ЯЗЫЧЕСКИЙ КАЛЕНДАРЬ. МИФ, ОБРЯД, ОБРАЗ

Аннотация

В языческом календаре почти каждый день был праздником, и каждый день Солнце, восходя над землей, по представлениям наших предков приглашает на свой день рождения. Но среди дней выделяются особенные, когда Земля делится силой со своими детьми. Древние люди знали о них и готовились к ним, встречали эти дни, чтобы «сила не прошла мимо». Проживая эти узлы года — сильные точки, зная их характер и особенности, древние язычники использовали их энергию для того, чтобы идти по жизни в едином ритме с Землей.

Книга знакомит читателей с языческим календарем славян, кельтов, скандинавов и балтов, с важнейшими их праздниками — сильными точками года — Громница, Весеннее равноденствие, Купала, Осеннее равноденствие, Коляда.

Москва Вече 2010

Введение

СМЫСЛ И ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ ДАННОЙ КНИГИ

Среди тех, кто в наше время пытается восстанавливать Традицию, нет (и надеемся, что не будет) абсолютного, раз и навсегда установленного единообразия в терминах, описывающих понятийную область, в которой они работают. Зато есть общий, не записанный на скрижалях, ни разу, возможно, не произнесенный вслух, невербализованный закон: Традиция — это часть нашей жизни. Можно даже сказать — вся жизнь, или, вернее, то, что делает эту жизнь единым целым.

Что самое простое, с чего может начать человек, приобщающийся к традиции? Почитать книги по мифологии и вникнуть в разнообразные дискуссии, ведущиеся на тему разнообразных трактовок и подходов? Сшить свою первую рубаху, вырезать чашу, выковать фибулу? Взять в руки стальной клинок и ощутить, как рука сама начинает закруглённое и полное внутренней силы движение, которому тебя никто никогда не учил? Все это важно, но открывает тебе лишь отдельные стороны традиции — а вернее, лишь отдельные части тебя — ей.

Самый простой способ войти в этот мир единым неотъемлемым целым, как входили наши предки и те, что, если дадут Боги, будут жить после нас, — это пройти Коло Года вместе с умирающим и обновляющимся миром.

Жизнь по сильным точкам года становится для тебя нескончаемым странствием по миру магии, полному сражений и обретений, ожиданий и встреч.

Начиная с простого представления о традиционных праздниках, ты постепенно становишься способным улавливать моменты перехода, те точки, когда грань миров открыта; вместе со стихиями и силами мира ты вздымаешься и падаешь на волнах возрождения и смерти, с каждым новым витком спирали ощущая в себе все большее понимание неподвижной точки центра, в которой находится сам мир независимо от происходящих в нём изменений, и в которую, стремясь к высшей гармонии, когда‑нибудь попадёшь и ты. Незаметно и легко приходит к тебе неожиданно новое восприятие народных песен и обычаев, имен и путей Богов, противоборствующего единения стихий.

Изначальное, традиционное представление о времени далеко не ограничивается привычной «временной осью» из прошлого в настоящее, однонаправленной и неизменно прямой. Время полагалось не вектором, но Рекой — постоянно текущей, с приливами и отливами, с рукавами и заводями, с подводными течениями и спокойными местами. Время было потоком, неоднородным, динамичным и обладающим способностью к изменению. А значит — признавалась возможность воздействовать на время, изменить его магическими путями.

В течении времени наши предки выделяли время линейное — обыденное, в котором живем мы сами, и время мифологическое — время сотворения Мира, в котором живут и действуют Боги. Если линейное время можно отмерить от некой точки отсчета — вчера, сегодня, завтра, — то о событии, происходящем во времени Богов, невозможно с определенностью сказать, произошло ли оно давным- давно ранее, или происходит прямо сейчас. Ежегодно на наших глазах Природа умирает–засыпает зимой, чтобы ожить–проснуться по весне. Но сказитель, готовый рассказать об этом языком мифа, начнет рассказ в прошедшем времени: «Однажды, в далекие- предалекие времена, жили на свете сестрица Аленушка и братец Иванушка. Вот пошли они в лес…»

Одним из наиболее сильных средств магического воздействия на время всегда признавался сакральный календарь. Связанная с календарем система праздников, примет и обрядов позволяла прожить дни текущего года как бы сразу в двух временах — линейном и мифологическом. Для человека, живущего в Традиции, это означает — прожить таинственные дни творения вместе с Богами, принять участие — пусть и опосредованное — в сотворении Мира и повлиять на конечный исход творения. Календарь, таким образом, становится универсальной моделью мироздания, на которой человек ежегодно познает (век живи — век учись!) все необходимое для жизни в согласии с Миром и Богами. Эту важнейшую роль календаря как средства воздействия на время, вернее, взаимодействия с ним, понимают и современные исследователи [1].

Для понимания волшебного содержания каждой из сильных точек года и овладения искусством правильного прохождения этих точек и предназначена наша книга. «Правильными» же мы предлагаем считать такие действия, которые помогут максимально принять и пропустить через себя поток силы, присущей данной точке, и сохранить часть этой силы для своего дальнейшего пути.

В магии возможны два пути познания. В первом случае, ты входишь в некое понимание чего‑либо безо всякого «почему», единым безудержным шагом Вовне. Это — путь Гения…

Во втором случае, ты накапливаешь знания и понимание из самых различных областей, зачастую не стыкующихся друг с другом, а чаще — на границах подходов, наук и искусств, на рубеже столкновения различных типов описания мира. Наконец в некоей точке количество собранных фактов, оттенков, деталей превосходит пороговое — и ты проваливаешься в иное качество восприятия.

Мы в нашем опыте постижения традиции шли обоими путями; соответственно, и в этой книге мы постарались помочь читателю одновременно использовать оба способа познания. Вообще, если у тебя нет возможности иметь отношение к прямой передаче традиции, если не учил тебя с детства сотне премудростей дед или наставник, единственный открытый тебе путь — это проникнуться насквозь глубинным, сакральным ощущением соответствующей точки, в один миг по вдохновению или, напротив, через долгую аскезу–практику, а потом — искать подтверждения собственным прозрениям в самых различных источниках, от фольклорного материала до древних мифов и преданий…

Гениальное озарение, со–чувствование, сопереживание — прекрасному литературному образу, мистическому прозрению, ложащемуся «в строку» словосочетанию, позаимствованному из фольклорной песни.

И — скрупулезное исследование фактов, дат, образов, подходов, мнений и домыслов, некоторые из которых противоречат друг другу, другие — кажутся абсолютно чужими, но вкупе — дающих ощущение Целого, живого, истинного.

Ибо отсутствие предопределенности, жесткой симметрии, нелогичность и в то же время потрясающая живость образов — свойство истинной традиции…

Кто из вас, читающих эту книгу, смотрел мультфильмы потрясающего японского режиссера Хаяо Миядзаки? И кто из вас — хоть раз, но не подумал: «Какой же бардак! Не разобрать, где духи, где демоны, где предки, где Боги; никакой логики, никакой стройной структуры…»

Правильно. Живой традиции чужда жесткость структуры. Но в какой‑то момент ты испытываешь потрясающее ощущение того, что именно этот конкретный момент — например, с поездом, идущим по воде — похож на сны, которые снились тебе когда‑то в детстве. Похож не конкретными образами, а ощущением…

Благословенны те, что смогли сохранить традицию до наших дней в прямой передаче. Нам, отрезанным от собственных корней, приходится взращивать семена традиции заново — кропотливо, терпеливо и трепетно, не пренебрегая ничьим опытом, что может оказаться полезен. Чтобы нашим детям не начинать снова с пустого места…

Итак, для раскрытия каждой точки мы предлагаем следующие ключи, овладев которыми вы сможете максимально полно составить образ конкретного праздника.

— Смысловой ключ, или описание точки — основное содержание праздника, связанное с местом этой точки в лунном и солнечном календаре;

— Мифологический ключ — связанные с данным праздником легенды о богах и героях, избранные из традиции северных народов;

— Мистерия, или игровое действо, где участники перевоплощаются в героев древних сказаний, приуроченное именно к этой точке. Мистерии берутся не только из подлинных древних источников, но и из практики современных последователей Традиции, в том числе ряда существующих славянских общин и объединений («Родолюбие», «Триглав», «Велесов Круг», «Коляда Вятичей»), культурно–исторических центров, занимающихся изучением скандинавской культуры («Рагнар»), а также из материала наших балтских друзей — Йонаса и Инии Тринкунасов («Ромува», «Рамува», «Кулгринда»). В книгу также включены художественные описания мистериальных действ, проведенных в недавние годы Домом Ясеня или с его участием, в основном авторства Добромира (Максима Васильева);

— Обрядовый инструментарий — относящиеся к данному периоду (к самой точке и ближайшему времени вокруг нее) обычаи различных народов нордической семьи, обряды, приметы, запреты и предписания, записанные этнографами как часть существующих или недавно исчезнувших традиций; здесь нам хотелось бы отдельную благодарность выразить Ладе Черкасовой (община «Родолюбие»), любезно предоставившей в наше распоряжение собственные наработки по песенным и обрядовым этнографическим материалам, относящимся к празднованию различных точек годового круга;

— Наконец, литературные произведения древних и современных авторов, передающие дух точки через художественный образ и ассоциацию, где может не говориться напрямую о богах, но присутствуют те же самые архетипы. Каждая глава завершается литературным заключением — небольшим законченным эссе, передающим эмоциональное содержание точки. В данной категории мы использовали в том числе отрывки из литературных произведений авторов, как опубликованных в электронном или типографском виде («Волчья воля», «Песни Светославия»), так и неопубликованных («О календарях», «Сага об охотниках за камнями», «Книга дней»).

— Также для лучшей иллюстрации и передачи духа различных точек годового круга мы в этой книге использовали замечательные иллюстрации, специально подготовленные нашим другом Григорием Бутаковским (Федоровым), и ряд фотографий наших и наших друзей, занимающихся реконструкцией и восстановлением традиции, с различных обрядов и праздников, проводившихся в период с 1999 по 2009 год, а также некоторых профессиональных фотокорреспондентов Интернет–журналов и различных печатных изданий, снимавших репортажи с наших общественных мероприятий в тот же период (в том числе — Живой Журнал

Фото Жизнь Холеры (http://cholerabw.livejoumal.com/51314.html),

Miandr (http://miandr.livejoumal.com/2820.html),

фоторепортаж Савинцева Егора

(http://community.livejoumal.com/live_report/592488.html),

фоторепортаж Интернет- журнала «Сейд» (http://seidr.woods.ru/)).

— Эта книга неоднородна, да и не могла быть однородной. По одним сильным точкам года, таким как Самайн, Комоедица (Весеннее Равноденствие), Купала и Коляда (Летнее и Зимнее Солнцестояния), сохранилось немало подлинных этнографических и фольклорных материалов, которые мы считаем нужным представить в главах, посвященных этим точкам. По другим точкам (Имболк, Лугнаса) научные сведения более скромны, поэтому отведенные для них главы в большей степени наполняют отрывки из художественных произведений и образцы собственного творчества наших современников.

— В тех случаях, когда информация получена нами извне, мы сообщаем читателям о ее происхождении. Но вместе с тем регулярно используем данные, источник которых указать затруднительно, что не допускается в научных трудах. Мы должны сразу обратить внимание, что эта книга не является научным трудом в строгом смысле. То есть перед ней не стоит задача предоставить читателю объективную информацию и выстроить ход рассуждений, которые сможет повторить — независимо от нас — любой познающий субъект.

— Задача этой книги в другом: как можно более полно передать наш взгляд на календарную систему как на наиболее универсальное средство познания мира и устройства собственной жизни. Передать хотя бы часть живого, практического опыта, который непосредственно получили сами при прохождении сильных точек года, поделиться всем тем, что видели на этой Дороге, что открывается при взгляде новыми глазами на знакомые с детства образы и сюжеты. Поделиться, но не пройти до конца, потому что эта Дорога — у каждого своя. А свою Дорогу каждый проходит сам.

— Это не теоретический труд, скорее это путевые заметки. Мы ни в коем случае не собираемся поведать «Всё–всё–всё о традиционных календарях», сказать последнее слово и ответить на все вопросы. Мы, напротив, стараемся увлечь в то волшебное странствие, где каждый шаг ставит новые вопросы и приносит новые открытия — в странствие по вечному, но бесконечно переменчивому миру Традиции.

Глава 1

КОЛО ГОДА

ГОДОВОЙ КРУГ В ТРАДИЦИИ ИНДОЕВРОПЕЙЦЕВ

Магическое, мистическое и обрядовое восприятие годового коло как основного символа и отображения вечного таинства жизни существовало у всех народов Земли — с тех самых древних пор, когда человек жил в едином ритме с природой и богами. Для северных, нордических традиций, в противовес традиции южной, шумерской, характерно восприятие не 12–частного, а 8–частного годового круга, что до сих пор отражается в календарных обрядах многих индоевропейских народов. У некоторых индоевропейцев — например, в Литве — 8–частный календарь сохранялся и использовался до самого недавнего времени.

Если 12–частный календарь представляет, по сути, попытку согласовать для практического использования два разношаговых ритма — ритм обращения Луны с ее лунными месяцами и ритм движения Солнца по эклиптике, с весьма приблизительным соблюдением границ 12 созвездий, превращенных в зодиакальные «дома», то календарь восьмичастный основан на едином ритме — годовом преображении Солнца, с четырьмя главными сильными точками, на основе которых рассчитываются четыре дополнительных. Главные точки — точки «Солнечного креста», Солнцестояние летнее и зимнее, Равноденствие осеннее и Равноденствие весеннее — выделяются на ровном течении реки времени, даже не требуя особых математических познаний для их вычисления, достаточно лишь внимательно наблюдать за продолжительностью дня. О том, чем замечательны четыре дополнительные точки, называемые обычно точками «второго креста» (или «огненного креста»), и о способах расчета их будет подробно сказано на ближайших страницах.

8 частей годового коло организованы аналогично повороту солнечного колеса в течение суток — что неудивительно, так как у всех индоевропейцев солнечные циклы считались священными. Таким образом, основным, солнечным крестом, вокруг которого «вращается» годовое коло, становится крест, соединяющий два Солнцестояния (зимнее и летнее, полночь и полдень года соответственно) и два равноденствия (весеннее и осеннее, восход и закат года). Второй крест, в свою очередь, рассчитывался по золотому сечению от первого: находилась точка, разделяющая по золотому сечению отрезок времени между двумя основными точками. Этот крест включал еще четыре праздника: пиковые точки каждого из времен года соответственно.

Ниже мы приводим описание названий точек–праздников, прибегая при этом к источникам всех трех североевропейских традиций — кельтской, скандинавской и славянской (о необходимости пользоваться перекрестными ссылками и наработками всех североевропейских «братских» народов, включая и балтов, мы подробно расскажем ниже):

22 декабря — Зимний Солнцеворот, Alban Arthuan. Коляда у славян, Йоль у скандинавов.

1 февраля — Имболк (Imbolk), Громница у славян.

22 марта — Весеннее Равноденствие, Alban Eiler. «Плавающая» Масленица у славян.

1 мая — Бельтан (Bealteinne). День Живы у славян.

22 июня — Летний Солнцеворот, Alban Herium, Купала у славян.

1 августа — Лугнаса (Lughnasadh), Перунов день у славян.

22 сентября — Осеннее Равноденствие, Alban Elued.

1 ноября — Самайн (Samhuinn), Осенние Деды у славян.

Однако формально существующие 8 годовых точек, определяемых в зависимости от солнечного и лунного циклов, по–разному акцентировались в различных северных традициях.

Приведенный здесь кельтский ряд отражает только одну из известных кельтских традиций, а именно ирландскую. Мы привели здесь этот ряд, поскольку именно в данной традиции наличествуют 4 ярко выраженные точки перехода, сопровождавшиеся большими социальными праздниками, а остальные точки рассматривались в значительно меньшей степени, так что не сохранилось даже народных названий для данных праздников.

В отношении славянской обрядовости, к сожалению, доступная нам для исследований традиция во многом вырожденных крестьянских обычаев XVII‑XIX веков в отношении сакральности уступает на много веков более древней традиции кельтов, однако и здесь сохранились отзвуки былой магии прохождения сильных годовых точек.

В целом же наш подход в рамках данного исследования заключается в том, чтобы одновременно держать в фокусе внимания исторический, фольклорный, мифологический, литературный и другие материалы, имеющие отношение к традиции всех трех (а вернее, четырех) «братских» североевропейских народов: славяне, кельты, скандинавы, балты. Только в таком варианте мы надеемся максимально полно охватить общую картину, оставив как можно меньше «белых пятен».

В кельтской традиции, например, отсутствует не только ярко выраженная точка середины лета, но и оба праздника равноденствия. Ось Самайн — Бельтан делит год на темную и светлую половины, Лугнаса и Имболк делят каждую надвое, а равноденствия и Солнцестояния почти не упоминаются в сказаниях бардов и королей, оставаясь достоянием поселян, которые, однако, в своей зафиксированной этнографами обрядности больше внимания отдают все же точкам перехода. В славянской системе особо выражены точки, связанные с Солнцем, а точки перехода, особенно весенняя и осенняя, распределены на несколько почитаемых праздников, как переходящих, так и постоянных, и накрывают примерно по две недели. Можно, в общем, сказать, что для известной нам кельтской традиции более значимы праздники второго (как его называли, огненного) креста, для славян — солнечного, или аграрного. Скандинавская система, сильно покалеченная церковью с ее пасхальным циклом, в наибольшей степени сохранила праздники темной половины.

Максим Фомин в своей статье о Бельтане следующим образом описывает годовое коло кельтов:

«Всякий этнос, вырабатывая собственное понимание времени, измерял его либо по Солнцу, либо по Луне — и ничего лучше он бы и не нашел. Сообщения о календарной системе древних кельтов дают основание утверждать, что ее характер несколько отличался от общепринятой схемы. Год делился на две половины, а деления на три (четыре) сезона появилось позднее. «Кельты, — читаем мы у Дж. Риса, — рассматривали тьму и смерть как начала сущего и отдавали им предпочтение перед жизнью и светом; таким образом, в своих исчислениях времени они начинали не со светлой половины — дня и лета, но с зимы и ночи».

Зима охватывала период с 1 ноября по 1 мая, а лето — период с 1 мая по 1 ноября. «Не так уж много работ свидетельствует об употреблении такого рода календаря (у древних народов. — Примеч. М. Ф.) или о преимуществах, которые можно из него извлечь, но внимание и забота, которыми древние ирландцы окружали природу — это достаточно очевидно для нас». Ряд исследователей считает, что кельтский календарь не имел ничего общего с привычным нам солнечным годом или годом лунным, но соответствовал году аграрному, и деление на две половины согласовывалось с концом земледельческих работ и загоном скота в зимние стойла, с одной стороны, и их началом и выгоном стад на летние пастбища — с другой. Началом Нового года у древних кельтов была ночь на 1 ноября, что никак не согласуется с солярно–лунарными циклами: обычно это день за последним новолунием перед тем, которое ближе всего к зимнему Солнцестоянию — с которого, к примеру, начинали свой год древние германцы. «В эту ночь произносились заклинания, чтобы определить, кто умрет или сыграет свадьбу до следующего 1 ноября, т. е. в течение только что начавшегося года. «Сегодня — Канун Нового года», — поют подростки острова Мэн, надевая маски и праздно шатаясь по деревням. Определенные мэнские обычаи были автоматически перенесены с 1 ноября на 1 января, а старожилы еще припоминают, что в прежние времена 1 ноября считалось именно началом Нового года. И не всякий кельт осознает, что ночь Самайна — еще и начало зимы, «Nos Calan Ganauf» — «канун зимы», как говорят валлийцы.

Интересно отметить, что в кельтологической литературе нет общепринятого мнения по поводу того, какой день считался первым в году. В пользу 1 мая можно привести следующие свидетельства:

Вендрюес в статье, посвященной Белтайну, отмечает следующее: «Belltaine — День 1 Мая, обозначает начало лета и, разумеется, начало года, и приводит следующую цитату: «у belltaine со belltaine»

—Дж. Рис в статье о галльском календаре из Нолиньи пишет: «Год начинался с Ноября (Cutios), а вторая половина — с Мая (Cantlos); в наши дни в определенной мере это так и осталось в Уэльсе; тогда как Гойделы, начав год в Мае, дополняли его второй половиной — с Ноября; скорее всего, при установлении равновесия между зимним и летним полугодиями весы неизменно перевешивали в пользу летнего». [2]»

Пенник в своей выдающейся книге «Практическая магия в северной традиции» (Practical Magic in the Northern Tradition) описывает друидический сакральный год как сочетание четырех солнечных точек (весеннего и осеннего равноденствия, зимнего и летнего Солнцестояния) и четырех огненных праздников, названных так по той причине, что в каждом из таких праздников присутствует ритуал, связанный с огнем. Это название может несколько сбивать с толку, поскольку существуют другие народные праздники различных традиций, связанные с возжиганием священных огней, костров или «огней нужды», однако название «Огненные праздники» («Fire Festival») является очень древним; еще в X веке христианский архиепископ Кашеля (Ирландия) утверждал, что в его время четыре священных огня возжигались в честь четырех священных праздников Друидов в феврале, мае, ноябре и декабре — что, собственно, и является свидетельством сохранения традиционных Огненных Праздников последователями Старшей Веры.

Про праздники огненного креста пишет и Грейвс в своей «Белой Богине»:

«Второй месяц начинался 21 января и заканчивался 17 февраля. На его середину (2 февраля) приходится важный кельтский праздник — теперь: Сретение. Он знаменовал оживание года и был первым из четырех дней, в которые британские ведьмы справляли свои шабаши. Остальные приходились на канун мая (Вальпургиева ночь), праздник урожая (2 августа) и канун Дня Всех Святых, когда год подходил к концу. Эти дни соответствуют четырем великим ирландским праздникам огня, упомянутым Кормаком, архиепископом Кашеля».

Интересным наблюдением является то, что для второго (солнечного) креста мистериальная и обрядовые части во многом совпадают — то есть нет существенных отличий между основными элементами народных игр и гуляний и основными мифологическими сюжетами, связанными с прохождением данной точки. У славян, например, что на Масленицу, что на Купалу, что на Коляду само народное гуляние (обрядовое действо) уже включает в себя конкретные магические (ритуальные) элементы.

Впрочем, наполненность народного гуляния мистериальным, божественным содержанием — величина трудно измеримая. Здесь приходится обращать внимание не только на различия меж праздничными циклами, но и на тонкие региональные различия даже внутри памяти одного народа: в украинской традиции самым таинственным, переполненным чудесами праздником испокон веку была Купала, а для Северной Руси — Коляда; в одних областях пик массовых обрядов с участием «гостей» из Иного Мира приходился на весну, в соседних — на позднюю осень. Нет нужды повторять, что традиционное народное гуляние даже в поздние времена — не столько развлечение, заполнение досуга, сколько обрядовое действо, призванное восстановить и поддержать извечный мировой порядок. Поэтому смысл гуляния довольно успешно забывался, но сама привязка его к определенной точке во времени несла в себе важную информацию для народной памяти — по выбору времени и места для гуляния можно косвенно проследить, какое время и какие Силы обитающим здесь народом почитались в особенности.

Отдельно хотелось бы сказать об изначальном традиционном (сакральном) календаре наших самых северных братьев в Исландии. Для древней Исландии сезонов, по сути дела, было не столько четыре, сколько два — зима и лето. Кораблев в своем исследовании древнеисландских календарей связывает начало каждого из времен года с окончанием (зима) и открытием (лето) мореходного сезона.

Соответственно, и основных сакральных праздников было четыре — соответственно начало и пиковая точка каждого сезона:

Сумарблот («летнее жертвоприношение») — первый день лета, четверг между 19 и 25 апреля.

Мидсумар («середина лета») — летнее Солнцестояние, самый длинный день в году. Дата меняется в зависимости от года.

Ветрнэтр («зимние ночи») — ночь перед началом зимы в субботу с 21 по 27 октября.

Йоль — праздник середины зимы. Сейчас празднуется 13 дней от зимнего Солнцестояния.

Если Йоль и Мидсумар сохранился в традиции современных праздников и в неоязыческих реконструкциях, то праздники Сумарблот и Ветрнэтр только с очень большой натяжкой можно уподобить лежащим близко к данной точке Бельтану и Самайну. В силу лаконичности самого Сакрального Коло (4 точки вместо 8), на обе точки начала лета и начала зимы соответственно выпадает целый ряд функций, «размазанных» у других народов более–менее по целому ряду сезонных праздников. Так, Сумарблот — это и окончательные проводы Зимы, и встреча лета, которые в нашем славянском праздничном цикле зачастую бывают разнесены на полтора — два месяца.

В «Младшей Эдде» Снорри Стурлусон упоминает более древние варианты исландских названий месяцев:

«С равноденствия — это осень, покуда солнце не заходит в девятый час. Затем — зима до равноденствия. Затем — весна до дней смены жилья (far‑dagar). Затем — лето до равноденствия. Haust- manudr «месяц сбора урожая» — название последнего месяца перед зимой, Gor‑manudr «месяц забоя скота» — название первого месяца зимы, затем [идет] Frer‑manudr «месяц мороза», затем — Hrut‑manudr «бараний месяц», затем — Porri, затем — Goi, затем — Ein‑manudr «единый месяц», затем — Gauk‑manudr «кукушаний месяц» или Sad‑tid «время посева», затем — Egg‑tid «пора яиц» или Stekk‑tid «пора ягнят», затем — Sol‑manudr «солнечный месяц» или Sel‑manudr «месяц обитания в пастушьих хижинах», затем [идет] Hey‑annir «сенокос», затем — Korn‑skurdar‑manudr «месяц жатвы пшеницы (зерен)».» [3]

ТРИ «СЕМЬИ» СЕВЕРОЕВРОПЕЙЦЕВ И ПРАКТИКА ИССЛЕДОВАНИЯ ТРАДИЦИИ

Прежде чем дальше вникать в мистические и мифологические, обрядовые и фольклорные источники понимания смысла годового круга славян, нам следует объяснить, почему в данной книге мы все время будем прибегать к «перекрестным ссылкам», обращаясь к дошедшим до нас и существующим свидетельствам, как собственно славянским, так и относящимся к наследию германских и кельтских племен.

Для этого, прежде всего, мы должны заняться вопросом: откуда, собственно, есть пошла культура славянских народов?

Как пишет А. Платов в своей неопубликованной статье «У самого синего моря… (в поисках Истинной Родины)»:

«…Прежде всего, договоримся: наш мир, Россия — часть европейской белой цивилизации. Что бы ни твердили нам «евразийцы», и как бы ни пытались штатовские политики вбить клинья между Евросоюзом и Россией, это — так. Достаточно вспомнить, что в средневековой Европе не было другого королевского дома, так тесно связанного родством со всем белым миром, как Рюриковичи. Достаточно не забывать, что культурный разрыв Европа—Русь возник лишь во времена пред–петровского кризиса. А то, что сейчас наша империя простирается до Тихого океана и занимает половину евразийского континента — это только заслуга наших предков, продвигавших европейскую цивилизацию на восток.

…Когда мы говорим о европейской сакральной Традиции — шире, о европейской традиционной культуре, — мы обращаемся к огромному по протяженности историческому этапу, в течение которого и происходило, на самом‑то деле, реальное формирование европейской цивилизации. Раннее Средневековье, принесшее с собой христианство и новую культуру, фактически, застало нашу цивилизацию уже сформировавшейся. Да, мы многое пережили с тех пор и во многом изменились, однако развитие цивилизации подобно развитию человека: как бы ни менял его опыт, приобретаемый во взрослой жизни, основой личности все равно остается то, что заложено в детстве. (Особенно, если вспомнить, что эпоха Традиции длилась существенно дольше, чем все последующие эпохи, вместе взятые)».

Несмотря на распространенную в историческом сообществе традицию возводить истоки европейской культуры к Античности, существует иной взгляд, ориентирующий взгляд исследователей

на Север. Как, например, пишет А. А. Хлевов, автор ряда работ по культуре и истории древнего Севера, «средиземноморская цивилизация является приемной матерью по отношению к Европе, в то время как глухие леса тацитовой Германии и «острова Скандза» — ее природная, биологическая прародительница… Главной и магистральной линией преемственности европейской цивилизации является германо–кельто–славянская, но не античная, и она гораздо в большей степени, чем последняя, близка нашему восприятию».

Если же говорить о Северных истоках славянской традиции, возвращаясь к мифологическому образу пресловутой северной Гипербореи, о местонахождении которой немало спорят современные неоязычники, где именно определим мы место расхождения североевропейских народов?

Существует огромное количество исследований, вполне обоснованно определяющих те или иные варианты местонахождения славянской прародины. Вполне возможно, что они не столько противоречат друг другу, сколько свидетельствуют об активном движении праславянских народов — или о том, что очень трудно поставить точку, где начинается история непосредственно того или иного народа…

Нас в данном случае интересует не та точка отсчета нашей истории, которая явилась общей для всех индоевропейских народов — как для европейцев, так и, к примеру, для индийской культуры.

Мы в своем поиске опять обращаемся к статье Платова, который для исследования собственно того момента в истории цивилизаций, где коренятся истоки нашей истории предлагает обратиться к весьма своеобразной культуре, сложившейся на берегах Балтики в конце III тысячелетия до н. э.

«Четыре с половиной тысячи лет тому назад на Берегах Балтики — в южной Скандинавии и на территории северной Польши и северо–восточной Германии — сложилась индоевропейская по языку этническая общность, на континенте со всех сторон окруженная не–индоевропейским населением — носителями древней археологической культуры маглемозе. Сегодня археологические памятники этой общности получили — по распространенному в погребениях знаковому предмету — название культуры боевых топоров.

…Конец III тысячелетия до н. э. — действительно переломный момент в европейской истории. Что‑то произошло. В течение буквально нескольких столетий носители культуры боевых топоров на уровень обгоняют в развитии своих соседей — как в области материальной культуры, так и в области социальной. Судя по косвенным данным, уже тогда они собирали дань с окружающих племен; примерно с начала II тысячелетия до н. э. начинается мощная экспансия носителей боевых топоров — оружия уникального — в глубину континента.

В середине II тысячелетия до н. э. они знакомятся с бронзой; в бронзовом веке эти балтийские территории становятся очагом очень яркой и самобытной культуры. Бронзовые изделия местных (Скандинавия, Ютландия и др.) мастеров не имеют аналогов нигде в Европе, включая и Средиземноморье; они уникальны и настолько высокохудожественны, что уже одно это позволяет многим авторам рассматривать данный регион как «устойчивый очаг культурогенеза».

…В конце II — начале I тыс. до н. э. «на базе» той части носителей культуры боевых топоров, которая далеко углубилась в континент, складывается прото–кельтская культура (будущий гальштат). Собственно на южном побережье Балтики под влиянием культуры боевых топоров формируется лужицкая археологическая культура — будущие славяне. В Скандинавии и на юго–западе Балтики возникают первые прото–германские племенные объединения…»

Многие из исследователей славянской традиции обращаются в своих штудиях не только к собственно фольклорным произведением, сохранившимся в крестьянской аграрной традиции, но и к литературным переложениям традиционных мифов и образов, из которых мы просто не можем обойти вниманием такую судьбоносную для русской литературы фигуру, как А. С. Пушкина и его сказки.

Изучение этих сказок может многое дать тому, кто стремится постигнуть суть славянской традиции. В том числе и ответ на вопрос — где же то место, которое мы можем считать своим сакральным, мифологическим домом. Место, у которого не может не быть реального географического прообраза…

…Какой рефрен раз за разом возникает в сказках Пушкина, привлекая внимание исследователей, отзываясь в сердце дрожью узнавания?

Море. То самое «синее» море, которое присутствует практически во всех сказочных произведениях великого поэта…

«…Некоторые авторы пытаются ассоциировать море Пушкина с Черным морем, древним Эвксинским Понтом, а Лукоморье — с одним из его заливов. Однако, «дуб зеленый» — не самое распространенное растение черноморских курортов, да и ель на острове Буян, так сильно напоминающая нам Мировое Древо индоевропейцев, скорее указывает нам на север, а не на жаркий юг…

…На Балтике, «у самого синего моря», там, где происходит действие сказок Пушкина, находится наша Родина. Именно к сформировавшейся там, а потом распространившейся от Атлантики до Тихого океана культурной общности мы должны обратиться в стремлении отыскать Дорогу Домой…»

Наши собственные воспоминания о неоднократном пребывании на Балтийском побережье Калининградской области способствуют узнаванию; действительно — вот оно, это место, где падуб и дуб на песчаных дюнах вздымаются над седым побережьем, где стаи лебедей усеивают серебристую морскую гладь, а сумрачные еловые рощи перемежаются с пронизанными солнцем ольховыми лесами, окутанными зеленой дымкой, где пятисотлетние ясени соревнуются в своей кряжистой мощи с двухсотлетними липами, растущими из вовсе необъятных корней — останков и свидетелей величия последних Священных Рощ языческой Европы.

Именно оттуда тянется след славянской культуры, след, распавшийся далее на два — с вычленением собственно славян, распространившихся по материку, и балтов, оставшихся у родных побережий. Кельтские племена ушли на Запад, германские — на Север. Славянам выпал путь на Восход, но только в триединстве наследия «братских» народов можем мы найти ключ, приближающий нас к истинному истоку нашей общей культуры.

«…Историки никогда не зададут себе вопроса, почему культуре боевых топоров наследовали именно три суперэтноса — германцы, славяне, кельты. Именно три — не два, и не четыре, и не пять.

Три — священное число индоевропейцев (да и не только их). Индоевропейская мифология подразумевает три группы богов, индоевропейская традиционная социология — три связанные с ними касты. Боги смерти и магии — каста браманов, магов, жрецов и учителей. Боги войны — каста воинов. И боги плодородия — каста свободных людей, земледельцев, строителей, купцов. Не выше и не ниже в общем смысле. Три начала, без взаимодействия которых невозможен мир.

Единая Традиция наследников культуры боевых топоров разделилась на три ветви. Несложно увидеть, что это разделение отвечает общеиндоевропейскому триадному принципу, и каждый из наших этносов имеет свою «специализацию», несет на себе печать одного из триады высших индоевропейских богов.

Кельты, ушедшие на закат, — магия и смерть.

Германцы, оставшиеся на севере, — война.

Славяне, ушедшие на восход солнца, — плодородие и рождение.

Конечно, в каждом народе есть свои маги, свои воины и свои земледельцы. И тем не менее, три частные Традиции, на которые разделилась некогда Традиция исходная, представляют три стороны изначальной Силы…»

Таким образом, в нашей работе мы руководствовались именно таким принципом поиска.

Мы изучали исландские и ирландские саги, волшебные сказки шотландцев и валлийский Мабиногион. Мы исследовали наследие друидов, дошедшее до нас в том числе в творчестве истинных кельтских бардов, сохранивших и в современном мире свою сакральную жреческую функцию (прекрасным примером чего может послужить жизнь и творчество Роберта Грейвса). Мы изучали воинские обычаи северных германцев, исландские саги и предания старшей Эдды, а также русские народные сказки и предания, как дошедшие до нас в изустной форме, так и воспринятые через призму литературного гения таких гигантов, как А. С. Пушкин. Мы изучали фольклорные обрядовые песни, игры и традиционные действа славянских народов, от Заполярья до Кавказа и Прикарпатья. Мы знакомились с деятельностью современных языческих организаций, как молодых российских, которым насчитывается не более 10 лет, так и обладающих солидным опытом, как, например, почти 200–летний «Орден бардов, оватов и друидов» Британии. Огромным подарком стало для нас близкое общение с нашими литовскими сородичами, семьей Тринкунасов, музыкальным коллективом «Кулгринда», неоязыческой и фольклорной организациями «Ромува» и «Рамува». Знакомство с живой — и все более оживающей на глазах — традицией балтов стало для нас откровением: балты — четвертая ветвь северных индоевропейцев — со своей неподражаемой, насквозь языческой и матрической культурой, не примыкают вполне к какой‑либо из указанных трех ветвей, но представляют своего рода заповедную территорию, на которой Традиция сохранила первоначальный, давний–предавний образ гармонии всех трех ветвей. Именно балты из всех североевропейских народов в наиболее первозданном виде донесли до нас сегодняшних практики традиционных обрядов, песнопений, обращений к Силам — в первую очередь за счет сохранности языческой традиции, в виде прямой передачи существовавшей на территории Литвы вплоть до конца позапрошлого века.

В мифологии и сакральном наследии кельтов, в воинских традициях скандинавов, в народном фольклоре и аграрных обычаях славян и в околоприродной обрядовости балтов мы черпали ту необходимую нам информацию, которую в конечном итоге смогли синтезировать в общее представление о сакральном, обрядовом, магическом, природном смысле традиционного календаря…

МАГИЧЕСКИЙ СМЫСЛ ГОДОВОГО КРУГА

В своих «Магических искусствах Древней Европы» Антон Платов начинает рассмотрение магического традиционного календаря с интерпретации известной славянской сказки о 12 месяцах.

Эта сказка дает прекрасное представление о традиционном восприятии календарного круга. Не формальное представление абстрактного промежутка астрономического времени, но ЖИВАЯ картина рождения, развития, увядания и смерти; совокупность одушевленных образов, символизирующих различные точки поворота годового колеса, от младенца до старика — именно так видели священный год наши предки… Именно так у источника всех вод, у корней Древа мира увидела Священный Год девочка, попавшая в компанию двенадцати — а в более ранних версиях, несомненно, восьми — его божественных Ликов.

В основе любой магии лежит общеизвестный закон подобия — в мире все подобно всему. Так и коловращение сильных точек года традиционного календаря издревле связывалось с циклами жизни Божества — от его рождения — через возмужание — в смерть и трансформацию в новую жизнь.

Путь навстречу Зимнему Солнцу — это путь темной стороны года, длящийся с Самайна по Бельтан — с конца октября по начало мая. Это — путь темной трансформации, дорога, которой молодой Бог проходит в поиске Богини. Бог, умирающий на Самайн, возрождающийся в новой силе на Коляду и встречающий свою Богиню на

Бельтан, — чем начинается светлая половина года, которая достигнет своей высшей точки в момент летнего солнцеворота. Цикл этот повторяется каждый Новый год, и каждый раз нет полной уверенности в исходе пути сквозь тьму, но ясным символом торжества летних сил проходит с нами зимним путем образ праздника Купалы…

Цикл умирания Бога начинается с поворота годового колеса на летнее Солнцестояние. В этот день по кельтскому древесному календарю Молодой бог–падуб убивает Старого бога — дуба: похороны Бога знаменуют собой начало поворота года на зиму, к новому перерождению и новому возрождению (см. у Р. Грейвса).

Во всех традициях, а также во многих наследовавших традиционным церковных представлениях ранней весной, в точке Имболка, впервые проявляется женственная сила Богини — пока еще в своей девственной ипостаси (Дева). Весенняя богиня, встречаемая на Масленицу — юная девушка, на Бельтан и русальные пляски конца мая — начала июня — буйствующая в свои последние незамужние часы молодая девица, опасная своей дикой, иносторонней красотой; мужней женой предстает Богиня в час своего бракосочетания на летнее Солнцестояние и умирает на Лугнасу, в осенних же праздниках место молодой женщины постепенно занимает старуха — Макошь, третья ипостась, символизирующая Ту сторону силы. В зимний период землю хранят чары Морены, старухи- смерти, покров которой милосердно сохраняет семя новой жизни для новой весны. С нею вместе, хранит зимний мир после смерти молодого бога Вещий, Владыка Павших, великий Бог, древнее самой смерти, повелевающий силами по обе стороны реки Смородины, разделяющей срединный мир от мира Иного.

Интересно, что Грейвс в «Белой Богине» описывает ассирийскую скульптуру, представляющую годовой круг, символика которых использовалась в мифологии и обрядовости многих североевропейских народов, несмотря на то, что сама скульптура очевидно отражает традицию южной Европы и Средиземноморья:

«Ассирийская скульптура, изображение которой Феликс Лажард приводит в «Sur la Culte de Mithra» (1847), показывает год как дерево с тринадцатью ветками. На стволе дерева пять полос, и ветки, похожие на скипетр, расположены по шесть на каждой стороне и одна — наверху. Несомненно, это сельскохозяйственный год Восточного Средиземноморья, который начинается осенью, но соотнесенный с солнечным годом, начинающимся в день зимнего Солнцестояния, ибо здесь есть маленький шар, представляющий новый солнечный год, висящий над последними тремя ветками. Кроме того, из двух стоящих на задних ногах коз, которые поддерживают дерево, тот, что справа, — козел — повернул голову так, что его рог напоминает молодой месяц и касается основания самой верхней из трех последних веток. Голова другой — козы — повернута так, что рога ее напоминают луну на ущербе, и она тянется к трем первым веткам. У нее полное вымя в соответствии со временем года, потому что первые козлята появляются на зимнее Солнцестояние. Похожая на лодку новая луна плывет над деревом, а группа из семи звезд, из которых седьмая самая яркая, расположена рядом с козой, и это доказывает, что она — Амалфея, мать рогатого Диониса. Козел, стоящий справа, — ассирийский двойник Азазела, козла отпущения, приносимого иудеями в жертву в начале сельскохозяйственного года. Пять полос на стволе, из которых одна в основании ствола, а другая на верхушке — пять «поворотных точек» года. На вавилонском дереве года, изображенном в той же книге, их символизируют пять веток.»

Таким образом, мы видим, что традиция остается таковой вне зависимости от сторон света и климатических условий; вопрос только в том, насколько традиционные мифологемы и обрядовость сохранились в современной жизни и насколько полно можно восстановить или создать заново то, что, к нашему сожалению, не сохранилось вовсе.

ТРАДИЦИОННЫЙ КАЛЕНДАРЬ С РАЗНЫХ ПОЗИЦИЙ: НАРОДНЫЙ КАЛЕНДАРЬ, МАГИЧЕСКИЙ КАЛЕНДАРЬ

Традиционный календарь, как и все в традиции, совмещает в себе целый ряд функций в зависимости от того, кто именно и для чего его использует. Если рассматривать традиционное кастовое разделение общества на магов, воинов и земледельцев, для всех трех категорий значение традиционных праздников будет различным, разниться будут и некоторые аспекты обрядовости и принципы организации ритуалов, и даже сами даты отмечания праздников, хотя общие магические принципы и смыслы тех или иных точек естественно остаются неизменными.

Для магического календаря основное значение имеют точки «магических переходов», точки, в которых грань миров истончается настолько, что определенные ритуальные действия могут действительно позволить произвести магические изменения с большей лёгкостью, чем в любое другое время. Это точки Огненного креста, «время соприкосновения миров», из которых наиболее известны у всех народов Бельтан (начало мая) и Самайн (конец октября — начало ноября). В силу того, что кельты, в отличие от славян, в значительной степени сохранили магическую традицию, именно их ритуалы, названия и представления о духе магических точек на сегодняшний день являются определяющими в мире. Кельтская традиция смогла даже зафиксировать некоторые традиционные праздники в современных «обрядах» (Halloween, или ночь всех святых, в традиции Британии и бывших британских колоний, например в США).

Более глубокие знания об организации магических точек годового круга в кельтской традиции дает изучение творчества посвященных бардов. Так, например, Грейвс в своей «Белой Богине» описывает полный магический годовой календарь — древний друидический календарь деревьев, связанный с циклами Богини (Луны) и представляющий 13–частный магический год. Известно, что священные деревья и связанная с ними магия были существенной частью ритуалов друидов, а культ Богини был основой магической традиции Британских островов.

Одно из преимуществ магического календаря связано с бытованием его в среде людей Знания — наиболее «книжной» части любого общества, и состоит в том, что календарь этот сохранился в некотором числе законченных памятников самого разного вида — от хрупких, подверженных порче и искажению записей на пергамене и бумаге до неподвластных стихиям каменных кругов. К тому же составляющие его элементы — основные временные точки, периоды, способы датировки — получили зафиксированные имена и связные описания. Как ни пострадала от времени, скажем, кельтская священная Традиция, содержание точек Бельтана и Лугнаса, Самайна и Имболка, связанные с ними предания и обычаи сохранены в целом ряде произведений, и описания эти не столь уж противоречивы между собою. В магических календарях мы видим несколько сильнейших точек, разделяющих замкнутое годовое Коло на несколько отрезков — как правило, равных, и сочетающихся вместе в некую уравновешенную понятийно–знаковую систему, для описания которой потребен значительный уровень абстракции.

Обращаясь же к народному календарю, мы получаем и гораздо большую разноголосицу в фиксациях, и совершенно иной способ организации священного времени. Народный календарь практически любого европейского народа оперирует большим количеством памятных точек — от трех до двадцати в каждом месяце, каждая из которых носит имя преставившегося в этот день христианского святого и зачастую — вместе с ним, а то и вместо него — совершенно языческое имя–прозвище: Громница на Руси, День Лопну- того в Исландии, Русальный Великдень на Украине и др. Далеко не во всех случаях сохраняется память о происхождении этого праздника, о связанных с ним деяниях божеств и древнейших героев, зато сохраняется связанная с этой датой практическая информация — что сеять в этот день, какого бедствия остерегаться, начинаются или кончаются в этот день морозы, дожди, сушь и тому подобное.

Если священный календарь магов обычно строен и математически упорядочен — сильные точки равномерно распределены по годовом у кругу, четко связаны с датами равноденствий и Солнцестояний, с фазой луны, с первыми числами месяца, то в календаре народном значимых точек гораздо больше, а кроме того, они не распределены упорядоченно по всему годовому кругу, а сосредоточены по нескольким праздничным циклам — рождественскому (приуроченному к зимнему Солнцестоянию), масленичному, великопостному, пасхальному, летнему или Троицкому, осеннему или урожайному, и некоторым более мелким. Практически в каждом календаре особыми празднествами и обрядами отмечаются: таяние снега (хоть и происходит в разное время, с разбросом по всей Европе в четыре месяца), первый приплод у скота, первый гром в небе, первая, вторая и т. д. полоса дождей, начало и окончание сбора урожая той или иной культуры, первый снег, ледостав на реках и так далее, и каждое событие в жизни природы сопровождается легендой все разнообразие которых невозможно воспроизвести, хотя подобная работа ведется не одно столетие. При этом в большем почтении оказываются дни, отмечающие фазы солнечного цикла — равноденствия и Солнцестояния, чем переменчивые, не связанные напрямую с солнечным счетом времени активные точки Луны. Возникает впечатление, что народному календарю вообще не свойственно понятие «сильной точки», а основной способ счета времен» связан с циклами сеяния — сбора — переработки — потребления продуктов земледелия, аналогичными периодами для скотоводов, рыболовов и др. При этом народный календарь оперирует не двенадцатью и даже не восемью частями года, а более крупными отрезками — временами года, коих может быть не обязательно четыре привычных. Напомним, что народный календарь западных кельтов знает всего два времени года — теплую половину, длящуюся от Бельтана до Самайна, когда скот пасется на открытых пастбищах, и половину холодную, открывающуюся праздником Самайна (Дня Всех Святых), когда с приближением холодов скот загоняется в хлева.

При всем при этом народный календарь–месяцеслов и календарь магический представляют собою две системы с тесной взаимной связью. Во–первых, архетипические образы древних творцов мироздания, владык больших циклов присутствуют в более «домашнем» обличье и среди сельских богов и божков, отмечающих недели и дни в повседневном течении линейного времени. Для описания столь значимого предмета, как Время, любой живой культуре–требуется большая образность, если угодно, поэтичность, чем та математическая определенность, что возникает при простом порядковом определении двенадцатого дня в пятом месяце, когда земля прогревается до нужных восемнадцати градусов. Поэтому традиция любого народа наделяет дни и месяцы именами собственными, занимая их у знакомых с детства дедов–хранителей, связывает наиболее значимые дни с героическими деяниями, о которых каждый в этом народе слышал еще в колыбели. Откуда же берутся имена и образы для таких описаний? Из преданий и сказаний, хранимых магами.

Во–вторых, краткие циклы народного календаря входят в состав больших циклов, на который делит год календарь магический. Поэтому сильные точки года, с большей или меньшей погрешностью, отражены и в большинстве хозяйственных календарей нынешней Европы. Даже если для той или иной местности они в бытовом отношении ничем не примечательны, народная традиция не может совсем забыть о них, пока не перестала воспринимать любой цикл времени — день, год, жизнь — как единое целое, с рождением, смертью и возрождением после нее.

Любая сильная точка — одна из четырех магических точек «Огненного креста», или одна из четырех основных солнечных фаз, а также в меньшей степени — первые числа месяцев, первое полнолуние того или иного времени года — становится в народном месяцеслове рубежом, границей между полосами возрастания и убывания природной силы, между подъемом и спадом времени года.

Все становится на свои места. Перед нами — две системы описания Времени, между которыми почти всегда можно совершить перевод из одной в другую, как из дюймов в сантиметры и обратно. Народный календарь как порождение хозяйственной практики следует в своих отметках за конкретными событиями хозяйственного цикла. Магический календарь, детище веков наблюдений и озарений, берет за основу глубинную схему, отражающую универсальное устройство бытия. Но при всем при том оба они имеют дело с одним и тем же текущим временем, считают одни и те же дни и связаны с кругом обращения одного и того же мира, с его Солнцем, Лукой и звездами. Потому эти две системы не могут не быть взаимосвязаны, ибо порождены одной Традицией, которая, как известна, не сохраняет совершенно бесполезных вещей, существующих лишь в умозрении.

Поэтому не стоит удивляться феномену, с которым мы столкнемся при изучении некоторых сильных точек, когда обнаружим, что в народном месяцеслове той или иной страны не найдется прямого соответствия славянской Купале или ирландскому Самайну, но вокруг самой точки сосредоточено несколько менее значимых праздников, между которыми, если взять их в комплексе, рассредоточивается сложное и многоплановое содержание названной точки. Это разночтение не отменяет ни одной из названных систем, но приводит к определенному выбору системы отсчета — в зависимости от того, какой именно практической цели вы пытаетесь достичь применяя тот или иной календарь из числа тех, что сохранились до сего дня в памяти вашего народа.

ИСКУССТВО ИСЧИСЛЯТЬ ТОЧКИ ПЕРЕХОДА:

СОЛНЦЕ, ЛУНА, СМЕНА СЕЗОНОВ

Очевидно, что с определением основного, солнечного креста праздников: равноденствия — Солнцестояния, проблем не возникает. Как говорится, астрономия — она и в Африке астрономия, и даты Купалы (с 21 на 22 июня), Коляды (с 21 на 22 декабря), Весеннего (с 11 на 22 марта) и Осеннего (с 21 на 22 сентября) Равноденствий вычисляются астрономически — как момент самого длинного дни — самой короткой ночи, обратный момент самой длинной ночи — самого короткого дня, и моменты равенства дня и ночи соответственно.

Сложнее обстоит дело с огненным крестом праздников. Пенник в своей «Практической магии в северной традиции» поясняет принципы вычисления огненного креста восьмичастного года. В друидической традиции год делится на четыре четверти по огненному кресту на основании определения точки захода солнца, которая должна находиться на 16° 20' южнее или севернее линии равноденствия, наблюдаемой четыре раза в году на «солнечные» праздники (равноденствия и Солнцестояния) из друидического сакрального центра (центрального святилища). Таким образом, четыре даты Огненных праздников — это 4 февраля, 6 мая, 8 августа и 8 ноября. Февральская дата знаменует собой окончание зимы и начало весны, майская — окончание весны и начало лета, августовская — окончание лета и начало осени, ноябрьская — окончание осени и начало зимы. Сегодняшние даты праздников несколько отличаются от традиционных и приходятся на начало соответствующих месяцев.

Существуют и другие варианты вычислений: так, к примеру, Ирина Сидоренко в своей статье «Космизм календаря и золотое сечение» предлагает вычислять соответствующие точки, используя пресловутое «иррациональное число 1,618033… названное Леонардо да Винчи sectio аиrеа (золотым сечением [4])»:

«Известно, что индоевропейские обряды, давшие начало календарям многих народов Азии и Европы, были связаны с днями летнего и зимнего Солнцестояний, весеннего и осеннего равноденствий. Если принять эти дни за точку отсчета, то, рассекая год по золотому сечению, мы выходим на четыре других индоевропейских праздника, хотя разница географических широт не позволяет установить для них единые даты для разных народов».

Вместе с тем в мифологическом значении точек (а значит, и в мистериальном и обрядовом их наполнении) допустимы и даже неизбежны региональные различия. Климат больших пространств — регионов обитания основных семей и даже меньших племенных территорий может весьма различаться. В силу горного рельефа, наличия больших болот и озер, близости к теплым морским течениям или господствующим ветрам, Год в одной области «стареет» чуть раньше, а молодеет чуть позже, чем в другой. Вода и ее обитатели для жителей приморских краев несут несколько большее — и повседневное, и священное — значение, чем для землепашцев с равнин. Неизменным для всей Северной Обители является мистерия, связанная со «сроком жизни» небесных светил — годовой круг Солнца и месячный круг Луны, взаимодействие их при смене Дня и Ночи. Поэтому не стоит удивляться, встретив в культуре кельтских Островов обряды и поверья, связанные с Имболком (начало февраля), но на Руси посвященные Масленице.

Так, например, если осенний Праздник Огня (Самайн) действительно на Руси может знаменовать собой начало зимы (праздник Первого Снега в Центральной России реально приходится обычно на начало — середину ноября), то все праздники весенне–летнего сезона существенно смещены по отношению к отличающимся мягким «морским» климатом Британским островам; роль начала весны в большей степени играет праздник Масленицы, роль окончания весны — Купала.

Глава 2

САМАЙН — МИСТЕРИЯ ОТКРЫТИЯ ВРАТ

О ДУХЕ ТОЧКИ

…Все следы вели в одном направлении — в Тару, город Верховных Королей, куда собиралась сейчас вся знать Ирландии — маги и воины, — а вслед за ними тянулись обозы с дарами, припасами и челядью.

Близился Самайн — великий праздник, когда зажигались огни во всех пяти покоях Дома Красной Ветви, и люди со всех Пяти Королевств съезжались на священный холм Тары, чтобы вместе с Верховным Королем встретить наступление зимы и нового года. Это было время, когда на глазах таяли стада и опустевали погреба с медами и пивом, когда вершились суды и заключались союзы. И еще это было время, когда с наступлением темноты люди собирались у очагов и костров и не решались без крайней нужды выходить за пределы освещенного огнем круга в наполненный духами и опасностями мрак колдовских ночей…

(А. Платов. «Тропа предела»)

Мир, прогруженный в пучину колдовской, мрачной трансформации; двери между мирами, распахнутые настежь, ледяные порывы нездешнего ветра, доносящие безумные, дикие голоса; что‑то неведомое, неназванное, нечеловеческое бродит по самым кромкам сознания, погружая его в бушующую ледяную темноту… Снежный покров, милосердно наброшенный Мареной, не успел скрепить как следует бушующие силы магических основ земли; тени предков, покоящихся в благостной тишине, возвращаются в мир, чтобы сплясать в дикой колдовской, лунной магической пляске с обезумевшими от страха потомками…

(М. Грашина. «О календарях»)

ОПИСАНИЕ ТОЧКИ

В различных традициях североевропейских народов точка Самайна несет как минимум тройственное значение. Это — конец осени и начало зимы, время «Третьего урожая», время, когда в традиции все домашние животные, не предназначавшиеся на развод или обеспечение хозяйства «продуктами животноводства» (молоко, яйца), забивались, а их мясо заготовлялось на зиму. Это — праздник смерти, праздник, когда почитались предки и павшие воины. И это — магическая точка перехода, точка, когда происходят гадания на следующий год, когда производятся шаманские и иные ритуальные магические действия — вдали от общинных домов, в черных чащобах и на холмах «Ведьминых Шабашей».

Самайн кельтов — это центральный праздник года, сакральный Новый год, священная точка, равнозначная году в целом. Это праздник Открытия Врат— соединение миров живых и мира мертвых, точка встречи с Силами, откровений Судьбы.

Шаманская и ритуальная составляющая Самайна отразилась в обычаях Хэллоуина, особенно в заокеанских британских колониях, в виде ряженья, когда человек олицетворяет себя с духами и иными существами, тем самым становясь частью мистериального соединения миров. По Н. Пеннику, символ Самайна — один из магических кельтских защитных узлов, символизирующий защиту от сил Иного Мира.

Самайн как время смерти, поминания мертвых и встречи со смертью, а также как время серьезных мистических переходов и начала нового отразился во многих современных существующих праздниках и обычаях. Британский День поминовения, день памяти погибших в Первой мировой войне, приходится на 11 ноября. Праздник Гая Фокса, характеризующийся поджиганием соломенного чучела Гая, — это 5 ноября; кстати, сам Гай Фокс, организуя покушение на Джеймса I, приурочивал дату покушения к открытию парламентского года, в XVII веке продолжающего традицию начала Нового королевского года с первых чисел ноября.

Интересно с этой точки зрения изучение балтских обычаев, по ряду причин наиболее полно сохранивших дохристианскую обрядовость сильных точек года.

«После осеннего равноденствия начинается время veles. Оно продолжается до конца октября — начала ноября», — пишет в своей книге, посвященной богам и праздникам балтов, Ионас Тринкунас, действующий Криве Кривайтис (верховный языческий жрец) Литвы.

Термин veles, стандартно переводимый как «душа», а в изложении Тринкунаса — как «душа мертвого человека, в отличие от души живого — siela», единодушно всеми исследователями признается как происходящий от того же корня, что и имя славянского Велеса — бога магии, скота, мудрости и поэзии, бога «двух миров», хранящего мост «через реку Смородину» между тем и этим миром, бога, который один способен обуздать нечисть. Итак, у балтов период вокруг Самайна — время Велеса, время мёртвых, время общения с душами ушедших предков…

Наконец, излишне комментировать сакральность советских праздников, приходящихся на начало ноября и символизирующих собой достаточно сильное магическое изменение мира (не комментируя позитивность или негативность данных изменений, нельзя не признать их разрушительной магической силы).

МИФОЛОГИЯ ТОЧКИ

«Там‑то и был помещен огонь Тлахгта, у которого друиды Ирландии собирались все вместе в ночь Самайна, дабы совершить жертвоприношения всем богам. В этом костре сжигали они свои приношения, и во всей Ирландии в эту ночь все, под страхом наказания, были обязаны потушить огни. Ни одному человеку не дозволялось зажигать огня иначе, чем от него. За каждый же такой огонь, возожженный в Ирландии, король Мунстера взимал плату…»

(Ф. Леру. «Друиды». С. 155.)

Что произошло на Самайн?

Самайн внутри Годового Коло видится как достаточно сумеречный, если не темный, праздник, как время очевидного торжества Тьмы над Светом — хотя бы в рамках одного года. Но разве годовой круг — не отражение круга жизни? Потому легенды Самайна связаны с неким темным временем, тянувшимся без счета и меры, еще до устроения мира богами, до явления Солнца и Луны.

Каковы эти легенды? Если мы, называя эту сильную точку кельтским именем, признаем тем самым, что в кельтской традиции сила этого праздника оставила наиболее яркий след, то именно с кельтских легенд–и начнем мы наше разыскание, а о сказаниях славянских и иных народов вспомним позднее, когда ключи к пониманию праздника уже будут у нас в руках.

Основными из этих легенд, наиболее разработанными и особенно почитаемыми, являются две: ирландское сказание о битве при Маг Туиред, битве между племенем богов и грозными врагами с островов из‑за моря, и огромный круг германских (и, в меньшей степени, кельтских) преданий о Дикой Охоте, ужасной процессии мертвых воинов и демонов загробного мира, что угрожает несчастьями и смертью каждому, кого застигнет вне дома долгая осенняя ночь.

Битва при Маг Туиред, сражение между Племенами Богини Дану и войском фоморов, становится заключительным актом устроения божественного порядка в Ирландии, того порядка, который приносил добро земле при владычестве Племен Богини, и который во многом унаследовали пришедшие позднее им на смену люди. При этом фоморы не предстают перед слушателем воплощением абсолютного зла, история их сосуществования с Племенами Богини — это не одно сплошное порабощение, но долгая последовательность союзов и конфликтов, взаимных претензий и обоюдоприемлемых соглашений. Фоморы далеко не всегда одноноги и одноглазы, герой фоморов может предстать прекрасным витязем, а их владыка — справедливым королем. Главное, что делает битву с фоморами неминуемой, — их происхождение из‑за моря, с островов, из иного — по отношению к Ирландии — мира, с которым племена Богини, также пришельцы в Ирландии, успели сродниться, а фоморы, судя по всему, нет.

«…Основная часть саги — путешествие Конайре к жилищу Да Дерга и сражение с одноглазым Ингкелом — должна рассматриваться в перспективе ирландской эсхатологии: на уровне годового цикла связанные с ней представления реализовались в комплексе ритуалов и верований, связанных с праздником перехода к зиме, Самайном. Он был моментом открытого столкновения посю- и потустороннего мира и имел отчетливо «королевский» характер. Нарушение многочисленных гейсов в таком случае — это не факт «трагической судьбы» короля, а последовательное разрушение нормального и благополучного порядка мира, которое предшествует решающим событиям, где гибель — возрождение Конайре является залогом грядущего восстановления равновесия. С этой точки зрения между «Разрушением…» и «Битвой при Маг Туиред» открываются многочисленные точки соприкосновения, ибо второе повествование в определенном смысле архетипично по отношению к первому» [5].

Соединение Дагда и Морриган, произошедшее непосредственно «в пору Самайна перед битвой», отчасти раскрывает календарный смысл празднества. Хотя божества в ирландских сказаниях и не называются напрямую по своим божественным функциям, но очевидна календарная роль важнейших из них: Дагда, например, предстает как светлый вождь героев, любимец народа, и несет некоторые черты солнечного бога, в частности, обладает котлом неистощимым. Морриган — ив этом нет сомнения — хозяйка смерти, вестница и вершитель злой судьбы, призрак грядущей погибели, хотя и битва, и смерти происходят не по ее злой воле. Брак Солнца и Смерти — отражение тускнеющего осеннего солнца, ибо Дагда стареет, и хотя в битве он совершит немало достойного, исход битвы переломит не он, но новые герои, время которых грядет. Так, подлинным героем битвы при Маг Туиред становится молодой, да и к тому же пришедший извне бог Луг.

О Дикой Охоте сказано столько, что нет нужды пересказывать весь спектр преданий о ней и описаний самой Охоты и ее предводителя. Наиболее туманное место в них — предназначение самой Охоты.

Она терзает каждого встречного, не разбирая грешных и праведных,

- либо ищет определенного грешника или его потомков, что отразилось в преданиях, подобных легенде о «Собаке Баскервилей»,

- либо она преследует тех, кому в этом году предначертано умереть,

- либо просто предвещает грядущую смерть в селении,

- либо наводит ужас на всю округу, не приводя к осязаемым последствиям,

- а чаще всего — просто говорится, что лучше не попадаться на ее пути, ибо это не к добру.

Трудно определить, основываясь лишь на древних сказаниях, и сроки бесчинства Дикой Охоты. В одних из них говорится о том, что выезжает она «.. .осенними и зимними ночами», в других говорится о «...поздней осени»; большинство сказаний, приведенных Платовым в обобщающей статье, указывают на «бурные ночи», «ненастные ночи», без точного указания времени года. С Самай- ном сопряжено или первое ее появление, совпадающее с началом холодного времени года, или пик ее активности, период наибольшей смертоносной мощи во всем году [6].

Что до предводителя Дикой Охоты, то чаще всего это либо бог — владыка умерших, либо прославленный в этой местности павший, как правило, расставшийся с жизнью не в свой срок и не в честной битве, а в результате предательства или слишком близкого знакомства с тайными силами. Охота, во главе шторой стоит бывший смертный, составляет основу большинства англосаксонских преданий. Для кельтских же — более характерны яркие описания охотничьих выездов князей Иного Мира, одно из которых открывает валлийское сказание «Пуйлл, вождь Аннуна», первую из «Четырех ветвей Мабиноги».

Три легенды приводит Платов в своем повествовании о Дикой охоте, и в двух из них возглавляет ее славный король или князь древности, предводитель воинов и добрый охотник при жизни, но знакомство с королем Потаенного народа (для короля Херлы) или любовь к его княжне (для Эйрика Дикого) приводит его к тому, что похождения славного князя продолжаются и после его смерти, а спутники из Сокрытого народа сопровождают его, не видя различия между живым и умершим.

В третьей легенде Водчим Дикой Охоты становится охотник и спаситель короля, ставший — на охоте — на порог смерти, вернувшийся с него и из-за предательства других людей лишившийся охотничьего служения, а вместе с ним и жизни. Но месть предателям — не основное содержание легенды, ибо с осуществлением ее легенда не заканчивается. Даже покарав своих убийц, Херне не оставляет опасной забавы и продолжает беспокоить места, где совершилось предательство, до скончания века. Здесь можно вспомнить и «Дикую Охоту короля Стаха», прославленную популярным художественным фильмом 80-х годов. Белорусское предание, ставшее основой для сюжета фильма, весьма близко к его кельтским аналогам, хоть и появилось на славянской земле.

Оба эти мифа приводят нас к особому значению Самайна как времени-безвременью, полосой меж летом и зимой, которая сама по себе ни летом, ни зимою не являются. Это значение праздника раскрывается в одном из его имен — «Время Погасших Огней». На космогоническом уровне это означает самые первые часы творения мира — еще до творения огня, часы, когда мир еще не устроен. Хаос, из которого рожден маленький островок мира, торжествует вокруг, силы его велики, а защита космоса еще слаба, и грядущий порядок, без которого невозможна жизнь ни богов, ни людей, только предстоит устроить. За него еще грядут битвы, исход которых не ясен. Даже в устроенном мире людей, защищенном оградами домов и словами сильных песен, наступает ночь, когда порождения Хаоса, вспоминая свое былое всевластие, вырываются на свободу, чтобы промчаться в триумфальной скачке по небу над землею, не разбирая пути.

МИСТЕРИЯ, ОБРАЗ, ОБРЯДЫ

С первых же строк надлежит отметить, что исполнение мистерии на Самайн является чрезвычайно ответственным и опасным делом. Не случайно следов Самайнской мистерии в источниках не встречается вообще. В доживших до наших дней народных традициях встречаются лишь остаточные явления наподобие ряжений на День Всех Святых (о них подробнее будет сказано в части, посвященной славянской обрядности). Силы, которые приходится представлять на Самайн, слишком непредсказуемы, и встреча с ними, даже в защищенном мистериальном пространстве, может обернуться немалой опасностью если не для жизни, то для рассудка и имущества — непременно.

Так в давние времена спросил князь у своих буйных воинов, уходящих в лес ночью Самайна: «Вы идете бегать по лесу, как охота Водана. Но что вы станете делать, если встретите ее на пути?»

Потому хоть мистерии Самайна и являются весьма значимыми в годовом круге, начинать мистериальный опыт предпочтительно не на Самайн, а в более защищенные Солнцем точки, избирая сюжеты, которые предполагают благожелательный для людей исход.

Теперь о содержании мистерий Самайна.

Суть любой мистерии — представляя в игре Высшие силы, на время стать ими, обогатить свой человеческий опыт опытом сверхъестественным, без которого неполна жизнь на этой земле. В этом аспекте каждый связанный с Самайном миф, любой один из двух названных и многих неназванных, может послужить основой для мистерии. Определенный сюжет устроители мистерии выбирают по себе, в зависимости от состава команды будущих участников, общего для них представления о содержании данной точки и предчувствий того, что надлежит совершить в эту сакральную ночь.

Общие свойства Самайнской мистерии мы рассмотрим на примере нескольких сюжетов, по которым, по данным этнографии, некогда ставилась мистерия, или по которым, уже в наши дни, предпринимались попытки поставить таковую именно на Самайн. Это будут:

- ирландская «Битва при Маг Туиред»,

- англо–германская «Дикая Охота Херны»,

- скандинавские «Речи Вафтруднира»,

- русская «Василиса Прекрасная».

Прежде всего, отметим общее для всех самайнских сюжетов. Это мотив встречи их героя (или героев) с силами Иного Мира и столкновение с ними — сражение или испытание. Особенность игры на Самайн в том, что силы Иного Мира предстают не подателями благ и не мудрыми наставниками, но грозными супротивниками, встреча с которыми оборачивается почти неминуемой смертью, а само явление которых — торжеством хаоса. В Самайнской игре далеко не неизбежной выглядит победа светлых, дневных, близких человеку сил, и неоднозначна их абсолютная правота. День и Ночь находятся в неустойчивом равновесии, которое склонятся в сторону Ночи. Это главное, о чем должны помнить игрецы, если хотят максимально полно прочувствовать силу точки.

В любой мистерии есть два лагеря — лагерь Света и лагерь Тьмы. В игре Самайна, независимо от сюжета, с представляющих сторону Тьмы — особенный спрос. В эту ночь от них зависит гораздо больше, чем столкнуться со Светом и неминуемо отступить. Задача ступивших на сторону Ночи, Хаоса, Иного Мира — открыть в этой игре как можно более полный образ Тьмы, максимальное богатство оттенков зимней стороны мира. При распределении участников по лагерям, конечно же, многое зависит от личных пристрастий каждого участника: в любом доме найдутся любители буйного гона по лесу под полной луной и желающие стоять обережным кругом у костра. Но если дом празднует Самайн не в первый раз, то участникам мистерии есть смысл чередоваться, не выделяя пожизненных «фоморов» и «диких охотников». Каждому из живущих полезно хотя бы раз пронестись в Диком Гоне, чтобы выпустить на волю ту часть Хаоса, что неминуемо присутствует в живой душе. Тем же, кто в обыденной жизни пристрастен к черному цвету, лунному свету и ночному образу жизни, небесполезно будет в ночь падения границ ощутить себя на дневной, светлой стороне.

Первый сюжет, связанный с битвой при Маг Туиред, наиболее прост в воспроизведении — избрать любой подходящий из эпизодов скелы и воспроизвести его, пользуясь как основой описаниями и диалогами из текста саги. Встреча Дагда с Морриган у брода и ее пророчество о битве, посольство Дагда к фоморам, окончившееся поеданием исполинского котла каши, разговор Луга с героями накануне битвы, любое из сражений, и особенно поединок Луга с Балором, пленение и выкуп Бреса могут быть воспроизведены с минимальной доработкой.

Также вполне доступны к переложению в игру сюжеты о Дикой Охоте, взятые из трудов Платова, из подлинного фольклора или современных источников. Небольшой труд по созданию описания и примерных диалогов превратит любой из этих сюжетов в основу для мистерии. Для игрецов с уже имеющимся хотя бы небольшим театральным или ролевым опытом это не составит труда.

Разыгрывая на заснеженных осенних полянах сюжет о Дикой Охоте, участникам предстоит не просто «представить на сцене» историю о любви короля людей к княжне Дивного Народа или более сложную историю о ловчем Херне и его мести предателям–егерям. Уход одного из смертных в Дикую Охоту — лишь начало игры. Участникам предстоит пережить явление самой Дикой Охоты и сопряженные с ним опасности — падение границ, угрозу лишиться огня, дс ма, собственных имен, самой человеческой судьбы.

Правда, тем, кто отважится исполнить на Самайн один из этих сюжетов, надлежит иметь в запасе ответ на два вопроса:

что будут делать участники, взявшие на себя роль Дикой Охоты, когда соприкоснутся с остальными, оставшимися в «Мире людей»

И каким образом при окончании игры они возвратят себе человеческую сущность, не возникнет ли у них желания остаться с Охотой навсегда.

Трудная роль также у предводителя Дикой Охоты — Водчего, как можно поименовать любого из этих героев. С одной стороны, он в игре — живой человек, рожденный от земной женщины, ставший во главе Охоты в итоге собственной истории, а всякое приключение человека, считая самое его жизнь, имеет начало и конец. С другой, любой из Водчих, хоть и имел при жизни имя, род и положение в обществе, став во главе Охоты, сам принял на себя мистериальное воплощение роли Владыки Павших, необузданного никем бога лесных чаад и дикой стихии. И мистерия эта будет длиться вечно, ибо история бога вечна. Исполнителю же из людей придется в течение одного вечера пройти сразу две роли.

Из мистериального опыта на основе скандинавской Традиции вспомним состоявшуюся в Доме Ясеня игру по эддической песни «Речи Вафтруднира».

Герой путешествует в Мир‑за–пределами, чтобы обрести Мудрость прошедших веков. Мудрость обретается в споре, вернее, в священной игре в вопросы и ответы, ставкой в которой служит голова. Диалоги Одина и Вафтруднира, из которых и состоит состязание в мудрости, постепенно подводят к главному вопросу, за которым следует смерть великана. Усекновение Одином головы Вафтруднира и возвращение его с «трофеем» в дом родной выходят за рамки эддической песни, и именно здесь игрецы (особенно Один) получают наибольший простор для импровизации:

Один сказал:

«Я странствовал много,

беседовал много

с благими богами;

что сыну Один

поведал, когда

сын лежал на костре?»

Вафтруднир сказал:

«Никто не узнает,

что потаенно

ты сыну сказал!

О кончине богов

я, обреченный,

преданья поведал!

С Одином тщился

в споре тягаться:

ты в мире мудрейший!»

По одной из филологических теорий, песни Старшей Эдцы, сложенные, как «Речи Вафтруднира», в шестистопном размере Льодахатт, изначально были мистериальными текстами, которые сведущие люди исполняли на праздниках, распределяя реплики героев между собой [7]. Во всех этих песнях основу составляют диалоги между персонажами, в них присутствуют ремарки типа «Один сказал: …». Кроме «Речей Вафтруднира» таковы «Поездка Скирнира», «Речи Альвиса», обе знаменитые «Перебранки» — «Песнь о Харбарде» и «Перебранка Локи».

Доступны к представлению и «Речи Гримнира», хотя сама песнь представляет собою сплошной монолог Одина. На самом деле прозаические вставки перед «Речами» и после них вполне могут быть представлены на мистериальной сцене, а участникам придется потерпеть многословие Гримнира, чтобы дождаться кульминации — смерти Гейррёда от собственного меча. Правда, «Речи Гримнира» трудно назвать самайнским произведением в полном смысле, смерть старого и приход юного конунга наводят скорее на мысль о принадлежности этого сюжета к зимнему Солнцестоянию, но и это небесспорно. Эдцические песни трудно однозначно приурочить к какому‑либо календарному празднику, но основой для мистерии может послужить любая из них.

В меньшей степени удобны для исполнения песни, сложенные восьмистопным размером Форнюрдислаг (примерный перевод этого исландского термина — «размер длинных рассказов»). Это по большей части повествовательные произведения — «Сны Бальдра», песни о Хюмире и Трюме, где помимо диалогов достаточное место занимают описательные строфы, из‑за чего их сложнее сыграть, не теряя смысла.

Наконец, приведем славянский сюжет, перекликающийся с мистериальным смыслом Самайна — со «Временем Погасших Огней», с походом в Мир Иной и обретением там нечто, важного для жизни, но уже не Мудрости, а Огня. Это ключевой эпизод из прославленной русской сказки «Василиса Прекрасная», где говорится о походе Василисы за огнем к Бабе–яге, трех всадниках, которых она встречает по пути, испытаниях на дворе самой Бабы–яги — сначала непосильной работой, затем вопросами — и возращении Василисы домой с огнем.

Мудрость, которую обретает Василиса, странствуя в Темном Лесу, носит не исключительно женский характер. Потому, в зависимости от намерений участников, мистерию «О походе за Огнем» можно построить не как традиционное женское посвящение, но и как воинский квест. Правда, если в Иной Мир отправится искатель мужеска пола, то и встречать его за Гранью, возможно, будет не только Баба–яга, но и другие обитатели Иного Мира: вооруженный Страж при входе, с которым необходимо выдержать поединок, Черный Человек, Старец, испытывающий вопросами, и иные. Многое здесь зависит от состава команды участников и конкретных задач, перед ними стоящих.

Ниже, в приложении, мы приводим пример Самайнской мистерии, составленной из одного из сюжетов о Дикой Охоте и похода за огнем, в виде описания празднования Самайна 2006 года в Доме Ясеня.

Кельтские обряды Самайна

Самайн почитается временем мрака не только в западных, но и в южных кельтских землях — Франции, Италии. Здесь первое выпадение снега в районе 30 октября — день св. Андрея — одновременно день наивысшей активности темных сил и начало адвента — рождественского поста, но вместе с тем — период развлечений, когда парни поют серенады своим невестам [8].

Здесь можно проследить согласие со славянской традицией, когда переживание Смерти на Осенние Деды календарно соприкасается со свадебной полосой Пятницы и Кузьмодемьяна (см. ниже).

В ином некогда кельтском краю — Нидерландах, более близких к Руси по климату, на св. Мартина (11 ноября н. ст.) начинается зима, с полей и огородов убираются последние крохи урожая самых поздних культур. На этот день — чуть позже Самайна как такового — по деревням жгут костры, причем топливо для костра приносит каждый. Через эти костры прыгают как на Масленицу и устраивают бег с факелами.

На Британских островах современный Самайн сохранил более всего ритуальных черт от Самайна древнего, но значение, которое придавали тем же обрядам их исполнители, может быть как минимум двояким. В Новом времени консервативные наследники древних кельтов (в том числе и говорящие на языках другой семьи) сохранили прежние обряды, но сильно изменилось представление, их породившее и свойственное всякой архаической картине мира— об Ином мире как другой стороне мира, освоенного людьми и привычного им с детства, который может быть агрессивным или благодатным, но всегда другим. Самайн нашего века — это стремление защитить добрых людей от разгула нечистой силы, ведьм, причем вражда ведьм к людям — неотъемлемая черта христианского мира.

Элементы англо–ирландского Дня Всех Святых примерно те же, что и во времена друидов:

- общий костер и шествия с факелами;

- время погасших огней — гасятся все огни в деревне, затем зажигаются вновь от общего костра;

- ряжение в «нечистых духов».

Но толкуются они по–разному.

Зажжение костра объясняется как «помощь Солнцу», но вместе с тем и как очищение, защита от нечистой силы, от тех же ведьм;

Ряжение — до сих пор непонятно, в кого рядятся нынешние англосаксы и втянутые во взаимовлияние с ними ирландцы и шотландцы. Одни трактуют ряжение как представление умерших предков, в знак почтения к ним, другие — как изображение нечеловеческих сил этого мира: домовых, фей, эльфов и т. д.

Зачем их изображать? Здесь также два мнения:

- либо ряженье творится, чтобы стать «как эльфы» и подчеркнуть родство с ними, в надежде на то, что своим они будут меньше вредить в будущем году;

- либо таким образом рассчитывают обмануть, спрятаться под масками от злых духов и собственных умерших родичей, которые особенно вредоносны в это время.

Значение «умирающей природы», которое этнографическая наука предполагает основным, в таких обрядах почти не просматривается. Разве что в малоизвестном обряде «Сожжения ведьмы» — чучела, каковой обряд еще Фрейзер трактовал как зимнее умерщвление божества растительности.

Ритуальной пищей на Самайн являются репа и яблоки. Репа — предшественник хэллоуиновской тыквы — означает, скорее всего, мертвую голову предка, а яблоки напоминают об Острове Яблок — одном из самых привлекательных образов Иного Мира.

Упомянутая только что тыква с вырезанным на ней человеческим лицом и горящей свечой внутри — наиболее популярный символ этой точки, известный даже тем, кто никогда не слышал о традиционном Самайне. Тем не менее о подлинном значении этого предмета трудно сказать однозначно. В кратких анонсах, распространяемых в масс–медиа накануне праздника Хэллоуин, говорится, что тыкву или репу со страшной рожей ставили на окно, чтобы отпугнуть злых духов. Но сам символ головы, лишенной тела (как‑то не поворачивается язык назвать ее сразу мертвой головой) гораздо более многозначен, чем просто символ страха. Так, вспомним наиболее известные головы в северной Традиции — отрубленную голову Брана, пировавшую со своими воинами восемьдесят восемь лет, и голову, вернее, череп, прославленного мудростью великана Мимира, известного по «Прорицанию вёльвы» тем, что он пьет влагу с глаза Одина, отданного тем в Залог. Голова Брана, окончив посмертное путешествие, успокаивается под Лондонским холмом и продолжает хранить остров Британию от бед и напастей. Голова Мимира хранится в источнике, носящем его имя, и с ней советуется Один, когда его собственная немалая мудрость недостаточна, а именно — в конце мира. Таким образом, видим, что тыква, вернее, мертвая голова, которую тыква представляет, напоминает нам о древних владыках земли и их посмертной мудрости, доступной нам, смертным, лишь тогда, когда истончается грань между мирами, что и происходит на Самайн.

С яблоками же связана одна довольно интересная народная игра англосаксов — выловить яблоко зубами из бочки, наполненной водой. Вспоминая о том, что яблоко — любимый плод Богини, происходящее во время игры можно понимать как символическое подъятие Богини из нижних вод Мироздания, из владений Хаоса, торжество и преодоление которого отмечаются опять‑таки во дни Самайна.

Славянская обрядность

Славянская обрядность на эту пору представляет не один праздник, но цепь из сильных и почитаемых дней, отстоящих друг от друга примерно на неделю. После окончания не только полевых, но и огородных работ и подготовки жилища к зиме наступает пора подготовить к зиме само людское сообщество, защитить его от угроз с «невидимой» стороны и смоделировать, заклясть благоприятную судьбу, зазвать на двор всех, кто может, помня сродство с людьми, при формировании такой судьбы для всего обитаемого мира.

Осенние Деды (Дмитриевская родительская суббота) перед днем св. Димитрия — 8 ноября н. ст. Разделение года на темную и светлую половины ровно по диаметру присутствует не только у кельтов, но и у некоторых славян, в частности у болгар: Димитриев день (08.11) — Георгиев день (06.05).

В некоторых системах, территориально поближе к нам, год тоже делится, но не столь равномерно.

Два примера. Известны два Змеиных праздника — Благовещение (07.04 н. ст.) и Воздвижение (Ставров день) (27.09 н. ст.). На весенний Змеиный праздник змеи выползают из‑под камушков, птицы прилетают на землю «из неведомых стран». На осенний — гады прячутся под землю, а птицы улетают в Светлый Ирий. В этот же день в лесу бегают лешие, беснуются перед тем, как провалиться под землю до весны. Перед уходом змеи празднуют свадьбу своего царя [9].

Другой пример — легенда о «Дивьих людях», живущих на Лукоморье. О них говорит и античная традиция (Геродот), и Карион Истомин. На Георгия Весеннего (23.04 ст. ст./06.05.н. ст.) они «умирают», а на «Георгия зимнего» — «воскресают». Георгий Зимний — праздник «Освящения церкви Св. Георгия в Киеве» (до сих пор нам не удавалось проследить историю и причины популярности этого странного праздника) — празднуется 26.11 ст. ст./09.12 н. ст.), когда на Руси зима уже давно состоялась. Этот же день является третьим и самым таинственным Змеиным праздником — «Змеиные именины», когда змеи «ни святого, ни грешного не оставляют, самое Пятницу чуть не зажалили», хотя сами именинницы давным–давно спят.

На Руси говорили: «Димитриев день покойники ведут, живых блюдут». Так же примерно характеризуют весеннее время поминовения — Фомину неделю, переходящую вместе с Пасхой: «На Фомину неделю родители с живыми обои по земле ходят и святую Пасху правят».

Сохранившийся обряд Дедов на Смоленщине: после ужина на новую скатерть ставили хлеб, клали нож и миску с варевом для родителей, пекли блины и первый блин — с медом — ели по кругу со словами: «Помяни, Господи, честных родителей!»

Местами кололи свинью (Чичеров, с. 38).

Особые пироги пекли и приносили на могилы родителей молодые пары, повенчавшиеся в октябре. Свадебная тема на Самайн в славянском календаре выражена не менее ярко.

За Дедами следуют несколько мощных праздников, несущих, помимо прочей, явственно брачную семантику. Мокошь Осенняя — Параскева Пятница (10.11 н. ст.) и Кузницы — Кузьма–Демьян (01.11 ст. ст./14.11 н. ст.)

Макошье — праздник зрелой женской силы, что видно из поверий, связанных с Параскевой Пятницей — Льняницей, освящающей мир в семье, все работы, связанные со льном, нитью, тканью и белизной.

В сей день лежит запрет на работы с водой и пряжей — мыть белье, прясть (кроме нити, которая пойдет на жертвенную — обыденную — пелену). Сама Пятница в этот день прядет белый свет; кто в ее работу вмешается, наживет 40 грехов. В некоторых местах запрет касается любой пятницы — бабу, прядущую в пятницу, Матушка превратит в лягушку.

На Руси, где скульптурное изображение святых редко занимало в духовном искусстве важное место, деревянные изваяния Параскевы ставились сплошь и рядом, как и образы Николы Можайского с саблею и ковчежцем–церковкой. Причем Николай Чудотворец, покровитель рыбаков, школяров, воров и девственниц, в котором трудно не узнать Одина, часто изображен с нею в паре (подробнее о тождестве Одина и Николы см. главу «Коляда»).

Изваяния Пятницы ставились у родников, на росстанях, с распущенными волосами. Обычные родники помечались иконой Параскевы, «громовые» — возникшие от удара молнии — «Богоматери» (Чичеров, с. 56—58).

Праздник Пятницы — праздник воды. С ним связаны: Умывание в источнике, жертвы воде куделем и пряжей — «Матушке на стано- вину». Наговоренной водой смывали с детей «осеннюю немочь». Для нее же приносили в церковь осенние плоды и ткали за один день «обыденную пелену» — всем женским населением, которую потом белили на реке с песнями (Чичеров, с. 40).

В этот день невесты–сироты просили на могилах родителей заочного благословения.

Кузмодемьян, иначе Кузницы — составленное из двух христианских имен божественное лицо, иногда даже женского рода: «Матушка Кузма–Демьян, скуй нам свадебку» [10]. Кует мост для Зимы, кует свадебку «долго–надолго, крепко–накрепко». Кузьма и Демьян в сказках — пара братьев кузнецов, одолевших Змея. Примечательно, что существует версия сказки, где братьями–кузнецами являются Борис и Глеб, а праздник им — 2 мая (ст. ст.)!

День звался также «Курьи боги» или «Курья смерть». Обрядовая еда на него — каша и куры, как на свадьбу. Во Владимирской губернии к обеду резали пару — курицу и петуха (Чичеров, с. 49). Причиной убиения петуха видится, помимо прочего, его солнечная природа — Солнце «умирает» на зиму окончательно в эти дни.

«Кузьминки» — девичьи ссыпки, пирушки в честь начала сезона прядения — длились иногда по три дня. Девушки сами варили пиво, а парни приходили ближе к вечеру, когда яств оставалось уже мало, и кто‑то из парней должен был отправиться на добычу — по соседям, воровать кур. Это противоправное деяние воровством не почиталось — курица шла на святое дело. Добытчика, если он попадался, могли и поучить, но после праздника он не приобретал славу вора, что в традиционном обществе значит гораздо более, чем физическое воздействие.

На этих пирах играется и небольшая мистерия — «похороны Кузьмы–Демьяна». В девичьей избе, нанятой для посиделок, сооружают из соломы чучело мужичка в праздничной одежде, выбирают ему невесту, затем несут на носилках в лес, там раздевают и растерзывают, а на соломе, что осталась от мужичка, затевают пляску. Этот «Соломенный Кузьма» за день проживает целую жизнь — родился, женился, помер.

Рассмотрев весь комплекс обрядов поздней осени, можно выделить основные темы:

- Поминание предков, приглашение их в дом на братчину,

- Почитание Богини в ипостаси Матери–Судьбы,

- Почитание бога–миросоздателя, небесного кузнеца или пары богов–кузнецов. И у них, и у Богини просят двух вещей — покоя для ушедших и продолжения рода для живых.

Как видим из примеров, приведенных выше, Самайн для славян — время свадеб, праздников в честь покровителей брака и заклинаний судьбы. Как и Красная горка. Главное отличие — свадьбы связаны не с Русалиями, что и понятно — на дворе не весна. Силы, соединяющие судьбы молодых в это время, выглядят мудрее и древнее, а образы, представляющие их — старше: Великая Мать, Отец–Небесный Кузнец, достойные Предки. Самайн для славян — время Старших Богов, по характеру созвучных суровой, стареющей зимней природе.

Таким образом, мы видим, что в двух самых таинственных точках года почитаются Силы, прикосновенные к Венцу, Смерти и Посмертию — тому, что в традиционном видении и составляет понятие СУДЬБЫ. Обе эти точки (что мы увидим при рассмотрении праздника Бельтан) в древней кельтской традиции связаны с твердой датой, а в более поздней, в том числе и в славянской, рассредоточиваются на несколько значительных точек–праздников, каждая из которых принимает лишь часть сложного значения Самайна древних.

Ниже приведен текст фольклорной песни, посвященной приезду гостя «С Той стороны», почитаемого мертвого предка, которые наши друзья из общины «Родолюбие» используют в качестве ритуальных на празднике Осенних Дедов.

Уж вы гости мои, гости, гости дорогие,

Посидите, мои гости, гости дорогие.

Призабавьте ж мово гостя, гостя дорогого,

батюшку родного.

Он не часто в гости ездит, не долго гостюет.

Да не долго он гостюет — одну ночь ночует.

Одну ноченьку ночует, и ту протоскует.

Под окошкой спать ложиться, зарю дожидает.

А что ж это свету нету? Знать его не будет.

Запрягай, милой, карету; я сяду, поеду…

Еще несколько русских народных песен, характеризующих содержание и обрядность осенних праздников, приведены нами в приложении к этой главе.

Обрядность балтов

У наших балтских собратьев период самайнских празднований напрямую был связан с почитанием памяти предков, как непосредственно ушедших членов семьи, так и великих героев прошлого.

Как пишет Дж. Длугош, в XV веке празднование времени душ, или духов, начиналось сразу после сбора урожая (конец сентября — начало октября); люди собирались в «лесистых рощах», каждый род возжигал свои костры, приносились еда и питье, и празднования, в ходе которых возносились жертвы богам и предкам, продолжались до конца октября.

Собственно точка Самайна — Velineses, последний день месяца, отмечался и по сей день отмечается балтами как домашний праздник, которому предшествует посещение могил и поминовение предков. На могилах накрываются «маленькие столы для мёртвых» (Veliu statelis) со свечами и едой. В ходе собственно праздника стол засыпается соломой, поверх которой кладется чистая скатерть, а нее уже ставятся блюда и напитки. Перед началом трапезы глава дома наполняет жертвенную чашу (kausas, ранее — kaukole, чаша, сделанная из черепа) зерном, мукой и солью и высыпает жертву в очаг, чтобы почтить «Всех наших мёртвых друзей». Засим следует круговой рог с мёдом или пивом и собственно пир, в ходе которого особо почитаемым мертвым может ставиться пустая тарелка с чашей, символически наполняемые от всех съедаемых блюд. Перед пиром глава дома Обращается к «теням мёртвых, всем им, кто помнит этот дом», и приглашает их присутствовать на общем празднике на радость себе и живым.

ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ. САМАЙН

(М. Грашина. «О календарях»)

…Запах подмокших прелых листьев, такой сытный, что, кажется, нельзя слишком долго и глубоко вдыхать его, трепеща радостным ожиданием…. Серый бетон, потёки тусклых красок на стенах не мешают, мир слишком благостен и нетерпелив, чтобы ему помешать, тяжелые лапы слегка по–медвежьи, вразвалочку, цокают когтями по бетону, а потом внизу, на сырой земле, походка понемногу становится мягче; в такую ночь неспокойно спится в клетке, желтые глаза с вертикальными чёрными полосками зрачков взблёскивают влажным огнём, но сегодня, слава Богам, клетки нет, нет и беспокойства, только сосущее нетерпение, взволнованная радость, с которой проминается под лапами земля знакомых троп; так‑то вот, ни один изгиб не забыт, в каждом повороте столь же чарующего волшебства, что и прежде, ветви приветственно и влажно склоняются навстречу, осеняя мохнатый лоб первыми прозрачными каплями…

На границе леса замереть, на миг ощутив знакомое трепетанье в груди; окоём ласковых желтых огней и город, живущий своей жизнью — как‑то никто из них не может понять, что такое этот её Город, что он — сам по себе, что он — тёплый и дружелюбно тычется в плечо, как мохнатый пёс, заглядывает из‑под руки туда, в тёмную влажную глубину леса; они всегда были в дружбе, этот Лес и этот Город, мы‑то с тобой знаем, они помнят нас с тех самых пор, когда наши лапы еще не умели втягивать когти… Камень за спиной холодит ощущением уютной близости, той, что не предаёт, и каждое слово здесь звучит, как заклинание

Здравствуй, Мир

…как жаль, что ты не со мной…

Влажной темнотой зовущего Пути

…как жаль, что нельзя смотреть туда, вглубь, вместе…

Закляни этот миг на вечное трепетное ожидание, возьми меня в Круг оживающей Силы, в безмолвных вихрях белых огней

…прости меня, я так и не научилась говорить, я обещала, но не научилась идти вместе, почему ты не слышишь слов, произнесённых про себя, ты, такой невербальный, так мало осталось времени, скорее…

Поглоти мое отупевшее болью тело, обойми меня мягким прикосновением влажной Земли, ближе, еще ближе, в крови закипает безудержный ярый Огонь, радость, все чёрные зияющие провалы стонущей памяти затягиваются золотой паутиной.

…где же ты, до последнего мгновения ожидаю лёгкой покалывающей боли, с которой кожа отзовется на прикосновение — точное и хрупкое, почти сплетенное с объятием мира, но все же — все же — оживляющее его своей отдельной жизнью, назвавшей себя по Имени…

Кружи, Вихрь, падите, Своды, раздайся, Земля, взвейся огненной спиралью, призываю тебя, Ветер.

…можно быть рядом, но не ближе, чем кожа… Дальше, много дальше, кожа горит ощущением, которое постепенно переходит в неистовую боль, не свершившееся, недоговоренное, незавершённое касание.

Всё молча!! Глаза закрыты, тело неподвижно, только в голове молотом стучат слова, которых НИКТО НЕ СЛЫШИТ

долго

Пожалуйста!!!

ДОЛГО ТЯНЕТСЯ РУКА, ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ, НЕ ПОНИМАЯ, ЧЕГО ОТ НЕЁ ХОТЯТ

ПРОСНИСЬ!!!!!!!!!!!

поздно, не успеть

с утра шёл

СНЕГ!!!!!!

Взорвавшийся вихрь взвился и опал тяжёлыми мягкими холод- ными хлопьями. Долгий сон, ПОКОИ И СМЕРТЬ утомлённой земле. Ниже, ниже, ниже, голова клонится усталостью, жизнь смерзается в единое цельное прохладное покрывало.

Чтобы построить дом, нужно разрушить его? …

Чтобы обрести жизнь, нужно отпустить её? …

Я УЛЫБАЮСЬ НАВСТРЕЧУ СМЕРТИ, МЕДЛЕННО ОПУСКАЮЩЕЙСЯ НА ПЛЕЧИ…

ПРИЛОЖЕНИЯ К ГЛАВЕ 2

Дикая охота.

Литературное описание

(В. Камша. «Лик Победы»)

Человек, лошадь, собака, ястреб, человек, лошадь, собака, ястреб, от костра до костра… Четыре раза по четыре… На плечах охотников хохлились ловчие птицы, лес тянул к огню руки, в рыжих отблесках покрывший ветви иней казался золотом. Почему он не тает? Почему так тихо? Охотники ждали, Эпинэ видел, как напряжены их спины. Шерсть на хребтах собак стояла дыбом, глотки рвало глухое рычанье, должно было рвать, но в свинцовой тишине слышалось лишь лошадиное цоканье, и было не разобрать, далеко ли тварь, близко ли…

Рогатая огненная стрела пропорола безоблачное небо и вонзилась в белый ствол. Пламя охватило мертвую ель раньше, чем до земли долетел удар грома. Дерево полыхнуло, залив поляну странным, тревожным светом, и ему ответили четыре вспышки. Огонь с победным ржаньем взмыл вверх, молотя в воздухе огненными копытами. Четыре багровых жеребца, оторвавшись от воющих костров, бросились к четырем кобылам.

* * *

Конь предводителя сорвался с места, и кавалькада рванулась в сверкающую бездну, Робер завертел головой, но не увидел ни пылающей ели, ни пегих тварей, ни пламенных жеребцов, только золотую вьюгу, частью которой стали они с Дракко.

Золото листьев, золото пламени, золото плащей и конских тел, древняя песня и полет сквозь осенние звезды! Дракко мчался бок о бок с предводителем, под ногами коней пела дорога, в лицо бил ветер, он был жив, свободен и пьян от жизни и свободы; пьян и счастлив, потому что эта скачка и была счастьем, невозможным, невероятным, неожиданным. В сумасшедшей ночи звенело «Эвоэ, лэйе Астрапэ!», трубили рога, кричали ловчие птицы, торжествующе выл ветер, и с ним сливались волчьи голоса, оповещая мир о том, что пришла осень.

Они мчались, не разбирая дороги, кони топтали осеннее золото, перелетали через ручьи и реки, вновь неслись по лунной тропе. Робер полной грудью вдыхал пахнущий дымом и опавшей листвой воздух, не загадывая о грядущем и почти ничего не помня…

Рассветный ветер взъерошил золотистые волосы предводителя, с его плеча сорвался и взмыл ввысь ловчий ястреб, смешавшись с кружащей в небе стаей. Теперь охота мчалась не по дороге, а по воздуху, поднимаясь выше и выше. Дальше гнаться за мечтой не имело смысла, Робер осадил коня, и в тот же миг люди и лошади рассыпались золотыми искрами, нет, не искрами — стихающий на глазах ветер кружил пронизанные солнцем листья, заметая дорогу золотом и багрянцем, а впереди на пологом холме маячил замок.

Мистерия Самайна

(Из материалов Дома Ясеня, 2006 г.)

Место — гостиница «Ильинское» на Яхроме, берег реки Яхромы в районе моста ЧВР или Осенняя поляна и место на берегу Лисьего ручья.

Время — с 03 ноября, пятница, по 05 ноября, воскресенье.

Состав: Дом Ясеня и 5—6 приглашенных гостей.

С 03 на 04 ноября — около 10 человек, с 04 на 05 ноября — около 20 человек.

Общее последование:

День первый.

Совет и подготовка к мистерии.

Малый пир в Каминном зале, где будут рассказывать страшные самайнские истории.

День второй.

Начало обряда, подготовка костра — в сумерках, перед самым закатом.

Огонь зажигается с наступлением тьмы.

Обряд — круговая чаша у костра в честь Владыки Павших и Сокрытого Народа.

Мистерия — смерть и воскресение Херны, уход его в лес, возвращение в образе Водчего.

Уход части собравшихся за Херной в Дикий Гон. Туда уходят те, кого Херна выберет касанием руки, или те, кто присоединится к нему по своему желанию.

Остальные стоят у костра, охраняя огонь. Поют при этом песни и пускают чашу по кругу.

Нападение Дикого Гона из леса, схватка с людьми, разметание костра, возможно, увод одного человека с собой.

Время Погасших огней.

Поход Вестника за реку за огнем. По дороге ему встречаются обитатели Иного Мира.

Встреча Вестника с Морриган у брода. Вестник задает ей вопросы — Морриган отвечает, возможно, что‑то советует, как ему вести себя за Рекой.

Переход Реки. Вестник находит на том берегу Мертвую Голову с огнем, а около нее — Черного Человека, и возможно, других Стражей.

Испытание вопросами. Добыча огня у Мертвой Головы.

Возвращение Вестника с огнем, разведение костра, возможно, подогрев на нем напитка.

Круговая чаша в честь Огня и принос огня в дом.

Подготовка к пиршеству и пир в Каминном зале.

Материальная часть

Для всего праздника:

Свечи колпачковые — 200 шт.

Свечи хозяйственные — не менее 20 шт.

Чаша круговая.

Для мистерии:

Тыква малая «Мертвая голова».

Оленьи рога.

Кинжал или копье для Херны.

Средство для переноски огня в дом — свечной фонарь.

Для пира:

Тыква большая.

Блюдо для Тыквы большой.

Обряд и Мистерия

Участники Мистерии «Дикая Охота Херны»:

Король — ...

Ловчий Херна — ...

Олень — ...

Черный человек — ...

Ушедшие в Гон — ...

Вестник — ...

Морриган — ...

Стражи Иного Мира —

Начинается Мистерия у костра. Выходят Король и Херна с копьем.

Король: Ловчий мой Херна! Ты лучше всех людей знаешь этот лес и всех зверей в нем. Ты словно родился в лесу, и о тебе говорят, что близко знаком ты с Хозяином Пущи. Хорошее ли сейчас время для охоты? Что за звери бродят теперь по лесу?

Херна: О мой король, лес полон зверей. Но едва скроется Солнце, как на лесные тропы выйдут не только звери. Кого ночь сегодня застигнет в лесу, тот встретится со своей судьбой, или со Смертью, или с чем‑то еще, чему нет названия. Старики говорят, что в такие ночи лучше оставаться у огня, и ни за что не дать ему погаснуть.

Король: Нам ли бояться встречи с Судьбой? Идем в лес, Херна, и будь рядом со мной!

Оба направляются к лесу. Внезапно из‑за дерева выбегает Олень и бросается на Короля. В последний миг Херна бросается на Оленя с копьем ^ Олень и Херна падают.

Король: Кто спасет жизнь того, кто только что спас меня?

Молчание. Возможно, кто‑то попробует привести Херну в чувство, но гот не поднимется. Наконец из‑за дерева выходит Черный Человек.

Черный человек: Я могу. Но я не буду завязывать его ран, ни мазать его всякой дрянью. Я дам ему новое здоровье и новую жизнь.

Черный человек отделяет у лежащего здесь же Оленя рога от головы и приживляет их на голову Херне.

Король: Если Херна встанет, какой ты хочешь награды?

Черный человек: От тебя — никакой. Мне заплатит он сам, когда придет в себя.

Черный человек скрывается в лесу. Тем временем Херна приходит в себя.

Херна: Что со мной было? Что со мной стало? Я сам себя не узнаю. Я не могу отличить деревья одно от другого, всякий звериный след видится мне черным пятном, а птичьи голоса в лесу — сплошным стоном.

Херна встает и уходит в лес.

Из лера выходит Херна с оленьими рогами на голове.

Херна: Кто хочет хорошей охоты — следуйте за мной!

Часть людей выходит из круга и присоединяется к Херне. Остальные окружают костер и запевают песню. КАКУЮ? Когда песня заканчивается, из леса выбегает предводительствуемая Хер- ной Дикая Охота, бросается на людей. Пока люди бьются с ним, часть Охоты прорывается к костру и разметывает его. Огонь гаснет. Дикая Охота собирается вокруг Херны.

Король: Что с тобой произошло, Херна, что ты разоряешь свой родной лес? Что тебе сделали люди, что ты лишил их огня? Разве ты не одного с нами рода?

Херна: Я не жив и не мертв, я теперь — сам часть этого леса. Но ты был моим королем, а эти люди — моими товарищами. И я не буду нарушать покоя твоих владений, покуда длится твое царство.

Но не долее. А огня у вас не будет, пока один из вас не отправится за Реку за новым огнем.

Король: Кто должен принести огонь? Кого пропустит лес, пощадит Река?

Херна: Только тот, кто так же верен тебе и Лесу, как верен был я. А мы удаляемся. Прощай!

Дикая Охота скрывается в лесу.

Вестник идет к броду, за которым светится Мертвая Голова.

Народные песни осенних праздников

(из собрания общины «Родолюбие»)

На опоясывание Макошина древа

Вейся, вейся, кудель

На Маку шин день!

Прядись, пряженька,

Славься, Матушка!

Лён да полотно —

Матушкино добро.

Беленым холстом

Тебе поднесём.

Честно деревце

Кругом обовьём.

Кругом обовьём,

Молоком польём.

Молоком польём,

Хлеба поднесём.

Хлеба поднесём,

Славу воспоём!

На Осенние Деды

Из‑за леса, леса тёмного,

Из‑за моря, моря синего,

Выходила туча грозная

Недождлива, непогодлива.

По утру раным–ранёшенько

Выпадала бел–порошенька.

Как по той ли по порошеньке

Выходили люди вещие.

Середь лесу становилися

Да Богам они кланилися.

Да кукушечке говаривали,

Да кукушечке наказывали:

Ты лети, лети, кукушечка,

В чужедальнюю сторонушку,

Ты скажи, скажи, кукушечка,

Нашим матушкам земной поклон! (Повтор с начала)

…Нашим батюшкам земной поклон! (Повтор с начала)

…Роду нашему земной поклон!

Осенние песни (пер. с белорусского)

А в темном лесе,

Люли рано — медведь рыкает,

Медведь рыкает,

Люли рано — девок пужает.

Рыкай, не рыкай,

Люли рано — я не боюся,

Только боюся,

Люли рано — осеннй ночки.

Осення ночка,

Люли рано — темна, велика,

Она разлучит,

Люли рано — с отцом с матерью.

Она прилучит,

Люли рано — к чуж–чужанину,

К чуж–чужанину,

Люли рано — к свекру, свекрови.

Шумела вода коло каменя —

Сколько не шумела, да вниз пошла,

Говорила девка с добрым молодцем —

Сколько говорила, да в терем пошла.

Ты не ходи ко мне поздно вечером,

А приди ко мне полуночною.

Ты по полю иди да туманами,

По селу иди дробным дождичком,

Да на двор заходи ясным месяцем,

А во сенечки — серым котиком,

Да во хатонысу — золотым кольцом,

На кроватоньку — добрым молодцом.

Обработка Центра «Вятичи», 1997 г.

Глава 3

КОЛЯДА — РОЖДЕНИЕ СОЛНЕЧНОГО ГОДА

О ДУХЕ ТОЧКИ

Покатилося колесо с Новагорода,

С Новагорода и до Киева,

Со Киева ко Черну морю,

Ко Черну ли морю ко широкому,

Ко широкому ли, ко глубокому.

Колесо, гори–катись,

Со весной–красной воротись!

(Русская песня на праздник Солнцеворота)

Застывший, замерший в ледяном забвении, успокоенный мир — тень былого мира, по просторам которого, не встречая сопротивления, бродит лихая нечисть, осмелевшие толпы призрачной нелюди кольцом окружают дома, где в последнем усилии сплотившегося круга родичей и соратников. Хозяин теплит в очаге последние язычки умирающего огня… Голос Вещего звучит где‑то на пределе сознания, предвещая скорое возвращение солнца, но не услышать слов за завыванием беспутной нежити… Огонь, что должен догореть до утра — до восхода солнца…

(М. Грашина. О календарях)

ОПИСАНИЕ ТОЧКИ

Коляда славян, Каледас балтов, Ноль скандинавов, Юл англосаксов — все это имена праздничной точки, отмечающей день зимнего Солнцестояния и ближайшее к нему время. Столь великую роль играет Солнце для всех рожденных под ним, что буквально все народы Европы отмечают точку прибавления светового дня как момент возрождения всей природы. Хотя собственно на самое точку Коляды прирост дня едва ли заметен, а впереди еще не одна неделя суровой зимы, но время после Солнцестояния неизменно почитается как время торжества Света.

Скандинавское (вернее, общегерманское) название праздника произносится как Йоль, это соответствует кельтскому Yule, происхождение которого идет от общего корня Yoke — ярмо (коромысло, упряжь) года — самая низкая, балансирующая точка положения солнца в солнечной «упряжке».

Во всех традициях Йоль являлся скорее периодом, чем единичным праздником, начинаясь на собственно точку зимнего Солнцестояния, и продолжаясь около двух недель. В более поздние времена, когда двенадцатимесячный солнечно–лунный календарь вытеснил почти во всей Европе память о восьмичастном годе, празднование Рождения Солнца в течение 12 дней осознавалось как заклинание на 12 солнечных месяцев — призывание удачи на весь «круглый» год.

Коляда для славян (приблизительно в той же степени, как и Самайн для кельтов) — величайший праздник темной половины года, знаменующий рождение Солнца и Богов. Эта точка — нижняя переломная точка года, тот самый «темный час перед рассветом». Глубоко сакральным для славян является прохождение Корочуна — самой длинной ночи, апофеоза и торжества порождений хаоса. Две недели следующих за ней празднеств — постепенное восстановление солнечного творящего начала, в котором соединяются дух людей и таинственная мощь обитателей Мира Мертвых. Но не разрушительными духами Самайна приходят они на этот раз на земли своих потомков, а вестниками жизнетворящей силы, которая обеспечит живущих благом и удачей на весь солнечный год. Облик их, при всем при том, остается страшен и чужевиден, а поступки не всегда понятны.

Для наших соседей–балтов смысл данной точки практически полностью аналогичен таковому у славян. Сдвоенные литовские праздники Kildios и Kaledas знаменуют собой, соответственно, окончание «времени духов» и рождение нового солнца, а с ним — и нового года.

Дух праздника, сердцевина его смысла — обновление. Ни один другой праздник настолько не проникнут духом отмирания устаревшего начала и зарождением нечто совершенно нового. Этот смысл праздника зимнего солнцеворота сохранили не только народы Северной Традиции, но и многие другие, живущие с ними бок о бок и так же следящие за переменами в солнечном круге. Р. Грейвс, приложивший немало трудов к раскрытию архетипического, смыслового диалога кельтской и античной Традиции, приводит в своем «Календаре деревьев» такие данные, передающие дух праздника у островных кельтов и солнцепоклонников–эллинов:

«Именно в это время года, судя по британскому фольклору, красногрудый Робин–малиновка, как Дух Нового Года, выходит с березовым прутом убить своего предшественника, королька золотоголового, Духа Старого Года, который прячется в плюще. Сэр Джеймс Фрэзер показал в «Золотой ветви», что предрождественский народный обычай охотиться с березовыми прутами на королька, сохранившийся в Ирландии и на острове Мэн, когда‑то был известен в Риме и Древней Греции.

Орнитологам отлично известно, что в зимний период королька легко отыскать в зарослях плюща. Говорят, Робин–малиновка «убил своего отца», естественно, из‑за его красной грудки. Это имеет прямое отношение к истории в «Angar Cyvyndawd» Гвиона: «Keingyddym Eidduw Bum i arweddawd» (я спрятался в плюще, но меня отыскали). Юноши–корольки в Ирландии иногда прячутся в падубе, а не в плюще, так как падуб — соперник, убивший короля- дуба летом. В другое время года королька защищают от посягательств, и не повезет тому, кто возьмет его яйца. Одно из имен королька в Девоншире — «воробей Брана», а в Ирландии его отождествляют с вороной или вороном Брана как пророчествующей птицей…

…Едва начинаешь немного разбираться в элементарной грамматике и морфологии мифа, составляешь небольшой словарик, научаешься отделять сезонные мифы от исторических и иконотропических, не перестаешь удивляться, насколько близко к поверхности лежат забытые с послегомеровских времен объяснения легенд, все еще благоговейно сохраняющихся как часть нашего европейского культурного наследия. Например, есть несколько легенд о зимородке, который, подобно корольку, в греческой мифологии ассоциируется с зимним Солнцестоянием. В каждом году было четырнадцать «дней зимородка», из которых семь предшествовали Солнцестоянию, а семь наступали потом: это были мирные дни, когда море становилось тихим, как пруд, и курочка- зимородок устраивала плавучие гнезда для высиживания птенцов. Плутарх и Элиан сообщают о другом поверье — о том, как она несет на спине через море своего мертвого супруга, а потом оплакивает его на редкость жалобной песней.

Число «четырнадцать» — лунное число, дни удачной первой половины месяца. И легенда (которой нет оснований в естественной истории, потому что зимородок совсем не строит гнезд, а откладывает яйца в ямках на берегу) явно говорит о рождении нового священного царя во время зимнего Солнцестояния после того, как его мать, богиня луны, перенесла тело прежнего царя на остров блаженных. Правда, зимнее Солнцестояние не всегда приходится на определенную фазу луны, так что «каждый год» надо понимать как «каждый Великий год», в конце которого солнечный и лунный календари примерно совпадают и заканчивается время священного царя. Гомер соединяет зимородка (halcyon) с Алкионой (Alcyone), титулом Мелеагровой жены Клеопатры (Илиада, IX.562), и более ранней Алкионой, которая была дочерью Эгиалы (та, которая прогоняет ураган) и Эола, эпонимического предка эолийских греков…

…Гомер объясняет связь между Мелеагровой женой Алкионой и зимородком следующим образом: когда Аполлон отнял ее мать Марпессу у аргонавта Идаса, ее возлюбленного супруга, она оплакивала потерю так же горько, как первая Алкиона оплакивала Кейка, из‑за чего и дала своей новорожденной дочери Клеопатре имя «Алкиона». Все это чепуха. Жрица по имени Клеопатра, которую взял в жены настоящий Мелеагр, носила священный титул «Алкиона». Однако похоже, что Алкиона звалась дочерью Марпессы (похищенная), потому что Марпесса была Белой Богиней, как Старая Свинья, которая правила зимой, и потому что дни зимородка приходятся на середину зимы. Это могло бы объяснить, почему Плиний советовал высушенные и растертые в порошок гнезда зимородка в качестве «чудесного лекарства» против проказы. Молоко свиньи, считалось, вызывает проказу (о связи Белой Богини с проказой будет подробно рассказано в главе двадцать четвертой), а Алкиона как любимая дочь Марпессы была защищена от болезни. Преследование Аполлоном Марпессы в Мессении и Дафны (кровавая) в Дельфах — события давней племенной истории греков: захват святилищ–оракулов ахейскими приверженцами Аполлона…» [11].

Кроме того, по Грейвсу, точка зимнего Солнцестояния, равно ассоциированная как со смертью, так и с рождением, связана с двумя деревьями: тисом (дерево смерти) и пихтой (дерево жизни):

«Я ставлю тис на последний день года, канун зимнего Солнцестояния. Ailm, пихта рождения, и Idho, тис смерти, — сестры: они стоят рядом в годовом круге, и у них почти одинаковые листья. Пихта по отношению к тису, как серебро по отношению к свинцу. Средневековые алхимики, следуя традиции Античности, считали серебро металлом Луны как покровительницы рожениц и новорожденных, а свинец — металлом Сатурна, который властвовал над смертью, и оба металла они извлекали из одной руды» [12].

Само астрономическое значение этой точки раскрывает ее двойственную природу. С одной стороны, в самую длинную ночь года, к тому же в разгар суровой северной зимы, достигает полной мощи темная сторона бытия, сила Сна и Смерти. С другой стороны, в отличие от летнего Солнцестояния — темного праздника «Смерти в Жизни», когда посредине жаркого лета наступает поворот года в смерть и холод, Коляда — исключительно светлый праздник, освещенный радостью прибывающего дня, праздник «Жизни в Смерти».

Смысл Колядских обрядов — наведение моста для весны, облегчение пути новорожденному Солнцу (Богу), это праздник единения людей вокруг домашнего очага, ночь, в которую не должен погаснуть священный огонь, чтобы наутро могло взойти новое солнце. И вместе с тем Коляда — второй праздник ряженых: окрутничество в лохматых лесных и иных духов символизирует полную безнаказанность всяческой нечисти в ночь Корочуна, единственной защитой от которой является мудрость Вещего и яркое пламя домашнего очага или иного костра, запаленного от священного огня солнца.

Знак Йоля у северных европейцев, по Пеннику, — круг с точкой внутри, символизирующий зерно в земле или людей в убежище. Ноль также ассоциируется с руной Иер (Jer) — завершенность.

МИФОЛОГИЯ ТОЧКИ

Праздник зимнего Солнцестояния у славян и скандинавов выражен в большей степени, чем у кельтских народов. Потому мы в нашей книге упоминаем этот праздник преимущественно под славянским именем — именно в новогодней и рождественской обрядности разноименных славянских народов наиболее полно выражен дух этого праздника, максимально широко представлены оттенки его мифологического значения.

Миф зимнего Солнцестояния выражен не столько в оформленных сказаниях, сколько в праздничных песнях, в обряде и мистерии, даже в «рождественских» традициях современного мира.

Из множества известных славянских колядских песен выходят и предстают перед нами ведущие архетипы–символы, приоткрывающие перед нами сакральное содержание праздника:

- мост, который строится над неведомой рекой (и неизвестно, над рекой ли вообще);

- сосна, которую надобно срубить, чтобы построить указанный мост;

- всадник, едущий по этому мосту, или скачущий издалека по неторной дороге;

- гости, приходящие по этому мосту, или просто из нездешнего края.

В содержании мифов без труда можно выделить три основные содержательные линии, общие для всех северных традиций. Первая из них — это огромное количество мифов, связанное с рождением и возрождением животворящего начала, уснувшего или умершего осенью.

Но КТО рождается на Коляду?

Рождение Солнца — самое очевидное с календарной точки зрения, но не всегда раскрытое буквально в сказаниях и поверьях. Солнце в русских волшебных сказках — всегда зрелый муж, о его происхождении и тем более времени рождения говорится немного. Фольклор других северных народов также не слишком подробно повествует о тех временах, когда Солнце было ребенком.

Может быть, правильно будет говорить о Рождении Бога, вместе с которым рождается–возрождается уснувший на зиму мир. Балканские славяне в эти дни поднимают чару «За старого Бадняка, за молодого Божича!». Если Бадняк — огромное дубовое бревно, сгорающее в домашнем очаге — символизирует уходящую силу старого года, проходящую через огонь, чтобы возродиться, —то Божич не может быть ничем иным, как юной силой нового года, бог–дитя, едва народившийся и не обретший еще мощи противостоять силам холода и мрака. Но само его рождение означает надежду.

Тот же архетип в несколько ином аспекте, не связанном с рождением на свет, — убийство и оживление «демона года», такого существа, которое служит олицетворением самого года, точнее, проживающей полный цикл природы. Этот сюжет более ярко выражен не так в нордической, как в античной традиции, где смерть и воскресение демона года празднуют в конце месяца Посидеон (конец декабря) большими играми, жертвоприношением Дионису посвященного ему козла. На Балканском полуострове и Солнце, и природа умирают и воскресают одновременно! Но подобный сюжет можно встретить и в славянских песнях, посвященных Коляде, где такой «демон» присутствует в образе Козы:

Го–го–го–коза,

Го–го–серая,

Го–го–белая,

Где ж ты козочка,

Где ж ты ходила,

Где ж ты бродила?

Ходила коза,

По темным лесам,

По сырым борам,

По крутым горам.

Как тебя, козочку,

Волки не съели,

Стрельцы не вбили?

Не боюся я

Ни стрельцов, волков,

А боюся я

Деда старого,

А у того деда

Борода седа,

Он меня, козочку,

Исколе, испоре

Сквозь полотенце

В ретивое сердце.

Быть коза пропала,

На ноги упала.

Го–го–го, коза,

Го–го, серая,

Го–го, белая,

Не ярись‑ка ты,

Поклонись‑ка ты

И саму пану,

И хозяюшке,

Дробным детушкам,

Да соседушкам.

Ой ты, пан хороший,

Готовь пятак, грошей,

Мерочку овса,

Наверх колбаса,

И кусок сала,

И того мало.

Дайте колбасу,

Батьке понесу.

Батька буде есть,

Бородою тресть,

Усами мигать,

Козу поминать.

В этих песнях по преимуществу погибает и оживает Коза — существо женского рода. Ниже, при знакомстве с мистериями Коляды, мы увидим, что женская сила, женская, рождающая сторона природы как бы отдыхает в это время, принеся плод. Мужская же сила, оставшись «без присмотра», беснуется, наливаясь яростью и дикостью, сбрасывая ту агрессию, которая в теплое время года трансформировалась в производящее начало, а после Самайна оказалась заперта внутри. Отметим также, что отнюдь не юное, новорожденное божество повергает Козу, это делают совсем другие силы: Старый Дед или непонятные «стрельцы».

Вторая группа мифов описывает явление в дом странного гостя (или группы гостей), приходящих из далекого края и чем‑то обязательно отличающихся от обыкновенных гостей. Они либо приходят незваными, либо очень поздно, после захода солнца, и обыкновенно не открывают своего имени или лица. Странное поведение и облик этих гостей противоречат всем людским обычаям и выдают происхождение гостей из Иного Мира, но для гостеприимного хозяина приход странных посетителей оборачивается благом — на время праздников, на будущий год, на грядущую жизнь. Сказаний, описывающих приход гостей из Иного Мира именно зимой, накануне самой короткой ночи, нами пока не найдено. Зато необычайно подробно та мифологема раскрыта в бесчисленных народных обрядах, знаменитых ряжениях. Ниже, в части, посвященной обрядам, мы увидим, как в пестрых костюмах ряженых проступают облики почитаемых духов, а иногда и великих богов.

Случается, что герой встречается с Иным Миром не на своем дворе, а в недоступном для людей месте. Пример — западнославянская сказка о Двенадцати Месяцах, послужившая основой для глубоко мистериальной пьесы С. Я. Маршака.

Сказка Маршака, как и другие его драматические произведения, обладает собственным архетипическим значением. Казалось бы, что в ней выходит за рамки благодушного святочного рассказа? Добро победило, злые Мачеха и Дочка наказаны собственной жадностью, легкомысленная Королева получает урок на всю жизнь, а трудолюбивая Падчерица — княжеские подарки, и вдобавок… обручальное колечко от Апреля–месяца. Что произойдет дальше? Куда поведет ее судьба через условленные три года? Где, в каком мире станет возможным ее брак с Апрелем? И кем она при этом станет? Впрочем, возможно, ответы на эти вопросы найдутся в главе, относящейся ближе по времени к Апрелю–месяцу, а именно «Бельтан»…

Третья группа, самая «нестрашная» и потому наиболее прочно укоренившаяся за пределами традиционного быта — сказания о могущественном хозяине праздника, который за время праздника навещает каждый дом и которому в эту ночь доступно любое чудо. Это не новорожденный Бог, его облик во всех народах — облик старого старика. Это и не просто гость из Иного Мира, скрывающий свое лицо под маской или звериным обликом — он не отмечен никаким уродством и не несет разрушения.

Если вспомнить все, что рассказывают про св. Николая, Санта- Клауса или Деда Мороза, праздник которого наступает за 5 дней до Солнцестояния, а образ четко связан с Рождеством и Новым годом, то за этим образом просматривается сильное и многоликое божество. Даже вполне благообразное христианское имя святого Николая Мирликийского, которое этот персонаж носит последние несколько веков, не может скрыть его божественных, и вполне традиционных, отличительных черт.

Что о нем известно — и по Руси, и по Европе, кроме того, что он кладет подарки под елочку? Николай покровительствует водной стихии — мореходам и рыбакам, помогает студентам — ученикам мудрости, тако ж и ворам, странникам и прочим гулящим людям. На Руси Николай пользуется особенным почетом, «народное православие» ставит его на третье место после Христа и Марии, едва ли не на более важное, чем Бога–отца. О популярности скульптурного изображения Николы с саблей в одной руке и миниатюрной церковкой в другой мы упоминали отчасти в главе «Самайн». Среди героев народного месяцеслова Никола также выделяется из ряда тем, что ему, одному из немногих, посвящены два праздника: зимний и летний, вернее, весенний.

Никола — белый старец, который приходит на помощь героям былин, когда богатырская сила и отвага становятся недостаточны против коварства Иного Мира (например, «Михайло Потык») или создает испытательные ситуации для моральна неустойчивого персонажа (авторская сказка М. Х. Кочнева «Миткалевая метель»). Именно Никола приходит на помощь Садко — гусляру, легко преобразившемуся в купца и морехода, но сохранившему талант и опыт певца. Никола приносит богатство, но ему же посвящены декабрьские братчины–николыцины — своего рода «заигрыш» настоящей Коляды, когда достойным считается «промиколиться», пропиться до последнего гроша. Тогда‑де весь год деньги так же легко будут приходить, как сейчас уходят.

Итак, что мы видим? Старец с седой бородой, скрывающий под невзрачным обликом немалое могущество. Даритель богатства, помощник гуслярам — людям Искусства, помощник против сил смерти, помогающий не столько чудесами, сколько хитростью. Если намекнуть, что один весьма схожий образ можно встретить в Традиции древних скандинавов, то нетрудно будет назвать и имя, состоящее всего из четырех букв.

Хотя очерченный нами лик несколько сложнее, вернее, не во всем совпадает с образом Предателя Воинов, зато более соответствует тому, что мы знаем о великом славянском боге Велесе. Вспомним об обычае на Святки рядиться в шкуры и волохатые маски. Один — прославленный мастер смены обликов, одно из самых известных его имен — Гримнир, «Скрывающийся‑под–маской», но к скотоводству не слишком причастен, а Велес славен едва ли не в первую очередь как покровитель скота.

Один, Велес, Рождественский дед — седобородый, могущественный, обитатель Зимы, сородич Смерти, проводник нехоженых троп и повелитель беспутных духов. Он приходит из Иного Мира, он уходит в него, будучи убитым в шутовском поединке, и возвращается с благом для живых. Он правит смертоносным буйством обесчеловеченной мужской силы, он сам олицетворяет это буйство, которое с концом магических ночей канет в ледяную — мертвую — воду. Он стар, он без возраста, ибо нет возраста в обиталище умерших, он проводит силу волохатой (устар.), дикой стороны весь год, а наипаче теперь. В эти темные ночи, когда дикий мир подходит к самым окнам, он всемогущ — но он лишь строит мост, или же скорее сам становится мостом—для рожденного нового Бога, для обладающего возрастом, которому суждено прожить полный круг жизни, — под новым Солнцем, на просыпающейся от зимнего сна Земле.

Собрать сумму мифологии Коляды в одном произведении кажется почти невозможным, так как трудно объединить в один сюжет несколько мифологем, каждая из которых сама по себе необычайно содержательна. Тем не менее в Приложении к этой главе помещаются два опыта сложения единого колядского мифа—прозаический, созданный славянской общиной «Коляда Вятичей» в 1999—2000 гг., и поэтический, ставший основой дня песни «Былина», написанной для группы «Календарь» в эти же годы.

МИСТЕРИЯ, ОБРАЗ, ОБРЯДЫ

Коляда, то есть зимнее Солнцестояние и следующие за ним две недели — самый мистериальный период года, практически повсеместно отмечаемый ряжением, представлением игровых и кукольных драм, мистериальными обрядами в доме и во дворе. Именно на Коляду, да еще, пожалуй, на весеннее Равноденствие, сохранился даже в поздних традициях обычай мистериальной игры. Мистерия и обряд этой точки настолько сильно переплелись между собою, что если рассматривать обряд отдельно от мистерии, то останется совсем немногое.

Вся мистерия Зимнего Солнцестояния — в любой интерпретации — связана с рождением: нового года, нового Солнца. В ней присутствуют элементы всего — всех 12 месяцев будущего года, всех обитателей дома, смешения «дневных» и «ночных» обитателей мира, когда дозволяется запретное, потому что его еще не успели запретить. Если на Самайн познается судьба, то на Солнцестояние она лепится. Бесчинства, знаменующие разрушение мира (или ускоряющие его?), и сложные обрядовые последования, направленные на его возрождение, тесно переплетаются между собой.

Скандинавская обрядность

Йоль — Юл северных германцев

По данным этнографии, собственно Иоль праздновался исландцами через 13 дней после Солнцестояния.

На пирах Йоля воины давали клятвы и обеты, подчас смертельно опасные, но не исполнить их — означало расстаться со своей удачей. В «Саге о Гуннлауге Змеином Языке» рассказывается о подобном обете и его исполнении. На Йоль же обменивались дарами — задолго до того, как в Северную Европу пришла легенда о «Дарах волхвов».

21 декабря, в современной обрядовости — Праздник Матери (Mother's Day) у скандинавов, самый священный праздник Асатру, посвященный Одину, Ингу и Эрде, и продолжающийся через современные праздники Нового года вплоть до последней 12–й ночи, когда украшения Ноля по традиции снимаются. В современных и более старых неевропейских религиях точку начала Иоля напрямую ассоциировали с днем рождения Бога: Иисус, Митра, Дионис родились 25 декабря — старое значение даты Зимнего Солнцестояния.

Славянская обрядность

По всей славянской территории Зимнее Солнцестояние празднуется не менее двух недель — от Рождества до Крещения с Новым годом в середине. Отстав от Солнцестояния на две недели вместе со «старым стилем», праздник сохранил и устройство, и двухчастное деление.

Впрочем, есть сведения, что на Руси в XVIII веке Святки начинались за неделю до Солнцестояния — на Николу Зимнего (Капица, с. 168). Это вполне согласуется с ролью Николы как преемника Велеса в роли хозяина праздника Коляды, о которой мы говорили выше.

Несмотря на прихоти юлианского календаря, в народном месяцеслове отмечена и собственно точка Солнцестояния. В день св. Спиридония — «Спиридон Солнцеворот» — 25 декабря н. ст. зажигали костры, в знак того, что день прибыл на куриный скок, пугали и подбрасывали курицу.

Большая часть огненного и солнечного символизма все же связана с Рождеством — костров и огней на этот день известно множество. Это один из трех сроков добывания «нового огня» — по всем славянским землям он зажигается в ночь на Рождество и горит, не угасая, в домашнем очаге все две недели Святок.

В этом огне сгорает «бадняк» — огромная дубовая плаха, которая едва прогорает за 12 дней — подобие 12 грядущих месяцев. Наиболее широко бадняк распространен среди балканских славян, но схожие обряды с огнем встречаются по всей Европе, до самых Британских островов. Символизм обряда несложен: бадняк, принесенный из леса в канун ночи Солнцестояния — дар Иного Мира, средоточие несущей жизнь и смерть силы Богов, проявлением которой является «дикая» природа. Соприкасаясь с живительным огнем, бадняк сам преображается в пламя — источник жизни для людей и всего их упорядоченного мира.

Вариантов обряда с бадняком известно великое множество. Немало известно и таких, когда бадняк горит в очаге не все время Святок, а только в рождественскую ночь. Полное сгорание бадняка до рассвета — еще один залог успешного течения наступающего солнечного года. За деревом для бадняка отправляются в лес накануне праздника, причем хозяин провожает добытчиков особыми благопожеланиями. Бадняк торжественно встречают из лесу всем семейством, украшают лентами и нарядной тканью, прорезают «рот» и торжественно угощают пивом. Когда бадняк торжественно вносят в дом, его, как посланца Иного Мира, нельзя касаться голой рукой, за бадняк берутся в рукавицах или через ткань. В некоторых местах бадняк делят на две части: меньшая часть сгорает в рождественскую ночь в домашнем очаге, большая — на большом костре во дворе дома [13].

Высшая точка обряда достигается тогда, когда бадняк загорается целиком. В это время старик, ведущий обряд, торжественным тоном задает вопрос: «Веселяк ли наш бадняк?» — то есть весел ли он сам, весело ли сгорает. Домашние громко отвечают: «Веселяк!» — после чего желают бадняку «перегореться–перевеселиться, да еще много лет на наш очаг ложиться». В архаичных славянских говорах слово «веселый, веселиться» означало не просто хорошее настроение, как в современном русском, но нечто большее — духовную радость, восхищение при соприкосновении с Неведомым, своего рода миг Силы. Если бадняк веселится, превращаясь в огонь в самую мрачную ночь года — то и всем, кто согревается у его пламени, в наступающем году будет вдосталь и животворного тепла, и веселья — радости от сопричастности к Богам.

Общая составляющая во всех краях — семейный пир, на который приходят ряженые с благопожеланиями. Ряжение многолико — в зависимости от местных обычаев, в дом могут ввалиться дети с бумажной звездой, или ряженые тремя старцами, или «медведь» или «коза» с вожаком, или «старуха» с «молодухой», которые пытались хозяйничать и наконец затевали шутейную драку, или просто ряженые кто во что горазд, целью которых было внести побольше беспорядка, но у всех у них обязательным является мешок для сбора даров. Как ты даешь колядовщикам, так и тебе будет в грядущем году дано судьбой.

Кроме ватаг ряженых, которые с песнями и прибаутками носятся по всей округе, на пиру в ночь солнцеворота соблюдается также обычай «последнего гостя». Гость, пришедший на праздник последним, именуется «полазник» или «положайник», эту роль обычно берет на себя по уговору кто‑то из «знающих» людей, но отмечено, что в некоторых местах выбор, кому быть полазником, доверялся случаю. Явившись, когда «громада», большая семья или община уже села за стол, полазник становится как бы посланцем Иного Мира. До тех пор, пока его не угостят хлебом и солью и не поднесут чарку, он не произносит ни слова. На пиру полазнику принадлежит важная задача — произнесение благопожеланий на будущий год всем, кто собрался за столом, особо отмечая хозяев, а также всему скоту и живности. Там, где обычай с полазником не распространен, эту волшебную роль берет на себя хозяин дома.

О делении святочных игр надвое нет единого мнения ни в науке, ни в Традиции. Все признают, что две недели праздников делятся на «Святые вечера» и «Страшные вечера», но в одних местах «Святые вечера», когда славят Рождество и Христа, длятся неделю и сменяются неделей «Страшных», в других — строго наоборот, в третьих «Святым» именуется только вечер самого Рождества, все остальные не именуются никак, но созвучны «Страшным» тем, что сплошь посвящены ряжениям.

Страшные вечера — разгул неведомой силы, которая может растоптать любого встречного, но может и оказаться полезной, от нее можно получить, при условии правильного поведения, чудесный дар или узнать грядущее. На Страшные вечера (а в иных местах — на все Святки) происходят гадания: девичьи — о суженом, старшего поколения — о жизни и смерти членов семьи, о судьбе урожая в будущий год. Мужеская половина проводит эти дни в ряжениях, гадательных играх и ритуальном бесчинстве.

По славянству известны многие примеры не только ряжения с традиционным набором масок и запасом святочных песен, но и более сложно организованные действа, когда «дружины», где у каждого вместе с личиной есть и своя роль, играют перед домохозяевами священную игру. Рядятся, как правило, в животных — целые дружины «медведей» (болгарские сурвакары), в волков (польские «волчьи карнавалы»), — в «старцев» — предков или иных гостей с той стороны, Известна македонская игра в «Старика», где в ватаге непременно участвуют два старика, старуха, молодуха и несколько музыкантов. На посиделках играли в игры с открыто плодородным подтекстом — «быка», что пытается боднуть девку ниже пояса, «умруна», которого оплакивают, пока тот не начинает гоняться за девицами, и т. п.

По окончании Святок ряженые, временно отождествленные с неведомой силой — пусть и с добрыми целями, — должны были очиститься — омыться в роднике или в крещенской проруби. Крещение, то есть последний день Святок — повсеместно праздник воды, а на Руси — еще и время наиболее сильных заклятий на скот, во время которых домохозяин выступает в волохатой шубе в роли Велеса, а второй мужчина дома — с топором, в роли Перуна.

Крещенская вода, наряду с щепкой или пеплом от бадняка и крошками обрядового хлеба, почитается самым сильным оберегом и для дома, и для его обитателей, двуногих и четвероногих. Она обладает чудесным свойством храниться весь год.

На «день рождения года», когда человек может вмешаться в еще не написанную судьбу новорожденного, творились благопожелания на всех членов семьи и все стороны хозяйства, но хлеб — основу жизни — стремились заклясть прежде всего. Множество видов обрядового печенья, обряды с пирогом, из‑за которого не видно хозяина, обсыпание зерном, рассыпание зерна под скатерть, и многое другое. Обрядовое печенье «коровки» и «козульки», которое пекли для себя и для раздачи колядовщикам, призвано было привлечь благо также и на скот.

Отмечая небывало плотной обрядностью рождение нового Солнца, наши предки не забывали и о счастливо разрешившейся Матери. Второй день после Рождества на Руси, от юга до севера, был праздником повитух. Будущие матери, кому предстояло родить в ближайшее время, поздравляли пиром и дарами повивальных бабок, а местами затевалась общая братчина в честь Богоматери — «Бабьи каши». Большинство сведений о различных формах славянских обрядов зимнего Солнцестояния собраны в книге Б. А. Рыбакова «Язычество древних славян», материал которой организован так, чтобы максимально полно передать все их многообразие. И недаром, так как именно Коляда дает нам наиболее яркие примеры славянского обрядового творчества за многие века.

Обрядность балтов

У наших балтских соседей, при очевидной схожести обрядовой традиции зимнего солнцеворота с таковой у славян, сохранилось множество мелких практических деталей, придающих празднованию ощущение глубины и истинной традиционности.

Подготовка к празднику начинается с первого дня зимы — дня, когда медведь залегает в спячку; в этот день взрослые ставят в воду ветку вишни, которая как раз даст корни к празднику. Дети готовятся к празднику, играя в игры, изображающие сев (разбрасывание зерна); перед самым праздником все торжественно парятся в бане и надевают все чистое, прощают врагов и благодарят родных и друзей.

Первым празднуется так называемый Kucios — праздник окончания «времени духов» и проводов старого года (аналог славянского Корочуна) — ночной праздник, основную часть которого занимает пир. Тем же словом Kucios обозначается ряд священных обрядовых блюд, по сути дела представляющих собой каши из различных зерновых — пшеницы, ячменя, овса, бобовых, семян мака и конопли, смешанных с орехами и медовой водой (сравните с нашей кутьёй — обрядовой кашей с орехами и медом). Этими блюдами, вместе с солью и хлебом, накрывается стол «для мертвых» и душ предков, которые призываются присоединиться к живым за пиршественным столом, для чего жгутся свечи и вывешиваются священные «картины» — птицы из веток, соломы и яичной скорлупы, окружающие соломенное же «солнце». Стол застилается сеном, на который сверху кладется льняная скатерть; в прежние дни сеном устилались и полы; на столы ставятся предметы, символизирующие жизненную силу, в частности — снопы ржи, которыми на следующий день будут обвязывать стволы плодовых деревьев.

Пиршество, начинающееся с момента восхождения на небе первой звезды, открывает хозяин дома, который, в высоких черных башмаках, широком черном кушаке и шляпе, трижды обойдя усадьбу, стучится в дом от имени «Дорогого Бога», что просит пустить его на праздник. На пиршественном столе — всевозможные яства, в священном числе 13, по числу лунных месяцев; бобовые, зерновые, рыба и морепродукты, овощи; исключение составляют мясо и молоко. Участники трапезы возносят хвалу богу домашнего очага и его богине–жене хлебом и пивом, благодаря за дары минувшего года и призывая дары в году грядущем.

По традиции, все животные в этот день делили трапезу с людьми, что по сию пору осталось в традиции фермеров, на Kudios собирающих в пищу домашнему скоту остатки с праздничного стола.

После трапезы приходит время гаданий: дети тянут соломины со стола, предсказывая длину своей будущей жизни. Все участники желают друг другу добра в следующем году, принося зерном жертву домашнему очагу, на период праздника почитающемуся священным.

Kaledas — аналог славянской Коляды — праздник дневной, всецело посвященный встрече и празднованию рождения нового Солнца (года). Солнце возвращается в короне из жемчуга, в колеснице, запряженной девятью северными оленями. Его приветствуют радостными песнями, с которыми ходят по дворам, поздравляя друг друга и желая самого наилучшего, ибо то, что желается на Kaledas, сбудется обязательно. Праздничная трапеза включает мясо, пироги и рябиновые настойки и морсы.

Так же, как и в славянской традиции, присутствует аналог бадняка — березового бревна, которое сжигается как символ ушедшего года и уносит с собой все плохое, что было в этом году. Вечером Kudios сжигается домашнее полено, в домашнем очаге, а также его щепки, которые каждый может отломить и отдать огню от себя, желая избавиться от дурного; днем Kaledas специальная группа женщин и мужчин ходит по всему городку или деревне и носит по дворам Blukis, полено, которое будет сожжено вечером в присутствии всех жителей как символ ушедшего года. У латышей Blukis также сжигается накануне, в ночь Kucios, который называется у них Bluka vakars.

ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

КОЛЯДА

(М. Грашина. «О календарях»)

…Что такое холод — некое состояние Земли или просто отсутствие тепла? Что такое Смерть — трансформационный переход или просто отсутствие Жизни? Что есть любовь — движение сил или просто вечная борьба против охлаждающего безразличного забвения?..

Тепло можно обрести, просто разведя огонь или в небольшом замкнутом пространстве сплетя десяток живых человеческих тел. Жизнь можно ощутить, опустившись на землю и всмотревшись в микромир вечно снующих, неповторимых мельчайших существ. Как обрести, как остановить уходящую любовь, что, как морозные рисунки на окнах, застывает прекрасными линиями ледяной воды в остывающем сердце?..

Я открыла сегодня все двери и окна в этом доме, чтобы впустить сюда холод. Я включила весь свет, это лживое мерцание желтоватых круглых шаров мертвого огня. Я сделала так, что Молчание и Одиночество встали за нашим плечом въяве, я не могла больше ждать, когда оно решит случиться само, и я ждала, что ты придешь и рассеешь сгущающееся ощущение наплывающего безразличия, но ты растворился в нем, как будто именно здесь наконец обрел свой дом. С миром Земли, приближающейся к точке вечного покоя, могла ли я рассчитывать на то, чтобы сберечь искру трепещущей Жизни?

Смерть не страшна, ибо является всего лишь переходом. Страшно замереть вместе с заснувшим миром, обратившись в НЕЖИВОЕ, нечто, чему изначально не присуща Жизнь. Страшно поверить в то, что Солнца не было и не будет никогда, что все, что было с нами — даже не сон, а краткий миг пробуждения от одного Холода к другому. Необъяснимая игра Мира, блеск радужных паутинок на ресницах глаз, открывающихся навстречу вечности, которая всегда была и которой никогда не было…

Мой дом, стены и крыша, мой Род и мои Боги — были ли они когда‑либо в действительности, ушли ли они, оставив мир осиротелым, вернутся ли когда‑нибудь — все это уже не имеет значения, потеряв свой смысл в леденящем неподвижном круге высшей магической силы — силы Неживого…

СИМ РАЗОМКНЕМ ВРАТА, СВЯЗЫВАЮЩИЕ МИРЫ, И ВЫПУСТИМ НА СВОБОДУ ДУШУ УХОДЯЩЕГО ГОДА…

…Над потерявшейся, смерзшейся, утратившей веру землей разгорается первый луч чистой, как застывшие капли росы, первой зимней зори…

ПРИЛОЖЕНИЯ К ГЛАВЕ 3

Большой зимний костер. Литературное описание

(Туве Янсон. «Волшебная Зима»)

— Хочешь послушать песню о Туу–тикки, которая сложила большой зимний костер?

— Пожалуйста, — добродушно согласился Мумми–тролль.

Тогда Туу–тикки начала медленно топтаться в снегу и петь:

К нам, одинокие, грустные,

к нам, в темноте заплутавшие,

белые, серые, русые,

в зимнюю стужу озябшие!

Бей, барабан, веселей!

Всех наш костер обогреет,

грусть и тревогу развеет.

Бей, барабан, веселей!

Пламя поярче раздуем,

машем хвостами, танцуем.

Бей, барабан, не молчи

в черной холодной ночи!

— Хватит с меня черной ночи! — воскликнул Мумми–тролль. — Нет, не хочу слушать припев. Я замерзаю. Мне грустно и одиноко. Хочу, чтобы солнце вернулось!

— Но как раз поэтому мы и зажжем нынче вечером большой зимний костер, — сказала Туу–тикки. — Получишь свое солнце завтра.

— Мое солнце! — дрожа повторил Мумми–тролль.

Туу–тикки кивнула и почесала мордочку.

Муми–тролль долго молчал. А потом спросил:

— Как ты думаешь, заметит солнце, что садовая скамейка тоже горит в костре, или нет?

— Послушай‑ка, — серьезно сказала Туу–тикки, — такой костер на тысячу лет старше твоей садовой скамейки. Ты должен гордиться, что и она сгорит в этом костре.

Спорить с нею Мумми–тролль не стал.

«Придется объяснить это маме с папой, — подумал он. — А может, когда начнутся весенние бури, море выбросит другие дрова и другие садовые скамейки».

Костер становился все больше и больше. На вершину горы кто‑то тащил сухие деревья, трухлявые стволы, старые бочки и доски, найденные кем‑то, не желавшим показываться на берегу. Но Мумми–тролль чувствовал, что на горе полно народу, но ему так никого и не удалось увидеть.

Малышка Мю притащила свою картонную коробку.

— Картонка больше не нужна, — сказала она. — Кататься на серебряном подносе гораздо лучше. А сестре моей, кажется, понравилось спать на ковре в гостиной. Когда мы зажжем костер?

— Когда взойдет луна, — ответила Туу–тикки.

Весь вечер Мумми–тролль был в ужасном напряжении. Он бродил из комнаты в комнату и зажигал свечей больше, чем всегда. Иногда он молча стоял, прислушиваясь к дыханию спящих и слабому потрескиванию стен, когда мороз крепчал.

Мумми–тролль был уверен, что теперь все таинственные, все загадочные существа, все, кто боится света, и все ненастоящие, о которых говорила Туу–тикки, вылезут из своих норок. Они подкрадутся еле слышно к большому костру, зажженному маленькими зверюшками, чтобы умилостивить тьму и холод. И наконец‑то он их увидит!

Мумми–тролль зажег керосиновую лампу, поднялся на чердак и открыл слуховое окошко. Луна еще не показывалась, но долина была залита слабым светом северного сияния. Внизу у моста двигалась целая вереница факелов, окруженная пляшущими тенями. Они направлялись к морю и к подножию горы.

Мумми–тролль с зажженной лампой в лапах осторожно спустился вниз.

Сад и лес были полны блуждающих лучей света и неясного шепота, а все следы вели к горе.

Когда он вышел на морской берег, луна стояла над ледяным покровом моря белая как мел и ужасно далекая. Что‑то шевельнулось рядом с Мумми–троллем, и, нагнувшись, он увидел сердитые светящиеся глаза малышки Мю.

— Сейчас начнется пожар, — засмеялась она. — Мы спалим весь лунный свет.

Ив тот же миг над вершиной горы взметнулось ввысь желтое пламя.

Туу–тикки зажгла костер.

Он занялся мгновенно. Взвыв, как зверь, костер вспыхнул снизу доверху багровыми языками пламени: отблески его трепетали на зеркальной поверхности почерневшего льда. Коротенькая сиротливая мелодия пронеслась у самого уха Мумми–тролля — то мышки- невидимки, опоздав, спешили попасть на эту зимнюю церемонию.

Их маленькие и большие тени торжественно скользили по вершине горы. И вот начали бить барабаны.

— Твоя садовая скамейка тоже пошла в ход, — сказала малышка Мю.

Ну ее, эту скамейку! — проговорил Мумми–тролль.

Спотыкаясь, он карабкался вверх на оледенелую гору, сверкавшую в отсветах огня. Снег таял от жара костра, и теплые струйки воды стекали Мумми–троллю на лапы.

«Солнце вернется, — возбужденно подумал он. — Конец темноте и одиночеству. Можно будет посидеть на веранде на солнцепеке и погреть спину…»

Он уже взобрался на вершину горы. Вокруг костра было жарко.

Мышки–невидимки затянули новую, какую‑то неистовую мелодию.

Но пляшущие тени исчезли, а барабаны били уже по другую сторону костра.

— Почему они ушли? — спросил Мумми–тролль.

Туу–тикки поглядела на него своими спокойными голубыми глазами.

Но видела ли она его на самом деле? Он не был в этом уверен. Скорее она всматривалась в свой собственный зимний мир, живший из года в год по своим собственным, чужим для Мумми- тролля законам. Ведь зимой он всегда спал в теплом доме семейства мумми–троллей…

Праздник Коляды 1999—2000 гг.

(Дом Ясеня, Коляда Вятичей, Родолюбие, группа «Календарь» и другие)

Первая Коляда или Велесов день — Корочун

Сия первая Коляда чествуется у теплого очага за твердыми стенами, дабы доброе семейство славянское, собравшись во един круг, не убоялось хлада, мраза, морока и жженопятиков поганых, ибо сами погани языци суть, но во всеоружии дровами, хлебом и пивом — дарами Сивова Яра, Вещего Водителя нашего, замкнуло коло уходящего лета, чая о возвращении великих наших богов, что в Светлом Ирии ныне обновляются.

Наипаче же всего чествуется Солнечный Свет — Святой наш Дед, коего возвращение на небосклон ожидаемо в конце сей ночи, в году длиннейшей. И тому деянию благополучного конца весь круг хором пожелает, чтоб нам, внукам солнечным, вслед за ним из мрака и холода ко свету и теплу выйти. Того ради возгласим согласно: «Сивка под горку — Бурка на горку, Солнце на лето — зима на мороз!», мороза же не убоимся — не век ему дан, но малая година.

Колядования, скотопожелания, заклинания на урожай, добрые потехи и вопрошания о судьбе, коими наступающее лето встретити велит нам обычай предков, да будут в изобилии на второй Коляде, ежели сообщество приговорит оную справить.

Место — дом с печью.

Время — с 21 на 22 декабря, четверг

Состав — своя семья.

Последование

Аз. Приготовление дров да трапезы. Украшение дома — мехами, скотьими бубенчиками. Божница — чуры и сноп стоят на соломе, рушником прикрытой. Очаг, место хозяина, место полазника. Зерно, каша для мороза, топоры али пилы — бадняк валити, и иные орудии сельского труда. Во дворе сложен костер.

Буки. Солнечный знак на столе рассыпается зерном, поверх него скатерть 5елая и на ней — пир горой.

Сие действие уже начинает обряд. И быть ему где‑то за час до заката.

Хозяин прячется за сложенную гору и спрашивает: «Видите ли меня?»

Ему отвечают: «Не видим, батько!» И так три раза. А он, что бы ему ни ответили: «Так дай боги, чтоб в будущем году такая гора была, что не увидели бы!»

Первая трапеза, легкая. Из того, что в гору не поместилось. Настоящая братчина еще впереди. За круговой чарой сведущие люди сказывают легенду–сказ и сущность праздника.

Веди. На закате — идут зачин стояти. Дом населенный, хранимый слаиити, Солнце светлое и богов великих в обрат на землю звати. И страшной кощуне внимати.

В дом вернувшись, прислушиваются — не идет ли кто? Из леса доносится вой.

Глаголь. У двери страж встречает гостя дальнего. Гость, войдя в дом, привечается самим хозяином. Благопожелание и засевание. Kpyг и богам слава, кою гость произносит, пуская «Большого Сирина»

Добро. Уходит гость с выбранными смельчаками по бадняк. Пилят ею так, чтобы ни в коем случае голой рукой не коснуться.

Вносят бадняк на двор с песнями, встречают его с присказками, украшают кто чем может. Делят надвое. Малый, по печке, вносят в дом. Большой — приставляют к стене.

Есть. В избе народ полуколом вокруг очага. Малый бадняк украшают лентами–тесьмами, но так, чтобы голой рукой опять‑таки не коснуться. Гость бадняку уста отверзает, хлебом–пивом жертвует и провожает в печь — на небо. И за стол — трапезу кончати. Доели, допили, ропели, проводили.

Живете. Во дворе, где большой огонь сложен, собирается коло. Прежде зажжения огня кормят кашей мороз. Зажигается огонь, и у него славится весь круг богов светлых, да будут все с нами в этом году.

Зело. Идет Коляда — шествие с большим бадняком. Круг костра его обносят с песнями. Большой бадняк украшают, как прежде и малый, — не касаясь голой рукой. Над ним и хлебочестие творят.

Уста бадняку отверзают, хлебом кормят, пивом поят и на огонь кладут.

Когда разгорится, выбивают из него искры с благопожеланиями.

Земля. А после сего набегают окрутники в небольшом числе и всем дают жару.

И после того в положенный миг рядятся все без никакого исключения в заранее приготовленные личины. И отправляется ход круг всея деревни с факелами и шумством.

Далее праздник течет вольно, кто пить, кто петь, кто спать. Но прежде того — избирается один герой и уходит в лес — за Солнцем. Он же утром народ поведет рассвет встречать.

Иже. Желающие и окруты имеющие идут в лес, на камлание, гадание и пляски звериные.

И. А на рассвете — пробуждаются Солнце встречать. Избранный отправляется первым и готовит место. Идем в гору, в поле или на перекресток. Кто в округах был — их снимают, умываются снегом или водой, встречают Солнце песней, зажигают на снегу солнечный знак. На разгоревшемся Солнце заклинают–заговаривают дом, двор и весь белый свет на доброе лето.

Сказание о Коляде (Рассказано Добромиром)

Так было в давние времена. Тогда светлые боги жили на земле, и земля под их руками цвела, плодоносила и радовалась. Они научили людей возделывать землю, строить дома и слагать песни. Люди трудились, а боги давали им свет, тепло и живую воду.

И люди собирали урожай и славили богов долей урожая и песнями. А боги учили их заботиться о земле, которую они создали.

Когда урожай был собран, и боги и люди устали. И люди пошли в свои дома, а боги отправились за голубую твердь в Светлый Ирий. Там в небесной кузне их Отец перековывал их со старых на молодых, и их силы обновились.

А кроме них были еще существа сродни богам, которым не было дела до людей. Они не жаловали света и тепла, и потому их звали темными. Эти боги не потеряли столько силы, как светлые, и не пошли обновляться в Ирий, а остались на земле.

Их было много, но они ничего не могли сделать для людей, так как не знали ряда и не все даже имели имена. Им не нужны были пути богов, так как они желали носиться где захотят.

Морена была самая сильная из них и знала пути, но не могла ими править. И начали они ходить без пути и, играя, смешали боговы дороги. Ряд нарушился, и по земле стало опасно ходить.

Тогда Морена накрыла землю белым снегом, чтобы сохранить ее, и наслала повсюду сон и забвение.

Земля заснула, холод и мрак овладели Средним миром, и забылись дороги богов. А Золотой Солнечный Конь бегал по окраинам без всадника, и не стало света и тепла.

Только один из великих богов тоже не ушел в Ирий, потому что сила его обновлялась от земли и воды, и он сам менял свой облик.

Вода хранила его память, и он не забыл, где пролегали дороги.

Он ходил по самому краю Среднего мира и охранял лес и реку, через которые ведет путь в Светлый Ирий и другие обиталища. Через реку был наведен мост.

По этому мосту боги ушли в Ирий, и с тех пор он сильно обветшал. Вещего бога носил ветер, и он мог пройти по мосту. Но даже он не мог восстановить мост в одиночку, а другие боги еще не пришли.

А люди остались среди снега, холода и жестокого ветра. Им было трудно, так как беспутные обступили их со всех сторон, и казалось, что небо смешалось с землей, а холмы стоят вершинами вниз. А света дневного было все меньше и меньше, и стало не различить ночь и день.

Все‑таки они не растерялись. У них остались дары богов, и они помнили, как с помощью богов сделали землю устроенной и плодоносящей. Потому часть силы богов пребывала с ними.

Но люди не знали, придут ли боги вновь. Они запаслись дровами, собрались вместе и сели пировать, славя богов и призывая их.

Вещий услышал их песни и понял, что у людей осталась часть боговой силы.

И ему открылось, что с этой силой люди помогут ему навести мост и восстановить боговы пути.

Он позвал их, но беспутные подняли вой и люди не услышали слов Вещего.

Тогда он взял горсть семян и искорку света и сам отправился к людям, и беспутные приняли его за одного из них, так как он был в мохнатой шкуре. Люди же узнали шкуру зверя, принесенного ими в жертву Вещему, и не обманулись.

Вещий достал горсть семян и спросил: «Что это?»

Люди ответили:

Это зерно, что дали нам боги, когда мы еще не знали, как сеять хлеб.

«Они придут и снова дадут вам зерно».

Он показал им свет и спросил: «Что это?»

Это Свет, что светил и согревал нас.

«Свет вернется к вам».

Люди сложили во дворе костер и зажгли его от принесенного огня. И беспутные разбежались, так как не любили яркого света.

А некоторые из них увидели, что люди пируют, и подошли поближе. И сказали: «Накормите и нас».

Но Вещий сказал: «Вас накормят, если вы подчинитесь богам и вместе с ними поможете людям хранить Землю».

И те, которые уже не были беспутными, спросили его, что им делать. Он сказал им: «Охраняйте землю людей и их жилища от беспутных, а люди положат вам требу, как клали ее богам».

А после того Вещий позвал людей с собою. Самые смелые, которые не боялись беспутных, взяли топоры и отправились в лес. А остальные пели им вслед, чтобы тем было радостно идти.

Вещий указал им могучее дерево и сказал: «Срубите его». Люди засомневались: «Как мы сгубим его, ведь это наш брат!» Но Вещий ударил по нему, и люди поняли, что оно сухое.

«Это дерево богов. Боги закончили его жизнь, но они дадут ему другую жизнь. Из него мы построим мост, и боги вернутся в мир».

Люди срубили дерево и построили мост. А от моста пролегла тропа до самого их жилища, и мост был живой, как все созданное богами. Люди проливали на него пиво, а Вещий осыпал зерном, как жениха.

И сказал: «По этому мосту боги придут к вам. Их дорога долга, ждите их через три месяца».

Люди стали просить его, чтобы боги поскорее привели к ним Солнце. И Вещий ответил, что Солнце скоро придет.

Но Вещий не мог его привести прямо к людям, так как охранял мост. И навстречу Солнцу отправился один из людей.

А Вещий стал на мосту и запел. Услыша его песню, очнулся в Ирии от зимнего сна Светлый Бог, который правил на небе Солнечным Конем и на нем приносил миру свет.

И понял, пробудившись, что сила вернулась к нему, и что он в силах разогнать мрак.

Тогда он отправился ловить своего Солнце–Коня. А изловив, оседлал и поскакал прямо к небесной дороге.

И у самого моста остановился в раздумье, так как беспутные смешали дороги, и он не узнал мест, где скакал раньше.

Но у моста стоял Вещий и указал Светлому Богу его путь. А избранный из людей указывал ему место, где люди, стоя у костра, ждали его.

И когда Солнце–Всадник проскакал по небу, люди встретили его с великой радостью. А так как они звали Солнце Колом, то и дню, когда его встретили, дали имя — Коляда.

А Вещий пел, и вслед за Солнцем восставали от сна и другие боги. И с обновленными силами собирались в путь, чтобы снова вернуться на оживающую землю, которая ждала нового семени и живой воды.

Были на земле и снег и холод, но люди уже ведали, что боги придут. И ждали их.

Былина

(М. Грашина, И. Черкасов — М. Грашина.

Песня группы «Календарь»)

(Основная тема)

Как вставало да взошло

Красно солнышко

Над родимою сторонкой

Стародавнею,

Выезжали в чисто полюшко

Витязи,

Да пускали в небо стрелы калёныя.

Как сгустился–лился мрак

По сырой земле,

Как в сыру землю стрела

Калена ушла,

В поднебесье ясен сокол

Сложил крыла,

Наземь стлалось небо цвета червленого.

Ни в одну из трех сторон

Не сложился путь,

А четвертой стороны

Никто не сказывал,

Как спустилась черна ночь

Среди бела дня,

Опускалися с коней вои–ратники.

Черным ползом тяжкий сон

Стлался по миру,

Холодил тот тяжкий сон

Живу в жилушках,

Засыпали в чистом полюшке витязи,

Засыпали в вольном небушке ветрушки.

Засыпал лукавый день да ночная тень,

Засыпали ясны звезды да месяц–свет,

Над холмистою равниной Засыпал рассвет,

Засыпали голоса криком — в небеса.

Рефрен (Велеслав)

…Яр, яр Лютобор

По замрою с мороком да ой,

да на поклон ко Чернобогу путь ведем,

Идем–бредем, дары несем, да непростые,

Цвет кровав, кровав цвет да огнен лист;

От глаз сокрыт, где зелен папоротник

Во долу да навь хранит

Да ковш воды студеной,

Не живой да Мертвой,

Смертной, во силе крепкой;

Прими, Чернобоже, дары!

…По горам да по долам

Резвой поступью

Разбежались духи — нежить беспутная,

Заговоренная нечисть окрутная

Во миру пирует пир — дак трясется мир.

Как не встало, не взошло

Красно солнышко

Над родимою сторонкой стародавнею,

Да не вышел в чисто полюшко молодец,

Не пускал в то небо стрелу каленую.

… Во сыром бору найти сухо деревце,

Да под корень подрубить,

Оземь тронута,

Заговоренный мосток — завязь всех дорог

Положить да ясну солнцу до миру путь.

На высоком берегу разложить костер,

Ярью солнечной живой запалить огонь,

В чистом небе разбудить ветры буйные,

В чистом поле встрепенуть

Буйны травушки…

Колядные песни и приговоры

(из собрания общины «Коляда Вятичей»)

При закате Солнца на Корочун

Солнышко красное,

Выступи, выгляни!

Твои детки плачут,

Пить–есть хотят!

Солнышко, ведрышко! Выгляни в окошечко!

Ждут тебя детки, ждут малолетки!

Не пьют, не едят, все в окошечко глядят!

При кормлении Мороза кашей

Мороз! Красный нос!

Вот тебе хлеб и овес!

А к нам не ходи,

Дом не студи,

Жито не губи!

Мороз! Ходи к нам кутью есть!

Тут тебе сегодня веселиться,

А весной не бывать — будем пугом погонять!

Слово на зачин

За горой высокою,

За рекой широкою

Леса стоят дремучие,

Во тех лесах огни горят,

Огни горят горючие —

Гой, Коляда!

Вокруг огней скамьи стоят,

Скамьи стоят дубовые,

На тех скамьях добры молодцы,

Добры молодцы, красны девицы

Поют песни–колядушки —

Гой, Коляда!

В средине их старик сидит,

Он точит свой булатный нож,

Кипят котлы кипучие,

Возле котла козел стоит —

Хотя козла зарезати! —

Гой, Коляда!

Диалог с полазником

Ты кто будешь, гость дорогой? Какого ты прозвища–имени, из какого роду–племени?

Роду я старова, мать моя корова. (Под ветром я родился, в море омылся.) Росой омытый, ветром повитый. В доме у нас три брата да три сестры, да я — ни сестра ни брат, а из‑за елки хват. Звали меня то сивым, то бурым, на полудне чуром, на полуночи туром, и котом–котишкой, и еловой шишкой, а как по вашим по лесам вас поискал–полазил, так прозвали полазником.

А из какой ты земли, из какой орды? Откуда ты идешь- шествуешь?

Иду я с горы высокой, из‑за реки широкой, из‑под древа стоячего, что выше облака ходячего. Шел я лесами темными, дорогами неторными. Не путем не бродом, а мышиным ходом. Перешел три каменных гряды да четыре потока воды, замочился до самой бороды.

А что ты несешь?

Зерно да железо.

А на что тебе зерно?

Сеять жир да добро.

А на что тебе железо?

Топор ковать.

А на что тебе топор?

Древо в лесу рубить.

А на что тебе древо?

(и т. д., по следующей песне.)

Разговор из этой песни — загадка, которой встречают полазника.

Ой, Коляда По дорожке шла.

Ой, Коляда Железо нашла.

Ой, Коляда К ковалю пришла.

Коваль, ковалечек,

Скуй мне топорочек!

А на что тебе топор?

Сосну рубить!

А на что тебе сосна?

Мосты мостить!

А на что тебе сосна?

К трем братьям ходить!

А кто первой брат?

Ясно солнышко!

А кто другой брат?

Ясен месяц!

А кто третий брат?

Дробной дождичек!

Благопожелание полазника

Пришла Коляда,

Пришла свысока,

Дайте коровку,

Маслену головку!

А дай боги тому,

Кто в этом дому!

Ему рожь густа,

Рожь ужи ни ста!

С колоса ему осьмина,

Из зерна ему коврига,

Из полузерна пирог,

Надели тебя Дажьбог

И житьем, и бытьем,

И богачеством!

И подай для него

Еще лучше того!

Дайте коровку, мазану головку!

Уж ты ласточка, ты касаточка!

Ты не вей гнезда во чистом поле,

А завей гнездо у Василья на дворе!

А дай ему бог Полтораста коров,

Девяносто быков!

Они за реку идут, все помыкивают,

А из‑за реки идут, все поигрывают!

Уродись ему пшеничка, горох, чечевичка!

Чтоб ести–пити, честну Коляду славити!

При засевании — обсыпании зерном:

Сето, с его На новое лето!

Куда конь хвостом — туда жито кустом!

Куда коза рогом — туда сено стогом!

На здоровье — коровье, овечье, человечье!

При этих словах хозяин, прежде чем сесть за стол, бросал об стену три горсти семян.

Сею, сею, посеваю, с Колядою поздравляю,

Счастья, радости желаю.

Сею, сею, посеваю, ячмень, жито посыпаю,

Чтобы в поле уродилось, чтобы в хлеву удвоилось,

Чтобы парни подрастали, чтобы девок мужья брали.

Сею, сею, посеваю, счастья, радости желаю.

Кто даст пирога, тому полный хлев скота,

Овец с овсом, жеребца с хвостом.

Кто не даст пирога, тому куричья нога,

Пест да лопата, корова горбата.

Сею, сею, посеваю, с Новым годом поздравляю!

На Новый год — на новое счастье!

Уродись пшеничка, горох, чечевичка!

На поле стогами — на столе пирогами!

С Новым годом, с новым счастьем, с новым здоровьем!

Сею, сею, засеваю, с Новым годом поздравляю,

Чтоб веселенько жили, да по чарочке пили!

При походе по бадняк хозяин провожает уходящих

Отправляйтесь, ребята,

За бадняком–веселяком!

Чтоб еще много лет вам за бадняками ходить

И домой их приносить —

Чтоб всем в доме веселыми да здоровыми быть.

Благослови боги!

А при возвращении с бадняком шествие поет песню с таким припевом:

Наш бадняче, наш бадняче! Буди нам весело!

При шествии с бадняком из леса в дом или круг костра

Мы ходили, мы искали

Коляду святую

На земле, на небеси

По Славени, по Руси,

По всем дворам,

По всем улочкам,

По полям да по лесам,

По горам да по долам,

А нашли ее В светлом Ирии!

Гой, Колядо!

При шествии или в коло ставши

Пошла Коляда с конца улицы в конец

— Да и святой вечер, да и доброй вечер!

За гору крутую, за реку быструю

— Да и святой вечер, да и доброй вечер!

За той за рекой стоит дуб высокой

— Да и святой вечер, да и доброй вечер!

Перед ним огонь горит, на дубу орел сидит

— Да и святой вечер, да и доброй вечер!

А где ты бывал, где ты летывал?

— Да и святой вечер, да и доброй вечер!

А на небо летал, белы перья ронял

— Да и святой вечер, да и доброй вечер!

Белы перья ронял, сам у бога вечерял

— Да и святой вечер, да и доброй вечер!

А Коляда шла, белы перья нашла

— Да и святой вечер, да и доброй вечер!

Кому белое перо, а всем людям добро

— Да и святой вечер, да и доброй вечер!

Уродилась Коляда

Прежде Нового года.

— Святой вечер, доброй вечер,

Добрым людям на здоровье!

За горой крутою,

За рекой быстрою.

— Святой вечер, добрый вечер,

Добрым людям на здоровье!

Стоят леса дремучие,

Горят огни горючие.

— Святой вечер, добрый вечер,

Добрым людям на здоровье!

Вокруг огня люди стоят,

Люди стоят колядуют.

— Святой вечер, добрый вечер,

Добрым людям на здоровье!

Ты бываешь, Коляда,

На святые вечера!

— Святой вечер, добрый вечер,

Добрым людям на здоровье!

Когда малый бадняк разгорается в печи

Ох и слава Богу,

Что жито пожали,

Что жито пожали И в копы поклали!

На гумне стогами —

В клети закромами —

В печи пирогами!

При хлебочестии

А мы песню хлебу поем, поем.

Хлебу поем, хлебу честь воздаем.

Старым людям на потешание,

Добрым людям на услышание!

А ту песню мы хлебу поем — слава!

Хлебу поем, хлебу честь воздаем — слава!

Хлебу да соли долог век — слава!

А государю хозяину доле того — слава!

Государь наш да не стареется — слава!

Его добры кони не ездятся — слава!

Его красно платье не носится — слава!

Его верны слуги не стареются — слава!

При отверзании уст бадняку

Бадняче–веселяче!

Я тебе даю хлеба да пива,

Так и ты нам дай хлеба да пива,

И всякого счастья!

Красы да здоровья!

Коща большой бадняк ложится в костер

Дай тебе боги, бадняк–веселяк,

Перегореться–перевеселиться

В этом году. Слава!

Дай боги, чтоб добрые люди

Всегда и везде веселились,

Весело на всяко дело отправлялись,

А еще веселее домой ворочались! Слава!

Здрав буди, наш бадняк–веселяк!

Весело тебе гореть,

А возле тебя ребятам весело пиво пить

Да здравыми быть, друг друга веселить,

Как все добрые люди. Слава!

При выбивании искр, когда бадняк разгорится

Сколько вылетит искр — столько зародись копен жита!

Сколько вылетит искр — столько принеси скот приплода!

Сколько вылетит искр — столько мер овощей на огороде!

Сколько вылетит искр — столько бы прибыло в нашем роде!

Слава!

Когда большой бадняк перегорит

Будь здоров, наш бадняк!

Наш веселый веселяк!

Счастливо тебе Перегореться–перевеселиться,

Да много лет на наш очаг ложиться!

Слава!

Под братину

Еще ходит Буян по погребу,

Еще ищет Буян неполного,

Еще хочет Буян дополнити Свою братину зеленым вином,

Что неполного и покрытого.

Заклинание во дворе

И что лукаво было в дому сем,

То по слову сему да разрешится,

И не прикоснется к государю нашему хозяину,

Ни к дому его,

Ни к роду его,

Ни к подроду его исчадия,

Ни во дни,

Ни в ночи,

Ни на пути,

Ни при реках и берегах,

Морях и реках и озерах,

И источниках водных,

При горах и холмах,

И песках,

И распутиях,

И при косогорах,

И при дебрях и лесах,

И во болотах,

И при полях и огородах,

И разных садах и усадах,

Истоках и кладезях,

И во всяком построении,

Жилом,

Дворном И недворном,

Полевом и степном,

Ни же во святых капищах

И при молитвенных местах

И при распутай гтрощах,

Кои при накрытии лесном,

Что связано было — да разрешится!

При встрече рассвета

Солнышко, повернись!

Красное, разожгись!

Красно Солнышко, в дорогу выезжай!

Зимний холод забывай, забывай!

Покатилося колесо с Новагорода,

С Новагорода и до Киева,

Со Киева ко Черну морю,

Ко Черну ли морю ко широкому,

Ко широкому ли, ко глубокому.

Колесо, гори–катись,

Со весной–красной воротись!

(С этими припевками катали с горы колесо, а после сжигали его над прорубью в реке.)

Свет Солнцеворот Стоит прямо у ворот,

Колесо в руке несет,

Красно солнышко зовет,

На Святую Русь ведет.

Разгорайся, Солнце красно,

Ты на свете не погасло!

Глава 4

ИМБОЛК — ПРЕОБРАЖЕНИЕ БОГИНИ. ПРАЗДНИК ВЕТРА И ОГНЯ

О ДУХЕ ТОЧКИ

…Праздник пробуждения ветра. Ветер — главное действующее лицо этого дня, он — во всем, ему протапливается в не растаявшем еще снегу огненная тропа. Ветер, что должен проснуться и отправиться в дальний путь, чтобы привести из запредельных далей новую Весну… В нем — все, что есть и все, что будет, все, что пока дрожит в морозном воздухе еле различимым запахом открывающейся ДОРОГИ… Боги уже в пути, мы слышим шаги легких ног, ступающих по невидимым граням Миров…

(М. Грашина. «О календарях»)

ОПИСАНИЕ ТОЧКИ

Кельтский Имболк, День Свечей средневековой Европы, скандинавская Ветреная месса, Громница славян — очень сложный и многоплановый праздник, обозначающий у различных народов Северной Европы перелом зимы на весну и пробуждение Богини, а с ней — пока еще девственных, стихийных сил природы.

Об Имболке, в отличие от Самайна и Коляды, известно довольно мало памятников, которые раскрывали бы его мистериальное и обрядовое содержание. Поэтому глава, посвященная Имболку, гораздо беднее подлинными этнографическими материалами, чем предыдущие главы. Не следует по этой причине считать Имболк менее значимой точкой Годового Коло. Просто необходимо учитывать, что Имболк приходится как раз на середину зимы — самое «непраздничное» время для живущих натуральным хозяйством, в какой бы части Европы они ни обитали и на какой бы ветви языков ни разговаривали. Поэтому и мистериально–обрядовое наполнение праздника в народном календаре гораздо скромнее, чем у последующих весенних праздников или развернувшейся месяцем ранее грандиозной мистерии зимнего Солнцестояния. Эта точка расположена прямо посредине «темной стороны» года, и потому во многом совмещает в себе, с одной стороны, брутальное настроение «Страшных вечеров», а с другой — первые предчувствия грядущей Весны.

Дух Имболка неуловим, иррационален, пожалуй, в наибольшей степени из всех праздников. Лучше всего будет раскрыть этот дух не сведениями, а образами, построив описание праздника на выдержках из литературных произведений и образцах современного нам мифотворчества.

Парадокс Имболка в том, что это одно из самых холодных времен года, при этом свет начинает существенно прибывать именно в это время. Отсюда общий для всех семей смысл — преломление Зимы. В разных традициях это — пробуждение «медведя», гадание по солнечному свету, праздник огня — но не широких костров, а малой свечи: на Канделора, или День Свечей (такое или сходное название этот праздник носит во Франции, Италии и Испании), со свечами обходили поля и огороды. Этот праздник знаменует открытие источника юности и пробуждение воды.

Имболк — самый сокрытый праздник кельтов. Грейвс так пишет об Имболке в своей «Белой Богине»:

«Второй месяц начинался 21 января и заканчивался 17 февраля. На его середину (2 февраля) приходится важный кельтский праздник — теперь: Сретение. Он знаменовал оживание года и был первым из четырех дней, в которые британские ведьмы справляли свои шабаши…

…В Ирландии и Шотландии 2 февраля — день святой Бригиты, бывшей Белой Богини, оживляющей Тройственной Музы. Связь рябины с огненным праздником Сретения показана в «Книге Бал- лимота» в огаме Моранна Макмейна: поэтизируя рябину, он называет ее «услаждением глаз, что есть Lisiu, огонь»» [14].

Для Европы, как Западной, так и Южной, этот день — начало «аграрной весны».

Сретение — встреча Весны на полдороге. Наши северные братья говорят, что в эти дни (вернее, 3 февраля — день св. Блазия) ветер поворачивает на весну. Интересно, что в скандинавском календаре есть день св. Блазия–Власия, имя же праздника звучит как blossmesse — «Ветреная Месса». Соотносится ли сие со славянским праздником, также связанным в народном месяцеслове со св. Власием, 12 (25) февраля, и почему два «Власия» двух северных стран так отстоят друг от друга, даже без учета календарного смещения — загадка, сегодня еще не разрешенная.

На Громницы должен жаворонок пискнуть, даже если замерзнет. В эти же дни на Руси (6 февраля н. ст.) по народному месяцеслову — «Аксинья–Полухлебница», «Полузимница» — середина зимы, когда она в полной силе, но убыль ее ближе с каждым днем. По этому дню старались рассчитывать расход хлеба и других припасов, запасенных на зиму, — чтобы к «Полухлебнице» израсходовать ровно половину.

В это время просыпается в своей берлоге Хозяин леса — Медведь — и ворочается в своей берлоге с боку на бок. Сходная примета существует и для Коляды, но восточнославянские поверья, связанные со Сретеньем, повествуют и о дальнейшем: Медведь в эти дни ненадолго пробуждается и выходит из берлоги. Если в этот день он увидит свою тень, то есть будет солнечно, то весна еще долго не наступит, а если будет пасмурно и ветрено, то этот ветер вскорости принесет весну. Примечательно, что эта примета связана с праздником Сретения и на обширном пространстве Руси, и у западных славян, и в романской Европе с ее более мягким климатом (хотя в реальном времени между «Сретениями» в католических странах и на Руси из‑за разницы календарей образуется разница в две недели). «Медведь выходит из своей берлоги и не возвращается в нее, если стоит пасмурная погода, если же светит солнце, то он забирается в берлогу еще на 40 дней»…

Интересно, что в литовской традиции на этот день — конец января (Kirmhi diena) — поминаются впавшие в зимнюю спячку змеи.

По Пеннику, символом Имболка является палка с пятью ветками, символизирующая поднятую руку с расставленными пятью пальцами.

МИФОЛОГИЯ ТОЧКИ

Главная мифологема Имболка — Богиня в образе Девы- девственницы, соответствующий мифологический динамический образ — превращение Зимы–старухи в деву Весну.

Холодность Имболка хорошо сочетается с представлением о переходе Богини в новую ипостась: из черной зимней ипостаси бесплодной владычицы Нижнего мира (Hag, Hela). Богиня трансформируется в холодную ипостась повелительницы ранней весны, Девы–девственницы, священной Невесты Года и Солнца — у разных семей в названиях праздников присутствует корень Bride — Brigantia в кельтских землях, St Brigit в Ирландии, Brigit, принцесса Ullr, у скандинавов (Asatru), в фольклоре континентальных германцев — Брита, Перта, Перата — «блистающая». Новая ипостась Богини покровительствует силам исцеления, ремесел и поэзии. Сакральный смысл праздника — День Очищения года, время девственности мира, время, когда живые организмы начинают готовиться к приходу нового периода плодородия.

Именно от кельтской Бригантин произошло имя поздней христианской святой Бригиты. Но даже во времена «христианского» периода ее почитания сохранялась память о древнем образе Бригит: по легендам, над ее головой пылал не нимб святости, а огромный огненный столб. Ей были посвящены дубовое дерево и священный негасимый огонь, который и в христианское время поддерживался двадцатью монахинями в монастыре Келл–дара (дословно «Храм из дуба»), основанном на месте древнего святилища [15]. Столь яркие черты образа Бригит важны для нас тем, что говорят о связи богини с негасимым огнем: о сложной роли стихии Огня в праздник Имболка ниже будет сказано подробнее.

Иногда легенды упоминают о «Трех Бригит», а также об изображении Богини в виде трех птиц. Бригит подает земледельцам урожай и защищает от пожара, помогает при родах, почитается хозяйкой домашнего очага. Существуют пастушеские поверья, что Бригит выпаивает молоком новорожденных ягнят, которые весьма уязвимы для последних зимних холодов.

В наибольшей степени Бригит почитается как хранительница мудрости. В одной из ирландских легенд цикла «Старина мест» о Бригит говорится так: «И тогда повелела Бригит, дочь Эохайда Оллатара, женщина друид и филид, горевать, причитать, горевать и оплакивать мертвых». Вспомним, что Эохайд Оллатар, то есть «Отец Всех», является одним из имен Дагда.

Негасимый огонь в индоевропейской Традиции посвящался многим богам, но из женских божеств его владычицей чаще всего становилась Богиня–Дева. Девственность хранили и посвященные жрицы, предназначенные для вечной стражи у огня. В качестве примера назовем античную Весту и ее священный огонь, поддерживаемый непорочными весталками.

Отметим, что негасимые огни в честь Богини–Девы или мужского божества возрождения и весны, но непременно охраняемые девственными жрицами, известны и у балтов, и у славян. Один из таких огней озарял святилище Лиго, божества древних пруссов, которому был посвящен весенний праздник. Сказания доносят до нас, что бог требовал от своих почитателей неслыханного пьянства и разгула (что отчасти роднит его как божество изобилия именно с Дагда, отцом Бригит). В то время как у подножия холма бушевал пир, на его вершине дева–жрица, избранная из прекраснейших девушек Самбии, хранила священный огонь, не отлучаясь от него ни на час, и любоваться ее красотой можно было только издали [16]. Располагалось святилище на горе Хаузен, которая и ныне почитается волшебным местом. Ежегодно по весне гора от подножия до верхушки одевается снежно–белыми цветами ветреницы, подобными наряду невесты…

Найджел Пенник пишет:

«The festival of Imbolc is also called Brigantia, after the virgin goddes Bride whose festival was celebrated in the Celtic lands on this day with bonfires and blazing brands». Иными словами, праздник Имболк также называется Бригантия, в честь девственной богини Брайд (выделено авторами), праздник которой отмечался в кельтских землях в этот день кострами и горящими факелами. В Ирландии, поклонение Божественной Девственнице на Candlemas проходит в день святой Брайд (St Bride), посвященный святой Бригите, продолжению языческой богини–матери в ее девственной ипостаси. И весь год, когда женщина надевает белое для женитьбы, она становится невестой (англ. bride), олицетворением Богини.

Согласно разысканиям Пенника, имболкская Брайд — это триединая богиня, атрибутами которой являются целительство, поэзия и fire‑craft, что, на наш взгляд, стоит понимать как все, связанное с огнем: искусство разведения священных огней, работа с огнем в магии, даже огненные игры, которые становятся популярны в наши дни на праздниках под открытым небом [17].

День Бригит празднуется 1 февраля. В день Бригит море становится теплее — Бригит опускает туда руку.

В землях скоттов сказывают: с 1 ноября по 1 февраля на земле владычествует одноглазая ведьма Кайллеах — «старая женщина». Она поднимает бури, ударом своего жезла губит все живое. С нею бьются соединенные силы Солнца, Росы и Дождя. Это Кайллеах держит Бригит в плену на удаленном острове, а освобождает ее рыцарь Энгус Мак Ок — Вечноюный, известный нам по ирландским скелам как сын Дагда. Первого февраля они вступают в брак.

Мудрые же сказывают о том иначе. Одноглазая Кайллеах — суть зимнее лицо юной и прекрасной Бригит. Накануне Кайллеах отправляется на остров Юности, где в лесу бьет источник молодости. Там при первом блеске рассвета она омывается в бегущей воде и обретает молодость — снова становится Бригит, юной девой весны, и под рукой ее расцветают цветы, белые и желтые.

Какие еще мифологические образы предстают перед нами на Имболк? Ветер и огонь, кои воедино составляют гром — силу грядущей весны, когда ветер понесет уже не снега, но грозу и дожди животворные. Потому к силе ветра и огня присоединится сила воды — стихия Матери, коя на этот праздник является во всех своих обликах — и старой ведьмою, и юной девою, и Хозяйкою в полной силе. Этот чудесный миг прозрения в Зиме зарождения грядущей Весны, неуловимый как ветер, мы и ожидаем, чтобы постичь и принять его Силу в беге туч, в неурочном пении жаворонка, в таинственном пробуждении Хозяина в берлоге. Провидеть его до конца может только Вещий, но обращения к Вещему в это время сокрыты от многолюдства — он, хранитель земли в зимнюю пору, несет ныне самую трудную стражу на последних всплесках силы Зимы, потому привлекать его на многолюдство не след…

МИСТЕРИЯ, ОБРАЗ, ОБРЯДЫ

Имболк — в первую очередь праздник, посвященный Богине; соответственно, первый и главный мистериальный образ, приходящий в голову в этот день, — это образ перехода Богини из ипостаси Старухи в ипостась Девы.

Прекрасное поле для мистериального исполнения представляет приведенная нами пара шотландских сказаний о Бригит. Полную волю может дать себе исполнитель роли злобной одноглазой Старухи–Зимы: пока идет ее время, она всесильна и может ни на что не оглядываться. Битва с силами грядущей Весны также не обязательно должна окончиться поражением Зимы: время для этого еще не пришло.

А то, какую из двух парных сказок выбрать, — должна решать сама будущая Бригит, какой путь преображения ей самой ближе: освобождение из плена вечно юным рыцарем — или чудесное преображение с помощью вечно девственной родниковой воды.

Если мистериальный смысл более позднего Весеннего Равноденствия — схватка двух равных, или по крайней мере сравнимых начал Зимы и Весны, из которой Весна законно выходит победительницей, на Имболк Дева только просыпается. Соответственно, и другие волшебные и сказочные сюжеты, связанные с пробуждением Девы, могут использоваться как источники соответствующих образов для мистериальных действ. Здесь, естественно, в первую очередь приходит в голову образ спящей красавицы, пробужденной от ледяного сна прекрасным принцем. Образ сна в хрустальном (ледяном!) гробу здесь прекрасно передает мистериальное представление сковывающей землю об это время зимней (темной, мертвой) силы.

Интересно рассмотреть в качестве мистериальной базы для осознания образа Имболка «Речи Сигрдривы» из Старшей Эдцы. Образ девственной валькирии, разбуженной Сигурдом и восставшей ото сна, в который погрузил ее Один, в одной из своих ипостасей — Владыка Мертвых, хозяин Того и Этого миров, прекрасно поддерживает основную женскую мифологему праздника. Символично и явленное проснувшейся валькирией откровение рун: еще с античных времен именно девственная ипостась Богини (оживляющей Тройственной Музы, по Грейвсу) покровительствовала поэзии, провидению и мистическим откровениям (греческие пифии).

Связь «Речей Сигрдривы» с мифологемой Бригит, на первый взгляд неочевидная, выступает на поверхность, когда мы вспомним, кто такие валькирии. Это не духи, а смертные девы, правда, не совсем обычного происхождения: большинство известных валькирий — дочери конунгов, ведущих свой род от богов. От Одина они получают дар летать по воздуху и участвовать в битвах — не как «наземные» участники, но как незримые исполнители воли Дарителя Побед. Валькирии сохраняют этот дар, пока не выйдут замуж.

Обычно валькирия, хотя и видится постоянно с Отцом Дружин, но не почитается за особые познания, не изрекает какой‑либо потаенной мудрости. Ей, как и воителю из смертных, может прийти видение или озарение по поводу грядущей битвы, она носится по воздуху, является на битву незримыми путями, но не более того. Но Сигрдрива, лишенная Одином дара и им же обреченная на неизбежное будущее замужество, погружается в зачарованный сон и во сне обретает необычные для воителей познания. Как покинувший тело дух спящей Сигрдривы странствует между мирами, так и сама Сигрдрива проваливается в пробел между двумя периодами своей собственной судьбы: она уже лишена дара валькирии, полетов и сражений, но еще не вступила в приземленный удел мужней жены. В этой пропасти, в момент прыжка из судьбы в судьбу, открывается ей знание рун, которое она вряд ли ощущала, когда сражалась рядом с Одином. А заодно и понятия о правильном устройстве жизни, которые она, вместе с рогом меда — «напитка памяти», передает воину, пробудившему ее ото сна. Текст речей Сигрдривы мы приводим ниже полностью.

Если для кельтов, живущих на островах, праздник Перелома Зимы становится праздником воды, а для обитателей побережья северных морей — праздником ветра, то в магии славян, в особенности западных, и порубежных с ними белорусов все больше проступают огонь и гром. В этих землях праздник называется Громница, свечи, которые зажигают в этот день — «громнички». Их хранят в течение года и зажигают во время грозы. В день свечей их пламенем выводили косые кресты на входе в дом, каждый из домочадцев опаляет над ней волосы, воск такой свечи смешивают с льняным семенем от бури. Вспомним, что по известной пословице ветер сеют, а бурю жнут, и властвует над этим та же богиня, что прядет лен судьбы, образ которой остался на всей Руси в почитании Громницы–Богородицы, стоящей на камне, велящей огню и воде. Ей служат Дивы–цверги, согревающие землю дыханием, в ее честь играются воинские игры о битве Света и Тьмы — у нас на Масленицу, которая частенько приходится на февраль, в Европе точно на Бригиту.

В этот день у славян девам запрещено расчесывать волосы, также не стоит прясть и плести сети, как и на славянский праздник Пряхи Судеб. Для защиты от шторма призывают огонь — жгут метлы и веники. Мудрость книжная напоминает о Боге–Ване Ньерде, усмиряющем огонь и воду, правителе ветров, хозяине Корабельного Сарая (Бригантия — начало навигации в Северном море). Память же народная хранит обычаи, указующие на волшебное родство бури с женским прядением и девьими космами, а жгут метлы и веники — любимое орудие ведьмы, так похожее на женские косы и на струи дождя…

Как у славян, так и у островных кельтов распространены относящиеся к этому празднику обряды, связанные со свечой. Огонь громницкой свечи равен по силе купальскому костру, но защищает не весь окрест, а один дом.

С пробуждением девственной женской силы связаны обряды освобождения воды или омовения в источнике юности.

У кельтов, с их более мягким климатом, на Имболк распространены обряды, связанные с «зачином» аграрного года, в том числе — обряд пропахивания первой борозды. Очевидно, что даже для британского климата этот день еще слишком холоден для начала сельскохозяйственных работ, поэтому данное обрядовое действие в большей степени имеет чисто символический смысл скорого пробуждения земли.

С этим же периодом в Британии связано время ягнения овец; соответственно, обрядовым напитком на Имболк логично становится молоко.

На Островах девушки в честь Бригг омываются росой или снегом. Девичий караван носит по домам «последний сноп», ставят его на почетное место и устраивают пир. В этот же день дожигают «рождественское полено» в тех домах, где оно не сгорело дотла, и оставшиеся от Рождества украшения. Там, где почитается этот обряду к магии воды, отмечающей это действо на островах, присоединяется магия огня. Вспомним, что Бригг хранит и от пожара, а «рождественское полено», в наших краях бадняком именуемое, — сродни спящему зимою громовому божеству, огненное восхождение которого во второй раз — более прочный залог неминуемого его возвращения.

Вообще, ритуальное очищение, символизирующее собой переход из состояния старости, сна и смерти в состояние девственности и пробуждения, является обязательным элементом ритуальных обрядов для данного праздника — в самой разнообразной форме — форме общего омовения, умывания естественной влагой, отказа от пищи, в том числе животной и т. д. В качестве практики из современной жизни, заметим также, что именно этот период (вторая полов» на января) является одним из двух наиболее биологически естественных периодов для общего очищения организма.

В Приложении к этой главе нами представлено описание празднования Громницы (Имболка) в 2001 г. в нашем Доме Ясеня.

ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

ЗОВ. НАЧАЛО…

(М. Грашина. «Волчья воля»)

Весна. Богиня вдохновенно

Чарует ликами Миров.

Всё то, что было несомненно,

Сегодня — под сомненьем вновь.

Кто я? И что во мне честнее —

Рассудок, мужество, порыв?

Отъемлю ль волю, сожалея?

Дарую ль крылья, удивив?..

Порывом — не нарушу ль танца?

Неверьем — оскорблю ль Богов?

Поёт во мне — не разобраться —

Мой Путь — иль

Муза — иль Любовь?..

Оставьте. Боги не ответят.

Да нужен ли ответ сейчас?

В моей душе резвится Ветер,

Которого зовут — как Вас…

Москва, 20—02—08

ПРИЛОЖЕНИЯ К ГЛАВЕ 4

Имболк. Литературное описание.

(М. Грашина. «О календарях»)

…Пи–хо!

Слышишь ли ты — ветер и дождь, и смерть танцует с нами?

Мы в потоке, и да будет поток, ибо так должно.

Я была не права, не прав и ты — горя нет, нет боли, страха и ответственности, нет и нас, только ветер и поток, слезы смыло дождем — пусть он теперь плачет за меня. Не нужно больше останавливать время и удерживать момент — отпустив его, я обретаю его навсегда…

Мы больше, чем мы есть, и нас больше, чем нам кажется, — мир уже на грани, время пришло — нам не нужно будет строить город на острове — нам не нужно будет строить НИЧЕГО — нам не НУЖНО будет — мы просто есть, и с этим уже ничего не поделаешь…

Легко ли — влиться вновь в кипящий водоворот жизни — и остаться безучастным?..

Люди живут в мире, чтобы приносить друг другу радость. Мир живет в людях, чтобы изменяться вместе с ними. Мир не может повредить нам, как мы не можем повредить ему — и друг другу.

Мы еще будем звездами, но потом, как‑нибудь потом — пусть побудет с нами эта еще одна последняя весна.

Да будет поток, и путь без предела, и танец со смертью, ветер и дождь — одно влечет за собой другое — с нами СИЛА и вечность. Мы сделаем то, что должны, и может быть, нам удастся не исчезнуть, но, наверное, это будет уже неважно…

Светел ли твой Путь?

С нами Боги.

Детям Бури (Добромир)

…Помню многое. Помню, как мчался со своей ледовитой родины Северный Ветер, как над прибрежными скалами непривычной ему земли встретился он с Океанской Бурей, которая из века в век возмущала созданные для солнечного покоя берега Тетис… И была битва между ними, но с земли не видно было этой битвы, так высоко в небе сражались бойцы. И когда никому не досталась победа, то Океанская Буря признала своего противника равным себе и отдала ему свою любовь. Песни этой любви Стихий проносились стремительной волной над не знавшими моря просторами Великой Равнины, обрызгивали каплями свежести южные степи, отзывались привкусом морской соли в пресных внутренних морях еще не проснувшегося материка.

А потом родились от этого союза множество сынов и дочерей. Никто не видел того и не помнит того и не может знать, сколько их было, но многие помнят потрясающий землю глас, который донесся с каменных островов Западного моря. И не был то крик боли, но победный клич торжества, ибо Стихии не рождают в муках — им ведомы только Сила и Радость.

Таковы же были и Дети Бури. Я узнаю их кровь —я чую их рядом со мной. Слышу их дыхание, отзывающееся за тысячи дней земного пути, вижу, как дрожит земля, когда их мысли проносятся над ней, не избирая иных дорог, кроме тех, кои неведомый ведун проложил по беспредельному небу, как воздух вокруг становится осязаем и начинает течь, а все живое, что может слышать, отзывается им с ужасающей первозданной радостью …а на земле почти все живое. Дети Бури среди нас, они ходят рядом с нами, только поступь у них другая. Я узнаю вас, Дети Бури. Слышу, как отзывается небо, когда кто‑то из вас говорит ветру: «Здравствуй!», как обычно между братьями, как привычно твердеет стройная стать берез, готовая к новому удару, — они выдержат наверняка, но разве можно о чем‑то загадывать, когда вы приходите в мир? Если вы пришли в него, значит скоро он изменится — он не застыл, не пересох, мир должен быть готов выдержать любой удар — ведь вы здесь, и вы — это он, и поэтому вам под силу менять мир, не калеча его и не искажая себя. Сколько дорог нужно пройти, чтобы изведать такую силу…

Я, хранимый безмятежными духами спокойных рек Великой Равнины, страж укрытых надежно в лесу курганных полян, знающий на пути своем прикровенный покой волчьих троп и свечение дорог Пограничья… кое‑что знаю о путях земных, чтобы вспоминать иногда бесконечные пространства Путей Небесных. Детям Бури небо — дом родной, редко встречаются они на дорогах земных, и когда они приходят — дыхание Бури вновь ласкает мир.

И несетесь вы по небу, сбивая в гурты неисчислимые стада облаков, и в их величавом безразличии ко всем ветрам на свете прячется хищный оскал грозовых туч — огненных псов Громовника. Они бегут с вами наперегонки, жадно выискивая вздернутые ввысь кроны самых рослых дубов на пригорках, почти любовно вцепляются огненными клыками — и дуб обрушивается на землю, за мгновение изгнав прочь страх смерти, потому что знает — в его обугленном стволе останется сразивший его чистый дух, и если ему уже не зеленеть, то хранимая им земля долго останется чистой. Очень долго… Таковы и вы, ваш дом — простор, ваша стихия — путь, ваша жизнь — победа, а падение — слава, в которой слышатся шаги будущей победы. И тучи степной пыли и мелких частиц дорожного праха несет ветер впереди вас, а живущим на земле кажется, что это сама земля стала стеною против них — но приходят Дети Бури, и мир становится чист — что не унес ветер и не выжгла молния, то смоет вода.

Я всегда жду вашего появления, Дети Бури. Я жду первых нот вашего танца, вводящего миры в бесконечный хоровод. Жду блеска ваших взоров–молний, разносящих запах чистой свежести обновившейся вселенной. Я радуюсь вам, никогда не искавшим бесплодно смысла жизни. Вам нет в этом нужды, вы сами — и есть жизнь, сильная в радости и стремительная в движении. Я помню, как вы небесными конями носили меня над миром, как быстрокрылыми птицами садились на ветви златозвонкого ясеня на моем дворе — садились всего на миг, но мой двор, мой мир вновь пробуждался к буйной жизни, как бы родился только вчера. Помню, как лунными ночами звали меня странствовать от звезды к звезде, и голос ваш вплетался в безмолвную перекличку серебряных под луной облаков. Пусть вы несетесь по небу, я же меряю калигами земные тропы — наши дороги сойдутся. И тогда я вновь понесу ваше дыхание на жилах своего кудеса, на извивах гнутого посоха, понесу туда, куда позовет Дорога…

Приветствую вас, Дети Бури. Ветер уже поет в верхушках священных столбов — знак того, что вы уже близко. Пора выйти вам навстречу, встретить на перекрестке, пир ждет вас, у меня найдется, чем освятить расцвет нового мира. Для меньшего вы не задержитесь и на миг, но долго ждать вас не придется. Один земной день для вас — не задержка, и когда в рогах станет сухо, вы помчитесь далее — так, что даже самая дерзкая моя мысль вряд ли за вами угонится… но не так уж долго до той поры, когда и эта дорога позовет меня. Спасибо, что снова вы напомнили о ней. Внимая голосам земли, так просто подчас утратить зов Неба…

Храни вас Путь, а сила вас не оставит. Мы еще встретимся на Пути, о Дети Бури.

2001 г.

Дева–краса — солнечна коса и лесной медведь [18] (Весенний сказ, рассказано Добромиром)

Часть первая

Живет на свете Медведь–государь, как земля бур, как огонь яр, он всему лесу хозяин. Летом он днем не лежит, ночью не спит, ходит ягоду берет, скотину дерет, борти зорит. Самому ему везде дорога, а по его владениям ни пеший не пройдет, ни конный не проскачет — всех он валит, шкуру спустит и спуску не даст. Зато зимой не ходит, не бежит, на боку лежит, лапу во рту держит, во сне порыкивает.

На Громницы, когда Громница–Мать с Зимы рог собьет, от того грома просыпается Хозяин в берлоге, ворочается с боку на бок и выходит из берлоги на короткий час. В этот час если видит он тень свою — обратно в берлогу ложится, уже на другой бок и спит сорок дней, а коли не видит — ходит по лесу, то ли спит, то ли не спит, сквозь землю зрит, сквозь деревья ходит. В эту пору его остерегаться надо — на всякое баловство он горазд.

А насовсем проснется он по весне, как во лесу его первая проталина покажется. Кто его разбудит — тому либо голову долой, либо дружбу навек, потому с тем Медведем весь лес просыпается. А еще говорили старики, что от Медведя того и мы род ведем, и по повадкам он вроде нас, любит меды пенные.

То все присказка была. Сказ доле будет.

Али виде

В давние времена, а может и вчера, жила на свете девица лесовица, всем птицам царица, золота коса, солнечна краса. Где она взглянет, там трава зеленеет, где ногою ступит, там цветы расцветают, как она запоет, дерева соком наливаются. Были ей послушны птицы залетные и перелетные, лесные–певчие и ночные- вещие, носят ее птицы на крылах по белу свету, по свету распевают песни ее звонкие.

Вышел срок — из‑за дальних гор, из‑за быстрых рек прилетали ветры студеные, приносили деве–красе весть от отца ее старого, старца древнего, что всем ветрам дед, всем облакам хозяин. Зовет ее отец во свои края, время пришло им свидеться. И понеслась дева–краса со студеными ветрами за реки за моря, за густы леса — во златы терема ко грозну батюшке, и подались за ней все птицы небесные.

Долго ли коротко ли жила она поживала, во златом дворе, во высоком тереме у батюшки зиму зимовала, светлу пряжу на рубашку пряла, а света не засвещала — светло было ей от косы своей. Прядет, песню поет, а сама нет–нет да в родиму сторону глянет, не покинут ли ее ветра студеные, не сошли ли снега глубокие, не пора ли ей во свои края, к заветным дорожкам, стройным березкам да речкам быстрым.

Сила иде

Ходят по белу свету на борзых конях два всадника, не бьются не ратуются, а дозором ходят, один друга сменяют. Един всадник смел, конь под ним бел, грива золота, куда не помчится, ходят за ним ветра полуденные да рассветные. Другой всадник черен, как земля черна, кобыла под ним ворона, где он скачет, земля под ним плачет, ходят по нему ветры полуночные да закатные, носят гром и бурю. Ходят они взапуски, кто кого превозможет, бел брат скачет по небу, а черный по земле. Черный‑то брат три месяца верх брал да три месяца впереди скакал, а на седьмой месяц белый брат его перегнал. Как обходить начал — солнце выступило, как вперед подался — во всем мире светло стало.

Как пошли солнечны лучи по лесам да полям, по селам да деревням, выходили люди из домов, подымались на горы да холмы, говорили к ним старцы мудрые: «Сие знак, идет к нам чудо великое!» Стали люди петь да радоваться, огни жечь, в бубны бить да на соломе плясать. А за горами да за лесами во златых теремах у девы–красы, солнечной косы зазвенела сама собою золота пряжа,

запели под окнами птицы — пора, пора! Выглянула из окна девица- краса, поглядела на родиму сторону, собиралась в дальний путь не мешкая.

Шла дева–краса через реки да моря, через горы высокие, через темные леса, как идет, так и песню поет, где песню поет, там ручьи бегут, как среди дерев идет, на них почки набухают, а птицы над нею кружат. Пришла она в темный бор, где овраги крутые, на косогорах ели вековые, тропы неторные.

Живе чаре

В том бору во глубоком логове, во укромной берлоге и лежал Лесной Медведь, всем медведям старшина, всему лесу хозяин. Лежать бы ему и лежать — да не дали. Лучи солнечны до сроку в берлоге его пробудили, пенье птичье да пляски девичьи из логова раньше времени подняли, пошли люди по дрова для великого костра — лесной покой нарушили.

Поднялся он из логова, вышел на тропу и увидал деву–красу, солнечну косу, захотел сам таким чудом завладеть, схватил ее и утащил к себе в берлогу, там говорил ей таковы слова: «Ты, дева- краса, будь мне жена, круглый год в берлоге спать будем. У меня ли, Медведя, богатства не считано, у меня ли угодий не меряно, кто лучше меня? А во родиму сторону твою пошлю посланца, чтоб не ждали тебя, я им и сам всего дам!»

Взял Медведь виц еловых да хвоя березова, свернул из них куколку, драниной прикрыл, нарумянил–набелил, рот до ушей распахнул, в красно платье нарядил, посадил на тройку коней да на дюжину саней, а в те сани навалил блинов да пирогов да кадушку пива, чтоб люди пировали да его, Медведя, почитали.

Часть вторая

Свето яре

А в ту пору люди добрые на горах да на холмах стояли, огни разжигали, чудного чуда дожидали. И выбежали из лесу кони резвые, выносили куколку, обрадовался ей честной народ: «Вот оно, наше чудо чудное, какова пригожа да мила, красна да весела, блинов да пива привезла!» Усадили куколку на почетно место, расклепали бочки с питьем — и загуляли…

Был среди них добрый молодец, что много пенного не пил, и без пенного яр был, малую чару пригубил да утерся. Его девицы влекут, в хоровод манят, а он стоит да в огнь зрит, как нечто ему то ли мнится, то ли снится. Сидел в сторонке стар сед человек, кием подпертый, в белу козу одетый, подходил к нему добрый молодец, поклонился да спрашивал: «Скажи, старче, таково ли чудо в свете бывает? Все пьют да играют, а птицы не летят, снега белые лежат, ветры буйные свищут. Что ж далее?»

Отвечал ему стар матер человек: «Чистый взор сущее видит, сердце верное правду чует. То не сама наша радость, чудо чудное, земли краса, а обманка ее. Видать, подлинная краса в пути задержалась, на тропах лесных затерялась. Надобно выйти ей навстречу, встретить, приветить, до наших мест проводить, чтоб по дороге не сгинула. Звал я охотников, не дозвался, ждал, да не дождался, един ты сыскался — один и отправляйся не мешкая. Путь тебе прямо на закат, где я сам некогда хаживал!»

Огне гриве

Молодецкие сборы недолги. Кием подперся — ив путь. Шел он через горы да долы, овраги да пустоши, дошел до леса стоячего, что выше облака ходячего. А доле всем тропам конец. Тут он осерчал, кием по деревам застучал, закричал, заголосил во весь глас: «Эй, кто тут есть, зверь ли, птица ли, чудо ли чудное, отдавай, что неправо взял! Не про тебя то сокровище!» Как поднял он криком да гиком Лесного Медведя из берлоги, вышел тот из лесу да стал добра молодца ломать.

Молодец‑то ему не поддался, сам на поясах с ним схватился, так они друг друга ломали, да превозмочь не могли. Наконец одолел добрый молодец, бросил Медведя наземь, а тот и говорит: «Не слабее ты меня, не сын ли ты мне?» Отвечает добрый молодец: «Я сын батьке своему, а он сын деду моему, а у деда видал я медвежий костяк, так дед говорил, то‑де мой сват был!» Услыхал то Медведь и спросил: «Голову ли мою заберешь али выкупом возьмешь?» — «Что мне твоя голова, уноси ее во темны леса, да и добра твоего не надобно, свое сам добуду/» Услыхал то Медведь и сокрылся в самой глухой дубраве.

А добрый молодец выходил на Медведев логовец, разметал буреломы да завалы, да видит — замками та берлога замкнута, засовами затворена, не отпереть их ни кием, ни добрым словом. Ан глядит — летит малая птичка из‑за моря, несет златы ключи, что ко всем замкам гожи — и Медведевы замки поддавалися, входы во берлогу открывалися.

Ясне диве

Вот и вошел молодец в Медвежье логово, выносил красу–девицу на белой свет, и узрел — дивна краса ее не упала, да ликом сумрачна стала, бело платье сбилося, злата коса распустилася. От сего вида молодец было и духом пал, да пришла в себя девица–краса и говорила таковы слова: «Благодарствие тебе, добрый человече, не печалься, вольный воздух меня исцелил, а у огонька погреюсь — и краса вернется!» Вывел молодец из медвежьих коней золота коня, сели на него да поспешили.

А среди людей пир–гулянье, пиво пьют, хороводы ведут, к огню и не пробиться. Хлопнула дева в ладоим, слетались к ней птицы небесные, дали ей по перышку, принесли по травинке, положили соху, на соху борону, на нее веретено, на веретено колесо, взяли все то и понесли. А на колесе сидит дева–краса, злату косу распустила, долги рукава долу пустила, увидали люди —удивилися, пить–гулять престали, расступилися — принесли птицы свою царицу ко огню жаркому

Стала Она у огня — и ожила ее краса, засияла золота коса. Как запела Она — пошли соки по деревам, как по кругу прошла — зелена трава выступила, как махнула рукавом — Солнце Красно выглянуло, побежали с холмов да по оврагам ручьи звонкие, заиграли птицы над проталинами. А у добра молодца, что Ее избавил, на сердце таков огнь возгорел, что окрест да и снегу не стало — потаял весь. И узнали Ее люди: то сама Весна Красна, Солнцева Сестра!

А куколку старую под конец пивом угостили да с огнем на небо проводили — лети на здоровье!

Яри стани

Буди с нами

Гой

ГРОМНИЦА — Праздник Огненного ветра. 2001 г. Предложения по действу (Из материалов Дома Ясеня)

Действа, как уже приговорили, будет два — малое, в самую точку, и большое, двумя днями позднее.

На малом действе будет смысл всю ночь провести на высоком месте, обращаясь к ветрам и бурям. Перед рассветом, Марена, коя суть ветер и огонь, обратится к воде — омоется в источнике и приобретет силу стать Весной.

Потому место для малого действа пусть будет возвышенным, близко к ветрам, огня же достаточно и малого — огненной чаши или много–много свечей, поблизости пусть будет вода, а еще лучше — источник.

Для большого действа — место открытое, с большим костром и берлогою в отдалении, хорошо, если открытое на северо–восток — против того места, где в этот день Солнце садится. Вода же поблизости пусть будет большая, и неплохо, коли будет на ней лед, а тот лед ритуально пробить топором.

На действе большом более важное место будет занимать огонь — к нему пригласим ветры погреться и стать теплыми. Хорошо ему будет на | открытом месте, на каменном жертвеннике, наподобие того, какой в Литве складывают, несколько в стороне и на возвышении от бытового костра, на котором все будут сушиться и пировать. Громаде же наилучшее — стать полуколом, лицом к той стороне, откуда будем призывать ветра.

Зажжение Священного Огня (факелом от бытового костра, разведенного ранее?) и будет началом действа. Совершат его сведущие люди, создав малый круг по зову Хозяев Праздника. У огня будет принесена треба и призваны божества, в сей день почитаемые, быть с нами на этом действе. У того огня Хозяйка и еще две женские персоны — пожилым–пожилая и девственно–юная — освятят в котле Напиток Молодости. Тем же огнем опалятся — оживятся те из присутствующих, кто пожелает или кого особо пригласят (но не Хозяева и не жрецы). Оживленный приобщится глотком напитка и станет у котла в круг, тем самым становясь в ряды участников мистерии.

Над разгоревшимся огнем Хозяин с рогом или чашею в руке, обратившись к ветрам, призовет их ко огню, погостить, на весну поворотить, на нашу землю принести не снега да морозы, а дожди да грозы, чтобы вода ожила, земля процвела, чтоб костры горели, а дерева зеленели.

Какую здесь можно сыграть мистерию — спор Зимы с Весною, которые выйдут из круга участников и будут добиваться котла, требуя его у Хозяина и Хозяйки. Заспорят они как бы за котел, а притом будут судить–рядить, что с тем котлом делать, кого из него поить да кому велеть, кому из них ветром владеть, каким ему быть — ледяным или огненным, нести ли на землю Весну, аль не надо — без нее проживут. По итогам, старуха Зима, коя пока сильнее, может и захватить девчонку–Весну в полон и поставить неподвижно, пока не освободят.

Конечно, после того она тут же потянет руки к котлу, что плавно перерастет в сражение одноглазой Старухи–Зимы с Солнцем, Дождем и Росой, коих представят люди сведущие — они заслонят ей дорогу и назовут себя, она, скажем, ответит, что им не время еще… остальные же участники держат обережный круг коло огня и котла. Вконец же одолеет Зиму волохатый жрец, представляющий Вещего, что на ветрах примчался, — выйдет он из лесу. Что произойдет с Зимою? Изгнание? Унесение на плечах подале в лес? Примирение с Хозяевами и обещание уступить дорогу в свой черед? Одно неминуемо — освобождение Девы, кою потом проводят к воде. Дева опускает руку в воду, предрекая ее оживление, и подносит напиток Хозяевам и главным действующим лицам.

Гром–рык раздается поодаль. Хозяин спросит: что это? Тогда некто из круга призовет пойти посмотреть на Медведя. Когда он до сроку выходит из берлоги, с боку на бок вертится меж зимой и весной, ни спит ни бодрствует — он находится меж мирами и от него можно получить вещее слово. Медведь может не отзываться, пока кто‑то не назовет его истинное имя. Вопрос может быть традиционным — «Видишь ли тень свою?» — а ответ выражен и не обязательно словами, но дан в согласии с тем, какова погода на самом деле. По ответу Медведя будет сделано предсказание на будущий год.

По наступлении темноты — ход факельный, факелы же те от огня великого зажечь и обойти место по спирали, не менее чем в три хода.

Речи Сигрдривы («Старшая Эдца»)

Сигурд поднялся на гору Хиндарфьялль и направился на юг во Фраккланд. На горе он увидел яркий свет, как будто горел огонь, и зарево стояло до самого неба. Когда он приблизился, он увидел ограду из щитов и в ограде — знамя. Сигурд вошел в огражденное место и увидел, что там лежит и спит человек в доспехах. Сигурд сперва снял шлем с его головы, и тут он увидел, что это женщина.

Кольчуга сидела на ней крепко, словно приросла к телу. Тогда он рассек Грамом кольчугу от ворота вниз и еще поперек, по обоим рукавам. Затем он снял с нее кольчугу, и женщина проснулась, села, увидела Сигурда и сказала:

«Кто кольчугу рассек?

Кто меня разбудил?

Кто сбросил с меня

стальные оковы?»

[Он ответил:]

«Сигмунда сын,

рубил недавно

мясо для воронов

Сигурда меч».

[Она сказала:]

«Долго спала я,

долог был сон мой —

долги несчастья!

Виновен в том Один,

что руны сна

не могла я сбросить».

Сигурд сел и спросил, как ее зовут. Тогда она взяла рог, полный меда, и дала ему напиток памяти.

[Она сказала:]

«Славься, день!

И вы, дня сыны!

И ты, ночь с сестрою!

Взгляните на нас

благостным взором,

победу нам дайте!

Славьтесь, асы!

И асиньи, славьтесь!

И земля благодатная!

Речь и разум

и руки целящие

даруйте нам!»

Она назвалась Сигрдривой и была валькирией. Она рассказала, что два конунга вели войну: одного звали Хьяльм–Гуннар, он тогда был старым и очень воинственным, и Один обещал ему победу; другого звали Агнар, он был братом Ауды, и его никто не хотел взять под свою защиту. Сигрдрива погубила в битве Хьяльм–Гуннара. А Один, в отместку за это, уколол ее шипом сна и сказал, что никогда больше она не победит в битве и что будет выдана замуж. «Но я ответила ему, что дала обет не выходить замуж ни за кого, кто знает страх».

Тогда он просит поучить его мудрости, раз она знает, что нового во всех миpax. Она сказала:

«Клену тинга кольчуг

даю я напиток,

исполненный силы

и славы великой;

в нем песни волшбы

и руны целящие,

заклятья благие

и радости руны.

Руны победы,

коль ты к ней стремишься, —

вырежи их

на меча рукояти

и дважды пометь

именем Тюра!

Руны пива

познай, чтоб обман

тебе не был страшен!

Нанеси их на рог,

на руке начертай,

руну Науд — на ногте.

Рог освяти,

опасайся коварства,

лук брось во влагу;

тогда знаю твердо,

что зельем волшебным

тебя не напоят.

Повивальные руны

познай, если хочешь

быть в помощь при родах!

На ладонь нанеси их,

запястья сжимай,

к дисам взывая.

Руны прибоя

познай, чтоб спасать

корабли плывущие!

Руны те начертай

на носу, на руле

и выжги на веслах, —

пусть грозен прибой

и черны валы, —

невредимым причалишь.

Целебные руны

для врачевания

ты должен познать;

на стволе, что ветви

клонит к востоку,

вырежи их.

Познай руны речи,

если не хочешь,

чтоб мстили тебе!

Их слагают,

их составляют,

их сплетают

на тинге таком,

где люди должны

творить правосудие.

Познай руны мысли,

если мудрейшим

хочешь ты стать!

Хрофт разгадал их

и начертал их,

он их измыслил

из влаги такой,

что некогда вытекла

из мозга Хейдцраупнира

и рога Ходцрофнира.

Стоял на горе

в шлеме, с мечом;

тогда голова

Мимира молвила

мудрое слово

и правду сказала,

что руны украсили

щит бога света,

копыто Альсвинна

и Арвака уши

и колесницу

убийцы Хрунгнира,

Слейпнира зубы

и санный подрез,

лапу медведя

и Браги язык,

волчьи когти

и клюв орлиный,

кровавые крылья

и край моста,

ладонь повитухи

и след помогающий,

стекло и золото

и талисманы,

вино и сусло,

скамьи веселья,

железо Гунгнира,

грудь коня Грани,

ноготь норны

и клюв совиный.

Руны разные

все соскоблили,

с медом священным

смешав, разослали, —

у асов одни,

другие у альвов,

у ванов мудрых,

у сынов человечьих.

То руны письма,

повивальные руны,

руны пива

и руны волшбы, —

не перепутай,

не повреди их,

с пользой владей ими;

пользуйся знаньем

до смерти богов!

Теперь выбирай,

коль выбор предложен,

лезвия клен, —

речь иль безмолвье;

решай, а несчастья

судьба уготовит».

[Сигурд сказал:]

«Не побегу,

даже смерть увидав,

я не трус от рожденья;

советы благие

твои я приму,

покуда я жив».

[Сигрдрива сказала:]

«Первый совет мой —

с родней не враждуй,

не мсти, коль они

ссоры затеют;

и в смертный твой час

то будет ко благу.

Совет мой второй —

клятв не давай

заведомо ложных;

злые побеги

у лживых обетов,

и проклят предатель.

А третий совет —

на тинг придешь ты,

с глупцами не спорь;

злые слова

глупый промолвит,

о зле не помыслив.

Но и смолчать

ты не должен в ответ, —

трусом сочтут

иль навету поверят;

славы дурной

опасайся всегда;

назавтра убей

лжеца — тем отплатишь

за подлую ложь.

Четвертый совет —

если в пути

ведьму ты встретишь,

прочь уходи,

не ночуй у нее,

если ночь наступила.

Бдительный взор

каждому нужен,

где гневные бьются;

придорожные ведьмы

воинам тупят

смелость и меч.

Пятый совет мой —

увидишь красивых

жен на скамьях,

да не смутится

твой сон, и объятьями

не соблазняй их!

Совет мой шестой —

если за пивом

свара затеется,

не спорь, если пьян,

с деревом битвы, —

хмель разуму враг.

Песни и пиво

для многих мужей

стали несчастьем,

убили иных

или ввергли в беду,

печальна их участь.

Совет мой седьмой —

если ты в распре

с мужами смелыми,

лучше сражаться,

чем быть сожженным

в доме своем.

Совет мой восьмой —

зла берегись

и рун коварных;

дев не склоняй

и мужниных жен

к любви запретной!

Девятый совет —

хорони мертвецов

там, где найдешь их,

от хвори умерших,

в волнах утонувших

и павших в бою.

Омой мертвецу

голову, руки,

пригладь ему волосы;

в гроб положив,

мирного сна

пожелай умершему.

Десятый совет —

не верь никогда

волчьим клятвам, —

брата ль убил ты,

отца ли сразил:

сын станет волком

и выкуп забудет.

Гнев и вражда

и обида не спят;

ум и оружие

конунгу надобны,

чтоб меж людей

первым он был.

Последний совет мой —

друзей коварства

ты берегись;

недолго, сдается мне,

жив будет конунг —

множатся распри».

Глава 5

КОМОЕДИЦА — ПРОБУЖДЕНИЕ ЗЕМЛИ И ВОДЫ

О ДУХЕ ТОЧКИ

…Весна, вступающая в свои права. Все стихии, все начала мира будто бы собраны в один клубок и напряженно ожидают взрыва бьющей ключом жизни. Прошлое, весь груз накопленных решений и пройденных путей, переплавляется потихоньку, легко трансформируясь в неясные очертания пока еще зыбкого будущего. Земля, дрожащая в предвкушении пробуждения жизни, воссоединяется с водой, проторивающей новые пути в таящем снегу, а огненный свет солнечных лучей взвивает потоки душистого, пряного, дурного весеннего ветра… Помолодевшие, полные дерзкой шальной силы, готовятся к первому весеннему пиру вернувшиеся боги…

(М. Грашина. «О календарях»)

Четвертый месяц начинался 18 марта, когда зацветала ольха, и заканчивался 14 апреля, и его отличительная черта — осушение весенним солнцем потоков из растаявшего снега. На этот же период приходится весеннее Равноденствие, когда дни становятся длиннее ночей и солнце обретает силу. Выражаясь поэтически, если ясени — это весла и каркас плетеных из ивняка лодок, в которых Дух Года перевозят на сухую землю, то ольха — это сваи, поднимающие дома над потоками растаявшего снега.

(Р. Грейвс. «Белая Богиня»)

ОПИСАНИЕ ТОЧКИ

Весеннее Равноденствие, славянская Комоедица, кельтская Остара (Ostara), скандинавский Summer Finding (поиск лета), Проводы з имы (Uzgavenes) у литовцев [19].

Праздник Весеннего Равноденствия, хотя и отмечается всеми народами, особенно большую важность приобрел у скандинавов, славян и бантов, где это — целая череда праздничных действ, занимающих одну неделю или более. У кельтов, видимо, ряд самых значимых мифологем, которые славяне связывают с мартовским праздником (о том, стоит ли традиционно величать его Масленицей, мы поговорим ниже), в силу природных условий соотносится, как нами уже установлено, с более ранним периодом — точкой Имболка. Речь идет о мифологемах, не связанных напрямую с солнечной фазой, таких, например, как битва Зимы с Весной.

Для кельтов, в отличие от славян и скандинавов, весеннее Равноденствие — не предвестие весны, а самый ее расцвет, середина весеннего периода, идущего с Имболка по Бельтан. Хотя и здесь важно концептуальное значение равноденствия как сакральной точки, после которой день начинает прибывать и получает заметное преобладание над ночью.

У скандинавов на весеннее Равноденствие отмечается Праздник Дис, идущие несколько дней воинские игрища во славу пробуждающейся природы. В календаре современной нам Асатру эти дни посвящены Тору, чествуются также Фрейя и Фрейр.

В славянской традиции не все просто — как с датировкой весеннего праздника, так и с его именем и содержанием. Дошедший до наших дней народный месяцеслов главным праздником этого периода дочитает не собственно астрономическую точку Весеннего Равноденствия, а переходящую Масленную (сыропустную) неделю, связанную с «плавающим» исчислением пасхального цикла. Масленная неделя заканчивается за семь недель до Пасхи, и, соответственно, может предварять весеннее Равноденствие более чем на сорок дней.

Современные традиционалисты, вслед за Б. А. Рыбаковым, считают переходящую Масленицу следствием позднейшего церковного вторжения в живую органическую систему древнего солнечного календаря. Согласно множеству материалов, собранных Б. А. Рыбаковым в труде «Язычество древних славян», весь сложный мифологическо- обрядовый комплекс, известный как «Масленица», до церковного вмешательства был в славянских землях определенно связан с точкой Весеннего Равноденствия. Этот праздничный цикл носил у восточных славян название «Комоедица» и был посвящен нескольким божествам, среди которых одно из первых мест занимало божество Солнца. Впрочем, и переходящая Масленица несет в себе немало солнечной символики. Достаточно вспомнить о том, что главным символом, практически синонимом Масленицы, является блин — с его круглыми, солнечными очертаниями.

Собственно точка равноденствия отмечена в народном календаре праздником «Сорока мучеников», или просто «Сороки», не столь прославленным, но важным с точки зрения наблюдений и примет на будущую весну: после «Сорок» должно пройти еще «сорок морозов», прежде чем наступит настоящая Весна. Для нас интересно то, что праздник носит «птичье» название, — почему, об этом мы подробнее скажем при описании мифологии точки.

Восстанавливая древнюю традицию, наши современники сопровождают аутентичными обрядами Масленицы самое точку Равноденствия, отмечая ее под старинным именем Комоедицы. Название «Масленица» отчасти теряет смысл: церковное разрешение «вкушать» молочные продукты всю неделю имеет столь же мало силы, как и последующие запреты «Великого поста». Правда, в наши дни трудно восстановить доподлинный ритм великого солнечного праздника, занимавшего не менее семи дней…

Во всей Европе период Масленицы почитается временем безудержного веселья, ритуальных пиров, ряжения и трансформаций — того, что в обычные дни под запретом или строго ограничено. Даже в самые мрачные времена «классического» Средневековья масленичная полоса оставалась своего рода последним заповедником Традиции. Церковь и власть предержащая верхушка неизменно проклинали греховные и низменные забавы, но целиком изгнать их из жизни не могли, не разрушив при этом самой человеческой природы — без нескольких дней в году, выделенных для «антиповедения», подданные кесарей и пастырей просто бы массово сошли с ума. Именно в «предохранительных» целях было отведено нарочитое время для выпускания наружу низменных страстей — на самом же дело на нем сохранилось традиционное, двойственное видение мира, осознание единства мира в противоположности Света и Тьмы. В дни встречи Весны, дни ожидания отступления зимнего хлада и сумрака, оживало изначальное, солнечное видение Мира, который не надо «спасать», — он ежегодно спасается сам.

И масленичные карнавалы, хоть и сдвинулись с первоначальной солнечной точки, но сохранили, для современников и науки, не только наиболее яркие обрядовые формы языческой старины, но и основные принципы традиционного сознания.

Разгул и сытость этих дней проецируются на весь год. Эта магическая наполненность Масленицы отчасти объединяет ее с Колядой, которая, как мы увидим ниже, выглядит не просто соперником, а прямо‑таки двойником Масленицы по насыщенности солнечной символикой, ряженьями и обрядами заклинаний «на весь Круглый год». Подробнее мы рассмотрим это сходство и различие при описании мистерий и обрядов точки, здесь же скажем вкратце об их смысловом родстве. Игры Весеннего Равноденствия сходны с Колядными, так как и те и другие посвящены прославлению Солнца и Солнечного Дня. Но если на Коляду мы торжествуем рождение Солнца, то на Равноденствие радуемся его существенной победе: тому, что День сравнялся с Ночью и вот–вот неминуемо превозможет ее. Оттого и не столь выражен в играх Масленицы страховидный, колдовской дух темной стороны года, именно по этой причине игрища начала весны прославляют простые жизненные потребности. Опасность от Старухи–Зимы и ее подручных уже не подстерегает на каждом шагу — время Зимы выходит и перелом уже недалек.

Однако надобно помнить, что призвание Весны — еще не встреча ее. Праздновать приход солнечного теплого периода мы будем позже, на Бельтан, а пока впереди — славянские традиционные «сорок дней — сорок морозов»…

У балтов весеннее Равноденствие (Lyge) становится началом весеннего периода духов (veles), периода почитания предков, аналогичного осеннему, который стартует на осеннее Равноденствие; этот период продолжается вплоть до праздника Velykos, являющегося весенним «отражением» осеннего Velines и примерно соответствующего кельтскому Бельтану (в данном случае речь идет о примерном соответствии, потому что дата отмечания Velykos в Литве плавает в зависимости от фаз Луны — см. главу 7, посвященную Бельтану).

Некоторое дополнительное понимание сути праздника Весеннего Равноденствия дает описание четвертого месяца ольхи (18 марта — 14 апреля) из древесного календаря Грейвса, начало которого мы привели в эпиграфе к данной главе.

Весеннее Равноденствие (Р. Грейвс. «Белая Богиня»)

Четвертый месяц начинался 18 марта, когда зацветала ольха, и заканчивался 14 апреля, и его отличительная черта — осушение весенним солнцем потоков из растаявшего снега. На этот же период приходится весеннее Равноденствие, когда дни становятся длиннее ночей и солнце обретает силу. Выражаясь поэтически, если ясени — это весла и каркас плетеных из ивняка лодок, в которых Дух Года перевозят на сухую землю, то ольха — это сваи, поднимающие дома над потоками растаявшего снега. Феарн (Бран) — в греческой мифологии царь Фороней, правитель Пелопоннеса, которому поклонялись как герою в Аргосе, как будто им основанном. Гелланик Лесбосский, просвещенный современник Геродота, описывает его как отца Пеласга, Иаса и Агенора, которые поделили между собой его царство после его смерти; другими словами, поклонение ему в Аргосе было очень давним. Павсаний, посетивший Аргос, пишет, что Фороней был супругом Кердо (Белая Богиня в качестве Музы), а его отцом был речной бог Инах, матерью же — нимфа Мелия (ясень). Поскольку ольха наследует ясеню в календаре деревьев и растет обычно на берегу реки, это вполне разумная родословная. Павсаний отождествляет Форонея с Феарном, ибо не принимает во внимание легенду о Прометее и делает из Форонея изобретателя огня. Гигин называет его мать «Аргия» (Argeia), то есть «ослепительно белая», — опять Белая Богиня. Итак, Фороней, подобно Брану и другим священным царям и королям, был рожден, взят в мужья и умерщвлен Белой Богиней: его убийцей была богиня смерти Гера Аргия, которой, как говорят, он первый принес жертвы. Фороней, таким образом, является Fearineus, богом весны, которому ежегодные жертвы приносились на горе Крона в Олимпии во время весеннего равноденствия. Его поющая голова напоминает об Орфее, чье имя, вероятно, является укороченным от Orphruoeis (растущий на берегу реки), то есть «ольха».

Символом весеннего равноденствия, по Пеннику, является круг с двумя изогнутыми рогами (аналог символа тельца в западной астрологии).

МИФОЛОГИЯ ТОЧКИ

Символика Весеннего Равноденствия, в отличие от символики многих других точек года, в том числе и точек солнечного креста, крайне понятна, можно даже сказать, очевидна, хотя некоторые моменты и вызывают споры исследователей и последователей традиции.

Основные образы и события, связанные с этой точкой, собранные в виде краткого свода при подготовке одного из недавно проведенных праздников, говорят о следующем:

«Первое в сем празднике — чаяние пробуждения Природы, прихода Весны–Красны и возвращения всей земной Красы. Сие возвращение пока только ожидается, в Природе еще оно ничем не объявлено, но велико желание его приблизить. Воспоминаем здесь о прекрасных женских образах духов теплого времени, хранителях Земли и Жизни, готовим себя к торжеству встречи с ними самими. Призываем Весну–Мать, чтоб не мимо нас прошла, пожаловала.

Второе — весть о событии радостном: Белый День Темну Ночь превозмог. Два брата–всадника ходят один за другим круг земли по небу, не бьются, не ратуются, а постоянно один на прибыль, другой на убыль. И нет ни тому ни другому одоления. Чтим обоих равно, но большей радости ожидаем от Белого Дня, потому с его победою Свет и Тепло на Землю приходят. Радуясь о сем событии, в заоблачных высях произошедшем, славим Свет и Солнце Красное, ибо в этой небесной победе видим знак — и на земле окончательная победа недалека.

И третье — Зимы с Летом последняя схватка не за горами. Лукавый зимний дух просто так не уйдет, то силой попрет, то хитростью — отступит, обманет да вновь налетит. Мы — на стороне Лета. И чтобы Лето поддержать, наполняем эти дни такими действами, где проявляется сила ярая и удаль, чтобы их в мире прибыло. Костры запалим высокие, блины затворим послаще, зелья запасем покрепче, чтобы петь громче, а смеяться жарче, и сим жаром растопить ледяные стены крепости, за которой Зима скрывается».

Возрождение Солнца — очевидный мифологический символ праздника. Хотя солнечное его значение в значительной степени утрачено и в Западной, и в Восточной Европе (в связи с тем, что праздничный цикл прихода Весны сделался переходящим), но следов почитания Солнца сохранилось немало и в символике, и в обрядах. Это и круглая форма обрядового печенья, и использование в качестве символа праздника столба с колесом или целого костра из колес. В части, посвященной обряду, мы более подробно будем говорить о масленичном блине, который в качестве обрядовой трапезы несет не только солнечное, но и поминальное значение.

Второй ряд мифологем, связанных уже не с твердой датой Равноденствия, а с целым долгим периодом — приход и встреча Весны. Здесь мифологема связана с призванием и пришествием Богини в уже вполне явленной ощутимой ипостаси. Распространенный общеевропейский образ — Богиня–Невеста, вышедшая замуж на Имболк, зачинает ребёнка, чтобы выносить его к следующей Коляде. Это отражено и в современной христианской обрядовости: 25 марта — Благовещение (Annunciation), момент, когда весть о зачатии ребёнка- Бога достигает мира людей.

Весна в наши края приходит с боем — вернее, Зима без боя не уходит. Устойчиво связан с Масленицей миф о борьбе двух начал, которая присутствует и у славян, и у балтов, и у скандинавов — борьба Зимы, традиционно предстающей в образе старухи, и Девы- Весны; победа над Марой–старухой, ее повержение и изгнание; взятие снежной крепости…

Может сложиться впечатление, что у славян и балтов в силу климатических особенностей сюда перекочевали некоторые из тех мифологем, которые у островных кельтов связаны с Имболком, и в первую очередь — образ Красы–Девы, обновленной Невесты. Но это не совсем так. Согласитесь: образ с одной стороны огненной, с другой — ледяной Девы Имболка, грозной Громницы, в котором в полной мере реализуется девственный, страшный в своей чистоте аспект женской силы (чистота эта в своей максимальной форме наводит на аналогии с очищающими кострами инквизиции); и румяная, развеселая, шебутная Весна–Красна славянской Масленицы… Дева, да не та. В ней — в полной мере присутствует ПОТЕНЦИАЛ плодородия, хотя до самого плодородия еще далеко. В ней нет застылости, нет и истовости Ледяной Девы Имболка…

Если на Имболк мы ждем обновления от воды, то на Равноденствие, ожидая Весну на крыльях птиц, обращаемся к воздуху. Дева Весна, Весняночка — в славянских масленичных песнях приходит в сопровождении птиц. Весну закликают девы с холмов, бросая клич в весеннее небо, ее приносят перелетные птицы из‑за моря… Не менее часто птица приносит из‑за моря ключи — замыкать Зиму, отмыкать Весну и Лето.

Посвящение этого праздника Богине проявляется и в том, что с Масленицы и по самый Петров день поются песни с припевом «Ладо!»

Интересным мифологическим образом, не поддающимся однозначной трактовке, является символ Масленки — чучелка, которое, в разной обрядовой традиции 1) выносится (приходит) в ответ на закликание Весны и торжественно встречается участниками; 2) отбивается у защитников Зимы сторонниками Весны и 3) сжигается, что, собственно, обычно символизирует собой окончание сакральной части праздника.

С одной стороны, в некоторых традициях Чучелка однозначно ассоциирована с Зимой, и в этом случае ее сожжение — символ окончательной победы Дня над Ночью и Весны над Зимой. Сторонники иной точки зрения говорят о том, что в этом случае непонятно, зачем ее встречать: ведь Зиму на этот момент времени встречать не надо, она уже на дворе и все еще сильна: и на переходящую Масленицу, и на Весеннее Равноденствие в большинстве славянских стран еще лежит снег.

Другое мнение — что Масленка — это и есть Весна, так как она приходит в ответ на призывание Весны. Тогда и вовсе непонятно, зачем ее сжигать, если с таким трудом закликали.

Третье, и наиболее вероятное: Масленка — и не Зима, и не Весна, а скорее всего — отдельный, родственный им обеим, но не столь значительный персонаж. Это не дух большого времени года, но дух небольшой полосы, стоящей на грани Зимы и Весны, когда все еще не понятно, какая стихия возобладает. Традиция знает примеры почитания духов особо значимых дней — дней недели или первых дней месяца, отдельных праздников или цикла праздников. Такого духа наделяют собственным именем — мужским или женским, родством с другими духами и божествами, чертами лица, а подчас и свойствами характера, сходными с характером погодных и природных явлений этого времени. Масленка в народных песнях именуется «широкой», «веселой», она же «обмануха», то есть обманщица; «полизухой», так как «полизала все сыр–масло», — именно такой дух и отвечает неустойчивой погоде начала календарной весны, когда с дня на день ждут тепла, а оттепель, что ни день, сменяется еще более суровыми морозами, и солнце то проглянет, то опять спрячется. Имя «Масленка» принадлежит полосе из нескольких дней, которая приходит и уходит. Она неминуемо должна уйти, чтобы пришла настоящая Весна. В такой трактовке Чучелка становится вестницей прихода Весны, и ее сожжение — это возможность передать послание от людей возвращающимся Богам…

Если же обратиться к масленичным песням, то Масленка предстает в них не только как Гостья, но и как Жертва. Ее сжигают (что распространено по всей Европе), а в некоторых русских песнях, одна из которых дана в нашем Приложении, еще и закапывают. С Масленицей в народных песнях связана масленичная «Гора», на которой Масленицу то встречают, то провожают, но всегда наполняют гору дарами:

… мы на горе побывали, побывали,

Блином гору выстилали, выстилали,

Сыром гору набивали, набивали,

Маслом гору поливали, поливали…

Эти строки, в различных вариациях, присутствуют в десятках масленичных песен. Символика Горы не столь загадочна: она означает подъем Солнца «в гору», пребывание Дня. В том, что Гора выложена дарами, также ничего удивительного: если Гора будет полна дарами в волшебном пространстве заклинательной песни, то и в нашем повседневном мире подобное изобилие будет сопровождать нас весь грядущий год. Чтобы заклинание обрело силу, дух праздника погибает — с огнем уносится на небо или под песни и пляски погружается в землю.

И снова — мистериальная аналогия с Колядой, когда при рождении нового Солнца неминуемо погибал «демон года», Коза. Дух старого времени должен уйти, чтобы Солнце следовало дальше. Эта мифологема, отражающая основополагающее традиционное понятие о ходе Времени, объединяет как минимум два праздника Солнечного Креста, воплощаясь, в первую очередь, в ряжениях- мистериях, затем в песнях и описаниях примет. Верно ли это для оставшихся солнечных праздников? Это мы узнаем из соответствующих глав, следуя ходу Годового Коло.

На Коляду, согласно песням, Козу ждет возрождение. Ожидает оно и похороненную Масленку:

… Лежи, Масленка, до Налетья,

До Налетья, люли, до Налетья,

Пока придет добра слетья,

Добра слетья, люли, добра слетья.

А на лето мы раскопаем,

Раскопаем, люли, раскопаем.

И обратно ее раскатаем,

Раскатаем, люли, раскатаем.

В своей книге, посвященной праздникам и богам языческой Балтии, Ионас Тринкунас вычленяет тему сакрального противодействия, борьбы, как один из основных мифологических образов праздника Равноденствия у балтов. Борьба огня и воды; борьба птицы (весна, жизнь) и змеи (хтонический символ, символ нижнего мира, Ийой стороны). Символ Lyge у литовцев — это близнецы, Dvyniai.

В более романтическом выражении мифологема Весеннего Равноденствия предстает нам в сказке о Снегурочке. Пусть не старуха, но ледяная Дева, порождение сил Той стороны, не способное и: любви, Снегурочка исчезает, тает, однако не пропадает в никудг. Разрушается образ (на чем и сказке конец), но при этом высвобождается новая молодая сила, что понесет дальше Жизнь. Вода.

Другую сторону того же мотива освобождения мы можем увидеть в сказке о Гусях–Лебедях, где юная дева освобождает маленького братца — символ молодого солнца и молодого года. Тот же сюжет в немного другом выражении встречаем мы и в бессмертном произведении датского сказочника о «Снежной королеве».

Помните у Шварца: «Там весна, и небо чистое, будто оно умылось…»

МИСТЕРИЯ, ОБРАЗ, ОБРЯДЫ

Славянская обрядность

В русском месяцеслове день Сорока Мучеников (22 марта н. ст.), совпадающий с весенним Равноденствием, не относится к числу великих христианских праздников, но щедро отмечен весенней — не столько солнечной, сколько птичьей — архаической символикой, Равноденствие отмечается «мирными», по преимуществу женскими и детскими обрядами — изготовлением ритуального печенья^ жертвенного полотна, встречи Весны с хлебом.

Из обрядовых песен–веснянок, наиболее яркие из которых мы приводим в приложении, видно, что Весна представляется в женском образе, а то и двух — молодой жены и ее дочери–девы:

Ой Весна–Весняночка,

Где твоя дочка–паняночка?

Обе они связаны с птицами — птицы служат им, переносят от них вести, несут их на крыльях. Птицы изготовляют для Весняночки белоснежную сорочку — символ ее девичьей чистоты и воздушной легкости.

Сороки — сорок морозов до весны (т. е. до Бельтана!). «Для морозу» пекли сорок «орехов» из ржи и овса и каждый день выбрасывали по одному на улицу; приговаривая:

Мороз, красный нос!

Вот тебе хлеб и овес,

А теперь убирайся подобру–поздорову!

А в Белоруссии пекли из теста 40 птичек- «жаворонков»: одну бросали в печь, остальные — детям или птицам.

С «жаворонками» в других местах закликали весну с крыш — хотя бы с крыльца. Поверье гласит, что жаворонок — первая птица, что прилетает в этот день из Ирия — рая. Сходно звучит «вырий», одно из диалектных названий жаворонка.

Множество вариантов весенней песни–приговора, исполняемой на Масленицу по всей Руси, гласит о том, что Весну приносят на крыльях птицы — жаворонки или кулики:

Кулики–жаворонушки,

Прилетите с дальней сторонушки,

Приносите Весну красную,

Уносите Зиму холодную!

Иногда птицы приносят не Весну, а ключи, которыми должно отомкнуть Весну, выпустить ее на белый свет (из некоего заточения?):

Летел кулик из‑за моря,

Принес кулик девять ключей —

Пустить росу, отмыкать весну,

Тепло летичко.

На Сороки в Новгородчине женщины выходили за околицу с хлебом, кланялись в землю и приговаривали: «Вот тебе, Матушка- Весна, ржаного хлебца!»

В иных местах выходят с хлебом и новиной — первым вытканным полотном, предполагая, что Весна оденется в наряд из этой новины и пожалует.

Встреча Весны в образе женщины — или девы — освещается и песнями и обрядами. В это время выходили девицы впервые на улицу петь веснянки — «гукать» Весну. Песни с припевом «Гу!» исполняются в продолжение всей весны — т. е. до летних русалий. В одних местах эти песни начинают исполнять на само Равноденствие, в иных — где весна начинается ранее — на 1 марта ст. ст—14 марта н. ст., на старинное начало мартовского года, день св. Евдокии, в народном месяцеслове — «Годюшка». В других — наоборот, позднее, на 07 апреля н. ст., с которым связано не менее поверий, чем с Равноденствием. Этот обряд всегда исполняется женщинами.

Другая часть легенд и порожденных ими обрядов связана с женскими работами — в это время женщины оканчивают прядение и начинают ткачество. Накануне Сорок непременно надо допрясть последнею пряжу. Если незадачливая пряха будет допрядать остатки £ ночь на Сороки, ей это не пойдет впрок — Матушка подкинет еще 40 веретен.

Сорки относятся к «кривым неделям», когда запрещалось всякое верчение, кручение, витье и мотание: в эти дни прядется Судьба. Другие примеры — все более из переходящего календаря: Масленная, Фомина, Троицкая, и как исключение — Святки.

Первый весенний жаворонок, прилетая, кричит хозяйкам: «Кажи моты, кажи моты!» — эти же слова приговаривали хозяйка, когда пекли «жаворонков» (Чухломской уезд).

Масленица — «сплошная неделя», одна из «кривых», когда запрещались определенные женские работы, а освященный обычаем недельный разгул исключал всякую работу вообще.

Масленица, в отличие от Сорок, творится не одними женщинами и посвящена не одной женской силе, особенно в части взятия снежной крепости и кулачных боев.

По отрывочным сведениям, неделя после равноденствия называлась «Перуновой»: всю неделю приносились жертвы, которые помогут Перуну победить Зиму, на возвышенных местах разводились костры — «Перуновы огни». Часть этих обрядов, возможно, перетекла на Страстную неделю.

Солнечная символика связана в большей степени с переходящей Масленичной неделей, которая кочует на всем пространстве от Имболка до Равноденствия. Собственно солнечные мистерии и связанный с ними разгул отодвинулись по всей Европе на более ранний период — по правилам вычисления Пасхи, дата Равноденствия неминуемо приходится на пост.

Связь праздника с маслом, выраженная в самом названии, не случайна: в отведенный ему период коровы и овцы начинают телиться и давать молоко. Как мы видели выше, с этим событием в хозяйственной жизни прочно связан и Имболк, но если Имболк сопровождается по большей части обрядами очищения и ограждения, то Масленица, следующая чуть позже, — это неминуемый разгул, когда все и вся катается как сыр в масле. Это масляно–сырное изобилие — и на праздничном столе, и в народном сознании — ложится на несомненно солнечную основу, которой является блин.

Блины — ритуальное блюдо, связанное именно с праздником Масленицы не только на Руси, но и по всей Северной Европе, до самых Британских островов. Первый блин кладется на порог, а когда избы топились по–черному, его оставляли на волоковом окне — предкам. Блин, как мы знаем, является для славян не только носителем солнечной символики, но и поминальной трапезой в течение всего года. Масленица и следующие за ней весенние праздники отчасти посвящены и предкам: их «греют» — для них зажигают костры из старой соломы, изломанных колес или целых телег, предков окликают, ставят им трапезу. В народном календаре перед началом Масленичной недели приходится первая в году «Вселенская родительская суббота» — общий день поминовения и поминальных трапез, в которых обязательно должно присутствовать мясо. Даже в поговорке «Первый блин — комом» отразилось бытовавшее в старые времена почитание предка–Медведя: первый блин — Комам (то есть Медведям, на архаическом языке северных индоевропейцев).

Столб с колесом — символ победы Солнца над Тьмой, Дня над Ночью, состоявшейся или только будущей, сохранился даже в городской масленичной традиции — знаменитый столб с подарками, смазанный салом или покрытый льдом.

Масленая — действо символической победы над Зимой, в которой старалось принять участие как можно более народу. Самое распространенное действо восточных славян — взятие снежной крепости. Упоминаются даже такие крепости, которые штурмовали на конях. Часто крепость стояла на льду реки, а прямо напротив ворот была прорубь, так что первый ворвавшийся в крепость мог принять холодную ванну вместе с конем.

Также любимое развлечение Масленой недели — кулачные бои, одиночные и «стенка на стенку». Шумные стычки, не всегда игровые, на самом деле — действенный способ снять накопившееся за зиму напряжение.

Завершение Масленой недели — «проводы Масленки» — в разных местах проводится по–разному, но в любой из этих форм проявляются две темы: символика пути, проводов и избавление от старого. На Масленую (в иных местах — на праздники ранней весны: на Благовещение, на Страстную неделю) разжигают костры из старых соломенных постелей, из сношенных лаптей, сломанных колес или рассохшихся кадок, сжигают мусор, ветхое тряпье. На Селигер! до недавних времен такие костры складывали на озерном, еще крепком льду.

Проводы Масленки, как и встречу, отмечали устроением длинного конного поезда, с шествием ряженого «войска» или «старцев». Появление двенадцати старцев говорит о том, что когда‑то Масленая почиталась началом календарного цикла, и удачное ее проведение обеспечивало удачу на весь предстоящий год. Иногда отмечалось, что Масленицу в поезде ряженых изображала не чучелка, а ряженый мужик со штофом и калачами, обозначавший собою не столько зиму, сколько веселье и весеннее возрождение. Мужик сидит прямо на колесе, на вершине столба, укрепленного на санях. Обычай ряженым на встрече Весны ездить поездами из нескольких саней или телег является общим для славян и балтов.

Сожжение чучелки — на Руси явление далеко не повсеместное. Были места, где ее разрывали в клочья или топили в проруби. Обрядовые песни напоминают, что Масленку могли и закопать — в землю или в снег, чтобы раскопать летом, когда снег растает. Сами участники обрядов редко говорили открытым текстом, что жгут Зиму — чаще сожжению или утоплению подвергалась сама «Масленица» — дух праздника, вернее, праздничной недели. Польская этнография, напротив, упоминает о сожжении «бабы Мараны» — вредоносного духа зимы.

Провожали Масленую и спуском с горы пылающего колеса, приговаривая: «С горы катись, с весной воротись!»

Горящим колесом — в том или ином виде — отмечаются практически все солнечные праздники, кроме, пожалуй, осеннего. В иных местах это Коляда, в других — Купала, в третьих Масленица отмечается горящим колесом, а Купала — огненной колесницей-одноколкой (как отмечает Б. А. Рыбаков.)

Получается, что Комоедица — не столько встреча Весны, которой предстоит путь еще неблизкий, сколько проводы Зимы, которой, как стихии одушевленной и доступной к контакту, открыто напоминают о том, что ее время на исходе. Зимне–весеннее безвременье начинается гораздо позже Масленицы, Равноденствие — всего лишь его преддверие, полоса значимых праздников начала апреля — его врата, окончательный и бесповоротный приход Весны отмечается с первой зеленью — рубеж апреля и мая.

Погодные условия на большинстве территории Руси во время Масленой недели, да и в само Равноденствие, более напоминают зиму, чем весну. Поэтому битвы с Зимой и сожжение чучела–Зимы не отражают происходящее ныне, а провоцируют будущую победу, обозначают всеобщее желание придать дополнительный импульс великой битве природных сил.

Обрядность кельтов и германцев Западной Европы

Тому читателю, который упрекает нас в неоправданном смешении традиций разных народов, непременно захочется отказаться хотя бы от части своих возражений, когда он увидит, как много общего в праздновании Масленицы на равнинах Руси и в горах Шотландии. В частности, шотландская традиция насчитывает немало обрядов и поверий, связанных с блинами.

Традиционные шотландские блины — из овсяной муки, с добавлением яиц, молока и мясного бульона — выпекаются с участием всех членов семьи, и мужчин, и женщин. Из общей стопы выделяются «сонный блин», который девушки и женщины кладут под подушку на ночь, и «немой блин» — тот, кто его печет, должен сохранить молчание и не смеяться. Между тем все окружающие пытаются рассмешить его или спровоцировать на разговор. Если пекущий нарушит молчание, то право испечь «немой блин» переходит к другому члену семейства.

Последний блин использовали для гадания — в него запекали нитки, пуговицы, наперстки и т. п. (шотландцы, в отличие от наших сородичей, не считали, что блин должен быть тонким и прозрачным). Самой удачной находкой и для мужчины, и для женщины считалось кольцо.

По всей Британии распространена масленичная забава — бег хозяек с блинами. Участвовать в забеге может женщина не моложе 18 лет, она должна быть обязательно в фартуке и косынке. На бегу каждая участница подбрасывает и ловит блин на сковородке, так, чтобы он перевернулся в воздухе не менее трех раз.

Другие масленичные забавы английских горожан также весьма сходны со славянскими. Упоминается, например, перетягивание каната, который сбрасывают на площадь из верхних этажей мэрии, прямо в толпу. Также отмечена потеха, сходная с традицией кулачных боев — шествие представителей разных профессий: кузнецов, моряков, плотников и других. Если две процессии встречаются на перекрестке, между ними начинается стычка.

Своеобразен также старинный шотландский «футбол без правил», который играется командами с неограниченным числом игроков и на больших расстояниях — на полях, дорогах, так что ворота иногда отстоят друг от друга на 3—5 километров. Соревнуются между собой команды разных деревень, или представители разных профессий, или женатые против холостяков. Игра занимает три тайма, для каждого из которых вводится свой мяч —золотой, серебряный и пестрый.

Присутствует в англо–шотландской обрядности и чучело: в начале поста ставилось посреди деревни мужское чучело — «Джек Пост». Во все время поста в него бросали камни и палки, а в Страстной понедельник — начало последней недели поста — выносили за пределы деревни, где сжигали или топили в воде [20].

Обрядность балтов

У балтов, весеннее Равноденствие (Lyge) становится первым значимым svente («отмечанием») весны, хотя признаки весны появлялись в природе и в душах людских и ранее.

Именно в ходе Lyge традиционно праздновались в Литве Uzgavenes — проводы (изгнание) Зимы.

У балтов, наследовавших пруссам, обряды этого дня связаны в первую очередь с соревновательными играми и шутейными битвами, характеризующими двойственную (Dvyniai) природу праздника. Битвы и дуэль между LaSininis, символизирующей обжорство, и Kanapinis, символизирующей пост и сдержанность, в которой тощая Kanapinis, символ только народившейся и голодной Весны, одерживает верх над толстой, уверенной в своих силах LaSininis.

С этим же связаны всевозможные соревнования, гонки, скачки и игры.

More, Мора, соломенная женщина, символизирующая Зиму, проносится по всем дворам, а в конце праздника торжественно сжигается, символически уступая место силам Жизни.

У балтов в этот день уже начался период весенних Духов (veles); по мнению А. Рекашиуса, в ходе этого праздника, напрямую связанного с защитой будущего урожая, Духи могут выйти из пространства сакрального в живое пространство людей. Поэтому один из элементов обряда — ряженые: животные, странники и демоны, козлы, аисты (посланцы Иного Мира), лошади, символическая Богиня Смерти, доктора (поздний образ, заменивший мага или волхва), нищие, бродяги, солдаты, цыгане — все те, что в силу профессиональных занятий «ходят близко к кромке» Того и Этого миров.

Часто отыгрываемый в ходе праздника образ — образ символической свадьбы или похорон.

Очень интересным и поистине неиссякаемым источником озарений для любого последователя традиции могут стать сохранившиеся литовские dainos, или священные песнопения (в различных регионах страны лучше или хуже сохранились те или иные их типы).

Наиболее часто встречающиеся образы dainos, связанных с Проводами Зимы, включают:

- Образ лошади и стойла — символ пробуждения жизненной энергии;

- Образ бегущей воды и моря — символ предвечного Всего, из которого все рождается и в которое все уходит;

- Образ молодой девушки, расчесывающей волосы, — символ Юной Богини;

- Собственно образ женских волос, символизирующий движение в природе и жизни;

- Лён — символизирующий распространяющуюся повсюду, всеобъемлющую Жизнь.

ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

ВЕСНА

(М. Грашина. «О календарях»)

…Она продолжала терять вещи. Хотя вернее было бы сказать, что вещи словно бы теряли ее. Было очень забавно наблюдать, как они внезапно утрачивали связь с ее присутствием—так, словно бы ее внимание, которое придавало им определенное положение в пространстве и функциональную принадлежность, внезапно утрачивалось, и вещи оставались сами по себе, совершенно не представляя, что делать с вновь обретенной свободой. В первый раз за всю жизнь она задумалась о том, что же на самом деле значит — вещь в себе, и по мере того, как ее рассеянный внутренний взгляд — назвать его антивзглядом, тем, что остается, когда исчезает взгляд — попеременно как будто со стороны устремлялся на ту или иную вещь, она обретала свою новую сущность и как бы исчезала из ее реальности событий.

Поначалу это вызывало некоторые неудобства, но, впрочем, этот момент ей тоже уже было трудно вспомнить. Вместе с вещами уходили их названия, вернее, понятия о них, и появлялись другие, доселе неведомые; а может быть, те же самые понятия, внезапно перемешавшись, обретали новый, какой‑то синтезированный смысл.

Мир вокруг нее расширился и удлинился, и вместе с ним удлинилось время, вернее, оно просто стало нелинейным, приобретя утраченную когда‑то давно способность самостоятельно выбирать последовательность чередования определенных своих отрезков. Она не мешала времени — ей было интересно наблюдать за миром, внезапно зажившим своей жизнью; да и к тому же ощущения времени, вкуса, солнца слились в одно — почти что непередаваемое на уровне понятий — или ей просто было лень пытаться что‑то определить? Формы окружающих предметов, включая и уже непонятную категорию людей, стали расплывчато–смазанными, и между заполненными материальной субстанцией частями пространства стало очень просто проходить, как между декорациями, расставленными на огромной облитой солнечным светом деревянной площадке.

Потом куда‑то пропало ощущение эмоциональных переживаний — в памяти цветными обрывками еще кружились смешные слова — тоска, боль, отчаяние, но смысл куда‑то ускользал по мере того, как лоскутки слов растворялись в стремительном и в то же время неподвижном потоке, название которому она не знала, но чувствовала, что он включает в себя все то, чем она когда‑нибудь была. Впрочем, понятие «была» тоже потеряло ясность; вслед за освободившимся потоком внешнего времени ее собственное, внутреннее время тоже ощутимо перестраивалось; каждый момент, обретая власть над собственной судьбой, не исчезал и не сменялся другим по извечно заведенному кем‑то, но нелепому порядку, а просто оставался существовать наравне с остальными.

Потом мир стал потихоньку пропадать, растворяясь в неотвратимо наползающих потоках то света, то темноты — их смена происходила, не затрагивая смены дня и ночи, вернее, день с ночью словно бы обменялись своими качествами или, соединив их, игрались теперь, переплетая части друг друга, как широкие шелковые ленты.

Потом не осталось ничего, кроме сна и обрывков ярких воспоминаний, — вот оно, самое упорное, не желающее становиться самим собой и оставлять ее, как все остальные, в нем присутствует много слов, уже утративших свой смысл, но живущих внутри этого момента; девочка — или девушка? замершая на границе большой площади — по ощущению залитого солнцем расплавленного мира ясно, что площадь существует сама по себе, так же как и мост за ней, фигуры и формы, движущиеся в разные стороны — понятно, что это движение — иллюзия, и форм этих также не существует в данный момент, а за всем этим, вернее, сквозь это, просвечивают вершины гор, пыльный серо–бежевый цвет должен был бы быть основным, именно такого цвета камни под ногами, но пространство придает хотя бы немного удаленным объектам свои, невероятные оттенки, синий, багрово–золотой и лиловый, оттенков таких цветов не бывает в природе, и очевидно, что все остальное — декорация, что нет ни асфальта, ни домов вокруг площади, ни движущихся фигур, ни девочки, потому что ее глаза просто не способны пропустить и с сознать такое количество оттенков цветового спектра…

Потом остался только сон, покой и растворение, золото и зелень, внезапно оттаивающие мягким ощущением свеже–зеленой травы маленького плато, обрывающегося в прозрачность утренней реки, — голову поворачивать не хочется, хотя понятно, что за спиной — золотые сосны и дальше разреженный молодой подлесок, и вместе с названиями вещей снова приходит ощущение звуков, холодноватое, как привкус мяты или еще не стряхнувшая утренний туман поверхность воды, ну да, конечно, зеленое, голубое и золотое, как просто, а еще запах земли, и чуть пыльный привкус на губах, и какие‑то звуки — шелест, да, именно так это и называется, а над обрывом, в безопасном, однако расслабленном отдалении стоит Человек: — именно так, и он еще не видит ее, но скоро она окончательно проявится, и тогда он обернется, и его лицо непременно будет очень знакомым, хотя, конечно, никогда не виданным доселе. Впрочем, скорее всего не будет никакого лица, а будет намек на все то, что приносит радость и вызывает улыбку, и она, конечно, улыбнется, v тогда лицо, стряхнув наконец выражение настороженного ожидания, которое прячется в углах смеющихся глаз, станет таким, каким ему захочется, а голос с лукавой картавинкой произнесет то самое одно слово, которое только и имеет значение в месте, где начинаются и кончаются любые дороги:

— Здравствуй.

ПРИЛОЖЕНИЯ К ГЛАВЕ 5

Песни и приговоры Масленицы (Из собрания общины «Коляда Вятичей)

Закликание Весны

Весна, Весна Красная!

Приди к нам с радостию!

С великою милостию!

Со льном высоким,

С корнем глубоким,

С хлебом обильным!

(Сие закликание–заклинание самое известное, у Рыбакова дано неоднократно, а нами взято с записи вятской Масленицы, что на кассете суть.)

Весна–Мати, ходи к нам гуляти!

Благослови,

Ладо–Мати

Весну закликати

На тихое лето,

На доброе жито,

На рожь и пшеницу,

Всякую пашницу!

Едет Весна, едет

На золотом кони,

В зеленом саяни,

На сохе сидючи,

Сыру–землю аруючи,

Правой рукой сеючи!

(Сии два закликания взяты из Слова Почитателям,

А есть они: Рыбаков 97—541 с. на:

Аничков. Весенняя обрядовая песня, ч. 1 с. 89, без напева.)

Благослови Боги

На холм взойти,

Весну закликать,

Лето отмыкать,

Зиму забывать!

Летичко теплое

— Зимушка студеная,

Лето в сенях

— Зима на санях,

Студену зиму

— в каморочку,

Летичко теплое

— на улочку!

Благослови Боги,

Весну гукать —

— Ой лю, ой ли люли,

Нам весну гу…

Нам весну гукать,

Зиму провожать,

— Ой лю, ой ли люли,

Зиму пров…

Уроди вы нам

Жита в колосе,

— Ой лю, ой ли люли,

Жита в ко…

Жита в колосе,

Колосистое,

— Ой лю ой ли люли,

Колоси…

(Календарная и обрядовая поэзия сибиряков №356, без напева.)

Веснянки

Жаворонушки, мои матушки,

Принесите–ко мне, принесите–ко мне

Весну красную, лето теплое,

С сохой, с бороной, с кобылой вороной,

С жеребеночком–вороненочком!

(Там же, № 346.)

Жаворонки–жаворонушки,

Прилетите к нам, принесите к нам

Лето теплое, весну красную,

Унесите от нас зимушку холодную!

Зима надоела — весь хлебец поела!

Кулики–жаворонки,

Летите к нам во одонки!

Весна–красна! На чем пришла?

— На семечке,

На ржаном снопочке, золотом колосочке.

Закрывай, кулик, холодную зиму,

Холодная зима всем надоела,

Открывай, кулик, теплое лето!

(Там же, № 355.)

Жаворонушек на приталинке

Распевает, распевает,

Он зовет себе, он зовет себе

Весну красную, весну красную.

Не лежать снежкам во чистом поле —

Растопиться, растопиться,

В сине море, в сине море

Укатиться, укатиться.

(Там же, М 378.)

Весняночка–паняночка,

Дэ ты зимувала? —

У лисочку на дубочку

На сорочку пряла,

Що сороки оснуют,

А вороны вытчут,

А ти билы лыбиди

Та выбилят на води.

(Там же, № 370.)

Весняночка–паняночка,

Где ты зимовала?

Зимовала я в садочку,

На колочку,

Весну дожидала.

(Там же, № 364.)

Веснянка–панянка,

А где твоя дочка?

В саду на пенечку,

Прядет на сорочку.

Выпряла нитку —

Горобцу на свитку.

А вывела другу —

Горобцу на пугу.

Остались торочки —

Горобцу на штаночки.

(Там же, № 369.)

Птичка–невеличка по полю литае,

По полю литае, травку разгортае,

Травку разгортае, соколья шукае.

Сокол–соколочок взлетав на дубочок,

У самый вершочок, клюе орешочок,

Юное орешочок, машет головою,

Машет головою, як витер травою,

Як витер травою, мороз долиною,

Мороз долиною, козак с дивчиною.

Дивчина–сирота, не стели широко,

Постели узенько, прысунься близенько,

Ты мое серденько, будем говорить!,

Як нам жити в свити.

(Там же, № 373.)

Песни о встрече Весны

Кулик–весна,

На чем пришла?

На кнутике,

На хомутике.

Покинь сани, возьми воз —

Мы поедем в Урогоз,

Весне поклониться,

Из родничка напиться!

(Взято с вятской кассеты.)

Весна–Красна

По заречью шла.

Что ты нам принесла?

А я вам принесла

Три угодьица.

Половодьице —

Первое угодье,

Пастушок в поле —

Второе угодье,

С сошками–боронками —

Третье угодье,

Аржаное жать,

Яровое дожидать.

(Календарная поэзия сибиряков, № 359.)

Пришла Весна Красная,

Пришла весна с песнями,

С песнями, с ливнями,

Тай с чаривнями!

Я утречком встану,

Воды с крыничку достану,

Щоб краше была, щоб краше.

(Там же, № 372.)

Весна–Красна,

Да по Заречью шла —

Ой ли, ой люли,

Да по Заречью шла.

По Заречью шла,

Что ты нам несла? —

Ой ли, ой люли,

Что ты нам несла?

А я вам несла

Да три вестушки —

Ой ли, ой люли,

Да три вестушки.

Перва вестушка —

Красно солнышко —

Ой ли, ой люли,

Красно солнышко.

Друга вестушка —

Тепло летико —

Ой ли, ой люли,

Тепло летико.

Третья вестушка —

Соловей поет —

Ой ли, ой люли,

Соловей поет.

Соловей поет

Да с перепо…ой, с перепелкою —

Ой ли, ой люли…

(Сия пелась на Масленицу-2000 «Белым Камнем», у них же и запись есть.)

Встреча Масленки

Наша Масленица годовая,

Она гостья нам дорогая,

Она пешею к нам не ходит,

Все на конях разъезжает,

Кони у ней вороные,

Слуги у ней молодые.

Ах ты Масленица дорогая,

Дорогая, лели, дорогая!

К нам в гости да приезжала,

Приезжала, лели, приезжала!

Да сыр с маслом привозила,

Привозила, лели, привозила!

А мы Масленку прокатили,

Прокатили, лели, прокатили!

Мы на вороном коне катались,

Мы катались, лели, мы катались!

(Народные праздники и обряды Белгородчины, с. 39.)

Ой да ты Масленица,

Ой ко двору въезжает,

Ой да ты широкая,

Ах ко двору въезжает.

Ах вот девушки сустречают,

И вот красные сустречают.

Ох ты Масленица,

Погостюй недельку,

Ой да недельку,

Погостюй другую.

(Там же.)

Ой, Масленая, не до века,

Не до века, лели, не до века.

Ой, Масленая, три денечка,

Три денечка, лели, три денечка.

Ой, Масленая, это я иду,

Это я иду, лели, это я иду.

Это я иду, блинов напеку,

Блинов напеку, лели, блинов напеку.

Блинов напеку, в гости позову,

В гости позову, лели, в гости позову.

Ой, Масленая, люба ты моя,

Люба ты моя, лели, люба ты моя.

Ой, Масленая, подкургузка,

Подкургузка, лели, подкургузка.

Провожать тебя станет грустко,

Станет грустко, лели, станет грустко.

(Взята с вятской кассеты, а откуда они взяли, неведомо.)

Масленная гора

А мы Масленку дожидали,

Дожидали, лели, дожидали.

Сыра с маслом да проблюдали,

Проблюдали, лели, проблюдали.

Сыром гору да набивали,

Набивли, лели, набивали.

Маслом гору поливали,

Поливали, лели, поливали.

А от сыра гора сыра,

Гора сыра, лели, гора сыра.

А от масла гора ясна,

Гора ясна, лели, гора ясна.

(Взята с кассеты «Музыкальный фольклор Западной России», В-10, а поет ее народ из дер. Ляховка, Витебской области.)

А мы Масленицу повстречали,

Повстречали, душа, повстречали.

На горушке побывали,

Побывали, душа, побывали.

Блином гору выстилали,

Выстилали, душа, выстилали.

Сыром гору набивали,

Набивали, душа, набивали.

Маслом гору поливали,

Поливали, душа, поливали.

(Хрестоматия №12.)

Песни блинам

Широкая Масленица

Шла сторонкою к нам,

По заулочкам,

Закоулочкам.

Весело гуляла,

Песни играла,

Несла блинов чугуны,

Надорвала животы.

Обманула, провела,

Блинов напекла,

Сама все пожрала —

Гори, сатана!

Ах ты, Домнушка,

Красно солнышко,

Вставай с печи,

Гляди в печь —

Не пора ли

Блины печь?

Как на Масленой неделе

Со стола блины летели,

И сметана, и творог —

Все летело под порог.

Как на масленой неделе

Из печи блины летели,

Весело было нам,

Весело было нам!

Расскажи‑ка, Масленица,

Как блиночки пекла,

Как блиночки пекла,

Сколько снадобья клала.

Ой, блины, блины, блины,

Вы блиночки мои!

Ой, блины, блины, блины,

Блины масленые!

Растворила я блины

На холодной на воды,

И никто не покупает,

Никто даром не берет.

За рекой огонь потух,

У свиньи живот распух.

Свиньи рыло замарали,

Три недели прохворали.

(Три последние песни — из «Народных праздников и обрядов Белгородчины», с. 40 и далее.)

Проводы Масленки

А мы Масленицу прокатали,

Прокатали, люли, прокатали.

Дорогую свою потеряли,

Потеряли, люли, потеряли.

И мы в ямочку закопали,

Закопали, люли, закопали.

Белым ручушкам прикляскапи,

Прикляскали, люли, прикляскали.

Лежи, Масленка, до Налетья,

До Налетья, люли, до Налетья,

Пока придет добра слетья,

Добра слетья, люли, добра слетья.

А на лето мы раскопаем,

Раскопаем, люли, раскопаем.

И обратно ее раскатаем,

Раскатаем, люли, раскатаем.

Ой, Масленая–полизуха,

Полизуха, лели, полизуха!

Полизала она сыр и масло,

Сыр и масло, лели, сыр и масло!

Ой, Масленая–кривошейка,

Кривошейка, лели, кривошейка!

А мы встретили тебя хорошенько,

Хорошенько, лели, хорошенько!

Ой, Масленая–покургузка,

Покургузка, лели, покургузка!

Проводим тебя — станет грустно,

Станет грустно, лели, станет грустно!

Ой, Масленая — мы катали,

Мы катали, лели, мы катали!

(Песня с вятской кассеты, там и напев есть.)

Девки Масленицу провожали, провожали,

По скалочке не напряли, не напряли, не напряли.

Ах ты Масленица, полизуха, полизуха,

Протянися, Масленица, хоть до Духа, хоть до Духа.

Ах ты, Масленица, белой сыр, белой сыр,

А кто не женился — сукин сын, сукин сын.

Говорили, Масленицы семь недель, семь недель,

Осталося Масленицы один день, один день.

(Сию также пел на Масленице-2000 «Белый Камень», и напев у них есть.)

Провожальная на два хора

Хор первый:

Масленка, бастенька,

Широкая Масленка,

Ой, ладушки–ладу,

Широкая Масленка!

Блинами богатая,

Пивом тороватая,

Ой, ладушки–ладу,

Пивом тороватая!

Почто села в сани,

Не гуляешь с нами,

Ой, ладушки–ладу,

Не гуляешь с нами?

Хор второй:

Масленка, Масленка,

Погулена–Масленка,

Ой, ладушки–ладу,

Погулена–Масленка!

Гостья наго стилися,

С зимушкой простилися,

Ой, ладушки–ладу,

С зимушкой простилися!

С крыши, с капели | Грачи прилетели,

Ой, ладушки–ладу,

Грачи прилетели!

Воробьи чирикают,

Они Весну кликают,

Ой, ладушки–ладу,

Они Весну кликают!

Масленка:

Я гуляла с вами,

Теперь села в сани,

Ой, ладушки–ладу,

Теперь села в сани!

Пела и плясала,

Больно я устала,

Ой, ладушки–ладу,

Больно я устала!

Кончено весельице,

Беритесь за делице,

Ой, ладушки–ладу,

Беритесь за делице!

Навостряйте сошеньку,

Выехать на пашенку,

Ой, ладушки–ладу,

Выехать на пашенку!

А со мной проститеся —

Пивом угоститеся,

Ой, ладушки–ладу,

Пивом угоститеся!

(Хрестоматия. № 16.)

Материалы Праздника Масленицы

(Из собрания Дома Ясеня, общин Родолюбие, Коляда Вятичей. Собрано и записано Добромиром)

О чем на сии дни поют и сказывают

Ожидание и закликание Весны. Весну–Красну ждет народ в это время в облике юной девы, на золотом коне едущей. В эти дни начинают и до самого Солнечного праздника — середины лета — продолжают петь песни с обращением: «Ладо!» Весну в них величают и Матерью, закликают на тихое лето, на доброе жито. Весна дары приносит. («Едет Весна, едет…», «Благослови Ладо–Мати», «Ой Весна–Красна»)

Гора. На гору восходят Весну окликать, Богов призывать. По этой горе девица–Леля гонит гусей, лебедей — Русалий, на этой горе День с Ночью сходится. Очевидно, что эта гора — то самое благословенное место, где весенние духи зимою пребывают. Эта гора, как место, откуда весна приходит, явится воочию на празднике Красной Горки. («Плетень, заплетися», «На горе, на прекрасе». О дальней сей стороне поется и в других песнях: «На море утка купалася», «Давно я у батюшки была», «За рекой огонь потух»).

Еще одна гора — веселая, изобильная. Ее сыром набивают, маслом поливают, на ней бывают, с нее на санях катаются, от нее всем хорошо. На русальные проводы ее «раскатывают» — значит, она той горе сродни, но гораздо ближе к нам, и ее блинный, пивной, шутейный дух готов весь мир насытить, что очень кстати после зимнего поста. Ан не торопись, эта гора приходит ненадолго, настоящий приход Весны еще впереди («А мы Масленку дожидали», «Ой ты Масленка», и подобных им несть числа).

Прилет птиц и «отмыкание лета». Прилетают кулики, жаворонки- вырьюшки, позже — журавли. Приносят на крыльях весну, уносят зиму. Облик птицы — кулика — имеет и сама Весна, кулика просят закрыть, замкнуть зиму холодную, открыть лето теплое. Птицы составляют свиту Весны, помогают ей прясть–ткать волшебную ткань («Жаворонки» и «Кулики» во всех видах, «Кулик–Весна», «Весняночка–паняночка»).

Пробуждение спящего природного божества. На сие время просыпается в берлоге медведь. По землям западным отмечен «медвежий праздник» — люди ложатся «в спячку», с боку на бок переворачиваются, встают, едят пищу из меда и овса, пляшут в вывороченных шубах. («Из‑под курня олень»)

Игры, в коих на две партии делятся. После этих игр–делений произойдет битва слуг Зимы и Лета. Это по большей части игры- пропуски, когда кто‑то идет издалека, а его не пропускают («Ходит матушка–весна», «Ходи в пекло, ходи в рай», «Ворота», «Кума ходит по двору»).

Предложения по ходу праздника

1. Явление на место. Коли правильно дорогу нашел — вскоре подойдешь к высокой горе, с которой раздается приветственный клич. И на ту гору поднявшись, узришь ворота, на место праздника ведущие. У ворот встретят тебя приветственной чаркой. Сию пей до дна, а дале не упивайся, твердая походка и верный глаз еще понадобятся.

2. Священная игра. Тем, кто в битве за снежную крепость похочет участите принять, предстоит разделиться на два войска — защитников и нападающих. А кому за кого выступить, определит игра, как до сего во славянстве было. Зачнется игра двумя воеводами и будет вестись, пока оба воеводы не наберут войска достаточно.

3. Зажигание общего огня. Сим действом из всего честного народа, ко празднеству собравшегося, соберется единый круг. Когда время настанет, хозяева праздника со свитою под стук бубнов весь лагерь обойдут и на действо созовут, а всем, кто готов, к их шествию присоединиться должно. И выйдет оно к громаде дров великой, и зажжена будет сия громада, а гореть ей во все праздника течение. Тот огонь — праздника сердце, он — наша слава силам Света, Дня и Лета, он в сей день всю нашу землю согреет. На общий костер можно принести старые бочки, солому и всякий хлам, но — не вонючий! Масленица — дело чистое.

4. Закликание Весны. С огнем от общего костра, на высокую гору поднявшись, к Солнцу обратясь, призовут красные девушки, молодые молодушки Весну–Красну песнями протяжными, от дедовских времен памятными. Кому те песни известны — да подхватит! А после того будем Весну хором кликать, через воду в темный лес клич бросать, да погромче.

5. Торжественное, с шумством и с пением, явление Масленки. И коли звучным и искренним будет наш призыв, то откликнутся на него светлые силы и выедет из лесу на санях, на борзых конях, со слугами вольными Масленка с блинами да пивом. Вот с ее‑то прихода и начнется настоящий праздник. Тому от души радуйся — да зри! Темным да ночным нечистикам это явно не по вкусу, и от них всякого подвоха ожидать можно.

6. Большая рать между силами Зимы и силами Лета. Может так случиться, что разъярившаяся нечисть, злодейски похитив нашу драгоценную Масленку, затворится с ней в снежной крепости, куда судьбою избранное защитное войско со своим воеводою направится. И предстоит ту крепость приступом взять и Масленку отбить.

7. Честной пир. Совершится он прямо у взятой крепости, пивом да блинами, кои Масленка привезет, и тем пивом все будут обнесены круговой чарой. А продолжится на общих столах да очагах, и на тот пир постарайся поболе блинов масленых да сыра принесть и со товарищи съесть, да не лопнуть, чтобы силы осталось на дальнейшее И не забудь: по древнему обычаю, первый блин — комам, то есть духам древесным, лесу и предкам благосклонным, что у захоронений древних в лесу почитаются.

8. Ярмарка и игрище. Самая веселая часть праздника, которая на широкой поляне развернется. Будет тут радость–потеха на любой вкус: хочешь от лишних грошей поизбавиться — народные умельцы разложат свои изделия, выбирай по себе, будет память о празднике. Хочешь свою удаль показать — ищи себе супротивника: на гужах, на мешках, стенка на стенку, на кулачки на ледяном бревне. Любишь добрую песню — становись в круг, где поют и пляшут. Особо приветствуются игры старинные, всем ведомые — горелки, ручеек, заинька, скоморек и иные.

9. Действа красочные, чтобы пробуждению природы помочь. Сии старинные обряды будут плавно течь в одно время с игрищем, и участие в них примет всяк, кто пожелает.

Жаворонки — печенье в виде птички. Их пекут загодя, с ними весну закликают, красное Солнце заклинают, и о том, как это делается, песен сложено немало.

Ходит народ к воде, с узорчатыми полотенцами и хлебом Весну встречать. Женщины водят хороводы, старшая выносит каравай: «Вот тебе, матушка Весна, ржаного хлеба!» Разводят костры на берегу жги у моста, водят хороводы. Девки и молодки прыгают через костер. Песня над прорубью — пробудить воду от зимнего сна.

Игра в разбуженного медведя, из северных краев к нам пришедшая. Отправляются самые отчаянные головы в лесу берлогу искать, медведя пугать, хватит уж ему спать — Весна на дворе! А уж как проснется — успевай уворачиваться, больно он зол, особенно на красных девок! Коли найдутся любители, пляшется хоровой медвежий танец в шкурах и вывороченных шубах.

10. Проводы Масленки на небо. Ко времени праздник кончать будет вскружена Масленка на общий костер. А круг нее — хоровод в два, три и более — сколько народу — слоев–колец. И с песнями, с весельем, как и приехала, огню предается. Погуляла с нами, полизала сыр и масло — пора и честь знать. Весело с ней было, но не печалимся — уходит она с огнем на небо, а вскоре вместо нее придет сам! Весна–Красна, и Земля расцветет по–весеннему. Ближе к сумеркам, чтоб ярче светило, с горы скатывается колесо горящее со словами: «С горы катись, с весной воротись!»

Чему при сем быть:

Освоение места

Всякому ведомо: в народном празднике Место — действующее лицо, одно из важнейших. Совершать праздник добро на месте, которое уже знаешь и с которым успел сродниться.

Какое место для этого праздника лучше всего подходит? Широкая поляна, ровная — для потех и игрищ. Это может быть и лед на пруду или озере, если он достаточно крепок. Хорошо при нем иметь гору, на которую взойдя, девицы–красавицы будут весну кликать, чтоб далеко было слышно. А еще лучше — две горы, два соседних пригорка, которые займут две группы певуний, между собой перекликаясь. Наилучшее расположение — чтобы с них было видать полуденное и закатное солнце. Гора, склон оврага, крутой берег хороши и для катания. Чуть в стороне, в достаточном отдалении должно найтись место для снежной крепости, а еще — берлога для медведя.

Самое меньшее: за неделю до праздника, а то и за день, те, кто готовит действо, выходят на место, чтобы соединиться с ним. Хорошо здесь провести первое закликание Весны, пение веснянок, призвание светлых сил именно на это место. Не худо опробовать здесь же те игры и плясания, от которых не убудет, если их повторят еще раз.

Начало действа

По приходе же на место в день праздника группа устроителей становится в полной мере хозяевами действа. Всех приходящих они встречают как полагается. По обычаю некоторых домов, можно прямо при входе собирать дань — пропускной выкуп дровами, яствами, питьем, а то и лихой песней. Когда число гостей соизмеряется с запасами пития, допускается и приветственная чарка.

Прямо при встрече (или через недолгое время для размещения на месте) для желающих участвовать в мистерии устраивается игра–жеребьевка. Игра определяет, скольким и кому именно на какой стороне сражаться, сил Зимы или Лета. Таких игр немало. О них будет сказано в своем месте.

Зачин

Сия часть действа важнейшая, из всех сошедшихся создает она единый круг. И зачин же задает честному собранию дух праздника.

Место обретает свой священный центр через зажжение общего костра.

Закликание Весны

На то есть подобающие песни и приговоры. Можно сие сделать хором у костра, можно небольшим кругом певунов, на виду у всех на гору поднявшись. Весну всегда закликают с высокого места, с дерева, с холмов, с крыш домов, с высоких берегов. Если есть близко два холма — два круга певуний занимают их и поочередно поют протяжные, «гукальные» заклинания.

Где сему место? В начале? На общем кругу, при зачине или чуть после него хорош будет короткий, зажигательный призыв, собирающий со всего круга волю и желание в маленькую огненную точку. По составу собравшихся видно будет, как лучше сделать, хором ли, небольшим ли кругом краснопевцев, искусное пение которых захватит всех. Для долгих песен, протяжных и безмятежных, возносящихся с горы к небесам, боле подходит вечернее время, после страстей пира и мистерии, когда общими усилиями дорога для Весны открыта и, тьфу–тьфу, безопасна.

Явление Масленки

Приход Масленки — духа праздника, предвестницы грядущей Весны, можно обставить по–разному. Это может быть соломенная кукла, может быть красивая и веселая девица с огромным блином и чашей пива, а может быть ряженый девицей мужик. Масленка приезжает с поездом, как невеста, со свитой из «молодых слуг» и ряженых, о чем и в песнях поется, она может прийти с последним «караваном», торжественно войти на почетное место, и тогда явление ее и будет началом священной части праздника. А может укрыться в лесу, в то время как собрание постепенно «разогревается» к некому явлению. И в торжественный миг раздаются песни, стук да звон — Масленка со свитой, с блином в руке, с сосудом пива под мышкой из лесу- го и выходит.

Ей почетное место — посреди круга, у главного костра, в центре большого хоровода, или за кругом — под священным деревом, против очага.

Мистерия–действо и битва Зимы с Летом

Посередь поля, у всех на виду, встречаются два бойца — зимний, темный, пострашнее да полохматее, и летний, кругом светлый, но тоже смешной. Зимний появляется из леса, вламывается на костер со всяким бесчинством, его сначала провожают добрым словом, а после пинком, но и то не помогает. Тогда‑то выходит на него Летний. И тут уж воля игрецов, что они устроят, — красивый показательный бой или шутейное сражение на мешках, на вениках. Пока все смотрят на поединок, является из лесу «темная сила», крадет чучелку, запирается с ней в снежной крепости.

Или тако: приходит Зима, со свитой многой, просит выкуп, чтобы уйти. Сама уходит, а шалуны круг нее начинают шалить, их загоняют в крепость.

Происходит штурм — взятие крепости. Если крепость достаточно велика, то не взять ее иначе, как обычной тактикой: самые отчаянные молодцы, встав друг на друга, рвутся через снежный вал, а остальной народ поддерживает их снежками. Если же крепость чисто шутейная, то придумать можно много чего: брать «конным боем», а то и на настоящих конях, или в крепости запираются девчата, а берут ее парубки, или борьба ведется за попытку проломать стену, сбить знамя… да мало ли как бывает?

Немало игр, связанных именно с поединком, приходится как раз на Масленицу: битье на мешках с завязанными глазами, «конное ристание» за платок, висящий на сосне, толкачки на ледяном бревне или над прорубью — для любителей.

Честной пир. Игрище и красочные обряды, кои сожжением Масленицы закончатся

На честном пиру едят от пуза, да не объедаются, чтоб на игрище не заснуть. Много масла и сыра и, конечно, блинов. Какая‑то часть блинов печется на месте.

Масленичный поезд со «стариками», ряжеными. Если есть гора— с нее хорошо кататься на санях, лучше всего — парами. Добро будет, если на санях, — солнечный знак. Главные сани, на которых сам праздник едет, составлены из нескольких, о двенадцати конях, украшены соломой, на них Масленка или шест с колесом.

Неминуемо прокатить на санях молодые пары, что в этом году состоялись, а также в снег их зарыть.

Игры на сем действе — обычные, которые все знают: «бояре», «подушечка», «хрен», «заинька», «скоморек». В особом почете — игры с огненным и солнечным духом, как «горелки» и игры, посвященные птицам: «уточка», «селезень», «воробушек», и другие. Причем не только здесь, а в течение всей весны, аж до самой Купалы.

Жаворонки — печенье в виде птички. С ними можно закликать весну, подбрасывая их к небу, их прячут в лесу, оставляют птицам. Можно и так — один кто‑то прячет их в лесу или стогу соломы, а все трижды закликают весну. После находят своих — помеченных и дружно приобщаются. Жаворонок — по–старинному вырий — птичка, которая первая прилетает из «теплых стран» или прямо из Ирия как раз на этот срок. Песен, посвященных жаворонкам и весне, известно множество.

С хлебом за околицу, весну встречать. Женщины водят хороводы, старшая выносит каравай: «Вот тебе, матушка Весна, ржаного хлеба!» Разводят костры на берегу или у моста, водят хороводы. Кличут при этом: «Зарецкие, перерецкие, передайтесь на нашу сторону!» Эти зарецкие — животворные духи, которым пора пришла возвращаться из Иного Мира. Того, что на призыв выйдет кто‑то не тот, не опасаются — на нашей стороне горит костер. Девки и молодки прыгают через этот костер. Песня над прорубью — пробудить воду от зимнего сна.

Игра в разбуженного медведя, или хоровой медвежий танец.

С горы скатывается колесо горящее со словами: «С горы катись, с весной воротись!» В старину горящее колесо спускали на старых- престарых санях, которые вместе с ним сгорали на льду. В иных местах колесо палили на высоком шесте, надетое как бы для птичьего гнезда.

Масленку палить самое лучшее — на закате, в голубые сумерки. А круг нее — хоровод в два, три и более — сколько народу — слоев- колец. Масленка провожается с песнями, как вестница на небо, к предкам, как выкуп, — за наш жар соломенный ждем на землю нашу тепла весеннего. О том и поется.

Под конец действа снежная крепость разносится до основания. Ее обломками торжественно заваливаются кострища — зиму растопили.

Праздник Весеннего Равноденствия

(Масленица-2000)

Время — 19 марта, воскресенье.

Место — Битцевский парк.

АЗ. Караван гостей, до места дошедший и все тяготы преодолевший, проводится мимо дуба высокого. А сидит на том дубе Соловей- разбойник, и на всех проходящих лает, по матушке их хает.

А за дубом начинается место заветное, для праздника отведенное. Встречают на том месте всех приходящих Государь Хозяин с Государыней Хозяйкою добрым словом да чаркою.

Здравствуй, мил человек!

Просим к нам, погостить на этом месте. Сделай милость, прими чарку с дальней дороги. А на пиру пей — да не допивай, чтобы главу не потерять, да день с вечером не спутать.

И проходят гости на поляну, где костер великий сложен, но еще не зажжен.

БУКИ. Как все гости соберутся, то обойти устроителям всю поляну с громом и трубным звуком, призвать народ во единый круг. И при всем круге общий костер возжигается. А сказать при сем можно слово:

«Батюшка ты, Царь–Огонь!..»

И у общего костра еще раз приветствуют Государи Хозяева весь честной круг. И сказывают слово о празднике, зовут народ на пригорок, Весну закликать.

— Здравствуйте, гости дорогие. Рады вас видеть, спасибо, что пришли! Призвали мы вас не просто пиво да мед пить, хотя и этого не минуем. А собрались мы, чтобы Весну–Красну на нашу землю кликать, Лето Красное выпускать, а Зиму Белую в дальнюю дорогу провожать. Зима нам всем надоела, весь хлеб уже поела.

Собрались мы еще почтить Солнышко наше Ясное. Там, во небесных полях, Белый День переборол Темную Ночь. И теперь день станет светлее, а весна теплее. И мы тому порадуемся, потому что хорош Месяц, что ясно светит, а Солнышко лучше того — тепло греет.

Потому будем сегодня радоваться да песни петь, веселыми быть, чтобы с нами развеселилась вся Земля Родная. Полно спать, пора петь да плясать. Как нам сегодня от костра да от плясок тепло, так и всему миру скоро тепло станет. А сейчас пойдем на высокую гору, на чистую воду, чтобы песня наша далеко была слышна, чтобы Услышала ее Матушка Весна!

ВЕДИ. Стоит у пригорка Вещий Старец и при виде народа вопрошает: «По что пришли?» — и ему объясняют, по что.

Пропускает он народ на пригорок, призывает Весну словом кратки^!. Скажем, таким:

— «Весна! Весна Красная! Приди к нам с радостью, с великою милостью! Со льном высоким, с корнем глубоким, с хлебом обильным!»

Выводят вперед красные девушки да молодые молодушки и начинают заклички, поют–перепеваются.

ГЛАГОЛЬ. И с последней песней выкатывается из лесу на коне Масленка со свитой. Слуги Масленки прибирают людей в цепочку, ведут их цепочкою на поляну, где заводят народ в хоровод. Первый круг —- коло Масленки, а ко второму ее отставляют в сторону.

ДОБРО. Выходит из лесу Некто, диво дивное, волохатое, грабоватое. Требует себе места — всю поляну, все пиво на питье, всех девок на закуску, солнышко трубку раскурить. И никак его ни добрым словом не усовестишь, ни на порог не покажешь. Тогда выходит из круга сильномогучий волхв с тяжелым предметом и без долгого вступления провожает нарушителя:

— А ну пошел отсюда, вражья сила! Полно тебе пакостить, реки морозить, людей морочить! Кончилось твое время! Проваливай восвояси, за леса да за овраги!

И гоняет чужака по всей поляне.

ЕСТЬ. А тем временем появляется из оврага нечистая сила и крадет драгоценную Масленку, уволакивает ее далеко за реку, где твердыня снеговая возвышается. И чтоб Масленку спасти, предстоит собрать побольше добрых молодцев, через овраг перебраться, крепость взять приступом, Масленку отбить, а нечистиков полонить.

ЖИВЕТЕ. Когда Масленка вернется на нашу сторону, ставят ее на высок курган, на почетное место, вновь собирается народ и пьют круговую братину. Первым подносят ее победителям. И с той братины начинается честной пир.

— Хлеба кушать, люди добрые. Милости просим на братчину! Изопьем чару, за Весну–матушку, да другую, за Красное Солнышко, да ещё третью, чтобы запели речки звонкие, чтобы прилетели поскорее птички певчие. И пусть не будет боле ни снега ни мороза, а будет зеленая трава да алые цветы! И как сегодня у нас стол богат, так и у всех у нас в дому пусть будет богато, не переводится!

И идет пир, а за пиром — игрище.

ЗЕЛО. А в середине игрища вспомнит кто‑нибудь:

— Как это, мы тут поем да веселимся, а Медведь в берлоге спит, с нами не гуляет. Ну–кося, пойдем его будить!

И идут будить Медведя к Берлоге, что чуть в стороне,… а наперед пускают красных девок.

ЗЕМЛЯ. В конце пира, перед тем, как гостей с миром отпустить, провожают на небо Масленку. Она с нами побыла, блинов да пива привезла, поела да попила, да Весны не принесла — пусть отправляется на небо, покличет там Весну, чтоб поскорее к нам шла, да в пути не задерживалась.

О празднике весеннего равноденствия, что лета 2000 марта дня 19 в Битце место имел Иное сказание

(Рассказано Добромиром)

Во дни минувшие, в годы стародавние, когда завалило сугробами снежными тропы торные за караванами последними, что на зимнее Солнцестояние ушли Солнышко искать, и не было от них ни слуху ни духу, пошел–полетел по белу свету Вещий Зов. Отозвались на него те немногие, кто в ночных битвах и долгих странствиях уцелел, главы вовсе не утратил, числом до четырех не то пяти. И сошлись на юго–западном кону, у колдовской женки Маринки в дому, во высоком терему на каменном кругу.

Собирались они во един круг, поднесла им вещая жена доброго вина из кипящего котла, говорила таковы слова:

— Слушайте сюда, люди добрые, творится на нашем свете неладное. Как проводили Коляду в достопамятном году, так с тех пор доброй вести и не было. А от нас той вести, почитай, весь свет ждет–дожидается. Так не довольно ли нам всем порознь блуждать? Время пришло Весну–Матушку закликать, Зимушку до дому провожать. Отыщем‑ка мы гору высокую, найдем подле той горы поляну широкую, соберем на нее добрых людей с четырех концов света, всех, каких ни есть!

Говорили ей в ответ мужи почтенные, замочив седы усы в чары пенные:

— Зачем же нам гору да поляну искать? Коли просто мед пить, да блины есть, так оно и под крышей лучше!

— Аль мало выпили, коль сами не уразумели? Созывать мы людей будем не просто пиво пить, а Небо да Землю будить. То дело великое. И людей для того надобно елико возможно боле, столько, что у нас и крыши такой нет!

Тут един гость вопросил, сглодавши кость:

— Как же нам Весну–Красну дозваться–докликаться? Она, чай, далеко, клич туда добросить нелегко?

— А кличется та Весна звонким голосом да красным пением, и на то есть песни древние, протяжные да напевные, и петь их заповедано только девушкам, юным да свежим, как первая трава весенним утром. Для того и надобно нам на горе стоять, чтобы разносились наши песни да кличи до самого края земного, чтобы подхватили их воды бегучие, отозвались им деревья стоячие, чтобы песнь та была слышна, там, где ждет сама Весна Красна!

Спрашивал на то другой муж, что хлебнуть также был дюж:

— А когда ж тому делу время настанет? Крепка Зима в наших краях, ее и в полгода не проводить!

Отвечали на то остальные гости:

— А есть для того время, и не так оно далеко. Скоро во небесных полях лазоревых случится, что Белый День превозможет Темную Ночь, и будет на небе Солнышко наше Красное во всю волю гулять, во всю силу сиять. Хоть и хорош для нас Светел Месяц, что ясно светит, а Красно Солнышко лучше того — что тепло греет. Ив деле нашем будет Оно первой подмогою!

На том и порешили, разойтись во четыре конца, за темные леса, за широкие реки, искать ту гору высокую, к которой можно людей собрать. А за собирание то взялся един из мужей, что меж прочими славен меда хмельного варением да слова творением, коли хочет с кем говорить — ни гонца не шлет, ни грамоту не пишет, а ударит перстами четырежды — и слышно его слово хоть за тысячу верст. Собрались по тому слову люди сведущие, мастера искусные — кто в словах заветных, кто в песнях красных, кто в добра да света призывании, кто в священных знаков рисовании. А первое дело уже приспело — место найти, на какую гору подняться, чтобы в реке притом не искупаться, чтобы с нее было далеко видать да высоко слыхать, а злой силе нипочем не достать.

Долго ли ходили, коротко ли, много выходили, а чего искали — не сыскали. Ходили в страны восточные, а в тех странах мест дивных богато, да уж больно там всякой нечисти, карликов пакостных да ётунов бессмысленных, и через них ни с мечом не прорваться, ни с топором не прорубиться, а проще голову сложить, а добра не нажить. Ходили в страны закатные, где высокие горы да крутые берега, где круг дивных замков растут невиданны дерева, да дорога туда далека, и всю ее пройти — нужен не один месяц, а избранный день не за горами.

И на тридесять верст вокруг не сыскать им той горы. И пошли они в обратный путь невеселы, ниже плеч буйны головы повесили. Уж выходят они вновь к самому каменному кругу, как глядь — малая тропинка вьется в сторону.

— Не по ней ли пройти, попытать счастья в последний раз? Сказывал один ратный человек, что в этих краях где‑то подобное место ему встретилось. Есть‑де на слиянии двух рек высокая гора, и стережет ту гору некий Вещий Старец, служат ему духи горные да птицы черные, завивают в кольцо тропы торные, чтобы кто попало не прошел. А за горой той другие горы, мраком покрытые, и там никто николи не бывал, а кто бывал, тот не вернулся. Так оно сказано, а что‑то там на деле будет?

Шли они, шли по той тропинке, быстры реки переходили, круты горы перевалили, столетним дубам кланялись — и пришли на высокое место, где и в одну сторону — обрыв, и в другую — обрыв, позади — частый ельник, белый березник, а впереди — чуть виднеется гора не гора, а пригорок, на макушку глянешь — шапкой каблуки достанешь. А подле горы открылась им полянка — не узка, не широка, а как раз такова, что сто человек кругом станет, да еще под стол места достанет. И стоят на той поляне четыре березки, смотрят на четыре дорожки — как четыре зубца у рогатого венца.

— Вот ли не место? Верно, о нем нам и сказывали. Долго мы по свету ходили, в чужих краях доли искали, а она вот где —у самого порога!

А снегу на той поляне — березам по пояс, соснам по колено, а прохожему человеку — и не сказать, по что. Да то было еще дело поправимое, вышли на середину поляны пятеро мужей, таких, что грязи не боятся, по любой топи пройдут как посуху. Да как стали они лицом к солнцу полуденну, со словом заветным пролили наземь чару малую жидкости огненной, сами от той чары испили, топнули трижды, не то четырежды — кто ж считал? — и стало то место ровное. Как узрели сие сами — возрадовались:

— Теперь можно и людей созывать! Полно им спать, завтра будем петь да плясать! Меду хмельного у нас на всех достанет, а пива пенного— пускай каждый по бочке привезет.

Как время настало, собирались добрые люди многи на подземной дороге, выходили на дневной свет и тли до места заветного, где Масленичному Действу указано быть.

А дорога до того места не проста, по горам да долам, через мост над водой бегучею, мимо пройдя высокий дуб. Сидит на том дубе на суку чудо зверовидное, волохатое да грабоватое, кривою дубиною помавает, всех проходящих бранно хает, по матушке лает, срамными словесы путь преграждает. А еще стоял на большой дороге лихой человек, требовал тому чудищу дани, а себе выкупа, пива на выпивку, девок на закуску, и никому мимо них не пройти, либо дань плати, либо с боем пробивайся, и пока лиходеев снегом не накормишь, хода далее тебе нет.

А тех, кто прошел, встречал на заветной поляне Государь Хозяин с Государыней Хозяйкой добрым словом, и как все собрались да к действу прибрались, то и настало время действо начинать, честных предков поминать, общий костер зажигать. Стали единым кругом, выходили на середь нарочитые мужи, выносили котел немал меду пенного. Тут запели–загудели бубны звонкие, что твой ветер, и под их звук говорил согласно весь круг слово заветное, к Огню обращенное:

— Батюшка ты, Царь–Огонь! — и далее как положено. Словно в ответ, возгорелся костер жарким пламенем. И у огня стоя, говорили Хозяин с Хозяйкою слово приветное:

— Здравствуйте, гости дорогие. Рады вас видеть на этом месте! Спасибо, что пригили наш костер почтить, меда–пива попить, хлеба–соли отведать.

А собрались мы, чтобы Весну–Красну на нашу землю кликать, Лето Красное выпускать, а Зиму Белую в дальнюю дорогу провожать. Зима нам всем надоела, наскучила, холодом да морозом замучила. А еще почтить Солнышко наше Ясное. Там, во небесных полях, Белый День переборол Темную Ночь. И теперь день станет светлее, а весна теплее. То ли не радость?

Потому будем сегодня радоваться да песни петь, веселыми быть, чтобы с нами развеселилась вся Земля Родная. Как нам сегодня от костра да от плясок тепло, так и всему миру скоро тепло станет. А чтобы веселее было начинать — испейте меду из нашей круговой чары!

И заходила по кругу чара двуконная, меду крепкого, хмельного, заветного. Не простая была чара, чудесная: все из нее пьют, а в ней никак не кончается.

И едва замкнулся круг, как промылися глотки ко красному пению, пошел–повалил честной народ прямиком на гору высокую, что неподалеку была, клич бросать, Весну закликать. Подошли ко горе — да и замерли: круг той горы стоят строем дерева старые, узловатые, рудым расцвечены, стрелами помечены, на суках черепа висят. Встретил их там Вещий Старец, в шкуры одетый, в шкуры обутый, красной шапкой покрытый, двоерогим тоягом подпертый. Встретил неласково, вопросил суровым гласом:

— Кто такие? Сюда до сей поры людского духу ворон и костей не заносил, а теперь вот вас сколько!

— Пришли к тебе, Старец, люди добрые, с Русской земли с четырех концов.

— А почто пришли? Почто белый снег заминаете, чистого места покой нарушаете? За пивом али за медом?

— Пришли мы не за пивом, не за медом, а за Весной–Красной! Помоги нам, Старче, Весну призвать, росы отмыкать, Лето выпускать!

— Для чего ж вам Весна?

— Так Зима вовсе надоела, весь хлеб уже поела!

— Так вам хлеба надо! А коли дам вам хлеба, а за то год сюда не ходить и света да тепла не видать — согласны вы на такое?

— Не надо нам того! Пусть будет у нас Солнце–Свет да Весна- Красна, а остальное сами добудем!

— Ну, видать, вы и впрямь люди добрые! А умеют ли ваши девицы песни петь? Ибо Весна сама обликом как дева красная, потому и кличут ее только девушки да молодушки!

И вышли на пригорок красны девицы, запели песни–веснянки голосами дивными, льются песни одна за другой, девки красны, а песни того краше. И на песни вышло из лесу диво дивное — не девка, не молодка… то ли сама Весна–Красна — ан нет, не она, а всего лишь вестница ее — Широкая Масленка, что поперед Весны по свету ходит, с добрыми людьми хороводы водит.

Нет чтобы встретить ее по чести — стоит народ, разинув рот, вдаль засмотревшись, песен разных заслушавшись. Не такую гостью звали, али не с того краю ее ждали, да пока у горы стояли да песням внимали, самое‑то Масленку и проспали, а иные‑то при том не зевали. Как явилась из лесу темного, из‑за топких берегов, из‑за крутых оврагов нечисть лесная, беспутная да безыменная, укрыла Масленку черным покровом — никто и не заметил, как умыкнули ее да потащили за реку холодную, на гору ледяную, где стояла их крепость, твердыня снежная.

Думали, шалые: «Наша взяла! Проспали они Масленку, не будет им ни радости ни смеха, а в том нам потеха, как меж собою передерутся, кто Масленку проспал». Не тут‑то было! Засекло их око людское, раздался по горе громовой клич:

— Выручай Масленку!

И посыпались градом с горы высокой добры молодцы, понеслись сломя голову на вражью крепость — выручать Масленку. А крепость та стоит на склоне высоко, голову задрать — шапка слетит. Стоит крепко темная сила, валит, сверху комья снежные мало не в людской рост, вцепилась в Масленку клешнями грабоватыми — не оторвешь! Как обрушились стены снежные, ворвались люди во твердыню холодную, пошла схватка не на жизнь, а на смерть. В той схватки пылу потрепали у Масленки красно ее платьице, чепчик сорвали, ножки помяли. А все‑таки не устояла нечисть, отбили у нее Масленку. И убрав ее вновь одеждой нарядною, понесли на руках с почетом во свой стан, спасенную почтить, во ее честь пива да блинков отведать.

Воротились бойцы славные с развалин крепости нечистой, с Масленкой во главе, во родной стан. И завертелся колесом честной пир. И Масленка с нами была, пила да ела, пела да плясала, все блины пожрала, масло да мед полизала, от того и устала. Знать, в путь ей двигаться пора настала. Для того взяли ее в обнимку те самые мужи, что у ворога ее отбили, напоследок чаркой «беленькой» по чтили, на высокий шест посадили да с огнем на небеса проводили. Лети, Масленка, на небо, скажи Весне–Красне, чтоб поспешала, ждут ее у нас на Руси, дожидаются!

А как Масленка сгорела, за твердь лазореву улетела, так и гости малость распоясались — кушаки пор аз вязали, ремни порасстегнули, чтоб свободнее дышать было. До того пир был в четверть пира, а теперь пошел в половину пира. Ходит по кругу чарка за чаркой, звенят по всей поляне голоса: здесь — песня, там — здравица, тут буйно игрище, а то — погляди —уже два молодца в обхватку сошлись на утоптанном снегу.

Но за пиром да за игрищем и о деле не забыли. И отправились вновь на гору — Огненное Колесо зажечь–запалить, Солнечному Году новому ворота отворить. И, подняв Колесо на высокую тычину, запалили его от предмета чудодейственного.

А пока Колесо разгоралось, снова хором стали девы- краснопевицы, песню заводили, на горушку выходили, сыр да масло выносили. И на той горушке в ямочку закопали — в дар принесли и Земле–Матушке, и Солнцу Красному:

— Лежи, Масленка, до налетья! А как лето придет — вновь тебя раскопаем и еще раз раскатаем!

А когда ко костру воротились, то старцы древние в сказки пустились, сказывали про горы да долы, про заморски страны да диковинных зверей, а некий старичина под ковшик пенного стал сказ про Медведя сказывати:

— Живет на свете Медведь–государь, как земля бур, как огонь яр, он всему лесу хозяин. Летом он днем не лежит, ночью не спит, ходит ягоду берет, скотину дерет, борти зорит. Самому ему везде дорога, а по его владениям ни пеший не пройдет, ни конный не проскачет — всех он валит, шкуру спустит и спуску не даст. Зато зимой не ходит, не бежит, на боку лежит, лапу во рту держит, во сне похрюкивает. Кто его разбудит — тому либо голову долой, либо дружбу навек, потому с тем Медведем весь лес просыпается. А еще говорили старики, что от Медведя того и мы род ведем, и по повадкам он вроде нас, любит меды пенные да песни девичьи.

Поднялась тут вещая жена Марина, да снова златы слова говорила:

— Что же это, люди добрые? Мы поем да веселимся, а Хозяин здешних мест мимо нашего веселья у себя в берлоге спит? Не дело ему больше спать, пойдемте его будить, пусть с нами гуляет. Не ждать же, пока сам проснется! Как нашего медку изопьет, авось к людям и подобреет!

И пошли самые отчаянные головы медвежью берлогу искать, Медведя из нее подымать.

Кто ищет — тот найдет. Вскоре нашли берлогу, а из нее и подымись огромный Медведь. Как зарычал —лес до корней сотрясся, с голов шапки посрывало, раскидал Медведь всех мужиков и схватил самую красную девку.

— Давай, — говорит, — откупайся, а не то в берлогу утащу, женой сделаю, спать там со мной будешь круглый год.

— А чем от тебя, Медведушко, откупиться?

— Да хоть песню спой!

Спела она одну песню, спела другую — Медведь и растаял:

— Весело поешь, хорошая. Была не была, пойду с вами, коли доспать не дали.

Вот ведут Медведя на становище, идет он по дороге, бредет, косолапый, плачется, на тяжкую долю медвежью жалится:

— Тяжело нынче Медведю во родном лесу. Кормиться нечем, овсов не сеют, малину всю шантрапа прохожая обрала, в берлоге холодно, ходят по лесу всякие с рогатинами, спать не дают. Теперь вот разбудили… Али вас все же съесть надо было?

— Ничего, Медведушко, с нами на становище придешь, медку хлебнешь — повеселеешь!

Да как поставили Медведя посередь становища, да поднесли ему медку в самую меру по глотку — вот тогда‑то и пошел пир в полный пир. И стар пляшет, и млад пляшет, а пуще всех Медведь пляшет.

И было игрище, и потехи молодецкие, и до тех пор честное праздненство длилось, пока Солнышко за гору не сокрылось. И аз там был, и мед, и пиво пил, и по усам текло, а в рот не попало, все в бороде застряло, да и блинов не достало — только по носу смажут, да скажут, что в тот понедельник еще покажут.

А по чему было Государя Хозяина спознать? — По красной шапке.

А как ему имя–прозвище? —Антон свет Валерьич.

А как Хозяюшку звать–величать? — Мариной свет Николаевной.

Кто на месте уряд держал? — Пан Чеслав Юрченко.

Кто из людей сведущих огонь возжигал? — Мужи почтенные, Велемудр да Велемир, да Велимир, что Стрыем зовется.

Кто священную гору хранил? — Старец Вещий, люди его Велес- лавом рекут.

Кто песни да игрища заводил? — Илья Гусляр, да Василий Бутров со товарищи.

Кто Масленку из соломы творил? — Искусная жена Милена, да с нею дочь ее, что люди Векшею зовут.

А кто из снега крепость строил? — Игрецы да мечники, Антоном да Чеславом приглашенные, из команд Лили, Дэли и Дара Вольфсона. Они ж ее и обороняли, с темными силами в союзе — не по злу, а по древнему обычаю, потому и убрались лентой рдяною.

А кто из иных добрых людей у того действа был? — Мезгирь со Колядою, Будимир со Арконою, Велемирова община Велесова, Московская община Перунова, а всего людей было до сотни.

А как все сии друг друга нашли, место для праздника обрели и от всякого лиха себя на нем уберегли? — Своею доброй волей, а наипаче — потому что хранили нас Боги Родные.

На том им и слава!

Глава 6

БЕЛЬТАН — ПРАЗДНИК ЮНОСТИ МИРА

О ДУХЕ ТОЧКИ

…Бунтует всесильная, проснувшаяся земля. Безумие и сладость не подвластной никаким ограничениям жизни, выломавшейся на свободу из тщательно выстроенных стен разума… Плоть торжествует победу над духом, дух оплодотворяет плоть в неистовом желание породить новую жизнь… Ночь костров и факелов, ночь лишения девственности, ночь раскрывшихся и осуществленных сокровенных желаний для людей и всего мира…

(М. Грашина. «О календарях».)

…Это время, когда короли и королевы, юноши и девушки едут верхом с зелеными ветвями в руках праздновать приход мая. В зеленые леса направляют они свой путь, под сень переплетенных майских ветвей, в сладостный аромат цветов. И там, в тени благоуханного леса, добрые мужи и нежные жены играют в восхитительные игры, укрывшись в кустах. Нет в тот час на них ни греха, ни вины, ни принуждения, ни сожаления. Ах, нежная яблонька моя, растешь ты вдалеке от Рина на своем холмике, овеваемом ветром, если бы сейчас, как некогда, лежать мне под тобой, ища первых, робких наслаждений!

Жар! лежит во впадинах между холмами, где дремлют олени, ласточки несутся к туманной ряби вод Хаврен, зов кукушки доносится из рощи, жаворонок весело поет в вышине — яркая стрела пронзила холодное сердце зимы, и золото ирисов говорит о том, что ее уже нет. Холодные веселые водопады бросают свой привет улыбающемуся зеркалу пруда, а дрозд в густом орешнике ведет весельн хор всех лесных птиц. Лира лесов, Арфа Тайрту, играет нежнук мелодию теней листьев, сводя воедино все девять форм элементов, цветы колокольчика и бутоны первоцвета. Солнце с улыбкой смотрит вниз на землю, побеги травы зелены, соки и кровь мощно бегут по жилам деревьев и людей, прорастают семена, и чрево женщин оживает.

Ах, май, драгоценное сокровище поэтов, дева в лиственной мантии, пора охотящихся ястребов и заливистых трелей дроздов! Как долго мы ждали тебя! Всех тварей объединяет любовь и веселье, когда мрачный дух Зимы, прикрыв рваным плащом ободранные бока, удирает на север, через снежные горы Придина в свое убежище среди вечных льдов и снегов. Прощай, угрюмый тиран, больше не возвращайся!

(Н. Толстой. «Пришествие короля».)

ОПИСАНИЕ ТОЧКИ

Бельтан — второй по значимости кельтский сакральный праздник, один из четырех Огненных Праздников, знаменующий собой конец весны и начало лета. Бог Бельтана у кельтов — это Бел, Божество солнечного огня, Беленое галлов — современников Цезаря, Бальдор скандинавов и наш Ярило. В равной степени праздник присутствует у всех европейских народов.

Смысл Бельтана у всех европейских народов — всеобщее торжество и полная победа Весны и Жизни, это праздник Юности и праздник Юных. Главное здесь — общая для всех радость о воскресении (или сотворении) мира. Боги, которых призывали и ждали, наконец пришли.

Бельтан — праздник «хаоса и размножения», самый сексуальный праздник года, знаменующий глобальное оплодотворение Земли силами Огня и Солнца. Грейвс в «Белой Богине» пишет: «Месяц (ивы. — Примеч. авторов) начинался 15 апреля и заканчивался 12 мая, и первый день мая, известный оргиастическим праздником и обладающей колдовской силой росой, приходился на его середину».

Отчасти отголоском этих буйных огненных обрядов и ночных мистерий–ряжений являются «игрища межю селы», славянские купальские оргии, которые — по личному мнению авторов — сохранив свое значение, сместились по времени на более позднюю сильную точку. Во всяком случае, устроение наиболее массового и заметного Праздника Любви не жарким летом, а на Бельтан выглядит значительно уместнее — на Бельтан подобные игрища носят гораздо более светлый и праздничный характер, когда молодые (да и зрелые!) парни и девы отождествляют себя с проснувшейся и активно оплодотворяющейся землёй. На Летнее Солнцестояние, праздник Тризны по умирающему году, оргия будет носить значительно более темный характер, но и женская магия у славян в чем‑то будет потемнее кельтской, даром что хуже известна…

У кельтов и германских народов начало празднования Бельтана приходится на ночь 30 апреля, Майская ночь в Британии или Вальпургиева ночь у германских народов — центральный ведьминский шабаш года, еще более опасный для смертных, чем сумрачный Самайн. Ночное празднование знаменуется магическими действиями, связанными с очищением и приобщением к магическим силам точки; дневное празднование — веселые гулянки и хороводы вокруг Майского Древа, или Шеста. Праздничные традиции сельского населения Европы были принесены в города рабочими с началом индустриальной революции, и сельские майские праздники потихоньку преобразовались в современные социалистические Майские Дни (маёвки), флаги, транспаранты и бумажные цветы которых перекликаются с украшением домов сельских жителей флагами, цветами и лентами в канун Майского Дня.

Вторая составляющая Бельтана, тесно связанная с первой, — праздник Земли, торжество окончательного преодоления зимнего холода и мрака, выход из весеннего безвременья. Всеобщее цветение, выгон скота из тесных хлевов на покрывающийся зеленью простор, готовность обработанной Земли принять семя. Это значение, в котором не столь явственно проявляется буйный языческий дух, было сохранено и в традициях христианского времени, встроившись в переходящий пасхальный цикл.

В том, что при этом наиболее светлый праздник года оказался связан с ночным светилом, нам видится не одно лишь коварство «отцов церкви», но и некоторое сакральное значение, связанное с определенным, но пока не вполне понятным нам значением силы Луны. Пасхальное торжество в западной церкви празднуется на полной или слегка убывающей Луне, в восточных церквах — на неделю позже. Пасхальная мистерия Европы на Бельтан является отголоском древних торжеств Воскресения Мира. Для этих праздников характерно сочетание полной мощи Луны (Торжество Богини) и возрастающей силы Солнца (День Ночь превозмог) — во время Бельтана Солнце восходит на час раньше и заходит на час позже, чем в день Весеннего Равноденствия.

Для народа, оставившего нам само название праздника, Бельтан был праздником королей, началом цикла, торжеством обновления сакральной мощи самой ирландской земли и ее верховного правителя. Все более или менее славные люди всех пяти королевств собирались на Бельтан во дворце верховного владыки, а люди попроще — в священных лесах близ своего обиталища. В сакральном центре Ирландии — Уснехе — возжигался «огонь короля», от которого зажигались огни по всей стране. Никто другой не мог возжечь огня прежде королевского. Первым, кто зажег свой огонь без позволения Верховного короля и остался жив после этого, был святой Патрик.

В своей статье о Бельтане Максим Фомин дает довольно подробный (разбор этимологии самого названия праздника:

«Пытаясь установить этимологию слова, мы встретили две основные интерпретации. Довольно обстоятельное объяснение мы встречаем в следующем фрагменте: «Бэлтене (Beltene) — огонь Бэля, т. е. финикийского бога Ваала…

…«В MSН.3.18 библиотеки Тринити Колледжа на стр. 396мы находим объяснение, близкое последнему: «Beltaine. i. bel‑dnne; bel dano ainm do idhal» — «Бэлтайне, т. е. новорожденные Бэля. Бэль также имя идола»: «Is апп dothaissealbtha dune cacha cethra for seilbh Bheil»: «Отдавали Бэлю новорожденных детенышей всех животных во владение [над ними] «. Но писец не уверен в этой этимологии, т. к. он немедленно предлагает другую, которую он помещает в словаре Кормака на другом месте, отличном от процитированного в начале: «Beltine — tune t‑soinmech» — «Бэлтине — счастливый огонь» (9; 6)…

…Другой ученый (Whitley Stokes) считает beltene или beltine составным словом, первый корень которого, очевидно, и. — е. происхождения. Он приближается к санскр. bhalo‑m — «вспышка, раскат, хлопок», которое опало до греч. falos «сияющий», общекельт. *belx‑s. К сожалению, вывод, к которому приходит составитель хроники журнала «Revue Celtique», далеко не удовлетворителен. «Праздник 1–е Мая, называемый в Ирландии Beltene, есть ни что другое, как кельтская форма Римских парилий.

«Скот прыгал через огонь, и прыгали с ним и селяне

В день рождества твоего, Рим, вспоминают о том» (е).

Этот праздник отмечался в Риме на девять дней раньше, чем в Ирландии, — в 11й день майских календ — 21 апреля» (12; 86—87). Попытки отождествления Бэлтайне с его и. — е. близнецами не так уж редки в кельтологической литературе. Например, Дж. Рис пытался уравнять обычаи празднования 1–го мая с Фаргелиями античных Афин, хотя «кельтская дата не вполне совпадала с ее греческим двойником» (5: 518).

Вендрюес, напротив, склонен предполагать другое происхождение слова, а именно:

«Этимология слова, предложенная Д'Арбуа де Жюбанвилем (f), может показаться предпочтительной: сравнивая отглагольное существительное epeltu от глагола at‑bail — умирает (*ess‑ball-), он увидел в Beltaine дериват от простого *beltu, Gen. *beltain «смерть». Это происходит от того же корня, что и guel‑n — «закапывать, убивать», откуда лит. Giltine, имя богини смерти, что, кажется, точно соответствует Beltaine. Отсутствие синкопы в этом последнем слове может дать почву для подозрений, что речь идет о составной tine— «огонь». Эта гипотеза не исключает повторного соотнесения Beltaine с галл. богом Belenos — богом Солнца (е) (16: В-31)».

Широкий разброс мнений, разнообразие доводов — но из массы примеров четко проступают основные архетипы этой сильной точки: Новорождение — Смерть — Огонь.

У славян Бельтан — не одна волшебная ночь, но целая полоса значимых календарных точек, знаменующих очищение, защиту и готовность к зарождению жизни. Эти точки — как и переходящие, встроенные в пасхальный цикл, так и твердо связанные с определенной датой. Среди переходящих точек отметим: окончание Поста — Страстная неделя, постепенное сосредоточение перед грандиозной мистерией обновления мира, Чистый Четверг — очищение дома, баня для себя и отдельно для предков, ночь Воскресения — огненное шествие, бегство нечистых духов, Красная горка — неделя после Воскресения, праздник невест.

Из фиксированных точек самые сильные — Юрий–Ярило, соединяющий благодатный гром и защитные обходы скота, «Земли именины» — обряды, сопровождающие начало сева, наконец — первая встреча русалок — еще дев юных, как сама проснувшаяся Земля, едва осознавших красу свою и мощь, а потому не столь безысходно–погибельных, как на грядущую Купалу…

На широкой Руси, в связи с разницей в природных условиях, основные черты Бельтана в одних землях присущи праздникам начала мая (пасхального цикла), а в других — сместились несколько позднее, на цикл Троицкий, и потому славное имя Русальной недели носит в иных местах Красная горка, первая неделя после Пасхи, когда первая зелень едва пробивается, в иных же — неделя перед Троицей или после нее, 40—50 днями позднее, когда листья и травы достигают полной силы и пышности. Вторые Русалии служат как бы преддверием Купалы, соединяя «девичью» и «женскую» составляющие обрядов, посвященных Богине. Сходные обряды — встреч и проводов русалок — отмечены и на ранние, и на поздние Русалии. На обрядовых различиях двух этих точек мы здесь особо останавливаться не будем, об этом — чуть ниже.

У балтов праздник, соответствующий данной точке, носил название Velykos и был посвящен Велесу, так же как и зеркальный ему осенний Velesis (соответствует Самайну); праздником Velykos заканчивается весенний период veles (духов), стартующий на Весеннее Равноденствие. Дата праздника была плавающей и приходилась на первое воскресенье после весеннего (после Равноденствия) полнолунья; таким образом, после христианизации дата отмечания праздника стала совпадать с праздником Воскресения Христова (Пасха). Период отмечания Velykos — практически вся вторая половина апреля. Литовцы рассматривают праздник не столько как точку, сколько как двухнедельный период, с Вербного воскресенья по Atvelykis (воскресенье после Пасхи). Как и в славянских обычаях, время Velykis было связано с поминанием предков и посещением могил; на этот период приходилось много значимых магических и обрядовых действий, в первую очередь связанных с воскрешением стихий и их почитанием (земли, огня и воды).

В этот же период у балтов попадает так называемый Jore,

праздник, посвященный одноименному богу солнца (сравните с отмеченным в этнографии праздником Ярилы и с его наследником, современным языческим Ярилиным днем, празднуемым чаще всего именно в самых первых числах мая).

По Пеннику, знаком Бельтана служило северное Древо Жизни (Мировое Древо, Великий Ясень) с шестью боковыми ветвями. Символ Жизни и смерти, ось, вокруг которой вращается Мир, — вот смысловая нагрузка этого праздника для кельтских народов.

Говоря о дне сегодняшнем, в своем роде, можно сказать, что Россия, наследовавшая в этом отношении СССР, в настоящий момент является единственной страной, где бельтанский период является государственным праздником…

Для современных же россиян, что в какой‑то степени тоже символично, майские праздники — это воистину время поклонения Земле. Ведь именно в эти дни все жители Центральной России в едином порыве покидают города и спешат на дачи — чистить землю и готовиться к летнему севу. И неважно, что сеют они в лучшем случае картошку и огурцы, а иногда и просто траву и цветы; важен сам принцип, сам факт того, что нечто древнее в эти дни начинает «стучать в их сердце», заставляя, как могут, поклониться Земле…

Более того: нам доподлинно довелось в 2000 году обнаружить в районе Куликова поля в Тульской области святилище, расположенное в священной дубовой роще: камень–чашечник, на который по сию пору собираются на Первомай и Троицу парни и девки со всех окресных деревень. И пусть сегодня основное развлечение у них — водка да гармошка, все же веришь: не одна земля помнит свои праздники [21]…

МИФОЛОГИЯ ТОЧКИ

Важнейший ключ к пониманию одной из основных мифологем Бельтана — это тот факт, что данная точка является «зеркальной» Самаййу и, соответственно, в той же степени характеризуется «открытием границ» между Тем и Этом миром.

В связи с этим, именно в период Бельтана в мир живых могут прийти гости из миров Иных.

Прийти, чтобы биться насмерть…

Именно на Бельтан высадились на берег Ирландии Партолон, а позже — племена Богини Дану. В сборнике «Кельтские мифы», в главе «Боги. Завоевание Ирландии племенами Богини Дану. Война с фирболгами», мы читаем:

«…В первый день Белтайн, что теперь называется Майским днём, пришло в Ирландию племя богини Дану, и пришли дети богини Дану сначала в северо–западную часть Коннахта…»

В другом описании пришествия в Ирландию народа Богини Дану говорится:

«…Приплыли Племена Богини на множестве кораблей, дабы силой отнять Ирландию у Фир Болг. Сожгли они свои корабли, лишь только коснулись земли,… чтобы не в их воле было отступить к ним. Гарь и дым, исходившие от кораблей, окутали тогда ближние земли и небо. С той поры и повелось считать, что появились Племена Богини из дымных облаков…» [22].

В этом сказании не говорится прямо, что новый народ пришел на остров именно на Бельтан. Но сказание сохранило, что пришествие Племен Богини было связано с огнем.

Великие войска собирались в этот день, и зачинались битвы, исход которых менял лик мира, и новые племена сменяли старых хозяев Земли, а старые уходили в свой черед в подземные сиды и на священные острова.

«…На следующий день был назначен сбор войск, поскольку о Калан Май поэты поют так:

Бьется кровь, когда мчат скакуны

И король строит воинство для войны…»

(Н. Толстой. «Пришествие короля».)

Именно в этот день, Калан Май, «Гвин маб Нидд сражается с Гуитиром маб Грайдаулом [23] из‑за любви к Крайддилад, дочери Лид да Ллау Эрайнта, самой величавой девы Острова Придайн и Трех Близлежащих Островов, и биться им до Страшного Суда», пишет один из известнейших современных филологов Николай Толстой в своем «Пришествии Короля». В этот день сражение Красного и Белого Драконов (два воплощенных тотема–покровителя двух великих народов, саксов и кельтов, настоящих и будущих владык острова Британии) наводит ужас на все земли… И опять мы видим мифологему битвы, причем с одной стороны в ней выступает нынешний обладатель земли, вполне земной персонаж, а с другой — Владыка с Той Стороны…

Вспомним, что в старину всякий пришелец, а особенно пришелец из‑за моря, был — в той или иной степени — посланцем Иного Мира.

В той же книге Толстого вот как придворный бард говорит о близости Того и Этого миров на Калан Май:

«…Но Калан Май не только время для того, чтобы плугу погрузиться в борозду, а кукушке куковать с ветки. Не только сынов человеческих охватывает волнение, но и тех, кто не из рода людского. Когда твои юноши и девушки будут плясать на зеленой траве перед твоей крепостью, на горных пастбищах и на лесных лужайках запоет свои колдовские песни и закружится в серебристой пляске Тилвит Тег, Дивный Народ.

Орды Аннона выбираются из своих подземных чертогов. Среди них мер твые, те наши праотцы, чьи подвиги вспоминают в пиршественных залах Тринадцати Королей Севера. Говорят, что они выходят из своих погребальных курганов и временами говорят с живыми. И те, кто умеет видеть, могут встретить их на закате или рассвете у бродов и границ, на перекрестках дорог и у изгородей…»

Сам сюжет книги Толстого разворачивается в таинственный день Юшан Май — в стылый предрассветный час взывали король Кенеу и его бард Киан к великому чародею Мирддину, похороненному под Чёрной горой; и восстал Мирддин, и прорицал будущее, и повествовал чудесную историю своей жизни.

Достоверно известно, что на Бельтан друиды устраивали огромные собрания и жгли костры в священных местах встреч; по принципу магического подобия, это могло быть и отражением изложенного в мифологических текстах, и в то же время могло лечь в основу священных преданий.

С другой же стороны, Бельтан — праздник, знаменующий собой пришествие светлой ипостаси бога Луга, праздник обновления, возрождения Света, прихода молодого Князя Солнца. Славянский Ярила, родившийся на Коляду и предстающий на колядских обрядах в виде мальчика, что в одной руке держит череп, а в другой — сноп колосьев, белокудрый и безбородый, является на своем белом коне в этот день, чтобы встретить свою королеву и вернуть земле ее плодородие. Кельтский Гури Золотоволосый возвращается из зимнего плена, чтобы царствовать прекрасные летние месяцы.

Здесь хотелось бы обратить внимание на важный образ кукушки, птицы–могильщицы, у кельтов настолько же принадлежащей Иному Миру, как и Сова (отсюда — народная примета по поводу «Кукушка–кукушка, сколько мне жить осталось?») и вспомнить, что третий день празднования Velykos у литовцев как раз и назывался Кукушкиным днём, или Маем (Geguzes).

Для людей Калан Май — праздник благоденствия и изобилия, когда наполняется корзина Гвиддно Гаранхира, «славного как дойная корова вод Придайна», и попадает в нее столько пятнистых лососей, сколько только могут съесть люди, и хватает всем. Для молодых же людей Бельтан — великий праздник любви, соединения сердец и молодого расцвета:

«Сердца страстных юношей и милых девушек тоже разгораются от волшебного прикосновения милостивого Гури, когда едет он, улыбаясь, по своей зеленой дороге, и желтые первоцветы рассыпаются по полянам, где тихо ступает его конь. И прежде чем закончится Калан Май, много юных найдут горячие и ждущие губы и теплые щеки, лежа в ракитнике на теплом склоне холма или таясь в туманных сумерках в рощице.

Калан Май — день веселья, любви и возрождения надежд. Гури Златокудрый — сын Рианнон, владычицы гривастых коней, и в этот день юноши Поуиса приводят на скачки своих лучших быстроногих скакунов. Вдоль длинного гребня Динллеу Гуригон помчатся они наперегонки с ветром в косых лучах солнца, когда даст знак король. Они резкими криками и прутьями из падуба подгоняют своих скачущих, размашисто несущихся коней, побуждая их на подвиги, достойные Майнласа, серого жеребца Касваллона маб Бели, или (лучше всего) Мелингана Мангре, поводья которого надежно держит в своих руках сам Ллеу — этот поросший ярким кустарником холм мил ему. Силой, выносливостью и отвагой своей, и тем, в каком порядке мчатся они, поддерживают кони прочность каменного основания холма и предвещают, как пойдут дела грядущим летом.

А потом воинства сражаются за обладание вершиной. На ней стоит король Поуиса, Брохваэль Клыкастый, сын прославленного Кингена маб Пасгена маб Каделла. Он — глава княжеского рода Каделлингов, чей прапрадед Каделл Сверкающая Рукоять Меча был тем самым, которого благословенный епископ Гармаун возвел в короли Поуиса и чье потомство до нынешнего дня правило всеми людьми Поуиса.

Брохваэль Клыкастый стоит в окружении своих телохранителей, и он сейчас Ллеу Верная Рука. Затем со всех сторон на холм взбираются остальные. Лица их раскрашены черным, они вопят, завывают, бесятся, как волки, и верещат, как дикие кошки. Это полное ненависти воинство Кораниайд из холодных туманов и гибельной мглы, что висит над извивами реки Хаврен и лужами росной равнины, от которых гибнут посевы и гниет урожай; ордами взбираются они на гордый холм, чтобы захватить его. Роясь, как трупные мухи над остовом, сбиваются они в беспорядочную толпу у его вершины. Занесены палицы, и обнажены мечи, течет кровь, женщины плачут и вопят, и яростная битва кипит на холме, покуда нечестивую орду снова в беспорядке гонят на равнину.

Эта битва подобна той, что ведут в верхних небесах Гвин и Гуитир каждый Калан Май, пока в конце всего не придет время последней битвы…»

(Н. Толстой. «Пришествие короля».)

МИСТЕРИЯ, ОБРАЗ, ОБРЯДЫ

Существует целый ряд мистериальных образов Бельтана, более- менее общих для всех народов Северной Традиции.

В числе этих образов:

Приход (встреча, поиски) короля и королевы. Майский король и майская королева — общий образ и для кельтских традиций, и для славянских праздников этого периода.

Образ пробуждающейся, готовой к посеву земли. У кельтов в особенности, основным мистериальным действием, знаменующим собой обновление земли, является всеобщее торжество соития. Действительно, с этого периода начинается то время, когда все в природе начинает идти в рост, готовясь зачинать плоды, вить гнезда и рыть норы.

У кельтов и у скандинавов вкупе в этот день ставился на поляне майский шест, который украшался лентами и прочей «красотой», вокруг которого водились хороводы. К ночи ближе возжигались костры, вокруг которых собственно и творилось всеобщее свободное гуляние.

Свадьба Солнца с Месяцем — славянский Великдень. Именно это действо символизируется знаменитым Бельтанским (пасхальным) яйцом: Луну символизирует широкий низ яйца, Солнце — острый верх.

Обновление Солнца и параллельно — празднование его Ярой ипостаси. Егорий — Юрий–Ярий — Ярила Весенний у славян, Jore у литовцев. Пришествие Ярилы на коне. Первый сев (пусть только ритуальный), обход стада и игры пастухов. На этот же период зачастую приходится литовский Perkunas, праздник первого грома, после которого очищается вода, ее становится можно пить из рек и ручьев, а также открывается купальный сезон.

Обновление Огня. Зажжение нового весеннего огня взамен того, что сгорел на Коляду, у литовцев.

Открытие грани между мирами, зеркальное таковому на Бель- тан. Общение с духами предков, последнее перед летом, у славян и балтов. Время прихода гостей из Иного Мира — у кельтов (см. мифологию точки).

Интересно отметить, что именно на период сразу после Бель- тана у славян приходились первые Русалии — время буйства нечисти в женской ипостаси, один из самых опасных периодов года.

Кельтская обрядность

Кельтский Бельтан — праздник начала теплого времени. В этот день на траву выпускали скот — основу хозяйственной жизни, как для древних кельтов, так и их окрещенных потомков. В древности праздник сопровождался большой ярмаркой. Одна из версий его имени — «Огонь Бели» — говорит о Бельтане как о празднике огня, точнее, огней. Если костер Самайна был огнем друидов, то огни Бельтана скорее — огнями королей, и никому также не дозволялось зажигать огня в эту ночь прежде королевских (Леру Ф. Друиды. С. 194). В Британии по сей день остался ряд мест, названия которых свидетельствуют о том, что это были места возжигания священного огня — Tan‑y–bryn (Холм Огня) в графстве Carmarthenshire; Tullybelton (Бельтанский Холм) в графстве Perthshire; и деревня Belton, рядом с городом Great Yarmouth, графство Norfolk.

Хотя королевства кельтов ушли в прошлое, а с ними — и королевская составляющая праздника, но обряды, связанные с жертвенным огнем, дожили почти до наших дней. Огней разводили два — на горе или на двух соседних горах, меж ними проходили сами и прогоняли скот, чтобы очиститься от последствий минувшего «темного времени». По Пеннику, майский бельтанский сакральный огонь зажигался из 9 пород деревьев на специальной площадке. Для этого на земле рисовалась сетка из 9 квадратов, земля из 8 квадратов выбиралась, а на 9 собственно разводился костер, причем традиционным способом, вращая дубовую палочку в дубовой же дощечке с углублением. Затем в деревне гасились все костры и заново зажигались от бельтанского. В майский вечер поедался специальный майский пирог из овсяной муки с выложенными на верху пирога девятью колбасками из теста, составляющими священную решетку (9 — одно из наиболее сильных сакральных чисел Богини: 3 раза по 3 — числу Богини).

Для собственно британцев день св. Георгия — покровителя англосаксов — был праздником рыцарей, а Майский День — праздником земледельцев. Британский обряд с огнями был даже посложнее ирландского и имел двоякий смысл: очищение и почитание Солнца. На горе устраивали два костра и ров вокруг них, так, чтобы места хватило на всю общину. С первыми лучами Солнца зажигали костры от «живого огня», трижды обходили костры по рву и трижды же прогоняли меж ними скот (очевидно, его на деревне было поменее, чем у ирландцев в счастливые времена).

Славянская обрядность

Очень тонким моментом у славян является то, что, на первый взгляд, ряд бельтанских ритуальных действий у нас перенесен на Купалу. Это может быть объяснено различиями климата; в особенности это стало заметно в последние годы, когда начало лета и весны существенно сместилось, и праздновать Бельтан в Центральной России становится сложнее.

Это также может быть связано и с тем, что сохранившаяся славянская обрядность в первую очередь — это обрядность крестьянская, земледельческая, в значительной степени больше связанная с годовыми циклами и циклами земли, поэтому и общее буйство человеков приурочено к максимально активному (плодородному) времени первой половины лета. Однако магическая суть ритуалов Бельтана у кельтов соблюдена точнее, потому что именно для этой точки характерен максимальный взлет магического буйства Жизни и Ярости. Магический смысл Летнего Солнцестояния значительно более глубок и темен, это — праздник «Смерти–в-Жизни», праздник начала увядания года…

С другой стороны, Купала — самый магичный и самый тёмный из славянских праздников, праздник ведьмовской лихой силы — могла и взять на себя часть магических элементов, приходящихся у кельтов на Бельтан. Волхвы, они тоже люди, к концу июня на Руси–тo всяко волховать теплее, чем в мае…

Как мы упоминали и в этой главе, и ранее, при описании Масленицы, «торжество торжеств» Велик День и связанные с ним многодневные мистерии вынужденно разделились на постоянные, связанные с определенной датой (а в поздней традиции — и с именем святого покровителя дня) и переходящие, движущиеся вместе с датами пасхального календаря. Трудно определить, какие из них и в какой традиции занимали более важное место. Тем более, схожими обрядами отмечены и переходящие, и постоянные точки.

Переходящие:

- Вербное воскресение;

- Чистый четверг;

- собственно Велик День — Светлое Воскресенье;

- Радоница

- Фомина неделя или Красная горка.

После Велика Дня наступает «Красная горка» — полоса действ, посвященная главным образом девам, браку и молодым парам, но и покойным тож. В это время, как и на Самайн, отдается равная честь браку и посмертию.

Постоянные:

- Благовещение или Змеиный праздник, 25.03 ст. ст. — 07.04 н. ст. Точка пробуждения Земли;

- Юрьев день;

- Никола Вешний или именины Земли.

Интересно обратить внимание на то, что первые дни мая у славян отмечены не столько огнём, сколько водой.

На этот же период приходилась вторая после Масленицы большая полоса пения веснянок.

Теперь рассмотрим, какие мистерии и обряды сопровождают важнейшие точки бельтанского цикла у славян. Весенняя полоса соперничает с Колядой и Масленицей по мистериальной насыщенности, здесь мистерия и обряд наиболее тесно переплетаются между собой. Причем наиболее интересна в мистериальном плане весенняя обрядность южных славян. Она же демонстрирует и большее, чем на Руси, количество параллелей с обрядами кельтов. Возможно, дело в том, что для жителей гористых Балкан скотоводство имело большее значение и в хозяйственной, и в сакральной жизни. Так или иначе, самые яркие мистерии сохранились именно в виде пастушеских обрядов балканских славян.

Юрьев день южных славян — 24 апреля, делит зиму и лето — как и Бельтан островных кельтов, и весьма схож по смысловому наполнению: очищение после зимы, пробуждение земли и воды, защита скота.

Обряды со скотом составляли сложное последование: ритуальная дойка через магический круг — венок из растений, серебряное кольцо или кольцеобразный калач. Под подойник клали хлеб, яйцо и соль.

Заклание ягненка. Приобщались молоком и мясом, кровью ставили знак на лбу. Иногда резали и петуха — у реки. Костей не ломали. Эта жертва должна была принести благо не только людям, но и скоту

Обрызгивали друг друга молоком, кропили им и скот, «всех, кто пьет молоко», о двух ли, о четырех ногах. Но чаще — святой водой или водой из‑под мельничного колеса, «чтобы молоко текло, как вода». О воде отдельный сказ.

Воде приносили жертву — венком, хлебом и сыром, в воду — в шутейную «жертву» — толкали девиц. У реки затевали общие обрядовые трапезы. Болгары на Георгиев День валялись в росе и умывались в источниках [24].

Почитались в той или иной мере все стихии: зажигали костры, в которых сжигали мусор (такие костры запаливали и восточные славяне — на разных точках пасхального цикла, иногда на Масленицу, иногда позже, но всегда до Пасхи). Прыгали через костер. Почитали землю — проводили первую борозду, качались на качелях, отдавая себя воздуху. Прыгали через костер, хлопали бичами, отгоняя нечисть.

На Юрьев день у всех славян при первом выгоне хлестали скотину вербой с прошлого года.

Вербное воскресенье — за неделю до Пасхи, очень близко к полнолунию. Бьют друг друга ветками цветущей вербы с различными приговорами: «Вербохлест, бей до слез!», «Не я бью, верба бьет!» — на здоровье.

В среду Страстной недели приносили жертвы домовому (на чердаке) и лешему (затемно уходя в лес), обливали скот талой водой с прошлогодней «четверговою солью».

Чистый четверг — целая полоса очистительных обрядов: утром умываются водой, которую приносят из родника до рассвета — пока ворон детей не купал. До восхода же приносят из леса можжевельник и окуривают им дом.

В некоторых местах Сибири на Чистый четверг обходят скот с оберегами, как на Юрьев день.

Объезжают огород верхом на кочерге — от кротов, с непристойным заклинанием.

Зовут Мороз кисель есть, чтобы «не бил». Также звали диких зверей: «Волки, медведи, лисицы, куницы, зайцы, горностайцы, идите к нам киселя есть!» (Капица. С. 175.)

На Севере в этот день «гойкали» в лесу, чтобы голос звонче был. Девицы по эху от клича узнавали судьбу.

Во двоеверные времена в Чистый четверг жертвовали предкам животную пищу — мясо, молоко, яйца — и топили для них баню, а позже «грели» покойников на улицах у костров. Мылись в бане и сами.

Собственно Велик День или Воскресение, когда предки входят в церковь вместе с крестным ходом; их можно видеть, но за это могут и ослепить. В связи с чем хотелось бы обратить внимание на этимологию названия самого праздника. В современном виде явно звучащее как однокоренное со словом «великий», в изначальном виде, как можно предположить, это слово вполне могло быть родственным литовскому Velykos, в свою очередь однокоренному имени Велеса и литовскому vele (духи, или души предков).

В Велик День от костра зажигали факелы и ими разжигали по домам погашенные накануне огни. Приветствовали Солнце словами: «Доброе утро!» День посвящался воздвижению Майского шеста — высокого шеста, украшенного лентами, и танцам вокруг него.

Солнечное значение Велика Дня открывают поверья, связанные с писанкой — пасхальным яйцом, расписанным с помощью воска. Творить писанки начинают в Чистый четверг, делают это исключительно женщины и девушки и по довольно строгим правилам. В краю, где в ходу писанки, Велик День называли «свадьбой Солнца с Месяцем», притом Солнцем почитался острый верх яйца, а Месяцем — широкий низ.

На Велик День девица на восходе Солнца идет к яблоне с писанкой, просит для себя красоты и здоровья, а после отдает писанку тому парню, с которым хочет соединить судьбу в этом году. А если парень умирает не женившись, то мать приносит писанку ему на могилу, чтобы на том свете он нашел себе пару. Более ни в каком случае писанку на кладбище не носят и дома ею предков не поминают. Но простые крашеные яйца для этого используют вовсю.

Писанки отдают девы парням во время гуляний — за качели, за волочебные песни, которые поют под окном дома, где девица на выданье.

Писанку отправляют по реке — в Ирий, где живут рахманы, достойные предки. Они живут столь безмятежно, что времени не знают. И только когда писанка приплывает к ним по реке (а значит — все реки текут туда!), тогда рахманы узнают, что на свете Пасха наступила, и радуются. Так верят на Украине. На Руси же полагают, что Велик День предки приходят с того света праздновать вместе с живыми. После этого около недели они остаются вместе бок о бок, и ряд ритуалов направлен на то, чтобы их по чести встретить, угостить и обязательно проводить назад. Об этом более подробно будет сказано ниже.

Ha Велик День Солнце играет — крутится колесом, привстает на восходе над горизонтом и снова касается его.

Сроки Красной горки называют разные: Светлая седмица (неделя после Пасхи), неделя накануне Юрьева дня, от Фомина понедельника (назавтра после Пасхи) до Юрьева дня. Как видим, в двух последних случаях переходящие и постоянные даты отлично связываются между собой.

На Красную горку, а особенно на Фомин понедельник, особое почтение воде. Также грому: одно из названий — «Гремицкая» (громовая) неделя. На эти дни ожидается первый гром. Разнообразные обливания — где девушки обливают друг друга ключевой водою, или парни обливают дев, а те платят за это писанками. Если в семье есть умершие от воды, то дары для них бросают в реку.

Нарочито предкам посвящен, и даже отмечен в православном календаре, вторник Светлой недели — Радоница. На сей день устраивают пир на могилах, окликают умерших членов семьи по именам и вежливо приглашают на угощение. В канун Радоницы топили для предков баню, оставляли им полотенце и мыло, но сами не мылись. Сходное мы замечали и в других местах на Чистый четверг.

Ниже приведены тексты фольклорной песни, которые наши друзья из общины «Родолюбие» ассоциируют с праздником Ярилина дня.

Яр, Яр, вставай рано,

Яр, Яр, вставай рано.

Яр, Яр, мейся бело,

Яр, Яр, мейся бело,

Яр, Яр, возьми ключи,

Яр, Яр, возьми ключи,

Яр, Яр, выйди в поле,

Яр, Яр, выйди в поле,

Яр, Яр, отмкни землю,

Яр, Яр, отмкни землю,

Яр, Яр, пусти росу,

Яр, Яр, пусти росу,

Яр, Яр, медовую,

Яр, Яр, медовую,

Яр, Яр, пусти траву,

Яр, Яр, пусти траву,

Яр, Яр, шелковую.

Яр, Яр, шелковую.

Обряды балтов

Реальная череда праздников Velykos у балтов занимала неделю. Поминание предков — с Зеленого Четверга по субботу; далее собственно праздники Velykos — Ugnies (возжжение нового весеннего огня), дня, в который странствующие музыканты ходят по городам и сёлам, Реrkuno (посвященный Перкунасу), Geguzes (день кукушки, или май) и Ледяной день, в который нельзя трогать землю.

Если день Перкунаса (первая весенняя гроза) благополучно прошел к этому моменту, то одним из важнейших обрядовых элементов становится вода, которая после первого грома приобретает магические качества.

Вода обновлена и очищена; юноши и девушки посещают ручьи и потоки, украшают их берега цветущей вербой; купаются в лесных озерах.

Верба — символ очищения, она защищает от болезней, в ней заложены силы роста и возрождения. Ветви вербы приносят домой, оставляют на могилах предков; ими хлещут лежебок, что в Великое встают поздно, возвращая тем силу жизни, за что приходится отдариваться крашеными яйцами — Margutis.

Крашеные яйца, символ пробуждения природы, появляются в обрядах начиная с Весеннего Равноденствия, когда они окрашиваются в красный цвет; позже их красят по–разному, используя в том числе самые разные орнаменты, вплоть до самого Jore. Ими украшают Древо Velykos (ель); их приносит в подарок маленьким детям старуха Velyke и рано утром праздника оставляет на подоконнике.

Традиционно в этот день поклонялись Верховному богу Перкунасу и Жемине (Zemyna), Богине земли.

Ритуалы поклонения предкам на Velykos перекликаются с таковыми у славян и с кельтскими мифологемами встречи «Того и Этого миров». Й. Басанавишус писал о том, что в эти дни души умерших посещают святые места и храмы и встречаются с живыми вплоть до Зелёного четверга, а потом покидают живых на все лето, до Осеннего равноденствия и осеннего периода veles. Поэтому в этот период балты посещают могилы предков, оставляя там крашеные яйца.

Ритуальное катание на качелях, начинающееся на Проводы зимы, является частью обрядовых действий Velykos, Jore и более поздней Rasa.

Наконец, в эти дни поются пасни lalavimas, в сопровождении барабанов и дудок, сделанных из ветвей ивы. Эти песни помогают Перкунасу гнать прочь духов Иного Мира.

Литературное заключение. Вдохновленное Богиней

(М. Грашина. «Волчья воля»)

Здесь торопливость неуместна,

Но не пройдешь, не поспешив.

Здесь ценятся порыв и честность,

Но манит многоликость лжи.

Здесь суть игры — игра без правил,

Меняющая игрока;

И вольный петь молчать не вправе,

И сладок миг на острие клинка.

Отсель — не будет между нами Долгов.

И так тому и быть.

Я Вас учу бросаться в пламя.

Вы — учите меня любить.

Калининградская область, святилище Хаузен, 02—05—08

ПРИЛОЖЕНИЯ К ГЛАВЕ 6

Belletain. Ночь костров

(М. Грашина — М. Грашина. Песня группы «Календарь»)

1–й куплет.

Растерзанный мир восстаёт из праха с новой весной;

Распались оковы стыда и страха — дышит земля;

Поднялись из бездны, благословенны, водители снов,

На самом последнем крае вселенной восходит заря.

Мы вышли из тьмы, мы боялись так долго — мы стражи любви,

Мы можем так мало, мы знали так много — нам нужно забыть;

Мы столько веков убивали любовь — нам прощения нет,

Нас примет Богиня, но сбросить оковы — единственный путь!

Припев.

Ликуй, Земля, мы вновь твои отныне, Дерзайте, маги, воины, короли:

Боящийся — отверженный Богини,

Боящийся — несовершен в Любви.

2–й куплет.

Рассыпались в пыль заслоны и двери — мы станем одно.

Подымется солнце над теми, кто верит — воскреснет Земля.

Пусть мир истекает слезами и слизью — наш жребий жесток.

Мы знаем пути зародившейся жизни и нам недосуг.

Не время возиться с младенцами кармы: мы — хищники снов.

Возьмём всё, что нужно, и равно оставим врагов и друзей.

Наш путь непонятен, прекрасен, смертелен, вот имя ему:

Объявшее мир штормовое движенье Цунами Любви!

Припев.

Ликуй, Земля, мы вновь с тобой отныне,

Дерзайте, маги, воины, короли:

Боящийся — отверженный Богини,

Боящийся — несовершен в Любви.

Припев 2.

Ликуй, Земля, мы вновь твои отныне,

Любите, маги, воины, короли:

Дерзнувший жить — возлюбленный Богини,

Бессмертен на Земле отдавшийся Любви!

(2006 г.)

Празднование Калан Май. Литературное описание

(Н. Толстой. «Пришествие короля»)

«После этого все мужчины и женщины покидают холм, кроме короля Брохваэля маб Кингена, который один остается на вершине вместе со своими друидами. Теперь наступает тот недобрый час, когда та, которую называют Дочерью Ивора, вылезает из норы на склоне холма. Говорят, что можно слышать, как она тихо свистит в вереске, струясь, словно река, — гладкая, скользкая и ядовитая. Она где‑то на холме и, невидимая, своим свинцовым взглядом смотрит на короля, если сумеет, она врасплох подкрадется к нему и хитростью погубит его. Трижды обходит король вершину посолонь, и львиной отвагой надо обладать ему, чтобы совершить этот мировой килх и остаться в живых.

Дочь Ивора смотрит и ждет. Спина ее бурая, как вереск, бока ее серы, как камень, а кольцо ее, пока она лежит неподвижно, — это вал вокруг холма. Неподвижно она выжидает, ждет год за годом. Свист, который слышит король все время, может быть, всего лишь свист ветра, играющего на вершине холма, или, может, это трутся друг о друга ветви берез в лесистой долине, или это ржанка печально зовет друга. А может, холодная Дочь Ивора ждет у насыпи, свернувшись в папоротнике, поблескивая среди валунов.

Друиды короля Брохваэля держат побеги рябины и все время колотят палицами о землю рядом с королем, бормоча заговоры и заклинания. Они не ведают, где — среди ли зарослей кривых дубов, темныхтисовых рощ или под сенью покрытых белыми пятнами берез — плотоядно следит за ними враг. Гнездится в узловатом стволе, крадется под шуршащими листьями злобная Дочь Ивора. И когда она бьет, удар внезапен, словно копье летит из колючих зарослей утесника, падая на незащищенную шею с низкой ветви или быстро, как стрела, летя в горло из гнилых папоротников. И что друидам бормотать свои вирши? Дочь Ивора, что лежит близко в холме, знает их все и усмехается в холодной душе своей. Она прекрасно знает, что придет ее час — если не в этом году, так в следующем.

В этом году, сказать по правде, она попалась под пяту королю. Он поймал ее в петлю Пояса Власти, стянул им ребра и бока Дочери Ивора так же туго, как океан облегает землю и как Клэр Гвидион охватывает небо. Дракониха связана так же крепко, как плющ обвивает ствол дерева. Бьют ее, как лен цепом, перемалывают ее, как жерновом солод, пронзают ее, как шилом доску.

Уползает она назад, в каменное сердце холма, израненная, окровавленная, пылающая местью, снова распадаясь на девять элементов творения в воде девятого вала, рассыпаясь в пыль в пустых пространствах девяти сфер. На год изгнали ее, затаилась она, пожираемая смертельной ненавистью, до следующего Калан Май, который неминуемо настанет. Но до той поры еще год, а сейчас плодородный Поуис, Рай Придайна, его посевы, скот и рыба в безопасности!

Торжествующий крик друидов эхом катится по склонам, и толпа, что в тревожном ожидании ждала на поле внизу, радостно подхватывает его. В чистый теплый майский воздух поднимается восторженная песнь во славу Владыки Холма, который снова Верной Своей Рукой оградил народ свой от врага, размозжив уродливую драконью голову, загнав тварь назад в бездну, пролив ее ядовитую кровь далеко от ветреных берегов творения.

Когда король и друиды спускаются по извилистой тропинке, останавливаясь только затем, чтобы испить из Бочки Ворона и пройти сквозь Игольное Ушко, их встречает плачущая, смеющаяся толпа в венках и хором поет в пляске:

О, светлый Ллеу, ты весь — любовь,

Плащ синего неба — твой покров,

Услышь нас, Ллеу, склонись на зов!

Помяни нас!

О Ты, Надежной Рукой Своей

Нас оградивший от зла и скорбей,

Давший мудрость роду людей,

Защити нас!

Стада на зеленые травы пошли,

Избавь их от злобы волков и лис,

Великанов и духов из‑под земли —

Прогони их!

Богатый приплод пошли стадам —

Коровам, и козам, и лошадям,

Не дай разорить посевы хорькам И мыши прыткой!

Пусть на траву упадет роса,

Пусть зреет рожь и растет лоза,

Пусть в лугах сияют глаза Беленькой маргаритки!

Плывет по небу ладья твоя,

За окоем — дорога твоя,

Земля и море — держава твоя,

Бесстрашный Ллеу!

Гряди к нам, Ллеу!

И снова стал Остров Могущества с Тринадцатью Сокровищами, Тремя Близлежащими Островами, Тремя Главными Реками и Двадцатью Восемью Городами прекраснейшим в мире. Хранимый божественным равновесием, которое поддерживает всю землю, заключает он в берегах своих равнины и холмы, которых нет лучше для зимнего и летнего выпаса скота, луга, усыпанные цветами, как платье новобрачной — украшениями. Все это богато орошается чистыми реками, бегущими по белоснежным каменистым руслам в широкие озера, в которых отражаются луга и горы».

...

«…блистательно и радостно возвращение из долгого зимнего заточения Гури Золотоволосого в день Калан Май! Когда едет он по лесам, лугам и рощам, руки его заставляют расти зеленые ветви. Силен и доблестен юный князь, и от легкого прикосновения его вырастают в тени лесов целебные травы, ростки пшеницы пронзают коричневую распаханную землю словно копья, а гладкие луга покрываются яркой зеленью. Благородные воинства пчел отправляются на грабеж весенних цветов, птицы сбиваются в стаи и взвиваются с песнями в голубое небо, а огромные белобрюхие облака плывут над ними величаво и радостно Благословен будь, Гури, и да процарствуешь ты три отведенных тебе золотых месяца! Слушай, как петухи в каждом дворе, с каждой навозной кучи трубным голосом восхваляют тебя!

Все гудит, как смелые собирающие мед пчелы, что летят блистательной свитой князя Гури Златокудрого. Рано встают в ту пору люди народа бриттов — воины, священники и пастухи. Рано встают чесать и заплетать золотые свои волосы у ручьев и прудов украшенные золотыми гривнами дочери Острова Придайн, прекраснейшего острова в мире. Многие Эссилт мечтают о том, чтобы встретить на Калан Май своего прекрасного Друстана в сени сплетенных ветвей берез и орешника, в жилище, построенном не людьми, а Тем, кто принес жизнь в этот светлый мир!

И над всем этим прекрасным, трудолюбивым, возродившимся к жизни миром летит ясный и звонкий зов кукушки, напоминающей о почти забытой погибшей любви, выветренной из памяти ледяными ветрами и тяжелыми дождями зимы.

С могучего дуба верхушки,

Где птицы на каждом суку,

Доносится песня кукушки

И будит мою тоску.»

Сказания весенних праздников

(Рассказано Добромиром)

Заговор на Земли Именины

Услышь, Река,

Унеси, Река,

Услышь, Река,

Унеси, Река,

На сторону да на восходную,

Где небо со землею повстречается,

Где во краю медвяном, лазоревом,

Живыт ныне все Рахманы честные,

Предки достойные,

Со буйными ветрами пиры водят,

Со частыми звездами во коло ходят,

Где стоит Береза Золоты Листы,

А под нею сидит сама Мать Сыра Земля.

Уж ты Матушка Сыра Земля!

Ты возьми меня,

Ты сожги во печи, печи каменной,

Ты сожги во печи, печи огненной,

Ты спали огнями да горючими,

Ты свари котлами да кипучими,

От того бы огня мне возгоретися,

От тяжкого сна да пробудитися,

На Светлую‑то Русь воротитися,

Ворочуся я не старым человечищем,

А ворочуся я да добрым молодцем,

Что ни шаг ступит, то и звон звенит,

А что ни взор метнет — там и гром гремит.

Солнце Красное, освети!

Мати Сыра Земля, прими,

Государыня Вода, сохрани!

ГОЙ!

Сказ о Детях Бури или Как Ярило родился

Вы послушайте, люди добрые,

Про те времена про стародавние,

Вы дозвольте сказать слово вещее,

Да услышат его боги светлые,

Сказ о времени незапамятном,

Что едиными богами и помнится.

Еще в то во время стародавнее,

Стародавнее и стародревнее,

Еще люди на свет не родилися,

Не вели во поле борозду частую,

Не торили дороги–пути торные,

Лишь носилась по свету Буря–Яга,

Без пути носилась, без дороженьки.

С буйным ветром да ходила она по небу,

С волнами седыми да ходила по морю,

А своею волей — по сырой земле.

Ходила по свету Буря–Яга

Девять‑то веков без девяти годков,

Как без роздыху да Буря носилася,

Все носилася да притомилася,

Да присела на синь–горюч камушек,

От того Буря–Яга непраздна сделалась.

А пришел Буре–Яге срок положенный,

Разрешиться ей да от тягости —

Родила Буря–Яга трех сыновей.

Одному в удел дала небо синее,

Другому‑то в удел — мир подсолнечный,

Третьему дала края заморские,

Все края иные, края змеевы.

Как и вновь пошла по свету Буря–Яга,

Сызнова по свету носилася,

Все носилася да притомилася,

Да присела на синь–горюч камушек,

От того Буря–Яга вновь непраздна была.

А пришел Буре–Яге срок положенный,

Разрешиться ей да от тягости —

Родила Буря–Яга трех дочерей.

Как едина‑то дочь всяку древу велит,

Всякому зелью да ращению,

А другая — всяку зверю рыскучему,

Третья дочь — птицам певчим государыня.

Как и вновь пошла по свету Буря–Яга,

Без пути пошла да без дороженьки,

Сызнова по свету носилася,

Все носилася да притомилася,

Да присела на синь–горюч камушек,

От того Буря–Яга вновь непраздна была.

А носила Буря срок не положенный,

Все носила Яга девять веков,

Девять‑то веков без девяти годков,

А пошла Буря Яга на Белун–гору,

Там от тягости она да разрешалася —

Горы каменны сотрясалися,

Птицы с гнезд до звезд подымапися,

Часты звезды да осыпапися,

Мать Сыра–Земля да всколыхалася,

А сине море вон из берегов пошло.

А и породила Буря–Яга сына единого —

Уж не малым не дитем, а добрым молодцем,

У него ли по локоток да руки в золоте,

У него ли по колено ноги в серебре,

На кудрях на буйных — звезды частые,

На челе горит Солнце красное,

А на темени — Месяц ясный.

Как пошел он да по свету по белому,

Через горы‑то, горы все каменны,

Через реки, реки все быстрые,

Проводил пути–дороги торные.

А как встретил во поле да добрых людей —

Проводил сохой первы борозды частые,

В те борозды бросал он семя ярое

И людям то семя во благо дал.

И за то люди ему хвалу поют,

По всему ли белу свету славу воздают,

На полудени зовут его Зеленым,

Величают еще Волчьим Пастырем,

На закате славят Вечно Юного,

А во нашей да земле во полуночной,

Величают его Свет–Ярилушко,

Молодой с утра, Старый к вечеру.

Много на Светлой Руси чтут Родных Богов,

А Ярилу‑то — наипаче всех,

Сколь веков над Русью ветры бегут,

А Ярилы‑то слава не развеется,

Сколь над Русью было да быльем поросло —

А Ярилы слава не убавится,

На том Яриле и славу поем!

Описание весенних праздников Бельтанского периода

(Добромир. «Книга Дней»)

Велик День

В память о великом Мира рождении, когда вышел он из тьмы лет предначальных, дней несчитаных, почитается Велик День, когда Земля и Вода изо снега и льда полностью выходят, по первой зелени, по подсохшей дороге, по первой ночи без заморозков, после Масленки где‑то сорок дней.

В сей день, поминая начало ведомых времен, отдают почести в Навь ушедшим — достойным Предкам, почитают и Старших Богов — миру сверстников, что древнее рода людского, древнее самого Солнца Красного, — Небо–Отца, Мать Сыру Землю и Вещего, что со дней начала стоит на страже меж небом и землею. Велик День обычно расчисляется на неделю. Незадолго до него, а иногда и после него, в первый вторник или четверток, творится большая поминальная трапеза по Предкам — Весенние Деды, творят братчину на жальниках, колют Велесу и Предкам свинью.

Caм Велик День почитается встречею рассвета на высоком месте, с холма или с крыши дома. В этот день Солнце играет — первый раз в году.

Ночью накануне, с заката и до рассвета, сведущими людьми творится почитание Старших Богов на высоком месте — в честь Отца, близ источника или старого раскидистого дерева — в честь Матери, или на перекрестке трех дорог. Старый человек сказывает сказ или песнь o сотворении Мира, коей как бы Мир творится вновь после зимнего его полусмертия, новый и к жизни готовый. Если есть в сем дому капище, что зимою под снегом было, то теперь сим действом происходит его восстановление. Впервые после зимы возжигают на капище священный Огонь на углях, взятых из костра с Осенних Дедов — последнего осеннего праздника, который проходит в самый раз перед большим снегом. Собравшиеся обмениваются писанками — яйцами с изображенной на них картиной мира, кои в ближайшие дни будут принесены в жертву Земле и Предкам.

Могут быть и иные обряды, смотря как почитается Начало Начал, а то и вовсе не связанное обрядом безмолвное созерцание. Главное суть постичь незримое таинство, восходящее к самым корням Природы, пробуждающуюся Силу, что всех людских слов и имен древнее. Это ночь откровений. Многие из идущих тропою Богов стали на нее именно в это время.

Велик День открывает череду весенних праздненств, кои являют пробуждение Богов благодатной Летней Поры. Таковы Ляльник, Юрьев день, Именины Земли. Вечером самого Велика Дня может быть и братчина с песнями, с игрой ряженых, означающей сотворение Мира, игрой буйной, как и подобает чествовать плодородящую Силу, что в Мир возвращается.

С Велика Дня на Руси начинается полоса свадеб. В сии дни зачинаются зимние дети — самые крепкие, ибо рожденные на исходе зимы, к новой зиме они успевают окрепнуть.

Ляльник — Красная горка — Юрьев день

Как на Сороки Великая Мать Землю пробуждает, то выходят- вылетают из Светлого Ирия духи ее благотворные — Вилы, Русалии, Берегини. Сорок дней на Русь летят, после Велика Дня прилетают, траву дыханием согревают, Живу — сок Древа Мира — наземь выливают, чтоб трава зеленилась, нива колосилась, а царица их — сама Леля, Весняночка–Паняночка, Краса — Солнечна Коса. Русалий встречают девицы и жены, затевая в их честь хороводы и пляски в местах, посвященных Матери, у священных деревьев или под горою у воды, на начинающей зеленеть поляне. Пляски деются в платьях с долгими рукавами–крыльями. Что происходит после этих плясок — то девичье таинство, мужам неведомое. Известно лишь о возлиянии медом и молоком священному Древу, чтобы по воле Матери открылась роса медовая.

Праздненства сии происходят где‑то через неделю после Велика Дня — смотря по Погоде. Неделя называется Красная горка. Иные из мудрых говорят, что Велик День суть четвертый день Весенних Русалий, кои начинаются с Ляльника. Иные же говорят, что неделя сия следует за Великим Днем. Неделя, посвященная Русалиям, проходит в играх — девицы рядятся «русалками». Молодежь ходит в лес встречать Русалий, водит хороводы, оставляет для Лели венки и рубашку, а в лесу, на перекрестках, у воды, где русалки живут, — мед и хлеб. У пробудившегося Леса принимают Силу — ходят в него гойкать особым протяжным кличем, чтобы голос был. По откликам на тот клич девы узнают судьбу, а молодцам и мужам спокойнее жить, судьбы не ведая.

Кто выпускает росу? Сказывают песни о сыне Великой Матери, коему имя Юрий — Ярий. Иные из мудрых зовут его Перуном, ибо на сии дни первый гром в небе гремит. Иные Велесом, и потому на сей день впервые по зиме выгоняют на траву скот из хлева, и пастухи заклинают–заговаривают его от хищного зверя лесного. Зовут и Ярилою, Волчьим Пастырем, почитают его жертвою в поле, где в сей день впервые с особым обрядом сеют зерно, хотя бы сеять и еще рано. Ярило — память о юном Мире, когда Перун и Велес еще не разделились, но во единстве Белобоговом пребывая, несли в Мир Силу.

Юрий-Ярий устроил Мир — рассеял горы и леса, проложил великие реки, смирил хищных зверей и змей, поразил Кощея, что держит воду в плену, — его почитают люди, возделывающие Землю.

Обычно действа, ему посвященные, приходятся на четверток. В сей день на рассвете — пока ворон не замочил крыла — умываются в роднике и умывают детей, проводят обережный круг вокруг дома и двора, поля и огорода. В неких землях сей круг проводит хозяин дома, объезжая вокруг огорода верхом на кочерге. Дом окуривают можжевельником, на полянах у воды разводят большие костры, один великий, а вокруг него дванадесять малых. Пепел от сего костра силен не менее купальского, им посыпают семена перед посевом, а после обряда ставят Крес на лбу.

Вечером на капище, обычно на той же горе, под которою днем водили хороводы, творится обряд. По зажжении огня сказывают сказ о Юрии, идущем на Светлу Русь, о деяниях его. В сказ вплетены вещие слова — заговоры и заклинания, которые, произнесенные некогда Божеством, и ныне хранят Русь, ежегодно обновляясь. При горении огня вкруг разбрасывают горящую бересту — лилу, на коей начертаны огненные и солнечные знаки.

Коли есть у людей скот и сведущие пастухи, ими творится заговор на скот — обход стада с особыми заклинаниями и заговором на воск и шерсть. Пастухи и их подручники рядятся и играют священные игры перед хозяевами скота, состязаются в скоромыслии и непристойщине всякой. Вообще творятся действа оберега и очищения водой, огнем, пеплом, землей, железом, звоном и иным.

Через день–другой, обычно в день неделю, встречают Ярилу — на коне, со снопом колосьев в одной руке и мертвой головой в другой. Явившийся Бог подымает народ на буйное игрище. Лучшая жертва ему — любовная игра на только что вспаханном поле. Символ праздника — «Ярун», изображение Ярилы с поднятым для битвы копьем, сноп колосьев и мертвая голова в зеленом венке.

На Юрия–Ярилу творится обрядовый сев, перед началом сева настоящего. Иные из мудрых говорят, что сие творится на Велик День, даже если погода еще не позволяет по–настоящему засеять поле. Творится это таинство как знак пробуждения светлых Сил года, воплощенных во благом боге Белобоге–Белуне, на высокой горе, огражденной огнями очищающих костров, откуда семя–зерно рассыпают с молитвами богам на все четыре ветра. Земледельцы в старину творили сие таинство иначе — осеменяли свои поля, жили с Землей, как со женой. Во времена последующие придумали «будить Землю». Вещий человек, услыша первый гром, созывает народ в поле и, поклонясь на четыре стороны, целует Землю, а по сему принимается ударять ее великим деревянным удом или посохом со знаками Солнца и Земли. Народ ходит хором — водит хоровод. После сего действа Мать–Земля неприкосновенна, как жена в тягости, ее не орут, не копают и стараются не колоть.

Устраивая Мир, Юрий дает всему имена. Потому и верят, что в сии дни и сама Мать Сыра Земля именинница. Ей приносят требу- жертву на поле со подобающими словами. Один из дней недели посвящен Матери, во ее честь знатные жены пляшут перед громадою «спустя рукава», девы катаются по полю. Матери посвящены особые приговоры и день пятница после Юрия.

(1997—2004)

Весенний бег. Литературное описание

(Мэрион Бредли. «Туманы Авалона»)

…Мужчины племени, в частности, старик с шишковатыми, вздутыми мускулами кузнеца, раскрасили тело юноши с головы до ног синей вайдой, накрыли его плащом из невыдубленных сырых шкур, умастили кожу оленьим жиром. На голове его закрепили рога, по тихому слову старика юноша помотал головой, убеждаясь, что рога не свалятся на бегу. Моргейна, подняв взгляд, проследила гордый поворот головы, и все существо ее встрепенулось, словно пробуждаясь; икры ее свело судорогой, откликнулись и ожили самые сокровенные тайники тела.

«Это — Увенчанный Рогами, это — Бог и супруг Девы- Охотницы…» В волосы ее вплели гирлянды алых ягод и увенчали ее первыми весенними цветами. С шеи Матери племени благоговейно сняли бесценное ожерелье из золота и кости и надели его на девушку, она ощутила его тяжесть, точно бремя магии. Глаза ее слепило восходящее солнце. В руки ей что‑то вложили — барабан из тугой, натянутой на обручи кожи. И, словно со стороны, девушка услышала, как собственная ее рука ударила по нему.

Они стояли на склоне холма с видом на долину, доверху заросшую густым лесом, — долину безлюдную и безмолвную, однако Моргейна чувствовала: лес полон жизни — меж деревьев беззвучно ходят тонконогие олени, в ветвях живут всевозможные зверьки, птицы вьют гнезда, носятся туда–сюда, везде бурно вскипает жизнь в преддверии первого весеннего полнолуния. На мгновение она обернулась через плечо. Над ними, вырезанная на меловом склоне, красовалась огромная чудовищная фигура, не то человек, не то зверь, — в глазах девушки по–прежнему все расплывалось, так что с точностью сказать было трудно: бегущий ли это олень или шагающий человек, чье мужское естество напряглось, пробудилось к жизни под воздействием весенних токов?

Стоящего рядом юношу она не видела, лишь чувствовала, как бьется в нем жизнь. Над холмом царила торжественная тишина. Время перестало существовать, вновь сделалось прозрачным, Моргейна свободно вошла в него, окунулась, шагнула вперед. Барабан снова оказался в руках у старухи, девушка понятия не имела, как именно. Глаза ее слепило солнце, она обняла ладонями голову Бога, благословляя его. Было что‑то такое в его лице… ну, конечно же, еще до того, как воздвиглись здешние холмы, она знала это лицо, этого мужчину, ее супруга — знала еще до сотворения мира… Своих собственных ритуальных слов она не слышала, ощущала лишь пульсирующую в них мощь: «Ступай и победи… беги с оленями… стремительный и могучий, как сами токи весны… благословенны ноги, приведшие тебя сюда…» Смысла речи она не сознавала, чувствовала лишь ее силу… руки ее дарили благословение, и сила перетекала из ее тела, сквозь ее тело — точно сама сила солнца изливалась сквозь нее на стоящего перед нею мужчину. «Ныне власть зимы сломлена, жизнь молодой весны да пребудет с тобою и да приведет тебя к победе… жизнь Богини, жизнь мира, кровь нашей Матери Земли, пролитая ради ее детей…»

Она воздела руки, призывая благословение на лес, на землю, чувствуя, как потоки силы изливаются из ее ладоней, точно зримый свет. Тело юноши сияло в солнечных лучах под стать ее собственному; никто из стоящих вокруг не смел произнести ни слова, но вот, резко отведя руки назад, она почувствовала, как сила хлынула и на них, даруя свободу напевному речитативу. Слов она не слышала, но лишь пульсирующую в них мощь:

«Жизнь вскипает по весне, олени мчатся через лес, наша жизнь — в них.

Увенчанный Рогами их сокрушит, Увенчанный Рогами, благословленный Матерью, одержит победу…»

Моргейна дошла до высшего предела напряжения, точно туго натянутая тетива лука — стрела силы так и рвалась в полет. Девушка легонько коснулась Увенчанного Рогами, и сила выплеснулась на волю и словно захлестнула всех неодолимым потоком, и все быстрее ветра бросились вниз по холму, мчась во весь дух, точно подхваченные весенним ветром. Моргейна осталась на месте, чувствуя, как убывает в ней сила, она немо распростерлась на земле, чувствуя, как по телу ее разливается промозглый холод. Но что ей до этого: погруженная в транс, она пребывала во власти Зрения.

Она лежала, словно мертвая, но некая часть ее бежала и мчалась вместе с остальными, неслась вниз по склону холма, обгоняла мужчин Племени, преследующих Увенчанного Рогами. Им вдогонку летели лающие вопли, точно след взяла свора гончих, и некая часть ее поняла: то кричат женщины, подбадривая охотников.

Солнце поднялось выше — великое Колесо Жизни катилось по небу, безуспешно пытаясь догнать своего божественного супруга. Темного Сына… Жизнь земли, пульсирующие токи весны разливались и стучались в сердцах бегущих. А затем, как отлив следует за приливом, залитый солнцем склон остался позади, и над ними сомкнулась тьма леса и поглотила их, и те, что еще недавно бежали во всю мочь, теперь двинулись вперед стремительно и бесшумно, подражая осторожной поступи оленей; они и были оленями, и следовали за Увенчанным Рогами, облаченные в плащи, подчиняющие оленей чарам, и ожерелья, обозначающие. жизнь как бесконечную цепь, — жить, питаться, производить потомство, умирать, в свою очередь послужить едой и накормить собою детей Матери.

«… Сдержи своих детей, Матерь, твой Король–Олень обречен умереть, чтобы дать жизнь Темному Сыну…»

Глава 7

КУПАЛА — ВЕНЧАНИЕ СВЕТА И ТЬМЫ

О ДУХЕ ТОЧКИ

Буйство и дикость бунтовавшей девственной энергии, пролившейся на землю в ночь Бельтана, в виде зарода погружается в землю, медленно созревая в окружении расползающейся по собственным логовам, норам и гнездам жизни… Момент вынашивания плода, равно близкий к смерти и жизни, точка существования и максимальной близости обоих начал, противоположная Коляде, где оба начала представлены только в потенциале…Земля, как беременная женщина, ленива и благостна…

(М. Грашина. «О календарях»)

ОПИСАНИЕ ТОЧКИ

Праздник Летнего Солнцестояния, Litha у англосаксов, латышская Лига, литовская Rasa, славянская Купала. Самый длинный день и самая короткая ночь в году, точка максимально высокого положения солнца в небе, когда закат и рассвет находятся в самых северных из возможных точках горизонта. У скандинавов (в Асатру) в этот день почитался Бальдер, чьим цветом традиционно был белый. Ночь высоких костров, в отличие от Бельтанских, символизирующих не очищение, а самую высокую точку года, точку вершины лета, традиция возжигания которых в Средние века отчасти перекочевала в христианство в рамках празднования дня Иоанна–Кретителя, также сопровождающегося зажиганием высоких костров. Традиционное время ярмарок в Британии и Северной Европе; особенно известны грандиозная ярмарка Midsummer Fair в Кембридже и традиционная ярмарка середины лета в Стоунхендже (которая, к сожалению, была запрещена в Британии в 1985 году — не только Россия страдает от притеснений христианской церкви!)

Праздник Летнего Солнцестояния — время, когда цветы начинают сменяться плодами. В эти же дни травы в лугах достигают полной высоты и сочности; Иванов день у славян — в некоторых местах начало сенокоса. Трава, достигнув полной своей красы, теряет жизнь под косой, чтобы стать основой жизни для скота и людей на грядущий год.

Двойственность праздника, присутствие в его духе двух равнозначных и противоположных начал отражены в самом двойном его славянском названии: Иван Купала, сочетание мужского и женского имен, разделенных даже в песне, — «Сегодня Купалы, завтра Иваны».

О происхождении второго имени праздника существует немало предположений. Основных версий три, и каждая из них передает одну из частей праздничного духа:

- Купала — от купания (в воде),

- Купала — от «куп», густых порослей зелени,

- Купала — от «купно» — вместе. Здесь речь может идти как о большой совоКУПности людей, собравшихся на величайший праздник года, так и о совоКУПлении — соединении двух начал, обычно пребывающих порознь.

Самый любимый праздник наших отцов оказался одним из самых непостижимых для нашего сознания. Что происходит на этот праздник, кроме того, что день завтра начинает убывать? Стоит ли праздновать это не такое уж радостное событие? Чего здесь больше — радости или прощания? и среди народных сказок трудно однозначно назвать такую, что передала бы в чистом виде дух праздника Купалы.

Что до славянских купальских обрядов, которые могли бы помочь нам раскрыть дух праздника, то при знакомстве с материалами первым делом удивляет их немногочисленность. В обобщающих трудах по славянским календарным праздникам троицкой обрядности посвящены целые главы, купальской — несколько страниц [25].

Объяснить это можно двумя причинами. Во–первых, борьбой господствующей церкви со всеми проявлениями язычества, среди которых одно из первых мест занимал именно купальский праздник, самый яркий, по смыслу, праздник года. Именно его обряды чаще всего приводятся в поучениях как пример «мерзости» язычества, и не только из‑за эротического, плодородного их характера. Ни один праздник (как комплекс сказаний, обрядовых, игровых и бытовых действий, творчества песенного и художественного) не противоречит духу церковного учения в такой степени, как праздник Купалы. Плодородная (и более определенно — сексуальная) линия не менее сильно выражена в обрядах майских, урожайных, осенних праздников, значит, дело не только в ней. Купала вызывает сопротивление как торжество равновеликой силы светлого и темного начал, показывает своим адептам прекрасный лик Смерти, изображая ее прекрасной женою солнечного бога, что не оставляет в народной памяти места образу Спасителя как вечного и ежедневного победителя Смерти.

Потому именно Купала (по крайней мере на Великой Руси) была изгнана из народного быта почти совершенно, в том числе и введением нарочитого «Петровского поста» (начало коего — переходящее, понедельник второй недели по Троице, а окончание — 28 июня/11 июля, накануне Петрова дня), перекрывающего и «сползающий» вместе с календарем праздник Иванова дня, и неизменную точку Солнцестояния. На Украине и в Белоруссии празднование Купалы сохранилось лучше, большая часть записей купальских обрядов — зажжения костров на холмах, сооружения Мары — березки и Ярилы — куколки из трав, скатывания огненных колес и целых колесниц — и сопровождающих их песен происходит именно из этих земель. Русская же Купала не была разбита наголову, скорее отступила с потерями на территории близлежащего праздничного цикла. Ее обрядность и символика частично сместились ранее поста, на троицкий цикл вторых Русалий, сохранив прежнее водное и «зелейное», травное наполнение, так что пострадала главным образом солнечная и огненная составляющая праздника. Праздник сделался несколько более «однополым» и утратил отчасти свою разрушительную мощь.

Но одними преследованиями извне не объяснить подобное отступление второй важнейшей половины праздничного комплекса. Дело, видимо, еще и в том, что неприятие «темной» стороны Купалы оказала не только господствующая церковь, но и само патриархальное общество, все более уходящее от древних традиций почитания Богини. Наиболее сильные предания о темной стороне Богини и связанные с ними обряды (о которых мы непременно расскажем, но чуть ниже) народная память отторгала постепенно, они не исчезли совершенно, просто ушли вглубь, творились не общенародно и публично, но отдельными отважными и втайне, потому лишились связи с внешними проявлениями, заметными для стороннего взгляда этнографа. Как таковых купальских песен на Великой Руси записаны считаные единицы, а купальские игры — Ящер, Олень и им подобные — рассредоточились по всему годовому кругу, перешли частично на близкий по времени русальский цикл и на Масленицу, на Весну, а то и на Коляду. Потому и утратилась их очевидная некогда связь с летним Солнцестоянием, которую теперь научный люд восстанавливает по сходству с сюжетами, реконструированными из других источников, в том числе археологических. Как пример можно рассмотреть исследование Рыбакова о языческом содержании рисунков на роге из Черной Могилы и былины «Иван Годинович», включенное в состав труда «Язычество Древней Руси».

Материал других славянских земель несколько богаче, и песни украинского происхождения слегка приоткрывают полог забвения над темной стороной купальского таинства. При слушании песни «Ой, рано на Ивана» возникает желание не столько воспроизвести ее в обряде, сколько любыми способами защититься от подобной судьбы. Это естественно, ибо живые должны думать о жизни, особенно в молодости. Просто когда проходит Макушка Лета, грустный праздник, что для человека сродни Макушке Жизни, все ближе приходит понимание, что одного без другого быть не может. В Смерти есть зерно Жизни, и напротив, они — две противоположности, что всегда порознь — и только на вершине купальской горы сходятся вместе, ибо не в силах быть друг без друга, как муж и жена.

Пик года пройден, Солнце и Огонь достигли вершины силы. Юность завершилась, настает зрелость — начало умирания. Но свободных людей, оставивших страх, не страшит и такая судьба. Половина жизни пройдена — впереди еще такой же путь. Разве этого мало?

В заключение особо хочется отметить определенные события новейшей истории, имеющие, с нашей точки зрения, конкретные сакральные завязки.

Наверное, на сегодняшний момент времени никто не будет отрицать того общеизвестного факта, что как Сталин, так и Гитлер вложили колоссальное количество временных и человеческих ресурсов в изучение сакральной традиции.

Однако тот факт, что Великая Отечественная война началась 22 июня 1941 года, на наш взгляд, незаслуженно выпускается из внимания многими исследователями.

Между тем это ли не прекрасный образ, передающий сущность Купалы? Ясный летний день, вершина лета, несущий в себе — Смерть. Боль. Перерождение. И выход, в конечном итоге, в новое качество…

Как хотите, а мы не верим, что Гитлер выбрал эту дату случайно…

МИФОЛОГИЯ ТОЧКИ

Основной мифологический образ точки Летнего Солнцестояния — Муж и Жена. Он — День, Солнце, Огонь, Яр, Гора, Жизнь. Она — Ночь, Вода, Зелье, Волшба, Река, Смерть.

Это — уже не свадьба, как на Бельтан; оба начала присутствуют в полной силе, только из их союза может родиться Мир.

Ночь на Ивана Купала, самая страшная ведьмовская ночь года — последняя ночь Встречи двух начал, за которой начнется Разлука…

Ибо именно на этот период приходится мифологическая Смерть бога, которая знаменует собой поворот Года на темную сторону.

Пониманию темной, «смертной» мифологической сущности (стороны) праздника Летнего Солнцестояния способствует изучение описаний двух летних месяцев древесного календаря Грейвса: дуба (10 июня — 7 июля) и падуба (8 июля—4 августа). По Грейвсу, праздник Летнего Солнцестояния напрямую связан со смертью: «Месяц, взявший имя у бога–дуба Юпитера, начинался 10 июня и заканчивался 7 июля. Посередине день святого Иоанна — 24 июня, то есть день, в который царя–дуба сжигали заживо, принося его в жертву. Кельтский год был поделен надвое, и вторая половина начиналась в июле, очевидно, после семидневного оплакивания, или поминального пира в честь царя–дуба»: «Тринадцать недель разделяют зимнее и летнее Солнцестояния, из которых второе приходилось на неделю смерти и требовало кровавого жертвоприношения».

Наше знание об абсолютно конкретном характере традиционной сказочной культуры не оставляет сомнений в том, что представления о ведьмах, похищающих добрых молодцев или пьющих кровь у детей в Иванову ночь — не аллегория, художественный образ темного начала, но и не строчка из бытовой уголовной хроники. Это событие мифологической реальности, не менее вещной, чем реальность обыденная.

Впервые за весь летний цикл Мара предстает перед нами в полную силу, и в непривычном облике, не в окружении студеных ветров и зимних вьюг, а среди густой зелени, под звон струящейся воды, не грозной и жестокой, черной подобно сбросившему лист зимнему дереву, но любящей женщиной, страстной и отчаянной, самоубийственно стремящейся к своей противоположности, к своей второй половинке — Огню…

Образ убиения Жениха, смерти и похорон Ярилы, который может быть трактован как обручение его с Ночью, прекрасен в своей глубинной сущности, гораздо более реальной, чем сусальнорадостное выхолощенное представление о духе Купалы, которое в массе своей складывается у непросвещенного и даже интересующегося читателя.

Что до литовского фольклора, то в нем, напротив, присутствуют светлая дева Эгле и хтонический — ночной и водный, хладнокровный уж–муж. У литовцев все наоборот, у них Сауле — Солнце всегда невеста, а Месяц — жених.

Интересно, однако, отметить, что ту же самую «зеркальность» восприятия стихий дневной и ночной (Солнце и Месяц) мы можем увидеть и у славян. Например, в прекрасной старинной народной песне «А я роду» поётся:

«Мой батюшка — ясен Месяц».

И дальше:

«Моя матка — Красныя Солнца».

О мужской составляющей мифологии этого двойственного праздника может поведать нечто целая серия восточнославянских сказок, где главный герой носит одно с праздником имя Иван. Со святым, который дал празднику имя, у этого Ивана не находится ничего общего, кроме самого имени. Об аскете, питавшемся в пустыне акридами и медом, посреди летнего буйства зелени вспоминается в последнюю очередь. Хотя и евангельский Иоанн Предтеча — тоже необычный персонаж, представляющий интерес именно в свете нашего предмета: в христианском календаре (официальном, а не народном) это один из трех героев, у которых торжественно прославляется не только день кончины, как у легионов больших и малых святых, но и день рождения. Впрочем, вернемся к Купале.

Для нас интересно не столько языковое происхождение этого имени, сколько его важное место в народном именослове. Именно им наделен в огромном большинстве сказок молодой герой — царев ли сын, гостиный ли, вдовий, а то и вовсе Быкович или Сучич, то есть — сын коровы или собаки. Этот герой, как нам кажется, своими похождениями приоткрывает значение праздника Купалы — потомок одного из священных зверей Велеса, оставивший дом родной и уходящий в Иной Мир на завоевание волшебной подруги.

МИСТЕРИЯ, ОБРАЗ, ОБРЯДЫ

Собственно точке Купалы в славянской традиции предшествует период вторых Русалий — буйство силы уже не девичьей, но женской, творящей и убивающей одновременно. Интересна зеркальность окрутнических обрядов Летнего и Зимнего Солнцестояния. В период перед Купалой буйствуют и играют женские разрушительные оборотнические силы — наиболее полно представленные праздниками Русалий: период, когда мужчинам на полном серьёзе лучше держаться подальше от буйствующей магической женской девичьей силы, которая может об это время проявиться у любой бабы вне зависимости от ее семейного положения. Перед Колядой, напротив, буйствуют мужики — ряженые и окрутники. На пиковых точках года и сама грань миров истончается, и понятно отождествление людьми себя с иномирцами — волохатыми и мохнатыми «гостями из леса», жестокими в своей женственности полевыми и речными «сестрами».

Это время — конец мая или начало июня, время полного распускания зелени, полный расцвет и наивысшая точка Весны — время прощания с ней и встречи Лета. И почитаются в эти дни особенно духи Весны, женоименные и ликом прекрасные — сама Мать-Сыра Земля, спутницы ее — Русалии, Берегини — духи, совершающие пробуждение Земли и созревание всего растущего, и царица их — Леля, вечно юная, сама Весна-Красна. Обряды русальных дней обращены к стихиям, в которых в эти дни сила явлена наиболее, — к распустившейся зелени, утренней росе, живой воде родников и колодцев.

Русалии — духи росы, могучие, но приятные видом и мягкие нравом. Великие Русалии, числом тридесять, служат самой Великой Матери. Большую часть года они проводят в царстве Белого Света, где Мать варит их в волшебном котле, возвращая, возрождая их юность, красоту и чудесную силу. Когда земля освобождается от снега и настает пора появиться первой зелени, русалии в облике птиц с девичьими головами прилетают на землю. Они могут показаться и в облике птиц, на которых прилетает Весна. Из своей светлой страны они приносят в роге медвяную росу с ветвей Древа Жизни, русу — свет, разливают ее на поля, заботятся об опылении цветов, сообщают живительную силу бегущей воде ключей и потоков. Кроме этих Великих, Небесных Русалий есть бесчисленные «русалки», что живут в каждом месте, храня его, за что и почитаются Берегинями. Местом их жительства называют то речной или озерный берег, то саму воду, то поле, то лес, но всегда — место, где есть вода и зелень. Самые сильные из них — озерные девы. Где они живут, когда вода замерзает, — о сем мало кому ведомо.

Выливая свою живительную росу, русалии вызывают расцвет и созревание всей Природы. Их дело совершилось — Природа доспела, теперь она способна к оплодотворению. Само диво зарождении новой жизни связано со скорым приходом новой силы—мужского начала, которое до сей поры тоже доспевало своим чередом, но до времени к действу, которое творят Русалии, ему путь закрыт. Свою дивно–девственную работу девы–Берегини тщательно берегут от преждевременного вторжения со стороны, пока не достигнет Земля полной зрелости. Этот долгожданный миг наступит на Купалу, когда к магии Зелени и Воды прибавится магия Солнца и Огня, когда вся Природа торжествует Венец жаркого и плодоносной) Лета. Русальные дни — дни последнего ожидания перед скорым брачным торжеством.

Леля и Русалии — покровители и подмога всем юным девам, тем, кто внутри себя творит то же волшебство, что и Русалии на зеленых заклинания, завивают в нее Русалии лучи лунного света, звонкие жилы родников, струи растительных соков. Не от того ли завивания иное имя их — Вилы? Русалии хранят и тайны исцеления — немало известно сказов разных народов, в которых люди получили искусство лечения от русалок и других обитателей вод.

Понимание Купалы как праздника плодородия и смерти одновременно, как торжество неразрывного союза сих двух начал проявляется не только в северной Традиции, но и в обрядах других индоевропейских семей. «Шестой день таргелиона» — день, когда Аполлону приносили в жертву людей и первые плоды. Жертва плодами дала название месяцу (Таргелос — «хлеб из первого помола», в теплой Греции поспевает ранее, чем на севере Европы), человеческая жертва состояла из мужчины и женщины, шеи которых украшали гирляндами смокв, «фаллического» плода.

Три дня вокруг Троицы поляки еще в XVI‑XVII веках почитали Ладо, Илели и Ясса, в коих узнаются Лада–Лето, мать всего живого, и ее дети: Леля — дева, весна, цветение и Ящер — тьма, подземье, смерть.

В Польше же Янов день отмечается «Волчьим карнавалом». Подробности сего обряда нам пока неизвестны, но привлекает внимание то, что схожим действом отмечены в этих краях оба Солнцестояния — и летнее, и зимнее. Волк, некогда бывший священным зверем Аполлона в земле Греческой, почитался спутником ясного Ярилы и в землях славянских. Кто Ивана–Царевича к невесте–красе на себе вытащил — ив прямом, и в переносном смысле?

Славянская обрядность

Купала — своего рода рубеж между весенним, цветущим, и летним, плодовым, скупым на буйные игры обрядовыми циклами. Окончанием весенней полосы, проводами Лели–Весны на Руси повсеместно становится Троица, вернее, неделя после нее, известная как Русальная неделя.

С этого времени прекращаются весенние игры, такие, как «Горелки», «Уточки» и т. п.

Русалия, как всякая красавица, очаровательна, но и опасна. Она, как покровитель девичьей юности, хранит самые волшебные начала надлежащего девам ведания. Но берегись — она не столько передает его, сколько устраивает довольно строгие испытания. Часто русалия, сидящая на березе или играющая на речном берегу, загадывает загадки «девкам-семилеткам». В этих загадках сокрыто самое необходимое для жизни в нашем мире. Не нашедшейся, что ответить, или поддавшейся на лукавый обман, может прийтись туго.

Опасна она и для случайно встретившегося парня, который может нежданно-негаданно испытать всю силу ее очарования. Из-за этого! по деревням, особенно среди тех, кто не был уверен в своей стойкости против такого испытания, к русалиям, русалкам, малкам относились настороженно и с опаской, хотя и не могли не признать важность их деяния для будущего урожая и счастливой жизни. Как только Русальное время проходит, беспокойную соседку стараются проверить как можно дальше.

Так же, подобно Великим Русалиям древних сказаний и их близкой родне — бесчисленным русалкам, на ветвях сидящим бледным девам народных быличек, шаловливым, но чарующе-печальным обитательницам речных берегов и перекрестков дорог, вели себя и дочери славянские, удаляясь в березовую рощу, на пригорок, для «семицких» хороводов и только к этим дням приуроченных игрищ. Мужеский пол, дети и даже девочки, не достигшие возраста невесты, в этих собраниях участия не принимали. Только в самое последнее время, когда благополучно забылось все, что можно было сокрыть, и осталось одно веселье по случаю весны, Троицкие игрища становятся совместными.

Мужам в эти дни есть свое дело-деяние. Их сила до Солнцеворота скрыта как бы под землей — во дни буйства русалок мужскому началу остается «черная работа», связанная с движением подземных вод и течению соков по корням растений. Сии праздники ознаменованы для мужей почитанием Стрибога — Неба и Дажьбога — Света, от которых приходит Погода, и потому зависит созревание полей и иных природных даров. Но наипаче чтили Вещего Стража подземного мира, в Землю — жилище которого — на сохранение отдана судьба рода, в семени заключенная. Он, Вещий, во всякий облик обращается, не чужд был ему и женский образ, посему и надеются люди на него как на защиту от разгулявшихся шалуний. Особыми обрядами чтили в эти дни его «прибога» — проявления, Семаргла — Дива, духа вечного преображения, стража подземных вод, он же Переплут — хранитель переплетающихся корней растений, податель урожая, к которому обращались также и в дни первых плодов. Этот дух — не из тех, кто обращает взоры в небесную высь, но весьма почитаем за свой труд, наиважнейший в земном цикле — круговороте смертей и возрождений. Хотя и долю отчуждения, с которой связано пребывание в «темном» подземном мире, он тоже принимает на себя. Оттого служба духу превращений связана с «выворотом», с некоторым отказом от ряда человеческого бытия. В честь Переплута ставились капи из дивно переплетенных корней, подобных извитому в пляске подземному зверю, ибо нет сильнее образа, чем созданный самой Природой. Его силою танцевали свое «многовертимое плясание» русальцы. Чародейство русальских дружин, южными нашими братьями сохраненное, так же жестко ограничено мужским кругом, как семицкие игры Руси — кругом девичьим, но происходит публично, на глазах у всей общины, которая постепенно вовлекается в танец. Посетить русальские игры считается необходимым, чтобы народ был здоров и телом и духом, чтобы родили поля.

Проводы Весны обставляются массовым обрядовым действием, в котором принимают участие совместно молодежь и люди более зрелого возраста, верховодят в нем женщины. В каждой местности оно происходит по-своему, общим для всех них остается образ некого растительного божества, которое провожают где добром, где изгнанием с жесткими колотушками — за черту-границу обитания. Основных способов по Руси известно два. Первый из них — «Похороны (или проводы) русалки» — Костромы, Моромы, Махони, Хоботьи Аксеновны, реже мужеименного Макарушки или Костру- боньки — шествие ряженых с травяной куклой, которую выносят за пределы деревни и либо разрывают на части на поле, либо топят в реке. Даже если хоронят «мужика», то женская сила все равно присутствует — он либо принял смерть от воды, утонул, либо находит в воде последнее пристанище. В этой игре покойница может быть представлена живым человеком — тогда чаще всего она оживает и гоняется за теми, кто ее хоронил и оплакивал. Такие игры известны ныне лучше всего, сохраненные даже в «детском фольклоре». Либо изготовляется чучело из соломы и тряпиц — тогда его торжественно несут в реку или на поле, где и разрывают на части. В этом разе умерщвленное — отправленное в иной мир — растительное божество тоже воскреснет, уже не в образе чучела, а со временем — в плодоносящих колосьях на поле.

В народном представлении русалка, дух растущей зелени, принадлежит обеим этим стихиям, ее дом может быть и в зелени, и в воде, но всегда — вдали от жилья. Разбросанные по полю части русалки сообщают ее силу земле-кормилице на грядущее лето и на все последующие. Чем шире разбросаны части по полю, тем лучше будет урожай.

Второй широко известный обряд — «Изгнание русалок», мистериальная битва парней и ряженых русалками девиц (реже — погоня и тех и других за одной из девушек, которой роль русалки достается за красоту или по жребию). Ино-где битва ведется за травяную pycaлку, которую также разрывают на полях.

О мирных девичьих обрядах — завивании березки, кумлении, плетении кукушки и других — каждый да прочитает сам, о них написано немало.

Отражением сих обрядов является игра «Кострома», версий у которой много, но венчают ее всегда смерть и похороны. Обряд похорон русалки в некоторых местах так и именуется — похороны Костромы, а сроки его — или первое воскресенье после Троицы, или сам канун Иванова дня.

Собственно день Солнцестояния даже в усеченной крестьянской традиции может сопровождаться красивыми и сложными обрядами, независимо от прихотей церковного календаря. Так, в Белозерском уезде записан малоизвестный обряд «прощания с Весной» — большое веселье: дарят друг друга крашеными яйцами, как на Великдень, молодежь обоего пола качается на больших, человек на 20, качелях.

К вечеру, на закате, вся молодежь с цветами и песнями идет сначг ла вдоль деревни, потом вокруг деревни (в какую сторону?), наконец — на самый край деревенского поля. Как только скроется Солнце, все становятся в круг на колени и кланяются в землю со словами: «Прощай, Весна-Красна! Ворочайся скорей опять!» Затем идут на реку, где в сумерках поют весенние песни, водят хоровод, в последний раз в году бегают в горелки.

Классические «огненные» составляющие купальского обряда, сохраненные, прежде всего, западными славянами, а из восточных — украинцами и белорусами:

— Костры на горах, через которые прыгают поодиночке и парами;

— Огненное колесо, которое зажигается от костра и скатывается с горы в реку;

— Сожжение куклы из травы, которая носит имя Мара, и сродные с ним. Упоминаются и случаи, когда сжигалась пара кукол — он и она.

В костер бросали также разные травы со словами: «Да сгорят с этим зельем и все мои беды!»

Пастухи обходили с факелами коровьи и овечьи закуты, а на Балканах — девушки с факелами обходили поля. Угольки от купальского костра — самый сильный оберег для дома и двора на весь год.

Непременная часть Купалы — обряды, связанные с травами и зеленью. Зеленью украшают себя, плетут венки, подпоясываются, из зелени строят шалаш, в котором сидит куколка — символ праздника. Из зелени варят зелье, коим кропят окрестности жилья. Зеленью и цветами украшается «Иванова дева», которая с танцами обходит вокруг села и непременно танцует у каждого колодца (обычай болгар).

Купальское деревце по имени Мара или Марена — украшенная березка. Под нее иногда сажают куколку — «Купало», уже мужского рода. Примечательно, что на Руси обряды вокруг березки связаны с зелеными святками, купальское деревце — украинский обычай. Дерево вместе с куколкой бросают в воду со словами: «Плыви, Купало, за водою!», частички деревца девушки уносят домой на огороды.

Сведущие люди на Купалу собирали травы для целебных составов и волшбы, юные девы составляли венок из девяти или двенадцати трав — такой венок, надетый на голову перед игрищем, помогал найти своего избранника и не ошибиться. Игр с венками известно множество. Как примеры: венки перебрасывают друг другу через костер, или через шеренгу парней, которые пытаются их поймать, венки отдаются на жребий — парень вынимает, не глядя, один из них, а владелица выкупает его танцем. В воде топят куколку, в воду скатывают огненные колеса, а то и колесницу — передний мост от старой телеги, на котором сидит травяная куколка. По воде пускают плотик с горящим костром. Дева погружается в воду — в праздничной одежде, а то и в одних цветах (Рыбаков). Вода провозвещает судьбу девы отдают ей венки, непременно с горящими на них свечками.

Воду, дождь, потоки Силы, льющейся с неба, знаменуют развевающиеся волосы плясуний, которые весь год носят тщательно убранными, а мужние жены еще и покрытыми, копят силу для главного таинства в году.

На Купалу поутру Солнце «играет», поднимаясь над горизонтом, вновь спускается вниз, приобретает вид вертящегося колеса с изогнутыми спицами. Купальская роса обладает целебной силой для тех, кто не страшится в эту колдовскую ночь выйти за околицу. В ней омывалась не только разгоряченная ночным игрищем молодежь, но и люди пожилого возраста, для которых купания в реке и пускание венков остались в прошлом. На Купалу (в иных местах несколько позже — на Петров день) старики проводили ночь у костра на возвышенном месте, а поутру встречали рассвет.

По традиции, в Приложениях нами представлен болсс подробный фольклорный материал, описывающий основные песни и игры Купальского празднования. Этот материал подбирался в разнос время для проведения праздника Купалы в Доме Ясеня и дружественных славянских общинах. В наши дни праздник Купалы становится главным общим праздником славянского родноверия, на который съезжаются гости и единомышленники из самых дальних краев. Обрядовое содержание Купалы настолько объемно, что даже краткие отчеты об этих общих праздниках занимают несколько страниц. Праздник продолжается по нескольку дней и приближается тем самым к тому образу Купальского празднества, каким его видели наши предки — мистерией совоКУПного торжества Природы, Людей и Богов.

Кельтская обрядность

Про кельтские обряды летнего Солнцестояния, как и говорилось, известно немного. У кельтов, как и у славян, на Купалу зажигаются высокие костры на холмах с наветренной стороны деревень и пастбищ, чтобы ритуальный огонь «омывал» людские посевы и поселения. Скатывается с гор огненное колесо, символизируя поворот года, горящие головни раскручиваются на концах цепей, горящие бочки скатываются с холмов или катаются по улицам. Зажженные факелы посолонь обносятся вкруг домов, садов и полей для обеспечения хорошей годовой удачи.

Обрядность балтов

Rasa, праздник Рос — центральный праздник года и самый любимый праздник литовцев. Утром после ночи Rasa, как говорят литовцы, танцует само Солнце. Как и латышская Лига, по сию пору праздник празднуется очень широко; в день Лиги все латышские семьи, живущие на земле, покидают свои дома и всю ночь жгут костры, пируя и веселясь. Литовцы празднуют Росы с середины по конец июня, в течение двух недель вокруг Летнего Солнцестояния.

Как явствует из названия, многие из обрядов праздника связаны с росой. Роса купальского утра целебна и волшебна. Ею умываются, очищая душу и тело на весь год. Молодые девушки, умывшись утренней росой, снова ложатся спать, чтобы во сне увидеть суженого. Ночной и утренней росой пропитывают одежду, которая сохраняет на весь год очищающие и целебные свойства. Умывшийся утренней росой с соответствующими ритуалами будет не подвержен ведьмовским козням и сможет видеть сквозь морок.

Вечером и в ночь Rasa целебные травы находятся на пике своей магической силы, поэтому женщины посвящают вечер ритуалу сбора трав (kupoliauti).

Kupole, купальский шест (наш Купалец) рубится с расстроенной верхушкой, представляющей из себя стилизованную руну божественней защиты — альгис; три ветви Купальца соответствуют Солнцу, Месяцу и Звезде. Незамужние девушки гадают на суженого, Поворачиваясь к столбу спиной и кидая свой венок, пока он не зацепится за верхушку; сколько раз придется кидать, столько лет пройдет до свадьбы.

Со времен пруссов Kupole было принято украшать цветами, зеленью и цветными лентами и ставить в углу поля, неподалёку от того места, где растет рожь — священная для литовцев зерновая культура. Если среди зелени, украшающей Kupole, будут листья папоротника, он сможет отгонять ведьм.

Венки на Rasa плетут все, женщины — из целебных трав и цветов, мужчины — из дубовых листьев. Днем их носят на голове, ночью относят к рекам и лесным озерам и пускают на воду, украсив свечами; поплывшие рядом венки символизируют то, что двое в скором времени поженятся.

Из грех палок, верхняя из которых украшается зеленью, складывают ворота, в которые под приветственную песнь проходят все участвующие в ритуале. С одного конца ворот стоят девки, с другого — парни и приветствуют входящих песней.

На Rasa на закате солнца огонь заливается водой, а затем возжигается вновь. Молодожены уносят новый, очищенный огонь в свои дома. Со склонов холмов скатываются горящие огненные «солнечные колёса».

В полночь в полной тишине в глуши лесной парни и девки ищут таинственный цветок папоротника — огонь могущественного Громовержца–Перкунаса.

Шумной толпой ходят благословлять ржаные поля, из ржаной соломы собирают кукол, которые затем сгорят в костре Rasa.

Под специальные «качальные» песни радостные участники праздника качаются на качелях, «празднуя между небесами и землей».

Пир, в котором основу составляют пиво и блюда из сыра и яиц, длится всю ночь, и все радостно встречают новый рассвет, возглашая гимны пляшущей матери Солнцу.

ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ. ГЛАЗ БУРИ

(М. Грашина. «Волчья воля»)

Руна лагуз и солнечный свет.

Я теку сквозь тебя, как река.

В неподвижности сонного дня открывая свой путь золотым берегам.

Руна ейваз и шаг через грань.

Восьминогий прыжок в пустоту.

Я не вижу преград на пути, я соломинкой путь через бездну кладу.

Ввысь — то же, что и вниз — только свет и поток.

Важен только шаг, непорочен исток.

Меч в твоих руках, а в моих —

Только нить, путеводная нить.

Не оглядываясь вспять — я теку, и меня не остановить…

Ты — тягучая песня воды.

Я — восторженный лепет огня.

Я — не путь, ты — не выход: ты — призрачный дым,

и ты тоже течешь сквозь меня…

Мы — не порознь: мы узел судьбы.

Мы — не вместе, мы просто поём.

Ты поднимешься вновь из глубин, и в тебе —

может быть — прозвучим мы вдвоем.

Взять — то же, что и дать, и, как прежде — ничья.

Струями воды пыл насытить огня.

Праздные слова — не мои, Я — лишь нить,

путь следящая нить,

Не загадывая боле — бегу, и меня не остановить…

Две сплетенные песни стихий.

Два ключа в нотном стане Богов.

Коли хочешь, дописывай нас, как стихи — как людей,

как друзей, как врагов…

Ты — всего лишь выходишь вовне,

Я — всего лишь учусь не желать.

Не насиловать волей своей — просто течь,

не вести, не бороться, не звать…

Мир — тот же, что и раньше, но равно другой…

Двери не нужны — мы ведь стали рекой.

Глаз твоих озера подернула Мгла…

Я же просто смогла,

Не оглядываясь вспять, наконец‑то позволить тебе

быть Собой…

Москва, 12—05—08.

ПРИЛОЖЕНИЯ К ГЛАВЕ 7

«Купала»

(И. Черкасов (Велеслав) — М. Грашина.

Песня группы «Календарь»)

Зачин

Разыдись, темно,

Разгорись, добро,

Засверкай светло,

Солнце красное.

Основная тема

Ярким пламенем костры — ой, Купала, ой, Купала,

Силой солнца зажжены — ой, Купала, ой, Купала,

Ходим, водим хоровод — ой, Купала, ой, Купала,

С песнями по солнцу ход — ой, Купала, ой, Купала,

Вскинул голову козел — ой, Купала, ой, Купала,

Каждый рог длинен, остер — ой, Купала, ой, Купала,

Его кудри мягче льна — ой, Купала, ой, Купала,

И в колосьях борода — ой, Купала, ой, Купала,

По полям туман плывет — ой, Купала, ой, Купала,

По земле козел идет — ой, Купала, ой, Купала,

Слава матушке–земле — ой, Купала, ой, Купала,

Слава козьей бороде — ой, Купала, ой, Купала.

2-я тема (конец)

Как подымемся мы на горы высокие,

Как запалим огни да зело горючие,

Как покатим колеса с холма да огненны,

Огненны те колеса в воды бегучие,

Так и солнышко с нами в гору подымется,

Так потом под ту гору, красное, скатится.

Летние песни

(Литературные песни авторства Добромира)

Слово на Купалу

Сегодня у нас, люди добрые, Купала,

А кто сделал что — пропало!

Сей день нам не сеяти, не жати,

А песни пети, да меды–пиво пити,

Честну Купалу славити!

А поднимемося на горы высокие,

А запалимо огни горючие,

Да скатимо огненны колеса в воды бегучие,

Яко Солнце Красно на горку подымается,

А заутре ему снова под горку катитися.

Славна буди вовеки,

Матушка Сыра Земля,

Славна буди и ты, Государыня Вода,

А наипаче славно буди

Солнце Красное! Гой!

Гой ты еси, Мати Сыра Земля,

Буди вовек жирна, буди вовек щедра,

Зароди ты нам жита–пшеницы,

И всякого корения и рощения,

Раствори ты, Мати сыра Земля,

Свои пади, холмы и перепутия,

Открой нам свои клады заветные —

Силу древнюю, велимощную,

Что дороже всякого злата и сребра!

Чтобы нам, детям твоим, по добру жити,

В доме ладити, детей родити,

Тебя, Мати, всяким делом славити! Гой!

Гой ты еси, Государыня Вода!

Како бежишь ты, без кону, без преграды,

Путями небесными, земными и подземными,

Тако приходи и на наши нивы и луга,

Пропета песнь твою певучую,

Да прилетят по ней девы ясны из светлыя стороны,

Да принесут они в розех росы медвяные,

Во полную силу всем травам, злаком и былию!

А пойдут во темну ночь жены вещие

Браги по рошениям и лугам травы волшебные,

Буйным ветром на усмирение,

Туту колосу на созревание,

А всей честной громаде во здравие,

Да во силу велию! Гой!

Гой ты, Свете наш да Силушка,

Наше Солнышко Красное!

Как восстанешь ты, пробудишься

Во своем златоверхом тереме,

Как расчешешь ты частым гребнем

Твои кудри свето–русые,

Как выведешь на зелен луг

Твоего Коня белогрива,

Как поскачешь по зеленым по лугам

Ко высокой горе, что всем горам мати.

Распусти по земле лучи твои ясные,

Кликни звонким кличем на четыре стороны,

Да отзовутся ему все духи земные,

А русичи — внуки твои — да пробудятся,

На холмы высоки поднимутся

Под лучами твоими светлыми! Гой!

Чистым–чиста вода студеная,

Сильным–сильна трава купальская,

Щедрым–щедра земля–матушка,

А светлым–светло и трисветло Солнце наше Красное. Ему и слава вовеки! Гой!

Песнь Летнего Солнцестояния

Солнце на закате, ночка на утрате.

За семью реками стану я на камень —

Бел–горюч камень не обнять руками,

На четыре ветра, не дождусь рассвета.

Тропки неприметной на берег заветный

Не увидит око во траве высокой.

Нивы колосисты, ночи голосисты,

Водяные песни не стоят на месте.

Прилетите, сестры, разложите костры,

Распустите косы, отпустите росы.

Завивают Вилушки водяные жилушки,

Льют росы медовые на травы шелковые.

Солнечная Дева, приходи ко Древу!

Расчесали Дивы зеленые гривы.

Огонь разгорится, Земля отворится,

Приходи из сказки на волшебны пляски!

Купалина ночка мала, не велика,

Не велика, мала, и я‑то не спала,

И я‑то не спала, на ниве плясала,

Заплетала травы для чаровной стравы…

Огненного цвета волосы у Лета,

Перевьем венки мы травами речными,

Зеленая нива примет нашу силу,

Волны звонкой речки свяжут нас навечно…

Огненные смерчи на рассвете меркли,

Лазореву чашу золотом окрашу.

Дева–Зареница, пусти колесницу,

Проложи дорогу Солнечному Богу!

По полям зеленым Конь бежит со звоном,

Раствори оконца да на встречу Солнца!

Летний костер. Литературное описание.

(Туве Янсон. «Опасное лето»)

—Как удивительно, что все разрешается! —воскликнула Филифьенка. — Ну и ночь! А не сжечь ли нам эти таблички? Неустроить ли из них праздничный костер и не поплясать ли вокруг него, пока все не сгорит?

И летний костер запылал! Огонь с ревом набрасывался на таблички с надписями «ЗАПРЕЩАЕТСЯ ПЕТЬ», «ЗАПРЕЩАЕТСЯ СОБИРАТЬ ЦВЕТЫ!», «ЗАПРЕЩАЕТСЯ СИДЕТЬ НА ТРАВЕ!».

Огонь, весело потрескивая, пожирал большие черные буквы, и снопы искр взметались к бледному ночному небу. Густой дым клубами вился над полями и белыми коврами повисал в воздухе. Фили- фьонка запела. Она разгребала веткой горящие угли и танцевала у костра на своих худущих ногах.

— Никаких дядюшек! Никаких тетушек! Никогда, никогда! Вимбели–бамбели–бю!

Муми–тролль и фрекен Снорк сидели рядом, любуясь костром.

— Как ты думаешь, что делает в эту минуту моя мама? — спросил Муми–тролль.

— Конечно, празднует, — ответила фрекен Снорк.

Таблички горели, и к небу взлетали фейерверки искр, а Фили–фьонка кричала:

— Ура!

— Я скоро усну, — признался Муми–тролль. — Значит, нужно собрать девять разных цветочков?

— Девять, — подтвердила фрекен Снорк. — И поклянись, что не произнесешь ни слова.

Муми–тролль торжественно кивнул головой. Он сделал несколько выразительных жестов, означавших «спокойной ночи, увидимся завтра утром», и зашлепал по мокрой от росы траве.

— Я тоже хочу собирать цветы, — сказала Филифьонка. Она выскочила прямо из дыма, вся в саже, но довольная. — Я тоже хочу с вами ворожить. Сколько ты знаешь колдовских заклинаний?

— Я знаю одно страшное колдовство, которым занимаются в ночь летнего Солнцестояния, — прошептала фрекен Снорк. — Это колдовство такое страшное, что у него даже нет названия.

— Сегодня ночью я способна на что угодно, — заявила Филифьонка и горделиво зазвенела колокольчиком.

Фрекен Снорк огляделась по сторонам.

Затем она наклонилась вперед и прошептала Филифьонке в самое ухо:

— Сначала надо обернуться семь раз вокруг себя, бормоча заклинание и стуча ногами по земле. Затем надо, пятясь, дойти до колодца и заглянуть в него. И тогда можно увидеть в воде своего суженого, ну, того, на ком ты женишься!

— А как его оттуда вытащить? — спросила потрясенная Филифьонка.

— Фу ты, там же только его лицо, — пояснила фрекен Снорк. — Лишь его отражение! Но сначала надо собрать девять разных цветочков. Раз, два, три! И если ты скажешь сейчас хоть слово, ты никогда не выйдешь замуж!

Костер медленно угасал, превращаясь в тлеющие угли, над полями начал носиться утренний ветерок, а фрекен Снорк и Филифьонка все собирали свои волшебные букеты. Иногда они посматривали друг на друга и смеялись, потому что это не запрещалось. Вдруг они увидели колодец.

Филифьонка пошевелила ушами.

Фрекен Снорк кивнула. От страха у нее побелела мордочка. Они принялись что‑то бормотать и выписывать круги, притоптывая ногами. Седьмой круг был самым долгим, потому что теперь им стало по–настоящему жутко. Но если уж начал ворожить в ночь на Иванов день, то надо продолжать, а то еще неизвестно, чем все кончится.

С бьющимся сердцем, пятясь, подошли они к колодцу и остановились.

Фрекен Снорк взяла Филифьонку за лапу.

Солнечная полоска на востоке стала шире, а дым от костра окрасился в нежный розовый цвет.

Быстро обернувшись, они поглядели в воду.

Они увидели самих себя, край колодца и посветлевшее небо.

Дрожа, они стали ждать. Они ждали долго.

И вдруг — нет, даже страшно сказать! — вдруг они увидели, как громадная голова вынырнула рядом с их отражением в воде. Голова какого‑то хемуля!

То был злой и ужасно уродливый хемуль в полицейской фуражке!

Купальские песни

(Из собрания общин «Коляда Вятичей» и «Родолюбие»)

Как на Купалу рано Солнце играе,

Рано солнце играе — на добрые годы,

На добрые годы — на теплые росы,

На теплые росы — на хлебы–урожаи,

На хлебы–урожаи!

Шла Купала — селом, селом.

Глаза закрывала — пером, пером.

Витала хлопцев — челом, челом.

Плела веночки — шелком, шелком.

В ночи светила — огнем, огнем.

Слыла Купала — теплом, теплом.

Славу Купале — поем, поем!

Сегодня у нас Купала — гой!

Сами боги огонь распалили — гой!

И всех духов к себе созывали — гой!

Только нету Ярилы с Купалою — гой!

Пошел Ярило огонь класть — гой!

Пошла Купала жито смотреть — гой!

Чье жито лучшее — гой!

Тому пиво варить — сынов женить — гой!

Тому горелку гнать, дочек выдавать — гой!

Купала, Купала, где ты зимовала?

Летовала во лесу, зимовала во кресу.

Купаленка зелена, головушка золота.

Сия песня, как и четыре ниже следующих, взяты в благословенном 1996 году из сборника «Календарная и обрядовая поэзия сибиряков» и пелись на самодельный напев.

Купальная ночка мала невеличка,

Невеличка мала, и я‑то не спала,

И я‑то не спала, златы ключи брала,

Зорю размыкала, росу отпускала,

Роса медовая, трава шелковая.

Как на траве поутру Разыгрался белый конь,

Разбил камень копытом,

Во том камне ядра нет,

Так у парней правды нет,

А в орехе ядро есть,

Так у девок правда есть.

Ой, на Купалу, на Купалу,

Там ластовочка купалась,

Там ластовочка купалась,

На бережочку сушилась,

На бережочку сушилась,

Красна девица журилась:

Было лето ти не было,

Мати на улку не пускала,

Мати на улку не пускала,

Златым ключом комнату замыкала.

Приехала Купаленка

На семидесяти тележеньках,

Привезла нам Купаленка

Добра и здоровья,

Богатства и почести.

Купаленка, Купаленка,

Ночка маленька.

И я молода‑то ночь не спала,

Ночь не спала — вышивала, вышивала.

Кабы я знала, что старому —

Вышивала бы крапивою,

Выстрочала бы жагучакою.

Купаленка, Купаленка,

Ночка маленька.

И я молода‑то ночь не спала,

Ночь не спала — вышивала, вышивала.

Кабы я знала, что молодому,

Вышивала бы черным шелком,

Выстрочала балхавицею.

А напевы сибирских песен не у них ли в архиве сыщутся?

Пойдем, девки, лугом, пойдем, девки, лугом.

Сорвем цветов много, сорвем цветов много.

Совьем венков много, совьем венков много.

А кто наш паночек, а кто наш паночек?

А вот наш паночек, а вот наш паночек.

Купи у нас веночек, купи у нас веночек.

Мы дорого не просим, мы дорого не просим —

Бутылку горелки, бутылку горелки,

Да сыр на тарелке, да сыр на тарелке.

Сия песня пелась в свое время «Купалою», а есть она на кассете «Музыкальный фольклор Западной России».

Сегодня, девочки, Купала,

А кто сделал что — пропало!

Выйди, выйди, молодица,

Выйди, выйди, молодая,

Вынеси нам сыра с маслом,

Сыра с маслом на тарелке,

А горелки в бутылке,

А мы дадим — Купаленке.

Купаленка зеленая,

Да цветочки — розовые,

А мы сами — молодые.

Марья Ивана в поле звала.

Пойдем, Иван, по межам ходить,

По межам ходить — жито радить.

Роди, боги, жито густо,

Жито густо, ядренисто,

Ядренисто, колосисто,

Ядро с ведро, колос с берно.

Пойдем, девки, около жита,

Не увидим ли коня вороного

Или хлопчика молодого.

Если коня — ловить буд. м,

А если хлопчика — женить будем!

Девки, бабы — на Купальну,

Ладо, Ладо, на Купальну!

Ой, кто не выйдет на Купальну,

Ой, тот будет пень–колода,

Ладо, Ладо, пень–колода.

А кто выйдет на Купальну,

А тот будет бел–береза,

Ладо, Ладо, бел–береза.

Кто‑кто на Купалу иде,

Да вкусное несе?

А кто не вынесет,

С кровати не вылезет,

Лежи тот пень–колодою,

Лежи колодой дубовою.

Как на Купалу Солнце играло

— Ходил чижик по улице.

Ходил чижик по улице

— Сбирал девок на Купалье.

Сбирал девок на Купалье

— Молодушек на гулянье.

А девочек венки вить

— Молодушек шапки шить.

А у девочек своя воля

— У молодушек дитя мало.

А девочек венки вить

— А ребятам шапки бить.

А у девочек своя воля

— А ребятам того боле.

Ой, на Ивана,

Та и на Купало Девки гадали,

Венки кидали.

Ой, кидли в воду,

В воду быструю:

— Скажи, Черемоша,

Про жизнь молодую.

С кем, Черемоша,

Век вековати,

Кого, Черемоша,

Любым называти?

Довго ль я жити,

Довго ль я буду —

Неси, Черемоша, венок,

Не дай потонути!

Ой, рано, на Ивана

— Пошел Ваня по коника рано,

— Ой рано, на Ивана.

Ой, рано, на Ивана

— Ведьма Ваню в лесе поймала,

— Ой, рано, на Ивана.

Ой, рано, на Ивана

— Ведьма Ваню зрезала в капусту,

— Ой, рано, на Ивана.

Ой, рано, на Ивана

— Ведьма Ваню сварила в горшочку,

— Ой, рано, на Ивана.

Ой, рано, на Ивана

— Ведьма татей в гости звала,

— Ой, рано, на Ивана.

Ой, рано, на Ивана

— Ведьма татей Ваней угощала,

— Ой, рано, на Ивана.

Ой, рано, на Ивана

— Мамка Ваню в лесе искала,

— Ой, рано, на Ивана.

Ой, рано, на Ивана

— Мамка Ваню жалко рыдала,

— Ой, рано, на Ивана.

Ой, на дорози, да на перевози,

— Ой, вино мое, мое зеленое.

Вырос, вырос, овес зелененький,

— Ой, вино мое, мое зеленое.

Разгулялся коник вороненысий,

— Ой, вино мое, мое зеленое.

Потоптал овес зелененький,

— Ой, вино мое, мое зеленое.

Вышел, выбег сличный паничек,

— Ой, вино мое, мое зеленое.

Сличный паничек, паничек Каличек,

— Ой, вино мое, мое зеленое.

Що ж ты, коник, так разгулялся?

— Ой, вино мое, мое зеленое.

Разгулялся, ловиться не дался?

— Ой, вино мое, мое зеленое.

А я тебе, коник, так споймаю,

— Ой, вино мое, мое зеленое.

Так споймаю та и зануздаю,

— Ой, вино мое, мое зеленое.

Зануздаю та и оседлаю,

— Ой, вино мое, мое зеленое.

Оседлаю та и поеду,

— Ой, вино мое, мое зеленое.

Та и поеду в чужую земочку,

— Ой, вино мое, мое зеленое.

В чужую земочку, та и по девочку!

— Ой, вино мое, мое зеленое.

Сии две песни пелись на Куполе «Белым Камнем», а взяты они со свежей сибирской записи, еще даже, похоже, не опубликованной.

Ниже приведены тексты еще трех фольклорных песен, которые наши друзья из общины «Родолюбие», несколько адаптировавшие измененный поздней христианизацией вариант, используют в качестве ритуальных на празднике Купалы.

На вторые Русалии

Во поле, поле конюшок свища.

Ой, Люли, конюшок сви.

Конюшок свища, трех коней ища.

Ой, люли, трех коней и.

Трех конечиков, трех вороненьких.

Ой, люли, трех вороне.

Трех вороненьких, полудёненьких.

Ой, люли, полудёне.

А что первый конь ё во лбу звезда.

Ой, люли, ё во лбу звя.

У друга коня колесом грива.

Ой, люли, колесом гри.

У третья коня комком копытя.

Ой, люли, комком копы.

Ё во лбу звезда — то Ярилин конь.

Ой, люли, то Ярила.

Колесом грива — то Перунов конь.

Ой, люли, то Перуна.

Комком копытя — то Велесов конь.

Ой, люли, о Велеса.

Ярила едет — Лелечку везё.

Ой, люли, Лелечку вя.

А Перун еде — Ладушку везё.

Ой, люли, Ладушку вя.

А Велес еде — Макошу везё.

Ой, люли, Макошу вя.

На прохождение в ворота

Сыпь, сыпь пшеницу в новые корытца,

Кормите коней в велику дорогу.

Кормите коней в велику дорогу,

Бо на той дороге трое ворот новых.

Бо на той дороге трое ворот новых;

Первые ворота — где Сонико всходит,

Первые ворота — где Сонико всходит,

Другие ворота — где Месячек светит,

Другие ворота — где Месячек светит,

Третие ворота — где Ярило едет.

Где Сонико всходит, тепленько будет,

Где Месячек светит, видненько будет,

Где Месячек светит, видненько будет,

Где Ярило едет, веселенько будет.

На Купальский хоровод, или возжжение огня

У нас сегодня Купала, то‑то–то.

Не девка огонь клала, то‑то–то.

Сварог огонь раскладал, то‑то–то.

Всех богов до себя звал, то‑то–то.

Звал Купала Перуна: то‑то–то.

«Ты приди до нас, Перун, то‑то–то.

Поглядеть на Купаля», то‑то–то.

«Нету мочи Купаля, то‑то–то.

Эту ночку мне не спать, то‑то–то.

Надо жито соглядать, то‑то–то.

Чтоб змея не ломала, то‑то–то.

Коренья не копала», то‑то–то.

Материалы к Русалиям 2000 г.

(Из материалов общин «Родолюбие», «Коляда Вятичей»,

писано Добромиром)

РУСАЛЬСКИЕ ПЛЯСКИ

(Гряная неделя, семик, зеленые Святки, проводы Весны)

Какому действу быть?

Первые несколько слов — о месте праздника. Это должна быть ровная поляна, обильно окруженная зеленью. Она может находиться на низком месте, а может и на пригорке, но наилучшим будет открытость в сторону заката и соседство молодой и приятной березовой рощи. Лучше всего провести действо у священного дерева., но если не подходит по остальным статьям, то подойдет любое приятное место недалеко от воды, поля или зеленеющего луга. Хорош будет рядом источник воды — колодец или родник.

Мужикам для своего действа подойдет чуть в стороне пригорок или овраг, и пусть там будет мощное древо с корнями, выступающими из земли. Здесь им понадобятся огонь и чаша.

Зачин общий — славление Весны–Красны, которую с такими трудами на Масленую зазывали, а на Красную горку встречали, жертва Матушке–Земле, призывание воды на поля и буйного роста зелени. Сие действо наиболее подходит деве или молодой жене, как она сама ведает. Русальный хоровод — «плетень», «капусточка», круговая песнь воде и стройной березе. Раздельное делание — девичий хоровод в роще и молодецкие игры на горе или поляне.

Ближе к вечеру у костра говорятся сказания о русалках, былички, предания — как действо «вхождения». Стайка особо бойких девиц, которые, едва сделаешь шаг от стоянки, представляют все опасности, связанные с русалками. Русальные песни на закате.

Девичье таинство — поиск и завивание березки, хороводы вокруг березы, приготовление жертвенного напитка — молока с медом, подобного «медвяной росе», живительным слезам Древа Всех Семян.

Обряды девичьего союза, посвященного как раз Леле и русалиям — кумление, загадывание загадок, крещение кукушки — справа и освящение фетиша. Но что там на самом деле будет — о том только сами девицы ведают, а здесь ни слова.

Добыча священной воды. Девами, закончившими свое таинство и приобщившимися к волшбе Русалий, совершается прилюдно действо, подобное русальскому, всходы к жизни зовущее — полив священного дерева и русальская пляска «спустя рукава». К концу — в самый раз, чтобы застать пляску, приходят мужи из лесу, где творили таинство Переплутово у корней древесных.

Мужское русальское действо — хоровая пляска, разбивание горшка. Под конец две пляски могут объединиться.

Общее шествие — проводы русалки, весны, коня. Битва девок с парнями за чучело.

Последние весенние игры — горелки, уточка, просо сеяли, ручеек.

Игра в похороны — Костромы, Кукушки, Ярилки.

Женское катание по полю.

Игра в Коршуна.

Слова песен и игр

Вью, вью я венок,

— Завивайся, березонька.

Вью, вью я венок,

— Завивайся, кудрявая.

Вью, вью я венок,

— Мы покумимся, кумушка,

Вью, вью я венок,

— Поцелуемся, голубушка.

Вью, вью я венок,

На гряной неделе русалки сидели,

Рано, рано.

Сидели русалки на кривой березе,

— Рано, рано.

На кривой березке, на прямой дорожке,

— Рано, рано.

Просили русалки и хлеба и соли,

— Рано, рано.

И хлеба, и соли, и горькой цибули,

— Рано, рано.

Проделки русалок

О русалках сказывают разное. Говорят, что на Русальную неделю они показываются в образе красивых дев с бледным лицом и с распущенными волосами. Одежды на них вовсе никакой, кроме собственных волос, или только некая прикрышка из водяных трав. Волосы у них кажутся зелеными от заплетенной в них зелени или водорослей, но по правде они русые — не зря ведь им дано такое имечко. Они показываются на перекрестках дорог, на границах поля и леса, но не заходят за околицу села — им там не глядится бывать.

Русалки шалят — бегают по полю, хлопают в ладоши, приговаривают: «Бух! Бух! Соломенный дух!» Сдернуть шапку, стегнуть лозиной, бросить поперек хода на узкой тропе зеленую ветку, самой оставаясь невидимой, — их любимая игра. Русалку можно увидеть, стоя против лунного света, на ветвях старого дерева — она сидит, свесив волосы до земли, поет свою протяжную песню о бегучей воде, о зеленой траве, о стройной березе. При этом она может вить венок, плести сеть, прясть долгую пряжу. И не вздумай спросить у нее: «Что прядешь?» Тогда она ответит нежным голосом:

— А ты угадай! — и эхо (или другие русалки?) подхватит с разных сторон: «…гадай! …дай! …дай!» С тем же, кто не угадает, русалка обойдется сурово.

У берегов реки или в березовой роще русалки перекликаются между собой: «Кума! Кума! Приходи!» — и надеются, что на клич придет какая ни есть душа.

Верная добыча для шалостей русалки — одинокий путник. Любит она обмануть, показать то, чего нету, спытать, кто как стоек к ее чарам. Зрелого мужа или умудренную опытом жену русалка не сильно обидит, разве что проведет — заморочит, собьет с пути, как то у всего этого рода в обычае. А вот молодого парня она, во чтобы то ни стало, попытается очаровать, заворожит своим пением, так что на годы забудешь, где ты есть. А то позовет за собой и заманит в холодную воду. И если тебя вода охладит, то тогда хотя бы не пропадешь. Могут русалки обступить парня целой стайкой и начать его обсуждать на все лады — хорош ли он или так себе, причем показывают свое всеведение. И если одни уговорят других, что он хорош, то все бросятся на него и защекочут.

Особую прыть проявит русалка, если встретит юную девушку. Обязательно постарается заманить к себе, защекотать или утащить под воду. Если не знаешь, как от них, беспокойных, оберечься, то ночью к воде лучше не ходить. Сначала всегда испытает — как ты, родная, крепка на этом свете. Если не крепка — уведет тебя русалка к иным… Загадывает она обычно загадки, вроде:

— Полынь или петрушка?

Выходя за околицу, девушки брали с собой полынь–траву, которую русалки как бы избегают. И если какая ответит: «Полынь!», то с криком «Сама изгинь!» — русалка отступит. Такой ответ должен значить, что девица хочет и может жить на свете с людьми, коли позаботилась себя оберечь, и сила полыни ей ведома.

Если бросить в воду полынь и послышатся эти же слова, значит, «кума» уже не повредит, и можно смело купаться. А кто горькой полыни предпочтет вкусную петрушку, то при этих словах русалка обрадуется, захохочет: «Так ты наша душка!» — и защекочет, а то утащит с собой… и пиши пропало.

Качаются русалки на ветвях старых деревьев, просят трогательным голосом, чтобы дали ей сорочку. В старину женщины оставляли русалкам на сорочку на ветках деревьев пряжу, полотно, рушник, а девушки — венок.

В недавние времена, когда с русалкой встретиться стало все большей редкостью, шаловливые девчонки по деревням устраивали «проводы русалки» — выбирали из своего кружка самую резвую, распускали ей волосы, надевали венок, снимали почти всю одежду, вели под провожальную песню к полю. А на поле заталкивали русалку в рожь, а сами скорее бежали с криком: «Утекаем от русалки!» Русалка бежит за ними, хлопает в ладоши.

А в иных местах шли все в венках туда, где прячется русалка, снимали их и бросали в зеленя, а потом пускались бежать, чтоб русалка не догнала. При этом на поле бьют в била, трубят, жгут костры. Девица через него перепрыгнет, а русалка остановится.

Проведу русалку от бора, до бора,

Рано, рано, от бора до бора.

От бора до бора, в зелену дуброву,

Рано, рано, в зелену дуброву.

В зелену дуброву, во ядрено жито,

Рано, рано, во ядрено жито.

Во ядреном жите, тут русалке жити,

Рано, рано, русалке жити.

А были и такие места, где роль русалок исполняли мужчины. Когда девицы шли со своих игр, с хороводов или от семицкой березки, мужики, переодевшись пострашнее, прятались в кустах на их дороге, пугали криком, пытались сорвать венок, бросить под ноги вицу, облить водой из горшка.

Из этого кое–где родился целый обряд. Мужчины в простынях, в масках, с кнутами бросались на стайку девушек и молодушек, стараясь угостить каждую. Те с криком: «Русалки, русалки!» — разбегались, но возвращались и спрашивали: «Русалочки, как лен?» А мужики показывали длинный кнут и со словами: «Вот такой будет!» — стегали вопрошаек со всего маху.

Заплетися, плетень, заплетися, плетень —

Заплетися, заплетися!

Завернися, труба, завернися, труба —

Золотая, золотая!

Догадайся, кума, догадайся, кума —

Молодая, молодая!

Расплетися, плетень, расплетися, плетень —

Расплетися, расплетися!

Развернися, труба, развернися, труба —

Золотая, золотая!

Разгадала кума, разгадала кума —

Молодая, молодая!

Плетень, заплетися,

Золота труба,

Завяжись узлом.

Из‑за гор девица

Гусей выгоняла:

Те–га, гуси, домой,

Те–га, серы, домой,

Я сама с гуськом,

С гуськом сереньким.

Плетень, раслетися,

Золота труба,

Развяжись узлом.

Из‑за гор девица

Гусей выгоняла:

Те–га, гуси, домой,

Те–га, серы, домой,

Я сама с гуськом,

С гуськом сереньким.

Девицы, все в венках, кружком окружают парней. Заводят друг друга перекличками:

Разыгрался Юрьев конь, разбил камень копытом! Во том камне ядра нет, так у парней правды нет! А в орехе ядро есть, так у девок правда есть!

И перекидывают друг другу свои венки через головы парней, а парни пытаются поймать.

Коршень

Игра по преимуществу девичья. Главных лиц два — Коршун и Наседка, остальные — наседкин выводок. Для этого выводка где- нибудь в стороне припасены березовые вицы.

Коршун сидит посреди круга, клекочет, злобно шипит, и в то же время как бы что‑то роет. Наседка ведет за собою выводок, который держится руками друг за друга, вокруг Коршуна и припевает:

Вокруг коршеня хожу,

Ожерелие нижу.

По три ниточки,

Бисериночки.

Я связала вороток —

Вокруг шеи короток!

После чего останавливается и начинает разговор:

— Коршень, Коршень, чего роешь?

Ямочку рою.

— На что тебе ямочка?

Денежки искать.

— На что тебе денежки?

Иголку купить.

— На что тебе иголка?

Мешочек шить.

— На что тебе мешочек?

Камушки положить.

— На что тебе камушки?

В твоих детей шуркать–буркать!

(Или по–другому, как показано ниже. А после того:)

А высок ли был огород?

Вот этакий!

Врешь ты все! У меня огород — кошка лапой достанет, и то они не залетят! Не дам тебе детей! Ши! Ши! Пошел!

И начинает убегать со всей цепочкой, а Коршень ловит детей по одному. Под конец ловит Наседку, усаживает ее посреди круга и говорит:

Вот я и матку вашу поймал. Вы мне огород поломали — работайте!

И раздает каждому работу:

Тебе — дрова пилить,

Тебе — баньку топить,

Тебе — веники вязать,

Тебе — квас квасить,

Тебе — белье припасти,

Тебе — постель стлать, а я пока отдохну. Ну‑ка, Наседка, поищи у меня в голове!

И укладывается к Наседке на колени. А Цыплята тем временем отбегают в сторону за прутьями и, скрывая их, возвращаются по одному. Каждого из них Коршень расспросит:

— Что ты делал?

— Дрова пилил!

— Высока ли поленница?

— Вот такая!

И далее — горяча ли банька, долга ли мочалка, велика ли бочка квасу, мягка ли постель. Если разойдется — то прикажет показать, как ты это делал.

И когда соберутся все Цыплята, то поднимается:

— Все готово, теперь в баньку пойду!

А тут‑то Цыплята достают свои прутья и устраивают Коршеню баньку. Для того надо ему иметь одежду поплоше и потолще.

Разговор может быть и таким:

— Коршень, Коршень, чего роешь?

Ямочку рою.

— На что тебе ямочка?

Денежки ищу.

— На что тебе денежки?

Кадушки куплю.

— На что тебе камушки?

Цыплят бить, твоих детей лупить!

— Это за что про что?

— Они мне весь огород поломали!

— Коршень, Коршень, чего роешь?

Ямочку рою.

— На что тебе ямочка?

Денежки ищу.

— На что тебе денежки?

Иголку купить.

— На что тебе иголка?

Мешочек шить.

— На что тебе мешочек?

Соль положить.

— На что тебе соль?

Щи варить.

— На что тебе щи?

Своих детей покормить, а твоим глаза залить!

— Дед, дед, чего роешь?

Ямочку рою.

— На что тебе ямочка?

Денежки искать.

— На что тебе денежки?

Соли купить.

— На что тебе соль?

Твоим детям глаза засолить!

КУПАЛА-2000.

Предложения по действу

(Из собрания Дома Ясеня, писано Добромиром)

Общее строение праздника суть:

23.06, пятница — русальские игры.

24—25.06 — купальское действо.

Русальские игры

Жила–была русалочка — сама виновата.

Велегра.

Действо начинается на общем кругу — круговой чарой, которая будет пущена в честь праздника. (Священного огня зде торжественно возжигать не стоит.) После чары некто (лучше, если одна из жен) скажет слово о празднике — о русалках, о том, как они свое доброе дело сделали, росу отпустили, ниву оросили, да теперь пора их и проводить, а не то они вовсе опасны станут. И в хороводе поется песнь о русалках.

Неким образом русалку отыскав, громада изгоняет ее за пределы обитаемого мира. И с этой минуты начинаются ее шалости. Тут же, едва от круга общего отойдя, некое девичье тайное сообщество творит русальску игру — выделяется в нем особый круг бойких девиц — русальских жриц, кои, венками и диковинной одеждой украсясь, донимают честной народ шалостями и загадками, стоит лишь кому от костра отойти. «Главная русалка» — самая зловредная, существо вовсе не от мира сего. И кое–кого из девиц может она по своему выбору утащить из мира людей, обратить к себе на службу.

Мужики (и те из дев и жен, кои от участия в игре устранились), завершив зачин, собираются к костру. У сего костра сказывает некий человек сказ о тайной силе. Особенно про русалок, да пострашнее.

К полуночи ближе, когда от русалочьих шалостей мочи не станет, русалку изгонять пора настанет. И поведут ее на край поля все наличные девушки да молодушки, а во главе процессии пойдут те, которые сами же пуще всех шалили. Теперь они больше всех и стараются, чтобы русалочий дух к ним напрочь не привязался. Главная же русалка, которую изгонять ведут, слезно просит ее не гнать, хочет с людьми навек остаться.

А ведут ее на край праздничного места, людьми обжитого, в поле, в лес или к реке. И через ту реку девицы–спутницы ее переводят- перегоняют, а вслед за ней бросают за реку венки, чтоб русалочьего в них вовсе не осталось. И с криками: «Бежим, бежим от русалки!» бегут в обрат к костру. Через тот костер им надо перепрыгнуть для полного избавления — русалке через него ходу нет.

Тем временем в кустах или за деревами у дороги, что к той реке ведет, прячутся мужчины, тоже как‑нибудь ряженые, с кнутами, березовыми вицами, горшками воды… и подстерегают, когда девки назад пойдут. И бросаются на них с гиканьем, хлещут, водой поливают.

А сзади — другая опасность. Изгнанная русалка, обратно через реку перебравшись, гонится за девицами, чтобы кого‑нибудь за собой уволочь. Спастись от нее может только та, коя прыгнет через огонь. Вернувшимся девицам надлежит показать, что теперь они — совсем наши: хлеба–соли отведать, самим на загадку ответить, еще и поплясать.

Тех, кого русалка утащила, или ранее того к себе завлекла, а также парней, которые ранее того на зуб к ней попались и были злодейски зачарованы, надо выручать. Для этого надо отправиться в ее мир за реку, и сделают это опытные в таких странствиях шаман (ведун) и шаманка (берегиня), которые при желании изберут себе спутников.

А тем временем, когда девицы у костра отпляшут, наступает раздолье мужское — круговые пляски и воинские игрища. Разъярятся парни, поднимут силу огненну — никакое зло к нам теперь не приступит. К этому костру возвращается из‑за реки шаман, расколдовавший всех похищенных и бесстрашно вырвавший у мира темных сил самое русалку.

И баиньки — до рассвета.

Праздник Купалы

Начинается праздничное действо на рассвете, когда народ, Русалии отыгравший, восстанет ото сна и омоется в целебной росе, Русалиями накануне отпущенной. Утро нарождающегося дня принадлежит девицам — они вьют венки, качаются на сооруженных парнями качелях. Готовится кукла — Кострома, шалаш для нее. А тем временем постепенно прибывает основной народ.

Прибывающих встречают хозяева праздника, указывают место для стоянки, упреждают, к какому часу готовыми быть. В этот час рог затрубит, позовет народ на капище, в общий круг становиться.

Открывается общее действо вскоре по полудни, пока солнце высоко, на главном капище. И будет при том:

- зажжение (от Солнца) священного огня, которому всю ночь гореть, и слава ему;

- слово о празднике;

- треба всем богам — слава держателям трех миров, почитание всех стихий, которые на этот день в полной силе суть;

- круговая чара (?);

- праздничная песня и хоровод.

Поход на курганы — к предкам

(а не сделать ли его позже — перед братчиной? Или общий обход с него начать, от предков, где наши истоки суть?). С общего круга разойдясь, готовится народ к действу вечернему Ходит по очагамкоманда хозяев — все больше девицы, с особыми купальскими песнями собирают припасы на общую братчину.

Общая братчина творится во второй половине дня, у шалаша Костромы. Здесь, возблагодарив Мать–Землю, вкусим ее дары — обрядовую кашу, как и положено на свадебном пиру.

(Свадьба сил природных — Ярилы и Купалы, начала мужского и женского, в этот день торжествуется. Каша на свадебном пиру подавалась в знак дороги, предстоящей жениху и невесте к новому очагу. Каша какова — запаренная гречка или повкуснее что?)

Засим часть вольная — кому разговоры говорить, кому лес слушать, кому песни петь, кому своим изделием хвалиться. Пока светло — составляется Большой Купальский Костер. Сказы к празднику.

На закате вновь созывается народ на само купальское действо:

- зачин купальский, прославление Костромы, зажжение факелов,

- шествие с Костромою — жениху навстречу, по сакральным узлам капища (подумать на месте — нужен ли такой полицентризм? Не лучше ли коротким путем — от шалаша к костру?) На пути Медведь встретит, выкупа потребует. По обходе, к шалашу вернувшись, Кострому палить или разорвать,

(а может, и вовсе утопить — посредством игры в Ящера, како в прошлый раз было? Тогда есть смысл отыграть Кострому не куклой — куклой будет один Ярун, — а красной девицей, кою круг поля и обведем–обнесем?)

А после того шествовать в лес — Яруна хоронить. Несут его два мужика причудливо одетые или вовсе телешом. А провожают девы и жены, оплакивают своего милого Ярилушку, загубленную девичью радость. Когда отплачутся, мужики становятся круг могилы (разгоняя женщин свистом?) и ритуально ругаются на чем свет стоит, чтоб Ярун скорее восстал.

Вернется народ с похорон к костру — и зде ему сведущие люди поведают, что не навек ушли наши дорогие, но вернутся, коли призвать их как следует, ярью сердец, песней, хоровой пляской, жарким костром. (Купала–купала, ходи в пекло, ходи в рай, Кострома с воскресением.)

Зажжение костра — явление Ярилы с Купалою. Выйдут из лесу, принесут дары — чару пива и зеленый венок, благословят громаду на всякое доброе дело, на земли орание, дома строение и чад рождение, и пустит Ярило по кругу чару напитка солнечного.

И сами Ярило с Купалою запалят и скатят в воду колесо горящее. (И коли в силе будут — останутся с народом все действо своим присутствием осенять, а коли нет — спасибо этому дому, пошли к другому.) После этого на Купалу — и купанье, во реке омыться, да сотворить таинство с венками, коли река позволит, да юных девиц с молодыми парнями будет в равной пропорции.

После купания в холодной Яхроме–реке разогреемся игрищем, какое подобает: скоморошину завести, ручейка–скоморька, вишенку, и иное гужеплясие.

А на рассвете вновь протрубит рог — и кто на ногах останется, на бугор — Солнце Красное встречать.

Эгле, Королева Ужей

(Музыка и слова М. Антипина)

Чтоб старшей быть замужем вовремя, в срок

Сегодня к утру

Пусть младшая станет супругой угрю

Женою ужу

Таков уж обычай

Такой был зарок

Что угорь, что уж — все одно, все равно

Коли так суждено

Две свадьбы играют, и льётся вино

Что в море, что в озеро — камнем на дно

В чертогах угря, в зыбком замке ужа

Где блекнет заря

Под призрачной крышей найдешь ты приют

Где ждут уж тебя

Колышутся воды и рыбы поют

La riedeut de raideu

La riedeut de raideu

JIa ридъю де райдъю

Да ридъю де райдъю

Все глубже, все ниже, все ближе ко дну

Во мрак и во тьму

Но где‑то над ухом звенит голосок

И вторят ему

Шарманка, волынка, вода и песок

La riedeut de raideu

La riedeut de raideu

Лa ридъю де райдъю

JIa ридъю де райдъю

La riedeut de raideu

La riedeut de raideu

Ла ридъю де райдъю

Ла ридъю де райдъю

О, ranee naghaina jaina

Ranee naghaina gho

O, ranee naghaina jaina

Ranee naghaina gho.

Глава 8

ЛУГНАСА — ГРОЗОВЫЕ СУМЕРКИ ГОДА

О ДУХЕ ТОЧКИ

…Гневный, матерый грозовой огонь мечется между небом и землей в бессмысленной ярости, первом предчувствии слабеющей силы. Земля, родившая и вскормившая свой плод, безразлично, лениво отдается буйству темного пламени; в мрачном скоплении грозовых туч еще только угадывается приближающийся порыв первого штормового ветра…

(М. Гришина. «О календарях»)

ОПИСАНИЕ ТОЧКИ

Лугнаса или Лугнасад, кельтский Ламмас — праздник Первого урожая у кельтов, справляемый с 31 июля на 1 августа. Для кельтов Британии и Галлии, и отчасти для славян Южной Европы, это праздник выпечки первого хлеба из первой порции годового урожая, праздник, названный в честь кельтского бога магии и поэзии Луга — аналога Одина в части его ипостасей. Англосаксонский праздник Первого хлеба, Хлебная месса (Hlafmasse) — ключевая точка мистерии Джона Ячменное Зерно. Некоторые группы Асатру в эти дни почитают Локки и Сигина (31 июля) и Одина и Фригг (1 августа).

Реальное языческое названия праздника не сохранилось. В Англии и Шотландии «Праздник хлеба» (Loaf‑Mass) (который впоследствии стал называться «Праздник урожая» (Lammas)) проводился, когда народ приносил первые плоды своего урожая к церкви в качестве пожертвования, — традиция, берущая свое начало из язычества. Подобная традиция существовала в Германии: начало сбора урожая всегда сопровождалось жертвоприношениями и вопрошанием хорошего урожая в будущем, защиты от града и других напастей.

Вообще, с точки зрения сельскохозяйственного цикла, трактовать значение данного праздника довольно сложно, так как в одних краях в это время уже идет праздник урожая, в других же все только поспевает.

У славян Северной и Центральной России, например, на это время приходился «праздник хлебного волка» — одного из полевых духов, охраняющих посевы. Имя духа говорит само за себя: волк, даже и хлебный, — зверь без сантиментов, место своего обитания он охраняет всеми доступными средствами, в том числе и от самих засевающих. В это время как раз по всходам знающие люди могли заключить о судьбе урожая: будет — не будет.

В Исландии это было время ярмарок, которые были особенно примечательны спортивным состязанием — боем лошадей. От этого вида спорта мы получили название «Freyfaxi» (Грива Фрейра (Freyr's‑Mane)), так звали одну из самых знаменитых лошадей в Исландии, жеребца, которого Hrafnkell, годи Фрейра, посвятил своему Богу.

В «Практической магии в Северной традиции», Найджел Пенник упоминает, что Праздник Хлеба был также временем особого почитания колодцев и других священных источников воды, хотя происхождение этой традиции сложно отследить. Он также предполагает, что английская народная песня «Джон Ячменное зерно», известная нам по одноименному стихотворению Роберта Бернса, — это подходящая ритуальная песня или ритуальная драма для этого праздника, о Бюггвире «Ячмене» (Byggvir «Barley»), служителе Фрейра. В Шотландии и части Англии все еще жив обычай изготовления куколок из зерна в это время. Они легко могут быть представлены как образы урожая для каждого из Богов или Богинь, они ставятся у очага, где стоят до Зимних ночей.

В прошлом это время было не только началом сбора урожая, но также концом сезона битв. Воины, пережившие лето набегов и торговли, возвращались домой с урожаем золота и славы, которую они завоевали, готовились сложить оружие и приступить к мирным работам по заготовке пищи на зиму. На самом деле эти мирные труды были подготовкой к еще более трудной битве с противником, не знающим пощады ни к старому, ни к малому — с суровой северной Зимой. На оборотной стороне камня Haggeby изображен плывущий корабль — возможно, этот корабль возвращается из сражений домой.

В славянских странах природные особенности климата добавляли данному празднику дополнительное своеобразие: дело в том, что именно конец июля — начало августа на Руси было временем полосы наиболее серьезных гроз. Для центральных районов эти грозы обычно бывают и последними в сезоне. Можно рассматривать это как причинно–следственную связь, можно — по законам магического подобия, но именно с началом августа на Руси также ассоциировались определенные воинские соревнования и состязания, знаменующие собой отмечание Перунова дня.

В этом точка Лугнасы перекликается с противолежащей ей точкой Годового Коло — точкой Имболка, зимней Громницей.

День Перуна большинством современных славянских общин почитается в конце июля — по указаниям древнего календаря на глиняном кувшине, означающим, по толкованию Б. А. Рыбакова, 20 июля. С этим же днем (по старому стилю), переместившимся вместе с григорианским календарем на 2 августа, в народном месяцеслове связан день «Огненного восхождения пророка Ильи» — святого, которому народное сознание придало власть над огненной стихией, над конями и колесницей, над громом и молнией.

«Переместить» недрогнувшей рукой календарную дату со старого стиля на новый было бы самым простым решением. В случае с датировкой Купалы и Коляды мы имеем для подобного действия твердое основание в виде астрономических точек Солнцестояния, к которым оказываются приближены «старостильные» даты. В случае с Перуновым днем — Ильиным днем, напротив, нам представляется более интересной «искаженная» дата 2 августа — не только из‑за близости к кельтскому празднику Лугнаса, но и потому, что именно с нею связан целый ряд поверий и примет. Как бы ни надругались над календарем светские и духовные власти, но указания народного месяцеслова в большинстве своем проистекают из вековых наблюдений за действительным ходом природных явлений своей земли. И, конечно же, — из столь же долгого опыта общения с ее незримыми обитателями.

Так, на Руси привычно почитать Громовника в начале августа — во дни ярого, битвенного Солнца и последних гроз в нашей полосе. Перун — начало жатвы, но и день, когда свою жатву собирают усмиренные Перуном лесные жители. Потому в этот день в лес ходят только сведущие люди за своими особыми нуждами. На Перуна устраивается большой общинный пир, к которому готовятся целую неделю. На этот пир, коли все устроено как должно, хозяева Запределья присылают своего посланца и часть от своих благ, чтобы люди торжествовали вместе с Богами. Воины — дети Перуна — воспоминают большой братчиной и состязаниями своих братьев, собиравших когда‑либо кровавую жатву на полях правой битвы.

Таким образом, у славянских, кельтских и скандинавских народов, вне зависимости от различий климатических, мы видим два магических составляющих праздника Лугнаса: воинские игры и первый урожай.

Ф. Леру же в своей «Кельтской цивилизации» предлагает нам такое представление праздника, которое бы позволило объединить все его разнородные на первый взгляд смысловые магические аспекты. По Леру, для кельтов Лугнаса в первую очередь был праздником королевским, соответственно, и Луг в это день предстает в своей королевской ипостаси.

«Это праздник Луга в его королевском аспекте, праздник короля — раздатчика благ и поддержателя равновесия, праздник осени и урожая. Он отмечался играми, состязаниями, скачками и собраниями законоведов и судей».

Римская политика усилила данное значение праздника, сделав Лугнасу днем, посвященным императору. Соответственно и название месяца август ассоциировано с римской императорской фамилией.

Все это дает нам возможность увидеть новую трактовку праздника. Праздник КОРОЛЕВСКОЙ ВЛАСТИ в высшем смысле этого слова, силы, равновесия и плодородия. С одной стоны — Громовержец как знак высшей власти; с другой — податель урожая, как реализация сакральной функции Короля; с третьей — воинская сила и доблесть, прославляющая верховную власть: кшатрии на службе брахманов; все три касты слиты воедино в потрясающей гармонии.

Знаком Лугнасы, по Пеннику, является полукруг, перечеркнутый линией.

Мифология точки

Если говорить о славянской мифологии, связанной с данной точкой, то самым ярким ее представлением станут сказания и предания, посвященные Громовнику. Причем нам наиболее интересен не знаменитый «грозовой миф», до сих пор вызывающий споры между кабинетными учеными и практикующими традиционалистами о том, кто его придумал, а подлинно традиционное основание, скрытое в так называемой «низшей мифологии», в быличках и бывалыцинах, в толковании народных примет.

Во все времена — и в недавние православные, и в двоеверные, и в вовсе староглиняные, Гром — кто бы ни почитался его причиной или повелителем — был в народном сознании сильнейшим оберегом от нечисти. Соответственно, и весьма распространенная мифологема — некое богоподобное существо (Илья–пророк, реже Егорий Храбрый, архангел Михаил, Кузьма и Демьян) гонится за нечистью (чертом) и, пытаясь догнать его, мечет гром, разбивая камень, — в сказаниях и быличках связана чаще всего с Ильиным днем. Таковых камней известно немало и на территории Руси, и в сопредельных славянских и балтских странах.

Перун в славянстве, конечно же, не является единственным защитником от нечисти, но именно с его днем связано большинство поверий о том, как именно по этой местности сам бог на коне–огне гнал нечистого духа, как загнанный супостат пытался спрятаться в кусте, или дереве, или уйти сквозь камень. Божество в конце концов разгадывает хитрость врага и заканчивает битву ударом молнии. Слушателю обязательно укажут и на овеществленное свидетельство давней истории — причудливое дерево, разбитое молнией, или опаленный и расколотый камень, который посещают в праздничные дни, а осколки его разбирают на обереги. Само обилие таких преданий говорит не только о воинской мощи Перуна, но и об особой активности в этот день его противников. Должно же было так случиться, чтобы именно в начале августа по всей Руси обитатели Темной Стороны обратили на себя внимание божества вызывающим поведением!

Наверняка некое мифологическое основание лежало в древности и под целым набором примет, связанных на эти дни с водой. На Руси именно после Ильина дня существовал запрет купаться в реке — в ней‑де Олень рога мочил. Что за нужда погнала к реке этого незапамятного Оленя, и почему после его купания вода сделалась запретна для людей, мы не знаем. Но само присутствие Оленя в поверье позволяет нам полагать о Лугнасе как о времени Очередной трансформации, общей для всей природы, начало которой дается на небе: Олень, по русским песням и играм, выступает священным зверем небесных божеств, одним из которых является и Перун.

Обладатель легкого бега и гармоничных очертаний, олень так и представляется скачущим по небу среди звезд. Раскидистые рога, у взрослого оленя уходящие в небо, роднят его с Мировым Древом, а быстрые ноги и упорство, с которым реальный, земной олень защищает себя в бою, делают его добычей лишь для самых ловких и опытных охотников. Княжеской добычей.

Впрочем, в иных краях на Руси (в частности, в Ярославской области) запрет купаться после Ильина дня объясняется другой причиной: «Медведь в воду ногу опустил». Стоит ли это понимать в таком смысле, что далекие предки обитателей таких мест видели причину трансформации не в небесном звере Олене, а в не менее почитаемом звере, Хозяине Леса и излюбленном облике Вещего? Возможно, здесь роль сыграло и то, что в близкие к нам времена на Руси олень в лесах сделался достаточно редким. Слишком много развелось князей да князишек, охочих до драгоценного рогатого трофея, слишком быстро забылось древнее поверье: «Оленя возьми, а матку не трожь».

На Ильин день существовал строгий запрет ходить в лес. В этот день лес принадлежит другим — незримым обитателям, для которых является исконным домом, и которые обладали им безраздельно, пока не пришлось потесниться для людей. В день своей славы Перун, оградивший людей от враждебных действий древних лесных обитателей, бережет границу и от самих людей. Нарушителя запрета может постигнуть кара от тех зверей, которых в свое время заклял Перун — волков и змей. Также могут его и «оморо- чить», что по воздействию сходно с тепловым ударом. Подобное наказание подстерегает и того, кто, несмотря на святость дня, займет его обыкновенной работой.

У кельтов традиционное истолкование Лугнасы — «Свадьба Луга» [26].Однако же ирландские скелы из серии «Старина мест», повествующие о возникновении обычая игр в начале августа, предлагают несколько иной сюжет. Таких преданий несколько, четыре из них приведены здесь, и далеко не все из них связаны с именем Луга, великого бога, сына Киала по прозвищу Скал Балб — «Немой Дух». Во всех из них происхождение обычая связано с похоронами и поминальными сходами на могиле, причем могила принадлежит женщине — матери героя, или умершей спутнице героя, или матери врагов, побежденных героем.

Еще один вариант трактовки — древняя легенда о том, что этот праздник будто бы установил Луг в честь своей приемной матери богини Таилтине (Тальтиу) после ее смерти. Образ этой богини связывают с землей, плодородием, ведь ее имя «Tailtin» происходит от слова «talam» — земля.

Ниже приводятся несколько ирландских преданий цикла «Старина мест», отображающих более подробно кельтские мифологемы Лугнасы.

Почему так называется Кармун?

А вот почему Однажды пришли из Афин три мужа, а с ними женщина, их мать. И были они тремя сыновьями Дибада, сына Дойрхе, сына Айнкеса, а их самих звали Диан, Дуб и Дотур. Имя их матери было Кармун.

Чарами, колдовством и наговорами наводила порчу на всю Ирландию женщина, разбоем и грабежами уничтожали всё ее сыновья.

Так пришли они в Ирландию и стали творить зло Племенам Богини Дану, наводя порчу на все зерно острова. Недобрым делом показалось это Племенам Богини Дану, и тогда отправились Ай филид, сын Оллама, Криденбел шут, Луг Лэбах провидец и Бе Куйле колдунья пропеть против них заклинания и не отпускали до тех пор, покуда не прогнали всех троих за море. Оставили три брата свою мать, Кармун, в Ирландии в залог того, что никогда не вернутся туда, и в придачу еще семь вещей, дабы не показываться в Ирландии, пока окружает ее со всех сторон море.

Между тем в горести умерла их мать и перед смертью просила Племена Богини Дану устраивать празднества у ее могилы и вовеки называть их ее именем. Отсюда название Кармун и Празднество Кармун, что устраивали Племена Богини Дану все время, пока были в Ирландии.

Или иначе. Сен Герман отправился за семью коровами Эохайда Белбуйде, которые (!) увел Лена, сын Месроэда. Матерью его была Уха, дочь Окса Ригкерта, что приходилась женой Мес Гегры, сыну Дата, короля Лейнстера.

Вместе с Леном угнали этих коров Сен, сын Дорба, Лохар Луат, сын Смираха, Гунайт, сын Суката, Алтах, сын Долба, и Мотур, сын Лаграха. Разыскал своих коров Сен Герман у Рат Бек, что к югу от Дун меик Да То. Тогда лишили жизни Уху и ее спутниц, а с ними всех воинов, что угоняли коров. Привел Сен Герман свою скотину на Маг Меска, что зовется по имени Меска, дочери Бодб, которую увел Сен Герман из Сид Финдхана на Слиаб Монайд в Альбе. От стыда умерла Меска на этой равнине, и там вырыли ей могилу, могилу Меска, дочери Бодб. Напали там на Сен Германа четыре сына Дата и убили его, и вырыли там его могилу. А перед смертью просил он их устраивать Сход Плача у его могилы и вовеки называть это место его именем. Оттого Кармун и Сен Кармун.

Так и делали лейнстерцы по домам своим и очагам до времен Катайра Мор, что оставил это празднество лишь за своими очагами и потомками сына своего Роса Файлге и его родичами — Лайгси и Фотайрт.

Семь лошадиных скачек устраивали там и отводили неделю для законов и иных решений на год вперед.

В последний день бывали скачки лошадей лейнстерцев из южного Габара, иначе людей Осрайге. И было место их короля справа от короля Кармуна, а короля Уи Файлге — слева. Так же сидели их жены.

Приступали они к празднеству на августовские календы и кончали его на шестой день и раз в три года, а два года готовились к нему.

И прошло от первого празднества до 42 года правления Октавиана Августа, когда родился Христос, пятьсот восемьдесят лет.

Зерно и молоко обещано было лейнстерцам за устройство празднества, свобода от власти других королевств, герои и славные воины, добрые женщины, славное угощение в каждом доме, плоды, о которых можно было только помыслить, и сети, полные рыбы из рек. А иначе суждена была им немочь, ранняя седина и юные короли.

…Нас и Бои, две дочери Руадри, сына Кайте, короля бриттов, были женами Луга, сына Скал Балб. Нас была матерью Ибека, сына Луга, и когда умерла она, погребли ее в Нас. Вскоре от тоски умерла и Бои, и погребли ее в Кногба, отчего и само название. И собрал Луг ирландцев от Тайльтиу до Фиад ин Брога, дабы каждый год оплакивали они женщин на августовские календы. Это и было собрание Луга, отчего говорится Лугназад, иначе празднование, поминание, память или игры Луга.

Почему так названа Тальтиу?

А вот почему. Женой Эоху Гарба, сына Дуаха Теймина, была Тальтиу, дочь Магмора. Этот Эоху построил Крепости Заложников в Таре. И была она приемной матерью Луга, сына Скал Балб. Попросила она своего мужа расчистить для нее Лес Куана, дабы смогли люди собираться вокруг ее могилы. И умерла она в начале августа, а Лугайд собрал у могилы людей, что оплакивали ее как должно. Оттого и говорим мы Лугназад.

Случилось это за пятнадцать сотен лет до рождения Христа, и, пока не явился в Ирландию Патрик, не бывало такого короля, что не собирал бы людей у могилы Махи (!!). От прихода же Патрика до Черных Празднеств Доннхада, сына Фланда, сына Маэлсех- лайна, было там всего пять сотен собраний.

Три гейса лежали на Тальтиу: гейс смотреть на нее через левое плечо, гейс проезжать по ней, не сойдя на землю, и гейс что‑нибудь бросить на ней без нужды после захода солнца.

Оттого и говорится Оэнах Таилтен. [27]

Таким образом, отличительной чертой всех версий описания праздника Лугнаса (Кармун) являются игры в честь жен–воительниц (Кармун, Тайльтиу).

Кельтский Лугнасад — время воинских игр и состязаний, посвященных, в том числе, поминовению великих женщин. С другой стороны, это королевский праздник, праздник Луга в королевский ипостаси.

В православной Руси одним из самых почитаемых праздников года был праздник Успения Богородицы, который праздновался на Руси 15 августа по старому стилю (см. ниже).

Однако вот вам еще один факт. Начиная с князей Долгорукого и Боголюбского, восстановивших на Руси культ Богини, на протяжении веков все русские княжеские и царские рода проходили свою коронацию в Успенских соборах, сначала Владимира, а потом Москвы; то есть в соборах Успения Богоматери…

Итак, праздник Лугнаса — праздник поминовения Богини, и он же — праздник королей, одним из выражений которых является символ громовержца, высшего божества, соответственно — образ громовника–Перуна…

МИСТЕРИЯ, ОБРАЗ, ОБРЯДЫ

У всех народов август так или иначе был посвящен богине жатвы. В Сицилии в праздник этого месяца увенчивают образ Богородицы колосьями; в Англии первый день августа называется словом lammas — составленный из двух древнесаксонских слов термин, переводящийся как «жатва пирогов»; в это день была традиция приносить в храм пироги из нового хлеба. В южной Исландии и Норвегии, в Германии, Испании и Франции, во всех регионах России эти дни было принято отмечать большими пирушками с песнями и плясками, играми и другими потехами.

Славянская обрядность

В славянской земле начало августа — это двоякий период. С одной стороны, это время жатвы, и, соответственно, обрядов, посвященных празднованию первого урожая. С другой — время почитания бога Громовника, бога воинов и князей, а значит, и более мужественных обрядов. Нетрудно предположить, что последние будут связаны с прославлением побед божества и потреблением мяса его священного животного.

Обряды, ближе всего по времени прилегающие к самой точке Лугнаса, в первую очередь связаны именно со стихией Грома. В этот день заготавливались и освящались сильнейшие обереги — «громовые стрелы», оставшиеся от удара молнии в песок, части дуба, подожженного молнией или камня, расколотого грозой, спилы можжевельника, «куста Перуна», славного ароматом и целительными свойствами.

Как и весной на Юрьев — Ярилин день, Перун, давший начало- живой воде, почитается на родниках. Особенным почтением пользовались источники, которые, по местным преданиям, возникли от удара грома в землю. Вода из них, взятая «на Илью», почиталась за оберег.

Уже в летописные времена Ильин день был одним из самых популярных дней общих братчин. Для такой братчины заранее выбирали и всем миром кормили быка, сообща варили пиво. Братчина справлялась обычно под открытым небом, для того чтобы вместить практически все взрослое население деревни. Подобные братчины справлялись не только в это время, но и несколько ранее — на Петров день, и позднее, при окончании жатвы, на Успение и т. п., но обычай собираться на пир в Ильин день встречается наиболее часто. Сам Ильин день на Севере Руси является сроком начала жатвы, после него идет двухнедельная полоса, отведенная под страду и большими общими обрядами не отмеченная.

По легендам, отмеченным как в летописях, так и в этнографических записях, на подобные братчины выбегал из лесу олень. Боги посылали его людям, чтобы те пировали во славу их мясом «звездного» зверя. По некоторым разновидностям легенды, из лесу выбегала пара — олень с важенкой, или лань с олененком. По издавна установленному обычаю полагалось забить для пира олененка, но не трогать мать. Однажды мужики, поддавшись азарту, попытались забить и мать, но та вместе с олененком убежала в лес и с тех пор более не приходила. Тогда‑то и повелось вместо оленя выкармливать для братчины быка.

Женская сторона августовского праздничного цикла связана с обрядами начала жатвы и серией праздников «первых плодов», которые на Руси носят название «Три Спаса»: Медовый, Яблочный и Ореховый.

В различных регионах России в августе праздновались Госпожинки, Оспожинки, Спожинки, или, иначе, Спожиница и Госпожин день (см. далее о сакральной тематике обрядов жатвы). По свидетельству Валсамона, греческого писателя XII века, 6 августа, а в более северных странах — 15–го, приносились плоды на благословение к Патриарху.

Сакральная сторона празднования жатвы — посвящение Богине. Прежде всего, интересно заметить, что в этот день начинается двухнедельный Успенский пост, что наводит на два предположения. Во–первых, есть мнение, что постом этим, по примеру Петровского, «закрыт» некий почитаемый праздник, которому в официальном христианском календаре не нашлось подходящего соответствия. Во–вторых, связь с праздником Успения Богоматери (хоть и не прямая, а разнесенная на 2 недели) снова возвращает нас к кельтским Лугнасад — недельным поминальным играм в честь матери великого бога.

Эти две недели, хоть и закрыты постом, но озарены тремя Спасами, составляющими единую полосу праздников с торжественным потреблением земных плодов и относительно спокойными гуляниями на закате.

Приводим цитату из хорошо известного сборника этнографических данных «Русский народ. Его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия» (Собр. М. Забылиным, 1880):

«В Беларуси, в праздник Успения Божьей Матери, известный под названием «Большая пречистая» и во многих Великорусских губерниях приносят, как говорит проф. Снегирёв, хлеб из нового жита или колосья, а где и соты, а в Малороссии и мясо. Ныне же повсюду медовое разговление считается 1–го числа августа, плодовое 6 августа».

Для нас также интересен связанный с первыми днями августа церковный праздник, перешедший вместе с юлианским календарем на две недели позднее. Под этим числом мы находим малопонятный праздник «Происхождение (изнесение) честных древ животворящего Креста Господня», не относящийся ни к «двунадесятым» ни к «великим», но весьма почитаемый в народном месяцеслове как Первый или Медовый Спас. В месяцеслове праздник посвящен совместно «Спасителю и Богородице». В этот день начинали сбор меда. Первые соты в этом году относили в церковь «на помин родителей», что приближает это действо, хотя и весьма отдаленно, к поминальной тематике Лугнасы.

Первый Спас также — праздник воды. После крестного хода люди шли купаться в реке, а затем загоняли туда скот — на здоровье. Очищали дом от лиха, осыпая его семенами дикого мака, — прежде всего, «от ведьм».

На пять дней отстоит от него Второй Спас, в народе именуемый «Яблочным». С этого дня разрешалось потребление яблок. В ряде мест праздник помимо общих молебнов и освящения яблок на длинных столах завершался гулянием в поле, во время которого пением особых песен провожали закат Солнца и приветствовали приближающуюся Осень.

Наиболее почитаемым из «Спасов» является Третий, или «Ореховый», 28 августа н. ст. О двойственном характере всей полосы славянского Лугнаса еще раз говорит тот факт, что получивший в народе «мужское» имя Спаса праздник официально посвящен не Спасителю, а его матери. Это, как мы уже писали, день Успения — храмовый праздник главного собора Владимира, а затем и Москвы. По данным этнографии, изначально «Третьим Спасом» называлось не Успение, а следующий за ним день Спаса Нерукотворного. Народная традиция сама соединила два праздника в один.

К этому дню старались завершить жатву. Окончание жатвы праздновалось с особым радением и могло — в зависимости от места — отстоять от праздничной даты на несколько дней. Праздник окончания жатвы отмечался в разных местах различными обрядами, объединяет которые тема прославления Хлеба, чаще всего — в образе «последнего снопа», и Земли — сжатой нивы, принесшей плод и теперь вкушающей заслуженный отдых.

Последний сжатый на поле сноп традиционно считается вместилищем плодородящей силы всего поля. Последний сноп жали всей семьей, в молчании, или же, напротив, доверяли сжать старшей женщине дома. Почитать его могли по–разному:

- торжественно внести в дом или к месту сушки;

- нарядив «бабой» или красочно убрав лентами, оставить на поле;

- испечь из него каравай для братчины;

- до снегов или весь год хранить в красном углу;

- во время или сразу же после праздника обвязать его колосьями серпы и другие орудия жатвы.

Это лишь наиболее распространенные из обрядов, посвященных последнему снопу…

Еще более интересен обычай оставлять на поле «бородку» из несжатых колосьев — считалось, что в ней прячется «Хлебный волк», или «Коза», дух — охранитель поля, живущий в колосьях. Иногда говорили, что последние колосья оставляют «Волотку на бородку» — в самом имени обладателя бороды слышится то имя Вещего! то название древнего народа Болотов…

После окончания жатвы женщины катались по сжатой ниве, приговаривая:

Нива, нива,

Отдай мою силу,

На долгую зиму!

В иных местах по ниве катали хозяина дома, а кое–где — и священника. Больших игрищ по деревням не устраивали — хоть хлеб и был сжат, но страда еще продолжалась.

Кельтские обряды

По Пеннику, британский Ламмас — время начала жатвы, время завершения плодородного цикла, когда зерно, все еще присутствующее в материнском растении, становится зрелым — является приемником Лугнасы и, соответственно, посвящен кельтскому богу Лугу, а вернее, его светлой ипостаси. Известна одна из древних ирландских молитв, так называемая Lammas Assembly, перечисляющая все то, чему и чем поклоняются в этот праздник:

Heaven, Earth, Sun, Moon and Sea,

Fruits of Earch and sea‑stuff,

Months, ears, eyes, possessions,

Feet, hands, warriors’ tongues.

Небеса, Земля, Солнце, Луна и Мире,

Плоды земли и дары морские,

Рты, глаза, уши, стремления,

Ноги, руки, языки воинов.

Ламмас, по Пеннику, — праздник возрождения, восьмой и последний праздник года, иными словами, здесь мы видим еще один вариант организации годового колеса праздников, весьма распространенный, в том числе в славянских странах, с началом года, приходящимся на Осеннее Равноденствие. Одним из более поздних символов этого праздника, широко распространенным в британской крестьянской традиции и перенесенным в праздники Нового Света, является образ Джона Ячменное Зерно. Известно много вариантов песен и сказаний о Джоне, из которых самой известной стала поэма Роберта Бернса. Так или иначе, в мистерии жизни Джона Ячменное Зерно заложена сакральная суть всего годового круга — через рождение, жизнь, смерть — в перерождение в виде пива.

Пиво и мёд, таким образом, являются главными традиционными блюдами Ламмаса.

В период с Ламмаса по Осеннее Равноденствие, во время обновления и перерождения, когда снимается урожай, в британских землях был широко распространен обряд изготовления соломенных кукол в виде человеческих фигур, которые с почетом хранились в домах вплоть до нового «Праздника первой борозды» (Имболк), когда именно через эту куклу должен был переехать плуг для заклинания нового хорошего урожая.

Интересно, что при этом конкретно на Ламмас изготовлялись соломенные фигурки козла, посвященного Тору, который активно использовался зимой на праздник Зимнего Солнцестояния. Этот обычай распространен также в Скандинавии и Северной Америке и связывается с обеспечением удачи на весь период зимних холодов до новой весны.

В древних кельтских источниках при перечислении всех праздников день Лугнасад толковался как «время начала жатвы», период, когда «земля страдает под тяжестью своих плодов».

Главные черты праздника — торжественное начало жатвы или другого вида уборочных работ, обрядовое вкушение плодов первого урожая, в котором должны были принимать участие все члены общины; собрание и пиршество на вершине высокой горы; жертвоприношения первых плодов урожая какому‑то божеству на вершине горы.

1 августа вся семья выходила в поле в праздничных нарядах, и глава семьи с соответствующими церемониями срезал первые колосья хлеба.

Важное значение имел день 1 августа для скотоводов. В Хайленде женщины обычно раздавали всем, кто был на летних пастбищах, специально приготовленные небольшие сыры из творога — на счастье. Накануне 1 августа совершались магические действия над скотом, чтобы уберечь его от всяких напастей, особенно заботились о коровах: мазали смолой хвосты и уши, привязывали к хвостам красные и синие нитки, произносили магические заклинания над выменем. По очень старому обычаю в этот день старались искупать скот в море или реке.

Самая характерная черта праздника 1 августа у шотландцев — сборища на вершинах гор всей или даже нескольких сельских общин. Высоко в горах приносились жертвы, а затем устраивались игры, различные состязания, танцы. В качестве подношения какому‑то божеству с торжественными церемониями зарывали в землю десятую часть собранного в этот день зерна и часть приготовленного для общей трапезы кушанья. Собранные колосья зарывались не возле земельных участков с созревшим урожаем, а на вершине горы, на которую иногда приходилось взбираться несколько часов. Возможно, этот обычай древних кельтов был связан с легендой о том, что приемная мать Луга, богиня Таилтине, была погребена на высоком холме, и Луг повелел устраивать на его вершине ежегодный праздник.

В день первого августа, как и в другие праздники, в Шотландии было в обычае зажигать на холмах костры и танцевать вокруг них.

У ирландцев обязательной частью игр в честь Кармун были семь дней лошадиных скачек, что заставляет вспомнить о богине–кобыле, олицетворении Ирландии.

Обряды германцев

Жатвенные обряды германских народов в общих чертах сходны со славянскими. Здесь мы приводим материал о скандинавских обрядах, посвященных Лугнасе, собранный Культурно–историческим центром «Рагнар».

«В Доннерсберге (Donnersberg) женщина связывала три стебля ниже колоса на каждом поле, приговаривая: «Это принадлежит трем девам»; если она не могла пойти на поле сама, она связывала три стебля вместе белым шелком и посылала ребенка младше семи лет положить их на поле. (Ян Ульрих (Jahn, Ulrich), Немецкие жертвоприношения при земледелии и животноводстве, с. 158—159). Большинство из обычаев, «Первого Снопа» (First Sheaf), которые цитирует Ян, такие как изготовление куколок из зерна или выставление снопа «для мышей», являются подобными обычаю «Последнего Снопа» (Last Sheaf), присущего празднику Зимней ночи (Winternights). Первый Сноп можно было оставить лежать на поле, бросить в проточную воду, сжечь в огне или подвесить в доме или за дверью, «потому что священное жертвоприношение обладает силой сохранить дом и двор от всех неудач». В этом качестве также использовались яйца и хлеб»

(Ян, Немецкие жертвоприношения, стр 160—163).

В Исландии бой лошадей на Лугнасу, возможно, был сам по себе ритуальным актом, сцена с боем лошадей изображена на камне из церкви Haggeby (Uppland, Швеция — приблизительно 400— 600 гг. н. э.), на котором мы видим двух лошадей и всадников, понукающих их. Головы лошадей украшены головными уборами в виде рогов–полумесяцев, которые также изображены на многих конских упряжах этого периода. На множестве других камней этой эпохи изображения поединка лошадей заключены в окружности с расходящимися лучами, которые, возможно, символизируют солнце. Nylen и Lamm предполагают, что «поединок, вероятно, имел религиозное значение. Таким образом, отбирались самые подходящие для жертвоприношения животные, и битвы между хозяином зимы и лета, между смертью и жизнью в природе, которые проходили в Швеции до семнадцатого столетия, могли отражать древние обряды плодородия» (Камни, Корабли и Символы, с. 26). Лошадь, как говорилось ранее, является животным как плодородия, так и смерти, таким образом, очень подходит для обрядов в период сбора урожая. Лучшая лошадь становилась главным персонажем на протяжении всего праздника, но это не длилось долго. Сила, с которой бились лошади, возможно, показывала, каким будет урожай, или заряжала поле той энергией, что они потратили в борьбе.

Granbech упоминает, что те же самые поверья были отражены в норвежских соревнованиях лошадей, проводившихся в Saetersdale в августе. «Жеребцы были выведены два против двух, возбужденные присутствием кобылы, и после поединков следовали дикие скачки на неоседланных лошадях. И было известно, что «Когда лошади кусаются хорошо, это предвещает богатый урожай». В этой двойной игре между интерпретацией действия как теста мужественности, так и гарантии удачи, возможно увидеть мерцание старых традиций жертвоприношения» (II, с. 190)».

ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

СВАДЬБА ЛУГА

(А. Платов. «Тропа предела»)

…Тем‑то вечером и зашел между мальчишками разговор о волшебном холме Кнох Гльойх и о страшноватых чудесах, творящихся на его вершине ночами во время Лугнасы, когда великий бог Луг каждый год заново празднует свою свадьбу. Озерное мальчишечье братство разделилось тогда на две части: одни говорили, что чудеса эти всегда бывают опасны для путника, что окажется такой ночью на вершине волшебного холма; другие спорили, утверждая, что свадебный поезд Луга никогда не выходит на поверхность земли. И вот в некий момент, когда спор — по озерным обычаям — готов был уже перейти в шумную веселую драку, кто‑то из сторонников опасностей, подстерегающих смертного во время Лугнасы на холме Кнох Гльойх, выкрикнул в опускающуюся над озером тьму:

А коли не страшно, то кто из вас проведет самую ночь Лугнасы на вершине холма?

И стало тихо. Спор — спором, а провести такую ночь на волшебном холме не хотелось никому.

И тогда поднялся на ноги Дэйвнэ. Священный шум колышимых ночным ветром камышей звучал в его ушах, и вкус первого поцелуя еще не растаял на его губах.

Я, — сказал Дэйвнэ. — Я проведу ночь Лугнасы на вершине холма Кнох Гльойх.

И друг его Кайрид, сидящий у его ног, прошептал, глядя, как озерные волны трогают охапки прошлогоднего тростника на песчаном пляже:

Кому, как не тебе, о брат мой Финн, встречать свадебное шествие Луга…

* * *

Багровая полоса заката таяла на западе ночного неба, и опаловая луна уже поднималась над горизонтом. Дэйвнэ снова улыбнулся, вспоминая вчерашний вечер. Было совсем тихо.

А потом — когда растворились в густой небесной синеве последние клочья багряного заката, и воссияла на северо–западе звезда Тараниса — почувствовал Дэйвнэ слабую, едва заметную дрожь, сотрясшую камень под его спиной. И тотчас еле слышимый, но явственный шум различили его уши. Был тот шум подобен грохоту десятков далеких боевых колесниц, и кликам большого воинства, шествующего на битву, и слиянью многих голосов, поющих песнь Славы. И холм задрожал; и Дэйвнэ, охваченный вдруг неясной радостью и чувством внезапного торжества, поднялся на ноги, и обернулся, и увидел…

…Прямо из воздуха ступали на вершину священного холма воины в сверкающих белой бронзой и красным золотом доспехах; и жены, облаченные в чудесные сияющие ткани; и прекрасные мальчики в пурпуровых накидках, несущие дроты воинов; и белокожие девочки в белых одеяниях, шествующие за женщинами с серебряными чашами в руках. А впереди всех ступал величественный одноглазый воин в синем с серебром плаще и с сияющим копьем в левой руке. Стройная, как ива, девушка в белоснежных одеяниях двумя своими тонкими руками сжимала правую его руку, затянутую в серебряную перчатку. Дэйвнэ не мог — а если б и мог, то не посмел бы — разглядеть ее лицо, но почувствовал, что девушка эта бесконечно прекрасна, как прекрасен ночной звон воды в камнях ручья, или свет луны на травах летних лугов, или шум дубовых ветвей под полуночным ветром…

Он стоял, целиком отдавшись созерцанию того действа, что разворачивалось перед его глазами, и забыв обо всем на свете, когда взгляд его пал на одну из женщин, сопровождавших свадебное шествие великого бога Луга. Стройный стан, огненно–рыжие волосы, ярко- зеленые глаза — нет, не внешнее привлекло внимание Дэйвнэ к этой спутнице Луга — что‑то иное. И сама она, словно почувствовав на себе взгляд смертного, обернулась к стоящему у камня Дэйвнэ… И вдруг сбила шаг, и рука ее метнулась было к приоткрывшемуся рту, и едва различимая улыбка радости озарила ее лицо…

…Словно некое движение передалось всей процессии, и все идущие замерли, повинуясь жесту шествующего впереди великого Луга…

Медленно — внутри себя Дэйвнэ успел бы сосчитать до тысячи — очень медленно обратил великий бог лицо в сторону священного камня, у которого стоял мальчик. Покойным жестом выпростал он свою правую — серебряную — руку из рук невесты и благословляющим жестом простер ее к Дэйвнэ.

Ступай пока, о Финн, — негромко произнес он, но вселенским громом прозвучали эти слова для маленького Дэйвнэ, упавшего на колени от звуков голоса великого бога.

И пала тьма.

ПРИЛОЖЕНИЯ К ГЛАВЕ 8

Праздники конца лета. Литературное описание

(Добромир. «Книга Дней»)

Перун

Перун — Громовник, Перун — жатвенник, Перун — страж воды, Перун — воин, Перун — хранитель Кона почитается на кону Лета и Осени — с началом сбора урожая. Солнце на Перуна самое ярое — битвенное, а поре гроз и молоний приходит конец. На Перуна собирают жатву не только люди на своих полях, но и звери лесные, что были некогда усмирены Перуном и с тех пор едят им повеленное. Потому в лес на сей день хотят только сведущие люди по своей особой надобности.

На Перуна для доброго начала страды затевается большая братчина, к которой готовятся целую неделю. Началом подготовки почитается доспевание хлебов, когда жнут первый сноп. Хлеб из него преломляют на пиру старейшины и самые важные гости. На таковые братчины собирается обычно община своим кругом, но всякий гость на них привечается, как бы Боги его привели. Коли на том пиру все устроено как должно, то хозяева Запределья посылают на пир своего посланца и часть своих благ — в знак милости, что Боги вместе с людьми торжествуют. В старые времена на такие братчины выходил из лесу олень. С тех пор как люди отвернулись от Богов, они сами выкармливают для братчины священного зверя.

Причем не только для летней братчины Перуна, но и для зимней братчины Вещего.

Хорошо видеть на братчине искушенных последователей Перуна, кои могут со знанием дела принести жертву и рассудить волю Богов по дыму костра, по грому и облакам, по полету священных птиц. Перуну в изобилии возливают пивом, в его честь творятся игры молодецкие, состязания в силе и ловкости. Это — тоже жертва.

Особое почтение Перуна, мало кому ведомое, творится у воды, особенно у источника, рожденного громовым ударом. В нем правят обряд жены, почитающие Мать–Громницу, Додолу Перуницу. Оружие и орудия железные добро освятить в сей день ключевой водою, собранной с трех источников, друг от друга невидимых. После Перуна вода уже закрыта для купания: в ней Олень — зверь Перуна — рога мочил.

Воины — дети Перуна — воспоминают всех своих братьев по оружию, что когда‑либо собирали кровавую жатву на поле боя за правое дело. Почитают их, когда Солнце начинает клониться к закату, у курганов или у Перунова дуба, большой жертвой и состязаниями. Дуб убирается алой тканью, златой цепью, оленьими или бычьими рогами, щитом с охранительными знаками или Громовым Колесом о шести спицах. Жертва, подобно павшему витязю, уходит за Твердь Лазоревую в деревянной лодье. При добром ладе на действе, вмиг принесения жертвы гремит гром.

Символ праздника — оружие, сложенное у корней Перунова дуба или на камне. Ладно будет, коли при том же есть оленьи рога или бычья голова, но не череп. Ведущие обряд правят его с топорами в руках.

Жатвень

Сей праздник не велик, но важен — затевается он по концу жатвы, когда тому время. Творится он на ниве — на краю сжатого поля завивают из колосьев бороду «житному деду», катаются с приговорами по стерне. Жертвы приносят полевым хозяевам, из коих первый, всем хозяевам хозяин — Вещий. В одних краях полевой хозяин носит мужское имя, в других женское. С торжеством собирается «именинник» — последний сноп на поле, зерно из коего не раз пойдет в ход на охранительных обрядах осенью и зимою, а самому ему быть на почетном месте в праздник Коляды. Сноп торжественно несут на двор, где в его честь подымается братина, а старый человек поет песнь Божеству, урожай собрать пособившему, с ковшом зерна в руке.

Ныне праздник самый мирный, в оные времена был не таков. Когда собрана нива и перемерен урожай, тогда умудренный глаз уже может рассудить — а хватит ли на всех? И коли не выходило по подсчетам мудрым зерна в достатке на всех, до нового хлеба, то несколько душ могли с праздника уйти прямиком на небо.

(Здесь представлено описание скандинавского обряда Фрейфакси, представляющего собой «урожайную» сторону празднования Лугнасы, в изложении Зигвульта, годи общества «Рагнар» (Санкт–Петербург).)

Обряд проводится на открытом воздухе. Желательно, чтобы рядом был водоем, источник или колодец. В центре места празднования должен быть сложен костер. Зажигать его следует от заранее приготовленного огня, добытого с помощью солнца либо трения. Также понадобится рог, пиво, священная чаша, кропило (им могут быть несколько колосьев, связанных вместе). Кроме этого необходим испеченный вручную хлеб: один средних размеров (можно в форме коня) и несколько маленьких, желательно в форме кольца или колеса (в первом случае — символ солнца, во втором — годового колеса, мирового порядка), ленточки для подвешивания маленьких хлебов, несколько колосьев (пшеница, рожь, ячмень. Если колосьев много, можно связать из них венки), и небольшой сноп. Все принадлежности сложены рядом с костром. Пиршественный стол накрыт неподалеку.

1. Годи освящает место Молотом Тора.

2. Вступительное слово:

Асы и Асиньи! Ваны и Альвы! Боги и богини нашего народа! Духи земли, воды, воздуха и огня, поля и леса! Приветствуем вас! Подобно нашим предкам мы собрались воздать вам почести, в знак верности вам. Приветствуйте тех, кто собрался здесь! (По кругу передается рог, каждый из присутствующих по очереди называет свое имя и говорит «приветствую вас», отпивая из рога и передавая дальше. Пока рог идет по кругу, зажигается костер. В конце рог возвращается к годи, тот выливает половину оставшегося на землю, половину — в костер.)

3. Годи говорит:

Боги и богини Асгарда! Придите к священному костру! Будьте с нами на нашем празднике! (Далее следует приветствие богов, после каждого приветствия все хором кричат «Хейл»):

— Один, Всеотец, чья мудрость ведет нас, приветствуем тебя!

— Фригг, ведающая судьбы, хранящая мир, приветствуем тебя!

— Тор, могучий сын Высокого, защитник богов и людей, приветствуем тебя!

— Хеймдаль сияющий, стоящий на страже Моста Асов, приветствуем тебя!

— Тюр, однорукий страж закона, приветствуем тебя!

— Ньёрд, владыка морей, приветствуем тебя!

— Фрейр, отец плодородия, приветствуем тебя!

— Фрейя, дающая жизнь, приветствуем тебя!

— Эрда, мать–земля, рождающая сыновей, приветствуем тебя!

— Локи, тот кто не дает остановиться колесу жизни, приветствуем тебя!

— Будьте с нами сегодня, будьте с нами всегда! Пусть сила ваша и мудрость не оставит нас!

4. Годи говорит:

Летнее солнце на убыль идет

Земля всем подарки свои раздает

Фрейр владенья обходит

Радуясь первому урожаю

Летнее солнце на убыль идет,

Плоды созрели, юноши возмужали —

Боги дали им силу и мудрость, на труд и на битву

Во славу родной земли

Летнее солнце на убыль идет Сверкает

Молот над золотыми полями

Тор хранит свою златовласую жену,

Мьельнир освящает колосящиеся поля

Дающие Хлеб (обращаясь к земле), Берегущие Хлеб (обращаясь к небу), Собирающие Хлеб (обращаясь к народу)!

Приветствуем вас

С колосьями, хлебом и пивом!

5. Годи наполняет рог пивом, чертит на нем Солнечный круг, говоря:

Фрейр и Фрейя, Нертус и Ньерд! Ваны, взгляните на наш урожай — вы и все те, кто помогает выращивать зерно.

6. Годи отпивает и пускает рог по кругу. Когда рог проходит полный круг, он выливает то, что осталось в нем в священную чашу и наполняет рог опять, чертит на нем Молот Тора и говорит:

Тор, Хеймдаль и Тюр, Моди и Магни, Видар и Вали! Славные воины, освятите сбор урожая — доведите нашу работу до конца, отгоните все беды прочь!

7. Годи отпивает и пускает рог по кругу. Когда рог проходит полный круг, он выливает то, что осталось в нем, в священную чашу и наполняет рог опять, чертит на нем Валькнут и говорит:

Всеотец, благодарим тебя за победы, дарованные нам тобой в течение этого лета! Пусть дух твой не оставит нас.

Годи отпивает и пускает рог по кругу. Когда рог проходит полный круг, он выливает то, что осталось в нем, в священную чашу.

Годи говорит:

Время разделить первый урожай. Все достижения и победы да будут разделены поровну между людьми, богами и духами.

С этими словами он вручает каждому хлеб. Затем говорит:

Боги и богини нашего народа! Духи полей, лесов, вод и синего неба! Примите наши дары от урожая, выращенного при вашем участии, помощи и защите!

8.Годи берет четыре хлеба и втыкает в каждый по стеблю зерна — один вешает на дерево, другой кладет на землю (камень), третий бросает в воду, четвертый — в костер. Каждый из присутствующих берет хлеб и вешает его на дерево.

9. Годи берет сноп, ставит его на открытое место и говорит:

Вот первый сноп, собранный в этом году. Оставляем его здесь

для коня Одина, для вепря Фрейра, для козлов Тора. Так делали наши предки, так делаем и мы.

Присутствующие могут взять по колоску из первого снопа и сохранить как оберег, положив что‑нибудь в сноп взамен.

10. Годи поднимает чашу и произносит:

Славим дары, славим дающих, славим всех Богов и Богинь! Пусть урожай будет богатым, народ — вольным, а сердце — радостным!

11. Годи опрыскивает сноп, воздух, воду, огонь, дары на деревьях, всех присутствующих людей. Годи говорит:

Теперь покажем богам, что мы не обделены их силой и отвагой! Пусть сойдутся сыны нашей земли и явят свою удаль!

С этого момента начинаются молодецкие игрища: бой (с оружием, кулачный либо борьба. Не забывать только о том, что бой обрядовый, так что постараться обойтись без увечий), метание валунов (бревен) и другие подобные забавы.

Все заканчивается праздничным пиром.

Перун (Громовник), Лугнаса. Литературное описание

(М. Грашина. «О календарях»)

…Гневный, матерый грозовой огонь мечется между небом и землей в бессмысленной ярости, первом предчуствии слабеющей силы. Земля, родившая и вскормившая свой плод, безразлично, лениво отдается буйству темного пламени; в мрачном скоплении грозовых туч еще только угадывается приближающийся порыв первого штормового ветра…

***

На берегу Дона

Бьётся огонь, светел.

Дева лесов тёмных

Стонет — зовёт Ветер.

Мечется, вод чистых

Вторя — внемля зову;

Бьются в глазах искры

Пламени иного.

По берегам светлым

Сосны, как смоль, чёрны;

Дева — Дитя Ветра:

Сухи твои корни,

Хилы твои ветви —

отчего дар крова…

Только ветра — ветры

внемлют твому зову.

Только ветра — ветры:

Прочему не верю.

Лунная ночь — светлый

Звёздный клинок в теле…

Звёздная сталь — в крови —

Капли смолы с пеплом…

Огненный дар хвои:

Той, что шумит ветром.

Заполночь день льётся;

Замертво ночь стынет…

Дева кричит — бьётся:

Ветер в её жилах.

Бьётся — кричит — воет,

Просты власа треплет…

Пусть на пути — двое:

Имя им дай, Ветре!

Пусть на пути — двое:

Даждь бог дорог — станем

С ветром лететь — вволю

Полем — травой пьяны…

Волчьей стезей, Ветре,

Волчьей стезёй в полночь

Душу веди эту —

Тропы учи помнить…

Волчьи глаза, Ветре,

Дай той душе тёмной;

Боли чужой недра

Видеть — хранить — помнить…

Волчьей душой, чёрной,

Стонущей во мраке

Учится пусть помнить,

Видеть — хранить знаки.

Путь одинок; морок

Смерти зальдил Землю.

Путь одному — долог;

Встрече дорог — верю!

Верю теплу плоти,

Верю добру взгляда;

Помню еще: вроде

Можно идти — рядом…

Ярости дай волчьей,

Холод убей льдяный;

Путь положи — ночью:

Пусть без меня — рано…

Пусть без меня — рано:

Завтра взойдёт солнце.

Тёплой рукой — раны

в сердце прикоснётся.

Тёплой рукой — крови

ток устремит алой…

Дева кричит — стонет:

Неба да звёзд — мало:

Мало душе буйных

Трав да дорог росных;

Как одинок сумрак…

Как высоки звёзды…

Бьётся огонь — праздник

Дикий, как лес ночью.

Дева лежит — навзничь:

Ласка огня в клочья

Тень разорвёт света;

Ночи сомкнёт полог…

Ей уходить — в лето:

Путь одинок, долог.

Путь одинок — вечно;

Вере в ветрах сгинуть…

Ветер всегда — встречный;

Болью — всегда в спину.

Волчьи глаза, Ветер —

Руны читать боли.

Пусть же хоть раз — встретят

этот рассвет двое…

Мне ты давно, Ветер,

Путь проложил в смерти;

Живы моей силу

Влей ты в его жилы!

В сердце его болью

Пусть мой огонь тлеет;

Жаром моей крови

Руки его греют…

Время пришло… Смойте,

Воды, туман белый.

В радужный круг Солнца

Вплавьте мое тело.

— Кровь отдала — до капли;

Сердца редки биенья…

По–над огнём — не встать ли

Светлой прозрачной тенью?

В мари ночной разлиться,

В призрачной дымке лета…

Пусть же хоть в нём — родится

Слово добра и света!

Кровью моей заклятый,

Болью моей подкован,

Зри же, учись, проклятый,

Тропам тепла живого.

Зри, узнавай, проклятый,

Сердца пути иные.

Спаяно Коло; свято

Слово моё — и имя…

Свято пролитой кровью,

Спаяно ветром в поле.

Глаз моих сумрак новый

Помни, проклятый, помни.

Помни, живи, рассветной

Дрожи в крови не пряча…

Будь тебе сила — с ветром,

Глаз моих взгляд незрячих.

Доброго утра — с Ветром

В путь ухожу далёкий.

Счастья, Добра и Света

Людям — Тебе — Дороге…

Сказы Перуновых праздников

(Рассказано Добромиром)

Слово Перунова дня

Да сотворим славу Богам!

Среди трех ключей, четырех камней,

Перейду реку ширь–широку,

Стану на гору высь–высоку,

У велика Древа стояща, что выше облака ходяща,

Призываю Слово Вещее, Слово Богово,

Да прославити вовеки Перуна — Громом Отца,

Ратая Вышнего! Гой!

Полети, Слово Вещее, круг земли,

Поднимись тропою радужной ко полям ко лазоревым,

Где путями небесными ездит на Коне–Огне Гром Перун,

Гонит он по небесам стада тучные, дождем обильные,

Вержет дивей заоблачных молоньею в ямы и пропасти,

Вызволяет он светел лик Солнечна Брата своего.

На сем говорим тако:

Перуне Владыко! Дождем проливным на полях,

Солнцем Ясным на небе,

Колосом густым на нивах и полях —

Дарами твоими славимо тя вовеки! Гой!

Полети, Слово Вещее, на край света за леса темные,

За овраги бездонны, за потоки черны, за горы каменны,

Где Светел Перун рать ведет без устали,

Бережет восточный край — дорогу Солнцу Трисветлому,

Боронит весь мир–народ громовою своею секирою

От беспутных исчадий мрака подземного и хлада подгорного,

На сем говорим тако:

Перуне Владыко, что мощью бранною

Бережешь наши нивы, домы и селения

И нас, мир–народ, и ряд, Богами данный,

Славимо тя вовеки! Гой!

Ты лети, Слово Вещее, на Землю Русскую,

На рубежи дальни, на стальнозвонки поля битвенны,

Где воды и князи светлы в бой ведут рати за дело правое,

Где сам Грозен Перун им дали битвенны открывает,

Силу–крепость дарует десницам их оружным,

А честно павшим указует путь в Царство Светлое.

На сем говорим таковы слова:

Перуне Владыко! Звоном оружным и гласом трубным,

Силою–ярью и выбором праведным,

Что любы тебе — призываемо тя,

И славимо тя вовеки, ибо ты нам сие даруешь! Гой!

Песнь Перунова

Как восстало ли Солнышко Красное

На тое ли на Небушко на Ясное,

Едет Бог Перун на коне Огне

По сырым борам, по крутым горам,

Едет битися–ратоватися

Со царищем Змеищем–Горынищем.

То царище Русь побил–разорил,

Трех сестер Перуна во полон полонил.

Едет Бог Перун, поспешается,

Птицы с гнезд до звезд подымаются,

Дерева до Земли отряхаются

Как прознал то Змеище–Горынище,

Посылал на Перуна он стаю волков,

Рыщут волки ему поперек пути,

Не пройти Перуну, не проехати.

Как поднял Перун ковану палицу,

Говорил волкам таковы слова:

Вы волки, волки рыскучие!

Разойдитеся, разберитеся

По два ли по три да по единому,

Во глухие леса да во темные,

Пейте–ешьте лишь мое повеленное,

Самого Перуна позволенное.

Расходилися звери да по всей земле,

Пьют–едят они повеленное,

Самого Перуна позволенное.

То прослышал Змеище–Горынище,

Посылал на Перуна он огненных змей.

Как ползут змеи да по Перунову пути,

Не пройти Перуну, не проехати.

Как поднял Перун громовой топор,

Говорил змеям таковы слова:

Уж вы змеи, вы змеи огненны!

Разойдитеся, разберитеся

На четыре на стороны световы,

Распадитеся мелким червием.

Вы не бейте худого да доброго,

Л пейте–ешьте мое поведенное,

Самим Перуном позволенное.

Расходилися змеи да по всей земле,

Пьют–едят они повеленное,

Самим Перуном позволенное.

То проведал Змеище–Горынище,

Выходил на Перуна он сам собой.

Выезжал Перун на коне Огне

Из густых лесов да из темных боров

Во широку степь, поле чистое,

К самому Змеищу–Горынищу.

Как посредь той степи, поля чистого,

Они билися–ратовалися,

Того око людское да не видывало,

Только ухо людское да слыхивало,

Точно степь шумит да гром гремит.

А погнал Перун Змеища Горынища

До самого ли Моря до Русского.

Где Змеище бежало–спасалося,

Залегали овраги глубокие,

А где Конь Огонь в земь копытом бил,

Из Земли родники пробивалися.

А побил Перун Змеища–Горынища,

Да бросал его в море да студеное,

Со высокой да горы с поднебенсной.

Как побил Перун Змеища–Горынища,

Ударял его тяжкой палицей,

Расходилася шкура змеиная,

Выходили из нее три змеевича,

Они обликом что кони добрые,

А очи их что огонь–молонья.

Как поймал Перун трех коней–змеевичей,

Наложил на них руку тяжкую,

Одного отдал ратаям — землю орать,

Второго пустил в реки быстрые —

Хоронить воды, кладязи студеные,

А на третьем стал сам круг неба хаживать,

По оболокам по частым да поскакивать.

А замчище Змеево разбил–разорил,

Трех сестер из полона на свет выводил.

Воротились они на Землю Русскую,

Где поют ему славу великую.

Как на сем да и нам песнь скончать,

Перуну великую славу воздать.

Обрядовые песни на Святодни кологодные

(Из собрания общины «Родолюбие»)

Перун

Туча с громом соговаривалась:

Доли–лёли лё

Пойдём, туча, гулять на поле,

На то поле родноверское.

Я с дождём, а ты со молнией —

Дождь прольёт, а гром помилует.

Туча с громом соговаривалась:

Пойдём, туча, гулять на поле,

На то поле супостатное.

С градом я, а ты со молнией —

Град побьёт, а молния сожжёт!

Зыйшла туча грамовыя,

Грамовыя, дажжовыя.

Гром грыманул, дощ сиканул

Змочил девку, чернабровку.

Сяредь поля распят шатёр

Во том шатре сидит старый.

Ходи, девка, ко мне в шатёр!

Не пойду я к тебе в шатёр,

Сам ты старый, шатёр рваный!

Гром грыманул, дощ сиканул.

Сяредь поля распят шатёр

Во том шатре сидит богатырь.

Ходи, девка, ко мне в шатёр!

Пойду я к тебе в шатёр,

Сам ты гойный, шатёр новый!

Выходила туча

Спод тёмныва леса.

Ня бей, ня бей, Боже

Ни ржи, ни пшеницы.

Ни ржи, ни пшеницы,

Ни всякого хлеба!

Убей, убей Боже

Майво лютого свёкра.

Свёкора грозою,

Свякровь цепелою.

Спожинки

Величанья Велесовой Бороде

Борода моя бородушка! Диво, диво!

Борода ты Веледедова! Диво, диво!

Пивом, мёдом поливаная! Диво, диво!

И хмелёчком посыпаная! Диво, диво!

Ты вейся, ты вейся,

Борода Велеса,

Цветами витая,

Мёдом политая!

Ты вейся, ты вейся,

Борода Велеса,

Космата, лохмата,

Колосом богата.

Щедростью Велеса

Всё повыше леса!

Да справа налево,

Всё на радость девам.

Да слева направо,

Велесу во славу!

Приговорка

Жните, девки,

Жнейте, не сидите,

Да поймайте коня в жите!

Общая слава: Бороде, Богоматушке и Снопу

И шёл козёл по мяже,

Дивовался бороде.

Чия это борода,

Чёрным шёлком увита,

Сытой–мёдом полита?

Эй, Вольгушка, не ляжи,

А бородушку оближи! [28]

Я и так не ляжу,

Всё бородушку лижу.

Ай Мати, Богомать,

Ходи бороду обжинать Дорогей своей рукой,

Золотым своим серпом.

Что кисейным рукавом.

В нас сягодня спорыня [29]

Йна звалилась с кореня.

И со нивушки долой,

К нам домовушка пришла,

Честь и славу принесла.

Слава!

Величание Богоматушки

Наша Матушка богата,

У неё кичка рогата,

А в ушах у ней серёжки,

В подолах у ней мерёжки.

А рубашки‑то льняные,

Алым шёлком расшитые.

Она дитятко качает,

К себе жнецов поджидает.

Пришли жнеи молодые,

У них серпы золотые.

Накормила, напоила,

Счастьем–долей одарила.

Шутошная

И шёл козёл по меже,

Дивовался, что (у) козы.

Диво, дивовался!

Дивовалася коза,

Что болтается (у) козла.

Диво, дивовалась!

Глава 9

ОСЕНИНА — ПРОЩАНИЕ БОГОВ

О ДУХЕ ТОЧКИ

Вода, воздух, земля — все застыло в последней, мучительной попытке остановить время, продлить уходящий миг солнечного покоя… В распахнутую по–над гранью миров дверь, не оглядываясь, один за другим уходят Боги, оставляя мир во власти зимней Мари и леденящей мудрости Вещего…

…Дивная сказка — ой, да ветер играет в листве,

Весел и ласков, мягко стелется под ноги мне;

В Сердце Покоя, всё в мозаике солнечных дней,

Русло иное показал мне Владыка Теней.

Матушка–мати, обернувшись, взмахнула рукой,

Солнышко рядит Жизнь живую в звенящий покой,

Тёплою тенью тлеет — греет на Той стороне,

Сонное Время, потянувшись, застыло во мне…

Шагом неспешным по–над краем недолго шагать,

В мир бесконечный пробирается Холод опять,

Ты ж для проклятой, той алкавшей Покоя души,

Матушка–мати, златотканый свой свод задержи.

Тропы мощёны опадающей живью ветвей,

Снова знакомо сладко–пьяно головке моей,

Солнцем прозрачным заплетает — искрит ясный взгляд,

Кровью горячей заливаются руки — дрожат.

Вновь, понемногу, по–над краем иду, не спеша,

Сколь же, о Боги, гибкой ивою ветром дрожать,

Кров одинокий златой нитью сплетённых ветвей

Теплить, о Боги, той ли песней — Любовью моей?

Сколь же, о Боги — но боюсь я услышать ответ,

К Дому с Дороги тороплюсь не одну сотню лет,

Домом зову я беспокойную ярую синь;

Где же найду я свод бревенчат, что с Небом един? …

Навзничь — на землю — ощутить трепетанье корней,

Плечи согреет златотканая ласка ветвей;

Матушка — мати, я рукою сжимаю твою,

Шагом единым вдаль, за грань, проникаю — пою…

(М. Грашина. «О календарях».)

ОПИСАНИЕ ТОЧКИ

Осеннее Равноденствие, кельтский Мабон, или Альбан Эль- вед, праздник второго, а в некоторых землях и первого урожая. Срединная точка осени, точка равновесия между светом и тьмой (день опять равен ночи), точка последнего вздоха Солнца и Света перед началом тёмной стороны года, когда боги готовятся уйти из мира до Коляды. Между этой точкой и следующим Бельтаном не будет радостных праздников соития и свадеб, не будет встреч Бога и Богини в плодоносящих, живородящих ипостасях; Смерть, родившаяся на Купалу, потихоньку вступает в свои права. Отсюда и до Коляды ночь и тьма будут нарастать, а день — убывать. Знак Осеннего равноденствия — стилизованное умирающее растение. В Асатру на этот праздник поминают Фрея, а также Бальдера и Нанну; у скандинавов это праздник Нахождения зимы.

Для славян Осеннее Равноденствие, Осенина — Праздник благодарения. Встреча Осенины, щедрой и вознаграждающей Богини. Урожай собран — Мать–Земля принесла плоды. Осенний покой, снисходящий на собранные поля и пока зеленую листву, кажется счастливым сном разрешившейся от бремени матери. Скоро, совсем скоро предстоит Матери убраться прощальным золотым убором — и проводить своих детей во взрослую жизнь, за край Ночи. И самой удалиться на отдых. Стать другой.

Нелишне здесь вспомнить и то, что в православной традиции 21 сентября — день рождения Богородицы. Как и во многих других точках годового круга, церковь не отделяет себя в явном мире от реальной сущности коловращения Сил… Три праздника Рождения в церковном календаре — среди нескольких тысяч праздников Смерти — приходятся именно на сильные точки Солнечного Креста:

- Рождество Христа — на Коляду;

- Рождество Иоанна Крестителя — на Купалу;

- и наконец, Рождество Девы Марии — на Осенину.

Справедливости ради надо заметить, что изначально Рождество

Богородицы приходилось на 8 сентября, а на день Равноденствия оно переместилось вместе со «старым стилем». Остается только подивиться той причудливой игре смыслов, которую представляет нам славянский месяцеслов: смещая и маскируя одни сильные точки, он только сильнее подчеркивает другие. Те, что до того были сокровенны, приглушены, не проявлены.

Осенина, как и Имболк одна из самых сокровенных точек года. Она не сопровождается ни разгулом запредельных сил, как Самайн и Купала, ни бурными столкновениями — агонами двух сторон бытия, как Комоедица и Бельтан. Осенина — великий праздник, но содержание праздника, на первый взгляд, так просто и недвусмысленно: собрав урожай, люди доверчиво радуются накрытому столу и последним солнечным денькам. Никаких ряжений в зловещие «хари», никаких обрядов, напоминающих о похищениях, превращениях, утратах. Светлую радость урожая, сброс напряжения после страды, здравый народный дух не желает «приправлять» жесткими трансформациями, вторжениями с Той Стороны. Все это еще придет, и очень скоро.

Хотя не следует видеть содержание праздника в одних только простых сельских радостях. Как и у всех праздников Солнечного Креста, в Осенине присутствуют и противостояние, и борьба, и — не столь явно — жертвоприношение… Отчасти приоткроет нам смысл этого противостояния знакомство с мифологией точки.

У литовцев именно с этой даты начинаются veleses — период, в который в мир сущий станет открыт доступ существам Мира Иного; осенний период поминовения предков.

Осеннее Равноденствие — точка максимального торможения всех стихий и всех сил природы перед засыпанием — умиранием — земли. Точка Прощания Богов, с этой точки уже готовящихся покинуть землю и — до рождения нового Солнца — скрыться от нас, живых, в чертогах светлого Ирия…

И еще дерзнем отметить особое значение этой точки именно для нашего Дома, для Дома Ясеня. Праздник Осеннего Равноденствия почитается нами как День Рождения Дома.

МИФОЛОГИЯ ТОЧКИ

У целого ряда народов, в том числе в некоторых славянских землях, именно близ Осеннего Равноденствия, вместе с празднованием нового урожая, отмечалось и широко праздновалось начало Нового года.

Широко известны описания празднования Урожая — Нового года в землях западных славян, в таких общеславянских святынях, как Аркона и Ретра, а также в землях пруссов.

В святыне Арконы почитался Свентовит — божество мужское, верховный Защитник своего народа, обладающий священным мечом, боевым конем и набором гадательных копий, и Щедрый, сжимающий наполненный рог, в коем содержится вся полнота зарождающегося года.

Вместе с тем Свентовит на этом празднике выглядит не просто как Податель Урожая, но, более того, как верховное божество (Deus deorum, по выражению Гельмольда), как Годовик — Владыка времени и пространства, с четырьмя ликами — для четырех сторон света, четырех времен дня и четырех времен года, божество, дарующее своим детям благо в течение всего года и на все четыре стороны.

У каждого народа верховный бог — защитник и податель урожая — почитался под своим именем, но схожим образом: Радегасту в Ретре, Пильвитусу или Пергрубию у пруссов подносилась, с торжественным славлением, полная чаша пива — священного напитка, состоящего с хлебом в прямом родстве [30]. Общим также является и то, что в упомянутых нами землях западных славян и балтов в качестве Подателя Урожая почитается мужское божество.

У восточных же славян праздник носит скорее женский характер. Само женское имя — Осенина, как и наполняющие праздник песни, обращенные к Матушке, говорят о том, что именно Матери на Руси принадлежит покровительство над этой точкой.

Еще одно рождение, знаменующее собой эту точку, — Рождение Богородицы, церковный праздник, отнесенный православными на эту точку, отражает общую мифологическую связку данного праздника с образом Рожающих. С этим же образом связаны символы почитание Рода и Рожаниц — обоих зарождающих начал — по плодам их. Вспомним приведенные Б. А. Рыбаковым выдержки из древних поучений:

«Автор «Слова об идолах» (или переписчик XIV в., но в данном случае для нас это безразлично) порицает духовенство за то, что оно прикрыло языческое пиршество христианскими песнопениями: «Череву работай (чревоугодливые) попове уставиша трепарь прикладати рождества богородици к рожаничьне трапезе, отклады деюче».

Приведенное выше свидетельство о круговых чашах тоже содержит указание на праздник рождества богородицы. См.: Гальковский Н. М. Борьба христианства… Т. I. С. 166.

Рожаничный пир всегда называется «второй трапезой»; она устраивается «лише трапезы кутинныя и законьного обеда», т. е. после церковного празднования, сверх разрешенного церковью пированья в честь рождества богородицы, очевидно, на следующий день» [31].

Интереснейшим мифологическим аспектом Осеннего Равноденствия является мифологема, связанная с противодействием Правды и Кривды, с пришествием справедливости, связанная с этой точкой.

У кельтов название Мабон происходит от имени валлийского божества. В «Сказании о Олвен и Килухе», одной из легенд кельского «Мабиногиона», Мабон маб Модрон, отнятый у матери в возрасте трех дней, был освобожден из заточения Артуром по просьбе Килуха, потому что только он мог помочь ему поймать кабана Турх Труита и выполнить другие практически невозможные поручения великана Ысбаддадена. Как пишут в своей книге «The encyclopedia of celtic wisdom» Кайтлин и Джон Мэттьюс, Мабон, великий кельтский божественный ребенок, был утрачен в начале времен и может быть найден только через обращение к силам Старейших (тотемных) Животных. Пришествие же Мабона «…brings access to inniocence, truth and justice as well as the overthrow of whatever is corrupt» — открывает доступ к невинности, правде и справедливости и дает возможность преодолеть и избавиться от всего развращенного и испорченного.

А теперь посмотрим на славянский церковный праздник, приходящийся на окончание месяца сентября — праздник Воздвиженья Креста Господня, 27 сентября н. ст. Праздник этот отстоит от точки равноденствия менее, чем на неделю, а на заре нашей эры предшествовал ей. Вот что пишут об обрядовых особенностях сего праздника в первом томе «Полной Энциклопедии быта славянского народа»:

«…По старинному простонародному сказанию, еще недавно повторяющемуся в среднем Поволжье, на Воздвиженье происходит битва–бой между «честью и нечистью» Поднимаются в этот день, гласит сказание, воздвигаются одна на другую две силы: правда и кривда, «свято» и «несвято» и дальше — побеждает все праведное, все чистое»…

В духовном стихе «О Голубиной книге», представляющем собою настоящую энциклопедию языческих оснований народного сознания, есть и строфы, посвященные битве Правды и Кривды. Правда и Кривда сходятся между собой в образе двух «зверей», но есть и вариант стиха, в котором противники встречаются в образе двух… зайцев:

…Выпадала книга голубиная,

Книга Голубиная — Божественна,

Книга Лебединая Евангельская.

Выпадала книга на Фавор–гору,

А писал ту книгу Свят Исай Пророк,

А читал ту книгу Иван Богослов.

Он читал ту книгу ровно три годка,

Прочитал он в книге ровно три листка.

В Голубиной книге весть написана:

Где‑то заюшки вместе сходилися,

Как сходилась Правда да со Кривдою.

Где был белый заяц — Правда тут была,

Где был серый заяц — Кривда там была.

Кабы Правда Кривду преодолела.

При последнем будет тёмном времечке:

Будет Правда взята Богом на небо,

А Кривда войной пойдёт по всей земли.

Как по всей земли, по всей Вселенныя,

Как по тем хрестьянам православным.

Прямого календарного указания в стихе не содержится, но само упоминание о белом и сером зайцах наводит на мысли именно об осеннем периоде, а именно о его переломе, отмеченном праздником «Сдвижения», когда «кафтан с шубой сдвинулся», а белый, зимний, и серый, летний, заюшки могут встретиться между собой.

Иными словами, Осеннее Равноденствие, как и Весеннее, мифологически становится для нас точкой битвы, боя, приводящего к равновесию; только если в весеннюю пору, пору жизни, бой идет между Жизнью и Смертью и оканчивается в итоге победой Жизни, во время осеннее, время мудрости и судьбы, битва идет между Правдой и Кривдой и оканчивается торжеством справедливости.

Уход светлого бойца — победителя — на небо также вполне согласуется с духом осеннего праздника, когда всё вокруг в природе проникнуто ожиданием скорого ухода богов в их неведомый край.

С праздником «Сдвижения» связано немало примет и поверий, отмечающих именно уход, смену времен. По всей Руси считается, что именно на Сдвижение змеи уходят на зиму под камушек, который скрывает ход в их змеиную страну, человеку недоступную. В эти дни также птицы, почитающиеся вестниками Высших Сил — ласточки, жаворонки — улетают не куда‑нибудь в Африку, а прямиком в Ирий. Этот день считается вторым «Змеиным праздником»; по поверью, именно тогда змеи празднуют свадьбу своего царя [32]. В этот же день залегает на зиму медведь.

Вспомним здесь также и еще два образа, говорящих о равновесии, суде! и справедливости: образ креста, в изначальном своем виде (тау–крест — перекладина на вертикали) представляющий собой аллегорическую форму весов, и, собственно, астрологический знак Весов, вступающий в силу аккурат на Осеннее Равноденствие…

Интересна также греческая мифологема, описанная Рыбаковым, касающаяся так называемого Аполлона Гиперборейского, который весной Прилетает из таинственной Гипербореи в обжитой эллинский мир, а на Осенний перелом уезжает на север в колеснице, запряженной лебедями [33]. Вспоминается знакомая с детства сказка, где маленького мальчика уносят за темные леса Гуси–Лебеди — служилые птицы Бабы–яги…

МИСТЕРИЯ, ОБРАЗ, ОБРЯДЫ

Славянская обрядность

Прежде всего, необходимо отметить, что период времени с Летнего Солнцестояния по День Духов является наиболее сложным для трактовок, потому что наименьшим образом сохранился в истинно магической традиции, и существенно худшим образом по сравнению с другими праздниками — в традиции народно–аграрной.

Естественно, не нужно упускать из виду тот факт, что данное празднество связанно со вторым, и, по сути, основным, урожаем. В силу этого целый ряд обрядовых действий связан собственно именно с ним. Например, действа в честь последнего снопа, о которых мы упоминали при знакомстве с обрядами Лугнасы, в иных местах справляются ближе к Осенине, в течение сентября. Это те места, где жатва, в силу природных особенностей, заканчивается позже.

Осенина, как и другие сильные точки, предстоит перед нами не однодневной точкой на календаре, а сердцевиной осеннего обрядового цикла, открывающегося началом жатвы и заканчивающегося с окончанием сбора и переработки уже огородных плодов — поздней осенью, когда уже на пороге стоит Зима.

Выдающийся этнограф В. Н. Чичеров полагает, что в народном календаре узлы сосредоточения обрядов группировались ближе к последним и особенно — к первым дням каждого месяца, чтобы обеспечить благоприятное течение предстоящего периода. Исключение, по его мнению, составляет именно жатвенный цикл (конец июля — сентябрь), внутри которого выработалась своя последовательность обрядов, связанная с циклами работ [34].

Для славян, как западных, так и восточных, Осеннее Равноденствие праздновалось в первую очередь как серия пиров из плодов нового урожая. Как мы уже видели, на Руси традиция подобных трапез сохранялась и в христианское время, причем языческий их смысл совершенно не утратился, а был лишь не особо тщательно замаскирован. Слишком важно для жизни — не «духовной», но обычной, земной — было совершившееся событие окончания страды, и даже самые строгие клирики не могли противопоставить ему серьезных возражений. Ибо и клир, и мир, и власти предержащие кормились хлебом, взращенным на тех самых полях и теми самыми людьми, что шли кланяться полям в благодарность за посланный достаток. Рожаничные трапезы, на которых место молитв заступают вольные присказки (для стороннего наблюдателя более напоминающие проклятия), сохранили память о временах становления и расцвета Северной Традиции, когда не было еще намека на разделение «земной» и «духовной» жизни: Жизнь — одна, и она свята. Только день и ночь блюдут разные боги, к каждому из которых надо обращаться на его языке.

К одному из осенних праздников — 1 сентября старого стиля — приурочено начало сентябрьского (церковного) года. Для нас он интересен своим именем в народном месяцеслове — день Симеона Летопроводца. Название, по всей очевидности, связано с тем, что этот день провожает как лето — время года, так и лето — круглый год. В праздник Летопроводца или вскоре после него было принято проводить обряды выведения из младенчества — пострига и сажания на коня по наступлении четвертого года жизни. До этого дня заключались договоры. Праздник также назывался «Засидки» — с ним связывалось начало «сидячих» работ по домам при свете. Для обрядового начала таких работ добывался «живой огонь» от кремня или от вращающегося бревна.

Из славянских обрядов мы можем выделить обязательные трапезы Роду (первая) и Рожаницам (вторая). На славянском Севере, а именно на древнем Белоозере, к первой трапезе выходила из лесу лань с олененком. Вторая трапеза ставится бескровными яствами — хлебом, «сиром», медом, кашами. Для подобных трапез к церквам пристраивали трапезные с характерными столбами, фото которых можно найти в книге Б. А. Рыбакова «Язычество Древней Руси» на рис. 146 [35].

Широкую известность получило описание обрядов в честь Свентовита, которыми знаменовали праздник Урожая в великом храме Арконы. Из них отметим два важнейших: гадание по рогу и обряд c пирогом.

Первое действо заключалось в том, что в первый день праздника рог в руке Свентовита, составляющий часть изваяния божества, наполнялся священным напитком (вином или медом) доверху. На другой день жрецы осматривали рог, и по тому, насколько уменьшился уровень напитка в роге, судили об удаче на будущий год.

Цитируя из «Русский народ. Его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия» (Собр. М. Забылиным, 1880):

«Между славянскими племенами в древности еще появилось искусство земледелия и у Балтийских славян главным праздником был Святовидов, который совершался у них после жатвы. Этому божеству приносился в жертву пряник, и по количеству мёда в роге у кумира, заключали о сборе жатвы, урожае или неурожае».

Второе важнейшее действо заключалось в выпекании обрядового пирога из плодов нового урожая. Этот пирог, достигающий выше человеческого роста, вносили в храм, и жрец, скрываясь за ним, спрашивал у собравшихся в храме, видят ли они самого жреца. Если громада отвечала, что не видит, то это означало, что урожай, определенная доля которого пошла на пирог, в этом году велик и обилен. Завершалось действо торжественным пожеланием, чтобы в будущем году жрец обязательно был не виден из‑за пирога — то есть, чтобы урожая хватило и богам, и людям.

Примечательно, что в более поздние времена подобное действо отмечено на Украине на Коляду. Там за пирогом прятался глава семьи или священник. Нам остается предположить, что Новый год, перейдя в Западной Европе с сентября на январь, перенес с собой и этот обычай, заключающий в себе красочное и сильное заклинание изобилия в будущем году. Современные родноверы, прекрасно осведомленные об истории этого обычая, применяют его исходя из собственных правил и настроений в общине: в одних общинах старейшины «прячутся за пирог» на праздник Урожая, в других — на Коляду.

Важной частью праздника является поминание воды, как стихии поминовения и трансформации. Песни, посвященные встрече Осенины у воды, являются значимой обрядовой частью праздника. В молитве–заклинании, произносимой у воды, говорится:

Матушка Осенина,

Приди на нашу ниву,

Избави от маеты,

Всякую беду и лихо отведи,

Наше житье–бытье освети!

Также одним из обрядов почитания урожая было воспроизведение всей судьбы хлеба—от пахоты и сева до жатвы и молотьбы. Известны песни как восточных, так и южных славян о хлебе, льне и т. п., который был посеян, выращен и собран за один день. По сходному принципу построены и народные игры, одна из которых, «Сеять мак», играется и весной, с первыми хороводами, и осенью. Весной игра даст «загад», заклинание–проекцию на урожай, выращивание которого только начинается, осенью — позволяет пережить все этапы добывания урожая и сделать новый загад, уже на будущий цикл.

Кельтская обрядность

Осснина в кельтских землях не представлена яркими и запоминающимися обрядами. Пик урожайного торжества в этом регионе приходится на Лугнасу, а особых обрядов, предназначенных для почтения Осеннего Солнца или отмечающих ожидаемое вскорости торжество Ночи над Днем, из прошедших времен до нас не дошло.

Для иллюстрации понимания в наши дни праздника Осеннего Равноденствия в рамках кельтской культуры мы приводим материал о празднике Мабон, обнаруженный при поиске в сети Интернет. Этот материал собран и подготовлен одной из современных групп кельтского возрождения, точнее указать авторов и адрес ссылки мы, к сожалению, затрудняемся. Наше внимание привлекло сочетание в этом материале «урожайной» и «солнечной» составляющих: видимо, даже представители течения Викка, влияние которого заметно в материале, иногда вспоминают, чей хлеб они едят.

«В кельтской магической традиции данная точка, в отличие от Самайна и Бельтана, стала праздноваться позже, что частично связано с интервенцией германской традиции. Колдуньи не отмечали этот шабаш, как и Остару, до скандинавского вторжения в Англию. В день Мабона многие колдуньи делают себе новые посохи и вырезают руны из древесины вяза — обычай, пришедший от друидов.

День осеннего равноденствия является вторым праздником урожая в традиции земной культуры.

Осеннее Равноденствие, или время сбора урожая, традиционно связываюсь с заготовлением дикорастущих или зеленых плодов, даров Матери–Земли. Это Равноденствие — второй из двух дней в году, когда день равен ночи в Колесе года.

Окончание сбора овощей, фруктов и оставшихся зерновых начал праздноваться еще до христианства. День равноденствия напоминает о приходе зимы, в этот период проводятся ритуалы симпатической магии, гарантирующие, что зимой хватит пищи: обряд состоит в том, что на празднике сначала демонстрировались, а потом съедались лучшие дары лета. Друиды по традиции забираются на вершину горы, чтобы провести побольше времени с летним солнцем, так как ночи становятся все длиннее.

Обычно в Мабон идут на природу, в лес, собирают семена и опавшие листья. Некоторые из них используют для украшения дома, другие сохраняют на будущее для травяной магии.

Пища на Мабон состоит из плодов второго урожая, таких как зерновые, фрукты, овощи и особенно кукуруза. Кукурузный хлеб — традиционная пища в это время, так же как и фасоль, сушеные кабачки.

Травы, традиционно используемые для украшения алтаря, пространства вокруг магического круга и всего дома: желуди, астры, бензоин, папоротник, жимолость, ноготки, мирр, пассифлора (страстоцвет), сосна, роза, шалфей, чертополох, орешник, тополь, желуди, ростки и листья дуба, осенние листья, солома пшеницы, шишки кипариса и сосны, спелые колосья, кукуруза».

Мистериальное наполнение Осенины — задача непростая. Действовать приходится при минимальном руководстве со стороны традиционных образцов, полагаясь на собственное видение праздника. Наиболее доступным кажется воспроизведение прославленных действ Арконы, описание которых можно найти в хрониках Гельмольда и Саксона Грамматика: гадание по рогу с медом, прятание за пирогом, гадание с помощью священного коня, переступающего через копья.

Ищущим более сложного погружения в мистерию стоит попробовать воспроизвести сюжет упомянутого валлийского сказания «Килух и Олуэн», в котором присутствуют многие из упомянутых нами образов и обрядовых элементов: постриг, правда, не младенческий, а молодого воина, затем урожай, выросший на зачарованном поле, соединение молодой пары и жертвенная гибель великана–отца.

Наконец, вполне возможно и достойно будет представить в виде мистерии встречу Ночи и Дня. Если подобная встреча на Комоедицу представляется через большое шумство, масленичную драку–агон, то на Осенину более сообразно с духом праздника отобразить мирную передачу первенства, при присмотре Великой Матери — хранящего, сберегающего начала, примиряющего противоположные стороны бытия. Встреча Ночи и Дня и уход богов в Неведомое стали основой для осенинной мистерии–обряда, которая была проведена на празднике 5–летия Дома Ясеня в 2006 г. Подробнее об этом действе рассказывается в Приложениях.

ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Уральское. Осеннее. Сокровенное

(М. Грашина. «Волчья воля»)

….и бесконечный разговор

Опять веду с твоею тенью.

В гиши лесов, в молчанье гор —

Везде черпаю вдохновенье

Для музыки и красоты;

И, как всегда, со мною — ты…

Неторопливый диалог

Все тянется, не замечая,

Что оба мы уж замолчали,

Что отзвук слов давно умолк…

Благословенна тишина,

Неделанье — и нетерпенье,

И терпкий трепет предвкушенья,

И танец в лабиринтах сна,

И легкость встреч без обещаний,

И резкий, острый резонанс,

Что, расстоянья сокращая,

Из я плюс ты творит вдруг — нас…

И забытьё — без опьяненья,

Объятье без прикосновенья,

И тихой полненность заботой

Без ожидания отдач;

Заботой — без обид и долга…

Мечта, в шторой боли столько,

В соприкасаньи рук бесплотных

Ведет нас в пене неудач…

Я все навек тебе прощаю.

Я ничего не обещаю.

Не жду.

Не думаю.

Лишь верю

В то, что я чувствую сейчас.

Судьба. Богиня. Дао. Карма….

Я бесконечно благодарна

Тем им, что привели нас к цели,

Тем нам, что выбрали — за нас.

Себе — за веру без причин,

Тебе — за то, что ты молчишь…

Екатеринбург, 08—09—08.

ПРИЛОЖЕНИЯ К ГЛАВЕ 9

Осенина. Литературное описание

(Добромир. «Книга Дней»)

Осетина — сумерки года, время Солнца, Уходящего на Зиму. Почитается труд его, лето праведно завершающий. День пред Ночью отступает, летний Яр скоро сменится зимним Покоем. Вскоре проляжет дорога Богам в царство их светлое, и первому — самому Солнцу Красному. Его же благодарим и славим, чтобы Сила его, нам летом данная, вернулась к нему хотя частью, и была ему тем помощь в грядущем зимнем скитании и будущем возрождении. Имя праздника женское, и со дня его Ночь преобладает над Белым Днем, потому первый почет на празднике Божествам женского начала и самой Матери.

К Осенине повсеместно кончается страда. Повелось в обычае собирать на Праздник Урожая большое сходбище, на котором купно славятся Божества, знаменующие собранный урожай, все животворные, плодородящие Силы. На капище, где почетное место занимает сноп, наливается доверху и славится особым словом или песнею великая чара с пивом. Наливая чару, толику пива нарочно перепускают через край.

Главная жертва сего действа — братчина–пир за полным столом. По старине творя, из зерна нового урожая пекли громадный пирог в человечий рост. Сей пирог водружался на жертвенном столе в главном храме той земли. Ныне, когда такой великий хлеб не во всяком доме можно и испечь, из припасов, собранных на братчину, слагается большая гора, венчаемая жертвенным хлебом. За нею прячется старейшина или самый уважаемый старец и трижды спрашивает у стоящей здесь громады, видят ли они его. Коли отвечают, что не видят, как обычно и бывает, то старец просит Богов, подымая первую чару на пиру, чтоб и в будущем году не увидели — чтобы гора не менее, а и поболе была. Чем больше на пиру песен, тем более Боги довольны останутся.

Женщины ходят в поле встречать с пирогом Матушку Осенину, с хлебом и солью. Хлеб для того потребен овсяной. После того его ломают на столько частей, сколько народу участвует в обряде, а одной частью «закармливают» скот на зиму, хотя бы по крошке. На закате Солнца Богов летнего круга провожают с добрым словом до реки, пускают по реке каравай. Начиная с сего дня, поются осенние песни — о девице–красе или молодом солдате, кои уходят домой к отцу–матери в высок терем, за лес или через речку. Осени же посвящены песни про осеннюю ночку.

Рассказ о празднике Осеннего Равноденствия 1999 г.

(Добромир. «Саги об Охотниках за Камнями»)

…На осенний праздник Иггволод затеял большое жертвоприношение. Многие гости съехались попить меда и отведать священного варева. Был там Снорри Годи, и были гости из очень дальних краев. На месте праздника поставили изваяние божества с четырьмя лицами под одной шапкой, и не все пришедшие на действо могли разобрать, мужские это лица или женские.

В тот день был дождь и очень сильный ветер. Но когда принесли жертву, среди облаков показалось солнце.

После жертвоприношения начался пир, все уселись на поляне и стали петь песни. Тут с неба полились потоки воды. А после того пал туман, и многие, отойдя от стола, уже не могли найти к нему дороги, а иные разошлись по шатрам. Там был один человек, который сказал, что хорошо бы было, если сведущая женщина по обычаю принесет жертву духам, живущим у воды. Стали искать, кто возьмется спеть подобающую песнь, однако среди женщин, бывших на празднике, никто не вызвался.

Туман тем временем стал еще плотнее, и люди не видели, с какой стороны земля. То она снизу, как ей и положено, то вдруг оказывается сбоку, а то вдруг вставала на дыбы и сильно ударяла по лицу. Многие из людей, там бывших, слышали, как деревья говорят человеческим голосом, но не могли разобрать слов, так как голоса были очень хриплые. Они ходили по лесу, шатаясь, или валились спать.

Гра тоже была там со своими людьми. Они сидели у костра кругом, и среди них были ведуны в мохнатых шкурах. Они то засыпали, то выкрикивали пророчества, а по кругу ходил рог с пивом. Когда Гра запела, туман рассеялся, засияли звезды, и все увидели, что над ними стоит полная луна. А в стороне реки в хороводе кружились духи. И тогда некоторые из сидевших у костра тоже поднялись и стали кружиться. В эту ночь много было возлито в честь духов пива и заморского вина…

Росным лугом — на закат

(М. Грашина — М. Грашина. Песни группы «Календарь»)

…Росным лугом — на закат,

По шелковому ковру сизых трав,

По–над сводами притихших дубрав

Белый конь летит, крылат.

Как распахнутый огонь,

На спине своей, закатом объян,

Серебристой кистью писаный стан

В ночь уносит белый конь.

Я не знала ни причин, не имен,

В сизом небе журавлиным клином

Пролетала в облетевшей листве,

Чтоб истаять по весне…

Серебристою стрелой

От земли да в небо — взлетный разбег

Завязал мой путь и время навек

Зачарованной иглой.

Как закатный золотень,

Потекла по жилам живушка–сурь,

Да с распахнутых ладоней — во хмурь,

Зачиная новый день.

И в назначенные сирые дни

Улетели на закат журавли,

Улетели, да скатилася вниз

Новорожденная жизнь…

И в закатную межу

В первый раз мое склонилось лицо,

И сложились руки прочным кольцом,

Отгоняя порчу — ржу.

Жил моих тепло и свет,

Все, чем полнена живая ладонь,

Белый всадник и серебряный конь

Унесут с собой в рассвет.

… Росным лугом — на закат,

По шелковому ковру сизых трав,

По–над сводами притихших дубрав

Белый конь летит, крылат.

Праздник Осеннего Равноденствия — 2000

Последование, на 13.09.00 принятое.

Место — Яхрома, если иного не сыщется.

Время — с 22 по 24.09.

Состав — дружественные общины и дома, по приглашению хозяев.

Что празднуем:

Четвертый солнечный праздник года — Осеннее Солнце. В сей день говорят Солнцевы внуки слово благодарения Светлому Деду своему, на зиму поворачивающему. Благодарим его и славим за то, что светил нам, что лето добрым было, что расцвело под Солнцем и вызрело все к жизни призванное и нам, людям, подмогу дающее. В благодарности нашей — залог того, что не забудем о дарах его грядущею зимой, переживем ее и дождемся нового Возрождения.

За плоды земные, с боговой помощью нами взращенные, в сей же день благодарим и славим благие к нам Силы, кои в нашей земле Подателями Урожая почитаются издревле. И славят за то Вещего Старца, лесам и полям Владыку и Хранителя, всяким добром наделяющего, а в женском светлом образе славят Мать нашу Сыру Землю, коя нас и носит и кормит, славят и Рожаниц, все живое на свете зарождающих.

И помним о том, что для Светлых Богов, к роду нашему благих, кончается время трудов на сей год, ждет их время покоя. Еще не провожаем их в Царство Светлое, но недалек уже их путь. И в знак окончания трудов одевается Мать–Земля в золотой убор осеннего покоя. Мы встречаем ее сегодня как Матушку Осенину, златым — от изобилия — покровом нас осенившую, щедрую, ласковую и прекрасную задумчивой красой ожидания.

И конечно, о годовщине события, этим праздником некогда порожденного — о Дне Рождения Мифов и Магии Индоевропейцев, всем нам драгоценных, помянем сегодня добрым тихим словом.

Что на празднике будет:

Пятница, вечер — обустройство места.

Суббота:

— встреча всех прибывших на общем кругу. Приветствия от хозяев гостям и взаимные.

Священнодействие. Обряды Равноденствия и Урожая.

Около 15.00 — поединки. Открываются славой воинским божествам.

— честной кир. В смысле, пир. Слава столу — средоточию ритуального изобилия. Приобщение кашей. Круговая чара — всяк слово говорит, кто желает.

17.00 — песенное действо у того же стола.

18.00 — народное гулянье, игрище.

20.00 — действо — встреча Осенины.

Предложения по действу:

Обустройство места. Капище — огнище, толстое бревно для двуликой капи. Стоять у нее полуколом. Огнище — круг из камней и священная ограда.

Место для пира — площадка под навесом. Здесь же «пьедестал» для спевальников.

Поляна и большой костер для ночного игрища.

Встреча на месте. На подходе к поляне — застава от хозяев. Встречают караваны гостей.

Обряд. Начинается действо звуком рога, собирающим гостей во един круг. Громада становится — полуколом или вокруг кали? Девы–обавницы обходят ее с зерном, водой и очистительным заговором.

В это время на огнище перед капью возжигается священный огонь.

По зажжении огня говорит приветственное слово хозяин праздника. В слове сем, приветствуя громаду, поминает и священное событие, которому действо посвящается, и славит богов. Речь его — уже начало священнодействия, задающее тон всем будущим речам и ответным приветствиям.

После сего творится обряд Осеннего Солнца. Волхв оглашает славу божествам праздника. Жрецы проносят по кругу хлеб, на который полагая руку, каждый загадывает пожелание. Сей хлеб ставится перед изваянием Матери, где и лежит — до вечера. Никто да сего хлеба не рушит.

Требу Велесу совершает волхв — словом и жертвою, с чашею пива.

Требу Матери — избранные из жен или дев.

Общий хоровод — под песню «Ох и слава Роду», после — «Утеныш» или «Жните, мои жнеи».

Ристалище. Пред началом поединков призывается Воинский Дух, но в такой форме, чтоб не отвратить от него бойцов, к поганству не причастных. Вот пред второй частью ристалища — кулачными боями и «стенкой» — можно будет высказаться более откровенно.

Пир. Начнется он «прославлением братины», сказом про полный стол, и пожеланием, чтоб он до нового урожая был так же полон. Прославление чары совершится на капище, где под должное слово хозяин ее наполнит, а хозяйка вынесет на место пира, пригласив к столу и гостей.

Чарка славится тако:

Уж ты гой наша еси честна чарочка,

Ты круглым–кругла, нету на тебе угла,

Ты полным–полна, не видать в тебе дна.

А на что тебя, чарочка, поставити,

А чем тебя, чарочка прославити?

А кому ж тебя, чарочка, да наполнити,

Да честным людям — дорогим гостям вынести?

А поставить тебя не на злат престол,

А поставить тебя на дубовый стол,

У того ли у стола четыре угла,

Как у белого света — четыре стороны.

А прославити тебя, чарочка,

Не водой, не росой — а медом хмельным,

Зародило его само Небо Синее,

А взрастила его Мать–Сыра Земля,

Возъярило его Солнце Красное,

А хмелил его сам Яр–Буен Хмель.

А наполнит тебя, чара, стар–матер человек,

Стар–матер человек, трем сынам отец,

Наполнит он тебя не в дому, не в терему,

А на Красном Лугу, да на каменном кругу.

А как вынесет тебя моложа жена,

Молода, пригожа, на почестей пир,

Мед–вино пити, гостей веселити,

Светлых Богов по добру славити! Гой!

Во главе стола складывается «гора», за которую прячется хозяин. Вопрос обычный: «Зрите ли меня?» — «Не зрим, не зрим!» — «Так дай боги, чтоб и в будущем году не зрели!»

Зде ж высоким штилем объявляется, как на пиру чин держать, говорящего здравицу слушать и в ожидании песен стол не покидать. Обрядовая каша раздается по ложечке или пускается по кругу в маленьком котелке.

Вынесенная к столу братина тут же пускается по кругу; кто желает слово сказать — встает и произносит. Когда кто‑то встает — все смолкают.

Когда гости насытятся, а стол примет достаточно разоренный вид, да не упустят хозяева миг объявить Время Песен. Перед сим не худо прославить кого‑либо из Вековечных Песнопевцев, и не воплем хриплым, но строкою из древнего сказа или проникновенным стихом.

Игрище. Начинается оно в такой миг, чтобы свету дневного еще оставалось полтора–два часа. Игры в сей день хороши такие, что напомнят об урожае и о пиршестве: Каравай, Капусточка, Хрен, а также обыкновенные поцелуйные — Скоморек, Заинька, Вербый колодец, Подушечка.

Шествие к воде — зачинают его в сумерках девы, собравшись на капище кружком и запевая Калинушку. Те, кто на сем обряде быть пожелает, присоединяются к ним. Принимают на рушнике заветный хлеб и соль и с пением идут к воде. Мужи светят факелами. Спустившись к реке, скончают песнь, встречают Матушку Осенину поклоном, хлебом–солью и добрым словом. Хлеб отдается воде цельным.

По возвращении — игра в мак, уже в полутьме.

Главные приговоры и песни

Хороводные:

Ох и слава Роду,

Что жито пожали,

Что жито пожали

И в копы поклали.

Ох и дай Боги

Добрые годы,

Годы добрые,

Хлебородные.

На гумне стогами,

В клети — закромами,

В клети закромами,

В печи пирогами

Для похода к воде

Жните, мои жнеи,

Жнеи дорогие

— Ой, дорогие.

Жнеи дорогие,

Серпы золотые

— Ой, золотые.

Солнышко невысоко,

До краю недалеко

— Ой, недалеко.

До краю дожнемся,

Горелки напьемся

— Ой, напьемся.

Ой да ты, калинушка,

Ой да размалинушка,

Ой да ты не стой, не стой

На горе крутой.

Ой да ты не стой, не стой

На горе крутой,

Не спускай листья

Во сине море.

Не спускай листья

Во сине море,

Как по синему морю

Корабель плывет.

Как по синему морю

Корабель плывет,

Корабель плывет —

Лишь волна ревет.

Корабель плывет —

Лишь волна ревет,

Как на том корабле

Три полка солдат.

Как на том корабле

Три полка солдат,

Три полка солдат,

Молодых ребят.

Три полка солдат,

Молодых ребят,

Как один солдат

Богу молится.

Как один солдат

Богу молится,

Богу молится,

Домой просится.

Богу молится,

Домой просится:

Командир молодой,

Отпусти меня домой.

Командир молодой,

Отпусти меня домой,

Отпусти меня домой

К отцу–матери родной.

Отпусти меня домой К отцу–матери родной,

К отцу–матери родной,

Да к жене молодой.

К отцу–матери родной,

Да к жене молодой,

Ко жене молодой,'

К малым детушкам.

Вариант окончания песни:

Жена молода Сына родила,

Сына родила,

В море бросила.

Ночное игрище «Маковочка»

Присказка к «пану»:

Расступись, народ, воевода плывет! Не ждали, не чаяли этакой печали? Думали пить да гулять до зимы — а вот они мы! Глядели на небо да сидите без хлеба? А кто у вас пан — с боку рван?

А ты пан взаправду или как будто? Дом каменный имеешь? На охоту ходишь? Богам возливаешь? Мир–народ на пиры созываешь?

Знать, хлеба богато? Жито собрали, капусты нарубили, меды- пиво наварили? Так, может, и мак отряхнули?

А может, хватит тебе паном быть? Попановал — и будет! Точно не передумал? Так слушай песню, какие только панам поют!

А на горе мак,

Под горою так.

А на горе маковочки,

Золотые головочки.

Ох вы, девки,

Вы, боярки,

Встаньте в ряд,

Бейте в лад,

Не выпустим пана

С хоровода.

— Пане, пане, мак посеяли?

— Поехали пахать!

(Поехали боронить, поехали сеять, поехали полоть, уже поспел, поехали собирать, привезли, отряхать надо.)

— Ну так давайте отряхать!

Материальная часть:

Для обрядов — резной инструмент капь ваять, рог побольше, хлеб, солоницу с солью, рушник, чашу для зерна, колосья; Музыкальная снасть;

Игрецам — личины (скорые — из мешков, бересты), факелы (древки, тряпки, огненная вода — по народу клич), ударное и звонкое орудие;

Для пира — скатерти (по народу клич), полиэтилен (купить), обрядовая каша — казан, перловка, тушенка, масло, специи, мед–пиво, большая братина, резная ложка раскладывать кашу.

Песни осенних праздников

(Из собраний общин «Коляда Вятичей» и «Родолюбие»)

Песни окончания жатвы

Вы зазвоньте, звоны,

Во всем чистом поле,

Взвеселите Господыню,

Мы обжали ей ниву.

Уж мы жали, жали,

Уж мы ей радели,

А обжали ниву —

Горелки захотели.

Видит наше око,

Что край недалеко.

До краю дожнемся —

Горелки напьемся,

Пирогов наедимся,

Песен напоемся.

Жните, мои жнеи,

Жнеи дорогие —

— Ой, дорогие.

Жнеи дорогие,

Серпы золотые —

— Ой, золотые.

Солнышко невысоко,

До краю недалеко —

— Ой, недалеко.

До краю дожнемся,

Горелки напьемся —

— Ой, напьемся.

(Песня с кассеты «Музыкальный фольклор Западной России».)

Говорило аржаное жито,

В чистом поле стоя,

В чистом поле стоя:

Не хочу я, аржаное жито,

Во поле стояти,

Во поле стояти,

Не хочу я, аржаное жито,

Колосом махати,

Колосом махати,

А хочу я, аржаное жито,

Во пучок вязаться,

В засенку ложиться,

А чтоб меня, аржаное жито,

Во пучок вязали,

С меня рожь збирали.

Вейся ты, хмель, перевейся,

На нашу сторонку!

Как на нашей‑то сторонке

Приволье большое,

Что приволье‑то большое?

Мужики богаты.

Что мужики‑то богаты?

Каменны палаты.

Что каменны‑то палаты?

Двери золотые.

Что двери‑то золотые?

Маковки литые.

Яровая жнивушка,

Отдай мою силушку

На долгую зимушку!

Нива моя, нива, подай мою силу.

Ой, нива, нива!

Подай мою силу, ой, доброму kqhio гриву.

Ой, нива, нива!

Доброму коню гриву, пахарю кобылу!

Ой, нива, нива!

(Детские музыкальные праздники. Составитель Камаева Т. Ю. М., 1994. С. 28 с нотами. А ссылается на записи, то ли свои, то ли архива Гнесинки, по Псковской области.)

Нива моя, нива, подай мою силу.

Ой, нива, нива, подай мою силу!

Подай мою силу на долгую зиму.

Ой нива, нива, на долгую зиму!

Подай мою силу, добру коню гриву.

Ой, нива, нива, добру коню гриву!

Доброму коню гриву, пахарю кобылу!

Ой, нива, нива, пахарю кобылу!

Не катися, мое солнышко,

Не катися, мое красное,

Мне домой далеко идти,

Наши поля широкие,

Наши нивы раздольные.

Пойду, млада, я дорогою,

Пойду, млада, я широкою,

Пущу голос дубравою.

Пусть услышит меня маменька,

Пусть услышит меня родная,

С высокого терема,

В окошечко глядючи.

(Там же, с. 19. Увы, без нот.)

Ня куй, Ванюша, стальнова ножа,

Ня куй, Ванюша, стальнова ножа.

А куй, Ванюша, воронова коня,

А куй, Ванюша, воронова коня.

Стальному ножу на столе лежать,

Стальному ножу на столе лежать.

Вороному коню дорожкой бежать,

Вороному коню дорожкой бежать.

Не полем бежать, а все борушком,

Не полем бежать, а все борушком.

Бор будет шуметь, подковы звенеть,

Бор будет шуметь, подковы звенеть.

Теща почует, готоваться будет,

Теща почует, готоваться будет.

Маня почует, наряжаться будет,

Маня почует, наряжаться будет.

(Две песни с кассеты «Музыкальный фольклор Западной России», В-16 и В-13. Не столько осенние, сколько свадебные.)

На подношение даров Макоши

Матушка–земля ты прекрасная,

Пояском златым подпоясана,

Пояском златым подпоясана,

Да рубаха на тебе красно вышита,

Красно вышита с наговорами.

Славься трижды ты наша кормилица,

Славься трижды, Макошь–рукодельница!

Во нарядах твоих да леса стоят

Приукрашены листвой шелестят.

Ты прими дары–подношеньица

С благодарностью от нас угощеньица,

Прими от нас колосок на поясок

Льна вязаночку да нову рубашечку.

Поднимаем за тебя полну чарочку!

Ты роди, Мать–Земля, хлеба полны поля

Да цвети, Мать–Земля, разнотравием!

Да творим мы на земле дело справное,

Да звучит тебе вовек слава славная! Гой–ма!

Песни осенних праздников

Сия песня и все последующие взяты из сборника «Паэзiя беларускага земляробчага календара», раздел «Осенние праздники», с. 403 и далее. Переложены на русский Вепимиром, несколько обработаны и пелись на самодельный напев.

Журавли летят, полудень несут —

Будем мы полудневать.

Журавли сели, полудень съели —

Нечем нам полудневать.

Матушка идет, полудень несет —

Будем мы полудневать.

(№ 671)

Опадает листочек,

На желтый песочек,

Девочке на веночек.

(№ 672)

Ай, осень, осень ты студеная,

А что рано настала?

А что же рано,

А что же поздно,

Уже и моя пора пришла.

Листочек падет,

Травушку кладет —

Уже и моя пора пришла,

Снежочек падет,

Травушку покроет —

Уже и моя пора пришла.

(No 767)

Уж ты, зимушка,

Что, морозная,

Так рано наступаешь?

Я не ранняя, я не поздняя,

Я во самое во время.

Дробный дождичек пройдет,

Белый снег падет —

Мне уже и пора пришла.

(№ 783)

Береза с листом, белая с листом

Всю осень шумела:

Листочек мой, зелененький мой,

Ты меня покидаешь?

Не бойся, береза, не бойся, белая,

Я ж тебя не покину,

Осенью паду, весной приду,

С тобой шуметь буду.

Девочка с мамкой, молодая с мамкой

Ночку говорила:

Дочушка моя, милая моя,

Ты меня покидаешь?

Не плачь, матушка, не плачь, родимая,

Я тебя не покину,

Неделю поеду, другую приеду,

С тобой говорить буду.

(№ 700)

Ходил–походил Ясный месяц по небу,

Искал–поискал

Звездочки на небе,

Не доискался

Одной звездочки вечерней.

А кто знает, кто ведает,

Где она?

Кому она, кому она

Эту ноченьку светила?

Да не она ли, да не она ли

В полночь с месяцем ходила?

(N9 725.)

Коло месяца, коло ясного,

Все дробные звездочки,

У нашего пана да за столиком —

Все любые гостюшки.

А ты, хозяин, батькин сын,

Да принимай гостей,

А ты чарка позолочена,

Да ходи же ты частей!

(№ 798)

Кощуна на осеннее Равноденствие

(Рассказано Добромиром)

Здравы будьте, люди добрые!

Вы дозвольте мне славно дело сотворить:

Перво — ко Родным Богам обратиться,

Второе — честному люду поклониться,

Третье дело — старину сказывати:

В старину быто — что из чары пито,

Водами омыто, ветром повито,

Как и старыми людьми пето,

Так и нам ныне на Светлой Руси слушати!

А и сказывали люди старые,

Люди старые, люди вещие,

Что на небе как на сырой земле,

Есть и поля, поля чистые,

И пути–дороги все торные,

Только на небе поля сохой не паханы,

На небе поля‑то все лазоревы,

А дороги на небе‑то не каменны,

Они частыми звездами выложены.

А и сказывали люди старые,

Что по небу, по небу по синему,

По тем полям по лазоревым,

По дорогам по тем по не каменным

Скачут–бегут все два всадника,

Два ли всадника — братья родные,

Братцы родные, верхоконные,

Под единым конь — что белый снег,

Под другим‑то конь — что черна земля.

Не бьются‑то они, да не ратуются,

Ходят взапуски круг земли по небу.

А тот белой всадник — то сам Белой День,

А как черной всадник — то Темна Ночь,

Слуги они верные Буре–Яге,

То самой ли служат Матушке додревней,

По ее ли по слову по премудрому

Они скачут–бегут по небу без устали.

Как по честной той Комоедицы

Белой всадник во перед пошел,

Как на Купалу на славную

Черной всадник да оставался,

А после Купалы — нагонять стал,

А на ясны на дни на Осенинные

Оба сызнова они сровнялися,

Вровень скачут круг земли по небу.

А еще поют люди старые,

А и сказывают люди вещие,

Что по тем по полям по лазоревым,

Путь–дорогою, звездами выложенною,

Где скакали те два брата родные,

Во сию пору пойдут Боги светлые,

Боги‑то родные, светлорусские.

Все пойдут они во светлый Ирий–град,

Ко Сварогу, Сварогу небесному,

Ко великой Дивии–матери,

Ибо вышло на Руси время богово,

Время светлое, время летнее,

А еще да не настало время темное,

Время темное, время зимнее,

А ныне на Руси не время — безвременье,

То не холод да не жар, а мглистый пар,

Мглою‑то поля перепаханы,

Изморосью поля да пересеяны,

Ветрам буйным — урожай снимать.

А и сказывали то люди вещие,

Что как Боги Родные соберутся все

Во светлом во чистом во Ирии,

У самого Сварога у батюшки,

У великия Дивии матушки,

Так пойдет промеж них да почестей пир,

Не мал не велик — на шесть месяцев,

Как до самой до честной комоедицы,

Все до самой до широкой‑то Масленицы,

А и встанет сама Макошь–Доля матушка,

Затворит она сыру‑то землю,

Все замкнет пути–дороги летние,

А с холодной суровой со Полуночи,

Из палат из своих из чернокаменных,

Выйдет сама Мара‑то Моревична,

Сама Мара ли Лебедь белая,

Отворит она да пути темные,

Пути темные, пути зимние,

По ним‑то Богам Родным ходу нет,

Опричь одного только Вещего.

То и старина, то и деянье,

Богам Родным — долог путь держать,

А нам, добрым людям, их во путь провожать,

На сем месте честной пир пировать,

Из яства–брашна повеленного,

Нам самими Богами и даденного,

На том их, Богов Родных, и славити,

Гой!

А ты, батюшка Сварог,

Проведи через порог

Во злат терем свой,

За широкий стол,

То не пир пировать —

Полну чару подымать,

Живу воду испивать

Да Богов родных —

Все детушек твоих!

А и Матушка Дивия,

Растворяй ворота

Золоченыя,

Зажигай огни Да горючие,

Выставляй котлы

Да все кипучие,

То не яства варити —

Себя правити

Да Богам родным,

Все ли детушкам твоим!

А на Таусень честной —

Мосты мостить,

На Змеины Именины —

Дорогу торить,

Все на Макошье —

Да котел выставлять,

На честные Деды —

Ворота закрывать!

А и гой же еси

Золоты ворота,

До весны–красны не отомкнитеся,

Отомкнитеся — не отворитеся!

Гой еси славен Велес–батюшка,

Гой еси славна Дивия–матушка,

Вы нам дали семя — в землю бросать,

Вы нам дали воды — ниву орошать,

Вы нам дали огня — хлебы испечь,

Вы нам дали хмеля — пиво ярить.

Расходися, развеселися,

Сердце гойно, возъярися,

Славим ныне Велеса Вещего,

Славим Дивию — Мати премудрую,

Гой!

И да не прейдет на Руси Ни хлеба ни пива,

Ни добрых людей,

Ни доброй славы,

И да будет так вовеки,

Доколе мир стоит,

Доколе Солнце светит!

Гой!

2005 г.

Материалы к празднику Осенины 2006 г.

(Из материалов Дома Ясеня)

Общее последование действа:

Дневной обряд Полной Чаши.

Дневной Пир.

Игрище.

Вечерний обряд — Богине в золотом венце.

Ночной Пир.

Ход дневного обряда

Сам обряд:

- Сбор громады у ограды Капища. Зажжение Огня.

- Пока Огонь разгорается — восход громады на Капище. При входе каждый берет из стоящей у входа чаши горсть зерна и держит ее в кулаке в течение первой части обряда.

- Первое приветствие — людям, огню, капищу — князья.

- Первая жертва — Огню и Солнцу — полной чарою меда.

- Жертва хлебом. Слово о Доме.

- Собирание зерна в чашу. Каждый отсыпает из горсти — все или часть.

- Обращение к богам с чашею, полной зерна.

- Обсыпание громады из чаши. В этот момент пускается круговая братина.

- Шествие круговой братины под пение.

- Имянаречение дочки X.

- Обручение X со X.

Дневной Пир

- Пируем пирогами и обрядовой кашей — пара канов пшенной крупы со шкварками.

- Заложение горы пирогов, за которой скрывается Князь.

- Поздравления Дому и вручение подарков, буде таковые случатся.

- Песенное действо.

Игрище

Ночной обряд.

- Начнется обряд встречею в сумерках, на обрыве, у сети. Будет предложено — тому, кто еще не вплел своего подарка в сеть, заплести его сейчас.

- С пением (Калинушка) спускаемся к озеру, где выложен жертвенник — каменный или огненный, и двое «ворот» к нему — как минимум. Как максимум, восстановить лабиринт.

- Посреди лабиринта стоит Хозяйка в образе Богини — в златом венце, в молчании. С белым полотном в руках.

- Из недр острова, с горы, к жертвеннику идет Белый День в белой рубахе, с полною чашей. Он входит через ворота к жертвеннику и сливает наземь несколько капель, обращаясь к Матери:

- В это время от озера шествует Темная Ночь в черном плаще, с посохом. Белый День передает ему Чашу, что говорит о преобладании Ночи на ближайший сезон. После чего Ночь возливает на жертвенник свои несколько капель, говоря при этом Матери несколько слов.

- День и Ночь, вместе держа чашу, идут к озеру и возливают пивом из чаши — до дна, что говорит о том, как круглый год, символизируемый кругом исполненной чаши, переваливает на темную свою половину, на холодные зимние тропы.

Сие происходит под пение (специальная песня сочиняется Хозяйкой)

- Под пение оба возвращаются к Матери, которая укрывает обоих одним полотном.

Ночной пир

Пируем «Мясом нижнего мира» — свиным окороком, запеченным в земле, и «Мясом верхнего мира» — ногой, зажаренной на решетку.

Здесь поется все, что душа пожелает.

Глава 10

ДИНАМИКА ГОДОВОГО КРУГА

ПЕРИОДЫ И ИХ САКРАЛЬНАЯ ЗНАЧИМОСТЬ. МНОГОЦИКЛИЧНОСТЬ ГОДА

Мы закончили рассмотрение восьми сильных точек Годового Коло. Но надеемся, что ни у кого из читателей не возникло простой мысли о том, что этими восемью точками и ограничивается сакральное содержание традиционных календарей Севера. Традиции вообще не свойственны стройные схемы. Традиционный календарь, как мы увидели, является живой структурой, а живому не свойственны прямые утлы, идеально прямые линии и абсолютная симметрия. Только с первого, самого поверхностного, взгляда на сакральную цикличность года создается впечатление, что все вписывается в достаточно простую однозначную, плоскостную схему.

На самом деле даже внутри года самих циклов существует как минимум два — солнечный и лунный. И, несмотря на попытки того же Грейвса увязать их между собой, на самом деле они в достаточной степени независимы друг от друга. Разнится и их смысл, и сакральная значимость: если солнечный год непосредственно связан с плодородием Земли, циклом рождения и умирания Солнца, то лунный год в значительно большей степени магичен, а умирает Луна гораздо чаще, в рамках каждого из своих 29–дневных циклов.

Интересно в связи с этим отметить, что в традиционном годовом цикле точки рождения и умирания Солнца — Бога четко отмечены, а что касается Богини, то она представляется постоянно обновляющейся, как оно и происходит в рамках ее лунного цикла. В силу этого четыре точки Солнечных праздников, зафиксированные относительно солнечного года, существенно по своему содержанию и функциям разнятся с Огненными праздниками, в исчислении даты и длительности которых непосредственное участие принимает Луна. Как бы ни пытались наши собратья вычислить идеальное время Бельтана или Самайна, пользуясь формулой «золотого сечения», но многолетний опыт проведения действ показывает: действительно сильные праздники удаются на полной Луне.

Не менее сложно обстоит дело и с попыткой привести циклы жизни и действий Богов в соответствие с 8–частным годовым кругом и реалиями жизни людей. Возьмем, например, свадьбы. По уже изложенной нами выше точке зрения Пенника, Богиня–невеста венчается на Имболк и зачинает сына — нового Бога–года — на Весеннее Равноденствие, соответственно успевая выносить его к новой Коляде. Однако, как ни старайтесь, как ни ищите аналогий в обрядах и мифах ближних и дальних народов — не сочетается общее ощущение Имболка с представлением о свадьбе; да и мужская ипостась Бога пока не подросла. В традиционном круге она начинает активно проявляться — что в кельтской, что в славянской, что в иных европейских традициях — не раньше майских праздников.

Тогда, на Бельтан, и происходит первая встреча Бога и Богини — еще и не свадьба, а скорее буйное обручение, сопровождающееся активным оргастическим обрядом. Женятся зрелые Бог и Богиня, уже в ипостасях Солнца и Смерти, скорее всего, на Купалу, тогда же и зарождается новый Год — в зачинающейся смерти старого, в день сакральной Тризны.

Но, с другой стороны, есть и кельтская свадьба Богов на Лугнасу, и плодородное Осеннее Равноденствие, и полоса свадеб, окружающих Самайн… Разумно предположить, что Боги, обладая большими возможностями, чем у людей, и брачуются по несколько раз — в молодом, зрелом, старом состоянии — да почти что круглый год! И в каждый новый брак вступают после жесткой трансформации — когда и у Жениха, и у Невесты уже новый облик, новое имя и новая судьба.

Не попыткой ли в своем роде сымитировать многобрачие Богов стал людской обычай праздновать кроме обычной свадьбы Медную, Серебряную и Золотую?

ЗНАКИ ЗОДИАКА И СТИХИИ.

НОВЫЕ АСТРОЛОГИЧЕСКИЕ ЗНАЧЕНИЯ

Внутри солнечного года есть еще один цикл, который нельзя обойти вниманием. Это цикл, связанный с движением Солнца по эклиптике, который представляется в виде перехода светила из одного созвездия в другое, или, в иной системе отсчета, — путешествия Солнца и планет по всем известным знакам зодиака. На всякий случай напомним, что хотя зодиакальный круг и ведет свое происхождение от звездного неба, но с настоящими созвездиями, которые пересекает эклиптика на видимом звездном небе, знаки зодиака соотносятся разве что по названиям. Звезды с течением веков изменяют свои орбиты, зодиакальные «дома» имеют четко определенную математически градусную величину.

В астрологии, как известно, каждый знак зодиака связан с одной из четырех стихий. Годовой круг делится на 12 частей, где каждая из четырех известных стихий имеет выражение в 3 знаках зодиака. Так, Огонь выражается Овном, Львом и Стрельцом, Вода — Рыбами, Раком и Скорпионом, Воздух — Близнецами, Весами и Водолеем, Земля — Тельцом, Девой и Козерогом.

Однако помимо представления об основных стихиях существует также тезис о существовании стихий второстепенных, распределенных по трем знакам, соответствующим каждой основной стихии. Иными словами, три знака, соответствующие стихии Огня, каждый несет в себе выражение одной из трех остальных (Вода, Земля, Воздух), которые в данном знаке являются второстепенными. Не рассматривая сейчас ту логику, которую использовали авторы данного тезиса при распределении второстепенных стихий, мы использовали здесь свою собственную, основываясь на собственном понимании магических свойств каждой из 8 точек года.

Начнем с самого простого — точек Солнцестояния и равноденствия, Купала и Коляда, Осенина и Комоедица. Формально эти точки приходятся на 21–е число соответственно июня и декабря, сентября и марта и, значит, соответствуют граничным переходам из одного знака зодиака в другой. Если учесть, что каждому из знаков соответствует определенная основная стихия, мы получаем:

Купала: переход от Близнеца к Раку, Воздух — Вода.

Осенина: переход от Девы к Весам, Земля — Воздух.

Коляда: переход от Стрельца к Козерогу, Огонь — Земля.

Комоедица: переход от Рыб к Овну, Вода — Огонь.

Логично предположить, что с астрологической точки зрения, данные точки будут знаменовать скачкообразный переход между основными частями годового цикла, а вторичные стихии, со своей стороны — то магическое действие, которое необходимо произвести, дабы этот скачок совершился.

Рассмотрим для начала Купалу и Коляду. Купальский праздник по традиции ассоциируется с огнем. На Купалу возжигается самый высокий костер года, и все обряды далее уже происходят вокруг этого центра и так или иначе с огнем связаны. Сама точка Купалы — это уже не точка зачинания цикла плодородия, а момент, когда первые посевы взошли, а в живой природе нарождается новая жизнь, момент рождения потомства у большинства живых существ, обитающих в нашей полосе. Кульминационная точка годового цикла требует и максимальной жизненной и магической энергии, обеспечиваемой стихией Огня. Огонь, соответственно, и будет являться вторичной стихией для знаков Близнецов и Рака.

Противоположная Купале точка годового «минимума» — Коляда, точка, в которой держится равновесие между Огнем и Землей, жгутся костры, приветствующие новое солнце, и славится домашний очаг. По аналогии с Купалой, в качестве магической силы мы предлагаем самую сильную трансформационную стихию, Воду, для осуществления самого мистического трансформационного перехода года, знаменующегося возжиганием нового годового колеса.

При рассмотрении двух других точек, весеннего и осеннего равноденствия, мы могли бы пользоваться той же логикой, что и с точками Солнцестояния, однако исходя из общей динамики славянского Коло года, это было бы не совсем верным. Коляда и Купала — две кульминационных точки года, точки, когда годовое колесо поворачивает на подъем и на спад, соответственно, тогда как у Комоедицы и Осенины несколько другие функции. Комоедица — точка, в которой, по сути, начинается новая жизнь, точка, в которой заложена вся основа грядущего плодородия и всех других частей годового цикла. Комоедичные обряды в равной степени посвящены всем стихиям, но в основном чествуется просыпающаяся Земля и поднимающийся ветер, что принесет к нам весну. Стихии Земли и Воздуха, становясь главной магической силой данной точки, дополняют ее до полного круга из четырех стихий, иными словами, все сущие начала в этой точке будут иметь свое отражение.

Обратная функция у Осенины. Эта точка, а вернее, весь период времени с августа по октябрь, имеет своей целью удержать баланс сил в природе, дабы дать подготовиться Земле к переходу в зиму. Это, пожалуй, самая грустная и лиричная точка года, и стихии, присутствующие в ней в качестве магически вторичных, соответствуют стихиям весенним, это засыпающая Земля и дрожащий в солнечной неподвижности осенний Воздух, однако в сочетании с существующими уже первичными стихиями они создают комбинацию, которая соответствует максимальному покою и успокоению, отсутствию конфликтующих, живородящих и трансформационных начал Огня и Воды.

Динамику годового круга лучше всего отразить на диаграмме, в этом случае описанные нами принадлежности вторичных стихий становятся более очевидными. Огонь в векторном изображении будет являться стихией восходящей, Вода — нисходящей, Земля и Воздух — балансирующими, снизу и сверху, соответственно. Мы видим, таким образом, что в соответствии со своими первичными стихиями динамичный круг года в нижней своей точке, Коляде, начинает двигаться в направлении восхождения, к Масленице все динамические силы сходятся в круг, или в точку, сообщая энергию зарождающейся жизни, на Купалу начинается нисхождение, а Осенина является силой, держащей баланс между летним и зимним периодом. Максимальная концентрация динамической силы, таким образом, приходится на весну, тогда как осеннее время служит своего рода буфером, распоркой между другими силами. В свою очередь, если первичные стихии показывают состояние природы, то вторичные стихии отражают действующую магическую человеческую силу, лежащую в основе праздничных обрядов, которую необходимо применить, дабы уравновесить динамику года и благополучно прожить сильные переходные точки: восходящее, живородящее воздействие — на Купалу, нисходящее, трансформирующее — на Коляду, равновесные — на Комоедицу и Осенину, но в первом случае — это воздействие, сходящееся по вектору, таким образом, усиливающее существующее напряжение, ведущее к зарождению новой жизни, а во втором — расходящееся, усиливающее Процесс затормаживания хода времени, чтобы дать миру больше шансов подготовиться к вхождению в стихию смерти.

Интересно проследить также динамику того, как с ходом года происходит постепенное накопление и проявление трансформирующих стихий Огня и Воды, каждая из которых в течение трех месяцев находится в латентной, непроявленной, зреющей (тлеющей) форме в виде вторичной стихии, дабы полностью выйти в первичную стихию и столкнуться друг с другом на весеннее Равноденствие, давая мощный живородящий импульс запускаемому году. Проследим этот ход по месяцам, вернее, астрологическим знакам:

Овен |— основная стихия — Огонь, вторичная — Земля.

Телец — основная стихия — Земля, вторичная — Огонь.

Близнецы — основная стихия — Воздух, вторичная — Огонь.

Рак — основная стихия — Вода, вторичная — Огонь.

Лев — основная стихия — Огонь, вторичная — Воздух.

Дева — основная стихия — Земля, вторичная — Воздух.

Весы основная стихия — Воздух, вторичная — Земля.

Скорпион — основная стихия — Вода, вторичная — Земля.

Стрелец — основная стихия — Огонь, вторичная — Вода.

Козерог — основная стихия — Земля, вторичная — Вода.

Рыбы — основная стихия — Вода, вторичная — Воздух.

Астрологическая трактовка четырех оставшихся точек года несколько иная. В отличие от первых четырех, высчитывающихся по Солнцу, эти точки определяются в зависимости от состояния Луны. В разных трактовках эти точки считаются по–разному, но большинство из них, как и мы сами, признает наилучшим для каждой ив этих точек момент Полнолуния, когда Солнце и Луна находятся в противоположных точках годового круга. Самайн — Солнце в Скорпионе, Луна в Тельце; Имболк — Солнце в Водолее, Луна во Льве; обратные комбинации на Бельтан и Лугнасу, соответственно. Таким образом, если первые из описанных нами четырех точек являются точками Равновесия, в которых закладываются опорные моменты поворота годового колеса, смысл данных четырех точек иной: это —моменты Перехода, когда противоположные положения Солнца и Луны создают ту щель, вернее, ось, которая и становится пресловутой «дверью между мирами». Интересно рассмотреть опорные стихии, определяющие магическую природу этих переходов:

Самайн — Солнце в Воде, Луна в Земле, магия Воды и Земли, где ведущую солнечную роль играет трансформация, Вода, а Земля предстает в своей зимней, «смертной» ипостаси (трансформация в смерть);

Имболк, определяющий Воздух, лунный Огонь: праздник первого ветра, сопровождаемый множеством возжигаемых огней;

Бельтан — то же сочетание Воды и Земли, но определяющую роль играет Земля, стихия плодородия — праздник всеобщего слияния и трансформации в жизнь;

и Лугнаса, львиный, солнечный праздник, в котором присутствует грозовое, штормовое предвестие начинающейся осенней и зимней поры…

12–ЧАСТНЫЙ И 8–ЧАСТНЫЙ ГОД.

ДРЕВНИЙ КАЛЕНДАРЬ В СОВРЕМЕННОМ ОСВЕЩЕНИИ

Известно, что каждую истину можно увидеть из бесконечного числа точек отсчета бесконечным количеством образов. Чтобы немного расширить уже частично изложенное выше представление о динамике годового круга, воспользуемся для разнообразия не двенадцатиричной, а восьмичастной системой. Эта система, очевидно, древнее, именно ее придерживались многие из традиционных индоевропейских культур, от кельтов до Северного Китая. В несколько модифицированном виде система восьмичастного деления года сохранилась практически и до нашего времени в некоторых местах индоевропейского материка, в частности в прибалтийских странах, в виде традиционного литовского календаря.

Описание данной системы весьма простое. Восемь точек, уже названных нами выше, используются как граничные переходы между составляющими единицами года. В каждой из таких единиц будет насчитываться от 40 до 50 дней. Оставшиеся дни как бы «зависают» в промежутке между концом старого и началом нового годового цикла, обеспечивая на минимуме года подготовительный период перед Колядой, перед возжиганием нового солнца.

С астрологической точки зрения:

- Месяц первый будет захватывать всего Овна и половину Тельца;

- Месяц второй будет продолжаться от окончания Тельца до завершения Близнецов;

- Месяц третий захватит Рака и половину Льва;

- Месяц четвертый — вторую половину Льва и Деву;

- Месяц пятый — Весы и половину Скорпиона;

- Месяц шестой — вторую половину Скорпиона и всего Стрельца;

- Месяц седьмой — всего Козерога и первую половину Водолея;

- Месяц восьмой — вторую половину Водолея и всех Рыб.

Логично предположить, что определяющим зодиакальным знаком для каждого месяца станет тот знак, который представлен полностью, однако дополнительный знак, представленный неполностью, придаст основному некоторые дополнительные черты:

Месяц первый — «отвлеченный» Овн, Баран с силой и упрямством Быка, то есть сочетание направленной вовне энергии рождения и направленной в себя энергии построения живого — символическая точка, или яйцо;

Месяц второй — Близнецы, отягощенные Тельцом, Меркурий с рогами и копытами, сочетание целенаправленной силы Земли и способности к постоянному «бездомному» перемещению;

Месяц третий — Рак, согретый львиным солнцем, сочетание сил огня — творящего и Воды — разрушающего начал вокруг общего принципа трансформирующей любви;

Месяц четвертый — Леводева, солнце, облеченное Девской властью над земным, Кастанедовский Орел;

Месяц пятый — Весы с примесью Скорпиона, сочетание светской власти и ярости трансформации;

Месяц шестой — Скорпион, смягченный и согретый солнцем Стрельца, носитель идеи с ядовитым жалом;

Месяц седьмой — один из самых загадочных знаков зодиака — Козерог, осветленный Водолеем, структура, связанная со Вселенной; наконец, Месяц восьмой — Рыбы с примесью Водолея, все равно остающиеся Рыбами в силу слишком сильных собственных свойств, которые не могут в данном случае измениться под влиянием «вторичного» знака…

Если бы нам предложили дать символические названия для каждого из получившихся восьми месяцев, основываясь на приведенной выше информации, а также на ряде дошедших до нас археологических источников (например, изображение восьмичастного календаря, обнаруженного в славянском храме Ретры), мы бы озаглавили их: Зарод; Путник (Странник);

Любовь; Орел; Лев; Змееносец; Змей (Спираль); Рыбы.

В своем роде восьмичастный год можно описать по аналогии с растущим и развивающимся человеческим существом, которое рождается в период Зарода, в месяц Путника проходит этап возмужания и первой возрастной инициации — вступление на Путь, в месяц Любви постигает опыт человеческих взаимоотношений, проходит вторую возрастную инициацию — посвящение в социум — в месяц Орла, входит в стадию социальных взаимодействий и вкушает сладость и горечь власти в месяц Льва, в месяц Змееносца готовится к кастовому, магическому посвящению, достигает в месяц Змея слияния с общей структурой Вселенной, поднимаясь на высочайший пик своего существования, и растворяется в мировом Хаосе, дабы породить новую жизнь, в месяц Рыб.

Что касается получающейся динамики года и распределения стихий, мы можем предложить следующую картину для описания динамики восьмичастного года:

Зарод — основная стихия — Огонь при вспомогательной Земле;

Путник — основная стихия — Воздух при вспомогательной Земле;

Любовь — основная стихия — Вода при вспомогательном огне;

Орел — основная стихия — Земля при вспомогательном огне;

Лев — основная стихия — Воздух при вспомогательной Воде;

Змееносец — основная стихия — Огонь при вспомогательной Земле;

Змей — основная стихия — Земля при вспомогательном Воздухе;

Рыбы — основная стихия — Вода при вспомогательном Воздухе.

В данном случае мы видим, что каждый из месяцев объединяет одну из условно «женских» и одну из условно «мужских» стихий, при этом самыми напряженными месяцами с наибольшим потенциалом трансформации представляется Змееносец — период с Самайна до Коляды, когда мир готовится к новому Рождению, и Орел — месяц с Купалы до Лугнасы, когда год поворачивается на новую Смерть, а самыми устойчивыми «буферными» месяцами становятся Змей — промежуток «созревания» новой жизни, и Путник, стоящий на страже зарождения новой смерти.

Заключение

КАЛЕНДАРЬ В МИСТЕРИИ И В ЖИЗНИ

Основные сильные точки на Годовом Коло — общие для всех народов Северной Европы, и не только для индоевропейцев. Рассмотрев календарные представления и обычаи четырех северных народов, мы обнаружили глубокое духовное родство разных Традиций в подходах к исчислению времени. Это немудрено — Небо над нами одно, звезды на нем видимы примерно одинаково, ветры с Атлантики приносят одни для всех бури. Сходство природных условий является не последним фактором среди тех, что объединили народы Севера Европы в единую священную семью. И осознание этого единства позволяет нам восстановить утраченные знания с помощью сохраненного нашими ближайшими родичами. Различие же между локальными традициями, вызванное неминуемой разницей в природных условиях и длительным историческим путем, пройденным порознь, еще раз позволяет нам прочувствовать основополагающий принцип традиционной культуры: «Единство в многообразии».

В первую очередь нас объединяет Солнце — наибольшее сходство замечается именно между солнечными праздниками. Для англосаксов и сербов, для литовцев и шотландских горцев Зимнее Солнцестояние является праздником домашнего очага, а Летнее — знаменуется костром возможно большей высоты.

Общей для нас является и Луна. Но в Традиции северных народов знание движения Луны всегда относилось к наиболее сокровенному, тайному. Общение с Луной было и остается сердцевиной женской магии, что не лучшим образом сказалось на сохранности этого знания: мужчины оставляют записи на века, женщина рассказывает детям на ночь. Потому так мало достоверных памятников, которые можно будет привлечь для восстановления подлинной календарной системы древности.

Несмотря на то что сильные точки Годового Коло являются общими для всех народов, в разных традициях несколько по–разному расставлены акценты. Так, для славян — наиболее почитаемыми праздниками в году являются празднования точек Солнцестояния, Коляда и Купала. Для кельтов же — наиболее таинственные, мистические праздники, когда происходит самый тесный контакт с Иным Миром — Бельтан (пик весны) и Самайн (пик осени).

Солнечные точки хотя и были известны кельтским народам не хуже, чем их соседям, но такого почитания, как точки Огненного Креста, у них не получили: о них редко упоминается в рассказах о деяниях богов, в эти дни не рождались и не гибли великие герои, от них не осталось рассказов об обрядах и великих праздниках. Славяне, напротив, имели весьма четкое представление о двух «вершинах» года — светлой и темной, и не столь выраженное — о весеннем и осеннем равноденствиях, с которых, собственно, и отсчитывались соименные им времена года. Еще менее четко выражено в народном календаре представление о точках Огненного Креста.

Создается впечатление, что «точки перехода» воспринимались народным сознанием не как точка, а распространялись на довольно большой период, примерно в две недели, отмеченные последовательностью из нескольких праздников. Впрочем, и солнечные точки не всегда были привязаны к точке как к таковой. Вспомним, что Коляда от русской Сибири до Туманного Альбиона праздновалась две недели.

Даже восточнославянская Традиция внутри себя неоднородна. Слишком велико пространство, которое занимала на лике Матери- Земли хотя бы одна летописная Русь. Да и знание тех народов, на землю которых приходили наши предки, окрашивало местные традиции в свой, локальный, не повторяющийся оттенок. Понимание священного значения той или иной сильной точки разнится, например, для северной и для южной ветви восточного славянства. В южных землях, на Украине и близкому к ней краю, самый волшебный праздник в году, несомненно, Купала. Именно с Купалой связано наибольшее число поверий о празднествах неведомой силы, об открытии земли, пробуждении духов. Для Руси, особенно Северной Руси, Купала не столь выражена, большинство купальских песен и преданий утеряны или перешли на другие, менее значимые в году праздники. Северная Русь — край скромного лета и суровой зимы, здесь основным временем соприкосновения миров почитается двухнедельное празднество Коляды.

И наконец, не будем забывать о главной цели, ради которой мы приступили к этому исследованию, ради которой изучаются традиционные календари, и, по большому счету, Традиция в целом. Наш интерес — не академический. Вопрос: «Как жили наши предки?» — при всей несомненной важности, является промежуточным. Все ответы на него лишь подводят нас к главному вопросу: «Как жить нам здесь и сейчас?»

Как нам поступать, чтобы и Солнце и Луна равно светили нам и нашим детям, чтобы ни Лето, ни Зима не назывались «плохим», «неудачным» временем? Чтобы ветер не только портил прическу, но и наполнял паруса? Мы стремимся видеть мир во всем богатстве красок и многообразии течений, принимать разлитую в нем Силу и отдавать ее на благо своего рода. Стать — и в отношении знания — не беднее, но богаче своих предков, и тогда предки, где бы они ни были, останутся нами довольны.

В любом случае, не будем ограничиваться тем, что известно из достоверных источников. Многие из существующих общин пытаются в своей практике проживания Годового Коло обращаться к наиболее доступным нам на настоящий момент источникам, а именно этнографии, совершенно забывая о том, что не всё, созданное во времена господства натурального хозяйства, будет работать и в наши дни, когда изменилось слишком многое: и границы обитаемого мира, и подвижность людей, спокойно меняющих место обитания, и интенсивность потока информации.

Какие же могут быть способы мистического и обрядового проживания годового круга, пригодные для наших дней?

Как мы видели, Круг Года рассматривается как путь Богов: Рождение, Свадьба, Умирание. Это — единый и непрерывный цикл, который повторяется каждый год вместе с путем рождения, достижения максимальной активности и «умиранием» Солнца на небесном своде. Большие и малые циклы подобны друг другу по структуре: день рождается утром, достигает зрелости в полдень, приносит плоды к вечеру и умирает к ночи, чтобы уступить место новому дню, год проходит свое рождение–утро с приходом весны, переживает зрелость летом, старение осенью и умирание зимой. Таким же образом можно исчислить и жизнь поколений, и целых народов.

Воспринимая движение Годового Коло как развитие родственной нам жизни, мы приходим к тому, что сакральный год начинает обретать многогранность и многоликость, что учитываются не только происходящие в природе изменения и конкретное положение на траектории годового движения Солнца, но и личные пристрастия и специфические привязки конкретного человека (день рождения, памятные дни потерь и обретений, дни максимальной трансформационной свободы и т. д.), а также накапливающаяся специфика традиций и обычаев конкретной общности: дни рождения общности, дни, принятые общиной для венчаний, тризн, поминовений и т. д.

Соответственно этому, распределяя жизнь по потоку силы, выраженному в динамике точек Годового Коло, мы также выделяем периоды зарождения, замысла нового, периоды вызревания, принесения плодов и период покоя, когда новое практически не создается, когда потребляется и творчески перерабатывается произведенное летом. Обитая в городах и участвуя главным образом в создании продукта интеллектуального, мы тем не менее не выключаем себя из того же ритма, в котором создается на полях хлеб насущный. И в этом — наша связь с Предками, что строили свою жизнь по тем же ритмам. Хотя наш хозяйственный цикл и подобный ему цикл во времена былин сильно различаются, но то же, что и прежде, восходит над нами Солнце, и точно так же Зиму сменяет Весна, а на смену Лету приходит Осень.

Искусство сакрального календаря — это искусство найти «свою» точку для каждого дела, для сотворения, сохранения или устранения, распределить свои планы в согласии с ритмом года. Календарный опыт сегодня — это, в первую очередь, личное проживание Годового Коло. Искусство строить жизнь по сильным точкам постигает каждый из нас, и не может быть иначе — чужую жизнь не прожить никому. Каждый из рожденных имеет свое время рождения. Одному близка весна, другому — осень, есть люди, остро чувствующие смену времен года, и те, для кого более значительно движение Луны. К слову, о лунной стороне календаря мы здесь практически не упоминали — слишком тонкая и волшебная материя связана с изменениями Луны, и не так просто выразить ее словами.

Когда же кто‑либо из нас возьмется построить календарь, общий и действенный для большой группы людей, то первое, о чем надлежит помнить при этом — о правильном выборе основания для счета времени. В каждом доме, в каждом народе свое соотношение Солнечного и Лунного, свой Свет и свое Отражение, свое видение Начала года, свои, прочувствованные изнутри моменты для бракосочетаний и закладки домов и капищ, для больших собраний и малых посиделок. Да будет каждому Дому и Общности — свой Путь в единении с нашими общими Богами, кругом нашего общего Солнца!

ЛИТЕРАТУРА

1. Of Gods and Holidays. The Baltic heritage. Edited by Jonas Trinkunas. ISleido leidykla «Tverme». Vilnius, 1999.

2. The encyclopedia of celtic wisdom. Caitlin and John Mattews. Element. 1994

3. Pennik N. Practical Magic in the Northern Tradition.

4. Платов Антон. Дикая охота королей Севера// Мифы и магия индоевропейцев: Альманах. Вып. И. М.: София, Гелиос, 2002. С. 7—29

5. Платов Антон. Магические Искусства Древней Европы. М.: София, Гелиос, 2002.

6. Платов Антон. Тропа Предела: повести и рассказы. М,: София, Гелиос, 2002.

7. Бедненко Г. Б. Праздники и ритуалы. 2002 г.

8. Брэдли М. З. Туманы Авалона.

9. Влх. Богумил Мурин. Основы современного колядования. Обнинск: ОГИЦ Полиграфия, 2005.

10. Грашина М. Н. Календари.

11. Грашина М. Н. Песни Белой Волчицы // Песни Светославия / Ред. Влх. Велеслав. М., 2000

12. Грашина М. Н. Волчья воля. Готовится к печати.

13. Гюйонварх Кристиан–Жак, Леру Франсуаза. Кельтская цивилизация. Культурная инициатива Московский философский фонд. Москва — Санкт Петербург, 2001.

Санкт Петербург, 2001.

14. Ирландские саги / Пер. М.JI.Смирнова // Литературные памятники. М. — Л., 1961.

15. Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Т. 1—3. Наука, Москва, 1983.

16. Камила В. Лик победы // Цикл «Отблески Этерны»

17. Капица Ф. С. Славянские традиционные верования, праздники и ритуалы: Справочник. М.: Флинта: Наука, 2000.

18. Кельтские мифы. Екатеринбург: У–Фактория, 2005.

19. Леру Франсуаза. Друиды. СПб: Евразия, 2000.

20. Кораблев Л. Исландский народный календарь и календари других германских народов.

21. Лики Ирландии. Книга сказаний / Пер., сост., коммент.

22. С. Шабалова. М. —СПб.: Летний сад, 2001. — 286 с.

23. Льюис КС. Хроники Нарнии. М,: CASCADE Publishing, 2006. 864 с.

Полная энциклопедия быта славянского народа. Составление и литературная обработка Ивана Панкеева. Издательство «Олма–пресс», 1998.

24. Предания и мифы средневековой Ирландии/ Под ред. Г. К. Коси- кова. Вст. статья иприм. С. В. Шкунаева. М.: Издательство МГУ, 1991.

25. Грейвс Р. Белая Богиня: Историческая грамматика поэтической мифологии. Екатеринбург: У–Фактория, 2005.

26. Русский народ. Его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия. Собр. М. Забыл иным. Москва, 1880.

27. Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М.: София, Гелиос, 2002. Изд. 2–е, исправленное.

28. Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М.: София, Гелиос, 2001. Изд. 2–е, исправленное.

29. Старшая Эдда. // Литературные памятники. М. — Л., 1963.

30. Сидоренко И. Космизм календаря и золотое сечение// Мифы и магия индоевропейцев: Альманах. Вып. 5. М.: Менеджер, 1997.

31. Толстой Н. «Пришествие Короля». Эксмо–Пресс, 1999

32. Фаминцын А. С. Божества древних славян. СПб., 1884.

33. Фомин Максим. Календарный праздник Belltain в системе фольклорно–мифологических представлений кельтских народов.

34. Чичеров В. И. Зимний период русского народного земледельческого календаря XVI‑XIX вв. М., 1957.

35. Песни группы «Календарь»:

Бельтан. М. Грашина — М. Грашина // За грань.

Былина. М. Грашина — М. Грашина, И. Черкасов // Навстречу Зимнему Солнцу.

Купала. М. Грашина — И. Черкасов // Навстречу Зимнему Солнцу.

Росным лугом — на закат. М. Грашина — М. Грашина.

Эгле. М. Антипин — М. Антипин.

В книге использованы рисунки Григория Федорова (Бутаковского)

Грашина, М. Н.

Г78 Языческий календарь. Миф, обряд, образ / М. Грашина, М. Васильев. — М.: Вече, 2010. — 352 с.: ил. — (Тайны Земли Русской).

ISBN 978–5-9533–5083–9

УДК 908+930.85 ББК 63.5+82

Примечания

1

См., например: Фомин М. Кельтская обрядность — празднование Бельтана. Выдержки из этой статьи даны в гл. 1.

2

Фомин Максим. Календарный праздник Belltain в системе фольклорно- мифологических представлений кельтских народов.

3

«О поэтической речи». Пер. А. Фоулкс; П. Ду Чайллу.

4

Золотое сечение — деление отрезка, при котором большая его часть является средней пропорциональной между всем отрезком и меньшей его частью.

5

Шкунаев С. В. Герои и хранители ирландских преданий. Вступит, статья к сборнику «Предания и мифы средневековой Ирландии», с. 22.

6

Платов А. Дикая охота Королей Севера // Мифы и магия индоевропейцев. Вып. 11. М., 2002. С. 7—29.

7

Смирпицкая О. А. «Речи Гримнира» на эддической сцене// От мифа к литературе. Сборник в честь 75–летия Е. М. Мелетинского/ РГГУ. М.: Ичд–во «Российский университет, 1993. С. 257 274; Матюшина И. Г. Канон–стиль–магия// Там же. С. 275 -296.

8

Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Вып. 1. С. 34—35.

9

Капица Ф. С. Славянские традиционные верования, праздники и ритуалы: Справочник. С. 146.

10

Песни, собранные П. В. Киреевским. Новая серия. — 1911—1929. Вып. I: Песни обрядовые. № 828.

11

Грейвс Р. Белая Богиня: Историческая грамматика поэтической мифологии. Екатеринбург, 2005. С. 234—237.

12

Там же. С. 248.

13

Коло славим! Коляда Вятичей–Родолюбие. М., 1999.

14

Грейвс Р. Белая Богиня: Историческая грамматика поэтической мифологии. Екатеринбург: У–Фактория, 2005. С. 212—213.

15

Шкунаев С. В. Герои и хранители ирландских преданий // Предания и мифы средневековой Ирландии. М.: Изд–во МГУ, 1991. Вст. статья. С. 13.

16

Храпа В. В. Сказки и саги Витланда: Сборник. Калининград: Янтарный сказ, 1996. С. 29.

17

Pennik N. Practical magic in‑the Northern Tradition. C. 36.

18

Сказ сей сказывается, когда Комоедица празднуется, а на Громницу его сказывают до той поры, как Медведь лесной Деву–красу в берлогу уволок. На сем сказ прерывают, а только говорят, что «о сем сказ дале поведем».

19

Литовское название Uzgavenes обозначает само название праздника проводов Зимы, тогда как термин Lyge обозначает собственно саму астрономическую точку Весеннего Равноденствия.

20

Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Т. 1. Весенние обряды. С. 91—93.

21

Подробнее о святилище см. Платов А. Мегалиты Русской равнины. М., Вече, 2009. г

22

Битва при Маг Туиред // Предания и мифы средневековой Ирландии. С. 33.

23

Гвин Маб Нидд — прославленный во многих сказаниях владыка Аннуна, Король Иного Мира. Гуитир маб Грайдаул — не столь известный персонаж, Воин Нашего Мира. Пространные выдержки из книги Н, Толстого «Пришествие Короля», посвященные духу Бельтана и его мистерии, вынесены нами в Приложение к этой главе.

24

Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Вып. 2. С. 289.

25

Например: Соколова В. К. Весеннее–летние календарные обряды у русских, украинцев и белорусов.

26

Например: Леру Ф. Друиды. С. 195.

27

Старина мест. Предания и мифы средневековой Ирландии. С. 222—232.

28

Либо такой куплет:

Ты, дивчина, не гуляй —

Бородушку отмотай!

29

Сноп

30

Фаминцын А. С. Божества древних славян. М., 1884. С. 115—116.

31

Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М.: София, 2002. С. 450—453.

32

Капица Ф. С. Славянские традиционные верования, праздники и итуалы: Справочник. М., Флинта: Наука, 2000. С. 145.

33

Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М., София, 2002. С. 351.

34

Чичеров В. Н. Зимний период русского народного земледельческого календаря XVI‑XIX вв. М., 1957. С. 21,44.

35

Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М., София, 2001. С.709.

Content

ЯЗЫЧЕСКИЙ КАЛЕНДАРЬ. МИФ, ОБРЯД, ОБРАЗ

Аннотация

Введение

СМЫСЛ И ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ ДАННОЙ КНИГИ

Глава 1

КОЛО ГОДА

ГОДОВОЙ КРУГ В ТРАДИЦИИ ИНДОЕВРОПЕЙЦЕВ

ТРИ «СЕМЬИ» СЕВЕРОЕВРОПЕЙЦЕВ И ПРАКТИКА ИССЛЕДОВАНИЯ ТРАДИЦИИ

МАГИЧЕСКИЙ СМЫСЛ ГОДОВОГО КРУГА

ТРАДИЦИОННЫЙ КАЛЕНДАРЬ С РАЗНЫХ ПОЗИЦИЙ: НАРОДНЫЙ КАЛЕНДАРЬ, МАГИЧЕСКИЙ КАЛЕНДАРЬ

ИСКУССТВО ИСЧИСЛЯТЬ ТОЧКИ ПЕРЕХОДА: СОЛНЦЕ, ЛУНА, СМЕНА СЕЗОНОВ

Глава 2

САМАЙН — МИСТЕРИЯ ОТКРЫТИЯ ВРАТ

О ДУХЕ ТОЧКИ

ОПИСАНИЕ ТОЧКИ

МИФОЛОГИЯ ТОЧКИ

Что произошло на Самайн?

МИСТЕРИЯ, ОБРАЗ, ОБРЯДЫ

Кельтские обряды Самайна

Славянская обрядность

Обрядность балтов

ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ. САМАЙН

ПРИЛОЖЕНИЯ К ГЛАВЕ 2

Дикая охота. Литературное описание

Мистерия Самайна

Народные песни осенних праздников

На опоясывание Макошина древа

На Осенние Деды

Осенние песни (пер. с белорусского)

Глава 3

КОЛЯДА — РОЖДЕНИЕ СОЛНЕЧНОГО ГОДА

О ДУХЕ ТОЧКИ

ОПИСАНИЕ ТОЧКИ

МИФОЛОГИЯ ТОЧКИ

МИСТЕРИЯ, ОБРАЗ, ОБРЯДЫ

ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ. КОЛЯДА

ПРИЛОЖЕНИЯ К ГЛАВЕ 3

Былина (М. Грашина, И. Черкасов — М. Грашина. Песня группы «Календарь»)

Колядные песни и приговоры (из собрания общины «Коляда Вятичей») При закате Солнца на Корочун

При кормлении Мороза кашей

Слово на зачин

Разговор из этой песни — загадка, которой встречают полазника.

Благопожелание полазника

При засевании — обсыпании зерном:

При шествии с бадняком из леса в дом или круг костра

При шествии или в коло ставши

Когда малый бадняк разгорается в печи

При хлебочестии

При отверзании уст бадняку

Коща большой бадняк ложится в костер

При выбивании искр, когда бадняк разгорится

Когда большой бадняк перегорит

Под братину

Заклинание во дворе

При встрече рассвета

Глава 4

ИМБОЛК — ПРЕОБРАЖЕНИЕ БОГИНИ. ПРАЗДНИК ВЕТРА И ОГНЯ

О ДУХЕ ТОЧКИ

ОПИСАНИЕ ТОЧКИ

МИФОЛОГИЯ ТОЧКИ

МИСТЕРИЯ, ОБРАЗ, ОБРЯДЫ

ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ. ЗОВ. НАЧАЛО…

(М. Грашина. «Волчья воля»)

ПРИЛОЖЕНИЯ К ГЛАВЕ 4

Глава 5

КОМОЕДИЦА — ПРОБУЖДЕНИЕ ЗЕМЛИ И ВОДЫ

О ДУХЕ ТОЧКИ

ОПИСАНИЕ ТОЧКИ

МИФОЛОГИЯ ТОЧКИ

МИСТЕРИЯ, ОБРАЗ, ОБРЯДЫ

ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ. ВЕСНА

ПРИЛОЖЕНИЯ К ГЛАВЕ 5

Закликание Весны

Веснянки

Встреча Масленки

Масленная гора

Песни блинам

Проводы Масленки

Провожальная на два хора

Глава 6

БЕЛЬТАН — ПРАЗДНИК ЮНОСТИ МИРА

О ДУХЕ ТОЧКИ

ОПИСАНИЕ ТОЧКИ

МИФОЛОГИЯ ТОЧКИ

МИСТЕРИЯ, ОБРАЗ, ОБРЯДЫ

(М. Грашина. «Волчья воля»)

ПРИЛОЖЕНИЯ К ГЛАВЕ 6

(М. Грашина — М. Грашина. Песня группы «Календарь»)

Заговор на Земли Именины

Сказ о Детях Бури или Как Ярило родился

Глава 7

КУПАЛА — ВЕНЧАНИЕ СВЕТА И ТЬМЫ

О ДУХЕ ТОЧКИ

ОПИСАНИЕ ТОЧКИ

МИФОЛОГИЯ ТОЧКИ

МИСТЕРИЯ, ОБРАЗ, ОБРЯДЫ

ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ. ГЛАЗ БУРИ

(М. Грашина. «Волчья воля»)

ПРИЛОЖЕНИЯ К ГЛАВЕ 7

Слово на Купалу

Песнь Летнего Солнцестояния

На вторые Русалии

На прохождение в ворота

На Купальский хоровод, или возжжение огня

Слова песен и игр

КУПАЛА-2000.

Эгле, Королева Ужей

Глава 8

ЛУГНАСА — ГРОЗОВЫЕ СУМЕРКИ ГОДА

О ДУХЕ ТОЧКИ

ОПИСАНИЕ ТОЧКИ

МИСТЕРИЯ, ОБРАЗ, ОБРЯДЫ

ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ. СВАДЬБА ЛУГА

ПРИЛОЖЕНИЯ К ГЛАВЕ 8

Слово Перунова дня

Песнь Перунова

Перун

Спожинки Величанья Велесовой Бороде

Приговорка

Величание Богоматушки

Шутошная

Глава 9

ОСЕНИНА — ПРОЩАНИЕ БОГОВ

О ДУХЕ ТОЧКИ

ОПИСАНИЕ ТОЧКИ

МИФОЛОГИЯ ТОЧКИ

МИСТЕРИЯ, ОБРАЗ, ОБРЯДЫ

ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Уральское. Осеннее. Сокровенное

ПРИЛОЖЕНИЯ К ГЛАВЕ 9

Росным лугом — на закат

Хороводные:

Для похода к воде

Вариант окончания песни:

Песни окончания жатвы

На подношение даров Макоши

Кощуна на осеннее Равноденствие

Глава 10

ДИНАМИКА ГОДОВОГО КРУГА

ПЕРИОДЫ И ИХ САКРАЛЬНАЯ ЗНАЧИМОСТЬ. МНОГОЦИКЛИЧНОСТЬ ГОДА

ЗНАКИ ЗОДИАКА И СТИХИИ. НОВЫЕ АСТРОЛОГИЧЕСКИЕ ЗНАЧЕНИЯ

12–ЧАСТНЫЙ И 8–ЧАСТНЫЙ ГОД. ДРЕВНИЙ КАЛЕНДАРЬ В СОВРЕМЕННОМ ОСВЕЩЕНИИ

Заключение

КАЛЕНДАРЬ В МИСТЕРИИ И В ЖИЗНИ

Примечания