Файнберг Владимир Львович

Patrida

Владимир Файнберг

PATRIDA

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В самолётике, кроме него, было человек пять пассажиров — греков. Все они сидели в передней части салона, поближе к пилотской кабине. Её дверь оставалась доверчиво открытой.

Отсюда, со своего кресла, расположенного в хвосте, Артур Крамер видел освещённые солнцем панели с приборами, пилота и штурмана. Загорелые, в тщательно отглаженных белых рубашках с короткими рукавами, в чёрных галстуках, они попеременно оборачивались к стюардессе, брали у неё то баночку кока–колы, то чашку кофе.

С некоторых пор Артур инстинктивно старался занять такое положение в пространстве, чтобы сзади, за спиной, никого не было. Только сейчас он осознал это новое своё свойство и усмехнулся. Кажется, здесь, за границей, можно было уже не опасаться…

Он подумал о том, что, не будь предупреждения священника, дошедшего до него лишь спустя два года после убийства, стал бы он так оберегать свою жизнь?

Доверчивый по натуре, он, пожалуй, и не обратил бы внимания ни на что, если бы за последние полгода не раздалось несколько всегда внезапных телефонных звонков с обещанием отправить на тот свет вслед за духовным отцом.

Самолётик летел в голубом небе над тонким слоем сплошной облачности. А чуть впереди по этим облакам скользила его крестообразная тень.

Стюардесса — крашеная блондинка в синей форме — шла к нему по проходу мимо кресел, держа на поднятой руке поднос.

Она что‑то спросила по–гречески. Потом, увидев беспомощную улыбку на лице пассажира, перешла на английский:

— What would you like, sir? Cola? Tonic? May be coffee?[1]

— A cup of coffee,[2]— ответил Крамер, впервые употребив одно из 150–200 английских слов и выражений, вызубренных им по самоучителю за несколько недель до вылета из Москвы.

Снимая с подноса и передавая ему чашечку кофе, она (просила о чём‑то ещё. Крамер сокрушённо покачал головой.

— Everything is OK![3] — ободряюще улыбнулась стюардесса и ушла, покачивая крутыми бёдрами.

Tень самолёта продолжала скользить по облачному покрову. Но теперь, когда солнце стало спускаться к западу, крест летел не впереди, а правей, против иллюминатора.

Вкус кофе оказался странен. Он был без сахара. Лишь сейчас Артур сообразил: стюардесса спрашивала, нужен ли ему сахар, sugar…

Он отпивал из чашки горький кофе и сиротливо думал о том, что, обнявшись 40 минут назад в афинском аэропорту местных линий с Манолисом Михайлопулосом, окончательно остался один. В чужой стране. Без языка. Остался надолго, на три с половиной месяца.

Да ещё Манолис запер у себя в сейфе обратный билет в Россию, датированный первым марта будущего года, и — самое главное — запер паспорт. Чтобы со временем продлить стандартную трёхнедельную визу, полученную в греческом посольстве в Москве.

«На чужой остров, — думал Артур. — Без языка. Без документов. Первый же полицейский загребёт. Кроме телефона Манолиса, в Пирее ничего нет. Да и то — как с ним поговоришь? С моим английским… С Другой стороны, Манолис втолковывал, чтоб не боялся, «Don t fear», жил, делал своё дело. Забрал 500 долларов и взамен вручил конверт со ста тысячами драхм. Кто его знает — много это или мало? Был и остаюсь советским человеком, совком. Трушу без документа, без корочки, без ксивы. Придумываю всяческие трудности. Вместо того чтоб благодарить Бога за то, что происходит».

Страна облаков кончилась. Самолёт снижался. Теперь крест летел по голубой глади Эгейского моря.

Артур неотрывно смотрел на крест, с нежностью думал о Вадиме. В сентябре, несколько месяцев назад, после одного из этих мерзких телефонных звонков, после того как утром, выйдя из своей квартиры, столкнулся на лестничной клетке с подозрительным типом, в сердцах рассказал, проговорился обо всём даже не другу, просто знакомому, бывшему своему пациенту. И тот, секунды не раздумывая, сказал: «Это не шуточки. Вполне могут убить. Не имеете права рисковать своей жизнью. Хотите уехать в Грецию? На всю зиму. Сегодня же созвонюсь со своим компаньоном Манолисом. Фрахтовщик. Имеет офис в Пирее. Виллу в Афинах. Миллионер. У него ещё один дом. Где‑то на острове в архипелаге Северные Спорады. Давайте паспорт. Оформлю как бы в командировку от своей конторы. Английский знаете? Срочно учите английский».

Самолёт снижался. На бескрайней синеве моря стали видны белые запятые парусов. Острова зелёными шапками поплыли под крылом самолёта.

Стояла середина ноября, а здесь ещё было лето.

Артур Крамер снял с запястья невесомые электронные часы на чёрном ремешке, перевёл их на час назад — на греческое время.

В восемнадцать часов пятнадцать минут самолётик, мягко пробежав по посадочной полосе, остановился вблизи одноэтажного здания аэропорта.

— Is it all right?[4] — спросила стюардесса, снимая с полки багажного отсека и подавая ему сумку темно–вишнёвой кожи с заплатой на боку.

— Спасибо, — ответил Артур Крамер. Тут же поправился, — Thank you.

Стюардесса вышла на трап. Она глядела вслед странному пассажиру, пытаясь сообразить, из какой он страны, почему прилетел на этот остров не в туристский сезон, а сейчас, когда вскоре наступит время дождей и бурь.

Пассажир брёл к зданию аэропорта. Пятеро попутчиков легко обогнали его, катя по асфальту свои чемоданы и сумки на колёсиках. Из дверей аэропорта вышли встречающие. Странного пассажира не встретил никто.

…Между тем, насколько Артур Крамер понял английскую речь Манолиса, его обязательно должен был встретить какой‑то Василиос.

Он прошёл насквозь два безлюдных зала. Вышел на маленькую площадь, откуда отъезжала последняя машина с приехавшими.

«Дохлое дело, — подумал Артур. — А ведь у меня ни ключей от дома, ни даже адреса… Что ж, в крайнем случае куплю обратный билет, явлюсь к Манолису. А что если и здесь без паспорта авиабилет не продают?»

И тут он заметил за одной из квадратных колонн, подпирающих фронтон здания, прячущегося старика.

Высунув приплюснутую беретом голову, старик явно наблюдал за ним.

— Хелло! — крикнул Артур. — Василиос?! Старик робко отделился от колонны, поманил согнутым пальцем.

— Василиос? — переспросил Крамер, подходя к старику и протягивая ему руку.

Старик кивнул. Но руки не подал, снова поманил согнутым пальцем. У Артура отлегло от сердца. Он прошёл вслед за стариком к одиноко стоящему за углом помятому «форду» с выбитой передней фарой.

Запуганный вид старика, его изжёванный коричневый костюм, выцветший беретик — все это вдруг родило в Артуре нелепое подозрение, что перед ним представитель греческой компартии, потерпевшей крах из‑за распада Советского Союза.

Василиос отпер машину, указал на заднее сиденье, куда Артур послушно бросил свою сумку. И они поехали.

Сразу же за аэропортом дорога пошла мимо то ли болота, то ли озера, стен выгоревших камышей. В машине было жарко. Старик ехал с поднятыми, давно не мытыми стёклами.

Потом «форд» пополз мимо домишек, сложенных из дикого камня изгородей, из‑за которых торчали ветви деревьев.

«Где же море?» — хотел спросить Артур, горя желанием увидеть наконец вблизи легендарные гомеровские волны. Он уже выстроил в уме точную, как ему казалось, английскую вопросительную фразу, но вместо этого непроизвольно задал вопрос:

— Василиос, you коммунист?

Старик от неожиданности выпустил руль. Двигатель заглох. Машина встала посреди шоссе.

Ткнув пальцем в грудь Артура, Василиос с ужасом отчаяния спросил:

— Кегебе?

Артур с трудом удержался, чтобы не рассмеяться.

— I'm a Russian writer.[5]

Старик завёл мотор, снова взялся за руль. Угрюмо пробормотал:

— Горбачев, Ельцин — но гуд. Ленин, Сталин — гуд.

Артур ничего не ответил. Дискутировать с таким человеком, при таком языковом барьере было невозможно. Да и не любил он спорить о чём бы то ни было. Тем более о политике.

Дорога вела в гору. Справа и слева за каменными заборами стояли двухэтажные дома, крытые красной черепицей.

Моря нигде не было видно. Солнце садилось за горы. Улицы сужались, становились круче. На всём пути странным образом не попадалось ни одной машины, ни одного прохожего.

На крутом перекрёстке двух совсем уже узких улиц «форд» встал. Старик поставил его на ручной тормоз, вылез из машины и поманил за собой Артура.

Тот взял с заднего сиденья сумку, ступил на мостовую. Битый скальный камень, поставленный торцом, образовывал сплошное покрытие. С обеих сторон оно понижалось к середине, где тёк ручей. По нему один за другим плыли увядшие лепестки сиреневого цвета.

Старик обернулся, показал рукой куда‑то налево.

В густой предвечерней тени они прошли мимо нескольких домов. Дома здесь стояли впритык. К каждому парадному входу вели ступеньки из белого мрамора. Когда повернули ещё раз, навстречу со злобным лаем выкатилась собачонка.

Артур приостановился. Старик продолжал манить его за собой.

— Фу! — сказал Артур. Он не знал, как обращаться с греческими собаками.

Собачонка, не переставая лаять, кралась сзади, так и норовя вцепиться в брючину.

Наконец старик указал на ржавую калитку, просунул руку в решётчатое отверстие, с усилием потянул за толстую проволоку.

Щёлкнул замок. Калитка открылась. И Артур оказался в узком дворике, где у самой стены белёного двухэтажного дома росло невысокое дерево с густой кроной, усыпанной какими‑то плодами. Над двориком на крутом склоне горы, все так же впритык до самой вершины теснились другие дома.

Старик покопался в карманах, вынул два ключа на брелоке, протянул. Первым же ключом Артур в два оборота отпер английский замок.

Старик вошёл первым, потянулся к висящему у входа распределительному щитку, защёлкал тумблерами. Потом зажёг свет в передней. Она же служила и кухней. Рядом была другая дверь. Старик открыл её, включил свет и здесь. Перед Артуром предстал туалет, а также душ с электроколонкой для подогрева воды. — Туалет! — торжественно пояснил Василиос, потянул Артура за рукав куртки в другую комнату.

Здесь стоял буфет, круглый стол, четыре стула, широкая, низкая тахта со сложенной на ней стопкой чистого постельного белья. В углу на полочке виднелись иконы. Иисус Христос и Дева Мария смотрели с них, как родные.

Артур опустил сумку на пол, выложенный керамической плиткой, и только хотел сам опуститься на стул в новом своём жилище, как старик поманил пальцем наружу.

Со двора по торцу дома вела вверх крутая одномаршевая каменная лестница с железными перилами. «Как трап», — подумал Артур, поджидая на верхней площадке Василиоса.

Тот указал на замочную скважину. Артур отпер дверь вторым ключом. Сам нашарил на стене выключатель.

Перед ним в электрическом свете предстала большая комната с тремя окнами, закрытыми снаружи деревянными жалюзи и ставнями, с буфетом, столом, покрытым пластиковой скатертью с изображениями древнегреческих кораблей. Справа на тумбочке стоял телевизор, слева на такой же тумбочке — телефон. В дальнем конце у стены виднелась электроплита и мойка из нержавеющей стали.

На белёных стенах в тонких рамочках висело несколько картин: конь, перепрыгивающий через деревянную изгородь, козочки на лугу, мельница на берегу, морской пейзаж с парусником… Было видно, что все это — старые работы, писанные с любовью и тщательностью непрофессионалом.

«Там, внизу, оконце, да и то заслонённое деревом, а здесь открою жалюзи, утром должно быть море света. Там стану спать, здесь работать», — сразу решил Артур. Ему захотелось при помощи старика открыть все ставни и жалюзи. До сих пор он не имел с ними дела. Но старик уже вытянул его наружу, погасил свет, указал на замочную скважину. Артур запер комнату.

Они спустились по лестнице, вышли на погруженную в сумрак улицу. Поверх неё, чуть покачиваясь на тонких проводах, горела редкая цепочка фонариков.

Улица вела все выше в гору. Старик свернул за один угол, потом за другой. Артур в недоумении следовал за ним, опасаясь нападения вредной собаки.

«Многоточьем фонарей что‑то недосказано…» — вспомнилась вдруг строка из стихотворения приятеля давних школьных времён.

Василиос остановился у освещённой витрины, манил пальцем. Старинный чугунный фонарь тускло освещал вывеску, на которой латинскими буквами было выведено — «Taverna».

Артур вошёл за стариком в маленькое помещение, уставленное столиками, покрытыми клеёнкой в голубую и белую клетку. Здесь было пусто. Лишь в правом углу сидела компания пьяниц — четверо исхудалых мужчин и немолодая женщина с распухшим лицом. Две литровые бутылки, обе пустые, стояли перед ними на столе.

Один из мужчин начал петь хриплым голосом. Женщина цыкнула на него. Вся компания уставилась на приезжего, несомненно ожидая алкогольной подпитки.

Старик повелительным жестом приказал Артуру сесть. Тот выбрал столик в противоположном от компании углу. Из‑за стойки появился сонный хозяин таверны в белом переднике. Старик что‑то сказал ему. Хозяин ткнул рукой в сторону стеклянного прилавка. Артур встал, посмотрел сквозь стекло. Выбор блюд оказался невелик.

— Василиос, what do you want?[6] — спросил он, полный благодарности к старику, желая угостить его ужином.

Догадавшись о намерении Артура, старик в ужасе отступил назад. И так, пятясь, скрылся за дверью таверны. Больше Артур его никогда не видел.

«Загадочный человек», — пробормотал Артур. Он указал хозяину на салат из помидоров с зелёным перцем, на тарелку чего‑то похожего на гуляш в соусе, на блюдечко маслин. Потом, решив кутнуть по поводу прибытия на остров, показал и на алюминиевую баночку немецкого пива «Heinicen».

Он сидел за своим столиком, ел, запивал этот нехитрый ужин невкусным пивом. Компания продолжала молча таращиться на него.

Наскоро покончив с едой, Артур громко сказал:

— Bill![7]

Хозяин не спеша появился из‑за стойки и положил на клеёнку листок бумаги, на котором было выведено — 3600 драхм. Артур похолодел. В пересчёте эта сумма равнялась восемнадцати долларам.

Он расплатился и вышел на улицу, понимая, что больше никогда ни в какой здешний общепит не пойдёт. Теперь он догадывался, почему бедный старик Василиос в такой панике покинул злачное место.

Из‑за дверей таверны грянула протяжная песнь пьяниц.

«Если вокруг острова все‑таки есть море, как‑нибудь приспособлюсь ловить рыбу. Буду покупать лишь хлеб, растительное масло для жарева и какие‑нибудь овощи, — думал Артур, шагая под фонарями по булыжной мостовой. — Придётся, как в Москве, завести железный режим экономии. Не помру. Главное — успеть написать за эти месяцы то, что задумал. Главное — успеть, покуда жив, покуда есть фора в три с половиной месяца, сто пять дней и ночей».

От лёгкого ветра качались фонари, качались тени. Он повернул за угол, стал спускаться по мостовой, в центре которой тёк ручей.

«Здесь хоть не будет телефонных угроз, не надо зажигать свет во всех комнатах, держать за зеркалом в передней газовый пистолет…» Он поворачивал направо, налево. И не находил своего дома.

Стоящие по сторонам узких улиц массивные двухэтажные дома казались громадами. Кое–где из‑за жалюзи пробивался свет, что‑то бубнили теледикторы, слышались звуки музыки.

Навстречу по мостовой быстро поднимался подросток в распахнутой куртке.

«Но о чём я его спрошу? — подумал Артур. — Ведь я не знаю адреса. Спрашивать: «Вы не знаете, где я живу? Где я оставил свою сумку?..»

Подросток прошёл мимо.

Теперь Артур Крамер мечтал о том, чтобы раздался лай, появилась злобная собачонка, она могла бы хоть обозначить место, возле которого находилось его жилище. Но собачки не было слышно.

Устав кружить по одним и тем же кварталам, он привалился спиной к прохладной стене какого‑то здания, увидел звезды над тёмным ущельем улицы.

«Господи, стыдно просить. Я в дурацком положении. Помоги мне!» Не успел он взмолиться, как в доме напротив со стуком отворились ставни. Свет из окна упал на Артура, на ржавую калитку с решётчатой прорезью.

Артур понял, что стоит, прислонившись к своему дому.

РОССИЯ

Стою в неожиданно длинной очереди на исповедь Подмосковная церковь сегодня забита людьми. Местные старушки в платочках. Знакомый скульптор из Москвы. Группка тоже знакомых мне студенток университета. Среди моря людей — седеющая голова учёного физика.

Там, снаружи, ледяное ноябрьское утро. У ворот церковного дворика топчутся двое — посматривают, кто пришёл. Из дома напротив, с чердака, сотрудники КГБ тайно снимают кинокамерой всех входящих.

Батюшка исповедует на левом клиросе. Ему трудно. Он один. Нет дьякона, никого, кто помогал бы вести службу. В последнее время, когда тень ареста нависла над ним, помощники, энтузиасты отшатнулись, исчезли.

— Как хорошо, что вы приехали! Я ждал. Вот между нами Христос… Скажите, что у вас на душе?

Лицо усталое, опухшие подглазья. Месяц, как мы не виделись. Львиная грива волос и борода поседели ещё больше…

Мне совестно говорить о своих проблемах, своих душевных муках. Но, обняв за плечо, он прижимает меня к себе. Слушает. Слушает. И, когда в конце исповеди я с отчаянием говорю, что, наверное, недостоин быть в церкви, чувствую себя повинным чуть не во всех грехах, он неожиданно прерывает:

— Не думайте, будто в церквах собираются одни святые. Может быть, вот сейчас мимо храма под дождём и снегом идёт никому не известный человек — чище и святее, чем все мы вместе взятые.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Озаряемый близкими разрывами молний, Артур Крамер стоял в темноте верхней комнаты у косяка балконной двери. От грохота громов, казалось, взрывается земля. Дом, с его метровой толщины каменными стенами, дрожал. Звенела посуда в буфете.

Ветер гнал и гнал над крышами косые паруса ливня. Напротив, по балкону заколоченного дома, с сумасшедшим упорством гонялись друг за другом три пустые консервные банки.

Непогода началась вчера. И вместе с ней на остров пришла зима. Холодный фронт ворвался, как показала указкой на синоптической карте теледикторша, с северо–востока, с заснеженных просторов России.

Сегодня, сразу же после программы греческих новостей, когда молния разорвалась совсем рядом, Артур на всякий случай выключил телевизор, даже выдернул штепсель из розетки.

А в начале одиннадцатого в доме, во всём городе погас свет. «Зевс–громовержец, — думал Артур, — оставил совсем без тепла. Даже чашки чая не смогу теперь приготовить»…

Он перевёл взгляд на стол, где среди бумаг в переменчивом свете грозы мертво поблёскивал маленький электрообогреватель с упрятанным за решётку вентилятором.

…Холода начались ещё раньше. Все‑таки декабрь есть декабрь. Керамический пол в нижней комнате стал ледяным. Артур отыскал в кладовке циновку, расстелил её дорожкой от тахты к столу.

Утром, когда вставало солнце и наружный воздух начинал ощутимо прогреваться, Артур выходил в свой дворик, делал зарядку, подбирал на земле под кроной вечнозелёного мандаринового дерева два–три упавших за ночь спелых плода. Потом брился, умывался. Помолившись, кипятил в джезвее на электроплите воду, насыпал в чашку чайную ложку английского чая из жестянки, заливал кипятком и накрывал блюдцем. Пока чай заваривался, доставал из холодильника баночку густого йогурта, намазывал его на ломоть хлеба. Это и был его завтрак. Да ещё дармовые мандарины на закуску.

Прибравшись, поднимался с обогревателем по наружной лестнице в верхнюю комнату. Немедленно включал его в сеть. Растворял все ставни и жалюзи, садился за стол, работал.

Через час–другой, подмёрзнув, Артур выходил на длинный балкончик, грелся в солнечных лучах. Смотрел сверху, как тянутся по узкой мостовой школьники с ранцами на спинах, как гонит продавец зелени тяжело гружённого мешками ослика… За ближней горой перекрикивались петухи.

Оставив балконную дверь открытой, возвращался к столу. Сейчас ему казалось невероятным, что первые ночи по прибытии на остров он спал под одной простыней, без одеяла. Теперь, кроме двух одеял, он накрывался ещё и ковром, которым была покрыта тахта, соорудил себе сущую нору. И всё равно мёрз.

Итальянский обогреватель добросовестно вращал лопастями, но его тепло распространялось лишь в радиусе 10–15 сантиметров.

Зато, когда, устав от работы, Артур устраивал себе ланч — выпивал в верхней комнате чашку растворимого кофе с бисквитом и, бросив в пластиковую сумку закидушку и складной нож, выходил наружу, он по–настоящему согревался.

Шёл по правой, солнечной стороне вниз и через пять таких же массивных двухэтажных домов оказывался на скальном обрыве. Отсюда, за ещё доцветающими кустами бугенвиллей, далеко–далеко открывалось море, скалистые острова в солёной дымке…

По широкой гранитной лестнице сбегал к набережной, сворачивал на длинный пирс с причальными тумбами для рыбацких мотоботов. Днём мотоботы почти всегда были в море. Только небритые, загорелые до синевы старики сидели на корточках, чинили разостланные сети из коричневого или красного капрона.

— Good afternoon![8] — бросал им Артур.

— Ясос![9] — невозмутимо кивали старики.

Он выходил на конец пирса, отматывал с большой пластиковой катушки 15–20 метров лески, нарезал на кусочки купленного накануне кальмара или сардину, наживлял два крючка и, раскрутив в воздухе, забрасывал снасть со свинцовым грузилом в море.

Сразу у пирса глубина достигала семи метров. Пронизанная полуденным солнцем вода была прозрачна, как подсинённый хрусталь. Чётко было видно дно с поросшими водорослями белыми камнями, угловатая поступь краба, пересверк чешуи мелькнувшей рыбёшки. Держа между пальцами натянувшуюся леску, Артур присаживался на чугунную тумбу.

Становилось жарко. Он скидывал куртку, потом свитер. Однажды снял и рубаху.

По опыту он знал: теперь ни в коем случае нельзя думать о работе, о том, что писал за столом в верхней комнате. Но, так или иначе, мысли возвращались к тому, что он оставил, к России.

Клевало всегда неожиданно. Он делал резкую подсечку, выбирал, выбирал леску, бросал её кольцами у ног, пока не показывалась рыба. Он вздёргивал её на причал, снимал с крючка, швырял в пластиковую сумку, где она некоторое время трепыхалась, потом замирала.

Чаще всего ловилась кефаль, похожая на длинный слиток чистого серебра. Названий других рыб Артур не знал. Некоторые были редкостно уродливы, некоторые красивы, как бабочки.

Без особого труда поймав 5–6 штук, он сматывал закидушку, опять проходил мимо стариков, чувствовал, как они глядят вслед.

Артур наискось пересекал пустынную набережную, оставлял у одного из стоящих на тротуаре изящных столиков свою сумку, заглядывал в раскрытую дверь бара «Neos cosmos».

— One cup of coffee![10] — бросал он человеку, возвышающемуся в сумрачной глубине бара за полукруглой стойкой.

Через несколько минут ему приносили на подносе маленькую чашку крепкого кофе и ещё обязательно стаканчик с ледяной водой.

Хорошо было сидеть за столиком, смотреть на пришвартованные к причалам яхты, острова вдали. Над головой проносились чайки.

Подъезжала одна машина, другая. Выходили живущие здесь зимой американцы, немцы или англичане, заказывали для себя тот же кофе, пиво или, если они были с детьми, ещё и мороженое, кока–колу. Хозяин бара уже знал, что Артур приехал из России. Артур чувствовал на себе мимолётные взгляды, исполненные любопытства, однако ни в какие контакты не вступал. Прежде всего из‑за убеждения, что его английский словарный запас жалок. И иностранцы, и те же заскорузлые старики, которые ежевечерне собирались у своей кофейни, расположенной здесь же рядом, были ему тоже любопытны, но Артур что называется зажался.

Расплачиваясь каждый день за кофе стодрахмовой монетой, что равнялось половине доллара, он презирал себя за непозволительную трату, за это бездумное сиденье у бара на набережной.

Уходя со своим уловом, он и тут ощущал: в спину смотрят, что‑то «о нём говорят.

Обратно к дому он шёл другой дорогой. Поднимался с набережной по ступеням к площади, посреди которой возвышалась белая с золотом церковь. Днём она обычно бывала закрыта.

В первое же воскресное утро своего пребывания на острове, услышав из верхней комнаты призывные удары колокола, Артур робко вошёл в храм, отстоял всю службу. А в следующее воскресенье священник патер Йоргас причастил его на глазах многочисленных прихожан. Странно, но здесь не исповедовались. Да и как, на каком языке он смог бы раскрыть свою душу?

Обойдя церковь, Артур поднимался крутым проулком. На углу была булочная, где продавался всегда горячий хлеб с хрустящей корочкой. В следующем проулке находился магазинчик без вывески, ошеломивший Артура пестротой и обилием съестных товаров.

Вынужденный посещать его раз в три–четыре дня, он, стараясь не особенно глазеть по сторонам, покупал самое необходимое — яйца, йогурт, маслины, мягкий несолёный сыр, иногда длинную пачку бисквита, изготовленного фирмой некоего Попандопулоса. Все разнообразные сорта бисквитов были изготовлены только греческой фирмой Попандопулоса. Остальные продукты кричали о себе названиями чуть ли не всех стран мира — Англия, США, Германия, Швейцария, Франция… Даже Кения.

Почти всегда он оказывался один в этом магазинчике. Если, конечно, не считать хозяина — хитрого старикана. В первый же раз тот нагло обсчитал его на 200 драхм — целый доллар.

Как ни старался Артур экономить, деньги таяли. Особенно опасным испытанием стали посещения лавки, где у входа и внутри наклонно стояли ящики с фруктами и овощами.

Огромные, готовые лопнуть от переизбытка сока, помидоры, крупный, длинный картофель, ярко–синий репчатый лук, чесночные головы величиной с кулак; апельсины, плоды киви, которые здесь называли актинидией, гроздья бананов, мускатный виноград, грецкие орехи, каштаны, зимние сорта груш, яблоки, золотистые, тонкокожие лимоны…

Лимоны были особенно дёшевы. Он брал из стопки у кассы несколько прочных целлофановых пакетов, накладывал в них всего понемножку, потом, после взвешивания, расплачивался. Всегда получалась неожиданно большая сумма. «Ничего, — успокаивал себя Артур. — Распределю эти фрукты–овощи на две недели, ну на десять дней. В конце концов на рыбу‑то денег не трачу, мандарины дармовые».

Он приходил в свой дом, раскладывал в нижней комнате покупки, чистил и потрошил часть рыбы, обваливал её в муке с солью, и пока она жарилась на оливковом масле, нарезал в стеклянную тарелку помидоры с луком.

После обеда брал с собой грушу или банан, поднимался наверх работать.

В те дни, когда в холодильнике имелся запас рыбы, когда не нужно было посещать магазины, время проходило в молчании. Порой сутками не произносил он ни слова, ни звука.

Сначала это очень тяготило Артура. Он иногда ловил себя на том, что поёт песни времён гражданской войны.

Как‑то вечером позвонил Манолис:

— Артурос, how are you?[11]

— Thanks. All right,[12] — ответил Артур.

А что он ещё мог сказать? Жаловаться на то, что ночи все холоднее, что денег — в обрез? Ему и так дали в бесплатное пользование целый дом, саму возможность прожить зиму в этом раю.

Поздним вечером, посмотрев после программы новостей какой‑нибудь фильм или специфическую греческую телевикторину с участием красоток со всего мира, Артур вместе со своим другом — итальянским обогревателем — спускался по наружной лестнице. Крупные звезды, а иногда и луна пристально смотрели на него. Порой между ними быстро продвигались мигающие огни самолёта.

В нижней комнате было холодно, как в погребе. Он выпивал чашку горячего чая, брал с полки буфета батарейный радиоприёмник «Сони» с длинной антенной и, погасив свет, забирался в своё логово из двух одеял и ковра. Нужно было под особым углом держать антенну, чтобы из хаоса коротковолновых станций Турции, Италии и Ирана уловить прерывистый голос России.

Вскоре руки, держащие приёмник, подмерзали. Артур опускал его на пол рядом с вращающим лопастями обогревателем.

…Теперь, когда вторые сутки бушевала непогода, когда вырубилось электричество, Артур Крамер осознал, что конец ноября и двадцать дней декабря прошли для него почти счастливо, а вот что делать сейчас — как он будет работать, как жить, он себе не представлял.

Хотя гроза отгремела, ветер все с той же неистовой силой гудел в органе узких улиц, заливаемых ливнем.

Артур отошёл от балконной двери, на ощупь нашарил на столе коробок, чиркнул спичкой, взглянул на циферблат часов. Было пятнадцать минут двенадцатого. Так или иначе, приходилось выходить под этот ливень на лестницу, спускаться в свою берлогу. «Господи! — в сердцах подумал Артур, гася спичку и бросая её в пепельницу. — Отца–матери давно нет, Анна умерла, батюшку убили. Живу в чужой стране, в чужом доме. Из милости. Один среди всего чужого…»

В дверь осторожно постучали.

Артур подумал, что ему показалось. Стук раздался снова.

Он подошёл к двери, запертой по московской привычке. Громко спросил:

— Who is it?[13]

Осторожное постукивание повторилось. Артур повернул ключ в скважине, отворил дверь.

Перед ним с длинной свечой в одной руке и глубокой тарелкой, накрытой фольгой, в другой стояла старуха.

— Come in.[14]

Старуха переступила порог, протянула свечу.

Пока Артур суетливо зажигал её, пока доставал замеченный ранее на буфете старинный подсвечник, старуха все так же недвижно стояла со своей тарелкой.

Он поставил подсвечник с горящей свечой на маленький столик у телефона, повторил:

— Come in.

Старуха молча поклонилась, подала тарелку.

Это была очень старая, полная женщина, одетая во все чёрное. Тяжело дышала. «Гипертония, — определил Артур. — Ишемическая болезнь. И, вероятно, эмфизема лёгких».

— Thank you, — сказал он, принимая тарелку и относя её на стол. — Sit down, please.[15]

Но старуха повернулась к двери. Артур ухватил её за мокрую вязаную кофту, с трудом повернул к себе. Стало ясно, что она не понимает ни одного английского слова. Он ткнул себя в грудь, громко сказал:

— Артур. Артурос! Понимаешь? Я — Артур!

Старуха улыбнулась. Улыбнулись её глаза.

Он вопрошающе показал на неё:

— А вы? Вы кто? What's your name?![16]

— Мария, — она поклонилась ещё раз и вышла.

Свеча потрескивала, но не коптила.

…Под обрызганной дождём фольгой оказались окутанные сахарной пудрой короткие пирожки, начинённые молотыми орехами. Пирожки были ещё тёплые.

РОССИЯ

«Уважаемый т. писатель!

Я прочёл Ваши книги. Мне 87 лет. Нахожусь в Тамбове, в доме престарелых. У меня никого нет, ни детей, ни внуков. Скоро умру.

Всю сознательную жизнь работал в органах госбезопасности, в системе ГУЛАГа. Одно время командовал взводом, который должен был расстреливать. Осенью к нам приехал инспектор из Москвы. Подполковник.

Под расстрел за попытку побега попала группа зеков. 26 человек.

Утром они отрыли себе общую могилу, я выстроил их на краю. Подполковник зачитал приговор. И тут один из них, молоденький, нарушил строй. Вышел на полшага вперёд. Я подскочил, сунул кулаком по зубам, сказал:

— Не порть мне картину!

И он отступил назад.

Его глаза до сей поры снятся. Наверное, я давно должен покончить с собой? Достоин ли я обычной, естественной смерти — как скажете, так и будет.

С ожиданием ответа.

Терещенко М. А.»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Дом окончательно выстудился. Хотя через день после появления Марии, свет все‑таки вспыхнул, итальянского обогревателя хватало теперь только на то, чтобы время от времени согревать в струях его тёплого ветерка подмерзающие пальцы правой руки.

Артур сидел за рабочим столом в шарфе, застёгнутой на все кнопки куртке, под которой был надет свитер. И всё равно мёрз. До того, что авторучка выпадала из рук.

Работа стопорилась. Казалось, и мысли промёрзли, не движутся.

Ливень перешёл в бесконечный холодный дождь. Порой в его струях мелькали снежинки. Поняв, что работе пришёл конец, Артур однажды сразу после утреннего чая отправился со своей закидушкой на рыбачий пирс. Он уже четыре дня не обедал.

Зачаленные мотоботы покачивались с двух сторон пирса. Дождь барабанил по их палубам, ходовым рубкам. Ни рыбаков, ни стариканов, чинящих сети, не было видно.

Он наживил закидушку. Одиноко стоял на конце пирса, смотрел на чуть видные сквозь пелену дождя острова. Там, за ними, гораздо южнее, находился Патмос — остров, где апостолу Иоанну было явлено откровение, где он писал свой Апокалипсис. «И он мёрз зимою, — думал Артур. — А ведь у него не было ни света, ни итальянского обогревателя… Наверняка не было такого дома, с телевизором, телефоном. Чего это я раскис? Все прекрасно. Здесь, у моря, даже теплее, чем в комнатах. Гораздо теплее».

Только он стал выбирать леску, чтобы проверить, сохранилась ли наживка, как почувствовал, что зацепился. Артур подёргал направо, налево. Зацеп был мёртвый. Он подумал о том, что придётся доставать из кармана нож, перерезать толстую леску, плестись без рыбы домой, подвязывать новые поводки, крючки и грузило.

С досадой сильно дёрнул ещё раз. И ещё. Снасть подалась. Понемногу, сантиметр за сантиметром, выбирал туго натянутую леску, ожидая, что в конце её окажется какая‑нибудь гадость — грязная тряпка или рваный резиновый сапог.

Что‑то красное, окутанное чем‑то действительно похожим на огромную грязную тряпку, с трудом поднял он на залитый дождём пирс.

Это была большая красная банка из‑под кока–колы. Внезапно тряпка отделилась от неё и оказалась громадным осьминогом.

Секунду тот как бы в раздумьи лежал на пирсе. Затем, шуруя всеми полуметровыми щупальцами, устремился к его краю.

Артур схватил большую пластиковую сумку и успел затолкать в неё извивающееся животное. Присоски по всей длине щупалец были красивые, перламутровые. Как кнопки аккордеона.

«Туловище жило в банке, а щупальцами хватал всех вокруг, — сообразил Артур, стремительно шагая к дому. — А теперь я его съем. И это будет только справедливо. Один вопрос: как его приготовить? Еды хватит на несколько дней, на неделю. Особенно, если с жареной картошкой, с помидорами…»

Артур волочил сумку, побаиваясь высовывающихся шевелящихся щупалец. Он ворвался в дом, швырнул сумку на мраморную поверхность кухонного столика и кинулся в магазинчик. Хозяина, как он теперь уже знал, звали Панайотис.

Старик одиноко сидел у кассы, по обыкновению что‑то подсчитывал. Артуру при помощи жестов удалось объяснить, кого он поймал.

— О! Октопус! — с уважением произнёс Панайотис, и тоже с помощью пантомимы стал объяснять, что нужно делать.

Старик протянул в воздухе воображаемую верёвку, изобразил прищепки, затем самого октопуса, то есть осьминога с его щупальцами. Получалось, что морское чудище нужно для чего‑то сушить на верёвке. Этот странный совет совершенно не устраивал Артура. У него от голода уже сосало под ложечкой.

Он решил обратиться в дом, примыкающий к его дому, надеясь к тому же, что там живёт так волшебно появившаяся Мария.

Артур долго стучал в зарешеченную стеклянную дверь с медной ручкой, пока она не приотворилась и оттуда не выглянула испуганная сухощавая тётка в меховой безрукавке. Из‑за её ног со злобным лаем вырвалась чёрная собачонка.

Тётка оказалась менее понятлива, чем Панайотис. Стоя под дождём и уворачиваясь от наскоков пса, Артур судорожно жестикулировал. Лицо тётки делалось все испуганнее. Как назло, у Артура выскочило из головы греческое название осьминога. Наконец, вспомнил, крикнул:

— Октопус! Октопус!

Тётка поняла. Она изобразила нечто вроде молотка в руке и стала поколачивать им пустоту. Артур сообразил, что осьминога необходимо чем‑то отбить.

— Thank you! Does Maria, woman Maria, live here?[17] Тётка снова перепугалась, кликнула собачонку и захлопнула дверь.

Артур вбежал к себе в дом. На мраморном столике лежала сумка. Осьминога в ней не было. Не было его ни в кухне, ни в комнате, ни в туалете. Впервые за эти дни Артуру стало жарко.

Подумав, он заглянул под тахту, под стол. Затем с опаской запустил руку в свою нору из одеял и ковра. Снова перешёл в кухню, отворил дверцы ящика под раковиной мойки. Кинулся к кладовке. Там, на полу, среди сложенных на зиму парусиновых шезлонгов и пёстрых зонтиков от солнца передвигалось, мелькало щупальцами бугристое чудовище.

Артур крепко закрыл дверь кладовки. Принялся искать молоток. Он перерыл всю нижнюю комнату, потом поднялся наверх. Нигде никаких инструментов не было. В конце концов он выбежал за калитку, расшатал и выдернул из мостовой булыжник, похожий на топорик неандертальца.

Чтоб не бояться по–змеиному извивающихся щупалец, Артур острым ножом решительно вырезал из распластанного на столике осьминога его туловище с маленькими глазками и узким ртом. А потом стал отбивать тягучие, как резина, щупальцы. Чувствовал себя дикарём, убийцей.

Часа через полтора мелко нарезанный осьминог был изжарен, присоски его покраснели. Когда в другой сковородке была поджарена и картошка, Артур решил, что имеет полное право купить к своему столу бутылку спиртного. Такое событие, как поимка осьминога, следовало отметить.

Он снова появился у Панайотиса и попросил: «One bottle of greek vodka»[18] .

To ли старик не понял Артура, то ли хотел схитрить, так или иначе сначала он попытался продать ему английский виски «White horse», потом французское шампанское.

— Not expensive![19] — втолковывал Артур.

Махнув рукой, Панайотис вручил ему литровую бутылку с голубой наклейкой, на которой греческими буквами было написано «Ципура».

Уплатив деньги, Артур дошёл до своей калитки, толкнул её. И увидел Марию.

Старуха понуро стояла под дождём возле запертой нижней двери. В руках у неё были две поставленные одна на другую накрытые глубокие тарелки. Повернувшись навстречу, она укоризненно покачала непокрытой головой — мол. где тебя носит?

— Мария! Come in![20] — он так обрадовался, что никак не мог попасть ключом в замочную скважину. — Come in! Заходите!

Она вошла в комнату, поставила на угол стола свои тарелки, открыла верхнюю. Там был суп из мелкой греческой фасоли с какой‑то зеленью.

— No! I have octopus![21] — Артур потянул её в кухню. Он был счастлив угостить её осьминогом с картошкой, рюмкой спиртного.

Мария взяла вилку, ткнула в сковородку, поднесла ко рту кусочек. Потом взяла сковородку за ручку и вытряхнула всю груду зажаренной осьминожины в стоящий у входа чёрный пакет, где накапливался мусор.

— Why? — завопил Артур, — What are you doing?[22]

— Охи! — ответила Мария и грубо подтолкнула его в комнату, к столу. Он уже знал, что «охи» — по–гречески означает «нет». Растерянно хлебал ароматный суп, косился на стоящую рядом бутылку.

Подперев рукой голову, старуха сидела рядом, по–матерински смотрела на то, как он ест.

Во второй тарелке оказалось мелко рубленное мясо, завёрнутое в виноградные листья.

— Далма! — вспомнил Артур. — У нас на Кавказе называется далма. Мария, do you want to drink a little?[23] Он начал было скручивать пробку. Но старуха вынула бутылку из его рук, отставила в сторону. — Why? Мария, почему? Почему ты ко мне ходишь? Кто ты? Зачем мне это приготовила? Мария, answer me![24]

Она улыбнулась. И опять улыбнулись её глаза. Показала на тарелку — мол, ешь.

— Мария, я хочу знать, где ты живёшь. Кто твои дети, внуки? Хочу прийти в гости. Visit. Do you understand me? Visit.[25]

Она ничего не понимала. Или не хотела понять.

Доев, Артур собрал со стола тарелки и понёс было на кухню, чтобы вымыть их и отдать Марии.

— Охи! — она грузно встала со стула и пошла к двери. В её чёрных густых волосах не было видно и проблеска седины.

— Мария, thank you, эвхаристо![26]

На пороге обернулась, взглянула из‑за плеча. Взгляд был скорбный. Он делал её на кого‑то похожей.

…Артур сидел в одиночестве, думал: «Кто такая? Сколько ей лет? Лет 75–78, не меньше… Явно простолюдинка. Глаза, как у покойной мамы, карие. А лицо иное, напоминает кого‑то. Кого? Октопуса даже попробовать не дала».

Он отвинтил крышку с бутылки, взял из буфета бокал, плеснул на донышко. «Ципура» оказалась крепчайшим напитком, вроде грузинской чачи, сдобренной анисом. Он налил ещё одну порцию, выпил и только шагнул к холодильнику, чтобы достать оттуда грушу на закуску, как расслышал: наверху звонит телефон.

— Алло! — Артур с трудом переводил дыхание, в единый мах одолев крутизну наружной лестницы.

— Arturos! This is Manolis from Pireas. Very cold, isn't it? Sorry.

— All right Never mind.

— Arturos! You must call my friend Fanasis on the island. Не is waiting for you. Do you understand me?

— Yes. Give me the number. Thank you very much![27]

Заранее радуясь тому, что у него появится хоть один знакомый человек, который знает Манолиса, он позвонил немедленно.

Трубку взяла некая Маго — жена Фанасиса. Она знала английский немногим лучше Артура. Быть может, именно поэтому он без особого труда понял, что Фанасиса сейчас дома нет, но если Артур к восьми вечера подойдёт ко входу на главный пирс в гавани — harbour, harbour! — повторяла Маго, то Фанасис его там встретит и приведёт в гости на ужин.

Рабочий день всё равно пропал на возню с осьминогом. Артур решил не торчать оставшееся время в холодном доме, а выйти на улицу, познать этот остров, этот город именно в зимний дождь.

Сначала он пришёл в тепло и блистание зеркал бара «Neos cosmos», где высокий, улыбчивый хозяин, уже не ожидая заказа, сразу подал ему на столик чашку раскалённого «coffee ellinico», стаканчик воды, а потом подсел и сам, поставив перед Артуром и собой по стопке виски.

— To you, rusos! — сказал он, поднимая свой стопарик.

— My name is Dmitros.[28]

— Артурос, — ответил Артур, чокаясь с ним. После глотка виски кофе казался ещё более вкусным.

Они разговорились. Оказалось, что Дмитрос провёл юность моряком. Заходил на сухогрузах и в Россию — в Архангельск, Одессу, Ильичёвск.

— Is there catharsis and apocalypsis in Russia?[29] — спросил он, с сочувствием глядя на Артура.

Тот нехотя кивнул. Эти слова «катарсис и апокалипсис» обязательно повторялись греческими телекомментаторами, когда в программе новостей показывали короткие репортажи из бывшего Советского Союза.

— Борщ! Водка! Девушка, иди сюда! — неожиданно выпалил Дмитрос. Ему было приятно вспомнить свою молодость.

Они допили виски. Когда Артур хотел отдать стодрахмовую монету за кофе, Дмитрос наотрез отказался от платы. Вставая, он с высоты своего роста похлопал Артура по плечу.

Хотя это было искренним проявлением чувств, Артуру стало неприятно. Здесь, на острове, он являлся, быть может, первым и единственным человеком из России…

В мокром булыжнике мостовых уже отсвечивали уличные фонари. Набережная круто заворачивала налево, повторяя очертания далеко врезавшегося в скалистый остров глубоководного залива. Справа у причалов и причальных стенок стояли суда, портальные краны. Слева тянулись банки, отели, бары, рестораны, кафетерии, туристские агентства, пункты проката: «Rent a car», «Rent a cycle»[30] — призывали выгоревшие надписи. Сейчас почти все это было закрыто до летнего сезона.

Дверь рядом с ярко освещённой витриной, где висела вывеска «Souvenirs», оказалась открыта. От нечего делать Артур вошёл в магазинчик. Из‑за столика с кассовым аппаратом поднялась девушка. Черноволосая, вся в чёрном. Высокая и тонкая, как стрела.

— Ясос, русос! — сказала она, разглядывая его яркими, блестящими глазами.

— Ясос.

Ощущая двойную неловкость от того, что и здесь уже знали, кто он такой, и от того, что не собирался, да и не мог ничего купить, Артур обошёл все прилавки с посудой, керамикой, с куклами в греческих национальных костюмах; осмотрел висящие на стенах пёстрые циновки, шерстяные коврики, картинки местных живописцев. Это были обычные низкосортные поделки.

— Сэр, — девушка поманила его к прилавку, примыкающему к кассе.

Здесь под стеклом на чёрном бархате были разложены украшения из золота и серебра.

Она склонилась над прилавком, постучала длинным наманикюренным ногтем по стеклу, приглашая его что‑то рассмотреть.

…Витой серебряный браслет с тремя маленькими дельфинчиками лежал чуть в стороне.

— How much?[31] — спросил Артур, чувствуя своим плечом сквозь куртку и свитер тепло плеча девушки.

Она покосилась в его сторону каштановым глазом, таким близким, шепнула:

— Only three thousand draxms.[32]

Для изящной, с большим вкусом сделанной вещицы цена была невысока. Артур заставил себя распрямиться, сказал:

-No. Thank you.[33]

Дело даже было не в том, что он экономил деньги, что в данный момент в кармане находилась только, стодрахмовая монета, которую не взял Дмитрос. Некому было подарить этот браслет. Некому.

— Good‑bye,[34] — сказал Артур.

— Bye… — как эхо отозвалась девушка, огорчённо глядя на него. Она явно не хотела, чтоб он уходил.

После магазинчика набережная показалась совсем тёмной. Шагал сквозь дождь, один в этот час на всём её протяжении. Впервые в жизни Крамер почувствовал себя старым. Он думал о том, что с тех пор как два года назад внезапно умерла Анна, он не был близок ни с одной женщиной. Хотя таких возможностей судьба представляла сколько угодно. Женщины почему‑то» «клали на него глаз».

С того времени как погиб батюшка, как умерла Анна, что‑то в нём сломалось.

Полнота жизни, возможность личного счастья — все это было теперь отрезанным для него, обрекая на одиночество до смерти.

Он шёл мимо тёмных громад судов, мимо пришвартовавшегося за это время пассажирского лайнера со светящимися иллюминаторами. «Хорошо бы не улететь, а уплыть отсюда, — подумал Артур. — Хоть посмотрю Средиземное море… Господи, мне ещё быть здесь два с лишним месяца, шестьдесят четыре дня… Нужно заранее узнать, сколько стоит билет до Пирея, небось недёшево. Придётся экономить ещё жёстче, каждую драхму».

Встречная автомашина осветила ярким светом фар, тормознула у тротуара. Раздался один гудок, другой. Артур хотел пройти мимо. Он помнил, что у него ни одного документа. Побаивался полиции.

— Mr. Kramer? — забрызганное дождём боковое стекло опустилось, стало видно худощавое лицо с белозубой улыбкой. — I am Fanasis, sit down.[35]

Артур ступил на мостовую, обошёл со стороны радиатора темно–синюю машину. В свете фонаря блеснула эмблема «Альфа–ромео».

— Good evening,[36] — сказал он, опускаясь в податливое кожаное кресло и захлопывая за собой дверцу.

Дом Фанасиса, оказалось, находился сзади кафе–бара «Neos cosmos», на улице, тянущейся параллельно набережной.

Фанасис нажал кнопку переговорного устройства, расположенного рядом с массивной парадной дверью. Что‑то сказал. Она отворилась. Освещённая электричеством беломраморная лестница вела круто вверх. Там у последней ступеньки уже ждали толстая черноволосая женщина с узкими глазками и лукавая девочка, на вид первоклашка. Они с любопытством смотрели на поднимающегося Артура.

…Через три часа он сходил по этой лестнице, раздавленный смехотворным в сущности событием.

Сначала всё было хорошо. Во–первых, здесь во всех комнатах стояла теплынь. Во–вторых, его угостили вкуснейшим ужином.

Выяснилось, что Фанасис когда‑то учился с Манолисом в местной школе, потом кончил в Пирее мореходку, стал капитаном, имел в наследство от отца и деда собственные суда — сухогрузы и танкеры, ходил на них в Америку и в Юго–Восточную Азию, не говоря уже о Европе. На Филиппинах взял себе в жены эту самую Маго — дочь богатого владельца тамошней пароходной линии. К тому времени стало ясно, что морское дело даёт прибыль неизмеримо меньшую, чем туристский бизнес тут, на острове, на его родине, где самые чистые воды во всём Средиземном море, самые романтические виды, куда на самолётах и собственных яхтах съезжаются летом состоятельные люди со всего мира. Коренных жителей на острове 7 тысяч человек, в сезон же бывает до 100 тысяч.

Все эти сведения сообщила словоохотливая Маго. Фанасис же улыбался, помалкивал и подливал Артуру виски с содовой.

— The only thing is bad. The air is very damp on the island. Rheumatism, radiculit, — Маго завела руки назад, похлопала себя по пояснице. — I always feel pain here.[37]

Артур встал, поманил её из‑за стола.

Фанасис и девочка, которую звали Урания, с недоумением смотрели на то, как чужестранец, не прикасаясь к Маго, то водит ладонями вдоль её спины, то будто что‑то разбивает, дробит в области поясницы согнутыми пальцами.

Девочка вскрикнула, что‑то сказала по–гречески.

— Light, — перевёл Фанасис. — She sees the light in your hands[38].

— And you?[39] — спросил Артур.

— No. I don't see the light[40], — ответил Фанасис. Тем временем Маго расхаживала по гостиной, сгибая и разгибая спину.

— No pain! Fine! — она была в восторге. — I have very many friends on the island. Can you help them?[41]

— Охи! Охи! — запротестовал Фанасис. — Do you want tea or coffee?[42]

Маго и Фанасис ушли за стойку расположенного здесь же, в дальнем конце гостиной, домашнего бара и, оживлённо обсуждая случившееся, принялись готовить какой‑то кофе «капучино» и коктейли.

Артур остался наедине с Уранией. Девочка взяла его за руку, стала разглядывать ладонь… Потом потянула в другую комнату.

Здесь на письменном столе валялись тетради, учебники, цветные фломастеры, повсюду разбросаны куклы, электронные игрушки. Девочке явно хотелось чем‑то занять гостя. Артур, тронутый её вниманием, подсел к столу, вынул из кармана стодрахмовую монету.

— Урания, do you want[43] fokus‑pokus? Она с недоумением смотрела на него.

— Смотри. Look.[44]

Артур подпёр голову левой рукой и начал правой рукой втирать монету в левую. Девочка хитро улыбнулась и указала на рукав его свитера — мол, меня не проведёшь, ты спрячешь монету сюда. Артур изобразил возмущение, жестами довёл до её сведения, что вотрёт монету именно в руку, что монета пройдёт внутри всего его тела и выскочит там, где он пожелает.

Он ещё раз показал монету Урании. Затем незаметно перехватил её в ладонь левой руки, подпёр голову и засунул денежку за воротник рубахи. Правой же начал усиленно втирать несуществующую монету в левую руку. Девочка неотступно следила за каждым его движением.

— Where is the coin?[45] — спросил, наконец, Артур, изображая мучительное шествие монеты по его телу.

Урания уверенно показала на правую руку. Артур раскрыл её. Монеты не было. Девочка в изумлении захлопала ресницами. Когда же Артур указал на свой воротник и она увидела, что монета торчит между воротником и шеей, восторгу её не было предела.

Она выхватила монету, на долю секунды задумалась, вдруг бросилась к подоконнику, где стояла копилка в виде глиняной кошечки, кинула монету в щель.

…Ни кофе «капучино», ни коктейли, ни даже приглашение посетить на днях какой‑то приём по случаю приближения Нового года — все это не могло смыть горестного осадка. Артур спускался по мраморной лестнице, проклиная себя за то, что вспомнил на свою голову единственный фокус, который знал. Ничего не получалось из попытки жить экономно.

РОССИЯ

Большой или малый,

всегда неизменен

зал ожиданья вокзала.

Всегда на скамье, подогнув колени,

спит в кепке мужчина усталый.

Вечно сидит — караулит поклажу

тётка, вытянув ноги.

И бродит по залу бдительным стражем

милиционер одинокий.

А в стороне, будто некуда деться,

гоня недвижное время,

всегда пребывают

мадонна с младенцем,

сразу одни и со всеми.

Вечно подросток в солдатской форме

дымит в дверях папиросой

и смотрит, как снова бегут по платформе

два беспризорных барбоса.

В этой иконе, висящей по свету,

где все известно заране,

только цыгане то есть, то нету —

на то они и цыгане.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Яркий свет автомобильных фар выхватывал на крутых поворотах из темноты изукрашенную цветочными гирляндами упряжь движущихся лошадей, блеск лакированных дверец карет.

Только одна автомашина ползла по заполненному цокотом копыт ущелью, стараясь не обогнать череду старинных экипажей. Сидя в этой суперсовременной машине рядом с Фанасисом, одетым в смокинг, Артур Крамер не мог избавиться от ощущения, что попал в девятнадцатый век.

Фанасис невозмутимо вертел руль, улыбался. Это ему пришла в голову идея приобщить приезжего из России к верхушке здешнего общества, сплошь состоящего из миллионеров — владельцев отелей, банков, ресторанов… Такие люди, как Дмитрос — хозяева баров, таверн, прогулочных яхт и катеров — к этой верхушке не принадлежали и не были приглашены на предновогодний приём, организованный мэрией.

Дорога вела все выше. Чуть ли не на каждом её повороте стали попадаться каменные часовенки, внутри которых трепетали огоньки свечей и лампад.

— Why?[46] — спросил Артур.

Но ответил не Фанасис, а сидевшая сзади Маго. Из её объяснения Артур понял, что вплоть до начала девятнадцатого века, до наполеоновских войн, остров был средоточием пиратов Средиземного моря, их базой. Здесь происходило много убийств, и над каждым таким местом ставили часовню. Что теперь ежегодно сюда приезжают группы авантюристов из Италии и США, тайно от греческого правительства они шастают с миноискателями, ищут и находят клады.

Через лобовое стекло стало видно: там, где небо не заслонено вершинами гор, сияют звезды. Долгая непогода кончилась.

Он смотрел на звёзды, слышал перестук копыт справа за окнами автомашины и думал о том, что старуха Мария, которая опять пришла позавчера вечером, когда он, простуженный, нахохлясь сидел в верхней комнате у своего обогревателя и смотрел телевизор, эта старуха, вполне вероятно, потомок тех самых пиратов… Она появилась, как всегда, неожиданно, как всегда, с глубокой тарелкой в руках, накрытой другой такой же тарелкой. На этот раз тарелка была полна какого‑то тёплого тушёного мяса в соусе.

Мария сдвинула вбок его бумаги, заставила сесть за стол, нашла и всунула в руку вилку. А сама села напротив, подперев рукой щеку.

— What is it? — спросил он, тыча вилкой в еду, необыкновенно вкусную. Ничего подобного Артур никогда раньше не ел. — What is it?[47]

— Октопус! — не без торжества произнесла Мария и добавила по–гречески что‑то ещё.

Хотя Артур не понял ни слова, стало ясно, что она демонстрирует, как именно нужно готовить осьминога — тушить, а не жарить. И ещё он сообразил, что Мария этого осьминога купила на рыбном рынке у. пирса. Там осьминог шёл за деликатес и продавался аж по две тысячи драхм за килограмм. То есть по десять долларов.

Он вскочил со стула, кинулся к телефону. Артур знал теперь, что делать. В тот вечер, когда он был в гостях у Фанасиса, Маго сообщила, что на острове есть единственный человек — некая Лючия, которая, кажется, знает русский язык, дала номер телефона.

Какое это было счастье, что неведомая Лючия оказалась дома, что она действительно знала, просто замечательно знала русский! Артур представился, извинился, сказал, что сейчас у него находится некая старая женщина, попросил поговорить с ней, спросить, почему она к нему ходит, приносит еду, попросил объяснить, что хочет сам прийти к ней в гости, познакомиться с её родными.

Всучил трубку Марии. И по тому, как неловко она её взяла, стало ясно, что ей нечасто приходится говорить по телефону.

Сейчас вся эта экзотика — ущелье, звезды над островом с пиратскими кладами, немолчный цокот копыт — всё это показалось ерундой, декорацией по сравнению с тем ощущением подлинности чуда, пламенем, ударившим изнутри всего его существа, когда Артур взял протянутую Марией трубку и услышал низкий голос Лючии.

— Она всё понимает, что вы ей хотите сказать. Она удивляется, что вы удивляетесь, почему она приходит к вам. Она видела вас в церкви. Поняла, что вы иностранец и что вы одинокий человек. Она верит в Иисуса Христа. Говорит, вы тоже верите в Иисуса Христа. Почему же она не должна приходить и чем может помогать вам? Она давно поняла, что вы хотите к ней в гости. У неё девять лет назад умер любимый муж. У того от первого брака есть три замужних дочки. В Афинах. Каждое лето они семьями приезжают в её дом, она их обслуживает. Осенью все уезжают, забывают о ней. Сейчас у неё живёт двоюродный брат, рыбак. Каждый вечер он уходит с другими рыбаками в море, ставит сети. Утром выбирает их. Возвращается домой всегда пьяный. Весь день спит. И храпит. Она стесняется того, что он храпит на весь дом. Если его не будет, она обязательно позовёт.

Артур поблагодарил, положил трубку, перевёл взгляд на Марию. Она не улыбалась. Лицо её было скорбно. И опять на кого‑то похоже.

Артур схватил руку с распухшими суставами пальцев, поцеловал.

Мария кивнула и вышла.

…Он думал о Марии, внутренний жар снова растапливал душу.

— Are you unwell? Have you high temperature? — спросил вдруг Фанасис. — How are you?[48]

— Fine,[49] — отозвался Артур, поражённый тем, что Фанасис уловил его состояние. Выходило, что этот жар существует объективно, по крайней мере ощущается со стороны другим, тонко чувствующим человеком.

Горная дорога повернула ещё раз. За поворотом возникло старинное здание. Подсвеченное снизу прожекторами, оно, казалось, висит в воздухе над чёрными деревьями большого парка, огороженного кованой решёткой.

Экипажи один за другим подъезжали к широко раскрытым воротам. Мужчины в чёрных смокингах спрыгивали со ступенек карет, подавали руки дамам в меховых манто. Одна за другой пары шли по плитам дорожки, освещённой пунктиром карликовых фонариков, упрятанных справа и слева в траве.

Артур в сопровождении Фанасиса и Маго тоже подключился к торжественному шествию. Одетый в куртку и свитер, он чувствовал себя смешным в этом элитарном мире.

— Everything will be all right![50] — Фанасис взял его под локоть.

Из раскрытых дверей трёхэтажного здания стали слышны звуки музыки. Оркестр играл что‑то знакомое.

— Моцарт, — шепнул Фанасис.

Артур покосился на него. Фанасис определённо обладал способностью слышать чужие мысли.

В вестибюле кавалеры принимали у дам меховые накидки и манто, передавали их лакеям во фраках. Оставшись в роскошных, сильно декольтированных платьях, дамы охорашивались у настенных зеркал. Артур снял куртку, протянул лакею. Тот с недоумением перевёл взгляд на Фанасиса.

— Putana![51] — неожиданно грубо прикрикнул Фанасис.

Лакей схватил куртку, поклонился.

Беломраморная, устланная красной дорожкой лестница вела на второй этаж. Вместе со всеми Артур взошёл туда и оказался в большом зале с длинными накрытыми столами. В высоких канделябрах горели свечи. У стен наготове стояли официанты в красных курточках. Справа на возвышении играл оркестр.

Здесь было тепло. Ради этого Артур и согласился приехать сюда.

Он сидел между Фанасисом и Маго, слушал выступление мэра. Понял только то, что тот является представителем партии «Новая демократия», которая имела сейчас большинство в греческом парламенте. Мэр сулил острову ещё большее процветание. После мэра поднялся старичок — директор местной гимназии, видимо, историк по образованию. Начав со времён Перикла, он напомнил собравшимся обо всех перипетиях, выпавших на долю острова, неоднократно потрясая кулаком, говорил нечто неодобрительное о Турции.

Фанасис, как мог, шёпотом переводил для Артура его речь на английский. Артур почти ничего не понял. Безнадёжным жестом попросил Фанасиса перестать стараться.

Было интересно просто созерцать эту финансовую аристократию, блеск драгоценностей в ушах и на шеях декольтированных дам, то, как снуют вдоль столов лакеи с гружёнными яствами подносами, слушать появившийся на сцене детский хор.

Маго потянула его за рукав, представила одному из сидящих напротив мужчин. Седые бакенбарды хитрые глаза, толстые щеки, подпёртые черным галстуком–бабочкой. «Типичный боров», — подумал Артур, пожимая протянутую через стол пухлую, руку массивным перстнем.

— Адонис, — представился боров и, подмигнув спросил: — Are you — diktatura proletariata?[52]

Артур ничего не ответил.

— Adonis was a great captain, today he has five hotels[53], — сказал Фанасис.

— Социализм капут! Коммунизм капут! — заявил Адонис и радостно заржал.

При всём миролюбии своего характера Артур с трудом подавил желание заехать кулаком в самодовольное рыло.

Чувствуя, что взоры многих сидящих за этим и другими столами часто останавливаются на нём, он заставил себя дождаться того времени, когда начались танцы, поднялся, сошёл в вестибюль, забрал свою куртку и направился через парк к воротам, за которыми цепочкой стояли пустые кареты. «Шоссе само выведет вниз, к городу, не заблужусь, — подумал он. — От силы километров десять, согреюсь во время ходьбы».

Ослепительно сверкали над головой звезды. Ёжась от резкого холода, он все быстрее шагал под уклон пустынной дороги.

«Почему я ни разу не видел ни одно из этих лиц на улицах, в магазинах? — думал Артур. — Других городов, населённых пунктов здесь нет. Что делают эти богачи сейчас, когда туристский сезон кончился» И гадать нечего — жируют. Тем более уже не надо бояться ни коммунизма, ни диктатуры пролетариата…

Спустившись до первого поворота, где стояла каменная часовенка, он приостановился. В нише её, под маленькой иконой Христа, горела лампада.

«Кто‑то приходит, зажигает… Такой, как Мария? А, может, и она сама… Боже мой, Боже, зачем я здесь без родины? Совсем один, изгой в этом мире толстосумов. А там, у себя в России, кто я теперь? Эмигрант из бывшего СССР, там тоже теперь все чуждо.

Господи, Иисус Христос, кроме Тебя, нигде никого, ничего не осталось… Прости меня, Господи, за грех великий. Допустил, что убили батюшку…»

Артур побрёл дальше вниз по шоссе.

«Нет, вряд ли это Мария зажигает лампаду. Далеко. Очень. Всё время подъем. Крутой. А она плохо ходит. Надо бы полечить. Стенокардия. Суставы распухли, как у прачки. Артрит…» — Он спускался от поворота к повороту, от часовни к часовне. И в каждой из них трепетал огонёк.

Небо тоже трепетало разноцветьем созвездий.

Сверху послышался рокот мотора. Какая‑то автомашина спускалась с гор. «Фанасис с Маго, — сообразил Артур. — Тем лучше. Довезут до дома., Спохватились, что смылся с этого торжества «неодемократии».

Косой свет полоснул из‑за поворота, ударил по глазам. Стоя на краю шоссе, Артур ждал, когда машина подъедет к нему. Приветственно поднял руку. Автомобиль проехал мимо. И лишь потом резко затормозил, дал задний ход.

Это был не синий «альфа–ромео», в котором Артур ехал на приём, а маленький красный «фиат». Вместо Фанасиса и Маго там сидел кто‑то другой. Какая‑то женщина в накидке из соболей.

— Thank you, — сказал Артур.

Дверца открылась. Артур пригнулся, сел на сиденье и они поехали.

— I live in the house of Manolis Michailopulos near the church[54], — сказал он, покосился налево. Увидел профиль. Гладко зачёсанные с выпуклого лба чёрные волосы, собранные над меховым воротником на затылке в тугой пучок, заколотый большим бантом.

Девичьим веяло от этой причёски, этого банта. Хотя женщине было наверняка лет тридцать — тридцать пять. «Красивая, — успел подумать Артур. — Когда‑нибудь раньше решил бы: вот она, завязка романа. С гречанкой. Как у Байрона».

Она на миг отвела взгляд от дороги. Это был хмурый взгляд.

— Можете говорить на русском. Я — Лючия.

— Господи! Как я рад! Здравствуйте.

Некоторое время ехали молча. Артуру очень хотелось поговорить. Просто поговорить на родном языке, О чём бы то ни было.

Наконец, когда за последним изгибом шоссе далеко внизу открылось мерцающее зарево городских огней, он сказал:

— Как странно… Здесь, на острове, среди Эгейского моря встретить гречанку, знающую русский. Впервые в жизни понимаю, какое это счастье — говорить без усилий, как дышишь…

Но женщина, бросив на него все тот же хмурый, быстролётный взгляд, перебила:

— Ошибка. Я не гречанка. Те, кто здесь, ничего не знают, кроме английского для бизнеса. Я живу тут, но я из Италии, — и, как бы извиняясь, добавила: — Не могла не пойти на этот приём. Убежала. Так же, как и вы.

Озаряемые отблеском уличных фонарей, они ехали мимо спящих домов, закрытых магазинчиков. Лишь в одной лавочке, той самой, где Артур обычно покупал фрукты и овощи, ещё торговали. Свет из витрины падал на наклонно поставленные у входа ящики с тропическими фруктами.

— Мне кажется, я вас на приёме не видел, — сказал Артур.

— Зато вас видели все. Не только ваша Мария — весь остров знает: здесь русский, ходит в церковь, писатель, вылечил Маго. Что вы пишете? Про перестройку?

— О чём пишу?.. Трудно сказать. Во всяком случае, не о перестройке.

— У вас тут есть свои книги?

— Одна, — признался Артур. — Самая последняя.

— Возьму читать, — сказала она тоном, не допускающим возражений.

Проехали мимо знакомой Артуру освещённой внутри таверны, где он успел разглядеть все ту же компанию из четырёх пьяниц.

— Спасибо. Здесь рядом. Там трудно развернуться. Дойду пешком.

Она ничего не ответила. Довела машину до самого дома, до калитки с решётчатым отверстием.

— Благодарю, Лючия, — сказал он, выходя.

— А ваша книга? — она тоже вышла, захлопнула дверцу. Стояла по другую сторону автомобиля. Статная. Чёрный мех накидки серебрился под светом фонаря.

— Откуда вы знаете этот дом? — спросил он, открывая калитку и пропуская её вперёд.

— Здесь все знают всех. Была. Знакома с Арети — женой Манолиса.

Артур отпер дверь нижней комнаты, зажёг свет.

— Может, выпьете чашку кофе?

— С удовольствием. — Она сбросила накидку, подала ему. И осталась в чёрном платье на узких бретельках, подчёркивающем мраморную белизну открытых плеч и груди.

Невесомая накидка была тёплая, от неё пахло духами.

— У меня холодно, — растерянно сказал Артур. — Очень.

Он был в смятении оттого, что Лючия оказалась такая красивая, что сейчас она увидит не застеленную тахту с норой из свёрнутых в трубу одеял и ковра, все приметы его холостяцкого быта.

Наливал в джезвей воду для кофе, включал конфорку и слышал постукивание высоких каблучков. Она расхаживала, видимо, все рассматривала…

Артур вошёл в комнату с двумя полными чашечками в руках. Лючия смотрела на прикнопленную к беленой стене фотографию.

— Мой патер, священник, — сказал Артур. — Его убили два года назад…

Она обернулась. Смерила его все тем же хмурым взглядом.

— Это летний дом. Они приезжают сюда только летом. Как они посмели вас здесь поселить? Это катастрофа.

— Почему? Есть обогреватель. Там, наверху. — Артур наконец поставил чашечки на стол. — На ночь переношу сюда.

— Отдайте мне манто, — сказала она, зябко поводя плечами.

Артур кинулся в переднюю, принёс накидку. Подавая её, опять ощутил горьковатый запах духов.

— Откуда вы так хорошо знаете русский?

— Это потом. — Она задумчиво посмотрела на него. — Где ваши чемоданы? Забирайте необходимые вещи, будете жить у меня.

Ошеломляющее предложение было высказано так просто, так естественно… В жизни каждого пусть редко, пусть всего несколько раз, бывают такие встречи, когда в секунду рушатся границы между людьми, исчезают любые различия. Остаётся одно — человеческая солидарность.

У Артура перехватило горло.

— Но там, наверху, бумаги, работа…

— Идёмте! Заберём всё, что вам нужно. Где сумка? Сначала возьмём тут. У меня тепло. Будете писать, жить.

Артур достал из кладовки сумку, в которой лежала тощая стопка белья, вынул из её бокового отделения свою книгу, подал Лючии. Пока она, стоя, перелистывала страницы, принёс бритвенные принадлежности, полотенце.

— Полотенце не нужно. А где шляпа? Шарф?

— У меня нет ни шляпы, ни шарфа.

— Зонт? Пальто?

— Нет зонта. Нет пальто.

— Это все, с чем приехали из России?

— Там, наверху, бумаги. Целая папка. Авторучки.

— Авторучки… Хорошо, идём за вашими авторучками.

Вышли в холод ночного дворика, поднимались по крутизне наружной лестницы. Лючия шла первой, легко одолевая ступеньки. Её длинные, стройные ноги словно струились перед взором Артура.

Отпер дверь, зажёг свет. Лючия увидела стоящий на столе выключенный обогреватель, обернулась к Артуру:

— Это все ваше тепло?! Катастрофа. Пневмония.

— May be[55], — сказал он почему‑то по–английски.

Она вдруг шагнула к нему, погладила по голове. Как ребёнка. Артуру пришлось собрать всё своё мужество, чтоб не схватить эту руку, не покрыть её поцелуями.

— Лючия, а что подумают ваши родные, когда вы привезёте меня в свой дом? — спросил он, складывая в папку бумаги.

Зазвонил телефон. Лючия настороженно перевела взгляд на Артура. Это был взгляд заговорщицы. Он снял трубку.

— Hello.

— Are you in? Arturos, this is Fanasis. What does that mean? Why did you go home? Mago wants to speak to you.[56]

Маго извинялась за то, что приём Артуру, видимо, не понравился, говорила, что они с Фанасисом сначала не поняли, что он ушёл насовсем. Стала просить принять какую‑то свою подругу с её болезнями.

— Tomorrow[57], — сказал Артур.

Но Лючия отрицательно покачала головой, подняла три пальца.

— То есть not tomorrow, — спешно поправился Артур. — Sunday.[58]

— At what time?[59] — спросила Маго.

— May be at ten?[60]— он продолжал смотреть на Лючию.

— At twelve,[61] — шепнула она.

— At twelve, — нe сводя глаз с Лючии, положил трубку, шагнул к ней.

Она так резко отскочила в сторону, что бант упал. Стояла спиной к нему у балконной двери. Повернула голову и, сверкая глазами, зло сказала:

— Один раз и всегда знайте. Я живу одна, между нами дистанция. Отношения, как у мамы и сына. Все!

— Лючия, я старше вас…

— Как у мамы и сына. Это наш контракт. Перейдёте дистанцию — арривидерчи!

Артур взял с пола бант, протянул.

— Все собрали? Идёмте вниз, — подняв вверх обе руки, она закалывала бант на затылке.

— Простите меня, — Артур подошёл к столу, взял тяжёлую папку.

Лючия уже вышла на лестницу. Он оглядел комнату, запер дверь и стал спускаться за женщиной, так внезапно нарушившей размеренный порядок его жизни.

В нижней комнате он втиснул папку в сумку, спросил:

— Можно взять с собой рыболовную снасть, закидушку?

— Рыбак? — удивилась она. — Не надо. И когда под звёздами шли к машине, вдруг сообщила:

— Не должны ничему удивляться. Я — богата. Мой род из Милана.

РОССИЯ

Москва. Поздний вечер. Везу в своём «запорожце» батюшку. После треб, после тяжёлого дня он будет ночевать у меня дома.

— Батюшка, почему вы не уедете на Запад? Вы же видите, как вам здесь опасно. Там смогли бы спокойно писать свои книги, в вашем распоряжении будут лучшие библиотеки мира.

— Не хочу! Сейчас в России момент исключительный. Должен проповедовать Евангелие. Христианство в России только начинается. Бог нас с вами поместил здесь и сейчас. Значит, здесь и сейчас мы Ему нужны. Между прочим, когда недавно ездил на симпозиум в Германию, меня там сопровождал один немец, рассказывал о своей жизни: сперва он был в гитлер–югенде, затем коммунистом, теперь христианин. Слушаю его и думаю: «Зачем меня сюда принесло? У меня и дома таких навалом». Наше общество сейчас ориентируется на Запад. Но вместо того, чтоб подключиться к крану с чистой водой, подключились к канализации.

— И все‑таки зря вы не хотите, чтоб вас охраняли, нет даже газового баллончика.

— Апостолов казнили почти всех. А кто победил? Нерон? Траян? Марк Аврелий? Нет! Апостолы победили! Потому что шли без оружия. И в этом их сила! Не бойтесь ни антисемитов, ни атеистов. Свою принадлежность к евреям я воспринимаю как знак дополнительной ответственности перед Богом. Что касается атеизма — это был великий дар неба. Иначе христианский мир задушили бы атеисты в облике христиан. Самое страшное, что грозит церкви, — выродиться в этнографическую церковь. В благолепие, доведённое до пределов совершенства. А если явится Христос, они его распнут.

— Батюшка, все же боюсь за вас… И выглядите таким усталым, невыспавшимся. Вы жаворонок или сова? Когда тянет спать?

— Я — филин! У меня нет времени спать. Молитесь за меня. Это большая поддержка.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Золотой луч насквозь пронизывал бархатно–чёрное пространство комнаты и заканчивался золотым зайчиком, лежащим рядом на подушке. Артур Крамер вспомнил, где он находится, откинул невесомое, тонкое одеяло, вскочил с постели и, ступив на ковёр, пошёл по лучу.

Он обогнул смутную громаду шведского письменного стола–секретера, закрытого выпуклой крышкой, подошёл к окну, отдёрнул тяжёлые занавеси.

Солнце хлынуло в комнату. Оно поднималось из синевы Эгейского моря.

Будто не было непогоды прошедших недель. Будто не оставалось до нового года всего двух дней.

Казалось, море подступает к самому окну. Казалось, дом плывёт безмятежной штилевой гладью навстречу встающему солнцу. «Спасибо Тебе, Иисус Христос, за это утро, за все. Сохрани и помилуй женщину Лючию, через неё Ты дал мне всё это. Сохрани и помилуй Марию. Двух женщин прислал Ты мне… И это солнце. И это море…»

Молился. Забытое юношеское ощущение свежести жизни наполняло его.

Артур достал из сумки и надел синий тренировочный костюм, вынул из бокового отделения целлофановый пакет с бритвенными принадлежностями, вышел в коридорчик. С одного конца его лестница вела вверх, с другого — вниз.

Он задумался. Когда вчера вечером Лючия ввела его в дом, шли то вверх, то вниз, пока не оказались в этой комнате с тахтой и секретером. Лючия выдала одеяло, простыню, подушки и тотчас ушла.

«Боится меня, как гремучей змеи, — думал Артур, спускаясь наугад вниз в поисках умывальника. — Может, уже жалеет, что забрала к себе, наверняка спит, запершись на все ключи…»

Лестница кончилась другим коридорчиком с двумя застеклёнными дверями. За одной из них виднелась большая комната с кожаными креслами, телевизором, вероятно, гостиная, за другой — блистающая чистотой кухня.

В глубине коридорчика он заметил третью дверь. Несмело приоткрыл её. Это была ванная. Справа и слева от большого наклонного зеркала с уставленным флаконами подзеркальником возвышались электрические бра.

Артур включил свет, открыл кран рукомойника, откуда полилась горячая вода, и только выдавил бритвенный крем на кисточку, как расслышал скрип ступеней. Дверь отворилась.

На пороге возник белобрысый мальчик лет восьми, одетый в японское кимоно.

— Hello! — сказал Артур, удивлённый его существованием в этом доме. — Ясос! Good morning![62]

Мальчик кивнул. Щуря небольшие глазки, подошёл к Артуру, нагнулся и выдернул из‑под его ног плетёный коврик, лежащий на кафельном полу.

— Why?[63]

Ничего не ответив, мальчик отнёс коврик к противоположной стене, затем снял с крючка одно из полотенец, вновь подошёл вплотную к умывальнику и стал внимательнейшим образом следить за тем, как Артур намыливает лицо.

«Сын Лючии? Не похож. Вчера говорила, живёт одна, — думал Артур. — Стоит, как соглядатай…»

Едва с кисточки или с бритвы на край умывальника падала капля пены, мальчик тотчас тщательно вытирал её уголком полотенца и снова замирал.

Артур спешно добрился, почистил зубы, вымыл лицо. Потом демонстративно ополоснул горячей струёй раковину, взглянул на мальчика. Тот подал ему другое, чистое полотенце. А когда Артур вытерся и начал собирать с подзеркальника в свой пакетик бритвенные принадлежности, снова стал следить за каждым его движением.

«Смотрит, чтоб не спёр какие‑нибудь духи», — догадался Артур.

— What is your name, boy?[64] — спросил он, прежде чем направиться к двери.

Но мальчик выключил оба бра и, не обращая на него никакого внимания, уже расстилал на прежнем месте плетёный коврик.

Артур поднялся в свою комнату. «Сколько же сейчас времени?» — подумал он, и в его сознании всплыл белый циферблат с чёрными стрелками, показывающими без пяти девять. Он взял с тумбочки у тахты свои ручные часы. Было без восьми минут девять.

Артур подошёл к окну и обратил внимание на то, что скрытая не до конца отдёрнутой шторой правая его часть — стеклянная дверь. Он распахнул её, вышел на маленькую открытую террасу, где стоял столик на скрещённых ножках и два стула с золотистыми соломенными сиденьями. «В такую погоду здесь можно и работать», — решил он.

Облокотился о перила террасы. Отсюда, как из рубки корабля, на три стороны окрест слепила искрящаяся гладь моря. Далеко слева выступал из него скалистый остров.

С терраски вела вниз узкая лестница, которая вливалась в широкую мраморную. На каждой её ступени справа и слева стояли громадные, явно добытые с морского дна, античные амфоры с кустами роз. Некоторые ещё цвели.

Сбегая по ступеням, Артур оглянулся. Трудно было понять, сколько этажей в этой одинокой, окружённой верандами и террасами белой вилле, уступами спускающейся со скалистого мыса к маленькому бетонному причалу, где, принайтованная канатами к чугунным тумбам, покачивалась двухмачтовая яхта. На её носу потускневшими золотыми буквами было выведено — «Lucia».

Отсюда, с оконечности причала, дно просматривалось ещё чётче, чем в гавани. Было видно, как тысячи мальков стремительной стайкой носятся в верхнем слое воды. А ниже, над белыми камнями, круглой тенью проплывает скат.

Артур ещё раз обернулся на виллу. Ни мальчика, ни Лючии не было видно. Сбросил с себя одежду.

…Он уплывал все дальше от пирса с яхтой, от виллы, от мыса, по обе стороны которого открылись. Два залива с золотистыми песчаными пляжами, обрамлёнными ярко–зелёными соснами.

«Наконец‑то мы встретились с тобой, Средиземное море», — думал он, слизывая с губ солёные брызги.

Плыл то брассом, то на спине. Сначала вода показалась ему тёплой, но вскоре почувствовал: ледяной холод пробирает позвоночник.

Когда развернулся в обратный путь, увидел: с лестницы на причал в розовом пеньюаре сбегает Лючия.

— Уходите! — завопил Артур. — Мне надо выйти, я без ничего!

Она взмахнула огромной махровой простыней, бросила на поручень яхты и пошла к лестнице.

У Артура зуб не попадал на зуб. Забравшись на причал, наскоро обтирался простыней, натягивал липнущую к влажному телу одежду, увидел: рядом на бетоне причала стоит бутылка виски «Джонни Уокер» с надетым на горлышко стаканчиком.

«Сумасшедшая жизнь», — подумал Артур, отправляя в глотку огненную жидкость. Ему зверски захотелось есть.

— Matto![65] — раздал ось над ухом.

Обернулся. Лючия стояла рядом. Одной рукой стягивала на груди отвороты пеньюара, другую протянула к стаканчику.

— Доброе утро. Что значит «matto»? Ругаете меня матом, нехорошими словами? — спросил он, наливая виски и ей.

— Matto — тот, кому надо быть в психиатрическом госпитале. Кто плавает, когда море только пятнадцать градусов тепла.

— Так ведь тепла же! — Он смотрел, как она пьёт. Не морщась. — Вообще‑то нехорошо пить, не закусывая…

Отдавая стаканчик, она твёрдо сказала:

— Не надо никогда воспитывать, учить. Не хочу. Не люблю. Контракт? Договор?

— Контракт, договор. — Он и сам терпеть не мог, когда его воспитывали.

Лючия дотронулась до его мокрых волос, сдёрнула с поручня яхты простыню, неожиданно сильным движением заставила пригнуть голову и стала энергично вытирать её.

— Matto! — приговаривала она. — Matto!

Отвороты розового пеньюара разошлись. Тугие груди увидел он, почуял их тёплый, нежный запах.

Лючия рывком прикрыла грудь. Отрывисто проговорила:

— Катастрофа. Надо идти в дом. — И быстро пошла к мраморной лестнице.

Артур поднимался за Лючией с полотенцем, бутылкой и стаканчиком, ругал себя: «серьёзный человек, добрый. Теперь выставит, отправит куковать обратно в мой холодильник… Да я теперь без неё помру».

Мраморная лестница привела к длинной застеклённой террасе с накрытым белой скатертью столом, стульями, тропическими растениями в кадках. Оттуда через внутреннюю раскрытую дверь вошли в комнату, видимо, служившую кабинетом. Лючия забрала полотенце, виски и стаканчик, велела ждать.

Оставшись один, он огляделся. Компьютер и телефон на письменном столе, беспорядочно заваленном бланками, бумагами, на правой стене несколько старинных портретов в богатых золочёных рамах. Книжный шкаф, полки со множеством книг, на корешках которых виднелись названия на греческом, английском, итальянском и русском языках. На другой стене, над диванчиком — вид Венеции с каналами, собором святого Марка.

Из глубины дома, снизу, вдруг послышались возгласы, какая‑то возня.

Обеспокоенный этим шумом, он раскрыл дверь в коридорчик. Как оказалось, тот самый, куда слева выходила дверь комнаты, где он ночевал. А из комнаты справа вышла Лючия.

— Не показывайте себя. На острове дураки, — сказала она и стала спускаться по ступенькам.

— Меня видел мальчик, — сообщил вслед Артур.

Она обернулась. Теперь на ней был синий пиджак с золотыми пуговицами, под ним блузка с высоким воротом, синяя юбка до колен.

— Не хорошо, — нахмурилась она. — Идём тогда вместе. Приехал Филипп и его жена Поппи.

«Будто я знаю, кто такие, — думал Артур, спускаясь вслед за Лючией. — Господи, не дай мне полюбить эту женщину. Пусть будет, как она решила…»

Дверь в гостиную была распахнута. В глубине её у широкого окна между диваном и тумбочкой с телевизором пожилой человек устанавливал в кадку с песком темно–зелёную сосенку. Ему помогала невысокая седая женщина. Тут же с включённым в сеть гудящим пылесосом вертелся мальчик — убирал мусор.

— Кукинарес! Сосна! Эвхаристо! — обрадовалась Лючия. Она расцеловалась с прибывшими, представила им своего гостя: — Кириос Артурос.

Те, как ни в чём не бывало, торопливо закивали, никак не выказывая своего удивления тому, что видят здесь постороннего мужчину, да ещё в домашнем тренировочном костюме. Только мальчик неприязненно глянул глубоко утопленными глазками.

Когда сосенка была, наконец, установлена, седая женщина, которую, оказывается, звали Пенелопой, а сокращённо — Поппи. увлекла всех на кухню, где на полу стояли плетёные корзины с яйцами, овощами, а на столе — блюдо с уже нарезанными отбивными.

Лишь во время завтрака Артур понял, насколько он проголодался. Делала салат Поппи, хлопотала у плиты Поппи, подкладывала всем лакомые кусочки Поппи. Почему‑то она уделила Артуру особенное внимание — порой своими руками брала с блюда маслину или кусочек нежной малосольной брынзы, вкладывала ему прямо в рот.

Видимо, здесь, в Греции, это считалось большой честью, признаком особого уважения к гостю.

Муж Поппи, Филипп, оказался бельгийцем. Грузно перегнувшись через стол, он поставил перед Артуром банку чёрного пива «Гиннес», сказал:

— I know you. You are a Russian writer and a fisherman, aren't you?[66]

— Yes, — улыбнулся Артур. Он заметил, что Лючии приятно это оказываемое ему внимание.

Хотя разговор вёлся на греческом, Артур понял: Филипп и Поппи, живущие где‑то на другом конце острова, являются дедушкой и бабушкой этого мальчика, которого звали Микаэл и за которым они приехали.

Микаэл с аристократической тщательностью орудовал ножом и вилкой и при этом не сводил с него недоброжелательного взгляда. «Ревнует», — подумал Артур.

Поппи сварила и подала в чашках пенистый кофе «капучино». К кофе был нарезан домашний пирог, начинённый свежей клубникой.

Они начали говорить о каком‑то отеле, какой‑то ферме.

Артур поблагодарил всех и поднялся к себе.

Он достал из сумки папку с бумагами, решительно подошёл к шведскому секретеру. Нужно было начать работать, не терять ни дня. Он знал: если находишься в процессе работы, даже один пропущенный день срывает ритм, потом долго приходится настраиваться.

Хотел откинуть крышку секретера. Она не поддавалась. Секретер был заперт.

С папкой в руках вышел на свою открытую терраску, только подсел к столику, как в комнату вошла Лючия, позвала:

— Надо идти прощаться. Они уезжают.

— Действительно надо? — спросил Артур, возвращаясь с террасы. — Хотел попробовать заниматься.

— Потом! — она забрала из его рук папку, положила на тахту. — Не сердитесь. Они мне как отец и мама.

Стояла перед ним в строгом синем костюме, а лицо было по–детски просящее, такое доверчивое, что стало видно, какой она была в юности.

Они сошли в гостиную, потом ещё одной мраморной лестницей спустились к выходу.

Микаэл, одетый в куртку и вязаную шапочку с помпоном, помогал бабушке и дедушке устанавливать пустые корзины в багажник чёрного «форда».

Поппи тотчас подбежала к Артуру, поднялась на цыпочки, поцеловала в лоб, что‑то произнесла по–гречески, показывая на шоссе.

— Приглашают в гости, — перевела Лючия.

— Эвхаристо, — поклонился Артур. Вдруг страшно ему стало оставаться с Лючией наедине. «Даже мальчишки не будет», — подумал он и шагнул к Микаэлу, протянул ему руку.

Мальчик секунду смотрел на неё, хлопая белесыми ресницами, затем пошарил в кармане своей куртки, подал на раскрытой ладони два прозрачных стеклянных шарика с голубым отливом.

— Браво! — сказала Лючия.

Старик Филипп, прежде чем сесть за руль, дружески похлопал Артура по плечу, тихо сказал:

— Sir! Luchia is a good woman.[67]

Через раскрытые сетчатые ворота Артур вышел вслед за машиной на край шоссе, помахал на прощанье рукой.

Сразу за лентой асфальта в мягкой дымке зеленели предгорья. Дальше плавно поднимались холмы, горы.

— В какую сторону город? — спросил он, когда пошли назад к вилле.

— Направо, — сказала Лючия, закрывая за ним ворота. — Вам надо в дом Михайлопулоса? Что‑то забыли взять?

— Он иногда звонит из Пирея. Ещё могут звонить из Москвы. Будут беспокоиться. И Фанасис с женой. Заходит Мария — та старая женщина. Кстати, вы с ней знакомы?

— Нет. Кто у вас там, в Москве? Почему здесь один?

— Один, потому что один.

Высоко над крышей виллы он увидел белую тарелку телевизионной антенны.

— Ваш телевизор принимает Россию?

— Да, — она впустила его в дверь, стала запирать её на замки и засовы.

Артур почувствовал себя в ловушке, спросил:

— А как же они вошли в дом, Филипп и Поппи?

— Имеют ключи сами. Я одна. Всё может быть, Когда зима, приезжают два раза каждый месяц.

— А летом? — он поднимался за ней по лестнице. снова видел перед собой струение очень длинных, чуть полноватых ног.

На площадке второго этажа Лючия обернулась:

— Вы могли бы жить в этом доме всегда. Без проблем. Но нельзя так смотреть. Если так смотреть — не смогу быть как хочу, как хочу одеваться. Не смогу быть свободна. Ну, пер фаворе, Артурос! Пожалуйста! Так на русском?

Он кивнул, побрёл к своей комнате, открыл дверь. Лючия догнала его, взяла сзади за плечи.

— Не надо быть грустным. Как мать и сын. Иначе всё станет плохо. И вы это тоже должны понимать. Если Филипп и Поппи видели вас тут — весь остров узнает. Пусть! Сделайте звонки всем. И в Россию. Дайте мой номер. И — без проблем. — Лючия развернула его к себе лицом. Или ещё есть проблемы?

— Хотел работать за секретером. А он заперт.

— О! Простите. Вчера было поздно. Забыла, давно закрыт. Идём. Дам ключ.

Лючия ввела его в свой кабинет, достала из ящика письменного стола связку ключей, сняла один из них, протянула.

— И ещё. Можно вечером смотреть новости из России?

— Можете. Хотя — не советую. — Она стояла, опершись узкой ладонью о стол. В солнечном луче сверкал бриллиант в кольце на её пальце. — Сейчас буду смотреть бумаги, что привёз Филипп. В два часа спускайтесь обедать.

РОССИЯ

Дальневосточный берег обрывается скалой. С неё бьёт водопад, ручьём впадает в океан. Дальше — Америка.

Стою под скалой на узкой полоске галечного пляжа. Подсёк закидушку, вырвал из волн прибоя серебряную в бархатно–чёрных пятнах кумжу— здоровенную лососёвую рыбину.

Она срывается с крючка, плюхается прямо в ручей. Секунду лежит неподвижно. Затем мощно разворачивается не в сторону океана, а в сторону скалы и вдруг по ручью, по струям водопада устремляется вверх, вертикально вверх.

Смотрю, как сверкающим штопором ввинчивается в падающие струи её тело.

Из огромного океана инстинкт гонит в родную реку. Ей нужно обязательно войти в неё против течения. Чтоб выметать икру и умереть именно в родной реке.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Не работалось. Он закрыл полукруглую крышку секретера, запер его, оставив ключ в замке.

Всё, что больше всего любил Артур Крамер, — солнце, опять встающее над безмятежной гладью моря, пролёт чаек, пронизанная золотым светом комната — всё давало редкостную возможность спокойно заниматься делом.

«Господи, зачем Ты, прислав Марию, искушаешь Лючией? Мария — чистое чудо, Твой знак, Твой посланец. Но зачем Лючия? Зачем нам обоим этот экзамен? Она сильная. Она выдержит. А я? Второй день я тут. Потерял свободу думать, быть самим собой. Сорвался. Господи, вышвырни меня отсюда. Тем более, беден, не молод. Зачем это все? И двух дней не прожил в этом доме, докатился до бессонницы, потерял себя…»

Он накинул куртку, сошёл вниз, в кухню, надеясь, что Лючия там. Но ни в кухне, ни в гостиной, где сверкала серебряными шарами и золотистыми гирляндами украшенная ими вечером сосенка, её не было.

«Последний день года, — думал Артур, отыскивая на кухонных полках кофе. — Ещё спит. Подарка нет. Да и что ей дарить? Вся в фамильных драгоценностях… Целая полка с банками кофе, чаёв, ни одной открытой».

Он повертел в руках высокую чёрную банку с золочёной надписью «Maxwell». He решился её распечатать.

«В конце концов попить кофе, позавтракать смогу и у себя в доме. Тем более, ведь к одиннадцати туда придут Маго с какой‑то Сюзанной. Ох, эта Маго!»

Шёл уже десятый час. Артур спустился к парадной двери, но, не имея ключей, не смог её отпереть. Тогда он стал подниматься наверх, надеясь, что Лючия, услышав его шастанье по лестницам, проснётся, выйдет из спальни.

В доме стояла такая тишина, что было слышно, как за стенами кричат чайки.

Через свою комнату он прошёл на терраску, сбежал по лестницам к причалу, огляделся. Узкая полоска сырого песка между скалистым мысом, на котором одиноко высилась вилла, и тихим кружевом прибоя вела в ту сторону, где должен был быть город.

Идти по мокрому песку со следами чаичьих лап было легко. Ощутимо пригревало солнце.

«Мне кажется, я вас знаю всю жизнь, — сказала Лючия, когда вчера после обеда вместе наряжали сосенку. — Между мною и вами нет стены. На самом деле я боюсь людей. А вас нет». — «Невероятно. Такая властная, сильная — и боитесь. Почему?» Ничего не ответила. Потом сервировала стол в гостиной, поставила на скатерть бутылку итальянского мандаринового ликёра, рюмочки на длинных ножках, вазу с нарезанным клубничным пирогом.

Её спокойные движения, блеск золотых пуговиц на строгом синем костюме, похожем на капитанскую форму, тугая причёска с высоко подобранными волосами — всё это, при полном несходстве, напоминало Артуру прежнюю жизнь, четыре года, прожитые с Анной.

Когда кофе был сварен, она села рядом на диванчик, разлила ликёр в рюмки.

«Из‑за вас не спала ночью. Прочитала больше половины вашей книжки. До того места, где написано, как умерла мама. Действительно так было?»

«Действительно так».

Вдруг мгновенным жестом погладила по голове.

…Шагая сейчас по влажному, плотному песку мимо комков гниющих водорослей, Артур вновь услышал горьковатый запах духов.

Тогда в гостиной он стал рассказывать о своём духовном отце, о том, как тот погиб, о внезапной смерти Анны. Лючия слушала молча. Лицо её сделалось таким же хмурым, как в момент их знакомства на ночном шоссе.

А он, словно прорвало, продолжал, рассказывал, одновременно с ужасом думая: «зачем я это делаю, она теперь знает обо мне все, я о ней в сущности — ничего.» Об одном не сказал — об угрозах. О том, что его хотят убить.

…Зеркало залива сверкало под солнцем. Отсюда всё, что происходило с Артуром там, в России, в Москве, показалось ему невероятным. Он шёл, временами подбирал валяющиеся на песке веерообразные плоские ракушки с кремовой окантовкой, думал о том, что случилось вчера вечером.

Лючия повела его звонить из своей рабочей комнаты. Дозвонился в Москву приятелю, которого поселил на время своего отсутствия в квартире, сообщил ему номер телефона Лючии. Потом звонил в ту же Москву — Вадиму. Потом в Пирей — Манолису. Позвонил Фанасису. И опять нарвался на Маго. Та, конечно, заинтересовалась, почему это у него новый номер. Артур притворился, что не понял её английской речи. Тогда Маго напустилась с просьбой полечить какую‑то Сюзанну, страдающую от вегетативно–сосудистой дистонии и низкого давления.

В правилах Артура Крамера было — никому никогда не отказывать. И он согласился.

«Только пусть не в моём доме, — негромко сказала стоящая рядом Лючия. А когда положил трубку, усадила в кресло, сама села спиной к окну и деловым тоном сообщила. — Из того, что видела в доме Манолиса, я поняла: вам действительно не надо возвращаться туда. Тут тепло. Вам не надо думать ни о чём, кроме того, что пишете. Подождите! Не надо перебивать. У меня в банке почти двадцать семь миллионов долларов. Здесь, на острове, отель, который даёт прибыль. И ещё — ферма. Филипп — мой управляющий. Имею ещё один дом — в Италии, под Бергамо, в горах. Я его сдала. У вас не будет никаких проблем».

«Почему же? Я — мужчина. Не могу жить за ваш счёт».

«А если б я была ваша мама? Что я младше — не значит. Понимаете? Вы должны это понимать. Может быть, то, что вы здесь, для меня тоже хорошо. Понимаете?»

«Не очень».

«Потом». — Она бросила взгляд на висящие над книжным шкафом часы, встала.

Поднимаясь с кресла, Артур вдруг увидел за стеклом книжного шкафа знакомый с детства красный том.

«Неужели это Маяковский?»

«Вы не любите? Теперь не модный?» — Брови её, чёрные, атласные сердито сошлись над переносицей, глаза сузились.

«Ох, Лючия… Не только люблю — обожаю. Многим обязан, как поэту, как человеку. Между прочим, знал его мать. Прочтёте об этом в моей книге».

Когда спускалась впереди по лестнице, на миг обернулась. И пошла дальше вниз. Постукивали по мрамору ступенек тонкие каблучки туфель с перепонками.

…Вспомнив про эти туфельки, он приостановился. Справа сверкал залив, слева за широкой полосой пляжа торжественной, баховской фугой вздымались горы. «Наверное, проснулась, — подумал Артур. — Пришла позвать завтракать. Меня нет. Подумает — опять поплыл. Будет беспокоиться». Он чуть было не повернул назад. Но вспомнил, что произошло вчера вечером, когда под наряженной сосенкой вместе смотрели «Новости» российского телевидения. И снова зашагал вдоль воды.

…Новости были как новости. Сплошной «катарсис и апокалипсис». Лючия сбросила туфли, сидела, поджав прикрытые пледом ноги, в углу короткого дивана. И он сидел на диване, счастливый от одной только близости с ней, доверчиво устроившей его рядом, чувствовал, как взгляд Лючии переходит с его лица на экран и опять на его лицо, следит за реакцией на то, что сообщает московский диктор.

Очередная свара в правительстве, очередная забастовка шахтёров Воркуты и Кузбасса, железнодорожная катастрофа под Хабаровском, новое падение рубля по отношению к доллару. Показали короткий сюжет про начинающего фермера: пожилой человек вместе с женой месил в резиновых сапогах грязь со снегом — таскали в коровник охапки сена. Возник магазин «Детский мир», продажа ёлочных украшений… Прогноз по Москве был — минус три–пять градусов, дождь со снегом, на дорогах гололедица.

Лючия перегнулась с дивана, взяла со стола пульт дистанционного управления, переключилась с российского на один из греческих каналов. Здесь шла предновогодняя шоу–викторина. В ярко освещённом зале трое претендентов на приз — две женщины и один мужчина — поочерёдно отвечали на вопросы разбитного ведущего, окружённого эскортом невероятно красивых ассистенток, похожих на тропические цветы. Потом претенденты поочерёдно бросали мяч в баскетбольную корзину. Каждому давалось по пять попыток.

«Он говорит, теперь каждый из них должен спеть какую‑либо песню про Новый год, — перевела Лючия. — Один куплет».

Артуру показалось, что она зорко следит за его реакцией на крупные планы красоток.

Одна из претенденток, закинувшая в корзину пять мячей из пяти, уверенно запела греческий новогодний шлягер, который уже месяц звучал по телевидению и радио; второй претендент, мужчина, оказалось, был профессиональным певцом. Под аплодисменты ассистенток он исполнил начало арии из оперы Верди. Затем настала очередь третьей претендентки — немолодой, чернявой. Помедлив, она дрожащим голоском запела по–русски: «В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла. Зимой и летом стройная…» Вдруг заплакала.

Артур отвернулся от экрана, уткнул лицо в ладони. Лючия выключила телевизор. «Что сделали с вашей Россией? Но ты не можешь быть виноват. Не ты виноват, не ты, мой мальчик…»

«Я не мальчик», — проговорил он и услышал: наверху звонит телефон. Требовательно, длинно. Лючия стала торопливо надевать туфли, никак не могла что‑то на них застегнуть.

Артур опустился на ковёр, затянул узкий лакированный ремешок на одной ноге, на другой и, потеряв голову, начал покрывать поцелуями тёплые колени.

«Matto!» — резко оттолкнула, ударила по щеке, быстро пошла к выходу из гостиной, обернулась, крикнула напоследок: «Чтобы боялась, хочешь? Утром будем говорить!»

Потом, поднимаясь к себе, услышал, как она запирается изнутри в своей спальне, как щёлкает замок.

…Над оконечностью скалистого мыса, отделяющего его от города, кружились чайки. «Эгей–я, эгей–я!» — хрипло кричали они. Артур подумал, что древние греки поэтому и назвали море — Эгейским.

Оскальзываясь, он взбирался по крутой тропке среди камней, жалел о том, что разбивает ботинки, а привезённые с собой, ни разу не надёванные кроссовки, бесполезно валяются в том доме, куда сейчас он стремился, будто в собственный.

Оказавшись наверху, он увидел перед собой кладбище. Неогороженное. На покрытых мраморными плитами могилах были выбиты даты — девятнадцатый, начало двадцатого века. Сосны и кипарисы стояли недвижным караулом.

Артур сел на одну из мраморных скамеек, вытянул усталые ноги. Впереди синело море, слева виднелись белые стены и красные крыши сползающего к заливу города, справа тоже сверкал залив, тонкой чёрточкой виднелся мыс, где стояла одинокая вилла Лючии.

«Господи, хорошо бы умереть и быть похороненным здесь, — подумал Артур. — Иисусе Христе, не лови меня на слове, пожалуйста. Но если придётся умереть — в самом деле телу моему хотелось бы лежать вот тут. До Страшного суда. А уж там — Твоё право сослать меня в ад. Господи, после смерти Анны я не был ни с одной женщиной, Ты знаешь. Ты не искушал соблазном, и страсть оставила меня. Мучилась душа, но плоть не мучилась. Думал — так Ты мобилизуешь, чтобы душа готовилась к переходу из этого мира в другой, не отвлекалась… Я чуть не на тридцать лет старше Лючии. Избит жизнью. Все сердце в синяках. Её руками Ты даришь мне возможность спокойно дописать всё, что должен дописать. Даришь это море, горы. Так дай сил устоять против соблазна. Иначе все разрушу. Если уже не разрушил».

С кладбища он пошёл по дороге, которая вывела к горному шоссе, вливающемуся в лабиринт улиц. Нужно было спуститься по этим улицам почти к самой гавани. Она видна была со всеми её кораблями, казавшимися отсюда игрушечными.

Минут через двадцать он уверенно вышел к дому.

Время подходило к одиннадцати. Он достал в холодильнике последний кусок мягкого сыра, отрезал от подчерствевшего батона несколько ломтиков и, сделав бутерброды, отправился с ними по наружной лестнице в верхнюю комнату.

Здесь, как обычно, было светло и холодно. Артур включил обогреватель. Потом вскипятил воду, заварил чашку растворимого кофе и только уселся за стол, непривычно пустой без бумаг, как в дверь постучали. Резко, требовательно.

Пришли те, кто и должны были прийти, — Маго со своей несколько испуганной подругой Сюзанной. Хотя Артур в первую секунду понадеялся, что это примчалась за ним Лючия.

— Не раздевайтесь, холодно, — предупредил он, забыв на миг, что на острове, кроме Лючии, никто не понимает по–русски. — Very cold, ladies.

— О! Coffee! — воскликнула Маго. — I'd like some coffee![68]

Она увлекла Сюзанну к столу. Артур заварил ещё чашку кофе, и они мигом выпили его, уничтожив заодно и бутерброды с сыром.

Артур жестом попросил Сюзанну подняться со стула. Рано поблекшая, болезненная женщина робко следила за движением его ладони.

Ладонь проскользила близ головы, лица, плеч пациентки, и в мозгу Артура возникла уверенная, неколебимая мысль: Сюзанна вянет, умирает. Вегетативно–сосудистая дистония, пониженное давление, о чём говорила вчера по телефону Маго, лишь внешне выраженное следствие какой‑то причины. Вовсе не медицинского характера. Артур оглянулся на Маго, Накинув на плечи манто, она сидела у стола, с любопытством таращилась.

— Will you, please, go out into the street to wait for your friend?[69]

Маго вышла. Она была явно недовольна.

Артур быстрыми, привычными движениями снизу вверх вдоль позвоночника несколько поднял кровяное давление Сюзанне.

Веснушчатые щеки её чуть порозовели.

Артуру было мучительно трудно задавать ей вопросы на английском, вникать в ответы. Но он знал, что пациент должен осознать причину своих недомоганий, болезней. Одно только такое трезвое осознавание уже продвигает человека на более высокий уровень бытия и одновременно — к выздоровлению.

В конце концов он уяснил, что Сюзанна семь лет назад приехала сюда на остров в качестве туристки из Голландии, из Амстердама, где она благополучно жила с отцом, матерью и сестрой. Познакомилась здесь с греком — владельцем большого катера, совершила романтический «Pirates' cruise» вокруг острова. Грек соблазнил её. Узнав, что отец Сюзанны — хозяин крупной фабрики сигар, прилетел в Амстердам. Кончилось пышной свадьбой. Она переехала на остров. Родила двух девочек. И муж полностью потерял к ней интерес. Она целыми днями с детьми. Муж летом катает туристов, зимой пьёт и играет в покер где‑то в таверне.

— Не gives me money. That's all[70], — глаза у неё стали злые, мстительные.

Ну, что мог Артур ей сказать, посоветовать? Немедленно разводиться? Хватать детей, возвращаться к маме и папе в родной дом, на родную голландскую почву? Нет, это не было выходом. Если такая как есть сейчас, — поблекшая, болезненная, она не представляет интереса для собственного мужа, кому она будет интересна там? Да ещё обременённая двумя дочерьми… «Нет внутренней жизни. Не развилась как личность. Мария — личность. Лючия — личность. А эта как ребёнок. Чистый лист. Да и то, бывают дети — готовые, сформировавшиеся личности с интенсивной духовной жизнью». Вспомнилась девочка Ая, которую когда‑то он спас от саркомы в среднеазиатском посёлке «Оазис».

— Susann, — сказал Артур. — You are a clean sheet of paper.[71]

«Что с того, что я сейчас нормализовал её давление? — беспомощно думал Артур. — Вернётся в дом — вернётся вся её ситуация с гулякой мужем. Снова будет его осуждать».

«Осуждать…» — как эхо повторилось в мозгу. Но это были уже не его, Артура Крамера, мысли, не его голос: «Никого не осуждайте — и вас не осудят, потому что каким судом судите, таким осудят и вас…»

«Не прощает мужу, не попыталась спасти его силой любви, не чувствует за собой и своей вины… Но как объяснить? На каком языке? Объясняй хоть русскому по–русски — не всякий поймёт».

И тут вспомнилось Артуру: много лет назад духовный отец в ответ на его вопрос: «Как? Каким образом вы, не задумываясь, мгновенно даёте всегда верные советы тысячам людей?», тот сказал: «Откройтесь Богу — поймёте.»

Артур перекрестился. Руки потянулись вперёд, легли на плечи Сюзанне. Он молил Бога о том, чтоб Он помог этой женщине простить своего мужа, спасти его душу.

Сюзанна тревожно смотрела. Вся напряглась. Артур с силой сжал её плечи. То, что она не понимала русских слов, в данном случае не имело значения.

Кончив молиться, спросил:

— What Russian writers do you know?[72]

Выяснилось, что Сюзанна не читала ничего. Но Дома, в Амстердаме, есть «Преступление и наказание» в переводе на английский.

— Can you get the book from there?[73]

— Yes, I can.[74]

— Fine. Read it for beginning. Aren't you dizzy?[75]

— No, thanks.[76]

Он отпустил её и, выйдя на узкий балкончик, увидел Маго, которая ходила взад–вперёд у синей «Альфа–ромео». Накинулась на вышедшую из калитки Сюзанну, стала ей что‑то выговаривать.

Подруги уселись в машину, уехали.

«Ходят в мехах, может быть, наших, русских», — подумал Артур. Он уже хотел было вернуться с балкончика в холод комнаты, чтоб выпить наконец хотя бы чашку кофе, как поблизости послышался протяжный крик:

— Мандаринья! Мандаринья!

Из‑за угла вышел худой, чернокудрый мальчик, лет четырнадцати, с перекинутой через узкое плечо длинной, чуть не до земли, сеткой, набитой мандаринами.

— Мандаринья! Мандаринья! — вопил он, оглядывая окна и балконы окрестных домов. — Мандаринья!

Он был бос, этот уличный торговец. Шлёпал грязными ступнями по каменной мостовой, наверняка холодной. В конце концов, было 31 декабря. И джинсы его пестрели неумело пришитыми заплатами. Столкнувшись взглядом с Артуром, снова завопил:

— Мандаринья!

— Момент! — крикнул Артур. Показал жестом, чтоб тот вошёл в калитку.

Движимый благочестивым порывом, Артур сбежал по лестнице, отпер нижнюю комнату, пригласил подростка войти. В передней тот скинул с плеча тяжёлую ношу, опустил на пол, потёр натруженную ключицу.

— Цыган? Рома? — спросил Артур.

— Рома, — угрюмо кивнул подросток.

Артур кинулся в комнату, достал из‑под тахты московские кроссовки, подумал: «Если великоваты, наденет толстые носки. По крайней мере не будет бос». В передней протянул кроссовки мальчику.

— На. Present.

Тот схватил их. Поднёс к глазам. Внимательно осмотрел. И вдруг отшвырнул в сторону.

— «Adidas»! — требовательно сказал цыганёнок. — «Adidas»!

И, взвалив через плечо сетку, вышел.

— Вот гусь! Подавай ему только фирму! — с невольным восхищением пробормотал Артур. Он поднял с пола кроссовки, закинул их обратно под тахту. Потом вспомнил о собственном дереве, вышел во дворик. Подобрал пять мандарин, упавших на землю за время его отсутствия.

Пил в нижней комнате кофе, заедая его мандаринами, и думал о том, что здесь он свободен, а знакомство с Лючией лишило его встреч с людьми, свободы.

«Всегда за все материальное приходится платить свободой, — думал он. — Мне предоставили некий идеальный «Adidas» жизни. Не имею инстинкта этого мальчика, его тяги к вольности, сразу купился на доброту, на тепло. Чего уж там, жалею теперь, испугался… Сам виноват. Не смог принять правил игры».

То, что Лючия не стала его искать, не приехала за ним, свидетельствовало о том, что она, скорее всего, изменила решение поселить его в своей вилле.

Он запер дом. Пошёл вниз по своей узкой улице. Так или иначе, у него имелся повод ещё раз увидеться с Лючией — нужно было забрать бумаги, сумку с вещами. Но прежде всего он хотел купить для неё новогодний подарок. В конце концов, Лючия была ни в чём не виновата.

В витринах магазинчиков улыбались Санта Клаусы, стояли разряженные сосенки. Даже в гавани у входа на пирс для пассажирских судов мигала огоньками иллюминации увешанная игрушками сосна. И у церкви тоже.

А солнце светило. Чайки летали над мачтами зачаленных на зиму яхт, над стрелами кранов.

Ноги привели Артура к магазину «Souvenirs». Он решил приобрести для Лючии браслет с тремя дельфинчиками, если его ещё не продали.

Прямая, как стрела, девушка сидела на своём месте у кассы.

— Ясос, русос! — она встала. На ней было всё то же чёрное платье. Шею облегала чёрная узкая бархотка.

Артур прошёл прямо к прилавку, где находились ювелирные изделия. Ещё издали разглядел витой серебряный браслет с тремя дельфинчиками.

Девушка подняла руки, поправила в гладких волосах заколку в виде бабочки. И улыбнулась. Открыто. Давая понять, что рада его появлению.

— Happy New Year! What do you want, sir?[77]

— How much is it?[78] — Артур показал на лежащий пол стеклом прилавка браслет. — Three thousand?[79]

— Three thousand.

Артур увидел, как улыбка медленно сходит с лица девушки. Она подняла стеклянную крышку, достала браслет, протянула. Артур повертел в руках изящное изделие.

— Good[80], — он вынул из кармана куртки бумажник.

Девушка положила браслет в пакетик, пакетик в красивую цветную коробочку. Крест–накрест обвязала её красной ленточкой с бантом.

Артур чувствовал себя так, будто изменил ей с другой, с Лючией. Он думал о том, что вот наступил новогодний праздник, а она — сколько ей лет — восемнадцать? — все в том же чёрном платье, разве что бархотку надела. Деваться на острове, особенно зимой, некуда. Разве что зайдёт вечером в бар с подружками, если они есть, выпить по бокалу кока–колы, заказать мороженое.

Он достал из отощавшего бумажника банкноту в пять тысяч драхм, подал, спросил:

— What's your name?[81]

— Элефтерия, — она подсела к кассе, выдвинула ящичек с деньгами, чтобы отсчитать сдачу. Потом встала, вернула банкноту обратно. Жестом объяснила — на сдачу не хватает.

Артур стоял в растерянности. Все оставшиеся у него деньги состояли из таких же бумажек. В одной руке у него была коробочка с браслетом, в другой — банкнота.

— Wait for me![82] — девушка выхватила её и выбежала из магазинчика на набережную.

Артур положил покупку на столик у кассы. Прошёлся вдоль прилавков и стен, завешанных циновками и картинками, опять подивился безвкусице сувенирной продукции.

Послышался топот. Дверь распахнулась. В магазин, задыхаясь, вбежала толстая тётка в кофте, длинных, как ботфорты, сапогах. За ней — зарёванная Элефтерия. Левая щека её была красная от пощёчины.

Тётка быстро обошла магазин. Первым делом осмотрела прилавок с драгоценностями, кинулась к кассе, выдвинула ящичек, стала дрожащими пальцами пересчитывать лежащую там наличность. Элефтерия стояла рядом с Артуром. Пальцем оттягивала от шеи узкое кольцо бархотки.

Тётка подозрительно уставилась на Артура. Тот поднял руки вверх. Мол, обыскивайте меня. И тут он увидел мокрые каштановые глаза девушки. Они смеялись.

Тётка вынула кошелёк из кармана кофты, сунула ему сдачу — две купюры по тысяче драхм. Артур взял свой пакетик, шагнул к Элефтерии.

— Эвхаристо, девочка. Happy New Year![83] … По набережной дошёл он до бара «Neos cosmos», где на тротуаре за столиками в тёплых лучах предновогоднего солнца праздно сидели завсегдатаи. Отыскал свободный стул. Из бара с чашечкой кофе на подносе выбежал Дмитрос. Переставил её на стол.

— What do you want, Arturos? Whisky? Jin? Tonic?[84]

— Nothing. Thank you.[85]

Он знал: Дмитрос платы за кофе с него не возьмёт. За виски тоже. А ему ещё и захотелось есть — кроме пяти мандарин с утра ничего не ел.

Солнце висело над тёмными гребнями хребта, полукругом вздымавшегося над амфитеатром городских крыш. Артур знал: пока он, не торопясь, выпьет свою чашечку кофе, солнце уйдёт за хребет, туда, на запад, где живёт Лючия, сразу грянет вечер. Вдоль набережной затеплятся фонари, и ему предстоит идти к своему Дому мимо церкви, мимо булочной… Он почувствовал себя разбитым, выброшенным на отмель чужого моря, чужой жизни, где для него — ни надежды, ни будущего.

Оттягивал время, изредка отпивал из чашечки быстро стынущий кофе. И воздух становился прохладным, промозглым.

Завсегдатаи начали вставать из‑за столиков, расходиться к своим припаркованным здесь же, у бровки тротуара, автомашинам и мотоциклам.

Артур медлил сделать последний глоток. Вдруг он обратил внимание на то, что взоры всех обратились на него.

Кто‑то сзади схватил Артура за плечи, поднял со стула, развернул к себе, прижал к меху накидки, пахнущему духами.

РОССИЯ

Столовка при заводе на окраине Курска.

Несу поднос к свободному столику, сгружаю на его липкую поверхность винегрет в мисочке, тарелку с перловым супом. Больше ничего нет. Хлеб, сказала буфетчица, опять не завозили несколько дней.

Ко мне подсаживаются двое рабочих в перемазанных ватниках. Один вынимает из кармана чистую тряпицу, разворачивает. Там два куска чёрного хлеба. Малый кусок оставляет себе. Большой ломоть кладёт приятелю и уходит к стойке, чтоб принести обед на двоих.

Оставшийся, думая, что я не замечаю, мгновенно перекладывает куски местами. Жест такой же естественный, как дыхание. Как Божья любовь.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Красный «фиат» вырвался из погруженного в сумрак города, одолел перевал, где светилась неоновыми лампами бензозаправочная станция, и покатил вниз.

Здесь было ещё светло. Заходящее солнце озаряло холмы, мелькающее в разрывах между ними море с далёкими островами.

С того момента, как Лючия подъехала к столикам бара, как на глазах у всех втолкнула Артура в свою машину, она не произнесла ни слова.

Стараясь не смотреть в её сторону, он все‑таки видел сведённые к переносице брови, видел решимость, излучаемую этим красивым породистым лицом. «До сих пор ничего о ней толком не знаю, — думал Артур. — И не надо. Существо иного мира, итальянка. Читает Маяковского. Подобрала меня…»

В эту минуту он с беспощадной трезвостью осознал: во всём мире у него никого нет — ни одного человека, кому он был бы по–настоящему дорог. После гибели духовного отца и Анны — никого. Кроме этой загадочной женщины.

Подъехали к вилле. Лючия открыла парадный вход. Пропустила Артура вперёд себя. Заперла дверь. Молча поднялась за ним в его комнату.

И первое, что он заметил, — поднятую крышку секретера, на котором, вынутая из папки, лежала его рукопись. Тем временем Лючия достала из сумки связку ключей, подошла к стеклянной двери на терраску, демонстративно заперла её, включила в комнате свет и все с той же решимостью сказала:

— Я прочитала, чем ты сейчас занят. Ты должен это делать. Не лечить дам на острове. Не ходить в бары. Я не дам тебе стать никаким. Я даю тебе все, но ты должен дать миру, что можешь только ты. Ночью кончила твою книгу. Эти две смерти потянули тебя вниз. Так тебе нельзя. Пока я есть с тобой… — Она повернулась к двери.

У Артура перехватило горло. Догнал её, протянул вынутый из кармана куртки свёрток, обвязанный красной лентой.

— Лючия, это вам.

Взяла подарок, вышла. И тотчас Артур услышал как щёлкнул ключ. Она заперла его. Со всех сторон.

Подсел к секретеру. Стал перечитывать страницы рукописи. С самого начала старался читать глазами Лючии. Машинально нашарил авторучку. Многое из того, что казалось ясным, понятным ему, не могло быть понятным такому читателю, как Лючия. Читателю с Запада.

Артур забыл о времени, о том, где находится. Не успел он отредактировать и четверти написанного здесь, на острове, как заскрежетал ключ. Дверь отворилась.

— До Нового года остался один час, — сказала Лючия, входя в комнату и приближаясь. Она переоделась. На ней было праздничное золотисто–белое, сильно декольтированное платье на длинных бретельках, подчёркивающее красоту плеч. Платье было в смелых разрезах почти до бёдер. При каждом шаге ноги её то показывались чуть не во всю длину, то скрывались. На голой руке выше запястья уже посверкивал витой серебряный браслет с тремя дельфинчиками.

Она подошла вплотную, нагнулась над ним, увидела разбросанные листки рукописи, вынула авторучку из его пальцев.

Артур отодвинулся вбок вместе со стулом. Вопросительно взглянул снизу вверх. В этот раз её чёрные волосы были высоко подняты надо лбом и подколоты сзади черепаховым гребнем.

— Пойдём, — сказала Лючия. — Новый год. Остался один час.

Он встал, мельком увидел себя и её отражёнными в зеркале. Рядом с этой королевой, красавицей выглядел оборванцем. Она перехватила этот взгляд.

— Тебе есть другая одежда.

Но Артур шагнул к своей сумке, вытащил чистую, правда, мятую синюю рубаху с погончиками, которую не надевал с Москвы.

— Нет! — Лючия вырвала из его рук рубашку, бросила поверх сумки. — Иди. Дам другое.

— Ничего не надо. Не хочу, чтоб меня запирали. Я уважаю ваши условия. Клянусь, буду их соблюдать. Прошу прощения за вчерашнее… Но я тоже не могу без свободы. Один русский поэт пьянствовал, вёл беспутную жизнь, и какой‑то врач уха, горла, носа, ну отоларинголог, желая добра, запер его в своей квартире, чтоб тот работал, писал. Поэт прожил там несколько дней, а потом разбил окно, выпрыгнул со второго этажа, убежал, оставив записку: «Целую в ухо, горло, нос»…

Лючия засмеялась. Впервые услышал он её смех.

— Разве ты сможешь убегать? От меня? Когда читала книгу, поняла: душа твоей матери, когда она умерла, стала жить во мне… Ещё есть время, можешь быстро мыться. Хочешь?

Он схватил рубаху, пошёл вниз, в ванную.

На пуфике под вешалкой с полотенцами лежала аккуратно сложенная стопка одежды в фирменных пакетах — синие вельветовые джинсы, белая в синюю полоску рубаха, майка, трусы, носки. Под пуфиком находились новые кожаные тапки.

Он стоял под струями душа, натирал губку душистым мылом «Camey», в панике думал о том, что Лючия забирает над ним власть, вбила себе в голову, что является как бы матерью… «Вдруг сумасшедшая? — подумал он, намыливая тело. — Что ей от меня надо? С меня же взять нечего. Перешла на «ты». Когда, в какой момент это началось?» Пытался вспомнить и не мог.

Всё оказалось впору. Только рубашка — великовата.

В дверь постучали. Приглаживая волосы взятой с подзеркальника щёткой, отодвинул задвижку.

— Ещё это забыла, — Лючия протянула галстук. Атласно–синий с широкой красной полосой поперёк.

— Спасибо. Почти никогда не ношу галстуков. И вообще — спасибо за всё это.

— Нет. Я прошу. — Стоя на пороге ванны, она перекинула галстук через его шею, заправила под воротник, повязала широкий узел, подтянула.

У Артура поплыло перед глазами от её голых до плеч рук, низкого выреза золотисто–белого платья. Отшатнулся.

— Лючия, мне выпало достаточно испытаний. Может, слишком много. Ещё не хватает испытывать Эдипов комплекс, раз вы считаете себя моей матерью… Если можно, больше не прикасайтесь, не надевайте на себя такую одежду. Я вас уважаю, люблю, но я человек, мужчина, может полуживой, — все же мужчина. Прошу вас, ради Христа.

— Я не верю в Бога. — Она улыбнулась, оглядела Артура с головы до ног. — Можешь быть шармером!

Нежно взяла под локоть. Артур снова отшатнулся. Тогда она решительно ухватила его за руку, повела в гостиную, откуда раздавалось «Аве, Мария».

Здесь было полутемно. Только в углу перемигивались цветные фонарики на украшенной сосенке, да горели две высокие свечи в шандале, стоящем на уже сервированном столе. Засветился экран телевизора — перед публикой, заполнившей какой‑то громадный зал, пел Лучано Паворотти. За его спиной хор девочек ангельскими голосами подпевал «Аве, Мария».

Артур сел за стол напротив телевизора. И Лючия села рядом, слева. Чуть потрескивали розовые свечи.

Вдруг спокойно и чисто стало у него на душе. В голове как бы само собой отчётливо прозвучало: «Бог привёл тебя сюда, чтоб ты привёл эту женщину к Богу».

До Нового года оставалось пять минут.

…Артур видел землю, затерянную среди мириадов звёзд, себя, сидящего за этим столом в Греции… Забытое ощущение тайны, непостижимости путей, по которым Господь ведёт человека, вошло в него с такой силой, что, когда Лючия попросила открыть шампанское, он с изумлением посмотрел на неё.

— Где сейчас был, в России? — спросила она.

Артур отрицательно покачал головой. Откупорив тяжёлую бутылку, разлил пенящуюся жидкость в два высоких бокала.

— Теперь всё будет хорошо. — Лючия подняла бокал.

…По телевизору гремела музыка. Показывали новогодний фейерверк в Афинах, ёлку в Нью–Йорке, иллюминованную Триумфальную арку в Париже.

— Можно переключить на Россию?

— Разница времени. Там уже всё прошло! Лучше смотри! — Лючия подняла его, достала из‑за сосенки телескопическое удилище из стеклопластика и брезентовую сумку с широким ремнём, где оказалась катушка к удилищу и набор лесок, и большие поплавки, и крючки с поводками, и грузила…

— Все так? Не знаю, как выбирать такие предметы. Выбирал хозяин магазина Пасхалис.

— Так! Теперь, наверное, смогу приносить к столу свежую рыбу. Спасибо!

— Значит, тебе это хорошо? Правда? И мне твой браслет хороший. С Новым годом! — она протянула навстречу левую руку со сверкающим витым браслетом.

Он взял её, не смея поцеловать. И тогда Лючия сама поднесла ладонь к его губам.

— Все хорошо, — снова услышал он и почувствовал, как пальцы прижались к его рту.

Поцеловал. Вопросительно посмотрел в карие, сверкающие глаза. Она выдержала взгляд.

«Провоцирует. Проверяет, — подумал Артур. — Ещё один такой экзамен не вынесу».

— Все‑таки можно посмотреть Россию? — спросил он, возвращаясь на своё место к столу.

— Думаешь, это сейчас надо? Будет как вчера. — Она выключила телевизор. — Думаешь, та женщина, какая по–русски пела и плакала, она эмигрант из Советского Союза?

— Конечно.

Без светящегося экрана в гостиной стало совсем сумрачно. Только, чуть потрескивая, горели в шандале свечи.

— Не мучай себя. Открыла секретер, прочитала, что пишешь о России. Не надо быть сердитым. Россия теперь кладбище. Нельзя всё время думать о кладбище. — Она погладила Артура по ещё не просохшим волосам. — Должен жить как первый раз. Ты понимаешь? Новая жизнь.

— Лючия, пусть у меня там появились могилы самых близких людей, Россия — не кладбище. Вы не правы.

— Я тоже! Тоже, как ты пишешь, обязана всем этой твоей стране. За то, что, итальянка, существую в Греции. Одна на этом острове, между этих людей. Как пауки сидят в шопах и банках, ждут, когда будет лето и будут туристы… — Она налила Артуру и себе шампанского, взяла свой бокал, откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу. — Ты спрашивал, почему знаю русский. А почему одна, почему схватила за тебя, как за то, когда гибнут в океане, как это?

— Спасательный круг. Нет. Это я тону, Лючия.

— И ты. И я. Весь мир, — она выпила свой бокал и, поставив его на стол, снова пригнулась к Артуру. — Что вы с Горбачевым сделали в своей стране? Лишили надежды весь мир.

— Я не коммунист. Никогда им не был.

— Читала твою книгу. Формально не был. Разве твоя молодость не надеялась? Сталин, КГБ извратили Маркса, да. Но это не значит, что надо было отказаться, объявлять утопией, становиться как все. Предали всех честных в мире. Браво! Понимаешь, что сделали?

— Лючия, неужели вы коммунистка?

— Да. Была такой. Но ушла из итальянской компартии, когда прочитала Солженицына, когда у вас все это открыли, ушла со многими тысячами… Философ Сенека сказал: «Когда не знаешь, куда плыть, любой ветер не будет попутный». Мир потерял вектор. Это всемирная катастрофа. Вы виноваты! Теперь угадал, отчего знаю русский?

Стало слышно, наверху звонит телефон. Артур поднял взгляд на Лючию.

— Пусть звонят, поздравляют. Это или Филипп, или Италия. Не с чем поздравлять… Поставила на автоответчик, запишет. Телефон смолк. Тут же зазвонил снова.

— Безумная, мучаю тебя, прости. Голодный, — она принялась перекладывать ему на тарелку закуски. — Читала до конца твою книгу, поздно проснулась, тебя нет. Думала — вчера конфликт, ушёл совсем. Смотрю: сумка в твоей комнате, в секретере — что пишешь. Села, прочитала. Ешь. Пер фаворе, пожалуйста! — Лючия снова откинулась на спинку стула. — Сегодня много думала, потом искала тебя, была в доме Манолиса — закрыто. И тогда решила: если найду, если вернешься… Решила тебе в подарок…

— Чудесные снасти! Спасибо, Лючия. И рубаха. И брюки.

— Нет, не это, — вдруг нога её, одетая в тончайший чулок, поднялась из длинного разреза платья, медленно легла ему на колени. — Тебе нравится? Правда?

Артур окаменел.

— Не бойся меня. Всегда буду тебе мама. Но ты хочешь все. Я не церковный моралист. Решил: пусть тебе будет все хорошо.

— Лючия, что ты делаешь?

— Если б могла взять в себя всего, спрятать от горя, fezzoro[86]… — Протянутой рукой пригнула к приподнявшемуся навстречу колену.

Артур схватил её руку, с силой отвёл.

— Лючия, с тех пор, как умерла жена, я ни с кем. Понимаешь? Видимо, всё заржавело во мне, отмирает.

— Нет. Нет, бедный бамбино…

Артур почувствовал, что находится в поле защиты, в поле такой доброты и ласки, какого не знал никогда, ни с кем.

Её глаза доверчиво мерцали при свете догорающих свечей. Лючия обняла, прижала к груди. Он поцеловал белеющее в полумраке плечо.

— Не мы на острове, мы — остров, — прошептала Лючия, угадывая его состояние. — Бамбино, ты дома, пришёл в свой дом, к своей матери.

Она схватила его за руку, повлекла из гостиной на лестницу, наверх.

— Видишь, все с тобой хорошо, — задыхаясь, шепнула она в спальне. — Сниму сейчас это… Жди, подожди.

Почувствовал как рука её погладила по голове, прижала к шее.

— Temeramete[87], — шептала она. — Temeramete, — стиснула руками и ногами, крикнула: — Piu forte![88]

— Милая, что ты говоришь? — спросил Артур, наконец, откинувшись на спину. Лючия с трудом поднялась. Молча накинула на плечи плед, вышла.

… Глаза Артура постепенно привыкли к темноте. В смутных очертаниях спальни на стене проступила какая‑то картина.

РОССИЯ

Там, за окном купе,

исчерченным дождём,

берёзовый колок,

размётанный стожок,

пасутся кони.

А стрелочник продрог,

и свёрнутый флажок

глядит вдогоню.

На склон холма,

берёзками поросший,

легла пороша.

И у подножья

вновь пасётся лошадь.

Охранник на посту.

И поезд на мосту

вдруг медлит ход.

Дождь ледяной стекло

колосьями сечёт.

Внизу оцепененье ледостава —

река не встала.

Граница впереди.

… И странная тоска

вонзает жало.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Ты спишь? — спросила Лючия, возвращаясь в темноту спальни.

Не обнаружив Артура, она прошла к застеклённой террасе и увидела, что он стоит у порога раскрытой двери. Смотрит на звёзды.

— Большая Медведица, — сказал Артур. — Орион, Плеяды… Остальное — незнакомое. Чужое небо. Небо Гомера.

Стало слышно, как внизу шуршат волны, накатываясь на мыс. Вдали, у неразличимого морского горизонта показались огни.

— Видишь? Это рыбаки?

— Нет. Корабль из Салоник на Крит. Это значит почти три часа ночи. Разве тебе не холодно? — Лючия распахнула пеньюар, натянула его края и на Артура, крепко прижалась. — Тебе хорошо?

Отдалённый крик петуха достиг ушей Артура. И он вспомнил: «Прежде чем пропоёт петух, ты отречёшься от Меня».

— Тебе хорошо? — переспросила Лючия. — Там, на постели было хорошо? Наверное, думаешь, я путана? Нет, молчи. Сейчас одна буду говорить. Утром твёрдо решила: нельзя тебя мучить. Ты не Тристан, я не Изольда. Раньше потому была сердитая, ударила, что не узнал во мне маму. Только женщину. Но это другое, это, как сказать? Пошло? Правильно?

Артур хотел ответить, но она ладонью закрыла ему рот.

— Молчи. Одна говорю. Что в постели было и будет — не главное. Чувствую: я старше тебя. Чувствую: не можешь понять. Tezzoro, пойми! Если поймёшь, если станешь сразу мой fanciullo, дитя, пусть и любовник, если поймешь… Я — твоя, как только захочешь, все эти звезды — твои.

Артур развернулся к ней.

— У тебя никогда не было ребёнка? Да?

— Не было. Только не значит. Не понимаешь, никак. — В глазах её стояли слезы. — Не понял. Не про то подумал.

Артур поцеловал оба её глаза. Лючия стояла перед ним в распахнутом пеньюаре, под которым белела ночная сорочка.

— Знаешь, Лючия, может быть, ты имеешь в виду то, о чём я подумал, когда были в гостиной: унизительно мало даёт природа мужчине и женщине, чтоб выразить любовь друг к другу… Человек в отличие от всех существ способен понимать мир и себя, но выражает любовь в конце концов так же, как звери.

— Да! Это близко, что хотела сказать. Почти. Только — не унизительно. Когда любишь — унизительно? Разве?

Артур крепко обнял её, притянул к себе.

— Нет! — Лючия изогнулась назад. — Тебе надо спать. Отпусти меня, per favore.

Но в тот момент, когда он стал разжимать объятия, сама приникла, шепнула:

— Все опять хочет тебя, fanciullo…

…Оба лежали без сил. Лючия нашарила его ладонь, положила себе под левую грудь. Сердце её колотилось так, что ладонь вздрагивала.

— Думаешь, развратная женщина, путана… Думаешь — порно. Не свободен. Тело твоё это говорит. Я свободна. Если и тебе хорошо, почему это плохо? И ты будешь таким. Во всём. Не только тело.

— Лючия, откуда ты это знаешь?

— Когда училась в Миланском университете, со мной была сексуальная революция. Это целая жизнь. Другая, чем дома, с которым я тогда поломала все отношения. Мне было трудно, тяжело. Искала любовь. Металась. Студенты. Другие любовники. Не знаешь, как мне было тяжело. Не знаешь нашу аристократию. Мать — из рода, что идёт от венецианских дожей, отец имел фабрики готовой одежды, владел сетью магазинов по всей Северной Италии. Капиталист.

— Живы?

— Теперь не живы. Авиакатастрофа. Летели в Нью–Йорк к моему мужу, чтоб нас мирить. В самолёте взорвалась бомба. Три года назад. Терроризм.

— Значит, есть муж?

— Теперь нет, бамбино. Теперь ты. Один. Больше у меня никого. Нигде, — Лючия поцеловала его. — Спишь? Хочешь спать?

— Честно говоря, хочу есть. Зверски. Давай пойдём вниз, поедим?

— Не надо. Лежи.

Она поднялась, вышла. Вскоре Артур начал подмерзать. Разглядел валяющийся на ковре пеньюар, укрылся. Ему в самом деле захотелось спать, но и голод нарастал. У Артура было чувство, что весь его организм обновился, стал таким, как когда ему было восемнадцать… В конце концов он все‑таки заснул. А когда проснулся, увидел себя не под пеньюаром, а укрытым одеялом, с подушкой под головой. Свистящий звук пронёсся в воздухе.

Он повернул голову. В скупом свете утра Лючия задёргивала глухую штору на окне.

— Зачем? Нет лучше раннего рассвета. Лючия обернулась. Гладко причёсанная, умытая. В белом свитере, в белой юбке.

— Не хочу, чтоб видел меня сразу после такой ночи. — Она задёрнула штору до конца, подошла, села рядом.

— Кто же из нас несвободен? — Артур нашарил в темноте её руку, поцеловал. — Ты для меня мать–земля, весь мир. Не можешь быть некрасивой.

— Видишь! Начал понимать. А говорил — ты старше. Это не значит. Ничего. Fanciullo, моё дитя, принесла для тебя, — Лючия щёлкнула выключателем у изголовья.

Под низким светом торшера на столике стоял поднос, где на тарелках был салат, зажаренные отбивные, груши и яблоки в вазе, дымились две чашки кофе.

— Это никуда не годится. — Он сел. — Я сплю, ты обслуживаешь, одариваешь… Как вообще ты себе представляешь дальнейшее?

— Будешь делать своё дело, я буду тебя хранить. Пока живу. Ешь. Всё станет холодным.

— А ты? Между прочим, чей это портрет там, на стене у двери? Мать?

— Не портрет. Фото. Ешь. Расскажу тебе. Не мать. Больше, чем мать. Это, caro mio, моя старшая подруга, очень старшая. Она — русская. Да! Евгения Владимировна. Жила в Париже. Дочь эмигранта из России, Коммунистка. Без фальши. Когда немцы пришли во Францию, была в маки. Совсем девушкой делала взрывы складов со снарядами и на железной дороге. Ранена в плечо. Плен. Потом из руки Де Голля имела орден Почётного легиона, но мечтала в Советский Союз. И поехала. Там у вас её арестовали. Концлагерь. А когда Хрущев отпустил, улетела в Париж. Потом была много у нас в Милане. Между студентов, рабочих. Говорила: то, что в Советском Союзе — не социализм, не коммунизм. Тогда я стала знакома с ней. Евгения Владимировна плакала, что СССР компрометирует идею. Ты сейчас понимаешь меня?

— Да. Тоже этим переболел.

— Нет, не можешь понять, fanciullo, какая трагедия для нас, людей Запада. Не смогли построить социализм, настоящий. Все‑таки вы имели эту возможность. Потеряли. Это она, Евгения Владимировна, сказала, чтоб учила русский в университете. Я узнала Герцена, Бакунина, Ленина. Читала ваших писателей. Мой самый близкий — Маяковский. Когда прочитала в твоей книге, что знал его мать, стала потрясена. Кажется, Маяковский был очень давно, правда? Почему перестал есть? Хочешь, сделаю новый кофе, этот уже холодный.

— Нет. Спасибо, Лючия. Что сейчас с Евгенией Владимировной?

— Сейчас умерла. В тот же год, когда мои родители погибли в катастрофе.

— А твой муж?

— Caro mio, не хочу про это. Но один раз и навсегда знай: он грек с этого острова. Сейчас в Нью–Йорке. Имеет другую женщину, детей. Мой отец и он были компаньонами. Мой отель, и ферма, и эта вилла — все построено на деньги моего отца. Только яхта мужа, подарил на свадьбу. Он много летал в Америку, в Африку. Никогда не обманывал, говорил мне про свои романы, показывал фото мулаток, или как плавает в бассейне с негритянками. Голыми. И я прогнала его. Просто прогнала.

— Он сумасшедший, — перебил Артур. — Изменять тебе мог только сумасшедший.

— Почему? Любит только себя. Свои капризы. Очень богатый. Был счастлив, когда поломался Советский Союз.

— Так это все недавно?

— После катастрофы с родителями. Смерть Евгении Владимировны. Катастрофа с мужем. Катастрофа с идеей коммунизма. Я осталась одна здесь на острове, среди чужих людей. Вот ты знаешь все. А теперь я хочу спать, если можно. — Она выключила торшер.

Артур обнял Лючию, снял с затылка черепаховый гребень, распустил её волосы.

— Нет. Не трогай. Не хочу, чтоб всегда спали вместе, fanciullo. — Она подняла Артура с постели, поцеловала, и, пока он собирал в темноте разбросанную одежду, стала стягивать с себя свитер. — Умный, должен понимать. Не хочу, чтоб привык ко мне. Иди к себе. Тоже спи. Потому что потом тебе нужно делать своё дело, — у неё уже заплетался язык.

Он вышел, открыл дверь в свою комнату, зажмурился. Солнечное утро было в разгаре.

Артур надел тренировочный костюм. Увидел в раскрытом секретере свою папку, листы рукописи. Но сейчас браться за авторучку не было ни сил, ни желания.

Переполненный тем, что случилось за эту новогоднюю ночь, не смог заставить себя и лечь спать, хотя спать захотелось снова. Вспомнил, что в гостиной остались подаренные Лючией удилище, снасти, решил пойти попробовать половить рыбу. Но сначала нужно было раздобыть какую‑нибудь наживку, хоть мидий.

Артур подошёл к стеклянной двери, дёрнул за ручку. Дверь была заперта Лючией, о чём он успел забыть.

«Вот так тебя, Артур Крамер, приучают к свободе», — подумал он, взял из сумки пакет с бритвенными принадлежностями и пошёл вниз, в ванную.

РОССИЯ

Жаркое летнее утро.

Слепит солнце. Слепит быстрый бег реки. Вся она — глубокие заводи и мелкие песчаные перекаты.

На перекате иду по щиколотку среди прозрачных журчащих струй. Под ними сизые, продолговатые раковины — перловицы. Их сотни, тысячи.

Здесь, на русском Севере, исстари добывали жемчуг, перлы. Это место заповедное. О нём мне рассказал лесник, у которого я живу в домике среди соснового бора.

Раковин много, ступить некуда, можно поранить босые ноги.

Лежу на перекате в плавках среди звенящих струй, окружённый сонмом перловиц. Над головой — ни облачка. Нежно–голубое небо, расчерченное стрижами.

Быть частью этой чистоты и свежести, видеть, что вокруг сокровища. И не желать их иметь…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Поклянись мне! — сказала Лючия как‑то вечером, когда они вернулись после визита к Фанасису и Маго.

— В чём?

Она достала из ящика рабочего стола дубликаты ключей от парадного, от его комнаты и от двери, ведущей на терраску.

— Ты не знаешь, что тогда думала. Пришла за тобой, а тебя нет.

— Клясться Господь не велит, — улыбнулся Артур. — Достаточно моего слова.

— Должен спать. Утром работать. И ещё помни, обещал Маго завтра лечить какого‑то Яниса. Невероятно. Как ты лечишь?

— Не так, как ты, — улыбнулся Артур.

Он ушёл к себе, постелился, лёг, погасил свет. Никак не мог забыться, уснуть. Дверь приоткрылась, Лючия проскользнула в комнату, склонилась над ним, поцеловала.

— Завтра обещал начать делать своё дело, да?

— Да, — шепнул Артур.

— Теперь будешь спать? Ещё помни — днём должны ехать встречать корабль. Помнишь?

— Да, корабль… — Сон неодолимо наваливался на Артура.

… «Мама! Не смог работать. Пошёл половить рыбу. Если встать лицом к морю, пойду на разведку направо до ближайшего мыса. К двенадцати вернусь. Не беспокойся. Доброе утро!»

Артур стоял на оконечности высокого каменистого мыса с удилищем в руках, глядел на поплавок и думал о том, что Лючия ещё не скоро прочтёт эту записку, оставленную им на застланной постели. Она вставала поздно, в начале одиннадцатого, спускалась в ванную комнату, не менее получаса плескалась там, тщательно причёсывалась. Яркая по природе, не пользовалась косметикой. Капля духов с горьковатым запахом — и все.

После завтрака, состоящего из бокала апельсинового сока, чашки кофе и поджаренного в тостере ломтика хлеба, шла в свою рабочую комнату, включала автоответчик, хмуро прослушивала накопившиеся телефонные сообщения. Обычно звонил Филипп с фермы, или служащая банка, или клиенты из Англии, Германии, Соединённых Штатов, желающие заранее зарезервировать себе номер в отеле на какой‑либо из летних месяцев.

В отличие от таинственной жизни в ванной, её занятия за рабочим столом были доступны взору Артура, и сейчас он вновь представлял себе, как она вносит в толстую алфавитную книгу или в компьютер фамилии клиентов, подписывает счета, какие‑то другие бумаги. И хотя Лючия делала все это с досадой, безрадостно, словно отбывая повинность, уютом и надёжностью веяло от её позы — закинув ногу на ногу в тончайших чулках (она почему‑то терпеть не могла колготки), всегда в новой блузке или каждый раз в другом платье, сидит, подперев одной рукой висок, в другой — авторучка.

«Да, уют и надёжность, — осознал Артур давно забытое ощущение, которого не испытывал с тех пор, как лишился матери. — Уют, надёжность и спокойствие. Такое же, как эти горы, это море».

Небо сегодня было закрыто сплошной облачностью. Морская гладь до горизонта лежала серая, безжизненная. И рыба клевала плохо, хуже, чем в гавани.

Вначале Артур ловил на мятые катышки белого хлеба, взятого в кухне, затем разделал карманным ножом первую же пойманную со дна рыбёшку, круглую, разноцветную, как попугай, на длинные полоски, насадил их на два крючка, болтавшиеся на поводках, снова закинул удочку, поставил катушку на тормоз. Было тепло, тихо, безветренно. Артур снял куртку, сложил её вдвое, бросил на камни рядом с новой брезентовой сумкой, где лежали запасные грузила, лески и крючки. Он сидел на куртке, следил за поплавком. Вновь думал о Лючии, о том, как днём после бессонной новогодней ночи вместе прослушивали в её кабинете автоответчик. Только Филипп с Поппи и какая‑то девушка из Милана поздравили Лючию с праздником. Остальные сообщения предназначались Артуру. Лючия, не скрывая неудовольствия, переводила ему поздравления Фанасиса и Маго, приглашавших в гости; Манолиса, извещавшего, что четвёртого января в два часа дня он должен встретить пассажирское судно компании «Nominas line», получить от стюарда небольшую посылку; с Новым годом поздравляла повеселевшая Сюзанна и даже Дмитрос, неизвестно откуда узнавший телефон Лючии.

Артуру казалось, что она просто ревнует его к жителям острова. «Ещё только твоя старуха тебя не поздравила…» — сказала Лючия, когда автоответчик смолк.

«У неё наверняка нет телефона», — ответил Артур и с болью подумал о том, что ему самому надо было бы найти Марию, купить ей какой‑нибудь подарок. Что она за эти дни безусловно приходила со своими тарелками к запертой двери…

Вчера, когда ехали после визита к Фанасису и Маго, выяснилось: Лючия не просто ревнует. «Зачем вылечил Маго? От неё все иностранки, все капиталисты узнали: на острове русский. Лечит. Не берет гонорар. Для них это нонсенс. Пока были праздники. А теперь узнаешь — не дадут жить. Это твоё дело. Только не в нашем доме, пер фаворе. Маго просила ещё о каком‑то Янисе… Летом сто тысяч туристов. Что тогда будет с тобой?»

«Лючия, у меня билет с закрытой датой. Первого марта должен лететь обратно в Москву, в Россию».

И лишь в тот момент, когда вырвались эти слова, когда атласные брови Лючии сошлись к переносице и она рванулась из‑за стола, больно прижала к груди его голову, хрипло проговорила: «Не вернёшься. Будешь со мной! С мамой. Не позволю России забрать, убить… Не вернёшься!» Лишь в тот момент он понял, насколько все это серьёзно, сообразил, почему она старается не давать ему смотреть российское телевидение, без конца напоминает о своём богатстве, о том, что все эти миллионы отныне принадлежат и ему.

…Поплавок запрыгал по воде, исчез. Артур взмахнул удилищем, не без труда вытащил сразу две увесистые рыбины — кефаль и совсем незнакомую, уродливо–плоскую красноватого цвета. Он снова наживил и закинул удочку, а улов затолкал в прозрачный целлофановый пакет.

«В конце концов она права, — думал Артур. — Кому я, еврей, нужен сейчас там, в России, вместе со всеми своими писаниями? Бог зачем‑то послал мне Лючию. Отважную, лишённую ханжества. Сделала меня по–настоящему мужчиной. Любит…»

Внезапно он подумал о сходстве обстоятельств — то, как Лючия везла его в машине с приёма в мэрии, как, в сущности, сама предложила себя… И у Анны была машина и дача… Сама влюблённость этих женщин в него, не имеющего ничего, все это несло в себе некие общие черты, говорящие о чём‑то более значительном, чем простое совпадение.

…Течение его мыслей прервал прерывистый звук катящегося вниз камешка. Артур повернул голову.

Над ним на каменном откосе возвышались два оборванца. Один, лет двадцати пяти, в дырявом, прожжённом свитере, другой, помоложе, в расхристанной куртке. На обоих были мятые, покрытые пятнами джинсы, разношенные грязные кеды.

Тот, что постарше, что‑то спросил и, хотя вопрос был задан на греческом, Артур догадался: незнакомцы хотят узнать, клюёт ли рыба.

— Bad[89], — сказал он.

Оба спустились ниже, уставились на целлофановый пакет, в котором лежали рыбы.

— Fish![90] — старший указал на него, словно ловя Артура на лжи. Он почему‑то засмеялся, отчего стало видно, что у него отсутствует половина зубов.

Младший присел над пакетом на корточки. Лица этих людей были перемазаны копотью. Стало ясно: они ночевали у костра, под открытым небом. И зверски голодны.

— A present, — Артур подтолкнул пакет. — Take it.[91][92]Сидящий на корточках взглянул на старшего. И когда тот кивнул, тут же вскочил с пакетом в руках.

— English?4 — спросил старший.

— No, I am Russian.[93]

— Ты — русский?! — Подошёл ближе, криво улыбаясь протянул руку.

Артур пожал её. Поражённый не менее незнакомца, вглядывался в черты измождённого небритого лица Ни на русского, ни на грека тот, вроде, не был похож, так же как и его младший товарищ.

— А вы из какой страны?

— Албания! — с чувством сказал старший.

— Что вы здесь делаете?

Тот приложил палец к губам. И Артур пожалел о своём вопросе. Стало очевидно: перед ним люди, нелегально перешедшие границу Греции, скрывающиеся здесь на острове.

— Он тоже в школе учил русский. Махмуд, скажи!

— Владимир Ильич Ленин! — крикнул младший. Артура словно резануло по сердцу. Он притянул к себе брезентовую сумку.

— Вот вам, ребята, пакетик с крючками, вот моток лески, грузила. Сможете ловить рыбу. Удилище не обязательно. Сделайте закидушку. Что такое закидушка, знаете?

Оба закивали.

— Сколько время? — спросил старший, запихивая подарки в карман джинсов. — Одиннадцать пятнадцать, — ответил Артур.

Приятели переглянулись. Рывком взбежали на гребень мыса. Исчезли за ним. Как не были.

Артур перевёл взгляд на поплавок, который все так же торчал из вздыхающей глади воды. Поднял удилище, подмотал леску на катушку, подцепил голые, давно объеденные крючки к пробковой рукоятке. Пора было возвращаться домой.

Но странное оцепенение овладело Артуром. Он чувствовал, что подмёрз, что нужно встать, надеть куртку. Не было воли двинуться. Он попытался войти в поток мыслей, перебитый явлением албанцев. И не мог вспомнить, о чём думал. Эти несчастные парни, утащившие его улов, были такими же жертвами истории, как он сам. Только ему выпала Лючия, выпало впервые подумать о её вилле как о своём доме…

Он глянул на серое небо, прикинул, что солнце сейчас должно находиться в зените. Положил руки открытыми ладонями вверх на колени. Настроился. В центре левой ладони закололо, защекотало, словно с трудом размыкались давно сомкнутые ресницы.

— Что ты делаешь? — раздалось над ним.

Он увидел стройные ноги, одетые в короткие чёрные ботики с кнопками, юбку до колен, соболиную накидку. Лючия с изумлением смотрела на него. Поодаль на песке пляжа стоял красный «фиат» с невыключенным рокочущим двигателем.

— Пора? — Артур поднялся, надел куртку. — Ты никого не встретила?

— Никого. Caro mio, что ты так делал? Молился? Я здесь, ты не видишь меня, не слышишь машину.

— Молился, — подтвердил Артур, беря сумку и удочку. Не хотелось пугать Лючию, посвящать в то, чем он сейчас занимался. — Спасибо, что подъехала.

— Корабль будет скоро. Стоит только двадцать минут. Ты так сидел, что я начала бояться. С тобой все хорошо?

— Прекрасно!

— Рыбу не поймал? — спросила Лючия, когда шли к машине. — Не проблема. Обратно поедем, купим на рыбном базаре. Какую хочешь?

— Тебе такой не купить, — сказал Артур, садясь в машину. — Даже у тебя не хватит ни драхм, ни долларов. Называется Лючия!

Он отогнул воротник накидки, поцеловал тёплую шею под пышным узлом волос.

— О, нет. Не надо так трогать меня. — Лючия включила скорость. — От тебя делаюсь совсем пьяная…

Они быстро ехали вдоль тихого прибоя, затем, не доезжая до виллы, свернули налево. «Фиат» одолел узкий подъем среди сосен, выскочил на шоссе. Оно плавно поднималось на хребет. Сверху открылась панорама города, гавань, ограждённый волнорезами порт, куда входило белое судно.

— Успеем, — сказал Артур. — Пока подойдёт, пришвартуется… Не гони.

— Положи на меня руку, бамбино. Хочу чувствовать тебя. Всегда.

Он приобнял её плечо.

— Не так. Не туда, — она переложила руку на своё круглое колено. — Так. Пусть всегда будет тут, когда мы в машине.

Проехали мимо маленькой площади, посреди которой возвышалась церковь, и узкой улицей спустились к набережной.

— Лючия, давай как‑нибудь утром пойдём, отстоим службу. Я уже две недели не причащался.

— Говорила тебе: ненавижу религиозных моралистов. И саму церковь тоже. Три года назад здесь, в Греции, был скандал. Все газеты писали. Греческая церковь вкладывала деньги в создание порнофильмов…

Она припарковала «фиат» к ряду машин, стоящих на правой стороне пирса у бетонной ограды. А с левой, подрабатывая двигателями, уже ошвартовывался кормой к причалу белый корабль — паром компании «Nominas line», как было написано на его борту.

Лючия демонстративно взяла Артура под руку, и они подошли к встречающим и ждущим посадки. Многие в толпе кланялись Лючии. Она как бы не замечала этого. Хмуро глядела, как кормовая часть парома расходится в стороны, оттуда выдвигается широкий трап. Из освещённого электричеством чрева один за другим стали выходить прибывшие с материка пассажиры.

— Who is Mr. Kramer?![94] — крикнул одетый в синюю форму моряк и вручил шагнувшему к нему Артуру пухлый запечатанный конверт.

— Thank you.

— Момент, — моряк кинулся внутрь трюма мимо выезжающей оттуда мощной бетономешалки.

Через минуту он вновь появился у трапа, держа в объятиях высокий картонный ящик, обвязанный цветными лентами.

— Is it for me?[95] — удивился Артур.

— Yes, Mr. Kramer.

Погрузив ящик в багажник, Артур сел рядом с Лючией в машину, распечатал конверт, убеждённый, что там лежит его паспорт с продлённой визой. Но, кроме толстой пачки греческих денег и двух записок, в конверте ничего не было. Лючия, не выключая двигателя, ждала, пока он читал.

«Артур! Я в трёхдневной командировке в Пирее. Завтра улетаю в Москву. Вместе с Манолисом посылаем новогодний подарок. Не суди, если чуть припоздает. Твой приятель говорит: дома у тебя все в порядке. Не тоскуй о Родине… И не считай деньги. Мы с Манолисом образовали для тебя нечто вроде небольшого фонда. Сейчас ты получаешь сто тысяч драхм. Обнимаю. Вадим».

Второе послание было напечатано на машинке, по–английски.

«Happy New Year! Hope, everything is OK. It turned out impossible to prolong your visa. Never mind. Love. Manolis».[96]

— Переведи, — попросил Артур.

Лючия взяла из его рук не одну записку, а обе Внимательно прочла первую, перевела вслух вторую, сказала:

— Твои друзья — умные люди. Не должен возвращаться в Россию. Сейчас заедем на рыбный рынок, а вечером сама позвоню Манолису.

Они выехали из гавани на набережную. Белый паром, миновав маяк и волнорезы, уже выходил в открытое море.

— Куда он идёт дальше? В Афины?

— Нет. В Ай–Константино. Там ждут автобусы, доставляют пассажиров в столицу. Так более быстро. Стоимость места в автобусе входит в стоимость морского билета.

«Вот бы уплыть отсюда, а не улететь, — снова возникла затаённая мысль. Но, едва успев возникнуть, пресеклась: — Неужели это реальность? То, что я остаюсь здесь? В Греции? На этом острове, с этой женщиной?»

Они подъехали к рыбачьему пирсу. Вдоль всей его длины с двух сторон покачивались зачаленные мотоботы. Рыбаки укладывали сети, мыли швабрами скользкие от чешуи палубы.

Артур вслед за Лючией вышел из машины, прошёл к расположенным против пирса бетонным ступеням, ведущим к трём мраморным столам под навесом.

Здесь в корзинах, в прямоугольных плоских лотках из оцинкованной жести и просто на мокром мраморе лежал рассортированный сегодняшний улов — кальмары, осьминоги, камбалы, креветки, лангусты, два громадных морских рака–омара, шевелящие хвостами и клешнями, кефаль и множество других рыбин. Пахло морем. Острее, чем от самого моря.

Лючия не дала ему потратить ни драхмы. Рыбак в мокром брезентовом переднике взвесил на электронных весах и ловко упаковал десяток лангустов и килограмм крупных креветок, уложил оба свёртка в пакет, с поклоном подал Артуру.

Пока Лючия расплачивалась, он прошёлся вдоль этой выставки даров моря, наслаждаясь их праздничным разнообразием, запахом. Он уже не раз бывал здесь. Прежде пригнетало чувство бедности. Знал, что не может позволить себе купить тех же лангустов или омара. Быстро просил взвесить для наживки пару сардин, не задерживался.

Теперь же Артур поймал себя на совершенно новом, несвойственном ему ощущении. Ошеломляющем ощущении уверенности в том, что отныне все доступно. Конверт со ста тысячами драхм в кармане куртки, присутствие Лючии, рвущейся обеспечить по гроб жизни…

Когда Лючия бросила пакет в багажник, где лежал загадочный ящик Манолиса, и они сели в машину, Артур сказал:

— Если ты не против, пер фаворе, давай‑ка подъедем к бару, посидим на воздухе, выпьем по чашке кофе. Ужасно хочется тебя угостить. Хочешь мороженое, коктейль? Может быть, джин с тоником? Не каждый день получаю сто тысяч драхм.

— Пусть так, — нахмурилась Лючия. — Если так хочешь… Только должен знать: не люблю быть в барах и ресторанах. Это придумал Хемингуэй. На самом деле очень скучно, не имеет никакого смысла. Для меня пьяный человек — противный, не интересен, боюсь его, как сошедшего с ума.

— Ну хорошо. По чашке кофе можем мы выпить?

— Кофе есть в доме.

Тем не менее, она проехала несколько сот метров по набережной, развернулась и припарковала машину к бровке тротуара, на котором под свёрнутым тентом стояли белые столики и стулья, вынесенные из бара «Neos cosmos».

Не успели они сесть, как стеклянная с позолотой дверь бара открылась. Вышел, лучезарно улыбаясь, Дмитрос.

— Ясос!

Артур заказал два кофе, мороженое, затем, покосясь на Лючию, два бокала шампанского. Она отчуждённо смотрела на покачивающиеся у причалов мотоботы.

— Часто здесь сидишь, — с укором сказала она, когда Дмитрос принёс всё, что было заказано и ещё два высоких стакана с надетыми на их края кружочками лимона и торчащими из какого‑то напитка пластиковыми трубочками.

— А куда было деваться после работы? Дрожать в своём холодном доме?

— Сегодня ты ещё раз не работал, — Лючия потянула Напиток из трубочки. — Вкусно. Что это?

— Не знаю. Подарок Дмитроса. Тебе не холодно? Застегни накидку.

— Ты застегни. — Она требовательно подалась к нему, и, пока Артур находил пуговицы, утонувшие в мехе, неумело продевал их в петли, на мостовой показалась Мария.

Все в той же чёрной юбке, чёрной, заштопанной на локтях кофте, она с трудом передвигала ноги. Обогнула столики, перешла на тротуар и двинулась дальше к какому‑то зданию, куда всё время входили люди.

Вдруг обернулась.

На миг Артур столкнулся с ней взглядом. И увидел глазами Марии себя самого, праздно сидящего с красивой, холёной женщиной в накидке из соболей за столиком, уставленным напитками.

— Это кто? — спросила Лючия.

— Та старуха, с которой ты говорила по телефону, — ответил Артур, поражённый тем, что не назвал Марию по имени, назвал старухой, как бы отмежёвываясь и предавая её. — Это Мария. Мария. Помнишь? Куда это она вошла? Смотри, все идут в ту дверь.

— Сегодня первая среда месяца. Люди приходят получать заработную плату, за пенсией. Это банк. Почему не пьёшь кофе? — Лючия разгладила пальцем вертикальную складку над переносицей Артура.

— Обожди. Сейчас расплачусь.

Войдя в залитый электричеством бар, где, в отличие от улицы, было полно посетителей, Артур подошёл к длинной лакированной стойке. Дмитрос, возвышающийся за ней на фоне зеркальных полок, уставленных рядами разноцветных бутылок, ещё издали поднял большой палец, кивнул на окно, за которым виднелась сидящая у столика Лючия.

— A beautiful woman, — шепнул он, когда, взглянув на счёт, Артур отсчитывал деньги, и добавил ещё тише:

— A very rich woman, Arturos…[97]

В этот момент Артур почувствовал: кто‑то робко дотрагивается до его плеча. Обернулся. Перед ним стоял коренастый парень в красной куртке–пуховке.

— Excuse me, — сказал он, улыбаясь как бы через силу. — I am sailor Janis. I've been at your place. But the house is locked. Mrs. Mago told me…[98]

— Господи! — вырвалось у Артура. — Совсем забыл. Извините меня, excuse me! Радикулит, yes?

— Yes! Yes! — громко подтвердил морячок, окончательно привлекая взоры всех присутствующих к Артуру.

Нужно было немедленно прекратить этот разговор, уйти отсюда, хотя бы и вместе с Янисом. «Но куда? — подумал Артур. — Лючия настроена ехать домой. К ней нельзя. А ему больно. Пригласить к себе?»

— Дмитрос, have you got a spare room here, a small one?[99]

— No problem! — Хозяин бара с готовностью вышел из‑за стойки и повёл их за собой вверх по крутой лестнице, которая привела в комнату, забитую запасными столиками и грудами стульев.

— Thank you. Dmitros, go down stairs and tell my woman that I am coming.[100]

Дмитрос тотчас побежал вниз. Артур жестом попросил Яниса снять куртку, поставил его перед собой, осмотрел ладонью сначала спереди, потом сзади, обратив особое внимание на поясничный отдел позвоночника. Увидел внутренним зрением, что, к счастью, выпадения межпозвоночного диска не произошло, взял из груды два стула, на один усадил Яниса, на другой сел против него и, понимая, что пациенту больно нагнуться, стал снимать с него полусапожки со шнуровкой на крючках.

— Excuse me, excuse…[101] — повторял Янис, беспомощно улыбаясь.

Артур положил ступни его ног в несвежих носках себе на колени и начал жёстко массировать указательным пальцем внешние края стоп по всей их длине. При этом он время от времени ободряюще кивал Янису, ибо не знал, как по–английски будет «потерпи».

За этим занятием его и застала Лючия. Переводя дыхание, молча встала на пороге. За ней возвышался и Дмитрос.

— Moment, — сказал им Артур.

Кончив массировать точки на стопах, жестом попросил морячка подняться, повернуться к нему спиной, встал сам и начал насыщать энергией весь позвоночный столб, после чего попросил Яниса пройтись, сделать несколько шагов. Тот с опаской прошёлся. Сказал:

— No pain! Back is good![102]

Лючия обернулась к Дмитросу, что‑то спросила по–гречески. И, когда он ответил, решительно повела Артура по лестнице вниз за стойку бара, где находилась мойка с двумя кранами горячей и холодной воды, указала на кусок мыла.

И пока под её присмотром Артур тщательно мыл руки, Янис, к его досаде, появившись на вершине лестницы, как какой‑нибудь актёр, поведал сидящей внизу публике о только что происшедшем исцелении. Хотя рассказ шёл на греческом, о его содержании догадаться было нетрудно, так как чуть не через каждое слово повторялось «Артурос».

Они вышли из бара, уже садились в машину. Янис выбежал вслед, стал совать деньги — пачку пятитысячных купюр.

— Охи, — отказался Артур.

— Ты поставил его в недоумение, — сказала Лючия, когда машина тронулась с места. — «Никаких услуг без оплаты» — вот что создало всю западную цивилизацию, только это написано на её знамени…

«Фиат» катил по набережной под зажжёнными фонарями, мимо широкого окна дешёвой кофейни, за которым сидели у столиков старые рыбаки, глядя на светящийся экран телевизора. Потом свернул на главную улицу, ведущую вверх на хребет, где кончался город и начиналось шоссе.

— Где рука? — спросила Лючия. — Почему нет на месте?

Артур с недоумением взглянул на её лицо, по которому бежали тени домов и деревьев, отблески фонарей.

Она взяла его руку, положила себе на колено.

РОССИЯ

Прошло два годи после убийства батюшки.

Однажды звонит человек из нашего подмосковного прихода. Рассказывает:

— За неделю до гибели он вас искал. Дал мне номер вашего телефона, просил звонить днём и ночью.

— Невероятно. Он знал, что я на месяц уехал из Москвы. У него ведь прекрасная память.

— Просил звонить. Днём и ночью. Ему срочно нужно было с вами встретиться. Я звонил. У вас никто не отзывался. Я приехал в храм, спросил — в чём дело, не могу ли чем помочь? Батюшка сказал: «Да хотел попроситься ночевать у него, когда вечерами выступаю в Москве».

«Но вы можете ночевать у меня! Тысячи людей с радостью предоставят вам ночлег!» «Нет, говорит, значит, не судьба! Увидите его — предупредите, чтоб был осторожен, берег себя. Он обязан ещё так много написать, сделать. — Горько улыбнулся, махнул рукой. — Да, значит, не судьба!»

К тому времени он безусловно знал, что за ним уже идёт охота. Убийцы прослеживали его маршрут, расписание. Готовились.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Это только издали казалось, что остров близко. Казалось, вот она, рядом, синяя стена зубчатых скал, парящая над белесой полосой морского тумана.

Артур уже полчаса стоял в наглухо застёгнутой куртке у правого борта летящего над водой катера, ёжился от утренней прохлады, но в каюту, где находилась Сюзанна и две её маленькие девочки, не спускался.

Несмотря на то, что с того дня, как он прибыл в эту страну, прошло больше полутора месяцев, всё, что он видел вокруг, казалось сном.

И слепящая синева Эгейского моря, и этот остров вдали, к которому они приближались, и все не могли приблизиться, и силуэт стоящего у штурвала Ангелоса; и то, что там, за кормой оставался другой остров, с его городом, гаванью, заливами, мысами; с Лючией, виллой, комнатой, где в секретере лежала его рукопись, — все это сейчас воспринималось Артуром как фантасмагория.

Он даже зажмурился. Чудилось: вот разомкнёт ресницы — и ничего этого не станет, возникнет мрак московской зимы, свет настольной лампы, безысходная, кажется, вечная песнь подвыпившей компании, кажется, вечно бредущей под окнами: «Постой, паровоз, не стучите, колеса, кондуктор, нажми на тормоза…»

Послышался всплеск. Катер нагнали дельфины. Играя, то выныривали, то колесом уходили в воду, просвеченную солнцем.

Артур стёр с лица солёные брызги.

Сопровождаемый весёлым эскортом дельфинов, катер все‑таки приближался к острову.

— Мистер Артурос! Монастерио! — крикнул Ангелос, показывая куда‑то на левую сторону проступивших сквозь дымку отвесных скал.

И вправду, то, что издали могло показаться игрой воображения или слепых стихийных сил, было монастырём, то ли вырубленным высоко в скалах, то ли прилепленным к ним. Он был такой же величественный, серый, как бы покрытый патиной вечности. И только золотой крест колокольни сверкал в синеве неба.

«Господи! Я мог умереть, ничего этого не увидев, — подумал Артур. — Мог прожить всю жизнь среди райкомов и обкомов, очередей…»

Вспомнилось, как на днях, после того как в доме Манолиса он принял подряд одиннадцать пациентов и к вечеру, опустошённый, спускаясь по своей узкой улочке к бару «Neos cosmos», увидел вышедшего из банка патера Йоргаса. В роскошной рясе, с холёной бородой, с большим крестом на золотой цепи, патер наслаждался тёплым январским вечером, что‑то благодушно втолковывал какому‑то господину. Артур прошёл мимо, поклонился. С горечью вспомнил об убитом духовном отце, прожившем свой краткий век под вечным прицелом КГБ…

Катер повернул налево, прошёл у подножья скал, обогнул мыс с маяком и устремился в открывшийся справа залив, спокойный, как озеро.

В его зеркально–гладких водах отражались расположенные на крутизне окружающих гор разноцветные здания городка. Стая чаек переменчивым белым кружевом перемещалась над маленьким портом с несколькими пирсами. У одного из них разгружался рыбачий мотобот.

Уже из‑за одного этого вида, свежего, как вдох воздуха юности, Артур был преисполнен благодарности к Сюзанне, которая как раз поднималась из каюты на палубу, придерживая за воротники курточек пятилетнюю Антонеллу и трёхлетнюю Рафаэллу.

Лючия, хоть и с недовольным видом, все‑таки отпустила Артура. Она видела, что он начал регулярно, каждое утро, работать за секретером, днём принимает пациентов в доме Манолиса, устаёт. Сама же присоединиться к компании отказалась, сославшись на то, что воспользуется его отсутствием, позовёт какую‑то албанку: пришло время убирать дом.

Спрыгнув первым с катера на пирс и надевая на причальную тумбу петлю каната, поданного Ангелосом, Артур услышал:

— Welcome, Mr. Kramer![103]

Голос раздался из подъехавшего вплотную темно–вишнёвого «мерседеса» с надписью «Polis». Дверка машины распахнулась. Оттуда вышел молодой полицейский в синей форме, перетянутой белой портупеей.

Артур помертвел. «Человек из России. Без документов. Разгуливает по островам. Страна — член НАТО…» — эти мысли панически промелькнули в голове.

— Ясос! — сказал он, пожимая протянутую навстречу руку.

— Sit down, please![104] — полицейский гостеприимным жестом пригласил в машину.

Лишь убедившись в том, что Ангелос с семьёй рассаживаются на заднем сиденье, Артур сел на переднее рядом с полицейским.

— Коста, — запоздало представился полицейский.

— Не is my friend, — тоже несколько запоздало, пояснил сзади Ангелос. — A very good boy.[105]

У Артура несколько отлегло от сердца.

Машина резко развернулась на узком пирсе. Они выехали на коротенькую набережную, куда круто спускались городские улочки–лесенки. И белые с зелёными жалюзи и красными крышами дома, как каменные ступени лестниц, уступами теснились одни над другими чуть не до самой вершины горы. Набережная перешла в мощёную улочку. Огибая город, она поднималась все выше, пока не влилась в асфальтированное шоссе.

Ангелос, Сюзанна и полицейский переговаривались между собой. Артур с удивлением отдал себе отчёт: кое‑что, основная суть разговора, ему понятны. Он даже не пытался изучить греческий, но, видимо, полуторамесячное общение с продавцами в магазинах, со все большим количеством пациентов, с посетителями бара — все это само по себе, как бы методом диффузии, волшебно увеличивало в сознании количество понятных слов, их ясных смыслов.

Так он понял, что земельный участок Ангелоса расположен около одного из монастырей где‑то в горах, что необходимо обязательно показать этот монастырь русскому доктору. Что Ангелос хочет потом вырубить на участке сорный кустарник и устроить для гостя и детей пикник, а в шесть Коста вернётся за ними на своей машине и отвезёт обратно к пирсу.

Чем выше взбирались в поросшие соснами горы, тем дальше было видно море. Синее. Пустынное. На одном из поворотов шоссе взору открылся остров, где жил теперь Артур Крамер.

Отсюда остров казался извилистой, беззащитной скалой, окружённой первозданной стихией. Там была Лючия. Там, может быть, ему было суждено прожить оставшуюся жизнь и быть похороненным на мысу среди кипарисов…

Перед одним из очередных поворотов Сюзанна и Ангелос попросили остановить машину, повели девочек в кусты.

— Look![106] — сказал полицейский Артуру.

Они стояли на краю дороги, на самой крутизне. Внизу, как на дне головокружительно глубокой пропасти, просматривались два маленьких, разгороженных мысом, заливчика.

— In summer one of the beaches is for lesbians, the other for homosexuals. From all European countries. We have a lot of problems. Do you understand me?[107]

— Yes.[108]

Поехали дальше. На склонах скал стал попадаться снег. Он лежал и на лапах сосен, непохожих на подмосковные, на российские.

Минут через десять «мерседес» съехал вправо на маленькую площадку рядом с шоссе.

Выйдя из машины, Артур вместе со всеми поднялся по крутым каменным ступеням. И по мере того как он поднимался, перед ним вырастали древние здания монастыря. С часовенкой перед храмом. Дверь часовни была отворена. Там перед образом Богородицы трепетали огоньки свечей.

Полицейский громко позвал:

— Аргиро! Аргиро!

К часовне выбежала со связкой ключей сухощавая женщина неопределённого возраста. Ей могло быть и сорок лет, и шестьдесят. Что‑то непонятное, неестественное было в её худом личике, приплюснутом широкой шапкой густых волос.

По просьбе Косты она отомкнула дверь монастырского храма. Артур вошёл со своими спутниками под его сумрачные своды. Здесь тоже горели огоньки свечей. Сюзанна и Ангелос перекрестились, подняли девочек на руки, поднесли к иконе Николая–угодника. Девочки поцеловали её.

Когда они вышли, Артур опустил в деревянный ящик с прорезью монету, взял со столика возле входа большую свечу, подошёл к иконе Христа у закрытых алтарных врат.

— Здравствуй, Господи, — прошептал он, зажигая свою свечу от единственной горящей в массивном канделябре и ставя её рядом. — Как давно я не приходил к Тебе! Давно не был в церкви. Господи, Ты и Сам все обо мне знаешь. Ты попустил, Господи, чтоб убили духовного моего отца, прости ему грехи вольные и невольные, помяни его в Царствии Своём. Попустил, чтоб умерла жена моя Анна. Прости и ей её прегрешения, сделай, прошу Тебя так, чтоб их души встретились… Ты зачем‑то оставил меня живым, направил мои пути сюда, в Грецию, прислал Лючию. Иногда думаю: Ты ли её прислал?.. Возможность зажить совсем другой жизнью, остаться здесь, я ощущаю как испытание, как соблазн. Тяну время, ничего определённого не говорю этой женщине. Я хотел бы взять её за руку, вместе идти к Тебе, к Отцу нашему небесному, но, боюсь, не смогу этого сделать. Чувствую себя слабым, грешным. — Артур Крамер смотрел на икону, на изображение сурового лика и видел сквозь него, как приближается то, что случилось на земном шаре две тысячи лет назад. — Господи, не знаю, как мне быть. Научи, дай знак…

— Артурос! Артурос! — пятилетняя Антонелла вбежала в храм, кинулась к Артуру, потянула за рукав. Что‑то лепетала, манила к выходу. Лукавые глазки её блестели, шарф развязался, длинный конец его волочился по каменному полу.

Артур нагнулся, поднял шарф, заново повязал его поверх воротника курточки с капюшоном, взял девочку за руку.

— Прости меня, Господи, — шепнул он Христу и, увлекаемый Антонеллой, вышел из храма.

Вид, открывшийся сразу по выходе, заставил его замереть. Заснеженные сосны впереди, уходящий волнами вниз зелёный океан сосен, и в их разрыве по–южному синяя, неоглядная даль моря… С белым пятнышком паруса.

Девочка теребила, куда‑то звала. Артур перевёл взгляд. Её маленькая сестрёнка играла возле часовни со смешным, лопоухим щенком. То гладила, то убегала, а он трусил за ней, то опять присаживалась возле него на корточки: Антонелла потащила Артура к щенку, чтобы чужестранец мог разделить её восторг.

Сюзанна, Ангелос и Коста, сидя под большим деревом за дощатым столом, пили кофе, сваренный Аргиро, о чём‑то разговаривали.

Наконец Сюзанна поднялась, прикрикнула на девочек, повела Артура к столу, где остывала и его чашка кофе. С плетёной корзиночкой, полной крупных жёлтых яблок, подошла Аргиро. Девочки тут же подбежали, схватили по яблоку.

— Are you a doctor?[109]— спросила Аргиро.

— Возможно, — ответил Артур. Поправился, — may be.[110]

Аргиро приложила одну руку к сердцу, другой поманила его из‑за стола. Артур залпом допил кофе и пошёл с ней куда‑то за храм к белому домику, досадуя на Сюзанну за то, что она без его разрешения навязывает пациентку, что и здесь, в этом прекрасном месте, снова придётся разбираться в каких‑то болезнях, лечить.

Аккуратные клумбы с остатками высохших и подмёрзших цветов окружали домик. У торцовой его стены за проволочным ограждением копошилось несколько кур. Войдя в домик, Аргиро оставила дверь открытой, пояснила:

— No light. No electricity. No water. Just nothing.[111]

Здесь было две комнаты — спальня и кухонька. Аргиро усадила Артура на стул в кухоньке возле гудящей печки. Сама же села на табурет под настенным календарём.

— I am all alone in the monastery. Do you understand?[112]

— I do. Where does it hurt?[113] — спросил Артур.

— No, no. I have another problem.[114] — Аргиро нерешительно взглянула на него и, подняв руку, сдёрнула с головы пышную шапку волос, которая оказалась париком, прикрывавшем совершенно лысый череп.

Лицо её сразу перестало казаться худым. Чёрные глаза вопрошающе смотрели на Артура. В них засверкали слезы.

Тот развёл руками. С такой проблемой он ещё не сталкивался.

— Just a moment, — быстро заговорила Аргиро. — I saw you praying just now. I believe you can help me. You must know, that I lived in Athens, I was a young lady, I was a prostitute in Athens, you understand?[115]

Артур кивнул.

— Once, twelve years ago I lost all my hair. You understand me, don't you?[116]

Он кивал, напряжённо слушал сбивчивый, сопровождаемый лихорадочными жестами рассказ несчастной женщины. С трудом улавливал главное: после того как выпали волосы, она сочла это наказанием Божьим, сама наложила на себя обет. Десятый год ютится здесь, в горах, одна, поддерживает в чистоте и порядке заброшенные монастырские здания, зажигает свечи перед иконами. Порой, особенно летом, наезжают туристы, дают ей деньги. Правительство и церковь не платят ничего. Два раза в месяц добрые люди снизу из города завозят ей воду в бидонах, керосин и кое–какую еду.

Артур продолжал слушать, ощущал, как в нём нарастает чувство бессилия помочь Аргиро, бессилия хотя бы объяснить ей, что он ничего не может сделать.

Эта гречанка, эта бывшая проститутка из Афин смотрела на него мокрыми, чёрными как маслины глазами, в которых кричало знакомое Артуру отчаяние одинокого человека. Тем более невозможно было повернуться к ней спиной, говорить какую‑нибудь сочувственную чушь.

На календаре над её головой было цветное изображение остатков дельфийского храма в снегу, надпись — январь, чёрные столбики цифр — дни января.

— What date is it today?[117] — спросил Артуо. Здесь, в Греции, он порой терял счёт времени, особенно после встречи с Лючией. В первую секунду он и сам не мог бы отдать себе отчёт в том, почему задал именно этот вопрос, не имеющий никакого отношения к теме разговора.

— The nineteenth of January[118]. — Аргиро словно споткнулась, с удивлением смотрела на него.

И тут в сознании Артура произошла вспышка: канун крещения Господня!.. Крещенская целебная вода… Он вскочил с табуретки, взял Аргиро за корявую, мозолистую ладонь, вывел из домика.

— Snow? — спрашивал он, уже видя на каменистом склоне за соснами чистейший снег. — Where is snow here?[119]

Обеими руками Артур сгрёб охапку снега, положил на голый череп, придерживал с двух сторон, молился вместе с Аргиро. Из глаз её, исполненных надежды, текли слезы.

— Холодно? — спросил он, когда снег начал таять, стекать по её лицу, смешиваясь со слезами. — Cold?[120]

— Krio[121], — кивнула она.

— Do the same in evenings and in mornings. Till the end of February. Never tell anybody about it to now or any time. You understand, don't you?[122]

Аргиро схватила его за руку, хотела поцеловать. Артур вырвался, пошёл к своим спутникам.

…Девочки уже считали его своим. Когда Артур сел рядом с полицейским Костой и «мерседес» поехал дальше через перевал, они с заднего сиденья, несмотря на уговоры родителей, дёргали его то за воротник куртки, то за волосы, пытаясь привлечь к общению.

Артур же был ни жив ни мёртв. То, что горели от снега руки, казалось нормальным. Но ещё более сильный жар охватывал изнутри всё тело… Запретив Аргиро говорить кому бы то ни было о случившемся, он боялся, что над ней посмеются, разрушат её веру в возможность чуда.

Машина спускалась с хребта к юго–западной стороне острова, как из зимы в лето. Сосновый лес незаметно сменился другим, незнакомым. Кряжистые деревья с голыми ветками стояли среди зелёной травы. Начали попадаться вечнозелёные кусты.

«Это надо же было так случиться, чтоб она села прямо под висящим на стене календарём, — думал Артур. — И чтоб именно на этой картинке, как подсказка Провидения, был снег…»

За стволами деревьев в разрыве ущелья по голубой глади моря красиво, как в стихотворении Лермонтова, шёл парусник.

Машина свернула с шоссе на узкую тропу. Вскоре тропа кончилась возле торчащего из травы древнего фундамента и остатков стен, сложенных из грубо обтёсанных камней. Это и был центр земельного участка, купленного Ангелосом. Полицейский Коста помог ему вытащить из багажника тяжёлый рюкзак с провизией, топор в чехле и уехал, пообещав вернуться за ними во время.

Девочки сразу завладели Артуром. Вместе с ними он собирал валежник для костра, на котором Сюзанна начала спешно готовить еду. Антонелла и Рафаэлла неотступно сопровождали его и Ангелоса, когда тот показывал гостю границы участка, расположенного в неудобном месте — на склоне заросшего диким кустарником, неглубокого ущелья. Здесь Ангелос собирался вырастить сад и построить на развалинах фундамента летнее бунгало.

— Why? You live on another island. What is it all for?[123] — недоумевал Артур.

Из ответов он в конце концов понял, что на родном острове у Ангелоса уже есть другой участок. Необходимо всё время куда‑то вкладывать деньги. Земля дорожает…

Девочки, устав бродить крутизной, оставили их, побежали к матери. Ангелос принялся рубить под корень кустарник, и Артур, предоставленный самому себе, поднялся по отлогому склону на гребень ущелья. Сел на трухлявое бревно под старой оливой, изогнутой как иероглиф.

«Так или иначе, злобы в глазах Сюзанны больше нет. Она открыта. Кажется, готова простить, ждёт. Может быть, эта поездка — первый шаг навстречу друг другу. Дай им, Господи! Хотя бы ради славных девчонок…»

Всё, что он видел вокруг, казалось мягким. Мягкие, теряющиеся в синеватой дымке очертания окружающих гор, поросших зелёной травой. Поднимающийся снизу дымок от костра, приглушённые расстоянием звуки ударов топора…

— Greece[124], — произнёс он вслух английское название этой страны. — Greece…

Оно тоже было мягким и нежным.

— Артурос! — послышался голос Сюзанны. — Come on![125]

Он встал. Не хотелось уходить с этого места, от этой тишины и воли. Теперь всё, что было окрест, не казалось ему сном. Наоборот, не реальным, тающим, как мираж, прошлым было то, что осталось в России.

Когда он спустился и шёл к костру, возле которого с разноцветными пластиковыми мисочками уже сидели Антонелла и Рафаэлла, издалека послышался шум автомашины. Ангелос посмотрел на дорогу, потом с недоумением взглянул на часы.

Из‑за откоса ущелья вынырнул белый автомобиль. Над лобовым стеклом виднелась табличка — «taxi».

Из машины в куртке с меховой оторочкой, в брюках, заправленных в высокие сапоги, вышла Лючия.

Кивнув собравшейся у костра семье, она быстро шла навстречу Артуру. Волосы её были растрёпаны, длинные чёрные пряди закрывали часть лица и плечо.

— Что случилось? — спросил он, тоже убыстряя шаг. Взмахом головы откинула волосы, схватила его под локоть, повела к такси. Губы её дрожали.

— Что случилось? Как ты здесь оказалась?

Лючия пропустила его на заднее сиденье, села рядом, захлопнула дверцу, что‑то сказала водителю. Тот развернул машину и они поехали к шоссе.

— Нехорошо. Даже не попрощались, — сказал Артур. Лючия требовательно взяла его руку, положила на своё колено, проговорила:

— Звонил Филипп. Ночью на нашем острове албанцы убили человека.

— Какие албанцы?

— Не знаю. Скучал обо мне? Нам нельзя быть не вместе. Когда Филипп позвонил, я спустилась к яхте, поплыла за тобой.

— Я видел тебя! Два раза видел яхту под парусом. Ты безумная женщина.

— Должен знать: зимой на этом острове только одно такси. И я увидела его, когда яхта подходила к пирсу. Машина мчалась вниз по изгибам шоссе.

— Тебе не было скучно, бамбино? Говори правду.

— Нет.

— А мне без тебя плохо. Не знала, что так может быть. Сюзанна для тебя красивая, она тебе понравилась?

— Лючия, ты безумна.

Шоссе неожиданно быстро кончилось. Машина уже сворачивала к набережной. Артур издали увидел пришвартованную рядом с катером Ангелоса яхту. Ветерок развевал на мачте над радаром синий с белым крестом греческий флаг.

Когда Лючия рассчиталась с водителем и они вышли, он с сожалением взглянул снизу вверх на ступенчатый город.

— I'm hungry.[126] А давай пообедаем где‑нибудь в этом вертикальном городе, в местном ресторанчике. Я угощаю.

— Нет. — Лючия влекла его к яхте.

— Стесняешься этой своей одежды? Почему не хочешь?

— Caro mio, ты знаешь, мне чужды условности. Любые. Хочу, чтоб мы, наконец, были двое. Если б ты знал, как я ненавидела этого таксиста. Мешал быть только с тобой.

Артур по узкому трапу поднялся на яхту, принял поданные снизу Лючией носовой и кормовой швартовы, а когда и она взбежала на борт, поднял с помощью маленькой лебёдки трап.

РОССИЯ

Блеклая, отцветшая женщина хватает меня за руки, прижимает их к своей груди, просит:

— Умоляю, найдите мне мою девочку! Не может быть, чтоб она умерла, пропала. Не может быть… Ночью совсем случайно узнала: эшелон с арестованными уходит от Пресненской пересылки. В шесть утра. Заперла дверь. Оставила спящего ребёнка. Ей тогда было полтора годика. Не помню, как доехала, пробилась, нашла эшелон на путях, чудом увидела мужа. В последний раз. Крикнул из зарешеченного окна вагона: «Купи мне чайник!» Господи, где ж я куплю ему чайник?! И опять чудо — конвойный солдат продал чайник. Свернула трубочкой оставшиеся деньги, всунула в носик, подала конвойному, чтоб передал. Подскочил офицер с овчаркой на поводке: «Записку передаёшь?!» Вырвал чайник. Меня арестовали. На шесть лет. А дома, запертый, спал ребёнок. Моя Наташенька…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Третий день валил снег. Ни неба, ни моря за окном не было видно. Только гудящая кутерьма белых хлопьев, гонимых северо–восточным ветром.

Непогода снова пришла с заснеженных просторов России. Оттуда на Салоники, на архипелаг Северные Спорады, на Пеллопонес циклон с громадной скоростью перемещал сплошной поток чреватых снежными зарядами туч.

Оторвавшись от своей рукописи, Артур Крамер стоял возле стеклянной двери на терраску, ждал, когда Лючия позовёт его завтракать. Тщился разглядеть у причала яхту, хотя бы концы её мачт. Трудно было поверить в то, что всего три дня назад он плыл под белыми парусами по синим, спокойным водам. Как всякое парусное судно, яхта шла беззвучно. Лишь позванивали под килем струи воды. Что‑то неземное было в этом одоленье пространства, словно намёк на иной способ передвижения — ангельский… Лючия поставила его у штурвала, а сама управляла шкотами. Посередине пути она позвала его вниз, в каюту. Артур увидел нечто вроде гостиной, отделанной красным деревом, спальню, камбуз с баром и холодильником. Здесь был даже душ, даже телефон, телевизор.

Лючия наскоро сделала бутерброды с сыром, открыла банку консервированных ананасов, достала из бара бутылку «Мартини», налила ему в бокал со льдом.

— Нас пока что не унесёт куда‑нибудь в Турцию? Или в Египет?

— Не будь в тревоге. Тут есть то, что в авиации зовут «автопилот». Я поставила по компасу.

— Ну и дела! А ведь здесь можно работать, писать…

— Бамбино, можно жить, путешествовать по всему миру. В центре Парижа на Сене, и в Лондоне, и в Барселоне имеются причалы. Ты подходишь, тебя подключают к электричеству, телефону, пресной воде, ко всем коммуникациям и можешь жить, сколько захочешь. Некоторые так живут годами, заводят на яхте собаку, цветы. Надоест — плывут в другие места. Им даже не нужен дом на берегу.

— Ну, это для очень богатых людей.

— А разве мы не такие? Мы такие. Если хочешь, весной, в мае, оставлю отель на Филиппа и Поппи, немножко научу тебя стать моряком. Мы пройдём через Гибралтар в Атлантику, поднимемся к северу, через Сену войдём в Париж. Ведь ты не был в Париже?

— Да кто меня пустит, с моим паспортом?

— Проблему надо решать. В Афинах. Звонила — Манолис ничего не сделал. На днях полетим вместе.

У меня там связи в парламенте. В других местах. Если б ты знал, в каком я была шоке, услышав, что албанцы убили на острове человека. — Лючия глянула в иллюминатор. — Идём наверх. Уже близко. Да, когда Артур поднялся на палубу, было уже близко. В стороне от пестроты города и гавани на фоне гор белела вилла Лючии.

— Что это там среди моря, слева? — он показал на далёкий заснеженный конус.

— Это видно только в такую погоду, как сейчас. Гора на острове Эвиа. Очень далеко.

Пока Лючия убирала паруса, включала двигатель, он стоял у штурвальчика, посматривал на приближающийся мыс, на виллу, и опять всё казалось сном. Таким же несбыточным, как возможность жить на яхте, плавая от страны к стране, от Барселоны к Парижу.

Она отстранила его от управления яхтой, сама взялась за штурвал.

— Если поплывём весной, где‑нибудь остановимся по пути?

— Конечно. В Неаполе, в Марселе. Где хочешь. Не будем никуда спешить. Можем оросить якорь. Плавать посередине моря. Ловить рыбу. — Не отпуская штурвальчика, поцеловала его и взмолилась: — Отойди от меня… Лучше возьми на корме канат. Будем причаливать.

А утром они проснулись в белом мире.

Вместе с этим беспрерывно падающим снегом на Артура снизошло спокойствие. Он вставал рано, шёл на кухню, выпивал чашку чая, брал с собой апельсин или яблоко, поднимался в свою комнату, открывал крышку секретера и садился работать.

Снег за окном создавал привычное ощущение зимы, как бы соединял с Россией, зыбко и чисто.

К одиннадцати часам Лючия звала вниз, на кухню, где был накрыт завтрак, или же, как она говорила, — ланч. Свежая после душа, с подобранными наверх волосами, одетая в меховую безрукавку поверх тонкой шифоновой блузки, она теперь не носила никаких украшений, кроме серебряного браслета с тремя дельфинчиками на левой руке.

— Знаешь, давно необходимо ехать к Филиппу — в отель и на ферму. Хочу это сделать вместе с тобой. Перед Афинами обязательно. Растает снег, и поедем.

— Как долго он может идти?

— В прошлом году в конце января шёл целую неделю. Люди в городе и в горах не могли идти по улице, ехать. Хлеб бросали с геликоптера. Кончилось электричество и телефон. Здесь это катастрофа.

На следующий вечер свет действительно погас. Прекратилась и телефонная связь.

«Хорош был бы я, если б жил теперь в доме Манолиса», — думал Артур, когда вечером вместе с Лючией рассматривал при свечах книги в шкафу и на полках её рабочего кабинета.

Его поразило обилие сочинений на русском языке. Здесь, на острове в Эгейском море, рядом с брошюрами Кропоткина и Бакунина, изданными ещё до революции, оказались «Вопросы ленинизма» Сталина и «Архипелаг ГУЛАГ», «Братья Карамазовы», красный том «Избранного» Владимира Маяковского, словари… Конечно, книг на итальянском было куда больше — труды Маркса, Грамши, речи Берлингуэра, переводы Сартра, «Доктор Живаго». Здесь же нашла место и его, Артура Крамера, синенькая книжечка.

Лючия стояла рядом с поднятым шандалом в руке. Ревниво следила за тем, как он переставляет книги, разглядывает корешки. Артур понимал: все это — её прошлое, её несбывшиеся надежды. Не хотел это прошлое ворошить. Но Лючия, поставив шандал с тремя горящими свечами на письменный стол, опустилась в кресло, сказала:

— Теперь благодаря вам на Западе совсем не читают книг. Почти ни у кого нет библиотек, ничего, кроме каталогов крупных фирм одежды и питания.

— Почему это благодаря нам?

— Один раз говорила тебе: предали мир, лишили его цели, веры в справедливость. Не знаю, зачем теперь держу эти книги. Снова читать не могу. Не поверишь, бамбино, не так давно, до тебя, открыла «Коммунистический манифест» и плакала. Ты не можешь понять.

— Могу, — Артур шагнул к ней, погладил по голове. Лючия откинула его руку.

— Нельзя было позволить Сталину делать фашизм вместо социализма. Теперь у вас как везде — безработные, проституция, мафия.

— Прости меня, — промолвил Артур. — Я все это тоже пережил, пока не понял: без Бога ничего доброго не построишь.

— Без Бога! А знаешь, такой философ Хайдеггер сказал: «Бог умер». Если был Гитлер — Бог умер. Если твоего священника убили — Бог умер; такого, как ты, хотят убить — Бог умер. Наши церкви на Западе стали пустой ритуал. Они спят. Не хочу даже говорить о религии. Ты, fanciullo, умный, а зачем ходишь в церковь, имеешь крест на груди?

Артур вздохнул.

— Бог за действия людей не отвечает. Странно — об этом не помнит никто, хотя в Библии сказано прямо: человек создан по образу и подобию Божьему, обладает свободой воли. Бог прислал нам Иисуса Христа… Вот горят свечи в шандале. А ты задумывалась, зачем горят свечи в церквах, в часовнях, зачем люди носят крест?

— Театр, — сказала Лючия. — Никогда не соглашусь быть марионеткой.

— Да. Для многих теперь — театр. А на самом деле, Лючия, девочка моя, когда Его распяли и римляне начали преследовать тех, кто понял, Кто есть Христос, в темноте подземелий, катакомб, пещер вместе собирались такие люди. Они зажигали свечи просто, чтоб не быть в темноте, а опознавая своих, тайно показывали друг другу спрятанные на груди крестики. Вот в память тех времён — свечи в церквах, крест на моей груди. И, конечно, прежде всего — в память Того, Кто был на нём распят. Но Он не погиб, не умер. Имей в виду — это Он зачем‑то привёл меня сюда на остров, соединил с тобой.

Лючия сидела, обхватив руками виски.

— Что касается моей России, — продолжал Артур, — она доверилась Марксу, Ленину, отвергла Бога. А Бог, об этом часто говорил мой духовный отец, если хочет наказать — лишает разума человека, страну.

Свечи догорали, потрескивали.

— Люди читают вместо Библии каталоги фирм. А что делать таким, как я? — Лючия подняла голову. — В этом обществе потребления у таких пропала цель жизни… Знаешь, даже хотела ехать на Кубу, к Фиделю Кастро… Теперь понял, как без радости жила до тебя? Ты мне стал и муж и бамбино. Кроме тебя нет цели.

— Так нельзя говорить. Знаешь что? Свечи догорели. У тебя есть другие? В гостиной? Хочешь, пойдём вниз? Ведь мы, по сути, ни разу ещё не говорили серьёзно.

— Разве? Даже когда молчим, даже когда я с тобой ночью, ты для меня — серьёзно. Разве не так?

Артур свёл её вниз по тёмной лестнице, усадил за стол в гостиной. Нашёл и зажёг свечи, сам соорудил ужин, сел напротив неё.

— Лючия! А куда девался ящик, который прислал Манолис? Мы выгрузили тогда его из багажника, даже не посмотрев, что там. Куда он делся?

— Я смотрела. Там коллекция. Двенадцать бутылок разного греческого вина. Белое и красное. Не хочу, чтоб ты был алкоголик.

— А ну‑ка, где эта коллекция? Я так и чувствовал, что там вино. В кладовке? Какое будем пробовать? Красное или белое? И учти, теперь я тоже ревную тебя — к Фиделю Кастро!

Артур принёс и откупорил бутылку красного, густого, как кровь, «Монтенеро». Наполняя бокал Лючии, пролил вино на скатерть и лишь теперь осознал, что волнуется. Что наступил момент, когда она отворена настежь. Исчезла командирская манера держаться, и он сможет разделить с ней то сокровенное, чем живёт, о чём пишет, что имеет прямое отношение к его личному открытию Бога, присутствия на земле Иисуса Христа.

Будучи в глазах Лючии ребёнком, бамбино, он говорил с ней как с девочкой. Артур ждал, что она станет спорить, возражать, выискивать в его доводах противоречия, приводить контраргументы. Но Лючия, подперев рукой подбородок, внимательно, как школьница, слушала, ни разу не перебила.

— Тебе пока все понятно? Согласна? Вопросов нет?

— Говори, — просила Лючия. — Говори ещё.

Обескураженный отсутствием отпора, он продолжал делиться с ней собственными свидетельствами присутствия Бога. Рассказывал о тех случаях, когда на его, Артура, глазах нарушалась физическая структура мира, происходило чудо.

— Существует методика, серия долгих упражнений. В сущности, они есть новый способ жизни. Научаешься новому восприятию земли, космоса, людей, растений. Начинаешь видеть невидимое. В человеке разворачиваются скрытые возможности. Он не думает о том, что надо быть хорошим, как того требуют церковные установления, он просто становится любовью. Понимаешь? Бескорыстной любовью ко всему. И тогда он может творить то, что люди называют «чудесами».

— Лечить людей, как ты? — единственный раз переспросила Лючия.

— Лечить. И многое другое. Сейчас везде, во всех странах поднялась волна интереса к этой проблеме. Да, мир зашёл в тупик. Человек, если он человек, не может жить только ради потребления. Этот тупик, как плотина, куда упёрлась река жизни человеческого рода. Ты не одна, в ком есть понимание, что деньги, богатство не дают счастья… Напор этой реки будет становиться все сильнее. В конце концов он прорвёт плотину. Качественно мир станет иным. Это будет духовная революция. Обо всём этом ты могла бы догадаться, читая мою книгу. Об этом я пишу сейчас, здесь, в твоём доме. Благодаря тебе. — Он допил бокал, взглянул на Лючию.

— Ты встаёшь как чайка, — сказала она. — Рано работаешь. А на часах — ночь. Потому иди быстро спать.

…Даже теперь, утром, стоя у стеклянной двери терраски, за которой валил снегопад, Артур Крамер продолжал испытывать чувство изумления. «Все‑таки человек непредсказуем, это — тайна, — думал он. — Мне её, наверное, никогда не постичь».

Минувшей ночью он проснулся от того, что распущенные волосы Лючии мягкой волной лились то на лицо, то на грудь. И снова не стало границы между телами, не было ощущения греха…

Потом, перед тем как уйти в свою спальню, она вдруг шепнула:

— Пойдёшь в церковь, пойду с тобой.

Артур не ожидал столь лёгкой победы. Казалось невероятным, что Лючия может так быстро перемениться. И теперь он с волнением жаждал, чтобы скорее наступил тот момент, когда она откроет дверь, как обычно, позовёт на ланч и он встретится с ней — с новым человеком.

Только Артур хотел вернуться к секретеру, как до его слуха донёсся грохот, вскрик. Он выбежал из комнаты в темноту коридорчика, различил внизу у последних ступенек, Лючию.

Стараясь подавить стон, она лежала в кимоно среди осколков посуды. Рядом валялся опрокинутый джезвей, поднос.

— Споткнулась? Обожглась? — догадался Артур. — Обними одной рукой за шею. Крепче. Другой, если можешь, держись за перила.

Она была большая, тяжёлая. Артур дотащил её до ближайшей — своей комнаты. Уложил на постель.

— Где обожглась?

Закусив нижнюю губу, Лючия показала на лодыжку левой ноги. Артур осторожно снял чулок, покрытый внизу налипшей коростой ещё горячей кофейной гущи, увидел обширное багровое пятно, обнимающее лодыжку.

— Есть марганцовка, стрептоцид?

— Что это? Не держу в доме лекарств. Хотела тебе ланч в комнату, чтоб мог работать…

Артур бросился к стеклянной двери на терраску, распахнул её. Метель прекратилась. Он сгрёб со столика пригоршню чистейшего снега. Возвращаясь к Лючии, мимоходом вспомнил об Аргиро: как она там?

— Терпи. — Он наложил снег на обожжённое место. Примотал сверху чулком. — Когда растает, полечу. Всё равно придётся лежать день–другой.

Он сел рядом на краю постели, гладил её побледневшее лицо, на котором ещё ярче выделились чёрные сверкающие глаза. Губы вздрагивали.

— Тебя знобит, холодно?

— Если можно, убери там, на лестнице. Прости меня.

Артур осторожно вытянул из‑под Лючии одеяло, накрыл её так, чтобы обмотанная лодыжка осталась снаружи, вышел и, спустившись в потёмках по ступенькам, стал подбирать на поднос осколки чашек, блюдец, чайные ложки, джезвей, опрокинутую сахарницу, кусочки хлеба и нарезанного сыра. Потом зашёл в ванную, вымыл руки, взял с собой чистое сухое полотенце.

Когда вернулся в комнату, за окном под голубым небом, как ни в чём не бывало, нежилось море. И только словно снежные скульптуры слепили яхта, причал, оконечность мыса.

Ему показалось, что Лючия заснула. Простыня под её лодыжкой потемнела от растаявшего снега.

— Я не сплю, — сказала Лючия. — Я как дома в Милане, когда была жива мама моей мамы.

— Бабушка, — подсказал Артур, присаживаясь у неё в ногах и разматывая намокший чулок. — Да. Бабушка.

Он тщательно просушил чистым полотенцем лодыжку, положил себе на колено. Поднял ладонь левой руки. Включился. И начал медленными, гладящими движениями водить этой ладонью над обожжённым местом.

Лючия приподнялась. Следила за его действиями.

— Ляг. Расслабься.

Она опустила голову на подушку.

— Говорить можно?

— Нет.

— Стал чужой. Непохожий на себя.

— Нельзя говорить. Мешаешь.

Он по опыту знал: клетки человеческого тела обладают сознанием. Мысленно разговаривал с ними. Вместе со льющейся из ладони энергией передавал информацию, просил, чтобы ткани восстановились, поражённое место закрылось новой кожей, такой же гладкой, бархатистой… Он говорил бы с этими клетками вслух, если б не боялся показаться в глазах ..Лючии каким‑нибудь колдуном.

— Ты знаешь «Отче наш»? То, как обращался Иисус Христос к Отцу, единственную молитву, которую Он оставил нам, людям?

— Да. Должно быть, — неуверенно отозвалась Лючия.

— Я буду молиться по–русски, ты по–своему. Проси Бога об исцелении. Не механически. Всем сердцем. — Артур перекрестился. — Отче наш, иже еси на небесех…

— Падре ностро, — не сводя с него глаз, тихо произнесла Лючия. — Ке сей ней чели…

К утру следующего дня даже следа ожога не стало видно. Правда, новая кожица была слишком нежна, и Артур упросил Лючию ещё сутки не выходить, не надевать обувь. Дал ей собственную пару шерстяных носков, купленных ещё в Москве на Тишинском рынке.

Солнце весело растапливало снег. С крыши, террас лились ручьи искрящейся воды.

Вечером включилось электричество, ожил телефон. Пришлось перейти в кабинет. Звонили Филипп и Поппи: беспокоились о том, как на вилле пережили непогоду. Лючия договорилась, что завтра днём приедет к ним с Артуром. Звонила Маго. Первым делом она сообщила, что полиция задержала в гавани двух молодых албанцев, ограбивших и убивших какого‑то англичанина, который в одиночестве жил на юго–западном берегу острова. Потом стала просить, чтоб Артур полечил родственников Фанасиса — мужа, жену и их дочь, специально для встречи с ним прибывших на два дня из Салоников и завтра отбывающих морем обратно.

Артур согласился.

Тотчас позвонил морячок Янис. Тоже с просьбой — посмотреть его отца Косту. Того мучили боли в животе. Артур велел привести больного в дом Манолиса завтра утром, к одиннадцати часам.

Едва успел он положить трубку, как снова раздался звонок.

Лючия сидела, забравшись с ногами на диванчик, прикрытая пледом. Торшер освещал её мрачнеющее лицо.

— Накопилось. За эти дни, пока не работал телефон, — как бы извиняясь, сказал Артур.

Звонил Ангелос. После поездки простудилась младшая дочь Рафаэлла. Артур записал адрес, пообещал зайти завтра к девяти утра. Попросил пока что не давать девочке никакой еды, ничего, кроме питья.

— Катастрофа. Мы пропадём, — сказала Лючия. — Не идут в госпиталь, не зовут врачей. Экономят из‑за тебя, русского, что лечит без денег.

— Надо говорить не «из‑за тебя», а «на тебе». Во–вторых, я не русский. Я еврей.

— Давно знаю. Артур Крамер не русское имя. Но ты — русский! Только у вас в России такие, как в книгах Достоевского.

— Почему же? Мои учителя тоже лечили бескорыстно, никому не отказывали.

— Это кто они?

— Христос и апостолы, Лючия. Видишь ли, люди читают Библию, другие священные книги, со многим даже соглашаются, но ежедневно, в жизни не следуют ничему из того, о чём прочли. В этом вся беда.

— Но зачем назначил так рано? Утром должен работать.

— Кто знает, что важнее… Утром, когда встаёт солнце, до двенадцати часов, и во мне прибавляется сил. Лучшее время для творчества, для целительства. Больше всего люблю рассвет, утро. Каждый раз боюсь проспать.

— А я? Мою ногу больше не надо лечить? Смотри мою ногу!

Артур отошёл от письменного стола с телефоном, присел на диванчик.

— Ну, пожалуйста, не ревнуй меня к больным.

— Снимай носки. Твои носки колючие. Он снял один носок, другой.

— Целуй! — командовала Лючия. — Выше. Артур осторожно поцеловал то место, где был ожог, поцеловал колено.

— Мой, — прошептала Лючия, отбрасывая плед.

…Мокрый город сверкал под лучами утреннего солнца. Сверкал асфальт шоссе, сверкала листва вечнозелёных кустов и деревьев. Улицы то поднимались, то круто уходили вниз, зажатые с двух сторон сплошными линиями домов. На красных черепичных крышах кое–где ещё дотаивал снег.

Побывав у Ангелоса с Сюзанной и полечив простуженную Рафаэллу, Артур шёл в распахнутой куртке, шёл новым, незнакомым путём к дому Манолиса.

Теперь он знал: здесь невозможно заблудиться. Все улицы в конце концов приводят вниз, к набережной. Порой с крутизны спусков она становилась видна рядом с гаванью, усеянной кораблями.

Он шёл из солнца в тень и снова в солнце мимо подъездов с мраморными ступенями, мимо лавки жестянщика, где у входа были напоказ выставлены коленчатые водосточные трубы, мимо таверны с названием «Адмирал Бенбоу», мимо висящих под тенью длинного навеса разделанных бараньих туш, мимо мокрых пальм, за которыми белел отель «Франция».

Вдруг о его лицо ударилась пчела, ещё бестолковая, не сознающая спросонья, куда летит. «Господи! — подумал Артур. — Видимо, начинается средиземноморская весна».

Пройдя ещё один квартал, он услышал:

— Ясос, русос! Октопус фишинг?

Артур огляделся и увидел машущего ему из проулка старика Панайотиса. Хозяин магазинчика разгружал с тележки, в которую был впряжён ослик, ящики с пластиковыми бутылками апельсинового сока.

— Ясос! — обрадовался Артур.

Панайотис зазывал внутрь лавки, показывал жестами, что хочет чем‑то угостить, и Артуру хотелось побыть со стариком, но постучав по циферблату ручных часов, он объяснил, что торопится.

Тогда Панайотис сам подошёл к нему, вытащил из кармана стодрахмовую монету. Криво улыбаясь, изобразил, что однажды обманул, обсчитал.

Артур взял её, поклонился старику и пошёл дальше. Подумал — вернулась денежка, кинутая в копилку шаловливой Уранией…

Дом Манолиса был в двух шагах. Привычно просунув руку в решётчатое отверстие, Артур дёрнул за толстую проволоку, отворил калитку. И тут, стоя у двери нижней комнаты, обнаружил, что забыл в секретере на вилле ключи. С минуты на минуту должны были явиться больные.

Часть узкого дворика, залитая солнцем, просохла. Мандариновое дерево лаково блистало зелёной листвой. Другая же часть двора, загороженная от света громоздящимися по откосу горы домами, лежала в глубокой тени.

Родственники Фанасиса, прибывшие из Салоник, и Янис с отцом пришли почему‑то одновременно.

Артур извинился:

— I'm sorry. The house is locked[127], — сказал он пришедшим и, подводя по очереди каждого к мандариновому дереву, принялся за дело.

Родственники Фанасиса — мать и некрасивая, пухленькая дочь оказались практически здоровы, ни на что не жаловались, и прибыли сюда по призыву суетной Маго, чтобы провериться на всякий случай.

Глава же семьи — тучный господин с тенью непроходящей заботы на лице — серьёзно страдал гипертонией.

Артур показал на затылок пациента, спросил:

— Pain?[128] Ponaj?[129]

Господин уныло кивнул.

Делая пассы сверху вниз по ауре, Артур мысленно заложил программу: нижнее давление — 90, верхнее — 120. Потом поставил пациента спиной к себе, попросил снять пальто, перекинул через ветку дерева и положил обе свои ладони под свитер на область почек. Затем окутал тело пациента защитной аурой, как коконом, перекрестил. Снова показал на затылок, спросил:

— Pain?

— I feel no pain[130]. — Тучный господин прислушался к себе. — No pain.

Артуру хотелось дать ему кое–какие рекомендации, и он пожалел, что рядом нет переводчика, нет Лючии.

Он готов был подозвать следующего пациента — морячок Янис уже подталкивал вперёд своего отца. Но господин из Салоник потащил Артура в укромный угол за мандариновое дерево.

— I have six daughter s more. Very nice and plump, — угрюмо втолковывал он. — It's high time for them to be off married…[131]

Артур сначала ничего не понял. Но многодетный отец столь выразительно показывал шесть пальцев, обрисовывал в воздухе пышные формы своих перезрелых дочерей, что, наконец, сообразив в чём дело, Артур опешил. Ему ничего не оставалось, как поднять вверх руку, посоветовать молиться Богу.

В этот миг он замер от ужаса. С балконов, террас, лестниц, из раскрытых окон громоздящихся сверху домов сюда, вниз, смотрели люди.

Артур огляделся. Попросил Яниса подвести отца в другой угол двора, откуда их не было бы видно. Он занимался с этим старым, жилистым человеком, увидел у него язву задней стенки желудка. В таких случаях он давал больным насыщенную определённой информацией воду. Но где её сейчас было взять? Да и не мог он по–настоящему сосредоточиться. Десятки и десятки людей продолжали смотреть сверху. Янис и господин из Салоников с женой и дочерью таращились, стоя у открытой калитки. В какой‑то момент Артуру показалось: мимо по улице прошла Мария…

— Some other time, — сказал он, подозвав Яниса. — Some other time.[132]

Артур выпроводил больных и, едва они скрылись, пошёл вниз к набережной, чтоб по пути на виллу выпить чашку кофе в баре у Дмитроса.

Все столики возле бара были заняты. Как всегда, здесь блаженствовали зимующие на острове иностранцы. Слышалась английская и немецкая речь.

Увидев Артура, Дмитрос крикнул:

— Ясос! Момент!

И через минуту вынес на тротуар столик, стул. Потом принёс на подносе чашку кофе, воду и высокий бокал джина с тоником.

— How are you, Arturos?[133] — спросил он, дружелюбно улыбаясь.

— I am OK. Thank you[134], — ответил тот и почувствовал, что устал. Вспомнилось, как пятнадцать лет назад лечил больных в грузинской деревне на глазах множества людей…

Только успел Артур отпить глоток кофе, Дмитрос снова возник в раскрытой двери бара.

— Mr. Arturos! Telephone! Конечно же, звонила Лючия.

— Tezzoro, один час дня! Где ты был? Я телефонировала в дом Манолиса. Ты помнишь? Мы едем к Филиппу?

— Буду дома минут через тридцать–сорок.

— Никуда не иди. Приеду за тобой.

— Хорошо. Только надень что‑нибудь, чтоб не натирало ногу.

Дмитрос взял у него трубку и, опуская её на висящий у стойки телефонный аппарат, заговорщически подмигнул, сказал по–русски:

— Девочка, иди сюда…

Артур поневоле улыбнулся, вышел на улицу к своему столику.

По набережной грохотали тележки. Рыбаки с мотоботов подвозили к рыбному рынку плоские ящики. Во льду сверкала чешуя свежевыловленных рыб. Быстрые тени пролетающих чаек падали то на столик, то на лицо. Было слышно, как в гавани диспетчер объясняется в мегафон с капитаном какого‑то судна.

Вокруг за столиками иностранцы разговаривали, сколько понял Артур, все о том же англичанине, убитом двумя албанцами. Погибшего англичанина он не знал, а этих парней знал, видел, и теперь испытывал боль, саднящее чувство вины. В ушах ещё звучал голос младшего, то как он крикнул: «Владимир Ильич Ленин!»

И опять все, чуть не разинув рты, глазели, как он садился в машину подъехавшей Лючии. «Теперь будет свежая тема для пересудов», — подумал Артур, в то время как она хозяйским жестом положила его ладонь на своё колено.

Минут сорок они ехали по горному шоссе, то удаляясь от моря, то приближаясь к нему.

— Голодный? — спросила Лючия. — Филипп и Поппи приготовили нам большой обед.

— А кто этот мальчик? Как его? Микаэл. Где его родители?

— В Монсе, в Бельгии. Там все нехорошо. Отец алкоголик, мать лечится у психиатра. В прошлом году Филипп забрал его сюда. Это тоже нехорошо. Учится дома. Растёт без детей. Иногда оставляют у меня. Как маленький старый человек.

— Кто они тебе, Филипп и Поппи?

— Я им плачу, они мне служат. Много работы, особенно с апреля до сентября. На сезон приходится нанимать ещё восемнадцать — горничные, электрик, повара, садовник. В сезон отель полностью занят. Сто апартаментов.

— Интересно, сколько надо платить за одни сутки?

— Самый дешёвый апартамент — пятьдесят долларов.

Лючия свернула налево. Машина с выключенным двигателем беззвучно съехала по пологому спуску к обрамлённому живописными скалами заливу.

Сахарно–белое сооружение причудливой архитектуры — с арками, колоннами, длинными лоджиями — поднималось от расположенного у подножья парка с бассейном почти до самой вершины горы.

Лючия снова включила двигатель. Они медленно ехали над пляжем по аллее мимо пальм и кипарисов. Издали стало видно, что в конце её у деревянного домика встречает все семейство — Филипп, Поппи и Микаэл.

— Как называется отель? — спросил Артур. — ”Дольче вита»?

— Нет, — улыбнулась Лючия. — «View of the sea», на твоём языке это, может быть, будет «Вид на море». Он приносит больше миллиона долларов за сезон. Поэтому не приходится брать основной капитал в банке. А там идут проценты. Теперь понимаешь, caro mio, почему ты и я всегда богаты? Надо быстро лететь в Афины, что‑то делать с твоим паспортом, в мае поплывём на яхте в Париж. Или — куда захочешь.

После действительно обильного обеда, в конце которого на десерт были поданы зимние груши и свежая клубника из Африки, Лючия с Филиппом направились в административный отсек отеля заняться бумагами. Лючия всячески настаивала, чтобы и Артур был с ними, хотела постепенно подключать его к ведению дел.

Он наотрез отказался.

— Ты ведь знаешь, почти не понимаю английского, тем более — греческого. Что я пойму в этих бумагах? И пошёл с Поппи и Микаэлом мимо длинной веранды под навесом, забитой высокими штабелями столиков и стульев. Летом в хорошую погоду здесь кормили постояльцев. Поппи углядела, что после недавнего снегопада навес в одном углу просел, извинилась, побежала в отель к Лючии.

Микаэл куда‑то звал, манил. Артур подчинился, свернул с выложенной плитами дорожки, и они пошли по зелёной траве.

Вершины гор истаивали в синеве неба, слепило море, впереди по каменистому плато человек с посохом гнал стадо белых коз к ферме, окружённой загоном из жердей. И вновь волна нежности поднялась в Артуре. «Greece, — прошептал он. — Greece…»

Микаэл вопросительно взглянул снизу вверх маленькими глазками. Артур погладил его по макушке. Пастух поднял руку с посохом, крикнул:

— Ясос, русос!

— Ясос, — поклонился Артур.

«Господи, Господи мой, Иисус Христос, — молился он, пока пастух загонял стадо в раскрытые ворота фермы. — Зачем Ты сделал так, что меня знают уже на всём острове? Зачем этот отель? Неужели Тебе на самом деле угодно, чтоб я остался здесь, владел всем этим?.. А может, показываешь мне то, к чему нельзя стремиться?»

Микаэл манил войти внутрь. Артур шагнул за ним из ослепительного света дня в сумрак помещения, где под потолком тускло горело электричество. Увидел отдельный загон, в котором расхаживали два павлина — роскошный самец и самка.

Довольный произведённым впечатлением, Микаэл протянул к Артуру ладонь. Тот не сразу сообразил смысл этого жеста. А когда понял и положил в ладонь пятидесятидрахмовую монету, настроение его испортилось.

Вечером, возвращаясь с Лючией на виллу, он смотрел на мелькающие за окнами «фиата» горы, заливы, заколоченные таверны, запертые отели и думал о том, что всё это, конечно, расценено, измерено в долларах. И, может быть, только заблиставшие в небе созвездия пока ещё никому не принадлежат. Кроме Бога.

— Помнишь, говорила, хочешь пойти со мной в церковь? Завтра воскресенье.

Лючия кивнула.

…Утром Артур еле её добудился. Она долго мылась в ванной, долго собиралась. По дороге в город остановилась у бензоколонки, чтобы заправить машину. Когда выехали из путаницы узких улиц на солнечную площадь над морем, где высилась церковь, служба уже началась.

Войдя в храм, Артур и Лючия остановились посреди прохода. Мужчины стояли справа, женщины слева. Белые клубы ладана, прорезаемые солнечными лучами, поднимались к верхним окнам.

Разряженные горожане исподволь оглядывались на прибывших. Даже патер Йоргас, нараспев читавший молитву у открытых царских врат, на миг запнулся.

— Иди туда, где женщины, я пойду направо, — шепнул Артур. Но Лючия крепко, как за спасательный круг, держалась за его локоть.

Артур различил среди молящихся Марию, Маго, Сюзанну с обеими девочками, продавщицу из ювелирного магазина — Элефтерию. На другой стороне виднелась красная куртка Яниса, чуть ближе к алтарю стоял Ангелос.

Артур обрадовался тому, что Рафаэлла выздоровела. Постепенно он отдал себе отчёт в том, что примерно тридцать–тридцать пять молящихся здесь — его бывшие пациенты.

К концу литургии патер Йоргас, как уже было однажды, подослал к Артуру мальчика–служку в зелёном стихаре, и Артур вслед за немногочисленными причастниками вкусил тела и крови Господней.

Перед поездкой в церковь ему пришло в голову взять с собой фотографию своего духовного отца. Когда служба кончилась и священник вместе с паствой вышел на площадь, Артур объяснил Лючии, что хотел бы рассказать патеру об убитом, попросить, чтобы и он молился за него.

Лючия с нескрываемым неудовольствием все‑таки согласилась быть переводчиком.

Дождавшись, когда патер Йоргас кончит беседовать с прихожанами, Артур подошёл, поклонился, вынул из внутреннего кармана куртки фотографию, подал. Лючия переводила на греческий его скорбный рассказ.

Патер Йоргас равнодушно кивал, рассматривал фото, почему‑то улыбался и в конце концов, возвращая фотографию, произнёс только одну фразу. Лючия помедлила. Но все‑таки перевела:

— В мире каждый день кого‑нибудь убивают.

РОССИЯ

Над пыльной деревенской улицей проступает луна.

Сидим на завалинке с Евдокией Ивановной. Она только что пригнала корову с пастбища, подоила в хлеву.

— А вот что хочу тебя спросить, — говорит Евдокия Ивановна. — Не заметил, чего со временем делается? Время короче стало.

— Это как?

— Просто. Все часы как были так и остались. Только каждый маленький сделался. Не успеешь утром проснуться, туда–сюда, а уж вечер наступил. Что ни год, что ни день — все короче да короче. Раньше, бывало, столько дел за день переделаешь, а нынче… — она вытирает руки о передник.

— Евдокия Ивановна, возраст у вас такой. Меньше сил, меньше успеваете. Вот и все.

— Нет. Не понял ты. Я не про это. Про это и сама думала. Нет! Ужимается время. Спроси кого хошь. Купишь численник, календарь, оторвёшь первый листок в январе, глядь — уж Пасха, за ней Покров. И год кончился. Так раньше никогда не бывало. Никакие старые люди такого не примечали. А теперь — все говорят. Я, может, не доживу–ты увидишь. Сожмётся время. Не станет его вовсе.

— И что будет?

— Будет, как Христос говорил, Страшный суд. Над чашей Россией, над всей землёй. За всё, что набезобразили, за кровь пролитую. Иль не веришь Христу?.. Идём, молочка дам, пока тёплое, парное.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Отсюда, с балкона восемнадцатого этажа отеля «Президент», греческая столица была видна до горизонта, окаймлённого синеватыми горами.

Над морем малоэтажных кварталов с красными крышами взмывали в утреннее небо стаи голубей. Даже сквозь гул автотранспорта слышалось весеннее воркование горлиц.

Артур Крамер вернулся в теплынь номера, закрыл за собой балконную дверь, прошёл через большую гостиную мимо никелированного столика на колёсах, где вокруг кофейника громоздились чашки и тарелки с остатками завтрака. В неприбранной спальне снял с плечиков в шкафу и надел свою синюю куртку.

После вчерашнего инцидента в Дельфах одна из кнопок отлетела. Теперь куртку невозможно было плотно застегнуть. И Артур решил, пока не вернулась Лючия, найти какую‑нибудь мастерскую, где ему поставили бы новую кнопку. Заперев номер и входя в лифт, он подумал о том, что на самом деле кнопка только повод в одиночестве пройтись по Афинам. Без машины. Без Манолиса. Без Лючии. Без её многочисленных знакомых.

В гулком вестибюле, уставленном по краям чёрными диванами, столиками и растениями в кадках, он отдал ключ портье, через вращающуюся дверь вышел наружу.

Вчера вечером, когда водитель экскурсионного автобуса довёз Артура до отеля и он поднялся в номер, Лючия непостижимым образом сразу поняла: что‑то произошло, углядела и отсутствие кнопки.

— Завтра купим новую, другую куртку. А хочешь английский плащ для зимы с меховой пристёжкой? Что с тобой было? Рука поцарапана. Должен беречь свои руки.

— Зацепился за куст, — сказал Артур. Перед сном, стоя под душем в ванной, обнаружил синяк на предплечье, кровоподтёк на локте.

Предплечье побаливало и теперь. «Хорошо, голову не свернул, — подумал Артур. — С другой стороны, мог быть редкий, даже изысканный финал — смерть на Парнасе».

Ремонтных мастерских на этой бесконечной улице не было. Только большие магазины с зажатыми между ними ресторанчиками и кафе.

— Excuse me, where may I repair this thing?[135] — обратился Артур к идущей навстречу одетой во все чёрное пожилой женщине и показал ей то место на куртке, где отлетела кнопка.

Женщина шарахнулась в сторону.

Он прошёл ещё несколько шагов. Увидел элегантную даму в широкополой шляпе, обратился к ней с тем же вопросом. И получил тот же эффект. Она побежала от него по тротуару.

«Может, не понимают моего английского? — подумал Артур. — Или видят во мне уличного волокиту, сексуального маньяка?» Впору было махнуть рукой на проблему куртки. В конце концов, здесь, как правило, когда портилась какая‑нибудь мелочь, выбрасывали всю вещь, покупали новую. Все это было тем более смешно, если вспомнить о миллионах долларов…

«А, собственно говоря, какое я имею на них право? — не в первый раз подумал он, сворачивая на перекрёстке в солнечный проулок. — Неужели у меня хватит бессовестности блаженствовать на средства Лючии? Господи, ведь сейчас она с Манолисом хлопочет в Пирее о моём паспорте, продлении визы…»

В то утро, когда прилетели в Афины, их встретил Манолис. По выходе из аэропорта протянул Лючии ключи от своей чёрной «тойоты». Сел в другую машину с водителем, сопроводил до отеля «Президент», дождался, пока они благополучно вселятся в заранее заказанный номер, и тут же отбыл, сказав, что тоже подъедет к полицейскому управлению Пирея с паспортом Артура. Точно так же, как и хозяин бара Дмитрос, улучил момент, кивнул на Лючию, показал большой палец.

И вправду, Лючия здесь, в Афинах, выглядела моложе, собранней, чем на острове. Единственное, о чём подумал тогда Артур: касается ли этот тайный знак восхищения самой Лючии или того, что она богата?.. Но и Манолис — владелец фрахтового дела — тоже был миллионером. Никогда в жизни Артур не предполагал, что ему доведётся водить компанию с такого рода людьми.

Эти размышления прервались, когда он увидел на стене одного из домов намалёванную чёрной краской свастику. Она была перечёркнута красным серпом и молотом. Артур вспомнил, как Лючия ещё в прошлом месяце, в январе, упрекая его, сказала: «Теперь, после распада Советского Союза, фашисты подняли голову». Она вернулась к этой теме и совсем недавно, после того как они вернулись домой из храма. «Вот тебе патер Йоргас… Ты хотел, чтоб я была в церкви? Была с тобой в церкви. Видел его реакцию на твой рассказ об убитом священнике? Если придут фашисты, он будет так же получать деньги в банке, улыбаться и быть всем доволен. Если патер Йоргас такой — не верю в твоего Христа, в другую жизнь на небе».

«Посмотрим. Никто из нас ещё ни разу не умирал», — только и смог ответить Артур. Он был в отчаянии. Но спорить не стал. Нельзя никого насильно загонять в Царство небесное.

Вдруг за маленькой витриной он разглядел стойку с наваленной на ней грудой одежды, парня у швейной машинки. Артур открыл дверь, робко спросил:

— May I repair this thing?

Парень попросил снять куртку, глянул на то место, где раньше была кнопка.

— No problem, — сказал он, указывая на единственный стул перед стойкой. — One moment.[136]

Артур сел, довольный тем, что сам, без посторонней помощи все‑таки нашёл в Афинах мастерскую. Замашки состоятельных людей, выбрасывающих в сущности целые вещи, были ему отвратны. Он вообще с трудом расставался с тем, что ему добросовестно послужило, будь то хоть старая куртка, хоть помазок для бритья.

Только мастер принялся искать в одной из картонных коробок подходящую кнопку, как начал трезвонить телефон, стали приходить за своими вещами заказчики. Артур подал мастеру успокоительный знак — мол, я не спешу.

За витриной по солнечному тротуару шли прохожие. Даже здесь, внутри мастерской, было слышно оглушительное чириканье воробьёв.

…После того, как позавчера в полицейском управлении Пирея Артур вместе с Лючией и Манолисом без толку протолкался полдня, переходя из кабинета в кабинет мимо каких‑то зарёванных женщин, одиноких и грустных негров, после того, как полицейские чины обратили внимание на то, что трёхнедельная виза в его паспорте давно просрочена, было решено идти к самому высокому начальнику, который должен был появиться на службе лишь через день.

Впервые всплыло то, о чём он с Лючией ни разу не говорил. Как о чём‑то само собой разумеющемся, зашла речь о том, что они должны пожениться и тогда трудности с получением греческого гражданства, греческого паспорта отпадут. Но немедленно сделать этого оказалось нельзя. Так как выяснилось — Лючия до сих пор не разведена со своим бывшим мужем, пребывающим в Соединённых Штатах.

— Moment! Moment! — мастер, отделавшись от очередного клиента, продемонстрировал Артуру найденную наконец подходящую кнопку.

И тут на улице за витриной возник старый человек. В старом плаще, мятой кепке, медленно переставляя ноги, он вошёл в мастерскую, медленно поворачивая голову, оглядел Артура, мастера. Поздоровался.

Мастер пренебрежительно кивнул, занялся курткой.

Одутловатое лицо старика было покрыто пухом, плохо выбрито. Стало ясно, что этому бедняге некуда себя деть, что он живёт неподалёку, обходит по утрам те места, где можно было бы присесть, поговорить, хоть как‑то развеять одиночество, смертную тоску.

— Sit down, please[137], — сказал Артур, уступая ему стул. Старик сел, пожевал губами, спросил:

— American? English?[138]

— No. I am from Russia.[139]

Старик выпучил глаза.

— Из России?! Тогда какого хрена говоришь по–английски?! — заорал он на чистом русском языке. — Где живёшь? В Москве? На какой улице? Красноармейской? Знаю — между Динамо и Аэропортом!

И вся энергия из него вышла. Он сидел, закрыв морщинистые веки. Мастер, с удивлением выслушавший этот диалог, протянул Артуру куртку с поставленной кнопкой.

— How much is it?[140]

— One hundred drahms.[141]

Это было относительно недорого. Артур уже готов был отдать деньги, как старик открыл глаза.

— Дай ему не сто, а двести. Потому что он хороший парень. Имеет совесть.

Мастер улыбался. Не понимая русского, он глядел то на старика, то на Артура. Артур вручил ему двести драхм.

Старик оживился. И пока Артур надевал куртку, сообщил:

— После Гитлера у нас была своя война. Мы хотели сделать здесь в Греции коммунизм. Когда нас разбили, я бежал в Советский Союз. Долго жил в Самарканде, потом в Москве, на Третьей Тверской–Ямской.

— Значит, земляк! — сказал Артур.

— Земляк‑то земляк, — проговорил старик. И добавил: — Как хорошо, что мы тогда не победили…

Выйдя на улицу и застёгиваясь на все кнопки, Артур увидел сквозь стекло: старик встал, забирает у мастера одну из стодрахмовых купюр.

Единственное, о чём пожалел Артур, это о том, что не узнал имени хитроумного старика. Ему захотелось помолиться об этом человеке, чья жизнь могла вот–вот угаснуть. «Тоже, как и те двое албанцев — жертва истории», — подумал он.

Артур шёл куда глаза глядят, не мог прийти в себя от фразы, которую услышал от старика. Ещё никогда не сталкивался он с человеком, радующимся своему поражению. И опять на двери фруктовой лавки увидел чёрную свастику. В этот раз она была намалёвана поверх шестиконечной еврейской звезды Давида. А ещё через квартал на гофрированных воротах гаража заметил все три знака. Перечёркивая друг друга, свастика, серп и молот и шестиконечная звезда вели между собой беспощадную войну…

Он вышел на небольшую круглую площадь со сквером посередине. Толстые ветви каштанов на фоне голубого неба были напряжены, казалось, готовы вот–вот брызнуть листвой, хоть утро стояло прохладное.

На углу, повторяя полукруг площади, слепило отражённым от стеклянных стен солнечным светом большое кафе. Артур шагнул внутрь, нашёл свободный столик, заказал чашку «кофе эллинико». До возвращения в отель, куда Лючия должна была приехать с новостями из Пирея, оставалось около двух часов.

Может быть, сейчас, в эти минуты, решалась его судьба, а он, Артур Крамер, безучастно сидел здесь среди множества пожилых людей, видимо, пенсионеров, наслаждающихся утром ранней весны. В кафе было тепло, пахло то кофе, то горячим шоколадом. Официанты пробегали между столиков с чёрными подносами, уставленными дымящимися белыми чашками.

Артур расстегнул кнопки на куртке. Отпил кофе из чашки. После двух суток, прошедших с момента прибытия в Афины, он был рад этой паузе, точке покоя.

… В первый день, когда выяснилось, что продлить визу не так просто, что нужно дожидаться главного начальника и что Лючии ещё предстоит развод, они, возвращаясь на «тойоте» из Пирея в Афины, подъехали к Акрополю.

Сейчас, будучи наедине с собой, Артур мог отдать себе отчёт в том, что штурмуемый полчищами туристов Парфенон произвёл на него меньшее впечатление, чем отдельно стоящая небольшая скала на полпути к вершине Акрополя. На прикреплённой к ней доске была какая‑то надпись, которую по его просьбе перевела Лючия.

Оказалось, здесь, на этом месте был отравлен Сократ, а несколькими столетиями позже здесь же, с этой самой скалы обращался с проповедью к афинянам апостол Павел, вскоре обезглавленный в Риме.

Для чего Бог попустил, чтобы именно Земной шар был отдан во власть дьявола, «князя мира сего», Артур Крамер, конечно, не знал. Это — тайна, недоступная уму человеческому. Лучшие к позору человечества гибнут от рук себе подобных. Так отравили умницу Сократа, так вслед за Христом убили Его учеников, призывавших людей любить друг друга, как самих себя; распяли вниз головой апостола Петра. А теперь ударом топора по затылку прервали жизнь духовного отца, друга, лучшего человека, какого Артур встретил на своём пути.

Позавчера после Пирея, после посещения Акрополя, после того, как вечером Манолис в честь Артура устроил целый приём, было решено, что Лючия на следующий день должна срочно встретиться с юристом и с какой‑то Дафной — своей знакомой, женой члена греческого парламента. Артура же, чтоб не скучал, отправят в однодневную поездку чуть не через всю Грецию — посмотреть Дельфы.

Наутро Манолис подвёз его к отелю «Британия», возле которого уже ждал комфортабельный экскурсионный автобус марки «мерседес» с американскими и французскими туристами.

Природа Греции и здесь, на материке, была такой же мягкой, как и на острове. Отлогие склоны холмов, покрытые рощами оливковых и фисташковых деревьев, виноградниками; стада овец и коз, белеющие на красноватых, видимо, богатых глинозёмом равнинах, синева моря, то и дело открывающаяся справа… Однажды Артур заметил вдали заснеженный конус горы на острове Эвиа — тот самый, что увидел с другой стороны, когда плыл с Лючией под парусами.

К середине дня пошёл дождь. А когда автобус, проехав у подножья суровой горы Геликон и Олимпа, стал взбираться по крутизне шоссе к перевалу на Парнасе, повалил густой снег. Все вокруг стало молочно–белым — небо, скалы, дорога, сам воздух.

Сейчас, сидя в пронизанном солнечными лучами кафе, хорошо было вспоминать об этой вчерашней метели, о том, как вместе с обвешанными фото— и кинокамерами туристами поднимался от остановившегося на шоссе автобуса сначала по одной лестнице, затем, пройдя скользкой, обледенелой дорожкой, — по другой, пока не вышел к остаткам колоннады, к развалинам Дельфийского храма, под которым в подземелье когда‑то сидели пифии, вещали для истолкования жрецам свои предсказания.

Ещё с Геликона Артур ощущал левой ладонью, всем телом мощную пульсацию энергии, бьющую в этих краях. В Дельфах она усилилась. Артуру осталось только сожалеть, что рядом под густо падающими хлопьями толпятся замёрзшие туристы с экскурсоводами, что он лишён возможности вытянуть ладонь, попробовать отыскать источник…

Потом всех повели в находящийся поблизости музей. И вот тут, в одном из его залов, Артур испытал подлинное потрясение.

Приставленная явно к чужому торсу, на него чуть искоса смотрела мраморная головка несказанной красоты. Эту красоту не с чем было сравнить, не было аналогов ни в живописи за все века её существования, ни в жизни… И хотя на табличке у подножья было почему‑то написано, что это Дионис, Артур видел: перед ним лицо молодой женщины, исполненное такой духовной чистоты, что он надолго замер.

Ни царство животных с его бабочками и птицами, ни царство растений с его цветами, ни геология с её драгоценными камнями и металлами, ни даже все разнообразие человеческих рас — ничто ни в отдельности, ни вместе не содержало даже намёка на то, что на земле может возникнуть такая красота. Глядя на эту голову, чей нос с одной стороны был безжалостно отбит, невозможно было не поверить в существование Бога.

Теперь, когда чудом встретились он, Артур Крамер, и эти глаза, не пустые, как у многих древнегреческих статуй, а с внимательными, спокойными зрачками, он как бы получил сигнал со своей настоящей духовной родины. Весть о том, что она реально существует.

Сейчас, допивая кофе, он с улыбкой вспомнил, как несколько испугался, когда обнаружил, что американцы и французы куда‑то делись, ушли из залов музея. И у выхода их уже не было. Сквозь усилившуюся метель пробился он к первой лестнице, сбежал по обледенелым ступеням. Пошёл по дорожке направо, чтобы найти вторую. «Вот будет история, если автобус уйдёт без меня», — подумал Артур. Он шагал и шагал, а второй лестницы все не было. Сквозь белую мглу далеко внизу под крутизной заросшего кустарником склона виднелось заметённое снегом шоссе. Пытаясь придерживаться за ветви кустов, он решился спуститься к нему напрямую. В ладонь вонзился острый шип. Артур инстинктивно разжал руку и сломя голову покатился по крутосклону. Вот тогда‑то и вырвалась кнопка.

Экскурсионный «мерседес», набитый туристами, ждал за изгибом шоссе.

«А ведь во время падения вовсе не было страшно. Только любопытство: что будет сразу после того, как умру? И ощущение чьего‑то присутствия…»

Артур расплатился, вышел на площадь. Не хотелось возвращаться в отель прежней дорогой. Весенний февральский день разгорался в Афинах. Наверное, такой же, как и во времена Сократа. Вовсю ворковали горлицы. Кружным путём шагал Артур Крамер мимо бесконечных верениц припаркованных к тротуарам японских и американских автомобилей, мимо монументальных зданий банков, мимо мраморных подъездов, по бокам которых сверкали медные таблички с выгравированными фамилиями адвокатов, нотариусов. Кое–где под стенами домов сидели нищие. А на стенах, то полустёртые, то начертанные свежей краской, все вели между собой войну три знака.

«Если бы Сократ и апостол Павел шли сейчас вместе со мной, что бы они сказали обо всём этом? Что сказало бы божественное создание, чью голову я видел вчера?» В ушах Артура вновь звучал голос Лючии: «Всемирная катастрофа, что вы испортили, что вам не удался великий эксперимент. Ты ещё не знаешь, как это отвратительно — капитализм. Здесь у нас на Западе нет надежды. Совсем нет. А может быть, там, в России, осталась такая надежда? Чтобы не для денег, а просто из любви люди помогали друг другу?»

Опять вспомнил он эти слова, когда, войдя в гулкий, полный народа вестибюль отеля «Президент», вдруг услышал русскую речь. Сперва обрадовался, как живой воде. Это оказались участники большого шоп–тура из Москвы. Чуть не поголовно одетые в кожаные пальто и кроссовки «Adidas» нувориши и нуворишки, переругиваясь, толклись с чемоданами и сумками у стойки администратора, заполняли бланки.

Артур вошёл в кабину лифта вместе с двумя женщинами — пожилой и долговязой девицей в мелких кудряшках, с лицом, похожим на палитру сумасшедшего художника — так много на этом вульгарном лице было грима.

— Сволочь он, паскуда, — сказала пожилая. — Содрал себе в карман с каждого по десять долларов. Якобы за проезд от аэропорта. Ну, я машинистка, старуха, меня из милости взяли. А ты‑то почему молчишь?

Долговязая показала глазами на Артура — Да он иностранец, не понимает. Нет скажи, почему все смолчали? Ведь проезд до гостиницы входит в оплату, об этом ещё в Москве на собрании говорили.

Они вышли на седьмом этаже.

Доехав до своего восемнадцатого, Артур подумал, что нужно было спросить внизу ключ у портье. Но Лючия оказалась в номере. И не одна.

— Будь знаком. Это — подруга Дафна, что ездила со мной по твоему делу в Пирей, — представила она полную, невысокую женщину. — У неё приступ вот тут, где горло, как это называют?

— Щитовидка, — сказал Артур, взглянув на то, с каким трудом дышит Дафна, на её славные, извиняющиеся глаза.

Он сбросил куртку, быстро вымыл руки в ванной, потом вернулся в гостиную, распахнул балконную дверь, поставил пациентку в полутора метрах от себя. Он знал: непосредственно на щитовидной железе работать нельзя, опасно для больного.

Поэтому Артур издали поднял левую ладонь, повёл ею на уровне горла, убедился в верности диагноза, потом поднял и вторую руку. Как бы вывел всю щитовидку наружу, ближе к себе. И только теперь стал лечить.

Хмуро и недоверчиво посматривала Лючия на его манипуляции.

Не прошло и пяти минут, Дафна вздохнула так свободно, так счастливо улыбнулась — лучшей награды для Артура быть не могло. В конце лечения окутал пациентку защитной аурой, перекрестил.

— Thank you very much! May I kiss you?[142] — она поцеловала его в лоб, открыла сумочку, достала оттуда пачку долларов.

Артур беззащитно взглянул на Лючию. Та засмеялась, стала что‑то втолковывать ей по–гречески.

Не впервые Артур наблюдал то, что происходит с людьми, когда выясняется, что помощь оказана бесплатно. С ними происходил шок. Вот и теперь уже немолодая, уверенная в себе женщина, жена парламентария, на миг как бы потеряла ориентиры, сбилась со всей системы жизненных координат.

— Она спрашивает, кто ты по гороскопу, — сказала Лючия.

— Телец. Давай‑ка спустимся в ресторан. Хочу есть.

— Да, конечно, — Лючия взглянула на часы. — Едем с визитом к Дафне. Там для нас обед. Это близко от Плаки — старых Афин, где жил Байрон. Ты там сегодня был?

— Не знаю, — Артур устал, ему не хотелось никуда ехать.

Но пришлось, чтоб не обидеть Дафну. Ехали на её «пежо», то и дело попадая в транспортные пробки.

— Traffic jam[143], — извинялась сидящая за рулём Дафна, вновь и вновь заводила она речь об астрологии.

Артур давно заметил: многие люди боятся смиренно предстать перед тайной мироздания, перед Богом. Всячески стараются заслониться любой частностью, которая, по их мнению, могла бы хоть что‑то объяснить, сделать понятной эту тайну их маленькому разуму. В гордыне своей они не могут допустить, что есть нечто недоступное логике ума человеческого.

Он попросил Лючию возможно более точно перевести для Дафны то, что он думает об астрологии. Да, энергетика, исходящая от планет Солнечной системы, влияет на человека. Несомненно, очень слабо по сравнению с энергией Земли и Солнца. Учесть эти тонкие влияния крайне сложно. Большинство так называемых астрологов создаёт для людей иллюзию духовной жизни, то есть попросту морочит им головы.

Сколько заметил Артур, Дафна обиделась. Но это не помешало ей, когда они приехали в особняк, расположенный в глубине небольшого парка, представив взрослого сына Такиса с невесткой Элефтерией и мужа, специально прибывшего со службы, попросить продиагностировать и по возможности полечить каждого из них. Она предложила сделать это после обеда.

Артур предпочёл заняться делом сразу. Все трое оказались хроническими больными. Сын Дафны, несмотря на молодость, был гипертоник, его жена страдала от гастрита, а члена парламента — лысого, симпатичного весельчака — периодически терзали мигрени.

Когда Артур кончил работать с пациентами, Лючия, ассистировавшая ему в качестве переводчика, сокрушённо покачала головой:

— Так от тебя мне ничего не останется. Посмотри на зеркало.

По дороге в зал, где стол был уже накрыт, Артур глянул в настенное зеркало. Ничего неожиданного он не увидел — бледное, измождённое лицо. Вспомнилась юная продавщица островного магазина «Souvenirs», её яркие каштановые глаза…

— Имя Элефтерия что‑нибудь означает?

— Означает «свобода», — ответила Лючия.

За обедом, поразившим Артура обилием и роскошью, тем, что для омовения рук возле каждого служанка поставила на скатерть по хрустальной вазе с водой, где плавали нарезанные кружочками лимоны, за этим длинным греческим обедом с тушёным осьминогом, омаром, жареными барабульками, салатами, фруктами и винами, Артуру удалось отдохнуть, как бы отойти в сторону. Все говорили на греческом. Единственное, что смог он понять, это то, что Лючию и здесь искренне любят, уважают и всячески хотели бы помочь решить проблему продления визы для Артура, чтобы она могла, пока он находится в Греции, выйти за него замуж.

— Так видели вы этого полицейского начальника в Пирее? — спросил Артур. — Где мой паспорт?

Лючия объяснила, что видели. Что и Манолис снова подъезжал. Высокий чин тоже обратил внимание на давно просроченную визу, и эта подробность усугубила ситуацию. Поэтому они втроём — Лючия, Манолис и Дафна — приняли решение: Лючия с Артуром завтра утром спокойно улетают обратно, на остров, паспорт остаётся у Манолиса. Все хлопоты перемещаются сюда, в Афины. К делу обещал подключиться муж Дафны.

Артур почувствовал себя игрушкой в руках судьбы. «Будь что будет, — подумал он. — Будь что будет».

Потом, когда Лючия повела его знакомиться со старинным районом города — Плакой, когда в лучах заходящего солнца Артур увидел на горе развалины Ареопага, он все думал о том, что здесь родилась демократия, шумели философские споры, тут существовал духовный центр мира, тут человеческая мысль билась, пыталась разгадать тайну бытия. Теперь же много столетий в Греции ни крупных философов, ни писателей… Милые, симпатичные люди вели, в сущности обывательскую жизнь, даже книг не читали, и у Фанасиса на острове не было книг. Всюду, где побывал Артур за границей, в домах начисто отсутствовали библиотеки, пусть маленькие, пусть скромные. «С другой стороны, — думал он, — в России сейчас тоже нет философов. Из крупных писателей разве что один Солженицын…»

Темнело. Старик с жаровней стоял на углу недалеко от отеля «Байрон», продавал жареные каштаны. Артур купил кулёк, протянул Лючии.

— Холодно, — сказала она. — Хочешь, пойдём, тут где‑то имеется знаменитая старая таверна. Ты устал. Грустный. Но с твоими документами будет хорошо.

— Все в руках Божиих, — отозвался Артур.

Было уже совсем темно, когда они отыскали в путанице тихих улочек освещённый фонарями вход в таверну.

Степенный метрдотель провёл через большой зал со сценой, подсадил к одному из длинных столов, за которым, как выяснилось, сидели туристы. Справа от Артура с Лючией оказались пожилые индусы — муж и жена, смуглые, сдержанные люди, одетые по–европейски. Слева — пять миниатюрных, косоглазых, чрезвычайно общительных девушек. Артур подумал, что это кореянки, но через некоторое время, заинтригованные красотой Лючии, они сообщили ей, что прибыли из Сингапура, работают там в авиакомпании.

Напротив буйствовала пёстрая группа американцев. Явным лидером её был самодовольный здоровяк, широкоплечий, коротко стриженный, то и дело поправлявший на переносице сползающие очки в толстой оправе. Американцы много пили, громко говорили. Но даже они не могли заглушить того, что творилось на сцене.

Солисты греческого ансамбля в ярких национальных костюмах отплясывали сиртаки, пели якобы народные песни — бузуки, выдавали весь набор местной экзотики для туристов. Хоть они и старались — все это было псевдоискусство.

— Извини меня, — шепнула Лючия.

Артур на миг дотронулся до её колена, погладил. То, что они оба оказались одиноки в этом многолюдий, сблизило их так, как не было до сих пор. Артур впервые почувствовал: с его плеч скатилась огромная тяжесть.

Бутылка вина, салаты, закуски — всё, что принёс им официант, до сих пор стояло нетронутым. Артур наполнил вином оба бокала.

— Excuse me, — тотчас сунулась одна из сингапурских девиц. — What country are you from?[144]

Услышав, что Артур из России, она с восторгом сообщила об этом своим подругам, и все они тоже присоединились к тосту, хором прокричав:

— Friendship![145]

Между тем на эстраде уже буйствовала рок–группа. Под оглушительный грохот орали, вихлялись, сучили руками и ногами косматые люди, потерявшие человеческий облик.

Сидящий наискось от Артура широкоплечий американец увлечённо отбивал ладонями ритм по столу. Артуру показалось, что он завистливо старается привлечь к себе внимание Лючии.

— Может быть, будем уходить? — спросила она. — Тут не хорошо.

И только Артур хотел встать, с эстрады раздался щемящий, пронзительный звук трубы. Он словно призывал остаться, словно что‑то обещал.

Трубач, безусловно, был виртуозом, чувствовал самую душу музыки. Зал притих. Лючия с Артуром остались на своих местах.

За спиной трубача начали появляться оркестранты. Когда мелодия трубы смолкла, на эстраде возник солист. Немолодой, с галстуком–бабочкой, с набриллиантиненными редкими волосами, он подошёл к микрофону, запел под оркестр.

Пел по–английски. В первую же секунду у Артура заныло сердце. Он узнал песню времён своего детства. Сквозь английский текст на волне музыки проступали давно знакомые для него русские слова: «Полюшко–поле, полюшко широко, поле, едут да по полю герои, нашей Красной армии герои…»

Широкоплечий американец, все так же отбивая ритм ладонями по столу, начал подпевать. По–русски. Выразительно поглядывал то на Лючию, то на Артура.

Потом певец исполнил «Катюшу». Девушки из Сингапура изо всех сил хлопали в ладоши, визжали от восторга, по очереди бегали в туалет.

«Цыганка с картами, дорога дальняя, дорога дальняя, казённый дом, — пел по–английски певец. — Таганка, я твой бессменный арестант, погибли юность и талант в твоих стенах…»

— Не плачьте, русский! — вдруг обратился к Артуру американец. — Я вот уехал, прекрасно живу в Бостоне без этой вашей России!

— Что вы там делаете? — Артур утёр кулаком слезу.

— Глава фирмы по производству переходников от одних компьютерных систем к другим. Имею дом, сад, бассейн, три автомашины. Получаю сто двенадцать тысяч долларов в год — вот что я там делаю! А вы не плачьте, я знаю рецепт, как вам помочь.

— Любопытно.

— Очень просто! — провозгласил американец. — Как известно, Россия в дерьме. Сейчас по численности населения наши страны почти равны. А мы богаты, очень богаты!

— Мы вас поняли, — попыталась перебить его Лючия. — Баста!

Но американец продолжал хвастаться:

— Итак, если каждая наша семья выделит необходимый минимум каждой вашей семье, Россия не сдохнет от голода.

— Прекрасно! — сказал Артур, понимая, что американец, на которого уже смотрели со всех сторон, сам расставил для себя сети. Он протянул к нему руку. — Что ж, сразу же и начнём. Вы богач, живёте в Бостоне, я — в Москве. Помогайте!

Американец растерянно откинулся на спинку стула, поправил сползшие на переносицу очки. Потом захохотал.

…Наутро в аэропорту местных линий, когда Лючия отдала ключи от «тойоты» приехавшему на проводы Манолису, тот несколько раз повторил:

— Don't worry. I have your passport and the ticket. We'll try to do anything. But remember that there is a closed date of March» 1 in your ticket…[146]

Самолёт был маленький, спортивный. И стюардесса оказалась та же, с крутыми бёдрами. Когда все заняли свои места, она, глянув на Лючию, украдкой спросила Артура:

— Is everything OK?[147]

РОССИЯ

Как всегда, одной рукой он закрывает калитку, в другой — привычная тяжесть портфеля. Идёт от дома, где все ещё спят, по сырой асфальтовой дорожке. Прямо. Потом сворачивает направо. Туманное утро, кажется, обещает быть солнечным, впервые за неделю холодных дождей. Справа и слева в желтеющих кронах деревьев попискивают пичуги.

Сегодня после службы в храме нужно опять ехать в Москву. Полно треб. Потом запись на телевидении. Потом — в редакцию журнала. Потом лекция. Потом вопросы–ответы. Неизвестно когда, какой электричкой вернёшься. Не раньше, чем в одиннадцать вечера. Жаль, Артур не в городе, переночевал бы, как раньше. Не идти опять домой одному в темноте… Тем более поговорили бы. У него наверняка тоже назрело.

И все‑таки какое счастье, что все происходит — лекции, выступления, статьи в газетах! Спасибо, Господи! Выступаю перед миллионами с проповедью о Тебе. А ведь чувствовал, знал с юности — так будет!

Вот уже и лестницу видно. Успею спокойно сойти на платформу. До электрички целых четыре минуты.

Он взглядывает на ручные часы.

Вдруг над ухом:

— Не скажете, где это?

Какой‑то человек. В кепке. Возник на пустом месте, неизвестно откуда. Протягивает бумажку. Лицо испитое. Это оно! Это он. Они.

Потянуться рукой в нагрудный карман за футляром с очками, вынуть их. Неудобно. Тяжесть портфеля в другой руке. Господи, да будет воля Твоя!

От удара топором по основанию черепа его разворачивает. Падая, успевает увидеть бегущие ноги в грязных кроссовках.

Усилием воли возвращает себя из беспамятства. Горячее стекает по шее на грудь. Дотрагивается. Что это, кровь? Да, кровь. Ладонь в крови. Нужно встать. Сейчас подойдёт электричка. Теперь могу не успеть, опоздаю на службу в храм. Люди ждут. Никогда не опаздывал.

Делает шаг, другой к лестнице, к платформам. Вспоминает: а портфель? Где портфель? Там среди прочего записи всех дел на сегодня, на неделю, на год.

Обратно. Бредёт обратно. По своему же кровавому следу. Ни на дорожке, ни в траве портфеля нет. Вон в траве мокрой блеснули очки. Не поднять. Кружится голова. Голова кружится. Что со мной? Неужели? Господи, неужели умираю? «В руце Твои, Господи, Иисусе Христе, предаю…»

Шатаясь, идёт. Идёт к дому из последних сил. Чтоб сократить путь, срезает поворот. Раненым зверем продирается сквозь кусты.

«В руце Твои… предаю дух мой…» Валится на колени возле самой калитки. Нет сил подняться, отодвинуть щеколду. Хрипит, зовёт. Видит кровавые отпечатки своих ладоней на калитке.

Сейчас в храме пел бы «Благословенно Царство!..» Господи, Иисусе Христе, такая земля. Прости им всем, Господи. Земля такая!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Что там стряслось в отеле «Вид на море», Артур Крамер толком понять не успел.

Встретив их на машине в аэропорту, Филипп сразу же сообщил Лючии о случившемся. Выглядел старик убито, виновато.

Пока ехали к вилле, Артур несколько раз слышал, как повторялось имя мальчика Микаэла, слово «fire» — пожар.

— Да что произошло?

— Ненавижу ремонт! Этот Микаэл сделал пожар сгорела кухня внизу, в подвале. Браво!

— Нарочно сделал?

— А не нарочно — что мне? Имела ошибку — разрешила им взять из Бельгии этого идиота. Поппи тоже — позволила себе оставить в офисе грязную, мокрую тряпку. А тот всюду сует нос, пришёл, выжал в сток, вода попала на распределительный шит кухни… Теперь перед сезоном везде ремонт. Где найду рабочих? Если найду — будут требовать астрономические деньги, — Лючия с ненавистью глянула в спину старика, сгорбившегося за рулём.

— Ну, не огорчайся, мама, — Артур положил руку на её колено. — Что за сток? Первый раз слышу, чтоб в комнате был сток. В конце концов, отель‑то не сгорел. Чем я могу помочь? Хочешь, поеду с вами?

Лючия отбросила его руку.

Высадив Артура у виллы, они уехали.

…За трое суетных суток, проведённых в Афинах, он успел соскучиться по покою и тишине этого дома. Артур зашёл в кабинет Лючии, нажал клавишу автоответчика. Вылеченные больные просили полечить своих родственников, друзей и знакомых. «Кириос Артурос, мистер Артурос», — звучали умоляющие голоса островитян. Только одна из звонивших — Сюзанна — ни о чём не просила. Она сообщала, сколько понял Артур, что позавчера прибыла и остановилась у них Аргиро. Что ежедневно в час дня она приходит к дому Манолиса, ждёт.

Было начало двенадцатого. Артур запер виллу, пошёл по шоссе над пляжами в город. Несколько раз незнакомые водители обгоняли его, потом подъезжали задним ходом. «Русос!» — звали они, предлагая подбросить до дома. «Эвхаристо», — говорил он и продолжал шагать дальше.

Когда Артур просунул руку в решётчатое отверстие, потянул за проволоку и открыл калитку, перед ним оказалось лежащее на земле письмо. Он подумал, что это — послание от Аргиро. Но, уже поднимая его, осознал: конверт московский. Судя по штемпелю, оно было отправлено три недели тому назад.

Здесь же, во дворике, стоя под мандариновым деревом, Артур распечатал его. Письмо было от друга, которого он поселил в своей квартире.

«Артур! Прошло больше трёх месяцев, как ты улетел. От тебя давно не было вестей. Все так же мёрзнешь в своём доме? Пишется ли новая книга? Счастливый — ловишь осьминогов.

Здесь у на с гнилая зима. Грязно, скользко. Эпидемия гриппа. Я тоже переболел, нашёл у тебя аскорбинку с глюкозой, всю слопал.

Приближается первое марта. Если можешь, задержись. Не спеши возвращаться.

В Москве разгул национал–патриотов. Начинает выходить ещё одна их газета — «Чёрная сотня». Черносотенцы, в том числе и казаки, открыто блокируют церкви, где служат ученики нашего покойного батюшки. На днях одну прихожанку убили.

Не могу не поставить в известность о том, что вчера вечером по телефону тебя опять спрашивал какой‑то тип. Сперва обложил матом, потом пообещал отправить «к жидовскому Богу»… Правительство будто ничего не замечает: Не знаю, смотришь ли ты там телевизор, читаешь ли газеты. Демократы перегрызлись между собой. Жуткая инфляция. Люди нищают. Каждый день по радио сообщения о замёрзших на улицах… Не возвращайся. Тебя могут убить».

Быстрая тень промелькнула над листком письма. Артур поднял взгляд. Жёлтая бабочка купалась в потоке солнечных лучей. Он следил за её ныряющим полётом и думал о том, что инфляция, все бедствия, обрушившиеся на Россию, вскоре могут привести к войне как к оправданию диктатуры, средству сплочения нации, временному выходу, который завершится окончательным крахом.

Письмо нужно было сжечь, чтобы оно невзначай не попало на глаза Лючии. Артур уже отпер нижнюю комнату, намереваясь взять спички, как услышал скрип калитки.

В своём непомерно широком парике во дворик вошла Аргиро. Кланяясь, протянула бумажный пакет. Артур с недоумением взял его, заглянул внутрь. Там лежали яйца.

Аргиро лопотала по–гречески, по–английски, стала что‑то показывать жестами — взмахивать руками, суматошно бегать — и успокоилась только, когда увидела, что Артур наконец понял: эти яички снесены её курами. Он завёл гостью в дом, сварил на кухне кофе, вошёл в комнату и чуть не выронил чашечки на пол. Сдёрнув парик, Аргиро наклонила навстречу голову, сплошь покрытую ёжиком волос.

…Когда Артур расстался с ней, он решил тоже немедленно уйти. Это бесхитростное существо объяснило ему, что за два дня пребывания здесь, на острове, она обегала всех знакомых, продемонстрировала всем чудо, сотворённое «мистером Артуросом». С минуты на минуту сюда несомненно должны были начать стекаться пациенты.

Чтоб не подниматься к шоссе городскими улочками, где его могли встретить, увидеть из окон, Артур спустился к морю, пошёл обратно к вилле пустынными пляжами. «Тесней кольцо, злой силой свора дышит, и с каждым шагом смерть становится все ближе…» — всплыли в сознании строки старинного английского поэта.

Он чувствовал себя одиноким, затравленным. Не хотелось никем заниматься. И уж вовсе не был Артур уверен в том, что волосы у Аргиро начали расти благодаря его помощи. «Как семена кладут на холод, стратифицируют, так и она послушалась, регулярно воздействовала снегом на волосяные луковички. Они пробудились. Вот и все. Чудо в другом: Бог как бы случайно забросил меня на этот остров, привёл к монастырю, пересёк наши пути — вот чудо! А что не чудо? Вот мыс, кладбище… Я, пока что живой, иду среди этих могил…»

Он опустился на скамеечку у кипариса, где уже сидел однажды. В этот раз здесь не чирикали птицы, стояла глубокая тишина. Небо над морем медленно затягивалось облачным фронтом, идущим с юга, из Африки.

«Забыл сказать, чтоб перестала носить парик: не даёт доступа воздуха», — подумал Артур и в ту же секунду ощутил: пространство, в котором он сейчас пребывает, кипарисы, море, земля с её африканским континентом, Россией, весь земной шар — все чудом держится на весу в космосе. Держится не тем, что назвали гравитацией, силой тяготения, — только полем любви. Держится, как на ладони любящего Отца, Который ни на миг не перестаёт любить и беречь. А если перестанет — в тот же миг всё рухнет, распадётся. Вместе с так называемыми «законами природы».

Дорожа чувством этой подлинной, не иллюзорной реальности, Артур нёс его в себе как высшую драгоценность.

Дошёл до виллы, обрадовался, увидев у проволочных ворот красный «фиат». Он не ожидал, что Лючия вернётся так скоро.

Его поразило, что она, как была в Афинах в своём синем бархатном костюме, сидит в гостиной против телевизора, смотрит по греческому каналу мерзкое шоу с рок–музыкантами. Лючия обычно вообще не любила телевизора, теперь же старалась просто его не включать, чтобы Артур не узнавал сокрушающих новостей из России.

— Что там с пожаром? Надеюсь, не так страшно? — он снял на ходу куртку, бросил на спинку стула, сел рядом.

Артура переполняло желание поделиться с ней непреходящим ощущением присутствия Бога. Казалось, сама Лючия — чудо Божье, Его особенно любимое творение. Красота, другая, чем красота головы древнегреческой статуи, более чувственная, зрелая казалась ещё одним наглядным доказательством совершенства, доступного только такому художнику, как Бог.

— Не успели мы прибыть на аэроплано, ты ушёл в дом Манолиса встречать больных. Это так?

— Да. И представь себе, туда приходила Аргиро!

— Знать не хочу никакой Аргиро! — Лючия выключила телевизор. — Я одна с моими проблемами. Теперь совсем одна. Ты уходишь туда. Встречаешь там женщин. Аргиро. Сюзанн. Кики ещё не приходила?

— Какая ещё Кики? — засмеялся Артур. — Лючия, Господь с тобой, что ты несёшь? Говорил, не ревнуй меня к пациентам! Тебе не кажется странным, замечательным — вот сейчас мы с тобой на земном шаре. Он кружится в пустоте и не падает. Держится только энергией любви Бога…

— Caro mio[148], я посетила для тебя церковь, видели вместе с тобой патера Йоргаса. Finita![149]

— Лючия, нельзя, глупо, примитивно судить о церкви по частностям. Мало ли что! Церкви во все века было трудно. Недостойные люди часто компрометировали её. Наше государство ставило туда своих шпионов священниками. Однажды под Архангельском видел в школьном классе парты, сбитые из старинных икон… Беда. Трагедия. Но она не имеет никакого отношения к Богу.

— Ты мне идеальный мужчина, — Лючия обвила рукой шею Артура, прижала его к себе. — Если б не был такой же глупый, как те, кто верит в эту легенду… Как бы мне было нетрудно и просто с тобой! Нет, не говори ничего. Твой убитый патер был ловкий пропагандист, заразил тебя этой любовью к Богу… — она расстегнула верхнюю пуговицу его рубахи, поцеловала в горло, потом стала быстро расстёгивать остальные Артур рванулся из её рук.

— Теперь мама научит не только заниматься любовью. Помогай мне вести дело. Будешь утром писать свой манускрипт, потом буду учить работать с компьютером, со счетами. Должен знать — прогнала Филиппа и Поппи вместе с их Микаэлом. Завтра улетают в Афины, оттуда в Брюссель.

— Лючия! Мне казалось, эти люди любят тебя. Думал, вы — одна семья. Как ты могла?

— Звонила Фанасису, был любезен прислать агента. Тот уже составил смету. Чтобы сделать ремонт, должна отдать четыре тысячи долларов. Сейчас снова нужно ехать туда, там ночевать, утром придут рабочие.

— Конечно, не моё дело, но ты говоришь — у тебя двадцать семь миллионов… В этом масштабе что такое четыре тысячи? Выгнала стариков, может быть, сломала им жизнь.

— Не говори — «не моё дело». Должно быть твоё дело! И отель. И ферма. Будешь либералом в бизнесе — не сможешь выжить. Бог твой тебе не поможет.

— Ты ведь, вроде, против капитализма. И такая метаморфоза! Есть третий путь. У меня, по моим грехам, не хватило сил приблизить тебя к Богу. Но это не значит, что ты можешь насмехаться над моей верой, над моим батюшкой…

Артур поднялся в свою комнату. От того состояния, в котором он пришёл, следа не осталось. За окном стал накрапывать дождь.

Папка с рукописью сиротливо лежала на секретере. «Какое у меня здесь будущее? — думал Артур. — Никому это не нужно. Манускрипт… Мотаться, как маятник, между виллой и домом Манолиса…»

Часа через полтора расслышал, как зафырчала машина — Лючия уехала в отель.

Он бросил рукопись в сумку, спустился в гостиную и увидел на столе листок. Это оказалось так и не уничтоженное московское письмо. Строчки «Не возвращайся. Тебя могут убить» были теперь жирно обведены красным фломастером.

Артур сжёг письмо над кухонной раковиной, надел куртку, с сумкой в руке вышел под дождь. Поднимаясь к шоссе, оглянулся на виллу. Понял, что видит её в последний раз.

«Но ведь и там, в России, теперь дарвиновская борьба за выживание, как у зверей, — думал он, шагая по мокрому асфальту. — Там моя рукопись, может быть, тоже никому не нужна. Кто её там прочтёт? Кто напечатает?»

Хоть дождь был тёплый, Артура стало познабливать. Сейчас он согласился бы, чтоб его подвезли. Как на зло, попалось лишь несколько встречных автомашин с прицепами, гружёнными досками, бочками с краской. Островитяне готовились к приёму туристов.

«Хочет, чтоб стал таким же хозяином, считает глупцом, поверившим в легенду… Утрёмся. Не привыкать!»

Уже не вокруг строчек письма — вокруг себя видел он обведённый кровавым цветом овал.

Подходя к дому Манолиса, разглядел на противоположной стороне улицы стоящую под выступом балкона Марию и счёл эту встречу даром Божьим.

Старуха явно высматривала, дома ли он.

Заметив Артура с его слипшимися от дождя волосами, укоризненно покачала головой. Он обнял её за плечи, повёл к калитке. Чёрная штопаная кофта Марии тоже была мокрая.

Он ввёл её в нижнюю комнату, усадил за стол и обратил внимание на плоскую пластиковую сумочку, из которой она стала вынимать такой же плоский бумажный свёрток.

— What does it mean?[150]

Мария аккуратно развернула бумагу и подала вязаную подушечку. Два красных петушка на жёлтом фоне. Это был образец греческого национального искусства. Жестами изобразила, что вязала сейчас, теперь, ночами.

— Эвхаристо, — Артур вдруг понял: этот бесхитростный подарок — лучшее, что останется у него на память о Греции, об этом острове в Эгейском море. Представил свою московскую квартиру, то, как он спит на этой подушечке–талисмане…

Между тем Мария тянула его за рукав, манила куда‑то наружу, в дождь. Звала в гости. Наконец‑то звала к себе в гости!

И тут Артур решился. Он вышел с ней во дворик, осенил себя крестным знамением, сказал:

— Мария, look!

Протянул вперёд левую ладонь, подождал, пока из её центра забьёт энергия, начал разгонять дождь, облачность. Желая одного — чтоб до своего дома она дошла сухая.

Из голубого просвета показались лучи клонящегося к западу солнца. Они осветили обрызганную дождём листву мандаринового дерева. Просвет рос, ширился.

Артур с торжеством глянул на Марию. А она, спокойно кивнув на просвет, промолвила:

— Patrida.[151]

Тоже перекрестилась.

Они шли вниз, к морю, по солнечной стороне улицы. Артур все повторял про себя: «Patrida, Patrida». Боялся забыть это слово, означающее их общую небесную Родину, несомненно существующую. Не здесь, в Греции, не в России…

Миновав четыре дома, Мария остановилась у последнего, стоящего над самым морем, старинного, каменного, и начала отпирать парадную дверь.

Артур несчётное количество раз проходил мимо, ни разу не заподозрив, что она живёт здесь, так близко.

По обе стороны прихожей увидел он две большие квадратные комнаты, уставленные добротной мебелью, сделанной наверняка ещё в девятнадцатом веке. Мария ввела его в левую, усадила за стол, вышла.

В дальнем углу на столике, прислонённые к стене, стояли иконы Христа и Богородицы. В простенке между окнами висела в большой раме увеличенная фотография пожилого усатого человека с добрыми глазами, очевидно, покойного мужа Марии.

Бамбуковая этажерка, тумбочки, два кресла — всё было покрыто вязаньем, вышивкой. На этажерке возвышалась клетка, где охорашивался волнистый попугайчик. Витая деревянная лестница вела из этой Комнаты наверх, на второй этаж.

Пока он озирался, Мария вносила и вносила откуда‑то из кухни вазочки с закуской, тарелку с супом, блюдо с зажаренной рыбой, фрукты. Стало понятно, что она давно изготовилась угостить его большим, полноценным обедом, да никак не могла застать…

Артур с трудом заставил себя есть, спазмы перехватывали горло. А она сидела рядом, как всегда, подперев рукой голову, кивала — мол, ешь, ешь.

Потом распечатала банку самого дорогого на острове растворимого кофе «Maxwell».

Артур, обжигаясь, пил кофе, думал: «Потратилась на меня… Кого угодно лечил на острове, ей ничем не помог. Даже не подарил ничего. И мне, кроме подушечки и памяти, ничего не останется…»

— Мария, хочу твоё фото! Есть у тебя фото? Фото Марии?

— Фотос? — Она встала, пошла к лестнице и начала медленно подниматься.

Он уже допил кофе, когда Мария возникла на верхней ступеньке с двумя фотографиями в руке. Все так же медленно, грузно шла вниз по витой лестнице.

Перед ним на скатерть стола легли фотографии. Одна — маленькая, невыразительная, видимо, снятая для какого‑то документа. На другой, ветхой, было изображение девочки со щенком на руках. Общим между теперешней старой женщиной и этой суровой девочкой были глаза, неповторимый взгляд.

Она сокрушённо развела руками, мол, иных фотографий нет.

Артуру страстно захотелось получить эту фотографию на память. «Но как я могу отнять у неё последнее?»

— Копия! Может быть, я сделаю здесь копию, понимаешь?

Поняла. Сказала:

— Охи. Мария… — глянув вниз, перекрестила то место на полу, куда посмотрела. Артур похолодел. Жест означал, что Мария скоро умрёт. Что ей уже ничего не нужно.

Она пошла в другую комнату и, вернувшись, положила ему под нос тяжёлую связку больших, старинных ключей.

— Why?

Мария обвела все вокруг рукой, жестами показала, что хочет подарить ему весь этот дом.

— Нотариус, адвокатос, — потянула его за рукав, явно призывая немедленно идти оформлять дарственную. — No! Нет! Мария, why? Охи!

Она снова перекрестила пол, показала: скоро умрёт. По нынешним ценам этого острова одно только место над морем, на котором стоял этот дом, стоило не меньше миллиона долларов, не говоря уже о цене самого дома. Артур решил снять проблему самым простым, как ему показалось, способом. Жестами изобразил, что летом приедут три дочери её покойного мужа (он указал на фотографию на стене) и перережут ему горло (провёл ребром ладони по своей шее).

Мария улыбнулась, кивнула. И тоже жестами довела до его сведения, что уже все продумала и он может ни о чём не беспокоиться. Придвинула связку ключей к его руке.

— I'm a Russian writer! Russian writer! I must live in Russia! — с отчаянием втолковывал Артур.

Мария закивала. Давала понять, что понимает, насколько важно русскому писателю жить в России.

— Aituros. Love. Fishing, — с трудом произнесла она и опять же жестами показала, что летом он сможет приезжать сюда, в свой дом, ловить рыбу, работать здесь, за этим столом.

Подавленный её логикой, Артур встал, спрятал в карман фотографию, решительно отодвинул от себя ключи.

— Эвхаристо, Мария.

Она смотрела на него с такой скорбной любовью, что вдруг понял Артур: лицо Марии, глаза похожи на другую Марию — Богоматерь, как её изображают на православных иконах…

Вернувшись домой, он позвонил в Пирей Манолису. Потом пересчитал оставшиеся деньги и пошёл к набережной, где напротив входа в гавань находилось агентство морских пассажирских рейсов. Там выяснилось, что корабль на материк отплывает завтра в девять часов утра.

С билетом в кармане Артур вышел из агентства. Повсюду снова шумел дождь. Смеркалось. Мокрые огни качались в порту. Припадочно вскрикивала сирена.

За эти месяцы остров стал родным.

…В начале девятого утра он запер дом Манолиса, захлопнул за собой калитку. Вчерашний дождь за ночь перешёл в ливень с ветром. Держа сумку в руке, Артур спускался к морю, одолевал сплошную стену падающей воды.

Шёл по набережной к гавани, где у пирса уже виднелась белая громада корабля.

1993 — 1994

Примечания

1

Что Вам угодно, сэр? Кола? Тоник? Может быть, кофе? (англ.)

2

Чашечку кофе (англ.).

3

Все в порядке! (англ.)

4

Всё хорошо? (англ.)

5

Я русский писатель (англ.).

6

Что вы хотите? (англ.)

7

Счёт! (англ.)

8

Добрый день! (англ.)

9

Привет! (греч.)

10

Чашку кофе! (англ.)

11

Как ты? (англ.)

12

Спасибо. Все хорошо (англ.).

13

Кто там? (англ.)

14

Войдите (англ.).

15

Спасибо… Садитесь, пожалуйста (англ.).

16

Как ваше имя?

17

Спасибо! Мария, женщина Мария живёт здесь? (англ.)

18

Бутылку греческого спиртного (англ.).

19

Дешёвое (англ.).

20

Входите! (англ.).

21

У меня есть octopus (англ.)

22

Почему? … Что вы делаете? (англ.)

23

Хотите немного выпить? (англ.)

24

Ответьте мне! (англ.)

25

В гости. Ты понимаешь меня? В гости (англ.).

26

Спасибо (греч.).

27

— Артур! Это Манолис из Пирея. Очень холодно? Извини.

— Все хорошо. Ничего.

— Артур! Ты должен позвонить моему другу Фанасису на острове. Он ждёт тебя. Ты понимаешь меня?

— Да. Дай мне номер.

28

За тебя, русский… Меня зовут Дмитрос (англ.)

29

Теперь в России катарсис и апокалипсис? (англ.)

30

Прокат автомашин, прокат мотоциклов (англ.).

31

Сколько стоит? (англ.)

32

Всего три тысячи драхм (англ.).

33

Нет. Спасибо (англ.).

34

До свидания (англ.).

35

Мистер Крамер?.. Я — Фанасис. Садитесь (англ.).

36

Добрый вечер (англ.).

37

Одно плохо. На острове очень высокая влажность воздуха, ревматизм, радикулит… Я всегда чувствую боль вот здесь (англ.).вет… Она видит свет на ваших руках (англ.).

38

Свет… Она видит свет на ваших руках. (англ.)

39

А вы? (англ.)

40

Нет. Я не вижу света (англ.).

41

Нe болит! Прекрасно!.. У меня очень много друзей на острове. Можете вы им помочь? (англ.)

42

Хотите чай или кофе? (англ.)

43

Хочешь (англ.)

44

Смотри (англ.).

45

Где монета? (англ.)

46

Почему? (англ.)

47

Что это? (англ.)

48

Вы больны? У вас температура?.. Как дела? (англ.)

49

Прекрасно (англ.).

50

Всe будет хорошо! (англ.)

51

Проститутка! (итал.)

52

Ты — диктатура пролетариата? (англ.)

53

Адонис был большой капитан, теперь он имеет пять отелей (англ.).

54

Я живу в доме Манолиса Михайлопулоса рядом с церковью (англ.).

55

Возможно (англ.)

56

Вы дома? Артур, это Фанасис. Что это значит? Почему вы ушли? Маго хочет с вами говорить (англ.).

57

Завтра (англ.).

58

В понедельник (англ.).

59

Во сколько? (англ.)

60

Может быть, в десять? (англ.)

61

В двенадцать (англ.).

62

Привет! … Доброе утро! (англ.)

63

Почему? (англ.)

64

Как тебя зовут, мальчик? (англ.)

65

Сумасшедший! (итал.)

66

Я знаю вас. Вы русский писатель и рыбак, да? (англ.)

67

Сэр! Лючия — хорошая женщина (англ.).

68

О, кофе! Я хочу кофе! (англ.)

69

Пожалуйста, подождите вашу подругу на улице (англ.).

70

Он даёт мне деньги. Это все (англ.).

71

Сюзанн… Вы — чистый лист. (англ.).

72

Каких русских писателей вы знаете? (англ.)

73

Могут вам прислать эту книгу? (англ.)

74

Да. Могут (англ.).

75

Прекрасно. Прочтите для начала. Голова кружится? (англ.)

76

Нет. Спасибо (англ.).

77

С Новым годом! (англ.) Что вы хотите, сэр?

78

Сколько это стоит

79

Три тысячи? (англ.)

80

Хорошо (англ.).

81

Как вас зовут? (англ.)

82

Подождите меня! (англ.)

83

С Новым годом! (англ.)

84

Что вы хотите, Артур? Виски? Джин? Тоник? (англ.)

85

Ничего. Спасибо (англ.).

86

Сокровище (итал.).

87

Нежно (итал.).

88

Сильнее! (итал.)

89

Плохо (англ.)

90

Рыба! (англ.)

91

Подарок… Возьмите это (англ.)

92

Англичанин? (англ.)

93

Нет, я русский (англ.).

94

Кто мистер Крамер? (англ.)

95

Это для меня? (англ.)

96

С Новым годом! Надеюсь, все хорошо. Всё делаю для продления твоей визы. Не волнуйся. Обнимаю. Манолис (англ.).

97

Прекрасная женщина… Очень богатая женщина. Артур… (англ.

98

Извините… Я моряк Янис. Я приходил к вам. Но дом заперт. Маго говорила мне… (англ.).

99

Дмитрос, нет ли у вас здесь комнаты, маленькой? (англ.)

100

Благодарю. Дмитрос, сойди вниз и скажи моей женщине, что я сейчас приду (англ.).

101

Извините меня, извините… (англ.)

102

Не болит! Спина хорошая! (англ.)

103

Добро пожаловать, мистер Крамер! (англ.)

104

Садитесь, пожалуйста! (англ.).

105

Он мой друг… Очень хороший парень (англ.)

106

Смотри! (англ.)

107

Летом здесь один пляж лесбиянок, другой — гомосексуалистов. Со всех европейских стран. Мы имеем много проблем. Вы понимаете меня? (англ.)

108

Да (англ.).

109

Вы врач? (англ.)

110

Возможно (англ.).

111

Нет света. Нет электричества. Нет воды. Ничего нет (англ.).

112

Я одна в монастыре. Бы меня понимаете? (англ.)

113

Да. Где болит? (англ.)

114

Нет, нет. У меня другая проблема (англ.).

115

Минуточку… Я видела, вы сейчас молились… Вы можете мне помочь. Вы должны знать, что я жила в Афинах. Я была юной леди. Я была проституткой в Афинах. Вы понимаете меня? (англ.)

116

Однажды, двенадцать лет назад, все мои волосы выпали. Понимаете меня? (англ.)

117

Какое сегодня число? (англ.)

118

Девятнадцатое января (англ.).

119

Снег… Где здесь снег? (англ.)

120

Холодно? (англ.)

121

Холодно (греч.).

122

Вечером и утром делайте так сами. До конца февраля. Ни сейчас, ни потом никому об этом не говорите. Понятно? (англ.)

123

Почему? Вы живёте на другом острове. Зачем все это нужно? (англ.)

124

Греция (англ.)

125

Иди! (англ.)

126

Я голоден (англ.).

127

Извините меня. Дом заперт (англ.).

128

Болит? (англ.)

129

Болит? (греч.)

130

Я не чувствую боли (англ.).

131

У меня шесть дочек. Очень славных и пышных. Им давно пора замуж. (англ.)

132

В другое время (англ.)

133

Как вы, Артур? (англ.)

134

Все хорошо. Спасибо (англ.)

135

Извините, где я могу починить эту вещь? (англ.).

136

Нет проблем… Один момент (англ.).

137

Садитесь, пожалуйста. (англ.).

138

Американец? Англичанин? (англ.)

139

Нет. Я из России (англ.).

140

Сколько это стоит? (англ.)

141

Сто драхм (англ.).

142

Спасибо большое! Могу я поцеловать вас? (англ.)

143

Пробка (англ.).

144

Извините… Из какой вы страны? (англ.)

145

Дружба! (англ.)

146

He волнуйся. Твой паспорт и билет у меня. Постараемся что‑нибудь сделать. Но помни, на билете закрытая дата — 1 марта… (англ.)

147

Все хорошо? (англ.)

148

Дорогой (нтал.).

149

Кончено! (итал.)

150

Что это значит? (англ.)

151

Родина (греч.).

Content

Файнберг Владимир Львович Patrida

Владимир Файнберг PATRIDA

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Примечания