Владимир Маяковский

ЛЕТАЮЩИЙ ПРОЛЕТАРИЙ

ПРЕДИСЛОВИЕ

В «Правде»

пишется правда.

В «Известиях» —

известия.

Факты.

Хоть возьми

да положи на стол.

А поэта

интересует

и то,

что будет через двести

лет

или —

через сто.

I

ВОЙНА, КОТОРАЯ БУДЕТ СЕЙЧАС

Когда

перелистываем

газетный лист мы,

перебираем

новости

заграницы болотной,

натыкаемся —

выдумали

ученые империалистовы:

то газ,

то луч,

то самолет беспилотный.

Что́ им,

куриная судьба горька?

Человечеству

помогают,

лучи скрестя?

Нет —

с поднебесья

новый аркан

готовят

на шеи

рабочих и крестьян.

Десятилетие

страницы

всех газетин

смерть начиняла —

увечья,

горе…

Но вздором

покажутся

бойни эти

в ужасе

грядущих фантасмагорий.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

2125 ГОД.

Небо горсти сложило

(звезды клянчит).

Был вечер,

выражаясь просто.

На небе,

как всегда,

появился аэропланчик.

Обычный —

самопишущий —

«Аэророста».

Москва.

Москвичи

повылезли на крыши

сорокаэтажных

домов-коммун.

— Посмотрим, что ли…

Про что пропишет.

Кто?

Кого?

Когда?

Кому? —

ТРЕВОГА.

Летчик

открыл

горящий газ,

вывел

на небе

раму.

Вывел

крупными буквами:

ПРИКАЗ.

МОБИЛИЗАЦИЯ.

А потом —

телеграмму:

Рапорт.

Наблюдатели.

Берег восточный.

Доносим:

«Точно —

без пяти восемь,

несмотря

на время раннее,

враг

маяки

потушил крайние».

Ракета.

Осветились

в темноте

приготовления —

лихорадочный темп.

Крыло к крылу,

в крылья крылья,

первая,

вторая,

сотая эскадрилья.

Еще ракету!

Вспыхнула.

Видели?

Из ангаров

выводятся истребители.

«Зашифровали.

Передали

стам

сторожевым

советским постам.

Порядок образцовый.

Летим

наперерез,

в прикрытии

газовых завес».

За рапортом —

воззвание:

«Товарищи,

ясно!

Угроза —

Европе

и Азии красной.

Америка —

разбитой буржуазии оплот —

на нас

подымает

воздушный флот.

Не врыть

в нору

рабочий класс.

Рука — на руль!

Глаз — на газ!»

Казалось,

газ,

смертоносный и душненький,

уже

обволакивает

миллионы голов.

Заторопились.

Хватали наушники.

Бросали в радио:

«Алло!

Алло!!»

Мотор умолк,

тревогу отгаркав.

Потух

вверху

фосфорический свет.

А люди

выводили

двухместки из ангариков,

летели —

с женой —

в районный совет.

Долетевшим

до половины

встречались —

побывавшие в штабе.

Туда!

Туда!!

Где бомбы

да мины

сложил

арсенальщик

в страшный штабель.

РАДИОМИТИНГ.

— Товарищи!

На митинг! —

радио кликал.

Массы

морем

вздымало бурно.

А с Красной

площади

взлетала восьмикрылка —

походная

коминтерновская трибуна.

Не забудется

вовек

картина эта.

В масках,

в противогазном платье

земля

разлеглась

фантастическим макетом.

А вверху —

коминтерновский председатель:

— Товарищи!

Сегодня

Америка

Союзу

трудящихся

навязывает войны! —

От Шанхая

до ирландского берега —

фразы

сразу

по радиоволнам.

АВИОМОБИЛИЗАЦИЯ.

Сегодня

забыли

сон и дрёму.

Солнце

искусственное

в миллиард свечей

включили,

и от аэродрома

к аэродрому

сновали

машины

бессонных москвичей.

Легкие разведчики,

дредноуты из алюминия…

И в газодежде,

мускулами узловат,

рабочий

крепил

подвески минные;

бомбами-

летучками

набивал кузова.

Штабные

у машин

разбились на группки.

Небо кроили;

место свое

отмечали.

Делали зарубки

на звездах —

территории грядущих боев.

Летчик.

Рядом — ребятишки

(с братом)

шлем

помогали

надеть ему.

И он

объяснял

пионерам и октябрятам,

из-за чего тревога

и что — к чему:

— Из Европы выбили…

Из Азии…

Ан,

они — туда

навострили лыжи, —

в Америку, значит.

В подводках.

За океан.

А там —

свои.

Буржуи.

Кулиджи.

Мы

тут

забыли и имя их.

Заводы строим.

Возносим трубы.

А они

не дремлют.

У них —

химия.

Воняют газом.

Точат зубы.

Ну, и решили —

дошло до точки.

Бомбы взяли.

С дом — в объем.

Камня на камне,

листочка на листочке

не оставят.

Побьют…

Если мы не побьем. —

ВПЕРЕД.

Одна

машина

выскользнула плавно.

Снизилась,

смотрит…

Чего бы надо еще?

Потом рванулась —

обрадовалась словно —

сигнализировала:

«Главнокомандующий.

Приказываю:

Пора!

Вперед!!

И до Марса

винт отмашет!»

Отземлились,

подняли рупора.

И воздух

гремит

в давнишнем марше.

МАРШ.

Буржуи

лезут в яри

на самый

небий свод.

Товарищ

пролетарий,

садись на самолет!

Катись

назад,

заводчики,

по облакам свистя.

Мы — летчики

республики

рабочих и крестьян.

Где не проехать

коннице,

где не пройти

ногам —

там

только

летчик гонится

за птицами врага.

Вперед!

Сквозь тучи-кочки!

Летим,

крылом блестя.

Мы — летчики

республики

рабочих и крестьян!

Себя

с врагом померьте,

дорогу

кровью рдя;

до самой

небьей тверди

коммуну

утвердя.

Наш флаг

меж звезд

полощется,

рабочью

власть

растя.

Мы — летчики,

мы — летчицы,

рабочих и крестьян!

НАЧАЛО.

Сначала

разведчики

размахнулись полукругом.

За разведчиками —

истребителей дуга.

А за ними

газоносцы

выстроились в угол.

Тучи

от винтов

размахиваются наугад.

А за ними,

почти

закрывая многоокий,

помноженный

фонарями

небесный свод,

летели

огромней,

чем корабельные доки,

ангары —

сразу

на аэропланов пятьсот.

Когда

повороты

были резки́,—

на тысячи

ладов и ладков

ревели

сонмы

окружающих мастерских

свистоголосием

сирен и гудков.

За ними

вслед

пошли обозы,

маскированные

каким-то

цветом седым

Тихо…

Тебе — не телегой о́б земь!..

Арсеналы,

склады

медикаментов,

еды…

Под ними

земля

выгибалась миской.

Ждали

на каждой

бетонной поляне.

Ленинская

эскадрилья

взлетела из-под Минска…

Присоединились

крылатые смоляне…

Выше,

выше

ввинчивались летчики.

Совсем высоко…

И — еще выше.

Марш отшумел.

Машины —

точки.

Внизу — пощурились

и бросили крыши.

Проверили.

Есть —

кислород и вода.

Еду́

машина

в минуту подавала.

И влезли,

осмотрев

провода и привода,

в броню

газонепроницаемых подвалов.

На оборону!

Заводы гудят.

А краны

мины таскают.

Под землю

от вражьего газа уйдя,

бежала

жизнь заводская.

ПОХОД.

Летели.

Птицы

в изумленьи глядели.

Летели…

Винт,

звезда блестит в темноте ли?

Летели.

Ввысь

до того,

что — иней на теле.

Летели…

Сами

себя ж

догоняя еле,

летели.

С часами

скорость

творит чудеса:

шло

в сутки

двое сполна;

два солнца —

в 24 часа;

и дважды

всходила луна.

Когда ж

догоняли

вращенье земли —

сто мест

перемахивал

глаз.

А циферблат

показывал

им

один

неподвижный час.

Взвивались,

прорезавши

воздух весь.

В удушьи

разинув рот,

с трудом

рукой,

потерявшей вес,

выструивали

кислород.

Вреза́лись

разведчики

в бурю

и в гром

и, бросив

громовую одурь,

на гладь

океана

кидались ядром

и плыли,

распенивши воду.

Плавучей

миной

взорван один.

И тотчас

все остальные

заторопились

в воду уйти,

сомкнувши

брони стальные.

Всплывали,

опасное место пройдя,

стряхнувши

с пропеллеров

капли;

и вновь

в небосвод,

пылающ и рдян,

машин

многоточие

вкрапили.

Летели…

Минуты…

сутки…

недели…

Летели.

Сквозь россыпи солнца,

сквозь луновы мели

летели.

НАПАДЕНИЕ.

Начальник

спокойно

передвигает кожаный

на два

валика

намотанный план.

Все спокойно.

И вдруг —

как подкошенный,

камнем —

аэроплан.

Ничего.

И только

лучище

вытягивается

разящей

ручищей.

Вставали,

как в пустыне миражи,

сто тысяч

машин

эскадрильи вражьей.

Нацелив

луч,

истребленье готовящий,

сторон с десяти

— никак не менее —

свистели,

летели,

мчались чудовища —

из света,

из стали,

из алюминия.

Качнула

машины

ветра река.

Налево

кренятся

по склону.

На правом

крыле

встает три «К»,

три

черных

«К» —

Ку-клукс-клана.

А ветер

с другого бока налез,

направо

качнул огульно —

и чернью

взметнулась

на левом крыле

фашистская

загогулина.

Секунда.

Рассмерчились бешено.

И нет.

Исчезли,

в газ занавешены.

На каждом аэро,

с каждого бока,

как будто

искра —

в газовый бак,

два слова

взрывало сердца:

«Тревога!

Враг!»

АЭРОБИТВА.

Не различить

горизонта слитого.

Небо,

воздух,

вода —

воедино!

И в этой

синеве —

последняя битва.

Красных,

белых

— последний поединок.

Невероятная битва!

Ни одного громыханийка!!

Ни ядер,

ни пуль не вижу мимо я —

только

винтов

взбешенная механика,

только

одни

лучи да химия.

Гнались,

увлекались ловом,

и вдруг —

поворачивали

назад.

Свисали руки,

а на лице

лиловом —

вылезшие

остекленелые глаза.

Эскадрильи,

атакующие,

тучи рыли.

Прожектор

глаз

открывает круглый —

и нету

никаких эскадрилий.

Лишь падают

вниз

обломки и угли.

Иногда,

невидимые,

башня с башнею

сходились,

и тогда

громыхало одно это.

По старинке

дрались

врукопашную

два

в абордаже

воздушные дредноута.

Один разбит,

и сразу —

идиллия:

беззащитных,

как щенят,

в ангары

поломанные

дредноуты вводили,

здесь же

в воздухе

клепая и чиня.

Четырежды

ночью,

от звезд рябой,

сменились

дней глади,

но все

растет,

расширяется бой,

звереет

со дня на́ день,

В бою

умирали

пятые сутки.

Враг

отошел на миг.

А после

тысяча

ясно видимых и жутких

машин

пошла напрямик.

В атаку!

В лучи!! —

Не свернули лёта.

В газ!!! —

И газ не мутит.

Неуязвимые,

прут без пилотов.

Всё

метут

на пути.

ГНУТ.

Командав нахмурился.

Кажется — крышка!

Бросится наш,

винтами взмашет —

и падает

мухой,

сложивши крылышки.

Нашим — плохо.

Отходят наши.

Работа —

чистая.

Сброшена тонна.

Ни увечий,

ни боли,

ни раны…

И город

сметен

без всякого стона

тонной

удушливой

газовой дряни.

Десятки

столиц

невидимый выел

никого,

ничего не щадящий газ.

К самой

к Москве

машины передовые

прут,

как на парад,

как на показ…

Уже

надеющихся

звали вра́лями.

Но летчики,

долг выполняя свой,

аэропланными

кольцами-

спиралями

сгрудились

по-над самой Москвой.

Расплывшись

во все

небесное лоно,

во весь

непреклонный

машинный дух,

враг летел,

наступал неуклонно.

Уже —

в четырех километрах,

в двух…

Вспыхивали

в черных рамках

известия

неизбежной ясности.

Радио

громко

трубило:

— Революция в опасности! —

Скрежещущие звуки

корежили

и спокойное лицо,—

это

завинчивала люки

Москва

подвальных жильцов.

Сверху

видно:

мура —

так толпятся;

а те —

в дирижаблях

да — на Урал.

Прихватывают

жен и детей.

Растут,

размножаются

в небесном ситце

надвигающиеся

машины-горошины.

Сейчас закидают!

Сейчас разразится!

Сейчас

газобомбы

обрушатся брошенные.

Ну что ж,

приготовимся

к смерти душной.

Нам ли

клониться,

пощаду моля?

Напрягшись

всей

силищей воздушной,

примолкла

Советская Земля.

ПОБЕДА.

И вдруг… —

не верится! —

будто

кто-то

машины

вражьи

дернул разом.

На удивленье

полувылезшим

нашим пилотам,

те скривились

и грохнулись

наземь.

Не смея радоваться —

не подвох ли?

снизились, может,

землею шествуют? —

моторы

затараторили,

заохали,

ринулись

к месту происшествия.

Снизились,

к земле приникли…

В яме,

упавшими развороченной, —

обломки

алюминия,

никеля…

Без подвохов.

Так. Точно.

Летчики вылезли.

Лбы — складки.

Тысяча вопросов.

Ответ —

нем.

И лишь

под утро

радио-разгадка:

— Нью-Йорк.

Всем!

Всем!

Всем!

РАДИО.

Рабочих,

крестьян

и лётные кадры

приветствуют

летчики

первой эскадры.

Пусть

разиллюминуют

Москву

в миллион свечей.

С этой минуты

навек мину́ют

войны.

Мы —

эскадра москвичей —

прорвались.

Нас

не видели.

Под водой —

до Америки рейс.

Взлетели.

Ночью

громкоговорители

поставили.

И забасили

на Нью-Йорк, на весь.

«Рабочие!

Товарищи и братья!

Скоро ль

наций

дурман развеется?!

За какие серебреники,

по какой плате

вы

предаете

нас, европейцев?

Сегодня

натравливают:

— Идите!

Европу

окутайте

в газовый мор! —

А завтра

возвратится победитель,

чтоб здесь

на вас

навьючить ярмо.

Что вам

жизнь

буржуями да́рена?

Жмут

из вас

то кровь,

то пот.

Спаяйтесь

с нами

в одну солидарность.

В одну коммуну —

без рабов,

без господ!»

Полицейские —

за лисой лиса —

на аэросипедах…

Проже́ктора полоса…

Напрасно! —

Качаясь мерно,

громкоговорители

раздували голоса

лучших

ораторов Коминтерна.

Ничего!

Ни связать,

ни забрать его —

радио.

Видим,

у них —

сумятица.

Вышли рабочие,

полиция пятится.

А город

будто

огни зажег —

разгорается

за флагом флажок.

Для нас

приготовленные мины

миллиардерам

кладут под домины.

Знаменами

себя

осеня,

атаковывают

арсенал.

Совсем как в Москве

столетья назад

Октябрьская

разрасталась гроза.

Берут,

на версты

гром разбаси́в,

ломают

замков

хитроумный массив.

Радиофорт…

Охраняющий —

скинут.

Атаковали.

Взят вполовину.

В другую!

Схватка,

с час горяча.

Ухватывают

какой-то рычаг.

Рванули…

еще крутнули…

Мгновение, —

и то чересчур —

мгновения менее,—

как с тыщи

струнищ

оборванный вой!

И тыща

чудовищ

легла под Москвой.

РАДОСТЬ.

В «ура» содрогающимся

ртам еще

хотелось орать

и орать до́сыта,—

а уже

во все небеса

телеграммищу

вычерчивала

радиороста:

«Мир!

Народы

кончили драться.

Да здравствует

минута эта!

Великая

Американская федерация

присоединяется

к Союзу советов!»

Сомнений —

ни в ком.

Подпись:

«Американский ревком».

ВОЗВРАЩЕНИЕ.

Утром

с запада

появились точки.

Неслись,

себя

и марш растя:

«Мы — летчики

республики

рабочих и крестьян.

Недаром

пролетали —

очищен

небий свод.

Крестьянин!

Пролетарий!

Снижайте самолет!

Скатились

вниз

заводчики,

по облакам свистя.

Мы летчики —

республики

рабочих и крестьян!

Не вступит

вражья

конница,

ни птица,

ни нога.

Наш летчик

всюду гонится

за силами врага.

Наш флаг

меж звезд полощется,

рабочью власть растя.

Мы — летчицы,

мы — летчики

рабочих и крестьян».

II

БУДУЩИЙ БЫТ

СЕГОДНЯ.

Комната —

это,

конечно,

не роща.

В ней

ни пикников не устраивать,

ни сражений.

Но все ж

не по мне —

проклятая жилплощадь:

при моей,

при комплекции —

проживи на саже́ни!

Старики,

старухи,

дама с моською,

дети

без счета —

вот население.

Не квартира,

а эскимосское

или киргизское

копченое селение.

Ребенок —

это вам не щенок.

Весь день —

в работе упорной.

То он тебя

мячиком

сбивает с ног,

то

на крючок

запирает в уборной.

Меж скарбом —

тропинки,

крымских окольней.

От шума

взбесятся

и самые кроткие.

Весь день —

звонки,

как на колокольне.

Гуртом,

в одиночку,

протяжные,

короткие…

И за это

гнездо —

между клеток

и солений,

где негде

даже

приткнуть губу,

носишься

весь день,

отмахиваясь

от выселений

мандатом союзным,

бумажкой КУБу.

Вернешься

ночью,

вымотан в городе.

Морда — в пене,—

смыть бы ее.

В темноте

в умывальной

лупит по морде

кем-то

талантливо

развешенное белье.

Бр-р-р-р!

Мутит

чад кухонный.

Встаю на корточки.

Тянусь

с подоконника

мордой к форточке.

Вижу,

в небесах —

возня аэропланова.

Приникаю

к стеклам,

в раму вбит.

Вот кто

должен

переделать наново

наш

сардиночный

унылый быт!

БУДЕТ.

Год какой-то

нолями разну́лится.

Отгремят

последние

битвы-грома.

В Москве

не будет

ни переулка,

ни улицы —

одни аэродромы

да дома.

Темны,

неясны

грядущие дни нам.

Но —

для шутки

изображу

грядущего гражданина,

проводящего

одни сутки.

УТРО.

Восемь.

Кричит

радиобудильник вежливый:

«Товарищ —

вставайте,

не спите ежели вы!

Завод —

зовет.

Пока

будильнику

приказов нет?

До свидания!

Привет!»

Спросонок,

но весь —

в деловой прыти,

гражданин

включил

электросамобритель.

Минута —

причесан,

щеки —

даже

гражданки Милосской

Венеры глаже.

Воткнул штепсель,

открыл губы:

электрощетка —

юрк! —

и выблестила зубы.

Прислуг — никаких!

Кнопкой званная,

сама

под ним

расплескалась ванная.

Намылила

вначале —

и пошла:

скребет и мочалит.

Позвонил —

гражданину

под нос

сам

подносится

чайный поднос.

Одевается —

ни пиджаков,

ни брюк;

рубаха

номерами

не жмет узка.

Сразу

облекается

от пяток до рук

шелком

гениально скроенного куска.

В туфли —

пару ног…

В окно —

звонок.

Прямо

к постели

из небесных лон

впархивает

крылатый почтальон.

Ни — приказ выселиться,

ни — с налогом повестка.

Письмо от любимой

и дружеских несколько.

Вбегает сын,

здоровяк-

карапуз.

— До свидания,

улетаю в вуз.

— А где Ваня?

— Он

в саду

порхает с няней.

НА РАБОТУ.

Сквозь комнату — лифт.

Присел —

и вышел

на гладь

расцветоченной крыши.

К месту

работы

курс держа,

к самому

карнизу

подлетает дирижабль.

По задумчивости

(не желая надуть)

гражданин

попробовал

сесть на лету.

Сделав

самые вежливые лица,

гражданина

остановила

авиомилиция.

Ни протоколов,

ни штрафа бряцания…

Только —

вежливенькое

порицание.

Высунувшись

из гондолы,

на разные тона

покрикивает

знакомым летунам:

— Товарищ,

куда спешите?

Бросьте!

Залетайте

как-нибудь

с женою

в гости!

Если свободны —

часа на пол

запархивайте

на авиобол!

— Ладно!

А вы

хотите пересесть?

Садитесь,

местечко в гондоле есть! —

Пересел…

Пятнадцать минут.

И вот —

гражданин

прибывает

на место работ.

ТРУД.

Завод.

Главвоздух.

Делают вообще они

воздух

прессованный

для междупланетных сообщений.

Кубик

на кабинку — в любую ширь,

и сутки

сосновым духом дыши.

Так —

в век оный

из «Магги»

делали бульоны.

Так же

вырабатываются

из облаков

искусственная сметана

и молоко.

Скоро

забудут

о коровьем имени.

Разве

столько

выдоишь

из коровьего вымени!

Фабрика.

Корпусом сорокаярусным.

Слезли.

Сорок —

в рвении яростном.

Чисто-чисто.

Ни копотей,

ни сажи.

Лифт

развез

по одному на этаж.

Ни гуда,

ни люда!

Одна клавиатура —

вроде «Ундервуда».

Хорошо работать!

Легко — и так,

а тут еще

по радио —

музыка в такт.

Бей буквами,

надо которыми,

а все

остальное

доделается моторами.

Четыре часа.

Промелькнули мельком.

И каждый —

с воздухом,

со сметаной,

с молоком.

Не скукситесь,

как сонные совы.

Рабочий день —

четырехчасовый.

Бодро, как белка…

Еще бодрей.

Под душ!

И кончено —

обедать рей!

ОБЕД.

Вылетел.

Детишки.

Крикнул:

— Тише! —

Нагнал

из школы

летящих детишек.

— Куда, детвора?

Обедать пора! —

Никакой кухни,

никакого быта!

Летают сервированные

аэростоловые Нарпита.

Стал

и сел.

Взял

и съел.

Хочешь — из двух,

хочешь — из пяти, —

на любой дух,

на всякий аппетит.

Посуда —

самоубирающаяся.

Поел —

и вон!

Подносит

к уху

радиофон.

Буркнул,

детишек лаская;

— Дайте Чухломскую!

Коммуна Чухломская?..

Прошу —

Иванова Десятого! —

— Которого?

Бритого? —

— Нет.

Усатого!..

— Как поживаешь?

Добрый день.

— Да вот —

только

вылетел за плетень.

Пасу стадо.

А что надо? —

— Как что?!

Давно больно

не видались.

Залетай

на матч авиобольный.—

— Ладно!

Еще с часок

попасу

и спланирую

в шестом часу.

Может, опоздаю…

Думаю — не слишком.

Деревня

поручила

маленькое делишко.

Хлеба́ —

жарою мучимы,

так я

управляю

искусственными тучами.

Надо

сделать дождь,

да чтоб — без града.

До свидания! —

ЗАНЯТИЯ.

Теперь —

поучимся.

Гражданин

в минуту

подлетает

к Высшему

сметанному институту.

Сопоставляя

новейшие

технические данные,

изучает

в лаборатории

дела сметанные…

У нас пока —

различные категории занятий.

Скажем —

грузят чернорабочие,

а поэзия —

для духовной знати.

А тогда

не будет

более почетных

и менее…

И сапожники,

и молочницы —

все гении.

ИГРА.

Через час —

до́ма.

Отдых.

Смена.

Вместо блузы —

костюм спортсмена.

В гоночной,

всякого ветра чище,

прет,

захватив

большой мячище.

Небо —

в самолетах юрких.

Фигуры взрослых,

детей фигурки.

И старики

повылезли,

забыв апатию.

Красные — на желтых.

Партия — на партию.

Подбросят

мяч

с высотищи

с этакой,

а ты подлетай,

подхватывай сеткой.

Откровенно говоря,

футбол —

тоска.

Занятие

разве что —

для лошадиной расы.

А здесь —

хорошо!

Башмаки — не истаскать.

Нос

тебе

мячом не расквасят.

Все кувыркаются —

надо,

нет ли;

скользят на хвост,

наматывают петли.

Наконец

один

промахнется сачком.

Тогда:

— Ур-р-р-а!

Выиграли очко! —

Вверх,

вниз,

вперед,

назад,—

перекувырнутся

и опять скользят.

Ни вздоха запыханного,

ни кислой мимы —

будто

не ответственные работники,

а — дельфины.

Если дождь налетает

с ветром в паре —

подымутся

над тучами

и дальше шпарят.

Стемнеет,

а игры бросить

лень;

догонят солнце,

и — снова день.

Наконец

устал

от подбрасывания,

от лова.

Снизился

и влетел

в окно столовой.

Кнопка.

Нажимает.

Стол чайный.

Сын рассказывает:

— Сегодня

случайно

крыло поломал.

Пересел к Петьке,

а то б

опоздал

на урок арифметики.

Освободились на час

(урока нету),

полетели

с Петькой

ловить комету.

Б-о-о-о-льшущая!

С версту — рост.

Еле

вдвоем

удержали за хвост.

А потом

выбросили —

большая больно.

В школу

кометы таскать

не позволено.—

Сестра:

— Сегодня

от ветра

скатился клубок

с трех тысяч метров.

Пришлось снизиться —

нитку наматывать.

Аж вся

от ветра

стала лохматовая.—

А младший

весь

в работу вник.

Сидит

и записывает в дневник:

«Сегодня

в школе —

практический урок.

Решали —

нет

или есть бог.

По-нашему —

религия опиум.

Осматривали образ —

богову копию.

А потом

с учителем

полетели по небесам.

Убеждайся — сам!

Небо осмотрели

и внутри

и наружно.

Никаких богов,

ни ангелов

не обнаружено».

А папаше,

чтоб не пропал

ни единый миг,

радио

выбубнивает

страницы книг…

ВЕЧЕР.

Звонок.

— Алло!

Не разбираю имя я…

А!

Это ты!

Привет, любимая!

Еду!

Немедленно!

В пять минут

небо перемахну

во всю длину.

В такую погоду

прекрасно едется.

Жди

у облака —

под Большой Медведицей.

До свидания! —

Сел,

и попятились

площади,

здания…

Щека — к щеке,

к талии — талией,—

небо

раза три облетали.

По млечным путям

за кометной кривизной,

а сзади —

жеребенком —

аэроплан привязной.

Простор!

Тебе —

не Петровский парк,

где все

протерто

задами парок.

На ходу

рассказывает

бывшее

в двадцать пятом году.

— Сегодня

слушал

радиокнижки.

Да…

это были

не дни, а днишки.

Найдешь комнатенку,

и то — не мед.

В домком давай,

фининспектору данные.

А тут — благодать!

Простор —

не жмет.

Мироздание!

Возьмем — наудачу.

Тогда

весной

тащились на дачу.

Ездили

по железной дороге.

Пыхтят

и ползут понемножку.

Все равно,

что ласточку

поставить на но́ги,

чтоб шла,

ступая

с ножки на ножку.

Свернуть,

пойти по ле́су —

нельзя!

Соблюдай рельсу.

А то еще

в древнее время

были,

так называемые

автомобили.

Тоже —

мое почтеньице —

способ сообщеньица!

По воздуху —

нельзя.

По воде —

не может.

Через лес —

нельзя.

Через дом —

тоже.

Ну, скажите,

это машина разве?

Шины лопаются,

неприятностей —

масса.

Даже

на фонарь

не мог взлазить.

Сейчас же —

ломался.

Теперь захочу —

и в сторону ринусь.

А разве —

езда с паровозом!

Примус!

Теперь

приставил

крыло и колёса

да вместе с домом

взял

и понесся.

А захотелось

остановиться —

вот тебе — Винница,

вот тебе — Ницца.

Больным

во время оное

прописывались

солнечные ванны.

Днем

и то,

сложивши ручки —

жди,

чтобы вылез

луч из-за тучки.

А нынче

лети

хоть с самого полюса.

Грейся!

Пользуйся!..—

Любимой

дни ушедшие мнятся.

А под ними

города,

селения

проносятся

в иллюминации —

ежедневные увеселения!

Радиостанция

Урала

на всю

на Сибирь

концерты орала.

Шаля,

такие ноты наляпаны,

что с зависти

лопнули б

все Шаляпины.

А дальше

в кинематографическом раже

по облакам —

верстовые миражи.

Это тебе

не «Художественный»

да «Арс»,

где в тесных стенках —

партер да ярус.

От земли

до самого Марса

становись,

хоть партером,

хоть ярусом.

Наконец —

в грядущем

и это станется —

прямо

по небу

разводят танцы.

Не топоча,

не вздымая пыль,

грациозно

выгибая крылья,

наяривают

фантастическую кадриль.

А в радио —

буря кадрилья.

Вокруг

миллионы

летающих столиков.

Пей и прохлаждайся —

позвони только.

Безалкогольное.

От сапожника

и до портного —

никто

не выносит

и запаха спиртного.

Больному —

рюмка норма,

и то

принимает

под хлороформом.

Никого

не мутит

никакая строфа.

Не жизнь,

а — лафа!

Сообщаю это

к прискорбию

товарищей поэтов.

Не то что нынче —

тысячами

высыпят

на стихи,

от которых дурно.

А тут —

хорошо!

Ни диспута,

ни заседания ни одного —

культурно!

Пол-двенадцатого.

Радио проорал:

— Граждане!

Напоминаю —

спать пора! —

От быстроты

засвистевши аж,

прямо

с суматохи бальной

гражданин,

завернув

крутой вираж,

влетает

в окно спальной.

Слез с самолета.

Кнопка.

Троньте!

Самолет сложился

и — в угол,

как зонтик.

Разделся.

В мембрану —

три слова:

— Завтра

разбудить

в пол-восьмого! —

Повернулся

на бок

довольный гражданин,

зевнул

и закрыл веки.

Так

проводил

свои дни

гражданин

в XXX веке.

III

ПРИЗЫВ

Крылатых

дней

далека дата.

Нескоро

в радости

крикнем:

— Вот они! —

Но я —

грядущих дней агитатор —

к ним

хоть на шаг

подвожу сегодня.

Чтоб вам

уподобиться

детям птичьим,

в гондолу

в уютную

сев,—

огнем вам

в глаза

ежедневно тычем

буквы —

О. Д. В. Ф.

Чтоб в будущий

яркий,

радостный час вы

носились

в небе любом —

сейчас

летуны

разбиваются насмерть,

в Ходынку

вплющившись лбом.

Чтоб в будущем

веке

жизнь человечья

ракетой

неслась в небеса —

и я,

уставая

из вечера в вечер,

вот эти

строки

писал.

Рабочий!

Крестьянин!

Проверь на ощупь,

что

и небеса —

твои!

Стотридцатимиллионною мощью

желанье

лететь

напои!

Довольно

ползать, как вошь!

Найдем —

разгуляться где бы!

Даешь

небо!

Сами

выкропим рожь —

тучи

прольем над хлебом.

Даешь

небо!

Слов

отточенный нож

вонзай

в грядущую небыль!

Даешь

небо!

[1925]

Комментарии

Впервые полностью[1] напечатано отдельным изданием — М., Авиаиздательство и Авиахим, 1925.

В автобиографии «Я сам» в главе «25-й год» поэт назвал поэму в числе важнейших итогов года.

И за это гнездо … отмахиваясь от выселений мандатом союзным, бумажкой КУБу. — КУБУ (или ЦЕКУБУ) — Комиссия улучшения быта ученых при Совнаркоме, организованная в первые годы Советской власти. Маяковский имеет здесь в виду факты собственной биографии: «удостоверения» и «мандаты», выдаваемые поэту, сохраняли ему жилье (комнату в Лубянском проезде, в доме № 3. В 1974 году здесь открыт Государственный музей В. В. Маяковского).

А. Крюкова

Примечания

1

До публикации отдельным изданием поэма печаталась — в отрывках, по мере написания — в периодической печати, начиная с апреля 1925 года.

Content

Владимир Маяковский
ЛЕТАЮЩИЙ ПРОЛЕТАРИЙ

ПРЕДИСЛОВИЕ

I ВОЙНА, КОТОРАЯ БУДЕТ СЕЙЧАС

II БУДУЩИЙ БЫТ

III ПРИЗЫВ

Комментарии

Примечания