Юрий Цыганков-Серебряков

СЫН ЭПОХИ

ПРАВДА, ИДУЩАЯ ИЗ СЕРДЦА

Имя Юрия Васильевича Цыганкова-Серебрякова известно не только на Луганщине, но и, надеюсь, далеко за пределами нашего края. Имя этого автора можно увидеть на нескольких поэтических сборниках. Это и замечательная любовная лирика, и зрелая поэзия гражданского звучания, и стихи о природе родного края. Что есть родной край для Юрия Васильевича Цыганкова-Серебрякова? Это город Ефремов Тульской области, где он родился, это и город Балашов, где довелось семье прожить несколько лет, это и Донбасс, Луганск, куда семья переехала в 1948 году. И ни одно из упомянутых мест не забыто — в каждом из них он оставил частичку своего сердца, каждое из них обогатило, одарило его эмоциями, впечатлениями, напитало энергией.

Кроме большой любви к поэзии в его сердце вмещается и огромная любовь к паровозам («это с детства», — признаётся Юрий Васильевич). 54 года жизни было отдано работе на предприятии, сегодня известном как ПАО «Лугансктепловоз».

Юрий Васильевич — неутомимый исследователь истории одного из крупнейших паровозостроительных предприятий, им написано множество интереснейших книг по истории завода, среди которых особо хочется отметить последние книги «Паровозный завод на Лугани. 1896–1956» и «Металлурги в истории завода. 1896–1956». Он неутомимо продолжает работать с архивными документами, чтобы в своих новых книгах попытаться разгадать тайны и прочесть неизвестные страницы истории завода.

Моё знакомство с Юрием Васильевичем Цыганковым-Серебряковым произошло в созданном им клубе ЛИНК, уже более 13 лет собирающемся под его руководством на свои ежемесячные встречи. Как раз накануне нашего знакомства ЛИНКовцы выпустили коллективный сборник в миниатюрном формате «Большое в малом». Подборка текстов Юрия Цыганкова-Серебрякова в этом сборничке состояла из нескольких стихотворений и небольшого рассказа «Цыганка». Этот щемящий рассказ поразил меня своим, казалось бы, бесхитростным сюжетом — картинкой из далёкого босоногого детства. Но сколько в нём эмоций, переживаний, щемящей грусти. Героиня рассказа — коза по имени Цыганка. Она была строптива, досаждала мальчику тем, что её нужно было пасти в то время, как ребятня резвилась на лужайке, да и просто он её боялся. Так случилось, что в связи с отъездом семьи на далёкий Донбасс Цыганку пришлось продать. Прощаясь с родными местами, мальчишка бродил по родным местам и вдруг увидел её, Цыганку.

«Я упал перед ней на колени и крепко обнял её за шею, а она тёплой мордочкой уткнулась в мою грудь. Мы плакали» — так заканчивается этот захватывающий рассказ.

Рассказ ведётся от лица мальчишки — мы понимаем, что автор пересказывает странички собственной жизни. Замечателен язык рассказа, простой, понятный, трогательный.

Этот рассказ вместе с другими, такими же яркими и запоминающимися, вошёл в книгу Юрия Васильевича Цыганкова-Серебрякова «Сын эпохи». Все рассказы (кроме рассказов «Двадцать копеек» и «В лодке») автобиографичны, несмотря на то, что в некоторых из них имена героев изменены.

Помимо рассказов в этот сборник включена повесть «Сын эпохи». На судьбах героев (а это несколько поколений Данилкиных) отразилась вся мятежная и порой сумбурная история страны. Чудесны описания природы, быта, обычаев простых людей, живших на нашей земле. Конечно же, один из главных героев — Данилкин Пётр — заводчанин, паровозостроитель. Оговорюсь, что я редактировала эту книгу и как-то заметила Юрию Васильевичу, что текст несколько перегружен специфическими описаниями, связанными с паровозами и их строительством, что, дескать, это может отпугнуть читателя от художественного повествования. Однако выслушав его доводы и зная, как он самозабвенно любит свою работу, в особенности исследовательскую, я поняла, что ему трудно расстаться с этими драгоценными для него строками. И, полагаю, читатель с пониманием отнесётся к такому неравнодушию автора, которое заслуживает исключительного уважения.

Именно из таких повествований и складывается объективная история, ведь это всё написано не по заказу, а по велению сердца, всё это выстрадано, пережито, прочувствовано.

В таких повествованиях и есть настоящая правда.

Любовь Цай

РАССКАЗЫ

Цыганка

Молодая строптивая коза Цыганка была чёрная-пречёрная. Ни единого светлого пятнышка от кончиков ушей до кончика хвоста. А ещё она была такая бодливая, что просто не приведи Господь! Так и хотелось ей что-то поддеть, кого-то боднуть.

Мы держали её в сенях, и путь от порога наружных до порога внутренних дверей находился в сфере её досягаемости. Едва я входил в сени, как она, круто выгнув шею, мгновенно припечатывала меня к стене. Я орал не столько от боли, сколько от страха.

Мать, заслышав крик, выскакивала в сени и разводила нас, выговаривая ей:

— Ах, ты, дьявол тебя возьми-та! Ты, что же это никак не угомонишься? Бестолочь такая!

Стадо было не для Цыганки. Пастухи отказались от неё на следующий же день. Сладу с ней не было никакого.

Я был обречён!

В то время, когда мои сверстники играли на нашей широкой улице, я должен был пасти это чудовище.

Позади больших огородов, прилегающих к нашим усадьбам, находился довольно-таки глубокий овраг с крутыми склонами и пологими спусками, с ложбинами и лужайками сочной травы.

По дну оврага протекал чистой воды ручей. Весной земля в овраге просыхала раньше, чем на открытой местности, и трава зеленела раньше, чем в других местах.

В этот овраг приводили меня с Цыганкой и оставляли надолго наедине с ней. И никого вокруг, никого! Как будто в целом мире никого!

В такие минуты я чувствовал себя совсем маленьким и беззащитным, всеми покинутым, и такая жалость пробуждалась к самому себе, что хоть плачь.

Я ложился навзничь на тёплую землю и смотрел в небо, по которому плыли и плыли облака. В их очертаниях моё воображение рисовало то фигуры людей, то каких-то диковинных животных, то громады дворцов и замков, а мне хотелось только одного — избавиться от этого наказания, от Цыганки.

И только тогда, когда я пошёл в школу, в первый класс, меня освободили от Цыганки.

Голод и безысходность гнали народ с насиженных мест в иные края на поиски иной, лучшей доли. За какую-то половину года с нашей улицы уехало с десяток семей.

С наступлением осенних холодов и в нашей семье стали поговаривать об отъезде.

И когда после первых пространных разговоров намерение об отъезде на Донбасс стало необратимым, судьба Цыганки была решена.

На рынке Цыганку взяли, не торгуясь.

И скучно нам стало без Цыганки, и грустно.

А осень тем временем наступала с каждым днём.

То ли увядание природы пробуждало в моей душе какую-то неясную тревогу, то ли сборы и беспокойство предстоящего отъезда передались и мне, но я теперь не спешил из школы после уроков, как обычно, домой, а шёл довольно долго кружными путями, хотя привычная дорога домой для меня была минутным делом.

Предчувствуя невозвращение в этот город, я прощался с крутыми и пологими склонами оврага, с его кустарниками и деревьями, с его чистой воды ручьём. Я прощался с исхоженными мной местами — я прощался с детством.

Однажды, выйдя из школы, я пошёл краем оврага совсем в противоположную от дома сторону — в сторону длинного и узкого пешеходного моста, соединившего крутые склоны оврага.

На моём пути, несколько поодаль от него, жалобно блеяла чья-то коза, привязанная к вбитому в землю колышку.

Серый день и безлюдье придали мне ощущение одиночества и сиротства.

Я миновал было безучастно козу, как вдруг, словно молния пронизала меня! И коза, и её печальный голос показались мне знакомыми!

— Цыганка! — крикнул я и кинулся к козе.

Цыганка рванулась навстречу, верёвка резко дёрнулась, Цыганка взвилась, но устояла на задних ногах и громко закричала, о чём-то жалуясь мне.

Я упал перед ней на колени и крепко обнял её за шею, а она тёплой мордочкой уткнулась в мою грудь.

Мы плакали.

Тёрн

Намаявшись по чужим углам да по чужим дворам, в которых шагнуть да стукнуть лишний раз — упаси Бог, а уж стукнуть да грюкнуть — и подавно, наша большая семья наконец-то обрела собственный угол. Это был небольшой бревенчатый домик с низким потолком, с двумя окошками на улицу, да с двумя — во двор. Вход вовнутрь домика пролегал через тонкостенные холодные сени. Ближе к зиме их утеплили плотным плетнём и обмазали глиной, замешанной на соломе.

Вечерами семья собиралась за единственным столом, освещаемым керосиновой лампой. Чтобы фитиль лампы сильно не коптил, а ещё и с целью экономии керосина, его убавляли, отчего в комнате стоял полумрак.

В семье было трое взрослых да четверо детей. Взрослые — это наша бабушка Мария Васильевна да наши мамы. Дети — это я, мой малолетний родной брат Мишка; двоюродный брат — Толька, почти мой одногодок, и его родной брат Женька, старше нас лет на пять.

Мишка пока ещё спал в люльке, подвешенной посередине комнаты за кольцо, вделанное в потолок прежними хозяевами.

Отцы наши были на войне.

Война до городка, в котором мы жили, не дошла.

Случалось, что немцы прилетали бомбить железнодорожную станцию, однако линия фронта находилась за сотню вёрст.

Однажды совершенно неожиданно для нас, мы, мальчишки, шумно наблюдали, как высоко в небе два самолёта, конечно же один из них наш, а другой — немецкий, крутились, кувыркались, стреляли друг в друга, да так и ушли ни с чем за город.

Сразу же за нашим домиком начинался длинный огород и заканчивался у крутых обрывов оврага. Овраг был излюбленным местом многих наших игр.

По левую сторону от домика находился палисад с густыми зарослями тёрна — с крупными вкусными, созревающими к сентябрю синевато-чёрными плодами. Такого тёрна не было во всей округе. Созревающий, он привлекал внимание не только мальчишек с нашей улицы.

Напротив нас жила многодетная нищая семья. Нищета вынуждала совсем маленьких девочек-сестричек дичиться сторонних глаз, и они почти никогда и никуда не выходили со своего двора, а братья Борис и Витька бывали у нас с утра до вечера.

Наша бабушка Мария Васильевна, пострадавшая от произвола и преследования новой власти и сполна познавшая и беспокойство, и страх, и бедность, и своё бессилие перед её беспределом, тем не менее, не ожесточилась и всем мальчишкам, нашим друзьям-товарищам, прибегавшим к нам каждый день, находила нужное тёплое слово: если они, конечно, не озорничали. Наш двор притягивал мальчишек ещё и потому, что Женька был выдумщик на всякие игры.

К концу лета, когда тёрн едва начал созревать, мы стали замечать, что по ночам его кто-то обрывает.

— Борис! Кто же ещё! — решили в нашей семье. — С друзьями!

— Что же это вы нынче ночью тёрн у нас оборвали? — встретила Бориса такими словами Мария Васильевна, едва он утром ступил на порог нашего домика.

— Не я! Ей-богу, не я! — отнекивался Борис. И столько искренности было в его словах, что и впрямь можно было поверить в его невиновность.

— Ну, погодите вы у меня! Вот я вас! — грозила Мария Васильевна.

Ночные гости продолжали посещать палисад. И тогда Мария Васильевна решилась однажды сторожить всю ночь.

Об этом сразу стало известно нам, детям. Мы кинулись к своим матерям просить разрешения и нам вместе с бабушкой сторожить тёрн. Упрашивать долго не пришлось. Мы ликовали от радости. А самый маленький, Мишка, который в то время и говорить-то как следует ещё не умел, уцепился за подол бабушкиной юбки и ни в какую не хотел отстать от неё.

С наступлением сумерек постель под тёрном готовили на пятерых. Стелили шумно. Тащили какое-то старьё, чтобы постелить его прямо на землю. Тащили что-то вроде простыней, одеял и подушек. Мы сновали туда и сюда с таким азартом, что могли бы вынести из дома весь скарб.

А Мишка крутился на одном месте, сучил босыми ножками и повизгивал от охватившего его возбуждения.

Шестым с нами оказался соседский щенок Тузик!

Укладывались долго. Постепенно возбуждение улеглось, громкий говор перешёл на шёпот и, наконец, мы смолкли. Свежесть и тишина густой тёмной ночи Поволжья умиротворяли и убаюкивали нас. Изредка со стороны железнодорожной станции доносились паровозные гудки…

Утром больше всех досталось Тузику! Ну ладно, мы крепко спали! Но он-то должен был разбудить нас! Что ж Тузик-то проспал? Опять ночные гости приходили и, аккуратно обойдя нас, спящих, чтобы ненароком не задеть, не наступить, не разбудить, оборвали тёрн.

А Тузик, может быть, и не спал вовсе, но он же знал всех наших друзей — все свои!

То-то смеху было!

Впрочем, ни бабушка, ни наши мамы никогда никому на мальчишек не жаловались. Даже за этот тёрн.

Полуторка

Третий год идёт ожесточённая война советского народа с гитлеровской Германией. В небольшом поволжском городке дети, старики и женщины, и напряжённое ожидание завтрашнего дня. С фронта изредка приходят короткие, наспех написанные весточки. Егорка Савенков настолько отвык от своего отца, ушедшего воевать ещё на финскую войну, что даже забыл его лицо.

Левая сторона улицы, на которой живёт Егорка, домов через двадцать от своего начала резко отворачивает влево, как распахнутая пола демисезонного пальто, образуя широкий во все стороны пустырь. Местные жители его называют выгоном, хотя место это пастбищем не является. О тех, кто живёт на этой, левой, стороне, так и говорят: — Живёт на выгоне.

На том же выгоне, несколько поодаль от домов, параллельно прямой стороне улицы и проезжей части дороги, для которой автомашина — чрезвычайная редкость, когда-то был выстроен длинный деревянный барак. Сейчас в нём ютятся то ли беженцы, то ли эвакуированные.

С западного торца барака небольшая комнатка служит пунктом выдачи хлеба. Хлеб выдаётся строго по карточкам. Две женщины проворно справляются с этим. Одна ножницами быстро отрезает карточки, другая намётанным глазом и легкой рукой нарезает положенную порцию чёрного хлеба, взвешивает, иногда прикладывает довесок, и получившие хлеб, прижимая его к груди, как самый дорогой подарок, выходят наружу. Ни сутолоки, ни давки, ни скандала. Никто не лезет без очереди.

Женщина лет тридцати, которая управляется с карточками, родная тетка Егорки. Заслышав ребячий крик: — Хлеб везут! Хлеб везут! — она оставляет свою домашнюю работу и спешит к бараку. Впрочем, путь к нему недолог.

Мальчишки, завидев знакомый грузовик, с радостными криками, опережая друг друга, бегут следом в предвкушении, когда у барака грузовик остановится, тогда они смогут дотронуться до деревянных бортов его кузова, потёртой резины колёс, погладить ладонями, измазывая себя в грязь и пыль, ещё не остывший капот, вдыхая запах бензина.

Но самая большая, самая вожделенная цель их — уцепиться за задний борт отъезжающего грузовика и хоть немного, хоть ещё чуть-чуть прокатиться. Водитель о проделках детворы не подозревает.

Полуторка — так народ любовно зовёт грузовую автомашину, предназначенную для перевозки грузов не более полутора тонн, подкатывает к бараку, водитель, глушит двигатель, выходит из кабины, открывает правый борт кузова, и добровольные помощники выгружают хлеб.

Хлеб выгружен, водитель закрывает борт, отгоняет ребятишек и заводит мотор. Мальчишки себе на уме, наготове.

Недолго поурчав на месте, полуторка начинает медленно катиться вперёд, а трое-четверо мальчишек кидаются к автомашине и крепко цепляются за борт, повиснув на своих тощих руках.

Полуторка выезжает на дорогу, набирает скорость, и здесь главное не упустить момент, когда следует отцепиться, и, пробежав пару метров за автомашиной, свернуть влево или вправо, и чувствовать себя настоящим героем.

Егорка бегает со всеми и к бараку, и от барака, но никогда не цепляется к полуторке. Нет, он не боится и может, как и другие мальчишки уцепиться за борт. Но те мальчишки повзрослее Егорки и попроворнее, и вообще малышей к борту они не допускают, хотя беззлобно подшучивают над ними.

Желание прокатиться, возникшее в сознании Егорки, растёт и крепнет с каждым приездом полуторки и становится таким назойливым, что Егорка почти явственно видит себя висящим наравне с другими.

— Хлеб везут! Хлеб везут! — закричали мальчишки и помчались наперегонки к бараку.

Тётка Егорки также заспешила к нему.

Полуторка подкатила на своё постоянное место, водитель привычно открыл борт, помощники выгрузили хлеб. Водитель обошёл грузовик, завёл мотор и, едва полуторка тронулась с места, как Егорка решительно метнулся к ней и крепкой хваткой вцепился в борт. Рядом повисли те, кто катался постоянно.

Полуторка осторожно выехала на дорогу и покатилась вдоль улицы, набирая скорость. Бывалые мальчишки поочерёдно отцеплялись от борта грузовика. Неопытный Егорка продолжал висеть.

— Егорка, бросайся! — закричали мальчишки, увидев, что Егорка не руководит собой. — Бросайся, Егорка! Бросайся!!!

Егорка слышал крик мальчишек, но не знал, как это сделать. Ладони его рук приросли к борту полуторки. Тело Егорки обвисло, руки дрожали от напряжения.

— Е-го-о-ор-ка!.. — полуторка оставила мальчишек далеко позади.

Наконец маленькие ладошки обессилевшего Егорки сами собой разжались и заскользили по шершавым доскам борта. Егорка с распластанными руками и ногами завис над землёй в свободном полёте за грузовиком. Грузовик умчался, а земля начала стремительно приближаться к Егорке и с силой ударилась о его грудь, подбросив тельце мальчика раз и другой, как футбольный мяч, после чего сила инерции протянула Егорку вслед за грузовиком метра два. Егорка замер. Его окружили подбежавшие мальчишки.

— Живой?

Егорка медленно приходил в себя. В голове гудело. Егорка с трудом поднялся на трясущиеся ноги, обхватил руками сильно ушибленную грудь, и, придерживая её, как глиняную посудину, которая ненароком может выскользнуть и разбиться вдребезги, с трудом на полусогнутых коленях пошёл к себе во двор.

Здесь он, раскинув руки, упал навзничь в копну сухого сена и закрыл глаза. Мальчишки пришли следом.

— Маме не говорите, — чуть слышно сказал Егорка. — Не говорите.

В следующий раз среди цепляющихся к грузовику Егорки не было.

Егорка

Год назад окончилась война. Из-за неё Егорка живёт теперь в тихом провинциальном городе. Когда-то давным-давно он был уездным и славился своими традиционными ярмарками.

Маленький Егоркин домик с двумя окошками с простенькими ставенками глядит на широкую улицу, уходящую так далеко, что в другой её конец идти нужно довольно долго. Из этих окошек всегда виден дремучий лес — там, за рекой. Лес в зависимости от погоды и времени года то зелёный, то синий, то чёрный. Он начинается сразу же за полноводной рекой, которую, впрочем, мальчишки летом в одном единственном, известном им, месте переходят вброд. Вода подступает им под самое горло, а они вытягивают и без того свои длинные худые шеи, поднимая подбородки и отдуваясь, работая руками, как вёслами, одновременно придерживая на головах рубашки и штаны, настойчиво продвигаются к противоположному берегу.

Иногда вниз по реке, один за другим, идут длинные плоты.

Егорка никак не может понять, как это на плоту горит костёр, а плот не сгорает. А над костром обычно висит закопчённый чайник или чёрный чугунок.

Зимой река покрывается толстым льдом. Таким толстым, что местные жители ходят по нему без опаски.

Весной всё население города ждёт, когда река вскроется. Нетерпеливые выходят на самые высокие места и пристально всматриваются в туманную даль, отыскивая контуры пока ещё спящей подо льдом реки. А река день ото дня набухает, лёд местами лопается, отчего по ней катится густой, как раскат отдалённого грома, гул. Но до ледохода ещё далеко.

— Не время, — говорят седобородые старики, — не время. Вот когда солнышко воздух прогреет, да дождичек тёплый пройдёт, тогда река-то и оживёт. А сейчас ещё не время.

Над лесом, над рекой низко и неподвижно висят тяжёлые тучи. Кое-где в их разводах проглядывает бледно-голубое с лёгкой зеленью небо. Иногда прорывается солнечный луч, и тогда до самой земли льётся серебристая занавесь, заслоняя собой всё, что остаётся по другую сторону от неё.

И вот однажды в ночь на всю окрестность обрушивается плотной стеной первый весенний ливень, смывая все остатки талого снега и наутро, из уст в уста передаётся, как самая важная, новость: — Лёд пошёл!

Лёд на реке пошёл! Красивое величественное зрелище! И хотя это природное явление происходит каждую весну, оно привлекает толпы зевак, которые смотрят с таким интересом, будто видят впервые.

Постепенно, день за днём, широко разлившаяся река входит в свои берега, и наступает жаркое лето, лето, которому, кажется, нет конца. Егорка с друзьями-товарищами на улице до позднего вечера. То майских жуков ловят, то в прятки играют, то тряпичный мяч часами гоняют, то ещё какие-то игры старшие товарищи затевают. И всегда шумно, и всегда весело. Голодно было, но о голоде на время забывали. Не во что обуться — не беда, ходят босиком, а если и есть во что, так это берегут до осени — в школу-то надо ведь в чём-то ходить.

Егорка живёт недалеко от школы. Она так же, как и лес, видна из окна Егоркиного домика. Но в зимнюю пору и этого расстояния хватает, чтобы чернила в чернильнице, которую Егорка обычно носит с собой, превращались в льдинку.

Егоркин отец, прошедший войну от первого до последнего её дня, теперь работает где-то за городом. Он всегда поднимается ни свет ни заря, отчего-то немного сутулится и прихрамывает на больную ногу — беспокоит фронтовая рана — и, как кажется Егорке, обречённо надевает солдатскую шинель.

Как-то Егорку подняли вместе с отцом. Это для того, чтобы Егорка ранним утром сходил за хлебом, который нужно было получить по хлебным карточкам по месту работы отца. Кроме Егорки идти было некому.

С той поры каждое утро в такую рань идёт Егорка в непроглядную темень следом за отцом, всю дорогу хоронясь за его спиной от пронизывающего насквозь встречного ледяного ветра. Ветер швыряет в лицо Егорки мелкий колючий снег и силится сшибить с ног. Отец, сгибаясь под напором ветра, изредка оборачивается и глядит, не отстал ли Егорка.

У пункта раздачи хлеба отец ставит Егорку в длинную очередь и тут же уходит на работу. С этой минуты Егорка, затерявшийся среди взрослых, предоставлен самому себе.

Выстояв несправедливую жестокую очередь, Егорка получает порцию вожделенного хлеба и спешит домой — надо не опоздать в школу.

Теперь ветер дует Егорке в спину, идти легче. К тому же светает.

В тихую ясную погоду Егорка видит далеко впереди себя, на горизонте, длинную мигающую цепь электрических огней. Они приковывают внимание Егорки и долго-долго не отпускают. Мысль о том, что в Егоркином домике может быть электрическое освещение, совершенно не доходит до его сознания. Фитильки-коптилки да сменившие их керосиновые лампы — вот и всё, что есть и что всегда было не только в Егоркином домике, но и во всей округе, и далее без конца.

Недосягаемая для Егорки мигающая цепь огней будоражит его воображение, в их свете он видит какие-то совершенно нереальные, какие-то фантастические, картины. То это быстрые кони, которые мчат во весь опор навстречу друг другу, а на конях, прильнув к их гривам, устремлённые в бой всадники с шашками наголо, и вот они слетаются, сшибаются, идет великая сеча, и побеждают то одни, то другие, и каждый в отдельности лучше всех и быстрее всех! И катятся под ними огромные огненные шары, и сталкиваются, и рассыпаются на мелкие, меленькие и нет им числа. То что-то иное, необъяснимое.

Как-то, находясь в состоянии сильного возбуждения от нарисованной самим собой картины, Егорка, торопясь и сбиваясь, рассказал матери о том, что он видел. А торопился Егорка, потому что принеся хлеб, он тут же собирался в школу — не опоздать бы.

Настороженно выслушала рассказ сына видевшая немало горя женщина, не сводя с него тревожного взгляда. Ей трудно поверить в реальность виденного им. И, тем не менее, она ничего не говорит ему, не разубеждает, как всегда напутствуя в школу добрым словом.

Вечером, при приглушённом свете керосиновой лампы, когда Егорка уже засыпал, мать вполголоса пересказывала отцу то, что она услышала от Егорки. А Егорка всё больше погружался в объятия сладкого сна и думал о том, что завтра ему снова идти за хлебом и что завтра снова всё повторится.

Лёвка

Лёвка Казаков страдал от постоянного чувства голода. Целыми днями он был предоставлен самому себе, и все его мысли были направлены на то, чтобы где-нибудь что-нибудь поесть.

Мать Лёвки с раннего утра и до позднего вечера без выходных работала на железнодорожной станции. Дома она наскоро готовила скудный ужин и, уставшая, валилась на жёсткую железную кровать в холодную постель. А Лёвка ещё долго шатался от одного двора к другому в поисках друзей и приключений.

Я был ближайшим его соседом, и Лёвка чаще всего приходил ко мне. Он делился со мной своими многочисленными планами, предложениями, надеясь на поддержку.

Однажды, когда мы учились во втором классе, Лёвка пришёл с новой идеей, основательно овладевшей им.

— Давай уйдём в детдом, а?

— В детдом? — удивился я. — Зачем?

Лёвка запальчиво стал объяснять, что детдомовцев хорошо кормят, обувают, одевают, водят в школу.

— Ты матери сказал? — попытался я остудить его пыл. — Ты сказал, что в детдом уйти хочешь? Разве она тебя отпустит?

— Отпустит! — заверил меня Лёвка. — Отпустит! Ей без меня лучше будет!

— Тебя не возьмут в детдом. Не возьмут.

— Почему не возьмут? Возьмут. Я скажу, что у меня никого нет. И ты скажешь, что у меня и у тебя никого нет. Они всё равно проверять не будут. Пойдём, а? — Лёвка свыкся с мыслью ухода в детский дом, вот только одному туда идти не хотелось, вдвоём бы с кем-нибудь. А так, одному, боязно.

Лёвкин отец не вернулся с войны. Похоронки не было, и в списках без вести пропавших он не значился. Матери было не до Лёвки. Проклятая, как она говорила, работа отбирала силы и здоровье. Заработка едва хватало, чтобы не умереть с голоду.

Страшный послевоенный голод свирепствовал в поволжском городке. Не было такого двора, не было такой семьи, которые не ощутили бы на себе его жестокие последствия.

Всё чаще и чаще по нашей улице старая тощая коняга тянула летом телегу, зимой — сани с гробом. Покойника провожали полтора-два десятка родственников. Ни слёз, ни рыданий. Всё уже выплакано, всё сказано. Только безысходность да отчаяние, да ожидание следующей жертвы голода. А он, ненасытный, всё пожирал и пожирал как взрослых, так и детей.

Следующей была Зоя. Она жила напротив Славки Грачёва, и они постоянно играли вместе. Мы ещё беззлобно дразнили их «жених и невеста». Девочка умерла неожиданно для нас, её смерть потрясла всех мальчишек.

Славкина «невеста» в белом платьице лежала в небольшом гробу, стоявшем на табуретках в переднем углу комнаты. Над её осиротевшей кроватью висела большая довоенная карта Советского Союза.

Вскоре после смерти Зои Грачёвы навсегда уехали в Астрахань.

Лёвка, как и я, любил паровозы. Днями мы надолго уходили на вокзал встречать и провожать поезда. Ещё нас забавляло, как на сортировочной горке вагоны катились сами по себе, как они, сталкиваясь друг с другом, продолжали катиться, или как, вздрогнув от сильного упругого удара, замирали на месте. С интересом мы наблюдали, как под громадное станционное сооружение — эстакаду — осторожно вкатывался паровоз, а из бункера эстакады в тендер локомотива с грохотом сыпался уголь.

Днём на вокзале всегда было многолюдно, к вечеру поток пассажиров уменьшался, к ночи людей было совсем мало. Одни ночевали на длинных деревянных лавках, другие — на полу.

— Давай переночуем на вокзале, — сказал я однажды Лёвке.

— Давай! — тут же согласился он, словно только и ждал моего предложения.

— Нас не заберут? — с опаской спросил я.

— Не заберут! — твердо заверил Лёвка.

На склоне следующего дня, ничего не сказав своим матерям, мы направились на вокзал с намерением остаться там ночевать. По пути зашли в привокзальный парк и слонялись до той поры, пока глаза наши стали слипаться от усталости и желания спать.

В немноголюдном зале вокзала без труда отыскали свободные места и улеглись на голых лавках голова к голове.

Впрочем, ночёвка на вокзале особой радости не принесла. Когда едва забрезжило, мы, поёживаясь от ранней свежести, голодные и чем-то недовольные, побрели домой. Говорить ни о чём не хотелось. Держась ближе к домам, старались не попадаться на глаза первым ранним прохожим, спешащим на станцию.

Дома Лёвку ждало разочарование. Матери уже не было, поесть ему она ничего не оставила. Это разозлило Лёвку, он стал лихорадочно искать деньги. Он метался по комнате, как ужаленный.

Найдя деньги, Лёвка взял не всё. Взял столько, сколько, посчитал, ему было нужно. Сунув деньги в карман поношенных штанов, Лёвка кинулся на рынок.

Поздним вечером с их двора неслись крик и ругань Лёвкиной матери.

В эту ночь Лёвка дома не ночевал. Не ночевал и в последующие ночи. Днём он появлялся, но входная дверь его дома была заперта на замок, и Лёвка приходил ко мне. Я спрашивал, где же он ночует?

— Где придётся, — отвечал Лёвка, — но чаще всего на вокзале.

Я кормил его сваренными мной щами, состоящими из воды и крупно нарезанных листьев сахарной свёклы, с кусочком чёрного хлеба. Насытившись, Лёвка уходил до следующего дня.

Как-то Лёвке удалось открыть замок наружной двери своего дома, но то, что дверь, ведущая из сеней в комнаты, будет заперта, для Лёвки оказалось полнейшей неожиданностью. Лёвка оторопел и чуть было не расплакался от досады. Но его растерянность быстро прошла, он начал беспорядочно рыться в куче старья, оставленного матерью на всякий случай. Лёвка искал отмычку.

Моё внимание привлекло ведро, подвешенное к потолку сеней. Насколько я помнил, его прежде там никогда не было.

— Лёвка, зачем это там ведро висит?

— Где? — вздрогнул Лёвка и замер. — Где?

— Да вон, на потолке!

Лёвка стал быстро, торопясь, громоздить шаткую подставку, вскочил на неё, и, балансируя, вытянул длинные худые руки, цепляясь за край ведра. Подставка начала оседать и рассыпаться, Лёвка поспешил с добычей в руках соскочить на пол. В ведре что-то звякнуло. Ключ! Это был желанный ключ!

В этот раз Лёвка взял все деньги и ушёл надолго. Он даже ко мне не приходил.

Наступившие осенние холода, ненастье, примирили Лёвку с матерью. Но бродяжничество уже крепко засело в нём.

В нашей семье стали всё чаще и всё серьёзнее поговаривать об отъезде. Говорили, что, если до весны не уедем, то наступившая весна для нас может оказаться последней.

Лёвка откровенно завидовал мне. Ему очень хотелось уехать из этого города, всё равно куда, но уехать. Он искренне просил меня обязательно ему написать.

Я выполнил просьбу Лёвки, написал большое письмо. Он ответил. Ответил он и на второе, и на третье письмо, последующие мои письма остались без ответа.

Судьба Лёвки мне неизвестна. Может быть, он ушёл в детдом, может быть, с наступлением тепла ушёл бродяжничать и не вернулся, а может быть, та весна оказалась для него последней.

Поворотный круг

Военные и послевоенные сороковые годы довелось мне жить в тихом провинциальном городке Поволжья. Городок расположен на левом берегу реки Хопёр, на правом берегу — лес, лес без конца и края, как мне тогда казалось — дремучий. И не знать, и не ведать, где, в каком краю заканчивается он, да и заканчивается ли?

Городок этот долгое время был излюбленным местом проведения поволжскими купцами большой осенней ярмарки. Она пользовалась такой популярностью, что на неё съезжались не только из окрестных губерний, но и калмыки, чуваши, татары.

После гражданской войны, унесшей тысячи человеческих жизней, и с приходом новой власти ярмарки постепенно сошли на нет.

Тогда, в сороковые годы, мы жили на улице имени Декабристов. Я не понимал значения этого слова, но оно мне почему-то нравилось.

Улица широкая, какие в российских городах не редкость. Её разделяет дорога, по которой изредка проезжает грузовик. Ближе ко дворам улица зарастала травой. Здесь с наступлением весеннего тепла и до ненастных дней осени мы устраивали свои нехитрые, но шумные увлекательные игры.

Напротив нас, через дорогу, жила одинокая женщина. Её знали по всей округе — от мала до велика. Она была незлобива и никому не причиняла вреда. Но наступали периоды, когда её ум помрачался, и босая, растрёпанная, выбегала она на улицу и металась, стеная и плача, то протягивая худые длинные руки вверх, то прижимая их к груди. Она кого-то звала, кого-то искала, с кем-то говорила, кого-то проклинала. Она громко кричала: «Сталин! Сталин!» — и осыпала его грубой мужицкой бранью.

Мы прекращали игры и стайками жались к своим дворам, ожидая, когда «это» у неё пройдёт. Мы не трогали её, взрослые сочувствовали ей. На неё за Сталина не доносили. То ли доносчики к тому времени перевелись, то ли стукачам доносить уже не о чём было.

В самом деле, что с неё взять? И так всё взяли. Сперва мужа увели, осудили без права переписки, а это значит — расстрел! Потом сына взяли, сгинул где-то в мордовских лагерях. За что брали-то? Да так! План сверху был…

Как-то летней тёплой ночью мы почти всей семьёй легли спать в своём палисаде. К нам прибежал и улёгся с нами соседский щенок Тузик.

Наше возбуждение постепенно прошло, разговоры окончились, и наступила такая тишина, от которой на душе и легко, и тепло.

Со стороны железнодорожной станции до нас доносились короткие приглушённые паровозные гудки. Они особенные ночью. Они пробуждают какие-то неясные чувства, какую-то тревожную щемящую тоску и всё зовут, зовут куда-то.

Однажды я увязался следом за тёткой на железнодорожный вокзал. Она до фанатизма верила в возвращение своего мужа с войны. Каждое утро толковала виденные ею сны так, что именно сегодня Николай Иванович — муж её — непременно сегодня вернётся. И она снова и снова шла на вокзал…

Тогда-то я и видел, как возвращаются победители с войны, в донельзя переполненных вагонах.

Меня совершенно приворожили паровозы. С того дня я часто самостоятельно прибегал на вокзал. Мне нравилось наблюдать, как открывается семафор, гудит и выпускает клубы белого пара паровоз, как его большие колёса начинают медленно вращаться и как зелёные пассажирские вагоны вслед за паровозом отправляются куда-то далеко-далеко. С завистью глядел я вслед уходящему поезду.

Слева от вокзала находилось депо с поворотным кругом.

Вот это зрелище!

Паровоз осторожно вползает на поворотный круг, и… вот это да-а-а! Круг вздрагивает и начинает вращаться вокруг своей оси, а присмиревший на круге локомотив поблёскивает на солнце своими чёрными лакированными боками.

Тогда и мысль в голову не могла прийти, что где-то есть такой город, в котором есть такой завод, на котором делают эти самые паровозы, а уж то, что мне самому в этом городе доведётся жить всю мою оставшуюся жизнь, а на этом заводе доведётся непосредственно участвовать в производстве… поворотных кругов и — подавно…

В лодке

Андрей осторожно открыл калитку, выглянул на улицу, нет ли где поблизости оккупантов, и, убедившись, что улица пуста, стремглав помчался на Молдаванскую, а там, на Весёлогоровскую — и прямо во двор к другу своему Павлику. Двор этот с небольшим флигельком находился несколько в стороне от людного места и был не особенно приметен.

— Привет! — выдохнул Андрей, едва вскочив во двор.

— Привет! — негромко ответил Павлик.

Шуметь в оккупированном городе не полагалось. И друзья, чтобы не привлечь внимание полицаев, объяснялись почти шёпотом.

— Готово? — оглянулся Андрей по сторонам.

— Готово!

— Пойдём?

— Пойдём.

Двор Павлика заканчивался у берега неширокой, но полноводной реки, густо поросшего кустарником, в зарослях которого друзья делали ходы и выходы, и даже соорудили зелёный грот, укрываясь в нём от жаркого солнца или внезапно налетевшего дождя.

В кустах была спрятана дощатая плоскодонная лодка. Лодку друзья сделали сами, её оставалось опробовать. Из-за того, что город оказался оккупированным, друзьям было не до лодки. Жизнь в городе замерла. Закрылись магазины, перестали ходить трамваи. Горожане лишний раз не выходили из своих дворов, от этого некогда шумные улицы заросли травой.

Друзья двором Павлика вышли к берегу реки, побежали, высоко поднимая ноги, и скрылись в кустарнике, откуда вскоре выволокли свою лодку. Подталкиваемая ими, она скользнула по илистому берегу и слегка закачалась на тихой водной глади.

Андрей собрался было войти в лодку, как вдруг за спиной услышал:

— Стой!

— Кто это? — обомлел Андрей, испуганно взглянув на Павлика.

— Итальяшка! — прошептал Павлик.

— Откуда он взялся?

— У соседей поселился. По-нашему, гад, понимает, — также шёпотом ответил Павлик.

— Что это? Лодка? Куда? — спросил итальяшка, внимательно рассматривая самодельное плавучее средство.

— Куда-куда? Никуда! — шмыгнув носом и опустив руки, глухо ответил Павлик.

— Никуда? — усмехнулся оккупант и карабином подтолкнул Павлика к лодке. — Давай-давай! — Андрей не заставил себя ждать. Как же это друга в беде оставить? Ни за что!

— Туда! — итальянец указал на нос лодки. Друзья подчинились и, съёжившись, сели рядышком.

Итальянец осторожно, с опаской, вошёл в лодку, сел на среднюю скамью, взмахнул самодельными вёслами и направил лодку на быстрину.

Мальчики затаили дыхание. Лодка ими ещё не была опробована, если вдруг что-то случится, тогда им несдобровать.

Лодка же уверенно держалась на воде и слушалась вёсел. Итальянец, казалось, забыл о мальчиках и то налегал на вёсла, то предоставлял лодке самой свободно двигаться по течению. Так они оказались у взорванного бетонного моста. Мосту этому стоять бы не одну сотню лет, да наши, временно оставляя город, все мосты за собой взорвали, и этот бетонный тоже. Итальянец долго и внимательно разглядывал искорёженный взрывом мост, покачал головой, не спеша развернул лодку и, находясь в каком-то раздумье, заработал вёслами.

— А что? — неожиданно обратился он к мальчикам, — Сталин карош?

Мальчики онемели! Лица их вытянулись, нервы напряглись, кончики пальцев, которыми они вцепились в скамью лодки, побелели. Кинуться бы на этого итальяшку, показать ему, кто такой Сталин! Сталин — вождь всех народов! Сталин в Москве! Сталин вам ещё покажет!

Мальчики задыхались от ненависти. А итальянец, посмеиваясь, наслаждался их беспомощностью.

— А Гитлер карош?

Мальчики не шевелились. А лодка, с трудом преодолевая течение, медленно продвигалась вверх по реке. Итальянец не сводил глаз с друзей.

— А Муссолини карош?

Мальчики уже ничего не слышали и не видели.

От нервного напряжения звенело в ушах, на глаза наворачивались слёзы. Время для них остановилось. Они не заметили, как итальянец повернул лодку к берегу и как она с шумом врезалась в песок. Резкий толчок вывел их из оцепенения. Они подняли головы и в упор смотрели на итальянца. А он вышел из лодки, повернулся к ним, наклонился к ним и негромко, но довольно отчётливо по слогам произнёс: — Все они ду-ра-ки!

Двадцать копеек

Бабушкины дворы манят к себе уютом, покоем, умиротворением и вседозволенностью.

Бабушки — наши ангелы-хранители. Они, когда следует, пожурят нас, когда нужно — защитят.

Бабушкин двор — особый удивительный мир. В нём заключена вся вселенная.

Андрей часто и надолго уходил со своего двора к бабушке. Бывало, мать едва только успеет спросить: — Ты куда? — как его уж и след простыл.

Идти к бабушке и не далеко, и не близко. Не то, чтобы совсем рядом. Надо сбежать вниз по своей улице на другую, на которой с раннего утра и до полуночи звенят трамваи, пройти три-четыре остановки и подняться вверх — там живёт бабушка.

Этот путь Андрей всегда проделывает пешком. Конечно, очень хочется хотя бы разок-другой проехать трамваем, но что поделаешь: карманы его штанов всегда пусты. Андрей не отчаивался. Ноги молодые, крепкие — выдержат! А что солнце немилосердно печёт, так надо держаться другой стороны улицы и всё!

Как-то раз Андрей так заигрался в бабушкином дворе, что не заметил, как солнце переместилось с южной стороны на западную. Надо быстренько возвращаться домой, там, небось, уже беспокоятся.

Как ни спешил Андрей по булыжной мостовой, время шло ещё быстрее. Дразня и весело позванивая, его обгоняли трамваи, поднимая и увлекая за собой клубы пыли. С мальчишеской грустью глядел Андрей вслед шустрым вагонам.

Солнце остановилось над горизонтом и приготовилось медленно уйти на покой. Его косые лучи удлинили тени деревьев и домов. Длинная тень увязалась за тощей фигурой Андрея.

Вдруг Андрей заметил, что прямо перед ним что-то блеснуло. Он наклонился, чтобы рассмотреть, что это? Двадцать копеек «орлом» вверх — на счастье! Совершенно новенькие двадцать копеек!

Это на царских монетах был двуглавый орёл — герб Российской империи, теперь его заменил герб Советского Союза, но всё равно эту, оборотную, сторону монеты по старинке называют «орлом».

— Я за пятнадцать копеек проеду трамваем, да ещё пять копеек сдачи будет! — ликовал Андрей.

Вот как раз остановка, а вот, кстати, и трамвай!

Степенно, с чувством собственного достоинства, вошёл Андрей в вагон, направился навстречу кондуктору и оплатил проезд. Ни один мускул на его лице не дрогнул, когда Андрей протянул зажатую в кулаке монету: «Пусть думают, что таких монет у меня целый карман!»

Андрей взял билет, взглянул на его порядковый номер — счастливый ли? — и сел на свободное место.

Но тут Андрей осознал, что ехать-то ему всего одну остановку! Надо выходить!

«Ещё чего! Отдать пятнадцать копеек и выходить! Не-е-ет! Дудки! Поеду до следующей».

Следующая остановка не заставила себя ждать. Выходить же из вагона Андрей раздумал окончательно.

«Всё ж таки пятнадцать копеек отдал! Поеду дальше»!

Так он доехал до конечной остановки и, выйдя из вагона, с огорчением отметил, что теперь он в три-четыре раза дальше от своего дома и что возвращаться ему не на чем, в кармане всего лишь потускневший пятак, и что этот длинный путь, хочешь не хочешь, а идти придётся пешком.

Солнце уже скрылось за горизонтом, и начало быстро темнеть. Делать нечего. Двадцать копеек на дороге валяются нечасто, идти надо всё равно, и Андрей не стал терять и без того потерянное время.

Он быстро шёл тротуаром широкой асфальтированной улицы, с любопытством посматривая по сторонам. Его взгляд всё чаще останавливался на окнах высоких домов, в которых зажигался электрический свет.

Когда Андрей вышел на свою улицу, было уже совсем темно.

Голодный, обессиленный, он едва держался на ногах.

Вот и родной, такой желанный двор!

Андрею, конечно, достанется, не столько от отца, сколько от матери.

А, завтра? Завтра Андрей снова пойдёт к бабушке.

Без трамвая. А пять копеек, полученные на сдачу, будут в кармане его штанов до тех пор, пока где-то случайно не выпадут.

Последняя надежда

А. Кравченко

От этого места за городом до нашей дачи, официально именуемой садово-огородным участком, рукой подать.

Воскресный осенний день был пасмурным, но тёплым. Шёл мелкий дождичек. Такой мелкий, что его можно было не замечать, однако, я, выйдя из автобуса, раскрыл зонт и пошёл на дачу.

Тропа пролегала мимо какого-то государственного предприятия, отделённого от внешнего мира надёжной оградой. Нижняя её часть наглухо зашита сплошным листовым железом, средняя закрыта металлической решёткой, и верхняя — пятью рядами колючей проволоки, напоминающей места не столь отдалённые.

На углу ограды, с внутренней её стороны, рос высокий многолетний тополь с шикарной кроной. Тополь всегда ещё издали привлекал моё внимание. На этот раз под тополем, с наружной стороны ограды, мокла под дождём собака, что для меня показалось весьма странным. Собака будто ждала кого-то и при моём приближении виновато-просительно смотрела на меня.

— В чем дело, собака? Что ты тут делаешь? — спросил я, поравнявшись с ней. — Зачем мокнешь? Иди в будку и спи. День видишь, какой?

Будка у неё, наверное, есть. Собаку эту иногда вижу выбегающей из дверей проходной предприятия. По-видимому, здесь её содержат и неплохо кормят. Во всяком случае, на бродячую собака не походит.

Горбясь от досаждавшего дождя, собака проводила меня долгим взглядом, особого значения которому, впрочем, я не придал. Но про себя отметил, что собака не сдвинулась с места, будто прикованная.

Я продолжил идти своим размеренным шагом, и вскоре на моём пути замаячили дачные участки.

На даче пробыл недолго. Положил в хозяйственную сумку свежие, с грядки, овощи (за ними и пришёл сюда), навёл на веранде, как посчитал, нужный порядок — переставил с места на место садовый инвентарь — и с хорошим настроением отправился назад.

Приближаясь к дереву, увидел собаку на том же месте.

— Как, — удивился я, — ты вот это целый час мокнешь под дождём? С тобой, собака, всё в порядке? — Глядя на неё, стал догадываться, что её умные глаза о чём-то говорят. О чём? — Собака, — подошёл я к ней вплотную, — тебе нужна помощь? — Собака не отступила ни на шаг. — Что случилось, собака?

И вдруг я услышал тонкое пронзительное кошачье мяуканье! Сразу даже не понял, откуда оно исходит. После временного замешательства, будто кто подтолкнул меня, взглянул вверх и обомлел! На длинной тонкой ветке тополя, судорожно всеми четырьмя лапами вцепившись в листья, висел ярко-рыжий котёнок! В груди моей похолодело! Сколько же это времени он висел? Неужели висел и тогда, когда я шёл на дачу? Но я ничего не слышал. Или такой невнимательный, или котёнок молчал?

— Ты что там делаешь? — крикнул я котёнку, будто он меня должен понять. — Как ты туда попал? Это ты его туда загнала? — спросил сурово собаку. — Что же теперь делать? Как быть? Ты хоть что-нибудь соображаешь, как его оттуда снять? — Собака переводила взгляд с меня на котёнка и с котёнка на меня.

Как долго висел здесь этот несчастный котёнок? И всё-таки висел он, когда я шёл на дачу? Неспроста ведь собака ещё тогда мокла под дождём. Но с той минуты прошло уже более часа! Мне стало не по себе. Уйти, оставить котёнка на произвол судьбы я уже не мог. Котёнка надо было спасать. Как? Не лезть же по ограде. Мой поступок при отсутствии свидетелей не что иное, как посягательство на государственную собственность. Доказывай потом, что мной руководили гуманные побуждения. А вокруг, как назло, ни одной живой души! Даже всегда переполненная автомобилями главная выездная из города дорога на этот раз отдыхала от них, что было крайне редко. На территории предприятия никого из охраны! Куда они все запропастились?

Котёнок отчаянно звал на помощь.

Что обо мне подумают сторонние наблюдатели, если они появятся, мне было уже всё равно. Я поставил в сторонке сумку с овощами, свернул и бросил на траву зонт и… полез! Полез по мокрой металлической стенке, по решётке с одним единственным желанием помочь котёнку.

После решётки шли ряды колючей проволоки. Котёнок висел надо мной, но для меня оставался недосягаемым. Я протянул к нему свободную руку, уцепился ею за крайние листочки ветки, и стал просить котёнка опуститься чуть ниже, чтобы я смог взять его. Котёнок не понимал моих добрых намерений.

Я неустойчиво стоял наверху решётки, второй рукой едва придерживаясь за стойку. Надёжной опоры у меня не было. От напряжения ноги начали уставать.

Сознавая бессмысленность и беспомощность своей затеи, я решился на отчаянный шаг: резко выпрямился и схватил котёнка за заднюю лапку. Котёнок дёрнулся, лапка выскользнула из моей ладони, и он очутился выше прежнего, да так, что достать его мне уже не было никакой возможности.

— Ты что делаешь? — вскричал я, едва успев схватиться за опору и с трудом удержаться на своём месте. — Слазь, говорю тебе, вниз! Бестолочь!

Совершенно не понимая меня, напуганный котёнок, запищал ещё громче, ещё отчаяннее.

Оставить свое занятие мне почему-то в голову не приходило. В тот момент нас было трое: котёнок, я, да, пожалуй, ещё моя судьба.

То, что произошло дальше… — не понимаю до сих пор, как это сталось? Сжимаясь, я начал медленно приседать, мышцы мои напряглись, внимание обострилось, я походил на хищника, который приготовился к молниеносному прыжку на выбранную жертву, и, с силой оттолкнувшись от ограды, взвился так высоко, что ладонь моей руки, прошив гущу тонких веток и листьев, мёртвой хваткой вцепилась в мягкое тельце котёнка! Котёнок заверещал пуще прежнего, а я на какое-то мгновение завис над землёй и, не имея под собой опоры, начал свободно, с ускорением, падать навзничь. Влекомый мной котёнок с трудом отрывался от ветки дерева, оборванные листья градом сыпались мне на лицо, а я, широко раскинув руки, падал, не в силах что-нибудь поправить. Последнее, что я увидел перед своим приземлением, — клочок бесцветного неба.

Достигнув земли, я тут же вскочил, и первое, что пришло мне в голову: мой пиджак будет иметь неприглядный вид — трава-то мокрая!

Котёнка в руке не оказалось. Не оказалось его и вокруг меня.

— Ты где? Куда подевался? — котёнок не отозвался. С испугу умчался, небось, куда-нибудь. — Ишь, шустрый какой! — Впрочем, он меня уже не интересовал. Слава Богу, всё закончилось благополучно! Собака ещё некоторое время постояла и когда убедилась, что со мной всё в порядке, спокойно, не спеша пошла в сторону проходной предприятия.

Я снял пиджак, осмотрел его — он не пострадал, — поднял зонт и подошёл к сумке.

— Брысь! — крикнул я, — брысь! — котёнок удобно расположился на овощах и глядел на меня невинными глазками. — Как ты сюда попал? Здесь тебя ещё не хватало! Нет, нет, иди домой, домой, — сказал я, доставая котёнка из сумки. — Иди, откуда пришёл. Тебя, наверное, уже ищут.

Случай в вагоне

Время приближалось к полуночи. Я шёл открытой степью, осторожно нащупывая подошвами видавших виды туфель протоптанную местными жителями тропинку. Со всех сторон меня окружала липкая непроглядная темень поздней осени, поэтому тропинку видеть я не мог. Где-то впереди на моём пути должен находиться никогда не освещаемый железнодорожный полустанок.

Мне казалось, что я иду уже довольно долго, и в моей душе зародилась тревога: выйду ли я вообще когда-нибудь к желанному полустанку.

«Не повернуть ли назад?» — начал было подумывать я, как вдруг услышал приглушённый говор ожидающих поезд. Подоспел вовремя. К платформе медленно подкатывала пригородная электричка.

Я вошёл в заполненный полусонными пассажирами салон вагона, не без труда отыскал свободное место, сел, откинулся на жёсткую деревянную спинку сидения, расслабился и закрыл глаза.

Не знаю, сколько времени так прошло, как вдруг я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Почему-то я резко открыл глаза. Сидящий передо мной пассажир спокойно посапывал, слева от меня о чём-то негромко беседовали старички, пассажирам справа до меня не было никакого дела.

Постепенно мной стало овладевать какое-то непонятное беспокойство. Вглядываясь в глубину вагона, я не сразу увидел за стеклянной двустворчатой раздвижной дверью, ведущей в тамбур, необыкновенной красоты молодую женщину. Её цепкий острый взгляд был устремлён на меня, и когда наши взгляды встретились, я увидел, как она раз и другой призывно и настойчиво кивнула мне.

Мысленно я отмахнулся от неё и закрыл глаза. Не тут-то было. Дремота моя начисто пропала, и я снова и снова, поёживаясь от какого-то охватившего меня непонятного чувства, открывал глаза и пристально всматривался в сторону двери. Всё повторялось в точности, как и в первый раз.

Наконец я, убеждённый реалист, не веря ни в какую мистику, поднялся и сделал пару неуверенных шагов по направлению к манящей меня женщине, всё ещё сомневаясь, а меня ли она зовёт, именно я ли нужен ей? Она же не сводила с меня своих фосфорического блеска глаз. «Почему они такие холодные?» — подумалось мне, и я, как загипнотизированный, шагнул вперёд раз и ещё раз.

И тут, к своему ужасу, я увидел, как по мере моего приближения к двери нежно-розовый цвет женского неземной красоты лица поблек, а на его месте проступила восковая желтизна, как вместо глаз на меня пялились пустые глазницы, а вместо волны густых вьющихся волос появился обезображенный временем, с провалившимся носом, череп. Страх сковал меня и сдавил мою грудь.

«Ну что ты, в самом деле? — сказал я сам себе. — Какая чушь!» Я овладел собой и вернулся назад, на своё место.

Однако по мере моего удаления от двери облик красивой женщины восстанавливался и, она, а в этом я уже не сомневался, манила к себе именно меня.

«Что за чертовщина!» — почти вслух произнёс я и снова направился к двери, и снова всё повторилось так, как и в первый раз.

Моё хождение по салону вагона не привлекало ничьего внимания. Будто и в самом деле ничего не происходило, и будто меня в нём вовсе не было.

«Ну, погоди!» — вспомнил я ходовое изречение и, преодолевая робость, устремился к двери. В это самое мгновение электричка резко затормозила, да так резко, будто кто сорвал стоп-кран. Меня отбросило назад, я едва удержался на ногах. Не замечая боли от полученных ушибов, я кинулся к двери и рывком распахнул её!

Тамбур был пуст!

Электричка набирала скорость.

Рыболовы

Анатолию Мурашову

Едва забрезжил рассвет, как братья бесшумно вышли со двора своего дома и направились вверх по улице. Там заканчивается город, и до самого горизонта простирается ровная безлесая степь.

Путь Илье и Димке предстоит неблизкий. Это их нисколько не смущает. Упоение от предстоящей рыбалки придаёт им силы и бодрости. Карманы штанов мальчишек пусты. Они не взяли с собой ни хлеба, ни соли, ни воды. Илья несёт завёрнутую в старую газету жестяную консервную банку с дождевыми червями, да лески, поплавки, крючки.

Когда братья вышли на большак, с затянутого сплошными низкими облаками неба посыпались редкие мелкие капли дождя. Это совершенно не входило в планы мальчишек, и они в нерешительности остановились.

— Что будем делать? — спросил Илья, тоскливо поглядывая в небо. Возвращаться домой не хотелось, и мокнуть под дождём не совсем приятно.

— Вообще-то, — философски заметил Димка, — солнце должно разогнать облака.

— Такая погода хороша для большого клёва, — сказал Илья словами старшего брата Женьки.

— А если дождь не кончится?

— Ты же сам сказал, что солнце разгонит облака.

— Сказал.

— По радио о погоде вчера что-нибудь говорили?

— Я не слышал.

Мальчишки потоптались на месте, и, влекомые неведомой силой, шаг за шагом побрели в манящую даль.

Взошедшее солнце, отыскало в облаках прогалину и осветило ещё не проснувшуюся степь.

— Идём! — решительно сказал Димка. — Дождя не будет!. — Братья уверовали в хорошую погоду, и уже ничто не могло их остановить.

Солнце в самом деле разогнало облака. Небо окончательно очистилось, и безлюдная степь ожила многоголосьем птиц и невидимых зверьков.

Время шло, долгая дорога не кончалась и, казалось, никогда не кончится. Но вот на горизонте в туманной дымке появилась тёмная полоса заречного леса, братья разом воскликнули: — Лес! Такой лес они видели ежедневно, когда жили в небольшом городке Поволжья. Там далеко ходить не надо было. Городок приютился на одном берегу красивой реки, лес — на другом. Стоило в летнюю пору перейти реку вброд или по мосту, и ты уже в лесу.

Мальчишки подходили к селу. Слева у дороги, на пригорке, скорбно маячил полуразрушенный, с провалившимся куполом, с пустыми глазницами окон, христианский храм. Когда-то он был красой и гордостью местных жителей. Благородный звон его колоколов доносился до окрестных деревень. В архитектуре храма угадывалось его былое величие.

Справа взметнулась к небу высокая гора, прозванная в народе Весёлой. Говорят, в старину помещик на этой горе устраивал шумные празднества.

Широкая улица села закончилась у реки. Глаза братьев блестели от радости.

— Женька советует пойти на озеро. Здесь, говорит, рыбалка будет плохая.

— Ты знаешь, как и куда идти?

— Женька говорит, надо перейти на ту сторону и пойти по дороге вдоль реки. Дорога сама приведёт к озеру.

— Ну, пошли.

— Пошли.

Братья ступили на широкий надводный деревянный мост, не отрывая взглядов от реки. Навстречу им пара волов с удивительным равнодушием тащила пустую длинную арбу. Мальчики решили, что немолодому вознице было всё равно, куда и зачем идут волы.

Лесная дорога то близко подходила к реке, то углублялась в лес. Мальчики упивались красотой природы. Вдруг они остановились и внутренне напряглись. Их лица выражали растерянность.

— Что случилось, ребята? — участливо спросила идущая следом женщина.

— Да… вон, — негромко сказал Димка, — цыгане.

На широкой лесной поляне расположился табор кочующих цыган.

— А-а-а… Опять здесь эта цыганва! Они уходили отсюда и снова вернулись. Ничего, не бойтесь. Они нас не тронут. Если что, так мы их вот этой палкой! — женщина потрясла сучковатой палкой, подобранной ею на лесной дороге.

Поглядывая в сторону табора, мальчики с женщиной благополучно миновали поляну, облегчённо вздохнули и ускорили шаг. Вскоре за деревьями мелькнула желанная гладь лесного озера. Илья и Димка торопились. Время идёт, и клёв может прекратиться.

Удочек у ребят не было. Не беда! У прибрежных кустов они выломали длинные ровные ветки, оборвали листья — удилища готовы.

Димка привязал леску, проверил поплавок, грузило, насадил на крючок дождевого червя и приготовился вбросить леску в воду, как его остановил Илья:

— Стой! Стой!

— Чего?

— Поплюй на червяка! Иначе рыба ловиться не будет.

Димка торопливо поплевал и размашисто вбросил леску подальше от берега.

То же проделал и Илья.

Говорили шёпотом, чтобы не разогнать рыбу. Но она то ли была не голодна, то ли время ловли было упущено — поплавки мирно покоились на водной глади.

— Тяни! Дергай! Тащи! — горячо зашептал Илья. Поплавок удочки Димки задёргался, запрыгал, окунаясь в воду.

Димка что есть силы дёрнул удочку, леска высоко взвилась и предательски запуталась в густых ветвях прибрежного дерева. Ни рыбы, ни червяка на крючке не было.

— Что ты наделал! — вскричал Илья. — Кто так дёргает! Надо было немного потянуть к себе, а потом слегка дёрнуть! И вообще, где я теперь возьму вторую леску и крючок!

Димка и сам понимал, что наделал. Рыбалка для него сегодня закончилась. Димка насупился и потянул запутавшуюся леску. Леска не поддавалась, натягивалась как струна, резала ладони рук и оборвалась. Поплавок, грузило, крючок остались на дереве.

— Ну вот сиди теперь и смотри, — шипел Илья огорчённому Димке. Димка не говорил ни слова. Виноват!

Солнце поднялось высоко в зенит. Рыбалка не удалась и у Ильи. Не в урочный час пришли ребята на озеро. Хорошее настроение у мальчиков прошло.

— Пойдём домой или ещё посидим? — спросил Илья Димку.

— Как хочешь, — ответил Димка, — пожав плечами.

— Удочку с собой возьмём или оставим здесь?

— Да леску-то отвяжи, а палку здесь оставь. В следующий раз придём, она нам пригодится.

Илья так и сделал. Банку с червяками завернул в газету, и братья тронулись в обратный путь. Поёживаясь, миновали цыганский табор, стараясь не смотреть в его сторону и, завидев впереди мост, ускорили шаг. Ни есть, ни пить не хотелось, хотелось домой.

Едва братья перешли на другой берег, как их окликнул незнакомый мужчина:

— Ну что, рыбаки, наловили рыбы?

— Нет, — ответил Илья.

— Что ж так! А где вы ловили?

— На озере.

— На озере? И ничего не поймали?

— Ничего.

— Ну пошли со мной. У меня тут ялик в кустах спрятан. Порыбачим немного.

— У нас удочек нет, — развел руками Илья.

— Удочек нет? Так я дам! — добродушно сказал незнакомец. — У меня их много! Только вот ялик троих не выдержит. Кто-то один из вас со мной будет. Ну что, идём?

— Идём, — ответил Илья, — и, повернувшись к Димке прошептал на ухо: — Рыбак рыбака видит издалека!

Шли по тропе вниз по течению реки. Вдруг незнакомец жестом руки остановил мальчиков и исчез в густых зарослях. Вскоре он выволок небольшую лодку и первым вскочил в неё.

— Ну, кто со мной?

Братья переглянулись.

— Иди ты, — подтолкнул Димка Илью к лодке.

— Может, ты пойдёшь?

— Нет, иди ты. Я подожду здесь, на берегу, — ответил Димка.

Илья осторожно переступил невысокий борт, балансируя, прошёл на нос лодки и сел на скамейку там, куда указал незнакомец.

Лодка отошла от берега на значительное расстояние. Хозяин лодки веслом удерживал её на одном месте. Три удочки свесились через борт.

Лодка протекала. Илья ржавой кружкой черпал воду и выливал её за борт.

Время шло, рыба не ловилась. Димка то стоял на берегу, напряжённо всматриваясь в сторону рыбаков, то садился, то опять поднимался. Начинала сказываться усталость. Занервничал и Илья. Ему надоело черпать воду, а хозяин лодки не собирался причаливать к берегу.

Прошло ещё немало времени, когда незнакомец осознал, что рыбалка и у него не удалась, он нехотя направил лодку к берегу. Едва лодка ткнулась носом в прибрежный ил, Илья выскочил из неё, не оглядываясь, подбежал к Димке со словами:

— Нет! Не рыбак рыбака, а умный дурака видит издалека! — Дураком Илья посчитал себя. Он раскаивался в том, что поддался предложению незнакомого мужчины. Вместо ловли рыбы Илья черпал воду.

Солнце клонилось к западу. Братья, сочувствуя сами себе, отправились домой.

Шли молча. Село осталось далеко позади, скрылись из глаз храм и Весёлая гора. Впереди лежала бесконечно-длинная, до самого города, серая лента дороги.

Мальчишки посторонились, пропуская легковой автомобиль. Чёрная легковушка бесшумно и легко пронеслась мимо, обдав запахом бензина, и остановилась. Когда братья поравнялись с ней, водитель открыл переднюю дверцу и, обращаясь к ребятам, спросил: — Далеко идёте?

— Далеко, — сказал Димка.

— В город, — добавил Илья.

— В город? Ну садитесь, подвезу.

Мальчики переглянулись и замялись.

— Да у нас денег нет, — нашёлся, что сказать Димка.

— Я у вас денег не спрашиваю. Садитесь.

Димка и Илья проворно вскочили в автомобиль и уселись на заднем сидении.

— Зачем же вы в город идёте? — поинтересовался водитель, трогаясь с места.

— Мы живём там, — ответил Илья.

— В городе? А здесь что делали?

Ребята переглянулись. Сказать, что приходили на рыбалку, язык не поворачивался. Обманывать не хотелось.

Им помог водитель.

— У бабушки были?

Мальчишки опять переглянулись.

— У бабушки, — протянул Илья.

— Молока попили, — не то спросил, не то сказал водитель.

— Попили, — опять же не совсем уверенно ответил Илья, посматривая на Димку.

Расспросив, где и с кем живут мальчики, в какой школе, в каком классе, как учатся, чем увлекаются, как проходят каникулы, водитель умолк, сосредоточив внимание на дороге. Молчали и уставшие братья. Ровный ход легковушки, мерное покачивание в мягких сидениях убаюкивали.

При въезде в город, мальчики попросили остановиться.

— Почему здесь? — удивился водитель. — Я вас подвезу к трамваю.

— Нет-нет! Нам отсюда до дома ближе. Спасибо вам! — сказали ребята, выходя из автомашины. — Спасибо!

— Ну, как знаете, дело ваше, — ответил водитель и добавил, — счастливо вам.

Люська

Ренате Глущенко

С первой минуты своего появления в квартире Люська дала нам понять, кто в доме хозяин.

Она не спеша обошла все комнаты, осмотрела мебель, обои, сунула свой нос в каждый угол и улеглась на диване. Теперь стол в зале принадлежит ей, ей принадлежат сервант, секретер, шифоньер, книжный шкаф, и книжные, под самый потолок, полки. Да, ещё и компьютерный столик теперь её.

Появлению Люськи предшествовал тяжелый недуг, постигший мою жену. Доктора, медицинские сестры, уколы, таблетки способствовали лишь временному и незначительному облегчению. Нужно было что-то отвлечённое, неординарное. О поездке к морю, на курорт не могло быть и речи.

— Папа, — позвонила мне дочь, — как ты смотришь, если я принесу вам кошечку. Малюсенькую, пушистенькую.

Звонок дочери, застал меня врасплох. Она знала, что я категорически против содержания в квартире каких-либо животных, тем более кошек. Мысли вихрем закружились в моей голове. Вспомнились не раз читаные материалы и рассказы моих знакомых о том, как кошачьи благотворно действуют на психику человека, улучшают его тонус, продлевают жизнь, излечивают от болезней.

— Ты что молчишь? — вывела меня дочь из задумчивости.

— Позвони маме.

— Звонила. Она сказала, чтобы я позвонила тебе.

Конечно, я и в этот раз был против всяких кошек, но состояние жены беспокоило меня и склоняло к тому, чтобы поступиться своим принципом, сменить своё убеждение. А вдруг и правда, кошка — четвероногий лекарь?

— Папа, прояви милосердие, — упрашивала меня дочь. — Кошечка такая хорошенькая, всем нам очень нравится. Откуда она появилась, никто не знает. Мы её здесь кормим, жалеем. Ей нужна семья, квартира. Её бы взяли, но у всех дома свои кошки есть.

Веский довод дочери «проявить милосердие» подействовал на меня.

— Ну приноси, — сказал я так, будто брал на душу тяжкий грех.

— Спасибо, папа! — обрадовалась дочь.

После работы она на минутку заскочила к нам, достала из хозяйственной сумки и опустила на пол драгоценный подарок — маленький чёрный пушистый комочек: — Это Люська! Посмотрите, какая миленькая!

Я ожидал какую угодно Люську, только не такую чёрную! Чёрная кошка — ведьма! Во всяком случае так укоренился в нашем сознании отголосок народного фольклора. Что делать? Не выставлять же её за дверь, не обижать дочь.

Не сомневаясь в том, что мы безоговорочно примем котёнка, дочь, в семье которой вот уже не первый год проживает флегматичный кот Стасик, — дикарь, как я его называю, порекомендовала, чем кормить кошечку, как за ней ухаживать, что ей позволять и что позволять не следует.

Люська оказалась врождённым интеллигентом. Благородных кровей. Она приняла условия сожительства и приступила к нашему воспитанию.

Первые дни Люська в самом деле вела себя так, как об этом доводилось читать и слышать. Она ложилась на грудь или на бок моей жены, обнимала передними лапками, будто впитывала в себя её недуг.

На кухне Люська появлялась только тогда, когда туда приходили мы. Она не крутилась под ногами, не выворачивала нам душу пронзительным мяуканьем, а после мягкого «мав-мав» терпеливо, широко раскрытыми глазами пронизывала нас насквозь.

— Покорми ребенка, — говорил я в таких случаях, — слышишь, она сказала: «ма-ма»!

К нашему удивлению, Люська отказалась есть молоко, сыр и всякую колбасу. Её излюбленная еда — килька черноморская, которую жена отваривает и тщательно перебирает. Иногда Люська может позволить себе откушать сметанки.

Любители мороженого, мы однажды угостили её пломбиром. Люська с удовольствием вылизала дно блюдечка и ещё долго с умилением облизывалась. Так и пошло. Едва мы говорили: — Люся! Мороженое! — как она, где бы ни была, прибегала или степенно приходила на кухню со своим «мав-мав».

Всякий раз под утро Люська запрыгивает на постель моей жены, аккуратно ступая по покрывалу, подходит к уху своей кормилицы и негромким мяуканием будит её. Если кормилица отмахивается, Люска выпускает коготки.

Однажды, проснувшись, мы не увидели Люську на своём месте. Не оказалось её на кухне, в зале, на балконе.

— Люся! Люся! — переполошились мы. — Люся!

Люся беззвучно выползла из-под кровати, лапки её не держали. Она попыталась что-то произнести, но на это у неё не хватило сил, из горлышка выдался какой-то хрип.

— Что с тобой, Люся! — подхватила жена на руки кошечку. — Ой, она заболела! Её носик сухой и горячий! — Вот твоё мороженое! — накинулась на меня жена. — Люся, мороженое! Люся, мороженое!

— Да нет, это она всю твою хворь в себя вобрала. — Каждый из нас остался при своем мнении. Но встревожились мы одинаково. Люська ничего не ела.

— Где вы так застудили котёнка? — удивился кошкин доктор, померяв температуру Люськи. — Это же надо — сорок!

— Нет, не застудили. Мороженым накормили.

— Что-о-о? Мороженым? Вы с ума сошли! Разве можно! Мороженым!

Кошкин доктор приписал Люське пять болезненных уколов. Люська стоически выдержала их, хотя и кусалась и царапалась. Больно ведь! Слушая рассказы жены о поведении Люськи при уколах, я говорил: — Эта Люськина когтетерапия благотворно скажется на твоем здоровье.

Постепенно Люська пошла на поправку. К ней возвращалась её прыть и резвость. С разбегу она вцеплялась в портьеры и раскачивалась на них, оставляя следы своих когтей. У жены появилась новая забота: штопать повреждённые места.

В ответ на наши жалобы дочери, что Люська исцарапала углы кресел и дивана, слышали: — Подумаешь, кресла! Да их вам давно пора выбросить, а диван купить новый. — Превращённые Люськой красивые обои в лохмотья дочь советовала заменить.

Заприметив в кресле тигра — красивую, хорошо сохранившуюся, мягкую игрушку, купленную мною дочери, когда ей исполнилось два годика, Люська набрасывалась на него, как на свою добычу, хватала за ухо и, хотя он больше её, легко втаскивала на диван, валила навзничь, царапала брюхо и морду, кусала за нос, таскала за хвост, падала на пол и каталась с ним по ковру, давая волю своим задним лапкам, пока тигр не надоедал ей. Тигра жена убрала подальше.

В конце каждого рабочего дня Люська терпеливо ждёт меня у порога входной двери. Когда я задерживаюсь, она вопросительно смотрит на жену.

— Что так смотришь на меня? Откуда я знаю, где он ходит! Вот придёт, ты его и спроси!

Или, едва заслышит звон ключей, как тут же срывается с места, где бы она ни была, и оказывается у двери. Я ещё порог не переступил, а Люська заводит своё: «Мяу мяу мяу…»

Я сажусь на низкую табуретку, Люська запрыгивает ко мне на колени и, мурлыча, укладывается. Я глажу её чёрную лоснящуюся спинку, бархатные лапки, за ушками, она жмурит глазки и, вытягивая мордочку, подставляет шейку.

— Твоим пушистым хвостом, Люська, можно подъезд подметать. И откуда он у тебя такой!

Однажды Люська, как всегда, вскочила на стол и, мурлыкнув, улеглась на раскрытые страницы журнала. Я взял поясок и слегка и беззлобно хлестнул её, крикнув:

— Брысь! Люська перелетев на диван, плюхнулась в него и, вскочив, громко, дерзко, сверкнув фосфорическим взглядом больших округлившихся глаз, с вызовом, крикнула мне: — Мяу! — Не ожидая такой реакции, я рассмеялся, и тут же мне стало стыдно за свой поступок. Незаслуженно обидел Люську.

Люська очень умная кошка, и руку на неё я больше не поднимаю.

СЫН ЭПОХИ

Повесть

Алексей

— Нет! На пана работать я не буду! — твёрдо сказал Алексей сын крестьянина Тихона Харитоновича Данилкина.

— Как это так, не будешь? — Тихон Харитонович медленно опустился на деревянную скамью, опершись бронзовыми от загара трудовыми мозолистыми ладонями на свои колени, широко растопырив огрубевшие от работы пальцы. — На пана не будешь? А на кого же будешь? В пастухи, что ли, пойдёшь?

— На завод пойду, батя, на шахту! Но на пана? Никогда! Довольно, наработался!

— Ну что же, — после некоторого раздумья, сказал Тихон Харитонович, — дело твоё. Силком тебя не заставишь. Не того ты нраву. Я-то надеялся, ты подрастёшь, помощником мне будешь. А оно вон как вышло — не буду!

— Лёша, — встряла в разговор мать Алексея, — годков-то тебе сколько уж? Пора и о своей семье подумать. Жинку в дом привести, невестку, мне помощницу.

— Невестку. Помощницу. Сладитесь ли, мама?

— Сладимся, сынок, сладимся.

Высокий, стройный, чернобровый, с карими глазами, с непослушными кудрями, Алексей был головной болью не одной на выданье селянки. Не одна тайно или явно вздыхала по Алексею, не одна проплакала в подушку. Алексею же приглянулась Галя, дочка Полыниных. Та, что в прислугах была у помещика.

— Ну, — сказал Алексей, — посылайте сватов…

— Сватов? — встрепенулась мать. — Сватов? К кому ж это?

— К Полыниным.

— К Полыниным? Которые на другом конце села, что ли? У которых дочка в услужении у помещика? Не она ли?

— Она.

— И когда ж это она тебе приглянулась?

— Весной. На Красную горку.

Весна в тот год выдалась ранняя, дружная. Весеннее солнце щедро дарило своё тепло живой и неживой природе. Повсюду сошли снега. Вспаханная ещё осенью земля парила. Вернувшиеся первые вестники весны — грачи — чинно расхаживали по бороздам.

Старики, почёсывая бороды, опираясь на сучковатые палки, выползали из своих жилищ, усаживались на лавки у плетней и неспешно вели бесконечно длинные разговоры о том, о сём, обо всём и ни о чём.

— Когда японец пошёл на нас войной… — говорил один, из них, попыхивая самосадом, никогда не бывавший на той войне и смутно представляя, где она, та Япония. Но слушали его внимательно.

— Когда я был ещё мальчишкой, нашим селом проходил служивый, он сказывал, что далеко-далеко, за морем, есть какие-то тёплые края, куда на зиму улетают наши птицы…

Дети, заждавшиеся за зиму тепла, выскакивали на улицу и стремглав мчались на зелёные лужайки, где устраивали свои нехитрые шумные игры.

Приближалась Пасха, праздник всех праздников, торжество всех торжеств. Бабы старательно хлопотали в домах, мыли полы, лавки, белили печи, стены, потолки, готовили новую одежду для всех членов семьи. Мужики наводили порядок во дворах и на улице, ремонтировали инвентарь, ограды, чистили колодцы.

В конце главной улицы села молодые люди соорудили качели. Мужики и парни с гармошками, девушки и бабы с ребятишками собирались у качелей, глядели да любовались чужим весельем и сами веселились. Девушки без устали катались с парнями.

Субботним предпасхальным, вечером Галя с отцом и матерью пришли в сельскую церковь.

После чтения молитв и песнопений местный священник вместе с причтом внесли в алтарь плащаницу, которая будет там находиться до Вознесения Иисуса Христа. В полночь раздался колокольный звон, зажглись свечи и паникадила, священник в светлом облачении, с крестом, светильниками и фимиамом вышел из алтаря и вместе с прихожанами запел стихарь:

— Воскресение Твое, Христе Спасе, ангелы поют на небеси, и нас на земле сподоби чистым сердцем Тебе славити…

Нарядное убранство церкви, множество зажжённых свечей, светлые облачения священников, запах ладана, перезвоны колоколов, праздничные песнопения вызывали у Гали радость, ощущение причастности к чуду.

Галя не раз слышала о множестве различных поверий, связанных с праздником Пасхи, о том, что разрешалось просить у Бога то, чего очень хочется. И во время литургии Галя шёпотом, как ей подсказали подружки, обратилась к Богу: — Дай мне жениха хорошего, в сапогах да с калошами… — надеясь, что жених, её суженый, которого она видела в зеркале во время рождественского гадания, посватается уже в ближайшее время.

День, Алексею казалось, не кончится никогда. Утром он поднялся раньше обычного, сознавая, что сегодня случится то, после чего он уже не будет тем, кем был до этого. Алексей повзрослел.

В полдень сходил к своим крёстным родителям, просил их быть сватами, на что те охотно согласились. Когда узнали, кто ж его избранница, кандидатуру одобрили.

— Что же ты ближе не мог невесту подыскать? — не удержался от замечания крёстный Ларион.

— Молчи уж! — вступилась за Алексея Василина. — Ай забыл, как сам в какую даль ко мне бегал? Да ещё и по морозу!

Аргумент прозвучал, конечно, веский. Возразить было нечем.

Алексей ушёл, сваха принялась готовить всё, что необходимо для этого важного дела. Достала из сундука бережно хранимые старинные расписные рушники, внесла в комнату из сеней палку — посошок, которая стояла там для всякой надобности, привязала к нему несколько цветных лент. Приготовила горсть медных монет, баночку мёда, вино.

Едва вечернее солнце зашло за горизонт, сваты, Алексей с отцом и матерью вышли со двора и направились к Полыниным. Шли, сторонясь встречи с односельчанами, чтобы избежать ненужных в данный момент вопросов с их стороны, чтобы они, чего доброго, не сглазили, и тогда удачи не видать.

Во дворе, перед домом невесты, прежде чем переступить порог дома, сват и сваха перевязали себя рушниками.

Сват и сваха вошли в дом, на пороге поклонились в пояс. Следом вошли Алексей и отец с матерью.

— Здравствуйте, хозяин и хозяюшка, — нараспев, медовым голосом начала говорить сваха, — дедушка и бабушка, — сваха поискала глазами их, — братики и сестрицы — удалые мастерицы.

— Здравствуйте, здравствуйте… — ответили Полынины, не ожидавшие прихода вечерних гостей. — Кто вы? Откуда?

— Издалека мы прибыли к вам, издалека. Привело нас сюда вот какое дело. Не первый год растёт у нас добрый, ладный, статный молодец. Жить бы ему, не тужить. Да задумал наш молодец найти себе девицу-красавицу, да жениться на ней. Взяли мы с собой вина, хлеба подовые и посошок наш волшебный привёл нас прямо в ваш дом. Вот и просим вас, добрые хозяева, разрешить поискать в вашем доме нужную нам девицу-красавицу.

— Понятия не имеем, о ком, сваха, речь ведёшь. У нас ведь не одна девица-красавица.

— Разрешите нашему доброму молодцу самому поискать девицу в вашем доме.

— Ну что же, разрешаем.

Алексей прошёл во вторую комнату и вывел за руку дочь Полыниных Галю, смущённую и зардевшуюся.

— Конечно, — всплеснула ладонями сваха Василина, — сразу видно по ком сердце у нашего молодца болело! Стройна, молода, красива!

— Да у нас все они, невесты, такие-то.

— Посмотрим, посмотрим, красавица, какая ты будешь в своей семье, сумеешь ли ценить трудом нажитую копейку? — Василина рассыпает на пол горсть монет. Наслышанная от своих подруг, от молодых жён, как надо поступать в данном случае, Галя собирает всю мелочь и держит при себе. Она знает, что на чью-либо просьбу дать деньги надо ответить отказом.

— Видно, видно экономной хозяйкой будешь! Поглядим теперь, не будешь ли ты сор из избы выносить? Подмети пол веником. — И в этом деле Галя знает, что делать и как поступить.

— Да, не станешь ты сор из избы выносить и деньги разбазаривать. Бросала я деньги медные, чтобы не быть вам бедными, бросала серебро, чтобы ты в нашу семью принесла только добро. Возьми вот денежку бумажную, чтобы была ты в нашем доме хозяйкой простой, а не персоной важною. А теперь скажи нам, согласна ли ты… — сваха не договорила.

— Согласна, — сказала Галя.

— Согласна. Тогда возьми вот этот хлеб и разрежь его в знак согласия.

Галя разрезала хлеб на равные четыре части, взяла две части его и с поклоном преподнесла Евдокии Семёновне и Тихону Харитоновичу. — Возьмите, мама, возьмите, папа, хлеб этот из рук моих.

— Спасибо, доченька, спасибо, родная! — так же с поклоном ответила Гале Евдокия Семёновна. — Дай Бог тебе здоровья, счастья и побольше деток! — При этих словах Галя зарделась.

В свою очередь и Тихон Харитонович, поклонившись будущей снохе, поблагодарил её.

— Согласны ли родители невесты дать дочери своё родительское благословение? — обратилась Василина к Марии Трофимовне и Евдокиму Назаровичу.

— Согласны, — ответила за себя и мужа Мария Трофимовна.

— Ну, раз согласны, дарим мы красавице-невесте колечко не простое, а золотое. Носи себе на радость да подружкам на зависть. А жених сейчас покажет вам своё умение.

Алексей ловко вбивает гвоздь в порог дома, и дарит будущему тестю молоток, чтобы в их личных взаимоотношениях был толк.

Будущей тёще Алексей дарит пряник сладкий, чтобы свадьба прошла гладко.

— Теперь пора и к столу, — сказала Василина. — Примите от нас вина заморские, да мёд волшебный…

Вскоре и свадьбу сыграли. Привёл Алексей Галю в родительский дом. Работящая Галя, всё в её руках спорится. И в большом с колоннами доме помещика ценили Галю и уважали за это.

Безугловский помещик ладил с крестьянами. Они на него не были в обиде. Все свои земли раздал помещик крестьянам на условии, что одна десятина из трёх обработанных и каждый третий сноп сжатого хлеба идут в его счёт.

Единоличных хозяйств в селе было мало. Крестьяне в основном объединялись в два-три хозяйства. Но даже в урожайные годы они собирали по тридцать-сорок пудов зерна с десятины, что, конечно же, было мало, и многие из них уходили на заводы, на шахты Донбасса.

Алексей возглавляя группу таких же непримиримых, как он сам, односельчан, уводил их на работу на ближайшие шахты.

Всякий раз, получив заработанные деньги, они возвращаются в село и после короткого отдыха снова отправляются на поиски работы.

Завтра, ранним утром, Алексей уведёт товарищей в Лисий буерак, а сегодня, поздним вечером, сидит с Галей у плетня на им же сколоченной лавке. Из-за тёмного леса медленно выплывает большой, пока ещё бледный, диск луны. Галя не сводит с него своих глаз.

— Праздник большой скоро, — чуть слышно произносит Галя.

— Какой это?

— Петра и Павла. Петров день. С Петрова дня начинают темнеть ночи. Девки с вечера в поле пойдут, солнце караулить. Песни про любовь до рассвета петь будут, про измену, — Галя покосилась на Алексея, — про тоску.

Алексей обнял Галю. — Жалеешь, что рано замуж вышла?

— Нет, Алёша, — Галя склонила голову на плечо мужа, — нет, не жалею. Мне хорошо с тобой. Просто вспомнилось, как костры жгли, всю ночь гуляли. Весело было. — И, помолчав, добавила, — не уходи, Лёша, побудь дома, со мной.

— Нельзя, Галочка, нельзя. Хлопцы собрались. Верят они мне. Не поведу в этот раз, хозяин шахты других наймёт.

В Петров день сошлись и съехались к Данилкиным ближние и дальние родственники. Наступил конец Петровского поста, и Данилкины устроили, как водится, праздничное застолье. В таком застолье участвуют только женатые и старики.

— Кум Тихон, что это Алексея не видно?

— На шахтах он, — ответил глава семейства. — На Петров день обещался быть, да вот, что-то нету.

— Не случилось бы что, — перекрестилась на образа Евдокия Семёновна. — Спаси и сохрани нас, Царица небесная, заступница наша.

— Ну, будет тебе, будет! — оборвал её Тихон Харитонович.

— Работал бы дома, помощником тебе бы каким был! Нет же, дались ему эти шахты.

— Полынины пришли?

— Евдоким с кумом на подворье, трубки курят, а сваха у Гали.

Галя с утра не выходила из своей комнаты.

Вошла Мария Трофимовна, мать Гали, и, стараясь не привлекать внимания мужиков, зашептала на ухо Евдокии Семеновне:

— Сваха, готовь тёплой воды, а я быстренько сбегаю за Марковной.

Евдокия всплеснула руками. — Да ведь нет её, Марковны! Нет! Вчера ещё к куме ушла, сама видела, я с ней ещё говорила!

— Как это ушла? — оторопела Мария Трофимовна. — Что ж теперь делать?

— Постой, постой! Я Настю пошлю. Настя! Настя! Беги быстро к Алексеевне да скажи, чтобы немедля здесь была!

— Что сказать-то? Что надо?

— Беги, беги! Скажи, чтоб здесь была!

Тихон Харитонович, глядя на женщин, что-то смекнул, вздохнул глубоко, крепко сжал губы, и вышел на подворье. На душе отчего-то стало неспокойно.

— Надо же, — сказал он самому себе, покачивая головой, — надо же!

Весь день с высокого безоблачного голубого неба льётся знойная лавина июльского степного солнца. Горячий воздух неподвижен. Серая лента дороги тянется от горизонта к горизонту. По дороге скорее бредут, нежели идут, в одиночестве, парами и небольшими группами по двенадцать изнурённых жарой молодых людей. Получив расчёт на шахте, они возвращаются в село, чтобы через неделю-другую снова уйти на заработки. Устали. Перед глазами, по обе стороны дороги, степь бесконечная, однообразная, серая. Лишь кое-где, как видение, как мираж, два-три деревца, да зелёный островок терновника, и снова степь, степь без конца и края.

— Алексей, — нарушил молчание Фёдор Осыка, — в последнее время мы заметили, что ты вроде бы меняться стал. Замкнулся что ли, куда-то после работы ходишь, чего-то нам не договариваешь.

Алексей усмехнулся в усы и поправил прядь своих волос.

— До баби вш ходе! — хохотнул Васыль Овчаренко.

— До бабы? — Не-е-ет, — серьезно ответил Алексей, — я от своей Гали никуда, ни к кому не хожу.

— Это ты до бабы ходишь! — съязвил Васылю Яков Осыка, брат Фёдора.

— До яко!? — изумился Овчаренко, нисколько не обидевшись на Якова. — До Фроськи? Та то ж я не до не! ходжу, а по самогон! Самогон в не! добрячий! Ну, справдь ну, як ото тобi небо!

— Пекучий, что ли? — засмеялся Егор Коваленко. Егор хорошо знал слабость Васыля к самогону.

— Та нi, чистий! Голубий!

— Лёша, если, конечно, не нашего ума дело, — вернулся к начавшемуся разговору Фёдор, — тогда, конечно.

— Почему не вашего? Вполне вашего, — ответил Данилкин.

— Что-что? — встрепенулся Макар Хлякин, до этого не принимавший участие в разговоре Осыки и Данилкина, — новая байка? Смешная?

— Какая там байка! Слушай, что Алексей говорит.

— Мы на этой шахте не первый раз. Местные присмотрелись к нам, мы им показались надёжными ребятами, вот они и пригласили меня к себе в культурно-просветительное общество.

— Какое общество?

— Культурно-просветительное.

— Это что такое?

— Это? Это нелегальный центр социал-демократов.

— Кого, кого?

— Социал-демократов.

— А ты что там делаешь? — заинтересовались шедшие рядом.

— Там, в центре, социал-демократы подготавливают сознание рабочих к защите своих прав.

— Как это «подготавливают»?

— Читают запрещённые книжки, газеты, лекции.

— Ты нам об этом никогда ничего не говорил.

— Не всё сразу. — Алексей остановился. — Не всё сразу. На счету этого центра есть серьёзные социальные победы. Это и продолжительность рабочего дня, и ссудо-сберегательная касса, и читальня.

— Ух, ты! — выдохнул Макар Хлякин.

— А в нашем селе ничего такого нет.

— Конечно нет. Откуда ему взяться! Главным условием зарождения такого центра является наличие рабочего класса.

— Хлопцы, а мы кто? Мы кто? — выкрикнул Егор Коваленко.

— Як от прийдемо до села — селяни, а як от будемо до шахти — шахтарi — разъяснил Егору Васыль Овчаренко.

— Лёша, — сказал Федор Осыка, — а можем мы у себя создать такой центр?

— Я думал об этом, — коротко ответил Алексей. — Но у нас нет ядра. Рабочего класса.

День пошёл на убыль, солнце — на отдых. Яркий золотисто-жёлтый закат, не предвещающий на завтра перемену погоды, разыгрался перед взором идущих.

До села оставалось неполных семнадцать вёрст.

— Може, спочинемо? Сьогоднi вже засвiтло не дойдемо — Овчаренко с надеждой глянул в сторону Данилкина. Васыль, конечно же, устал, как и все остальные, но дисциплина у Алексея была крепкая.

— В самом деле, Лёша, отдохнём, а? Завтра, на рассвете, по холодку пойдём, — поддержал Васыля Фёдор Осыка.

— Ну ладно! — согласился Алексей. — Идём! — и первый свернул с дороги к копне свежескошенного сена.

От этого места по степи вилась узенькая тропинка к знакомому хутору, который приютился в низине у плоской балки. Но желающих идти на постой к хуторянам не нашлось, так все и решили заночевать под открытым небом.

— С огнём будьте осторожней, — предупредил Данилкин, — не спалите хуторское сено.

— Васыль! Доставай Фроськин самогон! — обратился Егор к Овчаренко.

— Та, хіба ж його на усіх вистачить! — подпрыгнул Овчаренко и, обведя глазами своих товарищей, вздёрнув плечами, закончил обиженным тоном, — в мене ж тільки одна пляшка, а вас он скільки. Я ж не Ісус Христос, щоб усіх напоїти, нагодувати.

— Доставай, Васыль, доставай! — отозвались, смеясь, товарищи.

— Не жадничай! Мы, Васыль, сами с усами! — и каждый выставил на круг бутылку самогона от Фроськи.

Оранжевая полоска заката ещё долго светилась на горизонте, отчего небо чуть выше него побелело, но и оно по мере того, как затухал закат, темнело, приобретало голубой, тёмно-синий цвет и, наконец, стало совсем чёрным. Одна за другой появились крупные, яркие звёзды, следом — чуть помельче и совсем маленькие, и вот уже тёмное июльское небо всё усеяно ими.

— Боже ж мій, скільки ж душ людських! — вздохнув, сказал негромко, как бы сам себе, Овчаренко, утопая в душистом сене.

— Где? — спросил его Козляков.

— Як де? На небі!

— Какие ж это души, Васыль? Это звёзды! В Библии сказано, что Бог создал звёзды. А ты — души!

— Чому ж тоді кажуть, коли зірка падає, то чиясь душа згоріла?

— Люди чего только не скажут! — отозвался Яков Осыка. — Лёша, — обратился он к Данилкину, — ты вот книжки читаешь всякие, знаешь больше нашего, что это такое, звёзды?

— Ничего особенного я не знаю, — отозвался ещё не дремавший Алексей. — Вот учительница говорила нам, что звёзды — это далёкие миры такие же как наш.

— Дивно! — задумчиво произнес Овчаренко. — Десь є якийсь світ, як ото наш. Усе ж таки дивно. Яке ж воно неозоре. Та чи має кінець? Та чи має початок?

— Вот, смотрите, прямо перед нами крест, — Алексей рукой указал на созвездие Лебедя. — Это небесный Крест. Мой дед называл его Птицей. Бывало, говорил мне: «Погляди, внучек, куда Птица летит?»

— И что? — заинтересовался Емельян Козляков, переводя взгляд с Данилкина на созвездие. — Куда птица летит? — До этого он как-то не присматривался к звёздам. Звёзды, да и звёзды, что с того!

— Если Птица летит на юг, как вот сейчас, значит, лето пошло на убыль. А если Птица летит на север — зиме конец, весна идёт.

— Ишь ты! — повертел головой Козляков.

— А вот это, — Алексей указал на Большую Медведицу, — это Большой Ковш. Ещё дед мой слышал, как проходившие нашим селом чумаки ковш называли Чумацким Возом.

Едва забрезжил рассвет, нетерпеливые быстренько поднялись, остальные, открыв глаза, долго потягивались, зевали и ещё глубже зарывались в сено — ночь была душной, но к утру заметно посвежело.

— Лёша, идите. Мы позорюем, сами дойдём, — сонным голосом пробурчал кто-то, с головы до ног укрытый сеном.

— В самом деле, поддержал Егор Коваленко, правая рука Данилкина, — пусть позорюют.

Алексей не возражал.

Родные места, казалось, сами бежали навстречу идущим. Вот зубчатая полоска Большого леса, вот блеснул причудливый изгиб реки, вот с холма уже виден синий купол сельской церкви, вот и само утопающее в садах село, до которого осталось рукой подать.

С окраины села вышла пара волов, за которыми катилась большая арба.

— Кто ж это в такую рань? — Алексей пристально всматривался вдаль.

— И чего ему ехать нам навстречу, а не в село? — заметил Яков.

— Что так? — спросил брат Фёдор.

— Нас бы подвёз. А то всё пешком да пешком. Шутка ли, столько вёрст! — Яков приложил ладонь правой руки ко лбу, будто это могло помочь разглядеть сидящего в арбе.

Когда волы подошли совсем близко, односельчане узнали Карпа, ближайшего соседа Данилкина.

— Здорово, Карпо! — шумно приветствовали седока молодые люди.

— Стой! Стой! — прикрикнул на волов Карпо и, соскочив с арбы, ответил на приветствие. — Здорово, хлопцы!

— Куда это ты в такую рань?

— Батько послал до дядька.

— Ну, как там, на селе? — спросил Данилкин.

— Да всё по-старому, — ответил Карпо и вдруг просиял весь: — Ты когда был дома последний раз? — спросил он Алексея.

— Давненько. До Петрова дня ещё, а что?

— Как что? У тебя ж сын! Сын родился! — выкрикнул Карпо.

— Врёшь! — выдохнул Алексей, не осознав в полной мере того, что сказал ему Карпо.

— Да вот тебе крест! — перекрестился Карпо, — сын у тебя, сын!

— Сын! Хлопцы, сын! — Алексей широко расставил руки, словно в радостном порыве хотел всех обнять и, запрокинув голову, сжав ладони в кулаки, высоко потрясая ими, выкрикнул в небо. — Сы-ы-ын! Сы-ы-ын!

— Как раз на Петра и Павла родился, — продолжал Карпо. — Так его Павлом и назвали.

— Как Павлом? — остыл Данилкин. — Как Павлом? Нет! Пётр! Петром будет! Петров день, вот Петром и будет! Пётр! Пётр! Пётр Данилкин! А ты, Карпо, будешь крёстным отцом!

— Бросай, Ванька, водку пить, пойдём на работу. Будем деньги получать каждую субботу!..

— Друзья твои к нам идут! — вбежала в дом встревоженная Галя. — Песни во всё горло орут! Дитя разбудят!

— Тише, вы, черти! — зашикал Алексей, выскочив им навстречу. — Тише! Петро спит!

Приятели разом сомкнули рты.

— Мы ж не знали, — сказал кто-то с обидой.

— Ну-ну-ну! Не обижаться! — ответил Данилкин. — Потихоньку проходите, — посторонился он, давая возможность пройти в переднюю комнату. — Галя, состряпай нам что-нибудь.

Гости разместились на установленной вдоль глухой стены длинной деревянной скамье за чисто вымытый, покрытый льняной скатертью стол. Алексей сел на табурет напротив.

— Мы как на Тайной вечере, — заметил Яков Осыка, — искоса глянув на икону в святом углу.

— Только «апостолов» не двенадцать, да Иуды нет, — уточнил брат Фёдор.

— Иуда всегда есть, — заметил Алексей. — Его не ждёшь, а он тут как тут!

— Только не среди нас, — уверил Коваленко.

Галя не заставила себя ждать. Быстро, без суеты, поставила на стол миски с крупно нарезанными овощами, солонку с грубого помола солью, на разделочной доске аппетитные ломтики сала, хлеб. На столе появилась бутыль отменного «первака», стаканы, купленные Алексеем в городе с первой его зарплаты на шахте.

— Сегодня мало нас. — Данилкин окинул взглядом присутствующих. — Завтра, послезавтра будет больше. Сегодня мы забудем разгульные песни и приступим к серьёзному разговору о нашей жизни вообще и в частности.

Алексей поднялся, прошёл взад-вперед вдоль стола, припоминая, как в подобной ситуации ведёт себя шахтёрский активист. Данилкин старается подражать ему в манере говорить и в манере держаться перед людьми, но, всегда уверенный в себе, в этот раз он вдруг растерялся.

— Может, для начала выпьем, а? — предложил Коваленко, заметив неуверенность своего товарища.

— Ну да, выпьем, конечно, выпьем, — ухватился за предложение Егора Алексей, и самолично наполнил стакан каждого.

— С Богом! — встал с высоко поднятым стаканом Васыль Овчаренко.

— С Богом! — поддержали его остальные.

— С каким же Богом? — сказал Алексей. — Мы пролетарии, выпьем за нас!

— За нас… за нас…

Выпив, Алексей почувствовал облегчение, будто тяжёлый груз свалился с его плеч.

— Мы собрались сегодня поговорить о житье-бытье, о создании в нашем селе первой партийной ячейки. Не так-то это просто, как покажется на первый взгляд. У нас совершенно нет никакого опыта, шахтёры обещали нам всяческую помощь. Нам надо будет расширять ячейку, вовлекать в неё новых, хорошо проверенных людей, устанавливать связи с другими, такими же организациями.

Галя, убедившись, что мальчик спокойно спит и ничто его не тревожит, тихонько вошла к гостям, встала на пороге комнаты, прислонилась к притолоке, готовая в любую минуту метнуться к своему первенцу.

Галя старается вникнуть в смысл того, что говорит её муж. Она видит, с каким вниманием слушают его эти молодые, здоровые парни, как ловят каждое его слово, и в душе её гордость за Алексея, и, в то же время, какая-то неясная тревога за него, за себя, за сына.

— Лёша, что за случай был в Егоровцах?

— В Егоровцах? Так это ж когда было!

— Расскажи, если знаешь.

— Тамошние крестьяне пришли к помещику и попросили его дать им в аренду землю по два с половиной или по три рубля за десятину. Помещик сказал, что это очень дёшево. Тогда они отозвали всех своих родственников, которые у него работали в услужении. Он оказался без людей. Хозяйство большое, людей взять неоткуда.

— Правильно сделали!

— Егоровцы каждый день стали собираться у дома помещика, — продолжил Алексей, — а тут к ним приехали какие-то рабочие из города и поддержали их. Когда егоровцы снова собрались у дома помещика, местный пристав и несколько стражников предложили им разойтись. В ответ на это собравшиеся начали кидать в стражников камни, но, правда, ни в кого не попали.

— Надо бы, надо бы! Чтоб не повадно было!

— Стражники стали плетьми разгонять крестьян, пристав даже выстрелил!

— В кого? Убил? Мерзавец!

— Нет, никого не убил, никого не ранил. Тогда земский начальник, женатый на дочери помещика, пошёл к крестьянам в волостное правление. Они сказали начальнику, чтобы он арестовал пристава за то, что тот разогнал их и стрелял. Начальник сказал, что арестовывать пристава он не будет.

— Так они же одного поля ягоды!

— Конечно, кто ж своего будет арестовывать. Он же их охраняет.

— Тогда крестьяне сказали, что начальника из правления не выпустят, пока пристав не придёт к ним. Пристав приехал на лошади. Там была какая-то заваруха, я точно не знаю, но приставу точно досталось. Сейчас там спокойно. Помещик сдал землю в аренду с платой три рубля семьдесят пять копеек в год.

Галя напряжённо вслушивалась в то, что говорил Алексей, стараясь не пропустить ни единого слова.

Вдруг ей послышались глухие раскаты грома. Она выскочила во двор, туда, где сушились Петины пелёнки, но, к её удивлению, она увидела, что небо совершенно чистое, и только лишь над лесом нависла какая-то дымка, сгущая синеву горизонта.

Глядь, а навстречу ей, некстати, местный священник отец Георгий.

— Давненько я не бывал у вас. Давненько. Дай, думаю, загляну на часок. Хозяин, верно, дома? Благослови вас Господь.

— Дома, отец Георгий, дома. Заходьте, будь ласка.

Любили захаживать к Тихону Харитоновичу то местный учитель, то местный священник, то вместе сойдутся, а уж расходятся далеко за полночь. Да и как раньше уйти? Не получается.

Сядут за стол, говорят о том, о сём, какая нынче погода, какие виды на урожай, что от осени ожидать, а уж потом, кто перекрестившись, а кто и так, хлебнут из кружечки первака, и пойдут разговоры о святом писании.

Учитель неверующий был, но это не мешало ему поддерживать беседу хозяина с отцом Георгием. Потому что Библию учитель знал хорошо и частенько заглядывал в неё, чтобы в спорах с верующими чувствовать себя уверенно.

Тихон Харитонович церковные обряды соблюдал, но в Бога не очень верил и любил подшучивать над отцом Георгием. Особенно по поводу пристрастия его к перваку. На что святой отец благодушно отвечал:

— Бог простит, Тихон Харитонович! Бог простит. Он, защитник наш, любвеобильный. Выпить в меру не всегда грешно. Ей-Богу не грешно! А более ни-ни!

Это «ни-ни» было только для красного словца, потому что тут же забывалось и с крестным знамением и упоминанием Отца и Сына и Святаго Духа следовала очередная чарочка в ненасытное брюхо священника.

Отец Георгий только ещё намеревался войти в переднюю, как приятели Родиона поспешили выйти из дома.

— Что это у вас, праздник, что ли какой? Людей так много, — обратился отец Георгий к Гале.

— Алексей с дружками сына обмывает.

— Святое дело. Святое дело. — Отец Георгий перекрестился.

— Проходьте в хату, отец Георгий, я зараз Тихона Харитоновича покличу.

Проводив дружков, Алексей вошёл к Гале, сел рядом, положил руку на её плечо.

— Что тебе, Лёша, неймётся? И так по селу в бунтарях ходишь, а теперь ещё что надумал?

— Счастливая жизнь, Галочка, народу нужна! Вольная, свободная! Чтобы, каждый сам себе хозяином был. Всю жизнь дед мой, отец, я, ты вот, всю жизнь мы панские…

— Да, какие же мы панские? Какой же ты панский, если на пана ни одного дня не работал. Всё по шахтам, да по шахтам. Дядьки твои где? В города ушли, на фабрики, на заводы!

— А на кого я на шахтах работаю? На кого? На хозяина! На хо-зя-ина! Нет там моего ничего, только руки вот эти, руки! — Алексей протянул свои длинные руки с широко раскрытыми мозолистыми ладонями. — Вот эти руки!

— Не нами это заведено. Так всегда было, так всегда и будет. От Бога это.

— Нет! — твёрдо сказал Алексей, — не будет! — Он встал, подошёл к окну, отодвинул занавеску, комната озарилась оранжевым светом вечернего солнца. — Нет, Галя, не будет. Земля — крестьянам, фабрики и заводы — рабочим!

— Ты, Алексей, над Богом хочешь стать. Нет, Лёша, так не бывает. Это всё гордость твоя. Высоко подняться хочешь. Как на шахты стал ходить, совсем переменился. А обо мне ты подумал? Вот о нём, о сыне, подумал? Не накличь беду на себя, да на нас! На всех!

После известных событий 9 января 1905 года в Петербурге в уездном городе Юга России начала действовать подпольная социал-демократическая группа. Она поддерживала связь с центральным комитетом и получала от него пропагандистскую литературу. Местные социал-демократы писали листовки, распространяли их в окрестных селах, призывая крестьян к захвату помещичьих земель. Под влиянием этой пропаганды в волостях уезда усиливались волнения.

Тем временем подрастал у деда Тихона внук Петька. Любил дед внука. Очень любил. И внук деда любил. Следовал за ним по пятам, куда бы дед ни шёл. А дед приобщал внука к сельскому хозяйству и часто говаривал ему:

— Люби землю, внучок. Земля, внучок, наша кормилица, наша жизнь.

Приближался 1914 год. Все великие державы спешно вооружались. Германия опережала Францию, Россию и другие страны. Надвигалась неизбежность мировой войны. Россия не желала войны, но судьбе было угодно втянуть её в военные действия.

После обнародования Манифеста Российского императора Николая II, который был врагом всякой войны вообще, а войны с Германией в особенности, жребий был брошен, и от берегов Тихого океана до северных морей двинулась русская рать к западным границам империи.

Однако уже первые месяцы войны обнаружили недостатки русского военного снабжения. Германская армия значительно превосходила в артиллерии, пулемётах и в снабжении боевыми припасами. И всё же к весне 1915 года русские войска, сражавшиеся на австрийском фронте, дошли до Кракова, но в конце апреля военная ситуация резко изменилась к худшему. Австро-германская армия, собрав огромные силы и подавляющее количество артиллерии, перешла в наступление. Началось тяжёлое отступление русской армии.

К лету 1916 года русский солдат был уже утомлён войной. И тем не менее русская армия была всё ещё крепка и боеспособна.

С каждым годом затянувшейся войны положение селян ухудшалось. Много мужиков ушло на фронт, хозяйства без крепких мужицких рук постепенно стали разоряться, нищать. Цены на товары первой необходимости росли, росло недовольство крестьян.

Первые слухи о Февральской революции в Петрограде в село пришли из города в начале весны 1917 года. В городе и сёлах состоялись митинги. Алексей с друзьями, оставшись безработными, присутствовали на всех митингах, выступлениях активистов и пропагандистов, жадно вслушивались в их зажигательные речи и готовы были брать в руки оружие, которого у них не было.

Крестьяне начали захватывать и делить помещичьи земли. С каждым новым днём, как во хмелю, ещё бессмысленнее, ещё беспощаднее грабить, громить, крушить, жечь все помещичьи хозяйства: дома, флигели, амбары, фруктовые сады — всё, что могло бы потом пригодиться самим.

Но сейчас об этом никто не думал. Безнаказанный разбой пьянил. Активисты науськивали уничтожать всё, чтобы уехавшая из села помещичья семья в село более не возвратилась, если же и вернётся, пусть увидит, что им ничего не осталось.

Утром по селу разнёсся слух: помещичья семья уезжает. И ближние, и дальние крестьяне пришли к их большому дому и стали полукругом поодаль от него. Смотрели молча. В глазах одних горело любопытство, других — злорадство, третьих — внутренний испуг.

Гружёные чемоданами, сумками, узлами, баулами телеги уже готовы были отправиться в путь, как вдруг, Галя вышла из толпы крестьян, подошла к старому помещику и поклонившись ему сказала: «Простите нас, простите…»

— Бог простит, дочка! Мы тебя помним. Ты была у нас самой прилежной, самой опрятной работницей. Мы верили тебе, и доверяли во всём.

— Куда же вы теперь? — губы Гали дрогнули. — Куда?

— На край земли. Сюда нам возврата нет. Я уже стар, хотелось бы покоиться здесь, в этой земле, да не судьба. А они, — помещик показал на членов своей большой семьи, — они молодые, они везде приживутся.

— Прощайте, — прошептала Галя, на её глаза навернулись слезы. — Прощайте, храни Вас Бог.

— Ну, — обратился помещик к крестьянам, — мы уезжаем. Мы уезжаем. Вы рвётесь к нашим землям, к нашим домам, к нашему хозяйству, к нашему добру. Ещё пыль от телег не уляжется, как вы кинетесь громить, крушить, грабить всё то, что могло бы пригодиться вам. Да не таковы вы! Вы всё снесёте, сметёте, как смерч. А потом кинетесь друг не друга! Тащить, грабить, отнимать, убивать. Нет. Теперь на земле этой покоя не будет никогда. Она будет полита вашей же кровью и будет стонать от боли, но вы не расслышите боль земли, потому что вас всех превратят в её рабов. И пришедшая к вам голь и нищета будет командовать вами и издеваться над вами. Небо вам с овчинку покажется, солнце багровым будет от крика, стона и плача ваших жён и детей. И гинуть вы будете, где попало, так что и на кладбище вам места не найдётся.

Старый помещик умолк. Страшным было его пророчество. Никто из крестьян не проронил ни слова.

— Ну, Григорий, помаленьку трогай. Прощавайте, крестьяне. Прощавай, земля родная.

Лавиной хлынули жители села в дом помещичий, во флигели, в амбары, сараи. Хватали, хватали, хватали всё, что осталось, что попадалось под руку, вырывали друг у друга, рвали, ломали, били в лицо, кусали за руки, тяжело дышали, хрипели и визжали…

При грабеже помещичьего белья, одежды, Петьке достались большие зелёные штаны, такие большие, что он утонул в них.

Вечером, перед сном, Алексей спросил Галю: — ты чего к помещикам ходила?

— Прощалась с ними.

— Прощалась? — удивился Алексей. — Они тебе родня? Они твои враги! Они эксплуататоры!

— Они, Лёша, такие же люди, как и мы. Они рождаются и умирают, болеют и страдают. У них свои заботы. Я жила среди них и знаю, что это за народ такой. Мы в их глазах простой люд, а они в глазах таких как ты — эксплуататоры.

— Я бы их вот этой одной рукой всех передушил!

— «Люди холопского звания сущие псы иногда…», — вырвалось из уст Гали.

— Что ты сказала? Что ты ска-за-ла..? Я пёс? Пёс?

— Но ты и не холоп! Ты вольный человек. Сегодня ты здесь, завтра — там, послезавтра — в ином месте. Какой же холоп?

— А ты, ты не холопка? Ты служанка, работница у панов!

— Что с того? Сегодня работница, завтра свободная. Не всё ли равно, где, у кого и как кусок хлеба зарабатывать?

Алексей вышел из хаты и долго не возвращался. Галя, устав ждать его, легла в постель одна.

Небольшой уездный центр на берегу полноводной спокойной и величавой реки, отдалённый от крупных городов, жил патриархальной тихой и сытой жизнью. Всего было вдоволь.

Никаких предпосылок для появления большевиков в городе не было. Но они, непрошенные, появились. Навязали горожанам свой режим и пролили реки крови безвинных жертв. Они грабили и расстреливали дворян, местное купечество и раскулачивали богатых, зажиточных крестьян.

Однако недолго большевики удержались в городе. Наступали австро-германские войска. Город оказался под угрозой окружения, и большевики спешно отступили. С их уходом возобновили свою деятельность ранее действовавшие учреждения. В уезде начались грабежи и репрессии.

Интервенты, оккупировавшие уезд, навели свой, немецкий, порядок. Возвратили помещикам конфискованные земли, арестовали активных борцов за установление советской власти, которые не успели уйти с большевиками. В городе, в сёлах, слободах и хуторах стало тихо и безопасно. В степи, на дорогах ни стрельбы, ни грабежей, ни конокрадства.

И всё же жителям уезда чего-то не хватало. Крестьяне откликнулись на призыв большевиков начать борьбу с оккупантами. Возникло партизанское движение. Изо дня в день оно росло, крепло и дезорганизовывало тылы интервентов. В городе развернулась вооружённая борьба против захватчиков.

Оккупанты отступили. С их уходом на окраинах города с наступлением темноты, прозвучали первые выстрелы. Потом стрелять стали чаще и в дневное время, и в самом городе. Для наведения порядка в городе и на его окраинах офицеры и юнкера создали офицерский отряд.

В то время ни одна из властей долго не держалась. В город вернулись красные, и вновь пролилась кровь захваченных ими контрреволюционеров.

Белоказаки выгнали красных и в ответ на красный террор устроили свой террор: расстреливали коммунистов и им сочувствующих.

Рос бандитизм, разрастался и поражал одну волость за другой. Десятки банд действовали в уезде. На некоторые сёла в течение суток совершалось по несколько налётов.

Алексей Данилкин, возвращаясь с луга домой, на котором он косил сочную траву на зиму своим бурёнкам, встретил Якова Осыку.

— Здорово, Яша!

— Здорово!

— Сможешь ты обойти ребят и попросить прийти их сегодня под вечер в лес?

— Конечно, смогу. А спросят: «Зачем?»

— Скажи: «Дело есть». Только пусть идут не сразу все, а по одному, по два. Да удочки с собой прихватят.

— На рыбалку, что ли?

— Нет, не на рыбалку. На месте объясню. Я буду ждать вас там.

— Ну, хорошо, жди.

Под вечер, взяв удочки, Алексей сказал Гале, что пойдёт порыбачит. Может, что и поймает.

Друзья Алексея, как он и просил, с удочками, по одному, по два пришли в лес.

Они зашли в лес, отыскали небольшую поляну и сели полукругом.

— Вот, что, друзья мои, — обратился к ним Алексей. — Я просил вас прийти сюда, чтобы поговорить на серьёзную тему. Вы сами видите, что творится в уезде. Мирная жизнь кончилась. То красные приходят, то белые, то австрияки, то германцы, то одна за другой банды разные. Они врываются в наши села, в наши дома, грабят и разоряют наши хозяйства. Мы не можем и не должны дальше терпеть это. Нам надо дать им решительный отпор. Защитить себя, наших детей и жён, наших матерей и стариков. Наши хозяйства, наконец.

— Ты всё правильно говоришь, Алексей, — сказал Егор Коваленко. Ну, во-первых, нас мало, а их целые банды. Во-вторых у них сабли да ружья, а у нас топоры да вила.

— Вы оба правы, — вставил своё слово Макар Хлякин. — Оба правы. Но с чего-то надо же начинать. Алексей прав, мы должны защищать наших детей, жён, матерей, наши хозайства. И ты прав, — обратился Хлякин к Егору Коваленко, — у нас ничего нет, только топоры да вила.

— Мы поведём партизанскую борьбу, — Алексей обвёл взглядом присутствующих. — Днём мы будем обыкновенные жители села, занятые своим хозяйством, а ночами наносить ощутимые удары по всем бандитам вилами и топорами.

— Ну, это вряд ли. Днём они нам такой разгон устроят, что мало не покажется.

— Нужно оружие. Ружья, сабли.

— Я думаю на днях проехать в город, — сказал Алексей, — может быть, там удастся раздобыть что-нибудь. Быть такого не может, чтобы они не поделились.

— Я с тобой, Лёша. Я с тобой, — поспешил сказать Егор Коваленко.

Расходились, когда уже совсем стемнело. Шли так же, по одному, по два.

— Ты где так долго был? — встретила Алексея встревоженная Галя. — Где твоя рыба?

— Всё в порядке, Галя. Не волнуйся. Рыбы нет. Не ловилась.

— Что ж так?

— Кто её знает. В неурочный час пошёл, — лукавил Алексей. — Ты знаешь, что я надумал? Дней эдак через пару в город съездить.

— В город? Зачем?

— Хочу базар посмотреть. Цены на зерно, на муку узнать. Козочек посмотреть, барашек…

— Неужто хочешь скотный двор завести?

— Почему бы и нет? Работы никакой, и когда она появится, неизвестно. Земли у нас достаточно, лошадь есть, корова есть, разведём коз, баранов и будем жить, как паны.

Но ни через пару дней, ни через неделю в город Алексей не поехал.

Город, освобождённый крупным партизанским отрядом от белоказаков, захватили белогвардейцы. Начались аресты, грабежи.

Подошедшая с востока Красная армия совместно с революционным полком, в который был реорганизован партизанский отряд, освободили город. В освобождённом городе начал действовать военно-революционный комитет.

Ранним утром первых дней осени на плоскую вершину высокой мергельной горы, вся растительность которой была выжжена палящим солнцем лета, в сопровождении группы вооружённых всадников, въехала и остановилась четырёхколёсная конная рессорная повозка с пулемётом, запряжённая двумя лошадьми.

Перед ними открылся вид на ещё не проснувшийся город. Аккуратные прямые, как под линеечку, улицы сходили к реке. Широкая базарная площадь была ещё безлюдна. Тишина обволакивала величественный православный собор. У реки, которая окаймляла город, высилась мельница. Выделялись своим видом монастыри и Земская Управа.

— Ти диви, яка краса! — не удержался от восхищения седок повозки, управляющий лошадьми.

— Що то за місто? — спросил подъехавший всадник.

— Та це ж головне місто цього уїзду.

— Ну що, отамане, будемо брати?

— Будемо. Але не швиди, хай усі підійдуть.

Армия степного атамана растянулась на километр и медленно вползала на гору, рассредоточиваясь на её склонах.

Когда первые лучи восходящего солнца вспыхнули на горизонте, атаман поднялся во весь рост и скомандовал:

— Шашки наголо и вперёд!

Не встречая никакого сопротивления, армия ворвалась в город, растеклась по его улицам, по дворам. Караульная рота была тут же смята, половина её состава была зарублена.

Степняки громили учреждения, ограбили банк, зернохранилища, с мельниц растянули муку, из магазинов и складов мануфактуру, одежду, разграбили продовольственные склады и аптеки.

Степняки врывались в каждый двор, в каждый дом и грабили, грабили, грабили…

Лаяли перепуганные собаки, кудахтали куры, блеяли козы и бараны, мычали коровы…

— Да куди ти її тягнеш? Відпусти! — выскочила из хаты хозяйка, увидев, как степняк за рога выводил из сарая козу, которая, широко раставив ноги, упиралась и не хотела идти.

— Тікай звідси, бабка, бо зарублю!

— Люди! Допоможіть! Грабують!

Степняк выхватил из ножен саблю и одним махом отсёк голову упирающейся козе! Из туши хлынула кровь, это не остановило степняка. Он схватил тушу за ноги, взвалил себе на плечи и пошёл, ковыляя, со двора. Кровь текла по его одежде, это его, впрочем, нисколько не смутило.

— Не чіпай коня! Не чіпай! Не твій! — слышалось на другом дворе. Крепкий мужик, с усами запорожского казака, с крутыми кулаками, приближался к степняку. Вид мужика не предвещал ничего хорошого.

Степняк снял с плеча ружьё и хладнокровно в упор выстрелил в мужика. Мужик охнул и, медленно опускаясь, уткнулся лицом в землю.

Детский плач, крики и стоны, проклятия на головы степняков неслись со всех дворов.

Днём и ночью шли из города подводы с награбленными зерном, мукой, другими товарами. Тянулись брички доверху наполненные награбленным. Степняки вели лошадей, коров, волов, коз, баранов.

Трое суток на центральной площади города пылали костры. Степняки жгли всё, что им было не нужно. С рассветом четвёртого дня армия атамана вышла из города и пошла на восток.

Члены уездной партийной организации, ударные группы из ближайших сёл, мобилизовались на борьбу с бандитами.

К этому времени на юге молодого советского государства сформировалась армия Врангеля. Учитывая неприятие степняками белогвардейщины, Москва после продолжительного колебания предложила атаману степняков заключить союз для борьбы с новой угрозой. Недолгие переговоры оказались успешными. Армия атамана, как союзник большевиков, вошла в уездный город, теперь уже торжественным маршем.

На следующий день на ярмарочном лугу, возле реки, состоялся многолюдный митинг. На митинге говорили об освобождении рабочих и крестьян от всякого угнетения.

Атаман, как командарм, на митинге не выступал. Он сидел в своей повозке и беседовал с окружившими её горожанами. Тут же крутились любопытные босоногие пацаны.

— Розійдись! Розійдись! — два степняка вели под уздцы коня, запряжённого в двуколку, в которой сидел Алексей Данилкин.

— Що це таке? — нахмурив брови спросил атаман.

— Шпигун.

— Шпигун? Звідки?

— Нет! Я не шпион! Я приехал из села на ярмарку, — поспешил сказать Алексей.

— Чий ти? Звідки?

— Я Алексей Данилкин, из села, отсюда по прямой дороге более чем полдня езды. — Алексей обратил внимание на чёрные до плеч волосы атамана, на гипнотическую силу его взгляда.

— І що? Велике село?

— Село небольшое. Дворов всего около двухсот.

— Більшовики у селі є?

— Нет. Большевиков нет и помещика нет. Уехал. Так мы теперь сами себе хозяева.

— Хлопці, візмить коня, а його відведіть під арешт. Та пильно стережіть. Коли що, так мені вас не вчить.

Степняки ссадили Алексея с двуколки и повели в дом, в котором уже к тому времени сидели под их охраной с десяток подозрительных личностей.

«Вот это попал! — беспокойство охватило Алексея, — чёрт меня дёрнул ехать в неурочный час. Зарубят, что с них взять? Галя просила не задерживаться. Всё говорила: душа не на месте, серце болит. Галя переживёт, а мать, отец»?

На пятый день пребывания под арестом, Алексея повели к атаману. Алексея привели в угловой дом потомственного местного купца, в котором поселился атаман.

Атаман молча продолжительное время в упор смотрел на стоящего перед ним Алексея. Алексей похолодел, но волнения своего не выдал и взгляд свой не отвёл.

— Сегодня, — неожиданно для Алексея заговорил атаман на русском языке, — в ночь мы уходим на юг. Смотрю я на тебя и вижу, человек ты сильный. Готовый ватажок. Я возьму тебя к себе, если хочешь. Дам тебе целую сотню. Командуй.

— Спасибо… — Алексей замешкался, не зная, как обратиться. — Пан атаман, — подсказал охранник. — Спасибо пан атаман, но мне надо вернуться в село, домой. Жена, дети, родители старые. Заждались и не знают, что и думать. Обещал на пару дней, а оно вон как вышло.

— Отпущу я тебя, к большевикам уйдёшь. Большевики таких, как ты, не любят. Попомни. Они таким в спину стреляют. Уйдёшь ведь! А?

Алексей молчал. И всё так же смотрел прямо в глаза атамана.

— Охрана, хватит нам жертв. Не стрелять и не рубить. Отпустите его, пусть идёт на все четыре стороны.

— Спасибо, пан атаман, спасибо! — Алексей повернулся и на ватных ногах вышел из дома.

После переживаний и сильного напряжения Алексей резко ослаб, голова закружилась, и он, ухватившись за ствол растущей у порога дома немолодой сосны, сполз на землю, не найдя сил взглянуть в небо, чтобы отблагодарить Бога за своё чудесное избавление. Мимо проходили степняки, не обращая на него никакого внимания.

Ночи на селе чернее чёрного. Чёрное сельское небо сливается с чёрной сельской землёй, и тогда в двух шагах, как ни старайся, ничего не увидишь.

Такой тёмной, да к тому же ветреной осенней ночью во двор соседей Данилкиных въехала невесть откуда взявшаяся конная группа вооружённых людей. Всадники легко соскочили с коней, стреножили их и пустили в огород хозяина.

Хозяин, почуяв неладное, поспешно вынес трёхлитровую банку самогона и торопливо скрылся в своём неосвещённом жилище, заперев входную дверь на все запоры, будто они могли выдержать натиск вооружённых людей.

Непрошеные гости расположились недалеко от стены невысокого, с соломенной крышей, сарая, разожгли костёр, уселись полукругом, расстелили каждый возле себя полотенца, служащие скатертями, и принялись к трапезе.

— Выпьем за нас! — сказал, по-видимому, старший из них.

— За нас! За нас! — повторили остальные.

— Вот мы выпили за нас. Не за царя и Отечество. Не за Россию. Ни того, ни другого у нас нет. Горько, очень горько.

Неяркий свет костра высвечивал то одно, то другое лицо говорившего, будто старался подчеркнуть значимость сказанного каждым.

— России нет. Россию сгубили. Возврата к прежней жизни не будет никогда. И мы в каком-то не совсем ясном для нас состоянии. Кто мы такие? С кем воюем? Против кого? Мы воюем против красных, мы воюем против белых. А ведь перебьют они нас! Перебьют! Или мы сами разбежимся кто куда.

— Одни к красным, другие к белым.

— К красным? Никогда!

— Ну, почему же? К красным многие идут.

— И чем они привлекают — не пойму.

— Обманом. Обещаниями. Фабрики и заводы — рабочим, земля — крестьянам. Врут большевики! Никогда рабочий не будет хозяином фабрики, а крестьянин — земли. Закабалят пуще прежнего. Так что бедному крестьянину ни охнуть, ни вздохнуть будет.

За разговорами выпили и по второму, и по третьему разу.

— Как вы думаете, кто победит? Красные или белые?

— Я уверен — красные!

— Почему?

— Они победят не умением, а числом. Народ к ним валом валит. И все обманутся! Но за обещания земли русский мужик и мать родную продаст.

— Ну, это уж слишком.

— Где это видано, чтобы сын на отца пошёл, отец — на сына, брат — на брата! А у нас в самом разгаре братоубийственная война.

— Белые в этой бойне не победят. Их участь предрешена.

— Какому чёрту это надо! Пошли они все к чёртовой матери! — человек невысокого роста тяжело поднялся от костра и с яростью швырнул в него свой пустой стакан. — К чёрту войну! К чёрту Советы! Всё, всё к чёрту!

Высокий столб искр взметнулся ввысь, налетевший порыв ветра подхватил горячие угольки, закружил их, как в дьявольской карусели, и бросил на соломенную крышу сарая.

В непроглядной темноте не видно было, как неуверенно задымилась солома, словно раздумывала, гореть или не гореть, но новый порыв ветра добавил ей уверенности, и вот она уже вспыхнула робким, но с каждой секундой усиливающимся огнём.

Налетевший ветер ещё пуще разжёг огонь, перекинул пламя на амбар, а уже от него на соломенную крышу дома Данилкиных!

— Пожа-а-а-р! — вскочили ночные гости. — Пожар! — Кинулись к своим коням, мигом расстреножили их и огородами, огородами скрылись в темноте.

— По-жа-а-ар! — раздался истошный крик с другого двора.

— А? Что? Где? Пожар-то где?

— Да вона, у Данилкиных хата горит! Они спят, небось! Спят! Знать ничего не знают! Беги, скорей беги, да людей зови!

То ли староста церковный пожар случайно увидел, то ли подсказал ему кто, то ли сам по себе — от ветра тревожно загудел церковный колокол.

Повыскакивали люди из своих тёмных жилищ, кинулись на пожар, кто поглазеть, кто помощь оказать, кто с ведром, кто с багром, кто с вилами.

Шум, гам, крики, суета, усиливающийся ветер, и вдруг откуда-то из глубины чёрного неба с оглушительным ударом грома раздался зычный голос Алексея Данилкина: «Сына, сына спасите!»

Кто-то оторопел, кто-то перекрестился, кому-то не до того было, но то, что голос Алексея явственно слышали все, ни у кого сомнений не было.

В этот момент в село влетел передовой отряд степняков. С криком, с гиканьем, с шашками наголо, строча из пулемёта в темноту, мчались они на пожар.

— Во-о-о-ду! Хлопцы, во-о-о-ду! — кричал, срывая голос, атаман. — Лейте сюда! Лейте туда! На меня, на меня лейте!

Атаман соскочил с тачанки, вбежал в горящую хату, в темноте чертыхаясь и натыкаясь на какие-то предметы, и на суетящихся там людей, услышал женский плач с причитаниями: — Петя! Петя! — кинулся на голос, сгрёб в охапку подвернувшуюся под руки женщину и силком, с руганью, выволок её из дома.

Тихон Харитонович отыскал плачущего внука, который с испуга залез под кровать, вытащил его оттуда и на руках вынес во двор. Петька прижимал к груди один сапог, другой выпал у него из рук там, в хате, когда дед выносил внука из задымленного дома, да так и пропал.

— Подлюки! Вот подлюки! — неизвестно в чей адрес ругался атаман, снова кидаясь в горящий дом Данилкиных. — Воду, хлопцы, воду!

Хлопцы сработали хорошо. Пожар был потушен. Однако соломенное покрытие выгорело полностью. Растасканная вокруг хаты баграми и вилами недогоревшая солома кое-где ещё тлела, кое-где дымила.

У ближнего сарая белела большая куча из подушек, одеял, перин, прочего домашнего скарба и утвари, и поверх всего того — спасённые образа, на которые, стоя на коленях, горячо молилась хозяйка дома.

— Хозяин, — обратился атаман к Тихону Харитоновичу, когда огонь был потушен, — сами чьих же будете?

— Данилкины мы.

— Данилкины? Алексей Данилкин не в родстве с вами?

— Сын наш. Поехал в город, сказывал на день, на два. Неделя прошла, от него ни слуху, ни духу.

— Сын! Вот те раз! Всю неделю он у меня был. Вчера с ним разговаривал! К себе звал. Не пошёл, не захотел. Старики, говорил, дома ждут, заждались уже. Сейчас бы здесь был. Отпустил я его. Сильный он у вас, волевой. Сгинет ни за что. Пойдёт к большевикам, там таких не терпят. А у меня бы жив был! Да, вот, что: возьми мою гармонь и береги. Не до неё мне будет. Жаркие бои предстоят. Но я вернусь, я обязательно вернусь! Хлопцы! — громко крикнул атаман, — шашки наголо и вперёд! Только вперёд!

Как долго просидел Алексей под деревом он не знал. Поднялся с трудом. Ладонью правой руки несколько раз провёл по шершавому стволу сосны, повторяя вполголоса: — Ты, сосна, моё дерево, придай мне силы.

Христианин православного вероисповедания, Алексей не знал и не мог знать, что сосна, в самом деле, его дерево. Но, что-то же подсказало ему так обратиться к ней? Вероятно, всё-таки существует до сих пор неразгаданная обратная связь природы с человеком.

Алексей вышел со двора ненавистного ему дома, в котором он просидел под арестом несколько суток, и пошёл к красноармейцам, наводнившим город.

Комиссары Алексея встретили настороженно. Мало ли кто ходит нынче по деревням и селам, по большим и малым дорогам? Учинили жёсткий перекрёстный допрос. Кто он, откуда, кто родители, какое хозяйство, есть ли семья? Как и почему очутился здесь? Что его привело к ним и чего он хочет?

Алексей рассказал о своём селе, о зарождении партизанского движения, и что он, Алексей, приехал в город просить у местных партизан помощи в оружии, а степняки захватили его, отобрали коня и неделю держали под арестом. Комиссары поверили Алексею.

— Ну вот что, Алексей Данилкин. Коня мы тебе не дадим. Оружие — тоже. У самих не хватает. Доставать надо в бою. А получишь ты от нас маузер, и доверим мы тебе командование отрядом по борьбе с кулаками и всеми разбойными бандами, которые шастают в этих местах.

— Посмотрим, на что ты способен, как ты себя проявишь? А там видно будет!

Минул месяц с того дня, как Алексей уехал от семьи, от родителей. Он всё порывался хоть как-то передать весть о себе, что он жив-здоров, что с ним всё в порядке, и недалёк тот день, когда он вернётся. Однако из его порывов ничего путного не получалось. Уж очень далеко его село от города и в стороне от больших дорог, и гонцов послать в ту сторону не было никакой возможности.

Между тем авторитет Алексея среди чекистов рос. Командование подарило ему новую кожаную куртку и неоднократно объявляло благодарность за успешное проведение той или иной операции, что вызывало зависть в кругу незамеченных командованием активистов.

К вечеру последнего дня месяца поступило известие, что за рекой, в лесу, концентрируется какая-то подозрительная вооружённая группа. Как она прошла все расставленные на дорогах кордоны? Кто эти люди, и каковы их цели?

Алексей по тревоге поднял свой отряд, который в полном составе паромом переправился на противоположный берег.

Едва отряд ступил на берег, как из леса послышались выстрелы.

— Ложись! — крикнул Алексей, и в этот миг кто-то выстрелил ему в спину.

Алексей выпрямился во весь рост и, поворачиваясь, упал навзничь, широко расставив руки. В правой руке он сжимал маузер, которым ещё не успел сегодня сделать ни одного выстрела…

Алексея похоронили на краю городского кладбища в братской могиле. Кто стрелял в спину Алексея, чекисты не расследовали.

К вечеру сумрачного дня на широкую улицу села ступила конница Красной армии и, выйдя за околицу, шла далее, не останавливаясь. Коннице не было конца и края. Любопытные селяне вышли поглазеть на невиданное доселе диво. Мальчишки бегали туда и сюда, заглядываясь на коней и на лихих всадников, шапки которых с красными ленточками, были заломлены на затылок. Грудь некоторых украшала крест-накрест пулемётная лента.

К плетню, отделявшему усадьбу от улицы, подошёл из глубины своего двора и Тихон Харитонович посмотреть, что там происходит.

В этот момент от колонны отделились три тонконогих буланой масти коня, по-видимому, реквизированные у конного завода или у зажиточного хозяина, с всадниками, одетыми в одинаковые чёрные куртки; на правом боку каждого висела деревянная кобура с маузером. Поравнявшись с Тихоном Харитоновичем, всадники спешились.

— Вам чего? — спросил Тихон Харитонович?

— Нам сказали, здесь живут Данилкины.

— Ну, живут. А вам зачем?

— Алексей Данилкин здесь жил?

— Здесь. А вам зачем?

— Кто он вам?

— Сын он нам — насторожился Тихон Харитонович.

— Крепись отец. Ваш сын пал смертью героя.

— То есть, как это пал? Как это пал? Убит?

— Ваш сын геройски погиб в открытом бою с вооружённой бандой.

Руки Тихона Харитоновича затряслись, он обхватил ими свою голову, вцепился в волосы, будто собрался рвать их, хрипло повторяя: — Подлюки! Подлюки! Говорил атаман, не ходи к большевикам, иди ко мне, жив сейчас бы был!

Всадники, сочтя, что их миссия выполнена, вскочили на коней и присоединились к колонне.

Тихон Харитонович никогда ещё не шёл так долго, как в этот раз, короткое расстояние от плетня до входной двери дома. Ноги его не слушались. Порог казался непреодолимым препятствием.

— Мать! Галя! Алексей погиб! — выдавил из себя горькую весть Тихон Харитонович.

— Как погиб!? — воскликнули разом женщины. — Как погиб!?

Евдокия Семёновна со стоном повалилась на лавку, из рук её выпало веретено и покатилось по полу, к нему тут же подбежал резвый котёнок.

Галя, стряпавшая на кухонном столе, опустилась на табуретку, недоверчиво глядя на свёкра — может он пошутил? Только шутка уж больно жестокая. На него это не похоже.

— Как погиб? Где? Когда? — Губы Гали побелели, руки затряслись.

— Три дня тому.

— Кто сказал? Может ошибка какая?

— Комиссары сказали. — С этими словами Тихон Харитонович вышел из дома и до самого утра не появился.

Галя сняла с головы косынку, уткнулась в неё лицом, плечи её затряслись: — Лёша, Лёша, говорила я тебе. Просила я тебя. Не послушался меня. Что жизнь моя теперь без тебя? На кого меня оставил? На кого сына оставил?

В этот вечер в доме Данилкиных огней не зажигали. Галя кое-как покормила сына и уложила спать, сама не заснула всю ночь.

Вся жизнь вспомнилась Гале: и как она была беззаботной девчонкой в родительском доме, и как работала у помещиков, и как заневестилась, и как на зеркалах гадала на суженого, и как впервые, на Красную горку, увидела Алексея, и как он подошёл к ней, и как они пели и плясали в одном хороводе, и как, взявшись за руки, прыгали через костёр, и как он сказал ей, что пришлёт сватов.

Всю ночь на коленях перед иконами простояла Евдокия Семёновна. Под утро обессиленная легла на лавку и заснула.

Галя с опухшим лицом и выплаканными глазами ни к чему не прикасалась. Прежняя жизнь для неё кончилась.

Когда уже совсем рассвело, в комнату вошёл неумытый и нечёсаный Тихон Харитонович.

— Галя, налей мне стакан самогона и дай что-нибудь поесть.

Тихон Харитонович никогда ранее не пил самогон стаканами, в этот же раз пил жадно, крупными глотками. Тарелку с борщом отодвинул. Есть передумал. Протянул по столу вчера ещё сильные свои руки и уронил на них свою голову.

Петька

Овдовевшая Галя, несмотря на просьбу Тихона Харитоновича остаться у них, вернулась к отцу с матерью и нанялась на работу к мельнику соседнего села.

Теперь Петька находился под присмотром деда Евдокима. Пас овец, ягнят, гусей, гонял всю живность на пастбище, на водопой. В огороде копал и сажал, полол и поливал. И при всём при том — бедствовали.

Страшный голод охватил село. Среди обессилевших крестьян начались массовые заболевания.

Советы, укрепившиеся в селе, распределяли землю, защищали бедноту, вели жёсткую борьбу со спекулянтами и помогали семьям красногвардейцев. Галину с ребёнком и ещё несколько семей поселили в уцелевшем от погрома панском флигеле, в котором прежде жили скотники помещика.

Ещё старый помещик на собственные средства построил школу для детей крестьян. Затея эта селянами была воспринята не то, чтобы откровенно враждебно, но и без особого энтузиазма.

— Ишь, ведь вот чего затеял — школа! На кой она детям нашим? От хозяйства отымать? Они, как и мы, одну учёбу знать должны: как землю пахать, да как молитву читать. А школа — баловство это.

В самом деле, тогда, попервоначалу, мало кто отдавал деток своих в ученье. Да и детки не проявляли желания учиться. Ещё и посмеивались над школярами. Когда же Петьке пришла пора учиться, Галя сама повела его в школу.

— Здравствуйте, Мария Ивановна!

— Здравствуйте, здравствуйте!

— Мы пришли учиться.

— Учиться? Ну, что ж, хорошее дело учиться. Ученье — свет. Как мальчика-то звать?

— Петя.

— Азбуку, Петя, знаешь?

— Нет, — за сына ответила Галина. — Отца у нас нет, учить было некому.

— Не беда, не беда. Научим, правда, Петя?

— Правда, — негромко, стесняясь учительницы, ответил мальчик.

Мальчик приглянулся учительнице, она приласкала его и заверила Галю, что всё будет хорошо, и пусть Галя понапрасну не волнуется.

Петька с первых же дней проявил усердие к учёбе и довольно успешно постигал школьную науку. И, как оказалось, он хорошо рисовал и хорошо пел. Учительница развивала его природные способности, давала ему уроки пения и обучала игре на пианино.

Четыре года для Петьки пролетели быстро, а так как школа, построенная старым помещиком, была рассчитана на начальное образование, то Петька с большим сожалением расстался с Марией Ивановной.

Теперь, чтобы продолжить учёбу, Петьке приходилось в один день шагать семь километров в соседнее село и обратно. И только в зимнюю пору, в стужу, оставался он то у одного, то у другого школьного товарища.

— Петя, сынок, сходи в лес, посмотри, какой там поблизости сухостой и валежник. О зиме надо подумать. Холода наступят, трудно нам придётся.

Петька любил лес и не боялся его. Бывало, целыми днями в лесу пропадает, ходит только одному ему известными тропами, а то сядет в тени большого дерева и обязательно так, чтобы вид на речку был, и часами любуется солнечными бликами на водной глади.

В этот раз Петька возвращался домой, переходя речку не по мосту, а вброд. Чистая вода речки, по мере продвижения мальчика, доходила ему до колен, до пояса, и вот он уже по грудь в воде, однако страха Петька никакого не испытывал, так ходить ему здесь доводилось и прежде. Мимо него проносились стайки мальков и он, погружая руки в воду, пытался поймать их, что ему, конечно, не удавалось.

Ниже, по течению речки, был неширокий надводный деревянный мост. По нему крестьянские повозки проезжали на мельницу. Каждую весну после паводка мельник заботливо восстанавливал его.

На мосту, опершись о перила, стояли местные подростки Степан и Платон, с наслаждением покуривая самосад. Они видели, как их знакомый вошёл в речку и как настойчиво шёл на противоположный берег.

— Петь-ка-а! — окликнул товарища Степан. Как и Платон, он был старше Петьки года на два — на три.

— Чего тебе?

— Иди к нам.

— Зачем?

— Надо. Интересное что-то покажем.

Кто ж откажется посмотреть что-то интересное? И Петька, выйдя на берег, направился к товарищам на мост.

— Как дела? — спросил Платон, — ты где был?

— Мамка просила в лес сходить, посмотреть, где поблизости хворост есть. На зиму надо запастись.

— И нам надо, и нам, — поочередно сказали Платон и Степан.

— Петя, ты плавать умеешь?

— Да нет, не очень, — ответил Петя. — Вон, вон, смотрите, рыбки плавают!

— Да рыбки-то плавают. Они везде плавают, и по дну плавают.

— Я знаю. Я рыбу всегда ловлю, когда наши родичи из города приезжают. Я даже сома один раз поймал.

— Правда, сома поймал? Не врёшь?

— Правда, с чего мне врать!

— А как ты сома поймал?

— Я привязал суровую нитку к лозе, а на крючок насадил лягушонка. Утром пришёл, а там — сом!

— Так ты говоришь, что плавать не умеешь? — переспросил Платон.

— Да я ж вам говорю, как это… плохо.

— Ну, мы тебя сейчас научим! — с этими словами Платон и Степан схватили Петьку за руки, за ноги и с громким возгласом «Оп-па!» с размаха бросили товарища в речку с той стороны моста, с которой речка была несколько глубже.

Сноп брызг взметнулся ввысь и рассыпался во все стороны, обдавая освежающей влагой громко смеющихся над своей выдумкой Платона и Степана.

Петька камнем пошёл в воду до самого песчаного дня, вынырнул и, шумно отфыркиваясь, начал интенсивно молотить руками по воде, не сразу соображая, что ему делать и в какую сторону плыть. Степан и Платон сбежали с моста на берег и, опережая друг друга, кричали Петьке, что ему делать.

— Руками, Петька, руками греби!

— Руками и ногами, руками и ногами!

— Сюда, сюда, к берегу, к берегу!

— По течению, Петя, по течению!

Степан и Платон не оставили бы товарища в беде, не раздумывая кинулись бы в воду в случае необходимости. Однако Петя самостоятельно и благополучно вышел на берег, не тая обиды на ребят. Прикладывая ладони своих рук то к правому, то к левому уху, Петя прыгал то на одной, то на другой ноге, чтобы из ушных раковин вылилась попавшая туда вода.

— Ну вот, Петя, теперь надо закурить.

— Нет, не надо, я не курю.

— Не курю, не курю! Теперь мы тебя и этому научим. На, попробуй, — Платон протянул Петьке самокрутку, туго набитую самосадом. — На, потяни, да поглубже затягивайся, чтобы дым из ушей пошёл.

Петька неумело глубоко затянулся раз, два, поперхнулся едким дымом, закашлялся, глаза заслезились, голова закружилась, тело обмякло, ноги подкосились, и он, обессиленный, опустился на прибрежный песок. Никогда больше Петька не курил.

В большом городе, изнывающем от зноя, прошёл дождь. Летний, тёплый, быстрый дождь. Тут же засияло яркое солнце, и город, утопая в умытой зелени деревьев, задышал свежестью. В это самое время улицами города, заглядываясь на невиданные им большие дома, шёл босоногий Петя Данилкин. Одна штанина его выцветших штанов была подвёрнута до колена, другая — ещё выше. В руке он бережно нёс свёрнутые в трубочку важные бумаги. Миновав главные улицы, Петя свернул налево, пройдя несколько вперёд, повернул направо и очутился в тихом уголке города, на улице, которой новые власти дали новое название. Здесь, в помещении бывшей гимназии, объявил о наборе учащихся открывшийся индустриальный техникум, почти сразу преобразованный в машиностроительный.

Здание техникума было небольшим, всего шесть классных комнат, каждая из которых рассчитана на двадцать учащихся.

Перед парадным входом техникума Петя обмыл ноги в дождевой луже, глубоко вздохнул и направился к большим дверям особняка.

Наученный своим дядей, как себя вести, Петя вошёл в приёмную директора, вежливо поздоровался с секретарём и подал свои бумаги: заявление о приёме в техникум, свидетельство об окончании неполной средней школы, автобиографию.

Секретарь внимательно изучила бумаги Данилкина и сказала: — Ну, хорошо! Я сейчас доложу директору.

Она вошла в кабинет директора, оставив дверь открытой, сказала о Данилкине и подала документы.

Принимая бумаги, директор окликнул мальчика: — Сынок! Заходи сюда!

Данилкин переступил порог кабинета и в нерешительности остановился. Директор внимательно рассматривал мальчика с головы до босых ног, а Петя не сводил глаз с директора. Наконец взгляды их встретились.

— Ну, что, сынок? Будем учиться?

— Будем, — негромко ответил Данилкин.

— Ты сам-то чей будешь? Местный или приезжий?

— Приезжий.

— А-а-а… Так это ты вон откуда! — директор успел прочитать в Петькиной автобиографии название села. А я ведь был однажды в вашем селе. Красивое село. Отец-то есть?

— Погиб, — потупившись, ответил Петя, — в гражданскую.

— С кем же ты живёшь?

— С мамой. Мы раньше жили у дедушки, а теперь нам на восемь семей дали две комнаты в бывших панских хозяйственных постройках. Так мы там все спим на сене да на соломе.

— Много вас у матери?

— Я один.

— А тут ты как?

— Пока остановился у тёти. Что дальше будет, не знаю.

— Ну, ничего, сынок, ничего! Выучишься, а вот мы, — директор указал на своего заместителя, — не вечные ведь, будешь здесь директором!

Приём в техникум вёлся без вступительных экзаменов. Данилкин был зачислен в паровозную группу. К началу занятий группа была укомплектована полностью — двадцать пять вчерашних школьников из близлежащих городов и сёл.

Данилкину предоставили место в общежитии техникума, стипендию ему, как неимущему и сыну погибшего красного командира, назначили на десять рублей больше, чем сокурсникам, но всё равно нужда и голод донимали его. Сменной одежды и нижнего белья он не имел, по ночам стирал свою сорочку и единственные штаны.

Первые дни учёбы показали, что уровень подготовки некоторых учащихся недопустимо слабый, такие учащиеся были отчислены. В паровозной группе осталось двадцать учащихся, в их числе единственная девушка Шурочка Дейнекина.

В середине первого месяца учёбы всех учащихся техникума направили в отдалённые сёла и деревни для оказания помощи сельскому хозяйству.

Учащихся паровозной группы подвели к полуразвалившемуся строению неизвестного предназначения, одиноко стоящему на краю села, сказали, что это будет их местом жительства.

Поскольку иного ничего не предвиделось, ребята оперативно смели гирлянды паутины, очистили помещение от пыли, грязи и мусора, принесли солому, застелили ею полы.

Для питания им выделили ведро пшена и картофель. Оказалось, что кроме Шурочки никто готовить не умеет. Это ей и доверили, и стала она шеф-поваром.

На полевые работы уходили рано. Но Шурочка успевала к этому времени приготовить какой-никакой завтрак и всех накормить.

Как-то городские обратили внимание на то, что всякий раз при резком дуновении ветра со стороны села до них доносился тлетворный запах. Любопытствующие выяснили, что в некогда многолюдном весёлом селе от голода вымерли почти все его жители, осталось около тридцати взрослых и детей.

Когда учащиеся техникума приходили с полей на обед, на ужин, жалкая кучка сельских жителей, оборванных, голодных, опухших, робко подходила и молча, сгрудившись, стояла в сторонке. В такие минуты городские есть не могли — руки опускались.

Шурочка подошла к самой старшей по возрасту крестьянке и попросила её, чтобы эти люди не приходили во время обеда и ужина, и что она, Шурочка, обязательно их накормит, но позднее.

Так и кормила их Шурочка во всё время пребывания техникумовских в селе.

Библиотека техникума в первые месяцы его существования имела совсем мало технических книг. На дом их не выдавали.

Учащиеся небольшими группами в десять-двенадцать человек собирались в читальном зале, и один из них вслух читал выданную на время нужную книгу, а следующая группа терпеливо ждала своей очереди.

Уровень подготовки и успеваемость учащихся были неодинаковы, для одних овладение техническими дисциплинами не составляла труда, для других — наоборот, но до выпускного курса дошли все.

Занятия в техникуме начинались в восемь часов утра и продолжались до полудня. После обеда в столовой группы строем, с обязательной пролетарской песней, шли на паровозостроительный завод. На территории завода учащиеся работали допоздна, выполняя земляные работы. Рыли бесконечно-длинные траншеи для укладки тепловых и энергетических сетей. Земляные работы выполнялись лопатами, ломами, кайлами. Были ещё большие носилки — ими выносили землю.

Второй год учёбы в техникуме совпал с началом в стране коллективизации. Рабочие заводов и фабрик, студенты, учащиеся, школьники направлялись в деревни и сёла на оказание помощи разорённому сельскому хозяйству. С наступлением весенних дней и до глубокой осени городские пололи, убирали овощи и зерновые, косили, молотили, скирдовали…

В этот раз паровозную группу опять поселили на краю села, но в большом доме. Дом этот с хозяйственными постройками, да близлежащий ток построили объединившиеся жители села ещё до начала коллективизации. Новая власть насильственно ликвидировала объединение.

Как-то к городским заглянул босой, чумазый, голодный, оборванный местный мальчик.

— Ты кто, пацан? — спросили его удивлённые городские.

Мальчик не сказал ни слова.

— Ты немой, что ли?

— Как тебя звать?

— Ваня, — несмело ответил гость.

— Ваня? Иван, Геранский, гляди к тебе твой тёзка в гости пришёл!

— Какой тёзка? Вот этот? Тебя Ваней зовут? Правда? — подошёл к мальчику Геранский и погладил его по немытым, выгоревшим и нечёсаным волосам.

— Правда, — ответил Ваня и пристально поглядел Геранскому в глаза. Отчего в груди Геранского что-то дрогнуло.

— Где ты живёшь?

— Нигде.

— Как нигде? Папа, мама есть? — вокруг мальчика сгрудилось несколько любопытствующих учащихся.

— Папу местные активисты куда-то сослали. Мама сошла с ума.

— Как это сошла с ума? Отчего?

— У меня был братик Никита. Он от голода умер у мамы на руках. Вот она и сошла с ума.

— И где она сейчас?

— Не знаю.

— Что же ты ешь? Чем питаешься? Где спишь?

— Хожу по дворам, где что-то дадут. Чаще прогоняют.

— Вот что, Ваня! Оставайся-ка у нас, будешь нашим «сыном села». Мы не обеднеем, накормим тебя.

Кормили «сына села» чем придётся. У самих еда была довольно скудной.

Тяжёлая работа с раннего утра и до позднего вечера сказалась на здоровье ещё не окрепших учащихся. Ивану Геранскому поручено было препроводить больных в город.

— Дядя Ваня, дядя Ваня я с вами поеду! Я с вами! Не оставляйте меня здесь, не оставляйте! — неотступно ходил за Геранским «сын села».

— Ну куда я тебя возьму? Дорога дальняя, трудная, неизвестная.

— Ну и что, ну и что! Я выдержу! Не оставляйте меня здесь, не оставляйте!

Всё-таки Ваня увязался за группой учащихся, которая, не имея ни копейки, большую половину пути до ближайшей станции шла пешком, кое-где их подвозила случайная попутная подвода.

Грязная, оборванная, полубосая, болезненная группа подростков у охранной службы вокзала вызвала подозрение, её тотчас задержали и препроводили в комнату милиции.

Пока разбирались, кто да откуда, да куда, подошёл проходящий пассажирский поезд, на который начальник станции распорядился посадить всю группу.

В город прибыли к вечеру. Пока все вышли из вагона, пока все проверили друг друга: не отстал ли кто, не потерялся ли где, «сын села» бесследно исчез. Кричать ему, звать его, искать его никто не стал.

Не успели захворавшие как следует оправиться, отдохнуть, их в приказном порядке обязали ехать в село.

Посылали на неделю, неделя растянулась на месяц, месяц — на бесконечность. Лозунги призывали пятилетку выполнить в четыре года.

На последнем курсе учебный процесс оказался под угрозой срыва. Директор техникума, обеспокоенный сложившейся ситуацией, обратился в вышестоящие организации. На возвращение учащихся из сёл и деревень выделили грузовые автомашины. Время на разработку и защиту дипломного проекта ещё оставалось.

Не все так бедствовали, как Данилкин. Иных поддерживали родители, иные сами находили источники поддержки — после занятий в техникуме шли работать на железную дорогу, на разгрузку вагонов, к частным лицам. Данилкин подрабатывал на паровозостроительном заводе, в бригаде сборщиков паровозного цеха. Рабочие охотно делились с ним секретами своего мастерства, показывали и подсказывали, как правильно собирать и устанавливать узлы и отдельные детали. Ко всему внимательно присматривался Данилкин, всё запоминал.

Летом, во время каникул, ехать Данилкину было некуда. К своим в село? Там и без него пухли от голода, не хватало им ещё лишнего рта.

Зимой он оставался в городе. Однокурсники из других городов, уезжая на время к родителям, отдавали Данилкину свои продовольственные карточки. По этим карточкам Данилкин получал хлеб и сахар, продавал их и на вырученные деньги покупал себе другие продукты. Или становился на лыжи и бежал на окраину города, минуя большую городскую площадь и всякого рода мастерские, бежал, чтобы обмануть в себе голод. Или катился вниз до завода, туда, где находился китайский городок. Вся площадь была переполнена китайцами. Здесь находился их рынок: будки, будочки, времянки, кибитки, телеги, одеяла, простыни, тряпки…

Узнав, что вся группа преддипломную практику проходить будет в паровозном цехе, Данилкин не преминул сообщить об этом товарищам.

Аудитория откликнулась одобрительным гулом.

Паровозный цех — главный цех завода. Пройти практику в этом цехе желал каждый.

Будущих специалистов распределили по главным участкам и пролётам.

Данилкину выпало работать у дяди Матяши на сборке тендерных тележек.

Начальник цеха утренний рапорт начинал одним и тем же вопросом:

— Ну, как наши практиканты? — Он придавал практике учащихся техникума большое значение.

Сборочная канава глубиной полтора метра, протянувшаяся вдоль всего пролёта цеха, для Данилкина не была неожиданностью. Он видел канаву и ранее, когда приходил на завод подрабатывать. Не стали для него неожиданностью размеры болтов и гаек крепления рессор к раме тележки. Неожиданностью оказалось другое: когда Пётр опустился в канаву, окунул гайку в масло, протёр ветошью болт и стал наворачивать гайку, то она никак не шла на резьбу болта!

— Что такое? — сказал сам себе Данилкин. Руки его напряглись, на лице выступили капельки пота, а гайка упорно не шла на болт.

Пётр знал, что гайка должна наворачиваться слева направо. Но это так, когда находишься там, наверху. А когда здесь, внизу, под тележкой, и когда болт над тобой над головой?

— Куда же тебя крути-и-ить?! — начал злиться Данилкин, — и так, и сяк пытается он посадить гайку на болт, но гайка на болт не идёт!

— Дядя Матяш! — взмолился Пётр. — У меня не получается!

— Что у тебя не получается? — отозвался мастер Матяш, заглянув под тележку.

— Гайка не закручивается! Идите сюда, здесь что-то не так!

— Как это не так? — Матяш хотел было отмахнуться от практиканта, не очень-то хотелось спускаться в грязную канаву, но просительный тон Данилкина не оставил мастера равнодушным.

— Ну-ка, давай гайку. Что здесь не так? Как это не так? — В ловких руках мастера гайка послушно, без усилий, пошла на болт. Закручивая гайку, дядя Матяш поискал глазами точку опоры и опёрся свободной рукой о стенку канавы.

«Кто ж мне будет стирать мою спецовку, которую выдал дядя Матяш?» — подумал Данилкин, глядя на то, как осторожен в канаве мастер, как он старается не испачкаться.

— Дядя Матяш! Надо сделать так, чтобы здесь всегда было чисто. Тогда ни вы, ни я не будем пачкаться.

Вскинув брови, мастер не без удивления взглянул на юношу: — Делай!

— Я?

— Кто же ещё? Тебе здесь грязно, ты хочешь, чтобы канава была чистая, вот и очисти её.

— Но для этого нужен хотя бы керосин.

— Керосин? — Матяш внимательно рассматривал стены канавы, будто видел их впервые, которые, в самом деле, давно не чистились. — Керосин? — повторил Матяш. — Сколько сюда нужно? — что-то прикинул в уме и сказал: — Ну, хорошо! Я скажу, чтобы кладовая выдала тебе керосин.

Ещё в первый день, придя на участок Матяша, Данилкин убрал обронённые кем-то на пол канавы и втоптанные в грязь гайки, металлические прутки, куски стальной проволоки, проката, листового железа, промасленную ветошь и прочий производственный мусор.

Получив в кладовой цеха керосин, обтирочную ветошь и смастерив себе скребок, Данилкин приступил к уборке канавы. Аккуратно соскрёб с её стен и пола многолетний слой маслянистой грязи, вывел керосином жирные пятна, протёр насухо, и сборочная канава впервые за много лет преобразилась.

К концу смены начальник цеха проходил по участку мастера Матяша. Его внимание привлёк опрятный вид сборочной канавы. По возвращении в свой кабинет он дал указание секретарю созвать к нему всех мастеров цеха.

Мастера обратили внимание на то, что начальник цеха созвал их несколько в необычное время, и каждый сосредоточенно думал: «Что бы это значило?».

Начальник цеха, как только все мастера собрались в его кабинете, встал, опёрся руками о стол и, обводя всех пристальным взглядом, не повышая голоса, сказал: — Я собрал вас вот по какому случаю, объясните мне, почему у Матяша чистая канава? — и, не получив ответа, переспросил: — Матяш, почему у тебя чистая канава?

— Так это ж у него практикант канаву убрал, — ответил за Матяша мастер соседнего участка.

— Практикант? Практикант! А мы сами, что же? В грязи тонем! У нас самих руки, не доходят? А? Руки не доходят или что? Обязываю всех мастеров на своих участках навести порядок по всей канаве, и чтобы грязной я её более никогда не видел! Смену сдавать и принимать только при убранной канаве! Проверять буду сам! Лично!

С этого дня в главном — паровозном — цехе завода был установлен порядок приёма и сдачи сборочной канавы в конце каждой смены.

К концу двадцатых годов с увеличением грузооборота на железных дорогах молодого государства возникла необходимость реконструкции железнодорожного транспорта и в первую очередь внедрения новых мощных локомотивов. И в начале 1930 года органы Госполитуправления в порядке помощи Народному Комиссариату путей сообщения создали под руководством Т. И. Благонравова Техническое Бюро по реконструкции железнодорожного транспорта.

Техническое Бюро ОГПУ выполнило технико-экономические расчёты, ставшие основой для проектирования и постройки новых, в первую очередь товарных, локомотивов. В конце апреля следующего года был разработан проект нового типа товарного паровоза с осевой формулой 1–5–1 и с давлением на ось в 20 тонн.

1 мая 1931 года Техническое Бюро вместе с конструкторами специально созданного Центрального Локомотивопроектного Бюро Народного Комиссариата тяжёлой промышленности начало рабочее проектирование этого паровоза. В Техническом Бюро работали ведущие конструкторы паровозостроительных заводов страны. Рабочее проектирование паровоза осложнялось необходимостью разрешения целого ряда новых технологических задач, связанных с оформлением совершенного нового типа мощного паровоза, отвечающего всем требованиям передовой по тому времени техники.

Проект нового паровоза был готов за сто рабочих дней, и в августе паровозостроители завода, которому предстояло строить его, приняли рабочие чертежи для постройки первого в стране паровоза-гиганта.

Приёмку отработанных чертежей осуществляла созданная приказом директора завода комиссия, состоящая из конструктора — он же глава комиссии, технолога и металлурга. Комиссия в особых случаях, по своему усмотрению, привлекала заводских специалистов. Требования, которые выдвигались при приёмке чертежей, сводились в основном к обеспечению технологичности деталей и приемлемости конструкции деталей и узлов для крупносерийной постройки на имеющемся у завода оборудовании.

Что касалось замечаний заводских специалистов по конструкциям отдельных деталей, то они принимались разработчиками и соответствующие изменения вносились в чертежи.

В строительстве паровоза приняли участие все рабочие, инженеры, техники завода. Первыми на сборку паровоза в третью смену вышли инженеры и техники паровозосборочного цеха. Административно-технологический персонал котельного и паровозомеханического цехов организовал контрольные бригады для обеспечения досрочного изготовления котла. С этой же целью рабочие-клепальщики котельного цеха вышли на сверхурочные работы и на работы в выходные дни. В выходные дни обрабатывали детали паровоза рабочие арматурного цеха.

В результате вовлечения всего заводского коллектива в постройку паровоза 1–5–1 заводу удалось построить локомотив в рекордно короткий срок — семьдесят производственных дней.

Активное участие в постройке первого паровоза 1–5–1 приняли рабочие коллективы других паровозостроительных заводов, которые в срок изготовили отдельные крупные детали локомотива, в том числе, главную раму, цилиндры, заднюю тележку, фасонные котельные листы, элементы перегревателя.

Совместная работа заводской общественности и работников ОГПУ сказалась и на выборе имени паровоза. В канун завершения постройки локомотива на стол директора завода легла телеграмма из Москвы, в которой рекомендовалось проявить инициативу и в честь одного из лучших наркомов путей сообщения, организатора борьбы за обновление и реконструкцию социалистического транспорта, назвать паровоз 1–5–1 его именем.

Партийный комитет с руководством завода рекомендацию ОГПУ приняли к исполнению и после тщательного отбора кандидатур, отвечающих требованиям парткома завода, обязали выполнить эту миссию бригадира Шугаева от имени бригады, работавшей на золотниковых тягах и маятниках.

Рекордные темпы работы по проектированию и постройке паровоза сочетались с её качеством. Испытания локомотива мощностью 2600 лошадиных сил показали, что он не только значительно выше стандартного паровоза, который считался экономически вполне выгодным, но превзошёл все теоретические расчёты и оказался экономичнее и выгоднее аналогичных американских паровозов.

В последний день октября 1931 года по случаю окончания постройки паровоза у городского парка, мимо которого проходит железнодорожная линия, состоялся большой митинг, а на четвёртый день ноября паровоз повёз в Москву специальный поезд с делегацией, которую возглавил секретарь заводского парткома.

На Казанском вокзале Москвы делегацию встретили Председатель ВСНХ Георгий Константинович Орджоникидзе, Народный комиссар по военным и морским делам Климент Ефремович Ворошилов, Народный комиссар путей сообщения Андрей Андреевич Андреев, представители московских организаций, предприятий и ведомств. Члены Правительства с интересом осмотрели новый локомотив, а паровозостроители рассказали им, как он создавался.

Над дипломным проектом «Котлы и котельные установки» Данилкин работал с интересом, напряжённо. Отдыхать было некогда. Чертежи выполнял самостоятельно, в общежитии, когда освобождались рабочий стол и чертёжная доска, или бежал в техникум, в аудиторию, выделенную дипломникам. Аудитория эта то гудела, как разбуженный улей, то наступала сосредоточенная тишина, и были слышны лишь скрип перьев, шорох перелистываемых страниц да постукивание рейсшин о чертёжные доски.

С приближением дня защиты росло волнение, и, хотя Данилкин не из робкого десятка, однако, когда пришла его очередь и он с чертежами, укреплёнными на деревянной раме, и с указкой в руке предстал перед Государственной комиссией, лиц, сидящих за длинным столом, покрытым зелёным сукном, он не видел.

Пристально вглядываясь в чертежи, Пётр подробно рассказывал о теме проекта, уверенно водил указкой по чертежам, чётко и правильно отвечал на задаваемые членами комиссии вопросы, и после того, как ему сказали: «Достаточно!», он снял и свернул чертежи, почувствовал лёгкое головокружение. Пришли на память слова директора техникума: «Ну, что, сынок? Будем учиться? Ну, ничего, сынок! Выучишься, а вот мы…», — директор указал тогда на своего заместителя, который, как и четыре года назад, там, в кабинете, сидел сейчас рядом с директором.

Данилкин вышел из аудитории. Плотным кольцом его окружили друзья, товарищи, учащиеся младших курсов. Им ещё только предстоит пережить незабываемое, для каждого особенное, преддипломное волнение. Они наперебой поздравляли Данилкина, а он, принимая поздравления и одновременно отвечая на их вопросы, мысленно обращался к матери: «Мама, мама! Я защитился!.. Защитился!.. Жаль, отец не дожил…»

Молодой специалист

Шесть выпускников машиностроительного техникума вошли в кабинет начальника ново-котельного цеха Гавриила Степановича Гончарова.

— Ну, — обратился к ним Гавриил Степанович, — как ваши дела?

— Хорошо! — ответили вчерашние выпускники.

— Защитились?

— Да.

— Молодцы! И где бы вы желали работать?

— В технологическом бюро! — поспешил ответить один из них.

— В технологическом бюро? — задумался Гавриил Степанович. — Ну хорошо, в техбюро. А вы? — обратился начальник цеха к остальным.

— Нормировщиком…

— Диспетчером…

— А вы? — спросил Гончаров Данилкина.

— Товарищ начальник цеха, Вы сами знаете, куда нам надо, и я думаю, что здесь прекрасно научат нас работать так, как это надо, — ответил Данилкин на вопрос начальника.

— Вот это молодец! — воскликнул Гончаров. — Слово «прекрасно» вас украшает. Как фамилия?

— Данилкин.

— Данилкин? А вот что, товарищ Данилкин, направлю-ка я вас к Тахтаулову помощником.

— К кому?

— К Александру Григорьевичу Тахтаулову, мастеру участка гидравлических испытаний котлов.

Недолго работал Данилкин помощником у мастера. Точность и оперативность исполнения порученного задания отличали молодого специалиста. Высокая дисциплина, стремление к знаниям выделяли его среди ровесников. Росло и крепло уважение к нему со стороны рабочих и администрации цеха, и пришло время, когда Данилкина назначили сменным мастером.

Заместитель начальника цеха по подготовке производства Сергей Николаевич Муравицкий рассудил иначе. Он попросил Гончарова, отдать Данилкина в его распоряжение.

— Он мне вот так, позарез, нужен! — убеждал Сергей Николаевич начальника цеха. — Анализ брака и его причины сейчас в цехе лучше Данилкина никто не сделает.

Не сразу, но уступил Гончаров Муравицкому.

— Ну, хорошо, Сергей Николаевич, хорошо! Я дам тебе Данилкина, но сам видишь, вряд ли сейчас такого же взамен найдём. Так что не взыщи, если понадобится, я его опять на свое место верну.

На том и порешили.

К приходу Петра Данилкина на завод на стальные магистрали страны вышло уже более шестидесяти паровозов новой серии.

Однако при их эксплуатации выявилась течь котлов по связям, чего не было на паровозах других серий. На завод из железнодорожных депо стали поступать тревожные сигналы.

На стол начальника цеха легла копия телеграммы, текст которой не сулил ничего хорошего. Отправитель — Прокуратура СССР. В кабинете Гавриила Степановича собрались его заместители: Сергей Николаевич Муравицкий, Иван Васильевич Седов, начальники смен и участков, мастера, технологи. Пришёл персонально приглашённый Данилкин.

— Товарищи, — Гончаров окинул взглядом присутствующих, — наши паровозы стоят в депо без движения. Прокуратура СССР, — Гавриил Степанович показал копию телеграммы так, чтобы видели все, — обязывает наш завод срочно принять меры.

Наступило тягостное молчание. О том, что котлы нового паровоза текут, на заводе знали. Как приостановить эту течь, не знал никто. Много было советов, предложений, но улучшения не наступало, течь ликвидировать не удавалось.

— Все части котла паровоза — начал говорить Иван Васильевич Седов, — в том числе топку, заднюю трубчатую решётку, жёсткие связи, анкерные болты мы выполняем из стали…

— Это не только из-за экономии меди. При таких размерах котла, как у нашего паровоза, медная топка невозможна, — разгадал ход его мыслей Сергей Николаевич Муравицкий.

— Конечно, топка котла этого паровоза по своим размерам, конфигурации и давлению отличается от паровозных топок, выполняемых из красной меди.

— А ведь первые пропуски у втулок связей мы обнаруживали при гидроиспытаниях.

— Эти пропуски для нас не были неожиданными, — вступил в разговор старший мастер Фёдор Васильевич Сотников. — Теснота расположения втулок по ухватному листу затрудняет доступ к ним для варки.

— Да, пропуски были в трубах, связях и анкерных болтах, — подтвердил Александр Григорьевич Тахтаулов. — Но они нами были исправлены.

— Вы что скажете, молодой человек? — обратился Гончаров к Данилкину.

— Я что скажу? — удивился Данилкин.

— Да, вы!

— Товарищ начальник цеха, — Данилкин встал, — думаю, надо тщательно проверить весь технологический процесс изготовления котла. Начиная со связей, нарезки резьбы, отверстий, вворачивания болтов и так далее.

— Разве мы этого не делаем? — Гончаров пристально поглядел на Муравицкого.

— Наверное, есть что-то такое, что нами остается незамеченным — дополнил Данилкин.

— Сергей Николаевич, вы что по этому поводу думаете?

— Наверное, Данилкин прав, — не спеша, как бы взвешивая каждое слово, ответил Муравицкий. — Видимо, что-то у нас всё-таки остается незамеченным.

— Что вы можете предложить?

— Надо, чтобы на рабочих местах, — высказал свое мнение Данилкин, — к технологии изготовления котлов относились с должным пониманием.

— У тебя какая тема дипломного проекта была? — неожиданно на «ты» обратился начальник цеха к Данилкину.

— Котлы и котельные установки.

— Ну что ж! Свежая голова! Мы тут вроде бы как притёрлись, ко всему пригляделись, пообвыкли, а ты человек новый, может, и впрямь что увидишь. Пока все свободны, идите на свои рабочие места, Муравицкий и Данилкин, останьтесь.

Известие о полномочиях Данилкина быстро облетело цех. На каком бы участке он не появился, всюду к нему относились с пониманием, к его словам, к его мнению прислушивались. И Пётр совершенно забыл дорогу домой, днём и ночью не выходил из цеха, днём и ночью находился там, где его присутствие, как он сам считал, было необходимо.

— Ну что, наука, скажешь? — добродушно улыбаясь, обратился к подошедшему Данилкину рабочий средних лет, недавно пришедший работать на участок.

— Вы связи как завёртываете? — ответив на приветствие, спросил Пётр.

— Весьма туго!

— Туго? Зачем? Вы же перенапрягаете резьбу!

— Да что с нею станется? Крепче держать будет!

— Крепче? Нет! Расклёпка головки связи или раздача бородком увеличит перенапряжение резьбы, и она со временем ослабнет, и связь потечёт.

— В самом деле? — слесарь задумался.

— Да! — подтвердил Данилкин. — Вот смотрите, как надо это делать, — и Данилкин аккуратно, без напряжения, ввернул связь в топку со стороны кожуха.

— Пожалуй, что ты прав, — произнес рабочий. — А ну-ка, дай, я сам.

Внимание молодого специалиста привлекли отверстия для анкерных болтов. Данилкин знал, что нарезают их метчиком на колоно-сверлильном станке. На том же станке производили и фрезеровку мест прилегания колпачков подвижных связей и анкерных болтов. Но не так отверстия привлекли внимание Данилкина как следы машинного масла.

— Ирочка! Данилкина ко мне! — начальник цеха в сопровождении своих заместителей размашисто прошёл в свой кабинет.

Ирочка тотчас сбегала на участок и чуть ли не за руку привела Петра.

— Вызывали, Гавриил Степанович? — спросил Данилкин, входя в кабинет Гончарова.

— Присаживайся. — Гончаров указал на свободное место за длинным столом, стоящим перпендикулярно массивному столу начальника.

Данилкин вопросительно поглядел на Муравицкого, но тот сидел с чуть прикрытыми глазами, и по его лицу ничего нельзя было прочитать. Муравицкий устал. Вот уже скоро сутки, как он не выходил из цеха.

— Ситуация на железных дорогах страны с нашими паровозами крайне тяжёлая, — без подготовки начал говорить Гавриил Степанович. — В решениях съезда партии записано, что наш паровоз должен стать основной единицей товарного паровозного парка. Но сегодня железнодорожные депо не готовы ремонтировать наши паровозы. Правительство постановило все паровозы, выпущенные нами, вернуть к нам на доработку. Дирекция обязала меня создать в цехе участок по ремонту этих паровозов.

Зазвонил телефон. Начальнику цеха явно было не до него. Но Ирочка, секретарь, приоткрыла дверь и негромко сказала:

— Гавриил Степанович, вас вызывает главный инженер.

— Слушаю, — лицо Гончарова сразу же приобрело сосредоточенное выражение: — Да. Понял. Понял!

Гавриил Степанович аккуратно положил телефонную трубку на рычаг аппарата и для всех пояснил:

— Главный инженер интересуется нами, как мы работаем. Ну вот, как же мы работаем?

Говорили по очереди. Отвечали на вопросы начальника цеха, выслушивали его замечания, советовались с ним, сокрушались по поводу того, что течь паровозных котлов устранить пока ещё не удаётся, хотя кое-какие сдвиги в лучшую сторону есть и то это благодаря жесткому контролю Данилкина.

— Пётр Алексеевич, — обратился к Данилкину Гончаров в конце затянувшегося производственного совещания, — я вот тут с заместителями посоветовался и решил назначить тебя старшим мастером на ремонтном участке.

— Гавриил Степанович! — воскликнул, поднимаясь изумлённый и всё время до этого момента молчавший Данилкин. — Я, наверное, ещё не готов быть старшим мастером.

— Готов! Готов! — сказал Муравицкий.

— Одного не оставим, — дополнил Гончаров. — Поможем. И контролировать будем каждый день, каждую смену.

Отпустив участников совещания, начальник цеха пригласил своих заместителей и Данилкина пройти, посмотреть на прибывшие поздно ночью паровозы.

С северной стороны цеха стояла сплотка паровозов, уже бывшая в эксплуатации. Начальник цеха, а следом за ним его заместители и Данилкин молча, медленно шли вдоль потухших паровозов. Пётр разглядывал порядковые номера паровозов и про себя отметил, что локомотивы выпущены ещё до его прихода на завод. Миновали последний паровоз. Гончаров остановился, повернулся к идущим следом и негромко спросил:

— Что делать будем?

— Вообще-то надо было бы сначала глянуть на дорогу… — начал говорить Данилкин, но Гончаров тут же перебил его:

— На какую дорогу? На какую дорогу? Вот они! Все здесь стоят!

— Гавриил Степанович, — отозвался рассудительный Муравицкий, — нам нечего ждать, надо заводить паровозы в цех и приступать к делу. Не следует время терять.

— Верно говоришь, Сергей Николаевич. — Не следует время терять. Приступаем к работе. Все приступаем.

Маленький паровозик плавно подкатил к сплотке потухших великанов, сцепился без толчка с крайним и, пронзительно свистнув, повёл его в цех.

Данилкин, приступивший к исполнению обязанностей старшего мастера, поручил братьям Великановым убрать, очистить и насухо вытереть огневую топку паровоза так, чтобы ни окалины, ни ржавчины не было.

Две смены добросовестно трудились братья, да так, что Данилкин, осматривая топку, похвалил их за безукоризненную чистоту.

— Я же говорил, — убеждал сам себя Пётр, обнаружив потеки из-под колпачков связей, — что эти места надо дополнительно фрезеровать, подчищать. — Он мелом пометил места течи, — а здесь надо будет связь заменить полностью, — и поставил на связи жирный крест. — Здесь надо будет заново нарезать отверстие большего диаметра, заказать у Францевича новые специальные связи.

Довольный осмотром, Данилкин вылез из огневой топки и едва ступил на пол участка, как перед собой увидел начальника цеха.

— Ну, как, Пётр Алексеевич?

— Нормально, Гавриил Степанович! Паровоз сделаем, но ремонт будет продолжительным.

— Поторопиться надо.

— Надо изучить все причины, все факторы, что и откуда. Надо связи менять, надо подваривать, трубы подвальцевать, подчеканить. Нужен будет специальный инструмент.

— Ну, действуй, действуй! — напутствовал Гончаров Данилкина. — К концу смены обо всём доложишь.

Ремонт первого паровоза оказался более длительным, чем планировалось. Трудно было, тяжело. Ремонтная бригада рук не покладала. Когда, казалось, что всё уже осмотрено, заменено, подварено, подвальцовано, и Данилкин давал команду заполнить котёл водой, тёплой водой — такая возможность в цехе была — то в каком-то месте снова обнаруживалась течь! И, конечно же, по связям, и, конечно же, в топке! И начиналось всё сначала.

«Отверстия нарезают с применением масла, — размышлял Данилкин. — А когда огневая коробка нагревается, то в тех местах, где связи подчеканены, просачиваются и вода, и пар. При гидроиспытании этого явления не наблюдается. Почему? При высокой температуре выгорает масло и вскрывается ранее невидимый зазор?»

Данилкин решительно направился на участок нарезки отверстий.

— Привет, Петро! — шумно приветствовал Данилкина станочник Шпаков. — За чем хорошим?

— Ты всегда отверстия нарезаешь с маслом? — спросил Данилкин, ответив на приветствие.

— Да! А как же?

— Эмульсию вместо масла никогда не применял?

— Применял, но очень редко.

— Почему?

— Так ведь что дают, тем и работаю. — Шпаков снял рукавицы и тыльной стороной ладони вытер лоб.

— Понимаешь, в чём дело… — Пётр поделился со станочником своими соображениями.

— Может быть, ты и прав, — ответил Шпаков, выслушав Данилкина. — Это легко можно проверить.

— Сергей Николаевич! — окликнул Данилкин проходящего мимо Муравицкого. — Сергей Николаевич, подойдите сюда!

— Что случилось!

— Вот, смотрите. Эти отверстия сейчас нарезаны с маслом, которое остаётся здесь до гидроиспытаний. Из-за него, из-за масла, мы не всегда можем увидеть тот зазор, который оно скрывает он наших глаз. А если эти отверстия нарезать с эмульсией, то никакого масла уже не будет, и при гидроиспытаниях выгорать уже будет нечему…

Муравицкий молча выслушал Данилкина и, похлопав его по плечу, сказал: — Действуй! Действуй!

Вскоре с обдуманным и готовым решением Данилкин пришёл на участок старшего мастера Фёдора Васильевича Сотникова.

— Фёдор Васильевич, ввёрнутая связь ложится на шаровую поверхность втулки одной стороной, и втулка прилегает к отверстию неравномерно…

— Так оно и есть, — подтвердил Сотников.

— Тогда надо дополнительно фрезеровать места прилегания втулки к листам.

— Кто ж нам это позволит? Это увеличит трудоёмкость!

— Затраты на фрезерование этих мест будут незначительными и в дальнейшем окупятся.

— Кто тебе сказал?

— Я ориентировочно посчитал. Вот смотрите, — Данилкин протянул Фёдору Васильевичу тетрадный листок, вдоль и поперек испещрённый расчётами.

— Ну и что? — Сотников недоверчиво посмотрел на расчёты, а потом вдруг сказал, — знаешь что? Идём к нормировщикам.

Головка анкерных болтов, устанавливаемых на паровозном котле радиально, со стороны топки имеет штампованный квадрат, который после постановки болта удаляется. На связевом участке эти болты вворачивали, как это у нас повсеместно принято, вручную, с помощью накидных ключей.

— Фёдор Васильевич, — обратился однажды Данилкин к Сотникову, — что это мы болты вручную устанавливаем? Есть же в цехе пневматическая машинка для вворачивания болтов и гаек. Давайте попробуем!

— Что надо для этого? Пробуй!

Данилкин сходил за машинкой, подключил её и сам же ввернул первый болт.

Мастера окружили рабочие и с нескрываемым любопытством наблюдали за действиями молодого специалиста.

Конечно, навыка работы с машинкой у Петра не было, и поэтому первый болт был ввёрнут не так уверенно, как ему хотелось бы. Но он понимал, что это всё же лучше, чем вворачивать накидными ключами. Поэтому, не суетясь, терпеливо ввернул второй болт, третий…

— Ну-ка, погоди! — обратился к Петру слесарь. — Дай я попробую. — Он швырнул на пол ключ, взял у Данилкина машинку и аккуратно ввернул болт. — А ведь и правда, хорошо! И на руки легко.

— Ну ты, Пётр, просто молодец! — похвалил Данилкина Сотников. — Молодец!

Довольно часто Данилкина видели на пролёте новопаровозного цеха, где у мастера Василия Григорьевича Францевича нарезались анкерные болты. Данилкин контролировал, чтобы болты с цельноштампованной головкой были обработаны особенно тщательно, чтобы под головкой болта образовывалась кольцевая выточка. Благодаря этому при нарезке и подчистке бурт под головкой, дающий кольцевое уплотнение, гарантирующее болт от пропусков во время работы котла, оставался совершенно нетронутым.

Авторитет молодого специалиста в цехе рос с каждым днём. С ним советовались признанные авторитеты, он постоянно присутствовал на производственных рапортах начальника цеха. Постепенно к нему стали обращаться по имени-отчеству.

— Пётр Алексеевич, что ж это ты себя не жалеешь? — Домой, что ли, сходил бы. Отдохнуть ведь часок-другой надо тебе, соснуть бы. Мы тут сами справимся, — жалеючи мастера, говорили ему братья Григорий и Яков Великановы, — потом придёшь, поглядишь, как да что. Без тебя не сдадим.

А Пётр Алексеевич шёл проследить, во все ли трубные отверстия в решётке вставлены медные проставочные кольца, контролировал, чтобы обварка буртов труб в огневой коробке производилась после их вальцовки и гидравлической пробы, и то только при условии удовлетворительных результатов испытаний.

Вынянчили, выстрадали первый паровоз! Десятки раз перепроверили весь технологический цикл. Ко времени контрольно-сдаточных испытаний пришёл начальник цеха.

Руководил Данилкин.

— Воду… котёл… давление… стоп! Манометр… манометр!

Начальник цеха, его заместители, сменные мастера, рабочие соседних участков пристально следили за решительными действиями мастера.

Показания контрольного манометра соответствовали установленным параметрам.

— Готово, — облегченно выдохнул Данилкин. — Готово! — выкрикнул он, высоко поднимая руки.

На следующий день в Прокуратуру СССР пошла срочная телеграмма об успешном восстановлении первого паровоза.

Восстановление второго, последующих паровозов прошло более успешно. Приходил опыт, приобретались навыки, сноровка, применялся специально созданный инструмент.

В один из апрельских дней, на утреннем рапорте начальник цеха объявил о генеральной уборке на всех участках и, отпустив мастеров, оставил у себя лишь своих заместителей.

— Опять кого-то ждём, — догадывались мастера, выходя из кабинета Гончарова.

Едва на участках приступили к уборке, как цеховая комиссия, возглавляемая Муравицким, пошла по всем пролётам цеха.

— Ну как, Пётр, дела?

— Вы же, Сергей Николаевич, сами видите.

— Да, у тебя здесь чисто.

— Чисто. Мы же всегда убираем.

— И в топке убрано? — Муравицкий указал на подготовленный к ремонту паровоз.

— Убрано.

— Можно посмотреть?

— Можно.

— Ну, значит, у тебя всё ясно. Всё хорошо. Я рад за тебя.

— Спасибо, Сергей Николаевич.

— Так держи и дальше, — с этими словами Муравицкий увёл членов комиссии на другой участок.

К полудню Данилкин готовил очередной паровоз к гидроиспытаниям и сдаче локомотива техническому контролю и инспекции НКПС. Рабочие ушли на обеденный перерыв. Притихший цех отдыхал. Данилкин сам ещё раз сосредоточенно осматривал все регуляторы, все рычаги паровоза. Давление в топке по манометру соответствовало норме. Данилкин уже вытирал руки ветошью, как вдруг, будто кто-то подтолкнул его, он резко поднял голову вверх и впился взглядом в сухопарник локомотива.

— Что такое? Где контрольный манометр? — в груди у Данилкина похолодело. — Где манометр?

Контрольный манометр, как бы без надобности, валялся в будке машиниста.

Данилкин крепко выругался в адрес братьев Великановых, рывком схватил манометр, гаечный ключ и кинулся к сухопарнику. В мгновение ока он оказался на месте.

— Что делать? Что делать? — Данилкину не приходилось самому устанавливать этот злополучный манометр. — Что делать? — Пётр Алексеевич лихорадочно искал решение. — Надо, наверно, понизить давление. — Данилкин сполз с котла паровоза, на ходу рванул регулятор, полилась вода, давление поползло вниз.

— Что такое, Пётр Алексеевич? — спросил появившийся на участке Яков. От него попахивало спиртным.

— Вы, вы… Почему не поставили контрольный манометр? — накинулся на него мастер. — Почему, я спрашиваю?

— Как это так? — оторопел Яков и засуетился, закрутился, — что теперь делать? Я сейчас, я сейчас! Что делать?

— Будь здесь! — прикрикнул на него рассерженный Данилкин. — Следи за давлением!

— Я здесь, здесь! Конечно, конечно, я прослежу!

— При таком давлении манометр я поставить не смогу. Ты, Яков Иванович, следи за давлением, а я полезу вверх.

— Может, я полезу, Пётр Алексеевич, а?

— Нет, нет! Занимайся здесь! Смотри, сколько воды мы налили. Воду надо сейчас же убрать и протереть. Занимайся здесь, а туда я сам полезу.

Данилкин спешил. Очень важно было сохранить остаточное давление, потому что даже при незначительной его величине давление можно поднять в короткий срок.

Гаечный ключ обхватил пробку, и она поддалась легкому нажиму мастера. Послышалось шипение, показались пузырьки воды, и вот уже её тонкие струйки начали вырываться из-под пробки, обливая мастера.

— Ну вот! Мой отец, наверное, на белом коне ходил, а мне доводится ездить на чёрном! — сказал сам себе Данилкин, осторожно выворачивая пробку. — Если я всем телом налягу вот так, одна моя рука будет вот так, а другая так… это ясно… а манометр? Манометр я придавлю грудью… тут вот возьму одной рукой… а тут вот буду с пробкой…

Мощная струя воды с гулом вырвала пробку, с силой ударила по широкому козырьку кепки Данилкина, поднялась высоко вверх — под самую крышу пролёта цеха и лавиной обрушилась вниз.

— Давление! Давление! — кричал себе Данилкин, с трудом преодолевая сопротивление столба высвободившейся воды, подсовывая манометр к месту, где только что находилась пробка. Вода била в лицо, заливала глаза, лилась за воротник. Данилкин на ощупь нашёл резьбовое отверстие, грудью налёг на манометр и с силой провернул его: и раз… и два!.. Вода зашипела и била уже горизонтально по всем направлениям, заливая всё вокруг. Данилкин думал только об одном — завернуть прибор!

Мокрый с головы до пят Данилкин облегчённо вздохнул. Манометр установлен, давление сохранено, паровоз будет сдан вовремя. На Петра Алексеевича снизошло умиротворение, и на его душе от этого стало тепло. Он тряхнул мокрыми кудрявыми волосами, ладонью провёл по лицу, смахивая воду, протёр глаза и победно взглянул вниз.

К своему удивлению Данилкин увидел группу знакомых и незнакомых ему людей. От неожиданности он даже растерялся. Те, кто находился внизу, смотрели вверх, на него!

— Это Гончаров, это Муравицкий, — негромко сам себе говорил «всадник чёрного коня», — это наш директор, это… — очень похож… На кого же? На Орджоникидзе! Нет, этого не может быть!

Пётр Алексеевич почувствовал лёгкое головокружение и закрыл глаза. — Нет, нет, со мной всё в порядке! — Он поёрзал на одном месте, ещё раз провёл ладонью по лицу, по мокрым волосам. — Где моя кепка? Где же теперь пробка? — Между тем видение внизу не проходило. — Не встану! — твердо решил Данилкин. — Пока все не уйдут, не встану!

А люди внизу уже не обращали на Данилкина никакого внимания. Одни с нескрываемым интересом рассматривали паровоз, другие поднимались в будку машиниста, третьи между собой о чём-то оживлённо говорили. Начальник цеха сосредоточенно прислушивался к словам того, который был похож на Орджоникидзе, и понимающе кивал головой.

Когда Пётр Алексеевич убедился, что с его участка ушли все, он слез с паровоза и начал приводить себя в порядок. Не прошло и получаса, как к нему прибежала Ирочка — секретарь.

— Данилкин! Срочно к Гончарову!

— Сейчас, сейчас, — ответил ей мастер, ещё раз окинул взглядом паровоз и, убедившись, что всё в порядке, ускоренным шагом пошёл к начальнику цеха.

— Так что? — спросил он Ирочку, войдя в приёмную.

— Иди-иди, — подтолкнула Ирочка Петра Алексеевича к двери.

Пётр Алексеевич переступил порог кабинета и в нерешительности остановился.

Начальник цеха сидел за столом и что-то сосредоточенно писал. Возле него вполоборота к входной двери стоял тот, кого Данилкин принял за Орджоникидзе. Четыре человека сидели на стульях, установленных вдоль стены кабинета.

«Ну вот!» — почему-то тревожно подумал Данилкин, — «влип!» — однако, вслух, скрывая волнение, спросил: — Гавриил Степанович, вызывали?

— Да-да… — кивнул головой Гончаров, не отрываясь от бумаги.

— Прахады! — человек, стоявший вполоборота, повернулся к мастеру и, протягивая обе руки, пошёл ему навстречу. Взгляд этого человека излучал доброту, а лёгкая улыбка пряталась в усы. — Что ж это ты Пэтэргофскиэ фантаны устраиваишь? — и, как давнему знакомому, как близкому приятелю, сжал руку Данилкину.

— Товарищ Серго! — обомлел Данилкин. — Товарищ Серго, простите! Но я сделал всё для того, чтобы выполнить требования Прокуратуры СССР. У нас же телеграмма за подписью Акулова! Я не знаю, кто такой Акулов, но мне сказали: — из Прокуратуры!

Орджоникидзе задорно засмеялся. Сидевшие на стульях, переглянулись.

— Товарищ начальник цеха, — обратился Георгий Константинович к Гончарову, — «наказать» нада! Крэпко «наказать»! — Георгий Константинович взмахнул кулаком, согнутой в локте, правой руки. — Чтобы всэ видэли и почувствовали это! Чтобы понимали, как нада бэрэч вот таких, которыи заслуживают высоких наград! Ну, там смотри, дэнги, то есть, можэт и сейчас нада, нэмэдлэнно, а там смотри сам. Этого чэловэка бэрэч нада! И воспитывать такиэ кадры! Воспитывать!

Сердце Данилкина от радости запрыгало в груди, весь груз напряжения спал: «Значит то, что я делал, всё правильно! Значит, именно так и надо было! Значит это то, что было нужно!».

Орджоникидзе тем временем поднял своих людей и, обращаясь к Гончарову, сказал:

— Пойдём ещё цэх посмотрим, что ещё вы дэлаете?

Когда они вышли из кабинета начальника, к ним тут же примкнули остальные, терпеливо ожидавшие их люди.

Данилкин направился на свой участок. К нему присоединились и пошли с ним двое из приехавших с Орджоникидзе. По пути подошли ещё несколько человек и, посовещавшись между собой, направились на связной участок.

На участке было тихо. Как раз закончилась работа первой смены, вторая ещё не приступила, поэтому можно было говорить спокойно, не повышая голоса.

— Скажите, — обратился к Данилкину человек в длинном кожаном пальто, широкополой шляпе. Пётр Алексеевич приметил его ещё в кабинете Гончарова. — Что делаете вы, что ваши котлы, насколько мне известно, не текут? Мне рассказывали ваши товарищи, что вы всесторонне изучаете и анализируете причины течи котлов. Скажите, почему же текут связи и даже трескаются топки, и горят циркуляционные трубы?

— Не только циркуляционные, но и свод, который на них лежит! — сказал Данилкин.

— Совершенно верно! — с удовлетворением отметил собеседник. — Совершенно верно! Так расскажите, что и как делаете вы, что ваши котлы не текут?

Пётр Алексеевич достал из кармана спецовки миниатюрный слесарный молоточек и показал его собеседнику. — Мы обычно делаем так: у каждого из нас, у мастеров, есть вот такие специальные молоточки, которыми мы проверяем каждую связь.

— Каждую?

— Конечно, каждую.

Собеседник взял из рук мастера блестящий молоточек, повертел его в руках, осмотрел со всех сторон, слегка ударил им по связи, отчего она мелодично зазвенела, и вернул владельцу.

— Вот я простучал одну связь, другую, — объяснил Данилкин, — тугие. Третья тугая, а вот эта, или эта — слабая! Её, значит, обязательно надо заменить.

— Вы как стучите?

— Я связь обстукиваю и снаружи, и изнутри. А чтобы она держала, мы расклёпываем её головку. Но связь должна заходить свободно. Если она слабая, то слесари, да и сменные мастера, практикуют вот что: они чуть-чуть ударят по резьбе, проверят — связь вроде бы тугая, головку расклепают — вроде бы нормально! А металл-то от нагрева расширяется, и конечно, вот эта забоина, она ж осталась забоиной! Слесарь в одном месте прибил, а всё ж остальное — пустое! И связь течёт. Но не сразу. Первоначально-то она держит, а паровоз проработал месяц-другой, и связи потекли… и огневые топки даже начали трещать. Трещат они по-разному. Бывает, что трещат по ломаным линиям, а бывает, что и по прямой…

— И всё же, что вы делаете?

— Как только я проверил связи, соответственно, помечаю их, слесарь устраняет отмеченные мной нарушения и после исправления или замены связей докладывает мне. При этом я требую безукоризненного исправления и никогда не останавливаюсь на том, чтобы оставить те связи, которые выполнены с дефектом, а особенно те, у которых была подбита резьба.

— Ещё есть какие секреты?

— Кроме того, что убираем слабые связи, а текут ведь в основном в огневой…

— Как, как? — насторожился собеседник, ловя каждое слово мастера.

— Так, огневые ж только текут!

— Совершенно верно! — подтвердил собеседник. — Совершенно верно!

— Огневая топка, она ж вся в огне! Поработала топка, и головка связи стала, как пуговичка на сорочке, — начинает болтаться. Так и в этом случае: головка послабляется и связь течёт. Ну и ещё один фактор есть.

— Какой?

— Мы переходим с одной резьбы на другую — на метрическую. И бывает так: отверстия нарезаны одной резьбой, а связи выполнены другой. Разница вроде бы незначительная, и заворачиваешь вроде бы хорошо, туго, а связь-то по всей резьбе не прилегает. Вот это вторая серьёзная ошибка.

Собеседник крепко пожал руку Петру Алексеевичу.

— Молодец! Вы просто молодец! Я готов пригласить вас в наши вагоны, мы там с Георгием Константиновичем остановились. Вы извините меня, я должен был представиться вам. Я этого сразу не сделал, как-то из виду упустил. Я рад, что встретил здесь такого грамотного специалиста, как вы. Да, я готов пригласить вас к себе. Я — Рамзин.

— Рамзин? — Воскликнул Пётр Алексеевич, — Леонид Константинович? Я знаю вас! Знаю!

— «Промпартия»? — Рамзин помрачнел лицом и как-то вдруг сгорбился, ссутулился.

— Что вы, что вы! — быстро ответил Данилкин и, понизив голос, заговорщицки продолжал, — мы всё ж понимаем, мы умеем слушать, мы ж умеем читать между строк.

— Спасибо, — так же негромко произнес Рамзин. — Спасибо.

— Я окончил машиностроительный техникум, здесь, у нас. Лекции по котлам нам читал Сергей Николаевич Муравицкий. Он нам много рассказывал о вас, о ваших работах, изобретениях. Я конспектировал ваши книги.

— Да? — удивился Леонид Константинович. — Как вам это удалось?

— Удалось! — хитро улыбнулся Пётр Алексеевич.

Рамзин ещё раз крепко пожал руку Данилкину.

— Вы непременно должны прийти к нам в вагоны. Непременно!

Разговор приезжего из Москвы с мастером привлёк внимание рабочих не только связевого, но и соседнего участков, и вокруг них образовалось кольцо любопытных.

— Мы всё ещё продолжаем клепать связи, а не лучше было бы обваривать их? — высказал свое мнение мастер.

— Лучше. Конечно, лучше, — откликнулся Рамзин. — На многих предприятиях Москвы электросварка уже начинает внедряться в производство.

Данилкин достойно отвечал на все интересующие Рамзина вопросы, чем вызвал законную гордость луганских паровозостроителей за своего мастера.

Продолжая разговаривать, Рамзин и Данилкин медленно шли к выходу из цеха. Там, у чёрных лакированных легковых автомобилей, Рамзина ожидал Георгий Константинович.

Рамзин Леонид Константинович крупный учёный в области теплотехники родился в 1887 году. В 1914-м окончил Московское высшее техническое училище, с 1920-го года — профессор в том же училище. Один из организаторов Всесоюзного теплотехнического института, в 1921–1930 годах был его директором. С 1944 года Леонид Константинович профессор Московского энергетического института.

Основные работы Рамзина посвящены котлостроению, тепловому, аэродинамическому и гидродинамическому расчётам котельных установок, теории излучения в топках, изучению характеристик и свойств топлива и его приготовления.

Рамзин занимался проблемой теплофикации, принимал участие в проектировании теплосиловых станций. Им была создана конструкция промышленного прямоточного котла, получившего название «котёл Рамзина». За эту работу в 1943 году Рамзину была присуждена Сталинская премия. Леонид Константинович награждён орденом Ленина и орденом Трудового Красного Знамени.

В 1930 году Леонид Константинович был осуждён по делу, так называемой «Промпартии».

Судебный процесс состоялся в Москве в конце 1930 года. Группа инженерно-технической интеллигенции обвинялась в создании антисоветской подпольной организации и в осуществлении вредительства в промышленности и на транспорте.

«Промпартия» якобы насчитывала в своих рядах две-три тысячи членов, имела тщательно замаскированный центр.

Весной 1930 года руководство «Промпартии» было арестовано. На открытом судебном процессе в ноябре-декабре 1930 года восемь обвиняемых признали свою вину. Рамзин, Ларичев, Чарновский, Калинников, Федотов были приговорены Верховным судом СССР к расстрелу, а Куриянов, Очкин и Сытин — к 10 годам лишения свободы. Президиум ЦИК СССР по ходатайству осуждённых заменил расстрел 10-летним тюремным заключением и снизил срок наказания остальным. Говорили, что за Рамзина ходатайствовал сам Серго Орджоникидзе.

По окончании судебного процесса осуждённые служили в так называемом «жёлтом домике» экономического управления ОГПУ, позднее НКВД на территории Бутырской тюрьмы. Там же работал и Рамзин. Когда он проходил мимо осуждённых коллег, то прятал глаза или опускал голову. Если кто-то из осуждённых его упрекал в оговорах невиновных, то он отвечал: — А что бы вы сделали на моём месте?

Да, Рамзин, безусловно, знал, что стал главным действующим лицом, главным героем грандиозной театрализованной постановки, инсценировки по сценарию родственника Якова Михайловича Свердлова Генриха Ягоды и его подручных.

Вторая смена приступила к работе. Данилкин не спешил в свою холостяцкую небольшую комнатку, которую ему предоставил завод, снимая её у многодетной семьи.

Прошло не более получаса после того, как гости покинули цех, а Ирочка снова появилась на участке в поисках Данилкина. Он должен немедленно быть у начальника цеха.

— Слушаю вас, Гавриил Степанович! — мастер переступил порог кабинета Гончарова.

— Пётр Алексеевич, отложи на время все свои дела и сейчас же вот с этим товарищем иди к вагонам. Там тебя ждут.

Данилкин встретился с взглядом незнакомого ему человека в длинном кожаном пальто и без слов понял, зачем он здесь.

К вагонам шли быстро и молча. Человек постоянно отставал на полшага. Пётр Алексеевич издали увидел четыре пассажирских вагона, которых вчера ещё на заводе не было. Снаружи вагоны ничем не отличались от обычных, только окна их изнутри были занавешены плотной тканью. Вагоны охранял спецотряд, да ещё вдоль их взад и вперед прохаживались стрелки заводской военизированной охраны.

Подойдя к вагонам, сопровождающий опередил Данилкина и легко вскочил в тамбур.

— Давайте за мной, — подал он руку Петру Алексеевичу.

— Нет, нет, я сам! По-молодецки! — ответил Данилкин.

— Вижу, вижу, спортсмен!

Рамзин ждал Данилкина…

После отъезда правительственной комиссии, завод командировал в депо, в котором эксплуатировались первые паровозы новой серии, группу паровозостроителей, возглавляемую главным конструктором Михаилом Николаевичем Аникеевым.

Целью поездки было выяснение на месте причины течи по связям, оказание помощи работникам депо и одновременно ознакомление с работой других узлов паровоза.

В группу вошли заместитель начальника котельного цеха Грушецкий, опытный заводской котельщик Алдакименко, находившийся на заводе для ознакомления работы стокера научный сотрудник Ростовского Политехнического Института, корреспондент областной газеты, роль которого заключалась в написании репортажей в газету из депо.

Аникеев, как руководитель группы, стремился к тому, чтобы работники и рабочие депо не смотрели на них, как на ревизоров, которые ищут недостатки в работе депо, чтобы потом в чём-то обвинить их. В его намерения входило желание досконально выяснить причины массовой течи по связям и поделиться с работниками депо заводским опытом и способствовать устранению имеющих место недостатков.

Аникеев намеревался построить работу заводской группы так, чтобы она первоначально осмотрела топки котлов и ознакомилась с имеющимся в депо способом устранения течи.

Администрация депо встретила гостей настороженно, как ревизоров, и всячески старалась скрыть от них всё то, на что паровозостроители могли бы обратить внимание и предъявить какие-либо претензии. Под всякими предлогами уклонялся начальник депо ознакомить незваных гостей с тем инструментом, которым в депо уплотняли связи. Он ссылался на какой-то, по-видимому, несуществующий, запрет Народного Комиссариата Путей Сообщения.

— Михаил Николаевич, начальник депо ведёт себя так, будто мы играться сюда приехали. Но ведь на всякого мудреца довольно простоты! — сказал Данилкин Аникееву.

— Это какой же? — вместо Аникеева спросил Алдакименко. Он крайне был раздосадован тем, как холодно встретил их начальник депо.

— Нас не пускают в депо днём, мы придём ночью.

— Так и сделаем, — спокойно сказал главный конструктор, — сегодня же.

Когда гудок в депо известил о начале третьей смены, приезжие уже были на месте. Их появление в столь поздний час никого не насторожило, и рабочие охотно отвечали на всё, что интересовало ночных гостей, делились своим мнением по поводу течи по связям.

В инструментальной кладовой гостям показали бородки, которыми пользовались местные котельщики для уплотнения связей.

— Э-э-э, — изрек Алдакименко. — Так ваш инструмент, кроме вреда, ничего не даёт! Вы посмотрите, — обратился он к окружившим его деповским рабочим, — ваш бородок по форме напоминает зенкер. Он только уродует головки связей и не создаёт надёжное уплотнение.

— А у вас как?

— У нас вот какой бородок. Смотрите, — Алдакименко протянул бородок рядом стоящему рабочему. — У нашего бородка конусность малая. Поэтому, когда мы его введём в контрольное отверстие связи, чтобы произвести её раздачу, то уплотнение получаем вдоль всей резьбовой части связи.

— Конечно, вам в первую очередь необходимо изменить технологию устранения течи по связям, — подключился к разговору Аникеев. — Приобрести, допустим, у нас или самим, в депо, изготовить такой же инструмент.

— Если можно, — сказал бригадир рабочих депо, внимательно рассматривая заводской бородок, — оставьте его нам, и мы попробуем сами сделать.

— Нельзя ли как-то по-другому делать эти связи? Или ничего иного нельзя придумать? — обратился к Аникееву молодой рабочий, по-видимому, совсем недавно влившийся в рабочую семью.

— Почему нельзя? Можно. Мы начинаем вводить вварные связи вместо резьбовых. При этом течь по связям полностью исключается. Совсем скоро к вам придут такие паровозы.

В депо рабочие указали заводчанам на некоторые недостатки в изготовлении отдельных деталей и узлов новых паровозов. Это отрицательно сказывалось на работе локомотивов. Аникеев делал записи в своей тетради.

Сразу же по возвращении на завод вся группа вслед за директором завода и главным инженером была арестована и предана суду. Осуждённые были направлены в места лишения свободы без права переписки…

Content

Юрий Цыганков-Серебряков
СЫН ЭПОХИ

ПРАВДА, ИДУЩАЯ ИЗ СЕРДЦА

РАССКАЗЫ

Цыганка

Тёрн

Полуторка

Егорка

Лёвка

Поворотный круг

В лодке

Двадцать копеек

Последняя надежда

Случай в вагоне

Рыболовы

Люська

СЫН ЭПОХИ Повесть

Алексей

Петька

Молодой специалист