при дворе, о неудавшейся осаде Лашарите, об уходе на помощь Компьеню и, наконец, об обстоятельствах, при которых Жанна попала в плен. Из поля зрения следователей выпал, таким образом, большой и важный период жизни Жанны.

Наличие этой явной лакуны пытались объяснить тем, что апостолические комиссары вообще не задавались целью проследить всю жизнь осужденной. «Юридическое расследование - нечто совсем иное, нежели историческое исследование. Оно не имело задачей снабдить информацией будущих биографов Жанны. Единственная цель его заключалась в том, чтобы пересмотреть ее процесс».[26]Замечание, безусловно, справедливое, но ничего не объясняющее. Его легко повернуть против того, от кого оно исходит: именно потому, что реабилитационный трибунал должен был пересмотреть обвинения, выдвинутые против Жанны, ему следовало бы непременно заинтересоваться событиями, происшедшими между коронацией Карла и пленением Жанны, поскольку многие из обвинений прямо относились к этим событиям. Вспомним хотя бы, что в вину Жанне ставилась атака Парижа в богородицын день, а обвинение в гордыне основывалось на том, что Жанна, получив после коронации дворянство, якобы окружила себя роскошью.

Нет, дело здесь не в юридической стороне процесса реабилитации, а в его политической тенденции. Следователи преднамеренно обошли целый период жизни Жанны потому, что именно в этот период произошел резкий перелом в отношениях между королем и той, кому он был обязан короной. Именно в этот период Жанну отстранили от влияния на государственные дела. Именно тогда ее изолировали от армии и народа. И именно тогда был составлен, с молчаливого согласия короля, заговор, в результате которого Жанна оказалась в руках врагов. И хотя ко времени реабилитации главарей этого заговора - реймсского архиепископа Реньо де Шартра и Ла Тремуйя - давно уже не было в живых. Карл не хотел ворошить прошлое, потому что его собственная роль в этом прошлом была слишком уж неблаговидной. Предатели не любят, чтобы им напоминали о их предательстве.

Политическая тенденция процесса реабилитации проявилась не только в нарочитом умолчании о некоторых эпизодах истории Жанны д’Арк. Еще более отчетливо проявилась она в стремлении снять ответственность за гибель Жанны с тех главных участников судебной расправы, которые были живы в данное время, переложив эту ответственность на мертвых. Эту тенденцию можно проследить с самого начала пересмотра дела, т. е. с 1450 г.

Весной 1452 г. кардинал д'Эстутвиль допросил в Руане нескольких членов трибунала, осудившего Жанну. Но он не привлек к дознанию человека, который играл на обвинительном процессе одну из самых важных ролей - второго судью, инквизитора Жана Леметра. Он был жив и проповедовал в Руане. Больше того, имя Леметра даже не упоминалось в вопроснике, на основе которого производилось следствие. Впервые оно появляется рядом с именем Кошона лишь в материалах расследования 1455- 1456 гг.: Леметр был уже покойником.

Тот же д'Эстутвиль, проводя расследование во дворце руанского архиепископа, не счел нужным допросить хозяина этого дворца - Рауля Русселя, имя которого часто мелькает на страницах протокола обвинительного процесса. Руссель был асессором суда - и притом весьма деятельным.

В 1450 г. Гильом Буйе взял краткое показание у метра Жана Бопера, ближайшего помощника Кошона, которому тот часто поручал вести допросы Жанны. Больше его не тревожили, хотя Бопер, являясь одним из наиболее осведомленных лиц, мог бы сообщить множество ценных сведений (умер он в 1462 г.). В то же время менее осведомленные свидетели допрашивались и передопрашивались по нескольку раз (Маншон и Ладвеню - четырежды, Массье и де Ла Пьер - трижды  и т. д.).

К показаниям участников суда над Жанной следует вообще относиться критически-особенно там, где бывшие члены инквизиционного трибунала говорили о своей собственной позиции во время суда. Послушаешь их - так это были сплошь честные и смелые люди, которые, пренебрегая опасностью, пытались спасти подсудимую. А если из этих попыток ничего не вышло и Жанна погибла, то виноваты в этом покойный Кошон, покойный д'Эстиве и покойный Луазелер. И странная вещь: кое-кому удалось убедить в своем добром расположении к Жанне не только судей реабилитации (тех вообще мало интересовала степень личной ответственности свидетелей, так как никого из них они не собирались подвергать наказанию), но и позднейших исследователей. Так, например, репутация доброжелателей Жанны укрепилась в исторической литературе (книги Баллона, Дюнана, Аното и др.) за доминиканцами Мартином Ладвеню и Изамбаром де Ла Пьером. Репутация прочная, но незаслуженная. Ее единственной основой являются самовосхваления «братьев» Мартина и Пьера, а также те похвалы, которые им расточали - в обмен на подобные же комплименты-некоторые их коллеги. На самом же деле оба монаха занимали на суде явно враждебную позицию по отношению к Жанне. Судить об этом можно и по тому неизменному доверию, которое им оказывал Кошон, и по их собственным заявлениям во время процесса обвинения. 19 мая 1431 г. оба они поддержали обвинение Жанны в ереси и ведовстве (Т, I, 371, 373); накануне казни высказались за передачу «вторично впавшей в ересь» девушки светским властям (там же, 407).

В середине мая 1456 г. следствие закончилось. В течение следующих полутора месяцев апостолические комиссары изучали его материалы. Наконец, объявили день, когда будет вынесен окончательный приговор: 7 июля.

Утром во дворце руанского архиепископа, где некогда заседал трибунал Кошона, собрались члены реабилитационного суда во главе с Жаном Жувенелем дез Урсен, архиепископом Реймсским. Присутствовало несколько прелатов и клириков. Истцов представляли брат осужденной Жан и поверенный семьи. Ответчиков на этом процессе не было вовсе.

Сама процедура не заняла много времени. Она свелась к тому, что председательствующий огласил приговор, в котором перечислялись злоупотребления, имевшие место при слушании дела Жанны в суде покойного епископа Бовеского, и отмечалось, что «названное дело запятнано клеветой, беззаконием, противоречиями и явными ошибками правового и фактического характера». В конце говорилось: «Мы отменяем, кассируем и аннулируем (вынесенные прежде по этому делу) приговоры и лишаем их всякой силы. И мы объявляем названную Жанну и ее родных очищенными от пятна бесчестия» (Q, III, 362, 363). Решили также почтить память Жанны двумя религиозными процессиями, проповедью и воздвижением креста на месте казни.

Жанна была реабилитирована. Это произошло через четверть века после ее гибели.

Глава 6. Суд истории

Прошло четверть века прежде, чем церковь сняла «пятно бесчестия» с памяти о той, кого она убила. Справедливость восторжествовала потому, что совпала с политическим расчетом. «Судебная ошибка» была исправлена с опозданием на 25 лет.

Народ не ждал так долго. Все эти годы он хранил о Жанне добрую память. Кардинал Винчестерский приказал бросить останки сожженной в Сену из опасения, что они станут реликвиями. Но ни он, ни кто-либо иной не могли вытравить из тысяч сердец образ этой удивительной девушки. Люди помнили о ней, и это делало ее бессмертной.

Ныне, спустя пять с лишним столетий, имя девушки из Домреми известно каждому мало-мальски образованному человеку, в какой бы стране он не жил. О ней написаны сотни книг. Фридрих Шиллер в «Орлеанской деве» и Анатоль Франс в двухтомной «Жизни Жанны д’Арк», Марк Твен в «Личных воспоминаниях о Жанне д’Арк сьера Луи де Конта, ее пажа и секретаря» и Жан Ануй в «Жаворонке», Бернард Шоу в «Святой Иоанне» и Лион Фейхтвангер в «Симоне» - писатели, столь не похожие друг на друга, равно отдавали ей дань восхищения и любви. В живописи ее образ воссоздавали Энгр и Гоген, в музыке - Чайковский и Гуно. В 1928 г. экраны мира обошел фильм датского режиссера Карла Дрейера «Страсти Жанны д’Арк», а совсем недавно, в 1962 г., французский режиссер Робер Бриссон поставил фильм «Процесс Жанны д’Арк», получивший специальную премию на международном кинофестивале в Каннах. Что до скульптуры, то нет, пожалуй, во Франции города, где Жанне не воздвигли бы памятник.

Ежегодно 8 мая, в годовщину победы под Орлеаном, отмечают во Франции День Жанны д’Арк. В этот день в Орлеане участники традиционного театрализованного шествия разыгрывают перед многотысячными толпами сцену въезда Жанны в осажденный город. По улице, носящей ее имя, проезжает в сопровождении почетной стражи девушка - на коне, в латах, со знаменем и мечом.

Но бессмертие и слава Жанны - это не только празднества, статуи, книги и полотна. Бессмертие и слава Жанны-это прежде всего живые национальные традиции, символом и воплощением которых стала орлеанская героиня. Напоминая об этих традициях, Морис Торез писал, что «патриотизм простых людей, патриотизм Жанны д’Арк - французской крестьянки, покинутой ее королем и сожженной церковью на костре, пронизывает нашу историю как яркий луч света».

Жанна д’Арк не принадлежит только своей эпохе. Воплотив в себе лучшие черты французской нации, она перешагнула грань времени. И именно поэтому вокруг вопросов, связанных с ее жизнью и деятельностью, не утихают споры, не прекращается острая идейная борьба. Спекулируя на популярности Жанны в народной среде, реакционные католические историки создали клерикально-монархическую легенду о «святой Иоанне» - кроткой мученице, ниспосланной божественным провидением для спасения французского престола. В 1920 г. Жанна была причислена к лику святых. Этой фальшивой легенде прогрессивная историческая наука противопоставила подлинную историю Жанны д’Арк - историю великого патриотического подвига и трагической гибели на костре инквизиции.

В сознании народа образ Жанны неразрывно связан с традициями национально-освободительной борьбы. В августе 1792 г., когда на революционную Францию двинулись армии феодальной Пруссии, жители Орлеана перелили бронзовую статую Жанны, стоявшую у въезда на луарский мост, на пушки и назвали одну из пушек именем девушки из Домреми. А спустя полтора столетия, во времена Сопротивления французского народа немецко-фашистским захватчикам, это славное имя носили многие партизанские отряды. Жанна д’Арк по праву занимает место среди тех героев, которыми вечно будет гордиться человечество.

Краткая библиография

К. Маркс. Хронологические выписки. «Архив Маркса и Энгельса», т. VII, М., 1939.

Ф. Энгельс. Крестьянская война в Германии. В кн.: К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 7.

А.П. Левандовский. Жанна д'Арк (серия «Жизнь замечательных людей»). М., 1962.

А.Д. Люблинская. Жанна д'Арк. Сб. «Средние века», вып. XXII, 1962

Ж. Мишле. Жанна д'Арк. Пгр., 1920.

В.И. Райцес. Жанна д'Арк. Л., 1959.

Н.Н. Розенталь. Жанна д'Арк - народная героиня Франции. М., 1958.

С.Д. Сказкин. Жанна д'Арк - героиня французского народа. «Книга для чтения по истории средних веков», ч. II. М., 1951.

А. Франс. Жизнь Жанны д'Арк. Книга первая. Полн. собр. соч., т. XIV, М.-Л., 1928.

J. Quicherat. Procés de condamnation et de réhabilitation de Jeanne d'Arc, dite La Pucelle, 5 vol. Paris, 1841-1849.

Procés de condamnation de Jeanne d'Arc, t. 1. Texte établi et publié par Pierre Tisset. Paris, 1960.

P. Doncoeur et Y. Lanhers. Documents et recherches' relatifs à Jeanne la Pucelle, 5 vol. Paris, 1952-1961.

J. Воuissounousе. Jeanne et ses juges. Paris, 1955.

J. Сalmettе. Jeanne d'Arc. Paris, 1947.

P. Champion. Procés de condamnation de Jeanne d'Arc, téxte, traduction et notes, 2 vol. Paris, 1920.

U. Chevalier. L'abjuration de Jeanne d'Arc au cimietière de Saint-Ouen et lauthenticité de sa formule. Paris, 1902.

M. Defourneux. La vie quotidienne au temps de Jeanne d'Arc. Paris, 1952.

Ph. Dunand. Histoire compléte de Jeanne d'Arc, 3 vol. Toulouse, 1899.

A. France. Vie de Jeanne d'Arc. 2 vol. Paris, 1904.

G. Guibal. Histoire du sentiment national en France pendant la guerre de cent ans. Paris, 1875.

G. Hanotaux. Jeanne d'Arc. Paris, 1911.

P. Lanery d'Arc. Le livre d'or de Jeanne d'Arc. Paris, 1894.

Lefèvre-Pontalis. La Guerre de Partisans en haute Normandie. Bibliotheque de l'Ecole de Chartes, tt. 55-58 (années 1893-1896).

S. Luce. Jeanne d'Arc à Domremy. Paris, 1886.

P. Marot. De la réhabilitation à la glorification de Jeanne d'Arc. Essai sur l'historiographie et le culte de la héroine en France pendant cinq siècles. Mémorial du Ve centenaire de la réhabilitation de Jeanne d'Arc. Paris, 1956.

R. Pernoud. Vie et mort de Jeanne d'Arc; le temoignages du procés de rehabilitation. Paris, 1953.

R.Pernoud. Jeanne d'Arc. Paris, 1959.

Е. Perroу. La Guerre de Cent Ans. Paris, 1945.

P. Tisset. Les proces de condamation de Jeanne d'Arc. Mémorial du Ve centenaire de la réhabilitation de Jeanne d'Arc. Paris, 1956.

Е. Thomas. Jeanne d'Arc. Paris, 1947.

Н. Wallon. Jeanne d'Arc. Paris, 1865.

Карта

Примечания

1

Рис. 1. Английские владения во Франции в 1337 г. (показаны черным цветом) и в 1360 г. (косая штриховка).

Буквой К обозначен порт Кале.

2

Рис. 2. Английские владения во Франции в 1380 г. (показаны черным цветом).

3

Рис. 3. Сословная структура французского общества XV в. в представлении современника.

Вверху — духовенство во главе с папой. В центре — дворянство во главе с королем. Внизу — третье сословие: слева городские патриции, справа купцы, ремесленники и крестьяне.

Миниатюра из рукописи 1450 г. Библиотека Арсенала. Париж.

4

Procès de condamnation de Jeanne dArc, édité par la Société de l'histoire de France, Texte établi et publié par Pierre Tisset. Paris, 1960, t. I, p. 169. (Процесс осуждения Жанны д'Арк. Текст, установленный и опубликованный Пьером Тиссе). В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте; издание обозначается буквой Т с указанием тома и страницы.

5

Рис. 4. Франция в 1428 г. Территории, захваченные англичанами (показаны черным цветом), бургундские владения (вертикальная штриховка) и зона совместной англо-бургундской оккупации (точечная штриховка)

6

Рис. 5. Вид Орлеана с левого берега Луары со стороны Турели.

Изображение на городском знамени первой половины XVI в. Орлеан, Музей города.

7

Jules Quicherat. Procès de condamnation et de réhabilitation de Jeanne d’Arc, dite la Pucelle, t. II. Paris, 1841, pp. 436, 437 (Кишера. Процесс осуждения и реабилитации Жанны д’Арк, прозванной Девой). В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте: издание обозначается буквой Q с указанием тома и страницы. При ссылках на показания свидетелей реабилитации опущены юридические формулы. Показания цитируются от первого лица; косвенная речь в ряде случаев заменена прямой.

8

Рис. 6. Жанна д'Арк в рыцарских доспехах.

Гравюра на дереве из книги «La Mer des Histoires» (Лион, 1491 г.).

9

Journal du siege d’Orleans. Orleans, 1896, стр. 86.

10

Рис. 7. Запись о снятии английской осады с Орлеана в регистре Парижского парламента от 10 мая 1429 г.

Рисунок на полях изображает «деву со знаменем» — Жанну д'Арк.

Национальный архив. Париж.

11

Рис. 8. Филипп Добрый, герцог Бургундский.

Изображение на большой герцогской печати 1424 г.

12

G. Du Fresne de Beaucourt. Histoire de Charles VII, t. II. Paris, 1882, стр. 420-422.

13

G. Сhastellain. Oeuvres, publ. par Kervyn de Lettenhove, t. II. Bruxelles, 1883, стр. 46.

14

A. Sarrazin. Pierre Cauchon, juge de Jeanne d’Arc. Paris, 1901, стр. 88.

15

P. Champion. Guillaume de Flavy, capitaine de Compiègne. Paris, 1906, стр. 166.

16

Цит. по: G. Hanotaux. Jeanne d’Arc, Paris, 1911, стр. 261, 69

17

Eymerici F. Nicolai. Directorium Inquisitorum cum commentariis Francisci Pegnae. Roma, 1637, стр. 585-591.

18

Рис. 9. Протокол процесса Жанны д'Арк. Первая страница рукописи, хранящейся в библиотеке Национального собрания.

19

Рис. 10. Битва при Форминьи 15 апреля 1450 г. Французская конница во главе с Дюнуа, на щите которого изображены три перечеркнутые лилии, атакует английскую пехоту.

Миниатюра из рукописи: J. Chartier. Chronique de Charles VII. Национальная библиотека. Париж.

20

К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения, т. 7, стр. 361.

21

Chronique de Morosini, ed. Lefèvre-Pontalis, t. III. Paris, 1907, стр. 357.

22

Т. Basin. Histoire de Charles VII, ed. Ch. Samaran, t. 1. Paris, 1933, стр. 107-109, 111.

23

Рис. 11. Карл VII. Портрет 1444 г. работы Никола Фуке (деталь). Лувр.

24

P. Doncoeur et Y. Lanhers. La Rèhabilitation de Jeanne La Pucelle. L'Enquete ordonné par Charles VII en 1450 et la Codicille de Guillaume Bouillé (Documents et recherches..., t. III). Paris, 1956, стр. 61.

25

P. Lanery d'Arс. Mémoires et consultations en faveur de Jeanne d'Arc. Paris, 1889, стр. 35 cл.

26

J. Fabrе. Procès de réhabilitation de Jeanne dArc, t. 1. Paris, 1888, стр. 140.

Content

Владимир Ильич Райцес
Процесс Жанны д'Арк

Предисловие

Глава 1. Столетняя война

Глава 2. Подвиг Жанны  д'Арк

Глава 3. Жанна в плену

Глава 4. Суд церкви

Глава 5. Запоздалое оправдание

Глава 6. Суд истории

Краткая библиография

Карта

Примечания