Файнберг Владимир Львович

Кавказ без моря

Владимир Файнберг

КАВКАЗ БЕЗ МОРЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Я живу в соседнем с Вадимом гостиничном номере. Третий или четвёртый раз оказываюсь невольным свидетелем примитивной охоты. Как писал когда‑то эмигрантский поэт Аминадо — «миловидные особы приглашаются для пробы…»

— «Эй, девушка, хотите сняться в кино?! Да не вы, тётечка, а вот вы, вы в красной куртке, с длинными ногами. Скорее посмотрите сюда, на балкон, наверх, на второй этаж гостиницы! Да–да, это я — московский кинорежиссёр, осмеливаюсь пригласить вас на главную роль! Откуда вы взялись, такая красивая? Подойдите, пожалуйста, ко входу, я вас встречу. Только не вздумайте исчезать!

Под окном много прохожих, конец рабочего дня. Дождь. Все спешат к автобусным остановкам. Сперва я ждал — какой‑нибудь мужчина рано или поздно поднимется и набьёт Вадиму морду. Все‑таки здесь Кавказ. Хоть и Северный.

Но ни в первый раз, ни сегодня этого не произошло. Поразительно, очередная провинциальная красотка (это по преимуществу студентки расположенного поблизости мединститута), как загипнотизированная, поднимается с ним на второй этаж, входит в трёхкомнатный «люкс». Действие разворачивается по шаблону. Сначала за тонкой стеной журчит разговор. Затем слышатся короткие перебежки, топот. После долгой паузы грохот падающего стула или кресла. Вскрик.

Господи! Почему я должен терпеть рядом эту пошлость?

Минут через двадцать Вадим обычно является ко мне. Говорит — «Проводил. Гут». Сегодня с усталой удовлетворённостью сообщает — «Зеер гут».

Седоватый, вялый, он без спроса берет с тумбочки кипятильник, заваривает чай, намазывает хлеб мёдом, рассказывает, как понуждал свою жертву играть в прятки. Якобы, чтобы увидеть её актёрские способности. Иначе у него «не получается». Только найдя будущую кинозвезду за портьерой или в ванной, Вадим нападает на неё.

Все‑таки странно, что он до сих пор ни разу не схлопотал по роже.

Тяжело, будучи влюблённым, слышать за стеной грязную возню, видеть эту стареющую похотливую образину.

Живу в этой гостинице рядом с Вадимом, потому что пользуюсь случаем — тренируюсь в попытке победить в себе отвращение к человеку. Как учит Церковь, стараюсь ненавидеть грех, а не грешника.

Смешно?

На самом деле, если быть до конца честным, я нахожусь от Вадима в зависимости. Это он привёз меня сюда на заработки.

— Опять огурцы кончились, — говорит он, допивая чай и снимая телефонную трубку. — Едем со мной на базар?

Вадим заказывает в студийной диспетчерской машину, а я смотрю на часы. Начало седьмого. Последняя за сегодня корреспонденция попадёт в отдел до востребования Главпочтамта только к восьми вечера. Снова изнывать в ожидании заветного часа в тесном, как тюремная камера номере. Тошно опять приниматься за переделку опостылевшего сценария.

Зачем нужно Вадиму, чтобы я ехал с ним на базар? Зачем я ему вообще нужен?

Минут через десять под окном трижды сигналит автомашина.

Запираю номер, прохаживаюсь по ковровой дорожке в коридоре, ожидая пока Вадим соберётся. Он почти никогда не приглашает меня к себе, сам же то и дело заходит, сидит часами. Под предлогом совместной работы над сценарием. Влез в соавторство, оттяпал половину аванса. Потом ему же отойдёт половина гонорара, потиражных.

Не беда. Правда, устал. Гнетёт постоянная боязнь остаться без куска хлеба, хотя Христос говорит удивительные, загадочные слова: «Не заботьтесь о завтрашнем дне. Завтрашний день сам о себе позаботится», все ещё не могу до конца Богу поверить. Беда в том, что я, кажется, окончательно теряю власть над событиями своей жизни.

Полтора года назад вдруг на голову свалился восторженный почитатель из Нью–Йорка. Некто Эдуард Полонский. Сказал, что он физик–теоретик, бывает в Москве очень часто, ведёт в Черноголовке какие‑то совместные работы. Встретил, видите‑ли, на каком‑то конгрессе кого‑то, кто знает о моих «подвигах», сам, видите‑ли, интересуется «этой материей».

Трижды на протяжении полугода приходил. Привёз отцу свитер, мне этот самый плащ с подстёжкой голландской фирмы «Макинтош», в котором я сейчас хожу взад–вперёд по гостиничному коридору.

Выспрашивал. Однажды как бы невзначай спросил: — «Можно ли на основе накопленной праны создать пси–бомбу?»

Пообещал в следующий приезд через три недели привезти отцу японское кардиологическое лекарство — «Пульс–норма».

И исчез навсегда. Словно вызнав всё, что хотелось и, разочаровавшись во мне, коль я оказался не связан с проблемой «пси–бомбы».

Мимо, лопоча, проходят два сморщенных ребёнка — мальчик и девочка, одетые по–взрослому — в сапожках на высоких каблуках, дублёнках, пыжиковых шапках.

Город обклеен афишами — «Приехал цирк лилипутов».

Вадим одет, так же, как маленький народец — сапоги, дублёнка. Только на изрядно облысевшей голове ничего нет — пижонит, тем более, на улице довольно тепло, несмотря на конец ноября.

Смерклось. Садимся в приехавшую за нами чёрную «волгу» с незнакомым водителем. Едем по тёмным улицам, где у дверей освещённых булочных и магазинов усатые люди с лицами разбойников продают мокрые арбузы, баклажаны из ящиков. Родители ведут ребятишек из детских садов, покупают по дороге лаваш.

Созерцание незамысловатой жизни чужого города вызывает печаль. Печально и, в то же время, сладостно знать о себе, что ты в этом городе посторонний, никому до тебя нет дела. Кроме нескольких человек, неизвестно почему призвавших именно тебя переписывать чужой киносценарий, держащих тебя за государственных счёт в построенной ещё до революции гостинице, в номере, где нет письменного стола, а за окном — замкнутый дворик с почти облетевшими тополями и одинокой елью посередине.

Зачем я здесь? Зачем еду с этим действительно именитым режиссёром за ненужными мне огурцами на базар, который наверняка уже должен быть закрыт?

Вадим сидит рядом с водителем. Как всегда, времени даром не теряет — выспрашивает о возможности приобрести выделанную баранью шкуру. Водитель порой оглядывается, словно боится, чтоб я не слинял.

Слинял бы с удовольствием. Хотя бы для того, чтобы где‑нибудь в забегаловке хлопнуть стопку водки. Продрог.

У ещё раскрытых ворот рынка дворник метёт ворох бумаг и мокрых листьев.

В припустившем дожде шагаем мимо отсвечивающих под цепочкой тусклых лампочек грязных прилавков, где продавцы уже убрали или убирают свой товар. Только торговец картошкой осаждён припоздавшими покупателями, да в соседнем ряду согнутая старушка не торопится убрать разложенные на рваной газете такие же согнутые осенние огурцы. Их всего шесть–восемь, жалких, грязноватых.

Есть ещё? — спрашивает Вадим.

Старушка спешно достаёт из‑под прилавка пластиковое ведёрко, суетливо вытряхивает со дна ещё десяток совсем сморщенных, жёлтых уродцев.

Вадим вынимает из кармана дублёнки чистый целлофановый пакет, бережно укладывает в него весь товар, щедро расплачивается.

— Последние, — словно извиняясь, бормочет старушка. — Больше не будет.

Идём назад к машине.

Вадим с языческим фанатизмом, оказывается, уже много лет поклоняется длинноватому, набитому семенем плоду. Он рассказывает, что в Москве ухитряется доставать огурцы круглый год. Считает, что огуречный сок идеально промывает почки, даёт жизненную силу, великую половую энергию, а если регулярно тереть огуречной шкуркой щеки и руки, они всегда будут шелковистыми.

Водитель заинтересованно выслушивает эти сведения, а я думаю — «Быть может, все это и так. Только есть что‑то гадкое в постоянной озабоченности собой».

— Давай поужинаем в другом ресторане, — предлагает Вадим. — Надоел этот кабак при гостинице. Дым коромыслом, жалкое меню с его вечным шашлыком. Гарниры готовят на прогорклом масле. Платишь за изжогу. Где у вас можно прилично поужинать? Что‑нибудь диетическое? — обращается он к водителю, когда мы садимся в машину.

Тот задумывается, решительно включает газ.

— Минутку! — вскидываюсь я. — Мне необходимо на Главпочтамт, выпустите меня.

— Это по дороге, — невозмутимо отвечает водитель. — Мы вас подождём.

— Подождём–подождём, — подтверждает Вадим, — Счастливец, каждый вечер ходит получать письма.

Вторую неделю я здесь, и во мне с каждым днём крепнет, может быть, шизофреническое убеждение, что я, в общем, не очень‑то известный поэт и сценарист, нахожусь под невидимым, но постоянным конвоем, что какая‑то сила не выпускает меня из своего поля зрения.

Зачем Вадим опять заставляет ехать вместе с собой в какое‑то заведение? Я ведь хотел выпить водки, тащит в диетическое кафе. Зачем заставил ехать за огурцами? С утра вместе перелопачивали сценарий, днём посетил с ним студию, присутствовал при актёрских пробах. Весь день я спорил, злился, должен был надоесть Вадиму, а он и вечером не отпускает. Кажется, начинаю догадываться: меня перевели из Москвы. КГБ с помощью Вадима подстроило всю эту поездку, всю эту авантюру со сценарием, чтобы нагрянуть с обыском в мою квартиру. Тем более, сейчас, когда бедный мой отец умолил отдать его в богадельню для старых большевиков… А дома, прямо в секретере и на антресолях папки с бумагами Марка и Жанны!

С другой стороны, они запросто могли это сделать и, не устраивая столь головоломные глупости.

«Фантазитор, — порой говорила мне покойная мама. — Ты фантазитор».

«Волга» подчаливает к мокрым ступенькам Главпочтамта, на которых и сейчас, в дождь, как всегда, кучкуются какие‑то тёмные личности. Хасан — водитель приписанного ко мне «газика» на днях сказал, что это — торговцы наркотиками, навсегда подкупившие местную милицию.

…Надо же, в очереди к окошку, где выдают корреспонденцию до востребования, передо мной оказывается очень старый актёр местного драмтеатра, которого я видел как раз сегодня, во время проб на роль одного из преподавателей ПТУ. На нём длинный красный шарф, хлипкая синтетическая куртка, джинсы, заправленные в резиновые сапоги.

Обернулся. Узнал меня, в сущности, непонятную ему личность. Торжественно снимает с головы широкополую велюровую шляпу. Наверняка взятую из реквизита. Низко раскланивается. Потом, заполнив бланк извещения о денежном переводе, показывает его мне и громко сообщает чуть не всему залу:

— Раз–два–три–четыре–пять, вышел зайчик погулять!

Невольно замечаю — получает он двенадцать рублей пятьдесят копеек…

— Есть на что вздрогнуть, коллега! — подмигивает он мне, шикарным жестом запахивает шарф вокруг горла, низко нахлобучивает шляпу и направляется в дождливый вечер.

А я, всю неделю попусту приходивший сюда по несколько раз в день, узнаю, что письмо для меня есть, вот оно в руках строгой, как судьба, почтовой кавказской старушки с бородавкой на носу, но она не отдаёт его, потому что именно сегодня я забыл взять у администраторши гостиницы паспорт.

— Без документов не выдаём, — заявляет она и прячет драгоценное письмо обратно в один из длинных ящиков с торчащими буквами алфавита, — несите паспорт!

Сзади уже волнуется очередь. А я мысленно взываю: «Господи, Иисусе Христе, спаси меня во имя Отца Твоего небесного… Сделай так, чтобы сжалилась, отдала…»

Вслух же говорю:

— Миленькая, пока буду бегать за паспортом, вы ведь закроетесь. Кроме меня письмо никому не нужно. Ну, пожалуйста!

Сжалилась. Отдаёт. Тоненькое. Оно тоненькое на ощупь. Неужели там опять ничего нет о моей судьбе? Почему о моей? О нашей. Общей!

Отхожу в сторону к будкам междугородних автоматов, чтобы скорее вскрыть конверт. И — не решаюсь. Расстёгиваю плащ, прячу письмо в боковой карман пиджака.

Вдруг в этот момент на головокружительную долю секунды и я, и этот мой жест, и телефонные будки, и весь обшарпанный зал с его окошками, к которым стоят очереди, даже старая работница почты с бородавкой на носу — все это уже доподлинно было, было когда‑то давным–давно… Хотя я в этом городе впервые.

— Куда все же едем? — спрашиваю моих спутников, когда машина трогается с места.

— В обком, — отвечает водитель. — Только что дважды связывался по телефону–автомату с Шамилем Аслановичем, тот звякнул Второму. Вам обоим выписаны пропуска в спецстоловую. Сможете приходить утром с восьми до десяти, в обед с двенадцати до двух и вечером с восьми до десяти.

— Райское место открыто для нас и в выходные! — добавляет Вадим. — Гут! Зеер гут!

— А вас туда пускают? — зачем‑то спрашиваю водителя.

Тот оборачивается со странной ухмылкой.

— Обедаю в другом месте.

Воспринимаю его ответ, как скрытую угрозу…

Подъезжаем к обсаженному красивыми, почти кремлёвскими елями белому зданию обкома партии. В свете неоновых фонарей видно, как скатываются по хвое сверкающие капли дождя. Гладкой асфальтовой просекой подъезжаем к боковой пристройке, соединённой с основным зданием стеклянным переходом. Там внутри видны пальмы, папоротники, ка- кие‑то цветущие растения в кадках. За открывшейся дверью у столика перед раздевалкой стоит милиционер. Глянув в список, выдаёт нам обоим готовые пропуска на целый месяц — до десятого декабря.

Водитель прощается, говорит, что должен ехать к шефу. Тот ещё на студии.

— А мои огурцы?! — кидается вслед Вадим. — Забыл пакет на сиденье!

И вот, раздевшись, одиноко сидим в продолговатом зальчике за покрытым белой скатертью столом. Посреди в вазочке свежая ветка аспарагуса. Вадим нацепил очки, вчитывается в поданное молоденькой официанткой меню.

— В холодных закусках есть язык! Отварной! — сообщает он и заговорщицки обращается к официантке. — А нельзя ли, красавица, его нагреть, залить взбитыми яйцами?

— Уже поздно. Наша шеф–повар собралась домой.

— Дорогая, позвольте я забегу на кухню, все ей объясню? Я — кинорежиссёр из Москвы. У меня профессиональная болезнь — язва.

— Так это вы? Я видела вас по телевизору!

— Когда? В какой передаче?

— По–моему, в кинопанораме. Которую Рязанов ведёт.

— Эльдар — мой лучший друг и учитель. — Вадим смахивает очки в нагрудный карман кожаного пиджака, вскакивает, представляя меня. — А это тоже мой друг, сценарист. Приехали помочь становлению вашего национального кино, будем месяц у вас столоваться. Где кухня?

Он скрывается с официанткой за бамбуковой занавесью.

Конверт прожигает мне грудь. Это — всего лишь второе письмо от Жанны, полученное здесь. Первое пришло на пятый день после того, как мы с Вадимом прилетели, но не сюда, а из‑за вынужденной посадки (почему- то покрылось пламенем крыло нашего самолёта) прилетели в аэропорт города Грозного. Потом несколько часов мчали на приехавшей за нами этой же самой чёрной «волге». Мимо нефтеперерабатывающих заводов, похожих на восставшие скелеты чудовищных динозавров, мимо длинных чеченских посёлков, где почти всюду у железных ворот, закрывающих дворы частных владений, толкались стайки гусей или индюков. Затем путь вёл то сквозь красивые тоннели сросшихся над дорогой деревьев, то опять мимо посёлков с торчащими кое–где кургузыми минаретами мечетей и снова мимо гусей, сиротливо толпящихся у прудиков, вырытых перед глухими воротами домов.

Уже тогда я глупо надеялся, что, прибыв, наконец, на место, получу вдогонку письмо. Которое все решит…

Меню партийной столовой не предлагает ни водки, ни вина.

Я все‑таки потянулся в карман за письмом, как из‑за бамбукового занавеса в сопровождении несущей поднос официантки, а также дородной поварихи, одетой в зимнее пальто с воротником из чернобурки, но ещё не снявшей с головы колпак, появился Вадим.

Официантка выгружает на стол две порции языка, зажаренного в омлете, два салата из огурцов в сметане, тарелочки с нарезанными колбасой и сыром, масло, чай с лимоном.

— Когда фильм о ваших краях будет поставлен, обязательно пригласим вас на премьеру! — Вадим, потирая руки, садится за стол.

Ох, и опротивел он мне с этим своим вечным выколачиванием всего у всех! При этом сам же и пользуюсь плодами его трудов… Не отказываться же от соблазнительно пахнущего омлета с языком. Это было бы последним ханжеством.

— Послушайте, уважаемые, неужели в вашем заведении не найдётся водки? — спрашиваю я.

Собравшаяся уходить повариха белозубо улыбается, и вдруг от этой улыбки становится видно, какой она была красивой, когда была молодая.

—Для хороших людей всегда есть. Сейчас Риммочка принесёт графинчик. Или вам всю бутылочку?

— Я не пью, — поспешно сообщает Вадим. Он уже весь, как охотничий пёс. Пожирает глазами повариху.

Прошу принести триста грамм, водки. Для меня это лошадиная доза. Но я знаю, что делаю. Прошу принести и две рюмки.

За ужином этот язвенник, апостол бога–огурца, как бы не замечая того, с аппетитом выпивает половину водки и, как всегда бывает в таких случаях, меняется, в нём проступает что‑то истинное. Начинает опять рассказывать о своих обидах, битвах в Комитете кинематографии, в Министерстве Культуры СССР, на «Мосфильме». Всюду к нему благоволят, дают одну постановку за другой, да все не по тем сценариям, которые он хотел бы ставить, а из того, что поставлено, цензура вырезает наиболее острые сцены.

Эту песню он начал петь мне ещё в Москве, когда мы совсем недавно так странно познакомились. Я сразу сказал — «Будьте мужиком. Пошлите всех их куда подальше, не поддавайтесь, не разменивайте свой талант, иначе погибнете в пасти дьявола». На что он не без детской зависти ответил — «Вам хорошо, у вас ничего нет. А у меня кооперативная квартира невыплаченная, дача во Внуково, жена с ребёнком, парализованная мать с сиделкой, алименты на двух детей. Чужую беду рукою разведу…»

Сейчас он вновь морочил мне голову, сетовал на то, что ради заработков приходится ездить по республикам, осуществлять художественное руководство при съёмках поганых местных телефильмов. Что сценарий, за который я получу четверть гонорара, был заказан заведующему идеологическим отделом горкома, наполовину оплачен заранее. А тот, занятый какими‑то крупными мафиозными делами, поручил эту работу своей секретарше.

— Таким манером он и другие нужные люди получают от нашего Шамиля Аслановича взятки в скрытой форме, — констатирует Вадим. — А расхлёбывать приходится таким, как ты. На оставшиеся деньги!

Ох, до чего же он все‑таки надоел, этот сострадатель, который сразу поставил меня в известность, что половина гонорара отойдёт к нему. В конце концов, он, в самом деле, приходит ко мне в номер каждое утро, участвует в переделке сценария тем, что подаёт порой здравые профессиональные советы. Все‑таки поставил восемь или десять картин, получивших всесоюзную известность.

С ним до скуки все ясно. Попивает после водочки чаек с лимоном, вполне справедливо возмущается по поводу оформления столовой, где со всех стен тебе навстречу, как клопы, вылезают космонавты в скафандрах. И при этом не могу отделаться от мысли, что уж как‑то странно выглядит история нашего знакомства, все это моё суетное пребывание здесь.

Да и письмо жжёт сердце.

ПИСЬМО

«Здравствуй, Ёжик!

Мы были очень рады получить твою весточку. Надеемся, что ты заработаешь денег, что кино получится замечательное. Тем более — об археологии. Завидую: дышишь воздухом Кавказа! Там у вас, наверное, ещё осень, а здесь выпал снег. Всё стало грязным, все хлюпают носами.

Я пока что держусь. Держись и ты, мой мальчик. Старайся не омрачать свою жизнь.

Кстати, помнишь, ты сказал перед отъездом о моём пропавшем золотом колечке — «Нужно попробовать посмотреть колено трубы умывальника».

Только в эту пятницу Марку удалось вызвать сантехника. Оно оказалось там!

Все‑таки жаль, что ты так внезапно уехал. Как с неба свалилась большая посылка. Там, среди прочего, рубашка на кнопках и джинсы. Как раз на тебя.

Марк недавно гулял с друзьями по Красной площади. Загрипповал. Пока что без осложнений.

Ты обещал молиться за меня.

Мы по тебе очень скучаем. Целую.

Жанна».

ГЛАВА ВТОРАЯ

Впечатление, что здесь в ноябре день ещё короче, чем у нас, на гораздо более высокой широте Москвы.

Хотя катим не в горы, а от них, по насыщенной влагой холмистой равнине, несмотря на всего лишь четвёртый час пополудни, уже не то чтобы сумрачно, а гнилосто–увядливо все окрест. Немощно освещение земли и небес. Кажется, увяло, обессиленное от древности, само время.

Хасан, похожий на Санчо Панса, одетый в ватную телогрейку, словно прилип к рулю. Двигатель газика ровно рокочет, нагоняя сон. Хорошо Вадиму. Он ухитрился улечься на заднем сиденье, да ещё накрылся буркой.

Я совсем не выспался прошедшей ночью. Из‑за треволнений с маленьким народцем. И, конечно же, из‑за письма.

Ничего не разрешилось. Ни на один незаданный и даже заданный вопрос ответа опять не получил. Будто общаюсь с безнадёжно глухим человеком. А ведь она чуткая, как лань. Даже не пишет, выполнила ли просьбу: дозвониться в Дом Ветеранов партии, чтобы узнать о здоровье моего отца. С одной стороны, крайне эгоистична: все направлено только на себя. Это письмо опять о себе и Марке, с другой — каждый день, в сущности, рискуют жизнью. А тут ещё я путаюсь под ногами… Все‑таки здорово, что уехал! Решился на хирургическую операцию. Мне больно. Ей, видимо, нет. И, слава Богу!

— Хасан, долго ещё ехать?

— Сегодня уже не половите. Темно будет. Ничего, через час на месте. Коньячок–балычок, выспитесь, а завтра весь день ваш. К вечеру приеду, заберу к себе. Моя с утра готовить будет. Может быть, даже Шамиль приедет!

— Слушай, Хасан, — я понижаю голос. — Ты не знаешь, зачем я им всем понадобился? Что происходит?

— Хорошее, одно только хорошее. Мы, кавказские люди — гостеприимный народ, а сегодня–завтра суббота–воскресенье, вот Шамиль и придумал рыбалку, чтоб вам не скучать в гостинице! Это Вадим Юрьевич ему сказал, что вы любите рыбу ловить.

Ещё раз, уже не в первый, быстро перебираю в уме подробности нашего с Вадимом недавнего знакомства.

Жизнь, даже самая обыкновенная, если вдуматься, чрезмерно странная штука.

Точно помню тот вечер в Москве, когда какой‑то незнакомец позвонил, спросил, не терял ли я телефонную записную книжку?

Обрадовался, сразу понял — книжка нашлась в будке телефона–автомата, у метро «Сокол», где я её наверняка забыл на железной подставке. Смешно! Уже два года знаю этот номер наизусть, и все‑таки каждый раз, звоня Жанне, чтобы не дай Бог не ошибиться, гляжу в записную книжку.

Все знают, насколько противно становится на душе, когда вдруг обнаруживаешь: твоей записной книжки нет, и после долгих, заведомо обречённых на неудачу поисков, убеждаешься — она пропала безвозвратно.

Ещё противнее заставить себя восстанавливать номера телефонов и адреса. Обязательно выясняется: большинство этих телефонов и адресов больше не нужны. Часть адресатов умерла, другие давно оставили тебя, забыли или предали, и, в сущности, восстанавливать нечего, кроме полутора десятков номеров учреждений, вроде домоуправления или аптеки. А считанное количество телефонных номеров ещё оставшихся в твоей жизни дорогих для тебя людей ты и так наизусть помнишь. Происходит как бы внезапная ревизия твоей жизни, и каждый раз нависает угроза банкротства…

И вот этот человек, который сейчас спал под старой хасановой буркой на заднем сиденье «газика», через час после звонка возникает из небытия, как черт какой‑нибудь, с твоей записной книжкой в руке, сидит у тебя в комнате, как у себя дома, пьёт чай и рассказывает про то, как листая найденную записную книжку и увидев в ней фамилии Окуджавы, Тарковского, некоторых других известных людей, довольно легко вычислил с их помощью, кому она могла бы принадлежать…

Звонил, между прочим, и Жанне с Марком. Их фамилия известна, особенно тем, кто слушает «Голос Америки» или «Свободу»…

В общем, влез в моё самое сокровенное. Странно! Зачем ему, именитому кинорежиссёру, занятому человеку все это нужно? Зачем ему было нужно всего через какой‑нибудь месяц с лишним заманить меня сюда в качестве переписчика чужого сценария о петеушниках, помогающих археологам раскапывать могилы в каком‑то древнем городище?

Бред!

Впервые еду на рыбалку без удочек, без наживки, неведомо куда. Вадим, оказывается, вообще ни разу в жизни не ловил рыбу. Увязался. Хотя Шамиль, когда звонил вчера вечером, приглашал именно меня.

Хасан сворачивает с шоссе налево, мчим по грязному от вчерашнего дождя просёлку мимо бесконечного бетонного забора, пока не останавливаемся перед выкрашенными в зелёный цвет воротами. Хасан почему- то подмигивает мне, сигналит. Обе половинки ворот раздвигаются. Видимо, нас ждали. Седой толстяк в солдатском бушлате выходит из сторожки, здоровается с Хасаном, мельком, но цепко оглядывает меня и поднявшегося с заднего сиденья заспанного, измятого Вадима.

— Пешком дойдёте, или подъедете? — спрашивает он, представляясь. — Меня зовут Павел Захарыч. Тут недалеко, метров двести.

Выходим из «газика». Хасан ещё раз предупреждает, что приедет за нами завтра ровно в пять часов вечера, разворачивает машину, исчезает за медленно закрывающимися воротами.

Замечаю за рядами деревьев по–осеннему тусклую гладь воды, чувствую, как охватывает предвкушение рыбной ловли, говорю, хотя заранее уверен, что снасти здесь дадут:

— У нас удочек нет.

Павел Захарович, бренча связкой ключей, ведёт по лоснящейся асфальтовой тропинке мимо клумб с увядшими георгинами и хризантемами, молча взбирается на резное крыльцо деревянного домика, отпирает замки.

— Входите. Все здесь есть.

Действительно, в передней у стены стоят роскошные стеклопластиковые удилища с катушками, оснащённые лесками и яркими поплавками. На вешалках висят тёплые куртки, брезентовые робы с капюшонами и почему‑то даже жёлтая пижама в полоску, внизу несколько пар резиновых сапог. С их голенищ свисают шерстяные носки.

— Раздевайтесь, располагайтесь. Натоплено. Всё, что в холодильнике, в буфете — ваше. Сейчас ловить форель уже поздно, а завтра разбужу в шесть часов.

— Почему так рано?! — вскидывается Вадим, снимая дублёнку. — Давайте хотя бы в девять. Все‑таки воскресенье.

— Хорошо. В семь, — примирительно заявляю я.

— Счастливо отдохнуть. Спокойной ночи! — Павел Захарович выходит. Слышно, как скрипят под его ногами ступени крыльца.

Здесь действительно всё, что душе угодно. Правда, не столько душе, сколько телу. Две комнаты в коврах и гардинах, с полутораспальными кроватями, застеленными покрывалами красного шелка. Гостиная с телевизором, буфетом и холодильником. В кухне ещё один холодильник, небольшой бар с набором иностранных горячительных напитков. Впрочем, и для души есть кое‑что: на столе в кухне номер журнала «Авиация и космонавтика».

Пока листаю журнал, Вадим шустро обследует холодильники, находит к своей радости целую миску отменных зелёных огурчиков с пупырышками, помидоры, баночки красной и чёрной икры, сервелат, шпроты, лимоны.

— Тут есть ещё яйца, сардельки, сосиски, осетрина… Будем готовить что‑нибудь горячее? Берусь сервировать стол!

— Вадим, неужели вы не поняли, куда мы попали? Оазис партноменклатуры. Ограничимся чаем с бутербродами и ляжем спать.

Он грозит мне издали пальцем, прикладывает его ко рту, делает зверское лицо. Красноречивым, почти профессиональным жестом приподнимает край скатерти кухонного стола, указывает на телефон, на люстру.

— Нет, зачем они так возятся с нами? — спрашиваю я через час после того, как мы все‑таки вкусили чёрной икры под шотландский виски и копчёных сосисок с салатом из огурцов.

Вадим снова грозит пальцем, укоризненно кивает на телефон, отвечает на мой вопрос другим.

— А почему зажали красную икру? Хотите забрать домой в гостиницу?

— Потому что подсушенная красная икра — лучшая наживка для форели. Так, по крайней мере, я ловил форель в речушке среди сопок на Шикотане, — ставлю открытую баночку с икрой под подоконник на батарею.

— Гут. Зеер гут, — благодушно кивает Вадим, поедая виноград из вазы. — Когда я был в экспедиции на Кубе на съёмках моего единственного фантастического фильма, нам устроили рыбалку с катера: ловили акул на куски говядины. Потом привязывали к этим тварям большие стеклянные поплавки от рыбацких сетей, отпускали в море и лупили с борта из мелкокалиберок.

— Какого рожна?

— Азартно!

— Типичная партийная тупость, развлекаловка для «нужных» людей. Лучше бы вместо акул привязывали к поплавкам этих сволочей.

Вадим меняется в лице, злобно указывает на телефон.

Потом зачем‑то звонит в Москву. На халяву разговаривает со своей женой. Артист! Если бы я не был свидетелем его кобеляжа — поверил бы, что это добропорядочный, заботливый семьянин.

И тут я решаюсь пуститься во все тяжкие.

— Можете объяснить, отчего так случилось, что я нахожусь здесь? То, что с вами возятся, понятно — народный РСФСР, лауреат, благодетель местного кино, но меня‑то за что холят и лелеют, прикомандировали Хасана с «газиком», Шамиль Асланович звонит каждое утро, интересуется, нет ли каких просьб, как здоровье… В конце концов, сценарий я мог бы исправлять и дома, в Москве, так нет, вытянули с вашей помощью сюда, прикрепили к партийной столовой со смехотворными ценами, привезли вот ловить форель… И не талдычьте про кавказское гостеприимство! Такие вещи так просто не делаются, даже за государственный счёт. Вы знаете, что мне порой удаётся исцелять людей. Я уже думал, что меня хотят поэксплуатировать по медицинской части. Мы живём тут столько дней, и никто не обращался, ни о чём не просил. Кому и зачем я так интересен? Если КГБ, могли бы и дома со мной разобраться, не так ли?

— Может так, может не так, — Вадим зевает, трёт глаза. — Не берите в голову. Вам хорошо? Верите в своего Христа и не умеете благодарить Бога. Разбежимся по постелям. Завтра этот холуй разбудит ни свет ни заря. Никогда не ловил рыбу, и если для этого нужно рано вставать, то, как говорится — «на хрена козе баян»?

Засыпаю мёртвым сном, наповал и, как всегда, через два с лишним часа пробуждаюсь. Где я? Уехал из Москвы, отсек возможность чуть не каждый день видеть Жанну…

По крыше домика постукивает ноябрьский дождь, словно просится сюда, в тепло.

Почему‑то дожди идут здесь к вечеру и ночью. Вчера за полночь, когда так же лупил дождь, перечитывал у себя письмо, вдруг услышал за дверью в гостиничном коридоре звуки радио — «Последние известия». Выскочил, надеясь узнать хоть что‑нибудь о Марке, о каких‑то событиях на Красной площади, на которые намекает Жанна. И столкнулся с лилипутом. Он тащил к лестнице здоровенный чемодан на колёсиках, через плечо у него был перекинут на ремешке работающий приёмник.

Человечек рыдал.

«Что с вами? Чем я могу помочь?»

«Хочу уйти из этого отеля! Хочу уйти из этой жизни!»

Он вздрагивал, икал, как ребёнок. Крупные слезы градом катились по сморщенному, похожему на печёное яблочко, лицу.

Он дал завести себя в номер. Дал утереть себе слезы гостиничным вафельным полотенцем. Дал напоить себя чаем, который я приготовил с помощью электрокипятильника.

К этому времени в коридоре послышался гвалт. Как оказалось, остальные лилипуты несколько запоздало кинулись искать своего товарища.

Всего их было девять человек — две женщины и семеро мужчин мал- мала меньше. Тем не менее, в номере стало тесно. Большинство, свесив ножки, восседало на кровати. Остальные ютились кто в кресле, кто на стуле. Сам я, как Гулливер, полулежал на полу и записывал в блокнот наперебой сообщаемые вопиющие, безусловно, правдивые факты о горестной жизни этих крохотных артистов, нагло обираемых их вполне физически нормальным директором, он же администратор, он же художественный руководитель мини–цирка.

Эта сволочь, экономя для своего кармана гостиничные и командировочные, снимает им один номер на всех, и они вынуждены ложиться спать в одну постель поперёк. В ресторане берет два дешёвых комплексных обеда, делит этот мизер на девятерых. Здесь, в этом городе, после трёх успешно проведённых представлений, не выдал причитавшуюся каждому часть гонорар, когда они хотели все вместе посетить местный Детский мир, чтобы прибарахлиться. А сегодня вечером перед тем, как уйти в свою гостиницу «Интурист», позволил себе отлупить всю компанию. Ибо каким- то образом узнал, что они написали о притеснениях в ЦК КПСС и в Организацию Объединённых Наций. Ожидая откликов, каждый вечер слушают радио…

«Господи, Иисус Христос, защити этих людей, дай им хоть сегодня уснуть не обиженными, — молюсь я под стук дождя. — Вразуми, что мне делать с ужасным материалом, заполнившим половину блокнота. Написать в Литературку? В «Советскую культуру»? Для начала встретиться с их Карабасом–Барабасом? Если не набить морду, то хотя бы так напугать, чтобы впредь на всю жизнь зарёкся издеваться. А я знаю, как это сделать…»

Слышно, как хлопает дверь. Это из соседней комнаты в туалет проходит Вадим. Минут через двадцать с таким же шумом возвращается, бормоча — «Гут. Зеер гут».

Что за человек? Вчера, когда мы вернулись после ужина в партийном оазисе, в порыве непонятной откровенности вдруг рассказал, что его жена все заработанные им гонорары и денежные премии обращает в бриллианты.

Когда Вадим возник с моей записной книжкой, первое, что я отчётливо ощутил: знаменитый человек одинок до отчаяния, иначе не стал бы искать владельца этой книжки. И мне польстила ситуация. В результате — договор на переделку дурацкого сценария, житье в номере без письменного стола — весь этот бред…

…Ровно в семь утра нас будит Павел Захарович. Входит, отперев своими ключами дверь, грубовато, даже несколько фамильярно провозглашает:

— Поднимайтесь! Пятнадцать минут на сборы. Надевайте тёплую робу, на улице плюс пять.

Конечно, мы для него, судя по этим апартаментам, мелкая сошка. Особенно я. Отказавшись пить с нами чай, он втискивает в кухонный холодильник какие‑то пакеты, затем выносит на улицу ведро с мусором.

Обратно он не входит, и мне становится особенно неловко от нашего промедления.

— Не волнуйтесь! — говорит Вадим, медленно, как назло, протирая срезанной с огурца шкуркой щеки и кисти рук. Увидите, в любом случае, без форели не уедем.

Забираю с батареи открытую баночку с подсохшей красной икрой, напяливаю в передней поверх свитера и брюк брезентовый костюм, выбираю одно из нескольких снаряжённых удилищ и выхожу на крыльцо.

Резкий свет утра. Резкий запах подгнившей листвы, запах осени, поздней, кавказской. Вдали на чистом, промытом ночным дождём небосклоне виднеется стена гор. Где‑то за ними — Чечено–Ингушетия, Дагестан, Каспийское море. Шагаю с Петром Захаровичем и Вадимом, надевшим, кроме бушлата и ватных брюк, ещё и чудовищных размеров резиновые сапоги до бёдер — рыбацкие ботфорты, и вижу себя со стороны: как перемещаюсь среди всей этой географии неведомо зачем и куда…

Вадим несёт удочку наперевес.

— У вас случайно нет фотоаппарата? — спрашиваю Павла Захаровича.

— Там в доме и аппарат, и видеокамера, — обстоятельно отвечает тот, — В кладовке висят. Можете сбегать. Дверей не запирал.

— Нет уж! Запечатлеемся, когда вернёмся. Вместе с рыбой! — провозглашает Вадим. — Где, наконец, водоём?

— А вот, — Павел Захарович раздвигает прутья кустов с ещё не опавшей листвой, пропускает нас вперёд, и мы оказываемся на краю узкой, не более двух метров шириной, канавы, по которой быстро бежит вода. И в этом потоке плотной серебристой массой непрерывно снуёт форель. Трудно сказать, чего тут больше, воды или рыбы.

— Не забыли вашу икру? — Вадим начинает неумело распускать леску с поплавком, грузилом и крючком.

— Вот ещё червь–подлистник. — Павел Захарович вручает мне жестяную банку из‑под растворимого кофе. — А я обойду посты охраны.

Мне приходится наживлять на крючок и Вадиму, и себе то плохо держащиеся икринки, то извивающихся червей.

Форель не обращает на наживку никакого внимания. Её слишком много, слишком быстро, сумасшедше быстро мчится вода.

Часа через полтора Вадим, взмахнув удилищем, запутывает леску за кусты. Ему надоело явно бесплодное занятие. Мне — тоже.

Выпутываю леску из мокрых колких веток и думаю о том, что превращаюсь в холуя у развратной, капризной знаменитости. Что делать, он пальцем не хочет двинуть — действительно ничего не умеет. Ещё не хватает, чтоб Павел Захарович после нашего отъезда стоял здесь и, чертыхаясь, распутывал эту проклятую леску.

Угадав мои мысли, Вадим говорит, выбирая пальцем остатки икры из баночки:

— Не мучайтесь. Приближается Захарыч.

' Тот почему‑то подходит с двумя большими подсачиками на длинных бамбуковых рукоятках.

— Ничего не словили? Теперь остаётся пойти на карпа. Сегодня тепло, должен клевать.

Он ведёт нас вдоль канавы с форелью, рассказывает о целой системе этих водных потоков, приводимых в движение мощными насосами, об аэрации воды, о специальных комбикормах для деликатесной рыбы, поставляемой лишь к правительственным столам.

По горбатому деревянному мостику переходим на другой берег, поднимаемся по деревянным ступенькам на небольшой вал земли, и перед нами открывается захватывающая для рыболова картина: три больших, абсолютно одинаковых овальных пруда с настилами возле берега, где у края стоят скамьи со спинками, под деревянными зонтиками от солнца и дождя. А самое главное — по зеркалу вод, отражающему вершины обступивших пруды старинных вязов, повсюду расходятся круги…

— На гостя не больше чем по пять карпов, — предупреждает Павел Захарович, выдаёт по подсачику, оставляет нас одних.

К неудовольствию Вадима, я отправляю его на соседний пруд, на прощанье сжалившись и насадив сразу несколько червей на крючок его удочки.

— Но ведь вы поможете в случае чего?! — кричит он со своего помоста.

На этот раз уже я прикладываю палец к губам, забрасываю удочку и не успеваю присесть на скамью, как поплавок вздрагивает, кренясь, косо идёт по поверхности, исчезает… После подсечки, вываживанья сильной, упирающейся добычи, вытаскиваю с помощью подсачика крупного, килограмма на полтора карпа.

— У вас клюёт, а у меня не клюёт! — капризно заявляет со своего места Вадим. — Выбрали себе хороший пруд! Давайте меняться!

— Давайте — с досадой соглашаюсь я, прикидывая, куда бы деть бьющуюся на досках рыбину, и только теперь замечаю торчащие у края настила прутья проволочного садка.

— Помогите! Удочка уплывает! — кричит Вадим. — Скорее!

Все‑таки успеваю просунуть своего карпа в садок, бегу по берегу к соседнему пруду, к Вадиму и вижу, что удочка действительно отплывает от настила, вздрагивает. Хватаю его подсачик, распластавшись на досках, ухитряюсь подтянуть с его помощью удилище, ухватываю, распрямляюсь и, сделав подсечку, чувствую — на крючке здоровенная добыча.

— Это как считается, вы поймали или я? — суетится вокруг Вадим, пока я вытаскиваю карпа. Он вдвое, а может быть и втрое больше моего.

— Нацепите мне нового червя! Теперь я уже сам, сам хочу поймать от начала до конца!

— Хорошо. Вот вам половина червей. Действуйте.

Возвращаюсь на своё место. Рыбалка окончательно теряет для меня всякий интерес. В течение десяти или пятнадцати минут вытаскиваю ещё четырёх карпов. Все! Лимит выловлен. Это, конечно, не настоящая рыбная ловля. Как и всё, что я делаю здесь. Синеватая цепь гор там за прудами, за стеной вязов — настоящая, терпкий запах кавказской осени — настоящий, даже этот Павел Захарович, что идёт к нам с двумя большими клеёнчатыми сумками — настоящий.

Тем временем, Вадим все же ухитряется самостоятельно выловить двух карпов, третий обрывает леску, скрывается в глубине пруда, о чём Вадим извещает меня и окрестности отчаянным воплем.

«Гут, — бормочет он. — Зеер гут», — когда мы втроём возвращаемся к домику. «Так вы считаете, что первый карп тоже мой, и, таким образом, я ловил первый раз в жизни и поймал целых трёх карпов?»

Утвердительно киваю.

— Нормы своей на двоих не выловили, — упрекает Павел Захарович, внося вслед за нами в домик тяжёлые сумки с уловом. — Карпа вам сварить или поджарить? Или форель паровую состряпать?

— Мы ведь не поймали ни одной форели, — с фальшивым смирением возражаю я.

— Не беда. Наша форель на удочку ни у кого не берет. Вылавливаем сачком. Каждому гостю по четыре кило, — пока мы стаскиваем с себя рыбацкие одежды, он отворяет дверцу кухонного холодильника, достаёт оттуда оба увесистых пакета, пытается очистить место и для сумок с карпами, замирает, прислушивается.

— Обождите. Кто‑то приехал, сигналит. — Павел Захарович спешно выходит из домика.

В обоих пакетах лежат серебристые в пятнышках форели. Карпы в мокрых сумках ещё бьются, разевают круглые рты, будто немо восторгаются — «О–о-о! Вот в какие хоромы мы попали!»

— Пусть приготовит форель. Я проголодался, говорит Вадим, когда мы одновременно моем руки над умывальником в ванной. — Диетическая рыбка! Мечта!

— Но куда мы денем потом остальное? Особенно этих крокодилов — карпов?

— Отдадим Шалико — повару гостиничного ресторана. За часть форели будет готовить бесплатно, приглашу какую‑нибудь прелестницу. Или двух? Как вы на это смотрите? Перестаньте изображать святошу.

Не успеваю ответить. В дверях появляется Павел Захарович. Тяжело дышит. Под расстёгнутым бушлатом на лацкане пиджака вдруг замечаю золотую звезду Героя Советского Союза.

— За вами приехал Хасан.

— Как? Почему? — недоумевает Вадим. — Договаривались в семнадцать, а теперь только начало десятого! Хочу паровую форель!

— С ним какой‑то архитектор из Тархыза. Приехал за вами. — Павел Захарович указывает на меня. Рыбу к машине сам отнесу. Собирайтесь. Ничего не забудьте.

«Какой архитектор? Почему? — в смятении думаю я, швыряя в дорожную сумку зубную щётку и тюбик пасты.

Мы шагаем к проходной. Кроме своих сумок — несём по пакету с форелью. Павел Захарович тащит карпов. Меня почему‑то жгуче интересует‑за что этот человек получил золотую звезду Героя? Ещё могу успеть задать вопрос — и не решаюсь. «Безусловно, бывший военный, отставник, — думаю я. — Кто его знает, в каких частях, в каких родах войск совершал он свои подвиги…».

За проходной в заляпанном грязью «газике» сидит Санчо Панса — Ха- сан, рядом, надо же! — длинный и тощий, как Дон Кихот, давний мой знакомец Нодар. Какой же он архитектор, он — тбилисский археолог.

Выскакивает навстречу мне из машины. Обнимаемся. Забираем клеёнчатые сумки с карпами у Павла Захаровича, прощаемся, благодарим его. «Газик» разворачивается, мчим мимо длинного бетонного забора, вылетаем на ведущее к городу шоссе.

Почувствовав себя чужим при встрече давних друзей, Вадим, чтобы принять участие в разговоре, сообщает:

— Вы, видимо, забыли, но в последнюю минуту я снял с вешалки и положил в сумку вашу пижаму. Не беспокойтесь.

— Какую ещё пижаму? Сроду не носил пижам!

— Как? Разве не ваша — золотистая в полоску?

…Хотя Нодар торопится: у него самолёт в Москву, откуда он вечером вылетает на всемирный конгресс археологов в Грецию, уговариваю всех вернуться к рыбхозяйству.

У проходной сигналим насколько раз, пока не выходит Павел Захарович. Спешу навстречу с чужой пижамой в руках. Объясняю, в чём дело, извиняюсь.

Тот улыбается, говорит:

— Так это же Леонида Ильича. Брежнева. Оставил, когда рыбачил последний раз.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Под полом и за стенами дома стеклянно перезванивают струи бегущей с горных вершин реки. Из соседней комнаты слышно позвякивание посуды. Это прибирают со стола Надя — жена Хасана — и её мать.

Сам Хасан со всеми пятью детьми во дворе, если галечный полуостровок с несколькими плакучими ивами можно назвать двором. Оттуда сквозь шум реки невнятно доносится ребячий смех, возгласы.

Стоит даже не сомкнуть, а просто чуть прикрыть глаза, и я оказываюсь в запомнившемся своей необычностью давнем счастливом сне.

…Большой стеклянный дом сверкает под солнцем посреди широкой, вольно текущей реки. Кажется, он плывёт, как корабль. Я лежу на низкой тахте, заглядевшись на бегущие по потолку отблески воды и света. Из раскрытого окна с помощью длинной удочки можно ловить рыбу.

Сейчас за окошками уже стемнело, никаких отсветов здесь нет, но музыка, вызванивающей за стенами воды все та же. И прекрасно ощущать себя на зыбкой грани между когда‑то увиденным сном и этой, похожей на сон, реальностью. Лежишь, запрокинув руки за голову, желаешь лишь одного — чтобы жизнь не вырвала тебя из этого состояния. Единственное, чего не хватает для счастья — Жанны…

Час или полчаса тому назад Нодар и Вадим уехали на присланной за ними Шамилем Аслановичем «волге». Помчали сначала в аэропорт, отправить Нодара, затем в гостиницу, отвезти Вадима. Я тоже должен был уехать с ними, но с радостью ухватился за приглашение Хасановой тёщи — «Оставайтесь ночевать у нас, места хватит». Действительно, в этом похожем на длинный сарай домике оказалось довольно много небольших комнат, четыре или шесть, не считая отдельно стоящей кухоньки.

Хасан привёз нас с «рыбной ловли» в первой половине дня. Несмотря на пасмурную погоду, было достаточно светло, и я впервые обратил внимание на то, что здесь, чуть не в самом центре города, где я прожил больше двух недель, оказывается, внизу за каменным парапетом набережной, фактически в воде, стоит на сваях несколько жилых домиков. Грядки пустынного сейчас огорода, куры и даже козочка — все это теснится между клокочущей в камнях рекой и парапетом, а в самом доме на радость двум девочкам и трём пацанятам имеется аквариум с тропическими рыбками и клетка со щеглом.

Вообще‑то нас с Вадимом ждали здесь к вечеру, но Нодар, со свойственной ему энергией, едва прибыв из Тбилиси, узнал у Шамиля Аслановича, где я нахожусь, тотчас приехал за мной с Хасаном.

Так мы оказались в доме этого водителя «газика». Всё, что здесь есть, в том числе и сам дом, как не без гордости поведала Надя, сделано его руками.

«Неужели не сыро? Наверное, когда летом в горах тают ледники, бывают наводнения?» — благодушно спросил я, отведав отварной форели с картошкой, пирога, начинённого специально приготовленными свекольными листьями. Мы все пили крепкий чай из азербайджанских, суженных в талии, круглых стаканчиков.

Сейчас, когда мне предоставили возможность ночевать в этой комнатке, когда Хасан, Надя и её мать, да и дети — все приняли меня, как давно знакомого, близкого человека, я готов убить себя за то, что, начав с праздного, в сущности, вопроса, заранее предполагающего очевидный ответ, ввязался в разговор с худенькой, очкастой Надей. Паводок действительно порой заливает дом, она работает экскурсоводом, ей не до хозяйства — с утра до вечера водит людей по Лермонтовским местам, знает о жизни поэта мельчайшие подробности, так и норовит прочесть наизусть не только стихи и поэмы, но и прозу, трепещет, рассказывая о его замечательной бабушке…

Вспомнив об обилии восторженных старых дев, роящихся, как мошки, вокруг того, что связано с именем Цветаевой, я брякнул: «Наденька, живите своей жизнью. Она не менее значительна, чем жизнь Михаила Лермонтова. Он, слава Богу, написал целое собрание замечательных сочинений. Прожил яркую, славную жизнь. Проживите и вы свою».

Неожиданно меня поддержал Хасан: надоела со своим Лермонтовым. Детей замучила. Он для неё, как Магомет, как Христос. Заставляет и меня учить стихи про Демона, про купца Калашникова. Мать ей во всём потакает, отпускает в Москву, в Пятигорск на конференции. А знаете, сколько в музее получает денег? Скажу — перестанете нас уважать…»

Тут мне стало особенно жалко Надю, но ещё больше её молчаливо хлопочущую мать, на которой, безусловно, держится кухня, вся обслуга детей. Удивительно милых, воспитанных, хоть ростом пошли все в отца, невысоких.

Против тахты, на которой я лежу, висит на стене большая, оправленная в рамку репродукция автопортрета Лермонтова. Он в бурке, с как бы вывернутой рукой, опёршейся на рукоять сабли. Славный, грустный офицерик, действительно гений… Надя напомнила —юный, ещё безвестный, заступился за убитого Пушкина, бросил вызов царю, государству, рискуя всем… Доживи до моего возраста, трудно представить, сколько бы ещё мог написать.

Взялся бы Лермонтов за халтуру — переделку чужого сценария?

Нодар хочет рассказать на Конгрессе в Афинах о том, как шесть лет назад мне удалось бесконтактным Методом, ладонью, найти на раскопках в Абхазии античное захоронение.

Тогда же им было сделано несколько жутковатых фотографий, где моя персона в задумчивости скромно восседает над потревоженными костями. Эти фотографии он вёз с собой в Грецию, расспрашивал за обедом при Вадиме, Хасане, Наде, всем семействе о моих тренировках, о других возможностях этого метода. Я отвечал сколь можно короче. Было неприятно плохо скрываемое хищное внимание Вадима.

Так или иначе, любя Нодара, я отвечал, и пока он что‑то записывал, вспоминал, как тогда, шесть лет назад, с триумфом провожала нас в Тбилиси археологическая экспедиция. Нодар счёл тогда необходимым представить меня своему учителю — знаменитому академику, познакомить со своей женой — певицей местной оперы, с друзьями, и заодно показать город, в котором я никогда раньше не был.

…То ли в стеклянном доме–корабле из солнечного сна, то ли в этом, реальном, постепенно погружающемся в ночь, в темноту, мне хорошо продолжать слышать немолчный рокот речных струй, вспоминать…

…Поздно вечером, после прощального пира, нас с Нодаром привезли к маленькой станции, где идущий из Москвы поезд стоит одну минуту, втолкнули в дверь вагона.

Я люблю спиртное, особенно красные виноградные вина, испытываю к ним благодарное любопытство, пью понемногу, знаю свои возможность. Вот и сегодня за столом лишь попробовал местную чачу из кукурузы — бузу. А потом распил в компании Нади и её мамы бутылочку будто бы целебной домашней настойки из терновника. Нодар же, несмотря на предстоящий перелёт в Афины, как всегда, не ограничивал себя…

Вот тогда, не столько войдя, сколько впав в купе на двоих (а это оказался шикарный вагон царских времён — медь, бархат, зеркала), Нодар заявил, что спать он будет на верхней полке, завалится, и к утру, к прибытию в Тбилиси, встанет, как огурчик.

Я лёг на нижней.

Среди ночи мимо меня просвистело и с грохотом ударилось об пол костлявое тело Нодара. Дрожащей рукой я шарил по стенам, нащупывал выключатель в незнакомой географии старинного купе. Когда же, наконец, зажёгся свет, я увидел, что мой друг продолжает спать, правда, несколько постанывая. С помощью мокрого полотенца я кое‑как обмыл ссадины на его подбородке, под глазом, и с ужасом увидел, что он снова маниакально карабкается наверх, бормочет, что к утру будет «как огурчик».

На рассвете он рухнул опять. Странно, его донкихотское, кажется состоящее из одних костей и жил тело, не сломалось. Прибавились лишь новые ужасные ссадины на лбу, носу и колене.

Когда поезд подошёл к тбилисскому вокзалу, и мы вышли на перрон, встречающая нас жена Нодара — грудастая полная, как большинство оперных певиц, воскликнула — «Хорош, мерзавец! И ещё привёз с собой такую же пьянь!»

Конечно, Нодар дней десять никуда не мог показаться, и возила меня на такси в Мцхету, водила меня по проспекту Руставели, знаменитым церквам, угощала водами Лагидзе, поднималась со мной фуникулёром на гору Мтацминду, таскала в свободные от спектаклей вечера по своим подругам — преимущественно жёнам художников, где после ужина обязательно гадали на кофейной гуще — словом, являла пример грузинского гостеприимства жена Нодара, достославная Нино.

Всюду нагадывали мне скорую женитьбу, внезапное богатство. Интересовались, могу ли я так же как античные могилы открывать клады.

…Если бы в том стеклянном солнечном доме были наглухо задёрнуты все шторы, я оказался бы точно в таком же безвременном пространстве, как сейчас. Только потикивают где‑то на полочке часы. Вот так же бессонно перезванивает за стенами река.

Кажется, её течение начинает плавно нести меня на себе, уносить в объятия Жанны. Один раз это было, один раз…

Вдруг вспоминаю об отце. Мы с ним совсем разные. Но что это — голос крови? Мгновенно превращаюсь в отца, чувствую себя им, одиноким, лежащим в богадельне, в маленькой комнатке–келье для ветеранов партии. Поддался на его уговоры, отвёз, сдал своего старика, предал. Для того, чтобы развязать себе руки, ловить карпов, таскаться здесь, по гостям… Небось, тоже не спит сейчас, думает обо мне, о том, что я не женат, не обеспечен, теряется в догадках — кем мне приходится Жанна, которая, наверное, иногда справляется о нём по телефону. Обещала навещать. Это же совсем недалеко от Москвы, в Переделкино. Хотя вряд ли хоть раз навестит. Они с Марком отважные, порядочные. Но диссидентство захватило их целиком. Каждый миг могут быть арестованы. Им не до моего папы, члена партии с юности, с восемнадцатого года, всю жизнь прослужившего инженером на текстильной фабрике, всю жизнь читавшего газету «Правда», всю жизнь бездумно поднимавшего вместе со всеми руку на партсобраниях, без конца изучавшего в фабричной парторганизации «Историю партии» вплоть до её четвёртой главы. Ибо каждый раз к этому времени наступало лето, сезон отпусков. А осенью начиналось все сначала.

…Господи, Иисус Христос, ну, пожалуйста, заступись за отца моего, сознательно не сделавшего никому вреда, прости ему грехи невольные. Господи, каюсь, что сдал папу своего в эту престижную богадельню, где им каждое утро читают все ту же «Правду», а перед ужином устраивают партучёбу, партсобрания. Ириски он любит, леденцы… Наверное, кончились, в тумбочке пусто… Не спит, думает обо мне. Нет рядом ни меня, ни, тем более, Бога. Не открыл ему Бога, не смог пробиться… Господи, заступись за отца моего, за меня, пропащего, потерявшегося совсем… Господи, вызволи меня отсюда, от этого сценария, этого кабального договора!

Проем открывающейся двери ярко озаряется светом из коридора. Ха- сан силуэтом стоит на пороге, манит:

— Не спите? Вас к телефону.

Вскакиваю. Безумная мысль, это звонит Жанна! Хотя откуда она может знать, где я нахожусь? Или что‑то случилось с отцом? Опять же, у них нет этого номера телефона. Ни у кого нет.

Стою в коридоре у настенного аппарата, в трубке голос Вадима:

— Когда завозили в аэропорт Нодара, он просил ещё раз напомнить, Что через четыре дня, после Афин заедет за вами.

— Зачем? Кстати, я так и не понял, каким образом он нашёл меня здесь?

— Он же в друзьях с нашим Шамилем Аслановичем. Звоню, собственно, по другому поводу: вас дожидаются артисты цирка. Все девять толкутся у вашего номера, спрашивают, когда вернётесь.

— Вадим, пожалуйста, выйдите к ним, заверьте — сделаю всё, что смогу.

— Гут. Зеер гут. Обождите.

Через минуту в трубке снова его голос.

— Явился какой‑то верзила с шикарной блондинкой, погнал всю компанию вниз на выход. Едут осчастливить Сухуми своими гастролями. Не видел ничего более жалкого.

— Ох, Вадим, а мы, с этим сценарием?

— Между прочим, напоминаю: завтра на студии худсовет! Ровно в двенадцать.

Вешаю трубку.

Глухо. Тихо.

За стенкой заплакал во сне ребёнок.

Смолк.

ПИСЬМО

«Дорогой Ёжик!

Мы были очень рады получить твою открыточку с отчётом о поездке на рыбалку. Правда, не балуешь подробностями. Форель была вкусная?

Ты замечательно, весело проводишь время. Я тебе завидую. И Марк тоже. Простуда его как будто прошла, остались кое–какие осложнения…

Ездила на три дня в командировку от своего журнала во Псков на выставку детской народной игрушки. Была чудная погода. Сочетание глубокого, чистого снега и сияния золотых куполов церквей на фоне голубого неба. Тебе очень бы понравилось, Ёжик.

Да! Звонила в воскресенье твоему папе. Его к телефону не позвали, но сообщили, что все в порядке, температура нормальная. Как в больнице.

Целую. Жанна».

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Туман поднимается из глубины ущелья. Он не смягчает всё время доносящегося снизу глухого клёкота реки. Ниже по течению, в тридцати или сорока километрах отсюда, на этой реке, в центре города стоит домик Ха- сана.

Не знаю, какой там у них, у йогов, воздух в Гималаях, здесь, высоко в горах, он кажется кристально–чистым. Пока мимо не прогрохочет машина.

Я не йог, йоговские упражнения, вроде стояния на голове, не входят в мою систему тренировок, но то, что тебя видят проезжающие, отвлекает.

Так или иначе, позанимался дыхательными упражнениями.

Полулежу над пропастью, привалясь спиной к одному из цементных столбиков, ограждающих крутую извилину высокогорного шоссе.

Хасан опаздывает на полтора часа. Начинаю думать о том, что что‑то стряслось. С машиной. Или, не дай Бог, с ним самим. До сих пор Хасан ни в чём не подводил, был ненавязчив, точен, дружелюбен без амикошонства.

Подмёрз. Встаю, ухожу от условленного места, шагаю дальше вниз по шоссе, пока туман не обстиг настолько, что шагнёшь вправо — полетишь в пропасть, влево — попадёшь под колесо машины.

Тяжело гружёный «камаз», рискованно кренясь на повороте, с грохотом проносится мимо. Иногда обгоняют и легковушки. Можно было бы голоснуть, нормально добраться до города, до гостиницы. Но нарушать уговор с Хасаном нельзя. Встревожится, не найдя меня ни на условленном месте, ни ниже по шоссе.

Это благодаря Шамилю Аслановичу я сейчас, как букашка, ползу вниз по высокогорной дороге. Правда, со мной тени Пушкина и Лермонтова, Маяковского. Они тоже побывали здесь. Вряд ли пешими, но, безусловно, видели вон тот замок слева на фоне отвесной скалы. Когда ехали наверх, Хасан обратил моё внимание, сказал — «великое, святое место».

Шамиль Асланович в тот день после редсовета оставил меня в своём кабинете, угостил чаем с лимоном, сказал — «Вы устали. Вам у нас скучно. Исправления сценария могут потребоваться теперь только во время съёмок. Зачем я вам придал Хасана с «газиком»? Пусть каждое утро отвозит вас в горы, будете гулять по шоссе, по асфальту, не устанете. Там безопасно. Вернётесь в Москву здоровым, отдохнувшим. Лучше любого санатория. Кстати, есть на что посмотреть. Например, знаменитый замок. Вам будет особенно интересно. Мне Нодар рассказывал о том, как вы ему помогли. Он же на вашем открытии докторскую сделал. Говорил?»

Я кивнул. Хотя Нодар ни о чём таком мне не рассказывал.

Все же, забота Шамиля Аслановича меня тронула. В конце разговора он вызвал главного бухгалтера студии, велел выдать оставшийся гонорар за сценарий, оплатить накопившиеся у меня квитанции за гостиничный номер и заключил — «Теперь я зачисляю вас в консультанты фильма с соответствующей оплатой. Равной оплате Вадима Юрьевича. Плюс командировочные и гостиничные. Большего не могу по закону. Но после присвоения фильму категории, получите свою часть потиражных.»

Я так купился его добротой, что забыл в тот момент и об отце, и о Жан — не, и о бессмыслице всей этой затеи с петеушниками, помогающими археологам.

Опасное путешествие на краю пропасти между туманом и лихими кавказскими автонаездниками столь же бессмысленно, бесцельно, отдаёт дешёвкой.

В этом я убеждаюсь, когда, приглядевшись, прислушавшись, быстро перехожу на левую сторону шоссе. Слава Богу, ни одна машина не вынырнула из‑за поворота.

А здесь, на неогражденной территории вокруг замка и вообще мёртвая тишина. Подойти вплотную к полуразрушенным стенам, дотронуться до их замшелой поверхности почему‑то хочется. Но циничная улыбка дьявола и здесь подстерегает меня.

Ногу поставить некуда. Весь подход к замку покрыт иссохшими за лето кучками испражнений туристов. Сплошь!

Путешествуя по Средней Азии, мы с отцом Александром Менем не раз видели то же самое вокруг драгоценнейших памятников древних цивилизаций. «Человеческий фактор!» — иронически сокрушался он, и все- таки осторожно шёл вперёд, чтобы увидеть, дотронуться, приласкать седую древность.

Лишь следуя его примеру, заставляю себя дойти до наглухо закрытого входа, у которого укреплена покрытая грязью и пылью доска — «охраняется государством». Мне хочется счистить хотя бы эти наслоения. Протягиваю руку с платком к чудом неразбитому стеклу доски.

В стылом воздухе слышен какой‑то щелчок. Потом другой. Словно услышал звук курка. Оглядываюсь. Как будто, никого.

Спешно возвращаюсь к шоссе, пережидаю, пока наверх надсадно прокатит трайлер, гружённый сосновыми стволами. Перехожу на свою, правую сторону, снова пускаюсь в путь. Туман странным образом не поднимается выше краёв ущелья. Если бы Хасан за это время проехал мимо, он, несомненно, разглядел бы меня у замка.

Иду по краешку шоссе, то по асфальту, то по гравию. Все устлано расплющенными пачками от сигарет. Кажется, весь набор — от дешёвого «севера» до заокеанского «Мальборо».

Над всем этим, и надо мной высоко–высоко парит какая‑то серьёзная птица.

…Что ж это были за щелчки? Звуковая галлюцинация? Нелепая жизнь, нелепые занятия. Опиши я все это Жанне, расскажи в Москве, все бы завидовали. А я хочу есть, давно замёрз, несмотря на ходьбу. Да и приустал уже.

Руль. Большой автомобильный руль, вцементированный в каменную пирамидку на краю пропасти. Искусственные цветочки. Гранёный стакан на деревянной полочке. Могила шофёра.

Внизу сквозь туман виднеется измятый, ржавый «икарус». Вернее, его остов.

Сверху слышится рокот мотора. Оглядываюсь. Может, мой «газик»? Нет, жёлтые «жигули» с фотографией Сталина на лобовом стекле.

Притормаживают возле меня, чуть притирая к пирамидке с рулём. Усатый водитель в шляпке с узкими полями приспускает правое стекло:

— Здравствуй! Довезти до города?

— Спасибо. Я с вами вроде незнаком.

— Все тебя знают. Ты — писатель, поэт. Как Расул Гамзатов!

— С чего это вы взяли?

— Пишешь сты–хы! — он смеётся как‑то гадко.

Я пытаюсь понять его, вглядываюсь.

— Что надо? Езжайте своей дорогой, — замечаю торчащий из‑под неплотно закрытого «бардачка» тонкий ремешок от фотоаппарата. Догадываюсь, там, возле замка, меня зачем‑то фотографировали.

— Ладно. Увидимся, ещё придёшь ко мне в гости, — снисходительно говорит он, отъезжает.

Ёлки–палки! И я вынужден шагать ему вслед. Едет он медленно, всё время будет наблюдать за мной в зеркальце заднего вида…

Решительно опускаюсь на крутой склон, покрытый жухлой травой. Туман внизу редеет. А сверху, кажется, пробивается солнышко. Идиллия. Усталый путнику могилы шофёра. Гранёный стаканчик на полочке. Грязный, захватанный.

…Такое впечатление, что я уже где‑то видел этого типа. Может быть, без узкой шляпки. В гостинице? На студии? Нет, нигде я его видеть не мог. Очень мал круг общения: Вадим, Шамиль Асланович, Хасан с семьёй, случайные люди на студии, вроде режиссёра будущей картины Ремзика. Или его приятеля — художника той же будущей картины — Рафика.

Когда позавчера ездили на выбор натуры, нашли колоритнейший аул. Высоко в горах, со средневековыми сторожевыми четырёхугольными башнями грубой кладки. Режиссёр Ремзик озабоченно сообщил мне и своему метру Вадиму — «Ох, боюсь, чтобы не получилось, как у Висконти или у Феллини!» «Не бойся, не получится! — потрепал его по плечу Вадим. — Лучше узнай, есть ли здесь хоть одна живая душа. Я бы попробовал козьего сыра, Шамиль говорит — целебный. Можно было бы купить с собой в город, в гостиницу».

Я был убеждён, что в этом царстве камня живой души нет, быть не может. Но художник Рафик, которому, несмотря на его какое‑то детское имя, лет сорок пять, с готовностью устремился обегать насупленные каменные сакли, редко разбросанные по склонам, и через полчаса явился к нашему микроавтобусу, своему тёзке «рафику» с одетыми в чёрное длинными старухами. В руках у них был белый сыр, бутыли с молоком и лепёшки. «Гут! Зеер гут!» — вскричал Вадим.

Сыр, с моей точки зрения, отвратителен, молока я не люблю, лепёшки оказались чёрствые.

Рафик снова куда‑то убежал. Пока все остальные жевали, я пытался понять, где, каким образом аборигены добывают воду, есть ли тут дети, и если есть, как они могут произрастать среди холодного царства камня.

Старухи отвечали невнятно, показывая куда‑то вниз, и я понял, что за водой приходится спускаться далеко. Вокруг не было видно ни деревца, ни куста.

Уже пора было ехать назад в город. Рафик не появлялся. И тут я почему- то начал нервничать, стал поддразнивать режиссёра Ремзика; прицепился к его кожаной куртке, вельветовым джинсам, замшевым туфлям и черным очкам, сказал, что во всех странах это униформа бездарностей при кино. Между прочим, он имел несчастье на днях показать Вадиму и мне свою предыдущую, первую, картину и две, так называемые, художественные короткометражки. Это ужас. Я корчился во тьме просмотрового зала, рвался уйти. Но Вадим цепко удерживал меня, нашёптывал — «я сам его руками сниму фильм, всё будет пристойно, не волнуйтесь. В крайнем случае, замените свою фамилию в титрах псевдонимом».

Тогда вот так же вдруг выглянуло солнце. И, наконец, явился художник будущего киношедевра Рафик. Согнувшись, он нёс на спине тяжеленный мешок. Как оказалось, с репчатым луком. Откуда там взялся лук, где и кто его вырастил? Рафик погрузил свою добычу в «рафик» и, отдуваясь, сообщил, что это — гонорар, оплата его труда за роспись стен местного колхозного клуба. Фресками! Что он имел в виду под этим словом, трудно даже представить. Как и то, что здесь, в этом царстве старух и камня имеется клуб. Теперь Рафик был озабочен проблемой реализации лука на городском рынке. Самое ужасное, что я что‑то съязвил по этому поводу на обратном пути в город, пока режиссёр Ремзик мне не шепнул, что у Рафика одиннадцать детей, жена умерла во время последних родов, и он воспитывает их вместе с тёщей. Сказать про себя — «Прости меня, Господи!» легче, чем подойти к человеку и, глядя в глаза, попросить у него прощения. Я этого не сделал. Прости меня, Господи!

Отсюда, с края ущелья, где я сижу у могилы шофёра, далеко видна равнинная часть этой страны. Горы за моей спиной. Отвесные, уже кое–где покрытые на вершинах и склонах снегом. Проглянувшее солнце кренится к западу. Становится ещё холодней. Пока не поздно, пора кончать с этой горной романтикой, возвращаться в город, в душное тепло гостиничного номера, где можно при помощи кипятильника заварить крепкого чая… Поганого. Тбилисской фабрики.

Только встаю, сверху деликатный сигнал автомобиля. Вот он, наконец, мой долгожданный «газик».

— Салам алейкум, Хасан! Что стряслось?

— Ой, извините, опоздал на целых четыре часа. Думал, вы уже в городе. Звонил в гостиницу — вас нет, звонил Шамилю Аслановичу — у него тоже нет.

— Откуда же ты звонил? — усаживаюсь рядом, блаженно откидываюсь на брезентовую спинку сиденья.

— От Руслана.

Мы съезжаем крутым серпантином шоссе, Хасан рассказывает, как, оставив меня гулять на верхнем перевале, поехал вниз, по другую его сторону, к какому‑то своему знакомому чабану добывать выделанную шкуру барана для Вадима Юрьевича. Вадим всем уши прожужжал, прося, а, по сути, требуя, достать оную шкуру, желательно бесплатно, как презент известному московскому режиссёру. Хасан договорился, что шкура будет. Но не бесплатно. По госцене. И теперь перед ним дилемма — самому за неё платить, или же объяснять всё Шамилю Аслановичу. Что по каким- то местным обычаям нежелательно, некрасиво, не соответствует широте кавказской натуры.

— Пошли его вон!

— Кого? — переспрашивает Хасан.

— Вадима! Юрьевича! С чего это ты должен тратить хоть копейку для ублажения московских гостей?! Закатили нам тогда такой пир, да ещё меня спать оставили!

— А вы нам всю свою рыбу! — смеётся Хасан. — До сих пор Надя размораживает то форель, то карпа, даёт детям. Я и задержался‑то из‑за них: заехал по дороге в один аул к Руслану, своему родственнику. Он для детей масло дал, орехи грецкие, пять килограмм баранины, индюшку зарезал. Пока всё это делалось, собиралось, я помнил о вас. Да Руслан и его жена не пускали, затеяли отсепарировать ещё и мёда из сот, достать зимние груши из подвала… Пока то да се, время вышло… Думал, вы уже давно в городе. Вот, думаю, завезу ему в гостиницу орехов и меда… Всё было хорошо?

— Всё было хорошо, Хасан. Слушай, случайно не знаешь, кто бы это мог быть — такой худощавый человек с усиками, носит узкополую шляпу, ездит в «жигулях» жёлтого цвета, фотографирует.

— Какой номер машины?

— Не обратил внимания. По–моему, ваш, местный.

— Наверное, Агузаров — редактор газеты, как раз того района, где я был у Руслана.

— Хасан, я мог его видеть где‑нибудь раньше, до сегодняшнего дня?

— Часто в городе бывает. И у Шамиля Аслановича. Оба члены обкома.

— Понятно, — отзываюсь я, хотя ничего в этой их жизни мне непонятно, да и понимать не хочется. Странно только, что редактор газеты говорит — «сты–хы».

И тут вспоминаю: в обкомовской столовой я его видел! Вот где! Когда мы на днях обедали там с Вадимом. Поймал на себе взгляд этого человека, сидевшего через столик или два от нас с какими‑то толстыми, задушенными чёрными галстуками партийными чиновниками. Внимательный, между прочим, был взгляд, изучающий.

— А где вы его видели сегодня?

— Неважно. Слушай, Хасан, не знаю, зачем я понадобился Шамилю Аслановичу, но прежде чем ехать на студию, должен хоть умыться в номере, немножко прийти в себя. Потом созвонюсь и, если надо, сам доеду к нему на автобусе, ладно?

— Это как вы хотите. Я с машиной в вашем распоряжении. Могу подождать у гостиницы.

Проезжаем мощный, похожий на бетонную крепость, пост ГАИ, втягиваемся в транспортный поток, со скрежетом вливающийся в город. Не зря Шамиль Асланович погнал меня дышать воздухом гор. В лёгкие словно вливается яд.

— Хасан, адавай по дороге приостановимся у Главпочтамта. Вдруг мне письмо? Я уже несколько дней не справлялся.

ПИСЬМО

«Милый Ёжик!

Ты спрашиваешь, хорошо ли мне без тебя? Отчасти да. Свобода и самостоятельность, которые ты подавляешь, не спуская с меня своих грустных глаз. Отчасти нет, так как ко мне удивительным образом переходят какие‑то волны твои, помогающие жить творчески.

Очень прошу тебя, Ёжик, никогда не задавай мне вопросов о Марке и не указывай мне, что мы должны сделать выбор, быть честны по отношению к нему.

Он тебя очень любит.

Так или иначе, это ты уехал. Возможно, так тебе комфортней. Если так, очень за тебя рада.

Пиши. Звони.

Целую. Жанна».

ГЛАВА ПЯТАЯ

Она не любит меня. Не любит. Правильно, что уехал. Жанна — болезнь. Моё затянувшееся вот уже на полтора, нет на два года, сумасшествие. Все мысли, поступки, вращаются вокруг этой женщины, чужой жены. Один из самых страшных грехов. За что и карает меня Бог. Так мне и надо!

Девятый час. При тусклом свете дождливого утра и электричества стою в своём номере у рукомойника, торопливо стираю в нём две верхние рубашки. С минуты на минуту зайдёт Вадим, наевшийся своих огурцов, и мы должны будем ехать на студию. Первый съёмочный день в павильоне. Зачем мне там торчать — непонятно! Видимо, чтобы оправдывать расходуемые на меня средства. После съёмок должен зайти в бухгалтерию, получить выписанные деньги за сценарий. Потом предстоит встреча с Шамилем Аслановичем, к которому я так и не поехал вчера, что наверняка является проявлением неблагодарности. В самом деле, относится ко мне как отец родной. Лучше, чем к Вадиму. Почему? С другой стороны, все его благорасположение не за свой, за государственный счёт.

Когда стираешь в умывальнике, да ещё туалетным мылом, приходится особо тщательно оттирать воротнички и манжеты. Мог бы затеять постирушку вчера вечером, но письмо Жанны полностью выбило. Если не любит, если я её сковываю, зачем всегда пишет — «целую»? Или это для них, для женщин, проформа, ничего не стоящее словцо?

Так! Воду выключили. Горячую. А вот и холодная иссякает. Придётся оставить обе намыленные рубашки в умывальнике. Авось к вечеру, когда вернусь, вода будет, достираю, развешу на плечики сохнуть.

— Готовы? Опаздываем. — Вадим в своём сером французском пальто с артистически поднятым воротником, расчёсанной на пробор лысеющей головой заходит в номер. — Ждал вас внизу, в ресторане к завтраку, нам приготовили салат из моих огурцов. Последних.

— Ничего. Ограничился чаем, — отвечаю я. И когда, спустившись, мы садимся в поджидающую нас чёрную «волгу», спрашиваю — Вадим, каким образом вы стираете здесь своё белье? Отдаёте горничной?

— Зачем? — удивляется он. — Выбрасываю.

— То есть?

— Ну, просто выбрасываю. Достаточно состоятелен, чтобы возить с собой чемодан абсолютно новых вещей. Поношу четыре–пять дней, выбрасываю. И никаких забот.

— Ведёте жизнь миллионера! — вырывается у меня.

Ловлю себя на сокрушающем чувстве зависти. Этот фраер одевает себя во все заграничное, и, знай я, куда он выкидывает свои рубашки, если не врёт, ещё неизвестно, что бы я сделал… Рубашкам, которые я сейчас отстирывал, по много лет. Воротничок на одной из них махрится. Это — ещё отцовская ковбойка.

Нас подвозят не к жалкому административному корпусу студии, а ко входу в один из двух съёмочных павильонов. Это — высокие здания из розоватого бетона, роскошные, изысканной архитектуры. Может быть, сделавшие бы честь и самому Голливуду.

Вахтёр в вестибюле сообщает, что меня просят срочно зайти к кассиру. Перехожу через двор, заставленный новенькими тонвагенами и лихтвагенами, в старый административный корпус, поднимаюсь на второй этаж, где расположена бухгалтерия.

Оказывается, у кассирши заболел ребёнок, и она специально пришла, чтобы выдать мне деньги и вернуться домой. Получаю свою четвертушку гонорара, командировочные, гостиничные. Для меня это большие деньги. Если кормиться только в обкомовской столовой, ограничиться по утрам, как сегодня, хлебом с мёдом и чаем, можно в Москве протянуть зиму, а может быть, и часть весны.

Стоя в сумрачном коридоре у прорезанного в железной двери оконца кассы, расписываясь в ведомости, слышу весёлый голос Земфиры, пожилой секретарши директора студии:

— Получили деньги? Шамиль Асланович вас караулит, просит к себе!

Что ж, чудный момент, чтобы искренне поблагодарить и выяснить, когда, наконец, я смогу сматывать удочки.

— Все в порядке? Деньги получили? Подсаживайтесь сюда к столу, знакомьтесь. Этот человек — мой брат, близнец, родился на десять минут раньше меня. Он, как видите, мой черновик. — Шамиль Асланович смеётся, откидываясь на спинку кожаного кресла.

— Здравствуйте, — протягиваю руку сидящему сбоку огромного письменного стола на редкость уродливому человеку. На плоской пустыне округлого лица торчит огромный нос, как сквозь маску глядят маленькие щёлочки глаз, протянутая ладонь корявая, задубелая, без двух пальцев.

— Султан, — глухо доносится из безгубого рта.

Шамиль Асланович — гигант, голова в седине, словно в серебряном шлеме, красавец, море обаяния. А этот — страшноват, как инопланетянин.

После шока, вызванного первым впечатлением, доходит: человек был подвергнут радикальной пластической операции.

Между тем, Шамиль Асланович принимает из рук секретарши поднос с двумя стаканами чая, вазочкой с печеньем, блюдечком с нарезанными кружочками лимона, достаёт из стоящего за его вращающимся креслом шкафа с баром бутылку французского коньяка «Наполеон», две хрустальные рюмки.

В ответ на мой удивлённый взгляд, поясняет:

— Султану категорически нельзя спиртного. — Достав из ящика стола пухлый конверт, протягивает брату. — Больше дать не могу.

Тот берет конверт, выходит из кабинета.

— Водил бензовоз. Попал в катастрофу, — говорит Шамиль Асланович, наливая в рюмки коньяк. — Строит дачку. Своими руками. Прекрасный каменщик, руками всё умеет делать. А головой — дурак. Особенно после катастрофы, после реанимации. Год пролежал в больницах. Между прочим, мечтает заполучить вас в гости. Хочет сделать подарок.

— Я же с ним только познакомился! Что все это значит?

В сердцах рассказываю о вчерашней встрече в горах с владельцем жёлтых «жигулей».

— Кто он? Что ему надо? Фотографировал меня.

— Это наверняка Казбек Агузаров, редактор районной газетки, «поэт», чтоб не сказать хуже. Как‑то Расул Гамзатов по пьянке написал предисловие в его книжке стихов — «Здравствуй, брат мой Казбек!». Теперь всюду говорит, что он родной брат Расула Гамзатова. Мерзавец! Под это дело даже съездил по бесплатной путёвке в Болгарию!

— Ладно, Шамиль Асланович, не будем осуждать…

— Не будем! При случае, за то, что осмелился нагло приставать к вам, своё получит. Почему не пьёте коньяк? Не каждый день угощают «Наполеоном»!

— Не каждый. Спасибо.

— Кстати сказать, нравятся вам стихи Расула Гамзатова?

— В грош не ставлю, — честно отвечаю я, рискуя тем, что меня выставят из кабинета, из города, из республики, — их напоказ трое — Гамзатов, Кулиев, Кугульдинов. Как должно быть знаете, все, кроме Гамзатова пострадали от сталинизма. Теперь все—депутаты Верховных Советов, воспевают красоты своих гор и степей, борются за мир. Все трое — способные люди, если только это не способности их переводчиков. Словно заговорённые, в упор не видят правды жизни. Вы сами спросили. Уж не взыщите!

— А может быть, мы с вами просто завистливые люди, — говорит Шамиль Асланович. — Признаться, я тоже понять не могу, почему их сборники расходятся огромными тиражами, переводятся в странах народной демократии.

— Потому что, для русского читателя, мозаика, из которой они, и не только они — но и многие писатели — составляют свои сочинения, эта мозаика экзотична: степи, горы, море, орлы, сакли — вообще Кавказ. Прекрасная питательная почва для псевдопоэзии, псевдофилософии. Для русского, а тем более, для иностранного читателя экзотический фантик заменяет отсутствующую конфету. А вы сами кого на самом деле любите из поэтов?

— Лермонтова.

— Нет, Шамиль Асланович, из современных.

— Лермонтова. Жена Хасана открыла мне целый мир через его стихи и прозу. Я и свой Кавказ начал понимать, когда по–настоящему прочёл «Демона», «Героя нашего времени». Как вы думаете, можно поставить «Демона» в кино?

— Шамиль Асланович, ради Бога, не делитесь ни с кем этой мыслью! Для начала слепят мультфильм, все опошлят. А Надя действительно настоящий лермонтовед. Был у них в гостях.

— Ради Нади и детей взял Хасана на работу. Он ведь выпивал, водил дружбу с лихими людьми… — Шамиль Асланович встаёт из‑за стола, проверяет, плотно ли закрыта дверь кабинета. — Скажите по совести, я вам верю, Вадим Юрьевич сможет помочь нашему Ремзику? Короче говоря, вытянет картина в Москве если не на первую, то хотя бы на вторую категорию?

— Об этом рано судить. Ведь сегодня первый съёмочный день.

— Понимаю. Но я не об этом спрашиваю. Годится ли Вадим Юрьевич для художественного руководства студией? У нас своих кадров пока что нет, вот я и выбрал его, специально ездил в Москву, советовался.

— Что ж, раз посоветовали…

— Послушайте, дорогой, что я вам скажу! — взад–вперёд он ходит по ковру, устилающему кабинет, как назойливую муху отгоняет уже не раз всовывающуюся в дверь секретаршу. — Я задумал создать здесь крупнейшую киностудию страны, а может быть и Европы. Первые два павильона, как вы знаете, уже построены. Последнее слово техники! Французы строили. Огромных денег стоило.

— Где взяли?

— Бывает здесь Брежнев. То на рыбалку несколько раз приезжал, то на охоту, то просто на отдых. Любит наши места. Я с ним встречался в неофициальной обстановке. Объяснил, что тут все ландшафты, какие хочешь, огромное количество солнечных дней в году. Рядом целых два моря.

— Чёрное и Каспийское. Можно снимать любые фильмы, любые сюжеты. И самое главное — повысить авторитет республики, её значимость в мировой культуре.

— Ох, Шамиль Асланович, что‑то плохо вы начали, — говорю я, и меня все сильнее охватывает злость на самого себя, за то, что расслабился под коньячок, забылся, где, в каком номенклатурном кабинете нахожусь.

— Мозги высохли подправлять эту надуманную историю про петеушников, помогающих археологам… Какую бы ни присваивали потом категорию. А насчёт вклада в мировую культуру…

— Вы не правы, — перебивает Шамиль Асланович. — Начинать нужно с национального, с воспитания в молодёжи уважения к памяти предков.

— Что ж, не стану спорить. Мне, Шамиль Асланович, пора домой, у меня там отец один остался.

— А вы переезжайте сюда вместе с отцом. Я бы хотел видеть вас главным редактором студии, дал бы квартиру. Сделаем так, что и московская квартира с пропиской останутся за вами, — он садится в кресло напротив меня, испытующе смотрит. — Подумайте, торопить не буду. Тем более, на днях возвращается из Афин ваш друг Нодар. Хочет сразу поехать с вами в Тархыз. На машине поедете. Вместе с Хасаном.

— Зачем?

— Мечтает, чтобы опять помогли ему, как в Археополисе. Он обо всём рассказывал. По этому поводу будет отдельная беседа. Секретная, можно сказать. Того, что открывается перед вами, вы никогда не найдёте в Москве.

— Шамиль Асланович, я вам не девушка, не обольщайте, не говорите загадками. Скажите прямо, в чём дело? Хотите, чтоб я нашёл здесь какие‑нибудь полезные ископаемые? Будем мужчинами, кончим эти игры. Думаете, не вижу, какая вокруг меня идёт возня? Чёрные «волги», обкомовская столовая, поездки наловлю форели… Бесплатно такие вещи не делаются.

— Вот за это вы мне и нравитесь! — Шамиль Асланович подходит, поднимает меня из кресла, дружески обняв за плечи. — Есть информация, что с американских спутников сфотографирован лежащий в Армении на вершине горы Арарат ковчег. Тот самый, Ноев!

— Слава Богу!

— Не в этом дело, дорогой мой. Представляете, сколько со временем хлынет туристов в Армению! Прекрасные дороги, фуникулеры… Отели… Восьмое чудо света. Это же миллионы долларов в казну республики!

— Минуточку! Ведь восьмое чудо света будет уже здесь — киностудия, какой нет в Европе, — зло говорю я, глядя на кинувшегося за стол Шамиля Аслановича, схватившего лист бумаги и авторучку, чтобы вдохновенно набросать какие‑то хлестаковские расчёты.

— У нас, согласно легенде, нечто другое. Святыня Кавказа. Вадим Юрьевич сказал, только вы можете найти. Найдёте — будете обеспечены на всю жизнь, станете почётным гражданином нашей республики.

— Как это Вадим Юрьевич сказал?! Он‑то что знает?

— Видимо, ему рассказал Нодар.

— Но ведь они до того, как Нодар заехал сюда из Тбилиси, не были знакомы!

— Откуда вы знаете? — Шамиль Асланович снова разливает коньяк в рюмочки, возводит взгляд на меня. — Мало ли кто что о вас знает… Известно, что вы — ещё и целитель, что к вам приходила внучка Сталина, — он протягивает наполненную рюмку.

— Спасибо. Больше не пью. И вообще мне пора в павильон, — позволяю себе, выходя из кабинета, почти крикнуть — Я сделал всё, что мог, измучился с вашим проклятым сценарием!

Пожилая секретарша Земфира привстаёт из‑за своего столика с пишущей машинкой:

— Что случилось? Шамиль Асланович такой добрый, так хорошо к вам относится!

Спускаюсь в вестибюль, пересекаю двор. Довольно! Пора уезжать от этой опасной, ложной жизни.

Из вестибюля павильона сбегаю по крутой, как трап, железной лесенке на дно громадного помещения, где ещё только идёт установка света. Где на фоне чудовищно исполненных Рафиком декораций гор почему‑то стоит высоченный подъёмный кран, из стеклянной будочки которого выглядывает тот самый старикан актёр, которого я видел на Главпочтамте получающим свои двенадцать с полтиной.

— Ремзик, дорогой! — взывает он сверху, — Когда же вы заснимете этот кадр? У меня болезнь предстательной железы! Остаточная моча. Писать хочу!

Отделившись от группы почему‑то одетых в папахи и черкески с газырями петеушников, режиссёр Ремзик кидается к сидящему посреди павильона Вадиму.

— Можем снимать, Вадим Юрьевич?

— Нет, — ответствует тот и объясняет, — Сами должны видеть, оператора нет. Оператор пошёл за жёлтым фильтром.

Вадим барственно расположился на раскладном парусиновом кресле рядом с какой‑то полной женщиной, держащей на округлых коленях раскрытый блокнот. Очевидно, ассистентша.

Подхожу ближе. И узнаю в ней не кого‑нибудь, а белозубую повариху из столовой обкома!

Чтобы скрыть замешательство, спрашиваю:

— Откуда взялся подъёмный кран? Что‑то не помню в сценарии такой детали.

— Режиссёрская находка нашего дорогого Ремзика. Первое появление старого мастера строительного ПТУ. Как бы с небес. Словно явление бога–отца.

— А почему пацаны ряженные?

— Послушайте, Ремзик зафонтанировал. Должны же мы растить национальные кадры! Нам за это деньги платят. В конце концов, вырежем в монтаже самые очевидные глупости. Хотите орешки кешью? Угощайтесь. Дуся, то есть Евдокия Ивановна принесла из обкомовского буфета. Согласилась ассистировать… Взял её на полставки.

— Писать хочу! — раздаётся сверху.

— Здравствуйте! Как вам понравилась моя панорама гор?

Оглядываюсь. Передо мной художник Рафик. Почему‑то запыхавшийся, со счастливой улыбкой на небритом лице. Держит в руках большую белую тарелку.

— Ничего себе. А какова судьба лука?

— Продал! Оптом. Знакомому грузину на базаре. Правда, за полцены. Купил старшему сыну джинсы!

— Сколько лет сыну?

— Четырнадцать.

— Прекрасно. А тарелка зачем?

— Как же! Перед съёмкой первого кадра нужно разбить на счастье, осколки раздать всем участникам. Разве не знаете?

— На свои деньги купил?

— Вадим Юрьевич дал! Только что прибежал из универмага, достал по блату. Продают сервизами, а мне нужна была одна тарелка. Нашлась забракованная, с трещиной! Смотрите, чуть заметная…

Не дослушав сагу о тарелке, поворачиваюсь к подбегающему ко мне Хасану.

— Что случилось?

— Шамиль Асланович велел немедленно везти вас в гостиницу.

— Почему?

— Не знаю. Сказал — немедленно. Сказал — вас там ждут.

Обречённо иду за ним к железной лесенке–трапу, убеждённый: приехало КГБ. Нашли спрятанные в моей московской квартире папки с рукописями и документами Марка… Сейчас павильон, студия, откуда меня увозит на «газике» Хасан, странным образом кажутся раем. Не успел я получить осколок тарелки на счастье!

В гостинице, в вестибюле почему‑то полно дыма. То есть пара. Как в бане. Из этой дымовой завесы на меня, как звери, бросаются директор гостиницы и дежурный администратор.

— Где ключи от номера?! Почему не сдали, уходя?!

— В чём дело?

— Сейчас увидите! — рычит директор.

Они ведут меня вверх по лестнице, оттуда по ступенькам сбегает дымящаяся вода. Идём вброд по залитому водой коридору второго этажа.

— Почему не перекрыли воду? — спрашиваю я, догадываясь, в чём дело. Им, этим злобным охранникам социалистической собственности не понять, почему у меня отлегло от сердца.

Дверь моего номера распахнута. Оттуда навстречу нам через порог скатывается вода. В умывальнике из крана по рубашкам, заткнувшим отверстие стока, падают капли. На полу вольно плавает один из моих тапочек, другой потонул возле окна.

Директор рычит:

— Немедленно составим акт. Паспорт не получишь, пока не заплатишь за новый паркет, за ремонт всей гостиницы, или сядешь в тюрьму!

Он продолжает угрожать, больно держа меня за локоть, а я думаю только о том, что без паспорта письмо на Главпочтамте мне не отдадут. Если оно есть.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Даже звонок здесь тихий, какой‑то особенно деликатный. Еле расслышал его из ванной, где стою у большого зеркала, бреюсь.

— Алло?

— Доброе утро! Вас просили разбудить к восьми. Это горничная. Что будете завтракать? Могу привезти горячие блюда: жюльен из шампиньонов, перепёлку с вареньем или омлет с сыром.

— Спасибо. В холодильнике полно еды. Скажите, это все входит в оплату номера? Или нужно платить отдельно?

— Что вы! Номер и питание, все услуги — бесплатно. То есть за все, наверное, платит обком. А что будете пить — чай или кофе?

— Кофе, с вашего разрешения.

— К нему есть горячие булочки. Принести?

— Принесите.

Едва успеваю добриться, в дверь стучат.

— Открыто.

В кружевном накрахмаленном чепце, в белоснежном передничке, крашенная блондинка вкатывает никелированный столик с кофейником, молочником, вазочкой с прикрытыми салфеткой булочками.

— Большое спасибо.

Она переставляет все это на круглый стол, где возвышается хрустальная ваза, переполненная виноградом, яблоками и гранатами, спрашивает, несколько фамильярно:

— Больше ничего не нужно, уверены?

Вадима здесь нет!…

А может быть, я просто грязная, вконец испорченная скотина?

— Меня зовут Алена. Если что надо, вызывайте. Дежурю до завтрашнего утра, — сообщает она, выкатываясь из номера вместе со своим столиком.

Открываю холодильник, отыскиваю среди навала снеди Масло, баночку с красной икрой. Вадим, глядя на то, как я кайфую: намазываю на разрезанную пополам тёплую булочку масло, икру, как подливаю в чашку из кофейника кофе, обязательно воскликнул бы — «Зеер гут!»

Парадокс! Он известный человек, народный артист РСФСР, остался в затопленной мною берлоге. А я туг. Наконец‑то судьба разъединила нас. И теперь мне уже не придётся невольно слышать, как он «играет в прятки» с поварихой из обкомовской столовой, или с кем‑нибудь ещё. Опять благодарно думаю о Шамиле Аслановиче. Узнав о том, что я забыл закрыть кран, о потопе и грозящих мне бедах, сам примчался в гостиницу, подключил к переговорам второго секретаря обкома. В результате передо мной даже извинились! Вечером я был перевезён с моим подмоченным барахлом сюда, в эту закрытого типа гостиницу ЦК, расположенную в саду, где‑то в самом центре города. Где я нахожусь, толком не знаю. Зато знаю точно: из трёх взятых с собой из Москвы верхних рубах осталась только та, что на мне. Две выстиранные, но не отполосканные, сварились в дымящемся умывальнике. Шамиль Асланович сказал, самолично помогая собирать мои вещи — «Не огорчайтесь. Купим новые». Вадим то ли ещё торчал на съёмках, то ли был отвезён в обкомовскую столовую. Переселение произошло без него.

Вечером я позвонил ему отсюда из номера. Но телефоны в той гостинице не работали, видимо, всилу учинённого мною стихийного бедствия. Сейчас звонить было рано. Дрыхнет обычно до десяти, занудно просит всех до этого времени его не беспокоить.

Конечно, это не самый большой грех — постоянно заботиться о себе. Но в поклонении огуречной силе, ежеутреннем натирании щёк есть что- то педерастическое. Мужчина должен быть мужчиной. Принимать любые возрастные изменения с достоинством. Не превращаться в стареющую кокетку, обставленную флакончиками с притираниями. С другой стороны, я сам только что употребил крем после бритья. Мог бы обойтись просто водой… Впервые ловлю себя на том, что все касающееся бритья — сама бритва, помазок, крем, одеколон — все, несмотря на постоянную нужду, всегда у меня высшего качества, по возможности, заграничное. Чем же тогда я отличаюсь от Вадима?

Журчащий звонок телефона.

— Слушаю.

— Говорит дежурный, лейтенант Назаров. За вами приехал водитель. Называет себя Хасаном. Что ему передать?

— Пожалуйста, скажите, через пять минут спущусь.

Несмотря на конец ноября, за отдёрнутой шторой по–летнему солнечное утро. Вчера Шамиль Асланович с присущей ему заботливостью настоял, чтобы сегодня я опять поехал с Хасаном куда‑то в горы, подышать кислородом. Сказал, что томиться каждый раз в павильоне нет смысла. Чтобы я прогулялся по горам, а к вечеру прилетит Нодар, и на следующий день мы с ним отправимся в Тархыз.

Так по–южному освещён сад за окном, что я решаюсь отправиться в путешествие без надоевшего плаща, в пиджаке с пододетым под него свитером.

Спускаюсь в беломраморный вестибюль, прохожу в двери мимо козырнувшего милиционера. Иду сквозь чёрную графику старинного сада к стеклянной будке у ворот, где дежурит звонивший мне лейтенант.

За воротами у «газика» дожидается Хасан. Низенький, с всегдашней тенью заботы на небритом лице.

— А может быть, никуда не нужно ехать? — несколько неискренне спрашиваю я, усаживаясь на сиденье рядом с Хасаном. — У тебя наверняка полно дел.

— Нет–нет! Хозяин велел показать другое ущелье. Там, правда, очень красиво. Вам понравится.

— Далеко?

— Километров тридцать. У нас все близко.

Вырвавшись из подкрашенных утренним солнцем грязи и хаоса городских окраин, едем по шоссе к синеющей череде гор. Справа и слева видна ещё зелёная травка, распаханные под зиму поля.

Угадал Шамиль Асланович, чем меня подкупить! Вот этой возможностью путешествовать. Без видимой цели. «Движение — все, цель — ничто», говорит мудрец. Эта косо взмывающая с обочины неведомая птица. Этот холодный ветерок, бьющий через приспущенное стекло, этот висящий над горами диск солнца… «Хасбулат удалой, где же сакля твоя?» — напевает Хасан.

Хотел бы подпеть, да слуха нет, толком не помню слов. Где ни приходилось жить и бывать на Кавказе, столько раз слышал во время застолий эту песню… Получалось, что бывал всегда в причерноморских городах, чаще всего в Сухуми. Теперь впервые оказался на Кавказе без моря.

— Хасан, где Чёрное море, в какую сторону?

— По той дороге, где замок. Там, за перевалом.

…За перевалом… Эх, было б лето, вызвать бы Жанну к морю, в тот же Сухуми, увидеть её в шипящей пене прибоя… Господи, знаю, неисполнимо…

Резкие вскрики автомобильной сирены. Слева, обгоняя, проносится новенький синий «мерседес» с крутящейся милицейской мигалкой на крыше. Летит к уже близким отсюда предгорьям. Вдруг разворачивается на пустынном шоссе, мчит навстречу.

— Начальник ГАИ всей республики, — мрачно объясняет Хасан. — Не понимаю, что я нарушил.

Прерывистый рёв мощной сирены проносится мимо. Снова нагоняет.

— Он сумасшедший? — спрашиваю Хасана.

«Мерседес», обогнав нас, застывает поперёк дороги.

— Не бойся, — говорю Хасану, — по–моему, ты действительно ни в чём не виноват. Попробую сам с ним и объясниться.

Выскакиваю из остановившегося у обочины «газика». Правая дверь продолжающего стоять поперёк дороги «мерседеса» отворена. Там внутри всего один человек. За рулём. В форме. Полковник.

— Садитесь. Вас‑то мне и надо, — доброжелательно протягивает руку. Сначала подумал, обознался, потом сообразил, что это вы самый и есть. Я Галиев — страшный человек.

— А я ещё страшнее, — пожимаю руку бледному очкарику с клочковатыми остатками волос над висками. Вид совсем штатский, болезненный. Облизывает пересохшие губы. Господи, да от него разит спиртным! — Слушайте, вам нельзя пить, у вас сахарный диабет!

— Откуда вы знаете?

— Говорю, я страшней всех начальников ГАИ! — Лучшая оборона — наступление. Чего он ко мне привязался? Пьяный, больной. Даже жалко его. — Хотите пересесть к моему водителю в «газик»? Он довезёт домой или на работу. А за «мерседесом» пришлёте своего сотрудника.

— Пусть Хасан следует за нами. Шамиль сказал, что вы поехали в горы, а мне нужно с вами срочно поговорить. Он давно обещал мне эту встречу. Не бойтесь!

— Что ж, даже интересно.

…Когда я возвращаюсь от Хасана и сажусь в «мерседес», полковник Галиев разговаривает по радиотелефону:

— Чтобы всё было в полном ажуре! Когда прибудет человек с той стороны, без нас не начинать. Ясно? — положив трубку, он трогает машину с места, снова спрашивает, — Откуда вы знаете, что у меня диабет?

— Чтобы не отвечать долго, скажу просто — интуиция.

— Интуиция… А что она ответит на вопрос, сколько я ещё проживу?

— Сами знаете. Будете пить, помрёте через какие‑нибудь полгода, если раньше не станете жертвой автокатастрофы.

— Ничего! Езжу на автопилоте!

Шоссе уже взмывает в горы. Он и в самом деле здорово ведёт машину, ловко обогнал крестьянина, гонящего вверх двух тощих коровёнок.

Не знаю, зачем я согласился на эту авантюру, мог бы не пересаживаться, вообще не вступать в контакт.

Оглядываюсь, «газик» преданно следует сзади.

Здесь, в горах, солнца уже не видно. Пасмурно. Косматые облака задевают вершины угрюмых елей.

Впервые сижу в «мерседесе». Отсюда, из тёплого, комфортного мирка всё, что за стёклами, кажется особенно неуютным, промозглым.

— Куда, собственно говоря, едем? — спрашиваю, понимая, что рано или поздно придётся выходить наружу. Без оставленного в гостинице плаща. — И вообще, как вас зовут? Почему мы не можем поговорить в городе, или здесь же в машине, раз вам это так необходимо?

—Думаете, завезёт в горы, ограбит, убьёт. Вы из тех, с кого взять нечего. Сразу видно. Зовут Марат, повторяю, страшный человек. Но только для тех, у кого есть автомобиль.

— Куда все‑таки едем, Марат?

— Можно сказать, приехали.

Крутой подъем, ещё один поворот, и машина неловко съезжает к маленькой площадке под елями, где уже теснятся мотоцикл и жёлтые «жигули» с фотографией Сталина на стекле. Дикое место. Никаких признаков жилья.

Прежде чем выйти, полковник на несколько секунд включает сирену, явно предупреждая кого‑то о нашем появлении. Сзади подъезжает «газик».

Из‑за разлапистых елей, мокрых кустов со стороны крутого склона пропасти возникает сначала голова в узкополой шляпе, затем и весь гнилозубо улыбающийся Казбек — редактор районной газеты.

Холуйски изогнувшись, он отворяет дверцу «мерседеса», и когда я ступаю на ковёр опавших листьев и хвои, говорит, чтобы напомнить о себе:

— Сты–хы. Пишешь сты–хы?

— Жди здесь, — приказывает Марат Хасану. — Кушать тебе принесут.

Марат и Казбек ведут меня к стене кустов и елей, за которой угадывается край пропасти. Издали, снизу, грозно рокочет река.

Оглядываюсь на Хасана. Тот ободряюще взмахивает рукой. И начинает протирать тряпкой стекла своего «газика».

Мостик. Узкий деревянный мостик с перильцами, ведущий к неизвестно как укреплённому над самой пропастью сараю с верандой. На ней расставлены столики. Далеко внизу бьётся в серых камнях голубая, как купорос, речка.

Сарай дощатый. Над черепичной крышей из трубы идёт дым. В холодном воздухе пахнет чем‑то вкусным, истинно кавказским.

Дверь навстречу отворяет толстяк–повар в белоснежном колпаке и заляпанном кровью переднике. В руке он держит нож–секач.

— Гамарджоба! — оценивающе оглядывает меня, словно будущую убоину.

— Салам алейкум! — невпопад ответствую я.

Большая тёплая комната. Стены покрыты лакированным бамбуком, коврами, на полках старинные медные и глиняные кувшины, висят изогнутые рога для винопития, мерцают скрещённые кинжалы. Все мои страхи исчезают.

— Алейкум салам! — неожиданно отзывается кто‑то из полутьмы.

Подходит человек с азиатским разрезом глаз, голым, как биллиардный шар, черепом.

Ахмед, — представляется он. — Где будем говорить, здесь или на воле?

Казбек и полковник Марат вопросительно смотрят на меня, и я понимаю, что Ахмед в этой компании — главный.

— На воле.

— Странное дело, Ахмед одет ещё беднее Хасана — ватник, такие же брюки, войлочные боты «прощай молодость».

Проходим мимо кухни на террасу. Пышногрудая девушка вместе с поваром уже сдвигает столики, накрывает их белой скатертью.

Облокотясь о перила, смотрю на увитый плющом и ежевикой противоположный край ущелья, на клекочущий внизу поток. Здесь, на этом склоне, над которым висит сарай, виден застрявший между камнями чей- то большой скелет.

— Это мишка. Медведь, — объясняет подошедший сзади полковник Галиев. — Садитесь. Пока все приготовят и принесут, погреемся.

Видок у него совсем штатский, дохловатый, несмотря на форму, погоны с тремя большими звёздами. Вроде меня, без плаща. Его плащ — «мерседес». На террасе, между прочим, прохладно, если не сказать, холодно. Вряд ли рюмка коньяка, налитая Казбеком, согреет меня, и я уже жалею о своём решении пировать на фоне дикой природы.

Таинственный человек Ахмед сидит у стола в единственном тут соломенном кресле, не мигая, смотрит на меня.

— Так в чём дело? — усаживаюсь на стул, выпиваю коньяк, ставлю пустую рюмку на скатерть.

— Подожди, не спеши, — говорит Марат. Он конвоирует девушку, несущую тяжёлый поднос с закусками. — Пришёл в духан — сначала отдохни. Здесь грузинская кухня, сюда из самого Тбилиси приезжают знатные люди. Сам Шеварднадзе был, сам Джуна со своими телохранителями. Лечила меня там, в комнате.

—Лечи, не лечи, все умрём! — вмешивается повар, водружающий настал блюдо с зажаренным молочным поросёнком. Кто что будет пить? Есть виноградная чача, есть виски, шотландский джин, есть «напереули», «изабелла», прекрасное «лыхны», натуральное «киндзмараули». Кому что открывать?

Я лично начинаю с откупоренной девушкой бутылки пахнущей летним зноем «изабеллы». Это вино хорошо и под прекрасно приготовленное лобио, и под сациви.

Марат пьёт вперемежку то чачу, то виски. Закусывает только какой‑то кудрявой травкой.

Казбек пробует понемножку всё, что имеется. Один Ахмед удовлетворяется нарзаном, даже не притронулся к цыплёнку табака, лежащему на его тарелке. Повар то приходит сам, то присылает с девушкой все новые бутылки и блюда. Красивая. Рыжеватая. Всё, что она делает, делает старательно, слишком старательно. Забитый, отупевший человек.

— Как вас зовут?

— Тамрико, — отвечает она, не поднимая глаз.

— Тамрико, там, на улице Хасан. Ему дали поесть?

— Дали. Сама выносила, — шёпотом добавляет, — полковнику нельзя пить. Прошлой раз вызывали сюда «Скорую помощь». Через два часа приехала. Мог умереть.

— Не твоё дело! — вмешивается Марат, — Может быть, хочу покончить самоубийством! Закон не запрещает. Если бы у тебя, не дай бог, был сахарный диабет… Ладно! Иди на кухню, на своё место, — он снова наливает себе чачу в хрустальный стопарик.

— Поднимем тост за этого человека из Москвы, — обращается ко мне Казбек. — Ты пишешь сты–хы, сценарии кино, можешь видеть, что есть под землёй, находить могилы и другие вещи.

— Интересно, откуда стало известно, будто я могу что‑то находить? — я возмущён тем, что он называет меня на «ты»! — Фотографировали у замка, следили за мной?

— Вот шакал! Тебя просили? — полковник хватает Казбека за ворот и встряхивает так, что у того сваливается шляпа.

— Отпусти, сам разберусь, — Ахмед нагибается над столом, придвигает к себе консервную банку, поддевает длинным ногтем шпротину и отправляет в рот. Утеревшись краем скатерти, снова откидывается на спинку соломенного кресла. Как бы вспоминая, говорит:

— Один тип под общим названием Казбек имел двух друзей. Все они жили в большом городе, учились в одном классе. Казбек писал стихи, всегда посылал в «Пионерскую правду». Ни разу их там не напечатали. Когда друзья выросли, у них был большой чемодан. Двое уехали. Третий должен был спрятать чемодан в лесу, закопать в землю. Теперь не знает, где это место… Если бы это не был тип под общим название Казбек, мы бы решили, что он украл чемодан и всё, что в нём есть. И тогда не было бы вопросов, и он писал бы сейчас свои стихи на том свете. Но все знают, что этот тип, названный именем великой горы, трус. Или, как правильно сказал сейчас Марат, шакал. Он не посмел бы это сделать. Он сделал ещё хуже: просто потерял это место. Семь лет я хотел выпить нарзана в таком вот «духане». Моему другу пришлось умереть. Так бывает. Теперь мне нужны деньги, большие деньги.

Выясняется, чемодан набит облигациями всех внутренних выигрышных займов, выпускавшихся с довоенных времён. Ахмед, Казбек и их умерший приятель ещё со школьных времён, с седьмого класса выпрашивали у родственников, крали у родителей, позже выменивали на нитки, иголки, на хлеб у бедных старушек ни на что не пригодные разноцветные бумажки. Никто из взрослых не верил, что облигации когда‑нибудь можно будет превратить в деньги. Иные отдавали их попрошайкам кипами.

Только трое школьников–глупцов не теряли надежды.

И вот теперь оказалось, что советской власти иногда можно верить. «Известия», «Советская Россия» и другие газеты печатали таблицы тиражей погашения. Теперь достаточно было бы предъявить облигации в любой сберкассе, и пустые бумажки стали бы реальными миллионами рублей. Только вот Казбек не может найти место, где зарыл чемодан.

Поглядываю на Казбека, на начальника ГАИ, на Ахмеда. И понимаю: если удастся найти чемодан, потом могут убить. Не удастся — тоже.

Спрашиваю безучастным голосом:

— Чертёж, карта какая‑нибудь осталась? Хотя бы грубая схема?

— В том‑то и дело, — отвечает полковник. — На днях вместе выезжали в тот лес. Даже зарубок на деревьях не оставил. Нельзя было поручать такому, как Казбек это дело. То говорит, на опушке под грабом, то под буком. Поэт. То есть идиот. Что с него взять?

— Меня Расул Гамзатов братом назвал! — затравленно огрызается Казбек.

Между тем Ахмед, которому, видно, надоела болтовня, вынимает из кармана ватника нечто вроде чёрного треугольного кисета, шмякает его рядом с моей тарелкой.

Кисет с сургучной печатью, Пломбой. С надписью — «клеймо пробирного надзора СССР».

— Золотой песок! Наши джигиты имеют связь с Дальним Востоком.

— Извините, у вас своя жизнь, у меня своя, — говорю, адресуясь к полковнику. — Мы с Хасаном ехали совсем по другому делу. И вообще я занят на киностудии. Завтра должен отправляться с археологом в Тархыз. Потом уезжаю домой в Москву. С чего вы решили, будто я могу найти этот чемодан?

Полковник обнимает меня за плечи, с пьяной нежностью шепчет в ухо:

— Подожди, не спеши… Если б то, что в чемодане было железное, мы бы пригнали роту сапёров с миноискателями. Но там бумажки. Окажи нам услугу, и будет тебе хорошо, он пытается гладить меня по голове липкой ладонью, зовёт обратясь в сторону кухни — Тамрико!

Рыжеволосая девушка выглядывает из‑за занавесей, заменяющих дверь, и уже Ахмед что‑то приказывает ей на незнакомом для меня языке.

— Сейчас тебе будет хорошо, совсем хорошо, — повторяет полковник.

Я с ужасом воспринимаю эти слова, убеждённый, что девушку обрекут мне в дар.

Тамрико возникает у стола с чем‑то длинным, обёрнутым промасленной мешковиной. Опускает передо мной на скатерть среди тарелок и рюмок.

— Полезная вещь, и в Москве пригодится, дорогая вещь… — приговаривает Марат, в то время как Казбек услужливо разматывает мешковину.

Передо мной автомат Калашникова. Новенький. В смазке. Рядом у бокала недопитого киндзмараули лежит кисет с золотым песком.

Но бред! Признаюсь тебе, читатель этого повествования, мне вдруг становится особенно интересно жить на свете! До чего же прекрасно ощущать свою значительность в глазах людей! Особенно здесь, в этом духане, который, по–видимому, является воровской хазой.

Автомат мне даром не нужен. Я и стрелять‑то из него не умею. Да и не способен кого‑либо убить. Золотой песок не нужен тем более.

Помню, Тарковский рассказывал мне, как какой‑то сильно подгулявший командировочный однажды расплачивался в кафе «Националы», сыпал в руки официантке и прямо по скатерти золото, наверное, из вот такого же кисета… Через десять минут за ним приехали…

Нет, ни золото, ни автомат мне не нужны, хотя их присутствие придаёт обстановке некоторый романтизм. А вот деньги, если эта компания захочет поделиться, заплатить, в конце концов, за труд, деньги мне пригодятся. Это может быть сумма побольше киношного гонорарчика. Как‑то видел старинное кольцо с жемчугом в комиссионке на Арбате. Жанне бы понравилось… К Чёрному морю сманил бы, в тот же Сухуми. Если б не Марк… Не хватает, чтобы с бумагами Марка у меня нашли автомат!

— Спасибо за доверие. За угощение. Подарков не возьму. С такими подарками любой из вас легко сдаст меня КГБ или милиции. Что касается чемодана — попробовать можно, даже интересно. Значит, завтра я должен на день–два уехать в Тархыз. Сегодня, как видите, собирается дождь, да и вина достаточно выпито… Когда вернусь, попробуем. Договорились?

— Мы уезжаем первые, вы — потом, — Ахмед поднимается, и забирает со скатерти кисет с золотым песком, автомат.

Он подходит к задремавшему полковнику Марату Галиеву, встряхивает за плечо. У того слюна из уголка рта, открывшиеся глаза за очками с толстыми линзами ничего не соображают.

— Веди его к своей машине, отвезёшь домой, — приказывает он Казбеку и, выходя вслед за ними, на миг оборачивается. — Найду тебя сам. Настучишь — отрежу язык.

Взгляд невозможно забыть. Адский.

Я остался один. Передо мной натюрморт едва начатого кавказского пира. Дождь. Под полом духана шумит река. Как во сне о стеклянном доме. Наливаю в рюмку киндзмараули, вижу возникшую у стола Тамрико с подносом в руке. Она ставит его на скатерть, собирает грязную посуду. Вдруг быстро–быстро начинает шептать:

— Увезите меня отсюда. Что угодно буду для вас делать, только заберите. Хоть в Россию, хоть в Грузию. Здесь у меня один путь — стать проституткой. Ахмед вас обманул. Там не только облигации. Там ворованные доллары. Он имел десятьлет по мокрому делу, сидел на Колыме, убил своего товарища, бежал, в сентябре появился. Полковник его боится, все боятся. Ахмед до ареста был «зверком», «держал» поезда и базары.

— Что такое «зверок»?

— Представитель воров и убийц наших мест на их сходках. Я все слышала. Спасайтесь отсюда! И меня заберите. У меня никого на свете, ни отца, ни мамы…

ПИСЬМО

«Здравствуй, Ёжик!

Последнее время узнала несколько новых людей — любопытных, талантливых, и даже один умный. Рада за тебя, что, наконец, начались съёмки. Где съёмки, там и киноактрисы. Надеюсь, ты создал в сценарии хоть одну достойную женскую роль.

Не терзайся тем, что твой Шамиль Асланович тебя не отпускает. Я снова уезжаю в командировку. Видимо, так пройдёт весь остаток года.

Марк, по моему поручению, звонил папе в этот заповедник ветеранов партии. Ему ответили, что все в порядке.

Как твой режиссёр Вадим? По возможности, не будь с ним ёжиком. Если ваше творческое содружество продлится, оно сможет принести тебе пользу. По крайней мере, сейчас мы с Марком совсем спокойны за тебя.

Целую. Жанна».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

— Посмотрите, Вадим, какие длинные лоснящиеся иглы! Густые!

— Уберите эту гадость со стола! Сейчас принесут обед.

— Не бойтесь. Смотрите, как лакает молочко, подбирает размокший хлеб… Добрый, не кусается.

— Да вы ещё и сентиментальны… Сдохнет он здесь!

— Почему? Заберу с собой в Москву, будет топать по ночам. Не так одиноко. Недаром одна женщина называет меня Ёжиком.

— От кого писем всё время ждёте? Если бы эта «одна женщина» вас любила, не подбирали бы на дорогах подобных тварей. И вообще, вместо того, чтобы срочно обсудить дурацкое предложение Ремзика, чуть не полчаса разговариваем о еже. Уберите, уберите со стола эту гадость!

Переставляю на пол блюдце с молоком и размокшим белым хлебом. Осторожно, при помощи сложенной вдвое салфетки, переношу туда ёжика.

Я подобрал его сегодня, когда мы с Хасаном отъехали от духана в горах. «газик» едва не сшиб колесом зверюшку, пересекающую мокрый асфальт. Я выскочил из кабины, подхватил свернувшееся клубком животное, искололся. Ёжик был реальный, живой, более реальный, чем всё, что случилось в духане, чем вся эта неправдоподобная история.

Дежурный милиционер с большим недоумением проводил меня взглядом, когда я прошествовал мимо него через проходную к гостинице с ежом в руках.

В холодильнике, полном продуктов, не оказалось молока. Пришлось, оставив ёжика за хозяина, снова выходить из номера, бегать по улицам в поисках магазина, пока я не купил вожделенный треугольный пакет.

Ёжик с жадностью набросился на угощение. Я сидел у стола, смотрел, как он суетится вокруг блюдца, фыркает, когда снизу позвонили, что ко мне пришёл посетитель.

Это был Вадим. С каким‑то пакетом подмышкой.

Он сказал, будто приехал обсудить предложенные режиссёром Ремзиком поправки, а на самом деле, этот поклонник огурцов решил бесплатно пообедать здесь, у меня, ибо в обкомовскую столовую теперь боится ходить.

— Почему? — спрашиваю я, в то время как горничная Алена вкатывает на столике заказанный по телефону обед из трёх блюд.

— Это для меня или только для него? — интересуется Вадим, оглядывая стройные ноги Алены.

— Уж как хотите, — улыбается она. — Был заказан один обед. Могу принести второй. Ёжик! Какая прелесть! Так что, нести второй обед?

— Благодарю. Я сыт. Заказано для гостя.

Вадим сосредоточенно похрустывает салатом из огурцов, принимается за фруктовый суп, все так же молча поедает телятину с жареной картошкой. Перед тем, как приняться за ежевичный кисель, мрачно сообщает:

— Моя Дуся, ну, повариха Евдокия Ивановна, которую я взял на полставки себе в ассистентки, оказывается, имеет мужа!

— Подумаешь, невидаль!

— Да! Но муж — директор этой столовой Он что‑то заподозрил. Дуся звонила ночью, сказала, что этот грубый кавказский человек хочет пристрелить меня. Что вы смеётесь? У него вся милиция в руках, все, кого он кормит, вся местная власть. Убьёт, и ему ничего не будет!

— Если убьёт, вам‑то уже будет всё равно, — меланхолично отзываюсь я. — Не так ли?

— Послушайте, шутки шутками, а вы не могли бы попросить Шамиля, чтобы он тоже перевёл меня в эту охраняемую гостиницу?

— Сами и попросите. Это же ваш давний приятель. Вы сюда ездите постоянно как худрук студии. Я здесь ничто.

И вот тот самый человек, который только что съел неплохой обед, и, казалось бы, должен быть настроен благодушно, устраивает настоящий скандал, истерику.

— Верно, вы здесь — ничто! Не понимаю, почему с вами тут носятся, словно с шахом персидским! Шамиль заботится о здоровье, посылает с Хасаном в горы дышать чистым воздухом, покупает рубашки в закрытом распределителе.

— Какие рубашки?

— Импортные! Советовался со мной о размере — сорок первый или сорок второй. — Вадим указывает на лежащий на диване пакет. — Чем вы их тут всех покорили? Приглашают в гости на пиры, в форелевое хозяйство, где рыбачит Брежнев… Живёте теперь в гостинице, где останавливаются первые секретари.

— Вадим, все благодаря вам! Вы меня познакомили с Шамилем Аслановичем, всё закрутилось из‑за вас, — говорю и чувствую, как ёжик топчется вокруг моих ног, влезает на ботинок. — Видит Бог, я палец о палец не ударил, чтобы поселиться в этой гостинице.

— Да? Напрасно вы привлекаете в свидетели своего Бога! Каким‑то образом распространили здесь миф о том, что якобы можете отыскивать клады, о своих феноменальных способностях. А эти провинциальные дураки поверили. Словно с шахом персидским носятся! Уверен, Шамиль тоже поддался этим чарам, чего‑то хочет от вас!

— Кстати говоря, чего? Как вы думаете?

— Не знаю.

— Вам‑то откуда известно, будто я могу отыскивать клады? Кто вам сказал? Мы познакомились, когда вы пришли с моей потерянной записной книжкой. Давно хочу спросить, скажите честно, вы тогда уже знали о моих «чарах»? — Испытующе смотрю на Вадима, остановившегося передо мной на ковре посреди гостиничного номера.

— И не подозревал!

— Но кто‑то же первый сказал вам об этом Кто? Осторожно! Не наступите на ёжика.

— Когда я подобрал в телефонной будке на Соколе эту записную книжку, я увидел там фамилии кое–каких знакомых, естественно, позвонил им в свободную минуту. Из праздного любопытства — кем может оказаться владелец книжки. В тот день я в очередной раз поссорился с женой! Эта сука вывела меня из творческого состояния. Среди прочих номеров там у вас записан и тбилисский телефон моего случайного знакомого, археолога Нодара. Тут мне стало совсем интересно, овладел азарт поиска, я позвонил и туда, в Тбилиси. Нодар сказал, когда я прочёл ему фамилии известных москвичей, которых я уже обзвонил — «Это почти наверно, тот парень, который нашёл мне в Археополисе захоронение до нашей эры!» Нодар‑то и дал номер вашего телефона, просил передать привет.

— Привет вы не передали, зато, когда были здесь до меня, протрепались об этой истории Шамилю Аслановичу.

— Нодар, Нодар рассказал, за дружеским столом. Все‑таки необычный сюжет. Тем более, ваше имя ему уже было откуда‑то знакомо.

— Откуда? Он‑то и надоумил вас пригласить меня в качестве доработчика сценария, так? А ему‑то что нужно найти?

— Шамиль, конечно, плод системы, но лично абсолютно честный человек. Боюсь, свернёт себе шею. А этого мне бы очень не хотелось…

— Понятно. Прекратится ваше худручество… Ну, теперь‑то вы осознали, что я не распускал о себе никаких слухов? Действительно, всем, что здесь со мной происходит, я обязан только вам и Нодару. Не порите истерику. Давайте думать о том, как мне поскорей убраться, уехать. Сегодня одна девушка так и сказала — «Спасайтесь отсюда!».

— Ваша горничная? Алена? Она дежурит круглые сутки? И по ночам?

— Не горничная. Не Алена. Поговорите с Шамилем Аслановичем, чтобы он отпустил меня через два дня. Дело своё я сделал, гонорар получил. Он сам сказал, что на съёмках я практически не нужен. Узнайте, чего он от меня ещё хочет? Может, отчалим вместе, тем более, вас хотят застрелить.

— Вам хорошо веселиться, иронизировать! Вам не нужно художественно руководить этими идиотами Ремзиками и Рафиками. Муж моей Дуси, говорят, на самом деле, патологический ревнивец, сумасшедший. В отличие от вас, я не могу уехать до окончания съёмок и монтажа.

— Ох, Вадим, дорого же обошлась вам эта Дуся!

— Она милая, жаркая. Натаскала мне в номер две сумки зелёных огурчиков. Парниковых. С пупырышками и жёлтыми цветочками! У них в столовой всегда есть. Круглый год!

— Вадим, хочу сделать официальное заявление: мы с вами ведём здесь фантастическую жизнь. Каждый по–своему. Что, не так?

— Тогда зачем же вы торопитесь с ней расстаться? — он вдруг помягчел, смотрит на часы. — Если уедете, мне будет вас нехватать. Кстати, зачем, собственно, я приехал. Великое творческое предложение Ремзика заключается в том, чтобы, пока не поздно, переделать местного мастера производственного обучения на приезжего русского! Так сказать, учит старший брат… Идея, к сожалению, понравилась Шамилю. Теперь вам придётся заменить не только имя, но и поговорки, прибаутки и т. д., по всему сценарию.

— Ремзик меня не удивляет. Но каков Шамиль Асланович! Нет уж, друзья, меняйте как‑нибудь сами…

— Что ж… Мне пора возвращаться в павильон на вторую смену. Может, вместе?

— Жду Нодара. Сегодня должны выехать в какой‑то Тархыз.

В дверь стучит и заглядывает Алена.

— Можно убрать?

— Да. Благодарю вас, — отвечает Вадим. — Обед был вкусный, даже изысканный. Почти как в Париже.

Надевая пальто, долго смотрит, как она составляет грязную посуду на свой катящийся столик. Кивнув мне, выходит с ней из номера.

За это время ёжик исчез из моего поля зрения. Блюдце с остатками хлеба и молока стоит на ковре, а ёжика нет ни под обеденным столом, ни под тумбочкой телевизора, ни под письменным столом, ни под креслом, ни во второй комнате под деревянной кроватью. В растерянности расхаживаю повсюду и замечаю на диване оставленный Вадимом пакет.

В нём две запечатанные в прозрачный целлофан рубашки — синяя, бархатная, и белая с широкими синими вертикальными полосами. И ещё в пакете — записка на бланке директора киностудии: «Дорогой мой, поскольку ваши рубашки испортились во время наводнения в гостинице, примите этот скромный подарок. Передаю с Вадимом Юрьевичем, так как еду на пленум обкома. Когда послезавтра вернётесь с Нодаром из Тархыза, позвоните. Нужно будет увидеться, у вас или в другом месте, для важного разговора. Шамиль».

Рубашки так красивы, что даже жалко распечатывать целлофан, примерять их. Да ещё не вымывшись после поездки в горы.

Отворяю дверь в ванную, зажигаю свет, и первое, что я вижу — ёжика, уткнувшегося в кафельную стену. Видимо, спит. Не реагирует ни на электричество, ни на прикосновение моих пальцев, ни на переливчатый звонок телефона.

— Добрый день. Говорит дежурный. Туту трубки какой‑то гражданин, просит с вами переговорить.

— Слушаю.

— Дорогой мой, это я, Нодар. Так получилось, что мы с Хасаном подъехали сюда прямо с аэродрома, ждём тебя у проходной.

— Нодар, здравствуйте! Очень рад. Зайдите вместе с Хасаном! Выпьем хотя бы кофе, на дорожку.

— Некогда. Будем отдыхать в горах. Хорошо бы затемно добраться до места. Надень что‑нибудь потеплее и спускайся.

Положив трубку, спохватываюсь — «что будет с ёжиком?». Надеваю плащ, заглядываю в стоящее на полу блюдце. Молока там ещё достаточно, хлеб есть. Еды хватит. Не позже чем послезавтра должен вернуться.

Запираю дверь номера и, на всякий случай, заглядываю по пути к лифту в комнату горничной.

— Алена, на днях вернусь. Пожалуйста, подлейте, если понадобится, молока моему ёжику, присмотрите за ним, ладно?

— Ладно, — она гладит на доске сборчатую оконную штору, мечтательно поднимает взгляд на меня. — А правда, что Вадима Юрьевича часто показывают в кинопанораме?

Успел. И здесь он успел забросить свою удочку!

Как хорошо идти сквозь оголённую чистоту старинного сада, знать, что тебя снова ждёт путешествие в горах, что твоим спутником будет, наконец, не какой‑нибудь корыстолюбец, а человек открытой души, замечательный археолог, даром, что он когда‑то пару раз пролетел сверху вниз мимо твоей вагонной полки…

Подхожу к «газику». Хасан, пользуясь свободной минутой, протирает окна, за стеклом виден характерный силуэт тощего Нодара в войлочной сванской шапочке. А рядом «жигуль». Жёлтого цвета. С фотографией Сталина на лобовом стекле.

Интересно, что с тех пор, как сегодня в духане его назвали шакалом, Казбек словно бы совсем перестал скрывать свою сущность: странно пригнувшись стоит в шляпке за своей автомашиной.

— Что вы тут делаете? То ли крадётесь, то ли прячетесь?

— Решил немного отлить перед большой дорогой, — отвечает он и, заговорщицки улыбаясь, словно напоминая о том, что мы товарищи по цеху, повторяет, как пароль, идиотскую фразу. — Сты–хы! Пишешь сты-хы!

— Ты не можешь запретить ему ехать, куда он хочет, — заявляет Нодар, дружески обнимая меня, когда я сажусь рядом с ним на заднее сиденье «газика». — Этот прилипала имеет право на свою степень свободы. Но фиг я ему дам поживиться…

— Да откуда он вообще узнал о нашей поездке?! — возмущаюсь я.

— Говорит — сами объявили об этом утром в духане, — оборачивается Хасан, трогая с места машину.

В самом деле, зачем, какого рожна я чистосердечно растрепался не только Казбеку, всей этой компании?

Угрюмая тень провинциальности давит город, как ранние ноябрьские сумерки. Ещё только четыре часа дня. Унылым силуэтом проплывает мечеть, превращённая в атеистический музей, почему‑то всегда закрытый. А вон, на углу, и моя прежняя гостиница. Проезжаем мимо толп народа на загаженных автобусных остановках. Старуха у входа в сквер продаёт из мешка семечки. По скверу подросток в школьной форме гонит стадо овечек.

Справа и слева возникает заводской район, за которым как‑то вдруг кончается город.

Нодар достаёт из дорожной сумки плоский пакет, разворачивает, шурша тонкой бумагой.

— Не терпится показать тебе эту штуку. Нам, участникам афинского конгресса, устроили сюрприз — экскурсию в Коринф. Было тепло, как летом. На живописнейшей дороге вдоль моря стоит как бы древнегреческий храм, а на самом деле, магазин сувениров. Я сразу увидел этих весёлых дельфинов — копию фрески из Миносского дворца на Крите. Решил, повесишь на стене в своей московской квартире кусочек моря и Древней Греции. Нравится?

— Очень тронут.

— Чудесно! Счастье — делать подарки, которые нравятся!

— Он и моим пацанам привёз большой подарок, — говорит Хасан. — Такой конструктор, которого ни у кого в городе нет. Называется «Лето»!

— А Вадиму что‑нибудь привёз? — спрашиваю я.

— С какой стати? Мы не друзья. Сам наверняка бывает заграницей, может купить себе что хочет.

— Где вы познакомились?

— Здесь. Когда Шамиль уговорил меня стать консультантом вашего, смею сказать, халтурного кино. Он тебя на руках носит. Сегодня успел рассказать мне про потоп в гостинице, как выручил тебя. На зависть Вадиму.

Нодар рассказывает о рыбном рынке на окраине Афин, об увиденной там необыкновенной длины и толщины глубоководной рыбе, похожей на питона, о том, как вечером, накануне отлёта пировал с греческими коллегами–археологами в приморском ресторане.

Глядя на редкие огоньки предгорных аулов, спрашиваю:

— Хасан, извини, пожалуйста, за занудство. Если глядеть отсюда, в какую сторону море?

— Туда, — взмахивает Хасан рукой назад, за своё плечо.

Оглядываюсь и вижу сквозь заднее стекло неотступно следующие за нами «жигули» с фотографией Сталина.

Вот ведь что обидно: этот самый Казбек наверняка знает, зачем Нодар везёт меня в Тархыз, а я только теперь, быть может, наконец, конкретно уразумею, в чём дело.

— Не хотел заранее говорить, чтобы ты не сказал «нет». — Нодар, видимо, решается изложить суть затеи. — Ты, конечно, должен знать, что христианство пришло сюда, на Кавказ, раньше, чем в Россию. Оставив основную экспедицию работать в Абхазии, в Археополисе, а ковыряться там ещё десятки лет, я в прошлом году по наводке Шамиля попал сюда, на Северный Кавказ. Оказалось, здесь в безлюдном месте, где в баснословные времена было языческое капище, существует забытое древнехристианское кладбище. Причём языческое капище функционирует до сих пор. Мало того, Шамиль познакомил меня с епископом, у которого мы сегодня будем ночевать. Замечательный, ещё совсем молодой для такого сана человек! Ему всего тридцать шесть лет, и он с большим интересом ждёт знакомства с тобой.

— Почему?

— Сколько понимаю, всё, что я рассказывал о тебе, вызвало у него поразительное волнение. Короче говоря, владыка Георгий жаждет с тобой познакомиться.

— Очень лестно. В самом деле. Но скажи, наконец, что нужно найти? Ты ведь помнишь, прежде чем что‑либо искать, я должен представить себе искомое в голове. Иначе ничего не получится.

— Видишь ли, раннехристианское кладбище вдрызг разграблено ещё до царя Гороха, каменные гробы разбиты, содержат только остатки костей. Нужна невскрытая гробница с покойником, со всеми следами материальной культуры тех времён — одеждой, украшениями…

— А чемодана с облигациями не нужно? Если там все разграблено, откуда я возьму такое захоронение?

— За два сезона мои археологи с местными рабочими перевернули кубы земли, всю территорию, она, как ты завтра увидишь, довольно ограничена. Ничего не нашли. На тебя одного надежда. Истрачена куча денег. Ситуация, как тогда в Археополисе: не могу датировать появление христианства здесь, поставлена под угрозу гипотеза, о которой я докладывал сейчас на конфессе в Афинах. Все‑таки рассказал там и о тебе, о твоём методе. Теперь жди приглашений отовсюду, где занимаются археологией, со всей стран мира.

— Мерси.

— С тебя пол–литра за рекламу. А пока что я привёз плоскую зелёную бутылку чудесного кипрского вина. Разопьём с тобой и Хасаном в случае удачной находки. Не найдёшь — тоже разопьём. С горя.

— Как всегда, ровно гудит мотор «газика». Хотя вечер ещё только начинается, в горах темно. Слушаю Нодара сквозь наваливающуюся дрёму и думаю о том, что с него станет и вправду разболтать в Афинах обо мне, как он разболтал здесь. В конечном итоге, это может быть и хорошо — каким‑нибудь образом убережёт от ареста из‑за связи с Марком, из‑за того, что храню его бумаги. Думаю о том, что в городе проехали мимо Главпочтамта, а я не заглянул в окошко «до востребования»… Нелепо, ужасно нелепо, что Марк хорошо ко мне относится, можно сказать, любит. Насколько легче было бы, если бы он меня ненавидел. Как ни в чём не бывало, прошлой осенью ночью привезли с Жанной свои папки, попросили спрятать. Сложил в нижнем отделе секретера. С симпатией отношусь к диссидентам, ноя лично занят другим, не менее важным делом… А вдруг не найду Нодару древнего захоронения. Давно не тренировался… Подумалось о брошенном в гостинице ёжике.

Дрёму прерывает возглас Нодара:

— Не пропусти, Хасан! Метров через двести съезд с асфальта направо вверх. Там дуй почти до вершины, и мы у цели. Помигай поворотником Казбеку, чтобы этот дурак не проскочил мимо. Там, дальше, тупик, не развернёшься.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Гримаса плача, когда она у мужчины, отвратительна. Особенно, когда на лице у такого мужчины, как Казбек. Да и я, наверное, тоже хорош.

Боже мой! Что происходит! Сижу над открытой мною древнейшей могилой, где сегодня Нодаром найден золотой крест, да ещё фрагмент пергаментного свитка, плачу вместе с Казбеком…

Нет, мы не оплакиваем неведомого человека, умершего более тысячи лет назад, и, судя по сохранившимся остаткам одеяния имевшего сан епископа.

Всё, что до сих пор случалось со мной здесь, на Северном Кавказе, было нелепой фантасмагорией, чем‑то ненастоящим. Истинное началось, застало врасплох, лишь с позавчерашнего вечера, когда мы с Нодаром приехали в резиденцию епископа на горе.

Хотя именно это истинное сначала показалось фантастичным.

После того, как мы въехали в заранее открытые ворота, какая‑то девочка лет двенадцати встретила нас, молча проводила, сперва вверх по крыльцу, затем по открытой галерее, в комнату, где на высоком старинном кресле с резной спинкой и подлокотниками восседал в темно–фиолетовой рясе с высоким посохом в руке красавец–епископ.

— Прибыли, слава Богу, — произнёс он и так протянул руку сначала Нодару, затем мне, что не поцеловать её было бы хамским вызовом.

После короткой беседы владыка Георгий пригласил нас пройти в соседнюю комнату, откуда с самого начала слышались уютные звуки, тихая симфония посуды, выставляемой к вечерней трапезе.

Мы расселись вокруг уже накрытого стола, и я отметил: Хасана и Казбека с нами нет. Констатация этого факта была неприятна, бросала тень на понравившегося епископа.

Он сидел в торце стола, негромко на фузинском языке давал указания прислуживающей высокой седой женщине и той самой девочке, которая встретила нас у ворот.

Она приковывала к себе внимание. Особенно с того момента, Как я столкнулся с ней взглядом. Глаза её были необыкновенной черны, магнетичны.

Нодар и владыка Георгий разговаривали о чём‑то то на грузинском, то, из уважения ко мне, на русском языке, но я почти не участвовал в разговоре.

Глаз не мог отвести от девочки. С каждым мгновением становилось всё более очевидным: она не человек, но ангел. Не тот сусальный, каких изображают в церквах и на открытках, не ангел в переносном смысле.

Буквально ангел. Настоящий. Одетый в длинное ситцевое платьице в горошек, серенькую кофточку.

— Кто это? — спросил я епископа, когда девочка вышла из комнаты, вынося блюдо из‑под лобио.

— Мзия — моя племянница. — Он просиял.

Она вернулась, неся на подносе серебряные ложечки и сахарницу. Мы снова столкнулись глазами. В её взгляде было нечто вневременное, ни в чём не заинтересованное. Всезнающее.

И снова мысль о Хасане и Казбеке, которых не пригласили к этому столу, пронеслась в голове. Но я уже не был уверен в том, что это моя мысль…

«Мистика! Чепуха! Усталость от пестроты впечатлений последних Дней, — подумалось тогда. — Немедленно уснуть, отключиться! Тем более, завтра Нодар потащит искать могилу. Осрамлюсь перед ним, перед епископом. Да что там! Получится срам чуть ли не на весь Северный Кавказ. Скажут — даром ест хлеб, даром возим, даром все показываем…».

Епископ поручил высокой седой женщине, матери Мзии, отвести нас в гостевую комнату на верхнем, втором этаже. В соседней, как выяснилось, уже спали Хасан и Казбек.

Спал я тревожно. Снилась, мерещилась Жанна. Проснувшись в третьем часу, стал мучительно размышлять о том, что считаю себя христианином, Жанна и Марк — тоже несколько лет назад крестились, каждое воскресенье ходят в церковь, соблюдают все посты, потом шумно разговляются под водочку. Всегда много гостей, таких же христиан–диссидентов. Там же и я, грешный… Честные, бесстрашные люди, может быть, лучшее, что есть в стране. И все же… Взять хотя бы мои отношения с Марком. Не говоря уже о Жанне…

Как все‑таки она ко мне относится? Ведь в прошлом году буквально через день после того, как страсть бросила нас друг к другу, когда, казалось, ничто в мире не может стать роднее, ближе, через сутки она, будто ничего не стряслось, стала расписывать мне в кафе «Националь» как она любит Марка.

Можно было сойти с ума. Шёл двенадцатый час вечера. Я молча слушал Жанну, пил водку. «Ёжик, — сказала она, — тебе не идёт пить. И вообще, ты придаёшь слишком много значения простым вещам.»

В это время в кафе вошёл в высшей степени респектабельный молодой человек. Несмотря на поздний час, он был с портфелем. С лацкана его пиджака свисала медаль «За оборону Москвы». По возрасту он никак не мог участвовать в обороне столицы. Канцелярская крыса, этот вульгарный тип вздумал заказть борщ в двенадцатом часу! В «Национале»!

Я зорко видел — дымящуюся тарелку борща ему принесли.

Жанна в это время продолжала рассказывать о Марке.

Я встал. Подошёл к этому типу, который начал было хлебать свой борщ, просунул пальцы под его медаль, выдрал её с мясом, швырнул в борщ.

Хоть я был совершенно пьян и несчастен, я понимал, что сейчас появится милиция, что произойдёт нечто ужасное.

Но человек, мгновенно выловив медаль из раскалённого борща, бросился вон из кафе.

Потом Жанна довезла меня до дома на такси. Она выдвинула правдоподобную версию — почему незнакомец повёл себя так странно: «Это был иностранец, которому кто‑то подарил советскую медаль. Борщ для него — экзотика, твои действия, Ёжик, он воспринял, видимо, как проявление ревности патриота к национальным святыням…»

Нодар храпел так, что, раскачиваясь, позванивала плафончиками люстра над головой.

Я встал, вышел, прошлёпал босыми ногами по деревянному полу в холод террасы.

И наткнулся на Казбека. Тому, наверное, тоже не спалось. Нашёл время заряжать плёнку в два аппарата. А может быть, замышлял какую‑нибудь пакость, следил за мной по приказу Ахмеда?

Я тут же вернулся в тёплую ещё постель. Без слов дал понять этому шакалу, что не желаю иметь с ним ничего общего. Чемодана искать не стану! Слиняю на днях в Москву, ищи–свищи… «Господи, спаси и помилуй!»

Утром меня подняло чуть свет. Под тот же богатырский храп Нодара. Оделся, вышел в темноту, спустился по деревянной наружной лестнице в сад и сразу увидел епископа Георгия. Взад–вперёд шагал он по тропинке, перебирая чётки.

Я не успел исчезнуть, метнуться вбок. Он увидел меня. От смущения сказал по–грузински:

— Гамарджоба! — потом поправился, перешёл на русский. — Теперь по утрам совсем холодно. Идёмте в дом. Вы плохо спали. Сейчас будет кофе. Но прежде, если хотите, пройдёмте в мою молельню. Должен прочесть утреннее правило.

Владыка произносил слова молитв по–грузински. Я старался по–русски вторить ему.

В маленькой молельной, освещённой лишь трепетным светом лампадок, я вдруг набрался смелости и стал исповедоваться.

Выходя из молельной, я сказал:

— Владыка, ваша племянница произвела на меня необычайное впечатление.

—Да. Мзия — необыкновенный человек, — кивнул епископ. — Именно поэтому мать боится её. Поэтому обе они живут со мной вместе. Кроме того, девочка глухая… К вечеру приеду из церкви и, если будет на то ваша милость, поговорим о присущих ей странностях.

— Глухая, а вчера вечером я слышал, как вы что‑то ей говорили.

— Всё понимает, даже без слов.

За коротким завтраком Мзия с матерью опять прислуживали у стола. Мне показалось, будто девочка каким‑то образом поняла, что я уже узнал о её глухоте. И стесняюсь своей полноценности. Во всяком случае, поднося мне плетёнку с накрытым салфеткой горячим лавашем, она вдруг чуть улыбнулась. Грустно и всепрощающе.

Потом мы все проводили епископа, уехавшего в полном облачении за рулём своей «волги» в какое‑то равнинное село с храмом — центром местного православия, и вскоре тоже двинулись в путь двумя машинами, но в другую сторону — в котловину Тархыз, где и находилось древнее капище, называемое местным населением, как рассказал Нодар, дзур.

Минут через десять езды оно стало видно сверху — почти правильный круг на опушке горного леса. Машина Казбека нагловато обогнала нас.

— Зачем нам нужен этот соглядатай? — сказал Нодар, когда мы тоже подъехали к оставленному здесь археологами вагончику на колёсах. — С какой стати владыка обязан его кормить, давать ночлег?

И тут я, выходя из машины, подбросил своё полено в костёр:

— Даже бандиты называют Казбека шакалом.

Хасан промолчал. Что наверняка зачтётся ему на Страшном Суде.

Словно нарочно демонстрируя Казбеку свою отдельность, мы втроём расхаживали по капищу диаметром примерно в полкилометра. Я то и дело спотыкался об углы или разбитые фрагменты небрежно закопанных каменных гробов.

— За истёкшие столетия кладоискателями по несколько раз перепотрошено древнехристианское кладбище. Вскрыты все гробы до единого. Я и мои коллеги вернулись в Тбилиси, а местные нехристи даже не дали себе труда по–человечески вернуть кости земле, хотя деньги за эту работу выпросили заранее. Такие же шакалы, как Казбек. Который всё больше меня раздражает, со своими фотоаппаратами.

Ёжась от холодного ветра, без всякого толка бродили мы по странной местности, окружённой уже безлистыми деревьями. С их ветвей во множестве свисали разноцветные лоскуты и ленты, частично выгоревшие, частично яркие — свидетельство того, что современные язычники продолжают считать это место священным. Казбек издали фотографировал нас.

Это и вправду раздражало.

— Нодар, вернёмся в город! Если тут все опустошено, на что ты рассчитываешь?

— На тебя. Не может быть, чтобы грабители чего‑нибудь не проглядели. Так не бывает.

Пока мы разговаривали, Хасан зашёл в вагончик, вышел оттуда с ломом и стал бессмысленно огибать кладбище, постукивая по почве и по камням. Не знаю почему, но его действия навели меня на простую мысль.

— Нодар, если здесь христиане хоронили людей, то была и церковь?

— Даже развалин не осталось.

Именно в этот момент я понял, что нужно делать.

Пошёл, а потом побежал к центру капища, раскинул в стороны руки и, представляя себе некую церковь, взмолился: — «Господи, Иисус Христос, если есть на то Твоя воля, помоги мне!». Молясь, повернулся вокруг своей оси несколько раз, пока ладонь левой руки не почувствовала некое сопротивление. Словно наткнулся в воздухе на невидимую струну. Пошёл, держась струны, боясь потерять её. Все‑таки споткнулся о косо выступающую из земли крышку гроба. Упал.

Поднимаясь, с досадой увидел фотографирующего меня Казбека. Крикнул — «Перестань. Не надо! Мешаешь!».

И увидел, как Нодар подбегает, даёт ему по шее, отнимает фотоаппарат.

Что‑то во мне дрогнуло. Перевернулось. Я вдруг почувствовал себя Казбеком. Жалким человеком с усами, в выгоревшей узкополой шляпке. Буквально Казбеком со всеми его потрохами. Мне кажется, если бы я тогда заговорил, заговорил бы его голосом… И мысли какие‑то не мои пронеслись. Почему‑то в сознании всплыла та самая несчастная девушка из духана — Тамрико…

В считанные секунды всё это случилось.

Но вот я уже снова шёл, нащупав невидимую струну. Шёл к краю кладбища, к поросшему кустами уступу горы.

— А здесь искали? — крикнул я стоящему поодаль Нодару. Рядом, опершись налом, находился Хасан, казавшийся в этой позе ещё меньше.

— Скала! — в недоумении ответил Нодар.

— Что ж вы остановились? Идите сюда! Церковь вон там, выше, на ровном участке!

Я видел эту церковь. Конечно, в воображении. Большую. Очень суровую. Из чёрного камня.

Придерживаясь за ветви кустов, мы с Нодаром довольно легко поднялись на плоскую часть горы, а Хасан, умница, побежал к вагончику за хранившимися там кирками и лопатами.

— Казбек! Помогите Хасану и поднимайтесь к нам! — крикнул я сверху.

Тот поднял брошенный Хасаном лом, неуверенно направился в нашу сторону.

Часа через три нам удалось содрать тысячелетний слой почвы, растительности и камней с места, которое оказалось полом когда‑то бывшего здесь храма. Нодар даже определил место, где был алтарь.

Каменный пол оказался на удивление гладок, почти без трещин и выщербин. Жаль было взламывать его сперва ломом, затем кирками. Но я уже знал, видел гроб закопан здесь, у этого самого места, где был алтарь.

Работали все, кроме Нодара. Этот храпун, пьяница, тбилисский аристократ подгонял нас, не давая отдышаться.

— Поднажмите, друзья! Скоро стемнеет. Может пойти дождь со снегом. Все испортит.

Но когда вслед за выкинутой землёй показался красноватый крупнозернистый песок, а затем мы увидели очертания гроба, Нодар спрыгнул к нам, выгнал из ямы и меня, и Казбека и стал сначала вместе с Хасаном, а потом, выгнав и его, сам расчищать гробницу.

Мне стало обидно. Я нашёл. А этот профессор, член–корр сейчас присвоит себе то, чем сумели насладиться Том Сойер с Геком Финном, а также герои «Острова Сокровищ»…

— Как же вы, профессионалы–археологи не подумали о церкви, не нашли то, что было в двух шагах?!

— Постойте, — глухо донеслось снизу. — Крышка гроба расколота. Видимо, тут тоже пусто. Опоздали.

Он и Хасан с превеликой осторожностью откинули две неравные части расколотой крышки. Сразу стало видно: могила цела. Кто‑то, завёрнутый в истлевшее облачение с позолотой возлежал, с большим крестом на месте груди. Между иссохших кистей рук покоилась полуистлевшая трубочка свитка.

Раздался один щелчок, другой.

— Не сметь фотографировать! — Нодар одним махом выскочил из могилы, вырвал из рук Казбека аппарат, вытащил и засветил плёнку.

Все мы оторопело глядели на него. Казбек же опустился на осыпающуюся кучу вынутого из могилы фунта и заплакал, утопив лицо в ладонях.

Наконец я спросил:

— Нодар, что это значит? А не сошёл ли ты от радости с ума?

— Прошу тебя, сиди тут, охраняй могилу. Мы с Хасаном слетаем в город, привезём до темноты всё, что надо, чтобы прикрыть сокровище. Похоже — могила епископа, может быть, самого первого здесь, на Северном Кавказе. Пока научно не обследована, не законсервирована, никаких сведений в печать, никаких фотографий! Через три, максимум четыре часа будем обратно, привезём видеокамеру, материал для укрытия, сторожа. Прошу, не дотрагивайся ни до чего. И глаз не спускай с этого подонка! А ещё лучше — катил бы ты отсюда, Казбек, к такой‑то матери! Никто тебя не звал.

— Нет. Он останется, — сказал я, опускаясь на землю рядом с Казбеком.

Они спешно уехали, а во мне — странная вещь! — вновь всплыл двойник Казбека.

Со школьных лет помню в себе свойство — неожиданно вживаться в другого, становиться им. Вплоть до походки, тембра голоса, выражения лица и, наконец, ощущения чужих мыслей. Это не имеет ничего общего с актёрским даром перевоплощения. Что‑то другое.

— У тебя с собой ведь два фотоаппарата, — сказал я Казбеку. — Во втором, небось, плёнка есть. Пойди, возьми из машины, снимешь, пока нет Нодара нужные тебе кадры.

Он понял голову, мокрую от слез, утёрся. Сходил к своему «жигулю», вернулся с заряженным фотоаппаратом, снял издали могилу, потом то, что лежало внутри. Несколько раз сфотографировал и меня.

Казбек, что с тобою случилось? — спросил я, когда, спрятав аппарат в машину, он вновь уселся рядом.

Его словно прорвало. Он говорил о том, что мечтал стать москвичом. Для этого есть единственный путь: жениться на москвичке. Не получилось. Ни одна москвичка его не полюбила. Мечтал стать поэтом. Даже выпустил книжечку стихов с предисловием Расула Гамзатова. Дальше дело не пошло. Конкуренция местных и московских поэтов. Нужны связи, знакомства…

— Ещё нужен талант, — робко вставил я. — И удача.

— Таланта нет, — неожиданно согласился Казбек. — Удачи тоже… Ни в чём. Тамрико видел? Это моя любовь. Находится сам знаешь, в каких руках… Один раз хотел сделать фотоочерк — сенсацию, в Москву послать, в «Советскую Культуру», этот грузин не даёт.

Он стал сильно тереть глаза некрасивыми костистыми руками. Снова заплакал.

А я думал о том, что и ко мне не очень‑то благоволит удача, и моя женщина не со мной.

Сам не заметил, как тоже заплакал, уцепился за плечо Казбека, чтобы не свалиться в разрытую могилу.

Глянуть со стороны — наверное, глупая картина.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Под колёсами «газика» похрустывают покрытые утренним ледком выбоины горного шоссе. Мы с Хасаном спускаемся на равнину, чтобы там влиться в главную магистраль, ведущую к городу.

Не выспался. Провожу тыльной стороной ладони по лицу. Трёхдневная противная небритость. Не взял с собой из гостиничного номера бритвенный прибор. Думал, уезжаю на сутки. Оказалось, на трое. Обидно, что таким меня запомнит Мзия.

Как обычно и бывает в подобных случаях, Нодар с Хасаном вернулись к раскопу позавчера лишь поздно вечером. Без сторожа. Привезли огромный рулон плёнки для покрытия раскопанной могилы, видеокамеру. Казбек тотчас уехал. И не к епископу, а прямо в город, несмотря на то, что было уже совсем темно. Я уговаривал его не делать этого, переждать до утра. Он поцеловал меня в плечо и все‑таки уехал. Как он спускался в темноте, по этой узкой, виляющей над пропастями трассе?

— Хасан, будем в городе, сможем найти домашний телефон Казбека? Или хотя бы номер его редакции?

— Шамиль Асланович знает.

Печка в машине не работает. Да если бы и работала, брезентовый «Газик» продувает насквозь. От холода, от небритости чувствую себя совсем бесприютным. Особенно сейчас, когда оставил дом епископа Георгия.

Вчера Нодар с Хасаном и епископом чуть не весь день пробыли у открытой мною могилы. Нодар все детально измерил, зарисовывал, снимал на видеокамеру, описывал. Все, как оно лежало больше тысячи лет. Владыка Георгий совершил заупокойную службу над потревоженным прахом. Лишь к вечеру они вернулись домой. Принесли с собою золотой крест и полуистлевший свиток. Нодар с трудом дозвонился в Тбилиси директору своего института. Тот обещал утром выслать бригаду специалистов. Могилу нужно срочно законсервировать до снега.

А я провёл вчерашний день, не выходя из дома. Сейчас почёл бы за счастье вернуться, если б не надежда на то, что за эти несколько суток пришло на Главпочтамт письмо от Жанны.

— Хасан, заедем по дороге к гостинице на Главпочту?

— Не по дороге. Заедем, конечно. Я уже думал об этом. Скажите, а как вы можете находить то, чего никто не видит?

— Дело тренировки.

Другой человек принялся бы расспрашивать, въедаться в душу, но Хасан замолк, почувствовал, что я не настроен разговаривать. Это не признак послушного раба, вынужденного возить разного рода начальство или же залётных столичных штучек вроде меня. Вчера, когда они вернулись с капища, он прямо‑таки сцепился с Нодаром, сказавшим что‑то пренебрежительное о развевающихся разноцветных ленточках на ветках деревьев священной рощи. «Каждая лента — знак надежды человека, его просьбы к Богу. Я неверующий, но вы‑то учёный, должны понимать и уважать, например, какую‑нибудь бабушку, у которой больной внук…»

Едва Казбек уехал, владыка послал Мзию в комнату за Хасаном, усадил его с нами за общий ужин.

Позже, когда мы с епископом Георгием уединились в молельной, я прямо спросил:

— Казбек действительно вызывает неприязнь, связан с бандитами, но разве мы, христиане, должны его унижать? Сторониться?

К моему удивлению, владыка ничего на это не ответил, промолчал. Он вдруг вернулся к тому, о чём я исповедовался в первый вечер, сказал, скорбно поглядывая на меня:

— Смею думать, что беда ваша — женщина Жанна. Эти люди — Марк и Жанна, играя своими жизнями, играют и вашей. Слышал о них по «Голосу Америки», по «Свободе». Известны на весь мир. Уверен, используют вас… Ведь это так?

— Прячу у себя их рукописи, бумаги… Они меня любят, доверяют.

— Вы честолюбивы. Но ещё обиднее погореть из‑за чужого честолюбия. В случае чего, их защитит заграница, а вас сгноят в зоне… История с чужой женой — плохая история.

Молится он, погружаясь в молчание. По крайней мере, я не расслышал ни одного слова. Запомню этот урок на всю жизнь. Молиться нужно от себя, из глубины сердца. Наши многословные молитвы—зачастую ханжество, актёрство перед людьми, ещё хуже — перед собой…

Глядя на шоссе, на первозданную суровость гор, горько и хорошо обо всём этом вспоминать. В то же время страшно подумать, что я когда‑нибудь потеряю Жанну. Владыка Георгий, безусловно, об этом и молился во имя моего спасения….Как странно, познакомился с епископом — нашёл могилу епископа…

Неожиданно он сказал:

— Сожалею, что не знаком с вашим духовным отцом Александром Менем. Слышал о нём, молюсь за него… Думаю, он разделил бы мою тревогу. Откроюсь вам, я нахожусь в ложном положении, являюсь пастором язычников, лишь номинально числящихся христианами. За три с лишним года, что я здесь нахожусь, я потерпел поражение. Приходя в церковь, крестясь, венчаясь, мои якобы верующие продолжают приносить в жертву животных, оставляют на могилах покойников еду, водку, сигареты. Считается доблестью украсть девушку. У них нет понятия греха. Лишь к немногим удалось пробиться в душу… Много раз хотел уехать. Уйти в монастырь, там, у себя на родине в Грузии.

— Бог поставил вас здесь.

— Да. Иногда думаю: если меня тут не станет, пастырями останутся одни секретари райкомов…

Потом он доверительно заговорил о Мзии. Ещё раз сказал, что мать побаивается дочери, что девочка не ходит в школу не только из‑за своей глухоты. Её, этого ангела во плоти, боятся дети, не любят. Хотя она необыкновенно участлива к чужим бедам.

— Кроме этого, здесь, в горах, к ней много раз приходили раненные или больные животные, прилетают птицы. Последний раз, в октябре, появилась раненная в ногу косуля. Каждое утро приходила к воротам, ждала девочку, пока та не вылечила её. Все звери и птицы излечиваются.

— Водит руками, лечит биоэнергетически?

— Нет. Просто гладит их, разговаривает с ними.

— Может быть, молится?

— Вчера пришла ко мне, сказала, что будет плакать, если вы уедете… Ей свойственны и другие странности, фантастические. Есть такое явление — телепортация… Но сейчас об этом говорить не хочу. Возможно, мне кажется, мнится… Посоветуйте, что делать? Могу отвезти её в Тбилиси к врачам, можно в Москву. Но к каким врачам? Психиатрам? Когда Нодар рассказал мне о вас, я подумал — «Вот кто даст совет, что‑то объяснит».

— Никаких психиатров! Никаких врачей! Неужели, Владыка Георгий, вы не понимаете, девочка — олицетворённая тайна Божия!

— Но мать настаивает, говорит — «Что её ждёт?».

Интересно, что наш разговор прервала именно Мзия. Она, безусловно, каким‑то образом узнала, что мы говорим о ней. Постучала в дверь молельни и, открыв её, встала, как в раме в своём длинном ситцевом платьице в синий горошек, молча смотрела на нас, с укором.

Я подумал, что она подслушивала, но спохватился: глухая.

Сегодня после утреннего кофе я, по просьбе епископа, уехал, не попрощавшись с ней. Нодар остался ждать своих коллег из Тбилиси. Сказал, что, с моей помощью, совершено большое научное открытие. Сердечно расцеловались. Везу с собой его греческих дельфинов.

…Спуск из страны ущелий и пропастей на равнину скучен и пошл. Высокая будка ГАИ на бетонных ногах. Лежащая в стороне мощная цепь с частыми стальными зубьями на случай перекрытия дороги, набитый салом гаишник с жезлом. Пропускает. Не пристал. Чего возьмёшь с плебейского «газика»?

Скучна и равнина по обе стороны переполненной транспортом магистрали. Всё потонуло в холодной пыли — брошенная в полях под открытым небом сельхозтехника, низкие домики с плоскими крышами, грязные бетонные заборы с торчащими за ними заводскими корпусами, дымящими трубами. Тоска. И это Кавказ, который я до сих пор всегда видел с той, южной стороны. Вместе с морем.

Ох, как захотелось вонзиться телом в синюю, солёную толщу, перевернуться на спину, увидеть небо, торжественное шествие гор, покрытых зеленью.

Смешно докучать Хасану — снова спрашивать, в какой стороне море…

Вот впереди и трамвайное кольцо на окраине города. Какой‑то человек, отделяется от толпы на остановке, сорвав с головы широкополую шляпу, изо всех сил машет нам.

— Заслуженный артист драмтеатра, снимается в вашем кино, — говорит Хасан.

— Знаю его, видел. И на почте, и на съёмках в павильоне. Типичный Актёр Актерыч.

Тот нахлобучивает свою чёрную шляпу, влезает на заднее сиденье приостановившейся машины.

— Гигантское мерси, Хасан! Трамвая, как всегда, нет и нет. Куда, если не секрет, держите путь? На киностудию?

— В гостиницу обкома, — отвечает Хасан.

— Эх, сделали бы крючок на Главпочту. Извещение получил. На посылку!

— Обязательно первым делом заедем на Главпочту, — вмешиваюсь я. — Мы с вами уже как‑то встречались. «Раз–два–три–четыре–пять, вышел зайчик погулять». Не так ли?

— И я вас помню! Вы — человек, приносящий удачу! В тот раз я получил от неё денежный перевод. А сейчас извещение на посылку! Честно скажу, всю ночь сгорал от нетерпения, что там? Наверное, продукты, может быть, и бутылочка… Тогда сможем распить на троих! Эта история достойна Шекспира. В прошлом году, зимой, наш театр был на гастролях в Москве. Декада искусств народов Северного Кавказа. Сами понимаете, много встреч. Однажды после спектакля зашёл к одним знакомым, другим. Вышел. Метро уже не работает. Денег на такси не осталось. А на улице мороз. Спьяну забыл, на какой улице гостиница, как называется…

Пока Актёр Актерыч рассказывает свою историю, мы переезжаем по мосту через речку, едем по набережной. Вон, из‑за парапета видна крыша стоящего на сваях домика, где живёт Хасан, и я впервые чувствую — город успел войти в сердце. Может быть, когда‑нибудь напишу обо всём, что здесь со мною происходило…

— Забрёл с Арбата в какой‑то переулок, дрожу, как цуцик, сунулся в подъезд какого‑то дома. И тут меня нашла женщина. Толстая, тёплая. Водитель автобуса, она возвращалась с работы. Устроила мне горячий душ, положила с собой спать. К утру всё было постирано, выглажено. Позавтракали. Дала стопку водочки на дорожку, сказала, что в первый раз познакомилась с живым артистом, взяла адрес, обещала приехать в гости. Зовут её Маша. Мария Ивановна. В гости так и не приехала. Писем не пишет. А вот переводы несколько раз получал. И вот теперь, представьте себе, посылка!

… Подъехав к ступенькам Главпочты, мы, первым делом, выпускаем из машины горящего нетерпением Актёр Актерыча. Гляжу на его шляпу, на перекинутый через плечо длинный конец выгоревшего красного шарфа, я вдруг понимаю, на кого похож этот человек: вылитый актёр со знаменитого плаката Тулуз Лотрека. Только вряд ли тот был так несчастен.

Продираюсь сквозь заполнившую ступеньки, несмотря на утренний час толпу бездельников в кожаных плащах и куртках. Чувствую на себе чей‑то пристальный взгляд. Незнакомый узкоглазый человек в пыжиковой шапке, в дублёнке. Лишь оказавшись в очереди к окошку «до востребования», соображаю. Это — Ахмед.

Пока стоящий впереди меня Актёр Актерыч получает свою посылку, думаю о том, что нужно срочно мотать из этого города, ни в коем случае не связываться с поисками чемодана… Наконец протягиваю в окошко паспорт.

— А, здравствуйте, — улыбается пожилая тётка с бородавкой на носу и, не требуя паспорта, подаёт открытку.

ОТКРЫТКА

«Сыночек! Теперь я жалею, что заставил меня сюда привезти.

Из тумбочки украли все мои медали.

Ко мне редко кто‑нибудь заходит, забывают звать на партсобрания.

Звонила твоя знакомая Жанна. Меня не позвали к телефону. Только передали, что звонила. А я хотел попросить, чтобы купила ирисок и ржаные хлебцы к чаю.

Не волнуйся за меня. Но когда вернёшься, поскорей забери. Вместе встретим Новый год, как было, когда была жива мама».

— Смотрите! Смотрите, что прислала мне добрая русская женщина Маша, — Актёр Актерыч не утерпел, вскрыл свою посылку и теперь чуть ли не размахивает вытянутыми из фанерного яичка двумя парами новеньких егерских голубых кальсон и рубашек. Декламирует — «Битвы революций посерьёзнее Полтавы и любовь пограндиознее онегинской любви!».

Сбегаю, не простясь. Едва отъезжаем от Главпочтамта, Хасан сообщает:

— Подходил Ахмед. Сказал, чтобы послезавтра, в субботу вы к десяти утра были у того самого духана…

— Опасные люди, — горячится Хасан. — Я знаю, ищут какой‑то чемодан. Хотите, заберём сейчас в гостинице вещи, сразу отвезу вас в аэропорт?

— Спасибо. Ещё есть время до послезавтра.

У проходной гостиницы мы прощаемся. Выхожу из машины с плоским пакетом, в котором лежит сувенир из Афин.

— Давайте, вечером заеду за вами? Надя приглашала ужинать.

— Созвонимся. Ты домой? Передай ей привет, поцелуй детей.

— Я на киностудию. Под задним сиденьем — выделанная шкура барана для Вадима Юрьевича. Вчера, пока вы были у епископа, съездил в аул на другой стороне перевала, достал у одного ингуша.

…Иду по выстланной плитами дорожке через старый сад к зданию гостиницы, ловлю себя на чувстве острой зависти. Почему‑то и мне захотелось увезти с собой в Москву шкуру барана! Вот ведь как я устроен! Зачем она мне нужна? Что я с ней буду делать? Да если бы и была нужна. Ведь Вадим примет шкуру, как дар, а если и сделает вид, что хочет заплатить, Хасан ни в коем случае не возьмёт ни копейки. Все они привыкли паразитировать, эти заслуженные артисты! Слава Богу, я не такой. Своих дельфинчиков, в конце концов, заработал!

Старший лейтенант подаёт через стойку ключ от номера, сообщает, что вчера мне несколько раз звонил некий Вадим Юрьевич, а сегодня с утра — директор киностудии.

«Опять хотят заставить что‑нибудь переделывать в сценарии, — думаю я, поднимаясь по лестнице, проходя по коридору к своему номеру. — Конца этому не будет. Хасан прав. Забрать сумку с барахлом и — в аэропорт, пока снова не затянуло в это болото!».

Отпираю дверь. Прибрано. На столе две вазы. Одна со свежими хризантемами, другая — с красиво уложенными виноградом, грушами и хурмой. На полу стоит блюдечко, полное молока и размокшего белого хлеба. Молодец Алена, не забыла! Где же ёжик? Вот он, под окном, возле батареи.

Распластан. Неподвижен. Не сжимается в колючий шар при прикосновении. Лапки висят тряпочками. Животик выпуклый, тугой, как барабан.

Мёртв.

Или нет? Вяло пошевелился в руке. И совсем обмяк.

Видимо, нельзя было давать непривычную еду — хлеб, пусть и размоченный в молоке. Или просто объелся до смерти? Зачем я поднял его тогда на горной дороге? Погубил живую душу!

Ничего, Ёжик! Вот сейчас положу тебя на диван, помещу между ладонями. Вот так. Теперь то, что исходит из этих ладоней, как бы оно ни называлось — биоэнергия, магнетизм, просто тепло, пусть оно проникнет в тебя, очистит от всякой болезни, придаст сил. Ну, прости меня, Ёжик, маленький комок жизни.

Стою на коленях перед диваном, стараюсь перелить в распластанное тельце энергию жизни.

В дверь стучат. И тут же открывают. Горничная. Не Алена. Другая. С недоумением уставилась на меня, стоящего в плаще на коленях перед ёжиком.

— Что вам надо? Чего пришли? — спрашиваю, словно застигнутый за чем‑то стыдным, ужасным.

— Хотела спросить, когда будете обедать.

— Позже. Потом.

Выходит. Но все во мне уже перебито, источник иссяк…

Между тем, тельце с вяло обвисшими колючками несколько раз шевельнулось, подтянулись задние лапки.

Совсем помрёт тут, в натопленном номере. Нужно немедленно на природу. Хорошо, что за окном сад!

…Иду по палой листве среди влажных, чёрных стволов. Держу в руках несчастного ёжика. Куда его положить? Где оставить? Чтоб не склевали вороны, никто не тронул. Наконец, нахожу сухую канавку с остатками ещё зелёной травы на склонах. Спрыгиваю в неё, делаю подстилку из опавших листьев, кладу на неё ёжика, достаю из кармана плаща взятую в номере спелую грушу. Чтобы ему было легче есть, разламываю на части, укладываю по бокам неподвижного тельца.

Глажу напоследок. Вроде, чуть шевельнулся.

Вернувшись в номер, наконец, снимаю плащ, поднимаю с пола блюдце, чтобы вымыть его, но чувствую такую усталость, что валюсь поверх покрывал на постель, засыпаю. И последняя мысль — «Этот ангел, эта девочка Мзия, она бы спасла ёжика, она бы смогла…».

Слышу сквозь сон, как время от времени звонит телефон, кто‑то стучится в дверь. Жанна в Москве, не ведает, где я, в какой гостинице. Она замужем, у них своя жизнь, о них знает весь мир и владыка Георгий, она забыла обо мне, вот и письма нет… А без Жанны я, как этот ёжик. Нет сил открыть глаза, встать. Кто‑то вошёл.

— Извините, дорогой мой, администратор отвечает, что вы у себя, телефон не отзывается, я встревожился, приехал. Ещё раз извините, что разбудил. — Шамиль Асланович смотрит, как я сонно поднимаюсь навстречу. — Что ж вы не в моей рубашке? Посылал две. Не понравились?

— Замечательные. Спасибо.

— Спасибо, как говорится, на хлеб не намажешь. Я голоден. Не обедал. Вы тоже? Чудесно! Тут я свой человек. Позвольте, сам распоряжусь? — он выходит из номера.

А я иду в ванную, быстро принимаю душ, чтобы стряхнуть с себя сонную одурь. Надеваю одну из подаренных им рубах. Синяя. Бархатная.

— За дверью ванной уже слышны голоса Шамиля Аслановича и горничной. Привезён на столике обед.

— Вам идёт синий цвет! Угадал, не правда ли? Не возражаете, что взял в холодильнике джин с тоником? Хорошая вещь, шотландцы не дураки!

— Холодильник не мой, старался ничего не трогать.

— Все оплачено! Эта гостиница для гостей республики. А вы наш дорогой гость. Не возражаете, что заказал шашлык на рёбрышках? Жаль, что не успеем отпраздновать вместе с Нодаром ваше археологическое открытие.

— Почему не успеем?

— У меня для вас неожиданная новость!

— Какая?

— Не будем спешить. У вас ещё есть время. Хочу, чтобы мы спокойно пообедали и поговорили. Не о кино. Не о сценарии. Вадим Юрьевич и Ремзик нашили общий язык. Не сомневаюсь, вытянут картину, как минимум, на вторую категорию. Всё, что можно, вы сделали. Сожалею, что заплатил вам нищенские деньги. Но теперь, дорогой мой, когда приедете снова, надеюсь, весной, Совет Министров выделит вам трёхкомнатную квартиру в центре. Получите в дар и новую «волгу». Соблазняю не от себя лично, а от имени нашего Первого секретаря…

— Даром бывает только сыр в мышеловке. На днях меня тут угостили в духане над пропастью. Теперь дай Бог унести ноги!

— Знаю. Только вчера вечером после бюро обкома председатель нашего КГБ рассказал мне со слов Казбека об этом безобразии.

— При чём тут Казбек?

— Скажу одно: часто две стихии криминальная и чекистская взаимопроникают друг в друга. Для пользы дела.

Шамиль Асланович, дождавшись пока горничная уберёт тарелки, достаёт из «дипломата» деревянную коробочку с кубинскими сигарами «Ромео и Джульетта», щёлкает зажигалкой, закуривает. Сколько я видел его на студии, он не курил никогда.

— Смотрите на меня, как на пижона? Просто решил попробовать сувенир с Кубы, немного волнуюсь. Так получается, вы дорогой мой, уезжаете, а я не сказал самого главного, ради чего заманил вас в наши края. Как вы думаете, когда был лучший период в жизни Грузии и вообще всего Кавказа? Другой бы сказал — сейчас, при Советской власти. Мы с вами, между нами говоря, умные люди. Так не скажем. Лучший период был с 1184 по 1213 год. Это было время жизни величайшей царицы Тамары. С детства она была красавица, умница. Её воспитывала высокообразованная тётка Расудан. Поэты воспевали её мудрость и красоту. Именно во время её царствования выдвинулся наш великий Руставели. Все правители тогдашнего мира искали её руки: византийский царевич, султан Аллеппский, царь Персии. Она облегчила участь крестьян, призывала к милости, правде. При ней не было ни одной смертной казни! Церковь причислила её к лику святых. Теперь — самое важное: народ знает, она не умерла. Спит. В золотом гробу. Могила до сих пор не найдена.

— Понял. Хотите, чтобы я нашёл.

— Наше правительство делает вам такой заказ. А я лично хотел бы заключить с вами договор на сценарий о царице Тамаре. Мы бы прославились на всех кинофестивалях. Заграница о ней ничего не знает. Представляете, сколько туристов хлынет в наши края, сюда, на Северный Кавказ, а не на юг, к морю.

— Экономическая подоплёка. Тоже понятно. А если могила не здесь, а где‑нибудь именно на юге, в той же Грузии?

— Здесь! Тут сохранился один из её главных дворцов. Вы его видели, — Шамиль Асланович достаёт из дипломата две фотографии, где я изображён рядом со входом в замок.

— Значит, Казбек снимал по вашему заданию? Или КГБ?

— Всё взаимопроникает… — улыбается Шамиль Асланович. — На самом деле, каждое лето нас осаждает масса авантюристов. Мечтают найти гроб из золота. Сама царица Тамара им не дорога. А если она, как говорит легенда, не умерла?! Летаргический сон. Мало ли что! Как вы думаете?

— Кто его знает… — Я смотрю за окно. За тюлевыми занавесками сгустились сумерки. — Шамиль Асланович, дайте на пять минут зажигалку. Сейчас вернусь.

Тот с недоумением протягивает её.

Выбегаю из гостиницы в холодный воздух сада. Сворачиваю с дорожки из плит в сторону канавки. Резко пахнет ещё не выпавшим первым снегом.

Вот и канавка. Кажется, то самое место. Спрыгиваю. Щёлкаю зажигалкой раз, другой. Вот кусочки разломанной груши. А вот и ёжик! Переместился за это время сантиметров на пятнадцать. Лежит. Лапки подобраны под себя. Выживи, миленький, выживи! Ещё раз простираю над ним ладони.

Подступает странное чувство: тот, оставшийся? номере человек — искуситель, дьявол.

— Не тороплю вас с решениями, — несколько обиженно говорит Шамиль Асланович после того, как я рассказал ему о ёжике, отдал зажигалку. — Все предложения сделаны официально. У вас шанс стать почётным гражданином республики. Со всеми привилегиями. О них уже говорил. Будете в Москве, почитайте литературу об эпохе царицы Тамары, подумайте. Повторяю, находка золотого гроба царицы Тамары и художественный фильм о ней проставят нас на весь мир. У меня здесь с собой печать и бланки. Можем немедленно заключить договор на сценарий с выдачей двадцати пяти процентов аванса. Правда, вы не успеете его завтра получить. Видимо, вам придётся срочно уехать, — он вынимает из дипломата распечатанную телеграмму. — Пришла на студию утром. Я вам звонил. Не застал.

ТЕЛЕГРАММА

«ЖАННА ВОЗВРАЩАЕТСЯ ИЗ ТБИЛИСИ. ВЫЕЗЖАЕТ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОГО НОЯБРЯ ПОЕЗДОМ ЧЕТЫРНАДЦАТЫМ ВАГОН НОМЕР ТРИ МЕСТО ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ ПРИВЕТ МАРК».

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Стоя в хвостовой части самолёта «ИЛ-14», поневоле задумаешься о том, что в последнее время как‑то уж слишком часто судьба бросает тебя в самые разнообразные путешествия и приключения. Однажды все это может плохо кончиться…

За стальной дверкой, запертой лётчиком, заполняют салон пассажиры. Топот ног. Неразборчивый голос стюардессы.

Таюсь, как изгой, как какой‑нибудь шпион или диверсант. У ног тросы. Самолёт вроде бы ещё стоит, но они уже заходили взад–вперёд, трутся о брючины. Полная темнота.

И вообще жуть, хуже некуда. Вечером за нами в гостиницу приехал на «волге» шофёр Шамиля Аслановича, чтобы отвезти меня в аэропорт. Привёз страшную новость: застрелен Вадим. У себя в номере. Убийца сам пришёл в милицию. Им оказался муж той самой поварихи из обкомовской столовой…

Получив утром телеграмму и не застав меня, Шамиль Асланович, умница, на всякий случай, продумал, как мне поймать поезд Тбилиси–Москва, все рассчитал, обо всём договорился по своим каналам, так что у меня не осталось ни минуты, чтобы проститься с Вадимом.

Теперь, видимо, навсегда останется тайной — случайно со мной познакомился Вадим, или нет. Да не все ли равно? Нет человека. Катастрофа.

…Так как тбилисский поезд идёт вдоль южной стороны кавказского хребта, пришлось пуститься в кружной, по–моему, слишком сложный путь — лететь до Баку, а уже тут пересаживаться на рейс «Баку–Сухуми». Билетов на этот рейс уже не осталось, но я был передан лётчиками — знакомыми Шамиля Аслановича с рук на руки. Местный пилот провёл меня по озаряемому прожекторами и вспышками самолётных огней лётному полю. Посадил в хвостовую часть уже загруженного багажом «ИЛ-14» и запер, сказав, что придёт за мной, как только машина будет в воздухе.

Во всю гудят моторы. Непонятно, разогреваются двигатели, или мы уже катим по взлётной полосе, или уже взлетаем. Ничего непонятно.

Почему я ни разу всерьёз не поговорил с Вадимом, все издевался над его страстью к огурцам. В душе называл придатком к собственному члену. Как он по–детски радовался, когда у него клюнул карп! Человек первый раз в жизни ловил рыбу. Может быть, ему не с кем было поговорить о чёрной дыре в душе, которую не могли заполнить ни его так нравившиеся руководству Госкино фильмы, ни халтура, вроде худручества, ни игры в прятки с дамами. Я даже не попытался поделиться с ним тем, как пришёл к вере. В голову не пришло! Тем более, он носил маску самоуверенности — «Гут. Зеер гут». Умер в животном страхе. Боялся. Знал, что его убьют. Шофёр сказал, из охотничьего ружья его застрелили. Как зайца. Или как волка.

Похоже, самолёт взлетел. Никто за мной не идёт. Может, лётчик забыл обо мне? Если багажный отсек не отапливается, не загерметизирован, а за бортом, как обычно бывает, минус пятьдесят градусов, будет хана и мне. Ведь, в самом деле, холодно, хоть колоти кулаками в стальную дверь…

Щёлкает запор. Дверца отворяется. Пришёл! Вот он — усатый кавказец в ослепительно белой рубашке, синем галстуке. Щурясь, выхожу с сумкой на ремне в озарённый электричеством тоннель салона. Сидящие в креслах пассажиры с недоумением оглядываются на меня, конвоируемого лётчиком. Тот ведёт прямо к пилотской кабине. За занавесочкой, где ютятся две стюардессы, предлагает оставить на вешалке сумку. Так я и делаю, предварительно вытащив из неё бутылку пятизвёздочного армянского коньяка, выданного мне предусмотрительным Шамилем Аслановичем. Лётчик не без удовольствия принимает её, и мы входим в святая святых.

В застеклённой кабине с трёх сторон звезды. Мигают огоньки приборов, светятся табло, циферблаты. Какой‑то человек, то ли радист, то ли бортинженер, уступает мне место, усаживает на подвеску — сплетение широких ремней. Шатко. Неудобно. Но я счастлив — лечу в ночном небе среди звёзд на встречу с Жанной!

Потрясающе, что телеграмму из Москвы прислал Марк! Вот уж не ханжа. Безусловно, знает, как я люблю его жену. Кто ещё способен так поступить?! Не может не понимать, что, встретившись в поезде, мы вместе с ней будем возвращаться в Москву. Сутки. Или даже больше. Знает, как она ко мне относится, называет Ежиком…

Ёжиком!

Дивны дела Твои, Господи!

Скоро, через полтора–два часа на Сухумском вокзале перехвачу ночной поезд, войду в вагон… Интересно, знает она о телеграмме? Или это инициатива только Марка? С ума сойти!

На самом деле, всё будет хорошо. Они разводятся, Жанна выходит за меня, мы венчаемся. Останемся с Марком друзьями. Несомненно, санкционировала присылку телеграммы Жанна. Нельзя же годами мучить друг друга.

Ещё какие‑нибудь два–три часа, и все решится, теперь уже на всю жизнь. Будем просыпаться вместе. А над нами на стене будут выпрыгивать из моря древнегреческие дельфины.

Пока надо как‑то прожить эти последние два–три часа без Жанны. Тем более, Бог даёт провести их среди звёзд и лётчиков!

Но что это?! Утвердив на сдвинутых коленях большой планшет с расчерченным листом бумаги, они играют в карты, попивают из бумажных стаканчиков подаренный мною коньяк. Пилоты сидят спиной к движению самолёта! Никто не смотрит вперёд!

Только радист периодически отвечает что‑то на запросы с земли. Очень кратко, явно отделываясь, чтобы не мешали игре.

Интересно, что бы сказали сейчас дремлющие в креслах салона пассажиры? Вот бы началась паника! Между прочим, никто иной, как я притащил проклятый коньяк. Но ведь карты‑то у них свои. Видимо, играют во время полёта не первый раз.

— Во что играете, друзья?

— В преферанс, — спокойно отвечает один из лётчиков. — Хотите присоединиться?

— Нет уж. Спасибо, — отвечаю я, надеясь суровостью голоса намекнуть на безумие их занятий, на чрезвычайную опасность, которой они подвергают моё с Жанной будущее, да и всех остальных, включая самих себя.

Не отреагировали. Словно не слышат. Не держатся за штурвалы ни первый пилот, ни второй! Больше половины бутылки коньяка уже выпито!

Странно, что мы ещё не свалились в штопор, что в нас до сих пор не вонзился какой‑нибудь встречный самолет… Даже если у них машина на автопилоте, игра в карты и пьянство во время полёта наверняка строжайше запрещены.

Что я должен делать? Что я могу сделать? Оставаться фаталистом?

Раздаётся сигнал. Какое‑то попискивание. Они прерывают партию, засовывают карты в планшет, откладывают его, неспешно занимают свои места. Оба пилота берутся за штурвалы.

— Подлетаем. Посадка, — объясняет мне знакомый лётчик.

…Возле Сухумского аэропорта ни одного такси. Ночной дождь. Мокрый асфальт отсвечивает под фонарями, выхватывающими из темноты веера пальм. До прохода тбилисского поезда через Сухуми остаётся тридцать три минуты. Правда, есть ещё фора — десять минут, пока он стоит на станции. Наконец подъезжает на «запорожце» какой‑то печальный человек. Не торгуясь, соглашается довезти до железнодорожного вокзала.

Мне жаль, что ночь, что за пеленой холодного дождя ничего не видно. Я здесь живал. Не только летом. И зимами. Когда‑то выгребал на лодке из реки Беслетки в море ловить рыбу.

Водитель вдруг рассказывает о том, что неделю назад похоронил дочь. Места себе не находит, не спит по ночам. Спрашиваю:

— Вы абхазец?

— Нет. Грузин.

— Случайно не знаете, что означает женское имя — Мзия?

Почему вспомнился этот ангел, эта девочка, лечащая косуль?

— Мзия — означает солнце.

У вокзала расплачиваюсь с ним, прощаюсь. Бегу к билетным кассам. Здесь пусто, ни одного человека. Без всяких проблем покупаю билет до Москвы в третий вагон поезда Тбилиси–Москва.

А вот и он!

Втягивается в чёрное пространство между платформами, замирает, как моё сердце.

Дверь третьего вагона закрыта. Отчаянно колочу в неё. Открывает заспанная недовольная проводница, с грохотом откидывает заслонку ступенек.

Отдав билет, прохожу слабо освещённым коридором вагона. Вот и дверь купе, где находится двадцатое место. Все в вагоне спят. И в том купе тоже. Не ждать же до утра. Тихонько стучу.

Дверь, как в волшебном сне сразу отворяется.

— Ёжик! Жду тебя с Самтредиа, Очамчир! Хотя почему‑то была уверена, что пересечемся именно в Сухуми, в твоём Сухуми, — Жанна в свитере с высоким воротом, узкой юбке. Не раздевалась, не ложилась, действительно ждала!

Обнимает за шею, втягивает в купе. Оно пусто! Кроме Жанны никого!

Захлопываю за собой дверь, сбрасываю с плеча ремень сумки.

— Подожди, подожди, родной, — шепчет, не уклоняясь от поцелуев. — Я перед тобой виновата.

— Как? Почему?

— Сядь, бедный Ёжик, успокойся. Вот я ездила в Тбилиси прощаться со своим отчимом. Ты ведь не знал, что у меня отчим?

— Не знал. А что случилось?.

— Во–первых, из‑за этой поездки я не звонила твоему папе. А во–вторых, мы с Марком уезжаем.

— Заграницу? Насовсем?

— Как хорошо, что ты сам догадался! КГБ поставило Марку условие: арест и тюрьма или эмиграция. Едем во Францию, в Париж. Там работа ему уже гарантирована, молись о нас, бедный Ёжик!

— Когда уезжаете?

— Послезавтра. Из Шереметьево. Ёжик, ты мне испортил жизнь тем, что ты есть, — она обвивает руками мою шею.

— Дай вам Бог удачи!

Вырываюсь, набрасываю на плечо ремень сумки.

— Глупенький, тебе от меня никуда не уйти. Иди сюда…

Поезд вздрагивает. Фонари за окнами начинают двигаться.

— Постой! Ёжик, разве мы не едем вместе в Москву?

Жанна бежит за мной по коридору к тамбуру. В тот момент, когда я спрыгиваю на странно поседевшую платформу, слышу:

— Марк просил во что бы то ни стало сохранить наши бумаги!

Выйдя с вокзала, сворачиваю направо. Какое‑то кардинальное изменение происходит вокруг. Это снег. Густой снегопад валит на спящие дома, фонари, кипарисы и пальмы, на круглые тумбы, залепленные афишами — «Приехал цирк лилипутов!». Прохожу под эстакадой железной дороги. Кажется, я один во всём городе иду по белеющим в ночи тротуарам. Снег забивается за поднятый ворот плаща, струится по лицу, тает.

Если за этим углом свернуть налево, перейти улицу, будет табачная фабрика, после начнётся центр — гостиницы, приморский бульвар, море.

Неужели вскоре, минут через десять, наконец, кончится этот Кавказ без моря? Любимая женщина может бросить тебя, уехать. Море не уедет никогда.

Сворачиваю налево за угол. Из‑за глубокой ниши в стене выскакивает человечек в солдатской шинели, жалком беретике. Замёрз ещё пуще меня. Сопля на кончике носа.

— Извините, у вас случайно не найдётся на чашку кофе и рюмку водки? За это я станцую вам всю свою жизнь!

Боже, да это Соломон! Живой! Вечен, как вечны несчастья еврейского народа.

— Найдётся, Соломон Маркович, найдётся. Только сейчас четыре ночи. Все забегаловки закрыты.

— Не беспокойтесь! Это недалеко. Это тут рядом. Мы с вами знакомы? — цепко ухватившись за рукав моего плаща, старик ведёт меня на другую сторону улицы, заводит в какой‑то двор, откуда слышен визгливый звук электропилы.

Двор заставлен штабелями досок и бочками. Звук пилы доносится из- под низкого навеса, и оттуда же — запах свежесваренного кофе.

Под навесом тускло светит лампочка. Человек с седой бородкой сидит на табурете у жестяной жаровни с песком, читает какую‑то книгу, помешивает деревянной палочкой варящийся в медном джезвее кофе. В глубине помещения двое рабочих что‑то распиливают на пилораме.

— Это мой друг, — представляет меня Соломон Маркович. — Он хочет угостить рюмкой водки и чашкой кофе.

— Если можно, с каким‑нибудь бутербродом. Или хотя бы куском сыра, — я вхожу под навес.

— Значит, два кофе, две рюмки чачи? — проясняет для себя ситуацию человек с бородкой. — Ни хлеба, ни сыра не осталось. Есть холодная мамалыга и немного салата с перцем. Плата вперёд.

Вынимаю деньги, расплачиваюсь. Соломон Маркович смотрит на меня, приговаривает:

— Станцую всю жизнь, ничего не утаю. Вы — добрый человек. А вы знали мою жену?

— Нет.

— Три года назад, вот так же зимой, эта негодяйка выгнала меня из дома. Теперь негде приклонить голову. На старости лет вынужден просить милостыню. Знаете ли вы, что я могу умереть?

— Вы и тогда просили милостыню, — говорю я, принимая из рук нашего благодетеля тарелку с салатом из зелёной редьки, перца и какой‑то травки, две гнутые алюминиевые вилки и миску со слипшейся мамалыгой, Ищу глазами, куда все это водрузить. Хозяин широким жестом указывает на возвышающиеся во дворе бочки.

— Снег перестал, — говорит он, понуждая нас уйти из‑под спасительного навеса.

Ему явно не терпится снова приняться за книгу. Наливает из взятой из‑под жаровни бутылки чачу в две сомнительной чистоты гранёные рюмки, из джезвея кофе в щербатые чашечки. У Соломона Марковича настолько трясутся руки, что я в два приёма сам переношу все это добро на перевёрнутую вверх дном бочку.

— Не беспокойтесь, — Соломон Маркович хватается за рюмку, — согреюсь и немедленно станцую свою автобиографию.

— Вы тоже не беспокойтесь, — отвечаю я. — Всё помню: вы были профессиональным одесским нищим, бегали от немцев, вас не взяли на последний пароход^ вы кинулись вплавь с пирса. Кто‑то из матросов сжалился, бросил канат… Видите, всё помню, вы мне однажды рассказывали свою историю.

— Но простите, вы не знаете её от рожденья до смерти. Эвакуация из Одессы — всего лишь мелкий Штрих в этой картине, которой позавидовал бы сам король Лир! У меня тоже три дочери, и все три меня тоже бросили, живут где‑то в России… Позвольте, выпью вторую порцию?

Не успеваю глазом моргнуть, как он опрокидывает в рот содержимое и моей рюмки. И, не закусив, утеревшись рукавом шинели, начинает танцевать на снегу.

Это именно танец. Я вижу: вот человек родился, вот он наивный, счастливый ребёнок. Вот он ловит бабочку, вот играет с матерью. Вот он взрослеет, подросток. Засмотрелся на девочку. Вот какое‑то горе сломило его. Видимо, смерть родителей. Похороны. Вот он впервые просит у кого‑то кусок хлеба. Ест его, отщипывает по крошечке. Улыбка счастья.

Понять, отчего я все это вижу, невозможно. Передо мной вертится жалкий тощий старик в шинели без пуговиц…

Грею ладони о чашечку с кофе и смотрю, смотрю, пока Соломон Маркович не падает замертво в снег.

Бросаюсь к нему. Открывает мутные глаза, улыбается с сумасшедшинкой, говорит:

— Добрый человек, ведь вы купите мне ещё стопочку?

Залпом допиваю остывший кофе, подхожу к кофевару, который, оказывается, читает книгу под названием «Теория шахматной игры», заказываю Соломону Марковичу просимую рюмку чачи. Ухожу.

Светает. Снегопад прекратился. Вот и табачная фабрика. Ворота её наглухо закрыты, в корпусе не светится ни одно окно. Сворачиваю налево.

Потом направо. Небо становится голубым. Мои следы пока что единственные на девственном снегу, устилающем тротуары и мостовые.

Вспоминается неунывающий Актёр Актёрыч с его присланными в подарок кальсонами… Для чего‑то и его показал мне Господь. Для чего‑то сделал так, чтобы я опять оказался в этом городе, где у меня давно не осталось ни друзей, ни дел. Разве чтобы поплыть?

Поплыть! Смыть с себя всю чушь ложной жизни, какую я вёл там, на Кавказе без моря. С этим постоянным посещением Главпочтамта, кинохалтурой…

Вот оно, море, за эвкалиптами и кипарисами набережной. Спокойное, серое.

Перепрыгиваю через парапет на скрытый под снегом широкий галечный пляж. Не добежав нескольких шагов до тихо вздыхающей воды, срываю одежду, сбрасываю её на сумку.

И плыву.

Ожог ледяной воды согревает. Можно привыкнуть, можно! Кажется, можно доплыть до показавшегося слева из‑за гор солнечного диска. Сегодня, когда уеду в Москву, здесь будет солнечный зимний день.

Показалось, будто меня позвали.

Круто разворачиваюсь, плыву назад.

И вижу: кто‑то сидит на снегу возле моих вещей. В ситцевом платьице в синий горошек.

Мзия даже не сидит, а парит над снегом, обняв колени. Грустно улыбается мне.

Знаю, никто, никогда не поверит. Вот сейчас изо всех сил плыву к берегу, зову — Мзия, Мзия! Вижу её, вижу, как с моим приближением она медленно истаивает в воздухе…

Когда‑нибудь я обо всём этом напишу.

1997–1998

Content

Файнберг Владимир Львович Кавказ без моря

Владимир Файнберг КАВКАЗ БЕЗ МОРЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ