Файнберг Владимир Львович

Откровенные записи Кости Хубова

Владимир Файнберг

Откровенные записи Кости Хубова

1

Изобретатель радио А. С.Попов наверняка ни сном ни духом не мог предвидеть, что под крылом научного общества его имени когда‑нибудь будет существовать полуподпольная лаборатория по пробуждению скрытых возможностей человека. Лаборатория парапсихологии. Она располагалась в облезлом особнячке близ Чистопрудного бульвара.

Я занимался в ней несколько лет. Был одновременно тем, кто исследует, и тем, кого он исследует.

В сущности, моя взрослая самостоятельная жизнь началась с того времени, когда я туда попал.

Правда, даже сейчас, спустя столько лет, всё кажется, что моя настоящая самостоятельная жизнь до сих пор так и не началась… Словно стайер на старте беговой дорожки постоянно срываюсь в очередной фальстарт. И в результате остаюсь на одном и том же месте.

А жизнь проходит.

…Как на праздник, мчал я в лабораторию. Мы занимались раз в неделю, по вечерам. Кажется, я был самым молодым из всего нашего почти тайного сообщества. Чувствовал себя избранным. Верил, что мне уготована необыкновенная судьба.

Как‑то в апреле, часов в одиннадцать вечера, когда все уже расходились, меня остановил в опустевшем коридоре человек, которого я раньше никогда не видел. Никакой. Некая безличность. Вежливо попросил зайти с ним «на пару минут» в одну из комнат. Растолковал, что я должен заполнить какую- то анкету.

«Зачем?» — насторожился я. В лаборатории давно уже поговаривали о том, что нами интересуется Комитет государственной безопасности. Выдали всем пропуска, у входа появился вахтёр.

«Не стану ничего заполнять», — упёрся я. Но незнакомец почти втолкнул меня в комнату, где у торца стола сидел один из наших, как я слышал ранее — писатель, и заполнял анкету.

«Извините, зачем вы это делаете? — спросил я, стараясь преодолеть внезапно возникший страх перед незнакомцем. — Мы не обязывались заполнять никаких анкет».

Писатель обернулся ко мне, спокойно ответил: «Они требуют только вписать фамилию, имя, отчество, адрес и телефон. В конце концов, сами могли бы установить… Присаживайтесь, заполняйте. Если всё это для плохого дела, не на наши головы падут горящие угли».

Когда мы вместе вышли под фонари тёплого весеннего вечера, у меня гадливо было на душе. Словно кого‑то предал. Чем я и поделился.

«У меня тоже, — признался писатель. И, видимо, чтобы отвлечься от тягостных мыслей, сказал: — я знаю, вас зовут Костя Хубов. Кто вы? Чем занимаетесь?».

До метро «Курская» от нашей лаборатории минут 15 хода. Хорошо помню, как за это короткое время я зачем‑то ухитрился рассказать о том, что работаю жонглёром, периодически гастролирую с передвижным цирком–шапито по провинциальным городам, что мне уже двадцать восемь лет, ни жены, ни ребёнка, живу у бабушки с дедушкой, развожу орхидеи и единственный мой друг — королевский пудель Май, которого щенком подарила мне одна дрессировщица на день рождения.

Чем ближе мы подходили к метро, тем больше хотелось выговориться. Хотя становилось стыдно этого приступа безудержной откровенности. Но я сознавал, что вот сейчас мы спустимся к платформам и поезда развезут нас в разные стороны. Писатель молча слушал меня.

Оказалось, нам действительно нужно ехать в разных направлениях. Вдруг, прощаясь, сказал: «Редкое совпадение. У меня тоже есть орхидеи. Завтра воскресенье. Костя, хотите увидеться не на бегу? Могу приехать в гости».

2

На следующий день, около двенадцати, с Маем на поводке, я вышел встречать гостя к метро. Мой огромный, словно белый медведь, королевский пудель, как всегда, привлекал внимание прохожих. Как всегда, они заглядывались на пса, когда я выводил его на прогулку. Мной любовались тоже. Особенно женщины. Даже теперь всё ещё говорят, что я похож на известного артиста балета, признанного красавца Николая Цискаридзе. Вместе с моим пуделем мы и вправду составляли красивую пару, видимо, производя впечатление удачливости и благополучия.

Издали увидев нас, писатель, по–моему, тоже залюбовался. Не спросил, как многие, кто сталкивался с Маем в первый раз: «Он не кусается?». Едва я успел отметить это про себя, как писатель сказал: «У него такая добродушная морда, что даже подумать об этом невозможно».

Я был сбит с толку и решил, что ненароком что‑то такое пробормотал вслух, хотя такая сумасшедшая привычка мне никак не присуща. Вообще волновался. Ведь я вёл к себе человека, которому хотелось задать сотни вопросов, рассказать о себе самое сокровенное. Сам не знаю почему.

Кроме всего прочего, мне предстояло ввести гостя в нашу бедную квартирку, познакомить с бабушкой и дедушкой. А дедушка мой был весьма своеобразный человек.

Я отпирал дверь квартиры, а дедушка уже стоял наготове в прихожей. Едва успев познакомиться, он начал жаловаться. Мол, Костя опять уезжает со своим цирком на гастроли куда‑то в Кинешму подкидывать шарики, а парню двадцать восемь лет, зарабатывает гроши, которых не хватает даже на корм собаке. Не учится, не имеет настоящей профессии, до сих пор неженат. Ходит по вечерам в какую‑то лабораторию. Потом, если не возится с цветами, часами сидит — «медитирует», глядя в одну точку… Отказывается идти к психиатру.

Это была его вечная песня, которую умела на время прекращать только бабушка. В этот раз, едва она успела появиться из кухни, как деда прервал мой госты неожиданно обнял его за плечи и поцеловал в вечно небритую щёку. Май, которого я отстёгивал с поводка, вдруг поднялся на задние лапы, лизнул его в другую.

Накануне вечером я предупредил своих о том, что завтра придёт очень важный для меня человек. Умолял не вмешиваться, дать нам возможность поговорить. Но бабушка тут же пригласила всех на залитую солнцем кухню за накрытый белой скатертью стол. Посреди него на блюде золотистой грудой высились только что испечённые пирожки с картошкой — мои любимые, стояло варенье в вазочках, чай. И рюмочки. Дед выставил заповедную бутылку «Рижского бальзама», якобы помогающего от болезней.

Мне казалось, гость слишком уважительно отнёсся к старикам. В конце концов, пришёл ко мне, а не к ним!

Нахваливал пирожки. Проговорился, что ещё не завтракал, а ведь шёл уже первый час дня. На вопрос бабушки ответил, что живёт один, пишет книги, которые не печатают. Советской власти они не нужны.

И тут дедушка, к моей досаде, прямо‑таки впился в гостя, желая излить душу. Стал рассказывать о том, как, вернувшись раненым с фронта в свой родной Владикавказ, который назывался то Орджоникидзе, то Дзау–Джикау, работал заведующим книжным магазином, заочно учился на бухгалтера и одновременно был избран председателем городского общества филателистов. Потому что привёз с войны трофейную коллекцию старинных марок. Очень большую. Потом пополнял её много лет, когда, женившись, переехал в Москву. В итоге стал обладателем больше ста тысяч редких марок.

После того как я стал жить у них с бабушкой, он вздумал сначала приохотить меня к этому собирательству. Но зачем мне нужны были ветхие, мёртвые марки?

Когда я, к его негодованию, не проявил никакого интереса, дед впервые стал подумывать о продаже коллекции. Она стоила больших денег. Мы всегда жили в нужде. А тут ещё после нескольких лет отсутствия появился мой отец. Оказалось, занимал у кого‑то деньги, проигрался сначала на бегах, потом пробовал поправить свои дела в какой‑то картёжной компании. В результате — огромный долг и угроза того, что его убьют если не вернёт деньги к сроку.

Помню, как стеснялась бабушка этой рассказываемой дедом позорной истории, как я несколько раз старался его прервать. А писатель слушал, словно запоминал каждую подробность.

Чтобы спасти сына, дедушка попытался срочно продать коллекцию. Приобрести её целиком никто из знакомых марочников не мог, так дорого она стоила. Кто‑то объяснил дедушке, что такую коллекцию можно продать за границу через организацию «Международная книга».

Там марки оценили по каталогам, и он узнал, что их продать можно. Он получит 10% от всей суммы. Остальные 90% пойдут государству. Дедушка до того возмутился, что в течение нескольких ночей спустил все марки в унитаз. Потом заболел.

«А чем кончилось с вашим сыном?» — спросил писатель.

«Прижился у какой‑то богатой бабы, продолжает играть, пьянствует», — ответил дед. А бабушка заплакала.

Мне было жаль моего отца. Не всё так просто. И с ним, и с моей мамой. Именно в эту минуту мелькнула мысль рассказать, как на самом деле я оказался сиротой при живых родителях, как была изуродована моя жизнь.

За то время, что мы сидели за столом, солнце ушло из кухонного окна, где на подоконнике нежились орхидеи, и я, как обычно в эти апрельские дни, поднялся, чтобы перенести их вслед за солнцем в мою комнатку, выходящую на юг.

«Идея фикс!» — не преминул пробормотать дедушка. Впрочем, когда я уезжал на гастроли, которые порой длились две–три недели, именно он заботливо поливал орхидеи.

Гость поблагодарил за угощение и поднялся из‑за стола вслед за мной.

3

Сидя на диване под фотографиями Высоцкого и Енгибарова, он смотрел, как я расставляю на солнечном подоконнике пластиковые горшочки с перенесёнными орхидеями. И мы снова подивились тому редкому совпадению, что оба увлеклись выращиванием этих тропических растений.

«Есть что‑то трогательное в том, как вы бегаете с ними за солнцем, — сказал писатель. — Думаю, вам нужен ребёнок».

У меня ком стал в горле.

До времени я перевёл на другое. Начал говорить о том, что, благодаря лаборатории, кажется, изменилась вся моя жизнь. Что теперь стоит только приглядеться, настроиться, вижу ауру орхидеи. Что однажды украдкой разглядывал его ауру. Что во время медитации часто переношусь в иные пространства, времена. И не могу определить, куда попал. Вообще, наряду с нарастающим чувством непохожести на других людей, избранности возникает ощущение какой‑то опасности… То ли оттого, что нами интересуется КГБ, то ли от чего‑то ещё.

— Костя! С недавних пор я заметил, что вы смотрите на меня как на оракула. Разглядывали мою ауру. Разглядели? Что из того? Наверняка ваш Май видит всё по–собачьи, в ином свете. Не в этом направлении лежит путь. Меня привело в лабораторию с детства присущее ощущение тайны, частью которой сами являемся. И вы, и ваши бабушка с дедушкой.

— А где этот путь? Единственное, что разрешено — устроиться на работу, читать по утрам газету «Правда», стоять в очереди за сосисками. Или вы имеете в виду хождение в церковь, исповедь у попа, который потом донесёт в тот же КГБ? Вон Высоцкий и Енгибаров умерли молодыми.

— Понятно, для вас лаборатория — единственная отдушина.

— Ещё у меня есть цирк. Послезавтра еду на гастроли. Там, по крайней мере, воля… Жонглирую, как могу, радую зрителей.

Жалко это прозвучало, признаться.

В это время вошла бабушка, внесла миску с едой для Мая, поставила на его коврик у шкафа.

— Извините, помешала, — промолвила она.

— Нет–нет, — писатель поднялся, — должен идти.

Глупо получилось. До слёз. Хотел послушать человека, а как назло вышло так, что чуть не всё время говорил сам.

Через день я уехал на гастроли. Вернулся в начале мая. Занятия в лаборатории прервались на лето. А осенью, когда я снова стал туда ходить, писатель там уже не появлялся.

Дедушка и бабушка ещё долго спрашивали меня о нём.

4

Подозреваю: всем, абсолютно всем людям, даже если они окружены близкими родственниками и друзьями, не с кем разделить сокровенные мысли. Порой просто посоветоваться. Открыть душу.

Впервые я подумал об этом, когда школьником прочёл стихотворения Лермонтова. Он, одинокий парень, у которого кроме бабушки, никого не было, нашел для себя выход в поэзии. И тем более остался одинок, рано погиб, подставил себя под пулю.

Интересно, знал ли Лермонтов о том, что в него была влюблена жена Николая I?

Кто‑то скажет, что открыть свою душу возможно лишь Богу. Но вот стихотворение двадцатишестилетнего Лермонтова.

Благодарность

За всё, за всё тебя благодарю я:

За тайные мучения страстей,

За горечь слёз, отраву поцелуя,

За месть врагов и клевету друзей,

За жар души, растраченный в пустыне,

За всё, чем я обманут в жизни был —

Устрой лишь так, чтобы тебя отныне

Недолго я ещё благодарил.

Нет уж! Что бы ни случалось, я никогда, ни секунды не желал смерти. А Бог исполнил просьбу Лермонтова. Он погиб через год, двадцати семи лет.

Жизнь, при всех ее бедствиях — чудесное приключение. Теперь, когда я пытаюсь рассказать о том, что со мной стряслось, я действительно не могу вспомнить ни секунды, когда бы у меня возникло желание умереть. Уверение буддистов в том, что жизнь на земле — цепь сплошных страданий, что настоящее блаженство, нирвана, ожидает нас лишь за гробом, на том свете, отвратительная клевета на мир.

Иногда наездник Вася Бугров доверял мне прокатиться на нашей цирковой лошади Звёздочке. У неё белая отметина посередине лба. Так как мы гастролировали в провинциальных городках, то недалеко было до поля, до леса. Мы мчались по просекам, по лесной траве так, что мои длинные волосы развевались за плечами. И все беды оставались позади.

Существо лошадь, существо трава, существа деревья. Я всегда подозревал, что все они мыслят, чувствуют. Занятия в лаборатории только утвердили меня в этом. С тех пор я искал у них утешения. И находил. Вот почему не было мне лучшего друга, чем Май. Или мои орхидеи. (Мая в 1991 году сбил пьяный водитель «Мерседеса», с ходу влетевший на тротуар. Я похоронил своего лучшего друга между двумя соснами на территории Ботанического сада.).

Школьником я ненавидел субботы и воскресенья. В эти дни недели отец и мать толклись дома. Оба были тогда красивы, молоды. Оба по–своему любили меня. И жестоко ссорились по поводу моего воспитания. Порой до драки. В то время отец работал администратором на «Мосфильме», часто надолго уезжал с какой‑нибудь киногруппой на съёмки. Он, по его выражению, когда‑то «выудил маму из трёхрублёвой массовки».

Красивая девушка из подмосковного Подольска, она пыталась поступить учиться на актрису. Ездила на электричке сдавать экзамены, кажемся, во все театральные училища. В конце концов, уже выйдя замуж за отца, окончила Институт культуры. Стала работать в заводском клубе руководителем художественной самодеятельности. И все свои несбывшиеся мечтания сосредоточила на мне.

Каждый наверняка знает десятки подобных историй, когда ребёнок должен расплачиваться за амбиции своих родителей, преимущественно мамаш.

В детском саду кружок рисования и лепки. Потом коньки, художественное слово. Снова изокружок, танцы. И уж конечно, обучение игре на фортепиано.

Из последних денег купили подержанное дореволюционное пианино — проклятие моих школьных лет. К приходящей учительнице музыки со временем добавилась преподавательница английского языка.

Удивительно, что, ошалевший от всех этих занятий, я ухитрялся готовить уроки, кое‑как переходить из класса в класс.

Мама хвастала мной перед знакомыми и сослуживцами. Не раз заставляла выступать в своём клубе. Причесанного и принаряженного.

Когда я учился в седьмом классе, к моим занятиям прибавился ещё и теннис! Девочки обмирали, видя меня в белых шортах, белоснежной тенниске, с заграничной ракеткой в руке.

Ни к чему я не испытывал интереса. Всё, что навязывается, становится противным. Как рабство.

В редкое свободное время я тупо подкидывал и ловил теннисные мячики. То по два, то по три, то по четыре за раз. Постепенно научился жонглировать.

И ещё отрадой моей жизни были, конечно, посещения родителей отца — бабушки и дедушки. Они втайне сочувствовали мне. Каждый по–своему. Бабушка просто жалела, подкармливала. Дедушка всё чаще допытывался, кем я хочу быть, куда пойду учиться.

С самого начала он невзлюбил маму. За то, что она не умеет вкусно готовить, за то, что дома у нас вечный хаос, за то, что вечно бегает по театрам и концертам, растрачивает деньги на моих преподавателей. «Добром не кончится», — поговаривал он.

Как в воду глядел. Отец бывал дома всё реже. Всё ездил в свои киноэкспедиции. Ненадолго возвращался. Однажды привёз оренбургскую шаль для мамы.

А мама между тем пригрела в своём клубе непризнанного художника из Подмосковья. Теперь её заботы переключились на этого уже немолодого неудачника. Мрачные картины его никто не покупал, они нигде не выставлялись. Мастерской не было.

Какой‑то американский корреспондент опубликовал в нью–йоркском журнале большой очерк с цветными репродукциями этих картин и объявил Германа Аристарховича — так звали художника — революционером в искусстве, восставшим против социалистического реализма.

Может быть… Лично мне картины не нравились. Не нравился и он сам — вечно брюзжащий, самоуверенный. Мало того, что в отсутствие отца он всё чаще стал приходить к нам в гости, засиживался допоздна, оставался ночевать; он стал приводить с собой шумные компании таких же художников- диссидентов.

Мама варила сардельки, бегала за выпивкой. Как могла, пыталась найти им хоть какой‑то заработок.

Как‑то вдруг я ощутил себя лишним.

Можете себе представить, что чувствовал я по ночам, зная, что в соседней комнате остался ночевать Герман Аристархович. Вместе с мамой! Как переживал за отца, который конечно же обо всём догадывался, всё чаще и всё надольше уезжал.

Некуда было от всего этого деться. Некуда деться.

С грехом пополам я кончал учиться в последнем классе. Наступали весенние каникулы, последние школьные каникулы. У родителей одного из моих соучеников имелась дача. Он пригласил шестерых наших парней, в том числе и меня, отправиться в весенний поход по течению какой‑то вроде бы очистившейся ото льда речки Рожайки, чтобы проветриться, половить рыбу и по окончании пешего путешествия с ночёвками у костра добраться до дачи и провести там оставшееся время каникул.

С удочками, тяжелыми палатками и рюкзаками, набитыми хлебом, картошкой, тушенкой и другими консервами, мы поджидали днём у Центрального телеграфа — сборного пункта нашего запаздывающего участника. Непомерно тучного. Отара Беридзе.

Закомплексованный малый, он всегда сетовал, что даже девушки из нашего класса не хотят с ним дружить, что у него до сих пор не было ни одного романа, ни разу даже не целовался.

Я‑то, наоборот, всегда находился в центре внимания наших девиц. И не только наших.

Короче говоря, этот толстяк сильно запоздал. Да ещё почему‑то явился без рюкзака. Признался, что накануне познакомился в булочной с каким‑то «дивным созданием». И в данный момент направляется к метро «Охотный ряд» на свидание, чтобы для начала отправиться с этой девицей в кино или в кафе–мороженое.

Мы были заинтригованы. И решили пусть опоздать на электричку, но сопроводить его, хоть издали взглянуть на «дивное создание».

И тут он оробел. Чем ближе подходила наша компания к месту свидания, тем медленнее он плёлся. У самого метро с надеждой сказал: «А может, она не придёт?».

Мы не стали ждать вместе с ним. Спустились к платформам и поехали на вокзал.

Поход оказался неудачен. Леса не просохли. Грязища была страшная. Кое–где лежали пласты снега. По ночам было очень холодно. Да и потом, на даче нечем было топить печку. Выяснилось, в рюкзаках у братвы имелась водка. Я‑то её терпеть не могу. Ребята же перепились. До рвоты.

А когда я вернулся домой, мама и Герман Аристархович сказали, что отец ушел жить к своим родителям.

В тот же день и я переселился к дедушке и бабушке.

5

При том, что я, наверное, никогда не кажусь одиноким, что многие женщины, как говорится, сразу кладут на меня глаз, не с кем быть самим собой. Можно это понять? Неужели я один такой урод? Тот же Лермонтов написал: «В душе моей, как в океане, надежд разбитых груз лежит».

Каких надежд? Что за особые надежды могли быть у маменькиного сынка?

Я всегда мечтал прорваться куда‑то в другой мир, к другим людям. Смутно чувствовал, что вокруг какая‑то фальшь, игра в чепуху. «Майя», как говорили древние индусы.

И тогда, в советские годы, и теперь, после того как всё вроде бы изменилось, чувствую себя выпадающим из общего порядка вещей.

Потому и ухватился за лабораторию, приоткрывшую дверь во что‑то иное.

Есть выражение «виртуальная реальность». Вот я — реальность, деревья — реальность, трава — реальность. Даже облака — реальность.

Люди опутали себя невидимой, но вполне ощутимой реальностью, которой на самом деле на Земле нет. И эта условная, но вполне ощутимая виртуальная реальность запутывает их, душит. Заставляет притворяться.

Хорошо помню вечер, когда на всё открылись глаза. Это случилось за несколько лет до перестройки. Я был ещё прописан у мамы. Она иззвонилась, напоминала, что её мучают агитаторы избирательного участка, требуют, чтобы я явился туда голосовать.

Взял паспорт, поехал на другой конец Москвы в ту самую школу, которую недавно окончил. Избирательный участок был там. Впервые предстояло мне выбирать в Верховный совет СССР.

Длинный ряд столов с торчащими буквами алфавита тянулся по школьному коридору. В конце его за занавеской я должен был сделать свой тайный выбор.

С дурацким волнением получил бюллетень для голосования. И увидел, что в нём напечатана только одна фамилия!

«В чем же выбор?» — мелькнуло в голове. Пораженный этой простой мыслью, я как дурак спросил у людей, тоже пришедших голосовать:

— В чем же выбор? Между кем и кем выбирать?

Все они до одного отшатнулись от меня. Член избирательной комиссии прикрикнул:

— Молодой человек, кончайте рассуждать! Идите и голосуйте.

— Но если это выборы, между кем и кем выбирать? — Я понял, что выгляжу полным идиотом и в отчаянии порвал свой бюллетень на глазах у всех.

По выходе из школы меня нагнали два человека, потребовали паспорт, потом затолкали в милицейский «газик», отвезли в милицию. Учинили допрос. Выписали данные из паспорта. И отпустили уже ближе к ночи, пригрозив, что посадят за тунеядство.

Позже я понял, что с этого момента путь в университет или в какой‑либо вуз мне заказан. И на работу, кроме как сторожем, истопником или дворником, не устроишься.

Так я попал в категорию тунеядцев.

В результате меня, конечно, загребли в армию.

Монголия, бронетанковая часть. Летом раскалённая от жары броня, зимой морозы под сорок градусов. Резко континентальный климат, как учили в школе.

Единственно в чем повезло — с сослуживцами. Одним из солдат моего взвода был Вася Бугров. Из семьи потомственных циркачей–дрессировщиков. Он‑то после демобилизации и пристроил меня жонглёром в свою труппу.

Зарабатывал я ничтожные деньги. Зато получил возможность странствовать с цирком по России. И отныне обладал трудовой книжкой, доказывающей, что я не тунеядец.

6

Я часто упоминаю о заглядывающихся на меня женщинах.

Ещё учась в восьмом классе, стал замечать: меня как‑то особенно выделяет наша очкастая директриса. То погладит по всегда длинным вьющимся волосам, то зазовёт к себе в кабинет, усадит на диван и сама усядется рядом, вплотную. Несёт всякую чушь о том, что я должен хорошо учиться. Тяжело дышит. Приглашает к себе домой.

И мне становилось страшно.

К тому времени некоторые соученики уже познали то, что называется «секс». Я был нисколько не лучше и не хуже других. Меня тоже мучительно тянуло к девушкам. Но вот проклятье! Я не мог, не хотел, не полюбив, заниматься с кем бы то ни было этим делом.

Позже, уже после армии, сыграл свою роль один, может быть, и смехотворный на чей‑то взгляд случай. Как‑то нестерпимо жарким июльским днём я встретил на улице Отара Беридзе, облизывающего эскимо. Он потряс меня сообщением о том, что сдал вступительные экзамены и принят в самый престижный вуз страны — МГИМО, Московский институт международных отношений.

Его отец работал, кажется, во Внешторгбанке.

И ещё потный увалень поведал о том, что победил в себе робость по отношению к «чудным созданиям», хвастался участием в каких‑то оргиях и утверждал, что отныне способен соблазнить любую женщину.

«Они любят не нас, а наши деньги», — заявил он с отвратительным самодовольством.

Не знаю, как это я поддался на уговоры составить ему компанию — на несколько дней поехать купаться в озере в Смоленской области. Там был пионерлагерь, которым руководил один из его многочисленных родственников.

На следующее утро поездом выехали в Смоленск. Оттуда рейсовым автобусом добрались до лагеря. Была середина знойного дня. Озеро окружал сосновый лес. В лесу стояли безмолвные корпуса, где спали дети. Был «мёртвый час».

Оказалось, начальник лагеря тоже спит.

Ожидая, пока он проснётся и нас разместит, мы уселись под соснами невдалеке от лагерной кухни. Там под навесом среди ящиков из‑под продуктов стояли бидоны. И раскладушка, на которой под простынёй разметалась во сне какая‑то пышнотелая тётка.

— Наверное, повариха, — сказал, поднимаясь, Отар. — Сейчас она станет моей!

Я содрогнулся. И пока он решительно направлялся к раскладушке, стал ждать скандала.

Отар подошел к разморенной духотой спящей, откинул простыню и полез на тётку, одновременно сдирая с себя джинсы.

— Ужас! — вскричала она. — Кошмар!

Но он уже делал своё обезьянье дело, а она всё бормотала:

— Ужас! Кошмар! Кошмар! Кошмар! Ужас!

Меня замутило. Я встал, пошел к озеру.

7

По–моему, мир загнивает. Или так было всегда?

Мы с отцом жили в одной из двух комнат у бабушки и дедушки. Возвращаясь из своих киноэкспедиций, он не упускал случая пойти на ипподром. Однажды втайне от бабушки с дедушкой взял с собой и меня.

Я сидел на трибуне среди тысячной галдящей толпы. Ничего не понимал в этих «рысистых испытаниях». Но было ясно, что любителей бегов интересуют не лошади, а выигрыш в тотализаторе. Отец с программкой в руках всё время бегал к кассам делать ставки. Оставлял меня одного.

Рядом тусовалась компания подростков с испитыми лицами. Братва потрошила явно украденный у кого‑то бумажник. Поймав мой взгляд, старший из них не побоялся похвастаться:

— Прошлись по карманам какого‑то иностранца. Ещё вот часы сняли. Купи!

— Денег нет, — отмахнулся я.

Это была сущая правда. Отец и в этот раз проигрался. Поехали домой. Еле набралось мелочи на метро.

Снова мутило. От всего, что меня окружало. От того, что мы с отцом несчастны.

8

Если смотреть правде в глаза, я фактически жил на иждивении у бабушки с дедушкой. На их пенсию. Отец, как нетрудно догадаться, свою зарплату проигрывал и пропивал.

Нужно, чтобы человеку светило хоть какое‑то будущее. У меня его не было. Постоянно меняющийся график цирковых гастролей не давал возможности устроиться на постоянную работу хотя бы дворником. А цирк бросать я не хотел. Он давал ощущение свободы, пусть иллюзорное. Вся труппа относилась ко мне хорошо. Я уже упоминал о том, что дрессировщица собачек Луиза (тайно влюблённая в меня) подарила очень дорогого щенка королевского пуделя. На день рождения. Мне исполнилось тогда двадцать лет.

А это четверть человеческой жизни. Или даже треть!

Тогда, вернувшись со щенком с гастролей из Торжка, я узнал, что мама зовёт к себе. Хочет отметить со мной эту круглую дату, приготовила подарок.

«Должен поехать, — сказала бабушка. — Не по–божески будет обидеть родную мать».

Созвонился. Поехал в субботу вечером. И застал большую компанию во главе с Германом Аристарховичем.

Думаю, нет смысла особенно подробно описывать всю эту шайку–лейку, наверное, многие и сами попадали в подобные сборища.

Кроме мамы и Германа Аристарховича, я никого не знал. Все шумно поздравили меня. Одна женщина даже отставила гитару, вскочила и поцеловала, сказав: «Какой хорошенький!».

Я сидел между нею и мамой, пытался отбиться от уговоров выпить водки за меня, за мои успехи. Было впечатление, что все тосты у них уже выдохлись, вышли. Как вышло и вино. В конце концов на кухне нашлись для меня остатки вермута.

Скоро стало ясно, что эти люди собираются здесь часто. И в тот вечер они собрались, конечно, не ради меня.

Это были преимущественно художники. А также прибывший из Ленинграда поэт со шкиперской бородкой и две неопределённого статуса девицы, которые помогали маме таскать из кухни закуску и менять грязные тарелки на чистые.

Может быть, оттого что мама пила вместе со всеми водку или от чего‑то ещё она выглядела постаревшей. Хотя ей не было и сорока пяти лет.

Постаралась — раздобыла в подарок джинсы, кроссовки, галстук. Всё время подкладывала мне в тарелку селёдку «под шубой», салат оливье.

Вскоре я понял, что все ждут запаздывающую знаменитость, какого‑то живописца, получившего мировую известность.

А Герман Аристархович, как по секрету шепнула мне сидевшая рядом женщина, собирался в ближайшее время эмигрировать со своими картинами как бы в Израиль, но на самом деле в США. Без мамы.

Вот отчего она была так несчастна!

Паола Игоревна — так звали эту женщину — играла на гитаре, пела песни Окуджавы и Галича.

Уже много позже я прочёл у Рам Даса о том, что голодный человек замечает вокруг себя только то, что связано с едой. У меня был голод другого рода. Окружающее становилось лишь суетным фоном, на котором я видел, чувствовал рядом с собой эту красивую, зрелую женщину с её упругими коленями, которые иногда касались меня. От её горячей близости, от выпитого вермута я уже не вникал в смысл рассказываемых анекдотов, слушал и не слышал стихи, которые декламировал ленинградский поэт. Заунывное чтение прервал шумный приход знаменитого живописца.

Все кинулись здороваться, обниматься. В толчее у него выскользнула из рук принесенная бутылка виски. Разбилась вдребезги. Мама с ведром и тряпкой собирала с пола осколки и разлившийся напиток. Нескольким гостям, в том числе мне с моей соседкой, пришлось подняться, отойти от стола, чтобы не мешать маме.

— Какая женщина! — воскликнул знаменитый живописец. Он приблизился, поцеловал Паоле Игоревне руку. — Едем в мою мастерскую? Только недавно закончил с натуры портрет Клаудии Кардинале.

Он был ещё довольно молод. Но пухлые щёчки старчески тряслись. Захотелось дать ему по морде.

Униженно вёл себя Герман Аристархович. Словно между прочим, выспрашивал у наскоро присевшей к столу знаменитости адреса и телефоны нью–йоркских галерейщиков.

Выпив и закусив, знаменитый художник снова рванулся к Паоле Игоревне.

— Едем! На меня накатило. Вы обезоруживающе красивы, как Анна Каренина. Напишу портрет во весь рост. В синем платье на фоне пунцовой шторы.

— Вы мне льстите, — улыбнулась Паола Игоревна. — Во- первых, у меня нет синего платья, во–вторых, уже поздно.

— Ловите момент! Жены президентов, арабские шейхи месяцами ждут своей очереди. Набор платьев есть у меня в мастерской. Ну хотите, встану на колени?

— Хорошо. С одним условием: этот молодой человек будет меня сопровождать.

Трепеща от вспыхнувшей ревности, я, конечно, поехал. Даже забыл взять мамины подарки.

Художник вёл машину. Мы с Паолой Игоревной сидели сзади. Она почувствовала моё настроение. Молча взяла за руку. Хотела успокоить, утешить, словно между нами уже что- то было.

Я стал отнимать руку. Но указательный палец остался в её кулачке. Всю дорогу она удерживала его, поглаживала.

Я чуть с ума не сошел…

9

Откровенность так откровенность! Под утро я проснулся в постели Паолы Игоревны.

Так в двадцать лет, позже, чем многие мои сверстники, стал мужчиной.

…Когда мы прибыли с художником в его мастерскую, занимавшую весь верхний этаж здания на Кутузовском проспекте, шли вслед за ним, включавшим свет в гостиной, кабинете, спальне, кухне и увешанной разноцветными тканями, иконами и картинами мастерской, я понимал, что он постарается избавиться от меня, чтобы как можно скорее остаться наедине с Паолой Игоревной.

Вздумал споить меня. Заодно и её. Усадил на диван, вытащил из набитого выпивкой бара бутылку французского коньяка.

Поняв, что, несмотря на уговоры, я пить ни за что не стану, заявил: «Должен остаться с моей моделью вдвоём. При посторонних пропадает вдохновение». Достал из переполненного разными одеяниями шкафа и всучил Паоле Игоревне короткое синее платье, похожее на ночную рубашку, попросил её пройти в спальню переодеться.

Щёчки его тряслись от нетерпения.

— Видите ли, я не из этих ваших моделей, — сказала Паола Игоревна, вставая с дивана и снова беря меня за руку. — Мы уходим.

Он снова принялся её уговаривать. Потом заорал:

— Какого же дьявола я вас сюда вёз?!

С грохотом захлопнул за нами дверь, загремел засовами и цепочками.

В лифте мы поцеловались. И целовались до её дома.

Оказалось, я не умел целоваться. Она всю ночь учила меня этому и многому другому.

10

Эта ночь положила начало неожиданному повороту в моей жизни.

Я ведь мечтал вырваться к другим, настоящим людям и делам, к какой‑то другой действительности. Бабушка и дедушка не в счёт. Они всегда были настоящими. Да ещё мой цирк.

Паяла Игоревна зарабатывала переводами с испанского. Жила одна в однокомнатной квартирке у Чистых прудов. За несколько лет до нашей встречи погиб на Дальнем Востоке её муж — штурман торгового судна.

Чтобы справиться с горем, с одиночеством, она стала заставлять себя ходить на концерты в консерваторию, в театры. Во время какого‑то представления оказалась рядом с мамой, познакомилась, подружилась. Стала участвовать в сборищах, возглавляемых Германом Аристарховичем.

Под влиянием кого‑то из гостей увлеклась эзотерикой. Над кроватью рядом с гитарой висели амулеты, на тумбочке под торшером лежали перепечатанные на машинке трактаты мудрецов Индии и наших, доморощенных. Сочинения о снежном человеке, об НЛО.

Ко всей этой литературе её влекли чистая любознательность, любопытство, желание хоть чем‑то заполнить душевную пустоту. Не читала никаких мантр, не делала никаких предлагаемых упражнений.

Это от Паолы Игоревны я впервые услышал о том, будто недалеко от ее дома существует исследовательская лаборатория, где готовят «экстрасенсов». Посещать её она робела. Вообще ко всему, что не касалось её переводческой деятельности, относилась на удивление поверхностно. Ко всему, кроме меня.

Я был для неё живой игрушкой. Любила сама расчёсывать мои кудри. Требовала, чтобы я модно одевался. Дарила дорогие заграничные вещи — вельветовые джинсы, фирменные рубашки, обувь. Заказывала всё это знакомым морякам, ходившим в «загранку». Тратила на меня уйму денег.

По сравнению со мной Паола Игоревна зарабатывала своими переводами художественной литературы очень хорошо. Да ещё преподавала испанский язык на курсах при Министерстве торгового флота.

Практически я жил на её иждивении. Самое постыдное — начал к этому привыкать.

Знаю–знаю, кто‑нибудь подумает: «Он стал паразитом». То же самое сказал дедушка. Я всё реже у них ночевал, вообще появлялся.

А мама сама обо всём догадалась. И возненавидела свою бывшую подругу. «Паола увела у меня сына», — сказала она с горечью.

Герман Аристархович оставил её одну. Эмигрировал со своими картинами покорять Запад.

Я перевез Мая к Паоле. Они подружились. И теперь мы уже втроём гуляли воскресными утрами по Чистопрудному бульвару на загляденье прохожим.

Паола была на четырнадцать лет старше. Называла меня «бой–френд». И единственное, что ей не нравилось, это мои периодические отлучки на гастроли.

К тому времени я уже не только жонглировал теннисными мячиками, но и развлекал зрителей клоунадой.

Вот так. Сначала жил на шее у бабушки и дедушки, потом у Паолы.

11

Когда грянула перестройка, мы с Паолой бегали чуть не на все демократические митинги. Каждое утро она посылала нас с Маем в киоск за свежими газетами.

К тому времени её увлечение «эзотерикой» кончилось. «Всё это были глупости от безвременья, — сказала она. — Общественный застой, бездуховность порождают демонов. Таких, как инопланетяне или снежный человек. Теперь у нас как в царской России после февральской революции или в Испании после Франко. Теперь у тебя открывается шанс поступить в вуз. Нужно готовиться. Кем всё‑таки ты хочешь быть? Нельзя ведь всю жизнь подкидывать шарики…».

Скажу честно: я не знал, кем хочу быть. Пример отца, пример матери, пример Паолы отвращали от проторенных путей. Что касается учёбы, видимо, кончался мой студенческий возраст. Скучным казалось делать карьеру, таскаться всю жизнь на службу.

Меня устраивало ставшее привычным существование при Паоле.

С другой стороны, становилось всё более неловко выглядеть в её глазах, в глазах бабушки и дедушки бездельником. В то время как Паола ночами засиживалась за письменным столом над переводами для издательств, я от нечего делать почитывал в постели сочинения мудрецов. И однажды подумал: «Если хоть часть из того, о чем они пишут, правда, может быть, можно сделаться целителем. Приносить пользу. Зарабатывать большие деньги. Тем более, начинались времена «рыночных отношений».

Я отыскал лабораторию. Занятия были бесплатные. Как раз набирали новую группу.

Сначала я исправно ходил туда каждый четверг, слушал лекции нашего руководителя, добросовестно делал задаваемые на всю неделю упражнения и ни на йоту не верил, что у меня что‑нибудь получится. Думал: «Или всё, о чем я прочел в книгах, о чем услышал в лаборатории, — бред, или я просто неспособен пробудить в себе загадочную целительную энергию, открыться для нового знания».

Я готов был прекратить еженедельное посещение лаборатории. Но Паола и дедушка с бабушкой были рады тому, что я хоть чем‑то регулярно занят.

Мама вообще ни о чем не знала. Клуб её совсем захирел, и она пыталась превратить его в платную дискотеку с кафе- баром, куда звала и меня в качестве бармена за стойкой.

Между прочим, она показала мне конверт с фотографиями. На них был изображен торжествующий Герман Аристархович, отметившийся в Париже у Эйфелевой башни, в Лондоне — у колоны Нельсона, в Риме — у Колизея, в Афинах — у Парфенона.

Последняя фотография была снята в Нью–Йорке. В медвежьей шубе, с цилиндром на голове, с толстой сигарой во рту шествует по Бродвею.

Отец то появлялся у бабушки с дедушкой, то куда‑то надолго исчезал. Теперь не в киноэкспедиции. Его уволили.

Тем временем Паоле перестали заказывать переводы. Издательства рушились одно за другим. Закрылись и курсы испанского языка при министерстве.

В один прекрасный день, вернее, вечер прибыла из Львова семья беженцев — младшая сестра Паолы с мужем–евреем и двумя маленькими девочками.

«Жиды, москали та коммунисты, геть с Украины!» — вот от чего они бежали. От этой истерики националистов. До резни, кажется, не дошло.

Мне с Маем пришлось тотчас убраться обратно к бабушке и дедушке.

Я прожил у Паолы больше двух лет, и вот опять оказался в своей комнате, у своего дивана, над которым висели выцветшие фотографии Енгибарова и Высоцкого.

Особенно бросилось в глаза, как одряхлели за это время мои старики. Бабушка ходила, придерживаясь рукой за стены. Дедушка ещё хорохорился — шкандыбал в магазин за продуктами, ругал Ельцина и правительство за ничтожную пенсию и называл то, что происходит в стране, «рыночной демократией».

«Пора нам подать заявление в загс, расписаться, — сказала Паола, когда я как‑то приехал встретиться с ней у памятника Грибоедову на Чистопрудном бульваре, — Есть возможность эмигрировать в Испанию. Навсегда. Мне, по крайней мере, обеспечена работа синхронного переводчика».

«А как же мои бабушка и дедушка? Я не смогу их бросить».

…Через полгода я проводил Паолу Игоревну в аэропорт Шереметьево.

12

А тут и цирк мой перестал существовать. Мы перестали получать зарплату. Пала наша замечательная лошадь Звёздочка. Даже на сено для неё денег не стало. Наши артисты были никому не нужны. И они разбрелись кто куда.

Дрессировщица Луиза раздала своих собачек, собралась уезжать в Омск. Там у неё была мать–фотограф, какая–никакая комната в общежитии. А здесь она несколько лет снимала пустую дачу–развалюху под Фрязином.

И вот за неделю до отъезда вечером заводит меня в кафе возле площади трёх вокзалов. Вроде бы прощаться. Заказывает бутылку вина, закуску. И с ходу заводит разговор о том, какой я красивый, порядочный. О том, как она давно влюблена в меня. Знает, что у неё нет никаких надежд. Короче, мечтает иметь ребёнка. Только от меня. Готова даже отдать мне свои скромные сбережения.

Страшно было смотреть на Луизу, когда она всё это говорила. Больно и страшно.

— Не надо. Не унижайся, — сказал я. Обнял за плечи, притянул к себе. Мы сели на электричку и поехали во Фрязино.

Там, на этой даче, я провёл с ней несколько суток.

Когда мы прощались, Луиза сняла со своей шеи золотой крестик на шнурке и надела его на меня. Хоть я некрещеный, неверующий. Это была единственная её драгоценность.

13

Начало моей целительской практики случилось внезапно, неожиданно для меня.

Я вёл довольно жалкую жизнь. Уехала Паола. Не было больше цирка.

Одно время бедность всё же заставила поработать дворником во дворе дома, где жили бабушка и дедушка. Мёл осенние листья, сгребал снег с дорожек, выгребал мусор из урн. Пока начальница жэка не наняла на мою зарплату двух таджикских беженцев — мужа и жену. Я оказался не нужен.

У меня ничего не оставалось, кроме лаборатории.

К тому времени я сдружился с мужем Паолиной сестры. Этот уже немолодой человек был сбит с толку новыми российскими порядками. Его замордовали чиновники разных учереждений. Он был в отчаянии оттого, что семья не могла обрести российское гражданство, прописаться, получить работу, устроить девочек в школу. У них в самом деле было безвыходное положение.

Евсей Абрамович, внешне невзрачный человек, говоривший вместо «рыба» — «риба», вызывал насмешки работников милиции, управы, не подозревавших о том, что имеют дело с крупнейшим гематологом — специалистом по болезням крови.

Его, профессора, и рады были взять на работу, но требовалась московская прописка. А не прописывали вроде бы потому, что Паола, уезжая, чего‑то не успела оформить с оставленной в дар квартирой. «Нужно кинуть этим собакам взятку!» — в сердцах сказал дедушка. Евсей Абрамович взяток давать не умел. Я — тем более.

Однажды мы с ним бесславно возвращались в метро после очередного поражения в борьбе с чиновниками.

В вагоне было полупусто. Против нас сидела пара: пожилой мужчина с хозяйственной сумкой на коленях и тётка, видимо, его жена. Из сумки торчала голова живой щуки. Издыхающая рыба то открывала, то закрывала пасть. Мужчина вынул из нагрудного кармана пиджака расчёску и стал совать её в зубы словно зевающей щуке.

«Перестань!» — сказала женщина. Но он продолжал совать расчёску. «Перестань! — снова прикрикнула женщина. — Люди смотрят».

Мужчина шикнул на неё, причесал той же расчёской свои редкие волосы. И они вышли на остановке «Красные ворота».

«Подыхаю, как эта риба, — промолвил Евсей Абрамович. — Если бы не девочки, покончил бы с жизнью».

В конце концов за дело взялась его жена. Продала в антикварный магазин старинный австрийский сервиз. Дала взятку какому‑то большому начальнику.

Их прописали. Его приняли на работу в Гематологический центр.

Я был у них накануне того дня, когда Евсей Абрамович впервые должен был выйти на службу. И тут выяснилось: у него вторые сутки болит зуб. Мучительно. Анальгин не помогает.

«Можно, попробую?» — решившись, встал перед ним, протянул раскрытую ладонь, ощутил место на нижней челюсти, где сигналил больной зуб, и только начал медленными круговыми движениями «промывать» больную зону, зуб разом перестал ныть.

Через несколько дней Евсей Абрамович посетил зубную поликлинику, долечил зуб, поставил пломбу.

После этого случая я обнаглел, стал искать, кого бы мне ещё полечить.

Вскоре жизнь моя опять изменилась. Непредсказуемо.

14

«Где ты опять так долго пропадал?» — спросил я отца, когда как‑то вечером он появился у нас с бабушкой и дедушкой. Принёс пакет, набитый заморскими упаковками — колбасами, сыром, йогуртами. Вручил мне, как маленькому, «Твикс». Устало опустился в кресло. Худой, небритый, он лишь молча улыбался в ответ на сердитые расспросы дедушки. Бабушка, как всегда, ни о чем не спрашивала. Стала готовить ему ужин.

— Хочешь завтра пойти со мной в Дом кино на одно мероприятие? — спросил меня отец. — Я опять получил работу.

— Так ты всё это время не работал? — ужаснулся дедушка. — На что же ты жил?

— Какая работа, если фильмы годами не снимались? Самые известные режиссёры сидели без денег, спасались преподаванием во ВГИКе. Бойкая жена одного из них открыла бутик и прогорела.

— Так ей и надо! — зло сказал дедушка. — Я против этой рыночной демократии.

«Твикс» мы съели пополам с дедушкой. Он был сластёна.

На следующий вечер я оказался вместе с отцом в одном из просмотровых залов Дома кино. В зале сидели сплошь дряхлые старики и старухи. Полный зал полуживых людей.

Отец усадил меня рядом с интересной старушкой. В руке у неё были очки на перламутровой палочке. Лорнет называется. На голове шляпка. Старушка тут же придирчиво оглядела меня через этот лорнет. С другой стороны, слева от меня, сел какой‑то припоздавший, запыхавшийся дядька с блокнотом и авторучкой.

Перед киноэкраном за столиком сели несколько человек. В том числе мой отец. Выбритый, отдохнувший, он выглядел в общем неплохо. Даже красивым. Он и объявил: «Начинаем очередной вечер забытых и неопознанных лент!»

В зале погас свет. И на экране один за другим стали возникать блёклые, как медузы, обрывки первых русских дореволюционных и послереволюционных немых фильмов. Именно как медузы, из толщи времени, словно сквозь толщу воды.

Все они были из великосветской жизни. Балы, дуэли, любовные сцены. Актёры бешено жестикулировали, изображая великие страсти.

Притихшие в зале старики должны были, узнав кого‑нибудь, крикнуть «стоп!» и объявить фамилию артиста. Рассказать, что знают о его судьбе.

Что тут началось! Достаточно сказать, что, когда показывали третий или четвёртый фильм, моя соседка, которую я про себя назвал «старуха Шапокляк», вдруг зарыдала. Я крикнул: «Стоп! Зажгите свет!». Лорнет вывалился из её пергаментных ручек. Я подобрал его. Первые минуты она не могла слова сказать от рыданий. Потом выяснилось: увидела на экране себя! Молодая гимназисточка лет пятнадцати, танцевала на балу с красавцем юнкером.

Жестокая оказалась затея. Для нескольких зрителей устроителям пришлось вызывать «скорую».

Во время этого вечера человек, сидевший слева, почему‑то поглядывал на меня. А когда истязание стариков ожившим прошлым закончилось, выяснилось, что отец не зря посадил нас рядом. Мой сосед оказался ассистентом режиссера художественного телефильма, который уже начал сниматься где- то в Чехии. Им срочно взамен заболевшего артиста нужен был красивый парень на роль человека, попавшего в заложники из‑за эстрадной певички.

15

Так я начал сниматься, на вторых ролях сначала в телевизионных сериалах, а потом и в настоящих художественных фильмах. Если доживу до старости, как те старики в Доме кино, не дай Бог увидеть себя в этой лабуде!

Впрочем, стал зарабатывать. Больше, чем отец. Купил ему и дедушке по костюму. Бабушке — слуховой аппарат: она стала плохо слышать.

Итак, выехал с ассистентом в Чехию. Впервые попал заграницу. Две недели снимался там в замке среди заснеженных гор. Не столько играл, сколько позировал, говорил заученные слова.

Вылечил от мигрени нашу молоденькую героиню Нину. Актриса она была вроде меня. Взяли из какой‑то рок–группы. По ходу съёмок она распевала всякую «попсу», обнажала свои длинные ноги.

Там, в Чехии, когда мы стояли постоем в горнолыжном отеле, Нина залезла ко мне в постель. Я не смог устоять. Она сказала, что безумно в меня влюблена. С первого дня, как увидела. Безумно мечтала о таком муже, как я. Вообще всё у неё было «безумно».

Считайте меня идиотом. По приезде в Москву Нина привела меня к своим родителям. Папа занимался бизнесом, поставлял из Италии обувь. Он сказал, что возьмёт меня работать в свою фирму. Маме я понравился ещё больше. Она желала, чтобы её дочь как можно скорее вышла замуж. Я словно потерял волю. Это было сумасшествие. Свадьбу сыграли в их загородном коттедже, где мне отныне предстояло жить.

16

Если ехать от Москвы в сторону Питера, то довольно скоро справа можно увидеть бесконечную высокую ограду, за которой торчат крыши выстроившихся в ряд коттеджей «новых русских». В одном из таких мини–дворцов я прожил несколько месяцев. Я лично счастливого брака, кроме брака бабушки и дедушки, кажется, ни разу не видел. Если чуть копнуть, в браке несчастны почти все. Дьявольщина какая‑то. Недаром столько разводов. А в конечном итоге страдают детишки, оставшиеся без матерей или отцов. Иногда вовсе без обоих разбежавшихся родителей.

К счастью, ребёнка у нас не образовалось. Хоть я давно уже мечтал о том, чтобы у меня был маленький человечек.

Если бы Нина забеременела, она бы непременно сделала аборт. Потому что на самом деле любила только себя. Даже не себя. Своё тело.

Легко представить, какой образ жизни она вела. Выступления со своей рок–группой, тусовки в дискотеках и ночных клубах. Несколько раз я с нею там побывал. Ко мне приставали гомосексуалисты.

Ложилась спать Нина очень поздно. Просыпалась во втором часу дня. Листала валявшиеся у тахты глянцевые журналы. Включала телевизор. Болтала по телефону с подругами.

Потом, растопырясь, как лягушка, брила специальной машинкой волосы на ногах. Затем шла в ванную, и начинался бесконечный макияж.

Отец и мать были в ужасе от образа жизни своей дочери.

Кто‑нибудь подумает: «Этот Костя Хубов представился вроде бы интеллигентным парнем, а сам, как какой‑то альфонс, всё время живёт за счёт женщин».

Нет! Я хотел работать. Отец Нины, как я уже говорил, брал меня в свою фирму, чтобы со временем командировать в Италию для переговоров об очередной поставке обуви. Мало того, собирался купить мне автомобиль.

Хотя Нина продолжала «безумно» любить меня, я оторвал её от себя. Развёлся через три с половиной месяца после свадьбы.

17

Из‑за съёмок, из‑за этой злосчастной женитьбы так получилось, что я надолго перестал посещать лабораторию. А когда пришел — увидел, что того облезлого особнячка, где она помещалась, больше нет. На его месте был огромный котлован, откуда торчал фундамент строившегося жилого дома.

И тут я понял, что потерял последнюю надежду снова встретиться с писателем. Прошло много лет с тех пор, как он побывал у меня. Несмотря на это, бабушка и дедушка тоже запомнили его. «Был у тебя единственный приличный знакомый, да и тот перестал приходить», — обидно приговаривал дедушка.

Жизнь моя буксовала на месте. Снова я обретался со своими стариками. Они всё больше нуждались во мне.

Взаимоотношения с кино кончились. Стыдно и омерзительно было сниматься в бандитских фильмах. Убивать, быть убитым, грабить, насиловать. От всего этого я отказывался. Меня и перестали приглашать.

За то время, пока я жил в коттедже у Нины, погибли мои орхидеи. Дедушка не смог за ними уследить.

Единственное, что изменилось: к нам, вернее, ко мне почти каждый день стали приходить люди. За исцелением.

Поможешь одному, тот расскажет родственникам, те — знакомым. И пошло–поехало.

Я не требовал денег за свой труд. Брал только то, что давали пациенты.

Дедушка ворчал: «Квартира превратилась в проходной двор».

Столкнулся с неожиданным явлением. Многие приходили не столько с жалобой на ту или иную болезнь, сколько под этим предлогом поделиться своими бедами, трудностями, попросить совета.

У меня!

Одна женщина, её звали Зинаида Николаевна, после того как я за два сеанса избавил её от радикулита, явилась с букетом хризантем и тортом. Просить совета: как сделать, чтобы её сына не забрали в армию? Не могу ли временно навести на него порчу?

Другая, молодка в платочке, испытующе уставилась на меня, оглядела стены моей комнаты в поисках икон. Не нашла.

Всё‑таки перекрестилась на фотографии Енгибарова и Высоцкого, спросила: лечу ли я православным лечением?

Хотя на мне был подаренный Луизой крестик, я продолжал оставаться некрещеным, неверующим, о чем честно сказал. Она тут же ушла.

В нашей семье единственным верующим человеком была бабушка. Она никогда не тянула меня в церковь, но время от времени тихо увещевала: «Все твои несчастья, Костик, от того, что не вверяешь себя Христу. Как и твой отец».

Выходило, должен из корыстных побуждений стать христианином.

Кроме того, если уж быть до конца искренним, я не ощущал свою жизнь как череду несчастий. Жил как жилось. Помогал своим старикам, лечил больных. Со встречи с Паолой прошло много лет.

Единственное, от чего я всё больше страдал, — отсутствием у меня ребёнка. Как бы я любил его, каким бы он стал для меня дружком! Даже если бы это была девочка. Таких отношений у меня с моим отцом не сложилось. Да и с мамой тоже.

Её клуб в конце концов стал офисным зданием. Там разместился банк. Она получала теперь пенсию и работала директоршей районной библиотеки.

Отец же кончил тем, что неожиданно нанялся на зиму сторожить дачу какой‑то бывшей монтажерши с «Мосфильма», а потом женился на ней. Забросил азартные игры. Они стали выращивать овощи на приусадебном участке. Жена его оказалась доброй, хозяйственной тёткой. Я сам видел, как они вдвоём по осени закатывали в банки собственные огурчики и помидорчики.

Показалось, отец остепенился, даже счастлив. Может быть, я ошибаюсь.

Скучно там у них, ужасно. Родители не очень‑то переживали по поводу того, что у меня нет своей семьи. Зато старики, хоть и помалкивали… А чем я был виноват?

18

Как‑то позвонила та самая бывшая пациентка Зинаида Николаевна, чтобы зачем‑то поделиться новостью: сына всё- таки забрали в армию, но она так устроила, что он будет служить под Москвой и она сможет его чуть не каждую неделю навещать, привозить продукты.

«Извините, — перебил я, — не могу говорить. У меня умирает дедушка». Почему я сразу же понял, что он умирает, не знаю.

Было позднее утро. Он лежал в постели. Вдруг потребовал раскрыть окно, настежь. Потом стал проситься отвезти его на родину — во Владикавказ. Начал что‑то лепетать на осетинском языке, которого я не знаю.

Тут‑то и раздался этот звонок Зинаиды Николаевны. Я вернулся к постели. Он лежал недвижно. Не дышал.

Я вызвал «скорую», до её приезда пытался делать ему искусственное дыхание. Массировал на коченеющих кистях рук жизненно важные точки. Бабушка стояла, держась за спинку кровати, беззвучно шевелила губами, молилась.

Врач «скорой» констатировал смерть от инфаркта. Перед отъездом сделал бабушке какой‑то укол, заставил принять ка- кую‑то таблетку.

К вечеру и она умерла. Получилось, как в русской сказке: они умерли в один день.

Я до того потерял себя, что опомнился лишь через неделю после похорон.

Отец, его жена, священник, которого вызвали, чтобы отпеть обоих, Зинаида Николаевна, неизвестно как оказавшаяся со всеми на кладбище, а потом и в квартире на поминках, устроенных мамой… Я ничего не соображал.

Остался один. Совсем один в двух опустевших комнатах.

Постепенно, день за днём стал прибирать. Вспомнил, что давно не брился. Подошел к зеркалу и увидел: мои длинные чёрные волосы сильно побиты сединой. Подумалось: «Жизнь прошла, впустую».

Вышел на улицу. Купил «Лондаколор» — черную краску для волос. С тех пор регулярно крашусь.

А у кого жизнь не прошла впустую? Этот вопрос мучил всегда. Не хотелось повторять серые судьбы отца и матери. Я жаждал если не героического, то хоть какого‑то настоящего дела. Полезного людям.

Вдруг осознал, что мне уже за 40 лет. А жизнь вроде не начиналась.

Бродил по квартире, зачем‑то открывал и закрывал дверцы шкафа, кухонного буфета, ящики письменного стола. Заметил на одной из книжных полок зелёный корешок какой‑то длинной книги, втиснутой между старинным томом и бабушкиной Библией.

Это оказалась папка. Вытащил, развязал тесёмки. Там был альбом с радугой марок на каждой странице. И записка дедушки: «Костя! Я уничтожил не всю коллекцию. Оставляю тебе на черный день самое ценное. Полный комплект земских марок царской России».

Кажется, Чехов был земским врачом.

Нелепые марки. Нелепая моя жизнь.

Я вложил альбом обратно в папку, попытался втиснуть на место. Для этого вытащил тяжелый старинный том — «Полное собрание сочинений А. С.Пушкина» с ятями, изданное в 1899 году, к столетию со дня рождения поэта.

Раскрыл книгу на романе в стихах «Евгений Онегин». И на три дня зачитался.

В своё время мама водила меня в Большой театр на оперу Чайковского с её сладкими ариями.

Почти ничего общего с романом!

На самом деле Пушкин написал о таких, как я. А может быть, и о большинстве людей, бесплодно проживающих жизнь. Таких, как Онегин, Ленский. После о том же в стихах и прозе писал Лермонтов. Причем сама по себе жизнь прекрасна. Вот в чем тайна.

19

Мне стоило большого труда назвать эту женщину не Зинаидой Николаевной, а Зиной. Хотя Зина оказалась моей ровесницей, она во всём была опытнее, деловитей.

Примерно через месяц после похорон явилась ко мне субботним утром с тряпками и порошками. Произвела в квартире генеральную уборку. Под конец, несмотря на мой протест, собрала и унесла с собой майки, рубашки и брюки, чтобы выстирать у себя дома в стиральной машине и принести их на следующей неделе чистыми, выглаженными. Да ещё приволокла рюкзак продуктов. Сварила борщ на три дня.

Вечером того же дня по дороге на дачу заехал отец. С аппетитом хлебая борщ и сетуя на то, что у меня, как всегда, нет выпивки, сказал: «Эта Зиночка хочет тебя на себе женить. У неё наверняка нет мужа. С такой бабой будешь как за каменной стеной».

От его слов будто ледяным ядом обдало изнутри. Я уже и сам с самого начала предчувствовал, чем может закончиться это случайное знакомство.

А как же любовь, о которой мечтал с юности?

Зинаида Николаевна, Зина действительно давно была в разводе, одна воспитывала своего Ваню. Зарабатывала «челночными» поездками в Турцию. Скупала там у оптовиков одежду — джинсы, кофточки, свитера, сдавала здесь какому- то азербайджанцу, торгующему на вещевом рынке.

Призналась, что этот азербайджанец понуждает её к сожительству, к браку, чтобы заполучить московскую прописку и поселиться в её однокомнатной квартире. Тем более, Ваня был в армии.

Несколько раз она находилась у меня в то время, когда один за другим приходили пациенты. Ей, непосвященному человеку, моя деятельность казалась настоящим колдовством. Тем более, я ведь избавил её от радикулита.

Теперь не стало даже жалкой пенсии моих стариков, и я вынужден был брать деньги, которые протягивали мне благодарные пациенты. Зина не видела в этом ничего плохого.

Как‑то весной, в начале мая, она предложила слетать на пять дней в Турцию за товаром. Так я второй раз очутился за границей — в Стамбуле.

Впрочем, у нас с Зиной почти не было свободного времени на осмотр города. Кроме оптовых складов, мы прошерстили дешевые магазины. А потом зашли в супермаркет, где она купила мне в подарок высококачественный кожаный пиджак с красной муаровой подкладкой.

Ночевали в гостиничке на окраине этого чудесного города.

В конце концов у нас набралось четыре огромных тюка багажа. Со склонностью Зины к радикулиту, ей ни в коем случае нельзя было поднимать тяжести. Поэтому я был очень кстати.

Наша поездка оказалась прибыльной. В Москве мы с Зиной отвезли на такси всю партию одежды не тому азербайджанцу с рынка, а на какую‑то базу в Химках. Хозяин сети магазинов не только щедро расплатился с Зиной, но и предложил работать у него продавщицей. Мне же было предложено сделаться моделью, демонстрировать мужскую одежду.

Я отказался. В этот момент показалось, что босс пожалел о том, что заплатил нам так щедро.

Через несколько дней, купив две горячие курицы–гриль, колбас, консервов и прочей провизии, мы отправились на автобусе в подмосковную воинскую часть, где отбывал службу Ваня.

Собственно говоря, я не очень‑то хотел ехать, но Зина упросила, сказала, что ему пора со мной познакомиться. И как‑то вскользь, словно о чем‑то само собой разумеющемся, добавила: «Нехорошо без Ванечкиного согласия выходить замуж».

Долго ждали на лавочке у проходной воинской части.

Наконец вышел верзила–солдат. Это и был Ванечка.

Зина кинулась к нему, потом подвела к скамейке. Я поднялся, пожал ему руку, зачем‑то обнял. Спросил: «Тебя здесь не обижают?».

«Попробуй кто обидеть», — ответил Ваня. И показал два огромных кулака.

20

— Какой изящный молодой человек! — не удержалась работница загса, принимая у нас с Зиной заявление на регистрацию брака. — Какая чудесная черная грива! Какой красавец!.

Она не знала, что волосы крашеные. Что подобные комплименты я слышу с детства.

Сыпал снегом хмурый ноябрьский день. Из загса Зина поехала на работу в магазин своего шефа. А я направился в метро, чтобы вернуться домой. Куда мне ещё было деваться?

Спускался эскалатором, думал о том, что моя природная скромность, артистичность, что ли, продолжают автоматически обвораживать окружающих. Кто‑то в лаборатории сказал гадость, будто один мой вид действует женщинам на половую чакру. Те, кто видит меня, наверное думают: «Баловень судьбы!»

Им в голову не придёт, насколько я одинок. Не имею ни профессии, ни надёжного заработка. Нет ни сынишки, ни дочки.

На безымянном пальце правой руки появилось золотое кольцо.

В ту осень какое‑то безволие стало пригнетать меня.

Думал: «Наступает ранняя старость. А я вроде ещё и не жил… Ничего, Зина родит ребёнка. Всё обретёт смысл».

Она настаивала на том, что нужно обязательно справить свадьбу, пригласить её и моих родственников. Чтобы «всё было как у людей». И будет совсем хорошо, если мы повенчаемся. Она считала себя верующей.

Дала мне денег, отправила в церковь договариваться со священником, который отпевал бабушку и дедушку.

Я дождался его после окончания богослужения. Когда выяснилось, что я некрещеный, тот сперва наотрез отказал. Потом помчался за мной, предложил немедленно креститься.

В этой поспешности я почувствовал профанацию.

Не знаю, что будет со мной дальше, но на сегодняшний день, когда я пишу историю моей жизни, я принадлежу к тем людям, кто, как Евсей Абрамович, муж Паолиной сестры, убеждён в том, что Вселенную создал и управляет ею какой- то Разум. Верю и в то, что Христос был на самом деле.

Только не могу понять, зачем нужно, чтобы мои родители, в общем славные люди, жили в разводе. Зачем погиб под колёсами машины мой пудель Май, который никому не делал зла?

Как этот Разум допускает кровавую мясорубку в Чечне? Видел по телевизору чеченского мальчонку, оставшегося под бомбами в Грозном. Тот в отчаянии кричал с мостовой телеоператору: «Дяденька, дедушку убили! Вон лежит мой дедушка»!

До сих пор терзаюсь, что даже не попытался найти этого ребёнка, прижать к сердцу, усыновить…

Втянутый в предсвадебную суету, я поймал себя на том, что всё делаю как безвольный робот. Автоматически взял деньги у Зины, список продуктов, автоматически съездил на базар, припёр три сумки провизии. Потом с утра помогал делать салаты, винегрет, холодец. Казалось, то, что происходит, происходит не со мной.

Вдруг Зина вспомнила, что окна остались немытыми на зиму. Оставила меня кухарить у плиты и немедленно принялась за дело. По квартире загуляли сквозняки.

Что представляет собой свадьба уже побывавших в браке людей, наверняка известно многим.

За расставленным столом, кроме моих отца и матери, собрались галдящие Зинины родственники, успевшие вручить нам дурацкие подарки — вазочки, самодельные вязаные подвесные кашпо для цветов, подушку, «чтобы сладко спалось», и тому подобную чушь. Двоюродный брат Зины — бритоголовый Фёдор Иванович с женой припёрли стеклянный столик на колёсах. Объяснили: «Это для того, чтобы подавать новобрачной завтрак к постели».

Получил увольнение на двое суток и прибыл Ванечка. Зина посадила его рядом с нами. Любо–дорого было смотреть на то, как он принялся есть и выпивать. Между прочим, в тот вечер я узнал от него, что он служит в каком‑то особом спецподразделении. Уже успел побывать в «горячих точках».

Двоюродный брат Зины оказался инженером, сменившим свою профессию на другую — стал психоаналитиком. Выпив и попев со всеми песни, он привязался ко мне, отвёл на кухню и принялся поучать.

— Вы, Костя, неправильно живёте. Случайные заработки. Ничего стабильного. На что будете содержать Зину? Сейчас я подарю вам настоящий свадебный подарок — открою секрет, как обрести выгодную работу. И вообще, добиться исполнения всех желаний. Будете век благодарны. Слушайте, слушайте меня внимательно. Представьте себе то, о чем вы мечтаете. Ярко, во всех подробностях. Попросите мир, чтобы это исполнилось. И забудьте!

— Кого просить, — перебил я, — Бога?

— Нет. Мир.

— Кто такой этот мир?

— То, что нас с вами окружает. Видимое и невидимое. Вот вы настроены скептически. Но увидите, всё начнёт сбываться.

Зина прибежала вытаскивать из духовки гуся. И мы вернулись к гостям. Первой ушла мама. В прихожей не смогла сдержать слёз. Поцеловала меня в лоб, как в детстве. Прошептала: «Хоть бы в этот раз ты был счастлив, сыночек…».

За ней постепенно разошлись и остальные гости.

Остался ночевать Ваня.

Ночью у меня начался жар. Зина отыскала оставшийся от моих стариков градусник. Температура была 39.

— Тебя продуло, — констатировала Зина. Наскоро сделала мне чай с лимоном, нашла в тумбочке застарелые таблетки аспирина.

Утром побежала провожать сына. На обратном пути зашла в аптеку, купила антибиотик, полоскание для горла.

У меня оказалось воспаление лёгких.

За то время, пока я болел, Зина окончательно переселилась ко мне из своей однокомнатной квартиры в Черёмушках.

Сказала: «Когда Ванечка через год вернётся из армии, будет жить там самостоятельно».

Зина заботливо выхаживала меня. Пригодился стеклянный столик на колесиках. Подвозила еду и лекарства к постели. Названивала с работы, чтобы узнать, как я себя чувствую.

Из‑за трат на свадьбу, из‑за того, что Зина сунула Ване последние деньги, мы остались на мели.

Я лежал в постели, всё думал о том, что ничего не способен сделать, пока не вспомнил о дурацком «секрете» Зининого двоюродного брата. Ради эксперимента попытался ярко представить себе человека, мужчину, который приносит сто долларов.

Через два дня, когда я уже забыл об этой глупости, позвонил, а потом пришел какой‑то полковник, который пожаловался на то, что страдает от гипертонии, высокого давления. Он принёс с собой тонометр.

Действительно, давление у него было высокое — 190 на 100.

Пошатываясь от слабости, я давление ему нормализовал, как нас учили в лаборатории. Померили снова. Получилось идеально — 120 на 80.

Полковник со словами благодарности протянул пятидесятирублёвку…

— Что же это вы болеете? — спросил он, уходя. — Самого себя вылечить не можете?

— Не могу.

Почему, пусть и смехотворно, сработал «секрет» Зининого двоюродного брата? Позже я несколько раз пытался повторить этот фокус. Ничего не получалось.

Так или иначе, мы протянули до Зининой зарплаты.

Весной я прописал её у себя.

21

Зачем я обо всём этом пишу? Другие люди молча проносят тяжесть своей жизни. И никто, ни одна живая душа не узнает о том, что им приходится пережить.

Вскоре после того как Зина стала моей полноправной женой, она призналась в том, что после рождения Вани несколько раз изменяла своему первому мужу, беременела, делала подпольные аборты. И после этого уже не может рожать детей.

Я пришел в ярость. Заставил Зину поехать вместе со мной в платную гинекологическую клинику, показаться специалистам. Потом сам разговаривал с врачом. «Да, — подтвердил он, — К сожалению, детей у вашей жены больше не может быть. Никогда».

Я почувствовал себя обманутым, обокраденным. Дальнейшая жизнь моя теряла смысл.

Вымещать свое отчаяние на Зине я не мог. Но со дня посещения клиники наше совместное существование стало каким‑то угрюмым.

Между тем Зина делала карьеру. Босс за собственный счёт направил её на полугодичные американские курсы. После того как она их окончила, назначил директором сети своих магазинов, вдвое повысил зарплату.

Проклятие! Снова я стал чувствовать себя альфонсом при очередной состоятельной женщине.

22

Чем дольше шло время, тем чаще Зина сначала намекала, а потом и впрямую говорила о том, что я не должен киснуть дома, должен хоть чем‑то быть занят, зарабатывать. Однажды проговорилась, что её двоюродный брат советовал показать меня врачу–психиатру.

Иногда, принимая больных, я всё же зарабатывал не меньше, чем Зина. Она то и дело присылала ко мне продавщиц и прочих знакомых по работе.

Правда, порой «клиентуры», как теперь выражалась Зина, не было неделями. «То густо, то пусто, — констатировала она, как мне казалось, с некоторым злорадством».

Зина комплексовала по тому поводу, что я более образован, часто включаю старый проигрыватель, слушаю музыку, почитываю непонятные ей книги. Почему‑то особенно раздражали её фотографии Высоцкого и Енгибарова. Не раз пыталась сорвать их со стены, выбросить под предлогом того, что они окончательно выцвели.

Последнему дураку было бы ясно, насколько я влип.

Но что мне теперь было делать? Снова разводиться, как я развёлся с Ниной через три с половиной месяца после свадьбы?

Теперь Зина была полновластной хозяйкой, прописанной в моей квартире со всеми вытекающими отсюда законными правами.

Ни отец, ни мама, конечно, не были посвящены в перипетии моей семейной жизни. Но, уверен, они и сами обо всём догадывались. Всё реже бывали у меня.

А тут ещё пришло время — отслужил Ваня. Прямо из армии дембель–дембелем завалился к нам. И тут же потребовал «жрать».

«Пусть первое время поживёт здесь, — шепнула мне Зина. — Его сейчас нужно отогреть, откормить. Вместе подумаем, в какой институт будет поступать».

Чуть ли не сразу после вселения Вани почему‑то на мой адрес стали поступать официальные послания из Федеральной службы безопасности, Министерства внутренних дел и ещё десятка отделов кадров каких‑то охранных организаций, завлекающих его в свои сети, суливших самые выгодные контракты.

Ваня отсыпался, отъедался. Самодовольно почитывал эти послания, и не торопился с ответом.

Куда ему было спешить? Мать справедливо настаивала на том, чтобы он не совался туда, где из‑за длинного рубля заставят рисковать жизнью. Вечерами изучала с сыном «Справочник высших учебных заведений Москвы». Ни к чему он не обнаруживал склонности.

Кроме как к сауне. Раз в неделю, взяв денег у матери, парился там со своей тоже демобилизованной братвой.

Под вечер вся орава приезжала к нам. Порой с прихваченными где‑то страшно вульгарными девицами. Привозили с собой пиво, водку. Зина торопливо накрывала им стол.

Ваня приставал ко мне, предлагал присоединиться. Девицы поглядывали на меня, чуть не облизывались.

«Молодой, ему тесно будет в Черёмушках, — как‑то ошарашила меня Зина. — Со временем переедем туда, а он пусть пропишется здесь».

От всего этого ужаса, от пьяного гвалта я предпочитал закрыться у себя в комнате. Или куда‑нибудь уехать. Хоть в гости к Паолиной сестре, её мужу, двум выросшим девочкам. Куда ещё было податься?

Такое впечатление, что осеней в жизни больше, чем вёсен.

Согласны?

Я, по натуре не очень‑то весёлый человек, в эту осень от всех своих домашних дел заработал хроническую бессонницу. Попробуй усни, когда за стеной гогочет очередная пьянка.

Эта братва с их подружками никогда не мыли за собой посуду. Зина убегала на работу очень рано. Ваня отсыпался до двенадцати, до часа. Куда ему было торопиться?

Не выношу вида громоздящихся гор тарелок с засыхающими остатками еды. Приходилось посуду мыть мне.

К тому, что Зина баловала своего лоботряса, я притерпелся. Это стало как бы в порядке вещей. Но он хамел с каждым днём. Если её не было дома, требовал от меня денег то на ту же сауну, то на кино, то на посещение тусовки в каком‑то пивном клубе.

Как‑то под вечер я застиг его на том, что он забирает из шкафа мой кожаный пиджак с красной подкладкой. Когда я сказал ему о том, что такие вещи нехорошо делать без спроса, тот процедил сквозь зубы: «В Чечне привык никого ни о чем не спрашивать. Только не говори матери о том, что я был в Чечне. Расстроится».

И ушел в моём пиджаке.

А тут назревал его день рождения. Двадцать один год. В субботу предстояла гульба с его и Зиниными родственниками. На другой день — с братвой.

Часть из них уже работала охранниками в коммерческих банках, в каких‑то загадочных силовых структурах. Ванечка же нигде не работал, не учился. Решил отдохнуть ещё один год.

К вечеру в пятницу, когда Вани не было дома, я предупредил Зину о своём намерении уехать на субботу и воскресенье за город, к отцу.

— Никуда не поедешь! Вот сто евро. Завтра с утра купишь в подарок плеер, диски с поп–музыкой. Скажешь — от тебя.

— Деньги у меня есть.

— Откуда?

— Недавно заработал на больных.

— Почему не отдал в общую кассу? Неужели не видишь, как тяжело мне содержать сына?

— Зина, с паразитизмом Вани пора кончать. Ты развратила его до мозга костей.

— На себя посмотри! Сам вечно паразитируешь на женщинах. Пожалел Ванечке пиджак, который я же тебе и купила.

Так она припёрла меня к стенке. Мне нечего было сказать.

Навалилась гнетущая тишина, которая могла кончиться только взрывом.

Уверен, в каждой семье бывает такая минута. Ждёшь, чтобы ворвалось что‑то внешнее, смело эту проклятую тишину, когда люди или убивают, или доходят до самоубийства.

К счастью, грянул звонок телефона. Я подумал, один из Ваниных приятелей. Но это звонил Евсей Абрамович. Звал сегодня же в гости.

23

В одиннадцатом часу вечера я шел от Евсея Абрамовича так знакомым мне Чистопрудным бульваром к метро, чтобы вернуться в свой дом. В котором хозяйничали чужие люди. Который переставал быть моим.

Дождик сбивал последние листья с деревьев. Свет фонарей зыбко отражался в воде пруда.

Я не спешил. Идти было некуда.

Не очень‑то долго пробыл я в гостях. Евсей Абрамович был один. Жена и дочери ещё до моего прихода ушли в театр. Стали заправскими москвичками. Но стол был накрыт с угощениями, тортом.

Я надеялся, что расскажу о своей беде, о том, что меня хотят выселить из собственной квартиры.

Он начал с того, что недавно вышел на пенсию, лишь несколько раз в месяц консультирует в Гематологическом центре.

За чаем вдруг спросил:

— Послушайте, Костя, в Евангелии сказано, что Христос накормил сотню, чуть ли не тысячу людей двумя «рибками». Вы в это верите?

— Не знаю… Для Бога ничего невозможного нет.

— Помните, вы избавили меня от зубной боли? Костя, а могли бы вы вылечить человека от рака желудка?

— Не знаю, не пробовал.

— Раввин, к которому я ходил в Еврейский центр изучать Тору, Пятикнижие Моисеево, два месяца назад умер от рака желудка.

— Евсей Абрамович, неужели вы, профессор медицины, поверили в Бога?

— На старости лет вернулся к вере моих иудейских предков. А что? — спросил он как‑то по–детски. — Считаете, лучше стать христианином? Хотелось бы поговорить с таким человеком, как Александр Мень.

— Мне бы тоже хотелось.

…Казалось, наступила глубокая ночь. Дождь всё так же лил. Чистопрудный бульвар был пуст.

Спрашивается, зачем Евсей Абрамович звал меня к себе?

За город к отцу ехать было уже поздно.

Я брёл, видел впереди, за памятником Грибоедову, торопливо мелькающие в фонарном свете фигурки людей. Чуть не упал, наступив на развязавшийся шнурок кроссовки.

Если бы я не остановился, не нагнулся, завязывая его, и одновременно размышляя о путаном религиозном разговоре, который неожиданно завёл Евсей Абрамович, не смогло бы случиться то, что произошло в метро через какие‑то две–три минуты.

Судьба словно придержала меня для того, чтобы безошибочно точно нанести удар.

Я стоял на эскалаторе, безвольно ехал вниз. Думал о том, что так же безвольно увлекаем равнодушным механизмом жизни…

В эту минуту слева, на эскалаторе, поднимающем пассажиров к выходу, увидел растущую фигурку худой простоволосой женщины. Лишь после того, как мы поравнялись, и нас стало разносить, её вверх, а меня вниз, словно в сердце толкнуло.

— Луиза! — заорал я на всё метро. — Жди меня наверху!

Перебежал на другой эскалатор, перешагивал через его

вздымающиеся ступеньки, уверенный в том, что я не ошибся. Это была она, Луиза. Постаревшая, она молча смотрела на меня. С ужасом. Словно не узнавая.

— Луизочка, да это я. Костя. Хубов.

Обнял. Прижал к себе. Погладил по щеке. Увидела обручальное кольцо на моём пальце. Отстранилась.

Продолжая почему‑то с ужасом глядеть на меня, промолвила: — Костя, у нас с тобой ребёнок…

— Да ты что?! Мальчик? Девочка? Ну, Луизочка, говори же. Скажи!

— Мальчик…

— Мальчик! Сколько же ему сейчас лет?

— Нисколько. Он умер, Костя.

Вот что уготовила мне судьба, подстроив эту встречу.

Вышли из метро под дождь. Это кстати, что он был. Потому что мы оба плакали, пока я провожал Луизу к каким‑то её знакомым и она рассказывала, как наш мальчик, которого она назвала Костей, умер от дифтерита полтора года назад. Шести лет.

Её мать–фотограф умерла ещё раньше. Луиза переняла профессию матери и теперь прилетела из Омска, чтобы взять у этих знакомых какую‑то ненужную им широкоформатную фотокамеру. Должна была завтра улететь обратно из Домодедова.

Страшно признаться, в первые минуты я готов был убить Луизу за то, что она не уберегла нашего сына.

В Телеграфном переулке, прощаясь у подъезда дома её знакомых, насильно всучил все деньги, какие у меня были. И ушел, не оглядываясь.

24

В последний момент для экономии сил и средств Зина вздумала отпраздновать день рождения Вани одним махом: собрать вместе его братву и родственников.

Плеер ему я всё‑таки купил.

Накануне празднества, оставшись без копейки, с утра вспомнил о дедушкином альбоме земских марок.

Позвонил по справочным, поездил по Москве. Отыскал антикварный магазин, торгующий всякой всячиной, и уже хотел продать за предложенную неожиданно большую сумму в 200 евро, как альбом перекупил трущийся тут же иностранец в кожаном пальто. Дал мне на сотню больше. Видно, марки оказались действительно очень редкие.

С ощущением, что я совершил кощунство, продав дедушкину реликвию, поменял в обменнике валюту. После покупки плеера у меня осталось больше шести тысяч рублей.

— Музыку себе купишь сам, — сказал я Ване, вручая подарок.

Зина подарила мобильный телефон.

— А почему в нём нет кинокамеры? — недовольно спросил этот увалень.

И вот вечером, чужой в собственном доме, я сидел рядом с Фёдором Ивановичем, двоюродным братом Зины. Новоявленный психотерапевт уговаривал меня выпить водки.

В конце концов уговорил. Мне было всё равно.

Выпил сначала одну рюмку этой гадости. Потом вторую.

Зина терпеть не могла табачного дыма. Изгоняла всех курильщиков на лестничную клетку.

Я поднялся, прошел туда, попросил у кого‑то сигарету, зажигалку. Неумело закурил, закашлялся.

Зажигалка выпала из моих рук, полетела в пролёт лестницы.

Стал спускаться по ступенькам. Дошел до первого этажа. Открыл дверь подъезда. Оказался во дворе.

Под тусклым светом фонаря вышел на улицу. Стоя на краю тротуара, поднял руку. Остановилась первая же машина.

— Куда? — спросил водитель.

— В Домодедово, в аэропорт.

Весь долгий путь думал о том, каково ей пришлось. Никто букета цветов не принёс, когда она родила сына. Разве что мать. Пеленала, растила его, нашего Костю. Учила говорить, баюкала, улыбалась ему сквозь слезы. Мальчику, который никогда не видел отца.

Как всякая мать–одиночка, наверняка нуждалась. Особенно когда умерла её мама. Готовила его к детскому саду, к школе.

Потом хоронила. Одна. А я с её крестиком на груди продолжал коптить небо.

Появлюсь не просить прощения. Найду в адресном бюро адрес. И останусь с тобой, Луизочка, навсегда. Может быть, у нас будет другой ребёнок. А Зина со своим Ванечкой пусть остаются хозяевами. Они будут только рады.

Крещусь. Обязательно повенчаемся, Луизочка.

В аэропорту прежде всего кинулся к справочной, узнал — ближайший рейс на Омск — в три часа ночи.

Было только начало первого.

Я подошел к окошку кассы, чтобы купить билет.

Билетов на Омск не было! Ни одного места на этот рейс. Можно было купить билет на завтрашний, дневной. Но я боялся: решимости может не хватить.

Видя моё отчаяние, пожилая женщина в кассе сердобольно сказала: «Обычно после регистрации выясняется — кто- то сдал билет или просто не объявился. Подождите пару часов вон там, в креслах. Подойдите ко мне в половине третьего».

Все кресла в зале были заняты обмякшими среди своих чемоданов и сумок пассажирами.

Я был по–особому благодарен этой кассирше. Был твёрдо уверен: судьба действовала и через неё. Как действовала через упавшую в пролёт лестницы зажигалку, тут же подъехавшего ко мне водителя автомашины.

Устал расхаживать по залу. Захотелось найти свободное место, сесть, проследить неслучайную связь событий, только начавшую открываться…

Именно в этот момент впервые мелькнула мысль о том, что я должен записать историю моей жизни.

…Заметил какого‑то дремавшего в кресле усача в тюбетейке, рядом с которым на соседнем кресле громоздились пёстрые сумки. Попросил переставить их на пол.

Сел, откинулся на спинку кресла. Почувствовал — напряжение спадает. Знал, что улечу трёхчасовым рейсом.

В Омске немедленно устроюсь на работу. Кем бы то ни было, хоть тем же дворником. Быть может, постепенно начну лечить. Пройдёт слух, появятся пациенты, которым я буду нужен. Заживём с Луизочкой не хуже других. Нужно будет как- то развестись с Зиной. Для этого придётся возвращаться в Москву. Но это потом, позже…. Заживём с Луизой не хуже других. Заведём ребёнка. Будем беречь. Нужно бы позвонить маме, сказать, куда я делся. Мама несчастна. Больше к ней никто не приходит, как во времена Германа Аристарховича. Тогда я ещё жонглировал мячиками на цирковой арене. Зеленоватые теннисные мячики… Под музыку выступала Луиза со своими собачками. Весело кланялась лошадь Звёздочка с белой звездой на лбу…

Я очнулся от толчка в плечо. Вскочил.

— Эх ты, заснул? До последнего держала для тебя разбронированный билет.

— Беру!

— Да вылет уже полтора часа как состоялся. Выглядывала тебя из своего окошка, а ты тут дрыхнешь…

Я стоял, глядел в спину удаляющейся кассирши. Видно, у неё кончилась смена. Уходила в пальто с истёртым пластиковым пакетом в руке, на котором красовалась красноносая, похабная харя Деда Мороза.

Недавно я с трудом выдернул застрявшую в прорези почтового ящика бандероль, в которой оказалась толстая тетрадь с этими записями Кости Хубова. Своё мнение выскажу лично Косте, если доведётся встретиться. Тревожно, что обратного адреса — ни омского, ни московского — нет.

Представляю их на суд читателя.

2006 г.

Content

Файнберг Владимир Львович Откровенные записи Кости Хубова

Владимир Файнберг Откровенные записи Кости Хубова

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24